Дань смельчаку

Джек Хиггинс



Джек Хиггинс
Дань смельчаку (Погребальный звон по храбрым)

Пролог
Кошмар

   В соседней комнате какого-то корейца забивали до смерти: все попытки сломить его сопротивление окончились провалом. Он был упрям, как и большинство его сородичей, к тому же к китайцам относился с презрением и ненавистью — те отвечали ему взаимностью. Тот факт, что отряды Корейской Республики в то время имели во Вьетнаме высший коэффициент по убийствам, сейчас ничего не значил.

   Снаружи послышались шаги, дверь отворилась, и на пороге появился молодой китайский офицер. Он щелкнул пальцами, и я, как послушный пес, вскочил на ноги и подошел к нему. Два охранника уволокли тело корейца за ноги; его голова была обернута одеялом. Чтобы пол не пачкать. Кровью. Офицер, игнорируя меня, закурил и пошел по коридору — я плелся сзади.

   Пройдя мимо комнаты допросов — слава тебе, Господи, — мы остановились у кабинета начальника лагеря. Офицер постучался, втолкнул меня внутрь и закрыл дверь.

   За столом, что-то торопливо записывая, сидел полковник Чен-Куен. Затем, после продолжительного молчания, он поднялся. Подойдя к окну, выглянул наружу.

   — Припозднились в этом году дожди.

   Я не смог ничего ответить на этот перл мудрости, да, видимо, этого и не требовалось. Полковник, не поворачиваясь, сразу же приступил к делу:

   — Эллис, боюсь, должен буду тебя огорчить. Я только что получил необходимые инструкции от Генерального Комитета в Ханое. Вы с генералом Сен-Клером будете казнены сегодня утром.

   Развернувшись, со скорбным лицом, он продолжал говорить, но мне казалось, что от динамика отсоединили провода и рот полковника разевается совершенно беззвучно, — что он хотел сказать, я так и не понял.

   Затем он ушел. Больше я его никогда не видел. Вскоре дверь распахнулась в очередной раз, я было подумал, что за мной пришла охрана, но оказалось, что я ошибся. На пороге стояла Мадам Ню.

   Она носила форму, напоминающую что угодно, только не униформу солдата Народной Армии, — ее шил мастер своего дела. Кожаные высокие ботинки, гимнастерка с глубоким вырезом, подчеркивающим упругость и отличные данные выглядывающих полных грудей. Темные глаза сверкали от слез, на белом лице — выражение скорби.

   Она сказала:

   — Мне очень жаль, Эллис.

   И смех и грех, но я почти ей поверил. Почти, да не совсем. Я подошел поближе, чтобы не промахнуться, харкнул ей в белую морду, открыл дверь и вышел.

   Молодой офицер исчез, зато на месте оказались двое ждущих меня охранников. Мальчики, подумал я, куда же вы лезете — приземистые пейзане, выхваченные прямо с рисовых полей, слишком судорожно для профессионалов вцепившиеся в свои «Калашниковы»? Один из них двинулся вперед, открыл дверь и показал автоматом: давай.

   Территория лагеря оказалась совершенно пустой, я не увидел ни одного заключенного. Ворота были широко распахнуты, сторожевые вышки плавали в утреннем тумане. Мир замер в ожидании. И тут я услышал звук марширующих ног: Сен-Клер вышел из-за угла — рядом с ним шагали офицер и пара солдат.

   Несмотря на рваные кроссовки, траченый масккостюм, он выглядел, как всегда, на «пять» — настоящий солдат. Он шагал с той четкостью и экономичностью движений, которая присуща лишь старым служакам. Каждый шаг делался со значением. Казалось, что китайцы его сопровождают. Будто он их вел, а не они его.

   Китайцы не слишком жаловали негров, а тех, что с примесью индейской крови, и подавно. Но Сен-Клер был человеком уникальным, таких я ни до, ни после не встречал.

   Он остановился, испытующе взглянул на меня, а затем улыбнулся знаменитой сен-клеровской улыбкой, которая как бы говорила вам, что, кроме вас, на всем проклятущем свете больше никого не существует. Я подошел к нему, и вместе мы отправились дальше. Генерал ускорил шаги, и мне пришлось догонять, подпрыгивая и стараясь попасть в ногу. Охрана едва не бежала сзади, а мы... мы снова были на плацу в Бенине — шли, четко печатая шаг и не смотря по сторонам.

   Дождь, так долгожданный полковником Чен-Куеном, начался в тот момент, когда мы проходили в ворота. Скорее это можно было бы назвать водопадом — такие ливни начинаются лишь с сезоном дождей. На Сен-Клера он не произвел ни малейшего впечатления, и пришлось одному из охранников забежать вперед и показывать смелому генералу дорогу в ад.

   В любой другой день это было бы забавно, но сегодня... Продираясь сквозь потоки воды, мы нырнули в лес и пошли по тропе, ведшей к реке, протекавшей в миле от лагеря.

   Через пару сотен ярдов мы добрались до прогалины, полого уходящей вниз от дорожки. По поляне были раскиданы кучи земли, но, приглядевшись, мы начинали понимать, что это могилы — как на маленьком кладбище, только без надгробий.

   Офицер ровным, хрипловатым голосом приказал остановиться. Мы выполнили требование и стали осматриваться. Похоже, что места на кладбище практически не осталось, но это не смутило китайца. Он выбрал небольшой участок на дальнем конце прогалины, отыскал две проржавевшие лопаты, вид которых свидетельствовал о том, что им пришлось вдосталь потрудиться, швырнул нам и отошел вместе с двумя охранниками под деревья, оставив одного наблюдать за нашей работой.

   Земля в этом месте была суглинистая, копалась легко. Дождь тоже помогал. Почва отделялась целыми пластами, и, прежде чем я понял, что делаю, я оказался по колено в собственной могиле. Да и Сен-Клер не отличался особой сообразительностью. Он копал так, будто в конце работы его ждал приз, и успевал трижды вышвырнуть полные лопаты суглинка, тогда как я лишь одну.

   Дождь внезапно замолотил с бешеной силой, смывая последние надежды на помощь. Я должен был умереть. Мысль поднималась в горле мутной волной желчи, и вот тогда это произошло. Стенка моей могилы из-за сильного дождя поползла вниз, и наружу выглянула полусгнившая рука со скрюченными пальцами.

   Я слепо отвернулся, хватая ртом воздух, потерял равновесие и рухнул плашмя, лицом вниз. В тот же самый момент другая стенка могилы обвалилась прямо на меня.

   Я стал как безумный карабкаться наружу и тут увидел, как Сен-Клер засмеялся — низким, мощным звуком, шедшим словно от корней его существа. Это было настолько бессмысленно, что я не стал обращать на него внимание: у меня и без того было о чем подумать. Вонь разлагающегося тела вонзилась в ноздри, в глаза. Я открыл рот, пытаясь закричать, и земля забила его, выдавливая из меня остатки жизни, а за ней наползала удушающая волна тьмы, скрывшая свет...

Глава 1
Конец мира

   Сон всегда заканчивался одинаково: я выпрямившись сидел на постели, воя, как ребенок, заблудившийся в темноте, но что раздражало больше всего, так это смех Сен-Клера, отдававшийся в ушах эхом.

   И, как всегда после наступившей следом тишины, я ждал с безумным беспокойством, ждал, что сейчас что-нибудь произойдет, что-нибудь такое, чего я боялся больше всего на свете и чему не мог подобрать название.

   Но, как всегда, ничего не произошло. Только дождь хлестал по окнам старого дома, налетая порывами, движимый ветрами, идущими через болота с Северного моря. Я прислушивался, свесив голову набок, ожидал знака, которого, как всегда, не было, слегка трясясь и обильно потея, — таким меня и застала Шейла, появившаяся секундой позже.

   Она рисовала: в руке сжимала палитру и три кисти. На ней был старый, с потеками краски, халат. Положив палитру с кистями на стул, она подошла, села на краешек кровати и взяла мою ладонь в свои.

   — Что случилось, любимый? Все тот же сон?

   Я заговорил хриплым, срывающимся голосом:

   — Всегда, всегда одно и то же, Каждая деталь на своем месте вплоть до того момента, когда Сен-Клер захохотал.

   Меня неукротимо затрясло, и я в отчаянии сжал зубы. Тогда Шейла скинула халат, забралась под простыни и притянула меня в свои удивительные теплые объятия.

   И, как всегда, она прекрасно понимала, что делает, потому что страх обратился сам на себя и стал вертеться с сумасшедшей скоростью, как бешеный пес, пытающийся укусить себя за хвост. Женщина целовала меня, обнимая с бесконечной нежностью. Через какое-то время меня отпустило, а затем таинственно, с помощью непостижимой алхимии, она оказалась на спине, раздвинув ноги, зазывая меня в себя. Все та же старая история, история, которая никогда не наскучит, лучшая в мире терапия — по крайней мере, я так думаю.

* * *

   Англичане, служившие в американских частях во Вьетнаме, не принадлежали к высшим аристократическим семействам Великобритании, но нас намного больше, чем думают. Рассказывая о том, что мне приходилось делать за последние три года, я видел в глазах окружающих удивление, недоуменно вздернутые вверх брови, а иногда напарывался и на неприкрытую враждебность.

   Вечеринка, на которой я впервые повстречал Шейлу Уорд, ничем не отличалась от подобных псевдоинтеллектуальных сборищ по всей стране. Я отчаянно скучал и не знал никого, кроме хозяйки. Когда ей удалось высвободить для меня минутку своего драгоценного времени, я уже порядком поднабрался — в те дни я проделывал это с неизменным успехом.

   Но оказалось, что хозяйка не придала этому факту значения и решила познакомить меня с социологом из Лондонского экономического колледжа, которому каким-то чудом, известным лишь академической элите, удалось защитить докторскую диссертацию по конструктивным ценностям революционного Китая, ни разу не побывав в самой стране.

   Сведения о там, что я лучшие годы своей молодой жизни потратил на то, что служил в американских частях спецназа, и определенную часть времени провел в северо-вьетнамском концентрационном лагере, возымели эффект, подобный тому, если бы на социолога со всего размаха наехала трехтонка.

   Он сказал мне, что в его глазах я не стою куска дерьма, прилипшего к его ботинку, и это произвело одобрительное действие на стоящих вокруг него людей, но я не придал этому ни малейшего значения.

   На беглом кантонском наречии я тут же посоветовал ему, как он может распорядиться своим мнением. Увы, он — эксперт по Китаю — совершенно меня не понял.

   Зато понял кое-кто другой. Это и была Шейла Уорд — самая потрясающая из всех женщин, которых я знал. Мечта любого мужчины: черные мягкие сапоги, доходящие до середины икры; ярд или два оранжевой шерсти, обозначавшей платье; ниспадающие на плечи рыжие волосы и рот в полмили длиной. Да, еще волевое крестьянское лицо. Она могла показаться уродливой, но ее спасал рот! С таким ртом она могла за себя не беспокоиться.

   — Не думаю, что он станет это делать, — ответила она на чистом китайском. — Да и вам не советую. За такое лет пять дадут.

   — Неплохо, — сказал я мрачно. — Но акцент просто кошмарный.

   — Йоркшир, — усмехнулась она, — Я просто рабочая девчушка, притворяющаяся крутой. Мой муж читал пять лет лекции в Гонконгском университете.

   Разговор был прерван моим приятелем-социологом, который хотел было отпихнуть Шейлу со своего пути, поэтому пришлось мне не очень вежливо стукнуть его в «солнышко», отчего он с хриплым воплем повалился на пол.

   Стукнул я его средними фалангами пальцев, широко расставив костяшки.

   Не очень хорошо помню, что случилось дальше, однако Шейла вывела меня на улицу, и никто почему-то не стал этому препятствовать. Затем я почувствовал дождь на лице и понял, что привалился к машине, стоящей под уличным фонарем.

   Женщина застегнула мою полушинель и угрюмо произнесла:

   — Вы вели себя очень некрасиво.

   — Дурная привычка после Вьетнама.

   — А в драки частенько ввязываетесь?

   — Бывает. — Я попытался прикурить. — Либо я раздражаю людей, либо они меня.

   — А после чувствуете себя лучше? — Она покачала головой. — Вам никогда не приходило в голову, что существуют и другие способы снять напряжение?

   С ее плеч свисал красный макинтош — я сунул руку и нащупал ее удивительно твердую грудь.

   Она спокойно сказала:

   — Теперь, надеюсь, понятно, что я имела в виду?

   Я откинулся на капот и подставил дождю лицо.

   — Я умею не только бить людей, но и еще кое-что, и весьма недурно. Например, спрягать латинские глаголы или находить север по часовой стрелке часов. Еще готовить. Обезьянье рагу у меня получается просто изумительно, а моим коронным блюдом являются древесные крысы на палочках.

   — То, что мне нужно, — ответила Шейла. — Похоже, у нас должно сладиться.

   — Одна загвоздка, — продолжил я. — Постель.

   Она нахмурилась:

   — Надеюсь, там, во Вьетнаме, ты ничего не потерял?

   — Не волнуйтесь, мэм, с этим делом полный порядок, все в рабочем состоянии, — буркнул я угрюмо. — Просто я никогда не был асом в этом отношении. Китайский психиатр сообщил мне, что это все оттого, что, когда мне было четырнадцать лет, дед застал меня в койке с французской дамочкой и выбил из меня мозги с помощью любимого им терновника. Эту палку он таскал с собой всегда еще с «пустынной» компании. Он был тогда генералом, поэтому не простил мне, когда она сломалась о мою спину.

   — О спину? — переспросила Шейла.

   — Точно, поэтому не думаю, что ты дашь мне удовлетворительную оценку.

   — А проверить нельзя? — Снова передо мной была донкастерская шлюха, и ее йоркширский акцент плавал в дожде. — Что ты делаешь, я имею в виду, чем зарабатываешь на жизнь?

   — Как вы там это называете? — Я пожал плечами. — Последний из динозавров, кажется? Ну вот я и есть подобный монстр — до полного истребления. Я довольствуюсь тем, что в нашем обществе называется личным состоянием, — многими состояниями. А если остается время, пописываю кое-что.

   Услышав это, она улыбнулась и внезапно превратилась в ослепительную красавицу — и мир на мгновение замер.

   — Ты как раз то, что я искала себе на старость.

   — А ты мне кажешься уникальной. А еще огромной, шикарной, чувственной...

   — Вот это в точку, — усмехнулась она. — Меня всегда заносит, потому что я чертежница в рекламном агентстве, разведенка тридцати семи лет. Просто ты видел меня в искусственном свете, любимый.

   Я начал сползать вниз. Шейла подставила мне плечо, а рукой профессионально обшарила все карманы.

   — Бумажник в нагрудном кармашке, — пробормотал я.

   Она хихикнула:

   — Скотина тупая. Я ключи от машины ищу. Где ты живешь?

   — На берегу Эссекса, — сказал я. — В дерьме.

   — Боже правый, — вздохнула она. — Это милях в пятидесяти отсюда.

   — В пятидесяти восьми.

   Она привезла меня на ночь к себе, на Кингз-роуд. Где я и прожил целый месяц — в центре мироздания: яркие огни, снующие туда-сюда толпы... Но скучал по одиночеству, по птицам, болотам, по норе, в которую мог бы зарыться... Поэтому Шейла бросила работу в агентстве и переехала ко мне, в Фулнесс.

* * *

   Однажды Оскар Уайльд назвал жизнь самой отвратительной четвертью часа, состоящей из самых изысканных секунд. Шейла предоставляла мне их в полном объеме — все предыдущие месяцы нашей жизни. Сегодняшнее утро не было исключением. Я начал в своей обычной полубезумной манере, но через минуту она успокоила меня настолько, что ритм стал замедляться, любовь превратилась во вкусную многозначительную игру, много нежнее и искуснее, чем в первый раз. В этом она действительно знала толк и направляла меня уверенной рукой.

   После я почувствовал себя много лучше, и воспоминание о ночном кошмаре полностью улетучилось. Поцеловав ее под правый набухший сосок, я откинул простыни в сторону и прошлепал в ванную.

   Как-то приятель-медик рассказал мне о том, что ледяной душ прекрасно влияет на сосудистую систему и удлиняет жизнь на целый месяц. И так как в то время я навещал его в сумасшедшем доме, то каждое утро с тех пор я провожу пятиминутку под горячей водой.

   Вернувшись, я обнаружил, что Шейла исчезла, а запах кофе напомнил мне, как я голоден. Быстро одевшись, я прошел в гостиную. В камине прогорало здоровенное бревно, и тут же стоял Шейлин мольберт.

   Она стояла перед ним, отведя в сторону руку с палитрой, и мазюкала по холсту длинными яростными мазками.

   — Я пила кофе, — сказала Шейла не оборачиваясь, — для тебя же приготовила чай. На столе.

   Налив чашку, я встал у нее за спиной. Недурно, нет, серьезно. Пейзаж из окна — соленые волны на лавандовом море, отсвечивающие крохи спокойствия, разбиваемые чернотой по краям. И над всем этим — парящее одиночество.

   — Хорошо.

   — Пока что нет. — Она беспокойно завозила кисточкой в углу, — Но скоро станет. Что хочешь на завтрак?

   — Мне бы не хотелось спугнуть твою музу. — Я поцеловал ее в затылок. — Прогуляю-ка я Фрица.

   — Хорошо, дорогой.

   Кисть двигалась с ошеломляющей быстротой, на лице Шейлы застыло сосредоточенное выражение. Меня больше не существовало, поэтому я снял с крючка свою охотничью куртку и оставил ее наедине с вдохновением.

* * *

   Мне рассказывали, что в Америке эрдельтерьеров держат для охоты на медведей, из-за того, что они превосходные пловцы — качество, необходимое для проживания в Фулнессе. К сожалению, Фриц — единственная настоящая любовь Шейлы — подобными талантами не обладал, зато этот рыже-черный тюк лаял так громко, что его можно было услыхать за милю. Пес носился, распугивая птиц, но воды боялся ужасно, не желая даже слегка мочить лапы. Он скакал по заросшей травой тропинке, а я шел следом.

   Саксы называли Фулнесс Мысом Птичьим, и птиц здесь действительно были тысячи. Я всегда любил одиночество, в особенности то, которое можно отыскать в пятидесяти милях от Лондона, и поэтому после долгих поисков набрел на это местечко. Островки, туман, волнорезы, стены, не пускавшие прилив на сушу, построенные датчанами многие века назад. Ручьи, высокая трава, меняющая цвет, словно причесываемая невидимой расческой, бульканье воды повсюду и вползающее, словно привидение в ночи, старающееся захватить беспечных врасплох, — море.

   Римляне жили здесь когда-то, сакские бандиты скрывались в этих местах от норманнов, а сейчас Эллис Джексон притворялся, что он тут единственный.

   На болотах осенью пурпур припорошивается солью и сливается с лавандовым морем. Чувствуется, как все вокруг гниет. Неугомонные крики птиц, с трудом поднимающихся из-за волноломов, — лето мертво, а зима пока не настала. С Северного моря налетают штормы, и ветра завывают не умолкая.

   Неужели все это происходит в действительности? Неужели это все, что мне осталось? Ежедневная бутылка и Шейла Уорд для согревания постели? Чего я жду здесь, на краю вселенной?

   Где-то вдалеке прозвучали выстрелы. Судя по звуку — крупный калибр. Что-то зашевелилось в глубинах сознания, и адреналин пошел в кровь — только не было в руке винтовки М-16 и вокруг не простиралась дельта Меконга. А простиралось болото, скучное болото на границе Фулнесса, в графстве Эссекс, а выстрелы раздавались с полигона Министерства обороны в Шойбернессе.

   Фриц куда-то ускакал. Внезапно он появился в пятидесяти ярдах впереди, на краю рва с водой, прыгнул, переплыл на другой берег и исчез в кустах.

   Я с удивлением прислушался к раздавшемуся через секунду громкому лаю — яростному, в котором я с изумлением обнаружил нотки не присущего псу страха. Раздался единственный выстрел из винтовки, и лай замолк.

   С болот огромными облаками стали подниматься стаи птиц. Хлопанье крыльев заполнило воздух, а когда они улетели, то оставили после себя необычайную стылость. Неподвижность.

   Я кинулся в туман, зовя собаку. Ее я обнаружил примерно через минуту — Фриц валялся поперек разбитой тропинки. Судя по всему, его пристрелили разрывной пулей, потому что от черепа практически ничего не осталось. Я ничего не понимал, потому что в этом убийстве не было ни малейшего смысла. Здесь невозможно было напороться на бандитов, людей со стороны. Министерство обороны хорошо патрулировало Фулнесс, потому что здесь находились экспериментальные полигоны. Даже местные жители, приезжая и уезжая, должны были показывать пропуска на проверочных пунктах. У меня самого был такой.

   Что-то холодное коснулось моей щеки — ветерок. Послышался всплеск, и, повернувшись вправо, я увидел, как что-то задвигалось в кустах.

* * *

   Регулярные армейские части Северного Вьетнама носили хаки, но вьетконговцев можно было узнать по коническим соломенным шляпам и черным пижамообразным одеждам. Большинство носило старые ружья Браунинга или винтовки М-I, которыми вооружали американские войска во второй мировой войне.

   Но тот, который выступил из кустов в пятнадцати футах справа от меня, был вооружен иначе. На груди у этого вьетконговца висел новехонький АК-47, лучший из поставляемых Китаем. На мой взгляд, это лучший автомат во всем мире.

   Небольшого росточка, как все они, коренастый пейзанин, вызванный сюда прямо с рисового поля. Он промок до нитки, и с полей его соломенной шляпы стекала вода. Черная куртка была простегана.

   Я осторожно сделал несколько шагов назад. Крестьянин ничего не сказал, не пошевелился, просто стоял стоймя со своим «Калашниковым». И все. Сделав полоборота влево, я обнаружил его близнеца, перегораживающего пути к отступлению.

   Ну, если я сошел с ума, то для этого мне потребовалось довольно много времени. Но наконец я скрючился, издал полный ужаса вой, соскочил с тропы в кусты и попал по колено в воду и туман.

   Дикий лебедь встревоженно замахал крыльями в нескольких футах от меня, и я, повторно закричав, закрыл лицо руками. Но не остановился, а, выскочив из кустов поблизости к заросшей травой дамбе, побежал к морю.

   Добравшись до каменной стены, я привалился к ней и стал вслушиваться, не гонятся ли за мной. Где-то позади, в болотах, птицы снимались с воды, потревоженные чьим-то появлением. Этого было достаточно: я перескочил через дамбу, упал на белый песок пляжа и рванулся что было сил, спасая свою жизнь...

* * *

   Когда я ворвался в коттедж, Шейла все еще стояла перед мольбертом. Я с трудом смог дотащиться до кресла и не сел, а рухнул в него. В то же мгновение Шейла очутилась на коленях возле меня.

   — Эллис! Эллис, в чем дело? Что стряслось?

   Я хотел что-то сказать, но не смог, и в ее глазах появился страх. Шейла рванулась к шкафчику и вернулась со стаканом виски.

   Я больше пролил, чем выпил, потому что рука моя тряслась, как при хорошей лихорадке. Дверь я не закрыл, и теперь она, скрипя, бухала под порывами налетающего ветра. Когда Шейла встала, чтобы притворить ее, послышались шаги.

   Она сказала:

   — Вот он, мой славный старичок, в грязище до бровей.

   К креслу протопал Фриц и уткнулся носом в мою ладонь.

* * *

   Всегда оставалась возможность, что это произойдет. Еще с Тай Сона. Психиатры признавали, что травма чересчур глубока. Когда Фриц принялся облизывать мою ладонь, я заплакал беспомощно, как дитя.

   Шейла побледнела. Она откинула волосы мне со лба, словно я был маленьким непослушным мальчишкой, и нежно поцеловала в лоб.

   — Эллис, все будет в порядке, поверь.

   Телефон стоял в кухне. Я сидел, сжимая пустой стакан из-под виски, смотря в пространство, и слезы струились по сморщенному лицу. Затем услышал:

   — Американское посольство? Мне бы хотелось поговорить с генералом Сен-Клером. Меня зовут Шейла Уорд. — Последовала пауза, а затем: — Макс, это ты? — И дверь закрылась.

   Через две-три минуты она появилась и присела рядом с креслом.

   — Макс скоро будет здесь, Эллис. Он уже выехал. Через час-полтора максимум.

   Я пошел переодеться и обдумать создавшееся положение. Но в голове вертелось лишь одно: Макс скоро приедет. Черный Макс. Бригадный генерал Максуэлл Сен-Клер, награжденный медалью Славы, крестом «За боевые заслуги», Серебряной звездой, Военным орденом Анцио, за Вьетнам, герой всех мальчишек на свете. Черный Макс едет, чтобы спасти мои душу и тело, как сделал это однажды в местечке под названием Тай Сон.

Глава 2
Теплица номер один

   В мозглый февральский вечер 1966 года, на второй год пребывания в Сэндхерсте, я спрыгнул с железнодорожного моста в товарняк, проезжавший внизу. Стояла мгла. Я свалился на кучу кокса, но тот приятель, что прыгнул за мной следом, оказался менее удачливым и, свалившись между двумя грузовиками, мгновенно погиб.

   Конечно же, мы были пьяны, но это ничего не значило. Просто результат целой цепи глупостей, приведших к прыжку с моста. На следствии было произнесено много резких слов, и еще больше, когда меня с позором выдворяли из академии.

   Мой дед, генерал-майор в отставке, тоже произнес довольно внушительную речь. Он, видите ли, всегда подозревал во мне некоего морального урода, в особенности после достопамятного события с девкой, произошедшего в четырнадцать лет, и прыжок с моста явился подтверждением его правоты.

   Отец мой погиб смертью храбрых в Арнхеме во время второй мировой войны. Мать умерла двумя годами позже. Поэтому дед распоряжался мною довольно продолжительное время. Я ему не нравился, думаю, он меня даже ненавидел, поэтому, когда он вышвырнул меня из дома, я вздохнул с облегчением.

   Пойти в армию было его, а не моей идеей. Семейная традиция или проклятие — смотря как и с какой стороны разглядывать данную проблему, — поэтому после двадцати лет службы (с дедом было ничуть не лучше, чем в казарме) я очутился на свободе, и не без денег, благодаря средствам, оставленным мне матерью.

   Может быть, именно поэтому — выбор был сделан лично мной, и никем более, — после выдворения из академии я вылетел в Нью-Йорк и записался в армию Соединенных Штатов, в парашютно-десантные войска.

   Можно, конечно, не согласиться с тем, что прыжок с железнодорожного моста доставил меня прямехонько в Тай Сон, но какая разница, в каком аду находиться?

   Я прилетел в Тай Сон Нхат и приземлился в старом французском аэропорту в июле 66-го — один из двухсот новобранцев пополнения 801-й парашютной дивизии.

   Через год из этих двух сотен в живых осталось всего сорок восемь человек. Остальные либо погибли, либо пропали без вести, что не слишком отличало их от мертвецов. Только тридцать три десантника полегли в одной-единственной засаде на Центральном плоскогорье, и я остался в живых вместе с двумя моими товарищами только потому, что притворился мертвым.

   Тогда я понял, что означает война, — по крайней мере, война во Вьетнаме: это вовсе не бои на полях сражений, не звуки утренней трубы на свежем ветру и не барабанный бой, отдающийся в сердце. Но жесточайшие уличные бои во время наступления Тет; болота дельты Меконга, джунгли Центрального Плоскогорья, ножные язвы, как кислота разрушающие кости, пиявки, вгрызающиеся в самые интимные места, которых можно отодрать лишь с помощью тлеющего кончика сигареты.

   В общем, война — это выживание, и я через некоторое время стал мастером в данной области и прошел через ад без единой царапины, пока однажды не принял участие в обходе Дин То в составе карательного отряда и по недогляду наступил на ловушку пунджи, крайне любимую вьетконговцами. Выструганная из бамбука, заточенная до игольного острия, пунджи ставится вертикально вверх среди изящной высокой травы, смазывается человеческими экскрементами и наносит жуткую рану, которая моментально начинает гноиться.

   Я попал в госпиталь на две недели, а после выписки получил недельный отпуск, который привел меня прямехонько в тот роковой день, когда я шатался под дождем и пытался найти машину, подбросившую бы меня в Дин То, где я должен был примкнуть к моему боевому соединению. Наконец сердобольные летчики согласились взять меня на борт вертолета с медикаментами — хоть бы их никогда не было.

   До Дин То оставалось миль пятьдесят, когда это случилось; мы летели на высоте тысячи футов над рисовыми полями и джунглями — владениями регулярной вьетнамской армии и вьетконговских соединений.

   Внезапно к востоку от нас, примерно в четверти мили, небо вспыхнуло. Тут мы увидели сгоревший остов небольшого «хью», валявшегося в углу рисового поля, и фигурку человека, бешено размахивающего руками, — человек был одет в американскую униформу.

   Когда до земли оставалось футов тридцать, из джунглей раздался огонь из крупнокалиберных пулеметов. С такого расстояния промахнуться было невозможно. Оба пилота носили армированные нагрудники, но погоды они не исправили. Мне показалось, что умерли они одновременно и мгновенно. Точно так же, как и помощник, — он стоял в открытом пространстве двери. Он был пристегнут ремнем безопасности, на котором и повис.

   Единственный выживший член экипажа — врач — скорчился в углу кабины, прижимая к груди раздробленную руку. Рядом с ним валялась винтовка М-16. Я прыгнул к нему, но в ту же секунду вертолет дико накренился, и я выпал в проем — в грязь рисового поля.

   Вертолет тут же взмыл на двадцать или тридцать футов вверх, резко накренился влево и взорвался, превратившись в огненный шар. Горящее топливо и осколки фюзеляжа разлетелись по сторонам, словно шрапнель.

   Мне удалось встать — залепленный с головы до ног грязью, я смотрел на джентльмена, наставившего на меня автомат «Калашников». Мне было не до героических поступков, в особенности если учитывать сорок или пятьдесят северо-вьетнамских бойцов, высыпавших из джунглей секундой позже.

   Вьетконговцы меня бы сразу же пришили, но эти ребята... Пленные были нужны им для нужд пропаганды и разведки. Меня повели в джунгли; вокруг шлепала вся кодла, с автоматами наготове.

   Мы пришли в небольшой лагерь, где офицер, превосходно говорящий по-английски с французским акцентом, угостил меня сигаретой. После этого он обшарил мои карманы и проверил документы.

   И тут события приняли более жуткий оборот.

   Обычно, уходя в бой, мы оставляли документы в лагере, но, так как я летел из госпиталя, у меня оказались все необходимые бумаги, включая британский паспорт.

   Офицер медленно проговорил:

   — Так вы англичанин?

   Смысла отрицать очевидное я не видел.

   — Верно. Где здесь ближайшее консульство?

   На что я получил кулаком прямо в зубы. Думаю, что они с удовольствием бы прикончили меня, но такой ценный пропагандистский кусок упускать не стоило.

   Меня оставили в живых и через две недели передали на попечение группы, отправлявшейся на север — на перегруппировку и отдых.

   Таким образом, через некоторое время я очутился в Тай Соне. Место приземления с железнодорожного моста через полтора года.

* * *

   Впервые я увидел его сквозь занавес дождя: поздним вечером мы выходили из долины, и тут возникла огромная, высоченная, выкрашенная охрой стена, возвышающаяся на гребне холма над нами.

   На своем веку я повидал немало буддистских монастырей, поэтому моментально узнал и этот. Только он несколько отличался от остальных. По обеим сторонам главных ворот — по сторожевой башне на сваях, в каждой из которых охранник с крупнокалиберным пулеметом. В самом лагере несколько сборных домов.

   После трехдневной пытки, во время которой я мотался на конце веревки в хвосте каравана вьючных мулов, у меня оставалось всего одно желание: отыскать какую-нибудь нору, чтобы забиться в нее и помереть. Я хотел сесть, но кто-нибудь обязательно отправлял меня пинком дальше. Затем исчезли мулы, и остался всего один охранник. Я очутился перед воротами в полудреме, и дождь струился сквозь странный полусвет, который бывает только на плоскогорьях.

   Перед закатом.

   И тут произошло нечто экстраординарное. Я очутился за воротами, а из-за ближайшей хижины вышел человек, которого вся пресса мира считала погибшим. За ним, словно на привязи, скакали трое охранников, а он, огромный черный гигант в маскформе и высоких ботинках на толстой подошве, как корабль плыл вперед — Чака, король зулусов, живой и вновь потрясающий землю.

   Бригадный генерал Джеймс Максуэлл Сен-Клер, гордость парашютно-десантных войск, один из самых замечательных людей, появившихся на армейском небосклоне со второй мировой войны. Легенда нашего времени — Черный Макс.

   Его исчезновение тремя месяцами раньше вызвало настоящий фурор, затронувший Белый Дом, так как, обладатель Медали Чести, выведенный из военных действий еще с Кореи, он очутился в комиссии, инспектирующей Вьетнам и докладывающей обо всем напрямую президенту.

   Говорили, что Сен-Клер инспектировал новое вертолетное вооружение, когда прозвучал сигнал тревоги. Один из вертолетов не был укомплектован полностью: не хватало стрелка на М-60 из распахнутой двери. Сен-Клер, почуяв, что наконец-то ему выпал шанс поучаствовать в бою, настоял на том, чтобы полететь с командой. Во время перестрелки его вертолет, объятый пламенем, свалился в джунгли.

   Генерал так стремительно шел через лагерную зону, что охранники не поспевали и бежали следом. Мой «товарищ» выставил вперед свой «Калашников», но Сен-Клер отодвинул его тыльной стороной черной ладони.

   Я встал по стойке «полусмирно». Он сказал:

   — Вольно, солдат. Ты меня знаешь?

   — Вы проверяли мое снаряжение в Дин То три месяца назад.

   Он медленно покивал:

   — Помню, помню — и тебя признаю. Полковник Дули отмечал тебя в своем рапорте. Ты ведь англичанин, так? Я не говорил с тобой на параде?

   — Говорили, генерал.

   Он очаровательно улыбнулся, и так я впервые подпал под его обаяние. Сен-Клер положил мне руку на плечо:

   — Хреново выглядишь, сынок. Посмотрим, что можно для тебя сделать, правда, боюсь, не слишком много. Ведь это не обычный лагерь для военнопленных. Этим управляют китайцы. Теплица номер один. Командиром здесь полковник Чен-Куен, один из замечательнейших людей, кого ты можешь представить.

   Кроме множества интересных особенностей, например, такая: степень доктора философии Лондонского университета. Так вот, этот прекрасный человек находится здесь с единственной целью — разобрать всех нас по частям.

   Раздался гневный окрик, и на пороге одной из хижин показался молоденький офицерик. Вытащив автоматический пистолет, он направил его Сен-Клеру в голову.

   Генерал никак не отреагировал.

   — Держись за свою гордость, сынок, — это единственное, чего они отнять не в силах.

   Он словно ветер двинулся по лагерю, и китайцам пришлось бежать, чтобы держаться рядом; офицер бешено ругался. Почувствовав, будто что-то потеряно, я выпрямился и понял, что усталости как не бывало, — Сен-Клер избавил меня по крайней мере от нее.

   Меня оставили стоять на дожде еще час, и за это время вечерний холод успел пробрать меня до костей. Затем отворилась дверь, вышел сержант и крикнул что-то моему охраннику, который зло пнул меня в ногу и показал: иди.

   В хижине я увидел длинный коридор и несколько открывающихся в него дверей. Мы остановились у последней, и через некоторое время она отворилась, выпустив Сен-Клера. Времени поговорить не было, потому что молодой офицерик тут же впихнул меня внутрь.

   Сидящий за столом человек был одет в форму Китайской Народно-освободительной армии. Полковник. Видимо, тот самый Чен-Куен, о котором упомянул Сен-Клер.

   Глаза в уголках немного тянулись вверх: проницательные, умные. Пышущее здоровьем бронзовое лицо. Великолепно слепленные, усмехающиеся губы. Полковник развернул газету и поднял ее так, чтобы я мог прочитать. Отпечатанный в Лондоне выпуск «Дэйли экспресс» пятидневной давности. «Англичанин, герой войны, погибает во Вьетнаме». Заголовок первой страницы.

   Я сказал:

   — Видимо, ничего другого в тот день не нашлось.

   Английский, на котором заговорил китаец, был идеален:

   — Вот уж не думаю. Все они напечатали статью, даже «Таймс». — Он показал мне газету. — Им удалось выудить интервью у вашего деда. Вот, здесь говорится, что генерал был потрясен утратой, но держался с достоинством.

   Я громко расхохотался, и полковник мрачно произнес:

   — Правильно, мне самому показалось странным, что человек, настолько вас ненавидящий, говорил подобные вещи. А ненавидел он вас патологически. Интересно — за что?

   Столь верное замечание, такая проницательность заставила кровь похолодеть у меня в жилах, но я постарался нанести ответный удар.

   — Кто вы, черт побери, такой — гипнотизер? Ясновидящий?

