Пророчество любви

Саманта Джеймс

Аннотация

   В романе американской писательницы рассказывается о страстной любви девушки-саксонки и норманнского рыцаря. События происходят в средневековой Англии на фоне драматических событий второй половины XI века. На тернистом пути любви герои познают сладость и горечь истинного всепоглощающего чувства.




Саманта Джеймс
Пророчество любви

ПРОЛОГ

   Англия, 1066 год.

   То было предсказание гибели. Всего через несколько дней после Пасхи появилось знамение: проблески света вспыхивали на темном ночном небе, оставляя за собой серебристый след. Проблески появились и на следующую ночь и загорались еще шесть ночей подряд. Народ Англии, от короля и его советников до самого ничтожного деревенского виллана — все, видевшие это, трепетали от страха, ибо странные всполохи были предвестием, предостережением свыше, знаком божьего гнева — зловещим предсказанием будущего. Пришли войны, но не те, кого ожидали англичане. Эти появились с севера данны. Да, бились они славно и одержали победу. Дни складывались в недели, недели в месяцы. Лето шло на убыль, притупились опасения. Приближалась зима. Однако не все забыли о предсказании, некоторые верили: не миновала еще беда, свет в небе предвещал не что иное, как… гибель Англии.

   Быть может, они были правы.

   Потому как.скоро пришли… они. Налетели из-за пролива, как свирепая буря… Сотни кораблей. Тысячи ратников. Они обрушились на страну, как ужасный мор, эти пришельцы, норманны. Продвигаясь к Гастингсу, они шли вперед и вперед, оставляя за собой развалины и опустошение. И тогда Гарольд Английский сразился с Вильгельмом Нормандским. То была битва, обреченная на поражение.

   Ибо не могли англичане устоять против норманнов, которые билйсь, неустанно разя мечами и с пылающими сердцами. Отважными и бесстрашными они были — воины, подобные своим предкам, викингам, неистовые, неукротимые, безудержные в погоне за наживой и жажде победы. Они были завоевателями — мужами, навсегда изменившими судьбу всего народа…

   … и жизнь одной женщины.

Глава 1

   Вокруг царила тьма, какую она не могла себе и представить. Чернее, чем мрак глубочайшей бездны преисподней. Тени перемещались, громоздились, метались, словно для того, чтобы схватить ее жадными скрюченными пальцами…

   Она ощущала… что-то… что-то злое. Опасность надвигалась со всех сторон, такая же тяжелая, плотная и бездонная, как и тени.

   Яростно взметнулся ветер, застонав. Молния разорвала небеса — вспышка ослепительного света. Гром яростно грохотал над землей, дрогнувшей под ногами. Повсюду виднелись лужи крови. Воздух был насыщен тошнотворными запахами гниения и тлена.

   Она убегала. В ушах шумело громче, чем завывал ветер. За спиной раздавались тяжелые шаги.

   Не разбирая дороги, она бежала в непроглядной тьме. Ее гнал страх, преследовали крадущиеся тени, и нависал призрак смерти, который давил и душил так, что она едва могла дышать…

   Но вдруг, отделившись от сонма теней, появились… человек и животное — рыцарь и конь. С оружием и в латах, он сидел на крупном вороном скакуне, лицо оставалось скрытым в тени конусообразного шлема.

   За его спиной вспыхнула молния, перечеркнув небо, и на один леденящий душу миг всадник ей показался отлитым из серебра.

   Медленно поднял он свой шлем. Ее пронзила дрожь. Лицо его было бледным и холодным, как лед. Ужасающий взгляд пригвоздил ее к месту, словно острие копья. Затем всадник медленно поднял руку в железной перчатке с зажатым в ней сверкающим мечом. На мгновение оружие повисло в воздухе, а потом меч начал стремительно опускаться все ниже и ниже, чтобы пронзить ей грудь.

   — Алана, девочка, ради Христа; что с тобой? Если ты не перестанешь кричать, то поднимишь из могилы свою бедную мать! — голос был колючим, как власяница, сухим и дрожащим от старости, но вместе с тем хорошо знакомым ей.

   Алана отчайнно устремилась на зов. Ее разум возвращался к реальности из туманных и мрачных глубин тяжелого сновидения. Она проснулась. Ее била дрожь, крик страха метался в груди, в очередной раз не успев вырваться наружу.

   Какое-то мгновение она лежала, прижавшись щекой к неровной поверхности соломенного тюфяка, пальцы судорожно сжимали тонкое шерстяное одеяло, подтянутое к подбородку. Действитеяьность медленно проникала во взбудораженное сознание, окружающая обстановка понемногу просачивалась, отрывая девушку от кошмара, Ужас начал отступать.

   Она была здесь, в крохотной хижине, где провела детство и достигла девичества. Холодный свет раннего утра неспешно пробирался сквозь единственное окошко, закрытое ставней. Алана могла различить морщины на щеках седобородого человека, склонившегося над ней.

   Частое прерывистое дыхание вырывалось из ее груди. Никакой меч не пронзил тело; и не было перед ней никакого рыцаря, стремившегося лишить ее жизни. Она жива… Но сон, Этот ужасный сон…

   Сон повторялся, она видела его, не впервые.

   Обри выпрямился, все еще дрожа от испуга: как его напугала Алана! Под ветхой рваной Шерстяной рубахой угадывались поникшие плечи. Волосы, такие же седые, как борода, свисали до плеч. Глубокие морщины избороздили щеки и лоб старика, но в глазах отражался острый ум, задумчивый взгляд был полон сочувствия.

   — Ну и напугала же ты меня, этот мешок старых костей, дитя мое! Я услышал твои крики у себя в хижине?!

   Алана ничего не ответила. Она откинула потрепанное одеяло и встала коленями на влажный и холодный земляной пол, поджав под себя стройные ноги;

   Обри наблюдал за ней, сдвинув кустистые брови. Алана пригладила волосы, стараясь унять дрожь руки. Сверкающим золотым потоком, словно усеянные отблесками лунного сияния, волосы струились от ушей спине до самых бедер. Ей пришлось научиться ничего никому не рассказывать о своих странных снах, мучивших ее ночами. Слишком часто девушка подвергалась язвительным и неприязненным насмешкам со стороны жителей деревни.

   Он, хоть руки у него от преклонного возрасти и стали узловатыми, считался лучшим дубильщиком в округе. С тех пор как умерла ее мать Эдвина, старик стал для Аланы самым близким на свете человеком, даже более близким, чем родная сестра — да простит ее Господь!

   Как и Эдвина, Обри не удивлялся странным видениям, преследовавшим Алану с детских лет. Постепенно они оставляли ее в покое, но некоторые сны не прекращали мучить.

   И все же что-то мешало Алане рассказывать о своих сновидениях даже Обри. Зная, что старик все еще пристально смотрит на нее, Алана опустила глаза

   Ей и раньше доводилось видеть повторяющиеся из ночи в ночь сны — о людях, живущих в одной с ней Деревне. Но себя во сне она никогда прежде не видела и никогда прежде так не боялась за себя, как сейчас…

   Никогда до сих пор.

   Темный рыцарь. Кто он… или что за знак? Символ… чего?! Алана не знала, но чувствовала: он ее враг, безумно страшная опасность. Объяснить же, откуда у нее такая уверенность, она не смогла бы и вновь каждую ночь испытывала перед темным рыцарем страх, какого ей никогда раньше не доводилось испытывать.

   Нет, подумала она, собираясь с силами, нет! Не стоит думать об этом страшном сне! Алане не хотелось думать о том, что ее ждет…

   Комочек Меха скользнул ей на колени. Кот Седрик столько лет ходил по пятам за ее матерью, теперь же повсюду следовал за ней. Пальцы Аланы погрузились в густой рыжеватый мех. Девушка низко наклонила голову, чтобы Обри не заметил насколько она все еще потрясена. Он станет беспокоиться, а ей не хотелось бы брать такой грех на душу — расстраивать старика. — Пожалуйста, — прошептала она, — не спрашивай о сне. Я бы рассказала, если 6 могла. Но не могу. Клянусь, ничего страшного во сне не было. Все ерунда какая-то, так что не беспокойся.

   Старик недоверчиво прищурился.

   Тогда почему ты дрожишь?

   Впервые; слабая улыбка коснулась ее губ:

   — В ноябре по утрам холодно, — непринужденно; ответила она. — С чего бы еще мне дрожать? Худая рука Обри сжалась в кулак.

   — Мерзавцы норманны! — пробормотал он. — Завладели всем, что у нас было! Вздумали запретить ходить в леса! Где же тогда нам взять дров, чтобы приготовить еду и обогреться? Они отобрали у нас хлеб, который мы растили и убирали с полей в тяжких трудах! К концу зимы бринвальдские селяне будут едва живы от голода, он постарался сдержать гнев, — Конечно, если кто-либо из нас протянет до конца зимы.

   Старик вышел из хижины, Алана согнала Седрика с коленей и поднялась. Как и дома остальных жителей деревни, ее жилище было крайне непритязательно. Земляной утрамбованный пол, небольшой деревянный стол и два стула перед очагом.

   Она быстро умылась, зачерпнув воды из деревянного ведра, и, заплетя волосы в длинную косу, откинула ее за спину, затем обвязала полоски кожи вокруг каждой из ступней. Ее башмаки развалились несколько месяцев тому назад, В животе заурчало от голода, но на завтрак у Аланы ничего не было. Все свои скудные запасы они с Обри доели накануне. Остался только небольшой ломоть хлеба и ничего больше,

   Уж неделя прошла с тех пор, как Бринвальд захватили норманны. Мягкая линия ее губ искривилась: Обри прав! Эти люди называют себя норманнами, но те, чьи земли они завоевали, называют их мерзавцами.

   Проклятым был тот день, когда несчастье свалилось на Англию. Здесь, в северных, краях, жили в основном мирные земледельцы. Но ничто не могло остановить разбойников стой стороны пролива. Они захватили скот и съестные припасы. Деревни были сметены с лица земли неумолимым натиском норманнов. Спокойной жизни пришел конец, не только леса и угодья, но и сама жизнь больше не принадлежала селянам.

   Долго стояла Алана в дверном проеме, устремив взор к замку Бринвальд, который в окружении деревянного частокола возвышался на скалистом утесе над пенящимися волнами Северного моря. Просторный замок был домом ее отца, но никогда не был домом Аланы. Нет, ей никогда не жить в замке, несмотря на то, что она действительно дочь Кервейна, лорда Бринвальда.

   Мучительная, щемящая тоска сжала сердце Аланы. Лорда Кервейна больше не было на свете. Он погиб от меча норманна, как и его жена Ровена. Но о Сибил ничего не было слышно. Алана считала это добрым знаком, должно быть, сестре удалось остаться в живых после побоища. Она молилась, чтобы так оно и было…

   Как и все в деревне, Алана не осмеливалась далеко отходить от дома, памятуя том первом, беспощадном натиске пришельцев. Тогда в воздухе стоял запах дыма и горящей соломы, покрывавшей крыши. В течение трех долгих дней и ночей раздавались леденящие душу крики, от которых волосы вставали дыбом. Даже сейчас стука копыт было достаточно, чтобы бринвальдские селяне торопливо прятались в свои хижины.

   Раньше они жили в страхе лишь перед Богом, теперь — в страхе перед норманнами. Но не могла же она скрываться в своей хижине всю жизнь. Нужно было раздобыть пропитание для себя и Обри.

   Расправив плечи, Алана взяла со стены лук и стрелы и перекинула колчан через плечо. Выйдя за дверь, она заметила спешившего к ней Обри. Он нахмурился, увидев лук в руках Аланы.

   — Уж не собираешься ли ты отправиться на охоту?

   — Должны же мы что-то есть, — ответила она.

   — Но норманны приказали всем оставаться в деревне, — возразил он.

   — А я еще раз напомню тебе, Обри, что нам нечего есть.

   Кустистые брови старика сошлись на переносице:

   — А как же, норманны? — спросил он.

   Нежные губы Аланы изогнулись в мимолетной улыбке.

   — Ах, — легкомысленно заявила девушка. — Может, повезет, и моя стрела поразит очень крупную птицу — норманнского воина!

   Обри не считал подобные шутки забавными. Он покачал головой и, сверкнув глазами, глянул на нее. Алана улыбнулась, и они отправились в путь.

   Неподалеку от деревенского выгона им повстречались пивоварша и две ее дочери. Женщины не снизошли до разговора с девушкой и стариком, лишь окинули их мрачными враждебными взглядами. Обри нахмурился, посмотрев на женщин.

   — Не обращай на них внимания! — ворчливо заметил он, — Глупые, невежественные люди.

   Алана, ничего не ответила. Ее мать была деревенской знахаркой и научила дочь всему, что знала сама, и девушка прекрасно разбиралась в травах и искусстве врачевания. Но прошло уже несколько месяцев после кончины матери, а жители деревни отказывались от предложений Аланы заняться их хворобами. Разговаривали они с нею, только лишь когда этого избежать было нельзя.

   Алана вздернула подбородок, но предательская горечь закралась к ней в душу. К дочери Эдвины давно уже так относились в деревне, однако девушка никак не могла к этому привыкнуть. Уже одним своим благородным происхождением она была заклеймена: ведь Алана была незаконнорожденной дочерью лорда. Кроме того, она отличалась от других селян тем, что видела пророческие сны, приходившие помимо ее воли. О, Алана догадывалась, почему ее сторонятся жители деревни! Ведь они, суеверные люди, во всем видели руку либо Бога, либо дьявола.

   Даже теперь, когда проклятые норманны поставили под угрозу жизнь каждого селянина — И ее жизнь тоже! — она оставалась чужой в своей родной деревне. Сердце девушки болезненно сжималось от несправедливости. И вовсе она не дочь дьявола! Почему бы им не отнестись к ней иначе? Почему люди не видят, что она не отличается от них ничем, кроме этих окаянных снов?! Не удивительно, что Алана ненавидела свои проклятые сновидения… И последнее время — больше, чем когда-либо,

   — Хотя день был пасмурным, на землю не упало ни одной капли дождя, однако земля была такой сырой и влажной, что приглушала звуки шагов. Из-за Обри девушка шла по лесу неспешно, но все-таки удача улыбнулась ей. К полудню в сумке на плече лежали два тощих зайца.

   Обри быстро уставал. Он тяжело опирался на посох из ясеня. Алана слышала учащенное дыхание старика. Несмотря на его возражения, она настояла на том, чтобы сделать привал. Они остановились у огромного ствола поваленного дуба, и Алана вставила старика присесть, а сама устроилась рядом, положив лук и стрелы на мох. Из кармана юбки Девушка выудила ломоть хлеба, который они разделили пополам.

   Прикончив свою долю, она смахнула крошки с одежды.

   — Обри, — спокойно обратилась к старику Девушка, — как ты думаешь, следует ли мне пойти в Замок?

   Обри повернулся к ней.

   — В замок? С какой стати? Сложив руки на коленях, она заговорила, не глядя него.

   — Очень много крови пролилось на нашей земле в последние дни. Я бы хотела убедиться, что Сибил жива.

   Голос Обри выдал его тревогу:

   — Алана, это опасно! Все до единого норманны — палачи. Кто знает, что они сотворят с тобой, когда ты попадешь в их логово. Если Сибил погибла люди б знали.

   Алана покачала головой и медленно подняла на старика глаза:

   — А если она больна? Обри, несмотря ни на что, Сибил — моя сестра! Обри не скрывал насмешки:

   — Ты считаешь, она, о тебе станет когда-либо беспокоиться? Сдается мне, нет!

   Но Алана непоколебимо стояла, на своем:

   — Тебе же это наверняка неизвестно! Впрочем, как и мне. Обри покачал головой:

   — Пришла бы Сибил тебе на помощь? Нет, конечно!

   — Обри, я не знаю, как поступила бы она. Я знаю только то, что сама должна поступить, как подсказывает сердце. Мы с нею родные по крови…

   — Эти-то кровные узы и; не позволяли лорду Кервейну приблизить тебя столько лет!

   Алана промолчала, да и что она могла сказать? Обри прав. Они с Сибил плохо знали друг друга, потому что Ровена, мать Сибил, сделала все возможнее, чтобы воспрепятствовать дружбе сестер. Ровена не желала видеть незаконнорожденную дочь мужа рядом со своей дочерью, полагая, что это запятнает честь семьи.

   — Твоему отцу пришлось оставить твою мать, — стукнул Обри посохом по земле. — Он любил ее, но не мог жениться на дочери крестьянина. Для брака он выбрал другую женщину, которая принесла ему с приданым обширные земли и звонкую монету для мошны, И все равно лорд Кервейн не отпустил от себя твою мать. Много раз мне казалось, что он позволит ей наконец выйти замуж за другого…

   — Она сама за другого мужчину не вышла бы, — тихо проговорила Алана. Мама любила отца, — тень печали легла на лицо девушки. — Они не могли быть вместе и не могли расстаться.

   — Он был себялюбцем и думал лишь о своих удовольствиях, поэтому и цеплялся за твою мать, — Обри поморщился. — Хотя, впрочем, женат-то лорд Кервейн был на этой ведьме Ровене… так кто же может его осудить?

   У Аланы перехватило дыхание. Она положила руку на рукав старики и еле слышно проговорила:

   — Обри, вспомни, ты говоришь о покойнице! Старик фыркнул:

   — Я говорю правду!

   Алана постаралась подавить возникшее было чувство вины. По правде говоря, такие же мысли несчетное число раз возникали и у нее. Ей было жаль, что Ровена погибла, но, положа руку на сердце, печалиться было не о чем. Однако Сибил осталась сиротою. Закрыв глаза, Алана склонила голову и помолилась обо всех: об успокоении души своего отца и Ровены, о Сибил и о том, чтобы Господь простил ей ее собственные грех. Хотя Алана и любила своего отца горячо и преданно, но вместе с тем ненавидела его за горе ее матери, и это был грех.

   Она поднялась и, неслышно ступая, прошла на середину поляны

   — Я не знаю, что делать, — сказала она, чувствуя себя ребенком и презирая в себе эту слабость.

   — Я… я боюсь… за себя… и за Сибил. И уж в любом случае не хочу, чтобы вышло так, что в трудную минуту, когда она во мне нуждается, я не пришла к ней на помощь.

   Обри разгладил бороду. Выцветшие голубые глаза смягчились, остановившись на стройной спине девушки. Он вздохнул.

   — Ты совсем как твоя мать, Алана! Платишь добром людям, невзирая на то, что они… ах, если бы они так же относились к тебе! Но я советую тебе не поступать опрометчиво. Не торопись! Норманны… ходят слухи, все они исчадия преисподней, но тот, который захватил Бринвальд… имя его Меррик… самое ужасное исчадие преисподней. Одним своим взглядом он может снести голову с плеч у любого. Однако, сдается мне, он такой же презренный червь, как и герцог, которому он служит! — Обри помолчал, поглаживая бороду. — Мы не знаем, какие еще они замышляют бесчинства. Надо быть настороже.

   Обри не успел договорить. Неожиданно раздался резкий хриплый смех.

   — Верно сказано, старик! Однако боюсь, твое предупреждение запоздало.

   Алана обернулась. Кровь застала у нее в жилах при виде шестерых всадников, которые один за другим потихоньку выехали из леса и окружили поляну. Слова, сказанные сегодня утром, пришли ей на ум. «Может, повезет, и моя стрела поразит очень крупную птицу — норманнского воина»; Но не суждено тому было случиться, наоборот, кажется, они сами оказались в ловушке у норманнских воинов.

   Мужчины похотливо посматривали на Алану, все шестеро были на высоких гнедых конях. Похожи они были на голодных волков. Ей показалось, что она и есть та добыча, которую мужчины-звери начнут сейчас рвать на части.

   Девушка бросила взгляд на лук и стрелы, оставшиеся на земле возле Обри в то время как она стояла посередине поляны. Ярость и отчаяние овладели Аланой: схватить лук невозможно, любой из шестерых воинов опередит ее!

   — Что, хочешь всадить стрелу кому-нибудь из нас в сердце? А я бы хотел сделать то же самое… но не стрелой, — мужчина ухмыльнулся, — … и не в сердце.

   Воин сошел с коня, из-под шлема блеснули черные глаза, взгляд скользнул по нежной округлости ее груди под тонкой Шерстяной рубашкой. Как бы ей хотелось, чтобы сейчас на ней оказался плащ — не для защиты от зимней стужи, а чтобы спрятаться от этого жадного взора. И все же страх сменился гневом, когда норманн подошел ближе.

   — Я Рауль, — объявил он, заговорив на резко звучащем английском языке. — А ты кто, девушка? И почему оказалась в лесу под защитой всего лишь одного дряхлого старика?

   Алана вздернула подбородок и смело взглянула на воина. Во имя всех святых, лучше сгореть в аду, чем удостоить ответа этого заморского негодяя. — Так кто же он такой? Твой отец? — Губы Аланы скривились:

   — Тебя; не касается, ни кто он, ни что я делаю в этом лесу!

   — А ведь новый лорд Бринвадьда приказал вам, саксам не покидать деревню. Ты же из деревни, да?

   — Не твое дело!

   — Я бы сказал, что все наоборот: это как раз именно мое дело!

   Обри поднялся на ноги. Он угрожающе крикнул:

   — Оставь девушку в покое, норманн! Тот, кого звали Рауль, не обратил на Обри ни малейшего внимания. Он пересек поляну и подошел к Алане поближе.

   — Экая смелая саксонка! Она мне нравится… очень нравится…

   Алана разглядела, что воин молод и смуглолиц, но в глазах его она заметила огонек, от которого у нее тревожно сжалось сердце.

   Он развел руками и улыбнулся.

   — Думается мне, он тебе не отец, девушка. Но вряд ли и муж!

   Спутники воина разразились смехом.

   — Тогда, быть может, ей понравится, если один из нас проделает то, что ночами должен проделывать с телом жены муж? Уж любой из нас окажется в этом деле попроворнее старика.

   Снова раздался грубый смех:

   — У старика, должно быть, хрен дряхлее, чем он сам!

   Алана чуть не задохнулась от ярости:

   — Прекратите! Слышите… вы! Он мне не отец и не муж! Отстаньте от него, вы, норманнские свиньи!

   — Алана, молчи, их оскорбления меня не трогают.

   Глаза Рауля вновь остановились на девушке.

   — А… так старик ее защищает, или она защищает его? — Он протянул руку, зажал золотистую косу в кулак и, намотав на руку, сильно дернул. Алана попыталась вырваться. Лицо Рауля исказилось бешеной злобой.

   — Иди сюда, сука! — он свирепо рванул ее за волосы, и с туб Аланы сорвался сдавленный крик боли. Лицо Обри покрылось красными пятнами.

   — Оставьте ее, мерзавцы! — он бросился на Рауля, но не успел и шагу ступить, как один из норманнских всадников нанес ему удар по голове плоской стороной своего меча.

   Обри без единого звука упал ничком.

   — Обри! Ой, Обри! — тревога разрывала Алане сердце.

   Она попыталась броситься к старику на помощь, но стоявший рядом воин обхватил ее за талию. Алана словно обезумела и, бешено извиваясь в руках мужчины, начала, царапаться и пинаться. Она дотянулась до его лица и почувствовала, как ногти вонзаются в щеку норманна. Он гнусно выругался и попытался вновь ухватить косу: Каким-то чудом Алане удалось увернуться. В отчаянии устремилась она к старику на край поляны. Ей вслед несся хриплый смех.

   — Ну что скажете, парни? Развлечемся — по очереди?

   — А не могла бы она принять и двоих сразу? Дрожь потрясения пробежала по всему телу девушки. Впервые она доняла, каковы их намерения. Они ее схватят и будут грубо насиловать, снова и снова… Алана упала на колени рядом с неподвижным телом старика. Когда она дотронулась до его плеча, он тихо застонал. Хвала всем святым, он жив!

   — Обри! Обри! Ну, пожалуйста, поднимайся! Нужно бежать, вставай… Воин, назвавшийся Раулем, приблизился к ним.

   — Иди сюда, девка! — отрывисто приказал он. Алана вскочила на ноги и обернулась. Она размахнулась и ударила его по лицу. Рука сразу же заныла, но Алана не обратила внимания ни на боль, ни на ярость, исказившую лицо война.

   — Оставь меня в покое, норманнский подонок!

   Он выругался

   — Черт побери, девка, или ты сама замолчишь, или я заставлю тебя замолчать, и надолго!

   Он отвел руку для удара. Алана видела, как сжался огромный кулак, и съежилась, ожидая, что сейчас удар обрушится на нее. Но удара не последовало. Это было странно. Она открыла глаза и увидела, что между ней и Раулем неожиданно встал еще один рыцарь.

   Боже милостивый! От ужаса она оцепенела, сдавленный крик застыл в горле. Это был он…

   … всадник на вороном коне из ее сна.

Глава 2

   Был среди норманнов рыцарь по имени Меррик. Цветущий мужчина, полный жизненных сил, он был высок и хорошо сложен, подобно могучему дубу. Как и большинство норманнов, его растили воином, с детских лет обучая искусству боя. Меррик хорошо усвоил уроки: мечом и копьем он владел наравне с лучшими ратниками, был искусен в верховой езде и охоте. Он, сын графа д'Авилля, не имел никаких надежд на наследство, будучи самым младшим в семье — у него было пятеро старших братьев и две сестры.

   Ему надлежало завоевать для себя земли. Гордый и упрямый, он был из тех людей, которые сами творят свою судьбу. Мечтая о награде, Меррик присоединился к воинам герцога Вильгельма, пообещавшего обширные владения в случае победы. Он решил добыть себе богатое поместье в стране, лежащей за проливом, — в Англии.

   Его воинская доблесть была неоспорима, И доля в общей добыче, захваченной в боях, вполне заслужена. Даже самые смелые и отважные, войны поостереглись бы выступить против Меррика Нормандского. Своих самых грозных рыцарей Вильгельм послал на север, к морю, и здесь Меррик долго и упорно сражался с лордом Кервейном — сражался и победил.

   Теперь Бринвальд принадлежал ему. И будет принадлежать ему вечно.

   Меррик был также достаточно умен, чтобы понимать: хотя англичане и сложили оружие, их следовало еще окончательно покорить, преодолев враждебность местного населения. Быть может, причиной этой враждебности явилась гордость саксов, а может, глупость, но какова бы ни была причина, Меррик понимал: пройдет много времени, прежде чем саксы покорятся на самом деле, окончательно смирившись с поражением.

   Несомненно, случившееся на этой поляне было явным тому свидетельством. Он слышал крики, пронзительный вопль и представлял, что может увидеть на поляне. Поэтому Меррик и не удивился, обнаружив своих воинов, окруживших саксонскую девчонку. Они были мужчинами, а не сосунками, и мужчинами сластолюбивыми — его воины! То, что они схватили девчонку, нимало его не обеспокоило. Обычное дело на войне! Он не собирался лишать их развлечения. Пока сам не увидел их добычу. Меррик разбирался в прелестях миловидных девушек, а эта, без сомнения, была особенно хороша. Голова ее оказалась непокрыта, и великолепные волосы цвета бледного золота, заплетенные а косу толщиной с его руку, спускались по спине ниже талии. Несмотря на полоски кожи, привязанные к ногам вместо обуви, и потрепанную одежду девушки, Он сразу понял, насколько она прекрасна. Ее облик покорял нежностью и юной свежестью. Однако когда их глаза встретились, черты, ее лица исказились: таким ужасом, словно перед ней стоял сам дьявол. Меррик мог бы поклясться: она его испугалась.

   Он тронул поводья, направляя коня на, поляну, и остановился, только когда оказался в нескольких шагах от своих воинов.

   — Что за шум.

   — МЫ застали эту девчонку и старика в лесу, хотя им было велено не покидать деревню. Он потянулся к локтю девушки, но та отодвинулась.

   Алана возмущенно топнула ногой.

   — Что вам надо? — выкрикнула она. — Мы с Обри голодны, как и все в деревне! — она показала сумку; — Мы пошли в лес поохотиться. Вот пара зайцев нам на ужин!

   Рауль насмешливо скривил губы:

   — Не похоже, чтобы старик мог удержать лук, а тем более послать стрелу и попасть к тому же!

   Девушка встряхнула головой и холодно ответила:

   — Это я убила зайцев, а не застань вы нас врасплох и окажись у меня в руках лук, клянусь, сейчас ты был бы живее этих зайце.

   Лицо Рауля окаменело. Не успел он вымолвить и слово, как Меррик рассмеялся:

   Кажется, девушка тебя не жалует, Рауль! И пока помрачневший, Рауль заливался краской, Меррик бросил взгляд на старика:

   — Он мертв?

   На этот раз ответил другой воин.

   — Нет, милорд, его слегка пристукнули, лишь чтобы заставить замолчать.

   — Хорошо, — Метрик одобрительно кивнул. Я 6ы предпочел, чтобы вы по возможности избегали ненужного кровопролития.

   Он перевел, взгляд на девушку.

   — Ты из деревни? Она не ответила, но вздернула еще выше свой изящно очерченный подбородок и уставилась на него горящими глазами,

   Темная бровь рыцаря изогнулась. Непокорность, скрытая иди явная, была ему неприятна.

   — Раз ты этого не отрицаешь, полагаю, так оно и есть. Я не сомневаюсь, тебе известно о моем приказе, запрещающем крестьянам покидать деревню.

   Наконец девушка соизволила заговорить. Ее голос был чист, как летнее утро:

   — Но почему крестьяне должны оставаться в деревне? Выходит, мы пленники на своей собственной земле?

   Меррик стиснул зубы. Ясно, что он ошибся, и при взгляде на него вовсе не страх взметнулся в глазах девушки — то была ненависть, откровенная и непоколебимая.

   — Нет, вы не пленники, но покидать вам деревню нельзя. Это лучший, даже, пожалуй, единственный способ сохранить мир

   — Мир? — раздражающая насмешка звучала в голосе девушки. О каком мире может идти речь, милорд, если вы лишаете нас свободы?

   Глаза Меринка сузились. Он заговорил спокойно, в тоне его голоса никак не проявился гнев, кипевший в сердце.

   — Ты ничего не знаешь обо мне, дочь саксов, да будут благословенны мои родные края, но будь твоя воля, ты причинила бы мне самое страшное зло, какое только смогла бы, так ведь?

   С жаркой мольбой; в голосе Алана произнесла:

   — Если бы я могла только, о, Боже, Если бы я могла…

   Он смотрел, на нее в задумчивом, молчании, руки в железных перчатках свободно лежали перед ним на седле.

   — Но почему ты желаешь мне зла? — спросил рыцарь. — Могу ли я узнать причину?

   — .А мне не надо никакой другой причины, кроме той, что ты норманнская свинья!

   — Свинья? — его губы скривились в вымученной усмешке. — Тогда почему же — ты смотришь на меня, словно я призрак, явившийся из преисподней.

   — Наверное, потому что так оно и есть!

   — Норманнская свинья. Призрак из преисподней. Либо, одно, либо другое, девушка.

   Она оглядела его, с неприкрытой враждебностью.

   — Милорд, я думаю, скорее всего, вы свинья из преисподней!

   Усмешка сползла с лица Меррика. Глаза прищурились.

   — '.Кто ты? — резко, спросил он. Алана расправила плечи и распрямила сипну. Я не скажу тебе, норманн, своего имени, пока не узнаю твое!

   Вблизи она еще восхитительнее решил Меррик. Юная… но нежная ли?

   Он натянуто улыбнулся.

   — Я не собираюсь скрывать от тебя свое имя, саксонка. Я; Меррик. Замок на утесе теперь принадлежит мне. Земля, на которой ты стоишь, тоже теперь моя

   — Тлевшее пламя, казалось, вспыхнуло с неожиданной силой. Мягкая линия губ Аланы презрительно изогнулась:

   — Так, значит, ты и есть тот самый Меррик! Лорд. Повелитель норманнских свиней. Хорошо же, я скажу тебе, Меррик Нормандский, что думаю о тебе: Ты ничтожество, ты свинья, твое место в загоне для свиней

   Меррик не поверил своим ушам. На мгновение ему показалось, что он ослышался. Такая дерзость! И от кого! От какой-то крестьянки! Нет, подобное стерпеть нельзя. Злоба и ярость душили его. Боже милостивый, она или сумасшедшая или необычайно смела… По правде говоря, Алана не была ни смелой, ни сумасшедшей. Она перепугалась до потери сознания. Какое безумие нашло на нее, что она осмелилась насмехаться над рыцарем, преследовавшим ее во сне?

   С надменной гордостью сидел он. На своем коне — мощная фигура в черном. Шерстяной плащ, ниспадавший с плеч, подчеркивал их ширину. В отличие от его норманнских собратьев, волосы у этого рыцаря не были коротко подстрижены, они окутывали голову — тяжелые, черные, как небо в самую темную ночь. Но в то же время он отличался и от англичан, носивших бороды, его лицо было чисто выбрито, скулы очерчены мужественно и резко. Обветренная кожа потемнела от солнца.

   Приглушенный шепот послышался среди воинов. Одного взгляда рыцаря оказалось достаточно, чтобы наступила тишина. Молчание длилось, беспокойство Аланы росло. Она смотрела, как Меррик подчеркнуто неторопливо спускается с коня, заставляя ее ждать — неизвестно чего. И в то же время он не отводил взгляда от ее глаз, бледно-зеленых, ледяных. Неслышными шагами приблизился он, двигаясь уверенно и грациозно.

   Рыцарь показался Алане громадное, чем кто-либо и она с трудом преодолела желание с криком скрыться, в лесу. Нет, не ее воображением были порождены эти широкие плечи и длинный меч, но в действительности он оказался еще более высоким — выше всех мужчин, которых ей доводилось когда-либо видеть, даже выше Раюберна, одного из самых лучших воинов ее отца.

   Меррик остановился перед девушкой, широко расставив ноги и пристально глядя на нее. Он не прикасался к ней, но стоял так близко, что она чувствовала, как поднимается и опадает его мощная грудь при каждом вдохе и выдохе. Алана не двигалась, хотя ей безумно хотелось убежать. В глубине души таилась гордость: отец не проявил слабости в битве со столь грозным противником, и дочь тоже не покажет своего страха, выказав больше храбрости, чем осторожности.

   Внутренне содрогнувшись, она смело встретилась с ним взглядом.

   — Вот уже трижды ты назвала меня свиньей, — в тихом голосе звучали нескрываемое раздражение и угроза. — Боже мой, женщина, я убил многих мужчин за гораздо меньшие провинности. Но ты назовешь меня лордом и господином, саксонка. Это я тебе обещаю. Богом клянусь, так оно и будет!

   Безрассудная отвага охватила Алану:

   — Я назову тебя так, как ты того заслуживаешь.

   — Норманнская собака — выкрикнула она, — Ты говоришь о мире? Да вы, норманны, ничего не знаете о мире, вам ведомы лишь война и убийства! Ведь вы воры! Вы крадете чужие земли и лишаете людей жизни. Я не покорюсь тебе, норманн! Я не покорюсь вашим законам. Я плюю на вас! Вот!

   Лишь когда дело было сделано, Алана поняла, что зашла слишком далеко. Меррик медленно стер плевок со щеки, и она испугалась: сколь безумно, как неосторожно она себя ведет…

   Он схватил ее с такой поразительной силой и внезапностью, что она вскрикнула. Запоздало разглядела Алана ярость на его лице. Ах, что она натворила! Рыцарю не понадобится и оружия, чтобы вышибить из нее дух, достаточно лишь сомкнуть пальцы на тонкой шее и придушить. Вдруг она поразилась… он держал ее вовсе не грубо, хотя и пощады ждать, разумеется, не приходилось!

   — Интересно знать, — тихо проговорил Меррик, — действительно ли ты так храбра, или же твоя храбрость от глупости! — он замолчал. — Но, кажется, ответ мне известен.

   Панический страх заметался в ее душе. Алана забарабанила кулаками по его груди, — Отпусти меня.

   — Нет, саксонка, это ты затеяла игру, в. которую мы сейчас играем, — жесткая улыбка тронула его губы, — Но последним смеяться буду я, обещаю. Он не спеша отпустил девушку. — Наверное, мне следовало бы отрезать тебе язык — нагло и сладострастно скользнул он взглядом по ее телу, задержан взор на груди, очертания, очертания которой угадывались под рубашкой.

   Еще дольше задержал он взгляд там, где сходились бедра. Он словно видел то, что скрывала одежда.

   Меррик улыбнулся, и Алана поняла, что эта улыбка, ничего хорошего ей не сулит.

   — Впрочем, кажется, — тихо проговорил он — есть другой способ заставить тебя замолчать.

   Последовал взрыв грубого, смеха. Воины одобряли своего господина и его намерения.

   — Лакомый кусочек эта девчонка!

   — Пусть узнает вкус норманнского клинка, милорд, глумились они — Поставьте ее на колени, как и следует стоять саксам, перед норманнами. — Советовал другой.

   — А тогда пусть и думает, для чего ей рот!

   Мужчины хохотали во все горло.

   Алана мучительно краснела. Хотя они говорили по-французски, она все понимала. Отец обучил ее иноземному языку. Но даже если бы она и не понимала, похотливые усмешки говорили гораздо больше, чем ей хотелось знать. Меррик Нормандский неотрывно смотрел ей в глаза.

   — Оставьте нас, — приказал он своим людям. — Несите старика в деревню и возвращайтесь в замок. Алана беспокойно наблюдала, как двое воинов поднимают Обри на ноги. Она облегченно вздохнула, увидев, что старик стоит, хотя и держится нетвердо и ничего не понимает. Воины удалились. Она поплотнее сжала губы, чтобы они не дрожали, но не сдвинулась с места. Испуганная и растерянная, Алана обхватила себя руками, как будто могло защитить. Но ничто не ускользало от Меррика. У нее возникло ужасное подозрение: рыцарь замечает всякую мелочь, каждый малейший жест. Она постаралась подавить одолевавший ее страх.

   — Почему ты приказал своим людям уйти? — ее голос был едва слышен. Он улыбнулся — улыбкой дьявола!

   — Может, я проделаю то, что сделали бы воины с тобой, не появись я. Мысли Аланы взметнулись, словно ветер над морем. Мужчины в деревне говорили, что еще ни одной женщине Бринвальда не удалось вырваться из рук насильников-норманнов. В самый первый день нашествия на краю пастбища она видела, как громадный норманн поднялся, стоя между окровавленными бедрами Хавизы, старшей дочери молочника.

   Она вздрогнула

   — Нет, — слабым голосом проговорила Алана, — не собираешься же ты…

   — Мы здесь вдвоем, саксонка. Ты не сможешь мне воспрепятствовать.

   Наверное, он прав. Наверное, даже нет смысла пытаться противиться. Однако Алана знала, что будет сопротивляться до последнего.

   Девушка мгновение поколебалась, затем попробовала проскочить мимо рыцаря. Он легко поймал ее. Руки в железных перчатках сомкнулись вокруг талий. Меррик повернул дерзкую девушку лицом к себе. Она стукнула его по груди кулаком. Все ее существо взбунтовалось:

   — Нет! Ты не дотронешься до меня!

   Удары, которыми она всыпала плечи Меррика, казалось, беспокоили его не больше, чем легкие касания прутиков. В следующее мгновение он повалил ее на землю и прижал спиной к мшистой почве. Хриплый смех раздался у щеки девушки:

   — Саксонка, я уже дотронулся!

   Увы, он 6ыл прав. Потрясенная, Алана чувствовала тяжесть его тела на себе. Его торс придавил ее мягкие груди. Закаленные в битвах твердые мускулы ног, как свинцом, сжимали ей ноги, от груди до живота и кончиков пальцев на ногах, нигде не было места, которого он не касался бы.

   Будто заковав в наручники, он захватил руками в железных перчатках ее запястья и завел ей за; голову Мы победители, саксонка. Покорись мне, твоему норманнскому лорду!

   — Нет! — воскликнула Алана, — Я не покорюсь! Саксы тебе не покорятся; мы будем бороться, пока вы не уйдете обратно к берегам Нормандии! Рука Меррика слегка дрогнула.

   — А кто здесь, сейчас, окажется победителем в нашей битве? Норманн или саксонка?

   Алана скрипнула зубами и попыталась столкнуть его с себя. Тяжелый, как камень, он даже не шелохнулся. Она яростно вскрикнула: Может, сейчас ты и победишь, норманн, но мы поднимемся против вас, и тогда…

   0н рассмеялся. Негодяй, он рассмеялся! Алана обезумела и принялась пинаться, чтобы высвободить руки. Но все усилия были тщетны. Меррик только сильнее прижал ее к земле. Она затихла, прерывисто дыша.

   — Я снова спрашиваю: кто сейчас победит, девица? Норманн или саксонка? Назови меня победителем!

   Чувствуя опасную близость подступающих к глазам слез, она безмолвно отказывалась выполнить его повеление, мотая головой. Отблеск гнева скользнул по лицу рыцаря. Внезапно Алана осознала всю мощь его тела и силу желания. Она закрыла глаза, опасаясь той мести, которую он мог бы сейчас совершить, но… Меррик не произносив ни слова и не делал ни единого движения. Алана открыла глаза и обнаружила, что он наблюдает за ней со странным выражением лица. Она замерла, а рыцарь освободил ее руки — но только для того, чтобы стянуть перчатку со своей руки.

   Загрубевшими подушечками пальцев он провел по ее шее, коснулся пухлых разомкнутых губ — легко, как перышком. Потом пальцы заскользили ниже, пока не оказались у выреза рубашки. Алана поразилась, что он дотрагивается до нее так нежно. Она опасалась, как бы он не разорвал на ней одежду и не овладел ею, не сходя с места, вроде того воина, изнасиловавшего Хавизу.

   Но это была не просто ласка… а что-то необыкновенное! Сознание стало туманиться, она теряла способность здраво мыслить. Вблизи рыцарь наводил на нее еще больший ужас. Квадратный, резко очерченный подбородок. Четко очерченный рот под выступающим носом. На темной коже лица его прозрачные голубые глаза казались удивительно светлыми, и излучали, сейчас не холод, а тепло, от которого все внутри у Аланы плавилось.


   Но ее сердце похолодело и подскочило, лихорадочно забившись, когда взгляд рыцаря упал на ее губы, и она почувствовала влажное дыхание на своей щеке. Ну, конечно, он вовсе не собирается целовать ее, мелькнула мысль. Алана испугалась. Нет, конечно, нет…

   — Ты победитель! — крикнула она. — Ты, норманн, а не я, саксонка!

   Сдавленный крик ужаса вырвался у нее из груди. В полной уверенности, что сейчас он силой завладеет ее губами, Алана отвернулась, и Меррик скатился с нее и встал на ноги.

   — Ты меня оскорбляешь снова, — сказал он, скривив рот. — Ты предпочла признать себя побежденной, лишь бы я не поцеловал тебя!

   Алана поднялась с земли. В ответ на колкость она вздернула подбородок.

   — Поцелуй норманна, — Алана и не пыталась рыть неприязни, ясно слышавшейся в ее голосе, — поцелуй свинь…

   Гневное выражение его лица заставило девушку замолчать.

   — Не произноси таких слов, — прорычал рыцарь, — иначе, клянусь, на этот раз ты о них пожалеешь!

   Уже пожалела, — боязливо подумала Алана. Она с вызовом уставилась на Меррика. Он ожидал услышать ее злобный ответ, но ответа не последовало, и он отвернулся. Алана враждебно наблюдала за ним. Ее рука скользнула в широкий рукав, чуть выше локтя был привязан к руке кинжал… Она все время помнила о нем, но до сих пор не было возможности им воспользоваться. Бесполезно было бросаться с кинжалом на Рауля, другие воины помешали бы. Но сейчас… Дрожь пробрала девушку при воспоминании о сне. Казалось немыслимым, что темный рыцарь — перед ней! Но Меррик явно не был дьяволом в обличье человека. Не был он и призраком, мужчина из плоти и крови… Клинок скользнул по ладони. Сжав красиво выточенную рукоять, она спрятала кинжал в складках юбки. Мысли лихорадочно проносились в голове, во рту пересохло. Получится ли? Матерь божья, она вовсе не хотела убивать человека! Но если удастся ранить, она сможет убежать.

   Алана подождала, когда он наклонится, чтобы подобрать с земли перчатку. Мелькнула мысль: лучшего случая не будет. Однако краем глаза Меррик заметил блеснувший клинок. Со сноровкой воина он обернулся как раз в тот момент, когда Алана подняла руку, готовясь нанести удар.

   Он схватил руку девушки, пальцы безжалостно сжали запястье. Она боролась с ним еще ожесточеннее, чем прежде, и они снова оказались на земле. Во второй раз за эти несколько минут он тяжело придавил ее тело к мшистой почве.

   Не переставая удерживать запястье девушки, он заставил ее разжать пальцы. Кинжал выскользнул из ладони. Взгляд Аланы обжигал Меррика, пылая такой же глубокой ненавистью, как и его взгляд,

   Он решил преподать ей урок, прямо здесь и сейчас. Видит Бог, так он и сделает! И на этот раз избавиться от него будет непросто! Она станет взывать к нему, своему повелителю, умоляя о пощаде!

   — Будь ты проклят; — выпалила Алана. — Чтоб тебе провалиться в преисподнюю, норманн!

   От ярости у Меррика потемнело в глазах. Он воспылал гневом. В исступлении и отчаянии вонзил он клинок в землю возле ее головы.

   Видит Бог, девчонка только что сама решила свою судьбу.

Глава 3

   — Встань, саксонка! — глаза Меррика были холодны, как волны Северного моря.

   Судя по тону голоса, неповиновения он не потерпел бы. Алана неохотно подчинилась. Колени так ужасно дрожали, что она боялась упасть. Едва сдерживаемое неистовство, которое она почувствовала в его взгляде, чрезвычайно ее напугало. Что сказал об этом человеке Обри? «Говорят, одним своим взглядом он может снести голову любому» Алана поежилась. Сейчас она готова была поверить слухам.

   Он низко наклонился и поднял кинжал, на этот раз из осторожности не поворачиваясь к ней спиной. Меррик взвесил кинжал на ладони и большим пальцем провел по богато украшенной рукояти, потом засунул кинжал за пояс и поднял на девушку настороженный взгляд.

   — Ты говоришь, что норманны — воры? А может, ты сама воровка? У кого ты украла этот кинжал, саксонка?

   Алана продолжала молчать. Бесполезно говорить правду. Он только посмеется, приняв ее за лгунью.

   Меррик сжал зубы.

   — На твоем месте, саксонка, я больше не испытывал бы мое терпение. Говори, чей это кинжал? Алана сцепила руки, чтобы унять дрожь. Собрав всю свою храбрость, она высоко подняла голову.

   — Кинжал мой, — холодно ответила она. — Его дал мне отец.

   — Отец! — рыцарь рассмеялся. — Леди, вы меня считаете круглым дураком! Такой кинжал может принадлежать только богатому человеку.

   — Да, — подтвердила Алана потеплевшим голосом. — Мой отец был богат.

   — Будь добра, скажи мне тогда, кто твой отец! Алана упрямо сжала губы.

   Он еде слышно выругался:

   — Правду, саксонка. На этот раз я должен дать правду!

   — Ты встречался с ним, норманн, — в голосе девушки послышался гнев. — Лорд Кервейн пал под твоим мечом.

   — Что? Ты хочешь сказать, что, твой отец — Кервейн?

   — Да!

   — Лорд Кервёйн действительно погиб в бою, от моего меча, — Меррик внимательно оглядел девушку, — и я своими глазами видел дочь Кервейна. Она не привязывает куски кожи к ступням, она обувается в мягкие кожаные башмаки. Ее рубашка не похожа на лохмотья, а сшита из самого тонкого полотна.

   Алана распрямилась, остро сознавая, насколько неприглядно она выглядит.

   — Я — не воровка! — с жаром заявила она. — Хотел знать правду, и я сказала тебе правду. Не моя вина, что ты не поверил! — она постаралась собрать все те крохи, что оставались еще от уязвленных гордости и достоинства. — А теперь, норманн, позволишь ли ты мне вернуться в деревню?

   — Нет, саксонка, не позволю!

   Алана уже повернулась было, чтобы уйти. Удивившись, она бросила на рыцаря быстрый взгляд.

   — Ты не ослышалась. В деревню ты не вернешься.

   Алана не отрывала широко раскрытых глаз от его лица. Рыцарь выглядел самодовольно, это было видно по его улыбке.

   — Нет, — продолжал он. — Ты пойдешь не в деревню, а куда я прикажу.

   Губы Аланы пересохли и едва шевелились.

   — Куда? — прошептала она.

   — В замок.

   — В замок? — она не могла скрыть изумления — Зачем?

   Меррик улыбнулся, и его улыбка не показалась Алане доброй. Она поднесла руку ко рту. Смертельный ужас охватил ее. Он собирается наказать за дерзость, мелькнула смутная мысль. Все ясно, как божий день.

   — Может, ты будешь в замке скрести полы или помогать служанкам на кухне, возможно, кормить скотину в загонах, а может, и услужишь моим рыцарям в их ночных забавах, — злая ухмылка Меррика стала еще шире.

   Слезы гнева застилали Алане глаза.

   — Нет? Я… я не пойду к тебе в услужение!

   — Нет ничего позорного в услужении.

   — Позор — быть у тебя в услужении. Желваки заходили на скулах Меррика.

   — В самом деле? — холодно заметил он. — Отчего же?

   — Ты норманн!

   — Да, я норманн! Норманн, ставший твоим лордом! Смирись и подчинись мне!

   С горечью Алана излила свое отчаяние в словах:

   — Разве у меня есть выбор? — Его голос был пронизан высокомерием:

   — Выбор? Конечно, девушка, выбор у тебя есть Ты всегда должна выбирать мое неведение. Как он сказал… так оно и было

   Как вскоре убедилась Алана, с этим человеком шутки были плохи. Он приказал ей идти перед ним, а сам следовал за ней на коне, вороном скакуне, который пританцовывал и все норовил встать на дыбы — такой же дьявол, как и его хозяин! Они уже почти достигли края леса, когда у Аланы мелькнула одна мысль…

   Совсем рядом было то место, где деревья росли очень часто, а их ветви опускались почти до земли, так что пеший человек мог пробраться меж деревьями, но для лошади и всадника это было сложно. Надежда расцвела в душе Аланы. Если бы только ей удалось убежать…

   Но вскоре она пожалела, что вознамерилась спастись бегством. Рыцарь перехватил ее с поразительной легкостью и втащил к себе на седло. Алану охватил панический страх. Ее никто никогда не учил ездить верхом. И хотя она старалась держаться прямо, чтобы, сидя в одном седле Мерриком, не касаться его совершенно, всадник этого не допустил. Рука мужчины крепко обхватила талию девушки и прижала ее спину к твердой груди, я теперь Алана чувствовала каждый вздох рыцаря, как свой собственный.

   Близился закат, когда они добрались до замка. Рыцарь проезжал деревянный частокол, и не остановился, пока не оказался на внутреннем дворе замка в окружении крепостных стен. Как только Меррик натянул поводья, и конь встал, Алана соскользнула на землю. Она сильно ушиблась, ободрала руки и разбила колени, но не обратила на это внимания. Ей хотелось лишь поскорее избавиться от ненавистных прикосновений.

   От отчаяния у нее сжалось сердце. Только сегодня утром она сказала Обри о своем намерении отправиться в замок, чтобы убедиться, что Сибил жива и здорова, но оказаться здесь вот так она не хотела… Алана дрожала, и не из-за предвечерней прохлады — она вспоминала тот кошмарный сон и молилась, чтобы он оказался видением; которому не суждено сбыться.

   Вот она и попала в руки того самого человека, кого опасалась больше всех на свете… И все из-за своего собственного безрассудства!

   Алана с испугом увидела, что Меррик спешивается. Она чувствовала на себе его взгляд, глаза рыцаря пригвождали ее к земле, словно острие ножа. Он передал поводья худощавому юноше, у которого были такие же темные волосы и брови вразлет, как у Меррика, — его сын, подумала Алана. Но сын или не сын — этот вопрос сразу же перестал ее занимать, как только сильные пальцы сжали ее локоть.

   — Сюда, саксонка!

   Он довел ее через грязный двор. Повсюду были лошади и норманнские воины. В толпе она заметила несколько знакомых лиц: конюха, прачку… Никто из них не удостоил ее взглядом. Слуги замка ходили с поникшими плечами и опущенными глазами, в подавленном и мрачном настроении. Не было слышно добродушных подшучиваний, над которыми все потешались лишь неделю назад. Кто здесь смеялся теперь, так это норманны.

   Глянув в сторону, она увидела нескольких рыцарей, бросавших на нее откровенно похотливые взгляды. Один толкнул другого локтем в бок, тот ему шепнул что-то, и рыцари расхохотались. Щеки Аланы вспыхнули. Она не осмеливалась посмотреть на Меррика. Без сомнения, они думали, что он овладел ею.

   Меррик подтолкнул девушку к ступенькам, которые привели ее в зал. Жаркий огонь пылал в очаге. Множество рыцарей сидели за столом, протянувшимся через весь зал, и на скамьях, расставленных у стен.

   Алана увидела Сибил. Сестра направлялась к переходу, соединявшему зал с помещениями кухни, занимавшими отдельное строение. Забыв обо всем, Алана устремилась к ней.

   — Сибил! — воскликнула она — Ты жива!

   Сибил обернулась. На ее лице отразилось удивление, она не верила своим глазам.

   — Алана! Как же?

   — Ох, Сибил! — Алана порывисто обняла сестру — О, как я о тебе беспокоилась! Я не знала, тобой!

   Сибил открыла было рот, чтобы ответить, но не успела вымолвить и слова, как на девушек упала чья-то тень. Алана сразу же догадалась, кто стоит у нее за спиной. Напряженно выпрямившись, она обернулась к Меррику.

   Не обращая внимания на Алану, рыцарь обратился к Сибил:

   — Ты знакома с этой девушкой? Сибил опустила глаза.

   — Да, милорд. Это Алана.

   Теперь его глаза остановились на Алане.

   — Значит, ее зовут Алана, — улыбка слегка тронула его губы. — Дело в том, миледи, что мои рыцари застали ее за охотой в лесу, хотя жителям деревни было приказано не покидать свои хижины. Кроме того, она, несомненно, убила бы меня, не отбери я вовремя у нее кинжал. Эта крестьянка понарассказывала мне какие-то возмутительные небылицы: будто бы кинжал ей дал лорд Кервейн и что она его дочь.

   Алане безумно хотелось выпалить: «Все это правда!» — но она только поплотнее сжала губы. Пусть ответит ему Сибил! Может быть, ей он поверит.

   Сибил, закусив губу, долго молчала. Удивляясь нерешительности сестры, Алана бросила на нее возмущенный взгляд. Прежде нерешительности не было в характере Сибил. И в самом деле, теперь Алана заметила, что Сибил выглядит не так высокомерно, как раньше. Щеки испачканы, головной убор сбился набок, жирные пятна темнеют спереди на рубашке, пряди волос выбились из косы. Никогда не видела Алана сестру такой неопрятной.

   Милорд, — проговорила наконец Сибил, — Это не небылицы. Алана — моя сводная сестра, старше меня на два месяца. — Меррик нахмурился.

   — Старше на два месяца?

   — Кервейн — наш отец. Но моей матерью была, Ровена, она погибла при штурме замка, а матерью Аланы — Эдвина, крестьянка из деревни. В отличие от меня, Алана не воспитывалась в замке.

   Вновь Алана почувствовала на себе леденящий взгляд голубых глаз. Она ответила взглядом, в котором сквозила кипящая в душе ненависть. Темная бровь высоко приподнялась:

   — Незаконный отпрыск!

   На этот раз Сибил поторопилась ответить:

   — Да, милорд, незаконнорожденная дочь. Меррик задержал на Алане взгляд. Она затаила дыхание: эти глаза преследовали ее. Но по ним невозможно было угадать мысли рыцаря. Он косо кивнул:

   — Иди со своей сестрой и займись делом! — сказал Меррик. — Позже я решу твою судьбу. Алдана собиралась выказывать полное неповиновение, совершенно отрицая существование на свете нового лорда Бринвальда. О!.. Он всего лишь наглая скотина. И хотя ей совеем не было свойственно грубое поведение, она ничего не мота с собой поделать. Казалось, их взгляды, встречаясь, высекали искры. Но сейчас она чувствовала, что его терпение истощилось и не стоит так долго испытывать судьбу. Девушка отвернулась, не удержавшись, однако от последнего дерзкого взгляда.

   В кухне шли приготовления к вечерней трапезе. Сибил протянула Алане нож, и они принялись крошить капусту и лук. В Воздухе повис дым от очагов. Сквозь пелену Алана пристально смотрела на сестру.

   — Говорят, ему подчинились все оставшиеся в живых, — сказала она, понизив голос.

   Сибил вздохнула.

   — Это верно, — подтвердила она. — Он поймал тех, кто намеревался покинуть замок. Нас поставили перед выбором: служить ему или томиться в темнице.

   — А ты?..

   Золотисто-карие глаза Сибил опустились.

   — Как и всем, — тихо проговорила она, — мне тоже пришлось выбирать.

   Алана возмущенно воскликнула:

   — Но ведь ты дочь лорда!

   — Сибил покачала головой.

   — Теперь Меррик — лорд, а мне лишь остается подчиниться, — печально сказала она. — Всем нам придется покориться норманнам, их не прогонишь. Говорят, герцог Вильгельм захватил всю Англию и провозгласил себя королем.

   Сибил легче смирилась со своей участью, чем того ожидала Алана. Она бросила на сестру подозрительный взгляд.

   — Он тебя бил? Ах, негодяй! Сибил, я…

   — Нет, Алана, не бил. Он сказал, что, когда из Нормандии приедет его сестра Женевьева, мне не придется работать на кухне не покладая рук, как сейчас. Я буду прислуживать ей.

   Алана пренебрежительно фыркнула, Невозможно было не заметить, как огрубели и покраснели руки Сибил. Сестра не привыкла к тяжелой работе, не то что она сама. Конечно, прислуживать госпоже ей будет полегче.

   — Почему нужно ждать? Разве ты не можешь прислуживать его жене?

   Прядь гладких темных волос упала, на лицо Сибил, скрыв загадочную улыбку, скользнувшую по губам.

   — У него нет жены.

   Но… я видела парнишку, который уж точно мог бы оказаться его сыном. Такие же брови вразлет…

   — Его племянник Симон, оруженосец Меррика. Мать этого мальчика — Женевьева.

   Обе они снова взялись за работу. И хотя руки них были заняты, а на сердцах лежала огромная жесть, все же какое-то успокоение снизошло на Алану. Теперь отец соединился на небесах с ее матерью, и, может быть, там, где живут ангелы, смогут быть вместе, что было невозможно на земле. Скорбя об отце, Алана в то же время радовалась, что Сибил осталась в живых. А пока они живы, жива и надежда! Последующие часы прошли, как в угаре. Норманны поужинали, а сестры прислуживали им. Алана без конца сновала между кухней и залом, таская большие подносы с блюдами и кружки с элем. Руки и плечи ныли от тяжести. Сибил тоже выглядела измученной.

   Норманнов было невероятно много. Она пыталась уворачиваться от жадных цепких пальцев, хватавших ее за юбки и грудь, но ускользнуть не удавалось. Ей хотелось отшвырнуть от себя руки, она не осмеливалась, опасаясь оказаться на полу. С ужасом смотрела Алана на несчастную девушку, нечаянно уронившую блюдо со сладким мясом под ноги здоровенному воину. Он швырнул ее на пол вслед за мясом. Алана скрипнула зубами и постаралась не обращать внимания на щипки и шлепки.

   Ночь шла на убыль. Факелы догорали. Она несла кружки с элем, когда кто-то крепко схватил ее за локоть и резко развернул. У Аланы перехватило дыхание: она узнала рыцаря, с которым встретилась в лесу. Рауль! Блестящие черные глаза нагло скользили по ее лицу и телу. От этого взгляда по коже бегали мурашки.

   — Ну-ка, скажи мне, красотка, доставил ли тебе Меррик удовольствие?

   Она попробовала вырваться.

   — Оставь меня.

   Он обхватил ее тонкую талий и теснее прижал к себе.

   — Норманнские девушки шепотком рассказывают друг другу, что он богато одарен природой, силен, как бык! Все они так и падают к его ногам. Но я бы ублажил тебя не хуже, а может, и получше, только позволь!

   Алана ничего не могла поделать. Ее взгляд метнулся к Меррику, сидевшему за столом на возвышении. Он смотрел на них без улыбки, угрюмо сжав губы. Обернувшись через плечо, чтобы проследить за взглядом саксонки, Рауль нахмурился. Сообразив, что их беседа не осталась незамеченной, он отпустил девушку, ущипнув за руку.

   — Мы еще увидимся, а?

   Со вздохом облегчения Алана поспешила удалиться. По мере того как тянулась ночь, Алана бросала все более беспокойные взгляды на Меррика, но он не обращал на нее никакого внимания. Что же касалось пирующих норманнов, то их ненасытность в еде уступала лишь неуемной страсти к выпивке. Однако мало-помалу гул голосов и раскатистый смех стали затихать. В конце кондов многие норманны ушли спать, другие лежали, облокотившись на стол или развалившись на скамьях, стоявших вдоль стен. В зале раздался пьяный храп.

   Алана остановилась, медленно поставила кувшин с элем на стол, и вдруг ей пришло в голову, что…

   Уже некоторое время она не видела Меррика. Следить за ней было некому. Никто не догадывается, что одной из служанок может взбрести в голову мысль о побеге…

   Подошла Сибил, зевая украдкой.

   — Нет нужды здесь оставаться. Внизу в помещении для слуг у меня есть тюфяк, — поморщилась она. — Ты можешь занять соседний.

   — Ты права, — прошептала Алана странным голосом — Нам ни к чему здесь оставаться.

   Сибил пристально взглянула на нее.

   Алана схватила сестру за руку.

   — Сибил, никто не заметит, если мы убежим из замка! Часовые наверняка напились, как остальные мужчины, — ее возбуждение нарастало — Мы можем сбежать… от норманнов, от Меррика. Более подходящего случая у нас не будет!

   Сибил оглядела зал…

   — Меррика нет, — сказала Алана, тряхнув головой — Можно не сомневаться, он отправился спать.

   Сибил колебалась.

   — Алана, — начала она, — я не уверена, что…

   — Сибил, ты только подумай! Неужели ты хочешь навеки остаться служанкой!

   На мгновение лицо Сибил исказила болезненная судорога.

   — Нет, но… Ох, наверное, ты права!

   — Я права, Сибил! Но медлить нам больше нельзя.

   — Но… куда мы пойдем?

   — Все равно куда! Может быть, в Йорк? Ну как ты не понимаешь? Мы вырвемся из этой норманнской неволи! Поторопись же! К тому времени, как они проснутся, мы должны быть уже далеко!

   Надежда блеснула в темных глазах Сибил. Она кивнула.

   — Они забрали почти все мои вещи, — быстро проговорила она, — но мне удалось спрятать кое-какие украшения в своем тюфяке. Если мы задержимся на минутку, я заберу их. Позже мы сможем обменять украшения на еду.

   Они торопливо, спустились по узкой винтовой лестнице. Большинство служанок уже легли спать. Сибил пробралась в дальний угол мрачной сырой комнаты, где лежал ее тюфяк. Пока она вытаскивала из тюфяка свои сокровища, Алана ждала в переходе.

   Вскоре Сибил появилась,

   — Я готова, — прошептала она еле слышно.

   Алана подтолкнула сестру вперед.

   — Показывай дорогу, — шепнула она. — Ты знаешь замок лучше меня.

   В полутемном зале замелькали тени. В очаге догорали янтарные угли. Все спали мертвецким сном. Все же Алана обеспокоено оглядывалась. Удача им сопутствовала, никто не шел следом. Сердце колотилось, дыхание учащалось. Большая арка и двери, ведущей во двор, была совсем близко, всего в нескольких шагах. Они почти уже добрались до входа…

   Вдруг Сибил резко остановилась. Алана чуть не наткнулась на нее и недовольно проворчала:

   — Сибил! Не останавливайся! Нам надо торопиться!

   — Я так не думаю, саксонка! Я полагаю, обе вы никуда не пойдете этой ночью и никакой другой!

   Алана похолодела. Сердце у нее едва билось. С горечью подавила она вскрик. Боже всемогущий, это он, Меррик.

   Его мощная фигура заполняла весь дверной проем, ноги в сапогах были широко расставлены. Во рту у Аланы сразу пересохло. Его блестящие голубые глаза сверкали, как сталь.

   — Позвольте поинтересоваться, юные леди, кому принадлежит инициатива?

   Сибил с готовностью выдала сестру:

   — Это она затеяла побег, милорд! Я бы ни за что не осмелилась, если бы не она!

   — Сибил права, — вмешалась Алана. — Не наказывайте ее!

   Губы Меррика сжались в тонкую линию. Он бросил лишь одно слово Сибил:

   — Иди!

   Она помчалась прочь, словно все собаки преисподней кусали ее за пятки. Алане безумно хотелось убежать вместе с ней, но она осталась стоять, скрывая дрожь страха, разумеется. Меррик не простит ей затеянный побег.

   — Напрашиваешься на неприятности? Скажи-ка, ты и вправду надеялась удрать?

   Мягкий тон его голоса, однако, не скрывал гнева. Подбородок Аланы вздернулся. Во имя Господа, она не покажет своего страха ни перед ним, ни перед кем-либо еще из норманнов.

   — Да!

   — Можешь бежать хоть на край земли, все равно я найду тебя, саксонка!

   — Для чего, норманн?

   Его глаза потемнели.

   — Для того, — мрачно заявил он, чтобы ты пожалела, что я нашел тебя.

   Дрожь пронзила все ее тело. Уж в этом-то Алана не сомневалась. И в голосе, и в выражении лица Меррика чувствовалась несгибаемая воля.

   В одно мгновение она возненавидела его так, как никогда никого на свете, потому что заносчивость и высокомерие этого человека были безграничны.

   — А теперь я скажу тебе, норманн, что не буду перед тобой унижаться и молить тебя о пощаде, потому что знаю: ты не способен проявить милосердие!

   — Милосердие? — резко переспросил он. — Леди, вы живы! Ваша сестра жива, и многие из людей лорда Кервейна остались в живых. Погибли лишь те, кто поднял против Нас меч. Я повторяю тебе, саксонка, твоя участь, как и участь твоей сестры, мота быть куда хуже, если бы вы оказалась во власти гораздо боле жестокого господина, чем я.

   Алана не ответила. Он натянуто улыбнулся.

   — Твои глаза пылают огнем, саксонка. Если бы ты могла уничтожить меня взглядом, я бы уже лежал и могиле. Хорошо, что сейчас у тебя нет кинжала.

   Алана снова потеряла голову от ярости.

   — Так знай же, норманн! Ты забрал у меня кинжал. Но я умело обращаюсь также с луком и стрелами.

   Меррик склонил темноволосую голову.

   — Угроза! — холодно отметил он. Что ж, должен и я пригрозить тебе, саксонка: больше я не потерплю попыток побега! Если подобное случится вновь, обещаю… нет, клянусь ты пожалеешь.

   Алана рассвирепела. Будь проклят этот норманн! Если он собирается убить ее, зачем продлевать мучения?

   — Черт бы тебя побрал, — с жаром выпалила она. — И почему только ты не остался в своей Нормандии? Если бы не ты, мой отец был бы сейчас жив.

   Он плотно сжал зубы.

   — Я понимаю, ты скорбишь по отцу, но ведь погибли и многие мои воины. Все теперь по другому, и жизнь никогда уже не будет прежней. Именно это я сказал тебе сегодня утром. Мы, норманн, завоеватели, вы, саксы, побежденные. Мир устроен по законам поражений и побед, так живут люди. Саксы должны покориться нам, иначе неизбежно новое кровопролитие.

   — Покориться? Никогда! — воскликнула она. — Если хочешь убить меня, убивай сейчас!

   Он рассмеялся, словно она сказала что-то чрезвычайно смешное.

   — И не подумаю, саксонка. Я могу вообразить множество гораздо более приятных для меня вещей, нежели твоя смерть, и однажды ты в этом убедишься!

   Он медленно обошел вокруг нее, пока снова не оказался лицом к лицу с девушкой. Они стояли совсем близко друг от друга — слишком близко. Меррик неподвижно застыл, и сердце Аланы бешено забилось. В его глазах отражались мысли о таких непристойных вольностях, на какие не осмелился бы никто другой. Он раздевал ее донага взглядом, и…

   Осознание страшной неизбежности захлестнуло ее. Теперь она хорошо понимала, очень хорошо понимала, что у него на уме… Он прикоснулся к ней… уже не взглядом, нет… то было прикосновение сильных рук…

   А руки Аланы похолодели, как лед. Спрятав ладони в складках юбки, она подавила приступ головокружения. Каким-то образом удалось ей протолкнуть слова через сжавшееся горло:

   — Пожалуйста, — прошептала она. — Скажи, что ту от меня хочешь?

   Он улыбнулся, как будто читал мысли и знал все ее опасения.

   — Думаю, ты сама это знаешь, саксонка. — Пальцы девушки вцепились в ткань юбки.

   — Нет, — слабым голосом вымолвила она. — Ты не можешь…

   Дьявольская улыбка на губах Меррика стала шире.

   — Могу, — тихо произнес он, — потому что я захватил замок Бринвальд и заявил о своем праве получить все, чем владел некогда Кервейн, И я желаю теперь заполучить и тебя, саксонка.

Глава 4

   Меррик был очень сердит, просто, разъярен. Алана чувствовала это всем своим существом. Она знала: он ее презирает, хотя и хорошо: скрывает свое презрение. Как это о нем сказал Рауль? «Одарен природой: силен как бык». Волны тревоги проносились в душе. Ледяные пальцы страха сжимали сердце. Оказаться на одном ложе с бешеным норманном? Вряд ли он проявит к ней нежность. Она все еще ощущала на себе тяжесть его твердого тела, прижимающего к мшистой почве. Воспоминание об окровавленных бедрах Хавизы пронеслось в сознании. Как же выдержать это? Как остановить? Бежать бесполезно. В глубине души Алана понимала, что все попытки окажутся неудачей. Но был ли у нее выбор?

   Алана круто повернулась и помчалась прочь. Рыцарь был так проворен, что поймал ее за пару шагов и уверенно притянул к себе. Алана была вне себя от ярости.

   — Оставь меня в покое, проклятый норманн!

   Она подняла кулаки, намереваясь обрушить град ударов на своего противника, однако и это ей не удалось. Не успела она опомниться, как Меррик перекинул ее через свое широкое плечо, словно мешок с зерном. Он поднимался по винтовой лестнице, шагая через две ступеньки. Голова у Аланы закружилась, с каждым шагом твердое плечо все сильнее давило ей на грудь, дышать становилось невозможно. Когда, наконец, сильные руки поставили ее на ноги, перед глазами все кружилось, колени подкашивались. Девушка на ощупь искала опору, пока пальцы не коснулись мужской руки, покрытой жесткими волосками. Она не осознавала, что тянулась к нему, своему мучителю. Алана отдернула, руку, будто обожглась.

   Его смех хлестнул ее. Распрямившись, она возмущенно глянула на него и отвернулась. У противоположной стены возвышалась огромная, кровать, заваленная мехами. Выпуклый щит и страшный на вид меч занимали один из углов комнаты, обстановка которой была по-мужски аскетична — это была спальня Меррика. С замиранием сердца Алана поняла, что завоеватель принес ее в свои покои

   В очаге горел жаркий огонь. Изо всех сил стараясь сохранить присутствие духа, девушка в поисках тепла придвинулась к очагу. Она быстро обернулась, услышав, как задвигается засов на широкой дубовой двери, и содрогнулась при виде повернувшегося к ней лицом Меррика. Он наблюдал за ней, уперев руки в бедра. Поза была настолько самоуверенной и властной, что Алану охватил гнев.

