Боваллет, или Влюбленный корсар

Джорджетт Хейер

Аннотация

   Сэр Николаc Боваллет — потомок знатного рода и знаменитый пират. Однажды, в жестоком бою, он захватывает испанский галеон, и среди пассажиров корабля оказывается прекрасная сеньора. Бовалле и Доминика испытывают друг к другу одновременно вражду и непреодолимую страсть. Но любовь побеждает...




Джорджетт Хейер
Боваллет, или Влюбленный корсар

   Посвящается Ф. Д. Х.

Глава I

   На палубе царил хаос. Вповалку лежали мертвые и умирающие, валялось искореженное дерево, кренилась сбитая бизань-мачта[1] с провисшими парусами; в воздухе носилась пыль и копоть, повсюду стоял едкий запах пороха. Пробив рангоут[2] и такелаж[3], над головой со свистом промелькнуло ядро и яростно вспенило море за кормой галеона[4]. Казалось, корабль пошатнулся, споткнувшись, и тяжело накренился на левый борт. Стоя на юте, дон Хуан де Нарваэс отдал быстрый приказ, и лейтенант, мигом спустившись по трапу, направился на шкафут[5]. Там, в стальных нагрудниках и блестящих шишаках, толпились солдаты. В руках у них блестели алебарды и пики, некоторые были вооружены обоюдоострыми мечами. Все смотрели на море, туда, откуда неумолимо приближался небольшой корабль, на грот-мачте[6] которого развевался флаг с красным крестом святого Георга[7]. Теперь солдаты не сомневались, что дело кончится рукопашной схваткой; они были даже рады этому — их считали лучшими бойцами во всем христианском мире. Напав на них, дерзкие англичане не оставили себе никаких шансов на победу. Весь последний час английский корабль держался вне досягаемости испанских пушек, беспрестанно осыпая «Святую Марию» ядрами из своих длинноствольных орудий. Солдаты на шкафуте еще не знали, сколь серьезен нанесенный кораблю ущерб, и нервничали от собственного бессилия и вынужденного бездействия. Теперь английский корабль подошел ближе, ветер наполнил его белоснежные паруса и нес, словно птицу, по вздымающимся волнам.

   Дон Хуан наблюдал за приближающимся кораблем и видел, как его пушки рыгнули огнем в сторону противника. Но тот подошел уже слишком близко, и огонь не причинил ему почти никакого вреда: половина ядер пролетела выше корабля, и виной тому были слишком высокие борта галеона. «Рискующий», — теперь у дона Хуана не было никаких сомнений в том, что это «Рискующий» — приближался, как неуязвимый.

   Слегка обогнав испанское судно, корабль противника внезапно сделал резкий поворот через фордевинд[8] и, почти задевая бушприт галеона, открыл продольный огонь, сметая все от кормы до носа.

   «Святая Мария» стонала и кренилась, на борту возникла паника и суматоха. Дон Хуан понял, что его судно обречено, и тихо выругался в бороду. Однако его не покинула холодная смелость, и он знал, как собрать своих людей для нового удара. «Рискующий» приближался, он явно собирался взять превышающий его по размеру галеон на абордаж. Ну что же, еще оставалась надежда. Пусть «Рискующий» подходит — «Святая Мария» обречена, но на борту «Рискующего» находился Эль Боваллет, тот самый Боваллет, насмехавшийся над Испанией, флибустьер, сумасшедший! Его захват стоит потери даже такого благородного галеона, как «Святая Мария»; больше того! Не было ни одного испанского адмирала, который не мечтал бы о таком пленнике. От одной такой мысли у дона Хуана перехватило дыхание. Эль Боваллет, который показывал Испании кукиш! Если только дону Хуану удастся взять в плен этого заколдованного, казалось, человека и привезти его королю Филиппу[9], то он сможет спокойно почивать дальше на лаврах вполне заслуженной славы.

   Именно эти мысли преследовали дона Хуана, когда днем он бросил вызов показавшемуся на горизонте кораблю. Ему было известно, что Эль Боваллета можно встретить в этих водах; в Сантьяго он виделся с Перинатом, уже пытавшимся примерно наказать «Рискующий». Перинат, вернувшийся с поля сражения, был уже не тем Перинатом, который уходил в плавание, полный планов о мести. Он горячо говорил о колдовстве, о дьяволе, принявшем облик человека. Дон Хуан только насмешливо улыбался. Ох, уж этот Перинат — «сапожник», да и только! Теперь он и сам мог вот-вот потерпеть поражение. Он бросил Боваллету перчатку, а тот никогда не отказывался от вызова. Быстро подобрав эту перчатку, он кинул свой изящный корабль по искрящимся морским волнам.

   Конечно, де Нарваэс хотел немного покрасоваться перед дамой, показать, на что он способен. Дон Хуан почувствовал угрызения совести. Внизу, в обшитых панелями каютах, находился не кто иной, как дон Мануэль де Рада и Сильва, бывший губернатор Сантьяго[10] с дочерью Доминикой. Дон Хуан слишком хорошо понимал, какой опасности они теперь подвергались. Но, когда дело дойдет до рукопашной, удача еще может повернуться к ним лицом. Вооруженные солдаты в полной готовности стояли на шканцах и полубаке[11]. Канониры, взмокшие от пота и перепачканные копотью, возились около орудий, возникшая было паника быстро улеглась. Пусть только «Рискующий» подойдет! Корабль подошел еще ближе. Сквозь дым уже можно было разглядеть матросов с абордажными топорами и мечами, ждущих приказа, чтобы броситься на «Святую Марию». Ядра посыпались на испанских солдат.

   Крики, стоны и ругательства зазвучали в воздухе, и в этой неразберихе «Рискующий» подкрался еще ближе, взяв высокой галеон на абордаж.

   Люди полезли по бортам, на ходу образуя ступеньки из абордажных топоров. Забираясь на шпринтовый рей[12], они прыгали на палубу «Святой Марии», зажав в зубах кинжалы и сжимая мечи в руках. Остановить этот напор не могло, казалось, ничто. Люди все прибывали, на скользких палубах закипела отчаянная схватка: лязг мечей, удары, хрипы, быстрые взмахи кинжалами…

   Дон Хуан стоял на самой верхней ступеньке трапа, сжимая в руке меч. Он старался найти лидера наступающих, но не мог никого разглядеть в такой суматохе.

   Это была жестокая борьба, кровавая схватка. Изредка крики раненых и лязг мечей прерывали пистолетные выстрелы. Некоторое время нельзя было даже разобрать, за кем остается преимущество, битва продолжалась, а беспомощная «Святая Мария» лежала в дрейфе.

   Неожиданно из людского водоворота возле трапа вырвался человек и стал взбираться по трапу. Какое-то мгновение он стоял на первой ступеньке, глядя снизу на дона Хуана, держа в руке окровавленный меч; его плащ был перекинут через левую руку, а острая черная бородка торчала вверх. Блестящий шлем мешал разглядеть верхнюю часть его лица, но дон Хуан видел, как хищно блеснули белые зубы, и пригнулся, готовясь нанести удар, который должен был отправить незнакомца в небытие.

   — Вниз, реrrо![13] — прорычал он. Незнакомец засмеялся и ответил на чистейшем кастильском наречии[14]:

   — Нет, сеньор, собака поднимается!

   Дон Хуан прищурился, чтобы лучше разглядеть поднятое к нему лицо.

   — Поднимись и умри, собака, — ответил он спокойно, — ибо мне кажется, ты как раз тот, кого я ищу.

   — Вся Испания ищет меня, сеньор, — ответил незнакомец весело. — Но кто же прикончит Ника Боваллета? Может, вы попробуете?

   Он с шутовским поклоном ринулся вверх, и его меч скрестился с мечом дона Хуана. Резким движением кинув плащ, незнакомец запутал в нем меч Нарваэса. Спустя мгновение он был уже на юте[15]. Дон Хуан едва успел стряхнуть со своего клинка плащ. Теперь он знал, что противник явно сильнее его самого, и отступал все дальше и дальше к фальшборту[16], яростно сражаясь за каждый дюйм своего отступления.

   Крузада, его лейтенант, подбежал к сражающимся с полуюта. Боваллет заметил его и быстро закончил поединок. Его большой меч взвился вверх и обрушился на дона Хуана, распоров его камзол. Полуоглушенный, дон Хуан рухнул на колени, его меч со звоном упал на палубу. Боваллет, тяжело дыша, повернулся к лейтенанту.

   На юте уже толпились англичане, со всех сторон раздавались крики испанцев, просивших пощады.

   — Сдавайтесь, сеньор, сдавайтесь, — проговорил Боваллет. Ваш командир — мой пленник.

   — Но я все еще могу прикончить тебя, пират! — воскликнул тот.

   — Обуздай свои амбиции, малыш, — ответил Боваллет. — Эй, Доу, Рассет, Керлью! Успокойте-ка этого молодца. Только повежливее, ребята, повежливее!

   Крузада увидел, что окружен, и в ярости выругался. Грубые руки схватили его и потащили прочь; лейтенант заметил, как Боваллет оперся на свой меч, и гневно обругал пирата трусом и наглецом.

   Боваллет едва заметно усмехнулся в ответ на это:

   — Отрасти сначала бороду, мальчик, а когда она вырастет, мы встретимся снова. Мастер Дэнджерфилд! — его лейтенант был тут как тут. — Предоставьте охрану этому благородному сеньору, — приказал Боваллет, указывая на дона Хуана коротким кивком. Он наклонился, подобрал меч дона Хуана и быстро направился прочь, легко спускаясь по трапу на шканцы[17].

   Придя в себя, дон Хуан обнаружил, что он безоружен, а Боваллет исчез. Шатаясь, он поднялся на ноги, и заметил, что перед ним стоит светловолосый юноша.

   — Вы мой пленник, сеньор, — сказал Ричард Дэнджерфилд на ломаном испанском. — Вы проиграли.

   Пот заливал глаза дона Хуана. Только вытерев его он смог осознать всю правоту этого утверждения. Испанцы сложили оружие. Ярость и боль поражения внезапно исчезли с его лица. Сверхъестественным усилием воли он вновь обрел «sossiego»[18] и выпрямился с бесстрастным видом, как это подобало человеку его воспитания. Ему удалось даже поклониться.

   — Я в ваших руках, сеньор.

   Английские матросы рыскали по всему кораблю в поисках добычи. Трое или четверо крепких парней с топотом кинулись к трапу, который вел в отдельные каюты. Там они увидели зрелище, поразившее их. Прижавшись спиной к стене, обшитой деревом, судорожно заложив руки за спину, там стояла дама — очаровательная, с кожей — цвета сливок, волосами цвета драгоценного черного дерева и губами цвета розовых лепестков. Роскошные волосы девушки были заключены в золотую сетку. Ее большие темные глаза темнели под томными веками, брови были деликатно выгнуты, маленький носик горделиво вздернут. На девушке было пурпурное платье, расшитое золотым узором, и армазиновая юбка[19], державшаяся на некоем подобии кринолина[20]. Высокий воротник дорогого платья сиял драгоценными камнями.

   Первый же вошедший матрос остановился, пораженно глядя на нее, но быстро пришел в себя и заорал с хриплым смехом:

   — Девчонка! Да еще какая, клянусь жизнью!

   Его приятели столпились вокруг, чтобы поглазеть на чудо. В глазах леди вспыхивали искры гнева, смешанного со страхом. Со стула с высокой спинкой, стоявшего около стола, поднялся мужчина средних лет. Он был явно нездоров. Скрытая лихорадка держала его в своих цепких объятиях, это было видно и по его глазам с горячечным блеском, и по приступам озноба, сотрясавшим его время от времени. На его плечи был накинут длинный, отделанный мехом халат, он тяжело опирался на палку.

   Рядом с ним стоял монах францисканского ордена[21] в сутане с капюшоном, отрешенно шепчущий молитвы и перебирающий свои четки. Хозяин каюты нетвердым шагом вышел вперед и заслонил свою дочь от любопытных глаз.

   — Я требую, чтобы нас отвели к вашему командиру! — сказал он по-испански. — Я — дон Мануэль де Рада и Сильва, бывший губернатор острова Сантьяго.

   Едва ли английские моряки поняли, что он им говорил. Двое из них выступили вперед и оттащили дона Мануэля в сторону.

   — Держись подальше, седая борода! — посоветовал ему Уильям Хик и грязной рукой ухватил леди за подбородок. — Хорошенькая штучка! Поцелуй меня, цыпочка!

   В ответ он получил звонкую пощечину. Уильям Хик отпрянул назад, разочарованно держась за щеку.

   — Ах, ты, ведьма!

   Джон Доу обхватил леди за тонкую талию, прижав одну из ее рук. Другая ее сопротивляющаяся рука тоже исчезла в его огромной лапе.

   — Потише, моя овечка, потише, — проворковал он и влепил девушке звучный поцелуй. — Вот как надо действовать, парни!

   Дон Мануэль, удерживаемый двумя матросами, заорал:

   — Отпусти ее, мерзавец. Командира! Я требую вашего командира!

   Они уловили смысл последнего слова, и это немного отрезвило матросов.

   — Ладно, отведите их к генералу. Так будет безопаснее.

   Джон Доу отпихнул в сторону Уильяма Хика, который вертел в пальцах драгоценную подвеску на шее девушки.

   — А ну, прочь! Ты что, хочешь, чтобы Сумасшедший Ник с тобой поговорил? Давай-ка, девочка, пошли на палубу!

   Сопротивляющуюся леди заставили направиться к двери. Она не знала, что они собрались с ней делать, и отчаянно боролась, увертываясь от протянутых к ней рук. Но это не помогло.

   — Проклятая ведьма! — проворчал Хик, все еще страдая от залепленной ему пощечины. Он подхватил ее на руки и понес по трапу на корму.

   Там уже толпились остальные члены команды, приветствовавшие появление этой разъяренной дамы изумлением и распутным сквернословием. Чуть только ее поставили на ноги, она набросилась на Хика, точно дикая кошка. Проигнорировав предостерегающий крик своего отца, которого тоже привели на палубу, она кинулась на Хика, топча каблучком его большую ногу, царапая бородатое лицо. Ее едва оттащили ухмыляющиеся матросы. Один из них пощекотал ее подбородком и громко расхохотался, увидев, как она вздернула голову.

   — Малышка горлинка, хорошенькая птичка! — проговорил Джон Доу, пытаясь сострить.

   Вокруг толпились мужчины, удивляясь, посмеиваясь, любуясь и пожирая ее глазами. Кто-то громко причмокнул губами, другие знающе перемигивались и отпускали непристойные шутки. Над всеми собравшимися прозвенел властный голос:

   — Клянусь смертью Господней! Что там такое? А ну, пропустите!

   Люди быстро расступились, и девушка со страхом взглянула в лицо Эль Боваллета.

   Он уже снял шлем, обнажив лицо с правильными чертами, короткие черные волосы и… глаза. Девушка увидела его замечательные глаза, голубые, как море, блестящие и проницательные, очень живые, смеющиеся, наблюдательные, но беззаботные глаза.

   Он задержал свой нетерпеливый шаг и уставился на нее, подвижная бровь комично взлетела вверх, сэр Николас Боваллет, казалось, не верил своим глазам.

   Тут он заметил удерживающих даму моряков, и смех исчез из его глаз. Он действовал быстро. Кулак Боваллета мелькнул в воздухе, и Уильям Хик, все еще неосторожно удерживающий леди за запястье, растянулся на палубе.

   — Негодяи! Мерзавцы! — яростно проговорил Боваллет и круто развернулся, чтобы разделаться с Джоном Доу.

   Но Доу поспешно отпустил запястье дамы и благоразумно отступил со всей скоростью, на какую только был способен. Боваллет повернулся к даме.

   — Тысяча извинений, сеньора! — проговорил он, словно речь шла о пустяке.

   Леди не могла не признать его наружность приятной, а улыбку неотразимой, но она подавила ответную улыбку: ей не пристало дружески улыбаться английскому разбойнику.

   — Освободите моего отца, сеньор! — высокомерно потребовала она.

   Казалось, ее тон позабавил Боваллета. Он огляделся в поисках отца благородной дамы и увидел, что тот стоит между двух матросов, не замедливших отпустить его.

   Потрясенный дон Мануэль был пепельно-бледен. Задыхаясь, он заговорил:

   — Я немедленно требую командира!

   — Тысяча извинений! — повторил Боваллет. — Я и есть командир, Николас Боваллет. Я к вашим услугам!

   Леди ахнула:

   — Так я и знала! Вы — Эль Боваллет! Бровь Боваллета снова поползла вверх, глаза заискрились сами собой.

   — Собственной персоной, сеньора. Я у ваших ног!

   — Я, — представился дон Мануэль напыщенно, — я — дон Мануэль де Рада и Сильва. А это — моя дочь, донья Доминика. Теперь будьте добры, объясните, что за безобразие здесь происходит.

   — Безобразие? — переспросил Боваллет, искренне удивленный. — Какое безобразие, сеньор?

   Дон Мануэль покраснел и дрожащим пальцем указал на царивший на палубе беспорядок.

   — И вы еще спрашиваете, сеньор?

   — Ах, схватка! Но, по правде сказать, благородный сеньор, я думал, ваш корабль первый открыл огонь по мне, — мягко проговорил Боваллет. — А я не привык отказываться от вызова.

   — А где дон Хуан де Нарваэс? — спросила донья Доминика.

   — Под стражей, сеньора. А потом мы посадим его на его собственный баркас.

   — Вы победили его! Вы, с этим вашим маленьким корабликом!

   Боваллет рассмеялся, услышав эти слова.

   — Я, с этим маленьким корабликом. — Он поклонился.

   — А что же теперь будет с нами? — прервал его дон Мануэль.

   Сэр Николас растерянно оглянулся, пригладив свои курчавые волосы.

   — Вот вы и взяли меня врасплох, сеньор, — признался он. Зачем вы оказались на борту этого судна?

   — Полагаю, это не ваше дело, сеньор. Но если уж вам так хочется знать, я направлялся из Сантьяго домой, в Испанию.

   — Что ж, весьма сожалею, — сочувственно сказал Боваллет. — Какая муха укусила этого олуха, вашего командира, что он открыл по мне огонь?

   — Дон Хуан исполнял свой долг, сеньор, — надменно сказал дон Мануэль.

   — Выходит, его добродетель не получила достойного вознаграждения, — засмеялся Боваллет. — Но что же мне делать с вами? — Он поразмышлял еще немного. — Есть, конечно, баркас. Он вскоре отправится к острову Доминики[22], что лежит примерно в трех милях к северу от нас. Угодно вам отплыть на нем?

   Донья Доминика быстро шагнула вперед. Едва только ее страх немного отступил, она дала волю своему гневу. Беззаботный тон пирата нельзя было больше сносить. Она разразилась страстной речью, выстреливая слова в Боваллета.

   — И это все, что вы можете сказать! Морской грабитель! Ненавистный пират! Вам все равно, что нам придется возвращаться в индийские колонии и еще несколько месяцев ждать следующего корабля? О, вам все равно, все равно! Вы же видите, здесь стоит мой отец, больной человек, и вам дела нет до того, что вы так грубо обходитесь с ним! Низкий, презренный грабитель! Какое вам до этого дело! Вам дела нет! Я плюю на вас, английский разбойник! Всхлипывая от ярости, она топнула на него ногой.

   — Попробуйте! — сказал Боваллет, глядя сверху вниз в это прелестное, гневное лицо. В его веселых глазах даже промелькнуло восхищение. Донья Доминика попыталась ударить его, но в самый последний момент Боваллет перехватил ее руку и заглянул девушке прямо в глаза. — Я молю о прощении, сеньора. Мы все исправим. — Он повернул голову и звонко кликнул своего лейтенанта.

   — Отпустите меня! — потребовала Доминика и попыталась освободить руку. — Отпустите меня!

   — Э, да вы же расцарапаете меня, если я вас выпущу! — сказал Боваллет, поддразнивая ее.

   Этого она уже не могла стерпеть. Доминика опустила глаза и увидела рукоятку кинжала, торчащего из-за пояса Боваллета. Она вновь подняла глаза и, неотрывно глядя англичанину прямо в лицо, потянулась к кинжалу.

   Сэр Николас быстро глянул вниз вслед ее руке и рассмеялся.

   — Смелая девочка! — Он отпустил ее, позволил ей вытащить кинжал и развел руки в стороны. — Давай! Ударь меня!

   Та отступила назад, неуверенная, пораженная, удивляясь тому, что этот человек открыто пренебрегает смертельной опасностью.

   — Если вы только тронете меня, я убью вас, — произнесла она сквозь зубы.

   Англичанин подошел ближе. Он смеялся. Девушка еще немного отступила назад, упершись спиной в фальшборт.

   — А теперь ударь! — предложил Боваллет. — Клянусь, у тебя это должно получиться!

   — Дочь моя! — растерянно вскричал дон Мануэль. — Верните ему нож! Я приказываю вам! Сеньор, будьте так любезны, отойдите от нее!

   Боваллет отошел от дамы. Казалось, он и думать забыл о смертельном оружии, оставшемся в ее руках. Он подождал, пока подошел Дэнджерфилд со словами:

   — Сэр, вы меня звали?

   Широким жестом Боваллет показал на дона Мануэля и его дочь.

   — Сопроводите дона Мануэля де Рада и Сильва с дочерью на борт «Рискующего», — сказал он по-испански.

   Дон Мануэль вздрогнул, а Доминика тихо ахнула.

   — Это шутка, сеньор? — спросил дон Мануэль.

   — Зачем мне шутить?

   — Вы объявляете нас своими пленниками?

   — О, нет, я прошу вас быть моими гостями сеньор. Я ведь только что сказал, что постараюсь все исправить.

   Леди снова заговорила:

   — Вы просто издеваетесь над нами. Вам не забрать нас на борт вашего корабля. Мы не пойдем!

   Боваллет упер руки в бока.

   — Как так? Не вы ли обвиняли меня в том, что я, пес, задержал ваше возвращение в Испанию? Я исправлю эту ошибку — я доставлю вас в Испанию со всей возможной скоростью. Что же вам не нравится?

   — Отвезете нас в Испанию? — переспросил дон Мануэль недоверчиво.

   — Вы не сможете! — воскликнула Доминика. — Вы не посмеете сделать это!

   — Не посмею? Клянусь сыном Господним, разве не я посмел год назад прийти в Виго[23] и опустошить там все? Что же остановит меня на этот раз?

   Девушка вскинула руки, и кинжал блеснул в лучах солнца.

   — О, теперь я понимаю, почему вас прозвали Сумасшедшим Боваллетом!

   — Вы ошибаетесь, — весело ответил Боваллет. — Меня прозвали Сумасшедшим Ником. Я позволяю вам называть меня так, сеньора.

   В разговор вмешался дон Мануэль.

   — Сеньор, я вас не понимаю. Не могу поверить, что предлагаете все это от чистого сердца!

   — Я совершенно искренен, сеньор. Разве вам недостаточно слова англичанина?

   Дон Мануэль не знал, что ответить. Поэтому слово «Нет!», носившееся в его мозгу произнесла его дочь. Ответом ей послужил быстрый взгляд и короткий смех.

   На палубе появился дон Хуан де Нарваэс, величественный даже в роли пленника. Он низко поклонился дону Мануэлю, еще ниже донье Доминике и абсолютно проигнорировал Боваллета.

   — Сеньор, баркас ждет. Позвольте мне сопровождать вас.

   — Отправляйтесь одни, дон Пунктуальность, — пошутил сэр Николас. — Дон Мануэль отплывает со мной.

   — Нет! — проговорила Доминика довольно неуверенно.

   — Я не имею желания шутить с вами, сеньор, — холодно отрезал дон Хуан. — Естественно, дон Мануэль де Рада отплывет со мной.

   Длинный палец сэра Николаса поманил стражника дона Хуана.

   — Проводите дона Хуана на баркас, — приказал Боваллет.

   — Я не сойду с места без дона Мануэля и его дочери, — сказал Нарваэс, становясь в позицию.

   — Уведите его, — вздохнул сэр Николас. — Да хранит вас Господь, сеньор. — Протестующего Нарваэса увели. — Сеньора, соблаговолите проследовать на борт «Рискующего». Диккон, пусть немедленно перенесут и вещи.

   Доминика воспротивилась, решив посмотреть, что из этого выйдет.

   — Я не пойду! — она сжала кинжал. — Подступитесь ко мне себе на горе!

   — Это вызов? — поинтересовался Боваллет. — Я же говорил вам, что никогда не отказываюсь от вызова. — Он наклонился к ней и, смеясь, увернулся от острия кинжала. Спустя секунду он уже крепко обхватил ее талию. — Просите мира, моя красавица, — сказал он, отнимая у нее кинжал и пряча его в ножны. — Пошли! — Он подхватил девушку на руки и широким шагом направился к трапу.

   Доминика не сопротивлялась. Она знала, что это бесполезно, и пострадает только ее достоинство. Она позволила нести себя, ей это даже понравилось. Никто в Испании не был способен на такое. Руки, поддерживающие ее, излучали немалую силу. Странный, уж точно сумасшедший человек, о нем хотелось узнать побольше.

   Боваллет нес Доминику по трапу на шкафут, где его люди деловито раздирали добычу — китайские шелка, холсты, слитки золота и пластины серебра, пряности с островов.

   — Грабитель! — прошептала Доминика тихо. Англичанин донес ее до самого фальшборта и девушку интересовало, как он поступит дальше. Для него, однако, это не было темой для размышления — ухватившись одной рукой за веревку, он, вместе со своей ношей, легко прыгнул и постоял секунду, балансируя.

   — Добро пожаловать на борт «Рискующего», моя дорогая! — произнес он дерзко и, чуть тряхнув ее, спустился на корму собственного корабля.

   Растрепанную и онемевшую, Доминику поставили на ноги, и тут она увидела, как осторожно ее отцу помогают перебраться через борт высокого галеона. Казалось, дона Мануэля забавляло это приключение.

   — Проследи, чтобы гостей хорошо разместили, Диккон, — приказал Боваллет светловолосому юноше и отправился назад тем же путем, что и пришел.

   — Не соблаговолите ли сойти вниз, сеньора? — застенчиво сказал Дэнджерфилд и поклонился. — Ваши сундуки немедленно будут доставлены.

   Дон Мануэль криво улыбнулся.

   — Я полагаю, этот человек или сумасшедший, или… необычный человек, с причудами, дочь моя, — заметил он. — Несомненно, со временем мы это узнаем.

Глава II

   Доминику сопроводили вниз и провели в уютную каюту, которую, как она предполагала, до сих пор занимал Дэнджерфилд, поспешно оттуда выселенный. Здесь ее и оставили одну, пока Дэнджерфилд провожал ее отца в другую каюту. Доминика осмотрела свои новые владения и не могла не одобрить их. Стены были отделаны темными дубовыми панелями, возле иллюминатора было устроено сиденье с подушкой, неподалеку располагался столик с резными гнутыми ножками, прекрасный сундук фландрской[24] работы, у стены стояли шкаф и удобная кровать.

   В дверь осторожно постучали. Девушка пригласила войти, и в каюту просунул голову невысокий человек с длинным носом и воинственно закрученными усами. Донья Доминика молча смотрела на него. Серые глаза посетителя просительно улыбнулись.

   — Позвольте внести ваши вещи, сеньора, — произнес гость на отличном испанском языке. — Тут еще ваша камеристка, леди.

   — Мария! — радостно вскрикнула Доминика. Дверь открылась пошире и пропустила в каюту пухлое создание, которое подлетело к ней, плача и смеясь одновременно.

   — Сеньорита! Они не причинили вам вреда? — Мария упала на колени, поглаживая и целуя руки Доминики.

   — Где же ты была все это время? — спросила Доминика.

   — Они заперли меня в каюте, сеньорита! Это сделал Мигуэль де Вассо! Он получил по заслугам, когда его стукнули по голове! Но как же вы?

   — Со мной все в порядке, — ответила Доминика. — Но что с нами будет дальше, я не знаю. Похоже, все в этом мире перевернулось с ног на голову.

   Обладатель лихих усов тоже вошел в каюту, и девушки увидели, что это худощавый человек, одетый в скромный костюм из коричневой бумазеи.

   — Не бойтесь, сеньора, — ободряюще промолвил он. — Вы находитесь на борту «Рискующего», а здесь не воюют с женщинами. Слово англичанина!

   — Кто вы? — спросила Доминика.

   — Я, — произнес тощий человек, выпячивая грудь, — я не кто иной, сеньора, как личный слуга сэра Николаса Боваллета, Джошуа Диммок, к вашим услугам. Эй, вы, там! Заносите багаж!

   Эти слова были обращены к кому-то в коридоре. Спустя мгновение оттуда появились двое парней, нагруженные узлами, и тяжело опустили их на пол. Они медлили уходить, глазея на даму, но Джошуа махнул им рукой.

   — Давайте, давайте, убирайтесь, олухи! — Он вытолкал их из каюты и закрыл за ними дверь. — Прошу вас, благородная леди, сейчас я все устрою.

   Он оглядел, приставив палец к носу, кипу вещей, затем подскочил к шкафу и распахнул дверцы. Веселым взорам Доминики и Марии открылись пожитки Дэнджерфилда. Джошуа ринулся в шкаф и вынырнул оттуда с охапкой камзолов и штанов. Все это было выброшено за дверь каюты.

   — Эй, кто-нибудь! Подберите эти тряпки! — скомандовал он. Две женщины услыхали, как в ответ на этот зов послушно раздались торопливые шаги. Джошуа вновь повернулся к шкафу и выгреб все его содержимое, без разбора выбрасывая в коридор все сапоги и башмаки, которые стояли внизу. Отступив на шаг и с гордостью полюбовавшись пустотой, он обернулся к сундуку, открыл крышку, прищелкнул от нетерпения языком и, казалось, с головой нырнул внутрь.

   Доминика сидела на подушках, молча наблюдая за действиями Диммока. Мария стояла на коленях возле нее, все еще сжимая в ладонях руку своей хозяйки. Служанка тихо рассмеялась. Тут в коридоре раздался громкий возмущенный голос.

   — Кто это бросил тут все это? Негодяй! Диммок, Джошуа Диммок, чтоб тебя чума забрала! Лучшие венецианские штаны Ричарда Дэнджерфилда валяются в пыли! А ну, выходи, тощий негодяй!

   Джошуа вынырнул из сундука с охапкой рубашек и нижнего белья. Грубая рука нетерпеливо распахнула дверь, в каюту попытался войти слуга, но на пороге его встретил Джошуа, который сунул тому в руки кипу белья и вытолкал за дверь.

   — Убери это! Убери все это, дурень! Теперь каюта принадлежит благородной леди. И по приказу генерала, запомни! Потише, потише, пустая ты голова! Венецианские штаны! А мне-то что за дело? И я действую по приказу, заметь, пожалуйста! Подбери лучше вон тот манжет, и сапоги, и чулки! Сейчас дам еще рубашки. Постой! — Он вернулся в каюту, развел руками и выразительно пожал плечами. — Не беспокойтесь, сеньора. Это безнадежный болван. Человек Дэнджерфилда. Сейчас мы все разложим по местам.

   — Мне не хотелось выселять Дэнджерфилда из его жилища, — сказала Доминика. — Неужели для меня не найдется другой каюты?

   — Моя благородная леди! Не думайте об этом ни минуты! — воскликнул шокированный Джошуа. — Дэнджерфилд, подумаешь! Конечно, он настоящий джентльмен, но пока еще ребенок! Вы только посмотрите на его вещи! Ох уж мне эти молодые люди! Все одинаковы! Клянусь, у него тут целая лавка этих рубашек. Да у самого сэра Николаса столько нет! — Он выкинул остатки гардероба юного Дэнджерфилда из каюты и быстро захлопнул дверь перед носом его протестующего слуги.

   Доминика наблюдала за тем, как ее багаж размещали в каюте.

   — Полагаю, вы — достойный человек, — произнесла она с легкой иронией.

   — Это в самом деле так, сеньора. Ведь я — слуга сэра Николаса. Меня слушаются. Мне верят. Вот что значит быть лакеем великого человека, сеньора, — самодовольно ответил Джошуа.

   — Ах, вот как, значит, по-вашему, сэр Николас — великий человек?

   — Не знающий себе равных, леди, — убежденно проговорил Джошуа. — Я служу у него вот уже пятнадцать лет и не видел никого, кто бы мог с ним сравниться. А ведь меня немало носило по свету, заметьте! Да, уж мы-то повеселились, и тут, и там. Конечно, я допускаю, что сэр Фрэнсис Дрейк[25] — весьма достойный человек, но кое-чего ему недостает, и вот тут-то мы его и обходим. Его происхождение, например, никак не может равняться с нашим. Никак! Рейли?[26] Ф-ф-ф! Ему не хватает нашей сообразительности, и мы только знай себе посмеиваемся в кулачок, глядя на него. Говард?[27] Я его и в расчет не беру! О нем даже сказать нечего, судите сами. Может быть, этот щеголь, Лестер?[28] Ба! Вот уж пустышка! Мы, и только мы одни никогда не знали поражения ни в чем, что бы мы ни предпринимали. А почему, спросите вы? Очень просто, сеньора: мы «не отступаем»! Сама Ее Величество королева[29] сказала это своими августейшими губками. «Клянусь смертью Господней! — сказала она — а это ее любимая клятва, заметьте! — Клянусь смертью Господней, сэр Николас, вам бы надо было взять своим девизом слова „Не отступать!“ И у нее были основания так говорить, прекрасная сеньора! Мы бросаем нашу перчатку всем, кто бы это ни был. И пусть будет, что должно быть! Вот как поступает Боваллет!

   Мария фыркнула и презрительно вздернула нос. Джошуа свирепо взглянул на нее.

   — Запомните это, мистрис![30] Я говорю о нас двоих: мы не отступаем!

   — Он смелый человек, — проговорила Доминика тихо.

   Джошуа расплылся в улыбке.

   — Вы говорите истинную правду, сеньора. Смелый! Да, просто как пантера! Мы только смеемся над страхом. Страх — для тех, кто мельче нас! Если вы позволите, благородная леди, я развяжу эти узлы.

   — Кто он? Какого происхождения? — поинтересовалась Доминика. — Благородного или низкого?

   Джошуа взглянул на нее с гримасой уязвленного достоинства.

   — Неужели я стал бы служить у человека низкого происхождения, сеньора? Нет! Мы из очень благородного рода. Даже рыцарство не смогло вполне отметить наши достоинства. А эта честь была нам дарована после нашего возвращения из кругосветного плавания с сэром Дрейком. Конечно, так оно и должно было быть, но нам это совсем не было нужно. Сэр Николас унаследует баронство, никак не меньше того!

   — Вот как! — проговорила Доминика с интересом.

   — Да, именно так! Он родной брат лорда Боваллета. Это солидный человек, сеньора. Может, ему и не хватает нашей сообразительности, но он очень благоразумный и мудрый лорд. Правда, лорд с неодобрением относится к нашему шатанию по морям и океанам. — Тут Джошуа на мгновение вышел из роли верного и преисполненного восхищением слуги. — Так оно и есть. Бродить взад и вперед по всему свету, нигде не останавливаясь, — так не годится! Мы ведь уже не маленькие, чтобы радоваться безрассудным планам и бросаться в рискованные предприятия! Но что вы хотите? В нас сидит этакая сумасшедшинка, мы всегда должны быть в пути, разнюхивая, где опасность. — Он сложил веревки, которые только что развязал. — Я оставляю вас, сеньора. Ага! Мы отчаливаем! — Он подскочил к иллюминатору и выглянул наружу. — И в добрый час, тот корабль-бедолага уже готов. Теперь я пойду, чтобы как следует устроить благородного сеньора. С вашего позволения.

   — А где мой отец? — спросила Доминика.

   — Рядом, сеньора. Вы можете постучать по переборке, и он вас услышит. Мистрис… — он сурово поглядел на Марию, — ухаживай получше за благородной леди!

   — Нахал! — вскричала Мария, но дверь уже закрылась за Джошуа Диммоком.

   — Странно… — промолвила Доминика. — Впрочем… Каков хозяин, таков и слуга. — Она подошла к иллюминатору и привстала на цыпочки, выглядывая наружу. Волны с шипением разбивались о борт «Рискующего». — Я не вижу наш корабль… Слуга сказал, что он затонул. — Она отошла от иллюминатора. — И вот мы тут, на английском корабле, в руках наших врагов. Интересно, что-то из этого выйдет? — Казалось, это беспокоило ее не слишком сильно.

   — Пусть только посмеют тронуть вас! — воскликнула Мария, уперев руки в бока. — Второй раз меня уже не запрут в моей каюте! — Она принялась распаковывать вещи своей хозяйки. Встряхивая платье из роскошной алой тафты она вздохнула. — Увы, сеньорита, я-то думала, что вы наденете его сегодня, — пожаловалась она.

   Доминика улыбнулась.

   — Я надену его, — сказала она. Мария уставилась на нее.

   — Надеть лучшее платье, отправляясь на ужин с английскими пиратами? Нет, вот если бы это был дон Хуан.

   Доминика почувствовала внезапное нетерпение.

   — Дон Хуан! Глупец! Проигравший хвастун! Он кичился, и клялся, что отправит этот корабль на дно моря, захватит знаменитого Боваллета в плен и доставит в Испанию. Оставь платье, милая. Я надену его, и рубины тоже.

   — Не говорите так, сеньорита! — воскликнула Мария с искренним ужасом. — Ваши рубины надежно спрятаны у меня на груди. Да они просто сорвут их с вашей шеи!

   — Рубины! — потребовала Доминика. — Мы считаемся здесь гостями Эль Боваллета, и, клянусь, сегодня вечером мы сыграем эту роль с царственным величием!

   В дверь тихо постучали, и в каюту заглянул дон Мануэль.

   — Ну как, дитя мое? — спросил он. Донья Доминика повела рукой.

   — Как видите, сеньор, все хорошо. А как вы? Он кивнул и сел рядом.

   — Они разместили нас удачно. Моему человеку сейчас отдает приказания какой-то странный тип, назвавшийся лакеем Эль Боваллета. Не понимаю я этих английских слуг и ту свободу, которую им предоставляют. Он говорит, не умолкая, — дон Мануэль расправил халат на коленях. — Мы имеем дело с непредвиденными обстоятельствами, — произнес он, серьезно глядя на дочь. — Командир приглашает нас на ужин. Не будем забывать, Доминика, что мы гости на этом корабле.

   — Да, — проговорила Доминика.

   — Мы будем вежливы с сэром Николасом, — добавил дон Мануэль.

   — Да, сеньор, — сказала Доминика не слишком уверенно.

   Спустя час к дверям ее каюты подошел Джошуа и повел ее по коридору в кают-компанию. Она шла за ним с королевским величием, рубины сверкали на ее груди. Благодаря темно-красному оттенку платья кожа девушки казалась еще белее, в руке она держала веер из перьев страуса.

   Кают-компания, низкая, но просторная, была освещена двумя лампами, свисавшими на цепях с потолка. Прямо напротив двери на стене был изображен герб в виде щита. В правой его части сверкали скрещенные мечи, а вокруг основания щита обвивалась лента с уже известным девизом «Sans Peur» — «Без страха». Посреди кают-компании был накрыт стол, вокруг которого стояли стулья испанской работы с высокими спинками. Возле одного из них стоял юный Дэнджерфилд, нарядившийся в роскошный камзол и уже знакомые нам венецианские штаны. Заметив Доминику, он поклонился и залился краской. Чтобы скрыть свое смущение он с готовностью пододвинул ей стул. С Дэнджерфилдом девушка не ссорилась, поэтому она ласково улыбнулась ему, сразу превратив в своего раба, и села за стол, небрежно обмахиваясь веером.

   Вскоре за дверью раздался громкий веселый мужской голос, свидетельствующий о приближении сэра Николаса. Он вошел в кают-компанию, очевидно, заканчивая рассказывать дону Мануэлю какую-то смешную историю.

   Доминика разглядывала его сквозь ресницы. Даже в помятой броне, с влажными от пота волосами и руками, испачканными грязью и порохом, Боваллет показался ей привлекательным человеком. Теперь она видела его преображенным.

   На нем был пурпурный камзол, разглаженный и надушенный, в прорезях длинных рукавов виднелось вышитое белье. Высокий воротник плотно обхватывал его шею. Над воротником торчала бородка — не какая-нибудь там бородища лопатой, а острая бородка «стилетто», на редкость ухоженная, такая же черная, как и его коротко остриженные волосы. На нем были штаны французского фасона, расширявшиеся на бедрах, и чулки «а-ля лорд Лестер», носить которые могли себе позволить только люди с безукоризненной линией ноги. На чулках были изображены розетки, а богато отделанные серебряным кружевом подвязки были завязаны чуть пониже колен бантами. Накрахмаленные манжеты были отвернуты; на одном из длинных пальцев Боваллета сидел перстень с драгоценным камнем, а на шее у него была золотая цепочка с шариком с благовонием, предохраняющим от инфекции. Николас вошел, и его быстрый взгляд сразу же обратился к Доминике, сидевшей у стола. Он поклонился ей, обнажая ровные белые зубы в мальчишеской и очень заразительной улыбке.

   — Ну, что же, добро пожаловать, сеньора! Мой жулик-слуга достаточно хорошо за вами ухаживал? Стул дону Мануэлю, Диксон! — Казалось, сэр Николас Боваллет сразу заполнил собой всю просторную комнату.

   — Мне очень неудобно, что я была вынуждена занять каюту сеньора Дэнджерфилда, — сказала Доминика, улыбаясь Ричарду.

   Он, запинаясь, забормотал, что это честь и привилегия для него. Доминика, решив не обращать внимания на Боваллета, занявшего место во главе стола, продолжила разговор с Дэнджерфилдом на ломаном испанском, стремясь очаровать его. Это была несложная задача: разрумянившийся парень умирал от застенчивого восхищения.

   — Какой-то странный, чудной человек распоряжается у вас тут хозяйством, — сказала она. — Я прошу у вас прощения — это не я выбросила ваши вещи в коридор. Надеюсь, хозяин был не так возмущен, как слуга?

   Дэнджерфилд улыбнулся.

   — А, должно быть, это Джошуа, сеньора. А мой человек просто дурень, болван. У него есть основания точить зуб на Джошуа. Вы должны знать, сеньора, что этот Джошуа в своем роде оригинал. Осмелюсь предположить, что он уже расписывал вам подвиги сэра Николаса — всегда соединяя имя хозяина со своим? — На это Доминике нечего было ответить, и Дэнджерфилд продолжил: — Он всегда такой, и я не ошибусь, если скажу, что среди нас он единственный, кто берет на себя смелость судить своего хозяина. Всему свету он заявляет, что выше сэра Николаса стоит один лишь Господь Бог, а самому сэру Николасу он говорит… — Ричард замолчал, устремив лукавый взгляд на своего командира.

   Сэр Николас повернул голову. Доминика и не предполагала, что он прислушивается к их разговору.

   — А самому сэру Николасу он говорит такое, что достоинство сэра Николаса не позволяет это повторять, — улыбаясь, закончил Боваллет.

   Сказав, это, он снова повернулся к дону Мануэлю, который был вынужден остановиться на середине фразы.

   — Кажется, ваш слуга не такого высокого мнения о Джошуа… — предположила Доминика.

   — О, нет, сеньора, но все-таки это именно он выбросил мои вещи в коридор.

   — Кажется, там было немного пыльно, — заметила Доминика.

   — Смотрите, чтобы это не услышал сэр Николас, — весело ответил Дэнджерфилд.

   Однако слабая улыбка, которая появилась на губах Боваллета, ясно показала Доминике, что сэр Николас еще прислушивался к их разговору.

   Наконец подали ужин. Даме предложили грудку барашка под шафрановым соусом, сладости и компот из айвы. Не переставая болтать с Дэнджерфилдом, она приступила к еде.

   Дон Мануэль уже несколько раз пытался поймать взгляд дочери, но это ему никак не удавалось, и он был вынужден продолжать беседу с сэром Николасом.

   — У вас отличное судно, сеньор, — заметил он вежливо.

   — Мое собственное. — Боваллет взял в руки большую бутыль с плоскими боками. — Здесь у меня аликанте, сеньор, есть также бургундское, если вы предпочитаете его. Еще могу предложить рейнского. Выбор за вами!

   — Вы слишком добры, сеньор. Аликанте, благодарю вас.

   Он увидел, что все пьют из кубков мавританской работы. Точно такие же были в ходу и в Испании. Дон Мануэль проглотил замечание, готовое сорваться с губ.

   — Вы рассматриваете мои кубки, сеньор? — поинтересовался Боваллет без малейшего чувства такта. — Я приобрел их в Андалусии. — Тут он заметил напряжение гостя. — Нет, нет, сеньор, успокойтесь, они никогда не плавали на испанском галеоне. Я купил их во время моих скитаний, много лет назад.

   Он поставил дона Мануэля в весьма неудобное положение, и тому пришлось спешно менять тему разговора.

   — Вы знаете мою страну, сеньор?

   — О, да, но совсем немного, — признался Боваллет. Он взглянул на оживленную Доминику. — Могу ли я предложить вам вина, сеньора?

   Однако леди была так увлечена разговором с Дэнджерфилдом, что, казалось, ничего не слышала. Мгновение Боваллет, забавляясь, смотрел на нее, затем повернулся к дону Мануэлю.

   — Как вы полагаете, сеньор, ваша дочь примет вино из моих рук?

   — Доминика, к вам обращаются! — резко сказал дон Мануэль.

   Девушка вздрогнула, восхитительно разыграв испуг и повернулась к ним.

   — Сеньор? — она вопросительно посмотрела в глаза Боваллета. — Прошу прощения, сеньор. — Сэр Николас протягивал ей кубок. Она приняла его и повертела в руках. — А, это, наверное, со «Святой Марии» ? — спросила она совершенно невинно.

   Дон Мануэль густо покраснел от стыда за манеры своей дочери и неодобрительно крякнул, но плечи Боваллета затряслись от смеха.

   — Я получил их совершенно честным путем, сеньора.

   Доминика притворилась удивленной.

   Ужин продолжался. Дон Мануэль, шокированный своенравием дочери, упорно продолжавшей обращать внимание только на Дэнджерфилда, сам начал беседовать с молодым человеком и вскоре с успехом вытеснил Доминику из разговора. Она прикусила губу от досады и принялась рассматривать блюдо с марципаном. Слева от нее, откинувшись на спинку стула, сидел Боваллет, рассеянно вертевший в пальцах свой шарик с благовонием. Доминика украдкой взглянула на него и поняла, что он насмешливо смотрит прямо на нее. Смутившись, она начала щипать кусочек марципана.

   Сэр Николас выпустил из рук свой ароматический шарик и выпрямился. Рука его опустилась на пояс, и он вытащил из ножен кинжал. Это было дорогое оружие, с рукояткой из чеканного золота и узким блестящим лезвием. Он наклонился и рукояткой вперед протянул кинжал девушке.

   — Я дарю его вам, сеньора, — смиренно произнес он.

   Доминика вскинула голову и попыталась оттолкнуть кинжал.

   — Но я не хочу!

   — Я прошу вас!

   — Вам просто нравится издеваться надо мной, сеньор. Мне не нужен ваш кинжал!

   — Но вам бы так хотелось убить меня, — мягко произнес сэр Николас.

   Доминика с возмущением взглянула на него.

   — Вы смеетесь. Продолжайте, сеньор, мне нет дела до ваших насмешек, — сказала она.

   — Я? — сказал Боваллет и быстро схватил ее за запястье. — А ну-ка, взгляните мне прямо в лицо и скажите, издеваюсь ли я над вами?

   Вместо этого Доминика посмотрела на своего отца, но тот сидел к ним спиной, нараспев декламируя Дэнджерфилду творения Ливия[31].

   — Давайте! — настаивал мучитель. — Что, вы боитесь?

   Уязвленная, Доминика подняла глаза. В них ясно читался вызов. Сэр Николас некоторое время смотрел на нее, затем быстро поцеловал ей руку, но не отпустил.

   — Когда-нибудь вы узнаете меня получше, — сказал он.

   — Не имею ни малейшего желания, — не очень уверенно ответила Доминика.

   — Правда? В самом деле? — Его пальцы на секунду сильнее сжали ей запястье, но потом он вопросительно взглянул ей прямо в глаза и наконец отпустил ее руку. Этот взгляд сильно взволновал девушку, он не имел права смотреть на нее таким ясным, вызывающим взглядом.

   Дон Мануэль, поглощенный своими разглагольствованиями, говорил теперь о Горации, обрушивая на юного Дэнджерфилда поток цитат.

   — А что стало с доном Хуаном, сеньор? — спросила Доминика, которой молчание Николаса начало казаться тягостным.

   — Полагаю, он сейчас направляется к острову, носящему ваше имя, сеньора, — ответил он и расколол орех большим и указательным пальцами. Похоже было, что участь дона Хуана его ничуть не интересовала.

   — А как же сеньор Крузада? И что будет с остальными?

   — Я же отправил его не одного, сеньора, — ответил Боваллет, уморительно приподняв одну бровь. — Думаю, сеньор Крузада, или как там его, сейчас составляет им компанию.

   Леди взяла с блюда еще кусочек марципана и отказалась запить его «вином Гиппократа»[32]. Она казалась задумчивой.

   — Значит, вы пощадили их, вы, англичанин?

   — Во имя жизни Христовой, а вы думали, будет иначе?

   — Не знаю, сеньор. В индийских колониях о вас рассказывают странные истории.

   — Похоже на то. — Тема разговора явно забавляла его. — И что же, сеньора, про меня говорят?

   Девушка серьезно посмотрела ему в глаза.

   — Вы отважный человек, сеньор. Некоторые утверждают, что вы прибегаете к колдовству.

   Он громко расхохотался, откинув голову назад. Дон Мануэль вздрогнул и замолчал на середине строфы, к великому облегчению Дэнджерфилда, который начал уже было дремать над своим вином.

   — Единственное колдовство, которое я использую, — это колдовство моря, сеньора, — сказал Боваллет. — Я не прибегаю ни к каким чарам, но мне сказали, что я родился в день соединения Венеры с Юпитером. Это счастливый знак! Выпьем за эти планеты! — Он поднял кубок и выпил.

   — Алхимия и астрология — это ловушка дьявола, — жестко проговорил дон Мануэль. — Идеи Парацельсия кажутся мне пагубными, сеньор, но я слышал, что их изучают, и многие верят им в Англии. Вот убеждения и абсурдные, и еретические! Я даже слышал, как некто сомневался в том, что его сосед родился под знаком Стрельца только потому, что у того были румяные щеки и каштановая борода! Сколько еще людей, которые не выйдет за порог собственного дома, не повесив на себя кусочек коралла, или не положив в карман сапфир для придания им храбрости, или не взяв с собой какой-нибудь другой игрушки, приличествующей разве что детям или неверным. Говорят еще, что небеса делятся на дома, и один дом правит тем-то и тем-то, а другие чем-то еще. Вредоносные идеи, рассчитанные на легковерных глупцов!

   Так дон Мануэль весьма решительно разделался с Парацельсием.

Глава III

   Назавтра установилась прекрасная погода, ярко светило солнце, сильный ровный бриз наполнял паруса. Дон Мануэль решил не вставать с койки, волнения и испытания предыдущего дня совсем измучили его. Он с трудом заставил себя позавтракать хлебом, вымоченным в вине, и отослал от себя дочь. Его трясла лихорадка, он жаловался на головную боль. Вокруг него неутомимо хлопотал Бартоломее, его слуга, но Джошуа Диммок также был к его услугам. Джошуа был настоящим профессионалом. Он со знанием дела рассказал о нескольких видах лихорадки и, не разделяя неприязнь дона Мануэля к астрологии, прописал ему всегда носить при себе щепочки от виселицы. Щепочки эти он извлек из глубины своих карманов и с жаром стал распространяться об их магических свойствах. Дон Мануэль раздраженно отмахнулся, однако согласился принять сильное сердечное средство, которое, как его заверили, было получено прямо из кладовой леди Боваллет, дамы, чье имя уже не раз таинственно упоминал Джошуа.

   — Вернейшее средство, сеньор, — убеждал его Джошуа. — Тут есть и сироп, и дягиль, и горсточка можжевеловых ягод, и буквица[33], и митридат[34], я уж не говорю о полыни[35], а ведь это, как известно, одно из самых сильных лекарств от всяческих лихорадок. И все это, благородный сеньор, было вымочено в вине собственными ручками миледи, а потом плотно закупорено, как вы можете заметить. Соблаговолите выпить, и сами во всем убедитесь!

   Дон Мануэль выпил предложенное ему сердечное средство, и был заверен в скорейшем выздоровлении. Однако сам Джошуа имел на этот счет иное мнение, о чем не замедлил сообщить сэру Николасу на ухо, предупредив его, что на борту «Рискующего» находится умирающий.

   — Я знаю, — коротко ответил Боваллет. — Если только я не ошибаюсь, у него cameras de sangre[36].

   — Мне тоже так показалось, сеньор. Достаточно было только одного взгляда, заметьте. Его слуга — тощий меланхолик, я таких и не видывал! — все толкует о приступах лихорадки, но я вам скажу: нет, тут скорее cameras de sangre, а слуга — просто олух. Дайте я застегну вам манжет, если позволите, сэр. — Он сделал это и отступил на шаг полюбоваться своей работой. Затем заговорил с еще большей убежденностью: — Более того, хозяин, заметьте, это недобрый знак. Совсем недобрый! Смерть притягивает несчастье. Я не говорю о неизбежных потерях, о смерти в бою. Это совсем иное дело. Но длительная болезнь… Мы должны как можно скорее высадить благородного сеньора на сушу.

   — Как это так? Что это еще за новости, разбойник? — поинтересовался Боваллет, откидываясь в кресле. — Где и зачем нам его высаживать?

   — Думаю, что Канары — самое подходящее место, сэр. Причина совершенно ясна — он должен умереть на суше или на другом корабле, или где угодно, только не у нас. Нечего нам обременять себя еще и этим. — Он быстро пригнулся, увертываясь от брошенного в него сапога.

   — Болтун! — обратился к нему Боваллет. — Прекрати эти разговоры! Мы высадим благородного джентльмена в Испании. Запомни это!

   Джошуа подобрал сапог и опустился на колени, чтобы помочь сэру Николасу надеть его, нисколько не смущенный таким поворотом дела. — Осмелюсь только сказать, хозяин, что мы сами суем голову в петлю.

   — Можешь быть уверен, что твоя шея уже давно тоскует по веревке, — весело ответил сэр Николас.

   — А вот на это, сэр, я вам скажу, что уж я-то не скитаюсь по белу свету, грабя и воруя, — совершенно беззлобно отпарировал Джошуа. — Небольшое усилие, сэр, и мы наденем сапог. Вот так! — Он разгладил морщинку на мягкой коже и взял в руки другой сапог. — Да будет вам известно, сэр, что ко мне это не относится: в моем гороскопе ясно сказано, что я окончу свои дни не в кровати. Неплохо бы было составить и ваш гороскоп, хозяин, чтобы мы знали, чего нам ждать.

   — Ну так и отправляйся в кровать, дурень, и жди смерти там! — посоветовал Боваллет. — Ты слишком много себе позволяешь. — Он слегка пошевелил ногой.

   — Тогда, хозяин, — философски заметил Джошуа, — пусть все будет, как есть, на все Господня воля. Думаю, я действительно не должен был так говорить. Но если вы позволите, то все эти путешествия по морям с бабой на борту…

   — Что? — заревел Боваллет, выпрямляясь на стуле.

   Умные серые глаза Джошуа расширились.

   — Ого! Прошу прощения, сэр, я хотел сказать: с леди. Но суть дела от этого не меняется, даже наоборот, если только вы меня понимаете. Все, молчу, молчу! Имейте только в виду, что это противоречит всем обычаям, и я не сомневаюсь, злой рок уже подстерегает нас.

   Боваллет принялся поглаживать свою острую бородку, и, увидев сей грозный для него признак, Джошуа поспешил начать стратегический отход к двери.

   — Злой рок, несомненно, подстерегает тебя и скоро обрушится на тебя, мой друг, — сказал сэр Николас, не спеша поднимаясь на ноги, — и этим злым роком, возможно, окажется кончик моего сапога!

   — Сэр, я удаляюсь как можно скорее, — быстро проговорил Джошуа и проворно выскочил за дверь.

   Боваллет мерным шагом последовал за ним и вышел на палубу посмотреть, как разбирают груз, снятый со «Святой Марии». Разгрузку и сортировку добра, захваченного на «Святой Марии», увидела и донья Доминика, тоже вышедшая на палубу, чтобы подышать свежим воздухом. Презрительно скривив губки и вздернув подбородок, она прошла на ют и встала, глядя вниз на шкафут, где были свалены рулоны холста, на грубых весах взвешивались слитки золота. Ричард Дэнджерфилд, с листом бумаги и чернильницей сидел на перевернутом бочонке, прилежно записывая цифры, которые выкрикивал крепкий волосатый матрос. Рядом, на другом перевернутом бочонке, уперев руку в бедро и покачивая сапогом, небрежно развалился Боваллет. Взвешивание целиком поглощало его внимание, и он не видел пристально глядящую на него девушку.

   Да будет вам известно, уважаемые читатели, пиратство было делом совершенно официальным, и даже узаконненым. В некотором роде это была война против короля Испании Филиппа Второго. У англичан были причины ненавидеть Испанию. Во-первых, еще было свежо в памяти вероломство испанцев, напавших на сэра Джона Хокинса, возвращавшегося из Вест-Индских колоний; во-вторых, неутомимое соперничество этих стран в Нидерландах; в-третьих, деятельность святой инквизиции, хозяйничавшей в Испании и унесшей самым безжалостным образом немало жизней доблестных моряков, захваченных на английских судах. Да вспомните хотя бы, как испанцы обращались с туземцами из индийских колоний! Это вполне убедит вас. Помимо всего этого была еще и чрезмерная гордыня Испании, возомнившей себя хозяйкой и Старого и Нового Света. Так что Елизавета, милостью Божьей королева Англии, просто обязана была взять на себя усмирение этого бесстыдного высокомерия. В этом благородном деле ей неустанно помогали прямой и громогласный Дрейк со своим другом Боваллетом; другие именитые мореплаватели: Фробишер[37], Джилберт[38] и Дэвис[39]; Хокинсы[40] — отец, сыновья и внук. Они никогда не упускали случая вторгнуться в испанские воды и изрядно попортили кровь королю Филиппу. Каждый из них был твердо убежден, что один англичанин стоит никак не меньше дюжины испанцев. Дальнейшие события показали, что они были совершенно правы.

   Его записки, озаглавленные «Наблюдения во время путешествий в Южное море», вышли в 1622 году и оказали большое влияние на писателей, описывавших в дальнейшем это время.

   Николас Боваллет, младший сын в семье, провел беспокойные годы юности в скитаниях по континенту, как это и полагалось человеку его происхождения. Он оставил Англию еще мальчиком, исполненный такой безрассудной дерзости, что его отец небезосновательно опасался за его жизнь. Боваллет вернулся на родину зрелым мужчиной, возмужавшим и закаленным, но непохоже было, что дерзость мыслей и поступков покинула его. Старший брат Николаса, унаследовавший к тому времени титул и положение отца, печально качал головой и называл его разбойником, плутом и настоящим головорезом, удивляясь, отчего тому не сидится на месте. Ему не терпелось вновь пуститься на поиски приключений. Он ушел в море, произвел некоторый шум в Новом Свете, а затем в роли спутника Дрейка сопровождал его в кругосветном путешествии. Под началом этого доблестного моряка он прошел Магелланов пролив, был свидетелем разграбления Вальпараисо, повидал далекие Филиппинские острова, Минданао и, обогнув печально знаменитый мыс Бурь, вернулся домой хозяином несметных богатств с бронзовым лицом и твердыми мускулами. Как бы то ни было, Жерар Боваллет, человек более трезвый, решил, что брату пора покончить с таким образом жизни. Николас уже получил почетное рыцарство, так пусть теперь успокоится, подберет себе подходящую невесту и станет отцом наследников, которых не суждено было иметь миледи Боваллет. Но вместо этого неисправимый Николас, едва успев побывать дома, вновь отправился в море, теперь уже на собственном корабле. Он совсем не был похож на почтенного землевладельца, каким его хотел видеть старший брат, и заботился лишь о том, как бы произвести побольше шума в мире. И Дрейк и Боваллет действовали в одиночку, но испанцы соединяли эти два имени вместе, причем Боваллет казался им каким-то дьяволом. Дрейк совершал невозможные поступки, действуя единственно возможным образом, а Боваллет отличался способностью добиваться чудес даже самыми невозможными путями. Что касается его собственных людей, то они были горячо привязаны к нему, твердо веря в его удачу и гений. Они были убеждены, что он сумасшедший, но само это безумие приносило им немалую выгоду, и все давно уже перестали удивляться его задумкам. Они верили своему капитану настолько, что были готовы идти за ним вслепую, не опасаясь попасть впросак. Его шкипер, Патрик Хоу, весь заросший бородой, любил говаривать:»Слушайте, мы побеждаем только потому, что Ник не знает поражения. От его орлиного взгляда не скроется ни одна мишень, но он слеп перед опасностью, и со смехом найдет выход из любого опасного положения, если только мы в нем окажемся. Сумасшедший? Да, пожалуй, так».

   Действительно, сэр Николас с быстротой молнии кидался в самые невероятные предприятия, и всегда с победой уносился прочь, оставляя удивленных зрителей стоять, разинув рот, дивясь его дерзости.

   Именно так он вел себя и в отношении доньи Доминики, не давая ей времени даже на, то, чтобы перевести дыхание. Казалось, все делалось по одному щелчку его пальцев. Да, это был удивительный человек, видит Бог!

   Такие мысли бродили в голове Доминики, пока она стояла, глядя на него сверху вниз, и, поскольку Боваллет не обращал на нее ни малейшего внимания, она позволила себе презрительно рассмеяться и заметить, обращаясь, очевидно, к проносящимся по небу облакам: «Торговец, пересчитывающий награбленные товары!»

   Боваллет быстро взглянул вверх. Солнце сияло в его голубые глаза, и он козырьком приложил ладонь ко лбу:

   — Миледи Надменность! Примите тысячу пожеланий доброго утра!

   — Утро не будет добрым, пока я нахожусь на корабле, подобном вашему, — с вызовом ответила она.

   — Что такое? — заволновался сэр Николас, спрыгивая с бочонка. — Вам не нравится мой корабль?

   Он был уже на середине трапа. Возможно, девушка и хотела, чтобы он поднялся к ней, но она ни за что бы не позволила ему самому догадаться об этом.

   — Прошу вас, оставайтесь подле вашей добычи, сеньор.

   Но он уже оказался рядом с ней, перекинул ногу через поручень и уселся, как беззаботный мальчишка.

   — В чем дело? — повторил он. — Слишком много пыли в коридоре?

   Она едва слышно фыркнула.

   — Дело в том, сеньор, что это пиратское судно, а вы мой враг.

   — Напрасно вы так думаете, милая! — сказал он весело. — Я не враг вам.

   Девушка метнула испепеляющий взгляд, но это не произвело на него никакого впечатления.

   — Вы провозглашены врагом всех испанцев, сеньор, и мне это хорошо известно.

   — Возможно, но я собираюсь в ближайшее время сделать из вас англичанку, дорогая, — откровенно признался он.

   Это заявление застигло Доминику врасплох. Она ахнула, вспыхнула и сжала кулачки.

   — Ну, и где же ваш кинжал? — поинтересовался Боваллет, весело наблюдая за ней.

   Она круто повернулась и бросилась прочь. Леди была возмущена, она не находила слов, но одновременно ей было интересно, последует ли он за нею. Николас же дал девушке уйти на такое расстояние, что его люди не могли больше видеть их, и догнал ее. Положив руки Доминике на плечи, он повернул ее лицом к себе. Его глаза больше не дразнили девушку, а голос стал мягче.

   — Леди, вы назвали меня насмешником, но теперь я не шучу. Вот мое торжественное обещание! Не пройдет и года, как я сделаю из вас англичанку. А это моя печать. — Он быстро нагнулся и поцеловал ее в губы раньше, чем она смогла остановить его.

   Доминика возмущенно вскрикнула и быстро вскинула руки, намереваясь постоять за себя. Но Боваллет уже знал ее характер и был готов к отпору.

   — Вы будете считать меня негодяем или пожалеете, как бедного сумасшедшего? — спросил он, держа ее руки и снова подтрунивая над ней.

   — Я ненавижу вас! — страстно прошептала она. — Презираю вас и ненавижу вас!

   Боваллет отпустил ее.

   — Ненавидите меня? Но почему? Доминика быстро провела рукой по губам, словно стирая поцелуй.

   — Как вы посмели! — она задыхалась. — Держать меня! Целовать меня! О, презренный! Как вы меня оскорбили! — Она бежала к трапу, ведущему в кают-компанию.

   Но Николас уже стоял перед ней, загораживая путь.

   — Стой, дитя! Здесь какое-то недоразумение. Я женюсь на тебе. Разве ты не поняла меня?

   Она топнула ножкой, попыталась обойти его, но не сумела.

   — Вы никогда не женитесь на мне! — выпалила она. — Вы гнусный негодяй! Считаете меня своей пленницей, и делаете со мной, что вам заблагорассудится!

   Он крепко ухватил ее за руки чуть повыше локтей и слегка встряхнул.

   — Нет, нет, к чему говорить о пленниках и тюремщиках, Доминика? Чем я мог обидеть вас?

   — Вы вынудили меня! Вы осмелились поцеловать меня и силой удерживаете!

   — Прошу прощения. Так заколите меня в отместку моим же кинжалом, милая. Ну вот, он уже у вас в руках. Это будет быстрая и верная месть. Нет? И что же мне тогда делать? — Руки его скользнули к ее запястьям, он склонился, целуя ей пальцы. — Вот так! Пусть все будет забыто, пока я не поцелую вас еще раз! — Он проговорил это, бросив на нее страстный взгляд, перед которым трудно было устоять.

   — Этого никогда не будет, сеньор.

   — Итак, она бросает вызов. Я принимаю его, миледи, и отвечу вам испанской пословицей — Vivir para ver![41]

   — Едва ли вы женитесь на мне силой! — возразила она. — Даже вы!

   Он обдумал ее слова.

   — Верно, девочка, это было бы слишком просто.

   — Предупреждаю вас, что это будет совсем не просто!

   — Что это, еще один вызов? — поинтересовался он.

   Доминика отступила на шаг.

   — Вы не посмеете!

   — Не бойтесь, я же сказал, что не сделаю этого. Успокойтесь, я буду ухаживать за вами по-королевски.

   — И где же вы будете ухаживать за мной? — с презрением спросила она. — Мой дом находится в самом сердце Испании, да будет вам известно.

   — Будьте уверены, я последую за вами туда, — пообещал он и рассмеялся, увидев недоверие на ее лице.

   — Болтовня! О, пустой хвастун! Вы не решитесь!

   — Ждите меня в Испании! — произнес он. — Клянусь вам чем угодно!

   — В Испании действует святая инквизиция, сеньор, — напомнила она ему.

