Женитьба Лоти

Пьер Лоти

Аннотация

   Романы П. Лоти с их красивыми и неприкаянными героями, смертельной любовью, путешествиями в дальние экзотические страны давно стали мировой классикой.

   Исполненная особого настроения, словно окутанная дымкой проза члена Французской академии не оставит равнодушным даже самого искушенного читателя.




Пьер Лоти
Женитьба Лоти

   Э хари те фау,

   Э торо те фааро,

   Э нау те таата.

   Пальма вырастет,

   Коралл разрастется,

   Человек умрет.

(Таитянское присловье)

   Госпоже Саре Бернар[1]

   Июнь 1878 года

   Вам, сударыня,

   Вам, ослепительной, автор «Азиаде» из темных глубин безвестности смиренно преподносит эту дикарскую повесть.

   Быть может, имя Ваше осветит ее обаянием поэзии.

   Автор был очень молод, когда писал эту книгу, и, предлагая ее Вам сегодня, просит величайшего снисхождения к своей неопытности…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

   РАССКАЗ ПЛАМКЕТТА, ДРУГА ЛОТИ


   В Лондоне стоял хмурый зимний день, навевающий хандру. Было около часу дня.

   А на противоположной стороне земного шара, в райских садах ныне покойной королевы[2] Помаре[3] царила летняя полночь; бархатная нега окутывала цветущие мимозы и апельсиновые деревья; благоухал жаркий воздух, и южное небо украшали незнакомые яркие звезды.

   25 января 1872 года Гарри Гранту исполнилось двадцать два года и одиннадцать дней. И его крестили во второй раз, уже по местному таитянскому обычаю.

   На крестинах нас было пятеро: таитянская принцесса Ариитеа; фрейлины Фаимана и Териа; Гарри Грант и я, Пламкетт, мичманы флота ее величества королевы Великобритании.

   Имя Гарри Грант осталось за героем нашего повествования в актах гражданского состояния и в послужном списке королевского флота, новым же – ЛОТИ – стали звать его друзья, и он охотно подписывался так под своими литературными опытами.

   Церемония крещения оказалась совсем простой – ни долгих речей, ни пышной обстановки… Туземки украсили себя венками из живых цветов и ради торжественного случая надели розовые муслиновые[4] туники[5] со шлейфами. Красавицы, смеясь, долго пытались выговорить варварские имена: Гарри Грант и Пламкетт, но не сладили с грубыми звуками; тогда девушки решили дать морякам имена цветов – Ремуна и Лоти…

   И с этого момента в Океании не стало более Гарри Гранта и его друга Пламкетта…

   Между собою мы договорились: если ночью около дворца послышится начало таитянской песенки «Лоти таймане…» – это будет означать: «Пришли сюда Ремуна и Лоти, выходите, подружки, или хотя бы отворите тайком калитку в саду…»

II

   СВЕДЕНИЯ О ЖИЗНИ РАРАХУ (ПО ВОСПОМИНАНИЯМ ПЛАМКЕТТА)


   Рараху родилась в январе 1858 года на острове Бора-Бора[6] под 16° южной широты и 154° западной долготы.

   К моменту данного повествования ей только что исполнилось четырнадцать лет.

   Необыкновенной девочкой была Рараху – дикая ее прелесть не вписывалась в привычные рамки европейской красоты.

   Совсем маленькую, мать посадила ее в длинную пирогу и увезла на Таити. Девочка не помнила родного острова – в памяти остался только огромный страшный утес, нависавший над ним. Базальтовый гигант, что стоит как чудовищный межевой столб посреди Великого океана, запечатлелся в ее головке единственной приметой родного края. Позже она увидела утес на рисунке в альбоме Лоти, и странное чувство проснулось вдруг в ней – большая любовь к английскому моряку.

III

   ОБ УСТРОЙСТВЕ ОБЩЕСТВА


   Так Рараху оказалась на Таити – острове королевы – в семье дальней родственницы, старухи из округи Апире. В Полинезии детей часто передают на воспитание приемным родителям (фаа-аму). Обычай обмена детьми – одна из особенностей полинезийских нравов, и семьи составляются как бы случайно.

IV

   ГАРРИ ГРАНТ (ЛОТИ ПОСЛЕ НОВОГО КРЕЩЕНИЯ) – СЕСТРЕ СВОЕЙ В БРАЙТБЕРИ, ГРАФСТВО ЙОРКШИР (АНГЛИЯ)


   Рейд Таити, 20 января


   Милая сестрица!

   Помнишь, как наш брат обожал таинственный остров в Тихом океане. И я с детства страстно мечтал увидеть сей сказочный край. Пожалуй, из-за этого я и выбрал морское ремесло. Теперь же оно утомило меня и смертельно наскучило…

   Прошли годы… Я успел объехать целый свет, и вот остров мечты передо мною. Но нашел я здесь одну тоску и разочарование…

   Неужели это и вправду Папеэте? Тот самый королевский дворец, утопающий в зелени; та самая лазурная бухта с высокими пальмами; те самые горы с причудливым силуэтом – все то, что так давно знакомо по рассказам брата.

   Помню, десятилетним мальчиком перебирал я открытки, которые присылал Джордж. От них, пожелтевших от морского воздуха, веяло поэзией дальних странствий…

   И вот передо мною уголок земли, так восхищавший нашего покойного брата… Но увы! Куда ушло очарование детских грез и волшебных видений! Страна как страна, и я в ней, Гарри, – точно такой же, что и в Брайтбери или в Лондоне – право, будто и с места не трогался!

   Стоило преодолевать тысячи миль безбрежной водной пустыни, чтобы прикоснуться к мечте и разбить ее?..

   Если бы ты знала, какие пошляки окружают меня, как носятся они со своими низменными страстишками, как расхваливают Таити на все лады! На высочайшей поэзии оставляет эта чернь слизь насмешки, всему сообщает собственное бесчувствие и тупоумие! С горечью отмечаю, что даже здесь, в этом райском уголке, слишком много цивилизации – нашей мерзкой колониальной цивилизации, наших опостылевших условностей, привычек, пороков…

   Умирает дикая поэзия здешних мест, обычаи и предания аборигенов…


   И вот, все три дня, что «Рендир» стоял на якоре в Папеэте, твой брат оставался на борту – с английскою хандрою в сердце и горькими мыслями в голове.


   Джон, к счастью, не таков как я. Он, полагаю, уже очарован экзотической землей: я его почти не вижу.