   Каким-то чудом она нашла в себе силы храбро вздернуть подбородок.

   — Тебе все никак не надоест возиться со строптивой саксонской девчонкой, норманн? Его спокойная улыбка сводила с ума:

   — Знай ты меня лучше, поняла бы: нет мне нужды брать силой то, что можно получить с помощью нежных слов и поцелуев. И уж конечно, это сулит гораздо больше удовольствия.

   Губы Аланы скривились.

   — Ах, да; Рауль сказал, что норманнские девушки, так падают к твоим ногам. Но если со мной подобное случатся, то знай, норманн, это из-за обморока, вызванного отвращением.

   Улыбка не исчезла с лица Меррика, но глаза стали беспредельно холодными. Однако когда он заговорил, голос звучал любезно:

   — Леди, на вашем месте я бы продумал свою линию поведения, потому что однажды я вполне могу поддаться искушению и покажу вам, что об отвращении не может быть и речи.

   Он был прав. Она не понимала, что поддразнивать — то же самое, что и соблазнять. Алана нервно облизнула губы и мудро промолчала. Она настороженно поглядывала на рыцаря, подошедшего к необъятному квадратному столику перед очагом, на котором стояла бутыль с вином. Меррик щедрой рукой наполнил кубок. Он поднял его, осушил до дна и вытер губы тыльной стороной ладони, не отрывая от девушки глаз.

   По правде говоря, Алана совершенно растерялась. Ее отец был добрым человеком, обычно в не повышал голоса, но мог проявить твердость, когда того требовали обстоятельства, однако жестокость — никогда. И селяне Бринвальда хотя и проявляли к ней временами грубость и непочтительность, были всего лишь крестьянами, а не солдатами. Меррик же… он воин до мозга костей. В нем Алана угадывала чрезвычайную жестокость и пугающее бессердечие.

   Он медленно направился к ней. Чем ближе он подходил, тем больше цепенела девушка. Он остановился, лишь когда приблизился к Алане вплотную. Смутная тревога охватила ее, и в который раз вновь поразила необыкновенная мощь этого человека. Меррик был таким высоким, что Алана едва доставала ему до плеча. Ее взгляд упирался в середину широкой груди. Меррик заставлял Алану чувствовать себя слабой, легко уязвимой и беспомощной, чего она очень не любила.

   — Я хотел бы убедиться, что все понимаю верно, саксонка. Оказавшись в моих объятиях, будешь ли ты чувствовать только отвращение?

   Она подняла на него глаза. Меррик стоял так близко, что пришлось откинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом.

   — Да! — подтвердила Алана. — Одно отвращение! Меррик приподнял бровь.

   — Будем честны, саксонка! Я не так ух неприятен внешне и, разумеется, не прокаженный. Напротив, многие женщины находят меня весьма привлекательным.

   У Аланы перехватило дыхание. О, никогда еще не встречала она столь хвастливого мужчину! Необдуманно и весьма безрассудно она заявила:

   — Ты говоришь, что не считаешь себя прокаженным, а я говорю, что ты хуже прокаженного!

   — А, — небрежно обронил он, — оставь, пожалуйста, я-то подозреваю, что ты на самом деле можешь оказаться сокровищем. Так давай начнем, пожалуй, и для начала я прошу тебя о поцелуе.

   — Просишь? — возмущенно вскрикнула девушка. — Ложь! Это на тебя не похоже. Вы, норманны, берете сами все, что захотите. И не поцелуй тебе нужен, а гораздо большее! Так знай же, норманн, я не хочу тебя. Слышишь, не хочу!

   Их взгляды яростно скрестились. Рот рыцаря угрюмо сжался. В глазах полыхал голубой огонь. Однако, к удивлению Аланы, он ничего не сказал. Когда Меррик вернулся к столу, она тихо вздохнула от облегчения. Он снова протянул руку к кубку и повернулся к ней спиной. Произнес рыцарь совсем не то, что Алана ожидала услышать:

   — Война окончилась, — как ни в чем небывало сказал Меррик — Вильгельм постарается, что6ы на этой земле воцарился мир. Думаю, нам с тобой тоже не стоит враждовать, — он высоко поднял кубок в насмешливом приветствии. — За норманнов. За саксов. За союз! В самом деле… в эту ночь, сдается мне, начнется объединение. У Аланы перехватило дыхание. О, как жестоко он насмехается над ней, а она уж подумала, было, что он смягчился!.. Этого вынести Алана больше не могла. Она бросила взгляд на дверь. Он улыбнулся, поистине дьявольской улыбкой! От волнения у нее пересохло во рту. Огонь в очаге согревал ей спину. Никогда за всю жизнь не могла Алана представить, что внутри тела может разливаться такой холод, будто в жилах текут ледяные потоки.

   Внезапно Меррик оказался перед ней. Она вздрогнула, когда сильные руки опустились ей на плечи. Алана стояла, как пойманная лань, ожидая, сама не зная чего.

   В следующую секунду она услышала его ледяной шепот:

   — Я терпеливый человек, саксонка, но ты испытываешь мое терпение бесконечно, — его губы почти касались ее щеки.

   Улыбка исчезла с лица Меррика. Скулы казались высеченными из дуба, во взгляде светилась жестокость и непреклонность. Алана сделала резкое движение, попытавшись вырваться. Его руки сразу же скользнули ниже и обхватили ее бедра.

   — Стой смирно, — прошипел он.

   Сердце Аланы забилось сильнее, а воздух вдруг стал обжигающе горяч. Рыцарь держал ее крепко, объятие было тесным, но боли не причиняло. Однако ей был ненавистен бесстыжий нахальный взгляд, словно срывавший с нее одежду… Своим взглядом Меррик невозмутимо давал понять, чего вскоре потребуют его руки.

   Прикосновение жгло Алане и тело, и душу. Сильные руки уверенно скользнули и… замерли. Алана судорожно втянула в себя воздух: большие пальцы рук Меррика опустились на выступающие кончики грудей. Дотронулся ли он на самом деле до ее сосков… или это всего лишь плод воображения? Жар стыда охватил девушку.

   Сдавленный стон вырвался из ее груди — отчаянная мольба:

   — Не делай этого, — прошептала она. — Пожалуйста, не надо.

   Выражение его лица стало еще более жестким. Руки мужчины обхватили ее спину, оказавшись неожиданно твердыми, как железные кандалы. Еле слышно он произнес:

   — Тебе не удастся снова сбежать от меня, саксонка

   Взгляд рыцаря стал властным. Потрясенная неведомыми ранее чувствами и ощущениями, Алана обнаружила, что не может ни двинуться с места, ни вымолвить слово. Но, увы, Меррик счел ее молчание признаком упрямого сопротивления.

   Он слегка встряхнул девушку:

   — Ты боишься меня, саксонка?

   — Нет! — выкрикнула она.

   Слова сорвались с губ, но глаза говорили об обратном. Они были огромными, распахнутыми и темными, словно бездонные зеленые озера. Гнев, Меррика утих, ему на смену пришло что-то совсем другое, не похожее на негодование… но что именно, Алана не могла понять.

   А Меррик думал: «Невозможно вот так прикасаться к этой саксонке и при этом ничего не чувствовать. Под оборванной одеждой ему не составляло труда разглядеть ее красоту. Губы, нежно розовые и влажные, как английская роза, были приоткрыты от волнения. Желание пронзило Меррика подобно стреле. Дикая, необузданная страсть закипала в груди. Острое ощущение нахлынуло, когда девушка оказалась в его объятиях. Она была такой тоненькой, что он мог охватить ладонями ее талию. Маленькая, беззащитная…

   Меррик угрюмо напомнил себе, что хотя девушка и бедна и одежда ее оборванна, едва ли она вызывает у него жалость. Гордая саксонка.

   Он знал, что не возьмет ее сейчас, но испытывал определенно приятное чувство оттого, что она-то этого не знала! Меррик улыбнулся, заметив всплеск страха в ее глазах. Она попыталась поскорее скрыть его, но старания были напрасны. Он чуть сильнее сжал ее талию.

   — Так ты говоришь, что не хочешь меня? Тогда послушай, саксонка! Если я того пожелаю, то в мгновение ока подомну тебя под себя. Ты понимаешь это, не так ли.

   На этот раз Алана не стала лукавить:

   — Да, — порывисто ответила она. Меррик отпустил ее.

   — Как бы то ни было, я устал и мечтаю отдохнуть на своем ложе. На твоем месте я сделал бы то же самое, — он взял с постели груду мехов и сунул ей в руки

   Алана схватила меха, все еще не совсем понимая, чего же он от нее хочет. Не обращая внимания на девушку, Меррик стянул через голову рубаху и небрежно бросил ее на пол. Алана в оцепенении смотрела на широкую грудь, поросшую густыми и темными завитками волос. Рыцарь занялся кожаными ремешками, которые поддерживали штаны. Девушка задержала дыхание. Боже милостивый не станет же он раздеваться догола! Но, казалось, Меррик останавливаться не собирается…

   Он и не остановился.

   Рот у Аланы приоткрылся. Меррик был невероятно тонок в поясе, на руках выступали бугры мышц. Когда он нагнулся и стянул подштанники, спина выгнулась бронзовой дугой. У нее мелькнула мысль, что тело этого мужчины сочетает в себе силу и грацию. Он выпрямился, бесстыдно явив ее взору свою наготу. Сердце девушки, казалось, остановилось. Меррик отвернулся и забрался в постель. Из груди Аланы вырвался вздох.

   Он приподнялся на локте.

   — Приглашаю тебя занять место в постели рядом со мной. Сегодня вечером я склонен к великодушию и предоставляю тебе право выбора, саксонка.

   — Только теперь Алана осознала, что, замерев, безмолвно стоит посередине комнаты, сжимая в руках охапку мехов. Ее щеки ярко запылали. Она была чрезвычайно смущена тем, что откровенно разглядывала мужчину и была застигнута им врасплох. Но, услышав слова Меррика, она повернулась к нему спиной и с замиранием сердца опустилась на пол, перед очагом. Алана свернулась клубочком и натянула меховое одеяло на голову, С другого конца комнаты донесся низкий мужской смех. Потом все звуки стихли.

   Алана дрожала, хотя в комнате было тепло и сухо. Она отчаянно пыталась унять бешеное сердцебиение, Алана никак не могла прийти в себя от удивления, что Меррик оставил ее в покое. Она была убеждена: он привел ее в свою комнату с намерением овладеть. Однако… ей дарована передышка.

   Она не знала почему. И незачем знать или догадываться, дрожа, решила Алана, потому что угроза оказаться изнасилованной по-прежнему висит над ней. Как это сказал о нем Обри? «…самое ужасное дьяволово отродье, одним своим взглядом он может снести голову с плеч у любого».

   Алана не привыкла быстро проникаться доверием к незнакомым людям, а Меррик к тому же был врагом. Она напомнила себе об осторожности. Он еще не показал свой дьявольский облик в должной мере, но, несомненно, Меррик — исчадие преисподней. Она ему не доверяла. Не осмеливалась доверять.

   Он был неподалеку, в одной с ней комнате, и беспокойство не оставляло Алану, тревожные мысли, переплетаясь, крутились в сознании, словно не находя выхода. И хотя она решила не смыкать глаз, вскоре ее тело расслабилось. Девушка заснула глубоким сном, и ее не тревожили сновидения.

   Размытый солнечный свет уже проникал сквозь ставни, когда Алана проснулась на следующее утро. Какое-то мгновение она лежала неподвижно, пытаясь понять, где находится. Потом вдруг яркие воспоминания о вчерашнем дне обрушились на нее. С бьющимся сердцем она вскочила на колени, прижимая меховое одеяло к груди.

   Однако поспешность была излишней: Алана оказалась в комнате одна. Она с трудом поднялась, потирая спину и окидывая недовольным взглядом свое жесткое ложе. Разумеется, высокомерный негодяй выбрал для себя мягкую постель, полагая, что она по праву принадлежит ему, как и все в Бринвальде. Но Алана могла считать себя счастливицей — она предпочитала спать на холодном каменном полу, лишь бы не делить ложе с норманнским зверем.

   Девушка расправила на себе одежду и умылась — воду она нашла в небольшом тазу, — затем распустила косу и попробовала пальцами, как гребнем, расчесать волосы. Она не стала заплетать вновь косу, а просто перебросила волосы через одно плечо. Алана помедлила, размышляя, чего же хотел от нее Меррик. Она была очень рада, что его нет в комнате, и, по правде говоря, не испытывала никакого желания отправляться на поиски этого властолюбца. С другой стороны, Алана боялась рассердить грозного повелителя: возможно, сейчас где-то требуется ее присутствие. Она не хотела, чтобы он думал, будто она, дрожа от страха, скрывается в его комнате. Алана уже совсем было решилась выйти, как вдруг дверь распахнулась.

   На пороге стоял Меррик, его высокая сильная фигура едва вписывалась в дверной проем.

   Алана, непроизвольно отступила, когда он шагнул к ней.

   — Меррик не стал терять — времени на то, чтобы окидывать ее взглядом.

   — А, ты ухе встала! Как раз вовремя! — голос и улыбка были сердечными, но показались Алане фальшивыми. — Я уж решил, ты собираешься нежиться в постели весь день напролет.

   Алана открыла рот, намереваясь ответить как можно язвительнее, но неожиданно вслед за Мерриком в комнату вошел тот поразительно похожий на него долговязый парень, которого она видела вчера во дворе, — его племянник Симон. Скрестив на груди руки, Алана смотрела, как юноша ставит поднос с едой на стол. Она ему несмело улыбнулась, но Симон не обратил на нее никакого внимания.

   Когда он вышел, Меррик жестом пригласил Алану к столу:

   — Я думаю, ты должна быть голодна, саксонка.

   Алана колебалась. На подносе щедрой рукой был разложен хлеб, от запаха которого у девушки потекли слюнки. Был там и сыр. Голод немилосердно терзал желудок, напоминая, что вчера ей так и не удалось как следует поесть. Сибил дала ей кусок баранины, но она так нервничала, что не смогла его съесть и, откусив пару раз, скормила мясо дворняжкам, бродившим в зале.

   Однако Алана враждебно глянула на Меррика, не понимая, с чего это вдруг он стал так заботиться о ней… вернее, она поняла, какова причина.

   — Ты прав, норманн. Я голодна. Но могу лишь гадать, чем должна буду отплатить тебе да еду.

   Его глаза удивленно блеснули: она застала его врасплох. Меррик улыбнулся — той самой опасной улыбкой, которая так хорошо была ей знакома.

   — Наверное, лучше задать вопрос по-другому, саксонка: что я потребую от тебя в уплату?

   Взгляд рыцаря упал на ее грудь. Алана подавила желание прикрыть грудь руками, потому что знала, тонкая рубашка не скрывает женственных форм. Лицо девушки вспыхнуло, в то время как тело оцепенело.

   Меррик рассмеялся

   — Жаль, саксонка, что, как я вижу, тебя не радует сделка.

   — Не радует? — она высоко держала голову, несмотря на то, что душа сникла. — Не заблуждайся, норманн. Подобная сделка может вызвать у меня лишь отвращение.

   Улыбка исчезла с лица норманна, и на мгновение появилось выражение недовольства. Однако заговорил он более-менее любезно.

   — Вижу за ночь твой язычок стал, лишь острее. Возможно, твое настроение изменится к лучшему, если ты перестанешь поститься.

   Взгляд Аланы вернулся к подносу. Она не заметила, что Меррик проницательно отметил в ее глазах голодный блеск, скрыть который ей не удалось.

   Он мягко подтолкнул ее к подносу. Отломив кусок хлеба и отрезав своим кинжалом сыр, Меррик положил еду прямо перед девушкой.

   — Ешь, проворчал он. Не такой уж я зверь, как ты думаешь, и не стану накидываться на тебя в уплату за завтрак. Подкрепиться же тебе крайне, необходимо.

   Алана вспыхнула. Она всегда была стройной, но никогда ее тело не доходило до такой худобы, как сейчас. Девушка села на пододвинутый им стул. Коснувшись ломтя хлеба, она бросила на Меррика испытующий взгляд из-под ресниц.

   — Еды здесь хватит для нас обоих, — прошептала она. — Я бы могла поделиться — Он покачал головой.

   — В этом нет необходимости. Ешь и ни о чём больше не думай, — голос звучал резко, но не сердито.

   И все же Алана почувствовала облегчение, когда он повернулся к ней спиной и занялся огнем в очаге. Хрустя хлебной корочкой, она наблюдала за Мерриком, расхаживающим по комнате. Свет хлынул в окно, когда он растворил ставни. Меррик долго стоял спиной к Алане, и она даже почти забыла о нем, утоляя голод.

   Он подошел к столу, когда она заканчивала есть. Обнаружив, что рыцарь стоит рядом, Алана разволновалась и, положив недоеденный кусок на поднос, встала. К ее удивлению, Меррик протянул руку забрать поднос.

   — Я сама отнесу поднос на кухню, — быстро сказала Алана. — Я там, конечно, понадоблюсь…

   Но Меррик покачал головой:

   — Ты будешь прислуживать за ужином, а сейчас занимайся, чем хочешь, лицо его вдруг стало суровым. — Но не покидай замок! — предостерег он, — потому что в случае повторной попытки побега… помни, я поклялся тебе…

   Те добрые чувства, что начали пробуждаться в ее душе, мгновенно исчезли.

   — Нет необходимости напоминать мне об этом, — с горечью проговорила она. — Я пожалею, не так ли?

   Кривая усмешка искривила черты лица Меррика. У двери он искоса глянул на Алану.

   — Мне нравится, что мы так хорошо понимаем друг друга, саксонка.

   Алана сжала губы. Как только он вышел, она хлопнула ладонью по столу. Воинственное настроение снова овладело ею.

   — Ему нравится! — яростно отозвалась она. Какой же он наглец… самоуверенный негодяй… такой же, как хозяин, которому он служит, — дьявол!

   Не сразу стихла вспышка негодования. Алана долго металась по комнате, меряя ее шагами из угла в угол. Мягкая линия рта гневно исказилась, когда она остановилась у окна. Алана бросила взгляд во двор.

   В таком большом замке, как Бринвальд, всегда была нужда в свечах и факелах, и посреди двора группа женщин как раз была занята их изготовлением. Одни очищали камыш, другие окунали мягкую массу в жир. Возле конюшни слуги выводили господских лошадей.

   Но вдруг все задвигалось быстрее: у ворот появились норманнские воины. Они покрикивали и раздавали указания. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: захватчики рассержены. В глаза Аланы бросилась поношенная коричневая рубаха, неопрятные седые волосы и опущенные плечи. Сдавленный крик сорвался с губ.

   Человек, окруженный рассерженными норманнскими воинами, был никто иной, как Обри.

Глава 5

   Спустя несколько секунд, она уже выскочила во двор и бросилась к старику, прокладывая себе путь в начавшей собираться толпе. Несколько воинов окружали Обри.

   Алана выбежала с непокрытой головой, босая. Волосы развевались у нее за спиной, как золотисто-солнечное знамя. Острые камни и сучки врезались в подошвы, но, она не обращала на боль внимания.

   — Стой! — крикнул один из норманнов.

   Алана слышала, как Обри отвечал дрожащим от ярости голосом:

   — Меня не остановить ни тебе, ни всему вашему войску! Я хочу видеть девушку Алану, ее вчера привез в замок злодей Меррик.

   Старик поднял свой посох и стукнул им по щиколотке ближайшего воина. Тот не удержался на ногах. Сердце у Аланы сжалось от ужаса, потому что воин моментально вновь оказался на ногах, и на этот раз с мечом в руке.

   — Нет! — крикнула она изо всех сил. — Оставьте! Оставьте его в покое, говорю я вам!

   Ее грудь высоко вздымалась, когда она, наконец: пробилась в первые ряды собравшихся людей. Алана бросила на Обри быстрый взгляд. Хвала Господу, старик здоров, только на виске виднелся запекшийся кровоподтек.

   — Кто ты, девушка? — спросил воин.

   — Я та, кого он ищет, — запыхавшись, ответила она. — Я Алана.

   — Он клянется перебить всех норманнов, — продолжал воин. — Мы не потерпим угроз! Старика следует наказать, чтобы неповадно было распускать язык. Ярость зажглась в глазах девушки.

   — Не смей! Бели кто-либо из вас прикоснется к нему, клянусь, гореть вам всем в геенне, огненной!

   Шепот пронесся по толпе. Кое-кто из саксов перекрестился, что не осталось незамеченным норманнскими воинами.

   Заметила это и Алана. На нее снизошло озарение. Ее проклятие может стать спасением для Обри! Она медленно подняла голову и взглядом окинула толпу

   — Если не верите мне, спросите их! — она показала на изможденную трудом прачку. — Спросите ее! И его! — показала она на кузнеца. Прачка не замедлила подтвердить слова Аланы, утвердительно кивнув:

   — Все верно, верно, — торопливо сказала женщина. Как скажет, так оно и будет! С младенческих лет это у нее. Не от Бога девчонка, хоть и дочь лорда.

   Ну да, — подтвердил кузнец. — Ведьма она. Все это знают. Норманнские воины разволновались. Некоторые из них даже отступили на пару шагов. Взяв себя в руки, Алана помолилась, чтобы Бог простил ее за обман.

   — Видите? — продолжала она смело, хотя на самом деле была страшно напугана. — Отпустите же старика! Иначе я всех вас превращу… в козлов!

   В толпе шептались. Норманны тревожно посматривали друг на друга. Среди них не нашлось никого, кто посмел бы и дальше перечить ведьме.

   — Да, — дерзко продолжала Алана. — Скорее всего, я так и сделаю, даже вашего лорда не пощажу!

   — В самом деле? — раздался суровый голос у нее за спиной. — Как это интересно, саксонка!

   К ней подошел Меррик. Сердце Аланы бешено забилось. Она понимала, что Меррика так легко не запугать, как его воинов.

   Увы, она оказалась права. Он подал знак ближайшему воину.

   — Отведи старика в зал и жди моего приказа.

   Алане показалось, что кровь застыла у нее в жилах. В словах Меррика ей послышался зловещий намек, но и эта мысль улетучилась, когда рука грозного рыцаря властно сжала ее локоть, как железными клещами. Несмотря на сопротивление, пользуясь своим преимуществом в силе, он решительно втащил ее в зал и затем вверх по лестнице — прямиком в свои покои. Меррик швырнул девушку в комнату и захлопнул за собой дверь.

   Алана, похолодев, встала посреди, комнаты, скрестив на груди руки. Поза у нее казалась вызывающей. Однако на самом деле девушка была так напугана, что боялась пошевелиться. Снова она разгневала его! Не приходилось в этом сомневаться, достаточно было взглянуть на мрачное, как грозовая туча, лицо.

   — Неприятности тянутся за тобой, будто штормовой ветер с моря, саксонка! — голос был таким же жестким, как взгляд. — Я начинаю жалеть, что не оставил тебя в лесу.

   Он повернулся, намереваясь выйти.

   — Подожди! — крикнула Алана. — Как ты поступишь с Обри?

   Меррик обернулся, лицо застыло, словно каменное.

   Руки девушки нервно теребили юбку.

   — Ты ведь не причинишь ему зла, правда? Он ничего плохого тебе не сделал.

   Глаза рыцаря сузились.

   — Я не обязан отчитываться перед тобой, саксонка, и не вижу необходимости отвечать.

   Выражение лица Меррика было таким грозным, что Алану охватил ужас. Она не шевельнулась, но глаза смотрели на него с немой мольбой.

   — Пожалуйста, я должна знать. В самом деле, он не сделал ничего дурного. Меррик молчал. Горячая боль обожгла ей горло.

   — Сегодня утром ты спросил, что я отдам тебе в уплату. Тогда у меня не было ответа. Но если отпустишь Обри, я… я отдам себя в твои руки, уповая на милость.

   Он продолжал молчать. Алана облизнула губы.

   — Ты; слышишь меня, норманн? Я сдамся… на твою милость. Ты будешь волен… делать со мной все, что захочешь.

   — На, мою милость! А разве мне знакомо милосердие?

   — Тогда я обречена, — прошептала она. Сердце у нее сжималось от мучительной боли.

   Может быть, она уже погибла. А он еще издевается над ней! Голубой огонь полыхал в его глазах.

   — Как же ты забывчива, — насмехался рыцарь. — Ты не можешь торговаться, саксонка, потому что тебе нечего мне предложить! Я буду делать все, что захочу и когда захочу, невзирая на твое позволение-непозволение. Ты в моей власти, совершенно и целиком зависишь от моего милосердия! И так будет всегда. Не обманывай себя, полагая, что я прощу тебя. Не заблуждайся! Я разберусь с тобой… но позже.

   Меррик ушел. На мгновение Алана застыла, потом бросилась к двери и постаралась ее открыть. Крик бессильной ярости вырвался у нее из груди. Она рухнула на пол, обливаясь слезами негодования. Норманн запер ее!

   Прошло много времени, прежде чем Алана услышала звук отодвигаемого засова, и подняла глаза. Она сидела за столом, опершись лбом на руки. Дверь, скрипнув, медленно открылась. На пороге стоял Симон. В руках он держал поднос, но в комнату юноша не вошел.

   Он протянул поднос Алане.

   После того как поедите, миледи, вам следует спуститься в зал, чтобы помочь слугам подать ужин. Так распорядился милорд, сообщил ей парнишка холодным тоном.

   «Миледи!» В любое другое время Алану рассмешило бы подобное обращение, но сейчас на сердце давили изнеможение и печаль. Она слабо улыбнулась и, встала.

   — Спасибо, Симон, — Алана взяла у него из рук поднос, подумав, что паренек, когда вырастет, станет красивым и привлекательным молодым человеком.

   Он будет похож на своего дядю… Она резко оборвала себя. Меррик… привлекательный? Боже милостивый, как это ей в голову взбрело?

   Алана едва притронулась к еде, хотя и попробовала заставить себя что-либо съесть. Не тратя времени зря, она спустилась вниз в дымную кухню. Не успела она войти, как ее заметила Сибил. Сестра сразу же оказалась рядом. Подбоченясь, Сибил устремила на Алану сверкающий взгляд.

   — Вот и ты! — выпалила она. — Известно ли тебе, что все уже в замке знают, как ты утром защищала старика? Можно не сомневаться, скоро меня начнут называть дочерью дьявола только из-за того, что ты моя сводная сестра! Всем хорошо известно, что это твоя мать передала тебе проклятие Господа, а наш отец тут ни при чем. «Дочь дьявола» — «Проклятие Господа»… Выдержка начала отказывать Алане.

   — Можешь говорить обо мне все, что угодно, Сибил, — сказала она, сверкнув глазами. — Что же касается моей матери, то ты сама знаешь, не свете души добрее. Так что больше ничего не говори о ней.

   Сибил возмущенно фыркнула.

   — Иначе — что? Что ты сделаешь, Алана? Превратишь меня в козла?

   «Сестрица, в этом тебе не моя помощь», — сердито решила про себя Алана и сразу же устыдилась недостойной мысли. Злорадство было ей совершенно не свойственно. Она уж хотела было как-нибудь сгладить неприятный для обеих разговор, но Сибил схватила поднос и умчалась.

   Слова сестры глубоко ранили Алану. Она сказала себе, что не стоит расстраиваться из-за нарочитой жестокости Сибил. Сколько раз она видела, что леди Ровена столь же бессердечно обращалась с ее матерью! И потому Алана совсем не удивилась, что Сибил подчеркнуто не обращала на нее внимания на протяжении всего вечера.

   Снова служанки без конца сновали между кухней и залом, таская большие подносы с едой и кувшины с элем. Сборище было чуть менее шумным, чем накануне. Неоднократно Алана замечала, что стала предметом тайного обсуждения и осторожных взглядов. По крайней мере, теперь никто не осмеливался щипать ее за грудь и шлепать, как прошлым вечером.

   Но был еще и Меррик. Ему прислуживала Сибил, хвала Господу! Однако время от времени Алана чувствовала на себе его пронизывающий взгляд. Взгляд колол ей спину — сотни маленьких кинжалов вонзались в тело. Обещание звучало в ушах:

   «Не заблуждайся, саксонка, я разберусь с тобой… но позже». При одной только мысли об этом все внутри у нее сжималось от страха. Она слышала немало рассказов о порочности норманнов. Да она и сама видела в деревне, что вытворяли завоеватели.

   Самое меньшее зло, которое он мог бы причинить ей, это избить ее сам или приказать избить своему воину Он мог также отрезать с язык… Алана боялась думать, какому еще наказанию она может быть подвергнута.

   В любом случае у нее не было сомнений, что Меррик сегодня не даст ей уйти от возмездия, как прошлой ночью.

   Уже было поздно, когда жалкой цепочкой в зал вошли саксы. Сердцем Алана рванулась к ним, чувствуя их телесное изнеможение и душевную боль. На одного из них девушка обратила особое внимание. Его одежда была разорвана и перепачкана кровью, ноги и руки закованы в цепи. Пристально вглядевшись в пленного сакса, Алана узнала, кто это.

   То был Радберн, самый стойкий и храбрый из ратников ее отца. Рыцарь происходил из благородного семейства, его отец был эрлом в южной части Англии.

   Чувство облегчения охватило Алану, ведь она так печалилась, думая, что и Радберн тоже убит норманнами. Мучительная память вернула ее назад, в те годы, когда она, достигнув девичества, думала о муже и детях… И в мечтах видела своим мужем… да, именно этого мужчину. Мыслями о нем в те были наполнялись и ее ум, и сердце.

   0н был таким высоким, таким сильным, смелым… В глубине души Алана понимала, сколь глупы были ее фантазии. И все-таки она обожала Радберна издали. Он всегда проявлял к ней почтение и учтивость и был обходителен, когда им доводилось встречаться. А однажды… однажды она поймала на себе его взгляд, в котором было что-то необычное… что-то чудесное! Но когда Алана увидела Радберна с богатой вдовой из Йорка, мечтам ее был нанесен: сокрушительный удар.

   И, кроме того, Алана понимала: не имело значения, что ее отец — лорд Кервейн Бринвальдский. Для Радберна, как и для любого другого человека знатного происхождения, она, незаконнорожденная, была всего лишь простой крестьянкой.

   Скоро норманны стали покидать зал. Алана быстро осмотрелась. Радберн сидел, прислонившись к стене. Торопливо бросив взгляд по сторонам, она стянула баранью ножку со стола и спрятала в складках юбки. Девушка торопливо пересекла комнату.

   Радберн поднял голову, когда она приблизилась. Удивление отразилось на его лице.

   — Алана!

   Она опустилась на колени и, не говоря ни слова, протянула баранью ножку. Алана не обиделась, что молодой человек не поблагодарил ее. Жадность, с которой он вонзал зубы в сочное мясо, красноречиво свидетельствовала, насколько он голоден. Пока он ел, Алана хранила молчание. Кончив есть, Радберн швырнул кость собакам и вытер руки о рубаху.

   Алана не могла отвести глаз от его лица: красное и распухшее, оно было все покрыто синяками и ссадинами. Девушка протянула руку.

   — Как…

   — Пустяки! — сказал он с сухой усмешкой, заставившей его поморщиться от боли. — Через пару дней все пройдет.

   Ее губы возмущенно сжались. Она не находила слов, чтобы излить свою ярость.

   Цепи звякнули, когда Радберн коснулся руки Аланы.

   — Я видел, как пал твой отец, — мягко сказал он. — Алана, он отважно встретил свою смерть прости, не знаю, что еще можно было бы добавить в таком случае.

   Слезы неожиданно навернулись ей на глаза. Радберн неловко похлопал ее по руке.

   — Алана…

   Она вытерла слезы.

   — Все в порядке. Просто… мне ненавистны норманны, заявившиеся к нам. Ненавистно все, что они делают. Наша жизнь никогда не будет прежней.

   — Да, это так, — он сжал ее пальцы. — Мы должны смириться, Алана, потому что нам их не одолеть. По крайней мере мы живы, нам повезло, — он поймал ее взгляд.

   Алана чувствовала, что Радберн хотел что-то сказать еще, но вдруг поняла: они не одни. Незаметно к ним приблизился Меррик. Он стоял, заложив руки за спину, с напряженным и суровым лицом.

   Взгляд Меррика скользнул по девушке.

   — Тебе не следует здесь находиться, саксонка!

   — Скажите на милость, почему это? Я не пренебрегаю своими обязанностями, — отрезала она.

   — Верно, — коротко заметил он. — Однако твоя работа на сегодняшний день еще не закончена. Ты мне немедленно требуешься в моих покоях.

   Горячий румянец залил ей щеки. Алана пришла в ярость от того, что Меррик так позорит ее перед Радберном!

   Губы Меррика напряженно сжались — о, как напряженно! — но Алане было все равно, сколь велик его гнев.

   — Я скоро приду…

   — Нет, саксонка. Ты пойдешь со мной сейчас, — он заставил ее подняться.

   Алана до боли стиснула зубы

   — Прекрати! — прошипела она.

   — Нет, леди, не прекращу и предупреждаю тебя: молчи, я не позволю устраивать очередной спектакль.

   Меррик подтолкнул ее к лестнице. Ни в голосе, ни в прикосновении рук не было и намека на возможность уступки. Пальцы немилосердно сжимали нежный локоток. Она попыталась высвободиться, но безуспешно.

   При свете факелов колеблющиеся тени скользили по стенам, когда они поднимались но лестнице. Оказавшись в комнате Меррика, Алана сразу поняла, что его плохое настроение не улучшилось от того, что ему удалось добиться своего.

   . — Я хотел бы знать, саксонка, тот человек в зале… он твой возлюбленный?

   Алана задохнулась. Ее возлюбленный!

   — Нет! — выпалила она. — Но даже если бы и был им, это не твое дело!

   — Я не согласен с тобой, саксонка. Это именно мое дело по той причине, о которой я уже говорил тебе. Я твой лорд и завоеватель, ты принадлежишь мне.

   Все еще страдая от испытанного унижения, Алана спросила:

   — Почему он в цепях?

   — Он опасен.

   — Опасен? — возмущенно воскликнула она. — Он избит до крови!

   — Женщина! — отозвался Меррик. — Что ты можешь знать об огне, который охватывает мужчин во время битвы? Когда его захватили в плен, он сражался, как дикий медведь. Мои люди заковали Радберна в цепи для усмирения. Не отчаивайся, саксонка, ему повезло: в отличие от многих, он остался в живых. Когда Радберн перестанет представлять для нас опасность и согласится служить новому господину, с него снимут цепи.

   — Обри не представлял никакой опасности для твоих людей, однако, без сомнения, они с превеликим удовольствием избили и его тоже, — к своему ужасу Алана не сумела подавить предательскую дрожь в голосе.

   Она презирала себя за готовые вот-вот пролиться слезы, но ничего не могла поделать. С трудом ей все-таки удалось сдержать их.

   — Обри отослан в свою хижину, саксонка, живым и невредимым, — Меррик пришел в ярость: с какой стати она считает его таким безжалостным?

   И не только она! Любой сакс, с которым приходилось ему сталкиваться, был убежден, что новый лорд — настоящее чудовище!

   — Саксонка, — продолжая Меррик, — ты, такой же воин, как любой из воинов твоего отца. Ты сражаешься со мной, хотя при тебе нет ни меча, ни щита, и ты, кажется, никогда не устаешь от битв. Только твое оружие — язык. Скажи-ка, поэтому ли тебя называют ведьмой?

   — О, как бы ей хотелось выкрикнуть все, что она о нем думает! Но вместо этого Алана постаралась успокоиться, хотя в этот момент была ох как далека от спокойствия.

   — Да, я ведьма, — с вызовом подтвердила она. — И тебе следовало бы поостеречься, норманн. Может, я наложу на тебя заклятие! Он улыбнулся, не спуская с Аланы глаз.

   — Сдается мне, ты многое умеешь, саксонка и охотница ты превеликая. И ведьма страшная. А иногда напускаешь на себя такой вид, будто знатная леди, владелица замка. Ладно, моих людей ты можешь дурачить своими сказочками, но тебе не удастся поселить страх в моем сердце.

   — А тебе не удастся запугать меня, норманн!

   Улыбка не сходила с губ Меррика, что доводило Алану до белого каления.

   — Ты полагаешь? Страх врага может быть сильным союзником, саксонка. Думаю, ты понимаешь это. Пригрозив моим людям, что превратишь их в козлов, ты обернула их страх против них же самих. Сдается мне, у нас гораздо больше общего, чем ты хотела бы признать.

   Продолжая говорить, он подходил все ближе и ближе. Сердце Аланы начало неудержимо биться. Он не остановился, пока не оказался прямо перед девушкой. Она не могла избавиться от ощущения, что находится в западне… и совершенно беспомощна. Алана не могла отвести взгляд от лица Меррика. Оно было словно вырублено из камня. Искорки ярости поблескивали в ледяных глазах. Алану поразила мысль: Меррик так разгневан, что, пожелай он переломить ее, пополам, она хрустнула бы в его руках, как сухой прутик.

   Девушка пожалела, что ведет себя так неосторожно

   — Ты все еще сердишься, — сказала Алана дрожащим голосом. — Но что мне было делать? Обри — старик. Он пришел в замок не для того, чтобы чинить норманнам неприятности. Он пришел разузнать, жива ли я и все ли со мной в порядке. Я…я не могла позволить твоим воинам обидеть беззащитного, старика!

   Меррик ответил не сразу, прежде подумав, что бы сказала, саксонка, если бы узнала, как он восхищается втайне ее смелостью. Он вспомнил, как она, босая, стояла во дворе, бросая гордый вызов его воинам. Тем не менее, он не мог одобрить ее поведений, так как подозревал, что тогда она и дальше будет испытывать терпение своего господина.

   Руки Меррика опустились на ее плечи. Она вздрогнула от прикосновения, отшатнулась, но он держал крепко. Алана остро чувствовала силу его рук.

   — Ты дрожишь, саксонка? Непокорная женщина не избавлена от страха? Скажи мне, как думаешь, какое наказание я для тебя изберу?

   — Я знаю, что ты сделаешь, — отчаянно завила девушка. — Знаю, как: ты меня накажешь.

   — О? — высоко поднялась изогнутая бровь. — И как же я накажу тебя, по-твоему?

   Алана отвернулась;

   — Сам знаешь как, — прошептала она.

   — Не знаю. Что я сделаю, как ты считаешь?

   — Ты, возьмешь меня, — выпалила она.

   — Возьму тебя?

   Алана закрыла глаза, внутренне содрогнувшись.

   — Да, — еле слышно произнесла она. — Ты… ты возьмешь меня… в свою постель.

   Меррик пристально смотрел на девушку. Если б он был оскорблен ее ответом, то немало посмеялся бы. До сих нор женщины, которых он брал, как выразилась саксонка, «в свою постель», получали удовольствие, а не муки и страдания. Но эта явно считала, что подвергнется мучениям.

   Когда Алана открыла глаза, Меррик увидел и них лютую ненависть. Она, видимо, не собиралась сдаваться добровольно.

   Внезапно, неудержимая ярость охватила его. Саксонка считает его зверем, так не пора ли ему и вести себя, соответственно!

   Меррик небрежно дернул ее за рукав.

   — Твоя одежда оскорбляет мой взор. Сними-ка свои лохмотья.

   Рот у Аланы приоткрылся… и сразу же она резко закрыла его.

   — Я… я не сниму!

   — А я говорю, снимешь, — он был так же угрюм, как она упряма.

   — А если не сниму? Ты изобьешь меня, как избили Радберна твои люди?

   Меррик скрипнул зубами.

   — Во имя Господа, девушка, ты слишком долго испытываешь мое терпение. Ты сделаешь все, что я велю! Но пока что я прошу тебя — Впрочем, нет, я приказываю снять одежду.

   — Я не спи…

   — Ну ладно! Ты не позволяешь мне насладиться твоим телом, — он безжалостно отметал отказ, готовый сорваться с ее губ. — Ты отказываешься разделить со мной ложе. «Пожалуйста! Пожалуйста, не надо!» Хорошо, ты можешь не допускать меня до своего тела, но почему бы тебе не позволить мне хотя бы посмотреть на него?

   — Бог тебе судья, норманн!

   — О, вот это великодушно с твоей стороны! Мои люди думают, что ты ведьма, а вы, саксы, относитесь ко мне, как к самому дьяволу. Так что мы квиты, не так ли? А сейчас, саксонка, раздевайся, и побыстрей. Не мешкайте, леди!

   Тон его голоса исключал неповиновение. Медленно, скованно Алана наклонилась, стянула подвязки, потом чулки. Затем сбросила юбки, а следом — ветхую рубашку. Руки девушки дрожали, когда она освобождалась от последнего покрова наготы. Наконец она оказалась совершенно обнаженной — обнаженной… и смущенной.

   Ничто не ускользнуло от взгляда холодных и колких глаз. В течение бесконечно долгих секунд он смотрел на нее, сколько хотел, не оставив без внимания ни одну подробность. Осмотр, учиненный им, обжигал Алану чувством стыда. За всю жизнь только мать видела ее безо всякой одежды. Никогда прежде не приходилось ей испытывать такой жгучий стыд. Алана закрыла глаза. Меррик улыбнулся.

   — Что бы ты сказала, саксонка, если бы я попросил тебя сделать то же самое со мной? Ее глаза распахнулись.

   — Что? — выдохнула она. — Раздеть тебя?

   — Да.

   Неопределенный звук вырвался из груди Аланы, она сама не знала, почему. Алана представила, как освобождает от одежды его мускулистое тело, как прикасается… Желудок у нее странно сжался. Она содрогнулась, не сознавая, что руки сами по себе поднялись, прикрывая нежные округлости грудей.

   — Нет? Ну тогда, в другой раз!

   Потрясенная, Алана почувствовала, как Меррик прикоснулся кончиками пальцев к ее пылающим щекам.

   — Ты покоришься мне, саксонка, — мягко произнес он. — А сейчас я попрошу у тебя всего лишь один поцелуй.

   — Поцелуй? Тебе меня не обмануть! — тихо вскрикнула девушка. — Ты сделаешь все, что захочешь!

   — Нет! Если я возьму тебя сейчас, ты станешь изображать из себя жертву. Ты окажешься потерпевшей, а я величайшим злодеем, какого когда либо носила земля.

   — А разве ты не злодей? — наступила очередь Аланы свести с Мерриком счеты. — «Мы завоеватели, вы побежденные» — эти слова произнес ты, норманн! И Я — я ненавижу тебя за них!

   Меррик равнодушно пропустил последние высказывания девушки мимо ушей.

   — А я рад, что ты запомнила эти слова, милая ведьмочка. Но сейчас я все же хотел бы получить поцелуй, и давай насладимся им вместе.

   Алана не успела возразить, не успела даже придумать ответ… Сильные руки обхватили ее за спину. Его рот завладел ее губами. Она оказалась так плотно притиснутой к телу Меррика, что ее ноги очутились зажатыми между его мускулистыми, твердыми, как железо, ногами. Сопротивляться было бесполезно. Ее груди прижались к мягкой шерстяной рубашке норманна. Руки же, сжатые в кулаки, были прижаты к его груди. Алана не пыталась бороться с Мерриком, потому что знала: все равно окажется побежденной.

   Страх приковал ее к месту, а потом, появилось что-то еще… ощущение, испытать которое она не ожидала. Она думала, что прикосновение его губ к ее губам вызовет отвращение, потому что сам он был ей отвратителен. Но его губы не были ни холодны, ни тверды. Поцелуй не казался грубым и жестким. Насколько этому человеку не были свойственны мягкость и нежность, настолько мягок и нежен был его поцелуй.

   Пальцы Меррика погрузились в волны ее волос, удерживая лицо Аланы возле его лица. Губы жгли огнем ей рот. Он приказывал, даже когда просил. Он вел за собой, даже когда искал. Поцелуй властно подчинял и завораживал.

   Алана не могла воспротивиться. В один миг она оказалась в плену неожиданных ощущений.

   Теплое дыхание овевало ей кожу — его дыхание. Алана была потрясена первым в своей жизни поцелуем, и какая-то часть ее существа возжаждала, чтобы он длился бесконечно…

   Время остановило свой бег. Алана забыла, где находится и кто ее целует. Снова и снова Меррик ласкал своими губами се губы, со сдерживаемой страстью, невозможно сладостной. Она чувствовала прикосновение его щеки к своей, нежной коже, и это вовсе не было неприятно! Исходивший от Меррика лесной запах витал вокруг нее, нам образом доставляя радость.

   Когда его язык коснулся ее языка, будто вспыхнуло пламя, а когда язык нежно начал блуждать внутри, все мысли разом вылетели у нее из головы. В ушах странно зашумело. Это биение сердца, смутно догадалась она. Алана словно таяла, размягчалась, как воск. Голова закружилась. Она могла лишь слабо цепляться за Меррика, чтобы: не упасть.

   Руки, обхватившие ее спину, разжались. Он поднял голову. Потребовалось несколько мгновений, чтобы Алана смогла, наконец, вернуться к действительности и обнаружить, что Меррик смотрит на нее сверху вниз.

   Его взгляд упал на губы девушки, влажные от поцелуя. Большим пальцем он обвел ее пухлую нижнюю губу.

   — Ты и теперь ненавидишь меня, милая ведьмочка?

   Она отвернулась и быстро ответила:

   — Да, — но слово прозвучало слабо и неубедительно, они оба поняли это.

   Алана отвела глаза. Ей ненавистно было победное выражение его сумрачного лица. Ее отклик на поцелуй понравился ему, чрезвычайно понравился, и она презирала себя за слабость. Алана дрожала, скрестив руки на груди, только теперь вспомнив о своей наготе.

   Меррик крепко обнял ее за плечи, но лишь на мгновение. Она не увидела морщины, появившейся у него на лбу.

   — Ты замерзла, саксонка? Пора в постель.

   Замерзла? Алана вдруг удивилась. Как могла она замерзнуть, когда жар стыда жег ее нестерпимо?

   Она сделала шаг в сторону очага, перед которым провела предыдущую ночь, но ее остановил резкий голос:

   — Нет, саксонка! Не туда! — Меррик легонько подтолкнул Алану к кровати.

   О, как бы хотелось ей крикнуть, что она не будет делить с ним ложе! Но Алана не осмелилась, опасаясь вызвать его гнев. Гордость девушки и так была уже уязвлена, и она знала: это еще не конец. Быстрым движением Алана юркнула пол меховое одеяло, вся красная от смущения.

   Меррик, стянул рубаху через голову. Отбросив одежду, он нетерпеливо выругался и лег рядом с ней, нагой, как и она.

   — Что за чепуха, саксонка? Я избавил тебя от еще одной ночи на холодном каменном полу, а ты ведешь себя так, будто я оскорбил тебя до глубины души, хотя на самом деле я думаю лишь о твоем удовольствии.

   Алана прижала меха к груди.

   — Я не нахожу никакого удовольствия в том, чтобы делить с тобой ложе, — резко ответила она. Странная улыбка появилась на губах Меррика.

   — Ты не нашла удовольствия и в моем поцелуе?

   В этот миг Алана возненавидела его с ослепительной яростью, заставившей забыть об осторожности:

   — Я ничего не почувствовала, пылко заявила она. — Слышишь, норманн? Ничего не почувствовала, потому что ты для меня ничто!

   Самоуверенная улыбка, однако, не исчезла с а лица

   На вашем месте, леди, я бы поостерегся искушать меня. А вы жестоко искушаете, подталкивая доказать, что вы лжете! Я опроверг бы эту ложь с большим удовольствием, доставив наслаждение и себе, и тебе. Но не думаю, что ты хочешь именно этого, саксонка, не правда ли?

   Она бросила на него пылающий ненавистью взгляд.

   — Черт бы тебя побрал! — в запальчивости крикнула Алана. — Если в этом и состоят твои намерения, я бы предпочла… чтобы ты взял меня насильно!

   — Хочешь прямо сейчас? — он хрипло рассмеялся. — Все в свое время, милая ведьмочка! В свое время. Может, завтра, а? Впрочем, наверное, нет, все же лучше сегодня. О, не беспокойся, — добавил он, заметив, как расширились ее глаза, — я пощажу тебя сегодня ночью. Но ты должна прислушаться к моим словам, саксонка, и внимательно, потому как, сдается мне, ты страшно упрямая девица!

   Алана отстранилась, когда он придвинулся к ней, но деться ей было некуда. Меррик быстро добрался до нее и подушечкой пальца провел по хрупкой ключице. Выражение его лица стало напряженным, настойчивым.

   — Ты будешь моей, — сказал он, и, увы, теплые нотки совершенно исчезли из его голоса. — Ты не будешь знать, когда именно я тобой овладею, не будешь знать, где. Но однажды это случиться! Правда, на самом деле ты и так уже моя, и я бы на твоем месте не забывал об этом.

   То было и предупреждение, и обещание.

   Меррик повернулся к Алане спиной. Обомлев от страха, она смотрела на широкий разворот голых плеч, поблескивавших в свете огня, пылающего в очаге. Больше он с нею не разговаривал этой ночью.

   «… ты будешь принадлежать мне, саксонка… на самом деле ты и так уже моя…»

   Алана понимала, что у него на уме. Он пощадил ее не по доброте душевной. Только теперь она начала действительно понимать его.

   Меррик сказал, что овладеет ею. Так оно и случится. Алана в этом не сомневалась. Но он заставит ее ждать, гадать каждый вечер, что сулит ей наступление ночи, не зная, в какую из ночей…

   О, как жесток этот дьявол, и откуда только он взялся!

   Алана скрестила пальцы под простыней. Невидящими глазами она смотрела на тени, мелькавшие на потолке. От горьких мыслей боль начала жечь ей сердце.

   Да, рыцарь из ее сновидений преследовал ее и был близок к победе.

   Но она пока еще не сдалась — и не сдастся!

Глава 6

   То была самая длинная ночь в жизни Аланы.

   Привкус страха горечью полыни жег ей рот. Сначала она была уверена, что Меррик просто обманывает ее, притворяясь спящим. Она не сомневалась: с минуты на минуту он протянет к ней руку, как и обещал, и овладеет ею, не спрашивая, хочет она этого или нет. Даже убедившись, что он и вправду спит, Алана лежала без движения, опасаясь пошевелиться. Ей казалось, стоит ей шелохнуться, он проснется и рассердится или, что еще хуже, воспылает желанием.

   Ночь была почти на исходе, когда девушка забылась в беспокойном сне.

   Казалось, она только что закрыла глаза, как вдруг услышала, что Меррик встает с постели. Всю ночь, лежа на боку, Алана провела, отодвинувшись от него как можно дальше и не шелохнувшись ни разу. И сейчас глаза у нее были по-прежнему закрыты, но все чувства тревожно напряжены. Она слышала, как Меррик ходит по комнате, разводит огонь, шелестит одеждой и гремит оружием.

   Потом все звуки стихли.

   — Саксонка!

   Алана похолодела. Голос был мягким, как лебяжий пух… и раздавался чуть ли не над ухом!

   Меррик тихо рассмеялся. Теплые пальцы обвели округлость обнаженного плеча.

   — Тебе меня не обмануть, саксонка. Я знаю, ты не спишь.

   Алане, однако, не передалось его хорошее настроение. Она зажмурила глаза и горячо помолилась, чтобы Меррик поскорее ушел. Но, увы, Бог, видимо, был занят и не услышал ее молитвы: в следующую секунду матрас прогнулся под тяжестью тела Меррика.

   — Иди ко мне, саксонка, — послышался его шепот.

   Алана откинулась на спину, глаза ее широко распахнулись, она уставилась на Меррика пылающим взором.

   — Я не… — гневно проговорила Алана, но голос ее внезапно стих.

   Он низко склонился и улыбнулся ей своей самодовольной улыбкой, которую она презирала.

   — Ты сделаешь все, что я скажу. Разве ты этого еще не поняла?

   С криком Алана попыталась оттолкнуть его, но Меррик обнял ее и прижал к себе — так крепко, что она почувствовала, как вздымается и опадает его грудь. Сколь яростно ни было бы сейчас ее сопротивление, все было бы бесполезно. Под тяжестью его тела Алана не могла пошевелиться и едва дышала. Резко очерченные губы рыцаря изгибались в улыбке, однако глаза загорелись каким-то особенным огнем. Алана успела бросить лишь один испепеляющий взгляд на лицо своего мучителя, прежде чем он склонил голову, прижавшись губами…

   Нет, он не прижался губами к ее рту, как она того ожидала. Сдавленный крик едва не вырвался из груди Аланы. Меррик коснулся губами подбородка и линии скул. Горячие уста прошлись по изгибу шеи и задержались там, где все быстрее билась пульсирующая жилка.

   Он больше не держит ее за руки, отстраненно заметила Алана. Меха Меррик отбросил в сторону, открыв наготу юного тела своему взгляду… и рукам. Она оцепенела, когда его пальцы легко, как бы случайно, коснулись ее соска. Один раз. Другой. И снова. Сердце у Аланы забилось так, будто готово было выпрыгнуть из груди, глаза широко раскрылись.

   Меррик поцеловал округлые груди, а потом его губы прижались к ее губам. Он неспешно целовал, словно времени у них впереди было предостаточно. Когда он наконец поднял голову, дыхание толчками вырывалось из груди девушки:

   Меррик не улыбался больше. Он задержал на Алане долгий и медленный взгляд, значение которого она не могла разгадать, имея слишком малый жизненный опыт.

   Загадочными были и его слова:

   — Ты такая сладкая, что мне трудно оставить тебя в этой постели одну, саксонка.

   Он встал. Алана натянула на себя меховое одеяло, прикрывая наготу, и поспешно отвела взгляд, в то время как Меррик бесстыже расхаживал перед ней. Вскоре он вышел из комнаты, но прежде, сорвал еще один поцелуй с ее уст — и получил еще один строптивый ответ.

   Алана поежилась, почему-то теперь, когда он ушел, постель показалась ей странно холодной, хотя в очаге жарко полыхал огонь. Она невольно поднесла пальцы к губам. Ее не покидало ощущение того, что Меррик все еще рядом. Его лесной запах явственно витал над постелью.

   Тяжело вздохнув, Алана поднялась и оделась, полная решимости выбросить из головы все мысли о Меррике Нормандском. Когда она пришла на кухню, Сибил уже была там. Только что доставили свежий улов рыбы с моря. Алана быстро включилась в работу. Стоявшая рядом Сибил, угрюмо насупившись, разговаривала неохотно. Сердце у Аланы обливалось кровью: ее сестра Сибил была рождена вовсе не для такой жизни, полной трудов и лишений. Какая горькая участь! Но вместе с тем приходилось признать, что изменить ничего нельзя… Может быть, Радберн прав, устало призналась самой себе Алана, норманнов не сокрушить, придется смириться.

   Алана вновь увидела Меррика лишь вечером.

   И опять, когда они оказались в его спальне, повторилось все, случившееся накануне. Полагая, что Меррик не смотрит в ее сторону, она скользнула в постель, не сняв рубашки. Глупо было думать, что он ничего не заметит, потому как Меррик, казалось, видел все! Губы у него недовольно сжались. Он сорвал с нее рубашку и отшвырнул прочь.

   — Будешь знать! — только и сказал он.

   Так прошла неделя. Ночь за ночью спускались на землю, но Меррик ни разу не пытался овладеть ею, как обещал.

   Алана все прекрасно понимала. Да, она знала, что у него на уме. Он будет терзать и мучить ее этим проклятым ожиданием неизвестного. Она осмелилась бросить ему вызов, и теперь он ее укрощает! Уж он ей покажет, кто здесь хозяин! Меррик заставит непокорную саксонку повиноваться, заставит выполнять все его прихоти и желания.

   Он лишил ее уединения. Он лишил ее стыда.

   Меррик касался ее тела, когда хотел и как хотел. Вновь и вновь сверкающие глаза останавливались на Алане, когда она каждый вечер подавала воинам ужин. Снова и снова обещание Меррика звучало у нее в ушах, независимо от воли и желания.

   «Ты будешь принадлежать мне, саксонка… на самом деле ты и так уже моя».

   Вчера ночью он притянул ее к себе так, что завитки волос на его груди коснулись ее спины, мускулистое бедро — ног. Они лежали, как любовники, хотя любовниками не были: рука Меррика крепко охватывала талию, теплая знакомая ладонь лежала на животе девушки.

   А утром, к бесконечному удивлению Аланы, проснувшись, она обнаружила, что уткнулась носом в жесткую темную поросль волос на его груди, а он разглядывает ее с ленивой усмешкой.

   Пальцем Меррик коснулся кончика ее носа.

   — Сегодня вечером, милая ведьмочка, — прошептал он. — Сегодня вечером.

   Смертельный страх охватил Алану. В холодном рассветном полумраке она решила: никогда она не покорится норманну! И тогда на ум пришла мысль, порожденная отчаянием.

   Она должна бежать, пока не поздно!

   Алана не молила небеса откликнуться и не ждала спасения. Следовало признать, что в последнее время от молитв было мало проку. Нет, она осмелится не согнуться под гнетом божественного провидения, и если она хочет ускользнуть от Меррика, то должна рассчитывать только на себя.

   Алана не могла довериться Сибил. Закусив губу, вспоминала она ночь первого побега. Сибил не замедлила указать на нее как на зачинщицу. Хоть они и сестры, но Алана чувствовала: Сибил пойдет на все, лишь бы защитить себя, пусть даже ценой несчастья ближнего.

   Бежать одной — это была здравая мысль. Кроме того, Алана знала, что Сибил далеко не беспомощна. Она вполне могла постоять за себя, и, кроме того, Сибил не угрожала опасность угодить в постель Меррика.

   Возможность бежать представилась скорее, чем Алана надеялась. В тот же самый день она услышала, как один из воинов сказал, что утром Меррик отправился верхом осматривать земли и не стоит ждать его раньше вечера. «Могущественный лорд обозревает владения, отобранные им у другого лорда!» — язвительно усмехнулась Алана, но тут же мысли лихорадочно заметались. Она едва могла сдержать возбуждение: впервые забрезжил слабый лучик надежды!

   Вскоре после полудня у слуг выдалось немного свободного времени, и они решили перекусить. Алана не стала искать свободного уголка, как остальные. Она улучила момент и незаметно завернула большой ломоть хлеба с сыром в полотняную салфетку. Алана едва сдерживала дрожь рук, завязывая салфетку и подхватывая кувшин с элем. Никто не сказал ни слова, когда она выскользнула за дверь.

   С высоко поднятой головой она пересекла двор и как ни в чем не бывало направилась к открытому выгону.

   День стоял пасмурный, но кое-где сквозь облака пробивался слабый солнечный свет. Алана озябла из-за сырости и пожалела, что, уходя, не накинула плащ, но не вернулась: ничто не должно сбить ее с намеченного пути. Еще немного, и она окажется на свободе…

   — Стой! — дюжий норманн преградил ей дорогу.

   Ему не понадобилось много времени, чтобы узнать Алану.

   — Милорд не давал указаний пропускать вас.

   — Не сомневаюсь, также он не давал и указаний не выпускать меня, — смело ответила Алана.

   Она едва дышала от волнения. Видя, что воину нечего возразить, она вскинула голову и показала ему узелок с припасами:

   — Повар велел мне отнести лорду еду, он здесь неподалеку.

   Кажется, страж не собирался верить ей на слово. Он взял узелок и угрюмо потыкал в него пальцем. Судя по всему, осмотр удовлетворил его, но все равно он колебался.

   — Странно, что милорд ничего не сказал мне, воин глянул на девушку сверху вниз из-под шлема.

   — Ну уж насчет этого не знаю, — заметила Алана, — но я знаю, что он будет очень недоволен, если я задержусь. Гнев его будет ужасен, потому как из-за тебя, страж, милорд останется голоден. И мой гнев будет не менее ужасен, — добавила она.

   Алана не мигая смотрела на воина. Тот побледнел и сунул узелок обратно ей в руки.

   — Ладно, идите, — пробормотал он.

   Алана чуть не закричала от радости, но сдержалась и постаралась как можно быстрее отойти от воина подальше. Не останавливаясь, она поглядывала по сторонам, нет ли где норманнских воинов или их лошадей.

   По пути в деревню она обогнала несколько пастухов, столкнувшись с ними на извилистой тропе, но те не обратили на девушку никакого внимания. Алана собиралась зайти в свою хижину, чтобы забрать травы, собранные матерью. Более ценного у нее ничего не было. Она надеялась, что ей удастся продать их и выручить несколько монет. Но сначала следовало навестить Обри.

   Оказавшись в деревне, Алана прямиком направилась к хижине старика.

   Обри сидел у огня, протянув к теплу узловатые руки. Он удивленно повернул голову к двери, когда Алана появилась на пороге.

   — Алана!

   Она упала на колени рядом с ним.

   — О, хвала Господу, ты невредим! — воскликнула она. — Мы должны уйти из деревни, Обри! Уйти, пока не поздно!

   — Уйти? — Обри заглянул ей в лицо. — Куда, дитя?

   Она уцепилась за его руку.

   — Все равно куда! Может быть, в Лондон? Я не могу оставаться в Бринвальде! Нет, я не останусь! Я должна уйти, а ты должен пойти со мной!

   Обри покачал головой.

   — Алана, — мягко сказал он, — я провел в Бринвальде всю свою жизнь. Поступай, как знаешь, но я не могу уйти.

   Обри, ты должен!

   — Нет, Алана, я не могу.

   Как ты не понимаешь? Я должна бежать! Бежать от…

   От Меррика Нормандского?

   — Да!

   Обри потер морщинистую щеку.

   — Почему? Ведь он тебя не обидел, правда?

   Да, но…

   О, как ему объяснить? И на исповеди она с трудом призналась бы, что собирается сделать с нею Меррик, а рассказать об этом Обри уж никак не могла. Слишком велик был стыд. Всплеснув руками, Алана добавила:

   — Но он грозит мне смертью! Обри слабо улыбнулся:

   — Смерть скорее придет ко мне, чем к тебе, Алана.

   Она отчаянно замотала головой, прерывисто дыша.

   — Если я останусь… случится что-то ужасное, я знаю!

   Старик поджал губы:

   — Откуда?

   — Я видела сон. Я видела Меррика во сне, а мои сны никогда не обманывают, Обри. Тебе это известно лучше, чем кому бы то ни было. Мне снились смерть, тьма и кровь, — она чуть не плакала. — И он, Обри! Он в том кошмарном сне вонзал мне в грудь меч!

   Обри вздохнул:

   Алана, я тоже был уверен, что Меррик Нормандский — чудовище, возжелавшее все и вся подчинить себе. Но он каждый день присылал мне еду из замка, а вчера пришел сам. Он спросил, не нужно ли мне чего. А когда я спросил о тебе как ты, Меррик сказал, что ты питаешь глубочайшую неприязнь ко всему норманнскому, особенно к нему. Но он утверждал, что живешь ты хорошо, — старик положил руку на ее золотистую головку, — и я вижу сам, что с тобой все в порядке. Я знаю, должны промчаться бури, но твои страхи напрасны, так что успокойся! Я уверен в том, что говорю, Алана.

   Девушка в смятении смотрела на старика. Неужели у него помутился разум? Одно было ясно: Обри ее не послушает. И не пойдет с ней.

   Сердце у нее сжалось при виде того, как Обри пытается встать.

   — Я должен лечь, — прошептал он. — Возвращайся ко мне, когда я немного окрепну.

   Вскочив на ноги, она помогла ему перебраться на постель у стены. Никогда прежде не казался он таким… таким старым, немощным и слабым.

   Душа у Аланы рвалась на части. Остаться в Бринвальде? Обри мог поверить, что Меррик Нормандский не представляет для нее угрозы, но ей-то было лучше знать! Она ведь слышала страшные угрозы из его собственных уст! И потом, был тот сон, ужасный сон…

   Боль в груди стала почти невыносимой. Алана взяла руку Обри, бессильно лежавшую на впалой груди. В глазах девушки стояли слезы. Она поднесла руку старика к губам.

   — Я буду молиться за тебя, — прошептала Алана. — Да хранит тебя Господь, Обри! Да хранит тебя Господь.

   В то самое время, когда Алана бежала к деревне, Меррик въезжал в Бринвальд. Он бросил поводья Симону, чрезвычайно раздраженный тем обстоятельством, что в последние дни его мысли заняты не делами, а белокурой красавицей-саксонкой, которая даже сейчас не выходила у него из головы. Может, на самом деле она дочь дьявола, как о ней говорят? Милая ведьмочка столь соблазнительна, что воспротивиться желанию не смог бы ни один мужчина.

   Служанки подняли головы и удивленно уставились на него, когда несколько минут спустя он заглянул на кухню. Аланы он не увидел, а слуги лишь пожали плечами, когда он спросил, где она. Наконец Сибил решилась ответить:

   — Я не видела ее с обеда, милорд, — Сибил лукаво улыбнулась, стоя у кухонной двери. — Не сомневаюсь, прячется где-нибудь поблизости и не объявится, пока ее часть работы не будет сделана кем-либо другим! Хорошая трепка могла бы отучить ее от лени.

   Из глубины кухни донесся громкий хохот:

   — Это об Алане идет речь, Сибил? Но все это больше подходит к тебе самой, если хочешь знать мое мнение!

   Сибил бросила злобный взгляд:

   — Глупости! — отрезала она.

   Сибил широко и обольстительно улыбнулась Меррику. Он, удивленно приподняв брови, увидел соблазнительное покачивание ее бедер, когда она мимо него уходила в глубину кухни. Во всех отношениях эта девушка казалась такой же миловидной, как и ее сестра, однако он чувствовал, что никакими стараниями не смогла бы она разжечь в нем страсть. Жаль, решил Меррик с мрачным юмором, ведь с Сибил у него не было бы хлопот, не то что с Аланой!

   Непокорной саксонки не было ни в зале, ни в его покоях. Нигде ее не было!

   Гнетущее подозрение нарастало в его душе. Он вышел во двор замка, приказал оседлать коня и сделал знак некоторым из воинов следовать за ним. Взгляд Меррика скользнул по двору, отыскивая стройную фигуру и волосы цвета лунного света. Тут он заметил, что один из его людей шагает прямо к нему вместе со стражником Жераром, охранявшим дорогу, ведущую в деревню. Жерар остановился перед Мерриком с виноватым выражением лица.

   Милорд, — он откашлялся, прочищая горло, — насколько я понимаю, вы ищете эту саксонку, Алану.

   Ищу, — последовал немногосложный ответ. Жерар переминался с ноги на ногу.

   — Милорд, недавно она прошла мимо меня. Она несла хлеб, сыр и эль. По ее словам, повар приказал ей отнести вам еду.

   Меррик издал возмущенный возглас.

   — У тебя, что, совсем нет соображенья, парень? Если я отдал бы такой приказ, то наверняка дал бы знать о нем страже!

   Воин судорожно сглотнул.

   — Милорд, — взмолился он, — я было засомневался, но она пригрозила, что ваш гнев, да и ее тоже, будет ужасен, если я ее задержу! И она так на меня посмотрела… — стражник побледнел.

   — Милорд, боюсь я сглаза, ведь все мы знаем, что она ведьма!

   — Никакая она не ведьма, — угрюмо сказал Меррик, — а женщина, и гораздо более умная, чем ты, судя по всему!

   Симон подвел коня и передал поводья Меррику.

   Я снимаю тебя с поста, Жерар! Мне не нужны в моем войске такие глупцы, как ты!

   Через минуту Меррик мчался к деревне в сопровождении воинов.

   Он не сомневался, что Алана предприняла попытку сбежать. Насколько он понял, девушка вовсе не глупа. Разумеется, девчонка постарается скрыться в лесу, а не пойдет по скалистому берегу, где ее легко было бы обнаружить. Но сначала Меррик решил заглянуть в деревню, полагая, что беглянка не могла намного опередить его. Но даже если и уже опередила намного, преимущество все равно оставалось за ним: он скакал верхом, девушка шла пешком.

   Меррик со своим спутником почти уже добрался до деревни, когда им навстречу попались несколько крестьян.

   — Эй, вы! — крикнул он, придерживая лошадь. — Девушка., . Алана… Где ее хижина?

   Один из крестьян показал в сторону полей.

   — Там, рядом с выгоном, — крикнул он. Меррик жестом отослал одного из воинов на другой край деревни.

   — Остальные — к хижине старика Обри! Посмотрите, нет ли ее там, — отдавал он приказания, — Если не найдете у Обри, обыщите все дома,

   Через несколько секунд и сам Меррик спрыгнул с коня. Яростной решимостью было отмечено каждое его движение. Он стремительно направился к крохотной хижине, крытой соломой, и широко распахнул дверь, сгорая от нетерпения.

   Алана похолодела.

   От ужасного предчувствия волосы зашевелились у нее на голове. Даже не оборачиваясь, она поняла, кто открыл дверь.

   Массивная фигура Меррика почти полностью закрыла дверной проем, его плечи были такими широкими, что слабый солнечный свет не попадал через дверь внутрь хижины. Рыцарь не произнес ни единого слова, однако свирепое выражение лица достаточно ясно свидетельствовало о его гневе. По мере того как все больше нависала гнетущая тишина, обострялась тревога Аланы.

   Меррик вошел в хижину и медленно закрыл за собой дверь.

   Время остановилось.

   Когда наконец раздался его голос, он был почти неправдоподобно спокойным… угрожающе спокойным, как вскоре она поняла.

   — Я предупреждал тебя, саксонка, что больше не потерплю попыток сбежать от меня.

   Она поспешила возразить:

   — Но я не…

   — Не лги мне!

   Алана отпрянула, как от удара. Сумка из оленьей кожи, в которую она складывала целебные травы и снадобья матери, упала на грязный пол. У нее мелькнула мысль, что у Меррика нет нужды в оружии: одним лишь звуком своего голоса, одним лишь взглядом он легко может заживо содрать с человека кожу.

   — Я просил тебя, саксонка, не пытаться снова убегать от меня. Я клялся, что ты об этом пожалеешь! — он придвинулся на один шаг ближе, потом еще на один. — Именно сейчас ты и пожалеешь об этом, — тихо добавил он.

   Алана побледнела.

   Она быстро развернулась и схватила со стола нож. Но, увы, хоть она и действовала быстро, Меррик был проворнее и двигался с быстротой молнии. Алана не успела даже поднять руку с ножом, как он уже сжал ее запястье, выхватил нож и отбросил его в дальний угол, затянутый паутиной.

   Хриплый смех достиг ее слуха. Ужас сковал Алану. За всю свою жизнь она не слышала более ужасного звука.

   — И в прошлый раз этот трюк не прошел, саксонка! Почему ты решила, что он сработает сейчас?

   Глаза его метали молнии. Меррик привлек ее к себе с такой силой, что у Аланы перехватило дыхание,

   — Пусти меня! — воскликнула она.

   В ответ он лишь крепче сжал ее. В следующий момент она оказалась на своей постели придавленная тяжестью его тела.

   Неведомый ужас заметался в груди девушки.

   — Нет! — крикнула она. — Нет!

   Глаза Меррика полыхали голубым огнем.

   — Ты нарушила мое повеление!

   — И теперь ты хочешь взять меня силой? Нет, говорю я тебе, нет!

   — Я всего лишь беру то, что принадлежит мне по праву, — у его рта залегла мрачная складка. — Думаю, я достаточно долго откладывал наказание.

   Алана попыталась высвободиться, но все было бесполезно. В отчаянии девушка принялась колотить рыцаря по плечам. Он поймал ее за запястья и сжал их одной рукой у своей груди, свободной рукой обхватив затылок Аланы.