   Полковник поднял папку.

   — Вот здесь находится Эллис Джексон — с рождения до смерти. Здесь все. Можем как-нибудь поболтать об Итоне. Концепция данной школы меня приводила в восхищение. Конечно же, история в Сэндхерсте — большая трагедия. Вы уцепились за грязный конец палки. — Он тяжело вздохнул, словно принял все со мной происшедшее близко к сердцу. — Когда я был совсем юн и учился в Лондонском университете, то наткнулся на роман Уиды, в котором герой — опальный офицер Гвардии — вступает в ряды Французского Иностранного легиона. Так что — все остается, как и раньше. Ничто не меняется.

   — Точно, — согласился я. — Я здесь для того, чтобы восстановить семейную честь.

   — Несмотря на то, что сама идея пойти в армию вам глубоко противна. Как и все, что относится к военным. А может, вы просто деда ненавидите?

   — Теоретически все правильно, — кивнул я. — Но, с другой стороны, я не встречал ни одного человека, кто бы отозвался о нем мало-мальски хорошо.

   Меня потрясло, когда он улыбнулся и в глазах появилось выражение глубокого удовлетворения. Я уже начал говорить с ним о себе. Похоже, он понял, о чем я подумал, потому что нажал на кнопку и встал.

   — Генерал Сен-Клер успел с вами поговорить, не так ли?

   — Так точно.

   — Удивительный человек, одаренный во многих отношениях, но очень упрямый. Можете посидеть пока в его камере.

   — Рядовой с генералом? Ему это может не понравиться.

   — Дорогой мой Эллис, наша общественная философия не делает различий между людьми. Это он должен понять. Так же, как и ты.

   «Эллис». — Я почувствовал себя страшно неуютно, когда меня внезапно назвали по имени. Для подобной обстановки чересчур интимно, но тут уж ничего поделать я не мог. Дверь отворилась, и на пороге появился молоденький офицерик.

   Чен-Куен дружелюбно улыбнулся и положил руку мне на плечо:

   — Выспись, Эллис, хорошенько выспись, а потом мы поговорим.

   Что там о нем говорил Сен-Клер? «Самый замечательный парень из всех, что ты встречал»? Он был как отец, которого я никогда не знал, поэтому в горле у меня пересохло. Слишком глубоко он копает, так глубоко, что я не знаю, где будет дно, — я развернулся и стремительно вышел из кабинета.

* * *

   Во время путешествия в Тай Сон мы дважды останавливались на ночевки в горных деревушках. Меня усаживали на площадку, с веревкой на горле, в качестве примера милостивого обращения с собаками-наемниками, убийцами женщин и детей.

   Я чуть со страху не помер, когда крестьяне, воя, словно цепные псы, рвались ко мне, требуя моей крови, и каждый раз офицер, солдат Мао и дядюшки Хо Ши Мина, в последнюю секунду отгонял всех. Я должен был выжить, чтобы понять ошибочность моей прежней жизни. Я был типичным продуктом капиталистическо-империалистического уклада жизни. Мне следовало помогать. Простенькая бихевиористическая философия. Метод кнута и пряника — чтобы дезориентировать человека в полном смысле этого слова.

   Примерно то же самое я почувствовал, выходя из кабинета полковника Чен-Куена. Меня провели через лагерь к домику, в котором находилась амбулатория.

   Офицер оставил со мной единственного охранника. Через какое-то время появился врач — маленькая сухонькая женщина в идеальном, без единого пятнышка, белом халате, очках в стальной оправе, с лицом с туго натянутой кожей и самым маленьким из всех, что мне довелось видеть, ртом. Она мне моментально напомнила домохозяйку моего деда — крошечную, постоянно куксящуюся шотландку из лолендов, неспособную простить Джона Нокса и поэтому ненавидящую всех особей мужеского пола. Я почуял запах касторки — за столько лет впервые! — и невольно содрогнулся.

   Врач села за стол, дверь снова отворилась, и появилась другая женщина. Абсолютно другой тип. Эта была из тех, чья чувственность столь вызывающа, что ни свободная жакетка, ни юбка ее униформы, ни высокие кожаные ботинки не могли ее скрыть.

   Ее смоляные черные волосы были разделены посередине на пробор и заплетены сзади в две толстые косы. Европейский стиль. И неудивительно, потому что — как я выяснил позже — ее мать оказалась русской.

   Лицо... Лицо идола, которые так часто видишь в восточных храмах. Мать-земля, уничтожающая всех мужчин, великая, загадочная, со спокойными глазами, широким, чувственным ртом. Такую можно изучать до бесконечности, выискивая в ней сад радостей земных и небесных и в конце концов понимая, что дна в такой натуре нет и быть не может.

   Акцент у нее был совсем незаметный, а голос — красоты необычайной.

   — Меня зовут Мадам Ню. Я буду вашим наставником.

   — Не очень хорошо понимаю, что бы это могло означать, — проговорил я, — но звучит заманчиво.

   Старая врачиха сказала ей что-то по-китайски. Мадам Ню кивнула.

   — Сейчас, мистер Джексон, вы разденетесь. Врач хочет сделать осмотр.

   Я так устал, что раздевание казалось чем-то нереально-тяжелым, но под конец мне удалось разоблачиться до трусов. Врачиха оторвалась от чтения какого-то дела и нахмурилась.

   Мадам Ню сказала:

   — Пожалуйста, снимите все.

   Я постарался отшутиться:

   — Даже в морской пехоте не заставляют показывать голый зад.

   — Вы стесняетесь доктора? — Казалось, она действительно удивлена. — В человеческом теле нет непристойных частей. Так что ваше отношение — нездорово.

   — Таким уж я уродился. Холодный душ не имел особого воздействия.

   Женщина наклонилась к врачу, и они, заглядывая в лежащее перед ними дело — судя по всему, мое, — стали перешептываться.

   Я стоял, как пай-мальчик, и ждал. За это время — прошло минут двадцать — в комнату постоянно заходили мужчины и женщины, приносили и уносили какие-то бумаги. Урок унижения.

   Когда им показалось, что я наказан вполне достаточно, врачиха наконец оторвала зад от стула и подошла ко мне. Она тщательно и умело — могу сказать это в ее пользу — осмотрела меня и взяла кровь и мочу на анализ.

   Под конец она выдвинула вперед стул и принялась тщательнейшим образом изучать мои половые органы. Солдаты во всем мире проходят подобные осмотры на заражение венерическими заболеваниями каждые несколько месяцев. Но выдержать подобный осмотр, в то время как Мадам Ню следила из-за плеча врачихи за каждым ее движением, было очень непросто.

   Я поежился, так как старая дева держала меня за член довольно-таки грубо, и Мадам Ню мягко произнесла:

   — Вам это кажется раздражающим, не правда ли, мистер Джексон? Клинический всесторонний осмотр производит женщина, годящаяся вам по возрасту в матери, а вам все еще стыдно...

   — Почему бы вам не отвалить отсюда? — спросил я.

   Ее глаза вспыхнули, словно она только что поняла.

   — А-а, теперь ясно. Не стыдно, а страшно. В подобных ситуациях вы начинаете бояться.

   Она повернулась, что-то сказала старой врачихе, которая кивнула, и они вместе вышли из кабинета, прежде чем я смог что-нибудь сказать. Усталость куда-то отступила, но я понял, что ясно думать не в состоянии. Я чувствовал себя маленьким школьником, которого по непонятной причине унизили перед всем классом.

   Когда я натягивал остатки одежды, вернулась Мадам Ню с молодым офицером. В руке она держала листок бумаги, который и положила на стол.

   Потом взяла и протянула мне ручку.

   — А теперь подпишите, пожалуйста, это.

   Это был не один, а пять скрепленных листов, убористо покрытых китайским текстом.

   — Вы мне прочитайте: текст очень мелкий, а я забыл очки.

   — Ваше признание, — гаркнул офицер. — Описание действий в качестве английского наемника американской армии.

   Я на грубом английском, которого он не понял, сказал ему, что советую сделать с этой бумажкой. Поняла одна Мадам Ню.

   Она улыбнулась:

   — Боюсь, мистер Джексон, это физически невозможно. А это... вы в конце концов подпишете, я в этом не сомневаюсь, — времени у нас предостаточно. Все время, какое только есть...

   Она снова вышла, и молодой офицеришка велел мне следовать за ним. Мы прошли через территорию и вошли в здание монастыря: бесчисленные коридоры, вытертые, разбитые каменные ступени — и, к моему изумлению, электрический свет.

   Коридор, в который мы наконец попали, вел куда-то наверх, в темноту, и тут я услышал звук гитары.

   По мере нашего продвижения вперед звук становился все слышнее, и наконец кто-то запел глубоким, бархатистым голосом, заполнившим все вокруг:

   Сбирайтесь, сбирайтесь возле меня,

   Я поведаю, как это было.

   Отвернулась удача, уплыла, звеня,

   Крысу в шляпе моей позабыла.

   Дверь из массивного дуба охранялась двумя охранниками. Офицер вытащил ключик дюймов двенадцати и принялся обеими руками поворачивать его в замке.

   Камера оказалась удивительно большой, освещенной единственной электрической лампочкой. На полу лежал рисовый мат, и рядом стояли две деревянные койки.

   На одной из них сидел Сен-Клер, держа на коленях гитару.

   Прекратив наигрывать, он сказал:

   — Добро пожаловать в Итон, в Зал Свободы. Не слишком шикарно", но по сравнению со всеми остальными камерами здесь настоящий лондонский «Хилтон».

   Думаю, что счастливее меня в тот момент никого не было.

* * *

   Он вытащил пачку американских сигарет:

   — Такие курите?

   — Офицерский паек? — спросил я.

   Он покачал головой:

   — Как-то мои стражи расщедрились. Вообще они могут выдавать по пачке в день целый месяц, а затем вообще перестать, не объясняя причины.

   — Обработка по Павлову?

   — Именно, Идея совершенно проста, и вам следует к ней привыкнуть: они хотят подволочь вас на грань безумия, разорвать на части, а затем сложить так, как нужно им, У них даже психология и та марксистская. Считают, что у каждого из нас есть тезис — положительная сторона — и антитезис — сторона отрицательная. Если им удастся разобраться, где, как и что, считается, что можно будет растить любую из этих сторон, пока одна не станет главенствовать над организмом и психикой. Скажем, возобладала темная сторона, и вы начинаете сомневаться в том, чему вас учили, в правильности моральных устоев.

   — Похоже, что с вами им не слишком повезло в этих экспериментах.

   — Думаю, тут лучше сказать, что я стараюсь идти в другую от них сторону. — Он ухмыльнулся. — Но все-таки попыток они не оставляют, и наставник у меня самый лучший. Чен-Куен собственной персоной. Кстати, так они называют человека, допрашивающего вас, — наставник.

   — Я со своим недавно встретился. — Я рассказал ему о Мадам Ню и о том, что произошло в медицинском центре.

   Генерал внимательно выслушал, а когда я закончил, покачал головой:

   — Я с ней лично никогда не встречался. Правда, здесь не очень-то погуляешь и познакомишься, и за все время своего пребывания в этом лагере я ни разу не видел ни одного заключенного. Даже занятия в Идеологическом центре, где тебя накачивают в течение часа маоизмом и марксизмом, проводятся с глазу на глаз с инструктором — так я называю магнитофон. Сидишь себе в закрытой кабинке, с наушничками...

   Я удивился:

   — Если так, тогда почему же они поместили меня к вам?

   — Может, проверяют. — Он пожал плечами. — Чен-Куен вызвал меня, рассказал все, что можно, о вас и добавил, что с сегодняшнего дня вы будете моим сокамерником.

   — Должна быть какая-то цель во всем этом...

   — А то как же! Может быть, они хотят понаблюдать за нашими реакциями друг на друга. Две крысы в одной клетке. Мы для них животные.

   Я пнул ногой стул, подошел к одному из двух маленьких окон и уставился в дождь.

   Сен-Клер мягко произнес:

   — Ты, сынок, слишком напряжен. Чтобы выжить здесь, следует хранить железное спокойствие. А в твоем состоянии сломаешься при первом же повороте отвертки.

   — Но ты же не сломаешься, — огрызнулся я, — Черный Макс.

   Он вскочил с постели и пригвоздил меня к стене с такой скоростью, что я и не заметил, как он это сделал. Лицо его было совершенно бесстрастно, вырезано из скалы, лицо человека, могущего убить не моргнув глазом, лицо человека, делавшего это столько раз в своей жизни, что и припомнить трудно.

   Он очень медленно, голосом, похожим на остро отточенную бритву, приставленную к горлу, сказал:

   — Там, внизу, у них есть комнатушка, которую они называют Клеткой. Я бы описал тебе ее, но, боюсь, ты просто не поймешь, что к чему. Так вот, меня там держали в течение трех недель, а я, как видишь, вышел. Три недели в могиле, а я вышел даже из-под земли.

   Он отпустил меня и, развернувшись, с вытянутыми руками, как ребенок, улыбнулся — и словно солнце пробилось через бесконечный дождь.

   — Да, парень, ты бы видел их рожи в тот момент!

   — Но как? — поразился я. — Как это вам удалось?!

   Он предложил мне еще сигарету.

   — Просто следует быть крепким, как Гибралтарская скала. Уверенным в себе настолько, чтобы тебя ничто не смогло взволновать.

   — А как стать таким?

   Он откинулся на спинку кровати, положив голову на согнутую в локте руку.

   — Еще студентом в Гарварде я немного занимался дзюдо. После войны, в оккупационных войсках в Японии, продолжил занятия — только для того, чтобы провести время. После этого я узнал каратэ, а затем смертельное искусство айкидо. Теперь у меня черный пояс по обеим этим дисциплинам.

   Сказано это было спокойно, в качестве констатации факта, без похвальбы или напускной гордости в голосе.

   — А затем произошла забавная вещь, — продолжил генерал. — Меня отвели к дзенскому монаху восьмидесяти или девяноста лет. Человек, отведший меня к нему, имел черный пояс в дзюдо. В последовавшей демонстрации старик спокойно сидел скрестив ноги, а дзюдоист атаковал его со спины.

   — И что случилось?

   — Монах швырял нападавшего через себя снова и снова. Он затем сказал мне, что сила его исходит из основания рефлексоконтроля — что на Востоке называется вторым мозгом, — который развивается долгими медитациями и специальными дыхательными упражнениями. Все это является японским усовершенствованием древнего искусства борьбы китайского монастыря Шаолинь, в который оно было занесено буддистскими монахами из Индии.

   Генерал явно забыл обо мне.

   — И сколько же вы занимались этим? Что изучали?

   — Дзен-буддизм, конфуцианизм, таоизм. Я вызубрил все. Изучал китайские боевые искусства каждую свободную минуту в дзенском монастыре, находящемся в сорока километрах от Токио, в горах. Четыре года. Думал, что изучил все, когда оказалось, что я не знаю ничего.

   — К чему это привело?

   — Доводилось когда-нибудь читать «Дао-де-цзы», написанную Лао Цзы, Старым Мастером? — Он пожал плечами. — Нет, думаю, что не доводилось. Так вот Лао Цзы говорит, что если кто-нибудь хочет развиться, то сначала он должен сократиться. Если кто-то хочет подняться, то сначала он должен упасть. Если кто-то хочет взять, то сначала он должен отдать. Слабость может превзойти силу, а робость — злобу.

   — И что все это должно, черт побери, означать?

   — А то, что человек должен уметь полностью расслабляться, как кошка. Таким образом развиваешь чи. Это разновидность внутренней энергии. Когда она накопляется в тань-тьен — точке чуть ниже пупка, то переполняется природной силой, которая намного превосходит самую что ни на есть физическую силу. Есть различные дыхательные упражнения, помогающие развивать чи. Что-то типа самогипноза.

   Он объяснил мне одно из них, и все это показалось мне столь выморочным, что я решил было — тюремное заточение худо сказалось на умственных способностях генерала.

   Видимо, мысли отразились на моем лице, потому что Сен-Клер громко расхохотался.

   — Вы думаете, что я сошел с ума, не так ли? Да нет, мой мальчик, пока не сошел. До него осталось мили полторы. Если будешь слушаться меня, то получишь десятипроцентную гарантию того, что сможешь пройти через этот ад, не развалившись на составные части. А сейчас я бы на твоем месте поспал.

   Он перестал обращать на меня внимание, а, взяв издание «Цитатника» Мао Цзэдуна в мягкой обложке, погрузился в чтение. К этому времени я уже ничего не соображал, и даже несколько шагов до моей койки представились мне бесконечным путешествием.

   Соломенный матрас показался мне мягче пуховой перины, ощущение, когда усталые члены опустились на постель, доставило чуть ли не мазохистское наслаждение. Я закрыл глаза, помедлил на грани сна и стал понемногу съезжать во тьму, чувствуя, как все напряжение уходит из тела. Где-то в голове начал звонить колокол — жутким, кошмарным клацаньем, касавшимся обнаженных нервных окончаний, как оголенный электрический провод.

   Я понял, что Сен-Клер издал упреждающий крик, и тут дверь в камеру распахнулась и на пороге появился в сопровождении дюжины солдат, трое из которых примкнули к «Калашниковым» штыки, давешний молодой офицер. Вопя, словно ненормальные, они распластали Сен-Клера по стене. Остальные солдаты были вооружены дубинками.

   — Помни, парень, все, что я тебе говорил! — крикнул мне вслед Сен-Клер. Меня вышвырнули в двери, и офицер помог мне двигаться носком ботинка.

   Меня пинали и били всю дорогу: по коридору, затем вниз четыре пролета каменных ступеней, — и загнали в какой-то каменный тупичок, где я, скорчившись, как раненое животное, старался уберечь голову от беспрерывно падающих дубинок, закрывая в отчаянии ее руками.

   Затем меня в полубессознательном состоянии рывком поставили на ноги, сорвали одежду. Послышался непонятный говор, все поплыло, клацнула железная дверь, и я остался в одиночестве.

* * *

   Так бывает в те странные минуты, когда вы просыпаетесь в полнейшей темноте в половине третьего утра и тут же укутываетесь поплотнее в одеяло, заполненные ощущением смертельной опасности, ужаса, неподвластного пониманию, поджидающего вас в дальнем конце комнаты.

   Только на сей раз все было по-настоящему. И нельзя было завернуться в одеяло. Сен-Клер выжил здесь три недели. Три недели. Вечность казалась мгновением по сравнению с этим сроком.

   Я сделал неуверенный шаг вперед и врезался в каменную стену. Затем отступил на два шага назад и дотронулся до другой стены. Еще три в сторону и четыре шага в другую привели меня обратно к железной двери.

   Каменная могила. Утроба. И холод. Невероятный холод. Внизу у двери — крысиная щелка, сквозь которую пробивается желтый свет. В нее просунули что-то типа кастрюльки, и щель исчезла.

   В кастрюльке оказалась вода — свежая, холодная. Я немного отпил, затем скорчился возле двери и стал ждать.

* * *

   Постепенно я впал в забытье и проспал, видимо, довольно долго, что было неудивительно, если принять во внимание то, через что мне пришлось пройти. Я проснулся все в той же полнейшей темноте.

   Мне нужно было сходить в туалет, и я замолотил — безо всякого эффекта — по металлической двери и наконец пристроился в одном из углов камеры. Подобные отправления не могли смягчить пребывания в этом замечательном месте.

   Сколько времени прошло? Четыре часа? Десять?

   Я сидел, напряженно стараясь уловить хотя бы звук, которого так и не последовало, и наконец понял, что сейчас половина третьего утра и там, в углу комнаты, меня снова дожидается тот самый безымянный ужас, который кладет конец всему на свете.

   Мне хотелось орать. Но я сдержался. И начал отражать его атаки. Для начала в ход пошла поэзия: я принялся декламировать вслух, но это не принесло облегчения, потому что голос мой, казалось, принадлежит какому-то другому человеку, и это встревожило меня еще сильнее. Затем я постарался припомнить прочитанные мной книги. Солидные, знаменитые тома, одно перечисление которых займет кучу времени. Я хорошо помнил «Оливера Твиста» и мог процитировать «Великого Гэтсби» почти слово в слово, а вот на «Дэвиде Копперфильде» застрял.

   Примерно в то же самое время я принялся вспоминать Сен-Клера, потому что, как только речь заходила об американских воздушно-десантных войсках, всплывало его имя: он был для нас легендарной личностью. Генерал и его история входили в обучение новобранцев точно так же, как и прыжки с парашютом или разбор и сборка вслепую винтовки М-16.

   Бригадный генерал Джеймс Максуэлл Сен-Клер был личностью выдающейся. Сын негритянского миллионера, сделавшего свой первый миллион на страховке, никогда не оборачивался назад и не жалел о сделанном. Никаких серебряных ложек — чистейшее восемнадцатикаратное золото. Гарвард — все самое лучшее, — а затем вступление в ряды воздушно-десантных войск в сорок первом.

   Будучи сержантом, он попал в плен в Италии. Бежал, сражался с партизанами в болотах реки По, взял под командование четыреста человек, задержавших продвижение немецкой пехотной дивизии на три дня. За что получил чин офицера и через год стал капитаном. Высадился в Бретани за неделю до наступления союзных войск с подразделениями британских воздушно-десантных соединений.

   Медаль Чести он получил в пятьдесят втором году в Корее. Когда подразделение диверсантов не смогло подорвать мост, по которому должны были пройти вражеские войска, Сен-Клер сделал все лично. Взорвал гранатами. Практически никто в американской армии не удивился, когда его выловили из воды живым.

   Вкус к жизни у него был просто потрясающий.

   Женщины, выпивка и еда — именно в таком порядке, но, оглядываясь назад, я вижу, что самым главным для него всегда оставалось действие и огромная сцена, на которой он мог появляться.

   Черт, но я бешено замерз и уже трясся, чувствуя, как конечности безостановочно дергаются. Я обхватил себя покрепче руками, но понял, что толку от этого маловато. Видимо, именно в тот момент я вспомнил слова Сен-Клера и даже пару строк из какого-то даосского стихотворения, которое он цитировал: «В движении будь водой, в остальном — зеркалом».

   Терять мне было абсолютно нечего — это понятно, поэтому я сел по-турецки и сконцентрировался на точном воспроизведении дыхательных упражнений, которые мне показывал генерал. Методу развития загадочного ч и, о котором он рассказывал.

   Я постарался как можно глубже расслабиться, вдыхая воздух через ноздри, а выдыхая ртом. Зажмурил глаза — что в данной обстановке не имело особого значения — и прикрыл правое ухо левой рукой. Через пяток минут я поменял руки местами: прикрыл левое ухо правой рукой. Через следующие пять минут я заблокировал оба уха, перекрестив руки.

   Все это казалось невероятной глупостью, даже если техника и была разработана несколько тысяч лет назад, если верить словам Сен-Клера, но, по крайней мере, конечности мои перестали трястись, а звук вылетающего изо рта дыхания казался удивительно мирным. Я больше не придавал значения ледяному каменному полу и холоду, а как бы парил в прохладной темноте, вслушиваясь в собственное дыхание.

   Словно шорох набегающих на берег волн, словно шелест листьев в осеннем лесу, словно перешептывание мертвых полей. Словно... ничто.

* * *

   Меня держали в подвале восемь дней — за это время я окончательно ослаб. Применяя технику, продемонстрированную мне Сен-Клером, я мог по собственному желанию впасть в транс, выходя из него, как оказывалось позже, через пятнадцать — двадцать часов.

   В течение всего этого времени у меня не появилось ни одного человека, я не услышал ни единого голоса. Ни разу за время моего бодрствования я не заметил светящейся щели, хотя несколько мисок воды говорили о том, что, видимо, ее открывали, когда я пребывал в трансе. Еды не давали.

   К концу этого срока условия стали ужасающими. В камере воняло — по понятной причине, — как в канализации, а я чувствовал себя легоньким, как пушинка. К тому же сознание не указывало на присутствие снов, мыслей, чего угодно — до самого конца, когда мне привиделся самый жуткий в жизни сон.

* * *

   Я лежал на маленькой кровати, совершенно голый, лился полусвет. Значит, это не Клетка, потому что я снова мог видеть. Видеть бледный, рассеянный, золотистый поток, окружающей все вокруг. Было тепло. Меня окутывало тепло, и неудивительно, потому что комната тонула в паре.

   Раздался голос — слегка искаженный, словно эхо, донесшееся издалека:

   — Эллис? Ты где, Эллис?

   Я поднял голову и увидел, что примерно в ярде от меня стоит Мадам Ню. На ней были форменная юбка и высокие ботинки, но гимнастерку она сняла. Под ней оказалась простая хлопчатобумажная рубаха.

   Рубаха намокла от поднимающегося кверху пара, и я увидел расцветающие на кончиках грудей соски, а затем стали видны и сами груди: словно по мановению волшебной палочки, материя растворилась — и верхняя часть туловища женщины обнажилась.

   Это показалось мне самым эротичным, что может быть на свете, и вид тела наэлектризовал атмосферу настолько, что мое тело ответило на безмолвный призыв. Мадам Ню подошла к моей постели, склонилась и положила руку на меня.

   Я постарался отодвинуться, но женщина улыбнулась и произнесла все тем же далеким, искаженным голосом:

   — Но, Элис, здесь же абсолютно нечего стыдиться и бояться. Нечего.

   Она расстегнула молнию на боку форменной юбки и выскользнула из нее. Под ней оказались хлопчатобумажные трусики, так же, как и рубаха, мокрые от пара. Она, ничуть не стесняясь и не задумываясь, сняла их, затем села на краешек кровати и расстегнула рубашку.

   Груди у нее были круглые и полные, мокрые от испарений, невероятно красивые. Меня трясло, словно лист под ударами бури, когда она наклонилась и прижала к ним мое лицо.

   — Бедненький Эллис. — Голос отражался от тумана. — Бедный маленький Эллис Джексон. Никто его не любит. Никто. — Тут она отодвинулась так, чтобы посмотреть мне в глаза. — Но я люблю тебя, Эллис, правда. Люблю.

   Она откинулась на спину, раздвинув ноги, чтобы принять меня, и рот ее был слаще вина, а огонь моей спермы вонзился в нее с такой силой, что она не выдержала и закричала. Я тоже.

   От этого крика я и очнулся в темноте Клетки, вонь ударила в ноздри, я стоял и орал, сметая темные силы, возникшие на моем пути.

   Раздался грохот засовов, и через секунду дверь распахнулась и в камеру хлынула волна желтого света.

   Они все стояли за дверью: молодой офицер и его люди, полковник Чен-Куен и Мадам Ню за его спиной — очень подтянутая, при полной униформе, включая и остроконечную фуражку с красной звездой во лбу. Выглядела она бледной и шокированной. Нет, больше того — измученной, в отличие от Чен-Куена. Этот был заинтересован: как же я вынес все, что выпало на мою долю, — бесстрастный ученый.

   Я стоял, покачиваясь из стороны в сторону, пока они возились с находящейся рядом с моей камерой дверью. Когда она отворилась, из нее хлынула темнота, а затем появился Сен-Клер.

   Его тело напоминало статую Колосса Родосского, вырезанную из черного дерева, на лице написана невыразимая гордость. Нагота его явно не смущала. Увидев, в каком я состоянии, он двумя широкими шагами пересек коридор и подхватил меня, когда я начал заваливаться назад.

   — Нет, Эллис, не сейчас. Не сейчас, раз уж ты зашел так далеко, — сказал он. — Мы сами дойдем до Медицинского центра и будем вести себя, как подобает мужчинам.

   Эти слова влили в меня порцию бодрости, а сильная рука поставила вертикально. На своих двоих мы поднялись по лестнице, вышли в главные ворота, пересекли территорию лагеря и вошли под жидким дождичком в Медицинский центр.

   Стоял серый холодный вечер.

   После этого нас разделили, и я очутился в маленькой комнатке, завернутый в огромное полотенце после приема горячего душа. Появилась врачиха, быстро осмотрела меня, сделала укол в правую руку и вышла.

   Когда дверь снова щелкнула замком, я лежал на койке, уставившись в низкий потолок. Возле кровати появилась Мадам Ню. В глазах ее стояли слезы, когда она опустилась на колени и взяла меня за руку:

   — Эллис, я не знала, что они так с тобой поступят. Не знала.

   По какой-то не очень понятной причине я ей поверил, может быть потому, что ни разу в жизни мне не было так приятно оттого, что надо мной плакала женщина.

   Я сказал:

   — Все в порядке. Ведь я в конце концов не развалился на части, не правда ли?

   Она беспомощно зарыдала, прижимаясь лицом к моей груди. Я принялся очень осторожно гладить ее по волосам.

* * *

   Следующие недели превратились в странную фантастическую череду, к которой я очень быстро привык. Я все так же сидел в одной камере с Сен-Клером, и каждое утро, ровно в шесть, нас вдвоем отводили в Идеологический центр. Там нас рассаживали по крошечным кабинкам, выдавали наушники, и начиналось прослушивание бесконечных магнитофонных лент.

   Теоретическая болтовня касалась одного и того же. Сначала Маркс и Ленин, а затем Мао Цзэдун — до тех пор, пока его болтовня не начинала сочиться у нас из ушей. Практически ничто не задерживалось в моей голове, хотя годы спустя я вдруг стал замечать, что спорю, применяя марксистскую терминологию. В этом отношении мне сильно помогал Сен-Клер. Именно он указал мне на несоответствия и неточности работ Маркса. А также заимствования. Например, все, что немецкий еврей написал о войне, было почерпнуто из известной работы Сунь-Цзы «Искусство воевать», написанной в пятисотом году до нашей эры. Как говорили иезуиты, раз украл — все украл, поэтому с тех пор я никогда не придавал значения работам этого «великого» человека.

   Пять часов в день отводилось изучению китайского языка. В одном из разговоров Чен-Куен сказал, что это должно сблизить нас, помочь достичь взаимопонимания, — объяснение, не имевшее для меня ни малейшего смысла. Но я всегда неплохо справлялся с языками, к тому же это было неплохим времяпрепровождением.

   Каждый день устраивались длительные «инструктажи» с Мадам Ню, о которых Сен-Клер просил меня подробнейшим образом рассказывать вечером. Генерал обучал меня каратэ и айкидо, подробно останавливаясь на длительных и сложных дыхательных упражнениях. Все это должно было послужить на пользу моему здоровью и помочь нам в один прекрасный день «ломануться отсюда» — такова была любимейшая фраза Сен-Клера.

   Он был оригинальнейшим из людей. Он прекрасно знал философию, психологию, разбирался в военной стратегии, начиная с Сунь-Цзы и By Чи и заканчивая Клаузевицем и Лидделем Хартом, читал наизусть огромные отрывки из литературных и поэтических произведений в особенности, к которым испытывал глубочайшее почтение. Он настаивал на том, чтобы мы разговаривали между собой по-китайски, и даже обучал меня игре на гитаре.

   Своей брызжущей через край энергией он заполнял каждую минуту своего и моего существования. Сен-Клер напоминал мне посаженного в клетку тигра, ждущего момента, чтобы совершить смертельный прыжок.

   Я как-то попытался охарактеризовать его, но смог подобрать лишь такие эпитеты, как остроумный, привлекательный, смелый, совершенно неразборчивый в средствах, аморальный. Все, что я знал и во что до конца верил, так это то, что он был самым завершенным из тех людей, которые встречались на моем пути. Если кто и жил совершенно спонтанно, следуя за тропкой, высвечивающейся в данную секунду перед глазами, так это был генерал Сен-Клер.

* * *

   Самой странной составляющей всего этого периода была моя связь с Мадам Ню.

   Каждый день меня приводили на второй этаж монастыря, в ее кабинет. Возле дверей всегда стояло двое охранников, но в комнате мы были одни.

   Это было очень удобное помещение — к моему удивлению, — хотя теперь я думаю, что все дело было в обстановке. На полу — китайские коврики, современный стол и крутящиеся кресла, шкаф для бумаг, акварели на стене и еще — крайне практичная кушетка, какие стоят в кабинетах психотерапевтов. Обитая черной кожей.

   С самого начала стало ясно, что это психоаналитические сеансы. Что Мадам Ню должна залезть мне в печенки.

   Не то чтобы я очень возражал, потому что сеансы моментально превратились в игру в вопросы и ответы — мои ответы, — ведь играть мне очень нравилось, так же как и находиться подле Мадам. Быть рядом.

   С самого начала она была несколько отстранение и спокойна, сразу настояла на том, чтобы называть меня Эллисом, и ни словом не обмолвилась о срыве возле моей постели в тот вечер, когда меня выпустили из Клетки.

   Но я никак не мог избавиться от того странного сна, эротической фантазии — такой правдоподобной, что даже, когда Мадам Ню просто вставала и потягивалась или отходила к окну, положив руку на бедро, эти жесты пробуждали во мне дикую страсть и пульс толчками рвал вены на руках.

   Большинству вопросов я не сопротивлялся. Детство, отношения с дедом, школьные годы, в особенности проведенные в Итоне, приводили ее в восхищение. Ее удивило, что опыт Итона не превратил меня в воинствующего гомосексуалиста, и, задавая «тонкие» и несколько абсурдные вопросы о мастурбации, она добивалась только того, что я начинал хохмить изо всех сил.

   Таким образом прошел целый месяц, и мне наконец стало казаться, что Мадам становится все более и более нетерпеливой. Как-то она резко поднялась на ноги после очередной сальной шуточки, сняла гимнастерку и отправилась к окну, где и встала в тусклом полуденном свете. Такой рассерженной я ее никогда не видел.

   С моего места было видно, что ее груди очень хорошо смотрятся без такой «западной» части туалета, как бюстгальтер, и я наблюдал за тем, как напрягаются соски и как солнце просвечивает сквозь тонкую материю.

   — В каждом мужчине, Эллис, уживаются три человека, — сказала она. — Тот, кем мужчина кажется окружающим, тот, которым он кажется самому себе, и тот, которым он является на самом деле. Твоя главная ошибка состоит в том, что ты пытаешься составить мнение о человеке по его внешнему облику.

   — Вы уверены? — переспросил я иронично.

   Она развернулась в ярости, но сумела сдержаться и прошла к дверям.

   — Пошли.

   Далеко идти не пришлось. Через дверь, ведущую на галерею, расположенную над центральной частью старого храма. В дальнем конце зала стояла статуя Будды, мерцали свечи, слышался приглушенный говорок молящихся дзенских монахов в желтых сутанах.

   Мадам Ню произнесла:

   — Если я спрошу, кто является командующим гарнизоном Тай Сон, ты ответишь, что полковник Чен-Куен из Народной Китайской Армии.

   — Ну и что?

   — В настоящий момент командующий находится там, внизу.

   Монахи поднялись на ноги, и я разглядел среди них величественного аббата в шафрановых одеждах. Прежде чем отправиться к статуе, монах взглянул наверх и посмотрел прямо мне в глаза. Полковник Чен-Куен.

   Молча мы вернулись в кабинет Мадам Ню.

   — На самом деле все сложнее, чем кажется на первый взгляд, даже сам Эллис Джексон.

   Я ничего не ответил. Пришел вестовой с обычным чайником полуденного китайского чая и тоненькими фарфоровыми чашечками. Чай замечательно освежал уставшую голову. Женщина без слов передала мне чашку, и я сделал первый долгий глоток со вздохом наслаждения... тут же сообразив, что попал в беду.

   Я соскользнул в очередную временную щель, увидев, как руки застыли в пространстве. Вестовой появился вновь, искаженный, как в кривом зеркале, а Мадам Ню открыла ящик стола и вытащила несессер, в котором находилась целая обойма иголок для шприца.

   Голос ее донесся откуда-то издалека, но с удивительной ясностью:

   — Боюсь, Эллис, что мы топчемся на месте, а время у нас ограничено. Придется применить другую методу. Больно не будет. Обычные уколы. Вначале — пентатол, то, что вы называете — ошибочно — наркотиком правды. — Я не почувствовал ни малейшей боли, когда игла вонзилась в руку. — А затем небольшая доза метедрина.

   Я знал, как должна подействовать подобная смесь. Хиппи в Нью-Йорке называли ее «скорость». Смертельная скорость, так, кажется?

   Я поплыл и через секунду увидел самого себя, сидящего в кресле. Мадам Ню придвигалась со своим креслом поближе, вестовой выходил из кабинета и закрывал за собой дверь. Иногда я понимал, что отвечаю, иногда разговор сильно смахивал на шорох волн на далеком берегу, но я все говорил и говорил, не переставая, и над всем этим витала с пугающей правдивостью одна мысль. Как та, в Клетке...

   Хельга Йоргенсон на самом деле была не француженкой и даже не финкой — только по мужу, — а шведкой и приехала в дом моего деда в Чилтерне, когда мне только-только стукнуло четырнадцать лет. Овдовев в предыдущем году, эта тридцатипятилетняя северянка обладала шикарными пепельно-белыми волосами и, как чудилось распаленному мальчишечьему воображению, самой соблазнительной фигурой на свете. К тому же у нее был превосходный характер: она всегда улыбалась и всегда у нее находилось для меня время.