   Впрочем, в остальном он мне по-прежнему верный и преданный друг, добрый и нежный брат, ангел-хранитель, и я сердечно люблю его…

V

   Не сыскать другой такой красавицы, как малышка Рараху. Она представляет собой совершенный тип маорийской расы,[7] населяющей Полинезийские острова, – расы загадочной, ни на кого не похожей, неизвестно откуда взявшейся…

   Темно-карие глаза Рараху полны истомы и нежной ласки: так глядит котенок, когда его погладишь. Ничего подобного не увидишь в Европе. А ресницы, густые и длинные, похожи на черные птичьи перья. Аккуратненький носик, как у арабских женщин, а вот рот крупноват и полные губы напоминают лепестки роз; в уголках губ – чудесные глубокие ямочки, придающие лицу необыкновенную прелесть. Когда девочка смеется, обнажаются до розовых десен белые, словно эмалированные, по-детски широковатые зубы. Длинные волосы, прямые, умащенные сандалом,[8] блестящим черным потоком стекают на обнаженные плечи.

   Рараху небольшого роста, чудесно сложена, ее маленькая грудь и руки – истинное совершенство. Вся она от головы до пяток кирпично-красная с желтоватым оттенком и от этого похожа на терракотовую[9] этрусскую[10] статуэтку.

   На стройных лодыжках тоненькая синяя татуировка наподобие браслета, на нижней губе – три короткие вертикальные черточки, как у женщин с Маркизских островов, а на лбу – едва заметный рисунок диадемы. Как у всех местных жительниц, глаза у Рараху круглые и близко посаженные, и когда она смеется, то становится похожей на обезьянку-игрунку;[11] а когда задумывается или грустит – в ней проявляется некое, я бы сказал, полинезийское, обаяние.

VI

   И вот я впервые ступил на таитянский берег. Английский адмирал, командир «Рендира», нанес визит вежливости государыне, кстати, старой своей знакомой. В полной парадной форме я сопровождал его.

   Было два часа пополудни.

   Густую зелень пронизывали лучи знойного солнца. Тихо и пустынно в этот час на тенистых бульварах Папеэте, столицы острова. Среди огромных деревьев и лиан прячутся домики с верандами. Кажется, они, как и хозяева, погружены в сладкую послеполуденную дрему. Вокруг королевского дворца так же тихо.

   Принц, одетый в черное темнокожий гигант, встретил нас и проводил в полутемную гостиную. Там молча и неподвижно расположилось несколько аборигенок.

   Посредине стояли два позолоченных кресла. На одном восседала королева. Другое она предложила адмиралу. С помощью переводчика старые друзья обменялись протокольными приветствиями.

   Женщина, о которой я был наслышан с детства, предстала передо мною: меднокожая, почти уродливая старуха в розовом шелковом балахоне, суровая и властная… И все же в морщинистом увядшем лице – следы былого очарования, о котором сохранились свидетельства мореплавателей прошлых времен…

   В полумраке зашторенной комнаты, в покойной тишине тропической сиесты[12] необыкновенно привлекательными показались фрейлины. Все они отличались таитянской красотой: нега в черных глазах и янтарная кожа; в роскошных, свободно распущенных волосах – живые цветы; светлые газовые платья со шлейфами струились длинными волнистыми складками.

   Я не мог отвести глаз от принцессы Ариитеи, нежноликой, задумчивой, с бледными розами в черных волосах…

VII

   Обменявшись с королевой приветствиями, адмирал сказал:

   – Имею честь представить вашему королевскому величеству мичмана Гарри Гранта, брата знакомого вам Джорджа Гранта, который четыре года прожил в вашей прекрасной стране.

   Едва умолк переводчик, Помаре протянула мне морщинистую руку: старческое лицо осветилось добродушной детской улыбкой, отнюдь не королевской.

   – Вы брат Руери! – Она назвала Джорджа его таитянским именем. – Заходите ко мне еще.

   И по-английски добавила: «Welcome!» (Добро пожаловать!) А это особая честь: обычно Помаре говорит только на родном языке.

   – Добро пожаловать! – повторила владычица Таити и снова показала длинные, как у людоеда, зубы.

   Я ушел, завороженный диковинным приемом…

VIII

   До четырнадцати лет Рараху практически не покидала хижину приемной матери на берегу ручья Фатауа в округе Апире.

   Что она делала? Да ничего! Мечтала, пела, гуляла с подружкой Тиауи в ближайшем лесу, плескалась в ручье… Девчушки, беззаботные веселые созданья, только что не жили в воде – плавали и резвились, как золотые рыбки…

IX

   Не подумайте только, что Рараху была совсем необразованной: она умела читать по-таитянски Библию и твердым крупным почерком писала нежные слова на родном языке. Она даже кое-что смыслила в орфографии – условной орфографии монахов из братства Пикпюс,[13] составивших полинезийский словарь, написанный латинскими буквами.

   Право, многие девочки в наших деревнях знают меньше этой дикарки. Ученье в миссионерской школе давалось ей легко, и, если бы не природная лень, она могла бы получить недурное образование.

X

   Пройдите полчаса по дороге к Апире, сверните направо через кусты – и увидите большой пруд у подножия скалы. Из пруда каскадами вытекает дивно прохладная и прозрачная вода ручья Фатауа.

   Там ежедневно собирается изысканное общество – все красотки Папеэте. Целыми днями напролет девушки валяются на травке, щебечут, поют, плавают и ныряют, как рыбки. В муслиновых туниках заходят они в искрящуюся воду, а выйдя на берег, не раздеваются – так и спят в мокрых одеждах, как наяды… В поисках приключений туда нередко заглядывали моряки. Царила там негритянка[14] Тетуара. Несчетное количество апельсинов и гуаяв[15] съедалось под пышными кронами прибрежных деревьев.

   Тетуара происходила из черных меланезийских канаков.[16] Какой-то европейский корабль подобрал ее на острове близ Новой Каледонии и завез за тысячу миль от родины, в Папезте. Здесь она выглядела как зулуска[17] среди английских барышень.

   Неистощимо жизнерадостная, веселая как обезьяна, бесстыдная, она собирала вокруг себя шумное и оживленное общество. Ленивые подруги ценили Тетуару, охотно подчинялись ей; у ручья Фатауа она слыла влиятельной персоной.