   — Да, сеньора, — мрачно согласился он и вытащил из кармана камзола книгу в кожаном переплете. — И, похоже, она крепко вцепится и в вас, моя милая, если вы и дальше будете интересоваться подобными вещами.

   Она побледнела и нервно сложила руки перед грудью.

   — Где вы нашли это? — от волнения у нее перехватило дыхание.

   — В вашей каюте на борту «Святой Марии». Если вы действительно верите всему тому, что здесь написано, то вам нужно стремиться не в Испанию, прямо в лапы инквизиции, а как раз наоборот — прочь от нее. Знайте, чем скорее я увезу вас из Испании, тем в большей безопасности вы окажетесь. — Он отдал ей книгу. — Спрячьте это хорошенько или плывите со мной в Англию.

   — Не говорите об этом моему отцу, — торопливо проговорила она.

   — Конечно, неужели вы не доверяете мне! Вот так неблагодарность!

   — Полагаю, это не ваше дело, сеньор, — ответила девушка, снова обретая чувство собственного достоинства. — Благодарю вас за книгу. А теперь пропустите меня!

   — У меня есть имя, дитя мое. И я позволил вам называть меня по имени.

   Доминика присела в реверансе.

   — О, благодарю вас… сэр Николас Боваллет! — насмешливо вымолвила она и проскользнула мимо него вниз по трапу.

Глава IV

   Донья Доминика решила, что наглость Боваллета должна быть соответствующим образом наказана, и взялась за осуществление этого плана. Юный Дэнджерфилд был для этого самой подходящей фигурой, она разыскала его и затеяла флирт, к немалому смущению молодого человека. Кокетка прибегла к игре длинных ресниц и была чрезвычайно ласкова с юношей, стремясь польстить его самолюбию. С Боваллетом она была по-прежнему вежлива, отвечала ему, когда он заговаривал с ней, скромно складывала ручки на коленях, а при первой же возможности снова обращалась к Дэнджерфилду. На долю Боваллета выпадали только величественные реверансы и холодные замечания, зато Дэнджерфилду она ясно давала понять, что всегда, когда он этого хотел, он мог рассчитывать на ее улыбки и веселую болтовню. Сердце юноши, конечно, таяло на глазах, он даже обнаружил прискорбную тенденцию к обожествлению Доминики. В другое время это могло бы понравиться ей, но теперь она не собиралась изображать из себя богиню. Она изо всех сил намекала Дэнджерфилду, что он мог бы быть немного посмелее. Но все ее старания пропадали даром. Краешком глаза донья Доминика с возмущением замечала, как открыто забавляется ее поведением сэр Николас. Боваллет наблюдал за ее игрой смеющимися, оценивающими глазами. Леди удвоила свои усилия. Она была вынуждена признать, что славный Дэнджерфилд немного скучноват и упрекала себя за то, что тайком страстно желала общества Боваллета — он приносил с собой неожиданности, пряный привкус риска, свежий ветер приключения. С ним хотелось говорить по душам. Доминика прогуливалась с Дэнджерфилдом по палубе, засыпая его вопросами об искусстве управлять кораблем, притворялась, что ее интересуют его ответы, а сама постоянно искала глазами сэра Николаса, и, когда ее острый слух улавливал его звенящий голос или ее бдительный взгляд замечал, как он быстрым шагом проходит по палубе, она чувствовала, как ее сердце начинает биться сильнее, и с стыдом обнаруживала, что горячий румянец заливает ее лицо. Она не могла больше противостоять его силе, которая вынуждала ее искать его взгляда. Она пыталась бороться, но рано или поздно все равно украдкой поднимала голову и убеждалась, что его искрящиеся смехом глаза устремлены на нее.

   Поскольку гордость запрещала девушке обращать на него внимание, она находила некоторое утешение, беседуя о Боваллете с его лейтенантом. Дэнджерфилд охотно говорил на эту тему и был шокирован, узнав, какое ужасное впечатление сложилось у нее о его кумире. Он был согласен с тем, что сэр Николас был слишком неистов и беззаботен, чтобы сразу понравиться даме, но когда Доминика начала изливать перед ним все свое презрение к Боваллету, юноша был вынужден протестовать. Казалось, она только этого и ожидала.

   — Я прекрасно могу себе представить, что Англия воспитывает только таких пустозвонов, задир и хвастунов, сеньор, — сказала она высокомерно.

   — Задира и хвастун? — откликнулся Дэнджерфилд. — Сэр Николас? Нет, вы не должны так говорить на борту его корабля, сеньора.

   — О, я ничуть не боюсь! — воскликнула Доминика.

   — Вы и не должны бояться, сеньора. Но вы говорите с лейтенантом сэра Николаса. Возможно, те, кто служит под его началом, знают его лучше, чем вы!

   Эти слова заставили леди широко раскрыть глаза.

   — Что же, вы все околдованы? Вас так очаровал этот человек?

   Лейтенант улыбнулся, глядя на нее сверху вниз.

   — Многие из нас любят его, сеньора. Он настоящий… мужчина, если только вы меня понимаете…

   — Настоящий хвастун! — поправила она, скривив губы.

   — Нет, сеньора, вы не правы. Я допускаю, что вам не по душе его манеры. Но я еще ни разу не видел, чтобы он не сдержал своего обещания. Если бы вы узнали его получше…

   — О, пощадите меня, сеньор! Я не желаю знакомиться с этим разбойником получше!

   — Возможно, его поступки кажутся вам слишком стремительными: он всегда идет к намеченной цели прямым путем. Чтобы понравиться даме, он не прибегает ни к каким тонкостям.

   Она ухватилась за эти слова и задала вопрос, который уже давно искала способ задать.

   — Как я понимаю, ваши английские леди думают так же, как и я, сеньор?

   — Нет, думаю, он им очень нравится, — ответил Дэнджерфилд, слегка улыбаясь. — Пожалуй, даже слишком, чтобы это могло понравиться ему.

   Доминика заметила улыбку.

   — Не сомневаюсь, он изрядный повеса! Дэнджерфилд покачал головой.

   — Нет, хотя он и очень легкомысленный человек, но он никогда не обидит женщину. Доминика подумала над этим минутку. Дэнджерфилд прилежно продолжал: — Вы не должны думать, что он плохого мнения о женщинах, сеньора. Сказать по правде, мне кажется, он очень мягок в обращении со слабым полом.

   — Мягок! — воскликнула леди. — Могу себе представить! Мне кажется, это грубый, неотесанный человек. Неистовый, резкий!

   — Вы не должны бояться его, сеньора, — серьезно ответил Дэнджерфилд. — Клянусь честью, он никогда не причинит вреда тому, кто слабее.

   Доминика была оскорблена.

   — Бояться его? Сеньор, да будет вам известно, я не боюсь ни его, ни кого бы то ни было! — яростно заявила она.

   — Храбрая девочка! — раздался сзади одобрительный возглас.

   Доминика вздрогнула и, обернувшись, увидела Боваллета, который стоял небрежно, прислонившись к фальшборту. Он дружелюбно протянул руку.

   — Раз уж вы ничего не боитесь, то подойдите поговорить с неотесанным и грубым человеком!

   Дэнджерфилд поклонился и быстро отступил, предательски оставив даму в одиночестве. Она топнула маленькой ножкой.

   — Я абсолютно не желаю разговаривать с вами, сеньор.

   — Я не сеньор, дитя мое.

   — Это верно, сэр Николас.

   — Подойдите же! — настаивал он, требовательно глядя на нее. — Я смиренно молю вас!

   — Благодарю, но мне хорошо и тут, — ответила Доминика и пожала плечом.

   — Гора не желает идти. Ну что ж, вот вам и результат. — В два прыжка он оказался рядом с ней, и она инстинктивно отступила, почувствовал приятный испуг. Он нахмурился и опустил руки ей на плечи. — Почему вы отступаете? Думаете, я и в самом деле обижу вас?

   — Нет… то есть… я совсем не знаю, сеньор, да мне и дела нет…

   — Смелые слова, но все же вы отступаете. Неужели вы так мало знаете меня? Обещаю, что у вас будет случай узнать меня лучше.

   — Мне больно! Отпустите меня!

   Он слегка оттолкнул девушку от себя и с удивлением посмотрел на нее.

   — Отчего же вам больно? Оттого, что я держу вас так?

   — Ваши пальцы врезаются мне в тело до самых костей! — пожаловалась Доминика сердито.

   Он улыбнулся.

   — Вовсе нет, любимая, и ты сама это знаешь.

   — Отпустите меня!

   — Но если я это сделаю, вы сразу убежите! — заметил он.

   — Мне непонятно, как вам может нравиться разговор с кем-то, кто… кто вас ненавидит!

   — Не знаю… Мне кажется, ты не ненавидишь меня!

   — Ненавижу! Ненавижу!

   — Клянусь смертью Господней, тогда зачем же ты мучаешь бедного Диккона? Не для того ли, чтобы подразнить меня?

   Это было уже слишком, и она резко ударила его прямо по улыбающимся губам. Тут же ее сердце куда-то сорвалось, ее охватило моментальное раскаяние, а Николас быстро нагнулся, поймал ее руки и отвел их ей за спину. Доминика подняла полуиспуганные, полувызывающие глаза и увидела, что он опять смеется.

   — Как по-вашему, чего вы теперь заслуживаете? — спросил Боваллет.

   В ответ она прибегла к самому сильному своему оружию и разрыдалась. Он тут же отпустил ее.

   — Милая моя, любимая, — покаянно произнес Боваллет. — Не надо плакать! Неужели я такой страшный людоед? Я только дразнил тебя, дитя. Посмотри на меня. Нет, улыбнись! Видишь, я целую край твоего платья. Только не плачь!

   Он опустился перед ней на одно колено, она взглянула сквозь слезы на его склоненную голову и вдруг услышала приближающиеся шаги. Девушка быстро тронула вьющиеся волосы.

   — Не надо! Сюда идут! Встаньте, встаньте!

   Боваллет поднялся на ноги и в ту самую минуту, когда на трапе появился его шкипер, быстро сделал шаг вперед, чтобы защитить Доминику от глаз этого морехода.

   Теперь ничто не мешало ей бегством удалиться вниз. Внимание сэра Николаса отвлекал шкипер, так что путь был свободен. Донья Доминика осторожно подошла к фальшборту, тщательно вытерла глаза и немного постояла, успокаиваясь и глядя на море.

   Спустя минуту-другую она услышала удаляющиеся тяжелые шаги шкипера и новую, более легкую поступь. Пальцы Боваллета накрыли ее руку, лежавшую на поручне.

   — Простите неистового и неотесанного хвастуна! — умоляюще произнес он.

   Доминика чуть было не улыбнулась.

   — Вы чудовищным образом используете меня, — пожаловалась она.

   — Но вы же не ненавидите меня? Этот вопрос она оставила без ответа.

   — Я не завидую той леди, которую вы возьмете в жены, — сказала она.

   — К чему вам завидовать самой себе?

   При этих словах она резко взглянула на него, покраснела и отвернулась.

   — Не понимаю, как английские леди выносят вас, сеньор.

   Он весело посмотрел на нее.

   — Да я ведь и не прошу их выносить меня, сеньора.

   — Едва ли вам удастся заставить меня поверить, — повернулась к нему девушка, — что вы не флиртовали направо и налево. Несомненно, у вас очень плохое мнение о женщинах.

   — Но о тебе я самого высокого мнения, Доминика.

   Она надменно улыбнулась.

   — Вы делаете заметные успехи. Скажите, с английскими дамами вы обращаетесь так же?

   — Нет, хорошая, вот как я поступаю, — ответил сэр Николас и вновь крепко поцеловал ее.

   Доминика задохнулась, яростно оттолкнула его и бросилась вниз по трапу. В своей каюте она застала камеристку, которая не замедлила обратить внимание на растрепанные волосы и раскрасневшееся лицо своей госпожи. Увидев все это, Мария уперла руки в бока со свирепым видом.

   — Негодяй! — заявила она мрачно. — Он оскорбил вас, сеньорита? Неужели он осмелился прикоснуться к вам?

   Доминика кусала платок, глаза ее бегали, и наконец, она нервно рассмеялась.

   — Он поцеловал меня, — тихо ответила она.

   — Да я ему глаза выцарапаю, — пообещала Мария и решительно направилась к двери.

   — Вот глупая девчонка! Стой, дурочка! Не ходи никуда! — приказала Доминика.

   — Больше вы и шагу не ступите одна, теперь я буду вашей дуэньей, — предложила Мария.

   Доминика топнула ногой.

   — Ты ничего не понимаешь. Я хотела, чтобы он поцеловал меня!

   Мария открыла от удивления рот.

   — Сеньорита?! Доминика рассмеялась.

   — Он клянется, что приедет за мной в Испанию!

   — Ни один англичанин не будет настолько глуп, сеньорита!

   — Увы — нет! — вздохнула Доминика. — Но если бы он посмел! О, его безумие заражает меня!

   Она подняла небольшое зеркальце, висевшее у нее на поясе, и нахмурилась, глядя на свое отражение. Поправив прическу и отбросив зеркальце, она покраснела, заметив, что Мария все еще удивленно смотрит на нее. Доминика улыбнулась ей и отправилась навестить своего отца.

   В его каюте она нашла Джошуа Диммока, который к тому времени уже исчерпал все свои доводы в защиту щепочек виселицы. По правде говоря, Джошуа тайно надеялся, что эти щепочки помогут оттянуть кончину дона Мануэля до тех пор, пока он не окажется в безопасности на суше.

   Дон Мануэль устало взглянул на дочь.

   — Неужели никто ни избавит меня от этого болтуна? — взмолился он.

   Джошуа решил прибегнуть к подобострастию.

   — Видите, сеньор, они у меня надежно завернуты в мешочек, а купил я их у одного святого человека, хорошо осведомленного в этих делах. Если бы только вы согласились повесить их на шею, я мог бы пообещать вам скорое выздоровление.

   — Бартоломее, открой пошире дверь, — приказал дон Мануэль. — А ну-ка, парень, убирайся!

   — Мой благородный сеньор… Бартоломео с поклоном отступил от широко распахнутой двери. Доминика услышала голос, в котором, как ей казалось, звенел соленый ветер и играли солнечные лучи — все, чем хороши погожие дни на море.

   — Что такое?

   На пороге стоял сэр Николас.

   Дон Мануэль приподнялся на локте.

   — Сеньор, вы пришли просто необычайно вовремя! Ради всего святого избавьте меня от этого бездельника и его проклятых щепочек с виселицы!

   Боваллет быстро вошел в каюту, увидел, что Джошуа с сокрушенным видом стоит около койки дона Мануэля, взял своего слугу за шиворот и, недолго думая, вышвырнул его вон. Закрыв дверь, он остановился, глядя на дона Мануэля.

   — Могу я сделать для вас еще что-нибудь, сеньор? Только скажите…

   Дон Мануэль откинулся на подушки и устало улыбнулся.

   — Вы быстро действуете, сеньор.

   — Согласитесь, что результат стоит того! Я пришел узнать, как вы себя чувствуете сегодня утром. Лихорадка еще мучает вас?

   — Немного. — Дон Мануэль предупреждающе нахмурился.

   Боваллет повернул голову, чтобы узнать причину. Около стола застыла Доминика.

   Ей казалось, что этот невозможный человек обладает способностью находиться повсюду. Пожалуй, только в своей собственной каюте она может чувствовать себя в безопасности. Девушка величественно направилась к выходу. Бартоломео уже было начал приоткрывать дверь, но сильная рука отодвинула его в сторону. Сэр Николас сам широко распахнул дверь, и леди торопливо вышла.

   — Бартоломео, ты тоже выйди, — приказал дон Мануэль.

   Он лежал и смотрел на Боваллета. Затем сдавленно вздохнул. Этот красивый молодой человек, с пружинистой походкой, всегда такой проворный, казался больному джентльмену олицетворением жизни и здоровья.

   Боваллет подошел к койке, пододвинул складной стул и сел.

   — Вы хотели поговорить со мной, сеньор?

   — Да, я хочу говорить с вами. — Дон Мануэль беспокойно подергал одеяло. — Сеньор, с тех пор, как мы оказались на борту вашего корабля, вы еще не говорили о том, что с нами будет.

   Боваллет быстро поднял брови.

   — Я полагал, что вполне ясно объяснил это, сеньор. Я высажу вас на северном побережье Испании.

   Дон Мануэль попытался разглядеть лицо сидевшего перед ним человека. Голубые глаза смотрели прямо на него, четко очерченные губы под щегольскими усами готовы были улыбнуться. Если у Боваллета и были секреты, то он очень хорошо скрывал их под маской откровенности.

   — Я могу верить, что вы говорите серьезно, сеньор?

   — Клянусь честью, я никогда не был более серьезен. Не волнуйтесь из-за такой безделицы!

   — Неужели вы так просто сможете войти в испанский порт, сеньор?

   — Правду говоря, сеньор, ваши соотечественники еще не научились ловить Ника Боваллета. Можете молить Господа, чтобы он послал им хороших учителей!

   Однако дон Мануэль был серьезен.

   — Сеньор, вы враг, и опасный враг, враг моей стране, но, поверьте, мне было бы жаль видеть вас схваченным.

   — Тысяча благодарностей, сеньор, вы этого и не увидите. Ведь я родился под счастливой звездой.

   — Ваш слуга, сеньор, уже замучил меня предзнаменованиями и предчувствиями. Осмелюсь сказать, что, если вы высадите нас в Испании, ваша жизнь окажется в опасности. И ради чего? Это безумие. Иными словами я не могу это назвать.

   — Назовите это поступком Боваллета, сеньор! — спокойно заметил англичанин.

   Дон Мануэль ничего не сказал, он лежал неподвижно, наблюдая за своим собеседником. Минуту спустя он снова заговорил.

   — Вы странный человек, сеньор. Много лет я слышал о вас самые невероятные рассказы и верил, возможно, только одной трети из них. Сейчас вы вынуждаете меня поверить даже в самые невозможные. — Он замолк, но Боваллет только улыбнулся. — Если вы говорите правду, я буду бесконечно обязан вам. Но вы можете действовать с самыми лучшими намерениями, и все же потерпеть неудачу в таком безрассудном начинании.

   Сэр Николас повертел в пальцах золотой шарик с благовониями.

   — Господь даст мне силы, сеньор, я не потерплю поражения.

   — Молю Бога, чтобы на сей раз было именно так. Вы можете не говорить мне, что дни мои сочтены, но я бы очень хотел окончить свою жизнь в Испании, сеньор.

   Боваллет поднял руку.

   — Клянусь вам, сеньор. Вы окончите их там, — мягко сказал он.

   Дон Мануэль беспокойно пошевелился.

   — Я должен распорядиться моим домом. — Ведь я оставляю дочь одну в целом мире. У меня есть сестра. Но девочка интересуется лютеранским[42] учением, и я сомневаюсь, что… — Он замолчал, вздыхая.

   Боваллет поднялся на ноги.

   — Сеньор, соблаговолите уделить мне минуту внимания.

   Дон Мануэль поднял глаза и увидел, что его гость снова стал серьезен.

   — Я слушаю вас, сеньор.

   — Когда я иду к намеченной цели, сеньор, я всегда иду к ней только прямым путем. Возможно, вы знаете это из слышанных вами рассказов обо мне. Так будет и на этот раз. Я поверяю вам свою сокровенную тайну, это моя новая цель. В конце моего пути меня ожидает прекрасная награда. Придет день, дон Мануэль, и я возьму вашу дочь в жены.

   В глазах дона Мануэля мелькнула растерянность.

   — Вы хотите сказать, сеньор, что любите мою дочь? — сурово спросил он.

   — Безумно, сеньор, и вы можете в этом не сомневаться.

   Дон Мануэль задумался.

   — А она? Нет, это невозможно!

   — Пока не знаю, сеньор. Я не очень хорошо разбираюсь в женщинах. Но однажды она меня полюбит.

   — Сеньор, будьте со мной откровенны. Что за новую загадку вы мне предлагаете?

   — Никаких загадок, сеньор. Это чистая правда. Я мог бы увезти Доминику в Англию и принудить ее таким образом…

   — Вы не сделаете этого! — резко прервал его дон Мануэль.

   — Да, я никогда не стану принуждать девушку к сожительству против ее воли, можете не беспокоиться. Но вы понимаете, что это вполне в моей власти. — Он помолчал, вопросительно глядя на дона Мануэля.

   Дон Мануэль посмотрел на то, как длинные пальцы теребят ароматический шарик, затем поднял глаза и встретил требовательный взгляд.

   — Я прекрасно осознаю, что мы в ваших руках, — спокойно сказал он.

   Боваллет кивнул.

   — Я не хотел бы избирать этот легкий путь, сеньор. Меня никогда не привлекала роль насильника или предателя. Я отвезу вас в Испанию, и оставлю вас там. Но, сеньор! — прошу вас запомнить, что я всегда выполняю свои обещания, а теперь я клянусь вам, пусть хоть солнце погаснет, луна упадет с неба и земля перевернется, — я еще вернусь в Испанию, найду вашу дочь и покину вашу страну, увозя ее с собой! — Казалось, его голос наполнил всю комнату. Мгновение он смотрел на дона Мануэля горящими глазами, а затем пламя покинуло его так же внезапно, как и вспыхнуло, он тихо рассмеялся. — Судите сами, сеньор, люблю ли я ее так, как вы бы хотели этого сами.

   Наступило молчание. Дон Мануэль повернул голову на подушке, разглаживая простыни беспокойной рукой.

   — Сеньор, — сказал он наконец, — если бы вы не были моим врагом и еретиком, я не мог бы желать для моей дочери лучшего жениха. — Он улыбнулся, увидев изумление на лице Боваллета. — Да, сеньор, но вы и враг, и еретик, так что это невозможно. Невозможно!

   — Сеньор, слово «невозможно» мне неизвестно. Я предупреждал вас. Принимайте какие угодно предосторожности, но что бы вы ни делали, ваша дочь будет моей, чего бы мне это ни стоило.

   — Сэр Николас, вы отважный человек, и мне это очень нравится. Но мне не нужно будет принимать какие-либо меры предосторожности, так как вы никогда не сможете проникнуть в Испанию.

   — Бог свидетель, сеньор, я сделаю это!

   — Не надо клясться, сеньор. На море вы можете быть нам достойным соперником, но как вы один осмелитесь бросить вызов всем испанцам, в самой Испании?

   — Будьте уверены, я сделаю это, сеньор, — ответил сэр Николас спокойно.

   Дон Мануэль молча пожал плечами.

   — Вижу, сеньор, что с вами бесполезно разговаривать. Возможно, вы просто хвастун, а, может, сумасшедший, как о вас говорят, я не знаю. Мне жаль, что вы не испанец. Больше я ничего не могу сказать.

   Вот, что означал его жест.

Глава V

   Дон Мануэль воспользовался первой же возможностью, чтобы выяснить, каковы истинные чувства его дочери. Без всяких предисловий он прямо спросил ее, как ей нравится сэр Николас. Одному Богу известно, что бедный джентльмен хотел услышать в ответ.

   — Совсем не нравится, сеньор, — ответила дочь.

   — Боюсь, — сказал дон Мануэль, пристально наблюдая за ней, — что вы слишком нравитесь ему, дитя мое.

   Доминика поняла, что это была проверка, и презрительно рассмеялась:

   — Несчастный! Но какова наглость!

   Дон Мануэль был совершенно удовлетворен. Однако Боваллет так понравился ему самому, что он не мог не жалеть о том, что его дочь испытывает к этому человеку столь пламенную неприязнь.

   — Жаль, что он англичанин, — сказал он. — Мне нравятся люди его склада.

   — Хвастун, — произнесла Доминика с нежным презрением.

   — Можно сказать и так. Но до того, как мы отправились в это путешествие, Доминика, мне казалось, что вам он представлялся героем. Вы подолгу были готовы слушать россказни о его подвигах.

   — Тогда я еще не встречала его, сеньор, — чопорно возразила Доминика.

   Дон Мануэль улыбнулся.

   — Да, он неистовый человек. Я рад, что у вас хватает здравого смысла увидеть это. Но будьте с ним повежливее, дитя мое, мы многим обязаны ему. Он клянется, что высадит нас в Испании, и — madre dios[43]! Я верю, что он выполнит свое обещание, хотя и не знаю, как…

   После этого разговора Доминике очень захотелось узнать, как Боваллет хочет осуществить свое намерение. В тот же вечер, играя в кают-компании в карты, она решительно взялась за Дэнджерфилда, но в ответ на ее требование рассказать о планах его начальника, он притворился, что ничего не знает. Доминика не поверила ему.

   — Как! — сказала леди недоверчиво. — Не хотите же вы мне сказать, что не вы являетесь его доверенным лицом. В самом деле, сеньор, можете тогда вообще ничего не говорить мне.

   — Клянусь вам, сеньора, это не так! — заверял ее Дэнджерфилд. — Сэр Николас всегда держит свои планы в строгом секрете. Задайте этот вопрос ему самому, и я уверен, что он ответит вам.

   — О, я ни о чем не желаю говорить с ним, — ответила леди и снова занялась картами.

   Скоро она услышала то, что так надеялась услышать — громкий голос, быстрые шаги и смех, отдававшихся эхом в коридоре. Дверь распахнулась, вошел Боваллет, договаривая через плечо какое-то приказание.

   — Да хранит вас Бог, леди! — приветствовал он ее. — Диккон, неотложные дела поджидают вас. Дайте-ка мне ваши карты, и я попытаю счастья.

   Дэнджерфилд тут же поднялся. Как всегда, девушка ничего не могла возразить Боваллету. По правде говоря, она была рада, что вместо Дэнджерфилда с ней будет играть именно он, но почему бы ему хотя бы не спросить прежде ее разрешения? Боваллет сел на место Дэнджерфилда, а лейтенант помедлил, положив ладонь на ручку двери. Он улыбался.

   — Вот увидите, сэр, удача сегодня на стороне доньи Доминики!

   — Понимаю, Диккон, понимаю. Но я попробую изменить это положение. Вы свободны. — Он бросил карту и улыбнулся Доминике, глядя на нее через стол. — Это будет бой до победы, леди!

   Доминика играла молча. В конце концов, он выиграл эту игру. Девушка прикусила губу, но улыбнулась.

   — Да, сеньор, вы выиграли. — Она наблюдала за тем, как он тасует карты, а затем сложила руки на коленях. — Я не буду больше соперничать с вашим искусством.

   Сэр Николас отложил колоду.

   — Тогда давайте немного поболтаем, — предложил он. — Это мне нравится куда больше. Как чувствует себя дон Мануэль?

   Тень скользнула по ее лицу.

   — Думаю, что он очень болен, сеньор. Я должна поблагодарить вас, что вы прислали к нему вашего врача.

   — Не надо благодарить меня…

   — Отец говорил, что вы поклялись высадить нас на берег Испании, — сказала Доминика. — Объясните, прошу вас, как вы собираетесь сделать это?

   — Очень просто, — ответил сэр Николас. Он опять взялся за свой ароматический шарик, его глаза заблестели.

   — Да, сеньор, как же? — нетерпеливо поинтересовалась она. — У нее нет желания становиться свидетельницей еще одного морского сражения.

   — Можете не волноваться, моя дорогая. Неужели вы полагаете, что Ник Боваллет подвергнет вас такому же риску, как и Нарваэс? Как вы только можете так думать!

   — Сеньор, только безумный может верить, что ему удастся войти в испанский порт без единого выстрела…

   — Вовсе нет, дитя. Если бы я решился на такой поступок, мне пришлось бы привыкать к мысли о целой буре выстрелов, что загремят над моей головой. — Он положил ногу на ногу.

   — Я вижу, сеньор, вы не желаете рассказать мне о своих планах, — натянуто улыбнулась Доминика.

   Он пожал плечами.

   — Разве до сих пор я не отвечал на все ваши вопросы? Вам бы следовало знать меня получше. Спросите как полагается, о моя леди Надменность, и я отвечу вам! — Боваллет опустил глаза, а Доминика решила изменить направление атаки, чтобы посмотреть, что из этого выйдет.

   — У вас действительно есть основания, чтобы насмехаться надо мной, сеньор. Я прекрасно понимаю, что обязана вам. И все же, мне кажется, вы могли бы обращаться со мной более вежливо.

   Николас выпустил свой шарик.

   — Вот-те раз! — воскликнул он, пораженный. — Это еще что такое? — Он протянул через стол руку. — Между нами больше не должно быть таких разговоров, дитя. Вы ничем на обязаны мне. Все, что я делаю, я делаю потому, что это мне нравится! Просите перемирия! — Во взгляде его появилась улыбка. — Ну, разве я насмехаюсь над вами? А я-то думал, что этим занимаетесь вы!

   — Я в ваших руках, я бессильна, сеньор, — траурным тоном проговорила Доминика. — Если вам нравится издеваться надо мной, никто не сможет вам помешать.

   Однако эти ее слова произвели совсем обратный эффект.

   — Девочка, еще немного, и мне придется посадить тебя на колени и поцеловать, — заметил Боваллет.

   — Я бессильна, — произнесла она, упорно не поднимая глаз.

   Мужчина нахмурился, встал со стула и опустился на колени подле нее.

   — Что все это значит, Доминика? Неужели это вы, такая смиренная, такая напуганная? — Он увидел, как горят ее глаза, и расхохотался. — Ах, обманщица! — мягко сказал он. — Посмей я только прикоснуться к вам, вы сразу дадите мне отпор!

   Губы девушки вздрагивали от смеха, она смотрела на него сквозь ресницы. Николас поцеловал ее руку.

   — Ну, так что же вы хотите, чтобы я вам рассказал? — спросил он.

   — Пожалуйста, — протянула она жалобно, скажите, где вы собираетесь высадить нас?

   — Всего в нескольких милях к западу от Сантандера, любимая. Там есть одна маленькая деревушка контрабандистов, которая радушно примет нас.

   — Контрабандисты! — она взглянула на него. — О, так вот вы еще кто! Мне следовало догадаться об этом раньше!

   — Нет, нет, не обвиняйте меня, — улыбнулся он. — Направьте свои укоризненные взгляды на моего толстого боцмана. Это, скорее, по его части. Он уже много лет занимается таким ремеслом, и я полагаю, ему известен каждый контрабандистский порт в Европе. Под покровом темноты мы быстро подойдем к берегу, высадим вас и отплывем до рассвета.

   Наступило молчание. Доминика посмотрела на герб на стене и тихо сказала:

   — Вот и кончается приключение. Сэр Николас снова поднялся на ноги.

   — Вы и в самом деле так думаете? Она была серьезна.

   — Именно так я и думаю, сеньор. Я окажусь в Испании и я буду свободна… свободна от вас!

   Он упер одну руку в бедро, другая начала теребить бородку. Ей следовало насторожиться, но она еще не знала, что значат эти грозные признаки.

   — Леди, — сказал Боваллет, и она вздрогнула, услышав непреклонную настойчивость в его голосе, — основатель моего рода имел немного другой девиз, — он поднял руку, показывая на свиток с девизом за его спиной. — Из хроник, написанных неким Аланом, ставшим впоследствии эрлом[44] Монтлисским, мы узнаем, что Симон, первый из баронов Боваллетов, взял своим девизом следующие слова: «Еще не обладаю, но уже держу». — Голос Николаса зазвенел и замер.

   — И что же, сеньор? — нерешительно спросила Доминика.

   — Я еще не обладаю вами, но будьте уверены, что уже держу вас, — ответил Боваллет.

   В душе девушки шла борьба.

   — Вы безумец, сеньор.

   — Это сладкое безумие.

   — Я не верю, что вы посмеете приехать за мной в Испанию.

   — Клянусь смертью Господней, не верите? А что, если бы я посмел?

   Она опустила взгляд на сложенные руки.

   — Говорите же! Если я посмею! Если я проберусь в Испанию и найду вас там? Что бы вы ответили мне?

   Лицо ее пылало, грудь быстро поднималась и опадала.

   — О, если бы нашелся человек, способный совершить такое ради любви!..

   — Он перед вами. Что бы вы отдали ему? Она поднялась, прижимая руку к груди.

   — Если бы только он осмелился, я бы отдала ему… себя, сеньор.

   — Запомните ваше обещание! — предупредил он ее. — Не пройдет и года, как вам придется его выполнить.

   Девушка со страхом посмотрела на него.

   — Но как? Как?

   — Сердце мое, — откровенно признался Боваллет, — я еще не знаю как, но я обязательно найду способ.

   — О, это все пустое хвастовство! — воскликнула она, и быстро направилась к двери. Его восклицание заставило ее остановиться и оглянуться через плечо. — Что еще, сеньор?

   — Мое обещание, — ответил Боваллет и снял с пальца кольцо. — Храните кольцо Боваллета, пока он сам не придет за ним. — Доминика приняла кольцо и задумчиво посмотрела на Боваллета. — Просто так, если хотите, на память. Храните его хорошенько.

   На тяжелом золотом кольце искусной работы был изображен герб Боваллета.

   — Я всегда буду хранить его, — сказал она, — на память о… таком безумце.

   Он улыбнулся.

   — Нет, любимая, не всегда! Иногда даже безумец сдерживает свое обещание.

   — Только не такое, — со вздохом ответила девушка и вышла.

   Все последующие дни ей казалось, что Испания приближается слишком быстро. Погода стояла отличная, попутный ветер нес корабль к родным берегам. Они уже миновали Канарские острова, и Доминика понимала, что приключение заканчивалось. Она стала вежливей со своим пылким кавалером, но все еще не могла поверить ему и потому держалась несколько настороженно. Она позволила ему учить ее английским словам, и смешно лепетала их, повторяя за своим учителем. Она больше не ставила хитрых ловушек бедному Дэнджерфилду, слишком мало у нее оставалось времени и слишком сладок был самообман. Если бы не присутствие отца, возможно, она была бы рада быть увезенной в Англию в качестве приза победителю, но… теперь она уже не сомневалась в намерениях Боваллета. Было совершенно ясно, что он собирался высадить их с отцом в Испании. Об этом она думала со вздохом и улыбкой, признавая, что он поступает честно. В остальном она очень сильно запуталась. Николас казался ей настоящим героем, который ничуть не сомневается в собственном могуществе. Немудрено, что он вынудил бедную девушку верить ему едва ли меньше, чем самому Господу Богу. Хотя, может быть, ему просто нравилось рисоваться и слыть дерзким хвастуном. Конечно, он забудет о ней, как только снова окажется в Англии.

   Донья Доминика была вынуждена признать, что атака на ее сердце велась всерьез и по всем правилам. Его мягкая улыбка преследовала теперь ее грезы и сны, и ей никак не удавалось избавиться от нее. Да, он был дерзок и отважен. Она не могла понять, что заставляло ее постоянно думать о нем, ведь он не прибегал к тончайшим приемам ухаживания, не пользовался придворными тонкостями этикета. Боваллет решительно обхватывал талию девушки, срывал поцелуй и снова уносился прочь к своим приключениям, раньше, чем она могла опомниться. О, это был веселый разбойник! Он действовал чересчур напрямик, думала наша леди, был слишком стремителен, не признавал науку нежного ухаживания. Ей нравилось думать, что он похож на сильный ветер, свежий, звенящий от морской соли. Казалось, он не знал отдыха, мог оказаться одновременно и здесь, и там, неутомимый, исполненный искрящейся силы жизни. Вот, например, его блестящие глаза, их откровенный взгляд из-под полуопущенных век.

   Стыд и позор! Стыд и позор, что в ответ на его взгляд сердце начинает учащенно биться. А он проносится по палубе, руки в бока, сильный и беззаботный, и на него нельзя не смотреть. Команда не только уважает его, а просто боготворит. Ничего хорошего не ожидает того, кто вздумает перечить сэру Николасу. Он — командир, которого любят, но и боятся. Улавливая только что выученные английские слова, донья Доминика сумела понять, что команда считает Боваллета на редкость остроумным человеком, и это заставило ее задуматься, какие же все-таки странные люди эти англичане. Смех повсюду сопровождает их. В Испании все совсем по-другому.

   Как бы то ни было, Испания, в ее холодной вежливостью, этикетом и торжественной пышностью, все приближалась и приближалась. Заканчивались дни сладкого безумия в открытом море. Дон Мануэль, откидываясь на подушки, поговаривал о дуэньях[45], а леди, внутренне содрогаясь, обращала печальные взоры на Боваллета. Для человека, выросшего на свободе Нового Света, оковы Старого казались чем-то ужасным. Дон Мануэль жестко упрекал свою дочь в излишней вольности. Это была правда, думала девушка про себя, он имел основания считать ее бойкой и своенравной. Конечно, это касалось только ее поведения на борту «Святой Марии». Девушка, захваченная врасплох пиратствующими разбойниками, должна была застыть неподвижно, как статуя мученицы. Дочери Испании не полагалось брыкаться, кусаться и царапаться, угрожать кинжалом своему похитителю, обливать его презрением. Дон Мануэль был не на шутку удивлен и не делал замечаний своей дочери, только зная ее характер. Он надеялся, что его сестра сумеет найти Доминике строгую дуэнью. Кроме того, он начал строить планы ее замужества и даже намекнул ей об этом, рисуя заманчивые картины будущего. Донья Доминика слушала все это с нарастающим ужасом.

   — Ах! — воскликнула она. — Неужели и английских девушек так охраняют, следят за ними и не дают им жить? — спросила она как-то у Николаса.

   Теперь корабль находился в более холодных широтах, пронзительный ветер налетал резкими порывами, и Боваллет снял плащ, накидывая его на плечи девушки.

   — Нет, я не буду следить за тобой, любимая, но я знаю, как хранить мое сокровище, можешь не сомневаться.

   Она плотнее закуталась в плащ и расширенными глазами посмотрела на него.

   — Неужели в Англии вы тоже нанимаете отвратительных дуэний, чтобы следить за вашими женами? — спросила она.

   Он покачал головой.

   — Нет, мы просто доверяем им.

   На щеках девушки появились ямочки.

   — Ах, вы почти убедили меня, сэр Николас! — Она предупреждающе нахмурилась, увидев, что его рука потянулась к ней. — Фи, перед всей командой? Я сказала «почти», сеньор! Да будет вам известно, что мой отец строит планы моего замужества.

   — Предусмотрительный джентльмен, — ответил Боваллет. — Я занимаюсь тем же.

   — Вполне может статься, что, когда вы приедете в Испанию, вы найдете меня уже замужней дамой, сеньор.

   Глаза его блеснули. «Как лезвие меча», — подумала она.

   — В самом деле? — спросил он.

   Тон его требовал немедленного ответа. Она отвернулась, улыбнувшись, затем нахмурилась и залилась краской.

   — Н-нет, — сказала она.

   Ей казалось, что день, когда к югу от них оказались берега Испании, наступил слишком скоро. Дон Мануэль осмелился выйти на несколько минут подышать холодным воздухом и посмотрел в направлении, указанном Боваллетом.

   — Там находится Сантандер, сеньор. Сегодня ночью я высажу вас на берег.

   Вечерело. Спустились сумерки, Доминика наблюдала, как Мария укладывает ее платья. Старательно все пересчитав, Мария сложила драгоценности хозяйки в золоченую шкатулку. «За этими англичанами нужен глаз да глаз», — думала Мария, полная неопределенных подозрений.

   Вдруг странная фантазия пришла Доминике на ум. Она поднесла шкатулку к свету, высыпала ее содержимое на стол и принялась печально разглядывать и перебирать украшения. В конце концов она выбрала золотое кольцо, слишком большое для ее маленькой руки и слишком тяжелое для дамы. Быстро завернув его в носовой платок, она поспешно заперла шкатулку, чтобы Мария не заметила пропажу ценного украшения.

   Прячась в мягком сумраке, она накинула плащ и побежала на палубу. Лишь бледный овал лица выдавал ее присутствие в темноте. Корабль шел медленнее, темная вода мягко плескалась о его дубовые борта. На палубе происходило движение, послышался голос шкипера: «Держи по ветру». В свете покачивающейся висячей лампы она увидела Боваллета. Рядом с ним стоял боцман. Он держал фонарь, напряженно всматриваясь в темноту. Далеко к югу виднелись огни, и Доминика поняла, что они, наконец, добрались до Испании.

   Девушка подкралась к Боваллету и робко положила руку на его расшитый рукав. Он круто повернулся, быстро накрыл ладонью ее пальцы.

   — Это вы, милая?

   — Я пришла… мне хотелось… мне надо поговорить с вами минутку, — неуверенно проговорила она.

   Он отвел ее в сторону и остановился, вопросительно глядя ей прямо в глаза.

   — Говори, дитя мое, я слушаю.

   Ее рука, державшая золотое кольцо, показалась из складок плаща.

   — Сеньор, вы дали мне ваше кольцо на память. Я… я думаю, что мы больше никогда не увидимся, поэтому… поэтому я… я прошу вас принять вот это кольцо на память обо мне.

   Сильная рука перехватила и кольцо и ее руку. Николас быстро вывел ее прочь из светлого круга, отбрасываемого лампой, и темнота показалась ей близкой и желанной, когда она очутилась с ним лицом к лицу. Она почувствовала, как его руки сомкнулись вокруг нее, и застыла, прижав ладони к груди. Он крепко обнял ее, прижавшись щекой к ее локонам, и пробормотал. «Хорошая моя! Любимая! Безумие, безумие, но как же сладко потерять рассудок хоть раз в жизни». Девушка взглянула вверх, подняла руку, касаясь его бронзовой щеки, и несколько раз поцеловала его, быстро и испуганно. Голова ее кружилась, она думала, что никогда уже не сможет забыть чувство, испытанное ею в момент этого страстного объятия. Дрожь восторга пробежала по ее телу, она прошептала:

   — Querida![46] Дорогой! Не забывай меня!

   — Забыть! — воскликнул он. — Ах, ты, недоверчивое существо! Ты же чувствуешь, как я дорожу тобой!

   Она спустилась с небес на землю, потрясенная, с пылающим лицом.

   — О, отпустите меня! — попросила она, задрожала в его руках. — Как я могу поверить, что вы способны осуществить невозможное?

   — В этом нет ничего невозможного, — сказал он. — Мы расстаемся только на время, ненадолго, любовь моя! Тебе придется ждать меня меньше года. Я найду тебя!

   Неподалеку раздался голос.

   — Сэр, где вы? Они отвечают на наш сигнал. Боваллет быстро встал, заслоняя леди. К ним подошел боцман, вглядываясь в темноту.

   Все, что случилось потом, казалось Доминике каким-то сном. На берегу показался огонек, он мигал, подавая какие-то знаки. Она быстро бросилась вниз, но ее вещи уже унесли. На палубе царила суета, спускали шлюпку. Дон Мануэль был уже готов, он сидел, завернувшись в отделанный мехом плащ, озноб опять сотрясал его.

   — Он выполнил обещание, — с тихим удовлетворением проговорил старик. — Храбрый человек!

   Немного спустя к ним подошел Дэнджерфилд, учтиво подал руку дону Мануэлю, бодро заговорив с ним, однако его печальные взоры постоянно с глубокой печалью обращались к Доминике. Они поднялись на палубу и увидели Боваллета, стоявшего подле веревочной лестницы. Внизу их ожидала небольшая шлюпка, качающаяся на чернильно-темных волнах. Боцман и несколько матросов уже сидели в ней, багаж тоже был уже уложен.

   Сэр Николас приблизился к ним.

   — Дон Мануэль, у вас хватит сил спуститься по веревочной лестнице?

   — Я попробую, сеньор, — ответил дон Мануэль. — Бартоломее, спускайся вперед. — Он повернулся к Боваллету, разглядывая его лицо в неверном свете тусклой лампы. — Сеньор, вот мы с вами и прощаемся. С вашего позволения я хотел бы сказать…

   — Не спешите, сеньор, вы скажете это позже. Я прослежу, чтобы вы оказались в безопасности на берегу.

   — Вы сами, сеньор? Нет, я не стану просить вас об этом.

   — Не волнуйтесь, вы и не просили меня. Я делаю это с удовольствием, — ответил Боваллет, протягивая сильную руку, чтобы помочь ему удержаться на лестнице.

   Дон Мануэль с трудом спускался по веревочной лестнице следом за своим слугой, который испуганно следил за ним. Боваллет повернулся к Доминике, распахивая объятия.

   — Доверься мне еще раз, любимая, — сказал он.

   Не говоря ни слова, она подошла к нему и позволила вскинуть себя на плечо. Он быстро спустился и, придерживая девушку крепкой рукой, поставил на ноги в шлюпку. Она увидела свободное место рядом с Марией, которая сжалась на корме, и удобно устроилась рядом со служанкой. Боваллет отпустил лестницу, ступил в шлюпку, прошел, перешагивая через багаж, мимо женщин к рулю позади них и отдал тихое приказание своим людям. Длинные весла бесшумно погрузились в темную воду, и шлюпка тихо понеслась к берегу. Черные облака на минуту разошлись, показался тонкий серп месяца. Доминика осторожно взглянула на Боваллета, сидевшего у руля. Он сосредоточенно смотрел вперед, но, заметив, что она повернулась, улыбнулся. Девушку охватил страх:

   — А что, если там солдаты? Это ловушка! Белые зубы блеснули между черными усами и бородкой.

   — Не бойтесь, — ободряюще сказал Николас.

   — Безумие! — прошептала она. — Я жалею, что вы поплыли с нами!

   — Неужели вы думаете, я способен послать моих людей туда, куда не осмелюсь явиться сам? — рассмеялся он.

   — Да, это действительно на вас не похоже, — тихо согласилась она. — Прошу прощения.

   Луна снова скрылась в облаках, и Боваллет казался теперь тенью в темноте.

   — Со мной мой меч, девочка, не бойся.

   — Тогда уж «Не отступай» ! — попросила она. В ответ раздался его веселый смех.

   Скоро, слишком скоро, шлюпка ткнулась в прибрежные камни. Навстречу им бежали люди, они подтянули шлюпку к берегу, быстро задавая вопросы на вульгарном испанском. Сэр Николас пробрался между гребцами на нос шлюпки и спрыгнул в воду, за ним следом прыгнул боцман. Послышались быстрые вопросы и ответы, громкое восклицание, приглушенный разговор в непроницаемой темноте. Переговоры шли долго, затем Боваллет вернулся к шлюпке, вода доходила ему до колен. Он подал руку дону Мануэлю.

   — Все в порядке, сеньор, эти достойные молодцы приютят вас на ночь, а завтра ваш слуга сможет отправиться в Сантандер за каретой.

   Здоровенный матрос доставил дона Мануэля на берег. Другие, несравненно более нежные руки подхватили его дочь. Боваллет перенес ее на берег и на секунду задержал в объятиях. Чуть помедлив, он наклонился и поцеловал ее.

   — Скоро я приеду за тобой! — сказал он, ставя ее на ноги. — Верь мне!

Глава VI

   Пока «Рискующий» оставался в Плимутском порту, мастер Калпеппер обещал приглядеть за кораблем, весь груз был перенесен на берег. Судно стояло в доке — ему предстоял мелкий ремонт и очистка в Плимуте, там он повстречал нескольких закадычных друзей по прежним плаваниям, узнал все новости и распорядился о ремонте корабля. Затем, взяв с собой Джошуа Диммока и еще одного слугу, который вел лошадей, он отправился в Алрестон, графство Хэмпшир, где надеялся застать старшего брата.

   Милорд Боваллет владел несколькими замками, но чаще всего его можно было найти именно в Алрестоне. Еще один замок находился в Кэмбриджшире. Это было мрачное строение, его построил более двух веков назад Симон, первый барон Боваллет. Отпрыск морганатического союза в древнем роду Мальваллетов, Симон приобрел себе новое имя[47] и новый титул. Он славно воевал во Франции под знаменами Генриха V, а когда война закончилась, вернулся в Кэмбриджшир, привезя с собой невесту — француженку, урожденную графиню, приданое которой составляли обширные земли и замки в Нормандии. Рассказы о подвигах этого Боваллета еще можно найти в туманных хрониках того времени. Автором одной из них был близкий друг Боваллета, Алан, эрл Монтлисский, проведший последние годы жизни, записывая воспоминания своей бурной молодости. Он создал огромный труд, довольно поэтично написанный и содержащий немало интересного.

   Однако со времен Железного Барона семейные богатства не очень-то приумножились. Графства во Франции очень скоро отошли из английской ветви рода, так как Симон, устав пререкаться со своим старшим сыном, перевел все владения на имя младшего сына, Генри, который стал основателем французской ветви Боваллетов.

   Джеффри, второй барон Боваллет, пережил войну Алой и Белой Роз, однако оставил свое баронство изрядно потрепанным из-за своего непостоянства в этой войне. Его наследник, Генри, взял в жены Маргарет, наследницу рода Мальваллетов. Благодаря такому союзу обе семьи объединились. Несомненно, строились планы возродить былое могущество рода, однако времена были неспокойные, и нелегко было проложить верный курс в бурных водах политики. Поэтому в 1586 году, когда и происходили описываемые нами события, нынешний обладатель баронского титула был всего лишь бароном, как и его предок, хотя в результате тщательно спланированных браков род Боваллетов был связан со множеством славных семей страны, став одним из самых состоятельных.

   Седьмой барон, Жерар, был человеком солидным, поэтому в Алрестоне он выстроил себе новый замок, настоящий дворец из красного кирпича, с дубовыми перекрытиями. Миледи была женщиной хрупкого здоровья, она часто жаловалась на сырой климат Кэмбриджшира и, пусть мягко, но всегда упорно настаивала на том, чтобы поскорее уехать из семейного гнезда, где ей грозили сырые стены, сквозняки и мрачные коридоры. Милорд, во многом унаследовавший непреклонный характер предков, был всецело привязан к обычаям средневековья, поэтому использование дерева для строительства фамильных замков он считал верным признаком упадка, переживаемого страной. Поговаривали, что он был суровым человеком с железной волей, однако и в его броне было слабое место. Миледи сумела настоять на своем, и вот в мягком климате Хэмпшира появилась величественная усадьба в стиле Тюдоров, окруженная прелестными садами, конюшнями, фермами и пастбищами. Похоже, что милорд, несмотря на провозглашаемый им аскетизм, все же гордился этим имением. Он уклончиво говорил, что наступает век расточительной роскоши, и вложил в постройку дома немалые средства, используя в качестве панелей презираемый им дуб, приказав покрыть дерево резьбой и расписать на зависть всем соседям.

   Именно в этот замок и направлялся Николас ясным весенним днем. Показались ворота. Они были широко распахнуты, открывая широкую подъездную аллею, по обеим ее сторонам зеленели аккуратные лужайки, а вдалеке поднимались высокие стены замка. Сэр Николас подъехал поближе и издал громкий клич, эхом прогремевший под аркой ворот. На пороге своего домика показался привратник и, едва увидев гостя, поспешил вперед, широко улыбаясь хозяину, которого не видел вот уже год.

   — Ба, кому же еще это быть! Это конечно же мастер Ник!

   Боваллет нагнулся, протягивая ему руку в беззаботном жесте приветствия.

   — Ну, как вы тут, старина Самсон? Как мой брат?

   — Хорошо, хозяин, хорошо, да и миледи тоже, — ответил Самсон, опускаясь на колено, чтобы поцеловать руку господина. — Неужто вы наконец вернулись домой, сэр? Нам так не хватает вас!

   Боваллет только пожал плечами и покачал головой.

   — Нет, нет, здесь нужен именно мой брат.

   — Он настоящий лорд, — согласился Самсон. — Но земли Боваллетов никого не рады видеть так, как сэра Николаса, когда он возвращается домой.

   — Ах, ты, льстец! — засмеялся Боваллет. — Что же я такого сделал для вас?

   — Тут совсем иное, хозяин, — Самсон покачал головой и ничего больше не сказал.

   Сэр Николас засмеялся, помахал ему рукой и проехал под аркой.

   Широкие ступени вели прямо на террасу. По бокам лестницы стояли подрезанные тисы в кадках, а над дверями, на каменном щите, был вырезан герб Боваллетов. Сверкали на солнце стекла узких, изящных окон. Подоконник каждого окна заканчивался каменным свитком, серый цвет которого гармонировал с теплым тоном красного кирпича. Крыша замка была покрыта красной черепицей, дверь дома была открыта, чтобы впустить теплое весеннее солнце.

   Сэр Николас легко спрыгнул с седла, бросил поводья Джошуа и взбежал вверх, перепрыгивая через ступени. Как мальчишка, он приложил ладони ко рту и громко крикнул:

   — Hola[48], кто-нибудь! Неужели некому сказать Нику: «Добро пожаловать»?

   В ту же секунду в верхних окнах появились головы. Горничные засуетились, передавая друг другу шепотом: «Сэр Николас вернулся домой!». Началось спешное приглаживание помявшихся за работой платьев и подкручивание аккуратных локонов. Сэр Николас вполне мог влепить звучный поцелуй самой хорошенькой, не обращая внимания на смущенный протест миледи.

   Мастер Доусон, дородный и осанистый, уже много лет служивший стюардом, услышал шум в дворецкой и поспешил выйти на солнечный свет. За ним поспешили двое лакеев, а следом и почтенная Марджери, желавшая первой обнять своего любимца. Она обогнала мастера Доусона в дверях, без всякого стеснения поднырнув у него под рукой.

   — Голубчик мой! — запричитала эта невысокая старушка с морщинистым лицом, в чопорном белом чепце. — Мой ягненочек! Неужели это правда ты?!

   — Собственной персоной! — смеясь, ответил сэр Николас, обнимая ее. Он крепко прижал ее к себе, не давая старушке в полной мере выразить свои эмоции. «Да он просто негодник, настоящий сорви-голова, бесстыдник, раз вот так обнимает пожилую женщину на глазах у всех! Да как же он загорел!» Она могла поклясться, что он даже подрос еще немного, но вот только больно уж он худой… Может, болеет? Ну, разве это дело — уезжать так надолго, а вернуться только затем, чтобы смеяться над своей старой няней. Она обнимала его, гладила его руки, не забывая между делом пощупать материал на его плаще. Опять расточительство! Отличный материал, она могла поклясться! Со шнурками и золотыми кисточками! Но тише, тише, вон идет милорд поприветствовать его.

   Милорд невозмутимо вышел из дома, запахивая обшитым серым беличьим мехом халат и поправляя плотную шапочку. На шее у него блестела золотая цепь. Милорд носил широкую бороду и немного походил на священника. Если у Николаса волосы были темные, то у его брата — светлые, а в его голубых глазах не хватало искорки, горевшей во взоре младшего брата. Милорд был человеком высоким, осанистым с величественной походкой.

   — Ну, Ник! — сказал он с подобием улыбки. — Миледи услышала крики и суету и сразу сказала, что, должно быть, это Ник вернулся домой. Как ты, малыш?

   Братья обнялись.

   — Как видишь, Жерар. А ты?

   — Ничего… В феврале меня трепала лихорадка, но все, к счастью, прошло.

   — Вечно ему нужно ездить в Кэмбриджшир, в этот сырой и нездоровый замок, — произнес унылый голос. — Я знала, чем это кончится. Я с самого начала могла сказать, что дело кончится лихорадкой. Дорогой Николас, я вас приветствую.

   Николас повернулся, чтобы поздороваться с миледи Боваллет, поцеловал ей руку, как это и полагалось, а затем чмокнул ее в губы.

   — В хорошем ли здравии нахожу я вас, сестра?

   — Ник! — женщина слабо покраснела и погрозила ему пальцем. — Все такой же стремительный! Да нет, зима была холодная, гораздо холоднее, чем все прежние, не так ли, милорд? — и это сказалось на моем здоровье. На Новый год меня мучил озноб. Затем на Сретенье все повторилось, и я чуть было навсегда не распрощалась с жизнью.

   — Наступает весна, и теперь вы окрепнете, — предположил Николас.

   Она с сомнением покачала головой.

   — Правда, Николас, мне бы очень этого хотелось, но ведь у меня крайне слабое здоровье, вы же знаете.

   Жерар прервал эти жалобы.

   — Я вижу, ты привез с собой этого бездельника, — сказал он, кивком указывая на Джошуа, которого обступили лакеи. — Ну как, удалось тебе его вышколить?

   — Черта с два, брат. Джошуа! Подойди, негодник, поздоровайся с милордом! — Он обнял миледи за талию и повел ее в дом. — Пойдемте, Кейт. Сегодняшний ветер может снова уложить вас со вторым приступом лихорадки.

   Миледи пошла с ним, протестуя.

   — Ник, Ник, ну как же так? Если я заболею, это будет уже не второй, а скорее шестой или седьмой приступ… Стоит мне выздороветь, как я снова вынуждена лежать. Но пойдемте в зал. Там разожгут камин и принесут вам вина. У нас есть еще мартовское пиво двухлетней выдержки. Доусон! Доусон, принесите… Ах, он ушел! Ничего, пойдемте в дом, Николас, а то вы простынете после быстрой езды!

   Они прошли по короткому коридору в большой зал. Это было громадное помещение. Высоко над их головами перекрещивались дубовые брусья. Громадные окна были прорезаны на высоте человеческого роста. Каменные стены покрывали дубовые панели. В одном конце зала, освещенный лучами солнца, падавшими сквозь окна на фронтоне, стоял на почетном помосте[49] длинный стол, окруженный скамьями. Напротив него в огромном камине жарко пылали поленья. Над высокой каминной полкой, поддерживаемой резными пилястрами, красовались охотничьи трофеи милорда. Пол был застлан рогозом[50], смешанным с лепестками розмарина[51], по обеим сторонам камина стояли лари внушительных размеров, являвшиеся одновременно и сиденьями. Около стены были чинно выстроены обитые дорогим полотном стулья.

   Миледи села у камина, и, поскольку ее пышное платье заняло почти все сиденье, сэр Николас пошел к другому.

   — Да, садитесь, дорогой Николас, — пригласила миледи. — Доусон скоро, придет, и милорд тоже, я думаю.

   Сэр Николас снял с плеч плащ и бросил его в сторону, на один из стульев около стены, и Марджери, робко заглядывавшая в зал из коридора, нахмурилась, увидев, как небрежно он обращается с такой дорогой вещью. Миледи заметила старую няньку и приветливо улыбнулась.

   — Входите же, Марджери, ведь вы благословляете день, когда сэр Николас приехал домой.

   — В самом деле, миледи, — Марджери решилась войти. — Но он все так же беспечен и небрежен, как мальчишка. Ох, неужели так никто и не сумеет образумить его? — Женщина подняла длинный плащ и аккуратно сложила его. — Конечно, он и шляпу бросил на пол! Да тут целых два пера, вот так так! — Она нежно посмотрела на него, упрекая за такое тщательное следование моде. — Успокойте старую Марджери, мой голубчик, найдите себе жену!

   — А зачем? — поинтересовался сэр Николас, свободно вытягивая ноги. — Зачем, если у меня есть Марджери, чтобы бранить меня, и прекрасная сестра, чтобы сокрушенно качать головой, глядя на меня?

   — Ох, Николас, постыдитесь! — сказала миледи. — Когда это я качала головой, глядя на вас? Хотя вы частенько именно этого и заслуживаете. А, милорд, вы пришли вовремя. Вот, ваш брат говорит, что мы с бедной Марджери только и делаем, что браним его.

   Милорд сел рядом с Николасом на ларь.

   — Доусон отправился принести тебе мартовского пива, Ник. Он уверен, что сейчас тебе нужно именно это. — Милорд улыбнулся. — Честно говоря, странно наблюдать, как весь дом готов встать с ног на голову из-за какого-то беспечного разбойника, который вовсе этого не заслуживает.

   Сэр Николас откинул голову и рассмеялся.

   — Старая история! Я не даю тебе жить спокойно, Жерар, прости меня.

   — Нет, нет! — милорд с любовью посмотрел на него. — Итак ты вернулся домой, чтобы остаться с нами.

   — Терпение, Жерар, терпение! — заметил сэр Николас лукаво.

   В зал вошел Доусон в сопровождении лакея, несшего на резном подносе знаменитое пиво.

   — Сэр, пейте на здоровье!

   — Клянусь честью! — сэр Николас протянул руку за большой высокой кружкой. — Клянусь честью, мне так часто хотелось нашего домашнего пива! Миледи, я пью за улучшение вашего здоровья.

   — Увы! — вздохнула миледи и покачала головой.

   Милорд взял с подноса вторую кружку.

   — Тебе, наверное, будет интересно узнать новости о леди Стэнбери, — сказал он. — В прошлую пятницу я получил письмо от ее мужа. Он пишет, что она произвела на свет здорового мальчика.

   — Как, наконец-то сын? — переспросил сэр Николас, залпом допивая остатки пива. — Давно пора, я уже успел потерять счет дочерям бедной Аделы. Доусон, еще кружку, старина, чтобы я мог выпить за здоровье моего племянника! — Он взглянул на Жерара. — Как Адела чувствует себя? Кто приглашен крестными?

   — Ну что же. Приглашены я и миледи, кое-кто еще… Тебе бы надо съездить в Вустер[52] навестить их, Адела будет очень рада. Ты еще не знаешь, что наш кузен Арнольд женился на второй дочери Гросхока? Отличная партия, но не более того. По мнению ее мамочки, старшая была слишком хороша для Арнольда.

   Мужчины немного поговорили о семейных делах, миледи вышла проследить за приготовлением комнаты для наследника хозяина, а Николас уже спешил в конюшни и на задний двор поприветствовать старых слуг и посмотреть на новых лошадей. Милорд охотно отправился вместе с ним.

   — Тебе подойдет один берберийский жеребец[53], — сказал он. — Завтра попробуешь его под седлом. Я купил его на прошлой осенней ярмарке, но он едва ли выдержит мой вес. А вот тебе понравится — нетерпеливый конь, с характером. — Он придержал Николаса за руку, заставляя младшего брата примериваться к своей неторопливой поступи. — Потише, малыш! Куда ты так спешишь?

   — Да никуда. А какие у тебя теперь соколы? И как охота?

   — Не спеши, не спеши. В прошлый четверг я выезжал с нашим соседом Селби. Я спустил моего сокола на фазана, которого мы подняли в папоротниках. Редкий сокол, удивительной красоты! Мне подарил его Стэнбери, когда приезжал к нам, я тебе потом покажу. А Селби поднял дикую утку и свистнул своего сокола. Она дважды увертывалась, но в полете он ее нагнал…

   Они говорили о ловчих птицах, охоте и управлении имением. Солнце уже садилось, заливая небо алыми лучами, когда они медленно вернулись в дом. На пороге их встретил мастер Доусон, доложивший, что ужин готов. Багаж сэра Николаса уже прибыл, Джошуа распаковал его в спальне хозяина. Сэр Николас побежал наверх, перескакивая сразу через две ступеньки. В спальне Джошуа уже разложил на кровати камзол и штаны из мягкой овечьей кожи, чулки из розового шелка, а также чистый белый воротник.

   Необъятных размеров кровать с балдахином, поддерживаемым по углам четырьмя колоннами, занимала большую часть комнаты, украшенной алыми занавесями и кружевным подзором венецианского плетения. Сундук орехового дерева с полукруглым верхом и инкрустациями стоял в ногах кровати. Остальное убранство комнаты составляли платяной шкаф, второй сундук, на котором стоял таз с оловянным кувшином и широкий стул с высокой спинкой, приютившийся у окна. Сэр Николас с размаху опустился на стул и вытянул ноги.

   — Сними сапоги, Джошуа. А где шкатулка, которую я приказал тебе беречь?

   — В надежном месте, хозяин, сейчас я достану ее. — Джошуа опустился на колени и стал стягивать с Боваллета залепленные грязью сапоги. — Как видите, сэр, дома все в порядке. «А что! — спрашивает меня мастер Доусон. — Вы, кстати, заметили, что он не очень-то похудел на хозяйских харчах? — Что же, вы теперь останетесь в Англии, мастер Диммок?» Это он пытается разнюхать наши планы, хозяин. Можете не волноваться, я его отбрил. «Имейте в виду, что я не буду разглашать планы сэра Николаса». Он прямо остолбенел.

   — Что тут скажешь, — съязвил сэр Николас. — На редкость дипломатичный ответ, друг мой Джошуа. Признайтесь хоть мне самому, каковы же мои планы?

   Джошуа поднялся, держа в руках второй сапог.

   — Сэр, вы еще не оказали мне честь и не рассказали об этом, — ничуть не смутившись, бодро ответил он. — Но ведь не мог же я так просто заявить об этом толстому стюарду. Да он просто толстопузый осел, вот и все! Однако, хозяин, сам я немало раздумывал об этом. Сдается мне, нам не повредило бы остаться в Англии на покой.

   Сэр Николас встал, развязывая шнуровку одежды.

   — Нам не повредит только новое путешествие, в которое мы, бездельник, и отправимся сразу, как только «Рискующий» будет готов выйти в море.

   Лицо Джошуа вытянулось.

   — В самом деле, хозяин? Проницательные голубые глаза на мгновение задержались на его лице.

   — Оставайся дома, разве я тебя принуждаю? В этот раз я пускаюсь в крайне опасное предприятие.

   — Тем больше у вас причин взять меня с собой, — ответил Джошуа свирепо. — Если вы опять уезжаете, конечно, я буду сопровождать вас. — Он взял с кровати камзол и недовольно нахмурился. — Это все шутки, хозяин. Я всегда буду при вас, чтобы приглядывать за вами. Не могу сказать, что новое странствие слишком привлекает меня, но я без всяких сомнений пойду за вами повсюду, ибо, видно, такова уж моя судьба.

   — Верный последователь Руфи[54], — сказал сэр Николас ветрено.

   Несколько минут спустя он сходил по лестнице вниз, чрезвычайно элегантный в своем камзоле французского покроя. Чулки из розового шелка выгодно подчеркивали прекрасную линию его ног, подвязки с розетками были пышно завязаны пониже колен. Милорд Боваллет, сторонник более пышной моды, назвал это передразниванием итальянцев и неодобрительно нахмурился.

   Милорд и миледи ожидали Николаса в зимней гостиной, где на раскладном столе был накрыт ужин. Сэр Николас подошел к ним, блистая пышностью наряда, и поставил перед миледи небольшую шкатулку.

   — Испания платит дань вашей красоте, Кейт, — сказал он, лукаво взглянув из-под ресниц на старшего брата, сидевшего с недовольной гримасой на лице.

   Миледи прекрасно знала, что она найдет в этой шкатулке, но для приличия притворилась удивленной.

   — Неужели, Николас, вы что-то привезли мне? — подняла она водянисто-голубые глаза.

   — Несколько безделушек, не более того. В моем багаже лежит еще отрез китайского шелка, из которого вы сможете сшить себе платье или что-нибудь в этом роде.

   Миледи открыла шкатулку и сжала руки в жесте немого восхищения.

   — О, Ник! Рубины! — ахнула она, почти с благоговением поднимая длинное ожерелье из драгоценных камней. Она подержала украшение в руках, с сомнением глядя на Жерара. — Посмотрите, милорд! Николас делает мне королевский подарок.

   — Угу, — мрачно проворчал милорд.

   — Значит, мне не следует принимать это, дорогой супруг?

   — Вот глупости! — бодро произнес Николас, взял ожерелье и быстро набросил его на худую шею миледи. — Немало подобных побрякушек я привез для королевы. Будьте уверены, она-то не откажется от них. Так что не бойтесь.