   Мы проводили друг с другом бессчетные часы. У меня постоянно болело горло из-за воспаленных гланд, поэтому врач предписал мне сидеть дома, а не бродить по школе с температурой.

   Это было счастливейшее лето в моей жизни, ибо деда вызвали на англо-американскую военную конференцию в качестве советника по спорным вопросам, что призвало его сначала в Лондон, а затем в Вашингтон на целый месяц.

   Я обучал Хельгу верховой езде, мы играли в теннис и подолгу бродили по окрестностям, валялись в траве, ели бутерброды и говорили, говорили без конца. Так я еще ни с кем в жизни не разговаривал. Для меня наступила пора расцвета, а она была красивой чувственной женщиной, привыкшей к обществу мужчин и только что потерявшей любимого мужа.

   Хельга обычно целовала меня на ночь и трепала по щеке, что сотрясало мое тело дрожью наслаждения. Эти ее материнские ласки да еще запах наполняли мои сны эротическими фантазиями, вполне нормальными для моего возраста.

   В тот июльский вторник, когда разразилась гроза, стояла немыслимая жара, воздух застыл и даже птицы не щебетали. Хельга покачивалась в гамаке под буками в бикини и старой соломенной шляпе. Я лежал рядом на траве и в четвертый раз за месяц перечитывал «Великого Гэтсби» Скотта Фицджеральда.

   Странно, как всякие мелочи прочно удерживаются в памяти: божья коровка на моей руке, пот на лице и вид ее тела сквозь паутину гамака, когда я перевернулся на спину.

   Одна рука свесилась через край, пальцы безвольно разжаты. Повинуясь безотчетному импульсу, я потянулся к ним. Хельга находилась в полудремотном состоянии, что и объяснило ее ответную реакцию.

   Пальцы сомкнулись на моих, и живот будто воздухом надули, выкачав из него все, кроме страха. Да, страха, а не наслаждения. Я медленно, полубессознательно встал, ведомый ее рукой.

   Она сняла лифчик от бикини — из-за жары, как мне кажется, — и лежала, надвинув соломенную шляпу на глаза. Пучок бледного полуденного света зажег ее груди огнем.

   Меня начало трясти, и боль, боль в соответствующих местах, стала просто невыносимой. Хельга лениво улыбнулась, полуоткрыв глаза, которые внезапно, словно она только теперь поняла, что происходит, распахнулись широко-широко.

   Она высвободилась и, не смущаясь, прикрылась лифчиком. Затем привстала, чтобы застегнуть пуговку на спине.

   — Я дремала.

   Меня трясло, и, увидев это, Хельга нахмурилась и взяла мои руки в свои.

   — Прости, — только и смог промямлить я.

   — Но ведь это же глупо, — откликнулась женщина. — В этом не было ничего дурного, Эллис, ничего такого, о чем бы стоило сожалеть. Тебя потянуло к хорошенькой женщине, к ее телу, — это понятно и совершенно нормально.

   Я не очень-то ей поверил, потому что было ясно, что никакие отговорки в этом деле не помогут, точно так же как и утомительные игры в регби и бесконечные холодные души. Я мучительно искал какую-нибудь подходящую фразу, но был спасен самим небом. На протяжении последних нескольких часов гром порывался устроить нам ловушку и расколоть горизонт, и вот наконец он разверз небеса прямо над нами, и тут же хлынул проливной дождь.

   Хельга рассмеялась и, перекрывая грохот, прокричала:

   — Давай-ка, Эллис, наперегонки. К дому!

   В ту же секунду она выскочила из гамака и, прежде чем я сумел сорваться с места, уже бежала в нескольких ярдах впереди — желтая вспышка в серой занавеси.

   — Опоздал! — крикнула она, взбежав по ступеням и исчезая в холле.

   В доме было тихо — базарный день. Повар уехал в город с самого утра. Я медленно взошел по ступеням, стараясь перевести дыхание, а потом вошел в ее спальню.

   Хельга стояла перед трюмо, вытирая мокрые волосы огромным купальным полотенцем. Обернувшись, она рассмеялась:

   — Ну и видок у тебя. Дай-ка сюда...

   Она быстро вытерла потеки грязи с моего тела, а затем принялась подсушивать полотенцем волосы, покачивая издевательски головой:

   — Бедный Эллис. Бедный маленький Эллис Джексон.

   Бледно-желтое бикини намокло от дождя и так прилипло к телу, будто его и вовсе не было, но я думал не о нем. Видимо, мне надоело быть малюткой Эллис ом.

   Я неуклюже поцеловал ее безо всякого намека на ответную реакцию. Улыбка погасла. Она не рассердилась, просто погрустнела.

   То, что случилось дальше, видимо, зависело от многих слагаемых, и ее — как и меня — нельзя полностью винить в происшедшем. Все было против нас. Мне казалось, что в каком-то смысле она меня любила. В ней тоже проснулась жажда, но мою она не заметить не могла. Все было очень символично: никто и никогда не предлагал мне такой откровенной и безоглядной любви.

   Она поцеловала меня очень неторопливо: ее рот раскрылся, как цветок, чтобы я смог почувствовать ее язык. Боль в паху стала просто невыносимой.

   Я попытался было отодвинуться, но она удержала меня и положила руку мне...

   — Здесь нечего стесняться. Совершенно...

   Остальное смахивало на сон в такой же степени, как и все ему предшествовавшее. Она была так нежна, так спокойна. Сняла бикини, вытерлась насухо, затем проделала то же самое со мной. Я трясся как в лихорадке, когда она потянула меня к постели и, завалившись на спину, прижала мое лицо к своей груди.

   — Бедняжка Эллис. Бедный малыш Эллис Джексон. Никто его не любит. Никто, кроме меня.

   А затем ее рот впился в мой, бедра распахнулись навстречу, впустили меня, и я вошел с таким наслаждением, с таким безумным огнем в крови, что закричал.

   Я привстал на руках, оседлав ее, как буйволицу, — и увидел в трюмо тройное отражение стоявшего в дверях деда с гневом Господним на лице и любимой палкой из терновника в руках.

   Дубинка опустилась мне на спину раз, затем второй и сломалась, когда мне удалось вырваться.

   — Ты маленькое грязное животное! — ревел он. — Убирайся отсюда! Убирайся!

   Я старался улизнуть от его гнева, чувствуя себя втоптанным в грязь. Хельга пыталась встать. Дед тыльной стороной ладони ударил ее по лицу.

   — Значит, ты так мне отплатила? — завопил он. — Наставила мне рога с моим же собственным внуком?!

   Больше я ничего не слышал, потому что дед выкинул меня за дверь и закрыл ее. Я услышал, как щелкнул замок, и пополз в свою комнату.

   Что между ними произошло, я никогда не узнаю. Тем же вечером Хельга отправилась в Лондон, а я на следующий день в Итон. Мало ли что там говорил врач.

   Больше я эту женщину не видел.

* * *

   Когда я очнулся, то все еще наполовину находился под действием наркотика.

   — Наставила мне рога с моим же собственным внуком! — кричал голос. — Наставила мне рога с моим же собственным внуком!

   Казалось, Мадам Ню пребывала в полном восхищении. Потрепав меня по подбородку, она наклонилась ближе и произнесла:

   — Ведь ты впервые вспомнил целиком этот кусочек, разве не так?

   Я кивнул и скучным голосом проговорил:

   — И что же это означает?

   — Да то, что она жила с твоим дедом. Это объясняет все. Например, ее возраст. Ты говорил, что она была не просто девкой по вызову, но зрелой женщиной. Видимо, твой дед выбирал ее очень осмотрительно. Его ярость — это ярость старого быка, увидевшего, что молодой берет себе то, что он всегда считал своим. Потому-то он никак не мог тебя простить.

   — У меня во рту, как в пересохшем колодце, — промямлил я.

   — Так всегда. — Она налила в стакан воды. — Ты на меня не сердишься?

   Заглотнув примерно с пинту, я вытер рот.

   — А с какой стати? Чтобы заставить вспомнить, ты меня кое-чему научила. С какой стати мне стыдиться этого старого сластолюбца?

   Мадам спокойно произнесла:

   — Твоя сексуальная жизнь была далека от удовлетворительной, правда?

   — Еще бы, — согласился я. — Меня влечет любая юбка, а потом начинает грызть стыдоба. Да и в постели я — как было неоднократно замечено — второсортное барахло.

   — Думаешь, что настало время измениться?

   — Сама ведь лучше знаешь. Ведь это ты начальник...

   Она медленно покачала головой:

   — Ты ошибаешься...

   Пока она подходила к двери и запирала замок, я не до конца понимал, что именно она имела в виду. Мадам развернулась, и заходящее солнце впустило ей в глаза — темные-темные — золотые искорки. Она пошла прямиком ко мне, расстегивая рубашку.

   — Бедняжка Эллис, — произнесла она мягко. — Бедный маленький Эллис Джексон. Никто его не любит. Никто, кроме меня.

   И когда я взял ее — на столь заботливо подставленной психиатрической кушетке, — то вновь очутился в спальне Хельги. По высушенной земле молотил дождь, растекаясь по стеклам освежающим душем. И снова меня захватил, смешавшись со звериной, дерущей душу радостью, страх: сердце забухало в ожидании Божьей кары, долженствующей ворваться через дверь. Но на сей раз не было Немезиды, не было безотчетного ужаса. На сей раз я испытал самое чудесное наслаждение, какое только может быть.

   Мадам Ню подавила крик из-за дежурившей за дверьми охраны, подавилась моим именем, но с моих губ сорвалось имя Хельги, и в момент высочайшего наслаждения именно Хельгу я брал с боем, как крепость.

* * *

   Сен-Клеру я ничегошеньки не рассказал. Потому что где-то в подсознании звучало его предупреждение об используемой китайцами технике. Найти антитезу человека, его слабину, то, чего он стыдится, и выставить это на всеобщее обозрение, пока антитеза не превратится в доминанту его личности.

   Но ведь Мадам Ню сделала совершенно не то. Она вскрыла мою кровоточащую рану и показала ее мне, для моего же блага. Почему я даже не стал над этим размышлять? Не знаю. Но события последующих нескольких недель привели меня к единственному заключению.

   На следующий день, когда меня привели на очередной сеанс, Мадам Ню была спокойна и корректна, не подавая даже намека на то, что вчера между нами что-то произошло. Что же касается меня, то я горел от одной мысли о ней. И это было понятно.

   Мадам мерила комнату шагами, бубня что-то из марксистской диалектики.

   — Как видишь, Эллис, — говорила она, — мы должны выиграть, а вы — проиграть. Сама история против вас.

   Меня не слишком интересовали марширующие под знаменами коммунистические колонны, и она остановилась всего в нескольких футах от меня, положив руку на стол.

   Я резко притянул ее к себе, посадил на колено и страстно поцеловал в рот, поймав в ладонь напрягшуюся грудь. Она прижалась ко мне, ее рука скользнула по шее вниз, а затем встала и, подойдя к двери, закрыла ее на замок.

* * *

   С того самого дня мы оба очутились на крючке: я и она. С каждым днем разговоров становилось все меньше, зато активность на кушетке возрастала. Мадам полностью занимала мои мысли, поэтому я не был способен сконцентрироваться на чем-нибудь ином.

   Сен-Клер ничего не мог с этим поделать, хотя и понимал, что что-то происходит. Несколько раз он пытался выспросить, в чем дело, — пытаясь сделать это ненавязчиво, — но я настойчиво продолжал объяснять, что, мол, все в порядке.

   — Нельзя им доверять! — шипел генерал яростно. — Надеюсь, хотя бы это ты понимаешь? Она одна из них, и поэтому нельзя доверять ей.

   Но я ему не верил и, как бестолочь, плелся, закрыв на все глаза к концу, который не замедлил наступить.

   Стоял жаркий, душный день конца мая, и все в природе жаждало наступления периода муссонов. Мадам Ню казалась призрачно далекой, отстраненной, встревоженной, хотя и отрицала это, когда я поинтересовался ее состоянием.

   Черт, ну и пекло! Прямо затишье перед бурей. Наши тела липли друг к другу, и все-таки она прижималась ко мне с безумной страстью и спрашивала снова и снова, закрыв в экстазе глаза, люблю ли я ее, чего никогда не делала раньше.

   Она, как обычно, закрыла дверь — в этом я был уверен, и все-таки почуял слабейший ветерок, начавший поддувать, — слишком поздно.

   Длинный бамбуковый шест, используемый в качестве тренировочного меча в кендо, легонько дотронулся до моего плеча. Мадам Ню с полными ужаса глазами уперлась мне в грудь обеими руками и отпихнула меня.

   В центре кабинета стоял Чен-Куен в одеянии буддистского аббата, вытянув вперед шест кендо. Дверь была раскрыта настежь. Когда Мадам Ню поднялась, я постарался встать между ними, защищая ее.

   — Дорогой мой Эллис, — сказал Чен-Куен. — Это совершенно необязательно. То есть — совершенно.

   Я повернулся к ней. Женщина успела надеть юбку и застегивала рубашку. Лицо ее было абсолютно спокойным: ни страсти, ни страха — ничего.

   Ничего.

   Насколько глупо выглядит мужчина без штанов. Я натянул свои, трясущимися пальцами застегнул ремень, чувствуя, как правда встает во рту как желчь.

   — Все было подстроено, — сказал я. — До последнего шага.

   — Разумеется, — сказала Мадам.

   А затем меня пронзила еще более кошмарная догадка.

   — Тот сон, в Клетке, — комната, заполненная паром...

   Она улыбнулась с таким выражением удовлетворения, которое я никогда ей не прощу. Я изо всей силы врезал ей по губам, а мгновение спустя Чен-Куен выдал основной удар до деревянным мечом по моей голове, который едва не разнес мне череп вдребезги.

   Но, несмотря на это, потребовалось трое охранников для того, чтобы спустить меня вниз, на территорию лагеря. В тот же самый момент, когда Сен-Клер выходил из Медицинского центра в сопровождении единственного стража, один из моих «сопровождающих» как раз ткнул мне прикладом под ребра.

   На мгновение я просто взбеленился, возненавидев все живое, и вдребезги разнес поганцу половину грудной клетки локтевым ударом.

   На призыв Чен-Куена из монастыря выбежало не менее полудюжины свежих охранников, которые моментально сгрудились подле меня. И тут раздался свежий голос: словно призывный клич, словно горн, протрубивший на рассвете, он предварил падение Иова — Черный Макс был великолепен.

   Я использовал все, чему он меня обучал. Короткие, разрушающие, ввинчивающиеся в тело врага кулаки, удары, концентрирующие энергию чи до такой степени, что внутренние органы распадались до основания, рубящие — разбивающие кости, все это было... но, к сожалению, конец был предрешен.

   Думаю, что именно приклад АК-47 поверг меня наземь, посреди крутящихся и прыгающих ног. Сен-Клер продолжал сопротивляться, я слышал его голос, но потом он отдалился, стал затихать...

   Я пришел в себя в полутьме: жидкий свет, как еврейский суп, лился сквозь зарешеченное окно. Застонав, я почувствовал какое-то движение рядом, и тут же появился Сен-Клер.

   — Ничего, сынок. Расслабься. Все будет в порядке.

   Послышался грохот жестяной посудины, я приподнял голову, поддерживаемый его рукой, и выпил несколько глотков воды. Мне казалось, что череп увеличился раза в два.

   Мне захотелось кое-что выяснить, и Сен-Клер, почувствовав мой немой вопрос, ответил:

   — По крайней мере, я не вижу переломов...

   — Где это мы?

   — Карцер на первом этаже. Что там сегодня случилось?

   Я не мог более уклоняться и рассказал все в подробностях.

   Когда рассказ был завершен, генерал покачал головой:

   — Черт побери, парень, ну почему же ты мне раньше ничего не сказал? Я же предупреждал! Она тебя не освобождала. А, наоборот, приковывала еще сильнее.

   — И что дальше? — спросил я.

   — Спроси чего полегче. — Он пожал плечами. — Через пять минут узнаем.

   Услышав в его голосе незнакомые нотки, я приподнялся на локте:

   — Что вы имеете в виду?

   — А то, что один из вертухаев помер примерно час назад. У него была разорвана селезенка.

   Я глубоко вздохнул:

   — Ты очень хорошо меня обучил, Макс.

   — Ни фига подобного, — ответил он. — Наоборот, плохо. Хотя... это и я мог постараться. Теперь уж не узнаем.

   Я медленно проговорил:

   — Ты хочешь сказать, что на сей раз нам не отвертеться?

   — С нашим обучением все равно ничего не вышло, — вздохнул генерал. — Так что стараться особо не стоит, если принять во внимание то обстоятельство, что мы с тобой уже давно покойники.

   Продолжить столь полезную дискуссию о столь животрепещущих проблемах нам не удалось, потому что буквально через секунду дверь распахнулась и охрана увела Сен-Клера.

* * *

   Молодой офицер крикнул, чтобы мы остановились. Его голос смыл дождь. Мы стояли и ждали, пока он осматривался. Похоже, места здесь было немного, но такой пустяк его вряд ли смутил. Он выбрал местечко на дальнем конце прогалины, отыскал пару проржавевших лопат, которым пришлось немало поработать за свою жизнь, и отошел с двумя охранниками покурить под деревья, оставив с нами одного.

   Времени почти не осталось, работа была несложной. Земля в этом месте оказалась суглинистой, копалась легко. Дождь тоже помогал. Почва отделялась целыми пластами, и, прежде чем я понял, что делаю, уже по колено стоял в собственной могиле. Да и Сен-Клер не отличался особой сообразительностью. Копал так, словно в конце работы его ждал приз, и успевал трижды вышвырнуть полные лопаты суглинка там, где я — всего одну.

   Дождь внезапно замолотил с бешеной силой, смывая остатки надежды. Я должен был умереть. Мысль поднималась из желудка в горло мутной волной желчи. Стенка моей могилы из-за сильного дождя поползла вниз, и наружу выглянула полусгнившая рука со скрюченными пальцами.

   Вонь была невероятная, я слепо отвернулся, хватая ртом воздух, пополз вверх, потерял равновесие и рухнул в могилу, лицом в землю. В то же самое мгновение другая стенка могилы обвалилась мне на спину.

   Дышать было нечем, глаза заболели. Я открыл было рот, чтобы закричать, но тут железная рука схватила меня за воротник и вытащила из-под земли.

   Когда я вынырнул на поверхность, то увидел поднимающего меня одной рукой Сен-Клера, который так и не выпустил из другой лопату. Что-то мелькнуло в его глазах, когда он спросил меня, все ли в порядке, какое-то безумие... а из-за спины уже орал подбежавший вертухай, заглядывая в распахнутую пасть могилы.

   Сен-Клер сделал короткий резкий удар лопатой назад — с такой силой, словно перерубал боевым топором цепь моста, попал охраннику по шее и убил его мгновенно. Его «Калашников» он подхватил еще до того, как тело свалилось на землю. Генерал перевел оружие на автоматический огонь и выпустил длинную очередь, заставившую молодого офицера и двоих его людей кинуться на землю в поисках укрытия.

   Меня можно было и не пихать в спину, как это сделал Сен-Клер, но пинок помог мне очнуться. Я прыгнул к деревьям и упал в полутьме джунглей много раньше первых, пропевших в ветвях, пуль. Вскочив на ноги, я как безумный помчался вперед и через пару секунд выскочил на другую, покрытую слоновьей травой прогалину шириной футов в пятьдесят, в которой преспокойно паслись водяные быки.

   Тут я остановился, но появившийся рядом Сен-Клер прокричал:

   — Вперед! — И снова изо всей силы толкнул меня в спину: — Если нас увидят на открытом пространстве — крышка.

   Он выпустил несколько пуль в начавших бестолково разбредаться по поляне быков, и я кинулся сквозь слоновью траву...

   Земля на другом конце прогалины поднималась под уклон вверх, зарастая кустарником, — лианы и трава переплетались между деревьев с такой силой, что бежать было трудновато: шипы рвали в клочья мою форму, грудь спирало от недостатка воздуха, но тут внезапно под ногами обозначился обрыв, и мы упали в воду, съехав на пласте подмытой земли.

   Переплыли на другую сторону без особого труда. Место было неглубокое, и большей частью мы двигались по твердому дну по грудь в воде. Тридцать ярдов в ширину — вот и вся речушка. Сен-Клер был на другом берегу раньше меня — просто потому, что мог двигаться быстрее. Когда я наконец вылез, он уже лежал за завесой лиан, прикрывая меня.

   Примерно минуту или около того я лежал лицом вниз, переводя дыхание, и наконец смог отдышаться.

   — Ты отлично действовал, мой мальчик, просто отлично, — проговорил генерал.

   — После всего этого нас с тобой в мелкую лапшу порубят. Китайскую.

   — Китайская — длинная. Да еще пусть попробуют поймать.

   — Чего мы тогда ждем?

   — До демаркационной линии сто семьдесят миль, — сказал Сен-Клер совершенно спокойно. — Нам не удастся до нее добраться с единственным автоматом и неполным магазином.

   В тот же самый момент на другом берегу, несколькими ярдами ниже по течению, объявился офицер со своими солдатами. Безо всяких колебаний они вошли в воду и двинулись через речку.

   — Давай, — прошептал я, когда люди находились на полпути, высоко подняв автоматы над головами.

   Генерал покачал головой и поставил «Калашников» на полуавтоматический огонь.

   — Мне необходимо их снаряжение, боеприпасы. Не знаю, сколько патронов осталось у меня, так что будь готов применить каратэ.

   Но этого не потребовалось. Китайцы вышли на узенькую полоску песка, и Сен-Клер положил одного за другим тремя выстрелами настолько быстро, что, казалось, прозвучала единственная продолжительная очередь.

   Мы сняли с тел все, что могло понадобиться. Фляги с водой, штыки и прорезиненные плащ-палатки с солдат, «Калашников» для меня, несколько сотен патронов, офицерский пистолет и три гранаты. Рисового рациона — естественно — не оказалось, но сейчас проблема еды нас не слишком сильно беспокоила.

   Взяв все необходимое, мы скинули тела в реку. Вся процедура заняла не больше пяти минут, после чего мы вновь вошли под спасительный покров джунглей.

   До меня долго не доходил смысл происходящего, так короток оказался промежуток времени между смертью и возрождением. Прислонившись к дереву, я трясся как в лихорадке. Сен-Клер продел голову в прорезь пончо, снятого с убитого солдата, и поднял свой автомат.

   — А теперь, сынок, послушай меня и будь внимателен, — сказал он. — Потому что повторять не буду. Первое правило поведения в джунглях: идти, а не бежать. У нас есть шанс уйти, этот шанс — муссон. Будем держаться высокогорья, не спускаясь в низины, Обезьяны да попугаи совсем неплохая еда, когда ничего другого нет. Ни под каким предлогом нельзя даже близко подходить к деревням. Нельзя доверять даже монтаньярам. Так что слушайся меня — и выживешь. Попробуешь самовольничать — пойдешь один.

   — Со мной проблем не будет, — сказал я. — Ты начальник.

   — Сто семьдесят миль до демаркационной линии. — Лицо осветилось знаменитой сен-клеровской улыбкой. — Но мы пройдем их, приятель. Тридцать дней — и мы на свободе.

   Но он ошибся. В джунглях мы провели весь июнь и большую часть июля. Пятьдесят два дня животного страха и законов зверья: беги-или-тебя-поймают, убей-или-будешь-убит. Пятьдесят два дня, пока субботним днем мы не заметили на прогалине американский вертолет с боеприпасами для передовой.

   Я вышел из джунглей совершенно иным человеком, чем входил в них.

Глава 3
Раскаты грома

   Мгновенные воспоминания — так их называют психологи — проявляются до мельчайших деталей, всплывая на поверхность памяти так, что человек не только вспоминает то, что с ним произошло, но как бы заново переживает былое.

   Я сидел в кресле, сжимая пустой стакан из-под виски. Шейла стояла у окна, дымя сигаретой. Рядом лежал пес.

   Когда я пошевелился, он повернул морду, посмотрел на меня, затем лениво поднялся и пошлепал к креслу. Что-то встало поперек горла, и я то ли замычал, то ли застонал — стакан раскрошился в руке.

   Собака мгновенно застыла на полушаге, а Шейла, странно встревоженная, двинулась ко мне.

   — Эллис, в чем дело? — спросила она.

   Я вскочил на ноги и отпрянул.

   — Убери его, слышишь?! Ради Бога, убери!

   Она, ничего не понимая, пошла к двери, ведущей на кухню, и позвала Фрица. Пес моментально прошел в кухню, и Шейла притворила дверь.

   Женщина подошла ко мне, положила руки на плечи и усадила обратно в кресло.

   — Это ведь всего лишь Фриц, Эллис, — успокаивающе проговорила она. — Волноваться и тревожиться незачем.

   Я сказал:

   — Фриц мертв. Я видел его там, на болотах, с дыркой от пули в башке.

   — Понятно, — кивнула Шейла. — А когда это случилось?

   В данном случае ее спокойствие не произвело надлежащего эффекта, а лишь разозлило меня. Я схватил Шейлу чуть повыше локтей и прошипел:

   — Шейла, пойми — они там. Вьетконговцы. Я их видел.

   На ее лице отразился ужас, когда она попыталась высвободиться, — ужас, пробивший защитную оболочку спокойствия, как камень разбивает стылую поверхность пруда.

   — Эллис, выпей еще. Давай принесу.

   Она прошла на кухню, закрыла за собой дверь, а я сел, подвешенный в своем кошмарном сне. Слабое звяканье телефона на столе возле окна выбросило меня обратно в реальность.

   Если бы я поднял трубку, то этим самым только бы вспугнул Шейлу, говорившую из кухни. Вместо этого я потихоньку встал и подошел к сервировочному окошку между комнатами.

   Оно было открыто примерно на полдюйма — достаточно, чтобы видеть половинку ее лица и руку, сжимающую трубку. Голос был приглушен, беспокоен.

   — Нет, я должна лично говорить с доктором О'Харой. Это вопрос жизни и смерти.

   Шон О'Хара. Лучший психиатр с Харли-стрит. Мне следовало догадаться.

   Шейла произнесла:

   — Шон? Шейла Уорд беспокоит. Да, да, снова Эллис. Думаю, тебе сейчас же нужно приехать сюда. Дело совсем плохо, так плохо, что хуже некуда. Он только что пришел совершенно невменяемый и сказал, что видел вьетконговцев на болотах. Видимо, регрессия. Вьетнамские воспоминания. — Последовала пауза, показавшаяся мне вечностью. — Нет, со мной все в порядке. Чуть раньше я позвонила Максу Сен-Клеру. Он тоже скоро будет здесь.

   После того как она повесила трубку, я пинком распахнул дверь. Когда Шейла вскрикнула, эрдель подскочил ко мне, оскалив зубы в сантиметре от моей ноги.

   Она схватила его за ошейник и оттащила в сторону. Я усмехнулся:

   — Итак, я сломался — окончательно и бесповоротно, так? Вьетнамская регрессия? Так вот я вам покажу! Я покажу, что видел своими глазами то, что сказал! Не только покажу, но и докажу!

   В подставке для зонтиков возле входной двери у меня стояло несколько дробовиков. Я взял шестнадцатимиллиметровый, повесил на шею пояс с патронташем и выскочил из дверей, пока Шейла старалась утихомирить пса.

* * *

   В лицо мне — холодный и жгучий — ударил дождь. Это все происходило по-настоящему, наяву, и, вдохнув в легкие сырой соленый воздух, я отправился по тропе.

   В Шойбернессе снова стреляли — глухой грохот тяжелых орудий, как и до этого, — а сквозь жилы ползла холодная уверенность, наполнявшая меня яростью, совсем другой, контролируемой, сильно отличавшейся от налитой кровью глазной, с которой я выскочил из дома. Произошло ли все, что я видел, в действительности? И если произошло, то — когда?

   На мгновение мне удалось подавить хаотичный поток мыслей. Когда-то мне удалось выжить в такой стране, где умирали настоящие мужчины и ничто им не помогало. Не для того я прошел через вьетнамский ад, чтобы тупо помереть в болотах на побережье Северного моря. Вариант с собакой я не мог объяснить и далее не старался, но вот те двое... Они должны были быть настоящими, потому что иначе все настолько страшно, что даже думать об этом невозможно...

   Шестнадцатый калибр, одноствольный, с передергивающимся затвором, вмещал в магазин шесть патронов 662. Смертоносное оружие, если бить с небольшого расстояния. Быстро зарядив ружье, я через некоторое время сошел с дорожки и пошел по предательски мягкой тропке через топи. Один неверный шаг в сторону мог завести вас в такую трясину, которая в момент проглотила бы даже слона.

   Идти надо было как можно осторожнее, но не потому, что я боялся болота. Из-под ног в разные стороны разбегались дикие утки, чирки, кряквы. Чуть сильнее наступишь на покачивающуюся тропу, чуть спугнешь болотную братию — и она разлетится, оглашая воздух тревожными кличами, предупреждая всех и вся, что здесь крадется врат.

   Но покамест вся эта мелочь пряталась по кусточкам, не вылетая в дождь, — я слишком много времени провел в дельте Меконга, чтобы пугать дичь: для нее я был «своим». Я выжил благодаря тому, что перехитрил вьетконговцев в навязанной ими же игре. Они были неплохо выдрессированы, но не так, как я. Они ждали меня здесь, на болотах, — ждали, пока я не объявлюсь. Ждали, пока я не совершу ошибку, — как делали всегда. Что же, я был согласен поиграть. Я спрятался в толще кустарника и камышей, подготовив шестнадцатку, и принялся ждать — как делал множество раз до этого — звука, малейшего шепота, намека на чужеродное присутствие.

* * *

   Никто не приветствовал меня по возвращении из Вьетнама, никто не чествовал «героя» — общественное мнение было настроено против, и я обнаружил, что завис в атмосфере недружелюбия, как и множество других наемников, участвовавших в различных кампаниях с сорок пятого года.

   Дед попытался было забыть прошлое, так как имел слабость к медалькам, а их у меня — честное слово — было предостаточно. Но ничего не вышло. Старик большей частью сидел в кресле с глазами на мокром месте, уставившись в пространство и не произнося ни слова. Проведя с ним десять пренеприятнейших дней, я уехал, оставив его на попечение тех, кому это было нужно больше, чем мне. Уехал в Лондон.

   То, что произошло дальше, не могло не произойти. Я начал скатываться все ниже и ниже — ежедневная бутылка скотча и пьяное бормотание по вечерам. Необходимость самоуничтожения. Старые друзья, которые поначалу еще пытались изобразить подобие радости, вскоре научились меня избегать. Казалось, ничто не остановит меня от падения в никуда вниз башкой.

   А затем в моей жизни снова появился Черный Макс и снова спас мою жизнь, когда я сползал по стенке возле салуна в западной части Милнер-стрит, возле Кингз-роуд, из какового меня для своего — да, если быть честным, и для моего тоже — блага вышвырнул хозяин.

   Я только-только сделал первый шаг, по стенке, когда к тротуару подкатила замечательная «альфа-ромео» Джи-Ти Велоче, цвета весенних нарциссов. Позвавший меня голос раздался из другого, темного конца бесконечного туннеля, из моих снов:

   — Эллис? Эллис, ты ли это?

   Открыв глаза, я понял, что на это ушли все мои силы, и с трудом смог сфокусировать взгляд. Макс был в парадной форме и возвращался в гостиницу — как выяснилось позднее — с приема, устроенного в американском посольстве.

   — Дождит, Макс, — сказал я. — Смотри, медальки заржавеют.

   Его хохот потряс улицу до основания.

   — Черт побери, Эллис, как я рад тебя видеть!

   Я чувствовал абсолютно то же самое. Как встарь: Тай Сон сквозь дождь и нашу первую встречу я помнил до мельчайших подробностей. И расплакался, как дитя. Видимо, в ту секунду Макс понял, насколько мне плохо.

* * *

   И снова шел дождь, укрывая топи развевающейся занавесью. Где-то вдалеке встревоженно поднялись с воды птицы, и я услышал взревевший мотор машины.

   Я пробрался сквозь заросли камышей и залез на вершину близлежащей дамбы. Это мог быть единственный человек. Я мельком увидел «альфа-ромео» — смазанное желтое пятно в серости утреннего полусвета, — когда она свернула с боковой дороги на грунтовую тропу, ведущую через топи. Я побежал по дамбе, делая поправку на ветер, только потому, что она в три раза сокращала путь по болотам, спрыгнул с дальнего конца и по колено в воде помчался, прижимая «шестнадцатку» к груди.

   Я прекрасно слышал рев мотора, перекличку встревоженных птиц, и тут наступила внезапная тишина. Я тут же понял, что произошло, — понял так ясно, словно это уже когда-то со мной происходило.

   Выскочив из тростника, я увидел в сорока ярдах правее «альфу-ромео». Один из вьетконговцев стоял посреди тропы, направив автомат на вылезающего из автомобиля Сен-Клера, одетого в форму и собственный вариант генеральского плаща: типа английского зимнего, с меховым воротником.

   Он возвышался перед своим противником, упершись руками в бока. Вьетконговец угрожающе повел автоматом. Дальнейшее показалось мне чисто инстинктивным действием, солдатским рефлексом, ибо мне почудилось, что вьетнамец хочет застрелить Сен-Клера.

   Когда приходится стрелять по живой мишени, дробовик является смертельным оружием на расстоянии в двадцать ярдов, а у меня их было целых сорок, — по крайней мере, хоть я и нарывался, но надеялся, что таким образом дам возможность генералу спастись.

   Я побежал, во всю глотку выкрикивая боевой клич самураев — банзай! — способный расколоть мир надвое, стреляя на бегу с бедра.

   Вьетконговец растерянно развернулся, послав очередь вслепую, — пули вспороли землю справа от меня.

   Больше возможностей у него не было, потому что Сен-Клер сзади схватил его в удушающий захват и повалился на спину, подняв колено, чтобы упереться противнику в позвоночник и переломить его.

   С другой стороны «альфы» выступил из тростников еще один Вьетконговец. Прокричав что-то упреждающее, я выпустил еще один бесполезный заряд. Сен-Клер, перекатившись, схватил автомат первого вьетнамца и в едином плавном движении выпустил по камышам длинную режущую очередь, — его противнику пришлось отпрыгнуть назад в поисках укрытия.

   Сен-Клер скатился в канаву и остался лежать плашмя. Через несколько секунд он поднял автомат над головой и дал длинную очередь по тростникам, прикрывая меня. Из кустов послышалось несколько одиночных выстрелов, но мне удалось прыгнуть вперед и съехать на животе в канаву.

   Генерал ухмыльнулся.

   — Для человека, который, как мне сказали, разваливается на куски, ты довольно неплохо передвигаешься. Как в старые добрые времена.

   — Тебя вообще-то хоть что-то может вывести из равновесия? — фыркнул я.

   — Парень, жизнь так коротка. Я ведь тебе уже говорил. — Он кивнул в сторону валявшегося на тропе вьетконговца. — Ладно, милок, а теперь рассказывай, что это вьетконговцы делают в болотах Эссекса?

   — Одному Богу известно, — ответил я. — Мне показалось, что я схожу с ума, когда они выпрыгнули на меня ранним утром. А Шейла решила, что я как есть спятил. Потому тебе и позвонила. Даже позвала сюда Шона О'Хару, со всеми его шприцами и транками.

   — Так она что, там одна? — Сен-Клер нахмурился. — Это не очень хорошо, да и нам пора двигать: лежа здесь, мы не отыщем ответов на интересующие нас вопросы. Например, мне сейчас до зарезу нужен телефон.

   — И что ты предлагаешь?

   — Ты заберешься в «альфу». Держись пониже, заведи мотор. Я тебя прикрою. Давай двигай.

   Он поднялся немного по склону канавы и выпустил две или три пули по тростникам с другой стороны дороги. Ответа я ждать не стал, даже не знаю, был ли он. Прополз к «альфе» и забрался внутрь, ухватился за руль, кинув дробовик на заднее сиденье.

   Я крикнул Сен-Клеру, что все готово, завел мотор и тронул автомобиль в ту же секунду. Длинной очередью скосив посадки тростника, генерал кинулся на сиденье для пассажиров, прижимая голову к подушке. Машина дернулась с места столь стремительно, что из-под задних колес поднялся настоящий фонтан грязи.

   Я гнал по тропе со скоростью пятьдесят миль в час — от такой гонки в данных условиях попахивало жареным и вставали волосы на загривках, — перескочил неогороженную канаву, проехал по неглубокому ручью, не сбавляя скорости, и, влетев на задний двор, где хранился уголь, резко затормозил. С начала атаки вьетконговцев прошло всего несколько минут.

   Времени для разговоров не было, поэтому я моментально выскочил из машины и, слыша, как сзади бежит Сен-Клер, ринулся к двери в коттедж, зовя Шейлу по имени.