XI

   ЗНАКОМСТВО


   Впервые я увидел малышку Рараху в тихий знойный полдень. Юные туземки, разомлев от жары, дремали на берегу ручья в траве, опустив босые ноги в прохладную воду. Неподвижная тень тропической зелени защищала от палящих солнечных лучей; крупные бархатно-черные бабочки с большими бурыми пятнами лениво перелетали с цветка на цветок; иногда садились на кого-нибудь из нас и замирали, не в силах взмахнуть тяжелыми крыльями. Воздух был насыщен неведомыми пряными ароматами. Я поймал себя на том, что уже поддался разнеживающей лени, волшебным чарам Океании…

   Неожиданно в неподвижной тишине послышался легкий шелест листьев, раздвинулись ветви мимоз и показались две девочки. Они осторожно осмотрелись, как мышки, вылезшие из норки.

   На хорошеньких головках – венки из листьев: бедра обмотаны таитянскими юбочками-парео, синими с желтыми полосами, стройные смуглые тела обнажены, черные волосы распущены. Убедившись, что все спокойно и поблизости не видать белых людей, малышки бросились в воду, прямо туда, где водопад рассыпался жемчужными брызгами; вода запенилась еще сильнее.

   Одна из девочек, более красивая, была Рараху, вторая – ее неразлучная подружка Тиауи.

   Они плескались, по-детски пищали и брызгались. Зрелище изумительное! Я затаился в высокой траве, боясь спугнуть малышек, – на мне был синий морской китель с золотым позументом. Тетуара скорчила уморительную гримасу и против моей воли подняла мою руку высоко над травой и помахала ею, словно пугая птиц.

   Девочки заверещали от ужаса и бросились прочь, как воробушки при виде бабуина.[18]

   Так Рараху вошла в мою жизнь.

XII

   – Вот глупышки! – засмеялась Тетуара. – Все у них не как у людей. Их стережет старуха Хуамаине, больно строгая, не разрешает с нами водиться. Подумаешь!

   Тетуаре очень захотелось, чтобы я приручил этих девочек.

   – Попробуй! – настойчиво тормошила она меня. Бесстыдная негритянка показала мне неприметную тропинку среди зарослей гуаяв; всего в сотне шагов от нашего пруда есть такой же, но расположенный повыше, гам меньше народу. Ручей Фатауа протекает через грот, образуя уединенную купальню. Ее и облюбовали подружки. В гроте-купальне, можно сказать, прошло их детство.

   Это был укромный утолок под кронами густолиственных хлебных деревьев, гуаяв, акаций и нежных мимоз. По гладким камешкам журчала прозрачная вода; доносился смутный шум с большого пруда, смех и трескучий голос Тетуары…

XIII

   А через месяц королева Помаре сказала мне хриплым басом:

   – Почему бы тебе, Лоти, не жениться на малышке Рараху из Апире? Право, так будет гораздо приличнее, и уважать тебя здесь станут больше.

   Я полулежал на циновке с картами в руках: мне сдала их моя подруга Териа. Напротив возлежала моя диковинная партнерша в желтом пеньюаре[19] с большими черными цветами. Она обожала экарте[20] до страсти. В руках ее дымилась сигара из панданусового[21] листа.

   Кроме нас на веранде королевского дворца находились две фрейлины в жасминовых венках. Они вели счет, заглядывали в карты через плечо и давали советы.

   За окнами бушевал тропический ливень, обычный в это время года. Под теплыми душистыми потоками склонялись кокосовые пальмы, вода струилась ручьями по толстым прожилкам листьев. Тучи громоздились в горах, сливаясь в тяжелую мрачную массу, а вдали эту массу, казалось, пропарывал черный рог утеса Фатауа. Смущая чувства и воображение, висели в воздухе наркотические испарения грозы…


   «Жениться на малышке Рараху из Апире?»

   Предложение застало меня врасплох. Тут было о чем подумать…


   Королева, женщина мудрая, рассудительная, конечно, не предлагала мне брака по европейским законам – на всю жизнь. Она учитывала легкие нравы своей страны, а посему только пыталась привести их в порядок и хоть как-то приспособить к христианским правилам.

   Речь, таким образом, шла о временном браке по-таитянски. Хотя отказываться у меня не было особых причин, да и малышка Рараху была прелестна, все-таки я задумался. Покраснев, я пробормотал, что слишком молод для женитьбы, да и Рараху – совсем дитя…

   Главная причина заключалась в том, что в некотором смысле я зависел от капитана «Рендира»; ему же такой брак мог совсем не понравиться… К тому же свадьба – вещь дорогая, даже здесь, в Океании… И потом, я скоро уеду, что будет с малышкой? Нет, это жестоко!

   Помаре улыбнулась на все мои резоны. Ни один ее не убедил.

   Немного подумав, она предложила мне в жены фрейлину Фаиману. Тут я наотрез отказался.

   Тогда хитрая лиса лукаво указала на принцессу Ариитею. Старуха попала в самую точку. Принцесса потупила очи, на янтарных ланитах проступил нежный румянец. У меня заколотилось сердце и кровь прихлынула к щекам. И в то же мгновенье в горных ущельях зарокотал гром, словно театральный оркестр, подчеркивающий кульминацию мелодрамы…

   Хитрющая старуха тихонько посмеивалась – ей самой понравилась шутка. Пользуясь моим замешательством, старая мошенница вытянула из колоды двух королей!

   Экарте она любила без памяти, жульничала безбожно, даже играя на официальных приемах с адмиралом или губернатором на деньги. Выигранные несколько луидоров[22] ее, конечно, не интересовали. Главное удовольствие – оставить в дураках партнера…

XIV

   У Рараху было два муслиновых платья: одно белое, другое розовое. По воскресеньям она по очереди надевала их поверх желтого парео и шла с Тиауи в протестантскую церковь[23] к миссионерам.[24] Черные волосы она заплетала в две тугие длинные косы, а над ухом, где писарь держит перо, прикалывала цветок гибискуса[25] – от яркого его багрянца нежно алела ее смуглая щечка.

   После службы подружки не задерживались в Папеэте, не болтали с женщинами, не заходили в китайские лавки, где продавались чай, сласти, пиво… Благонравные скромницы, взявшись за руки, возвращались в Апире и там уже снимали муслиновые платья, оставаясь в привычных парео.

   Если нам случалось повстречаться на бульварах Папеэте, девочки делали вид, что не замечают меня. Только беглая сдержанная улыбка и неприметно надутые губки выдавали их чувства…

XV

   Предложение жениться на Рараху застало меня врасплох, хотя мы уже немало времени провели вдвоем в уединенном местечке на берегу Фатауа под гуаявами.

