Смерть шута

Джорджетт Хейер

Аннотация

   В старинном поместье на юго-западе Великобритании живет большая дворянская семья. Многовековой уклад ее жизни в замке, в котором даже нет электричества, центрального отопления и телефона – это в середине-то 30-х годов XX столетия! – разрушен внезапной смертью его владельца...




Джорджетт Хейер
Смерть шута
(Яд и судьба)

   Вот человек, который относится к смерти так, словно это просто сон в хмельном забытьи. Он беспечен, нерасчетлив и не боится ни прошлого, ни настоящего, ни грядущего. Он совершенно не боится смерти – и все-таки смертен, смертен...

У. Шекспир

Глава первая

   Джимми по прозвищу Ублюдок начищал ботинки. Согнувшись в три погибели, он уже больше часа трудился в большой холодной комнате, выходящей окнами на двор с задней стороны замка. Во дворе, широком, заставленном пристройками, флигелями и сарайчиками, виден был из окна и новый загон, который Раймонд отстроил для жеребят. От загона начинался небольшой подъем к берегу реки, откуда поднимался, клубясь, густой утренний туман.

   Эта комната в полуподвале была просторной, но захламленной, неуютной и довольно грязной. Резко пахло гуталином и сыростью. На грубом столе у окна стояло множество масляных ламп. На них Джимми старался не обращать внимания. В принципе чистка ламповых стекол и заполнение ламп горючим входили в его обязанности, но Джимми терпеть не мог копоти и ненавидел чистить лампы. Он даже не дотрагивался до них. В конце концов, когда выяснилось полное нежелание Джимми дотрагиваться до ламп, Рубену Лэннеру пришлось привлечь одну из дворовых девушек к этой работе. Она, громогласно кляня все на свете, кое-как начищала ламповые стекла, но, впрочем, весь ее критический запал обрушивался только на Джимми, из-за которого ей приходилось заниматься этой гадкой работой, и уж никак не мог, быть выплеснут при мистере Пенхоллоу, хозяине дома. Хотя, если разобраться, хозяин был виноват в ее страданиях не меньше, поскольку именно он, руководствуясь собственной дурацкой прихотью, запретил использовать в доме электричество.

   У подоконника стояла длиннющая калошница с туфельками, штиблетами и ботинками, на которые предстояло навести глянец. Там же были баночки с гуталином и щетки – много щеток. На выбор. Джимми, закончив с одной парой, прицелился, подумал и с видом знатока-эстета, выбирающего картину на выставке, вытащил из калошницы черные изрядно потрепанные туфли на низком каблуке, о которых лет десять назад можно было бы вероятно сказать, что на них сохраняются следы лака. Это были так называемые лаковые туфли Клары Гастингс. Джимми стал осторожно растирать щеткой черный гуталин по туфельке, без особой спешки, очень тщательно. Пока он дошел до этих, своих любимых туфелек, он уже успел столь же старательно начистить штиблеты Раймонда и высокие полусапоги Барта, но то усердие было совсем другого рода. Джимми по опыту знал, что если он что-нибудь сделает не так, например, возьмет щетку из-под коричневого крема для черных ботинок, то сыновья мистера Пенхоллоу не пожалеют для него колотушек...

   А домашние туфельки Клары Гастингс были уже старенькие, заношенные, кожа на них во многих местах потрескалась или вовсе напрочь облупилась. Это были широкие, удобные повседневные туфли, которые жаль выбрасывать, как жаль расставаться со старым, привычным слугой. Эти туфельки довольно точно соответствовали и характеру своей хозяйки, которая носила их тут не снимая, забираясь в них на гамак, бродя по аллеям и по голой земле, по конюшне и так далее. Она вообще отличалась крайней небрежностью в одежде, носила плохо скроенные блузы и юбки с неровно подрубленным нижним краем. Вивьен Пенхоллоу как-то сказала, что тетушка Клара ассоциируется у нее с видом рваных кофточек, мятых фланелевых блузок, множеством навешанных золотых кулонов и брошей, а также с упрямо выбивающимися из-под заколок довольно засаленными седыми прядями...

   Это описание тети Клары в точности соответствовало действительности и вряд ли бы обидело тетушку, если бы даже дошло до ее ушей. Она в конце концов не имела особых претензий. Много лет назад овдовев, вышла на пенсию и с тех пор, в сущности, была приживалкой здесь, в Пенхоллоу, а весь ее интерес к жизни ограничивался конюшней и маленьким садиком. Она оставалась совершенно равнодушной к тому кипению темных страстей, которое делало усадьбу Тревелин совершенно невыносимым местом для тонких и нервных натур, склонных принимать близко к сердцу грубые издевательства и насмешки.

   Джимми, который отнесся со всей серьезностью к ветхим домашним туфелькам Клары Гастингс, любовно оглядел свою работу и отложил их.

   Странное обстоятельство примешивалось к этому трогательному отношению Джимми к тетушке Кларе. Она действительно приходилась ему теткой, но упоминание об этой родственной связи никогда не проскальзывало ни у нее, ни у него. Он не задавался подобными вопросами. Родственные отношения ничего не значили для Джимми, который даже гордился тем, что он ублюдок, бастард, результат внебрачных отношений... А Клара, рассматривая его пребывание в Тревелине как нечто само собой разумеющееся, воспринимала его наравне с остальными слугами и относилась к нему так же, тем более что он и в самом деле был слугой, ничего более. Кроме того, Джимми прекрасно понимал, что если в Тревелине поселятся все внебрачные дети мистера Пенхоллоу, то в просторном замке станет чертовски тесно. Поэтому он был доволен своей судьбой в целом и не задавался лишними вопросами о своем происхождении и своих правах. Молодые законнорожденные дети мистера Пенхоллоу, чья врожденная грубость не раз заставляла их мачеху краснеть до корней волос, попросту не замечали Джимми, не опускаясь ни до утаивания, ни, наоборот, афиширования его родства с ними. Они просто называли его Джимми Ублюдок, вот и все. Они не удостаивали его большего. И все они, за исключением разве что Ингрэма, второго сына Пенхоллоу, который жил в Дауэр Хаус и потому вообще очень редко видел Джимми, – все они не любили Джимми, хотя и в разной степени. Юджин часто жаловался, что Джимми ведет себя вызывающе. Чармиэн настаивала, что Джимми нечестен и нечист на руку. Обри постоянно возмущался его неряшливым внешним видом. Близнецы, Бартоломью и Конрад, в один голос попрекали его за лень и небрежность в работе. Раймонд, старший сын Пенхоллоу, ненавидел Джимми с такой невыразимой силой, которая уже не требовала каких-либо рациональных объяснений и поводов для придирок. И Джимми платил Раймонду той же монетой, но только молча. Он не смел возражать старшему сыну Пенхоллоу. Его отношение к Раймонду могло бы выразиться, например, в том, что он не почистил бы его ботинки.

   Но Джимми не отваживался на такую дерзость. Пенхоллоу только рассмеялся бы, если Джимми, его незаконнорожденного сына, поколотили бы за это. А следовало сказать, что Пенхоллоу в свое время собственноручно порол всех своих законных отпрысков, не из-за каких-то провинностей, а просто чтобы утвердить свою над ними полную власть. Сейчас, к старости, его некогда крепкие мускулы уже потеряли былую силу, и он не стал бы сам работать розгой, но злобный дух его оставался прежним, и он мог приказать сделать то же самое любому человеку в доме. Он прожил свою жизнь в грубости, опасностях различного рода и не испытывал ни к кому ни малейшей жалости и даже к старости не смягчился. Надо сказать, что он часто выказывал свою симпатию к Джимми, однако было непонятно, делает ли он это искренне или только из желания побольнее уколоть своих законнорожденных детей... Никто не понимал этого, и сам Джимми – в первую очередь.

   На длинной полке оставалось восемь пар обуви. Джимми обвел их взглядом и отметил элегантные, на тонкой подошве и с заостренными носами, туфли Юджина и рядом – туфельки его жены Вивьен... Дойдя почти до самого конца полки, глаза Джимми наткнулись на поношенные и потрескавшиеся штиблеты Рубена Лэннера, который работал и жил в Тревелине с незапамятных времен, даже дольше, чем сама тетушка Клара, и с гордостью называл себя дворецким мистера Пенхоллоу. Джимми не испытывал к Рубену никакой особенной симпатии, но понимал преимущества того особого положения, которое тот занимал в доме, и потому не возражал против того, чтобы чистить его туфли.

   И вот в самом конце ряда Джимми увидел пару дешевых туфель на высоком каблуке, и гримаса отвращения перекосила его лицо. Он взял эти туфли и переложил на пол под калошницу с таким омерзением, будто тронул дохлую лягушку. Это были туфли Лавли Трюитьен, личной служанки миссис Пенхоллоу... Нет, он не собирался начищать туфли этой мерзкой кошке, нет уж, кто угодно, только не он. Это была нахалка, каких мало. Но она шествовала по дому так тихо, всегда с таким невероятно скромным видом, что тошно становилось, а она только поглядывала гадким взглядом из-под якобы стыдливо опущенных длинных ресниц, намазанных какой-то черной дрянью. Она приходилась племянницей Рубену и начинала-то простой посудомойкой в Тревелине, точно такой же, как и прочие девушки на грязной работе... И если бы только не причуды миссис Пенхоллоу, которой она отчего-то приглянулась и которая взяла ее в свое личное услужение, она вряд ли имела бы когда-нибудь в жизни возможность освоить манеры добропорядочного мелкопоместного дворянства, да у нее и мысли бы такой не появилось ни за что в ее пустой голове...

   Джимми не удовольствовался удалением ее туфель с полки калошницы, а напоследок еще и от души пнул их. О, Джимми знал про нее все! Он видел, как она целовалась с Бартоломью, радуясь, что им удалось укрыться ото всех! При этом сама Лавли; вряд ли могла кому-нибудь пожаловаться на Барта, даже если бы для этого появился бы повод... Даже самой миссис Пенхоллоу. Ведь Хозяин мог благодушно относиться к любовным играм своего сына только до тех пор, пока это не грозило браком с девицей из низших слоев.. Если бы ему только заикнулись о подобной возможности – то-то бы перья полетели от этой красотки... Нет, пока что Джимми не собирался ничего рассказывать мистеру Пенхоллоу, но если эта особа станет слишком заноситься, он ведь может и проболтаться невзначай!

   Потом Джимми взял туфельки Вивьен, жены Юджина. Слегка проведя по ним щеткой, он сразу же опустил их под калошницу, посчитав работу сделанной. Он не испытывал особого уважения к Вивьен. Во-первых, она была чужачкой, мало понимала жизнь корнуолльцев, да и вряд ли хотела понять. Ей откровенно не нравилось здесь, и она не скрывала, что мечтает отсюда уехать. Потом Джимми взял штиблеты ее мужа, Юджина, туповато поглядел на них, потом плюнул на глянцевитую кожу и ухмыльнулся. Если Вивьен он просто недолюбливал, то к Юджину он испытывал откровенное презрение. Это был тридцатипятилетний никчёмный ипохондрик, вечно всего опасавшийся и постоянно жаловавшийся на свою слабую грудь. Джимми не мог понять, чего такого особенного было в Юджине, что заставляло его жену так виться вокруг. Она была очень преданна мужу, вовсе не будучи трусихой, как миссис Пенхоллоу, которая позволяла своему мужу издеваться над нею так, словно она никто, круглый нуль, а не супруга. А Вивьен не стеснялась возражать Хозяину, если он задевал ее, и не смущалась от его грубых шуток – так чего же она вышла замуж за такого тюфяка, как Юджин? Ладно, черт с ним. Джимми брезгливо взял с полки высокие ботинки Барта, которые несли на себе явственные следы прогулки по скотному двору... Да, Барт, для которого прочесть книжку было равносильно подвигу Геракла, а написать письмо – и вовсе адская мука, собирался стать фермером. Джимми подумал про себя, что, наверное, мечтою Барта было осесть на ферме Треллик вместе с этой гадкой Лавли. Правда, эта ферма давно уже была предназначена Хозяином для Барта, но ведь Хозяин может переменить собственное решение в любой момент и точно его переменит, если узнает, что Барт собирается жениться на Лавли! Нет, у Барта не хватит мозгов обстряпать это дельце, нет, у него не так много мозгов в черепке, как у его брата-близнеца, Конрада, даром что Барт у них всегда верховодил в паре... Эти ребятки-близняшки, младшие дети от первого брака мистера Пенхоллоу, к своим двадцати пяти годам не успели отличиться ничем иным, как только своей страстью загонять лошадей и постоянными просьбами оплатить баснословные расходы на свою развеселую жизнь... В этом между ними не было особой разницы. Впрочем, сам Пенхоллоу не особо жалел, деньги на это все.

   Нет, думал Джимми, само странное здесь то, что Барт, которого считают копией своего отца, вдруг вознамерился жениться на этой дряни Лавли. А она смотрела на всех вокруг скромно и томно, слова словно таяли у нее во рту подобно сливочному маслу, и она способна была обвести туповатого Барта вокруг пальца проще простого.

   Джимми почти закончил с ботинками Барта и взглянул на штиблеты Конрада, он был слабее своего брата физически, но зато симпатичнее. Сейчас он явно испытывал к брату-близнецу ревность, и хотя раньше никогда не становился препятствием на пути любовных похождений Барта, теперь, пожалуй, мог бы их оборвать... Джимми не знал наверняка, но предполагал, что Барт в данном случае мог рассказать о своих шашнях брату... Джимми считал, что Барт все-таки достаточно глуп для того, чтобы поверить своему преданному брату и рассказать ему правду, после чего этот самый брат будет волен сыграть с ним любой грязный розыгрыш и подставить его по любому... Ведь это сразу избавит Конрада от верховенства Барта – неужели же сам Барт этого не понимает?

   Джимми все еще прикидывал свои возможные выигрыши и проигрыши от того, что он расскажет мистеру Пенхоллоу о том, что же творит под крышей его дома, когда вдалеке, в просторном коридоре, зазвучали чьи-то шаги, и в комнату вошла Лавли Трюитьен, неся в руке лампу из спальни жены Пенхолоу.

   Джимми только посмотрел на нее, ничего не сказав. Лавли поставила лампу на стол рядом с ним и, улыбаясь, повернулась к нему. При этом ее быстрые карие глаза скользнули по полке с обувью... Джимми понимал, что она заметила отсутствие ее собственных туфель на полке, но не подавала вида. Он молча начищал ботинки Барта. Она вдруг сказала низким грудным голосом:

   – Джимми, отполируй их как следует, хорошо? Он не обратил ни малейшего внимания на льстивые нотки в ее голосе и ответил совершенно невпопад:

   – А вот твои туфли я чистить и вовсе не стану. Ты их можешь забрать прямо сейчас, все одно! – угрюмо заявил он.

   Она изобразила на лице широкую улыбку:

   – Ну что ты, миленький, почему ты так ко мне плохо относишься? Поверь, от меня тебе не будет никакого вреда!

   Джимми сквозь зубы пробормотал:

   – Ага, вреда от нее нет! Ничего себе!

   Она кокетливо пожала плечами, слегка умеряя улыбку:

   – Мой милый, неужели ты так ревнив, а?

   – Нечего болтать попусту! – взорвался Джимми. – Не хватало еще, чтоб я вздумал тебя ревновать! Но если бы я рассказал старому Пенхоллоу, какие штучки вы вытворяете с Бартом, ты бы у меня посмеялась не лицом, а задницей под розгами!..

   – С мистером Бартом! – хладнокровно уточнила Лавли.

   Джимми фыркнул и отвернулся. И все-таки он краем глаза продолжал наблюдать, как она полезла под калошницу и достала свои туфли.

   – Ну да, ну да! – промурлыкала Лавли, – О, конечно, ведь я просто на секундочку подзабыла, что вы в некотором смысле приходитесь родственником Хозяину...

   Джимми никак не среагировал на этот укол. Он продолжал стоять, повернувшись к ней спиной, и Лавли ушла, цокая каблучками и еле слышно посмеиваясь... Он решил, что эта девица мало того, что дурно воспитана, так еще и задумала что-то скверное...

   Он еще не закончил полировать штиблеты Конрада, когда послышались шаги в коридоре, и раздался голос Рубена Лэннера, зовущий его, Джимми. Потом Рубен вошел к Джимми и сказал, что тот должен отнести завтрак Хозяину в апартаменты.

   – А где же Марта? Почему бы ей не сходить? – раздраженно спросил Джимми, не столько потому, что ему не хотелось прислуживать Хозяину, сколько потому, что ему не хотелось подчиняться этому Рубену...

   – Не твое дело, чем она занята! – просто ответил Рубен, который испытывал к Джимми самую искреннюю антипатию.

   – Я еще не кончил обувь чистить, и мне надо еще не меньше десяти минут! – злобно сказал Джимми.

   – Вот и хорошо, значит, пойдешь через десять минут... – молвил Рубен с весьма зловещей интонацией и исчез.

   Нет, приказ отнести завтрак Хозяину не очень-то удивил Джимми. Ведь он, в конце концов, уносил подносы от миссис Пенхоллоу? В Тревелине было несколько домашних слуг, но их обязанности не были четко определены, и никто из членов семьи не удивлялся, если вдруг оказывалось, что за столом прислуживает кухарка или посудомойка. Да и слуги не особенно возражали против таких рокировок по ходу дела. Рубен и его жена Сибилла уже так давно были в услужении у Пенхоллоу, что казалось, они больше радеют о делах поместья, чем сам Хозяин. Джимми был связан с этим домом родственными связями, хоть и не слишком надежными. А дворовые девушки все были из местных, деревенских, и в любом случае не стали бы качать права. В этом большом и богатом доме им жилось по крайней мере сытно.

   Потом началась кутерьма: сверху пришла Лавли и сказала, что мистеру Юджину требуется стакан кипятка, с которым послали наверх Сибиллу. Затем Джимми в быстром темпе стал собирать подносы, оставшиеся от завтрака нескольких человек, а в это самое время в дверь позвонил вернувшийся из конюшни Барт. Рубен Лэннер сложил посуду в высоченную стопку на широкий серебряный поднос и понес ее по длинному коридору, ничуть не смущаясь полутьмой, скользким навощенным полом и лестницами, встречающимися ему по ходу дела. Это был опытный слуга, и такие акробатические штучки ему были нипочем.

   Но вообще-то в доме царили весьма странные нравы. Например, то, что обед подавался не разогретым, нисколько никого не тревожило и никто не возражал. Правда, тетушка Клара как-то осмелилась заметить, что недурно было бы подавать еду в более приличном виде, но, поскольку никто из Пенхоллоу не поддержал ее, это пожелание осталось висеть в воздухе, не влетев ни в одно ухо. В конце концов, все здесь давно привыкли к собственным причудам и не собирались изменять привычный ход вещей.

   Раймонд Пенхоллоу стоял перед камином и читал письмо, когда вошел Рубен. Раймонд был крепким мужчиной тридцати девяти лет, с постоянно суровым выражением на лице, крепким решительным подбородком и могучими руками. Он выглядел очень уверенным в себе, прекрасно ездил верхом и имел достаточно здравого смысла, чтобы отлично организовать работу на своих фермах. И всем было ясно, что старик Пенхоллоу болеет, и все больше сдает и очень скоро бразды правления перейдут к Раймонду. А тогда Раймонд, безусловно, придавит тут многим хвост, урежет членов семьи в расходах, слуг – в жалованье, но зато станет выжимать из поместья прибыль вместо этих постоянных убытков и расточительства.

   По сути дела, Раймонд и без того управлял поместьем уже несколько лет, но формально он действовал как наемный управляющий в имении своего отца. Старому Пенхоллоу эта склонность Раймонда вечно считать деньги и рассчитывать прибыли казалась чем-то крайне гадким, какой-то пошлой низостью, и старик, не обращая внимания на дыры в бюджете поместья, держал в доме массу родственного и не родственного люда. Ему нравилось деспотично, самовластно управлять, повелевать всеми ими. Старик Пенхоллоу был, безусловно, настоящим средневековым сумасбродным дворянином. Раймонд вырос несколько другим...

   Рубен, войдя, опустил тяжелый серебряный поднос на широченный полированный стол красного дерева, занимающий чуть не половину комнаты. Не торопясь, он принялся раскладывать по местам тарелки и приборы к обеду. Его нимало не беспокоило, что серебряная посуда покрыта черными пятнами, или то, что не все тарелки были с одинаковым рисунком. Рубен только безразлично заметил в воздух, что эта тарелка взялась откуда-то из другого сервиза, но поскольку Раймонд никак не ответил, то Рубен завершил сервировку стола заварочным чайником вустерского фарфора и чашками.

   – Хозяин опять провел ночь неспокойно, – сказал Рубен, глядя в потолок.

   Раймонд только проворчал что-то себе под нос.

   – Марта поднималась к нему за ночь четыре раза, – продолжал Рубен, укрывая заварочный чайник теплой накидочкой. – Но, похоже, его ничто особенно не беспокоит, исключая, конечно, его подагру. Теперь ему уже хорошо.

   Это сообщение вызвало у Раймонда ничуть не больше интереса, чем первое. Начищая серебряную ложечку, Рубен проронил снова:

   – Хозяин получил письмо от Обри... Кажется, молодой человек снова влез в долги. Хозяину после этого письма стало хуже...

   Раймонд не ответил ничего и на этот фамильярный тон в отношении своего младшего брата, но правила приличия остаются правилами приличия, и Раймонд посмотрел на Рубена поверх письма, но нехорошим взглядом.

   – Мне казалось, что эту новость следует донести до вас, – сказал Рубен, на что Раймонд коротко рявкнул:

   – Не позволяй себе нахальства! Что за вольности?! После этого Раймонд, снова опустив глаза в письмо, сел во главе обеденного стола.

   Рубен коротко усмехнулся, приподнял крышку одного из серебряных сосудов, положил еду Раймонду на тарелку и поставил перед ним на стол.

   – Вы можете не беспокоиться об этом, – заметил Рубен. – Хозяин сказал, что Обри больше не выдавит из него и шиллинга. Но самое главное, Обри приедет сюда. И очень, очень скоро. Я думаю, это будет окончательный расчет, не правда ли?

   Рубен уже пошел от стола к двери, когда услышал короткий сардонический смешок Раймонда. Выйдя из комнаты, он повстречал Клару Гастингс.

   При взгляде на Клару очень трудно было бы сказать определенно, сколько ей может быть лет. На самом деле ей было уже шестьдесят три, но, несмотря на седеющие пряди, кожа на лице и шее оставалась мягкой и гладкой, как у молодой девушки. Она была высокой, слегка угловатой и, как ни странно, лучше всего смотрелась в седле. Ее большие костлявые руки вечно были выпачканы в земле, потому что она ко всему была еще страстным садоводом. Рукава ее рубашек вечно были неровными на краях, а если нос ее был забит, то она шмыгала до тех пор, пока ей в руку не попадался какой-нибудь кусочек тряпки, и тогда уж она, не стесняясь, звучно сморкалась. Она не жалела денег ни на лошадей, ни на сад, тратя такие суммы, которые выходили за рамки ее скромного бюджета, но на одежде экономила каждое пенни. Бывало, она месяцами ждала, пока какая-нибудь шляпка в самой дешевой лавке Лискерда не подешевеет настолько, что мельче монет просто не бывает, и тогда с видом триумфаторши покупала вышедшую из моды вещь за гроши. На сезонных распродажах она была постоянной посетительницей.

   Когда она в двадцать два года выходила замуж, медовый месяц она провела в шелковой ночной сорочке, и ту же самую сорочку она носила теперь, в шестьдесят три. Эта сорочка уже потемнела и местами продралась, но тетушке Кларе было на это наплевать.

   Ни ее сын, преуспевающий адвокат в Лискерде, ни кто-либо из Пенхоллоу давно уже не замечали ее жуткого внешнего вида, но он ужасно раздражал ее невестку Розамунд, да еще, пожалуй, утонченную Вивьен, которая иногда не выдерживала и отпускала, едкие замечания на сей счет.

   В этот день Клара была одета в голубой, заляпанный на боку балахон, разлетающийся у нее на талии, волосы были кое-как собраны в узел на макушке и заколоты гребешком, который, естественно, сполз набок и висел у нее над ухом. Она уселась напротив Раймонда, чуть не скинув со стола свой прибор, и заметила требовательным тоном, что ее серый жеребец потерял подкову.

   – Я не могу отвлекать на эту ерунду моих слуг! – ответил Раймонд. – Разве что пошлю Джимми Ублюдка с вашим жеребцом к кузнецу.

   Клара восприняла это без комментариев и стала наливать ему кофе, а себе – чаю. Потом она подошла к буфету, положила себе на тарелку бекона, яичницы и запеченную сосиску, после чего вернулась к столу. Раймонд продолжал изучать письмо и делал какие-то подсчеты. На нее он не обращал ни малейшего внимания.

   – У вашего отца снова был ночью приступ, – сказала Клара.

   – Да, Рубен сказал мне об этом. Марта четырежды поднималась к старику ночью.

   – Это опять подагра? – поинтересовалась Клара.

   – Не знаю. Еще он получил письмо от Обри. Клара задумчиво помешивала сахар в чае.

   – Кажется, я слыхала ночью, как он кричит... А что, Обри опять наделал долгов?

   – Да, так говорит Рубен. Да я ничуть не удивлен! Чертов мот!..

   – Ваш отец не успокоится, прежде чем не добьется его возвращения сюда, – заметила Клара. – Но Обри такой необычный мальчик... Я ничего не понимаю из его писем – сплошные загадки... Но пишет он умно. Ах, ему не захочется приезжать сюда...

   – Можно подумать, мне этого хочется, – пробормотал Раймонд. – Мне достаточно Юджина, который целыми днями валяется на кушетке и воображает себя больным.

   – Но ваш отец будет настаивать на приезде Обри! – вздохнула Клара.

   – Да, но черт меня дери, если я знаю, почему он этого хочет!

   – Обри очень приятен в общении, – сказала Клара. Ответить на это Раймонду было нечего, и разговор их заглох.

   Потом в коридоре под тяжелыми шагами заскрипел паркет, что означало приближение одного из близнецов. Вошел Конрад. Это был довольно интересный юноша, темноволосый, как и все в его семье. Он не обладал умом Обри, старшего его на три года, но все-таки оказался способен успешно сдать ряд экзаменов и овладеть профессией агента по продаже земельных участков. Старик Пенхоллоу оплатил для него небольшой пай в фермерском хозяйстве неподалеку, из чего следовало, что, если только его старший партнер не закроет всю лавочку, Конрад может считаться устроенным в жизни.

   Конрад, коротко поприветствовав свою тетку, взял тарелку и, подойдя к буфету, от души наполнил ее.

   – У старика снова была скверная ночь, – заметил он, садясь за стол.

   – О чем мы уже много раз успели услышать за сегодняшнее утро, – отвечал Раймонд сухо.

   – Я слышал его голос часов в семь утра... – Конрад потянулся к блюдцу со сливочным маслом. – Твой серый потерял подкову, тетя Клара.

   – О да, я знаю, – сказала Клара, протягивая ему чашку с кофе. – Твой брат уже любезно согласился послать Джимми с жеребцом в деревню к кузнецу.

   – Держу пари, что Джимми сегодня весь день будет мотаться по приказаниям старика, – коротко хохотнул Конрад. – Ну да что ж? Я не против послать Джимми к кузнецу. Я даже провожу его, пожалуй. Только Джимми еще надо отыскать – он где-то мотается по дому.

   – Если ты поедешь в деревню, Кон, отправь это письмо, – сказал Раймонд, протягивая брату конверт.

   Конрад сунул письмо в карман и занялся завтраком. Он уже дошел до сладкого, а Раймонд откинулся от стола и закурил свою трубку, когда в столовой появился второй близнец, Барт. Еще с порога он громогласно всех приветствовал. Он был очень похож на Конрада, хотя был повыше, а его лицо выражало значительно больше благодушия. Он улыбался открытой, детской улыбкой. Пройдя мимо Конрада, он дружелюбно ткнул его большим пальцем в бок и порадовал всех сообщением, что сегодня прекрасный день.

   – Послушай, Рай, что за дела с нашим стариком?! – воскликнул он, глядя на Раймонда и уплетая за обе щеки.

   – Не знаю. Скорее всего, ничего особенного. Просто у него была тяжелая ночка.

   – Ну, еще бы я этого не знал! Стоял такой крик! – заявил Барт. – Но как он теперь, поутру? Ему лучше?

   – А сегодня с утра пришло письмо от болвана Обри – он снова в долгах.

   – Ах ты, черт! – огорчился Барт. – А я-то как раз хотел попросить старика запустить руку в заветный сундучок... Слушай, Рай, ты мне не одолжишь пять фунтов?

   – Зачем они тебе?

   – Я почти столько должен...

   – Ну так продолжай занимать в том же месте, – хладнокровно отвечал Раймонд. – Я подожду еще, покуда позволю тебе занимать у себя.

   – Ладно тебе! Кон, а ты что скажешь?

   – Ты делаешь мне большую честь, ожидая, что у меня найдется пять фунтов! – сказал Конрад, не отрывая губ от чашки.

   Барт повернулся к Кларе:

   – Тетушка! Ну не жмись, я обещаю очень скоро вернуть! Очень, очень скоро!

   – Мне непонятно, где я могу найти лишних пять фунтов, Барт, – осторожно ответила Клара, – Что делать со счетом от ветеринара, и потом, мне нужны новые сапоги для верховой езды...

   – Неужели ты можешь отказать своему любимому племяннику? Тетя! Ну ты же себя знаешь! Прошу тебя, милая тетя! – стал канючить Барт.

   – Нечего, нечего! – одернула его Клара. – Уж я-то знаю, куда уходят твои денежки! Старую тетку не обманешь!

   Барт весело ухмыльнулся в ответ. Похоже, подобные намеки ему только добавляли куража. Клара стала распространяться дальше относительно своей бедности и его бесстыдства. В это же время Конрад заспорил с Раймондом, возмущаясь тем, что рейнвейн на столе не откупорен, и, когда Вивьен Пенхоллоу вошла в столовую, она обнаружила, что все четверо сидящих за столом членов семьи ожесточенно кидаются друг на друга.

   Вивьен Пенхоллоу, уроженка Суррея, была здесь, среди Пенхоллоу, совершенно чуждым человеком. Она встретилась с Юджином Пенхоллоу в Лондоне, влюбилась в него с первого взгляда и вышла за него наперекор своей семье. Несмотря на то, что по происхождению Юджин был выше нее, обладал прекрасными манерами и привлекательной внешностью, супруги Арден, родители Вивьен, желали своей дочери мужа с более определенными источниками дохода, чем у Юджина, занимающегося написанием рассказов и поэм непонятного содержания. Поскольку они знали, что он третий по счету сын Пенхоллоу, то вовсе не рассчитывали, что старик оставит ему большое наследство, соизмеримое с тем, что оставит своему старшему, Раймонду. Но... Вивьен уже была в возрасте, который требовал незамедлительных действий, и она была влюблена в Юджина, который был старше ее на семь лет. И еще – она заявляла, что вовсе не питает особой привязанности к традиционным бракам и готова жить с ним и просто так, вращаясь в захватывающей среде голодных поэтов, немытых художников и прочей богемы.

   Одним словом, она вышла за него и была бы просто прекрасной женой, если бы только каким-то образом ему удалось бы раздобыть средства к существованию своими «бессмертными» произведениями. И на это была надежда, пока они несколько лет жили кое-как, хотя ездили по всему свету, на случайные средства, что очень нравилось Вивьен – ах, такая романтика! Однако в один прекрасный день Юджин обнаружил у себя весьма тяжелое заболевание, после чего сник и стал считать себя полным инвалидом, а кроме того, счета за лечение здорово истощили его и без того не тугой кошелек... Он вынужденно вернулся в Тревелин, и с этого момента Вивьен ни разу на протяжении долгого времени не могла уговорить его хотя бы ненадолго покинуть родительский кров. Юджин постоянно заявлял, что он так далек от забот всего внешнего мира и что пока его отец пребывает в слабом здравии, его долг как сына – оставаться при нем, в Тревелине. Когда Вивьен поведала ему, как тяжело ей жить гостьей в чужом доме, он долго и изысканно целовал ей руку, туманно рассуждая о том чудесном времени, когда он освободится от обязательств по отношению к своему отцу, и просил ее быть терпеливой. При этом обязательной частью разговора на подобные темы оставалось его неожиданное заявление, что у него дикая головная боль и ему нужно немедленно лечь в постель. И поскольку Вивьен все еще любила его со всей страстностью и оберегала от малейшего дуновения ветерка, она мирилась с этим и прекратила попытки убедить мужа уехать из Тревелина.

   Вивьен выросла в городе, не любила деревенской жизни и не умела управляться с лошадьми – поэтому отношение к ней со стороны братьев ее мужа было совершенно безразличным, если не сказать прохладным. Все они выросли в этом большом поместье, среди лошадей и слуг, под постоянным гнетом самодура-отца, и напрочь были лишены всех тех тонкостей умственной внутренней жизни, которой жила Вивьен. Конечно, она страшно тяготилась своим пребыванием здесь, но не показывала этого, а кроме того, всем было на это наплевать. Девери считали ее чудачкой и часто открыто подсмеивались над ее влюбленностью в Юджина, хотя любовь к собственному мужу, казалось бы, не слишком большая причуда. Они задевали ее очень часто, не из злобы, а просто, словно для разминки, и от души потешались, если она срывалась и бросалась в ссору. Они тут были людьми грубоватыми, и никому из них и в голову не приходило оставить человека в покое и дать ему жить, как он желает.

   Вторую жену старого Пенхоллоу, Фейт, они уже извели до изнеможения, и она сломалась. Вивьен пока удалось сохранять лицо. Единственным ее оружием могло быть ответное презрение к ним всем и насмешка над их интересами.

   Вот и сейчас, войдя в столовую и услышав громкий спор Барта с Конрадом, она, скривив губы, бросила:

   – Нельзя ли прекратить этот крик? Сколько можно болтать о лошадях и навозе? Мне нужны свежие тосты для Юджина. Сибилла прислала ему наверх какие-то безобразные ломти толщиной в руку! А казалось бы, нетрудно запомнить, что Юджину нравятся тоненькие тосты и не такие пережаренные.

   Она посмотрела на один оставшийся, на столе тост, но Барт быстро остановил ее:

   – Нет уж, нет уж! Это наш! Пусть Юджин как-нибудь обойдется – ведь ему же подали завтрак в постельку, этому лежебоке?

   Вивьен смерила его взглядом и потянулась к шнурку звонка:

   – Этот тост все равно уже холодный. Придется приказать Сибилле сделать для Юджина новые. Он очень плохо провел ночь...

   Оба близнеца прыснули с таким неприличным звуком, что Вивьен покраснела, и даже вечно хмурый Раймонд криво усмехнулся:

   – С Юджином ничего страшного не происходит, кроме обычного... гм!.. поноса...

   Вивьен ожесточенно накинулась на него:

   – Легко вам говорить, когда вы и дня не проболели за всю жизнь, а Юджин страшно мучается из-за бессонницы! И расстраивать его просто недопустимо... Не понимаю, как можно быть таким бессердечным...

   В ответ снова раздался взрыв хохота. Губы ее плотно сжались, ноздри расширились от гнева.

   – Ну ладно, ладно, – решила вмешаться Клара. – Какая разница, чем страдает Юджин. Конечно, он всегда отличался слабым желудком, но если он предпочитает называть это бессонницей, то вреда от этого никому не будет.

   – Я вообще не понимаю, может ли быть покой в этом доме, где только к одному хозяину относятся хоть с малейшим вниманием! – распалялась Вивьен. – Только ему, видите ли, дозволено посреди ночи требовать к себе старую женщину такими воплями, будто он вызывает ее из лесу! А если хотите знать, с ним-то как раз все в полном порядке, и если он перестанет притворяться больным, то окажется поздоровее всех присутствующих!

   – А разве мы возражаем? – заметил Барт. – С ним и вправду все уладилось.

   – А тогда с какой стати он четырежды за ночь поднимал на ноги весь дом своими криками?

   – А чего бы ему не покричать, если охота? В конце концов, это его дом.

   – О да, он такой же эгоист, как и все вы! Ему и дела нет до того, как чувствует себя Юджин! А ведь он на самом деле болен!

   Раймонд встал и собрал со стола свои бумаги в папку.

   – Лучше выскажите все это ему самому! – посоветовал он с издевкой.

   – Я выскажу! Не думайте, что я боюсь его, как все вы!

   – О да, вы смелая девушка, – рассмеялся Барт, пытаясь обнять ее за плечи. – Давай, милая, давай, раззадорь старого Пенхоллоу!..

   Она с негодованием оттолкнула его, когда в комнату вошел сумрачный Рубен и недовольным голосом осведомился, кто звонил.

   – Звонила я! – резко ответила Вивьен. – Мистер Юджин не способен съесть нечто подобное тому, что ему послали на завтрак! Скажите Сибилле, чтобы она поджарила для него еще тостов, но только тоненьких и не обгоревших дочерна! Понятно?

   – Я передам ей, мэм, – без всякого энтузиазма сказал Рубен и добавил: – Однако мистер Юджин – практически единственный, кому завтрак подается в комнату, и у нас нет возможности еще и учитывать причуды его аппетита! Этак все слуги станут заниматься им одним. Он всегда был капризный донельзя! Помнится, всякий раз, когда Хозяин порол его, то...

   – Вы сделаете то, что вам велено, или нет?! – вне себя от ярости прошипела Вивьен.

   – Эхе-хе! – покачал головой Рубен. – Вы вконец испортите мистера Юджина... Конечно, я дам ему свежих тостов. Как не побаловать мистера Юджина!..

   Вивьен с трудом сумела удержаться от оскорблений, и Рубен, чуть поклонившись, удалился на кухню.

   – Хватит хлопотать о своем мальчике, милочка, – добродушно обратилась к ней Клара. – Присядьте-ка лучше и позавтракайте спокойно. Я вам и чаю налила уже...

   Вивьен со вздохом села и пододвинула к себе чашку, машинально отметив про себя, что чай, как всегда, излишне крепок. Она подняла глаза и через силу улыбнулась Кларе:

   – Не понимаю, как вы можете выдерживать подобную атмосферу! Хозяин груб, бестактен, а этот Рубен – это просто нечто невообразимое!

   – Ну, видите ли, милочка, трудно ожидать от него другого, когда он родился и вырос здесь, в Тревелине, а до того здесь служили его отец и дед... Разве может он выказывать уважение к тем мальчикам, которых в свое время по приказу их отца сек розгами в кладовке? Не обижайтесь на Рубена, с ним уже ничего не поделаешь...

   Вивьен глубоко вздохнула и не стала отвечать. Она понимала, что Клара, несмотря на все свое добродушие, никогда открыто не встанет на ее сторону против своего брата и всей семьи... Нет, единственный союзник Вивьен в этом доме – только Фейт, но Вивьен, увы, презирала ее.

Глава вторая

   Фейт Пенхоллоу давно приобрела привычку завтракать у себя в комнате в постели. Это объяснялось не только и не столько ее хрупким здоровьем, сколько обидой на золовку, Клару. Клара с незапамятных времен прислуживала за общим столом мужчинам – разливала им чай, кофе и так далее. У Фейт не было ни малейшего желания это делать. И все равно, несмотря на свое внутреннее нежелание делать это, Фейт завидовала Кларе и несколько раз туманно намекала, что обслуживать за столом членов семьи – это почетная обязанность хозяйки дома, но никак не Клары. Впрочем, Клара вероятно была не в состоянии понять эти тонкие намеки точно так же, как у Фейт не было особого желания подавать мужчинам еду из буфета, и все шло по-старому. И Фейт, которой это было хоть и удобно, но несколько унизительно, решила избрать такую линию – просто не спускаться в столовую до тех пор, пока все не позавтракают.

   Прошло уже почти двадцать лет с той поры, как Фейт Клей Формби, романтическая девятнадцатилетняя девушка, увлеклась Адамом Пенхоллоу, крупным, широкоплечим, приятным с виду брюнетом старше ее на двадцать два года, который увез ее из дома ее тетки.

   Она была тогда красива, в те годы ее светлые длинные кудри прихотливо вились вокруг прелестного личика, широко открытые голубые глаза доверчиво смотрели на мир... А Пенхоллоу был очень хорош как мужчина, и его возраст только прибавлял ему привлекательности. Он умел обращаться с пугливыми молодыми девушками, и то, что он слыл порядочным волокитой, нисколько не портило его в глазах Фейт. Она даже была весьма польщена этим предложением, и душа ее была полна счастливыми картинами старинного поместья, богатого дома, обожания со стороны мужа и кроткой любви со стороны детей Пенхоллоу от первого брака. Она думала стать хозяйкой дома и матерью этих давно лишенных ласки детей. Она готова была терпеливо ухаживать за ними, покуда они не станут с ней доверительны и ласковы.

   Усадьба Тревелин, конечно, была хороша, даже очень, для девушки из относительно небогатой семьи. Большой старинный замок эпохи Тюдоров, дорогие голландские гобелены на стенах, большие удобные камины и множество высоких стрельчатых окон... Она впервые увидела дом в летние сумерки, когда древние стены, увитые плющом и розоватые в отсвете заката, выглядели особенно романтично, тяжелые дубовые двери были широко и гостеприимно распахнуты, а вдалеке за домом простирались зеленые ковры полей и пастбищ... За небольшим холмом медленно и величаво текли воды Мура, белесовато-молочные в свете проступившей на небе полной луны.

   Одним словом, Фейт поначалу была просто очарована. Ее не смущало и весьма скоро сделанное ею открытие, что в действительности большинство спален и прочих комнат в доме весьма скверно обставлены, ковры и гобелены на стенах ужасно запылены и побиты молью, образцы хорошей старинной мебели соседствуют с грубыми кустарными поделками, а для поддержания дома и его обитателей в более-менее пристойном виде требуется раз в пять больше слуг, чем имеется в наличии. Но тогда Фейт наивно думала, что сумеет со всем справиться. Что ж – она была молода.

   Прежде всего, выяснилось, что ей не исправить детей Пенхоллоу.

   Когда она только увидела их всех в первый раз вместе, она внутренне содрогнулась, поняв, что старшему сыну Пенхоллоу никак не меньше лет, чем ей самой... К тому же Раймонд вырос в богатом доме и в полной уверенности в своем превосходстве над прочими смертными, так что она не могла даже в шутку отнестись к нему по-матерински... Говорил ли ей Пенхоллоу, что Раймонду скоро двадцать? Теперь она уже не помнила этого. Возможно, он говорил ей об этом, но Фейт была из тех женщин, которые при погружении в романтические грёзы попросту неспособны, воспринимать нечто неприятное, не укладывающееся в идиллические картины, расцветающие в их душе.

   И вот дети стояли перед нею, семь человек: старший, Раймонд, девятнадцати лет; Ингрэм, который был повыше Раймонда и весьма развязен; Юджин, выглядевший как второе, сокращенное издание Ингрэма, с живым, подвижным лицом, и в свои пятнадцать лет весьма острый на язык; Чармиэн, младше Юджина на пять лет, очень похожая на своего отца темными волосами и лицом; Обри, который в свои восемь лет выглядел еще совсем малышом; наконец, пятилетние близнецы, Конрад и Барт, которые дичились и так и не дали Фейт себя потискать и поласкать, а прятались за спины старших братьев.

   Нет, они не выказывали никакой особой враждебности к своей мачехе и казалось, не чувствовали ни малейшего недовольства от того, что она заняла в доме место их матери. Уже попозже она поняла, что этим детям пришлось принимать в доме поочередно множество временных спутниц жизни их папаши, отчего они потеряли к этому процессу всякий интерес и воспринимали все как должное. У Фейт возникла ужасная догадка, что они и ее приняли за одну из его мимолетных подруг и потому попросту не обратили на нее внимания. До того, как она увидела их, она воображала себе их покинутыми жалкими сиротками. Столкнувшись с ними, она поняла, что эти сиротки легко заткнут ее за пояс, – они терроризировали всю округу, не терпели ни малейшей нежности, успешно находили уловки против отцовского гневливого характера и по-настоящему интересовались только лошадьми. Один вид лошадей вызывал у Фейт ужас...

   Одним словом, у нее не было никакой возможности стать им второй матерью. Раймонд был попросту одного с нею возраста и к тому же откровенно презирал всяческие сантименты. Даже девочка, Чармиэн, которая с пренебрежительной миной как-то вывела Фейт с поля, где резвились молодые бычки, отчего Фейт перепугалась насмерть, презирала свою мачеху за то, что та не могла отличить молодого жеребца от жерёбой кобылы. Что же касается Обри и близняшек, то они давно уже были вверены попечению служанки Марты и не желали подпускать к себе какую-то чужую тетку. И Фейт чувствовала, что она по своему положению в доме мало отличается от этих детей, которых отец частенько и с большим удовольствием порол.

   Конечно, Фейт пыталась как-то соответствовать образу жены, которая была бы достойна мистера Пенхоллоу. Она обучилась ездить верхом и провела немало мучительнейших часов в седле, хотя ей так и не удалось заставить подчиняться себе ни одну лошадь, кроме самой пожилой, нездоровой и философски настроенной кобылы. Пенхоллоу громогласно смеялся над нею и часто спрашивал, чего ради она вышла за него замуж, а иногда удивлялся, – отчего он женился на ней? Фейт не способна была понять, что Пенхоллоу никогда ничего про себя не взвешивал, не обдумывал, не пытался свести воедино требования тела и веления сердца – а просто жил, повинуясь первому своему порыву. Он хотел обладать ею, но, поскольку не мог сделать этого, не женившись на ней, он просто взял и женился. Будущее его заботило мало.

   Она не понимала его, а возможно, даже и не способна была понять. И хотя многое в том, как он вел себя с ней в постели, отпугивало ее, она не могла по молодости лет и по неопытности до конца осознать, что этот мужчина не сможет долгое время жить с одной-единственной женщиной. Она была просто убита наповал, когда впервые узнала, что у него есть любовница. И она наверняка ушла бы от него тогда, если бы только, как назло, не была беременна. После того, как у нее родился сын Клей, об уходе уже не могло быть и речи. Но она больше не любила Пенхоллоу. Во время беременности она постоянно чувствовала тошноту, у нее были нервные припадки и постоянная слезливость.

   Но ее представления о мире формировались исключительно из абстрактных розовых мечтаний, усвоенных с детства, да еще из любовно-героических романов, которых она прочла не один десяток. После рождения сына она ожидала, что Пенхоллоу, воодушевленный появлением Клея, окружит ее нежным вниманием, заботливо оберегая от потрясений, трудов и забот. Однако она не приняла во внимание, что Рейчел Оттери, первая жена Пенхоллоу, после рождения ребенка встала на ноги самостоятельно и уже через пару недель после родов ездила верхом. Она не придавала рождению ребенка никакого особенного значения, как если бы ей, например, удалили зуб, вот и все. И Пенхоллоу был очень подвержен нервозностью и излишней «утонченностью» своей молодой жены, считая все это дурными причудами. Кроме того, Фейт полагала, что некоторые естественные функции человеческого организма «не совсем приличны», и о многих вещах предпочитала говорить иносказательно, страшно краснея при этом. Малолетние близнецы покатывались с хохоту, когда она называла суку «девочкой» или, зардевшись, говорила им о том, что добрый Боженька послал им маленького братика. А когда она узнала, что Пенхоллоу запросто рассказал викарию местной церкви, что его жена «забрюхатела», она поняла, что вышла замуж за невероятного грубияна, почти мужлана, хоть он и кичился высоким дворянским происхождением. В тот день ее молодость закончилась...

   Клей родился в четыре часа свежим августовским днем. Пенхоллоу был в тот момент на охоте. Он вошел в спальню к Фейт часов в семь, распространяя запахи конюшни, сыромятной кожи и коньяка, и сразу же закричал:

   – Ну что, моя девочка?! Как жива – здорова? Нормально, да? А где наш маленький Пенхоллоу? А ну-ка, дайте взглянуть на этого беззубого кашалота!

   Но когда он принял на руки маленький тощенький сверточек, он вдруг забубнил обиженно:

   – Вот тебе раз, впервые вижу такого доходягу! Это словно свежеободранный кролик, только и всего! И ничего от Пенхоллоу, ни-че-го!

   Он сравнивал Клея с толстыми крепкими младенцами от своей первой жены, и сравнение это было отнюдь не в пользу новорожденного.

   Может быть потому, что он не увидел в младенце своих черт, он позволил Фейт самой дать ему имя. Ребенок и вправду был больше похож на свою мать и всегда страшно пугался звуков отцовского голоса. Само собой, у мальчика очень рано появилась привычка чуть, что прятаться за материну юбку. Он постоянно жаловался матери, что сводные братья обижают его. Фейт зорко следила, чтобы никто не посмел и пальцем коснуться ее любимого мальчика. Близнецы, которые были не намного старше Клея, конечно, часто задевали его, но старшие братья попросту от чистого сердца старались научить его верховой езде, охоте, рыбной ловле и боксу – то есть всему тому, что умели сами, но как только замечали у него хоть малейшее сопротивление, просто пожимали плечами и оставляли его в покое.

   К своему счастью, мальчик был наделен некоторым интеллектом и смог пробить себе дорогу к обучению в престижной школе.

   Пенхоллоу по этому поводу заметил, что раз мальчишка ни на что другое не способен, остается только дать ему побольше книжек, а потом послать учиться ерунде в какой-нибудь Кембридж и поставить на нем крест. И действительно, позже он согласился послать парня в Кембридж. За это Фейт, по большому счету, должна была благодарить Раймонда.

   – Он тут никому из нас не нужен, так зачем же мы станем держать его тут, чтобы каждый Божий день обижать его и трепать нервы себе? – резонно сказал отцу Раймонд, и Пенхоллоу, подумав, согласился с таким доводом. Клей был единственным сыном, которого он не пожелал держать у себя в доме. Он часто заявлял, что дурацкая бледность его лица и девчачьи замашки вызывают у него тошноту.

   То, что Пенхоллоу подразумевал под его бледностью, скорее относилось к цвету волос Клея. Он единственный из всей семьи был светловолосым, что всегда удивляло гостей. И это удивление было неприятно брюнету Пенхоллоу... Фейт защищалась, постоянно вспоминая о темных волосах у первой жены Пенхоллоу. Неудивительно, говорила она, что старшие сыновья его были темноволосы, как и мать, – так что же удивительного в том, что Клей блондин?

   Фейт часто и подолгу рассматривала портрет Рейчел, первой жены Пенхоллоу, размышляя о том, как та могла жить с таким мужем – или она не только с ним жила? Фейт казалось, что Рейчел все-таки удавалось противостоять власти мужа – было что-то вызывающее в плотно сжатых губах, в лукавом взгляде темных глаз, в отстраненном повороте головы...

   Фейт чувствовала, что портрет Рейчел ее пугает. Иногда ей казалось даже, будто темные глаза Рейчел глядят на нее насмешливо... Ей чудилось, что невидимый дух той все еще бродит по коридорам дома, хотя в действительности в этом доме существовал только один дух – вполне живой и властный дух самого Пенхоллоу.

   Фейт старалась сойтись с людьми, близко знавшими Рейчел при жизни, и сдружилась с Делией Оттери, младшей сестрой Рейчел. Делия с братом Финеасом жили неподалеку от Бодмина. Но и путаные истории, рассказанные о Рейчел ее сестрой, не очень-то помогли Фейт составить ясное впечатление о первой жене своего супруга. Делия, конечно, знала о том, как жила Рейчел, но совершенно не понимала, что это была за женщина, и что у нее было в душе. Делия была не особенно любознательна, несколько туповата, и стыдлива особой, ханжеской стыдливостью, обычной у английских мелкопоместных дворян. Она была старой девой с большими странностями, и в сущности, их с Фейт ничто не могло связывать. Их дружба скоро угасла. Но пока она продолжалась, молодые Пенхоллоу от души потешались над Делией и Фейт. Делия давно уже считалась в их семье забавной штучкой, ни на что не годной, беззащитной и оттого лучше всего подходящей для зубоскальства над нею.

   Конечно, Фейт остро нуждалась в союзнике, но она настолько резко отличалась от всех своих новых знакомых и домашних, что найти родственную душу ей было просто невозможно. Все родились и выросли здесь, среди деревенской жизни, а Фейт никак не могла заставить себя полюбить все то, что любили они, и привыкнуть к тому, что для них было своим с детства. Нет, она предпочитала погружаться в мир своих грез и воспоминаний о том времени, когда она была молодой девушкой, и мир вокруг нее был большой и уютной сказкой... А приспосабливаться к обстоятельствам она не умела. Ее общение с местными дамами не зашло далее обычного знакомства. Она считала их туповатыми и самодовольными.

   Одним словом, ее нужда в общении сохранялась, не находя выхода. И с годами ее одиночество становилось только острее. Именно этим объяснялось то, что она стала исподволь приближать к себе Лавли Трюитьен, племянницу дворецкого, которая выглядела мечтательной тихоней. Фейт забрала Лавли с кухни и постепенно сделала ее своей личной служанкой, а позже – и наперсницей, которой доверяла все свои секреты. В свою очередь, она охотно выслушивала жалобы Лавли на судьбу и жалела девушку, которой в жизни пришлось несладко...

   – О, это ты, Лавли! – с некоторой тревогой воскликнула Фейт, когда Лавли вошла к ней в спальню. – Что-нибудь случилось?

   Рядом с бледной, изможденной женщиной, бессильно вытянувшейся на постели, Лавли казалась очень энергичной и полной жизни.

   – Нет-нет, ничего, – улыбнулась Лавли, забирая поднос с остатками завтрака с колен Фейт.

   – Ночью мне показалось, что мистер Пенхоллоу что-то кричал, – заметила Фейт.

   – А, да, но, как говорит дядя Рубен, просто мистер Пенхоллоу разгневался на Обри. Вам не стоит волноваться из-за этого.

   Фейт со вздохом облегчения откинулась обратно на подушки. Она все время ожидала, что Пенхоллоу может обрушиться за что-нибудь на Клея, учеба которого в Кембридже, увы, не была столь блестящей, как надеялась Фейт...

   – Ну что ж, – продолжила Фейт уже спокойнее. – Надо сказать, вода в ванне сегодня снова была холодной. Кажется, Сибилла перестала заботиться об этом.

   – Я поговорю с ней об этом, мэм, не беспокойтесь! Но они говорят, что там что-то с трубами...

   – В этом доме все выходит из строя! – в сердцах пробурчала Фейт.

   – Да уж, тяжело такой леди, как вы, жить без малейших удобств, – льстиво вздохнула Лавли.

   – Никто никогда не подумает о моих удобствах, – с горечью добавила Фейт. – А этой ночью и я глаз не сомкнула, хотя и приняла перед сном капли! Нет, все здесь против меня...

   – Это всё ваши нервы, – заметила Лавли. – Вам надо уехать, сменить обстановку, если это только возможно. Здесь вам, конечно, ужасно...

   – Ах, как я хотела бы уехать и не возвращаться больше! – сказала Фейт вполголоса, словно себе самой.

   В дверь постучали, и, прежде чем Фейт успела что-нибудь сказать, вошла Вивьен. Лавли, потупившись, поправила гребешки и флакончики на трюмо, тихонько забрала поднос и удалилась.

   Фейт обратила внимание, что у Вивьен между бровей пролегла морщина, что означало дурное настроение. Фейт, со своей стороны, тут же начала жаловаться на головную боль, бессонницу и ужасную ночь...

   – Я совершенно не удивлена, дорогая, – заметила на это Вивьен. – Ваш супруг позаботился, чтобы все мы провели безумную ночь.

   – Ах, вот как? – сделала удивленное лицо Фейт. – А разве он ночью вставал?

   – Вставал ли он! Ваше счастье, что ваша спальня на другом конце дома! Он или звонил в колокольчик, или просто криком кричал – звал Марту! – Вивьен достала сигарету из кармашка жакета и нервно закурила. – А правда, что Марта была его любовницей? Юджин как-то говорил мне об этом...

   Фейт покраснела до корней волос и привстала на кровати.

   – Конечно, это в стиле Юджина – говорить подобные вещи! – возмущенно ответила она. – Но мне казалось, что у вас нашлось бы достаточно такта, чтобы не пересказывать этого мне!

   – Ах, простите, – сказала Вивьен. – Но, видите ли, о делишках Пенхоллоу все говорят совершенно открыто, и я не думала, что вы можете обидеться... По-моему, не стоит делать вида, будто вы о нем чего-то не знаете, Фейт. И не надо убеждать меня, что вы задеты, когда я прекрасно вижу, что нет...

   – И все-таки я задета! – воскликнула Фейт. – В любом случае, со стороны Юджина просто непорядочно заявлять, будто эта старуха была любовницей его отца. И если бы это даже было правдой, о таких вещах просто не принято говорить вслух!

   – Не знаю, – протянула Вивьен задумчиво. – Во всяком случае, единственное, что мне нравится в членах этой семейки, если не говорить о Юджине, это то, что здесь обо всем сразу же говорят прямо и начистоту, без хитростей.

   – А я была воспитана в убеждении, что о некоторых вещах лучше молчать, – повторила Фейт.

   – Да, меня воспитывали точно так же, но я вовсе не считаю, что это очень уж разумно. А вы делаете такое невинное лицо...

   – Кажется, вы забываете, что я мачеха вашего мужа! – с некоторой гордостью заявила Фейт, садясь на постели.

   – Вы говорите вздор. В конце концов, вы старше меня всего на одиннадцать лет. Я прекрасно знаю, что вам этот дом противен ничуть не меньше, чем мне. Но мне думается, что уж вы-то могли бы как-то воздействовать на Пенхоллоу. Ведь вы все-таки его жена! А взять слуг! Сибилла открыто дерзит Юджину, не говоря уже о Рубене, а это ужасное создание, этот Джимми!..

   – Вам нет смысла жаловаться мне, – прервала ее Фейт. – Я ничего не могу с этим всем поделать. А Сибилла, правду сказать, неплохая повариха. Трудно найти повара, который станет жить в таком доме, кормить ежедневно целую армию мужчин со зверским аппетитом и при этом готовить на плите, которая устарела еще в прошлом веке! Нет, я просто благодарна ей и Рубену за то, что они все же остаются с нами.

   – А вот еще ваша служанка, – продолжала Вивьен, не смущаясь. – Вам бы следовало избавиться от нее, Фейт.

   – Избавиться от Лавли?! Я никогда на это не пойду! Это единственный человек в доме, кому я небезразлична!

   – О да, я знаю, но тетушка Клара утверждает, что это двуличная и подлая особа...

   – Я не желаю знать мнение Клары! Она старая своевольная чудачка, и только потому, что Лавли мне дорога...

   – Нет-нет, не потому. Дело в том, что Барт снова принялся за свои старые проказы... Нет, невозможно иметь хорошеньких служанок в приличном доме, просто невозможно! Мне казалось, вы знаете обо всем этом...

   – Лавли действительно очень милая девочка, но я не слышала и одного дурного слова о ней!

   – Юджин считает, что она собралась замуж за Барта. У Фейт расширились глаза.

   – О нет, не может быть! Барт не станет...

   – Я говорю правду, Фейт, – настаивала Вивьен. – В этот раз дело зашло слишком далеко! Посмотрите, ведь Конрад с ума сходит от ревности к своему близнецу! Юджин считает...

   – Я не могу больше слышать, что там считает Юджин! Он всегда был изрядным пакостником, и я не верю ни единому его слову!

   Любые выпады в сторону Юджина невероятно бесили Вивьен. Она взвилась:

   – Вы можете думать, что хотите, но, если у вас осталась хоть капля здравого смысла, вам следует избавиться от девчонки! Я не знаю, женится на ней Барт или нет, но, если сам слух об этом дойдет до Пенхоллоу, вы пожалеете, что не прислушались к моему совету!

   – Я не верю в это, – проговорила Фейт сквозь слезы. – Вивьен пошла к двери, бросив через плечо:

   – Вы не верите всему, что вам не нравится. Не хотите – не надо. У меня не хватает терпения убеждать вас в очевидных вещах...

   Фейт лежала и думала, как Вивьен была груба и несправедлива с нею, а ведь она так плохо спала и у нее ужасная головная боль. У Фейт была такая особенность – ни в коем случае не думать о действительных опасностях. Она не могла заставить себя обдумать сообщение Вивьен. Она страшно, безумно боялась, что это могло оказаться правдой. Но Фейт не могла расстаться с Лавли и попросту решила не ломать себе голову над тем, что же на самом деле происходит с девушкой...

   Только в одиннадцатом часу Фейт, наконец, встала и начала одеваться. К счастью самой Фейт и всех домашних, ведением хозяйства в Тревелине управляла Сибилла. Она взяла на себя этот труд после смерти первой жены Адама Пенхоллоу, предпринятая сразу после замужества попытка Фейт взять дом в свои руки провалилась, но не потому, что Сибилла воспротивилась этому. Выяснилось попросту, что Фейт и понятия не имела, как управляться с таким огромным домом и многочисленными домочадцами, слугами и помещениями, а кроме того, она оказалась совершенно неспособной запомнить привычки и вкусы домашних... А неряшливая, ограниченная Сибилла, при том, что могла вдруг за полчаса до обеда вспомнить о хлебе и послать служанку в деревенский магазин в трех милях от дома, все-таки цепко помнила, что Раймонд и в рот не возьмет фруктовой патоки, Конрад любит яичницу, поджаренную с обеих сторон, а сам мистер Пенхоллоу не станет есть выпечку, если к ней не поданы горячие сливки. Это была настоящая прислуга старого образца. Когда Фейт попыталась внушить ей, что следует готовить одно и то же на всю семью и быть аккуратнее, Сибилла молча выслушала ее, кивая, и продолжала делать так, как она делала всю жизнь.

   Фейт вышла из спальни в одиннадцать, и к этому времени вся семья уже разбрелась по своим делам. Служанки застилали постели и мели полы, беззаботно напевая под нос и не особенно при этом торопясь. Фейт заметила одной горничной, выходившей из комнаты Раймонда, что уборку, вероятно, следует завершить через час, с чем девушка добродушно согласилась, проронив при этом, что у них сегодня что-то все из рук валится. Прямо неохота работать. Задумчиво глядя на застарелую пыль на дубовых перилах лестницы, Фейт лениво думала, что ей следовало бы повоспитывать прислугу, но что при ее состоянии здоровья это просто невозможно.

   Лестница вела вниз, в холл, где и висел на стене тот самый портрет Рейчел. В центре зала стоял большой стол с изогнутыми ножками, а на нем ваза с цветами; несколько старинных стульев эпохи короля Якова с высокими гнутыми спинками; белёсая персидская ваза в углу на полу; кашпо в виде колчанчика с павлиньими перьями на стене. На старомодном журнальном столике – ворох пожелтевших газет и журналов, тут же садовые ножницы и какие-то полурассыпанные бусы... На стене напротив портрета Рейчел висели несколько миленьких пейзажей в громоздких позолоченных багетах. Два кувшина для горячей воды, которыми, как в старину, только и можно было согреться холодными зимними вечерами.

   Сейчас на дворе давно уже стояла весна, но все же ветерок, врывавшийся снаружи в неплотно прикрытую дверь, заставил Фейт поежиться. Она прошла в галерею, беспорядочно заставленную кадками с цветами. Нигде тут не было ни души. Она подумала, что Клара, вероятно, ушла заниматься цветами в сад или катается в своей коляске, погоняя свою любимую кобылу – как считала Фейт, очень напоминавшую мордой саму Клару.

   Фейт поискала утреннюю газету, не нашла ее и побрела на поиски в столовую. Она уже возвращалась с газетой в руках в холл, когда в длинном боковом коридоре показался Рубен. Он издалека сказал:

   – Хозяин хочет видеть вас, мэм!

   – О да, конечно, я как раз собиралась к нему! – озабоченно откликнулась Фейт. – Кажется, ему было нехорошо ночью?

   Фейт надеялась, что слуги не знают о ее страхе перед Пенхоллоу. Сейчас, когда он практически полностью прикован к постели, он казался ей даже еще более жутким созданием, чем раньше.

   – Да, прескверно, – мрачно отвечал Рубен. – Я понял это уже вчера по тому, что хозяин заказал Сибилле пирог с сардинками... Это совсем на него не похоже...

   Фейт только пожала плечами. Это вчера Пенхоллоу неожиданно захотелось этого пирога, который обычно не пекут в Корнуолле. В Тревелине его никогда не готовили, но Пенхоллоу ни с того ни с сего припомнил, что такие пироги пекли при его бабушке по ее особым рецептам, и стал упрекать молодое поколение в забвении традиций предков. Причем он заказал этот пирог на семейный обед! Боже мой, им всем пришлось его жевать за обедом и хвалить старую добрую корнуолльскую пищу! Это был огромный пирог, пирожище, и Хозяин пожелал собственноручно резать его, по какому случаю даже встал с постели и приплелся в столовую. В полусыром тесте были вмятины, откуда выглядывали головы сардин!

   Фейт стало тогда дурно, но она усилием воли заставила себя съесть кусочек, а у Вивьен хватило духу наотрез отказаться от этого непривлекательного блюда...

   А сейчас Фейт про себя подумала, что от этого пирога у ее супруга, вероятно, сделалось хорошенькое, несварение. Ну и хорошо, может быть, это послужит ему уроком и он станет воздерживаться от подобных гастрономических экспериментов...

   Словно прочтя ее мысли, Рубен обронил:

   – Нам не удалось его убедить, что все дело в этом пироге...

   Но Фейт показалось ниже ее достоинства обсуждать своего супруга со слугой, и она молча направилась в коридор, ведущий в западное крыло дома.

   Подойдя к массивным двойным дверям, за которыми находилась огромная, как зал для танцев, спальня Пенхоллоу, Фейт на минутку задержалась, собираясь с духом. Она прислушалась, но из-за двери не доносилось ни единого шороха. Тогда, затаив дыхание, как пловец, собирающийся нырнуть глубоко в воду, она повернула ручку двери, которая чуть слышно скрипнула, и вошла.

Глава третья

   Эта комната, спальня Пенхоллоу, занимала все западное крыло дома. Она была устроена так, что во всех четырех стенах были проделаны окна. Одно большое окно смотрело на дорогу, ведущую вниз к воротам усадьбы, другое, напротив него, выходило во внутренний сад, окруженный с трех сторон стеной, сложенной из серых каменных валунов.

   Это крыло дома было пристроено только в семнадцатом веке. В спальне, помимо циклопических колонн у стен, имелся колоссальных размеров камин – прямо напротив двери, в которую вошла Фейт. Другая дверь – в боковой стене – вела в ванную комнату.

   Потолок в комнате выглядел очень мило, хотя и сильно потрескался с той поры, как его выкладывали. От тяжелых гардин в комнате стоял полумрак даже сейчас, в яркий полдень. Помещение, несмотря на огромные размеры, казалось даже тесноватым, поскольку было ужасно захламлено старой мебелью, всякими безделушками и сомнительными редкостями, часто совершенно безвкусными и неуместными, которые невозможно было объединить ни по какому принципу, кроме одного – все эти штучки когда-то вызвали интерес Пенхоллоу, хотя бы мимолетный... Так, в уголке между двух окон стоял высокий сервант красного дерева с резным изображением восточного божка Хоти, а чуть поодаль – бамбуковая сиамская этажерка, с виду совершенно бесполезная, в которой было прихотливо расставлено несколько малюсеньких цветочных горшочков – пустых. По бокам камина стояли на полу две громадные малахитовые вазы, которые тоже в сущности ни для чего не были пригодны и из-за покрывавшего их изрядного слоя пыли имели не зеленый, а скорее серовато-коричневый цвет. Две японские миниатюры, укрепленные довольно высоко на стене в совершенно не приспособленном для их разглядывания месте, изображали весьма условного вида золотых птиц, парящих в черном небе...

   Но главным предметом в этой странной комнате была сама кровать. Она была воистину огромна, на нее можно было, и не только в символическом смысле, уложить всю большую семью Пенхоллоу. Но в действительности Пенхоллоу приобрел ее почти случайно несколько лет назад на распродаже старой мебели. Почтенного возраста балдахин, свисающий над кроватью с тоненьких жердочек, весь был изукрашен гирляндами каких-то неестественных розочек и летящими амурчиками с луками, которые, правда, здорово выцвели от времени. Кровать была очень высокой, а по ширине на ней без всякого стеснения уместилось бы и четыре человека.

   Посреди этой монументальной кровати возлежал, словно пузатая статуя с далеко выступающим орлиным носом, сам Пенхоллоу, а глаза его, как и в молодые годы, грозно блестели из-под кустистых, все еще смоляно-черных бровей. Но вот на голове волосы у него давно уже были с сильной проседью, вдобавок он начал лысеть. Вокруг него на постели валялось множество книг, журналов, сигарных коробок, спичек, распечатанных и нераспечатанных писем и несколько вазочек с фруктами. В ногах у него лежала престарелая сука породы коккер-спаниель, весьма дурно пахнущая и такая же тучная, как ее хозяин. Собака привыкла машинально рычать, как только кто-нибудь входил к хозяину, и Фейт вовсе не была исключением из этого собачьего правила.

   – Ты моя верная, хорошая сучка! – похвалил Пенхоллоу злобно урчащую собаку.

   Фейт закрыла за собой дверь и уселась в кресло. Сейчас она почувствовала, как невыносимо жарко здесь. Пенхоллоу привык топить камин не переставая, и не давал даже выгрести из него золу. Только в те несколько летних недель, когда в Тревелине стояла жара, слуги нехотя выгребали горы золы из этого камина. От такой бешеной работы камина все в комнате было под толстым слоем пыльной копоти, что делало ее уборку воистину подвигом Геракла, но это соображение ничуть не смущало Пенхоллоу. Ему и в голову не пришло бы ограничивать себя в чем-то из-за общепринятых гигиенических соображений. Он был здесь Хозяин – и этим все сказано.

   – Доброе утро, Адам, – Фейт старалась угадать настроение мужа по его лицу. – Я очень расстроена, что у тебя была тяжелая ночь. Я тоже почти не спала...

   Только теперь она поняла по зловеще завернутым уголкам его полных губ, что он в дурном расположении духа. Сердце ее бешено заколотилось, да так, что ребрам стало больно...

   – Ага, почти не спала, говоришь? – заметил он насмешливо. – А что же тебя так растревожило? Уж не станешь ли ты говорить, что беспокоилась за меня? Ну, смелей, ты же любящая жена, не правда ли?

   – Я не знала, что ты проснулся. Если бы мне дали знать, что тебе нехорошо, я обязательно пришла бы к тебе.

   Он хохотнул:

   – Вот пользы-то от тебя было бы! Бог мой, вот уж не ожидал, что свяжу себя со столь бесполезным созданием природы!

   Она молчала. Лицо ее покрылось красными пятнами. Он заметил этот признак волнения с видимым удовлетворением:

   – Ну конечно, у тебя же внутренности из такого тоненького-тоненького хрусталя! А нервы – так те прямо ниточки! Никогда у тебя не было духу, да и не будет уже! Даже эта кошка, которую притащил с собой Юджин, как жена стоит дюжины таких, как ты!

   Она сказала кротко:

   – Я не могу выносить более этих ссор, Адам.

   – Моя первая жена изрезала бы мне лицо бритвой и за половину того, что я высказываю тебе! – с довольным видом сообщил Адам, гадко улыбаясь.

   Она понимала, что он добивается скандала. Но она не была способна на это. Всю свою жизнь Фейт не могла отделаться от боязни того, что на нее будут кричать громким злым голосом. Она просто не могла этого вынести – ей становилось дурно. И с присущей ей «счастливой» способностью всегда говорить противоположное тому, что следовало бы, она промямлила:

   – О Адам, ведь я совсем другой человек...