   Я не очень хорошо понял, что случилось, когда открывал дверь, — эта часть приключения осталась для меня темным пятном, — но оказалось, что я лечу головой вперед на пол и приземляюсь, словно поверженный бык... на рога.

* * *

   Очнулся я, лежа на кушетке, хотя вернее было бы сказать — плавая. Снова меня отделили от моего тела, будто бы ничто физическое не было мне присуще.

   Меня переполняла жутчайшая тошнота, желудок выворачивали наизнанку и завязывали узлом. Перекатившись на бок, я упал на пол, и меня тотчас стало безумно тошнить.

   Я полежал не двигаясь. Подо мной было что-то твердое, что-то очень неудобное, причинявшее боль, и когда я сел, то увидел «шестнадцатку». Взяв ее в руки, я оперся на приклад, использовав его в качестве костыля, потому что ноги совсем не держали.

   Дверь в спальню была открыта, горел свет. Я позвал Шейлу или подумал, что позвал, потому что изо рта не вылетело ни единого звука, а затем полетел в дверной проем.

   Меня поджидало что-то страшное, невероятно страшное, но не было способа отвертеться от этой жути, меня тянуло к ней...

   Первое, что я увидел, — кровь, расплесканная по белой стене. В центре комнаты лежала Шейла — совершенно голая, с единственной закрутившейся вокруг ноги простыней, словно она хотела убежать, но... не смогла. Череп сзади был размозжен, словно яичная скорлупа.

   Сен-Клер лежал на постели с приподнятым коленом. Тоже голый. Лишь солдатские бирки висели на шее — привычка.

   Только вот когда я подошел поближе, то увидел, что это вовсе не Сен-Клер. Это был... никто, так как у него не было лица, а лишь кровавое месиво, каша на месте лица, в которое с близкого расстояния вогнали пару зарядов из дробовика.

   Я развернулся, чтобы убежать, заметил зажатую в руке «шестнадцатку» и с криком отшвырнул ее прочь. В дверях, наблюдая за моими действиями, кто-то стоял — я знал, но не мог понять, кто именно, ибо все вокруг стало покрываться темной слизью, таять, превращаясь в кромешный мрак.

* * *

   Однажды, плавая с аквалангом возле Корнуолла, у меня случилась поломка клапана запасного баллона, и я еле-еле успел выплыть на поверхность вовремя. Сейчас было примерно то же самое: я судорожно молотил руками и ногами, стараясь оттолкнуться от дна и доплыть до крошечного пятнышка света в холодной бездне воды.

   Наконец я вынырнул, хватая застывшим ртом воздух, и обнаружил, что валяюсь совершенно голым под ледяным душем, удерживаемый здоровяком с переломанным носом и короткой стрижкой.

   Стараясь скинуть с себя его лапищи, я обнаружил, что сил во мне нет ни капли. Казалось, мои руки медленно-медленно, словно в воде, поднимаются вверх, затем, повиснув на мгновение, начинают опускаться.

   Мужчина крикнул через плечо:

   — Доктор, он приходит в себя!

   Голос эхом прозвучал в голове, затем я будто бы перелетел через край ванны — что было невозможно, — и тут в дверях объявился Шон О'Хара.

   Он был достаточно и очень по-ирландски красив, эдакий декадент с лицом Оскара Уайльда, а может быть, Нерона, и гривой седых серебристых волос, которые делали его похожим больше на актера, чем на то, чем он на самом деле являлся — одним из лучших психиатров Западной Европы.

   Я сказал:

   — А вот и ты, сволота старая. Все еще пробавляешься в старушке Англии по пятьдесят гиней за сеанс?

   Он не засмеялся и даже не улыбнулся, хотя это и было странно, потому что обычно он мог расхохотаться от одного вида пальца, показанного ему, но сегодня все шло наперекосяк, и удивляться не приходилось. Даже мой голос будто принадлежал другому человеку.

   Шон вытащил из-за двери мой купальный халат и распахнул его для меня.

   — Надень-ка вот это, Эллис, будь паинькой, и пошли со мной.

   Я был совершенно спокоен, ни тени тревоги в мозгу. Просто плыл куда-то, застигнутый врасплох этим странным, чуждым мне ощущением.

   Шон терпеливо ждал, пока я справлюсь с поясом, а затем положил мне руку на плечо.

   — Хорошо, давай попробуем все прояснить.

   Гостиная была переполнена народом. Этих людей я никогда раньше не встречал. Двое в рубашках с короткими рукавами делали на полу какие-то замеры. В дверях стоял полицейский в форме... внезапно пыхнула вспышка. Все как-то сразу прекратили болтать между собой.

   Я спокойно ждал, пока Шон и небольшой подвижный темноволосый человек в очках в золоченой оправе не переговорят о чем-то вполтона и Шон не возьмет меня за руку.

   — Сейчас мы отправимся с тобой в спальню, хорошо, Эллис?

   Там, за полуприкрытыми дверями, меня ожидало... оно... Тот безымянный кошмар, вторгавшийся в мои мысли и сны столько долгих месяцев. Во рту пересохло, я ощущал буханье сердечной мышцы, чувствовал, что не могу дышать. Я было начал упираться, но Шон потянул меня за собой.

   Первым делом я увидел кровь, диким полумесяцем расплесканную по белой стене.

   Я отвернулся, вцепился в Шона обеими руками, почувствовав, как земля уходит из-под ног.

   — Сон, — сказал я надтреснутым голосом. — Я-то думал, что это был сон.

   — Нет, Эллис, отнюдь, — произнес Шон мрачно. — Это случилось на самом деле. И ты не можешь отвернуться и забыть.

   Он потянул меня в комнату.

* * *

   Меня посадили на стул в кухне, и кто-то сунул мне в руки чашку чая. На вкус он походил на канализационный сток, и, подбежав к раковине, я выблевал его. Устало повернувшись, я принял помощь молодого констебля, усадившего меня обратно, и в ту же секунду в дверях появились Шон О'Хара и человек в очках.

   — Ну, Эллис, как ты? — спросил Шон.

   — Сносно. Думаю, что выживу. — И снова показалось, что голос исходит не из меня, а из какой-то далекой точки вселенной.

   Шон вытащил небольшой пузырек и вытряхнул на ладонь знакомые мне лиловые капсулы.

   — Я ведь предупреждал, что с этим лекарством шутки плохи. В прошлую среду я выписал Шейле рецепт на двадцать одну пилюлю. Но по остатку можно предположить, что ты принял штук десять — двенадцать зараз. Так что, не прибудь я вовремя, ты был бы покойником.

   — Чего, по-видимому, и добивался дражайший мистер Джексон, — вставил человек в золоченых очках. — Ведь так, сэр?

   — Как ты знаешь, здесь все находится под контролем Министерства обороны, — сказал Шон. — Здесь присутствует суперинтендант Дикс из Особого отдела.

   Судя по всему, когда я повернулся к Диксу, то долго не мог сфокусировать на нем взгляд.

   — Что вы хотите сказать? Что я пытался покончить с собой после того, как выпустил Шейле и Сен-Клеру мозги? Да я к этим пилюлям не прикасался.

   Последнюю фразу я произнес с такой ненавистью, что молоденький констебль у двери беспокойно зашевелился.

   — Так, значит, сэр, вы не помните? — спросил Дикс, доставая маленькую бутылочку. — Это неудивительно, раз вы сидели вот на этом.

   Похоже, я впал в следующую фазу ступорозного состояния, когда все перестает волновать. И сказал:

   — А что это такое?

   — ЛСД. Мы обнаружили это в вашем прикроватном столике.

   — У меня для вас приятные новости, — бросил я. — Никогда в жизни к этой дряни не притрагивался.

   — Пока вы были в бессознательном состоянии, мы взяли у вас пробы крови, сэр. Так что отпираться бессмысленно.

   — Эллис, расскажи мне о вьетконговцах, — попросил Шон спокойно.

   Я взглянул на их мрачные рожи, ждущие ответа. Даже констебль непроизвольно сделал шаг вперед. Тогда же я заметил распахнутую дверь и ждущих за ней молчаливых мужчин.

   Появился новый персонаж — майор спецназа в форме, по-видимому сшитой на заказ в Сэвил-Роу. Красный берет сбит по уставу набекрень, лицо ленивое, полное, доброжелательное... окромя глаз, недобро сияющих, словно разбитое стекло. Я его знал, вот в чем была загвоздка, знал, но не помнил откуда. Майор слегка кивнул, ободряя.

   — Вы, видимо, считаете, что я спятил, да? — спросил я. — Так вот учтите: они здесь были, и мы с Максом обдурили их шатаю. Это, конечно, неприятный факт, но на тропе лежит труп человека. Это доказательство моей правоты.

   Дикс покачал головой:

   — Ничего на тропе нет, мистер Джексон. Ничегошеньки.

   В последовавшей затем немоте я ждал очередного взмаха топора. Который не замедлил случиться.

   Дикс сказал:

   — Как вам известно, вся эта местность принадлежит Министерству обороны, поэтому мы очень тщательно следим за перемещениями здесь живущих. Например, миссис Уорд каждый четверг ездила в Лондон.

   — Навещала своего восьмилетнего сына, — кивнул я. — Она в разводе. Была... Ребенок остался на попечении отца.

   Дикс покачал головой:

   — Последние два года, сэр, ее муж преподавал в университете Южной Калифорнии. Сына у них не было.

   Я тупо смотрел на них, и Шон произнес:

   — Всякий раз, вырываясь в город, Эллис, она целый день проводила в квартире Макса.

   Меня разрывало на части. Положив руку на колени, я уткнулся в нее головой, чувствуя, как огромные волны перекатываются надо мной.

   Я хотел выжить в этом кошмаре.

   Сквозь рокот прибоя послышался голос Шона О'Хары:

   — Любые другие попытки в данном направлении будут пока бесполезны. Галлюцинаторное состояние после больших доз ЛСД может продолжаться сутками. Типично клинические симптомы. Думаю, следует поместить его в Марсворт-Холл как можно быстрее и начать интенсивную терапию. В данном состоянии этот человек является угрозой самому себе и всем, кто его окружает.

   Марсворт-Холл — последняя остановка на пути в клинику для психически ненормальных преступников. Шон раз в неделю проводил там бесплатные консультации. «Какие там встречаются интересные случаи», — восхищался он как-то передо мной. Перспектива очутиться за этими массивными воротами поразила меня в самое сердце. Я поднялся и неверными шагами подошел к Шону, вцепившись в лацканы его пиджака.

   — Они действительно были. На самом деле...

   — А Фриц? — спросил он мягко. — Ты ведь сказал Шейле, что его пристрелили, однако он сейчас на улице, привязан у своей будки. Может, хочешь взглянуть и убедиться?

   И тут я вспомнил. Вспомнил то, чего не могло быть, но что почему-то произошло. Невозможность. Полнейшая.

   — Тот, пристреленный, пес, — закричал я, — был не Фриц — не мог бьпъ Фрицем! Он прыгнул с дамбы и проплыл пятьдесят ярдов в глубокой воде. — Они смотрели на меня, ничего не понимая. Я добавил: — Фриц плавать не умеет.

   Последовавшая тишина показалась мне пустотой захлопнувшихся за моей спиной железных ворот. Кто-то кашлянул, и Дикс коротко кивнул.

   Констебль взял меня за руку:

   — Сэр, соблаговолите пройти за мной.

   Я развернулся полукругом, одним-единственным ударом сломал ему руку и кинул его в дверной проем, чтобы расчистить дорогу. Страх, паника — называйте как хотите — превратили меня в зверя.

   Присутствующие набросились на меня, как стая разъяренных пеликанов, и через несколько секунд мой купальный халат был сорван, и я остался в чем мать родила. Он сходит с ума, напишут завтрашние газеты. После чего меня закуют в кандалы.

   Я нанес несколько ввинчивающих ударов, и одного из нападающих отбросило назад с переломанными ребрами — он визжал, как недорезанный поросенок. Другому своротил челюсть, но тут вперед вышел майор, сделавший отменный цуки в живот. Затем поднял бедро на уровень поясницы, распрямил ногу и повторил удар.

   Но для владеющего чи такого нападения недостаточно. Я пошел вперед, все время напоминая себе, кого и что являет собой этот человек. Поднял руки. Моя первая итонская половина, его — последняя. Стеночка — так мы называли эту игру. Хилари Воган, вот кто это был, — гордость школы. Мозги и кулаки, поэзия и бокс. Его никто никогда не мог побить, особенно после того как он вступил в ряды вооруженных сил.

   Он понял, что я узнал его, — увидел в моих глазах — и непроизвольно нахмурился, как будто это имело какое-то значение, как будто он этого вовсе не ожидал. Все было так, будто ему все расчищали дорогу в регби, а на меня валились всей толпой.

   Потребовалось шесть ублюдков для того, чтобы вытащить меня на улицу и посадить в машину — с наручниками или без таковых...

Глава 4
Время безумия

   Марсворт-Холл сильно смахивал на загородное поместье восемнадцатого века, которые можно отыскать лишь в Англии, и нигде больше. Не превосходит Бланхайм-Плейс по размеру, но зато и не меньше его. По всему периметру усадьбы шла двадцатифутовая стена с современным усовершенствованием — электрифицированной колючей проволокой. Проезжали мы сквозь управляемые дистанционно металлические ворота.

   Все это очень смахивало на Тай Сон, по крайней мере по атмосфере. Надвигались сумерки, людей нигде не было видно. Если быть совершенно точным, то за все время пребывания в Марсворт-Холле я не видел более ни одного пациента.

   Шон утряс все формальности и передал меня с рук на руки двум здоровенным санитарам. Таких ребят и ожидаешь увидеть в подобном месте. Страшилища — вот правильное слово для их описания: одно — с совершенно плоским носом и шрамами возле глаз, которые обычно остаются после огромного количества проведенных на ринге боев. Оба санитара производили впечатление людей, не желающих шутить по пустякам.

   Более умного на вид звали Томсоном, а бывшего боксера — Флэттери. Меня отвели в душевую, где заставили хорошенько отдраиться карболовым мылом, в безграничном количестве поставляемым Министерством труда, затем выдали пижаму, штаны которой были собраны под резинку, и халат без пояса.

   В маленьком лифте мы поднялись на последний этаж, и Томсон открыл дверь прямо напротив, пока Флэттери держал меня за руку, — тогда впервые я понял, что за мерзкий характер у этого парня. Он совершенно намеренно держал меня так, что рука отнималась. Мне показалось, что он ирландец, но когда Флэттери заговорил, говорок выдал коренного ливерпульца.

   — Заходи, — сказал он и толкнул меня вперед.

   В камере было даже уютно: кровать, шкаф, тумбочка, туалет — все было бы хорошо, если бы не глазок, в который за вами могли круглосуточно шпионить. Сквозь решетку виднелась земля.

   — Что дальше? — спросил я.

   — Дальше — ничего. — Флэттери омерзительно захихикал. — Здесь все живут очень тихо и спокойно, но ежели кто хочет нарваться — это завсегда пожалуйста.

   Томсон, который явно чувствовал себя не в своей тарелке во время этой милой речи, добавил примирительно:

   — На вашем месте я бы покамест не стал ложиться. Вас наверняка захочет перед отъездом увидеть доктор О'Хара.

   Дверь затворилась, и я остался в одиночестве — и не в одиночестве, потому что мозг варьировал десятки мыслей, всплывавших на поверхность памяти.

   Я лег на кровать и хотел было расслабиться, отдохнуть, но понял, что это совершенно невозможно, потому что сознание металось туда-сюда и я не мог отключиться. Сначала я был самим собой и думал четко и логично, потом кто-то вплывал в мой мозг, заполняя своим появлением ниоткуда зияющие лакуны, и дважды два становилось пятью, но никак не четы... не помню сколько...

   Я силой попытался отправить себя обратно в сегодняшнее утро и принялся вспоминать: вначале сон, затем каждый, включая самые мелкие, инцидент, — ища какую-нибудь тропинку, по которой можно было бы отправиться дальше. Но какая тропинка и куда она ведет? Если прав был О'Хара, то, значит, я не просыпался, а видел сейчас продолжение кошмара, ставшее правдой.

   Время шло. Час, два. Один раз мимо прошлепали шаги, и в глазке появился настоящий человеческий глаз. Меня следовало держать под непрерывным наблюдением, и в этом был свой смысл. Я ведь по крайней мере один раз пытался покончить с собой. Но даже мысль об этом заставляла волосы на загривке подниматься, а нутро выть от ярости, ибо все существо восставало против подобной ерунды.

   Снова прозвучали шаги за дверью, в замке клацнул ключ, и Флэттери впустил в «номер» Шона О'Хару. Шон отпустил санитара и встал возле двери с каменным лицом.

   — Как ты себя чувствуешь теперь, Эллис?

   — Я бы сказал, что это довольно-таки глуповатый вопросец.

   — Может быть. Сигарету хочешь?

   На вкус оказалось полное дерьмо. Я удивился, зная, что Шон курит сигареты только высшего качества, дорогие, от Салливана. Поэтому я скорчил гримасу и затушил окурок.

   Врач пристально наблюдал за мной, а затем тихонько кивнул:

   — Так я и предполагал. Твое тело переполнено всякой дрянью.

   — И что дальше?

   Он присел на краешек постели.

   — Я только что получил результаты лабораторных анализов. Обычное дело — кровь, слюна, моча.

   По его лицу можно было догадаться, что он сейчас преподнесет, но мне было необходимо услышать слова, произнесенные в полный голос.

   — Ну, давай удивляй.

   — То, что ты принимал эти капсулы, — я в этом не сомневался, а анализы лишь подтвердили мое предположение. В ЛСД верить не хотелось, но... Факты есть факты. Сколько ты принимаешь наркотик?

   — Скажи мне сам.

   Шон разозлился: взыграла ирландская кровь.

   — Черт побери, приятель, я в течение целого года стараюсь помочь тебе обрести самого себя и делаю это не только из-за тех чертовых гонораров, о которых ты всегда шуткуешь! Ты мне нравился — нравишься до сих пор, если быть откровенным. Ты прошел через такой ад во Вьетнаме, который бы давным-давно уложил большинство более сильных, чем ты, людей на дно могилы, — и остался стоять на своих двоих. Проблемы — да, есть — у кого их нет, — но ничего такого, с чем нельзя было бы справиться при нормальном ведении дела. А вот ЛСД... — Он поднялся и отошел к окну. — Из всего того, что мог выбрать человек с твоим прошлым, ты выбрал наихудший вариант. Действие наркотика на психику человека, подверженного хотя бы малейшей нестабильности, оказывается разрушительнейшим.

   Я медленно проговорил:

   — Что бы я сейчас ни сказал, все это будет пустой тратой времени и сил, так что, прежде чем уйдешь, скажи мне одно: что дальше?

   Шон пожал плечами:

   — Похоже, что в дело вмешалась служба безопасности. Из-за секретной работы, проводимой Сен-Клером. Завтра узнаем больше. Тебя придут навестить.

   — Суперинтендант Дикс?

   Шон покачал головой:

   — Нет, похоже, твоим делом будет заниматься лично майор Воган. Этот десантник, майор, — похоже, он каким-то образом завязан с разведкой. Он был там, в коттедже.

   — И неплохо управился со своей ногой, — откликнулся я. — А теперь, Шон, мне бы хотелось поспать. На данный момент нам больше нечего друг другу сказать, а я еще и устал.

   Я повернулся к нему спиной, снял халат и забрался под одеяло. Шон стукнул в дверь.

   — Боюсь, что свет будет гореть всю ночь. Тут уж ничего не попишешь.

   — Ничего страшного, — ответил я. — Похоже, ты забываешь, что на меня такие штуки не производят впечатления, я на них собачку скушал. И не одну. Образно выражаясь, я здесь уже бывал.

   Дверь закрылась, Я лежал уставясь в потолок. Через некоторое время объявился Томсон, поставивший возле двери полупинтовый ковшик.

   Он неуклюже улыбнулся:

   — Я подумал, может быть, вам захочется чашечку чая?

   — А в чем дело? — надменно произнес я. — Неужто О'Хара предупредил, чтобы вы ко мне не приближались? И где ваш напарник?

   — Флэттери? — Томсон пожал плечами. — Сейчас, видимо, на полпути к деревне. Ему нравится местное пиво. Сегодня у него свободный вечер, и он рассердился, что из-за вашего появления его отпустили позже обычного. Поэтому на вашем месте я бы его поостерегся.

   Он вышел, запер дверь, и наконец впервые за весь вечер я остался в настоящем одиночестве. Я взглянул на ковшик с чаем, стоявший у дверей. И тут же вспомнил Клетку. Тай Сон снова достал меня, и я вырубился под воспоминания о Мадам Ню.

* * *

   К моему собственному удивлению, я проспал довольно сносно до половины восьмого, когда появившиеся вдвоем Томсон и Флэттери принесли мне завтрак. Каша без сливок, чуть теплое яйцо всмятку и застывший черствый тост. Оставив меня наедине с едой, они пришли через пятнадцать минут и отвели в душевую.

   Лежа в постели, я вновь почувствовал себя слегка не в своей тарелке, голова кружилась, но совсем чуть-чуть. Но только поднявшись на ноги, я понял, что сижу достаточно глубоко. Стены начали наваливаться мне на плечи, коридор растянулся в бесконечность. И опять странное чувство, будто бы я нахожусь вовне собственного тела.

   Хотя пока я был еще в состоянии рационально мыслить, а может, мне это только казалось. В состоянии оценивать обстановку. Например, я понял, что отношение Флэттери ко мне переменилось. Будто бы с ним кто-то поговорил — предупредил, что ли.

   Нет, уловить разницу оказалось куда более трудно. Просто Флэттери смотрел на меня с каким-то новым интересом, оценивающе, и это я заметил особо, когда брился электробритвой, выданной здесь. Он смотрел на меня только тогда, когда считал, что я этого не замечаю, и тотчас отводил взгляд, если я перехватывал его. И держал он меня сегодня не в пример нежнее, чем вчера вечером.

   Казалось, подошвами я отталкиваюсь от пола, двигаюсь медленно, держа себя под контролем, хотя, по-видимому, я ошибался, потому что Томсон прокричал что-то резкое — эхо исказило слова — и схватил меня за вторую руку.

   В ту же самую секунду раздвинулись двери лифта и появился Шон. Он врубился в ситуацию моментально, потому что побежал к нам, открывая и закрывая рот, словно крича что-то.

   Следующее, что я помню, — кровать в моей комнате, сам я лежу уставившись на огромную, размером с воздушный шар, лампочку, но внезапно в голове что-то переключается, и лампочка приобретает нормальные размеры.

   Флэттери стоял у двери, а Томсон держал поднос возле носа Шона, который набирал шприц. Я с трудом поднялся на локтях, Шон мгновенно повернулся ко мне.

   — Ты собираешься засадить в меня эту штуку? — потребовал я ответа.

   Врач взглянул на шприц, улыбнулся и кинул его на поднос.

   — Как ты?

   — Немного ослабел, но мыслю отчетливо. Какое-то время я находился в мире сновидений. Все тех же самых сновидений.

   Шон мрачно кивнул:

   — Боюсь, что еще несколько дней подобные приступы будут продолжаться. Но раз ты понимаешь, что происходит, значит, не будешь путаться. Ты вообще везунчик. Подсев на такую, как у тебя, дозу, люди или умирают, или сходят с ума.

   — Тебе всегда удавалось меня успокоить.

   Он улыбнулся с каким-то намеком на теплоту, что в данной ситуации меня страшно поразило.

   — Тебе лучше отдохнуть. Не думаю, что ты сможешь в таком состоянии отвечать на вопросы. Майор Воган уже здесь. Он надеется, что сможет тебя разговорить, но я всегда могу отослать его подальше.

   — Да нет, благодарствуйте. — Я поднялся на ноги. — Мне бы хотелось выяснить все как можно скорее. Плохие, а тем более самые плохие новости лучше узнавать без промедления, разве не так?

   — Может, ты и прав. По крайней мере, так будет лучше для тебя. Я спущусь узнать, как он там, а вы с Флэттери идите своим ходом.

* * *

   Держа меня за руку все с той же нежностью, Флэттери пару раз обозвал меня «сэром». Катастрофа. Он провел меня по коридору мимо лифта и, распахнув дверь в самом его конце, пригласил меня тычком следовать с ним. Я вышел на узенький стальной мосток, не шире карниза, пересекавший двор и ведущий в другой блок. Его соорудили, чтобы быстро добираться до восточного крыла. Сверху мостик прикрывала крыша из тягучего пластика, но с боков он был открыт всем ветрам и огорожен трехфутовыми перилами.

   Солнечный свет раннего утра едва не выбил меня из равновесия. Я быстро отвел глаза и принялся пересекать двор, но тут же получил следующий шок, увидев, как желтая «альфа-ромео» Сен-Клера поворачивает, в шестидесяти футах внизу, во двор больницы.

   Я судорожно сжал перила и с тяжело колотящимся сердцем ждал, пока приступ не пройдет. Дверца машины распахнулась, появились длинные, роскошные ноги, несколько футов многосотеннофунтового леопардового пальто, а затем и вся она — прижимая к груди официально выглядящий портфель.

   Высокая, гордая, красивая — кожа не такая темная, как у Сен-Клера, зато шапка чисто негроидных волос, рьяно подставленных утреннему солнцу.

   Внезапно она взглянула наверх, заметила меня и позвала по имени. Я закрыл глаза, совершенно уверенный в том, что мир спятил окончательно, и едва не перевалился через поручни.

* * *

   Хелен Сен-Клер была особой гордостью брата. «Ум и красота», — приговаривал, бывало, Макс, а о ней самой я узнал задолго до того, как увидел впервые. Учеба в Медицинском колледже — сплошь награды и стипендии. После получения докторской степени — уход в общую психиатрию, специализация в бехивористской детской терапии.

   Но мы с ней ни разу не встречались до того самого момента, когда Макс обнаружил меня, съезжающего по стенке паба на Милнер-стрит, и снова спас мне жизнь.

   На следующий день он должен был вернуться в Париж, где происходило какое-то дико важное совещание штаба разведки НАТО в Версале, поэтому Макс настоял на том, чтобы взять меня с собой в квартиру в Отейле, примечательной своей расположенной над водами Сены террасой, с которой открывался захватывающий вид на Париж.

   В то время Хелен жила вместе с ним. Работала в детской больнице и проводила исследования, чтобы получить магистерскую степень в Сорбонне. Макс забыл упомянуть об этом довольно-таки важном моменте. Хелен, со своей стороны, тоже не ожидала моего приезда, потому как, когда мы приехали, она как раз закончила одеваться к ужину и ожидала своего провожатого, который — когда появился — оказался семидесятилетним австрийцем, профессором химической психиатрии из Сорбонны.

   С ними обоими я провел замечательный месяц, в течение которого Хелен, забросив все дела, носилась со мной, как курица с яйцом. У меня не было ни малейшей возможности высадить хотя бы одну рюмку целую неделю, пока шлаки выводились из организма. По окончании карантина я помолодел на десяток лет и ел за двоих.

   После этого началось совершенно иное лечение. Погружение в дебри Парижа. Хелен день за днем водила меня по городу, подготовив даже спецрасписание. Вы не сможете назвать такого места, где бы мы не побывали. Церкви, картинные галереи, все интересные исторические места... В промежутках же — разудалые обеды, завтраки и ужины в уличных кафешках, — Хелен пила шампанское, на чем я категорически — так как сам был вынужден хлестать кофе, чай или минералку — настоял. Версаль, парки Сен-Жермена, укрытие под огромным буком во время внезапно разразившегося дождя.

   Она была на пару лет меня старше — жизнерадостная, красивая девушка, фанатично преданная своей работе, и я влюбился по уши в последнюю неделю нашего пребывания вместе, когда Сен-Клеру пришлось внезапно вылететь в Вашингтон. Я хотел ее, как никакую женщину в мире, — и это желание занозой рвало мне сердце. Ведь даже просто находиться с ней рядом значило мучиться в аду. Наблюдать за тем, как она садится, встает, ходит по комнате, тянется за разными вещами и как в это время подол ее небесно-голубого платья скользит на шесть дюймов вверх по гладкой ноге... Но она была сестрой Сен-Клера. Здесь в дело вступала честь.

   В конце концов, разумеется, моя депрессия вырвалась наружу. Как-то раз, придя домой под вечер, она обнаружила меня мертвецки пьяным, хотя еще совсем недавно считала меня излечившимся от недуга.

   Хелен спросила меня, в чем дело, и я, собравшись с духом, поведал ей пышно драматизированную историю о своих бешеных страданиях. Историйка получилась в лучших традициях Ноэля Кауарда.

   Под конец она грустно усмехнулась, взяла меня за руку и отвела в свою спальню.

   То, что произошло дальше, невозможно описать. Если коротко — я испытал глубочайшее унижение. Что бы я ни делал, что бы ни предпринимал — ее ничто не могло расшевелить. Она ласкала меня со спокойствием медсестры и, конечно, целовала с некоторой пылкостью, но больше ничего не было. Под конец я доставил себе удовольствие — если можно так выразиться — и откатился на другой край постели, чувствуя себя бесконечно униженным.

   Я смог выдержать еще три подобные ночи. Она была умницей, красавицей... и самой ледяной женщиной из всех, что мне встречались в жизни. Может быть, она вся отдавалась другому — я имею в виду работу, — так что для личной жизни не оставалось ни крошки. Разумеется, в наших отношениях не было ни капли того, чего я в действительности желал, — может быть, уверенности в чем-то, хотя в чем, я толком не представлял.

   Поэтому я улетел от нее прочь, в Лондон, для того, чтобы вновь вступить на скользкую дорожку. Схватиться за соломинку под названием Шейла Уорд и опускаться все ниже и ниже, на самое дно трясины в Фулнессе.

* * *

   Меня привели на первый этаж в комнату, служившую когда-то, по-видимому, салоном и с тех пор почти не изменившуюся. В ней чувствовался стиль: золоченое венецианское зеркало над камином, веджвудские декоративные тарелки голубого фарфора на стенах.

   За современным столом сидел Шон. В комнате стояло несколько кресел, книжные шкафы, длинный ряд полок с папками документов — и совершенно выбивающиеся из общего стиля зарешеченные длинные окна, нарезающие свет, падающий на китайский коврик длинными полосами.

   — Твой кабинет? — спросил я.

   Шон кивнул:

   — Ага. Да вот только без разрешения министерства нельзя даже розетку поставить. Это место как-то чересчур охраняется — а скорее, консервируется — государством. — Он погрузился в непродолжительное молчание, а затем с некоторой натугой добавил: — Слушай, Эллис, я на твоей стороне, понимаешь?

   — В этом я никогда не сомневался, — ответил я. — Ну, давай запускай своего майора, да поживее.

   Я отошел к окну и взглянул на лужайку и длинный ряд бахромчатых буков. Грачи лениво поднимались в чистом воздухе вверх и снова опускались вниз. За решеткой было все очень по-осеннему, очень по-английски.

   Хилари Воган произнес:

   — Привет, Эллис, сколько лет, сколько зим.

   Он так и не снял униформу, и его красный берет ярко выделялся в утреннем воздухе. Он прошел в кабинет через отодвигающуюся в сторону дверь, скрытую за деревянной панелью, которую я не заметил раньше и которая теперь стояла открытой.

   — Сколько лет чего?

   — Всю вторую половину моего пребывания в Итоне ты висел на мне, как клещ, или забыл?

   — У нас был один придурок, по фамилии Чемберз, — сказал я. — Играл за первые одиннадцать. Любил запускать в нас крикетным молотком, когда считал, что мы обращаемся к нему не слишком почтительно. Как-то раз ты застал его за тем, что он колотил меня, как Бог черепаху, и сломал гаду нос.

   — Не послушался придурок умных советов и принял на себя управление делами семьи, — сказал Хилари. — Прогорел через три года. А ведь был банкиром, давал слишком много ссуд. Но не умел разбираться в людях.

   Он снял берет, вытащил с полки папку и сел за стол Шона, исчезнувшего так же тихо, как появился майор.

   — Им не следовало исключать тебя из академии.

   — Меня это не слишком расстроило.

   — Ты ведь на самом деле никогда не хотел в нее поступать, верно?

   — Похоже, ты неплохо осведомлен.

   — Но зачем тебя понесло во Вьетнам?

   Я взял сигарету из коробки, стоящей на столе.

   — Тогда это показалось мне неплохой мыслью.

   Хилари постучал одной бумагой по крышке стола.

   — Это копия твоего рапорта. Проверочного, взятого из архивов Пентагона. «Прирожденный солдат, с выдающимися способностями к командованию». Это цитата. Бронзовая звезда, крест «За храбрость», крест «За боевые заслуги», который тебе и Сен-Клеру дали за побег из плена. Неплохое завершение послужного списка.

   — Там же где-нибудь должно стоять: «Непригоден для прохождения дальнейшей службы», — вставил я. — Или, может быть, ты намеренно пропустил этот бит информации? Выживший из ума придурок... хотя, по-видимому, там напишут как-нибудь более привлекательно.

   — Генерал тобой гордился.

   — Можешь засунуть себе своего генерала туда, где у моей бабки геморрой. — Я нервно и нетерпеливо загасил сигарету. — Какое вся эта дребедень имеет отношение ко вчерашнему инциденту?

   Я видел, что он просто тянул время, стараясь разговорить меня. После чего сказал:

   — Ладно, замнем, теперь скажи: что вчера произошло?

   — Ладно, — в тон ему сказал я. — Вчера утром я проснулся, принял, как всегда, дозу ЛСД, которая бы убила слона, и пошел шастать по болотам, пока мне не привиделись глюки про вьетконговцев, марширующих в топях Эссекса. Моя женщина, естественно, перепугалась и издала призывный клич, по которому мой лучший друг примчался на подмогу, но в последний момент изменил решение и, вместо помощи забрался в постель и трахнул хорошенько хозяюшку, так что мне осталось выпустить им обоим мозги, а затем сделать единственно приемлемое в моем положении.

   Откинув голову назад, Хилари захохотал так, что содрогнулись стены.

   — У тебя настоящий талант ко всякой чуши, приятель, должен это признать.

   Я заметил, что у него хорошее лицо. Абстрактно хорошее. Может быть, слегка обрюзгшее, со складочками упрямства, но принимать его за своего друга было бы ошибкой. Лицо солдата — и, может быть, ученого. И еще одна вещь казалась мне очевидной. Передо мной сидел чрезвычайно жестокий, безжалостный человек. Денди времен Регентства, родившийся не в свое время. Такой может полночи играть в карты, затем уделить своей женщине полчасика и с десяти шагов пустить пулю в лоб ее мужу.

   Он небрежно произнес:

   — А тебе известно, что твоя подружка, миссис Уорд, во время учебы в Институте искусств была активной марксисткой? — Я тупо глядел на него, и Хилари продолжил: — Посещения Сен-Клера по четвергам... Знаешь, ведь все было действительно так, как об этом вчера сказал Дикс. Как ты считаешь, они давно знали Друг друга?

   Я встал, подошел к окну.

   — Я не сторожил ее. Мы, разумеется, не были влюблены друг в друга. Просто практический симбиоз. Она заботилась по-своему обо мне, я со своей стороны — о ней. Если они с Максом давно знали друг друга — или же недавно — и что-то друг к другу испытывали — это не мое дело.

   — С другой стороны, она могла просто рассказать ему о твоем состоянии...

   — Тоже вариант. Она беспокоилась обо мне.

   Воган снова взглянул на лежащий перед ним листок.

   — Одна вещь из всей этой плеяды мне кажется особенно странной. Ты прибежал с болот в полубезумном состоянии, и она тут же позвонила Сен-Клеру.

   — У меня случались подобные срывы и раньше, и он всегда приходил на помощь, — ответил я. — У нас были особые отношения — как у Великобритании со Штатами.

   — Но почему она тотчас не позвонила твоему психиатру? Им обоим пришлось проезжать через один и тот же пропускной пункт в Лэндвиче. Так вот: доктор О'Хара приехал через полтора часа после генерала.

   В тот момент я был не в силах думать, а в затылке назревала такая боль, что ее следовало почувствовать, чтобы поверить.

   Я сказал:

   — Слушай, к чему ты, черт побери, клонишь?

   Хилари не обратил внимания на мой вопрос, а вместо этого спросил:

   — Расскажи мне сначала, что произошло вчера на болотах, только, пожалуйста, на сей раз правду или, по крайней мере, то, что ты считаешь таковой.

   Это не отняло много времени, и, когда я завершил рассказ, майор взял подбородок в ладони. Я сказал:

   — Да, все правильно, это действительно типично галлюцинаторные симптомы после приема ЛСД. Разве Шон О'Хара говорил не то же самое?

   — Но ведь ты говорил, что не сидишь на ЛСД.

   — Анализы показывают обратное. Ядерная доза. Даже сейчас я настолько часто выпадаю из этого мира в соседний, что не знаю точно, в каком нахожусь.