   — Я уверена, — проговорила миледи, воспрянув духом, — то, чем не побрезгует ее величество королева, мне можно надевать без страха.

   Жерар сел во главе стола.

   — Поступайте так, как вам угодно, мадам, — басом сказал он.

   Ужин, как обычно, прошел в молчании, но когда на столе появились сладости, а перед милордом вино Гиппократа, разговор возобновился. Милорд ополоснул пальцы в золоченой чаше, которую с поклоном подал ему лакей, и заговорил более сердечно.

   — Что же, Николас, ты еще ничего не рассказывал о своих планах. Ты собираешься остаться дома?

   — Признайтесь, брат, вы чувствуете себя свободнее, когда меня нет дома? — хитро спросил Николас, наливая вино в стоящий перед ним бокал тонкого венецианского стекла.

   Жерар позволил улыбке показаться на его серьезном лице.

   — Нет, не обвиняй меня. Ты бездумный… бродяга, но я ничего подобного не говорил.

   — Ты хочешь сказать — головорез?

   — Как знаешь, — милорд улыбнулся шире.

   — Ох, нет, я надеюсь, вы оба в трезвом рассудке, — проговорила миледи с дрожью в голосе. — Прошу вас, не надо таких резких слов. Вам ведь уже лет тридцать пять, верно?

   — Господи помилуй, неужели мне уже столько? — вскричал Николас, пораженный. Он поднял бокал и посмотрел вино на свет. Похоже было, что он что-то задумал. Миледи увидела, как приподнялись в улыбке уголки его рта.

   — Пора тебе уже покончить со всеми этими странствиями по морям и океанам, — сказал милорд.

   Боваллет быстро взглянул на него, в глазах его мелькнула усмешка. Затем он опять вернулся к созерцанию своего вина.

   Миледи поднялась.

   — Вам так много нужно сказать друг другу. Когда наговоритесь, найдете меня в галерее. — Боваллет встал, чтобы открыть ей дверь. Проходя мимо, миледи протянула руку и слабо улыбнулась. — В самом деле, я надеюсь, вы послушаетесь милорда, Ник. Мы будем очень рады, если вы останетесь дома.

   В ответ Николас поднес пальцы к губам, но не сказал ни «да» ни «нет». Женщина вышла, и он закрыл за ней дверь.

   Милорд немного отодвинул свой стул от стола, сел посвободнее и налил себе еще вина.

   — Садись, Ник, садись! Расскажи мне, наконец, что у тебя на уме. — Он только сейчас заметил насмешливое выражение на лице брата и почувствовал легкое беспокойство. Не было сомнений — Ник замышлял очередное безумие.

   Сэр Николас тоже чуть развернул свое кресло, уселся удобнее и перекинул ногу через подлокотник. Пальцы его согнулись вокруг ножки бокала, другая рука стала тихо теребить шарик с благовониями.

   Милорд кивнул и улыбнулся.

   — Как я вижу, ты никак не отделаешься от своей привычки крутить ароматический шарик. Насколько я помню, это никогда не предвещало ничего хорошего. Память мне еще не отказывает, а? — Он выпил вино и поставил стакан на стол. — Тридцать пять лет! Да, миледи права. Тебе уже тридцать пять лет, а ты все еще шатаешься по свету. Зачем, Ник?

   Боваллет пожал плечами.

   — Да чтобы привозить Кейт рубины! — отпарировал он.

   — Вот это мне и не нравится. И я не собираюсь скрывать это от тебя. Все это хорошо, когда речь идет о Хокинсе или Дрейке, но я напомню тебе, Ник, что ты мой наследник. Тебе вполне хватило бы и одного большого путешествия[55]

   — Нет, брат, — запротестовал сэр Николас. — Во время моих путешествий я выучился владеть оружием у самого великого Карранцы в Толедо! Оставь мне хоть это.

   Милорд был раздражен, но скрывал свое неодобрение.

   — Пустые амбиции, Бог свидетель! Все эти поединки варварской рапирой не что иное, как изобретение самого дьявола. Наших отцов устраивал простой бой мечом и щитом.

   — Но это уже не устраивает нас, — сказал Боваллет. — Хотя я вполне одержу над тобой верх, сражаясь мечом и щитом, Жерар. Полагаю, я еще не совсем забыл, как это делается. Хотя бы из деликатности, уступи мне рапиру! — Он проделал воображаемый выпад. — Ты спрашиваешь, чему я научился и что приобрел за время моих скитаний? Разве не я сидел у ног Карранцы, разве потом не разыскал в Венеции самого Мароццо? Да, он был уже стар, но он мог еще показать несколько приемов. Но нет, ты же не признаешь итальянцев! Тебе бы следовало прочитать его книгу «Орега Nova»[56] в которой он подробно останавливается на применении «аsо» и «dritto filo»[57]. Ничего хорошего, говоришь ты? Так покажи мне человека, который превзойдет меня, орудуя рапирой или кинжалом!

   Милорд сохранил невозмутимый вид.

   — И ты считаешь эти иностранные штуки приобретением? А что еще собрал ты за годы твоего шатания по белу свету?

   — Отличный меч из Толедо[58], брат, — ответил Николас, ничуть не растерявшись. — Меч, закаленный в водах Тагуса[59], на нем выгравировано имя Андреа Феррара, окруженное восемью коронами. И еще один меч из рук Схогома. Как, тебе и этого мало? Ну, тогда итальянские доспехи, от которых ты и сам бы не отказался, знакомство с нашими кузенами во Франции, прекрасное знание французского, испанского и итальянского языков, чем ты, как мне кажется, похвастаться не можешь.


   — Мне хватает и английского языка. На нем говорили наши предки, — сурово ответил милорд.

   — Ты не слишком-то амбициозен, Жерар, — похоронным тоном протянул Николас.

   — Меня не терзает охота к перемене мест, — едко возразил милорд. — Неужто ты никогда не успокоишься? Я не буду больше укорять тебя большим путешествием, могу даже не говорить о том безумном плавании, которое ты совершил с Дрейком…

   — Тысяча благодарностей! — глаза Боваллета загорелись.

   — Я признаю, это было славное приключение, — проворчал милорд. — Вы совершили небывалые подвиги и заслужили за это подобающие почести.

   — Честь принадлежит Дрейку, если уж ты заговорил об этом, — напомнил Боваллет, поднимая бокал. — Выпьем за его здоровье! За Дрейка, отличного морехода!

   Милорд поддержал этот тост, но без особого энтузиазма.

   — Все это хорошо, но почему тебя так тянет к сэру Фрэнсису, вот что не укладывается у меня в голове.

   — Правда? — поинтересовался Боваллет. — Но ведь ты, брат, не обошел с ним вокруг света, не учился у него морскому делу, не прошел с ним бок о бок сквозь грабежи, сражения и кораблекрушения.

   — Ты набрался у него неподходящих мыслей. Путешествие вокруг света! Очень хорошо, очень хорошо, мы отдаем тебе дань уважения за это. Ты привез домой богатства, которых нормальному человеку хватило бы на всю жизнь. Вот тогда бы тебе и вылечиться от этой лихорадки странствий! А что сделал ты? Ты построил собственный корабль, и опять унесся прочь. Это безумие! Проклятое безумие, Ник, если ты позволишь мне так сказать!

   Сэр Николас склонил голову в шутливом раскаянии.

   — Прошу прощения, мой добрый милорд!

   — Конечно, сейчас ты строишь из себя воплощенную невинность… Прямо как в тот день, когда на тебя надели первые штанишки, — сказал милорд с тенью улыбки в низком голосе. — Нет, Ник, я даю тебе серьезный совет. Ты уже составил себе прекрасное состояние. Я могу судить о нем, так как именно я храню его для тебя. Пусть это состояние нажито не тем путем, который бы я одобрил, это не меняет дела. Усадьба в Бейсинге ждет тебя в любое время. Миледи не принесла мне наследников, поэтому я с надеждой смотрю на тебя. Что будет с нашим родом, если тебя убьют или ты утонешь? Найди себе жену и покончи со своими странствиями.

   Сэр Николас поднес ароматический шарик к носу.

   — Возрадуйтесь, брат, я как раз собираюсь жениться.

   Пораженный милорд сумел быстро спрятать удивление.

   — Давно пора. Миледи уже приглядела для тебя вполне подходящую девушку. Мы думали про леди Элисон, дочь лорда Жерве из Альфрестона, но есть и другие. Ты поищи себе невесту в Вустере. Моя сестра уже составила список знаменитых фамилий, которые могли бы заинтересовать тебя.

   Ник Боваллет поднял руку. Скрываемая им насмешка заставляла его глаза блестеть сильнее.

   — Тише, тише, Жерар! Я собираюсь отправиться за моей невестой в Испанию.

   Милорд так резко поставил бокал на стол, что чуть не разбил его. Он уставился на брата из-под нахмуренных бровей.

   — Это еще что? Что за новое безумие?

   — Ничего подобного, клянусь тебе. Мой выбор сделан. Возрадуйтесь, брат! Не пройдет и года, как я привезу домой невесту.

   Милорд откинулся на спинку стула.

   — Объясни мне свою загадку, — сказал он спокойно. — Ты, похоже, шутишь.

   — Вовсе нет. И вот мой новый тост. — Ник встал и высоко поднял бокал. — За донью Доминику де Рада и Сильва.

   Милорд не стал пить.

   — Испанская папистка?[60] — спросил он. — И ты хочешь, чтобы я этому поверил?

   — Не папистка, а милая еретичка. — Сэр Николас оперся на спинку стула. У милорда замерло сердце, когда он заметил, что энергия так и брызжет из его младшего брата, а глаза его горят восхищенным огнем. Он боялся самого худшего, и вот это случилось. — Я взял ее и ее отца на борт «Рискующего» после боя со «Святой Марией». Более того, я высадил их на северном побережье Испании. Но я поклялся, что приеду в Испанию и разыщу ее. Я так и сделаю, брат, можешь не сомневаться в этом.

   Милорд застыл, глядя на Николаса. Лицо его посерело.

   — Ник, если это в самом деле не шутка…

   — Черт побери, зачем мне шутить! — нетерпеливо вскричал Боваллет. — Я говорю совершенно искренне, я никогда не был более откровенен!

   — Тогда ты и в самом деле сумасшедший! — сказал милорд, ударяя по столу открытой ладонью. — Ты сумасшедший, тебя надо держать взаперти! Идиот! Неужели ты думаешь, что сможешь безнаказанно болтаться по Испании в наши дни?

   Ответом ему была улыбка, сэр Николас кивнул.

   — Да, я думаю, что вернусь из Испании целым и невредимым!

   Милорд вскочил со стула.

   — Ник, Ник, что за дьявол владеет тобой? У нас сейчас нет даже посла в Испании. Как же ты надеешься пробраться туда?

   — Один. Звезды помогают мне, Жерар. Не хочешь ли заключить пари, что я вернусь домой с невестой на руках?

   — Перестань! К чему приведет тебя эта безумная страсть к приключениям? Парень, послушай, что я скажу! Из Испании тебе уже не вернуться! Инквизиция наложит на тебя свою лапу, никто не сможет спасти тебя!

   Сэр Николас щелкнул пальцами.

   — К черту инквизицию! Жерар, мой осмотрительный Жерар! Я говорю тебе, что ни за что не отступлю!

Глава VII

   Жерар хотел рассказать о новой затее своего брата миледи, которая ожидала их в длинной галерее. Он плотно уселся на невысокий стул, обитый золоченой кожей, и начал свою длинную и горькую речь. Миледи, расстроенная и удивленная, слушала его, в то время, как Николас бродил по галерее, рассматривая последние приобретения милорда, вполуха прислушиваясь к разговору.

   — Если только вы обладаете на него большим влиянием, чем я, Кейт, — говорил милорд, то я молю вас употребить его сейчас. Похоже, Ник родился мне на горе, но я хочу, чтобы он остался жив.

   Николас, пристально разглядывавший высокую вазу в одном из шкафов, поднял голову.

   — Когда ты купил эту штуку, Жерар? — поинтересовался он.

   — Не может быть, чтобы Николас и в самом деле затевал такое! — с надеждой сказала миледи. — Дорогой брат! Николас! Скажите мне, о чем вы думаете?

   Николас поставил на место вазу и ленивым шагом приблизился к миледи.

   — О гончарном искусстве, Кейт, но Жерар не отвечает на мои вопросы.

   — Да хранит вас Господь, Николас, неужели насчет Испании вы говорите серьезно? — резко спросила миледи.

   Николас стоял, плавно перекатываясь с носка на пятку и заложив руки за спину. Улыбка играла на его губах.

   — К чему все это? Я уже сказал все, что хотел, Жерар, хотя тебе это и не понравилось. Чего же ты хочешь еще?

   — Ник, оставь свой глупый тон и дай мне трезвый ответ! Скажи, что ты шутишь!

   — Я совершенно трезво заявляю вам, брат, что не шучу.

   Рука милорда сжала подлокотник кресла, и он заговорил.

   — Ты сознательно отдаешь свою жизнь на волю какого-то глупого каприза. Неужели тебе надоело жить? Или тебе так нравится думать о смерти? Может быть, успех вскружил тебе голову, и ты надеешься преуспеть и тут?

   Николас кивнул.

   — Но, Николас, это на вас не похоже! — пробормотала миледи.

   — Напротив, мадам, это очень на него похоже! — возразил Жерар. — Ник живет своими невероятными планами. Я должен был догадаться, чем это кончится! Но надеяться вывезти из Испании и привезти домой девушку, иностранку, врага, чтобы она когда-нибудь заняла место миледи в этом доме! Нет, это переходит все границы!

   — Правда? — быстро прервал его Николас. — Ты ошибаешься, Жерар. Я следую примеру первого барона, который также привез домой иностранку и врага, чтобы она стала его женой.

   Милорд свирепо посмотрел на него, но ничего не сказал. Миледи беспокойно заговорила.

   — Какая она, Николас?

   — Тьфу! — отвернулся милорд.

   Николас посмотрел на миледи сверху вниз, взгляд его стал мягче.

   — Кейт, это леди небольшого роста, созданная из огня и силы духа, у нее громадные темные глаза и ямочки с обеих сторон самого прелестного ротика во всем христианском мире.

   — Но она испанка! — возразила миледи.

   — Доверьте мне исправить это, — кратко ответил он.

   Женщине понравилось такое романтическое начало, она улыбнулась и вздохнула. Однако милорд быстро опустил ее с облаков на землю.

   — Чего ради спрашивать, какая она? Ты никогда ее не увидишь. Точно так же, как больше не увидишь и Ника, если только он пустится в это безумное предприятие. Я в этом уверен.

   Николас рассмеялся.

   — Уверенным ты можешь быть только в том, Жерар, что никогда не избавишься от меня! Ведь я — несчастье всей твоей жизни…

   — Парень, ты отлично знаешь, что у меня нет ни малейшего желания избавляться от тебя. Неужели я никак не могу повлиять на тебя? Ради нашего рода!

   Николас протянул руку и показал мизинец с кольцом Доминики.

   — Видишь — это подарок моей возлюбленной. На этом кольце я поклялся найти ее. Я ответил тебе?

   Милорд стал отчаянно жестикулировать.

   — Я в очередной раз убедился, что с тобой бесполезно разговаривать. Когда ты планируешь отправляться?

   — Примерно месяца через три, — ответил Николас. — «Рискующий» стоит в доке, на его ремонт уйдет некоторое время. На этой недели мне нужно съездить в Лондон, чтобы отдать дань уважения королеве. Там я назначил встречу молодому Дэнджерфилду. После этого я съезжу в Вустер, узнаю, как дела у Аделы. Но мы еще увидимся через месяц, можешь не волноваться.

   Спустя два дня он выехал из Алрестона на берберийском жеребце из конюшни милорда, следом за ним неторопливо трусил Джошуа Диммок. Они не спеша ехали по равнинам, пока не добрались до почтовой дороги.

   — Никогда нам нет покоя! — жаловался Джошуа облакам. — Если мы не потонем в море, так увязнем в этой грязи. Все одно!

   — Тише, негодник! — сказал Боваллет, насмешливо глядя на слугу.

   Когда поздно вечером они подъехали к Лондону, ворота города уже были закрыты.

   — Как, негодяи, — вскричал Джошуа в ярости. — Не пускать Боваллета, каково? Сейчас вы увидите, как я разделаюсь с этими наглыми горожанами!

   — Никаких драк, болван, мы остановимся у Табарда.

   Большая таверна приветливо светилась огнями, в распоряжение Боваллета была предоставлена лучшая комната и еда. Наутро он пересек Лондонский мост, направляясь к «Таверне Дьявола» в Ист Чипе, где с полным на то основанием надеялся найти сэра Фрэнсиса Дрейка.

   Хозяин, почтительно приветствовал старого знакомого и засуетился, приготовляя комнату «для его чести». Сэр Фрэнсис действительно жил в этой таверне, но утром вышел куда-то, и хозяин не мог сказать, куда. Однако на одиннадцать часов был заказан обед, где должны были быть мастер Хокинс и сэр Вильям Кавендиш, как заверял хозяин, а также некоторые другие гости.

   — Накрой место и для меня, Уодлоу, — приказал Николас и отправился на поиски сэра Френсиса, или любого другого из своих товарищей, с кем его мог свести случай.

   Местом, где скорее всего можно было встретить сэра Френсиса, была площадь перед собором Святого Павла. Там же, несомненно, он мог услышать и самые последние новости. Сэр Николас направился в западную часть города, пробираясь по запруженным народом улицам, сравнительно быстро добрался до знаменитого собора и, звякая шпорами, взбежал по ступеням.

   Торговцы и менялы больше не собирались в соборе, как это было двадцать лет назад, но галерея собора еще была постоянным местом встреч всех придворных кавалеров и щеголей, желавших себя показать и людей посмотреть. Тому, кто хотел повидать друга или узнать последние новости, надо было прогуляться по галерее собора, где, рано или поздно, он должен был увидеться с самыми известными людьми города.

   Боваллет подошел к группе молодых людей, обменивавшихся придворными сплетнями. Его взор быстро окинул присутствовавших, он пробрался сквозь толпу и стал осматриваться. Посмотрев мимо двух кавалеров фатоватого вида, с неприязнью уставившихся на него, он увидел невысокого, крепко сбитого человека с огненно-золотистой бородой и серыми глазами, слегка раскосо посаженными на широком лице. Этот человек стоял, широко расставив коротковатые ноги, уперев руки в бока, и разговаривал с пожилым джентльменом в длинном плаще. Одет он был в модный камзол с широкими полами, а в ухе носил серьгу с драгоценным камнем.

   Сэр Николас протолкался к ним поближе и в приветственном жесте поднял руку. Плотный человек увидел его и направился навстречу Боваллету.

   — О, да это Ник! — проревел он. Голос у него был сильный, словно он привык кричать сквозь ветер и гром пушечных выстрелов. — Это мой малыш! — Он схватил руку Боваллета и хлопнул его по плечу. — Откуда ты взялся? Клянусь светом Господним, я рад видеть тебя, парень!

   Несколько голов повернулись к ним. Один из джентльменов повернулся на голос:

   — Боваллет, черт возьми! Храни вас Господь, Николас!

   Боваллет приветствовал своего друга и всех, кто подошел к ним поближе. Рука Дрейка лежала на его плече, а Ник стоял, обмениваясь праздными разговорами с теми и другими, отвечая на жадно задаваемые вопросы. Однако вскоре Дрейк увел его, и они направились назад к «Таверне Дьявола».

   — Какие новости? — спросил Дрейк. — Я слышал о твоих делах в Мэне, ты все шумишь. Что скажешь хорошего?

   — Порядок, — ответил сэр Николас и кратко рассказал о своих приключениях.

   Дрейк кивнул.

   — Обошлось без потерь?

   — Несколько убитых, вот и все. Перинат выходил с Сантьяго, чтобы проучить меня. — Он усмехнулся и вытянул руку, на которой сияло кольцо с рубином. — Вот так! Я взял это у Перината, чтобы мы не забыли друг друга до самой смерти.

   Дрейк засмеялся и сжал его руку.

   — Хвастливый петух! А что еще?

   — В Виго направлялся галеон, груженный шелками и пряностями, а также золотом… Еще что-то… Да лучше вы расскажите про себя.

   У Дрейка были новости из Вирджинии[61], поскольку он только что вернулся из маленькой колонии. Он привез домой колонистов и знал немало интересного. Мужчины увлеклись разговором и замедлили шаг. Было уже гораздо больше одиннадцати часов, когда они добрались, наконец, до «Таверны Дьявола», где в верхней комнате собрались с полдюжины гостей, нетерпеливо ожидавших своего хозяина.

   Дрейк ввел в комнату Боваллета, обняв его за плечи.

   — Извините за опоздание, — сказал он. — Но смотрите, кого я привел!

   Гости шумно задвигались, кто-то воскликнул:

   — Сумасшедший Николас, Бог ты мой! — все остальные стали шумно приветствовать его.

   Среди гостей был Фробишер, спокойно поздоровавшийся с ним; мастер Уильям Хокинс, солидный человек в костюме из грубой, ворсистой байки; был юный Ричард, его племянник, он стоял рядом с Кавендишем, единственным придворным среди морских волков; мастер Джон Дэвис, упрямый и непреклонный, еще несколько человек, в основном известные сэру Николасу. Скоро, казалось, даже брусья на потолке загудели от диких рассказов, смеха и звона пивных кружек. Дрейк по-хозяйски уселся во главе стола, усадив сэра Николаса по правую, а Фробишера по левую руку. Фробишер нахмурил брови, глядя на Боваллета, и сказал:

   — Я слышал о твоем возвращении. Кое-кто из твоих людей повстречался с моими в «Галантном Ховарде». Хорошенькое дело! Они говорили, теперь ты плаваешь с женщинами на борту. Как так, Боваллет?

   Дрейк хитро поднял бровь, глядя на Боваллета.

   — Это верно, — беззаботно ответил сэр Николас.

   — Небывалая вещь для моряка, — иронически заметил Фробишер. — Это что, твоя новая шутка?

   — Ты просто ревнуешь, Мартин, — коротким смешком оборвал его Дрейк. — Как это произошло, Ник?

   — Очень просто, — ответил Боваллет и рассказал все, правда, очень кратко.

   Дрейк обмакнул кусочек хлеба в вино и искоса посмотрел на него. Фробишер мрачно заметил:

   — Боваллет ищет любовь в открытом море и делает красивый жест. Я бы не поплыл с тобой, Боваллет, и за тысячу фунтов.

   — Не осмеливаешься, Фробишер? — ласково поинтересовался сэр Николас.

   — Нет, уволь. А что ты еще натворил в последнем плавании?

   — Славная добыча, — сказал Дрейк. — И кольцо от Перината — на память, правда, Ник?

   — Я простой человек, — ответил Фробишер. — Слишком простой для таких дел. Дрейк и ты, ты и Дрейк! — он покачал головой.

   Мастер Дэвис рассмеялся и стал говорить о планируемой экспедиции, отправляемой на поиски Северо-Западного пролива.

   — Да, ты сумасшедший бродяга Ник, но у меня найдется для тебя место, если только ты решишь отправиться со мной.

   Это вызвало общий разговор, грубоватые шутки и дружеские упреки мастеру Дэвису за излишнюю откровенность.

   Кавендиш, с блестящими глазами слушавший все это, вставлял словечко то тут, то там, и наконец заговорил о своих планах. Он снарядил три корабля в Вест-Индию, следуя великолепным примерам других мореплавателей. Сэр Николас пожелал ему успеха и выпил за это. Затем он увидел, что серые и задумчивые глаза Ричарда Хокинса устремлены на него. Он весело заговорил с ним и рассмеялся, увидев, как покраснел юный Ричард.

   — Этот малыш плавает с вами, Дрейк? — спросил сэр Николас. — Быстро же идет время! Я оставил его чуть ли не в пеленках!

   — Да, да, — ответил Дрейк. — Все Хокинсы одинаковы: чуть родятся — и сразу в море. А ты не говорил со старым мастером Хокинсом в Плимуте?

   — Поговорили, и немало, и пива выпили порядком. Я слышал, великий Джон стал еще более великим, а, Ричард?

   — Мой отец говорил о войне с Испанией, — сказал Ричард. — Он говорит, что Уолсингхэм напомнил ему об этом.

   — Так выпьем за счастливый день! — воскликнул Боваллет.

   Фробишер принялся расспрашивать Боваллета о его планах, а мастер Дэвис, разгоряченный целым блюдом угрей, ударил кулаком по столу и громко пригласил Боваллета плыть вместе с ним на поиски Северо-Западного пролива.

   Боваллет со смехом отклонил это предложение и довольно туманно ответил Фробишеру. Дрейк снова покосился на него.

   Только много позднее, когда в пустой комнате остались всего двое мужчин, а в камине запылал торф, Дрейк начал задавать вопросы. Он раздул длинную трубку, вытянул перед собой ноги, а затем посмотрел на Боваллета узкими, проницательными глазами.

   — Что за чертовщина, Ник? Расскажи мне. Боваллет быстро отвел взгляд от сияния очага и вызывающе посмотрел на Дрейка.

   — Почему в моей голове должна быть непременно чертовщина?

   Дрейк ткнул в него трубкой.

   — Я же знаю тебя, Ник, разве ты не понимаешь? Ты мне еще ничего не рассказал, но Мартин уже выжал из тебя эту тайну.

   Тогда Ник все объяснил. Дрейк приоткрыл рот от удивления, глаза его загорелись.

   — Хорошо, очень хорошо! — сказал он. — Но как?

   — Я поеду за ней в Испанию, — ответил сэр Николас таким тоном, словно говорил о своей воскресной прогулке в Вестминстер[62].

   Услышав такой ответ, Дрейк громко расхохотался.

   — Господи, спаси и помилуй! — Он внезапно протрезвел и, наклонившись вперед, сжал руку Боваллета. — Послушай меня, Ник, не надо. Ты слишком хорош, чтобы пропасть ни за что.

   Блестящие голубые глаза на мгновение встретились с серыми.

   — Так вы думаете, я непременно пропаду? Дрейк поднял бороду и пожевал ее кончик, плечи его вздрагивали.

   — Не знаю… Впрочем, дерни Филиппа за длинный нос, Ник, если только увидишь его сатанинское величество! Клянусь, ты вернешься невредимым даже из самой преисподней! Но как ты проникнешь в Испанию? Через деревушку контрабандистов?

   — Нет, это может привести к разоблачению. Мне нужны бумаги, чтобы было что показать в случае нужды. Черт бы все побрал — у нас ведь сейчас нет посла в Мадриде!

   — От английских бумаг толку не будет, — согласился Дрейк. — Тебя сразу задержат. Смирись и выбрось эту блажь из головы.

   — Клянусь Богом, только не я! Я попытаю счастья у своих французских родичей.

   — Интересно, а они у тебя есть?

   — Множество. Кстати, один из них будет особенно рад услужить мне, в память о старых временах. Это маркиз де Бельреми, мы отмерили вместе немало лиг по континенту, много лет назад. Да, и царапин мы выдержали порядочно, Бог свидетель! — Он тихо рассмеялся своим воспоминаниям. — Бели он сможет достать мне французские бумаги — что ж, хорошо. А нет, так я найду какой-нибудь другой способ.

   Наступило молчание. Дрейк попыхивал трубкой.

   — Не забудь о разрешении на путешествия в открытом море, мастер сумасшедший. Каперское свидетельство[63] тут не подойдет. Только мне почему-то кажется, что королева не захочет так просто терять тебя в каком-то безрассудном предприятии в Испании. У нее могут быть на твой счет иные планы.

   — Можете мне поверить, разрешение я достану. Как вы думаете, в случае, если королева откажет, Уолсингхэм[64] не окажет мне эту любезность?

   Дрейк состроил гримасу.

   — Да уж, конечно, мне известно, что он будет счастлив заслать шпиона в Испанию. Но черт тебя подери, Ник, это безумие! Неужели ты так мало ценишь свою жизнь?

   — Я очень ее ценю, но она зачарована. Вы сами так говорили, Дрейк. А где теперь находится двор?

   — В Вестминстере.

   — Тогда завтра же я отправляюсь в Вестминстер, — решил сэр Николас.

   На следующий день он подъехал к дворцу, совершенно неотразимый в расшитом камзоле, надушенный мускусом, со свежеподстриженной бородкой. На его плечах лежал плащ бургундского покроя. Получить доступ во дворец не составило труда для сэра Николаса Боваллета, одного из любимцев королевы. В ее сердце всегда оставался уголок для этого красивого забияки.

   Сэр Николас быстро прошел в одну из длинных галерей, которую ему указали. Там уже ждали выхода королевы несколько придворных дам и довольно много кавалеров. Он узнал, что королева уединилась с французским послом, сэром Френсисом Уолсингхэмом, и сэром Джеймсом Крофтсом. Все это ему сообщил вице-канцлер, сэр Кристофер Хэттон, горделиво прохаживавшийся в галерее. Хэттон холодно, но вежливо приветствовал его и протянул два пальца. Боваллет быстро отпустил его руку и пустился в разговор с элегантным и серьезным Рейли, также поджидавшим выхода ее величества. Сэр Кристофер свирепо покосился на Боваллета и, казалось, подобрал край своего плаща. Заметив это, Боваллет открыто ухмыльнулся. Ревность сэра Кристофера показалась ему абсурдной.

   Ждать пришлось еще около получаса, но он приятно провел время и довольно скоро заставил возмущенно рассмеяться одну из фрейлин, считавших его отважным, но нахальным кавалером. Таким он, собственно, и был.

   Наконец в дальнем конце галереи послышались шаги, занавес отдернули, и в галерею медленно вошли четверо. Первой шла королева, худощавая женщина среднего роста на очень высоких каблуках. Огромный воротник, сиявший драгоценными камнями, поднимался за ее головой. Огненно-рыжие волосы королевы были тщательно завиты и уложены локонами, прическу украшали драгоценные гребни и прочее. Необъятное платье тоже сверкало драгоценностями. Королева ослепляла взоры сиянием украшений и блеском дорогой материи. Глаза присутствующих обратились к ней, но так было бы, будь она одета даже в самый скромный наряд из бумазеи. Ее лицо было густо намазано гримом, но глаза были очень живые — необычные темные глаза, не очень большие, но невероятно блестящие и странно пронзительные.

   Немного позади королевы, придерживая рукой занавес, стоял, наклонив величавую голову и почтительно выслушивая брошенное ему через плечо приказание, де Мовиссьер. Сэр Френсис Уолсингхэм держал свиток, который тут же передал Крофтсу, хмурившемуся в глубине комнаты. Довольно печальные глаза сэра Френсиса заметили, казалось, всех собравшихся в галерее. Взгляд его задумчиво остановился на Боваллете, но он ничего не сказал.

   Де Мовиссьер склонился, целуя руку королевы. Она притопнула ногой, и глаза ее опасно сузились. Фрейлины, знакомые с этими грозными признаками, почувствовали приближение грозы.

   Де Мовиссьер отступил, кланяясь, назад, королева кивнула и снова топнула ногой. Она была вне себя, бросала свирепые взгляды на двух своих министров и нетерпеливо дергала плечом.

   Уолсингхэм дал Боваллету знак. Царственную владычицу надо было развлечь, ни Хэттон, ни Рейли, которых она видела каждый день, для этого не годились. Сэр Николас прибыл в добрый час.

   — Клянусь смертью Господней! — возопила королева. — Хорошо же со мной обращаются!

   Послышались быстрые шаги, какой-то джентльмен опустился на колено, целуя ей руку, и лишь затем поднял голову, глядя на нее искрящимися от смеха глазами.

   — Клянусь смертью Господней! — снова произнесла королева, на этот раз радостно. — Боваллет!

   Она позволила ему еще раз поцеловать свою руку, коснулась его руки своим веером и просила подняться. Гроза миновала, ее величество удалось отвлечь. Уолсингхэм прятал в бороде улыбку, сэр Джеймс Крофтс перестал настороженно хмуриться.

   — Как, разбойник! — сказала ее величество, обнажая в добродушной улыбке слегка пожелтевшие зубы. — Так ты вернулся!

   — Как иголка прилипает к магниту, мадам, — с готовностью отозвался сэр Николас.

   Она оперлась на его руку и прошла несколько шагов по галерее.

   — Какие известия принес ты мне о моем добром кузене, короле Испании?

   — Увы, мадам, но мне точно известно, что он потерял три отличных корабля: караку[65] и два больших галеона.

   Ее блестящие глаза бросили на него косой взгляд.

   — Так-так! И чьей же добычей они стали?

   — Они достались некоему разбойнику, мадам, по имени Боваллет.

   Королева громко расхохоталась.

   — Клянусь, я так люблю тебя, мой веселый флибустьер! — Она поманила Уолсингхэма и передала ему новости. — Что же нам с ним делать, сэр Френсис? — поинтересовалась она. — Пожелай что хочешь, разбойник, и ты это получишь. — Она ожидала его ответа, зная, что он ни в чем не нуждался, а наоборот, прибыл, чтобы обогатить ее казну.

   — Мадам, я на коленях молю вас о двух одолжениях.

   — Клянусь сыном Господним! Это звучит нагло, вот что я тебе скажу! Но говори же!

   — Во-первых, я прошу ваше величество принять от меня запоздалый новогодний подарок, который я осмелюсь вам преподнести — горсточку рубинов, не больше. Во-вторых, я прошу ваше величество разрешить мне отбыть на некоторое время во Францию.

   Последняя просьба ей совсем не понравилась. Королева нахмурилась и задумалась.

   — Обещаю, что дам тебе место при дворе, — сказала она.

   Теперь нахмурился Ник. Каждый истинный придворный в ответ на такие слова улыбнулся бы и забормотал о вечной преданности. А Сумасшедший Николас только сдвинул густые черные брови и совсем невежливо покачал головой.

   — Клянусь Богом, ты наглый молодчик! — резко произнесла королева. Однако, казалось, эти слова больше развеселили ее, чем разозлили. — В чем дело? Ты не шутишь?

   — Позвольте мне немного попутешествовать, мадам, — взмолился сэр Николас.

   — Эй, ты, я тебе уши надеру! — предупредила королева.

   — О, мадам, простите мой язык, он не привык к галантным разговорам. Я с большой охотой предпочту служить вам мечом за границей, чем праздно прозябать при вашем дворе.

   — Хорошо, хорошо! Неплохо сказано, а, Уолсингхэм? Но мне не нужен твой меч во Франции. Нет, я не разрешаю тебе. Советую тебе быть со мной пооткровенней! — Она увидела искорки, танцевавшие в глазах мореплавателя, и легонько ударила его по руке веером. — Ха, ты смеешься? Клянусь смертью Господней, ты дерзкий плут! Но я хочу знать все. Говори, Боваллет, королева слушает.

   — Мадам, я не стану вас обманывать. — Боваллет опустился на одно колено. — Позвольте мне съездить ненадолго в Испанию.

   Эта невероятная просьба прозвучала в полной тишине. Затем королева громко расхохоталась, и даже те, кто находился в дальнем конце галереи, позавидовали Сумасшедшему Николасу, который сумел так позабавить ее величество.

   — Шутка! Вот так шутка! — выговорила, наконец, королева. Но ее пронзительные глаза были устремлены прямо на Ника Боваллета. — А это еще зачем?

   — Мадам, я должен выполнить данный мною обет. Исполните мою маленькую просьбу.

   — Позволить тебе пожертвовать своей жизнью? А зачем мне это? Вы слышали, Уолсингхэм? Что же, он сумасшедший или говорит серьезно?

   Уолсингхэм поглаживал бороду. Он невозмутимо смотрел на сэра Николаса, так что понять, о чем он думал, было невозможно.

   — Сэр Николас вполне может привезти нам кое-какие новости из Испании, — медленно произнес он наконец.

   Королева нетерпеливо дернула плечом.

   — Ну уж нет! ищите себе других шпионов, сэр! А если я исполню эту просьбу, сэр Николас? Что тогда?

   — Тогда, мадам, вам останется сказать мне, какой подарок вы бы хотели получить из Испании!

   Возможно, ей понравился быстрый ответ, возможно, ей просто было любопытно узнать, что он задумал, но королева ответила:

   — Привезите мне лучшее, что есть в Испании, сэр. Запомните это!

   Медленным, бесстрастным голосом заговорил Уолсингхэм. Он увел беседу в сторону. Боваллет был доволен. Королева не сказала ни да, ни нет, но теперь сэр Френсис Уолсингхэм, несомненно, выхлопочет ему разрешение, надеясь на те сведения, которые он собирался получить таким образом.

Глава VIII

   Три месяца спустя сэр Николас оставил Париж и отправился к югу, в направлении испанской границы. Задержка произошла не по его вине — надо было проследить за передачей добычи в казну королевы, а потом заняться устройством прочих дел. Нику надо было посетить сестру в Вустере, и она не скоро отпустила его. Он хорошо провел там время, но ничего не сказал Адели о своих планах и самым бесстыдным образом флиртовал с молодыми дамами, которых она приглашала к себе, надеясь склонить его к браку.

   Разрешение на путешествие удалось получить без труда. Боваллет провел наедине с Уолсингхэмом целый час и затем жалобно заявлял, что секретарь просто привел его в дрожь. Однако все знали, что оба они приветствовали планы начала войны с Испанией.

   Запасшись необходимой для его целей суммой денег, сэр Николас, в сопровождении Джошуа Диммока, прибыл, наконец, в Париж и принялся разыскивать своего дальнего родственника, Юсташа де Боваллета, маркиза де Бельреми. Этого дворянина Николас не видал со времен их бурной юности в Италии, когда обоим им было чуть больше двадцати лет. Добравшись до его городского дома, Ник узнал, что Юсташ направился в Бельреми, свое поместье в Нормандии. Кроме того, поговаривали, что маркиз отправился дальше к югу, навестить одного из своих друзей. Разыскивать неуловимого маркиза по всей Франции нечего было и думать, Боваллет очень раздосадовался из-за такой задержки и решил ждать возвращения своего родственника в Париже. Он не стал наносить визиты английскому послу и двору Генриха III. Что касается первого, то сэр Николас предпочитал, чтобы его приезд во Францию не был известен послу; а что до второго, то фатовство и щегольство французского двора были Боваллету совсем не по вкусу. Он нашел способ неплохо провести время вдалеке от двора и не давал себе скучать.

   В конце месяца маркиз вернулся в Париж и, узнав о приезде Боваллета, недолго думая, пнул своего мажордома за то, что тот позволил такому дорогому гостю остановиться не в доме самого маркиза, и отправился за сэром Николасом.

   Боваллет нашел себе жилье неподалеку от Сены. Его вполне устраивало такое жилище, но Джошуа продолжал бормотать невнятные жалобы и видел в каждом из приходивших к хозяину веселых сотрапезников только католических шпионов. Варфоломеева ночь[66] еще слишком свежа в памяти простого англичанина, говаривал он.

   Маркиз, гибкий и проворный, блистая роскошным нарядом, и молодостью — он был на год старше самого Боваллета — шумно ворвался в его комнату и крепко обнял родственника с множеством восклицаний и упреков. Прошло немало времени, прежде чем Боваллет смог заговорить о своих делах, ибо маркизу надо было прежде рассказать все новости, задать множество вопросов и вспомнить немало приключений, которые они вместе пережили. Когда маркиз услышал, что Боваллету нужен французский паспорт для поездки в Испанию, он воздел руки вверх жестом отчаяния и закричал:

   — Невозможно! Полчаса спустя он сказал:

   — Ну-ну, может быть! Но это безумие, подлог, а ты просто негодник, что просишь меня об этом!

   Через неделю он принес кузену паспорт и на вопрос Боваллета, как ему это удалось, он только неопределенно хмыкнул. Паспорт был выписан на имя некоего мосье Гастона де Боваллета, которому давалось право путешествовать за границей. Боваллет узнал, что этот Гастон был одним из кузенов маркиза, и ухмыльнулся.

   — Но будьте осторожны, мой друг! — предостерег его маркиз. — Смотрите, не повстречайтесь в Мадриде с французским послом, ведь он знает и Гастона, и всех нас. Прошу вас, будьте осторожны! Ох уж это путешествие в Испанию! И с вашим именем! Подлинное безумие! Невероятный каприз!

   — Basta, basta! — ответил сэр Николас, внимательно разглядывая паспорт.

   И теперь, направляясь к югу, он думал, что этот паспорт вполне мог обеспечить ему беспрепятственный пропуск на границе, но мог стать и причиной его разоблачения в Мадриде. Николас ехал молча, сокрушенно раздумывая над этим, но вскоре опять поднял голову, словно отбрасывая заботы, и пришпорил лошадь. Джошуа, который следовал за ним смиренной трусцой, вел за собой вьючного коня. Он увидел, как хозяин исчез в облаках пыли и покачал головой.

   — Наше последнее путешествие, — проговорил он и ударил своего конька. — Чума бы забрала всех женщин! Шевелись, кляча!

   Они не очень торопились, ибо сэр Николас не хотел загонять приобретенную им в Париже лошадь. Это было благородное животное, и он очень полюбил ее. Они медленно продвигались к югу, останавливаясь в трактирах вдоль почтовой дороги, и наконец подъехали к одинокому трактиру, откуда всего полдня пути отделяло их от испанской границы. Трактир находился в убогой деревушке, путешественники не слишком часто заглядывали туда. В последней большой таверне они не остановились, потому что Джошуа разнюхал, что в ней лежит больной с заразной лихорадкой. Солнце стояло еще высоко, день был теплый, и Боваллет согласился ехать дальше.

   Никто не вышел им навстречу в этом забытом Богом месте, и Джошуа принялся барабанить в дверь и кричать. Хозяин с кислой миной появился на пороге, но, увидев богато разодетого дворянина, смягчил свое недовольство и поклонился чуть ли не до земли. Конечно, у него есть комната для монсеньора, если только монсеньор снизойдет до этих убогих апартаментов.

   — Снизойдет, — ответил сэр Николас. — Скажи-ка, любезный, а есть у тебя выдвижная кровать?[67] Так пусть ее поставят в моей комнате для моего слуги. — Он спрыгнул с седла и остановился, ласково поглаживая кобылу. — Ах ты, моя красавица! — Это была черная, как смоль, быстроногая лошадь с мощными конечностями и мягкими, теплыми губами. — Позаботься о ней, Джошуа!

   Он потянулся, браня себя за усталость. Хозяин открыл дверь и, кланяясь, проводил гостя в общую комнату с низким потолком. Боваллет послал его принести вина и понюхал воздух. В помещении было душно, виной тому, очевидно, была накопившаяся по углам грязь. Он подошел к окну и с рудом открыл его, чтобы впустить внутрь свежий воздух. Вернувшийся хозяин покосился на открытое окно и что-то пробормотал сквозь зубы. Они уже ужинали, поглощая скудную местную трапезу, вызвавшую немало ядовитых замечаний Джошуа, когда во дворе послышалось цоканье подков ведомой на поводу лошади. Спустя минуту дверь распахнулась, и в комнату влетел разъяренный молодой человек.

   Одет он был богато, но его костюм был сильно запылен. Он сердито посмотрел на Боваллета, уселся за стол и закричал, требуя хозяина. Едва только хозяин появился, как молодой человек разразился яростной речью. Жалобам его не было конца. Начал он с обилия пыли на дороге, от которой он чуть не задохнулся. Затем он упомянул больного, находившегося в большой таверне на почтовой дороге в нескольких милях отсюда. Последней же соломинкой стала для него захромавшая лошадь. Он немедленно потребовал привести ему другого коня.

   Высказав все это, молодой человек сбросил плащ, потребовал ужин и откинулся на спинку стула.

   Что касается лошади, то решить проблему хозяин трактира был не в силах. Он объяснил своему новому гостю, что в его конюшне нет верховых лошадей, как нет их и в маленькой деревушке.

   Мосье должен послать в ближайший город, он располагается в нескольких милях назад по почтовой дороге.

   При этих словах мосье выругался и заявил, что он не может терять времени и рано утром непременно должен пересечь границу. Хозяин ничего на это не ответил и, пожав плечами, повернулся, чтобы уйти. Однако незнакомец схватил его за ухо.

   — Слышишь, ты! Лошадь, и побыстрее! — прорычал он.

   — Я не держу лошадей, — повторил хозяин, высвобождаясь и потирая ухо. — В моем сарае только две лошади, но обе они принадлежат этим господам.

   Тут мосье обратил, наконец, внимание на Боваллета, который все это время пытался разгрызть жесткого рябчика. Он слегка поклонился. Сэр Николас поднял бровь и кивнул, удивляясь тому, что молодой господин не слишком-то вежлив.

   — Желаю вам доброго вечера, мосье, — молодой джентльмен старался скрыть свое плохое настроение. — Как вы, возможно, уже слышали, меня постигло несчастье.

   — Да, по правде говоря, весь дом уже слышал об этом, — ответил сэр Николас и налил себе еще вина.

   Мосье прикусил губу.

   — Мне срочно нужна лошадь, — заявил он. — Я был бы счастлив приобрести любую из ваших кляч, если вам будет угодно продать ее.

   — Тысяча благодарностей, — ответил сэр Николас.

   Лицо незнакомца просветлело.

   — Вы сделаете мне это одолжение?

   — Увы, мосье! Я не могу этого сделать, — сказал сэр Николас, в чьи планы не входило расставаться с лошадьми.

   Это показалось юноше последней каплей. Кровь ударила ему в голову, но он превозмог свою ярость и продолжал упрашивать, хотя и очень неохотно. Сэр Николас откинулся на стуле и засунул руки за пояс, насмешливо глядя на молодого француза.

   — Мой дорогой мосье, советую вам быть терпеливее, — сказал он. — Утром вы сможете послать в город и приобрести новую лошадь. Расставаться с моими у меня нет охоты.

   — Купить одну из этих кляч, — фыркнул француз. — Не думаю, что они могли бы подойти мне, мосье!

   — Мне-то они точно не подойдут, в этом я совершенно уверен, — ответил сэр Николас.

   Француз посмотрел на него с явной неприязнью.

   — Я уже сказал вам, мосье, мне срочно нужна лошадь.

   Сэр Николас зевнул.

   Тут француз опять разразился бранью и жалобами. Он кусал ногти, бросал по сторонам свирепые взгляды и, не переставая, ходил по комнате.

   — Вы обращаетесь со мной неподобающим образом! — бросил он через плечо.

   — Да неужели! — иронически поинтересовался сэр Николас.

   Мосье еще раз прошелся по комнате, проглотил какие-то слова, готовые сорваться у него с языка, и изобразил на лице улыбку.

   — Я не буду ссориться с вами! — сказал он.

   — Да, вам бы это показалось слишком трудным делом, — согласился сэр Николас.

   Мосье открыл было рот, снова закрыл его и с усилием сглотнул. — Позвольте мне разделить с вами кров, — произнес он наконец.

   — С большим удовольствием, мой мальчик, — отвечал сэр Николас, напряженно сверкнул глазами.

   Однако француз, казалось, отбросил в сторону свое плохое настроение. Он сообщил, что решил подождать до утра и приобрести новую лошадь в городе. Больше всего его огорчало, что переход через границу теперь для него задерживался дня на два, а то и больше. Насколько он мог припомнить, город лежал в нескольких лигах назад по почтовой дороге, но нечего было расстраиваться. Он поднес Боваллету полный кубок.

   Ужин подошел к концу, и тут французом снова овладело беспокойство, он стал жаловаться на скудость развлечений, обругал тусклый свет, который бросали две сальные свечи, и под конец предложил Боваллету сыграть в кости, если только такое удовольствие могло понравиться его сотрапезнику.

   — Ну, что же, отлично, — ответил Боваллет и хлопнул по столу пустой кружкой, призывая хозяина. Принесли кости, на столе появился новый кувшин вина, вечер стал казаться веселее.

   Кости загремели в стаканчике.

   — Называйте очки! — сказал француз. Боваллет назвал число и бросил кости. Мосье погремел костями и тоже бросил. Монеты покатились по засаленному столу, принесли еще вина, и двое мужчин склонились над столом, поглощенные игрой.

   Вечер и в самом деле прошел довольно весело. Свечи уже догорали в грубых подсвечниках, вино подходило к концу, монеты быстро переходили из рук в руки. Наконец одна из свечей, затрещав, окончательно оплыла и погасла. Боваллет отодвинул стул и провел рукой по лбу.

   — Хватит! — сказал он немного хрипло. — Бог мой, неужто уже пробило полночь? — Он нетвердо встал и потянулся, подняв руки над головой. От такого движения он слегка качнулся и засмеялся. — Напился! — проговорил он и снова рассмеялся, покачиваясь на носках.

   Француз поднялся, довольно твердо держась на ногах, лицо его покраснело, глаза стали какими-то шальными. Он выпил не так много, как Боваллет.

   — Последний тост! — воскликнул он и плеснул вина в пустые кружки. — За быстрое путешествие, вот за что я пью!

   — Да хранит вас Господь, — ответил Боваллет, залпом выпил и бросил кружку через плечо, где она и разбилась, ударившись о стену. — Нас двое, а свеча одна… — Он поднял свечу, капая горячим салом на пол. — Ступайте наверх, юноша. — Он остановился у начала шаткой лестницы, нетвердой рукой подняв свечу. Тусклый свет задрожал на ступеньках, француз пошел наверх, придерживаясь за стену рукой.

   Наверху обнаружился почти догоревший фонарь. Француз взял его, пожелал Боваллету спокойной ночи и прошел в свою комнату. Сэр Николас, отчаянно зевая, разыскал свою и налетел в темноте на выдвижную кровать, на которой сном праведника сладко спал Джошуа.

   — Черт побери! — выругался сэр Николас. Капля горячего сала упала на нос Джошуа, и он вскочил, потирая ожог. — Боваллет, смеясь, поставил свечу. — Бедный Джошуа!

   — Хозяин, вы пьяны! — сказал Джошуа свирепо.

   — Я совсем не пьян, — бодро возразил сэр Николас, отыскивая таз и кувшин, стоявшие на грубо сколоченном сундуке. Послышалось плескание, полетели брызги. — Уф! — сказал сэр Николас, вытирая голову. — Засыпай, бедолага! Что ты не спишь?

   Джошуа сонно поднимался.

   — Вам надо помочь раздеться, сэр, — сказал он.

   — А, оставь! — ответил Боваллет и, не раздеваясь, бросился на кровать.

   Свеча догорела, в незакрытое окно лился лунный свет. Он падал на лицо Боваллета, но не мог его разбудить. Скоро в комнате послышался храп, а затем еще один.

   Глубокий сон Боваллета внезапно прервался: кто-то тряс его за плечо и невнятно шипел в самое ухо. Ник стряхнул с себя дремоту, почувствовав хватку на своем плече, и инстинктивно выбросил вперед руки, хватая незнакомца за горло.

   — Ага, собака!

   Джошуа напрягся и попытался расцепить душившие его пальцы.

   — Да это же я, Джошуа! — прохрипел он, наконец.

   Хватка тут же ослабла. Сэр Николас сел на кровати, трясясь от смеха.

   — Опять тебе не повезло, бедняга! Что с тобой стряслось, зачем ты разбудил меня?

   — Очень даже стряслось! — ответил Джошуа. — Кончайте смеяться, сэр! Ваш француз спустился вниз, чтобы увести нашу кобылу.

   — Что? — Боваллет сбросил ноги с кровати и стал нащупывать ножны. — Вот так петушок, краснорожий пьяница! Как ты об этом узнал?

   Джошуа натягивал штаны.

   — Я проснулся, когда услышал, как кто-то крадется вниз по лестнице. Скрипнула ступенька. Будьте уверены, я тут же вскочил! Уж я-то не напиваюсь допьяна.

   — Да ладно тебе, болтун! Что потом?

   — Затем мне показалось, что внизу тихо открылась дверь, и через минуту человек в плаще и с фонарем прошел через двор в сарай. Ого, подумал я…

   — Подай мне меч, — прервал его Боваллет и, стал пробираться к двери.

   — Сейчас я вас догоню! — зашипел Джошуа вслед. — Черт бы побрал все эти шнурки!

   Сэр Николас быстро спустился по лестнице, держа меч в руке, и в два прыжка пересек общую комнату. Двор был залит ярким светом луны, стоявший справа сарай казался черной тенью. Оттуда пробивался свет фонаря и слышались приглушенные звуки.

   Боваллет тряхнул головой, выгоняя из нее остатки винных паров и, как кот, стал беззвучно красться по булыжникам.

   Француз уже торопливо застегивал пряжки на седельных подпругах. Кобыла Боваллета была уже взнуздана. На грязном полу стоял фонарь, а рядом были брошены плащ и шляпа француза. Его пальцы слегка дрожали. Затягивая подпруги, он стоял спиной к двери.

   Вдруг какой-то звук заставил его подскочить и круто повернуться лицом к двери. Сэр Николас с обнаженным мечом в руке стоял на пороге, смеясь над испуганным юношей.

   — Ого, мой юный проказник! — сказал он и снова рассмеялся. — Боюсь, теперь вы попались!

   Мгновение француз стоял, оторопев, его лицо подергивалось от ярости. Боваллет коснулся острием меча пола и опять прыснул, видя замешательство ночного вора. Тут француз резко прыгнул вперед, выхватывая из ножен меч, опрокинув при этом фонарь и погасив его слабый свет. Сэр Николас стоял в луче лунного света, падавшем через открытую дверь, в самом сарае царила кромешная тьма.

   Боваллет выбросил меч перед собой и легко отскочил в сторону, чувствуя, как на волосок от его плеча просвистело лезвие меча, затем он сделал быстрый выпад. Удар пришелся в точку, послышалось глухое хрипенье, звон меча, упавшего на пол, и глухой удар.

   Боваллет выругался, переводя дыхание, и застыл, прислушиваясь. Тишину нарушало только беспокойное фырканье лошадей. Ник осторожно двинулся вперед и споткнулся обо что-то, неподвижно лежавшее на полу.

   — Клянусь телом Христовым, неужто я убил мальчишку! — пробормотал он и склонился над телом.

   Через двор, подпрыгивая, пробежал Джошуа и ворвался в сарай.

   — Черт побери! Что происходит? Хозяин! Сэр Николас!

   — Да не ори ты так! Лучше помоги мне вытащить его наружу.

   — Как, он убит? — ахнул Джошуа, шаря в темноте.

   — Пока не знаю, — коротко ответил сэр Николас. — Бери его за ноги и помоги мне тащить его. Вот так!

   Они вынесли свою ношу из сарая и опустили на булыжники. Боваллет встал на колени и разорвал элегантный камзол. Напротив сердца зияла глубокая рана с ровными краями.

   — Черт, я ударил лучше, чем думал, — пробормотал Боваллет. — Вот проклятие! Но юный предатель тоже чуть не прикончил меня. А это что?

   В его руке оказался зашитый в шелк пакет, висевший на шее молодого человека.

   — Вскройте, — сказал, дрожа, Джошуа. — Может, мы узнаем его имя.

   — А какая нам от этого польза, болван? — тем не менее сэр Николас сунул пакет за пазуху. — Это может все испортить. Нам надо похоронить его, Джошуа, и побыстрее. Только не шуми.

   — А чем копать? Вашим мечом? — спросил Джошуа. — Вот несчастный час! Нет, подождите! Я припоминаю, в сарае должны быть лопаты.

   Спустя час дело было закончено, и сэр Николас, окончательно протрезвев, тихо вернулся в трактир. Он слегка хмурился. Все это было очень некстати, дела пошли совсем не так, как он рассчитывал. Но кто мог предполагать, что юноша окажется таким предателем? Он молча прошел в свою комнату, и опустился на кровать. Джошуа зажег фонарь и поставил его на сундук. Боваллет медленно вытер меч и убрал его в ножны. Затем он вынул из-под камзола пакет и кинжалом разрезал тонкий шелк. Внутри были шуршащие листки бумаги. Боваллет склонился к свету. Нахмурившись, он быстро пробежал глазами первый листок и задержался на подписи. Короткое восклицание вырвалось у него, он еще ближе пододвинул фонарь. В его руках было письмо от герцога де Гиза королю Филиппу, однако основная часть письма была зашифрована.

   Джошуа, нетерпеливо крутившийся рядом, осмелился задать вопрос. — Что это, хозяин? Может, там написано его имя?

   Боваллет разглядывал пропуск через границы.

   — Похоже, друг мой Джошуа, — сказал он, я убил отпрыска дома де Гизов.

   — Господи, спаси мою душу! — проговорил Джошуа. — А вам это пригодится, хозяин? Можем мы что-нибудь из этого извлечь?

   — Эти бумаги предназначены для передачи его католическому величеству, значит, они нам очень пригодятся, — ответил сэр Николас, снова вернувшись к первой странице. — Да, насколько я могу судить, а я немного разбираюсь в шифрах… — Он поднял глаза. — Ложись спать, разбойник, ложись скорее!

   Час спустя, переворачиваясь с боку на бок, Джошуа на мгновение проснулся и убедился, что сэр Николас по-прежнему сидит около сундука, а вокруг его головы обмотано мокрое полотенце. Боваллет корпел над бумагами. Джошуа снова закрыл глаза и погрузился в сладкую дремоту.

   Окончательно он проснулся только утром. Солнце стояло уже высоко. Сэр Николас крепко спал на большой кровати, бумаг не было видно. Джошуа тихо оделся и, крадучись, спустился вниз. Там он увидел недоумевающего хозяина, который громко бранил молодого джентльмена, который ночью тайком смылся, не заплатив за постой. Джошуа, как настоящий актер, изобразил неподдельный интерес. Он задавал вопросы и жалостливо охал, а сам не переставая думал о ночном приключении.

   Немного погодя послышался голос сэра Николаса. Он звал своего слугу. Джошуа поспешил наверх, неся на подносе завтрак для своего хозяина. Сэр Николас был так бодр, словно это не он просидел всю ночь, расшифровывая письмо. Глаза его блестели, и только брошенное на пол влажное полотенце выдавало проведенную им напряженную ночь.

   Джошуа поставил поднос и встряхнул чистую рубашку для сэра Николаса.

   — Послушайте, хозяин, там внизу суматоха из-за известного нам дела. Куда он уехал? И почему он уехал? Конечно, не мне решать, но я думаю, нам надо уносить отсюда ноги, и поскорее. Нас ждет граница.

   — Да, только сначала я плотно поем, — ответил Боваллет. — Посмотри, хорошо ли закрыта дверь. А теперь, бездельник, подойди-ка поближе и слушай. — Он отхлебнул вина и отломил кусок ржаного хлеба. — Сегодня ночью я превратился в шевалье Клода де Гиза, понял?

   — Да, хозяин. Я же говорил, нам это пригодится.

   — Тем лучше. Мне не удалось прочитать все бумаги, одна из них запечатана. Но я узнал достаточно, чтобы воспользоваться этим. Все это слишком серьезно, чтобы рассказывать тебе, но ты должен знать, что мы путешествуем с секретным посланием де Гиза к королю Филиппу. Ох, и порадуется же Уолсингхэм! — Ник потянулся и взял рубашку. — Отличное приключение, разбойник! Самое интересное за всю мою жизнь!

   — Похоже только, что оно плохо кончится, — проворчал Джошуа. — Секретные послания, ничего себе! Да уж, мы можем попасть в такую передрягу, что никто и никогда больше не услышит о нас!

   — Глупые шутки. В таком деле я еще не бывал… Неужели ты боишься? Тогда поворачивай назад, у тебя еще есть время!

   Джошуа выпятил грудь.

   — Вот так разговоры вы ведете! Я буду с вами до конца. Тем более, мне ведь предсказано, что я умру в постели. Чего же мне бояться?

   — Ах, вот как! — воскликнул сэр Николас и рассмеялся. — Тогда — вперед, и НЕ ОТСТУПАТЬ!

Глава IX

   Бумаги шевалье де Гиза позволили быстро пересечь границу. Из той части письма, которую он сумел прочитать, Боваллет узнал, что молодой француз был отдаленным родственником герцога де Гиза, кроме того, он еще никогда не бывал в Испании. Боваллет не сомневался, что сможет сыграть эту роль достаточно убедительно, но понимал, что жизнь его находилась на волоске. Любая встреча с французом, знакомым с настоящим шевалье, могла окончиться плачевно. Мысль об этом заставляла Ника гнать лошадь. Ему казалось, что он еще никогда не любил жизнь так, как сейчас, когда ему грозила реальная опасность потерять ее. Сэр Николас подбросил меч в воздух и ловко поймал его. Солнце блеснуло на широком лезвии. На нем было выгравировано имя оружейника Андреа Феррара, окруженное восемью коронами, а под ним — дерзкий девиз: «Мой удар верен».

   — Мой меч и моя смекалка против всей Испании! — пропел Боваллет и засвистел какой-то мотив. Затем он задумался о той, ради которой совершалась эта опасная авантюра.

   Долгие дни путешествия по почтовой дороге давали им достаточно времени для размышления. Понадобилось около двух недель, чтобы приблизиться к Мадриду. Наконец вдали показался белый город. Продуваемые северным ветром равнины отделяли его от Гвадаррамских гор, а с юга к нему подступала горная цепь, охранявшая Толедо.

   Дорога вынуждала Джошуа изрыгать непрерывный поток проклятий, он едва справлялся с вьючной лошадью. Много лет назад он уже был с Боваллетом в Испании, но с возмущением говорил, что позабыл, какие в этой стране ужасные дороги. Он ехал сзади, окидывая равнину блестящими проницательными глазами.

   — Одни овцы! — презрительно ворчал он. — Этого уже достаточно, чтобы разорить всю страну! Клянусь жизнью Христовой, ну и бедно же они живут! Разорение так и пялит на нас свои пустые глаза со всех сторон. Ни хлебов, ни довольных фермеров! Ничего! — одни только голые скалы да пыль. И овцы! Про них-то я и забыл, тут они совсем некстати! Да, и вы называете это дорогой? Ну уж нет, мы, англичане, еще можем кое-чему поучить этих испанцев, вот что вам скажу!

   — Придержи язык! — резко посоветовал ему Боваллет. — Чтобы я больше не слышал ни единого слова про англичан! Да, это большая страна. Интересно, с какой скоростью может, например, беглец продвигаться к границе?

   — По этим дорогам, хозяин, быстро не побегаешь! Да ведь это дикая страна, не иначе! Вы только вспомните чудесный особняк, который милорд выстроил в Алрестоне, и посмотрите на эти мрачные крепости! — Он показал на суровые очертания замка, показавшегося в нескольких милях впереди по дороге, и содрогнулся. — Нет, не нравится мне эта страна! Все здесь не так! Запомните мои слова, хозяин, все здесь не так!

   К Мадриду они подъехали холодным вечером. Джошуа дрожал от вечерней прохлады и ворчал, жалуясь на климат, одна крайность которого сменялась другой. Он уверял, что днем изнемогает от солнца, а вечером ветры приносили такой холод, что он дрожал как в лихорадке.

   Боваллет уже бывал в Мадриде и убедился, что город с тех пор сильно вырос и изменился. Он проехал к таверне «Восходящее Солнце», которая располагалась в нескольких шагах о Пуэрта дель Соль. Не было необходимости снова предупреждать Джошуа. Сообразительный слуга прекратил свои жалобы, едва они стали подниматься по крутым улицам в самое сердце города. Боваллет верил, что слуга не подведет его. Джошуа держался уверенно, бегло говорил по-французски, довольно неплохо по-испански, так что можно было не бояться, что он заговорит на родном языке, пытаясь подыскать нужное слово.

   Сэр Николас занял в таверне отдельную комнату и отлично поужинал. Прислуживал ему только Джошуа.

   — Весьма вероятно, что французский посол не должен ничего знать о привезенной мною корреспонденции, поэтому ты, Джошуа, будешь говорить всем, что я путешествую только ради собственного развлечения. Ты ничего не знаешь о секретных документах.

   — Хозяин, а что вы собираетесь сделать с этими бумагами? — беспокойно поинтересовался Джошуа.

   Сэр Николас едва заметно улыбнулся.

   — Как это «что» ? Я вручу их его католическому величеству, что же еще?

   — Это верная смерть, сэр, неужели вы сами пойдете в логово льва? — дрожащим голосом проговорил Джошуа.

   — Слушай, мне известен только один лев, но в Испании его нет! — рявкнул Боваллет. — Завтра я направляюсь в Алькасар[68]. Приготовь мне нарядный камзол французского покроя. — Он вытащил бумаги, спрятанные у него на груди, и разложил их на столе. — Зашей их как следует в кусок шелка, — сказал он. Глаза его блеснули. — Как, ты все еще дрожишь? Ну, так перекрестись и помолись Господу! Вот так!

   Получить доступ в Алькасар было вовсе не так легко, как попасть во дворец королевы Елизаветы. Пришлось долго ждать, отвечать на множество вопросов. Верительные грамоты несчастного молодого человека забрали и куда-то унесли. Ник остался ждать в большом мрачном зале.

   Он уселся на резной стул и с интересом огляделся. Стены темного мрамора были завешаны богатой парчой и фландрскими гобеленами, изображавшими мучения различных святых. У подножия широкой лестницы стояла бронзовая статуя, на полу лежали турецкие ковры, это показалось англичанину очень странным, ибо они заглушали звук шагов. Да, в Алькасаре было очень тихо. Возле широких дверей неподвижно застыли суровые лакеи, придворные время от времени проходили через зал, но никто не произносил ни слова. Показался галантный кавалер, весь в шелку и бархате; невозмутимо прошествовал аскетичного вида человек, который неслышно прошел, пряча руки в широких рукавах; священник доминиканского ордена[69] в длинной сутане и капюшоне, закрывающем лицо; какой-то пожилой человек с любопытством посмотрел на Боваллета; прошагал караульный офицер; пробежала какая-то женщина — скорее всего, фрейлина…

   Казалось, огромный зал давил на посетителя, одна только тишина, царившая там, могла свести с ума любого человека, обладающего недостаточно крепкими нервами. Это место олицетворяло для англичанина обиталище религиозного ужаса, полное неясной опасности. Страшные картины сами приходили на ум, хотя ни одного священника инквизиции не было видно.

   Сэра Николаса мрачные видения пока не посещали, пульс его бился ровно и спокойно. Неверный шаг — и он никогда больше не увидит Англию. Одно уже это давало ему полную уверенность, что он не сделает этот шаг. Месяц назад, в Париже, маркиз де Бельреми потрясение сказал:»Моп Dieu, quel sangfroid![70]». Интересно, что бы он сказал сейчас, увидев своего родственника, с беспечным видом сидящего в самой преисподней?

   Прошло полчаса, и лакей вернулся в сопровождении гладко выбритого секретаря в длинном одеянии, который пристально посмотрел на Боваллета.

   — Шевалье де Гиз? — спросил он по-французски.

   Сэр Николас теребил свой ароматический шарик. Насколько он был осведомлен, ни один де Гиз не поднялся бы с места перед простым писцом. Будучи в этом совершенно уверенным, он только серьезно склонил голову.

   — У вас есть письма для его величества? — продолжил секретарь.

   Боваллет снова наклонил голову и понял, что произвел хорошее впечатление. Про себя же он подумал: «Видит Бог, наша правительница держит при себе людей куда более благородного происхождения!» Он сразу распознал выскочку.