   Поцелуй Меррика был жестоким и жадным — поцелуй, обжигающий сладострастным желанием, полный жара раскрепощенного вожделения. Ее губы беспомощно разомкнулись под этим гневным напором. Его язык проник глубоко и стремительно… и это оказалось лишь началом более глубокого вторжения.

   Алана, задыхаясь, чуть не лишилась сознания от страха, но он наконец поднял голову. Выражение лица Меррика было неумолимо суровым, глаза сверкали. Он откинулся и стянул с себя рубаху. Словно зачарованная, Алана лежала неподвижно, глядя на темную и широкую грудь мужчины.

   Он снова наклонился над ней. Алана с ужасом почувствовала, что ее рубашка разорвана до пояса, а руки Меррика уже заняты шнурками юбок.

   — Нет! — ей удалось выкрикнуть лишь одно слово. — Нет!

   — Да! — произнес он сквозь стиснутые зубы. — Да!

   Алана зажмурилась, не в силах вынести свое унижение. Она чувствовала, как прижимается к ее нежному телу его твердый и горячий член. Она попробовала сжать ноги, но ее колени были уже им раздвинуты. Она всхлипнула, лежа перед ним обнаженной и беззащитной.

   Однако насилия не произошло. В ту самую секунду, когда Меррик собрался пронзить ее лоно, за его спиной, словно стрела, молниеносно мелькнула тень. Глаза Аланы широко распахнулись оттого, что мужчина вздрогнул всем телом. Он яростно искривил губы и моментально вскочил на ноги.

   Пораженная, Алана приподнялась на локте, уставившись на огненные полосы на его плече — кровавые следы когтей. Меррик, казалось, забыл о ней совершенно. Откинув назад голову, он следил за маленьким комочком рыжеватого меха. Седрик, ее кот, прыгал по балкам.

   Выругавшись, Меррик нагнулся и подхватил с пола свою рубаху, натянув ее через голову. Желание овладеть девушкой у него исчезло напрочь.

   Алана дрожала, боясь пошевелиться. Казалось, сам воздух насыщен громовыми раскатами. Наконец она приподнялась и потянулась за своей рубашкой, чтобы прикрыть наготу,

   Меррик обернулся к ней. Обеими руками он поставил ее на ноги. Губы Аланы еще дрожали от пережитого страха. Лицо Меррика, мрачное и угрюмое, застывшее, словно выкованная из железа маска, выражало непоколебимую решимость. Она не могла отвести от него взгляд.

   — Я собирался дать тебе время привыкнуть ко мне. Но все! Хватит! Мы в замке закончим начатое в хижине, саксонка. Это я тебе обещаю. Именем Господа, клянусь! — в голосе Меррика больше не было ни терпения, ни жалости.

   Какой же она была глупой, думая, что может от него убежать! Он не отпустит ее безнаказанно. И на этот раз — святые небеса! — на этот раз пощады не будет.

   Пальцы Меррика, будто стальное кольцо, сомкнулись вокруг ее запястья. Он потащил Алану к двери. Каким-то чудом ей удалось схватить сумку с травами, которые когда-то собирала ее мать.

   Алана прижала сумку к груди, а Меррик тем временем выволок ее наружу. Здесь их ждало несколько всадников. Меррик взял поводья своего скакуна и указал своим воинам на хижину.

   — Сожгите, — сказал он с ледяным спокойствием. — Сожгите дотла.

Глава 7

   Он не позволил ей идти пешком, хотя Алана была бы рада такой возможности. Меррик посадил ее на коня перед собой. Громадное черное животное поворачивало иногда свою гордую голову назад, словно пытаясь указать девушку за голени. Задыхаясь от ужаса, она откинулась назад бессознательно опасаясь в то же время и сидевшего позади мужчину.

   Сильная рука обвилась вокруг ее талии.

   — Сиди смирно, — процедил Меррик сквозь зубы.

   По пути к замку Алана все не могла решить, кого же она ненавидит больше: коня, на спине которого сидит, или человека позади.

   Когда они въехали во двор замка, Меррик остановил коня и легко спешился. Без лишних слов он протянул к ней руку и, обхватив за талию, снял с коня, но как только ноги девушки коснулись земли, отпустил ее, и так быстро, что она не удержалась на ногах и пошатнулась. Алана, чтобы не упасть, ухватилась за его рубаху — сколь неосмотрительно! Ее взгляд сразу же метнулся вверх, к лицу Меррика. Он смотрел на нее с плохо скрываемым гневом. Она с ужасом осознала, что все еще держится за его рубаху. Горячий румянец залил ей щеки, и она поспешно выпрямилась.

   Меррик отвернулся и подозвал племянника.

   — Симон, — сказал он, — проводи леди в мои покои и оставайся с ней, пока я не приду. Ей не разрешается кого бы то ни было видеть или покидать комнату. Понятно?

   — Да, дядя, — юноша утвердительно склонил голову. — Миледи?

   Понимая, что выбора у нее нет, Алана последовала за Симоном в спальню. В очаге горел огонь, создавая уют, но, несмотря на то, что в комнате было тепло, Алану била крупная дрожь. Она поеживалась. Симон это заметил. Молча смотрела девушка, как он ворошит горящие поленья и подкладывает новые. К ее удивлению, юноша повернулся к ней:

   — Не понимаю, как вы могли замыслить такую глупость, как побег!

   Его прямота застала Алану врасплох. Она быстро глянула на лицо юноши. Он смотрел на нее столь же сурово, как и его дядя.

   Алана растерянно моргала, да и что она могла сказать? Едва ли имело смысл заводить разговор о намерениях Меррика на ее счет. Хотя Симон и был почти такого же роста, как некоторые мужчины, взрослым считать его было нельзя.

   — Ты не поймешь, даже если я и объясню, — ответила она, тряхнув головой.

   Симон не сводил с нее глаз:

   — Вы, наверное, думаете, он жестокий человек, так ведь?

   — Жестокий? — Алана отрывисто рассмеялась. — Мой отец мертв, его жена погибла тоже. Их убили воины Меррика. Моя сестра низведена до положения служанки. Битвы бушуют по всей стране, и несчетное число моих соотечественников полегло в холодные могилы. Вы, норманны, забираете наши земли и отнимаете у нас свободу. И после этого, позволь спросить тебя, Симон, ты и вправду считаешь, что я должна упасть на колени перед твоим дядей и благодарить его за содеянное? Думаю, нет!

   В глазах юноши мелькнул огонь.

   — Это верно, некоторым воинам нравится убивать…

   — Да, и тебе об этом известно, не так ли? — Алана говорила горячо и язвительно. — Наверное, у вас, норманнов, убивать людей получается неплохо!

   Симон стоял в несколько напряженной позе.

   — Да, мы сражаемся отлично, потому что принадлежим к воинственному племени, как наши предки викинги. Рыцарь всегда должен быть готов к бою, ведь никто не знает, когда нас ждет следующий бой! Что касается того сражения, что было здесь, в Бринвальде, то мой дядя убивал только тех, кто нападал на него. И не забывайте, миледи, что ваш отец первым начал битву.

   — Он защищал свою землю! Свой дом!

   — А Меррик всего лишь выполнял свой долг перед герцогом Вильгельмом. Англичане говорят, мы беспричинно вторглись в их страну. Но ведь ваш собственный король Эдуард на смертном одре пообещал Англию Вильгельму! Эрл Гарольд не законно захватил трон. Герцогу Вильгельму не оставалось ничего другого, кроме как отвоевать Англию мечом и копьем, раз правом и законом справедливости нельзя было добиться. Это дело чести… и долга.

   Честь. Долг. У Аланы на кончике языка вертелся едкий ответ: мол, его соотечественники мало что знают и о том, и о другом. Но она поняла: бесполезно спорить с этими норманнами, даже с такими юными, как Симон.

   Оруженосец Меррика посмотрел на Алану долгим и задумчивым взглядом.

   — Мой дядя — человек, который превыше всего ценит верность и преданность, леди. Если он дает слово, то никогда его не нарушает. И когда кто-либо другой дает ему слово, то он ожидает от него того же. На вашем месте я бы об этом помнил.

   Алана сжала губы. Больше она не скажет ни слова, ибо все эти разговоры бесполезны. Не ответив, она отвернулась от Симона, пододвинув к огню кресло. Она чувствовала, что юноша внимательно наблюдает за ней, но не обращала на него внимания. Запустив пальцы в распущенные пряди волос, растрепавшихся во время борьбы с Мерриком в хижине, Алана вздохнула и опустила голову, вдруг почувствовав смертельную усталость.

   Медленно тянулся день. Ни Алана, ни Симон не были расположены к беседе. Она съела то, что принесли ей, хотя аппетита не было. Закончив трапезу, Алана подошла к двери и стала ждать. Приближалось время ужина в зале.

   Когда она вошла в огромный зал, Меррика за столом не было. Но Алана легко уловила момент, когда он появился: тотчас же она почувствовала на себе тяжесть его взгляда, как укол копья. Он прошел к столу, и когда Сибил подошла, чтобы прислуживать ему, Алана вздохнула с облегчением. Осмелившись глянуть в его сторону, она заметила, что он по-прежнему угрюмо, без улыбки, смотрит на нее. Сердце ее затрепетало, но в душе поднялась буря протеста. Она нарочито повернулась к нему спиной, отчаянно пытаясь оправдать поговорку «с глаз долой, из сердца вон».

   Но вечер еще только начинался, ночь ждала впереди. И Алане была невыносима мысль, о том что именно произойдет, когда они останутся одни. Но это неминуемое должно было произойти…

   Некоторое время спустя она остановилась, чтобы вытереть руки о тряпку. Ее взгляд скользнул по дальней стене, где накануне она видела Радберна. Алана нахмурилась: сегодня его там не было. А потом, увы, она встретилась взглядом с Мерриком.

   От странного чувства все внутри у нее сжалось. Меррик сделал ей знак подойти. Алана заколебалась. Мелькнула мысль отвернуться, притворившись, что не видела знака. Но после всего, что случилось сегодня, она уже не была такой смелой, как ей хотелось бы.

   Она шла к нему и чувствовала, что ноги у нее как ватные. Меррик не поднялся, когда Алана встала перед ним. Он остался сидеть. От рыцаря исходили мощь и присутствие духа, слишком живо напоминавшие ей о его силе. Длинные смуглые пальцы обхватили матово поблескивающий серебряный кубок. Мускулистую ногу он вытянул вперед. Его лицо казалось высеченным из гранита.

   — Ты кого-то ищешь, саксонка? Кого? Алана отвела глаза и ничего не ответила.

   — Своего возлюбленного? — Меррик был не умолим.

   Что-то вспыхнуло в душе Аланы. — Если ты имеешь в виду Радберна, то он мне не возлюбленный!

   — Ну хорошо, саксонка, надеюсь, на этот раз ты мне не солгала, иначе берегись!

   Невозможно было не расслышать вызова в тоне его голоса. Алана решила, что разумнее будет не обращать на это внимания. Стараясь скрыть свое замешательство, она уставилась на серебряный кубок.

   — Ты почти уже допил свой эль. Пойду, принесу еще…

   — Нет, саксонка, — твердые пальцы схватили ее за руку. — Сядь! — приказал он.

   Сердце у Аланы подпрыгнуло.

   — Сесть? Но я не понимаю… зачем…

   — Как зачем, саксонка? — его улыбка сводила с ума, а глаза оставались ледяными. — Я хочу, чтоб ты сидела рядом, а я любовался бы твоей красотой.

   — Не для того, чтобы любоваться! Скорее, что бы меня мучить, ты просишь сесть! — пробормотала она еле слышно.

   Сильные пальцы теснее сжались вокруг ее руки, принуждая опуститься ниже… ниже… она оказалась на коленях перед ним.

   В зале было шумно, но Алана ничего не слышала. Жгучий стыд охватил ее. Она не была глупа и понимала, что у Меррика на уме. Он хотел, чтобы она почувствовала себя ничтожеством. Именно такое чувство у нее и возникло. Его добыча! Имущество! Вещь! Алана с болью в груди удерживала слезы.

   Он начал рассеянно перебирать ее волосы. Алана горько пожалела, что не заплела их в косу. Она странным образом ощущала себя связанной с ним, будто он приковал ее к себе цепями. Снова и снова сквозь пальцы рыцаря скользили шелковистые пряди. Жгучее негодование кипело в крови Аланы: это было слишком интимно, почти как страстный поцелуй!

   В следующее мгновение в зале раздался грохот и громкий крик. Упала Сибил. Тяжелый поднос, который она несла, отлетел в сторону. По полу растекались реки эля. Алана приподнялась с единственной мыслью помочь сестре встать.

   Но Меррик сжал ее руку и не позволил броситься к Сибил.

   — Нет, — сказал он.

   Алана резко повернулась, обратив к нему потемневшие глаза.

   — Пожалуйста, — очень тихо произнесла она, — позволь мне пойти к ней. Сибил не привыкла носить такие тяжести.

   — Научится, — последовал краткий ответ. Алана задохнулась от возмущения.

   — Научится? Значит, до конца дней ей уготована такая участь? Прислуживать твоим воинам? Подавать им эль, вино и еду?

   Меррик молчал, плотно сжав губы.

   — Странно, что ты молчишь, норманн! — в глубине души Алана приходила в ужас от собственной дерзости. — Разве ты не говорил Сибил, что, когда твоя сестра прибудет из Нормандии, ей больше не придется вот так обслуживать твоих воинов? — в голосе девушки слышалось презрение. — Теперь я вижу, как вы, норманны, держите свое слово!

   Она отвернулась от Меррика, но тот не отвел холодного взгляда от ее лица.

   — Почему ты торопишься попросить за сестру? — прошептал он, высоко подняв изогнутую бровь. — Разве тебя не волнует твоя собственная участь, саксонка?

   Его могущество сверхъестественно, подумала Алана. Одним лишь звуком своего голоса он может резать, как ножом. Она перевела взгляд себе на колени, чтобы не выдать смятения души. Хоть губы у нее и дрожали, но она и не старалась скрыть горечь, которая явно слышалась в голосе.

   — Ты не обещал пощады, норманн. Я ее и не жду.

   Сразу же в воздухе повисла гнетущая напряженность. Он намотал ее волосы на кулак и оттянул назад голову, и когда Алане пришлось поднять взор, стальной блеск его глаз обжег ее, как огонь.

   — Если бы ты смиренно молила о прощении, я бы мог и в самом деле проявить себя как милостивый лорд.

   Его глаза неожиданно перестали быть холодными, как лед, наоборот, они стали теплыми и томными. Меррик не отрывал взгляда от ее губ, пока не прильнул к ним.

   — Так ты будешь просить о пощаде? — тихо проговорил он, оторвавшись от губ.

   Алана заглянула в глубину горячих глаз, отчаянно пытаясь унять бешено застучавшее сердце. Она промолчала, не собираясь ни упрашивать, ни торговаться с этим исчадием преисподней.

   — Нет? — хрипло засмеявшись, он отпустил ее. — А я думал, попросишь. Что ж, так тому и быть, — он распрямился. — Жди меня в моих покоях, саксонка. Скоро я вернусь.

   Ему не пришлось приказывать дважды. Алана подобрала юбки и пустилась бежать через зал.

   Но не успела она ступить и на первую ступеньку лестницы, как кто-то схватил ее за руку. Алана обернулась. Возмущенный возглас замер на губах, когда она увидела, что перед нею Сибил.

   Сестра не скрывала негодования.

   Я так и знала, что ты уж найдешь способ освободиться от тяжелого труда, который выпал на долю остальных, — выпалила она. — Лентяйка!

   Алана покачала головой:

   — Это неправда, Сибил! Я знаю, ты сердишься, что я не пришла тебе на помощь, когда ты упала, но Меррик… он не пустил меня!

   — Меррик? Ага, все понятно, сестричка! Ты навела на него свои колдовские чары, так же как это сделала твоя мать с нашим отцом! Ну что ж, можешь радоваться пока, Алана! Но он ведь сущий дьявол, и ясно как божий день, что скоро Меррик найдет себе другую шлюху — тебе на смену!

   — О! — Алана была и разгневана, и обижена. — Неужто ты думаешь, что мне это надо? Мне ни чего от него не надо! Ничего! И я вовсе не шлюха Меррика, Сибил! На самом деле он еще… — она замолчала, густо покраснев и смутившись.

   Сибил уперла руки в бока. На лице ее отразилась смесь недоверия и подозрительности.

   — Ты хочешь сказать, что еще не спала с ним? Щеки Аланы пылали.

   — Видит Бог, нет, — сказала она, содрогнувшись.

   Сибил постаралась скрыть хитроватую усмешку.

   — Тогда правильно делаешь, что остерегаешься, — неожиданно заявила она. — Я слышала воины рассказывали, будто его половой орган непомерно огромен: толщиной в руку мужчины, а длиной в половину меча! Да он просто чудовище и разорвет лоно любой женщины!

   Алана была потрясена, подавлена и поражена грубостью высказывания Сибил. Бог знает, Эдвина старалась оградить дочь от неприглядных сторон жизни, но Алане приходилось слышать всякое от деревенских парней, однако ни разу в жизни не доводилось выслушивать такие речи из женских уст, а ведь Сибил к тому же еще и леди.

   Сибил вздернула подбородок, заметив, с каким ужасом смотрит на нее Алана.

   — Я лишь повторяю, что слышала, — уверенно попыталась оправдаться она. — Так о нем говорят, клянусь могилой нашего отца.

   Алана от потрясения все еще не могла вымолвить ни слова.

   Сибил втайне испытала некоторое удовлетворение, заметив смущение сестры.

   — Да, — мягко произнесла она, — правильно делаешь, Алана, что остерегаешься Меррика. Но может быть, тебе повезет, а? Если ты не понравишься ему, он станет благоволить к другой девушке. Я помолюсь, чтобы так и получилось — она похлопала Алану по плечу, прежде чем удалиться.

   Алана медленно поднималась по лестнице не в силах забыть слова Сибил. «Огромный, толщиной в руку мужчины… длиной в половину меча…» Тошнотворный страх поднимался в душе. Она сказала сама себе, что Сибил просто пыталась испугать ее, ведь такое просто невозможно. Разумеется, Меррик не может настолько отличаться от других мужчин… или может?

   Девушка так глубоко погрузилась в свои мысли, что слишком поздно заметила темную фигуру, неожиданно преградившую ей путь. Руки рослого мужчины обхватили ее за плечи. Алана затаила дыхание, узнав Рауля.

   Она попыталась отступить, но он не отпустил ее. Его пальцы глубоко впились в нежные плечи девушки.

   Алана встревожилась. Спальня Меррика совсем рядом, в нескольких шагах за поворотом коридора. Только бы вырваться и убежать, захлопнув за собой дверь…

   — О, нет, — самодовольно ухмыльнулся Рауль. — Тебе от меня не убежать!

   Алана постаралась успокоиться.

   — Отпусти меня, — ровным голосом потребовала она.

   Рауль не сводил с нее похотливого взгляда.

   — Не будь такой нетерпеливой! У нас с тобой много общего.

   По спине Аланы пробежал холодок.

   — Выходит, ты похрабрее других воинов. Я пообещала их превратить в козлов, и с тобой будет то же самое, если ты меня сейчас же не отпустишь.

   Но от хвастовства и напускной храбрости толку не было. Рауль просто улыбнулся, да так, что кровь у Аланы застыла в жилах.

   — Если бы ты обладала колдовской силой, то тебе вряд ли понадобилось бы убегать от Меррика. Но почему ты не прибежала ко мне? Я бы обошелся с тобой куда лучше, чем он!

   Рауль грубо прижал девушку к себе. Зубы в улыбке обнажились волчьим оскалом. Голова мужчины медленно наклонялась… Горячее дыхание обожгло Алане щеку. Мерцающие черные глаза поплыли перед лицом. Она отвернулась, пытаясь избежать поцелуя, который он собирался запечатлеть на ее губах. Алана уперлась руками в его грудь.

   — Нет! — воскликнула она. — Нет!

   — Кричи сколько угодно, девица, — раздался хриплый смех, — Меррик все равно не придет тебе на помощь, его здесь нет.

   — Ошибаешься! И кажется, леди по-прежнему не очень-то благоволит к тебе, Рауль!

   Это был Меррик. Рауль злобно выругался и отпустил девушку. Алана нетвердо стояла на ногах, колени у нее подгибались от волнения. Невероятно, однако, ее мучитель стал вдруг спасителем, и в этот момент Алана не могла отрицать, что обрадовалась его появлению, чего никогда не бывало прежде.

   — Алана!

   Взгляд девушки скользнул по лицу Меррика, оставшегося стоять в тени. Она поразилась: впервые он назвал ее по имени!

   — Да? — она все еще неровно дышала из-за стычки с Раулем.

   — Я хотел бы поговорить с Раулем с глазу на глаз.

   Алане не потребовалось дальнейших объяснений, как не потребовалось и подгонять. Она развернулась и бегом бросилась по коридору.

   Двое мужчин остались одни, между ними повисла тишина, полная странного напряжения. Меррик стоял, заложив руки за спину. Он молчал. Лишь леденящий взор свидетельствовал о гневе.

   Рауль вел себя совсем иначе. Его губы искривились в усмешке:

   — Что ты хочешь сказать мне, Меррик? Девчонка — лакомый кусочек, а? Пожалуй, впервые нам с тобой понравилась одна и та же девушка. Кроме того, кажется, тебе только еще предстоит уложить ее в свою постель.

   Меррик прищурился:

   — Откуда ты знаешь? Рауль пожал плечами:

   — Слышал, как она говорила это своей сестре, — он развел руками. — Так что если ты не можешь справиться с нею, милорд, то придется за дело взяться мне…

   — Не вздумай когда-либо снова протянуть к этой девушке руку, если не хочешь, конечно, что бы тебе ее отрубили, — предупредил Меррик совершенно спокойным тоном. — Не хотелось бы мне, чтобы тебе нечем было держать меч. Ты понял, Рауль?

   Ухмылка сползла с лица Рауля. Он кивнул.

   — Отлично, — промолвил Меррик. — Эта девушка не для тебя и не для кого другого. Так и скажи остальным.

   Рауль вновь кивнул и ушел. Меррик смотрел ему вслед, пока он не скрылся в темноте, затем поднялся в свои покои.

   Когда Меррик вошел, Алана сидела перед очагом. Как только открылась дверь, она вскочила. С непроницаемым лицом Меррик стоял на пороге, не двигаясь и глядя девушке в глаза. Чем дольше длилась тишина, тем неуютнее Алана себя чувствовала.

   Она нервно шевельнулась. В поведении Меррика ощущалось удручающее раздражение.

   — В чем дело? — спросила она очень тихо. — Почему ты так смотришь на меня?

   На мгновение ей показалось: он не ответит, но она вскоре услышала негромкий ответ.

   — Самым неожиданным образом ты умудряешься устраивать мне неприятности, саксонка!

   Все еще волнуясь, Алана облизнула пересохшие губы.

   — Что ты имеешь в виду?

   То, что сказал. Отныне ты будешь прислуживать только мне и никому больше.

   У нее перехватило дыхание.

   Что? Разве мало у тебя других рабов, с поспешностью выполняющих твои приказы?

   Меррик вплотную подошел к ней. Легкая улыбка скользнула по его губам, но глаза оставались холодными.

   — Вы не понимаете меня, леди? По правде говоря, я давно решил, что ваши обязанности должны измениться.

   Алана пристально посмотрела на него. Ужасное подозрение начало зарождаться в ее душе.

   — О Боже! — слабо воскликнула она. — Только не говори, что хочешь, чтобы я…

   — Вижу, ты правильно уловила мою мысль Ты будешь служить мне, саксонка, только мне одному. Будешь делать, что я скажу, выполнять все мои желания…

   Алана на мгновение застыла, недоверчиво вглядываясь в Меррика, но, опомнившись, разразилась гневной речью:

   — Думаешь, я не понимаю, что ты от меня потребуешь? Ты придумал это, лишь бы мне досадить за то, что я убежала!

   Он провел пальцем по нежной округлости щеки и тихо сказал:

   — Нет! Я так решил не для того, чтобы досадить тебе, а ради собственного удовольствия. И ты мне доставишь удовольствие, моя леди!

   — Я бы предпочла, чтобы ты запер меня в темницу на веки вечные, — последовало горькое признание.

   — О, в этом я не сомневаюсь! В самом деле, удивительно, почему именно так я до сих пор и не поступил! Признаюсь, ты превеликая искусительница, саксонка, и безумием было бы думать, что искушаешь ты меня одного. Дело в том, что я наблюдал сегодня за моими воинами… и видел, как они следили за каждым твоим движением.

   Губы девушки удивленно разомкнулись.

   — О, нет! — еле слышно проговорила она. — Ты ошибаешься!

   — Не ошибаюсь. Они раздевают тебя глазами. Они жаждут обладать твоим телом. Но я один буду обладать тобою и не стану делить тебя ни с кем. И они вскоре все узнают о моем решении.

   — А как же я? — взорвалась Алана. — Ты подумал о моих желаниях и чувствах? И ты еще удивляешься, почему я пыталась от тебя сбежать! Боже мой, да я бы связалась с самим дьяволом, с кем угодно, только не с тобой, норманн!

   Он натянуто улыбнулся:

   — Даже с Раулем?

   Рауль. При одном лишь звуке этого имени по коже у нее пробегали мурашки. За насмешку она возненавидела Меррика еще больше, но прежде всего она ненавидела его за власть, которую он обретал над нею.

   Меррик поднял бровь.

   — Ах, нет? Я так и думал! — его руки, сильные и волнующе теплые, опустились на ее плечи. — Да, — произнес норманнский рыцарь, — ты будешь служить мне, саксонка, исполняя все мои желания, и служение твое начнется сегодня ночью, — голос его был тихим и вкрадчивым, как и холодок, пробежавший по спине девушки: холодок удовольствия или страха? — …сегодня ночью, — шепотом повторил Меррик. — …прямо сейчас…

   Он так крепко прижал Алану к груди, что, казалось, биение ее сердца уже не принадлежит ей одной. Руки Меррика слегка давили на плечи, голова рыцаря склонялась все ниже, заслоняя свет. Алана закрыла глаза и внутренне сжалась, ощущая странный трепет, возникающий где-то в глубине естества. Ощущения начали завладевать ею. Конечно, она не хотела, чтобы он целовал ее. Конечно, нет…

   Однако его губы так и не коснулись ее губ. Раздался сильный стук в дверь.

   — Милорд, — позвал кто-то из-за двери. — Идите скорее. Ваш племянник Симон… боюсь, он умирает!

Глава 8

   Рауль расстался с Мерриком в прескверном настроении. Настанет день, нервно решил он, когда Меррик не будет больше всемогущим лордом. Да, поклялся Рауль, в один прекрасный день они с ним поменяются ролями.

   Сделав лишь несколько шагов, он заметил легкое движение в полумраке и быстро оглянулся. В тени отрытой двери стояла сводная сестра Аланы. Она попыталась спрятаться, догадавшись, что замечена, но Рауль оказался проворнее. Он сердито дернул ее за руку, притянув к себе.

   — Черт тебя побери, девка, я знаю, кто ты, но зачем следила за… за ними или за мной? — спросил он.

   Глаза Сибил блеснули:

   — То же самое я могу спросить у тебя! Рауль грозно выдвинул вперед подбородок, но возражать ей не стал. Сибил вскинула голову.

   — Да, я видела тебя в зале, когда разговаривала с Аланой. Ты прятался под лестницей, подслушивая наш с ней разговор, — ехидно усмехнулась она, — Сдается мне, Рауль, что между нами много общего.

   Она без стеснения разглядывала молодого рыцаря, упираясь руками в крутые бедра и не обращая внимания на свою слишком низко опустившуюся рубашку, в вырезе которой виднелись округлости грудей.

   Может быть, даже больше, чем ты думаешь, — пробормотал Рауль.

   Она не стала избегать его обжигающего взгляда, а смело встретилась с ним глазами. «Да, эта девица вполне сознает свою власть над мужчинами и, без сомнения, использует ее с большой для себя пользой, — подумал он. — Замечательное качество!» — мелькнула у него мысль, но Рауль не собирался допускать, что какая-то женщина сумеет завлечь его, чтобы затем использовать в своих интересах.

   Животная страсть уже начала закипать у него в крови. Глаза Рауля сверкали. Эти сестры не слишком-то похожи между собой, но красотки что одна, что другая. Его желание подстегивала уязвленная гордость. Он все еще хотел ту, которая ему не досталась, однако ее сестра — замена вполне подходящая…

   Он выхватил свечу из железного подсвечника, прикрепленного к стене, и быстро оглядел комнату за спиной Сибил. Ни оружия, ни доспехов на стенах не было видно. Значит, воины не вернутся сюда для ночлега.

   Сибил вскрикнула, когда Рауль схватил ее за руку и втащил в комнату. Он быстро повернулся к ней.

   Я видел, как ты сегодня посматривала на Меррика! Ты его хочешь, — ворчливо заметил он. — А я хочу твою сестру, но пока что удовлетворимся друг другом.

   Рыцарь сжал Сибил в объятиях, впившись в ее губы яростным поцелуем.

   — Постой-ка, — выдохнула она, когда, наконец, сумела высвободиться. — Я не стану сопротивляться, не насилуй!

   Он поднял голову и бросил на молодую саксонку горящий взгляд.

   — Ты не презираешь норманнов, как твоя сестра? Глаза Сибил блеснули.

   — Нет, — ответила она. — Ну и что из того, если ты норманн? Ты красив и хорошо сложен, — ее взгляд скользнул по телу рыцаря, — и, чувствуется, неплохо оснащен природой для сладострастных утех.

   Руки, сжимавшие Сибил, немного ослабили хватку.

   — Кажется, ты не так холодна, как твоя сестра, — пробормотал Рауль.

   Сибил рассмеялась низким грудным смехом.

   — Клянусь самой торжественной клятвой, я доставлю тебе гораздо больше удовольствия, чем она, Рауль.

   Он позволил Сибил выскользнуть из объятий. Без всякого смущения девица спустила рубашку с плеч и через мгновение уже стояла перед ним совсем обнаженная.

   Рауль не сводил с нее жадного дерзкого взора. Груди у Сибил были полные, белые, увенчанные крупными сосками. Пышные завитки темных волос виднелись внизу живота. Горящими глазами он смотрел, как она, улыбаясь, запрокидывает голову. Глядя в глаза Рауля, Сибил облизнула подушечки пальцев и стала медленно поглаживать себе соски, которые сразу же стали твердыми и блестящими.

   Поглядывая на девушку из-под полуопущенных век, Рауль лихорадочно освобождался от одежды. Он зажал в руке свой напряженный член. Кровь зашумела в ушах, дыхание стало хриплым и учащенным.

   Сибил перестала гладить себя. Лоно уже обдавало жаром. Под ее взглядом член Рауля становился все больше. В одно мгновение она оказалась перед молодым рыцарем, опустилась на колени и облизнула губы.

   — Позволь мне, — прошептала Сибил. — Позволь.

   Рауль откинул голову и застонал. Умелыми, опытными руками и горячим влажным ртом она доставила ему райское блаженство.

   — Хватит, — со стоном вымолвил Рауль.

   Он подтянул ее, поставил на ноги и впился в губы пылким поцелуем. Сибил самозабвенно отвечала на поцелуй. Ее руки скользили по гладким и крепким бедрам рыцаря, в то время как пальцы Рауля блуждали во влажных завитках между ног Сибил.

   — Скажи, девица, — хрипло проговорил он, — лоно у тебя такое же влажное, как и рот?

   Их губы слились и приоткрылись, языки вступили в ожесточенное противоборство. Ноги Сибил призывно раздвинулись, и Рауль уверенно вонзился в горячую и обильно увлажненную нежную плоть. Он запрокинул голову, его глаза сверкали. Сибил широко улыбалась.

   — Покажи мне, норманн, — просила она, — покажи, как ты умеешь доставлять женщинам удовольствие.

   В ответ он обхватил ее за ягодицы и, расставив ноги пошире, высоко поднял и резко опустил ее на свой разбухший напряженный член, сильно и глубоко пронзив ей тело. Спазмы экстаза сотрясли Сибил. Она ухватилась за его плечи и глухо застонала от наслаждения, прижавшись к широкой груди мужчины.

   Их соитие было безудержным и неистовым, им не понадобились ни кровать, ни хотя бы стол, они не произносили нежных слов. Раздавались лишь стоны и крики сладострастия.

   Симон действительно был болен и болен смертельно. Это видно было сразу, стоило лишь взглянуть на него. Страшно бледный, он в судорогах корчился на полу.

   Меррик опустился рядом с ним на колени.

   — Симон, — голос рыцаря стал хрипловат от волнения. — Боже мой, мальчик, что с тобой?

   Лицо Симона было искажено болью. — Живот, — задыхаясь, выговорил он. — Как будто… мечи вонзились мне в живот, — парнишка жалобно посмотрел на них снизу вверх. — Помоги мне, дядя… умоляю… помоги.

   Никогда в жизни не чувствовал себя Меррик таким беспомощным. Как можно стоять сложа руки, позволяя, чтобы мальчик так безумно страдал? Жестокие опасения терзали сердце. Он опасался, что воин прав… Симон умирает.

   Нет… нет! Нельзя этого допустить. Женевьева доверила ему сына… Он должен его спасти! Нельзя допустить, чтобы Симон умер.

   Меррик лихорадочно соображал, что можно сделать. Они не привезли с собой из Нормандии ни одного лекаря, а здесь им не к кому было обратиться… Мысли беспорядочно метались в голове… Как это могло случиться? Как? Мелькнула смутная догадка…

   — Отнесите парня в спальню напротив моих покоев, — приказал он.

   Круто повернувшись, Меррик вышел.

   Алана подскочила, услышав скрип открывавшейся двери. Она сжала руки перед грудью и быстро спросила;

   — Как он? Как Симон?

   — Может быть, вы мне это и скажете, леди, — процедил Меррик сквозь зубы.

   Алана пристально посмотрела на него. Во рту у нее пересохло. Как трудно ей выносить сейчас присутствие Меррика! Сам воздух вокруг рыцаря казался раскаленным.

   Девушка слегка покачала головой.

   — Я… я не понимаю, что ты имеешь в виду, — тревожно сказала она.

   Он разразился проклятиями,

   — Решила разыграть из себя невинную овечку? Я все равно узнаю правду!

   Алана вскрикнула: он схватил ее за руку и потащил за собой в комнату напротив. Голова у нее кружилась, когда Меррик ее подтаскивал к узкой кровати. Задыхаясь, смотрела девушка на Симона.

   Меррик негодовал.

   — Весь день он провел с тобой, саксонка! Слуги слышали, вы спорили. Так значит, это твоих рук дело? Не навела ли ты на него порчу, чтобы он заболел и умер?

   Обиду Алана почувствовала позже. Первым пришло удивление: как может он считать ее такой бессердечной!

   — Нет! — воскликнула она, — Кровью Христовой клянусь, нет! Ведь он всего лишь мальчик…

   — Он норманн, леди! А ты не скрываешь своей неприязни к нам!

   Алана глянула на Симона. Было видно, что парнишка испытывает жестокие страдания. Прижав колени к груди, он непрерывно стонал. Алана потрогала его лоб, горячий, как огонь, но в то же время липкий и влажный, покрытый капельками пота.

   Она яростно замотала головой и прошептала:

   — Никогда не стала бы я причинять ему вред, ведь он всего лишь мальчик… Я ни на кого ни когда не стала бы наводить сглаз и порчу… даже на норманна.

   Меррик пренебрежительно фыркнул и повернулся, чтобы уйти. Алана догнала его.

   — Подожди! — крикнула она, хватая Меррика за локоть. — Я… я могу помочь ему, если ты позволишь.

   — Ты? — губы Меррика искривились, он не скрывал своего недоверия.

   — Да! Моя мать была деревенской знахаркой. С самого раннего детства я помогала ей.

   Меррик молча смотрел на нее, прищурив глаза.

   — Спроси Сибил, если не веришь мне. Спроси кого угодно в деревне. Они не пожелали обращаться ко мне после того, как мама умерла, но Бог свидетель, она научила меня всему, что знала сама о травах и снадобьях, — пальцы Аланы дрожали на его руке, и мускулы рыцаря напряглись под ее пальцами.

   Меррик продолжал молчать.

   — Пожалуйста… — Алана умоляюще смотрела на рыцаря, не переставая упрашивать: — Я помогу Симону, если только ты мне позволишь.

   Затаив дыхание, девушка ждала ответа. Когда она уже было решила, что Меррик откажет, тот заговорил:

   — Никакого обмана, саксонка! — грозно предупредил он. — Ты вылечишь его! Иначе… поплатишься головой.

   Алана кивнула. Меррик выглядел таким безжалостным и неумолимым, что дрожь прошла по ее телу. Она отвернулась к кровати Симона, лихорадочно размышляя. Мать многому ее научила, но в том, что требовалось от Аланы сейчас, умение решало не все. Она стала молиться, чтобы хорошенько припомнить, чему учила мать… и чтобы Симон остался в живых.

   Ведь вслед за ним могла умереть и она.


   Вероятно, какие-то высшие силы хранили ее в тот день. Алана порадовалась, что предусмотрительно прихватила с собой из хижины сумку с целебными травами. Симон горел в жару, сотрясаемый ознобом. Боль пронзала все его тело. Он беспокойно двигался, не затихая ни на минуту. Алана приготовила отвар, чтобы облегчить его страдания. Меррик не отходил от нее ни на шаг, оставаясь за спиной, то ли наблюдая, то ли охраняя племянника. Алана так нервничала из-за этого, что чуть не опрокинула кубок, в который налила горячий отвар.

   Она глубоко вздохнула и повернулась лицом к Меррику:

   — Обязательно ли тебе нужно вот так следить за мной?

   Он скрестил на груди сильные руки.

   — Я смотрю, чтобы ты ненароком не отравила Симона.

   Алана постаралась сдержаться, отвечая, — Я не собираюсь давать ему отраву, наоборот, хочу заставить его выпить снадобье, которое снимет в животе боль.

   — Ну-ка, дай я взгляну, — он подошел поближе и понюхал отвар, — пахнет неприятно, саксонка!

   Глаза Аланы сверкнули.

   — Если тебя это успокоит, норманн, сначала я сама отопью из кубка.

   Меррик не сказал ни да, ни нет, и потому Алана сделала большой глоток отвара. Подождав минуту, он коротко кивнул:

   — Продолжай.

   Сжав зубы, Алана повернулась к нему спиной, полная решимости забыть о присутствии Меррика, и это не составило для нее труда, так как состояние Симона все ухудшалось. Юноша горел в жару. Сначала она подозревала, что, быть может, парнишка съел что-либо несвежее, но, кроме него, никто в замке не заболел. Не раз у Аланы возникала мысль, что, вполне вероятно, Меррик прав: кто-то отравил юношу.

   Всю вторую половину ночи она провела, обтирая Симона холодной водой с головы до ног. Он метался в бреду, желудок не принимал ни воды, ни пищи, боль не утихала, дыхание было тяжелым и частым, губы запеклись, а кожа стала сухой, как пергамент.

   Алана пришла в отчаяние. Мать часто предупреждала ее, что это крайне опасные признаки.

   Она могла бы помочь больному, если бы заставила его каким-либо образом выпить побольше отвара. И вдруг, набравшись решимости, она взяла камышинку и опустила ее в кубок с отваром. Так, поддерживая ее пальцем, Алана смогла заставить жидкость затекать в камышинку, а потом капать в уголок рта больного. С неистощимым терпением сидела она рядом с ним час за часом, молясь, чтобы он смог проглотить достаточное количество отвара и боли прекратились бы.

   Три долгих дня девушка провела у постели Симона, не смыкая глаз. Нередко Меррик нависал над нею зловещей тенью. Трудно было сосредоточиться, зная, что он наблюдает за каждым ее движением. Несколько раз он приказывал ей пойти отдохнуть, позволив кому-нибудь другому занять ее место. Алана решительно отказывалась. Она полагала уже, что не сможет спасти мальчика, но хотела, чтобы Меррик поверил: она не обманывала его, ее намерения спасти Симона были искренними.

   Вечером третьего дня старания Аланы были вознаграждены: жар у Симона спал, дыхание нормализовалось. Он погрузился в глубокий и спокойный сон.

   Алана поняла: кризис миновал. Невыразимое облегчение захлестнуло ее. Меррик пошел в большой зал на ужин. Цепенея от усталости, она решила вздремнуть, совсем немного. Поистине, Алана не могла припомнить, когда еще так уставала. Нужно отдохнуть, хотя бы минутку…

   Меррик нашел девушку погрузившейся в глубокий сон. Она сидела у постели Симона на низком стуле, склонив голову на колени. Он сразу понял, что Алана уснула.

   Меррик подошел к постели, стараясь не шуметь. Взгляд рыцаря упал на племянника, и в глазах у него вспыхнула надежда: лицо у мальчика уже не было воспалено от жара. Казалось, он мирно спит. Прикоснувшись ко лбу паренька, Меррик испустил вздох глубочайшего облегчения. Хвала Господу, жар спал!

   Он задержал взгляд на Алане. Как ни старался Меррик ожесточить свое сердце, ее поза странным образом тронула его. Девушка подложила одну руку под щеку, а другая, сжатая в кулачок, осталась среди смятых простынь.

   — Саксонка, — еле слышно позвал девушку Меррик.

   Помедлив, с не свойственной ему нерешительностью он слегка потряс ее за плечо.

   — Саксонка, — произнес он снова, уже чуть громче.

   Но девушка так и не пошевелилась.

   Она смертельно устала, мрачно догадался рыцарь, и это вовсе не удивительно! Ведь Алана отказывалась позволить кому-либо другому ухаживать за Симоном. Никогда прежде не встречалась ему такая упрямая девица! Меррик думал о ней со смешанным чувством раздражения и невольного уважения. Нет, он не мог не оценить ее заботу о Симоне. Если бы не она, парень, наверное, уже лежал бы в сырой земле!

   Меррик сошел вниз, чтобы позвать служанку, которая должна была бы посидеть с Симоном, и вернулся в комнату. Поколебавшись, он наклонился и взял Алану на руки. Боже милостивый! Да она была не тяжелее ребенка!

   В своей спальне он откинул меховое одеяло с постели и осторожно опустил девушку на ложе, быстро снял с ее ног жалкое подобие башмаков и бросил на пол, неодобрительно поджав губы. На этом он не остановился и снял с нее платье, а затем и рубашку. Одежда у нее оказалась такой поношенной, что кое-где просто расползалась на нитки, и это не ускользнуло от взгляда Меррика. Хотя его руки действовали осторожно и неторопливо, белью Аланы был нанесен непоправимый ущерб.

   Сердце у него странно сжалось. Алана лежала перед ним — удивительное пиршество, приготовленное для него одного. Меррик не был бы мужчиной, если бы это чудесное зрелище не вызвало у него желания. Она немного пополнела за то недолгое время, что провела в замке.

   Грудь девушки поднималась и опадала с каждым вздохом. Маленькие округлости совершенной формы были увенчаны бледно-розовыми сосками. Внизу ровного живота темно-золотистые завитки прикрывали сладостное сокровище, таившееся между смыкавшимися бедрами. Несмотря на хрупкость девушки, была в ее теле женственная мягкость, которая затронула изголодавшуюся мужскую сущность рыцаря. Безупречная кожа саксонки казалась бледной. Меррик знал, что прикоснись он, к ней, и сразу почувствует теплоту и шелковистость кожи. Кровь закипела в его жилах и прилила к чреслам, заставив затвердеть плоть.

   Он ничего не мог с собой поделать. Нежные полные губы девушки, влажные, как утренняя заря, были слегка приоткрыты, словно она просила, чтобы ее поцеловали пылко и проникновенно. И как хотелось ему самозабвенно поцеловать саксонку, пока она в беспамятстве, ощутить вкус этих губ и неосознанный отклик девушки на его прикосновения… глубоко и сильно погрузиться в нее, изливая свою страсть…

   Подушечкой пальца он дотронулся до маленького тугого бутона. Глаза Меррика удовлетворенно блеснули: даже во сне Алана отзывалась на его ласку. Она могла без конца бросать ему вызов и сколь угодно долго противиться, но тело ее не было так равнодушно к нему, как она притворялась.

   Улыбка скользнула по губам рыцаря. Если бы саксонка видела, что он так смотрит на нее и так нежно прикасается к ней, то уже дала бы волю своему острому язычку! Мрачная решимость вдруг овладела Мерриком.

   Он не прикоснется к девушке этой ночью — даже пальцем! — потому что хочет подвести ее постепенно к вершине наслаждения и услышать сладостные стоны и слова страсти, которые невольно сорвутся с ее уст. Он хочет почувствовать, как горячо смокнется ее плоть вокруг его плоти…

   Подавив сожаление, Меррик разделся, но когда собрался потушить свечу, уловил сверкание золотистых глаз, поглядывавших на него из-за спинки кресла. Это был кот Аланы, тот самый, чьи когти оставили отметины на его плечах.

   Рыцарь пересек комнату и распахнул дверь. Схватив свою рубаху, он замахнулся на кота.

   — Пошел отсюда! — пробормотал он. — Ну ты, чертово отродье!

   Шипя и размахивая хвостом, кот выскочил из своего укрытия и выбежал в распахнутую дверь.

   Успокоившись наконец, Меррик забрался в постель и лег рядом с Аланой. Он отвел волосы с ее лица, крепко прижал к себе, закрыл глаза и вскоре заснул.

   Однако сон Аланы не был безмятежным. Дремота отуманила сознание и сковала измученное усталостью тело, но забытье не оказалось целительным бальзамом. В глубинах мрачной бездны, где девушка искала убежище, беспокойный разум не давал отдыха. Темная сторона духа накрывала ее своей тенью, и пришел тот сон, которого она так боялась…

   Рыцарь вновь настигал ее… тот самый… и все же чем-то отличавшийся от прежнего.

   Она находилась на берегу моря. Острый солоноватый запах раздражал ноздри, порывистый ветер развевал волосы и юбки. Шум прибоя звучал в ушах. Повсюду, насколько хватало глаз, простирались просторы моря и небес.

   Но вдруг запах моря обернулся смертным смрадом, удушающим и тошнотворным. Наплывающие друг на друга образы и формы передвигались, угрожающе громоздились и окружали со всех сторон. Тьма смыкалась вокруг Аланы и давила так, что едва можно было дышать. Отчаянно стараясь вырваться, она пустилась бежать, как будто ее преследовали демоны и исчадия ада. Да, может быть, так оно и было, потому что снова рыцарь оказался перед нею.

   Он сидел на своем огромном вороном коне. Глаза сверкали из-под шлема. Кровь застыла у нее в жилах от ужаса. Меч рыцаря высоко поднялся над ее головой. Она стояла, застыв от страха, а тяжелый клинок, повиснув на мгновение в воздухе, стал стремительно опускаться… Она не могла пошевелиться. Могла только кричать, кричать и кричать…

   — Саксонка! Проснись! Что с тобой? Слышишь меня, девочка? Ничто тебе не угрожает! Проснись!..

   Ничто не угрожает? О, ей знаком этот голос! И эти сильные руки, сжимающие ее в объятиях! В отдаленных уголках сознания затаилась догадка, что она уже проснулась. Колыхался свет от свечи над постелью. И взбудораженный разум отказывался принимать утешение… от этого голоса и этих рук!

   Нет, мелькнула смутная мысль, никогда, видимо, не отделаться ей от преследующего ее рыцаря. В этот страшный миг Алана понимала лишь то, что больше всего на свете боится она Меррика. Больше всего на свете!

   — Не прикасайся ко мне! Говорю тебе, не трогай меня! — со сдавленными рыданиями разомкнула она кольцо его рук и прижалась к стене, комкая меховое одеяло у груди.

   Губы Меррика сжались.

   — Какое безумие на тебя нашло, что ты шарахаешься от меня? Что за кошмар тебе приснился? Во сне все неправда! Сны не могут причинять людям зло.

   Алана яростно замотала головой.

   — Ты ошибаешься. Это не просто сон. Он сбудется. Говорю тебе, сбудется. Это вещий сон.

   Глаза Меррика сузились.

   — Расскажи мне о своем сне, саксонка!

   Она молчала, пристально глядя на него. Леденящий ужас застыл в крови. Меррик снова настойчиво попытался заставить ее заговорить.

   — Расскажи мне, Алана. Расскажи, что тебя так испугало…

   Алана покачала головой. Она тяжело и прерывисто дышала.

   — Я видела смерть, — прошептала она. — Я видела тьму. Я видела… тебя!

Глава 9

   — Я видела тьму… Я видела смерть… Я видела… тебя! Ты высоко поднял свой меч, — выдохнула она, — занес его, чтобы… поразить меня…

   Меррик нетерпеливо воскликнул:

   — Что за бессмыслица, саксонка! Мне не нужен меч, чтобы покорить такое слабое существо, как ты. Каким бы убийцей ты меня ни считала, я не обрушиваю удары меча на беззащитных женщин. И тебе не стоит меня опасаться.

   Однако Алана по-прежнему старалась отодвинуться от него как можно дальше.

   Меррик бросил на нее пронзительный взгляд. Он вспомнил, что, когда впервые увидел Алану в лесу, она, побледнев, смотрела на него, как громом пораженная. Озарение обрушилось на него неожиданным ударом: тогда уже Алана, увидев его, смертельно испугалась.

   — В тот день… в лесу… — медленно проговорил Меррик, — ты смотрела на меня, словно я какое-то исчадие ада…

   Алана вздрогнула, безуспешно пытаясь вернуть себе смелость. Она заговорила, запинаясь, еле слышным голосом:

   — Это потому, что я… я уже видела твое лицо раньше…

   Меррик воскликнул нетерпеливо и раздраженно:

   — Нет! Этого не может быть!..

   — Это правда, клянусь всеми святыми! Я… я видела тебя раньше.

   — Где? — спросил он. — Во сне?

   Алана не сводила с него глаз. Отзвуки кошмара начали исчезать. Бешеное биение сердца замедлилось. Меррик здесь, с ней рядом, такой же порывистый и самоуверенный, как всегда! Реальность постепенно проникала в сознание. Однако этот мужчина вовсе не собирается ее обижать, мелькнула у Аланы смутная мысль.

   — Да, во сне, — неуверенно подтвердила она, опуская глаза, и добавила голосом, в котором слышались мука и изнеможение: — Ты принял за шутку то, что жители деревни называют меня ведьмой. Но они и вправду думают, будто я ведьма.

   Меррик быстро спросил:

   — А ты ведьма?

   Буря чувств поднялась в душе Аланы. Девушка наклонила голову, радуясь, что завеса шелковистых волос скрывает пылающие щеки. Но, к ее величайшему стыду, слезы застилали глаза.

   — Не знаю, — прошептала она.

   Меррик ничего не ответил. Леденящий взгляд его голубых глаз колол, как клинок кинжала.

   — Мне… мне нельзя с тобой оставаться, — вдруг проговорила Алана. — Я должна пойти к Симону…

   — Жар у Симона прошел, он уже чувствует себя хорошо. Этой ночью тебе не придется сидеть у его постели, — то был скорее приказ, чем совет, пояснение или просьба.

   Алана нервно сглотнула слюну, с досадой опуская глаза, что с ее стороны оказалось непростительной ошибкой: взгляд упал на обнаженную мужскую грудь, покрытую вьющимися темными волосами… такую мускулистую… Сердце Аланы вновь застучало быстрее.

   Меррик не обратил внимания на ее замешательство, потому что в это время гасил свечу. Он лег, подложив под голову руку. Алана быстро последовала его примеру, скользнув под меховое одеяло. Янтарные угли словно протягивали из очага к постели слегка шевелившиеся лучики-пальцы, призрачная плоть которых слабо мерцала в темноте оранжевым светом. Алана лежала с широко открытыми глазами. Они с Мерриком не касались друг друга, но она чувствовала тепло, которое шло от его тела и обжигало, будто огонь. От мысли, что он обнажен, тревожная дрожь пробежала у нее по спине. Время шло, а Меррик не делал попытки прикоснуться к ней. Алана поняла: он не намерен приводить в исполнение угрозу, которая непрестанно будоражила ее.

   Меррик, лежа за спиной девушки, повернул голову:

   — Этот сон, саксонка… он часто тебе снится? Алана колебалась, не решаясь признаться.

   — Только в последнее время, — еле слышным голосом произнесла она.

   — А раньше тебе снились совсем другие сны? Алана сжала губы.

   — Да, — коротко ответила она, — и они сбывались.

   — И с каких пор ты видишь вещие сны?

   — Я… я не могу вспомнить.

   Меррик настойчиво продолжал расспросы:

   — Поэтому крестьяне называют тебя ведьмой? Из-за этих снов?

   Алане не хотелось отвечать ему, но она не осмелилась промолчать.

   — Да, — снова повторила она это короткое слово.

   — Мне хотелось бы знать, что это были за сны, саксонка! Они всегда верно предсказывали будущее?

   Девушка бросила на него проницательный взгляд. Он смотрел на нее открыто и настойчиво, она — уклончиво и нерешительно.

   — Да, — призналась Алана.

   Она отвечала раздраженно, но Меррик не обращал на это внимания.

   — Ты помнишь все свои сны?

   Она поежилась, захваченная воспоминаниями, о которых предпочла бы забыть.

   — Да, — тихо произнесла она.

   Алана напряглась, чувствуя, что Меррик повернулся и смотрит на нее. Он попросил:

   — Расскажи мне хотя бы некоторые.

   Губы девушки задрожали. Она уже достаточно хорошо изучила нового лорда Бринвальда, чтобы понимать: он не позволит ей увильнуть от ответа. Медленно начала Алана свой рассказ.

   — Однажды я видела во сне женщину из нашей деревни, ту, что варит эль. У нее должен был появиться ребенок. В моем сне малыш родился с повернутыми вовнутрь стопами.

   — И так случилось на самом деле?

   Она кивнула. Сжав пальцы на груди, Алана продолжила:

   — Одно время в нашей деревне жил батрак. Я видела во сне, как его сын стоял на скалах неподалеку от Бринвальда высоко над морем. Потом вдруг… — ее голос дрогнул, суставы крепко сжатых пальцев побелели, — вдруг я увидела, что он падает… падает в бушующее море.

   — И что потом? — спросил рыцарь, помедлив.

   — На следующий вечер его нашли мертвым на берегу возле Бринвальда.

   Алана услышала удивление в голосе Меррика:

   — Но… как могло случиться такое совпадение?

   — Деревенские нашептывали друг другу, что это я его столкнула со скал. Только моя мать и Обри поверили, что то был несчастный случай, мальчик упал сам. Только они поверили, что я не виновата, — она перевела дыхание. — Теперь ты знаешь, почему в деревне называют меня ведьмой.

   Меррик молчал. Алана попыталась поймать его взгляд, но смогла лишь заметить в темноте блеск глаз. Она испугалась, когда сильная рука накрыла ее руку, лежавшую на груди.

   — Если бы ты была ведьмой, — услышала девушка его голос, — ты бы уже давно от меня сбежала.

   — Но я пыталась…

   — … и безуспешно, — ровным голосом добавил он, — а ведьме, наверное, удалось бы сбежать.

   Не смеется ли он над ней? Алан«„ ничего не понимала. Она ясно различала очертания его головы и широких мускулистых плеч, но черты лица скрывала ночь. Вдруг он повернулся к ней.

   — Иди сюда! — потребовал он. — Ты все еще дрожишь!

   Голос Меррика показался Алане мрачным. У нее мелькнула мысль, что снова она чем-то вызвала гнев грозного рыцаря. Она начала было, возражая, отрицательно мотать головой, но прежде чем успела выразить протест словами, он повернулся и сгреб ее в охапку, притянув к себе.

   Алана не шевелилась, не осмеливаясь, однако, и отстраниться. С волнением ощущала она наготу его тела. Ее согнутая рука оказалась прижатой к широкой мужской груди. Щека касалась гладкого твердого плеча.

   Никогда не сможет она заснуть вот так, рядом с ним! Но вместе с тем тепло его тела обволакивало, как кокон, а близость этого сильного и властного лорда служила защитой. Сознание девушки начало затуманиваться томлением. Не должно так быть! не должно! Ей нельзя чувствовать себя так необычайно спокойно в его объятиях. Нет, это невозможно, ведь именно от Меррика исходят опасность и угроза! Странно, но сейчас Алане казалось, будто ничто и никто не может причинить ей зла…

   Проснулась она на следующее утро. Девушка лежала, еще одурманенная сном. Как ни странно, ей было холодно — оттого, что Меррика не было уже рядом. Помимо своей воли Алана вспомнила прошедшую ночь — не страшный сон, мучивший ее, а то, что последовало вслед за этим. Смутные воспоминания волновали: легкое дыхание у щеки, прикосновение его руки ко лбу… Сердце забилось быстрее. Всю ночь и утро она пролежала в объятиях Меррика, руки у него были такими сильными и теплыми… но почему-то объятия пугали.

   Скрипнула дверь. Вошел Меррик, самоуверенный, как всегда. Алана стала подниматься, но сразу же откинулась назад, с ужасом обнаружив, что на ней нет никакой одежды, — и правильно сделала, так как в этот момент двое молодых парней внесли в комнату овальную деревянную лохань. Следуя указаниям Меррика, они поставили ее перед очагом, и тотчас же другие слуги начали носить ведра с горячей водой. Зарывшись в меха, широко раскрытыми глазами Алана наблюдала, как пар поднимается над лоханью, наполняемой водой.

   Скоро хождение закончилось, вышел последний парень, и Меррик закрыл дверь. С легкой улыбкой на устах он повернулся к Алане, одна бровь была насмешливо поднята. Алана озадаченно смотрела на него, сожалея, что не поступила, как он, — Меррик, в отличие от нее, давно проснулся и полностью оделся!

   Она кивнула на лохань:

   — Ты собираешься приказать мне вымыть тебя? — смущенно проговорила она.

   Алана хорошо знала, что существует обычай: владелица замка помогает мыться гостю. Но вряд ли можно считать ее владелицей замка, и совсем немыслимо предположить, что Меррик в замке гость…

   Его улыбка, всегда так сердившая Алану, стала еще шире.

   — Ванна приготовлена не для меня, саксонка. Алана гневно сжала губы.

   — Мне не нравятся подобные игры, норманн. Если не для тебя, то для кого же?

   Он галантно сделал жест рукой в сторону лохани.

   — Догадайся, для кого!

   Во взгляде Аланы мелькнуло подозрение:

   — В любом случае… не для меня же!

   — Для кого же еще, кроме как для тебя!

   О, неужели он смеется над нею? Наверное, это хитрая уловка, ведь ему известно, что она совсем раздета…

   Алана решительно покачала головой и проговорила еле слышно:

   — Нет! Я не могу. Я не буду мыться! Улыбка исчезла с лица Меррика.

   — Будешь, саксонка! Потому что я прошу тебя об этом… Нет, потому что требую!

   В мгновение ока он стал серьезным. Лицо грозно застыло, приняв суровое и замкнутое выражение. Спорить с ним бесполезно, мрачно решила Алана, так же, как бесполезно и возражать.

   В конце концов она закуталась в меховое одеяло и сползла на край кровати. Показалось из меха изящное белое бедро — девушка на цыпочках пробежала по холодному каменному полу. До последнего мгновения она цеплялась за одеяло. Торопливо погрузилась Алана в лохань, ударившись коленом о край и расплескав воду, но не обратила на это никакого внимания.

   Однако и в воде не удалось ей найти желанного убежища. Меррик не вышел из комнаты, на что она надеялась и о чем молилась. Нет, он, негодяй, подошел еще ближе и встал, возвышаясь над лоханью, в ее ногах. Без всякого стеснения он смотрел на нее сверху вниз. Его взгляд, дерзкий и бесстыдный, как он сам, привел Алану в полнейшее замешательство.

   Ее лицо вспыхнуло краской мучительного стыда. Более того, все тело запылало. Девушка понимала: он желает увидеть то, что ей совсем не хочется открывать его взору! Она обхватила руками колени, подтянув их к груди. Вода снова заколыхалась.

   Но на этом мучения не кончились, Меррик медленно обошел лохань и оказался за спиной Аланы. Сердце чуть не выпрыгнуло у нее из груди, когда он опустился на колени. Она обернулась, стараясь понять:

   — Ч-что т-ты д-делаешь?

   Меррик потянулся за салфеткой, лежавшей на ближайшем стуле.

   — Леди, думаю, это ясно и без слов. У вас нет горничной, чтобы помочь вам вымыться. Я буду прислуживать вам.

   Горничная? Меррик будет ее горничной? Как жестоко он насмехается над нею!

   — Мне не нужна твоя помощь, норманн! И я была бы тебе очень признательна, если бы ты ушел, — решительно заявила Алана, но в ее голосе не было уверенности.

   Она заметила, как пытливо рассматривает ее тело Меррик. Девушка страдала. Он был первым мужчиной, увидевшим ее обнаженной. Его желание смотреть на нее оставалось неутоленным, сколь долго он не смотрел бы. Лишь мельком удавалось ему увидеть особенно соблазнительные укромные уголки тела, которые саксонка старательно прикрывала. Эти мимолетные образы обостряли его вожделение, и все труднее становилось подавить желание. Но скоро уже наступит час, когда… Скоро, пообещал себе Меррик, скоро непокорная гордячка будет принадлежать ему телом. Скоро…

   Палец прочертил огненную дорожку по блестящей округлости ее плеча.

   — Уйти? — беспечно отозвался Меррик. — И лишить себя такого удовольствия?

   — Удовольствия! Неужели всегда твое удовольствие должно оказываться моим унижением? — Алана больше не смотрела на него, голос у нее был тихим и печальным.

   Меррик грубо одернул себя. Он совсем потерял голову, раз допускает такое: ведь только ненормальный позволит слезливым возражениям девчонки погасить желание — и свои намерения! Но если бы она злилась, негодовала и сопротивлялась, ее поведение не обескуражило бы его. Однако девушка была…

   — Хорошо, саксонка, если ты отказываешься от помощи, я не стану навязывать тебе свои услуги.

   Салфетка упала в воду с громким всплеском, за ней последовал и клиновидный кусочек мыла. Алана не ожидала подобного везения. Она стала торопливо мыться. Плечо, которого ласково коснулся Меррик, все еще горело. Девушка яростно его терла, пока не поморщилась от боли. Если бы она осталась в комнате одна, то испытала бы настоящее блаженство, но в присутствии Меррика ей хотелось лишь поскорее закончить мыться и одеться снова. Размышляя о своем везении-невезении, Алана опустила голову, быстро намылила и ополоснула волосы.

   Она выжала тяжелые пряди и перекинула волосы через плечо. В глаза ей бросилась полотняная простыня, лежавшая неподалеку. Меррик, как она успела заметить, стоял у окна, заложив руки за спину. Удостоверившись, что он на нее не смотрит, Алана торопливо поднялась из ванны.

   Он неловко обернула простыню вокруг груди и бедер, длинный край остался свисать до самого пола. Девушка дрожала от холода. Она поспешила прикрыть свою наготу, даже не Вытеревшись насухо. Капельки воды стекали по ее плечам и рукам. Встав перед очагом, она, встряхнув волосы, стала пропускать через пальцы шелковистые пряди, наклонившись к теплу, чтобы волосы быстрее просохли.

   Сосредоточившись на своем занятии, Алана не заметила, что все внимание Меррика перекинулось от окна на нее. Его взгляд невольно скользил по телу девушки. Полотно простыни прилипло к влажному телу, соблазнительно обрисовав стройную фигуру: маленькие груди — крепкие спелые плоды, искушающе покачивающиеся бедра… Обнаженные плечи сверкали жемчужным блеском, маня и призывая коснуться кожи. Сердце рыцаря сжалось от странного смятения. Его мучило неистовое желание сорвать с тела девушки эту проклятую ткань и прикоснуться губами, руками ко всему, что она так отчаянно оберегала от взоров.

   Алана огляделась в поисках своей рубашки и юбки. Краем глаза она заметила, что Меррик уже не смотрит в окно. Брошенную на пол одежду она заметила у кровати, но едва потянулась к вещам, как могучая длань властно остановила ее и рыцарь сам завладел девичьей одеждой.

   Алана возмутилась:

   — В чем дело, норманн? Неужели ты даже одежду отберешь у меня?

   Меррик шагнул к очагу. Словно не услышав возгласов негодования, он преспокойно бросил одежду Аланы в огонь. Взметнулось яркое пламя.

   У Аланы из груди вырвался крик:

   — Что же это? Ты с ума сошел! Сжег мой дом! Все, что я имела! А теперь еще и одежду!

   — Саксонка, — ответил Меррик, — ты теперь принадлежишь мне, и я обеспечу тебя всем необходимым.

   — Обеспечишь? — возмутилась Алана. — Мне больше нечего надеть, и ты это знаешь!

   Он, не ответив, подошел к креслу возле очага, где лежали аккуратно сложенные вещи, которых девушка до сих пор не замечала.

   Алана враждебно наблюдала за Мерриком, подходившим к ней с новой одеждой в руках.

   — Думаю, этот наряд тебе больше понравится, саксонка, — одну вещь за другой он показал ей рубашку, платье темно-зеленого цвета и пару туфелек из мягкой оленьей кожи. — Все это — для тебя, — продолжал Меррик, — но, разумеется, я не буду возражать, если ты останешься нагой.

   Алана вспыхнула, в то время как он без всякого смущения осмотрел ее с головы до ног.

   — Я нахожу твои формы весьма приятными для взора, саксонка.

   Алана судорожно сглотнула и отвела от него глаза. Рука невольно потянулась к рубашке из тонкого полотна, какого она никогда не видела за всю свою жизнь. Девушка не подозревала, что на лице у нее отразилось желание примерить эту необычайно красивую вещь.

   Выражение лица Аланы не ускользнуло от Меррика.

   — Ну что, саксонка? Подбирая для тебя эту одежду, я надеялся, что наряд заслужит твою по хвалу. Я не ошибся?

   Алана прикусила губу.

   — Сибил рассказывала мне, что большую часть ее вещей у нее забрали норманны, — медленно Проговорила она очень тихим голосом. — Если это ее вещи…

   — Нет, они принадлежат не ей, саксонка, а моей сестре Женевьеве. Я захватил с собой по ее просьбе часть багажа, который она возжелала привезти в Бринвальд из Нормандии. У нее множество разных нарядов, и без одного из них она вполне сможет обойтись, — его глаза блеснули.

   Алана почувствовала: он ожидает, что она станет возражать, но меньше всего Алане хотелось сейчас спорить с Мерриком. Когда он снова отошел к окну, она торопливо натянула рубашку через голову. С трудом сдержала девушка восторженный возглас. Никогда еще ее кожи не касалась такая мягкая и тонкая ткань! Затем наступила очередь юбки с корсажем. Пояса не было, но это мало заботило обрадованную девушку. Она осторожно разгладила мягкие широкие складки. В последнюю очередь были надеты туфельки. Алана с удовольствием пошевелила пальцами ног — туфли превосходно подошли ей.

   Однако, подняв глаза, она почувствовала, что сердце замирает. Прямо перед нею стоял Меррик. Пронзительный взгляд скользил по ее наряду, оценивая и не оставляя ни одной детали без внимания. К ее удивлению и недовольству, он взял ее руку и поднес к своим губам.

   — Поистине, саксонка, — улыбнулся он, не спуская с нее глаз, — волшебное видение! Красотой ты можешь соперничать с любой самой прекрасной женщиной на свете.

   Алана покраснела и попыталась выдернуть руку из его пальцев, но рыцарь лишь сильнее сжал ее и притянул девушку к себе. Ее охватили необыкновенные ощущения… близости этого человека… его силы и мужественности… Сердце бешено забилось.

   Алана с трудом перевела дыхание.

   — Отпусти меня, — попросила она. Он покачал головой.

   — Нет, саксонка, мне кажется, кое-что я заслужил в знак твоей благодарности.

   Ее широко открытые грустные глаза остановились на лице Меррика.

   — За что? — она едва могла говорить, так сильно пересохло в горле.

   — Как за что? За наряд!

   — Наряд принадлежит твоей сестре, а не тебе, — быстро ответила Алана, ее пальцы, зажатые в руке рыцаря, вдруг стали холодными, как лед.

   — И все-таки лишь благодаря моей щедрости ты его получила. Вознагради же меня за хлопоты!

   Алана вдруг почувствовала себя неловко, словно она обманом завладела роскошной одеждой. Ведь она вовсе не леди! В самом деле, у нее и сейчас нет искусно украшенного пояса, который охватывал бы талию и бедра. Нет и головного убора. Волосы беспорядочной массой спускались по плечам и спине. Конечно, Женевьева — госпожа, леди, но не она, подумала Алана, испытывая странную тяжесть в груди. Как жестоко Меррик смеется над ней!

   Горячие слезы навернулись на глаза помимо ее воли. Дыхание перехватило, голос сорвался.

   — Ты… ты играешь мной, норманн, как куклой!

   Его руки вдруг оказались на ее плечах, согревая своим теплом.

   — Тогда давай больше не будем играть ни в какие игры, — прошептал он.

   Алана сделала быстрое и резкое движение в надежде увернуться, но напрасно! Меррик держал ее железной хваткой. Она не успела ни выскользнуть из его рук, ни подумать, как его рот завладел ее губами. Но на этот раз девушка не подверглась грубому натиску, как тогда, в хижине, когда норманн проявлял жестокость и настойчивость. В тот раз Меррик стремился наказать ее, показав свою власть над ней, а теперь… теперь он стремился доставить ей радость.

   Его поцелуй был сама нежность и волшебство. Одним лишь легким нажимом на губы он лишал ее дыхания. Вопреки голосу разума, вопреки осторожности она чувствовала, как слабеет и подчиняется властному порыву. Руки Меррика крепко обхватили ее. Он так сильно прижал Алану к себе, что она ощущала крепкие мышцы его ног и становящийся упругим и увеличивающийся в размерах член.

   Девушка затрепетала от страха, все еще не в состоянии собрать силу воли, чтобы вырваться. Она могла лишь цепляться за рыцаря, словно у нее совсем не осталось сил.

   Откуда-то, как бы издалека, донесся странный стук. Кто-то колотит в дверь, промелькнула неясная мысль в затянутом туманной дымкой уголке сознания.

   Стук послышался снова, на этот раз более требовательно.

   — Милорд, — раздался голос.

   Меррик с проклятием разорвал объятия. Через несколько секунд он уже распахнул дверь. Бросив взгляд на грозное лицо Меррика, предвещавшее бурю, стоявший у порога воин торопливо приветствовал господина.

   — Милорд, внизу вас ждет гонец, — быстро сказал он. — Ваша сестра благополучно пересекла Ла-Манш и в Лондоне ждет прибытия эскорта.


   В зале Меррик опоясался и взял оружие. Из тесной ниши возле лестницы Алана видела: его взгляд скользит по залу, кого-то отыскивая. С некоторым опозданием она поняла, кого именно высматривает Меррик. Как ни старалась она спрятаться в тени, рыцарь разглядел ее в укромном уголке. Не успела Алана оглянуться, как он уже стоял перед ней.

   — Хочу заручиться твоим словом, саксонка, что ты будешь в замке, когда я вернусь.

   Алана гордилась собой в тот момент: она смогла бестрепетно встретить его взгляд.

   — Не все ли тебе равно, норманн? — с вызовом спросила она.

   Меррик помрачнел.

   — Нет, не все равно, — заявил он.

   По его холодному тону Алана поняла, что разгневала рыцаря.