   Он, закинув голову назад, так захохотал в полный голос, что звуки, казалось, стали эхом отражаться от стен огромного зала... Фейт, побелевшими пальцами вцепившаяся в поручни кресла, слушала, как он кричит ей в лицо:

   – Да, ты другая! Взгляни! Взгляни на этих крепких ребят, которых родила мне Рейчел, и на своего щенка!

   Ее обуял ужас. Она так и думала, что он накинется на Клея.

   – Итак, – грозно прорычал он, – я вижу, что твой утонченный сынок не делает тех успехов в Кембридже, о которых ты постоянно твердила!

   Это верно, Клей учился не слишком блестяще, Фейт это признавала, но все же он и не опозорил себя ничем. У многих учеба идет поначалу не очень удачно.

   – Я не понимаю, о чем ты говоришь, – сказала она. – Во всяком случае, я уверена...

   – Я считаю, что это пустая трата денег! – рявкнул Пенхоллоу. – А он попросту теряет время на ерунду, вот и все!

   – Я не вижу причин, почему ты так говоришь, Адам. Словно он ничего не сделал для того, чтобы...

   – Вот именно, что он ни черта не сделал! – заорал Пенхоллоу. – Не будь идиоткой! Он же ни хрена не делает, не общается с нужными людьми, не занимается спортом, не вступает в клубы, и даже настолько не мужчина, чтобы хотя бы влипнуть в какую-нибудь историю! Что толку от того, что через пару-тройку лет он явится сюда со своей занюханной ученой степенью?!

   – Я не могу понять, почему ты так задет тем, что он не добился каких-то выдающихся успехов, – сказала Фейт дрожащим голосом. – В конце концов, ты сам всегда повторял, что в вашей семье не слишком уважали чтение книг... И потом, ведь и Юджин учился в Оксфорде, и Обри! А ты нападаешь на Клея только потому, что он – Клей...

   Он саркастически усмехнулся:

   – Хорошо, я скажу тебе! Да, они оба порядочные шалопаи и проказники, но о них по крайней мере до сих пор еще помнят в Оксфорде! Но все равно я сейчас жалею, что послал их туда! Я был глуп! Да, глуп! Любой из других моих мальчиков стоит двух дюжин таких оболтусов, как Юджин или Обри! Какой прок в Юджине, скажите на милость? В том, что он пишет гнусные статейки в никому не известные газетенки, да еще постоянно боится промочить ноги в дождь? Что это за мужчина, я спрашиваю? А что до Обри, то лучше всего было бы оставить его под началом Раймонда, чтобы тот вложил ему побольше здравого смысла в обычной, простой человеческой работе! У меня было достаточно неприятностей с этими молодыми похотливыми кобелями Коном и Бартом, но они мне милей, чем эти заморенные интеллектуалы, с которыми водит дружбу болван Обри!

   – Еще не повод обвинять весь Оксфорд только потому, что Обри что-то там натворил, – тонко заметила Фейт. – И кроме того, Клей совсем другой. Он тихий, спокойный мальчик, и я уверена...

   Она осеклась, поняв, что опять сказала что-то не то.

   – Клей ничего из себя не представляет, – коротко сказал Пенхоллоу. – Ни тела, ни внутренностей, ни настоящих желаний, даже чертовщинки – и той в нем не сыщешь. Он весь в тебя, дорогая.

   Фейт отвела глаза от его вызывающего взгляда... Черная кошка, лежавшая до того в кресле, встала, с удовольствием потянулась и принялась за свой туалет.

   Тем временем Пенхоллоу взял из вазочки яблоко и с хрустом надкусил его.

   – Я намерен приставить его работать вместе с Клиффом, – обронил он небрежно.

   – С Клиффом? То есть с Клиффордом? Кого – Клея?!

   В ее глазах был ужас.

   – Точно, – сказал Пенхоллоу, с чавканьем жуя яблоко.

   – Ты не сделаешь этого, Адам!

   – А что же меня может остановить? – осведомился тот.

   – Но за что, Адам? Почему? В чем он провинился, мой мальчик?

   – Он ничего не добился. И не добьется. И будь я проклят, если оставлю его сушить мозги в этом Кембридже. Ты считала, что он рожден быть ученым, философом. Я тебе не противоречил. Но если он, похоже, не собирается становиться ученым, то какого дьявола он там сидит, в этом колледже? Все, кем он способен быть, так это деревенским нотариусом, и именно им он и станет, вот увидишь.

   – Нет, ему это не подойдет! – запротестовала Фейт. – Он к этому просто не готов! Он хочет писать!

   – Ага, так он хочет писать? Это его собственная идея? Тогда можешь сообщить ему, чтобы он распрощался с этой мыслью. Двое моих щенков уже занимаются чем-то подобным, но из этого, кажется, ничего путного не выйдет. Не нужен мне еще и третий писака. Хватит! Он станет изучать законы на практике, у Клиффа. Клифф готов взять его к себе. Жить он будет здесь. А Раймонд присмотрит, чтобы из него вышел толк. У Раймонда получится, уверяю тебя.

   – О нет! – Она была на грани истерики. – Клей не любит деревни! Ему лучше жить в городе. Здесь ему так же не по себе, как и мне...

   Он с трудом приподнял свое грузное тело на кровати, лицо его угрожающе залилось краской...

   – Вот оно в чем дело! Ему не нравится Тревелин! Или это твоя собственная мысль? Так ты открыто говоришь мне в лицо, что моему сыну не нравится дом, где он родился?!

   Фейт поняла, что теперь положение только ухудшилось. Она вполголоса процедила:

   – Все-таки, Адам, он не только твой сын, но и мой...

   – В этом я не сомневаюсь, – заметил Пенхоллоу. – Мои сомнения касаются только моего собственного отцовства.

   Оскорбление словно пригвоздило ее к креслу. Она посидела молча, потом негромко сказала:

   – Ты сегодня нездоров, Адам. Лучше бы нам поговорить в другой раз.

   Пенхоллоу кинул огрызок яблока в огонь камина и облизал пальцы.

   – Тут и говорить не о чем, – объявил он. – Я пошлю его к Клиффу. Все уже договорено.

   – Ты этого не сделаешь, нет! – закричала она вне себя. – Я не позволю тебе это сделать! Я не дам загнать его в это отвратительное логово, как загнали меня! Это несправедливо! И ты делаешь это только для того, чтобы унизить меня! Как же ты жесток, Адам, и почему, за что...

   – Неплохо! – хохотнул он. – Да понимаешь ли ты, маленькая глупенькая курица, что он будет только благодарен мне за это! Он будет жить под отцовским кровом в великолепных условиях, сможет делать все, что только может хотеть делать мужчина! Охотиться, стрелять, ловить рыбу...

   – Ему не нравится все это, – сказала она в сердцах, и снова невпопад.

   Разгоравшийся гнев Пенхоллоу, наконец, получил выход. Грянул взрыв.

   – Будьте вы прокляты оба! – загремел он. – Ишь ты, ему это все не нравится! Не нравится! А ты сидишь и говоришь мне это в лицо! Оказывается, ему в городе лучше! Так пусть он, черт возьми, живет в городе и покажет, на что он способен! Да-да, пусть он пошлет меня к черту и катится куда хочет! Я согласен!

   Он, в возбуждении взмахнув рукой, опрокинул вазочку с фруктами. Апельсин скатился по кровати на пол и замер там... Пенхоллоу, с презрением и насмешкой в прищуренных глазах, смотрел на нее.

   – Ну так что, он сделает это? Оставит меня в покое и уедет, твой разлюбезный сынок? А может быть, ты это сделаешь?

   – Как он может прожить без тебя – у него нет денег... И потом, он ведь еще не успел повзрослеть...

   – Это его не должно остановить, если он хоть чего-нибудь стоит! Повзрослеть он не успел!.. Ему ведь уже девятнадцать, не так ли? Когда Барту было столько же, он уже был одним из лучших наездников в Англии, а крепость его кулаков узнали многие, и все боялись! Он был мужчиной! Мужчиной, понимаешь ты?! Если я вышвырну его из дому, он сможет заработать себе на кусок хлеба! Он был помладше твоего Клея, когда обрюхатил ту девчонку, дочь Полпероу!

   – Неужели Клей бы нравился тебе больше, если был бы так же бесстыден и своеволен, как Барт и Кон?! – дрожащим голосом воскликнула Фейт.

   – Да! – бросил он раздраженно.

   – О Господи, как же я хочу умереть! – вдруг истерически зарыдала она. – Хоть бы я умерла, Господи!..

   – Ты хочешь сказать – Господи, хоть бы умер я? – саркастически заметил он. – Но видишь сама, я все никак не помру! Потерпи уж, моя дорогая!

   Фейт всхлипывала, спрятав лицо в ладонях. Она уже мало понимала, что говорит.

   – Я думаю, ты никогда не любил меня, ни единой минуты... Ты изводишь меня! Ты жесток, ты просто мучитель...

   – Хватит, прекрати это! – приказал Пенхоллоу, бешено дергая за шнурок звонка. – Вытри лицо, сейчас прислуга явится! Можешь зарезать меня, но только нечего предо мной рыдать! Нечего рыдать – ни тебе, ни твоему сынку! Нечего!

   Фейт постаралась сдержать себя, но она была из тех женщин, которые легко пускают слезу, а пустив, долго не могут угомониться. Она все еще всхлипывала и временами икала, когда в комнату вошла Марта. Весь ее вид говорил о том, что она была недалеко от двери и подслушивала.

   Пенхоллоу машинально продолжал дергать за шнурок звонка.

   – А, это ты! – крикнул он, оборачиваясь к Марте и затем падая на подушки. – Слава Богу! Забери-ка эту идиотку с глаз моих долой! Уведи ее, а то сейчас здесь прольется кровь!

   – Между прочим, вы сами послали за нею, – невозмутимо заметила Марта и обратилась к Фейт: – Пойдемте, миссис, пойдемте, а то будет беда! Такие уж дела, миссис, лучше бы вам уйти...

   Фейт вся покраснела, издала мучительный стон, в котором был весь ее бессильный гнев, и почти выбежала из комнаты.

   В коридоре ей встретилась Вивьен, и Фейт проскользнула мимо нее, пряча лицо. Вивьен не стала останавливать ее, а прошла прямо в комнату к Пенхоллоу. Брови ее были нахмурены. Увидя, в комнате Марту, она коротко обронила:

   – Мне надо поговорить с мистером Пенхоллоу. Не будете ли так любезны убраться отсюда?

   Эта невероятная грубость, вместо того чтобы вызвать новую вспышку гнева у Пенхоллоу, казалось, пришлась ему по душе. Лицо его слегка разгладилось, и он с легким смешком спросил:

   – Что вам угодно, дикая кошечка?

   – Прежде всего, пусть выйдет Марта! – сказала Вивьен, не вынимая рук из карманчиков своего твидового костюма.

   – А какого черта вы решили, будто можете распоряжаться в моей комнате?

   – Я не уйду, прежде чем не выскажу то, зачем пришла. Вас я не боюсь, и уж МЕНЯ-ТО вы не заставите рыдать! – процедила она так презрительно, что Пенхоллоу просто удивился.

   – Иди, Марта! – приказал он. – Что стоишь, словно глухая тетеря? Иди, иди.

   – И не подслушивай за дверью! – добавила Вивьен.

   – Экое диво, что мистер Юджин взял вас в жены, – проворчала с усмешкой Марта. – Вы нас всех живьем съедите, вот что...

   Марта вышла. Кошка, изумленно навострившая уши при словах Вивьен, снова занялась своим туалетом.

   – Ну что ж, налейте мне выпить, – сказал Пенхоллоу. – И себе налейте.

   – Я не пью так рано, – сообщила Вивьен. – Да и вам не посоветую, если вы еще не конченный алкоголик.

   – Откуда столько наглости?! – восхитился Пенхоллоу, щерясь на нее. – Что это на вас нашло? Готов спорить на последний шиллинг, вы меня задушить готовы...

   – Мне-то что, пейте, если хотите. Это только растравит вашу подагру, и все мы снова не будем спать ночью... Ну да что за беда! Что будете пить?

   – Стакан кларета. Это слабенькое винцо еще никому вреда не сделало. Мой дед ничего в рот не брал, кроме кларета, все последние годы своей жизни, а прожил он восемьдесят пять лет, к вашему сведению. Вы найдете бутылку в угловом буфете.

   Она подала ему вино, а сама отошла назад, к камину. Он наполнил стакан, осушил его, снова наполнил и после этого откинулся на подушки, приготовившись слушать.

   – Ну, так что же у вас за дело? Вы решили, что я сегодня мало выслушал женских глупостей?

   – Да вы просто задира, – спокойно заметила Вивьен, глядя прямо ему в глаза. – Почему бы вам не попробовать задирать кого-нибудь не такого беззащитного, как Фейт?

   – Это вызов? Пожалуйста, попробую начать с вас! Что вы мне – вы просто испорченная девка, вот кто!

   – Испорченная? Конечно, в этом доме легко испортиться... Так вот, я пришла, чтобы сказать вам о том, что я намерена уехать отсюда.

   – Так что же вас останавливает? – с любопытством спросил Пенхоллоу.

   – Вы. Я не могу оставить Юджина. Я привязана к нему.

   – А что я ему? Он сам себе хозяин. Попробуйте его убедить уехать вместе с вами.

   – Юджин болеет. Поэтому ему трудно обеспечить семью совершенно самостоятельно.

   Она чувствовала, что ей все труднее сдерживать свой гнев.

   – То есть он любит притворяться больным? Ах, знаю я Юджина! Это такой лентяй, которых свет не видывал! – Пенхоллоу гадко хихикал. – А зачем же вы ему дали приехать сюда?

   – Я не думала, что мы задержимся тут надолго.

   – Ха! Ну и дурочка! Юджин очень уютно устроился здесь. Теперь вам его с места не сдвинуть...

   – Но ведь он не жил здесь, когда я выходила за него замуж! – напомнила Вивьен.

   – Да, он пробовал свои крылышки... Ну да я не обижался. Все равно я знал, что он вернется.

   – Все дело только в вашем желании властвовать! – презрительно улыбнулась она. – Вы всех хотите держать в подчинении... Но со мной это не пройдет.

   – Не пройдет? – Улыбка, появившаяся на его лице, слегка испугала ее. – Но вы же хотите забрать Юджина? Тогда вам придется поплясать под мою дудку!

   Вивьен закусила губу, понимая, что ей нельзя сейчас терять присутствия духа. Она сказала очень спокойно:

   – Если вы считаете, что Юджин слишком ленив, вам следовало бы помочь ему расшевелиться.

   – К чертовой матери! Я никогда не делаю того, что «мне следует сделать»! Словно вы не знаете этого!

   Она пропустила это мимо ушей.

   – У меня есть право иметь свой собственный дом.

   И глупо ожидать от меня, что я стану жить в чужом доме, полном родственников! Да я лучше буду с голоду помирать, чем терпеть все это безобразие!

   – Хо-хо! Помирать с голоду! – захохотал Пенхоллоу. – Хотел бы я видеть, какой у вас будет рай в шалаше! Ну-ну, давайте, поживите отдельно! Очень скоро вы все равно вернетесь, поджав хвост!

   – Почему бы вам не дать Юджину небольшое содержание? – спросила Вивьен. – Ведь это будет стоить вам ничуть не больше того, что вы тратите на нас сейчас...

   – А я попросту не хочу – вот и все, – заявил Пенхоллоу.

   Вивьен, держа руки в карманах, изо всех сил впилась в кожу ногтями сквозь тонкую ткань.

   – Вы думаете, что одолели меня, но это не так. Я заберу Юджина, я вырву его из этого дьявольского мира... У вас есть Раймонд, есть Ингрэм, так почему же у вас должен быть еще и Юджин? Он мой муж, и у меня есть на него право!

   Он махнул рукой, рукав пижамы слетел вниз, обнажив волосатую, все еще крепкую мужскую руку...

   – Забирайте! Поезжайте куда хотите! Но только не надейтесь, что я стану вас содержать...

   Вивьен вся напряглась, потому что просить этого отвратительного человека даже о самой малости всегда было для нее пыткой... И все-таки она сказала:

   – Я не могу его забрать, пока вы делаете все, чтобы его оставить. Да, он выбирает путь наименьшего сопротивления, это верно, потому что у нас не хватает денег. Но... Но если бы вы... если бы вы дали ему небольшое содержание, чтобы я могла скромно содержать на него дом, то я... я... я была бы вам благодарна.

   Старик широко улыбнулся, ясно давая понять, как ему приятно видеть ее мучительные усилия... Он снова наполнил свой стакан.

   – Мне ваша благодарность не нужна. Нет уж, девочка моя, вы у меня будете сидеть на цепи во дворе, вот так! У меня ведь есть чувство юмора, мне нравится все смешное. Очень меня забавляют ваши щенячьи попытки оборвать эту цепочку! Или вы все думаете, что раз у меня подагра и я валяюсь в постели, то я уже потерял над вами власть? И вы решили испробовать, смогу ли я распоряжаться своими домочадцами по своей воле, а не по вашей? Ха!

   – Боже мой, как же я вас ненавижу! – выдохнула она, глядя ему в глаза.

   Улыбка его стала еще шире.

   – Я знаю, крошка, знаю. Но я по этому поводу не лишусь сна и аппетита. Меня в жизни многие ненавидели, и все они получали от меня в ответ то же самое.

   – Надеюсь, что вы допьетесь до смерти! – пожелала она ему. – Я буду плясать на ваших поминках!

   – Вот это девчонка! – он похлопал в ладоши. – Ну давайте, давайте, прокусите мне горло! Я вас буду держать здесь просто для забавы! Теперь у меня ведь такая скучная, праведная жизнь. И она была бы невыносимой, если бы вы время от времени не изливали на меня свой яд – как бальзам на душу!

   – Вы... Вы продержите в этом вонючем болоте Юджина до тех пор, пока он не перестанет быть хоть на что-то годен! Вы испоганили жизнь всем своим детям и этой несчастной дурочке Фейт только потому, что вам все хочется сделать по-своему! Но вы не сможете изгадить жизнь мне, я вас предупреждаю!

   – Ну, валяйте, попробуйте побороться со мной! – хохотнул Пенхоллоу, суча ногами под одеялом. – Я же знаю, что у вас есть камень за пазухой. Так что же вы его не кинете?

   Она не ответила ему, потому что в этот момент раздался стук в дверь, Пенхоллоу крикнул: «Войдите!», и появился Юджин.

   Юджин был высоким, сухощавым брюнетом тридцати пяти лет, и даже по его походке чувствовалось, что его постоянные жалобы на болезнь были просто удобным предлогом не делать того, что от него требовали. Он передвигался слегка вперевалку, задумчиво, словно нехотя. Всю жизнь он предпочитал избегать всего неприятного и всегда издалека чуял приближение проблем, которые могли бы угрожать его удобству и спокойствию. Когда он увидел Вивьен, стоящую с высоко вздернутым подбородком у камина в отцовской комнате, он застыл в дверях, раздумывая, а стоит ли вообще сюда заходить...

   Пенхоллоу, заметив это, резко сказал.

   – Ладно, хватит колебаний! Проходи, Юджин. А вот твоя жена, пришла полюбоваться на меня...

   У Юджина была необыкновенная улыбка. Он улыбнулся Вивьен так, словно сердечно сочувствовал ей и готов был заключить ее в объятия. Впрочем, на самом деле улыбка эта могла означать и нечто совершенно иное... Но Вивьен сразу растаяла. И теперь, после шести лет брака, она все еще нежно любила его. Она инстинктивно подалась к мужу. Он обнял ее за плечи:

   – Ну, так что же случилось, маленькая моя?

   – Это неважно, – пробормотала она, горло ее судорожно сжималось. Она нашла его руку, нежно пожала ее и, слегка покачиваясь от нахлынувших чувств, пошла к двери. Она позабыла сейчас обо всем. А Юджин, как всегда, не проявил ни малейшего интереса к тому, что здесь только что происходило, резонно полагая, что это только его расстроит.

   Он уютно расположился в кресле у камина и добродушно заметил отцу:

   – У вас, сэр, самая теплая комната во всем доме! Послушай, отец, тебе разве не говорили, что тебе вредно вино? А может, ты хочешь споить меня, а?

   – Налей себе! – отозвался Пенхоллоу. – Это получше той дряни, которую готовит тебе аптекарь!

   – Увы, я не унаследовал твоего могучего пищеварения! – вздохнул Юджин. – Не обижайся, отец, но в доме надо провести центральное отопление, здесь круглый год стоит дикий холод!

   – Когда я помру, можешь этим заняться. Но пока я жив, здесь все будет как в доброе старое время. Ты зачем ко мне пришел? Потрепаться о пустяках?

   – О да, конечно! И потом, мне страшно нравится эта комната! Она очень, очень теплая... И потом, атмосфера здесь... артистическая... гм!.. Во всяком случае, атмосфера здесь... гм!.. не целиком определяется твоей старой жирной собакой...

   – Она стара, как и я, какой с нее спрос! – рассмеялся Пенхоллоу.

   – Но ты еще пока не протух до такой степени, – сказал Юджин вполголоса и продолжил: – А что, ты и вправду решил отозвать Клея из колледжа?

   – Ага, тебе нажаловалась Фейт?

   – Не могу сказать, что именно нажаловалась, я вообще не способен выслушивать чужие жалобы – они вызывают у меня переутомление и скуку. Но Фейт была так возбуждена, что это меня не слишком утомило. Я шел с тобой посидеть просто так... Однако Фейт говорит, что ты намерен послать Клея учиться юриспруденции у Клиффорда?

   – Это все, на что он способен! – заявил Пенхоллоу. – Он не сделает успехов в Кембридже, даже если пробудет там всю свою жизнь!

   – Вероятно, ты прав, – кивнул Юджин. – Но ведь и вреда от этого нет. Он ведь такой... хиловатый...

   – Я всегда удивлялся, как это у меня мог появиться такой сын! – раздраженно бросил Пенхоллоу.

   – Ну что ты, отец! – Юджин улыбнулся своей очаровательной улыбкой. – Что касается Фейт, она всегда казалась мне лишенной... гм!.. той склонности к приключениям, свойственной всем членам нашей семьи... Так ты все-таки хочешь вернуть Клея в Тревелин?

   – Ты с ним споешься, не сомневаюсь!

   – О да, возможно, но я не думаю, что Раймонду это придется по душе...

   – Здесь хозяин я, а не Раймонд! – резко сказал Пенхоллоу.

   – Но ведь вопрос еще и в Клиффе!

   – А с ним что за беда? – оскалился Пенхоллоу.

   – Нет, я просто недоумеваю, какими пытками ты заставишь Клиффа взяться за обучение Клея? Все-таки и у Клиффа имеется некий предел доброжелательности, не так ли?

   – Мой племянник Клифф будет делать то, что я ему велю! – объявил Пенхоллоу. – Вряд ли ему захочется, чтобы я вышвырнул его старую глупую мать вон из этого дома! А если не он, так его жена этого не захочет! Понятно тебе?

   – М-да, на сей раз ты оказался хитрей, чем обычно, – пробормотал Юджин. – Бедный старина Клифф!

Глава четвертая

   Если бы только Фейт могла найти Лавли, она всласть порыдала бы на ее уютной груди... И Лавли, безусловно, утешила бы ее своим мягким медовым голоском...

   Но Фейт попросту не дошла до нее. Первым человеком, который встретился ей после Вивьен, был Юджин. Фейт хотелось облегчить душу немедленно, но с Вивьен она не стала бы заговаривать, а Юджин так тепло улыбнулся, что Фейт позабыла всю свою антипатию к нему, забыла о том, что всегда ненавидела его мягкий лживый голос, и сбивчиво стала рассказывать ему о невероятной грубости и страшной жестокости его отца. Юджин постарался улизнуть от Фейт как можно скорее, сославшись на головную боль и неотложные дела, которых, по правде говоря, у него не было уже несколько лет. Фейт устало поднялась к себе в комнату и позвонила прислуге. Когда пришла горничная, Фейт прежде всего попросила к себе Лавли, но горничная сообщила, что девушка ушла в деревенский магазин за ситцем. Фейт была слишком занята своими переживаниями, чтобы оценить всю странность похода в магазин за тканью в середине рабочего дня. Она отпустила горничную Джейн, опустилась на диван и все последующие полчаса занималась тем, что снова и снова обдумывала все сказанное ею, ответы Пенхоллоу, его грубость и несправедливость к Клею, и слезы снова стояли в ее глазах. Она чувствовала себя прижатой к стенке, и рядом не было никого, готового ей помочь. Она стала в возбуждении ходить по комнате взад-вперед, но это мало ей помогло, она только ощущала, как ее мучительное беспокойство нарастает.

   В этом раздерганном состоянии ей вдруг пришло в голову отправиться в Лискерд, к Клиффорду Гастингсу.

   Поскольку Фейт так и не научилась водить машину, а до Лискерда было добрых семь миль, требовалось прежде всего найти шофера. Казалось бы, в доме, где полно слуг, найти водителя нетрудно, но, хотя в Тревелине и было несколько десятков слуг – конюхов, плотников, садовников и мальчиков на побегушках, – там не было человека, специально выделенного для вождения машины. Вообще Пенхоллоу не одобрял автомобили, и, кроме Раймонда, часто ездившего по разным делам по поместью, и Конрада, с удовольствием водившего спортивный автомобиль, никто в семье не умел водить. Для нужд женщин имелся большой драндулет, с роскошным кузовом и никудышным мотором, который водил либо младший садовник, либо Джимми Ублюдок. В крайнем случае за руль мог сесть и один из конюхов, но у него машина обычно останавливалась, когда он пытался взять подъем на пригорок перед усадьбой.

   К счастью для Фейт, которая скорее согласилась бы отменить свою поездку, чем попросить Джимми Ублюдка отвезти ее, младший садовник был занят посадкой деревьев перед домом и его оказалось очень легко найти. Его облачили в кожаные краги, подобающие шоферу, и он охотно оставил свои садовые занятия под надзором старшего садовника, усевшись за руль колымаги.

   От Тревелина дорога к Лискерду вела вниз по холму, в долину Мура. Машина, натужно урча и откашливаясь, проехала по изрытой колдобинами дороге, потом по узкой тропе мимо Дауэр Хаус, где жил Ингрэм со своей женой Майрой и двумя сыновьями, Рудольфом и Бертрамом (которые очень походили на своих дядей Барта и Кона), и выехала наконец на шоссе. Вокруг развернулись прекрасные виды весеннего Корнуолла, но Фейт не обращала на природу ни малейшего внимания. Она была полностью занята мыслями о том, что же она скажет Клиффорду, племяннику Пенхоллоу, понимая в глубине души, что на самом-то деле ничего она не придумает свеженького, чтобы стоило продолжать размышлять об этом...

   Она так глубоко погрузилась в раздумья, что даже не кивнула миссис Венгрен, жене викария, которая поклонилась ей с дороги. Миссис Венгрен придерживалась строгих христианских принципов и никогда не переступала порог Тревелина, осуждая царящие там нравы, но Фейт она всегда жалела, считая, что та губит свою душу среди такой жизни, и частенько приглашала ее на чашку чая. Ее муж, весьма простой в общении и жизнерадостный джентльмен, который никогда не отказывался от стаканчика доброго вина и не был равнодушен к щедрым пожертовованиям, которые мистер Пенхоллоу делал в пользу местного прихода, иногда посещал своего грешного прихожанина. Куратор викария, мистер Саймон Уэллс, который хоть и не был коренным корнуолльцем, но владел значительным земельным наделом, считал, что викарий напрасно предпочитает закрывать глаза на творящиеся в Тревелине безобразия, и сам не склонен был посещать этот дом. Но мистер Уэллс не занимался и не интересовался спортом, и потому его мнение было совершенно безразлично для всего мужского населения Тревелина...

   Следуя в целом правильным, хотя и несколько извилистым курсом, что было видно по следам колес на пыльном шоссе, драндулет въехал в Лискерд и, грохоча, подкатил к дому в стиле короля Георга, на дверях которого был указан арендатор помещения: «Блэзи, Блэзи, Гастингс и Вембери». Табличка, однако, отражала далеко не всю правду, поскольку старший Блэзи благополучно скончался вот уже много лет назад, младший Блэзи отошел от дел, а мистер Вембери выполнял только самые простые и необременительные поручения.

   Теперь хозяином конторы по существу был Клиффорд Гастингс. Именно к нему и попала Фейт после недолгого ожидания в приемной наедине с измученным бездельем и безденежьем клерком.

   Клиффорд был одного возраста с Раймондом Пенхоллоу, но имел значительно более свежее лицо, чистую светлую кожу и открытый взгляд, благодаря чему казался младше своего двоюродного брата. Он почти ничем не походил на свою мать, а кроме любви к охоте с гончими и некоторой слабости к хорошеньким женщинам его вообще ничто не роднило с семейством Пенхоллоу.

   Когда Фейт вошла, он вскочил из-за стола, утыканного ручками и заваленного многочисленными бумагами, и радостно приветствовал ее. Он имел приятное свойство всегда обращаться с людьми по-дружески, а уж своих родственников встречал неизменно тепло.

   – Как дела, Фейт?! – вскричал он. – Как мило с вашей стороны, что вы заехали! Ну, расскажите, что у вас хорошего? Как поживает дядюшка Адам? А моя мама? Ага, неплохо, вот и хорошо. Ну, садитесь, садитесь... Расскажите, как идут дела.

   Не расположенная терять время в светских разговорчиках, Фейт сразу взяла быка за рога.

   – Клифф, я приехала к вам умолять помочь мне!

   Он сел в свое кресло. На его лице выразилось легкое расстройство, поскольку Клиффорд был из тех людей, которые сразу же инстинктивно начинают соболезновать собеседнику, подстраивая выражение лица и голос под него...

   – Всем, чем смогу, я вам помогу, конечно. Что же случилось?

   – Это... Это связано с Клеем... – промолвила она негромко, нервно теребя свой ридикюль.

   Выражение удрученности на лице Клиффа усугубилось от этих слов, он в беспокойстве переставил несколько предметов на столе перед собой и осторожно сказал:

   – С Клеем... Так-так... Да, точно, дядюшка Адам посылал за мной пару дней назад, он как раз хотел потолковать со мной о Клее...

   – Я знаю, – сказала Фейт. – Я с ним сегодня говорила. Клифф, вы не должны принимать его! Пожалуйста, прошу вас, скажите, что вы не согласны!

   Клиффорд понял, что ему предстоит пренеприятнейшая беседа.

   – Да, но понимаете ли, Фейт...

   – Я понимаю, что Адам собирается вам заплатить за его обучение, но я ведь знаю, как мало для вас это значит! Я не знаю, как делаются такие дела, но...

   – Клей будет просто номинально под моим руководством, – напряженно сказал Клифф. – И я не сомневаюсь, что он...

   – Он возненавидит это занятие – воскликнула Фейт. – Адам решил сделать так только потому, что не любит Клея и хочет уязвить меня! А Клей собирается стать писателем!

   – Да, да, конечно, но я не вижу причин, почему бы ему не писать, если у него будет место работы? И свой кусок хлеба, возможно.

   – Нет, вы не понимаете, – нетерпеливо перебила его Фейт. – Я просто умру, если увижу Клея, сидящего в тесной конторе и занимающегося разборкой мелких исков соседей друг к другу по поводу потравленной коровами ржи! О нет, он вовсе не для этого предназначен, мой Клей! Он сделан из другого материала, понимаете?!

   Клифф был несколько ошарашен таким напором. Он не слишком хорошо знал Клея, видел его всего несколько раз и не заметил, чтобы материал, из которого тот был сделан, не допускал бы нахождения в конторе.

   – Да, но знаете ли, Фейт, это вовсе не такая ужасная жизнь, как вам представляется. И потом, я думаю, что пареньку тяжело было бы жить, например, в Лондоне. Возьмите, к примеру, меня. Я очень неплохо устроился. Конечно, у меня не столько свободного времени, как у моих двоюродных братьев, но я вполне могу и поохотиться, иногда даже дважды на неделе, и кроме того, часто хожу на рыбалку...

   – Да нет же, это все ни при чем! Клея вовсе не интересует ни охота, ни рыбалка, ни спорт! Он артистического склада человек, понимаете! Если он будет прикован к конторке, это его просто убьет!

   Возможно, Клиффорду пришло в голову, что молодой человек с подобными амбициями вряд ли принесет какую-то пользу в его конторе, и он сочувственно покивал:

   – О да, да. Как я вас понимаю...

   – А кроме того, мне бы вовсе не хотелось, чтобы он стал гражданским адвокатом, – продолжала Фейт, все распаляясь. – И даже адвокатом по уголовным делам. Во-первых, это ему претит, а во-вторых, я не хотела бы, чтобы мой сын защищал в суде заведомо виновных людей!

   Такое странное представление о работе адвоката вызвало у Клиффа нервное подергивание глаза, но он мужественно продолжал сочувствовать.

   – Да, я вас вполне понимаю. Но все же поверьте мне, работа адвоката совсем не так плоха, как может показаться на первый взгляд... Во всяком случае, мой дядюшка Адам...

   – Адам только и делает все, чтобы оскорбить меня! – патетически воскликнула Фейт. – Сегодня утром я это выяснила! Я даже не могу вам пересказать его слова – иногда он бывает совершенно бесстыден! Он заявил мне, что уже обо всем договорился с вами, и потому я приехала сюда... Я надеялась, что сумею объяснить вам, насколько мне не хочется, чтобы Клей был под вашим началом или как это там называется! В конце концов, ведь Адам не имеет над вами власти, Клифф! Ведь он ничего не может сделать, если вы откажетесь!

   Клиффорд машинально щелкал крышкой чернильницы. На его лице было выражение глубокой задумчивости. С одной стороны, после всего высказанного Фейт у него не было ни малейшего желания принимать Клея в свою контору. С другой стороны, очень веские причины вынуждали его отказать ей в просьбе... Он не мог напрямую сказать Фейт, что из-за весьма напряженных отношений между ним и его матерью ни сам он, ни его жена отнюдь не будут в восторге, если та будет вынуждена уехать из Тревелина и приедет жить с ними. Нет, Клиффорд не был плохим сыном, но он был женат на леди, которая бы была в ужасе от появления в ее доме столь эксцентричной свекрови. Кроме того, Клиффу пришлось бы дать матери некоторое содержание, а ведь он должен был думать и о своих трех дочерях, двенадцати, десяти и семи лет, которым вскорости неминуемо потребуются расходы на поездки, уроки верховой езды, танцев, музыки, балы, наряды и прочее, о чем Клифф просто боялся думать.

   Отец Клиффорда умер, когда тот был еще школьником, и с того времени ему не пришлось особенно заботиться о содержании матери, поскольку она стала жить у своего брата, в доме, где родилась. Сам Клифф проводил свои каникулы в Тревелине, да и сейчас оставался обязанным своему дяде за то положение, которое сумел занять во многом благодаря Адаму Пенхоллоу... Одно уже это не давало Клиффу так просто отказать своему дядюшке. К этому примешивался и страх заполучить свою мамашу в качестве дополнительного члена семьи, на содержание которого нужно будет выделить энную сумму... Но Клифф не знал, как бы ему донести эту мысль до сознания Фейт, не показавшись ей при этом ужасно неблагодарным сыном...

   Он прочистил горло и с некоторой торжественностью сказал:

   – Послушайте, Фейт! Ведь как-никак, но должен же Клей чем-то заниматься? И потом, он будет жить вместе с вами, не правда ли? Ведь вам же хотелось бы этого, правда?

   Глаза Фейт снова наполнились слезами.

   – Это было бы так, если бы у нас в доме все было иначе! Но ведь Клей терпеть не может жить в Тревелине... Он не находит понимания у Адама, а его сводные братья его затирают... Они ведь не способны понять, что существуют более чувствительные натуры, чем они сами... Я страдала от этого всю свою жизнь, и поклялась, что с Клеем этого не случится!

   Разговор, кажется, зашел в те области, где Клифф, человек непритязательный, не мог ничего возразить. Поэтому он сказал:

   – Ну хорошо, мы только попробуем, и если окажется, что он не может выступать в суде, сразу же откажемся от этой затеи.

   – Ах, если вы думаете, что Адам позволит ему оставить то место, на которое он сам его определил, то вы не знаете Адама! А может быть, вы имеете в виду, что Адам может умереть? Нет, он не умрет. Он будет жить еще годы и годы, и все это время мы все будем рыбешками в его садке! Он собирается жить до восьмидесяти и дальше...

   – Послушайте, Фейт!.. – ошарашенно проговорил Клиффорд.

   Она ударилась в слезы.

   – Да, я знаю, что мне не следовало этого говорить даже вам, но если бы вы знали, что Я ОТДАЛА за то, чтобы воспитать Клея, вы не удивились бы тому, что я так взвинчена... Мне было хоть немного покойно, пока Клей был в Лондоне, вне власти Адама, но то, что ему придется вернуться в эту ненавистную обстановку приводит меня в ужас, понимаете!

   Клиффорду стало очень неуютно в своем кресле, он задвигал задом, прикидывая, насколько хорошо их разговор слышен в приемной клерку и машинистке... Он был уверен, что громогласные рыдания Фейт обладали всепроникающей силой... Он постарался ласково поговорить с ней и увидел, что она делает усилия успокоиться...

   – Ах, забрать его из колледжа в тот самый момент, когда в этом нет никакой нужды... Это просто несправедливо! – говорила она, утирая платочком покрасневшие глаза.

   – Да-да, я чувствую, что здесь какая-то ошибка, – смиренно сказал Клиффорд. – Хорошо, Фейт, я поговорю с дядей Адамом и постараюсь склонить его к тому, чтобы он позволил Клею пробыть еще года три в Кембридже. Может быть, что-то переменится в его планах...

   – Вряд ли! – заявила Фейт горько.

   Клиффорд в глубине души был полностью с этим согласен, поэтому потянулся и осторожно посмотрел на часы. Отметив, что уже час дня, Клиффорд в присущей ему мягкой манере заметил, что раз уж так сложилось, то Фейт может присоединиться к их ленчу. Клиффорд ел ленч всегда дома, с женой Розамунд.

   – О нет, увы! – отвечала Фейт. – Никто в Тревелине не простит мне, если я не вернусь к ленчу! И потом, нет особых причин обязательно видеться с Розамунд сегодня, словно я на день вышла из тюрьмы... Хотя в этом, безусловно, есть прелесть, и мне часто хотелось повидать и Розамунд и ваших девочек...

   – Вот и давайте сделаем это прямо сейчас! – воскликнул Клиффорд, вставая. – Поезжайте прямо к нам и поговорите с Розамунд буквально пять минут, а я присоединюсь к вам после этого... Я, безусловно, обдумаю то, о чем мы с вами поговорили...

   Фейт не была в восторге от Розамунд, которую она считала холодной, несимпатичной женщиной, но в этом состоянии, когда ей хотелось поделиться с кем-то своими несчастьями и огорчениями, она готова была поговорить об этом и с Розамунд. Она спустилась, села в свою старенькую машину и велела шоферу трогать. Не прошло и нескольких минут, как мотор завелся, и машина тронулась.

   Очень скоро они поравнялись с небольшим, очень милым домиком, в котором хозяйничала Розамунд. Розамунд, относившаяся ко всей семье Пенхоллоу с огромным недоверием, более-менее доброжелательно относилась только к Фейт, поэтому с радостью встретила ее и быстро отдала прислуге необходимые указания по поводу приема гостьи.

   Чистенько и красиво наряженная горничная (в отличие от кое-как одетых девок в Тревелине) встретила Фейт у дверей и провела через просторный холл в гостиную, откуда открывался вид на внутренний сад. Меблирована гостиная была довольно скромно, но вполне пристойно. Небольшой журнальный столик под орех, несколько венских стульев, небольшая софа и тяжелые темно-багровые гардины. Картины, висящие на стенах, были непритязательны, сливались с общим тоном декора комнаты и как бы не требовали к себе особого внимания. На мраморном столике у камина были выложены два-три иллюстрированных журнала, а у стены скромно стоял шкаф с рядами потрепанных книг. Везде тут было абсолютно чисто, на ковре никаких темных пятен, мебель подобрана в одном стиле.

   Фейт очень здесь нравилось, она ненавидела пышную и безвкусную обстановку Тревелина и завидовала Розамунд, у которой был такой прелестный, чистый и ухоженный дом. Оценивая пастельно-коричневые тона, в которых был выдержан весь декор комнаты, Фейт с тоской думала, что, окажись она в положении Розамунд, и ей бы удалось привести в относительный порядок свой дом, а вкуса у нее не меньше...

   Наконец к ней в гостиную вошла сама Розамунд, миловидная женщина с холодноватыми льдисто-голубыми глазами и модно взбитой копной светлых волос. Одета Розамунд была тоже со вкусом – в серый фланелевый костюм, который оживляла канареечного цвета блузка, изящные туфельки на низком каблуке и отличные шелковые чулки. Розамунд была на пять лет младше Фейт, но в ней чувствовалось гораздо, гораздо больше уверенности в себе. Она была хорошей женой, разве что несколько холодной, прекрасной заботливой матерью, привлекательной, изящной хозяйкой дома.

   Розамунд приблизилась, протянула ухоженные руки к Фейт в радушном приветствии. Они поцеловались, без особых церемоний, после чего уселись рядом со столиком, Фейт – на стул, а Розамунд – на низенькую софу. Хозяйка спокойно, вежливо попросила прислугу подать на стол, без криков и нервотрепки, которые обычно сопровождали эту процедуру в Тревелине. Вошла девушка, неся на серебряном подносе три стакана шерри, причем Фейт отметила, что все три стакана были одинаковые, а поднос был безупречно начищен.

   – Как же я давно вас не видела, дорогая! – сказала Розамунд, улыбаясь. – Расскажите, как у вас дела. Выпьете шерри?

   Фейт отпила шерри, вовремя вспомнила и осведомилась про дочек Розамунд и наконец приготовилась излить свою душу.

   Розамунд слушала ее со спокойным интересом, не возражая, но и ничего не советуя. В сущности все, о чем говорила Фейт, ее совершенно не интересовало. Ей не нравились родственники мужа с материнской стороны, она всех их в целом не одобряла, и очень сожалела, что из-за своего дела муж ее вынужден обитать всего в нескольких милях от Тревелина. Она никак не возражала против общения мужа со своими двоюродными братьями, но сама старалась не появляться в Тревелине вовсе, кроме тех случаев, когда не пойти на званый обед было попросту неприлично.

   Она знала о тех соображениях, которые вынудили Клиффорда принять навязанного ему в ученики Клея. И хотя ей казалось крайне оскорбительным такое насильственное внедрение в фирму мужа молодого и в общем-то никому не нужного молодого бездельника, все-таки она предпочла бы принять Клея в фирму, чем свою свекровь Клару – в дом. Она никогда не высказывала вслух своих претензий к матери Клиффорда, но в душе всегда считала ее крайне неуравновешенной эксцентричной старой леди, неряшливой и неопрятной, способной пустить насмарку все то идеальное воспитание, которое Розамунд старалась обеспечить для своих дочерей.

   Таким образом было бы глупо ожидать от нее, что она возьмется помогать Фейт в стремлении удержать Клиффорда от того, чтобы он принял к себе Клея. Тем не менее она внимательно и сочувственно выслушивала Фейт и полностью соглашалась с ней в том, что Адам Пенхоллоу ужасный грубиян, мучитель, тиран, невозможный человек, враг справедливости, здравого смысла и всего хорошего. Розамунд сумела также стойко перенести длительный рассказ Фейт о необыкновенных способностях Клея и только раз легонько приподняла брови в недоумении, когда Фейт, позабыв о такте, стала уверять, что уровень интеллекта Клея слишком высок для занятий юриспруденцией в провинциальной конторе рядом с Клиффордом...

   Клиффорд появился дома в половине второго, но надежды Фейт на продолжение разговора о будущем Клея рухнули, поскольку тотчас же было объявлено, что ленч подан.

   – Пойдемте со мной, Фейт! Да что я говорю, вы же знаете дорогу! – ласково сказала ей Розамунд, и Фейт поплелась в столовую.

   Там уже ждали три прелестные девчушки – Изабель, Дафна и Моника, и в присутствии детей, конечно, любые приватные беседы вести было уже невозможно.

   Девочки посещали школу в городке и одеты по этой причине были одинаково. Они во всем очень напоминали мать, вели себя превосходно, очень вежливо и толково беседовали со взрослыми. Клиффорд гордился их успехами в учебе и терзал их вопросами из разных школьных дисциплин, на которые девочки отвечали без запинки. Фейт ерзала на месте, но, пока Клиффорд общался с детьми, он, безусловно, не мог отвлекаться еще и на нее. Потом он мельком взглянул на свои наручные часы, дети сразу вскочили с мест и побежали играть. Ленч, казалось бы, закончился, но поговорить о своем деле Фейт опять же не удалось, поскольку Клифф заявил, что у него назначено деловое свидание и он страшно опаздывает. Бодро бормоча слова извинения, он уехал.

   Женщины снова вернулись в гостиную, где был подан кофе. Здесь Розамунд стала рассказывать Фейт о том, что говорила ей учительница музыки о ее Изабель, что у Моники, кажется, огромные способности к танцу, и как примерно ведет себя в школе маленькая Дафна. Фейт, со своей стороны, восхищалась девочками и удивлялась, где в наше время можно найти такую вышколенную прислугу, которая поддерживает идеальный порядок в доме...

   Незаметно за этими разговорами прошел еще час, после чего Фейт с мучительным вздохом сказала, что ей, вероятно, пора идти. Розамунд, которая сама собиралась к знакомым дамам на партию в бридж, не сделала отчетливых попыток удержать Фейт..

   Так что Фейт грустно раскланялась, поблагодарила хозяйку и села в свою старенькую машину, а через полчаса была уже в Тревелине.

Глава пятая

   Трудовой день Раймонда Пенхоллоу начинался очень рано утром, поскольку помимо всего поместья и конюшен ему надо было еще управляться с собственным конезаводом. Хотя у него и было в подчинении несколько конюхов, Раймонд с детства все самые ответственные дела привык делать сам, не надеясь на слуг и помощников. И никто из его конюхов или пастухов не мог относиться к работе с прохладцей, поскольку в любую секунду как из-под земли мог появиться Раймонд, у которого был настоящий нюх на бездельников... И его уважали, хотя не особенно любили. Во всяком случае, всем было известно, что это не тот хозяин, которого можно безнаказанно водить за нос...

   Его братья Ингрэм и Барт тоже участвовали в работе на конезаводе. В свое время Ингрэм убедил отца, что разводить лошадей на ферме просто необходимо для поддержания финансов Тревелина, где слишком много денег вылетало на ветер. Но на самом деле инициатором создания конезавода был Раймонд, а вовсе не Ингрэм, которому на правах любимчика папаши Раймонд только предоставил почетную роль выбить из Адама Пенхоллоу согласие.

   Именно благодаря настойчивым усилиям Раймонда ветхие полуобвалившиеся стойла превратились в отлично обустроенную конюшню, и здравый смысл Раймонда успешно противостоял мальчишеским и идиотским мечтаниям Барта сделать из этой конюшни место для выездки скаковых лошадей. И даже сам Адам Пенхоллоу, который всегда не слишком любил и ценил Раймонда, вынужден был, хоть бы и с ухмылкой, признать его точность в оценке качеств жеребца и его породы.

   Раймонд и Ингрэм различались по возрасту всего на один год. Они были очень похожи друг на друга, оба брюнеты с серыми отцовскими глазами, их выкармливала одна нянька. Они ходили в одну школу, потом – в один колледж и все-таки никогда не могли прийти к согласию. Во всем, что касалось жизненных коллизий, их взгляды и интересы оказывались противоположны. В детстве они беспрестанно дрались. Теперь, обретя зрелость, они приняли, так сказать, вооруженный нейтралитет в отношениях между собой.

   Во время первой мировой войны Ингрэм был ранен в ногу, после чего она у него не сгибалась в колене. А Раймонд, поскольку был признан правительством (благодаря некоторым усилиям влиятельных знакомых отца) важным производителем продовольствия, получил броню и не был призван в действующую армию. Но вот с родителями Ингрэму повезло – мать завещала ему небольшую ферму Дауэр Хаус, принадлежавшую ей, а у отца он всегда ходил в любимчиках.

   Отец не жалел на него денег, будь то оплата дорогой операции жене Ингрэма Майре, плата за обучение школьников Рудольфа и Бертрама, выплата вознаграждения полудюжине наемных загонщиков для охоты или еще что-либо подобное, например, строительство гаража... Нечего и говорить, что все это страшно раздражало Раймонда, а кроме того, ведь Ингрэму по завещанию досталось все материно наследство... Нет, конечно же, по закону Раймонд должен был впоследствии, как старший сын, унаследовать имущество отца, но то, что мать не упомянула его в своем завещании, было для него тяжелой обидой...

   Он был очень одинок, хоть и окружен братьями, в поместье, где он знал каждый камень, каждую травинку, а ведь он единственный из сыновей не был рожден здесь, в Тревелине. Даже Ингрэм, лучше всего знавший потайные пружины в сердце Раймонда, не мог догадываться о том, насколько глубоко это было неприятно Раймонду. Раймонда всегда в глубине души уязвляло то, что он родился за границей...

   А дело было так. Адам Пенхоллоу увез свою молодую жену в свадебное путешествие, в котором их сопровождала Марта, прислуживавшая Рейчел еще в родительском доме. Потом, когда родился Раймонд, к ним, кажется, присоединилась еще и Делил, сестра Рейчел. Так что Раймонду было уже три месяца, когда он впервые попал в отчий дом, в отцовское поместье. Все остальные, Ингрэм, Юджин, Чармиэн, Обри, близнецы и даже Клей – все они впервые увидели свет Божий именно здесь, в Тревелине. Казалось бы, ерунда, но британские законы имеют множество входов, а выходов почти лишены, так что полноценные права Раймонда не то чтобы были преуменьшены этим обстоятельством, но как-то поставлены под сомнение...

   Кроме того, не было никакой возможности совладать со своеволием старика Пенхоллоу. Он был крайне эксцентричный самодур, хотя ни у кого не повернулся бы язык назвать его безумцем. Правда, их старинный сосед и знакомец, Джон Пробэс, сказал как-то, что Пенхоллоу просто был рожден не в то время, какое надо.

   Сосед еще помнил деда Адама, пьяницу, заядлого лошадника, настоящего сквайра девятнадцатого века, который как раз и промотал большую часть своего имения. Адам Пенхоллоу отличался от своего деда только в одном – он не промотал и не распродал своего имения, а только заложил его в банке.

   В Адаме Пенхоллоу сочеталось, казалось бы, несочетаемое. С одной стороны, он мог годами хранить кучи золотых монет в тяжелом несгораемом сейфе, нося ключ от него чуть ли не на груди. А с другой стороны, он щедрой рукой способен был одарить несколькими сотнями фунтов кого-нибудь, даже случайного человека, несколькими сотнями, которые накапливались годами... Делал он это исключительно по собственной воле, по прихоти, руководствуясь отнюдь не соображениями материальной выгоды, а только минутным своим настроением.

   Он выдавал огромные суммы денег тем своим детям, которым посчастливилось угодить ему, в хорошем настроении кидал пригоршни золотых фунтов стерлингов своим слугам, а сына одного из них, Рубена Лэннера, послал в качестве поверенного для закупки старинной мебели на аукцион, выдав ему на руки для этого наличными более тысячи фунтов!

   Наконец, местный викарий часто оставался ни с чем, когда просил немного денег на нужды бедных прихожан или ремонт церквушки, и ему Адам Пенхоллоу часто представлялся царем Мидасом, который не ведает истинной цены золота... Старому Адаму доставляло также особое удовольствие изводить Раймонда угрозами послать Джимми Ублюдка в банк с подписанным чеком на предъявителя, если Раймонд почему-либо отказывался съездить сам по первому слову отца...

   Сейчас в кармане у Раймонда как раз был один из таких чеков, полученный им от отца в завершение утренней беседы. Их встречи редко проходили без трений, но эта выдалась особенно трудной. Раймонд отправился к отцу сразу после завтрака и нашел того в страшном раздражении, криком, кричащим на Марту, которая с виноватым видом убирала его спальню. Как только вошел сын, Пенхоллоу переметнулся на него и сразу же попытался затеять ссору.

   На гнев Пенхоллоу все сыновья реагировали по своему. Юджин всегда умел перевести все в шутку благодаря своему изощренному умению разговаривать с людьми. Ингрэм и близнецы успокаивали гнев отца тем, что сразу же смирялись и соглашались с ним. Раймонд всегда мрачно стоял у камина, выслушивал отцовские выкрики, сжав руки в кулаки в карманах бриджей так, что суставы похрустывали, и лицо у него было непреклонное... Ничто не могло так разозлить Адама Пенхоллоу, как это упорное нежелание ответить на оскорбления или проявить покорность.

   – Ты что же, оглох?! – орал он сыну в то утро. – Когда не надо, у тебя язык-то развязан!

   – Когда ты кончишь кричать, можешь взглянуть на этот счет, – холодно заметил Раймонд.

   – А, черт возьми, мне надо было сделать из тебя простого бухгалтера – вот бы ты где развернулся! – ярился отец. – Я не сомневаюсь, что ты был бы счастлив, занимаясь всю жизнь складыванием цифирек в столбик!

   Но все эти крайне обидные высказывания не произвели видимого впечатления на Раймонда. Тогда отец стал ругать Раймонда за неправильное управление поместьем, а потом – за то, что жеребец по кличке Дьявол кажется оказался бракованным!

   На это Раймонд только коротко отозвался:

   – Я уже пробовал его в скачке...

   – В скачке? – несколько даже удивился Пенхоллоу. – Но ведь он еще очень молод?!

   – Стати у него хороши, – лаконично отвечал Раймонд. – И все с ним будет в порядке.

   Они проговорили на тему о жеребцах еще пару минут, после чего отец в изнеможении откинулся на подушки и просипел:

   – Так значит, ты его готовишь на продажу? И много думаешь взять за него?

   – Да, – сказал Раймонд, не меняясь в лице.

   – Не знаю, черт возьми, откуда ты набрался такого знания лошадей? А на вид – дурак дураком...

   Старый Пенхоллоу снова почувствовал раздражение, но оно никак не могло найти выхода. Раймонд отмалчивался и в перепалку не вступал. Тогда Пенхоллоу упомянул о своих планах в отношении Клея – вернуть его жить в Тревелин.

   Это сообщение задело Раймонда, хотя и не настолько, чтобы он открыто возразил отцу. У Раймонда были аргументы против этого – во-первых, Клей еще не отучился хотя бы трех полных лет в колледже, кроме того, Пенхоллоу придется выложить солидную сумму денег за то, чтобы Клея приняли в адвокатскую фирму, причем если Пенхоллоу вдруг не станет, то Клея вытурят оттуда на следующий день и придется его содержать здесь... Но старый Пенхоллоу оборвал сына и заявил, кстати, что он считает очень своевременным, чтобы и Обри, наконец, прекратил заниматься ерундой в Лондоне и вернулся в Тревелин. Вне себя от гнева, Раймонд развернулся на каблуках и вышел из комнаты...

   Когда он вошел в конюшню, на его лице все еще сохранялось такое зверское выражение, что мальчишка-конюх, переносивший охапку сена через двор, почел за благо скрыться подальше с глаз хозяина... Двое других конюхов, которые чесали гнедую кобылу в полутемном паддоке, обменялись тревожными взглядами.

   Раймонд постоял минутку, наблюдая за работой конюхов, а потом, не найдя, к своему разочарованию, поводов для придирок, прошел дальше. Там были стойла с его собственными лошадьми для охоты, и стоило ему показаться в дверях, как в проход сразу высунулся ряд породистых лошадиных голов. Раймонд прошел мимо них, ласково трепля по гриве одну, проверяя уши у другой, и лицо его немного просветлело как бывало всегда, стоило ему попасть сюда, к лошадям... Он с удовольствием думал, что стойла отлично устроены, а недавно нанятый новый конюх выглядит бодрым, подтянутым и свое дело знает туго. Еще он вспомнил, что надо посоветовать Барту расковать его серую кобылу, и еще, что когда старый Пенхоллоу умрет... Тут он остановил свои размышления, резко повернулся и вышел из прохода между стойлами.

   В сумрачном тамбуре мальчишка отмывал заляпанную грязью попону, повешенную на жердь. Ну да, ведь Барт и Конрад обычно объезжали лошадей рано поутру, как и он сам. Раймонд быстрым взглядом окинул развешанную по стенам сбрую, начищенные до глянцевого блеска седла, кивнул в ответ на просьбу молодого конюха выдать еще гуталина и кожи и проследовал дальше, в кормовой амбар.

   Осмотрев приготовленные к раздаче корма, Раймонд вышел во двор и завел свой старый автомобиль. Он решил навестить кузницу, а затем уже ехать в Бодмин.

   Там он встретил Ингрэма, толкующего с Морганом, кузнецом. Братья коротко поздоровались, после чего Ингрэм, поигрывая своим стеком, сказал:

   – Я тут говорил Моргану, что нам лучше бы избавиться от Беглянки. Что скажешь?

   Раймонд что-то недовольно проворчал в ответ.

   – Как там наш папаша, все в порядке? – небрежно спросил Ингрэм.

   – Как обычно.

   – Послушай, не хочешь взглянуть на этого жеребчика по кличке Дьявол? Я как раз собирался съездить на верхнюю конюшню...

   Раймонд хотел посмотреть жеребца, но у него не было никакой охоты ехать туда в компании Ингрэма.

   – Нет, – сказал Раймонд. – У меня нет времени. Мне надо поскорее попасть в Бодмин.

   – А, черт, какая жалость, – бросил Ингрэм, болтая ногой. – Ну раз ты едешь в Бодмин, передай там Гитьену, чтобы он прислал мне еще дюжину светлого пива. Сэкономишь мне время на поездку туда...

   – Ладно, – сказал Раймонд. – А отсюда ничего не надо отвезти в город?

   – По-моему, ничего, – пожал плечами Ингрэм, вглядываясь в лицо брата. – А ты туда зачем? Опять в банк, что ли?

   Раймонд мрачно кивнул.

   – По-моему, папаша стал тратить не считая, а?

   – Не знаю, – сказал Раймонд. – Но если хочешь, можешь попробовать поговорить с ним. Я уже сыт этим по горло.

   Ингрэм равнодушно рассмеялся:

   – А, опять крови жаждет и со всеми ссорится? Оставь его в покое, мой тебе совет, и он перестанет дергаться. У тебя никогда не было ни на грош такта, в этом твоя беда.

   Раймонд сел в машину и включил зажигание.

   – Он хочет выписать сюда Клея, – мрачно сказал он, не глядя на брата.

   – А, черт! – воскликнул Ингрэм, вскакивая на ноги с бревна, на котором сидел.

   – И кроме того, еще и Обри! – добавил Раймонд, легонько газуя на месте.

   – Пропади всё пропадом, вот дьявол! – взвизгнул Ингрэм, сразу теряя всю свою напускную небрежность.

   – А, по-моему, остается только смеяться, – с угрюмым сарказмом заметил Раймонд и, блеснув глазами тронулся с места и поехал.

   До Бодмина ехать было недалеко, а прибыв туда он довольно быстро управился с банком. Получив на личные, он вышел из дверей банка, где почти лицом лицу столкнулся со своей теткой Делией Оттери. Она, быстро шла по улице, вся в развевающихся ленточках трясущихся на ветру рюшах и вуалетке, держа в одно руке тяжелый пакет с продуктами, а в другой – вмести тельную кожаную сумку. Вокруг шеи ее была неумел» обмотана горжетка из тех, что были в особой моде пере первой мировой войной.

   Все, кто знал Делию в молодости, в один голос утверждали, что она была прелестна, только ее всегда задвигала на второй план ее сестра Рейчел. И племянник Делии, по возрасту не имея возможности знать об этой прелести тетушки Делии, должны были верить на ело во. Сами они знали только неопрятную преждевременно поседевшую старую деву, с вечно нечесаными волосами, которые противными косичками свисали на плеч! и спину... Ее девичья стройность слишком рано сменилась старческой костлявостью, которую только подчеркивала ее блёклая, тусклых тонов одежда, – она всегда боялась свежих красок и смелых расцветок.

   Неожиданно столкнувшись со своим племянником в первый момент она покраснела от неожиданности радости, но потом спохватилась, засмущалась, уронил; свою сумку на тротуар и как-то сдавленно пискнула:

   – О, Раймонд! Как я рада тебя видеть... Такой сюрприз...

   Стильно и добротно одетого и постриженного Раймонда всегда страшно раздражала расхристанность нелепый вид его тетки, и он процедил сквозь зубы, ни чуть не стараясь изобразить даже показной радости:

   – Привет, тетушка! – и нехотя нагнулся поднять ее сумку с земли.

   Делия стояла и щурилась на него своими близорукими глазами, глуповато улыбаясь.

   – Да... Вот уж сюрприз так сюрприз... – бессмысленно повторила она.

   Вообще говоря, Раймонд приезжал в Бодмин не реже двух раз в неделю, а мисс Оттери ходила в продовольственный магазин каждое утро, так что в их встрече не было ничего особенно удивительного. Но все Пенхоллоу давно уже пришли к заключению, что Делия слаба рассудком, поэтому Раймонд не стал затевать долгой беседы, а просто заметил:

   – Я заезжал по делам. Как поживаете? Как дядюшка Финеас?

   – О, прекрасно, конечно, прекрасно! А как вы – тоже ничего? Все здоровы, надеюсь?..

   – О да, у нас, как всегда, все в порядке, – ответил Раймонд с легкой вынужденной улыбкой.

   – Вот и хорошо! – сказала Делия. – А как поживает малышка Фейт? Я ее уже целую вечность не видела! Не знаю, почему так получается, но неужели у нее не находится времени навестить нас...

   – С ней тоже все в порядке, – кратко сообщил Раймонд.

   Они еще постояли друг напротив друга, мисс Оттери слегка дрожа – то ли от возбуждения, то ли от холодного ветерка, а Раймонд – напряженно соображая, как бы ему поскорее отцепиться от нее.

   – Ах, это такая радость – видеть тебя, милый, ты очень, очень хорошо выглядишь! – сказала Делия после тягостной паузы. – Я только хотела сказать, что Финеас вспоминал о вас в тот самый день, позавчера, ну правильно, это был вторник, потому что я встретила Майру здесь, в городе, собственно, именно поэтому я и подумала тогда – Боже мой, я же не виделась с вами со всеми целую вечность! А вот теперь я тебя вижу! Это такая радость, знаешь ли...

   – Да, – сказал Раймонд, который не сумел придумать в ответ ничего путного. – Давайте я вам помогу донести это все до дому?

   Она снова зарделась, словно девушка в семнадцать лет.

   – О, это было бы слишком любезно с твоей стороны, милый мой! Конечно, я понимаю, что ты приехал на машине, но знаешь ли, я собиралась еще зайти тут в один магазинчик прикупить зернышек для своих канареек, а потом я думала подождать автобуса, и вообще я боюсь, было бы бессовестно заставлять тебя ждать меня, ведь у тебя, наверное, полно дел!

   – Машина стоит рядом, – молвил Раймонд с оттенком безысходности в голосе. – Я буду ждать вас вон там.

   – Я тебя не задержу ни секунды! – пообещала Делия. – Только заскочу в лавку и сразу назад. Это займет не более двух минут! А ты помнишь моих птичек? Они такие лапочки, клювики голодные...

   Не прошло и двух недель с того момента, как Раймонд навещал Делию с Финеасом в их маленьком доме на окраине городка, где ценная мебель была сдвинута в угол, а все основное пространство занимали золоченые клетки с птицами, но что поделаешь?

   Он мрачновато кивнул и не нашелся, что сказать...

   Минут двадцать спустя старушка наконец выбралась из магазина и села в машину рядом с Раймондом, прочно установив сумки со своими покупками у себя в ногах. Она принялась с живостью рассказывать, какое участие проявил хозяин магазина к делам ее птичек.

   – Он такой милый, знаешь ли, всегда поинтересуется, как они себя чувствуют, а чувствуют они себя не все хорошо, ведь ты знаешь, что Дикки у меня болеет вот уже месяц! И ведь это очень, очень похоже на тебя самого, правда, только ты больше интересуешься лошадьми, а он птичками, не правда ли? Ну конечно, тебе надо интересоваться лошадьми, так же как и ему – моими птичками! Конечно! А как поживают твои лошадки?

   Раймонд не был уверен, что на этот вопрос обязательно надо отвечать, однако он все же сообщил ей, что у него есть пара жеребцов, которых только начинают объезжать.

   – Ах, как это прекрасно! – воскликнула Делия. – Я всегда жалела, что мы забросили нашу конюшню, но хотя надо сказать, что я никогда не была такой хорошей наездницей, как моя милая Рейчел, просто я всегда любила лошадей, любила их, вот и все... И лошади всегда любили меня. Рейчел всегда нравилось кого-нибудь погонять, понимаешь, погонять, ну да она всегда была особая девочка, это я помню, и ей нравились такие, норовистые лошади, ну а меня отец, то есть твой дедушка, ты его должен еще помнить, ты ведь старший в семье, так вот мой отец, а твой дедушка часто подсаживал меня на самую, понимаешь ли, самую смирную кобылу... Но я никогда не ездила на верховую охоту, это правда. И никогда не могла себя заставить относиться к такой охоте с одобрением, знаешь ли. Но я – я никогда и не имела ничего против людей, которые так охотятся. Видишь ли, я думаю, мир был бы очень скучен, если бы мы все думали и делали одно и то же. Но ездить верхом мне всегда очень нравилось. Ты помнишь моего пони Питера, Раймонд?

   О да, Раймонд помнил этого милого, правда слишком жирного пони, и Делия расплылась в улыбке. Более того, она припомнила массу случаев, в которых этот пони проявил чудеса сообразительности, выносливости и прочие достойные качества. Несколько отклонившись от этой темы, она неожиданно прозрачно намекнула, что была бы не прочь увидеть и славных жеребцов Раймонда, поскольку она ужасно любила всех маленьких животных, детенышей, даже котят, хотя те, когда подрастут, начинают делать ужасные вещи – душить птичек, мышек, и все это ужасно... А малыши – они так прелестны, она их просто обожает – и всегда жалеет...

   – Ну что ж, приезжайте как-нибудь и посмотрите наши конюшни, – сказал Раймонд, отлично при этом понимая, что Делия не примет приглашения просто из-за страха перед Адамом Пенхоллоу.

   Но Делия тем не менее ответила длинной витиеватой благодарственной речью, когда он уже высаживал ее у дома на Азалия Лодж. Он ничего не ответил на приглашение заскочить на минуточку повидаться с дядей, а просто обошел машину и открыл ей дверцу. Но пока Делия рассыпалась в любезностях, Финеас, который увидел их прибытие из окошка, уже вышел из дому навстречу им.

   После этого элементарная вежливость не позволила Раймонду сразу же исчезнуть, и он не меньше минуты тряс руку дядюшке Финеасу, но решил не выходить больше из машины, а держал свою правую руку высунутой из окна, и над ней трудился дядюшка. Когда собственная рука старого Финеаса посинела от натуги, он наконец воскликнул:

   – Ну ладно, воистину, что мы здесь делаем? А я-то уж удивлялся, кого это Делия завлекла к нам в дом! Как это мило! Так как же ты поживаешь, мальчик мой? Нет, стой, тебе не нужно отвечать, все и так видно но твоему цветущему виду. Ты должен, слышишь, просто должен зайти к нам на минутку и освежиться кофе с фруктами. Ты слышишь, я просто настаиваю на этом!

   – Спасибо, дядюшка, но боюсь, у меня совершенно нет времени. Рад видеть вас в добром здравии и в бодрости.

   Финеас горделивым жестом отбросил на затылок седую прядь, которую ветер норовил скинуть ему в глаза. На его пальце был агатовый перстень, ногти гладко обточены и отполированы.

   – Ну что ж, Раймонд, конечно! Ты молодой человек, у тебя, должно быть, куча дел! И это правильно! А как твой дорогой папаша?

   Поскольку Раймонд знал, до какой степени Финеас не выносит его отца, он только сдвинул брови и бесцветно произнес:

   – Он по-прежнему, как всегда.

   – О! – воскликнул Финеас. – Вот это человек! Столько лет, и все молодцом! Он необычайный человек, право, необычайный...

   – Почему бы вам не заехать к нам как-нибудь и не повидать его? – с непроницаемым лицом спросил Раймонд. – Отец был бы очень рад.

   – Да вот... Может быть, на днях... – пробормотал Финеас несколько туманно, но румянец возбуждения еще горел на его щеках...

   Раймонд попрощался с теткой, она положила ему свою сухую руку на плечо, и, поскольку ясно было, что она собирается его поцеловать, он подчинился, только чуть-чуть в непроизвольном отвращении отклоняя голову в сторону, а потом сам поцеловал ее краем губ в напудренную щеку. Еще один поклон дяде, и Раймонд отъехал, развернул машину и направился в сторону Тревелина, а два старых чудака, брат и сестра, стояли на обочине дороги и махали ему вслед.


Глава шестая

   До пяти часов дня семья все еще не была в полном сборе, поскольку ни Фейт, ни близнецы не явились к ленчу. Однако за традиционным пятичасовым чаем все они, за исключением разве что самого старика Пенхоллоу, собрались в длинной чайной комнате, где на стенах были развешаны многочисленные портреты предков Пенхоллоу начиная с шестнадцатого века... Чай был подан на тяжелых и, как всегда, не слишком аккуратно начищенных серебряных подносах к тому месту, которое по сложившемуся обычаю занимала Клара. Она разливала чай и кофе и передавала чашки другим. На двух других столиках у буфета были расставлены блюда со снедью в тарелках вустерского фарфора и блюдах краундерби, и там же было разложено печенье, собственноручно испеченное Кларой. Сухощавая Майра, жена Ингрэма, довольно визгливым тоном спорила с Кларой по поводу дурных привычек дворецкого Рубена, а Ингрэм, развалившись в кресле у камина, вяло обсуждал с Конрадом достоинства и недостатки его нового жеребца для охоты.

   – Боже мой, – простонала Вивьен. – Неужели в этом доме невозможно услышать ни о чем, кроме этих лошадей? Что это за пытка!

   Барт, сидящий рядом, ухмыльнулся:

   – Погодите, скоро сюда заявится Клей, и тогда-то у вас будет масса возможностей поболтать с ним о своем, девичьем! Он будет вашим первым союзником, Вивьен, честное слово! А ты, Кон, слышал последние новости? Папаша собирается заставить Клея работать на старину Клиффа!

   – Что за вздор? Кто это сказал? – изумился Конрад.

   – Юджин. Это правда, Фейт, или нет?

   – Мне бы не хотелось это обсуждать! – сухо отрезала Фейт.

   – Ну так что из этого, Барт! – воскликнул Кон, не обратив никакого внимания на Фейт. – Ведь Клифф не возьмет его, это же ясно как день!

   – Ну что ж, ты можешь спросить у папаши, если мне не веришь, – зевнул Барт, беря с тарелки оладью и отправляя ее в кстати открытый рот.

   – О Господи, вот уж беда для Клиффорда! – сказал Конрад, и тут в его мозгу мелькнула еще одна, гораздо более неприятная мысль. – Постойте, а что, Клей, получается, тоже станет жить здесь, с нами?

   – Да, именно таков был замысел, – осклабился Барт.

   – Господи спаси! – только и сказал Конрад. Фейт, прекрасно слышавшая этот громогласный разговор, покраснела от ярости, но, поскольку она знала, что с близнецами говорить бесполезно, она попыталась отвлечь себя тем, чтобы послушать беседу Клары с Майрой.

   – Должна заметить, и в настоящее время в этом доме более чем достаточно людей, – заметила Вивьен, забирая от своего Юджина пустую чашку и протягивая ее Кларе под чай.

   – Спасибо, мышка моя, – пробормотал Юджин. – Только молока поменьше, тетя Клара, будьте так любезны... Ингрэм, нельзя ли было бы попросить тебя немножечко отодвинуться, чтобы не загораживать мне огонь... Я сегодня с утра чувствую себя безумно озябшим и боюсь, как бы мне не схватить простуду...