   И королева знала об этом.

   Я колебался и противился как мог. Несколько дней, хотите верьте, хотите нет, продолжалось это чудное положение: после полудня мы рядышком располагались в тени на травке, и Рараху по-детски обнимала меня как брата. Так и засыпали…

   Вот такие невинные игры нас занимали! Никто об этом даже не подозревал. По прошествии нескольких лет мне и самому без улыбки не вспомнить о «чувствах Фауста, колеблющегося у порога Маргариты», по отношению к маленькой дикарке. Узнай об этом в кают-компании «Рендира», меня бы подняли на смех. О Тетуаре и говорить не стоит: в ее глазах такой ухажер – безнадежный кретин.

   Вначале я боялся огорчить стариков-воспитателей Рараху, но у тех на сей счет были свои соображения, и, надо сказать, совсем не такие, что приняты в Европе.

   Они рассуждали так: в четырнадцать лет девушке негоже быть одной… Лишь бы она не пошла по рукам в Папеэте – большего от ее благонравия они не желали.

   И старики порешили: пусть Лоти будет ее кавалером – он молод, кажется, добрый, и девчонка ему небезразлична…

   Джон, мой любимый названый брат, взиравший на все окрест себя изумленным чистым взором, страдал и не верил, когда ему доносили про мои ночные прогулки с Фаиманой в королевских садах. Но мою маленькую таитянку он обожал. Ему нравились в ней детское простодушие и пылкая влюбленность в меня.

   Вот, впрочем, и вся предыстория. Когда королева сказала: «Женись, Лоти, на малышке Рараху из Апире», мне ничего не оставалось, как согласиться на свадебную церемонию по таитянскому обычаю.

XVI

   ДЕЛА ПРИДВОРНЫЕ


   Муж королевы Помаре, Ариифате, не играл при дворе никакой роли.

   Королева хотела оставить таитянам здоровых наследников, поэтому выбрала в мужья самого рослого и красивого среди мужчин архипелага. Он и теперь выглядел весьма представительно: величественный седовласый старец с царственной осанкой и благородным лицом.

   Увы! Он был груб и неотесан, к тому же постоянно пьян. Никакие силы не могли заставить Ариифате надеть черный костюм, подобающий его рангу. Так что на людях он появлялся редко.

   От этого брака рождались настоящие исполины, но, достигнув определенного возраста, все они, на первый взгляд совершенно здоровые и цветущие, внезапно умирали от чахотки. Так некоторые тропические растения вырастают за год до огромных размеров и неожиданно погибают.

   Старший, Таматоа, имел от красавицы жены, принцессы Моэ, прелестную дочку, наследницу таитянского престола, Помаре V.[26] Вся нежность Помаре IV отныне сосредоточилась на любимой внучке.

   В 1872 году девочке исполнилось всего шесть лет, но в ней уже обозначились признаки роковой болезни. Не однажды при взгляде на малютку глаза королевы затуманивались от слез.

   Печать смерти делала крошку, последнюю из таитянской династии Помаре, еще очаровательней. Девочка была прелестна и капризна – балованное дитя, ни в чем не ведавшее отказа. Я привязался к ним обеим: к царственным бабушке и внучке…

XVII

   Мне захотелось понимать Рараху, ее мысли, даже самые странные, ее чувства, порою неожиданные, и я решился выучить, насколько возможно, таитянский язык.

   В Папеэте мне попался словарь монахов из братства Пикпюс, старая брошюрка, лишь однажды изданная; теперь это большая редкость, достать ее практически невозможно.

   Эта книжечка открыла мне в Полинезии нечто необычное: безграничный простор для фантазии и исследований. Меня поразило обилие понятий, относящихся к таинствам местных верований, и кроме того – обилие слов странных, меланхолических, жутких, означающих в этой стране невнятные ужасы, ночные призраки, стихийные явления, едва уловимые грезы, непостижимые чувства…

   Там значился Таароа[27] – верховный бог полинезийцев.

   С ним богини:

   Руахине Тахуа – богиня искусств и молитвы;

   Руахине Ауна – богиня заботливости;

   Руахине Фааипу – богиня честности;

   Руахине Нихонихорароа – богиня раздора и убийства.


   Роматене – жрец, допускающий или не допускающий души умерших на небо.

   Тутахороа – путь, которым души следуют в вечную ночь.

   Тапапарахараха – основание мира.

   Ихохоа – призраки, души покойных.

   Ороиматуа аиару нихопихорароа – мертвец, убивающий и пожирающий живых.

   Туитпапау – молитва к покойнику, чтобы он не возвращался в виде призрака.

   Тахурере – молитва к умершему другу, чтобы он вредил врагу.

   Тии – злой дух.

   Тахутаху – чародей, колдун.

   Махои – сущность, душа бога.

   Фаа-фано – разлучение души с телом.

   Ао – мир, вселенная, земля, небо, блаженство, рай, облако, свет, первооснова, центр, сердце вещей.

   По – ночь, древние времена, черный загробный мир, ад.


   …И еще слова, взятые наугад среди тысяч:

   Моана – бездна морская и бездна небесная.

   Тохурева – прорицание смерти.

   Натуаеа – привидение.

   Нупа-нупа – смятение, душевное волнение.

   Рума-рума – мрак, скорбь.

   Тарехуа – ясновидение.

   Татараио – быть испорченным.

   Туноо – порча.

   Охиохио – злой глаз.

   Пухиаирото – тайный враг.

   Тоторо аи по – таинственная трапеза в аду.

   Тетеа – призрак, бледный человек.

   Ороматуа – череп родственника.

   Папаора – трупный запах.

   Таи хитоа – жуткий голос.

   Таи ару – голос, подобный морскому шуму.

   Туруру – звук, которым пугают детей.

   Онианиа – головокружение, ветер с моря.

   Тапе-тапе – граница глубоководья.

   Тахау – отбеливать росой.

   Раухурупе – старое банановое дерево; дряхлый старец.

   Тутаи – красные облака на горизонте.

   Нина – прогонять мрачную мысль; хоронить.

   Ата – туча; стебель цветка; вестник; сумерки.

   Ари – глубина; пустота; морская пучина…

XVIII

   Кошки в Океании – большая редкость. Их привозят из Европы, но порода вырождается. Тем не менее, кошачье потомство чрезвычайно ценится.