   — Это для меня очень важно, саксонка. Я твой повелитель. Ты должна мне повиноваться.

   Больше всего на свете хотелось сейчас Алане ударить его по загорелой щеке. Если бы только у нее хватило смелости, с горечью подумала девушка.

   Несколько минут спустя он умчался прочь на своем вороном коне.

   В глубине души Алана была рада, что Меррик уехал. С содроганием представляла она себе, что могло бы произойти, если бы тому не помешал случай. Боже милостивый, она сама не понимала, что на нее нашло. Сладость поцелуя захватила ее! Она… едва… Алана не понимала, что именно она едва не сделала, но догадывалась, что едва по собственной воле не отдалась Меррику.

   Но теперь-то она будет настороже! Теперь будет сопротивляться этому… чувству!

   На следующее утро девушка обнаружила, что Меррик дал указание возвести высокое деревянное ограждение вокруг замка. Одним из тех, кого норманны взяли к себе в помощь, был Радберн. В последующие дни Алана видела его без цепей на руках и ногах, отчего испытывала большое облегчение, но она ужасно огорчилась, услышав, как воины Меррика обсуждают намерение лорда сделать Бринвальд неприступной цитаделью. Алана вознегодовала. Пока не появились норманны, у саксов не было врагов! Но когда пришел Меррик… Она стиснула зубы. Норманн! Исчадие ада!..

   Раньше у нее не было необходимости запрещать себе о нем думать, и мысли свободно блуждали, не задерживаясь на образе этого ужасного человека, но, к сожалению, в последнее время с удручающим постоянством норовили вернуться к нему.

   Время бежало быстрее, чем ей того хотелось, хотя бездельничать не приходилось. Алана не сомневалась, что болезнь Симона была вызвана действием яда. В день отъезда Меррика она удивилась, насколько хорошо себя чувствует больной, хотя, конечно, Симон был еще очень слаб. Невзирая на его долгие и бурные возражения, Алана настояла, чтобы он оставался в постели. Но на следующий день юноша взбунтовался и, поднявшись с постели, вернулся к своим обязанностям. Еще через день он выглядел так, будто никогда и не болел вовсе.

   Открыто нарушая приказание Меррика, девушка решила работать на кухне и прислуживать за столом. Сибил, увидев Алану в красивой одежде, поджала губы и отвернулась. Алана же не могла забыть злобных слов, брошенных сестрой, но не в ее характере было отвечать на злость злостью. Нет, она простит сестру сейчас и станет прощать и впредь, потому что никто, кроме нее, не знает, как страдает Сибил. Слава Богу, долго размолвка не продлилась, и вскоре Сибил начала оттаивать.

   Алана и вправду разделяла негодование сестры по поводу того, что она, леди, вынуждена прислуживать воинам Меррика. Некоторые из них похотливо поглядывали на дочь бывшего лорда Бринвальда и открыто насмехались, а были и такие, что посматривали с мрачной подозрительностью. К Алане же никто больше не осмеливался прикоснуться или приласкать ее, даже Рауль.

   Девушка была рада отсутствию Меррика и по другой причине. Она знала, что он не позволил бы ей навестить Обри, опасаясь побега. Обри, конечно, хоть и был стар, утверждал, будто сам может позаботиться о себе. Однако Алана не могла не волноваться.

   Она должна навестить Обри!

   Однажды ранним утром такая возможность представилась. Прошло уже около недели со дня отъезда лорда. Алане вовсе не хотелось, чтоб ее считали его шлюхой, и больше она не спала в покоях Меррика, перебравшись на матрац рядом с Сибил в помещение, где проводили ночи слуги,

   Алана проснулась рано. Предрассветный сумрак проникал сквозь ставни. Зная, что больше ей не уснуть, девушка поднялась и прошла в зал. Здесь она остановилась под аркой, вгляделась в раннее серое утро и заметила, что ночной дозорный опустил голову на грудь. Заснул!

   Девушку охватило волнение. Если проскользнуть мимо него, то можно будет добраться до деревни. Она повидается с Обри и убедится, что с Ним все в порядке, тем временем замок проснется и заживет обычной утренней жизнью, и, когда рее будут заняты возведением ограждения и другими работами, она без труда проникнет обратно в замок. Если повезет, никто даже не заметит, что она отлучалась.

   Несколько минут спустя Алана уже стояла, сжимая руки перед грудью, рядом с хижиной Обри — все получилось, как она и задумала!

   Обри проснулся. Когда Алана прошмыгнула в Хижину, его глаза радостно загорелись.

   — Алана! Видит Бог, девочка, я все гадал, когда же увижу тебя снова!

   Она несмело улыбнулась и обняла старика.

   Я знаю, — прошептала она. — Я буду чаще навещать тебя, обещаю.

   Она приготовила ему завтрак и разожгла огонь. Сейчас Обри выглядел гораздо лучше, чем в прошлый раз. На ее взволнованные расспросы о здоровье старик ответил кратко:

   Да, я слаб, — признал он, поглядывая на девушку, — но в моем возрасте трудно чувствовать себя лучше.

   Вскоре Алана покинула его хижину, на душе у нее стало легче.

   Она вглядывалась, приближаясь к замку. Холодок тревоги пробежал у нее по спине: работы по возведению ограждения, как ни странно, не велись. Сердце у Аланы встревожено забилось. Боже милостивый, молилась она, только бы ее отсутствие не заметили, потому как Меррик придет в ярость, если узнает…

   Вдруг раздался душераздирающий крик:

   — Вот она!

   Одна из деревенских женщин вскрикнула и спрятала за спину своего ребенка.

   — Да, это ее рук дело! — завопила другая. — Кто же еще осмелился бы сотворить такое в божьем доме?

   Алана оцепенела. Все смотрят на нее, отрешенно заметила она. Да, именно на нее!

   Девушка смущенно переводила взгляд с одного лица на другое и видела в глазах людей не только страх, но и гнев, причину которого не понимала.

   — Что случилось? — воскликнула она. — Почему вы все так на меня смотрите?

   Дюжий норманнский воин преградил ей путь.

   — Мы тут не дураки, ведьма, — усмехнулся он. — Мы знаем, только ты могла подобное вытворить в часовне.

   Алана попыталась подавить тошнотворный страх.

   — Я не была в часовне! Я ходила в деревню навестить Обри!

   Воин усмехнулся.

   — Значит, выходит, ты ничего не знаешь о том, как была осквернена часовня и разрушен священный алтарь, а статуи нашего Господа и святых разбиты на тысячи осколков?

   — Я… я ничего подобного не делала!

   Вокруг начала собираться толпа. Алана чувствовала ненависть людей, потоки зла омывали ее. Девушка ощутила, как задрожала у нее в предчувствии беды душа.

   — А нам известно, что это сделала ты, — раздался чей-то крик. — Мы знаем, ты ведьма!

   — Наказать ее! Наказать! — завопил другой голос. — Высечь!

   — Да, она заслуживает этого, — выкрикнул еще кто-то. — Высечь!

   Воин схватил ее за руку и дернул так свирепо, что голова у нее закружилась. Чья-то рука толкнула ее в спину, Алана упала прямо в грязь.

   Все произошло так быстро, что она не успела защититься. С ужасающей силой обрушился первый удар. Она вскрикнула. Плеть содрала кожу, разорвав одежду. Последовал второй удар, еще более сильный, девушка до крови закусила губу, никогда прежде не испытывала она такой страшной боли. Плеть все свистела и свистела, опускаясь снова и снова. Алана согнулась, закрывая голову руками и моля Бога, чтобы все поскорее кончилось.

   Кто-то вцепился ей в полосы и приподнял голову. Почти теряя сознание от боли, она открыла затуманенные глаза. Лицо Сибил искажала злобная улыбка:

   — Теперь твой наряд не так красив, как прежде, а, сестричка? — прошептала она ей на ухо.

   И снова последовал удар плети. Тихий стон вырвался из груди Аланы, она не могла его сдержать. Темнота застилала взор, угрожая поглотить совершенно.

   Господи Иисусе! Что происходит?

   Боль обволакивала Алану. Она услышала громоподобные шаги, ощутила, что к ней подошел кто-то… Звуки доносились издалека, но она узнала и этот стальной голос, и эту руку, обхватившую ее за плечи.

   Девушка вскрикнула от пронзительной боли, когда ее перевернули и бережно подняли сильные руки. Алана лишь мельком уловила видение застывшего в гневе лица Меррика, горящих глаз и мрачно сжатых губ. Прежде чем погрузиться в блаженное забытье, она подумала, что снова вызвала его гнев. И снова оказалась в руках завоевателя-норманна — в руках своего лорда!

Глава 10

   Меррик и Женевьева пропели ночь в Денхемском аббатстве находившегося, всего в нескольких часах езды от Бринвальда, После сделанного подношения норманнским гостям было оказано гостеприимство: предложен ночлег, впрочем, без особых удобств. Если бы Меррик путешествовал один, то и не подумал бы остановиться. Он бы продолжил путь и уже этой ночью прибыл бы в Бринвальд. Не в обычае Женевьевы было жаловаться, но Меррик понимал, как она устала, ведь он заставил всех скакать сломя голову.

   В Лондоне Меррик не задержался, хотя, конечно, был вынужден засвидетельствовать свое почтение герцогу Вильгельму. Им, разумеется, было что обсудить. Меррик узнал, что не только в Бринвальде не так уж просто заставить саксов принять норманнского лорда и законы норманнов. Вильгельм неистовствовал, в ярости метался по залу: он твердо решил, что Англия ему покорится, чего бы это ни стоило саксам! Меррик не сомневался, что норманны будут править и в дальнейшем завоеванной страной и что герцог Вильгельм и впредь станет жестоко подавлять проявления недовольства и возмущения англичан.

   Меррик понимал чувства Вильгельма. Сам он испытывал те же самые затруднения, разница заключалась лишь в том, что Вильгельм сражался за всю Англию, а Меррику приходилось долго и тяжко биться, чтобы получить право на Бринвальд, усмирив непокорных. Но он навсегда собирался остаться на отвоеванной обширной земле у моря. С Бринвальдом связывал он свое будущее.

   Женевьева только щелкала языком, наблюдая, как спешит Меррик вернуться в Бринвальд, но и Меррик знал, что сестра не меньше его горит нетерпением увидеть его новый дом и Симона, о болезни которого он рассказал. Скрывать правду Меррик не стал, хотя ему было неприятно огорчать Женевьеву: год, прошедший со дня гибели ее мужа Филиппа, и без того вряд ли показался ей радостным. Меррик знал, сестра все еще горюет, хотя и скрывает печаль. Скрыла она и свое недовольство, когда Симон заявил о намерении остаться с дядей в Англии, собираясь добиться посвящения в рыцари.

   Меррик проснулся на рассвете. Надтреснутый звук одинокого колокола еще не вырвал обитателей аббатства из сонного забытья. Он быстро умылся, оделся и разбудил Женевьеву, спавшую в крохотной келье. Они присутствовали на мессе вместе с монахами, а затем отправились в путь, хотя рассвет еще только занимался. Вслед за ними ехала повозка с личными вещами Женевьевы.

   День обещал быть серым и пасмурным, но дождя не было. Ранним утром впереди показался Бринвальд. На вершине небольшого холма Меррик придержал поводья лошади Женевьевы. Сестра вопросительно взглянула на него.

   — Вот замок Бринвальд, — коротко бросил Меррик и замолчал, ожидая ответа.

   Ему не терпелось увидеть, какое впечатление произведет замок на сестру.

   Вознесенный' на высокий утес, позади которого простиралось море, суровый замок с тремя рядами окон возвышался на фоне мрачных серых туч. Он считался огромным и по английским понятиям, не говоря уже о норманнских. Неподалеку находился лес, окружавший деревеньку. Требовалось лишь внести кое-какие сравнительно небольшие изменения — возвести, например, защитное ограждение, чтобы сделать замок еще более неприступным. Со временем деревянные стены он заменит каменными…

   Неведомое прежде чувство гордости переполняло сердце рыцаря. Его земли раскинулись на север, юг и запад. Меррик с нетерпением ждал весны и лета, когда все вокруг зазеленеет, а на полях заколосятся тучные колосья злаков. Может, сразу саксы его и не примут, но он готов выжидать и проявлять терпимость. В конце концов все пойдет, как прежде: земля будет процветать и плодоносить, он преуспеет, а вместе с ним станут благоденствовать и саксы,

   — О, брат, — голос Женевьевы был ласков, — теперь я понимаю, почему ты так хотел побыстрее вернуться.

   Меррик приглушенно засмеялся. В смехе, вырвавшемся из глубины души, звучала радость и слышалось большое удовольствие, которое шло от чувства, неизвестного ему ранее. Это его дом. Его дом!

   Вслед за этой мыслью пришла другая…

   Алана!

   Найдет ли он ее в замке? Лучше уж ей не пренебрегать его предупреждением, потому что если она убежала, то, можно уж в том не сомневаться, она жестоко поплатится за это, и кара будет суровой.

   Меррик нахмурился. Странно, как быстро он привык к ней. Конечно, он сам не был этому рад, нет, разумеется…

   Рыцарь повернулся в седле и, приподняв бровь, обратился к Женевьеве:

   — Теперь ты видишь, что будешь жить не в лачуге? — сухо поинтересовался он. — Ну что ж! Нет смысла медлить.

   Через несколько минут они уже приблизились к замку. Меррик заметил, что во дворе столпились и норманнские воины, и саксонские вилланы. Он сразу же понял: что-то не так. Он услышал крики и безошибочно угадываемый свист плети. Вдруг рыцарь увидел… маленькую фигурку девушки, скорчившейся в грязи.

   — Боже милостивый! Что происходит? — плеть была вырвана из рук воина с такой силой, что тот не удержался на ногах и упал на спину.

   — Она ведьма, — завопил воин. — Сатанинское отродье!

   Меррик резко повернулся к нему.

   — Это ты сатанинское отродье, раз способен на такое! Уйди с глаз моих, и чтобы я тебя никогда больше не видел, иначе я уж сделаю так, что тебе и вправду будет чего опасаться!

   Толпа отпрянула, трепеща от страха перед гневом господина.

   Меррик опустился на одно колено. Алана вздрогнула, когда он дотронулся до нее. Очень осторожно Меррик поднял девушку на руки. Ее ресницы распахнулись. Взором, затуманенным болью, Алана смотрела на рыцаря. Тихий стон сорвался с ее губ. Она прижалась лицом к его шее. Меррик крепко обхватил свою ношу. Он шагал к замку, поднимался по узкой лестнице, а Женевьева спешила следом.

   — Кто она? — запыхавшись, спрашивала дама, ей приходилось чуть ли не бежать, чтобы поспеть за братом.

   — Алана, саксонская девушка, о которой я тебе рассказывал, внебрачная дочь Кервейна.

   Он перешагнул две ступеньки и направился в свои покои. Мгновение спустя Меррик уже осторожно опускал Алану на постель лицом вниз.

   У Женевьевы перехватило дыхание. Под превратившейся в лохмотья одеждой спина девушки казалась сплошной кровавой раной. Женевьева быстро взяла себя в руки.

   — Воды, — потребовала она. — Мне нужна теплая вода и чистое полотно. В моем сундуке — лечебная мазь. Вели принести мне ее.

   Не успела Женевьева закончить фразу, как Меррик был у двери, подзывая служанку. Он проследил, чтобы принесли все требуемое.

   Склонившись над постелью, Женевьева осторожно снимала с Аланы одежду, целомудренно прикрыв простыней ее бедра, но спина и плечи оставались доступными взгляду, Меррик побледнел, разглядев кровавые набухшие рубцы, оставленные злобной плетью.

   — О Иисус! — выдохнул он божье имя. Женевьева бросила на брата быстрый взгляд.

   — Если сейчас постараться, — мягко произнесла она, — шрамов не останется.

   Меррик промолчал, он стоял у изголовья кровати, как молчаливый страж.

   Быстрыми и ловкими руками Женевьева смазывала раны.

   — Почему эту девушку считают ведьмой? — тихо спросила она.

   — Ее сны часто оказываются вещими.

   Он подтянул к себе низкую скамью и, сев, подушечками пальцев погладил золотистую прядь у виска и полотняной салфеткой стер грязь с лица Аланы. Она открыла глаза. Мгновение девушка смотрела на него затуманенным взором, затем узнала и закрыла глаза рукой.

   — Нет! Нет! — крик прозвучал слабой мольбой. — Не хочу, чтобы ты видел меня… такой, — ее веки сомкнулись, она вновь соскользнула в милосердную бездну беспамятства.

   Скулы Меррика сжались, но сам он не шелохнулся.

   Вскоре Алана очнулась и снова вскрикнула, увидев рыцаря.

   Женевьева вздохнула, выпрямляясь.

   — Кажется, эта девушка не очень-то расположена к тебе, Меррик.

   Его голос прозвучал сдавленно и резко:

   — Ей больно. Она сама не знает, что говорит. Тонкая бровь приподнялась.

   — В самом деле? — холодно заметила Женевьева. — А мне показалось, она вполне понимает и что говорит, и кого перед собой видит. — Женевьева махнула на Меррика салфеткой. — Иди-ка отсюда, братец. Твое присутствие ее беспокоит. Мне пока не нужна твоя помощь, и, полагаю, ты вполне можешь удалиться.

   Лицо Меррика помрачнело.

   — Но это моя спальня, сестра! Женевьева была неумолима.

   — Советую тебе поискать другую, — отрезала она, — потому что сегодня ты здесь спать не будешь. И имей в виду, еще много ночей эта девушка не будет в состоянии дарить тебе ласки, Меррик.

   Она бесстрашно встретилась с ним взглядом и снова повернулась к кровати, наградив брата напоследок еще одним пронзительным взглядом. Хотя Женевьева была благородного происхождения и воспитывалась как леди, она хорошо знала повадки мужчин. Разумеется, ее брат не был лишен тех же мужских потребностей, что и прочие сластолюбивые самцы. Да и нетрудно было понять, почему Меррик воспылал такой страстью к девушке! Кем ни была Алана, крестьянкой, незаконной дочерью лорда или ведьмой, обладала она редкостной, дивной красотой, и немногие мужчины могли бы не заметить этого.

   Меррик чрезвычайно рассердился, что его столь настойчиво отстраняют от Аланы, но решил: не время спорить, — однако не ушел. Он остановился перед очагом, с гневным выражением наблюдая за хлопотами сестры, в то же время радуясь, что непокорная саксонка попала в надежные руки.

   Алана плохо запомнила последующие дни. Она то погружалась в забытье, то приходила в себя. В том призрачном мире, где она пребывала, ей казалось, что она умерла и терпит за грехи наказание — спина горела, как в аду.

   Но однажды она очнулась и обнаружила, что сознание прояснилось. Отголоски боли еще чувствовались при всяком малейшем движении, но муки отступили.

   Алана в комнате была не одна. Возле очага стояла богато одетая хрупкая женщина и грела у пламени руки. Под снежно-белым платком волосы поблескивали как вороново крыло. Она повернулась, и Алана увидела полные яркие губы, прямой нос… Тонкие изящные брови изгибались знакомою дугой.

   — Вы Женевьева, сестра Меррика, — вырвалось у Аланы, прежде чем она успела настолько опомниться, чтобы промолчать.

   Явно удивленная, женщина обернулась, потом добродушно улыбнулась, обнажив ряд маленьких ровных зубов.

   — А ты, как мне сказали, Алана. Я рада что ты наконец, очнулась.

   Алана ничего не ответила, но приподнялась, опершись на локоть.

   — Хочешь пить?

   Алана закусила губу и кивнула. Она не сводила глаз с женщины, пока та наливала воду из кувшина в кубок.

   Женевьева обхватила рукой плечи девушки, помогая подняться. Алана заметила, что переодета в рубашку из тонкого полотна: Это тоже, наверное, одежда Женевьевы, подумала она. В горле у нее действительно пересохло, и Алана с удовольствием выпила воду. Когда Женевьева отвернулась, чтобы поставить кубок на поднос, девушка снова опустилась на подушки, в отчаянии от охватившей тело слабости.

   Женевьева слегка улыбнулась.

   — Ты, конечно, ослабла, потому как долго ничего не ела, и, разумеется, умираешь от голода.

   Не дожидаясь ответа Аланы, она направилась к двери и тихо что-то сказала слуге за дверью.

   Алана пыталась не смотреть на Женевьеву слишком пристально. Она догадывалась, что та немного старше своего брата, но подозревала, что разделяло их не слишком много лет. Глаза у нее были такого же светло-голубого цвета, как и у Меррика, но казались теплыми, а не ледяными.

   Женевьева вернулась.

   — Если не возражаешь, я хотела бы взглянуть на твои раны.

   Глаза Аланы широко распахнулись.

   — О, не надо! — быстро проговорила она. — Я чувствую себя совсем здоровой.

   Женевьева покачала головой. В ее голосе слышался мягкий упрек:

   — Напрасно ты смущаешься, право же. Ведь именно я ухаживала за тобой последнее время.

   Алана прижала к груди меховое одеяло. Хоть она и убеждала саму себя, что глупо быть такой застенчивой, но ничего не могла с собой поделать. Медленно отпустила девушка покрывало и легла на живот. Не видя Женевьевы, она, однако, почувствовала, что та подошла к кровати. Необыкновенно осторожно Женевьева подняла рубашку, чтобы обнажить израненную спину. Она промыла раны теплой водой и наложила целебную мазь.

   Алана задерживала дыхание, хотя боли почти не было. Обрывки событий последних дней замелькали в памяти. Алана поняла, что рядом с нею все это время находилась не только эта женщина с нежными руками и мягким голосом, но касались ее и гораздо более сильные руки, хотя и не менее нежные.

   Сердце у Аланы как-то странно дрогнуло. Меррик, поняла она, Меррик тоже был с нею рядом! Конечно, именно он и принес ее сюда. Алана смутно помнила, как он наклонился над ней. В его голосе было что-то, чего раньше она не слышала. Страх? Конечно же, нет! Сочувствие? Нет!

   Женевьева закончила смазывать раны. Вскоре принесли поднос с едой. Женевьева развернула полотняную салфетку и разложила ее у Аланы на коленях.

   — Меррик, вероятно, очень на меня сердит, — прошептала Алана.

   — Сердит? — Женевьева передала ей чашку с благоухающим жарким и деревянную ложку. — Разумеется, он не хотел покидать свою спальню и твое ложе, но я решила, что его присутствие излишне, — Женевьева сдержала улыбку, заметив удивленное выражение лица девушки, — и увы, — небрежно добавила она, — кажется, ты тоже так считала. По крайней мере, ты кричала, что не хочешь его видеть.

   Сердце Аланы вновь дрогнуло. Теперь ясно, что именно могло рассердить Меррика.

   — Но мой брат — большой упрямец. Я даже опасалась, он не подчинится приказу герцога срочно прибыть в Лондон, когда прискакал от герцога гонец. Меррик очень беспокоился о тебе. Однако я уверила его, что опасности никакой нет, и он уехал.

   Алана опустила глаза. Женевьева ошибалась. Ведь на самом деле Меррик презирал ее так же, как и она презирала его!

   — Он снова уехал в Лондон?

   Боже праведный, что с нею случилось? Ее голос прозвучал разочарованно! Женевьева кивнула. Алана облизнула губы.

   — Почему вы не боитесь меня? — спокойно спросила девушка. — Остальные думают, что я ведьма: и мои односельчане, и ваши люди.

   — Ты такая же ведьма, как и я, — невозмутимо ответила Женевьева.

   Алана выглядела озадаченной.

   — Но я саксонка!

   — А я норманнка, — ровным голосом заявила Женевьева. — Ты не можешь ненавидеть меня за то, что родилась я в Нормандии, как и я тебя за то, что родилась ты в Бринвальде.

   Алана не была готова к подобной прямоте. Она только покачала головой: с этой женщиной можно быть искренней!

   — Я ненавижу норманнов, и вашего брата в том числе. Они причинили много горя саксам. И все-таки… — торопливо добавила она, — … вы не принимали участия в завоевании, — девушка помолчала. — Нет, не принимали, — медленно проговорила она. — Мне не за что вас ненавидеть, Женевьева.

   Сестре Меррика понравился ее ответ. Алана поняла это по тому, как женщина вдруг улыбнулась, ее глаза потеплели, став ярко-голубыми. В этот момент Алана решила, что Женевьева обладает не только внешней, но и душевной красотой,

   — Я тоже не вижу причин, почему мы должны стать врагами. Мне это было бы не по душе, ведь если бы не ты, мой сын, возможно, не выжил бы. — Женевьева задумалась. — Иногда я сожалею, что Симон решил стать рыцарем, как его отец и; дядья. Но я знаю, что, несмотря на мои советы, он все равно не прислушался бы к зову церкви.

   Милое лицо Женевьевы стало печальным. Она вздохнула.

   — В то время как мужчины отправляются на войну, женщины остаются дома, чтобы следить за хозяйством и поддерживать огонь в очаге, и я искренне верю: все женщины схожи в своих надеждах и опасениях. Любовь, которую они питают к своим близким, неизменна. Но мужчины… ах, их привязанности часто меняются! Но, впрочем, хватит о мужчинах. Ты должна поесть, Алана, — продолжала она неожиданно строго. — Тебе нужно поправиться и набраться сил.

   Алана повиновалась. Еще не кончив трапезу, она поняла, насколько же была голодна. Женевьева забрала пустую чашку, одобрительно кивнув. Алана зевнула, вдруг почувствовав безмерную усталость.

   — Умоляю, простите меня, — прошептала она со смущенной улыбкой. — Я не хочу показаться невоспитанной, право же, но…

   — О, нет нужды извиняться, — Женевьева уже натянула одеяло ей до подбородка. — Сон — лучший лекарь.

   Алана удивленно взглянула на нее.

   — Как странно, что вы это сказали, — медленно произнесла девушка. — Моя мать часто говаривала то же самое.

   — Ну, тогда, думаю, мы с твоей матерью подружились бы. Подружимся мы и с тобой, — Женевьева сжала пальцы Аланы и вскоре оставила ее одну.

   Как ни была утомлена Алана, заснуть сразу она не смогла. Женевьева была совсем не такой, как девушка себе ее представляла, хотя, по правде говоря, сама не знала, чего ожидала от сестры Меррика. Спокойствие и умиротворяющая сдержанность этой женщины не могли не найти отклика в душе Аланы. В самом деле, ее мать так же держала себя, что помогало ей завоевать доверие тех, кого она лечила. Странно, но Алана чувствовала свою какую-то таинственную связь с Женевьевой и обнаружила, что подавить новое ощущение она не в силах.

   На следующий день Женевьева объявила, что Алана достаточно поправилась, чтобы одеться и погулять по замку.

   — Где твоя одежда? — поинтересовалась она. Девушка вспыхнула.

   — Меррик сжег мою одежду, — призналась она, чувствуя себя в высшей степени неловко.

   У нее было странное чувство, что Женевьеве известно об их с Мерриком отношениях, хотя не было сказано ни слова.

   — Меррик дал мне поносить вашу одежду, но, боюсь, она изорвалась, когда… — девушка замолчала.

   Впрочем, можно было и не продолжать, и так все было ясно.

   — Ладно, это неважно. Я подберу тебе что-нибудь другое. У меня много одежды, некоторые платья я уже давно не ношу. Кое-что я уже отдала твоей сестре. Признаюсь, мне стало стыдно, когда она рассказала, что лишилась своих нарядов.

   — Сибил? — Алана удивленно вскинула глаза.

   — Да, Сибил. Меррик забрал ее из кухни, и теперь она прислуживает мне. — Женевьева улыбалась, как бы говоря: «Видишь? Мой брат умеет быть великодушным!»

   Алана сдержанно улыбнулась Женевьеве.

   — Спасибо, — прошептала она. — Обещаю, я найду возможность отблагодарить вас…

   Женевьева не позволила ей продолжать, взяв ее руки в свои.

   — Не надо больше слов, Алана. Ты спасла жизнь моему сыну, и я перед тобой в вечном долгу.

   Первое время Женевьева оставалась в замке. В тех редких случаях, когда она куда-то выходила, ее сопровождали либо Сибил, либо Алана. Никто не говорил ни слова, но при виде Аланы многие останавливались — и норманны, и саксы, — бросая взгляды, полные осуждения.

   Однажды ее охватило желание самой посмотреть на разрушения в часовне. Девушка прежде убедилась, что в часовне никого нет. Если бы тут оказался отец Эдгар, она не смогла бы ни собраться с духом, ни заговорить, ни хотя бы взглянуть на него. Она прошла в центр нефа.

   Медленно Алана обвела взглядом часовню. В душе разгорелось негодование. На том месте, где высокая статуя Христа протягивала руки к народу, остался лишь обломок. У статуи святой девы Марии не было головы. Алане стало дурно.

   Послышался шорох, и, обернувшись, девушка увидела, что позади нее стоит Сибил.

   — Сибил! Хвала Господу, это ты! — Алана обняла сестру. — Как я рада тебя видеть!

   Сибил слегка улыбнулась. Она окинула Алану взглядом.

   — А я тебя рада видеть, Алана! Алана улыбнулась.

   — Женевьева рассказала мне, что теперь ты прислуживаешь ей. Я так рада, что наконец-то тебе удалось выбраться из кухни.

   Сибил искривила полные губы:

   — Все равно я не могу смириться с положением служанки, сестра!

   Улыбка Аланы поблекла.

   — Но это не столь унизительно, как прислуживать норманнам, и уж, конечно, Женевьева обращается с тобой хорошо.

   Сибил пожала плечами:

   — Пожалуй, да.

   Алана нахмурилась. Она не могла представить себе, чтобы Женевьева кому-то могла показаться не такой добросердечной, заботливой, доброй и сострадательной женщиной, какой предстала перед ней.

   Сибил посматривала на сестру с любопытством.

   — Должна признаться, Алана, я удивлена, застав тебя здесь. Меньше всего ожидала я встретить тебя в часовне.

   Алана закусила губу.

   Я… я хотела посмотреть сама на часовню, — тихо проговорила она.

   Сибил взмахнула рукой.

   Меррик пришел в бешенство, увидев, во что превратилось убранство часовни. Видит Бог на небесах, стены дрожали от его ярости! Однако я уверила его, что ты никогда не сделала бы такого, и просила быть к тебе снисходительным. «Она уже достаточно наказана», — сказала ему я.

   Пальцы Аланы сжали ткань юбки. Ей вдруг захотелось оказаться в своей комнате. Но Сибил не замечала ее замешательства.

   О, Алана, если бы ты видела, что здесь творилось! Колонны были черны от сажи, повсюду грязь, отбросы, нечистоты… на полу… на стенах… Никогда в жизни не видела я такой мерзости! И где! В божьем доме!

   Алана живо представила все, что описывала Сибил, и тошнота подкатила к горлу. Какой безумец, удивлялась она, совершил такое злодеяние? И в самом деле, какая проклятая душа осмелилась бросить вызов божьему гневу?..

   Она покачала головой.

   — Не могу себе представить, кто мог бы сделать это.

   — И я тоже, — вздохнула Сибил. — Мне пора идти, сестра. Женевьева, должно быть, удивляется, куда я запропастилась, — она погладила Алану по плечу и ушла.

   Алана застыла на месте, как каменная, мысли метались в голове. Сибил сказала, Меррик пришел в ярость. В этом можно было не сомневаться. Она вздрогнула. Оставалось только догадываться, что произойдет, когда он вернется. Алана радовалась, что Меррик уехал и ей не пришлось с ним столкнуться — чего опасалась она всем сердцем, и сейчас больше, чем когда-либо раньше.

   Поверил ли он, что она способна на подобное святотатство? Сердце у нее обливалось кровью. Ведь никакая она не ведьма и почитает Господа, как все!

   И вдруг страх захлестнул ее… Спокойствие, царившее в церкви до сих пор, было нарушено.

   Появилось странное напряжение. Дрожь сотрясла се тело, пронзив самые глубины существа. Что-то надвигалось… что-то злое…

   Она развернулась и побежала, словно спасаясь от смерча. Остановилась Алана, лишь вбежав в спальню Меррика. Захлопнув за собой дверь, она прислонилась к ней, чтобы отдышаться.

   От дурного предчувствия холодок пробежал по спине.

   Кажется, и здесь она не одна!

   Девушка искала убежище, но перед нею оказался тот самый человек, которого она боялась больше всего на свете.

   Душа Аланы ушла в пятки. Меррик только что отстегнул свой меч и отложил в сторону. Хотя на нем не было боевых доспехов, исходившие от него сила и мощь были такими же все покоряющими, как всегда.

   Он смерил девушку взглядом с ног до головы.

   — Похоже, ты выздоровела, саксонка. Алана вспыхнула и опустила глаза.

   — Да, — прошептала она.

   Девушка чувствовала на себе его взгляд, но не могла собраться с духом, чтобы встретиться с ним глазами. Молчание казалось бесконечным.

   — Я стремился поскорее вернуться, саксонка. Однако почему-то мне кажется, ты не горишь желанием меня видеть.

   «Потому что так оно и есть», — чуть не выпалила Алана. Она судорожно проглотила слюну, отчаянно пытаясь собрать всю свою храбрость.

   Меррик нетерпеливо обратился к ней;

   — Ну же, саксонка! Разве ты не хочешь приветствовать своего лорда подобающим образом?

   Она скованно сделала реверанс и слегка поклонилась. Алана так дрожала, что боялась никогда не выпрямиться. Еле слышно она проговорила:

   — Я… я благодарю тебя… за то, что ты сдержал слово и позволил Сибил прислуживать твоей сестре, покинув кухню.

   Меррик долго молчал. Когда наконец он заговорил, Алана услышала совсем не то, что ожидала.

   — Где ты только что была, саксонка? Девушка упрямо вздернула подбородок. Лицо Меррика не было слишком суровым, хотя он и не улыбался. Лгать нельзя, поняла она, да Алана и не осмелилась бы солгать.

   Кончиком языка облизнула она пересохшие губы.

   — Я… я была в часовне.

   — В часовне? Но зачем?

   Взгляд Меррика казался несокрушимым, чего нельзя было сказать о ее храбрости.

   — Ч-чтобы увидеть зверское бесчинство, учиненное там. Я хотела знать… почему меня били плетью люди.

   Рыцарь поднял бровь.

   — Так-так… А ты не знала, что произошло в часовне?

   Его слова — всего лишь хитрость, поняла Алана.

   — Нет! — воскликнула она. — Я ничего не знала об этом, пока не вернулась в то утро…

   — Вернулась? Откуда?

   Алана, охваченная ужасом, смотрела на него. Он знал. Святое распятие, он все знал.

   Еще раз спрашиваю тебя, саксонка! Где ты была в то утро, если не в часовне?

   Лицо рыцаря казалось высеченным из камня, а голос — тверже камня: О, она скорее предпочтет быть снопа высеченной, чем терпеть его жалящий и беспощадный взгляд!

   Меррик ждал, она солжет. Каким-то образом она чувствовала это, но не собиралась оправдывать его ожидания.

   — Я ходила повидать Обри. Он стар, и некому о нем позаботиться…

   Меррик скрестил руки на груди, тон его голоса был таким же надменным, как и поза.

   — Почти каждый день я посылал к нему с едой кого-нибудь из моих людей, саксонка. Так что не смей обвинять меня в…

   — Я ни в чем тебя не обвиняю! Но мне хотелось убедиться, что Обри жив-здоров! Впрочем, я не думаю, что ты поймешь, как дорог мне старик!

   Хотя скулы Меррика напряглись, он больше не стал спорить.

   — И ты ничего не знаешь о том, что произошло в часовне?

   Алана покачала головой.

   — Поэтому я и пошла туда сегодня. Хотела все увидеть сама.

   Глаза Меррика сузились.

   — Тогда почему ты, вернувшись из часовни, выглядишь, как испуганный заяц? Там кто-нибудь был? Что ты видела? Кто так напугал тебя?

   Широко раскрыв глаза, Алана покачала головой:

   — Я… я вовсе не напугана. И там никого не было, кроме Сибил.

   — Тогда почему же ты бежала? Губы девушки приоткрылись.

   — Н-не знаю сама, — она не осмелилась рассказать о своих ощущениях: он мог бы подумать, что она и вправду ведьма.

   Губы рыцаря изогнулись в легкой улыбке. — Ты меня огорчаешь, саксонка, — прошептал он. — Я подумал, ты бежала оттого, что узнала о моем приезде и хочешь поскорее остаться со мной наедине.

   Щеки Аланы окрасились румянцем цвета пурпурного заката. Меррик подошел ближе и встал прямо перед ней — так близко, что она видела лишь широкую грудь рыцаря. Девушка молила Бога, чтобы Меррик не заметил ее замешательства.

   — Ты ошибся, норманн.

   Когда он склонил к ней голову, она оцепенела. Не прикасаясь к телу, Меррик завладел ее губами, но вскоре отстранился.

   — Ах, какой я забывчивый, саксонка! Ты считаешь меня отвратительным, так ведь? Заявляешь, что ненавидишь меня до глубины души! Но остается загадкой, почему стоит мне поцеловать тебя, как я чувствую, что тело твое тает, а сердце начинает бешено биться в груди.

   Отчаяние захлестнуло девушку:

   — Ты жесток, норманн! Ты не должен так поступать со мной! Не такая уж я дурочка, чтобы не понимать, что ты задумал! Это всего только способ наказать меня!

   Руки Меррика, волнующе теплые и сильные, опустились ей на плечи. И вдруг его предположение стало правдой: ее сердце отчаянно забилось.

   Алана вскричала слабо и тревожно:

   — О, нет!..

   Он крепко прижал ее к себе.

   — Да, саксонка, — его шепот оказался настолько пылким, насколько крик Аланы трепетным. — Да.

   Его губы прижались к ее губам в ненасытном поцелуе. Он, казалось, молил о чем-то. В мгновение ока платье Аланы упало у ног. Она стояла перед рыцарем в одной рубашке, такой мягкой и тонкой, что чувствовала себя обнаженной.

   Одним быстрым движением Меррик стянул через голову свою рубаху, но Алана от смущения едва заметила это. Она содрогнулась, лишь когда ее взор упал на широкую и мощную грудь рыцаря. И снова она почувствовала на своем теле его настойчивый взгляд, который ощущался столь же явственно, как прикосновение.

   Девушка обхватила себя руками, пытаясь скрыться от его взора. Она отвернулась, понимая, что Меррик может смотреть на нее, сколько угодно. Горячие слезы жгли ей глаза, ком стоял в горле. Он будет делать все, что хочет… чего бы ни захотел!

   — Посмотри на меня, саксонка!

   Алана отвела глаза и опустила голову.

   Меррик стиснул зубы. Плечи Аланы поникли. Она плачет, гневно заметил он, хотя девушка не издала ни единого звука.

   Воздух содрогнулся от громоподобных ругательств. Твердые пальцы ухватили подбородок Аланы. Она съежилась от страха и побелела, как снег. Глаза, огромные, страдальческие, умоляющие, были залиты слезами.

   В этот момент он возненавидел ее. Какое-то темное, неведомое, захватывающее чувство зарождалось в душе.

   — Во имя Христа, саксонка, я тебе не сделал ничего такого, чтобы так бояться меня и рыдать! Я причинил тебе боль? Обидел? Скажи!

   Алана покачала головой. Горло у нее непроизвольно сжималось, но она не могла ни сдвинуться с места, ни заговорить.

   — Я поселил тебя в доме, который несравненно лучше того, что был у вас с матерью при жизни отца, — сердито продолжал он. — Я вдоволь кормил тебя и просил собственную сестру ухаживать за тобой, как если бы она заботилась о родном сыне! Ты от меня не видела зла! Почему же тогда ты отвергаешь меня?

   Алана сжала руки в кулаки так, что ногти врезались в ладони. У нее было ужасное предчувствие, что слезы будут литься бесконечно и никогда не остановятся.

   Что-то дрогнуло в душе Меррика. Он приподнял ее лицо за подбородок.

   — Отвечай мне, саксонка! Почему ты отвергаешь меня?

   — Я… я не отвергаю тебя, — она судорожно всхлипнула, слова с трудом вырывались из груди.

   — Однако так оно и есть! Отвергаешь! Не словами или поступками, но рыданиями! — пальцем он отер слезу с ее щеки.

   Алана все так же стояла перед ним, дрожа, как в лихорадке, и было нечто такое в ее позе — ранимость, беззащитность, — что внезапно поразившая догадка мелькнула у него в голове.

   Он заставил ее взглянуть на него.

   — Много ли мужчин делило с тобой ложе, саксонка?

   Она ответила тихим прерывающимся голосом:

   — Никто, кроме тебя, не видел меня обнаженной. Никто, кроме тебя, не дотрагивался до меня. Ни с одним мужчиной я не делила ложе. Ни с одним… кроме тебя.

   — Ты со мной не делила ложе! По крайней мере, не в том смысле… — Меррик замолчал и впился в Алану настойчивым взглядом, словно желая проникнуть в глубину души девушки.

   Нет, подумал он, не может быть. Конечно, нет…

   — Раны Христовы! — напряженно произнес он. — Не хочешь же ты сказать, что девственница!

   Алана ничего не ответила.

   Руки Меррика скользнули по ее плечам.

   — Отвечай мне, саксонка. Это правда? — он слегка встряхнул ее. — Ты девственница?

   — Да, — ответила она робким голосом, сорвавшимся на рыдание. — Да! — повторила она и отвернулась.

   Ярость взметнулась в душе Меррика. Он не осмеливался и сейчас овладеть Аланой, чтобы не оказаться таким чудовищем, каким и представлялся ей. Он был разгневан и рассержен — не потому, конечно, что она оказалась девственницей, а потому, что дрожала от страха перед ним. Страх метался в ее глазах, и она не в силах была скрыть его. Она смотрела на него как на человека бесчестного, низкого и считала его всего лишь безжалостным зверем, который воспользуется ее телом, не проявив нежности, без всякого чувства, бездумно и расчетливо удовлетворив похоть. Как смела она о нем так думать!

   Меррик отпустил Алану и подобрал свою рубаху с пола. Когда он распрямился, его глаза сверкали.

   — Это ничего не меняет, — гневно заявил он. — Ничего, слышишь? Ты будешь моей… И это верно, как то, что Бринвальд стал моим владением навечно.

   Рыцарь развернулся и вышел из комнаты.

   Алана бессильно опустилась на пол и залилась слезами.

Глава 11

   День тянулся бесконечно, ночь проходила еще медленнее.

   Алана мечтала об уединении. Ей не хотелось видеть людей. Все они ее осуждали — и норманны и саксы.

   «Ты себя не обманешь, — нашептывал ей внутренний голос. — Это его ты не хочешь видеть — Меррика!»

   Часы проходили в жалком страхе, но ей хотелось задержать время. Алана не сомневалась, что ночь сулит что-то гораздо более страшное, чем день.

   Странно, но именно Женевьева пришла ей на помощь. Она настояла, чтобы Алана вышла к столу, и усадила ее между собой и Сибил. Меррик сидел у очага. Лишь раз Алана осмелилась бросить взгляд на рыцаря и больше не посмела, чувствуя, что его взгляд, обращенный на нее, жжет, как огонь.

   Она пила и ела, но не сознавала, что именно ест и пьет. Говорила Алана, когда к ней обращались, хотя в следующее мгновение уже едва могла вспомнить, какие слова срывались с губ. Грубый мужской смех раздавался и стихал в зале. Рядом сидела Женевьева, ласковая и очаровательная. Сибил улыбалась, болтала и вскидывала голову, будто и в самом деле все еще была владелицей замка.

   Через некоторое время Женевьева извинилась и поднялась. Слегка встревоженная, Алана смотрела, как она плавно скользит по покрытому ковром полу к скамье, где сидит ее брат, самоуверенно вытянув перед собой мускулистую ногу. Девушке не пришла в голову, слава Богу, нелепая мысль самой подойти к Меррику, и потому она не узнала, что за разговор происходил между братом и сестрой.

   Алана была бы потрясена, обнаружив, что Женевьева беседовала с Мерриком о ней.

   Привлекательная женщина грациозно пересекла зал и, опустившись на скамью рядом с братом, наклонилась к нему.

   Я думала, брат, ты так торопился вернуться в Бринвальд, потому что здесь твои новые земли и дом. Однако, кажется, я ошиблась и теперь ясно вижу это, наблюдая за тобой и саксонской девушкой по имени Алана. Ты не сводишь с нее глаз, а она отводит взор в сторону.

   Женевьева не сомневалась в правильности своих наблюдений. С того момента, как Алана вошла в зал, взгляд Меррика был прикован к ней. Ни на кого другого он не смотрел. Женевьева подумала, что, судя по всему, в постели Меррика не было другой женщины с того дня, как он овладел Бринвальдом.

   Ее брат слабо улыбнулся.

   — Хочу напомнить, что не я первый беру крестьянку в свою постель.

   Женевьева изучающе поглядывала на него. Несмотря на обстоятельства рождения Аланы, она не была какой-нибудь простолюдинкой! Быть может, Меррик еще не вполне осознал это, но со временем непременно поймет. Да, со временем…

   — Ах, — мягко заговорила Женевьева, — но ведь ты до сих пор еще не овладел ею, так ведь, брат?

   Меррик чуть, не поперхнулся глотком эля. Приглушенно выругавшись, он опустил кубок и устремил на сестру испепеляющий взор.

   — Ты вмешиваешься в дела, которые тебя не касаются, Женевьева!

   Она засмеялась:

   — Никогда не вмешиваюсь, брат.

   — Всегда вмешиваешься, сестра. Женевьева положила пальцы на его рукав.

   — Один небольшой совет, Меррик. Не отпугивай ее!

   Глаза Меррика разгорались все сильней.

   — Отпугивать? Да она от меня видела только ласку и заботу! А вот о ней едва ли я могу сказать то же самое!

   Взор Женевьевы омрачился.

   — Меррик, пожалуйста!.. Я не шучу. Если Алана — невинная девушка, ты должен проявить чуткость и…

   — Я сам знаю, что делать, сестра! И без твоих предупреждений обо всем давно догадался, уверяю тебя.

   Щеки Женевьевы вспыхнули. Многие годы ей поводилось выслушивать всякие россказни о его любовных похождениях.

   — В этом я не сомневаюсь, — она помолчала, прежде чем медленно проговорить: — Тем не менее прошу тебя не пренебрегать моим советом. Если она испугается в первый раз и ее худшие опасения подтвердятся, то будет бояться всю оставшуюся жизнь.

   Меррик не дал себе труда скрыть горечь, прозвучавшую в голосе:

   — Никто до сих пор на меня не жаловался, Женевьева!

   В ее ответном взгляде сквозило беспокойство:

   — Видимо, в твоей постели не бывало девственниц. Ты должен быть ласковым и нежным…

   Он нахмурился:

   — Ты переходишь всякие границы, Женевьева! Занимайся своими делами, а я займусь моими.

   Глаза у Женевьевы стали сердитыми, но голос остался мягким. Если брат дерзит, то и она ответит ему резкостью!

   — Я даю тебе совет не ради твоего или моего блага, Меррик, а ради Аланы, потому как, мне кажется, эта девушка заслуживает гораздо лучше го отношения к себе, нежели какая другая девица, готовая раздвинуть ноги для всех и каждого.

   Алана наблюдала за Мерриком и Женевьевой из другого конца комнаты. Сибил ушла с Раулем из зала несколько минут назад, оставив Алану одну, и теперь Меррик притягивал взгляд девушки помимо воли, хоть она и не хотела на него смотреть! Сердце у нее дрогнуло при воспоминании, что уже произошло между ними, и предположении, что еще произойдет. Алана понимала: этой ночью спасения не будет. Неудивительно, что она нервничала. Боже милостивый, как ей было страшно!

   Она не хотела, чтобы Меррик прикасался к ней и отдавал приказания. Однако, будет и то, и другое, как он однажды пообещал. Ее лорд и завоеватель!..

   А она… она его… служанка, которой он приказывает… вещь, которой владеет…

   Чувства Аланы были взбудоражены, но как ни досадовала она на Меррика, отрицать не могла, что никогда он не обвинял ее в колдовстве и не называл ведьмой, не осуждал и не презирал, как остальные. Сердился за строптивость, конечно, но не за ее странности! Сердце девушки сжалось. Почему только он был так сердит, когда уходил от нее? Даже воздух, казалось, от его ярости был наполнен громами и молниями.

   И сейчас снова Меррик с окаменевшим лицом пристально смотрит на нее своим обычным пронизывающим взглядом! Этот взгляд проникал в самое сердце Аланы, в потайные глубины души.

   Кто-то осторожно дотронулся до ее плеча. Алана удивленно вскинула глаза и увидела, что Женевьева садится рядом.

   Женщина слегка склонила голову:

   — Ты никогда не улыбаешься, Алана? Девушка ничего не могла с собой поделать. Ее взгляд так и остался устремленным на Меррика. Их глаза постоянно сталкивались: ее — потемневшие и неуверенные, его — жесткие, неумолимые. Женевьева коснулась руки Аланы:

   — А знаешь, он вовсе не людоед!

   Алана подумала о руках Меррика, ловких, сильных… Мысли унесли ее из зала. Она увидела эти руки на своем теле… увидела, как раздвигают они ей бедра…

   Девушка скомкала в руках подол юбки:

   — Быть может, вы видите в нем не то, что вижу я, — тихо проговорила Алана.

   Женевьева еле заметно улыбнулась:

   — Это верно, он нетерпелив с теми, кто ему перечит, но это свойственно всем мужчинам.

   Алана прикусила губу.

   — Он утверждает, что я испытываю его терпение больше, чем кто бы то ни было.

   Женевьева весело рассмеялась.

   — То же самое он говорит и мне! — она помолчала. — Но он не жестокий человек, Алана. В сражении рыцарь делает все, чтобы спасти свою жизнь и жизнь своих воинов, но после сражения Меррик разумно распоряжается властью и силой, и никогда не обрушится он на тех, кто его слабее.

   Алана порывисто возразила:

   — Из-за него погибли мой отец и все те, кто оказал ему сопротивление здесь, в Бринвальде.

   Улыбка Женевьевы померкла.

   — Это была битва, Алана, а не бойня! Если бы ты видела мужчин, женщин и детей, убитых беспричинно и безжалостно, то поняла бы разницу.

   Алана пристально взглянула на нее, уловив что-то необычное в голосе молодой дамы.

   — Что?.. — тихо спросила она. — Вы видели и такое?

   — Мой муж Филипп был убит как раз в бойне, — спокойно ответила Женевьева. — Мы жили в Марньере. Один граф, наш сосед, решил завладеть землями Филиппа. Обманом проник он в замок, а когда наступила ночь, его люди напали и перебили всех, кто находился в замке. Всех!

   Алана нахмурилась:

   — Но вас и Симона пощадили… Женевьева покачала головой:

   — Нет! Мы с Симоном в тот день гостили в замке моего отца в д'Авилле. Если бы мы оказались в ту ночь в Марньере, нас бы не пощадили, — она содрогнулась. — Никогда не забуду, как, вернувшись домой, я обнаружила ужасные последствия той резни. Никогда.

   Сердце Аланы потянулось к Женевьеве, такой молодой и красивой, но уже испытавшей тяжкие страдания.

   — А что случилось потом? — спросила она. Женевьева вздохнула.

   — Мой отец и братья не оставили, конечно, смерть Филиппа неотомщенной. Они вернули мне Марньер, — глаза Женевьевы стали задумчивыми и печальными, — но без Филиппа все там было по-другому. Я… я поняла, что не могу оставаться в Марньере. Сейчас мой брат Анри живет в том замке, сохраняя его для Симона. Когда Симон подрастет и сможет сам защищать свои земли и замок, Марньер будет принадлежать ему.

   И вдруг Алана поняла: Женевьева приехала в Бринвальд спастись от воспоминаний, все еще преследовавших ее. Девушка прониклась уверенностью, что до сих пор молодая вдова скорбит по своему погибшему супругу.

   Алана не знала, что сказать, сознавая, как глупо было бы произносить какие-либо слова утешения. Она мягко дотронулась до руки Женевьевы.

   — Мне… мне очень жаль, — тихо произнесла девушка. — Я не знала…

   Женевьева слабо улыбнулась.

   — Конечно же, не знала! Ты не могла знать.

   Вскоре молодая дама объявила о своем желании удалиться. Алана тоже поднялась. Сибил нигде не было видно, а оставаться в зале одной ей не хотелось.

   Издалека Меррик следил за Аланой мрачным взглядом. Он вспоминал, сколь долго держится от нее на расстоянии, не желая испытывать ни свой нрав, ни свое терпение. Из-за этой саксонки он чувствует себя зверем! Весьма досадным казалось ему и то, что ей удалось убедить себя, будто он настоящее исчадие ада.

   Меррик не хотел ехать ко двору по приказу Вильгельма, однако невозможно было пренебречь приглашением человека, который вскоре наверняка станет королем. И он поехал, но беспокоился об Алане днем и мечтал о ней темной ночью… Меррик едко обругал себя. Это ж надо быть таким глупцом!

   По правде говоря, он сам не понимал, чем привлекла его босоногая девчонка. То она казалась королевой, то в следующую минуту превращалась в обиженного ребенка. Но он сказал Женевьеве правду: об Алане он заботился, как ни о какой другой женщине. Меррик выжидал, решив дать ей время привыкнуть к нему, к его прикосновениям, дать время примириться с ним и тем, что неизбежно должно было произойти. Но сколько же можно ждать!..

   Он проводил Алану долгим взглядом. Она поднималась по лестнице следом за Женевьевой. Пальцы рыцаря сжали кубок с элем. Он все еще не мог прийти в себя: девчонка оказалась девственницей! Хотя, может быть, это и не так уж странно. Если жители деревни считали Алану ведьмой, то наверняка парни боялись дотрагиваться до нее, к тому же, возможно, Кервейн ясно дал всем понять, что она его дочь, и происхождение помогло ей остаться нетронутой.

   Только теперь Меррик в полной мере осознал значение своего удивительного открытия. Она девственница! Ни один мужчина не касался ее — кроме него! Горячая волна безраздельного обладания этой необыкновенной девушкой поднялась в душе и зажгла в крови огонь. Ему нравится, что она девственна, вдруг понял он. В самом деле, насмешливо подумал Меррик, мало что в этой девице не нравится ему… разве только ее острый язычок!

   Так что же делать? Ухаживать за крестьянкой? Его гордость была возмущена, но красота Аланы манила. Ждать и дальше? Но чего? Все его мужское естество воспротивилось. Если он станет выжидать, эта мегера по-прежнему будет избегать близости, постоянно бросая ему вызов!

   Вдруг он заметил сверкание желтых глаз под скамьей, на которой сидела Алана, — ее кот Седрик! Видит Бог, это проклятое животное мучит его не меньше своей хозяйки. Меррик вскочил на ноги. Но кот был настороже, он зашипел, выгнув костлявую спину, и отпрыгнул в сторону. Через мгновение Седрик скрылся.

   Мрачно нахмурившись, Меррик зашагал в свои покои. Он принял решение. Ждать нет смысла.

   Он овладеет ею… и немедленно.

   Алана расхаживала по комнате, от волнения не в силах усидеть на месте. О, как бы ей хотелось запереть дверь и не пустить Меррика в спальню, но она не осмеливалась. Увы, он пришел, и очень скоро. Еще до того, как скрипнула дверь, она почувствовала его приближение, о котором предупредило ее знакомое предчувствие.

   — Я рад, что ты еще не спишь, саксонка.

   Алана резко повернулась, она стояла у очага.

   В присутствии Меррика все в этой комнате становилось вдруг до смешного маленьким. Взгляд рыцаря был твердым и неколебимым, чего, увы, нельзя было сказать о ее самообладании. Никогда не чувствовала она себя такой беспомощной и беззащитной!

   — Подойди ко мне, саксонка!

   Алана не могла пошевелиться, ноги будто одеревенели. Ее глаза метнулись к кровати и снова остановились на его лице.

   Темная бровь приподнялась в молчаливом недоумении, но Алана так и не смогла сдвинуться с места. Она презирала себя за малодушие, из-за которого казалась даже самой себе глупой, слабой и трусливой.

   Алана попыталась сглотнуть ком, вставший в горле.

   — Я знаю, ты сердишься, — сказала она еле слышным голосом. — Не сомневаюсь, ты накажешь меня, и я готова принять наказание. Прошу только об одном. Мне все равно, что ты со мной сделаешь, но умоляю, не осуждай из-за меня Сибил, — она торопливо продолжала, пока хватало храбрости говорить. — Ведь ты не отправишь ее снова прислуживать твоим воинам только из-за того, что сердишься на меня, правда?

   Меррик слегка прищурил глаза:

   — В любом случае, мне следует тебе напомнить, что решать буду я, саксонка.

   Алана умоляюще смотрела на него.

   — Пожалуйста… пожалуйста, не надо…

   — Ты просишь о милости, саксонка? Если так, то, может быть, я могу попросить кое-что взамен?

   Во рту у нее стало сухо, ладони увлажнились.

   — И что же ты попросишь?

   Его взгляд упал и надолго задержался на губах девушки, вызвав ее смущение. Он улыбнулся.

   — А я думал, ты это знаешь, саксонка!

   Да, она знала. Дрожь внезапно пронзила все ее существо. Она оцепенела. Меррик оказался рядом с ней.

   — Так скажи, саксонка, обещаешь ли ты мне со своей стороны эту милость?

   Алана молчала, сжав руки у груди. Могла ли она согласиться? И как было отказаться?

   — Ну так что, саксонка? Получу я тебя… или ничего не получу?

   В голосе Аланы звучали нотки горечи:

   — Ты мой лорд и завоеватель. Разве есть у меня выбор?

   Меррик стиснул было зубы, но затем резко и коротко засмеялся:

   — Впрочем, можешь не отвечать. По твоим глазам вижу, ты все еще отказываешь мне. Но ты права в том, что я твой лорд и завоеватель, и ты в моей власти совершенно.

   От самонадеянности Меррика девушка вспылила:

   — Ты, норманн, варвар…

   Если бы я был варваром, то уже давно овладел бы тобой, саксонка. Я бы улегся поудобнее между твоих бедер и утолил бы свое желание…

   Горячие слезы закипели в глазах Аланы:

   — Что ты и собираешься сделать сейчас! — обвиняюще воскликнула она.

   Меррик еле слышно выругался. На этот раз ее слезы его не разжалобят! Однако он был тронут страхом девушки, который она не могла скрыть. Подбородок Алана задирала вверх, но костяшки сжатых пальцев побелели от напряжения.

   Она издала возглас то ли ярости, то ли мольбы:

   — Я… я хотела бы, чтобы ты остался в Лондоне и там удовлетворил свое желание с какой-нибудь женщиной.

   Меррик холодно улыбнулся.

   — Ах, — мягко произнес он, — с превеликим бы удовольствием! Но вся беда в том, что ты не выходила у меня из головы, саксонка! На самом деле, я ни с кем не был с того дня, как оказался в Бринвальде, и не хотел никакой другой женщины, кроме тебя, и я возьму тебя, но не силой и не угрозой.

   Алана задрожала. Он играл с ней, как охотник с добычей! Она отвернулась.

   — Иначе и быть не может! — в отчаянии вы рвалось у нее.

   Взгляд Меррика стал жестким.

   — О, ты ошибаешься, саксонка! Может. Видит Бог, может.

   Он сделал шаг к ней. На лице рыцаря отразилась непреклонная решимость, и панический страх охватил девушку. Колени у нее задрожали. Она понимала, что сопротивляться будет бесполезно.

   Но, как это ни было странно, руки Меррика оказались нежными. Его пальцы скользнули по водопаду волос и мягко обвили ее шею. Подведя большой палец под ее подбородок, он заставил Алану поднять голову.

   — Тебе нечего бояться, саксонка.

   — Я всего должна бояться! — воскликнула она, голос у нее дрожал.

   Меррик лишь покачал головой. Рука с буграми выпуклых мышц обвилась вокруг ее спины. Легким нажимом привлек он к себе неподатливую девушку. Алана глубоко вздохнула, и тогда его рот завладел ее губами.

   Она дрожала всем телом. Не было возможности избежать поцелуя. Не было возможности ускользнуть, но, как бы ни была она сердита и смущена, прикосновение его губ не показалось неприятным, как ей того ни хотелось бы. Он целовал бесконечно нежно, пока ее губы не разомкнулись, а голова не закружилась. Она уже не понимала, когда кончился один поцелуй и начался другой. Алана лишь смутно догадалась, что он расшнуровал ей платье и спустил его с плеч. Скоро и рубашка соскользнула к ногам. Руки рыцаря теснее сомкнулись вокруг тела девушки. Меррик поднял ее и отнес на постель.

   Глаза Аланы широко раскрылись. Меррик освободился от своей рубахи. Натолкнувшись взглядом на широкую грудь, поросшую волосами, она вдруг остро осознала, что Меррик — мужчина, сильный, властный… Алана быстро отвела глаза и повернулась к нему спиной, свернувшись клубком.

   Но Меррик не растянулся рядом, как она ожидала. Матрас прогнулся под его тяжестью, когда он рядом сел. В следующее мгновение он слегка тронул шрамы, оставшиеся на ее спине от ударов плети.

   — Еще болит, саксонка?

   — Нет уже, — она пыталась заставить свои губы перестать дрожать.

   — Скоро шрамы заживут, и следов совсем не останется. Я рад.

   Алана подавила всхлип.

   — А я… я хотела бы, чтобы шрамы остались!

   — Почему? — кончиками пальцев он провел по изгибу ее обнаженного плеча, руке и спине.

   Всем сердцем Алана желала, чтобы он прекратил ласки. Дрожь пробегала по коже.

   — Почему, спрашиваешь… Потому что тогда ты не стал бы… — она замолчала, не в силах закончить фразу.

   Его пальцы остановились.

   — …желать тебя?

   — Да! — слабо выкрикнула она.

   — О, но я все равно желал бы тебя, саксонка, и со шрамами на спине! — в его голосе слышалась насмешка, но прежде чем она успела ответить, он повернул ее к себе.

   Низко наклонившись, Меррик поцеловал… раз… другой… еще и еще… А потом он приподнялся, чтобы снять с себя оставшуюся одежду и предстать перед девушкой совершенно обнаженным.

   Алана беспомощно смотрела, не в состоянии отвести от Меррика глаз. Сердце затрепетало, когда она увидела его набухший и напряженный член, такой же грозный и смертоносный, как и клинок, которым он виртуозно владел на поле брани.

   Сдавленный крик вырвался из ее груди:

   — Святой Боже… Я видела раньше мужчин… Я и тебя видела, — выдохнула она. — … Только теперь у тебя…

   Меррик рассмеялся. Вот негодяй, он еще и смеется!

   Алана рванулась в порыве страха… или возмущения, она и сама не знала, что подталкивало ее, и ей не было до этого дела, но, увы, своей широкой грудью рыцарь откинул девушку обратно на подушки. Мысли Аланы заметались, взбудораженные потрясающим ощущением от прикосновения его нагого тела к ее обнаженной коже. Мускулистый живот Меррика прижался к ее мягкому животу. Она даже не осмелилась подумать, что происходит… В самом деле, не было места, где их тела не соприкасались бы.

   Алана зажмурилась от ужасного стыда в полном убеждении, что предстоит ей ужасная ночь.

   Меррик приподнялся на локтях и посмотрел на нее.

   Мягко отвел он золотистый завиток со щеки,

   — Ты боишься не меня, — тихо произнес он, — ты боишься неведомого.

   Глаза Аланы распахнулись, и она обнаружила, что Меррик смотрит на нее сверху вниз. Жестокая боль терзала ей душу.

   Неведомое? Нет, я знаю, что ты собираешься сделать, — она содрогнулась. — Я видела… одного из твоих воинов… и Хавизу. Она кричала и кричала, а он не отпускал ее. Он лежал на ней и… не останавливался. У нее шла кровь…

   Алана уперлась руками в его плечи. Меррик не отодвинулся.

   С тобой я подобным образом поступать не буду, — спокойно заверил он. — А ты и не так уж сильно настроена против меня, когда я целую тебя, саксонка.

   Нет, это не так. Ты, правда, вызываешь во мне какие-то странные чувства…

   Пылкость ее протеста чуть не заставила его рассмеяться.

   — Но ведь тебе нравится, когда я целую тебя, саксонка!

   Алана молчала, и он снова спросил:

   — Так ведь?

   — Это… это не имеет значения, — Алана покачала головой. — Когда ты будешь делать то, что собираешься… — она почувствовала, как вспыхнуло ее лицо, — ты причинишь мне боль. Я… я знаю, ты ненавидишь меня, норманн. Разумеется, ты… ты хочешь сделать мне больно.

   Глаза Меррика потемнели.

   — У меня нет к тебе ненависти, саксонка, и я не причиню тебе боли, если только ты не станешь отбиваться, — он пристально посмотрел на нее и медленно улыбнулся. — Конечно, — тихо сказал он, — уж кое-что я точно могу сделать, чтобы облегчить твою участь.

   Алана перевела дыхание.

   — Ты лжешь. Это всего лишь… обман!

   — Никакого обмана, саксонка. И я не лгу.

   — Тогда расскажи мне.

   Он ничего не ответил, но наклонил голову и поцеловал нежную вершину каждой груди. Сердце Аланы неистово забилось.

   — Нет, нет… расскажи мне, норманн! Что… именно?

   Он поднял голову и посмотрел на нее таинственно.

   Алана совершенно была не готова к последовавшей откровенности:

   — Я дотронусь до тебя… вот здесь… — прошептал он, — руками, саксонка… самыми кончиками пальцев. Губами и языком я стану пробовать на вкус твое тело, — его пальцы дотронулись до соска, и по телу Аланы пробежала волна возбуждения, — … и нот здесь, саксонка, — он смело положил руку на золотистые завитки между ног. — Я буду дотрагиваться до тебя и ласкать до тех пор, пока твое лоно не увлажнится и не будет готово меня принять. Я доставлю тебе наслаждение, саксонка, какого ты никогда не знала прежде.

   Уши Аланы горели, тело стало горячим. Сознание как бы помутилось. Нет, изумленно подумала она, конечно же, он этого не станет делать! Он просто посмеивается над ней!

   Темные гладкие плечи цвета обожженной меди нависали громадой. Меррик прижался губами к тому чувствительному месту, где изгиб шеи плавно переходит в линию плеч.

   — Я лучше покажу тебе все это, вместо того, чтобы рассказывать, саксонка.

   Если бы Алана могла, то соскочила бы с кровати.

   — Нет, — выдохнула она. — Ты не посмеешь!

   Но он посмел. В самом деле, он посмел…

   Сначала она напряженно лежала в его объятиях — так напряженно, что мускулы затвердевали. Но Меррика нелегко было обескуражить. Он только крепче сжал ее, целуя в губы, и Алана испытала трепет, который так старательно пыталась унять.

   Когда наконец Меррик поднял голову, она была скорее удивлена, чем испугана, но, слегка вздохнув, постаралась отвернуться. Он придержал ее за подбородок, и его рот стал приближаться к ее губам.

   Нет, — прошептал он, — не отворачивайся. Повернись ко мне, саксонка, повернись…

   Алана яростно замотала головой.

   Ну что ж, тогда будь завоеванной, — прошептал он и властно припал к ее губам.

   Но он не брал силой, нет — он соблазнял.

   Его руки были очень нежными. Они скользили по телу девушки, изучая формы, и все-это время губы не отрывались от губ. Поцелуй был глубоким, медлительным и волнующим, Не было ни нажима, ни давления, ни насилия в прикосновениях, хотя Алана понимала: он продолжает достигать своей цели, и очень скоро сражение оказалось проиграно. Не им, ею.

   Весь мир бешено завращался, губы Аланы робко разомкнулись, язык Меррика бесцеремонно вторгся в рот. Ладони девушки разжались и легли на его грудь, и поцелуй стал нежно-настойчивым. Одной загорелой рукой Меррик завладел мягкой грудью Аланы. Каким странным кажется тепло его руки, подумала она.

   Вскоре ее дыхание участилось. Пальцы мужчины скользили по холмам, увенчанным розовыми бутонами сосков. Девушка поразилась, почувствовав, как они затвердевают и напрягаются. Его пальцы снова и снова касались то одного, то другого соска, и она не могла не признаться самой себе, что находит удовольствие в этих прикосновениях.

   Губы Меррика медленно двинулись вниз по стройной шее. Сердце Аланы забилось еще сильнее. Она не могла отвести глаз от его темноволосой головы над ее белоснежными грудями, контраст был резким, волнующим.

   Затем он сделал нечто немыслимое; поцелуи переместились ниже. Она с удивлением наблюдала, как он целует грудь, которую только что ласкала рука. Время остановилось, язык вступил в игру, обжигая сосок. Когда рыцарь глубоко втянул в себя нежный бугорок, Алана не удержалась от тихого вскрика. Ее захватило половодье темных и запретных ощущений.

   Меррик скрыл испытанное им удовольствие. Он чувствовал, как тает сопротивление саксонки. Когда снова его рот вернулся к упоительным губам, они нежно слились с его губами. Сердце Аланы безудержно билось рядом с сердцем Меррика. Ладонью он провел по ее животу. Боже, кожа — как тонкий шелк! Он стиснул зубы, потому что его тело необычайно напряглось, и член готов был разорваться, стремясь глубоко и стремительно погрузиться в ее плоть.

   Он смело запустил пальцы в золотистую поросль между бедер девушки.

   Глаза Аланы широко раскрылись. Ноги сжались вокруг его руки. Ногти впились в стальные мускулы. Он знал: она потрясена.

   — Позволь мне, милая, — его голос звучал приглушенно, губы касались губ. — Я не собираюсь причинять тебе боль. Клянусь Христом…

   Поцелуем он подавил слабое возражение, а руками отвел все сомнения. С нежной настойчивостью Меррик раздвинул мягкую розовую плоть и совершил набег сладостной муки, лаская, возбуждая и гладя лоно Аланы, пока не почувствовал, как она задрожала. Ее дыхание стало лихорадочным, жар страсти увлажнил бисеринками пота кожу. Меррик сходил с ума от желания, кровь кипела у него в жилах. Он приподнялся. Под тяжестью его бедер ноги девушки раздвинулись. На этот раз он не остановится! О небо, юн просто не может остановиться…

   Алана уловила взгляд голубых глаз, в которых горел безумный огонь страсти, и почувствовала стальную силу его гордого меча, поднимающегося над ее телом. Конец меча вжимался в нее — в самую глубину плоти. Она задохнулась от ужаса, увидев, как он огромен, и не сомневаясь, что будет сейчас им разорвана на части.

   Одним обжигающим толчком он погрузился глубоко — о, как глубоко! — в шелковистые глубины ее плоти.

   Сдавленный крик прорезал тишину. Пальцы Аланы впились в крепкие плечи рыцаря, но не от страсти — от боли. Потрясенный взгляд схлестнулся со взглядом Меррика, как клинок с клинком, но остановить рыцаря уже ничто не могло, как ничто не могло остановить вторжение Вильгельма в Англию.

   Горячие слезы жгли Алане глаза.

   — Я больше не могу вытерпеть, — ее голос сорвался на рыдание. — Боже мой, я не могу…

   Теплые пальцы погладили ее щеку невыразимо нежным движением.

   — Спокойно, — прошептал он, — спокойно, милая…

   Пальцы скользнули по ее лицу, едва касаясь кожи, словно запоминая его очертания, Меррик смахнул слезу, поцеловав в висок. При этом он не двигался, давая Алане возможность привыкнуть к ощущению его огненной плоти, проникшей в ее лоно.

   Боль начала стихать, и снова губы сомкнулись в поцелуе, который становился все жарче. И тогда Меррик начал двигаться, сначала медленно, потом все быстрей и быстрей.