   — Тогда кто дал тебе наркотик? — резко оборвал меня Хилари. Я тупо уставился на него. — Все очень просто: если ты не принял его самостоятельно, значит, кто-то тебе его подсунул. Понимаешь? Несколько капель на кусочке сахара. Кусочек падает в чашку чая или кофе...

   Я смотрел на него с неподдельным ужасом. Майор ласково добавил:

   — Это она, Эллис, больше некому.

   Так оно, конечно, и было, я понимал, потому что другого объяснения придумать не мог. Сказал хрипло:

   — Но зачем? К чему так надо мной измываться?

   — Тебя удивит это, но в деле виден дальний прицел и очень хороший расчет, — ответил Хилари. — Взять, например, твой рассказ.

   Как обухом по голове.

   — Ты хочешь сказать, что веришь?..

   — По крайней мере, мне это кажется правдоподобным.

   — Но, значит, ты должен верить и в то, что я их не убивал!

   Из папки он достал фотографию человека, лежащего на кровати, с приподнятым коленом и изувеченным лицом.

   — Знаешь, приятель, ты действительно не убивал Сен-Клера. — Он мило улыбнулся. — Потому что это — не он.

Глава 5
Ночной удар

   Я схватился за подлокотники, пытаясь встать, отшвырнул кресло, перевернув, и припал на одно колено. Послышался встревоженный крик, и сквозь дверь в стене вошла — как сильный ветер — Хелен Сен-Клер, за которой поспешал доктор О'Хара.

   Я выдавил улыбку:

   — Мне было до жути интересно, кого же эта хитрая бестия держит там...

   Они вновь усадили меня в подставленное кресло, но Хелен не вернула мне даже намека на улыбку. Вся из себя забота и участие.

   — Эллис, ты выглядишь как черт. Что они с тобой сделали?

   — Не обращай внимания. — Я повернулся к Вогану. — Какие у вас доказательства?

   — Я самое что ни на есть доказательство! — рявкнула Хелен. — Вчера майор Воган позвонил мне в Париж и попросил прилететь как можно быстрее. Я вылетела вечером в девять. Он меня встретил.

   — И отвез ее прямо в морг в Сен-Беде, где лежат оба тела, — вставил Воган.

   — Это не Макс, — сказала Хелен. — Все оказалось очень просто. Несмотря на все эти кошмарные раны, я разобралась. Правильно, все размеры, цвет кожи — те же самые, но это не он. Черт, я никогда в жизни не чувствовала такого облегчения.

   В ее глазах действительно стояли слезы. Я погладил ее по нежной красивой щечке и обратился к Вогану:

   — Но вам ведь наверняка понадобились более конкретные доказательства, не правда ли?

   — Они у нас появились, — ответил он. — По крайней мере, нас снабдила ими доктор Сен-Клер. Все дело в среднем пальце правой руки.

   — Макс, когда ему было десять лет, сунул его между шестернями в отжимочном катке, — сказала Хелен. — Самый кончик пальца оторвало. Такие мелочи обычно не замечаются. Палец выглядит вполне нормально, ноготь на месте, но, когда он складывает руки вместе, пальцами друг к другу, замечаешь, что между ними есть зазор. Когда я была совсем соплюхой, он частенько показывал мне эту дырку. Такая у него была шутка...

   Я кивнул, напряженно стараясь понять все, о чем они говорят, чувствуя, как наваливается невероятная усталость. Шок оказался чересчур мощным.

   Обратился к Вогану:

   — Хорошо, и что же дальше?

   — Давай рассмотрим все возможности. Сен-Клер очень важное лицо. Отвечает за все разведывательные операции натовского альянса, к тому же имеет уникальный опыт в делах на Дальнем Востоке, в особенности в Китае. Имел огромное влияние на ход мирных переговоров по Вьетнаму в Париже.

   — Считаете, что кто-то мог его похитить?

   — Думаю, что это наиболее вероятное объяснение происшедшему. Осуществимый план, вполне осуществимый. — Он достал из папки еще одну фотографию и передал ее мне, — Узнаешь?

   Полковник Чен-Куен собственной персоной: все волосы на своем месте, ни один не выбивается. Легкая улыбка.

   Я ответил:

   — Пока живу — не забуду. После побега нам с Сен-Клером показали несколько сотен фотографий, из которых мы выбрали эту.

   — Я знаю. — Воган положил фото обратно в папку. — Этот человек был начальником Отдела "Ц" китайской разведки. Ответственен за Западноевропейский сектор. Он в течение года сидит в Тиране, в Албании.

   — Ты считаешь, что за всем этим стоит он? Что это он похитил Макса?

   — Возможно. — Воган пожал плечами. — В данный момент мы блуждаем в потемках.

   О'Хара постарался перевести разговор на более конкретные рельсы:

   — Если им хотелось добраться до генерала, зачем понадобилась вся эта чертовня с Эллисом? Почему им было просто не похитить Сен-Клера как-нибудь попроще?

   — Нельзя, — покачал головой Воган. — Если просто похитить, то буквально через несколько часов об этом узнает весь мир. И начнется паника. Полетят запросы в ООН. Это точно. Но если бы им удалось подстроить все так, словно он погиб...

   — Значит, Уорд на них работала?

   — Обязательно.

   — И все-таки ее прикончили, — сказала Хелен.

   — Таковы эти ребята. Все для достижения цели. Я не имею представления, кого выбрали «двойником» для вашего брата. Может быть, какой-нибудь портовый грузчик... Бедняга. Его выбрали заблаговременно.

   — А каким образом им удалось пробраться в район Фулнесса? — спросил Шон. — Даже мне приходилось каждый раз предъявлять пропуск.

   Воган пожал плечами:

   — Решительно настроенные люди могут и к Богу за пазуху забраться.

   Я покачал головой, которая к тому моменту совсем раскололась:

   — Но ведь выбираться оттуда, да еще с грузом, намного сложнее. А само тело? Вдруг опознают, что это не Сен-Клер?

   — И что с того? Видели, как генерал Сен-Клер въезжает в зону. Его проверили на контрольном пункте, где он заявил, что едет к тебе. Шейла Уорд, черт бы ее побрал, позвонила доктору О'Харе, чем окончательно подставила тебя — могли решить, что это генерал.

   — А как же сама Шейла?

   — Видимо, решили, что лучше не оставлять свидетелей.

   Боль стала просто невыносимой. Я слепо развернулся, ткнулся головой в плечо Хелен. Шон встревоженно спросил:

   — Эллис, в чем дело?

   Я сказал, в чем, и он сразу же вышел за дверь. Хелен проговорила:

   — Я останусь на несколько дней в деревне и буду за тобой присматривать, Эллис. В местной гостинице нет ни единого свободного места, но хозяин был настолько любезен, что предоставил в мое распоряжение коттедж «Старая мельница» возле реки, который обычно сдают на лето.

   Наверное, она говорила для того, чтобы я не потерял сознания. Через несколько минут вернулся Шон и сделал мне инъекцию.

   — Это поможет тебе заснуть. Как я уже говорил, в течение нескольких дней тебе будет дурновато.

   Я обратился к Вогану:

   — А как же Макс?

   — Мы делаем все возможное, но, сам понимаешь, ситуация адски сложная. У нас нет ни единой зацепки. Официально тебя еще подержат здесь, но, думаю, недолго.

   Мне захотелось возразить, но я был совершенно вымотан. Шон позвонил, и в кабинет вошел Флэттери.

   — Отведите мистера Джексона в его комнату и держите его в поле зрения. Я осмотрю его попозже, днем.

   Флэттери взял меня за руку и вывел из кабинета. Когда мы поднимались в лифте, он обнял меня за плечи.

   — Обопритесь на меня, сэр, — сказал санитар. — Выглядите вы неважнецки.

   Как приятно, что в этом человеке произошли изменения к лучшему. Я принял его предложение, вышел из лифта и отправился по узенькому мосту.

   И вдруг на полпути его ноги переплелись с моими, а сильная правая рука ушла из поля зрения, когда я пошел головой вниз и покатился к поручням. Я отчетливо почувствовал, как его стопа уперлась мне в спину, помогая перекинуться через нижние перильца и грохнуться на вымощенный булыжником двор, зияющий в шестидесяти футах внизу.

   Я схватился за поручень, провалившись одной ногой в пустоту, и тут услышал, как чей-то голос слился с моим, и увидел бегущего к нам с другой стороны мостка Томсона.

   Они вместе поставили меня на ноги. Флэттери без конца повторял, что не понимает, как такое могло стрястись. Чудовищная случайность — так оно, наверное, выглядело со стороны.

   Но не для меня. Черт его знает, чем там меня накачал Шон, ибо к тому времени, как меня уложили в постель, я почти спал, но я хорошо запомнил ощущение толчка ногой в спину и взгляд, которым меня наградил Флэттери, закрывая дверь.

   Он — непонятно, по каким именно, но ясно, что по веским причинам, — только что пытался меня убить. Какая приятная мысль! С ней и уснуть не страшно!..

* * *

   Выхваченное полусонным взглядом из темноты сна, его лицо, казалось, выплывает, словно в кошмаре, и светится торжеством злорадства. Я несколько раз поморгал, бормоча что-то нечленораздельное, увидел, что он не исчезает, а, наоборот, обретает истинную реальность, сидя рядом со мной на корточках. Выражение лица моментально изменилось, стало выражать неподдельную заботу.

   — Как вы себя чувствуете, мистер Джексон?

   Я приподнялся на локте:

   — Который час?

   — Около семи, сэр. Вы как бревно проспали весь день. Доктор О'Хара хотел бы с вами встретиться.

   Я медленно кивнул, чувствуя, что дрянь, которой меня накачал Шон, не вполне выветрилась.

   — Хорошо, а где он?

   — Внизу. Вам помочь спуститься?

   Я устало покачал головой:

   — Не стоит, все в порядке. Я бы хотел принять душ. Лекарство еще действует.

   — Доктор О'Хара сказал, что это срочно, сэр. Я так понял, что он должен как можно быстрее ехать в Лондон.

   В полусне, в котором я находился, инцидент на мостке показался мне чем-то не вполне реальным, словно бы эпизодом из моих снов — видимо, на это и рассчитывал Флэттери.

   Я отвернулся, чтобы надеть халат, а затем резко крутанулся на месте, застав его врасплох: на лице читалось выражение крайней злобы. Видимо, это и спасло мне жизнь, хотя искренняя улыбочка мгновенно искривила его губы, но я был начеку, выходя в коридор.

   — А где Томсон?

   — Выходной, — сказал Флэттери, закрывая за мной дверь. — Счастливчик. Вторая суббота за этот месяц.

   — Значит, сегодня ночью дежурите вы один?

   — Так точно, сэр.

   И все это таким невинным голосом, что я чуть не заскрипел зубами от ярости. Не верил я ни единому слову. Мы шли по коридору к мостку, и я старался выбить серость, надвинувшуюся на мозг.

   Но Флэттери сказал:

   — Нет, сэр, не туда. Дождь льет как из ведра.

   Я остановился у двери лифта. Санитар полез через мое плечо и нажал несколько кнопок. Затем одну. Двери моментально распахнулись, вот только кабины за ними не оказалось; лишь кабели поднимались из темной пещеры.

   Все случилось столь внезапно, что затея едва не удалась, ибо я потерял равновесие. Флэттери сильно пихнул меня в спину, и я пошатнулся вперед. Схватившись за стальные кабели, я повис на них, сделал полный оборот вокруг своей оси и обеими ногами въехал в стоящего в проеме двери лифта санитара. Удар пришелся в грудь.

   Он оказался не очень сильным, потому что практически вся энергия ушла на то, чтобы вернуть меня в нормальное положение. Но все-таки Флэттери, зашатавшись, откинулся к противоположной стене. Прыгнув на пол, я пробежал несколько ярдов и встал лицом к лицу с санитаром.

   — Кто тебя подкупил, Флэттери?

   Он медленно поднялся, вытирая кровь с губ, — в глазах полыхало безумие.

   — Сучонок, падла, — прошипел он. — Я тебе покажу. И никто не поможет. О'Хара уехал сразу же после того, как осведомился о твоем состоянии по телефону. А я сказал, что ты спишь.

   Для такого здоровяка он двигался удивительно быстро — сказывалась боксерская практика. Сделал потрясающий правый свинг, который раздробил бы мне скулу, если бы пришелся к месту. Я слегка уклонился, пропуская Флэттери мимо, а затем ребрами ладоней рубанул его по почкам. Он с воплем рухнул на живот, тут же поднялся и, позабыв всю свою технику, вытянул вперед руки со скрюченными пальцами: теперь ему хотелось лишь одного — разорвать меня в клочья.

   Обеими руками я ухватился за его правую руку, завел ее за спину и потянул вверх. Я подкрутил руку специально, чтобы выбить плечевой сустав, и, толкнув Флэттери, впилил его в стенку головой.

   От боли он замычал, по его лицу струилась кровь; я припал на колено рядом с ним:

   — Я, кажется, задал тебе вопрос.

   Признаюсь, что в этом человеке так и кипела животная сила и ненависть, и на хорошем англосаксонском наречии он мне быстро посоветовал идти куда подальше.

   — Ладно, — кивнул я. — Значит, ты крутой?..

   Я схватил его за загривок, подтащил к распахнутым дверям лифта и сунул головой в проем. Затем поставил ногу на его шею и опустил палец на кнопку.

   — Смотри, как он едет вверх, — с угрозой сказал я ему. — Отличный способ убраться.

   Нажав кнопку, я увидел, как поехали тросы. Этого оказалось достаточно. Флэттери забился под моей подошвой, истошно вопя от страха. Я снял палец с кнопки и снова встал на колено. Санитар постарался выскользнуть из захвата, но я не позволил и прижал его покрепче головой к полу.

   — А теперь — говори.

   — Этого типа я встретил вчера вечером в пабе. Похож на отменного придурка, да еще, по-моему, голубой. Вязаный галстук, бритая башка — все такое прочее. Назвался Дэллиуотером.

   — А дальше?

   — Выпивка шла за его счет. Покупал как автомат: одно двойное виски за другим. Поначалу я было решил, что это голубой на отдыхе, но он вдруг заговорил о тебе.

   — И выяснилось, что у него есть друзья, которым бы хотелось, чтобы со мной приключился небольшой несчастный случай?

   Флэттери кивнул:

   — Точно. Только этому придурку потребовалось четыре часа, чтобы добраться до сути. Заканчивали разговор уже в его комнате.

   — И сколько?

   Он отхаркался и сплюнул кровь в темную шахту.

   — Штука. Сотня аванса, остальное по окончании работы. Там же и заплатил. Я даже глазам не поверил.

   — Сам ты придурок, — сказал я. — Дали тебе сотню, думаешь, отдали бы остальные девять? Идиот. Кто за всем этим кроется?

   Я не надеялся, что он ответит на этот вопрос, но санитар вдруг сказал:

   — Я знаю, что фамилия этого человека не Дэллиуотер. А Пэндлбери.

   — Откуда?

   — Чуть позже я заглянул в его машину. Он оставил одно окошко приоткрытым. В «бардачке» оказалось несколько визиток. Одну я прихватил. В правом кармашке. А еще там лежала книга, с фамилией этого человека и фотографией с оборотной стороны.

   — Что еще за книга?

   — Что-то связанное с Востоком. Буддизм и всякая разная муть. Называлась «Великая тайна».

   Я нашел карточку. «Рэфф Пэндлбери. Саргон-Хауз, Сидбери». Насколько я помнил, Сидбери находился где-то возле Мендип-Хиллз.

   Я снова надавил на кнопку, и Флэттери издал полный ужаса вой:

   — Я все по-честному рассказал, клянусь, его сейчас здесь нет. Сообщил, что утром уезжает. Но будет держать со мной связь.

   Я рывком поднял его на ноги и прижал к стене. Он стоял с вывернутой под кошмарным углом рукой, кровь капала из разбитых носа и рта. Думаю, что дальнейшее явилось катализатором моих последующих действий, потому что до того момента у меня было четкое намерение отвести его к О'Харе и Вогану, как только удастся до них дозвониться.

   Когда я отвернулся, чтобы нажать кнопку и поднять вверх кабину лифта, Флэттери ожил и прыгнул на меня, нацелив мне в спину неповрежденную руку, — повторение — мать учения, как говорится. Я скользнул в сторону, и, задев меня боком, санитар беззвучно полетел в шахту.

   Когда лифт подъехал, Флэттери лежал на крыше с вывернутой в сторону головой. Угол поворота был таким, что сразу становилось ясно — у него сломана шея. Санитар был мертв, и вся сцена давала понять, что убил его не кто иной, как я.

   Самым разумным в данном положении было рвать когти. Кабину я поднял до уровня, на котором включалась автоматика, что означало, что, пока не проверят шахту, труп не обнаружат. С этого момента мне следовало довериться инстинктам. Слишком долго история двигалась в другом направлении — пора было ее поправлять. Войдя в кабину, я спустился на первый этаж.

   Когда двери распахнулись, я посмотрел в пустой коридор. Где-то играло радио, слева слышался стук капель дождя в стекло. Я вышел, и двери бесшумно закрылись за моей спиной.

   Повернувшись, я отметил: индикатор показывает, что лифт вызвали в цокольный этаж; затем он начал снова подниматься. Оглядевшись, я наткнулся на дверь с вывеской «ванная» и через секунду уже был внутри.

   Я стоял в полной темноте, слегка приоткрыв дверь, — створки лифта распахнулись. Из кабины вышли два санитара, один — уроженец Вест-Индии.

   Мужчины двинулись по коридору, и я услышал, как индус произнес:

   — Только не я, приятель. В подобную ночку лучше всего держаться поближе к дому. Как насчет перекинуться попозднее в картишки?

   Его напарник согласился и пошел дальше по коридору, пока индус входил в свою комнату.

   Тут до меня дошло, что, наверное, ванная комната не самое безопасное место. Напротив была дверь с табличкой «Бельевая», я скользнул в нее. Крошечная комнатка, очень смахивающая на большой шкаф, с полками, забитыми простынями и одеялами.

   Сие передвижение оказалось разумным, потому что, выглянув в оставленную щель, я увидел индуса, который выперся из своей комнаты в купальном халате, с пластиковой сумкой для банных принадлежностей. Весело насвистывая, он вошел в ванную комнату и закрыл за собой дверь. Замок щелкнул, а затем послышался скрип предохранительной задвижки.

   Я не колеблясь выскочил из бельевой и кинулся к двери индуса.

   Комната оказалась больше, чем я предполагал, и очень хорошо меблированной, с шикарным ковром и скандинавским спальным гарнитуром. В ногах кровати даже стоял портативный телевизор.

   Шкаф был забит одеждой. Я взял вельветовые штаны, замшевые ботинки с ластиковыми нашлепками, выглядевшими словно заплаты. Тут же отыскал три или четыре свитера, схватил первый попавшийся под руку — тяжелый, норвежский — и пару носков.

   За дверью висел плащ, и я уже намеревался надеть его, когда увидел под ним старое, потрепанное полупальто «барберри». Так-то оно было лучше. Быстро выглянув в коридор и не заметив ничего подозрительного, я снова скакнул в бельевую.

   Пижаму я не стал снимать — свитер и штаны натянул поверх нее. Ботинки оказались мне несколько велики, зато удобны, а полупальто я застегнул доверху и поднял воротник.

   Во всем происходящем чувствовался привкус безысходности. Словно все было давным-давно высчитано и предопределено, а я попался в ловушку событий и медленно приближался к пока неизвестной мне, но уже вычисленной кем-то цели.

   Я понял это как-то внезапно и окончательно исполнился странной уверенности, выйдя в коридор и открыв двери лифта.

   Самое безопасное место — подвал. Последнее прибежище для скрывающегося преступника в полдевятого вечера, в доме, где полно злых санитаров и охранников.

   Когда двери распахнулись, я быстро нажал на кнопку второго этажа, а сам вышел из кабины. Лифт стал подниматься наверх, я же направился вдоль выкрашенных белой краской стен.

   В конце коридора несколько ступеней вели к крепкой деревянной двери, из-под которой сочилась вода. Дождь. Две задвижки — сверху и снизу. Отодвинув их, я очутился в темном пространстве: ступени вели во двор.

   Я не колеблясь пошел по лестнице, опустив руки в карманы. Мне казалось, что вести себя следует как можно естественнее.

   Но все-таки я был еще только наполовину свободен, проходя по двору и спеша к стене главного блока. Шансов преодолеть электрифицированную ограду у меня не было никаких. Оставались главные ворота, миновать которые можно было только воспользовавшись транспортным средством.

   Пришлось бежать через лужайку под буки, те самые буки, которые я видел этим утром из-за решетки. Казалось, это было так давно...

   И вот что самое странное. Несмотря на опасность моего положения, я чувствовал себя в самой лучшей форме — с того самого момента, как началась эта опасная игра, и эти секунды наполнили меня до краев возбуждением, напоминавшим то, которое я испытал в Тай Соне, укрывшись с Сен-Клером в кустах у реки, перед началом нашего незабываемого путешествия. Это состояние снабдило меня горючим на все последующее время.

   Двигаясь между деревьями, я наконец остановился в кустах у того места, откуда увидел дорогу, извивающуюся под разными углами, а затем ее прямой отрезок, стремящийся прямо к воротам. Естественно, на этом участке транспорт должен был неминуемо снизить скорость.

   Через пять минут на дороге объявилась чья-то машина, за которой быстро двигалась вторая. Ни одна из них не подходила для моих замыслов. Простояв таким образом еще четверть часа и окончательно промокнув, я было подумал, что придется остаться здесь на ночь, как вдруг раздался рык более мощного мотора и древний трехтонный «бедфорд» выкатился из темноты. Он остановился, а затем медленно покатился дальше, огибая поворот.

   Перекинув тело через задний откидной борт, я увидел в неверном свете стоявших по обочине фонарей, что грузовик пуст, за исключением нескольких небольших коробок. Оставалось единственное место, и, когда «бедфорд» увеличил скорость, я встал на борт и подтянулся на брезентовый верх. Улегшись, я принялся молиться.

   Думаю, что больше всего мне помог дождь, потому что к тому времени он вовсю лупил по крыше. Когда мы доехали до ворот, грузовик остановился, но мотора не заглушил.

   Я закрыл глаза и постарался съежиться, услышав клацанье шагов, спускающихся по лестнице сторожки. Они подошли к кузову, осмотрели его, затем раздался голос, произнесший что-то нечленораздельное, грузовик взревел, ворота заскрипели, открываясь, и мы выехали в ночь.

   Подождав несколько минут, я открыл глаза, приподнял голову и, к своему ужасу, увидел, что мы въезжаем в деревушку. Я сполз к краю, встал на борт и приготовился прыгать, когда грузовик замедлит ход у узкого моста. Через секунду я дважды перекатился по мокрой траве на обочине дороги.

   Я сел, подавил совершенно идиотский, едва не вырвавшийся из меня смех — грузовик исчезал во тьме. И тут услышал другой звук — размеренное монотонное поскрипывание и тяжелые всплески. Подойдя к краю моста, я увидел огромное водяное колесо старой мельницы, медленно поворачивающееся под напором сильного потока.

   Коттедж «Старая мельница» возле моста? Так, кажется, говорила Хелен? Я обнаружил его на другой стороне, с вывеской на воротах. Постройка елизаветинской эпохи с черепичной крышей.

   Я обошел дом вокруг и обнаружил припаркованный во дворе желтый автомобиль, поблескивающий под дождем, в свете повешенной над входной дверью лампы. Сквозь окно я увидел очень современную на вид кухню и стоящую возле плиты, помешивающую что-то в кастрюльке Хелен.

   И снова тяга к драматическому проявилась в полной мере. Я просто-напросто распахнул дверь и вошел. Хелен обернулась, нахмурившись, а затем в величайшем удивлении воскликнула:

   — Эллис!

   — Собственной персоной, — ответил я.

   Она подбежала ко мне, закинула руки на шею и поцеловала — с настоящей страстностью. Это было куда лучше, чем в Париже. Я сказал:

   — Замочишься. С меня течет.

   — Ничего. — Она принялась расстегивать мое полупальто. — Доктор О'Хара уехал отсюда в Лондон не больше десяти минут назад. По его словам выходило, что ты мертвецки спишь. А на самом деле... Так что происходит?

   Она стояла, сжимая мокрое полупальто, и была хороша, как ни одна женщина в мире. К тому же Хелен, в отличие от прочих, была еще и умна: две докторские степени, а на подходе — третья.

   Поэтому я решил рассказать все без утайки.

   — Я убил человека — это вышло почти случайно. По крайней мере, все будет выглядеть очень просто, когда его обнаружат.

   Когда я наконец закончил говорить, мы сидели лицом друг к другу за столом. Она мне поверила, в этом я не сомневался, но и огорчилась.

   — Но почему, Эллис? Какой во всем этом смысл?

   — Ну смотри, — сказал я. — Если принимать во внимание версию Вогана, важной частью плана было выставить меня опасным сумасшедшим, принимающим огромные дозы наркотиков, который под конец лишает себя жизни. К счастью для меня, я выблевал большую часть яда, и Шон приехал вовремя.

   — Это я знаю, — сказала Хелен. — Дальше.

   — Теперь то, что я остался в живых, осложняет дело, — неважно, какие обвинения на меня повесят, — потому что если я буду орать достаточно долго, то в конце концов кто-нибудь может обратить на это внимание.

   — То есть посмотреть на вещи под другим углом зрения, хочешь ты сказать?

   — Именно. Поэтому будет лучше, если бедный сумасшедший Эллис Джексон свалится с мостика над двором или гробанется в шахту лифта. И если какая-нибудь из этих вещей произойдет, ее воспримут как вторую — только на сей раз удачную — попытку самоубийства.

   — Но ведь Воган так не подумает, правда?

   — Правда, истинная правда, только вот они до сих пор не знают, насколько не удался их первоначальный план.

   Хелен медленно покачала головой.

   — Несмотря на это, все, что произошло с Флэттери, — ужасно. Тебе следовало остаться. Потому что теперь история выглядит куда хуже, чем раньше.

   — Ничего подобного. — Я вытащил визитку. — Пока у меня есть зацепка, все не так уж плохо. Загадочному мистеру Пэндлбери придется дать кое-какие разъяснения. В «альфе» должен быть справочник — дай мне ключи.

   — А зачем?

   — Надо же узнать, где точно находится Сидбери.

   — Но ведь не хочешь же ты сказать, что лично собираешься гоняться за этим страшным человеком?

   — Есть возражения?

   Хелен, казалось, слегка колеблется, но затем она тяжело вздохнула, сунула руку в сумочку и, вытащив ключи, кинула их мне по столу.

   — Несмотря на весь свой ум, Эллис, ты иногда бываешь невероятно туп.

   Я вышел в дождь, открыл «альфу» и сел на водительское сиденье. Взял справочник и принялся искать Сидбери. Так, вот он. Население — сто двадцать человек. Одна пивная, один гараж, одно, одно, одно... Самая крайняя точка Мендип-Хиллза, недалеко от Уэльса. Взглянув на карту, я вернулся в коттедж.

   На кухне Хелен не было. Открыв последнюю дверь, я попал в роскошную гостиную, отделанную дубом. В огромном камине, где вполне можно было зажарить целого быка, горело здоровенное бревно. Хелен сидела возле, положив руку на телефон.

   — И кому ты собираешься звонить — Вогану?

   — Хотела бы, да не могу, — ответила она. — Он звонил несколько раньше, сказал, что уезжает в Париж на конференцию разведывательных служб НАТО, чтобы рассказать о наших делах здесь.

   — И когда вернется?

   — Завтра утром. Вылетает на почтовом самолете Королевских военно-воздушных сил.

   — Так, на некоторое время он выбывает из игры. Остается Шон, который, думаю, находится на пути в Лондон.

   — Я могу и в полицию позвонить.

   — Конечно, только на данный момент дела обстоят таким образом, что полиции больше всего на свете хочется заковать меня в кандалы.

   — Тоже верно, — согласилась Хелен. — Думаю, что твоей следующей фразой будет неизбежное «дорогая, каждая секунда на счету». И что все это ради спасения Макса.

   Я удивился, не совсем понимая, куда она клонит.

   — А что еще?

   — Нет, Эллис, пожалуйста, не стоит. Не стоит лгать самому себе на данной стадии игры. Ты ведь делаешь это только для Эллиса Джексона — больше ни для кого. Тебя сильно подставили — так, по-моему, это называется? Теперь ты хочешь подставить их, только сильнее. Ответом на любую ситуацию ты выбираешь насилие.

   — Благодарю, доктор Айболит, — рявкнул я, понимая, что в ее словах есть доля правды. Достаточная, чтобы почувствовать себя не в своей тарелке. Я чувствовал себя так, словно взглянул в зеркало и отшатнулся от увиденного в нем отражения.

   Хелен холодно спросила:

   — Где это Сидбери?

   — На краю Мендип-Хиллза, возле Уэльса.

   — Не знакома с этой частью страны.

   — Отсюда миль семьдесят или около того. На «альфе» можно за полтора часа добраться.

   — Можно, — согласилась она. — Только с одним условием.

   — С каким?

   — Поведу я. Сейчас ты не в том состоянии, чтобы вести автомобиль.

   Я бы поспорил, но чувствовал, что усилия будут бесплодными, поэтому развернулся и пошел обратно в кухню. Но тут в голове у меня опять что-то щелкнуло, и тусклый свет грибом растекся вокруг нее.

   — Подожди меня в машине, — сказала Хелен. — Я скоро.

   Снова мы очутились в каморке, забитой эхом, стены снова принялись надвигаться, я вышел в дождь, сел на переднее сиденье и пристегнул ремни.

   Закрыв глаза, я принялся медленно вдыхать и выдыхать воздух, вспоминая все, чему обучал меня Черный Макс во вьетнамской тюрьме, понимая, что теперь меня уже ничто не остановит. Я доберусь до Сидбери и вытрясу правду из нашего друга Пэндлбери, даже если это будет моим последним шагом в этой жизни.

Глава 6
Храм правды

   Мне казалось, Хелен должна что-нибудь сказать о Сен-Клере, как-то прокомментировать создавшуюся ситуацию, но ничего подобного не произошло. Вполне возможно, она и машину-то повела только затем, чтобы чем-нибудь себя занять, сосредоточиться на нейтральном действии и выкинуть из головы все мысли, потому что близкие, типа брат — сестра, отношения в подобных ситуациях мешают в самый неподходящий момент, когда неожиданные течения выносят на поверхность такое...

   Она всегда боготворила Сен-Клера — это было вполне понятно. В его присутствии Хелен становилась совершенно другой: робко улыбаясь, она готова была по первому щелчку его пальцев вскочить со своего места и бежать к подносу, чтобы сунуть в руку брату стакан «кровавой Мэри».

   В подобную ночь движения на дорогах практически не наблюдалось; бесконечный дождь согнал все автомобили с шоссе, начиная с Ньюбери. Здесь были самые удивительные и прекрасные места во всей Англии, но, судя по тому, что мы могли наблюдать, их тоже смыло дождем.

   Хелен вела автомобиль с сосредоточенностью и яростью профессионального гонщика, все время пользуясь разными скоростями, — только она и эта замечательная машина против кошмарного ливня и тьмы.

   Такая концентрация внимания не оставляла возможности для разговора, и меня это вполне устраивало. К тому времени, как мы добрались до Малборо, я снова более или менее стал самим собой или, по крайней мере, взял свои чувства под жесткий — как мне казалось — контроль. Миновав Чиппенхем, мы въехали в Бат. Прошел час со времени начала поездки.

   Через милю от Бата, по шоссе А-39, за Корстоном, Хелен притормозила на обочине возле телефона-автомата и выключила мотор.

   — Я должна позвонить Шону О'Харе. Думаю, что он уже дома.

   Прежде чем я смог возразить, она выскочила из машины: по-видимому, в ней сидел первобытный страх перед неизведанным. Должно быть, ей казалось, что я начну ей мешать, постараюсь напасть на противника или что-нибудь в этом роде. Не скрою, подобная мысль закрадывалась мне в голову, но, к сожалению, обстоятельства были против меня. Я вытащил из ее сумочки сигарету, вышел из машины и приоткрыл дверь будки, чтобы слышать, о чем она говорит.

   Хелен говорила очень быстро и выглядела выбитой из колеи.

   — Но ведь у вас должен быть другой номер, по которому я могла бы ему позвонить?

   По выражению ее лица я понял, что она не может дозвониться, поэтому, протянув руку, взял у нее трубку.

   — Кто говорит?

   Голос был тяжел, как камень, но отменно вежлив.

   — Портье из «Карли Мэншнз». У доктора О'Хары здесь номер, сэр.

   — Он приезжал сегодня вечером?

   — Примерно с полчаса назад, сэр. Минут через десять уехал снова. На деловые звонки, сэр, сегодня отвечает доктор Мэйер Гольдберг: Слоун 8235.

   — Мы звоним по частному делу.

   — Тогда, сэр, боюсь, ничем не смогу быть вам полезным. Доктор О'Хара не оставил ни адреса, ни телефона. Он всегда так делает в свободные вечера.

   — Ну и умница, — сказал я. — Когда появится, передайте, что звонил Эллис Джексон и что он будет звонить еще. Это очень важно.

   Повесив трубку, я выпустил Хелен в дождь.

   — Насколько я знаю старину Шона, он сейчас валяется в чьей-то постели и пробудет в ней достаточно долго. У него есть одна, но пламенная слабость — женский пол от восемнадцати до двадцати пяти. Думаю, ему следует показаться психоаналитику.

   Хелен искренне расхохоталась.

   — Эллис Джексон, ты полная и невероятная скотина.

   — Слушай, прекрати ставить диагнозы хотя бы здесь, — отмахнулся я. — Кстати, нам еще миль десять ехать до Чютона Мендипа, так что давай трогаться.

   Сквозь тихие холмы и дальше в дождь...

   В Сидбери мы приехали в начале одиннадцатого; пара узких улиц, обставленных домами пятнадцатого века, тонущих в безумии дождя. Мы притормозили возле гостиницы, высветившейся от нас слева, с дюжиной или около того машин, припаркованных рядом, а у противоположного угла я засек гараж, лампы которого все еще горели над насосами.

   — Давай сюда, — сказал я. Хелен кивнула и отъехала.

   Мужчина средних лет в старом дождевике и твидовой шапке стоял в маленькой стеклянной будке у входа, а перед ним на полке ровными рядами были выставлены монеты и бумажные деньги. Хелен остановилась у колонки и нажала на клаксон. Мужчина удивленно воззрился на вновь прибывшую машину, но вышел тотчас же. Хелен попросила залить восемь галлонов, а я выбрался из машины и направился к мужчине.

   — Грязноватая ночка.

   — Вот именно, — кивнул он. — Я как раз собирался закрываться.

   — Ищу местечко под названием Саргон-Хауз. Там живет один приятель по фамилии Пэндлбери.

   Он удивленно вскинул глаза:

   — Издалека прикатили?

   — Из Лондона, — ответил я. — А в чем, собственно, дело?

   Он поставил на бак заглушку.

   — Столько времени потратили зря. Обычно к десяти часам все завершается.

   — Завершается — что, простите? — спросил я.

   — Ну, служба, конечно. Разве вы не за этим приехали, а? Сюда только на службу и приезжают.

   Тут ненавязчиво, с пятифунтовой банкнотой, высунутой из окошка автомобиля, в разговор встряла Хелен:

   — Черт, так я и знала. Мы потеряли направление в Ньюбери, затем я неправильно повернула за Батом, поэтому сделали довольно большой крюк.

   Мужчина взглянул на нее, словно увидел впервые, и выражение его лица моментально изменилось, как бывало со всеми, кто вглядывался в эти неповторимые черты.

   — В такую ночь легко можно сбиться. Знаков почти не видно, — сказал он, словно хотел утешить.

   Он прошел обратно в будку, а я сел в «альфу».

   — Быстро соображаешь.

   Хелен не успела ответить, потому что мужчина вернулся со сдачей.

   — Поедете прямо до самого конца деревни, там через мост, а затем круто направо. Поедете по дороге через лес примерно с четверть мили. Не заблудитесь. Там перед воротами расписание служб, как в церквах.

   По его голосу можно было понять, что он не одобряет всех этих штук, тем не менее Хелен поблагодарила мужчину и выехала на дорогу.

   — Сплошные загадки, — проговорила она, проезжая по мосту. — И чем, ты думаешь, занимается этот самый мистер Пэндлбери?

   — Черт его знает, — пожал я плечами. — Увидим.

   Мы въехали в туннель, образованный огромными, клонящимися друг к другу деревьями, и направились к единственному источнику света слева, постепенно обретающему очертания ламп, висящих на кованых пиках по обе стороны широко распахнутых ворот.