   – Юджин?! Что я слышу? Ты мне ничего не говорил о своем нездоровье! – взволнованно заговорила Вивьен. – Но ты себя чувствуешь не слишком плохо, надеюсь? Конечно, я видела, что ты выглядишь сегодня неважно, но я отнесла это на счет бессонной ночи, которую ты провел... Ингрэм, пожалуйста, отсядь чуть подальше от камина. Ты же загораживаешь от Юджина тепло!

   – Черт побери этого Юджина и его долбаную простуду! – беззлобно ругнулся Ингрэм, вставая со своего кресла и переходя поближе к столу. Там он шлепнул по руке Барта с грубым окриком:

   – Хватит лопать сладкое, мерзкий обжора! – после чего отобрал у того очередную оладью и сунул себе в рот.

   – Юджин, милый, но мне кажется, ты и сейчас сидишь на сквозняке! – в ужасе простонала Вивьен, ста раясь абстрагироваться от происходящего вокруг.

   – О да, крошка, но трудно сидеть не на сквозняке в этой ужасной проходной и продувной комнате, – с философской грустью отвечал Юджин.

   – Я думаю, надо послать кого-нибудь за теплой шалью! – хохотнул Барт. – А может быть, принести Юджину еще и грелку для ног?

   – О нет, мой маленький братишка, – ответил ему Юджин, совершенно, казалось, не задетый этим тяжеловесным юморком. – Но я думаю, что если бы кто-нибудь очень добрый, например ты, отодвинул бы этот экран у камина, то мне, а также всем в этой комнате – хотя это уже не столь важно – стало бы немного уютнее.

   – Ах ты черт! – восхитился Барт. – Откуда столько нахальства!? Чтобы я стал поднимать для тебя эту громадину!

   – Ну ты если не сделаешь этого, сделаю я! – воскликнула Вивьен, ставя на стол чайник и бросаясь к массивному многослойному металлическому экрану.

   – Ладно, ладно, не надо глупить, надорветесь! – сказал Барт, вскакивая с места и пытаясь ей помочь. – Ну где, где ты хочешь, чтобы она стояла, эта чертова штуковина?

   – Прямо здесь, правее от моего кресла! – указал Юджин без малейшего смущения от суматохи, которая возникла вокруг из-за его капризов.

   – Ну вот... Так оно гораздо лучше... Вот видишь, Барт, я говорил, что все-таки заставлю тебя сдвинуть ее, и я был прав....

   – Если бы ты не был таким ужасным лентяем, ты не позволил бы Вивьен в одиночку передвигать тяжелые веши! – гневно заявил Барт, возвращаясь на свое место рядом с Ингрэмом.

   – О да, но мне вдруг пришло в голову, что твоя галантность не позволит тебе смотреть на все это равнодушно! – рассмеялся Юджин. – Конечно, я не стал бы рисковать с Коном или Ингрэмом, но насчет тебя я всегда знал, что у тебя нежная душа, мой милый! Но раз ты был так ЛЮБЕЗЕН, я сообщу тебе еще кое-что, от чего твои переживания по поводу прибытия Клея покажутся сущим пустяком... К нам скоро вернется еще и Обри!

   – Что?! – взвизгнул Барт.

   – Да нет, он не приедет, – сказал Конрад тоном большого знатока. – Ему здесь не место, он сам это отлично знает.

   – Да брось ты! – отмахнулся Барт. – Он наверняка опять проигрался... Он все у меня перебьет... Папаша всегда его почему-то жаловал...

   – Не надо паники! – продолжал спокойно Конрад. – Я готов побиться с тобой об заклад, что он не приедет.

   – Ты кретин, каких мало! Он будет вынужден приехать на день рождения старика! – сказал Барт. – Даже такой негодяй, как Обри, не посмеет забыть об этом... И если он снова проигрался, я не знаю, что я сделаю... Ах, Раймонд, скажи ты, неужели все это правда?! И Обри к нам действительно заявится?

   Раймонд, который только что вошел в комнату, спокойно заметил на это:

   – Нет, если у меня найдется кое-что сказать отцу по этому поводу...

   – Но ведь ты же ни черта не скажешь! – хохотнул Ингрэм саркастически.

   И тут вмешался Барт:

   – Послушай, Раймонд! Скажи наконец прямо, что ты думаешь. Не можешь ведь ты допустить, чтобы здесь у нас появился Обри и начал своим мерзким языком развращать наши юные души! Не обо мне, хотя бы о Коне подумай!

   Это страстное замечание вызвало взрыв хохота. Единственным, у кого на лице сохранялась скучная мина, был Раймонд. Он неторопливо подошел к чайному столу и стал ждать, пока тетушка Клара нальет ему чашку.

   – Ну да, старику только и осталось вызвать домой еще и Клея для полного комплекта – с мягкой грустью высказался Юджин. – Какой у нас сегодня, однако, получился знаменательный денек, нечего сказать...

   – Да-а, вот тебе раз, а вот тебе два! – сказал Конрад, отрезая себе огромный кусок пирога. – А неплохо бы услышать еще и мнение Вивьен. И вообще всей той массы людей, которые живут в нашем доме...

   – Ты не беспокойся об их числе! Мы всех способны прокормить! – хладнокровно заверил его Раймонд.

   – А за каждый прожитый здесь день они нам очень благодарны!

   Вивьен густо покраснела, а Юджин, как бы невзначай, спросил:

   – Это что, в мой огород камешки?

   – Вероятно, – бесцветным голосом отвечал Раймонд.

   – Ага, ну теперь, по крайней мере, мы знаем, чего нам ожидать! – нехорошим смехом засмеялся Ингрэм.

   – Раймонд всегда так нежен, заботлив к своим родным и даже немножко перехлестывает со своими братскими чувствами...

   Раймонд тихо помешивал ложечкой сахар в чашке, не глядя на Ингрэма. Его губы искривились, словно он что-то хотел сказать, но сдержался...

   Барт, отрезая себе от пирога здоровенный кусок, громогласно спросил:

   – Слушай, Рай, а может быть, ты намерен всех нас выгнать вон, когда старик помрет?

   Раймонд на секунду нахмурился, словно от боли, а потом так же спокойно сказал:

   – Наоборот, старик завещает все тебе, если ты только будешь вести себя без дураков...

   – Не знаю, на что ты намекаешь, – проговорил Барт, густо краснея. – Но я и сам хотел бы, чтобы старик поторопился со своим завещанием, потому что...

   Глаза Ингрэма бегали от Раймонда к Барту.

   – Черт вас возьми! – воскликнул он. – О чем это вы? И что это ты такое говоришь, маленький Барт?

   – Ничего. Это тебя не касается.

   – Ага, ЛЮБОВЬ! – пробормотал Юджин. – Мечты молодости...

   – Ну да! Как одно связано с другим? При чем тут любовь и наследство?.. – в сомнении заметил ему в ответ Ингрэм, совершенно расстроенный...

   Но в этот интересный момент Ингрэма отвлекла его жена Майра, которая спросила, как он относится к высказыванию их кузнеца о том, что их дети лучше научатся езде верхом на лошади, если будут терпеть боль и падать на скаку. В связи с этим она начала развивать тезис о неспособности Бертрама и Рудольфа сколько-нибудь продолжительно выносить страдание, и этот слюнявый разговор так нехорошо подействовал на Барта, что тот попросту вышел из комнаты.

   Барт нашел свою Лавли в одном из коридоров; девушка стояла лицом к окну и разглядывала садик, посаженный тетушкой Кларой... Заслышав его шаги, она повернула к нему лицо и улыбнулась всепозволяющей улыбкой... Он схватил ее без особых церемоний и повлек прочь...

   – О Господи, как давно я не видела тебя... – простонала она томно...

   Она вдруг приподнялась на цыпочки и поцеловала его в губы своими раскрытыми губами... Потом проговорила грудным, страстным голосом:

   – Сегодня!..

   – Но только на пару минут!

   – Нет, на полчаса...

   – О Боже! Я не могу так! Нет уж, лучше зайди сейчас в классную комнату...

   Он прошел с ней туда и потом одним ударом каблука захлопнул за собой дверь... Сперва они просто целовались, потом она, как бы ослабнув, опустилась на старинную софу... Но ее нежные ручки лежали на его груди и не позволяли приблизиться вплотную, к чему Барт так стремился... Она, слегка прикрыв глаза, расслабленно повторяла:

   – Не сейчас, Барт... Только не сейчас... Нет... Барт совсем сошел с ума после этих слов.

   – Ты маленькая чертовка, я теперь вовсе не верю, что ты меня хоть немного любишь! – заявил он, задыхаясь.

   – Ах, меня так легко обмануть такому джентльмену, как ты... – она то ли горько смеялась, то ли сладко плакала, не понять... – Ты меня обманешь...

   Он схватил ее и бросил на себя, так, что ее голова оказалась у него на коленях.

   – Я женюсь на тебе, Лавли! Клянусь тебе! Я женюсь на тебе!

   Она, не делая ни малейших попыток высвободиться из его объятий, произнесла все так же горько:

   – О нет, нет... Это вряд ли будет...

   Его рука, ласкавшая бедро девушки сквозь тонкое сукно, вдруг напряглась, коснувшись чего-то сокровенного...

   – Лавли, я схожу с ума... Ну давай же...

   – О нет, мы должны быть терпеливыми! – отвечала она. – Барт, любовь моя, дай мне сесть нормально и остаться приличной девушкой... Нет, нет, нам нужно быть осторожными...

   Он освободил ее из своих объятий, и она сразу стала приводить в порядок свои растрепанные волосы и платье...

   – Черт побери! Я в конце концов сам себе хозяин, и я сделаю то, что решил! И если даже папаша не оставит мне ферму Треллик, я смогу и сам заработать себе на жизнь! Я способен на это, в отличие от моих слабосильных братьев!

   Она тонко улыбнулась:

   – Надо еще поискать того, кто захочет нанять тебя на работу, милый... С твоим диким нравом, с твоими амбициями, со всей той кашей, что у тебя в голове... Мы небогато будем жить, думаю, даже если ты получишь эту ферму...

   Он оскалился:

   – Нет, брось, ты ничего не знаешь! Я чертовски нужен Раймонду. Он наймет меня для работы на конезаводе, вот увидишь.

   – Нет, милый, это не так. Попробуй только рассказать своему братцу Раймонду, что ты собираешься жениться на Лавли Трюитьен, и увидишь, что за этим последует... Но более того, он ничего и не может сделать для нас, даже если бы хотел, пока твой папаша жив...

   – Ну ладно, так или сяк, я могу устроиться работать тренером верховой езды сам по себе.

   – И все равно тебе на первое время нужны будут деньги, милый! А если ты вступишь во владение Трелликом со всеми его долгами, то будь уверен, тебе еще не один месяц придется с ними расплачиваться...

   – Да, но я не стану ждать!

   Она глубоко и прочувствованно вздохнула.

   – Почему бы тебе, Барт, не пойти по тому пути, который тебе прочит отец? Это было бы проще для тебя...

   – Послушай, я и без того просто болею, ловя тебя по закоулкам, так что и вправду лучше бы мне отдаться воле отца и больше ничего не желать! Вот лафа бы настала! Но только он много болтает, да мало что для меня делает...

   – Подожди! – оборвала его Лавли. – Мало ли еще что случится, милый, и во всяком случае, сейчас не самый подходящий момент говорить ему неприятные вещи... Он теперь, вероятно, влезет в долги после получения того письма от Обри, о котором мне сказал мой дядя... Так подожди же, любовь моя!

   – Не знаю... Мне кажется, ты просто не хочешь выйти за меня! – мрачно заметил Барт.

   Она склонилась к нему, приникла к его груди, и ее ручка крепко сжала его руку...

   – Нет, мой милый, мой дорогой, я решила выйти за тебя, и ты об этом знаешь... И ты знаешь, что я буду тебе хорошей женой, хоть я и не из твоего круга... Но знай, что никто из твоих братьев, а прежде всего твой отец, не позволят тебе жениться на мне – это уж точно! Но мы должны понимать их. И вести себя соответственно. Если они раскусят нас раньше времени, то просто заставят меня уехать, а ты даже не сумеешь меня проводить – вот так!

   Он захохотал, хотя в глубине души не был уверен, что ему все удастся, как он задумал.

   – Неужели ты, крошка, думаешь, что кто-нибудь из них способен меня удержать? И вообще, что я позволю себя удержать кому-нибудь?

   – Да, я думаю, что Конрад на это способен! – настаивала она. – Мне кажется, он только и хочет, что моей смерти!

   – Что за ерунда? – переспросил Барт. – Ты сошла с ума, милочка! Ведь Кон мой близнец!

   – Но ему тоже не чужда ревность! – заявила Лавли с некоторым кокетством.

   Но Барт только захохотал в ответ. Он считал, что если Конрад и мрачен, то это только от несварения желудка. И когда Лавли заметила, что Конрад может сообщить о своих сомнительных наблюдениях старику Пенхоллоу, Барт сразу же ответил:

   – Нет, это исключено. Даже Юджин этого не сделает...

   Ее пальцы переплелись с его...

   – Да, но ведь это может сделать Джимми...

   – Что?! – взревел он.

   – Ах, тише, тише, милый, нас ведь могут подслушивать горничные! Нет, конечно, Джимми не станет разносить сплетни, не думаю... Хотя это ничего ему и не стоит.

   – Я убью негодяя, если только обнаружу, что он сплетничает обо мне! – мрачно пообещал Барт. – Ишь ты, он будет рассказывать обо мне моему отцу! Много чести! Не бойся, милая, он не станет совать нос в мои дела! Не посмеет.

   – Нет, он может причинить тебе большие неприятности... – простонала тихо Лавли.

   – А какого черта, скажи на милость?

   Она не смогла бы объяснить ему словами свои смутные догадки, даже если бы у нее под рукой был весь огромный шекспировский словарь. Эти предчувствия не могли быть высказаны вслух, да и не было у Барта ни малейшего уважения к примитивному уму Джимми. Но насторожило его вдруг другое.

   – А ты сама ему ничего не рассказывала? – тревожно спросил он.

   Она соврала. Она не могла сказать Барту о том, что в минутном приступе заносчивости она похвасталась Джимми Ублюдку, что скоро выйдет замуж за сына Пенхоллоу. Она очень боялась припадков гнева у вспыльчивого Барта. Гнев у Барта обычно быстро проходил, но за это время он иногда успевал совершить непоправимые поступки, которых никогда не сделал бы в нормальном состоянии.

   – Нет, нет, Барт, но ведь Джимми – такой мерзкий проныра и доносчик! В этом доме ничего не делается без того, чтобы он не пронюхал об этом!

   – Ладно, меня не интересуют ни Джимми, ни еще кто-нибудь! – заявил Барт. – Я тебя хочу и добьюсь тебя, понятно?

   – Сумей получить Треллик, а дальше вряд ли кто-нибудь сможет тебя остановить... – шептала Лавли. – А иначе я вряд ли смогу выйти за тебя, милый...

   Ее ласковый тон смягчил смысл ее слов. Но Барт не заметил того, что в сущности она предлагала ему определенного рода сделку. Он не был так чувствителен, как она, которую все обстоятельства жизни подталкивали к выработке осторожности и опасливости души...

   – Ладно, я постараюсь убедить старика... Но если он даже не согласится... – пробормотал Барт, но она мягко прервала его:

   – Тогда нам придется подумать о чем-нибудь другом.

   Его объятия стали крепче. Он приподнял ее лицо за подбородок и посмотрел в ее глаза.

   – Нет никакой разницы! – сказал он раздельно и жестко. – И ни о чем другом я думать не собираюсь. А вот ты, крошка? Ты бросишь меня, если только отец откажет мне, не правда ли? Уверен, теперь я уверен в этом!

   Ее губы снова слегка приоткрылись, приглашая его к поцелую, однако Барт не двигался, глядя ей в глаза нехорошим взглядом.

   – Не будь же таким глупеньким! – томно вздохнула Лавли. – Ведь я люблю тебя больше жизни, милый... У меня никого и никогда не будет в жизни, кроме тебя...

   Барт удовлетворился этим расплывчатым обещанием. Но сама она не могла бы даже в уме решить, правду ли она сказала или нет. Пока надеялась на успех, все мысли о возможном провале она отодвинула на второй план. Об этом придется думать, если не пройдет первоначальный план. А вот если он пройдет... Она хорошо знала своевольный характер Барта и понимала, что он не прощает измен, даже совершенных просто на словах, в беседе... Зато если он станет настоящим хозяином, то благодаря своему знанию фермерского дела, лошадей и тому страху, который он нагонял на своих работников, он встанет на ноги, обязательно встанет, и вот тогда-то она, Лавли, будет ему верной и надежной опорой...

   Как только к Барту вернулось хорошее настроение, она еще раз подготовила его к беседе с отцом, несколько раз повторив, что главное – выбрать момент, когда отец будет весел и склонен раздавать щедрые дары, и тогда еще раз затронуть вопрос о наследовании Треллика. Барт со смехом заявил, что она маленькая умница, и целовал ее так много и так крепко, что у нее стало перехватывать дыхание, а губы побагровели... Он насмешливо обещал, что будет во всем следовать ее мудрым указаниям. Но в глубине души он признавал, что если бы взялся действовать сам, то прежде всего двинулся бы напрямую, ввязался в дикую ссору с отцом и оказался бы в конечном счете гораздо дальше от намеченной цели, чем был... И ему было ясно, что более кружные и мягкие пути, предлагаемые ему Лавли, скорее приведут к успеху.

   Ей удалось выскользнуть из его объятий не без труда. Барт с каждым днем становился все менее управляем и все решительнее хотел обладать ею, не думая о последствиях... Он не понимал ее страха быть застигнутой в его обществе, а особенно ее боязни быть разоблаченной своим дядей, Рубеном. Ему казалось это смешным – как это можно бояться дворецкого или кухарку?

   Но для Лавли все это было вовсе не так смешно. Ей уже приходилось ловить на себе жесткий, прищуренный взгляд дяди, а от Сибиллы выслушивать самые серьезные предупреждения по этому поводу. Сибилла, помимо прочего, заявила, что пусть Лавли не рассчитывает на ее помощь, если мистеру Барту придет в голову жениться на ней. Она выслушала эти упреки молча, не посмев сказать о том, что мистер Барт уже обещал ей это... Сибилла и Рубен могли обращаться с Бартом Пенхоллоу со всей мыслимой фамильярностью старых слуг, но от одной мысли о том, что их племянница может занять не предназначенное ей место в этой уважаемой ими дворянской семье они приходили в ужас.

   Кроме того, и среди прочих служанок дома ходили всякие сплетни, но для Лавли они значили гораздо меньше, чем упреки ее дяди с тетей, и она добродушно оставляла без ответа все колкости и смешки, которыми ее обстреливали молодые горничные. Она в глубине души объясняла это завистью, поскольку эти девчонки сами с удовольствием погуляли бы с таким кавалером, как Барт, и притом отнюдь не стали бы настаивать на свадьбе... Естественно, что прочие слуги и служанки недолюбливали Лавли, считая, что она злюка и задирает нос. Но ей было все равно – ведь она собиралась стать миссис Барт Пенхоллоу и такая простецкая компания была ей совершенно ни к чему.

   Бывали минуты надежд, когда ей вдруг казалось, что старый Пенхоллоу не станет так уж сильно противиться их браку, хотя потом по трезвому размышлению она всякий раз понимала, что будет, да еще как... Иногда ей доводилось носить старику подносы с едой в спальню, если ни Марты, ни Джимми не оказывалось под рукой; старику она очень нравилась, он часто пытался ущипнуть ее за щечку и прочие части ее тела, оказавшиеся в пределах досягаемости его рук, и говорил, что она – самое прелестное создание из всех, что появлялись в его спальне за двадцать последних лет. А когда она отказывалась поцеловать его, он смеясь объявлял ее жестокосердной маленькой ледышкой...

   Однако здравый смысл подсказывал ей, что такое легкомысленное поведение не слишком характерно для будущего свекра... И она не видела надежных путей к достижению своей цели без того, чтобы вызвать гнев и ярость этого неугомонного старика...

   Она не пыталась свести дружбу ни с кем в этом доме. Правда, хозяйка приблизила ее к себе и сделала наперсницей, но Лавли в ответ на слезливые излияния Фейт вовсе не стремилась раскрыть и свою душу. Когда Вивьен намекнула Фейт на возможную связь Лавли с кем-то из сыновей Пенхоллоу, та сразу же решила проверить это и допросила Лавли. Но девушка только сказала в своей обычной, мягкой и кроткой манере:

   – Ну что вы, мэм, конечно, вы можете не беспокоиться на мой счет...

   Этого оказалось вполне достаточно, чтобы развеять подозрения Фейт. И после ужина в ответ на насмешливую угрозу Адама Пенхоллоу, будто он знает о Лавли нечто, из-за чего от нее скоро придется избавиться, Фейт сразу же поспешила ответить, что Лавли – не вертихвостка и ни за что не позволит себе иметь дело с сыновьями хозяина.

   Пенхоллоу смотрел на Фейт с невыразимым презрением:

   – Боже мой, неужели можно быть такой кретинкой! У этой девчонки просто манера такая, она всегда действует тихой сапой! И ты попомнишь мои слова, что она не побрезгует в своей игре ничем!

   – Это просто несправедливо по отношению к Лавлин! – надулась Фейт. – Вы все относитесь к ней так, только потому, что она моя служанка!

   – Не верю я ей! – заметила Клара, сидящая у камина, не отрывая глаз от своего бесконечного вязанья. – И если ты, Адам, не примешь меры, она непременно спутается либо с Бартом, либо с Коном.

   Старый Адам Пенхоллоу расхохотался:

   – Да они зря теряли время, если уже не спутались с нею, хотя бы один из них! Мальчишки сидят в доме почти что взаперти уже год! Должна же у них поиграть кровь!

   – Все было в порядке, пока Фейт не забрала ее с кухни! – проворчала Клара. – Я не сторонница того, чтобы давать всякой черни послабления и вкладывать им в голову всякие идеи...

   Но Пенхоллоу в этом с Кларой не согласился:

   – Эти девчонки сами умеют пробиваться, а идеи возникают у них в собственной голове, старая моя дурочка!

   – В любом случае мне не совсем понятно, почему это вас касается, Клара! – сказала Фейт, все еще красная от обиды. – Мне кажется, у меня есть право использовать любого из слуг, как я пожелаю!

   Пенхоллоу скосил на нее глаза:

   – Ну конечно, конечно! Только не надо вскакивать всякий раз, как Клара выскажет свое мнение по какому-нибудь поводу. И нечего по любому поводу затевать ссору!

   – Ах, ну конечно же! – воскликнула Клара, по-прежнему не поднимая глаз от вязанья. – Я вовсе не думала вас осуждать, дорогая. Конечно же, мне нет дела до того, что молодой удалец Барт и эта девица ведут себя совершенно шокирующим образом!

   Адам хохотнул:

   – Да этот мальчишка просто как две капли воды похож на меня в его годы! Он еще себя покажет, когда петушиться перестанет, он из всех них самый крепкий парень, уж поверь мне!

   – А когда ты намерен дать ему Треллик? – словно бы невзначай спросила Клара, в точности следуя инструкциям Барта, своего любимого племянника.

   – Для этого времени еще предостаточно, – пробормотал Пенхоллоу. – А пока он нужен Раймонду...

   – Не думаю, что Раймонд жалует его, как и прочих, – сказала Фейт.

   – Да?! А почему это ты так решила? – Пенхоллоу выкатил на нее глаза. – И откуда ты об этом могла узнать, скажи на милость?

   У Фейт по лицу пошли розовые пятна, как бывало всегда, если муж грубо заговаривал с нею.

   – Да в общем-то, ниоткуда, – залепетала она извиняющимся тоном. – Просто сам Раймонд не делает тайны из своего недовольства тем, что тут в доме слишком много народа...

   – Раймонд здесь пока еще не хозяин! – рявкнул Пенхоллоу. – Думаю, что он об этом помнит! А не помнит, так я ему напомню! Я здесь решаю, кого держать рядом с собою, а кого нет!

   – Ну что ты, Адам, не надо расстраиваться из-за того, что Фейт слишком буквально поняла Раймонда, когда он был в дурном настроении! Он добрый мальчик, я уверена в нем! – вмешалась Клара. – Но все-таки, как бы то ни было, Барт уже тоже взрослый, и ему тоже нужно свое хозяйство... Смею сказать, ты его убережешь от всяких проказ, как только он станет сам себе хозяином и перестанет работать на Раймонда...

   – Ничего, меня его проказы не пугают! – осклабился Пенхоллоу. – А под началом Раймонда он учится делу. Раймонд хоть и туповат, но свое дело знает крепко. У него есть чему поучиться. А дать Барту Треллик я могу и попозже. Вот и весь разговор.

   Таким образом, Клара рассказала Барту, что ее попытка не удалась. Тот только сказал:

   – Старый черт! – и скривился, как от зубной боли.

   – Барт, скажи-ка, а почему тебе вдруг так срочно захотелось получить этот Треллик? – осторожно спросила его Клара. – Уж не собираешься ли ты жениться?

   – Ну, кто же говорит о женитьбе! – рассмеялся Барт, слегка краснея. – Но ведь мне рано или поздно тоже надо обзавестись своим имением?

   – Мне и так все ясно, – невесело вздохнула Клара. – Скажи, она приятная девушка?

   – Кто? Будущая моя миссис? – он скалился, довольный. – Как ты думаешь, у меня дурной вкус? Она очень, очень мила!

   – Эхе-хе, все они милые, эти жены нового образца! – еще горше вздохнула Клара. – Взять хотя бы мою невестку...

   – Клиффорду она нравится! – заметил Барт, ухмыляясь. – Ну и что же из того? А мне эти церемонные лягушки вовсе не по душе... Я бы взял такую в постель только в качестве холодного компресса, прости за выражение!

   – Так вот значит как... – задумчиво и туманно протянула Клара, пристально посмотрев ему в глаза, а потом повернулась и пошла по коридору, оставляя беседу незавершенной.

Глава седьмая

   Поскольку дипломатическая миссия Клары провалилась, Барту пришло в голову поговорить о своих проблемах с Раймондом. Он решил, что раз Раймонду надоело держать здесь, в Тревелине, столько народа, то, может быть, он согласится помочь ему отделиться и получить Треллик. Но и это не удалось. Раймонд только едко заметил ему, что если тот хочет показать отцу, что способен управляться с хозяйством самостоятельно, то пусть покамест приложит побольше усилий здесь, в поместье, и на конезаводе... Барт не полез за словом в карман, и разговор их закончился очередной ссорой.

   Но когда Барт поостыл, он решил еще раз попытать счастья с Раймондом. Он, давясь словами, извинился за свой взрыв и объяснил временное отсутствие на работах в поместье важными делами, которые у него возникли...

   – Я знаю твои дела, – бесстрастно сказал Раймонд. – Лавли Трюитьен, не так ли?

   Барт заалел:

   – А, дьявол! Я говорю с тобой о ферме Треллик! Надо же мне когда-нибудь иметь что-то свое! Мне уже двадцать пять лет!

   – К сожалению, по твоему поведению этого не скажешь, – холодно отвечал Раймонд.

   – Послушай, Раймонд, ты говоришь так, словно хочешь избавиться от меня! Ну почему ты не хочешь замолвить за меня словечко перед папашей?

   – От тебя я вовсе не желаю избавляться. Ты очень полезен, когда думаешь о деле, а не о чем-нибудь еще. Единственный, от кого бы я хотел избавиться, это Юджин.

   – О нет, почему же? – моментально поменял тон Барт. – Он ведь такой забавный со своими болячками, а жена у него – такая живая, интересная... Нет, мне кажется, я стану по ним скучать, если они уедут! И потом, Рай, знаешь ли, я не в восторге от приезда Обри и тем более – Клея, но ведь если им все-таки НАДО приехать, то мне тем более имеет смысл отделиться!

   Раймонд нахмурился:

   – Если Треллик нужен тебе для того, чтобы привести туда свою Лавли, то ты просто болван.

   – О чем ты говоришь? – промямлил Барт. – Кто тебе сказал это?

   – У меня есть собственные, глаза. Так ты собираешься на ней жениться или нет?

   – Я ведь не говорил об этом. И вообще, что за черт? Я сам разберусь, на ком и когда мне жениться!

   – Не совсем так. Не забывай, что ты – Пенхоллоу.

   – Да ладно, к чертям! – вскипел Барт. – Что это еще за гнилой снобизм?! Это просто какие-то пережитки средневековья!

   – Не думаю. Посмотри чуть дальше личика своей Лавли и хотя бы немного, в качестве исключения, подумай. Неужели ты сможешь называть дворецкого дядюшкой?

   Барт не сумел сдержать смешка, но все же ответил:

   – Нет, конечно! Но ты увидишь, все устроится – так или сяк...

   – Ничего не устроится просто так! – рявкнул Раймонд. – Если ты не оставишь девку, ей придется покинуть этот дом!

   Подбородок у Барта взлетел вверх.

   – Только попробуй тронуть ее, и ты будешь иметь дело со мной!

   – Не изображай из себя большего осла, чем ты есть на самом деле! Подумай, неужели кто-нибудь из рода Пенхоллоу опустится до того, что найдет себе жену на кухне?!

   У Барта перехватило дыхание, и краска залила все лицо до шеи...

   – А, вот откуда ветер дует! Ну, так я тебе скажу – Лавли стоит дюжины таких, как Фейт или Вивьен или таких высокомерных сучек, как та, что взял себе в жены Клиффорд! Нет, по-моему, ты просто лопаешься от зависти, вот что! Кого это так интересует, чтобы в семье все были дворяне?!

   – Поговори с папашей и поймешь, кого это интересует!

   – Да иди ты к черту! – крикнул Барт, разворачиваясь на каблуках.

   Результатом этого разговора было только то, что у Раймонда возникли серьезные основания предупредить Лавли, чтобы она оставила его брата в покое. Пока он говорил с нею, она стояла молча, не опровергая ничего и ни с чем не соглашаясь. Она говорила только «да, сэр», – или «нет, сэр», – в своем обычном кротком тоне. Раймонд чувствовал, что она либо глупа до невозможности, либо чертовски хитра, и испытывал страшный соблазн по серьезному потолковать о ней с Рубеном. Все это дело его очень беспокоило. Но ему не хотелось говорить со слугами о таких деликатных вопросах, касающихся только семьи Пенхоллоу.

   Тогда он решил поделиться своими тревогами с Коном, однако тот, хотя и все время был на ножах со своим близнецом, оказался не так-то прост...

   – Да что в этом такого! – заявил Кон. – В конце концов, она не первая, она не последняя!..

   – Да знаешь ли ты, что он вознамерился на ней жениться?!

   – Черт возьми! – с сожалением заметил Конрад. – Не думал я, что он такой кретин...

   – Конечно, я постараюсь этого не допустить! – заверил его Раймонд. – Но скажи на милость, что такое стряслось с парнем?

   Но Кон только пожал плечами. Откуда было ему знать, что творится внутри Барта, и кроме того, его ревнивое чувство к близнецу было только растревожено новыми известиями.

   Вообще-то Барт оставался прежним, охочим до шуток и дружеских потасовок с ним, но с некоторых пор Кон ощущал, что временами брат словно уходит в себя... Он как будто стал жить в ином мире, где уже не было места для него, для Кона... Раньше ни одно их любовное приключение не было причиной для подобного внутреннего уединения, и Кон сейчас испытывал к Лавли неприязнь, смешанную с тягой, и пытался при любой возможности как-нибудь ей насолить. Но когда он при этом видел обиженный, удивленный взгляд Барта, направленный на него, он готов был ударить брата. Конрад в такие минуты хотел бы, чтобы Барт вечно оставался с ним, в недосягаемой дали от всяческих женских чар, и прежде всего чар именно ее, Лавли...

   В доме воцарилось напряженное ожидание, прежде всего потому, что старик Пенхоллоу, как только его немного отпустила подагра, взял себе за правило вставать спозаранку и обходить весь дом, а потом ехать осматривать поместье и конезавод. После этого утреннего всплеска энергии старик обычно сидел в кресле-качалке, закутавшись в плед, и требовал, чтобы ему потерли то спину, то ногу. Он постоянно придирался к Ингрэму, Раймонду и Барту, выискивая их оплошности и немилосердно их честя, чем естественным образом способствовал их союзу против него...

   Кроме того, заметив безумную любовь Клары к редким растениям в оранжерее, каким-нибудь там гименофилам или осмундиям, он стал угрожать ей, будто намерен переделать весь ее цветник под итальянского типа садик, где разместит плодовые деревья, чтобы доставить удовольствие своей жене (которой, по правде сказать, он не собирался доставлять особых удовольствий). Но хотя это объяснение и было совершенно нелепым (ибо интерес Фейт к растениям ограничивался их помещением в красивую вазочку), Клара была просто насмерть перепугана, и вся семья буквально сплотилась для того, чтобы отстоять ее маленькие интересы... В этом оказался солидарен с Кларой и старший садовник Хэйл, который заявил, что у него и так не хватает времени на весь цветник, а уж на его переобустройство – тем более, особенно в отсутствии его помощника, коего миссис Пенхоллоу ежедневно берет с собой, чтобы он возил ее на машине по цветущим окрестностям...

   Неожиданным образом это высказывание садовника мгновенно изменило настроение Пенхоллоу, который взбесился оттого, что его жена позволяет себе подолгу отрывать слуг на шоферские дела... Он освободил от этой обязанности младшего садовника и стал возить жену сам, правда, не дальше берега Мура, как максимум – до Бодмина и Лискерда, самых ближних городков. Там он встречался со множеством знакомых, веселился как мог и был очень доволен тем, что все они в один голос признавали его еще очень крепким мужчиной...

   Однажды Пенхоллоу пришло в голову навестить викария, и на сей раз он взял с собой Джимми, прекрасно зная, что ни викарий, ни в особенности его жена на дух не переносят этих демонстраций внебрачных детей. Но Пенхоллоу доставляло невероятное удовольствие наблюдать смущение викария, стоявшего на дороге у дома, чтобы встретить их и поговорить, и извиняющегося за отсутствие жены... И старик Пенхоллоу с помощью Джимми так искусно разыграл полного инвалида, с трудом выбирающегося из автомобиля, что миссис Венгрен, наблюдавшая все это из окна, все-таки вынуждена была выйти вслед за мужем и вступить в беседу, надеясь, что таким образом удастся избежать входа Пенхоллоу с незаконнорожденным сыном в их дом... Ей пришлось с натянутой светской улыбкой долго выслушивать благодушные заверения Пенхоллоу, что он заехал к ним только затем, чтобы узнать, как она поживает.

   По мнению миссис Венгрен, старый Пенхоллоу был просто средоточием мирового зла. Ее безумно выводило из себя, когда в ответ на вполне вежливый и ни к чему не обязывающий вопрос о том, как поживают его сыновья, Пенхоллоу с широкой улыбкой отвечал, что «все эти молодые бандиты, включая и этого молодца, который сейчас со мной, сушат себе мозги за всякой ерундой».

   Миссис Венгрен была так взбешена этим плевком в ее добропорядочную христианскую душу, что затряслась, и Пенхоллоу решил больше не трепать ей нервы, а поехать в гости к Гастингсам и посмотреть, удастся ли ему вызвать такую забавную реакцию у Розамунд Гастингс, жены Клиффорда, с которой Пенхоллоу с самого начала был на ножах.

   Но Розамунд сумела удержать себя в рамках приличия, источая только холодок аристократического презрения к Пенхоллоу, и старик воображал себе, какой значительной темой для разговора будет у Гастингсов его приезд, когда Клифф заявится домой на ленч.

   После всего Пенхоллоу вернулся в Тревелин страшно измотанный физически, но все еще движимый тем неясным беспокойством, которое не давало ему сидеть на месте... И хотя вынужден был лечь в постель, он потребовал, чтобы все домочадцы собрались у него в спальне и сидели там допоздна, обсуждая с ним виды на урожай и качество лошадей, играя в покер и слушая интересные случаи из его молодости. Этому всему сопутствовало обязательное поглощение весьма солидного количества виски с такой закуской, от которой, по крайней мере у самого Пенхоллоу, ночью просто обязано было сделаться расстройство желудка.

   Доктор Уилфред Лифтон, наблюдавший его и Рейчел с незапамятных времен, помимо того что флегматично принимал у Рейчел все роды, начиная с Ингрэма и кончая близнецами, самому мистеру Пенхоллоу только сонным голосом сообщал время от времени, что тот скоро убьет себя выпивкой. Но Пенхоллоу только радостно смеялся в ответ и кричал, что не позволит, чтобы какой-то жалкий докторишка указывал ему, что делать, а что не делать, а если делать – то как! Он всегда наотрез отказывался даже от прослушивания, но взамен предлагал старому приятелю стакан бренди.

   Доктор Лифтон не хватал звезд с неба и был немного старомоден, однако он был спортсмен и охотился на лис, и это странным образом придавало ему в глазах местной общественности гораздо больше солидности, чем современные методы и глубокие познания его более молодых коллег. Это был весьма суровый бескомпромиссный джентльмен, который предпочитал лечить своих пациентов старыми, проверенными еще прадедами методами.

   И все-таки даже он при встрече рекомендовал Фейт и Раймонду поберечь старика Пенхоллоу и ни в коем случае не позволять ему подобных выходок с дальними выездами: в его состоянии это может быть смертельным, заметил Лифтон. Раймонд, выслушав этот совет, коротко хохотнул, посоветовал доктору самому поговорить с пациентом и вышел из комнаты, бурча себе под нос, что никакая медицина не справится с этим стариком.

   Фейт сказала доктору, что ведь он знает, ЧТО из себя представляет ее муж. Доктор Лифтон не мог спорить с этим, однако заметил, что если возлияния виски и бренди будут продолжаться, то он не может отвечать за результат.

   – Но он говорил, будто вы разрешили ему немножко простимулировать, как бы это сказать, его жизненную энергию! – робко сказала Фейт.

   – Скажите, миссис Пенхоллоу, а знаете ли вы, какое именно количество горячительных напитков потребляет ваш муж? – осведомился доктор Лифтон.

   – Да, точнее, нет... Но мне кажется, что, несмотря на то что он много пьет, ему сейчас гораздо лучше, чем было всю эту зиму...

   – У него самый удивительный организм из всех, что я встречал у человеческого существа, – констатировал доктор Лифтон. – Однако долго не продержится и он. А еще эти странные поездки по окрестностям! Нет, вам придется использовать все свое влияние на него, дорогая!

   Фейт не могла прямо сказать доктору, что не имеет ни малейшего влияния на супруга, о чем доктор знал и без нее, и пробормотала только:

   – Ну конечно, конечно... Но знаете, у него такой непреклонный характер...

   – Да, это самый упрямый старый осел во всей округе! – высказался доктор Лифтон, некоторым образом противореча сам себе.

   Клара, когда ей передали содержание этих бесед с доктором, покачала головой и заявила, что Лифтон так же мало понимает в организме Пенхоллоу, как она – в устройстве двигателя внутреннего сгорания.

   – Ах, Фейт, милая моя, этот Лифтон вот уже тридцать лет твердит Адаму, что тот убьет себя выпивкой, но Адам все еще пьет, живет и здравствует, и незаметно, что добрый Бог собирается призвать его к себе в ближайшее время. Мне кажется, что грудная жаба, на которую он так любит жаловаться, вовсе не так опасна... А что касается его разъездов, так это у него всегда по весне кровь играет... Не надо обращать на его выходки никакого внимания, и он сам по себе как-нибудь успокоится.

   – Как же это можно – не обращать никакого внимания, когда он делает такие чудовищные вещи! – сказала Фейт, несколько оскорбленная, помимо прочего, преуменьшением болезней ее супруга. – А знаете ли вы, что он возил к Розамунд Джимми и просто заставил ее обращаться с ним как с его сыном?

   – Это верно, ему не следовало этого делать! – согласилась Клара. – Но ведь Адам – он такой, ему всегда доставляло удовольствие шокировать людей!

   – Да, но я думаю, это было просто оскорбительно! – сказала Фейт. – И кроме того, то, что он берет Джимми с собой, делает этого молодца еще более невыносимым, чем обычно! Он ведет себя так, словно может здесь все!

   – На вашем месте я не стала бы переживать по этому поводу! – сказала Клара. – Мальчики быстро поставят его на место, если он станет воображать о себе больше, чем следует.

   – Кого поставят? И на какое место? – полюбопытствовал Юджин, который только вошел и не слышал начала разговора.

   – Фейт считает, что твой отец делает из Джимми своего личного придворного шута.

   – Прекрасный ход! – сказал Юджин, осторожно усаживаясь в кресло. – Но это выше моего понимания. Я признаю, что со стороны отца было очень благородно поместить его в наш дом, и тем более благодарен, что он не распространил эту практику навсех своих внебрачных детей...

   – Я не жду ни от кого из вас цивилизованного взгляда на вещи, – сказала Фейт. – Однако для меня пребывание Джимми в доме – прямое оскорбление!

   Юджин посмотрел на нее в изумлении:

   – Помилуйте, но ведь тот злосчастный эпизод произошел еще до... До того, как у отца появились вы!

   – У вас ни у кого нет ни капли нравственного чувства! – вскричала Фейт со слезами на глазах.

   – Это верно, – кивнул Юджин. – За исключением, пожалуй, Барта. Не правда ли, в его трогательном желании узами брака скрепить свой... гм!.. союз есть что-то наивное и чистое?

   Фейт жарко покраснела.

   – Неправда! – воскликнула она. – Лавли никогда и не мечтала ни о чем подобном! Это просто зловредный, гадкий слух!

   Клара смотрела на них обоих с выражением легкого испуга, который она, впрочем, никак не хотела показать...

   – Если он даже и собирается что-то сделать в этом роде, я не хотела бы, чтобы об этом прознал его отец! – сказала она.

   – Да нет же, Клара, я уверена, что это просто очередной скандал, которые время от времени любит затевать Юджин! Я совершенно уверена, что девушка просто не замечает Барта!

   Клара воздержалась от внятного ответа, пробормотав только, что всегда считала эту Лавли мерзкой девчонкой. Фейт, совершенно обескураженная, выбежала из комнаты. Юджин зевнул и заметил в воздух, что крайне трудно понять, какие мотивы были у отца при его второй женитьбе.

   – Да, она очень, очень утомительна и к тому же навязчива, – согласилась Клара. – Но все-таки, Юджин, не стоит постоянно тыкать ее, словно загнанную в нору лисицу. Ее все твои шпильки очень ранят. И она очень переживает из-за того, что Клею придется вернуться домой... Оставь уж ее в покое.

   – Если она не хочет приезда Клея, то я могу с ней только солидаризироваться! – провозгласил Юджин. – Только откуда в ней столько хорошего вкуса, что ей не нравится Клей?

   – О Боже мой, хватит! – воскликнула Клара. – Только что здесь был доктор, и он сказал, что отец очень плох! Ему нельзя дальше вести подобную жизнь! А в этом году с ним просто какое-то безобразие творится!

   – Однако он живет такой жизнью уже много лет! – заметил Юджин, доставая из портсигара крепкую египетскую сигару и закуривая ее. – Но ты права, я думаю, что рано или поздно с ним случится инсульт или еще что-нибудь в этом роде. Это, я думаю, многих тут порадует...

   – Во всяком случае, если он узнает об этих проделках Барта, с ним точно случится нехорошее! Ах, как мне это все не нравится...

   – Лично мне кажется, что Лавли будет для Барта очень подходящей женой, он сразу почувствовал бы себя поближе к земле, к народу... – серьезно рассуждал Юджин, пуская колечки дыма. – Но вся наша семейка столь высокомерна, столь мало склонна к простым радостям бытия, кто же поймет бедного парня?..

   – Уж прошу хоть тебя не вмешиваться в это дело и не заступаться за Лавли! – взмолилась Клара. – Ненавижу эту девку...

   И поскольку Юджин не испытывал желания продолжать беседу, Клара утихла и снова взялась за свое вязание.

   Несмотря на то, что она пыталась успокоить Фейт, Клара чувствовала, что Адам Пенхоллоу близок к какому-то кризису. Конечно, он никогда не отличался праведным поведением, однако теперь он стал выкидывать совершенные непотребства – взять хотя бы эту историю с Джимми... И его обычное наплевательское отношение к общественному мнению теперь превратилось просто в какой-то вызов, в жестокость по отношению к своим домочадцам, в постоянные метания, когда он совершал дурные поступки без всякой причины...

   Он вечно принуждал всех окружающих жить той жизнью, которая устраивала его самого, но теперь появились зловещие признаки того, что эта власть может уйти от него. Конечно, за всю свою жизнь он обидел своим гадким языком великое множество людей, но раньше эти колкости вырывались у него почти случайно. Теперь же основным его занятием было именно изобретение все новых и новых способов дразнить людей, которые жили вокруг него.

   Адам самолично рассказал Кларе, какое мерзкое оружие использовал он, чтобы вынудить Клиффорда принять на работу Клея, и явно наслаждался видом лица Клары, искаженного болью...

   Но Клара сказала только:

   – Если ты хотел, чтобы я оставила Тревелин, Адам, тебе достаточно было просто сказать мне об этом. Не надо было вовлекать в это моего мальчика. Я сама могу позаботиться о себе.

   – Глупая старуха! – захохотал в ответ Пенхоллоу. – Это не я хочу от тебя избавиться! Нет, мне было приятно посмотреть, с какими ужимками твой Клиффорд пытается избавиться от тебя!

   И Клара не знала теперь, чего Адаму хотелось больше – оскорбить ее или же просто показать, на что способен ее сын. Но она была молчалива и больше ни разу не затронула этой темы. Сидя в своем углу за вязаньем или расхаживая по саду, она никогда ни словом, ни взглядом не дала понять, что тот разговор она восприняла всерьез. И все же она чувствовала, что в доме назревает что-то темное, мучительное, что коснется всех и не в последнюю очередь ее самой...

Глава восьмая

   С того момента как Клей узнал, какое будущее готовит ему отец, он сразу же стал засыпать мать множеством писем, которые менялись по тону от жалкого, безнадежного отчаяния до страстных просьб и даже угроз. Он постоянно подчеркивал, что смерть для него была бы предпочтительнее, чем жизнь в Тревелине, что работа в деревенской нотариальной конторе убьет в нем душу, что он не желает подчиняться идиотским приказам Пенхоллоу, что у него не было в жизни ни единого шанса, и никто его никогда не понимал... И наконец, что мать просто обязана что-нибудь сделать, чтобы спасти его.

   На все эти письма Фейт отвечала незамедлительно. И хотя она не представляла, каким образом сумеет помочь сыну, она знала, что защитить его – ее святой долг. Она часто навещала контору Клиффорда и навещала бы еще чаще, если бы тот предусмотрительно не велел своему клерку всегда говорить, как попугай, что мистера Гастингса нет на месте. Она попыталась склонить на свою сторону сводных братьев Клея, но и здесь ей особый успех не сопутствовал. Юджин и близнецы, хотя и возражали против приезда Клея, все же были к этому достаточно равнодушны, чтобы считать его присутствие в доме просто-напросто еще одной неприятной повинностью, только и всего. Им вовсе не хотелось ввязываться и даже выслушать Фейт им было недосуг.

   Правда, Ингрэм, который считал за благо ни с кем не портить отношений, очень сочувственно отнесся к ней. Он ласково с нею поговорил, обещал сделать все, что возможно, и через полчаса забыл об этом. А Раймонд кратко ответил Фейт очень деловым тоном, что его отрицательное мнение по данному вопросу хорошо знакомо отцу и поэтому говорить с ним еще раз означало бы только впустую тратить время. Еще он сказал, что, поскольку Фейт будет наследницей значительной части имущества Пенхоллоу, ей имеет смысл подождать пару лет, когда вопрос решится в ее пользу естественным образом. Тогда она сможет финансировать любые, даже самые безумные затеи Клея, не говоря уже об обучении в Кембридже.

   Этот циничный совет так расстроил Фейт, что после этого она несколько дней слонялась по дому, жалуясь на мигрень, и требовала к себе в спальню горничных со свежими порциями льда на голову. Лавли была послана в Бодмин к аптекарю со списком лекарств, десятой доли которых хватило бы, чтобы свалить взвод солдат, и поражала домочадцев сообщениями о количестве веронала, который хозяйка принимает, только чтобы немного соснуть ночью.

   Можно было бы предположить, что она найдет союзника в Вивьен, но та была поглощена собственными заботами, то бишь здоровьем Юджина. Теперь любой пустяк в ее глазах вырастал до размеров огромной проблемы. Она постоянно склоняла Юджина оставить отчий дом и даже сумела получить от одного издателя вымученное чуть ли под пыткой полуприглашение-полусогласие попробовать Юджина в качестве театрального критика. Это могло бы дать доход, необходимый для найма приличной квартиры в Лондоне. Более того, у Вивьен были планы собственной работы – она собиралась водить иностранцев по Лондону как гид. Это тоже могло стать источником дохода.

   Однако все эти планы не спешили осуществляться. Юджина не так легко было сдвинуть с места и заставить изменить собственным привычкам сибарита и отъявленного лентяя. У Вивьен уже образовалась постоянная складка между бровей, она взяла в привычку нервно расхаживать по дому, непрерывно куря и бросая пепел куда попало. Конрад как-то заметил вслух, что эта бомба скоро взорвется...

   Ее деятельная натура нуждалась в большем, чем ежедневные перемещения по веренице комнат, улещивание собственного мужа и выслушивание в свой адрес шпилек. В какой-то степени ее раздражение находило выход в многочасовых прогулках по берегу Мура. Находясь дома, она теперь проводила время в основном в заботах о Юджине, мелких ссорах с его братьями и отрывочных (но безуспешных) попытках обучить прислугу правильно подавать на стол.

   Вивьен чаще других возмущалась ленью и вызывающим поведением Джимми. Она считала, что Пенхоллоу тратит на него больше средств, чем в свое время потратил на ближайший публичный дом целиком. Но другие домочадцы отнюдь не присоединялись к этим обвинениям, а сам старик Пенхоллоу все больше становился зависим именно от Джимми, предпочитая его услуги услугам Марты...

   Одним словом, юноша стал воображать, что занял в доме высокое положение, каковая его мысль была опрокинута однажды метким пинком Барта, от которого Джимми покатился по лестнице, вывихнув себе запястье и сломав ребро.

   Когда Джимми обернулся и стал громогласно выкрикивать оскорбления, Барт, молодой и очень крепкий джентльмен, проворно стал спускаться к Джимми, намереваясь углубить процесс обучения. Тут Джимми, все еще злобно бормоча, почел за благо смыться подальше, уже мало думая о сохранении собственного достоинства...

   Приковыляв к себе, Джимми утешил себя достаточной порцией джина и в весьма просветленном состоянии заявился в комнату к Пенхоллоу, где заявил, что не станет жить в доме, где все, а не только хозяин, обращаются с ним так безобразно...

   – Экий ты наглец! Ты будешь находиться там, где я тебе велю, ясно?! Ты сломал ребро, подумаешь! Так постарайся правильно вести себя с моим сынком, нечего о себе воображать! Я испортил тебя своей лаской, испортил, вот что!

   Такой ответ Пенхоллоу последовал немедленно, однако чуть позже старик обнаружил, что Джимми еще и вывихнул себе кисть в придачу, по каковой причине не может ему прислуживать. Тогда гнев обрушился уже на голову Барта.

   – Оставь парня в покое! – рявкнул он как-то на Барта после обеда.

   – Но, отец, ведь он задирает нос! Я ему все ребра пересчитаю!

   – Нет уж, мой милый, – сказал Пенхоллоу зловеще-ласковым тоном. – Он мне нужен и должен прислуживать мне. Когда меня не станет, ты сможешь себя натешить. А пока что будешь делать то, чего хочется мне, мой милый!

   Барт скорчился на стуле, словно провинившийся школьник, с опаской чувствуя приближение припадка гнева у отца.

   – Верно! – кивнула Клара. – Не могу промолчать. Тебе не следовало, Адам, возить его по всем окрестным соседям, представляя его как своего сына. Это в нем и породило всякие ложные мысли, уверяю тебя!

   – А что, старая мамаша Венгрен жаловалась тебе? – усмехнулся Пенхоллоу. – Но эти поездки дали мне больше пользы, чем дерьмовые примочки старого Лифтона, смею тебе заметить! Я просто лопался от наслаждения, наблюдая, как эти старые глупые индюшки хлопают крыльями над снесенным мною яйцом!

   Близнецы захохотали в унисон, отчего один стакан, зашатавшись, опрокинулся на скатерть. Но Ингрэм отнесся к этому высказыванию очень серьезно и поспешил вмешаться:

   – О нет, сэр, как же так?! Разве позволительно делать подобные вещи? Помимо прочего, я считаю, что супруга нашего викария...

   Близнецы снова выдали взрыв хохота.

   – Вы бы заткнулись, молодые ослы! – повернулся к ним Ингрэм. – Как бы то ни было, в вашем положении, сэр...

   – Да ну тебя к дьяволу! – отмахнулся Пенхоллоу. – Неужто ты собираешься учить меня примерному поведению?

   – Я просто не знаю, как мы сможем после всего этого глядеть в глаза миссис Венгрен, – тихо сказала Фейт.

   – Что до меня, – мягко заметил Юджин, еще крепче прижимая к себе Вивьен, – я не испытываю непреодолимого желания смотреть в глаза супруге викария.

   – У меня как-то была лошадь с мордой точь-в-точь такой же, как у миссис Венгрен! – заметила задумчиво Клара. – Ты ее должен помнить, Адам, такая гнедая с белым пятном на груди. У нее была дурная привычка всегда пытаться взять барьер выше ее лба...

   – Кстати, о лошадях, – оживленно повернулся Барт к Раймонду. – Наш конюх Вине говорит, что у них появилась пузырчатка!

   – Что это еще за дела? – строго переспросил Пенхоллоу. – Если в конюшне появилась больная лошадь, немедленно избавляйтесь от нее!

   – Вздор! – проронил Раймонд, возвращаясь к чтению газеты. – Следите за своими лошадьми, а с моими я как-нибудь сам управлюсь...

   – Я бы лучше ее пристрелил! – заметил Конрад. Юджин зевнул и сказал лениво:

   – Можно только благодарить Бога за то, что я не ваша лошадь... Ну ладно, Рай, сотри ее с лица земли, во имя мира и прогресса и давай забудем об этом...

   – Надо попробовать примочки! – деловито посоветовал Барт.

   – Прошу вас всех помолчать! – слегка поднял голос Раймонд. – Это только легкая потертость, ничего более. Неужели я вчера родился, как вы думаете?

   – Двуйодистая ртуть! – с озабоченным лицом сказал Пенхоллоу. – Вот уж средство – лучше не придумаешь. Втирать надо каждый день.

   Раймонд усмехнулся и уклонился от дальнейшего участия в дискуссии, которая становилась все оживленнее и оживленнее. Старик Пенхоллоу стал вспоминать случаи из своей многолетней практики ухода за лошадьми, близнецы спорили о сути новых веяний в ветеринарии, а Ингрэм с Кларой вставляли свои замечания в те моменты, когда, как им представлялось, они могли быть услышаны сквозь гвалт.

   Фейт сжала зубы и постаралась уйти внутрь себя, в тот мир, где не было лошадей, грубых хохочущих юнцов, ужасных, плотно заставленных дубовой мебелью спален, в одной из которых ей приходилось большую.

   – Если бы я был на твоем месте, отец, я этого наглеца и на порог дома бы не пустил...

   Поскольку разговор происходил при всех (Пенхоллоу как завел обычай обедать всей семьей вместе, так уж ни за что не хотел от этого отказаться), то все домочадцы приняли посильное участие в обсуждении различных недостатков Джимми. Даже Ингрэм, прокашлявшись, высказался в том смысле, что отсутствие Джимми сделало бы атмосферу в доме более приятной... Конрад даже сказал, что потерял как-то несколько вещичек, которые впоследствии обнаружились в карманах Джимми...

   – Вы все, негодяи, завидуете бедняге Джимми! Вы ревнуете его ко мне! – загремел Пенхоллоу. – Вы все боитесь, что я завещаю ему что-то! А ведь он единственный из всей вашей своры, который хоть немного печется о своем старом отце!

   Все прекрасно понимали, что у старого Пенхоллоу нет ни малейших иллюзий относительно дурного воспитания своих отпрысков, в том числе и Джимми, но он говорит это все только с целью досадить всем разом. Но только Раймонд оказался способен наплевать на брошенный вызов – он только коротко рассмеялся.

   Все остальные стали бросаться на Джимми еще пуще... В свете масляной лампы, которой, как встарь, освещалась столовая, все это выглядело зловеще, все более и более зловеще...

   – Завидовать? – переспросил Ингрэм. – А тем более ревновать? Кого, Джимми Ублюдка? Это уж слишком сильно, отец, сбавь обороты!

   – Он хороший парень! – не сдавался Пенхоллоу. – И даст Бог, и я сделаю ему что-нибудь хорошее!

   – Если вам так уже невтерпеж сделать что-нибудь хорошее, – вмешалась Вивьен, – недурно было бы обратить внимание на своих ЗАКОННЫХ сыновей!

   – То есть на вашего драгоценного супруга? – прищурился Пенхоллоу.

   – Почему бы и нет? – пожала она плечами.

   – Да потому, что мне этого не хочется, моя детка.

   – Вот почему вы так несправедливы! – воскликнула Вивьен. – Вы поощряете Джимми только потому, что это вызывает всеобщий гнев, ведь он уже у всех в печенках сидит!

   Но тут Юджин протянул свою длинную руку и легонько пощекотал ее шейку сзади, там, где курчавились тоненькие волоски... Она моментально покраснела, обмякла и села на диван, где Юджин уже мог, не вставая с места, полноценно обнять ее и тем самым вывести из спора.

   – Послушай, отец! – сказал Конрад. – Никто не возражает против того, чтобы ты брал в дом на работу плоды твоих маленьких слабостей... Но Бога ради, пусть эти плоды маленьких слабостей знают свое место! Если Джимми и дальше станет вести себя со мной так, как он себя ведет, то будет плохо, предупреждаю!

   – А кроме того, кто-нибудь очень добрый мог бы порекомендовать ему получше чистить мои ботинки! – грустно заметил Юджин.

   – Так он что, здорово задел тебя, Кон?! – оскалился Пенхоллоу, не слушая глубокомысленные излияния Юджина. – Ну и парнишка! Он всех вас за пояс заткнет! Вот дух-то у кого!

   – Какой там дух! – взорвался Барт. – Это маленький поганец, который спекулирует на вашем хорошем отношении! Вы слишком далеко зашли, отец, если позволяете ему думать, будто он зарабатывает то, что ест! Но если бы вы хоть раз увидели, как он держит себя за пределами вашей комнаты, вы бы его одним пинком вышвырнули из дома!

   часть ночи сидеть, тупо глядя на идиотские свечи в подсвечнике, когда на дворе давно уже был двадцатый век...

   Вивьен, уютно приникшая к плечу обнявшего ее Юджина, одним ухом внимала всему этому бессмысленному для нее шуму, тогда как другая половина души ее словно витала в маленькой двухкомнатной квартирке, которую они могли бы снять с Юджином и сидеть вот так каждый вечер – но одни, в тишине, покое и без его агрессивных братьев, которые то и дело норовили отвлечь его внимание от нее... Пока они жили в Тревелине, она ни единого дня не чувствовала, что он принадлежит ей, ей безраздельно... Он постоянно вынужден был общаться со своими братьями и при этом становился совсем другим, одним из них, а вовсе не тем артистического склада молодым человеком, гражданином мира, за которого она в свое время выходила замуж...

   О Господи, мне нужно вырвать его отсюда, подумала она. Как угодно, только вырвать его из этой отвратительной медвежьей берлоги!

   Наконец надоевший спор о лошадях прервал старик Пенхоллоу, воскликнув: – Я хочу промочить горло! Где этот поганец Джимми? – и бешено стал трясти шнурок звонка.

   Боже мой, подумала Фейт в отчаянии. Как они все здесь ужасны, как отвратительны! О нет, я так больше не могу! Я просто сойду с ума...

   В ответ на звонок появились Рубен и Джимми. Рубен нес поднос с бутылками, графинами и бутербродами, а Джимми, мрачно и торжественно неся свою руку, затянутую в жесткую повязку, тащил на маленьком подносе всякие мелочи.

   – Какого черта запаздываете, дармоеды? – воскликнул Пенхоллоу.

   Рубен поставил огромный поднос на полированный стол и слегка прокашлялся.

   – Если бы мистер Барт был бы так любезен и позволил бы этому молодцу иметь при себе обе руки в наличии, то мы бы справились и побыстрее! – Он оглянулся на часы и добавил: – Однако, простите меня сэр, но обычное время, когда подавались напитки, всегда было десять часов. Однако если вы пожелаете переменить многолетние правила, принятые в доме, сэр, то мы, безусловно, готовы подавать напитки и в семь часов и даже в шесть, если вам будет угодно, сэр!

   – Ну и нахал! – поражённо заметил на это Пенхоллоу, после чего обратился к Джимми. – А ну-ка, парень, сними эту дурацкую перевязь через шею и взбей мне подушки получше! А то просто мучение...

   – Мистер Барт вывихнул мне кисть! – со скорбным видом мученика отвечал Джимми.

   – Как будто я этого не знаю, болван! Благодари Бога, что он не сломал ее, и нечего из себя воображать невесть что! А ты, Барт, кончай приставать к своему сводному брату, или иначе у меня будет с тобой долгий и неприятный разговор!

   Раймонд заломил бровь, глядя на эту сцену, и произнес:

   – Ну, это уже слишком! Джимми, ты можешь идти.

   – Э нет, нет! – возразил старик Пенхоллоу, гадко усмехаясь. – Прежде ему бы надо взбить мне подушки! Иди сюда, Джимми, мой мальчик, и не обращай на них на всех внимания! Не думай, я не позволю им обидеть тебя!

   Джимми был настолько польщен разрешением не обращать на Раймонда никакого внимания, что вытащил свою руку из перевязи и подошел к кровати. Барт, побледнев как полотно, встал на его пути:

   – Ты слышал, что тебе приказал мистер Раймонд? Убирайся отсюда, пока я не поддал тебе коленкой под зад!

   – Барт! – взревел в бешенстве Пенхоллоу, заставляя нервную Фейт вскочить со своего места и с хрустом заломить пальцы.

   – Я сам взобью тебе подушки, папа, когда ты допьешь свой коктейль! – отвечал напряженным голосом Барт, не поворачивая к отцу головы.

   – Давай-давай, Барт! – подзадорил брата Конрад... Джимми осторожно отступил в сторону двери на несколько шагов, затравленно оглядываясь. Рубен тем временем расставлял на столе стаканы и бутылки, делая вид, что ничего не происходит.

   – Барт!!! – загремел Пенхоллоу так, что треснуло оконное стекло.

   – О, Барт, не надо столь фальшивых и деланных жестов, молю тебя! – нараспев сказал Юджин. – И эта охота не стоит стрел, подумай, милый мой...

   Барт, с трудом понимая поэтически оформленное предостережение, постоял в нерешительности, а затем пожал плечами и неохотно повернулся к отцу. Старик Пенхоллоу тем временем выдернул откуда-то из-за кровати длинную толстую трость эбенового дерева и угрожающе поднял ее. Железные глаза старика встретились с молодым нахальным взглядом...

   – Ей-богу, Барт, если ты не подчинишься мне, я изобью тебя, как последнего пса! – истово поклялся Пенхоллоу. – Иди ко мне, Джимми!

   Барт поколебался несколько мгновений, после чего пожал плечами, развернулся и отступил к буфету. Джимми, с выражением попранной добродетели на лице, тщательно взбил подушки, аккуратно уложил их на место, поправил покрывала и кротко спросил, чем еще может служить хозяину.

   – Иди к себе и больше не смей вести себя нагло, когда имеешь дело со своими братьями, понятно?! Не сегодня – завтра меня здесь не будет, и что ты тогда станешь делать, молодой нахал? А? То-то же! А теперь ступай прочь!

   Выйдя вслед за ним за дверь, Рубен сказал Джимми:

   – Ну что ж, если эта чертова рука не помешала тебе так здорово взбить подушки, то надо думать, ты бросишь теперь хитрить и притворяться больным? Надеюсь, ты мне поможешь еще и в кладовке...

   Когда дверь за ними закрылась, Пенхоллоу грозно обвел нахмуренным взглядом всех присутствующих и остановился на Барте.

   – Ну что, чертенок? Получил по зубам? То-то же. Налей-ка мне в стакан крепенького.

   Раймонд, который уже некоторое время стоял в совершенном бешенстве, скомкав в руке листок местной газеты, с искаженным лицом процедил:

   – Какое, к черту, крепенькое! Ты думаешь, я стерплю все это?!

   – Да, и стерпишь еще кое-что, когда мне того захочется! – с презрением отвечал ему Пенхоллоу.

   – Так ты прилюдно назвал его нашим сводным братом?! Что можно придумать более оскорбительного?!

   – Ну так что в этом такого? Посмотри, ведь у него нос в точности как мой! – В глазах Пенхоллоу зажглись бесовские огоньки.

   – Нет, в том что это твое отродье, я не сомневаюсь! Но если ты думаешь, что я стану терпеть его неподчинение моим приказам, то скоро убедишься, что очень ошибаешься!

   – Ладно, хватит, в конечном счете именно ты, Раймонд, попытался перебить отцовский приказ! – вмешался Ингрэм.

   Раймонд развернулся к нему:

   – Не твое дело! И вообще, что ты здесь делаешь? Разве ты не получил в собственность дом и поместье, где можешь жить припеваючи? Чего тебе надо от нас?

   Конрад хохотнул, Юджин деликатно засмеялся, Барт встал плечом к плечу с Раймондом, громогласно аплодируя тому... Но мощный голос старика Пенхоллоу перекрывал весь этот гомон...

   – О Господи Боже мой! Как вы мне все отвратительны! – вдруг помимо своей воли простонала Вивьен, заломив руки. – Как вы омерзительны, все!

   Фейт, суетливо собрав свои недоплетенные кружева, тихонько удалилась из комнаты в предчувствии огромного скандала. Колени у нее дрожали, и ей пришлось по пути на секундочку прислониться к стене, чтобы совладать с собой... Да, скандалы стали случаться все чаще, подумала она, или же это просто я воспитана слишком правильно для того, чтобы терпеть все это почти каждый день...

   Звук этого ужасного гвалта, оскорбительных выкриков все еще стоял у нее в ушах. Она бежала по длинному коридору, желая спрятаться от этого кошмара как можно дальше, и наконец добралась до большого холла, где упала в кресло, прижав ладони к вискам...

   Она думала о Клее, о том, что мальчик будет просто убит, оказавшись посреди такого немыслимого безобразия, особенно учитывая то, как он боится своего отца и своих сводных братьев... Все это наверняка разрушит его нервную систему раз и навсегда. Ему придется делать все то, что делают его сводные братья, хотя бы из страха вызвать их презрение, и значит, он будет влачить довольно жалкое существование...

   В последнем письме он писал, что намерен отклонить отцовское распоряжение и поискать себе работу в Лондоне. Но Фейт понимала, что это всего лишь мальчишеская бравада и ей нужно сделать для сына все, что она сможет. Она ничуть не винила сына ни в чем; она признавала свой долг перед ним и думала, что в мире вряд ли найдется что-нибудь способное остановить ее... Но она ничего и не могла сделать! Сын был далеко, а у нее не было собственных средств, чтобы помочь ему материально...

   В начале июня Клей приехал-таки, и Фейт отправилась встречать его на станцию. Но при первой же беседе с Клеем выяснилось, что он так же, как и мать, не склонен видеть вещи такими, каковы они есть, и искать реальный выход из реального положения. Даже первые слова Клея, обращенные к ней, уже вызвали у нее внутреннее разочарование...

   – О, мама, здравствуй, дорогая! – крикнул он издалека, торопясь к ней, стоящей рядом со своим лимузином. – Так тебе удалось что-нибудь сделать?

   Не в характере Фейт было сообщать неприятную правду, поэтому она, заискивающе улыбаясь, сказала только:

   – Если бы у Клиффорда нашлось достаточно твердости, чтобы противостоять твоему отцу, все было бы иначе! И если бы я только имела деньги... Если бы я могла убедить твоего отца, что ты пропадешь в конторе Клиффорда!..

   – Но я думаю, что тебе обязательно следовало обрести хотя бы некоторое влияние на отца! – недовольно сказал он.

   В подобных малоприятных разговорах и прошел их путь до Тревелина, в результате чего у Фейт началась сильнейшая головная боль, а у Клея разболелся желудок, который он подпортил нерегулярным питанием в колледже.

   По сути дела, он не был особенно похож на своих родителей. Волосы его были неопределенно серовато-палевого цвета, скорее светлые, чем темные, а глаза были не голубые, как у Фейт, а серые, хотя и имели похожее выражение... Черты его отдаленно напоминали фамильные черты Пенхоллоу, но подбородок был смазан, как у Фейт. У него было множество нервических жестов – дерганье себя за волосы или поминутное передергивание узелка галстука. Он постоянно был скован и неразговорчив в компании, что считал признаком хороших манер.

   В доме его первым встретил Барт, который добродушно крикнул ему:

   – Привет, малыш! А я и позабыл, что сегодня ты до нас снизойдешь! А ты такой же, как прежде, как я посмотрю! – и обернувшись к выходящему из библиотеки Юджину, добавил: – Эй, Юджин! К нам приехал наш будущий знаменитый адвокат!

   Клей сразу же зарделся и быстро проговорил:

   – Уж не думаете ли вы, что я намерен пойти в контору к Клиффорду? Поверьте, на этот счет у меня есть что сказать отцу!

   Барт ухмыльнулся:

   – Да уж, бьюсь об заклад, что ты пойдешь к нему! И что я услышу из комнаты: «Да, папа!», «Нет, папа!», «Как скажете, папа!»

   Фейт ринулась на защиту своего сына:

   – Неужели вы не способны дать мальчику хотя бы прийти в себя с дороги, прежде чем снова задевать его в вашей обычной гадкой манере? Казалось бы, после стольких месяцев разлуки с ним, вы могли бы сказать ему нечто более приятное!

   – Поцелуй своего маленького братишку, Бартоломью! – торжественно произнес Юджин, выпячивая грудь. – Где наш поздравительный адрес, Барт? Надеюсь, ты не забыл его в нужнике?

   – Заткнись, Бога ради! – простонал Клей. – Это совершенно не остроумно!

   – Милый, я понимаю, что тебе надо принять ванну после этой ужасной поездки! – сказала Фейт, стараясь не обращать внимания на Юджина. – Я велела Сибилле проследить, чтобы вода была не слишком горячей... Так что ты можешь прямо сейчас подняться наверх в ванную...

   Она сжала ему руку, и Клей пошел вверх по лестнице, а внизу Барт корчил забавные гримасы Юджину. Потом Барт, отсмеявшись, заметил, что до него никак не может дойти, какого черта отец вызвал в Тревелин такого несчастного заморыша, и вообще, что этот мальчик станет тут делать?

Глава девятая

   Первая встреча Клея с отцом произошла в тот же вечер во время обеда, в присутствии всей семьи. Глядя в упор на своего младшего сына, Пенхоллоу сурово спросил его, отчего тот не явился к нему несколько часов назад, по прибытии. От этого тона юноша сразу же густо покраснел и пробормотал в ответ нечто совершенно невразумительное, что он-де не знал, что отец хочет видеть его приватно... Это позволило Пенхоллоу громогласно обвинить Клея в отсутствии сыновнего уважения, а Клея отцовский гнев поверг в состояние, близкое к предсмертной коме, и он залепетал извинения... Эта покорность сына парадоксальным образом всколыхнула в старике Пенхоллоу все самое дурное, и он стал злорадно пытать его, требуя ответов на совершенно невозможные вопросы.