   Секретарь, в свою очередь, поклонился и протянул руку.

   — Я передам бумаги его величеству, сеньор. Услышав это, Боваллет слегка поднял черные брови. Возможно, так он представлял свою роль, а может, это было просто продиктовано дерзостью служащего, но он тихо проговорил:

   — Я имею приказание доставить эти письма лично его величеству.

   Секретарь снова поклонился. «Все идет отлично, » — подумал Боваллет, тайком наблюдая за ним, как рысь.

   — Прошу вас следовать за мной, сеньор, — пригласил секретарь и стал подниматься по лестнице, которая выходила в длинную галерею второго этажа.

   Они долго шагали по лабиринту коридоров и наконец подошли к двери, скрытой портьерами. Боваллет оказался в скромно убранной комнате, где его и оставили в полном одиночестве.

   На стенах он опять увидел мучеников. Сэр Николас состроил гримасу и про себя обругал вкус его католического величества. Прошло еще полчаса. Король Филипп явно не торопился. Сэр Николас выглянул из окна в вымощенный булыжником двор. Он уже начинал позевывать.

   Наконец секретарь вернулся.

   — Его Величество примет вас, сеньор, — сказал он и отдал Боваллету верительные письма. — Сюда, прошу вас. — Он поднял портьеру, пропуская Боваллета, и повел его по коридору. Добравшись до очередных дверей, он поцарапался в массивные панели, и створки тут же распахнулись. Сэр Николас очутился в своего рода прихожей, где за столом сидели и писали что-то двое писцов, а около дверей застыли два стражника. Через эту комнату он прошел за секретарем к новым дверям, скрытым плотным занавесом. Стражник поднял занавес.

   — Шевалье де Гиз, сир, — сказал секретарь, низко кланяясь, и отступая к стене.

   Сэр Николас спокойно вошел в комнату, подождал, пока занавес за его спиной опустится снова, и быстрым взглядом окинул небольшой, скудно убранный кабинет, больше похожий на келью монаха. Интересного здесь было мало. Сундук, письменный прибор, священник у окна, стол в середине комнаты, и за столом, в кресле с высокой спинкой, человек, положивший ноги на бархатную скамеечку, бледный, с редкими прядями желтоватых волос, посеребренных сединой, с редкой бородкой и мрачными, хищными глазами под тяжело набрякшими веками.

   Сэр Николас грациозно опустился на одно колено, касаясь пола перьями шляпы. «Господи, помилуй! — подумал он про себя. — Мы с моим врагом один на один в маленькой комнате, а он и не подозревает об этом!»

   — Шевалье де Гиз… — медленно повторил Филипп хрипловатым голосом. — Мы приветствуем вас, сеньор.

   Эти вежливые слова были произнесены невыразительным тоном, в тусклых глазах не было ни доброты, ни жизни. «Доброты было бы еще меньше, узнай он, что приветствует Ника Боваллета, » — подумал сэр Николас, легко поднимаясь на ноги.

   Казалось, неподвижно сидящий в кресле Филипп изучает его лицо. Эта минута была очень напряженной, но сэр Николас спокойно стоял под пристальным взглядом короля. Придворные не должны были почувствовать, что его меч готов покинуть ножны в любую секунду.

   — Вы привезли для нас письма, — медленно произнес человек.

   Боваллет достал шелковый пакет, спрятанный у него на груди, подошел к столу, снова опустился на колено и протянул королю.

   Беря бумаги, король слегка коснулся руки Боваллета. Пальцы у него были холодные и немного влажные. Он передал пакет секретарю и жестом приказал Боваллету подняться.

   — Это ваш первый визит в Испанию, сеньор?

   — Первый, сир.

   Филипп наклонил голову. Секретарь надрезал шелк и разложил перед своим повелителем хрустящие листки бумаги. Глаза Филиппа медленно перебегали от строчки к строчке, но ничего не изменилось на его бесстрастном лице.

   — Я вижу, вы приходитесь кузеном герцогу де Гизу, сеньор, — заметил он и оттолкнул страницы письма прочь по полированному столу. — Мы займемся этими делами и через неделю или около того сообщим вам ответ. — Спешить явно не входило в обычаи его величества. Он обратился к секретарю. — Васкес, если дон Диас де Лоса находится во дворце, пошлите за ним. — Он перевел взгляд на Боваллета. — Дон Диас займется вашим развлечением, сеньор. Где вы остановились? Боваллет назвал таверну. Филипп обдумал его слова.

   — Да, это лучше всего, — сказал он. — Ведь вы здесь неофициально.

   — В случае чего я буду утверждать, что путешествую для развлечения.

   — Это разумно, — одобрил Филипп. — Надеюсь, вы сумеете приятно провести время. В Мадриде много интересного.

   — Я дал себе слово непременно съездить и осмотреть великий Эскуриал[71], сир, — сказал сэр Николас, стараясь говорить благоговейным тоном.

   Искра жизни промелькнула в глазах Филиппа, в его неживом голосе зазвучал энтузиазм. Он принялся говорить о своем огромном дворце, строительство которого, по его словам, подходило к концу. Он говорил одержимо, как будто речь шла о святом деле, и продолжал говорить, когда Маттео де Васкес вернулся в кабинет. За ним шел статный сеньор средних лет, одетый с большой пышностью, особенно по сравнению с королем, облаченным в черное.

   Энтузиазм покинул Филиппа. Он представил дона Диаса де Лоса и препоручил Боваллета-шевалье его заботам. Ник раскланялся и вышел из комнаты следом за этим дворянином.

   Похоже было, что дон Диас являлся доверенным лицом короля: он задавал только самые обычные вопросы. У него были холодные и торжественные манеры кастильского дворянина, и он молил шевалье обращаться прямо к нему при малейшей надобности. Дон Диас провел его по коридорам на галерею, где толпилось довольно много придворных, и поочередно представил его всем присутствующим. Шевалье был рекомендован всем как кавалер французского двора, путешествующий с целью расширить свои знания о мире. Таким образом, у Боваллета оказался покровитель, который ввел его в высшее общества. Дон Диас пригласил его быть гостем на приеме, дававшемся в его доме этим вечером, и Боваллет, не колеблясь, принял приглашение. Он еще немного побыл в галерее, беседуя с испанскими грандами, а потом откланялся.

   Джошуа нервно ожидал возвращения хозяина и облегченно вздохнул, увидев, что тот, наконец, входит в комнату. Сэр Николас бросился в кресло.

   — Клянусь смертью Господней, что это за двор! — воскликнул он и расхохотался. — Что за король! Что за замороженный король! Вот если бы кто-нибудь прошептал ему на ухо: «Перед тобой Эль Боваллет!» Я бы дорого отдал, чтобы только увидеть, как он вздрогнет.

   — Господи, спаси и помилуй! — набожно проговорил Джошуа. — Нет, мне это совсем не нравится! — Вид у него был встревоженный. — И сколько мы тут пробудем, хозяин?

   — Кто знает? Нет, какой рассказ для Дрейка! Дай мне Господи, все это выдержать, чтобы рассказать ему потом!

   — Дай-то Бог, дай-то Бог, — мрачно согласился Джошуа.

   — Успокойся, жулик, пройдет всего три недели, «Рискующий» доберется до нашей контрабандистской деревушки и каждую ночь будет подходить к берегу, ожидая моего сигнала.

   — К чему все это, если вас поймают? — ядовито поинтересовался Джошуа.

   — Меня не поймают, можешь быть уверен. Послушай, друг мой, вот что. Дорога у нас нелегкая, в пути нас поджидают опасные пропасти. Если я вдруг оступлюсь и провалюсь в одну из них… — Он помолчал, нюхая свой ароматический шарик, глаза его сузились и стали задумчивыми. — Да. Если только меня поймают, Джошуа, сразу же съезжай отсюда со всеми моими пожитками. Ступай в какую-нибудь таверну победнее и затаись там, так я смогу найти тебя. Если же ты точно узнаешь о моей гибели, или если я не найду тебя через десять дней, со всей скоростью пробирайся в порт известной тебе деревушки и сигналь фонарем, как только наступит темнота — ты знаешь, как. Но это в самом крайнем случае. А пока верь в удачу Боваллета. Ступай и разнюхай, где находится дом дона Диаса де Лоса. Я приглашен туда сегодня вечером. Кроме всего прочего, очень обяжешь, если узнаешь что-нибудь о доне Мануэле де Рада.

   — Чума бы забрала всех женщин! — буркнул Джошуа, тщательно закрыв за собой дверь.

   В доме дона Диаса де Лоса уже собралось много народу, когда туда прибыл и Боваллет. В одной комнате, где толпились молодые кавалеры, шла игра в кости, однако обстановка очень напоминала холодный прием, где каждый принужден выполнять свои обязанности. Пышно одетые господа группами прохаживались туда и сюда; среди них были и женщины, уже не столь сдержанные и благоразумные, как испанки прошлых дней. Прислуживающие гостям лакеи были одеты в ливреи с гербами де Лоса на рукавах. Гостей угощали освежающим питьем. В бокалах венецианского стекла светилось вино — вальдепеньяс из Морены, красное вино из Винароса и Беникарло, мансанилья, самое слабое шерри Сан Лукара. Подавались также сладости и фрукты — гранаты из Астурии и виноград из Малаги, но и только. Англичанину, привыкшему к роскоши, угощение показалось вовсе скудным, учитывая, особенно, всю пышность даваемого празднества. Дом дона Диаса мог похвастаться пушистыми коврами, стульями, обитыми шелковистым бархатом, тяжелыми серебряными канделябрами, часами из Толедо редкостной работы, гобеленами и шелковыми занавесями, но, казалось, в испанские обычаи не входило обильное угощение гостей на званых вечерах, как это было принято в более радушной Англии.

   Подавляющая торжественность царила на приеме, словно каждый из гостей думал только о канонах светского поведения. Никто не повышал голоса, даже смеясь, разговор шел размеренный и педантичный. Смех Боваллета прозвучал в этом чопорном собрании так необычно, что многие повернули головы — узнать, чем вызван такой неподходящий звук.

   А смех был вызван разговором с доном Хуаном, господином из Андалусии, которому дон Диас представил Боваллета-шевалье. Этот южанин обладал хорошим чувством юмора, чего явно не хватало мрачным кастильцам или гордым арагонцам. Он-то и брякнул какую-то шутку, стремясь развлечь шевалье. Они беседовали так непринужденно и весело, что дон Хуан поздравил шевалье с прекрасным знанием испанского. Нет сомнений в том, что сеньор уже бывал в Испании раньше, или, может, у него есть друзья-испанцы?

   Боваллет сослался на испанского друга, заявив, что имел удовольствие знать дона Мануэля де Рада и Сильва. Правильно ли он произнес имя?

   — А, бывший губернатор Сантьяго! — вспомнил дон Хуан и покачал головой.

   Шевалье поднес к носу золотой шарик с благовонием, однако глаза его были устремлены на собеседника.

   — Я как раз собирался нанести ему визит, — сказал Боваллет.

   — Значит, вы еще не знаете, сеньор, дон Мануэль умер около трех месяцев назад. Это странная история!

   — Умер! — повторил Боваллет. — Как же так?

   — Это все климат Вест-Индии, сеньор. Опасный, да, предательский климат! Но было и еще кое-что, от этой истории у вас просто дух захватит!

   — Но будьте же так добры, сеньор, расскажите мне!

   Южанин слегка развел руками.

   — Вы, в своей Франции, слышали когда-нибудь об одном английском пирате? Его называют Эль Боваллет!

   — Конечно! — глаза сэра Николаса танцевали. — Кто же о нем не слышал? Мне приходилось слышать, что его называют Бедствием Испании! Ведь так?

   — Точно так, сеньор. Увы! Говорят, что он прибегает к колдовству! — Дон Хуан широко перекрестился, и собеседник поспешил последовать его примеру. Густые ресницы сэра Николаса едва могли спрятать смешинки, плясавшие в его опущенных глазах. Но дон Хуан, поглощенный рассказом, этого не заметил. — Он разграбил и затопил корабль, на котором дон Мануэль направлялся домой, и, вы с трудом в это поверите, — забрал дона Мануэля и его дочь на свой корабль!

   — Вот как! — Боваллет поднял брови, изображая вежливое удивление. — Но зачем же?

   — Кто может на это ответить, сеньор? Скорее всего, это был каприз безумца, ибо едва ли можно полагать, что у такого человека могут быть рыцарские намерения. Те, кто встречал его, говорят, что он сумасшедший. Но он еще имел наглость, сеньор, войти в испанский порт и там высадил дона Мануэля на берег!

   — Вы удивляете меня, сеньор! — воскликнул сэр Николас. — Я полагаю, этот прославленный флибустьер увез дочь дона Мануэля в Англию?

   — Этого можно было ожидать, однако вы ошиблись. Донья Доминика не пострадала, но вот отец ее умер вскоре после их прибытия. Сейчас девушка находится под опекой своей доброй тетки, доньи Беатрисы де Карвальо.

   «Спасибо за эти сведения!» — подумал Боваллет, стараясь запомнить имя. Вслух же он сказал:

   — Но вы рассказываете о каких-то чудесах, сеньор! Вырваться невредимой из лап такого отчаянного негодяя, как этот Боваллет!..

   Господин, стоявший неподалеку от них, повернул голову и пристально посмотрел на беседующих. Он поклонился сначала дону Хуану, а затем шевалье.

   — Прошу прощения, сеньор, но вы произнесли одно имя. Не пойман ли наконец этот разбойник?

   — Нет, нет, сеньор, — ответил шевалье. — Может быть, его жизнь зачарована? Я слышал, что об этом говорят.

   — Мы еще посмотрим, сеньор, — сказал новый собеседник. — Может, вы встречались с ним?

   — Да, я видел его, — ответил сэр Николас. Длинные пальцы, вертевшие ароматический шарик, даже не дрогнули. — Он иногда наезжает в Париж.

   Дон Хуан живо заинтересовался такой новостью.

   — В самом деле? Что же, он и в самом деле сумасшедший, как о нем говорят? Те, кто имел с ним дело, описывают его так: темноволосый смеющийся человек.

   Белые зубы на мгновение блеснули.

   — Да, сеньор, он часто смеется, — согласился сэр Николас. — Осмелюсь предположить, что если бы в эту минуту он стоял здесь, окруженный своими врагами, то и здесь он бы смеялся. Уж такой он человек!

   — Едва ли можно в это поверить, сеньор, — ответил величавый собеседник. — Однако очень скоро он перестанет смеяться, — он коротко поклонился и отошел в сторону.

   В это время к ним приблизился дон Диас и положил руку на рукав Боваллета.

   — Я искал вас, шевалье. Я хотел бы представить вас вашему соотечественнику, это французский посол, мосье де Ловиньер.

   Даже взмахом ресниц Боваллет не выдал, как некстати было для него такое знакомство. Опасность притаилась перед ним, и он, улыбаясь, направился к ней.

   Дон Диас провел его через комнату и сказал вполголоса:

   — Решено, что будет лучше, сеньор, если ваше пребывание в Мадриде не будет держаться в тайне. Иначе мосье де Ловиньер мог бы что-нибудь заподозрить. Мне не надо предупреждать вас, чтобы вы держались с ним очень осторожно. Он стоит вон там, около двери.

   Француз оказался седовласым человеком с орлиным носом и пронзительным взглядом глубоко посаженных глаз. Дон Диас представил ему шевалье, посол тоже поклонился и окинул Боваллета взглядом, который, казалось, проникал насквозь.

   — Кузен герцога де Гиза? — повторил он. — Но я думал… — Он слегка нахмурился и продолжал смотреть прямо в лицо Боваллета. — Правда, я совсем немного знаком с де Гизами…

   «И слава Богу», — подумал Боваллет. Вряд ли можно было ожидать, что приверженец партии двора[72] будет в дружеских отношениях со знаменитым семейством де Гизов.

   — Я дальний родственник герцога, мосье, — сказал сэр Николас.

   — Вот как? — Де Ловиньер продолжал испытующе смотреть на него. — К какой же ветви семьи вы принадлежите, мосье, осмелюсь вас спросить?

   Колебаться было нельзя.

   — Самой младшей, мосье. Герцог — мой двоюродный кузен.

   — Я слышал о вас, мосье, — ответил посол. — Однако я полагал, что вы моложе. Надолго вы в Мадрид?

   — Нет, мосье, совсем нет. Я собираюсь посетить Севилью и Толедо.

   — О, да, вам непременно следует проехаться на юг, — кивнул де Ловиньер.

   Какая-то дама, опираясь на руку своего мужа, приблизилась к ним и заговорила с послом. Боваллет благодарно ретировался со спокойным сердцем. Правда, он не был бы так спокоен, если бы узнал, какой постскриптум написал на следующее утро де Ловиньер к своему письму домой.

   «Я был бы благодарен, — писал его превосходительство, — если бы вы разузнали, что за человек шевалье Клод де Гиз, приходящийся кузеном ныне здравствующему герцогу. Сообщите мне все, что вы о нем узнаете, в особенности что касается его наружности, роста и черт характера. Ваш преданный друг, Анри де Ловиньер».

Глава X

   На следующее утро сэр Николас, еще лежа в постели, прихлебывал горячий шоколад и слушал своего слугу. Джошуа узнал все, что было нужно, и теперь раскладывая одежду хозяина, вел рассказ в свойственной ему манере. Бутылочка вина, распитая им вместе с хозяином «Восходящего Солнца», развязала язык, и без того привыкший к сплетням. Кто, как не Джошуа Диммок, мог так хитро выяснить всю интересующую его информацию? Сэр Николас может быть спокоен: леди найдена.

   — Она под опекой своей тетки, я знаю, — коротко заметил сэр Николас.

   Джошуа был ошарашен.

   — Да, так и есть, дон Мануэль умер три месяца тому назад. И леди наследует все. Все!

   — Это уже не наше дело, — сказала Бовал-лет. — Не повезет же она свои земли в Англию.

   — Верно, хозяин, все верно. Но есть еще кое-что, о чем вы еще не слышали. Поговаривают о ее замужестве.

   Сэр Николас зевнул.

   — Им еще будет о чем поговорить!

   — Хозяин, болтают, что она вскоре выйдет за своего кузена, некоего Диего де Карвальо.

   — Так-так! — сказал Боваллет. — Но ведь еще рано говорить о помолвке. Кузен, ты говоришь? Значит, он должен получить специальное разрешение церкви на брак между родственниками, если только я что-нибудь в этом понимаю.

   — Вы не так поняли, хозяин. Еще ничего не решено. Все это только слухи. — Джошуа приложил палец к носу. — Но над этим стоит подумать, хозяин. Я узнал, что эти Карвальо бедны, как церковные мыши. Вы скажете, тут нечему удивляться? Верно, даже среди тутошней знати мало найдется тех, у кого есть чем позвенеть в кармане. Чудно, чудно! А сколько важности! У нас в Англии все по-другому. Это я говорю почти шепотом, можете не бояться. Подумаем дальше, хозяин. А что, если эта тетка, ее зовут Беатриса, да будет вам известно, что, если она затевает темное дельце с целью прибрать к рукам все состояние?

   — Вполне возможно, — кивнул сэр Николас. — Прибавь еще взятку церкви, чтобы ускорить получение разрешения.

   — Конечно, хозяин, я тоже так думаю. Ох уж эти мне священники! Если, конечно, все, что о них болтают — правда!

   — А что ты узнал об этом доне Диего? — потребовал сэр Николас.

   — Не так уж много, сэр. Безвредное создание, так мне кажется. Тоже мне, испанские кабальеро! Тьфу, сравните их с любым молодым англичанином! Конечно, он позер и мот, но здесь все молодые люди такие. Он занимается тем же, что и вся молодежь, то есть шатается по городу. Что касается остального, так я слышал, что он довольно привлекательный человек, хорошо ездит верхом, знает, как пользоваться мечом, и считается образцом элегантности. Сразу можно представить себе этакого фата и щеголя. Ничего не хочу сказать, но мне кажется, мы вполне можем о нем особенно не думать.

   — Очень может статься, что нам придется о нем думать, и немало, — предостерег сэр Николас. — Что еще? Отец этого достойного отпрыска еще жив?

   — Жив, хозяин, но это тоже безвредное создание, если только я все верно понял. Об этом человеке говорят странные вещи — будто бы он целиком у жены под каблуком, — тут Джошуа сделал соответствующий жест. — Вот так! Еще, если только я все правильно понял, его жена — очень странная дама, сэр. Вы бы даже назвали ее оригиналкой. Несомненно, мы с ней еще познакомимся. Как мне удалось выяснить, у них есть поместья где-то к северу от Бургоса, но в настоящее время, сэр, они все вчетвером живут в собственном доме в Мадриде. Дом этот, как я узнал, стоит чуть в стороне от Пласа дель Ориенте. Пока вы спали, хозяин, я немного побродил по городу. Здесь есть отличные постройки, будьте уверены, и превеликое множество папистских церквей, столько, что от одного их вида все внутри просто-таки переворачивается. Дом Карвальо найти очень легко. Позади него есть стена, вся поросшая плющом, и, насколько я могу судить, за этой стеной находится сад. — Он понимающе подмигнул. — Думаю, это нам пригодится. Кроме того, хозяин, ровно через неделю в этом доме дается бал в честь дня рождения Диего. Об этом здесь много говорят, так как, похоже, испанцы не очень-то часто устраивают праздники. На этом балу будет вся местная знать.

   — Значит, и я должен быть там, — ответил сэр Николас, соскакивая с постели. — Вот только как познакомиться с этими Карвальо?

   — Прогуляйтесь по Ментидеро, хозяин, — посоветовал Джошуа. — Как я слышал, там собираются все придворные. Можно сказать, это что-то вроде аллеи герцога Хэмфри у нас дома, только в карикатурном виде!

   — Хорошая мысль, — согласился Боваллет, одеваясь. — Может, мне повезет, и я повстречаюсь с моим вчерашним собеседником.

   Ментидеро представляло собой слегка приподнятую дорогу вдоль стен церкви Сан Фелипе эль Реаль, стоявшей у входа на Калле Майор. Здесь встречались, чтобы блеснуть остроумием, все придворные кавалеры — обменяться сплетнями, поболтать о последнем скандале, продемонстрировать друг другу новую моду. Внизу виднелся ряд небольших магазинчиков, где можно было купить всякие пустяки: пару вышитых перчаток для дамы, узел любви[73], пряжку, или брошь из тяжелого серебра хитрой работы. Напротив Калле Майор находился дворец Оньяте, где вдоль узкого тротуара художники выставляли свои работы, стремясь привлечь внимание придворных. В центре Калле находился рынок, там собирались водоносы, площадь кипела народом и шумела. Тут и там виделись кофейни, где можно было встретиться с друзьями.

   Господин из Андалусии, и в самом деле, прогуливался по Ментидеро и был, по его словам, крайне рад снова встретиться с шевалье. Сэр Николас присоединился к нему, они стали прохаживаться туда и сюда, вскоре сэр Николас заговорил о своем деле. В связи с кончиной дона Мануэля, которого он надеялся застать в Мадриде, он хотел бы познакомиться с его достойным родственником. Однако он не знал, как к этому подступиться, поскольку не был знаком с семейством Карвальо.

   Оказалось, это было очень легко исправить. Дон Хуан де Аранда сам представит шевалье, когда тому только будет угодно. С доном Диего де Карвальо можно было познакомиться даже этим утром, ибо дон Диего находился неподалеку, они только что прошли мимо него, когда разговаривали с де Лара и молодым Васкесом.

   Собеседники повернули и медленно пошли той же дорогой назад.

   — Насколько мне известно, дон Диего — настоящий кабальеро? — спросил Боваллет. — Единственный наследник, не так ли?

   — Именно так, сеньор, — дон Хуан был несколько сдержан, и Боваллету пришло в голову, что он явно недолюбливает дона Диего. Дон Хуан кивнул и заговорил снова: — Вот дон Диего, сеньор, тот, что пониже ростом.

   Впереди них грациозно прогуливался стройный молодой человек, занятый ленивым разговором с другим, не менее элегантным. Дон Диего был очень смугл, с черными волосами и бровями, почти сросшимися над тонкой переносицей, полными, хорошо очерченными губами. В мочке его левого уха покачивалась серьга, он был обильно надушен мускусом, а в белых пальцах кружил алую розу. Плоская бархатная шляпа с пером ловко сидела на его тщательно завитой голове, высокий воротник был богато отделан кружевом, а короткий плащ позволял видеть подкладку из алого шелка.

   Сэр Николас не мешкая прошел вперед и, дождавшись, когда дон Хуан представит их друг другу, отвесил один из самых вежливых поклонов.

   Дон Диего тоже поклонился. Выпрямляясь, он увидел, что на него смотрят блестящие голубые глаза. Мужчины застыли, оценивая друг друга, возможно, каждый из них почувствовал мгновенную неприязнь к другому, но оба скрыли это неблагородное чувство.

   — Шевалье путешествует ради собственного удовольствия, — сказал дон Хуан. — Все мы должны оказать ему настоящее испанское гостеприимство, чтобы дома, в Париже, он мог рассказать о нашей стране только самое лучшее.

   Дон Диего вежливо улыбнулся.

   — Надеюсь, так оно и будет, сеньор. Однако шевалье приехал в самое неподходящее время: сезон развлечений заканчивается, все мы подумываем об отъезде за город, как только двор переедет в Вальядолид![74] — Он посмотрел на Боваллета. — Жаль, что вас не было здесь месяц назад, сеньор. Бой быков мог бы заинтересовать вас, было также и auto da fe[75]. Собралось великое множество народу… — задумчиво продолжал он. — Можно было упасть в обморок от жары и зловония простолюдинов.

   — В самом деле? — саркастически поинтересовался Боваллет. Он очень старался, но не мог не скривить губы в презрительной улыбке. — Как же много я пропустил!

   — Да, и я боюсь, что на некоторое время мы будем лишены подобных развлечений, — сокрушенно сказал дон Диего. Его ленивый взгляд снова остановился на Боваллете. — Я сожалею, что вчера вечером меня не было в доме де Лоса, где, как мне сказали, я мог бы иметь счастье познакомиться с вами. — Он опять довольно небрежно поклонился.

   — Мне тоже жаль, сеньор, — ответил сэр Николас. — Я искал дона Мануэля де Рада и Сильва, мы немного знакомы, но, увы! — я услышал печальное известие о его смерти.

   — В самом деле, увы! — отозвался дон Диего. Однако Боваллету показалось, что эти слова были произнесены отнюдь не искренним тоном.

   — Я буду иметь честь нанести визит вашему отцу, сеньор, — сказал Боваллет.

   — Это большая честь для моего отца, сеньор. Надолго вы в Мадриде?

   — Возможно, всего на несколько недель. Но я, мне кажется, задерживаю вас. — Ник отступил на шаг назад, снова снял шляпу и поклонился. — Надеюсь, мы еще увидимся, сеньор.

   — Я буду с удовольствием ожидать этой встречи, — ответил дон Диего.

   На этом они расстались. В этот же день сэр Николас разыскал своего покровителя, дона Диаса де Лоса, и без труда получил от него письмо, рекомендующее его дону Родригесу Карвальо.

   — Все идет отлично, — сказал себе сэр Николас, шагая к «Восходящему Солнцу». — На сегодня хватит, пожалуй. Терпение, Ник!

   Утром он направился в Каса[76] Карвальо, ему повезло, и он застал дона Родригеса дома. Однако если он надеялся увидеть Доминику, то его поджидало разочарование. Он не заметил даже ее тени, хотя он внимательно осмотрел все окна, когда слуга вел его через patio[77] в дом.

   Николаса провели в темноватую библиотеку, окна которой выходили в тот самый окруженный стеной сад, который приметил Джошуа. Вдоль стен комнаты стояли шкафы с толстыми книгами в переплетах тисненой кожи, кроме этого здесь стояло несколько стульев орехового дерева, покрытых тонкой резьбой, каталанский сундук с плоскими пилястрами спереди и по бокам, и низенькая скамеечка для ног у окна.

   Вскоре вошел дон Родригес, держа в руке письмо дона де Лоса. Это был худощавый человек средних лет, с чересчур близко посаженными глазами. Глаза эти перебегали с места на место, нигде подолгу не задерживаясь. Линия его рта говорила о слабости характера и какой-то раздраженной неуверенности, особенно когда он обидчиво выпячивал нижнюю губу.

   Он приветливо принял шевалье и долго распространялся по поводу печальной смерти своего родственника. Он шумно вздыхал, качал головой, опускал глаза и без передышки говорил об опасных контрастах климата Вест-Индии.

   Боваллет начал было уже терять терпение, когда их разговор прервал звук шагов по песчаной дорожке во дворе. Тень упала на высокое и узкое окно, послышалось тихое шуршание юбок.

   Сэр Николас быстро обернулся, но женщина, заглядывавшая в окно, была не Доминика. Это была полная дама, на ней было богато вышитое платье из пурпурного шелка. Волосы ее были причесаны несколько экстравагантно, а воротник высоко поднимался за ее головой. Несомненно, когда-то она была прелестна. Губы ее слегка улыбались, как улыбались глаза под устало опущенными веками. Эта улыбка, казалось, означала, что леди сочувствует вам, слегка забавляясь при этом, смотрела на мир слегка цинично, и находила его слишком глупым. Двигалась она как человек, который никогда не спешит, и, несмотря на свое необъятое платье, передвигалась с определенной грацией.

   — А, шевалье! Моя жена — донья Беатриса, — сказал дон Родригес. Он обратился к даме с некоторым волнением, словно благоговел перед ней. — Любовь моя, позвольте вам представить благородного путешественника, приехавшего в Мадрид — шевалье де Гиза.

   Сочувствующие глаза осмотрели сэра Николаса, улыбка стала шире. Донья Беатриса протянула вялую руку и с явным одобрением взглянула на Боваллета, когда тот галантно склонился над ее рукой. Голос у нее был такой же ленивый, как и весь ее вид.

   — Француз… — протянула она. — Мне всегда нравились французы. Но ради чего же вы приехали сюда, шевалье?

   — Всего лишь ради собственного удовольствия, сеньора.

   Казалось, ей было трудно поднять брови.

   — Какое же удовольствие вы находите в Мадриде? — поинтересовалась она. Затем она прошла к стулу, тяжело опустилась на него и принялась медленно обмахиваться. — Мадрид кажется мне невыносимо утомительным.

   — Но, сеньора, я нахожу здесь немало приятного! — возразил Боваллет.

   — Вы молоды, — проговорила она оправдывающим тоном. — И вы — француз. Сколько энергии! Сколько энтузиазма!

   — В Мадриде немало поводов для энтузиазма, мадам, — вежливо сказал сэр Николас.

   — А! Когда вы доживете до моих лет, сеньор, вы поймете, что в мире очень мало поводов для радости…

   — Я надеюсь сохранить мои иллюзии, мадам.

   — Гораздо лучше не иметь их вообще, — протянула дама.

   Дон Родригес, заботливо суетившийся вокруг своей супруги, извиняюще улыбнулся. Казалось, ему все время хотелось объяснить ее странности этой слабой, неуверенной улыбкой.

   — Давайте поговорим на вашем родном языке, шевалье. Я говорю по-французски очень плохо, но это такой вежливый язык. — Говорила она, впрочем, очень бегло.

   — Любовь моя, шевалье надеялся встретить вашего бедного брата. Мы говорили о его печальной кончине.

   Она ответила, даже не удосужившись посмотреть на него.

   — Почему же печальной, сеньор? Надо надеяться, он нашел успокоение. Так вы были знакомы с моим братом, шевалье?

   — Нет, мадам, но одно время я был знаком с его другом, и надеялся на этом основании познакомиться с ним самим.

   — Вы нашли бы его совсем не интересным человеком, — ответила донья Беатриса. — Гораздо лучше быть знакомым со мной.

   Сэр Николас поклонился.

   — В этом я уже уверен, мадам, — и подумал при этом, что так оно и есть.

   — Вы должны прийти на мой бал в пятницу вечером, — заявила она. — Все это будет очень скучно и утомительно, но вы развеете мою скуку. Думаю, вам стоит познакомиться с моим сыном. — Она вздохнула и обратилась к дону Родригесу. — Сеньор, дон Диего еще не ушел. Прошу вас послать за ним.

   — Я уже имел удовольствие, мадам, познакомиться с вашим сыном вчера на Ментидеро.

   — А, тогда вы не захотите видеть его снова, — ответила она, словно точно поняла его мысль. — Сеньор, не посылайте за ним.

   Сэр Николас прикусил губу.

   — Напротив, я буду счастлив, мадам.

   Веки ее на какое-то мгновение приподнялись. Он подумал, что никогда не видел таких холодных и циничных, но одновременно добродушных глаз.

   — Сеньор, пошлите за доном Диего, — вздохнула она.

   Минуту-другую спустя в комнату вошел дон Диего, принеся с собой запах мускуса. Он крайне церемонно приветствовал сэра Николаса, и, пока двое молодых людей разговаривали, сеньора откинулась на спинку стула, наблюдая за ними со всезнающей улыбкой.

   — Вы еще увидите шевалье на вашем бале, сын мой, — сказала она. — Но, мой дорогой шевалье, как же я невнимательна! Я не сказала вам, что мы даем бал в честь нашего сына и его дня рождения. Я не помню, сколько ему лет, но несомненно, он сам вам об этом скажет.

   — Не думаю, чтобы это было интересно шевалье сеньора, — раздраженно ответил дон Диего.

   — Надеюсь также, что буду иметь счастье познакомиться с вашей племянницей, мадам, — сказал Боваллет. — Или, может быть, она еще не выходит в свет?

   Диего сердито посмотрел на него, донья Беатриса продолжала обмахиваться веером.

   — Она будет на бале, — спокойно ответила она.

   Боваллету показалось, что при этих словах и отец, и сын резко повернулись к ней, но она и виду не додала. Ник поднялся, прощаясь, поцеловал даме руку и вышел, провожаемый слугой.

   Как только за гостем закрылась дверь, дон Диего зло дернул плечом и подскочил к окну.

   — Зачем вам понадобилось приглашать его в пятницу? — поинтересовался он. — Он так очаровал вас? Держится он так, словно только что купил весь Мадрид.

   — Я думала, что он мог бы развлечь меня, — ответила ему мать. — Очень привлекательный молодой человек. Было очень забавно видеть вас с таком невыгодном положении, сын мой.

   Дон Родригес начал увещевать ее.

   — Любовь моя, как же вы можете так говорить? Дон Диего настоящий кавалер — лучший во всем Мадриде, могу поклясться. Его манеры, его походка…

   — Чрезвычайно утонченные, сеньор. Иным я его никогда не видела, и боюсь, что и не увижу.

   — Не могу понять, что вы хотите нам сказать, сеньора , — сказал дон Диего со смешком.

   Она поднялась со стула.

   — Да и как вам понять? Вам надо было бы жить на картине, Диего. На картине с мягкими линиями и приглушенными тонами. Не сомневаюсь, шевалье и минуты бы там не пробыл спокойно, — и женщина вышла, посмеиваясь про себя.

   Отец и сын посмотрели друг на друга.

   — У вашей матери весьма… весьма странный юмор, — слабо проговорил дон Родригес.

   — Моя мать, сеньор, — едко возразил дон Диего — любит говорить загадками. Она сказала, что Доминика будет на бале, но будет ли она там на самом деле? — Он достал из кармана небольшую бомбоньерку и положил в рот конфету. — Если она действительно согласится, это будет в первый раз.

   — Предоставьте это вашей матери, Диего. Она… она замечательная женщина.

   — Так же, как и моя кузина — замечательная своевольная девчонка, — отрезал дон Диего. Он облизнул пальцы и закрыл бомбоньерку. — Она холодна, как лед, — буркнул он нетерпеливо. — Словно заколдована. Эту полную презрения насмешницу надо как следует вышколить!

   — Прошло еще слишком мало времени после смерти дона Мануэля, чтобы она могла думать о помолвке, — ответил дон Родригес извиняющимся тоном. — Возможно, вы добьетесь большего, если будете обращаться с ней помягче…

   — Разве я не обращаюсь с ней мягко? — сын уже не скрывал насмешки. — Только чем больше я молю и упрашиваю ее, тем холоднее она становится. Если так будет продолжаться дальше, она достанется другому. Или же в игру вступил ее дядюшка де Тобар, который рискнет заполучить ее для этого своего переростка, Мигуэля. Да, она сама намекала, что напишет ему. Проклятая девчонка!

   Дон Родригес слабо запротестовал.

   — Не думаю, не думаю. Просто она еще не настроена выходить замуж, да и ваша мать присматривает за ней. Кроме того, вы не очень-то хорошо ухаживаете за ней.

   — Если она и дальше будет так же холодна, я буду обращаться с ней еще жестче, — ответил дон Диего. Глаза его блеснули, дон Родригес отвел взгляд.

   — Предоставьте это вашей матери, — неуверенно посоветовал он. — Еще слишком рано отчаиваться.

   Именно этими причинами и объяснялось плохое настроение дона Диего. У него была на редкость красивая кузина, наследница огромного состояния. Небеса, казалось, сами предназначили ее ему в невесты, но девчонка презирала его и насмехалась над ним. Такого с ним еще никогда не бывало. Сначала он не мог в это поверить, а затем затаил обиду.

   Что же касается Доминики, у нее было предостаточно оснований не соглашаться с планами ее семьи, хотя родственники и не подозревали об этом. Как могла думать о Диего девушка, которая так хорошо запомнила объятия Боваллета?

   С тех пор, как кончились те безумные дни на море, многое случилось в ее жизни. Неустрашимая и осторожная, она была сбита с толку. Отец ее скончался, едва только они вернулись домой, оставив ее под опекой своей сестры Беатрисы. Доминика узнала, что она очень богата, что ей принадлежат обширные поместья на юге страны. Нет сомнения, она была очень выгодной невестой. Пока же она жила под крылышком своей тетки и не знала, что ей и думать об этой женщине.

   Нельзя было не признать, что донья Беатриса добра, но в ней скрывалось нечто большее, чем ленивое добродушие. Доминика сразу обнаружила, что ее дядя и даже кузен были всего лишь марионетками, во всем повиновавшимися донье Беатрисе. Она начала подозревать, что и ей уготована такая же роль, и при одной мысли об этом вздергивала голову. Донья Доминика, за долгие годы жизни с отцом, привыкшая быть хозяйкой, не могла покорно занять второстепенное место, как не могла смириться со строгостью, в которой жили знатные девушки Испании. Она ясно дала понять, что у нее есть сила воли, и смело приготовилась к буре. Ничего особого не произошло, еще никто не видел, чтобы донья Беатриса выходила из себя. Она только прикрыла сонные веки и продолжала улыбаться.

   — Очаровательно, моя милая, очаровательно! Это так тебе идет! — сказала она.

   Поставленная в тупик, Доминика пробормотала:

   — Что мне идет, тетя?

   Донья Беатриса слегка повела веером.

   — Такое своенравие, моя милая. Но все это напрасно, совсем напрасно. Ты можешь метать молнии в моего сына, а я слишком стара, чтобы почувствовать это, да и слишком ленива.

   Доминика, догадавшаяся к тому времени о планах семейства, решила начать открытую игру.

   — Сеньора, если вы прочите меня в невесты вашему сыну, то мне кажется разумным заранее сказать вам, что я с этим не согласна, хотя вам это может и не понравиться.

   — Конечно, я хочу, чтобы ты стала его невестой, — спокойно ответила ей тетка. — Но, прошу тебя, дорогая, сядь. Ты так меня утомляешь!

   — Так я и думала! — с возмущением воскликнула Доминика.

   — Об этом не так уж и трудно догадаться, — сказала донья Беатриса. — Но мы пока подождем говорить о помолвке. Надо соблюсти приличия. Я часто думала, как абсурдно устроен мир, но я никогда не стану нарушать приличия.

   — Сеньора!.. Но мне совсем не нравится мой кузен!

   Донью Беатрису это ничуть не встревожило.

   — Ну, моя милая, это меня не удивляет. Мне и самой он кажется весьма жалким, а ведь это я родила его. Но какое это все имеет отношение к браку? Не совершай эту страшную ошибку, не смешивай любовь и брак. Это не имеет ничего общего.

   — А я предпочитаю думать, что имеет, тетя. Я не смогу выйти замуж за человека, которого не люблю.

   Тетка зевнула, прикрыв рот веером. Похоже было, что она снисходительно забавляется.

   — Послушайся моего совета, моя дорогая, избавься от таких мыслей. Выходи замуж по расчету и люби себе на здоровье, только соблюдай приличия. Заверяю тебя, любовь и брак могут прекрасно ужиться в разных местах. Сейчас ты еще юная девушка и ты обязана быть целомудренной. Все переменится, когда ты будешь надежно пристроена.

   Доминика вздрогнула и с трудом подавила смех.

   — Сеньора, неужели вы советуете мне выйти за моего кузена, чтобы потом я могла спокойно искать себе любовника? — спросила она.

   — Конечно, девочка, если только тебе этого захочется. Только прошу тебя, соблюдай приличия. Скандалы отвратительны, никогда не следует навлекать на себя опасность, особенно в таких тонких делах. Посмотри, например, на меня.

   Доминика, потрясенная до глубины души, и в самом деле посмотрела на нее.

   — Тетя!

   — А что такое? — поинтересовалась донья Беатриса, на мгновение поднимая глаза. — Не думаешь же ты, что я вышла за твоего дядю по любви, а?

   Доминика почувствовала себя юной и глупой, и это ощущение ей совсем не понравилось.

   — Не знаю, сеньора, но что до меня самой, так я несобираюсь замуж за моего кузена. Он… Он… короче, он мне не нравится.

   Тетка посмотрела на нее — очень терпимо, но один этот взгляд показался Доминике таким нахальным, что она больше ничего не смогла сказать.

   Покончить с этим делом оказалось очень непросто. Дон Диего проявлял к ней повышенное внимание, был глух к отказам, так же, как и его мать не воспринимала возражения. Доминика все чаще касалась кольца с гербом Боваллета, надежно спрятанного у нее на груди, и только дергала плечом в ответ на настойчивые ухаживания дона Диего.

   Иногда, оставшись одна, она подолгу смотрела на кольцо и вспоминала, как Ник дал ей его, какие слова при этом говорил. Тогда, под влиянием его сильной личности, она верила ему. Даже сейчас, когда она вызвала в с воем воображении образ Боваллета, и снова видела его смеющееся лицо, прежняя вера мало-помалу возвращалась к ней. К сожалению, это не могло длиться вечно. Там, в открытом море, все казалось реальным; здесь, в суровой Испании, ей думалось, что романтическое приключение просто приснилось ей, и если сердце продолжало лелеять тайную надежду, то ум отвергал ее, и девушка знала, что появление Боваллета в Испании невозможно.

   Скорее всего, он уже забыл ее. Может быть, как раз в эту минуту он подтрунивает над какой-нибудь английской леди так же, как когда-то над ней. Но ведь он сказал: «Я не забуду», и он не шутил…

   Доминика думала, что бы сказала ей тетка, узнай она хотя бы половину случившегося. Любой другой человек пришел бы в ужас, размышляла она. Доминика никак не могла представить себе донью Беатрису, вышедшую из себя. Наверное, она посмеялась бы над этим романтическим увлечением; она, у которой в свое время бывало столько любовников, могла бы даже посочувствовать своей племяннице, но было совершенно ясно, что она не позволила бы этим выдумкам помешать браку Доминики с Диего.

   Понимая все это, Доминика с самого начала была очень осторожна и постаралась скрыть от тетки этот отрезок своего прошлого. Она разыграла восхитительное безразличие к Боваллету, зная, что такое отношение будет наименее подозрительным. Она говорила, что считает, будто его могущество переоценивают, разумеется он ничем не отличается от всех остальных людей. Не только осторожность заставляла ее быть такой сдержанной, девушка содрогалась при одной мысли довериться своей тетке. Доминика думала, что донья Беатриса похожа на улитку — позади себя она оставляла липкий яд. Все, к чему она прикасалась, оказывалось оскверненным, любая добродетель становилась глупой, а грехи вызывали у нее лишь снисходительную улыбку.

   Донья Беатриса с самого начала шокировала племянницу своими взглядами на религию. Когда оказалось, что Доминика слишком редко ходит к мессе, донья Беатриса указала ей на это упущение, сказав девушке, что разумнее было бы регулярно посещать службу.

   Доминика, сама удивляясь своей дерзости, а возможно — просто уязвленная тоном тетки, туманно намекнула на некоторые идеи Реформации. Она была потрясена ответом доньи Беатрисы:

   — Все возможно, моя милая, — сказала та. — Как бы то ни было, весьма неразумно распространяться о таких идеях вслух. Наедине с самой собой можешь быть какой угодно еретичкой, но прошу тебя, позаботься, чтобы отец Педро не узнал об этом. Подобные разговоры могут привести к неприятным последствиям. Уважай религию, очень тебе советую!

   Услышать такое от набожной католички! Доминика была готова к строгому порицанию и уже заранее приготовилась к угрозам и осуждению! Однако спокойный совет старой лицемерки показался ей до невозможности развращенным. Негодуя, она уставилась на донью Беатрису, но в конце концов, поразмыслив, послушалась ее.

Глава XI

   Узнав, что в доме планируется бал в честь дня рождения Диего, Доминика сообщила всем, что она пока еще в трауре и не сможет присутствовать… У нее было подозрение, что этот бал устраивался исключительно для того, чтобы выманить ее из укрытия и соблазнить светскими развлечениями. Бал вполне мог стать прологом помолвки. Она, конечно, не будет там присутствовать.

   Донья Беатриса встретила такое решение со вздохом.

   — Ты так дерзка, моя милая, — пожаловалась она. — В Испании девушки не говорят «я буду» или «я не буду» тем, кто присматривает за ними. Сделай мне такое одолжение, уступи по-хорошему.

   — Я не думаю, сеньора, что вы можете представить меня танцующей спустя три месяца после смерти моего отца.

   — Но я и не представляю тебя и постоянно хандрящей… — возразила донья Беатриса. — Мы все устроим, сошьем тебе новое платье. Ничто не поднимает настроение, как новое платье, можешь мне поверить. Только я думаю, тебе еще рано надевать цветные платья. Лучше всего подойдет однотонный бархат.

   — Я не собираюсь быть на бале, — повторила Ломиника.

   — А, может, белая тафта[78]… — размышляла вслух донья Беатриса. — Над этим еще надо подумать.

   — Тетя!

   — Что такое, девочка? А, ты все еще вздергиваешь подбородок! Тогда я буду думать, что ты очень нехорошо относишься ко мне. Сделай мне одолжение, появись на бале, и давай не будем больше говорить об этом.

   — Мне очень жаль, что вы считаете меня такой неразумной, сеньора, — сказала Доминика нервно. — Но, если я послушаюсь вас сейчас, вы будете ждать, что я стану подчиняться вам и впредь…

   — Во всем, что касается твоей свадьбы, — кивнула тетка. — Но у тебя нет выбора, моя милая. Пойдешь ты на бал или нет, я все равно выдам тебя замуж. Вряд ли ты думаешь, что такой ленивице, как я, очень нравится заботиться о своей племяннице.

   — Но тогда найдите мне, по крайней мере, другого жениха! — яростно воскликнула Доминика.

   Донья Беатриса взяла веер.

   — Ну вот, я полагала, ты умнее, — вздохнула она. — Какая же нам выгода искать тебе другого жениха?

   Темные глаза девушки свирепо уставились на нее.

   — Иными словами, тетя, вы жаждете заполучить мое состояние. Наконец-то мы заговорили начистоту!

   — Конечно, девочка. А как же ты думала? — невозмутимо ответила донья Беатриса. — Мы живем в прискорбно стесненных обстоятельствах, и ты, можно сказать, явилась подарком с небес. Доминика оглянулась, осматривая богатую обстановку комнаты.

   — Ваша нищета не слишком-то бросается в глаза, сеньора.

   — Конечно, нет, — ответила донья Беатриса. — Мы стараемся скрыть это, как можем. Но покажи мне здесь хоть одного богатого человека, невзирая на всю пыль, которую он пускает в глаза.

   — Мне кажется, — сказала Доминика убежденно, — Испания — отвратительная страна, и люди здесь все развращены!

   — Очень развращены, — согласилась донья Беатриса. — Наступает век свободы нравов. Помню, когда я была еще девочкой, испанская дама слыла воплощением этикета. Сейчас все совсем по-другому, и это намного забавней. Похоже, мы становимся притчей во языцех.

   — Интересно, сеньора, неужели вам это нравится?

   — Быть притчей во языцех? А какая разница? Что же касается нашей развращенности, так чего же ты хочешь: король не подпускает грандов к государственным делам и вынуждает их тратить время и состояния. — Она пожала плечами. — Я наблюдаю за этим и рада, что это вызывает у меня улыбку.

   — Да уж, это видно, — ответила Доминика. — Но вы можете сколько угодно улыбаться вашим гнусным планам выдать меня за своего сына, а я не выйду за него. Никогда! Увидите, сеньора, так оно и будет!

   — Сомневаюсь, дорогая. Ты очаровательная девушка, и разумная… чуть-чуть. Но, если ты попытаешься противопоставить твой ум моему, ты обязательно проиграешь!

   — Когда вы, сеньора, обнаружите, что я одержала победу…

   Тетка поднялась.

   — Тогда всю оставшуюся жизнь я буду уважать тебя, моя милая. Итак, решено, бархат и твой жемчуг. Обо всем остальном я позабочусь.

   В конце концов Доминика поддалась уговорам и согласилась, но вот причиной тому было не только чувство долга. Тетка приводила ее в замешательство; эта улыбающаяся, спокойная дама пугала ее, девушка не могла не признать это. Она догадывалась, что ее появление на людях могло положить конец мало-помалу распространяющейся сплетне, что Карвальо держат ее взаперти против ее воли. У нее был еще дед с материнской стороны, некто Мигель де Тобар, который, вполне возможно, тоже строил на ее счет кое-какие планы. Оба его сына-жениха были не менее отвратительны, чем дон Диего, но, может, имело смысл стравить де Тобаров и Карвальо, раздумывала Доминика. Она начала строить планы и предположения, замышляя нехитрую интригу. Да, она боялась доньи Беатрисы, но все же она поборется с ней и получит от этого немалое удовольствие. Девушка приложила палец к губам, вздыхая в раздумьях над своей участью. Пришло время ей нарушить уединение. Она должна выезжать в свет и попытаться найти себе освободителя. Тобар, конечно, встревожит Карвальо, однако слишком далеко она заходить не хотела. У нее уже были письма от дяди, правда, весьма осторожные, но довольно откровенно намекающие, что в случае необходимости она всегда может рассчитывать на его быструю помощь.

   Итак, решено, конец хандре. Девушка быстро встала, слегка дернув головой, словно освобождаясь от сдерживающей ее узды. Она пойдет на бал, но танцевать не станет. Она наденет все, что ей велят надеть, и будет выглядеть настоящей мученицей и жертвой тирании.

   Как бы то ни было, бархат, узлы любви, расшитый жемчугом воротник и корсаж, изготовленный по последней моде, всегда интересуют молодую девушку, и вскоре она отодвинула на второй план роль мученицы и занялась платьем. Вырез надо сделать вот так, нижние юбки должны быть только из этого шелка, а воротник надо как следует украсить блестками. Она торопила мастериц и заставила свою камеристку — не Марию, которая недавно оставила ее, выйдя замуж за подающего надежды молодого конюха, а пожилую женщину, молчаливую, с кислым лицом, — перерыть все сундуки, чтобы найти кусок дорогого кружева, припрятанного как раз для такого случая.

   Справедливости ради нужно отметить, что чем ближе был бал, тем сильнее Доминика радовалась, что согласилась присутствовать. Девушка не может вечно лить слезы, и, по правде говоря, ей уже до смерти надоело сидеть в одиночестве. Новое платье понравилось ей. Жемчуг прекрасно смотрелся на стройной шее, а волосы, уложенные в серебряную сетку, были причесаны безукоризненно. Жаль только, что она была так бледна, но она ни за что не воспользовалась бы румянами своей тетки. Пусть лучше, увидев ее такой бледной и изнуренной, свет начнет перешептываться и делать какие угодно выводы. Кроме того, она ни за что не пожелала принять очень красивый веер из розовых перьев, который галантно и с множеством комплиментов был прислан ее кузеном.

   — Эти безделушки, — сказала леди надменно, — этот веер, он мне совсем не нравится… Можешь взять его себе, если хочешь, Кармелита. Мне он не нужен.

   — Сеньорита, но этот веер подарил вам дон Диего, — напомнила ей старая Кармелита.

   — В самом деле? — Доминика взяла веер, поворачивая его так и сяк. — Но мне он не нравится. Возьми его, если хочешь, или отдай своей племяннице. — Она отшвырнула веер в сторону и больше слышать о нем не желала.

   Наконец она спустилась вниз, напоминая спящую царевну. В большой зале ее уже ждали тетка и старый дон Родригес.

   Он тут же взял Доминику за руку, поглаживая ее. В ее присутствии ему всегда было не по себе. Большие темные глаза девушки смотрели на него слишком прямо, помощи от нее ждать было нечего. Она явно считала его несчастным созданием и соответствующим образом презирала за это. Уж если он играет роль негодяя, так лучше бы он делал это с поднятым забралом, не боясь во всем признаться! Многие негодяи выводили ее из себя меньше, чем этот родственник, вынужденный изображать мерзавца против своей воли.

   Он сказал ей комплимент, заверив, что рад видеть ее, особенно сегодня, когда она так ослепительно красива.

   Донья Беатриса, выглядевшая сегодня очень внушительно в своем платье яблочно-зеленого шелка с розовой вышивкой, критически осмотрела ее.

   — Да, все очень хорошо, — резюмировала она. — Думаю, мы вскоре услышим серенады под твоим окном.

   Нельзя было не улыбнуться, слыша такую лесть. Доминика скромно заметила, что она очень рада понравиться тете.

   Однако улыбка тут же пропала в ее глазах. Из бальной залы вышел дон Диего, низко поклонившись ей.

   Доминика почувствовала, как возмущение горячей волной захлестывает ее. Намеренно или случайно, но он тоже оделся в белое, составляя ей пару. На нем были жемчужного цвета венецианские штаны, богато расшитые розовым шелком, и такой же камзол. На шнурках были серебряные наконечники, украшенный серебром воротник казался таким огромным, будто на его шее болталось целое блюдо. На боку у него висела рапира с рукоятью, сверкавшей драгоценными камнями, рубиновая капля покачивалась в ухе, а в руке он держал белоснежную розу.

   Доминика оглядела его с ног до головы и чуть слышно фыркнула. Тихий смех тетки прозвучал позади нее.

   — Какой славный кабальеро! — хихикнула донья Беатриса. — Где? Нет, ну где только вы найдете второго такого же?

   Дон Диего предпочел не заметить эту выходку. Он приблизился к Доминике с улыбкой, которую она терпеть не могла, и поцеловал ее руку.

   — Прелестнейшая кузина! Приветствую вас! Неужели этот бал дается в мою честь? О, нет, скорее, он в вашу честь, в честь прекраснейшей девушки всей Испании! — Он отпустил ее руку и протянул розу. — Эта белая роза — для вас, о прелестнейшая кузина!

   — Мне бы не хотелось лишать вас ее, кузен. Он подошел еще ближе.

   — Отдайте ее мне, когда бал кончится. Я буду хранить ее возле самого сердца. Позвольте мне приколоть ее к вашему платью…

   Девушка подобрала юбки, отступая прочь.

   — Оставьте розу себе, кузен. Вам не следует дразнить меня.

   Он понизил голос:

   — Все так же жестоки? Все так же холодны? И это вы, кто так воспламеняет сердца!

   — Господь да пошлет ливень, чтобы остудить их, — ответила она и отступила назад, встав около своей тетки.

   Ей пришлось простоять там целый час, пока прибывали гости и мажордом объявлял их имена. Все были ей незнакомы, и ее представляли всем проходящим. Ее раздражало, что рядом с ней стоял дон Диего. Должно быть, это выглядело, словно они уже помолвлены, думала она, стараясь ни разу не повернуть голову в его направлении.

   Гостевая зала наполнялась народом, в соседней бальной зале уже танцевали. Доминика невольно притопнула ногой. Диего заметил это и подошел к ней недопустимо близко.

   — Осмелюсь ли я надеяться, что буду иметь честь танцевать с вами, о прелестнейшая кузина? — промурлыкал он.

   — Надеюсь, что не осмелитесь, — колко отрезала она. — Сегодня вечером я не танцую. — Девушка сделала движение, побуждая его отойти подальше. — Прошу вас, идите и пригласите другую даму, — сказала она.

   Тут мажордом, перекрывая звуки трехструнных скрипок и приглушенный говор собравшихся в зале гостей, возвестил:

   — Мосье шевалье де Гиз!

   Доминика поглядела на дверь, ей было интересно, что это за француз. Несколько кавалеров расступились, пропуская нового гостя. Послышались быстрые, уверенные шаги, и в залу уверенной поступью, как на палубу собственного корабля, вошел не кто иной, как сэр Николас Боваллет. Веер чуть не выпал из рук Доминики, дыханье ее замерло, она застыла, побледнела, потом залилась краской, в голове ее бешено стучала мысль: «Он пришел! Пришел! Пришел!»

   А он тем временем шел через залу легким и беззаботным шагом, который она так хорошо знала. Выглядел он просто великолепно — в шелку и бархате, с небольшим, аккуратным воротником. Его левая рука чуть касалась рукояти меча, глаза смотрели прямо на Доминику. Взгляд этот где-то в своей глубине таил чуть насмешливый вызов: «Ну, разве я не говорил, что приду?» Девушка затрепетала, отвечая этому взгляду. Ах, какой человек! Что за возлюбленный! Что за отважный возлюбленный!

   Он подошел поближе и поклонился тетке.

   — А, так вы пришли, шевалье, — проговорила донья Беатриса, протягивая ему руку. — Мы с вами немного поговорим, но позже. Позвольте представить вас моей племяннице, донье Доминике де Рада и Сильва. Этот кавалер, моя дорогая — француз, которого каким-то счастливым ветром занесло в Испанию. Шевалье де Гиз.

   Доминика, все еще не смея поверить собственным глазам, увидела, как он протягивает руку, и поняла, что он смотрит на нее.

   Он поцеловал ее руку, и это было не просто формальное прикосновение губами.

   — Сеньорита, я очарован, — сказал он. — Только донья Беатриса ошибается. Я приехал в Испанию не случайно. Мое путешествие сюда предпринято с определенной целью.

   Дрожа, она опустила длинные ресницы и почувствовала, что краснеет.

   — В самом деле, сеньор? — слабо проговорила она.

   — Какое странное решение! — прокомментировала донья Беатриса. — Неужели вы надеетесь найти здесь что-нибудь, что сможет развлечь вас?

   Доминика подняла глаза и увидела, что в уголках глаз Ника лучиками разбегаются веселые морщинки. Смеясь, он обратился к донье Беатрисе.

   — О, я приехал сюда на поиски, благородная сеньора, — сказал он. Затем он, казалось, только тут заметил дона Диего, стоявшего рядом с Доминикой. — Какая встреча, сеньор? Примите мои поздравления с днем вашего рождения! — Насмешка в его глазах стала еще более явной. — Но вы сегодня просто жених, сеньор! Настоящий жених!

   Дон Диего напрягся, но спустя мгновение пожал плечами, словно поражаясь такому отсутствию такта.

   — Вам не нравится мой костюм, шевалье? — поинтересовался он надменно.

   — Напротив, — весело ответил сэр Николас. — Он напоминает мне о моей собственной свадьбе, день которой приближается.

   Доминика медленно повела веером, но при этих словах рука ее дрогнула. Как можно так играть с огнем! Нет, он и в самом деле сумасшедший, хотя это и божественное безумие!

   — Поздравляю вас, — ответил дон Диего. — Позвольте мне найти вам партнершу для coranto[79].

   Сэр Николас повернулся.

   — Может, моей партнершей станет донья Доминика? — поинтересовался он.

   Дон Диего ответил прежде, чем та смогла что-либо сказать.

   — Моя кузина не танцует, сеньор.

   — Как глупо! — сказала донья Беатриса, поворачивая к ним голову. — Позволь шевалье пригласить тебя, дорогая. Никто не может соперничать с французами в танцах.

   — Если вы решите танцевать, сеньорита, позвольте мне иметь честь пригласить вас, — сказал дон Диего.

   Сэр Николас уже завладел ее рукой, пожатие его пальцев было очень настойчивым.

   — Да, но я успел прежде вас, дон Диего, — ответил он.

   Дон Диего бросил свирепый взгляд и сделал шаг вперед, словно надеясь выхватить руку Доминики из этого сладкого плена. В ярости он даже не заметил, что его роза упала на пол.

   — Кузина, вы же не собирались танцевать!

   — Вы потеряли ваш прелестный цветок, — только и сказал сэр Николас в ответ.

   Дон Диего повернулся к нему, совершенно забывая свой долг хозяина. Однако его разъяренный взгляд встретился с веселыми, но холодными голубыми глазами, которые не дрогнули. Сэр Николас все еще держал руку Доминики, но одна его бровь была вопросительно приподнята, словно он хотел сказать: «Ты хочешь поссориться? Так скажи только слово!»

   Донья Беатриса вмешалась, чтобы положить конец этой неловкой сцене. Ее веер коснулся плеча Доминики.

   — Послушайся моего совета, дорогая, ступай с шевалье. Решения принимают только для того, чтобы потом нарушить их.

   Дон Диего, похоже, пришел в себя. Он вновь обрел свое sosiego и поклонился.

   — Мне повезло меньше, чем шевалье, кузина. Надеюсь, сегодня вечером мне еще улыбнется фортуна…

   — Не знаю, кузен, — Доминика бросила быстрый взгляд на лицо Боваллета и снова опустила ресницы. Повинуясь его настойчивой руке, она прошла с ним в бальное помещение.

   — Господи, сжалься надо мной, я родила глупца! — вздохнула донья Беатриса. — Вы не очень-то хорошо справляетесь со своими обязанностями, мой бедный сын!

   — Она сделала это, только чтобы посмеяться надо мной! — горячо возразил он.

   — Если это действительно так, то это хороший знак, — ответила его мать. — Но когда мужчина вроде этого шевалье просит женщину о чем-нибудь, очень немногие из них способны устоять. Ибо, если он просит, он получает это, заметьте.

   — Он невыносим! — рявкнул Диего. — Моему мечу не терпится попробовать его кровь на вкус!

   Донья Беатриса улыбнулась еще шире.

   — Думается мне, шевалье тоже умеет обращаться с мечом, — сказала она. — Не уверена… Не уверена, что ваше решение послать ему вызов будет мудрым.

   Дон Диего мрачно помолчал.

   — Можно подумать, вам хотелось, чтобы он пригласил ее, — пожаловался он.

   — Так оно и было, — невозмутимо ответила его мать. — Девочка увидела привлекательного мужчину, в улыбке которого бездна обаяния, о мой бедный сын. Ее искушало желание нарушить данное вам обещание, поэтому я и посоветовала ей танцевать. Если бы я стала выгораживать вас, она бы осталась на месте. Теперь зато она уже не сможет отказать вам в танце.

   В зале для танцев Доминике едва удалось перемолвиться с сэром Николасом несколькими словами. Она боялась, что подслушанная кем-нибудь фраза сможет выдать его. Сначала она только красноречиво смотрела ему в лицо. На какое-то мгновение их губы сблизились, и она украдкой прошептала:

   — Ты пришел! Как же ты сумел!

   — Вот недоверчивая малышка, разве я не давал тебе слова?

   Они снова разошлись, другая пара приблизилась к ним, говорить стало невозможно. Музыка кончилась, сэр Николас поклонился, а рядом с Доминикой уже появился дон Диего.

   Следующий час прошел для нее, как в тумане. Дон Диего оставался рядом, и она могла только смотреть на Боваллета. Казалось, возможности поговорить никогда не представится, но вот кто-то отвлек внимание ее кузена, и он был вынужден пригласить танцевать другую даму. Доминика бросила быстрый взгляд вокруг, увидела, что тетка занята разговором в другом конце залы и поспешила скрыться. Она скользнула вдоль стены туда, где тяжелые занавеси образовывали что-то вроде маленькой прихожей. Зная, что глаза Боваллета следуют за ней повсюду, она прошла туда и остановилась, задыхаясь от ожидания.

   Занавеси шевельнулись, и вот он уже был перед ней. Девушка протянула обе руки, слезы счастья застилали ей глаза.

   — О, наконец-то я тебя вижу! — прошептала она. — Я думала, это уже невозможно!

   Он взял ее руки в свои и прижал их к сердцу.

   — Тише, любовь моя! Это очень опасно. — Он говорил почти шепотом, но очень быстро и решительно. — Мне надо поговорить с тобой наедине. Куда выходят окна твоей комнаты?

   — В сад. Ах, Николас, как я ждала тебя!

   — Любимая моя! — его руки сильнее прижали ее к груди. — Твоя камеристка спит в твоей комнате?

   — Нет, я сплю одна. — Она удивленно посмотрела на него.

   — Когда ты поймешь, что все заснули, поставь лампу на окно и дай мне знать. Ведь ты веришь мне?

   — Ох, если бы ты только знал! Только тебе я и могу верить. А что ты хочешь сделать?

   — Я обязательно проберусь к тебе, любимая, — ответил он, с улыбкой глядя в ее взволнованное лицо. — Какие еще окна выходят на ту же сторону?

   — Комната моей камеристки, гардеробная кузена… и комнаты слуг.

   — Хорошо, — он поцеловал ее руки. — Подай мне сигнал! Терпение, моя птичка!

   Он отпустил ее и отступил назад. Занавеси на мгновение разошлись, и он исчез.

   Весь вечер она была как во сне, замечая только присутствие Боваллета. Но он больше не подходил к ней. Кузен снова приглашал ее танцевать, девушка отказалась, и он остался подле нее, раздражая ей слух тягучей, мягкой речью.

   — Кто этот француз? — спросила она. — Шевалье… Наверное, он из свиты посла?

   — А, де Гиз! Нет, дражайшая кузина, посол не знается с ним. Это какой-то праздный путешественник, шатающийся по свету. Надеюсь, скоро он нас покинет. У меня не было ни малейшего желания приглашать его сегодня. Случайное знакомство, не более.

   — Он вам не нравится, кузен? — поинтересовалась она, бросив на него косой взгляд.

   Он только выразительно пожал плечами.

   — Надменный французишка! Да он ведет себя так, словно вот-вот щелкнет пальцами у тебя под носом! Нет, он мне не нравится, совсем не нравится, кузина!

   В ее глазах мелькнуло лукавство.

   — Буду надеяться, что уж перед вашим носом он не щелкнет, кузен, — пробормотала она скромно.

   — Я скажу вам вот что, Доминика, — дон Диего прикоснулся к рукояти рапиры. — Думаю, что веселый шевалье не вернется тогда во Францию.