   Вновь и вновь огромное копье пронизывало ей тело. Уже спустя мгновение ей показалось, что такое совершенно невозможно, но… на самом деле пламя возбуждения охватило Алану, в то время как бедра Меррика поднимались и опускались в бешеном ритме. Она прижалась лицом к его шее, слепо цепляясь за плечи. И вдруг такое же безудержное безумие охватило и Алану. Добела раскаленные искры страсти собрались и взорвались в глубине. Она едва узнала свой голос в пронзительном крике, вырвавшемся из груди.

   Меррик сделал последний отчаянный рывок. Горячее семя устремилось в трепещущую плоть.

   Еще несколько минут они лежали неподвижно, оглушенные и задыхающиеся, затем он властно обвил рукой ее талию и снова притянул к себе.

   Огонь затухал. Была глубокая ночь. Алана смотрела в темноту. Жгучая боль терзала ей сердце.

   Зачем она молила о пощаде того, кто покорил ее сегодня — и как сладостно покорил! «К чему были все мольбы?» — горько размышляла Алана. Наглый завоеватель захватил сначала ее народ… а теперь и овладел ее телом! И как это ни грустно, овладеть ею ему не составило особого труда.

   Но больше она не будет для него такой легкой добычей!

Глава 12

   По своему обыкновению, Меррик на следующее утро проснулся рано. Слабый утренний свет просачивался сквозь ставни, заливая комнату бледным сиянием. Рыцарь не стал подниматься с постели, наслаждаясь нежной теплотой женщины, свернувшейся в клубочек за его спиной. Наконец он отодвинулся, стараясь не будить ту, что делила с ним ложе.

   Откинув меховое одеяло, он позволил своему взгляду беспрепятственно скользить по сладостно обнаженному телу, стройному, манящему, с безупречно-белоснежной кожей… Если бы Алана не спала, то наверняка воспротивилась бы столь бесцеремонному разглядыванию. Он осторожно отвел прядь белокурых волос с изящного плеча, удивившись мягкости шелковистого золота. Меррик представил себе, как касались бы эти золотистые пряди его живота, когда она склонялась бы все ниже…

   Он стиснул зубы, подавляя мощный прилив страсти. Возникшие в его воображении образы вызвали быстрый и весьма ощутимый эффект. Но даже испытывая непреодолимое желание опрокинуть ее на спину и погрузиться сильно и глубоко в жаркую лощину плоти, он не сделал этого. В самом деле, этой ночью он удовлетворил свое вожделение, как никогда раньше, хотя, отстраненно заметил Меррик, рвался он к наслаждению, словно юноша, заваливший свою первую девку.

   Должно быть, Алана в изнеможении. Несмотря на все старания, он не смог сдерживаться, как хотел, на протяжении всей ночи. От нахлынувших воспоминаний кровь еще сильнее прилила к чреслам. Нет, он, лишив ее девственности, не смог позволить Алане заснуть и еще дважды овладевал ею. Даже стараясь умерить страсть и ласкать саксонку с пылкой медлительностью, он сгорал от желания, а она была такой сладостной и так невероятно тесно смыкалась ее плоть вокруг его набухшей плоти, что в последний раз…

   Ах, в последний раз!.. Чувство самодовольного удовлетворения охватило Меррика. Он провел пальцем по изящно очерченному подбородку саксонки. Во сне она прижалась к нему. Можно не сомневаться, — упрямая девчонка, бодрствуя, никогда не позволила бы себе прижаться. Но в последний раз он доставил ей такое особенное наслаждение, что она прижалась к нему, забыв обо всем на свете…

   Меррик прикоснулся губами к круглому теплому плечу, а когда поднял голову, то увидел, что Алана проснулась и смотрит ему прямо в глаза.

   Какой желанной показалась она ему в это утро! Но рыцарь постарался позабыть о желании, заметив враждебный взгляд саксонки. Однако, увидев Алану без всякой одежды, он кое о чем вспомнил…

   По правде говоря, Алана удивилась, что Меррик оставил ее в покое. О, как боялась она наступления нового дня, задаваясь вопросом, сможет ли смотреть на Меррика, не вспоминая все, что он проделывал ночью, — псе, что она позволила ему проделывать!

   Алана наблюдала за Мерриком. Он встал и потянулся, беззастенчиво явив ее взгляду свое сильное тело с бесстыдно возбужденным членом. Сердце у нее отчаянно забилось, щеки залил румянец.

   Алана молча вознесла благодарственную молитву, когда он стал одеваться, но слегка удивилась, увидев, что он направился к сундукам.

   — Раз у тебя, к сожалению, нет нарядов, саксонка, то я привез тебе из Лондона… — он начал выгружать на постель один за другим отрезы восхитительных тканей. — И еще вот это, — на гору тканей лег тяжелый шерстяной плащ.

   Алана медленно поднялась, прижимая к груди отрезы. В изумлении смотрела она на Меррика. Рука невольно потянулась к плащу. Да плащ же подбит мехом!

   — Ну, саксонка! — Меррик пристально посмотрел на нее. — Заслуживают ли мои старания хоть одного слова твоей благодарности? Или вместо благодарности ты посмеешься над моей щедростью?

   Алана вспыхнула, потому что такую насмешку нельзя было оставить без ответа. Она прикусила губу, раздумывая, как высказать, что лежит у нее на сердце, и при этом не обидеть рыцаря.

   — Я… я благодарна, — сказала она наконец. — Я и мечтать не могла, что когда-нибудь буду обладать таким великолепием, — она погладила мех плаща и заставила себя посмотреть Меррику прямо в лицо, — но я хочу попросить тебя кое о чем, и это я предпочла бы всем самым прекрасным вещам на свете.

   Рыцарь настороженно смотрел на нее. Он сложил руки на своей широкой груди, негодуя и удивляясь, ради чего она могла бы отвергнуть его подарки.

   — Что же это, саксонка?

   Он рассердился. Алана поняла это по тому, как напряженно прозвучал его голос, но слишком поздно было отступать.

   Я прошу разрешения навещать Обри.

   Последовавшее молчание, казалось, длилось вечно. Алана отважилась взглянуть на Меррика — но только для того, чтобы сразу же пожалеть об этом. Его лицо застыло в гневе, глаза метали молнии.

   — Ты с ума сошла, если думаешь, что я соглашусь! — заявил он.

   Обри же старик! Я хочу быть уверенной, что с ним все в порядке!..

   — Я уже говорил тебе, саксонка, о нем заботятся. Поверь мне на слово!

   Алана возмущенно воскликнула:

   — А если не поверю?

   — Поверишь, — рыцарь принужденно улыбнулся, глаза, холодные, как зимнее море, застыли, остановившись на ней. — А теперь, саксонка, пожелай мне божьего благоволения, чтобы я мог встретить новый день в хорошем расположении духа.

   Он подошел к кровати и наклонился, но Алана увернулась от поцелуя, который он намеревался запечатлеть на ее устах.

   Меррик выпрямился.

   — А! Мне следовало бы догадаться: ты из тех женщин, которые норовят запретить себя касаться, чтобы выторговать желаемое. Но это не охладит мой пыл, саксонка!

   Холодный взгляд Аланы встретился с его ледяным взором.

   — Конечно, я из таких женщин, — сурово подтвердила она. — Однако, по твоему мнению, мое тело не принадлежит мне!

   — Ты способная ученица, — его губы изогнулись в насмешливой улыбке. — Это мне нравится. Очень нравится, — он повернулся и вышел из комнаты.

   Алана сжала руки так, что ногти впились в ладони. Лишь огромным усилием воли она удержалась от гнева и горьких слез. О, как она ненавидит этого норманна! Хотя, по правде говоря, неудивительно, что он так доволен ею… и самим собой! Ох, если бы только она не была такой слабой… и такой глупой! Тут он был прав; она боялась неведомого, и из ее слабости извлек он свою победу, получив все, что хотел. И она позволила ему это сделать!

   Яростная решимость зарождалась в сердце. Больше этого не повторится, поклялась она. Никогда больше не разделит она с ним блаженство. Один раз она сдалась — всего один раз! — но никогда больше норманн не одержит над ней такой легкой победы! Раздался стук в дверь.

   — Господин приказал нам принести вам горячую воду, — послышался голос служанки. — Он велел поторопиться, чтобы вода не остыла.

   Алана хотела было отказаться: ей не нравилось подчиняться указаниям повелителя! Но в конце концов она решила не отказываться и несколько минут спустя порадовалась, что согласилась. Горячая ванна доставила ей радость.

   Она как раз закончила одеваться, как дверь распахнулась, Алана обернулась с дрогнувшим сердцем, подумав, что, конечно же, это Меррик. Кто еще мог войти без стука? Но это была Сибил. Она влетела в спальню Меррика, как в свою собственную.

   — Алана, я пришла за иголками, которые ты брала у Женевьевы, — Сибил резко остановилась, заметив гору тканей, все еще лежавших на постели.

   Она поджала губы и сразу же стала похожа на Ровену, свою мать. Без лишних слов Сибил протянула руку к груде отрезов и обернулась к Алане.

   — Что это? — поинтересовалась она.

   Алана прикусила губу. Как ответить, чтобы Сибил не рассердилась и не позавидовала? Но ничего не оставалось, как только сказать правду.

   — Меррик привез отрезы из Лондона, — прошептала она.

   — Для тебя, Алана? — сварливо произнесла Сибил.

   Алана, помолчав, непринужденно ответила:

   — О, я уверена, для нас обеих! На самом деле я просто не знаю, что делать с таким количеством отрезов! — она улыбнулась. — Отец всегда говорил, что, в отличие от меня, ты искусная швея. Так что, пожалуйста, Сибил, возьми, какие захочешь.

   Глаза Сибил блеснули.

   Благодарю, Алана. Я так и сделаю, — она вытянула из кучи четыре отреза, и среди них один ярко-голубого цвета, который так нравился Алане…

   «Зависть — проклятие дьявола, мать всегда так говорила!» — поругала себя Алана.

   В следующее мгновение Сибил выскочила из комнаты с полной охапкой выбранных ею тканей. Не успела она уйти, как на пороге появилась Женевьева, на лице ее застыло странное выражение.

   — Алана, — сказала она, — мне кажется, Меррик все эти ткани привез для тебя.

   Алана удивилась. Она не подумала, что Женевьева может оказаться поблизости, но похоже, сестра Меррика слышала их с Сибил разговор. Алана покачала головой и тихо проговорила:

   — Я знаю. Но ведь Сибил нужно новое платье не меньше, чем мне, — она помолчала. — Сибил потеряла гораздо больше, когда пришли норманны: все свое имущество, и мать, и отца. Ей было нелегко в одно мгновение превратиться в служанку, тогда как всю жизнь она была леди. И я не стану лишать сестру каких-то небольших радостей.

   Неловкая тишина повисла в воздухе. Алане показалось, что Женевьева недовольна ее ответом, но в конце концов женщина улыбнулась:

   — Алана, это большая редкость — встретить такого доброго человека, как ты!

   Алана вспыхнула, но ничего не сказала. Женевьева посматривала на нее испытующе. Стыд захлестнул Алану, как только она поняла: Женевьева прекрасно понимает, что произошло ночью между ней и Мерриком.

   Но Женевьева не стала говорить об этом, а, склонив голову к плечу, поинтересовалась:

   Я зашла спросить, не хочешь ли ты поехать со мной в одну деревню к югу от замка. День выдался теплый и ясный, хотя стоит зима, а одна из служанок сказала, что в Фенгейте хороший рынок. Мне бы хотелось развлечь себя покупками. Что ты скажешь?

   Алана была уверена, что Меррик не одобрит затею сестры, и только потому ответила согласием. И в самом деле, стоило им с Женевьевой выйти во двор, как они столкнулись с явным неодобрением лорда Бринвальда. Меррик давал указания норманнским воинам и пленным саксам насчет строительства ограждения. Он сразу же повернулся к появившимся во дворе женщинам. Алана оцепенела, когда он немедля направился к ним. Он обратился к своей сестре: — Тебе нужна моя помощь, Женевьева?

   — Нет, — нежно улыбнулась ему сестра. — Но раз уж ты здесь, не мог бы ты приказать заложить для нас повозку? Мы с Аланой решили съездить на деревенский рынок в Фенгейт.

   Меррик нахмурился:

   — Мне некогда сопровождать вас…

   — А мы и не собирались мешать тебе, — быстро ответила Женевьева. — Ты мог бы послать с нами кого-нибудь из саксов: человека, которому можно доверять и кто был бы способен защитить нас в случае необходимости и в то же время знал бы здешние места.

   Алана едва сдержала возглас удивления, когда молодая дама указала на Радберна.

   — Вот этого человека, — заявила она совершен но невозмутимо. — Он достоин доверия, Алана?

   Алана вздернула подбородок. Хоть раз доведется ей испытать чувство упрямого удовлетворения, потому как сейчас Меррик потерпит поражение.

   Это очень надежный человек, — выразительно заявила она, хорошо зная, каким дьявольски мрачным станет лицо Меррика, когда он услышит ее ответ.

   Меррик сделал Радберну знак приблизиться.

   — Я не разделяю уверенности моей сестры, — напряженно произнес он, — но позволю ей поступить, как заблагорассудилось госпоже. Отвезешь дам на рынок в Фенгейт и все время неотлучно будешь при них. Однако хочу предупредить: если хочешь заслужить мое доверие, ты должен доказать свою преданность. Так что на твоем месте я бы не пытался бежать и постарался, чтобы ничего дурного не случилось.

   Алана затаила дыхание, так как вдруг необычайное напряжение повисло в воздухе. Лицо Радберна стало таким же разъяренным, как и у Меррика, и на одно леденящее душу мгновение ей показалось, что сакс сейчас обрушится на норманна. Но Радберн всего лишь склонил голову, и его губы слегка искривились, когда он произносил:

   — Как вам угодно, милорд.

   Меррик, бросив на него долгий взгляд, отошел.

   Спустя некоторое время они усаживались в повозку. Радберн взял в руки вожжи. Женевьева расположилась между ним и Аланой. Когда Бринвальд уже оставался позади, Алана почувствовала странное покалывание кожи на затылке. Помимо своей воли повернула она голову, оглянувшись через плечо.

   Меррик стоял у въезда в замок и смотрел им вслед. Даже на расстоянии остро ощущалось его раздражение. На кого оно было направлено: на нее ли, Женевьеву или Радберна — она не знала, скорее всего, на них всех вместе.

   Повозка катилась по неровной дороге, Женевьева непринужденно болтала, задавая вопросы и Алане, и Радберну и упоминая вскользь свою семью. Сначала Радберн отвечал нехотя и натянуто. Алана понимала, что он не доверяет вдове норманна. Но Женевьева разговаривала с ним вовсе не как с рабом или слугой. По манерам и речи Радберна она поняла, что он не виллан, несмотря на изорванную и грязную одежду. Женевьева беседовала с ним как с равным, и Алана восхищалась этой женщиной еще больше. Обаяние и чистосердечность Женевьевы заставили Радберна смягчиться.

   Незаметно исчезли и все тревоги Аланы, по крайней мере на некоторое время. Несмотря на то, что воздух был холодным и влажным, солнце светило ярко, а небо было ясным, как в теплый весенний день.

   В Фенгейте они бродили по узким извилистым улочкам, внимательно рассматривая выставленные на продажу товары. Радберн неотступно следовал за ними. Женевьева морщила нос, когда они проходили мимо загона с коровами. Алана же только смеялась.

   После полудня они проголодались. По настоянию Женевьевы все трое разделили между собой каравай свежеиспеченного хлеба и кольцо горячей и ароматной колбасы. Некоторое время спустя Алана стояла позади Женевьевы, спорившей с торговцем о цене изящно вышитой, белой с золотом, головной повязки. Наконец Женевьева, улыбаясь, повернулась к Алане, радуясь, что отстояла свою цену.

   — О, Алана, не правда ли, очень красивая вещь? Она напоминает мне ту повязку, что была у меня в девические годы…

   Закончить фразу Женевьева не успела. Грязная рука схватила ее за руку выше локтя и резко развернула. Алана выпрямилась, но и ее постигла та же участь — твердая мужская рука толкнула так, что она чуть не упала на Женевьеву. Раздался гортанный смех:

   — Что одна, что другая, обе аппетитные курочки, а, Этьен?

   Алана похолодела. Этьен! Норманны, в ужасе поняла она. Теперь уже трое здоровенных дюжих парней окружали их. От них разило потом и элем. Алана лихорадочно огляделась. Боже милостивый, где же Радберн? Не мог же он их бросить! Мелькнула мысль, что, вероятно, Меррик был прав в своих подозрениях, и Радберн воспользовался удобным случаем и бежал…

   — Жаль, нет еще одной, — самый громадный из троицы ухмыльнулся, обнажив в улыбке гнилые зубы. — Но неважно! — он показал на Женевьеву.

   — Я займусь этой девкой, а потом вы можете взять ее по очереди, пока я буду развлекаться с другой, — он осклабился, поглядывая на Алану, которая заметно побледнела.

   Лицо Женевьевы тоже стало мертвенно бледным.

   — Оставьте нас в покое, — приказала она, безуспешно пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Иначе пожалеете! Потому как мой брат Меррик…

   — О чем я жалею, — перебил ее другой, — так — это, что мы не заметили вас раньше. Давайте-ка не будем больше терять зря времени, а…

   Продолжить он не успел. Темной массой кто-то метнулся из-за их спин, сбив с ног того норманна, что стоял ближе к Женевьеве. Она вскрикнула и уцепилась за Алану, оттаскивая ее в сторону. Только тогда Алана узнала Радберна в их заступнике.

   Она пронзительно закричала.

   — О, Господи! Он не вооружен! А их трое!

   Двое других норманнов надвигались на Радберна. Они усмехались, словно радуясь возможности убить еще одного сакса. Послышался звук меча, извлекаемого из ножен одного воина, а второй вытащил из-за пояса зловеще блеснувший кинжал.

   Хотя движения норманнов были медлительными из-за обильного количества выпитого спиртного, все равно они представляли для невооруженного человека смертельную опасность. Медленно начали головорезы кружить вокруг Радберна. Обе женщины вскрикнули, когда Радберн отпрыгнул в сторону, чтобы уклониться от кинжала, но невредимым ему ускользнуть не удалось: клинок прорезал рубаху. Сердце Аланы сжалось, когда сквозь ткань просочилась тонкая струйка крови.

   Но Радберна не так-то просто было сломить. Стремительный взмах ноги — и меч упал на землю. Радберн выбросил вперед кулак, и тяжелый удар обрушился на челюсть норманна. Если бы обстоятельства не были столь ужасны, Алана рассмеялась бы, увидев ошарашенное выражение лица норманна, тяжело осевшего на землю.

   Но тот момент, когда Радберн отвернулся от оставшегося стоять норманна, дорого ему стоил. Алана пронзительно закричала, когда дюжий норманн вонзил кинжал в спину сакса, выгнувшегося от боли. Но Радберн быстро оправился, и заехал в живот нападавшего. Тот согнулся пополам, затем выпрямился в бешеном рывке.

   Оба покатились по земле в яростной схватке. Кто-то вскрикнул: то ли Алана, то ли Женевьева, но от ужаса сжалось горло у обеих, когда лезвие кинжала опустилось… раз… другой… третий…

   Норманн свалился замертво, и все стихло.

   Колени у Аланы подгибались. Рядом всхлипывала Женевьева. Сквозь застилавшую глаза пелену Алана увидела, как Радберн встал, шатаясь, и направился к ним. Она обняла Женевьеву и рванулась к Радберну, но ему удалось сделать всего лишь один шаг.

   Он был жив… но очень близок к смерти.


   Как только они въехали во двор замка, Женевьева хлопнула в ладоши:

   — Эй, вы там! Ты и ты! Отнесите этого человека в комнату рядом с моей… не так! Осторожнее! Он ранен. Смотри, парень, потише, а то он истечет кровью!

   Радберна, потерявшего сознание, унесли. В комнате наверху, пока Алана бегала за травами и снадобьями матери, Женевьева сняла с пострадавшего окровавленную рубаху. Осмотрев раны Радберна, обе женщины судорожно вздохнули. Кроме глубокого разреза у лопатки, страшная рана была и на другом плече, и на боку зияла еще одна…

   Алана быстро сделала снадобье, чтобы раненый заснул, так как две из трех ран были очень глубокими, и нужно было их сшивать. Она содрогнулась. Много раз ей доводилось видеть, как делала это мать, но самой ни разу не приходилось сшивать раны.

   Она старалась закончить все как можно скорее. Капельки пота выступили на лбу. Сделав последний стежок, Алана перепела дух.

   Женевьева взглянула на ровный ряд стежков.

   — Отличная работа, — похвалила она.

   Алана смочила салфетку в чистой воде и отерла лицо Радберна. Нахмурившись, приложила она тыльную сторону ладони к его лбу.

   — Жара нет, но он бледен, как полотно, — сказала она, покачивая головой и закусив губу.

   Теперь, когда самое трудное было позади, весь ужас того, что чуть было не произошло, и того, что произошло, обрушился на нее сокрушительным ударом.

   — Это я во всем виновата! Я… я сказала, что Радберн — очень надежный человек, потому что знала: Меррику не хотелось бы, чтобы он сопровождал нас, — от страха у Аланы сжалось сердце. — Господи, а вдруг он умрет? — голова у нее закружилась.

   Женевьева подтолкнула поближе стул, нажала ей на плечо и заставила сесть.

   — Алана, мои познания в искусстве врачевания не так обширны, как твои, но посмотри: ему уже сейчас лучше!

   Алана опустила взгляд. Радберн лежал спокойно, тихо — так тихо, словно… «Нет, — подумала она, — о, нет! Нельзя даже думать о смерти».

   — Теперь нужно старательно ухаживать за ним, — тихо произнесла она, — особенно в первые дни. Он должен как можно больше спать, а раны следует перевязывать чистой тканью и менять по вязку по крайней мере раз в день.

   — Он не умрет, — уверенно произнесла Женевьева. — Ты сумеешь его выходить.

   Алана склонила к плечу голову.

   — Вы мне доверяете, — медленно проговорила она. — Почему? Другие относятся ко мне с недоверием, даже те, кто принадлежит к моему народу…

   Ни одна из женщин не заметила Меррика, притаившегося у двери. Странное чувство бушевало в его душе, и он не мог совладать с ним. Конечно, Меррик не завидовал Радберну. У каждого рано или поздно появляется шанс испытать судьбу. Раны Радберна были серьезны, но в том, что великан-сакс выживет, Меррик не сомневался. Сам он не раз бывал ранен, и гораздо сильнее, однако же выкарабкивался. Могущественный лорд Бринвальда досадовал на то… что внимание Аланы было поглощено Радберном в гораздо большей степени, чем повелителем, овладевшим ею прошлой ночью.

   Меррик был чрезвычайно зол на самого себя… и на Алану.

   В глубине души Меррик был собой недоволен: такая мелочность прежде ему не была свойственна. Он нахмурился при мысли, что ревнует. Но трудно было отрицать очевидное. Меррик испытывал сердечную муку, видя Алану рядом с этим человеком: ее маленькую белую ручку на его лбу, озабоченное и опечаленное выражение лица… Она никогда не бывала такой с ним! По правде говоря, мрачно признал Меррик, этого и не могло случиться! Ведь Алана презирала его, как никого другого.

   Он подошел к сидевшим у постели женщинам. Стоя рядом с Аланой, Меррик глянул на Радберна с бесстрастным выражением лица.

   — Он останется в живых?

   От его взгляда не ускользнуло, что плечи Аланы как бы одеревенели, стоило ему войти в комнату. Ответила Женевьева;

   — Похоже, что так, хвала Всевышнему! Сейчас он спокойно спит благодаря снадобью, приготовленному Аланой.

   — Значит, ее присутствие у постели больного вовсе не обязательно, — Меррик направился к двери. — Пошли, саксонка!

   Алана съежилась. Она продолжала омывать лицо Радберна, словно не слышала ни одного слова, сказанного лордом.

   — Саксонка!

   Алана не ответила. Лицо у нее было взволнованным, и на нем отчетливо отражалось нежелание повиноваться, в то время как черты Меррика оставались бесстрастными.

   Женевьева украдкой глянула на брата, и одного взгляда на его окаменевшие скулы оказалось достаточно, чтобы она успокаивающим жестом положила руку на плечо Аланы.

   — Все в порядке! Я останусь с Радберном на ночь. Если потребуется помощь, я пошлю за тобой, обещаю.

   Алана и бровью не повела.

   — Нет нужды так вам беспокоиться, Женевьева. Я останусь.

   — Саксонка, сколько нужно повторять? Идем! Женевьева пришла в отчаяние. Она низко наклонилась к Алане.

   — Прошу тебя, Алана, иди! — прошептала она. — Мой брат многое может стерпеть от меня, но даже я не осмелилась бы ему сейчас перечить.

   Алана сжала губы и нехотя кивнула. Она уважит просьбу Женевьевы, но что касается Меррика, гори он на костре, ей до этого дела нет.

   Вздернув подбородок, она встала и проследовала мимо лорда, не удостоив его ни взглядом, ни словом.

   Меррик не отставал от нее ни на шаг, когда они шли по коридору. Как только дверь комнаты захлопнулась, Алана резко повернулась к нему и дала волю своему гневу.

   — Ты совсем лишен сострадания? В тебе нет ни капли ни доброты, ни Милосердия?

   Глаза Меррика сверкнули.

   — На твоем месте, саксонка, я бы поостерегся. Сегодня вечером настроение у меня не самое хорошее.

   Алана бросила на него испепеляющий взгляд.

   — И у меня тоже, норманн!

   Не обращая на нее внимания, Меррик отстегнул меч и снял рубаху. При виде широкой, поросшей волосами груди Алана почувствовала, как сжалось у нее сердце в предчувствии опасности. Голый по пояс, Меррик казался более грозным, чем когда-либо. Ее взгляд метнулся от его обнаженного торса к постели и обратно.

   Коварная улыбка заблуждала на губах рыцаря.

   Алана сжала руки в кулаки, ногти вонзились в ладони. Боль придала ей храбрости, и она заговорила:

   — О, сколь же эгоистичен ты! Человек лежит раненый, а ты думаешь только о своих удовольствиях!

   — А ты дурочка, если мечтаешь усовестить меня, саксонка! Если бы ты не вела себя со мной так вызывающе, я, быть может, и оставил бы тебя в покое, но не сейчас! Ты сама но #сем виновата. И я хотел бы знать, саксонка… ты ляжешь со мной по своей воле… или…

   Глаза Аланы гневно сверкнули.

   — Никогда! — твердо заявила она. — Никогда я не лягу с тобой по своей воле.

   В мгновение ока он оказался перед нею. Улыбка исчезла с его лица.

   — Ну что ж, жаль, — сурово произнес Меррик, — потому что все-таки тебе придется разделить со мной ложе!

   В его глазах она прочла свой приговор. Лорд-завоеватель сорвал с нее одежду. Задыхаясь, Алана не сопротивлялась, мысли путались. Не успела она протестующе вскрикнуть, как он уже нес ее на постель.

   Поцелуй был властным и требовательным, им Меррик как бы скреплял свое право обладания ею. Язык снова и снова проникал в рот, в то время как тяжелое и сильное тело вжималось в нее.

   Панический страх, какого Алана никогда прежде не знала, разрастался в ее душе неудержимо. Наконец ей удалось высвободить свой рот. Невыразимо разъяренная, она утратила всякую осторожность и способность здраво мыслить.

   — Нет, — выкрикнула она. — Нет! Я не позволю! Ненавижу тебя, слышишь? Я тебя ненавижу!

   Меррик выругался. Она просто создана для мужских рук — его рук! Она самим Господом Богом предназначена для любовных утех и наслаждения — его наслаждения!

   Взгляды скрестились — горящих зеленых глаз и холодно-голубых.

   — Значит, вот как, саксонка! — гневно проговорил он. — Ладно, черт тебя побери, саксонка! Ты заставляешь меня брать силой то, что может быть получено иначе. Ты сама искушаешь меня применить силу! Искушаешь до умопомрачения! Однако же сегодня я найду больше радости в кубке эля, чем в обладании тобою.

   Меррик поднялся и глянул на Алану. Словно окаменевшая, она лежала неподвижно, со сжатыми губами.

   — Не забывай, саксонка, в следующий раз удача отвернется от тебя. Ты будешь мне служить. По-всякому. Твоя обязанность — доставлять мне усладу, не гнев! Не забывай об этом!

   Меррик ринулся прочь из спальни.

Глава 13

   На следующий день состояние Радберна не улучшилось, но и не ухудшилось. Признаков жара тоже не было. Алана осторожно расценила это хорошим признаком, хотя предупредила Женевьеву, что слишком рано предсказывать исход событий.

   Утром она показывала Женевьеве, как мать учила ее очищать рану и накладывать целебную мазь. Этим они и занимались, когда Женевьева вскользь спросила, как обошелся с ней Меррик накануне.

   Алана заколебалась.

   — Он был рассержен, — произнесла она, явно чувствуя себя неловко. — Где спал… я не знаю.

   Слабая улыбка заиграла на губах Женевьевы.

   — Он ревнует, Алана! Клянусь Богом, ревнует! Алана не поняла, чему так обрадовалась Женевьева. Она промолчала, но засомневалась, что все дело в ревности. Разумеется, горько решила Алана, Меррик считает ее своей собственностью — добычей! — и только поэтому так разгневался.

   Некоторое время спустя Алана глянула на Радберна и Женевьеву. Радберн спал, и Женевьева тоже заснула. Сидя на стуле рядом с кроватью, она склонила голову в позе, которая показалась Алане очень неудобной.

   Саксонка мягко потрясла ее за плечо. Женевьева сонно заморгала. Алана покачала головой:

   — Вы не спали всю ночь, так ведь? Женевьева лишь слабо улыбнулась в ответ. Алана указала на дверь:

   — Идите в свою комнату и отдохните, — твердо сказала она. — Я останусь с Радберном до вашего возвращения.

   Женевьева встала и порывисто обняла Алану за плечи:

   — У тебя сердце ангела!

   Женевьева ушла. Алана села на стул у изголовья кровати Радберна, но неизбежно мысли ее вернулись к Меррику… Она не видела его с тех пор, как за ним захлопнулась дверь вчера вечером. А что, если он застанет ее здесь? Не успела она об этом подумать, как в дверном проеме показался Меррик — такой высокий, что его темноволосая голова почти касалась притолоки. Алана вскочила, виноватый румянец отчаянно заливал щеки.

   — Женевьева всю ночь не смыкала глаз, — поторопилась она объяснить. — Я уговорила ее поспать.

   Их взгляды встретились, но Алана так и не узнала, что собирался ответить Меррик, потому как вдруг за его спиной появился Симон. Лицо у юноши было встревоженное и серьезное. Он обрадовался, разыскав дядю.

   — Милорд, прибыл рыцарь, назвавшийся Джервасом. Норманн, убитый в Фенгейте Радберном, был одним из его воинов. Он знает, что убийца-сакс еще жив, и требует, чтобы мы его выдали для правого суда.

   Алана судорожно вздохнула. Меррик не обратил на нее никакого внимания.

   — Вели, чтобы прибывшему рыцарю принесли вина и угощение, Симон. Чуть позже я спущусь к нему.

   Оруженосец кивнул и удалился.

   Меррик ничем не выдал своих намерений. Лицо оставалось непроницаемым. Длинными пальцами он потирал подбородок. Алане показалось: Меррик забыл о том, что она в комнате. Даже не взглянув в ее сторону, он повернулся и вышел.

   Алана бросилась следом. Он успел уже пройти пол коридора, когда она уцепилась за его рукав.

   Меррик обернулся:

   — Оставь меня, саксонка!

   — О, нет! Меррик, пожалуйста… Не выдавай Радберна! Он при смерти!

   Меррик пристально взглянул на нее.

   — Вчера ты говорила, что его жизнь вне опасности.

   — Это так! Но все может обернуться иначе, если его швырнут в какую-нибудь грязную тюрьму.

   — Тюрьму? — лорд Бринвальда горько усмехнулся. — Если его заполучит Джервас, саксонка, долго Радберну не прожить, и раны тут ни причем.

   Она побледнела.

   — Что? — еле слышно переспросила Алана. — Ты хочешь сказать… его убьют?

   — Казнят, — уточнил Меррик. — Ведь он сакс, убивший норманнского воина!

   У Аланы перехватило дыхание.

   — Ты не должен этого допустить!

   — Это не твое дело, саксонка!

   — Мое! Радберн не сделал ничего плохого! Ты велел ему охранять нас, Женевьеву и меня. А те люди… они хотели изнасиловать нас обеих. Радберн только защищал нас, выполняя твое приказание! — она сдавленно всхлипнула. — Матерь Божия, что же ты за человек? Неужели ты выдашь Радберна только для того… чтобы досадить мне?!

   Меррик вдруг разъярился.

   — Выходит, этот сакс очень много значит для тебя? Говори, он все-таки был твоим возлюбленным? Да или нет?

   — Ах, прекрати! Никогда он не был моим возлюбленным, и тебе это известно лучше, чем кому бы то ни было!

   — Так ты просишь за него, саксонка?

   — Да, — в отчаянии воскликнула она. — Спаси его!

   — Если я откликнусь на твою мольбу, что получу взамен?

   — Что хочешь! Я в долгу перед Радберном. Он спас мне жизнь, и я обязана сделать все, чтобы спасти жизнь ему, — Алана говорила быстро, самозабвенно, пылко.

   Меррик притянул ее к себе, крепко обхватил за талию. Его взгляд откровенно свидетельствовал о самых низменных намерениях.

   — Ты знаешь, что я захочу получить взамен, саксонка. Тебя. Я хочу, чтобы ты сама легла в мою постель и добровольно отдалась мне. Сопротивляясь, ты заставляешь меня чувствовать себя зверем! Всякий раз, как я осмеливаюсь прикоснуться, ты противишься!

   Алану охватило вдруг странное состояние: ей стало жарко, а по телу разлилась истома. Меррик, конечно, был властным и самоуверенным, однако не жестоким. Ее гордость была уязвлена, она остро чувствовала свою беспомощность, но, откровенно говоря, делить с ним ложе вовсе не казалось ей страшной пыткой. Он всячески заботился о ней и не причинил ей боли' — кроме той, что возникла однажды. Теперь же выбора у нее не остается, поняла Алана, необходимо отбросить свою гордость ради спасения жизни другого человека.

   С трепещущим сердцем, вся дрожа, она заставила себя открыто ответить на брошенный вызов:

   — Я… я твоя, норманн, — еле слышно прошептала Алана. — Я повинуюсь. Я буду делать все… что ты захочешь.

   На лице Меррика отчетливо отразилось торжество. На мгновение Алана даже возненавидела себя за то, что дала ему испытать это упоительное чувство победы.

   — Так тому и быть, саксонка. Принимаю твое предложение, — он выпустил ее из объятий и зашагал прочь.

   Алана следила за ним взглядом, пока он не скрылся из вида, потом вернулась к Радберну, который продолжал мирно спать, не подозревая, что только что разгорался спор о его жизни-смерти.

   Но от волнения Алана не могла усидеть на месте. Потихоньку она спустилась по лестнице и, усевшись на последней ступеньке, с бьющимся сердцем стала прислушиваться к тому, что происходило в зале. Мельком она увидела незнакомого рыцаря. Без сомнения, это был Джервас. Толстый и лысый, он сидел за столом напротив Меррика — щеки побагровели от ярости, глаза злые.

   — …негодяй убил одного из моих воинов! — говорил он. — Я требую, чтобы сакс был выдан мне!

   Лица Меррика Алана не видела, но заметила, как он приподнял широкое плечо.

   Разве вам не известно, что воины напали на двух женщин?

   Джервас насупился.

   — Одна из них саксонка! Не станете же вы ее защищать!

   Голос Меррика был холоден:

   Я очень дорожу этой саксонкой.

   «Очень дорожу»! Если это и так, то дорожит он ею исключительно ради сладострастных наслаждений, решила Алана.

   А другая из этих двух женщин, — ледяным тоном продолжал Меррик, — моя сестра, и я не могу допустить, чтобы кто-либо, будь то норманн или сакс, посягал на моих близких. И не притворяйтесь, Джервас, что не понимаете, какие намерения были у ваших воинов. Вряд ли похвальные! По моему разумению, Радберн просто защитил женщин, исполняя мое повеление. Я не собираюсь выдавать его ни сейчас, ни когда он выздоровеет. По правде говоря, те двое, что удрали, могут считать себя счастливчиками, потому как, если бы я там оказался, они уже были бы мертвы, как их приятель. Но я готов признать, что вашему войску нанесен урон, и предлагаю разумную компенсацию.

   Алана увидела, как Меррик протянул увесистый кошель с деньгами. Джервас без колебаний схватил кошель. Рыцари продолжали беседу, но Алана не стала дальше слушать. Сердце стучало в груди: Меррик выполнил свое обещание!

   А теперь… теперь она должна выполнить свое.


   Остаток дня Алана провела с Женевьевой у постели больного. Вечером у Радберна начался жар, но когда подошло время ужина, Женевьева выпроводила Алану, уверив, что хорошо его накормит и вполне со всем справится сама. Алана не сомневалась, что Радберн остается в надежных руках.

   Внизу, в зале, Меррика не было, в чем Алана убедилась, поискав его глазами среди собравшихся рыцарей. Однако она не сомневалась: он появится, и от этой мысли кровь стыла в жилах. Она вздрогнула, почувствовав прикосновение к своему плечу.

   Но это был не Меррик — Симон. В руках он держал поднос, уставленный едой и напитками.

   — Это для вас и милорда, — тихо сказал он. — Милорд просит, чтобы вы сопровождали меня.

   Алана скованно кивнула. Если Симон и заметил, как неохотно она поднималась по лестнице, то ничего не сказал. Страх полз у нее по спине, в то время как ноги переступали по ступенькам.

   Симон открыл дверь и остановился, пропуская ее вперед. Алана прошла мимо него, чувствуя себя так, словно идет на эшафот, где ее уже ждет палач. Юноша поставил поднос на стол и спокойно вышел.

   Очевидно, Меррик только что вымылся. Голый по пояс, он стоял перед ней в облегающих штанах. Волосы, откинутые с широкого лба, еще были мокрыми. В темных завитках на груди, словно крохотные бриллианты, блестели капельки воды. Загорелые плечи казались гладкими, как полированное дерево. У Аланы сразу же перехватило дыхание.

   Жестом он подозвал ее к себе.

   — Проходи и садись, саксонка.

   Алана повиновалась, опустив глаза и молясь, чтобы он не заметил ее замешательство. Рыцарь наложил ей полную тарелку разных яств. Их пальцы соприкоснулись, когда Алана брала тарелку из его рук. Прикосновение пронзило ее, будто молния. С большим аппетитом поглощая еду, он не обращал на нее никакого внимания. Алана же смогла съесть лишь несколько кусочков сельди, обильно сдобренной приправами. Ее взгляд невольно возвращался вновь и вновь к лицу сидевшего перед ней мужчины. Но, увы, она так и не смогла определить, ни какое у Меррика настроение, ни о чем он думает.

   Наконец рыцарь откинулся назад, сильной рукой захватив кубок. Взгляд, брошенный на саксонку, был откровенно оценивающим, и Алане отчаянно захотелось казаться такой же выдержанной, как он. Каким только образом ему удается заставлять ее всегда испытывать в его присутствии смущение? Ой, какая глупая мысль! Да ведь он старается, чтобы она всегда оказывалась в нелепом положении!

   Алана запустила пальцы в складки юбки, пытаясь выдержать его взгляд, и позорно потерпела поражение.

   — Неужели обязательно так смотреть на меня? — она не в силах была сдержать раздражение.

   Меррик улыбнулся, но глаза оставались непроницаемыми.

   — Я просто отдаю должное твоему самопожертвованию, саксонка. Надеюсь, Радберн оценит твой поступок, — он пристально вглядывался ей в лицо.

   — Должно быть, он тебе очень дорог.

   Губы Аланы разомкнулись:

   — Да, но не в том смысле…

   — А в каком, саксонка? Ты его любишь?

   Горячность Меррика поразила Алану. Неужели Женевьева права: он ревнует? Она прикусила губу, не подозревая, что все колебания и сомнения отражаются на ее лице.

   — Может, когда-то и была влюблена, — робко произнесла Алана, — но тогда я была совсем девчонкой, а он взрослым человеком… Я… я тогда ничего еще не знала об отношениях между мужчиной и женщиной. — Алана склонила голову. — Он сын лорда с юга Англии, — продолжала она тихим голосом. — Я рано поняла, что такой рыцарь, как он, никогда не возьмет в жены дочь крестьянки, разве только свяжется с нею ради развлечения. Его… его будущее потерпело бы крах. Я понимала, он должен связать свою судьбу с леди…

   Она говорила, а Меррик водил загрубевшим пальцем по краю кубка. Он был рад и безмерно доволен целомудренностью Аланы. Радберн просто глупец, что проглядел такую красавицу. Однако ревность продолжала его мучить. Не тоскует ли она втайне по нему?

   Меррик поднялся, подошел к очагу и обернулся к Алане.

   — Я хотел бы знать, саксонка, мечтала ли ты о нем, когда делила со мной ложе?

   У Аланы невольно вырвался возглас:

   — Нет!

   Слишком поздно сообразила она, что иной ответ, возможно, освободил бы ее от Меррика на эту ночь и, пожалуй, даже еще на несколько…

   Неумолимый взгляд лорда обескураживал.

   — Ты дорого платишь за его свободу, саксонка. И ничего от этого не выигрываешь!

   — Я точно так же позаботилась бы и о любом другом. Я не простила бы себе, если б из-за меня пострадал кто-то.

   — Выходит, ты можешь поклясться, что он ничего для тебя не значит?

   Алана покраснела, но не уклонилась ни от взгляда Меррика, ни от его вопроса.

   — Да.

   — И по своей воле ты идешь ко мне?

   К своему ужасу она обнаружила, что не может отвести глаз от глаз Меррика. Алана кивнула, не в силах говорить.

   — Тогда иди же ко мне!

   Сердце у нее начало сильно биться. Меррик ждал, расставив ноги и высокомерно держа голову. Глаза у него сверкали, как серебряные факелы.

   В горле у Аланы сразу пересохло, ноги задрожали. И все же она поднялась. Сделка есть сделка, нужно платить. Медленно приблизилась Алана к рыцарю.

   Странная дрожь охватила ее. Она была взволнована, как никогда прежде. На близком расстоянии он казался еще выше и громаднее. Алана покорилась судьбе, но в глубине души удивлялась, почему Меррик производит на нее такое впечатление — человек, которого она презирает всем своим существом! Достаточно ему посмотреть на нее, и она чувствует себя так, будто внутри поднимается ураган. А уж когда он прикасается к ней…

   Рука Меррика скользнула по ее волосам. Мурашки пробежали по телу, когда кончиками пальцев он коснулся затылка.

   — Ты дрожишь, саксонка! Неужели ты до сих пор находишь меня отвратительным?

   — Нет, — торопливо ответила она. — Это только потому, что я не знаю, чего ты от меня потребуешь в следующую минуту.

   Воображение далеко завело Меррика. Чего он потребует! Ее близость всегда возбуждала его до болезненного состояния. Он хотел чувствовать, как маленькие руки саксонки гладят ему тело, хотел ощущать ее горячие губы на своей коже…

   Пальцы Меррика погрузились в великолепие золотых волос. Он медленно приподнял ее лицо.

   Взгляд рыцаря пронзил Алану. Его голос звучал тихо и напряженно:

   — Я не требую, я прошу тебя не отвергать меня этой ночью. Раздели со мной ложе, саксонка, и все удовольствия любовных утех, но без единой мысли об отказе, без единого вздоха сожаления. Если ты не можешь сделать это… если не хочешь… то тебе лучше сейчас уйти.

   Алана не сводила с него глаз. Никогда еще не была она так потрясена. Вошла она в спальню Меррика в полной уверенности, что он намерен приручить ее, добиться своего, однако сейчас она не могла различить на его лице ни единого намека на насмешку или победное торжество. Алана видела в его глазах только лучащиеся теплоту и нежность, от которых у нее бешено заколотилось сердце,

   Она вздохнула. Ее пальцы слегка касались груди Меррика, тело как будто горело в огне. Желание отдернуть руку было велико, но Алана этого не сделала. Ее рука показалась ей такой маленькой и белой среди темной поросли на мужской груди.

   — Я не собираюсь нарушать условия сделки, которую мы заключили, — прошептала она и тряхнула головой. — Я… я не уйду, норманн.

   Его глаза потемнели.

   — Пусть так, — услышала в ответ Алана, — в любом случае больше я не могу ждать.

   Губы Меррика завладели ее губами, и Алана сдалась на милость победителя с тихим стоном. Она обвила руками его шею. С нежной пылкостью губы рыцаря прижимались к ее рту. В его объятиях чувствовалась ненасытность, и страсть Аланы разгорелась с такой же неистовостью.

   «Отказаться?» — в смятении думала она. Святая Дева! Алана не могла отказаться, не могла отрицать свое предательское влечение к норманну.

   Меррик не прерывал упоительного слияния губ, ни когда опускал Алану на постель, ни когда ложился с ней рядом. Он отстранился, лишь став освобождать ее от одежды. Она вспыхнула от обжигающего взгляда его сверкающих глаз, скользивших по обнажаемому телу, но не отвернулась.

   Меррик приподнялся, чтобы раздеться. На могучих плечах поблескивали отблески огня. Торс был сильным, мускулистым.

   Взгляд Аланы коснулся выпуклых мускулов сильных рук и беспомощно скользнул ниже. У нее перехватило дыхание при виде его возбужденной плоти. Она отвела глаза и снова посмотрела Меррику в лицо, осознав, что ее изумление не осталось незамеченным. Краска залила ей щеки. Алана страшно смутилась, что рыцарь застал ее за столь нескромным разглядыванием.

   Меррик вытянулся на постели рядом с ней, шепнув на ухо:

   — Я не могу и не хочу скрывать мою страсть к тебе, саксонка, но никак не предполагал, что ты станешь разглядывать мой член. Однако я рад этому, — он издал странный смешок, — но еще больше обрадуюсь, если ты к нему прикоснешься.

   Алана встрепенулась. Неужели… он считает, что она должна прикоснуться… Нет! Он не смеет даже предполагать…

   Святые небеса, он смел.

   Она задохнулась, когда Меррик прижал ее руки к своей груди. Сами по себе ее ладони заскользили по темной поросли. Сильные пальцы завладели нежными пальчиками и потянули их вниз по упругому плоскому животу. Рука рыцаря подводила пальцы саксонки все ниже и ниже, пока ладонь не заполнилась упругой плотью.

   Странная, идущая из глубин сознания, дрожь охватила Алану, Размеры члена привели ее в трепет: ладонь прикрывала лишь половину длины! Пальцы шевельнулись в робкой попытке сжать плоть. Член был горячим — и каким горячим! Алана была поражена и жаром, и твердостью, и бархатистой поверхностью члена. Кровь зашумела у нее в ушах. Она почувствовала, как напрягаются мускулы живота Меррика. И снова его рука сомкнулась вокруг ее руки, в то время как он безмолвно показывал, какие движения доставят ему наивысшее наслаждение.

   То была мука, необыкновенная, сладостная. Великолепие всего христианского мира отдал бы Меррик за этот момент. Он откинул голову, мощная шея выгнулась, глаза полузакрылись. Он сжал зубы. Неопытная ласка саксонки сводила его с ума. Он наслаждался, пока мог, опасаясь, что окажется не в силах отдалить миг наивысшего блаженства.

   Обхватив Алану за плечи, он осторожно опустил ее на спину, пальцы жадно и смело принялись ласкать наготу, открытую взору. Саксонка была восхитительна. Маленькие упругие груди увенчивались нежными розовыми сосками. Он наклонился и коснулся языком одного розового кружка, потом втянул в рот другой. Языком он увлажнил соски, и они стали плотными, напряженными. Алана впилась пальцами в его плечи. Ее быстрое лихорадочное дыхание невыразимо возбуждало Меррика.

   Он медленно поднял голову. Рука с немыслимой настойчивостью заскользила вниз по животу. Его пальцы проникли в золотистые завитки и глубже — во влажную плоть, уже готовую принять его. Рыцарь застонал. Сердце билось Так сильно, что он едва мог дышать. Член готов был взорваться от напряжения, но Меррик хотел продлить блаженство.

   Он уверенно нашел средоточие женской чувственности — бугорок, скрытый в розовых складках, и все тело Аланы содрогнулось, но лорд-завоеватель мечтал добиться от саксонки более глубокого наслаждения. Он стал гладить и ласкать нежную плоть. Алана не оттолкнула его, наоборот, сама раздвинула бедра. Он ускорил движения руки. Сладострастные звуки вырывались из груди саксонки.

   Меррик приподнялся, возжелав разделить с ней экстаз страсти. Их пальцы сплелись. Алана тихо вскрикнула, почувствовав, как его член медленно проникает в ее глубины. Она не могла отвести умоляющий взгляд от лица Меррика, пока он не заполнил ей все лоно.

   Меррик взволнованно шепнул:

   — Я не причинил тебе боли, милая?

   Удивительно, что он вообще мог говорить, столь горячо и безудержно погружаясь в сладостную теплоту. Ощущая тесный шелковистый плен плоти, он совершенно терял самообладание. Алана была такой хрупкой и маленькой, что он бы, наверное, поранил ее, если бы любовная влага не оросила лоно,

   Алана напряглась, но боли не было. Она встряхнула головой. Глаза Меррика сверкали подобно тлеющим в золе углям, на лице застыло вожделение.

   Его ладони скользнули под ее ягодицы. Алана обвила руками его спину. Горячий жар разливался по всему телу. Она выдохнула его имя, снова и снова повторяя в упоении:

   — Меррик… Меррик…

   И вдруг словно рухнули какие-то преграды в тайниках его души. Меррик прижал к себе Алану, заглушая поцелуем ее стоны. Вновь и вновь он пронзал нежное лоно в безудержном стремлении достичь экстаза. Искры вдруг вспыхнули в его сознании, и они оба вознеслись на вершины блаженства, замерев в объятиях друг друга.

   Время как будто остановилось. Алана даже не заметила, что Меррик лег рядом, прижал к себе и укрыл ее по плечи меховым одеялом. Долгий счастливый вздох вырвался у нее из груди. Ей казалось, что даже кости плавятся от восторга. Странное умиротворение снизошло с небес, и это состояние нарушать не хотелось.

   Но Меррик нарушил. Пробормотав проклятие, он поднялся на локте. Алана сонно нахмурилась:

   — В чем дело? — прошептала она. Он нетерпеливо воскликнул:

   — Проклятый кот! Выходит, он все время был здесь?

   — Седрик? — приподняла голову Алана, что бы проследить за его взглядом.

   Она постаралась скрыть улыбку: это действительно был Седрик. Он сидел в уголке, облизывая лапу. Как будто почувствовав на себе пристальный взгляд людей, он поднял голову и уставился на них блестящими желтыми глазами, потом прошелся по полу, лениво помахивая хвостом. Алана похлопала по постели рядом с собой. Седрик вспрыгнул на кровать и подсунул голову ей под руку. Тихо засмеявшись, Алана погрузила пальцы в его шерсть и погладила кота по спине.

   Меррик недовольно искривил рот:

   — Чертово отродье! — пробормотал он. — Только вчера я попросил Симона отнести его в лес и там оставить.

   Алана удивленно подняла глаза.

   — Но ему больше некуда идти. Как и мне. Разве не так, милорд? Ах, я забыла! Я не смею жаловаться, ведь у меня есть теплая постель и еды вдоволь.

   Мягкость тона не скрывала язвительность иронии.

   — Нечего посмеиваться надо мной! — проворчал Меррик.

   — Что ты! Я никогда не посмела бы! — нежно заверила Алана. — Ведь ты мой лорд и завоеватель, не так ли?

   — Да, это так, — медлительная улыбка появилась на его губах, он склонился над саксонкой. — Так скажи мне, доставил ли тебе наслаждение твой лорд и завоеватель?

   Насмешливый огонек в его глазах служил ей предупреждением…

   — Я удивляюсь, как ты можешь спрашивать после того, как я-то испытала наслаждение, а ты нет! — отрезала Алана.

   Меррик засмеялся тихим гортанным смехом. Алана бросила на него пронзительный взгляд. Ее сердце странно затрепетало, потому что уловила она что-то похожее на нежность в выражении его лица…

   Седрик перебрался им в ноги и улегся. Алана вздрогнула, когда кончиком пальца Меррик провел по изящной округлости ее обнаженного плеча.

   Если бы ты не доставила мне наслаждение, саксонка, весь Бринвальд узнал бы об этом.

   Щеки Аланы вспыхнули ярким румянцем. Она спрятала лицо, уткнувшись ему в плечо, чтобы он не заметил этого. Но Меррик сразу же перекатился на спину, и Алана оказалась сверху него. Пораженная, она смущенно смотрела на лорда-завоевателя. Рука Меррика ласкала великолепные волосы саксонки.

   — Да, — снова произнес он, не сводя глаз с ее губ, — ты доставила мне наслаждение… и без сомнения, еще раз одаришь меня блаженством этой ночью.

   И она всю ночь дарила наслаждение и блаженство.


   Но не только Меррик с Аланой бодрствовали этой ночью. Женевьева ухаживала за Радберном, как мать за сыном. Жар у него все усиливался, но Женевьева не хотела будить Алану, потому как ей самой не впервые приходилось сталкиваться с жаром у больных.

   Она наполнила миску теплой водой, намочила полотняную салфетку и осторожно обтерла обнаженный торс молодого человека. Радберн заметался в забытьи, простыня сбилась, открыв взору дамы облегающие штаны.

   Женевьева затаила дыхание, сердце у нее забилось быстрее. Конечно, видела обнаженную мужскую грудь она не впервые, но этот мужчина произвел на нее особое впечатление. Ее взгляд медленно скользил по телу саксонского рыцаря. Румянец окрасил щеки норманнской дамы.

   Сомневаться не приходилось, рыцарь был искусен в обращении с мечом и копьем, мускулы груди и плеч были мощными, выпуклыми. Глаза Женевьевы устремились к лицу Радберна.

   Взъерошенные длинные волосы были черны, как ночь, темные ресницы загнуты на концах, подбородок казался квадратным, ноздри — чуткими.

   Но именно рот привлек ее внимание. Изумительно очерченный, он притягивал взгляд.

   Сердце Женевьевы дрогнуло, и как-то странно перехватило дыхание. Мысли безудержно заметались. Сакс по имени Радберн… очень красив! Ее рука замерла, и вдруг заныла душа. Ни один мужчина до сих пор не казался ей красивым с того времени, как умер Филипп…

   Боже милостивый, глаза Радберна неожиданно широко открылись, и взглядом он встретился с ней! К ее удивлению, а затем и недовольству, рыцарь сел.

   Женевьева попробовала уложить его,

   — Нет, Радберн! — воскликнула она. — Тебе еще нельзя подниматься!

   Странный свет блеснул в глазах, жадно рассматривавших лицо дамы,

   — Вы красавица, леди, — прошептал он. — Необыкновенной красоты женщина! — голос у него был хрипловатым, но весьма приятным.

   У Женевьевы мелькнула мысль, что молодой сакс не в себе и не узнал ее. Она коснулась плеч Радберна, остро ощутив под рукой его кожу, горячую, как огонь, гладкую и упругую.

   Необычная дрожь пронзила тело Женевьевы. Она умоляюще подняла на рыцаря глаза.

   Прошу тебя, пожалуйста, Радберн!.. Ты должен лечь, иначе навредишь себе!

   Его взгляд остановился на устах норманнки.

   Поцелуй, — хрипло произнес он. — Поцелуй, и я послушаюсь!

   Он не дал ей возможности возразить, склонив голову к ее лицу. Глаза Женевьевы широко распахнулись. Она уступила с тихим стоном. Против воли ее руки сами по себе обвились вокруг шеи рыцаря, и он крепко прижал женщину к своей обнаженной груди.

   То было чистое сладострастие, то был порок, и Женевьева постаралась найти в себе силы оттолкнуть рыцаря. Ее губы задрожали… но разомкнулись под требовательным нажимом. Сердце изнывало, дрожь пробегала по телу. С тех пор, как погиб Филипп, ни один мужчина не вызывал у нее желания, но — видит Бог! — как это хорошо: вновь оказаться в крепких мужских объятиях! Как хорошо, когда тебя осыпают поцелуями! Как замечательно чувствовать разгорающееся в крови пламя страсти!

   Женевьева не знала, почему все это должно было случиться именно теперь… почему возникла у нее страсть к пылкому саксонскому рыцарю… но она вдруг поняла: в этом нет ничего плохого!

   К тому времени, как Радберн оторвался от е« уст, голова Женевьевы безумно кружилась. Она попыталась справиться с собой, не понимая, что на нее нашло.

   Чувствуя горячий взгляд на своем лице, женщина собралась с духом и подняла на Радберна глаза.

   — Пожалуйста, — сказала она дрожащим голосом, — пожалуйста, Радберн… Тебе надо заснуть…

   Дрожащими руками Женевьева постаралась уложить его в постель. Какое-то мгновение она боялась, что он станет спорить. Но Радберн сразу же откинулся на спину, его силы были на исходе.

   Полузакрыв глаза, он протянул руку, и крепкие пальцы переплелись с пальцами Женевьевы.

   — Останься со мной, красавица, — раздался хрипловатый голос. — Останься…

   Вскоре он заснул. Женевьева бодрствовала всю ночь напролет, отирая его лоб и успокаивая нежным шепотом, когда он начинал беспокойно ворочаться.

   Утром молодая дама вознесла к небесам пылкую благодарственную молитву, потому что по прошествии ночи жар у него спал…

   Ее пальцы оставались сплетенными с пальцами Радберна.

Глава 14

   На следующее утро Меррик сказал Алане, что разрешает ей навестить Обри, если она согласится, чтобы ее сопровождал Симон.

   Такого поворота дел Алана не ожидала. Это было для нее неожиданно и приятно. Она не осмелилась расспрашивать его, почему он изменил свое решение, опасаясь, что он вновь передумает.

   Дни становились короче, ночи длиннее и темнее. Она проводила у Обри много времени, потому что слабое здоровье старика ее беспокоило. Вскоре в их крае полновластно воцарилась зима, заморозила реки и озера, припорошила холмы и леса снегом.

   Хотя ни Меррик, ни Алана и словом не обмолвились об этом, но мало-помалу их взаимоотношения менялись.

   Жизнь с Мерриком Нормандским вовсе не была уж такой невыносимой, как ей казалось прежде. Алана больше не смотрела на него со страхом и не бросала вызов.

   Днем все еще преобладала настороженная враждебность, но они уже не старались как можно больнее ранить друг друга словом или делом. А ночи… ночи ослепляли страстью. Долгие часы проводили они в объятиях друг друга.

   Стоило лишь Меррику взглянуть на нее, как в глубине души Аланы возникало волнение, неведомое ранее. Она приходила в отчаяние от своей слабости и поклялась себе однажды, что больше не будет враждовать с ним, и старалась сдержать обещание. Много раз пыталась Алана держаться отстраненно, чтобы он оставил предъявлять права на ее тело и сердце. Но Меррик был не из тех мужчин, кого легко можно оттолкнуть.

   И к тому же она не была настолько сильна, чтобы суметь отвергнуть его ласки.

   Алана часто наблюдала за Мерриком, когда он вершил правосудие во дворе замка. Втайне от себя она надеялась обнаружить несправедливость и вероломство в его решениях и суждениях, но Меррик всегда был справедлив.

   В один из дней начала февраля она стояла у винтовой лестницы, спокойно слушая, что происходит во дворе.

   — Двое пьяных норманнов захватили мешок зерна в моей хижине! — жаловался крестьянин по имени Филберт. — Они разрезали его и развеяли зерно по ветру. А у меня в семье пять ртов, милорд. Мне нечем кормить детей! Они голодны.

   Меррик сидел в своем кресле, потирая подбородок.

   — Ты можешь указать мне этих норманнских воинов?

   — Да, — безбоязненно заявил Филберт. — Вот эти двое, милорд! — крестьянин указал на двоих воинов, которые, стоя у стены, посмеивались между собой, пока виллан жаловался на них лорду. Когда взгляд Меррика остановился на них, смех норманнов резко оборвался.

   — Арман, Марсель! Что вы скажете в ответ на обвинения этого человека?

   Тот, кого звали Арман, открыл рот, но слова не шли у него с языка. Марсель же быстро ответил:

   — Этот человек просто сумасшедший, милорд! Филберт покачал головой:

   — Я сумасшедший? Мне говорят, что я с ума сошел, раз решил попытаться вынести дело на суд. Но я всем сказал, что лорд Бринвальда судит честно, невзирая, кто виноват, норманн или сакс. А я видел, как эти двое развеивали по ветру мое зерно, своими собственными глазами! И моя жена видела!

   Меррик глянул на воинов. В его голосе появились стальные нотки.

   — Я и сейчас рассужу по справедливости! Арман, Марсель! Вы украли зерно у этого человека?

   На этот раз вперед выступил Арман.

   — Так оно и было, как говорит этот виллан, милорд, — пробормотал он.

   Меррик перевел взгляд на Филберта.

   — Я возмещу тебе зерно, которого ты лишился, из кладовых Бринвальда, — он сделал знак одному из своих людей. — Жан, отведи этого человека в амбар и проследи, чтобы ему был выдан мешок зерна. А что касается вас, Арман и Марсель, весной вы отработаете семь дней на поле Филберта.

   Когда стали разбирать следующее дело, Алана, устав слушать, удалилась с задумчивым выражением лица. Воистину, Меррик вершил суд по справедливости, не делая поблажек ни норманнам, ни саксам. Алане пришлось признать чистейшую правду — Меррик Нормандский вовсе не чудовище, как она раньше была склонна думать. Он мужчина, похожий на ее отца, — сильный, благородный, справедливый, осмотрительный…

   Однако сердце не давало ей покоя. Никогда прежде оно так не разрывалось на части — между верностью памяти отца и зарождающимся чувством к Меррику.

   Она не осмеливалась любить норманна. Она не любила его, нет… Он оставался ее лордом и завоевателем…

   Сибил не нравились чувства Меррика и Аланы. Она наблюдала, как они смотрели друг на друга: Меррик — темными, горящими глазами; и Алана — со смутной тревогой. За столом почти всегда Алана сидела рядом с лордом или у его колен. И много было таких вечеров, когда, вставая, Меррик молча протягивал руку Алане.

   Уголки пухлых губ неизменно опускались при этом. Просто немыслимо, почему Меррик выбрал для себя эту бледную костлявую девчонку! Тем более удивительно, что он мог заменить Алану ее сестрой! По замку ходили сплетни, что никому, кроме нее, он не уделял столько внимания. Разумеется, ее собственное тело куда более привлекательно, неприязненно думала Сибил. Она с одобрением провела рукой по высокой груди и хитро улыбнулась. Алана не одарена столь щедро! Зато вот у ее сестры бедра такие пышные и широкие, что превосходно подойдут мужчине со статью Меррика! От одной только мысли о том, что однажды ей удастся развести бедра перед лордом, Сибил распалялась.

   Безусловно, Меррик должен оказаться сильным и требовательным любовником. Улыбка сползла с лица Сибил. Без сомнения, эта глупая девка Алана и не знает, как ублажить такого мужчину! Другое дело она, Сибил! Сестра Аланы нахмурилась, огибая угол коридора. Мысли ее блуждали недолго. В дальнем конце коридора стоял Рауль, знаком подзывая ее к себе.

   Мечтательные фантазии улетучились. Хотя Сибил и предпочла бы Меррика, но она не колебалась, когда представлялась ей возможность получить удовольствие с другим. А Рауль к тому же оказался весьма умелым любовником. Никогда не знавала она мужчину, который мог бы, как он, часами удовлетворять ее ненасытную похоть.

   Молодые люди быстро нашли то, что искали, — свободную комнату.

   Через несколько секунд Сибил стояла перед Раулем уже нагая.

   — Ты долго пренебрегал мной, мой сладострастный норманнский принц, — она приподняла свои пышные груди, словно предлагая ему полюбоваться ими.

   Сибил знала, как это на него подействует. Дыхание Рауля участилось, член напрягся и увеличился в размерах прямо у нее на глазах.

   Он хрипло рассмеялся.

   — Не так уж долго, цыпочка!

   Рауль стиснул ее груди и наклонился, чтобы поцеловать тугие соски. Подстегивая его, Сибил сладострастно выгнулась, прижавшись к нему. Рыцарь поднял голову и впился в ее рот. Он грубо рванул Сибил к себе, положив руки ей на бедра.

   Она вскрикнула и раздвинула ноги, затем постаралась распахнуть его рубаху, чтобы коснуться обнаженной кожи, но и этого ей показалось мало, и ее руки смело проникли в штаны, захватив непомерно огромный член в ладони.

   Улыбаясь, она облизнула губы. Нажав руками ей на плечи, он заставил ее опуститься, и вскоре протяжный стон вырвался из груди норманна.

   В спешке никто из них не подумал поплотнее закрыть тяжелую дубовую дверь.

   Алана направлялась по коридору в комнату Женевьевы. Услышав какие-то звуки в не занятой никем комнате, она остановилась, заметила приоткрытую дверь и, подойдя ближе, заглянула в узкую щель.

   На мгновение она не поверила своим глазам. Сдавленный возглас чуть не вырвался из сжавшегося горла. Едва понимая, что делает, Алана отступила в глубь коридора, неожиданно натолкнувшись на высокого человека.

   Меррик поддержал ее за локоть. Он сразу же заметил выражение глубокого потрясения на ее лице.

   — Алана! Что случилось? Она лишь потрясла головой.

   — Рауль, — вырвалось у нее. — Сибил…

   Вдруг раздалось несколько коротких пронзительных женских вскриков, сопровождаемых все усиливающимся звуком толчков.

   Алана побледнела.

   — Боже милостивый, — прошептала она и бешено засопротивлялась, когда Меррик потащил ее куда подальше от этой комнаты.

   Она вырвала свою руку.

   — Пусти! Я не могу оставить Сибил там с Раулем…

   — Этих двоих сейчас лучше всего не трогать, саксонка!

   В памяти Аланы запечатлелась ужасная картина: Рауль вцепился в волосы Сибил, а она…

   — Но ты не видел того, что видела я! — воскликнула Алана.

   К тому времени они уже оказались в своей спальне. Меррик сложил руки на груди и выгнул темную бровь.

   — Что же ты видела? Щеки Аланы вспыхнули.

   — Я… я не могу тебе сказать, что я видела, — заупрямилась она.

   — Нет, можешь, саксонка!

   Он был настойчив, решителен, расспрашивал и выпытывал, пока — слово за словом не узнал, что за сцена предстала ее взору.

   Однако Меррик не проявил ни малейшего сострадания к Сибил. Губы у него искривились, как будто он находил все это необыкновенно забавным.

   Алана разъярилась. Участь Сибил вовсе не казалась ей веселой. Возмущенно выпрямившись, она бросила ему обвинение:

   — Ты жесток! Рауль — животное. И почему только некоторые норманны так порочны…

   — Уверяю тебя, саксонка, это не так. Могу побиться об заклад, то же самое и он делал ей.

   Алана побледнела. Или он думает, что она, Алана, простушка и поверит ему, или… Боже, неужели это правда?

   — Нет, — слабым голосом проговорила она. — Этого не может быть… — она отвернулась, не в силах смотреть ему в лицо.

   Алана вдруг почувствовала себя ужасно глупой и наивной.

   Меррик испытывал сильное искушение вновь рассмеяться, такое потрясение легло на лицо Аланы! Глаза широко раскрылись, щеки запылали, как огонь…

   Он обнял ее со спины и прижал к своей широкой груди, опершись подбородком о золотистую шапку волос. Теплое дыхание коснулось ее уха.

   — Некоторые говорят, что это пиршество чувств… самое чудесное ощущение, которое мужчина и женщина могут подарить друг другу.

   Он повернул ее к себе. Ладони Аланы легли ему на грудь. Под пальцами она чувствовала густые волосы на его груди. В низу живота возникла знакомая пульсация. Но все же она осмелилась возразить:

   — Ты же слышал крик Сибил… Рауль делал ей больно!

   — Не всегда кричат от боли, милая, — он погладил нежную, как у ребенка, кожу у нее за ухом. — Мне нужно тебе напомнить об этом?

   Меррик медленно поднял ее лицо к себе. Никаких следов улыбки больше не было на его устах.

   — Я с большим удовольствием докажу тебе это, саксонка, — спокойно произнес он.

   И, Господь всемогущий… он доказал!

   Неторопливо раздев Алану, Меррик сбросил одежду с себя и отнес саксонку на кровать, лицо хранило торжественно-настойчивое выражение. В его любовных ласках была проникновенная нежность, от которой у Аланы перехватило дыхание. Руки блуждали повсюду. Она дрожала, когда он упивался чувствительными вершинами ее грудей, посасывая и облизывая соски.

   Голова лорда опустилась ниже, губы заблуждали по упругому животу. Сердце у Аланы замерло. Мягкими движениями он поднял ее ноги себе на плечи, и все слабые возражения застыли у нее на губах, потому что улетучились все мысли.

   Сначала теплое и влажное дыхание, а потом ласкающие движения языка почувствовала Алана в потайном своем местечке. Взрыв острого наслаждения пронзил тело. Это было чудесно! Она закрыла глаза и выгнулась навстречу движениям языка в нестерпимом желании продлить сладкую муку, но ощутила, что пик блаженства неумолимо вызревает в самой глубине ее существа. Руки вцепились в простыни. Меррик был настойчив. Алана кусала губы, сдерживая крики восторга.

   Она учащенно дышала, грудь бурно вздымалась. Меррик оторвался от лона. Его глаза сверкали. Алана не смогла закрыть глаза, созерцая, как сливаются их тела. Он проникал в нее не спеша, но, погрузившись, отдал ей всего себя, сведя с ума их обоих.

   Меррик наклонил к ней свою темноволосую голову.

   — Твой сердитый зверек оставил однажды отметины на моем плече, — сказал он, касаясь губами ее губ, — но я не стану возражать, если ты, милая; сделаешь то же самое.

   Он начал двигаться, сначала медленно, потом все быстрее и быстрее, пока не утратил всякую власть над движениями. Алану унес порыв страсти, головокружительное наслаждение захватило в поток любовной истомы. Охваченная безудержным желанием, она впилась ногтями в его плечи. Вдруг острейшее чувство неистового наслаждения пронзило ее. Полностью отдавшись страсти, она издала исступленный крик, в котором слились мука наслаждения и восторг любви. Она почувствовала содрогание тела Меррика, и горячий поток семени оросил лоно.

   Медленно Алана приходила в себя. Только теперь она осознала, какой сладострастницей оказалась. Мускулистая рука крепко обнимала ее, лицом она уткнулась Меррику в плечо.

   Это грешно, — прошептала она, — то, что ты делаешь… и то, что заставляешь меня чувствовать, норманн.

   Его грудь под ее щекой заколыхалась в едва сдерживаемом смехе. Он намотал на кулак прядь золотистых волос.

   — Грешно? — он разразился смехом в полную силу. — Просто удивительно, как кто-то может считать тебя ведьмой! Ты же наивна, как ребенок!

   У нее перехватило дыхание. Алана была недовольна тем, как предательски ведет себя ее собственное тело. Она ужасающе быстро теряла над ним власть всякий раз, как они с Мерриком оказывались наедине.