   У Рараху был собственный кот, необычайно уродливый, большой, тощий и длинноногий. Целыми днями он спал, подставив солнцу брюхо. Питался кот синими рачками, которых сам и ловил в ручье. Звали это чудовище Турири. Пока не появился я, Рараху никого так не любила. По здешней моде она проколола любимцу кончики торчащих ушей и привязала шелковые помпоны. От такого украшения морда Турири, и без того нелепая, стала просто уморительной.

   Он был до того смел, что повсюду ходил за хозяйкой и часами беспечно валялся на берегу ручья вместе с нами. Рараху шептала ему ласковые словечки: «та у меа ити хере рахи» – сокровище мое; «та у мафату ити» – сердечко мое, – и целовала его противную морду…

XIX

   Нет! Тот, кто считает Таити земным раем, а местных девушек созданными лишь для удовольствий, кто выучился у них диковинному облегченному пляжному языку и воображает, что раскусил орешек таитянской загадки, – тот ничего не понял в истинном очаровании этой волшебной страны.

   И даже тот, кто смотрит на Таити романтически, кто видит в нем приветливую поэтическую страну вечной весны, страну необыкновенных цветов и необыкновенных красавиц, кто с трепетом слагает гимны в его честь, смею уверить, – и тот не понимает этот край!

   Не тем прекрасна эта земля…

   Не всем доступна ее краса…

   Поезжайте-ка подальше от Папеэте, туда, куда еще не добралась цивилизация, где под стройными пальмами у коралловых шельфов перед лицом необъятного Великого океана стоят таитянские хижины с панданусовыми кровлями. Посмотрите на этих людей: загадочных, будто погруженных в грезы, часами неподвижно сидящих небольшими группками у стволов громадных деревьев, всегда праздных, прислушивающихся к чему-то неведомому, словно одним созерцанием живущих… Вслушайтесь в величавую тишину тропической природы, такой же неподвижной, как и люди, в монотонный шорох коралловых обломков и волн… Взгляните на грандиозные эти пейзажи, на базальтовые утесы, на покрытые густой зеленью сумрачные горы… И вокруг безбрежная водная пустыня: Тихий океан…

XX

   В Папеэте намечался большой праздник: королева давала бал в честь офицеров вновь пришедшего фрегата.[28]

   Уже выстроились в гостиной при открытых дверях и окнах белые чиновники во фраках и фрейлины двора в вечерних туалетах – весь высший свет.

   А в саду свое гулянье. Множество нарядных женщин, не принадлежащих к избранному обществу, в праздничных уборах, украшенные цветами, завели упа-упа, грандиозную пляску на всю ночь. Под тамтамы[29] танцевали босиком, а во дворце – под фортепьяно – в атласных туфельках.

   Офицеры успели перезнакомиться со всеми и благодаря нестрогим таитянским нравам свободно переходили из одного мира в другой, наслаждаясь столь разнообразным весельем.

   Ревность – неизвестная в Океании страсть – отравляла существование Рараху.

   Засыпая в одиночестве в бедной хижине под шум окружающего леса, воображала она, как ее Лоти проводит вечера с фрейлинами Фаиманой и Териа… Больно сжималось бедное сердечко при мысли о принцессе Ариитее, ибо женским чутьем Рараху угадывала в ней соперницу…

   Именно ревность, да еще, пожалуй, любопытство, привели влюбленную девочку в королевский сад на бал…

   – Иа ора на, Лоти! (Здравствуй, Лоти!) – внезапно раздался за моей спиной знакомый детский голосок, неуместный в пряной атмосфере совсем не детского праздника.

   Я удивленно обернулся.

   Да-да, она самая, маленькая Рараху, предстала передо мной в белом платьице. Малышка держала за руку неразлучную подружку. Девочки, хотя и хорохорились, были заметно смущены вниманием к себе со стороны взрослых женщин. Принужденно улыбаясь, Рараху укорила меня:

   – Почему ты не с нами, Лоти? Не хочешь знаться? Может, другие, во дворце, красивей нас? Или лучше одеты?

   В воздухе запахло грозой. Обиженный голосок звенел от злости.

   Малышка прекрасно знала, что для меня лучше ее не было никого, только поэтому она позволила себе столь дерзкую выходку.

   Успокоившись, Рараху попросила:

   – Подойдем-ка поближе, я хочу посмотреть, что делают там эти во дворце.

   Мы втроем, взявшись за руки, сквозь пляшущую толпу муслиновых светлых платьев и цветочных гирлянд пробрались к распахнутым окнам, где вовсю продолжался королевский бал.

   – Ой, что они делают? – горячо прошептала Тиауи.

   Она показывала на роскошных дам, в дорогих туниках, с подведенными бистром[30] бровями. Вместе с офицерами дамы сидели за накрытым зеленым сукном столом. Они передвигали золотые монеты, а пальцы быстро перебирали раскрашенные глянцевые карточки; а между тем в глазах их застыла ленивая истома, присущая исключительно южанкам…

   Тиауи понятия не имела о тайнах покера и баккара,[31] и мои объяснения ничем ей не помогли.

   Вдруг в душном воздухе раздались первые аккорды рояля; все замолкло. Рараху замерла, очарованная.

   Никогда прежде она не слышала ничего подобного; от изумления и восторга ее диковинные глаза округлились еще больше. Смолк и тамтам; прекратилась зажигательная туземная пляска. Я чувствовал, как за нашими спинами, стараясь не шуметь, собирались люди. Слышались только колыханье легких тканей, бархатный шорох больших бабочек, задевавших крыльями пламя зажженных свечей; да еще доносился никогда не умолкающий отдаленный гул океана…

   В паре с капитаном фрегата вышла вальсировать принцесса Ариитеа.

   – Она очень красивая, Лоти! – ревниво выдохнула Рараху.

   – Очень, Рараху, – согласился я.

   – И ты, когда подойдет твоя очередь с ней танцевать, ты так же обнимешь ее? А Рараху вдвоем с Тиауи вернется в Апире и ляжет там спать вся в слезах? Нет, Лоти, нет! – вспыхнула она вдруг. – Ты не пойдешь туда! Я пришла за тобой!

   – Успокойся, Рараху! Ты еще послушаешь, как чудно звучит рояль под моими руками. Уверяю, тебе не приходилось слышать такой сладкой музыки. А потом ты уйдешь – ведь уже ночь. Завтрашнего дня ждать недолго, завтра мы снова будем вместе…

   – Боже! Нет, Лоти, нет, я не пущу тебя! – закричала она дрожащим от ярости детским голоском и стремительно, как дикая кошка, вцепилась в меня, сорвала золотой аксельбант,[32] измяла воротничок моей безупречной английской сорочки и разорвала сверху донизу крахмальную манишку.