   Фейт, уже готовая прослезиться, бросилась на защиту Клея, в чем ей удалось преуспеть, поскольку вся ярость Пенхоллоу переключилась на нее...

   А Клей держал себя так, словно это не на него только что орали страшным голосом, вытягивая из него абсолютно идиотские и неуместные слова. Он боялся снова претерпеть все это и помалкивал. Конрад, внутренне раздраженный недавним своим лицезрением целующихся Барта и Лавли, стал дразнить Клея так гадко, что даже сам Барт вступился за несчастного, говоря, что негоже так обижать малыша.

   Но хотя Барт обладал огромной физической силой, способной устрашить всякого (но не его близнеца!), он вовсе не был особенно красноречив, не умел убеждать словами и оказал Клею медвежью услугу. Конрад из вредности только больше стал смеяться и поддевать того. Кона подогревало ревнивое чувство к Лавли и к Барту и вообще ко всему миру мужчин и женщин, от которого он теперь оказался несколько отодвинут из-за пребывания в этом дурацком Тревелине...

   Раймонд молчал, как всегда теперь за обедом с тех пор, как он поссорился с отцом, и только время от времени бросал презрительные взгляды в сторону жалкого Клея, который под шумок пересел в дальний угол с явным стремлением не попадаться никому на глаза; при этом Раймонд одобрительно улыбался при каждой новой шпильке, запущенной разозленным Конрадом в чувствительное тельце Клея...

   Наконец, выплеснув весь свой гнев, Пенхоллоу возжелал перейти к хозяйственным вопросам, лошадям, поместью и прочему. Клей, принявший столь же малое участие в этой оживленной беседе, как и Фейт, сидел как на иголках, сжав зубы, и мучительно прикидывал, что лучше: испытывать и дальше это чувство тошноты или застрелиться из револьвера. Первое подразумевало длительные, регулярные страдания, второе – краткие и окончательные.

   Когда Рубен и Джимми, как всегда, подали напитки, ему надлежало вместе с близнецами, как самым младшим, разносить их. Передавая стакан с коктейлем Вивьен, Клей вполголоса сообщил ей, что пребывание на этом семейном обеде попросту выше его сил.

   Вивьен только пренебрежительно передернула плечами:

   – О да, ты говоришь так, но все-таки будешь здесь сидеть, я тебя прекрасно знаю!

   Он покраснел и сказал громче, чем намеревался:

   – Ну хорошо, я не стану сидеть здесь! В конце концов, я уже не ребенок, и чем раньше все это поймут, тем лучше для них... Для них – для всех!

   Конрад услышал это и приподнял голову:

   – Ого! Послушайте! Послушайте все, что он говорит! Оказывается, наш маленький Клей уже не ребенок! Какие чудеса творит наша система высшего образования! Чему же они научили тебя там, в Кембридже, Клей? Ведь даже нам не удалось научить тебя ничему путному!

   – Хотя бы тому, что не следует загонять свою лошадь прямо в колючую изгородь! – сухо уточнил Раймонд. – Клей, послушай, если ты намерен жить здесь, то, я думаю, прежде всего тебе следует выучиться ездить верхом!

   Клей не осмелился возразить во всеуслышание, что он вовсе не собирается жить в этом доме сколько-нибудь долго и что каждая минута, проведенная здесь, заставляет его мучительно думать о том, какой бы хитростью ускользнуть из Тревелина... Но он сумел выказать настолько слабый интерес к вопросу о том, на каких лошадях предпочитал бы ездить, что даже Юджин отметил, что «сей отрок мало напоминает отпрыска династии Пенхоллоу». По счастью, сам старик Пенхоллоу был занят увлекательной беседой с Бартом о лошадиных статях, и этот поворот беседы не был им замечен.

   В результате Клею удалось тихонько смыться из комнаты, а за ним последовала его мать. Они пошли в ее спальню, где сын наконец излил ей свою душу целиком... Фейт слушала его не очень внимательно, поскольку он постоянно расхаживал по комнате, и то пыталась поворошить ему волосы на макушке, то обнять за плечи...

   – Итак, я совершенно не думаю, что у тебя есть какой-то определенный подход к тому, что надо делать! – заметил Клей раздраженно.

   – Бог мой, Клей, как ты можешь говорить мне это! – в слезах воскликнула Фейт.

   – Ладно-ладно, мне кажется, ты уже привыкла к подобного рода упрекам с РАЗНЫХ сторон! – нажал Клей. – Да ты просто не представляешь себе, как здесь ужасно! А я уже долго отсутствовал, и ты не можешь понять, как на свежего человека воздействует все это безобразие, которое видишь здесь! Ведь я все-таки определенное время жил в цивилизованном окружении, среди культурных людей, а не этих средневековых варваров! Мама, я не могу этого вынести! И я готов сделать ВСЕ, чтобы не жить здесь и не жить так!

   – Да-да, я понимаю тебя, но что мы можем поделать? – сказала Фейт. – Я постаралась как могла убедить твоего отца, но он остался непоколебим. Если бы, конечно, ты был бы более успешен на первом курсе, то тогда, возможно...

   – Опять старая песня! Общеизвестно, что всякий, кто считает, будто обучение в Кембридже сводится к сдаче экзаменов, просто не понимает сути вещей! – высокомерно обронил Клей. – И кроме того, я не слышал, чтобы Юджин добился каких-то особых успехов в Оксфорде, да и Обри тоже!

   – Да-да, – снова согласилась она поспешно. – И это очень несправедливо! Ты ведь ко всему прочему слишком молод, чтобы многое понимать о жизни и учебе, конечно... И Юджин действительно стоил твоему отцу огромных денег – это я могу засвидетельствовать, видела своими глазами... Но самое ужасное то, что твой отец вовсе не был бы против, если бы ты в Кембридже пьянствовал, путался с нехорошими девушками и все такое прочее! Вот что меня удручает больше всего!

   Клей уставился на нее:

   – Вот тебе раз! Да он просто сошел с ума! Это совершенно точно! Если уж он тебе сказал такое...

   Фейт затрясла головой, слезы душили ее.

   – Он в последнее время стал такой странный... Нет, я бы не сказала, что он сумасшедший, но он так эксцентричен... И более того. Он стал совершать странные, безобразные поступки, и пьет он все больше и больше каждый день...

   Клей, который и сам не любил отца, был несколько удивлен тем, что и мать, оказывается, не любит отца, презирает, хоть одновременно и боится...

   – Ты знаешь, доктор Лифтон считает, что так он долго не протянет, с его питанием, с его каждодневным питьем виски, с его дурацкими выездами по окрестностям...

   – Я думаю, все его знакомые тут в округе уже давно привыкли к его пьянству! – заметил Клей со смешком.

   – Да, милый, но ведь всему есть пределы! Ты бы видел, сколько виски ему налил вчера вечером Кон перед уходом – и это на ночь-то! И кроме того, от Лавли я знаю, что он велел Марте оставлять початую бутылку с виски у себя под кроватью на ночь, чтобы он мог хлебнуть из нее в любой момент! Если бы ты увидел одни только счета за спиртное из винной лавки, ты бы пришел в ужас!

   – А ты не можешь остановить его? – без особого воодушевления спросил Клей.

   – Нет. Он никого не желает слушать. Рубен пытался как-то подействовать на него, каждый раз оставляя на ночь только небольшое количество виски в бутылке, но ты знаешь, как твой отец умеет требовать – в любое время ночи, невзирая ни на что...

   – Ну ладно, что он с собой делает – это его личное дело! – важно объявил Клей. – А передо мной стоит задача ни в коем случае не оказаться в конторе Клиффа мальчиком на подхвате, вот что!

   – Милый мой, у меня самой сердце разрывается, как подумаю об этом, но ведь что мы можем сделать?

   – А почему бы нам не добиться, чтобы он дал мне небольшое содержание и позволил бы мне делать то, что я хочу? – спросил Клей. – Он же дал все это Обри, черт возьми!

   – Да, но он говорит, что больше этого не будет! – вздохнула Фейт. – У него какая-то мания – собрать всех здесь, дома. И он на всех нападает. Даже на Барта набросился позапрошлым вечером, хотя Барт и его любимчик.

   В дверь легонько постучали, и вошла Лавли. Она, по заведенному обычаю, несла грелку с горячей водой, без которой Фейт не засыпала ни зимой, ни летом. Она очень ласково посмотрела на Фейт и еще более приветливо – на Клея. Юноша, который не был здесь уже с прошлогодних каникул, был бы уж совсем не сын своего отца, если бы не обернулся к Лавли и не осмотрел все ее прелести настолько, насколько позволяла скрывающая их одежда.

   В присутствии своей матери он, конечно, не смел приставать к ней, но, встретив на следующее утро, полуобнял ее за талию и прошептал:

   – Милая Лавли, ты так прелестна, что просто голова кружится...

   Ее ответная улыбка, хоть и была несколько отстраненной, возбудила его. Клей подумал, что он раньше не замечал, насколько эта девица соблазнительна...

   – Думаю, вы здорово повзрослели, мистер Клей! – отвечала Лавли довольно двусмысленно. – Надеюсь, повзрослеете окончательно...

   – Поцелуй меня, Лавли! – сказал он, ухватывая ее более плотно.

   – Нет-нет, отпустите меня, я пойду, – отвечала Лавли. – Вы уже слишком большой мальчик, мистер Клей, для подобных игр!

   Он порозовел, поскольку страшно стеснялся, когда над ним подсмеивались... И все же он, безусловно, продолжил бы свои попытки, если бы в комнату не вошел Юджин. Клей обернулся в тревоге, а Лавли удалось тихонько ускользнуть.

   По лицу Юджина было заметно, что от его взора ничего не скрылось...

   – Ага, наш малыш растет, по всему видать! Ну что ж, дорогой, я попробую дать тебе совет, и если только ты его пожелаешь принять, то это – уверяю тебя! – предохранит от дальнейших неприятностей!

   – Прошу тебя, давай не будем! – сказал Клей. – Просто не понимаю, о чем ты говоришь.

   – Удивляюсь, где ты приобрел такие изумительные способности к непониманию очевидных вещей? – изумленно приподнял брови Юджин. – Держись подальше от Лавли, милый, и все будет в порядке, вот и все, что я хотел тебе сказать! Это добыча Барта.

   – Господи, да я же только шутил с нею! – сказал Клей, отчаянно труся.

   – Я в этом уверен! – кивнул Юджин величаво. – И потом, ты ведь такой НЕСЕРЬЕЗНЫЙ, в отличие от нашего Барта...

   – Что ты имеешь в виду? У Барта с ней что-то серьезное?

   – Могу ли я раскрыть сию – не тайну даже, а преданье? – нараспев сказал Юджин.

   Клей разинул рот от изумления, но в этот момент показался Джимми Ублюдок, несущий охапкой начищенные ботинки, и Клей не стал ничего говорить, а поскорее прихлопнул рот.

   Но слух у Джимми необычайно обострился, особенно за последнее время, и ему удалось расслышать весь этот короткий разговор. Он понял, что его подозрения были отнюдь не лишены оснований и что у него появилось оружие против Барта...

   Юджин тем временем сказал, жеманясь:

   – У тебя, Джимми, появилось одно чудесное качество – всегда подкрадываться бесшумно, и именно в тот момент, когда этого ждут менее всего!

   Джимми посмотрел на него с опаской. Он всегда уважал людей, чей рассудок явственно был сильнее его собственного. Юджин, несмотря на всю свою леность, единственный из всех членов семьи сохранял совершенно ясный ум и потому был опасен для Джимми.

   Джимми кротко ответил:

   – Я никому не сделал ничего плохого, по-моему! – после чего повернулся и вышел из комнаты вон. Но он понимал, что в главном Юджин был прав – если Адам Пенхоллоу внезапно умрет, его просто вышвырнут из этого дома...

   В своих грёзах он видел себя главарем лихой банды молодчиков, окруженных сонмом блондинистых девиц, но при этом хорошо понимал, что его исходно ничтожная позиция на «общественной лестнице» весьма мало помогает достижению этой цели. Он по вполне понятным причинам сомневался, что Пенхоллоу оставит ему хоть сколько-нибудь денег...

   Джимми расставил начищенную обувь по местам и спустился на кухню. Сибилла пекла хлеб, пироги и жарила что-то мясное, и там недурно пахло.

   Но еще, прежде чем он успел действенно принять участие в дегустации этой выпечки, на кухню спустилась Марта и сообщила ему, что Пенхоллоу требует его к себе и что Джимми лучше идти побыстрее во избежание хорошей трепки...

   Пенхоллоу сидел на своей необъятной кровати, рядом со спаниелем, а салфетка, оставшаяся от завтрака, лежала у него в ногах. Пенхоллоу заявил, что Джимми ему нужен для дела, а сам Джимми понял, что у старика опять начались порывы к безумствам.

   – Сегодня я хочу посмотреть, что же все-таки представляет из себя моя милая семейка! – сказал Пенхоллоу. – У нас будет тут небольшой чай, или как это, вечеринка... Я даже вызвал для этого старого Финеаса. Надеюсь, что Кон привезет их обоих из Лискерда. А ты, парень, отвези-ка это письмо к Клиффу. Заберешь его и его замороченную жену сюда. На обратном пути остановись у викария и передай мистеру Венгрену, что я в добром здравии и буду счастлив видеть его у себя на файф-о-клок сегодня.

   – Но она-то не придет! – заметил Джимми.

   – Мне это неважно. Скажи ей только, что тебя не будет на вечере, и она приедет. А Клифф приедет и так, он хорошо знает, что меня не следует злить... Заодно он посмотрит на Клея и решит, как можно использовать парня, – ведь он же ничего не умеет, черт возьми, кроме как писать более-менее грамотно!

   Джимми сунул письмо за пазуху и сказал вдруг:

   – Я видел мистера Клея, как он приставал к мисс Лавли сегодня утром!

   – Экий кобель! – вскричал с энтузиазмом Пенхоллоу, сразу проникаясь теплыми чувствами к Клею. – А все-таки в нем есть немного настоящей, красной крови, как ты думаешь?

   – Да, и я думаю, немножко этой самой крови прольется, когда мистер Барт узнает об этом всем! – мрачно заявил Джимми.

   Пенхоллоу ухмыльнулся. Экий, оказывается, молодец Клей!

   – А она что, из симпатушек Барта? Да, будь я лет на десять помладше, я бы ему показал, как надо брать бабу... Ну ладно, так или сяк, я ему скажу, что это недопустимо, – ведь даже Рубен будет в ужасе, если его племянница станет... Нет, это какой-то абсурд, об этом нечего просто и думать!

   – Ну, все будет чин-чинарем! – поспешил его заверить Джимми с гадкой ухмылкой. – Ведь Барт собирается на ней жениться!

   – Ты идиот от рождения! – поставил свой диагноз Пенхоллоу. – Жениться! Тоже нашел! Не надо мне рассказывать небылиц...

   – Мне не следовало говорить об этом! – торопливо заметил Джимми. – Мистер Барт мне голову оторвет, если только узнает, что я вам сказал... Пожалуйста, не надо об этом говорить в открытую...

   Пенхоллоу уже был мрачнее тучи.

   – Ты что мне рассказываешь, поганец?! Давай подробности! – зарычал он.

   – Лавли сама говорила мне о том, что собирается стать миссис Пенхоллоу...

   Темно-багровая краска залила щеки Пенхоллоу, и он рявкнул:

   – Иди, поезжай к мистеру Клиффу, маленький врунишка! Ишь чего придумал! Не верю ни единому слову! Ты все это небось, сочинил, чтобы отомстить Барту за вывихнутое запястье? Пошел вон!

   Джимми удалился, вполне довольный своей утренней миссией, ибо знал папашу Пенхоллоу и его способность запоминать интересную информацию...

   Пенхоллоу некоторое время сидел на кровати молча, осмысливая все услышанное. Собака начала чесать себя задней лапой.

   – Дура мерзкая! – прикрикнул на нее Пенхоллоу и скинул с кровати.

   Вошла Марта.

   – Все звоните, звоните, звоните, словно разума лишились! А Джимми так услали налегке в город!

   – Молчать! Не трещи, как старая наседка! Говори дело! Где Юджин?

   – О Господи! Чего вы от них ото всех хотите ? Жалко мне их, я им всем, кроме несчастного Клея, была кормилицей! Где Юджин? А черт его знает, где он! У себя, может, в комнате, и стонет опять, как всегда...

   – Ладно. Я не о том. Что там случилось между Бартом и этой девкой Лавли? – спросил он серьезно.

   Марта только усмехнулась.

   – Чего вам беспокоиться? Это же ваш отпрыск, правда? Так что вы хотите, чтоб он не залезал под юбку каждой годной девке, что ли? Так я вам скажу – ерунда! Все одно залезет, сколь ему ни запрещай!

   – Но Джимми рассказал мне о гораздо худшем повороте дел! – рявкнул Пенхоллоу. – Будто эта девка собирается выйти за него замуж!

   – Джимми! – протянула Марта. – Ну конечно! Джимми готов любому насолить, кто ему не по вкусу пришелся...

   – Да-да... – Пенхоллоу откинулся на свои подушки. – Но мне сдается, и Конрад не так близок теперь с братом, как раньше... А? Что ты на это скажешь?

   Марта пробурчала что-то нечленораздельное.

   – Как думаешь, чего эта девка хочет? – спросил Пенхоллоу.

   – Откуда же мне знать, сэр? Она ведь, как и я когда-то, простая девка в услужении, но кто же их поймет, молодых! Чего она хочет?! А хрен с перцем ее знает!

   – Пошли ко мне мою сестру! – коротко приказал Пенхоллоу. – А сама поди вон. Уж больно ты языкаста, Марта...

   – Да, сэр, только вот в свое время я была очень даже ничего... – ухмыльнулась она.

   – Да, да, ты была ничего, но это мало что значит сейчас, – заметил Пенхоллоу.

   Клару было не так-то просто найти. Наконец Марте удалось ее обнаружить в чужой ванной и направить к Пенхоллоу.

   – Ты не слишком-то торопишься ко мне, сестричка! – заметил Адам Пенхоллоу. – А что это на тебе такое надето?

   – Это такая туника. Ты мало понимаешь в этом! – отмахнулась Клара, присаживаясь в кресло и запахивая рваный край этой самой «туники».

   – Послушай, до меня дошли интересные сведения о Барте, Клара.

   Она ничего не отвечала, но вся напряглась, понимая, что всякую секунду может последовать взрыв.

   – Кажется, ты слышишь об этом не впервые, Клара?! – тревожно сказал Пенхоллоу. – Ну, поделись со мной, сестричка, на душе будет легче...

   – Я ничего не знаю, Адам, – медленно произнесла Клара. – И я считаю, что это не мое дело...

   – Хорошо, а что эта девка? Лавли Трюитьен? Она что, вознамерилась женить Барта на себе? Отвечай!

   Клара потеребила кончик своего носа, пожала плечами и ответила совершенно безучастно:

   – Я ничего не знаю об этом, но, правда, девка эта мне не слишком нравится...

   – Барт что-нибудь тебе говорил? – Нет.

   – Черт побери, мне надо заняться этим делом! – заметил Пенхоллоу, озабоченно потирая ладони. – Джимми передал мне, будто Юджин говорил что-то о намерениях Барта на ней жениться....

   – Я не желаю слышать о чем-либо, что говорит Джимми, Адам! – воскликнула Клара с подчеркнутым достоинством. – А у Юджина язык без костей, ты сам знаешь. Я просто удивляюсь, как ты можешь принимать нечто, сказанное Юджином, близко к сердцу...

   – Черт возьми, да вы тут все сговорились скрывать от меня правду! – вскричал Пенхоллоу, впадая в ярость. – Но я все равно узнаю, можешь не сомневаться! Ты решила, что я уже беспомощен? Ошибаешься, старушка! Я покажу всем вам, кто в доме хозяин!

   – Только не надо срывать свое раздражение на мне, – вставила Клара.

   – Тебе следовало бы знать, что творится у тебя под носом!

   – Но, Адам, у меня нет привычки совать нос не в свои дела... – заметила Клара, вздыхая.

   – Ну и ступай ко всем чертям! Посмотришь, что я сделаю с твоим идиотским садом, старая перечница!

   – Ты волен поступить как хочешь! – пожала она плечами. – Ты всегда, собственно, так и делаешь...

   Пенхоллоу судорожно схватил газету, валявшуюся у него на кровати, быстро скомкал ее и швырнул вслед Кларе – комок стукнулся прямо в закрывшуюся дверь и упал на пол. Он, довольный метким и сильным броском, откинулся на подушки. Это усилие вызвало учащение дыхания и некоторое сердцебиение...

   Когда его пульс немного успокоился, он сразу потянулся рукой под кровать в поисках бутылки с виски. Сделал один добрый глоток и вернул изрядно полегчавшую бутылку на место. После этого ему стало много лучше, и он продолжил свои размышления о том, что происходит с Бартом. Понимая, что от своих сыновей он много толку не добьется, он позвонил и велел вызвать к нему Лавли.

   Когда она вошла, Пенхоллоу осмотрел ее не без удовольствия, отметив прекрасную фигуру и миловидное лицо. Казалось, она совершенно не была встревожена тем, что ее в неурочный час вызвали к нему в комнату. Подойдя к его кровати, она приложила полусогнутую руку к груди в полупоклоне и вопросительно протянула:

   – Сэр?

   Он еле заметно усмехнулся. Да, он не стал бы сильно корить Барта за то, что он свихнулся на этой девчонке. Есть тут от чего свихнуться, признался сам себе Пенхоллоу. Вслух он сказал:

   – Лавли, девочка моя, мне тут сказали, будто Барт крутит с тобой любовь!

   Она не моргнула глазом. Ее полная тугая грудь спокойно поднималась и опускалась от размеренного дыхания. Она потупила взор и тихо, скромно сказала:

   – Молодому джентльмену, сэр, к лицу некоторая горячность...

   Он почти готов был удовлетвориться этим дипломатичным ответом. Он коротко хохотнул, протянул свою длинную узловатую руку и схватил ее за плечо.

   – Эх, будь я лет на десять моложе!.. А у тебя прелестные подмышки, кошечка, откуда они у тебя такие?

   – Спасибо за комплимент, сэр! – она улыбнулась туманной, чуть соблазняющей улыбкой. – Вы так добры ко мне, сэр! Я постараюсь сделать все, чтобы вы были довольны, сэр...

   Что-то в ее тоне прозвучало слишком уж слащавое, фальшивое, и Пенхоллоу вспылил:

   – Ты маленькая негодяйка! – зарычал он, встряхивая ее за плечо. – Ты притворщица и аферистка, ей-же-ей! Нет уж, лучше мне выгнать тебя к чертовой матери!

   Она подняла на него свои наивные глазки:

   – Я что-то сделала не так, сэр?

   – Ты сама прекрасно знаешь, ЧТО не так между тобой и Бартом! – рявкнул он. – Ну, может быть, может быть, ты и невинна. Но я знаю девиц такого сорта – они очень ловко умеют позаботиться на свой счет! Одним словом – если бы дело шло о развлечении, неужели я возражал бы? Но не вздумай только женить на себе моего сына! Ты – ты всего лишь Лавли Трюитьен, тебе ясно?

   Она сделала большие глаза.

   – Женить на себе вашего сына? Ну что вы, сэр? Откуда до вас дошли такие странные вещи? Ведь у нас с ним... Всего лишь легкий флирт, если позволите, сэр... Уж я не стану губить себя саму, не правда ли, сэр?

   Он привлек ее к себе и взял своей огромной лапищей легонько за горло, заставляя смотреть прямо ему в глаза.

   – Из того, что мне порассказали, ясно – ты можешь позаботится о себе гораздо больше, чем я представлял себе раньше! Отвечай: как далеко у вас зашло дело?

   Ее сердце забилось чуть быстрее, а личико чуть-чуть порозовело.

   – Я... Я, конечно, девушка, сэр... – сказала она.

   – Прежде всего ты – маленькая врунишка! – ответил старик Пенхоллоу со скабрёзной усмешкой. – Я не верю ни единому твоему слову! А самое худшее – это что бедняге Барту не тягаться с тобой умишком, как я посмотрю! Но ведь есть еще я! Учти, моя девочка, – я еще жив! Да я загоню тебя в ад, вместе со всей твоей семейкой, прежде чем позволю Барту повести тебя в церковь! Вот так-то! А теперь поцелуй меня хорошенько и убирайся отсюда!

   Она не сопротивлялась ни его поцелую, ни нескромному поглаживанию его руки, но, когда наконец ей удалось высвободиться, она с некоторой обидой сказала:

   – Но поверьте, сэр, я не сделала ничего недозволенного... Наверно, это Джимми пытается вас настроить против меня, он всегда мне страшно завидовал...

   – А почему это, интересно знать? – вскинулся Пенхоллоу. – С чего это вдруг Джимми стал завидовать тебе, а?

   Она отошла к двери и подняла скомканную газету. Аккуратно положив ее на столик, она обернулась к нему и ответила, расплываясь в своей восхитительной улыбке:

   – Не знаю, сэр, но мне иногда кажется, только потому, что я по воле Господа родилась от законного брака моих добрых родителей, сэр...

   Пенхоллоу расхохотался:

   – Только и всего? Не смеши меня! Бедняга Джимми! – он потрепал ее по бедру и оттолкнул: – Ну ладно, ступай теперь...

   Когда Лавли выходила из комнаты, Пенхоллоу все еще посмеивался...

   Стоило ей оказаться за дверью, она остановилась и прижала руку к груди. Сердце ее заходилось. При этом разговоре она чуть не умерла от страха и тревоги. Она чувствовала себя так, словно пробежала марафонскую дистанцию... Теперь она понимала, что положение Барта очень шаткое, ведь раз Пенхоллоу обо всем знает, он примет все меры, чтобы найти подтверждение своим подозрениям... Теперь она должна быть готова биться за Барта с целым миром. И она понимала, что будет биться, если до этого дойдет. Но она выросла в бедности, в отличие от Барта, и прекрасно представляла себе, что будет ждать их, если Пенхоллоу лишит Барта наследства...

   Сейчас ее первейшей задачей было отыскать Барта и предупредить его, чтобы он ни в коем случае не проговорился о своем намерении жениться на ней. Но она немного сомневалась, окажется ли он на это способен, поскольку его прямая, грубоватая, честная и немного наивная натура не принимала таких поступков... Он всегда смеялся над ее маленькими хитростями, которые она изобретала для собственной защиты, приговаривая, что все женщины рождаются маленькими лгуньями и трудно их винить за прирожденный грех. Но к этому женскому греху он, Барт, вряд ли захочет приобщаться...

   Лавли нужно было убедить его ни в коем случае не раскрываться перед отцом, и это нужно было сделать срочно, еще до того, как Барт попадет зачем-нибудь к отцу. Барт уехал в отдаленный уголок поместья, взяв с собой еды на день, а значит, он может приехать только к чаю в пять часов. Тогда у нее не будет возможности поговорить с ним раньше, чем его встретит Пенхоллоу, который спускался к чаю сам и ревностно следил за присутствием всех домочадцев.

   В холл вошла Фейт, неся огромный неудобный букет цветов и растерянно оглядываясь. Она увидела Лавли, стоящую спиной к двери спальни Адама Пенхоллоу, и девушка тут же ловко солгала:

   – Мэм, я только что разжигала хозяину камин, простите меня... Позвольте я подержу ваши цветы!

   – Нет, я хочу, чтобы ты помогла мне расставить их в вазы в общей комнате! – отвечала Фейт с жалобными нотками в голосе. – Пенхоллоу пригласил сегодня к чаю кучу народу, и кто-то обязательно обратит внимание на цветы... А у меня опять голова не на месте...

   – Оставьте это на меня, а сами лучше прилягте, – посоветовала Лавли сочувственно. – Боюсь, вам будет сейчас нехорошо, мэм!

   – Ну ладно, я действительно пойду прилягу... Не знаю, право, что бы я делала без тебя, Лавли! – благодарно вздохнула Фейт.

Глава десятая

   Несмотря на то, что решение Пенхоллоу собрать за чаем большую компанию не встретило одобрения ни единого человека, все приглашенные, тем не менее пришли, за исключением единственно миссис Венгрен, супруги викария. Ожидали, что Делия Оттери тоже не явится, поскольку она вообще крайне редко бывала в Тревелине, однако она приехала, видимо, по настоянию своего брата Финеаса. Последний, хотя не слишком-то жаловал Пенхоллоу, был страшно любопытен и потому редко отказывался от визита...

   Вероятно, Розамунд приехала, только потому, что ее слезно молил об этом Клиффорд. А викарий приехал исключительно по той причине, что пироги, которые пекла Марта, были значительно жирнее и вкуснее тех, что пекла его невзрачная супруга. Во всяком случае, так решили циничные сыновья Пенхоллоу...

   Пенхоллоу оказал честь Марте и Джимми, позволив им одевать его к приему, так что супруга его не видела, что он собирается надеть... Когда он появился к чаю в своей старой ночной рубашке, Фейт только и подумала, что лучше всего ей было бы не срамиться здесь, а сослаться на неясное, но грозное заболевание и удалиться в свою спальню...

   Пенхоллоу, которого вкатили в зал на коляске, заметил, какой бледной и ожесточенной выглядит Розамунд, и в пику ей велел посадить его прямо напротив нее за столом. От его язвительных замечаний бедняжка Розамунд очень скоро стала напоминать разрумянившийся пирожок с ядовитой начинкой...

   К тому моменту как Конрад ввел в гостиную Делию и Финеаса, Пенхоллоу уже был весел, но весел тем своим зловещим весельем, которое, равно как и его гнев, не предвещало ничего хорошего. Он, дурашливо моргая, принял поданную ему руку Делии и протянул:

   – Так, так... Какое отрадное зрелище для моих больных глаз! О, розовые розы на вашей шляпке невольно возвращают меня к тому времени, когда я впервые вас встретил, Делил! Господи, сколько же лет назад это было? Скажи-ка, Раймонд, сколько тебе нынче лет? Тридцать девять? Значит, это было больше сорока лет назад, Делия!

   Мисс Оттери неожиданно густо покраснела от столь странного напоминания о ее возрасте и пробормотала под нос нечто малопонятное... Фейт стало жалко пожилую леди, слегка молодящуюся в своих нарядах, что было вполне простительной слабостью, и она воскликнула полным симпатии голосом:

   – Делия! Милая, садитесь рядом со мной!

   – Нет-нет! – запротестовал Пенхоллоу. – Делия сядет рядом с Раймондом! Ведь только из-за Раймонда Делия сегодня удостоила нас своим посещением, правда, Делия? Вы всегда с ним были суть едины, правда?

   – О, нет-нет, мне не хотелось бы, чтобы старая тетка доставляла Раймонду неудобства! – пришибленно залепетала Делия. – А меня бы очень устроило сидеть где-нибудь не слишком близко к камину...

   – Так как вы поживаете, дружище? – спросил Финеас, легонько похрустывая пальцами. – Во всяком случае, должен заметить, что это большое счастье – видеть вас в более-менее добром здравии...

   – Я отлично себя чувствую! – гордо заявил Пенхоллоу. – Я еще преподнесу вам сюрпризы, вам всем, включая Лифтона, который только и знает, что пророчить мне какие-то ужасы! А вот вы, Финеас, сохранились похуже, да похуже! От вас только труха осталась, грубо, но это так! А я помню, какой вы были стройный и чертовски привлекательный, и вокруг вас увивались разные девчонки... А еще, помните, я вам продал жеребенка, совсем крошечного, с меня весом...

   – А, как же, как же! – заулыбался Финеас. – Отлично помню эту гнедую кобылку!

   Тут Пенхоллоу отвлекся и вскричал:

   – А поглядите-ка на этого щенка!

   И все повернули головы в сторону несчастного Клея, вошедшего в залу и покрасневшего как маков цвет от всеобщего нелицеприятного внимания...

   Клиффорд пожал руку своему двоюродному братцу, с сожалением осматривая его, а Клей, натужно улыбаясь, говорил ему:

   – Надеюсь, дело еще не решено окончательно, не правда ли? Вы знаете, служба в конторе никогда меня не привлекала. Я всегда склонялся к более артистической, что ли, карьере, надеюсь, вы понимаете, что это такое...

   – Знаете, даже от Обри мне не было так тошно, как от этого Клея! – громогласно заявил Конрад на всю комнату.

   – Благодарю за учтивость! – бросила ему Фейт.

   – Премилая картинка – семья Пенхоллоу за традиционным чаем... – пробормотала, кривя губы, Вивьен.

   – А где же остальные домочадцы? – Финеас оглянулся вокруг. – По-моему, в ваших славных рядах кого-то недостает, точно! Нет Обри, нет Чармиэн! Ну их-то, я понимаю, мы не рассчитывали увидеть наверняка, но где же Ингрэм со своей очаровательной женой?

   – Ингрэм появится к чаю! – заявил Пенхоллоу раздраженно. – Но я не вижу ничего очаровательного в его жене, кроме того, что она, в отличие от некоторых, все-таки сподобилась родить двух похотливых мальчишек! Она не слишком-то хорошо выглядит, ну да в ее-то годы лучшего и ждать не приходится, так что ее отсутствие никого особенно не расстроило бы! Во всяком случае, как хозяйка и как жена она моей Рейчел и в подметки не годится!

   Этим выстрелом Пенхоллоу убил двух зайцев. Фейт густо покраснела от подобного упоминания имени Рейчел, а Розамунд Гастингс, родившая мужу, увы, трех дочерей и ни одного сына, окаменела на своем стуле.

   Появление Ингрэма с Майрой вызвало некоторое оживление. Игнрэм, как всегда, был дружелюбен и щедр на комплименты всем, а Майра была очень шумна и болтлива... Это позволило Барту незаметно остановиться возле буфета, где орудовала Лавли, и тихонько перемолвиться с нею.

   – Может быть, в классной комнате? – спросил он. Она украдкой приложила палец к губам, а потом, поймав на себе взгляд старика Пенхоллоу, ответила Барту обычным голосом:

   – Вы найдете эти блюдца в моей комнате, сэр!

   – Что-что? – изумился Барт, не привыкший к подобным ухищрениям, однако потом тоже заметил взгляд отца и сконфуженно пробормотал: – Ах да, да, конечно. Спасибо, Лавли.

   – Ах, так вот он какой, наш Бартоломью! – воскликнул Финеас, обращая внимание на него. – Каким ты стал великаном, малыш!

   – М-да, было бы, вероятно, бестактным напоминать дядюшке Финеасу, что вот уже шесть-семь последних лет рост и комплекция наших близнецов не меняются! – заметил Юджин на ухо сидящей рядом Кларе.

   – Ради Бога, не усугубляй этого идиотского положения! – прошипела Клара. – Позвольте, Фейт, я вас заменю на разливании... вы только мешаете общему разговору... А викарию вообще не нужно ничего наливать в чашку... Смею сказать, я уверена, что его не будет...

   – Господи, вот уж действительно беда – разливать чай и кофе на такую громадную семью! – воскликнула Делия, вовсе не желая обидеть Фейт. – Впрочем, я помню, Рейчел всегда это удавалось... Нет, я не хочу сказать, что... Я не хочу никого обидеть, но... Одним словом...

   – Что? Вы заговорили о Рейчел? – навострил уши Пенхоллоу. – Да, вот уж девчонка была в свое время – нет слов! И крутая была – ужас! Не правда ли, Делия?

   – Ах, она всегда была так мила, так мила! – залепетала Делия.

   – Нет уж, извините, милой она уж ни за что не желала быть! – воскликнул Пенхоллоу и повернулся к своей второй жене. – Не подумай, дорогая, что это говорится для того, чтобы обидеть тебя!

   И в этот момент Ингрэм вдруг осознал, что здесь неожиданным образом присутствует и его сводный братец Клей.

   – Хэлло, мальчик! Я тебя и не приметил! Как жизнь?

   – Спасибо, у меня все нормально, – отвечал Клей. Ингрэм с некоторым сожалением окинул взглядом сутулую фигуру Клея, потом схватил его за плечо и почувствовал в ладони дряблые мускулишки...

   – Черт побери, Клей! У моего Берти мышцы покрепче твоих будут! Что за дела? Эй, Раймонд! Тебе надо позаниматься с парнем! У него физическое истощение от умственного перенапряжения, по-моему!

   Вообще-то старший сын Ингрэма был всего двумя годами младше Клея, и замечание Ингрэма оттого еще более отдаляло его от Клея, во всяком случае, в отношении возраста и интересов...

   В этот момент Рубен Лэннер ввел в зал викария. Мистер Венгрен с широкой, доброжелательной улыбкой поздоровался с присутствующими и без долгих слов уселся на то место, которое ему было указано.

   – А где ваша супруга? – язвительно вопросил Пенхоллоу.

   – Увы! – улыбка викария стала еще шире, и он сделал размашистый жест рукой... – Она передавала со мной тяжкий груз извинений за свое отсутствие... Этот немилосердный восточный ветер снова вызвал у нее приступ ее старого недуга, и она... одним словом, она просто не способна была подняться с постели.

   – Вот-вот! – торжествующе констатировал Пенхоллоу. – Нет, я считаю, что напрасно отправил к вам своего сына Джимми!

   Когда викарий оправился от шока, он нашел в себе силы обратиться к сидящей рядом Розамунд:

   – О, миссис Гастингс! Как поживаете? Как там ваш цветник из трех прелестных девчушек?

   – Ладно-ладно, не надо болтать ерунды! – небрежно встрял Пенхоллоу. – С этими девчушками ничего не случится, попомните мое слово! Но тебе, Розамунд, надо что-то делать с младшенькой, у нее ведь щели между передними зубами!

   – Это верно! – подключилась Клара, довольная случаем уколоть невестку. – Надо ставить пластинку, другого выхода нет! Я помню, мы сделали такую для Чармиэн, и сейчас ее зубы просто великолепны!

   Ингрэм тут же с добродушным хохотком припомнил все те причудливые способы использования зубной пластинки, которые применяла Чармиэн в детстве, а Розамунд, презрительно осмотрев собравшихся, уселась с викарием на софу и завела с ним долгий и невероятно светский разговор о садовом хозяйстве.

   Клиффорд, помявшись, присоединился к сидящим за столом и, обменявшись несколькими милыми словами со своей матерью, обратился к Клею с вопросом, с чего тот все же думает начать в его конторе.

   – Я же вам говорил, ничего еще не решено! – нервно отвечал ему Клей. – Кроме того, смею заметить, со мной никто не советовался по этому поводу, и я вовсе не желаю этого! Я не хочу сказать, что я не благодарен вам за то, что вы согласились меня принять, однако я буду вам очень мало полезен, и я молю Бога, чтобы вы как-нибудь убедили в этом моего отца!

   – Да-да, но ведь никогда не знаешь, на что ты способен, пока не попробуешь... – только и сказал мягкий сердцем Клиффорд. Заметив Раймонда, стоящего у буфета неподалеку, он поспешил ускользнуть в его сторону с радостным восклицанием:

   – О, Раймонд! Сколько лет, сколько зим! Как твои жеребята?

   Раймонд спокойно, с достоинством поставил свою чашку на стол, после чего ответил, но не Клиффорду, а в сторону:

   – Знаете ли, тетя Делия, у меня есть несколько прекрасных жеребцов, которые уже показали себя на скачках!

   – О да, Ингрэм говорил мне о каком-то невероятном жеребце... Хотелось бы на него посмотреть. А нет ли чего-нибудь поспокойнее для меня, старушки?

   – Очень может быть. Пойдемте хоть сейчас в стойла, посмотрите.

   Завязалась захватывающая беседа о статях и мастях лошадей. Когда в нее встрял Клиффорд, Клей вздохнул с облегчением: «Слава тебе, Господи...»

   Эта беседа о лошадях, совершенно естественная для хозяев, всех Пенхоллоу, привела наконец к тому, что было решено осмотреть конезавод.

   Старика Пенхоллоу торжественно погрузили в его лимузин, а Барта послали в гараж за машиной для гостей – викария, Финеаса и Делии.

   Делил, после краткой заминки с отнекиванием и извинениями, согласилась ехать, но только в двухместной машине Раймонда. При этом она робко, но настойчиво напоминала Раймонду, что он обещал лично показать ей свои конюшни...

   Единственными, кто воздержался от этой экскурсии, были Юджин и его супруга Вивьен.

   Остальные весело поехали к конюшням и долго наслаждались ржанием и прыжками лошадей... Фейт оставалась сидеть в машине, чувствуя невыносимую головную боль от топота коней и грубых разговоров о спаривании, приплоде и прочих гадких вещах...

   Конюх Вине подвел к Раймонду стройного молодого жеребца, и Раймонд, оборотясь к Клею, проронил:

   – А вот и для тебя конек сыскался. Он тебе подойдет.

   Клей пробормотал:

   – Отличный экстерьер, это верно...

   Но про себя он подумал, что с такой лошадью он долго не проживет на белом свете, если только ему не удастся смыться из Тревелина. Он воображал себе, что будет, если на этого резвого жеребчика только попробовать надеть седло...

   – Нет, он, пожалуй, слишком норовист для Клея! – вступился добрый Барт. – Может быть, предложить ему ту полукровку, которую Конрад купил недавно на ярмарке в Тэвистоке?

   – Нет, она просто совершенно дикая! – возразил Конрад. – Я сомневаюсь, что Клей удержит ее.

   Клей не мог признаться в том, что страшно боится этих лошадей, хотя даже его братья Кон и Барт иногда смеясь говорили, что какой-то жеребец их пугает, но это бывало крайне редко и всегда вызывало язвительные насмешки папаши Пенхоллоу.

   В голове Клея родилась невероятная и прекрасная в своей фантастичности идея: сказать во всеуслышание, что он терпеть не может лошадей, ненавидит охоту, ни разу не брал уверенно даже самый низенький барьер и не способен подъехать к изгороди, не подумав о том, как он станет валяться потом со сломанной шеей... Он понимал, что не скажет всего этого, однако желание было огромное.

   Финеас стоял рядом о Ингрэмом, давая свои оценки пробегающим мимо лошадям, Клиффорд терпеливо объяснял своей безучастной супруге достоинства новой конюшни, а викарий стоял у лимузина, беседуя со стариком Пенхоллоу об охоте и всяких мужских делах. Делия, одной рукой придерживая свою широкополую шляпку, а другой крепко вцепившись в локоть Раймонда, наблюдала за действом, иногда отрывочно и восторженно вскрикивая или задавая совершенно дурацкие вопросы.

   Пенхоллоу время от времени высказывал что-нибудь обидное в адрес Ингрэма и Раймонда, хотя лучших знатоков лошадей не было, пожалуй, во всей Англии. Но старик всегда действовал назло: про любимую лошадь Раймонда он сказал, что у нее узковата грудь, а про жеребца, купленного недавно Ингрэмом, заявил, что вся его породистость кончается ниже колен... Братья обменялись многозначительными взглядами, после чего Ингрэм попытался поспорить с отцом, а Раймонд презрительно отвернулся.

   Когда в конюшне обсудили все, что могли, гости и хозяева снова расселись по машинам и поехали на конезавод. Там в аналогичных развлечениях прошло еще около часа. Когда Пенхоллоу с оскорбительным для слуха собственной жены цинизмом принялся обсуждать с кузнецом Моганом склонность к спариванию у разных кобыл, гости наконец вспомнили о том, что не грех бы вернуться домой.

   Когда вся большая компания прибыла назад в Тревелин, она сразу же стала рассасываться. Викарий выразил пожелание прогуляться до своего дома несколько миль пешком, Пенхоллоу велел Клиффорду пройти с ним в его комнату поговорить, а младший садовник был командирован отвезти домой Финеаса и Делию. Барт незаметно улизнул в классную комнату на свидание с Лавли. Фейт поспешила наверх в свою спальню смачивать одеколоном разламывающиеся от боли виски. А Ингрэм, сообщив Раймонду о том, что, по его мнению, папаша просто гробит себя, повернулся к Майре и предложил ей ехать домой тотчас же.

   Пенхоллоу, как и следовало ожидать, был страшно измучен этой поездкой и долгим приемом и оттого был в ужасном настроении. Но ничто не могло ему помешать расставить все точки над «и» насчет Клея. Для того он и завлек к себе несчастного Клиффорда. Как только его раздели, уложили в постель и он наконец освежился двумя здоровенными глотками виски, он немедленно послал Джимми за Клеем. Пенхоллоу в совершенно непререкаемом тоне объяснил Клею прелести работы нотариуса, после чего отпустил с миром его и Клиффорда. Но вместо того чтобы отойти ко сну, решил поговорить еще и с Бартом, дела которого вызывали у него еще большее беспокойство.

   На кухне снова настойчиво зазвенел звонок, и Джимми, вздыхая, направился с новым поручением... Поскольку Барт заперся с Лавли в классной комнате, Джимми вернулся к Пенхоллоу с сообщением, что Барта в доме нет. В том настроении, в котором сейчас был старик Пенхоллоу, никакие препятствия не могли его остановить. Он немедленно велел собрать всех людей, которых только можно найти, и разыскать Барта во что бы то ни стало. По дому стали бегать Рубен, Сибилла, Джимми, кухарки и горничные, крича на все лады: «Мистер Барт! Мистер Барт!» – отчего члены семьи, надеявшиеся хоть немного отдохнуть от шумного приема, пришли в полное расстройство. Нигде в этом доме не было покоя...

   Наконец Барт вылез из классной комнаты, улучив момент, когда рядом никого не было, и тихонько прошел в спальню отца.

   Он прекрасно знал, зачем его зовет отец, и готов был в предстоящем нелегком разговоре целиком и полностью следовать указаниям, которые он успел получить от предусмотрительной Лавли. Но папаша Пенхоллоу с порога начал выкрикивать грязные ругательства в его адрес и, кроме всего прочего, заявил, что прекрасно знал с самого начала, где Барт скрывался с «этой девкой».

   Барт, по правде говоря, не ожидал от своего отца подобных выражений в адрес Лавли, и его подбородок слегка задрожал...

   – Какого черта вы так выражаетесь о девушке? – сказал Барт, преодолевая страх.

   – Заткнись, щенок! – прогремел Пенхолоу. – Я прекрасно знаю, зачем и почем говорю! Я же прекрасно знаю, что ты пришел прямиком от Лавли Трюитьен!

   – Ну и что?! – заорал в ответ Барт. – Что из того, если даже и так?! Ну?

   Пенхоллоу насмешливо смерил его взглядом и продолжил в более спокойном тоне:

   – Все зависит от того, чем вы там занимались, парочка молодых идиотов! По дому ходит странная история, будто ты предложил этой девке жениться на ней!

   Барт так пнул ногой край полена, высовывающегося из камина, что оттуда полетел сноп искр.

   – Ну ладно, я все знаю об этом! – злобно сказал он. – Этот слух распустил Джимми Ублюдок, и мне казалось, что вы, отец, не опуститесь до того, чтобы выслушивать эту злобную вонючку!

   – Хорошо, пусть я опустился до этого, но все-таки послушай меня, – сказал Пенхоллоу. – Я не имел бы ничего против, если бы ты просто вставил этой девке пару-тройку раз, и будь я на твоем месте и в твоем возрасте, я бы поступил точно так же. Но нечего болтать о женитьбе! Да, она неплохо выглядит, хорошо говорит и правильно все делает, но это не значит, что она тебе пара! Она смазлива, но если Сибилла хотя бы наполовину не врет, то ее мать переспала с полком, прежде чем вышла замуж за Трюитьена и стала примерной матроной! В ней течет поганая кровь, Барт, не заблуждайся на ее счет!

   – В этом смысле и во мне может течь поганая кровь! – заметил Барт.

   – Ладно-ладно! – усмехнулся Пенхоллоу. – Не надо таких намеков... Если даже в тебе и есть дикая кровь, не надо дичать до такой степени, чтобы брать в жены девку с кухни... Она просто дурит тебе голову! Наберись духу и скажи ей все как есть, и тогда все станет на свои места!

   – Она не из тех девушек, о ком вы говорите, отец, – сказал Барт. – И она мне голову не дурит.

   – Ну хорошо, если это так, то тогда какого черта ты ломаешь всю эту комедию? – прищурился Пенхоллоу.

   – Я не ломаю комедию! – Барт с трудом заставил себя посмотреть в распаленное, красное лицо отца. – Я действительно намерен на ней жениться, и будь все проклято!

   Пенхоллоу прикрыл глаза, словно на секунду потерял сознание, потом с удивлением открыл их и одним глотком допил виски из стакана, зажатого в кулаке... Потом он откинулся на подушки и негромко спросил:

   – Так ты говоришь, собираешься на ней жениться? Ну что ж, посмотрим.

   – Вы не сможете остановить меня.

   Это, кажется, рассмешило Пенхоллоу. Он оскалился:

   – На свете есть много вещей, которые я могу сделать, мальчик, ты и не догадываешься, что это за вещи! Одним словом, ты не можешь жениться на племяннице моего дворецкого, а если ты этого еще не знал, так знай! Я прекрасно понимаю, как эта девка тобой крутит – она, конечно же, внушила тебе, что ты ее не заполучишь никак иначе, как только надев на палец кольцо! Но не верь ей, мальчик! Тебе нет нужды связывать себя с этой маленькой расчетливой шлюшкой! А если уж она так крепка в своих расчетах, то помни, что на свете много хороших девушек! Сделай так, и все будет в порядке. Кроме того, старый Рубен вовсе не одобрит, если ты спутаешься с его племянницей, не надо огорчать старика! В конце концов, черт возьми, мы с ним вместе выросли.

   – Я собираюсь жениться на ней! – упрямо повторил Барт.

   Это явное неповиновение снова вывело Пенхоллоу из себя. Он принялся поносить и проклинать сына на все лады, и вся комната словно ходуном заходила от громовых его выкриков. Затем он принялся насмехаться над Бартом, потерявшим контроль над собой, над его незрелостью, доверчивостью...

   И вдруг Пенхоллоу замолк. Его лицо налилось багровой краской, и он слегка захрипел. Но это состояние длилось всего несколько мгновений. Потом Пенхоллоу понял, что уже не в состоянии криком принудить Барта к тому, что тот делать не желает. Этот парень слишком походил своим упрямством на своего отца...

   – Ладно, хватит! – сказал Пенхоллоу утомленно. – Подойди-ка сюда.

   – Чего вам? – грубовато спросил Барт, еще не остывший после обмена ругательствами.

   – Да подойди же, говорю тебе! – вскричал Пенхоллоу, снова распаляясь.

   Барт поколебался несколько секунд, а потом подошел к кровати отца. Тот ухватил его за руку и насильно заставил присесть на край постели.

   – Черт бы тебя драл, ты самый лучший из всей моей своры! – сказал Пенхоллоу любовно. – У тебя ни черта нет в башке, и ты охамел до крайности, но в тебе больше моего, чем в любом из них! И потому тебе, Барт, нет толку со мной спорить и ссориться. Я намерен прожить подольше, чем обещает мне доктор Лифтон.

   Барта тронуло это признание. Он сказал примирительно:

   – Вовсе я не хочу с вами ссориться, папаша. Но я не хочу, чтобы мне указывали в этом вопросе... Ведь я же не ребенок, в конце концов. Я знаю, что мне нужно, и Лавли – именно то, что мне нужно.

   – Но это в случае, если я отдам тебе Треллик! – заметил Пенхоллоу сухо. – А если не отдам?

   – Я как-нибудь выдержу.

   – Не говори ерунды! Неужто ты намереваешься пойти куда-нибудь на службу? Если так, то ты просто глупый упрямец, вот и все!

   – Я построю себе конюшни для тренинга лошадей.

   – А откуда ты возьмешь деньги на это, глупыш? Я не дам тебе ни пенса!

   – Еще не знаю, но только не думайте, папаша, что вы можете мной управлять, угрожая лишить меня наследства. Я неплохо знаю работу с лошадьми, чтобы найти себе работу везде, где этим занимаются.

   – А что по этому поводу скажет наша мисс Лавли Трюитьен? – полюбопытствовал Пенхоллоу.

   По тому, как промолчал в ответ Барт, Пенхоллоу понял, что попал в больное место... Он был очень доволен страданиями, причиненными сыну. Он крепко схватил Барта за колено.

   – Сынок! Что же ты не отвечаешь? Да скинь ты эту жабу со своей шеи! Ну, что ты станешь делать? Пойдешь на меня войной?

   – Хватит! – вдруг взорвался Барт. – Что ты мне можешь сделать кроме того, что не отдашь Треллик? Что? Подумаешь, происхождение!.. Живете какими-то ветхозаветными понятиями о жизни, кому, к чертям, все это нужно сейчас, на дворе давно двадцатый век!..

   – Хорошо, я слегка отстал от времени, согласен, – сказал Пенхоллоу. – Тогда подожди хотя бы до того момента, как я лягу в могилу, прежде чем вести эту девку к венцу!

   – Хорошо. С этим разговором покончено, – сказал Барт опасливо, не желая возобновления безобразных криков.

   – Не думай, мой мальчик, тебе недолго ждать! По словам этого грамотея Лифтона, мне уже лет двадцать как лежать в могиле. Так что я уйду туда со дня на день.

   – Ты бы еще протянул много лет, отец, если бы поуменьшил свои дозы виски! – пробормотал Барт сочувственно.

   – Да ну, неужто ты думаешь, что я стал бы добирать по крохам эти жалкие годы к своему возрасту? Ладно, я лучше раньше лягу в могилу, чем стану себя ограничивать... А ты... Ты, конечно, можешь жениться на этой девке... Только дождись моей смерти, милый, пожалуйста! Мне бы не хотелось, чтобы при моей жизни мой сын брал бы себе жену с кухни, – пойми меня, это выше моих сил! И потом, я вовсе не хочу, чтобы ты уезжал из Тревелина... Мне будет худо без тебя... Ты получишь Треллик – по моему завещанию.

   – На нем висят какие-нибудь долги или будут какие-то особые условия? – с усмешкой спросил Барт.

   Пенхоллоу помотал головой:

   – Нет, мой мальчик. Я его купил за живые деньги. И я хочу, чтобы он целиком достался тебе. Он не заложен, не думай.

   – Я и не думаю, что он заложен. Но я не об этом говорил.

   – Ага, ну да... Ты хочешь сказать, чтобы я завещал его без условий? Ну так знай, что все, о чем я тебя прошу, это чтобы ты не позорил меня, пока я жив. У меня к тебе одна просьба – дождись моей смерти и делай что хочешь.

   – Ты ведь знаешь, я не передумаю, – сказал Барт, с подозрением глядя на отца.

   Пенхоллоу ухмыльнулся:

   – Вот и ладно. Если ты передумаешь, я буду только рад. Если нет – то дождись моей кончины – она не за горами. Ты еще молод, у тебя есть время ждать.

   Барт встал.

   – Я подумаю обо всем этом, – сказал он неохотно.

   – Это прекрасно. Вот и подумай, мой мальчик, это тебе не повредит! – сердечно сказал Пенхоллоу...

Глава одиннадцатая

   Когда Барт вышел, старик Пенхоллоу устроился среди своих подушек поудобнее. Он был уверен, что раз и навсегда расстроил брак Барта с Лавли. Ему доставляло удовольствие думать, с какой легкостью, за одну двадцатиминутную беседу, ему удалось переубедить самого упрямого из своих сыновей. И потом, ведь у Барта было мягкое сердце. Невозможно было придумать уловку, которая позволит Лавли снова переубедить Барта, если уж он носит в Своем сердце смиренную просьбу отца, которому осталось жить на этом свете несколько месяцев... Нет, ловко сделано, очень ловко!

   Однако Лавли вовсе не собиралась предпринимать никаких уловок. Она все хорошо понимала, слишком хорошо. Для нее было очевидно, что все, что пообещал Пенхоллоу своему сыну, было совершенным притворством, поскольку она видела по Барту, что отец ничуть не интересовался действительной жизнью и интересами своего сына, а только горазд был его понукать. Про себя она считала, что старик Пенхоллоу собирается жить еще много лет, и решила осторожно высказать это Барту. Он поморщился и ответил:

   – Ну, если он не помрет в скором времени и я не получу Треллик, нам ничего не помешает отделиться. Хоть он и старый черт, но я всегда был его любимчиком, ты знаешь. И он понимает, что я не стану ждать его кончины, если уж намерен жениться на тебе...

   Рука Барта крепче обняла талию Лавли... Он повернул ее лицо к себе и стал целовать в губы...

   – Как бы то ни было, моя маленькая, если ты рискнешь связать жизнь со мной, то я готов сжечь все мосты! Я женюсь на тебе завтра же, если ты того захочешь...

   – О нет, не надо, – сказала она.

   Она рассуждала очень трезво. Она совершенно не поверила в обещание Пенхоллоу оставить Барту Треллик независимо от того, на ком он женится. Старик просто знал, чем он сможет обезоружить сына, вот и все. Ему нет нужды держать свое слово. Она ласково склонилась головой на плечо Барта и спросила:

   – Мне надо уйти из вашего дома, да?

   – Нет! Ради Бога, нет, конечно!

   Она с рассчитанной нежностью сплела свои пальцы с его пальцами, отчего Барт почувствовал себя в преддверии рая...

   – А что, твой отец так и сказал, Барт?

   – Нет, он этого не говорил, но он понимает, что я уйду из дому, если тебя здесь не будет!

   Она помолчала, а потом заставила его снова, слово за словом, повторить все, что ему сказал отец, и наконец тихонько вздохнула:

   – Ах, это все-таки немного странно...

   – Что странно? Что мне можно будет делать что угодно, когда он умрет? Но ведь старик действительно стоит одной ногой в могиле! – сказал Барт, мало что понимая.

   Она снова помолчала.

   Теперь ей стал яснее план Пенхоллоу. Нет, ее не выгонят из Тревелина, нет. Она будет пребывать здесь, но Барт все это время будет принужден искать плотских удовольствий на стороне... Лавли была воспитана в таких условиях, что хорошо понимала эту грубую сторону жизни и отлично сознавала, что, если у Барта появятся другие любовницы, ее шансы на брак с ним станут мизерными. На это и был расчет Пенхоллоу. Но ведь если, с другой стороны, она ему не позволит сейчас ничего, он с его молодостью и горячей кровью обязательно найдет другую, более покладистую... И опять Лавли останется в проигрыше.

   Нет, она вовсе не думала, что он по-рыцарски останется ей верен всю жизнь, если даже они поженятся, но она и не требовала от него этого, а только желала сперва заполучить его в мужья – а дальше жизнь покажет, кто кого перехитрит...

   Она готова была предложить Барту сбежать из дому с нею, однако даже и в таком сильном расстройстве не способна была отбросить благоразумие... И когда Барт спросил ее, отчего она дрожит в его объятиях, только коротко ответила:

   – Ничего-ничего.

   Сжимая ее нежное дрожащее тело в своих руках, Барт почувствовал, что вряд ли сможет сдерживаться и далее... Он хотел ее самым диким образом. Он сказал, покусывая губы:

   – К черту папашу, в конце-то концов! Может быть, попробуем, маленькая?

   Она затрясла головой. Она тоже хотела его, хоть и несколько слабее, чем он – ее, но была уверена, что без помощи папаши Пенхоллоу они попросту не смогут выжить. И эта опасливая уверенность заставляла ее сдерживать себя и Барта... Она слишком хорошо знала, что такое бедность, и потому страшно боялась этого. И кроме того, она представляла себе, каким пагубным образом может подействовать нищета на такого молодца, как Барт.

   – Нет, нам надо еще немножечко подождать! – отвечала она. – Мало ли что может случиться...

   – Похоже, ты собираешься с нетерпением ждать смерти моего папаши! – с легкой гримасой пробормотал Барт.

   Она не отвечала. Что ей было сказать?

   – А все-таки я не вижу причин, чтобы не вернуться к этому разговору еще раз! – сказал Барт. – Он же ничего не знает о тебе, просто ничегошеньки! И поэтому он против. Лавли, чтобы не возбуждать лишних споров, просто кивнула. Ей надо было еще раз самой все обдумать в спокойной обстановке.

   Единственным человеком, оставшимся в выигрыше, был Пенхоллоу, причем настроение его настолько улучшилось, что в течение нескольких дней он был невероятно мягок и доброжелателен.

   Барт поделился своими горестями только со своим близнецом, и Конрад согласился, что за такие штучки Джимми Ублюдку голову оторвать мало, хотя к самой идее Барта жениться на Лавли он относился очень подозрительно и ревниво... В свою очередь, Пенхоллоу не поделился ни с кем, только поговорил с женой. Но Фейт он сказал об этом только затем, чтобы обвинить ее служанку в распущенности. Сперва она не верила, однако когда выяснилось, что дело вовсе не только в слухах, разнесенных Юджином, но и сам Барт признался в намерении окольцевать Лавли, Фейт ударилась в слезы. Пенхоллоу так разозлился от ее плача, что швырнул в нее большим энциклопедическим словарем. Ущерб, нанесенный увесистым фолиантом, был не так уж велик, но Фейт всегда страшно пугал сам факт насилия, и казалось, она готова была свалиться в обмороке. Пенхоллоу посоветовал ей выпить виски, чтобы прийти в себя, но Фейт только ошарашенно помотала головой...

   – Ну ладно, нечего сидеть здесь и вздыхать, как бледное привидение! – проворчал Пенхоллоу. – Не будь идиоткой, ты же прекрасно знаешь, что я терпеть не могу женских соплей!

   – Ты ударил меня! – прошептала Фейт трагически, словно словарь пробил ей грудь навылет. Ведь муж раньше никогда не поднимал на нее руку, и Фейт все эти годы тешилась счастливой иллюзией, будто поднять руку на слабую женщину, на жену, может лишь человек низкого происхождения, да и то лишь в состоянии безумия.

   – Ничего подобного! – заявил Пенхоллоу. – Я попросту бросил в тебя маленькую книжку, чего ты вполне заслужила своим идиотским плачем! Экая ерунда! Можно подумать, я тебя порол хлыстом все эти двадцать лет! А4что ты сделала за все это время как жена? Ах да, родила сынка, ни на что не пригодного, который ослицу от племенного жеребца не отличит! Ну и дурень же я был! Надо было оставить его на произвол судьбы – и пусть бы сам пробивал себе дорогу в жизни...

   Фейт забыла о своей обиде тотчас же, как речь зашла о Клее.

   – Ну так отпусти его! – сказала она, дрожа. – Вряд ли в мире есть что-нибудь похуже, чем жить в этом доме, где каждый старается оскорбить его!..

   – Нет уж, я не допущу, чтобы он позорил своим обликом славную фамилию Пенхоллоу среди людей! Пусть сидит здесь, подальше от посторонних глаз. И он будет жить так, как должен жить человек, носящий фамилию Пенхоллоу, помяни мое слово! Раймонд или Барт научат его всему. Мой девиз – с легкой головой и крепко в седле – усвоили все мои дети, кроме него. Ему еще предстоит это...

   – Боже мой, Адам, да пойми же наконец, что в мире есть очень много другого, помимо лошадей!

   – Это касается разве женщин из моего рода! – заметил Пенхоллоу. – Но мне не показалось, что у него есть соответствующие половые признаки...

   – Но ты ведь совершенно, совершенно не понимаешь его! Ты даже не пытаешься понять! Он ведь и мой сын и в чем-то похож на меня, он не выносит громкой ругани и грубостей, а здесь ничего, кроме этого, и не услышишь... Если бы я не настояла, чтобы он пошел в школу, он так бы и не обрел никогда своего ума...

   – Черт побери, а ты считаешь, что он обрел его? – усмехнулся Пенхоллоу.

   – Да, только это совсем другое, чем ты привык думать! Он тонкий, воспитанный мальчик, и у него все впереди! А ты заставляешь его делать то, от чего его тошнит!

   – Да уж, – вот она, современная молодежь... Все, на что он способен, это постоянно прятаться за твою юбку.

   – Адам, я прошу тебя, позволь Клею вернуться в Кембридж и получить профессию наконец!

   – Ладно, не начинай все сначала! Он может отдыхать здесь сколько угодно перед тем, как пойдет работать к Клиффорду, но уж пойдет он туда точно! Можешь не сомневаться! Все решено – раз и навсегда. И вообще, чего ради мы заговорили о Клее? А начали ведь с Барта и этой девки, которую ты невесть зачем взяла с кухни!

   Фейт судорожно поднялась со стула и проговорила дрожащим голосом:

   – Клей тебе совершенно безразличен, Адам. А раз так, то мне нечего беспокоиться о Барте, хотя я и считаю, что Лавли гораздо лучше него...

   Она увидела, что лицо его перекосилось.

   – Погоди, погоди, – сказал он. – У меня еще есть что тебе сообщить.

   – Нет, довольно! – воскликнула она от дверей. – Я больше не могу этого выносить!

   В ответ раздался звук, похожий на всхлипывание...

   – Нет, ты сошел с ума! – прошептала Фейт, оборачиваясь.

   – Присядь ко мне! – сказал Пенхоллоу. Она, напряженно держа спину, села на кровать, и он взял ее за руку. – Фейт, девочка моя! Ты сделала из этой Лавли выскочку, но что сделано, то сделано... Но если... Если я узнаю, что ты подначиваешь ее женить на себе Барта, то ты пожалеешь, что родилась на свет... Понимаешь меня?

   – Да. Но я вовсе не хочу, чтобы она выходила за Барта. Зачем мне ее подначивать?

   – Да потому что ты сентиментальная дура, вот почему! Ну ладно, не надо смотреть на меня как кролик на удава! Не таким уж плохим мужем я был для тебя все эти годы!

   – Мне иногда кажется, что ты убил во мне душу... – прошептала Фейт.

   Он отбросил ее руку.

   – А, черт, лучше уж уйди! «Убил душу»! Как красиво! В какой книжке ты вычитала эту глупость? Ступай! Хватит с меня!

   Фейт, пошатываясь, вышла из спальни мужа и поплелась по коридору. Там ее, как всегда, встретил чуть насмешливый портрет Рейчел. «Ну и дура же ты! – казалось, говорили эти сильные губы. – Неужели за столько лет ты не научилась обращаться с Пенхоллоу?»

   Отведя глаза от портрета, Фейт подумала, что, помимо бедствий Клея, намерение Лавли выйти за Барта тоже немаленькая неприятность. То, что она дала девочке подняться, это одно дело, а вот то, что она желает чувствовать себя РАВНОЙ с ними со всеми, – это уже совсем другое, как ни крути! И потом, если Лавли с Бартом все же поженятся, Лавли уедет из Тревелина, и у нее, Фейт, останется один близкий человек во всем доме – Клей, и она лишится того ощущения комфорта, которое давало ей присутствие Лавли... Ей всегда можно было по-женски немного поплакаться в жилетку... А вся семья станет обвинять в том, что она дала девчонке так распоясаться, только ее, Фейт.

   А потом Фейт подумала, что Лавли, в сущности, и в отношении нее просто вела расчетливую игру, и вся эта мягкость, вся эта кротость и сочувствие к хозяйке были, скорее всего, наигранными. Девчонка просто использовала ее как прикрытие...

   Фейт снова пустилась в переживания. Она очень любила попереживать. Однако она всегда мысленно обвиняла всех, кроме себя самой. Выходя за Пенхоллоу, она считала себя нежным и прекрасным созданием – венцом творения Господня, которое муж просто обязан окружить постоянной лаской и всевозможными удобствами. Когда действительность оказалась несколько иной, Фейт сразу же почувствовала себя невинной жертвой и всю жизнь продолжала прилежно и искренне исполнять эту роль. Она никогда не задумывалась о том, что сама должна была бы дать мужу. Фейт была характерным образчиком женщины, которая рассматривает мужа как отца и любовника в одном лице. И у нее не хватало ума, чтобы суметь взглянуть на себя со стороны и поискать причины своих неудач...

   Она вышла в сад, где беспокойно расхаживал Клей, с нетерпением ожидающий отчета о её разговоре с отцом. Достаточно было одного взгляда, брошенного на ее лицо, чтобы Клею все стало ясно...

   – О Боже! – пробормотал Клей, в отчаянии опускаясь на каменную скамью.

   – Я сделала все возможное, мой мальчик! Но он не желает меня слушать...

   Он с минуту посидел молча, размышляя, а потом тихо сказал:

   – Мама! Я не смогу с этим смириться.

   – Да, но, может быть, эта работа окажется все же не такой уж противной? – сказала она, смутно желая утешить сына. – И потом, Клиффорд ведь твой родственник, он очень добр, мягок, и я уверена, что...

   – Да нет, дело даже не в этом, хотя и в этом тоже... Нет! Я ЖИТЬ здесь не могу – просто не могу, вот и все!

   – Но ведь у тебя есть я, мой милый! И в конце концов, никто не знает, может быть, осталось только немного потерпеть...

   Клей, казалось, не слышал ее слов.

   – Мама, я ненавижу отца! – сказал он, мучительно кривя рот.

   – О нет, нет, ты не должен так говорить!

   – Но ведь это чистая правда. И более того, ОН ненавидит МЕНЯ. И эти лошади, бесконечные лошади! Послушать Раймонда, так не уметь взять барьер верхом – преступление большее, чем обчистить банк!

   – Я так тебя понимаю, мой мальчик, – сказала Фейт и добавила из сочувствия, но без такта... – Я сама всегда боялась ездить на лошади!

   Клей слегка покраснел от смущения, но продолжал:

   – Дело не в этом. Я просто не одобряю всего этого, этих преступных развлечений, охоты, дикости... И потом, у меня всегда было своего рода предчувствие, интуиция, что ли, что в этом я найду свой конец...

   – О чем ты говоришь, Клей?! – воскликнула Фейт.

   – Так, ни о чем.

   Но Фейт в ответ на мрачное замечание высказала столько страхов, ахов и охов, что Клею попросту пришлось ее успокаивать и утешать, уже жалея о своих словах. Но он взял с нее обещание, что она никому не расскажет о причине его боязни лошадей, – ведь его братья просто рассмеются, а потом станут издеваться над ним еще более изощренно!

   Прибавив эту печаль ко всем прочим печалям, что лежали тяжким грузом на сердце матери, Клей встал и направился побродить и поразмышлять о вечном на лужайку за домом.

   В таком расстроенном состоянии застали жизнь в Тревелине Чармиэн и Обри, приехавшие погостить на пару недель и отпраздновать вместе со всей семьей день рождения Пенхоллоу. Ему исполнялось шестьдесят два.

   Они приехали поездом в Лискерд, где их встречал на лимузине Джимми. Брат и сестра мало различались по возрасту, Чармиэн было тридцать, а Обри – двадцать восемь, они оба жили в Лондоне, но виделись там крайне редко. А теперь, встретившись по дороге в Лискерд, они сразу почувствовали тягу друг к другу и, выражаясь дипломатическим языком, создали нечто вроде оборонительного альянса против деревенских варваров – остальных членов семьи.

   Оба они были шатены, лица их сохраняли черты фамильного сходства с орлиным обликом старика Пенхоллоу; Чармиэн была сложена весьма крепко и даже подчеркивала свой мужеобразный облик коротко стриженными волосами и строгой, мужской одеждой. Обри, напротив, сложения был весьма деликатного и отличался особой любовью к пёстрым пуловерам и хорошим шелковым носкам. Маленькие странности, присущие слабому полу, например, боязнь мышей, делали его еще больше похожим на женщину...

   Он считался самым большим интеллектуалом в семье и успел опубликовать два романа, которые, правда, имели весьма и весьма скромный успех. Кроме того, он написал пару дюжин стихотворений в настолько современной манере, что понять их содержание и тему было делом практически невозможным. Сейчас он вместе с одним из своих богемных приятелей понемножку работал над либретто юмористического ревю. Жил он в центре Лондона, на улице Сент-Джеймс в многокомнатной квартире, которую обставил мебелью в турецком стиле. Он еженедельно ездил на охоту, а все остальное время делил между своими друзьями-артистами и друзьями-спортсменами. Один раз он решил попробовать и пригласил на одну вечеринку к себе спортсменов и интеллектуалов вместе. Интеллектуалы тихо собрались и ушли через полчаса, говоря меж собой, что Обри, очевидно, представляет собой диковинный образчик расщепления личности, раз способен водить дружбу с такими людьми, но, может быть, это-то в нем как раз и интересно, хотя бы с точки зрения психоанализа. А спортсмены, оставшиеся допивать, говорили меж собой, что если бы Обри не так любил конную охоту, то они, спортсмены, знали бы более определенно, за кого принимать этого Обри...