Глава XII

   Казалось, прошла целая вечность, пока весь дом затих, и огни были потушены. Едва вернувшись в свою комнату, Доминика отослала сонную камеристку. Та не очень возражала, глаза ее слипались, и она была рада отправиться спать. Доминика надела просторный капот и положила полено в камин. Как назло, тетка пришла пожелать ей спокойной ночи и задержалась, чтобы поболтать о бале. Похоже, она была рада, что вечер завершился, он показался ей скучным, и только шевалье де Гиз смог немного развеять ее скуку и тоску. Доминика, напряженно слушавшая все это, притворно зевнула и поздравила шевалье с этим достижением.

   — Смотри, не увлекись им, моя милая, — лениво посоветовала тетка. — Ведь французы известны своим непостоянством, а еще мне кажется, что этот уже обручен…

   — Да, он что-то говорил, — ответила Доминика. Но сидевший в ней бесенок заставил ее злорадно заметить: — Кузен может не ревновать, сеньора.

   — Диего слишком влюблен в тебя, поэтому он и ревнует к тебе любого, кто посмотрит на тебя хотя бы дважды, — разоткровенничалась донья Беатриса.

   — Может, он влюблен в мои деньги? — мягко поинтересовалась Доминика.

   — Весьма возможно, моя милая. Как и все мы. — Ничто не могло вывести донью Беатрису из себя. Она поднялась со стула и потрепала племянницу по щеке. — Пора кончать с одиночеством, девочка. Начинай понемногу выезжать в свет, но помни, что мы скоро оставим этот утомительный город, поведем тихую, спокойную жизнь в глуши.

   Глаза Доминики были скромно опущены.

   — Очень хорошо, сеньора, — сказала она покорно. — Неужели мы и в самом деле покидаем Мадрид?

   — И очень скоро, моя милая. Мы отправимся на север, в Васконосу. Может, в деревне Диего понравится тебе больше, чем в Мадриде.

   Доминика улыбнулась.

   — Не думаю, сеньора.

   — Да? Но ведь можно попытаться, моя милая, — донья Беатриса медленно выплыла из комнаты, спустя минуту в коридоре хлопнула дверь.

   Доминика села у огня и принялась ждать. Скоро она услышала как камеристка тетки прошла мимо ее двери, направляясь наверх, в помещения слуг. Дон Родригес зашел пожелать сыну доброй ночи и тоже отправился спать. Сам дон Диего так долго копался в своей гардеробной, что девушка чуть не потеряла терпение. Наконец он вышел оттуда и прошел через холл в свою спальню. Доминика услышала, как он резко заговорил с камердинером и захлопнул дверь. На время все затихло, затем та же дверь открылась и снова закрылась — камердинер помог дону Диего раздеться и ушел.

   В доме наступила тишина. Доминика продолжала ждать, считая минуты. Затем она подошла к двери и тихо открыла ее. В коридоре было темно. Плотно подобрав полы капота, чтобы не выдать своего присутствия даже шуршанием материи, она прокралась по короткому коридору наверх, в холл. Полоска света, пробивавшаяся из-под одной из дверей, означала, что дон Диего еще не спит. Доминика замерла на месте, неподвижно прижавшись к стене. Прошло несколько минут, и свет погас. Девушка вернулась назад, в свою комнату, подложила в камин еще дров и подошла к зеркалу поправить локоны. Решив, что прошло уже достаточно времени и дон Диего уже уснул, она снова вышла в коридор. На этот раз она поднялась наверх, напряженно прислушиваясь к звукам, доносившимся из комнаты ее камеристки. Услышав храп, она удовлетворенно улыбнулась, зная по собственному опыту, как трудно разбудить старую Кармелиту. Бесшумно скользя в одних чулках, она прокралась в холл, останавливаясь и прислушиваясь у каждой из трех дверей. Доминика должна была быть совершенно уверена, что весь дом спит. Если Боваллета обнаружат здесь, это будет верная гибель.

   Напряженный слух девушки не уловил во всем доме ни единого звука. Наконец, она пробралась обратно в свою комнату, бесшумно закрыла дверь и потихоньку повернула ключ. Но замок щелкнул так громко, что весь дом, казалось, загудел. Испуганная, она немного постояла у двери, прижавшись ухом к замочной скважине. Лишь где-то в коридоре мышь грызла обшивку стены под панелями.

   Доминика отошла от двери и приблизилась к окну, раздвинув тяжелые занавеси. Взяв в руки лампу, она вышла на маленький полукруглый балкон.

   Сад был залит серебряным светом луны, деревья отбрасывали на землю черные тени. Во мраке ночи она увидела, что Боваллет прошел через сад и поднял руку, приветствуя ее. Теперь он был под ее балконом, и ей пришлось наклониться, чтобы разглядеть его. Она еще не знала, как он будет взбираться, но была уверена, что это ему непременно удастся.

   Он ухитрился сделать это удивительно просто. Ствол шток-розы стал для него опорой, он быстро нашел выступ на стене, уперся, схватился за водосточную трубу и бесшумно взобрался наверх. Затем он прикинул на глаз расстояние и резким рывком бросился вперед.

   Доминика невольно протянула руку, чтобы помочь ему, но он уже схватился за перила балкона, перекинул ногу и через мгновение был рядом с ней.

   Никто из них не проронил ни слова. Рука сэра Николаса обвилась вокруг ее талии, и он провел ее назад, в комнату, осторожно приложив другую руку к ее губам, с которых уже были готовы сорваться восторженные восклицания. Доминика поставила лампу на стол, а Ник закрыл створки окна и задернул тяжелые занавеси.

   Только теперь он повернулся, посмотрел на нее и раскрыл объятия. Доминика подбежала к нему и почувствовала, как он снова крепко обнял ее.

   — Сердце мое! Моя голубка! Она только и могла сказать:

   — Ты пришел! Пришел! Это и правда ты!

   — Разве я не давал тебе слова?

   — Как же я могла поверить? Как я могла подумать, что ты осмелишься? О, querida, зачем ты приехал? — Она ухватилась за его плечи и слегка тряхнула его. — Тебя же на каждом углу поджидает смерть!

   — Я много раз играл со смертью, любимая, и игра всегда заканчивается в мою пользу. Верь мне.

   — Сумасшедший! — прошептала она. — Сумасшедший Николас!

   Он поцеловал ее. Некоторое время она оставалась в его объятиях, но затем со вздохом сказала: — Безумие, это просто безумие! Я привела тебя на смерть!

   — Нет, нет, не говори так, я пришел по собственной воле, и я сделаю из тебя настоящую англичанку. — Он заставил ее поднять глаза. — А ты, мое сердечко? Пойдешь с Сумасшедшим Николасом?

   Она попыталась спрятать лицо.

   — Это невозможно. Ты сам это знаешь. Одному Богу известно, как ты сумел пробраться сюда, но теперь ты должен уезжать, и быстрее, быстрее! Если с тобой буду еще и я, ты никогда не сможешь скрыться.

   — Ответь мне, любимая. Ты пойдешь со мной? Она избегала смотреть на него.

   — Я была так несчастна, — проговорила она жалобно.

   — Этого больше никогда не будет, клянусь тебе. — Он слегка оттолкнул ее от себя. — Ты доверяешь мне? Ты сможешь доверить мне свою жизнь?

   Глаза Доминики, потемневшие и встревоженные, вопросительно остановились на его лице. Он завоевал ее штурмом, этот возлюбленный из сказки, которого она так ждала и о котором так страстно мечтала, но теперь, когда он так горячо говорил и смотрел на нее так требовательно, она вдруг поняла, какое ответственное решение она должна принять. Он был практически незнаком ей, ее ждала неизвестная страна и неведомые люди. Она любила этого человека, но как же мало ей было о нем известно! Девичий страх закрался в ее сердце, она огляделась, словно стараясь увидеть свое будущее, слабый румянец проступил на ее щеках. Ник ждал ответа, а Доминика думала о том, какие у него блестящие и требовательные глаза.

   — Николас… Ты не сможешь понять, — с трудом произнесла она. — Я так одинока. И я не знаю…

   — Я все понимаю, — прошептал он сразу. — Я люблю тебя. Верь мне!

   Ее пальцы потянулись к его руке.

   — А ты будешь хорошо со мной обращаться? — спросила она тихо.

   Он улыбнулся.

   — Я никогда не стану колотить тебя, — пообещал он ей.

   Она тоже улыбнулась, но только на мгновение.

   — Не шути сейчас, не смейся надо мной! — попросила она.

   Он поднял ее руки к губам и поцеловал.

   — Душой клянусь, — сказал он, у меня в жизни только одно желание — заботиться о тебе.

   Она прильнула к нему.

   — Если бы мы только смогли! Если бы мы только сумели!

   — Как, ты еще сомневаешься? — рассмеялся он. — Чего же ты боишься, трусишка?

   — Я привела тебя на смерть, — ответила она. — Как же я могу не бояться?

   — Нет, нет, и на этот раз вести игру буду тоже я, — улыбнулся он. — Верьте мне, о моя леди Надменность!

   — Не надо! — запротестовала она, но на ее губах тоже мелькнула улыбка при воспоминании, вызванном этим именем.

   Он обнял ее за плечи.

   — Ты любишь меня? — спросил он. Его глаза требовали быстрого ответа.

   Девушка подняла голову.

   — Ты же знаешь, что люблю…

   Он быстро наклонился и поцеловал ее прежде, чем она успела что-либо сказать. Крепко прижав ее к себе, он спросил чуть насмешливо:

   — Ну, что? Сделаем из тебя англичанку, птичка моя?

   Она кивнула.

   — Только увези меня отсюда! Увези! Куда угодно!

   На мгновение он застыл, прижавшись щекой к ее щеке. Затем отпустил ее, подвел к камину и мягко усадил в складное кресло перед огнем.

   — Они что, хотят выдать тебя за смазливого кузена? — спросил он.

   — Я ненавижу его! — ответила она. — Я сто раз говорила тете, что никогда, никогда не выйду за него, но она… Николас, ты ее не знаешь! Она улыбается, кивает, соглашается со мной, но это обман! Она пугает меня, Николас! Это сама судьба, что преследует нас! Да, я боюсь, боюсь!

   — Не бойся, — успокоил он ее. — Помни, я рядом с тобой, и ничего не бойся. Как же мне увезти тебя поскорее?

   — А как ты приехал? — поинтересовалась она. — На «Рискующем», через твою рыбачью деревушку?

   — Нет, через границу, открыто, с письмами к королю Филиппу! — просто ответил он.

   Она ахнула.

   — Значит, ты волшебник! Расскажи мне, как тебе это удалось?

   — Очень просто, девочка. Мне просто повезло, вот и все. Я сцепился с секретным посланником к королю Филиппу, убил его и занял его место. Теперь наша задача пробраться к побережью. От моря нас отделяет немало трудных лиг пути, а погоня пустится по горячим следам! Опасно, очень опасно!

   Она выпрямилась в кресле.

   — Нет, послушайте меня, сеньор Николас! Скоро мы уезжаем из Мадрида, когда точно я не знаю, но скоро. Донья Беатриса сказала сегодня вечером, что надеется, будто за городом Диего понравится мне больше, чем здесь. Мы поедем на север, в Васконосу, это около Бургоса. Донья Беатриса хочет ехать как можно скорее!

   — Бог в помощь! Что же ее задерживает?

   — Думаю, Диего. Нет, она его совсем не любит, но какой ей смысл увозить меня в деревню, если его самого там не будет? Он еще не завершил свои дела в городе, и не желает ехать, пока все не кончит.

   — Дьявол бы забрал этого молокососа! — проговорил Боваллет. — К северу от Бургоса, ты говоришь? Это нам пригодится, очень пригодится.

   Она с интересом посмотрела на него.

   — Оттуда до побережья около суток пути, но за мной будут следить. Неужели ты сможешь, Николас?

   — Конечно, конечно, любимая! Не бойся. «Рискующий» будет крейсировать вблизи деревушки, которая тебе уже знакома, и, если удача будет за нас, мы сможем выбраться. — Ник подошел к окну и слегка раздвинул занавеси. — Светает. Мне надо уходить. — Он снова подошел к ней и взял ее руки в свои. — Доверься мне, малышка, я найду способ. Только позволь мне видеть тебя. Я должен иметь с тобой какую-нибудь связь, на случай срочной необходимости. Если тебе понадобится найти меня, знай, что я остановился в таверне «Восходящее Солнце», со мной Джошуа. Я уже немного знаком с городом, но встретил тебя только сегодня… Ты живешь очень уединенно, любимая.

   — Я не хотела выезжать. Но теперь с этим покончено. В понедельник я с тетей поеду в дом дона Алонсо де Алеперо. Ты будешь там?

   — Это можно устроить, — ответил он. — Можешь быть уверена, ты увидишь меня в этом доме. Кажется, твоя тетка проявляет ко мне некоторую слабость. — Он наклонился, покрывая поцелуями ее руки. — Прощай, сердце мое, и ничего не бойся.

   — Я боюсь только за тебя, — ответила она.

   — Бойся за меня только тогда, когда услышишь о моей смерти, — улыбнулся он и на минуту прижал ее к себе. — Держись подальше от Диего, моя хорошая, — сказал он полушутя, полусерьезно. — Не то, у меня будет слишком сильное искушение разделаться с ним.

   — О, ты должен быть очень осторожен, — сказала она горячо. — Обещай мне! Он ненавидит тебя, сегодня он так об этом и заявил!

   — Господи, сжалься над этим щенком! — легко ответил сэр Николас. — Неужели я буду бояться этого разряженного сосунка? Мы с ним еще поссоримся, вот увидишь. Это я тебе говорю заранее. Он уже готов. — Ник наклонился и поцеловал Доминику в губы. — Все, доброй тебе ночи!

   Она прильнула к нему.

   — Ты должен идти. Да, тебе надо уходить. О, мой любимый, как я люблю тебя!

Глава XIII

   В общем-то, не было ничего удивительного в том, что вскоре весь город заговорил о шевалье де Гизе. Каким-то образом ему удавалось произвести шум. Похоже, в его планы не входило затаиться и выжидать. Бумаги его были в полном порядке, покровительство де Лоса помогало ему проникнуть в любой дом, стоило об этом только намекнуть, и он вовсю этим пользовался. Практически в Мадриде не осталось никого, кто бы не слышал о шевалье. Тех, кто с ним не встречался, можно было пересчитать по пальцам. Двор продолжал молчать. Королю Филиппу надо было обдумать ответ, набросать депешу, поразмыслить над ней, отложить в сторону, чтобы еще раз подумать. Те, кто пытался поторопить его католическое величество, делали это себе на погибель. Он ничего не делал, не взвесив все хорошенько. Думал он методично, продумывая все до мелочей, и не без основания гордился тем, что всегда принимал только тщательно обдуманные решения.

   В какой-то степени медлительность Филиппа вполне устраивала сэра Николаса, ибо он был бессилен, пока Доминика оставалась в Мадриде. Однако, если Филипп будет тянуть слишком уж долго, ему, возможно, придется искать другого курьера, чтобы отправить ответ семейству Гизов. Спору нет, сэр Николас был бы очень рад заполучить этот ответ в свои руки, но у сэра Николаса не было никакого намерения заниматься делами Уолсингхэма в ущерб своим собственным. В зашифрованном письме де Гиза, копия которого была надежно спрятана у сэра Николаса, и так было немало интересного для государственного секретаря. Касались эти сведения некой Мэри Стюарт[80], в настоящее время — политической узницы в Англии. В письме приоткрывались некоторые планы насчет ее будущего, причем их авторство явно принадлежало его величеству королю Филиппу и герцогу де Гизу. Хорошенькие дела задумывались под шумок! От одних этих планов у государственного секретаря волосы встанут дыбом!

   А пока, сэр Николас бродил по городу, понемногу собирая информацию, которая могла заинтересовать не только Уолсингхэма, но и сэра Френсиса Дрейка, и лорда-адмирала Говарда, барона Эффингхэмского. На Кадисской набережной строился новый флот, и сэр Николас тщательно запоминал размер и вооружение кораблей, в особенности высоких галеонов.

   Такое поведение хозяина вызывало у Джошуа Диммока одни только вздохи и нервную икоту. Джошуа, называвший себя человеком тихим и боязливым, время от времени начинал дрожать, как в лихорадке. Оснований для этого у него было предостаточно, так как он твердо знал, что Боваллет бывает весел и беззаботен только тогда, когда играет с опасностью, подстерегающей его со всех сторон.

   — Хозяин, — спрашивал он, — неужели никто ни о чем не догадывается?

   — А, только французский посол, — отвечал ему сэр Николас. — Он даже послал одну из своих ищеек допросить меня — очень тонко, как ему показалось.

   — Господи помилуй! Это же все нам испортит! И что вы ему сказали, хозяин?

   — А, я дал ему исчерпывающий ответ, можешь не волноваться, — вот и все, что рассказал слуге сэр Николас.

   В понедельник вечером Доминика была в доме Алеперо. Когда сэру Николасу удалось, наконец, вырваться из дружеских объятий тетки, он направился прямо к племяннице, с успехом вытеснил какого-то восхищенного кавалера и, судя по всему, принялся рьяно ухаживать за ней.

   Дон Диего, пристально за всем следивший, поспешил приблизиться, и но мало чего этим добился.

   — А, это вы, мой юный жених! — протянул сэр Николас. — Вы пришли вовремя, сеньор. Донья Беатриса как раз спрашивала о вас. Так что мы не смеем вас задерживать.

   — Моя мать, сеньор? — недоверчиво переспросил дон Диего, с яростью глядя на него.

   — Да, мой дорогой друг, ваша мать. Как я понимаю, вам не хочется нас покидать, это льстит моему самолюбию, но сдается мне, что истинная тому причина — обаяние прекрасной дамы. — Тут он поклонился Доминике.

   — Мне трудно поверить, сеньор, что я так срочно понадобился моей матери, — холодно возразил дон Диего.

   — Я уверен, что вы себя недооцениваете, — сладко заметил сэр Николас.

   Дон Диего был взбешен, но не видел способа остаться с ними.

   — Премного обязан вам, шевалье, — надменно-саркастически произнес он. — Я не позволю себе забыть, что в Испании вы — гость. — Это было сказано очень внушительно. Доминика боязливо дрогнула, бросив быстрый взгляд на сэра Николаса.

   Сэр Николас ждал. Дон Диего на мгновение уставился на него, затем церемонно поклонился и отошел. Они прекрасно поняли друг друга: глаза великолепно выразили все, что не позволяли сказать хорошие манеры и правила этикета.

   — Ох, это безумие! — выдохнула Доминика. — Зачем злить его? Чего ради?

   Сэр Николас наблюдал, как дон Диего идет через залу.

   — Мне кажется, я не покину Испанию, пока мы с ним не померяемся силой, — сказал он задумчиво. — Как, ты опять боишься за меня? Оставь, девочка, еще рано бояться…

   — Ты на волосок от смерти! — настаивала Доминика. Ник рассмеялся как ни в чем не бывало. — Уж лучше я буду на волосок от гибели, чем оставлю тебя здесь, любимая, — сказал он. — У тебя есть какие-нибудь новости?

   Лицо ее помрачнело.

   — Все не так, как хотелось бы, сеньор Николас. Король откладывает свой отъезд в Вальядолид, а мы зависим от него. Мой дядя, как вы понимаете, у него на службе. Хотя, мне думается, я могу немного ускорить отъезд, — девушка вопросительно посмотрела на Боваллета.

   В его глазах искрилось веселье.

   — Ну-ка, расскажи мне свои интриги, заговорщица!

   — Только не смейтесь надо мной… грабитель! — засмеялась она. — В город вот-вот должен приехать дон Мигель де Тобар, который приходится мне дядей с материнской стороны, и я больше, чем уверена, что он будет очень не прочь заполучить меня для своего сына Мигеля. — Она сжала губы, чтобы не расхохотаться.

   — Как за тобой все охотятся! — задумчиво произнес сэр Николас. — Вот уж точно, чтобы похитить тебя, нужен грабитель.

   Ямочка задрожала на ее щеке.

   — Очень может быть, уважаемый сеньор. Вот я и думаю, моей тете не очень понравится, если я кинусь к дону Мигелю за помощью, ведь он обладает определенным влиянием при дворе и немалым. Значит, Карвальо будут рады-радешеньки увезти меня из Мадрида, чтобы дон Мигель не смог со мной увидеться. Они увезут меня, чтобы поскорее выдать замуж, но ведь вы-то будете тут как тут!

   — В этом можешь быть уверена. Хорошо, любимая, плети свои интриги, но будь осторожна, мне кажется, твоя тетка замечает слишком много.

   Ее глаза заискрились от смеха.

   — Отвечу вам вашими же словами, сеньор Пират — ВЕРЬ МНЕ.

   Разыскав свою мать, дон Диего с удивлением и яростью узнал, что она не может припомнить, что посылала за ним. Мать развеселилась, услышав, как ловко от ее сына избавились.

   — Вот негодник! — проговорила она с тихим смешком.

   — А кузина слышать не хочет о помолвке! — фыркал дон Диего. — Но она согласна слушать комплименты этого бродяги-француза. Заметьте, сеньора!

   — Конечно, согласна, — подтвердила донья Беатриса. — Я не сомневаюсь, он хорошо знает свое дело. Жаль, что вы совсем не похожи на него, сын мой.

   Дон Диего развернул наступление на следующее же утро. Он предложил Доминике руку и сердце и излил по этому поводу потоки страстного красноречия. Она же начала претворять в жизнь свой план и первым делом попросила дона Диего приберечь и руку, и сердце для другой девушки. Он заговорил с еще большей страстью, и даже осмелился сорвать поцелуй. Доминика вырвалась из его объятий, изобразила яростный гнев и бросилась жаловаться тетке, которая была вынуждена выдержать взрыв бурного возмущения.

   — Сеньора! — стенала Доминика, задыхаясь от гнева. — Мне приходится жаловаться на моего кузена! Мне казалось, что вы совершенно ясно поняли, что я не собираюсь выходить за него замуж. Теперь он, похоже, насмехается надо мой, требуя моей руки! Мало того! Да, сеньора, это еще не все! — Ее глаза метали молнии, а слова вылетали подобно пушечным ядрам. — Ваш сын, сеньора, смеет прикасаться ко мне! Со мной обращаются, словно я какая-то кухарка! Уверяю вас, сеньора, этого нельзя больше выносить, я не собираюсь терпеть это и дальше. Я не позволю обходиться со мной подобным образом! Да будет вам известно, сеньора, и вашему сыну вместе с вами, что я не потерплю такого обращения, кто угодно, только не я! А если вы не желаете это понять, то это поймет мой дядя де Тобар! Как! Я, де Рада и Сильва! И меня целуют, я должна выносить отвратительные ласки и грубые объятия?! Сеньора, нет и нет! — Щеки девушки горели, сжатые кулачки были плотно прижаты к бокам.

   Донья Беатриса отложила в сторону книгу стихов и продолжала молча обмахиваться веером. Ее усталые глаза пристально наблюдали за Доминикой.

   — Да, ты сильно разгорячилась, — заметила она наконец. — Но только к чему все это? Если уж тебе так не по душе поцелуи Диего, так послушайся моего совета, выходи за него как можно скорее. Мой сын очень скоро перестанет добиваться того, что сможет получить при первом же требовании.

   Тут Доминика разъярилась по-настоящему. Казалось, она даже стала выше ростом, превратилась в величественную богиню.

   — Вы оскорбляете меня! Ничего не выйдет, сеньора! Да как вам только не стыдно говорить такое! Ну, я слышала, мой дядя возвращается в город, и очень вовремя! И вы полагаете, сеньора, он одобрит планы, которые вы строите на мой счет? Неужели вы в это верите?

   — Нет, не верю, — терпеливо ответила донья Беатриса. — Я думаю, что у него самого есть кое-какие планы на твой счет, но, дорогая моя, поверь, его планы отличаются от моих только одной деталью — сменой имени твоего жениха, вот и все.

   — Сеньора, позвольте мне заметить, что любой другой жених будет мне менее отвратителен, чем ваш сын! — выпалила Доминика.

   — Но ты еще не видела Мигеля де Тобара-младшего, — напомнила ей тетка. — Я согласна, что Диего — это не шевалье де Гиз, но, моя милая, Диего куда предпочтительнее Мигеля.

   — Шевалье де Гиз! — горячо вскричала Доминика. — А какое мне дело до шевалье де Гиза? Вам не удастся сбить меня с толку, сеньора! Я хочу получить от вас ясный ответ. Вы намерены искать другую невесту для моего кузена?

   — Дорогая моя, мне казалось, мы поняли друг друга куда лучше, — пожаловалась донья Беатриса. — Конечно, я не собираюсь искать никого другого.

   — Тогда, сеньора, мой дядя узнает об этом. Вы вынуждаете меня сделать это. Пока он думает, что я согласна приносить себя в жертву интересам Карвальо, но скоро узнает, что это не так!

   Донья Беатриса продолжала поводить веером, но улыбка ее стала шире.

   — Как глупо с твоей стороны предупреждать меня об этом, моя милая! — лениво заметила она. — Нельзя настолько терять над собой контроль. Ты открываешь мне свои карты, а это совсем неразумно. Думаю, тебе никогда не справиться со мной. Вот, если бы ты затаила гнев и тайно осуществила свой план, тогда бы ты меня по-настоящему расстроила. Конечно, тогда бы я стала уважать тебя. — Она снова взяла в руки книгу стихов и принялась искать потерянное место. — Знай, когда Тобар приедет сюда, ты будешь уже далеко от Мадрида…

   Доминика понимала, что сонные глаза пристально наблюдают за ней. Трудно было предугадать, какие ловушки могла расставить донья Беатриса. Девушка опустила глаза и стала кусать губы, рука ее нервно затеребила кружева на груди. Она, казалось, была в растерянности. Чья возьмет? Девушка была готова к бою и сыграла эту комедию куда лучше, чем сама предполагала.

   — Тетя! — она притворилась, будто не знает, что сказать, подняла руки, затем беспомощно опустила их. — Я все равно найду способ дать ему знать, как вы используете меня! — воскликнула она со слезами. — Можете делать, что угодно, сеньора, но вам не заставить меня выйти за дона Диего! — Голос ее звучал по-детски капризно и обидчиво. Она повернулась и выбежала из комнаты вон.

   Донья Беатриса снова принялась за стихи. Несколько часов спустя, за обедом, она заговорила с мужем медленным и ленивым голосом, кидая на Доминику снисходительно-забавляющиеся взгляды.

   — Кажется, сеньор, — протянула она, — жара слишком плохо действует на меня. Мадрид становится просто невыносимым.

   Дон Родригес стал суетливо спрашивать, что можно сделать для облегчения ее страданий. Она прервала его.

   — Есть простое средство, сеньор, — сообщила она. — Я отправляюсь в Васконосу раньше вас. — Она помолчала, пододвигая к себе блюдо с засахаренными фруктами. — Сегодня вторник… Я отправлюсь, скажем, через неделю…

   Дон Диего удивленно смотрел на нее, Доминика сидела, опустив глаза. Выходит, тетка выяснила дату приезда де Тобара в Мадрид. Девушке хотелось, чтобы отъезд был назначен на более близкий срок, ибо каждый лишний час, проведенный сэром Николасом в Мадриде, грозил ему неисчислимыми опасностями. Пока Боваллет оставался в городе, Доминика не знала ни минуты покоя. Неясный страх поселился рядом с ней, каждый день девушка с ужасом ждала известия о том, что он схвачен. Да, Доминика платила немалую цену за любовь Сумасшедшего Николаса.

   А он в тот же вечер появился и принялся ухаживать за доньей Беатрисой. Доминика заподозрила чуть ли не любовное свидание — тетка одолжила ему чувствительный роман, он пришел возвратить книгу и остался поболтать по-французски.

   Его дерзость не укладывается ни в какие рамки, расстраивалась Доминика, отойдя к окну и свирепо посматривая на Николаса.

   Она понимала, что не осмелится при тетке сказать ему, что на следующей неделе они покидают Мадрид. Пока она обдумывала какую-нибудь невинную фразу, тетка сама рассказала о том, что их ожидало.

   Получив информацию, которую он так ждал, сэр Николас стал откланиваться. Между ним и доньей Беатрисой ясно намечалась шутливая интрига, и Доминике пришлось прикусить губы, чтобы не рассмеяться. Сэр Николас льстил донье Беатрисе, как только мог, нашептывал ей на ухо двусмысленные комплименты, ясно намекая этой наблюдательной даме, что он очень хорошо умеет обращаться с прекрасным полом. Но, даже преданно целуя белую руку доньи Беатрисы, он умудрялся бросать на Доминику смущенные, но полные веселья взгляды.

   Он подошел попрощаться. Доминика была настороже, не зная, что он может выкинуть. Она неловко присела и протянула руку, не поднимая глаз. Он взял ее руку, но вместо того, чтобы поцеловать, крепко сжал.

   Голос его зазвенел от переполнявшего его лукавства.

   — До чего же она холодна! — возопил он. Девушка попыталась отнять у него руку и была готова дать ему пощечину.

   — Мой дорогой шевалье, вы шокировали мою племянницу, — сказала донья Беатриса, забавляясь. — Она не привыкла к вашим французским замашкам. Здесь, в Испании, мужчины не так торопятся к своей цели.

   — Значит, я шокировал ее? И она не посмотрит на меня, не улыбнется мне?

   При этих словах Доминика взглянула на него, но без улыбки. Глаза ее смотрели прямо и почти сурово. Увидев, что в его глазах танцуют смешинки, она снова опустила взгляд.

   — Боюсь, она очень, просто ужасно разгневалась на меня, — печально сказал сэр Николас. — Увы, она хмурится! Думаю, если бы у нее в руках был… скажем, кинжал… то минуты мои были бы сочтены.

   — Вам угодно шутить, сеньор. Николас склонил голову, целуя ее пальцы.

   — Сеньорита, мое сердце навеки принадлежит вам.

   — Шевалье, шевалье, вы слишком легкомысленны! — погрозила ему донья Беатриса. — Всего минуту назад я была уверена, что ваше сердце безраздельно принадлежит мне.

   Сэр Николас отпустил, наконец, руку Доминики и повернулся к донье Беатрисе.

   — Ах, мадам, — сказал он, — как вы суровы! У меня так много сердец!

   Она засмеялась.

   — Это не галантно, я протестую! А есть ли среди такого множества хотя бы одно, которому можно верить! Ох, уж эти мне французы!

   — Только одно, мадам, — признался сэр Николас.

   Она подняла брови, ожидая нового развлечения.

   — Да? И кому же оно принадлежит?

   — Мадам, оно принадлежит той, с кем я обручился, — сказал сэр Николас. — Ей, и только ей одной.

   Она пожала плечами.

   — Ваше чувство долга похвально, сеньор, но интересно, что вы скажете, допустим, через год?

   Доминика отвернулась и посмотрела в сад.

   — Мадам, сердце мое в таком надежном месте, что я уверен — через год я скажу вам то же самое. Но мое второе сердце я с восхищением кладу к вашим ногам. — Сказав это, он откланялся и вышел.

   «Наконец-то», — подумала Доминика.

   Тетка стала говорить о скором переезде в Васконосу.

   Она и не подозревала, что в таверне «Восходящее Солнце» сэр Николас тоже тщательно готовился к путешествию. Он самым прилежным образом изучал карты, которые ему удалось приобрести, заучивая наизусть названия дорог и станций[81] во всех направлениях. Наблюдая за всем этим, Джошуа Диммок немного приободрился и, обращаясь к камзолу, туманно заявил, что чем раньше они отправятся в путешествие, тем лучше будет для них.

   — Да, — сказал он, встряхивая штаны, — но вот я сам задаю себе вопрос — а будет ли «Рискующий» там, где ему надлежит быть? Если генерала нет на борту, кто может поручиться, что кораблю удастся безопасно курсировать в испанских водах? Да, вот где зарыта собака. — Он посмотрел на профиль своего хозяина, склонившегося над картой, и вздохнул. — Говорю вам, мы может делать заметки на карте, бормотать названия станций, но, запомните, мы еще не можем быть уверены в счастливом исходе нашего дела. Сейчас я бы отдал пятьдесят фунтов, даже больше, чтобы оказаться дома, в безопасности. Можете не говорить мне, я и сам знаю, что до рыбачьей деревушки мы доберемся. Осмелюсь предположить, что нам это удастся назло всем чванливым испанцам. Но что мы будем делать, если не найдем в условленном месте корабля? Проведем остаток наших дней в Испании? Тогда жить нам останется не слишком долго, можете быть спокойны! Все зависит от «Рискующего», а «Рискующий» плавает без генерала на борту! Ох, до чего же мне это все не нравится!

   Боваллет поднял глаза и посмотрел на него.

   — Помолчи, бездельник! Что тебе не нравится?

   — Мне не нравится, хозяин, что мы никак не можем связаться с «Рискующим» и узнать, как он там во вражеских водах.

   — Ты что же, полагаешь, мой приказ не будет выполнен?

   — Нет, в преданности мастера Дэнджерфилда сомневаться не приходится, только, хозяин, он все же не сэр Николас Боваллет, вот и может случиться всякое.

   — Не каркай! На все у тебя есть возражения! На каждом шагу ты видишь опасность. У Диккона ясная голова. Кроме того, у него есть мои инструкции. Я ничего не опасаюсь. Неужели мои люди подведут меня тогда, когда мне понадобится их помощь?

   — Нет, нет, хозяин, но чего же вы тогда боитесь?

   — По правде говоря, — сказал Боваллет, — не нравится мне вид французского посла.

   — А что до меня, сэр, так мне не по душе этот щеголь — кузен нашей дамы. Он явно хочет поссориться с вами, но так трудно предугадать, когда к человеку приходит охота подраться.

   — Господи, не покинь его тогда! — ответил Боваллет и снова склонился над картой. — Миледи едет в Васконосу в следующий вторник. Вот мне и думается, что мы можем тайком сопровождать ее в этом путешествии.

   — Да, хозяин, а что потом?

   — Клянусь смертью Господней, как же я могу это знать, если я даже не видел этого места! Мы похитим ее и направимся к побережью. Вот все, что я могу тебе сказать!

   — Не нравится мне все это, — грустно произнес Джошуа. — Слишком уж все идет гладко…

   Боваллет сложил карту и спрятал ее в надежное место. Только раз или два до этого случая Джошуа видел у своего хозяина такое лицо и такой взгляд.

   — Бойся, чего хочешь и сколько хочешь, — сказал сэр Николас. — Будь, что будет. Я клянусь тебе, клянусь моей рукой, что доберусь до Васконосы и выкраду миледи, не успеет она пробыть там и двух дней…

Глава XIV

   Дон Диего, сопровождая своих родителей и кузину на вечер в доме дона Луиса де Новели, подозревал, что кузина едет туда исключительно в надежде увидеться с шевалье. Донье Беатрисе уже смертельно надоели эти его подозрения.

   — Мой дорогой Диего, — сказала она перед выходом из дома, — шевалье шокирует Доминику куда больше, чем занимает ее. С куда большим беспокойством я ожидаю приезда Тобара.

   — К этому времени мы уже надежно спрячем ее в Васконосе, — ответил он. — Этот узел мы разрубим раньше, чем Тобар успеет что-либо предпринять. Другое дело, мне кажется, она вполне способна назло нам сбежать с этим обманщиком-французом. Я же говорил вам, сеньора, что вчера, в доме де Чинчона, он провел больше половины всего вечера, ухаживая за ней.

   — Как хорошо вы изображаете ревнивого влюбленного! — похвалила его мать. — Никогда не подозревала, что вы способны кого-нибудь ненавидеть так, как ненавидите этого странствующего угодника. Очень, очень занятно.

   Не могло быть никаких сомнений в том, что молодой человек яростно невзлюбил Боваллета. Он и не старался этого скрыть. Может быть, голубые глаза слишком явно насмехались над ним? Дон Диего считал себя утонченным кабальеро, но было ясно, что сэр Николас придерживается другого мнения. Сэр Николас кривил губы самым оскорбительным образом, он смеялся без какой-либо видимой причины. Вообще вел себя так, словно был уверен, что мало кто стоит даже кончика его мизинца. Его беспечные глаза, в которых всегда таился смех, похоже, спрашивали: «Хочешь драться со мной! Ну, что же, я готов, только вот жалеть тебя я не буду». Ходил он легким и широким шагом, чуть покачиваясь, будто у себя дома, и даже поворот его головы явственно выражал надменную насмешку. Дон Диего кипел при одной мысли о том, что эту гордую кровь можно будет выпустить.

   Увидев шевалье среди гостей, дон Диего почувствовал, что сбываются его худшие подозрения. Поскольку его мать и слышать больше не хотела о его опасениях, он решил сам пристально следить за Доминикой, и оставался подле нее почти весь вечер. Она терпела его присутствие и надеялась, что Боваллет не будет приближаться к ней. Он вполне способен подойти к ним из простого озорства, подумала она, поймав его взгляд с другого конца комнаты. Просительно глядя на него, девушка попыталась передать ему свое предупреждение. Он состроил гримасу, но безоговорочно подчинился мольбе в ее взгляде. Накануне вечером, когда они встретились на одном из приемов, она хорошенько отругала его за поведение в Каса Карвальо. Она упрекала его, утверждая, что такая опасная игра приводит ее в трепет, а он целовал ее пальцы и клялся, что не будет больше так тревожить ее. Это не слишком успокоило девушку, потому что к этому времени донья Доминика поняла со всей очевидностью, что ее возлюбленный находит лукавое удовольствие, испытывая своенравное Провидение. Как бы то ни было, слова все же подействовали, ибо сегодня он держался от нее в стороне.

   Доминику мучили неясные предчувствия — возможно, в этом было повинно присутствие столь ненавистного ей кузена, и, может, сознание того, что дон Диего следил за Боваллетом с плохо прикрытой ненавистью во взгляде. Она попыталась избавиться от назойливого родственника, но он не отставал, и ей стало ясно: он догадался о том, что девушка предпочитает видеть возле себя Боваллета. Наконец, явилось спасение в лице тетки, представившей Доминике чопорную девицу, которая, по ее словам, была счастлива познакомиться с той, что побывала в плену у знаменитого пирата.

   Сэр Николас находился совсем рядом, а этой напыщенной девице понадобилось задавать кучу вопросов про Эль Боваллета. Донья Доминика старалась отвечать покороче, каждое мгновение опасаясь, что неосторожная шутка сэра Николаса приведет его к гибели. Рассказывая нетерпеливой собеседнице, что пират-дьявол вовсе не так уж плохо обращался с ней, Доминика заметила краешком глаза, что на губах сэра Николаса играет улыбка, значит, он прислушивался к ее словам.

   — Ох, сеньорита, это просто чудо! — воскликнула чопорная девица. — Расскажите же мне, как выглядит этот ужасный человек?

   — В самом деле, сеньора, рассказывать почти нечего, — нетерпеливо ответила Доминика. — Он такой же, как и все остальные. Я не заметила в нем ничего особенного.

   — Но я слышала, — сказала разочарованная собеседница, — что он очень красив, да и смел, к тому же.

   — Он симпатичен, — согласилась Доминика. — Но мне кажется, что здесь, в Испании, все слишком много говорят о нем. Он самая настоящая посредственность.

   Боваллет повернулся к ним и весело приподнял левую бровь. Господи, только бы собеседник Боваллета ни о чем не догадался! Доминика решительно дернула плечом. Неужели он так и не перестанет бросать на нее такие легкомысленные веселые взгляды?

   Чопорная девица, сильно разочарованная рассказом Доминики, заговорила о Сантьяго, задавая вопросы о тамошней жизни. В конце концов Доминика улизнула с доном Родригесом, который взял ее под руку и улыбнулся своей заискивающей улыбкой.

   — Среди гостей, дорогое дитя, есть некто, с кем ты, возможно, будешь очень рада встретиться. Он совсем недавно прибыл из Сантьяго, и я думаю, ты его знаешь. — Дон Родригес таинственно понизил голос. — Увы, сейчас он в опале, но ты ведь не склонна обращать на это внимание, — сказал он, ведя ее в другой конец залы. — Он потерял свой корабль, но ты, скорее всего, в курсе дела, ведь это случилось незадолго до твоего возвращения домой. — Он направлялся к кучке людей, собравшихся у входа, не подозревая, какая буря бушует в душе его племянницы. Вот они, ее предчувствия! — Нельзя, конечно, не посочувствовать ему, его уж слишком обвиняют. При дворе он сейчас не в фаворе, моя дорогая, и я прошу тебя быть осторожнее, разговаривая с ним о его несчастье.

   Она похолодела.

   — Кто же это? — спросила она ровным голосом.

   — А разве я тебе еще не сказал? Это дон Максим де Перинат, дитя. Он пытался разделаться с Эль Боваллетом, но… проиграл. Он говорил мне, что знал и тебя и твоего бедного отца. — Дон Родригес кашлянул и торопливо продолжал: — Конечно, не стоит упоминать о его поражении.

   Перинат! Перинат в Испании, в этом самом доме, в одной с ними комнате! Когда она последний раз виделась с ним, Перинат заикался от волнения и с обезумевшими глазами твердил об английском дьяволе, который смеялся и шутил в самый разгар боя. Девушка напряглась, пытаясь передать ужасное известие Боваллету, вынудить его немедленно уходить, уходить, пока не разразилась буря. Она невольно повернула голову, стараясь разыскать его в толпе, но заметила только макушку и разворот широких плеч. Тем временем Перинат уже склонился над ее рукой, выражая соболезнования по поводу кончины ее отца.

   Усилием воли она сбросила оцепенение и заставила себя говорить — только, чтобы удержать Перината возле себя, подальше от сэра Николаса, который стоял на другом конце залы, ничего не подозревая о притаившейся опасности. Она сама не знала, что говорить, надеясь найти способ предупредить Боваллета. Стоя перед Перинатом, она тщетно пыталась загородить от него Николаса; впервые в жизни она обрадовалась появлению своего кузена. Она тут же представила его Перинату, надеясь, что они разговорятся, а ей удастся ускользнуть и подбежать к Боваллету.

   Дон Диего поклонился, Перинат приветливо заговорил с сыном старого знакомого. И тут в наступившей неожиданно тишине прозвенел веселый голос Боваллета, ясный, звонкий и до ужаса узнаваемый.

   Перинат мгновенно вскинул голову, смолкнув на середине фразы.

   — Madre de Dios, я знаю этот голос! Что это за наваждение?

   Доминика принялась лихорадочно говорить о чем-то, но поздно. Перинат быстро выбежал вперед и, остолбенев, уставился на сэра Николаса, как человек, не верящий собственным глазам.

   Сэр Николас спокойно разговаривал со своим андалусским другом. Онемев от ужаса, Доминика отметила его характерное движение головой, услышала веселый смех, который невозможно было забыть или спутать с любым другим.

   — А! — это простое восклицание, вырвавшееся у дона Максима, заставило всех вздрогнуть. — Sandre de Dios[82], в уме ли я? Может, я сплю? Эль Боваллет!

   Он почти выкрикнул это ненавистное имя. Сэр Николас мгновенно повернулся к нему, повинуясь инстинкту, но в этом не было ничего удивительного. Едва ли кто-либо из присутствовавших здесь мужчин не подпрыгнул при имени знаменитого разбойника.

   Доминика заметила, как Боваллет быстро окинул взглядом группу гостей у дверей. Искра, на мгновение мелькнувшая в его глазах, показала, что он узнал прежнего соперника.

   Дон Родригес был поражен, как и все остальные, но нашел в себе силы заговорить первым.

   — Что вы сказали, Перинат? Вы с ума сошли? Кто… Что?…

   — Это он! Это Боваллет, собственной персоной, говорю я вам! Sandre de Dios, разве я его не узнаю? Разве я не встречался с ним? Клянусь телом Христовым, мне никогда не забыть это лицо и этот смех! А, собака! А, мерзавец! Наконец, наконец!

   Гости начали испуганно перешептываться: «Эль Боваллет, Эль Боваллет». Дрожащий палец Перината указывал прямо на сэра Николаса. Вокруг стали собираться удивленные гости; те же, кто стоял рядом с Боваллетом, поспешили отойти в сторону, многие потянулись к своим мечам. Один только сэр Николас стоял, как ни в чем не бывало, недоуменно приподняв брови и вопросительно оглядываясь.

   — Но это же… это же шевалье де Гиз! — сказал кто-то неуверенно. — Как Эль Боваллет может оказаться в Испании?

   — Говорю вам, это он! Это говорю я, Максим де Перинат, который сражался с ним лицом к лицу! — Перинат задыхался и путал слова. — Арестуйте его! Неужели вы позволите ему скрыться? Я готов поклясться на Святом Кресте — это Эль Боваллет!

   — Все перенесенные неудачи явно плохо сказались на рассудке Перината, — прошептал андалусец.

   Доминика сделала шаг вперед.

   — Да что вы такое говорите, дон Максим? Какой же это Боваллет? — Голос ее казался слишком спокойным. — Уж я-то должна знать. Разумеется, это не он!

   Дон Диего сзади схватил ее за запястье.

   — А, дьявол, наконец-то я все понял! — воскликнул он яростно. — Это Эль Боваллет, и он твой любовник!

   Раздалось удивленное шушуканье. Кто-то двинулся к дверям, чтобы преградить выход. Голос Боваллета без труда заглушил перешептывание.

   — Клянусь жизнью Христовой, я польщен! — рассмеялся он. Замирающая от страха Доминика могла только восхититься веселой ровности его тона. Она была готова боготворить человека с такими стальными нервами. — Значит, вы принимаете меня за Эль Боваллета, сеньор?

   — Собака, пират, что вечно смеется, разве это не так? Как ты смеешь смотреть мне прямо в лицо и утверждать, что ты — это не ты?

   — Успокойтесь, голубчик. Вы или помешаны, или пьяны! Если я действительно Эль Боваллет, то, ради Бога, что же я делаю в Испании?

   — Я верю ему! — дон Диего подошел к Перинату. — Нам кое-что известно об этом шевалье де Гизе! Я скажу тебе, собака, что ты собирался здесь делать! Пират! Ты надеялся похитить мою кузину! Теперь мне все ясно, ты найдешь смерть на кончике моего меча! — Проревев все это, он выхватил из ножен меч и ринулся вперед.

   В мерцании свечей голубой молнией сверкнуло широкое лезвие. В руке Боваллета блеснул меч работы Сахагома из Толедо, он скрестил его с оружием дона Диего и отбил удар. Николас отскочил к стене и повернулся лицом к нападавшему. Доминика увидела, как блеснули в улыбке его зубы.

   — Ну, что же, сударь, я жду вас! Может, на помощь дону Диего придет кто-нибудь еще? Если я и в самом деле Эль Боваллет, то вам трудновато будет со мной справиться!

   — Отойдите, отойдите, это работа для меня! — вскричал Перинат, отталкивая дона Диего в сторону. — Скрести свой меч с моим еще раз, пират! Ты помнишь, какой скользкой была в тот раз палуба под нашими ногами? Ха, так ты помнишь, собака? — Зажав в одной руке меч, он выхватил другой рукой кинжал и стал медленно подходить к Боваллету.

   — Успокойте вашего сумасшедшего, — сказал сэр Николас. — Я могу случайно ранить его. Так-то, сеньор! Только потише, и глядите в оба! — он заметил, как сбоку к нему подкрадывался дон Диего, и повернулся к нему, сдерживая Перината.

   Новели, хозяин дома, сбросил, наконец, оцепенение, и кинулся вперед, вытаскивая на ходу меч.

   — Как, еще один? — вскричал сэр Николас. — Отлично! Меня начали уважать!

   — Стойте, стойте! — заорал Новели, разводя мечи в стороны. — Вы что, с ума сошли, Перинат? Успокойтесь, юный сеньор! Уймитесь, говорю вам! В моем доме! Позор! Позор вам обоим!

   Боваллет стоял у стены, легко опираясь на меч и рассмеялся, словно эта сцена казалась ему донельзя забавной.

   — Потише, сеньор Белая Борода, я еще здесь!

   — Он смеется над вами! Вы же видите, он насмехается!!! — кричал Перинат, выйдя из себя. — Я докажу вам! Позовите стражу! Позовите стражу!

   Диего вложил меч в ножны.

   — Да, позовите стражу, — сказал он. — Мы должны в этом хорошенько разобраться. Эй, вы, там! Позовите стражу!

   Новели быстро повернулся к нему.

   — Вы, кажется, отдаете приказания в моем доме, дон Диего?

   Но многие голоса поддержали это решение.

   — Да, надо позвать стражу! Необходимо разобраться в этом деле, Новели! Если Перинат ошибся, шевалье простит его! Если же он говорит правду… Нет, зовите стражу!

   Новели нерешительно смотрел на Боваллета, разрываясь между чувством долга хозяина и мучившими его подозрениями. Позади Боваллета уже стояли несколько человек, следившие за каждым его движением и готовые воспрепятствовать малейшей попытке к бегству. Боваллет не переставал улыбаться.

   — Действительно, пошлите за стражей, сеньор, — предложил он.

   — Шевалье, вы простите эту бестактность? — спросил Новели, совершенно потерявшись.

   — Конечно, сеньор, — мягко ответил Боваллет. Взгляд его остановился на Доминике, рука поднялась к бородке и он, как бы ненароком, на мгновение приложил палец к губам. Заметив, что она опустила глаза, он понял — его намек усвоен.

   Кто-то из слуг бросился звать стражу. Сэр Николас повернул голову и увидел группу людей, загораживавших от него двери.

   — Бог ты мой, вы, верно, считаете этого Эль Боваллета отчаянным человеком, сеньоры? — произнес он.

   Перинат вложил меч в ножны. Первый приступ безумной ярости миновал, теперь он говорил спокойно, но горько и убедительно.

   — Вы и в самом деле отчаянный человек, если осмелились появиться в Испании, — сказал он. — Вы посмеялись надо мной и над всеми остальными, Боваллет, но хорошо смеется тот, кто смеется последним.

   Глаза Боваллета блеснули.

   — Будьте уверены, последним посмеюсь я, — заверил он. — Вы говорите, я — Эль Боваллет, но еще один человек в этой же зале утверждает обратное. Кажется, сеньорита должна знать это наверняка.

   — Как же, знает она! — вскричал дон Диего, не замечая предупреждающего взгляда своей матери. — Этим нас не обманешь, собака!

   — Хватит, довольно, — вмешался Новели. — Допрос будете вести не вы, Диего. Успокойтесь, я приказываю! Если мы несправедливы к вам, шевалье, я надеюсь, когда все уляжется, вы будете снисходительны и только посмеетесь над нами.

   — Можете быть в этом уверены, сеньор, — ответил сэр Николас. — Мы посмеемся вместе. Не волнуйтесь, все кончится хорошо, не сомневайтесь. — За дверями послышались шаги и звон шпор. — Ага, вот и стража! Да уж, теперь я вижу, каким опасным типом вы считаете этого Эль Боваллета! Бог ты мой, Кастильская стража[83], да еще целая дюжина!

   Он был уже окружен. Лейтенант, явно удивляясь происходящему, неловко поклонился.

   — Сеньор, я сожалею, но я вынужден просить вам отдать мне ваш меч. — Меч был тут же передан ему рукояткой вперед. — Сеньор, соблаговолите пойти с нами.

   — С величайшим удовольствием, сеньор лейтенант, — ответил Боваллет. Он оглянулся на своего друга из Андалусии. — Дон Хуан, похоже, нам придется перенести игру в trucos[84], которую мы запланировали на завтра. Может быть, в ближайшее время я не смогу выполнить кое-какие свои обещания. Примите мои извинения. Но, что касается более поздних сроков, то все остается в силе. Сеньор, ведите меня!

   Он вышел, плотно окруженный кольцом стражников, а Доминика все еще повторяла про себя слова: «Что же касается более поздних сроков, то все остается в силе… Все остается в силе… в силе…»

Глава XV

   Джошуа Диммок, неспешно прогуливавшийся в тени у Каса Новели, увидел достаточно для того, чтобы начать теребить кинжал. Он с трудом заставил себя успокоиться: «Потише, дружище, потише, — думал он. Один человек на свободе лучше, чем двое в клетке».

   У него уже вошло в привычку бродить вокруг домов, в которых находился сэр Николас. Хозяин посмеивался над ним, но Джошуа только с умным видом прикладывал палец к носу.

   — Я ищу, где прячутся неприятности, — объяснял он. — Мне вовсе не хочется, чтобы они сами ко мне заявились.

   И вот сегодня все его опасения оправдались. Лакей, бросившийся звать «ginetes»[85], даже не подозревал, насколько близок был к смерти. Верный слуга быстро выхватил из ножен кинжал. Услышав переполох в доме, Джошуа сразу догадался, что дело неладно. Догадался он и о поручении опрометью бегущего лакея. Заколоть его, было делом одной минуты, но вот стоило ли? Джошуа спрятал кинжал: сэр Николас не одобрил бы такой поспешности.

   Он даже понадеялся, что, может, зря переполошился, отступил подальше в тень и стал ждать. Они прошли так близко от него, что он мог бы дотронуться до них рукой. Из дома они вышли, ведя сэра Николаса под стражей.

   — Ага, так значит, я все правильно разнюхал, — пробормотал Джошуа. — Что же дальше? — Он увидел, как сэр Николас бодро шагает между солдатами, услышал, как хозяин отпустил какую-то шутку и сам рассмеялся на нее. — Он отправляется прямиком на верную гибель! — застонал Джошуа, — Насмешник, насмешник! Неужели ты не взглянешь судьбе в лицо и не поймешь, что теперь ты крепко попался! — Он собрался с мыслями. — Давай, приятель! Сейчас не время хныкать!

   Из темноты он уставился на парадную лестницу, где, возбужденно болтая, стояли два лакея. «Ну вот! мне уже ясен мой первый шаг. Поговорим-ка с этими бездельниками». Джошуа вышел из темноты и быстрой рысцой побежал к Каса Новели.

   — Что происходит? — закричал он. — Стража в доме! Что такое? Ну и дела! — Он превратился в олицетворение любопытства и немедленно получил нужный ответ.

   — Madre de Dios! — отозвался один из лакеев. — Говорят, это пират Эль Боваллет!

   — Иисусе! — Джошуа отшатнулся и широко перекрестился. — Этот нарядный господин? Ты, что, смеешься надо мной? Расскажи-ка поподробней!

   Первый лакей безнадежно покачал головой, ответил его товарищ, уже было приготовившийся войти в дом.

   — Как, да ведь там адмирал Перинат, он сейчас что бешеная собака, — тут лакей показал большим пальцем за плечо; — Он-то и узнал этого шевалье.

   Больше Джошуа ничего не было нужно. Лакеи ушли в дом, а Джошуа припустился в сторону Пуэрта дель Соль.

   Он успел вовремя, солдаты еще не приходили в «Восходящее Солнце» обыскивать вещи его хозяина. Джошуа вошел с заднего хода, дождался, когда кухарка повернется к нему спиной, и, никем не замеченный, взлетел наверх.

   В комнате он быстро принялся за работу. Камзолы, штаны, рубашки и башмаки были моментально выброшены из сундука.

   — Сыграем в слугу-воришку, — подбадривал себя Джошуа. — Вот что значит иметь голову на плечах! — Он разыскал шкатулку сэра Николаса и взломал ее лезвием своего кинжала. — Ага, вот так. Забираем деньги, кое-какие бумаги, которые еще могут нам пригодиться, а шкатулочку бросим, пусть полюбуются на грабеж. Ха, а это что такое? — Он развернул пропуск на имя шевалье де Гиза. — Не спеши, Джошуа, это они должны найти. Думаю, этот пропуск больше не понадобится, а вот сэру Николасу очень даже может помочь. — Он оглянулся, увидел на полу куртку, выброшенную им из сундука, засунул пропуск во внутренний карман и повесил ее на самый дальний крючок в шкафу. — Ага, слуга-воришка искал пропуск, да не нашел. Вам это еще может пригодиться, хозяин. — Он отошел от шкафа. — Веселей, Джошуа! Все еще может хорошо кончиться. А теперь надо упаковать вещи.

   Он увязал в сверток столько одежды сэра Николаса, сколько мог унести, надежно спрятал у себя под рубашкой драгоценности, а из своих вещей взял только самое необходимое. Занимаясь всем этим, Джошуа нервно поглядывал из окна и прислушивался, но различал только голос кабатчика. Это его успокоило. Два аккуратных узла уже стояли около двери, но Джошуа Диммоку этого показалось мало. Напоследок он решил попрактиковаться в создании беспорядка, в чем весьма преуспел. Сундучок, который он только что опустошил, был снова заперт, а затем взломан. Джошуа швырнул туда скомканный камзол, пару чулок и сапог.

   — Вот как надо действовать! Жуликоватый слуга разграбил все добро хозяина. Ах, хозяин, вы еще поблагодарите Господа, что именно я служу вам! — Он отступил назад, созерцая комнату. — На редкость славная работа, готов поклясться! Что еще? Господи помилуй! А меч-то! — Он хлопнул себя по лбу и бросился доставать меч со дна большого шкафа возле стены. Наконец, меч тоже был извлечен — прекрасное творение Феррара, изящный, прочный, с прямым лезвием и рукояткой в виде двух позолоченных ракушек. «Мой удар верен!» — прочитал Джошуа. — Да уж, можете быть уверены!

   Был уже поздний вечер, в таверне все давно затихло. Джошуа вполне мог выбраться отсюда незаметно, но вместо этого он предпочел столкнуться в коридоре с сонным кабатчиком. Беглец очень естественно вздрогнул и выругался по-французски.

   — Sangdieu![86] — В руку кабатчика тут же закатился дукат[87]. — Ты меня не видел! — прошипел Джошуа. — Ясно?

   — Я тебя прекрасно вижу! — кабатчик даже рот разинул от удивления.

   — Да нет, ты меня не понял. Слушай! — Он приблизил губы к уху кабатчика и зашептал: — Болтают, будто мой хозяин влип. Понимаешь теперь? Его-то скоро выпустят, в этом я не сомневаюсь, да только я не собираюсь этого дожидаться. — Он хитро подмигнул. — В Пикардии[88] есть небольшая ферма, а там — моя девушка, просто пальчики оближешь; конечно, если есть чем позвенеть в кармане. — Он похлопал по мешочкам с деньгами, которые висели у него на поясе. — Нет, матерь Божья, такой возможности я не упущу!

   Кабатчик наконец все понял и отшатнулся.

   — Как так? Твоего хозяина засадили?

   — Да, болтают, будто он Эль Боваллет. Хо-хо, вот так разговоры! Кто это, интересно, его оговорил? Всей Франции известно, что это шевалье де Гиз. Хотя, не мое это дело, вот что. Сейчас я мчусь прямиком к границе, а что до моего хозяина — так счастливого ему освобождения.

   Кабатчик только замигал ему вслед. Он тряхнул головой, постарался собраться с мыслями. Пока он копался, Джошуа и след простыл.

   Еще одному человеку после ареста сэра Николаса пришлось начать тонкую игру. Собравшиеся в доме Новели вскоре разошлись, но сначала все столпились вокруг Доминики — послушать, что еще она может сказать.

   Она, как могла, пыталась облегчить положение сэра Николаса. Девушка приободрилась, начала обмахиваться веером, ее бледные губы изобразили наконец недоверчивую улыбку.

   — Сеньоры, я ничего не могу добавить к тому, что уже сказала. Если этот человек и в самом деле Эль Боваллет, то он очень изменился с тех пор, как я его видела! Действительно, шевалье немного похож на него… Но разве это повод, чтобы хватать человека? Слышали бы вы только, как этот пират ужасно говорит по-испански! — Она звонко рассмеялась, увидела рядом свою тетку и повернулась к ней. — Ну, сеньора, похоже, вашему шевалье и в самом деле не повезло сегодня! — Она понизила голос и значительно посмотрела на всех. — Перинат… С тех пор, как он потерял свой корабль, он … немного странноват… — Девушка сокрушенно покачала головой.

   Дон Диего собрался что-то сказать, но мать не дала ему заговорить.

   — Я уже давно так не веселилась… — протянула она. — Пожалуй, мне уже пора домой. Думаю, утром мы узнаем новости. Пойдем, моя дорогая. Вы следуете за нами, дон Диего?

   Тот нетерпеливо отмахнулся, горя желанием тут же вступить в обсуждение.

   — Я скоро вернусь, сеньора. Не ждите меня. Донья Беатриса повела племянницу попрощаться с хозяйкой дома.

   Доминика прекрасно понимала, что главное сражение еще впереди. По дороге домой донья Беатриса молчала, предоставив изливать душу дону Родригесу. Он восклицал, удивлялся, выражал свое полное недоумение. Племянница изредка вставляла в его речь подходящее словечко.

   Наконец они подъехали к Каса Карвальо. Донья Беатриса вместе со своей племянницей поднялась наверх и прошла в ее комнату. Доминика была совершенно спокойна. Теперь они узнают, чей ум сильнее и изворотливее.

   Донья Беатриса тяжело опустилась в кресло у окна.

   — Так вот как все обстоит на самом деле! — сказала она снисходительно. — Какой у тебя смелый возлюбленный, моя дорогая! Да, я была одурачена! Должно быть, я старею, — она горестно покачала головой.

   — Бог мой, сеньора, и вы тоже верите этому? — презрительно поинтересовалась Доминика.

   — Не совершай ошибки, моя милая, — спокойно посоветовала донья Беатриса. — Я от души желаю ему успеха. Диего оказался на редкость проницателен, правда? Да, сегодня вечером многие перепугались до смерти? Скажу одно — «Браво, Эль Боваллет!» Как бы то ни было, ты поедешь в деревню, — она улыбнулась. — очень, очень романтическое приключение, моя милая. Жаль только, что оно ничем не кончилось.

   Доминика прижала ладони к вискам.

   — От ваших слов у меня просто голова кружится! — пожаловалась она. — Чтобы я полюбила пирата? Помилуй Бог, сеньора, в чем еще вы сможете меня обвинить?

   Донья Беатриса вздохнула.

   — Ты очень искусно притворяешься, моя дорогая. Ты гораздо умнее, чем я думала. Но теперь уже нет нужды так осторожничать. Мне вовсе не хочется, чтобы твой герой погиб. Я могу лишь уважать такого отважного человека. Интересно одно, как ему удалось получить документы? — Она немного помолчала. — Что же касается тебя, девочка, ты уедешь, и как можно скорее.

   — Зачем же мне уезжать? — Доминика посмотрела на нее расширенными глазами. — Неужели мне грозит опасность, сеньора, только лишь потому, что ваш презренный сын обвиняет меня в любовных отношениях с пиратом?

   — Да, он поступил очень неразумно, не правда ли? Чистое безумие! — согласилась с ней тетка. — Он не умеет думать. Такого обвинения вполне достаточно, чтобы завтра поутру к нам в дверь постучали агенты инквизиции. Вот, кстати, моя милая, одна из причин, почему тебе надо как можно скорее уехать и срочно выйти замуж. Несомненно, если его бумаги в порядке, надеюсь, так оно и есть, Эль Боваллета скоро освободят. Да, но человек, у которого хватило дерзости появиться в самом сердце Испании, запросто может попытаться похитить тебя прямо у меня из-под носа! Честь ему и почет, если он сумеет это сделать, но не жди, что я буду ему помогать.

   — Однако, если его бумаги в порядке, — усомнилась Доминика, — если докажут, что он — тот человек, за которого себя выдает, так чего же мне бояться?

   — Нет, у меня тоже есть голова на плечах. Признаюсь, теперь я многое понимаю… — Она расправила тяжелый шелк своего платья. — Такой обаятельный человек — и пират! Я вовсе не виню тебя, моя милая. На борту его корабля ты хорошо провела время, не так ли? Все это очень забавно. Конечно, ты поплачешь день-другой, но мы уедем из Мадрида. Конечно, мы покидаем Мадрид.

   — Как вам будет угодно, сеньора, но вы так ничего и не объяснили.

   Донья Беатриса взяла в руки веер.

   — Я все тебе объяснила, девочка. Если ты останешься тут, тебя могут подвергнуть допросу. А я этот не хочу.

   — Но я хочу, тетя. Я скажу там то же, что уже сказала!

   — Король Филипп и святая инквизиция, — мягко проговорила тетка, — не всегда используют самые вежливые способы получить нужные им сведения. Твоей репутации и так уже нанесен ущерб, не хватает только, чтобы тебя подозревали в ереси. — Она поднялась и ленивым шагом пошла к двери. — Мы выдадим тебя замуж, моя милая, ты будешь в безопасности, а насчет всего остального… Так мы сочиним какую-нибудь басню. Насколько я понимаю, моя девочка, единственное, чем ты можешь помочь своему возлюбленному, так это солгать тем, кто подозревает и тебя, и его.

   На следующий день атака возобновилась. Теперь в бой вступил дон Диего, которому удалось усмирить свою ярость. Он уговаривал кузину смириться и выйти за него замуж; намекал, что его отец мог бы походатайствовать за Эль Боваллета; убеждал, что разумнее всего немедленно пожениться и даже предлагал свои услуги в помощь Эль Боваллету.

   Все это ни к чему не привело. Доминика только презрительно кривила губы, слушая своих родных. Она знала — если удастся доказать, что это и в самом деле Эль Боваллет, то никакая власть на земле не спасет сэра Николаса. Зная это, она смело смотрела таким мыслям в лицо. Отчаяние придавало ей силы, ум ее напряженно работал. Она не колебалась ни минуты и только презрительно смеялась.

   — Все это очень мило, кузен! — едко отвечала она. — Если бы этот несчастный и впрямь оказался Эль Боваллетом и моим возлюбленным, не сомневайтесь, я бы тут же приняла ваше предложение! — О, ее язычок еще мог жалить! Она увидела, как кузен вспыхнул от злости, и добавила: — Имейте в виду, шевалье де Гиз меня ничуть не интересует, о мой добрый кузен. К тому же, я уверена, что моя помощь ему не нужна. Он схватил ее за руку.

   — Вы думаете, вам удастся отвести мне глаза? Вы думаете, я знаю, кто этот тип на самом деле? Вам еще предстоит увидеть, как его сожгут у позорного столба.

   Девушка надменно улыбнулась.

   — В самом деле? А вот мне кажется, вскоре все выяснится и вы, мой добрый кузен, окажетесь в дураках! Отпустите мою руку. — Этим вы ничего не добьетесь.

   Он оставил ее и отправился к матери, чтобы попросить ее ускорить отъезд из города.

   Донья Беатриса молча слушала его. Похоже было, его волнение забавляло ее, и она тут же нашла истинную тому причину.

   — Можно подумать, мой дорогой Диего, что вы порядком испугались этого англичанина.

   — Я никого не боюсь, сеньора, но этот дьявол… — он перекрестился. — Это колдовство! Вы еще не говорили с Перинатом! Он рассказывал мне… — это союз с дьяволом, сеньора! Всем известно, что Дрейк прибегает к помощи темных сил, а ведь этот человек — его ученик!

   — Колдовство? — вежливо поинтересовалась донья Беатриса и слегка пожала плечами. — Интересно, помогут ли ему его чары выбраться из тюрьмы?

   — Вы слишком легкомысленны, сеньора, и не хотите признать опасность нашего положения. Пока этот человек жив, у нас не может быть ни минуты покоя! Его же могут освободить в любое время! Вы подумали об этом? Перинат сейчас не в чести, его слово так мало значит по сравнению с документами этого дьявола. Вы будете улыбаться даже когда он вновь выйдет на свободу?