   Сознание этой горькой истины тяжело давило на нее всю ночь напролет и не покинуло на следующий день.

   Алана медленно шла рядом с Симоном в деревню, собравшись навестить Обри. Меррик уехал в Йорк. День был необычно солнечным, снег искрился под ногами и сверкал на полях, но стоял ужасный мороз. Подбитый мехом плащ, который Меррик привез ей из Лондона, тяжелыми складками окутывал плечи, но холод все равно пробирался и пронизывал насквозь.

   Алана так погрузилась в свои мысли, что лишь когда Симон несколько раз позвал ее по имени, она заметила, что он остановился. Оторвав от земли взгляд, она обнаружила, что несколько всадников остановились перед ними.

   — Эй, вы! — выкрикнул один из них. — Я хотел бы попросить вас о любезности!

   Алана застыла в нерешительности. По его говору и одежде она распознала в заговорившем человеке сакса. Голос у него звучал довольно приятно, однако беспокоил голодный и оборванный вид всадников. Алана почувствовала, как насторожился Симон.

   Оруженосец лорда обратился к ним с вопросом:

   — О какой любезности вы просите, сэр? Мужчина потер небритую щеку.

   — Мы только что проехали развилку и, боюсь, сбились с пути… Которая из двух дорог ведет в Лондон?

   Симон поднял руку и показал:

   — Если вернетесь назад, откуда вы приехали, то левая дорога приведет вас к Лондону с юга. Путь займет три-четыре дня.

   Мужчина приподнял шляпу.

   — Благодарю!

   Всадники развернули коней и умчались. Алана вознесла пылкую молитву, благодаря Господа, что люди уехали. Она кивнула Симону, и они продолжили путь.

   В сумочке Алана несла несколько медовых пряников, к которым Обри всегда проявлял особое расположение. Она была рада, что преподнесет ему любимое угощение, не сомневаясь: старик обрадуется.


   Уже стало смеркаться, когда Алана наконец поднялась, чтобы попрощаться с Обри. Ей не хотелось уходить и казалось, что только с Обри она может оставаться самой собой. С Мерриком приходилось все время быть настороже, постоянно сдерживая свои чувства.

   Хотя Алана и настаивала, чтобы Обри не вставал с постели, он проводил ее до двери. Старик ухватился за посох, стоявший у постели. Он сильно сдал, подумала Алана со сжавшимся от жалости сердцем. Страх закрался ей в душу, мимолетное ощущение печали поразило ее… Сколько еще раз доведется им свидеться? Молодая саксонка пылко обняла старика, а он потом долго прочищал горло, прежде чем сказать:

   — Дитя мое, не медли больше! Скоро совсем стемнеет. Я бы хотел, чтобы ты и мальчик поскорее вернулись в Бринвальд. Я слышал, разбойники бродят в округе, грабят и убивают, не испытывая никакой жалости к своим жертвам.

   Алана положила ладонь на его руку.

   — Мы вернемся в замок задолго до темноты, — уверила она.

   Однако думала Алана вовсе не о предостережении Обри, а о странном чувстве, неожиданно возникшем в ее душе.

   Старик сердечно попрощался и вновь попросил их поторопиться.

   Может быть, осторожно решила она, когда деревня осталась позади, воображение впустую навело ее на дурное предчувствие.

   Вскоре мысли потекли совсем в другом направлении. Но едва они вышли на край поля, как Симон взял ее под руку. Алана подняла глаза и увидела… что их с Симоном окружили… те самые оборванные и грязные люди, которые встретились им раньше.

   Симон гневно потребовал:

   — Дайте нам пройти!

   — Полагаю, пройти вам не удастся! — человек, обратившийся к ним с вопросом о дороге, по всей видимости предводитель разбойников, хрипло засмеялся. — Нет, не удастся!

   Алана похолодела, но смело глянула ему в лицо.

   — Мы вам ничего не сделали плохого, — заявила она. — Мы возвращаемся в замок Бринвальд…

   — Ах, милочка, это нам известно, — он усмехнулся, показав щербатые зубы. — Просто удивительно, как много можно узнать, если правильно задашь вопрос.

   Сердце Аланы перестало биться. Губы едва шевелились, когда она спрашивала:

   — Чего вы от нас хотите? У нас нет ни денег, ни драгоценностей…

   — Жаль, конечно, но деньги за вас мы получим от лорда Бринвальда. Не бойся, милочка, если лорд проявит щедрость, оба вы уже через две недели окажетесь дома.

   Страх ледяным комом тяжело придавил ей сердце.

   — Что? — тихо переспросила Алана. — Не хотите же вы сказать, что… решили похитить нас?

   Мужчина осклабился.

   — А быстро она соображает, а, парни?

   — Нет, вы не посмеете! Я саксонка, как и вы…

   — Саксонка, но добыча норманна, и, очевидно, весьма им ценимая! Стоит только глянуть на этот твой плащ! — предводитель разбойников ухмыльнулся. — Можно не сомневаться, лорд заплатит за тебя королевский выкуп, да и за своего племянника тоже!

   Ужас охватил Алану. Все четверо всадников спешились. Симон и Алана попятились, но двое разбойников схватили их. Пленники сопротивлялись изо всех сил, но их быстро опутали веревками и швырнули на спины лошадей.

   По сигналу предводителя саксы со своей добычей помчались к лесу. Только одна мысль билась в голове у Аланы… только одна…

   Меррик, конечно, подумает, что она снова попыталась от него убежать!


   Алана не ошиблась. Меррик пришел в ярость, когда, возвратившись из Йорка, обнаружил, что саксонка не вернулась из деревни. Он немедленно приказал найти Симона, но юноши тоже нигде не было.

   Тогда лорд послал людей к Обри. Старик клялся и божился, что незадолго до наступления сумерек Алана ушла от него вместе с Симоном.

   Меррик ударил кулаком по ладони. Ему следовало бы знать, что нельзя доверять той… чьи губы были так сладки и послушны. Неужели она солгала, обманула?.. Он презирал саму эту мысль, однако другого объяснения ее исчезновению не находил. Саксонка снова ускользнула от него!

   Но почему с нею скрылся Симон? Этому не было объяснения. Она заставила его оруженосца покинуть замок вместе с нею? Симон, конечно, не так силен, как взрослый мужчина, но он все-таки натренированный и крепкий юноша и уж, разумеется, отбился бы, если б на него напала женщина, особенно такая хрупкая, как Алана.

   Пока Меррик стоял, погрузившись в раздумья, пошел снег. Через несколько минут перед глазами уже была сплошная белая пелена. Проклятье! Если снег в ближайшее время не прекратится, все следы к утру исчезнут.

   Меррик стиснул зубы. Но он ее найдет! Во имя Пресвятой Девы, найдет! Рыцарь в том твердо поклялся себе. А когда найдет… тогда саксонка поплатится за то, что делала из него дурака все последнее время!

Глава 15

   Никогда за всю свою жизнь не была Алана так испугана. Разбойники скакали верхом несколько часов, все дальше углубляясь в лесную чащу. Лишь на следующий день они остановились на широкой прогалине. К тому времени Алана окоченела от холода и оцепенела от усталости и голода.

   Предводителя звали Бремвелл. Он сдернул Алану с лошади, на которой она сидела за его спиной. Когда ноги саксонки коснулись земли, она зашаталась и чуть не упала, что было неудивительно после стольких часов, проведенных в седле. Алана едва сдержала крик боли.

   Разбойник развязал ей руки, чтобы она могла сходить по нужде. Вернувшись из-за кустов, Алана обратила внимание, что мужчины о чем-то тихо переговариваются.

   Чья-то рука коснулась ее локтя, и Алана испуганно вздрогнула. Но это был Симон. Он сделал ей знак, и они осторожно отошли от саксов.

   — Ты слышал, о чем они говорили? — прошептала Алана.

   Симон кивнул.

   — Бремвелл послал в Бринвальд гонца с требованием выкупа.

   Он хотел продолжать, но зубы у парня начали стучать от холода, и Алана едва могла его понять. Один из разбойников забрал у юноши плащ, другой — толстую шерстяную рубаху, оставив парнишку лишь в тонкой полотняной рубашке, штанах и сапогах.

   Не колеблясь, Алана скинула с плеч свой плащ и накинула на худые плечи Симона.

   Он запротестовал:

   — В этом нет необходимости… — начал он.

   — Необходимость есть, Симон, — ее глаза тревожно блеснули. — Ты дрожишь от холода. Я же привычна к такой погоде в наших краях, — солгала она. — А вот если ты заболеешь, твоя мать никогда мне этого не простит. Да я и сама себе не прощу.

   Симон прикусил губу, неохотно встретившись с ней глазами. Какой-то безмолвный обмен то ли мыслями, то ли чувствами произошел в этот момент между ними, и возникла связь, которой не было раньше.

   Он коснулся ее плеча связанными руками.

   — Я перед тобой в долгу, — торжественно произнес юноша.

   Алана притворилась, будто наблюдает, как снег сыплется с вершин деревьев, но горло у нее болезненно сжалось. Они с Симоном часто были рядом, однако всегда между ними вставала невидимая преграда, но теперь… теперь у Аланы возникло странное ощущение, что преграда эта рухнула.

   Размышления Аланы неожиданно были грубо прерваны. Она вскрикнула, когда один из разбойников потащил ее за собой, чуть не выворачивая руки из суставов. Грязный и вонючий, со слипшимися волосами, свисавшими до плеч, он был отвратителен. Намерения негодяя не оставляли никаких сомнений. Его глаза, устремленные на грудь молодой саксонки, похотливо поблескивали.

   От ужаса Алана похолодела, но попыталась выдернуть свою руку. Однако от разбойника не так-то просто было отделаться. Он грубо навалился на нее.

   Голос Симона прозвучал громко и отчетливо:

   Если с этой девушкой что-либо случится, можете быть уверены, лорд Бринвальда не станет платить выкуп. Он очень дорожит ею.

   Бремвелл, который, стоя неподалеку, разговаривал с остальными разбойниками, обернулся.

   Эверт! — крикнул он. — Парень прав. Свяжи девку снова и иди сюда!

   Эверт поднял с земли кожаные ремешки, стягивавшие раньше запястья Аланы. Но как только он выпрямился, Симон насмешливо заметил:

   — Вот как, Бремвелл! Неужто ты так боишься слабой женщины, что непременно должен ее связывать?

   Бремвелл обернулся вновь. Алана задержала дыхание, настолько сердитым было выражение его лица. Он подошел.

   — Больно ты шумный, норманн! Мне, пожалуй, придется по нраву, если больше я не услышу твоей глупой болтовни, — он погладил бороду и хитровато улыбнулся. — А еще лучше было бы и вообще не видеть твоей норманнской физиономии!

   От страха за Симона у Аланы сжалось сердце. Она была уверена: это значит, что разбойники хотят убить юношу.

   Бремвелл отвернулся и сделал жест одному из своих подручных. Они говорили, понизив голоса.

   Алана напрягла слух, чтобы расслышать хотя бы отдельные слова или обрывки фраз.

   — …доставь его на север… там, где река впадает в море… пусть ждет в лагере… нет… нет… нельзя допустить, чтобы Меррик Нормандский стал мстить нам… известно всем, он отменный воин… сражается не хуже любого данна!.. а как только мы получим денежки… подожди ты, дай слово сказать… когда выкуп будет у нас в руках, мы их обоих убьем и скроемся.

   Кровь застыла у Аланы в жилах. О, Господи! Они убьют…

   Плечи ее поникли. Она смотрела, как увозят Симона, посадив на лошадь позади всадника. Сердце обливалось кровью. Она могла только молиться, чтобы Бог сохранил мальчика.

   Много позже Алана сидела у огня, глядя на языки пламени. Она по-прежнему опасалась, что Меррик решит: саксонка попыталась убежать от него. Алана не сомневалась, что рыцарь заплатит Бремвеллу любой выкуп за Симона, но за нее… Сердце разрывалось на части. В самом деле, захочет ли он расставаться с деньгами ради ее спасения? Не воспользуется ли случаем избавиться от вечно перечившей ему саксонки?

   Но, с другой стороны, не имеет ведь значения, заплатит ли Меррик выкуп или нет, все равно Бремвелл убьет их обоих.

   Снова и снова переплетались мысли в голове. Бремвелл швырнул ей меновую шкуру и предложил кусок сушеного мяса, но Алана, несмотря на голод, едва ли могла что-либо проглотить. Снег давно прекратился. Луна сияла в темном ночном небе. Саксы напились допьяна, опустошив несколько кружек эля. Алана сидела, опираясь на ствол дуба, не в состоянии ни заснуть, ни остановить брожение мыслей.

   Она и сама не знала, как случилось, что ей это пришло в голову, но решилась… Один за другим разбойники засыпали. Громкий храп разносился по лесу. Никто не смотрел, что она делает, чего не делает… Никто ее не остановит, не помешает… уехать! Только утром эти пьянчужки проснутся и обнаружат, что она скрылась.

   Полная луна сияла в небесах, проливая свой молочно-белый свет сквозь темные ветви деревьев. Алана дрожала от возбуждения. Она встала, окоченевшая от холода, и понемногу стала осторожно продвигаться, внимательно наблюдая за разбойниками.

   Сердце у нее билось так сильно, что она боялась, его стук разбудит уснувших саксов. Вот наконец добралась она до коней и, отвязав, разогнала их, выбрав себе смирную лошадку. Пешими саксы ее вряд ли догонят!

   Через несколько минут всадница исчезла в ночи.

   Повинуясь только интуиции, Меррик вел свой отряд на север в лесные дебри. Как он и подозревал, выпавший снег скрыл все следы копыт лошадей. Но в середине дня рядом с поваленным деревом он заметил на земле неопровержимые доказательства того, что здесь проскакали несколько всадников.

   Меррик пришпорил коня, полный решимости, как никогда.

   Вскоре один из воинов воскликнул:

   — Смотрите, милорд!

   Меррик проследил взглядом, куда показывал воин. К ним на небольшой лошадке приближалась маленькая съежившаяся фигурка. Он резко вскрикнул и пришпорил коня.

   Это была Алана!

   Подъехав ближе, Меррик спешился и схватил поводья ее лошади. Руки Алана обмотала кусками ткани, оторванной от юбки. Лицо у нее было бледным, глаза смотрели в одну точку и блестели, как драгоценные камни. Потрепанная шкура, наброшенная на плечи, обледенела. Губы саксонки беззвучно шевельнулись, произнеся имя лорда.

   Усталая до изнеможения и промерзшая до мозга костей, Алана попыталась сосредоточиться. Ей казалось, что Меррик, появившийся перед нею откуда ни возьмись, — видение.

   Все ее силы уходили на то, чтобы удержаться в седле. Она прижала руку ко лбу. Почему так кружится голова? Но в отдаленном уголке сознания ютилась мысль: необходимо предупредить.

   — Симон, — сказала она хрипло, ей было больно говорить и двигаться, даже дышать. — Ты должен найти Симона. Они забрали его…

   — Кто, саксонка? — вопрошал Меррик. — Кто? Его голос вернул ее из охватившего забытья.

   — Кто забрал Симона? Где он?

   Сильные руки подхватили ее, так как Алана опасно наклонилась в седле. Она едва осознавала, что Меррик снимает ее с лошади и обнимает, прижимая к себе, и что его голубые глаза внимательно на нее смотрят;

   Он разгневан, мелькнула смутная мысль. Хмурится так же сурово, как прежде! Сердце у Аланы сжалось. Почему? Почему он всегда на нее сердится?

   В глазах у нее потемнело. Лицо Меррика приблизилось и стало меркнуть. Алана сильно дрожала, не замечая обвившихся вокруг нее крепких рук лорда.

   — Саксы, — с трудом выговорила она. — Одного зовут Бремвелл, он хочет получить выкуп… они повезли Симона на север… в то место, где река впадает в море… — глаза Аланы наполнились слезами. — Поторопись! Ты еще можешь его спасти…

   Склонившись над саксонкой, Меррик отдавал указания воинам. Черный вихрь закружил ее в водовороте и утянул за собой.

   Больше она ничего не помнила.

   Очнувшись, Алана обнаружила, что ей сухо и тепло и лежит она в постели. Быстро и безжалостно всплыли воспоминания. Она вскрикнула, произнеся имя Симона. Кто-то заботливо нашептывал над нею ласковые слова, нежная женская рука легла ей на лоб.

   Это была Женевьева. Алана открыла глаза и увидела у своей кровати сестру Меррика, озабоченно хмурившую темные брови. С тихим стоном Алана попыталась сесть.

   — Нет, лежи спокойно, — твердо произнесла Женевьева. — Тебе еще рано вставать.

   Увы, так оно и было. Алане казалось, что на всем ее теле живого места нет.

   — Как я здесь оказалась? — слабым голосом спросила она.

   — Меррик отослал с тобой одного из своих воинов назад, а сам отправился за Симоном.

   — Они еще не вернулись? Женевьева отрицательно покачала головой. Как Алана ни старалась, она не смогла скрыть беспокойство, отразившееся на лице. Странно, но успокаивала ее именно Женевьева, ласково поглаживая руку, лежащую поверх мехового одеяла.

   — Не беспокойся, Алана. Мой брат, как обычно, сделает все, чтобы защитить тех, кого он любит. Меррик найдет Симона раньше, чем разбойники сумеют причинить ему вред, — она улыбнулась и мягко произнесла: — Но ты меня напугала до смерти! Когда я увидела тебя, тихую, бледную, безмолвную… Ты проспала весь день и всю ночь, — она склонила голову. — Должно быть, ты умираешь от голода, — она подошла к двери и приказала принести еду.

   Когда поднос оказался перед ней, Алана обнаружила, что и в самом деле страшно проголодалась. Она не оставила на подносе ни единой крошки сыра и хлеба.

   Женевьева весело рассмеялась.

   — Хочешь еще? — она направилась к двери.

   — Да, — ответила было Алана, но вдруг замолчала.

   Она спустила ноги с кровати и зажала рот рукой, пытаясь побороть внезапный приступ тошноты.

   Достаточно было одного взгляда ее испуганных глаз на побледневшем лице, чтобы Женевьева побежала за миской.

   Алана упала на колени, ее стало рвать… снова и снова… Кожа покрылась потом. Саксонка была так слаба, что Женевьеве пришлось уложить бедняжку в постель. Алана откинулась на подушки.

   Сестра Меррика сидела рядом, отирая ей лицо влажной салфеткой.

   Алана слабо улыбнулась и прошептала:

   — Вы должны простить меня. Прежде я не была склонна к подобному недомоганию. Но, стыдно сказать, что-то часто это стало случаться со мной в последнее время.

   Женевьева удивленно проговорила:

   — Так значит, это случилось с тобой не впервые? Алана утвердительно кивнула, в свою очередь удивляясь, почему Женевьева прикусила губу. Молодая дама выглядела весьма обеспокоенной. Улыбка сошла с лица Аланы. Она никак не могла взять в толк, отчего так странно смотрит на нее Женевьева.

   — Что? — тихо спросила она. — Что такое? Женевьева, скажите мне!

   На мгновение показалось, женщина не ответит, но Женевьева все-таки решилась.

   — О, мне не хотелось бы это говорить, но… ты такая тоненькая, Алана… А когда я тебя раздевала, то не могла не заметить, что талия у тебя пополнела, — она замялась. — Давно у тебя были месячные?

   Алана побледнела и стала лихорадочно рыться в памяти. Из-за всех этих драматических событий, которыми в последнее время так была наполнена ее жизнь, она не обратила внимания…

   — С того времени, как Меррик поселил меня в замке… — неуверенно произнесла она дрожащим голосом, — …наверное, в начале декабря.

   — Алана, я редко ошибаюсь насчет таких вещей, но… догадываюсь, что у тебя будет ребенок.

   Рука Аланы скользнула к животу. Боже милостивый, она обнаружила небольшую округлость, которой раньше не было.

   — О, нет, — тихо сказала она. — Нет! Не может быть!

   Взглянув на ее расстроенное лицо, Женевьева ласково обняла Алану за плечи.

   — Ну, не расстраивайся! Конечно, Меррик будет рад…

   — Меррик! — Алана ухватилась за Женевьеву. — Не говорите ему! Умоляю вас, не говорите!

   Женевьева колебалась. Мольбами и слезами Алане удалось добиться от нее обещания сохранить тайну. Бедная девочка была так расстроена, что Женевьева не могла не уступить ей. Лишь дав торжественную клятву, она сумела снова уложить Алану в постель и натянуть одеяло ей до подбородка.

   Но Алана не успокоилась. Она обхватила колени руками и лежала, глядя в пустоту сухими, ничего не видящими глазами. Больно было смотреть на бедняжку. Женевьева шепнула, что малыш непременно составит счастье своей матери. Отчаяние пронзило Алане сердце. Нужно же было предвидеть, что может появиться ребенок! Как же глупа она была, что не подумала об этом! И вдруг Алана пришла в ужас от будущего, уготованного… не ей — ребенку! Она не сомневалась: Меррик вовсе не обрадуется, когда узнает о ее беременности.


   Остаток дня Алана провела в своей комнате. Мягкий свет вечерней зари уже прокрадывался сквозь щели в ставнях, когда во дворе вдруг раздался шум и поднялась суета.

   Алана заторопилась к окну. Всадники только что въехали во двор замка. Она увидела, как спрыгнул на землю Симон. Радость охватила ее, но вскоре она уже едва различала кого-либо еще, кроме Меррика. Женевьева выбежала из замка. Алана со странным стеснением в груди наблюдала, как мать обнимает сына. Женевьева плакала, не скрывая слез. Меррик шагнул и положил свою сильную руку на затылок юноше. Жест выдал его чувства.

   У Аланы сжалось сердце. Будет ли Меррик так же относиться к собственному сыну? Она не могла не думать об этом. Впрочем, едва ли он даже признаёт ребенка! Гнетущая печаль забралась в сердце и терзала душу. Никогда не чувствовала Алана себя такой одинокой! Как будто она не имела никакого отношения…

   Она и на самом деле не имела никакого отношения к его семье.

   Немного позже раздался стук в дверь. Алана поколебалась, прежде чем сказать:

   — Войдите!

   Она расслабилась, когда увидела, что это Женевьева. В руках женщина держала меховой плащ, подаренный Мерриком. Улыбаясь, Женевьева положила плащ на постель.

   — Симон благодарит тебя за плащ, — тихо произнесла она, — и я тоже,

   Алана слегка улыбнулась. — Разбойники украли у него плащ и рубаху. Я очень боялась, как бы он не простудился. Женевьева кивнула.

   — Скоро в зале будет подан праздничный ужин. Прошу тебя, присоединись к нам.

   Алана ничего не могла с собой поделать. Ее мысли устремились к Меррику. Ей казалось, что достаточно будет ему взглянуть на нее, как он все поймет… Она упрекнула себя за глупость. Как может он о чем-либо догадаться, если она сама ничего не подозревала, пока Женевьева не подсказала ей?

   Молчание Аланы было воспринято как отказ. Женевьева взяла ее руки в свои и пристально посмотрела ей в лицо.

   — Ты не должна избегать Меррика, Алана. Он ждет тебя, и я тоже хотела бы, чтобы ты разделила мою радость, — она сжала пальцы саксонки. — Меня очень обрадует твое согласие.

   Слезы навернулись Алане на глаза. Она вновь поразилась, насколько ближе ей эта женщина, чем ее собственная сестра. Могла ли Алана отказаться? Она и не отказалась, хоть ей и пришлось собрать всю храбрость, чтобы занять свое место в зале в этот вечер.

   До ужина ей не удалось бросить хотя бы еще один взгляд на Меррика. Он не пришел в спальню. Втайне Алана была этому рада. Она боялась увидеться с ним — теперь, когда она знала, что носит под сердцем его ребенка.

   Меррик сидел во главе стола — темноволосый, стройный, такой красивый, что у нее перехватило дыхание.

   Лишь спустя несколько часов после приезда он подошел к ней. По его лицу, как обычно, нельзя было догадаться, о чем он думает.

   — Ты здорова, саксонка? — спросил лорд холодным тоном.

   Она кивнула. Глаза Аланы невольно скользнули в сторону Женевьевы. Дама быстро отвела взгляд. Но Женевьева сдержала обещание и ничего не сказала брату, хотя много раз Алана замечала, что ей трудно остаться верной слову.

   — Разбойники не причинили тебе вреда? — спросил Меррик.

   — Нет, — ответила Алана очень тихо. — Симон пригрозил, что если с нами что-либо сделают дурное, то ты не заплатишь им выкупа. Предводитель разбойников думал убить нас обоих, как только получит выкуп. Я слышала, он говорил об этом, — она содрогнулась. — Как хорошо, что ты так быстро разыскал Симона!

   — Да! — отозвался он. — Симон говорит, что погиб бы от холода, если б не ты. Кажется, я многим обязан тебе, саксонка!

   Алана не знала, что и сказать, поэтому ничего не ответила. Но рыцарь смотрел на нее таким долгим и тяжелым взглядом, что ей стало не по себе.

   Все-таки что-то было не так! Звенящая тишина накалялась, и крепла уверенность Аланы: что-то не так!

   Она нервно скрестила на груди руки и облизнула пересохшие губы.

   — В чем дело? Почему ты на меня так смотришь?

   — Мне кажется подозрительным, саксонка, твое утверждение, будто сакс по имени Бремвелл послал гонца ко мне с требованием выкупа. Такого требования я не получал!

   Алана вздернула подбородок.

   — Тебя не было и замке!

   — Зато были мои воины, Женевьева… Никто не появлялся и не требовал выкупа! Что ты на это скажешь?

   Алана ответила коротко:

   — Откуда я могу знать? Может быть, гонец заблудился. Может, твои люди ошиблись…

   — А может быть, ты лжешь, саксонка? Ведь однажды ты сказала, что готова заключить сделку с самим дьяволом, лишь бы ускользнуть от меня. Мне интересно… не договорилась ли ты со своими друзьями-саксами? Не устроила ли заговор с целью выманить меня из Бринвальда и прикончить? — голос его был таким же резким, как и суровым взгляд.

   Алана недоумевала. На мгновение слезы подступили к глазам. Неужели он действительно может думать, будто она способна затеять против него заговор?

   На душе у Аланы стало горько. Дважды спасала она жизнь его племянника! А он с легкостью готов был осудить ее безо всяких на то причин и поверить всякому вздору, пришедшему в голову!

   В ее душе разгоралось негодование, жаркое, как пламя. В ослеплении гнева Алана не могла больше придерживать свой язык.

   — Ваша благодарность ошеломляет меня, милорд… ах, я забыла… не просто лорд, лорд-завоеватель! Вы сначала благодарите меня, а спустя минуту осуждаете! — ярость затмевала глаза. — Можете быть уверены, больше я не допущу ошибки и не позволю, чтобы вам было за что меня благодарить.

   Она повернулась и побежала, огибая собравшихся в зале рыцарей. У себя за спиной она услышала тяжелые шаги и крепкие ругательства. Алана ускорила шаги, а затем побежала, что было сил.

   Она уже добралась до последней ступеньки винтовой лестницы, когда Меррик догнал ее, развернул и стальными пальцами впился в плечи.

   — Черт тебя побери, саксонка! Ты убегаешь, потому как провинилась? Потому что злом ответила на доброту? И будешь отрицать это?

   Алана постаралась вырваться, и ей это удалось, но глаза Меррика надежно приковали ее к месту.

   — Почему ты спрашиваешь? — крикнула она. — Ты поверишь чему угодно, и тебя мало интересует, что я скажу! Но я все же тебе отвечу! Я ничего не делала из того, в чем ты меня вздумал обвинять!

   Мерцающий свет факела, укрепленного на стене, бросал причудливые тени на его лицо.

   — Возможно, в прошлом я был не прав, но на этот раз не ошибаюсь, — гневно заявил Меррик. — Сегодня вечером я пристально наблюдал за тобой, саксонка. Ты была расстроена весь вечер! Твое недовольство было замечено всеми! Так что признавайся, милая. Ты ожидала, что я вернусь в Бринвальд? Или надеялась, что никогда не вернусь?

   Лицо Аланы окаменело. Как он мог так о ней думать? Ведь он ничего не знал, и ему не было дела до ее чувств и гордости! Душа Аланы разрывалась от обиды и несправедливости. Меррик говорит о предательстве! Но не сам ли он сейчас совершает предательство, не доверяя ей? Для него она всего лишь одна из вещей в его обширных владениях!

   Алана сжала губы и смело встретилась с ним взглядом. Со стороны Меррика последовал взрыв гнева. Он схватил ее за плечи.

   — Отвечай мне, саксонка!

   Алана вдруг страшно рассердилась, что Меррик ее трясет. Она гордо откинула голову и ответила с такой же яростью, с какой он обратился к ней.

   — А что, если и надеялась никогда тебя больше не увидеть? Я презираю тебя, — прошипела она. — Ты сжег мой дом. Ты и твои люди убили моего отца. Ты сделал мою сестру служанкой, а меня своей рабыней! Я оплакиваю тот день, когда ты и твои злобные норманнские негодяи высадились на наши берега, и мечтаю о том дне, когда вы уберетесь… или падете под саксонским мечом! Вот тогда я порадуюсь! Ты говоришь, я обязана повиноваться тебе? Но меня не связывают с тобой никакие узы верности! Я ничем тебе не обязана, норманн!

   Раздалось громоподобное ругательство, и лорд встряхнул саксонку так, что голова Аланы дернулась, будто хрупкий цветок на стебле. Она ошеломленно посмотрела на Меррика.

   — Во имя Господа, — процедил он сквозь зубы, — ты обязана мне самой жизнью!

   Никто не заметил, как Женевьева, покинув зал, устремилась за Мерриком и Аланой по пятам. И в это самое мгновение она показалась из-за поворота. Громко вскрикнув, Женевьева повисла на руке брата.

   — Меррик! Ради Бога, осторожнее! Она беременна!

Глава 16

   Меррик не мог объяснить, что за темная тень нависла над его душой и почему сомнения разъедают сердце. Саксонка плакала из-за Симона, опасаясь за его жизнь. Но были ли ее слезы искренними или лживыми, притворными? Ах, как легко могла бы она войти в сговор с саксами, чтобы захватить мальчика и, выманив лорда Бринвальда из замка, убить ненавистного норманна!

   Меррик заскрежетал зубами. Не проходило часа, чтобы он не думал о ней, хотел того или нет! Он вспоминал, как таяла Алана в огне страсти, какими влажными и нежными были ее губы под его жаркими поцелуями, как безудержно двигались ее бедра под его натиском. И еще он раздумывал… сумел ли вызвать у нее столь же сильное ответное желание, какое она вызывала у него. Не отдавалась ли саксонка ему только для того, чтобы обмануть, усыпив бдительность?

   «Я оплакиваю тот день, когда ты и твои злобные норманнские негодяи высадились на наши берега, и мечтаю о том дне, когда вы уберетесь… или падете под саксонским мечом! Вот тогда я порадуюсь!»

   Гневный крик все еще звучал в памяти. Нет, мрачно подумал Меррик, так просто саксонка не отбросит спою ненависть к норманнам. Ему следует ее опасаться.

   Много темных и горестных мыслей пронеслось в его душе в момент внезапного смятения, и он бросил ей с оскорбительным пренебрежением и во взгляде, и в голосе:

   — Ребенок мой, саксонка? Или ты облагодетельствовала какого-нибудь английского сэра?

   Алана почувствовала себя так, словно он ее ударил. Горло у нее сжалось, на мгновение лишив дара речи, но затем оскорбленная саксонка обрушилась на рыцаря уж со всем кипением яростных чувств, бушевавших в сердце:

   Я ненавижу тебя, норманн! Да простит меня Бог, я тебя ненавижу!

   Она бросилась бежать и, влетев в комнату, громко хлопнула дверью. С проклятием Меррик пошел за ней следом, но путь ему преградила Женевьева.

   Ты глупец, — заявила она без лишних предисловий.

   — Что ты путаешься у меня под ногами, сестра? — проворчал Меррик.

   Женевьева вскинула голову. Голос ее звучал тихо, но дрожал от гнева:

   — Воистину ты жесток! Как ты не понимаешь? Это жестоко — оскорблять Алану подозрениями! Ты прекрасно знаешь, что ее не касалась рука другого мужчины! И ты не смеешь даже предполагать, будто она могла попытаться войти в сговор с саксами с целью погубить тебя. Ее соотечественники клеймят бедняжку, утверждая, что она якобы ведьма, а ты осуждаешь за то… что вообще не может быть правдой!

   Лицо Меррика окаменело.

   — Я жесток? Саксонка не так уж невинна, как ты думаешь, Женевьева! Она пробовала убежать от меня и раньше! К тому же ты была в зале сегодня вечером и, должно быть, как и все, заметила ее грустный и расстроенный вид. Алана не хочет иметь от меня ребенка!

   — Она была обеспокоена предстоящей встречей с тобой, но не по той причине, которую ты выдумал! Алана не знала, как сказать тебе о своей беременности, а ты, грубиян такой, повел себя именно так, как она и опасалась! — Женевьеву охватил праведный гнев. — Ты знаешь жизнь лучше нее, брат! Если у тебя не было намерения признавать ее ребенка, который, как нетрудно было предположить, не заставит себя ждать, ты не должен был завлекать девушку в свою постель. И у тебя нет права осуждать Ала…

   — Никого я не осуждаю! — взорвался Меррик. — Просто все слишком неожиданно…

   Тонкие брови Женевьевы приподнялись:

   — Если ты вспахал поле, то зерно прорастет, брат.

   Меррик смотрел на сестру пылающим взором, стараясь отбросить угрызения совести. Но внутренний голос не молчал. «Она права, — донимал голос. — Ты должен был предположить».

   — Если ты умен, то лучше оставь ее сейчас в покое, брат. Она переживет трудное время, и…

   — Снова ты вмешиваешься, куда не следует! В последнее время это вошло у тебя в привычку, Женевьева! Будь любезна, дай мне пройти.

   Несмотря на видимость вежливого обращения, то было требование, и Женевьева это поняла. Напряженное выражение лица рыцаря ясно говорило о его намерениях. Женевьева обеспокоено взглянула на брата, когда он прошествовал мимо.

   Дверь комнаты захлопнулась за ним, и молодая дама вознесла к небу пылкую молитву, чтобы Господь вразумил Меррика.

   Алана оцепенела, когда он вошел. Ей потребовалось все мужество, которое у нее было и которого не было, чтобы повернуться и посмотреть ему в лицо.

   Время как будто остановилось. Тишина, казалось, окутала их. Наконец Меррик заговорил.

   — Сдается мне, нам есть о чем побеседовать, саксонка.

   Она вздернула подбородок.

   — Мне больше нечего тебе сказать, норманн.

   Меррик не дал вырваться язвительному ответу, едва не сорвавшемуся с языка. Свет огня в очаге окутывал Алану золотистым сиянием. Она стояла перед ним, большеглазая, бледная, с показным спокойствием сложив на груди свои маленькие руки. Никогда она не казалась ему более желанной, красивой… и, к его все возрастающему раздражению, неприступной!

   — Мне не следовало бросать тебе те необдуманные слова, которые сорвались у меня с языка… Ребенок, конечно, мой, — отрывисто признал Меррик. — Я был в гневе. Ты умеешь вынуждать меня сердиться.

   — Вынуждать? Да я ни слова не сказала! — к ужасу Аланы голос у нее предательски задрожал. — И я не понимаю, почему ты сердился. Едва ли в том моя вина!

   — Я и не сказал, что вина твоя. Но мне интересно знать, саксонка… ты рада, что носишь мое дитя?

   Скулы Меррика были крепко сжаты, выдавая волнение. Вдруг невыносимым показалось ей напряжение последних дней. Она возненавидела саму себя за слабость, но, увидев невысказанную мольбу во взгляде Меррика, не смогла проявить твердость.

   Маска ледяной холодности спала. Алана с неприязнью в голосе ответила:

   — Мне следовало бы знать, что ты едва ли будешь рад ребенку.

   Меррик помолчал, затем резко приказал:

   — Ложись спать. Поговорим об этом завтра. Он повернулся к ней спиной.

   — Алану не потребовалось упрашивать. Она быстро сбросила одежду и в одной рубашке юркнула в постель. Натянув на себя меховое одеяло, Алана взглянула на Меррика. Он стоял перед очагом, заложив руки за спину, в напряженной позе.

   Проходило время. Только потрескивание огня нарушало тишину. Не в силах вынести ужасное молчание, Алана отодвинулась на край кровати и свернулась клубочком. Никогда прежде она не чувствовала себя такой несчастной.

   Алана расслышала: он стал раздеваться, бросая одежду на пол. Меррик задул свечу и лег рядом с нею. Алана закрыла глаза и притворилась спящей.

   Но сон бежал от нее в эту ночь. Алана не знала, долго ли пролежала она вот так, в безмолвии темноты. Они находились друг от друга на расстоянии вытянутой руки, и расстояние это казалось огромным. Он не прикасался к ней, и… ей вдруг захотелось, чтобы он прикоснулся, захотелось почувствовать крепкие объятия сильных рук и как ровно и гулко бьется в мощной груди сердце.

   Отчаяние переполнило душу. Что же с ней происходит? Не более часа тому назад она клялась, что его ненавидит, и верила в это всем своим существом. Теперь же единственное, чего она жаждала, так это взять назад слова и притвориться, что ничего не произошло. Но это было уже невозможно! Тишина нависла над ними и давила все сильнее.

   Меррик вел себя именно так, как она того и опасалась. Он пришел в ярость, узнав о ребенке. Отчаяние терзало ей сердце и так давило на грудь, что она едва дышала. Горло сжалось, когда Алана попыталась удержать слезы, но, думая, что Меррик спит, она не стала заглушать короткое всхлипывание.

   Лорд быстро повернул голову. Он приподнялся на локте, чтобы взглянуть на саксонку. Она лежала, свернувшись в клубочек и прижав к груди маленький кулачок. В ее позе было что-то очень трогательное — воплощение обиды и страдания, незащищенности и душевной боли. Меррик не смог остаться равнодушным.

   Она вздрогнула, когда он прикоснулся к ее плечу. Меррик отвел прядь волос с лица Аланы, освещаемого огнем очага.

   — Что такое, саксонка? Почему ты плачешь? Не заболела ли ты?

   Алана покачала головой, но, увы, слезы полились ручьем. Ни на что не обращая внимания, Меррик повернул ее к себе. Она опустила ресницы, чтобы избежать его взгляда, но он взял ее за подбородок и приподнял лицо.

   — Скажи мне, — потребовал Меррик, — почему ты плачешь?

   Из груди Аланы вырвалось сдавленное рыдание, неожиданно все переживания хлынули безудержным потоком:

   — Ты думаешь, что я сговорилась с разбойниками, но клянусь, я тут ни при чем… Потом ты спросил, рада ли я… А я… по правде говоря, я… не знаю, что чувствую! Но ты недоволен, ты сердишься…

   — Если я и недоволен, саксонка, то лишь тем, что узнал о твоей беременности от своей сестры, хотя должен был услышать эту новость раньше нее и от тебя самой! Почему ты мне не сказала?

   Он был спокоен, но в голосе слышалось, как и прежде, раздражение. Алана заговорила, с трудом подыскивая слова, и вдруг почему-то почувствовала себя виноватой.

   — Я поняла это только сегодня утром… вернее, Женевьева догадалась, — она заколебалась и продолжила надломленным голосом: — Я… я понимаю… конечно… больше я не нужна тебе… и мой ребенок тебе тоже не нужен…

   Она не успела договорить, он перебил ее:

   — Ты забываешь, что твой ребенок и мой тоже. Наш ребенок. И ты ошибаешься, полагая, что больше не нужна мне.

   Алана изо всех сил старалась сдержать слезы.

   — Тебе нужна была… шлюха… а ребенок, кажется, не был нужен…

   Меррик сжал зубы. Его пальцы соскользнули с ее подбородка. Он мрачно нахмурился.

   — Ты не шлюха, саксонка!

   Она задрожала, ощущая на себе его пронизывающий взгляд, острый, как кончик ножа.

   — Я… я буду тебе обузой… и скоро надоем, — она не смогла скрыть предательский надлом голоса, — …и мой ребенок будет тебе обузой…

   — Обузой! Во имя всего святого… не думаешь же ты, что я отошлю тебя из замка? — Меррик с досадой выругался. — Ты ведь так подумала, да?

   Она опустила голову. Он был прав, именно эта мысль мучила ее весь день.

   — Я не отошлю, саксонка. Не отпущу от себя. А теперь… иди ко мне!

   Голос у него был жестким, но руки оказались нежными. Меррик молча, без единого слова, прижал ее за спину к своей обнаженной груди. Загорелая рука обхватила округлое бедро, и снова между ними воцарилось молчание, но на этот раз оно не было тягостным. Алана слегка вздрогнула. Меррик еще крепче прижал ее к себе.

   — Ты плохо себя чувствовала последнее время? — прошептал он.

   — Иногда, по утрам, — призналась Алана. — Очень глупо было с моей стороны не догадаться.

   Может быть, то была не глупость, подумал Меррик, а страх… страх перед правдой, но эту мысль он оставил при себе.

   Они вновь замолчали. Меррик поморщился, пытаясь разобраться в противоречивых чувствах. Близость саксонки возбуждала его неимоверно. Он испытывал острое желание опрокинуть ее на спину, сорвать рубашку и заставить забыть обо всем, кроме страсти, которая соединила бы их в неистовом объятии. Но Меррик не сделал этого, потому что Алана носила в своем чреве ребенка.

   Его ребенка, подумал он в приливе гордости, и невероятная важность этого события вдруг открылась ему. Меррик почувствовал, как насторожилась Алана под его рукой, когда он провел ладонью по ее телу. От пополневших грудей его пальцы перебрались на небольшую выпуклость живота.

   — Твое тело изменилось, — тихо произнес он. — Мне бы тоже следовало заметить это, саксонка, и догадаться обо всем.

   Алана вспыхнула. Он не видел ее лица, но ощутил жар запылавших щек. Прилив чувства властного обладания захватил его. Боже, какая же она милая!

   Меррик прижался губами к нежной округлости плеча,

   — Когда появится ребенок? — голос Меррика звучал у самого ее уха.

   Сердце Аланы забилось сильнее, странная боль стеснила грудь. Ей хотелось верить, что он говорит правду: вовсе он не сердится! Невыносима была мысль, что Меррик не захочет признать ребенка. Не находя в рыцаре прежней жестокости, Алана ухватилась за слабый лучик надежды.

   — Я не уверена, — прошептала она, — но думаю… в конце лета, ближе к Михайлову дню.

   — Михайлов день! — в голосе Меррика звучали нотки удовлетворения. — Бринвальд будет полон дарами земли, а мы с тобой будем пожинать плоды наслаждений холодных зимних ночей.

   Алана возмущенно задохнулась от такой грубой прямоты, а он лишь тихо рассмеялся и привлек ее к себе. Меррик переплел пальцы саксонки со своими и прижался к выпуклости живота.

   Алана ничего не могла с собой поделать. От этого простого жеста слезы снова навернулись ей на глаза. Но на этот раз это были слезы радости. О, быть может, все ее страхи — просто чепуха! В настроении Меррика ей почудилось умиротворение. Она ощущала тяжесть мужской руки на своей талии, спиной чувствовала биение сильного сердца. Счастливая, несмотря на все треволнения дня, Алана стала засыпать. Веки ее опустились, тело расслабилось. Скоро она спала глубоко и безмятежно.


   На следующий день уже ни для кого в замке не было секретом, что Алана в положении.

   Кто-то — она не знала, кто именно, — видимо, прошлым вечером слышал их с Мерриком перепалку на лестнице. Новость распространилась с поразительной скоростью. Уже все в округе знали, что она носит ребенка Меррика. И увы, одолевавшие Алану страхи снова возвращались и становились с каждым днем во сто крат мучительнее… особенно с того дня, как она столкнулась с Сибил в комнате Женевьевы.

   Алана зашла, чтобы одолжить ниток. Сибил подняла на нее глаза от постели, которую застилала.

   — Женевьева пошла в деревню навестить ту женщину, что варит эль.

   Алана прошептала сестре слова благодарности за ответ и собралась уйти, но Сибил обогнула кровать и позвала:

   — Не уходи! Я хочу поговорить с тобой. Сибил уперла руки в бока и кивнула на живот Аланы.

   — Очень глупо с твоей стороны проявить подобную беспечность, сестра!

   Алана была слишком поражена, чтобы ответить.

   — Насколько далеко это зашло? — спросила Сибил.

   — Через две недели будет четыре месяца, — медленно проговорила Алана.

   — Четыре месяца! Скоро ты станешь толстой, как свинья!

   Рука Аланы непроизвольно потянулась к животу. Моясь сегодня утром, она заметила, что живот начал уже округляться, а талия заметно пополнела, груди же стали тяжелыми и особо чувствительными.

   Сибил беззастенчиво продолжала:

   — Скоро Меррик от тебя отвернется. Тебе это известно?

   Гордость пришла Алане на помощь: — Похоже, ты ревнуешь, Сибил! Сибил запрокинула голову и от души расхохоталась:

   — Мне ни к чему ревновать, Алана, — она подмигнула. — Рауль следит, чтобы у меня не оставалось времени на других мужчин.

   Губы Аланы неодобрительно сжались. Совершенно немыслимо, как Сибил может поощрять такого человека, как Рауль.

   — Кроме того, — со знанием дела добавила Сибил, — большинство мужчин начинает погуливать, когда их женщины собираются рожать. Огромный живот — это некрасиво и неудобно, портит все удовольствие, если ты понимаешь, что я имею в виду. Да и к чему Меррику хранить тебе верность? Ты же ему не жена!

   У Аланы перехватило дыхание. От мысли, что Меррик увлечется другой женщиной, болезненно сжалось сердце.

   Сибил поджала губы и продолжала уверенным тоном:

   — Можно не сомневаться, вскоре ты проклянешь родившегося ребенка.

   Алана в ужасе встретилась с нею глазами.

   — Нет! — сказала она дрогнувшим голосом. — Нет!

   Сверкающие темные глаза Сибил притягивали взгляд Аланы.

   — Есть способ избежать этого, ты ведь знаешь. Алана непонимающе взглянула на сестру, и Сибил нетерпеливо вздохнула.

   — Ну же, Алана, твоя мать, конечно, знала какое-нибудь снадобье, чтобы избавиться от беременности.

   В напряженной тишине Алана пристально смотрела на сестру. Может быть, Сибил и на самом деле хочет помочь ей, но продолжать беседу Алана не могла. Она повернулась и убежала.

   Неодобрительные взгляды слуг преследовали ее, когда она шла в свою комнату.

   Алана опустилась в кресло перед очагом. Встревоженный рой мыслей метался в голове. А что, если Сибил права? Сейчас Меррик испытывает к ней желание… но что будет, когда она станет полной и отяжелеет от своего бремени? Сибил права! Он перестанет ее желать!

   «Разве не этого хотела ты с самого начала? — язвительно поддевал ее внутренний голос. — Разве ты не хотела освободиться от него навсегда?»

   Сердце сжалось. Она не знает… Боже мой, не знает!..

   Скоро пришел Меррик. Он встал на пороге, высокий, стройный и такой красивый, что у Аланы перехватило дыхание. Но не обманывает ли ее зрение, нет ли задумчивой мрачности в этих устремленных на нее глазах?

   Она поднялась, не понимая, в каком он настроении и как ей себя вести. Какое-то странное чувство закралось в сердце. Волосы Меррика были взлохмачены, как будто он без конца ворошил их пятерней. Алане бросилось в глаза, что выглядит он невероятно усталым. Глубокие складки залегли в уголках рта.

   — Ты устал, должно быть, — прошептала Алана. — Может, горячая ванна снимет усталость?

   Она не стала ждать его ответа, прошла к двери и попросила слуг принести горячей воды.

   Некоторое время спустя Меррик погрузился в круглую деревянную лохань, не смущаясь своей наготы. Алана разделась и легла в постель обнаженной. Ее взгляд снова и снова беспомощно возвращался к Меррику. Лорд мылся, не попросив ее о помощи, а ей так хотелось этого!

   На фоне мерцающего в очаге огня благородный профиль Меррика вырисовывался особенно гордым. Глаза Аланы скользили по мужественным очертаниям носа и скул. Руки и плечи у него были влажными, блестящими, отчетливо выделялись бицепсы. Пальцы у нее заныли — так захотелось ей прикоснуться к плотному крепкому телу и насладиться ощущением силы, исходящей от перекатывающихся под кожей мускулов.

   Она обнаружила, что не может отвести глаз от Меррика, поднявшегося из воды. Капли сверкали в волосах, покрывавших грудь, и стекали по плоскому животу и длинным ногам.

   Он вытерся куском полотна и опустился на ложе рядом с Аланой. Он лежал, положив одну руку за голову и устремив глаза в потолок. Должен же он хоть когда-нибудь заговорить, думала Алана. Она была озадачена и обеспокоена: Меррик казался таким чужим!

   Саксонка решила первой нарушить молчание, спросив испытующим тоном:

   — Почему ты сегодня столь молчалив, норманн?

   Он повернулся к ней, и они долго смотрели друг на друга, прежде чем Меррик заговорил:

   — Сегодня вечером мне о многом надо подумать, саксонка.

   Алану охватил страх. Накануне он заявил, что не отошлет ее из замка. Неужели лорд так скоро изменит свое решение?

   Неожиданно потребность близости с ним захлестнула Алану, став такой сильной и непреодолимой, что бороться с желанием не было никакой возможности. Ей хотелось ощутить внутри себя его напряженную плоть. Только тогда она уверится, что желанна ему до сих пор!

   — Выдался тяжелый день? — еле слышно спросила она.

   Алана боялась, он отвернется.

   Меррик сел в постели, глядя на нее. Меховое одеяло сползло, обнажив его бедра, но он не обратил на это внимания.

   — Вот именно, — медленно тянул он слова, — тяжелый день…

   Сердце у нее встрепенулось, потому как взгляд Меррика упал ей на губы.

   — А теперь я хочу спросить тебя, саксонка, не снимешь ли ты груз забот с моих плеч и не заставишь ли забыть обо всем, кроме страсти к тебе?

   Он обвел пальцем полную нижнюю губу саксонки.

   Алана прижала к щеке его ладонь жестом, который удивил их обоих. Сердце у нее застучало так сильно, что кровь зашумела в ушах. Дыхание лихорадочно участилось.

   — Если это в моих силах, — услышала она свой голос как бы издали.

   Его глаза потемнели. Он обхватил Алану за талию и подтянул вверх, чтобы она смогла увидеть, с каким нетерпением он ждет ее ласк. Скромность предписывала ей прикрыться, Алана до сих пор стеснялась показываться перед Мерриком обнаженной, особенно теперь, когда ее формы стали меняться. Однако прилив горячего желания повелевал иное. Взгляд Меррика неторопливо скользил по ее телу, как бы лаская. Груди Аланы, казалось, набухли. Они вздрагивали. Бутоны сосков стали твердыми и болезненными. Она жаждала хотя бы прикосновения его пальцев к самым их кончикам, мечтая о сладостном касании языка.

   Меррик приподнял ей лицо за подбородок, ловя ее взгляд.

   — Это в твоих силах, — произнес он тихим, прерывающимся шепотом.

   Пальцы Аланы погрузились в жесткие темные волосы у него на груди. Она хотела доставить ему удовольствие, доведя до такого же безумия, до которого он доводил ее. Но печаль вдруг коснулась чела. Она почувствовала себя смущенной и неуверенной.

   — Я не знаю… — торопливо призналась она, — …не знаю, чего ты хочешь. Что мне сделать?

   Меррик заглянул ей в глаза.

   — Я хочу, чтобы ты прикасалась ко мне, саксонка, руками, губами… всюду, где захочешь и как захочешь…

   Его слова привели Алану в смятение. От возбуждения холодок пробежал по спине. Осмелев от теплого сияния его глаз, она обвила Меррика тонкими руками за шею. С замиранием сердца подняла Алана к нему трепещущие губы.

   Его рот завладел нежными губами. Она упивалась поцелуем, испытывая желание и отчаянное стремление к чему-то недосягаемому. Она слепо цеплялась за Меррика, страстно прижавшись к нему и прильнув к широкой груди.

   Он взял в свои руки тяжелые груди саксонки и низко склонился, захватывая губами то один сосок, то другой. Сердце Аланы бешено билось. Она вспомнила, что он сказал в первую ночь… «Я овладею тобой, но не силой и не угрозой». Он так и поступил. Даже когда сопротивлялся ее разум и упрямилось сердце, ему достаточно было лишь дотронуться до нее, и тело откликалось само собой. Всегда он отдавал ей себя, прежде всего стараясь доставить наслаждение, а потом уж и получить.

   Сладострастное забытье охватило Алану. Она ощущала, какое волшебство витает между ними в темном великолепии ночи. Много раз мечтала она самозабвенно отдаться своей страсти, но боялась, что Меррик расценит это как свою окончательную победу. Теперь же… теперь ей хотелось одарить его такой же лаской, какой одарял ее он.

   Алана прервала поцелуй и мягко отклонилась от его прикосновений к ее груди. Она уловила удивление, мелькнувшее на лице Меррика, и тихо покачала головой. Он замер, его руки легли вдоль тела.

   Алана медленно опустилась на колени между его ног.

   Дрожа и молясь о том, чтобы он не догадался о ее неуверенности в себе, она пропустила между пальцев темные волосы на груди мужчины, касаясь сосков, и с удивлением обнаружила, что они такие же чувствительные, как и у нее. Дыхание Меррика перехватило. Алана осмелела. Губами она скользила по его коже все ниже и ниже — к плотному мускулистому животу.

   Вздохи Меррика то учащались, то замирали, но не возникало даже мысли остановить саксонку. Этого момента он ждал… целую вечность — с того раза, как впервые коснулся ее. И сейчас она прикоснулась к нему по своей воле! Неясная тень, блуждавшая в сознании, замаячила препятствием, но он отмахнулся, желая получить все, что сулила ему страсть Аланы.

   Мускулы живота сжались. Маленькие ручки нежно прокладывали путь прикосновениям губ, нежных, как лепестки розы.

   Золотистые волосы касались его бедер — совсем как было это сотни раз в мечтах. Язык Аланы скользил по коже, все ближе подбираясь к низу живота. Меррик скрипнул зубами. Кровь прилила к чреслам, вызвав сильнейшее возбуждение. Он посмотрел на Алану и чуть было не застонал. Боже милостивый, неужели ж она никогда…

   Сначала прохладные пальцы прикоснулись к пышущей жаром возбужденной плоти. Дыхание, теплое и влажное, овеяло средоточие его чувственности, а потом язык закружился вокруг самого кончика члена в обольстительной сладострастной ласке. Крупная дрожь сотрясла Меррика.

   Его руки погрузились в роскошные волосы Аланы. Ее ласки превосходили его самые смелые видения. Дыхание было хриплым и учащенным. Он откинул голову на подушку, мускулы шеи напряглись, раздался протяжный стон. Погрузившись в мучительно-сладостные ощущения, он терпел, сколько мог, робкие ласки Аланы, пока не понял, что в следующую минуту мир рассыплется на множество искр.

   — О, Иисус! — приглушенно произнес Меррик, ~ Больше я не выдержу… Достаточно, милая! Достаточно! Иначе мне нечего будет тебе дать…

   Он схватил саксонку под руки и поднял над собой с невероятной силой. Алана чувствовала, как кружится у нее голова от сознания, что она доставила ему безмерное удовольствие. Ощущая его дрожь, она испытывала огромное блаженство. Глаза Аланы широко раскрылись, когда руки Меррика приподняли ее за ягодицы. Тихий крик замешательства сорвался с губ. Она поняла; он хочет овладеть ею… но как?

   — Обхвати меня ногами, — хрипло приказал он.

   Повторять ему не пришлось. Алана вздрогнула, заметив отблеск страсти на его лице.

   Она сделала, как велел лорд, и прерывисто вздохнула. Ее ногти глубоко впились в выпуклые мускулы плеч Меррика: он приподнял над собой Алану и вошел в глубины ее плоти. Она вскрикнула, не сомневаясь, что ни одно женское лоно не сможет вместить столь огромное орудие любви, каковым стал, невероятно увеличившись в размерах, член Меррика, но он погрузился в нее целиком, одарив совершеннейшим ощущением наполненности.

   Какое-то мгновение Меррик не шевелился, потом поцеловал Алану с проникновенной нежностью, смешав свое дыхание с ее дыханием. Она застонала и прильнула к нему еще сильнее, пытаясь высказать ему все, что чувствует, но слов у нее не было.

   Казалось, рухнули все преграды. Пальцы лорда крепко обхватили бедра саксонки, направляя движения гордого меча в нежном лоне. Мускулы на руках Меррика напряглись, когда он поднимал ее и опускал, нанизывая на пульсирующую затвердевшую плоть… снова и снова… поднимал и опускал…

   Никогда еще чувства не захлестывали их до такой степени в буре сладострастия. Неистовое наслаждение уносило Алану в небеса. Дыхание срывалось на всхлипывание, и от этого звука они оба испытывали сильнейшее возбуждение. Меррик яростно врезался в нее, стремясь добраться до самого сердца, до самых глубин и тела, и души. Их сотрясла блаженная дрожь, и наконец они рухнули на постель в сплетении рук и ног. Меррик обнял Алану за талию и прижал к себе. Она коснулась могучей груди, на которой казалась такой маленькой и невероятно белой ее рука. Они прижимались друг к другу так крепко, что крепче прижаться было уже невозможно.

   Приподняв подбородок Аланы, Меррик коснулся ее губ в долгом поцелуе, полном истомы.

   Когда их губы разомкнулись, Алана опустила голову Меррику на грудь и прижалась ртом к его шее.

   — Мой лорд, — прошептала она. — Мой лорд… завоеватель.

Глава 17

   Алана проснулась первой. Прижавшись к Меррику, она согревалась его теплом. Просыпаясь вот так, молодая женщина испытывала особое умиротворение. Она продолжала лежать, шевелиться не хотелось.

   Меррик был обнажен, меховое одеяло сбилось, приоткрыв бедра. Мысли Аланы спутались, когда она стала вспоминать заново все, что произошло между ними ночью. Она покраснела с головы до ног, потому что в холодном свете дня с ужасом осознала, как порочно и сластолюбиво вела себя. Однако — да спасет Бог ее душу! — она об этом не жалела. Нисколько. Меррик всю ночь шептал ей, как она угодила ему, какое наслаждение доставила…

   Глаза Аланы медленно скользили по суровому профилю рыцаря. Во сне он вовсе не казался очень грозным. Черты лица разглаживались, смягчались. Может быть, теперь, придя в хорошее расположение духа, он вновь позволит ей навестить Обри? Алана еще немного полежала, потом осторожно, чтобы не разбудить Меррика, выскользнула из постели.

   Она быстро умылась, оделась и разожгла огонь в очаге. Выпрямившись и обернувшись, она вздрогнула, увидев, что Меррик не сводит с нее глаз. Сердце дрогнуло. Долго ли он следит за ней? Как обычно, по лицу трудно было узнать его мысли. Однако Алана все же не могла отделаться от ощущения, что Меррик чем-то озабочен.

   — Ты рано проснулась, саксонка!

   — Я больше не могла спать, — прошептала она, неожиданно оробев.

   Темная бровь приподнялась:

   — Что ты собираешься делать сегодня?

   Он пристально и неодобрительно смотрел на нее. Она почувствовала себя неловко.

   — У меня уже есть кое-какие соображения на этот счет, — призналась она.

   — Вот как!

   Показалось ей или на самом деле взгляд Меррика стал более суровым?

   — Может быть, милая, ты поделишься ими со мной?

   Алана разволновалась. Ну почему он всегда заставляет ее чувствовать себя провинившейся? Она сцепила пальцы рук, чтобы унять дрожь, и собрала всю свою храбрость.

   — Я хотела попросить у тебя разрешения навестить Обри. Я не видела его уже несколько дней.

   На мгновение Меррику показалось, что он ослышался. Л орд оцепенел от гнева. Во имя Пресвятой Девы, теперь понятно, почему она была так нежна и послушна ночью, неожиданно возжелав доставить ему радость и наслаждение. Следовало ожидать ее новой просьбы, язвительно подумал он. Значит, ночью то было всего лишь притворство, обычная женская хитрость! Саксонка сейчас пытается выторговать у него кое-что в обмен на ее милости, но так легко ей его не провести!

   — Я не разрешаю, саксонка.

   Алана слишком поздно заметила на лице Меррика жесткую складку у рта. В мгновение ока все изменилось. Как будто подул с моря ледяной ветер. Губы Меррика были угрюмо сжаты. «Черт бы его побрал! — уныло подумала она. — Пусть горит его душа адским пламенем! Ну почему он так холоден, так бессердечен?»

   — Почему ты запрещаешь мне навестить Обри? Ты до сих пор считаешь, что я в тот раз сговорилась с саксами? Клянусь могилой отца, этого не было! — вырвался у Аланы крик из глубины души.

   — Я запрещаю совсем по другой причине, — глаза Меррика были холодны, словно северное море.

   Страстный любовник прошедшей ночи исчез. Его место занял хладнокровный и несокрушимый рыцарь, завоевавший Бринвальд. Лорд поднялся и стал подбирать свою одежду с пола.

   Алана смотрела на него, не сознавая, что в ее глазах отражаются терзания кровоточащей души.

   — Почему же тогда ты запрещаешь? — она обеими руками ударила по столу, вне себя от гнева и огорчения. — Почему?

   Меррик обернулся, уже одетый полностью, высокий и прямой, как стрела, и такой же опасный.

   — Ты носишь ребенка, — ровным голосом заявил он, — и ребенок не только твой, но и мой. Несмотря на чувства, которые ты испытываешь ко мне, я не потерплю попыток от него избавиться.

   Алана задохнулась от возмущения. Она пристально смотрела на лорда, смертельно побледнев.

   — Боже милостивый, — произнесла она тихим голосом. — Неужели ты слышал, что говорила Сибил?

   — Да, слышал. Она сказала, что твоя мать знала снадобье, которое помогает женщине избавиться от беременности. Но отказа из твоих уст я не услышал, саксонка.

   Ей приходилось и раньше видеть его разгневанным, но не до такой степени. Руки сжались в кулаки. Голос звенел от ярости.

   Алана отчаянно замотала головой. О, если бы это был всего лишь дурной сон!

   — Не можешь же ты подозревать, что я… Боже, да как же я… я не смогла бы!

   — Нет? Ты носишь мою плоть и кровь, саксонка, а накануне кричала о своей ненависти ко мне!

   Лицо Меррика было печальными рассерженным, глаза полны гнева. Он не доверял ей. Матерь Божья, да как же он мог подумать, что она способна убить своего ребенка!.. Обида пронзила сердце, как будто врезался острый кинжал.

   — Я говорила с ненавистью в пылу, слова срывались помимо воли. И ты ведь тогда обвинил меня, будто я была с кем-то другим! Почему же тебе можно было молоть чепуху, а мне нет?

   Не давая ему возможности ответить, она продолжала, охваченная волнением:

   Когда-то, да… Когда я хотела убежать от тебя, норманн, и, кажется, всю жизнь буду за это расплачиваться. Ты хотел знать правду? Я и говорю правду. Но, должно быть, ты и сейчас предпочитаешь мне не верить. А я напоминаю тебе, что Обри тут ни при чем, он ни в чем перед тобой не провинился.

   — Зато ты провинилась, саксонка! — Меррик был так же неумолим, как и раньше. — В свою очередь напомню тебе, если ты о том забыла, что одно порочное деяние перечеркивает все остальные, добрые. На твоем месте я бы этого не забывал.

   Охваченная безудержной яростью, Алана вдруг так рассердилась, что ее начала трясти дрожь.

   — Ты жесток, норманн! Жесток! И напрасно лишаешь меня единственной милости, о которой я прошу тебя. Это ранит больше всего мое сердце, — каждое следующее слово было горше предыдущего и произносилось Аланой бездумно: — Будь же ты проклят! Почему ты не отпускаешь меня от себя? Ведь ты хочешь, чтоб этот ребенок родился, ничуть не больше меня!

   Не следовало ей говорить этого. Едва успела она вымолвить слова, как поняла: не следовало. Но уже было поздно. Каждая черточка лица Меррика окаменела. Он сделал быстрое движение, и Алана вскрикнула. Немилосердно лорд сжал ее запястья и притянул к себе так близко, что его дыхание обожгло ей щеки. Глаза пылали беспощадной яростью. Он проговорил сквозь зубы:

   — Предупреждаю, саксонка: если ты причинишь какой-либо вред ребенку или самой себе, обещаю, ты поплатишься. А если я увижу, что ты все же осмеливаешься замышлять недоброе, то клянусь запереть тебя в этой комнате до самого дня родов.

   Бесконечно долго они смотрели друг на друга. Казалось, даже воздух раскалился от их взглядов. Алана отшатнулась, пораженная самообладанием лорда. С ледяным лицом Меррик выпустил ее запястья, словно она вдруг стала ему отвратительна. Он повернулся и, не оглядываясь, удалился, так сильно хлопнув дверью, что пол задрожал под ногами саксонки.

   Алана прижала руку к трепещущим губам. Слезы жгли ей глаза и переполняли сердце. И теперь, когда Меррик ушел, последние силы покинули Алану. Она рухнула на пол, и рыдания сотрясли тело. Плачущей и застала ее Женевьева.

   Она отерла слезы со щек Аланы, погладила по голове, обняла и стала убаюкивать, как ребенка. Женевьева кивала и молча слушала, когда Алана изливала душу — все, что было на сердце: ненависть и гнев, сомнения, опасения, страхи…

   Позже Алана, сгорбившись, сидела перед очагом и смотрела на языки пламени. Лицо у нее было бледным и заплаканным. Но когда она говорила, голос казался странно безучастным.

   — Он может быть милостив к другим, но не ко мне. Ко мне же — никогда!

   Женевьева покачала головой.

   — Не могу поверить, что он действительно думает, будто ты можешь навредить своему собственному ребенку! Я не защищаю брата, только хочу сказать, что подозрительность есть в его характере, да и обстоятельства заставляют Меррика быть подозрительным, но это у него пройдет, когда наша жизнь станет поспокойнее.

   Женевьева заколебалась, раздумывая, можно ли сказать о том, что она уже давно поняла.

   — Алана, я… я хорошо знаю своего брата и вижу по его глазам, что ни к одной женщине он не относился так, как к тебе. Ты очень дорога ему…

   — И вовсе я ему не дорога! — Алана подняла голову, не в силах сдержать горькие слезы. — Прежде я казалась ему подходящей шлюхой для постели, теперь же я просто сосуд для вынашивания его ребенка.

   Женевьева держалась спокойно. — Ты должна доверять и ему, и себе, Алана.

   Доверять? — в сердцах выкрикнула Алана. — Если он не доверяет мне, почему я должна ему доверять? Он убил моего отца, Женевьева!

   Женевьева погладила ее по голове.

   — Нет, Алана, — мягко сказала она. — Твоего отца убила война.

   — Он сделал меня своей пленницей! — вскричала она… и замолчала, потому что…

   «…Нет, — шептал голос в глубине души, — твое сердце само сделало тебя его пленницей». Но что это значит, Алана не осмеливалась вымолвить. Не смела даже подумать.

   Она взяла руки Женевьевы в свои.

   Если Меррик не будет доверять мне, то и я не стану, — глубокая боль отразилась на милом лице, но вдруг печальное выражение смягчилось. — Кому я доверяю, так это вам, Женевьева. Для вас я сделала бы все, что было в моих силах. Но я могу лишь молиться, чтобы вы отплатили мне тем же, — умоляющими глазами смотрела Алана на даму.

   Женевьева сжала ее пальцы.

   — Чего же ты от меня хочешь?

   Алана глубоко вздохнула, удивляясь, что эта женщина, которую она знает так мало времени, столь прекрасно понимает ее.

   Мне известно, Меррик следит, чтобы Обри не страдал от голода, — она прикусила губу. — Но он стар, и ему нужна еще и поддержка дружеской руки. Я… я не думаю, что Меррик понимает это, — она грустно улыбнулась. — Даже сам Обри едва ли догадывается об этом. Но мне известно, что он уже успел полюбить вас. И если бы вы могли беседовать с ним время от времени, гулять, если он того пожелает… Не обязательно каждый день, но…

   Женевьева прижала палец к губам Аланы.

   — Больше ни слова! Я скажу ему, что ты придешь как только сможешь. А сама постараюсь служить ему таким же утешением, как и ты.

   Алана улыбнулась дрожащими губами:

   — О большем я и не прошу, — ее улыбка померкла. — Когда-нибудь Господь ниспошлет вам благословение, Женевьева, и я молюсь, чтобы это случилось поскорей!

   Женевьева в свою очередь улыбнулась Алане, но душа затосковала. Да, у нее есть Симон, и его она крепко любит. Но в том уголке сердца, где раньше всецело царствовал Филипп, с некоторых пор образовалась саднящая рана. Ведь она женщина и не так уж стара, чтобы не желать близости сильного мужского тела в холодные ночи… В памяти Женевьевы пронеслось видение: спутанные темные волосы, оборванная одежда, сверкающие глаза… Она быстро отогнала образ. Это невозможно… невозможно…

   Женевьева стала для Аланы единственным связующим звеном с Обри, и сердце саксонки разрывалось на части. Ей все же хотелось увидеться с Обри самой. Но как она ни сердилась и ни умоляла, Меррик оставался непреклонен. Снова и снова пыталась Алана переубедить норманна. Он был упрям, однако она не уступала ему в упрямстве.

   С той ночи больше она не была пленницей его желаний. Много раз губы ее оставались сомкнутыми под его поцелуями, и Алана противилась ласкам Меррика. О, в конце концов он неизменно сметал все преграды, преодолевая отказ, но победа доставалась ему не так легко, как прежде, и не казалась упоительной.

   Однажды ночью, когда они лежали бок о бок в напряженном молчании, ставшем для них привычным, Меррик вдруг вскочил, гневно изрыгая проклятья. Подхватив с пола свою одежду, он бросился вон из комнаты… и не вернулся.

   С тех пор прошла неделя. Алана говорила сама себе, что ей безразлично, где он спит… и с кем! Однако как-то раз, заметив, как Сибил улыбается Меррику и кладет свою ладонь на его руку, Алана быстро отвернулась. От обжигающей боли сжалось горло.

   Если он оказывался поблизости, возникало безумное напряжение в теле… и душераздирающая боль, когда его не было рядом. Что это были за мучения! Алана гордо презирала лорда, но гнев постепенно стихал, однако горечь и боль не уходили, и какая-то часть ее существа тосковала по его ласкам всеми силами души. Ночами Алана просыпалась в темноте, страстно желая, чтобы Меррик сжал ее в своих объятиях. Она мечтала проснуться утром и положить голову ему на плечо. Саксонка не понимала, почему мечтает об этом: ведь Меррик ее враг и всегда будет ей врагом!

   Как никогда, она чувствовала себя несчастной… и одинокой.

   Нервы у нее были измотаны. Сон бежал, лишь под утро удавалось заснуть. Измученная тревогой, однажды после полудня Алана вытянулась на постели, чувствуя себя безмерно усталой, и впала в беспокойный сон.

   Но в забытье ворвались видения… Она была в пустоте. Темень окутывала все вокруг. Ощущение зла разливалось и сжимало, как в тисках. Завывал ветер. Сверкали молнии. Неподалеку на вороном скакуне возвышался Меррик с высоко поднятым мечом…

   И вдруг все изменилось. Тьма рассеялась. Отовсюду пробился свет. Перед нею появилась фигура: худая, ссутулившаяся, с серебристыми седыми волосами до плеч. Обри.