   Чармиэн, которой удалось обрести независимость от отца благодаря вовремя скончавшейся крестной матери, завещавшей ей солидную сумму, могла оплачивать небольшую квартирку, деля ее с женственной блондиночкой, больше всего похожей на сочный розовый персик. В Тревелине лишь раз видели это неземное существо, объект страсти одинокой Чармиэн, когда она однажды привезла свою спутницу жизни в гости. Естественно, что Пенхоллоу никак не мог ни воспринять, ни тем более одобрить Лайлу Морпет, которая говорила о себе не иначе как: «Я, бедняжечка...» – словно ей было лет пять-шесть, умильно выпучивая при этом розовые губки... Нужда во вторичном показе Л аилы, таким образом, отпадала сама собой.

   Брат и сестра, встретившись на Паддингтонском вокзале, прежде всего поспешили обменяться многочисленными колкостями, причем Чармиэн выражалась достаточно определенно и грубо, в духе своего отца, тогда как Обри отпускал изящные, завуалированные, но меткие намеки по поводу необычного образа жизни Чармиэн...

   Но к концу своей поездки они сдружились, а когда увидели, что встречать их прислан Джимми Ублюдок, это согласие приняло окончательные формы.

   – Дорогая моя, неужели снова весь этот ужас? – пробормотал Обри. – Он выглядит как плохое второе издание нашего папаши...

   – Да, но мне на это было бы наплевать, если бы эта маленькая сволочь не была его внебрачным сынком! – мрачно отвечала Чармиэн.

   Машина развернулась, и они поехали. Обри грациозно развалился на сиденье лимузина, отдыхая, а Чармиэн напряженно всматривалась в окошко машины. Казалось, ей было неприятно просто так сидеть и ничего не делать. Помолчав, она проронила:

   – Я никогда не обращала внимания на близнецов, считая их ниже всякой разумной критики. По-моему, они не прочли в жизни ни одной книги. Интересно, чем они нынче занимаются?

   Они обменялись очередными ничего не значащими колкостями, после чего Чармиэн добавила:

   – Если бы отец не женился второй раз, я осталась бы в этих местах на всю свою жизнь...

   – Ты хочешь сказать, что ты чем-то чувствуешь себя обязанной Фейт? Или, наоборот, сожалеешь о том, что уехала? – переспросил Обри.

   – Как сказать. Просто я не способна играть вторую скрипку ни в чем. И уж конечно, у меня нет ни малейшего желания бросать мою интересную жизнь в Лондоне и снова опускаться в эту трясину.

   Она помолчала и добавила:

   – А все-таки в этих полях, в этих мельницах есть какой-то неповторимый шарм! Иногда мне хочется-таки сюда вернуться...

   Обри посмотрел на нее с недоумением.

   – А эта свежесть, поднимающаяся с берегов Мура! А это сено в скирдах, а этот простор... Нет, в гостях хорошо, а дома все-таки...

   – Дорогая, стоит ли быть столь сентиментальной? – заметил Обри. – Глядя на тебя, не подумаешь, что ты...

   – Ладно. Все-таки слава Богу, что я оторвалась от папаши хотя бы в финансовом отношении! – прокашлялась Чармиэн.

   – Да, моя милая, – заметил Обри едко. – А вот каково мне, писателю, творцу, чувствовать свою постоянную связь с отцом? И ехать сюда, на край света, только затем, чтобы привлечь его внимание к моим проблемам и маленьким долгам!

   – Почему бы тебе не написать книгу, которая станет хорошо продаваться?

   – О, но ведь ты не хочешь менять свою лондонскую жизнь, не правда ли, изменять своим привычкам и ВКУСАМ? Так же и я – но я вынужден к этому коварством, которое сродни коварству филистимлян... Ведь истинное искусство не продается и никогда не может быть продано!

   – Ладно, ты не хочешь торговать своим искусством, но продай тогда своих гончих и перестань заниматься скачками!

   – Боже мой! Я вовсе не это имел в виду! – мягко заметил Обри. – Я просто терпеть не могу набивших оскомину житейских советов, которые изрекают так называемые практичные люди... Не будем больше об этом.

   Чармиэн презрительно его осмотрела, и дальше они ехали в молчании.

   В Тревелине их встретили, каждый сообразно своему обыкновению. Ингрэм раздраженно воскликнул: «А, черт, я и забыл, что вы сегодня собирались заявиться!», Раймонд коротко кивнул и ушел по делам, а Юджин, благодушно поприветствовав, завел с ними долгие витиеватые разговоры. Клара сказала сквозь зубы, что рада их видеть, и только одна Фейт сказала им: «Добро пожаловать в отчий дом!»

   Чармиэн пожимала всем руку крепко, по-мужски, потом оглянулась и швырнула свою мужскую шляпу в кресло.

   – Ну здравствуйте. Надеюсь, все вы в добром здравии. А, Клей, ты уже поднялся с постели? Отрадно. А Юджин, как всегда, жалуется на свои болячки? Тоже ладно. Как там отец?

   – Боюсь, что он не очень здоров все последнее время, – сказала Фейт.

   – Пьет, значит, – постановила Чармиэн. – А поднос у вас почернел, почернел... Нет, вы положительно разбаловали слуг, особенно ОДНОГО из них! Ясно, что Фейт не может заставить ЕГО работать эффективно, а Клара... не обладает необходимыми качествами домохозяйки. Мне кажется, Вивьен, что только вы могли бы этим заняться и приструнить ЕГО. И кроме того, каминная решетка у вас не чищена с того самого дня, как я была здесь в последний раз!

   – Это не мой дом, и я не вижу, почему это я должна участвовать в его приведении в нормальное состояние! – язвительно отвечала Вивьен.

   – Видишь ли, Чармиэн, у меня опять нелады с желудком! – пожаловался шутливо Юджин. – У Вивьен много забот в связи с этим, не забывай! Но, я надеюсь, ваш визит к нам будет не слишком длительным и не слишком ВАС утомит, и кроме того, если уж говорить о порядке, то носки Обри представляют собой гораздо более вопиющее зрелище, нежели наша каминная решетка...

   Обри пожал плечами.

   – Что ты понимаешь в носках, Юджин! Ведь мои носки – это целая поэма из шелка! Ты жесток!..

   – Да ну вас всех к черту! – зарычал Ингрэм. – Всякий раз, когда начинается эта тошнотворная болтовня, мне хочется бежать на край света! Как вы отвратительны!

   – О нет, это всего лишь моя манера беседы! – с тихим смехом отвечал Обри. – И потом, ты ведь знаешь, КАК я тебя люблю, Ингрэм! И я чувствую, КАК вы все нас любите, дорогие мои!

   Ингрэм побагровел и стал бормотать под нос, что лучше бы Обри был поосторожнее с деньгами и расходами на свои чертовы носки, Клара сказала, что не надо ссориться, а Клей подумал, отчего это он не может за себя постоять так элегантно, как это делает Обри, и глубоко вздохнул...

Глава двенадцатая

   К тому моменту, как Обри пробыл в Тревелине полные сутки, вся семья уже искренне желала, чтобы он как можно скорее убрался восвояси. Близнецам было достаточно взглянуть на его по-женски длинные и завитые волосы, цветастый галстучек и носочки, чтобы почувствовать себя дурно. Когда они попытались завести беседу о лошадях и конюшне, Обри, переглянувшись с Чармиэн, совершенно непринужденно заговорил о своем юмористическом ревю. После обеда он закурил русскую папиросу с длиннющим мундштуком, заметив вскользь, что сигары, которые курят некоторые грубые молодые люди, слишком крепки для мыслящего человека.

   – Ну, что мы будем делать? – спросил он. – Если бы пианино было настроено, а я уверен в обратном, то я мог бы поиграть. Или нам всем предстоит набиться в отцовскую комнату, как было заведено лет сто назад?

   – Да, именно так, – подтвердил Раймонд. – И не советую тебе говорить в таком тоне с отцом.

   – Конечно, я вовсе не собираюсь его сердить, о нет! Он ведь будет так рад видеть своего маленького Обри! Я всегда был единственным немужественным человеком в семье, за что меня и любили, мда...

   – До того как ты пойдешь к отцу, я хотел бы побеседовать с тобой наедине. Пойдем-ка ко мне в контору, – сухо сказал Раймонд.

   – А надо ли? – взмолился Обри. – Я очень, очень тебя люблю, Раймонд, но сказать мне тебе нечего, увы! Тебе-то я не особенно нравился всегда, а тяжелые разговоры на повышенных тонах очень повредят моей тонкой натуре...

   Раймонд молча встал и направился в дальнюю комнату дома, которую он использовал под свою контору. Обри обратился к присутствующим с потешной гримасой, разводя руками:

   – Неужели я обидел его? Надеюсь все же, что нет... – и поплелся следом.

   В конторе Раймонд не стал тратить времени на пустые разговоры, а лаконично известил Обри о состоянии финансов семьи. Обри сидел тихо и робко, поскольку не понимал в этих закладах, рентах и процентах кредита ровно ничего.

   – Ладно, не прикидывайся дурачком! – сказал Раймонд. – Тебе следует понять только одно – доходы поместья не могут покрыть твоих денежных запросов, вот и все. Я не знаю твоих денежных перспектив, но надеюсь, что они неплохи. После смерти отца тебе достанется некоторая сумма денег, но предупреждаю тебя, что сверх этого ты не получишь от меня ни пенни. А сейчас отец либо заплатит твои долги в качестве предварительного взноса по завещанию, либо нет. Если он послушает моего совета, то не заплатит.

   – О, надеюсь, что он не прислушается к твоему совету, не обижайся, но я очень на это надеюсь...

   – Если он пойдет на это при нынешнем состоянии дел в поместье, то придется, как ни крути, отстранить его от управления нашим хозяйством. Боюсь, что в ближайшие дни он вообще выкинет такие безумные штучки, что даже дурак Лифтон будет готов присягнуть, что папаша сбрендил. А когда это случится, то вы с Юджином и Ингрэмом можете оказаться без всякой финансовой поддержки и будете вынуждены пойти работать. Понятно?

   – Я так и знал, что разговор с тобой не доставит мне большого удовольствия! – вздохнул Обри. – Ты так груб и прямолинеен! Я понимаю, почему отец хочет, чтобы я жил здесь, – это внесло бы некоторый дух культуры и согласия в вашу жизнь...

   – А что, он говорил тебе об этом? – нахмурился Раймонд.

   – Да, и весьма определенно. Но если он не заплатит мои долги, положение станет довольно щекотливым...

   – Тебе надо продать своих лошадей и заплатить свои долги! – сказал Раймонд.

   – И это говоришь ты, Пенхоллоу?! – потрясенным тоном переспросил Обри.

   – Но, насколько мне известно, ты покупаешь лошадей за три-четыре сотни фунтов! Это просто выше разумных пределов! Ты живешь не по средствам. Я не собирался заполучить тебя на свою шею здесь, но если ты каждый год станешь выклянчивать из отца по нескольку сотен фунтов, мне будет дешевле содержать тебя в Тревелине, ей-богу!

   – Какое самопожертвование с твоей стороны, что ты собираешься содержать меня! Притом, что на твоей шее сидит и не собирается с нее слезать еще и Юджин! Но я не таков, нет! Я просто не могу выносить этого дома и не стану жить здесь. У меня на него аллергия – зуд по всему телу.

   – Отец болеет, – мрачно сказал Раймонд. – И мозги у него работают туго. Если он решил оставить тебя здесь, то ты напрасно надеешься уговорить его заплатить твои долги и отпустить тебя в Лондон. Единственное, что ты можешь сделать, это продать своих лошадей, сократить расходы и тем самым получить независимость от отца. Тебе лучше прислушаться к этому совету, я говорю это, желая тебе только лучшего.

   – Неужели? Я этого не чувствую, прости! По-моему, ты просто хочешь избавиться от меня, вот и все! Не могу же я продать своих великолепных жеребцов и переселиться в трущобы? Отец будет в шоке от этого!

   – Подумай о моем совете, – повторил Раймонд, открывая дверь.

   Они направились в комнату Пенхоллоу. Она казалась забитой людьми до предела, стоял обычный гвалт многоголосой беседы, при этом каждому приходилось кричать, чтобы собеседник его расслышал. Фейт выглядела просто измученной этим шумом, а Вивьен тщетно пыталась читать книгу, зажав уши ладонями. Всем этим беспорядком руководил Пенхоллоу, кричавший то одному, то другому нечто нетрезвое, вмешиваясь во всякую беседу... Когда Раймонд с Обри вошли в комнату, он сразу же переключился на Обри, приветствовав его лавиной насмешек.

   Чармиэн, которой отец совершенно не интересовался, тоже по-своему пыталась вмешиваться и указывать, и, глядя на нее, Фейт подумала, что Чармиэн чертами лица больше всех других детей напоминает отца. Она уже успела отдать строжайшие указания горничным отдраить каминную решетку в Желтом зале, а Сибилле – заварить настоящего китайского чаю специально для нее. Во всем она напоминала мужчину. И Фейт испытывала к Чармиэн двойственное чувство – боязнь и благодарность – за то, что очень давно, еще девочкой, Чармиэн спасла ее от разъяренных быков на поле...

   А Пенхоллоу чувствовал себя в своей стихии, и ничуть не казался утомленным шумом и суетой. Он все время орал о своем скором дне рождения, громогласно хвалился своей жизненной силой и обещал всех их удивить своей живучестью, хотя с ним никто и не пытался спорить. За вечер он выпил огромное количество виски и пришел в совершенно невменяемое состояние к тому моменту, когда домочадцы стали расходиться по своим комнатам.

   Чармиэн выскочила первой, бросив через плечо, что в комнате стоит невыносимый смрад. Фейт хотела бы последовать ее примеру, но медлила, поглядывая на Вивьен. Но лицо Вивьен выражало только беспредельное безразличие. Фейт подумала, что ее, должно быть, добили эти вечерние посиделки у Пенхоллоу.

   – Надо полагать, что отцу этой ночью было нехорошо. Отчего это он так ослаб? – спросил Обри у Вивьен, кивая на засыпающего прямо в одежде Пенхоллоу.

   – О нет, нельзя сказать, ведь он в таком состоянии уже много месяцев...

   – О Господи! – воскликнул Обри. – Какое счастье, что я здесь не живу!

   Вивьен презрительно оглядела его и заметила:

   – Да, здесь ад, но ты не живешь тут до тех пор, пока тебе не прикажут!

   И вышла из комнаты.


   Утром Пенхоллоу был в тревожном, нервном состоянии. Большую часть ночи он провел, строя планы насчет дальнейшего устройства своих многочисленных отпрысков. Спозаранку Раймонда вызвали к отцу, который отдал ему целый ряд очередных безрассудных указаний, и прежде всего велел обналичить чек в банке.

   – А что ты умудрился сделать с теми деньгами, которые я привез всего пару недель назад? – вскипел Раймонд, хмурясь.

   – А тебе какое дело! – отвечал Пенхоллоу в тон ему. – Смешное зрелище – видеть, как хвост пытается махать собакой! Знай свое место, парень! Это мое дело, на что тратить! Делай, что тебе велено!

   – Черт меня подери, если я сделаю это! – уверенно сказал Раймонд. – Знаешь ли ты, что твой счет в банке исчерпан и что наличные тебе уже дают в кредит?

   – Я лучше тебя знаю свои дела! Отвези мой чек в Бодмин и оставь при себе дурацкие возражения!

   Но Раймонд оставался стоять набычившись, засунув руки глубоко в карманы, отчего Пенхоллоу пришел в ярость.

   – Тебе придется выслушать мои возражения, нравится тебе или нет, – сказал Раймонд. – Я не стану больше возить эти бессмысленные чеки.

   – Ах нет? – прищурился Пенхоллоу злобно. – Может быть, послать с ним Джимми?

   – Кого угодно. Я говорил с управляющим банка. Если тебя это интересует, он спрашивал меня, считаю ли я тебя дееспособным для того, чтобы он мог поверить тебе в долг. Хотя я и не считаю тебя таковым, я не сказал ему этого. Пока не сказал.

   Пенхоллоу привстал на кровати, лицо его налилось краской, а глаза выражали только одно – ненависть.

   – Ты собака, Раймонд! – сказал он. – Ты паскудный пес! Ты что же, хочешь вызвать ко мне парочку докторов, чтобы они признали меня недееспособным?

   – Нет, – сказал Раймонд. – Я не хотел бы выставлять напоказ наше грязное белье. Но я не буду наблюдать безучастно, как ты разоряешь поместье. И если уж дойдет до крайней черты, я сделаю так, что тебя объявят недееспособным, – клянусь Господом, я это сделаю! Пенхоллоу в бессильной злобе стал ерзать в кровати.

   – Ага, ты, значит, уже спишь и видишь, как станешь владеть Тревелином? Я давно за тобой наблюдаю! Ты норовишь удержать при себе каждое пенни, которое мне нужно для других моих сыновей! Но нет, ты напрасно думаешь, что можешь тут хозяйничать! Мне смешно видеть, как ты пытаешься корчить из себя дворянина, сквайра! Скряга ты вонючий, а не сквайр! Хозяин тут я! И мои руки еще крепко держат поводья!

   Раймонд только пожал плечами.

   – Ты можешь сколько угодно брызгать слюной и рассказывать, что ты обо мне думаешь! Я никогда этим не интересовался и не собираюсь переживать по этому поводу. Дело не в этом. Единственное, чего я добиваюсь, это спасти от разорения дом, в котором живу. И тебе не удастся его разорить, хоть ты и стараешься. Все последнее время ты ведешь себя как ненормальный – не так уж трудно будет отстранить тебя от дел... – легкая улыбка тронула его холодные губы. – Я узнавал подробности, как все это делается.

   – Неужели? И что же, ты решил, что теперь ты в замке король?

   – Во всяком случае, я намерен взять в свои руки расходование денег, – заявил Раймонд. – Ты можешь передать мне это право добровольно, или ты будешь к этому вынужден..

   – Ха! – крикнул Пенхоллоу, с трудом вставая с кровати и подходя к окну в страшном возбуждении. – Ха! И что же ты прикажешь мне делать, хозяин? Выгнать из дома Юджина? Или будешь давать мне еженедельно немножко денег на карманные расходы? Смотри, Раймонд, ты играешь в опасную игру!

   – Да, сперва отослать Юджина, – спокойно согласился Раймонд. – Обри можно предоставить заплатить свои долги самому. А Ингрэм вполне может сам платить за обучение своих мальчишек. И хватит тратить деньги на своего мерзкого побочного отпрыска!

   Пенхоллоу, чуть ли не подпрыгивая, ходил взад и вперед по комнате:

   – Значит, ты не любишь Джимми? Господи, вот уж смех! Ну и что же? Ты предлагаешь его выгнать?

   – Оставь его прислуживать себе, если хочешь! – презрительно бросил Раймонд. – Только укажи ему его место!

   – О нет, лучше я покажу ТЕБЕ твое место! Если желаешь знать, у него есть такое же право на этот дом, как и у тебя!

   Раймонд коротко рассмеялся:

   – Неужели? Но он увидит свое – и твое – заблуждение, когда хозяином здесь стану я!

   – Ты так уверен в себе? Так вот, знай, что ты не станешь здесь хозяином никогда, если только я не соглашусь на это! Поместье, болван ты дубовый, по закону должно достаться моему старшему законному сыну!

   – Я твой старший законный сын, – нетерпеливо сказал Раймонд.

   – Ни хрена подобного! – заорал Пенхоллоу, захлебываясь от хохота. – У меня было еще не менее двух сыновей, прежде чем родился ты! Конечно, это были незаконные дети! Бастарды! Бастарды, Раймонд, как и ты сам! Как бедняжка Джимми!

   Мгновение в комнате царило гробовое молчание. Лицо Раймонда враз побелело, а глаза расширились... Казалось, дыхание его остановилось...

   – Я не верю этому, – пробормотал Раймонд посиневшими губами.

   Пенхоллоу вытер лицо платком и усмехнулся.

   – У меня есть на это нужные документы.

   Раймонд почувствовал, что ладони у него в холодном поту. Мысли мелькали в его мозгу одна за другой, но ни одну из них он не успевал ухватить...

   Большие дедовские часы в углу начали торжественно и мрачно отбивать час...

   – Я не верю тебе, – сказал Раймонд, пытаясь прийти в себя. – Ты старый шутник и придумал это только сейчас, чтобы попугать меня...

   – Вот и подумай про себя, поприкидывай! – довольно усмехнулся Пенхоллоу, с которого слетел весь его гнев. – Интересно будет понаблюдать за твоим поведением теперь! А все-таки, черт побери, трудненько было мне держать за зубами этот секрет все эти годы!

   Раймонд вытащил руку из кармана, увидел, как она дрожит, и спрятал ее обратно...

   – Конечно, ты всегда был человеком нескромным и бабник ты был порядочный, но каким же образом я мог бы оказаться здесь и воспитываться здесь, будь я внебрачным сыном? Какая чушь!

   – На этом настояла Рейчел... Я не особенно был расположен брать тебя... Ах, великая женщина была Рейчел! Как она пожалела тебя, знал бы ты!

   – То есть как – пожалела? Мама меня пожалела?

   – Она не мать тебе, – сказал Пенхоллоу, откупоривая бутылку кларета. Он налил себе большой стакан и стал отхлебывать, хитро посматривая на Раймонда. – Послушай, Рай, а тебе разве никогда не приходил в голову вопрос, отчего это ты родился за границей? А особенно когда Рейчел оставила свое имение Ингрэму – тебе ничего не стукнуло в голову?

   Собака встала со своего места и, жалобно скуля, заскреблась в дверь; ей надо было по малой нужде. Но Раймонд не шелохнулся. Это повизгивание собаки, это доскребывание в дверь были частью его часто повторяющегося ночного кошмара – кошмара воспоминания чего-то из раннего детства... Он не мог точно описать, что он помнил, но видение это всегда вызывало в нем ужас, он часто просыпался посреди ночи с колотящимся сердцем...

   Раймонд заговорил, и собственный голос показался ему чужим...

   – Но если то, что ты говоришь, правда, то почему моя... почему твоя жена вдруг решила воспитывать меня как сына?

   – Она была гордой женщиной, моя Рейчел! – мечтательно вздохнул Пенхоллоу. – Она не хотела скандалов вокруг этого дела. И меня она приняла таким, каким я был, без всяких соплей, прощений и упреков.

   В комнате словно присутствовал еще кто-то третий, темный, почти незримый, и этот кто-то наступал на Раймонда, протягивая руки к его горлу. Раймонд вцепился в высокую спинку готического стула, чтобы не шататься на ослабевших ногах...

   – Ну хорошо, а кто же был моей матерью? – спросил Раймонд, пытаясь усмехнуться.

   – Ее сестра Делил, – коротко ответил Пенхоллоу. В глазах Раймонда все слилось в одно – комната с тяжелой старинной мебелью, отец, полулежащий на кровати, и уродливый божок Хоти... Комната стала менять свой размер, стены приобрели кривизну, и весь мир, казалось, затрещал и стал рушиться на голову Раймонда... С трудом двигая языком, он пробормотал:

   – Нет, это ложь...

   – Нет, это правда! – сказал Пенхоллоу. – Конечно, сейчас в ней не на что смотреть, но тогда – тогда она только что окончила школу и была ОЧЕНЬ мила.

   Раймонд впился глазами в отца, не решаясь поверить столь фантастической истории и боясь, что она может оказаться...

   – Что ты мне врешь? Как это ты смог соблазнить девчонку, только что кончившую школу? Да еще сестру своей невесты? Ты с ума сошел! Это черт знает что такое!

   – Охо-хо! – засмеялся Пенхоллоу. – Она была в меня по уши влюблена! Но я тогда еще не знал о женщинах столько, сколько узнал потом, – вот в чем беда! Сперва, она тешилась своими романтическими грёзами, потом испугалась, когда поняла, что с ней происходит, а потом прибежала к сестре и во всем ей покаялась. Вот так это было. Но я и сам был молод, мне только пошел двадцать второй годик и мне еще многому предстояло научиться в этой жизни... Какой с меня был спрос, с молодого оболтуса?

   – Но как же мама... Рейчел? – спросил Раймонд через силу. – Как все это могло случиться под самым ее носом?

   – Упаси Бог, это не могло случиться под ее носом! – сказал Пенхоллоу. – Смею заметить, ничего бы вообще не произошло, если б только Рейчел на беду не уехала на некоторое время из дому... А к тому моменту, как она вернулась, было уже поздно – дурное дело нехитрое... Делия к тому времени уже тряслась от одного моего вида и пробовала травиться всякими присыпками от тараканов и тому подобной дрянью! И что самое удивительное, ей при всем том удалось скрыть эту историю от своего папаши!

   – Это просто фантастика! В жизни подобной ерунды не могло случиться! Чего бы тебе тогда не жениться на Делии, раз уж так сложилось?

   – Жениться на ней! Да мне дурно становилось от одного ее вида... Да и она – она не хотела за меня замуж! Я ее напугал до смерти и возбудил в ней такое отвращение... отвращение к обычному половому акту, что...

   Пенхоллоу сделал большой глоток из своего стакана.

   – С тех пор мне часто попадались девицы подобного типа. У нее были всякие романтические идеи в голове и прочая труха. Жениться на ней? Ради всего святого, только не это!

   – Значит, мама... – Раймонд поперхнулся. – Значит, ты хочешь сказать, что твоя жена знала обо всем этом и все-таки вышла за тебя замуж?

   – Ну, конечно, сперва-то она чуть не разодрала мне лицо в клочья своими ноготками... – Пенхоллоу добродушно прищурился от далеких воспоминаний. – Но, повторяю тебе, это была необыкновенная женщина, Рейчел! И уж сентиментальности в ней не было ни следа, все ушло на ее сестренку... Терпеть не могу женщин, которые до свадьбы считают тебя чуть ли не гомеровскими героинями, а когда вскоре обнаруживают свою ошибку, то становятся гадкими, как говяжий студень на солнцепеке... Нет, Рейчел была не такова! Она знала, за кого выходит. И она настояла, чтобы никто на свете не знал, от кого ты рожден. Об этом знала только Марта, да еще, наверно, Финеас догадался... И все.

   – Как, Марта знала? – с ужасом переспросил Раймонд. – Марта? О Боже мой...

   Раймонду стало дурно, он еле удержался от рвоты...

   – Кретин, – сказал ему Пенхоллоу. – Неужели ты думаешь, что с новорожденным малышом возможно справиться двум молоденьким дурам, без помощи служанки? Мы с Рейчел сразу же уехали в свадебное путешествие, а Делил с Мартой последовали за нами чуть позже, но еще до того, как у Делии стал заметен живот. Так вот, когда Делил родила, Рейчел сразу же стала ее выдавать за свою главную сиделку, а себя выставила матерью! Это все произошло в одной небольшой деревушке в Австрии, в горах. По настоянию Рейчел мы изменили тебе дату рождения, так что ты родился на самом деле на два месяца раньше, чем у тебя записано в свидетельстве... Ты родился к тому же за две недели до срока, был недоношен, и я думал, что ты скоро отдашь концы. Но ты успешно выжил, даже лучше, чем можно было надеяться. И к тому же в твоем лице так мало чего от матери, что и потом никто ничего не мог бы распознать!

   Пенхоллоу налил себе еще.

   – Так что ты – только один из моих бастардов, Раймонд. Ты будешь моим наследником, если я этого захочу. Короче, ты будешь тем, чем я захочу, мой мальчик! Вот кто ты есть, милый!..

   Он уперся кулаком в стол и с недоброй усмешкой посмотрел в пепельно-серое лицо Раймонда.

   И вдруг кровь застучала в висках у Раймонда, с него спало оцепенение, лицо разгорелось, и внезапно он бросился к отцу и схватил его за горло:

   – Ты дьявол! Дьявол! Я убью тебя за это! Убью, клянусь душой! – он душил его, сжимая свои крепкие пальцы на горле отца изо всех сил...

   Пенхоллоу, вцепившись в его запястья, пытался отодрать от себя руки Раймонда, они в борьбе упали на кровать и продолжали возиться, и только сиплые придушенные проклятия вылетали из сизых губ Пенхоллоу...

   На шум в комнату, рывком выбив дверь, вбежал Джимми и кинулся на Раймонда со спины, одновременно призывая на помощь Рубена... Джимми удалось, ухватив локтем подбородок Раймонда, оттянуть его назад, хватка ослабла, и Пенхоллоу удалось высвободиться. Отплевываясь и хрипя, он отполз на свои подушки.

   Стол был перевернут, вино пролилось, стоявшие на столе хрустальные бокалы валялись, разбитые вдребезги, вперемежку с разбросанными цветами.

   Рубен вбежал в комнату в тот самый момент, как Раймонду удалось отшвырнуть от себя Джимми. Одним взглядом оценив обстановку, Рубен, словно верный оруженосец, сразу встал в стойку по правую руку своего хозяина и заговорил сурово:

   – Хватит, мистер Рай, это еще что за глупости? Не к лицу вам безобразничать в ваши-то сорок лет! Да вы преступление задумали? Да, уголовное преступление! Лучше успокойтесь. Что здесь произошло?

   – Он, кажется, готов был убить Хозяина! – сказал Джимми, поднимаясь с пола. – Если бы я не подбежал, то так бы оно и случилось!

   – Ты не болтай попусту, а лучше быстренько достань виски из буфета! – скомандовал Рубен, окинув Пенхоллоу опытным взглядом. – А вы, мистер Рай, посидите! Посидите и остыньте!

   Он с силой надавил на плечи Раймонда и буквально вжал его в кресло. Видя, что ярость Раймонда иссякла, он поспешил заняться лежащим на кровати Пенхоллоу. Цвет его лица очень не понравился Рубену, дыхание было напряженным, руки бессильно висели, но вдвоем с Джимми они быстро привели хозяина в чувство неразбавленным виски. Пенхоллоу привстал на подушках и от души выругался.

   – Лежите спокойно, хозяин! А ты, Джимми, ступай отсюда, тебя не нужно! – сказал Рубен.

   – Как знать, может, я еще и понадоблюсь, – отвечал Джимми, поглядывая на Раймонда.

   Но Пенхоллоу махнул ему рукой, приказывая удалиться. Другой рукой он тер свое горло. Он посмотрел на Раймонда, потерянно стоящего у камина и глядящего на пламя, потом на Рубена.

   – Поставь на место стол, принеси веник и подмети здесь битое стекло, пока моя сучка не порезала себе лапу! – хрипло приказал он. – А потом иди отсюда, со мной все в порядке, ясно? Нет, сперва приподними меня на подушках.

   У Пенхоллоу на лбу выступил обильный пот, он отер его тыльной стороной ладони, и кивнул Рубену, чтобы тот шел. Рубен поколебался, нерешительно осматривая Раймонда, а затем неохотно вышел.

   Дыхание и пульс у Пенхоллоу постепенно успокаивались, но эта схватка оказалась для него непосильной, и он несколько раз приложил руку к боку, морщась от боли... Раймонд, повернувшись к нему, молча наблюдал.

   – Да, смирный, послушный сынок у меня вырос! – наконец сказал Пенхоллоу. – Ну да ладно, я тебя не виню. Приступы со всяким случаются. Ведь ты хотел получить и получил, не правда ли? Зато теперь у нас с тобой пойдут разговоры в другом тоне, я думаю.

   – Это правда, то, что ты сказал мне? – сипло спросил Раймонд.

   – О да, ей-богу! Вернее не бывает!

   – Тогда тебе гореть в аду! – сказал Раймонд, развернулся и вышел из комнаты, хлопнув дверью.

Глава тринадцатая

   Раймонд, выйдя из комнаты отца, готов был покинуть Тревелин и уехать куда глаза глядят, подальше от любопытных домочадцев, челяди, от ненавистного отца... Он чувствовал себя как человек, который, выжив после страшного землетрясения, пытается найти то место, где прежде стоял его дом. Раймонд собирался выйти в сад, но по дороге ему встретился Рубен, который сказал ему сквозь зубы:

   – Если вы хотели убить своего отца, то вам будет полезно послушать адвоката Тайдфорда. Он уже минут двадцать сидит у вас в конторе.

   Раймонд остановился, растерянно теребя холодную железную щеколду на двери и чувствуя себя очень далеким от всей этой повседневной жизни поместья. Он тупо повторил без выражения:

   – Тайдфорд?

   Рубен посмотрел на него очень нехорошим взглядом и добавил:

   – Что это на вас нашло? Экое безобразие! Зато теперь, ежели с хозяином что случится, мы будем знать, чьих рук это дело!

   Раймонд провел рукой по глазам, словно хотел стереть тот красный туман, в котором виделся ему мир...

   – С вас станется... – пробормотал он. – Так, значит, говоришь, Тайдфорд? Ну да, ну да, я совсем забыл...

   Он вспомнил теперь, что сам назначил Тайдфорду явиться к нему по делу. Но когда он вызывал Тайдфорда, он еще не знал, какой катаклизм его постигнет... Но так ли сяк ли, хозяйство ждать не будет, пока он опомнится, и дело есть дело. Раймонд повременил несколько минут перед своей конторой, усилием воли приводя в нормальное состояние свои дрожащие конечности и пытаясь вспомнить, по какому делу ему понадобился Тайдфорд. Он был странно удивлен тем, что застал Тайдфорда совершенно спокойным, тихо сидящим у стола, как будто ничего в мире не произошло...

   Он поговорил с Тайдфордом, и, когда провожал его, уже вполне владел собой для того, чтобы заняться обычными будничными работами по хозяйству. Но мысли его неотступно вращались вокруг того ужаса, который он узнал о себе и об отце, и душа его рвалась вон отсюда, в большой мир, где вокруг все будут чужими и всем будет наплевать на Раймонда и его дурацкое происхождение...

   Когда он кончил свою конторскую работу, то направился в конюшню, где приказал седлать своего лучшего коня. Пока ждал, он вполуха слушал конюха Винса, который жаловался на очередные трудности с упряжью и кожей... Раймонд, вопреки своему обыкновению, отвечал самыми общими фразами.

   Когда лошадь была уже под седлом, в конюшню явился Барт и попытался обсудить с Раймондом еще какой-то вопрос, но Раймонд оборвал его, вскочил в седло и поехал со двора. Он направился на конезавод. Но там он не стал долго задерживаться, а поскакал дальше вдоль берега Мура вверх по течению до Фауи, а потом через Брауджелли Даунз и Розмари Пул, прочь, все дальше и дальше...

   Долина Мура была прекрасна, напитана летним благоуханием, и легкий ветерок еле заметно колебал цветущие ветви деревьев... Вдали, к северу, слышно было гудение северного ветра в скалах Браун Вилли и Раф Тор... Сперва он погонял своего коня, а потом, жалея его, перешел на ровный шаг.

   Так прошло довольно много времени, прежде чем Раймонд сумел собрать свои мысли. Теперь он стал припоминать множество полузабытых намеков, обстоятельств и мелких деталей, которые, если умело составить их вместе, образовывали довольно понятную картинку – картинку, которая столько лет была скрыта от его сознания...

   И когда этот рассыпанный калейдоскоп окончательно сложился в его мозгу, ему стал проясняться наконец весь смысл сказанного отцом. Если вся эта история была правдой – а он в глубине души все еще не готов был безоговорочно в нее поверить, – то тогда он не станет Пенхоллоу, властителем Тревелина, даже если старик Пенхоллоу из собственного каприза унесет эту тайну с собой в могилу. Нет, он, Раймонд, не мог бы пойти на этот, пусть и не вполне вольный, обман... Ведь он уже никогда не забудет этого и не сможет держаться так, словно ничего не произошло, – нет, не сможет... Все его годами отлаживаемое хозяйство, его любимый Тревелин, честь фамилии, которой он гордился, – все это показалось ему призрачным и пустым. Любой из его братьев имел больше прав называться Пенхоллоу, властителем Тревелина, и, если бы даже Раймонд решился присвоить это имя, вся его последующая жизнь пройдет в страхе, что кто-нибудь разоблачит его... Вообще-то не похоже было, чтобы старик Пенхоллоу намеревался действительно лишить его наследства в форме Тревелина, ведь никто лучше Раймонда не понимал в хозяйстве. Ясно было, что старик будет хранить молчание об этом всем до тех пор, пока его это будет устраивать, чтобы держать в узде Раймонда. Покамест старику нужен был управляющий, который умеет вести дело, а таковым из всей семьи был только Раймонд. Но он понимал, что рано или поздно все достанется Ингрэму, – хотя бы просто по закону...

   Мысль о том, что Ингрэм станет хозяином Тревелина, так глубоко поразила Раймонда, что он, отпустив поводья, слез с лошади и бросился наземь, в неистовстве скребя ногтями торфянистый грунт... Он видел себя в роли шута, живущего на то содержание, которое будет назначено ему Ингрэмом, и просто не хотел жить в предвидении такой перспективы... Он засмеялся, сперва тихонько, потом все громче и громче, и наконец этот смех превратился в сумасшедший хохот, который напугал птиц в соседней роще, отчего они разом поднялись в воздух, словно души потревоженных предков...

   Но этот истерический смех пошел Раймонду на пользу. Утихнув наконец и вытерев глаза, он почувствовал странное облегчение в груди, словно из нее вынули жалящий кусок металла, загнанный туда рукой отца. Раймонд снова стал взвешивать и просчитывать каждое отцовское слово и в конце концов пришел к мысли, что единственный человек, способный засвидетельствовать правду или ложь, это... Одним словом, он снова вскочил в седло и отправился в Бодмин, где жили Делия и Финеас.

   Через час он прискакал в Бодмин и соскочил с лошади у дома Оттери. Дверь ему открыла служанка, которая провела его в гостиную и пошла искать мисс Оттери.

   До этого момента Раймонд, потрясенный тем, что Рейчел вовсе не его мать, не задавался вопросом о Делии... А теперь он со смешанным чувством жалости и ненависти стоял посреди бедновато обставленной, тесной комнатки со множеством птичьих клеток и фарфоровых сервизов, очень любимых Делией... Делия, которую он вместе со своими братьями презирал всю жизнь, оказалась его матерью... Он с трудом протискивался между клетками и стеклянными стойками, когда за его спиной раздался надтреснутый голосок Делии:

   – Милый Раймонд! КАКОЕ СЧАСТЬЕ, что ты пришел ко мне! И так неожиданно – но нет, не подумай, мы всегда тебя ждем и всегда рады тебе... Я помогала Финеасу мыть фарфоровые чашечки – ты знаешь, они так хрупки... Это знаешь ли, большая честь, он ведь никому не позволяет дотрагиваться до них...

   Раймонд посмотрел на нее прищуренно – и увидел все ту же молодящуюся старую деву со смешными привычками, без малейшего понимания жизни, просто глупую пожилую женщину с растрепанными седыми волосами... Нет, он готов был закричать в голос, что это не его мать! Нет, это не его мать!

   Она приближалась как-то странно, то и дело отвлекаясь на то, чтобы поправить клетку с канарейкой, или тронуть хрустальный бокал, или мимолетно улыбнуться в сторону... Но все-таки она дошла до него, и по ее легкому движению Раймонд понял, что она ждет от него поцелуя – в щечку...

   Раймонду трудно было заговорить, но он пересилил себя и сухими губами пробормотал:

   – Я приехал поговорить с тобой.

   И даже сейчас она ничего не заметила, не обратила внимания на ужасную перемену в нем. Она отвечала ему обычным своим тоном, как всегда:

   – Я так рада видеть тебя! Я всегда так счастлива, когда ты здесь... А ты так давно тут не был... Я не считаю того раза, когда ты довез меня на машине, – ведь ты же не зашел в дом? Ну так вот... Но я все понимаю, ведь у тебя столько дел и остается очень мало времени на все остальное. Но я прежде должна тебе рассказать о Дикки – помнишь, тот самый кенар, о котором в прошлый раз...

   – Я приехал поговорить с тобой! – оборвал он ее, его нижняя, искусанная, губа дрожала. – Но я не знаю, с чего начать... Нет, это просто невозможно!

   У нее тоже задрожали губы. Она подняла на него лицо, полное тревоги и отчаяния... Голос ее дрожал еще больше, чем обычно:

   – Да-да, конечно, мой милый, конечно... Но... Я пожалуй, сперва найду тебе что-нибудь выпить. Ну – стаканчик шерри и бисквит, хотя бы так. И Финеас будет очень рад тебя видеть... Он как-то на днях спрашивал... Впрочем, что это я говорю, я ведь даже не пригласила тебя сесть! Ах, старая я дурочка...

   – Нет, я ничего не буду. Я приехал из-за того, что мне рассказал отец. Я не вполне верю ему – это человек, который соврет не моргнув глазом, но мне все-таки нужно знать определенно. Только ты можешь сказать мне правду. Да, впрочем, я забыл про Марту – ну да черт с ней...

   В ее лице не стало ни кровинки. Она глухо простонала и отшатнулась от него с ужасом в глазах...

   – Я не знаю, о чем ты, Раймонд, милый! – вскричала она тоненьким голоском... – Но ты... Ты... сам не свой! Присядь, Бога ради, успокойся... Я пошлю за Финеасом! Нет, я думаю, что от стакана шерри тебе станет только лучше...

   Но он продолжал стоять прямо напротив нее, глядя ей в лицо... Нет, большего подтверждения всего этого кошмара он не смог бы найти нигде... Лицо Делии говорило обо всем прямо и недвусмысленно... Его горло словно закаменело, и ему пришлось пару раз сглотнуть, чтобы он мог сказать хоть слово. Он произнес с трудом, превозмогая боль в груди:

   – Значит, это правда. И ты – моя... – тут он мучительно обнаружил, что не способен произнести ЭТО, и продолжил иначе. – Ты – не моя тетя?

   Она зарыдала, сотрясаясь в жутких, почти уже нечеловеческих спазмах, и только повторяла, как заклинание:

   – О, Раймонд!.. О, Раймонд...

   Он воспринял ее рыдания вполне хладнокровно. Он считал, что у нее нет особых причин для отчаяния. Нет, это его жизнь была разрушена, это он нуждался в утешениях. Она-то все эти сорок лет провела по своему собственному выбору, и, в конце-то концов, должна же была и ее постигнуть какая-то кара Господня? Он чувствовал только глубокое, до дурноты, почти физическое отвращение к ней...

   Она упала в кресло, вытирая глаза, но и после, когда она взглянула на него, в них все еще стояли слезы...

   – Милый мой, как мне жаль... Как мне жаль... Его задело это слюнявое «как мне жаль», которое так мало подходило к этому моменту.

   – Как жаль! – рявкнул он. – Нескоро же тебе стало «так жаль», прошло уж сколько лет!

   – О, я не хотела, я никогда не предполагала, что... Я всегда так тебя любила... – лепетала она.

   – Хватит! – сказал он голосом сумасшедшего, сжимая хлыст, который зачем-то продолжал держать... Но он сумел взять себя в руки.

   Ее рыдания стали громче и еще более жалостливы:

   – Рай, мальчик мой... Если бы я только знала, что так все получится, то я сделала бы все, чтобы...

   – Нет, у тебя не вышло! – заметил он с нехорошей усмешкой. – Что там обычно делают женщины, чтобы избавиться от нежелательного ребенка? Ложатся на него, топят, делают аборт или как? Или отдают в чужие руки?

   – О нет, не говори так! Ох, как плохо... Как плохо мне!.. Нет, ты не можешь говорить так, ты не должен...

   – Что плохо-то!? – заорал он. – Не то ли, что ты спокойненько отдала меня в руки Рейчел? И допустила, чтобы я, немолодой уже человек, внезапно оказался без малейшего понимания, откуда я родом? Да?

   – Но ведь Рейчел обещала! – рыдала Делия. – Это сделала не я – Рейчел все устроила... Она обещала, что никто никогда не узнает... Адам не имел права рассказывать тебе... – Тут у нее в голове мелькнула ужасная мысль. – А почему он рассказал тебе, Раймонд, почему? Что у вас там случилось?

   – Какая разница?

   – Но как же, Раймонд... Что он собирается сделать?

   – Не знаю.

   Она вскочила на ноги, в безумном возбуждении.

   – Но он не должен, нет, он не имеет права! ОН ОБЕЩАЛ! Он не может быть таким мерзким – ведь он же все-таки человек!

   Она шла к нему, трясясь, и Раймонд совершенно машинально и вовсе не желая ее оскорбить, поставил перед собой журнальный столик с какими-то безделушками... Она остановилась, с искаженным болью лицом. Раймонд сказал почти спокойно:

   – Ну что ж, я скажу тебе. Я не знаю, что он задумал. И я не знаю, с чем это связано. Мне важен сам факт – то, что это все правда. Остальное не так важно. Я приехал только затем, чтобы выяснить это. Вот и все.

   Он повернулся к двери. Она крикнула ему вдогонку страшным, звериным голосом:

   – Нет! Не уходи от меня ТАК! Я не могу ТАК!

   – Я тоже не могу, – твердо отвечал он. – Но я смею надеяться, что смогу ТАК, когда немножко свыкнусь с той мыслью, что я один из отцовских бастардов-ублюдков.

   – О нет, нет, не уходи, – шептала она, протягивая ему вслед руку, но Раймонд больше не обернулся.

   Через минуту он уже сидел в седле и гнал свою лошадь прочь...

Глава четырнадцатая

   Это утро не было особенно добрым для домочадцев Пенхоллоу. Несмотря на все слухи, ходившие по людским комнатам и по кухне о страшной ссоре и драке Раймонда с отцом, члены семьи ничего не подозревали.

   Однако, кроме этого безобразного события, было множество других причин, способных взбудоражить домочадцев. Вивьен, спустившаяся к завтраку в дурном настроении, умудрилась высказать присутствующим за столом Кларе, Конраду, Обри и Чармиэн столько острых замечаний о невыносимости их манер, нравственности, образа жизни и дурных привычек, что те просто онемели. Далее Вивьен обрушилась на самого Пенхоллоу, а в конце истерическим тоном заявила, что, если она в самое ближайшее время не уедет отсюда, то просто сойдет с ума!

   В завершение этой гневной тирады она отвесила гадко захихикавшему Конраду звонкую оплеуху, после чего выбежала из комнаты, оставив свой завтрак нетронутым. Она скрылась в библиотеке, откуда не менее получаса доносились ее сдавленные рыдания; никому из домочадцев не хотелось идти туда успокаивать Вивьен из боязни напороться на новый скандал.

   Этот всплеск всех страшно удивил, хотя все знали о ее вспыльчивости, поскольку она никогда раньше не позволяла себе забыться и потерять над собой всякий контроль. Все началось, казалось бы, с самой невинной вещи – Конрад положил свою использованную жирную тарелку на тарелку, предназначенную для Вивьен, вместо того чтобы сложить ее к грязной посуде на полку в сервант...

   – Впрочем, можно ли ее обвинять? – заметил Обри. – Не так-то приятно обнаружить на собственной тарелочке следы чьей-то недоеденной яичницы. Наши близнецы, похоже, совершенно неспособны учитывать такие тонкости...

   – Но чего ради потребовалось закатывать такую сцену?! – удивился Конрад. – Отставила бы мою тарелку в сторону, и дело с концом! Можно подумать, я ей положил живую кобру на блюдце...

   – На вашем месте я не стала бы вообще обращать внимания на эти дерганья Вивьен! – сказала Клара. – Поймите, что у бедняжки достаточно своих собственных несчастий.

   – Ты имеешь в виду Юджина в качестве главного несчастья ее жизни? – хохотнул Конрад.

   – А может быть, она собирается завести ребенка? – прямолинейно осведомилась Чармиэн, установив оба крепких локтя на столе и глядя Кларе в глаза.

   Клара потеребила нос и нерешительно ответила:

   – Если хочешь знать, то мне она ничего не говорила определенного по этому поводу. Но с другой стороны, нельзя сказать, чтобы уж совсем ничего... Во всяком случае, ее раздражительность может быть именно от этого...

   – Чармиэн, дорогая, – завел сладеньким голоском Обри. – Послушай, неужели ты намерена оставаться здесь еще всю неделю? Отец день ото дня становится все более щедр, а домочадцы – все более сердечны и ласковы, и я чувствую, что из-за отсутствия у меня гнездового инстинкта просто не могу ощутить себя здесь как дома!

   – Вот и слава Богу! – злобно проговорил Конрад, вставая из-за стола. – Раз уж мы все здесь для тебя чужие, то зачем же мучить себя? Убирайся отсюда, и чем скорее, тем лучше!

   – Нет уж, Конрад, прекрати, – мягко вмешалась Клара. – Отец твой в тяжелом состоянии, а тут еще Вивьен выдает такие эскапады, не надо нам лишних скандалов...

   Естественно, ни у кого уже не оставалось надежд, что день рождения старика Пенхоллоу может пройти хотя бы относительно спокойно. Во-первых, Вивьен, как и ожидалось, продолжила свой приступ истерии, отрепетированный в библиотеке; во-вторых, сам Пенхоллоу, взвинченный дракой с Раймондом, давал всем прикурить больше обычного... К тому же бедняга Клей долго думал и наконец решил обратиться к отцу с прямой страстной просьбой, проведя перед тем несколько часов в прогулке по саду и заучивая речь наизусть... Но, как и следовало ожидать, речь эта только еще больше взбесила Пенхоллоу. Все сыновнее почтение и подхалимаж, заготовленные Клеем в мучительных раздумьях, так и не были озвучены, поскольку Пенхоллоу не дал ему произнести больше двух фраз. Сам вид бледного юноши, нервно передергивающего кадыком и похрустывающего пальцами, вызывал у Пенхоллоу отвращение. Он всегда старался навести страх-на своих сыновей, но горе было тому, кто не умел скрыть своего испуга... Пенхоллоу выказал весь свой дурной нрав, в самых грубых выражениях пиная Клея в самые чувствительные места, а под конец заявил, что подумает, какие еще меры необходимо принять, чтобы сделать из Клея образцового члена семьи Пенхоллоу...

   Выйдя из комнаты отца совершенно раздерганным, Клей кинулся в объятия проходившей мимо Чармиэн, надеясь получить хоть какое-то утешение. Чармиэн отвела его в сад поговорить, но, поскольку ее методы утешения не включали в себя откровенной лести, Клею ее советы не понравились и он ушел, страшно обиженный, что его так никто и не похвалил.

   Он направился к матери и уж там излил душу вволю, доведя бедную женщину до состояния, близкого к панике при пожаре...

   После очередной бессонной ночи Фейт спустилась вниз весьма поздно. В доме было полно людей, но ей ни с кем не хотелось говорить. Ей хотелось тишины и покоя. Но в одной комнате Юджин что-то писал, громко насвистывая, в другой шел спор о литературе между Обри и Чармиэн, а в библиотеке сидела и нервно курила Вивьен.

   Приехавшая Майра, жена Ингрэма, небрежно поинтересовалась, каковы планы насчет проведения дня рождения папаши Пенхоллоу. Всё, что не касалось ее собственного дома, в принципе было ей совершенно безразлично.

   – А как поживает сам хозяин? Надеюсь, как всегда, полон энергии? Я всегда говорила, что он ещё нас всех тут переживет! Он так всем интересуется, во всем участвует!

   Фейт просто затряслась от таких слов, а Клара спокойно заметила, что это правда и что доктору Лифтону нельзя верить. Она добавила, что знает своего брата гораздо больше времени, чем Лифтон, и может поручиться за его отменное здоровье. Фейт не смогла сдержаться:

   – Если бы он не пил столько! Доктор Лифтон говорил мне лично, что ни один организм не может долго сопротивляться таким дозам!

   – Ах, вот как? – заметила Клара, не меняясь в лице и не поднимая глаз от вязания. – В любом случае, время покажет, милая.

   Фейт вышла в сад, стеная, что у нее раскалывается голова. Перспектива провести с Пенхоллоу еще несколько лет привела ее в отчаяние. Вид у нее был затравленный и мысли самые мрачные... Рядом разговаривали на повышенных тонах близнецы, отпуская очередные насмешки в адрес Обри, и если Кларе это было нипочем, то на нервы Фейт действовало, как капли расплавленного свинца на голову... Теперь, когда в добавление ко всему Лавли предала ее, в доме появился Обри, а Пенхоллоу совсем спятил, все чаще являлось к ней райское видение маленькой квартирки, которую она сняла бы в Лондоне, как только все ее муки закончатся со смертью Адама. Она боялась только одного – что все это придет слишком поздно, когда она уже будет стара и не сможет получить от этого никакого удовольствия...

   Она присела на лужайке в тени раскидистого дерева и медленно осмотрела этот проклятый дом с высокими готическими скатами крыши, с высокими закопченными трубами, с потеками на старых стенах, и с удивлением думала, как это она двадцать лет назад могла воскликнуть в воодушевлении, что он прекрасен и что она счастлива будет стать его хозяйкой...

   Но ведь правда в том и состояла, что она не была хозяйкой этого дома. Тирания Пенхоллоу была всеобъемлющей, и ни один из членов семьи не мог оставаться вне его влияния. Фейт подумалось, что со смертью Пенхоллоу не только она и Клей вздохнут с облегчением; раньше ей это никогда не приходило в голову, ибо Фейт неспособна была помимо своих невзгод замечать еще и чужие... Теперь же ей показалось, что и упрямый Раймонд, и брезгливая Вивьен, и горячий Барт со своим дурацким желанием жениться на Лавли, и мот Обри, и даже извращенка Чармиэн – все они в любую минуту могут испытать на себе удар со стороны Пенхоллоу и будут вынуждены следовать его воле.

   Но вот если он умрет... Всем им станет много легче дышать. Барт женится на своей Лавли и сможет жить с ней в своем Треллике, Вивьен получит наконец Юджина в свое полное распоряжение, Обри сможет продолжать свою экзотическую жизнь в Лондоне, Раймонд, прождавший столько лет, наконец получит Тревелин, которым и станет управлять самовластно... А Клей, ее мальчик, освободится наконец от угрозы связать свою судьбу с деревенской конторой, ведь даже если отец ему ничего не оставит, Фейт получит свою долю наследства, которой хватит на них обоих. И может быть, впоследствии Клею все-таки удастся что-нибудь заработать литературным трудом.

   Она вдруг ясно увидела, что смерть Пенхоллоу была бы подарком для каждого из членов семьи. И наоборот, как чудовищно будет выглядеть жизнь в Тревелине, если этот страшный человек будет годами валяться у себя на огромной кровати в своем дурно пахнущем логове и диктовать оттуда свою болю всем обитателям дома... Господи, лишь бы он оправдал прогноз доктора и допился бы до смерти! Такое событие будет просто сродни изгнанию злого духа!

   Но нет – в жизни не происходит ничего того, о чем молишь Бога... И Пенхоллоу, как и целая вереница его предков, будет жить до глубокой старости, болея и требуя участия к своим болезням, но все-таки выздоравливая, а когда наконец умрет, то выяснится, что никому уже не нужна эта долгожданная свобода...

   Фейт всплакнула, прикрыв лицо ладонями, но вдруг расслышала приближающиеся шаги и наспех вытерла глаза и щеки платком.

   По лужайке беззаботно прогуливался Обри, направляясь в ее сторону. Его длинные волосы развевались на ветру, и выглядел он словно сошедший на землю ангел, каковое впечатление о нем всякий раз улетучивалось, стоило ему только заговорить. На нем были бежевые брюки, светло-серая спортивного покроя рубашка с короткими рукавами, изящные кожаные туфли, а на шее повязан шелковый платок, исключительно с целью подначить своих грубых братишек на очередные потуги на остроумие. Он остановился у скамеечки, где сидела Фейт, и вкрадчиво произнес своим высоким голоском:

   – Дорогая моя, что же вы не предупредили, что папаша совсем сбрендил? Очень, очень неинтеллигентно с вашей стороны!

   – Господи, что он опять натворил?! – устало сказала она.

   – Не столько то, что он натворил, сколько то, что он собирается сделать! Скажите, зачем ему понадобились в его комнату эти японские панно с абстрактным рисунком, и почему – тропические растения?

   – Не знаю. Он восторгается разными вещами, а потом собирает их у себя в комнате, вот и все.

   – Но, дорогая, неужели кто-нибудь в здравом уме и твердой памяти способен восторгаться аспидистрой? – возразил Обри. – И неужели можно помещать рядом красное и малиновое? Неужели ему так лучше? Это крайне странно. Он мне попенял на то, что я с неохотой захожу к нему в комнату. А кроме того, как вы думаете, у этой отвратительной собаки, что лежит у него на постели, – у нее экзема или просто блохи?

   Фейт замахала рукой:

   – О, не надо, Обри! Я бы не хотела говорить о таких отвратительных вещах!

   – Дорогая, я с вами полностью согласен! Но я хотел сказать вам о другом – не знаете ли вы того коварного плана, который он замыслил в отношении моей дальнейшей карьеры? Не догадываетесь? Так вот, я должен изучать лесоводство!

   – Лесоводство? – машинально повторила она.

   – Да, и вырубку леса тоже! Мне кажется это таким достойным применением моих способностей! А вы, вообще-то говоря, считаете его дееспособным и вменяемым человеком?

   – Но ты-то как, собираешься последовать его совету? – спросила Фейт.

   – Бог ты мой, ну что вы говорите! При моей преданности искусству?

   – Ну, а ему ты об этом сказал?

   – Конечно же нет, дорогая. Я не умею говорить бестактностей. И потом, папа меня просто терроризировал. Я был недвусмысленно принужден! Но ведь теперь мне придется предпринять что-нибудь совершенно ужасное! Вообще-то я не испытываю любви к активным, так сказать, людям, а вы? Вы знаете, отец мне часто напоминает Генриха V, такой же упрямый, взыскующий... Что-то в отце есть от Тюдоров, от всего того времени, но в нынешние времена все это кажется ужасным анахронизмом, не правда ли? А теперь он велел мне обналичить в Бодмине чек на триста фунтов стерлингов – не знаете, на что это он решил их потратить?

   – О, Обри, это такая беда... Он их потратит впустую на какие-нибудь безделушки для своей драгоценной кровати или отдаст Джимми – или еще кому...

   – О, не знаю, дорогая, как вы, а я пожалел бы давать эти деньги Джимми. Начинаешь понимать чувства законных сыновей Людовика XV, из коих ни один не стал жить в его доме...

   – Он велел тебе обналичить чек только потому, что Раймонд, очевидно, отказался сделать это. И если ты поедешь с этим чеком в Бодмин, Раймонд будет, надо полагать, в бешенстве! – предостерегла его Фейт.

   – Конечно, дорогая, но я думаю, отец будет просто в ярости, если я этого не сделаю, и из них двоих я предпочитаю иметь дело все-таки с Раймондом. Итак, до свидания, дорогая! Если я не приеду назад, то знайте, что меня ограбили и убили с этими деньгами, либо я не справился с управлением этого допотопного лимузина... Прощайте и не поминайте меня лихом!

   С этими словами он удалился, махая на прощание рукой. Фейт раздумывала дальше. Она возвратилась к словам Обри о том, что Пенхоллоу намерен сделать что-то этакое... Что же? Может быть, кто-нибудь сумеет разозлить его настолько, что с ним случится инсульт? Никто и не подумает посчитать это преступлением, в конце-то концов! Если уж Адам совсем потерял разум, это может считаться просто милостью по отношению к нему! Она откинула голову на спинку скамейки и снова стала мечтать о чудесных изменениях, которые произойдут сразу после смерти Адама Пенхоллоу... Ей видны были малейшие детали той маленькой квартиры в Лондоне... Так что, когда в доме ударил гонг, призывающий к ленчу, она очнулась с ощущением, будто и впрямь пробыла в том несказанном мире около часа... От долгого сидения на скамейке у нее заболела спина, на что она сразу же пожаловалась всем домочадцам.

   Раймонд не приехал к ленчу, а Барт сказал с некоторым недоумением, что совершенно не в курсе причин его отсутствия, поскольку тот не намечал никаких особенных дел на сегодняшний день. Сам он выглядел не слишком хорошо, поскольку с момента решительного разговора с отцом все время переходил от всплесков энергии к приступам апатии... Когда в столовую вошел Обри, Барт несколько оживился и стал подтрунивать над ним, завязалась обычная перепалка...

   И вдруг в какой-то момент Фейт зарыдала, тихо, но вполне зримо, прикрывая рот платком, после чего, не сумев совладать с собой, выскочила из-за стола и удалилась из столовой.

   – Думаю, все будут довольны, когда доведут наконец несчастную Фейт до полного безумия! – резко заметила Вивьен.

   – Но что это такое с ней случилось? – удивленно проговорил Барт. – Ведь никто не сказал ей ни полслова!

   – Нечего вам было трогать Клея! – сказала тетка Клара. – Вы же знаете, как чувствительно она к этому относится!

   – О Господи! Да я ведь всего только посоветовал Клею заткнуться в тряпочку! Ну, Клей, прости меня и, если можешь, объясни матери, что я вовсе не думал ничего плохого!

   – Скажи ей, что будешь целовать ее в слезах, как вишню в мае поцелуют соловьи! – продекламировал Юджин, подвигая к себе тарелку с ягодами...

   Чармиэн дождалась, пока взбешенный Клей вышел из комнаты, после чего, откинувшись на спинку стула, мрачно сказала:

   – Я просто поражаюсь тому, что никто из вас не понимает, что происходит перед вашими глазами! Совершенно очевидно, что у Фейт надвигается нервный криз! Я никогда еще не видела ее в таком состоянии! Она выглядит так, словно не спала нормально уже несколько месяцев!

   Юджин, который страшно не любил, когда его роль резонёра исполнял кто-нибудь другой, заметил свысока:

   – Дорогая, о ее так называемой бессоннице мы все уже наслышаны немало! Но если бы она перенесла хотя бы одну десятую тех страданий, что я испытываю за ночь, она, возможно, действительно имела бы право на некоторые жалобы!

   – Ты здоров телом как бык, Юджин! – сказала Чармиэн. – Скоро ты превратишься в клинического ипохондрика, и бедной Вивьен не останется ничего, кроме как поддерживать в тебе угасающий дух... И не надо сразу кидаться на его защиту, Вивьен! Мне вовсе нет дела до вас обоих! Но я вижу, что Фейт дошла до крайней точки, и в самые ближайшие дни с ней что-то случится! Дай Бог, чтобы я ошибалась... Она напоминает мне маленькую Лайлу в то время, когда она, бедняжка, жила на одних нервах и глотала всякие пилюли, отчего чуть было не навредила себе...

   Барт разразился грубым хохотом:

   – А, черт! Конечно, она могла себе навредить такой жизнью! А если еще взять эти турецкие лампадки, которые...

   Тут уж вмешался Обри, опережая Чармиэн:

   – Не думаю, что кого-нибудь это заинтересует, но смею заметить, в этом доме не только Фейт находится на грани срыва! И попомните мое слово, в тот день, когда все, за этим столом сидящие, вдруг восплачут обо МНЕ в один голос, вы вспомните, что я тоже страдал...

   – Мне кажется, – заметила Клара, – что Фейт просто нуждается в переменах...

   Клей вернулся в столовую с сообщением, что его мать прилегла, так что более никаких разговоров на эту тему не вели. Она появилась только в пять часов к чаю, и по тому, с каким испугом она застыла в дверях, было ясно, что не пришла бы, знай она о присутствии здесь Пенхоллоу.

   На Пенхоллоу была старая ночная рубашка, и по всему было видно, что ему стоило огромных усилий вообще встать с кровати. Во взгляде его чувствовалась напряженность, лицо было серым, и время от времени он ёрзал в своем кресле-качалке с таким видом, словно испытывал внутреннее неудобство. Он заметил на лице Фейт этот испуг, это нежелание заходить в комнату и сказал очень грубым тоном:

   – А, так ты не пришла бы, если бы знала, что я здесь? Правда? Отличная жена, нечего сказать! Мне давно уже пора скончаться от одних твоих долбаных взглядов! Какого черта ты весь день ходишь сама по себе, а не сидишь со мной? А? Почему?

   Фейт не выносила, когда ей делают упреки прилюдно, и густо покраснела:

   – Мне было нехорошо, Адам.

   – Ах вот как, нехорошо ей было! – он сардонически захохотал. – Как ты любишь врать, словно еще не закончила гимназии!

   По комнате прошел Барт, неся поднос с сэндвичами. Пенхоллоу взял один, потрепал Барта за ухо, увидел бледного Клея и сразу же едко заметил:

   – Даже твой собственный сынок не желает постоять за тебя!

   Клей покраснел как рак и попытался сделать вид, что не расслышал этой грубой насмешки. В этот момент в комнату вошел Раймонд.

   Тут Пенхоллоу позабыл о своей жене. При виде Раймонда он даже подскочил в» своем кресле.

   – Ага, ты небось не ожидал меня здесь увидеть! – злорадно бросил он Раймонду.

   Лицо у Раймонда не выражало ничего.

   – Я как-то не очень об этом беспокоился! – ответил он и сел к столу.

   Клара наливала ему чай в чашку.

   – Ты выглядишь несколько усталым, Раймонд! – заметила тетка.

   – У меня все в порядке, – заверил он спокойно.

   Он поднял голову и хладнокровно встретил направленный на него пылающий взгляд отца, только желваки на скулах слегка напряглись. Пенхоллоу усмехнулся, то ли издевательски, то ли одобрительно в отношении самообладания сына – трудно было понять...

   Пенхоллоу стал мешать сахар в стакане с такой энергией и таким звуком, что утонченный Обри послал выразительный взгляд Чармиэн.

   – Как нам всем приятно, папа, что ты спустился сегодня к нам! – заметил вслух Обри, однако это вполне светское высказывание никем не было поддержано...

   – Не знаю, кто из вас прибавляет мне больше головной боли – ты или Клей! – с отвращением заметил Пенхоллоу. – И я не ожидаю, чтобы кто-нибудь из вас стал рыдать на моей могиле! Да, нечего сказать, славная у меня семейка, все здесь меня страстно любят, чувствуется!

   Он обвел взглядом всех.

   – Не хотелось бы критиковать папашу, – прошептал Юджин на ухо Чармиэн, – но это последнее замечание не имеет под собой разумных оснований...

   – Если ты намерен завтра сидеть до обеда, тогда сегодня тебе лучше отправиться пораньше в постель! – заметила Клара брату.

   – Держи свои мысли при себе, старуха, – отвечал на это Пенхоллоу. – Кажется, многим из вас хотелось бы, чтобы я вообще не вылезал из постели, но я вас неприятно удивлю! Эх, черт, я всех вас распустил до крайности, надо же когда-нибудь показать вам наглядно и убедительно, кто хозяин здесь, в Тревелине!

   Он направил свой палец на Фейт и продолжал:

   – Ты не думай, что сможешь отправляться в постель только из-за придуманной наспех головной боли или какой-нибудь подобной глупости! А ты, Чармиэн, можешь выбирать себе друзей любого пола, но только в Лондоне, а не здесь, а если ты еще раз наденешь при мне эти брюки, я просто отстегаю тебя по заду розгами, вот так!

   – Это вряд ли! – отвечала Чармиэн так же резко. – У тебя нет надо мной никакой власти, ясно?! Я от тебя совершенно не завишу! И я не ударюсь в слезы только лишь потому, что ты смеешь на меня кричать! Со мной как аукнется, так и откликнется, ясно?

   – О, не надо так, пожалуйста, не надо! – взмолилась Фейт, в ужасном предчувствии скандала ерзая на своем стуле.

   Но ни один из ссорящихся не обратил на нее ни малейшего внимания, зато ссора разгорелась на славу, и скоро практически ничего не стало слышно за громовыми репликами Пенхоллоу и ответными выкриками Чармиэн. Юджин, прилегший на софу, откровенно потешался над ссорящимися, а Клара уткнулась в свою чашку, стараясь ничего не замечать. Клей обнаружил, что руки у него так дрожат, что он не в силах ровно держать чашку и блюдце, и поставил посуду на стол. Конрад, вошедший в комнату в самый разгар скандала, не нашел ничего лучшего, как только подстегнуть Чармиэн:

   – Давай-давай, Чарли! Наподдай ему!

   За Конрадом в комнату проник Рубен Лэннер, который, подойдя к хозяину, потряс его за плечо, привлекая внимание:

   – Потише, хозяин, потише...

   – Чего тебе надо, старый болван?! – оскалился на него Пенхоллоу.

   – Вас хочет видеть мистер Оттери. Я провел его в Желтый зал.

   С Пенхоллоу гнев снесло словно ветром. В его глазах блеснул интерес, он посмотрел на Раймонда в некотором сомнении, а потом сказал:

   – Так, значит, пожаловал старый Финеас? Так-так... Ну что ж, зови его сюда. Чего ради ты оставил его в Желтом зале?

   – Потому что он хотел поговорить с вами один на один, хозяин.

   – Интересно, это еще почему? – требовательно поинтересовался Конрад.

   Раймонд, слышавший весь этот разговор, поставил на стол чашку и блюдце, и сказал спокойно:

   – Я тоже буду говорить с ним.

   – Не будь таким ослом, Рай! – сказал его отец, больше с изумлением, чем со злобой. – Ведь старик Финеас хочет повидаться со мной! Почему бы и нет? Рубен, проводи меня в Желтый зал...

   Раймонд не сказал на это ничего. Рубен помог Пенхоллоу подняться из его кресла. Старик, проходя, потрепал Чармиэн по плечу:

   – Ну-ну, моя девочка! Ты мне так напоминаешь темпераментом покойную Рейчел... Хотя она, я думаю, перевернулась бы в гробу, если бы знала, какого рода, жизнь ты ведешь... Но все-таки в тебе есть кураж, а это много значит... Поцелуй же меня, моя ласточка!

   Он сам звучно поцеловал дочь и удалился, опираясь на плечо Рубена.

   Как только он вышел, близнецы с большим интересом стали обсуждать мотивы визита Финеаса, поглядывая на Раймонда. Но тот не реагировал.

   – А кстати, Раймонд, почему это ты стал «таким ослом»? – полюбопытствовал Юджин, рассматривая Раймонда сквозь неплотно смеженные веки.

   Раймонд пожал плечами.

   – Почем мне знать? Скажи-ка, Барт, это ты заказал эти цветы?

   – Нет, конечно! – отвечал Барт, крайне удивленный таким предположением.

   – Ах да, конечно, – Раймонд слегка покраснел. – Я что-то стал забывчив...

   – Гляди, как проходит земная слава! – дурачась, провозгласил Конрад. – Наш разумник, наш педант Рай стал кой – чего забывать! Это уже многое значит! Погоди, Рай, скоро ты станешь нормальным человеком!

   Раймонд рассеянно улыбнулся и вскоре ушел. Обри шумно выдохнул:

   – Что-то странное есть в этом доме. Я вижу, вы все тут привыкли к этому, но для меня это такой невыносимый контраст с моей собственной уютной квартирой... – он сделал неясный жест своей холеной ручкой. – Все здесь так странно, так зыбко, так далеко от жизни, и все вы кажетесь мне наполовину призраками, сами не понимающими, о чем говорить и что делать...

   – Это все совершенная правда! – заметила Чармиэн. – Но чему же тут удивляться, с другой стороны?

   – О нет, моя дорогая, дело не в удивлении! Нет, я просто физически чувствую отталкивающие флюиды этого дома! Такая обнаженность самых неблаговидных чувств, не правда ли?.. И что, ты станешь утверждать, что это не странно, дорогая? Позволь привести слова поэта: как странен мир, что не на нас похож...