   Делать нечего! Малышка добилась своего. Не мог же я, в самом деле, появиться на балу в таком виде. Пришлось обратить все в шутку, рассмеяться и вместе с Рараху пойти в джунгли Апире…

   Среди деревьев, в глухой темноте мне все показалось нелепым и тоскливым: тишина, свет чужих звезд, запахи экзотических цветов – все, даже счастливый голосок маленькой чаровницы, что шла вместе со мной. Меня преследовало волшебное видение: Ариитеа в длинном темно-синем, как ночь, атласном платье вальсирует среди праздничных огней под звуки благородной музыки. Жгучее желание влекло меня к ней. Напрасно в этот вечер Рараху увела меня с собой…

XXI

   ЛОТИ – СЕСТРЕ В БРАЙТБЕРИ


   Папеэте, 1872 год


   Милая сестрица!

   Вот и я очарован – очарован этой страной, ни на какие другие не похожей. Должно быть, я вижу ее через ту же волшебную призму, что и Джордж; двух месяцев не прошло, как я слупил на эту землю, – и вот я пленен. Забылось уныние первых дней. Здесь, пожалуй, хотел бы я жить, любить и умереть, как говорила Миньона…[33]

   Мы останемся здесь еще на полгода – до октября. Так решил наш капитан: ведь и ему здесь хорошо как нигде. Еще полгода буду предаваться сладчайшей истоме здешней жизни, пока не превращусь окончательно в туземца. Боюсь, как бы час отплытия не причинил мне жестоких страданий.

   Не могу передать тебе, с каким странным чувством я встречаю здесь свои отроческие воспоминания. Ощущение такое, что я попал в страну детства. Все эти пейзажи мною уже видены, все имена известны, все люди настолько подобны персонажам моих детских снов, что иногда я вынужден ущипнуть себя – уж не сплю ли я? Удивляюсь, как двенадцатилетним мальчиком, грезя об Океании, я угадал ее такой, какой нашел ныне.

   Покопайся в бумагах, оставшихся после Джорджа, может быть, найдешь выцветшую фотографию: хижина на берегу моря под высокими пальмами, в густой зелени. Это его дом. Он и сейчас цел.

   Мне показали его, я сразу же его узнал.

   С отъездом брата дом опустел, обветшал, начал разрушаться от морского ветра, стены заплела вьющаяся ваниль… Но его до сих пор называют домом Руери – это таитянское имя Джорджа.

   О Джордже здесь помнят, особенно королева. Ради него она и меня приветила и, кажется, полюбила.

   С тобою, сестра, Джордж наверняка был откровенен. Ты, конечно, знала, что все четыре года на чужбине он жил с таитянкой, своей возлюбленной.

   Меня считали ребенком и ничего об этом не говорили, я сам обо всем догадался. Я даже видел у него на столе письма на незнакомом языке, ее письма… Теперь я этот язык немного понимаю и даже говорю на нем.

   Возлюбленную Джорджа зовут Таимахой. Она живет на соседнем острове; мне бы хотелось ее повидать. Я не раз собирался разыскать ее, но что-то меня останавливало. Имею ли я право ворошить остывший пепел, проникать в сокровенные тайны брата, на которые смерть набросила священный покров?!

XXII

   ОБ УСТРОЙСТВЕ ОБЩЕСТВА И ФИЛОСОФИИ


   Таитяне подобны детям: так же капризны, переменчивы, по любому пустяку способны сердиться, легко отходчивы, смех и слезы всегда рядом. Между тем они безукоризненно честны и простодушны…

   Они мечтательны и поэтичны, склонны, к созерцанию; тонко чувствуют природу – и радость и печаль ее…

   Туземцы суеверны: они страшатся лесных дебрей и темноты, а более всего – злых духов и призраков, обитающих там.

   На Таити обожают ночное купанье. Девичьи компании при лунном свете плещутся в дивно-прохладных лесных прудах. Но если крикнуть: «Тупапаху!» – купальщицы разбегаются как полоумные.

   Тупапаху – странное слово, жуткое и непереводимое: так зовут татуированные призраки, которые наводят смертельный ужас на всех полинезийцев.

   В Океании понятия не имеют, что такое труд. Природа дает все необходимое для прокорма этого беспечного племени: для всех плодоносят хлебные деревья, дикие бананы и прочие экзотические растения. Посему живут эти взрослые дети, как птицы небесные, не заботясь о хлебе насущном, в полной праздности и вечных грезах. Они и не подозревают, что в нашей прекрасной Европе столько бедняков изнемогают в нужде и тяжкой работе ради пропитания…

XXIII

   ОБЛАЧКО


   Вся веселая компания собралась на берегу ручья в Апире. Мы валялись на траве, а Тетуара – она в этот день была в ударе, – объедаясь апельсинами и кокосовыми орехами, рассказывала нам одну байку за другой, в духе Рабле.[34]

   С ее трескотней сливался полуденный стрекот цикад.

   В этот самый час на другой стороне земного шара мои далекие друзья мерзли и кутались в плащи, выходя из парижских театров в ледяной туман зимней ночи…

   А здесь покой и истома: по верхушкам деревьев порхает легкий ветерок, весело пляшут солнечные зайчики, до бесконечности умноженные легкой сеткой мимоз и гуаяв.

   Вдруг я увидел, что к нам приближается девушка в длинной тунике цвета морской волны; черные волосы заплетены в аккуратные косы, на голове – жасминовый венок…

   Под полупрозрачной тканью туники просвечивала нежная девичья грудь, не знавшая корсета, и роскошное парео – белые цветы на красном фоне…

   Никогда еще я не видел Рараху такой красивой и такой довольной собою.

   Она подошла. Ее встретили с восторгом. Право, она была на диво хороша, и застенчивое кокетство красило ее еще больше.

   Смущенно и робко присела она рядом, потупила глаза, щечки ее зарделись… Так ведет себя напроказивший ребенок: вдруг откроется его проступок?

   – Знает кошка, чье мясо съела! – донесся ехидный голос из кустов, и красавицы недобро захихикали.

   Я удивился. Беспощадная Тетуара вставила колкое словцо:

   – А материал на платье – китайский!