   Скрюченные пальцы протянулись к ней. — Алана, — послышался шепот. — Приди ко мне, дитя. Приди поскорее…

   Она рывком села на кровати, испустив сдавленный крик, и прижала дрожащие пальцы ко лбу. Что-то было не так. Происходило что-то ужасное, злое… Она отбросила меховое одеяло и кинулась вон из комнаты.

   Алана не остановилась ни в зале, ни во дворе. Не обращая внимания на удивленные взгляды, она устремилась прямо к воротам и почти добралась до цели, когда ее схватили за руку пальцы, похожие на клещи. Это был Меррик.

   — Саксонка! Какого черта… — он осекся, увидев ее лицо, на котором лихорадочно блестели глаза.

   — Что случилось? — быстро спросил он. Сильные руки обхватили за плечи. Меррик слегка встряхнул ее.

   — Скажи мне, саксонка, в чем дело?

   Сквозь пелену слез смотрела Алана на Меррика.

   — Обри! — с трудом произнесла она, — Я должна его увидеть… как можно скорее. Лорд повернулся и подал знак одному из воинов. Через мгновение его конь уже был перед ним. Он быстро поднялся в седло и посадил перед собой Алану.

   Облако пыли клубилось позади, когда они скакали к деревне.

   Не успел конь остановиться перед хижиной Обри, как Алана спрыгнула на землю.

   Женевьева вышла ей навстречу. Слезы блестели на глазах норманнки.

   — Алана! — она схватила ее за руки. — О, слава Богу, ты здесь! Я только что послала за тобой…

   Алана вглядывалась в лицо женщины. Сердце разрывалось у нее в груди.

   — Боже мой, только не говорите мне, что Обри…

   — Нет, — поспешно сказала Женевьева, — но ты должна пойти к нему. Поторопись, Алана!

   Саксонка стиснула пальцы Женевьевы и вошла в хижину. Меррик хотел последовать за ней, но Женевьева умоляюще положила руку на его плечо и покачала головой в молчаливой просьбе остановиться.

   Обри лежал в углу хижины. Он еле дышал, и Алана сначала подумала, что Женевьева ошиблась и самое страшное уже случилось, но вдруг Обри открыл глаза, протянул руку и позвал:

   — Приди ко мне, дитя, — хриплый голос был точно таким же, как во сне. — Приди поскорее…

   Алана бросилась к нему и опустилась на колени возле жалкой постели. Сморгнув слезы, застилавшие глаза, она низко склонилась над стариком и поцеловала морщинистую щеку, сжав его руки в своих.

   Я здесь, Обри. Я рядом…

   Он улыбнулся, и улыбка была такой же слабой, как и обессилевшее тело.

   Я знал, что ты придешь, знал…

   Долгие часы Алана оставалась рядом со стариком. Время от времени он засыпал, иногда говорил о былых днях и о том, что было и что будет.

   Вдруг его голос зазвучал громче:

   — Ты родишь сына, Алана. Силой и смелостью он будет норманн, духом и гордостью — сакс. Волосы у него будут темные, как у отца, а глаза зеленые, будто поля весной… твои глаза будут у сына, Алана.

   На мгновение она онемела. Старик, оказывается, знал, что она ждет ребенка!

   Алана крепко прижала руку Обри к своей груди, словно хотела, чтобы ее жизнь перешла в немощное тело.

   — Обри, прошу тебя… подожди… я хочу, что бы ты увидел моего сына… ты поправишься… ты должен бороться за свою жизнь…

   — Я не могу бороться с волей Господа, — из его груди вырвалось хриплое дыхание. — Я стар. Пришел мой час. Я понимаю, и ты должна понимать.

   Алана смахнула набежавшие слезы.

   — Я не могу, — сказала она дрогнувшим голосом. — Я не могу вынести…

   — У тебя все будет хорошо, дитя. Я чувствую это сердцем, — свободной рукой Обри коснулся своей впалой груди. — А сейчас… сейчас, боюсь, это я должен оставить тебя, не в силах вынести… Но я увидел тебя перед смертью… — взгляд старика скользнул по ее лицу, и глаза его закрылись, словно он невыразимо устал. Рука, которую Алана прижимала к груди, обмякла. Она все поняла.

   Обри, покинув этот мир, ушел в иной.

Глава 18

   Сколько времени простояла она на коленях у смертного одра Обри, Алана не знала. Словно оглушенная, качаясь, встала она на ноги. Горе окутывало, будто саван. Она понуро направилась к двери, смутно сознавая, что Женевьева где-то поблизости.

   За дверью хижины ждал Меррик. Он повернулся, чтобы взглянуть на Алану. Глаза молодой женщины казались бездонными озерами, полными скорби. Она прошла мимо лорда, не глянув на него и не сказав ни единого слова. Рыцарь опустил руку на ее плечо.

   Алана резко повернулась, глаза заметали молнии.

   — Не прикасайся ко мне! — выпалила она. Меррик удивленно отпустил ее:

   — Алана…

   — Я должна была видеть Обри все последние дни, — бросила она ему в лицо обвинение. — Все это время он провел в одиночестве. Старик был болен, а ты не отпускал меня к нему! Чтоб тебя черти взяли, норманн! Чтоб горел ты в геенне огненной!

   Меррик молчал. Угрызения совести обрушились неожиданным ударом. Запрет навещать старика вдруг ему самому показался чудовищно жестоким.

   Нельзя было так поступать! Только теперь признал он свою ошибку… когда уже было слишком поздно,

   Горло рыцаря сжалось. Страдание, которое читал он в лице саксонки, разрывало ему сердце.

   — Ты права, — сказал он со спокойным достоинством. — Я не должен был тебе отказывать в просьбе, — Меррик, поколебавшись, протянул к ней руку, — Алана, я заглажу вину…

   С поразительной силой саксонка оттолкнула его руку.

   — Теперь ты готов быть добрым! Теперь ты готов проявить великодушие! Так вот, я ненавижу тебя, норманн! Ненавижу, как никогда никого прежде! Я буду молиться, чтобы мне больше никогда не видеть тебя! Слышишь? Я не хочу тебя видеть!

   Его губы сжались. Он схватил Алану за плечи. Она попыталась убежать от него, но, не сумев, снова закричала, отбиваясь изо всех сил.

   — Алана, успокойся, милая…

   — Дай мне пройти! — кричала саксонка. — Пусти меня! — ей удалось высвободиться.

   Она подхватила юбки и пустилась бежать, Меррик выругался и собрался было погнаться следом, но Женевьева уцепилась за его локоть.

   — Нет, Меррик! Сейчас оставь ее!

   Он обернулся, побледневший, встревоженный.

   — Оставить? Да ты с ума сошла!

   — Меррик, я знаю, она вернется!

   — Не вернется! Разве ты не слышишь? Она меня презирает и ненавидит! Уж тебе-то это известно лучше, чем кому бы то ни было!

   — Мне известно лучше, чем кому бы-то ни было, что нет у нее ненависти к тебе.

   Меррик сощурил глаза.

   — Откуда ты знаешь? Она сказала?

   — Нет, — Женевьева покачала головой. — Она мне не говорила, — дама глубоко вздохнула и выложила брату все, что было на уме, моля при этом Бога, чтобы ее догадки оказались справедливыми. — Алана в растерянности и смятении, Меррик. Она мечется между своими чувствами к тебе и любовью к своему народу.

   Меррик недоверчиво хмыкнул.

   — Чувства! Нет у нее ко мне никаких чувств, кроме одной только ненависти!

   Женевьева успокаивающе погладила его по руке, и рука рыцаря напряглась под ее ладонью.

   — Прошу тебя, Меррик. Дай Алане сейчас побыть одной. Поверь ей, — умоляла Женевьева. — Да, она на тебя сердится. Но это у нее пройдет. Я уверена, пройдет!

   Лицо Меррика оставалось мрачным.

   — Алана больше никогда ко мне не вернется, — сказал он сдавленным голосом. — Теперь, после смерти старика, она навсегда отвернется от меня.

   Женевьева, как никогда раньше, переживала за своего брата.

   — Я знаю, Меррик, это трудно, но ты должен верить, что Алана к тебе вернется.

   Меррик поднял глаза, его взгляд устремился на лес, в котором скрылась Алана, убежав от него.

   — Хорошо, я прислушаюсь к твоему совету, Женевьева, — отрывисто проговорил он, — но лишь потому, что ты об этом просишь. Однако если Алана не вернется в замок до сумерек, я пойду за ней.

   И Меррик ждал… ждал… — пока были силы ждать.

   Когда розовый закат окрасил верхушки деревьев, он приказал седлать своего скакуна. Рыцарь искал Алану повсюду, в лесах, на полях, но нигде ее не было.

   Гнев жег ему сердце при мысли, что саксонка сбежала и никогда не вернется.

   Меррик был неподалеку от недавно выстроенных деревянных укреплений замка, когда вдруг увидел кота. Седрик! Кот сидел посередине проложенной дороги. Подергивая хвостом, он поднял голову, как бы смело и гордо бросая вызов лорду — совсем как его хозяйка! Меррик остановил коня, поглядывая на Седрика. Кот встал.

   На мгновение между ними возникло странное напряжение. Однако кот не зашипел и не убежал, как того ожидал Меррик. Седрик остался на месте, помахивая хвостом.

   Челюсти рыцаря сжались. Во имя всех святых, лорд готов был поверить, что это чертово создание ожидало, когда он появится.

   Меррик послал коня вперед. Когда рыцарь приблизился, кот преспокойно развернулся и неторопливо сошел с дороги. Меррик последовал за ним, влекомый неведомой силой и не имея желания ей противиться. Он отпустил поводья, но конь продолжал идти за Седриком. Кот по узкой извилистой тропинке направлялся вниз, к скалам на берегу моря.

   Сначала Меррику показалось, что широкая полоса берега пустынна. Ветер доносил острый солоноватый запах водорослей. На вершине утеса в гордом величии высился Бринвальд.

   Вдруг Меррик увидел Алану. Она стояла у подножия огромной скалы, неподвижная, как статуя, только ветер развевал шелковистую массу роскошных волос, словно золотистое знамя. Ее взгляд был устремлен в просторы бурного моря. Кипящей пеной волны разбивались об утес, высоко вздымаясь и рассыпаясь на множество брызг. Алана не двигалась. Воздух был холодным и влажным. Меррик помедлил. Его охватили противоречивые чувства.

   Предостережение Женевьевы еще звучало в ушах. Должен ли он уехать и оставить саксонку одну? Умом он понимал, что Женевьева права. Алана сейчас не нуждалась в нем и не хотела с ним быть. Однако потребность держать ее в своих объятиях и чувствовать нежность и теплоту хрупкого тела стала вдруг непреодолимой.

   Он снова послал коня вперед. Расстояние сокращалось, и сердце рыцаря странно сжималось. Профиль Аланы гордо вырисовывался на фоне скалы. Она казалась одинокой, как ветер.

   Он остановился. Узкие плечи Аланы приподнялись. Она уже знала, что он рядом, и ей это явно не нравилось. Губы Меррика угрюмо сжались. Рыцарь остался сидеть в седле, сохраняя молчание.

   Не глядя на него, она заговорила:

   — Как ты нашел меня?

   Уголки его рта приподнялись в слабой улыбке.

   — Седрик привел меня к тебе.

   Алана повернулась, не в силах сдержать удивление. Затем ее ресницы снова опустились, быстро прикрыв глаза, чтобы спрятать мысли. Меррику показалось, жизнь покинула ее, и в тот момент, когда она собиралась снова устремить взор на море, все чувства и мысли саксонки вдруг открылись ему, и Меррик проникся ее болью. Никогда прежде не ощущал он такой опустошенности.

   Рыцарь сжал поводья в кулаках, едва сдерживаясь, чтобы не спрыгнуть с коня и не заключить ее в объятия, бросившись к ней. Он спокойно позвал:

   — Саксонка. Молчание.

   Меррик спешился и, подойдя, положил руки ей на плечи. Она сжалась под его ладонями. Он подавил раздражение.

   Рыцарь заговорил:

   — Становится холодно, саксонка, к тому же ветер… Ты должна позаботиться о себе… и о ребенке, — он коснулся губами спутанной массы ее волос. — Вернись со мной в замок.

   Она низко склонила голову, ничего не ответив, но Меррик не ощущал ее сопротивления, когда вел к своему скакуну и усаживал в седло перед собой.

   Оказавшись снова в Бринвальде, Алана едва прикоснулась к принесенной в спальню еде. Позднее она стояла у окна, глядя на лунный диск в ночном небе. Ее молчаливость беспокоила Меррика, это было ей вовсе несвойственно прежде. С мрачным выражением лица лорд подошел к Алане, остановился за ее спиной, взял за локоть и повернул к себе. Косточками пальцев провел он по щеке молодой саксонки.

   — Женевьева сказала, что я должен на время оставить тебя в покое, — тихо произнес он, — и я держался в стороне, Я оставил тебя одну, Алана, потому что считал, Женевьева лучше знает, как в таких случаях следует поступать, но… — голос рыцаря стал еще тише, — если ты горюешь об Обри, почему не плачешь?

   Алана задержала дыхание. Она не ожидала от Меррика такой прямоты. К ее ужасу, слезы мгновенно навернулись ей на глаза — слезы, которые до сих пор она не осмеливалась пролить. Алана зажала рот рукой и зубами впилась в кисть, молясь, чтобы боль придала силы. Она старалась заглушить рыдания, но Меррик не позволил ей отвернуться от него. Он взял руки Аланы и положил себе на грудь.

   Она судорожно вздрагивала.

   — Когда я плачу, ты спрашиваешь меня, почему я плачу. А когда не плачу, ты спрашиваешь, почему не плачу.

   Меррик пристально смотрел ей в лицо.

   — Ты боишься показаться мне слабой? Глаза Аланы метнулись к его лицу, но тут же скользнули в сторону.

   — Не отвечай! Я и так знаю, боишься! — улыбка коснулась его губ. — У тебя нет щита и меча, но ты побеждаешь меня, саксонка, в битве, которую я, кажется, никогда не смогу выиграть, — его улыбка поблекла. — Мне хотелось бы, чтоб все было иначе, — тихо произнес он. — И чтобы Обри не умирал… Я знаю, ты считаешь меня жестоким, и, наверное, так оно и есть. Я не хотел позволить тебе навещать старика и теперь понимаю, как ранила тебя его смерть.

   Глаза рыцаря потемнели, голос звучал тихо и напряженно.

   — Если бы я мог изменить что-либо, то сделал бы все возможное. Если бы я мог взять твою боль себе, саксонка, я бы сделал это. Но я не могу, и предлагаю лишь то утешение, которое могу дать, если только ты мне позволишь.

   Губы Аланы задрожали. Она не хотела, чтобы Меррик был нежным и мягким, потому что тогда ей было бы трудно его ненавидеть! И все же, как ни хотелось ей ненавидеть Меррика… ненависти к нему у нее не было.

   Огромная волна сердечной боли обрушилась на Алану. Она вцепилась в его рубаху.

   — Сначала умерла моя мать, — сказала она приглушенным голосом, — потом отец, а теперь Обри. Разве ты не понимаешь?.. Теперь у меня никого нет… никого! — из груди вырвался один сухой скрежещущий звук, потом другой, как будто рушилась какая-то стена.

   Она начала всхлипывать. Беспомощно. Безудержно.

   Меррик наклонился и заключил ее в объятия. Потом отнес на кровать. Он испытывал к ней глубокое сострадание, потому что глубина отчаяния саксонки не могла его не тронуть. Желание утешить и защитить вихрем пронеслось в его душе. Она слабо цеплялась за него. Прижав к себе ее вздрагивающее тело, он гладил ей волосы и осушал поцелуями нескончаемые потоки слез. Сердце у него разрывалось от боли. А когда она перестала плакать, Меррик раздел ее и разделся сам и снова привлек Алану к себе, положив ее голову на свое плечо. Она лежала рядом, измученная, придавленная отчаянием.

   Темнота окутала спальню, и теперь между ними не было преград, были только обнаженные, неприкрытые чувства.

   Меррик бездумно пропускал спутанные пряди ее волос между пальцами. Его тихий задумчивый голос прорезал тишину:

   — Ты очень любила старика, саксонка, так ведь?

   Она испустила долгий и мучительный вздох, в котором еще чувствовались слезы, потом кивнула. Мокрые ресницы колко коснулись его ключицы. Рука, обнимавшая Алану за плечи, тесно прижала ее.

   — Я… я не знаю, как объяснить, — сказала она очень тихо. — Но… много раз Обри заменял мне отца. Он подсказывал советом… помогал мне… когда отца не было рядом…

   Меррик нахмурился.

   — Я думал, что Кервейн признал тебя.

   — Да, признал, но моя мать была крестьянкой. Он любил ее, но не взял в жены, женился на матери Сибил, Ровене, потому что она принесла ему с приданым земли и целое состояние. Обри считал, моя мать должна была уйти в другую деревню и начать там жить заново. Но она не могла…

   Алана перевела дыхание.

   — Я… я очень любила своего отца. Он уделял нам все время, какое только мог уделить, и помогал деньгами, хотя делать это было ему трудно, ведь Ровена презирала нас обеих: и меня, и мою мать. Да простит меня Господь, но временами я ненавидела отца… ненавидела за то, что он так исковеркал жизнь моей матери. Много раз он проезжал верхом через деревню вместе с Ровеной. Если случалось встречать мать, он никогда не удостаивал ее ни словом, ни взглядом, — горечь звучала в голосе Аланы. — Я видела, как это ей неприятно, какую боль при этом она испытывает. Я часто слышала, как она плачет в предутренние часы. Отец любил мою мать. Но земли и деньги, которые ему принесла Ровена, ценил гораздо больше.

   Сердце Меррика устремилось к Алане, он преисполнился сочувствием и к ее матери. Они обе так страдали! Невинного ребенка называли незаконнорожденным ублюдком, а когда девочка подросла, окрестили ведьмой, ее мать обзывали шлюхой… Он слушал и начинал понимать, какой Алана была на самом деле и что она вынесла.

   Странно, но, рассказывая о своей жизни, Алана не испытывала того унижения, которое, как ей казалось, должна была бы почувствовать. Меррик теперь знал о ней все: ее тайны, стыд, страдания… — но не выразил ни осуждения, ни презрения. Он крепко обнимал ее, согревая в своих объятиях, и никогда еще не было ей так хорошо и спокойно, никогда не находилась она под такой надежной защитой. Казалось, в его объятиях никакое зло не может коснуться ее своим черным крылом.

   На какое-то время мир и покой снизошли на них, погрузив Алану в забытье. Однако Меррик не мог уснуть. Он повернул Алану к себе, поцеловал округлость живота, впалую щеку, нежные губы. Вдохнув сладость ее дыхания, он прошептал:

   — Ах, саксонка! Ты думаешь, что слаба и что у тебя никого больше нет на свете, но ошибаешься! У тебя есть я, и у меня достаточно сил для нас обоих.

Глава 19

   Весна пришла в Бринвальд теплом и ликованием солнечного света. Дни текли один за другим. Море успокоилось. Буйно зеленели леса и пашни, яркие цветы украсили долины и холмы.

   Как расцветали деревья, кустарники и травы, столь же неудержимо рос и ребенок во чреве Аланы. Он часто бился, и рука Аланы нередко ложилась на живот. Меррик тоже казался довольным и счастливым. Ночью его ладони свободно и радостно блуждали по всему ее выпуклому животу, вовсе не мешавшему близости. Алана испытывала огромное облегчение, что Меррик признал свое отцовство, хотя в глубине души еще боялась надеяться.

   С той ночи, как умер Обри, между ними установились отношения, полные невысказанного доверия. Алана была этому рада, она устала от враждебности, царившей некогда между ними, устала от напряжения и отчужденности. Она с радостью восприняла попытку Меррика установить мир… мир, поколебать который уже не осмеливалась.

   А лорд Бринвальда, казалось, только и мечтал о таком времени, утомившись битвами, грабежами, войнами, распрями, спорами, заговорами и завоеваниями. Он прибыл в Англию, чтобы построить здесь свое будущее, и Бринвальд оказался леном «Лен — феодальный надел, достойным гордости и любых тех жертв, что еще потребуются для его процветания. Дни были заполнены трудами и заботами, но Меррик не роптал. Теперь и норманны, и саксы трудились бок о бок ради общей цели — увидеть поля распаханными и засеянными, чтобы осенью можно было собрать богатый урожай и прокормить семью до следующего урожая.

   Но не все было столь безмятежно и спокойно. Где-то поблизости затаилось зло…

   В один прекрасный день в начале лета Алана собирала травы и коренья в лесу. Меррик в конце концов ослабил строгость, с которой охранял ее, и позволил саксонке выходить за ограду замка, когда только она того пожелает. Чаще всего ее сопровождала Женевьева, но в тот день Алана ушла одна.

   Неподалеку от деревни она заметила крестьян, собравшихся в кружок на пастбище. Пронзительные голоса возмущенных людей коснулись ее слуха.

   — Матерь Божья, ему вырезали глаза.

   — Боже милостивый, — верещал другой голос, — да кто же мог такое сотворить?

   Странное покалывание в спине ощутила вдруг Алана. Она нерешительно остановилась рядом с маленьким мальчиком, не зная, стоит ли смотреть, и не в силах удержаться. Мальчик испуганно глянул на нее широко раскрытыми глазами и с воплем вцепился в юбки матери.

   — Это она! Ведьма!

   Толпа разбежалась. Алана не слышала раздававшихся криков. Оцепенев от ужаса, она не могла отвести глаз от лежавшего на истоптанной земле маленького белого ягненка, окровавленного, безжизненного.

   Тошнота подступила к горлу. Люди были правы: глаза у ягненка оказались вырезаны, а в крохотной грудке зияло отверстие, при виде которого кровь застыла у Аланы в жилах — сердце было вырезано тоже.

   Теплый солнечный свет показался вдруг чрезмерным. Она качнулась, земля уходила из-под ног. Алана вдруг поняла, что поднимается вокруг нее испуганный шепот. Только теперь она осознала, что разбежавшиеся крестьяне, даже находясь на расстоянии, которое, видимо, они сочли безопасным, крестятся с бледными от страха лицами, глядя на нее.

   Она стояла посреди поля… одна… Никогда прежде не чувствовала Алана к себе такого отвращения со стороны людей — словно она самое безобразное существо на всем белом свете…

   Стремительно накатили волны боли. Сердце сжалось. Подобного не могла вынести ее израненная душа.

   С криком бросилась Алана прочь. Она бежала, не разбирая дороги, в безумном желании поскорее скрыться. Она не слышала, как окрикнул ее хрипловатый Мужской голос. Потрясенная, отчаявшаяся саксонка ничего не видела и не слышала. Она бежала и бежала, пока воздух не стал с хрипом вырываться из груди и силы не покинули ее. Ноги подогнулись. Она рухнула на колени.

   Началась рвота. Голова закружилась. В глазах потемнело. Она не слышала шагов за своей спиной. Но когда наконец она подняла голову, Меррик был с нею рядом. Став на колени, он обвил рукой ее за талию и привлек к себе.

   Алана боялась взглянуть на него, боялась того, что могла увидеть в его глазах… и того, чего могло и не быть на его лице, — выражения доверия.

   — Ты… был на том поле? — еле слышно спросила она.

   — Был, — коротко ответил Меррик. Алана вцепилась в его рубаху.

   — Люди думают, это я…

   Меррик промолчал. Черты лица у него заострились.

   — Это так? — крикнула она с болью и мукой в голосе.

   Он поколебался, потом кивнул, сжав губы.

   Для Аланы то был последний удар. Она почувствовала себя совершенно разбитой. Вот всегда так, обреченно думала саксонка. Ее снова осуждают. Всегда во всем виновата она.

   Алана выпрямилась. Меррик протянул руки, чтобы помочь ей встать, но она не заметила жеста. Дыхание у нее стало частым и прерывистым.

   — О, Боже! — воскликнула она надломленным голосом. — Всю свою жизнь я прожила среди этих людей. Почему же они не видят, что я… что я не ведьма! Не ведьма!

   Жалость шевельнулась в душе Меррика. Сострадание заставляло его чувствовать ее боль, как свою собственную. Алана провела многие годы в деревне как отверженная…

   Меррик крепко обнял ее. Никогда в жизни не чувствовал он себя таким беспомощным и не знал, как справиться с болью.

   — Они боятся, сами не понимая чего, Алана! Успокойся! Разумеется, это сделал какой-нибудь ненормальный! Ты тут ни при чем. Успокойся!

   Но Алана лишь покачала головой. Когда Меррик прижал ее к себе еще крепче, она прильнула к нему, спасаясь в его надежных объятиях. Слезы заливали щеки, текли горячо и неспешно. Она не проронила ни звука на всем пути до замка.

   Когда наступило полнолуние, все повторилось, только на этот раз был умерщвлен теленок. У него тоже были вырезаны глаза.

   Меррик поскакал в деревню, чтобы взглянуть на убитое животное, найденное на пастбище. Один за другим вокруг начали собираться мрачные крестьяне.

   Виллан крикнул ему:

   Вы знаете, милорд, только один человек в округе мог сотворить такую ужасную вещь!

   Меррик со сверкающими глазами повернулся к виллану. Он вымолвил лишь одно слово:

   Кто?

   Как кто? Кроме ведьмы некому! Алана! Желваки заходили на скулах Меррика.

   — Не смейте возводить на нее напраслину, люди! В последнее время она не покидает замок, а если и выходит, то только в сопровождении моей сестры, — его губы искривились. — Не знаю, по чему только вы обвиняете ее! Какое зло причинила она вам? Почему вы так к ней жестоки? Что она сделала тебе? — вопросил Меррик, указав на говорившего.

   Крестьянин промолчал. Меррик повернулся к женщине, державшей на руках ребенка.

   — А тебе? Что она сделала тебе? Женщина покраснела и, запинаясь, ответила:

   Н-нич-чего, милорд!

   Меррик обвел взглядом остальных. Никто не сказал ни слова, не желая испытывать терпение лорда. Но одна храбрая душа осмелилась заговорить:

   — Ну а кто же тогда, милорд, если не она? — спросил один из крестьян.

   — Не знаю. Но вот что я скажу вам! Оглядитесь-ка вокруг себя да поищите этого человека среди вас! Потому как кто-то настолько хитер и труслив, что готов обвинить другого в своем омерзительном поступке!

   — Но зачем доброму христианину вытворять такое?

   — Найдите того, кто это сделал, и вы получите ответ, — сказал Меррик.

   Виллан, первым обратившийся к Меррику, выступил вперед.

   — Вы ошибаетесь, милорд! Среди своих нам никого искать не надо. Это та девка! Алана! Мы знаем точно, это она! Все знаем…

   Мерриком овладела безудержная ярость. Он схватил виллана за ворот рубахи и приподнял над землей.

   — Вы ничего не знаете, — гневно процедил он сквозь зубы. — Вы считаете, что Алана виновата во всем плохом, что только происходит! А на самом деле она тут вовсе ни при чем! — он встряхнул крестьянина, как собачонку. — Во имя Пресвятой Девы, я не желаю больше слушать ваши глупости! И клянусь, отрежу язык у любого, кто осмелится обвинять Алану!

   Он отпустил крестьянина, шарахнувшегося тотчас же прочь.

   Однако в течение следующих недель люди продолжали находить мертвых животных с вырезанными глазами. Слухи о колдовстве быстро распространились, хотя все помнили о предостережении Меррика и помалкивали при лорде, но между собой шептались, что Алана и на лорда навела какое-то колдовство, чтобы он помогал ей в гнусном деле.

   Алана переживала трудные времена. Для ее разбитого, измученного сердца все это было еще страшнее, чем ее жуткий сон. Она сама не понимала, как могла жить вот так, день за днем, и не сойти с ума. Теперь она редко ужинала в зале, потому что стоило ей появиться, как все замолкали. Женевьева оставалась ее единственным другом… а Меррик — единственной надеждой.

   Он хотел и с нетерпением ждал появления ребенка — в этом она больше не сомневалась. Но для него она по-прежнему была собственностью, добычей, горько размышляла о своей участи Алана. Да, теперь он был заботлив, добр — потому что хотел заполучить ребенка! Но никогда он не говорил, что любит… никогда… даже в пылу ослепительной страсти, бушевавшей между ними ночами.

   А молодая саксонка отчаянно хотела услышать эти самые слова — о любви. Только тогда она могла бы не сомневаться в том, что сердце подсказывало ей давным-давно.

   Нет… нет! Она сама его любить не смела. Нет! Она не любила Меррика! Потому что… потому что никогда не должна была забывать: он воин до мозга костей. Он потребует, чтобы она сдалась на милость победителя, отдав ему свое сердце…

   А на самом деле это уже произошло.

   Алана часто ходила на берег моря. С лесом осталось связано слишком много воспоминаний: хороших — об Обри, дурных — обо всем прочем.

   Отчаяние тяжело давило на сердце. Быть может, виной тому были эти ужасные умерщвления животных, но будущее представало перед Аланой во все более мрачном свете.

   Повзрослев, Алана часто размышляла, почему ее мать предпочла остаться в Бринвальде — в тени жены Кервейна. Да, ее мать любила отца, но ведь эта горькая и мучительная любовь приносила лишь одни страдания им всем, никого не исцеляя.

   И теперь она сама тоже должна родить дитя лорда Бринвальда — человека, который не был ей мужем… и никогда не будет ее мужем. Отец не женился на крестьянке. И Меррик не женится.

   Алана часто тешила себя, цепляясь за слабый лучик надежды, что когда-нибудь лорд полюбит ее так сильно, что женится, но в тот день, когда она пошла на берег моря, надежды не было. Она боялась повторить судьбу своей матери, но слепо повиновалась року, смирившись с будущим, а оно сулило одни лишь страдания.

   Алана думала о своем ребенке, который порой сильно бился у нее в животе. Будут ли у него такие же волосы, как у его отца, — чернее воронова крыла. Или он родится с волосами бледно-золотистыми, как лунный свет? Она часто вспоминала слова Обри — его предсказание, что родит Меррику сына. Алана молилась, чтобы Обри оказался прав. Старик говорил с такой уверенностью! И она даже привыкла думать о ребенке как о мальчике.

   Сердце горестно сжалось. Невыносимо было предполагать, что Меррик однажды возьмет к себе в постель другую женщину. Мысли блуждали, и бежать от грустных раздумий было невозможно.

   Что случится, когда он женится? А ведь это когда-нибудь случится! Что тогда? Как же будет жить она? Ведь остаться рядом с ним не сможет.

   И как же ребенок? О ее сыне Меррик будет заботиться не больше, чем о ней самой. Алане не хотелось бы, чтоб ее ребенок испытал то, что пришлось пережить ей. Невыносима была мысль, что сын познает тот тайный стыд, который всегда был ее уделом. Бастрад лорда!

   Снова и снова проносились в голове Аланы горестные картины будущего. Хотя летнее солнце заливало мир золотыми лучами, черная туча печали окутывала саксонку. С опущенной головой она медленно брела по песчаному берегу, не обращая внимания на волны прибоя, которые время от времени захлестывали ее башмаки. Она так глубоко погрузилась в свои переживания, что не заметила, как кто-то встал у нее на пути. Слишком поздно увидела Алана человека, преградившего ей дорогу, — лишь когда наткнулась на твердую мужскую грудь.

   Это был Рауль. Грубые руки поднялись, чтобы поддержать ее, но она отшатнулась, избегая его прикосновения.

   Он мягко рассмеялся.

   — Привет, Алана.

   Саксонка промолчала, но кивнула, давая понять, что не собирается задерживаться, останавливаясь перед ним. Он снова протянул к ней руку, но она отступила.

   — Ты презираешь меня?

   — Да, — коротко ответила Алана. — Мне кажется, у тебя нет ни глаз, ни ума, и я не нуждаюсь в твоей поддержке, норманн.

   Он лишь улыбнулся в ответ на ее холодность.

   — Твоя сестра далеко не так равнодушна к моим знакам внимания!

   «У моей сестры и у меня мало общего», — чуть не отрезала Алана, но не сказала и была очень рада, иначе ей самой показалось бы это суетным и мелким.

   Наметанным взглядом он оглядел ее фигуру, задержав взор на пышной груди. Алана мучительно покраснела.

   — Однако, — заявил Рауль, — на твоем месте я бы не отказывался от моих услуг столь поспешно, Алана, потому как, вполне может быть, тебе вскоре гораздо больше потребуются мои знаки внимания, чем ты полагаешь сейчас, — он засмеялся, и от его смеха у Аланы мурашки пошли по коже.

   Она с презрением глянула на него.

   — Что ты имеешь в виду? Насмешливая улыбка продолжала играть на губах Рауля. Он широко развел руки.

   — Только то, что сказал. Я понимаю, почему Меррик так покорен столь очаровательной женщиной, как ты, но вряд ли ваше счастье продлится долго. К сожалению, должен тебя предупредить, оно скоро закончится.

   Алана глубоко вздохнула. Она понимала: Рауль преднамеренно делает ей больно, однако высказывал он те же самые мысли и опасения, что волновали и ее встревоженную душу.

   Но во имя Господа, она не позволит ему догадаться об этом! Алана распрямила плечи и взглянула норманну прямо в глаза.

   — А я, к сожалению, должна попросить тебя, Рауль, заниматься своими делами и не вмешиваться в мои.

   Рауль по-прежнему улыбался. Он приблизился.

   — Клянусь, леди, придет время, когда вы обратитесь ко мне! — он рассмеялся, и от этого смеха вновь озноб пробежал по спине Аланы. — И если ты угодишь ко мне в постель, может быть, я даже женюсь на тебе.

   Глаза саксонки вспыхнули.

   — Никогда я не обращусь к тебе ни с какой просьбой! Никогда!

   Улыбка норманна поблекла. Он схватил ее запястье и сжал так сильно, что Алана вскрикнула.

   — Сейчас вы мною пренебрегаете, леди, но что вы будете представлять из себя без Меррика? — насмешливо спросил Рауль. — Наступит день, когда вы не станете отталкивать меня, поверьте! Я уже говорил однажды, что доставлю вам в постели гораздо больше удовольствия, чем Меррик. Мой… скажем, леди, в переносном смысле… меч — просто предмет моей гордости, и женщины от него без ума, в том числе и Сибил…

   — И если ты дорожишь своим мечом, о котором говоришь с такой гордостью, я бы тебе посоветовал отпустить леди, пока я не решил, что твой меч тебе больше не понадобится.

   Перед Раулем уже стоял Меррик с окаменевшим лицом и сверкающими глазами, посветлевшими от гнева. Кровь отхлынула от лица Рауля. Было ясно, что Меррик не собирается бросать слов на ветер. Лезвие его кинжала уже было приставлено к горлу Рауля, и подданный лорда так быстро отпустил руку Аланы, что она пошатнулась и чуть не упала.

   — Нет необходимости обнажать оружие, — скованно проговорил Рауль.

   Зубы Меррика блеснули в улыбке.

   — Кажется, леди по-прежнему не благоволит к тебе, Рауль, а ты все никак не можешь с этим смириться, — он нажал сильнее, и на шее Рауля показалась капля крови, большая и красная. — Никак не пойму, почему это так… ведь у тебя меч — просто предмет твоей гордости…

   Рауль притих. Капли пота появились на его лбу.

   — Я тоже никак этого не пойму, Меррик, но хотел бы попросить тебя забыть обо всем, если… если, конечно, ты будешь столь великодушен.

   — Леди принадлежит мне, — подчеркнул Меррик, — и если уж что-то мне принадлежит, я этого из рук не выпускаю. Уже дважды я предупреждал тебя, чтобы ты не трогал Алану. Клянусь, в третий раз я не буду так снисходителен.

   Он опустил кинжал. Рауль кивнул и отступил, явно мечтая поскорее удалиться. Когда он ушел, Меррик повернулся к саксонке. Приподняв ее лицо за подбородок, он встретил взгляд прекрасных глаз.

   — Рауль не причинил тебе зла?

   Сердце Аланы сильно билось. Только теперь она в полной мере осознала, какая участь ждала ее, если б вовремя не появился Меррик. Но он сказал, что уже предупреждал Рауля однажды! Так, может быть, Рауль хотел лишь напугать ее? Ведь Меррик не из тех, кто впустую швыряется угрозами! И к тому же Рауль не так глуп, чтобы навлекать на себя гнев Меррика…

   Она молча покачала головой.

   Меррик отнял руку от ее подбородка.

   — Тебе не следует гулять одной, — ворчливо проговорил он.

   Алана промолчала, и он нахмурился.

   — Скажи, ведь Рауль не приставал к тебе… с той самой поры? Что же случилось? Почему он?..

   Алана ответила еле слышным голосом:

   — Я не знаю, но он давно уже не приставал ко мне.

   Лицо Меррика помрачнело, как безлунная ночь.

   — Интересно, а ты сказала бы мне, если б он приставал?

   Она опять промолчала.

   Меррик нахмурился еще больше.

   — Алана!

   Она медленно подняла голову.

   — А разве тебе не все равно? Скулы рыцаря сжались.

   — Не могу поверить, что ты сомневаешься в том, саксонка! Разве ты не слышала, что я сказал Раулю? Ни одному человеку я не позволю посягать на то, что принадлежит мне!

   На лице Аланы не отразилось никаких чувств, когда она подняла на него глаза.

   — Да, — отчетливо произнесла она. — Прости те меня, мой лорд-завоеватель, но я чуть было не забыла: я не голодаю, и крыша у меня над головой лучше, чем была прежде…

   Меррик скрестил на груди руки и посмотрел на Алану.

   — Тебе не нравится, что я забочусь о тебе? — если он и рассердился, она все равно ничего не могла поделать. — Клянусь всеми святыми, женщина, ни о ком я не заботился, как о тебе!

   — И ты отошлешь меня от себя, как всех остальных, что были у тебя прежде в постели?

   Меррика рассердили ее обвинения и озадачило поведение, какого раньше не замечал он за Аланой.

   — Во имя Христа, что за блажь на тебя нашла сегодня? Я не ложился ни с какой другой женщиной с того самого дня, как мы встретились, и не хотел никакой другой женщины, и у тебя нет причины не верить мне! — он в сердцах выругался. — Это Рауль? Это он постарался вбить в твою голову какую-то чепуху?

   Алана постаралась сохранить самообладание. Ей вдруг показалось, что мир рушится.

   — Он ничего не говорил мне. Ничего, кроме правды, но я и без него знала правду.

   — И что же это за правда? — поинтересовался рыцарь.

   Алана не стала отвечать. Вместо этого она сама задала ему вопрос:

   — Что будет со мной, когда родится ребенок? Меррик пристально посмотрел на нее. Саксонка несла бессмыслицу.

   — Ты заберешь его у меня?

   — Нет! — взорвался он, хотя тревога несколько спала.

   Не эта ли мысль подспудно мучила ее в последнее время — страх, что он разлучит ее с ребенком? В глубине души он рассердился, что Алана все еще так плохо думает о нем. Меррик постарался ее успокоить.

   — Нет нужды тревожиться, саксонка. Все останется по-прежнему. Ты будешь здесь, со мной… и нашим малышом… в Бринвальде, — он потянулся к ней, но почувствовал страшную опустошенность в ее поведении.

   Она, не моргая, смотрела на него.

   — Вот как! — произнесла Алана наконец. — Все останется по-прежнему! Я останусь твоей шлюхой!

   Черт побери! — выругался Меррик. — Ты не шлюха!

   Алана не могла на него смотреть. Она не смела поднять глаза, опасаясь, что слишком заметна боль, сжимающая ей сердце.

   Рука Меррика легла на ее плечи. Он привлек Алану к себе, окружив теплом и защитой своих объятий.

   Саксонка! Посмотри-ка на меня!

   Она медленно подняла голову. Ее глаза заглянули в глубину его глаз, Меррик быстро заговорил:

   Алана, тебе не о чем беспокоиться. Ты мать моего ребенка, и я всегда буду заботиться о тебе.

   Слезы затуманили изумрудную зелень глаз Аланы — и ранили его сердце.

   — В чем дело, милая? Не понимаю я этой… твоей печали! Ты должна радоваться… ты родишь сына лорда!

   Она слабо улыбнулась.

   Нет, — произнесла Алана бесстрастным голосом. — Я рожу бастарда.

Глава 20

   «Я рожу бастарда».

   И далеко за полночь эти слова преследовали Меррика. Настроение у Аланы было подавленное. Когда наконец она заснула, Меррик выскользнул из постели. Он оделся и сошел вниз.

   В зале никого не было, именно это ему и было нужно. Он сел в одиночестве на свое место за столом и щедрой рукой налил себе кружку эля.

   «Я рожу бастарда».

   Слова Аланы не давали ему покоя. Снова и снова звучали они в ушах. Он чувствовал себя виноватым, хотя и не знал, почему. Саксонка жила в его доме, грелась у его очага, она родит ему сына, разделит с ним жизнь… — иначе и быть не может! Как же Алана может не знать этого? Он думал, для нее не имеет большого значения то, что они невенчаны. Конечно, она знала — другой женщины никогда не будет в его постели. Разумеется, саксонка была уверена, что он дорожит ею, как не дорожил ни одной женщиной за всю свою жизнь.

   По правде говоря, его мало заботило, что ребенок родится вне брака. Герцог Вильгельм — бастард, и это не помешало ему стать королем Англии!

   Мысли неспешно текли, когда вдруг Меррик случайно поднял взгляд и увидел перед собой сестру. На его губах не появилось даже намека на приветливую улыбку, так как он подозревал: Женевьева снова начнет бередить ему душевные раны.

   Он насторожился, когда нежная и теплая рука прикоснулась к его плечу.

   — В чем дело, брат? Не можешь заснуть?

   — Мне о многом надо подумать, — угрюмо сказал он.

   — Вот как? Ты не можешь думать, когда Алана рядом?

   Сжав в пальцах кубок, Меррик пристально посмотрел на сестру. Она просто смеялась над ним, усугубляя недовольство!

   — Почему ты смеешься? Я тебе кажусь смешным?

   — Смешным мне кажется, что такой сильный и смелый рыцарь, как ты, потерял покой из-за красивой саксонской девушки.

   Он фыркнул:

   — Может быть, она и красавица, сестра, но уже не девушка!

   — Благодаря твоим стараниям, брат. Желваки заходили на его скулах.

   — И вовсе я не потерял покой! Просто у меня… много чего на уме, и буду тебе благодарен, если ты оставишь меня в покое.

   Улыбка растаяла на губах Женевьевы, и она заявила напрямик:

   — Женись на ней, Меррик.

   Глаза лорда сверкнули, но он ничего не ответил, уставившись на сестру грозным взглядом.

   Мягкие линии рта Женевьевы стали жесткими, лицо приняло строгое выражение.

   — Почему ты не задумывался об этом раньше?

   — Я не говорил, что не задумывался!

   — Ты станешь отцом прежде чем мужем! Разве это тебя не беспокоит? Меррик выругался.

   — Женевьева! Снова ты вмешиваешься, куда не следует!

   — А ты мешкаешь, когда нельзя уже тянуть время! — резко ответила она. — Тебе мало, что соотечественники окрестили Алану ведьмой? Они еще должны называть ее и распутницей? Должны обзывать шлюхой?

   Кулак Меррика обрушился на стол, эль выплеснулся из кружки, высоко взметнув брызги.

   — Она не распутница и не шлюха! — взорвался рыцарь. — И я убью любого, кто осмелится так ее назвать!

   Женевьева не сводила с него глаз.

   — Скажи мне, брат, — неожиданно сказала она. — Оказалась ли Алана не только в твоей постели, но и в сердце?

   Лицо Меррика стало задумчивым. Затаив дыхание, Женевьева продолжала бередить раны:

   А что насчет ребенка, Меррик? Признаешь ли ты его своим?

   — Да! — Меррик пришел в ярость: как сестра могла подумать иное! — Признаю, признаю. Во имя Господа, уже признал!

   Женевьева одобрительно кивнула.

   — Если ты хочешь, чтобы остальные относились к Алане как травной, — спокойно заметила она, — то, в первую очередь, сам должен так относиться к ней. Да, ее мать была крестьянкой, но Алана в то же время и дочь лорда. К тому же она горда не менее, чем ты, брат.

   Меррик устремил взгляд к небесам.

   — О, Боже мой, — пробормотал он, — ты думаешь, мне это неизвестно?

   Женевьева не стала обращать внимание на его возведенные к небесам глаза.

   — Ты поступишь со своим сыном или дочерью так же, как Кервейн поступил с Аланой? — спросила она.

   «Я рожу бастарда».

   На лице Меррика отразилось волнение. Он молчал. Нет, подумал рыцарь, он не может так поступить. Он так не поступит. «Я рожу бастарда».

   Меррик хотел, чтобы его сын вырос в Бринвальде и занял в обществе надлежащее место. Женевьева права. Нельзя допустить, чтобы его дитя всю жизнь было… отверженным.

   Что-то перевернулось в душе Меррика. Обстоятельства рождения Аланы не зависели от нее самой, а она страдает до сих пор… Недавно он наблюдал, как в один из вечеров она смотрела на жителей деревни, увлеченных играми и танцами. Алана стояла в отдалении, и задумчивая морщинка прорезала гладкий лоб. Всегда на расстоянии… всегда в одиночестве… и так будет и с его сыном!..

   Решимость овладела Мерриком. Во имя Господа, саксонка принадлежит ему! Ему одному. И навеки!

   — Твой ребенок растет пока в утробе матери, но, увы, он вполне может стать взрослым, пока ты соберешься взять Алану в жены, — Женевьева усмехнулась, — и тогда, милорд, она может и не возжелать выйти за тебя!

   Дама поколебалась, прежде чем добавить спокойным тоном:

   — Алана ничего мне не говорила, Меррик, но, может быть, и вправду она раньше ненавидела тебя, зато теперь ненависти нет, это уж я знаю точно. И если мы, норманны, собираемся и в дальнейшем оставаться в Англии и хотим соединить свою жизнь с этой страной, то должны соединиться и с людьми, живущими на этих землях, — она наклонилась и поцеловала брата в лоб, выражение лица у нее смягчилось. — Больше ничего не стану говорить и, как ты и просил, оставлю тебя в покое, чтобы в одиночестве ты смог все обдумать.

   Меррик остался за столом, хотя, по правде говоря, не над чем было тут и голову ломать.

   Сам он думал об Алане гораздо лучше, чем окружающие. Но справедливо ли судил о ней? За одним вопросом следовал другой. Будь она урожденной леди, посмел бы он обращаться с нею так, как обращался? Меррик не знал. Да поможет ему Бог, но он не знал. Женевьева, наверное, права, он не лучше тех, кто так сурово судит об Алане.

   Но отослать ее от себя он в любом случае не мог. Меррик просто не мог представить себе свою жизнь без Аланы. Да, нередко она вызывала его гнев, но и приносила невыразимое счастье, какого он никогда не знал прежде… и никогда уже не узнает.

   Ему нужно ее доверие, понял он. Любовь. Сердце… А его сердцем она уже давно завладела.

   И не к чему больше спрашивать себя, что же делать!


   На следующее утро Алана проснулась поздно. Она услышала, как открылись ставни, и яркий солнечный свет залил комнату, омыв все вокруг золотистым сиянием.

   Алана увидела Женевьеву. Заметив, что Алана проснулась, она хлопнула в ладоши.

   — Вставай! — строго приказала она. — Давай поторопись, ванна для тебя уже готова.

   Алана удивленно оперлась на локоть. Не в привычках Женевьевы было будить ее по утрам, и уж тем более заботиться о купании.

   Женевьева наливала в воду щедрой рукой масло из маленького кувшинчика. Сладкий запах розы шел от дымящейся воды.

   — Ну вот, готово! — произнесла Женевьева. — Пахнет божественно, правда? Я обожаю этот аромат, а ты? Запах роз — мой любимый!

   Алана нахмурилась. Она следила глазами за сестрой Меррика, которая порхала по комнате. Неужто случилось что-то особенное? Или просто у норманнки веселое настроение и нечему тут придавать большое значение?

   Женевьева продолжала щебетать: — День восхитительный, правда? Поистине, он станет для тебя просто незабываемым! Да, прекрасный день для… — она вдруг осеклась, потом улыбнулась… ах, ну очень загадочной улыбкой, как решила Алана.

   — Прекрасный день — для чего, Женевьева? — осторожно спросила она, испытывая одновременно и неловкость, и удивление.

   Сегодня Женевьева была совсем другой, чем накануне вечером!

   — О, Для чего угодно! — смех Женевьевы звенел легко и радостно. — Для охоты. Для танцев и веселья. Для праздника, в котором примут участие все, — она схватила Алану за руки и заставила подняться. — Поторопись же! Вода остынет!

   Алана позволила Женевьеве помочь ей раздеться и опустилась в большую деревянную лохань. Она все гадала, почему же Женевьева считает этот день не таким, как все остальные дни, и пыталась расспрашивать, но та только смеялась и смеялась. Видно было, что она довольна собой и всем миром.

   Наконец саксонка поднялась из воды и завернулась в кусок полотна. Женевьева протянула ей платье пурпурного цвета.

   — Как ты его находишь, Алана?

   Не успела Алана ответить, как Женевьева одобрительно кивнула.

   Алана бросила на нее острый взгляд, потому что опять Женевьева не договорила, и снова на ее губах заиграла эта необъяснимая улыбка! Глаза весело заблестели у норманнки.

   — Женевьева, — медленно проговорила Алана, — вы должны сказать мне, в чем дело! Почему вы сегодня ведете себя так странно?

   — Странно? Алана, радость просто переполняет меня! Теперь давай же одеваться, — потребовала дама.

   Алана вздохнула. Она уже давно поняла, что бесполезно спорить с Женевьевой, когда она настроена столь решительно. Алана доверилась заботливым рукам женщины. Женевьева расчесала ее волосы так, что они серебристым водопадом заструились по спине, но она не стала заплетать косу, оставив волосы свободно ниспадать по плечам до бедер. Алана ничего не сказала, но запротестовала, когда Женевьева обвила ее талию искусно украшенным серебряным поясом.

   — Женевьева! Что вы придумали?.. Я не могу надеть пояс!

   — А я не желаю слушать возражений, Алана! — Женевьева прижала палец к губам Аланы, заглушая возражения. — Надень его сегодня. Надень… и увидишь, что надеть стоило.

   Больше Женевьева ничего не сказала. Восторженно покачивая головой, она надела на голову Алане тончайшую головную повязку. Алана совершенно не понимала, почему Женевьева так заботится о ее одежде и почему настаивает, чтобы она надела пояс.

   Наконец дама обошла саксонку кругом и, остановившись, восторженно всплеснула руками.

   — О, Алана, ты просто волшебное видение! Алана в свою очередь покачала головой.

   — Женевьева… — начала она, глядя на нор-маннку умоляющими глазами. Женевьева взяла ее под руку.

   — Пойдем, — решительно заявила дама, — иначе все подумают, что ты собираешься нежиться в постели до полудня.

   Алана вздохнула. Она ничего не понимала. И в самом деле, почему же этот день так разительно должен отличаться от всех прочих дней?

   Занятая своими мыслями, Алана спустилась по винтовой лестнице вслед за Женевьевой, а когда наконец подняла голову, то тонкая морщинка прорезала гладкий лоб. В тот момент, когда она вошла в зал, воцарилась тишина, все головы повернулись к ней, и глаза всех присутствующих устремились на нее. Она удивленно заметила, что рыцари надели свои самые лучшие наряды. Даже кухонные мальчишки с отмытыми — насколько это было возможно — лицами походили на маленьких воинов.

   Меррик стоял перед очагом, широкоплечий, темноволосый, стройный; Именно он привлек внимание Аланы прежде всего.

   Меррик. А что за человек стоит с ним рядом?.. Отец Эдгар!

   Взгляд Аланы снова метнулся к Меррику, и больше она уже не могла отвести от него глаз. Женевьева сзади легонько подтолкнула ее и прошептала:

   — Иди!

   Сердце у Аланы дрогнуло. Как всегда решительно, Меррик направился к ней и, встав перед молодой саксонкой, загородил ее от взглядов окружающих.

   Она вдруг задрожала, как лист на ветру. «Нет, — не доверяя самой себе, подумала она, — этого не может быть!» Алана боялась надеяться. Святой Боже! Она боялась даже подумать, что…

   Губы саксонки едва шевельнулись:

   — Меррик… — промолвила она, и звук ее голоса, казалось, донесся откуда-то издалека.

   Он протянул к ней руки.

   — Думаю, нам нужен священник, саксонка. Священник? Алана смотрела на него, будто громом пораженная. Колени у нее подогнулись. Она сама, не знала, как случилось ей не упасть. Это, разумеется, сон… но сон, которого не нужно бояться!

   Чувства теснились в груди, Алана сама удивилась, услышав свой голос, тихо вопросивший:

   — Почему? Почему ты это делаешь? — ее рука легла на живот. — Из-за ребенка?

   Он отвел ее руку.

   — Да, из-за сына, — но помолчав мгновение, Меррик добавил: — и мне нужна ты, саксонка.

   Алане захотелось заплакать от радости. Она не могла говорить, ком стоял в горле.

   — Ты… женишься на мне? — тихо звучал ее голос.

   Ей нужно было услышать это, иначе она решила бы, что какой-то отчаянный сон, поднявшийся из глубин сознания, уводит ее в мечту.

   Улыбка коснулась его губ, но голос был серьезным, а глаза хранили торжественное выражение.

   — Женюсь, — тихо проговорил он. — Я хочу, чтобы ты была моей женой. Сегодня. Этой ночью и всегда. Навеки.

   Она пытливо всматривалась в его лицо… и в самые глубины своего сердца, которое рвалось из груди. Именно этого она хотела. Она мечтала, чтобы ее ребенок носил имя своего отца, и не имело значения, что Меррик — норманн. Он не отказался от нее. Он доверял, когда все прочие осуждали.

   Но все казалось таким нереальным… Она закрыла глаза и глубоко вздохнула. Приоткрыв веки, Алана увидела, что Меррик все еще стоит перед ней, высокий и сильный, красивый, как всегда.

   — Не в моих привычках просить или умолять, саксонка, поэтому я просто спрашиваю: ты выйдешь за меня замуж?

   Алана затрепетала. О, как это на него похоже! Он не просил и не умолял, воистину! Он приказывал. И вдруг Меррик сделал то, чего она не ожидала: он предоставил ей выбор.

   — Тебе решать, саксонка, — голос лорда был суровым, но глаза нежными. — Скажи «да» или «нет», но скажи сейчас, немедленно!

   Мысли Аланы беспорядочно заметались. Святые небеса, он хотел, чтобы она вышла за него замуж!

   Отказать ему она не может, решила Алана, и просить о большем не может тоже… потому как это было все, чего только она хотела.

   — Да, — прошептала Алана, — я выйду за тебя замуж, норманн.

   Робко саксонка вложила свою руку в его ладонь, крепко сжавшую тонкие пальцы, и вдруг попала в пылкие объятия. Счастливая пара направилась к отцу Эдгару, который все больше волновался и беспокоился. Его глаза перебегали от Аланы к Меррику и обратно. Он наклонился ближе и прошептал:

   Простите мне смелость, милорд, но… вы уверены в том, что делаете? — неодобрительный взгляд священника скользнул в сторону Аланы.

   Она похолодела. Меррик почувствовал это и проницательно взглянул на невесту. Саксонка опустила глаза, однако он успел заметить, как померк ее взор.

   Отец Эдгар поджал губы.

   Эта женщина…

   Глаза его чуть не вылезли из орбит, когда сильная рука вдруг сгребла его за ворот грубого шерстяного одеяния.

   …скоро будет моей женой и хозяйкой Бринвальда, — сквозь зубы проговорил Меррик. — Так что молчите, если не хотите жалеть об этом до конца своих дней! Полагаю, такого вы себе не желаете, святой отец, — в его взгляде неодобрение выражалось также ясно, как в тоне голоса.

   Отец Эдгар побледнел.

   — Как пожелаете, милорд, — пробормотал он. — Как пожелаете.

   К тому времени, как они дошли до часовни, мысли Аланы совершенно смешались. Собравшиеся следовали за ними. Все притихли, когда обитатели Бринвальда плечом к плечу встали позади них для созерцания церемонии. Алана пыталась подавить панический страх. Они пришли, чтобы посмотреть на венчание лорда Бринвальда? Или же… на ведьму?

   Прочистив горло, отец Эдгар занял свое место у алтаря. Меррик опустился на колени, потянув за собой Алану на гладкий деревянный пол. С этого момента Алана уже мало что понимала. Когда отец Эдгар осенил их крестным знамением и благословил, завершая церемонию, она уже совершенно оцепенела. Все окончилось, осознала вдруг Алана.

   Ее взгляд устремился на Меррика. Странная улыбка изогнула его губы, но глаза говорили… о любви. Буря чувств переполнила сердце. Боже милостивый, он стал ее мужем. Мужем! Помимо воли улыбка медленно расцвела на устах, столь нежная, что у мужчины, стоявшего рядом с ней, захватило дыхание, потому что никогда еще не приходилось ему видеть на лице этой женщины такого ослепительного сияния.

   Ее рука была поднята, вверх и зажата в руке Меррика, когда он повернулся к собравшимся в часовне.

   — Хозяйка Бринвальда, — провозгласил он. Они оказались в толпе народа. Алана теснее прижалась к Меррику, не зная, чего ожидать от людей. Но оскорбительных выпадов не последовало. Раздавался только радостный смех, и звучали шумные поздравления. Алана почувствовала, как ее руку пожимает то один человек, то другой. Она обернулась, и вдруг перед нею мелькнуло бледное лицо Сибил. Черная злоба исказила ее черты, словно только что ей был нанесен страшный удар. Но мимолетное впечатление исчезло, и Алана решила: ей это показалось. Сибил поцеловала Алану в щеку.

   — Ты хорошо устроилась, сестрица, — прошептала она.

   Подошла Женевьева и пылко обняла новобрачную.

   — Я так рада за тебя, Алана. Вы будете счастливы, я знаю. Чувствую сердцем.

   Народ в Бринвальде всегда был готов отложить работу, чтобы попировать и повеселиться, и свадьба лорда оказалась для этого подходящим случаем. Вино и эль лились рекой на протяжении всего дня и вечера. Затем наконец настало время проводить молодоженов на покой. Среди смеха и непристойных выкриков Алана поднялась по лестнице в сопровождении Женевьевы.

   Именно она помогла ей освободиться от одежды, надеть рубашку тончайшего полотна и лечь в постель. Алана прислонилась к подушке, гадая, что принесет ей эта ночь.

   Едва успела Женевьева выйти из комнаты, как появился Меррик. Он закрыл тяжелую дубовую дверь и помедлил минуту. В этот момент он показался Алане высоким, как небеса; его грудь — широкой, как море; а сам он — могущественным и сильным, как какой-то языческий бог.

   Ее охватил трепет. Никогда не был он так хорош собой, никогда не была она так испугана. Все чувства безнадежно смешались. Ведь столько бесчисленных ночей она уже провела с ним…

   …но ведь никогда при этом еще не была его женой!

   Алана почувствовала его тяжелый взгляд на своей полной груди. Взгляд настойчиво скользил по ее губам, округлому животу… томление разливалось по телу…

   Но неожиданно пришло отчаяние, и ей так захотелось, чтобы эта ночь стала особенной! Чтобы она могла вновь стать стройной и гибкой… А вместо этого она сейчас казалась себе располневшей, бесформенной и с каждым днем расползающейся вширь все больше и больше!

   Но у Меррика, однако, складывалось совсем другое впечатление. Его взгляд медленно скользил по фигуре Аланы. Свет очага переливался на ее волосах, превращая их в шелковисто-золотистые волны, которые таинственно обрамляли лицо с прекрасными чертами, изысканно ниспадая на плечи. Саксонка казалась очень юной в этой белой полотняной рубашке, и что-то шевельнулось в груди рыцаря.

   Прилив чувств захлестнул его. Он правильно поступил, связав свою судьбу с нею и венчанием скрепив их союз. Меррик вспомнил, как Алана взглянула на него снизу вверх, когда поняла, что он хочет жениться на ней — огромные глаза засияли на прелестном лице. И теперь она уже стала его женой. Боже, его женой! Скоро у нее родится ребенок — и даст Бог, будут и другие дети. Саксонка разделит с ним жизнь и все радости и беды, которые принесет с собой жизнь.

   Но что-то беспокоило Алану: глаза встретились с его глазами и вдруг скользнули в сторону. Он нахмурился, заметив ее робость и неуверенность. Она сжалась, как голубка перед большим и грозным зверем.

   Меррик присел на край кровати и осторожно взял жену за руку.

   — Эта ночь ничем не отличается от многих других ночей, которые мы провели вместе.

   — Нет, — выдохнула она. — Отличается!

   С минуту он внимательно смотрел на нее.

   — Чем же?

   — Мы не были тогда еще женаты, — отчаянно проговорила она. — А теперь женаты!

   — И это тебе нравится?

   — Да, но… — она попробовала высвободить свою руку, Меррик не отпустил ее, наоборот, чуть сильнее сжал тонкие пальцы.

   — Нет, — мягко приказал он, — не отворачивайся, саксонка. Я должен узнать, что тебя так печалит, Алана вдруг почувствовала всю свою беспомощность. Она заколебалась, не решаясь сказать правду, но поняла затем, что должна признаться в своих переживаниях, ведь в противном случае Меррик может вообразить себе все что угодно.

   Губы у нее задрожали.

   — Все иначе сегодня, потому что… мы женаты… но… но я хотела бы прийти к тебе, как подобает невесте… нетронутой… стройной… — язвительные слова Сибил всплыли в памяти и сорвались с ее губ: — А я не могу, потому что я толстая… как свинья… а мне вовсе не хотелось быть такой в первую брачную ночь.

   Алана думала, Меррик согласится с этим, по крайней мере рассмеется, но, к ее ужасу, он сдернул с нее одеяло и посадил к себе на колени. Тепло его дыхания коснулось щеки.

   — Никто другой, кроме меня, не прикасался к тебе, саксонка, и эта мысль тешит меня, как ни какая другая.

   Она почувствовала, как нежно ласкают его пальцы ее живот,

   — У меня нет слов, чтобы высказать тебе, какое счастье испытываю я, зная, что в твоем чреве мой ребенок, милая. Для меня ты желаннее и дороже, чем когда бы то ни было. Ты обладаешь несравненной красотой, и мне не нужна никакая другая женщина, кроме тебя. И не будет у меня никакой другой женщины, кроме тебя!

   Торжественное и серьезное выражение, его лица взволновало Алану. Горло у нее сжалось. Слова, которые он произнес, были именно теми словами, которые она так отчаянно желала услышать.

   Со сдавленным стоном облегчения саксонка обвила руками Меррика за шею и прижалась лицом к его плечу. Некоторое время он держал ее в своих объятиях, ожидая, когда Алана перестанет дрожать, потом отвел шелковистый локон со щеки и провел губами по нежной коже, поцеловав дрожащие губы — так нежно, что на глаза молодой женщине навернулись слезы.

   Наконец он откинулся, приподняв ей подбородок, чтобы видеть прелестное лицо. Широко раскрытые зеленые глаза блестели, пленительная улыбка сияла на губах…

   Одна лишь мысль билась в голове лорда. «Моя», — удивленно думал он и властно повторял про себя: «Она моя…» Между ними разгоралась горячая, испепеляющая, всепоглощающая страсть.

   Со стоном Меррик прижал Алану к себе. Он целовал ее снова и снова, затем торопливо сбросил с себя одежду и осторожно освободил жену от одеяния.

   Они лежали рядом, обнаженные и не стыдящиеся своей наготы. Алана мучительно покраснела, когда его глаза заблуждали по всему ее телу, но не сделала даже робкой попытки прикрыться, ведь тепло его глаз ласкало.

   Никогда не любил лорд-завоеватель ее более нежно. Он поцеловал живот, где мирно спал их ребенок, и засмеялся, почувствовав, «что малыш шевельнулся в утробе матери.

   Пальцы Аланы пробежались по выпуклым буграм рук Меррика, наслаждаясь прикосновением к гладкой коже, под которой перекатывались сильные мышцы.

   И на самом деле в ту ночь слияние их тел не было таким, как в прежние дни. Их соединила сила, более могущественная, чем зов плоти: то было слияние душ.

   Муж и жена.

   Лорд и леди.

   «Я люблю его, — беспомощно думала Алана. — Я так его люблю!» Открывшаяся истина обжигала грудь, и эти же слова шептали ей губы мужа, касаясь ее губ.

   Они заснули в тесном объятии. Маленькая рука покоилась в большой и надежной ладони, устроившейся на животе, как бы для того, чтобы защитить и уберечь ото всех бед и напастей готовящегося выйти в мир малыша.

Глава 21

   Проходили дни, лето набирало силу, ребенок рос во чреве, живот становился все больше. Меррик был неизменно бережен, внимателен, нежен, предупреждал каждое желание жены. Его длани простирались над нею надежным укрытием от бед и тревог. Но прошла всего неделя, как снова нашли убитого ягненка.

   И опять крестьяне решили, что Алана повинна в том. О, как ненавистен был ей шепот, раздававшийся повсюду в замке, и враждебные взгляды, которые люди бросали на нее, когда полагали, что она на них не смотрит. Однажды во дворе ей довелось услышать, как один конюх шепнул другому:

   — Моя мать говорит, что Алана убивает животных. Мать сказала, лучше смотреть в сторону, когда ведьма проходит мимо.

   Алана содрогнулась и поспешила уйти. Она не знала, что Меррик тоже слышал этот разговор. Женевьева позже поведала ей, что лорд Бринвальда схватил конюха за шиворот и строго предупредил: он больше не потерпит пустых домыслов.

   Как странно, думала Алана, лежа в теплых объятиях мужа, что Меррик, поклявшись однажды быть ее лордом и завоевателем, в действительности стал самым ревностным защитником!

   Нет, она не могла больше скрывать правду от самой себя. Пришло время осознания истины и сладостной, и горестной. Она полюбила Меррика — безумно, навсегда.

   Но мысль, что, возможно, ей удастся завладеть его любовью безраздельно, ужасала. Да, он шептал ночами о своей страсти и наслаждении. Однако Алана страшно боялась, что муж, отдавая ей свое тело, душу и сердце однажды отдаст другой.

   К несчастью, вернулись и продолжали преследовать кошмары. Часто она вскакивала ночью. Крик стоял в горле, готовый вырваться. Во сне Меррик снова возвышался над ней с высоко поднятым мечом, чувство опасности терзало душу.

   Но на этот раз ей приснился совсем другой сон. Сибил стояла, упираясь руками в бока и сверкая темными глазами, а сама она лежала на кровати, и маленький спеленутый сверток был возле ее груди.

   — Да, Меррик женился на тебе, — насмехалась Сибил. — Но твоего ребенка все равно люди будут называть бастардом. Бастардом и ублюдком, как звали и его мать!

   — Нет! — прошептала Алана. — Нет!

   — Да, сестрица, да! Ребенок родится, как и ты, проклятым! — глумилась Сибил.

   Она наклонилась поближе и прошептала:

   — Есть способ покончить с этим, ты знаешь. Я тебе подскажу…

   Алана видела все будто издалека.

   — Нет! — слышала она свой пронзительный крик. — Ты не дотронешься до моего ребенка! Ты не дотронешься!

   А Сибил лишь смеялась, смеялась и смеялась… и вдруг протянула к ребенку руку.

   — Алана! Святой Боже, ты поранишь себя! Не отбивайся так! Слышишь? Не надо со мной бороться!

   Глаза Аланы широко раскрылись. Она уставилась в лицо Меррика, склонившегося над ней. Только теперь она поняла, что, бешено извиваясь, отбивалась не от Сибил — от него. Почувствовав теплые и сильные руки мужа на своих плечах, Алана откинулась на подушки. Ее рука опустилась на живот. Ее ребенок жив и здоров — вон как бьется у нее в животе! Молча помолилась она, благодаря Бога, что то был всего лишь сон. Она постаралась улыбнуться, но улыбка не получилась.

   Дыхание мужа овевало завитки волос у нее на виске.

   — Опять кошмар, Алана? Ты и несколько месяцев назад видела ужасный сон, но ничего не произошло, и на этот раз не произойдет. Ведь ты моя жена, милая! Моя жена! И никогда я не допущу, чтобы с тобой случилось что-либо плохое.

   Как ни тихо говорил он, сила его страсти успокоила ей сердце. Алана снова помолилась, чтобы так оно и было. Невыносимо ей думать, что любит она человека, способного однажды, как предвещает сон, убить ее. Меррик прав, старалась Алана успокоить саму себя, такого просто быть не может. Нет, конечно, нет… Несмотря ни на что, она все же дрожала.

   Сильные руки обхватили ее. Прижавшись к груди мужа, она прерывисто вздохнула.

   — Алана! — пожурил ее Меррик. — Ну почему ты дрожишь от страха? Ты должна мне верить. Никогда не подниму я свой меч на тебя, никогда!

   Ее пальцы вцепились в темные волосы на его груди.

   — Я знаю, — неуверенно проговорила она, — и по правде говоря, не тебя я боюсь, — Алана замолчала, не в силах продолжить.

   Меррик мягко подбодрил ее.

   — А кого же тогда? Скажи мне, милая.

   Алана сморгнула слезы. Скоро наступит время родов. Ребенок выйдет в мир из ее чрева. Она мечтала о дне, когда сможет взять своего малыша на руки, но не так-то легко было прогнать страхи. Как сказать Меррику о том, что таится в глубине души?

   — Я… я боюсь. — Чего?

   Лицо Сибил возникло перед ее мысленным взором. Слова сестры всплыли в памяти. Алана зажала уши.

   — Скажи мне, саксонка! — настаивал Меррик. Он был настойчив и умел добиваться своего.

   Алана знала это.

   — Во сне Сибил сказала мне, что ребенок родится проклятым, как и я, — она положила голову мужу на плечо, голос звучал тихо, как дуновение ветерка.

   Меррик в сердцах выругался.

   — Если бы Сибил не была твоей сестрой, я бы выгнал ее из замка! Вечно она норовит тебя расстроить! Во имя всего святого, у этой девицы такой язык, что ей следовало бы его укоротить! А на тебе, саксонка, никакого проклятия нет. Все проклятия Господу надо приберечь для твоей сестрицы!

   Горло у Аланы сжалось. Всегда Меррик принимает сторону жены, защищая, оберегая. Если бы только он еще и любил бы ее при этом! Если бы…

   Она снова заснула, свернувшись рядом с ним в клубочек и доверчиво положив голову ему на грудь. Алана слегка приподнялась, когда на рассвете муж встал с постели. Меррик коснулся ее губ в легком поцелуе, и она заснула снова, радостно вспоминая о нежной ласке. Некоторое время спустя Алана проснулась окончательно и, поморщившись, встала с постели. Тупая боль в пояснице, мучившая в последние дни, не прекращалась.

   Она как раз закончила причесываться и надела платье, когда услышала шум и суету в нижних помещениях замка. Как можно быстрее Алана спустилась в зал. Все вдруг устремились к часовне. Странный озноб пробежал у нее по спине. Влекомая неведомой силой, она медленно последовала за остальными.

   Раздался пронзительный крик.

   — Он мертв! — завопил кто-то. — Боже милостивый, отец Эдгар мертв!

   — Убит! — послышался крик. — Священника убили!

   Алана подошла к часовне. Сердце у нее сильно забилось, она неуверенно вошла в дверь, словно в трансе. Несколько воинов расступились, пропуская ее.

   Алана похолодела. Отец Эдгар лежал у алтаря лицом вниз… в луже крови.