   — Я никогда еще не была в более хорошем настроении, — призналась его мать. — Как же вы встревожены, сын мой! Похоже, я должна благодарить этого пирата, таким я вас еще никогда не видела. Да, вы просто чуть не бросили ему в лицо перчатку!

   — Вы все так же безмятежны! — воскликнул резко сын. — Можете не сомневаться, сеньора, если мы с ним решим помериться силой, я не спасую! Единственное, чего я опасаюсь, так это его колдовства и дьявольских чар! Бороться с колдовством невозможно! Это грех! — и он снова истово перекрестился.

   — Вы что же, полагаете, что он прилетит в клубах дыма и похитит Доминику? — поинтересовалась она. — Я нахожу, что вы смешны, дон Диего.

   — Может быть, может быть. Вам хорошо сидеть тут и рассуждать, вы ведь не имели с этим человеком дела.

   — Мы с ним хорошо ладили. Он — дерзкий разбойник, а меня всегда тянуло к таким людям. Более того… — ее веер ритмично двигался, — мне нравится его веселый нрав. Настоящий мужчина, этим все сказано. Будет очень жаль, если ему не удастся выбраться.

   — Вам будет жаль! — вскричал дон Диего. — Ах, сеньора, так, может, вы сама приведете к нему кузину, благословите их?

   — Постарайтесь впредь скрывать вашу глупость, — сдержано ответила ему мать. — В отличие от вас, я обладаю даром уважать моих противников, сын мой. Можете сколько угодно содрогаться от кошмаров, думая о его колдовстве, в это я не желаю вмешиваться. Уверена, он бы немало посмеялся, слушая вас.

   Дон Диего разгорячился.

   — Да, сеньора, еще бы! Вы, конечно, будете убеждать меня, что это не сатана заставляет его смеяться? Вы будете говорить мне, что простой человек может шутить, когда смерть смотрит ему в лицо, а все вокруг уже мертвы? Перинат мог бы многое порассказать вам!

   — В этом я не сомневаюсь, — согласилась донья Беатриса. — Только, признаюсь, у меня нет желания слушать его. Готова собственной жизнью поклясться, что единственное волшебство, используемое этим человеком, — это волшебство храбрости. Он атакует галеон — колдовство, кричите вы. Он грабит город — опять колдовство! Любовь заставляет его проникнуть в Испанию — ужасное колдовство, клянетесь вы все. Ну, так послушайте, что я думаю по этому поводу. Он англичанин, значит он предельно эксцентричен; он влюблен и оттого беспечен. Если он смеется, так это оттого, что он из тех людей, которые даже свою смерть встретят улыбкой. Вот и все его колдовство, — она зевнула. — Вы утомляете меня, дон Диего. Я расстраиваюсь от самого факта, что родила такого глупца.

   — Очень хорошо, сеньора, — сердито проворчал он. — Все это просто прекрасно! Но ведь вы увезете кузину из города?

   — Разумеется, — сказала она.

   — Немедленно, сеньора, как можно скорее! На мгновение она приподняла веки и посмотрела на него.

   — Я покину Мадрид и отправлюсь в Васконосу во вторник, как мы и решили, сын мой.

   — Безумие! — воскликнул он и резко зашагал по комнате.

   Донья Беатриса, все такая же невозмутимая и спокойная, откинулась в широком кресле.

   — Вы думаете? — мягко спросила она. — Мне кажется, я рассуждаю более здраво. Ведь Мадрид знает, что я уезжаю в Васконосу во вторник. И что же, по-вашему, подумают люди, если я вдруг сорвусь с места? Только одно может заставить меня ускорить мой отъезд — это приезд Тобара. А теперь, прошу вас, пощадите меня. Идите к вашему отцу и изводите его своими страхами. — Она прикрыла глаза, словно собиралась задремать.

   Он хотел было возразить, но обдумал ее слова и проворчал.

   — Об этом я и не подумал.

   — Конечно, — ответила донья Беатриса, не открывая глаз. — У вас нет привычки думать, как мне кажется. Прошу вас, оставьте меня, вы нарушаете мой послеобеденный сон, безо всякой на то причины.

   — Надеюсь, мое присутствие — самое ужасное, что вас еще когда-нибудь потревожит! — съязвил дон Диего. — Вы предпочитаете фыркать, думая, что вы мудрее всех, но вот что я вам скажу! Я собираюсь предупредить моего отца, что если этот дьявол сбежит из тюрьмы, королю надо будет искать его в Васконосе!

   — Правильно, — согласилась мать. — Ступайте и предупредите его немедленно.

Глава XVI

   На следующее утро после пресловутого ареста секретарь осмелился войти к королю во время утренней молитвы, чтобы доложить необычайную новость. Забыв о времени и месте, секретарь выпалил, что Эль Боваллет задержан. Король Филипп не обратил на его слова ни малейшего внимания и спокойно продолжал молиться.

   Секретарь покраснел и отступил назад. Король Филипп закончил молитву и прошествовал к себе в кабинет.

   Там он сел за стол, положил больную ногу на бархатную скамеечку и принялся рассматривать какой-то документ. Вскоре на полях свитка появилась старательно написанная заметка. Король Филипп отложил перо и только после этого поднял набрякшие глаза на секретаря.

   — Вы что-то сказали, — заметил он и спокойно сложил руки.

   Васкес, все еще кипя от услышанной новости, вновь выпалил свое известие.

   — Сир, Эль Боваллет арестован вчера вечером в доме Новели!

   Филипп немного подумал над его словами.

   — Это невозможно, — сказал он наконец. — Объясните яснее.

   Так он прослушал весь рассказ, в искаженном виде, но достаточно убедительный. Васкес собственными ушами слышал от адмирала Перината, что шевалье де Гиз — не кто иной, как Эль Боваллет, страшный морской разбойник. Шевалье, конечно, задержали, а в приемной его величества ждут несколько человек, которые могут быть выслушаны по этому делу.

   Филипп продолжал смотреть прямо перед собой, ничем не выдавая своей заинтересованности.

   — Шевалье де Гиз, — медленно проговорил он. — Его бумаги были в порядке, — он тяжело вздохнул и спокойно посмотрел на Васкеса. — Он признался? — поинтересовался король.

   — Нет, сир, насколько мне известно — нет. Я полагаю… я уверен… он немедленно послал за французским послом, чтобы потребовать защиты. Но дон Максим де Перинат…

   Филипп посмотрел на свои сложенные руки.

   — Перинат — грубый неудачник, — протянул он. — Тот, кто ошибся раз, может ошибиться и во второй. Все это кажется мне очень глупым. Я приму мосье де Ловиньера.

   Минуту спустя французский посол вошел в кабинет и отвесил низкий поклон. Он был немного встревожен, но не спешил переходить к делу. Обменявшись приветствиями, они заговорили о каких-то пустяках. Наконец Филипп сказал:

   — Вас привело ко мне срочное дело, сеньор, я слушаю вас.

   Посол снова поклонился.

   — Я пришел в связи со странным арестом шевалье де Гиза, сир, — ответил он и замолчал, словно не зная, как продолжать.

   Филипп слегка повел рукой.

   — Не спешите так, сеньор, — благожелательно посоветовал он. — Я вполне понимаю, что вы взволнованы. Вы можете мне полностью довериться.

   Это должно было успокоить посла. Однако де Ловиньер, зная короля с давних пор, наклонил голову с едва заметной иронической улыбкой, на которую король не обратил внимания.

   — Сир, шевалье, как подданный Франции послал за мной, требуя защиты, — сказал он задумчиво. — Я по-настоящему встревожен. Как я понимаю, он арестован по подозрению в том, что он — не кто иной, как сэр Николас Боваллет, морской грабитель. Первой моей мыслью, сир, было посмеяться над таким абсурдным обвинением!

   Филипп сложил кончики пальцев и посмотрел на посла.

   — Продолжайте, сеньор.

   — Шевалье, сир, вполне естественно отрицает такое обвинение. Бумаги его в порядке, и, насколько я понимаю, главной уликой против него является заявление дона Максима де Перината. Я разговаривал с доном Максимом, сир, и, хотя он говорит как человек, убежденный в своей правоте, я не могу считать его слова достаточными для ареста шевалье. Более того, сир, выяснилось, что некая дама, несколько месяцев назад захваченная этим самым Боваллетом, полностью отрицает обвинение.

   — Я так и предполагал, сеньор; Эль Боваллет не может находится в Испании, — спокойно ответил Филипп. — Вы пришли просить о его освобождении?

   Посол заколебался.

   — Сир, вы ведь понимаете, что дело это очень странное и весьма запутанное, — сказал он. — А поэтому в мои намерения никак не входит спешить.

   — Можете не беспокоиться, сеньор, мы ничего не станем предпринимать без самого тщательного рассмотрения всех обстоятельств дела, — заверил Филипп. — Вы убеждены, что шевалье — это шевалье?

   Посол ответил, поколебавшись несколько секунд.

   — Сир, я не знаю. Я не очень хорошо знаком с членами дома де Гизов, кроме того, насколько я помню, с этим человеком я никогда не встречался. Как бы то ни было, я с первой же минуты заподозрил, что этот человек — не тот, за кого себя выдает. Я полагаю, шевалье де Гиз должен быть моложе. Кроме того, мне кажется, он совсем не похож ни на одного из де Гизов.

   Филипп взвесил услышанное.

   — Это может быть простой случайностью, — заметил он.

   — Конечно, сир, я могу ошибаться. Однако, после нашей первой встречи, я написал во Францию, желая разузнать об этом человеке как можно больше. Прежде чем давать какие-либо заключения, я должен дождаться ответа. Сир, я пришел смиренно просить вас запастись терпением и подождать несколько недель, пока не придет ответ на мое письмо.

   Филипп медленно кивнул.

   — Мы не будем спешить, — согласился он. — Мы должны все обдумать. Вам передадут наше решение, сеньор. Но нам бы очень не хотелось начинать судебное следствие против подданного нашего кузена[89].

   — Я должен поблагодарить ваше величество за такую милость, — сказал де Ловиньер, склоняясь над холодной рукой короля.

   Секретарь вывел его из кабинета, и посол поспешил побыстрее миновать приемную короля. Перинат попытался остановить его, чтобы задать несколько вопросов, но де Ловиньер уклонился от ответа и тут же ушел.

   Король не пожелал видеть дона де Перината.

   — Нам нет нужды выслушивать дона Максима, — холодно заметил он. — Позднее он даст показания алькальду[90], если в этом будет необходимость. Мы дадим аудиенцию дону Кристобалю де Порресу.

   Дон Кристобаль де Поррес, командир Кастильской стражи, комендант обширных казарм, в которых был заключен Боваллет, ожидал милости его величества в приемной. Это был серьезный человек лет сорока, смуглый и высокий; его тонкие губы были почти скрыты черными усами. Он с готовностью вошел в комнату и остановился у самой двери, низко кланяясь.

   — Сир!

   — Мы послали за вами, сеньор, чтобы разобраться с этим странным арестом. Я не совсем понимаю, почему они вызвали именно «ginetes».

   — Каса Новели, сир, находится рядом с казармами, — ответил Поррес. — Когда к нам прибежал лакей с известием, что задержан Эль Боваллет, мой лейтенант, Круза, действовал, возможно, не подумав. Я решил задержать этого человека до решения вашего величества.

   Похоже было, что Филипп удовлетворен таким ответом: он ничего не сказал, продолжая рассеянно смотреть прямо перед собой. Затем он поднял глаза.

   — Обыщите его вещи, — сказал он. — Мы требуем, чтобы вы, дон Кристобаль, держали этого человека под своим наблюдением, пока мы не сообщим нашу волю. Если он путешествует со слугой… — он помолчал. — Полезно было бы допросить этого слугу.

   — Сир! Филипп замолчал.

   — Мы послали сегодня рано утром в таверну, где жил этот шевалье. Не знаю, сир, понравится ли это вашему величеству, но… мы опасались…

   — Успокойтесь, сеньор.

   — Короче, сир, действуя в некотором роде по совету дона Максима де Перината, я приказал произвести обыск в комнате шевалье и задержать слугу, надеясь, что ваше величество одобрят такие меры.

   — Вы действовали преждевременно, — сказал Филипп. — К чему такая спешка. Продолжайте.

   — Прошу у вашего величества прощения, но… Когда мои люди пришли в гостиницу, они увидели, что вещи этого… шевалье разбросаны по всей комнате, его сундуки и шкатулка взломаны. Деньги, драгоценности, меч работы Феррара, лучшее платье — все это пропало. Похоже, ограбление совершено слугой. Сам он скрылся.

   — Сам он скрылся, — повторил Филипп. — Продолжайте же, сеньор.

   — Нам это показалось подозрительным, сир, но, допросив кабатчика из таверны, мы узнали, что тот видел слугу прошлой ночью, как раз тогда, когда он удирал. Кабатчик говорит, что вид у него был очень довольный, он уверял, что ему повезло, сказал, что он не станет упускать такой подходящий шанс.

   — Так-так! — отозвался Филипп. — Однако это может оказаться всего лишь хитростью. Мы должны рассмотреть все стороны этого дела, дон Кристобаль. А что говорит шевалье?

   Дон Кристобаль разочарованно улыбнулся.

   — Шевалье, сир, ужасно рассердился и… по правде говоря, сир, требует… просто кричит… чтобы этого мошенника принялись искать. Он убеждает нас в необходимости послать погоню к границе, так как сам он остался без гроша в кармане. Шевалье, сир, особенно удручен пропажей своего меча. Он так и подскочил, сир, когда узнал, что меча нет на месте. Затем, сир, он спросил, что стало с его бумагами, и мне показалось, что… я очень пристально наблюдал за ним, сир, — что он вздохнул с облегчением, когда мы заверили его, что бумаги остались целы.

   — А, так бумаги остались? — поинтересовался Филипп.

   — Они были обнаружены, сир, во внутреннем кармане камзола. Как я понимаю, вор не заметил их. На полу был найден бумажник, но в нем оказалось всего несколько старых счетов. Белье шевалье было раскидано, словно слуга что-то искал.

   — Велите отнести все шевалье, — сказал Филипп. — Это очень деликатное дело, сеньор, оно требует тщательного рассмотрения.

   За спиной короля тихо открылась дверь. Из потайной комнаты вышел человек в сутане священника. На тонких губах Филиппа появилась слабая улыбка.

   — Вы пришли вовремя, отец. Священник направился к окну, но, услышав слова Филиппа, обернулся и подошел ближе к креслу Короля. Это был отец Аллен, английский иезуит[91]. Филипп всегда держал его под рукой.

   — Я вам нужен, сир?

   — Вы можете пригодиться, отец, — осторожно ответил Филипп. — Задержан некий человек, подозревают, что это разбойник Боваллет.

   — Я что-то слышал об этом, сир, от брата Луиса.

   — Вы знакомы с этим Боваллетом, отец? — спросил Филипп напрямик.

   — К сожалению, нет, сир. Когда-то я видел его отца, но о сыновьях знаю только понаслышке.

   — Жаль, — улыбка исчезла с лица Филиппа. Некоторое время он рассматривал стену перед собой. — Мне неясно, что Боваллет может делать в Испании, — произнес он, ожидая объяснений.

   Ответил Поррес.

   — Сир, рассказывают что-то очень странное, почти невероятное. Говорят… Кузен считает… что Эль Боваллет проник в Испанию, дабы похитить донью Доминику де Рада и Сильва.

   Филипп взглянул на него. Это дикое предположение явно не укладывалось в голове его католического величества.

   Вместо короля заговорил отец Аллен.

   — Боваллету не было смысла приезжать в Испанию, если в этом и состояла его цель.

   Филипп кивнул.

   — Верно. На редкость глупая болтовня. Более того, Боваллет просто не смог бы проникнуть в Испанию.

   — Что до этого, сир, — отец Аллен выразительно поднял плечи, — то существует немало способов пробраться через границу, если человек достаточно отважен.

   Новый голос неожиданно прозвучал из потайной комнаты.

   — Тот, кто связан с силами тьмы, способен совершить это. — В дверном проеме показался монах доминиканского ордена. Капюшон сутаны почти скрывал его бледное лицо. Он подошел поближе. — Я тоже думал об этом, сир, — он шумно вздохнул. — Кто знает, на что способен такой человек?

   Губы отца Аллена скривились в подобие презрительной улыбки, но он промолчал.

   — Подумайте, сир, какое страшное поручение могло привести сюда этого человека, — приглушенным голосом проговорил брат Луис.

   Филипп посмотрел на монаха.

   — Какое поручение? — спросил он.

   — Сир, разве Боваллет не мог покуситься на ваше величество? — Брат Луис спрятал руки в широких рукавах сутаны и пристально посмотрел на Филиппа.

   Филипп передвинул на своем столе какие-то бумаги. Он не спеша обдумал новое предположение и вскоре нашел уязвимое место.

   — Если бы он и впрямь задумал что-то подобное, брат Луис, то он осуществил бы свой план еще в первый день, когда я его принял и мы с ним остались наедине.

   — Сир, кто знает, какими путями сатана идет к своей цели?

   Дон Кристобаль вмешался.

   — Не думаю, что это такой уж злодей, сир. Я видел этого человека, и я скорее поверю объяснению дона Диего де Карвальо.

   Однако практичный ум короля Филиппа сразу отбросил такую безумную идею.

   — Это нужно проверить, — размышлял он вслух. — Может, простую мессу… — Дон Кристобаль кашлянул. Тусклые глаза взглянули на него. — Вы что-то хотели сказать, сеньор?

   — Шевалье, сир, сам предложил такое испытание.

   Филипп посмотрел на иезуита. Отец Аллен спокойно ответил.

   — Очень разумно с его стороны, — заявил он. — Вы должны знать, сир, что Боваллеты совсем еще недавно принадлежали к истинной вере[92]. Нет никаких сомнений в том, что этот человек с триумфом пройдет испытание.

   В беседу вмешался брат Луис.

   — Святая инквизиция применяет иные испытания, пройти которые ему будет сложнее. Мы должны думать о душе, сир. Я прошу вас передать этого человека бесконечному милосердию церкви.

   Филипп сложил руки на столе.

   — Еретик любой нации, брат Луис, принадлежит церкви. Я вовсе не такой неблагодарный сын Божий, чтобы противиться передаче церкви любого еретика, будь он знаменитый пират или мирный лавочник, — жестко произнес он. — Как враг Испании, Эль Боваллет должен быть судим светской властью, но я должен подумать и о его душе, которую надлежит спасти любой ценой. Церковь требует его.

   — Ваше величество — верный сын церкви, — заметил отец Аллен. — Это всем известно. Посему я смиренно прошу вас, сир, тщательно расследовать обвинение в ереси.

   Наступило короткое молчание. Дон Кристобаль стоял около занавеси, прикрывающей вход, и терпеливо ожидал. Глаза короля были прикрыты; он напоминал пресытившегося стервятника. Даже отец Аллен не мог знать, какие мысли бродят в его изощренном уме.

   — Пока нет оснований подозревать его в ереси, — произнес наконец король. — Мы должны помнить, что имеем дело с подданным Франции.

   Отец Аллен склонил голову и отступил. Все было совершенно ясно. Филипп не желал наносить обиду королю Франции и не хотел обнародовать свои секретные дела с де Гизами. Отец Аллен прекрасно понимал, что Филипп не станет рисковать — ведь шевалье де Гиз мог проболтаться о тайных переговорах.

   Брат Луис не так ясно разбирался в мыслях и планах короля. Вера его была проста, но это было всепожирающее пламя:

   — Инквизиция требует его, — повторил он. — Возможно, еще не поздно спасти его душу из бездны, в которую она пала.

   Король даже не взглянул на него.

   — Мы не станем спешить, — сказал он. — Вы полагаете, брат Луис, что этот человек и в самом деле Эль Боваллет. Меня не так просто убедить в этом. Я слышал все ваши невероятные рассказы, но они меня не убедили.

   — Святая инквизиция, сир, действует мягко и бесконечно справедливо, — горячо возразил брат Луис. — Мы не делаем поспешных выводов, и истинный сын Божий не должен нас бояться. Если этот человек — шевалье, он не станет возражать против появления перед трибуналом, назначенным для расследования данного дела. Филипп молча выслушал его.

   — Правда, — медленно произнес он. — Возражений быть не должно. Верному сыну Христа не пристало уклоняться от подобных испытаний.

   Он замолчал и нахмурился. Ему было отлично известно, что после таких испытаний становилось ясным даже то, что лучше было бы скрыть — хотя бы для пользы его католического величества. Король решил не предпринимать, не обдумав все как следует. Он повторил свои же слова:

   — Мы ничего не выиграем, приняв поспешное решение. Я знаю как мы поступим, если выяснится, что этот человек — не шевалье де Гиз. Пока я не получу сведений от мосье де Ловиньера, шевалье должен содержаться под стражей. — Он повернулся к Порресу. — Это будет вашей заботой, сеньор. Вы будете обращаться с шевалье со всем возможным вниманием, но он должен быть под охраной. — Король опять нахмурился. — Обращайтесь с ним очень вежливо, — медленно сказал он. — Он должен понимать всю сложность своего положения, однако мы не потерпим, чтобы с ним плохо обращались.

   Дон Кристобаль был несколько озадачен.

   — Простите, сир, я должен держать его взаперти, или же он может идти, куда хочет?

   Такая непонятливость не понравилась Филиппу. Он нахмурился еще сильнее, но тут вмешался отец Аллен.

   — Сир, если этот человек — Боваллет, мы не устережем его, как бы ни стерегли.

   — Верно, — согласился король. — Мы должны думать и о безопасности нашей монархии. Нет ли у вас помещения, сеньоры, куда бы его можно было надежно поместить? Какой-нибудь комнаты, с одним-единственным входом? Мы не говорим о тюремных камерах…

   — Да, сир, он ожидает милости вашего величества.

   — Нет нужды унижать достоинство того, кто может оказаться невиновным, — изрек Филипп. — Достаточно будет замка и часового снаружи. Позаботьтесь об этом, сеньор. На вас мы возлагаем ответственность за размещение Бовал-лета и его охрану. Вы будете следить за его поведением и сразу доложите нам в случае попытки к бегству.

   Дон Кристобаль низко поклонился.

   — Я сделаю все, чтобы выполнить волю Вашего Величества, — ответил он и, кланяясь, вышел из кабинета.

Глава XVII

   Доминику на допрос пока не вызывали. Дон Родригес, беспокойно ожидавший этого, рассказал дома, что, во-первых, шевалье будет содержаться под стражей до получения известий от французского посла; во-вторых, его величество не сказал ни слова по поводу Доминики, и в-третьих, дон Мигель де Тобар выехал в Мадрид раньше, чем ожидалось, и прибудет сюда в самое ближайшее время.

   Донья Беатриса была вынуждена действовать. Охая и причитая, она заявила, что раз на Доминику не падает никакое подозрение, так почему бы им не покинуть Мадрид в ближайшую субботу?

   Доминика выслушала это с отчаянием. Бог знает, на что она надеялась, но путешествие к северу, где ничто не будет связывать с Мадридом, наполняло ее душу и сердце смертельной тоской. Даже оставшись, она никак не смогла бы помочь Боваллету, но как же ей было уезжать, оставляя его в такой опасности?

   Она слегка наклонила голову и попыталась принять безразличный вид. Это было нелегко. Она знала — люди, попавшие в лапы инквизиции, пропадали бесследно. Доминика дрожала и шептала про себя молитвы. Собственная судьба ее совсем не заботила… Ее даже перестало раздражать горделивое торжество кузена, что само по себе было недобрым знаком. Если Боваллет погибнет, они могли делать с ней все, что угодно.

   Дон Диего собрался покинуть Мадрид на день раньше своей матери и кузины. Доминика безучастно выслушала его планы, но донья Беатриса протянула:

   — Так вы не едете с нами?

   Он живо ответил, что едет вперед, дабы подготовить все к их прибытия в Васконосу. Он был уверен, что стража дома Карвальо надежно защитит их экипаж.

   Донья Беатриса взглянула на него, словно раздумывая о чем-то, но сказала только:

   — Вы не очень-то галантны, сын мой.

   За отъездом дона Диего наблюдал еще кое-кто. Джошуа, горя желанием перекинуться хоть словечком с Доминикой, бродил вокруг Каса Карвальо и видел, как в пятницу дон Диего выехал куда-то в сопровождении камердинера и двух лакеев, которые вели вьючных лошадей. Тонкий нюх слуги тут же почуял неладное. Он лениво слонялся вдоль пропеченной солнцем стены, но его глаза под низко надвинутой шляпой цепко следили за всем происходящим. Случайное слово, оброненное лакеем, который навьючивал лошадь, объяснило Джошуа цель путешествия. Он и сам уже догадывался о чем-то подобном. Джошуа видел, как дон Диего вскочил в седло, слышал, как он наставлял лакеев ехать как можно быстрее. Поразмыслив, Джошуа сделал свои выводы.

   — Ах, негодяй, торопись, торопись! — презрительно фыркнул он. — Не теряй времени, скоро Сумасшедший Ник пустится за тобой вдогонку! Черт бы все побрал! Ах, ты, сладкоежка, юный мерзавец! Вот я порадуюсь, когда кто-нибудь прищемит тебе нос! Надо будет посоветовать это хозяину, — он тяжко вздохнул. — Ох, хозяин, вы хорошо сделаете, если поскорее вырветесь из своей тюрьмы. Здесь явно что-то замышляется. Если бы только я мог поговорить с миледи и узнать, что они затевают! Черт бы побрал всех женщин!

   Час спустя его терпение было вознаграждено. На улицу вышла Доминика в сопровождении своей камеристки и направилась, как верно угадал Джошуа, послушать мессу в ближайшую церковь. Проходя мимо, она бросила на него безразличный взгляд и не узнала. Да и не удивительно — как можно было узнать горделивого слугу сэра Николаса в этом скромном, чисто выбритом обывателе? На нем было темное платье, превратившее его в нуждающегося клерка, воинственные усы исчезли с его лица; пропала даже борода, которую сэр Николас, бывало, называл pique de vent[93]. Смиренными шажками он проследовал за Доминикой в церковь, держась на почтительном расстоянии.

   Она выбрала свободную скамью неподалеку от входа. Джошуа подождал, пока старая Кармелита займется своими четками и утонет в набожном экстазе, а сам проскользнул на ту же скамью и стал продвигаться к миледи.

   Глаза ее были широко открыты, она смотрела прямо перед собой. Заметив Джошуа, она резко повернула голову. Похоже, его приближение рассердило ее. Глядя на девушку в упор, он медленно приложил палец к губам и тихонько поманил ее поближе.

   Она и сейчас не узнала его и напряженно замерла. Джошуа даже растерялся на минуту — он не смел приближаться из опасения, что камеристка выйдет из своего религиозного оцепенения. Быстро окинув взглядом полупустую церковь, он наклонил голову и прошипел:

   — Леди, «НЕ ОТСТУПАТЬ!»

   Девушка вздрогнула и пристально посмотрела на него. Он снова поманил ее поближе. Доминика уронила молитвенник, наклонилась, чтобы подобрать его и, воспользовавшись этим, немного пододвинулась.

   Делая вид, что бормочет молитвы, Джошуа зашептал:

   — Леди, неужели вы меня не узнаете. Я — Джошуа Диммок, только я бороду сбрил! Что вы делаете? Осторожно! Да тише вы!

   Девушка узнала его и чуть не вскочила от волнения. Склонив голову, она закрыла лицо руками.

   — Ты! Ты что-нибудь знаешь?

   — Он под стражей. Смелее, сеньорита! Я пришел, чтобы узнать, какие у вас планы. Когда вы уезжаете — во вторник, как и решили?

   — В субботу, — прошептала она. — Завтра. Это он послал тебя? Тебе удалось поговорить с ним?

   — Нет. Мужайтесь, леди и верьте ему. Он выберется!

   Она порывисто вздохнула.

   — Это я привела его к гибели.

   С этим утверждением Джошуа был полностью согласен. Мало того, было совершенно ясно, любил рассказывать он потом, что ей не было никакого дела до того, что и я стоял на краю гибели. Как бы то ни было, тогда я не стал возражать.

   На самом деле, его собственное достоинство не разрешало Джошуа позволить даме думать, будто это она во всем виновата. Вот что он прошептал ей в ответ суровым тоном:

   — Да будет вам известно, сеньорита, мой хозяин руководствуется только своими собственными желаниями. Оставим это. Теперь я знаю ваши планы, мне остается только сообщить их сэру Николасу.

   Она быстро взглянула на него.

   — Это возможно? Тебе это удастся?

   — Это будет не просто, — сурово ответил Джошуа, — но я, конечно, это сделаю. Бодритесь, верьте мне и моему хозяину. Довольно, это слишком опасно. — Он отодвинулся на дальний конец скамьи, оставив Доминику шептать молитвы.

   Странно, но этот короткий разговор успокоил девушку. Слуга говорил с уверенностью, которой на самом деле у него не было, но Доминике незачем было это знать. Она еще сомневалась, но теперь у нее появилась надежда — ведь если Джошуа был так спокоен, она тоже могла рассчитывать на счастливый исход дела.

   Джошуа, разумеется, был совсем не так спокоен, но, как человек робкий и боязливый (а именно таким он себя считал), он на редкость хладнокровно действовал в минуту опасности. Грязная таверна в самой бедной части города стала его новым пристанищем; и, если он о чем-то сожалел сейчас, так это о потере воинственно закрученных усов.

   — Увы! — горестно говорил он сам себе. — Я, который был таким привлекательным, выгляжу теперь как выскочка-голодранец. — Он сплюнул в сточную канаву. — Однако хватит об этом. Довольно оплакивать мои славные усы. У них были почетные похороны. А вот потерю моей доброй бороды я перенесу легче — можно списать все на тяготы войны. Усы — совсем другое дело, тут все гораздо серьезнее. В какой-то мере, это честь имени, честь самого Боваллета. Я так лихо носил их! Чума бы забрала все эти выбритые губы и выскобленные подбородки! Впрочем, хватит! Я ни на что не ропщу и не жалуюсь. — Он шагал по направлению к своей таверне. — И что же теперь, спрашиваю я? Неужели вы выберетесь из крепости, хозяин? Нет, надо признать, это просто исключено. — Спустя несколько секунд он надулся и пошел несколько величавее. — Ха! Да мы такого слова не знаем! У нас, может, еще остались в запасе кое-какие штучки, чтобы обвести вокруг пальца этих напыщенных испанцев. — Тут Джошуа спохватился и вернулся к прежней семенящей походке неуверенного в себе чиновника. — Все-таки, я человек очень робкий и боязливый, а теперь уж и подавно. Хотя, с другой стороны, хозяин почти что обещал мне сбежать, если его схватят. Может, мы и хвастались немного… немного… Он слегка покачал головой. — Ох, хозяин, если бы я только знал, как оттуда выбраться! А теперь вот что! Мне приказано залечь на дно и держать ушки на макушке. Все остальное может нарушить его планы, а их у него предостаточно, будьте уверены. Смелей, Джошуа!

   Еще одним вопросом, всецело занимавшим деятельный ум слуги, был отъезд Доминики. Джошуа инстинктивно чувствовал какой-то подвох и ощетинивался при одной только мысли о доне Диего.

   — Запомните мои слова, мы еще с вами разделаемся, дон Чертополох! Ах, сэр Николас, может, вам стоит поскорее показать сторожам, на что вы способны? Давайте подумаем… Сколько времени понадобится карете, чтобы добраться до Васконосы? Дороги у них плохие, это мы знаем, но последнее время было сухо, это им на руку. Лошадей, как я узнал, они будут менять на каждой станции, значит, путь займет не меньше десяти дней. А если мчаться верхом, как погонимся мы? Вот это совсем другое дело! — Он пошел быстрее. — Нужны лошади. Пока что я должен потихоньку разведать, на какой станции по дороге можно купить каких-нибудь кляч. Черт бы все побрал — жаль, что пришлось бросить кобылку сэра Николаса. Да, что первым делом потребует сэр Николас, когда окажется на свободе? Лошадей, Джошуа! Верно! А что же я ему скажу! Ясное дело, я уже отложил деньги на пару славных лошадок. Надо, чтобы они были готовы в любую минуту. Да, вот что значит иметь голову на плечах! Хозяин, если бы я только знал, где вы, как с вами обращаются!

   Вероятно, Джошуа было бы приятно узнать, что в эту минуту сэр Николас помещался в уютной комнате, обращались с ним в высшей степени вежливо. Стоило ему только попросить о чем-нибудь, как его просьбу немедленно выполняли.

   Дон Кристобаль приходил навестить узника каждый день, изо всех сил пытаясь быть полюбезнее. Именно он рассказал сэру Николасу, что во Францию отправлен гонец — разузнать побольше о личности шевалье. Услышав об этом, Ник весело рассмеялся. Ловушка захлопывалась. Но дон Кристобаль расценил этот смех как презрительную насмешку над неудачно сложившимися обстоятельствами и не стал удивляться. Он отлично понимал всю сложность своей задачи и старался вести себя так, чтобы у шевалье, в случае если пленник с триумфом выйдет из крепости, не было поводов жаловаться на плохое обращение.

   Он много раз беседовал с шевалье и, чем больше узнавал его, тем чаще думал, что Перинат, конечно же, ошибся. Дон Кристобаль не мог даже предположить, что человек, которому грозит смертельная опасность, может казаться таким беспечным и беззаботным и весело шутить по любому поводу. Волнение узника ясно показало бы, что он — и в самом деле Эль Боваллет. Однажды дон Кристобаль осмелился намекнуть, что, скорее всего, дело кончится хорошо, и упомянул что-то об инквизиции, пристально наблюдая за Боваллетом.

   Никакого результата! Черные брови взлетели вверх в неподдельном удивлении, улыбка стала еще веселее.

   — Sangdieu! — сказал Боваллет с шутливой радостью. — Я тоже на это надеюсь!

   Кристобаль понял, что пленник с победой прошел еще одно испытание.

   Скоро шевалье попросил, чтобы ему позволили гулять. Дон Кристобаль был вынужден признать законность такого желания и распорядился, чтобы Боваллету разрешили каждый день в течение часа гулять во внутреннем дворе. При этом его должны были сопровождать два солдата со строгим предписанием не спускать с пленника глаз. На самом деле сэр Николас добился прогулок не только для того, чтобы поразмять ноги. Его привели в казармы ночью, в спешке, и у него еще не было шанса осмотреть место своего заточения. Прогулка во дворе — лучший способ составить мысленный план крепости, а такой план был жизненно необходим человеку, мозг которого разрабатывал все новые и новые планы побега.

   Он знал, что его держат на втором этаже. Окно выходило на тихую улочку, с другой стороны которой была глухая стена. Ничего интересного. Даже если бы удалось выломать решетки, окно было расположено слишком высоко, чтобы пытаться выпрыгнуть из него. Нет, если он убежит, то не так.

   Первое, что сэр Николас выяснил, когда солдаты пришли сопровождать его на прогулку, было то, что дверь его комнаты вела в каменный коридор. Это было нечто вроде крытой аркады. Высокие открытые полукружия арок выходили во внутренний двор, видневшийся внизу. Похоже, казармы образовывали правильный четырехугольник, внутри которого и находился двор. Насколько Боваллет мог понять, коридор шел по периметру крепости; в него выходило множество дверей. Покинув комнату, он незаметно кидал вокруг себя быстрые взгляды. Слева Ник увидел винтовую лестницу, скрывавшуюся в толще стены. Коридор здесь поворачивал под прямым углом к южной стороне здания.

   Солдаты провели Боваллета мимо этой лестницы, прошли вместе с ним по длинному коридору до следующего поворота и свернули на северную сторону. Сэр Николас прикинул, что длина коридора составляет футов девяносто, а то и все сто. На северной стороне он увидел широкую лестницу, очевидно, центральную. Она вела от ворот к полукруглому входу в помещения для солдат.

   Конвой спустился по лестнице, и сэр Николас очутился во внутреннем дворе, вернее, на плацу. Солнце так и пекло. У единственных ворот, выходящих на улицу, стояли часовые. С одной стороны к воротам спускалась лестница, по которой они только что пришли, с другой была закрытая дверь.

   Пленник медленно разгуливал по двору. На первом этаже сэр Николас заметил точно такой же коридор, как и тот, что шел по второму этажу. Однако выше был еще один этаж, сэр Николас только сейчас заметил его, так как коридор был закрытым, а в стене через каждые семь-восемь футов были прорезаны небольшие окошки, каждое из которых выходило на полукруглый балкончик, очень характерный для испанских домов. Над всем этим нависала плоская крыша с торчащими трубами.

   Сэр Николас бродил, весело болтая с часовыми. Это уже вошло у него в привычку. Сначала солдаты смотрели на него круглыми от ужаса и удивления глазами, опасаясь, что он и впрямь страшный пират, но так было недолго. Постепенно они пришли к выводу, что этот красивый и приятный господин по ошибке заключен под стражу. Он, ясно, не собирался убегать, весело болтал со всеми и, по их мнению, был слишком образованным и утонченным кавалером для английского морского разбойника. Солдаты охотно разговаривали с ним, не замечая в его вопросах ничего странного. Между делом он поинтересовался кастильской стражей и был удивлен, узнав, как много в крепости солдат.

   — Впрочем, — сказал он, — это неудивительно. — Могу поклясться, здесь найдется место как минимум для сотни солдат.

   — Да, сеньор, в случае необходимости — так даже больше, — ответили ему. — Там наверху полно комнат, которые сейчас пусты-пустешеньки.

   Другой солдат возразил товарищу.

   — Вовсе не так уж и много, — сказал он. — Не забудьте, что у нас очень маленькая конюшня, а ведь для лошадей тоже понадобится место. Крепость не такая уж большая, как вам кажется, сеньор. — Один только оружейный склад вон там — и то сколько места занимает, а там никто не живет, и караулка рядом — там тоже никого нет.

   — Но ведь вдоль одной только стороны крепости запросто разместится сотня солдат, — возразил сэр Николас. — Четыре стороны… нет, я забыл, на одной стороне ворота. Хорошо, три стороны, и на каждой разместятся до сотни человек…

   — Нет, нет, так еще квартира командира, — поправили солдаты.

   — Да, конечно! — вежливо отозвался сэр Николас. — Я и забыл, что он живет здесь же. — Он горестно оглянулся. — Да, ему не позавидуешь. Что до меня, так мне это место кажется просто отвратительным.

   — Ну, сеньор, вам просто не повезло, — ответили ему. — А вот комендант устроился очень неплохо. У него есть даже славный сад для прогулок.

   Сэр Николас завел разговор о чем-то еще. Чтобы начать подготовку к побегу ему осталось узнать, где расположено жилье коменданта, куда выходит его сад. Вскоре он пожаловался на палящее солнце и закончил прогулку. Ближе к вечеру его пришел навестить дон Кристобаль и поинтересовался, как прошла прогулка. Сэр Николас поблагодарил его, но сказал, что в следующий раз он ограничится прогулкой в коридоре.

   — Ваше солнце печет просто невыносимо. Охо-хо! Скорее бы прибыл гонец мосье де Ловиньера! — Он увидел, как встревожился дон Кристобаль, и улыбнулся. — Нет, не переживайте так, сеньор. Мне вполне хватит прогулки в коридоре. Кроме того, я надеюсь, вскоре моему заточению придет конец!

   — Но, шевалье, мне бы очень не хотелось… Конечно, солнце сейчас очень припекает. Я думаю, вы не станете возражать, если я предложу вам гулять у меня в саду. Сейчас я отдам распоряжение.

   — Это очень мило с вашей стороны, сеньор! Но, право же, я могу гулять и в коридоре! Мне бы не хотелось нарушать покой вашего сада! — ответил Боваллет.

   — Ничего подобного, сеньор! Считайте, что мы договорились. Я отвечаю за то, как вы здесь устроены, и я заверяю вас, что его величество обязал нас сделать ваше пребывание здесь как можно менее неприятным. Могу я сделать для вас что-нибудь еще?

   Боваллет, казалось, размышлял. Он достал из кармана несколько монет и с недовольной гримасой пересчитал их.

   — Поскорее найдите этого воришку, сеньор, и я буду вашим должником. Полагаю, на первое время у меня хватит денег, чтобы кое-что купить. Будьте так любезны, сеньор, пришлите мне какую-нибудь книгу… Кстати, скажите, мне разрешено писать друзьям?

   Дон Кристобаль заколебался.

   — Мне очень не хочется разочаровывать вас, сеньор, но я буду вынужден просматривать всю вашу корреспонденцию.

   — О, вы вполне можете читать все мои бумаги, я не возражаю, — ответил сэр Николас.

   — Тогда я распоряжусь, чтобы вам прислали чернила и бумагу — пообещал дон Кристобаль и удалился.

   На следующее утро Боваллета под конвоем привели в квартиру коменданта. Для этого ему и солдатам пришлось спуститься по уже знакомой лестнице и войти в ту самую дверь у ворот которая уже привлекала его внимание Дверь эта вела в большой зал, богато украшенный драпировками. Пройдя через него, они вышли в небольшой садик, огороженный высокой стеной. Раскидистые деревья отбрасывали прохладную тень.

   Осмотрев стену, сэр Николас решил, что она тоже выходит на тихую улочку Стена была сложена из грубого камня, возле нее рос шпалерник[94]. Будь у него веревка, он мог бы вскарабкаться наверх, в крайнем случае, можно было попытаться влезть и без веревки, но это опасно. Со стороны сада в окнах крепости не было решеток а вдоль всей стены густо росла глициния[95]. Из окна любой из комнат третьего этажа, выходящих на эту сторону здания, можно было спуститься вниз, цепляясь за глицинии — если только ее побеги смогут удержать беглеца. На том сэр Николас пока и остановился. Вскоре он вернулся в свою комнату и уселся у окна, сочиняя невинное письмо своему андалусскому другу.

   Все давно подметили, что шевалье почти всегда сидит у окна, и очень часто выглядывает на улицу. Тюремщики не возражали против этого. Видать, бедный господин ничем иным не мог занять себя.

   В очередной раз разглядывая улицу, сэр Николас не сразу узнал в чисто выбритом, скромном клерке, который прогуливался под его окном своего напыщенного слугу. Сэр Николас слегка нахмурил брови, размышляя.

   Джошуа оказался прямо напротив его окна и посмотрел вверх. Удивление моментально исчезло с лица Боваллета, он поднял руку, и Джошуа увидел его.

   Оглянувшись и убедившись, что на улице пустынно, Джошуа застыл с выражением буйной радости на лице. Сэр Николас пригладил свою холеную бородку, подкрутил кончики усов, и изобразил свое глубокое горе. Плечи его вздрагивали от смеха.

   — Хо-хо! — тихо проговорил Джошуа. — Хорошенькое обращение, Бог свидетель! Нет, хозяин, пора вам остепениться! Ничего хорошего не выйдет из этого веселья. Благодарение Господу, вы живы, здоровы, и в хорошем настроении! Ну, что, опять будете смеяться надо мной?

   Тут он заметил какого-то человека, свернувшего на улочку, и наклонился, вытряхивая камушек из башмака. Сделав это, он спокойно пошел прочь, но только прохожий скрылся, рысцой вернулся обратно. Было ясно, что перекрикиваться с сэром Николасом нельзя. Джошуа задумался. Улица по-прежнему была пуста, и тогда он принялся разыгрывать под окном своего хозяина небольшую пантомиму. Дон Диего был изображен жеманной походкой. Он нюхал воображаемый цветок и отвешивал церемонный поклон. Сэр Николас ухмыльнулся и кивнул. Джошуа сделал вид, что вскакивает в седло и скачет во весь опор.

   Окончив представление, он вопросительно посмотрел вверх. Сэр Николас нахмурился и нарисовал в воздухе большую букву «В». Джошуа энергично закивал и принялся отчаянно жестикулировать, призывая хозяина поторопиться.

   Сэр Николас показал, что все отлично понял, велел Джошуа уходить, а сам принялся медленно расхаживать по комнате.

   Из кривляния Джошуа следовало, что Доминика уже выехала в Васконосу, а дон Диего торопится, не жалея лошадей, значит, они что-то затевают. Сэр Николас намеревался оставаться в заточении до вторника, потому что именно во вторник Доминика должна была уехать из Мадрида. Новый поворот событий значительно усложнил дело. Боваллет присел на краешек кровати и начал рассеянно теребить бородку. «Берегитесь, Боваллет взялся за бороду», — сказал бы сейчас наблюдательный Джошуа. Кастильская стража еще не так хорошо разбиралась в повадках своего заключенного. Тем временем сэр Николас разработал план побега. Если его попытка не удастся, никто уже не усомнится в том, что он и есть Эль Боваллет.

   Нюхая благовоние, он в очередной раз тщательно обдумал свой план. Отчаянность замысла пришлась ему по вкусу. «Давай, Ник! — весело сказал он сам себе. — Девиз „НЕ ОТСТУПАТЬ!“ еще никогда не подводил тебя. Жаль только часового «.

   По всему было видно, что сэр Николас уже считал часового, который стоял около его двери, покойником.

   Боваллет подошел к столу и набросал несколько строчек. Послание было совсем простым.

   « Джошуа, завтра вечером стой с веревкой возле противоположной стены крепости. Когда услышишь мой свист, перекинь через стену веревку и крепко держи «.

   Он скатал бумагу в комочек и спрятал у себя под рубашкой. На следующее утро Джошуа снова появился в тихой улочке. Бумажный шарик вылетел из окна Боваллета, и верный слуга на лету подхватил его.

   Зажав послание в кулаке, Джошуа, весело напевая, зашагал к своей таверне.

Глава XVIII

   С самого первого дня заключения сэру Николасу прислуживали два человека. Они всегда приходили вдвоем: эта мера предосторожности неукоснительно соблюдалась. Сэр Николас всегда строил выразительные гримасы при виде двух своих стражей. Видать, они и впрямь считали его отчаянным негодяем, если около двери его комнаты всегда стоял вооруженный часовой, но даже солдаты не рисковали заходить в его комнату поодиночке. Со временем это превратилось в обыкновенную формальность, сэр Николас сумел усыпить их подозрительность, чтобы иметь хоть крохотную надежду на успех, одного их этих солдат необходимо было выпроводить из комнаты. От этого зависело все: если один из солдат не покинет комнату, сэра Николаса ждет костер, он прекрасно это понимал.

   Боваллет тщательно выбрал время. Он знал, Джошуа не подведет. Вечером, когда наступали сумерки, сэру Николасу приносили ужин, приготовленный на кухне коменданта. Повар из кожи вон лез, стараясь угодить незваному гостю: в карманах сэра Николаса оставалось еще достаточно золотых, чтобы вознаградить такое рвение.

   В тот вечер, который сэр Николас наметил для попытки бегства, тюремщики немного запоздали с ужином. У одного из них, старшего, был ключ от комнаты. Войдя, он всегда запирал дверь изнутри и продолжал держать ключ в руке, пока его товарищ расставлял на столе приборы и зажигал свечи.

   В комнате сэра Николаса стояло высокое кресло с подлокотниками и бархатной подушкой на сиденье. Обычно он сидел в нем, но на этот раз, когда солдаты вошли в комнату, сэр Николас стоял возле окна, насвистывая веселый мотив.

   — Я уж думал, меня уморят голодом, — заметил он, лениво подошел к столу, привел на подлокотник кресла и принялся беззаботно покачивать ногой.

   Старший тюремщик подобострастно улыбнулся.

   — Нет, нет… сеньор, что вы! Просто повар испортил одно из блюд… Вернее, зазевался один из поварят, все подгорело, и кушанье пришлось готовить заново.

   Другой солдат в это время встряхнул скатерть и расправил ее на столе. Сэр Николас потянул носом воздух.

   — Да, пахнет просто восхитительно, — сказал он. — Давайте посмотрим этот chef doeuvre[96].

   На стол положили приборы, в том числе и нож, поставили бутылку вина, и вот с блюда сняли сверкающую крышку.

   — Чудесно! — сказал сэр Николас. Он все еще сидел на ручке кресла сбоку от стола. Потянувшись к бутылке, Боваллет налил себе полный бокал вина, не дожидаясь пока солдат расставит на столе соль, перец и специи. — Передайте повару, я пью за его доброе здоровье! — произнес он и поднял бокал, словно собираясь выпить его залпом. Он пригубил вино, сморщился и опустил руку, — Друзья мои! — воскликнул он. — Вы что же, хотите отравить меня? Что это? Что вы мне принесли?

   Солдаты уставились на него.

   — Madre de Dios, сеньор, никто и не думал вас отравить! — сказал один из них в ужасе.

   Сэр Николас улыбнулся.

   — Я пошутил. Но вы принесли мне сущую отраву, никак не меньше. Принесите мне другую бутылку, друг мой. И унесите эту пакость.

   Старший солдат нахмурился, глядя на подчиненного.

   — Дурень! Забирай бутылку! Ты что же, принес благородному сеньору плохое вино? Простите, сеньор, это я недоглядел. Болван, бокал тоже забери и принеси чистый! — Он подтолкнул протестующего собрата к двери.

   — Да ведь это ты выбирал вино! — проворчал несчастный.

   — А ты перепутал бутылки! — поспешил ответить тот. — Давай, давай, шевелись! Ты что, хочешь, чтобы у сеньора остыл ужин?

   — Да ключ-то у тебя, — сказал подчиненный. — Говорю тебе, не путал я бутылок. Ты сам…

   — Ради Бога, прекратите, — резко прервал их сэр Николас. — Мне нет дела до того, кто совершил ошибку. Единственное, чего я хочу, это чтобы мне принесли другую бутылку.

   — Сию минуту, сеньор! — заверил тюремщик, инстинктивно подчиняясь приказанию. Он отпер дверь, вытолкал в коридор горе-виночерпия, захлопнул за ним дверь, еще раз заперев ее изнутри.

   Сэр Николас прикрыл глаза, стараясь ничем не выдать себя. Ушедший солдат не взял с собой ключа.

   — Друг мой, накройте это прекрасное блюдо, — попросил сэр Николас.

   — Конечно, сеньор! — солдат взял крышку и приблизился к столу.

   Сэр Николас оставил в покое свой шарик с благовонием и твердо уперся ногой в пол. Солдат наклонился, накрывая блюдо. Рука его уже опустила крышку и он готовился отступить назад. Когда Николас прыгнул — это был мастерский прыжок, быстрый, бесшумный и верный, как удар развернувшейся пружины. Солдат даже не успел понять, что произошло. Пара железных рук придушила его почти до потери сознания и не то перенесла, не то переволокла на кровать. Колено сэра Николаса прижало кинжал солдата, и дотянуться до него тот уже не мог. Он безуспешно пытался расцепить пальцы, сжимавшие его горло.

   Глаза его отчаянно уставились на сэра Николаса — в них горели изумление и ярость.

   Последнее, что он запомнил, были блестящие голубые глаза и мрачная улыбка, игравшая на губах сэра Николаса.

   Боваллет отпустил обмякшего солдата, отступил к столу, взял салфетку и умелой рукой завязал потерявшему сознание солдату рот. Потом он достал из ножен противника кинжал и подобрал с пола выпавший из его руки ключ. Держа кинжал в правой руке, сэр Николас твердым шагом подошел к двери, вложил ключ в замок, повернул его и распахнул дверь.

   В коридоре стоял часовой, опиравшийся на алебарду. Какой-то инстинкт, должно быть, предупредил его об опасности: как только дверь открылась, он повернул голову, чтобы посмотреть, кто идет. Часовой успел издать изумленный крик, и это секундное замешательство заставило Боваллета крепко выругаться. Кинжал вонзился в шею, перерезав сонную артерию, и часовой, как куль, повалился на пол.

   К сожалению, пронзительный крик ставил все под угрозу: на главной лестнице послышался топот ног.

   Сэр Николас вытащил кинжал и метнулся к южной стороне здания. Он планировал пробраться к квартире коменданта, но теперь, когда в крепости поднялась тревога, это стало совершенно невозможно. Боваллет прыжками взлетел по винтовой лестнице наверх и оказался в таком же коридоре, только здесь вместо открытых арок в стене были пробиты небольшие окошки, прикрытые тяжелыми занавесями. Окошки эти выходили во двор. Откуда-то сверху отбрасывал неверный свет чадящий факел; слева, в середине коридора, трещал еще один.

   Снизу, крича и бряцая оружием, бежали люди. Сэр Николас огляделся, глаза его зажглись при виде крепкого дубового сундука, стоявшего возле стены. Резко выдохнув, он поднял тяжеленный сундук и швырнул его на площадку винтовой лестницы, угодив прямо в первого из поднимавшихся наверх.

   Сундук покатился было вниз, но крепко застрял на повороте. Послышались яростные проклятья.

   Первый преследователь зашатался и повалился назад, прямо в руки бежавших следом. Кто-то, не выдержав внезапно навалившейся тяжести, потерял равновесие и покатился вниз.

   Сэр Николас рассмеялся и, поняв, что сундук застрял намертво, повернулся к ним спиной. Он небезосновательно полагал, что попал в западню, но глаза его горели от удовольствия, веселая улыбка играла на губах.

   Теперь топот послышался на главной лестнице с другой стороны четырехугольника. Сэр Николас замер, ожидая, с какой стороны появятся преследователи. Трое или четверо солдат с алебардами выбежали из-за дальнего угла восточного коридора. Сэр Николас отскочил влево и бросился на юг, направляясь к жилищу коменданта.

   Он почти уже добежал до угла, но остановился и огляделся в поисках какого-нибудь выхода. Ловушка захлопывалась: за углом, в западном коридоре, раздавались тяжелые шаги, они быстро приближались.

   Еще минута — и солдаты позади него обогнут угол и снова увидят его. Сэр Николас бросился к ближайшему окну, скользнул в нишу и задернул тяжелые занавеси, скрывая свое присутствие.

   Окно выходило на маленький балкончик с железными перильцами. Сэр Николас неслышно выступил вперед и бросил взгляд вниз, во двор. Было уже слишком темно, чтобы что-либо различить, но он услышал возбужденные голоса и понял, что внизу тоже суетятся солдаты.

   Боваллет засунул кинжал за пояс, попробовал прочность железных перил и вгляделся в темноту, стараясь различить такой же балкончик у первого окна на западной стороне двора. В темноте смутно виднелись его очертания. Мгновение ушло на то, чтобы прикинуть расстояние, затем он встал на перильца, легко выпрямился, слегка придерживаясь за стену. Судя по топоту, бежавшие по западной стороне солдаты как раз обогнули угол. Сэр Николас напрягся и, как ныряльщик, головой вперед метнулся к балкончику на западной стороне. Руки его скользнули по перильцам, но он успел ухватиться, повис, тяжело дыша, с трудом подтянулся, быстро перекинул ногу через перильца и через минуту уже скрылся в окне.

   Коридор оказался совершенно пустым. За углом, который он только что миновал по воздуху, толпились солдаты; через минуту они столкнутся с другой группой, которая мчится с южной стороны. Эта ночь оживит разговоры о колдовстве, подумал сэр Николас и одобрительно усмехнулся. Каждая из групп была уверена, что пленник в ловушке, однако через секунду всем предстояло убедиться, что Эль Боваллет оправдал свою репутацию и исчез, судя по всему, растворившись в воздухе. Тем временем Эль Боваллет направился к первой же двери в этом коридоре.

   Дверь была незаперта. Сэр Николас вошел и очутился в пустой, бедно обставленной спальне. На полке над камином тускло горел масляный светильник. Возможно, подумал он, это комната камеристки или служанки. Ник беззвучно закрыл за собой дверь и подошел к окну. Оно выходило в сад. Сэр Николас перекинул ногу через подоконник, нащупывая опору. Побеги глицинии мягко коснулись его колена. Он наклонился, нашел ветку потверже, перекинул вторую ногу, ухватился за толстые щупальца побегов и скользнул вниз, угодив прямо на балкон второго этажа. Глициния оборвалась, но ему удалось благополучно ухватиться за перильца. Протянув руку, сэр Николас уже пытался нащупать плющ, когда его заставил замереть шум снизу.

   Дверь, ведущая в сад, распахнулась и кто-то громко сказал:

   — Вы двое останьтесь здесь, на случай, если он попытается бежать отсюда.

   Не колеблясь ни минуты, сэр Николас прыгнул в комнату, сквозь открытое окно, выходившее на балкон. Там никого не было. Сэр Николас задернул занавеси.

   — Черт возьми! — горько пробормотал он. — Где это я?

   Он стоял в богато убранной спальне, с тяжелой мебелью и огромной кроватью с балдахином. У стены стоял сундук с инкрустацией, стол, несколько стульев и большой шкаф. Прямо напротив окна располагалась дверь, но стоило сэру Николасу направиться к ней, как в коридоре раздались шаги и кто-то стал возиться с засовом. Боваллет быстро отступил к кровати и замер, скользнув за бархатные занавеси.

   Дверь открылась, кто-то вошел в комнату, подошел к столу и выдвинул один из ящиков. Зашуршали бумаги. Сэр Николас слегка раздвинул занавеси и увидел, что человек, копающийся в бумагах, стоит к нему спиной. На нем был длинный плащ и широкополая шляпа со свисающим пером. Под плащом висела короткая рапира.

   Дюйм за дюймом, как кошка, сэр Николас стал медленно приближаться. Неожиданно, под его сапогом скрипнула половица, человек в плаще обернулся, но в это же мгновение на него обрушился кулак Боваллета. Незнакомец рухнул на пол, не издав ни звука. Только теперь сэр Николас понял, что уложил не кого-нибудь, а самого дона Кристобаля де Порреса, коменданта крепости.

   — Храни вас Бог, мой добрый тюремщик! — тихо сказал он, переступая через распростертое на полу тело. Прикрыв дверь, он подошел к кровати. Приглядывая краешком глаза за безжизненным комендантом, он разрезал на несколько полос покрывало и опустился на колени рядом с телом коменданта. — Поверьте, мне очень жаль, мой бедный друг, — сказал он, засовывая кляп в полуоткрытый рот дона Кристобаля. Еще одна полоска послужила бинтом, удерживающим импровизированный кляп. Он отстегнул с плеч дона Кристобаля плащ, а когда его внимание привлекла сверкающая лента ордена Золотого Руна[97], он снял и ленту.

   — Мой дорогой друг, — сказал он, — думаю, это мне очень пригодится. Вы не должны быть на меня в обиде.

   Он завернулся в плащ, расстегнул пряжку перевязи, на которой крепилась рапира дона Кристобаля и аккуратно связал несчастному руки и ноги. Пока он трудился над последним узлом, дон Кристобаль очнулся и открыл глаза. Он ошалело уставился на Боваллета, явно не веря увиденному.

   — Знаю, знаю, — ответил на его безмолвную тираду сэр Николас. — Мне очень жаль, сеньор, но обстоятельства вынуждают меня. — Глаза его блеснули. — На всю вашу доброту, дон Кристобаль, я ответил черной неблагодарностью, но мне бы не хотелось, чтобы вы считали Эль Боваллета отъявленным негодяем. — Он увидел, что комендант замер от ужаса, и негромко рассмеялся. — Конечно, сеньор, я — Эль Боваллет! — Говоря это, он застегнул на себе перевязь дона Кристобаля. — Сеньор, я должен спрятать вас. Берите мой меч в обмен на вашу рапиру. Это редкая сталь, и вы вполне можете считать себя единственным человеком, который забрал что-то у Ника Боваллета против его воли. А теперь, сеньор, извините!

   Он открыл шкаф, засунул туда дона Кристобаля и плотно прикрыл дверцы. Кружевной платок и трость коменданта валялись на полу. Сэр Николас подобрал их, надвинул на глаза широкополую шляпу, поблагодарил Бога за свои усы и бородку, очень напоминающие те, которые носил дон Кристобаль, и направился к двери. Он уже отодвигал щеколду, когда в дверь постучали и мужской голос позвал:

   — Сеньор, карета готова!

   « И очень кстати! — подумал сэр Николас. — Бог даст, я еще выберусь. Слава Богу, что свет падает на меня сзади. Вперед, Эль Боваллет!» — он открыл дверь и спокойно вышел в коридор.

   Там стоял слуга. Сэр Николас не смог разглядеть его лицо в тусклом свете факела. Он закрыл за собой дверь и жестом приказал лакею идти впереди. Тот низко поклонился и отправился перед ним.

   Они прошли коридор и приблизились к лестнице. Слуга отступил, давая сэру Николасу пройти, и Боваллет неторопливо сошел вниз.

   Лакей, распахнувший перед ним парадную дверь, вытаращил глаза, увидев, как беззаботно шагает его хозяин. Он даже осмелился заговорить.

   — Сеньор… Лейтенант только что побежал за вами в библиотеку. Вы еще не слышали, сеньор… Пленник сбежал!

   Сэр Николас поднял носовой платок и закашлялся. Кашляя, он ответил, стараясь имитировать голос дона Кристобаля:

   — Он схвачен. Я уже отдал приказания сержанту.

   Говоря это, он прошел мимо лакея, но понял, что тот ошарашен и, возможно, даже что-то заподозрил. Нельзя было терять ни минуты. Карета с тяжелыми занавесями на окнах, стояла у порога. Он сел в экипаж.

   — Я опаздываю. Поезжай быстрее. Кучер кипел от возбуждения.

   — Сеньор… Пленник…

   — Пленник схвачен! — ответил сэр Николас резко. — Поезжай!

   Кучер тронул поводья, копыта зацокали по булыжной мостовой, и карета медленно тронулась к воротам.

   Лакей бросился следом.

   — Сеньор!.. Лейтенант…

   — К черту лейтенанта! — крикнул сэр Николас. — Поехали! Карета с грохотом проехала под аркой и свернула на улицу.

   Лейтенант Круза, опрометью выбежавший из дома, успел заметить только запятки удаляющейся кареты.

   — Как! Комендант! — вскричал он. Лакей недоуменно потер лоб.

   — Сеньор, комендант не пожелал ждать. Похоже, он очень спешил. Он был сам на себя не похож!

   — Комендант не пожелал ждать? — изумился Круза. В доме раздался крик. — Остановите его! Остановите! Комендант здесь, он связан! Остановите его!

   — Madre de Dios, он сбежал! — взвыл лейтенант и одним прыжком выскочил за ворота. — Быстро, за той каретой, если только вам дорога жизнь! — приказал он часовым. — Скорее!

   Когда двое запыхавшихся часовых догнали неспешно катящуюся карету, внутри уже никого не было. Эль Боваллет исчез.

Глава XIX

   Джошуа терпеливо ждал, притаившись в тени стены, которая окружала сад коменданта. Время от времени его сотрясала дрожь, к тому же он подскакивал на месте от малейшего шума. В довершение всего его до смерти напугал черный пушистый кот, вышедший на ночной промысел. Придя в себя, Джошуа погрозил ночному бродяге кулаком.

   — Ах, ты, разбойник! Ведь ты специально прокрался, чтобы так меня напугать, а? Скажи спасибо, что я не могу шуметь, не то я бы тебе показал! — Кот бесшумно вскочил на стену и исчез. — Лазаешь себе где хочешь и никто не может тебе помешать! — горько пожаловался Джошуа. — Вот, если бы и человек мог так же перебраться через эту стену, как бы я был доволен! — Он снова прислушался, в верхушках деревьев шелестел слабый ночной ветерок. — Неужели он сумеет? — пробормотал Джошуа. — Я не сомневаюсь, нет. Просто, я чувствовал бы себя более счастливым, хозяин, будь вы сейчас рядом со мной, в безопасности. Так, а это что такое?

   Он напряженно прислушался и смог различить голоса по другую сторону стены, в саду. Хлопнула дверь, донесся хруст гравия под тяжелыми сапогами, потом раздался совсем непонятный звук — будто на землю быстро опустили алебарду, затем все стихло.

   Отчаяние охватило Джошуа. Ему так хотелось вскарабкаться наверх и действовать, по крайней мере, узнать, что там такое. Что, если сэр Николас уже выбрался из своей комнаты, а в саду расставили солдат? Как же его предупредить? Джошуа ломал руки от бессилия.

   — Господи, Господи, все пропало! Хозяин, отчего же вы так медлите? Почему? Почему? Ведь вы попадете прямо в ловушку! Сумасшедший Ник никогда не позволял, чтобы его кто-нибудь опережал! Какое несчастье! В ловушке! В западне! — Он посмотрел направо и налево. — Как же мне вас предупредить? Думай, Джошуа, думай! Я ведь не бродячий кот, чтобы сигануть прямо на стену! Ничего не поделаешь, приходится ждать! Неужели он попадет к солдатам в лапы? Безоружный, он может рассчитывать только на свою собственную силу, а там Бог знает сколько солдат с пиками, а я должен стоять тут и мучиться! Но ведь я не смею ничего сделать!

   Вдруг он замер, напряженно всматриваясь в темноту. Послышались легкие шаги — кто-то быстро приближался к Джошуа. Он тут же медленно поплелся по улице, словно слуга, бредущий с каким-то поручением.

   Шаги звучали все ближе, кто-то явно догонял его. Рука Джошуа нащупала кинжал, но сам он продолжал шагать, как ни в чем не бывало. Наконец незнакомец догнал его. Джошуа почувствовал на своем плече чью-то руку и круто повернулся, взмахнув кинжалом.

   — Черт тебя побери, Джошуа! Научись узнавать своего хозяина! — яростно прошипел сэр Николас.

   Джошуа чуть не упал на колени.

   — Хозяин! Живой! На свободе! — в экстазе зашептал он.

   — Конечно, я живой, дурень. Спрячь свой тесак! Все, что мне сейчас нужно, — это лошадь.

   — Ну, разве я не говорил? — Джошуа наклонился поцеловать его руку. — Что прежде всего потребует хозяин, думал я? Так, конечно, лошадей! Они уже оседланы, сэр!

   — Храни тебя Господь. Веди меня к ним. Охота за мной вот-вот начнется, и мы должны сегодня уже убраться отсюда. — Он тихо рассмеялся. — Отличная работа! А где миледи?

   — Уехала четыре дня назад, хозяин, а этот самодовольный петух вперед нее, — Джошуа быстро повел хозяина по боковой аллее. — Я перемолвился словечком с благородной леди и просил ее быть веселее и верить. Затем я видел, как она со старой дамой уехала из Мадрида, и понял, что они будут спешить вовсю. Держу пари, я славно поработал! А как вы выбрались, хозяин? Услышав краткий рассказ своего хозяина, Джошуа довольно потер руки. — Да, вот так мы и действуем. Хо-хо, теперь-то они нас узнают! Но мне кажется, хозяин, нам стоит немного подумать. Их пленник сбежал, что же они теперь станут делать?

   — Первым делом, пошлют гонцов на границу и во все порты, — ответил сэр Николас.

   — Верно, хозяин, а ведь до Бургоса мы поедем прямиком по дороге на границу. — Он покачал головой. — Это очень опасно. Мы не будем терять головы. Мы все равно опередим их, да и в Васконосе они нас искать не будут. Подождите меня здесь, сэр. Вам не надо показываться на людях. — Они остановились на углу улицы. — Я схожу и приведу лошадей.

   Вскоре он вернулся, ведя за собой двух отличных лошадок низкорослой испанской породы. Небольшая сумка была привязана к седлу каждой лошади.