   Казалось, смеялись кусты, вода, небо… Бедная Рараху едва не расплакалась…

XXIV

   ТО ЖЕ ОБЛАЧКО


   – Материал китайский! – сказала Тетуара. Ядовитый намек не шел у меня из головы… Действительно, к этому зеленому газовому платью я не имел отношения. Старики Рараху жили в панданусовой хижине, сами ходили полуголые и, конечно, не могли расщедриться на такую роскошь. Мне стало не по себе.

   …Таитянки презирают китайских купцов из Папеэте. Нет большего позора для здешней женщины, чем принять ухаживания китайца.

   Но те богаты и хитры и соблазняют туземок богатыми подарками и красивыми тряпками…


   Я ни словом, ни намеком не поделился ужасными подозрениями с Джоном: он бы проклял бедняжку. Мне хватило ума обойтись без упреков и сцен: я просто затаился и наблюдал…

XXV

   ОБЛАЧКО НЕ УХОДИТ


   В неурочное время – в три часа дня – пришел я к нашей купальне под гуаявами на ручье в Апире. Неслышно подкрался, раздвинул ветки и – остолбенел.

   Какой ужас! В нашем укромном местечке в прозрачной воде сидел старый голый китаец. Он чувствовал себя как дома. Седую косичку ловелас по-бабьи обмотал вокруг лысой макушки. Тщательно мыл он в нашем ручье костлявое безобразное тело, шафранно-желтое. И это бесстыдство, хотя и через густую листву, освещало солнце! И свежая чистая вода для него журчала так же просто и весело, как и для нас!

XXVI

   Я продолжал наблюдать. Напряженное любопытство приковало меня к одному месту. Мне не терпелось узнать, что будет дальше.

   Ждать долго не пришлось. Легонько зашуршали ветки, зазвучали нежные голоса – появились девочки.

   Китаец выскочил из воды, как черт из табакерки, и побежал одеваться: наверное, стыдился выставлять напоказ свое безобразие. На ветвях болталась его одежда – множество балахонов, надеваемых один поверх другого.

   Пока девочки подходили, он успел натянуть пару балахонов.

   Впереди шествовал кот Рараху. Увидев китайца, он возмущенно зашипел, выгнул спину и, задрав хвост, повернул назад.

   За ним шла Тиауи. Она остановилась на мгновенье, закрыла рот ладошкой и прыснула – дескать, вот умора!

   Рараху выглянула из-за плеча подруги и тоже рассмеялась.

   Ничуть не смущаясь, они подошли к ручью и лукаво защебетали:

   – Иа, ора на, Чжен Ли! Иа ора на, тинито, мафату меити! (Здравствуй, Чжен Ли! Здравствуй, голубчик!)


   Значит, они знали, как его зовут… И он знал этих девочек по именам… Китаец не без кокетства отбросил на спину седую косичку; похотливо замаслились его узкие глазки, глазки старого сластолюбца…

XXVII

   Он разложил перед девочками всякую всячину: множество коробочек с белой и розовой пудрой, туалетные принадлежности, серебряные лопаточки, чтобы чистить язык, еще что-то… И объяснял, как всем этим пользоваться. Предлагал и китайские сладости – сухое варенье с имбирем и перцем.

   Особенно настойчиво он ухаживал за моей Рараху. Подружки, хоть и ломались, кривили губки, гримасничали, как маленькие обезьянки, но в конце концов все принимали.


   За одну шелковую розовую ленту Рараху позволила поцеловать себя в плечико. Осмелевший китаец вознамерился пойти дальше – и попытался поцеловать глупышку в губы, но та со всех ног улепетнула. А за нею и Тиауи, правда, не забыв прихватить в охапку подарки щедрого ухажера.

   Обескураженный Чжен Ли бросился следом, но куда старику угнаться за газелями. И он, бедняга, остался ни с чем.

XXVIII

   ОБЛАЧКО РАССЕЯЛОСЬ


   На другой день Рараху плакала горючими слезами, уткнувшись в мои колени…

   Она была совсем простой девочкой, выросшей в лесу на вольной воле. Представления ее о добре и зле не сложились, вернее, додумывались сами собой под сенью высоких деревьев, причудливые и наивные. Но все-таки по природе своей она была чистым неиспорченным человеком, а из миссионерской Библии в ее сердечко запало несколько христианских понятий…

   Кокетство и желание прихорошиться увлекли ее на порочный путь. Но я совершенно уверен, как ни соблазнительны были стариковские подарки, взамен она не дала ничего. Между нами все еще можно поправить слезами.

   Она поняла, что поступила дурно; главное – поняла, что причинила мне страдание и что целомудренный мой братец Джон отвернется от нее, не пожелает больше взирать на нее своими голубыми очами…

   Она мне все рассказала: и про зеленое газовое платье, и про цветастое парео. Бедняжка плакала, слезы душили ее… Глядя на раскаивающуюся подружку, плакала и Тиауи.


   Это были первые слезы в коротенькой жизни Рараху. После бурного объяснения и слез мы, как это случается, еще больше сблизились. Любовь моя стала сердечнее; образ Ариитеи на время померк…

   Эта милая девчушка, рыдавшая у меня на коленях среди глухого леса в Океании, предстала передо мной в новом обличье. Впервые я увидел в ней КОГО-ТО, начал догадываться, какой восхитительной женщиной могла бы она стать, если бы получила достойное воспитание и образование.

XXIX

   С этого дня Рараху решила, что она уже не ребенок, и перестала ходить с обнаженной грудью.

   Даже по будням теперь она надевала платье и заплетала в косы длинные волосы…

XXX

   Рараху называла меня Мата Рева. Ей не нравилось имя Лоти, которым наградили меня ее соперницы: Ариитеа с Фаиманой.

   «Мата» – по-полинезийски означает «глаз». Полинезийцы дают людям имена по глазам, и обычно очень меткие.

   Пламкетта, например, называли Мата Пифаре (Кошачий Глаз); Брауна – Мата Иоре (Крысиный Глаз); а Джона – Мата Нинамо (Лазурный Глаз).

   Меня же Рараху не захотела называть звериным именем и после долгих раздумий нашла более поэтическое: Мата Рева.

   Я обратился к словарю достопочтенных монахов и нашел там следующее: Рева – небесная твердь; пропасть, бездна; тайна…

XXXI

   ДНЕВНИК ЛОТИ


   Время в этой чудесной стране шло очень медленно: среди однообразного вечного лета оно не оставляло следов. Все наполнено тягучим и сладким, как мед, покоем… Никакие мирские волнения и заботы не могли его нарушить.