   Возле створок находилась отменно разукрашенная золотом доска. На ней была выписана легенда «Храма Правды», под которой находился перечень служб и рассказывалось, чем в данном храме занимаются. Субботняя служба длилась с восьми до десяти вечера. Подо всем этим художеством одиноко и голо маячила фамилия Пэндлбери.

   — По крайней мере, аббатом себя не называет, епископом тоже, — сказал я. — Давай-ка доберемся до дома и посмотрим там, что к чему.

   Дорожка через сосновый лес, спускающийся вниз по террасам, вела к затерявшемуся между ними дому. В стиле короля Георга, не слишком большой. Несколько дюжин автомобилей стояло на посыпанной гравием площадке перед самым входом. По преимуществу «ягуары» и «бентли».

   Хелен припарковалась в самом конце очереди, я вышел из машины и отправился к крыльцу. Входная дверь оказалась распахнутой; я подождал женщину у подножия лестницы.

   — Похоже, что там все окаменели, — сказала Хелен. — И что дальше?

   — Повесим на личики подобающие моменту выраженьица и присоединимся к гулянке.

   Я остановился, а она положила мне ладонь на руку.

   — Не думаю, что данная идея удачна.

   Я спросил:

   — Ты ведь хочешь вернуть Макса?

   Не дав ей шанса вступить со мной в изнуряющую дискуссию, я прошел в обширный холл. Он был освещен свечами, вставленными в огромный канделябр со многими ответвлениями, покоившийся на небольшом столике. Повсюду витал запах ладана.

   Рядом со ступенями находилась большая двухстворчатая дверь, из-за которой доносился приглушенный ропоток голосов. Она была слегка приотворена, и я сделал щель чуть больше, чтобы нормально подглядывать.

   Зал оказался длинным и узким: с одной стороны окна были плотно занавешены, с другой — стену полностью скрывали китайские гобелены. Тридцать или сорок человек сидели скрестив ноги на полу в полутьме, потому что, как и в холле, единственным источником света служили свечи, установленные на сей раз перед чем-то вроде алтаря, на котором стояла позолоченная фигурка Будды.

   Как обычно в таких местах, возле свечей горел в большой чаше огонь, а рядом молился человек, как кающийся грешник распростертый на полу: раскинув руки, в форме креста. Он был одет в спущенную с одного плеча шафрановую тогу, и голова его была обрита наголо.

   Когда же он встал и обернулся, я увидел, что это европеец с гладким лицом и спокойными умными глазами.

   — Пэндлбери? — прошептала Хелен мне на ухо.

   Не знаю почему, но мне тоже так показалось.

   Когда он заговорил, оказалось, что он обладает крайне мелодичным и спокойным — как и глаза — голосом. Тут-то меня и зацепило впервые в этом доме, потому что было ощущение, будто это не совсем реальная личность, а играющий роль актер.

   Он произнес:

   — Итак, я дал вам медитационный текст, о братья и сестры мои. Делать добро — слишком легко. Быть добрым — вот в чем суть. Вот вам золотой ключик.

   Затем благословил всех, высоко подняв руку, и отошел в сторону. Покинул зал. Только после этого слушатели принялись подниматься.

   Тут я заметил монахов. Двоих. Шафрановые тоги, бритые головы — все как у Пэндлбери... только эти были китайцами. Больше всего меня поразили сумки для пожертвований. Каждый из монахов тащил одну, и, когда люди принялись выходить, они останавливались, чтобы сделать взнос. Звона серебра я не услышал. Только шелест бумажных денег. Отступив, я схватил Хелен за руку и отвел ее в тенек, под лестницу.

   — Ну, и что дальше? — спросила она.

   — Посмотрим, насколько его преосвященство щедр. Так же, как его ученики, или нет. Дай мне пару пятерок, и я с ним потолкую.

   Когда Хелен полезла в сумочку, из зала стали выходить слушатели, преимущественно, как я заметил, женщины. Богатые, средних лет, встревоженные. Тот самый человеческий тип, который, имея, казалось бы, все, понимает, что не обладает ничем, и тут же судорожно принимается искать способы, чтобы заполнить образовавшийся вакуум.

   Они шли к выходу, сопровождаемые монахами, один из которых моментально скрылся, а второй ненавязчиво выпроводил последних и запер двери. Тут я вышел из тени и встал в ожидании. Хелен выглядывала из-за моего плеча.

   Когда монах повернулся и увидел нас, его действия показались мне крайне интересными. Правую ногу он двинул вперед, а тело непроизвольно приняло бойцовскую стойку: основную стойку для всех видов восточных боевых искусств. Не слишком вызывающе, чтобы не показаться агрессивным новичку, но для человека, понимающего в этом толк, вполне ясную.

   Я радостно произнес:

   — Мы хотели бы узнать, не уделит ли нам мистер Пэндлбери несколько своих драгоценных минут?

   Монах моментально успокоился и даже изобразил некое подобие улыбки.

   — После службы гуру обычно очень устает, — произнес он на безупречном английском. — Вы должны понимать, как велико мозговое напряжение. Он всегда готов помочь истинно нуждающимся, но по предварительной записи.

   Я вытащил две пятифунтовые бумажки, что дала мне Хелен, и протянул их монаху.

   — У меня не было возможности сделать свой взнос ранее. Меня сподвигла служба.

   — Правда? — спросил он, беря у меня деньги и кидая их в довольно пухлую сумочку для пожертвований, которую держал в левой руке. — Попробую уговорить гуру.

   Он распахнул дверь слева от лестницы и вошел. Хелен тихо произнесла:

   — Не нравится он мне.

   — Почему?

   — Из-за глаз. Его рот улыбался, а они — нет. Забавный монашек.

   — Не очень, — произнес я мягко. — Дзюдо, каратэ — вообще все боевые искусства Японии — являются современным усовершенствованием древних китайских, из Шаолиньского монастыря, которые подоспели из Индии вместе с дзен-буддизмом в шестом веке и были освоены монахами Хананьской провинции.

   — Для священников довольно необычный род занятий.

   — Времена были тяжелые. Подставляя щеку для очередного удара, молено было недосчитаться головы.

   Дверь открылась, и на пороге, подзывая нас, появился монах.

   — Гуру примет вас. Пять минут для разговора: он очень устал. И вы очень обяжете, если не станете задерживаться. В следующий раз записывайтесь заранее.

   Я вошел, Хелен за мной, с большой неохотой. Я огляделся. Комната оказалась большой, стены задрапированы китайскими гобеленами — коллекционными, без сомнения, экземплярами, — пол покрыт сотканным вручную шелковым ковром такой же ценности. И великолепия.

   Пэндлбери стоял на коленях перед небольшой статуэткой Будды, находящейся в алькове, нише в стене, и монах прошептал мне в самое ухо:

   — Только ненадолго. — Затем вышел, потихоньку притворив за собой дверь.

   В железной корзине в очаге горело целое бревно — очень по-английски, — но стол черного дерева был китайским, как и керамика на полках в большой нише, возле камина. Несколько статуэток, чаш, а также четыре-пять довольно редких ваз. Я с любопытством осмотрел их.

   Раздался бархатистый голос:

   — Вижу, вы восхищены моей коллекцией.

   Он оказался старше, чем я предполагал издали: кожа повисла под глазами мешками и сильно натянулась на высоких скулах. В свете свечей он выглядел куда лучше. Безвременье имело точку отсчета, я понял, что он просто старый профессионал, выглядящий на сцене молодым, а в жизни дряхлым стариком.

   Когда он протянул руку и потрогал статуэтку женщины на коне в конической плетеной шляпе, в жесте проскользнула неподдельная теплота.

   — Династия Мин — прекрасная работа.

   Хелен сказала:

   — Видимо, эти вещи стоят целое состояние...

   — Как можно оценить красоту? — Он снова принялся играть выбранную роль — подошел и сел за стол. — Чем я могу быть вам полезен? Может быть, вам нужен проводник во тьме?

   — Можно сказать и так. — Взяв Хелен за локоть, я усадил ее в кресло по другую сторону стола. — Меня зовут Эллис Джексон. Имя о чем-нибудь вам говорит?

   Эффект был примерно такой же, как от удара по яйцам. Внезапно он постарел на моих глазах, сразу, страшно — ходячий труп. Кожа на лице высохла и сморщилась.

   Он очень сильно старался, но — безрезультатно.

   — в — боюсь, нет.

   — Меня это нисколько ни удивляет, — откликнулся я. — Но как тогда воспринимать тот факт, что вчера вечером вы предложили за мою мертвую голову тысячу фунтов?

   Но к этому моменту Пэндлбери удалось обрести небольшую толику былой уверенности.

   — Боюсь, что не понимаю, о чем вы говорите. Здесь рассуждают только о преодолении собственной личности. Победе над собой. Как же в данном контексте можно упоминать об уничтожении живого существа?

   — Оставьте эту ерунду для платных постояльцев. Но моя подруга, которую вы видите, хочет кое о чем узнать. И вы, мне кажется, можете это ее любопытство удовлетворить. Она потеряла брата, и мне бы хотелось, чтобы вы сказали, где нам его отыскать.

   Пэндлбери неуверенно взглянул на Хелен:

   — Ваш брат? Боюсь, что не вполне...

   — Она сестра бригадного генерала Джеймса Максуэлда Сен-Клера.

   Он начал подниматься на ноги, и в ту же самую секунду чья-то рука скользнула по моему горлу. Судя по всему, невидимка стоял за гобеленом, или же — что вероятнее — где-то была скрытая дверь.

   Я двинул пяткой назад с силой, способной раздробить кость, и ударил обеими локтями, стараясь переломать ребра. Но парень дрался классно — даже чересчур. Он выдержал все нападки, потому что посвятил свою жизнь обучению воинским искусствам, хотя рука и дрогнула. На миллиметр, но этого хватило, чтобы мои кисти метнулись к его запястьям. Я оторвал их от горла, припал на одно колено и перебросил противника через себя. Он врезался в Пэндлбери, выбил его из кресла и влепил в полки, с которых, разбиваясь, полетели тысячи керамических фунтов. Некоторые остались невредимыми, другие треснули, остальные превратились в ничто.

   Пэндлбери очутился на коленях, воя от ярости, как бешеный пес, но мне пришлось оставить его без внимания, так как в эту самую секунду второй монах ворвался в двери.

   Все они одинаковы, эксперты восточных боевых искусств. Думают, что техника — это все. Двадцать лет изучают дзюдо, каратэ, айкидо, и в конце концов их превосходство оборачивается против них, потому что им кажется, что в ответ на свои действия они обязательно получат идентичный ответ.

   Вот поэтому второй монах издал боевой устрашающий клич и сделал типичный удар из каратэ, считая, что ответ будет в его же стиле. Я встал в борцовскую партерную стойку, чтобы выбить его из равновесия. Он заколебался, не зная, чего ожидать, а я тем временем рванул из-под него ковер.

   В других обстоятельствах это показалось бы смешным, но здесь было не до чувства юмора. Когда монах начал подниматься, я ботинком ударил его в лицо — старым добрым хулиганским манером, — и он отлетел к стене, грохнулся о нее головой и больше не двигался.

   Поворачиваясь, я услышал предупреждающий крик Хелен. На задней стене картина, изображающая Красного Дракона, вздулась шаром, и сквозь нее в комнату впрыгнули еще трое китайцев — одетые в аккуратные черные одинаковые костюмчики и крича с такой силой, что мне показалось, будто сейчас повылетают все стекла. Тут уж я ничего поделать не мог, потому что из-за спины кто-то так наддал мне, что я пулей влетел в водоворот крутящихся ног.

   Я лежал на пузе, стараясь ползти, в голове звенело, и тут стены вновь принялись сужаться, наваливаясь невероятной тяжестью, поэтому я как мог плотнее закрыл глаза, стараясь не потерять сознания. Руки мне завернули за спину, Хелен кричала как резаная, и снова и снова чей-то голос повторял мое имя:

   — Эллис... Эллис. Взгляни на меня.

   Меня кто-то тихонько пошлепал по лицу, и, открыв глаза, я взглянул в спокойное лицо полковника Чен-Куена.

Глава 7
Среди мертвецов

   Еще один аспект личного кошмара, в котором я проживал, но на сей раз я отчетливо осознал, что, несмотря на всю абсурдность ситуации, оказывается, я был прав. Причем с самого начала. Все происходило именно так, как и представлялось мне. Этот человек никак не мог вынырнуть из горячечного бреда. Он был из плоти и крови.

   Я лежал в полубессознательном состоянии, лицом вниз. Кто-то держал меня за скрученные за спиной руки, и я слышал, как он быстро говорил по-китайски.

   Хелен нигде не было видно, судя по всему, ее куда-то увели. Я смотрел, как помощников Пэндлбери выводили из комнаты, и выглядели они как потоптанное грязное белье.

   Пэндлбери, сгорбившись, сидел за столом, держа голову руками, иногда приподнимая ее, чтобы беспомощно оглядеть комнату, с выражением крайнего отчаяния на лице, не желая осознавать, что здесь произошло.

   Чен-Куен подошел к нему, наклонился и, заглядывая ему в глаза, принялся что-то втолковывать, положив руку на плечо. Что бы он ни говорил, Пэндлбери это не нравилось, потому что он беспомощно покачивал головой, ничего не отвечая.

   Повысив голос, словно бы для того, чтобы подчеркнуть важность своих слов, Чен-Куен заявил по-английски:

   — Но, дорогой мой Пэндлбери, это необходимость. Я оставлю в качестве исполнителя Пай-Чана. Вам придется всего лишь помочь кое в чем. Присоединитесь к нам позже.

   Пэндлбери кивнул и в прострации вышел. Чен-Куен, слегка нахмурившись, следил за ним взглядом. Потом вытащил из коробки сигарету, и живой, подвижный китаец в груботканом черном костюме дал полковнику прикурить. Видимо, это и был тот самый Пай-Чан, о котором шел разговор. Китайцы стали перебрасываться фразами на родном языке.

   — Нам пора, — сказал Чен-Куен. — Я и так выбился из графика. Оставляю здесь все на тебя. Что делать, тебе известно. Доложишь завтра.

   — А что делать со стариком? — спросил Пай-Чан. — Забрать его с собой или здесь оставить?

   Чен-Куен покачал головой:

   — Больше это место нам не понадобится. Что до Пэндлбери... — Он вздохнул, словно действительно сожалея: — Сломался человек. Потерял веру, а это опасно.

   — То же, что и с этим? — спросил Пай-Чан.

   — Думаю, твой подход разумен.

   Мы остались втроем. Я попытался немного пошевелиться, и это моментально приковало их внимание. Чен-Куен кивнул Пай-Чану, который подошел ко мне и безо всяких усилий рывком поставил на ноги.

   — Дражайший Эллис может присесть, — произнес полковник. — А то выглядит как-то нехорошо.

   Пай-Чан швырнул меня в кресло, а Чен-Куен присел на угол стола.

   — Все тот же старина Эллис — жестокий и непредсказуемый. Сколько трупов ты оставил в Марсворт-Холле?

   — Всего один, — ответил я. — Ту сволочь, которую ваш приятель Пэндлбери нанял, чтобы меня ликвидировать. Неужто не могли нанять никого получше? Этот-то совсем придурок. Такого через пять минут насквозь видать.

   Китаец вздохнул:

   — Эллис, пойми: когда приходится работать с подручным материалом, берешь, что попадается, вот Пэндлбери и взял. Кстати сказать, я на этого парня не закладывался. Как и на Пэндлбери, хотя все прихожане считают его новым мессией.

   Это я пропустил мимо ушей.

   — Что вы сотворили с Сен-Клером?

   Он не попытался уклониться, хотя вполне мог бы это сделать. Только сказал:

   — Ладно, Эллис, карты на стол. Выкладывай, что ты сам думаешь.

   — С удовольствием, — сказал я. — Сейчас получишь. Слава Богу, кому следует, о тебе все известно. Поэтому счетчик, можешь быть уверен, включен.

   На это он никак не отреагировал, а просто встал со стола и вышел, оставив со мной Пай-Чана. Без особых надежд на успех я попытался освободить кисти рук: они оказались профессионально стянуты очень тонким, врезающимся в плоть шнуром. Стоило Пай-Чану заметить, что я пошевелился, как он подошел и проверил веревки.

   Удовлетворенный проведенным осмотром, он снова уселся на край стола, вытащил сигарету и прикурил, оставив меня наедине с собственными мыслями. Довольно-таки мрачными, надо заметить. По правде сказать, с какой стороны ни глядеть на мое положение, оно представлялось совершенно безнадежным.

   Через несколько минут появился полковник. Он быстро подошел к столу и тоже присел на край. Дружелюбно улыбнулся.

   — Итак, Эллис, все открылось, как любят говорить персонажи мыльных опер.

   — Что именно?

   — Сейчас я совершенно точно представляю себе ситуацию. Она очень проста. Пришлось всего лишь переброситься парой слов с доктором Сен-Клер. Объяснил, каковы будут для тебя последствия, если она откажется говорить правду. — Он покачал головой. — Вы двое — единственные, кто знает о Пэндлбери и этом месте. А ты, Эллис, оказывается, скрытен.

   Говорил он словно старый добрый учитель, выговаривающий расшалившемуся ученику. Сказал бы я ему пару ласковых, да проку от этого ждать не приходилось.

   — И что дальше?

   — Девушка отправится со мной. Преподнесу сюрприз ее братцу. Но с тобой, Эллис... — Он в очередной раз вздохнул. — С тобой на сей раз покончат. Завершат то, что когда-то не довели до конца.

   — С самого начала идейка попахивала гнильцой, — сказал я. — Да и шансов было пятьдесят на пятьдесят.

   — Зато сейчас они все на моей стороне, — усмехнулся Чен-Куен. — Пусть уж лучше Сен-Клер считается официально мертвым и лежит где-нибудь — тихо, мирно... Нас поторопили — и вот результат: неприятности. В нужных местах надавили, и пришлось действовать опрометчиво, но это, как говорится, совсем другая история, и тебе она неинтересна.

   — Скажи только вот что: кого вы подкинули заместо Сен-Клера?

   — Он служил боцманом на панамском пароходе. Сюда его привезли нелегально, из Антверпена. Никто не станет его искать, потому что он никогда здесь не был.

   — А Шейла Уорд? — Спрашивать об этом было очень больно.

   — Четыре года она работала на нас.

   — И все-таки вы ее убили.

   — Для нас она более полезна — не знаю, может быть, ты сможешь подобрать эпитет получше — в мертвом виде, чем в живом.

   — Сволочь ты, — сказал я. — Ведь в конце концов твоя идея не сработала, а девушку убили...

   — Но генерал все еще у меня, а больше ничего и не требовалось. На войне как на войне. Наши стороны вовлечены в нее, хотим мы этого или нет; на войне люди умирают, а как они это делают — не валено. Мы победим, вы проиграете. И все потому, что история на нашей стороне.

   Как странно: эти слова я уже слышал однажды, но тогда их говорила Мадам Ню. Те же фразы, та же напыщенность, та же неколебимая уверенность в идее.

   Полковник встал, затушил сигарету и официальным тоном произнес:

   — Сейчас же, боюсь, должен буду вас покинуть.

   В других обстоятельствах мы могли бы стать друзьями, но сейчас мы враги.

   Он быстро вышел, а Пай-Чан следом. Я беспомощно сидел в кресле, безуспешно напрягая кисти рук и стараясь высвободиться. В комнату вошел Пэндлбери. На нем были брюки и свитер-поло. Когда он наклонился за сигаретой, я заметил трясущиеся руки.

   — Не стоило вам сюда приезжать, — сказал он. — Очень глупо.

   — Что они собираются со мной сделать?

   С некоторым трудом ему удалось закурить, а потом, выпрямившись, он стал пялиться на меня с неподдельным ужасом.

   — Слушай, ради Бога, скажи мне самое худшее. Только соберись с духом и не наложи полные штаны.

   — Хорошо, — ответил он. — По ту сторону рощи, что за домом, есть озеро. Шестьдесят футов глубиной. На дальнем его конце — старая каменоломня.

   — Все, можешь остановиться, — оборвал я. — Дай-ка самому догадаться. Вы с Пай-Чаном отвезете меня на лодке на середину, а затем перекинете через борт. С пятьюдесятьюфунтовой цепью, намотанной на лодыжки. — Я рассмеялся ему в лицо. — Дурень ты все-таки первостатейный. Знай, милок, что после меня порешат тебя. Сам слышал приказ Чен-Куена.

   Лицо Пэндлбери побелело.

   — Ложь.

   — Можешь считать как заблагорассудится. — Я пожал плечами. — Я бы сказал, что это вполне логично. Ты слишком много знаешь.

   Он медленно проговорил:

   — Не могу поверить. Нет, неправда. — Затем в голову ему, видно, пришла какая-то мысль, потому что лицо его осветилось. — Ты действительно лжешь. Я знаю. Потому что если бы они переговаривались, то на китайском. Так всегда делают.

   — Это очень полезное приобретение я подцепил в Северном Вьетнаме, — произнес я на кантонском наречии. — Как произношение?

   В полном ужасе он уставился на меня: рот открылся, слова застряли в глотке. И в этот момент появился Пай-Чан. Подняв меня из кресла, он вытолкнул в коридор. По узкому проходу мы двинулись в глубь здания, а когда зашли достаточно далеко, китаец отворил одну из дверей и пихнул меня внутрь. Я успел увидеть крошечный чулан, но дверь моментально закрылась, оставив меня в полной темноте. Подождав несколько минут, пока привыкнут глаза, я принялся аккуратно обследовать помещение, делая зараз всего один шаг. Оказалось, что шкаф, стоящий в чулане, пуст, поэтому я присел, прислонившись к стене, и принялся напрягать кисти рук.

* * *

   Примерно через час дверь в чулан снова распахнулась, и на пороге объявился Пай-Чан. На нем была голубая морская анарака, и выглядел он вполне компетентно, когда вышвырнул меня в коридор и принялся пихать в спину, гоня перед собой.

   В холле нас поджидал Пэндлбери, выглядящий крайне нелепо в старой штормовке, которая была ему явно велика. Нелепо и напряженно.

   Он нервно посмотрел на меня, затем опустил глаза, когда Пай-Чан выпихнул меня из дверей на дождь. Пэндлбери зашаркал позади, и китаец с непроницаемым лицом подождал его у подножия лестницы, прежде чем отправиться через лужайку перед домом.

   Дождь лупил без перерыва: когда мы подошли к озеру, я учуял гнилостный запах разложения, а затем из тьмы выплыл неясный силуэт старого лодочного сарая. Отодвинув засов, Пай-Чан открыл одну створку массивных деревянных ворот. Он прошел вперед, раздался щелчок, и из проема выскользнул луч света.

   Сарай нависал над водой, а узкий пирс выдавался еще дальше. На самом его конце горела единственная лампочка, зажженная, видимо, тем же самым выключателем, одновременно с лампой в сарае.

   В поле зрения оказалось несколько весельных яликов плюс накопившаяся за годы рухлядь. Но Пай-Чан схватил меня за руку и отправил дальше, к самому концу пирса.

   Там была принайтована старая лодка с веслами, положенными внутрь, наполовину наполненная водой, насколько я мог судить. Дождь хлестал по мокрым доскам, и наши шаги звучали гулко и протяжно.

   Пай-Чан швырнул меня на кучу старого гниющего тряпья и приказал Пэндлбери:

   — Смотри за ним. Я за лодкой.

   Когда он отошел, я едва слышно обратился к Пэндлбери:

   — Неужели не понимаешь, что никогда больше не увидишь своего дома? Я единственный человек, который может тебе помочь.

   В болезненном желтом свете лампы он выглядел просто ужасно. Так, будто мог в любую секунду умереть от страха. И снова его руки тряслись.

   — Что же мне делать? — спросил он хрипло.

   — Осталось примерно полминуты, чтобы решиться, — бросил я с отвращением. — Советую их не терять.

   Пай-Чан спустился по шестифутовой лестнице в лодку и снова стал подниматься, гремя подошвами по ступеням. Пэндлбери припал на колено за моей спиной. Послышался щелчок открывающегося выкидного ножа, я заметил, как его рука пошла вверх-вниз, и мои путы спали.

   Пай-Чан быстро кинулся вперед:

   — Что тут происходит?

   В полутьме он наклонился, чтобы проверить, и я взвился вверх, схватив его за глотку. Это было страшной ошибкой, ибо кровь в онемевших руках практически перестала циркулировать и настоящей силы в них не было. Хватать за горло вообще занятие неблагодарное, и делать это нужно тогда, когда ничего другого не остается, поэтому Пай-Чан совершенно не растерялся, что и продемонстрировал, сграбастав меня за отвороты полупальто, и, упершись ногой в живот, швырнул через себя.

   Я головой вошел в воду. Ума хватило на то, чтобы не выныривать, а переплыть на другую сторону пирса и там потихоньку высунуться из-под воды. Рядом оказалась вторая лестница, и, не производя ни единого звука, я поднялся по ней, выглянув за край.

   Слева на одном колене стоял совершенно перепуганный Пэндлбери, а Пай-Чан вглядывался в темную воду озера. В руке он сжимал автоматический пистолет.

   Возле лестницы на гвозде висел лодочный крюк. Схватив его, я перекинулся на пирс и помчался вперед. Но тут же припал на колено: нога поехала по мокрым доскам. Пай-Чан развернулся, наставив на меня пистолет. Я неуклюже рванулся к нему и прыгнул, метя крюком под горло: в данной ситуации больше ничего не оставалось. Китаец издал короткий сдавленный крик и спиной рухнул в воду.

   Я несколько минут шарил во тьме концом лодочного крюка, но вскоре понял, что Пай-Чан больше не всплывет. Пэндлбери мешком валялся на краю пирса, уткнув в руки лицо, и, похоже, плакал: плечи неровно вздымались. Я рывком поднял его на ноги и хорошенько встряхнул.

   — Для начала было бы недурно прекратить истерику. Куда отправилась наша милая компания? — Он, наш новый мессия, явно не желал говорить, поэтому я цапнул его за глотку. — Можешь выбирать: остаться или последовать за своим приятелем.

   — Нет, Джексон, ради всего святого, нет, — пробулькал он. — Я расскажу вам все, если пообещаете меня отпустить.

   — Договорились, — кивнул я. — Начинай.

   — Недалеко от Линди, в восьми-девяти милях от побережья Дэвона, есть островок под названием Скерри. Примерно четыре года назад его оккупировала группа буддистских монахов. Они выдавали себя за беженцев из Тибета, но на самом деле являлись частью разведывательной команды Чен-Куена, оперировавшей в Западной Европе.

   — Ты уверен?

   Он принялся кивать, словно китайский болванчик.

   — Я сам был там пару раз.

   — Значит, сейчас Чен-Куен направился именно на Скерри?

   — Именно. Набережная Коннорса недалеко от Хартленд-Пойнта — вот откуда он отправится на остров.

   Я хорошенько обдумал его слова — дождь, видимо, был не прочь меня утопить.

   — Где они оставили — если оставили — ту машину, в которой я приехал?

   — В гараже. Отделавшись от вас, мы должны были вместе с Пай-Чаном поехать в ней вслед за ними.

   — Великолепно, — сказал я. — Тогда — в путь.

   Он с ужасом отстранился:

   — Вы же сказали, что я смогу уйти. Пообещали...

   — Знаю, — проговорил я мрачно. — Но все дело в том, что я кошмарный врун. И мне очень хочется к утру прибыть на набережную Коннорса, поэтому я решил прихватить тебя с собой — просто чтобы проверить, правду ли ты говоришь.

   Тут он сломался окончательно. Его допекла моя ложь. Сил у Пэндлбери осталось лишь на то, чтобы ставить одну ногу впереди другой.

   Мы зашли в дом, где задержались ровно настолько, чтобы я смог переодеться в сухое, и через четверть часа выехали к набережной Коннорса.

Глава 8
Набережная Коннорса

   В мозгу засела бредовая идейка насчет того, что мне удастся перехватить Чен-Куена и его компанию, прежде чем они доберутся до пункта назначения, но после трезвого расчета стало ясно, что это совершенно невозможно.

   До Коннорс-Куэй от Сэндбери всего сотня миль, но из-за дождя и ночного времени суток добраться до нее можно было только за два часа с лишним, а китайцы находились в пути уже полтора часа.

   Конечно, прежде чем пуститься в плавание, они могли слегка задержаться, и я высказал свое предположение Пэндлбери.

   — Не знаю, — пожал он плечами, — может быть, так оно и будет. Все ведь зависит от прилива.

   — А в чем дело?

   — В островной гавани. В нее можно войти только вместе с приливом, так как там полно рифов. Остров ими просто окружен.

   — Понятно... скажи-ка вот что: сколько там может находиться народу? Одновременно?

   Услышав вопрос, Пэндлбери внезапно ожил и резко повернулся ко мне.

   — Человек сорок-пятьдесят, но думаю, что вы не отдаете себе отчета в действительном положении дел. Ведь они являются именно теми, кем себя представляют. Дзен-буддисты. Ведут крайне замкнутую, затворническую жизнь, несмотря на военную подготовку, — в общем, все, как в древние времена. Их кредо является уверенность, что мужчина в любое время должен быть готов ко всяким неожиданностям.

   — Чертовски обаятельная мирная философия, да? И им она, похоже, нравится.

   — Это обычная для жителя западного мира ошибка. Вы не так смотрите на вещи, как они. Поэтому не способны понять основные догматы их философии. В том, чтобы воевать за добро и высшие идеалы, нет ничего дурного или зазорного. Например, в Японии большинство самураев были дзенскими монахами. Путь дзен — это путь воина.

   — Коммунистически-буддистские монахи, — сказал я. — Новейшая разновидность.

   — Даже католические священники в некоторых южноамериканских странах принимают участие в народно-освободительной борьбе. — Казалось, он читает лекцию в институте. — Доминиканцы, например, являются марксистами в большей степени, чем сами марксисты. Разве не так?

   — Ну хорошо, — кивнул я. — Все это замечательно, только меня тошнит и от вашей философии, и от вас всех, вместе взятых. Но как вы-то оказались в их компании? Каким ветром вас туда занесло? Трудно поверить, что их стиль жизни пришелся вам по вкусу.

   — С мастером Чен-Куеном я встретился давным-давно, когда он учился в Лондонском экономическом колледже. Я в то время изучал изящные искусства и дзен, занимался у одного старого японского учителя, проживавшего в те годы в Лондоне. Он и познакомил меня с Чен-Куеном, который очень помог мне впоследствии. Я написал несколько книг и приобрел некоторую репутацию в данном вопросе.

   — А затем он на какое-то время исчез, а когда появился снова, предложил собственное шоу в Сидбери...

   — Откуда вы знаете? — Он казался удивленным, но ответа дожидаться не стал, а продолжил: — Вся беда в моей слабости. — В этом прозвучала настоящая патетика. — Мои убеждения крайне поверхностны. Правда, мне не особо нравились кое-какие вещи, в которые меня втягивали, но к тому времени было уже слишком поздно. Мне приходилось выполнять их приказы.

   — Чем же они тебя так сильно удерживали? Какой кусок дерьма висел над твоей головой? Молоденькие мальчики или подглядывание в общественных уборных?

   Похоже, я был непростительно жесток, потому что Пэндлбери съежился, словно от удара, и погрузился в молчание. Видимо, я чересчур близко подкрался к истине.

* * *

   Через Бриджуотер в Тонтон, сквозь узкий освещенный туннель, со сгустившейся на обоих концах тьмой. Я гнал машину, погрузившись в собственные мысли так, словно Пэндлббри вовсе не существовало.

   Я снова и снова прокручивал воспоминания, начиная с Тай Сона и первой встречи с Сен-Клером, Чен-Куеном и Мадам Ню, — все всплывало в памяти в мельчайших деталях, намного отчетливее, чем события нескольких последних дней.

   Затем — Хелен. С некоторым стыдом я понял, что не очень много думал о ней. Даже не поинтересовался у Чен-Куена, зачем она ему... разве в качестве дополнительного средства нажима на брата.

   И что с самим Сен-Клером? Отправили ли его дальше по цепочке, или же он все еще находился на острове? Тогда до меня впервые за все время дошло, что если он сейчас в море, то освободить его нет ни малейшей возможности.

* * *

   Казалось, рассвет никогда не настанет. Разгорался он долго — серый и скучный, посеребренная темнота, да еще ливень хлестал такой непроницаемой стеной, что, когда мы мчались через Бидефорд, а затем по прибрежной дороге к Хартленд-Пойнт, видимость стала настолько дерьмовой, что острова Ландли было просто не разглядеть.

   Довольно приличный отрезок времени Пэндлбери насупясь молчал. В сером свете рассвета лицо его казалось маской смерти, на которой застыло выражение полного отчаяния, которое при иных обстоятельствах вызвало бы у меня сочувствие. Он далеко забрался в болото, оно, возможно, накрыло его с головой, и все-таки я постоянно напоминал себе, что он готов был стать одним из моих палачей. В пять часов утра на побережье Дэвона, с бьющим с Атлантики ливнем, ничто не располагало к жалости.

   Я обнаружил знак, указывающий направление на Коннорс-Куэй, повернул на узкую, извилистую дорожку, обсаженную по обочине столь густыми и высокими кустами, что ни сквозь них, ни поверх них ничего нельзя было разглядеть. Затем припарковался на обочине и выключил двигатель. Открыв окно, стал вдыхать холодный свежий утренний воздух.

   Первым заговорил Пэндлбери. Голос его был хмур, как и утро.

   — Мистер Джексон, вам известно китайское выражение ву?

   Я кивнул:

   — На нем построена вся дзенская философия. Грубый перевод означает: полная смена своего мировоззрения.

   Пэндлбери добавил:

   — Или же внутреннего восприятия, если угодно. То же, что японцы называют сатори.

   — И что дальше?

   — Сидя в машине, в полной прострации, не имея возможности ничем заняться, а только думать, я догадался — с большим трудом, надо заметить, — что все эти годы я ошибался. Эти люди несут зло, частью которого стал я сам.

   — Несколько поздновато.

   — Возможно. — Он смутно улыбнулся. — Зато теперь я могу предложить вам свою помощь.

   — Я на это надеялся, хотя вполне понял бы отказ.

   Больше всего в нем поражал его голос. Мрачный, серьезный и крайне спокойный, совершенно непохожий на тот, актерский, которым он обращался в конце службы к аудитории. Что не означало, разумеется, перемены моего к нему отношения. Тем не менее я сказал:

   — В общем, так: обрисуйте мне положение в Коннорс-Куэй.

   — Много лет назад из Коннорс-Куэй на остров ходил паром. Перевозил каменные плиты, так что Причал там добротный. Но с начала века вся эта местность превратилась в помойку. И сейчас ее откупили. Монахи. Это их частная собственность.

   — Они там живут?

   — Нет, во всей местности остался всего один обитаемый дом. В свое время там находилась деревенская гостиница. А живет в ней Даво.

   — Это еще кто?

   — Крайне неприятный субъект, которого монахи наняли присматривать за тем, что творится на материке. Мне кажется, он венгерский беженец. Приехал в Англию после восстания пятьдесят шестого года. Возит на остров продукты на своем баркасе и наблюдает за тем, чтобы возле его дома не шлялись нежелательные незнакомцы.

   — Телефон там есть?

   — В пабе — да, но на остров позвонить невозможно.

   — Ничего, — сказал я. — Лиха беда начало. Давайте нанесем этому Даво платный визит.

   Заведя «альфу», я пустил ее по извилистой тропинке, которая в конце концов привела меня к огромным запертым воротам. Продвижение на этом закончилось. Огромный плакат возвещал: «ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ — ДЕРЖИТЕСЬ ПОДАЛЬШЕ», а другая гласила: «ЗЛЫЕ СОБАКИ СПУЩЕНЫ С ПОВОДКОВ». Тут же покоились массивные цепи с огромными висячими замками.

   — Отсюда еще четверть мили, — сказал Пэндлбери. — Придется идти.

   — Похоже на то. А как же собаки?

   — Болтовня. Их на самом деле не существует, но любопытные стараются держаться подальше.

   В конце концов я решил ему довериться, потому что Пэндлбери шел со мной. Перебравшись через ограду, мы стали спускаться по старой заезженной дороге, приведшей нас к высокому кустарнику, который несколько смягчил порывистый ветер, приносимый вместе с дождем с моря.

   Какое-то время Пэндлбери молчал, а затем вдруг схватил меня за руку:

   — Вон с того пригорка вы все увидите.

   Следующие, на сей раз распахнутые — ворота и перед нами распростерлась уходящая вниз долина с бухтой. Полдюжины полуразвалившихся домов и старый паб со струящимся из каминной трубы дымом. За ним прямо в море выдавался длинный причал — отрезок пути на проржавевших подпорках. В самом его конце был принайтован баркас, но нигде я не увидел ни одного человека. Даже на баркасе, хотя с такого расстояния, да еще в тумане, было легко ошибиться.

   — Примерно в ста ярдах влево — небольшая речушка, — сказал Пэндлбери. — Она протекает рядом с задним крыльцом паба. Этим путем можно подойти незамеченными.