   Тут Юджин, всегда страшно завидовавший хорошо подвешенному языку Обри, а в особенности – его литературным успехам, попытался завязать с ним словесную дуэль, которая из-за своей заумности не могла заинтересовать практически никого, кроме них самих. Присутствующие с трудом сдерживали зевоту, а Фейт, с мученическим выражением приложив пальцы к вискам, вышла из столовой.

Глава пятнадцатая

   Потрепанный автомобиль, на котором, очевидно, приехал Финеас, стоял перед главным входом. Фейт отметила это совершенно машинально, нисколько не задумавшись над причинами столь странного неожиданного визита Финеаса к Пенхоллоу. Головная боль у нее все усиливалась, охватывая виски неумолимыми железными тисками... Кожа на лбу, казалось, сделалась слоновой – толстой и негнущейся, в ушах стоял мерный шум... Ей пришлось несколько раз вытереть пот со лба, пока она взбиралась по лестнице в свою спальню. Придя туда, она уселась в кресло у окна, держась очень прямо, напряженно и потихоньку продолжая массировать виски. Она припомнила снова, каким бледным и измученным было лицо Клея, когда чашка и блюдце затряслись у него в руках за столом, и неожиданно поняла с болью, что единственный путь спасения для них – это уехать вдвоем с сыном прочь из Тревелина. И еще до нее дошло, что Клей еще слишком инфантилен, слишком доверчив и зависим и пребывает в святой уверенности, что она сможет оберечь его от всех опасностей в жизни... И Фейт чувствовала, что, как бы то ни было, она не сможет и не имеет права предать эту его наивную веру в мать, которая всегда защищала его от издёвок сводных братьев и от гнева отца. Она обязана пойти ради Клея на все.

   Она стала думать, что же ей следует делать. Она решила, что сейчас они могут, в конце концов, наплевать на все и смыться из Тревелина, и оставалось только придумать, каким образом это лучше всего сделать. Потом ей пришло в голову, что денег у нее явно недостаточно, а Клей еще не достиг совершеннолетия, двадцати одного года... Она не знала в точности, станет ли Адам Пенхоллоу требовать его пребывания в отчем доме в официальном порядке (поскольку он имел это право в отношении несовершеннолетнего сына), и пришла к выводу, что скорее всего станет...

   Мучительно перебирая пальцами, она пыталась отыскать спасительный путь, но всякий раз приходила мысленно только к гигантской кровати, на которой, отвратительно хохоча, валялся пьяный, мерзкий Пенхоллоу и распоряжался деньгами...

   Этот образ был столь впечатляющим, что Фейт наконец отказалась от попыток придумать что-нибудь. Пока Адам жив, они все будут находиться под его злыми чарами, словно он гном из подземелья...

   Больше всего на свете ей бы хотелось, чтобы голова перестала болеть. И потом, она страшно устала. Уже много ночей она не спала как следует и была вынуждена увеличить дозу веронала с двадцати до тридцати капель. Она уже посылала Лавли в Лискерд за лекарствами, но та неожиданно воспротивилась и стала говорить, что мадам нечего отравлять себя и что прежде неплохо было бы проконсультироваться с доктором. Если уж доктор Лифтон так стар и ничего не понимает, то существует еще доктор Рэйм, он моложе, умнее и знает современные средства... Но Фейт теперь мало прислушивалась к Лавли, отчасти по причине обиды, нанесенной ей служанкой, а отчасти из-за того, что Фейт просто недолюбливала доктора Рэйма. И Фейт перевела свой затуманенный взор на новую, еще нераспечатанную бутылочку, думая о том, с какой радостью она выпила бы ее всю до дна и покончила бы со своими мучениями... От этого поступка ее предохраняла только мысль о беспомощном Клее, который останется совершенно один...

   А потом ей показалось, что ее мозг буквально воспалился от мысли, появившейся в нем. От этой самой мысли... Она села прямее и уставилась на бутылочку, которая стояла на полке – и была такой доступной, такой привлекательной....

   И ведь никто не узнает. Мысль эта, ужасная мысль, только тронула ее губы, но она волевым усилием не позволила ей прозвучать... Да, ведь доктор Лифтон считает, что Адам Пенхоллоу убьет себя выпивкой. И доктор ничуть не будет удивлен, если Адам Пенхоллоу внезапно скончается; он только скажет, что обо всем давно уже предупреждал, и скорбно покачает головой. Все в доме видели, как Пенхоллоу день ото дня становится все невыносимее и все хуже соображает, – разве это не признаки приближающейся смерти? И даже Клара, которая никогда не соглашалась с доктором, даже она ничего не сможет сказать – ведь она, в конце концов, может и ошибиться..

   Ее вдруг словно озарило. Мысль ускорить смерть Пенхоллоу была такой естественной, ведь это влекло так мало опасностей и давало столько пользы, что Фейт даже слегка удивилась в душе, почему же это раньше не пришло ей в голову. Это не будет убийство, нет, всего лишь небольшая помощь на пути на тот свет... И он вовсе не будет страдать, потому что даже не будет знать, какое лекарство выпил, ведь у него появилась стойкая привычка на протяжении ночи по нескольку раз прикладываться к бутылке с виски, стоящей у него под кроватью. И Фейт подумала, что, по скольку он не почувствует практически ничего, это даже и убийством нельзя будет считать. И хотя в действительности она еще не была готова принять эту мысль как руководство к действию, она уже наполовину оправдала ее...

   Но, начав обдумывать все выгоды, которые несет ей смерть Пенхоллоу, она убедилась, что прежде всего надо тщательно замаскировать отравление, ибо иначе это сочтут предумышленным убийством, которое нужно прежде всего ей. Нельзя было оставлять ни малейших улик.

   Когда из комнаты Пенхоллоу все уходили на ночь, Адам обычно приказывал Рубену Лэннеру перенести графин с виски из буфета на столик к его кровати. Но Рубен старался оставлять в графине самое минимальное количество виски, которое оказывалось наутро выпито полностью, и таким образом, не было особой нужды опасаться, что кто-нибудь другой выпьет отравленное виски. Далее, Пенхоллоу никогда не трогал этого своего личного запасца виски, пока из комнаты не уходили все. Он пил его, только оставшись в одиночестве.

   Он, конечно же, станет много есть и пить за столом в день своего рождения. И никого не удивит, если наутро он окажется мертв после совершенно неумеренных возлияний!

   Фейт знала, что Марта воспользовалась удобным моментом и провела в комнате Пенхоллоу большую уборку. Все было выметено и вытерто, и красиво убранная кровать ждала своего хозяина... По сути дела, вряд ли кого-нибудь из домочадцев могло занести в эту комнату раньше, чем старик Пенхоллоу сам туда вернется. Все, что предстояло сделать Фейт, это всего только проникнуть туда в тот момент, когда рядом не будет никого. Это было в принципе очень просто, так же, как и все остальное, то, что последует дальше.

   Перед ужином, когда семья соберется в Желтом зале, где будет подан шерри, а Рубен с Джимми будут заняты накрыванием праздничного стола в столовой, она сможет совершенно незамеченной пройти по узкому коридорчику, ведущему в холл перед комнатой Пенхоллоу. Все, что ей нужно было сделать, это только проникнуть в комнату, открыть заветный графинчик Пенхоллоу и вылить туда содержимое маленькой бутылочки. Так она завоюет свободу для себя, для Клея, а также для Вивьен, Юджина, Раймонда, Барта... И все проблемы будут решены одним ударом, одним маленьким движением руки...

   Она глубоко вздохнула. Сердцебиение у нее улеглось, она дышала спокойно и мерно. Даже головная боль поутихла, хотя у нее и было ощущение некоего опьянения – очевидно, от лекарств, которые она принимала в больших количествах... Она посмотрела на часы у камина и стала одеваться к обеду.

   Она решила, что если кого-нибудь все-таки встретит на своем пути к спальне Пенхоллоу, то это будет знаком того, что ей не следует осуществлять задуманного. Но она почти не сомневалась в том, что все пройдет гладко.

   Когда она вышла из своей спальни, никого поблизости не было. Снизу, из холла, доносились нестройные голоса близнецов, а из-за запертой двери ванной слышно было совершенно безобразное пение Чармиэн – слух у нее отсутствовал напрочь... Коридор, куда она прошла затем, также был пуст. Двери в комнаты обоих близнецов были распахнуты настежь, перед дверью Конрада выставлены штиблеты, предназначенные для чистки... В комнате Барта, заметила Фейт, на полу валялась небрежно сброшенная одежда...

   Коридор вел в другой холл, откуда открывались двери в спальни Юджина и Вивьен, а также в комнату Обри. Обри уже спустился вниз, а из комнаты Юджина слышался приглушенный звук разговора. Фейт осторожно, стараясь не издавать шума, спустилась по узкой винтовой лестнице, пряча в носовом платке заветный флакончик. Внизу у лестницы на коврике лежал один из любимых псов Барта. Он приподнял ухо и глянул на Фейт одним глазом, однако головы не поднял, поскольку его не интересовал вообще-то никто, кроме его хозяина – Барта.

   Двойные двери в комнату Пенхоллоу были широко распахнуты, словно приглашая ее войти... Она и вошла, почти без всякой боязни, и приблизилась к серванту в углу комнаты. Там стоял, как всегда, графинчик, а рядом с ним на подносе – стакан и сифон с водой. Она сняла стеклянную крышку с графина и быстро вылила туда флакончик веронала. За ее спиной раздался негромкий звук, словно кто-то подошел и заглянул за ее плечо... Сердце у Фейт подпрыгнуло. Но нет, это была всего лишь кошка Пенхоллоу, Билзи, которая только что проснулась и теперь с наслаждением потягивалась, сидя на столике рядом с сервантом. Когда Фейт, спрятав флакончик, повернулась и пошла прочь, кошка на секунду перестала вылизывать свою лапу и очень строго посмотрела на Фейт. И так же сурово и неодобрительно провожали ее глаза спаниеля... Во всяком случае, Фейт так казалось...

   Она вышла из комнаты и быстро стала подниматься по винтовой лестнице.

   Юджин и Вивьен все еще болтали у себя в комнате. В ванной Чармиэн безобразным голосом продолжала напевать что-то из «Богемы». Фейт незамеченной дошла до своей комнаты, где поставила флакончик на полочку среди прочих лекарств и на всякий случай обтерла его платком. Она чувствовала себя совершенно спокойной, словно не сделала ничего необычного, но вот головная боль, кажется, снова усилилась, и она приняла пару таблеток аспирина, прежде чем спуститься в Желтый зал.

   Там никто не обратил на нее внимания, и она скромно прошла вдоль стеночки и села у окна. Барт, стоявший у буфета рядом с подносом, на котором Рубен Лэннер подал шерри, обратился к ней, вопросительно побалтывая бутылкой с ликером:

   – Фейт?

   Но та отрицательно помотала головой. Пенхоллоу потребовал себе полный стакан, другой стакан взяла Клара. Все стаканы были, как всегда, разномастны. Несчастному Барту достался малюсенький наперсточек из клубного набора. Фейт, безразлично глядя перед собой, мечтала, что, когда они с Клеем поселятся отдельно в Лондоне, вся посуда у них будет в одном стиле...

   От визита Финеаса у Пенхоллоу заметно улучшилось настроение. Даже невероятный вельветовый жакет, который был на Обри, не вызвал на сей раз у старика ничего, кроме грубого смеха... Пенхоллоу заявил, что уже много лет он не чувствовал себя так превосходно, как сегодня. Когда пришло время обеда, он придвинул свое кресло к торцу стола, туда, где место главы семьи давно уже, из-за отсутствия на обедах отца, занимал Раймонд. Раймонд молча уселся между Чармиэн и Юджином. Казалось, мрачное, потерянное выражение лица Раймонда вызвало явное неудовольствие у Пенхоллоу. Братья Раймонда были здорово удивлены, что всегда ровный Раймонд был явно не в своей тарелке. Но хотя Пенхоллоу решил, что сын расстроился из-за места за столом, в действительности тот вовсе не обратил на это внимания, а неотвязно думал о странном сегодняшнем разговоре отца с Финеасом.

   Когда Раймонд вошел в комнату, где шла эта беседа, он с удивлением натолкнулся на взгляд Финеаса, полный откровенной ненависти... Стало ясно, что Делия, напуганная разглашением ее девичьей тайны, прибегла к помощи брата, а значит, вынуждена была напрямую рассказать тому все, о чем ранее он мог только догадываться. Конечно, для Финеаса было весьма оскорбительно, что его сорок лет держали в неведении, а теперь навалили на него обязанность вести пренеприятные переговоры; и его злость на мерзавца и нахала Пенхоллоу, сломавшего жизнь его сестре, как-то странно перешла и на Раймонда, который, как и Финеас, был, в сущности, всего лишь жертвой...

   – Хэлло, Рай! – сказал тогда Пенхоллоу сыну. – Вот сижу с твоим дядей, который сорок лет жил спокойненько, а теперь чего-то взвился... Зачем ты ездил к Делии, болван?

   – Мне надо было знать правду, – сказал Раймонд.

   – Ах, какой у меня непочтительный сын! – гадко усмехнулся Пенхоллоу. – Разве можно не верить отцу? А Делия, как я уже тебе объяснял, была маленькой глупышкой, неспособной хоть что-нибудь обдумать и пережить самостоятельно. Конечно, она все бы выплеснула еще тогда своему братцу, да он небось и слушать ее не пожелал. Он же у нас такой нежненький котик, ему страшно претят всякие треволнения... Ты же знал обо всем, Финн, скажи? Я уверен в этом. Ей-Богу, у вас в семье был один-единственный мужчина – да и то моя Рейчел!

   Финеас облизнул пересохшие губы. Вся его ненависть к Пенхоллоу, столько лет ожидавшая своего часа, была готова наконец выплеснуться... Но его страх перед всяческими скандалами оказался сильнее, и Финеас удержался...

   – Я думаю, что теперь бесполезно заниматься пустыми обвинениями, – заметил Финеас осторожно. – Я приехал сюда сегодня только затем, чтобы выяснить, какова была цель этого... гм!.. небольшого саморазоблачения? Почему вы рассказали о своем... гм!.. прегрешении юности, да еще человеку, некоторым образом представляющему собой итог этого... гм!.. поступка, в обстоятельства которого я не желаю углубляться?

   – Это тебя, Рай, назвали итогом! – заметил Пенхоллоу.

   – Я это понял, – сказал Раймонд. – Но дядя ждет ответа. Я тоже.

   Пенхоллоу затрясся в беззвучном хохоте.

   – Вот уж не думал, что от всего этого я получу такое огромное наслаждение! – заявил он. – А что касается цели, так у меня ее не было. Сказал, вот и все!

   Финеас сжал свои слегка трясущиеся пальцы.

   – Я хотел бы получить от вас гарантии, Адам, – сказал он, – в том, что эта история не пойдет гулять дальше!

   – Вы таких гарантий не получите, – нахально отвечал Пенхоллоу.

   У Финеаса, в добавление к пальцам, задрожал еще и голос:

   – А вы представляете положение моей сестры, если хоть одно слово об этом вылетит у вас изо рта?

   – Вы имеете в виду СВОЕ СОБСТВЕННОЕ положение, не правда ли, Финн? – презрительно бросил Пенхоллоу. – Очень вам нужны переживания Делии! Вам интересна только ваша личная респектабельность!

   – Хорошо, а как же я? – спросил Раймонд угрюмо.

   – А ты учись со мной разговаривать почтительнее!

   – язвительно сказал ему Пенхоллоу. – Может быть, если ты будешь вести себя паинькой, я буду держать язык за зубами!

   Раймонд молчал, тягостно воображая себе собственное будущее под гнетом отца...

   – Насколько я понимаю, женщина, которая некогда находилась в услужении у моего отца, а затем служила у вас нянькой и кормилицей, тоже осведомлена в этом деле? – спросил Финеас. – И я настаиваю, чтобы в отношении нее были приняты самые суровые меры, дабы исключить...

   – Да неужели вы можете на чем-нибудь настаивать? – удивился Пенхоллоу, постепенно разъяряясь.

   – Вы находитесь в моей вотчине, и имею честь сообщить вам, что в Тревелине один человек имеет право настаивать, – это я, Пенхоллоу! Вы что же думаете, мне надо предложить старой Марте хорошенькую взятку? А может быть, вам сделать это самим, из своих денег? Вы ведь так их берегли всю жизнь, свои денежки? Для чего же, как не для этого? Я вовсе не буду против – попробуйте поговорить с Мартой.

   – Ну что ж, если вы так хорошо знаете характер этой женщины, и считаете, что она заслуживает доверия, то я преклоняюсь перед вашими познаниями! – язвительно поклонился Финеас.

   – Я не только характер ее знаю, по правде сказать, так что вы преклоняетесь совсем не перед тем, о чем думаете! – отрезал Пенхоллоу.

   И Финеасу пришлось это проглотить. Раймонд развернулся и вышел из комнаты, не зная, сколько еще времени будет продолжаться эта мучительная беседа. Была ли у Пенхоллоу другая, тайная цель, но вся эта история здорово повеселила папашу...

   А теперь, сидя за столом, по отличному настроению отца Раймонд понял, что тому удалось здорово насолить Финеасу. В сущности, папаша просто тешил свое необузданное самолюбие, причем делал это совершенно по-варварски, ведь он знал наверняка, что брат и сестра Оттери будут завтра сидеть у него за праздничным столом...

   –...Итак, кто же будет у тебя на празднике? Опять викарий с супругой, и миссис Венгрен наверняка испортит нам все веселье? – спрашивал тем временем Конрад.

   – Черт меня побери, если я сам этого не сделаю! – со зловещей веселостью объявил Пенхоллоу. – Слышишь ты это, Фейт, дорогая?

   Фейт спокойно занималась поглощением пищи, поскольку была почти уверена, что очередного кошмара на сей раз не будет... Она кротко подняла глаза и прошептала:

   – Конечно, Адам, я слышу...

   Тут Рубен Лэннер, который очень неодобрительно наблюдал за тем, как жадно расправляется Пенхоллоу с омаром, заметил, что ракообразные на ужин способны причинить такой вред пищеварению Хозяина, который сделает невозможным его дальнейшее участие в торжестве.

   Но это замечание Лэннера привело лишь к тому, то Пенхоллоу дружелюбно послал его куда подальше и потребовал себе новую порцию омара. После этого он решил еще немного позлить Раймонда и объявил на весь зал, что сегодня послал Обри обналичивать чек.

   – Что-то ты, папа, пошел рысью! – заметил Барт. – Помнится, не так давно ты уже обналичивал чек?

   – А почему тебя это вдруг задело? – неприятно удивился Пенхоллоу. – Если я от кого-нибудь из вас услышу что-нибудь гадкое по этому поводу, то нет ничего проще, как дать все эти три сотни Обри, чтобы он погасил свои долги!

   – О Боже мой! – воскликнул Конрад. – Неужели ты снял со счета сразу триста?!

   – Да, именно так! – подтвердил Обри. – Но я надеюсь, что хоть кто-нибудь из вас скажет что-нибудь гадкое, и тогда деньги окажутся у меня. Я надеюсь, что вы достаточно любите меня, чтобы оказать мне эту маленькую услугу!..

   – Вот уж нет! – заметил Конрад.

   – Ну что ж, надеюсь, папа, что ты богат настолько же, насколько сам считаешь, – заметила Чармиэн. – Хотя лично я в этом сомневаюсь.

   Пенхоллоу взглядом указал Рубену на свой пустой стакан и повернулся к Раймонду.

   – Ну же? Ну? Что же ты не возражаешь мне, как обычно? А? Что случилось-то? Воды в рот набрал?

   – Ты прекрасно знаешь мое мнение по данному поводу, – кратко ответил Раймонд.

   – Подумать только, я лишился такого прелестного критика! Ладно, а вот этот бокал – за твое здоровье, Клара! – воскликнул Пенхоллоу.

   Раймонд поднял глаза именно в тот момент, когда Пенхоллоу пил за здоровье своей сестры, и заметил выражение страшного любопытства на лице Джимми, который вместе с Рубеном прислуживал за столом... Тут же Раймонд внутренне собрался и сумел припомнить, как быстро в комнату Пенхоллоу тогда вбежал Джимми, что наводило на мысль о том, что в течение предшествующего их разговора Джимми просто стоял за дверью и подслушивал... Он посмотрел на Джимми с таким убийственным выражением, что тот сразу же густо покраснел...

   Кровь ударила в голову Раймонда, вместе с мыслью, с чудовищной мыслью: Джимми знает!

   В комнате шла тем временем оживленная беседа, в которой потрясенный Раймонд не мог принять ни малейшего участия... И лишь когда к нему с каким-то вопросом обратился Барт, Раймонд взял себя в руки и постарался изобразить на своем лице внимание, сам удивляясь тому, как спокойно звучит его голос...

   Выпив с полдюжины стаканов бургундского, Пенхоллоу остался наедине со своими сыновьями (женщины благоразумно удалились) и приказал Рубену принести из погреба пару бутылок портвейна урожая 1896 года.

   – Можно подумать, что ваш день рождения сегодня? – заметил Рубен неодобрительно, не трогаясь с места.

   – Ну и что? Я вовсе не собирался расходовать вино урожая 1896 года на этого паршивого викария и этих Оттери! – заявил Пенхоллоу. – Пойди и достань вино! От него, я знаю, у меня поднимается настроение!

   – Но не у вашей печенки... – проворчал Рубен, выходя из комнаты.

   Когда Пенхоллоу набрался до требуемой степени, чего обычно как раз страшно боялась его жена, он потребовал перевезти его прямо в кресле в Длинный зал, где сидели женщины. Он был уже пьян настолько, что не мог, как обычно, зорко следить за присутствием всех членов семьи, так что Барт и Клей смогли незаметно улизнуть, причем Барт направился к своей Лавли в классную комнату, а Клей – в бильярдную, где долго и задумчиво катал шары...

   К тому моменту как Пенхоллоу стал неспособен вести беседу, обнаружилось, что Джимми исчез не попрощавшись, и нигде невозможно было его отыскать. По этой причине Пенхоллоу велел, чтобы Барт помогал Рубену раздевать его перед сном. Конрад, который, несмотря на свою ревность к Лавли, скорее дал бы разрезать себя на кусочки, чем предал бы своего Барта, сказал со всей серьезностью, что Барт работает над счетами в конторе у Раймонда, и вышел, чтобы его привести. А Рубену удалось так повернуть разгоравшийся гнев хозяина, что Пенхоллоу, вместо того чтобы втоптать отсутствующего Джимми в грязь, нежно заметил напоследок, что никто из братьев не заботится так нежно о своем престарелом отце, как Джимми.

   – Весьма странное заявление, особенно в связи с отсутствием Джимми на боевом посту... – пробормотал Юджин.

   – А, все вы завидуете Джимми! – пьяно воскликнул Пенхоллоу. – Боитесь, что он вас всех отсюда выкурит...

   В комнату вошли Конрад с Бартом, и Юджин удержал во рту свой ответ...

   Барт выглядел несколько встрепанным. Еще бы, Конрад застал его сидящим в классной комнате с Лавли на коленях и нарушил их идиллию вызовом к отцу... Барт в негодовании вскочил на ноги, и от вспышки гнева его удержала только Лавли, которая шепнула ему на ушко, что не стоит ввиду их сложного положения дополнительно сердить отца и возбуждать у него разные подозрения...

   – Где ты был, черт тебя побери? – спросил Барта отец. – И не надо мне врать, потому что я и так знаю, на что ты способен!

   – Ну так чего же спрашивать меня? – развел руками Барт. – Чего ты от меня-то хочешь? А где Джимми?

   – Ты спрашиваешь? – сардонически усмехнулся Юджин. – Как говорят, он пошел развлекаться в деревню. В отличие от некоторых, от которых только этого и ждут все время...

   – Заткнись, свинья! – процедил Конрад, сразу же вступаясь за своего близнеца.

   – Какой образчик преданности ты являешь собой, милый Кон! – язвительно улыбнулся ему Юджин.

   Барт сделал шаг к Юджину, но натолкнулся на твердый взгляд Раймонда, который кивком подбородка указал Барту на кресло с уже полуспящим отцом... Барт вздохнул, подошел к креслу и вместе с Рубеном покатил его прочь из комнаты, в спальню.

   – Да, подумать только, что сегодня мы видели только репетицию того, что будет завтра! – заметил Обри, вольготно растягиваясь на софе. – Вам не кажется, братишки, что наш папаша становится с каждым днем все более невыносим?

Глава шестнадцатая

   Раймонд долго не мог заснуть этой ночью. Проворочавшись больше часа на кровати, он решил встать и подышать воздухом. Он надел брюки и твидовый жакет, спустился вниз по лестнице и проскользнул в сад, освещенный полной луной.

   Он медленно прогуливался по саду с зажатой в зубах трубкой, перемалывая в мозгу невыносимо тяжелые, не поддающиеся осмыслению вещи... Он ходил взад и, вперед по саду, пока ночной холод и усталость не взяли верх, и он отправился назад в свою спальню.

   Раймонд уже поднимался по скрипучей деревянной лестнице наверх, когда из своей спальни вышла Чармиэн, держа в руке горящую масляную лампу.

   – Кто это?! – резко спросила она.

   Поднявшийся сквозняк задул лампу, но она успела заметить Раймонда, уже взявшегося за ручку двери своей спальни.

   – Это я, извини, что, разбудил тебя, – сказал Раймонд.

   На ней был мужской халат, при виде Раймонда Чармиэн запахнула его и завязала пояс. Коротко, по-мужски подстриженные темные волосы ее были встрепаны.

   – Что-нибудь случилось? – спросила Чармиэн.

   – Нет, просто бессонница.

   – Мне показалось, за обедом ты был словно не в своей тарелке... Ты что, выходил наружу?

   – Да. Никак, знаешь ли, не мог уснуть.

   – Тебе что, тоже здесь противно?

   – Мне? Да нет, почему же?

   – Ну да, я забыла, ты ведь всегда питал странную любовь к Тревелину. Как и отец.

   – Это точно, – согласился Раймонд.

   – Но сейчас я в этом не очень уверена... Скажи, а давно это происходит с отцом?

   – Что – это?

   – Не будь ослом. Я об отце. Он что – одной ногой в могиле стоит?

   Раймонд пожал плечами:

   – Во всяком случае, доктор Лифтон так считает.

   – Меня не интересует мнение этого старого кретина. Что ты сам-то думаешь?

   – Не знаю, я не врач. Но думаю, у него впереди еще много времени...

   – По-моему, он сошел с ума, серьезно! – сказала Чармиэн.

   – Ну, еще не совсем сошел.

   – Послушай, а знаешь ли ты, что он велел Обри изучать лесоводство? Обри! И вдруг лесоводство! И еще – чего это ради он вдруг вызвал Клея из колледжа?

   – Он считал, что Клей попусту теряет там время. Это, кстати, верно.

   – Да, но какой смысл было отзывать его из Кембриджа, пока он не получил степень?

   – Точно так же не было смысла посылать парня в Кембридж. Наверно, тогда ему хотелось просто удалить его с глаз долой. По-моему, тебе лучше снова лечь и постараться уснуть. Иначе ты простудишься.

   Раймонд уже открыл дверь в свою спальню, но Чармиэн удержала его:

   – Хорошо, мне наплевать на Клея, но скажи на милость, когда это у отца появилась привычка выкидывать на ветер такие деньги?

   – Хм! А тебе-то что до этого? – заметил Раймонд. Чармиэн, казалось, не заметила этого восклицания:

   – Как ты только позволяешь ему это делать?!

   – У меня нет власти заставить отца не делать то, что ему хочется делать! – резко ответил Раймонд. – Спокойной ночи!

   Он зашел к себе и запер дверь, но заснуть все-таки не мог, снова и снова прокручивая в голове все заново, все заново...

   Ему показалось, что не прошло и минуты с момента, как он закрыл глаза, а чья-то рука уже теребила его за плечо. Он с трудом размежил веки и посмотрел на часы напротив кровати. Было восемь утра. Над ним нависло лицо Рубена Лэннера. По щетинистой щеке старого слуги текли слезы...

   – Что такое? – резко спросил Раймонд.

   – Хозяин... – губы Рубена кривились от сдерживаемых рыданий. – Он ушел...

   – Куда? О чем это ты?

   – Он умер, умер... Он лежит в постели холодный...

   – Когда это произошло? Каким образом? – Раймонд вскочил на постели.

   – Когда? Не знаю, ночью, наверное... А вот КАКИМ ОБРАЗОМ – это ВАМ лучше знать...

   – Что ты имеешь в виду?! – сердито прикрикнул Раймонд, ища в предрассветной полутьме свои шлепанцы.

   Рубен вытер глаза рукавом.

   – Это вы выжимали из него все силы! Вы над ним измывались! И я вам уже говорил, что мы будем знать, чьих рук это дело, если Хозяина вдруг не станет!.. Говорю вам, я же знал, я же знал...

   – Не будь идиотом, Рубен! – грубо сказал Раймонд. – Вчера вечером он был в невероятном состоянии! При чем тут я? Скорее всего, он выпил больше, чем мог вынести! Кто его обнаружил мертвым?

   Рубен шел вслед за ним.

   – Это Марта, бедняжка, зашла к нему! И видит – холодный и твердый! А сегодня к тому же день его рождения! Я ведь говорил ему, говорил, чтобы он не ел этого омара! На ночь нельзя есть раков... Ведь говорил...

   – Заткнись! Не стоит поднимать на ноги весь дом! – урезонил его Раймонд, спускаясь по винтовой лестнице и входя в коридорчик, по которому проходила вчера Фейт...

   На подходе к комнате отца он услышал причитания. Марта рыдала над телом Пенхоллоу. Ясно было, что ее вопли уже разбудили всех домочадцев. Дверь в спальню Юджина была распахнута, а Обри как раз вышел из своей комнаты, одетый в экзотическую черную пижаму с серебряными блестками, утомленно вопрошая, какое новое несчастье постигло его – и эту злополучную семью...

   – Рубен говорит, что отец умер, – бросил ему Раймонд через плечо. Он не стал ждать ответных восклицаний, но, сходя вниз по лестнице, услышал, как Обри ахнул:

   – Как так?! Я не могу поверить в это!

   В комнате Пенхоллоу, помимо Марты, которая металась туда-сюда и причитала, стояла также и Вивьен, наспех завернувшаяся в свое ночное кимоно, она с недоумением рассматривала бездыханное тело на кровати и обернулась на звук шагов Раймонда:

   – Он умер! – воскликнула она с изумлением, словно всегда считала Пенхоллоу чем-то вечным, как египетский сфинкс.

   – Это я уже слышал, – заметил Раймонд. Он пытался взять себя в руки и быстренько осмыслить ситуацию. Он не ожидал такого поворота событий, по крайней мере в ближайшее время. Но в любом случае, он прекрасно понимал, что смерть отца для него – самое важное событие последних лет, а может быть, и всей жизни...

   Теперь Пенхоллоу не сможет выболтать секрет рождения Раймонда, но ведь гадкий старик говорил еще про какие-то бумаги, документы... Это надо было бы проверить в менее людной обстановке, и лучше прямо сейчас... Раймонд сурово обвел взглядом присутствующих и заметил Вивьен:

   – Вам, милочка, лучше бы подняться к себе и одеться. Она непроизвольным жестом отбросила со лба спутанные волосы:

   – Да, да... Но подумайте, ведь он умер! Я не могу поверить в это! Теперь я смогу уехать отсюда! Мы все стали свободны! СВОБОДНЫ!

   Марта подняла заплаканное лицо:

   – Да как же вам не стыдно! Тут лежит мертвое тело, а вы над ним говорите всякие пакости! И нечего, нечего тут стоять и пялиться на этого человека! Вот уж кто был человек так человек, а не обезьяна вроде вас... Нечего здесь стоять, говорю вам!

   Вивьен покраснела и открыла уже было рот для ответной реплики, но Раймонд опередил ее:

   – Идите, Вивьен. Лучше сообщите Юджину о том, что произошло. Рубен, уведи отсюда Марту! Нечего разводить здесь сопли! И сразу же пошли Джимми за Лифтоном, ясно?

   – Да уж, пошлешь его, этого подлеца! – заворчал Рубен. – Он еще небось в постели валяется!..

   – Ну так скинь его с постели! Марта, слышишь, хватит этих криков! Поди там, приляг где-нибудь у себя и успокойся... Где Сибилла?

   У Рубена снова полились слезы.

   – Она как раз готовила ему завтрак... Именно то, что он так любил... И теперь он уже этого не поест... Боже мой...

   – Ну ладно, уведи к ней Марту! – приказал Раймонд. – Если эта свинья Джимми хотя бы одет, пошли его на мотоцикле к Лифтону. Пошевеливайся же!

   – Я не оставлю его здесь! – стенала Марта. – Нечего вам его касаться! Только я да Сибилла сможем его прибрать так, как он просил... О!..

   – Конечно, и ты сделаешь это, – заметил Раймонд, благоразумно не позволяя себе быть слишком настойчивым, чтобы не вызвать подозрений... – Но только после того, как его осмотрит Лифтон.

   – Так-то вы переживаете! – с упреком сказал ему Рубен, но все-таки, поразмыслив здраво, он принялся тихонько уговаривать Марту и вскоре вывел ее из комнаты.

   Как только в комнате никого не оказалось, Раймонд затворил двойные двери и вернулся к кровати. Не теряя времени на разглядывание бездыханного тела, он стал в спешке осматривать все ящички в шкафу...

   Один из ящиков был туго набит старыми письмами, так что с трудом открывался. Раймонд без колебаний дернул его. В любую секунду мог войти Рубен Лэннер или кто-нибудь еще из членов семьи. Раймонд мог только бегло просматривать бумаги и совать их назад... Среди документов попадались аттестаты Ингрэма и его собственные, какие-то выписки из журналов и еще Бог знает какая чушь... Ворох бумаг, который был в его руках в тот момент, когда чьи-то случайные шаги скрипнули за дверью, он сунул к себе в карман и быстро задвинул ящик. Он забрал также кой-какие свидетельства – родословные собак и породистых лошадей, а также брачный контракт, подписанный Рейчел.

   Хотя теперь в его широком кармане была масса прелюбопытнейших документов, которые можно было долго изучать на досуге, именно того, что было ему нужнее всего, Раймонд не нашел.

   Он кинулся к другим шкафам, но во всех ящиках там, судя по первому взгляду, была только одежда, да еще – изредка – попадались маникюрные наборы и бритвенные лезвия... Он захлопнул ящики. Раймонд не думал, что отец мог бы запрятать такой документ куда-нибудь в отдельный тайник, и стал склоняться к тому, что тот просто водил его за нос...

   Он развернулся и пошел к дверям, и в тот же момент они распахнулись; вошел Рубен.

   – Я нашел младшего садовника и послал его в деревню за Лифтоном, – сказал он, шмыгая носом. – Но думаю, теперь Хозяину не поможет ни Лифтон, ни еще кто...

   – Понятное дело. Надо, чтобы кто-нибудь сообщил миссис Пенхоллоу. Я пойду наверх, оденусь поприличнее. Пошли ко мне горничную с горячей водой – мне надо побриться. И никого не впускай в комнату до прихода Лифтона.

   – Я останусь с ним, конечно, – дрожащим голосом сказал Рубен. – Конечно, вам и миссис Пенхоллоу наплевать, но мой долг – быть здесь! Я его не оставлял при жизни, не оставлю и теперь, вот так-то!

   – Поступай как знаешь. Ты поднял с постели Джимми? Где эта свинья?

   – Джимми?! – с презрением переспросил Рубен. – Да эта скотина и не придет, как часто не приходил по целым дням! Это уж не впервой!

   – Думаю, что бросаться на Джимми ты скоро прекратишь! – мрачно заметил Раймонд.

   Поднимаясь к себе в комнату, он вдруг вспомнил, какое внимание было на любопытном лице Джимми в тот момент, когда он прислушивался к их с отцом разговору, и вдруг ощутил страшную тревогу; словно кто-то сжал ему ледяной рукой желудок и не отпускал... Если Джимми знает всю правду, то для него, Раймонда, не будет спокойной жизни, нет... Что с ним делать? Подкупить его? Послать его в колониальные страны? Нет уж, самое надежное – это убрать маленького негодяя. Раймонд воочию представлял себе, как он годами будет находиться под гнетом постоянных вымогательств со стороны Джимми, в постоянном страхе. Внезапная смерть отца, которая могла на первый взгляд показаться очень выгодной ему, повергла его в состояние ужаса...

   Да ведь, кроме того, была еще и Марта. Раймонд поражался ее страстным переживаниям по поводу смерти Пенхоллоу, и думал, что при такой преданности никакая взятка не поможет, и все будет зависеть от того, что перед смертью говорил ей Пенхоллоу...

   Он зашел к себе, и вскоре же к нему постучалась горничная с кувшином горячей воды. Это была Лавли, одна из наиболее заинтересованных в смерти Пенхоллоу персон, но Раймонд не обнаружил на ее лице следов каких-то особенных страстей, разве что девушка была немного бледнее обычного.

   – Я вам принесла воды для бритья, – сказала она спокойно. – Кажется, произошло несчастье...

   – Что доктор – приехал? – спросил Раймонд.

   – Нет, сэр! – отвечала она, ставя парующий кувшин на мраморный умывальник и накрывая его полотенцем.

   – Пусть Рубен сообщит мне, как только приедет доктор. Твоя хозяйка знает, что случилось?

   – Она еще спит, мистер Раймонд. Если можно, я скажу ей обо всем, когда подам ей утренний чай, с вашего позволения, сэр.

   – Нет, лучше прямо сейчас. И миссис Гастингс тоже надо как-нибудь об этом сообщить.

   – Миссис Гастингс встала очень рано. Она ушла в конюшню! – заметила Лавли, направляясь к дверям. – Кстати, и Барт также...

   Раймонд заметил, что наглая девчонка опустила «мистер» перед именем Барта. Но он ничего не сказал и принялся бриться.

   Потом в зеркале за своей спиной он увидел вошедшего Юджина. Вот уж кто не рад был смерти отца – для Юджина это значило только неприятности и полную перемену привычного образа жизни, чего он терпеть не мог. Юджин все еще был в пижаме и небрит, и его подбородок был иссиня-черным, странным...

   – Рай, неужели это правда? – спросил Юджин.

   – Бог ты мой, ты же знаешь, что это правда! – в сердцах сказал Раймонд.

   – Да, да, Вивьен мне рассказала, но мне так трудно в это поверить! Это кажется просто невозможным! Когда это случилось? Ты что-нибудь знаешь?

   – Ничего. Он мертв, вот и все. Юджин зябко передернул плечами.

   – Ты можешь опустить детали... – Потом он испытующе взглянул на Раймонда и чуть улыбнулся уголками губ: – А ведь признайся, ты ведь ждал этого, правда? Если так, поздравляю тебя!

   Раймонд вытер с лица остатки мыла полотенцем:

   – Что ж, спасибо на добром слове.

   – Это, вероятно, очень важный день в твоей жизни! – продекламировал Юджин. – Надеюсь, от меня не требуется делать ничего особенного по данному поводу?

   – О чем это ты?

   – Да так, ничего. Просто я не хотел бы спускаться к общему завтраку. Я очень плохо спал, хочу еще побыть у себя в спальне.

   – А ты не слышал ничего ночью?

   – Если бы я слышал, я спустился бы! – лаконично заметил Юджин и вышел.

   И тут же в комнату к Раймонду ворвался задыхающийся Барт.

   – Рай! – закричал он шепотом. – Неужели папаша умер?!

   – О да, – заметил Раймонд, застегивая рубашку. – Словно прямо во сне скончался, такое впечатление. Я жду Лифтона.

   – Тут у дома стоит машина доктора Рэйма. Но как, когда, кто нашел его?! Кто был с ним?

   Раймонд поправил галстук и одернул плащ.

   – С ним никого не было. Марта обнаружила, что он мертв, этим утром. Извини, мне нужно идти. Ты говоришь, внизу стоит машина Рэйма?

   Тут снова в комнату проникла Лавли:

   – Мистер Раймонд, приехал доктор. У доктора Лифтона грипп, и поэтому прибыл доктор Рэйм. Мне кажется, что было бы неплохо, если бы он уделил внимание и миссис Пенхоллоу, после того как сделает все, что надо, внизу... Я боюсь, что миссис Пенхоллоу будет просто в шоке.

   – Если миссис Пенхоллоу потребуется врач, я думаю, она сама незамедлительно оповестит об этом всех! – язвительно заметил Раймонд, выходя из комнаты.

   Лавли проговорила негромко:

   – Барт, милый, я принесу тебе чаю, если хочешь...

   – Нет, – он помотал головой... – Что ты, какой тут чай... Знаешь, я ночью проклинал его – папашу... И это я...

   Он чуть не плакал.

   Лавли положила Барту ладошку на грудь, ничуть не стесняясь онемевшего Юджина.

   – Милый Барт, но ведь твои проклятия не могли принести ему никакого вреда, не так ли? – сказала она нежным голоском. – А ты был ему хорошим сыном, все это знают!..

   – Ох нет, не был! Не знаю, просто не верю... Я не хотел его смерти, черт возьми, не хотел! Я надеялся и ждал, чтобы он – живой! – благословил нас...

   Голос Барта колебался между нервным смехом и рыданием. Он грубым движением ладони отер слезы с глаз и выбежал из комнаты...

   – Боюсь, дорогая Лавли, что ты обнаружишь моего братишку Барта ГОРАЗДО более расстроенным этой смертью, чем тебе может показаться! – злобно заметил Юджин.

   – Ну, естественно, он огорчен, – хладнокровно отвечала Лавли, поднимая с пола сорочку Раймонда и укладывая ее на место в гардероб. – Вы позволите, сэр?

   Юджин посторонился, и Лавли выплыла из комнаты. Он посмотрел ей вслед, потрясенный ее самообладанием, а Лавли преспокойно прошла на кухню забрать поднос с завтраком для своей хозяйки.

   Прошлым вечером Фейт впервые за долгое время заснула без помощи снотворного. Она удалилась ко сну сразу вслед за тем, как Пенхоллоу в кресле прикатили в Длинный зал, и проспала всю ночь очень хорошо. Даже головная боль, которую она уже привыкла считать неотъемлемой частью себя, не мучила ее в эту ночь. Перед сном она с легким зевком сказала Лавли, что так на нее, вероятно, подействовал аспирин и что она чувствует себя просто превосходно. На лице у нее появилось выражение глубокого покоя и довольства. Она была усталой, это верно, но без того нервного зуда во всех членах, что не давал ей подолгу уснуть. Сейчас она просто положила голову на подушку, и веки словно закрылись сами собой... Во сне она видела – нет, вовсе не своего мужа... – а маленькую квартирку в Лондоне, где они станут жить с Клеем...

   Лавли раздернула гардины в ее спальне, и Фейт открыла глаза.

   – Господи, как же хорошо я выспалась! – промурлыкала Фейт.

   Лавли подошла к ее постели с халатиком в руках, и Фейт спросила служанку, который час. Лавли ответила, что сейчас половина девятого, и Фейт, просовывая руки в рукава халата, благодушно удивилась:

   – Как поздно, однако! Не стоило тебе позволять мне столько спать, милая!

   Лавли налила ей в чашку чай.

   – Конечно, мэм, я знаю, но вы так крепко спали, что я пожалела вас будить. Видите ли, мэм, увы, вам предстоит узнать неприятные известия...

   Фейт мгновенно вспомнила о том, что сделала вчера, и издала непроизвольный вскрик. На ее воспаленные нервы этот поступок оказал столь странное успокаивающее действие, что она почти забыла о вчерашнем! Но теперь, когда ее покинуло то почти сомнамбулическое состояние, в котором она совершила вчера поход в комнату к мужу, ей показалось все это страшным... Страшным и неестественным настолько, что она готова была поклясться, что сделала все это в забытьи...

   – Неприятные известия? Какие же? – спросила она у Лавли, сжимая руки.

   – Хозяин, мэм...

   Значит, ей удалось это сделать. Фейт судорожно сглотнула. На лице у Лавли застыло удивленно-испуганное выражение...

   – Хозяин скончался, мэм.

   Фейт издала звук, не слишком напоминавший рыдание, и сразу же спрятала лицо в ладонях:

   – О нет, нет, нет...

   Лавли обняла ее и прижала к своей мягкой, теплой груди:

   – Ничего не поделаешь, мэм, крепитесь... Он умер во сне, без страданий... Я думаю, всякий хотел бы умереть именно так, раз уж мы все смертны...

   Фейт зарыдала, но не от горя и даже не от жалости – нет, она рыдала о том, что кратковременное затмение превратило ее в убийцу, и еще – от огромного чувства облегчения... Лавли гладила ее по голове и утешала как могла. Наконец она вытерла лицо, а служанка уговорила ее выпить чашечку чая, чтобы прийти в себя.

   Она с трудом глотала чай между спазмами сдерживаемых рыданий, когда вошла Вивьен.

   – О, Вивьен! – только и высказала Фейт.

   Вивьен не была способна понять, как можно рыдать над тем, от чего следует только прыгать от радости. Поэтому она сказала довольно резко:

   – У вас нет причин так убиваться. Всем известно, в каком жалком состоянии вы пребывали столько лет.

   – О нет, нет, не надо так говорить! – взмолилась Фейт.

   – Ну что ж, извините, но я не смогла бы сказать, что мне его жаль. Язык не повернется. Мне кажется, это самое восхитительное событие, которое когда-либо случалось в этом доме!

   Фейт, конечно, была несколько шокирована этой речью, но, с другой стороны, она не способна была принимать голую правду и считать себя убийцей; соображение о том, что смерть Пенхоллоу всех освободила, стало для нее крайне важным. Фейт тут же начала думать о себе как о благодетельнице. Тем более, и Лавли нашептывала ей на ухо успокоительные вещи, говоря о невыносимости характера Хозяина, о самодурстве, и Фейт быстро освоилась со своим новым положением. В глубине души она заменяла слова УБИЙСТВО и ОТРАВЛЕНИЕ другими, более благозвучными синонимами и стала думать о себе и совершенном преступлении просто возвышенно.

   – Ну что вы, что вы! – притворно возмутилась Лавли. – Разве можно говорить такое вдове? Когда в доме еще лежит тело Хозяина?..

   И повернулась к Фейт, не обратив ни малейшего внимания на гневный румянец, зажегшийся на щеках Вивьен.

   – Ах, Лавли, мне так ужасно, я просто не знаю, что делать! – простонала Фейт, слегка жеманясь.

   – Так-так, но вы, надеюсь, не перестанете умываться только потому, что в доме появился покойник? – едко заметила Вивьен.

   Эта мысль показалась Фейт очень странной, и она слегка заволновалась:

   – Я? О, я не знаю... Впрочем, как это принято... Ну что ж, Лавли, ты приготовишь мне ванну, как обычно?

   – Ну конечно, дорогая, – улыбнулась ей Лавли. – А после ванны вы снова ляжете в постельку, и я принесу вам завтрак. Вам станет много лучше, уверяю вас.

   – Ох нет! – простонала Фейт. – Мне кусок в рот не лезет... И не надо меня просить. Наверно, мне надо спуститься вниз, не так ли? Я просто не знаю, что думать, что делать...

   – Лучше полежите немножко спокойно! – посоветовала Лавли. – Там, внизу, сейчас доктор, и я думаю позвать его к вам – может быть, он даст вам чего-нибудь от нервов. Это доктор Рэйм. У Лифтона грипп, и он не мог приехать.

   – Нет-нет, не надо, мне доктор не нужен, тем более этот Рэйм! – возразила Фейт. – Разве что надо спросить его про Адама... Неужели это мне предстоит? Я не вынесу таких ужасных разговоров! Но мне, вероятно, все же надо это сделать...

   – Если вы не хотите видеть доктора, у вас нет особых причин с ним встречаться! – заметила Вивьен. – Там сейчас Раймонд, и вы вряд ли скажете доктору что-нибудь новенькое. Этого давно уже следовало ожидать. Ведь Лифтон предупреждал об опасности, не так ли?

   – Да-да, верно! И Чармиэн, которая давно его не видела, заметила в нем перемену...

   – Мэм, вот только Раймонд просил вас сообщить ему, будете вы встречаться с доктором или нет. Что мне сказать?

   – Нет. Доктора мне не надо. Но если он хочет сам со мной поговорить, я готова. Ты сделаешь мне ванну наконец, Лавли?

   – Конечно, мэм, не беспокойтесь! – улыбнулась Лавли.

   Вивьен еще осталась, намереваясь всласть поговорить о причинах и следствиях смерти Пенхоллоу, но Фейт сразу же оборвала ее, простонав, что неспособна переносить подобные беседы. Вивьен презрительно ее оглядела и вышла.

   В столовой собралось несколько домочадцев, которые нехотя завтракали. Как всегда, Клара разливала чай и кофе, то и дело сморкаясь в свой вечный затерзанный платочек... Тем же платочком она вытирала глаза. Конрад с отвращением поедал яичницу с беконом. Обри, которого, казалось, не слишком огорчили последние события, аккуратно намазывал мармелад на тоненький кусочек тоста. Барт так и не притронулся к пище и меланхолически помешивал ложечкой кофе в чашке, уставясь в стол. Не было Раймонда и Чармиэн. На вопрос Вивьен, где они, Клара пробурчала, что они вместе с доктором все еще в спальне у Пенхоллоу.

   Вивьен положила себе в тарелку рыбы и села за стол. Конрад, задумчиво подняв глаза к потолку, сказал в пространство:

   – Ну, сегодня я, конечно, не пойду на работу... Никто не стал ему противоречить, тем более что на работу Конрад отправлялся не чаще раза в неделю. Вивьен едко сказала:

   – Что можно делать столько времени в спальне? По-моему, машина доктора стоит у ворот уже часа два. Чем он у нас занимается?

   – Дорогая, стоит ли вдаваться в эти подробности? – сладеньким голосом заметил Обри. – Конечно, я восхищаюсь вашей силой воли, которая не позволила вам предаваться переживаниям, но смею заметить, что в нашей семье кое-кто все же немного расстроен...

   – Но уж не ты! – поднял на него красные глаза Барт.

   – Дорогой мой, меня просто потряс этот голос Марты сегодня утром – невероятно потряс! Нет, не то что я убит смертью отца, пожалуй, нет. В последнее время он выказывал очень, очень тревожное намерение вмешаться в мою прекрасно налаженную жизнь, так что его смерть я могу в некотором смысле считать избавлением от грозившей мне опасности!

   – Хорошо, что хоть у одного из вас нашлось смелости сказать правду! – сказала Вивьен.

   – Не могли бы вы попридержать за зубами ваши чертовы мысли! – гневно сказал Барт и посмотрел на Вивьен. – Мы все знаем, что вы думали о нашем отце!

   – Ладно-ладно, Барт, не распаляйся, – попросила Клара. – Не надо новых ссор. Смею сказать, он действительно был старик с причудами, но теперь, когда он умер, я просто не знаю, как мы станем жить без него... Тревелин станет совсем другой без этого старого задиры... – она промокнула глаза платочком. – Я вот плачу, а почему – и сама не знаю. Ведь он так много меня обижал при жизни, а все равно я плачу... Да, а был ли кто-нибудь у Фейт?

   – Я видела ее, – сказала Вивьен. – В настоящий момент она принимает ванну.

   – Она сильно убита? – спросил Конрад. Вивьен хмыкнула:

   – Во всяком случае, выглядит она именно так. Терпеть не могу этого ханжества, когда не могут удержаться от «приличных случаю» рыданий, – а ведь умер человек, который безжалостно тиранил ее и которого она ненавидела!

   – Нет уж, это слишком! – оборвал ее Конрад. – Конечно, отец бывал с ней ужасно груб, это верно, но вот уж нельзя сказать, чтобы она его ненавидела! Нет, я думаю, она очень переживает!

   – Ее вид тебя вполне удовлетворит, в таком случае, – холодно сказала Вивьен. – Она ведет себя в точности так, как в книжках описываются приличные вдовы!

   В столовую вошел Клей.

   – Неужели это случилось? – ошарашенно обратился он к присутствующим. – Я сегодня проспал, встал поздно и услышал весть об этом от горничной. Я просто не могу поверить!

   – Если ты о смерти отца, то да, он умер! – резко сказал Конрад. – Так что ты можешь подняться к себе и сменить этот пёстрый пуловер на что-нибудь более пристойное для траура!

   – Да-да, конечно, я же не знал, что такое дело, а то бы ни за что не надел его! Я сменю его после завтрака... – засуетился Клей. – Я просто никак не могу поверить! Но как это случилось? Когда?

   – Какая тебе, к черту, разница, когда и как! – рявкнул Барт, наливаясь злобой. – По твоей морде ясно видно, как ты рад этому! Вот и радуйся!

   – Н-нет, я, к-конечно, совсем не рад... – забормотал Клей, покрываясь розовыми пятнами. – Как можно говорить такие вещи...

   – Врешь! – бросил ему Конрад. Клея спас Обри:

   – Послушай, маленький братишка, самое лучшее для тебя – это последовать моему примеру в той сложной ситуации, в которой ты волею судьбы оказался... Конечно, я ни в коей степени не испытываю мучений по поводу этого прискорбного события, но я и не позволяю своему лицу отразить удовольствие, которое было бы оскорбительно для чувств собравшихся здесь... Так я и держусь – не как на именинах, которые на сегодня планировались, но и не как на похоронах, которые состоятся еще через несколько дней...

   – Заткнись, осел ты этакий, – сказал ему Конрад беззлобно.

   – Послушайте! – Вивьен подняла палец. – Слышите? Похоже, это отъезжает машина доктора!

   Через минуту в столовую явилась Чармиэн. Она была так бледна, словно после обморока. Некоторое время она сидела молча, глядя прямо перед собой.

   – Ну что, уехал Рэйм? – спросила Вивьен. – Чем он там занимался столько времени?

   – А где Раймонд? – спросил Конрад.

   – Раймонд провожает доктора, – сказала Чармиэн. Она уселась пониже, опершись локтями об стол и плотно обхватив себя за виски ладонями. – Я скажу вам, что случилось. Надеюсь, вам все станет ясно. Доктор отказался подписать свидетельство о смерти без полиции.

Глава семнадцатая

   И все-таки смысла слов Чармиэн никто не понял сразу. – Так почему же он не стал подписывать свидетельство? – переспросил Конрад раздраженно.

   – Он считает, что отец умер не собственной смертью, – медленно проговорила Чармиэн.

   У всех в комнате глаза выкатились на лоб.

   – Что ты такое городишь, Чар? – пробормотан Конрад. – А какой еще смертью он мог умереть?

   – Если сказать попросту, то доктор Рэйм склонен думать, что отца убили, – выдохнула Чармиэн.

   Клара уронила ложечку в блюдце и замерла. Барт привстал со своего места и тут же снова рухнул на стул. Конрад, с побелевшим лицом, напряженно всматривался в лицо Чармиэн.

   – Что за чушь! – произнес он громко.

   – Это именно то, что я сказала Рэйму, но его мои аргументы не убедили... – Чармиэн достала из кармана сигарету и стала нервно чиркать спичкой.

   – Но... Но почему он... С чего он это подумал? Как его могли убить? – спросил Барт.

   Чармиэн наконец прикурила.

   – Он считает, что это отравление.

   – Вздор! – громко сказала Клара. – Никогда не слышала подобной глупости! Просто он напился прошлым вечером, вот и все дело! Любой может поклясться в этом Рэйму! Чего еще придумал!

   – Дело в том, что у отца обнаружилась синюшность, – заметила Чармиэн. – Я и сама это заметила, но у меня это, конечно, не вызвало никаких подозрений. Рэйм спросил, было ли у отца пристрастие к снотворным. И Рубен и Марта поклялись, что никогда этого не замечали. У отца на столике перед кроватью стоял графинчик с виски и стакан. Доктор забрал их с собой. А Рубен сказал, что виски стало гораздо меньше, – то есть отец пил из графина. Одним словом, вам все должно быть понятно.

   – Так что же, ты хочешь сказать, что сейчас начнется расследование? – тупо сказал Конрад.

   – Естественно.

   Клара, уставившись на Чармиэн наполненными влагой глазами, дрожащим голосом произнесла:

   – Расследование? Такого в нашем роду никогда не случалось! И я не позволю, чтобы оно проводилось теперь!

   – Хотела бы я, чтобы расследование можно было бы запретить! – вздохнула Чармиэн. – Но увы, это не в наших силах. Здесь главное слово за полицией.

   – Полицией? – Конрад подскочил на стуле. – Нет! Доктор Рэйм ошибся, он просто обязан был ошибиться!

   – Конечно, он ошибся! – присоединилась Клара. – Эти молодые доктора, они мало что смыслят в человеческих обстоятельствах – им подавай одну химию! Я уверена, что он умер оттого, что перепил и переел прошлым вечером!

   Но слова Клары уже не могли успокоить семью...

   – Боже мой! – метался Барт. – Это значит, что кто-то из нас влил яд в виски? Так, что ли?

   Чармиэн пожала плечами, а Клей стесненно заметил:

   – Да кто бы стал это делать?

   – Ах, мой милый маленький братишка! – слащаво вздохнул Обри. – Лучше бы тебе было помолчать! Это твое замечание возбудило во мне целый ворох мыслей о том, как много людей хотели бы сделать это... Но увы, вопрос еще более безжалостен, и на него пока нет ответа – кто МОГ это сделать?

   – Но ты и себя включаешь в список претендентов, надеюсь? – грубо спросил Конрад.

   – О да, мой дорогой, я думаю, что буду занимать лидирующее место в списке подозреваемых, и именно это меня страшно огорчает! Но с твоей стороны было бестактно указывать мне на столь очевидные и неизбежные осложнения...

   – Значит, из твоих слов следует, что в Тревелин прибудет полиция? – спросила Клара.

   – Думаю, да, – кивнула Чармиэн.

   Вивьен, которая до того момента сидела молча, вдруг сказала:

   – Откровенно говоря, если он и вправду был отравлен, то вероятно, я тоже могла отравить его.

   – Да, дорогая, но именно поэтому в вашем поступке не было бы смысла! – заметил Обри. – Я хочу сказать только, что можно не подозревать всех, у кого были явные причины убить отца... Иначе это было бы слишком пошло и недостойно нашей истории, нашего славного рода...

   Барт сверкнул глазами:

   – Да заткнись ты наконец, Бога ради! Нет, НИКТО из нас не мог этого сделать!

   – Барт, какой ты лапочка, что так уверенно заявил об этом! – умилился Обри. – Не думаю, что это хоть в малейшей степени верно, однако мне важен сам дух, сама твоя убежденность в том, что ты изрекаешь! А я уж думал, что ты меня все-таки относишь к числу возможных виновников!

   – Я бы тебя именно туда и отнес! – мрачно заметил Конрад.

   – А ведь я уверен, что ни у кого из вас и мысли бы такой не возникло, если бы я не носил вельветового жилета и шелковой рубашки, ведь именно поэтому вам начинает казаться, что подобный порочный тип готов убить родного отца...

   – Хватит паясничать, Обри! Всем известно, что отец собирался оставить тебя здесь, что для твоей так называемой книги полный каюк!

   – Отлично, не правда ли? – развел руками Обри. – Он сидит здесь в позе обвинителя и делает мне оскорбительные замечания! Какой ужас! Но зато вот будет весело, если он сам, невзначай, обнаружит у себя самого некий мотив для убийства отца. Как он тогда запоет?

   Конрад прикусил язык.

   – А у кого же еще могут быть мотивы? – мрачно спросил он.

   – Было бы проще перечислить тебе тех, у кого таких мотивов не было! – заявил Обри. – Сделаю это. Думаю, даже самый прожженный сыщик не заподозрит нашу тетушку Клару. Далее, ты, Конрад, разве что у тебя нет в душе какой-то тайны, но тогда уж держись поскромнее и не кидайся на людей, чтоб тебя не заподозрили... Потом – будь я проклят, если могу понять, ЧТО выиграл бы Юджин. Точно так же – Чармиэн и Ингрэм. Вот и все. Больше никого невозможно исключить.

   – Не стоило тебе говорить об этом! – жестко сказала Клара. – Такие разговоры к хорошему не приведут!

   Обри вздохнул:

   – Ну уж нет, извините великодушно... Если оставить в стороне давнюю ссору Барта с отцом, то у него.

   казалось бы, нет мотивов, но если посмотреть глубже... У него есть один – и весьма симпатичный – мотивчик. Конечно, у Раймонда тоже есть куча причин сделать это, но – все они пошлые, меркантильные, фу... А вот мотив Барта как бы приподнимает его над водоворотом бытия – ведь этот мотив, простите за выражение, – любовь... Тетушка Клара, будьте любезны, еще одну чашечку кофе...

   – Нет, мне кажется маловероятным, чтобы Барт мог сделать что-нибудь подобное! – возразила Чармиэн, прежде чем к Барту возвратился дар речи.

   – Да, милая, но ведь никогда не знаешь, что истинная любовь может сотворить с человеком! Особенно с таким пылким, как Барт. Далее, только очень ненаблюдательный человек может отрицать, что все эти годы Фейт жила в совершенно невыносимых условиях, – и потом ведь есть еще Клей! Но – что это я говорю? Это просто неприлично! Или как?

   – Если ты думаешь, что я стану сидеть здесь и спокойно выслушивать твои гнусные обвинения в адрес моей матери, то ты сильно ошибаешься! – сказал Клей, краснея и стараясь говорить басом, что, как он надеялся, могло произвести внушительное впечатление на его братьев.

   – Ну так сбей его со стула! – хихикнул Конрад. – Ну давай! Что, духу недостает?

   – Заткнитесь, ради Бога! – сказала Чармиэн раздраженно. – Из всех твоих дурацких версий, Обри, эта – самая дурацкая!

   – Да, но признайся, это очень изящная мысль, не правда ли? А вот и Рай! Боже мой, он выглядит печальным, как трехдневный утопленник!

   Раймонд только посмотрел на Обри нехорошим взглядом. Он занял место во главе стола и попросил Клару налить ему кофе.

   – Надеюсь, Чармиэн рассказала вам насчет доктора? – угрюмо поинтересовался он.

   – Этого не может быть, Раймонд, – резко повернулся к нему Барт. – Все что угодно, но не это...

   – Не правда ли, Барт очарователен? – обратился Обри ко всем сразу, оглядывая комнату. – Такая наивность в половозрелом возрасте! Это невероятно трогательно!

   – Замолчи же, ради Бога, или я тебя просто ударю! – кулаки Барта сжались.

   – Я вас обоих заставлю замолчать! – сказал Раймонд спокойно. – Хватит вести идиотские споры перед лицом этого несчастья. Мы все оказались замешаны в гадком и страшном деле. К полудню вся округа будет знать, что отца убили! И нам всем придется предстать перед следствием, всем нам без исключения! В доме появятся фотографы и репортеры, а нашу фамилию затреплют по дешевым газетенкам!

   – Хотел бы я видеть репортера, который заявится в Тревелин, – криво улыбнулся Конрад. – Мы его отучим совать нос в чужие дела!

   – Если ты вступишь в драку с прессой, то только испортишь себе репутацию, болван, – одернула его Чармиэн. – А что еще ты хотел сказать, Рай?

   – Тело должны забрать для вскрытия и исследования. Рэйм собирается решить этот вопрос с полицией.

   – О нет, это уже слишком! – вскочила тетушка Клара. – Рай, я не понимаю, как ты можешь позволить подобные вещи в отношении тела Адама?!

   – У меня нет возможности запретить это. Неужели ты думаешь, что мне самому это нравится? Хватит болтать ерунду! Мне достаточно истерики у Марты!

   – Боже мой! – простонал Барт и, пошатываясь, вышел из комнаты.

   За ним встал и Конрад.

   – Если обнаружится, что отца действительно убили, то я клянусь самолично выяснить, кто это сделал! – сказал он свирепо. – Я уверен, что это сделала она, проклятая... А ты, Обри, не смей больше задевать Барта, ясно?

   Обри подождал, пока Конрад выйдет, и тогда ответил, как бы вдогонку:

   – Нет-нет, ведь это была всего лишь версия. Конечно, яд – это ведь женское оружие, всем это известно...

   – Мне она никогда не нравилась, – заявила Клара, – но тем не менее я не стала бы ее обвинять... Такие, с позволения сказать, субретки не способны на решительные поступки.

   – Я ничего не знаю о Лавли Трюитьен, – заметила Чармиэн. – Но вот то, что Джимми Ублюдка всю ночь не было дома и до сих пор еще нет, – это мне кажется более важным...

   – Нет, не говори так! – воскликнула Клара.

   – Он достаточно гадок, чтобы сделать все, что угодно, – заметила Вивьен. – Однако я не вижу причин. Зачем ему это? Что бы он получил?

   – Ну, может быть, произошло ограбление или еще что-нибудь...

   Раймонд сделал такое движение губами, словно хотел что-то сказать, но затем раздумал. Он внезапно вспомнил при этой реплике Чармиэн, что, когда он рылся в шкафу у отца, то не заметил там резной шкатулочки... Конечно, он мог в спешке проглядеть ее, но уж на обычном месте ее точно не было.

   – Осталось только обнаружить, что пропали триста фунтов стерлингов, которые я вчера привез отцу из банка! – сказал Обри с нервным смешком. – Это было бы прекрасным завершением всего дела!

   – Верно! – сказала Чармиэн. – И ведь я припоминаю, что Джимми был в столовой в тот момент, как отец говорил об этих деньгах нам за обедом... Раймонд, скажи, у отца действительно раньше не было привычки снимать такие значительные суммы разом?

   – Да, так много он очень давно уже не брал.

   – Так! А где должны были лежать эти деньги?

   – В шкафу, в серванте, прямо у его изголовья! – живо сказала Вивьен. – Я однажды доставала оттуда шкатулку с деньгами по его просьбе... Скорее всего, Джимми украл их! Как вы думаете, Рай?

   – Не знаю. Трудно сказать.

   – Но ведь можно посмотреть прямо сейчас, не так ли?

   – Нет. Комната опечатана. Но я не вижу причин для такой спешки.

   – Раймонд просто великолепен! – встрял Обри. – Дорогой мой, каким образом тебе удается сохранять такое олимпийское спокойствие в любой ситуации? Я просто завидую тебе! Моя нервная система уже распадается на составные части от всех этих ужасов!

   – А моя вот нет, – сказал Раймонд и встал. – Хорошо бы, если кто-нибудь съездил бы в Дауэр Хаус, рассказать Ингрэму обо всем... Я сам отправляюсь в Лискерд переговорить с Клиффом.

   Он повернулся к выходу и столкнулся в дверях с самим Ингрэмом. На лице у того застыло выражение глубокого возмущения и крайнего изумления одновременно. Задыхаясь, он бросил Раймонду в лицо:

   – Неужели тебе не пришло в голову, что о смерти отца надо было сообщить мне в первую очередь?! Ты мог бы хотя бы послать слугу! Теперь понятно, какими станут наши с тобой отношения после того, как ты тут превратился в хозяина!

   – До этого момента у меня не было времени подумать о тебе, – ледяным тоном заметил Раймонд. – Я думаю, ты будешь удовлетворен тем, что я минуту назад попросил присутствующих сообщить тебе обо всем.

   – Ах, чертовски мило с твоей стороны! Ладно, так как же это произошло?

   – Детали тебе расскажет Чармиэн, а у меня есть более важные хлопоты, – сказал Раймонд вызывающим тоном и вышел из комнаты, хлопнув дверью.

   – Да, я чувствую, Раймонд еще покажет себя! – с коротким смешком заметил Ингрэм. – Но старик! Как же он так! Я страшно удивлен! Мне казалось, что ему предстоят еще долгие годы жизни, Боже мой...

   – Да, но это еще не самое неприятное! – вздохнула Клара. – Сейчас выходит так, Ингрэм, что твой отец был отравлен!

   Ингрэм уставился на нее:

   – В каком смысле? По-моему, на столе немного было такого, что старик не смог бы разжевать и переварить?

   – Когда тетя Клара говорит «отравлен», она имеет в виду – убит, – ласково, как пятилетнему ребенку, объяснил Обри.

   – О Господи, спаси! – воскликнул Ингрэм, плюхаясь на оставленный Раймондом стул.

   Вивьен вышла из столовой, когда Чармиэн стала в подробностях рассказывать Ингрэму, что именно сказал ей доктор Рэйм, и поднялась к Юджину, чтобы сообщить ему свежую порцию новостей. На лестнице она встретила Клея, который направлялся к своей матери. Юноша обратился к ней с некоторой развязностью, прикрывавшей его постоянную внутреннюю робость:

   – По-моему, не может быть никаких сомнений, что это был Джимми! А вы как считаете?

   – Трудно сказать. В конце концов, у каждого из нас были серьезные причины желать его смерти.

   Он деланно рассмеялся:

   – Надеюсь, вы говорите только о себе? У меня, например, и мысли такой никогда в голове не было!

   – Неужели? – она удивленно уставилась на него.

   – Конечно! Как можно вообще задавать мне подобный вопрос?

   – А мне кажется, что именно тебе и имеет смысл его задать...

   Этим заявлением Вивьен Клей был так расстроен, что просто не нашелся, что ответить. Она прошла по коридору дальше, к комнате Юджина, а Клей, дождавшись, пока она не исчезнет из вида, постучал в дверь материной спальни.

   Фейт сидела за трюмо, и, когда вошел сын, она радостно повернулась к нему:

   – Милый!

   – Мама, ты слышала?

   – Об отце? О да, милый, конечно...

   – Да нет, не то! Все слуги уже в курсе дела. Я думал, Лавли сказала тебе...

   Теперь она напряженно вглядывалась в его лицо.

   – Я услала Лавли вниз за моим завтраком уже довольно давно... – пробормотала она. – А в чем дело?

   – Доктор Рэйм не подписал свидетельство о смерти!

   На мгновение ей показалось, что сердце у нее остановилось. Она все прекрасно поняла сразу, но инстинктивная осторожность не покидала ее, и на всякий случай, для верности, она переспросила:

   – Не понимаю? К чему бы это?

   – Ну, это значит, что доктор считает это убийством Жуткая ситуация, не правда ли?

   Она облизнула губы:

   – Но почему, почему он так думает? Ведь Лифтон предупреждал меня, что твой отец так долго не протянет – с пьянством и всем прочим... Неужели никто не сообщил доктору, сколько твой отец выпил и съел прошлым вечером?

   – Не знаю, что там ему говорили. Я там не присутствовал. Скорее всего, Рэйм подозревает отравление. Он спрашивал, была ли у отца привычка принимать снотворное. Ну, Рубен и Марта отвечали, что не было, тогда доктор Рэйм забрал с собой отцовский графин с виски и поехал в полицию, чтобы произвести исследование. А тело отца заберут на вскрытие в полиции. Жуть, не правда ли?

   Она проговорила с дрожью в голосе:

   – Это просто какой-то абсурд! Все знают, как себя вел Адам в последнее время! Он сам себя загнал в могилу!

   – Да, то же самое говорит и Клара. Но самое интересное – это то, что эта скотина Джимми смылся! Бесследно!

   – Джимми? Как это смылся?

   – Его не было в доме всю ночь, и сейчас он еще не появился. А помнишь, вчера отец велел Обри привезти из банка кругленькую сумму – так что все становится ясно, не правда ли?

   – О нет, неужели?.. – простонала она, не переставая внимательно всматриваться в лицо сына.

   – Да, мама, да... Но подумай о другом. Конечно, будет некрасиво, если окажется, что отца убил этот мерзавец из-за каких-то трехсот фунтов, но еще безобразнее будет, если окажется, что Джимми здесь ни при чем! Тогда мы все попадем под подозрение. Видишь ли, Обри уже начал плести всякую чушь, и...

   – Что он конкретно говорит? – быстро спросила Фейт.

   – А, ерунда, о том, что у нас всех были мотивы для убийства... Конечно, я быстро заткнул его, поскольку он вздумал нападать и на тебя, то есть не то что бы нападать... Ну, одним словом, я решительно пресек эти разговоры!