   Все завращалось вокруг Аланы, голова неистово закружилась, лицо побелело. Алана прижала руку ко рту.

   — Не может быть! — воскликнула она. — Не может быть!

   Один за другим все повернулись к ней. У Аланы появилось такое чувство, будто весь христианский мир воззрился на нее. Лица выражали самые разные чувства: от ревности и осуждения до откровенного испуга.

   — Кто же мог убить служителя Господа? — пополз шепоток.

   Человек, находившийся рядом с телом, высоко поднял кулак и показал на Алану.

   — Это ее рук дело! — крикнул он. — Она убила отца Эдгара, потому что он не хотел венчать ее с Мерриком!

   — Ведьма! — выкрикнул другой, — Ее рукой движет дьявол!

   Алана задрожала.

   Меррик проложил себе путь в толпе.

   — Глупости вы тут болтаете! — нервно вскричал он. — Жена была со мной всю эту ночь, как и все другие ночи и вечера. Не смейте ее обвинять!

   Внезапный приступ боли скрутил внутренности Аланы. Потом приступ повторился, еще более сильный, чем прежде. С тихим стоном она опустилась на колени, схватившись за живот.

   Женевьева, стоявшая поодаль, была потрясена случившейся смертью, но как только она увидела, что Алане стало плохо, сразу же оказалась рядом с ней.

   Она озабоченно склонилась:

   — Что, Алана? Подошло время? Их глаза встретились.

   Я… я не знаю, — выдохнула молодая саксонка, — но думаю, так оно, наверное, и есть.

   Женевьева обняла ее.

   Ну, не беспокойся, — утешала она. — Многих малышей я приняла на пороге этого мира, и можешь быть уверена, мне хочется увидеть этого младенца не меньше, чем тебе, — подбодрила она.

   Меррик стоял рядом с таким же обеспокоенным лицом как и у сестры.

   — Что?.. Рожаешь?

   Алана кивнула и попробовала улыбнуться, но улыбка исказилась гримасой боли.


   Не говоря ни слова, Меррик подхватил жену на руки и отнес в спальню.

   Как скоро узнала Алана, родить ребенка было не таким уж простым делом. Конечно, раздумывала она несколько часов спустя, боль преследует ее ужасная, но схватки проходили не совсем так, как предупреждала о том Женевьева. Тупая боль терзала, временами все усиливаясь, но затем вдруг боль прекратилась на несколько часов. Алана одновременно почувствовала и облегчение, и тревогу. Теперь, когда пришло время родов, единственное, чего она хотела, так это взять своего ребенка на руки как можно скорее. Но придется подождать, решила она, как схватки неожиданно начались снова и быстро стали усиливаться и учащаться. Алана не могла сдержать крик. Казалось, боль сейчас разорвет ее пополам.

   Услышав крики, Меррик ворвался в комнату. Женевьева, стоявшая в изножий кровати, попыталась было возразить:

   — Меррик! Тебе нельзя сейчас здесь находиться!

   — Почему же?

   — Потому что… потому что… так не принято! Она замолчала: Меррик не собирался обращать на ее слова внимание. Он сел рядом с кроватью, на которой, стеная, лежала его бледная жена.

   Женевьева всячески выражала свое недовольство и бросала мрачные взгляды, но Меррику было, кажется, все равно. Потрясенный до глубины души, все свое внимание он обратил на Алану. Руки саксонки он крепко сжал в своих руках. Ужасный страх вонзал свои когти ему в сердце. Матерь Божья, а вдруг он потеряет ее сейчас?.. О, нет! Меррик отказывался даже думать об этом.

   Сердце его снова и снова обливалось кровью — всякий раз, как новый спазм сотрясал тело роженицы. Никогда не видел он Алану такой слабой и бледной. Как хотелось ему взять на себя ее боли, что, увы, было невозможно. Он мог только находиться рядом и утешать.

   Как раз когда Меррик подумал, что больше она не выдержит, Женевьева сказала:

   — Ну вот! Теперь уже скоро! Тужься, Алана, тужься!

   Алана оперлась на локти. Она напряглась, затем в изнеможении откинулась на подушки. Слезы блестели у нее на глазах.

   — Я не могу! — простонала она. — Прими, Господи, мою душу, я не в силах больше это выдержать!

   Меррик наклонился. Пальцами, которые, оказывается, могли быть такими неудержимо нежными, он отвел волосы с ее лица и заговорил сурово:

   — Что это еще такое, женщина? Я на тебе не для того женился, чтобы потерять вскоре и жену, и ребенка! Давай рожай мне сына! Или неужто вы, саксы, такие слабаки?

   Искра жизни вспыхнула в глазах роженицы. Она глубоко втянула в себя воздух и приготовилась тужиться вновь, как вдруг боль усилилась. Она уцепилась за руку мужа так сильно, что ногти вонзились в его ладонь.

   Женевьева возбужденно воскликнула:

   — О, Алана! Я уже вижу головку! А сколько волос, милая! И кажется… точно… темные!

   Осознав, что совсем близко желанный момент, которого она ждала так долго, Алана собралась с силами и напряглась, изогнув спину и сжав зубы.

   Ребенок выскользнул из ее тела. Пронзительный плач повис в воздухе. Алана в изнеможении откинулась.

   Меррик взял в ладони ее лицо и нежно поцеловал,

   — Вот и все, саксонка! Все позади! У нас родился сын. Прекрасный ребенок, милая!

   Алана открыла глаза. Меррик рассмеялся и пылко запечатлел на ее губах еще один поцелуй.

   Женевьева занималась обмыванием и обтиранием маленького скользкого тельца. Ребенок пищал. Меррик стоял, тревожно всматриваясь в крошечное существо.

   Женевьева обернулась. Странная улыбка заблуждала на ее губах, когда она увидела, как появляется в его глазах нежность, которую лорд, должно быть, не хотел выказывать столь открыто.

   Его сердце дрогнуло, когда сестра передала ему на руки туго спеленутого младенца. Он взволнованно почувствовал, что душа его наполняется гордостью. Цвет волос младенца был от отца, но изгиб бровей и рот — совсем как у матери.

   Буря чувств охватила Меррика. Ему трудно было представить себе, что настанет в его жизни такой момент. Он был отцом замечательного малыша и мужем красавицы. Его счастье, без сомнения, половину мужчин в королевстве переполнит завистью.

   Алана — его жизнь.

   Алана — его любовь.

   Она разделит с ним жизнь, родит ему еще детей. Ее красота вызывала у него желание, не сравнимое ни с чем, испытанным прежде. Она принадлежит ему, и так будет вечно!

   Однако хоть гордость завладела сердцем, горькое отчаяние разъедало душу. Он сомневался, окончательно ли Алана отбросила свою ненависть к нему? Любит ли его?

   Меррик отдал ребенка Женевьеве, подошел к кровати, встал на колени и прошептал имя жены.

   Ее ресницы дрогнули, и глаза распахнулись навстречу его взгляду. Алана улыбнулась нежной, безмятежной улыбкой, но вскоре зеленые глаза закрылись снова, и по ровному дыханию Аланы Меррик понял, что она заснула. Он поцеловал ей пальцы и губы и лишь потом встал и вышел из комнаты.

   Алана проснулась лишь вечером. Последние лучи заходящего солнца проникали в комнату. Детский плач доносился из угла. Алана повернулась к колыбели. Женевьева была уже рядом с малышом. Она вынула ребенка из колыбели и перепеленала его. Алана наблюдала, боязливо пересчитывая пальчики сына. Плач стих, но когда Женевьева снова взяла его на руки, он заплакал вновь.

   — Где наша мама? — посмеивалась Женевьева, поднося мальчика к постели. — А вот, мама, и наш молодой лорд! — она положила сверток возле Аланы. — Ягнятки мои, оба вы получили, что хотели!

   Впервые держа на руках своего сына, Алана расцвела в лучезарной улыбке. С помощью Женевьевы она спустила рубашку и обнажила грудь. Ребенок крепко захватил сосок — с такой силой, что глаза у матери округлились от удивления. Она улыбнулась и, кончиком пальца проведя по красиво изогнутым бровям, прижалась губами к темному пушку на головке. Невыразимая радость переполнила ей сердце.

   Ее сын был урожденным лордом. Она не смогла бы вынести, если б этому невинному ребенку пришлось столкнуться с такими же трудностями и страданиями, которые выпали на долю ей. Когда-нибудь он займет место своего отца, став таким же высоким и сильным, как Меррик. И норманны, и саксы будут почитать и уважать его.

   Звук низкого мужского голоса прервал ее размышления. Муж! Она смотрела на него смущенно и радостно. Меррик не остановился у порога, он сразу подошел к кровати. Алана вспыхнула. Грудь была обнажена. Она не ожидала, что появится Меррик. Только сейчас Алана заметила, что Женевьева скромно удалилась, оставив новорожденного и родителей наедине.

   Алана была поражена переменой, произошедшей с Мерриком. Он уже не был хладнокровным, безжалостным воином, некогда пленившим ее в лесу. В глазах у него светилась нежность, смягчавшая черты лица и заставлявшая сильнее биться сердце его жены.

   Устремив взгляд на ее губы, он прошептал:

   — Хочу поблагодарить тебя за сына, саксонка.

   Большие глаза Аланы испытующе смотрели на него.

   — Малыш… тебе нравится? — еле прошептала она.

   В глазах Меррика мелькнуло какое-то особенное выражение, от которого душа Аланы зашлась от восторга. Его рука скользнула по густой массе — золотистых волос. Он нагнулся, их губы встретились в проникновенном поцелуе. В крови разгорался огонь. Свободной рукой Алана уцепилась за рубаху Меррика. Их сердца бились, как одно сердце.

   От негодующего крика оба вздрогнули и… рассмеялись, обнаружив, что их сын выпустил то, к чему так жадно приникал. Алана смущалась взгляда Меррика, но не хотела, чтобы он уходил. Она переложила малыша к другой груди, как учила ее Женевьева. Ребенок жадно принялся сосать.

   Сосредоточив все внимание на сыне, Алана погладила нежную щечку.

   — Обри предсказал, что у нас будет сын, — прошептала она.

   Алана скорее почувствовала, чем увидела удивление на лице Меррика.

   — Ты не рассказывала мне, что Обри, как и ты…

   — Нет-нет! Он никогда и не был таким, как я, — быстро ответила она, — но, умирая, говорил так уверенно, что я не могла не поверить в предсказание. И он не ошибся.

   — Да не ошибся, — с улыбкой повторил Меррик. — А теперь, милая, давай-ка выберем имя для этого малыша, — он встретился с ней глазами. — Я подумал… может быть… Джеффри?

   Алана так нежно ему улыбнулась, что у Меррика захватило дыхание.

   — Пусть будет Джеффри.

   Но, к сожалению, вскоре безмятежное настроение пропало. Только что получивший имя Джеффри заснул у ее груди. Меррик взял ребенка и осторожно переложил в колыбель. Вернувшись к Алане, он нахмурился, заметив, как затуманился ее взор.

   — Что такое, милая? Тебе нехорошо?

   — Нет, со мной все в порядке, — ответила она сдавленным голосом, — но я не могу думать… об ужасной смерти отца Эдгара. Меррик, я должна знать… как он умер?

   Муж крепко сжал ей руки. Казалось, отвечать он не хотел, но все же ответил;

   — Его убили ударом кинжала в сердце. Алана опустила взгляд на свою хрупкую руку, доверчиво лежавшую в руке Меррика. Смутная боль бередила душу. Теперь она была хозяйкой Бринвальда, но оставалась… ведьмой.

   — Как люди могут думать, что я сделала такое? Ни разу в жизни я никого не обидела! Ни разу!

   Она дрожала, прижавшись к мужу. Меррик произнес:

   — Алана, тебе нельзя волноваться! Она уперлась лбом в его плечо.

   — Боюсь, изменить ничего нельзя, Меррик. Мне… мне страшно! Зачем кто-то умерщвляет животных? И убил священника…

   Могучие руки крепко обняли саксонку.

   — Я не допущу, чтобы что-либо плохое случилось с тобой или Джеффри, — поклялся он.

   Меррик держал ее в своих объятиях, пока она не успокоилась и не заснула.

   Но на душе у него было так же неспокойно, как и у Аланы. Он подумал об изувеченных ягнятах, которых находили на полях и пастбищах. Какой злодей вытворял эту мерзость? Чья рука совершала столь отвратительные деяния?

   Озноб пробежал по его спине. На самом деле, мрачно размышлял Меррик, вопрос не столько в том, зачем…

   … как — кто?

Глава 22

   Пока крестьяне убирали с полей выращенный летом урожай, Алана открывала для себя радости материнства. Рождение ребенка было чудом, и с того момента, как она взяла на руки своего сына, неведомый раньше трепет волновал душу. Она не жаловалась, что ребенок слишком часто просыпается для кормления: ничего лучшего, чем укачивать малыша, наблюдая, как он сосет молоко, прижав свой крохотный кулачок к груди, Алана не могла себе и представить.

   Тянулась череда дней. Уже минул месяц после рождения Джеффри. Алана обретала былую стройность. Ребенок рос и креп, его щеки и животик становились округлыми.

   Меррик по-прежнему гордился сыном. В глубине души Аланы таилось опасение, что муж не будет проявлять к сыну большого интереса, но часто именно Меррик приносил Джеффри ночью в их постель, когда малыш плакал, а потом относил обратно в колыбель. Ком у Аланы подкатывал к горлу при виде силы, проявляющей мягкость, — руки Меррика казались очень большими, а Джеффри — очень маленьким.

   Женевьева стала заботливой теткой. Она обожала малыша не меньше родителей. Стоило Джеффри испустить малейший крик, как почти сразу же кто-нибудь из троих подхватывал его на руки.

   Однако Алана не могла не заметить напряжения, воцарившегося в замке. Меррик усилил охрану, но все люди в Бринвальде провожали ее враждебными взглядами, впрочем, как и друг друга. Убийца отца Эдгара так и не был найден, это по-прежнему оставалось тайной — для всех, только не для убийцы!

   Пелена тревоги и неопределенности нависала над Бринвальдом — грозная тень страха перед будущим.

   Скоро и погода стала мрачной, промозглой, ветреной. Море бушевало, набрасываясь на скалистые берега. Темные тучи неслись по небу, обрушивая на землю шквалы дождя.

   Как раз в один из таких дней до Аланы донесся чей-то приглушенный плач. Она как раз покормила Джеффри и укладывала его спать. Капелька молока на губах малыша, темные ресницы, пухлые щечки… ~ то было умилительное зрелище. Легонько поцеловав головку сына, Алана положила его в кроватку и на цыпочках вышла из комнаты.

   В коридоре она сначала посмотрела в одну сторону, потом в другую. Плач доносился из комнаты Женевьевы. Нахмурившись, Алана направилась к двери ее комнаты и постучала, позвав:

   — Женевьева? Это Алана!

   Не получив ответа, Алана, поколебавшись, толкнула дверь и вошла. Женевьева сидела на кровати. Она подняла голову, явно испуганная неожиданным приходом.

   Алана устремилась к ней, полная сочувствия и смущения.

   — Извините за вторжение, — прошептала она. — Я стучала…

   — Я… я не слышала, — Женевьева вытерла глаза, она тоже смутилась.

   Молодая саксонка опустилась на колени у ног дамы.

   — Женевьева, — мягко обратилась к ней Алана, — вы должны рассказать мне, что вас тревожит.

   Женевьева избегала встречаться с ней взглядом.

   — Я… я не знаю, могу ли!

   Алана взяла руки Женевьевы в свои и пристально посмотрела на нее.

   — Я пойму, если вы решите промолчать, но, может быть, вам станет легче, если вы расскажете о своих тревогах?

   Женевьева прикусила губу.

   — А ты никому не перескажешь?

   — Никому! — торжественно поклялась Алана.

   — Даже Меррику?

   — Нет, если вы этого хотите, — Алана крепко сжимала ее пальцы. — Женевьева, я помогу вам чем смогу.

   Глаза Женевьевы наполнились слезами.

   — Ты ничего не сможешь сделать, — с болью в голосе проговорила она. — Я плачу… из-за Радберна.

   — Из-за Радберна? — Алана смутилась. И вдруг слова выплеснулись потоком:

   — Я… я приехала сюда, чтобы быть рядом с Симоном, — доверительно говорила Женевьева, — но никак не ожидала, что… полюблю…

   Алана затаила дыхание.

   — Радберна? Вы полюбили Радберна? Женевьева кивнула.

   Алана не могла прийти в себя от удивления.

   — Когда же это случилось?

   — Все началось, когда я выхаживала его после того ужасного случая на Фенгейтском рынке. На вторую ночь поднялся жар. Он проснулся сам не свой, — щеки Женевьевы окрасились румянцем. — Алана, он назвал меня красавицей и… поцеловал. Я… я не могла его остановить. В самом деле, странно, но он пробудил во мне страсть, в чем я прежде не могла даже себе признаться.

   Алана мягко подтолкнула ее к продолжению беседы:

   — А что случилось потом? Женевьева вздохнула.

   — Я… я попыталась забыть все, но не смогла. Я ловила себя на том, что вспоминаю поцелуй и хочу, чтобы он повторился. И… ох, как это было глупо!.. Я прибегала к всяческим уловкам, чтобы только взглянуть, хотя бы мельком, на Радберна. Однажды нам даже удалось встретиться, когда ни кого не было поблизости… и… это случалось потом много раз. Он признался, что тоже помнит тот поцелуй… и снова поцеловал… Я… не могла противиться чувству, — беспомощно призналась норманнка. — И он не мог тоже. Никогда не предполагала я, что после смерти Филиппа стану думать о каком-либо мужчине! Никогда! А Радберн… Я не в силах запретить себе думать о нем. Алана! Мы встречались каждый вечер за кухонной пристройкой, О, Господи! Я уже и не надеялась когда — либо вновь ощутить в своем теле желание, почувствовать в душе любовь…

   Мысли Аланы смешались.

   — Но почему вы находите это ужасным? — внезапно на ум ей пришла страшная догадка, и Алана негодующе выпрямилась. — Он отверг вас? Ах, негодяй…

   — О, вовсе нет! — быстро опровергла ее предположение Женевьева, губы у нее задрожали. — Но Радберн говорит, мы не должны больше встречаться, а я не могу вынести разлуку!

   — Но почему он говорит так?

   — Потому что, видите ли, он больше не рыцарь! Потому что теперь ему нечего предложить мне!

   Алана начинала понимать. Когда-то Радберн мог чувствовать себя равным этой леди с той стороны Ла-Манша, но сейчас все было иначе. От горечи у нее сжалось сердце. Да, норманны захватили и дома, и имущество англичан… Радберн потерял свое положение и рыцарское звание.

   Но Алана не могла не сочувствовать Женевьеве. Она полюбила ее как сестру, и ей невыносима была мысль, что эта женщина несчастна.

   Она сжала пальцы норманнки.

   — Не отчаивайтесь! Радберн может и передумать!

   Женевьева покачала головой.

   — Гордость мужчины — это самая большая его сила и злейший его враг, — грустно сказала она, глаза ее потемнели. — И даже если Радберн передумает, Меррик никогда не согласится на наш союз.

   — Почему? Потому что Радберн — сакс? — взволнованно поинтересовалась Алана. — Меррик сам женат на саксонке! Почему же станет он осуждать вас?

   — Мужчины — совсем другое дело, Алана! Меррик может делать все, что захочет, ни на кого не оглядываясь, принимая во внимание только свои интересы… ну и, быть может, считаясь при этом с герцогом Вильгельмом, — она встала и подошла к окну, закрытому ставнями.

   Всем сердцем Алана сострадала Женевьеве, видя, как она сникла. И оставить все это, ничего не предпринимая, Алана не могла.

   Когда на следующий день она заметила Радберна косившего траву, то быстро направилась к нему. Он, наверное, не желал с ней встречаться, потому что скрылся бы непременно, если б она его не окликнула.

   — Радберн, подожди! Я хочу поговорить с тобой! Он медленно повернулся и холодно ответил:

   — Слушаю.

   — Я хочу поговорить… — спокойно продолжала Алана, — … о Женевьеве.

   Он замер.

   Алана поколебалась, только теперь заподозрив, что все ее старания могут оказаться напрасными. Лицо Радберна окаменело, и Алана поняла, что ее намерения ему не по нраву. Она расправила плечи.

   Не сомневаюсь, ты считаешь, что я сую нос не в свое дело, но Женевьева мне очень дорога, и я не могу видеть, как она страдает.

   Пальцы Радберна сжались на рукояти косы.

   Так, значит, она сказала тебе о нас? Алана кивнула.

   У меня только один вопрос к тебе. Радберн! Ты ее любишь?

   — Да, — ответил он, не колеблясь.

   — Почему же тогда ты не хочешь сделать все возможное, чтобы вы могли быть вместе?

   — Все возможное? — он хрипло рассмеялся. — Смею напомнить тебе, Алана, я раб твоего мужа.

   Чувство вины всколыхнуло душу Аланы.

   — А что, если твое положение изменится? — помедлив, спросила она.

   — Не изменится! Я получил известие, что мой отец погиб, сражаясь, и все его земли теперь в руках норманнов. Я не волен делать, что захочу, как было раньше. Я завишу от Меррика, впрочем, так же, как и ты. В руках у меня больше нет меча. Вместо меча я держу, как видишь, косу, — губы его скривились. — На мне теперь нет оков, но все равно я раб.

   Алана покачала головой.

   — Радберн, не упорствуй в глупости, иначе ты разобьешь сердце Женевьеве. Она уже потеряла однажды человека, которого любила, неужели ты хочешь, чтобы Женевьева страдала снова?

   Радберн сжал зубы.

   — Если бы я мог, то предложил бы Женевьеве все, что у меня есть. Но сундуки мои пусты, ты видишь: они разграблены норманнами! Чего же ты от меня хочешь? Что бы я предложил ей мой соломенный тюфяк в конюшне? Это невозможно, и думаю, вы, леди, понимаете, что я только делаю так, как будет лучше для Женевьевы.

   Сердце у Аланы обливалось кровью. Сколь много потерял в жизни Радберн! Все надежды, все свои мечты…

   Она умоляюще подняла на него глаза.

   — Однажды ты сказал мне, Радберн, что мы должны примириться с норманнами, потому что нам их не победить. Я согласилась. Но это не значит, что твое положение должно оставаться таким ужасным. Может, ты сможешь служить Меррику, иначе… не косарем!

   Радберн был непреклонен:

   — Никогда Меррик не вернет мне свободу! И я не хочу видеть Женевьеву рядом с собой… на коленях перед ее братцем! Я хотел бы чувствовать себя мужчиной, а не грязным рабом!

   Алана поспешила ответить:

   — Женевьева не дорожит богатством, и тебе это должно быть известно! Ты говоришь, что готов предложить ей все, чем владеешь, и она предпочла бы, чтоб ты так и сделал, — на лице Аланы появилось мягкое выражение, она положила руку на рукав Радберна и умоляюще проговорила: — Не забывай этого! Не все еще потеряно. Прошу тебя, не сдавайся, — наклонившись, она коснулась губами его жесткой щеки и направилась обратно в замок.

   Весь день тяжесть лежала на сердце у Аланы. Все чаще возникала мысль — как сделать так, чтобы Радберн получил обратно потерянное: рыцарскую честь, гордость, достоинство?

   Увы! Она не знала, как это сделать.

   Меррика не было весь день: он наблюдал за работой на полях. Алана увидела его во дворе, когда он, вернувшись, протягивал поводья конюху. Она затаила дыхание, когда Меррик вошел в замок. Алана просила служанку передать лорду, что хочет поужинать вместе с ним наверху. К тому времени была уже приготовлена горячая ванна и ужин для двоих в спальне лорда.

   Заслышав его шаги по лестнице, она расправила складки платья. Ткань бледно-сиреневого цвета, ниспадая, мягко облегала пышную грудь и стройные бедра. Она долго расчесывала волосы, пока они не стали блестящими. Шелковистое золото струилось по плечам.

   Дверь широко распахнулась. Алана встала. Закрывая дверь, Меррик выглядел очень усталым. Улыбаясь, жена пошла ему навстречу.

   — Ты выглядишь таким усталым, как я и ожидала, мой лорд. Ванна ждет тебя, и я приказала принести ужин и вино в нашу комнату, как только ты кончишь мыться, — ее голос бессильно угасал. Святая Дева Мария, только бы не выдать свое волнение!

   Темная бровь высоко приподнялась:

   — В самом деле, саксонка? Кажется, ты стала очень предусмотрительной!

   Алана скованно засмеялась. Джеффри спал в колыбели. Она смотрела, как Меррик целует головку ребенка, раздевается и погружается в горячую ванну. Ее взгляд влюбленно скользил по могучим и гладким плечам. Огонь желания разгорался при взгляде на обнаженное тело мужа.

   Возбуждение не покинуло ее и когда Меррик принялся за ужин. Уже несколько недель, как он не притрагивался к ней. Только вчера Женевьева намекнула, что Алана окрепла уже достаточно, и они вновь могут наслаждаться радостями супружеской жизни. Сердце у нее учащенно забилось при мысли, что это может случиться нынче.

   Наконец Меррик откинулся в кресле. Его глаза остановились на ней с такой пристальностью, что все мысли вылетели у Аланы из головы.

   — У меня такое чувство, саксонка, словно тебе от меня что-то нужно. Если это так, то давай выкладывай!

   Глупые слезы выступили у нее на глазах. Алана опустила ресницы, чтобы Меррик их не заметил. Сердце у нее сжалось. В чем дело? Почему он так холоден? Уже давно у него не было подобного настроения, и ей это страшно не понравилось. Не так она все себе представляла! На мгновение она заколебалась, не зная, как начать.

   — Да, у меня есть одна просьба, милорд, — ровным голосом сказала Алана. — Я хотела попросить, чтобы ты забрал Радберна с полевых работ и включил его в число своих воинов.

   Голос Меррика казался спокойным.

   — Ты хочешь, чтобы я вложил Радберну меч в руки?

   Алана кивнула,

   — Думаю, он будет верно служить тебе.

   Воцарилось молчание. Опершись о стол, Меррик встал. Алана не могла отвести от него глаз. У нее болезненно сжалось сердце, и она явственно ощутила, как пожирающий огонь разгорается между ними.

   Она поняла… поняла, что Меррик… полон ослепляющей ярости. Никогда прежде не видела Алана таким своего мужа.

   А Меррик… он днем заметил, как его любимая жена положила руку на рукав врага — сакса… и ее губы нежно коснулись его щеки!

   Он медленно обошел вокруг жены.

   — Святые небеса! Не могу поверить, — выпалил он. — Ты хочешь, чтобы я вложил меч ему в руки! И можно не сомневаться: скоро в спину мне всадят кинжал, если мечом не снесут голову. Но тебе, видимо, только этого и надо! Так, саксонка?

   Алана сжала руки, лежавшие на коленях. Слезы готовы были хлынуть из глаз. В это мгновение она ненавидела и себя, и мужа — за то, что дело дошло до такой крайности.

   Конечно же, нет! О, почему ты не понимаешь? Все эти месяцы Радберн не доставлял тебе никаких неприятностей, но работа на полях — не для него! Радберна воспитали как рыцаря. Он обучен всему тому, что и ты! И он должен вновь стать рыцарем!

   Губы Меррика скривились.

   Ты его защищаешь, саксонка! Могу я спросить, почему? Могу я спросить, с какой стати вы целовались сегодня?

   На мгновение Алана задохнулась, но уже в следующее возмущенно запротестовала:

   — Мы не целовались!

   — А!.. Но ты-то его поцеловала! Я видел твою руку на его руке, милая! Твои губы коснулись его щеки!

   Алана презирала себя за краску, выступившую на щеках.

   — Я всего лишь хотела хоть немного утешить Радберна…

   — С какой стати понадобилось ему твое утешение?

   Правда чуть не сорвалась с губ Аланы, но она обещала Женевьеве не выдавать ее тайны. Жгучая боль сжимала сердце, душа была полна негодования: Меррик не может думать о ней так плохо!

   Алана храбро вздернула подбородок:

   — Ты отказываешься? По-прежнему будешь держать Радберна на полевых работах?

   Скулы Меррика сжались:

   — Да!

   Глаза саксонки загорелись.

   — Ты отказываешься, потому что я прошу! — воскликнула она.

   — Я отказываюсь, потому что в Бринвальде я лорд, а не ты, саксонка! И хочу предостеречь! — нервно добавил он. — Если я увижу тебя с Радберном, оба вы об этом пожалеете. Это уж я тебе обещаю. Господом Богом клянусь!

   Ярость заставила Алану вскочить на ноги.

   — О, как глупо с моей стороны забывать: мой долг — доставлять тебе удовольствие, а просить о чем-либо у меня нет права!

   Он остановился.

   — Да, у тебя и помыслы и чувства должны быть обращены только ко мне, твоему лорду и мужу. А мне, кажется, нужно напоминать тебе об этом, саксонка!

   Сильные руки обхватили ее за плечи и притянули к широкой груди. Она открыла было рот, чтобы выкрикнуть дерзость, но это ей не удалось. Алана успела лишь глянуть в пылающие яростью глаза, как рот Меррика впился в ее губы.

   Крик Аланы замер в груди. Поцелуй походил скорее на наказание, чем на ласку! Хотя боли Меррик ей не причинил, Алана почувствовала гнев в прикосновениях. Пытаясь высвободиться, она уперлась кулаками ему в грудь.

   — Да, — подтвердила она голосом, в котором чувствовались слезы. — Я не стану отвергать человека, который является моим мужем и отцом моего сына, но отвергну человека, вздумавшего заявить, что он мой лорд и завоеватель!

   Меррик с силой дернул саксонку к себе так, что она даже задохнулась. Пальцы вонзились в нежную плоть ее плеч. Низкий сдавленный стон вырвался из груди Аланы, когда губы лорда приблизились к ее губам.

   Но яростного поцелуя, как она того ожидала, не последовало. На одно бесконечное мгновение их глаза встретились: его — потемневшие, полные какого-то невысказанного чувства; и ее — горящие ярким пламенем, сверкающие слезами. Неразборчиво пробормотав проклятие, Меррик выбежал из комнаты.

   В наступившей тишине Алана слышала биение своего сердца. От напряжения силы оставили ее. Она опустилась на пол в глубоком отчаянии.

   Ничего не изменилось, поняла Алана с необычайной ясностью. Она жена Меррику — его жена! — но все равно он ей не доверяет и — увы! — по-прежнему остается ее лордом и завоевателем.

   Она для него ничего не значит. Ничего.

Глава 23

   Это было неизбежно. Позже Алана поняла: иначе и быть не могло. Меррик не вернулся к ней в эту ночь… а вернулся… сон… тот же самый… и все же другой!..

   Вокруг сгущались тени и темень — безбрежное море тьмы. Запах крови чувствовался в воздухе. Душераздирающие крики раздавались в ночи. Вдруг сверкнула молния и прогремел гром. Как будто сверху увидела она себя — оцепеневшую от ужаса и горя. Затем вновь оказалась в своем теле. Ноги начали двигаться. Сердце бешено забилось. Она бежала… кто-то ее преследовал…

   Повсюду лежали мертвые тела. Норманны. Саксы… и люди с севера…

   Глаза Аланы широко раскрылись. Она вскочила, прижав ко лбу руку. Тошнотворный страх охватил душу, она вдруг поняла…

   — Данны, — прошептала Алана, — данны! Служанка, появившаяся у постели, чтобы разбудить хозяйку, вскрикнула от ужаса.

   — Нет! — воскликнула Алана. — Не бойся меня! О, как ты не понимаешь? Это данны! Данны идут сюда, в Бринвальд! Они нападут и…

   Женщина с криком бросилась прочь из комнаты.

   К вечеру в замке только и разговоров было — о том, как Алану посетило видение, и что она убеждена: данны должны напасть на Бринвальд.

   Через неделю все уже считали ее сумасшедшей. Меррик гневался, как никогда.

   И, к величайшему огорчению Аланы, все стало, как раньше — во времена их размолвок. Она страдала: Меррик холодно обращался с ней. Ночами они лежали друг от друга на расстоянии вытянутой руки, и не было больше нежных слов на ушко, не было страсти, которая некогда в них столь ослепительно горела.

   Однажды утром Алана, лежа в постели, кормила Джеффри, будучи в комнате одна. Кончиком пальца она нежно провела по раковине крохотного ушка. Улыбка тронула ее губы. Уже сейчас сын был очень похож на своего отца. И характером ребенок тоже пошел в него: когда был голоден, громко требовал своего! Конечно, мальчик вырастет красивым, сильным, смелым, гордым…

   Алана подняла голову, услышав какой-то звук: Меррик стоял на пороге, такой высокий и властный, что у нее замерло сердце. Отчаяние охватило саксонку. Никогда прежде не казался он ей более чужим, чем в этот момент. Она непроизвольно прикрылась простыней. Меррик держался так отстраненно, что она застеснялась показывать ему грудь обнаженной. Алана не заметила, как напряглось его тело.

   Он не стал тратить время на проволочки и сразу же заявил о своих намерениях:

   — Я собираюсь на соколиную охоту, саксонка, а ты должна провести день, упаковывая вещи, потому что завтра я отправляю тебя и Джеффри в Лондон.

   Пораженная, Алана уставилась на мужа.

   — В Лондон? — повторила она. — А ты едешь?

   — Нет.

   Ужасная тяжесть легла ей на сердце.

   — Тогда… зачем ты меня отправляешь в Лондон?

   Он сделал нетерпеливый жест.

   — Чтобы ты оказалась в безопасности.

   — В безопасности?.. Ты лжешь, Меррик! Ты хочешь избавиться от меня! — в ее крике слились и гнев, и страх.

   Она собралась встать, но вспомнила, что Джеффри сосет грудь.

   — Ты в Лондоне будешь не одна, — сказал Меррик, глядя на нее ледяным взором. — Женевьева отправится с тобой, — тон его голоса был категоричен.

   Он повернулся и вышел.

   Но Алана не собиралась сдаваться так легко. Она быстро поднялась и положила Джеффри в колыбель. Ребенок громко завопил, но она побежала за Мерриком следом, будто сам сатана гнался за нею по пятам.

   Она догнала мужа во дворе, как раз в тот момент, когда он собирался сесть на лошадь. Задыхаясь, Алана схватила его за локоть.

   — Меррик, а как же данны? Ты должен поверить мне. Я знаю, это случится, и скоро! Ты должен подготовиться…

   Он повернулся к ней с гневным выражением лица:

   — Прекрати этот балаган, Алана! Ты ведешь себя как дура!

   За ее спиной послышался смешок:

   — Не обращайте внимания, милорд! Это всего лишь хитрость! Ведьма хочет скрыть от вас правду: это она убила отца Эдгара, а теперь оправдывается, крича, что скоро придут данны!

   Алана в ярости обернулась:

   — Ухмыляйтесь, сколько угодно, но я говорю вам: данны придут! Тогда пожалеете, что не подготовились к отпору!

   — Она сумасшедшая! — раздался громкий голос. — Сумасшедшая!

   Меррик взобрался на лошадь.

   — Хватит! — крикнул он. — Я не желаю больше ничего слышать!

   Лорд бросил такой убийственный взгляд на всех собравшихся, что люди побледнели и отступили. Желваки заиграли на скулах Меррика. Он повернулся к Алане и, спешившись, взял ее за руку и отвел в зал, где они могли поговорить наедине.

   Алана умоляюще положила руку на плечо мужа.

   — Умоляю тебя. Не делай этого! Не отправляй меня в Лондон!

   Он бесстрастно смотрел на нее сверху вниз.

   — Ты так мило меня просишь, дорогая, но я должен знать… почему ты так хочешь остаться? Потому что не в силах расстаться со мной… или с красавцем саксом?

   Алана оцепенела. «Проклятье! — подумала она. — Проклятье!» В эту минуту она вновь ненавидела Меррика за самоуверенность и власть над ее судьбой.

   — Ты ошибаешься на мой счет, — с глубоким чувством сказала она, — и ошибаешься насчет Радберна. Ты забыл, что он чуть не погиб, защищая твою сестру?

   Скулы Меррика снова сжались.

   Он заступался и за тебя, саксонка. Давай не будем забывать и об этом.

   Пальцы Аланы судорожно вцепились в юбку. Сердце у нее разрывалось на части. «Как ты можешь? — безмолвно кричала она. — Всегда ты… только ты… разве ты не понимаешь, как я тебя люблю?»

   Но все, что жжет сердце, никогда не будет высказано, решила саксонка. Она не станет ни плакать, ни просить, ни умолять, потому что в том нет толка. Меррик ее не любит, поняла Алана с замиранием сердца, и ему не нужна ее любовь. Он даже не берет жену по ночам в последнее время.

   Слезы жгли Алане глаза. Собрав все свое достоинство, она подняла голову.

   Я не могу представить доказательств, Меррик, но я во всем была тебе верна, в каждом своем поступке. Никогда я не предавала тебя, хотя, знаю, ты думаешь иначе. Все же прошу тебя еще раз: не отправляй меня в Лондон!

   Меррик ответил ей сурово:

   — О твоем благе я пекусь, саксонка, отправляя в Лондон. Люди считают тебя ведьмой. Обстановка в Бринвальде сложная, а вокруг тебя кипят страсти.

   — А ты? Ты тоже считаешь… это я убила отца Эдгара?

   На мгновение ей показалось: он не ответит, вернее, она испугалась, что он может не ответить. Наконец Меррик произнес:

   — Нет, я так не считаю.

   Каким-то чудом Алана не отступила под тяжестью его взгляда.

   — Тогда вот что скажи мне, норманн! Все уверены; я сумасшедшая! А ты? Ты тоже так думаешь? Я сумасшедшая? Сумасшедшая ведьма?

   Он промолчал, и в этом молчании она услышала горькую правду и увидела в его глазах то, что никак не ожидала увидеть… то, что ей было видеть невыносимо… — тень сомнения.

   Но когда Меррик заговорил, он произнес не то, что Алана ожидала услышать:

   — Может, ты и сумасшедшая, — хрипло ответил он, — не знаю. Знаю только, что все эти твои сны — чепуха!

   Когда она принялась возражать, он лишь покачал головой.

   — Нет, саксонка! Мне что, нужно напоминать? Тебе снилось, будто я поднимаю на тебя меч, чтобы убить! Но я тебя никогда пальцем не тронул! Никогда! — его губы дрогнули. — И если в твоих снах я делаю то, что не делаю в жизни, нет ничего вещего в твоих снах, и безумие считать их таковыми.

   Его пренебрежительное отношение глубоко ранило ей сердце. Не замечая его подозрительного взгляда, она глубоко вздохнула и стерпела боль.

   — Что ж, ты не веришь мне, Меррик! Но говорю тебе, мой сон сбудется! Бринвальд в опасности. Не оставь мои слова без внимания, умоляю!

   Он не стал отворачиваться, как она того ожидала.

   — Мы еще поговорим об этом, когда я вернусь с охоты, саксонка. А сейчас советую тебе подготовиться к путешествию.

   Алана убрала свою руку с его руки. Итак, вот правда! Как и все остальные, он считает ее сумасшедшей! Сердце у нее трепетало. Алана не знала, как удалось ей удержаться от рыданий. Она могла снести несправедливость от других… но не от Меррика!

   Он ушел и даже ни разу не обернулся. Муж оставил ее в одиночестве, и она страдала от одиночества, как никогда раньше.


   Наверное, Рауль был единственным, кто не сомневался в предсказании Аланы насчет нападения даннов. Спрятавшись за углом, он усмехался, подслушивая разговор Аланы с Мерриком. Потирая руки, он вспоминал, как несколько дней тому назад у него созрел этот план.

   Меррик послал его отвезти послание Роберту, приятелю-норманну, управлявшему большим леном к северу от Бринвальда. На обратном пути Рауль заночевал на постоялом дворе. За ужином он приметил молодого парня, сидевшего напротив. На нем были шапка, сапоги и меховые штаны, каких не носили местные жители. Рауль обратил внимание, что парень подсел поближе к норманнским воинам и склонил голову. Казалось, он прислушивается к разговору.

   Его поведение вызвало у Рауля подозрения. Когда через несколько минут парень выскользнул за дверь, рыцарь быстро встал и последовал за ним.

   — Эй! Стой! — крикнул он, оказавшись на крыльце.

   Юноша остановился и медленно повернулся. Рауль шагнул к нему.

   — Ты кто? — спросил он.

   Глаза парня сверкнули, но он ничего не ответил.

   — Я видел, как ты подслушивал разговор воинов, — рявкнул Рауль. — А теперь отвечай!

   Когда и на это раз юноша промолчал, Рауль хмыкнул и сдернул шапку у него с головы. Соломенного цвета патлы разметались во все стороны. Рауль выругался.

   — Черт побери! Ты данн?

   Глаза юноши блеснули, но он продолжал хранить молчание. Рауль схватил его за руки и скрутил их.

   Если тебе дорога жизнь, ты мне ответишь, кто ты такой! — процедил он сквозь зубы. — И не притворяйся, будто не понимаешь меня! Я-то знаю, что понимаешь! Иначе бы тебя тут не было!

   Парень согнулся чуть ли не пополам.

   — Я Дагнор, — выпалил он, — сын Расмуса Честного.

   Рауль не ослабил хватки.

   — Зачем ты здесь? Шпионишь?

   — Д-да! — запинаясь, ответил парень. — Отец послал меня узнать, где тут поблизости богатый лен.

   Глаза Рауля оживились. Он позволил данну выпрямиться, но продолжал крепко держать его за запястья.

   — Ну что ж, — размышлял вслух Рауль. — Сейчас, видимо, ты собирался вернуться к своему отцу.

   Парень кивнул.

   — Отведи меня к нему! Дагнор удивился:

   Зачем?

   Рауль рассмеялся.

   — Я могу подсказать, где находится один очень богатый лен. А потом… у тебя нет выбора. Твоя жизнь в моих руках.

   Воспоминания о той ночи наполняли душу Рауля самодовольством. Улыбка скользила по губам. Все, о чем он мечтал, было на расстоянии протянутой руки: Бринвальд и… Алана.

   И завладеет он ими именно сегодня.


   Даже когда солнце поднялось высоко в небе, настроение у Аланы оставалось по-прежнему печальным. По настоянию Женевьевы большую часть дня она провела в сборах и приготовлениях к дороге. Хотя в глубине души Алана и испытывала желание бросить вызов мужу и отказаться ехать, но подумав, с горечью она решила, что у него могут быть свои соображения, неизвестные ей.

   Ближе к вечеру, покормив Джеффри и уложив его в колыбель, Алана позвала служанку, чтобы та побыла с малышом, а сама отправилась на берег моря. Она хотела побыть одна, у края пенистых волн отыскав убежище от мира, который был так враждебно настроен к ней. Убежище она находила и раньше — на скалистом берегу под скалами. Одинокий ветер развевал ее волосы и обжигал щеки. Алана снова бранила в душе и себя, и Меррика — за все размолвки, которые опять встали между ними…

   Никаких размолвок не должно было быть!

   Чей-то голос выкрикнул звуки ее имени, вырвав ее из отчаяния. Думая, что это Меррик, она вскинула голову. Увы! Это был не он!

   Перед нею стоял Рауль в чрезвычайно наглой и самоуверенной позе — упираясь руками в бока.

   Поправив плащ, Алана выпрямилась.

   — Дай мне пройти, — спокойно потребовала она.

   — О, на этот раз ты не пройдешь, любовь моя!

   Взгляд Аланы жег, как огонь:

   — Я не твоя любовь, — отрезала она.

   — Так будешь ею! — улыбнулся Рауль.

   Предостерегающий об опасности холодок пробежал у нее по спине. Но не успела Алана вымолвить и слово, как улыбка Рауля стала еще шире,

   — К сожалению, боюсь, твое предсказание не совсем верно, любовь моя. Потому что, видишь ли, данны не придут в ближайшее время, — мягко продолжал он. — Они уже здесь!

   С полдюжины воинов, один за другим, появились из-за спины Рауля, Волосы у них были растрепанные, нечесаные, бороды закрывали лица. Одеты они были в грубую одежду из шкур, мехом наружу. Испуганной Алане данны показались великанами.

   Охваченная ужасом, она застыла на месте. О, если бы вещие сны обманывали! О, если бы ее собственные глаза обманывали! Во имя Господа, Рауль не солгал…

   Это были данны.


   Меррик любил соколиную охоту, но в тот день охота не доставляла ему никакого удовольствия. Он был чрезвычайно уязвлен гордостью саксонки, которую взял в жены. Она испытывала его нрав и терпение, как никто другой.

   Однако, вынужден был признать Меррик, не на Алану он сердился! А на самого себя. Невозможно было забыть выражение боли на ее лице… широко открытые глаза, залитые слезами… Его собственные слова молотом стучали в ушах: «Может быть, ты и сумасшедшая…»

   Горькое самоуничижение камнем лежало на сердце, и мучили угрызения совести. Он обидел жену — страшно обидел! Кровь Христова, он сам не знал, что на него нашло! Настроение было мрачное, как смертный грех: какой-то дьявол прицепился и не хотел отпускать.

   Ему не следовало приводить саксонку в свой дом. В свою постель. Не следовало прикасаться к ней. Любить ее… Однако Меррик не мог представить свою жизнь без нее или другую женщину на месте Аланы.

   Грызущая боль терзала душу. У них сын… и ребенок связал его с саксонкою навеки. Он не сомневался, что Алана любит Джеффри… но не мечтает ли она втайне о ребенке от… какого-нибудь саксонского красавца? Меррик нахмурился, радуясь, что Симон отъехал, чтобы подобрать убитого кролика.

   Он отмел сомнения, таившиеся в его сердце, потому что невыносима была мысль о близости Аланы с Радберном. Горечь разъедала душу. Не жалела ли саксонка, что оказалась в его объятиях? Лорд вспоминал, как нежно отвечали ее губы на его поцелуи, как горела она в огне страсти… О, нет, не могла женщина так пылко откликаться, любя другого человека! Конечно, нет!

   Беспокойно пошевелившись в седле, Меррик задумчиво посмотрел вдаль — туда, где скалы обрывались в море. Ветер доносил запах водорослей. Предсказание Аланы раздражало его. О вторжении даннов ничего не было слышно на северном побережье Англии. Да и кто осмелится пуститься в плавание накануне зимы!

   Симон, подъезжая, торжествующе показывал добычу. И вдруг странное чувство овладело Мерриком. Что-то не так, мелькнула смутная мысль. Происходило что-то… очень, очень скверное… Сердце у него остановилось.

   — В Бринвальд, — быстро проговорил он, хватая под уздцы лошадь Симона. — Мы возвращаемся в Бринвальд!

   Симон глянул на свирепое лицо лорда и кивнул. Облако пыли заклубилось позади них.

   Глаза Меррика обшаривали горизонт. На землю опускались сумерки. Самым горячим его желанием было застать в Бринвальде все без изменений. Они стремительно приближались к замку, и Меррик рисовал себе самую трогательную картинку, какая только могла его порадовать: служанки готовятся подавать в зале ужин, Алана в своей комнате. Джеффри жадно сосет ее грудь…

   Но все было иначе. В замке царили несусветный хаос и паника. Толпы народа беспорядочно носились по двору. Меррик спрыгнул с коня.

   Староста деревни бросился перед ним на колени.

   — Милорд, — завопил он, — мой сын заметил челны данное, причалившие к берегу немного севернее Бринвальда. Нам нужно готовиться к защите!

   — О! — закричал другой крестьянин. — Нам надо было слушать Алану! Она была права, спаси Господи ее душу!

   — Если бы она была ведьмой, то желала бы нам зла. Но Алана хотела, предупредив, спасти нас! — пропищала молоденькая служанка.

   — В самом деле, — вскричала прачка. ~ Я много думала о том, что сказал милорд однажды. Алана не причинила мне зла, и никому не причинила, насколько мне известно. Мы все ошибались!

   Меррик слушал, но его мысли были заняты другим. На мгновение его взгляд метнулся к Радберну, стоявшему у пекарни. Не было ли вторжение даннов чьей-то хитростью? Заговором саксов с целью свергнуть норманнских завоевателей?

   Нет, подумал он, чутье не обманывает. Люди не лгут. И они правы. Данны не придут в Бринвальд с миром. Они всегда приходят для грабежа и разбоя.

   Он поднял руку и дал знак одному из своих воинов.

   — Эй, вы там, готовьте лошадей! — Меррик продолжал выкрикивать приказы, мысли лихорадочно метались, глаза разыскивали в толпе Алану. «Где она? Кровь Христова, где же она?»

   Чья-то рука ухватилась за его локоть. То была Женевьева.

   — Сестра! Где Алана? Ты ее видела? Глаза женщины потемнели от испуга.

   — Нет! Я искала ее повсюду! Она оставила Джеффри с горничной, чтобы погулять по берегу моря. Но я посылала за ней слугу. Он ее не нашел! — она всхлипнула. — О, Меррик! Алана по своей воле не оставила бы Джеффри так надолго! Малыш плачет. Что-то случилось, я чувствую.

   Меррик не стал высказывать глубоко затаившееся опасение, что Алана попала в руки даннов. Он сжал пальцы Женевьевы.

   — Я найду ее, обещаю! Теперь же иди в замок! Там ты будешь в безопасности.

   Женевьева круто повернулась, взмахнув юбками. Меррик не видел долгого, о многом сказавшего взгляда, которым она обменялась с Радберном. Когда он обернулся, то обнаружил перед собой смелого и высокого богатыря-сакса. Радберн посмотрел ему прямо в глаза.

   — Дай мне меч, Меррик! Я буду биться за Бринвальд. За Англию. За всех нас. И они тоже желают биться, — он показал на угрюмых саксов, собравшихся за его спиной. — Все мы достойные воины, не хуже твоих людей. И если мы соединим наши силы, то сможем побить даннов.

   Меррик принял решение моментально. Он дал приказание Симону:

   — Проследи, чтобы этому человеку дали оружие, — сказал он, — и всем остальным саксам тоже.

   Люди подняли крик:

   — Они идут! Язычники идут! Данны!

   В мгновение ока все притихли. Сам мир, казалось, Затаил дыхание. И тогда ветер донес боевой клич — леденящий душу вопль.

   Поднимая свой меч, Меррик испытывал смертельный страх за Алану. Он прочел про себя молитву и принялся повторять ее снова и снова. Как никогда в жизни, он молился, чтобы Алана осталась жива и невредима.


   Напор был свирепым, безудержным и кровавым, и на какое-то время показалось, что судьба не благоволит защитникам замка. В то время как падал один данн, два других занимали его место.

   Но и норманны, и саксы были полны решимости не уступать диким пришельцам с севера. Звуки битвы гремели со всех сторон. Хриплые гортанные крики вырывались из глоток сражавшихся, непрестанно звенели мечи, топоры и копья.

   Ночь опустилась на землю. — Постепенно ожесточенность битвы спала. Взыграла гордость норманнов и саксов. С новой силой набросились они на пришельцев. Меррик бился верхом на своем вороном скакуне. Мрачным взглядом из-под шлема зорко следил он за ходом сражения. Победа была неминуема. Он это чувствовал — всем сердцем.

   Прикрыв глаза, лорд постарался собраться с мыслями и разобраться в своих ощущениях. Неведомая сила влекла его в сторону от поля битвы. Рыцарь открыл глаза и повернул голову.

   Все повторилось: неподалеку сидел Седрик, подергивая хвостом. Подчиняясь неведомой силе, Меррик тронул поводья своего коня. На расстоянии протянутой руки от кота он остановился, нагнулся и протянул полусогнутую руку.

   — Седрик, — тихо попросил он, — отведи меня к твоей хозяйке.

   Меррик мог бы поклясться: какой-то молчаливый обмен мыслями произошел между ними! Все так же глядя на него, Седрик встал и направился к скалам.

   Лорд последовал за котом.

   Прошли уже часы со времени пленения Аланы, Связав ей запястья, Рауль отвел женщину в крохотную темную пещерку и поставил на стражу огромного данна, сам же ушел с остальными язычниками и долго не возвращался. Рауль сговорился с даннами! Алана долго не могла прийти в себя от коварства норманна, но еще сильнее, чем ее ненависть к Раулю, был страх за тех, кого она любила.

   До нее доносились ожесточенные звуки битвы.

   Окоченевшая от промозглого холода, Алана впала в глубокое отчаяние. Сражение длилось уже так долго! Она дрожала при мысли о тех, кто падает под смертельными ударами. Где Джеффри? И что с Женевьевой? С Сибил? Сердце у нее обливалось кровью. Женевьева умрет, если что-нибудь случится с Симоном.

   А Меррик? Жив ли он? Сердце разрывалось на части. Господи! О, пожалуйста…

   Ты думала, я забыл о тебе? — вернулся Рауль. Он стоял в полутьме с улыбкой на губах. Алана с отвращением глянула на него.

   Пошли-ка! Дай я тебя развяжу.

   Он наклонился. Алана страдала от его прикосновений. Гнев поднимался в душе.

   — Это ты привел даннов в Бринвальд?

   — О, конечно, это моя заслуга! Разве ты этого еще не поняла? Хотя, впрочем, должен сказать, что, встретившись с их предводителем Расмусом несколько дней тому назад, я пытался убедить его не торопиться.

   Алана потерла затекшие запястья.

   — Что же ты надеялся выиграть от предательства? Рауль от души расхохотался.

   О, многое, любовь моя! Большую добычу!

   — Предатель! — бросила она ему в лицо. Алана вдруг так разгневалась, что голос задрожал от ярости:

   Данны — варвары! Они никого не пощадят. Они сожгут Бринвальд!

   Нет, милая, они этого не сделают.

   Алана, прищурившись, смотрела на Рауля.

   — Что же ты за это выторговал?

   От его смеха мороз прошел по коже.

   — Расмус сделает то, чего до сих пор не осмеливался сделать я! Он убьет Меррика! Данны потом, конечно, пограбят вволю, но это не так уж важно для меня. Кое-что на мою долю все равно останется! Данны больше стремятся пролить кровь, чем завладеть добром. Ну, прихватят они попутно кое-какие безделушки.

   Глаза Аланы сверкнули.

   — И оставят за собой реки крови!

   Рауль пожал плечами и продолжал как ни в чем не бывало;

   — А когда они уйдут, Бринвальд станет моим леном, — пальцем он погладил ей щеку. — И ты тоже, милая.

   Алана отвернулась.

   — Злобный и трусливый пес! — воскликнула она. — Гореть тебе в аду!

   — Молчи! — прошипел он. — Я сделаю только то же самое, что Меррик сделал с твоим отцом и что Вильгельм сделал с Англией: нужно брать себе то, что слабый не может удержать, — он вскочил на ноги, потянув ее за собой. — А теперь, думаю, нам пора вкусить плоды победы,

   Рауль тащил Алану за собой. Она споткнулась и чуть не упала на каменистой тропе, которая вела вверх по утесу.

   В воздухе чувствовался запах дождя. Поднявшийся ветер гнал по небу темные тучи.

   Рауль не останавливался, пока они не добрались до холма — как раз рядом с воротами замка. Битва продолжалась за внешними стенами укрепления. Алана опустилась на землю, сердце не выдерживало страшного зрелища: тела лежали на земле, как поваленные бурей деревья.

   Рауль стоял в нескольких шагах от нее, потрясенный открывшейся взгляду картиной. Желчь поднялась к горлу. Он попытался справиться с чувством беспомощности, охватывавшем его при каждом крике, при каждом ударе.

   Вдруг что-то оказалось у Аланы на коленях — комочек рыжеватого меха. Седрик! Желтые кошачьи глаза блеснули в темноте. Кот спрыгнул с ее колен, побежал, остановился и оглянулся, как бы приглашая хозяйку следовать за ним.

   Сердце у Аланы билось, как голубь в силках, когда она поднялась на ноги. Саксонка медленно начала отступать, ноги у нее дрожали, взгляд не отрывался от широкой спины Рауля. Когда она удалилась на достаточное расстояние и он уже не мог бы расслышать ее шаги, Алана развернулась и побежала изо всех сил, будто за ней гнались все демоны ада.

   Может быть, так оно и было, потому что, увы, она недооценила Рауля. Алана услышала за спиной громкий крик. Глянув через плечо, она увидела, что он вытащил меч из ножен и поднял его над головой.

   Смертельный ужас охватил саксонку. На бесконечно долгое мгновение она застыла…

   Вокруг царила тьма, какую она не могла себе и представить. Чернее, чем мрак глубочайшей бездны преисподней. Тени перемещались, громоздились, метались, словно для того, чтобы схватить ее жадными скрюченными пальцами…

   Она ощущала… что-то… что-то злое. Опасность надвигалась со всех сторон, такая же тяжелая, плотная и бездонная, как и тени.

   Яростно взметнулся ветер, застонав. Молния разорвала небеса — вспышка ослепительного света. Гром прогрохотал над землей, дрогнувшей под ногами. Повсюду виднелись лужи крови. Воздух был насыщен тошнотворными запахами гниения и тлена.

   Она убегала. В ушах шумело громче, чем завывал ветер. За спиной раздавались тяжелые шаги.

   Не разбирая дороги, она бежала в непроглядной тьме. Ее гнал страх, преследовали крадущиеся тени и нависал призрак смерти, который давил и душил так, что она едва могла дышать…

   Но вдруг, отделившись от сонма теней, появились человек и животное — рыцарь и конь. С оружием и в латах, он сидел на крупном вороном скакуне, лицо оставалось скрытым в тени конусообразного шлема.

   За его спиной вспыхнула молния, перечеркнув небо, и на один леденящий душу миг всадник ей показался отлитым из серебра.

   Медленно поднял он свой шлем. Ее пронзила дрожь. Лицо его было бледным и холодным, как лед. Ужасающий взгляд пригвоздил ее к месту, словно острие копья. Затем медленно всадник поднял руку в железной перчатке с зажатым в ней сверкающим мечом. На мгновение оружие повисло в воздухе, а потом меч начал стремительно опускаться все ниже и ниже…

   Меррик. Ее любовь. Ее жизнь.

   И тогда она поняла… это был сон — сон, ставший явью, трепещущей и реальной, как сама жизнь…

   Несокрушимая уверенность охватила ее. Алана удивилась, как она могла быть такой глупой… и такой слепой! Меррик пришел — но не как враг…

   … а как спаситель!

Глава 24

   Рауль находился за ее спиной. Меррик приблизился, и предатель бросился на него с бешеным воплем, ненавистью в налившихся кровью глазах и жаждой убийства в сердце.

   Меч Меррика опускался… все ниже и ниже… Алана смотрела… меч опускался… чтобы пронзить грудь Рауля.

   Саксонка зажмурилась. Она отвернулась и, пошатываясь, попыталась удержаться на ногах. Когда она снова открыла глаза, то Меррик стоял над ней, лицо было в подтеках грязи и пота.

   Со сдавленным рыданием прильнула Алана к его груди, и руки рыцаря сомкнулись вокруг ее тела. Меррик прислонил голову жены к своему плечу, чтобы она не увидела изрубленного трупа Рауля.

   — Он мертв? — с трудом выговорила Алана. Меррик гладил спутанные золотистые волосы

   — Да, — шепнул он.

   Она подняла голову. Ее пальцы сжимались и разжимались на его груди.

   — Меррик, это он привел сюда даннов. По его просьбе они должны были напасть именно на Бринвальд. Предводитель даннов Расмус собирался убить тебя. А когда данны оставили бы Бринвальд, Рауль потребовал бы у герцога Бринвальд в свое владение.

   — Я заподозрил нечто подобное, не увидев Рауля сегодня среди своих воинов, угрюмо сказал Меррик.

   Слезы сами собой текли по щекам Аланы.

   Меррик, все было, как в моем сне! Ты появился из темноты, и твой меч был высоко поднят… Ты должен простить меня, потому что все это время я думала: это меня ты должен убить… — волнение сжало ей горло.

   Больше она ничего не смогла сказать.

   Меррик стянул перчатку с руки и подушечками пальцев отер слезы Аланы бесконечно нежным движением. Потом он сжал ее руки в своих и опустил их себе на грудь — там, где билось сердце под буграми мышц.

   — Это я должен просить прощения! Ты была права, — сказал он ровным голосом, — а я сомневался. Я был неправ, — он неотрывно смотрел ей в глаза. — Но больше я никогда не допущу подобной ошибки, милая! Теперь я всегда буду тебе верить.

   Алана пристально смотрела на мужа. Она могла бы поклясться, что в его глазах была нежность и что-то еще… в чем она боялась себе признаться.

   Поцелуй, которым они обменялись, был долгим и нежным. Алана не обращала внимания, что железные доспехи врезаются ей в грудь, понимая только одно — руки Меррика надежно обхватили ее за спину, чтобы она никуда не могла ускользнуть. Когда их уста разомкнулись, Алане показалось, что она, как сокол, парит под облаками.

   Только теперь они поняли, что звуки битвы стихли. Меррик поднялся на своего скакуна и посадил жену перед собой. Алана спиной откинулась на широкую грудь мужа и оказалась в кольце его рук. Еще до того, как они подъехали к воротам, с поля боя бежал последний данн.

   Обитатели Бринвальда недолго ждали, чтобы провозгласить о своей победе. Восторженные крики были долгими и громкими. Раздались радостные возгласы, когда Меррик и Алана въехали во двор.

   — Она жива! — воскликнул кто-то, и многие голоса присоединились к нему. — Слава Богу, наша леди жива и невредима! — ликовали люди.

   Поднялся шум. Алана в седле повернулась к Меррику, явно удивленная оказанной ей встречей.

   — Пресвятая Божья Матерь, — пробормотала она, — они, наверное, заболели!

   Лорд улыбнулся.

   — Милая, ты оказалась права насчет даннов, и все наконец-то поняли, что, хоть ты и отличаешься от обыкновенных людей, не стоит тебя бояться или же смеяться над тобой.

   Он остановил коня перед замком. Алана все еще не могла оправиться от удивления. Муж снял ее с седла. Голова у нее кружилась. Когда они вошли в зал, Меррик встал, как вкопанный. Бросив быстрый взгляд в сторону, Алана увидела, что Женевьева и Радберн стоят, обнявшись, и почувствовала всплеск гнева, который Меррик готов был уже излить на сакса.

   — О, Господи, — в сердцах воскликнул он, — глазам своим не верю!

   Алана резко вскрикнула, когда рука лорда потянулась к мечу.

   — Меррик, нет! — она схватила его за руку. — Женевьева любит его. Слышишь? Женевьева любит Радберна, а он любит ее!

   Меррик скрипнул зубами:

   — Это невозможно!

   — О, это правда, брат! — Женевьева наконец заметила, что они появились в зале.

   Она порывисто обняла Алану и повернулась к брату. Радберн остался стоять на месте, выражение лица у него было настороженное.

   — Предлагаю тебе, Женевьева, объясниться, — коротко потребовал Меррик.

   Женевьева, как всегда, с большим достоинством подняла голову.

   — Нечего тут объяснять, — заявила она. — Я люблю Радберна, и он признался в своей любви ко мне. Он бы с радостью попросил моей руки, но упрямая гордость ему не позволяет. Да и в самом деле, — сказала она с горечью, — теперь, когда ты здесь лорд, Радберн — всего лишь крестьянин.

   Что? — взорвался Меррик. — Ты хочешь выйти замуж за этого человека? У моей сестры муж — сакс? Ну, скажу я вам…

   Женевьева вскипела,

   — А у тебя жена — саксонка! — ледяным тоном парировала она. — Кроме того, не тебе принимать решение!

   И пока Меррик изумленно поглядывал на нее, она смело продолжала:

   — Однажды я спросила тебя, принял ли ты Алану не только в свою постель, но и в свое сердце. И теперь спрошу то же самое. Как ты думаешь, разве могла я впустить этого человека, которого люблю, в постель и не впустить в сердце?

   Меррик не ответил. Его взгляд обратился к жене:

   Ты знала об этом? — спросил он. Алана кивнула.

   — Да, — тихо произнесла она. Женевьева заговорила снова:

   Радберн достоин моей любви, брат. Он так же достоин и твоего уважения, потому как бился долго и тяжко сегодня, чтобы все мы остались живы. Если ты позволишь мне поступить по своей воле, то он станет моим мужем.

   Меррик воздел руки.

   — Ну что ж, так тому и быть! Ты все равно сделаешь, как захочешь! Меня же слушать не станешь, я знаю.

   — Ты прав, — нежно произнесла Женевьева. Она повернулась к Радберну, моментально преобразившись. Женевьева просто залучилась счастьем, падая в объятия Радберна.

   Не успела Алана сказать и слова поздравлений, как позади нее раздался пронзительный крик.

   — Нет! Этого не может быть! Он поклялся убить тебя… Он поклялся убить!.. — то был голос Сибил.

   Алана и Меррик обернулись. Стоя в дверях, Сибил смотрела на них с безумным выражением лица.

   В одно мгновение ужасная догадка мелькнула в сознании Аланы, и в тот же миг она поняла, что так оно и есть. Сибил и Рауль. Рауль и Сибил. Боже милостивый!.. Рауль и Сибил…

   Кровь отхлынула от лица Аланы.

   — Нет! — слабым голосом произнесла Алана. — О, Сибил, нет…

   Меррик замер в напряжении. Он тоже обо всем догадался.

   — Кто? — спросил он. — Кто должен был убить Алану? Рауль?

   — Да, — прошипела Сибил.

   — Рауль мертв, — бесстрастно сообщил Меррик. — Он умер под моим мечом, и ты тоже ум… — лорд хотел было продолжить, но Алана слишком глубоко и мучительно вздохнула.

   — Сибил, — прошептала она, — о, Сибил, ты ведь моя сестра! Как же ты могла желать мне зла?

   Глаза Сибил горели как уголья,

   — Еще бы мне не желать тебе зла! — выпалила она. — Всегда ты отбирала у меня то, что по праву должно было принадлежать мне. Так же, как твоя мать владела тем, что должно было принадлежать моей матери: сердцем моего отца! Ты, внебрачная дочь, всегда была его любимицей! О, как я ненавидела тебя все эти годы! Когда пришли норманны, я надеялась: внебрачную дочь лорда поставят на должное ей место, то есть прислуживать мне! А я наконец стану полновластной хозяйкой Бринвальда!

   Ее взгляд метнулся к Меррику.

   — Но ты оказался ничем не лучше моего отца! — насмешливо проговорила она. — Ты взял шлюху в свою постель, тогда как должен был взять меня, законную дочь лорда. И я поклялась, что не стану терпеть такого позора, какой терпела моя мать! Человека, которого я хотела себе в мужья, завоевала простолюдинка! — Сибил пренебрежительно указала подбородком на Алану. — Однако, я думала, ты не захочешь иметь с ней дело, если поверишь, что она ведьма!

   Алана побелела. Подозрения и прежде мучили ее, но до сих пор она не решалась поверить, что это правда.

   Увы! Это оказалось правдой.

   Черты лица Сибил исказились злобой:

   — О, это было так легко! Вы все такие глупцы! Я убивала телят и ягнят, а люди были уверены: это Алана! — она запрокинула голову и громко расхохоталась.

   Меррик едва сдерживал гнев.

   — Отец Эдгар… Ты убила его, так ведь?

   — Да! — выпалила Сибил. — Это было все равно что перерезать глотку какому-нибудь жеребенку. Даже, пожалуй, у меня с ним хлопот оказалось поменьше, чем со всеми прочими тварями.

   Сибил злорадно улыбалась. Ее глаза сверкали. Алане стало не по себе. Она отшатнулась, не узнавая в стоявшей перед ней женщине — странной, злой, ужасной — свою сестру.

   Взгляд Сибил упал на Алану.

   — Рауль, может быть, и мертв, но я-то жива! А теперь, дорогая сестрица, твоя очередь!

   Все произошло так быстро, что Алана не успела опомниться. Сверкнула серебристая молния — блеск кинжала. Меррик сделал выпад, оттолкнув Алану в сторону от клинка. Сильная рука сомкнулась вокруг запястья Сибил, и ее глаза чуть не повылезали из орбит. Хватка Меррика была безжалостной. Он сжимал запястье злодейки, пока кинжал не упал на пол. Грязное ругательство сорвалось с губ Сибил. Но в тот момент, когда он хотел отбросить кинжал подальше, Сибил бросилась к смертоносному клинку и…

   Алана видела все, словно в тумане. С криком Сибил схватила кинжал и вонзила его себе в грудь.


   Без единого стона упала она на пол.

   То была бурная ночь. Ужас. Облегчение. Радость. Сострадание. Сердце Аланы разрывалось На части. Меррик крепко прижимал ее к себе, пока она плакала, опечаленная смертью Сибил и опустошенная ненавистью сестры, предательством Рауля… — всем, что случилось. Меррик удивил всех его слышавших, объявив, что если Радберн присягнет Вильгельму, то получит небольшой лен для себя и своей невесты — норманнки. Как раз к западу от замка располагался подходящий надел…

   И это еще не все!

   Ночь была уже на исходе, когда они наконец отправились спать. Меррик настоял, чтобы отнести жену вверх по лестнице на руках. Алана была слишком усталой, чтобы протестовать. Когда дверь спальни закрылась за ними, муж опустил ее на пол, но не дал отойти, обвив руками ее стан.

   Положив руки ему на грудь, Алана вопросительно глянула на него.

   Меррик посмотрел своей саксонке прямо в глаза.

   — Этой ночью был момент, когда я подумал, что никогда больше не обниму тебя, милая, — он улыбнулся, — и я проклинал себя, что оставил тебя одну, отправившись на охоту.

   — Я… я тоже сегодня испытала страх, — робко призналась Алана, — … я так испугалась, что ни когда больше не унижу тебя и Джеффри…

   К ее стыду и смущению Меррика, внезапные слезы пережитого набежали на глаза им обоим.

   — Алана, милая, что же то было?

   — Я всегда думала, что мои сны — проклятие. Мне не хотелось заглядывать в будущее. А теперь я хочу знать, что будет, но не могу… Я не знаю, что в твоем сердце… О, Меррик, мне хотелось бы, чтобы… чтобы ты любил меня так, как люблю тебя я… — эти слова, выйдя из самой глубины сердца, сорвались с ее губ.

   Она хотела было спрятать лицо у него на груди, но он не позволил. Взгляд голубых глаз встретился со взглядом зеленых.

   — Я тоже тебя люблю, — тихо сказал Меррик, склонив голову, и нежный шепот коснулся потаенных уголков ее души. — Я люблю тебя, милая. Я чувствую это всем своим существом, каждым биением сердца. Я люблю тебя… очень…

   Сердце у Аланы сжалось. Все переменилось от тьмы к свету. Она снова заплакала — на этот раз от счастья.

   Ее руки обвили его шею. Их губы слились в поцелуе. Меррик отнес жену на постель и долго, каждым вздохом и жестом, доказывал искренность своих слов.

   Перед рассветом остыл жар страсти. Алана дремала, положив голову мужу на грудь. Меррик поглаживал ее гладкое плечо.

   — Ты помнишь… тот первый день нашей встречи… в лесу? — тихим голосом проговорил он. — Тот день, когда я наткнулся на тебя и на Обри в окружении моих воинов?

   Тонкая бровь удивленно выгнулась.

   — Вряд ли я когда-нибудь смогу его забыть, — засмеялась Алана. — Ты потребовал, чтобы я сдалась! И провозгласил себя моим лордом и завоевателем!

   — Да, я так и сказал, — Меррик захохотал, в глазах светилась нежность. — Но теперь я еще и твой спаситель и защитник. О, как я люблю тебя, моя милая саксонская ведьма! И буду любить тебя… вечно.

   Как он сказал, так оно и было.