   Предложение показалось мне разумным, поэтому я последовал за Пэндлбери вниз. Он постоянно оступался, припадал, тяжело дышал, особенно когда забрался в глубокую канаву и стал пробираться вниз по речушке.

   Лицо его взмокло, но не только от хлещущего дождя. Я заметил это, когда мы вскарабкались по обрывистому берегу и присели возле полуразрушенной сланцевой стены позади паба. Во внутренний двор выходила задняя дверь, четыре окна на первом этаже и бельэтаже слепо всматривались в утреннюю смурь — дымок из очага был единственным признаком жизни.

   По стене я пробрался за угол и выглянул из-за поворота. По причалу к дому направлялся человек, перебросив через плечо рюкзак. На ногах — тяжелые башмаки, на плечах — штормовка, на голове — полотняная шапка. Лица я не разглядел, потому что голову он прятал от дождя.

   Пэндлбери сказал:

   — Это Даво. Видимо, возвращается с острова.

   — Хорошо, — сказал я. — Нужно поспеть в дом до его прихода.

   Мы проскользнули в небольшую дверцу в стене, прошли через двор и толкнули заднюю дверь. Заперто. Выглядела она так, словно не отпиралась черт знает сколько времени. К этому моменту стало ясно, что открыть ее мы не успеем, потому что послышался голос Даво: сильный, громкий и не лишенный приятности. Он пел медленную, печальную песню, хорошо подходившую к ненастью, явно не английскую, хотя была она венгерской или нет, я сказать затруднялся.

   — Позволим ему войти, затем обойдем дом, и вы постучитесь в дверь, — сказал я Пэндлбери. — Затем отойдете в сторону и не будете мне мешать.

   Лицо его несколько осунулось, но он даже не попытался спорить. Когда дверь грохнула, мы отправились вдоль стены к парадному входу в лачугу.

   Над дверью все еще качался деревянный щит — цвета на нем ярко выделялись в серятине утра. В основном алый и черный, подчеркивающие основную мысль. На троне, среди трупов, восседала сама смерть: череп под короной, с плеч спадает горностаевая мантия. И название: «Смерть королям».

   Я кивнул явно встревоженному Пэндлбери. Глубоко вздохнув, он отправился к дверям. Я — за ним, стараясь держаться как можно ближе к земле, ниже уровня окон. Пэндлбери неуверенно взглянул на меня и постучался.

   Внутри что-то зашебуршало, и затем дверь осторожно приоткрылась.

   Пэндлбери выдавил улыбку.

   — Доброе утро, Даво.

   Послышалось фырканье — по-видимому, выражение недоумения, — а за ним ответ:

   — Вы? Что-то я не понимаю...

   На сей раз боги оказались ко мне милостивы, потому что венгр вышел за дверь — в его правой руке безжизненно висел «люгер». Он моментально почуял мое присутствие, начал поворачиваться — тогда я врезал ему ботинком в живот. Затем для профилактики хорошенько дал коленом по лицу и уложил на спину.

   Вытащил из обмякшей руки «люгер» и сунул его в карман. Пэндлбери смотрел на меня с каким-то суеверным страхом.

   — Вы никогда ничего не делаете наполовину, мистер Джексон.

   — Для этого у меня нет причин, — ответил я. — Давайте-ка втащим его в дом.

* * *

   Самым запоминающимся в Даво было его лицо. Живой Иуда Искариот: один глаз убегал к переносью, рот напоминал бритвенный разрез. Лицо ожившей средневековой горгульи.

   Мы усадили его в деревянное кресло возле стола из сосновых досок, и я приказал Пэндлбери найти мне какую-нибудь веревку или что-нибудь в этом духе. Он побрел в кухню и вернулся с бельевым шнуром. Я связал венгру руки за креслом, затем сел напротив и стал ждать, пока тот не очнется.

   Видимо, когда-то в гостинице это был главный зал. Пол покрыт отполированными камнями, низкий потолок поддерживали тяжелые дубовые, потемневшие от времени балки, а каменный камин оказался столь велик, что в нем, по-видимому, можно было зажарить целиком тушу огромного быка.

   В нем горел костер из плавника — в зале было тепло и уютно после собачьей погоды снаружи, но самым интересным оказалась бутылка «Белой лошади», возвышавшаяся посреди остатков ночной трапезы.

   Я плеснул себе немного в относительно чистую чашку, передал бутылку Пэндлбери, а сам отошел к окну. На подоконнике стоял телефон — значит, Пэндлбери не соврал. Глотнув виски, я услышал за спиной стон Даво.

   Выглядел он ахово, поэтому я прошел в кухню, набрал в кастрюлю холодной воды и плеснул ею ему в лицо. Радостно было видеть, что он моментально очнулся и, выпрямившись, начал сыпать проклятиями.

   Тыльной стороной ладони я врезал ему по губам, Так, профилактика, чтобы понимал, с кем имеет дело. Это заставило венгра замолчать.

   — Так-то оно лучше, — сказал я весело.

   Он смотрел на меня исподлобья.

   — А теперь начинаем утро вопросов и ответов. Ты только что отвез группу, в которой были Чен-Куен и молодая цветная женщина, на Скерри. Правильно?

   Косой глаз бешено завращался и наконец остановился на Пэндлбери.

   — Считай себя покойником.

   Я снова стукнул его, но на сей раз несколько сильнее.

   — Я, кажется, задал вопрос...

   Он плюнул мне в лицо — ощущение вряд ли можно назвать приятным, и потому его действие пробудило во мне самые дурные наклонности. В камине лежала трехфутовая железная кочерга. Взяв железяку, я швырнул ее в огонь и сказал:

   — За последние три дня меня постоянно били, накачивали наркотиками, совали в психушки, обвиняли опасным сумасшедшим. Так что забудем об этих скучных подробностях — покушения на мою жизнь стали обыденным делом. Но самое главное: мое терпение иссякло. Знай, дружок, что учился я в школе с жесткой дисциплиной. Настолько жесткой, что даже можно сказать — жестокой. Ты себе представить не можешь. Теперь я пойду умоюсь и выпью еще немного. Затем снова попытаюсь с тобой поговорить. Кочерга к тому времени раскалится докрасна. Подумай об этом.

   Пэндлбери был близок к обмороку, а глаза Даво, казалось, сейчас выскочат из орбит. Он попытался разорвать веревку. Я зашел в кухню, плеснул в лицо холодной водой, снова появился в зале и налил очередную порцию виски. Не торопясь прополоскал им рот, скорее для эффекта, чем в удовольствие, потому что в такое время не особо хочется пить, пусть даже очень хорошее виски.

   Поставив чашку, я спокойно сказал:

   — Так, начнем сначала. Ты только что отвез группу, в которой были Чен-Куен и молодая цветная женщина, на Скерри. Правильно?

   Он напрягся изо всех сил, лицо его перекосилось, веревка натянулась, и внезапно стул опрокинулся. Наверное, это было очень больно, потому что упал он на руки, скрученные за спиной. Подойдя к камину, я вытащил кочергу и стал рассматривать побелевший кончик. Он полыхал. Несколько секунд я постоял над венгром, а затем быстро коснулся раскаленным железом спинки стула. Дерево моментально вспыхнуло, краска пошла пузырями, в ноздри ударил запах горелого.

   Даво был, конечно, парнем ничего, но ничего — оно и есть ничего. Он испустил такой вопль, что стекла задребезжали:

   — Да, да, правильно!

   — Генерал Сен-Клер, он на острове? — Венгр нахмурился, и в лице промелькнули страх и непонимание. — Большой мужчина, негр — такого ни с кем не перепутаешь.

   Дано тут же закивал. Лицо прояснилось.

   — Да, он приехал позапрошлой ночью.

   Облегчение оказалось фантастическим — я невольно опустил вниз раскаленную кочергу, и она коснулась моментально вспыхнувшей штормовки.

   — Правда, правда! — закричал венгр. — Клянусь!

   Я решил не упускать преимущества.

   — Хорошо, верю. Теперь скажи: что они сейчас делают?

   — Собираются отплывать.

   — Отплывать? — встрял Пэндлбери. — Кто собирается отплывать?

   — Все, — ответил Даво. — Мне приказано здесь все прибрать, а затем вернуться на остров. Мы должны сняться до четверти десятого. «Леопард» готовится к отплытию.

   Я взглянул на Пэндлбери, который кивнул:

   — "Леопард" — шестидесятифутовая океанская яхта с мотором. Зарегистрирована в Панаме.

   Я снова повернулся к Даво:

   — Сколько она может проплыть?

   — С полными баками на крейсерской скорости в двадцать узлов — две тысячи сто миль. Она может делать тридцать.

   Что означало: дело табак.

   — Ты сказал, что времени до четверти десятого. Почему?

   — Потом начинается отлив, — сказал венгр устало. — Яхте ни за что будет не перебраться через рифы. Обычно это было преимуществом: проход по фарватеру шириной в тридцать футов.

   Я швырнул кочергу обратно в огонь, подозвал Пэндлбери, и мы подняли кресло. Не отвязывая, впрочем, хозяина.

   Пэндлбери сказал:

   — Что вы собираетесь делать? Остановить их невозможно. Слишком поздно.

   — Присматривайте за этим, — сказал я и прошел к стоящему на подоконнике телефону.

   Он, по-видимому, сидел возле телефона, грызя ногти, потому что стоило звонку разочек крякнуть, как он моментально схватил трубку.

   — Доброе утро, Шон, — сказал я. — Что, полегчало?

   — Эллис, черт тебя побери, где ты находишься? Я пришел домой в три часа ночи, чтобы обнаружить поставленный на уши Марсворт-Холл. Тебя нет, Флэттери исчез. Если бы не сообщение, которое ты оставил у портье, я помчался бы туда.

   Значит, Флэттери еще не обнаружили. Интересно, сколько раз за время моего отсутствия воспользовались лифтом? В ситуации прослеживалась изрядная доля черного юмора, но сейчас было не время хохотать.

   — Слушай внимательно, — сказал я. — Ибо времени у меня маловато. Скооперируйся с Воганом. Он первым рейсом должен прилететь из Парижа. Скажи, что я нашел Сен-Клера.

   — Ты что?!.

   — Сейчас я звоню из местечка Коннорс-Куэй в Северном Дэвоне, неподалеку от Хартленд-Пойнта. В море лежит островок под названием Скерри. Милях в восьми от берега. Так вот на этом островке проживают сорок или пятьдесят буддийских монахов, которые вроде как являются беженцами с Тибета, но на самом деле ничем подобным там и не пахнет.

   — И значит, Сен-Клер на острове?

   — Вместе с сестрой. Только не спрашивай, как она там очутилась. Времени нет. Скажи Вогану, что всю кашу заварил наш старый знакомый, полковник Чен-Куен. Ему это понравится.

   Повисло тяжелое молчание.

   — Ты что, записываешь все это?

   — Незачем. Все звонки автоматически пишутся на магнитофон.

   Я сказал:

   — Пойми, Шон, сейчас я здоровее, чем прежде Просто нет времени объяснять и спорить. Чен-Куен и вся его компания собираются сбежать на океанской яхте «Леопард», приписанной к Панаме. Отчалят в девять пятнадцать. Потому что потом начнется отлив, и им будет не выбраться из гавани. Значит, свяжешься с Воганом и передашь, что я задержу всю их шайку до тех пор, пока он не доберется до острова.

   — Да как он сможет так быстро добраться?

   — Знаешь, во Вьетнаме у нас были такие специальные машинки под названием вертолеты. Думаю, что британская армия, несмотря на жуткое состояние, тоже могла бы себе позволить две-три штучки. Ну а если островные монахи ничем не отличаются от тех, с которыми я уже встречался, значит, Вогану придется взять с собой половину всех десантных частей, расквартированных в этой местности. Конец связи.

   Грохнув трубкой о рычаг, я услышал прощальный, раздавшийся из нее вопль. Когда я повернулся, на меня тяжело смотрели Даво и Пэндлбери.

   Пэндлбери сказал:

   — Но это безумие. Елки-палки... Как вы их собираетесь остановить?!

   — Мне всего лишь нужно не выпустить «Леопард» из бухты, пока мой приятель Воган не появится на острове вместе со своей кавалерией.

   — И как же вы собираетесь это сделать?

   — Воспользуюсь старинной, но тем не менее верной английской фразой: перекрою им воздух.

   — То есть?

   — Перекрою выход из гавани.

   В последовавшей за этим тишине раздался хриплый голос Даво:

   — Сумасшедший.

   — Почему? Ширина выхода из бухты составляет тридцать футов, так? А в конце причала стоит тридцатифутовый баркас, так? По-моему, одно прекрасно войдет в пазы другого, особенно если баркас потопить.

   — Не перестаю вам удивляться, — промямлил Пэндлбери. — Но почему вы постоянно говорите «мы», «у нас»...

   — Не могу же я оставить вас в одиночестве. — Я вытащил «люгер» и снял его с предохранителя. — Один за всех, и все за одного. Таково мое кредо.

   Бедняга выглядел так, словно в любую секунду мог разрыдаться. Зато Даво скомпенсировал его плаксивость. Лицо его посуровело, глаза не отрываясь буравили мое лицо. Теперь нужно было наблюдать еще и за ним.

Глава 9
К острову

   Море казалось нарезанным на куски, шквальный ветер налетал на берег с северо-запада, и баркас принайтованный к пирсу, грохался о края, удерживаемый толстой якорной цепью. Это могло испугать не только салагу, но и бывалого моряка.

   Мы спустились по железной лесенке на нижний причал, где каждый звук казался пропущенным через мощные усилители: волны бухали о проржавевшее железо поддона и с чмокающими завываниями откатывали обратно в море. Неохотно, зло...

   Пэндлбери свалился с лестницы, не удержавшие! за низенькие перильца, и приземлился на кучу старых прогнивших сетей. Пошатываясь, он поднялся на ноги и с ужасом уставился на волнующуюся стихию: из тумана и бури катили одна за другой волны с белыми барашками на макушках.

   — Что, не нравится? — хрипло рассмеялся Да во. — Придется потерпеть. Сначала будет очень скверно, зато потом — красота.

   Перепрыгнув за ним на баркас, я подтолкнул его к рулевой рубке:

   — Давай заводи свой драндулет. Только выкинь что-нибудь — сразу получишь пулю в коленную чашечку. Для начала... А там...

   Не было никакого смысла просить Пэндлбери помочь, ибо он выглядел как покойник и, скорчившись присел возле заднего борта. Я скинул вервие с палубы потому что внезапно понял, что баркас больше ни к чему привязывать не придется.

   Закашлявшись, двигатели начали работать, и в тот самый момент, когда мы вышли из-под прикрытия пирса, волны с такой силой врезались в корпус под днище, что я почувствовал под ногами мелкую вибрацию, словно корабль вот-вот должен развалиться.

   Нас отбросило назад, когда Даво увеличил скорость и врезался в белое поле с барашками, пробиваясь к выходу в открытое море. Только когда мы очутились в открытых водах, стало понятно, что такое настоящий шквал — валы поднимались как огромные дома. Баркас застывал в мертвой точке наверху, мотор практически переставал работать, так сильно было сопротивление движущейся воды, а когда Даво наддавал газу, ухал вниз, набирая скорость.

   Мы пробивались сквозь бесконечные буруны, и волны заливали палубу. Сзади рубка была полностью открыта, и я стоял справа, вцепившись в поручни, с «люгером» наготове, наблюдая за Даво, чтобы тот не выкинул каких-нибудь пакостных штучек.

   Пэндлбери несколько раз стошнило в море, и наконец он, шатаясь, приблизился ко мне:

   — Наверное, мне лучше отправиться вниз.

   — Ни хрена подобного. — Я тычком отправил его обратно на кучу сгнивших сетей. — Останешься здесь, чтобы я мог за тобой присматривать.

   Надо честно признаться, что Даво очень прилично справлялся с баркасом. Он постоянно менял скорость, приспосабливаясь к ежесекундно меняющимся обстоятельствам, что показывало отменное знание им дела.

   Лишь пройдя три мили, мы увидели Скерри: остров словно на крыльях выплывал из дождя. Шквальные волны одна за другой накидывались на него, и казалось, он летит. Но по мере приближения это чувство пропадало и очертания становились все четче. Черные скалы были сплошь покрыты птичьим дерьмом, а у их подножия бушевали пенистые валы.

   Даво изменил курс, и остров повернулся к нам другим боком. Мы увидели огромное поместье, притаившееся посреди деревьев у подножия холма, — готический монстр с ложными башенками и столькими каминными трубами, что сосчитать их я был просто не в состоянии. Построен он был на расцвете викторианского благополучия, и тогда же были сделаны посадки деревьев: сосны поднимались изо всех ложбин и ущелий.

   Баркас сильно крутило в водоворотах. Даво, вцепившись в рулевое колесо, ловил мельчайшие изменения потока, но Пэндлбери пребывал в кошмаре: раскинулся на сетях, цепляясь за свою драгоценную жизнь.

   Мимо пронеслось небольшое цунами, но, как только мы свернули в бухту, находящуюся внизу, возле поместья, волны тут же утихомирились.

   Даво снова переложил руль, поменяв курс.

   — И что будет, когда мы туда доберемся?

   Я достаточно знал о хождении под парусами, чтобы не ударить лицом в грязь, и сказал:

   — Подведем баркас к проходу. Как только встанем поперек, ты вырубишь двигатель, а я опущу якорь. После этого откроем кингстоны.

   — Ничего не выйдет, — покачал головой венгр. Слишком сильное волнение, качка.

   — Постарайся, — сказал я жестко, — Если баркас войдет в залив, у руля будет стоять мертвец.

   Он стрельнул косым глазом в сторону и по моему лицу понял, что я не шучу.

   — Что станет с нами?

   — Поплывем.

   Даво покачал головой:

   — Не доплывем без спасательных жилетов.

   Что же, вполне разумно.

   — Ну и где же они?

   — В шкафчике, за твоей спиной.

   Я открыл шкаф, не спуская с рулевого глаз, вытащил штуки три-четыре и накинул один на голову и на одну руку. Когда за вторым потянулся Пэндлбери, я наступил ему на руку.

   — Не торопись. Вы оба наденете свои только в самый последний момент, да и то если будете себя хорошо вести.

   Даво выпятил вперед челюсть, а Пэндлбери отреагировал более решительно:

   — Слушай, Джексон, я не умею плавать.

   Его слова унес налетевший шквал; по палубе, словно пули, застучали капли дождя. Баркас нырнул носом вниз, едва не перевернувшись. Затем волна пошла вбок, и Даво изо всех сил стиснул руль, когда пас накрыла стена зеленой воды, откатившая Пэндлбери к заднему борту.

   Мы почти добрались до цели: черные скалы возвышались над нами, огромными тучами вились птицы — чайки, альбатросы, бакланы, — над рулевой рубкой пронесся порыв ветра, обдав нас ледяным душем.

   Море устремлялось в бухту, как река по руслу, постоянно завихряясь, крутясь водоворотами, омывая черно-зеленые скалы, и теперь я видел, что подразумевал Даво, говоря о проходе. Над рифом с каждой стороны высилась прочная, выложенная каменными блоками кладка. Гигантскими блоками... Проем между ними был так узок, что дыхание захватывало.

   Но времени для посыпания головы пеплом не осталось — надо было действовать. Даво скинул скорость почти до нуля, и море тут же цепко схватило баркас в свои объятия.

   Стараясь перекрыть рев падающей воды, венгр заорал:

   — Не выходит! Нужна скорость, чтобы справиться с течением!

   Я покрепче уцепился за поручни левой рукой, а правой навел на него «люгер».

   — Я ведь действительно не шутил. Делай что приказано, не то останешься без башки.

   — Тогда нам всем крышка! — завопил Пэндлбери, а когда баркас понесло в проход и он закачался, старик прыгнул на меня.

   Он вцепился в мою левую руку, но я моментально отшвырнул его в сторону. Тут Даво сделал ход, стараясь отнять у меня «люгер». Я дважды выстрелил в него в упор, и венгра отбросило в стекло рубки.

   Колесо словно бешеное крутанулось вбок, волна ударила в левый борт, и, едва не перевернувшись, мы почувствовали, что море сжало нас смертной хваткой и понесло в игольное ушко прохода. Я изо всех сил схватился за ближайшие поручни обеими руками — «люгер» моментально смыло водой, — и через секунду баркас изо всей силы швырнуло о каменный пирс.

   Корпус треснул, как спичка, море откатило баркас назад, а затем с омерзительным чавкающим звуком — вперед, лодка встала вертикально, и я по круто накренившейся палубе соскользнул через борт в воду.

   Меня выручил спасательный жилет. Я вынырнул как раз вовремя, чтобы увидеть, как баркас снова относит назад, поднимает на волну, которая с бешеной силой вонзает его в скалы, как лодка переворачивается и становится поперек прохода в бухту.

   Конечно, все оказалось совсем не так, как я планировал, зато эффект получился надлежащий. По волнорезу к морю бежали люди, и на сером фоне утра отчетливо выделялись их шафрановые рясы. Конечно, им не понравится ожидающее их зрелище, но это меня не заботило. У меня было о чем подумать.

   Я попал в сильный поток, отбросивший меня по огромной дуге прочь от бухты. Так меня вполне могло вынести в открытый океан, и следующей остановкой была бы Америка, но тут небеса почему-то сжалились над моим полным неприятием тамошнего климата — и течение внезапно изменило курс, швырнув меня в широкий залив, у самого подножия скал.

   Я не хочу сказать, что причалил со всем комфортом. Стена зеленой, как бутылочное стекло, воды, рухнула мне на голову, погрузив в глубину. Я опускался и опускался, стараясь схватиться за соломинку, выцарапывая жизнь, как рыба, попавшаяся на крючок.

   Я вынырнул в белых от пены водах, но тут другая волна погребла меня под собой. Ногой я коснулся песка или ила — по крайней мере, чего-то твердого, — и тут же стихия распластала меня по огромному валуну, обдав напоследок плавником и водорослями.

   Следующая волна наподдала мне под задницу, но я схватился за неровный край валуна и сжал его как можно крепче. Когда море в очередной раз отступило, я прыгнул вперед и побежал, оступаясь, как пьяный. Добравшись до чистейшего, пуховейшего, белейшего в мире песка, я рухнул в него лицом.

* * *

   Море все еще ревело в голове, когда я поднялся на ноги, а земля все так же колыхалась. И неудивительно. Я снял спасательный жилет, сунул его между камней и принялся изучать скалы.

   Они больше не казались перпендикулярными, как с моря. Скалы устремлялись вверх слегка под углом и были испещрены огромными провалами и балками. Подниматься под ним было сплошным удовольствием, и минут через шесть-семь я вынырнул на поверхности скалы сотней футов выше. Оттуда — по вертикали, цепляясь за траву и черные, выступающие камни, и через десять минут после начала восхождения я осторожно выглянул за край плато.

   До сосновой рощи от меня — футов двадцать-тридцать. В поле зрения, похоже, никого не было, поэтому я пригнулся пониже и ринулся под сень деревьев.

   Со своего пункта по мокрой траве (я и так промок до нитки, поэтому не обратил на это внимания) мне пришлось ползти до самого края ущелья.

   С высоты открывался отменный вид на бухту. Вид более чем интересный. Яхта стояла крепко принайтованной к волнолому, там, где ее не доставали основные валы. Наш баркас перегораживал бухту, прочно усевшись на скалы возле каменных пирсов. Корма была погружена вниз. Пройти мимо было просто невозможно. «Леопард» казался по сравнению с потерпевшим крушение кораблем январской песенкой замерзшей ласточки. Видно было, что, коли понадобится, он запросто сможет пересечь Атлантический океан.

   Монахи в шафрановых рясах суетились внизу. Они приволокли веревку и зацепили ею баркас у носа, который с моего места совершенно не просматривался.

   Затем исчезло несколько монахов. Последовала небольшая пауза, после которой монахи принялись тянуть веревку. И через некоторое время я увидел Пэндлбери.

   Его положили на спину, и, видимо, какое-то время выкачивали из легких воду, А затем произошло нечто удивительное. Раздался стук копыт, и, подняв голову, я увидел четырех монахов, едущих от поместья на коренастых уэльских лошадках. Самым интересным было то, что во главе отряда скакал Чен-Куен.

   Группа монахов разбилась и пропустила всадников, Чен-Куен, спешившись, нагнулся над Пэндлбери.

   Пора двигать, подумал я, но куда? Через несколько минут остров начнут тщательно прочесывать, особенно этот клиф. Тогда я решил, что самым безопасным местом будет само поместье, до которого не доберутся еще пару часов.

   Следовательно, пока большая часть монахов все еще находится у волнолома, надо было добраться до дома. Я рванулся под деревья, прокладывая путь сквозь тугосплетение ветвей, добежал до лужайки, которая выходила на уровень с поместьем, и шлепнулся в траву.

   И тут я услышал конское ржание, топот копыт и затаился. Это был целый табун горских лошадок, мчащийся в моем направлении. Как только я приподнял голову и высунулся среди ветвей, две или три лошади, что мчались впереди, затормозили, и за ними остановился весь табун. Лошади нервно переминались с ноги на ногу, но с места не двигались.

   Я побежал по краешку перелеска, но тут же услышал позади топот копыт.

   Черт его знает, где он прятался, но пастух — по крайней мере, так я решил про себя — вылетел вперед на лихом скакуне, подпоясанный ремнем, в шубе — так обычно одеваются тибетские монахи, пасущие лошадей. На голове торчала коническая шапка с развевающимися ушами.

   Напрягаясь из последних сил, я прыгнул в спасительную чащобу. Он почти настиг меня, но табун явился непредвиденным препятствием. Странно, что пастух не был вооружен пистолетом или винтовкой. Только меч, с рукояткой из слоновой кости, свисал под левой рукой, подвешенный на обкрученном вокруг шеи ремне.

   Пастух внезапно выхватил клинок и погнал пони следом за мной в чащу, обрубая мешающие на пути ветки.

   Он был уже в трех-четырех ярдах за моей спиной, когда я согнулся пополам, обежал его слева, схватил за ногу и вытряхнул из седла.

   Через секунду я нырнул под брюхо лошади и одной рукой потянулся к горлу пастуха, а второй — к руке с мечом. Но клинок он держал более чем крепко.

   Но из того положения, в каком он внезапно оказался, пастух не мог причинить мне особого вреда: клинок, хитро изгибаясь, имел в длину фута три — очередной пример старинного китайского оружия, которые были потом скопированы японскими самураями. Конечно, в руках тренированного бойца кендо это было устрашающее оружие, но вряд ли поверженный на землю пастух мог составить мне конкуренцию.

   Я рубанул ребром ладони монаха по горлу — это мгновенно лишило его возможности брыкаться.

   Лошадка была отменно выдрессирована, ибо как вкопанная стояла в футе от нас, нервно роя копытцем землю. Самым разумным в данной ситуации было раздеть пастуха и примерить на себя его одежонку.

   Баранья шуба и ушанка пришлись впору, хотя воняли нещадно.

   Взяв меч, я сунул его в ножны и повесил через плечо на ремень. Пастух, хотя выглядел неважнецки, был все-таки жив. Я схватил поводья и пустил лошадку из-под деревьев на поляну. Затем выехал на открытое пространство.

   Вокруг меня неслись остальные лошади, пихаясь, фырча, поэтому, проскакав нужное расстояние до поместья, я спешился, подоткнул поводья под луку седла и, развернув своего конягу обратно, поддал ему под задницу рукой. Он заржал и рванулся на поле. Остальные понеслись следом.

   Передо мной возвышалась пятифутовая стена, отделявшая лес от сада. Я перебрался через нее и плюхнулся в кусты рододендронов. Затем, скрываясь за ними, стал подбираться ближе к дому. Наконец, добравшись до летнего домика, вокруг которого ощущалась атмосфера заброшенности и запущенности, потерянного детства, остановился.

   «Бедный, бедный Эллис Джексон. Снова ты противостоишь целому миру». Бледно улыбнувшись реплике, я встал. Можно было преспокойно оставаться на этом месте до прибытия Вогана и его людей, но перспектива забраться в дом представлялась мне необычайно заманчивой.

   Казалось, он ждет меня, сгорбившись на дожде. Я направился было к нему через лужайку, но тут дверь в дом внезапно распахнулась, я моментально вильнул влево и, не убыстряя шага, направился к конюшням.

   Из двери появились двое монахов. Я видел их уголком глаза. Шел, не меняя направления. В воротах, способных пропустить карету, была маленькая дверь, сквозь которую я и проскользнул.

   Ничего себе, подумал я, конюшня.

   По одной стене шли стойки для оружия, на которых расположились не только «Калашниковы», но и М-16. Свисали патронташи, штыки и несколько гранатометов М-79. Вначале я решил, что эти, по крайней мере, выставлены для понта, но вскоре засек связки гранат, свисавших с крюков над оружейными рамами.

   Еще больше мне понравились куклы в натуральную величину: целый ряд настоящих американских солдат, в маскировочной одежде. Все оказались проткнутыми насквозь штыками.

   Я быстро схватил первый попавшийся «Калашников», зарядил его, схватил патронташ, обмотал его вокруг талии и, отпрянув к двери, осторожно выглянул наружу.

   Похоже, во дворе никого не было, поэтому я вышел и через внутренний двор подобрался к черному ходу.

   Он открыл мне доступ к темному, выложенному камнем коридору, ведущему от кухни к внутренним покоям.

   На стенах, несмотря на чисто английский интерьер дома, висели полотна с драконами, а в нишах, в которых обычно ставили древнеримские статуи, сидели позолоченные будды.

   Дойдя до угла и не зная, двигаться дальше или нет, я вдруг увидел, как одна из дверей распахнулась и из нее вышла... Хелен Сен-Клер.

   Одета она была как и вчера вечером — в брюки и свитер. Выглядела усталой, чертовски усталой; все время нервно сжимала и разжимала кулаки.

   Рядом с ней появились два китайца с автоматами и такими же, как у меня, патронташами, обмотанными вокруг поясов. Прошли по главной лестнице наверх. Подождав, пока они поднимутся на второй этаж, я отправился следом.

   Коридор, когда я до него добрался, был пуст, а в дальнем его конце кто-то говорил по-китайски. Через секунду я услышал, как кто-то идет, и едва успел отпрыгнуть в крохотный тупичок. Один из охранников прошел мимо и быстро спустился вниз. Я подождал несколько секунд, а затем тронулся по коридору в поисках Хелен.

   Дойдя до поворота, я выглянул за угол и увидел второго охранника, стоящего перед высокой дверью из красного дерева. Времени на раздумье о том, что делать дальше, не было, потому что китаец сам подсказал дальнейшие действия, отвернувшись от меня и глядя в окно. Упускать такой шанс не в моих правилах, поэтому я сделал к нему шаг и применил шиме-ваза — захват, перекрывший сонную артерию и сваливший китайца без сознания.

   Я оставил его и, взяв автомат наизготовку, открыл дверь. Палец положил на спусковой крючок.

   Моему взору открылась очень милая комната, оклеенная желтыми обоями, а белые занавеси, словно лебединые крылья, надувались от ветра, рвущегося из раскрытого окна. В углу стояла кровать, а у окна — стол. Перед ним стояла Хелен Сен-Клер, за ним сидел ее брат.

* * *

   Сен-Клер был одет в такой же, как у охранников, свитер, который был ему явно маловат. Он смотрел на меня совершенно обалдело.

   — О Господи, Эллис, — услышал я тихий голос Хелен.

   И тут Макс улыбнулся знаменитой сен-клеровской улыбкой и вскочил на ноги, опрокинув стул.

   — Черт возьми, парень, ты как нельзя кстати.

   — Я-то думал, что ты давным-давно сбежал, — ответил я. — Как видно, тебе что-то подсыпали в чай.

   Но по тому, как он двигался, было видно, что я ошибался. Я снова видел того человека, который спас меня в Тай Соне. Никого мне так не хотелось видеть в данную минуту, как его.

   Я протянул ему руку, и Черный Макс, подойдя поближе, изо всех сил ударил меня кулаком в живот. Я свалился, словно подрубленное дерево.

Глава 10
Черный Макс

   Сознания я не терял, а лишь стал как безумный хватать ртом воздух, корчась на полу, пребывая в черной боли, плотно закрыв глаза. Хелен встала рядом на колени — я чувствовал исходящий от нее запах духов, ее прохладную ладонь. Что до Сен-Клера — в тот момент я ничего не понимал...

   Открыв глаза, я увидел смазанные лица. Зажмурился и почувствовал, как меня поднимают, переносят и кидают в кресло.

   Кто-то разжал мне зубы и вылил в рот бренди. Всего ничего, но я закашлялся. Чья-то рука похлопала меня между лопаток, и Сен-Клер рассмеялся.

   — Ничего, парень, пройдет.

   Я открыл глаза и увидел на черном лице выражение восхищения.

   — Черт побери, Эллис, тебя просто невозможно уничтожить!

   Не обращая на него внимания, я обернулся к Хелен:

   — С тобой все в порядке?

   И тут она захлебнулась рыданиями — такого я никогда не видел. Быстро взглянув через плечо, я увидел охранника с автоматом: попытка к бегству стоила бы мне жизни. В ту же секунду дверь распахнулась и на пороге объявился Чен-Куен в высоких сапогах, шафрановой рясе и накинутой на нее шубе с широкими рукавами. Словно пришелец из средних веков, он моментально подчинил все, что двигалось в этой комнате, взяв командование на себя.

   Кивнул Сен-Клеру:

   — Ступай в эту дверь, Макс. Когда понадобишься, тебя позовут.

   Генерал моментально выполнил приказ; выходя, он обнял сестру за плечи.

   Чен-Куен приказал охраннику подождать за дверью, сел на край стола и уставился, слегка нахмурясь, на меня. Правую руку он держал под рясой.

   — С тобой все в порядке?

   — Переживу.

   Услышав это, он ухмыльнулся:

   — У тебя какой-то нюх на неприятности. Есть такая дзенская поговорка: через три дня после родов львица пихает львят с клифа, чтобы взглянуть, вернутся ли они.

   — Хватит мозги пудрить! — рявкнул я. — Давай ближе к делу: я заслужил некоторых объяснений. Судя по тому, что Сен-Клер содержится без наручников, цепей и прочих атрибутов, он на тебя работает.

   — Верно. — Руку из-под рясы он не вынул.

   Мне будто бы металлическим обручем стягивали голову, боль с каждой секундой становилась сильнее.

   Я сказал:

   — Значит, вот зачем ему понадобилось умирать... Видимо, на его хвосте уже сидели...

   Полковник кивнул:

   — А в мертвом виде он был для нас более полезен.

   — Господи, значит, наш побег из Тай Сона... — Он снова кивнул. — Нет, не может... Я ведь был с ним. Я прекрасно видел, что происходило.

   — Дорогой мой Эллис. Если ты думаешь, что я настолько основательно промыл ему мозги, что Макс стал ярым марксистом, то ошибаешься. Да и нужды в этом не было ни малейшей.

   — Что это значит?

   — Только то, что Сен-Клер отчаянно нуждается в аудитории. Он всегда должен быть в центре внимания. Ему необходимо проявлять свой жестокий темперамент, жить опасностями. Можешь называть это как угодно. Одержимость, как это, наверное, тебе известно, может принимать любые формы. Сексуальные аберрации, странные позывы, которым субъект не в силах противостоять...

   — Не хочешь ли ты сказать, что у Сен-Клера мания действия, проявления жестокости и тому подобное?

   — Это объясняет всю его жизнь. Существует также и суицидальный, саморазрушительный позыв, которого он не понимает. И не принимает. Все это я понял практически сразу же после его появления в Тай Соне. Остальное — легче легкого...

   Все это он объяснил профессорским голосом, словно даже гибель вселенной можно было бы пройти на дополнительном семинаре в университете.

   Я сказал:

   — Надо было меня раньше предупредить... Да мне и самому следовало догадаться.

   — Но ведь он был мертв. Для всего мира генерал погиб в бою. Это я ему подробно объяснил. Сказал, что его отошлют в Китай и на всю оставшуюся жизнь поместят в одиночную камеру.

   — Если он не согласится на вас работать, да?

   — Точно. А так — возвращение в мир — ГЕРОЕМ — прошу заметить. Ну и еще подрабатывать на нас.

   — Но ведь он мог этого и не делать! Как вы могли заставить его, выпустив на свободу?

   — Рискнуть стоило. Ведь дискредитировать его в глазах общественности было довольно просто. — Он пожал плечами. — Могли, например, использовать пленки с допросами, разговорами на общие темы, подписанные им документы. Даже если бы все это было выдано за коммунистический заговор, грязь намертво пристала бы к этому выдающемуся человеку. В общем, в угрозах и запугиваниях мы не нуждались. Потому что Максу понравилось. Он понял — как англичане говорят, — что попал в свою тарелку. Если хочешь, новая смертельная забава — ведь все остальное он уже перепробовал. На нашей стороне он противостоял всем разведкам натовского альянса — дурачил такое количество народа...