   — Сапоги, приятель! — потребовал сэр Николас. — Мой меч с тобой?

   — Не сомневайтесь, сэр, — самодовольно ответил Джошуа, отстегивая от седла сверток. — И сапоги ваши тут. Я обо всем позаботился. Меня никаким несчастьем с толку не собьешь! — Он развернул пару высоких сапог с отворотами, подобрал башмаки, которые сбросил сэр Николас, и спрятал их.

   Наконец сэр Николас легко взлетел в седло.

   — Вот так, Джошуа! — он рассмеялся, и Джошуа узнал прежний блеск в его глазах. — В этот раз мы скачем наперегонки со смертью! — произнес Ник, развернул лошадь и поскакал во весь опор.

   Тяжело дыша, двое часовых вернулись в казармы. Лейтенант Круза нетерпеливо ожидал их.

   — Он ушел, сеньор! — выдохнули они разом.

   — Идиоты! Болваны! Он же был в карете!

   — Он скрылся, сеньор! Круза отступил.

   — Пресвятая дева, колдовство! — он перекрестился и поспешил к своему командиру.

   Дон Кристобаль, развязанный, потрясенный, но по-прежнему сдержанный, встретил появление лейтенанта вопросительным поднятием бровей.

   — Сеньор, часовые догнали карету, но его уже не было. Это колдовство, сеньор, дело нечисто!

   Дон Кристобаль презрительно улыбнулся.

   — Лучше скажите, что нас просто ловко одурачили, — ехидно заметил он. — Неужто вы думали, он будет сидеть в карете и ждать, пока его схватят? Снимите охрану!

   Круза отдал короткое приказание сержанту, который крутился тут же.

   — Сеньор, неужто это и в самом деле Эль Боваллет?

   Дон Кристобаль слегка потер синяки на запястьях.

   — Он оказал мне честь, признавшись в этом, — сказал он, подошел к столу и обмакнул перо в чернильницу. — Пусть кто-нибудь отнесет это письмо дону Луису де Фермоса и передаст ему мою просьбу послать альгвасилов[98] прочесать город. Пленник не мог далеко уйти.

   Услышав это, Круза наморщил лоб.

   — Сеньор, вы не станете посылать к границе? Дон Кристобаль присыпал бумагу песком[99] и перечитал письмо, прежде чем ответить. Складывая и запечатывая свой приказ, он спокойно ответил:

   — Для этого ему понадобилась бы лошадь, Круза, но у него нет денег. — Он передал письмо лейтенанту и повернулся к камердинеру: — Шляпу и плащ, Хуан!

   Камердинер спешно вышел из комнаты. Круза осмелился задать еще один вопрос.

   — Сеньор, куда вы направляетесь?

   — В Алькасар, — ответил комендант. — Я должен узнать, что думает об этом его величество.

   Проникнуть к королю удалось не сразу. Филипп закрылся в своем кабинете и никого не принимал. Только несколько слов, произнесенных на ухо королевскому камердинеру, произвели необходимый эффект. Камердинер бросился докладывать новость, и вскоре дона Кристобаля пригласили к королю.

   Филипп, как всегда, выглядел хладнокровным и невозмутимым. Он внимательно смотрел на коменданта, но и только.

   — Сир… — дон Кристобаль старался говорить покороче. — Я должен сообщить вашему величеству, что, к моему стыду, пленник сбежал.

   Филипп сложил перед собой холодные руки.

   — Вы сообщаете нам очень странное известие, дон Кристобаль.

   Комендант вспыхнул.

   — Я не знаю, что мне еще сказать, сир. Я в полной растерянности.

   — Успокойтесь. Когда сбежал пленник?

   — Меньше часа назад, сир. Он набросился на солдата, который принес ему ужин, заколол часового у своей двери, неизвестно, как ускользнул от двух групп солдат, которые полагали, что он окажется между ними в ловушке, неизвестно, каким образом пробрался в мою спальню. Когда я, ничего еще не зная о случившемся и не догадываясь о его присутствии, вошел к себе, он застиг меня врасплох, сир. — Рука коменданта невольно потянулась к синяку на подбородке. — Беглец сшиб меня, сир, прежде, чем я успел что-нибудь понять. Когда я пришел в себя, я был уже связан. Я лежал на полу с кляпом во рту. Пленник забрал мой плащ и мою шляпу, присвоил мой орден Золотого Руна, а также заодно и мой меч и, замаскировавшись таким образом, спустился к карете, в которой я собирался отправиться к одному из моих друзей. Мой лейтенант, заподозрив что-то неладное, послал солдат вдогонку за каретой, но, когда они нагнали ее, там уже никого не было — беглец исчез.

   Наступило молчание. Филипп закрыл глаза, словно желая скрыть свое огорчение или ярость, которые он, вероятно, чувствовал. Спустя минуту он снова посмотрел на коменданта. Одной из характерных черт короля была его склонность размышлять над малейшими деталями.

   — Выходит, он признался, что он — Эль Боваллет, — веско проговорил король.

   — Сир, пленник сам назвал мне свое имя. Забирая мой клинок, он сказал, что взамен я могу хранить его меч.

   Снова наступило молчание.

   — Он должен быть схвачен, — сказал, наконец, Филипп и тронул серебряный колокольчик, стоявший на столе.

   — Поскольку мне известно, сир, что он остался без денег и не может купить лошадь, я тут же послал письмо Ферамосе, требуя обыскать весь Мадрид.

   Филипп наклонил голову.

   — Вы правильно поступили, сеньор.

   В кабинет вошел лакей и замер в ожидании пока Филипп не спеша писал подробную записку. Перо его двигалось медленно, но упорно. Не поднимая глаз, он заметил:

   — Но такой отчаянный человек, как ваш бывший пленник может, не задумываясь, украсть лошадь. Необходимо немедленно послать гонца к границе.

   — Осмелюсь смиренно предложить также, сир, послать гонцов в порты, особенно в Виго и Сантандер, — добавил комендант.

   — Гонцы будут немедленно посланы, — спокойно ответил Филипп, — во все, без исключения, порты. Мы должны помнить, дон Кристобаль, что имеем дело с человеком, в распоряжении которого — все силы тьмы.

   На этот раз дон Кристобаль только уважительно наклонил голову.

   Отец Аллен, молча слушавший весь разговор, подошел к королю.

   — Ваше величество не забыли, что остается слуга?

   Голова короля работала медленно, но он ничего не забывал.

   — Слуга сбежал, отец, — ответил он убежденно.

   Отец Аллен поклонился.

   — Или нас заставили в это поверить, сир. Филипп обдумал его слова. Тень раздражения скользнула по его лицу.

   — Не думаю, что вы оказали мне услугу, не сообщив об этом раньше, — сказал он и сделал знак секретарю, чтобы тот начал писать под его диктовку.

   Все депеши были, наконец, готовы. Гонцы бросились к границе и во все порты, независимо от их размеров. По всей Испании вот-вот распространится новость, что знаменитый пират скрывается где-то поблизости. Филипп откинулся в кресле с улыбкой удовлетворения на тонких губах.

   — Он попадется в ловушку, — сказал он мягко. — Скоро мы затянем силой.

   Далеко не все разделяли оптимизм Филиппа. Перинат, узнав на следующий день о побеге узника, взвился от смертельного унижения и предсказал группе пораженных слушателей, что никакие предпринимаемые меры не приведут к поимке Боваллета.

   — Задержать его и позволить ему ускользнуть! — кипел Перинат. — Его надо было заковать в кандалы и не спускать с него глаз ни на минуту! Что вы о нем знаете? Ничего!!! А я знаю, да, я знаю его! Но меня не послушали! Дьявол, сатана! Колдун! Он опять исчез!

   Новели прекратил этот страстный монолог.

   — Ему не уйти далеко. В каждом порту выставлена стража. Граница будет перекрыта прежде, чем он успеет до нее добраться. Даже если он опередит гонцов, он не найдет пропуска.

   Перинат, как пророк, поднял руку.

   — Вы можете закрывать порты, перекрывать границу, но это все бесполезно! Схватить его и позволить ему скрыться! — Он свирепо оглядел собравшихся. — Порты! Граница! Зачем он приехал в Испанию? Вы, что же, не слышали истинную причину, которую нам сообщил Карвальо? Где сейчас донья Доминика де Рада?

   — Как же, она на пути в Васконосу, — ответил кто-то. — Но…

   — Так пусть король немедленно посылает за ним туда! — закричал Перинат.

   — Поздно! Слишком поздно! Негодяй ушел, говорю вам! — еще один человек присоединился к собравшимся, глаза его были беспокойны и растеряны, пальцы нервно крутили шнурки камзола. Дон Родригес де Карвальо, был в весьма плачевном состоянии. Он разделял общий ужас и не знал, что и подумать. Он боялся за жизнь сына, за безопасность племянницы, и даже не смел заикнуться о возможном маршруте Эль Боваллета из опасения впутать в это дело Доминику. Дон Родригес пришел узнать, что говорили о побеге. Страх и беспокойство мучили его, он подождал и услышал только последние слова Перината. Тот сразу набросился на него.

   — А, вы пришли вовремя, Карвальо! Ответьте мне, разве этот пират не собирается похитить вашу племянницу?

   Дон Родригес перепугался и, заикаясь, пробормотал:

   — Не думаю… Не могу даже такое предположить. Она совершенно ясно отказалась от такой мысли. Может быть, мы ошибаемся? На что Эль Боваллет может надеяться в Испании?

   — Он сам во всем признался, — вмешался Аранда. — В тот вечер, когда я впервые встретил его, он осмелился произнести собственное имя! Вы помните, Лоса? Он сказал, что если бы Эль Боваллет стоял на его месте, он бы все равно смеялся. Какое нахальство! Какая наглость! Можно только удивляться!

   Перинат, поглощенный одной-единственной идеей, перебил его.

   — Мы теряем время! Королю надо немедленно сообщить обо всем! Карвальо, это вы должны предупредить его!

   Дон Родригес окончательно растерялся.

   — Если вы считаете это необходимым, сеньоры… Но я не могу согласиться с вами. Никак не могу предположить, что моя племянница может быть увлечена им. Она своевольна, это так, но она не в состоянии забыться настолько, чтобы… Короче, сеньоры, если Эль Боваллет и вправду имеет на нее какие-то виды, то это против ее воли.

   — Против ее воли? Зачем же она тогда заявила, что не узнала его? — взорвался Перинат. — Девушка околдована!

   Лоса поднял палец, призывая Перината к молчанию.

   — Я думаю, королю необходимо сообщить, что донья Доминика следует в Васконосу, и что Эль Боваллет вполне может последовать за ней, — сказал он.

   — Хорошо, сеньор, хорошо… Если думаете, что я не отниму попусту время его величества, — ответил несчастный дон Родригес.

   Он отправился к королю и столкнулся там с доном Кристобалем де Порресом, пришедшим сообщить, что поиски Эль Боваллета в Мадриде не увенчались успехом. Дон Родригес неуклюже рассказал королю, что заставило его прийти к его величеству, и постарался убедить Филиппа, что сам он не верит в эти глупые сказки.

   Филипп медленно обдумал все, что ему сообщили. Первое, что он сказал, было:

   — Это бросает тяжелые подозрения на донью Доминику. Необходимо расследование. Почему мне не сообщили, что донья Доминика покинула Мадрид?

   Дон Родригес поспешил заверить, что он как раз шел к королю с этой новостью.

   За этим последовало долгое совещание. Медленно и методично Филипп разобрался во всем. Когда его пунктуальный мозг переварил всю информацию, король повернулся к Порресу, которому не терпелось загладить свою вину.

   — Мы доверяем это дело вам, сеньор, — сказал он.

   Дон Кристобаль поклонился.

   — Благодарю Ваше Величество. Я немедленно вышлю отряд на север. Прошу у вас позволения удалиться, сир!

   Филипп жестом отпустил его, комендант поцеловал ему руку и быстро вышел, не желая терять ни минуты.

   Прошло не более получаса, а отряд Кастильской стражи уже отправился на север. В их задачу входило любой ценой добраться до Васконосы раньше Эль Боваллета. Подставы[100] не были подготовлены, но солдаты должны были менять лошадей на любых почтовых станциях. Они имели право безвозмездно забирать даже чужих коней. Лейтенант Круза, поклявшийся схватить человека, так изящно ускользнувшего от него, был назначен командиром этого небольшого отряда. Людям Крузы было приказано не прекращать ни на минуту бешеной скачки на север.

Глава XX

   Карета, увозившая Доминику из Мадрида, продвигалась на север со всей возможной скоростью. Четверку лошадей, тянувших экипаж, меняли на каждой станции. Когда донья Беатриса, столь ленивая от природы, решалась, наконец, куда-нибудь ехать, она предпочитала двигаться как можно быстрее. Крыша кареты была украшена развевающимися на ветру перьями, на окнах висели кожаные отодвигающиеся занавески, а под красную бархатную обивку сидений были подложены мягкие подушки. Корпус кареты был изготовлен по последней моде и подвешен на петлях из крепкой кожи: такая конструкция немного помогала облегчить тяготы путешествия. Внутри кареты помещались не только обе дамы, но и их камеристки, а также множество свертков и тюков. Сзади несколько лакеев вели вьючных лошадей, сбоку ехала охрана дома Карвальо в ливреях с гербами своего хозяина, так что вид у путешественников был бравый и величественный.

   Подставы были заранее приготовлены на каждой станции. В экипаж впрягались только самые сильные лошади фламандской породы. Выносливые животные быстро уносили карету все дальше от столицы.

   Почтовая дорога изобиловала рытвинами, застывшая грязь была намертво пропечена горячим солнцем. Временами дорога тянулась по необъятной равнине, а иногда превращалась в узкую горную тропу, и путешественникам приходилось впрягать еще четверку лошадей, чтобы подняться в гору. Ночевали они в тавернах, но карета останавливалась только тогда, когда становилось слишком темно. Едва светало, как путешествие продолжалось. Доминика попыталась узнать причину такой спешки, но тетка лишь улыбнулась и сказала:

   — Я просто предпочитаю не затягивать эту утомительную поездку, милая.

   Донья Беатриса старалась рассеять дорожную скуку, постоянно подпуская в разговоре лукавые намеки на Боваллета, остававшегося в столице. Тетка лукавила только из-за прислушивавшихся камеристок, но девушка отлично понимала, к чему она клонит.

   Спасаясь от тряски в самом углу кареты, Доминика не терялась и отвечала. Возражения ее частенько попадали в точку. Донья Беатриса тихо посмеивалась, трепала девушку по щеке, но не теряла спокойствия.

   Вскоре Доминика потребовала свободы и заявила о своем желании проехать часть пути верхом. Сиденье подпрыгивающей и качающейся кареты, сказала она, страшно наскучило ей. Она хочет, чтобы утром для нее оседлали лошадь.

   — Как же ты беспокойна, милая! — сказала донья Беатриса. — Ради Бога, делай, что хочешь. Молодая кровь никак не может успокоиться? Вот только не знаю, прилично ли это?

   — Меня никто не увидит, тетя. К тому же, я не привыкла, чтобы меня держали взаперти, — ответила Доминика.

   — Вот это верно, — согласилась донья Беатриса и погрузилась в дремоту.

   На следующее утро желание девушки было выполнено. Ей даже не пришлось бороться за право проехаться верхом. Донья Беатриса только выразила сожаление, что с ними не было дона Диего, который мог бы сопровождать ее, и велела груму поехать вместе с молодой хозяйкой.

   На сердце у Доминики лежала тяжесть, и она постаралась утешиться свободой и ездой. С тех пор, как они с отцом вернулись в Испанию, ей не часто удавалось поездить верхом. Она бесстрашно скакала, вынуждая грума мчаться за ней во весь опор. Наконец, с раскрасневшимся от ветра лицом, она натянула поводья, дала лошади минутку передохнуть и легким галопом вернулась к подскакивающей на ухабах карете.

   Тетка велела отдернуть занавески и приветствовала ее вопросительным взглядом.

   — Настоящая Диана[101]. Ты что же, пыталась ускакать от меня?

   Доминика поправила непокорный локон, выбившийся из-под капюшона.

   — Нет, сеньора, не думаю, что мне бы это удалось, — ответила она откровенно.

   Скоро она заняла свое место в карете, но с этих пор было решено, что она сможет ездить верхом, когда ей захочется. Лошадь под дамским седлом всегда держалась для нее наготове.

   Оказываясь вдали от тетки, Доминика могла, наконец, предаться своим горестным мыслям. Даже оптимизм Джошуа не смог рассеять ее страхи. Она чувствовала себя предательницей, бросившей Боваллета в беде. С другой стороны, чего она могла достичь, оставаясь в Мадриде? На допросе она, конечно, стала бы выгораживать Боваллета со всей изворотливостью женского ума, но ее решили не трогать. О, если бы она была мужчиной, тогда она могла бы по-иному защитить его! Глаза ее загорались при одной мысли об этом, но девушка только крепче сжимала хлыст.

   Если бы она могла надеяться на то, что сэру Николасу удастся вырваться из крепости! Девушка представляла, как Боваллет скачет во весь опор, пришпоривая горячего коня, как нагоняет их величественную кавалькаду. Ей виделось, как блеснет его меч, как он подхватит ее с седла и, торжествуя, умчится прочь. Доминике пришлось смахнуть с глаз набежавшие слезы — веселый возлюбленный был схвачен и брошен в тюрьму, он уже не приедет за ней.

   На десятый день пути до Васконосы оставалась всего одна станция. Усталые лакеи тихонько ругались:

   — Можно подумать, за нами гонится сам дьявол.

   Доминика подслушала эту фразу. Наверное, только дьявол может помочь сэру Николасу в его безвыходном положении.

   Они подъехали к речке, через которую предстояло перебраться вброд. Карета, накреняясь, спустилась к песчаной отмели, воды мелкого потока заплескали о колеса экипажа. Лошадь Доминики заартачилась и пошла боком, но девушка заставила ее войти в воду. Благополучно перебравшись на тот берег, Доминика поднялась по склону и натянула поводья, поджидая карету, колеса которой, похоже застряли в илистом дне, так что лошади напрасно выбивались из сил. Вокруг суетились слуги — они толкались, жестикулировали и спорили. Наконец было решено впрячь еще двух верховых лошадей и попытаться вытянууь застрявший экипаж.

   С севера, позади Доминики, послышался стук лошадиных копыт. Она повернула голову и увидела, как к ним, ventre a terre[102], мчится отряд всадников в масках. Тревожно вскрикнув, Доминика развернула лошадь и быстро спустилась к застрявшей карете.

   — Бандиты! — воскликнула она. — Отряд людей в масках! По коням!

   Слуги бросили карету, двое охранников вскочили на коней, а кучер достал мушкет. Донья Беатриса откинулась на сиденье.

   — Ты сказала «бандиты», моя дорогая? Не могу этому поверить!

   — Люди в масках, сеньора. Я ничего не знаю, но то, что я увидела, мне не понравилось.

   Донья Беатриса оглядела охранников и зевнула.

   — Ну, моя милая, даже, если это и бандиты, у нас достаточно сил, чтобы хорошенько наказать их. Не бойся.

   — Я ничуть и не боюсь, — с достоинством ответила Доминика.

   Всадники уже появились на вершине склона — это были люди в широких плащах, их лица закрывали маски из темного шелка. Раздался выстрел, блеснула сталь — бандиты вступили в схватку с телохранителями доньи Беатрисы.

   Доминике показалось, что их никак не меньше шести человек, но в такое melee[103] она не могла разобрать точно. Несмотря на свой испуг, девушка не могла не обратить внимания, что схватка происходила очень уж театрально. Звучали пистолетные выстрелы, сверкали мечи, но никто еще не был даже ранен.

   Донья Беатриса перестала обмахиваться веером. Выпрямившись и придерживаясь одной рукой за борт накренившейся кареты, она пристально наблюдала за странной борьбой и судорожно соображала.

   Доминику охватил необъяснимый страх. Она направила лошадь поближе к карете.

   — Сеньора… тетя… что это? — неуверенно спросила она.

   — Вот как раз об этом я и думаю, — спокойно ответила донья Беатриса. — С трудом верится, что эти люди — разбойники.

   Двое нападавших оказались совсем рядом, и не успела Доминика опомниться, как грубая рука схватила поводья ее лошади. Девушка наотмашь ударила хлыстом по лицу в маске. Тонкий кожаный ремень разорвал шелк, и она увидала небритый подбородок, мясистый нос и быстро вздувавшийся рубец от удара. В ту же секунду хлыст был вырван из рук Доминики. Она крикнула, обращаясь к охранникам:

   — Ко мне! Ко мне, трусы! — Но охрана уже безропотно сдавала оружие. Среди них не было ни одного убитого, ни одного раненого. — Помогите же мне, предатели! — яростно вскричала Доминика.

   Донья Беатриса привстала на месте, словно собиралась выйти из кареты. Но через минуту она снова опустилась на сиденье, не спуская глаз со всадника в маске, который стоял чуть в стороне от остальных. Она заметила, как он повернул голову и отдал приказ одному из своих людей. Расслышать его слова донья Беатриса не могла, да в этом и не было нужды. Женщина всегда узнает своего сына.

   Рука ее медленно потянулась за веером, она задумчиво посмотрела на племянницу, которую, вместе с ее лошадью уводили вверх по склону. Довольно бесчестный и низкий поступок. Как только Диего смог придумать такой постыдный план. Слегка пожимая плечами, донья Беатриса нерешительно покусала ноготь. Остановить их или нет? У нее не было никаких сомнений, одно ее слово тут же усмирит Диего, но вот должна ли она произнести это слово? Грубый фарс, но, может, ее сын не нашел другого, более верного пути заставить свою племянницу повиноваться.

   Донья Беатриса повела плечами, соглашаясь с такой неизбежностью. Пусть Диего поступает, как ему угодно — мужчина не станет меньше нравиться девушке, если проявит некоторую силу. Она посмотрела на перепуганную камеристку.

   — Прошу тебя, успокойся, — сказала она. — Это не нападение, ты ничего не добьешься своими воплями.

   Старая Кармелита подняла трясущийся палец.

   — Сеньора, сеньора, они уводят сеньориту!

   — Я не слепая, — ответила донья Беатриса. — Но я ничего не могу поделать. Будь добра, успокойся.

   Всадники в масках взяли Доминику в кольцо, поднялись на вершину холма и через мгновение скрылись из виду.

   Один из охранников подъехал к карете, бормоча что-то нечленораздельное.

   — Полагаю, вы поняли, что натворили, — резко обратилась к нему донья Беатриса. — Можете не считать меня за идиотку. Сколько дон Диего заплатил вам за эту работу?

   Начальник охраны переступал с ноги на ногу, пытаясь что-то сказать.

   — Вы болван, — произнесла донья Беатриса, вновь обретая невозмутимое спокойствие. Веером она поманила кучера. — Куда мой сын повез донью Доминику? — лениво поинтересовалась она.

   — Сеньора… То есть… Я не знаю… — заикаясь, пробормотал кучер.

   — Очень советую тебе говорить правду, — сказала донья Беатриса.

   Кучер взглянул на нее и не решился перечить.

   — В охотничий домик, сеньора!

   — А! — проговорила донья Беатриса. — А кто там из слуг?

   — Сеньора, там только Луис, камердинер молодого сеньора.

   — Вы меня удивляете, — протянула дама. — Представление окончено, быстро вытягивайте карету из воды!

Глава XXI

   Всадники плотным кольцом обступили Доминику. Напрасно она пыталась натянуть поводья и остановить лошадь — поводья выхватили из ее рук, как она этому ни противилась. Доминика нагнулась в седле, стараясь дотянуться до человека, который вел лошадь. Он расхохотался, попросил ее успокоиться и продолжал двигаться.

   Девушка всхлипывала от бессильной ярости.

   — Кто вы? — задыхаясь, спросила она. — Что вам от меня нужно? Отвечайте!

   Никто не ответил на ее вопросы. Она растерянно оглядела лица в масках, но никого не узнала. Тогда она взглянула вперед, чтобы понять, куда они направляются, и увидела, что процессия свернула с дороги и принялась поспешно взбираться по невысокому склону, направляясь к лесу.

   В лесу бандитам пришлось замедлить свой ход — камни, корни и ветви деревьев мешали двигаться вперед. Едва заметная дорожка вела через лес, насколько Доминика могла понять, в направлении Васконосы.

   Откуда-то появился еще один человек и поехал бок о бок с ней. Доминика уставилась на него, увидела тонкую руку в элегантной перчатке, почувствовала приторный запах мускуса. Холодная ярость охватила ее настолько, что она потеряла дар речи. Доминика долго собиралась с силами и, наконец, произнесла с презрением:

   — Можете снять маску, доблестный кузен. Я узнала вас.

   Тот слегка рассмеялся и поднял руку, чтобы снять маску.

   — Прелестнейшая кузина, я рад вас приветствовать! — сказал он, кланяясь ей с высокого седла.

   Девушка сквозь зубы ответила ему.

   — Если я не ошибаюсь, сеньор, наша встреча будет недолгой.

   — Я уверен, вы ошибаетесь, прекрасная кузина, — возразил он и снова рассмеялся.

   Некоторое время все ехали молча. Вскоре дон Диего взял поводья ее лошади из рук одного из своих помощников.

   — Дозвольте мне сопровождать вас, дитя мое!

   — Кажется, у меня нет выбора, сеньор. Они поехали впереди отряда.

   — Вы сами вынудили меня, Доминика, — тихо сказал дон Диего.

   Она коротко рассмеялась. Теперь ее презрение к кузену было оправдано со всех точек зрения.

   — Помилуйте, — воскликнула она. — Так вот что вами движет!

   — Мною движет моя любовь к вам! — сказал он, смешавшись от презрения, проскальзывающего в ее голосе.

   — Редкостная любовь, я понимаю!

   — Любовь, которая не знает препятствий! Я отчаянно влюблен в вас. Вы не должны плохо думать обо мне.

   — Я вообще не думаю о вас, — ответила девушка. — Я не принимаю вас в расчет.

   Брови дона Диего сошлись на переносице.

   — Я докажу вам, что это не так, Доминика. Она зевнула.

   — Вы презираете меня, — сказал он, — но я люблю вас. Вы насмехались надо мной, обижали меня, были со мной холодны, но теперь я возьмусь за вас сильной рукой!

   Доминика сверкнула глазами и насмешливо скривила губы:

   — Сильная рука! Это у вас-то! — Она легонько ударила его перчаткой. — Стыдитесь, я могла бы рассказать вам о действительно сильной руке!

   Дон Диего залился краской.

   — Вы выдаете себя, Доминика. Значит, рука Боваллета подходит вам больше? Утешает только то, что никакая рука уже не спасет его от позорного столба и костра!

   Девушка надменно посмотрела на кузена.

   — Вы бредите. Вы просто смешны. Матерь Божья, как же вы мне противны!

   — Вам недолго осталось так говорить, — ответил он.

   — Значит, вскоре я избавлюсь от вас? Благодарение Богу!

   Дон Диего злобно посмотрел на Доминику.

   — Кто же освободит вас, сеньорита? Не ваш ли прекрасный Боваллет, которого так удачно упекли за решетку?

   — Не знаю, сеньор, — ответила она беззаботно. — Думаю, шевалье де Гиз был бы рад услужить мне, окажись он на свободе.

   — Очень уклончивый ответ, — сказал кузен. — Знайте, я разгадал ваш секрет в тот самый вечер, когда его забрали. Зачем же вы упрямитесь?

   Девушка пожала плечами.

   — Почему я должна разделять ваши навязчивые идеи, кузен. Значит, этот план вы разработали сообща со своей матерью?

   — Дражайшая кузина, воздавайте почести тому, кто их заслужил. Замысел принадлежит мне и только мне.

   — Вы удивляете меня, сеньор. Я и не думала, что у вас хватит сил на такое дерзкое похищение.

   — Я не так глуп, как вы думаете, — быстро отозвался он. — Если вам понравилось общество флибустьера, то вам должно понравиться и это приключение.

   — Возможно, будь на месте похитителя кто-нибудь другой, — снисходительно ответила Доминика.

   Дон Диего уязвленно дернул плечом.

   — Вы ничего не добьетесь такими разговорами, кузина.

   Воцарилось молчание. Доминика поняла, куда ее везут — в охотничий домик, который был частью ее же поместья в Васконосе. Кузен силой везет ее в дом, расположенный менее, чем в пяти милях от усадьбы, где остановится ее тетка! Это показалось Доминике вершиной всех оскорблений. Щеки ее запылали, она чуть не заскрежетала зубами от обиды.

   Наконец, они подъехали к домику, и кузен помог ей сойти с седла. Оглядевшись, девушка заметила, что отряд в масках куда-то исчез. Одно оскорбление за другим. Она догадалась, что бандитов изображали слуги из поместья, и могла себе представить, какими двусмысленными шутками они сопровождают сейчас рассказы о сегодняшнем приключении. Гнев захлестнул Доминику и полностью вытеснил страх.

   Луис, камердинер дона Диего, вышел им навстречу, низко кланяясь. Немного поразмыслив, девушка быстро прошла мимо него в холл охотничьего домика.

   Диего, вошедший следом, увидел, как она нетерпеливо притопывает ногой, стоя около изящного столика.

   — Прелестнейшая кузина, вы на редкость хороши во гневе, — сообщил он ей. — Наверху для вас приготовлена комната. Сожалею, что не могу предложить вам услуги камеристки и перемену платья. По первому же вашему требованию Луис привезет все, что вы пожелаете из усадьбы.

   — Ваша заботливость просто поражает, кузен, — сказала Доминика. — Благодарю вас, но я не собираюсь долго здесь оставаться. Я была бы очень рада узнать поподробнее о ваших планах.

   Камердинер между тем предусмотрительно убрался на кухню, оставив Доминику наедине с кузеном.

   — Я полагал, вам уже известно, дитя мое, что я собираюсь на вас жениться.

   — А-а-а, значит, так ухаживают за девушками в Испании, сеньор?

   Он подошел ближе.

   — За такими девушками, как вы, Доминика, можно ухаживать только так.

   — Боюсь, я должна разочаровать вас, сеньор. Со мной этот номер не пройдет.

   Он улыбнулся.

   — Вы устали с дороги, все эти переживания утомили вас. Давайте мириться и позвольте мне сопроводить вас в вашу комнату. Мы еще успеем поговорить, когда вы отдохнете.

   Доминика проигнорировала его протянутую руку и повернулась к лестнице. Он прав — ей необходимо собраться и тщательно продумать план обороны. Она понимала, что ей грозит немалая опасность, теперь ей понадобится вся ее изворотливость. Более того, возможно, ей удастся убежать. Донья Беатриса может уступить и позволить своему сыну бесчестить ее, как ему вздумается, но Доминика была больше, чем уверена, что тетка побоится сама принять активное участие в таком позорном мероприятии. Надо склонить тетку на свою сторону, тогда все быстро уладится.

   Однако от этой, пока еще очень туманной идеи пришлось отказаться. Дон Диего, поднявшийся вместе с ней к дверям ее комнаты, которая выходила в крохотный садик позади домика, достал из кармана ключ.

   — Простите мне такую невежливость, дорогая кузина, но я вынужден запереть вас. Через час я приду просить вас разделить со мной ужин.

   Она не ответила, опасаясь, что голос выдаст ее. Грудь ее бурно вздымалась. Круто повернувшись на каблучках, она вошла в комнату.

   Дверь немедленно закрылась за ней, ключ щелкнул в замке.

   Доминика стояла, не шевелясь, пока не услышала, как ступеньки лестницы заскрипели под сапогами дона Диего. Тогда она бросилась к окну, распахнула его и выглянула наружу. Решеток в окне не было, так как стена дома отвесно уходила вниз примерно на двадцать футов. Поблизости не было даже водосточной трубы. Прыжок с такой высоты не сулил ничего хорошего. Девушка задыхалась от бессилия, но выбраться отсюда пока не могла.

   Отвернувшись от окна, Доминика вышла на середину комнаты и огляделась. Вдоль стены стояла большая кровать с балдахином; гобелены украшали стены; у окна располагался сундук, столик с резными ножками, стул, скамеечка для ног; над вторым сундуком висело зеркало; внизу стоял таз и серебряный кувшин с водой. Доминика налила в таз воды и рассеянно вымыла лицо и руки. Рядом оказался кусочек мыла с тонким ароматом и мягкое полотенце. Вытираясь, она глядела на себя в зеркало и думала, думала…

   Час спустя дон Диего осторожно постучался в дверь. Ледяной голос пригласил его войти; кузина сидела у окна, сложив руки на коленях, олицетворяя собой девичью покорность. Дон Диего хорошо знал Доминику и, даже не успев заметить холодный блеск в ее глазах, понял, что она готова к битве.

   Он поклонился.

   — Дражайшая кузина, ужин ждет вас. Могу я проводить вас вниз?

   Она тут же поднялась и подошла к двери, позволив даже взять ее под руку. Они молча спустились по лестнице через холл и прошли в маленькую гостиную, отделанную темно-багровым деревом. У накрытого раскладного стола почтительно склонился Луис. Доминика села, стараясь казаться спокойной. День угасал, занавеси были задернуты, несколько свечей отбрасывали на стены неровный свет. Тишина леса надвинулась на дом. Доминика почувствовала наплыв одиночества и с трудом подавила в себе панику.

   — Это жалкая трапеза, кузина, но вы простите меня. Луис не знает обязанностей повара.

   Еда была приготовлена хорошо. Значит, таким образом дон Диего решил сообщить ей, что в доме, кроме их двоих, был только Лиус. Излишняя информация, подумала она.

   Он налил ей вина.

   — Не соблаговолите ли вы выпить немного аликанте, кузина?

   Слова эти показались ей знакомыми. Они вызвали к жизни целую вереницу воспоминаний. Доминика напрягла память, стараясь припомнить и… увидела родное лицо с глазами, цвета неспокойного, пенящегося моря…

   «Как вы полагаете, сеньор, ваша дочь примет вино из моих рук?»…

   Девушку охватила дрожь, она на минуту прикрыла глаза, надеясь продлить прекрасное видение. Стоило ей открыть их вновь, как кают-компания «Рискующего» быстро вернулась в прошлое.

   — Благодарю вас, кузен, — ответила Доминика спокойно и твердой рукой взяла бокал.

   Ела она умеренно, пила еще меньше, а на все его расспросы отвечала односложно. Наконец на стол подали сладости. Здесь были даже спелые гранаты с юга. Луис вышел, и они остались вдвоем.

   Доминика слегка отодвинула свой стул от стола и посмотрела на дона Диего.

   — Кузен, я жду ваших объяснений.

   Тот поднял кубок, словно произносил тост.

   — Объяснения заключаются в одной короткой фразе — я люблю вас.

   — У вас весьма необычный способ демонстрировать свою любовь, сеньор. Может, вы больше любите состояние?

   Кузен нахмурился, услышав это.

   — Ваши чары — вот состояние, в которое я влюблен, Доминика.

   — Боюсь, вы просто льстите мне, любезный кузен.

   Он наклонился к девушке, с мольбой протягивая через стол руку.

   — Давайте не будем вести напрасных разговоров, Доминика. Поверьте, я без ума от вас!

   — Да, иногда становится заметно, что вы сходите с ума, сеньор.

   — Да, я схожу с ума от любви. Нет, дайте мне договорить! Вы ошибаетесь, если думаете, что меня интересует только ваше состояние. Не отрицаю, это было моей первой мыслью. Но тогда я еще не знал вас, вы еще не околдовали меня. Я бы женился на вас, даже, если бы у вас не было ни гроша. — Он увидел, что девушка собирается прервать его, и торопливо продолжал: — Мне показалось, что иного выхода нет. Я пошел к цели прямым и быстрым путем. Вы не должны винить меня за это. Вы сейчас разгневаны, вы вне себя. Я вижу, как горят ваши глаза. Подумайте немного, пожалейте меня, поймите всю глубину моего отчаяния!

   — Я способна пожалеть вас, сеньор, однако жалость не поможет вам жениться на мне, — сказала она.

   — Доминика! — Дон Диего схватил ее за руку, но девушка быстро отняла ее. — Мне очень не хочется прибегать к силе. Вы еще научитесь любить меня, если сейчас вы меня ненавидите. Выбросьте из головы своего английского пирата…

   — О, ради Бога, сеньор, неужто вы опять начали толковать о своих выдумках? — воскликнула она. — Вы просто выводите меня из терпения!

   — С ним покончено! — настаивал кузен. — Ему уже не спастись. Выбросьте его из головы, забудьте его!

   Доминика в упор взглянула на него, глаза ее были серьезны и даже суровы.

   — Сеньор кузен, вы сами не понимаете, что говорите. Однако, если бы шевалье де Гиз и в самом деле был моим любовником, я осталась бы верна ему, даже под угрозой смерти.

   В глазах кузена мелькнула угроза.

   — Вы говорите очень смело, Доминика. Но ведь есть вещи и пострашнее смерти…

   Наконец-то они заговорили в открытую. Битва началась, и девушка была рада этому. Все что угодно, только не его ухаживания.

   — Кузен, — сказала она, сжимая в кулак лежавшую на столе руку, — я не из робкого десятка и ваши фокусы с похищениями на меня не действуют. Говорю вам еще раз, ничто на свете не заставит меня выйти за вас замуж.

   Он откинулся на спинку стула, спокойно наблюдая за ней.

   — Подумайте о своем добром имени, Доминика, — сказал он тихо и пристально посмотрел на нее.

   — До этого мне нет дела.

   — Правда? — дон Диего улыбнулся. — Вы говорите, не подумав как следует, милая кузина. Вы беспощадны ко мне, вы не хотите относиться ко мне получше. Так почему же я тогда должен щадить вас?

   — Только что вы так красиво говорили о своей любви… — разочарованно протянула Доминика. — И все же не надейтесь силой принудить меня к браку.

   Кузен поднял бокал и отхлебнул вина.

   — Я могу опозорить вас, моя дорогая, — сказал он. — Если вы выйдете отсюда незамужней, вам уже никогда не показаться на людях.

   — Неужели вы полагаете, сеньор, что, если бы мне пришлось выбирать между вами и монастырем, я не предпочла бы монастырь?

   Было ясно, что такая мысль не приходила ему в голову. Он со стуком поставил бокал на стол, и, нахмурившись, уставился на нее. Поразмышляв немного, он коротко рассмеялся.

   — Пустые слова! — Убедитесь сами, сеньора. Он налил себе еще вина, но пить не стал. — Думаете, я не знаю, какими еретическими идеями вы развлекаетесь, насмешливо произнес он.

   Девушка не дрогнула.

   — Все это в прошлом. Я верная дочь церкви, вы ничего не сможете доказать. Будьте уверены, церковь примет и меня, и мое состояние.

   — Прекратите говорить глупости. — Он осушил очередной бокал. — Хватит, вы просто обманываете меня.

   — Перестаньте жить иллюзиями, кузен. Нет преград, которые остановили бы меня, если бы я пожелала разрушить ваши гнусные планы. Разве в этом мире есть что-нибудь, что могло бы заставить меня пожалеть о нем? Я одинока, я окружена врагами… Вы и ваша мать предали меня!

   — А Эль Боваллет? — спросил он и наклонился посмотреть на ее реакцию.

   Доминика терпеливо ответила.

   — Мне нравится ваше воображение, кузен. Если бы шевалье де Гиз был Эль Боваллетом, моим возлюбленным, то что бы мне оставалось делать теперь, когда он в тюрьме! Нет, лучше в монастырь!

   Дон Диего презрительно расхохотался.

   — Вот как, я-то думал, что этот знаменитый пират разрушит все решетки и засовы.

   — Похоже, вы действительно боялись этого, кузен, раз так быстро уехали из Мадрида, — ехидно заметила девушка.

   Молодой человек скрипнул зубами.

   — Знайте, я хотел обращаться с вами мягко, сеньора, но вы сами обостряете отношения и вынуждаете меня применять силу. Вы сами не понимаете, как ужасно ваше положение. Приближается ночь, о моя кузина, а в доме, кроме нас, только Луис. Предупреждаю, он не услышит ваши крики о помощи.

   Доминика была напугана, отчаянно напугана, но ничем не выдавала своих чувств.

   — Это ни к чему не приведет, кузен. Так вы только потеряете мое состояние.

   Дон Диего вскочил.

   — Замолчи, бесстыжая! — яростно вскричал он. — Так вот какой вольный дух воспитывают в Новом Свете! Неужели ваша честь значит для вас так мало? Этого не может быть, говорю вам!

   — Вы, кажется, печетесь о моей чести? — презрительно поинтересовалась она. — Может, вы поэтому приволокли меня сюда?

   Кузен вскочил и отшвырнул стул, попавшийся ему под руку. Доминика сидела неподвижно, смелость понемногу вернулась к ней. Дон Диего явно трусил. Девушка была сильнее и верила, что сумеет удержать его.

   Мысли дона Диего разбегались. Проходя мимо Доминики, он нетерпеливо посмотрел на нее. Та сидела прямо, огражденная невидимым барьером пламенной решительности: слишком много событий произошло за этот день. Еще раз украдкой взглянув на ее пылающее лицо, он понял, что девушка не отступит. Она была в его власти, он мог делать с ней все, что хотел, но какой-то инстинкт подсказывал ему, что кузина слишком взвинчена, чтобы капитулировать.

   По правде говоря, дон Диего был потрясен тем, как Доминика отнеслась к его угрозам. Такого поворота дела он не предвидел и сейчас пребывал в явной нерешительности.

   Он размышлял… Доминика не сможет хорохориться долго. Сейчас она крайне возбуждена, но это скоро пройдет. Лучше выждать, позволив страшным предчувствиям истощить ее храбрость.

   Подойдя к Доминике, кузен остановился.

   — Посмотрим, что вы скажете мне утром, дорогая, — пробурчал он. — Утро вечера мудренее. Вы очень устали, а мне не хочется торопить или принуждать вас силой. Но запомните! Если завтра вечером вы не пообещаете выйти за меня замуж, я поступлю по-своему. Раз вы не хотите, чтобы нас соединили святые узы церкви, вам придется терпеть меня без них. В вашем распоряжении сутки на размышление, чтобы решить, кем вы предпочитаете быть — моей женой или любовницей!

   Напряжение слегка отпустило девушку. Она опустила глаза, чтобы он не заметил в них радости. Сутки казались Доминике вечностью — у нее еще оставалась надежда.

   Она поднялась.

   — С вашего разрешения, сеньор, я хотела бы удалиться в свою комнату, — заявила она.

Глава XXII

   Рассказывая о сумасшедшей скачке по Испании, Джошуа всегда недоуменно пожимает плечами.

   — Вы спрашиваете, как нам это удалось? — интересуется он. — Да я сам не знаю, как. Из Мадрида мы выехали легко: никто нам ничего не сказал. Да и кто бы мог возразить? На хозяине сверкал орден Золотого Руна — довольно безвкусная побрякушка, но по значению это что-то вроде нашей Подвязки[104], так я думаю. Можете мне поверить, это был хороший пропуск.

   Первую ночь мы не останавливались ни на минуту. Я благодарил Юпитер — а эта планета всегда помогает мне во всех моих делах — за то, что луна хоть немного светила нам — без нее мы бы совсем пропали. Только мы промчались через какой-то городишко — названия его я и сам не знаю, как сгустились тучи и нам пришлось пробираться по рытвинам и колдобинам. Как сейчас помню — мы дважды сбивались с пути между станциями. Я чуть не свернул себе шею, едва не потерялся, а под конец совсем было завяз в какой-то трясине. «Ваша честь, как вы там?» — кричу я в темноту. «Хорошо, хорошо», — откликается сэр Николас. Ну, что с ним поделаешь? Мы блуждаем в поисках дороги, спотыкаемся, падаем, вся Испания гонится за нами по пятам, а ему — «Хорошо» ! Он сбился с пути? Ну и что? Я верил, что он и с закрытыми глазами найдет дорогу на север. Скоро начало рассветать, поднялся такой резкий ветер, что я думал, нас просто сметет. Никогда я еще так не радовался солнышку. Мы, наконец, нашли дорогу — видит Бог, она ничем не отличалась от бездорожья, — и помчались во весь опор, но тут лошади стали сдавать. Мой конек захромал, да и не удивительно. Пришлось нам искать лошадей, а последнюю лигу мы прошли пешком. Но, будьте уверены, между нами и Мадридом уже было приличное расстояние.

   Я постепенно начинал клевать носом, но разве это кого-нибудь волновало? «Ваша честь, как вы там?» — «Отлично!» — говорит он мне, словно мы просто отправились на охоту. А может, это и была охота, только вот дичью стали мы сами. Я, как мог, старался не думать обо всех испанских ищейках, которые шли по нашему следу, но ведь я человек робкий и боязливый, да и в одной таверне соль рассыпалась прямо в мою сторону, а это плохая примета. Как бы то ни было, я не терял надежды. Я-то знал, что мне не суждено умереть на виселице или на костре. Да и то — если уж отправляешься куда-нибудь с сумасшедшим Ником, то страх лучше оставить дома.

   Мы решили перекусить в одном из трактиров. Очень может быть, что на нас там глядели с любопытством. Помню, был там один субъект с острым, как у хорька, носом, так ему очень не терпелось выведать, куда это мы торопимся. Только ничего он не узнал. Поели мы наспех: проглотили по кусочку, осушили по бокалу вина и — только нас и видели. Там нам продали норовистую алмейнскую кобылку, губы у нее были — просто бархат. А сэру Николасу достался бербериец, быстрый, как ветер, конь. Ну, да ладно, хватит об этом. Мы летели галопом, не давая роздыху ни себе, ни лошадям. Вот что значит отправиться с сэром Николасом за границу. «Да хранит вас Господь, сэр! — кричу ему я, а сам чуть не падаю с седла. — Вы, что же, будете так ехать до самого судного дня?[105]» На следующей станции, мы наконец остановились. «Мы их уже обогнали, — говорит мой хозяин и потягивается. — Пойду-ка я прилягу». Уверяю вас, я, где стоял — там и упал.

   Оказалось, что в этой таверне мы задержались надолго — не повезло: не смогли быстро достать лошадей. Мы потратили шесть лишних часов, а это немало, если за вами идет охота. Но сэр Николас и с этой задержкой справился.

   Наконец мы достали лошадей и помчались дальше, соря дукатами направо и налево. Если кто-то отказывался продать нам лошадей — черт с ним! Раз не хочет продать по-хорошему, так мы его ограбим. Но, сказать по правде, как только люди это слышали, они обычно сразу соглашались продать. Зачем нам лошади? Да ведь мы едем по делу короля! Вы спрашиваете, не требовали ли они доказательств? А мы махали перед их дурацкими носами сложенной бумажкой. (Кажется, это был счет из прачечной, но им необязательно было это знать!) Какое у нас поручение? Да ведь опасный пират сбежал из тюрьмы, а он просто дьявол во плоти. Кто именно? Хо, кому же еще быть, как не самому Эль Боваллету! Ну и суматоха тут поднималась!

   К югу от Бургоса у нас опять вышла задержка. Мы не могли раздобыть ни одной клячи — одни страдали колером[106], и их шатало, словно ветром, у других были нагнеты[107]. Пришлось нам опять остановиться в трактире — ну, и вонючая же это была дыра! Впрочем, нам было уже все равно. Сидим мы там и вдруг слышим, приближается всадник. Я сразу заметил, как насторожился хозяин. Мимо нашего трактира в облаке пыли промчался верховой солдат. Сидел он не очень твердо, устал, покачивался в седле — и неудивительно, если он смог перегнать нас! Мы-то тоже ехали не шагом, как вы, наверное, догадываетесь. Но не гнался за нами. Нет, нет, я не ошибся, когда подумал, что направляется он к границе. Мы могли встать у него на пути и кривляться ему в лицо — он бы и внимания не обратил. Ему всего лишь велено было передать приказ перекрыть границу. Так что, мы правильно делали, болтая всем, что Эль Боваллет сбежал. Простолюдины сразу превратили имя моего хозяина в какое-то пугало и боялись его, как чумы.

   Ну, весь путь мы проделали за семь дней, но успели бы и быстрее, если бы не эта остановка к югу от Бургоса.

   Чудо это или нет, но на седьмой день в сумерках наши путешественники подъехали к Васконосе и остановились в местном трактире.

   Пока сэр Николас смывал с себя следы путешествуя и переодевался в чистое платье, Джошуа все хорошенько разведал.

   — Если вам угодно, хозяин, кое-что нам удалось узнать. Поместье здесь неподалеку. Как я сумел выяснить, господа прибыли туда вчера вечером. Мы вполне можем пробраться к их дому — через сад ведет, как минимум, дюжина тропинок, а охрана только на воротах и в конюшнях. Они думают, им нечего бояться! Как это «нечего», когда сам Эль Боваллет вот-вот заявится к ним!

   — А как насчет дороги? — поинтересовался сэр Николас, причесывая кончик бородки. — Ты сможешь найти направление?

   — Можете не волноваться, хозяин. Здесь есть дорога прямо до Виллановы, как я понял. Хотите знать, как это я все разнюхал, а сам ни словечком не обмолвился кабатчику, зачем мы здесь? Очень просто, сэр. Я начал громко жаловаться, что в этих краях всего одна дорога. Вот на юге, говорю я, путешествовать куда как приятнее. Тут этот дурачина и завелся. «Ого! — выпалил он. — Да будет вам известно, милях в десяти от усадьбы на почтовую дорогу выходит просека; идет от охотничьего домика прямо на Вилланову».

   — Мы видели Вилланову на карте, — сказал сэр Николас. — А что это за охотничий домик?

   — Будьте уверены, хозяин, я и про него спросил. Это всего лишь летний павильон. Диего использует его для своих делишек. Могу поклясться, хозяин, он там занимается не одной только охотой. Отсюда до дома господ около пяти миль, дорога начинается примерно в ста ярдах от трактира. Я все выучил назубок. Вот что я думаю, хозяин! Если вы собираетесь сегодня же увезти миледи, мне лучше всего будет привязать лошадей в рощице рядом с поместьем. Может, мне достать третью лошадь — под дамским седлом?

   Сэр Николас нахмурился, глядя в зеркало.

   — Лучше не рисковать, — ответил он, подумав минуту. — Не надо возбуждать любопытство, а то люди начнут молоть языками. До Виллановы я смогу довезти миледи на своей лошади. — Он бросил взгляд в окно — стало совсем темно. — Ну вот! Можно выходить, — решил он. — Ты точно сможешь найти дорогу, приятель?

   — Я все запомнил, хозяин, — сказал Джошуа. — Но я был бы не прочь узнать, что вы задумали.

   Сэр Николас поднялся со стула, глаза его блеснули.

   — Сам пока не знаю, Джошуа, — откровенно признался он.

   Джошуа сурово покачал головой.

   — Неужели вы хотите увезти благородную леди этой же ночью и все еще не придумали никакого плана?

   — Не знаю. У меня достаточно много планов, но сначала надо все как следует разведать. Может, я увезу ее сегодня же; может, придется подождать. Если будет нужно, мы приобретем лошадей. А пока позаботься, чтобы оседлали свежую пару и болтай все, что угодно, лишь бы отвести людям глаза.

   Когда сэр Николас минут через двадцать спустился вниз, Джошуа уже держал двух оседланных коней, причем вид у хозяина трактира был самый довольный. Сэр Николас перекинул плащ через руку, и они отправились в путь.

   До рощицы, о которой говорил Джошуа, оказалось совсем недалеко. За ней скрывалась ограда поместья — низкая, поросшая плющом, за ней находился сад, окружавший особняк. Лошади были привязаны примерно в ста ярдах от дороги, сэр Николас ухватился за низкую ограду и легко забрался наверх. Следом вскарабкался Джошуа.

   Теперь они оказались около тисовой изгороди, окаймлявшей вымощенную дорожку. В изгороди было проделано несколько проходов, через один из них они проникли в сад для прогулок.

   В темноте смутно угадывались очертания особняка. На первом этаже было открыто окно, там горел свет. Еще один огонек светился в верхней комнате. Остальная часть большого дома тонула во мраке.

   — Оставайся у изгороди, — прошептал сэр Николас. — Я пойду посмотрю, что делается в доме.

   Сняв шляпу и положив руку на рукоять меча, он скользнул вперед и пересек сад прежде, чем слуга успел что-либо вымолвить.

   Окна были закрыты ставнями, сквозь них не пробивался ни один лучик света. Тихо. Дом казался пустым. Сэр Николас прокрался вдоль стены и приблизился к окну, не прикрытому ставнями. Прижавшись к подоконнику, он осторожно заглянул внутрь.

   Окно было широко распахнуто, чтобы впустить вечернюю прохладу в комнату, служившую, очевидно, чем-то вроде зимней гостиной. Ее убранство отличалось изысканностью. В кресле, наполовину отвернувшись от окна, сидела донья Беатриса де Карвальо. Она читала книгу в золоченом переплете.

   Несколько секунд сэр Николас рассматривал ее. Затем, печально вздохнув, он ухватился руками за подоконник и бесшумно перекинул в комнату ногу.

   Донья Беатриса, скучающая над книгой, услышала странный звук — это меч звякнул, коснувшись каменной стены. Повернув голову к окну, она вздрогнула и выронила книгу.

   — Примите тысячу пожеланий доброго здоровья, сеньора, — учтиво сказал сэр Николас, оказавшись в комнате.

   Донья Беатриса пришла в себя.

   — Мой дорогой шевалье! — протянула она. — Или, вас лучше называть сеньор Боваллет?

   — Неужели вы сомневались? — поинтересовался сэр Николас, вскинув бровь.

   — Немного, — ответила женщина, откинувшись в кресле и спокойно наблюдая за ним. — Вы на редкость отважный человек, сеньор. Должна признаться, это мне нравится. Но что вы здесь делаете?

   — Буду с вами откровенен, сеньора — я надеялся похитить вашу племянницу, — сказал сэр Николас. Он подошел к двери, открыл ее и выглянул в коридор. В доме было тихо. Прикрыв дверь, он вернулся в комнату. — Если ваш очаровательный сын где-нибудь поблизости, я буду счастлив скрестить с ним меч, — добавил он.

   Донья Беатриса тихо рассмеялась, наслаждаясь, очевидно, самой ситуацией.

   — Вы просто прелесть, — заверила она. — Неужели же вы думаете, что я буду спокойно сидеть и наблюдать за вами?

   Он обезоруживающе улыбнулся.

   — Ну, что касается этого, сеньора, боюсь, мне придется обойтись с вами довольно невежливо, — предупредил он. — Не в моих привычках воевать с женщинами, и мне не хотелось бы, чтобы вы считали меня грубияном, но, простите, мне придется связать вас и заткнуть вам рот. — Он улыбнулся еще шире. — Не волнуйтесь, я не причиню вам вреда.

   Она была совершено спокойна.

   — Пресвятая дева, вы и впрямь отчаянный человек! Что заставило вас влезть именно в это окно, сеньор Боваллет?

   — Только это окно и было открыто, — быстро ответил он.

   — Но ведь вы могли столкнуться с моим сыном!

   — Я очень на это надеялся, — признался сэр Николас. — Увы, мне не повезло.

   Женщина прикрыла глаза.

   — Да, сеньор, вам не повезло — и куда сильнее, чем вы думаете.

   — В самом деле? — голубые глаза взглянули настороженно.

   — Боюсь, что да. Вы должны быть довольны, что сумели поговорить со мной. Признаться, я и не надеялась так славно провести этот скучный вечер. Видите ли, в доме, кроме меня и слуг, никого нет.

   — Вы удивляете меня, сеньора, — ответил сэр Николас с вежливым недоверием в голосе.

   — Прошу вас, обыщите дом, если это доставит вам удовольствие, — пригласила она. — Но я вас не обманываю. Все это очень занятно, вы не находите?

   Сэр Николас присел на краешек изящного столика. Он, по привычке, стал небрежно играть с ароматическим шариком. Но его беззаботные глаза ни на минуту не отрывались от лица доньи Беатрисы.

   — Я действительно не ожидал такого, — признался он. — Но вы, сеньора, без сомнения, знаете, что мое призвание — это встречаться с неизвестностью. Куда же, дорогая сеньора, ваш сын увез донью Доминику?

   Донья Беатриса была готова к такому вопросу.

   — Правильнее было бы сказать, что он поехал разыскивать ее. Вчера, меньше, чем в десяти милях отсюда, наш экипаж был остановлен разбойниками, которые похитили мою племянницу.

   — Разбойники — это как раз то слово, которое вертелось у меня на языке, — кивнул сэр Николас. В его голосе прозвучала угроза. — Теперь я понимаю, почему вы так взволнованы, сеньора. Действительно, очень прискорбно, если ваша племянница похищена. — Боваллет оставил в покое ароматический шарик, и донья Беатриса увидела, что смеющиеся только что глаза ощерились остриями мечей. — Говорите, сеньора! — отрывисто потребовал он. — Докажите мне, что тоже неплохо соображаете! Куда он увез ее?

   — Мой дорогой сеньор Боваллет, если даже он и увез ее, то не думаете же вы, что я скажу вам, куда, — протянула она.

   Сэр Николас помедлил.

   — Мне кажется, вы уже сообщили мне все, что я хотел бы знать, — сказал он. — Если я не ошибаюсь, меньше, чем в пяти милях отсюда находится некий охотничий домик?

   Тень беспокойства, или, скорее всего, просто раздражения, мелькнула на лице доньи Беатрисы. Этого было достаточно — сэр Николас внимательно наблюдал за ней.

   — Примите мою благодарность, сеньора. — Он поднялся. Глаза его больше не смеялись. Они горели странным огнем, губы были плотно сжаты.

   — Вам и так известно больше, чем мне, сеньор. — Женщина пожала плечами.

   Он остановился, глядя на нее сверху вниз.

   — Я знаю, — тихо сказал сэр Николас, — что, разделавшись с доном Диего де Карвальо, я избавлю мир от редкостного мерзавца. Что же касается вас, сеньора, — тут он замолчал и вскинул голову, напряженно прислушиваясь к тихому конскому ржанию. Донья Беатриса не успела даже шевельнуться, как Боваллет зажал ей рот и прижал плечо, не позволяя двинуться. Перед домом зацокали копыта. В это же мгновение из темноты над подоконником вынырнуло встревоженное лицо Джошуа.

   — Хозяин, хозяин, люди короля! — прошипел он.

   Боваллет кивнул.

   — Дай мне свой плащ. Быстрее! — его рука отпустила плечо доньи Беатрисы. Из-за отворота камзола он выхватил носовой платок. Безо всяких церемоний он запихнул его в рот дамы. Та ничуть не испугалась. Поразмыслив, она призналась себе, что теперь в этом человеке едва ли можно было узнать дамского угодника, который так ловко флиртовал с ней в Мадриде. Взгляд его стал беспощадным — всякого, кто этой ночью встанет у него на пути, ждала неминуемая смерть.

   Джошуа бросил в комнату свой плащ. В парадную дверь заколотили кулаками.

   — Ради Бога, хозяин!

   Сэр Николас не проронил ни слова. Быстрыми и уверенными движениями он разорвал плащ и ловко завязал одну из полос ткани так, чтобы она придерживала кляп, не дающий донье Беатрисе кричать. Еще одно полотнище обвилось вокруг ее тела, прижав руки к бокам. Она не сопротивлялась, глаза ее насмешливо следили за всем происходящим. Если люди короля рядом — Эль Боваллет обречен.

   В коридоре послышались шаги — слуги бежали к парадной двери. Сэр Николас наклонился и обмотал третью полосу вокруг широких юбок дамы лишив ее возможности шевелиться.

   — Именем короля! — очевидно, дверь уже отперли.

   Сэр Николас мрачно улыбнулся.

   — А теперь, сеньора! — с этими словами он ловко приподнял ее. Весила она совсем немало, но он быстро поднес ее к окну. Насмешливое выражение исчезло с ее лица, в глазах читался испуг: такого поворота событий она никак не ожидала. — Принимай даму! — велел сэр Николас, опуская свою ношу в объятия Джошуа.

   — Опомнитесь, хозяин, ради Бога! — зашептал Джошуа, шатаясь под такой тяжестью. — Вы сошли с ума? Уходите! Ради всего святого, уходите скорее!

   — Иду! — отозвался сэр Николас, легко перелезая через широкий подоконник. Он спрыгнул на землю, принял пленницу из рук Джошуа и, перекинув ее через плечо, потащил в направлении рощицы.

   — Мы попались! Мы и так попались! — застонал Джошуа. — А тут еще вы схватили совсем не ту даму! Что теперь, хозяин? Куда мы направимся теперь?

   — В охотничий домик, — ответил сквозь зубы сэр Николас. — «Не ту» даму мы оставим в роще. Не думаю, что сейчас им придет в голову искать ее там.

   Боваллет подсадил донью Беатрису на стену, вскарабкался сам и подхватил ее снизу. Только дотащив ее до зарослей, где были привязаны лошади, сэр Николас, наконец, опустил свою ношу на землю. Отвязав лошадь, он несколько мгновений смотрел на донью Беатрису, которая в свою очередь, с непритворной яростью взирала на него.

   — Сеньора, — сказал он, — не ропщите на некоторые неудобства вашего положения. Будь вы мужчиной, я бы убил вас.

Глава XXIII

   Наконец Боваллету удалось разыскать тропинку и он пришпорил лошадь. Джошуа, старавшийся не отставать, беспокойно смотрел на хозяина.

   — Что произошло, сэр? — боязливо поинтересовался он.

   — Дон Диего со вчерашнего дня держит миледи в охотничьем домике, — коротко ответил сэр Николас.

   От удивления Джошуа даже приоткрыл рот. Теперь ему было ясно, почему у сэра Николаса такой решительный и беспощадный вид.

   Всадники галопом летели по узкой тропинке. Собственно говоря, это была даже и не тропинка, а просто старая просека, густо поросшая травой. «Нам это было кстати, — говаривал потом Джошуа, — а то мы неслись, не разбирая пути».

   Сэр Николас придержал споткнувшуюся лошадь и повернулся к своему верному спутнику.

   — Вот теперь нам действительно надо спешить, Джошуа, — сказал он, коснувшись меча в ножнах. — Сколько человек ты заметил у усадьбы?

   — Достаточно, чтобы справиться с нами, — сухо ответил Джошуа. — С другой стороны, мы заткнули рот старой сеньоре, может, это задержит их.

   — Не думаю, — сказал сэр Николас. — Они, конечно, потратят какое-то время, разыскивая ее, но, если только я все правильно понял, каждый поваренок в усадьбе знает, где держат донью Доминику. С минуты на минуту за нами помчится погоня.

   — Храни вас Бог, хозяин, храни вас Бог! Неужто вы потеряли всякую надежду? Ведь если это так, то мы пропали!

   Смех, раздавшийся в ответ, успокоил его.

   — Ах, негодник, неужто ты не видишь, как мне не терпится подраться?

   — Да уж, мне стоило бы догадаться, — признался Джошуа. — Осмелюсь заметить, сейчас вы действительно напоминаете мне опасного разбойника. Боюсь, нынешня ночь не кончится добром для ваших врагов!

   Некоторое время они скакали молча. Затем сэр Николас снова заговорил.

   — Возможно, нам придется сбить погоню со следа, — сказал он. — Ты поедешь с миледи по северо-западной дороге, доберешься до Виллановы и там будешь ждать меня! Запомнил?

   — Хозяин, вы хотите, чтобы я бросил вас? — обиделся Джошуа. — Куда это годится?

   — Ого! — тихо произнес Боваллет. — Кажется, ты забыл, кто тут отдает команды? Делай то, что я тебе приказываю, если не хочешь расстаться со своей башкой!

   — Хорошенькое обращение, нечего сказать! — воскликнул Джошуа. — Ладно, приказывайте, я сделаю все, что вы скажете…

   — Если нас настигнут, — сказал сэр Николас, не обращая никакого внимания на недовольство слуги, — а, похоже, так оно и будет, скачи с миледи во весь опор до Виллановы и жди там. Ясно?

   — Хорошо, хозяин, хорошо. А если вы не вернетесь?

   — Клянусь тебе, я вернусь! — отозвался Боваллет. — Ты, кажется, боишься за меня? Знай, мне еще никогда так сильно не хотелось поиграть со смертью.

   Джошуа уже открыл было рот, чтобы продолжить перепалку, но всмотрелся вперед и резко натянул поводья.

   — Осторожно, сэр!

   Перед ними темным утесом стоял дом. На дорожку выходила калитка. Немного в стороне, примерно в трехстах ярдах, маячило еще одно невысокое здание — конюшни, догадался Джошуа.

   Сэр Николас соскочил с седла.

   — Похоже, добрались! Иди за мной. — Он сошел с тропинки и углубился в темный лес. Мягкий мох заглушал стук копыт. Так они обошли домик и приблизились к нему сзади, оставаясь под прикрытием деревьев. Джошуа быстро привязал лошадей к молодому деревцу. Сэр Николас вытащил из ножен сверкающий в лунном свете меч.

   — Не надо брать это, только стеснит, — пробормотал он и оставил ножны и перевязь на земле. Осмотрев дом, он заметил на втором этаже огонек. — Это ты, моя радость? — шепнул он. — Сейчас увидим. Где же вы, дон Диего де Карвальо?

   Они быстро вернулись к парадной двери домика. Джошуа молча следовал за Боваллетом, сжимая в руке свой кинжал. Сэр Николас не задумываясь, постучал в дверь рукоятью меча.

   — Господи, помилуй, вот и пришел наш час! — прошипел Джошуа, оторопев от такой смелости.

   В доме послышались нерешительные шаги. Сэр Николас еще раз требовательно стукнул в дверь, и Джошуа крепче сжал свое оружие.

   Шаги приблизились. Дверь приоткрылась на несколько дюймов, и Луис, камердинер, выглянул наружу.

   — Кто стучит? Что угодно?

   Рука Джошуа решительно обвилась вокруг его шеи, лезвие кинжала замаячило перед его глазами.

   — Ни звука, голубчик, не то тебе крышка, — предупредил он.

   Губы камердинера беззвучно шевелились.

   — Свяжи его, — приказал сэр Николас и вошел в домик.

   Попав в гостиную он огляделся. Вдруг слева открылась какая-то дверь и оттуда показался дон Диего с мечом в руке. Лицо его было встревожено.

   — Не пускай никого! — резко крикнул он и отступил на шаг. — Иисусе! — Глаза его расширились, он с ужасом уставился вперед. На пороге гостиной стоял Эль Боваллет.

   Желтое пламя свечей играло на лезвии его широкого меча. Дон Диего завороженно следил за ним.

   — Поздно, я уже вошел, — рассмеялся сэр Николас. — Имею честь представиться, сеньор! Теперь мне уже не надо прятаться, — он встал в центре холла, широко расставив ноги. — Я — Эль Боваллет, и я искал встречи с вами!

   Дон Диего прижался к стене.

   — Колдовство! Колдовство! — шептал он, меч дрожал в его руке.

   — Ты и в самом деле так думаешь, негодяй? — Ник резко поднес меч к лицу дона Диего. — Не бойся, трусливый пес! Давай скрестим мечи, или ты предпочитаешь, чтобы я пригвоздил тебя на месте? Решай скорее! Одного из нас сегодня ждет смерть, и я уверен, что не меня!