   Лицо у Фейт покрылось бледными пятнами. Она откинулась в кресле и тихо спросила:

   – Он нападал на меня? Так что же он сказал? Почему? Чем я это заслужила?

   – Ну, я бы не сказал, что он и вправду собирался на тебя нападать, он просто болтал, ты же знаешь Обри!

   – Неужели он сказал, что у меня были причины что-нибудь сделать с отцом? – допытывалась она.

   Это казалось странным, но, несмотря на то что она действительно отравила Пенхоллоу, сейчас она все еще пребывала в счастливой уверенности, что это совершило какое-то ее второе Я, и, кроме того, это сделало всех их в доме свободными. И потому тем более оскорбительными казались чьи-либо предположения о ее причастности к убийству – от нее этого просто не имели права ожидать!

   Но Клей, который вовсе не хотел оказаться потом разносчиком слухов, поспешил смягчить свои слова:

   – Мама, нет! Пойми, что все это было сказано совершенно несерьезно! Тут не из-за чего горячиться. Я сразу же велел ему заткнуться, так что практически никто не обратил на эти слова никакого внимания. А Чармиэн сказала, что это самое странное предположение, которое ей когда-либо приходилось слышать!

   – Хотелось бы надеяться, что так! – нервно сказала Фейт, выдергивая платок и прикладывая его к своему лицу. – Боже мой, Клей, что же теперь будет?

   – Я думаю, теперь доктор Рэйм сделает вскрытие. До этого момента нам вряд ли что-нибудь станет известно. Но если он сочтет, что отец был действительно отравлен, то дело перейдет в руки полиции.

   Она вздрогнула:

   – О, Боже, нет! Это просто ужасно!

   – Да, то же самое сказала и тетя Клара, но все это бесполезно. Говори не говори, ужасайся не ужасайся, а полиция станет делать то, что ей надлежит делать. Но поверь мне, вряд ли Рэйм обнаружит в теле отца яд! Вообще-то Обри может, конечно, болтать о том, что у каждого есть мотивы для убийства, но в глубине души я согласен с Бартом, который прямо сказал, что никто из нас не мог этого сделать! А если уж он окажется отравленным, то станет ясно, что это сделал Джимми!

   Она судорожно сглотнула:

   – Клей, дорогой! Поди, пожалуйста, сейчас вниз, я просто разбита и не могу тронуться с места... Ты знаешь, это все на меня жутко подействовало – и мне надо еще немного полежать...

   Когда Клей выходил из комнаты, она все еще сидела в кресле, сжимая и разжимая пальцы, глаза ее бегали по комнате, словно в поисках спасительного тайного выхода... Потом она вгляделась в свои флакончики веронала и поняла, что хорошо бы куда-нибудь деть один из них, пустой, которому следовало бы быть полным... Первым побуждением ее было спрятать флакончик в ящике, она даже привскочила с кресла, но тут же упала обратно, поняв, что самое простое – это найти искомую улику в ящике... Фейт мало знала о том, как работает полиция, но уж во всяком случае понимала, что при необходимости они обыщут весь дом самым тщательным образом. Потом она подумала, что лучше всего было бы оставить бутылочку на прежнем месте, поскольку все в доме прекрасно знают, что она не засыпает без веронала. Во всяком случае, в большинстве детективных романов, которые ей приходилось читать, всякая попытка к сокрытию преступления приводила в конечном счете к его раскрытию.

   Да, самое разумное – это ничего не предпринимать. И более того, вид этой бутылочки, стоящей на самом виду, заставит полицию отмести всякие подозрения в ее виновности. Если даже полиция установит, что она плохо жила с мужем все эти годы, то тем не менее никто не сможет ее, робко сносившую гнусные оскорбления столько лет, заподозрить в убийстве своего супруга.

   И старшие дети Пенхоллоу, которые прекрасно понимали, насколько второй брак их отца оказался неудачен, – они все вряд ли могли бы даже просто предположить, что в голову Фейт могла закрасться мысль об убийстве... Ведь они ничего не знали о том краткосрочном помутнении сознания, которое испытала Фейт, когда опрокинула бутылочку с вероналом в графин с виски... Они могли подозревать ее разве что только в шутку. В конце концов, никто не видел, как она входила в комнату Пенхоллоу, – в этом она была уверена. А если так, то любой мог влить в виски веронал, а для этого похитить препарат у Фейт, поскольку она его никогда не прятала и даже постоянно жаловалась всем, что не может без него заснуть...

   Потом она подумала о Джимми и в волнении заерзала на стуле. Хотя она никогда не любила Джимми, но думать о том, что его могут осудить за преступление, которого он не совершал, было еще ужаснее, чем осознавать убийцей себя...

   Она собралась было спуститься вниз, поскольку пришла к выводу, что подозрительнее всего оставаться у себя в спальне все то время, пока события стремительно развиваются. Она подошла к зеркалу, спрятала поглубже выбившуюся прядку седых волос и вышла из комнаты.

   В доме было по странному тихо, и Фейт не могла понять, в чем дело, почему обычно шумные домочадцы вдруг угомонились... Встретившаяся ей по пути горничная бросила на нее затравленный взгляд, но Фейт ее попросту не заметила и прошла дальше.

   В гостиной Майра, приехавшая с Ингрэмом, сидела напротив Клары и обсуждала с нею смерть Пенхоллоу шипящим шепотом, который, очевидно, казался ей наиболее уместным тоном при разговоре на щекотливые темы. Ингрэм, заложив руки в карманы, стоял у камина и беседовал с Чармиэн, которая пила чай и курила. В отличие от женщин, освежавшихся чаем, Ингрэму потребовался для взбадривания более крепкий напиток, о чем свидетельствовал большой наполовину осушенный стакан с виски, стоящий на столике у камина. Когда в комнату вошла Фейт, они все быстро переглянулись, а Майра, вскочив с софы, направилась ей навстречу с восклицанием:

   – О, бедняжка Фейт! Как я вам сочувствую! Если бы только можно было бы вам помочь...

   Фейт позволила ей поцеловать себя в щеку и неохотно выдавила из себя:

   – Спасибо. Это такой шок – я все еще не способна осознать того, что произошло.

   Клара шмыгнула носом:

   – Ах, Боже мой, вот уж не думала, что доживу до того дня, когда тело моего бедного брата потащат в полицию...

   Фейт содрогнулась:

   – Как? Нет! Неужели они...

   – Да, забрали час назад, – угрюмо сказал Ингрэм. – Паршивое дело. Никак не могу поверить. Надо же было отцу взять в дом эту подлую тварь! Ничего ведь не хотел слушать! И вот печальный результат... И еще я виню Раймонда в том, что он позволял отцу держать такие крупные деньги прямо рядом с постелью, почти на виду... Так и напрашивалось...

   Фейт непонимающе взглянула на него:

   – О чем ты, Ингрэм?

   – Это был Джимми, дорогая! – вмешалась из угла Клара. – Исчезла шкатулка, и с ней триста фунтов стерлингов!

   Фейт издала сдавленный вопль и так побелела, что Майра обняла ее за плечи.

   – Ох, дорогая, я вас так понимаю! Это ужасно, ужасно – думать, что его убили всего за триста фунтов... Присядьте лучше. Ингрэм, позвони прислуге – пусть принесут еще одну чашку. Ей надо выпить чайку.

   – Нет, не надо! – взмолилась Фейт. – Я не смогу сделать ни глотка! А они... Они арестовали Джимми?

   – Нет еще, – сказал Ингрэм. – Он сбежал, но они его отыщут, можете не сомневаться.

   – А где Раймонд?

   – Он сказал, что едет в Лискерд повидаться с Клиффом, – ответила Клара. – Я думаю, это связано с завещанием Адама или еще с чем-нибудь таким... Он уехал и пока не вернулся.

   – Рай не теряет времени даром, – заметил Ингрэм с коротким смешком. – Он, как всегда, такой же деловой!

   – Не говори так, – с укоризной заметила Клара. – Рай не показывает свои чувства, но ведь это не значит, что их у него нет.

   – Может ли Рай как-нибудь остановить полицию? – спросила Фейт, обращаясь к Чармиэн. – Ведь это так ужасно, просто невозможно помыслить...

   – Полицию никто не сможет остановить. Мы оказались по горло в дерьме – придется расхлебывать... Но еще хуже – закатывать по этому поводу истерики.

   – Не надо говорить неприятные веши при бедняжке Фейт! – сказала Майра, очень нежно поглаживая руку Фейт. – Я так понимаю ее отчаяние. Даже при том, что мистер Пенхоллоу был не подарок все эти годы, ей сейчас тяжелее всего... Да, в общем-то, у всех сегодня такой вид... Как все в доме изменилось...

   – И скоро изменится еще больше, как только Раймонд покрепче сядет в седле, – мрачно изрек Ингрэм.

   – Ну и слава Богу! – сказала Чармиэн. – Мне бы хотелось видеть, что Юджин наконец занимается какой-нибудь работой, да и близнецам давно уже пора зарабатывать себе на жизнь!

   – Да, но если все мальчики разъедутся, это будет уже не прежний Тревелин! – грустно вздохнула Клара. – Не знаю, наверно, Раймонд захочет, чтобы и я уехала...

   – Нет, нет, почему вы так решили, Клара? – вскрикнула Фейт.

   – А вы сами разве не собираетесь отсюда уехать? – в лоб спросила ее Чармиэн.

   – Я? А, не знаю... Я еще не думала – ведь еще рано об этом загадывать...

   – Конечно-конечно! – успокоила ее Майра, кидая укоризненный взгляд на Чармиэн. – И потом, ведь не похоже, чтобы Раймонд собирался жениться...

   – Да, уж что-что, но старик наш умел держать семью вместе! – вздохнул Ингрэм. – А теперь, если Рай выгонит из дома близнецов, это будет просто срам!

   – Во всяком случае, Барт женится на этой девке! – покачала головой Клара. – Теперь, когда Адама уже нет, ничто на свете не сможет остановить его...

   – На какой это девке? – навострил уши Ингрэм.

   – На Лавли Трюитьен. Именно из-за этого Барт и поссорился с отцом буквально пару дней назад.

   – Лавли Трюитьен? Она ведь племянница Рубена! – изумленно воскликнул Ингрэм. – Какой болван! Нет, он не имеет права так поступить!

   – А почему это он не имеет права? – встряла Чармиэн. – Почему, если он хочет этого? Конечно, эта девица не в моем вкусе, но я уверена, что она прекрасно подойдет Барту и проживет с ним до старости!

   – Нет, Бога ради, Чармиэн! Он не может жениться на племяннице дворецкого!

   – Подумаешь! Ведь у него же будет Треллик, не правда ли? А Лавли станет прекрасной фермерской женой.

   – Но, Чармиэн, в какое мы-то попадем положение! – воскликнула Майра. – Что скажут о нас люди?

   – Не надо шума! – грубо сказала Чармиэн, точь-в-точь как ее отец... – После всего что произошло у нас в доме, никто уже ничему не станет удивляться... Одним скандалом больше – одним меньше, какая разница?

   Клара тихонько плакала:

   – Нет, я хотела бы умереть первой... Я и так зажилась на свете... А тут еще наше доброе имя затаскают по газетам... На нас станут пальцем показывать... Я уже стара, я не смогу этого перенести...

   Фейт посмотрела на нее расширенными глазами:

   – Ну что вы, Клара, кто станет показывать на вас пальцем? При чем тут вы? Разве вы в чем-то виноваты?

   – Нет, дорогая, но я знаю, каковы люди... И потом, мне так тяжело, так страшно осознавать, что этого старого дуралея убили из-за каких-то трех сотен фунтов..

   Чармиэн снова закурила и произнесла небрежно, выпуская струю дыма из ноздрей:

   – А все-таки я не уверена, что его убили из-за денег... Я просто не понимаю, зачем Джимми понадобилось травить его из-за трехсот фунтов. Весь день до того отца не было в комнате, и Джимми мог преспокойно забрать деньги – никто бы его не заметил. Одним словом, если призадуматься, то для Джимми убивать отца было совершенно бессмысленным!

   – Неужели ты не понимаешь, Чармиэн? – удивился Ингрэм. – Он же боялся, что его схватят и осудят!

   – Ты же взрослый человек, Ингрэм! – возразила Чармиэн. – Во-первых, отец ни за что не стал бы предавать Джимми суду. А во-вторых, Джимми вряд ли мог надеяться убежать с этими деньгами после такого громкого убийства. Чего бы ради он стал накидывать себе петлю на шею?

   – Но факт остается фактом – нет ни Джимми, ни денег.

   – Не удивлюсь, если окажется, что исчезновение Джимми с деньгами никак не связано со смертью отца! – настаивала Чармиэн.

   Ингрэм осмыслил эту идею.

   – Однако, если не Джимми отравил отца, это значит, что его отравил кто-то из нас, так, что ли?

   – Не совсем так, – заметила Чармиэн. – Но если Кон говорит, то он знает... Конечно, у отца была стычка с Бартом, но отравить его могла именно эта самая Лавли. У нее были на то веские причины.

   – Нет, она не могла этого сделать! Не могла! – вскрикнула Фейт. – Не надо говорить таких несправедливых вещей, Чармиэн! Это неправда!

   – Конечно, Фейт, все понимают, что вам нравится девушка, но откуда вам знать, что у нее на душе? И кроме того, она не единственная, кто мог это сделать. Так что никто не обвиняет ее – пока. А потом... Не знаю, что скажут остальные, а я никак не пойму, что заставило накануне вдруг приехать дядю Финеаса?

   – А что, разве он приезжал? – удивился Ингрэм. – А зачем, интересно знать?

   – Это и мне очень интересно. Он приехал сразу после чая и настаивал на приватном разговоре с отцом. Они заперлись в Желтом зале и не выходили оттуда около часа. Финеаса никто из нас, по-моему, так и не видел.

   – Как странно, – заметила Майра. – Я думала, он никогда не заезжал в Тревелин!

   – Действительно, крайне странно... – пробормотал Ингрэм. – Насколько мне известно, у отца не было с ним никаких дел...

   – Можно подумать, вы когда-нибудь знали, что у отца на уме! – Чармиэн раздавила свою сигарету в пепельнице. – Мы и о существовании Джимми ничего не ведали, пока он вдруг не свалился, как снег на голову! И тем более важно то, зачем сюда приезжал Финеас!

   – Какая история! – всплеснула руками Майра. – Прямо настоящий детектив! Мистика, подозрения... Такое ощущение, что это происходит не со мной... А полиция должна знать о визите Финеаса?

   Нервы у Фейт стали сдавать.

   – Нет, не надо продолжать! – воскликнула она истерически. – Не надо браться еще и за Финеаса! Я этого не вынесу... Он не мог сделать этого, я знаю!

   – Ну хватит, Чармиэн, правда! – крикнула Майра. – Как можно так наплевательски относиться к чувствам людей?! Пойдемте наверх, Фейт, дорогая, вам нужно прилечь!

   – Нет. Ничего. Со мной все в порядке. Только очень прощу – прекратите эти ужасные разговоры...

   Чармиэн презрительно посмотрела на нее:

   – Вы вечно увиливаете от всего хоть чуточку неприятного, Фейт. Ни разу вы не рискнули посмотреть жизни в лицо! Ну что ж, живите как хотите... Но вы скоро поймете, что вам не удастся спокойно спать в теперешней ситуации!

Глава восемнадцатая

   Раймонду срочно надо было повидаться с Клиффордом, чтобы выяснить, какие бумаги Пенхоллоу хранятся в адвокатской конторе «Блэзи, Блэзи, Гастингс и Вембери». По меньшей мере, там хранилось завещание отца, Раймонд знал это. Там же должны были быть разнообразные свидетельства на обладание землей, которые крайне мало интересовали Раймонда. Больше всего Раймонд боялся, что такой важный для него документ, как свидетельство о рождении, мог быть помещен отцом в такой неподходящий «тайник», как адвокатская контора. Как здравомыслящий человек, Раймонд прекрасно понимал, что Клиффорд ни за что не передаст ему бумаги отца, но все-таки, даже не имея еще определенного плана, он намеревался как-нибудь вынюхать, существует ли вообще этот опасный для него документ...

   Бумаги, которые он прихватил из комнаты отца, не относились к делу. Там были в основном только письма. Раймонд прочитал их и затем сжег. Далее, оставалось два места – банк и Клиффорд. Но насчет банка Раймонд был почти уверен, что никаких бумаг отец там не держал. В любом случае Раймонд мог это легко проверить, поскольку в качестве одного из душеприказчиков он имел право инспектировать банковские документы отца.

   Мысль о причинах смерти отца совершенно не занимала Раймонда, несмотря даже на то, что Рубен Лэннер с самого утра стал очень подозрительно смотреть на него, явно подозревая если не в убийстве, то в соучастии. Когда доктор Рэйм осматривал покойного, он обнаружил на его горле синяки. Раймонд довольно бесцеремонно отодвинул доктора, заявив:

   – Эти синяки от моих рук, нечего их рассматривать! Это было вчера утром, и с тех пор отец был живехонек, так что от синяков ему вреда не было!

   Доктор Рэйм, хотя и знал от окрестных жителей о свирепости обитателей Тревелина и их жестоких нравах, все-таки был потрясен этим хладнокровным заявлением. Он пробормотал:

   – Да, но у покойного на горле явные признаки удушения или попытки удушения...

   – Может быть.

   – Подумайте, а ведь он и так был нездоров? Так что даже легкое удушение...

   – Да бросьте вы! – пожал плечами Раймонд. – Просто он немножко вывел меня из себя, вот и все.

   Доктор, сжав зубы, снова склонился над трупом. Рубен, который присутствовал при этом, опустил глаза... Потом в комнату вошла Чармиэн, и доктор спросил у нее, была ли у Пенхоллоу привычка принимать снотворное. В ответ на удивленное восклицание Чармиэн он пояснил, что обнаруживает синюшную бледность, характерную для отравления барбитуратами. Затем доктор осмотрелся, нашел графинчик с недопитым виски и чуть-чуть попробовал виски на язык.

   Марта, которая стояла рядом с Рубеном, тут же вставила, что у хозяина никогда не было привычки пить снотворное, и таким образом стало очевидным, что для выяснения вопроса об отравлении необходимо задействовать полицию.

   Из всех присутствовавших лишь у Раймонда лицо не выражало ни малейшего испуга, а только некоторое раздражение. Голова у него была занята собственными генеалогическими проблемами, и на этом фоне смерть отца была для него не более чем досадным осложнением. Хотя он и понимал двусмысленное и небезопасное положение, в котором оказался, он не придал этому особого значения, полагая, что раз Джимми сбежал, то убийство, скорее всего, свалят на Джимми. Конечно, не исключено было, что если полиция схватит Джимми, то он поведает о драке Раймонда с отцом. Но Раймонд решил не забивать себе голову вещами, которые от него не зависят, а пока что надеяться, что Джимми удастся избежать ареста. Если Джимми, убив Пенхоллоу, потихоньку уедет из Англии, то, несомненно, он уже никогда в жизни не вернется в Тревелин, где хозяином станет Раймонд...

   Но по дороге в Лискерд, заново все обдумывая, Раймонд пришел к той же мысли, которая посетила Чармиэн, – что у Джимми не было никаких мотивов совершить это убийство! Теперь Раймонд стал склоняться к тому, что Джимми скоро объявится в Тревелине, а его временная отлучка объяснится совершенно посторонними причинами, как, например, поход по девочкам в Лискерде.

   Что касается исчезновения шкатулки с деньгами, то Раймонд, взвесив все, пришел к выводу, что скорее всего ее взял Обри. А поскольку Раймонд презирал и ненавидел Обри еще больше, чем Джимми Ублюдка, то он мог вполне поверить в то, что Обри убийца и вор. Чем дальше он думал, тем больше был уверен в этом. Обри мог зайти в комнату отца позже, зная, где лежат привезенные им деньги, подсыпать яду в виски и взять шкатулку. Тем более что Пенхоллоу громогласно и неоднократно требовал от Обри жить в Тревелине и заниматься сельским хозяйством вместе с братьями... Для Обри это была, безусловно, ужасная перспектива.

   Когда он доехал до Лискерда и сообщил Клиффорду последние новости, тот кинулся обнимать его со сдавленным криком; а после того как Раймонд в довершение ко всему, еще сообщил о неизбежном вмешательстве полиции в это дело, Клиффорд побледнел, как свежепобеленная стенка, а нижняя челюсть у него отвисла до воротничка.

   – Но кто?.. Кто это мог сделать, Рай?.. – пробормотал он трясущимися губами.

   – Не имею ни малейшего понятия, – отвечал Раймонд. – Не думаю, чтобы имело смысл обсуждать это. Мы еще наговоримся об этом с полицией. Я приехал просто поставить тебя в известность, а также взглянуть на бумаги, которые отец хранил у тебя в конторе. Мне просто надо выяснить, как обстоят дела, чтобы знать, что делать дальше.

   – Да, конечно, ты ведь один из душеприказчиков и можешь на них взглянуть, но знаешь ли, старик, если полиция установит, что это было убийство...

   – Я ничего не собираюсь забирать! – прервал его Раймонд. – Я только хочу знать, какие именно документы имеются в наличии, вот и все.

   – Ну, если так, то пожалуйста! Там, правда, нет ничего особо интересного, но я тем не менее сейчас пошлю за ключами от его коробки... Посиди здесь, старик, я сейчас вернусь.

   Пока Клиффорд ходил за ключами, Раймонд, постукивая ногой о ножку стула, нашел взглядом металлический ящик на полке, на котором было выгравировано: «Поместье Пенхоллоу». Клиффорд вернулся с клерком, который осторожно спустил тяжелый ящик с полки, поставил его на стол и стер пыль с крышки, перед тем как вернуться к своей конторке.

   – Хочешь взглянуть на завещание? – спросил Клиффорд. – Как ты знаешь, мы с тобой единственные душеприказчики, других нет. Ну вот, тут все бумаги, которые дядя оставил мне. Да. приложено еще дополнительно распоряжение насчет Треллика – ты, надеюсь, знаешь об этом?

   Раймонд кивнул. Клиффорд повернул ключ в замке и распахнул ящик. Раймонд быстро просмотрел бумаги, но ничего, относящегося к себе, не обнаружил. Сдавленный вздох вырвался из его груди...

   – Итак, всех денег пять тысяч? Ну что ж, я думал – меньше...

   – Это по первому завещанию, пять лет назад. Сейчас, я думаю, осталось намного меньше... – вздохнул в ответ Клиффорд. – Да, старик, печально, очень печально! А ведь если между нами, то на имении висят, наверно, немаленькие долги?

   – Огромные долги!

   – Да, представляю, ведь дядя всегда жил чуть-чуть не по средствам...

   – Итак, неизвестно еще, с какими неприятностями мне придется столкнуться. Поместье приносит не так уж много дохода... А что это у тебя в руках?

   – Это брачный контракт Фейт, – отвечал Клиффорд. – Хочешь взглянуть?

   Раймонд пробежал документ и коротко хохотнул:

   – Отлично! Он назначает ей после своей смерти всего тысячу фунтов в год, большую часть которых ей придется тратить на Клея! – Он поднялся со стула. – Пожалуй, лучше всего привези завещание в Тревелин и прочитай при всех. Обычно это делают после похорон, кажется? По крайней мере, пока Ингрэм, Юджин и Обри не узнают, сколько им положено денег, у меня с ними мирной жизни не получится, так что дай Бог, чтобы они узнали это поскорее. Тогда, глядишь, не загрызут, а только огрызнутся...

   Клиффорд проводил его до машины, бормоча приличествующие случаю соболезнования. Потом он добавил, что, если Раймонд не возражает против его присутствия в Тревелине в такую пору, он хотел бы съездить навестить свою мать. Раймонд пожал плечами и ответил, что Клиффорд волен поступать как хочет, после чего сел в машину и уехал.

   Когда он вернулся в Тревелин, там уже были викарий, старый друг Пенхоллоу Джон Пробэс, а также инспектор Логан в сопровождении сержанта Плимстока. Появление двух последних явно вызвало нервную дрожь у половины обитателей дома...

   Инспектор был довольно проницательного вида мужчиной лет сорока пяти. Он имел представление о репутации Пенхоллоу, однако до сих пор ни разу еще не видел никого из этой семейки и этого странного дома. Инспектор, конечно, был поражен огромным числом комнат в замке, длинными запутанными коридорами, затейливой мебелью, но все же не издал ни звука, пока не попал наконец в спальню Пенхоллоу... Там он коротко крякнул, ибо комната эта показалась ему чем-то вроде пещеры Аладина...

   Ингрэм, взявший на себя в отсутствие Раймонда обязанности старшего по дому, проводил их туда и сам невольно охнул, когда на пороге его не встретил, как всегда, громкий жизнерадостный оклик отца... У Ингрэма инспектор выяснил имена и статус всех проживающих в доме. Все это пришлось записать на бумажке, потому что даже прекрасная память инспектора не могла справиться с таким обилием персоналий... Далее, то, что проскальзывало в рассказе Ингрэма об отце, заставило инспектора считать страшные истории про дом Пенхоллоу, которые ходили по округе, просто детскими сказочками в сравнении с тем, какая тирания и самодурство в действительности царили здесь...

   При опросе миссис Пенхоллоу инспектор Логан сразу же вышел на самую вероятную причину смерти мистера Пенхоллоу.

   Фейт сказала ему:

   – Я единственный человек в доме, который принимает снотворное. Ну, может быть, разве что Юджин еще... Но, собственно, я пью не совсем снотворное. Это веронал, его мне прописал доктор Лифтон. Но я держу его у себя в комнате!

   – Он у вас запирается на ключ, мадам? – спросил Лифтон.

   Нервы ее напряглись, как струны...

   – Нет, но... Но никто никогда не видел, где он стоит.

   – Не говорите глупостей, Фейт! – грубо оборвала ее Чармиэн. – Кто-то уж наверняка видел! Так где он стоял?

   – На полочке с моими лекарствами. Но там в бутылочке оставалось очень мало, и я еще не начала новую...

   – Могу ли я взглянуть, мадам?

   – Конечно. Принести его вам или вы хотите посмотреть его прямо там?

   – Да, если вы позволите зайти к вам, – сказал Логан. Она проводила его в спальню и указала на полку с лекарствами.

   Инспектор поболтал флакончик и повернулся к ней:

   – Тут ничего нет, мадам.

   – Нет, как же, там должно было оставаться сколько-то... Вы, наверно, взяли какой-то старый...

   Инспектор взял второй флакончик с вероналом и потряс его.

   – А вот в этом как раз немного и есть.

   – Как странно! Но я ведь его еще не открывала! Но... Может быть, вы ошибаетесь? Ведь... Ведь не мог же он быть отравлен моим лекарством?! Это просто кошмарно!

   Инспектор обернул флакончик своим платком.

   – Так, значит, мадам, вы уже много лет принимаете веронал? Знал ли об этом кто-нибудь из домашних?

   Она рухнула в кресло. Колени у нее тряслись.

   – Ну конечно! Все об этом знали...

   – А эта бутылочка всегда стояла здесь на полке?

   – Да, иногда я брала ее к себе на ночной столик, но как правило... Ох, мне надо было запирать это все куда-нибудь!.. Но Боже мой, разве я могла подумать?.. Но кто же мог это сделать? И потом, неужели бы после всего бутылочку могли вернуть на прежнее место? Но... Не думаете ли вы, что я могла сделать это?! Инспектор, ради всего святого, скажите мне, что вы думаете!?

   – Пока я не могу сказать ничего определенного. Ясно, по крайней мере, что любой человек в доме имел беспрепятственный доступ к этому препарату.

   – Да, да... Но значит ли это, что я ответственна за то, что хранила препарат вот так, незапертым?.. Но я же совершенно не предполагала, не думала, что кто-нибудь...

   – Нет-нет, мадам, не беспокойтесь. Скажите лучше, знал ли кто-нибудь, что недавно вы выписали себе новый рецепт?

   – Не знаю. Ну, может быть, знала моя служанка... И еще, пожалуй, горничная могла заметить, когда убирала мою комнату...

   – А как давно вы обзавелись этой второй бутылочкой?

   Она приложила ладонь ко лбу.

   – Дайте вспомнить... Каждая ночь для меня – это такое мучение, что трудно сейчас восстановить в памяти... Когда же – кажется, вчера... Нет, позавчера. Моя служанка отправилась в Лискерд за покупками, и я дала ей этот последний рецепт. Да, вероятно, это было позавчера.

   Инспектор сверился со своими записями.

   – Это, должно быть, Лавли Трюитьен?

   – Да. Она племянница нашего дворецкого. Но она не могла иметь к этому делу никакого отношения, инспектор!

   Инспектор поднял глаза – от своей бумажки:

   – Она, как я понимаю, намеревается стать супругой Бартоломью Пенхоллоу, сына мистера Пенхоллоу?

   Фейт вцепилась в ручки своею кресла.

   – Кто вам сказал об этом? Нет! Ей никто не делал никакого предложения! Кто же мог сказать вам такое?

   Инспектор не решился посвятить это нервозное и наивное создание в те тайны, которые были прекрасно известны всем слугам дома, а ограничился только кратким замечанием:

   – Во всяком случае, такова информация, которую я имею, мадам.

   Фейт сказала:

   – Это все фантазии Барта. Что же касается этой девочки, она совершенно вне подозрений, что бы там вам о ней ни наговорили!

   – А знал ли мистер Пенхоллоу о намерении своего сына жениться на ней?

   – Да... Но...

   – Согласен ли он был на такой брак своего сына?

   – Нет, конечно, нет! Но я уверена, что он просто не принимал этого всерьез, поскольку он не настаивал, чтобы я выгнала Лавли...

   – Правда ли, что Бартоломью ожидал, что ферма Треллик достанется ему по завещанию?

   – Да, но мой муж никогда не говорил об этом определенно. Просто все так думали, не более того...

   – Была ли ссора между покойным мистером Пенхоллоу и его сыном из-за этого?

   – Не знаю. Но, видите ли, инспектор, мой муж так часто ссорился со своими сыновьями, что ссора ничего в сущности не значила. Но я знаю, что Барт очень любил своего отца, и уж конечно, ни за что и подумать бы не мог о таком.

   Инспектор не стал далее обсуждать с Фейт этот вопрос, но выехал из Тревелина, полный разноречивой информации. Главному констеблю он был вынужден сказать, что случай этот не из легких, поскольку дом населен людьми, имевшими все основания убить Пенхоллоу, но все же вряд ли стоит подключать к расследованию Скотланд-Ярд.

   Главный констебль, майор Ворстоу, задумался.

   – Я был знаком со стариком лично, – сказал он. – И самое странное в этом деле то, что его не убили еще несколько лет назад. У нас еще нет сведений от доктора, но я полагаю, не стоит сомневаться в том, что это действительно убийство?

   – Конечно, сэр, – отвечал инспектор. – Я привез с собой пустую бутылочку из-под веронала, которой следовало быть полной!

   – Ого! А где вы ее обнаружили?

   – В спальне миссис Пенхоллоу, прямо на полочке, на самом виду!

   – Миссис Пенхоллоу?!

   – Нет, сэр, я не думаю, что она замешана. Она принимала лекарство вот уже много лет, и хотя она весьма туповата, если не сказать больше, не думаю, что она стала бы оставлять пустую бутылочку прямо на виду, если бы вздумала отравить мужа.

   – Яд обычно применяют женщины, инспектор.

   – Да, сэр, и я вовсе не исключаю ее из числа подозреваемых. Просто она не из тех женщин, которые способны пойти на такое. Видите ли, она подняла такую истерику, когда я нашел пустую бутылочку, но тут же стала говорить, что никто в доме не мог бы сделать этого... И более того, все домочадцы в один голос говорят, что она вряд ли способна на убийство, хотя при этом никто ее не любит... Это важная деталь, сэр. Майор кивнул:

   – Верно. Давайте дальше. А что с этим парнем, который смылся?

   – Пока мы его не разыскали, но нет сомнения, что он унес с собой триста фунтов, которые хранились в шкатулке рядом с постелью убитого.

   – Ого! Как это прямо у постели?

   – Ну, не под подушкой, конечно, но на расстоянии вытянутой руки. А вообще, я такой кровати в жизни не видел. В изголовье там еще огромный шкаф со множеством ящиков. Однако у Джимми не было особых причин убивать Пенхоллоу. Ведь это – его отец...

   – Что-о?!

   – Именно, сэр! Остальные домочадцы зовут его просто – Джимми Ублюдок, , и не делают из этого секрета!

   – Вот это номер!

   – Согласен, сэр. Но, проведя у них целое утро, я понял, что дальше меня уже ничто не должно удивлять. Конечно, все хотели бы повесить это убийство на Джимми. Но во всяком случае, у двоих из них нашлось достаточно здравого смысла, чтобы не видеть у парня никаких причин для этого. Это Чармиэн Пенхоллоу и Раймонд Пенхоллоу. Чармиэн – из тех мужеподобных девиц, от которых хочется сбежать куда подальше... Не стану говорить дальше...

   – Ладно-ладно. А я слегка знаю Раймонда. Он мне всегда казался лучшим из всей семьи.

   – Неужели, сэр? Прошлым утром он пытался задушить старика, и очень основательно пытался, – кротко заметил инспектор.

   – Да что вы говорите!?

   – Именно так, сэр. Он набросился на отца, а Джимми и старик дворецкий с трудом оттащили его. Дворецкий у них работает бог знает сколько лет, и его предки там служили, но он не слишком разговорчив. Мне удалось вытянуть из него только то, что он никогда раньше не видел Раймонда в таком состоянии... Майор пожевал губами.

   – М-да... Прямо осиное гнездо... Но мне кажется маловероятным, чтобы человек, чуть не задушивший своего отца утром, стал бы в тот же вечер травить его ядом!

   – Да, сэр. Но должен заметить, что больше всего заинтересован в смерти старика был именно он, Раймонд. Конечно, там есть еще небольшие отвлекающие линии с его младшими братьями, но все же у Раймонда, как у наследника титула, были самые основательные мотивы. Это я выяснил из беседы с Ингрэмом, вторым по старшинству сыном Пенхоллоу. Он сказал мне, что старик любил швырять деньги налево и направо, а поместье разорялось, так что Раймонд вечно с ним спорил... Одним словом, у меня сложилось впечатление, что Раймонд с папашей не слишком друг друга жаловали. Потом, там есть еще третий братец, женатый, который вообще непонятно чем занимается. Во всяком случае, мне не удалось понять, как он обычно убивает свое время. У него неплохо подвешен язык, и он только тем и занимается, что исподволь обвиняет всех в семье – в своей собственной семье! Но по моему мнению, в этом деле может быть замешана его жена, так что у него могут быть свои резоны. Он считает, что виноват во всём Джимми, если не Джимми – то Раймонд, а если не Раймонд, то Лавли Трюитьен. Потом у него идёт Обри, потом Клей. Клей – это сын Пенхоллоу от второго брака, и надо сказать, что это и вправду неплохой кандидат, по-моему...

   – А почему вы решили, что были мотивы у жены одного из братьев? – переспросил майор.

   – Она всегда мечтала уехать оттуда. Такая, знаете ли, скандальная особа. Она сразу сказала мне откровенно, что всегда ненавидела старика, даже не обращая внимания на стоящих рядом его детей!

   – Да, но это еще не мотив для убийства! – возразил майор. – Если она ненавидела его и хотела уехать – пусть бы ехала.

   – Извините, сэр, но вы не вполне представляете себе расстановку сил, так сказать. Понимаете, старик их всех держал в кулаке. Никто из них не принадлежал себе. Похоже, у него была просто болезненная страсть подчинять людей себе. Почти каждый вечер они все собирались в комнате у старика и ссорились до хрипоты! Не всякий это вынесет, сэр.

   – И все-таки трудно представить, чтобы кто-то из них пошел на убийство только поэтому...

   – Я говорю только о возможности, сэр. Далее у нас идет Лавли Трюитьен. Она собирается замуж за Барта Пенхоллоу, и при этом именно она накануне убийства ездила в аптеку за вероналом для миссис Пенхоллоу. Но она отрицает, что у них с Бартом была договоренность о женитьбе, и вообще склонна врать. Зато этот самый Барт все мне выболтал. Говорит, он хотел жениться на девушке, отец узнал об этом и у них была стычка... Отец сказал ему, что после его смерти тот волен делать все, что пожелает и Барт решил не расстраивать старика, который и без того плох и скоро помрет...

   – Вот уж откровенность! – хмыкнул майор. – А что, я видел его пару раз, и парень мне понравился...

   – Мне тоже. Во всяком случае, по сравнению с остальными... И мне кажется, это не тот человек, который может прибегнуть к яду. М-да... Такой, знаете, молодой задира. А вот его брат-близнец, Конрад, почти уверен, что старика Пенхоллоу отравила Лавли Трюитъен. Сегодня утром Барт набросился на Конрада, чуть не убил его за эти высказывания о Лавли. Спасибо, сержант Плимсток подоспел, мы их растащили... Но к этому моменту был сломан стол и два стула – мальчики они неслабые... Мне кажется, что Конрад просто бешено ревнует, причем не Лавли, а своего собственного брата – вот и все. Её он просто ненавидит. А Барт его почти было прибил насмерть... Тут, правда, появилась еще старая леди, сестра мистера Пенхоллоу, которая закричала им, а до этого их старший брат Ингрэм только попросил их заткнуться – заткнуться, когда один из них был уже при смерти! Ничего себе нравы в этой семейке, а?

   – Бог мой! И что же, у них постоянно так и дерутся?

   – Да, недавно Барт скинул с лестницы этого Джимми Ублюдка, сломав ему пару ребер... Нет, такое буйство никак не вяжется в моем сознании с отравлением. Не мог такой человек совершить тихое преступление.

   – Да, мне редко приходилось слышать о таких буянах... А что остальные, кого вы назвали? Похожи на этого Барта?

   – Да нет, сэр, они не особо его напоминают. А что касается Обри, то скажу между нами – гнуснейший образчик человека. Это такой, знаете ли, модный поэт, который ходит с длинными волосами, в малиновых пиджаках и пахнет дорогими духами...

   – Черт-те что! – вставил майор.

   – Да, сэр, его можно было бы, конечно, принять за шутника, но мне и шутники не особо нравятся. И уж во всяком случае такие... Как я успел заметить, он страшно злится на всех остальных обитателей замка..

   – После всего того, что вы мне рассказали, мне кажется, это довольно рискованное занятие!

   – Да, сэр, и он сказал при виде двух надвинувшихся на него близнецов – каждый в два раза толще него, что те и хотели бы зашвырнуть его куда подальше, но боятся связываться, поскольку он хорошо владеет джиу-джитсу!

   – Вот это парень!

   – Да, сэр, в этом доме живут люди, которых вы не встретите просто так на улице... А что касается этого Обри, то ему совершенно безразлично, кто отравил отца, поскольку сам он этого не делал...

   – А его можно отнести к подозреваемым?

   – В этом я не совсем еще уверен. Его брат Юджин поведал мне, что покойный хотел заставить Обри жить здесь, с семьей, что совершенно не устраивало Обри, который пишет какую-то там книгу. Я выяснил, что он в долгах как в шелках, но точной суммы я еще не узнал... Я не могу отрицать, что он способен был добавить яду в виски отцу, хотя и далеко не уверен, что он сделал это. Вообще, сэр, проведя короткое время в том доме, вы бы поняли, что, хотя все они страшно ругались со стариком, они его все по-своему любили, за исключением, может быть, Раймонда... И более того, мне кажется, им не хватает старого Пенхоллоу.

   – Да уж, потеря!.. Ну ладно, у вас все со списком подозреваемых?

   – Нет, сэр. У мистера Пенхоллоу остался еще один сын, от второго брака, Клей. Он страшно сторонился меня и вообще всячески старался увильнуть от обсуждения дела. Кажется, его отец отозвал его из колледжа и собирался приставить к его двоюродному брату – адвокату Клиффорду Гастингсу, знаете? Конечно, он не слишком похож на убийцу... Он почти не общается с остальными членами семьи. Он производит впечатление мягкого паренька, он все страдает, что ему, возможно, придется жить в Тревелине и стать адвокатом... Но то, что он постоянно пытался создать себе алиби, которого не существовало и быть не могло, меня очень насторожило. По-моему, за ним стоит понаблюдать.

   – Ладно... А последний, о ком вы говорили?

   – Видите ли, мисс Чармиэн, единственная дочь Пенхоллоу, рассказала мне, что накануне приезжал Финеас Оттери, брат первой жены Пенхоллоу, и потребовал приватной беседы со стариком...

   – Ну и что? Не вижу здесь ничего предосудительного.

   – Конечно, сэр, но все члены семьи Пенхоллоу что-то за этим усматривают... Все, кроме Раймонда. Он говорит, что ерунда, дескать, пустяковое какое-нибудь дело, вот и все... Странно то, что никто из слуг не провожал мистера Оттери до дверей и никто не видел, провожал ли его сам хозяин...

   – Как это – хозяин? Я слышал, он прикован к постели?

   – Не совсем так, сэр. Он иногда ходил, а чаще всего разъезжал по дому в кресле-качалке. Он вовсе не лежал все время в кровати. Мне удалось выяснить от их старой служанки Марты, что накануне в его комнате проводилась генеральная уборка и к пяти часам все было готово. До этого момента в комнату то и дело заходили слуги, подметали, зажигали огонь в камине, накрывали на стол или еще что-нибудь... Но никого, крутящегося рядом с комнатой, не заметили! Но вот за обедом присутствовала вся семья, хотя не было двоих, а именно, Барта, который сказал, что был со своей Лавли, и Клея – он играл в бильярд. Однако остается время между пятью часами дня и восемью вечера, когда можно было беспрепятственно войти в комнату. К этой комнате ведут три пути, хотя она и в самом углу дома. И ни у кого нет стопроцентного алиби, потому что дом в эти часы вымирает... Трудно бывает встретить кого-нибудь в коридоре...

   – Получается, это довольно тяжелый случай? – вздохнул майор.

   – Да, сэр, похоже, что так. Можно говорить о легко совершенном убийстве! Ведь даже дворецкий сыграл на руку убийце, поскольку никогда не оставлял больше двух-трех глотков виски в графине, из которого Пенхоллоу ночью отхлебывал! И даже отпечатки пальцев нам ничего не скажут – на графине только отпечатки самого Пенхоллоу, а на бутылочке с вероналом – только горничной, которая сегодня утром протирала пыль на полке с лекарствами...

   – Похоже, вы не очень-то надеетесь распутать это дело, инспектор?

   – Боюсь, что так, сэр. И нам еще не удалось задержать Джимми, вот еще в чем беда... Я думаю, он рванул очень далеко отсюда...

   – Дрянь дело.

   – Точно, сэр, дело дрянь, если только я сильно не ошибаюсь. Может быть, я хожу по краю действующего вулкана... И стоит мне ступить чуть в сторону – тут-то все и выяснится. Сержант Плимсток сказал мне, когда мы выходили из этого дома, что у него чувство – что кто-то сейчас крикнет нам вслед или побежит за нами, чтобы рассказать... Не знаю, сэр. Они очень странные люди.

   – Будем надеяться на лучшее, – устало сказал майор.

   – Конечно, сэр. Что же еще остается? – согласился Логан.

Глава девятнадцатая

   Инспектор Логан хотя и понимал, что произвел в Тревелине некоторое сотрясение одним своим появлением, все же не предполагал, какова глубина ужаса обитателей замка после первого тура его расследования...

   Фейт с отчаянием чувствовала, что из-за безрассудно совершенного преступления она лишилась привычного покоя и комфорта, не говоря уже об опасности быть осужденной... До прихода инспектора Фейт и не предполагала, что на нее обратят вообще какое-нибудь внимание в связи со смертью Пенхоллоу. И вышло так, что ее попытка облегчить свои (а как она думала, и чужие!) страдания оказалась ничем иным, как спичкой, поднесенной к пороховой бочке...

   Прямодушное, в присутствии всех членов семьи, признание Барта в том, что он намерен жениться на Лавли, вызвало всеобщую бурю, которая особенно сильно бушевала на кухне, где Рубен Лэннер сурово отчитал свою племянницу, чуть было не выпорол ее и в конце концов велел убираться отсюда подобру-поздорову... А Марта, которая очень кстати подвернулась там, на минутку подзабыв о своем горе, с надрывом сообщила Лавли, что в ее времена девушки, которые развлекались с хозяином-дворянином, никогда не просили о браке, а скромно продолжали служить...

   – Посмотри на меня, маленькая обезьяна! – кричала Марта. – Я всегда знала свое место! И никогда не устраивала свои темные делишки в приличном доме! И никому поэтому не было дела до того маленького удовольствия, которое я получала...

   Сибилла, которая в глубине души благодарила Бога, что не связана кровными отношениями со столь порочной особой, как Лавли, вышла из кухни и встретила у входа в дом Раймонда. Тут уж она выплеснула на него все свое раздражение, сообщив, что покойный отец никогда не одобрил бы подобного брака и что Раймонд как старший брат плохо присматривал за Бартом... Она бы порассказала ему еще многое об отношениях Барта с Лавли, если бы Раймонд не развернулся и не ушел от нее быстрым шагом...

   Барт оказался один против всей семьи, за исключением разве что своей сестры, которая поддерживала его намерение жениться на Лавли. Он насмерть рассорился со своим любимым Конрадом – и слава Богу, что инспектор с сержантом вдвоем уберегли его от греха... Но он никак не мог забыть гадких слов, которые его брат сказал о Лавли...

   – Никогда прежде не видела подобной ссоры между ними, – сказала Клара, обращаясь к Фейт. Они сидели в гостиной. – Видите ли, дорогая, мне кажется, что никто, кроме самого Пенхоллоу, не способен держать их в узде. Сейчас, когда мой брат умер, все пойдет наперекосяк.

   – Но ведь Раймонд – Раймонд займет место отца! – заметила Фейт.

   – Нет, он вряд ли захочет занять отцовское место... Он человек одинокий, одинокий волк, если хотите, и он постарается как можно быстрее избавиться от всех нахлебников.

   – Но разве не лучше было бы для них всех жить собственной жизнью и самим быть себе хозяевами? – осторожно спросила Фейт.

   – Не стоит спрашивать меня об этом, дорогая. Ведь я одна из Пенхоллоу, и для меня важнее всего то, чтобы семья держалась вместе... Адам умел это устроить.

   Когда семья снова встретилась за ленчем, во всех чувствовалось какое-то напряжение. Барт сидел тихо, опустив глаза и нахмурив брови. Конрад готов был сорвать свое огорчение и озлобление на всяком, кто заговаривал с ним. Юджин, который только что узнал от Клиффорда, что его доля в наследстве составляет только четыреста фунтов, был в таком бешенстве, что готов был оскорбить всякого... Вивьен сидела бледная и напряженная, своими краткими репликами постоянно провоцируя всех на ссору. Клей вызвал гнев своих братьев тем, что с утомительной навязчивостью повторял, что он не прикладывал руки к смерти отца и что все это вообще не имеет к нему отношения. Чармиэн бубнила о различных мотивах убийства отца у присутствующих, пока Раймонд резким тоном не приказал ей заткнуться, стукнув кулаком по столу.

   – Ах, Раймонд, не кидайся на Чармиэн! – томно попросил Обри. – Неужели тебе не нравятся люди, которые разбирают преступление по клеточкам, чтобы в конце заявить о том, что ничего не могут определить наверняка? Это ведь просто прелестно! Ну разве не приятны люди, которые делают сами себя дураками в глазах других? Они ведь так забавны!

   – Ты лучше разбираешься в них, потому что сам таков! – сурово отвечал Раймонд.

   – Ах, как это неблагородно! – заметил Обри.

   – А еще более неблагородным кажется исчезновение Джимми с тремястами фунтов, – сказал Юджин зло. – Если только это Джимми, конечно...

   – Неужели ты обо мне? – огорчился Обри. – Милый, что ты, я и пальцем не шевельну из-за каких-то там трехсот фунтов!

   – А все-таки я думаю, что в приезде дяди Финеаса была какая-то важная загадка! – сказала Чармиэн.

   – Да ладно тебе! – повернулся к ней Раймонд. – Ежу понятно, что дядя Финеас не мог иметь ни малейшего отношения к убийству отца!

   – Откуда ты знаешь? – быстро спросил Конрад.

   – Действительно, откуда, хотя я бы не стал скоропалительно обвинять дядю... – заметил с саркастической усмешкой Юджин.

   Раймонд мрачно посмотрел на него.

   – А ты, Юджин, если бы не висел столько лет на шее у отца, мог бы рассчитывать и на большее наследство. А сейчас можешь обить этими деньгами свой кабинет, они вряд ли на что-то еще годятся...

   Тут уж взвилась Вивьен, которая выразила полное недоумение, почему это Раймонд полагает себя менее обязанным отцу, чем другие братья.

   – Нет-нет, дорогая! – вмешалась Чармиэн. – Нечего обвинять других, когда ваше собственное положение так мало устойчиво...

   – Да! Вы хотите сказать, Чармиэн, что это я отравила вашего отца?! – Вивьен просто затряслась. – Да, я думала об этом, и я даже, возможно, могла бы это сделать!

   – Хватит! – сказала благоразумная Клара. – Адама отравил Джимми, попомните мои слова, так и выйдет в конце концов. Не надо больше об этом.

   К пяти часам дня всем в доме уже было известно, что Пенхоллоу скончался от повышенной дозы веронала. Кроме того, инспектор Логан опросил также Финеаса Оттери, который заявил, что имел с Пенхоллоу всего лишь небольшой разговор о земельных делах. Там присутствовал и Раймонд. «Вы понимаете, инспектор, что мне вовсе не хотелось привлекать к такому частному вопросу внимание всей семьи. Так что вы можете осведомиться у Раймонда по поводу содержания нашего разговора».

   Однако именно это заявление Финеаса и возбудило большие подозрения инспектора, потому что ранее Раймонд говорил, что вообще не видел Финеаса в тот день.

   Инспектор приехал с этим в Тревелин. Когда он изложил суть своего вопроса Раймонду, тот покраснел от гнева и пробормотал нечто невразумительное. Про себя Раймонд проклинал Финеаса за то, что старый дурень вовлек и его в это гнусное дело, заложил... В конце концов, ведь никто из них не мог бы рассказать правду о содержании этой беседы... Подумав, Раймонд, однако, ответил:

   – Ну, положим, верно, я его видел, Финеаса. Но я опять же ничего не знаю о том деле, за которым он приехал.

   – А почему же вы сперва сказали, что не видели его, сэр?

   Раймонд небрежно пожал плечами:

   – Да потому, что хоть я его и видел, я ничего не понял насчет его визита!

   – Вы же понимаете, что такой ответ меня не может удовлетворить.

   – Не говорите глупостей! – напустил на себя грозный вид Раймонд. – Дела моего отца с моим дядей всегда носили совершенно необязательный характер! Это пустяки, и из-за них вы пристаете ко мне! Это просто глупо с вашей стороны! Подумайте, как детектив, при чем тут мог быть мой старый, выживший из ума дядя?!

   Поскольку этот разговор происходил в комнате, примыкавшей к Желтому залу, где находился в тот момент Юджин, тот, конечно же, почти все расслышал, и вскоре уже вся семья знала, что Раймонд дал полиции ложные показания... Но еще большее изумление у обитателей Тревелина вызвало появление во дворе машины, в которой приехали Финеас вместе с Делией!

   Но хотя убитый вид Делии и испуганное выражение лица Финеаса и могли быть приняты за обычные проявления скорби, всем стало сразу же ясно, что у них в этом деле имеется свой интерес, пока мало кому понятный...

   Финеас, держа руку Фейт в своих мягких ладонях, бархатным голосом вещал о том, с какими трудностями они добирались сюда, только чтобы узнать подробности смерти Пенхоллоу и выразить свое соболезнование. А Делия в это время нервно открывала и закрывала свою сумочку, время от времени робко спрашивая, где можно найти Раймонда.

   – Действительно, а где же Раймонд? – воскликнул Финеас. – Представляю, какая ноша нынче легла на его плечи! Я хотел бы встретиться с ним, чтобы предложить ему свои услуги – в том, в чем я способен помочь, конечно...

   – А мне бы хотелось знать! – воскликнул вдруг Обри. – Интересно, в чем именно состоят ваши услуги, которые вы намерены предложить Раймонду?

   – О, молодой человек! – трусливо отвечал Финеас. – На свете так много проблем, которые старая голова решает получше молодой! Да...

   – Кажется, дядя слегка путает времена, – заметил Конрад. – Нашему Раймонду вот уже скоро сорок лет —

   можно ли считать его юнцом? В конце концов, вот уже лет десять он управляет целым поместьем!

   – Попробуйте еще раз, дядя! – ехидно посоветовал Юджин. – Мы все-таки хотели бы знать, зачем вам надо видеть Раймонда.

   В разговор вступила Чармиэн.

   – Нечего ходить вокруг да около! – резко сказала она. – Зачем вы приезжали вчера, дядя? Какие дела у вас были к отцу? Это вопрос, который интересует тут всех!

   Делил издала сдавленный всхлип и притиснулась к своему брату. Финеас до побеления сжал костяшки своих пальцев и произнес с деланным благодушием:

   – Боюсь, что дело, с которым я приехал к твоему отцу, Чармиэн, было слишком уж скучным и обычным... Глупышка, ты вероятно, начиталась детективных романов?

   – Никогда таких не читала.

   – Так-так... Ну хорошо, раз уж тебе так интересно, я приезжал к твоему отцу за советом по поводу одного небольшого участка земли здесь неподалеку... Не правда ли, как просто?!

   – По-моему, это попытка уйти от ответа, – заметил Обри.

   Финеас счел за благо не заметить этой ремарки... Все еще улыбаясь, он продолжил:

   – Уж не думаете ли вы, что это я мог сыграть такую дурную шутку с вашим папашей? Нет, я понимаю, что в тяжелые минуты разум человека притупляется и он воображает себе невесть что... Я вполне могу это простить...

   – Хорошо, но если ваш визит имел столь невинные цели, зачем бы Раймонду понадобилось отрицать свое присутствие при разговоре? – грубо спросил Ингрэм.

   Финеас весь затрясся:

   – Ты болван! Неужели ты думаешь, что он стал бы распространяться об этом деле? И чего ради?

   К счастью для Финеаса, вошел Раймонд. Он осмотрел гостей, и брови его сдвинулись...

   – Какого черта?.. – начал он в довольно негостеприимном тоне.

   Делия поднялась и двинулась к нему, уронив свою сумочку:

   – Раймонд, милый, я приехала, чтобы сказать тебе, как мне больно, как мне жаль, что... То есть, что в эту тяжелую минуту мы можем быть рядом с тобой...

   – Очень мило с вашей стороны, но вы ничем не можете помочь. Вам лучше было бы держаться в стороне от всего этого.

   – Рай, послушай меня, старика! – вступил Финеас. – Я только что узнал, что твои братья очень подозрительно относятся к моим делам с твоим отцом... Неужели непонятно, что мои маленькие проблемы не стоит разглашать? Но ведь я же не хотел, чтобы из-за этого у тебя, мой мальчик, возникли трудности с полицией!

   – Ага! – сказал Раймонд, грозным взглядом обводя комнату. – Оказывается, всем охота сунуть нос в мои дела? Ладно, дядя, пойдемте обсудим наши проблемы наедине...

   – А что представляют из себя эти самые проблемы? – полюбопытствовал Ингрэм.

   – Скажите ему лучше сами, дядя! – с сардонической усмешкой посоветовал Раймонд.

   – Я уже объяснил, Ингрэм! Это насчет земли!

   – И все-таки мне это кажется неестественным! – заявил Ингрэм.

   Раймонд пожал плечами, распахнул дверь и пропустил Финеаса вперед. Они прошли в контору. Когда они наконец остались наедине, Раймонд спросил:

   – Какого дьявола ты вздумал втягивать меня в это дело? Зачем ты рассказал о моем присутствии при вчерашнем вашем разговоре?

   – Милый Раймонд! Ты же понимаешь, мне и в голову не могло прийти, что ты будешь вынужден говорить с полицией насчет своих дел! – ответил Финеас с деланным возмущением.

   – А что вы думали, я должен был ответить, когда вы сочинили совершенно идиотскую историю с земельными участками? Ах, жаль, поблизости нет детского сада, а то вы могли бы здорово повеселить детишек этим рассказом! Если уж вы собираетесь плести полиции сказки, так сперва скажите мне хотя бы, о чем они будут!

   – Не надо расстраиваться, мой мальчик, – мягко сказал Финеас. – Мы можем сказать, что я просто собирался купить у отца пастбища в Лизоне.

   – Говорите что хотите, только не втягивайте в это меня! Я уже сказал инспектору Логану, что не имею понятия о ваших делишках!

   Финеас уселся в кресло и медленно произнес:

   – Послушай, Раймонд, неужели ты считаешь, что в том двусмысленном... гм!.. положении, в котором ты находишься, тебе имеет смысл занимать такую ожесточенную позицию?

   Раймонд глянул на него презрительно.

   – Вы кажется, боитесь, как бы я сам не раскрыл тайну своего рождения? – переспросил он. – Вы считаете меня таким дурнем? Ну спасибо. Но я думаю, дело в том, что вам пришлось бы покинуть свое привычное окружение и здорово изменить образ жизни, если бы это дело всплыло, и потому вы так волнуетесь.

   Финеас продолжал улыбаться, но теперь одними только губами.

   – Не будем говорить об этом, мой мальчик. Самое неприятное, что мы должны это скрывать до последнего... Именно затем я и приехал к тебе сегодня. Я хочу знать, как теперь обстоят твои дела...

   – Ничуть не лучше, чем в ваш прошлый визит. Только все остальные почуяли запах легкой добычи...

   – Ах, мой мальчик, мне надо было бы раньше быть потверже с твоим отцом... Но сделанного уже не вернешь. Сейчас бы мне не хотелось влезать в подробности его безвременной смерти. Надеюсь, что и ты не ждешь от меня этого. Что сделано, того уж не вернешь...

   – Правда, это сделано не мной! – заметил Раймонд.

   – Но я хочу сохранить имя своей сестры незапятнанным, видишь ли... Поэтому я вынужден спросить тебя: что ты намерен предпринять в отношении Марты Багль?

   – Ничего, – сказал Раймонд.

   – Как ничего! – взметнул брови Финеас. – А ты вообще понимаешь, что это все значит?

   – Я понимаю, вы решили, будто это я убил отца. Это не так, но тут многие охотно поверят в это... И если так решит Марта, то нет на свете взятки, за которую она согласится молчать... – Раймонд стоял лицом к окну, кусая губы. – Вы понапрасну теряете время. Я не знаю, что мне делать дальше, вот и все. Ведь Марта – не единственная, кто знает...

   – Как? А кто еще?

   – Джимми Ублюдок.

   – А, который сбежал с деньгами? Я думаю, ему надо заткнуть рот, и все! Он гораздо более опасен, чем эта женщина!

   – О да! – нехорошо усмехнулся Раймонд. – Я думаю, он запросит высокую цену за то, чтобы отказаться от своего права называть меня Раймонд Ублюдок!..

   – Но... Если все сделать правильно, кто об этом узнает? – Финеас испуганно заморгал.

   – А, черт! – взорвался Раймонд. – Почему вы решили, что я всем им сумею заткнуть рот? Я ведь такой же бастард, как и Джимми, ничем не лучше него! И потом, неужели вы думаете, что я смогу каждый вечер засыпать с этой мыслью?! Нет, вы просто меня не понимаете! Вы не выросли в полной уверенности, что станете наследником поместья и титула! Но для меня это многое значит! Многое, понимаете?! И я не смогу вытерпеть, чтобы Джимми был моим равноправным совладельцем, или как там! Понимаете?!

   – Дружок, ты слишком разнервничался! – заметил Финеас, слегка бледнея от страха. – Я понимаю, что все это для тебя много значит и что тебе непросто обращаться с просьбами к твоей кормилице... Но я бы хотел...

   – Прежде всего хватит совать нос в мои дела! – заорал Раймонд. – Отец сказал вам одну вещь, которая оказалась чистой правдой! Если он успел приказать Марте держать язык за зубами, она будет молчать, а если нет – тогда делайте что хотите, она все равно заговорит! Мне хуже, чем вам! И идите вы все... Я не стану покупать свое место и свой титул у Марты...

   – Надо ли нам говорить о таких вещах? – поморщился Финеас. – Мое дело просто предупредить тебя, каковы наши дела, чтобы ты вел себя с максимальной осторожностью... Я надеюсь на твою... гм... деликатность и гм... сдержанность. Думаю, никто все же не узнает, кто твоя мать...

   Тут он вскочил со стула, потому что Раймонд вдруг пошел к нему с выражением слепой ярости на лице. Но он не тронул дядю.

   – Убирайся вон! – крикнул он. – Вон! Вместе со СВОЕЙ СЕСТРОЙ! Если вы еще раз ступите на порог этого дома, я вас самолично вышвырну отсюда!

   Финеас поспешил к двери с несколько большей скоростью, чем ему позволяло его достоинство...

   – Я понимаю, Раймонд, что ты нынче не в себе, но пойми меня, не я решил, чтобы сестра сопровождала меня... Это было ее личное желание, и я не смог отказаться... Ведь у меня к тебе и к ней были определенные чувства...

   – Я не желаю ее видеть! Неужели непонятно, что сам ее вид внушает мне отвращение? Да мне даже думать противно... – Раймонд запнулся и прикрыл глаза дрожащей рукой. – Лучше уходите...

   Финеас остановился за порогом:

   – Я уверяю тебя, что у меня ни малейшего к тому желания, но тем не менее я вынужден настаивать, чтобы ты сказал мне, что ты намерен делать...

   – Не знаю.

   – Я сочувствую тебе, но все-таки...

   – Вон! Я же сказал – вон отсюда!

   Финеас удалился, гордо неся остатки своей чести...

Глава двадцатая

   Даже худший враг Лавли Трюитьен не мог бы обвинить ее в непокорности и дерзости... Она безмолвно выслушала все оскорбительные упреки, которые потоком лились из уст Рубена, ее дяди, и Сибиллы, и только время от времени скромно комкала уголок своего крахмального фартука... Еще более яростные нападки Марты она выдержала также с олимпийским спокойствием. Она смотрела на старуху с такой скорбью в глазах, что ее просто никто не посмел удерживать, когда она тихонько повернулась и ушла с кухни...

   Она была так занята с самого момента смерти Пенхоллоу, что не имела даже времени на спокойные размышления до той минуты, когда ее послали за полицией. Тогда уж она по пути успела хоть немного осмыслить ситуацию и понять, что полиция, в сущности, ее первейший враг. И из чувства самосохранения, еще до того, как она узнала, что Пенхоллоу отравили с помощью веронала, взятого у Фейт, она отвергла предложение, сделанное ей накануне Бартом. Но Барт страшно разъярился от ее отказа и заявил, что готов защищать ее от дюжины таких инспекторов, как Логан, и что ей совершенно нечего бояться. Лавли мягко сказала на это, что есть ведь еще и Конрад, который постарается убедить полицию в том, что убийца – именно она. Барт только добродушно рассмеялся над ее страхами, но, когда они оказались оправданными, для него это был удар под ложечку... Тут-то и произошла драка между Конрадом и Бартом.

   Потом Лавли, внутренне признавая невозможность долгой ссоры между близнецами, стала уверять Барта, что она не может никого подозревать в преступлении, хотя в глубине души думала, что этот убийца хотел насолить именно ей, Лавли, и что это вполне мог сделать Конрад... Но это имя так и не вырвалось из ее уст.

   Точно так же ближе к вечеру Лавли оказалась способна спокойно выслушать истерические речи Клары, которые сводились к тому, что сегодня как-никак день рождения Адама и он собирался сидеть за столом в окружении всей своей семьи. Но эта мысль так растрогала саму Клару, что она не сумела справиться с рыданиями и отправилась в свою комнату, где и дала волю слезам. Лавли слышала ее рыдания и вошла в ее спальню, даже не испросив на то разрешения. Она прижалась к Кларе, обняла ее, тихонько увещевала и даже принесла ей грелку с горячей водой, то есть вела себя с Кларой совершенно так же, как со своей госпожой... В конце концов Клара немножко оттаяла.

   Когда Лавли вышла от успокоенной Клары, она сразу же поняла, что колокольчик от Фейт звонит, причем звонит уже достаточно давно. Она побежала к Фейт.

   – О, это ужасно, ужасно! – воскликнула Фейт при виде ее. – Никто, по сути дела, не может избежать этих гнусных подозрений, увы... Даже Оттери, и те... Я просто поражена! Но неужели они станут привлекать к суду невиновных, как ты думаешь, Лавли?

   – Конечно нет, дорогая! Позвольте, я вас умою розовой водой... Ах, это все вам так тяжело, так тяжело, и это так понятно... Вам надо пообедать у себя в комнате и больше не мучить себя вещами, о которых вы все равно ничего не знаете и в которых ничего не можете изменить...

   – Нет, теперь мне надо спуститься вниз, – капризно заявила Фейт. – Иначе они все решат, что я игнорирую горе семьи...

   – Нет, напротив. Все сочтут вполне естественным, что вы, как супруга умершего, ужасно расстроены и не склонны сейчас видеть кого-нибудь...

   Фейт подняла на нее глаза:

   – Как ты думаешь, Лавли, они не станут меня подозревать?

   – Ну что вы, конечно, нет! – коротко рассмеялась Лавли, словно Фейт очень удачно пошутила.

   – А Клея? Тебе никто не говорил что-нибудь дурное о моем мальчике? Скажи мне правду, Лавли! Они – неужели они могли подумать, что он к этому причастен?

   Лавли погладила ее по руке:

   – Нет-нет, Бог с вами, успокойтесь! Никто ничего подобного и в мыслях не держит! И при мне ничего такого не говорили. Мне кажется, что пока совершенно не ясно, кто мог это сделать. Позвольте, я вас уложу в постель, а если вы еще примете аспирин, то вам станет много лучше, уверяю вас...

   – Только, ради Бога, не уходи от меня! – взмолилась Фейт.

   – Дорогая, я уйду, но совсем ненадолго, мне надо помочь дяде накрыть на стол. Иначе ведь люди останутся голодными, а все-таки питаться надо, горе там или не горе... Я скоро вернусь, очень скоро, обещаю вам...

   Появление Лавли, прислуживающей за столом, ни у кого не вызвало особого интереса, только старая тетушка Клара пробормотала, что все-таки у этой девки доброе сердце...

   – Надо сказать, это не взбалмошная девица, чего можно было бы ожидать от вкусов Барта в худшем случае! – заявила Клара. – В конце концов, не будь эта девка племянницей нашего дворецкого, я бы не имела ничего против ее брака с Бартом... А сегодня я просто и не знаю, что бы мы без нее делали, она так здорово помогла – бегала туда-сюда, работала по дому, и вообще...

   Конрад заиграл желваками и уставился в свою тарелку. Чармиэн, проведя рукой по своим коротко стриженным волосам, объявила:

   – А я вообще не поддерживаю этих глупых классовых различий, и на мой взгляд, Лавли – прекрасная девушка! Почему бы Барту не жениться на ней? Барт, надеюсь, ты пригласишь меня в свой Треллик на свадьбу?

   Он благодарно посмотрел на нее:

   – Конечно, Чарли, клянусь тебе!

   – Попробуй еще на него поднажать, и он пригласит еще и твою розовую киску, Чарли! – насмешливо скривился Юджин.

   – Ладно, мне действительно все равно, на ком Барт женится! – заявил Обри. – Но тем не менее мне кажется аномальным, что он позволяет предмету своей любви прислуживать нам за столом... Можно было бы, к примеру, вскочить с горячими словами: «позволь мне, дорогая, помочь тебе!» Или что-нибудь в этом роде...

   В этот момент в столовую как раз вошла Лавли с десертом, и Чармиэн быстро сказала:

   – А я, дорогая, только что говорила Барту, как я рада была бы присутствовать у вас на свадьбе в Треллике!

   Все, кроме Барта, почувствовали себя несколько оскорбленными такой прямолинейной репликой. Лавли покраснела.

   – Вы очень добры, мисс, спасибо вам! – прошептала она, опуская глаза.

   Конрад, озверело трахнув стулом об пол, вскочил:

   – Я ухожу! Десерта не надо! Все, чего мне надо, – это тазик, чтобы сблевануть ото всей этой пакости!

   Барт вытаращил налитые кровью глаза на него, но легкая ручка Лавли прижала его к стулу и не дала подняться. Девушка заметила очень деликатно, обращаясь к Чармиэн:

   – Пока что не похоже, мисс, что события станут развиваться именно так... Пока что все остается по-старому, мисс...

   Эти кроткие слова хоть и поставили Чармиэн в несколько неловкое положение, еще больше расположили Клару к Лавли. Позже, когда Барт вышел, Клара заметила, что в девушке говорит прекрасное воспитание, если уж у нее нет происхождения, и что хоть она и недолюбливает девку, дела могли обернуться еще хуже, ведь от Барта сама не знаешь чего ожидать...

   За ужином в комнате покойного отца собрались не все, не было ни Раймонда, ни Фейт, ни Клея, ни близнецов, и оттого произошедшие события выглядели еще более печальными и роковыми... Дети Пенхоллоу начали чувствовать, как семья их движется к распаду...

   Ингрэм, пришедший к ужину, был расстроен больше всех, потому что ему, как и отцу, всегда очень нравилось лицезреть вечером всю семью в сборе (за исключением разве что Обри и Клея). Он уже был готов пойти и привести к ужину близнецов, но его отговорила Клара. Еще больше Ингрэма поразило то, что его мачеха уже отправилась ко сну. Он не особенно любил Фейт, но теперь просто искренне расстроился...

   – Ничего удивительного! – сказала Клара. – Она устала, вот и все. Сегодняшний день для всех нас был очень труден!

   – Возможно, – согласилась Вивьен в своей обычной бестактной манере. – Но мне трудно понять, зачем она в таком случае рыдала о смерти старика? Она ведет себя так, словно всю жизнь в нем души не чаяла, в то время как мы все прекрасно знаем, ЧТО она представляла собой как жена!

   – Ладно, Вивьен! – протестующе поднял руку Ингрэм. – Вы не можете так говорить! В конце концов, вы не можете знать, что она чувствует в глубине души!

   Вивьен пожала плечами:

   – Если бы у нее была хоть капля достоинства, она не стала бы притворяться, что переживает от того, от чего ей впору прыгать от радости!

   – Не надо возводить на нее напраслины! – сказала Чармиэн. – Я знаю такой тип женщин. Конечно, пока отец был жив, она и не помышляла о том, чтобы быть ему хорошей женой, это верно. Она слишком чувствительна и обладает слабым характером... Но теперь, когда он умер, он стал для нее в каком-то смысле божеством, и она оплакивает его, как свои несбывшиеся мечты. Она в страшном шоке, она не притворяется, это точно! Сейчас она сожалеет о том, чего не додала ему при жизни, и эти муки совести не менее горьки, чем наши собственные... Естественно, это не продлится долго, но в настоящий момент ее чувства совершенно искренни, я уверена!

   – Может быть, ты и права, милая Чарми! – с коротким гадким смешком заявил Юджин. – Но до сей поры Фейт давала нам все основания полагать, что смерть отца для нее была бы просто милостью Божьей!

   – Милый Юджин, может быть, ты согласишься, что в мире есть много людей, которые призывают к чему-либо, а потом, когда это случается, рвут на себе волосы? – резонно возразила Чармиэн. – Для Фейт совершенно естественно быть в горе! Она же просто обожает горевать, неужели это неясно?! Это дает ей ощущение полноты жизни. Это просто форма умственного перенапряжения или истощения – называй как угодно! Если ты называешь ее манеру позерством, то тогда пойми, что это самое позерство стало частью ее натуры – и оно совершенно искренне!

   – Большое спасибо за подробное объяснение характера Фейт! – шутовски поклонился Юджин. – А теперь, быть может, поговорим о чем-нибудь более интересном?