   — Наверное, все-таки не полное рабочее время?

   Чен-Куен покачал головой:

   — Нет, все. Сначала даже я недооценивал Макса, ведь ему удалось многое. Просто под конец его предал наш человек. Но даже тогда ЦРУ и британская разведка решили, что это сфабрикованное дело.

   Так, значит, Воган не сказал мне о своих подозрениях? Бедняжка Эллис Джексон. Злость стала переполнять меня, но я еще не закончил допроса.

   — А когда я вошел в вашу игру? Еще там...

   — Во Вьетнаме? Правильно. Я все время ждал, что все раскроется. Тебя использовали с самого начала.

   Ведь на самом деле, Эллис, ты был ниспослан нам провидением. Нужный человек в нужное время. Нам повезло вдвойне с психоподготовкой. Тебе был необходим именно Черный Макс, а ты был для него тем самым компаньоном, который должен был сыграть свою роль в побеге. Инсценировке побега. Ты с таким жаром принялся расписывать миру, каким необычайным героем оказался Сен-Клер, что это создало ему лучшую рекламу, на которую я даже не смел надеяться.

   Меня удивило, что я все еще могу говорить.

   — А затем, когда он снова подобрал меня в Лондоне?..

   — Все было подстроено — правда, здорово: время, антураж. Макс считал, что ты был бы для нас полезен, поэтому предложил снабдить тебя нашей общей знакомой — Шейлой Уорд.

   — Очередной Мадам Ню?

   — Если угодно. Кстати сказать, она погибла в Ханое шесть месяцев назад во время воздушного налета.

   — Пусть сгорит в аду!

   Я проорал это, встав со стула и сделав шаг вперед. Его рука вынырнула из-под рясы: в ней был зажат пистолет.

   Я спросил:

   — А знаешь, что самое смешное? Ты мне всегда был симпатичен.

   — А мне — ты. То есть, Эллис, ты понимаешь, никаких прихватов, ничего личного. Я служу великой идее, делаю свое дело. Идея на самом деле не просто великая, но — величайшая. Благо народа.

   — Как всегда, ваши проклятые идеи. Все вы одинаковы, что по ту сторону забора, что по эту, никакой разницы. — Я рассмеялся ему в лицо. — Но на сей раз ты проиграл — или вы проиграли, это как будет угодно, — в этом я, по крайней мере, уверен.

   — Не думаю. Наш друг Пэндлбери, которого выловили из воды, рассказал о телефонном звонке в Лондон. — Он подошел к окну. — Эллис, дружище, ты старался, но ничего не вышло. Ты в проигрыше. Сам посмотри.

   Человек тридцать или сорок суетились на волноломе, изо всех сил вытягивая веревку, которая была привязана к корпусу затонувшего баркаса. «Леопард», маневрируя, выходил в узкий канал, немного подталкивая в бок развалившееся судно.

   — Через полчаса мы — все мы — отплывем отсюда. — Он потрепал меня по плечу. — Ты, разумеется, едешь с нами. Не следовало оставлять тебя одного в Сидбери — некоторые из твоих особенностей иногда становятся слишком опасными, чтобы о них забывать. Можешь не волноваться: мы найдем тебе достойное применение. А сейчас я должен пойти поторопить своих монашков.

   Вот тогда я действительно решил, что еще немного и свихнусь. Видимо, его уверенность, спокойствие особенно отчетливо показали мне мое поражение. Он словно хотел сказать: если будешь хорошо себя вести — получишь пирожок.

   Он открыл дверь, вышел, и в проеме моментально показался охранник. Дверь затворилась, и я отвернулся к окну. И действительно: остов баркаса начал двигаться, «Леопард» подталкивал его вбок и внезапно стал протискиваться на выход.

   Дверь снова открылась, и когда я обернулся, то увидел Сен-Клера и Хелен, стоящую рядом.

* * *

   Я убил бы его, если бы в ту секунду в моей руке оказался пистолет. Слова Чен-Куена эхом отдались в мозгу. Черный Макс был самым необходимым мне человеком. Не бригадный генерал Джеймс Максуэлл Сен-Клер, а именно Черный Макс — пример для подражания любого мальчишки. Отец, которого у меня никогда не было. Но в тот момент все осталось в прошлом.

   Он поднял руку, словно останавливая меня:

   — Давай-ка кое-что проясним поначалу, Эллис. Хелен ничего не знала обо мне. Понятно?

   — Я любил тебя, неужели ты этого не понимал! — Болезненный вой вырвался из самого нутра. — Ты был для меня всем, чего я никогда не имел. Бог земной. И этот бог использовал меня. Ему было наплевать на все от начала и до конца. Он наблюдал, когда меня объявляли опасным маньяком, стоял рядом и глумился. Падаль.

   Его глаза широко распахнулись. Он был потрясен, и мне впервые удалось заглянуть в самое сердце этого черного человека.

   Сен-Клер моментально принялся оправдываться:

   — А знаешь, мой дорогой, что происходит, когда тебя выбирают конгрессменом? — Он рубанул воздух ребром ладони. — Все кончается. Президент за тебя грудью, говорит; путь завершен, я сам за тебя жизнь отдам. Ты нужен стране, ни единый волос не должен упасть с твоей черной головы.

   — Ты что, этим хочешь оправдаться?! — заорал я вне себя.

   — На заднице в Пентагоне сидел целых пять лет, затем в военном университете еще пятерочку. Преподавал. Потом появился шанс отправиться во Вьетнам в составе президентской комиссии, напоследок пороха нюхнуть...

   Я изо всей силы ударил его по губам, и он, пошатываясь, отступил назад, врезавшись в охранника.

   Все было совершенно спонтанно, я просто таким образом выразил свою ярость и бессилие, но результат оказался надлежащим.

   Сен-Клер впилился в охранника, который потерял равновесие и стал хвататься за стенку, чтобы хоть как-то удержаться на ногах. Естественно, в это самое время он выронил автомат. Гончая не так быстро кидается на кролика, как я метнулся к оружию и мгновенно поднял его. Прикладом я врезал охраннику по черепушке, а дулом Сен-Клеру в лицо, когда он начал подниматься на ноги.

   Хелен дико закричала, видимо считая, что я сейчас же пристрелю ее брата. Она метнулась ко мне, но я отшвырнул ее к стене.

   — Я ухожу, — объяснил я Сен-Клеру. — А ее забираю с собой. Если захочешь встретиться — а мне почему-то кажется, что захочешь, — найдешь меня где-нибудь там, в лесу. И когда решишься, вот тогда и посмотрим, насколько ты крут.

   Он открыл было рот, но я резко двинул его прикладом по шее.

   Хелен хотела закричать, увидев, что Макс рухнул на пол, но я тяжело ударил ее по лицу.

   — Хватит. С этого момента будешь делать только то, что приказывают. Ясно?

   Я выкинул ее в коридор и вышел следом.

   Думаю, что тогда у меня началось легкое помешательство, мозг затопила черная безраздельная ярость. Меня унижали, предавали все: сначала Мадам Ню, затем Шейла Уорд и вот теперь Макс Сен-Клер. Да уж, бедняжка Эллис Джексон, черт! Ну да ничего, там видно будет, кто из нас всех беднее!

   Если бы кто-нибудь попытался меня остановить, я бы попросту застрелил негодяя, но в доме было тихо и пусто. Подталкивая Хелен, я вбежал в конюшню, нацепил на себя несколько патронташей, повесил на шею гранатомет и взял связки гранат.

   Хелен рухнула возле двери, Я рывком поднял ее на ноги и затряс, приговаривая:

   — Идем, двигайся, слышишь!

   Казалось, она находится в полной прострации.

   — Но, Эллис, что ты можешь? Один...

   — Просто хочу показать этой сволочи, как нужно воевать! — Я схватил АК-47 и пихнул Хелен к двери.

   Мы пошли тем самым путем, каким я добирался в поместье: сквозь кусты рододендронов, через каменную стену, дальше, в поле... Дальше...

   Дальше произошло то, чего на физическом уровне я объяснить не могу: я превратился в берсерка, как норвежские викинги, — во мне кипела и клокотала сумасшедшая энергия. Хелен совершенно выбилась из сил, и мне пришлось тащить ее чуть ли не волоком.

   Я пихнул ее в лес, и она закричала, когда острые ветви впились ей в лицо, но на жалость у меня просто не осталось времени. Когда мы выскочили на другой стороне опушки, то до края клифа нужно было пробежать двадцать — двадцать пять ярдов. Тогда я заставил женщину встать на четвереньки и ползти, как животное, — из горла Хелен вырывались громкие всхлипы, тело содрогалось от неистовых рыданий.

   На краю скалы было небольшое местечко, окруженное каменным бруствером, — естественное укрытие, о котором на войне можно только мечтать.

   Подо мной как на ладони разворачивалась панорама бухты.

   Я положил на землю автомат, а рядом несколько магазинов, затем гранатомет и под конец две сумки на шесть гранат каждая. Пригнув Хелен к земле, я выглянул из-за бруствера.

   Следовало поторопиться. Усилия монахов и людей, управлявших «Леопардом», почти увенчались успехом: яхта практически вышла на открытое пространство.

   Я скользнул обратно и вставил в магазин М-79 первую гранату. Но, к моему ужасу, оказалось, что это дымовая граната, совершенно бесполезная в моем случае. Только во второй сумке оказалось то, что мне нужно. Правда, теперь вместо двенадцати у меня оказалось всего шесть гранат.

   Я направил гранатомет на «Леопард», опустив дуло на камень, и выстрелил.

   Я видел, как граната устремилась в цель. Перелет: взрыв потряс полузатонувший баркас. Но главное — произведенный эффект; пара монахов сорвалась вниз с волнолома, а обломки корпуса медленно и как-то вяло взлетели в воздух.

   Но яхта, черт подери, осталась невредимой. Я вспомнил охоту на оленей, когда дед учил меня стрелять: стреляя сверху вниз, целься выше.

   Вторая граната взорвалась между волноломом и «Леопардом». В корпусе яхты образовалась дыра величиной с дверь. Третья попала в корму, и палуба исчезла в грибовидном огненном облаке, когда взорвался топливный бак.

   Через несколько секунд яхта как камень ушла на дно.

* * *

   Все произошло чересчур быстро: грохот взрыва не успел затихнуть, когда я схватил автомат и принялся поливать огнем волнолом. Затем снова взял М-79: шестеро монахов взлетели в воздух, относимые взрывной волной в залив. Пятая граната попала куда-то вбок, и только после этого меня принялись обстреливать.

   Я снова взял автомат.

   Монахи кинулись вверх по склону, к дому, и я уложил двоих на месте. Они поняли свою ошибку и рассыпались в разных направлениях. Через секунду я растерял их всех.

   После чего пули посыпались дождем. Да я и сам прекрасно понимал, что на занимаемой мною позиции, несмотря на все ее удобство, при превосходящих силах противника долго не продержишься.

   Я бы остался, потому что в моем состоянии уходить не хотелось, но женщина издала резкий вскрик и схватилась за щеку: не знаю, пуля ли просвистела мимо ее лица или же просто кусочек камня, но он вспорол Хелен щеку до кости, и теперь ее лицо было залито кровью.

   Я повесил гранатомет на шею, схватил Хелен за руку и побежал вместе с ней к лесу.

Глава 11
Найти и уничтожить

   Хелен не могла идти, и все-таки мне удалось протащить ее несколько сотен ярдов до леса. Но все было напрасно... У неё не осталось физической силы даже держаться прямо.

   Продравшись сквозь кустарник, мы затаились у низкой каменной стены. Где-то недалеко раздались голоса, перестук копыт, чей-то вопль.

   Охота на нас приобрела оттенок мести, потому что теперь, когда яхта оказалась уничтоженной, монахи были заперты на острове. Мне оставалось дожидаться прибытия Вогана, убегать, прятаться, играть с ними. Ну что же, если им хочется именно этого — они получат лучшие в мире прятки. Мне приходилось бывать в местах похуже этого английского острова.

   С внезапным грохотом справа промчалась дюжина всадников и скрылась из вида. Всадники были одеты в желтые монашеские рясы, за исключением Сен-Клера, скакавшего впереди. Лошадка казалась слишком маленькой для такого гиганта, как он.

   Хелен застонала, собираясь закричать, и мне пришлось зажать ей рот. Когда перестук копыт затих в шуме дождя, я отпустил ее.

   Кровь на ее щеке запеклась. Порывшись в карманах, она достала носовой платок, скатала его и прижала к ране.

   — Хорошо, — подытожил я, — Давай изменим обстановку.

   Она слабо проговорила:

   — Даже сейчас, когда все практически кончено, ты не можешь отличить реальность от вымысла. Потому что считаешь, что, выступив против всего мира, — выиграешь.

   — С восьми лет мне приходилось этим заниматься. Так что прекрати поносить, вставай и двигайся!

   Мы подбежали к стене, перемахнули через нее и кинулись вверх по открытому склону. Холм не давал укрытия, и лишь на самой его вершине возвышался огромный кромлех — каменный круг друидов, из Бронзового века, — в котором я и хотел спрятаться: он выделялся своей наглой позицией, и, наверное, никому и в голову не пришло бы искать нас в таком неудобном месте.

   Я сказал Хелен:

   — Вдохни поглубже и приготовься бежать. Здесь около трехсот ярдов. Мне бы очень не хотелось тащить тебя напоследок за волосы, но коли придется — потащу.

   Женщина ничего не ответила, а просто поднялась на ноги, прижала платок к ране и, заплетаясь в ногах, пустилась вперед. Сейчас мы находились в максимальной опасности на открытом пространстве — если бы перед нами кто-нибудь появился, нам было бы некуда спрятаться.

   Мы все-таки добрались до кромлеха и рухнули за камни: ветер разорвал завесу дождя и тумана, обнаружив на опушке леса несколько всадников.

   — Вот что я называю удачей, — сказал я.

   Хелен скорчилась у неотесанного камня. В ее глазах стоял ужас.

   — Ты ведь мог застрелить Макса там, внизу, когда он проезжал мимо. Почему же не застрелил?

   — Берегу на ужин.

   Я загнал в автомат полную обойму. Хелен хрипло произнесла:

   — Что ты за человек, если можешь убивать так спокойно — так ужасно?..

   — А ты его спроси об этом, — ответил я. — Спроси Черного Макса. Это он сделал меня таким.

   Она покачала головой:

   — Нет, ничего подобного. Каждый сам ответствен за свои поступки.

   — Думаю, что в Сорбонне это производит впечатление. Но разве этим можно оправдать поведение твоего брата? Убийца, перебежчик, предатель. Ты так ничего не поняла?

   Тут она сломалась и скользнула в траву. Она любила Макса — боготворила всей душой. Я разрушил ее мир, и этого она вынести не смогла.

   Но я не чувствовал ни малейшей жалости. Подобные нежности забываются очень легко. Что до Сен-Клера, то лет тридцать в концентрационном лагере будут для него неизведанным пока опытом, а следовательно, новым развлечением. Пули на него мне было, если честно, жалко.

   Я взглянул в небо, моля, чтобы поскорее появился Воган, и услышал в отдалении ржание коней.

   Показалась группа всадников: они спускались по холму и были отчетливо видны. Я подготовил автомат к стрельбе и знаком приказал Хелен молчать.

   Они двигались быстрой рысью и уже почти достигли цели, когда произошло неизбежное: один из всадников повернул коня и помчался вверх, к кромлеху.

* * *

   Но даже тогда, когда, казалось, спасения не будет, я держался, надеясь на чудо. Всадник скакал ко мне: молодой человек с головной красно-черной повязкой, туго охватывающей лоб и свисающей сзади длинными концами. Единственным оружием был трехфутовый меч в ножнах из слоновой кости.

   Видимо, тут я и сообразил, что происходит. Только когда заметил сходство с атрибутами самураев. Это был воин, готовый погибнуть с честью, как в древние времена, единственно возможным способом: с мечом в руке. Повязка на лбу была самурайской повязкой смерти, — ее носил лишь тот, кто готов к гибели в бою.

   Молодой самурай начал разворачивать лошадку, но потом резко завертелся на месте. Не знаю, что именно он увидел, но этого оказалось достаточно. С диким криком, наполняющим члены энергией чи, поднимающейся снизу вверх, с обнаженным мечом, самурай перескочил на лошади через гребень холма и выпрыгнул в каменный круг кромлеха.

   Я перекатился на спину — Хелен закричала — и выбил самурая из седла автоматной очередью. Он дважды перекувырнулся на траве и застыл. Лошадь ускакала, и с нами осталась только тишина.

   Всадники выжидали, наблюдая за вершиной холма, но вскоре, поняв ошибку, рассредоточились, охватывая кромлех в кольцо. Сейчас было не время проявлять тупую ярость, поэтому, переключив «Калашников» с автоматического огня, я сделал единственный выстрел, сбивший одного из новоявленных камикадзе.

   А затем удача отвернулась от меня. Ветер нагнал с моря шквальный дождь, закрывший все непроницаемой серой стеной.

   Слева промелькнула желтая молния: лошадь мчалась полевым галопом, всадник распластался в седле. Я успел лишь переключить автомат на беглый огонь, как копыта зазвучали за спиной. Этому всаднику почти удалось меня достать: вытащив меч, он наскочил с диким воплем, и я, опустошив остаток магазина ему в грудь, едва успел отскочить, чуть не попав под копыта. Лошадь пронеслась через кромлех, и я увидел, что всадник не упал, а прямо держится в седле.

   Я вытащил из кармашка свежую обойму и вставил в автомат. Снова застучали копыта, застучали, приближаясь со всех сторон. Я не знал, в какую стрелять сначала. Пришлось, быстро вертясь на одном месте, опустошить обойму в туман, стараясь попасть как можно в большее количество самураев.

   Похоже, это несколько остудило их воинственный пыл. Я быстро перезарядил автомат и привалился к глыбе, стараясь восстановить нормальное дыхание.

   Хелен широко распахнутыми глазами наблюдала за мной.

   — Они тебя убьют, — произнесла она скучным голосом. — Тебе не удастся уйти.

   — Это не такой уж плохой выход из положения, — пробормотал я. — Смельчак на заклание, — Похлопал каменную глыбу. — Эта штуковина за последние три тысячи лет видела не одну жертву. Так что первым я не буду.

   Если мне придется умереть, так просто они меня не возьмут. Я снял с плеча гранатомет, зарядил его последней гранатой и аккуратно выложил перед собой дымовые. Они, по крайней мере, могут напугать лошадей.

   Тогда и начался ответный огонь, моментально смыв всю спесь с «людей чести». Оказывается, умереть с мечом в руках не так-то легко.

   Примерно с минуту пули отскакивали, повизгивая, от камней и уносились в пространство, заполненное белым туманом. Затем наступила тишина, а следом — топот лошадиных копыт с разных направлений.

   Стратегия была простейшей, но к тому времени смерть стала мне безразлична. Вскочив на ноги, я отстрелял всю обойму единым духом, вставил следующую и выпустил ее в другом направлении.

   Судя по последовавшему затем шуму, я кого-то сбил, и когда вставил следующую обойму, то увидел, как ко мне из серости тумана плечом к плечу несутся, подняв мечи, два самурая. Я выстрелил длинной очередью, и один из них полетел вперед головой, приземлившись у Хелен в ногах.

   Я отшвырнул его ногой: он был мертв. Второй куда-то провалился.

   Снова поменялось направление ветра, отогнав туман с холма. Я увидел вспоротую землю, семь или восемь тел, бродящих бесцельно лошадей. Кое-кто еще был жив, звал на помощь...

   Остальные — человек двадцать — выстроились у подножия холма. Некоторые спешились. Отсюда невозможно было разглядеть, есть ли среди них Чен-Куен или Сен-Клер, но упускать подобный шанс было глупо.

   Я поднял М-79 на плечо, прицелился повыше, вспомнив, что стреляю сверху вниз, и выпустил последнюю гранату. Она попала в самый центр выстроившегося ряда, и на всякий случай я добавил дымовую следом.

   Только когда серо-зелено-коричневый дым стал понемногу рассеиваться, до меня дошло, что есть шанс выбраться живым из этой переделки. Оставалось два целых магазина. Если бы самураи решили повторить прошлое представление, я бы не устоял. Я вытащил из ножен штык и прикрепил к автомату.

   Хелен слабо спросила:

   — Все еще борешься против целого мира, Эллис?

   — Что-то типа этого. Пока что ухожу. Ты оставайся здесь и лежи смирно. Что бы ни случилось, внакладе не останешься. Тебя никто не тронет.

   Припав на колено, я принялся выстреливать дымовыми шашками аккуратно под ветер, усеивая ими весь склон.

   Внизу началась если не паника, то что-то очень на нее похожее. Надо было пользоваться моментом. Взяв автомат со штыком Наизготовку, как в учебниках, я пробежал мимо двух раненых — или мертвецов — и наконец наткнулся на то, что искал: бесхозную лошадку.

   Вскочив в седло, я повернул ее подальше от смятения, царящего внизу, и поскакал вниз по склону. Дым покрыл холм так густо, что я сам едва не проскочил мимо того, к чему стремился.

   Прекрасно ощущая, что вокруг — спереди, сзади, с обоих боков — что-то движется, я скакал, стараясь, хотя это и было страшно неудобно, управлять лошадью одной рукой, другой сжимая автомат.

   Но внезапно мне стало казаться: все, что бы я ни делал, обречено на провал, обречено с самого начала, потому что я старался претворить в жизнь собственный кошмар, собственный ад, старался поделиться им со всеми, кого видел в последние дни, и ничего не желал слушать.

   Видимо повинуясь какому-то закону совпадения, из тумана ко мне навстречу выехал бригадный генерал Джеймс Максуэлл Сен-Клер.

* * *

   К тому времени я был готов к любым неожиданностям, поэтому из нас двоих именно Сен-Клер оказался пораженным в самое сердце. Я мог спокойно убить его, потому что — несмотря на то что он был опоясан патронташем, с которого свисал штык, М-16 был закинут за спину — я держал свой «Калашников» наготове.

   Он отмахнулся от автомата, словно тот был чем-то совершенно несущественным. Пот вуалью покрывал его лицо.

   — Где Хелен? Что ты с ней сделал?

   — Там, на холме. Ничего, Так, царапину получила, и все. Выживет. А там, внизу, кто-нибудь остался?

   — Вполне достаточно, чтобы расквитаться с тобой, парень. Они тебя уроют. — Он покачал головой. В его голосе слышался благоговейный страх. — Ты, Эллис, совсем с катушек съехал. Куда тебя несет? — А затем, словно только сейчас об этом подумал: — Убьешь меня?

   Я покачал головой:

   — Нет, Макс, тебя ждут тридцать лет концлагеря. Хорошо бы на Острове Дьявола.

   Итак, я совершил то, чего хотел. Уязвил его и, самое главное, заставил думать о себе.

   Я наддал пятками по бокам лошади и поскакал галопом вниз по склону, подальше от криков умирающих, подальше от внесенного мною в этот пейзаж смятения. Через секунду я вынырнул из дыма, попав в свежесть дождя, зелень холмов и лесов, на коврик травы туссока, расстилающегося до самых сосен, убегающих по низине до самого пляжа.

   Я натянул поводья, чтобы взять верное направление, и тут за спиной раздался единственный выстрел: лошадка взвилась в воздух, а затем стала оседать на землю. Мне удалось довольно удачно соскочить, не потеряв автомата, и когда я обернулся, то на склоне холма четко разглядел семь или восемь всадников. В тот же момент раздался рокот моторов: три штурмовых вертолета «Сиб Мартин» двигались над морем, прорывая завесу дождя.

   Хилари Воган все-таки подоспел со своей кавалерией. Но бедному Эллису Джексону было уже не уйти. Всадники пришпорили лошадей и поскакали прямо на меня. Рухнув на землю, я принялся поливать их широкой дугой, разогнал лошадей и с трудом поднялся на ноги. Если удастся добраться до леса, останется возможность спастись, — и я рванул, ощущая скопившуюся во рту кровь, стараясь не упустить последний шанс из миллиона.

   Какой-то всадник вывернул из-за деревьев между мной и остальными. Я выстрелил с колена и, видимо, попал, потому что он пошатнулся в седле. Я как можно круче завернул влево и, когда второй всадник попался под руку, выстрелил в него в упор.

   В магазине осталось еще несколько патронов, и я решил не бросать автомат, хотя он сильно замедлял бег. Остальные шестеро всадников оттесняли меня к краю клифа. Но зато я увидел, что вооруженным был лишь один — по-видимому, тот, кто пристрелил мою лошадь.

   У остальных имелись лишь мечи с рукоятками из слоновой кости — каждый одет в длиннополую сутану с широкими рукавами желтого цвета, на лбу у всех повязки смертников.

   Человек с винтовкой отбросил оружие, соскочил с седла и выхватил меч.

   Затем поднял его над головой в стиле древних бойцов кендо.

   Впервые я взял в руки винтовку со штыком в возрасте четырнадцати лет, на начальной военной подготовке в школе. Затем академия, Бенин, рукопашные схватки в До Сане — мы прошли рука об руку длинный путь.

   В общем, я знал, что делаю. Противник развернулся спиной и замер — впечатляющая техника, — после чего издал жуткий вопль и сделал основной удар до в правую часть грудины. Я парировал удар с легкостью, наставив на него штык. Затем пырнул, и ему пришлось отступить: несмотря на годы тренировок, он был, как и каратисты, пойман в ловушку собственной техники. Он снова встал спиной и замер, высоко подняв меч.

   Дурацкий стиль: я двинул штыком между его лопаток и немного влево. Лезвие прошло в сердце и убило нападающего в мгновение ока. Затем дал короткую очередь, самурая бросило вперед, и он соскользнул со штыка.

   Времени перезаряжать автомат не было, потому что остальные лишь на мгновение застыли на спинах лошадей, затем соскользнули на землю и обнажили мечи, тускло блеснувшие в сером свете утра.

   Пятеро против одного. Чересчур даже для бедняжки Эллиса Джексона, хотя он до конца надеялся на то, что они будут подходить по одному. Но тут тишину разорвал дикий крик Сен-Клера, который понесся вниз по холму, нещадно хлеща свою лошадь по бокам.

* * *

   Монахи заколебались. Они повернулись к нему, ожидая приказов. То, что случилось дальше, было просто удивительно, хотя, по зрелом размышлении, я ожидал чего-то подобного: проскакав мимо китайцев, Макс присоединил штык к винтовке и соскочил рядом, встав плечом к плечу со мной.

   Улыбнувшись мне знаменитой сен-клеровской улыбкой, он повернулся к монахам и прокричал на китайском:

   — Кто хочет умереть первым?!

Глава 12
Последний «банзай»

   Теперь-то я понимаю, что он искал смерти. Смерть воина — лучший выход для человека чести, когда все сказано и сделано.

   Но в тот момент не было времени на осмысление его поступка, потому что с единым воплем, давшим бы сто очков форы Королевским Стражникам времен второй мировой войны, оставшиеся пятеро, как один, ринулись к нам с криком «банзай!».

   Двое выбрали меня, а трое — что неудивительно — Сен-Клера. Парируя первый выпад, я краем глаза заметил приземляющиеся вертолеты: они садились на той стороне холма, где дым сплошной вуалью укутывал землю. Это никак не помогало нам здесь.

   Острие меча пронзило мою правую руку. Я дернулся влево, врезал противнику прикладом под подбородок и увернулся от второго меча, вспоровшего воздух над моей головой.

   Сен-Клер уложил одного самурая и теперь стоял у самого края клифа, сдерживая натиск оставшихся двоих.

   Оскользнувшись на мокрой траве, я резко перекатился на спину, чтобы увернуться от клинка, метящего мне в голову. Он промахнулся всего на сантиметр, глубоко войдя в землю, и вот тогда-то я и сунул ему штык под грудину. Сунул обеими руками.

   Когда мне удалось вскочить на ноги, я увидел, что один из сен-клеровских убийц подобрался совсем близко к генералу и схватил его за руку, открывая второму простор для смертельного удара.

   Как странно... В тот момент он снова стал моим самым близким другом — и единственным желанием стало: помочь!

   Издав дичайший крик, я подскочил к ним и пронзил самурая штыком.

   Но для Сен-Клера все было кончено. Чувствуя, что напарник замешкался, второй монах изо всей силы толкнул генерала назад, и они вместе полетели с обрыва.

* * *

   Он пролетел, наверное, сотню футов и, несмотря на то что удар о воду был, наверное, жесточайший, тут же всплыл на поверхность, как огромный черный тюлень.

   Я помчался вниз по прогалине, думая лишь о том, что надо успеть. Задыхаясь, перескочил через белую полоску песка и нырнул в неглубокую воду. Но там, где только что покачивался на волнах генерал Сен-Клер, сейчас было пусто.

   Подняв голову, я заметил какого-то всадника в шубе, который не отрываясь смотрел на меня. Он скинул овечью доху, и я узнал Чен-Куена: в шафрановой сутане, он выглядел древним, сошедшим на землю демоном.

   — Я всегда тебя недооценивал, Эллис, — сказал он тихо и тут же прыгнул ко мне, вытянув руки.

   Под тяжестью его тела я ушел под воду, и накатившая волна перевернула мир с ног на голову. Когда я снова очутился на поверхности, полковник был в четырех футах дальше.

   Он занял боевую стойку, а затем двинулся ко мне сквозь воду. Все будет так, как оно быть должно, понял я: ритуал, совершаемый равными по силе противниками. Религиозное действо.

   Чен-Куен издал обычный в этих случаях подбодряющий вопль и, подпрыгнув, ударил ногой с разворота.

   Я отразил атаку правым блоком, нырнул и, развернувшись, ударил его локтем в рот, выбивая зубы. Следующая волна разнесла нас друг от друга, и когда полковник вынырнул на поверхность, он принялся бесперебойно осыпать меня ударами ребром ладони в голову. Я применил дзудзу-юке — иксовый блок — и снова ударил локтем в лицо.

   Очередная волна — покруче предыдущей — отнесла меня на скалы в шапке коричневатой пены. Китаец на сей раз оказался на ногах много проворнее и наградил меня хлестким ударом, разворачивая кулак в груди и фокусируя энергию в единой точке.

   Почувствовав, как по крайней мере два ребра сломались, я откатился в сторону и ногой врезал ему в пах. Из-за сопротивления воды получилось довольно неуклюже. Он все равно упал в волну, и я успел нанести ему прямой — кулаком в живот — старый добрый удар и подобраться как можно ближе, когда он сломался пополам. Но это было ошибкой, потому что Чен-Куен моментально вырвался из объятий волны и выскочил из воды, как черт из коробки. Ребро его ладони ничем не уступало по крепости закаленному клинку.

   Этим страшным ударом он сломал мою левую руку и, видимо, убил бы следующим, если бы огромная волна не раскидала нас в разные стороны. Я погрузился в водоворот зеленой пенящейся воды, а когда выплыл на поверхность, увидел Чен-Куена футах в пятнадцати дальше. Больше ничего и не требовалось — я рванул быстрее к берегу.

   Выкарабкавшись на сушу, я взглянул через плечо и понял, что полковник, шатаясь, приближается к своей лошадке. Я тут же нагнул голову, как бешеный бык, и помчался к узкой прогалине, по которой спускался вниз.

   Копыта молотили уже совсем близко, когда я рухнул на землю рядом со своим автоматом. Смотреть через плечо было некогда, и я сосредоточился на том, чтобы как можно быстрее вставить новую обойму.

   Чен-Куен выкрикнул мое имя. Выкрикнул громко, словно приветствуя своего палача, приглашая меня сыграть до конца в его игру; схватка до победного конца, схватка двух безоружных мужчин.

   Но я развернулся, припал на колено и сделал единственный выстрел ему в голову. Только когда он повалился из седла, я понял, что он даже не вытащил меч из ножен.

* * *

   Из-за скал показался вертолет; он сделал круг над морем и вернулся. Пилот искал место для приземления — трудная задача на такой узкой полосе берега, где нередки воздушные потоки, представляющие реальную опасность.

   Меня же занимало более важное дело. Я пробежал по песку, придерживая висящую плетью руку, и побрел по мелководью к камням, где лежал Сен-Клер.

   Каким-то чудом Макс еще был виден, только находился он теперь на уступе скалы, выступающей из глубины моря. По всем правилам он должен был уже погибнуть, но, скорее всего, случайная волна занесла его на ту скалу. Достаточно еще одной волны — и генерал исчезнет из моей памяти навсегда.

   Чтобы добраться до Макса, надо было спуститься к воде по скользким коварным валунам, покрытым морскими водорослями и зеленой слизью. Карабкаться по ним было трудно даже здоровому, а в моем положении со сломанной рукой — почти невозможно.

   Я должен был осилить этот путь, и ничто на земле или под ней не смогло бы меня остановить. Вода вздымалась, отбрасывая меня на валуны, обдавала брызгами. Кто-то окликнул меня по имени. Когда я оглянулся, то увидел на камнях у берега людей в камуфляжных куртках и красных беретах.

   Генерал все еще держался на плаву. Его глаза были плотно сжаты будто от боли, а когда он открыл их, то сразу узнал меня. Макс поднял левую руку, я же протянул правую, — поймал его ладонь и крепко ухватился за нее.

   — Держись, старый негодник!

   — Ты расправился с ними, парень? Хорошенько перемешал с землей?

   — Всех до единого.

   — Я всегда говорил, что у тебя имеются бойцовские качества. Не буду просить прощения. Не к месту. Теперь ты сам познал правду жизни.

   — Никто этого не требует.

   Волна перекатилась через нас. Парашютисты были совсем рядом.

   Макс попросил:

   — Ну все, Эллис, отпускай.

   — Черта с два!

   — Тридцать лет тюрьмы, парень. Стоит ли за это цепляться?! Ты этого хочешь? Думаешь, меня ожидает что-то иное?

   Он улыбнулся своей знаменитой улыбкой Сен-Клера, и будто ком поднялся у меня в горле так, что я едва не задохнулся. Громкий всхлип вырвался из моей груди, знаменуя окончание чего-то важного для меня. Я крепко держал его за руку, пока не нахлынула очередная волна, затем разжал пальцы. Волна унесла с собой моего героя.

   Еще раз показалось его лицо темным пятном на белизне пены — и скрылось навсегда.

   Возможно, прошло не больше минуты, когда подоспел, разбрызгивая пену, гигант в камуфляже и схватил меня за одежду. Я повернулся, вцепился здоровой рукой в его ногу и взглянул вверх — в лицо Хилари Вогана.

   Майор втащил меня на скалу и поставил рядом с собой. Вода доходила нам до колен. Воган помахал своим людям.

   Откашлявшись, я сказал:

   — Пришлось отпустить генерала.

   — Это лучшее из того, что можно было сделать, — кивнул мой старый школьный товарищ.

   — Где Хелен?

   — Мы нашли ее на вершине холма. В истерике. Смотри, разговаривать с ней будет не шибко приятно.

   Я поднялся с Воганом на клиф и увидел ее. Хелен стояла в утреннем солнце, дико озираясь по сторонам. Затем увидела меня.

   — Макс? — неуверенно сказала она, — Что ты сделал с Максом?

   — Он мертв, Хелен, — ответил я ровно.

   — Ты убил его, да? Убил моего брата, белая сволочь! Убил моего брата.

   Она ударила меня по лицу, затем стала бить снова и снова, пока Воган не убрал ее. Передав ближайшему парашютисту, он смотрел, как она бежит к вертолету.

   — Ты ведь солгал мне, правда? — спросил я устало. — Ты ведь с самого начала знал о Сен-Клере.

   Воган кивнул:

   — Так получилось, Эллис.

   Я смотрел, как Хелен бежит к вертолету, и слушал голос человека, который, как и Сен-Клер, не испытывал ни малейших угрызений совести.

   — Эллис, ты потерял ее, понимаешь?

   — Она никогда не была моей. У меня вообще никогда ничего не было.

   — Ну, не знаю. Ты справился с делом безукоризненно, потрясающе. Так что в будущем мы сможем воспользоваться твоими услугами, ну, когда ты позабудешь обо всем, что здесь произошло.

   Мне это показалось очень забавным. Настолько забавным, что захотелось рассмеяться. Но вместо этого я закашлялся.

   — Думаю, что ты ошибаешься.

   — Не буду настаивать — тебе нужно время, чтобы прийти в себя. В конце концов, чем ты теперь займешься? А так был бы какой-никакой вариант. Пусть тебе это обрыдло, но это все же лучше, чем возвращаться в коттедж на болоте.

   Вероятно, он был прав или очень близок к этому, но в этот момент я не мог с ним согласиться — ни под каким видом. Я поднялся и посмотрел на серую воду, высматривая Сен-Клера, вслушиваясь, не раздастся ли его голос, пытаясь отыскать любой признак его существования. Но все было напрасно. Затем я повернулся и очень медленно пошел по берегу прочь, внезапно ощутив страшную усталость.