   А наверху, Доминика, встав на колени около запертой двери, прижалась ухом к замочной скважине. Едва она услышала звенящий смех, как радость наполнила все ее существо. Она мгновенно вскочила и забарабанила кулачками в дверь.

   — Николас! Николас! Я здесь, я заперта! — пронзительно закричала она.

   Он услышал любимый голос и вскинул голову.

   — Терпение, радость моя! — откликнулся он. — Сейчас я поднимусь к тебе!

   Девушка прислонилась к двери, смеясь и плача одновременно. Она знала, что Ник придет, и он пришел — так вовремя!

   Тем временем дон Диего пришел в себя после первого приступа ужаса. Он вытянул из ножен кинжал и пригнулся, повернувшись к Боваллету.

   — Пират, собака! Этой ночью ты отправишься в ад!

   — Только после вас, сеньор, после вас! — весело ответил Николас и отбил направленный ему прямо в лицо удар. Раздался звон мечей, сталь ударилась о сталь, и дон Диего отпрыгнул к стене.

   Боваллет энергично наступал. Бой шел в молчании — мелькали мечи, отблески света вспыхивали на лезвиях поднятых кинжалов, слышен был только звон стали и шарканье ног по деревянному полу.

   Дон Диего дрался отчаянно, скривив губы в презрительной гримасе. Он делал выпад за выпадом, целясь в сердце противника, но его удары не достигали цели. На губах сэра Николаса играла улыбка — он наслаждался схваткой. Боваллет, действительно, мастерски владел мечом, особенно — обманными ударами. Дон Диего тоже никогда не считал себя плохим фехтовальщиком, но теперь ему было ясно, что противник превосходит его во всем. Этот человек двигался, как на пружинах; он смеялся, делая самые неожиданные выпады; его ошеломляющее мастерство уже не раз грозило молодому человеку смертью. Теперь дон Диего не нападал — он боролся за свою жизнь.

   — Смейся, собака! — задыхаясь, прохрипел он, с трудом отбивая очередной выпад сверкающего меча. — Ты еще досмеешься в преисподней!

   — Отправляйся же туда, чтобы предупредить их о моем приходе! — Сэр Николас удвоил усилия.

   Схватка завершалась, и дон Диего сам это понимал. Меч скользнул к самому его горлу. Он отскочил и был вынужден снова отступить — тяжело дыша и обливаясь потом, он яростно боролся за каждый дюйм своего отступления.

   Где-то вдалеке послышался конский топот. Джошуа напряженно позвал:

   — Хозяин, хозяин, кончайте!

   Дон Диего сделал выпад, целясь в сердце.

   — Ты уйдешь отсюда… в кандалах! — прохрипел он.

   Два лезвия скрестились, затем одно из них рванулось вперед, повинуясь сильной руке.

   — Мой удар верен! — процитировал сэр Николас, освобождая меч из глубокой раны.

   Меч дона Диего со звоном покатился на пол. Захрипев, он лицом вниз повалился на ковер.

   Ржание лошадей слышалось все явственнее. Сэр Николас опустился на колено и перевернул дона Диего. Темные глаза быстро тускнели, но в них все еще горела ярость. Боваллет ощупал элегантный камзол, нашел ключ и легко поднялся.

   В холл ворвался Джошуа.

   — Мы пропали, пропали! — заорал он. — Люди короля настигают нас!

   — Беги на ту сторону! — немедленно ответил Боваллет. — Жди под окном миледи и, как только я спущу ее вниз, сразу уезжай!

   Отчаянно жестикулируя, Джошуа убежал. Сэр Николас на одном дыхании взлетел по лестнице.

   — Где ты, сердце мое, где ты? — позвал он. Голос Доминики указал ему нужную дверь.

   Вставив ключ в замок, он повернул его, прислушиваясь — лошади подъехали уже совсем близко. Дверь распахнулась, и Доминика, всхлипывая, бросилась ему на грудь.

   — С тобой все в порядке? — быстро спросил он.

   — Да, да! — ответила девушка.

   — Благодарение Господу! — он отстранил ее в сторону и шагнул к кровати. Сбросив тяжелое покрывало, Ник быстро связал простыни. — За нами гонятся! Я спущу тебя из окна, моя птичка. — Слышно было, как лошади остановились около домика. Боваллет подошел к окну. — Джошуа!

   — Я здесь, хозяин! — раздался в ответ приглушенный шепот.

   Сэр Николас повернулся к девушке.

   — Давай, любимая! Доверься мне, и я спущу тебя вниз!

   Она позволила ему подсадить себя на подоконник, но не выпускала его рук.

   — А ты? Как же ты?

   Удары в запертую дверь сотрясали домик.

   — Не бойся! — ответил он. Голос его звучал ровно и спокойно. — Держись как следует. Вот смелая девочка! Готова?

   Он поднял ее, и на мгновение она зависла, раскачиваясь над темной пустотой. Наконец ее подхватили осторожные руки поджидавшего Джошуа. Он поставил ее на ноги, взял за руку, и они побежали через сад к изгороди, отделявшей домик от леса.

   — Тише, тише, если вам жизнь дорога! — пыхтя, прошептал Джошуа. — Делайте, что я вам говорю, и ни слова!

   Солдаты ворвались в гостиную и склонились над телом дона Диего.

   — Он уже побывал здесь! — вскричал Круза. — Обыскать дом!

   Боваллет, все еще оставаясь в комнате Доминики, снова вставил ключ в замок, но теперь уже изнутри. Сделав это, он вышел в коридор, и только успел прикрыть дверь, как по лестнице, держа в руке за собой обнаженный меч, взбежал Круза.

   — Какая встреча, сеньор Круза! — приветливо улыбнулся Боваллет, держа наготове меч.

   Голос лейтенанта эхом прокатился по комнатам.

   — Ко мне! Ко мне!

   Спотыкаясь, к лестнице бежали люди.

   — Ба, да как вас тут много! — забавляясь, протянул Боваллет.

   — Сдавайтесь, сеньор! — предложил Круза. — Вы в ловушке!

   — Сдаваться? — переспросил сэр Николас. — Клянусь сыном Господним, Круза, вы что, так и не поняли, кто я?

   — Вы — Эль Боваллет, и я поклялся схватить вас! Нас шесть человек, а вы — один. Сдавайтесь, сдавайтесь!

   — Вам придется нарушить свою клятву, сеньор. Ну, кто из вас схватит Ника Боваллета? — Он выжидательно огляделся, раздумывая, успел ли Джошуа увезти Доминику.

   — Дерзкий пес! — Круза выступил вперед, подняв меч. — Ты мне нужен живым!

   Меч сэра Николаса быстро описал круг.

   — Увы, увы! — рассмеялся он. — Пустые слова! Так, ага! Ты, кажется, решился, приятель? — Солдат отшатнулся, придерживая раненную руку. Сэр Николас отбил еще несколько ударов и завел руку назад, нащупывая ручку двери.

   Круза, который в этому времени тоже был ранен, пришел в себя.

   — Живым! Мне он нужен живым! — прохрипел он.

   Сэр Николас резко распахнул дверь, отпрыгнул назад, одновременно успев ранить в грудь ближайшего солдата и проворно захлопнул за собой дверь.

   Круза принялся стучать в нее кулаками.

   — Быстрее, болваны! — взвыл он и услышал, как в замке щелкнул ключ. — Двое — в сад, под окно! — скомандовал он. — А вы — ломайте дверь, да живее!

   Два солдата сбежали вниз, остальные навалились на дверь. Замок поддался, дверь распахнулась, и преследователи ворвались в комнату.

   Комната была уже пуста. Около окна валялся перевернутый стул, рама слегка покачивалась, занавеси были разорваны от края до края.

   Следом за лейтенантом солдаты гурьбой подбежали к окну и, вытягивая шеи, выглянули наружу, стараясь что-нибудь рассмотреть. Тем временем сэр Николас неслышно выскользнул из-за створки двери, послал воздушный поцелуй спинам солдат и беззвучно прокрался к лестнице.

   Он быстро сбежал вниз, прошел через холл, переступил через тело дона Диего и открыл дверь. Полоса света, упавшая из комнаты на опушку, позволила ему разглядеть солдата, караулившего лошадей. Боваллет неслышно рванулся вперед, его меч прижался к подбородку солдата и заставил того распластаться на земле. Сэр Николас поймал поводья, вскочил в седло и поднялся на стременах.

   — Давайте, собаки! — закричал он, — Гонитесь за Эль Боваллетом, если только посмеете! Я же предупреждал вас, что не сдамся!

   В ту самую минуту, когда из-за угла выбежали два стражника, сэр Николас уже гнал лошадь, направляясь тем же путем, что и приехал.

Глава XXIV

   Сэру Николасу повезло: он увел прекрасного гнедого коня, слушавшегося любого прикосновения. Позади себя беглец различал выстрелы и ржание лошадей, которые разбежались после его внезапного нападения на караульщика.

   Там, где тропинка выводила на почтовую дорогу, собралась толпа местных жителей — они прислушивались и тревожно всматривались в темноту. Новость о приезде солдат мгновенно распространилась по деревне. Крестьяне и слуги поместья де Карвальо сбежались и ждали теперь, сами не зная чего, приоткрыв от нетерпения рты и крутя в руках колья и дубинки.

   Сэр Николас издалека увидел собравшихся людей и ворвался в толпу, словно гром среди ясного неба. Несколько человек бросились вперед, пытаясь отрезать ему дорогу, раздались возмущенные крики, топот. Гнедой чуть не взбесился от всей этой суматохи. Неразбериха тем временем только усилилась — кто-то старался увернуться от копыт, другие же, обезумев от ярости и страха, мечтали дотянуться до гибкой фигуры всадника на взбесившейся лошади. Гнедой пятился и храпел от страха, шарахался из стороны в сторону, чуть не сшиб группу крестьян, бросившихся врассыпную. Наконец лошадь опомнилась, повинуясь приказу своего всадника. Широкий меч сэра Николаса, сверкнув, взвился верх и обрушился на головы нападавших. Ему удалось пробиться — крестьяне расступились, повинуясь напору этого дьявола во плоти. Спустя секунду гнедой вместе со своим всадником исчезли, направляясь на юго-восток, к той дороге, что вела к границе.

   На этой дороге тоже виднелись фигуры любопытных, собравшихся посмотреть на захваченного пирата. Они инстинктивно шарахались в сторону, давая дорогу обезумевшей лошади. Некоторые торопливо крестились, некоторые даже вскрикивали, но никто не пытался задержать Эль Боваллета.

   Позади послышался нарастающий шум погони. Сэр Николас пришпорил коня и понесся, отмеряя милю за милей, затем свернул с дороги на какое-то пастбище и помчался вперед, благодаря мягкую почву за то, что она заглушала стук копыт его коня.

   Скоро впереди показалась сплошная темная полоса. Дорога слегка поворачивала, врезаясь в густой дубовый лес. Плотная листва не пропускала лунный свет сквозь причудливо переплетенные ветви.

   Сэр Николас натянул поводья и прислушался, напряженно повернув голову. Подождав немного, он соскочил с седла, провел рукой по взмыленной шее коня и повел его в темноту леса.

   Лошадь беспокоилась, не в силах прийти в себя после бешеной скачки, но ласковая рука быстро усмирила коня. Гнедой встряхнулся, вытянул шею и принялся нюхать опавшие листья.

   Конский топот и бряцанье мечей приближались. Гнедой вскинул голову и насторожился. Длинные пальцы сэра Николаса зажали лошади нос, предупреждая готовое раздаться радостное ржание.

   Преследователи пронеслись мимо, причем так близко, что сэр Николас слышал тяжелое дыхание лошадей и скрип седельных подпруг. Он продолжал держать ноздри гнедого, ожидая, пока солдаты отъедут подальше.

   Всадники мчались тесной группой, гоня коней во весь опор. Мгновение спустя их уже не было слышно, они умчались, направляясь к границе, уверенные, что именно туда и стремится беглый пират.

   Сэр Николас отпустил коня и рассмеялся.

   — Ах вы, тупицы! — проговорил он. — В конце пути вас ждет горькое разочарование. Ну, давай, малыш, поехали! Он вывел гнедого на дорогу и легким галопом пустился назад, к Васконосе.

   Доминика, сидящая в седле перед Джошуа, уже не первый раз пыталась заговорить, но рука Джошуа повелительно зажимала ей рот. Вскоре он решил, что бояться больше нечего, вернулся на дорогу и пустил лошадь в галоп.

   Доминика попыталась обернуться.

   — Куда же ты? Назад, назад, говорю же тебе! Назад! Неужели ты его бросишь! Трус! Презренный негодяй! Назад, я умоляю тебя.

   Сначала Джошуа пытался отмалчиваться, но когда упреки посыпались сплошным потоком, он рассвирепел:

   — Хо-хо! Ничего себе денек! Знайте же, что, если бы не вы, я находился бы сейчас рядом с сэром Николасом. Видит Бог, мне очень хочется там быть! Чума бы забрала всех женщин, вот что я вам скажу! Думаете, я для собственного удовольствия вожусь с вами? Хватит, хватит, сеньорита! Я выполняю приказ хозяина: будь проклят день, когда он отдал мне его! Да отпусти же ты поводья!

   Испуганная девушка попыталась добиться чего-нибудь по-другому.

   — Нет, нет, я не то хотела сказать, но поворачивай же, Джошуа! Ссади меня, и возвращайся к нему! Я затаюсь, меня никто не увидит!

   — Нет! — проворчал Джошуа. — С хозяином лучше не спорить, сеньорита! Тот, кто плавает с Сумасшедшим Ником, должен делать, что приказано. Успокойтесь, у него есть план, уверяю вас!

   Доминика не умолкала — она молила, приказывала, бушевала и льстила.

   — Я не стою его жизни! — повторяла она снова и снова.

   — Не думаю, что сэр Николас похвалит меня, если я сейчас соглашусь с вами, хоть мне этого и хочется, — заметил Джошуа. — Поэтому я лучше помолчу.

   «Одному Богу известно, что я говорил или делал в ту ночь, — вспоминал он потом. — Очень может быть, мы с хозяйкой изрядно побранились, но ведь я ей не желал зла… «

   За ними никто не гнался. Джошуа позволил утомленной лошади перейти на шаг, но вскоре пустил ее рысью. Доминика немного успокоилась, но лицо ее оставалось гневным и возмущенным. Джошуа, на душе которого тоже кошки скребли, попробовал подбодрить ее.

   — Веселее, хозяйка, этой же ночью сэр Николас вернется.

   — Как же он один справится со всеми?

   — Запомните мои слова — он обязательно обведет их вокруг пальца, — твердо сказал Джошуа. — Он ведь сумел сбежать из тюрьмы! Не падайте духом, хозяйка. Осмелюсь напомнить: возлюбленная Эль Боваллета должна улыбаться!

   Девушка улыбнулась, но грустно.

   — Ты прав, — ответила она и прикусила губу. — Я видела его всего одно мгновение!

   — Терпение, хозяйка. Скоро мы услышим, как хозяин догоняет нас.

   Было уже почти одиннадцать часов ночи, когда они добрались до Виллановы и разыскали трактир.

   — Напустим туману! — решил Джошуа. — Предоставьте это мне, леди.

   Он снял ее с седла и не на шутку расшумелся.

   — Эй, вы там! Комнату благородной сеньоре! Слышите, что я говорю! Эй, хозяин!

   Дородный владелец трактира вышел из освещенной комнаты и удивленно воззрился на Доминику. Она знала, что выглядит довольно странно — в такой поздний час, без плаща или капюшона, да и без лошади!

   — Быстрее! — затараторил Джошуа. — Да, скажу я вам, ну и вечерок нам выдался! Комнату и ужин для моей хозяйки! Благородный сеньор вот-вот прибудет!

   Глаза трактирщика внимательно осмотрели Доминику.

   — Что это с вами? — подозрительно поинтересовался он.

   Донья Доминика сделала шаг вперед.

   — Мой слуга просил комнату! Ты что же, хочешь, чтобы я стояла на дороге?

   Джошуа склонился, приглашая леди в трактир.

   — Разбойники, приятель! — бросил он через плечо. — Их было трое, под хозяйкой застрелили лошадь. Ах, какое несчастье!

   — Разбойники? Да храни нас Господь! — трактирщик перекрестился. — А где сеньор?

   — Да уж, будьте уверены, хозяин погнался за негодяями! — вдохновенно сочинял Джошуа. — «Как, вскричал наш хозяин, оставить этих мерзавцев и не проучить?» Злодеи увели наших вьючных лошадей и он пустился за ними, приказав мне доставить благородную сеньору в безопасное место. Да, он у нас настоящий храбрец!

   Доминика прервала его как человек, привыкший отдавать приказания.

   — Комнату, хозяин, да побыстрее, и ужин к приезду дона Томаса.

   Ее уверенный голос произвел нужный эффект. Совершенно очевидно, это была знатная дама, и трактирщик низко поклонился. Как бы то ни было, полностью усыпить его подозрительность не удалось.

   «Да это и неудивительно, — рассказывал потом Джошуа. — Мы ему такого наплели, что сами удивлялись! Честное слово! Но к тому времени я уже привык сочинять басни».

   Донью Доминику с поклонами провели наверх, в довольно большую и даже чистую комнату. Она опустилась в кресло и произнесла, рассчитывая, что трактирщик слышит ее слова.

   — Это тебе надо было гнаться за разбойниками, Педро. Дон Томас такой нетерпеливый! — Тут она как бы случайно заметила недоумевающего трактирщика. — Ну, любезный! Чего тебе надо? — спросила она.

   Тот поклонился, заверяя девушку, что к приезду благородного сеньора ужин будет подан. Двойной дукат, который Джошуа небрежно вертел в руке, заставил его позабыть — или скрыть свои подозрения. Двойные дукаты не так часто встречались в этой деревне, и он не хотел рисковать возможностью его заработать.

   Как только трактирщик удалился, Джошуа одобрительно кивнул.

   — У нас хорошо вышло, — сказал он. — А теперь, хозяйка, с вашего позволения, я пойду и отвяжу сумку от седла моей клячи. Надо как-то обустроить наш быт! Ох, вот если я и волнуюсь о чем-то, так это о сумке, которая была привязана к седлу его лошади! Не дай Бог, он потерял ее, а вместе с ней и всю свою одежду!

   Он сошел вниз отвязать сумку от седла лошади, посмотреть, хорошо ли ее накормили, а заодно и заказать легкий ужин для дамы. Еду подали прямо в комнату, все приборы остались на столе — ждать прибытия Боваллета. К этому времени трактирщик уже не сомневался, что принимает у себя знатных гостей. В этом его убедило поведение Джошуа, Только камердинер очень благородного сеньора, думал трактирщик, может быть таким капризным и своевольным. К приезду сеньора надо было подать холодного каплуна[108]. «Что, неужели в трактире нет вина получше, чем это пойло? Быстро в погреб — за бутылкой самого лучшего вина!»

   «А где же сладости? Неужто хозяйке подадут только тощего цыпленка да кусочек говяжьего языка! Ну-ка, унесите все это! Вы должны знать, как обращаться с дамой такого происхождения!» Джошуа сам прислуживал Доминике и чуть не выбранил ее за отсутствие аппетита. Она смотрела на него испуганными глазами.

   — Он не возвращается, — прошептала она.

   — Терпение, терпение, хозяйка, он ведь не птица! — убежденно отвечал Джошуа. — Он, наверное, повел преследователей к границе. Нехорошо будет, если погоня повиснет у нас на хвосте, хозяйка: вы не сможете ехать так же быстро, как мы.

   — Я неплохо езжу верхом, — слабо отозвалась Доминика.

   Медленно тянулось время. Последние гуляки, сидевшие в общей комнате трактира, отправились по домам, внизу потушили свечи, все стихло. Джошуа приказал отвести сеньору комнату, а в спальне велел разжечь камин, надеясь, что дружеское потрескивание огня успокоит девушку лучше, чем все его уговоры.

   — Осмелюсь сказать, сеньорита, — напомнил Джошуа, — завтра нам предстоит тяжелый день, и вам бы не мешало хоть немного вздремнуть.

   — Не хочу! — ответила она. Прежнее упрямство вернулось к ней.

   Было уже около полуночи, когда на улице послышался стук копыт. Джошуа поднял палец и выпятил грудь.

   — Ага! Сеньора, ага! Что я говорил! Хо, верьте Боваллету! — Он подошел к окну и распахнул его.

   Доминика поднялась на ноги, прижимая к груди руки.

   — А вдруг это не он! Вдруг это солдаты, разыскивающие меня. Я и подумать боюсь…

   — Hola, кто-нибудь! — раздался внизу голос Боваллета. Он осмотрел здание и заметил Джошуа, который выглядывал из окна. — Клянусь смертью Господней, Джошуа! Почему ты еще там? Спускайся и впусти меня!

   Доминика без сил опустилась в кресло, а Джошуа направился к дверям.

   — Да, да, вот так, — бормотал он. — Быстро, беззаботно, не заботясь о том, кто может его услышать. Сумасшедший!

   Слуга вышел, и Доминика услышала, как он с грохотом сбежал вниз по лестнице и отодвинул засовы, одновременно успокаивая проснувшегося владельца трактира. Затем на лестнице зазвучали легкие шаги, дверь распахнулась, и через мгновение Доминика упала в объятия Боваллета.

Глава XXV

   Доминике казалось, что она видит необыкновенный сон: столько необыкновенных событий произошло за последние несколько дней. Утром она проснулась и с ужасом подумала, что невероятные происшествия вчерашнего дня — всего лишь плод ее фантазии. И только знакомый голос Джошуа, отрывистый, но приветливый, вернул ее к реальности.

   Внизу, в маленькой гостиной уже был накрыт завтрак. Сэр Николас как всегда подтянутый и аккуратный, уже поджидал ее, но девушка внезапно почувствовала такое смущение, что только протянула ему руку для поцелуя.

   — Ну что, сеньор Николас, так как же поживает ваша сумка с одеждой, о которой так горевал Джошуа?

   Боваллет поднял руки.

   — Ради Бога, не говорите больше об этой проклятой сумке! Джошуа со вчерашнего дня только о ней и твердит!

   Джошуа неодобрительно нахмурился.

   — Никак не могу смириться с вашей расточительностью, хозяин. Вы потеряли не только новый камзол и пару чулок с золотой вышивкой на лодыжках. В той сумке были еще две пары штанов, я не говорю уже о наборе серебряных наконечников для шнурков!

   Боваллет засмеялся:

   — Кажется, со времен «Рискующего», радость моя, мы еще ни разу не сидели вместе за столом, правда? — обратился он к Доминике. Сказав это, он взял бутылку вина, стоявшую сбоку от него, и критически осмотрел ее, подняв брови. — Ты правильно сделаешь, если не захочешь принять от меня сей напиток, — заметил он. — Что это, Джошуа?

   — С вашего позволения, сэр, это едва ли пригодно для питья, — мрачно отозвался Джошуа. — Мерзкое пойло, но у нас нет выбора.

   Вскоре Доминика почувствовала себя уверенней. Она даже рассказала сэру Николасу о странном видении, которое посетило ее, когда дон Диего предложил ей аликанте.

   Лошади были уже оседланы. Поставив ногу в стремя, Доминика дерзко посмотрела на Джошуа и сказала:

   — Вот теперь, Джошуа, ты узнаешь, умею ли я ездить верхом!

   И она действительно показала мужчинам, на что способна. Страхи и сомнения остались позади. Ничто не могло встревожить ее, раз сэр Николас ехал рядом с ней. Она сомневалась, что он доберется до Мадрида, а он добрался; она была уверена, что ему никогда не убежать из крепости, а он сбежал; она так боялась, что он не уцелеет во вчерашней схватке, но он был рядом, целый и невредимый, и, как всегда, веселый. Доминика не сомневалась, что он способен с блеском выйти из самых невероятных и безвыходных ситуаций.

   Похоже, теперь им не грозила никакая опасность. Джошуа все еще продолжал опасливо оглядываться, но сэр Николас был беззаботен и беспечен. Долгое путешествие представляло серьезное испытание для леди, но она отказывалась сознаться, что устала. Доминика смеялась над плохой дорогой и клялась, что всем довольна. Они сбились с пути — ну, что же, это тоже приключение. Сэр Николас снова найдет верное направление; лошадь споткнулась на крутом склоне и чуть не упала вместе со своей наездницей — не беспокойтесь, она цела и здорова; солнце печет немилосердно — так ведь она привыкла к жаркому климату.

   Джошуа восхищался ею.

   — Осмелюсь заметить, — сказал он, — сеньорита держится как настоящая англичанка.

   — Это серьезный комплимент, — рассмеялся сэр Николас.

   Девушка кивнула и засмеялась, очаровательно порозовев.

   — Я, кажется, очень скоро стану англичанкой, не так ли, сеньор Пират? — спросила она, украдкой глядя на него.

   Его рука накрыла ее ручку.

   — Сердце мое!

   Им пришлось ехать без дороги, они медленно тащились по кочкам, стараясь не сбиться с пути. Близился вечер, а до моря было еще очень далеко. Джошуа начал беспокоиться. Он подъехал поближе и наклонился к уху Боваллета.

   — Хозяин, так мы никогда не успеем, — прошептал он.

   Доминика услышала эти слова и раскипятилась.

   — Так давайте поспешим, — воскликнула она. — Мы должны успеть, ведь сегодня ночью сеньора Николас отплывет!

   Эти слова заставили Боваллета расхохотаться. Однако Джошуа даже не улыбнулся.

   — Сеньорита права, — сказал он. — Хорошо кататься по Испании, распевая веселые песенки, словно мы дома в Альрестоне, но за вами идет охота, хозяин.

   — Ах ты, пустомеля, — отозвался сэр Николас. — Неужели будет лучше, если в спешке мы переломаем ноги? Этой же ночью мы доберемся до порта!

   Они и в самом деле добрались до порта этой же ночью, только гораздо позднее, чем рассчитывали: в темноте они сбились с дороги и нашли верное направление только изрядно поблуждав. Доминика уже качалась в седле, и, когда это было возможно, сильная рука Боваллета надежно поддерживала ее.

   Наконец впереди показались огни маленького порта, сэр Николас потянул носом воздух.

   — Я чувствую море, — сказал он. — Держись, моя птичка. — Он жестом подозвал Джошуа. — Теперь будь начеку, — приказал он тихо. — Если во все порты уже передан приказ помешать нашему отплытию, то в Сантандере, несомненно, подготовились лучше всего. Джошуа похолодел.

   — Господи, помилуй, мне это и в голову не приходило! Да, они же помнят, что вы уже высаживались здесь!

   Сонный голос Доминики вмешался в разговор.

   — Да уж, этого они никогда не забудут. На следующий день, после того, как ты высадил нас на берег, мы поехали к губернатору Сантандера, так слышал бы ты его речь!

   Сэр Николас выразительно посмотрел на Джошуа. Тот сдавленно застонал и пожал плечами.

   — Нас наверняка поджидает отряд солдат. Мне надо было догадаться, что мы еще не вырвались из ловушки. — Он поднял голову, пытаясь рассмотреть затянутое облаками небо. — Который теперь час? Нет, этого не узнать! Не хватало только еще, чтобы корабля не оказалось на месте! Неужели он каждую ночь подходит к берегу? Кто знает, кто знает! Они могут решить, что уже светает и отойти…

   — Светает? — переспросил сэр Николас. — Да сейчас не больше половины двенадцатого!

   — Но, хозяин, я слишком дорожу моей шкурой, — решительно и с достоинством возразил Джошуа.

   Они предпочли держаться подальше от нескольких домишек, которые, собственно, и образовывали порт, и выбирали путь, ориентируясь на шум моря, тихо плещущего о прибрежную гальку. Было очень темно, берег изобиловал валунами и холмами. Сэр Николас натянул поводья и повернулся в седле, обращаясь к Джошуа.

   — Так у нас ничего не выйдет. Нам лучше пойти пешком.

   Джошуа кивнул и соскользнул с седла. Сэр Николас уже стоял на земле, помогая Доминике. Ноги ее почти подкашивались, она пошатнулась и ухватилась за Боваллета. Он хотел было взять ее на руки, но она покачала головой.

   — Нет, нет, я лучше сама, а то ноги очень затекли…

   Они пошли вперед, Джошуа поспешил за ними, доставая на ходу фонарь, купленный утром в Вилланове. Где-то внизу волны тихо целовали берег. Сэр Николас остановился.

   — Зажигай фонарь, Джошуа, — тихо сказал он.

   Джошуа опустился на колени, открыл фонарь и поднял голову.

   — Хозяин, дайте плащ, чтобы накрыться и зажечь огонь.

   Сэр Николас сбросил с плеч широкий плащ и накрыл им Джошуа, который возился с трутницей[109]. Наконец, искра вспыхнула, фитилек загорелся.

   Доминика изнемогала от усталости. Опустившись на камень, она наблюдала, как Джошуа хлопочет вокруг фонаря. Шелест волн звучал как колыбельная, и она пыталась представить: неужели где-то в этом бархатном мраке ночи прячется «Рискующий» ! Тишина резала уши, казалось, они одни в целом мире…

   Сэр Николас огляделся, внимательно всматриваясь в темноту. Насколько он мог разобрать, нигде не было ни души. Будь, что будет, надо подать сигнал. Взяв у слуги фонарь, он поднял его высоко над головой. Подождав немного, он опустил руку, накрыл фонарь плащом, сосчитал до двадцати и снова поднял руку вверх. Так он проделал три раза.

   Наступило молчание.

   — Ох, негодяи, ну, если вас тут не будет! — бормотал Джошуа. — Ну, Дэнджерфилд, я всегда тебе не доверял!

   Вдруг, где-то далеко, к северу, вспыхнул яркий лучик сета и мигнул три раза. «Рискующий» ответил на сигнал.

   — Ага, верные молодцы! — зашипел Джошуа, сразу обретя хорошее настроение. — Да я никогда не променяю одного Дэнджерфилда на сотню других мореплавателей!

   Твердая рука хозяина схватила его за запястье.

   — Помолчи, приятель! — прошептал сэр Николас и вскинул голову, прислушиваясь. К западу от них раздался громкий крик, тонущий в плеске волн. — Клянусь смертью Господней, они выставили часового! — пробормотал сэр Николас, вытаскивая из ножен длинный кинжал.

   Джошуа сунул голову под плащ, задувая огонь. — Кто-то бежал к ним из темноты. Сэр Николас шагнул вперед.

   На фоне моря показался силуэт человека, бегущего с алебардой наперевес. Боваллет вырос перед ним так неожиданно, что стражник даже не успел вскрикнуть и, сраженный точным ударом кинжала, с тихим стоном покатился вниз.

   — Чистая работа! — шепотом одобрил Джошуа действия хозяина. С этими словами он убрал в ножны свой собственный кинжал, выхваченный за мгновение до того, как сэр Николас выступил вперед.

   В темноте прозвучал новый крик, как будто еще один часовой отозвался на тихий стон своего товарища.

   Сэр Николас вернулся к Доминике, вытирая кинжал.

   — Их довольно много, — сказал он. — Мои поздравления губернатору Сантандера. — Он быстро взял Доминику на руки. — Тихо, тихо, любимая, — прошептал он. — Пока нам еще нечего бояться. — Вниз, Джошуа, на берег, и — ни звука, если только тебе дорога жизнь!

   Сказав это, он исчез в темноте. Джошуа вздохнул и стал осторожно красться следом, бормоча себе под нос:

   — Нечего бояться, хорошо бы! Ну и денек выдался, ну и дела! И это, когда весь отряд вот-вот вцепится нам в горло! Дьявол бы побрал все эти камни!

   Они уже наполовину спустились по крутому склону, но обходя острые камни и скользя на осыпях. Где-то высоко над ними громко треснул выстрел аркебузы[110].

   — Ага! — проворчал Джошуа. — Наверное, это сигнал для остальных, но, держу пари, наших ребят это тоже заставит поторопиться. Я собираюсь умереть в постели! Смелее, Джошуа! — Он почувствовал под ногами песок и пошел быстрее, нагоняя сэра Николаса, который к тому времени почти растаял в темноте. Где-то наверху бегали люди, перекликаясь друг с другом. На тропинке показались прыгающие огоньки фонарей. Охота началась.

   Поставив Доминику на ноги у самой кромки воды, сэр Николас достал из ножен меч, который ему давно уже не терпелось пустить в дело, и стал наблюдать за приближающимися фонарями; каждое скопление огоньков означало группу солдат, спешащих к ним.

   Кажется, солдаты потеряли их. Ориентируясь по фонарям, Боваллет понял, что они пристально осматривают берег сверху, держа алебарды наперевес. Их было достаточно для того, чтобы справиться с двумя англичанами. Все новые и новые силы прибывали из деревни, расположенной слева от них.

   Джошуа вошел в воду, надеясь услышать плеск весел. Вернувшись, он шепнул Боваллету:

   — Хозяин, кажется, они плывут правее.

   Сэр Николас взял Доминику за руку и последовал за слугой. Слабый плеск весел становился все более отчетливым, солдаты тоже услышали его. Четверо или пятеро солдат стали спускаться к воде.

   — Гребите же, черти, гребите! — застонал Джошуа, пританцовывая от нетерпения.

   Скользя и спотыкаясь, солдаты уже бежали по гальке. Где-то в темноте прозвучал громкой голос Дэнджерфилда: «Живее, лентяи, живее!» Спустя еще мгновение до Боваллета донесся сочный бас боцмана, командовавшего в такт гребцам: «Раз-два, взяли! Навались!»

   Это было серьезное соревнование: шлюпка уверенно рассекала волны, а солдаты спешили, стремясь отрезать путь беглецам. Сэр Николас повернулся к морю спиной и ждал, держа в руке обнаженный меч. Ему предстояло удержать нападавших.

   Плеск весел был уже совсем близко. Еще секунда — и Джошуа увидел шлюпку, которая стрелой летела к берегу. Боваллет вступил в бой и первые из бежавших солдат нашли здесь свою смерть. Оставшаяся на берегу горстка солдат была вынуждена отступить, потому что здоровенные моряки уже прыгали в волны, толкая друг друга. Каждый из них стремясь первым добраться до берега, в воздухе зазвенели крепкие английские ругательства. Испанцам не хватало предводителя.

   Было совершенно ясно, что солдатам, как бы много их ни было, не удастся сдержать натиск кровожадных морских дьяволов. Солдаты громко кричали, торопя своих товарищей. Однако подмога была еще слишком далеко.

   — Ага! Негодяи! — пронзительно завопил Джошуа. — В добрый час!

   Поднимая тучу брызг, на берег выскочил боцман:

   — Ваша честь, как вы?

   — На редкость хорошо! — рассмеялся сэр Николас.

   К нему подбежал Дэнджерфилд.

   — Мой Бог, сэр, вы справились! — вскричал он, хватая командира за руку.

   В воздухе запахло дракой, все только этого и ждали.

   — Ага, испанские паписты! — прорычал кто-то. — Сейчас вы узнаете, что бывает с теми, кто смеет тронуть нашего Ника!

   Еще один голос прозвучал в темноте:

   — Давай, ребята, бей их!

   Сэр Николас вмешался вовремя.

   — Назад, забияки!

   Моряки выполнили приказ, но очень неохотно. Измучившаяся за двухнедельное ожидание, команда «Рискующего» так и рвалась в бой — предлог был самый что ни на есть подходящий и всем не терпелось пустить в ход кинжалы и кулаки. Всем было ясно, что испанцам пора преподать хороший урок.

   — Что, ни одного удара, сэр? — сокрушенно переспросил боцман.

   Сэр Николас оглядел непокорную команду.

   — Назад, собаки! Сесть в шлюпку! — Он подтолкнул ближайших моряков. — Клянусь Господом Богом, я всех закую в кандалы, если вы сейчас же не подадите мне шлюпку! — разгневался он.

   Все засмеялись и дружно отступили к воде, кинжалы были убраны в ножны. Доминика услышала, как рядом с ней кто-то одобрительно проговорил:

   — Хо-хо! Генерал снова с нами! Лучше вернуться в шлюпку!

   Тем временем основная масса солдат обстреливала беглецов со склона холма. Сэр Николас взял Доминику на руки, высоко поднял ее, последним вошел в воду и донес ее до шлюпки.

   Моряки увидели даму и радостно завопили. Множество рук с готовностью протянулись, чтобы помочь девушке сесть в шлюпку. Была среди них и рука Уильяма Хика, которого она когда-то так немилосердно хлопнула по щеке. Доминика неуверенно встала на ноги, причем одна ее рука держалась за чье-то плечо в грубой бумазее, а другая утонула в огромной лапе Хика.

   Сэр Николас тоже влез в шлюпку и махнул рукой испанскому берегу.

   — Вперед! — скомандовал он, и длинные весла дружно погрузились в воду.

   Шлюпка медленно удалялась от берега. Вскоре последние береговые огоньки растаяли в непроглядной темноте.

   Доминика, удобно сидевшая на корме, осторожно коснулась руки Боваллета. Он обнял ее за плечи.

   — Теперь все в порядке, любимая.

   Девушка кивнула, удовлетворенно вздыхая. Сидевший у руля Дэнджерфилд застенчиво проговорил:

   — Добро пожаловать на борт, сеньорита, мы вас ждали…

   Доминика улыбнулась ему, но сил на то, чтобы ответить, у нее уже не было. Шлюпка бесшумно рассекала воду. Впереди показались высокие борта «Рискующего», откуда сразу свесили покачивающийся фонарь.

   — Все целы? А генерала привезли? — нетерпеливо прокричал шкипер.

   В ответ матросы завопили так радостно и дружно, как только это было возможно в таком взвинченном состоянии. И все, кто оставался на борту «Рискующего», тоже испустили победный клич.

   Доминику подняли наверх, и сэр Николас поцеловал ее, как только она ступила на палубу.

   — Добро пожаловать, невеста! — шепнул Боваллет, отпуская ее.

   Вокруг них столпились моряки, поздравляя и расспрашивая. Кто-то благодарил Господа за счастливую развязку, но по всему было видно, что команда и не сомневалась в благополучном исходе дела.

   Весело смеясь и отвечая на шутки, Боваллет проложил себе и своей даме дорогу в этой возбужденной и радостной толпе. Доминика увидела перед собой невысокого джентльмена, которого сэр Николас хлопнул по плечу.

   — Храни вас Господь, мастер Калпеппер! — сказал он. — Вот я и нашел вам работу, как было обещано!

   — Сэр Николас, — аккуратный человечек пожал ему руку. — Полагаю, ваше спасение — одно из чудес, сотворенных Господом. Могу ли я что-нибудь сделать для вас?

   — Вы можете обвенчать меня, вы ведь священник, — ответил сэр Николас Боваллет.

Эпилог

   Джошуа Диммок, которому по праву принадлежит последнее слово, впоследствии говорил:

   — Вот так все и кончилось. — Говорите, это чудо? Те, кто состоит на службе у моего хозяина, не считают такие пустяки чудом! С другой стороны, мы проявили изрядную ловкость, и в этом доблестном приключении мне, как я думаю, принадлежит не самая жалкая роль. Сэр Николас сам сказал, что он мой должник, а такие слова от него не часто услышишь, можете мне поверить. «Джошуа, друг мой, — говорил он. — Я уверен, что ты разбойник и пустозвон, но я должен тебя поблагодарить за помощь, которую ты оказал мне!» Как вы можете догадаться, мне было очень приятно услышать это. Не менее приятно мне было принять некий знак благодарности, прилагавшийся к этим словам. С тех пор я всегда ношу подарок сэра Николаса на пальце — да, это редкий камень. Говорят, его добыли в Индии.

   Так я продолжаю. Сказав это, сэр Николас заставил меня слегка загордиться. Я даже вырос в собственных глазах. А потом сэр Николас оказал мне честь и сообщил, что утром состоится его свадьба.

   До чего же славное утро выдалось, доложу я вам! Вся команда ухмылялась и подталкивала друг друга локтями, пока я не поговорил с ними как следует. Этого было достаточно. Я становился уважаемым человеком, что и неудивительно.

   На свадьбе присутствовали мастер Дэнджерфилд, шкипер, корабельный хирург и я. Не сомневайтесь, я тоже был приглашен. Впрочем, если откинуть в сторону кое-какие мелочи, за последние дни я почти что превратился в камеристку миледи и не мог не присутствовать. Очень достойная леди, этого я отрицать не могу. Она вышла замуж, как была, в том самом платье, в котором сбежала из дому, ведь другого-то у нее не было. До чего же странно было видеть оборванную невесту, а рядом с ней разряженного жениха! Что ни говорите, а мне жаль пару штанов и темно-красный камзол, оставшийся в Испании. Ну, да ладно, чего уж там. Можете мне поверить, больше я не заговаривал о той потерянной сумке, потому что мне самому пришлось оставить свою в той проклятой контрабандистской деревушке.

   Что еще сказать? После свадьбы мы устроили маленький праздник, и команда гуляла вовсю. «Рискующий» на всех парусах летел к Плимуту, но мне кажется, хозяину и хозяйке мало было дела до того, когда мы туда доберемся.

   В Плимуте мне пришлось хорошенько потрудиться. Я купил кое-какие пустяки для миледи — она одобрила покупки — кроме того, мне довелось позаботиться об экипаже и лошадях. Миледи оставалась на борту, пока все не было готово. Она очень волновалась, как ее примет Англия. Но я ни разу не видел, чтобы она грустила о потерянных платьях или драгоценностях. Миледи принимала все, как есть, и, я должен признаться, она покорила меня к концу путешествия.

   Мы выехали в Алрестон на редкость величественно — миледи в карете, сэр Николас на коне сбоку, а я — чуть позади. Миледи попросила отдернуть занавески, чтобы она могла любоваться природой — так она объясняла свое желание, но мне-то было ясно, что ей просто хотелось видеть моего хозяина. Он тоже глаз с нее не спускал, Бог свидетель!

   Можете мне поверить — наш приезд в Алрестон перевернул все с ног на голову. Никто там не надеялся снова увидеть сэра Николаса живым. Думаю, милорд уже потихоньку оплакивал его. А тут распахиваются ворота, и мы подкатываем к дому со всем шиком! Вот как мы действуем! Ох, что тут началось! Вся усадьба моментально собралась вокруг нас, и, осмелюсь сказать, я еще ни разу не видел, чтобы милорд так радовался. Ведь он не из тех, у кого, что называется, душа нараспашку. Он чуть не вывихнул хозяину руку, но тут сэр Николас утихомирил его и попросил разрешения представить ему миледи, свою жену. Милорд даже рот разинул от удивления.

   — Как! — вскричал он. — Неужто ты все-таки привез ее, Ник?

   Сэр Николас помог миледи выйти из кареты. Клянусь честью, вид у него был самый гордый — глаза блестят, бородка торчком. И ему было чем гордиться! Девушка была просто прелесть — я говорю это с полной ответственностью, вы понимаете.

   Доминика очаровательно покраснела и крепко держалась за руку моего хозяина. Она знала, что все смотрят на нее, и, наверное, боялась, что ей окажут холодный прием. Но тут заговорила миледи Кейт.

   — О, моя дорогая! — воскликнула она, обняла мою хозяйку, и давай плакать.

   Спрашиваете, зачем ей понадобилось лить слезы? Должен вам признаться, я никогда не мог понять этих женщин. Она увела хозяйку в дом, и больше я их до обеда не видел.

   Милорд пригласил меня в зимнюю гостиную и наговорил немало дружеских слов, на которые он обычно не очень-то щедр. Потом, в более подходящее время, я получил от него увесистый кошелек, но тогда он только благодарил меня за то, что я доставил его брата домой живым и здоровым. Как вы можете догадаться, хозяин только рассмеялся, услышав это, но хозяйка улыбнулась и подтвердила, что у милорда есть все основания так говорить. Подумав, я решил, что милорд прав. Только скромность и не позволяет мне распространяться об этом.

   Ну, что бы вам еще рассказать? Вскоре мы отправились в Лондон. Что хозяин рассказывал государственному секретарю — не мое дело. Скажу только, что тощий Уолсингхэм довольно потирал руки. Это я видел собственными глазами.

   Ее величество королева прямо-таки просияла, увидев, что мой хозяин вернулся. Как я слышал, ей очень понравилось, что сэр Николас сложил к ее ногам орден Золотого Руна.

   — Как, разбойник, неужели это самое лучшее, чем может похвастать Испания? — поинтересовалась она.

   Когда ее величество бывает в хорошем настроении, она всегда так разговаривает.

   — Нет, мадам, почему же, — ответил хозяин и подвел к ней миледи. — Вот самое лучшее, мадам. Я имею честь представить вам новую подданную вашего величества.

   Очень даже может быть, что королева не очень-то была рада услышать такое. Говорят, ее величеству не нравится, когда какой-нибудь красавец наконец женится. Как бы там ни было, не могла же дна раскапризничаться при всех. Ее величество протянула миледи руку для поцелуя и потрепала по щеке веером.

   — Вот ты какая, милочка? — спросила ее величество. — Так это тебе удалось покорить храброго Сумасшедшего Боваллета?

   После этого королева почти не обращалась к миледи и целый час разговаривала с хозяином, расспрашивая о его приключениях.

   На мой взгляд, все прошло очень хорошо, куда лучше, чем можно было ожидать, особенно, если принять в расчет характер ее величества.

   А потом мы отправились в Бейсинг, где мы с вами сейчас и находимся. Ох, и славно зажили мы тут. Если вы заметили, я стал довольно важным человеком. Конечно, хозяин не болтает об этом на каждом углу, это не входит в его привычки, но осмелюсь доложить, я стал совершенно необходим и для него, и для хозяйки. И это неудивительно, уверяю вас! Вот только я до сих пор не могу найти чулков с золотой вышивкой на лодыжках, как те, что мы потеряли в Васконосе. Хозяин так необдуманно выбросил их на ветер! Хотя, я понимаю, сэр Николас и не мог поступить иначе.


Примичания

Примечания

1

   Бизань-мачта — третья мачта от носа корабля.

2

   Рангоут — совокупность палубных надстроек судового оборудования: мачты, реи, стеньги и т. д.

3

   Такелаж — совокупность судовых снастей (тросы, ванты и т. п.) для крепления рангоута, управления парусами и грузоподъемных работ.

4

   Галеон — большое океанское судно с высоко поднятой кормой. Галеоны широко использовались в Испании как основное транспортное средство для сообщения между Старым Светом и Европой и часто подвергались нападениям пиратов. Немало затонувших галеонов с большими ценностями, на борту до сих пор находятся на дне Карибского моря.

5

   Шкафут — центральная часть корабля, часть палубы между кормовой и носовой палубой и надстройками.

6

   Грот-мачта — вторая, самая высокая мачта парусного корабля, считая от носа.

7

   Флаг с красным крестом святого Георга (святой Георг традиционно считается покровителем Англии). Крест св. Георга, или греческий крест — прямой крест с равными концами.

8

   Сделать поворот через фордевинд — перевести корабль на другой галс, развернув его кормой к ветру.

9

   Король Филипп II (1527 — 1598) — король Испании (1556 — 1598), представитель испанской ветви королевской династии Габсбургов.

10

   Сантьяго — первоначальное название острова Куба, открытого Колумбом в 1492 году. Теперь об этом напоминает только город Сантьяго-де-Куба.

11

   Полубак — небольшая приподнятая надстройка на палубе парусника, перед первой от носа мачтой. В этой передней части корабля обычно размещались моряки, здесь же хранились припасы.

12

   Шпринтовый рей — короткий рей, расположенный под бушпритом для крепления косого паруса.

13

   Perro — собака (исп.).

14

   Кастильское наречие — язык жителей Кастильского королевства, располагавшегося в XI — XV веках в центре Пиренейского полуострова; кастильское наречие считается нормой литературного произношения в испанском языке.

15

   Ют — надстройка на корме корабля, с борта до борта и до самой кормовой оконечности судна.

16

   Фальшборт — легкая обшивка борта над открытой палубой, служащая для ее ограждения.

17

   Шканцы — место в средней части верхней палубы военных кораблей, где производились смотры и парады. На шканцах размещались в хорошую погоду почетные пассажиры.

18

   Sossiego (исп.) — спокойствие, самообладание, чувство собственного достоинства.

19

   Армазин — легкая шерстяная материя, употреблявшаяся, главным образом, на женскую одежду.

20

   Кринолин — каркас в виде обруча, вставлявшийся в юбку у бедер, а также юбка с таким каркасом.

21

   Францисканский орден — католический монашеский орден, основанный в 1209 году святым Франциском Ассизским; члены этого ордена проповедовали жизнь в нищете и отказ от материальных благ.

22

   Остров Доминики — небольшой остров в Вест-Индии, входящий в Малые Антильские острова. Открыт Колумбом в 1493 году, принадлежал Испании до XVIII века.

23

   Город и порт в северо-западной части Испании на побережье Атлантического океана.

24

   Фландрия была одной из семнадцати провинций Нидерландов в XVI веке и входила в состав Испанского королевства; славилась своими мастерами.

25

   Сэр Фрэнсис Дрейк — английский мореплаватель и адмирал (1540 — 1596). Первыми важными путешествиями Дрейка были торговые экспедиции в Гвинею и Вест-Индию, затем он участвовал в ряде набегов на испанские колонии в Вест-Индии. В 1578 году Дрейк стал первым англичанином, прошедшим Магеллановым проливом вокруг Америки. По приказу королевы Елизаветы I он намеревался исследовать Тихий океан. Его корабль «Золотая Пята» (один из пяти) в одиночестве отправился на север, дошел до района современного Сан-Франциско, однако кораблю не удалось найти путь назад в Атлантический океан, и Дрейк вернулся в Европу, обогнув мыс Доброй Надежды. В 1580 году Дрейк возвратился в Плимут и через год был посвящен в рыцари королевой Елизаветой на борту «Золотой Пяты». Дрейк участвовал в триумфальном разгроме Испанской Армады в 1588 году, а его отказ вести флот в бой, пока он не кончит игру в мяч, вошел в легенду. Умер Дрейк во время очередного плавания в Вест-Индию.

26

   Рейли, сэр Уолтер — британский исследователь и писатель (1554 — 1618). Был фаворитом Елизаветы I и получил от нее рыцарство за службу в Ирландии. В 1584 — 1589 годах неудачно пытался основать британскую колонию Вирджинию на территории современной Северной Каролины, откуда привез в Англию табак и картошку. Водил несколько экспедиций в Южную Америку, участвовал в осаде Кадиса. В правление Джеймса I был обвинен в предательстве, но смертный приговор был заменен тюремным заключением. Находясь под стражей в лондонском Тауэре (государственной тюрьме) написал «Историю Мира». Освобожден в 1616 году, но возглавляемая им экспедиция на Ориноко за золотом кончилась полным провалом, и Рейли был казнен в 1618 году.

27

   Говард Чарльз, второй барон Эффингемский — английский лорд-адмирал (1536 — 1618). Командовал английским флотом в битве с Испанской Армадой в 1588 году, затем участвовал в осаде Кадиса. Видный государственный деятель Англии конца XVI — начала XVII века.

28

   Лестер — Роберт Дадли, эрл Лестер (1532 — 1588) — английский придворный, пятый сын герцога Нортумберлендского. Привлекательная внешность Лестера обратила на себя внимание королевы Елизаветы I, которая сделала его главным конюшим, а затем в 1559 году тайным советником. Ходили слухи, что он тайно женился на королеве после смерти своей жены Эми Робстарт. В 1585 — 1587 годах его неумелое командование английским корпусом, поддерживавшим восстание в Нидерландах против испанского владычества, привело к отзыву Лестера, но, он оставался фаворитом королевы до самой своей смерти.

29

   Имеется в виду Елизавета I (1533 — 1603), королева Англии и Ирландии (1550 — 1603), последняя представительница династии Тюдоров. Казнь ее матери Анны Болейн и заточение самой Елизаветы стараниями Марии I сделали ее осторожной и подозрительной, но ее преданность Англии и интересам монархии помогли ей стать одной из самых мудрых английский правительниц. При Елизавете I в 1559 — 1563 годах в Англии был принят протестантизм. Католические державы затевали несколько заговоров с целью возвести на английский престол Марию Стюарт, королеву Шотландии, католичку. Но по приказу Елизаветы в 1587 году Мария была казнена. Правление Елизаветы I ознаменовалось началом расцвета мореплавания и успехами в политике. Замуж королева так и не вышла, за что ее называли королевой-девственницей, но эрл Лестер более двадцати лет оставался ее единственным фаворитом.

30

   Обращение к незамужней женщине, особенно если она занимает какой-нибудь важный пост.

31

   Тит Ливии (59 г. до н. э. — 17 г. н. э.) — римский историк. Самым известным его трудом является «История Рима» с момента его легендарного основания, написанная в возвышенном стиле, со множеством назидательных примеров и нравоучений.

32

   Вино, смешанное с пряностями, использовалось как подкрепляющее или сердечное средство; иногда его пили подогретым, как глинтвейн. Названо по имени легендарного греческого врача Гиппократа, которому приписывалось составление этого напитка.

33

   Букница — растение из семейства мятных с пурпурными цветами, собранными в колосовое соцветие. В прошлом широко использовалось в медицине как успокоительное средство.

34

   Митридат — фармацевтический состав, считавшийся универсальным противоядием (устар.); название произошло от имени понтийского царя Митридата, который, боясь отравления, постепенно приучил себя к различным ядам, принимая их во все увеличивающихся дозах.

35

   Полынь — горькая трава с пряным ароматом, растущая в Европе, в прошлом широко использовалась как глистогонное и укрепляющее средство; теперь применяется только для изготовления абсента.

36

   Название малярии, опасной лихорадки (исп.).

37

   Фробишер, сэр Мартин — английский мореплаватель (1535 — 1594). Он трижды — в 1576, 1577 и 1578 годах безуспешно пытался отыскать Северо-Западный проход (морской маршрут вдоль побережья Северной Америки из Атлантического океана в Тихий. Впервые по нему удалось пройти Роальду Амундсену только в 1903 — 1906 годах). Фробишер назвал своим именем пролив на острове Баффинова Земля на севере Канады и привез в Англию «черную землю», в которой ошибочно надеялись отыскать золото. В дальнейшем он воевал против Испанской Армады и занимался грабежом испанских кораблей, привозивших в Старый Свет богатства Нового.

38

   Джилберт, сэр Хамфри — английский мореплаватель (1539 — 1583). Сводный брат сэра Уолтера. Рейли, Джилберт сделал блестящую карьеру — начал он солдатом в Ирландии в 1569 — 1970 годах, а затем в Нидерландах в 1572 году. Первая его попытка добраться до Северной Америки потерпела неудачу в 1578 году, но пять лет спустя он высадился в Сент-Джонсе, остров Ньюфаундленд, и провозгласил открытую им землю владением Елизаветы I. Корабль Джилберта исчез на обратном пути в Англию.

39

   Дэвис, Джон — английский мореплаватель (1550 — 1605). Трижды — в 1585, 1586 и 1587 годах пытался отыскать Северо-Западный проход; его именем назван открытый им пролив между островами Гренландия и Баффинова Земля. В 1592 году, следуя к Магелланову проливу, Дэвис открыл Фолклендские острова. Он был убит японскими пиратами во время своего последнего путешествия в Юго-Восточную Азию.

40

   Хокинс, сэр Джон — английский мореплаватель (1532 — 1595). В 1562 году он стал первым английским работорговцем, поставляя чернокожих рабов из Западной Африки в испанскую Вест-Индию. В 1567 — 1569 годах в его третьей экспедиции принял участие Дрейк, корабли подверглись нападению испанцев на пути назад. Спастись удалось только кораблям Дрейка и Хокинса. В 1570 Хокинс стал морским казначеем и разработал ряд реформ, внесших немалый вклад в блистательную победу Англии над Испанской Армадой. Умер он в Пуэрто-Рико от лихорадки, во время новой экспедиции с Дрейком. Его сын, сэр Ричард Хокинс, участвовал в разгроме Испанской Армады и затем, во время кругосветного похода, сопровождавшегося немалым грабежом и разбоем, был захвачен испанцами и заключен в тюрьму с 1594 по 1602 год.

41

   Поживем — увидим (исп. пословица).

42

   Лютеране — последователи Мартина Лютера (1483 — 1546), немецкого религиозного деятеля, одного из основателей движения Реформации. Монах ордена августинцев, затем профессор Виттенбургского университета, Лютер пришел к выводу, что только вера может привести к спасению души. Визит в Рим доказал ему, что папская власть глубоко коррумпирована. Реформация — религиозное движение в Европе XVI века. Началось оно с попытки реформы римско-католической церкви и закончилось созданием независимой протестантской веры. Мартин Лютер положил начало движению, когда в 1517 году прибил на двери церкви в Виттенбурге свои 95 тезисов, отрицавших продажу индульгенций и святые таинства. Во Франции идеи Реформации, проповедником которых был Жан Кальвин, привели к религиозным войнам католиков и гугенотов. В Нидерландах идеи Реформации стали одной из причин восстания против испанского владычества. В Англии принятие протестантства прошло несколько стадий. В 1534 году король был провозглашен главой церкви, спустя два года были распущены все монастыри. Затем Мария I Кровавая вновь восстановила католичество, а при Елизавете I в 1559 году протестантство было принято окончательно. Протестанты не признавали власть папы римского, чистилище; претворение хлеба в плоть Христову, а вина в его кровь во время причастия, выступали за разнообразие церковного правления.

43

   Матерь Божья (исп.).

44

   Дворянский титул, выше которого стоят только герцог и маркиз.

45

   Дуэнья — в знатных испанских и португальских семьях женщина, обычно старшего возраста и не особенно привлекательной наружности, служившая молодой девушке благородного происхождения наставницей, сопровождавшая ее повсюду и надзиравшая за ее поведением и благонравием.

46

   Любимый, дорогой (исп.).

47

   Имеется в виду игра слов: mal — «плохой», «злой» (франц.), a beau — «хороший», «добрый» (франц.).

48

   Эй! Привет! (исп.).

49

   Почетный помост — возвышение в одном из концов зала, где обычно стоял стол для особо уважаемых и почетных гостей.

50

   Рогоз — многолетняя трава, растущая во влажном климате, обычно на болотах, листья которого идут на плетения, изготовление бумаги или волокон, а корневище содержит сахар и крахмал.

51

   Розмарин — вечнозеленый кустарник или полукустарник, из листьев которого добывается душистое масло.

52

   Вустер — город на западе центральной части Англии, на реке Северн. Знаменит своим фарфором, перчатками и мебелью.

53

   Берберия — область на севере Африки от Египта до Атлантического океана и от Средиземного моря до Сахары.

54

   Руфь — в Библии преданная и любимая сноха Ноэмини, последовавшая за ней в несчастье. Имеются в виду следующие слова Руфи: «Не принуждай меня оставить тебя и возвратиться от тебя; но, куда ты пойдешь, туда и я пойду, и где ты жить будешь, там и я буду жить… И где ты умрешь, там и я умру и погребена буду» (Книга Руфь, 1, 16-17).

55

   Большое путешествие — путешествие по континентальной части Европы в XV — XIX веках, модное среди состоятельных молодых англичан. Путешествие завершало образование истинного джентльмена и при тогдашнем состоянии средств передвижения занимало обычно два или три года.

56

   Opera Nova — новое искусство (итал.).

57

   Фехтовальные термины — обвод и обманный выпад.

58

   Толедо — город в центральной части Испании, на реке Тахо, древняя столица. Толедские оружейники славились на всю Европу, толедская сталь с гравировкой в мавританском стиле ценилась чрезвычайно дорого.

59

   Тагус (исп. название Тахо) — река в юго-восточной Европе, протекающая по Испании и Португалии.

60

   Паписты — так презрительно называли католиков за их приверженность правлению папы римского.

61

   Вирджиния — одна из первых попыток Англии основать колонию в Северной Америке, на территории современной Северной Каролины. Название Вирджиния было дано в честь королевы Елизаветы I, королевы-девственницы.

62

   Вестминстер — западная часть центра Лондона. Именно там находятся Букингемский дворец — резиденция английских королей; Вестминстерское аббатство, здание парламента. Вестминстер был дедовым и светским центром Лондона на протяжении многих столетий.

63

   Каперское свидетельство (ист.) — правительственная лицензия или утвержденный документ, выдаваемый частному лицу в качестве разрешения захватывать и грабить торговые суда противника во время войны или напряженных отношений между государствами.

64

   Уолсингхэм, сэр Френсис — крупный дипломат времен Елизаветы I (1530-1590). Он руководил тайной службой безопасности, в задачи которой входила борьба против многочисленных заговоров католиков, и выполнял наиболее деликатные дипломатические поручения Елизаветы I.

65

   Карака (ист.) — испанское или португальское вооруженное купеческое судно.

66

   В ночь на 24 августа 1572 года, накануне дня св. Варфоломея, то есть за 14 лет до происходящих в романе событий, католическая партия организовала в Париже и других городах Франции кровавое избиение гугенотов — французских протестантов. Эта ночь резни была названа Варфоломеевской.

67

   Выдвижная кровать (ист.) — низенькая кровать на колесиках. На таких кроватях спали слуги или подмастерья, а на день она задвигалась под кровать хозяина.

68

   Алькасар (арабск. alg(?)asr: дворец, крепость) — общее название испанских крепостей, построенных в XIV — XV веках во время столкновений между христианами и маврами. В данном случае речь идет о королевском дворце в Мадриде.

69

   Доминиканский орден — римско-католический монашеский орден. Членов этого ордена называли иногда «черные братья» по цвету их сутан. Орден основан в 1220 году св. Домиником. Главной целью монахов и священников этого ордена была защита чистоты убеждений и веры. Именно из числа монахов-доминиканцев набирались инквизиторы и миссионеры, не щадившие туземцев Нового Света.

70

   Мой Бог, какое хладнокровие! (франц.).

71

   Эскуриал — знаменитый монастырь — дворец примерно в 30 милях от Мадрида. Сами испанцы вот уже много веков считают Эскуриал восьмым чудом света.

72

   Приверженец партии двора — в это время во Франции шли религиозные войны между католиками и гугенотами. Король Генрих III старался не обострять и без того напряженную в стране обстановку, тогда как семейство де Гизов руководило католической партией.

73

   Узел любви — узел на поясе, шнурке и т. п., служащий для украшения; или же узел на ленте, который носили или дарили в знак любви.

74

   Вальядолид — город в центральной части Испании, бывший в XIV — XV веках столицей Кастильского и Леонского королевств. На лето туда выезжал двор. Здесь в 1506 году умер Х. Колумб.

75

   «Акт веры» (португ.) — публичная церемония исполнения приговоров святой инквизиции в Португалии, Испании и их колониях.

76

   Casa (исп.) — дом.

77

   Двор перед домом, особенно внутренний двор, куда падают лучи солнца, а также вымощенная площадка перед домом для развлечений на воздухе.

78

   Белый цвет в Испании считался цветом траура.

79

   Куранта, старинный танец французского происхождения с трехдольным размером и оживленным движением (courante — текучая (франц.).

80

   Мария Стюарт, королева Шотландии (1542 — 1587) — дочь шотландского короля Джеймса V и французской дворянки Марии де Гиз. Мария Стюарт стала довольно видной политической фигурой в династической семье Европы XVI века. Приверженцы католической веры видели в Марии кандидатуру, которую можно было бы противопоставить Елизавете I, у которой не было детей. Папа римский, испанский и французский короли неоднократно организовывали заговоры с целью возвести Марию Стюарт на английский престол.

81

   Станция — ямской двор, где путешественники меняли почтовых лошадей; расстояние между двумя такими пунктами, перегон.

82

   Клянусь кровью Христовой! (исп.).

83

   Кастильская стража — королевская стража, нечто вроде почетной гвардии (кастильское королевство стало основой единого испанского королевства в последней трети XV века).

84

   От исп. «трюки». Это название одной из карточных игр или общее название карточных фокусов.

85

   Исп. «всадники», так называли стражу или охранников короля.

86

   Черт возьми! (франц.).

87

   Дукат — старинная золотая монета, была в ходу в нескольких европейских странах, в том числе и в Испании.

88

   Пикардия — провинция в северной части Франции.

89

   Кузен — второй женой испанского короля Филиппа II была сестра французского короля Генриха III, Елизавета Валуа, называемая также Елизаветой Английской, а в Испании — Изабеллой Французской (в отличие от Изабеллы Католической, способствовавшей объединению Кастилии и Арагона).

90

   Алькальд — в Испании, Португалии и их колониях: мэр города, обладавший как административной, так и юридической властью, нечто среднее между городничим и шерифом.

91

   Иезуиты — члены общества Иисуса, основанного в 1533 году святым Игнатием Лойолой для пропаганды идей римско-католической церкви. Кроме обычных для монахов обетов воздержания, нищеты и послушания, иезуиты клялись идти туда, куда пошлет их выполнять свои обязанности папа Римский. Иезуиты быстро завоевали популярность в роли воспитателей и миссионеров, именно они стали основной силой контрреформации. Иезуитская логика в споре и умение вести полемику вошли в поговорки во многих странах. Иезуиты также были миссионерами в Новом Свете наряду с францисканцами и доминиканцами. Девизом ордена иезуитов были слова «К вящей славе Господней».

92

   Истинная вера — протестантство было официально принято в Англии в 1559 — 1560 годах, сменив католическую веру.

93

   Порыв ветра (франц.).

94

   Шпалерник — кустарник, высаженный в виде живой изгороди.

95

   Глициния — вьющееся декоративное растение семейства бобовых с длинными крепкими побегами и кистями душистых цветов, обычно белого, пурпурного или голубого цвета.

96

   Шедевр (франц.).

97

   Орден Золотого Руна — орден, присвоение которого означало одновременно возведение в рыцарское достоинство. Учрежден герцогом Бургундским Филиппом Хорошим в 1430 году. Символом ордена стало золотое руно, завоеванное после многих приключений греческим мифологическим героем Язоном. Когда в 1477 году Бургундия стала частью империи Габсбургов, орден стал чисто аристократическим, награждать им стали только в Испании или Австрии.

98

   Альгвасилы — полицейские офицеры.

99

   В прежнее время песок заменял промокательную бумагу, его держали в сосуде типа походной солонки, который имелся во всех письменных приборах.

100

   Подстава — в старину: лошади, выставленные , впереди по пути следования для смены уставших.

101

   Диана — богиня-охотница в римской мифологии.

102

   Распластавшись по земле, букв. «брюхом по земле», во весь опор (франц.).

103

   Суматоха, неразбериха (франц.).

104

   Орден Подвязки — британский орден, присвоение которого означает одновременное возведение в рыцарское достоинство. Учрежден английским королем Эдуардом III в 1348 году.

105

   Судный день — день Страшного или Последнего суда, который должен состояться при наступлении конца света.

106

   Колер (вет.) — болезнь лошадей, вызывающая нетвердую походку, шатание и спотыкание.

107

   Нагнет (вет.) — мягкая опухоль или распухание сустава около щетки (волосы за копытом) у лошадей.

108

   Каплун — кастрированный петух, откармливаемый на мясо.

109

   Трутница (ист.) — металлическая коробка с куском трута, стали и кремнем для высекания огня.

110

   Аркебуза — старинное фитильное ружье.