   – Прежде всего мне хотелось бы кое-что сказать тебе наедине, Чармиэн! – встрял Ингрэм, прежде чем сестра успела что-то сказать.

   – Ну что ж, я к твоим услугам! – ответила Чармиэн. – Пройдем в библиотеку...

   В библиотеке Чармиэн зажгла большую лампу. Ингрэм уселся в массивное кресло.

   – Послушай, Чармиэн, я привел тебя сюда потолковать о смерти отца по серьезному. Скажи, честно, каково твое мнение?

   – Не знаю! А у тебя что, есть какое-то определенное мнение на этот счет?

   – Ну, мы с Майрой долго проговорили на эту тему и пришли к одному и тому же. Я, конечно, не хочу сказать, что имеются какие-то доказательства и тому подобное, но если взять все вместе и посмотреть, что к чему, то вырисовываются вполне определенные вещи и все указывает в одну сторону...

   – Ты что же, хочешь сказать, что это сделал Раймонд?

   – А ты имеешь другие соображения?

   – Я же сказала тебе: я не знаю! Конечно, он не из тех, кто станет использовать яд для своих целей, но все же он вещь в себе, это верно... Я так и не смогла понять Раймонда до конца и не думаю, что смогу вообще...

   – Нет, правду сказать, я сам так плохо о нем не думал, хотя события последнего времени, его постоянные ссоры с отцом наводят на всякие мысли... И все же мне и сейчас не верится, если честно... И потом, это странное происшествие с попыткой удушения...

   – Ну да, ну да, – кивнула Чармиэн задумчиво. – Я тоже все время думаю, что такого сделал отец, отчего Раймонд пытался задушить его?..

   – Вероятно, деньги. Не поделили что-то, скорее всего.

   – Да, но ведь они и раньше ссорились из-за денег, но ведь никогда не доходило до драки! Я спинным мозгом чувствую, что за этим всем стояло что-то особенное, причудливое и безобразное....

   – Это связано с дядей Финеасом?

   – Этого уж я не знаю!

   – Нет, все-таки было бы крайне странно, если бы это оказался Раймонд! – заключил Ингрэм, но крайне неуверенно...

   Чармиэн презрительно посмотрела на брата и проронила:

   – Понятное дело, тебя больше всего устроило бы именно это, не правда ли?

   – Послушай, Чармиэн! – возразил Ингрэм, краснея. – Я ведь вовсе не собираюсь обвинять Раймонда, но слишком много косвенных улик, которые...

   – Не надо говорить глупостей, Ингрэм. Я отлично понимаю, что тебе хочется возглавить семью вместо Раймонда, у которого в руках сейчас кошелек... Думаю, ты боишься, что твоя жизнь станет сейчас намного сложнее из-за этого, вот и все.

   Казалось, Ингрэм был несколько сконфужен этим прямолинейным высказыванием. Он пробормотал:

   – Я и не думал ни о чем таком... Во всяком случае, если бы это зависело от меня, я ни за что бы не выгнал из дома моих братьев, как собирается сделать Раймонд...

   – А по-моему, если дети сэра Пенхоллоу будут вынуждены зарабатывать себе на жизнь, это только укрепит их дух! Нечего их лелеять, словно они грудные младенцы! Злее пусть будут! – заявила Чармиэн.

   Поскольку Ингрэм принял это грубое замечание на свой счет, то он примолк и беседа угасла. Чармиэн ушла к себе – писать письмо своей нежной возлюбленной Лайле Морпет, а Ингрэм вернулся в Желтый зал поделиться своими соображениями с Юджином.

   Юджин был в действительности совершенно потрясён произошедшими событиями, хотя и старался показать, что ему все нипочем. Он готов был принять любую версию, которую выдвигала его жена Вивьен. И хотя он в глубине души мало верил в то, что Раймонд мог действительно прибегнуть к такому «бабскому» способу убийства, как отравление, он тем не менее нашел массу резонов, исходя из которых Раймонд мог пойти на это.

   Клара, движимая желанием не допустить гнусных разговоров, пыталась пресечь эти речи, но Вивьен живо поддержала Ингрэма в его подозрениях. Клей, заявившийся в Желтый зал, тоже добавил от себя пару слов, чего от него никто не ожидал. Однако он быстро замолчал после ремарки Обри, который сказал со своей обычной зловещей любезностью:

   – Мой маленький брат, мы все понимаем, что ты уверен в виновности Раймонда в чем угодно, однако твоя роль в нашей семье сводится только к слушанию, а отнюдь не распространяется на право изрекать некие туманные соображения. И кроме того, подумай, это крайне неосторожно – привлекать к себе чье-либо внимание сейчас! Тебе, малыш, надо быть тихим и скромным, как мышка-норушка... Ты ведь понимаешь мою недвусмысленную аргументацию, не правда ли? Все же ты провел столько незабываемых часов в Кембридже...

   Эта краткая речь произвела по меньшей мере два эффекта – во-первых, Клей заткнулся, а во-вторых, сразу же вышел вон из комнаты.

   Фейт, которую Лавли уговорила хоть немного поесть в обед, сразу почувствовала себя лучше и начала успокаивать себя мыслями, что полиция навряд ли обнаружит истинного убийцу... Но стоило Клею зайти к ней, как все переменилось. Прежде всего она узнала о разговорах, ведущихся в Желтом зале, которые сводились к обвинению Раймонда. Она воскликнула, движимая прирожденным чувством справедливости:

   – О нет, нет! Это не мог быть Рай! Как они только могут говорить так?! Это так ужасно!

   – Да, мама, но согласись, это звучит очень привлекательно! И это похоже на правду. Во всяком случае, мы знаем, что он ссорился с отцом накануне, и ссорился по поводу того, что отец тратит безумные деньга впустую... Потом, ведь Раймонд – главный наследник и душеприказчик. И более того, ведь он ведет себя сейчас очень, очень странно! Конечно, он всегда был слегка с причудами, но с момента смерти отца он стал...

   – Стоп! – воскликнула Фейт. – Остановись! Нельзя тебе говорить так, Клей! Я просто... Просто запрещаю тебе! Это гадко! Я знаю, я УВЕРЕНА, что Раймонд тут ни при чем!

   – Прекрасна сама твоя уверенность, но ведь ты же не можешь знать наверняка! – заметил Клей с торжествующим самодовольством тупицы, который мнит себя всезнайкой... – Ведь ему же причитается по завещанию самая большая доля! А тут еще странный визит дяди Финеаса! Ведь глупому ясно, что у них с отцом были какие-то нерешенные делишки! И почему Раймонд так это скрывал? А я скажу тебе: он приехал, чтобы договориться о ЧЕМ-ТО с Раймондом!

   Она ответила устало:

   – Что мог бы получить Финеас Оттери от смерти твоего отца? Они вообще встречались несколько раз в жизни! В этом-то как раз вся бессмысленность его визита, я думаю...

   – И все-таки что ему могло понадобиться от отца?

   – Не знаю, но думаю, есть какое-то довольно простое объяснение всем этим загадкам, – сказала Фейт.

   – Да уж! Мне кажется, дело выльется в какой-то просто колоссальный скандал, если это Раймонд... Но ведь ото может быть Обри или Барт! Это еще ужаснее!

   – Клей, мальчик мой, я повторяю, что мне невыносимо слышать все это! Перестань! Подумай, как бы ты почувствовал себя, если бы кто-нибудь стал обсуждать тебя – в этой ужасной роли?

   Клей натянуто улыбнулся:

   – Именно так мне и сказал Обри – прямо в лицо. И все они думают, что я мог это сделать. Но мне это, в сущности, только смешно, ведь я же ни при чем!

   Фейт побледнела:

   – Не обращай на Обри внимания! Да его никто не станет слушать – он ведь такой болтун! Полиция даже и думать не будет о тебе...

   – Отчего же это? Я думаю, полиция нас всех хорошенько потреплет! – с деланным безразличием заметил Клей.

   Этого разговора для Фейт оказалось вполне достаточно, чтобы не сомкнуть глаз всю ночь. А на следующий день выяснилось, что полиция и впрямь не собирается делать никому поблажек и копает очень тщательно, так что на поверхность всплывали по очереди все те обстоятельства, которые семья хотела бы хранить в секрете... Фейт издергалась за этот день до совершенно жалкого состояния, и Чармиэн даже заметила, что как бы бедняжка Фейт не попала в психиатрическую лечебницу...

   Детективы опрашивали их то по одному, то сразу всех... Одна из горничных, оказывается, слыхала, как Клей в сердцах сказал своей матери, что свихнется, если отец действительно упрячет его в контору к Клиффорду. Другие горничные стали вспоминать, как их послали разыскивать Барта по всему дому, когда его вызывал к себе отец, и последовавший затем скандал в комнате Пенхоллоу... А Марта припомнила, что прямо перед этим Пенхоллоу призвал к себе Лавли Трюитьен и допрашивал ту об их с Бартом интрижке. Кроме того, Марта, которая недолюбливала Фейт, сообщила еще и о том случае, когда Пенхоллоу приказал выгнать рыдавшую Фейт из его спальни... Инспектор охотно выслушивал ее, даже подначивал, и Марта разоткровенничалась с ним вовсю. Однако про себя инспектор сделал собственные выводы, решив, что Марта здорово преувеличивает все в своих рассказах. Ему стало ясно, что со смертью первой жены Пенхоллоу Марта потеряла свое главенствующее положение в доме, а с появлением Фейт вообще была отодвинута на второй план и потому завидовала ей.

   С другой стороны, инспектор не сомневался, что старик Пенхоллоу часто доводил свою жену до слез. Да и сама Фейт производила впечатление крайне слезливой особы. Инспектор не исключал ее из списка подозреваемых, однако не думал, что безропотно прожив с этим самодуром двадцать лет, она вдруг решилась бы его отравить. Конечно, она могла сделать это ради сына, но инспектору эта версия не казалась достаточно убедительной. Инспектор просто не мог понять, до какой степени истеричный Клей мог бояться перспективы остаться здесь и работать у Клиффорда. К тому же Логан знал мистера Гастингса, это был уважаемый джентльмен, а страстей Клея он не осознал... Инспектор был настоящий мужчина, и ему просто был непонятен тот тип молодых людей, которые считают, будто наступил конец света, если им пришлось сделать что-нибудь против своей воли...

   Да и в портрете самого Пенхоллоу инспектор не увидел того непреклонного тирана, мучителя домочадцев, каким тот представлялся Фейт или Вивьен... Нет, он видел просто жизнерадостного джентльмена, родовитого, довольно богатого, со своими причудами и маленькими грешками. Да, он был вспыльчив, грубоват, но зато и щедр. Уже сам тот факт, что столько его детей оставались жить в отчем доме, говорил инспектору о том, что отец не слишком мешал им жить. И даже если иногда он впадал в ярость или его причуды выходили за рамки нормального, все же инспектор не мог обнаружить никаких причин, по которым такие, в сущности, благовоспитанные женщины, как Фейт или Вивьен, могли бы отравить старика.

   Далее, за временным отсутствием в его руках сбежавшего Джимми Ублюдка, инспектор сосредоточился на двух, с его точки зрения, наиболее вероятных подозреваемых... Это были Раймонд и Лавли Трюитьен. Инспектор считал, что у них обоих были примерно одинаково веские причины, чтобы убить Пенхоллоу. Мысль о том, что отравителем мог быть Барт, он решил пока что держать просто про запас. Все-таки горе Барта было безусловно неподдельным, а кроме того, удалой молодец вряд ли стал бы прибегать к яду... И Лавли Трюитьен стала бы практически единственным человеком, способным, по мнению инспектора, отравить Пенхоллоу, если бы только не странный визит Финеаса Оттери к Пенхоллоу – точнее, не сам визит, а то, что Раймонд пытался скрыть, что присутствовал при беседе...

   Конечно, тут тоже была масса противоречий. Конечно, Раймонд был наследником поместья, и ему могла очень и очень не нравиться щедрость, с которой его отец пригоршнями разбрасывал деньги. Однако было бы крайне странно ожидать, что человек, который утром пытался задушить свою жертву, чему было несколько свидетелей, ночью решился на отравление... Это было похоже на поступок сумасшедшего лунатика, а Раймонд никак не был сумасшедшим – напротив, инспектор считал его весьма здравомыслящим человеком. Но главное – инспектор Логан никак не мог отделаться от смутного ощущения, что за неожиданным визитом Финеаса Оттери стояло нечто очень важное, до чего он никак не может докопаться...

   Он поделился этими мыслями с сержантом.

   – Вот уж не знаю, сэр! – развел руками сержант. – Не могу взять в толк, зачем вообще этому Финеасу Оттери понадобилось приезжать в тот день!

   – Нет, я не совсем об этом. У меня нет доказательств, но мне кажется, что есть какая-то связь с тем, что утром того же дня Раймонд пытался задушить своего отца!

   – Да они же здесь все ссорятся только из-за денег! Отец много тратил, вот Раймонд и накинулся на него!

   – Ну да, я согласен, ведь он отказался обналичивать чек, подписанный отцом, но все же... Я не могу сказать, что мои сомнения развеяны. Там была еще какая-то причина...

   Инспектор снова стал опрашивать всех по очереди, и прежде всего Фейт, надеясь что-то разнюхать. Однако Фейт была в такой панике qt мысли, что Клея, Лавли, Вивьен или еще кого-нибудь могут арестовать за совершенное ею убийство, что совершенно забыла о собственной безопасности. Она отвечала инспектору, заботясь больше о других, чем о своем собственном алиби, и парадоксальным образом это сослужило ей куда лучшую службу, чем самая изощренная защита. Видя ее наивность, инспектор все больше утверждался во мнении, что Фейт совершенно невиновна. И поэтому при дальнейших опросах Логан довольно жестко пресекал попытки Юджина, Конрада и Обри заговорить о Фейт как о подозреваемой. Точно так же инспектор оставил в покое и Клея, за что Фейт была ему крайне благодарна, – ведь иначе ее мальчик мог бы дойти просто до нервного срыва!

   А сама Фейт теперь, когда поняла, что невольно подставила под удар Раймонда, и не видя выхода из сложившейся ситуации, стала считать бедняжку Раймонда чуть ли не единственным человеком, который хорошо относился к ней здесь, и отыскивала в нем наиболее привлекательные свойства, припоминала все его благие поступки по отношению к ней или Клею... Все это она довольно сбивчиво излагала инспектору, который только хмурился в ответ.

   Раньше она в глубине души пыталась оправдать свой поступок тем, что он принесет мир в эту большую семью. Но теперь, когда она увидела, как оплакивают Пенхоллоу Барт и Клара, она стала жалеть, что в припадке какого-то сомнамбулизма отравила мужа... Да, она ненавидела здесь многое, а вечера в переполненной людьми спальне Пенхоллоу были отвратительны, но стоявшая теперь в доме тишина и проскальзывающая в разговорах горечь потери были еще невыносимее...

   Она надеялась только на то, что полиция не сумеет поймать Джимми и, таким образом, свалит убийство на него и прикроет дело. Но на третий день полиция нашла Джимми.

Глава двадцать первая

   Джимми был арестован в Бристоле, куда он приехал с намерением сесть на корабль и уплыть в Америку. Когда он прочел в бульварной газетке сообщение о смерти Пенхоллоу, он, как ни странно, вовсе не ударился в панику. Он только решил отбросить свой любовно выношенный план – наняться на корабль в качестве матроса, а решил просто сбежать как можно дальше. Но ему не удалось и это.

   Разными путями эта весть в тот же день дошла до Тревелина, так что к тому моменту, когда инспектор Логан официально сообщил об этом Раймонду как главе семейства, в общих чертах всё было уже известно тут всем.

   При разговоре инспектора с Раймондом присутствовали также Фейт, Чармиэн и Ингрэм. Фейт, которая единственная из всех была в трауре, тихонько сидела у окна и по виду напоминала призрак. Ее рука судорожно сжимала ручку кресла, а глаза тревожно расширялись от любой реплики, высказанной кем-нибудь в комнате... Чармиэн, как обычно, развалилась в кресле у камина и дымила сигаретой. Ингрэм, у которого болела искалеченная нога, сидел, неловко выставив ее вперед, и то и дело морщился. Раймонд, к которому и обращался инспектор со своим официальным сообщением, стоял посреди комнаты, засунув руки в карманы бриджей. Логан сказал, что при Джимми найдены все триста фунтов, исчезнувших из Тревелина. Тут неожиданно в разговор вступила Чармиэн.

   – Да, – сказала она, роняя пепел на ковер, – до нас уже дошли разные слухи об аресте Джимми. Отлично сработано, инспектор. Но сейчас мне, как и прочим, хотелось бы прежде всего услышать не о трехстах фунтах, а том, каково было его участие в более СЕРЬЕЗНОМ преступлении?

   Раймонд стоял неподвижно, как статуя, но земля под его ногами, казалось, разверзалась... Вся жизнь его рушилась теперь... Если все станет сейчас известно... Но Раймонд продолжал стоять в оцепенении, мало заботясь о том, с каким удивлением глядит на него Ингрэм...

   Инспектора поведение Чармиэн задело. Он довольно сухо отозвался о разнообразных слухах, которые только смущают людей, но не несут никакой достоверной информации. На это Чармиэн саркастически высказала, что инспектор, вероятно, не очень хорошо знает быт и нравы английской глубинки, ведь в полиции этому не учат...

   Вмешался Ингрэм:

   – Во всяком случае, сэр, мы знаем, и не из одного источника, что Джимми в руках полиции и что он может сообщить полиции нечто, что целиком переменит весь ход вашего, с позволения сказать, следствия!

   – Ну что ж! – сверкнул глазами Логан и перевел взгляд на Раймонда. – Собственно говоря, я приехал сюда только затем, чтобы получить ваш, мистер Раймонд, запрос на возбуждение дела и проведение следственных мероприятий с Джимми. Даете вы свое согласие на это?

   – Нет, не даю, – сказал Раймонд. – Я не стану возбуждать против Джимми уголовного дела.

   Это вызвало общее изумление. Инспектор впился глазами в бледное лицо Раймонда.

   – Черт тебя возьми! – вскричал Ингрэм. – Ты, может быть, позволишь ему преспокойненько уехать с тремястами фунтов отца?!

   – Да еще, быть может, добавишь ему ту сотню, что отец оставил ему по завещанию? – взвизгнула Чармиэн. – Ты хочешь устроить скандал, да только мы и так уже по уши в этом скандале, в этом дерьме! И если уж родственные отношения между нами и Джимми стали известны всей округе, что уж тут дальше...

   – Ну конечно! – присоединился Ингрэм. – Я только не могу взять в толк, почему ты не хочешь завести уголовное дело против этого маленького негодяя? Так странно, Раймонд, ты вдруг стал таким добреньким! Отчего бы это? Ты вдруг полюбил Джимми? О, тогда я очень тронут, только мне всегда казалось, что ты ненавидишь этого мерзавца!

   – Нет, надо сказать, что это существо вряд ли можно обвинять в убийстве! – громко, перекрывая голос Ингрэма, заявила Чармиэн. – Лично я убеждена, что он ничего бы не выиграл от смерти отца. А что до того, что он мог рассказать полиции после ареста, я не стала бы этому особенно верить. Запуганный человечек вроде него мог рассказать чистые небылицы. Хотя, конечно, расследовать его причастность все-таки надо, надо...

   – Спасибо мисс, – поклонился инспектор, с трудом сдерживая себя. – Хотите заявить еще что-нибудь, мисс?

   – Послушайте, инспектор, не обижайтесь! – снова вступил Ингрэм. – Верить или не верить Джимми, но надо все же выяснить, не знает ли он чего такого, чего не знаем мы!

   Фейт встрепенулась, инстинктивно чувствуя угрозу для Раймонда:

   – Ингрэм, пожалуйста, не надо так!

   – Ладно, ладно, Фейт, вы всех хотите защитить, но только в своем похвальном стремлении не забывайте о том, что убит не кто иной, как наш ОТЕЦ! По-моему, вам следовало бы больше беспокоиться о том, как вывести на чистую воду подлого убийцу, чем о том, чтобы мы все остались чистенькими!

   – Помолчи, Ингрэм! – лениво сказала Чармиэн. – Напрасно ты ждешь от нее рациональных поступков и разумных слов... Ты же сам прекрасно знаешь, что она не способна ни на то, ни на другое. Но если уж говорить по существу, то я не могу признать, что я сама в некоторой степени солидаризируюсь с Фейт. Есть же на свете такая штука, как приверженность интересам своей семьи?

   – Да, но моя приверженность была к отцу, понимаешь, к отцу! Я по горло сыт этими темными делишками, творящимися теперь в нашем доме! Я хочу привести в суд убийцу своего отца, кто бы он ни был! Мой девиз – око за око, зуб за зуб, понятно?! Да у меня кровь кипит от одной мысли, как его убили...

   Раймонд презрительно улыбнулся:

   – Уж не хочешь ли ты прямо сказать, что это я его убил?

   – На воре шапка горит! – буркнул в ответ Ингрэм, пряча глаза.

   – Нет, не отвечай ему, Рай! – взмолилась Фейт, комкая свой влажный платочек. – Я знаю, что это сделал не ты... Да и всякий, кто знал тебя, поймет это сразу... Ты даже не мог помышлять о таком!..

   – Конечно, если бы только утром того же дня Раймонд чуть было не сделал этого своими руками! – коротко и гаденько засмеялся Ингрэм. – И еще – я не хочу называть пока имен, но мне чертовски хочется знать, что заставило Раймонда душить отца! И мне кажется, что единственный человек, способный что-то сказать об этом, – это, как ни смешно, именно Джимми Ублюдок! Фейт встала и, держась очень прямо, попыталась говорить с достоинством, но все время запиналась..

   – Ингрэм, ты, кажется, подзабыл о том, что пока еще хозяйка здесь – я! И я – я не желаю, чтобы в доме велись подобные разговоры! Да ты всегда завидовал Раймонду, всегда! И из-за титула, и из-за всего.. Но мне достаточно! Уходи отсюда! Здесь ты ни при чем!

   – Отлично сыграно, Фейт! – кивнула Чармиэн. – Вы растете прямо на глазах!

   Ингрэм, который не ожидал удара с этой стороны, прокашлялся и гнусаво процедил.

   – Ну, если уж меня не принимают в своем собственном доме...

   – Именно так, – отрезал Раймонд, наливаясь злобой. – Тебе ведь сказали об этом прямо? У тебя есть свой дом – убирайся туда!

   – Если позволите, я удалюсь, – скромно заметил инспектор.

   Побагровевший Ингрэм в смятении пожал плечами, и они вышли втроем – сперва инспектор, затем Ингрэм, а следом – Раймонд. Хлопнула дверь.

   – По правде говоря, я мало что понимала в вас раньше, – заметила Чармиэн, прикуривая новую сигарету. – Жаль, что вы не проявили себя раньше, при жизни отца. А насчет Ингрэма не стоит особенно переживать – это та собака, которая лает, но не кусает. И уж во всяком случае, вам он зла не принесет.

   – Мне безразлично, что он принесет мне... – пробормотала Фейт, падая обратно в кресло.

   – Ну конечно. Ведь раз уж такие дела, вы, наверное, не останетесь тут жить?

   – О нет, естественно! Я уехала бы прямо сейчас, если бы только можно было! Я просто не способна выносить это все... Я схожу с ума!

   – Нельзя так переживать по любому поводу! – философски заметила Чармиэн. – Что касается меня, я стараюсь взирать на все чуть-чуть бесстрастно, вот и все.

   – Бесстрастно? Как ты можешь так говорить, Чар-ми? Неужели у тебя нет чувств? Ах, не знаю! Ты и вправду была всегда такой холодной.... Не надо со мной говорить так... Ты ничего не понимаешь... И ничего не поймешь.

   – Ну если вы имеете в виду вашу способность доводить себя до истерики при малейшем удобном случае, то этого я действительно никогда не пойму! – сухо ответила Чармиэн.

   Фейт повернулась и, всхлипнув напоследок, вышла.

   В это время Раймонд, проводив Ингрэма и инспектора Логана, прошел в свою контору и стал разбирать накопившуюся на своем столе кучу писем. Все они были не слишком срочные, и он медленно распечатывал их, лениво просматривал и складывал на отдельно стоящий поднос. У него мелькнула холодная мысль, что рано или поздно его бумаги станет просматривать Ингрэм... Он открыл внутренний ящик стола, просмотрел содержимое и разорвал несколько документов. Он понимал, что жизнь его кончена. И он ощущал какое-то странное облегчение оттого, что его невероятные внутренние мучения последних дней близятся к концу. Через несколько часов полиции станет известна тайна его рождения, ведь совершенно ясно, что Джимми, подслушивавший тогда за дверью, все выяснил и теперь посвятит в это полицию. Нет, Раймонд не думал, что полиция поспешит обнародовать этот семейный секрет, но зато в глазах инспектора Раймонд сразу превратится в самого главного подозреваемого – и не исключено, что ему сразу же предъявят обвинение. А то, что он незаконнорождённый сын Пенхоллоу, обязательно сразу станет известно всем в Тревелине и в округе, так что лучше умереть прямо сейчас, не дожидаясь, пока к тому же самому его вынудит позор...

   Нет, он не сможет вынести скандала, когда в местной газете появятся гнусные разоблачительные статейки, не сможет вынести вида Ингрэма, который торжественно вступит во владение наследством – наследством, которое еще неделю тому назад Раймонд считал своим... Раймонд не обладал особым воображением, но сейчас живо представлял себе все те унижения, которые предстоят ему, если он предпочтет жить – а не умереть.

   Он снова принялся разбирать свои бумаги. Ладно, подумал он, пора кончать этот балаган. Когда меня не станет, мне ведь будет все равно, что обо мне скажут. Они решат, что это я убил отца, чтобы заставить его унести тайну моего рождения в могилу. Полиция прекратит дело, а Ингрэм не станет много трещать по поводу моего незаконного рождения, ведь мертвый я больше не буду ему мешать. А может быть, следователь даже не расскажет ему об этом. Однако об этом с целью шантажа может рассказать ему Джимми, угрожая разнести всю историю по округе. Но это уж будут проблемы Ингрэма. Он, надо думать, сумеет справиться с Джимми.

   Раймонд открыл правый нижний ящик стола и достал оттуда небольшой револьвер. Это был револьвер Ингрэма, тот привез его с войны. Он как оставил его в Тревелине, так и забыл о нем. Раймонд, хотя никогда не использовал его, содержал оружие в отличном состоянии. Механизм был смазан, была коробка с патронами. Раймонд зарядил револьвер и положил его на стол перед собой. Потом он запер сейф, машинально приводя все в комнате в порядок. Оглядевшись, он нашел, что теперь все лежит на месте. Все было готово.

   Он поднапрягся, вспоминая, все ли в порядке с бухгалтерией. Ему хотелось бы, чтобы Ингрэм нашел дела в безупречном состоянии. Хотя, с другой стороны, не все ли теперь равно, что подумает о нем Ингрэм после? Потом он вдруг вспомнил о молодом жеребце по кличке Дьявол, и ему страстно захотелось посмотреть на него еще раз. За последние дни у него просто не было времени для этого. Черт возьми, сентиментальное желание, подумал Раймонд, но мне действительно этого хочется. Почему бы не сделать этого сейчас, напоследок?

   Но оставалось еще несколько хозяйственных вопросов, с которыми Ингрэм, безусловно, столкнется в течение ближайших двух-трех недель. Раймонд обмакнул перо в чернильницу и стал писать письмо Ингрэму.

   Это было странное предсмертное письмо, в котором сухим языком излагались деловые вопросы и предлагались некоторые пути их решения; в этом послании не было ни единого намека на то, что Раймонд собирался сделать с собой... Он приложил листок с описью необходимых документов, вложил письмо в конверт, сунул туда же ключи от своего сейфа. Потом надписал конверт и запечатал его сургучом.

   Конверт он оставил прямо на пюпитре и тяжело поднялся из-за стола, положив револьвер в карман. В пепельнице на столе лежала его трубка с не вытряхнутым табаком, и он протянул руку, чтобы выбить его. Потом до него дошло, что курить эту трубку ему больше не придется и он с легкой улыбкой просто бросил ее в мусорный ящик...

   Он окинул свою комнату прощальным взглядом. Да, Ингрэм не станет поддерживать здесь такой идеальный порядок... Он неряшлив, и все важные бумаги у него вечно навалены кучей... Даже трудно себе представить Ингрэма, хозяйствующего в этой комнате... И вообще – в Тревелине... И Раймонду стало больно от мысли, что Ингрэм может пустить на ветер поместье, которое Раймонд, худо ли бедно, но вел все эти годы...

   Проходя по коридору, он встретил Марту, которая враждебно взглянула на него и отвернулась. Ну что ж, подумал Раймонд, хорошо, что я принял такое решение. Если Джимми даже удалось бы сбежать в Америку или Австралию, я не перенес бы этого отчуждения. А ведь Марта была моей кормилицей...

   Пока шел по саду, он заново стал осмысливать все возможности и пришел к выводу, что вне зависимости от произошедшего убийства его собственные шансы были очень сомнительны. Ведь по пути в Австрию, где он родился, и назад в Англию их могло встретить множество людей, которые потом могли бы раскрыть эту тайну. А он дрожал бы всю жизнь, не зная, в какой момент все вдруг рухнет и он окажется пригвожденным к позорному столбу... Нет уж, лучше оборвать все одним ударом! И потом, если он покончит с собой сейчас, возможно, никто и не узнает, что он был незаконнорождённым сыном Пенхоллоу... По крайней мере, о нем сохранится память как о наследнике Пенхоллоу из Тревелина...

   Когда он вошел в конюшню, к нему подошел конюх Вине с разными мелкими вопросами, требующими его решения, и Раймонд с удивлением констатировал, что внимательно слушает конюха и что-то дельное отвечает ему... Странно. Какое это имеет сейчас значение для Раймонда? Никакого. И все-таки он отдает приказания, которые через пару дней мог бы отдать Ингрэм...

   Потом он подошел к стойлу, где заржал, завидя хозяина, его любимый жеребец. Конь знал, что Раймонд всегда приносит с собой что-нибудь вкусненькое... И Раймонд полез в карман, достал несколько кусков сахару и угостил своего любимца. Да, ведь в сущности ни одного человека во всем свете Раймонд не любил так, как любил своих лошадей...

   Ну что ж, пора! Раймонд еще раз окинул взглядом конюшни, любовно им обустроенные, и снова вскочил в седло. Он поехал на верхний паддок.

   Там он придержал поводья и некоторое время рассматривал резвящегося Дьявола. Да, будем надеяться, что Ингрэм не даст Кону объезжать жеребца. Не умеет Кон управляться с лошадьми... Он слишком нервничает, слишком торопит лошадь, ему нельзя поручать такого классного жеребца. Дай Бог, чтобы у Ингрэма хватило благоразумия. Иначе пропадет жеребец.

   Раймонд с трудом отвел глаза от жеребца и посмотрел в сторону Тревелина. Замок виднелся сквозь нечастую сеть ветвей; из печной трубы поднимался в голубое небо легкий дымок и таял в спокойном, безветренном воздухе. Значит, на кухне готовился обед... Он еще раз охватил взглядом весь дом, повернул коня и поехал прочь.

   Он приехал к берегу Мура, на то самое место, где прогуливался в тяжелых раздумьях несколько дней назад, когда узнал свою гибельную тайну... Почему он снова направился туда? Трудно сказать. Но он всегда любил смотреть на тихое течение Мура, и особенно ему нравился именно этот уголок...

   Но здесь часто появлялись и туристы – он с тревогой думал, что кто-нибудь может нарушить его уединение. Он огляделся и слез с коня. Никого поблизости не было. Легкий ветерок освежил его лицо, Раймонд почувствовал знакомый запах речной воды, и приступ страшной ностальгии заставил его полезть за платком...

   Впрочем, стоит ли переживать, подумал он. В конечном счете, я прожил сорок лет. Многие мои сверстники были убиты на войне гораздо раньше. И потом, как хорошо, что я не женат. А что бы я делал, будь у меня жена и дети! Нет уж, Ингрэму я не пожелаю своей доли...

   Он снял с коня уздечку и погладил его по крутому боку.

   – Смотри дружище, не рванись, а то сломаешь себе ногу! – предупредил коня Раймонд и легонько подстегнул его. Удивленный жеребец пошел прочь легкой трусцой. Раймонд смотрел ему вслед несколько секунд. Потом он подумал, что тянуть с этим делом нечего, и достал из кармана заряженный револьвер...

Глава двадцать вторая

   Отсутствие Раймонда за чаем не вызвало ни у кого никаких особых эмоций. Барт сказал, что видел его в конюшне и, скорее всего, Раймонд поскакал оттуда на конезавод. Сам Барт ездил смотреть Треллик и нашел, что в доме там необходимо многое переделать и починить, прежде чем они с Лавли смогут поселиться в Треллике. Он хотел бы перебраться туда как можно быстрее. Теперь, после смерти отца, а в особенности после ссоры и драки с Конрадом, оставаться в Тревелине для Барта было пыткой. Он не мог заставить себя даже подойти к огромной, нынче опечатанной отцовской спальне, и даже один вид жирной собаки Пенхоллоу был для него мучителен. А собака, чувствуя, что из всех детей Пенхоллоу больше всех ее любил Барт, все время жалась к нему, терлась о его ногу с жалобным поскуливанием... И Барт, скрепя сердце и удерживая слезы, трепал ее за ухом и под угрозой физической расправы запретил Юджину даже в шутку говорить о том, что псину надо пристрелить, чтоб не мучилась...

   Посмотреть, как идут дела в Тревелине, приехал Клиффорд, однако Розамунд он с собой не взял. Супруга умудрилась насмерть разругаться с ним, что крайне трудно было сделать, учитывая ангельский характер Клиффорда. Однако дошедшие до Розамунд вести о происшествии в Тревелине заставили ее просто визжать о грязном скандале, который раздувается вокруг этой семейки, и требовать от мужа ни в коем случае не показываться там, пока страсти не улягутся. Иначе, кричала она, пострадает не только его собственная репутация – это может отразиться на девочках! Она заявила, что на ней лежит ответственность за будущее дочерей, а играть с этим будущим она не позволит!

   В свою очередь Клиффорд, который все детство провел в доме Пенхоллоу, был весьма опечален его смертью, а еще больше – обстоятельствами этой смерти. Он заявил, что как бы то ни было, он не может ничем существенным помочь, но обязан хотя бы проявить элементарное человеческое сострадание. Иначе, сказал он, он сам будет считать себя неблагодарной свиньей и потеряет к себе всяческое уважение.

   То, что он услышал здесь, очень его взволновало. Он с самого начала был уверен в том, что Пенхоллоу убил именно Джимми, но все наперебой стали уверять его, что в действительности дядю отравил кто-то из членов семьи. Среди возможных отравителей называли прежде всего Раймонда, Клея и даже Фейт, чье истерическое поведение в последние дни перед смертью Пенхоллоу наводило на подозрения... Но Клиффорд с ужасом думал, что станет с ними со всеми, когда полиция придет к выводу о необходимости ареста одного из них. Ведь плохое – друг худшего!

   До приезда в Тревелин он ничего не знал об аресте Джимми полицией. Он просто лишился дара речи, когда узнал об этом от Юджина.

   Озабоченное лицо Клиффорда выглядело в эти минуты очень комично. Он деловито заявил:

   – Мне все это очень и очень не нравится.

   – Неужели? – глумливо изумился Обри. – Наверно, потому, что ты никоим образом не знаешь этого Джимми! Взгляни на меня – впервые я узнал, что у Джимми есть какой-то страшный секрет, лет в десять. Теперь мне на восемнадцать лет больше, однако я слышу то же самое! Но я не придаю этому значения. То, что может рассказать Джимми, не касается меня – как не касалось восемнадцать лет назад!

   – Но вот что скажет Джимми под присягой! – нахмурился Барт. – Вот что самое опасное!

   – А в чем дело, милый? Ты и вправду решил, что никто из нас не способен убить отца? Или ты просто боишься, как бы он не разгласил ваши делишки с этой самой Лавли Трюитьен?

   – Нет, не потому! – грубо отвечал Барт. – Но в любом случае я хотел бы, чтобы ты не вякал насчет Лавли!

   Вмешался Клиффорд и стал их мирить. Потом в комнату вошли Фейт и Вивьен. Клиффорд воспользовался случаем, сел напротив Фейт и стал расспрашивать ее, правда ли, что Клей совершенно определенно отказывается работать у него в конторе. Но еще прежде, чем Фейт успела ответить, сам Клей, стоявший в уголке, поспешно вмешался и заявил, что еще слишком рано делать какие-то выводы и что он еще не решил ничего окончательно. Все в комнате удивленно посмотрели на Клея, так быстро сменившего линию поведения, только Обри, совершенно не удивленный, заметил:

   – Я думаю, что попытки Клея отвести от себя сейчас всяческие подозрения совершенно бесплодны! И это, мой маленький братишка, даже хуже, чем...

   – Помолчи, Обри! – резко сказала Фейт. – А что до меня, то я по-прежнему не хотела бы, чтобы Клей стал адвокатом здесь... И потом, Клифф, я не знаю, как сейчас обстоят дела с договором, который вы заключили с Адамом...

   – Разве не знаете? – удивился Клиффорд. – Но вы же помните условия брачного контракта?

   И поскольку Фейт представляла себе это только весьма расплывчато, Клиффорд любезно предложил растолковать ей все наедине после чая. Она с благодарностью приняла это предложение, и тут в комнату вошел Конрад.

   Конрад одним сухим кивком поздоровался со всеми разом и коротко бросил прямо с порога:

   – Чудное дело. Курьер, жеребец, который с утра был под Раймондом, вернулся на двор без седока!

   – Что значит без седока? – спросила Чармиэн. – Что ты хочешь этим сказать?

   – Только то, что я сказал! Раймонд уехал на нем утром на конезавод...

   – Крайне интересно! – заявил Юджин, протягивая свою длинную руку за сэндвичем. – Но это вряд ли стоит большого разговора. Можно легко предположить, что Раймонд поехал дальше, а коня послал домой. Нетрудно будет выяснить, что он попросту сел на автобус в Бодмине!

   – Но Раймонд в жизни такого не делал! – возразил Конрад. – И потом, зачем бы Раймонду надо было скакать верхом в Бодмин?

   – Черт возьми! – вскочил Барт с места, торопливо допивая свой чай. – Что-то случалось с Раймондом! Он, может быть, ранен! Кого-нибудь послали за ним?

   – Нет, я никого не посылал! – мрачно отвечал Кон. – С чего это ради? Если он был ранен, он не смог бы разнуздать лошадь! А она разнуздана. А если уж он смог ее разнуздать, то смог бы и влезть на нее. У него были свои причины отсылать Курьера.

   – О, милая Клара! – Обри подошел к тетке с протянутой за чаем чашкой. – Я чувствую, что наш Раймонд предпочел раствориться в английском пейзаже...

   – Что ты говоришь, дерьмец?! – гаркнул Барт.

   – А ты, милый, не понимаешь? Наш невозмутимый Раймонд мог просто скрыться от жестоких лап правосудия – вот и все! Кажется, предчувствие, что Джимми расскажет о слышанном им при ссоре отца с Раем, вызвало у него лихорадочное желание удалиться отсюда!

   – Ты, сволочь!.. – прошипел Барт сквозь зубы, кидаясь на Обри.

   Обри, который внимательно следил из-под прикрытых век за движениями младшего брата, успел ловко отразить удар и завернул руку Барта.

   – Не надо пыжиться, маленький! – ласково сказал Обри. – Я ведь легко могу сломать тебе руку! Предупреждаю в последний раз!

   – Отпусти, скотина!

   – Здесь вам не турнир по боксу, – мрачно заметила Клара. – Мне бы хотелось, чтобы вы, ребятки, были полюбезнее друг с другом ввиду последних событий...

   – Ничего не знаю более отвратительного, чем турниры по боксу! – рассмеялся Обри, отпуская руку Барта.

   – Черт тебя дери! Конечно, ты боишься настоящего бокса! Тебя только и хватает на эти идиотские японские штучки... – убитым тоном произнес Барт, массируя свою руку.

   – А у меня все-таки возникает вопрос! – подал голос Клей. – Может быть, Обри прав и Раймонд просто смылся?

   – Тише, тише, малыш! – шутливо шикнул Обри. – Разве ты не видишь, что твои братья очень утомлены и не способны вынести звуков твоего голоса?

   Клей злобно ответил:

   – Если учитывать, что это мои первые слова за последние двадцать минут, то вы очень щедры, мои братья! Кажется, вы решили, что...

   – Нет уж, одна реплика за двадцать минут – это все, что мы способны вынести! – безапелляционно заявил Обри, усаживаясь в самое удобное кресло в комнате, которое он давно заприметил. – Тебе и так не стоило приезжать сюда, когда здесь было невыносимо, а с твоим приездом тут и вовсе дошло до убийства!

   Клей гневно отодвинул свой стул и выбежал из столовой.

   – Господи, слава Тебе, что он ушел! – вздохнул Обри.

   – Ну уж нечего дергать парня! – вступилась за Клея тетушка Клара. – Этак он здесь долго не пробудет...

   – Это просто прекрасная мысль, Клара, и именно этой надеждой я и жив все последние дни!

   – Ты можешь жить своими надеждами, а я считаю необходимым поехать по нашим конюшням и посмотреть, что все-таки стряслось с Раймондом! – сказала вдруг Клара, обрывая предыдущий разговор, словно что-то ее мучило. – Чем больше я думаю об этом, тем меньше мне это происшествие нравится!

   Вивьен, проводив ее взглядом, высказалась:

   – Послушай, Обри, а ты действительно считаешь, что раз полиция нашла Джимми, то Раймонду БЫЛО ИЗ-ЗА ЧЕГО сбегать? И почему на лошади, верхом?

   – Маленькая моя мышки, ну неужели ты думаешь, что если бы он решил бежать, то поехал бы на своей машине, которую все знают на сто миль кругом? – ответил ей Юджин, нежно ущипнув за ушко.

   Они поболтали еще о разном, и снова на повышенных тонах, когда дверь распахнулась и в гостиную ввалился Ингрэм. Он был бледен, а тщательно замаскированное под испуг выражение восторга на его лице напоминало гримасу химеры на соборе Нотр-Дам...

   – Боже мой! – прохрипел он. – Вы уже знаете? Нет, думаю, нет... А черт, я просто не знаю, как это все осознать...

   – Что? Что такое?! – вскочил с места Юджин. – Хватит болтать попусту! Что еще случилось?

   – Раймонд... – прошептал Ингрэм. – Раймонд, понимаете!..

   – Ну что Раймонд? – едко переспросил Обри. – Мы уже рассмотрели все возможности, как бы он мог ускользнуть из Англии. Что ты нам сообщишь новенького?

   – Он застрелился!

   На несколько мгновений в комнате повисло тяжкое, недоверчивое молчание.

   – Иисусе Христе... – прошептал Конрад. Чармиэн тоже встала с места:

   – Но ведь это невозможно!

   – И тем не менее это произошло! Неужели вы думаете, что я придумал это? Какого черта? Это правда!

   – Но... Но как? Каким образом?.. – пролепетал Конрад.

   – Очень просто! Вышиб себе мозги из револьвера! Он там, на Розмари Пул! – сказал Ингрэм, дергая себя за бровь.

   – Так, значит, Барт его не нашел?!

   – Нет. Его нашли случайные туристы. Они поспешили в Бодмин и сообщили там в полицейский участок. Я даже не знаю, когда это произошло. Я только могу сказать, что этот парень, как его, инспектор, позвонил мне прямо сейчас. Он просто с ног меня свалил своим сообщением! Конечно, нет сомнений, почему он застрелился, но мне всегда казалось, что он вряд ли был способен отравить отца... Кто угодно, только не он!

   В дверях стояла Фейт, которая не слышала начала этой тирады.

   – Что случилось? – прошептала она. – При чем тут Раймонд? Почему вы на меня так смотрите?

   Никто ей не ответил. Потом, набравшись духу, Конрад выдавил из себя:

   – Раймонд застрелился.

   Фейт стояла белая как стена, нижняя челюсть ее отвисла. Чармиэн подошла к ней со словами:

   – Держите себя в руках, Фейт! Вам сейчас труднее, может быть, чем всем нам. Не надо больше безумств! Обри, принеси из буфета бутылку бренди – иначе с ней случится обморок! Ингрэм, посторонись, нам надо усадить ее! Погодите, еще минута, и с ней все будет в порядке! Это просто шок... Нечего было болвану Конраду ляпать просто так страшные вещи!

   – Может быть, ее лучше уложить на софу? – беспомощно суетилась рядом с крепкой Чармиэн хлипкая Вивьен.

   – Нет уж, не надо её пока трогать. Может кто-нибудь быстренько раздобыть нашатырного спирту?

   – Сейчас, минутку! – Вивьен побежала на кухню. Лицо Фейт немного расслабилось. Она огляделась кругом себя и проговорила:

   – У меня что, был обморок?.. Но отчего? Ах, я вспоминаю... Боже мой... – У нее скривились губы.

   – Помогите мне погрузить ее на софу! – скомандовала Чармиэн.

   Вошла Клара. Она уже знала обо всем.

   – Господи, спаси, – пробормотала она. – Ведь Раймонд ездил посмотреть на этого жеребца, Дьявола... Бедный мальчик, бедный мальчик...

   – Он убил отца! – не поворачиваясь к Кларе, заметил сухо Ингрэм.

   – Заткнись! – крикнул Конрад.

   – Не надо отвергать очевидные факты, малыш! – отвечал Ингрэм.

   – Нет, заткнись! Рай не мог этого сделать! Не мог!

   – О нет, отпусти меня, отпусти! – заголосила вдруг Фейт, которую Чармиэн с трудом устроила на подушках на софе.

   Тогда Чармиэн налегла на нее всем телом:

   – Хватит! Успокойтесь, Фейт! Немедленно прекратите истерику!

   – Позовите ко мне Лавли!.. – кривясь, простонала Фейт.

   – Лучше всего отвести ее в спальню, – заметила Чармиэн. – Конрад, ты поможешь мне?

   Они вместе, Чармиэн и Конрад, кое-как выпроводили Фейт из столовой.

   – М-да, хотел бы я, чтобы Чарми оставила тут бутылку с бренди! – заметил Обри. – Черт возьми, ведь я тоже потрясен, и мне тоже не помешает глоточек! Но, честно вам сказать, мне вовсе не казалось, что Раймонд мог это сделать, и оттого такая дикая реакция Фейт на сообщение о его смерти кажется мне довольно загадочной... Если не сказать больше. Не исключено, что между нею и Раймондом было НЕЧТО большее, чем мы могли предполагать?

   – Нет, ничего у них не было! – крикнула Вивьен. – Нечего говорить гадости только из желания сострить!

   – Я совсем и не думал острить, милая!

   – Тогда помолчи, хорошо? – вмешался молчавший до сих пор Клиффорд. – Ингрэм, вероятно, мне лучше всего сразу отправиться в полицейский участок? Там ведь могут быть разные вопросы... Если я правильно понимаю, ты хотел бы, чтобы я действовал как твой адвокат?

   – Это было бы чертовски мило с твоей стороны! – вскричал Ингрэм. – Ты же лучше меня знаешь, что и каким образом должно быть сделано в подобном случае... Ну, в любом случае, я считаю дело законченным, и лучше, что оно окончилось так, а не иначе... Ну, я думаю, вы все понимаете, что я имею в виду...

   – А инспектор сказал тебе о том, что рассказал ему Джимми? – спросил мрачно Юджин.

   – Нет, я и не спросил его. Я подумал об этом только по дороге сюда. Действительно, я думаю, там была какая-то очень солидная подкладка у той их ссоры с отцом... Не просто же так Раймонд решил его задушить?

   – Вивьен, пожалуйста, присмотрите за моей мамой! – попросил Клиффорд, застегивая пиджак. – Я вернусь сюда, как только успею со всеми делами. Постараюсь побыстрее.

   – Не беспокойся обо мне, Клифф, – отвечала Клара. – Я просто пойду полежу у себя в комнате, вот и все. Но вот Барт... Кто-то должен сообщить ему эту весть, но помягче, иначе с Бартом может случиться припадок... Господи, Господи, неужели это могло случиться у нас в Тревелине...

   Клара опять зарыдала и пошла к себе..

   В это время Лавли Трюитьен суетилась вокруг Фейт. У той была истерика, такая сильная, что Чармиэн пришла к выводу о необходимости влить в нее еще несколько рюмок бренди. Однако Лавли тактично попросила Чармиэн удалиться, уверяя, что ей не впервой и она как-нибудь справится сама. Как только Чармиэн, пожав плечами, вышла, Лавли обняла Фейт и спрятала ее голову у себя на мягкой груди... Как ни странно, но это простое средство помогло и на сей раз, и вскоре Фейт уже почти спала. Лавли оставалось только раздеть ее и заставить проглотить пару таблеток аспирина.

   – Не оставляй меня! Побудь со мной... Не позволяй никому войти... – прошептала Фейт, уже засыпая.

   – Конечно, дорогая, спите спокойно! – отвечала Лавли, подвигая к себе стул и садясь у ее постели. – Давайте я поглажу вам руку, а вы поспите...

   – Лавли, милая, знаешь ли, что Раймонд застрелился?! Наверно, он подумал, что полиция арестует его... Лавли, а я ведь не знала, что Раймонд крупно поссорился с Адамом... Откуда мне было знать... Но если бы он только рассказал мне об этом, он, Раймонд... Ах, Лавли, я старалась быть хорошей мачехой всем этим детям, но как я могла это сделать, когда они не желали слушать меня?.. А сейчас... Сейчас поздно...

   – Т-сс! Спите! – сказала Лавли. – Вы теперь ничем не сможете помочь. И не стоит обвинять себя ни в чем. Закройте глаза и постарайтесь немного отдохнуть. Вам скоро станет лучше.

   Ладонь Фейт, лежавшая на руке служанки, затряслась, и, к ужасу Лавли, госпожа вдруг разразилась диким хохотом. Но тут в дверь постучали, и странным образом этот звук резко оборвал смех Фейт.

   – Не пускай ко мне никого! – снова сказала Фейт, диковато оглядываясь.

   Дверь растворилась, и в проеме показался бледный Клей. Он кивнул в ответ на короткий жест Лавли, но все-таки спросил полушепотом:

   – А мама уже знает? Она слышала, что?..

   – Ну конечно, знает, дурачок! – не церемонясь, бросила ему Лавли. – Уходите же! Хватит ее беспокоить!

   – Конечно, все это ужасно, но все-таки всем ясно, что если бы Раймонд сделал это, то зачем тогда...

   – Да уйдете вы наконец, неужели вам непонятно, что ваша мать снова впадет сейчас в истерику?! – прошипела Лавли.

   Он сделал оскорбленное лицо, но, поскольку мать лежала неподвижно, не обращая на него ни малейшего внимания, неохотно вышел и притворил за собой дверь. Фейт лежала все так же неподвижно, держа Лавли за руку. Та просидела так у постели госпожи до тех пор, пока снаружи не послышался скрип колес по гравию; тогда она осторожно освободила свою руку, подошла к окну и поглядела вниз.

   – Это Барт, – проговорила она. – Мне надо спуститься к нему. Я ему буду сейчас очень нужна...

   – Не оставляй меня! – слабым голосом попросила Фейт.

   – Но ведь это приехал Барт! – повторила Лавли. – Не беспокойтесь, я скоро вернусь к вам.

   Она вышла, тихонько прикрыв дверь, и стремглав сбежала по лестницам вниз.

   Барт только вошел в дом и бросил свой стек на стол, когда из Желтого зала к нему выбежал Конрад. С перекошенным лицом он схватил Барта за рукав и заговорил прерывающимся голосом:

   – Барт! Братишка мой! Послушай!..

   – А, отстань! – грубо оттолкнул его Барт, не глядя. – Мне нечего тебе сказать, понятно? Нечего лезть ко мне.

   Ингрэм, вышедший в холл следом, вмешался:

   – Не надо, Барт, не надо! Я понимаю, для всех нас это был шок, но тут еще...

   – Оставьте свои дела при себе! Я не желаю ни о чем говорить с вами! Можно подумать, кто-нибудь из вас вообще переживает! Черта с два!..

   – Барт, милый!

   Он посмотрел вверх – на лестнице стояла Лавли. Он сделал несколько шагов к ней, и в следующее мгновение она уже обнимала его за шею и гладила по жестким черным волосам...

   – Лавли! – шептал он сквозь рыдания. – Боже мой, что происходит, Лавли...

   – Я знаю, знаю, – говорила она терпеливо. – Пойдем со мною, любимый мой...

   Он пошел вверх по лестнице, обняв Лавли за талию и склонив голову на ее плечо. Конрад смотрел ему вслед с мучительной гримасой боли. Пытаясь утешить его, Ингрэм заметил:

   – Он очень расстроен, Кон, ты должен его понять! Ничего, он скоро сойдет вниз, к нам. На твоем месте я не стал бы беспокоиться...

   Конрад только посмотрел на него нехорошим взглядом...

   Из коридора к Ингрэму молча подошел Рубен и вручил ему бумажный конверт.

   – Что это? – спросил Ингрэм, узнавая почерк на конверте... – Где ты это взял?

   – Это письмо вам от мистера Раймонда, что ясно для всякого, – сухо сказал Рубен. – Оно лежало на его письменном столе. Так что нечего стоять разинув рот, а лучше вскройте его да прочитайте!

   – Экий наглец... – пробормотал, глянув на Рубена, Ингрэм и распечатал конверт. На пол вывалились ключи от сейфа. Он, ругнувшись, поднял их, а затем прочел письмо.

   – Вот дьявол! – вскричал Ингрэм, обегая глазами стоящих рядом с ним братьев. – Как это похоже на Раймонда! Хладнокровный, как рыба! Посмотри, Юджин, ты можешь себе вообразить такое предсмертное письмо?!

   Он протянул бумагу Юджину, но все, включая Рубена, сгрудились рядом, пытаясь взглянуть через плечо на эту загадочную записку. Выход нашла Чармиэн – она просто вырвала письмо из рук брата и стала читать его вслух. Когда она закончила, в комнате повисло молчание. Потом неожиданно зарыдала Вивьен.

   – Что с тобой, моя птичка? – ласково обнял ее Юджин.

   – Боже мой! Я н-никогда н-не любила его, но эт-то просто ужасно! – всхлипывая, говорила Вивьен. – Написать Ингрэму в т-таких подробностях все о делах, ни словом не об-бмолвившись о том страшном, что он решил сделать... Нет, это б-был все-таки какой-то особый человек... И я п-представляю, какую немыслимую он пережил трагедию...

   – Ну, значит, у Раймонда в голове до самого конца было только хозяйство! – пожал плечами Ингрэм. – А теперь дайте-ка мне это письмо, я предъявлю его полиции. Может быть, нам все-таки удастся избежать в этом деле большого скандала...

   Вивьен гневно покраснела:

   – И ты еще говоришь, что Раймонд был хладнокровен, как рыба? Это ты-то, который стоит и рассуждает о том, как бы не было скандала, когда твой отец убит, а брат застрелился!

   – Не надо забывать, – поднял палец Ингрэм, – что именно тот самый Раймонд, о котором вы все так причитаете, убил отца!

   – Мне все равно! – крикнула Вивьен. – Может быть, это был лучший в его жизни поступок!..

Глава двадцать третья

   Барта никто не видел вплоть до обеденного времени. Когда он спустился к обеду, то выглядел очень спокойным, хотя ел мало, а говорил еще меньше. Ингрэм остался после обеда в Тревелине, так же, как и Клиффорд, который вернулся после разговора с инспектором Логаном. Естественно, за обедом было много разговоров о причинах самоубийства Раймонда, но Барт молчал и только единственный раз процедил сквозь зубы, что ему Отвратительны все эти дрязги.

   Клиффорд сообщил, что, по его мнению, полиция теперь склоняется к тому, чтобы закрыть дело. Однако инспектор ничего не сказал ему по поводу сведений, которые удалось выжать из Джимми. Возможно, инспектору еще просто не представился случай допросить Джимми.

   Клара не вышла к обеду, но Ингрэм счел своим долгом подняться к ней в комнату и заверить старушку в том, что, каковы бы ни были на сей счет намерения Раймонда, теперь они с Майрой надеются, что тетя останется жить здесь, в Тревелине.

   – Я не из тех, кто стремится избавиться от своих родных! – важно заявил Ингрэм, с гордостью выпячивая грудь. – И я всегда одобрял отца, когда он собирал вокруг себя семью... И вообще, наш Тревелин не будет прежним без вас, дорогая тетушка...

   – Ох, дорогой, спасибо, но я право, не знаю... – пробормотала в ответ Клара. – Меня очень выбила из колеи смерть Адама, а потом еще – и бедняжки Раймонда. Я знаю, ты с ним никогда не дружил, но ко мне он был очень добр всегда... Я побуду пока в своей комнате. Пусть там обо мне не беспокоятся. Я просто не могу себя заставить взглянуть на его пустое место за столом...

   Ингрэм спустился к обеду без нее и, поколебавшись, все же уселся на место Раймонда во главе стола, заметив, что надо жить дальше, что бы ни случилось в жизни, и что теперь жизнь несколько переменилась...

   – Да, а я собираюсь переменить свою жизнь в том смысле, чтобы уехать отсюда как можно дальше! – сообщил Обри. – Мне и так уже испортили нервы эти ужасные события, а тут еще твои хозяйские манеры, Ингрэм, они крайне неприятны... Я бы даже сказал, они вызывают у меня полное неприятие, дорогой мой!

   – Тебя, кажется, ни о чем не спрашивали! – коротко заметил Ингрэм.

   – А разве ты не собирался меня спрашивать ни о чем? – удивился Обри. – Кажется, ты начинаешь вести себя со мной, словно второй отец!

   Ингрэм ответил ему очень резко, и ссора уже готова была вспыхнуть, но тут старый Рубен, прислуживавший за столом, так грубо и сурово призвал их к порядку, что оба они почувствовали себя несколько пристыженными и замолчали.

   После обеда Барт сухо сказал, что ему необходимо сказать Ингрэму пару слов наедине. Ингрэм повел его в библиотеку, уверяя Барта, что он в полном его распоряжении и готов выслушать не только два слова...

   – Я понимаю твои чувства, парень, но поверь мне, время – великий врач, оно лечит все раны, и нам нельзя вешать носа!

   Барт неприязненно посмотрел на него.

   – Я не собираюсь говорить с тобой об этом. Я хотел спросить, когда я вступлю во владение Трелликом?

   Ингрэм пожевал губами:

   – Не могу сказать точно... Ну, во-первых, нам надо закончить с этим полицейским расследованием, а затем, конечно же, процедура вступления в права наследования...

   – Нет, это все я понимаю! – оборвал его Барт. – Но я хочу предупредить, что переселюсь в Треллик, как только это станет возможным. Здесь мне невыносимо. Раймонд... Это был отличный работник и хозяин, здесь мне без него в тягость... Я согласен, он убил отца, но тот Раймонд, которого я знал, НЕ МОГ БЫ этого сделать, нет... Одним словом, я намерен тихо жениться на Лавли и удалиться в Треллик. Когда умер отец, здесь стало погано, а когда ушел Раймонд, – во сто крат хуже!

   – Мой милый! – проникновенно заговорил с ним Ингрэм. – Но ведь подумай, как же я буду без тебя здесь, как я справлюсь?

   – Ничего, как-нибудь справишься. Лавли говорит мне, и она права, что я нигде не буду чувствовать себя счастливым, но уж здесь, в Тревелине, мне просто невмоготу. Мне придется тяжело в Треллике, но я не паникую. Здесь я просто сойду с ума.

   – Барт, в тебе говорит уныние, мой милый! – продолжал упрашивать Ингрэм. – Ты увидишь, как все изменится через несколько дней!

   – Нет! – голос Барта сорвался. – Я каждый день буду видеть, как Раймонд с холма смотрит в последний раз на этого жеребца, Дьявола, а потом уезжает... Боже мой, почему он это сделал?

   – Я ведь объяснил тебе все! – вздохнул Ингрэм. – Тебе нужно просто как следует выпить и немного переменить обстановку на время. У тебя масса времени подумать надо всем этим... А с женитьбой я на твоем месте не стал бы торопиться. Подумай, ведь отца еще не предали земле! Что скажут люди..

   – Ну хорошо, я подожду... Подожду поминок. Но не дольше. И я не собираюсь жениться на ней здесь. Я заберу ее в Лондон и там обвенчаюсь. Ты не можешь остановить меня, Ингрэм.

   Ингрэм с сожалением вздохнул, но понял, что в нынешнем состоянии Барт не способен ничего всерьез обсуждать. Ингрэм очень не одобрял брачные намерения Барта, но не возражал вслух, надеясь, что Лавли удастся хотя бы вывести Барта из такой депрессии. Тогда можно будет предложить ему поучаствовать, хотя бы на первых порах, в управлении Тревелином, и опять же Лавли, скорее всего, сумеет убедить Барта принять такое предложение... А дальше подрастет старший сын Ингрэма, Рудольф, и что-нибудь образуется.

   Ингрэм вздохнул еще раз, еще печальнее.

   Но тут в библиотеку вошел Рубен с известием, что приехал инспектор Логан, и Ингрэму пришлось прервать беседу. Сумрачный Барт поплелся к себе в комнату, а Ингрэм отправился в приемную, где его ждал Логан.

   Фейт под влиянием аспирина проспала несколько часов кряду и проснулась только поздно вечером. У ее постели уже сидела Лавли с чашкой куриного бульона.

   Лавли быстренько причесала Фейт, напудрила ей нос, подложила под спину еще пару подушечек. Та выглядела так ужасно, что Лавли решила посоветоваться с Чармиэн – может быть, стоит вызвать к ней доктора?

   Когда Лавли поставила перед нею поднос с едой, Фейт еле слышно пробормотала:

   – Я не хочу есть. Что случилось? Расскажи мне... Лавли стала мягко уговаривать ее съесть хоть немного бульона, убеждая Фейт, что никаких новостей нет...

   – А скоро вы с мистером Клеем сможете уехать отсюда! – ласково добавила Лавли. – Вы уедете, и весь этот ужас скоро позабудется... Вот и мистер Барт, хоть и переживает, все же надеется на лучшее...

   – Нет... – пробормотала Фейт. – Я никогда не смогу забыть этого... А что Барт? Я ведь совсем позабыла о Барте? Ведь он, вероятно, просто убит?

   – Да, ему тяжело, – признала Лавли. – Но стоит только нам с ним уехать из Тревелина, и все станет на свои места. Все станет совсем иначе, как только мы с мистером Бартом станем мужем и женой... И даже мистер Конрад, хотя он страшно ревнует своего брата ко мне, и тот со временем смирится. А мой Барт – так он тем более не из тех, кто долго помнит зло... Меня только печалит, как вы останетесь без меня... Кто будет ухаживать за вами...

   – О, Лавли, милая, не оставляй меня! – взмолилась Фейт.

   – Но мне придется! – мягко сказала Лавли. – Я нужна Барту, мой долг сейчас помочь ему в его горе. И я уверена, что сумею сделать его счастливым!

   – Да, я тоже надеюсь на это! – задумчиво, вздохнула Фейт. – А что насчет полиции? Инспектор приезжал сюда? Что там делалось внизу?

   Но поскольку Лавли большую часть времени пробыла запершись наедине с Бартом, она ничего не могла рассказать Фейт по этому поводу. Тогда Фейт попросила, чтобы Лавли пригласила зайти Вивьен.

   Не прошло и пяти минут, как появилась Вивьен.

   – Садитесь, – тихо пригласила ее Фейт. – Расскажите мне, что произошло в доме за день.

   – Ничего особенного! – заявила Вивьен, кладя ногу на ногу. – За обедом было гадко. Ингрэм занял место Раймонда за столом, и, конечно, на него все стали бросаться... Я хочу вам сказать, что наши вечерние сборища в спальне у Пенхоллоу были совершенно ужасны, но теперь, когда его убили, стало еще хуже... Теперь, как это ни дико звучит, если я встаю утром и узнаю, что не случилось нового несчастья, я бываю благодарна Богу...

   – Неужели? А вы ведь всегда...

   – Да, я всегда хотела уехать из Тревелина. И когда я узнала, что Пенхоллоу мертв, я сказала себе – ну вот, теперь моя мечта сбудется...

   – Конечно, – осторожно сказала Фейт. – Вы ведь теперь поедете в Лондон, не так ли?

   – Нет, нет! – с нервным смешком отвечала Вивьен. – Кажется, мне предстоит торчать полжизни в Дауэр Хаус, пока не подрастут сыновья Ингрэма, а что будет дальше – неизвестно... А возможно, придется жить там до своей смерти...

   – В Дауэр Хаус? – изумилась Фейт. – У Ингрэма? Но почему?

   Вивьен обреченно пожала плечами.

   – Дело в том, что Ингрэм не справится один с Тревёлином и Дауэр Хаусом без Барта. А Барт наотрез отказался оставаться здесь. И Ингрэм уже просил Юджина остаться здесь – вести бухгалтерские книги или еще что-то такое... Взамен он предложил ему Дауэр Хаус...

   – О, Вивьен, как мне жаль! – воскликнула Фейт. – Но ведь вы смогли бы убедить Юджина отказаться?!

   – В том-то и дело, что он не собирается отказываться! – нервно передернула плечами Вивьен. – Он говорит, ему это даже нравится! И потом... Ведь Пенхоллоу оставил ему не так уж много... Мы не сможем выжить на эти деньги, а много зарабатывать в Лондоне Юджину не позволяет здоровье, вы же знаете... В общем, такая уж у меня несчастная судьба, как видно, – торчать в этой дыре всю жизнь... Но с другой стороны – Дауэр Хаус будет наконец моим собственным домом, хоть он и великоват для нас с Юджином...

   – Боже мой... А я надеялась, что теперь вы уедете в Лондон...

   – Я тоже так надеялась! – вздохнула Вивьен. – Но я была счастлива хотя бы тем, что меня не арестовали и не осудили за убийство! В один момент мне показалось, что до этого уже недалеко... И все-таки мне не верится, что отравил его Раймонд, а вам?

   – Это невозможно, конечно же! – воскликнула Фейт.

   – Однако... Знаете, мне подумалось, что, может быть, это было не самоубийство? Ведь в своем письме он написал Ингрэму, где что лежит, в каком состоянии деловые бумаги, приложил ключи, и... Нет, не будем больше об этом, это меня просто убивает!..

   – Что? Что вас убивает? – Фейт задрожала крупной дрожью. – Что-нибудь сказал Джимми?

   – Нет, этого я не знаю. Здесь был инспектор, но от него мы ничего не узнали. Не станем продолжать этот разговор. Мне тяжело говорить о Раймонде и его предсмертном письме. По-моему, лучше всего мне убраться отсюда и дать вам отдохнуть. Может быть, вам чем-нибудь помочь – пока я здесь?

   Фейт молча помотала головой, и Вивьен удалилась.

   Сразу же после нее снова вошла Лавли и стала готовить Фейт ко сну. Она предложила побыть у нее в спальне, но Фейт решила, что на сей раз ей лучше остаться одной.

   Фейт полежала немного при свете масляной лампы, и перед глазами ее проплывала картина, как Раймонд снимает уздечку с лошади и отпускает ее, а сам спускается к берегу Мура и стреляет себе в висок...

   Масло стало шипеть и брызгать из лампы, и Фейт привстала, чтобы погасить ее.

   Потом, в темноте, облик Раймонда стал еще отчетливее, и Фейт явственно увидела, как он, призрачный, седовато-прозрачный в неясном лунном свете, пробивающемся сквозь гардины, вошел в спальню и присел у ее кровати...

   – Раймонд, Раймонд! – возбужденно заговорила она, сперва шепотом, потом все громче и громче. – Дорогой мой, ведь я же не знала, что вы с отцом так поссорились! Ну хорошо, пусть даже так, но ведь тебя никто бы не смог обвинить! Ведь не оставалось никаких улик! Ах, почему ты потерял голову, Рай! Поверь мне, я не хотела этого, вовсе не хотела! И потом, я ведь не знала, что потом все так повернется! Мне показалось, что сделать это так просто, так просто, и вот я сделала это... И потом, это было не как убийство, ведь он не мучился, просто спокойно заснул и не проснулся... И я не думала, что это преступление! Он всем нам так портил жизнь... И потом, у меня ведь есть Клей... И все равно, я сожалею об этом! Я не хотела этого, Рай, поверь...

   Она очнулась от своего полубредового монолога, когда дверь ее спальни отворилась. Она готова была уже увидеть Раймонда во плоти, но... Это была Чармиэн.

   – Как себя чувствуете, Фейт? – спросила она. – Вы, кажется, звали?

   – Нет, нет, – Фейт обессиленно упала на подушки. – Нет, со мною все в порядке...

   – Никак не можете заснуть? – прищурилась Чармиэн. – Хватит вам думать об этом всем... Ведь СДЕДАННОГО НЕ ВЕРНЕШЬ, не правда ли? Кстати, я уже говорила с Ингрэмом насчет вас. Он готов ссудить вам денег с тем, чтобы вы могли прямо сейчас, пока не получили свою долю, уехать из Тревелина и немного сменить обстановку. Здесь вы можете заболеть – у вас слишком чувствительные нервы. А Клей сможет снова поехать в Кембридж. Ведь вы этого и хотели всегда, не правда ли?

   – Не знаю... Теперь я ничего не знаю... А они – полицейские, они уверены, что именно Раймонд сделал это?

   – Я думаю, что ВАМ об этом не стоит думать. Они готовы принять версию, что Раймонд отравил отца. Не терзайте себя, Фейт, и лучше поспите.

   Чармиэн напоследок подумала, что как бы то ни было, самоубийство Раймонда было лучшим выходом из положения.

   Но инспектор Логан придерживался другого мнения, так же, как и майор.

   – Это крайне удивительно, сэр! – говорил Логан, разводя руками. – Вы же знаете, я и не думал особенно подозревать Раймонда. До сих пор не могу понять, почему он застрелился.

   – Скорее всего, за их ссорой с отцом и этим убийством старика стояло гораздо больше всяких обстоятельств, чем нам удалось выяснить, – сказал майор. – Надо было мне с самого начала вызвать Скотланд-Ярд.

   – Тут не разобрался бы и лучший сыщик Скотланд-Ярда! – убежденно заявил инспектор. – Но я согласен с вами в том, что за всем этим стояло очень многое... И весьма безобразные вещи, надо полагать. У меня мог бы быть шанс, если бы я знал наверняка, что Раймонд застрелился из-за известия о том, что мы схватили Джимми Ублюдка. Наверно, Джимми мог слышать что-то крайне важное для Раймонда, и, когда тот понял, что мы тоже об этом узнаем, он не выдержал.

   – А что этот парень, Джимми? У него ничего не удалось выудить?

   – Ничего такого, сэр, что помогло бы следствию. Он не слышал ничего особенного из-за двери во время той ссоры Раймонда с отцом... Другое дело, что он не знал всей важности этой ссоры, а не то наверняка бы подслушивал с самого начала... Такой, знаете ли, дрянной парень, прямо вам скажу! Но все, что он услышал, это были слова Пенхоллоу: «Так вот, знай же свое место, мой мальчик!» – и в ответ слова Раймонда: «Ты дьявол, я убью тебя за это!» – или что-то в этом роде. Хотел бы я узнать, о чем там шел разговор, да... Ведь все-таки крайне удивительно, что человек, который чуть было не задушил утром своего отца, решил отравить его ночью! Ведь он знал, что есть свидетели их ссоры! Раймонд Пенхоллоу был не из тех, кто легко теряет над собой контроль, так что дело остается весьма загадочным.

   – Да, жуткий, безобразный случай, Логан! – вздохнул майор. – Думаю, дальше его нечего расследовать...

   – Согласен с вами, сэр. Совершенно безнадежное дело! – кивнул инспектор Логан.