   О, дивные часы! О, сладкие, теплые летние наши часы, длиною в вечность, на берегу ручья Фатауа, в глухом тенистом уголке среди густой зелени – гнездышке моих таитянских подружек! Тихо журчал чистейший ручей по гладким камешкам, увлекая течением водяных мух и крохотных рыбок. По земле стелилась тоненькая травка и пахла так, как пахнет у меня на родине сено прекрасной июньской порой. По-таитянски этот чудный запах называется «поумирираири», что значит «сладкий запах трав». Воздух напоен тропическими ароматами – особенно сильно благоухали апельсины, нагретые солнцем.

   В такой полдень ничто не нарушало томительной тишины. Вокруг шныряли маленькие бирюзовые ящерки – они нас не боялись, потому что мы лежали неподвижно, – и порхали черные бабочки с фиолетовыми глазками на крыльях. Тихонько журчала вода, негромко свиристели цикады, время от времени шлепались наземь перезрелые гуаявы и, разбившись в лепешку, распространяли аромат малины…


   Когда заходящее солнце золотило ветви деревьев, я провожал Рараху домой в уединенную хижину под панданусовой кровлей. Ее старики всегда ожидали нас, сидя у порога на корточках, недвижные и важные. На мгновенье лица их освещались какой-то потусторонней улыбкой. Они гортанно произносили:

   – Привет тебе, Лоти! – или: – Привет тебе, Мата Рева! Я оставлял свою подружку и уходил, а она провожала меня долгим взглядом и улыбалась – свежесть молодости и красоты на фоне мрачных полинезийских мумий…

   Наступало время ужина. Я ярко представлял, как старый Тахаапаиру протягивал к куче хвороста длинную татуированную руку, похожую на сухую ветку, брал два бруска из бурао[35] и тер друг о друга, добывая огонь первобытным способом. Рараху брала огонь из рук старика, разжигала костер и пекла в золе маиоре – плоды хлебного дерева. Так они ужинали.

   Одновременно со мной в Папеэте возвращалась веселая компания купальщиц с ручья Фатауа во главе с Тетуарой так что у меня всегда были симпатичные попутчицы.

   – Лоти! – предупреждала Тетуара. – Не забывай, тебя сегодня ждут в королевском саду. Териа и Фаимана собираются пить чай с китайцами и на тебя рассчитывают. Если ты не возражаешь, я присоединюсь к вам…


   С песнями шли мы по дороге в город; перед нами широко открывался вид на безбрежный океан, освещенный закатным солнцем.

   Ночь, прозрачная звездная ночь, опускалась на Таити. Рapaxy у себя в лесу уже ложилась спать. Сверчки начинали в траве скрипичный концерт; под темными кронами высоких деревьев просыпались крупные ночные бабочки, а в сад выходили королевские фрейлины…

XXXII

   Однажды, когда мы с Рараху прогуливались по тенистому бульвару в Папеэте, нам повстречалась некая странная дама. Рараху поздоровалась с нею полуприятельски-полунасмешливо и немного испуганно.

   Дама, высокая, тощая, только одеждой похожая на гаитянку, кивнула в ответ с ледяным высокомерием, а затем обернулась нам вслед.

   Рараху рассердилась и показала той язык. Потом рассмеялась и сказала мне, что эта сухопарая метиска – «полубелая», дочь англичанина и таитянки, – была ее школьной учительницей.

   Однажды она объявила Рараху, что надеется на нее: девочка так хорошо учится и поэтому со временем сменит ее в школе.

   Рараху перепугалась до смерти, представив себе подобную перспективу. Тут же бросилась бежать из тахаа-пиираа (школы) прямо домой в Апире и назад уже не вернулась.

XXXIII

   Однажды утром я принес на борт «Рендира» сенсационную новость: я ночевал вместе с Таматоа!

   Таматоа – старший сын королевы Помаре, муж красавицы принцессы Моэ и отец прелестной малышки, любимой внучки Помаре IV. Его уже несколько лет держали взаперти, но вся страна еще не забыла, как трепетала от страха перед ним.

   Трезвый, он был вполне нормальным человеком, не хуже других, но когда напивался, «видел все в красном цвете» – то есть жаждал крови.

   Тридцатилетний Геркулес когда расходился, не знал удержу: убивал без причины, доходил до жестокости, превосходящей всякое воображение.

   Но Помаре обожала своего сыночка. Во дворце поговаривали, что она стала выпускать его из темницы; даже видели, как гигант гуляет ночами в саду. Придворные девушки умирали от страха, словно рядом с ними во дворце жил кровожадный зверь в незапертой на ночь клетке…

   У Помаре была комната для гостей, открытая круглосуточно; на полу лежали матрасы, покрытые чистыми белыми циновками. Там ночевали захожие таитяне, припозднившиеся деревенские вожди; и вот довелось провести там ночь и мне.


   Я вошел в гостевую комнату. В саду и во дворце все уже спали.

   В комнате, облокотившись о стол, сидел в полном одиночестве мужчина. Перед ним стоял светильник с кокосовым маслом. Незнакомец поражал своими габаритами; рост и ширина плеч были нечеловеческие. Казалось, что ладонью он мог накрыть обыкновенного человека с головой. У гиганта были страшные челюсти людоеда, огромная голова, лицо грубое и дикое, а в полуприкрытых глазах – странная печаль…

   – Иа ора на, Лоти! – приветствовал меня великан.

   Я замер. Между нами произошел следующий диалог:

   – Откуда ты меня знаешь?

   – Знаю. Ты Лоти, человек с аксельбантом при белом адмирале. Ты пришел ночевать? Располагайся.

   – А ты кто? Вождь с какого-нибудь острова?

   – Да, я великий вождь. Ложись вон там в углу, там самая хорошая циновка.

   Я лег, завернулся в парео и сквозь прикрытые веки наблюдал за странным соседом. Незнакомец встал и неслышно направился в мой угол.

   В это мгновенье меня отвлек шум в дверях. Повернувшись, я увидел старую королеву. Она кралась как можно осторожнее, босиком, на цыпочках, но циновки скрипели под ее грузным телом.

   Великан, подойдя ко мне, тщательно занавесил мое ложе муслиновым накомарником, потом прикрыл свет лампы банановым листом, чтобы не беспокоить меня, и снова сел, подперев голову руками.

   Помаре с тревогой проследила за его действиями и, вероятно, успокоившись, удалилась.

   Королева никогда не появлялась в этой части дворца: ее приход утвердил меня в мысли, что мой сосед небезопасен. Спать расхотелось…

   Но незнакомец не шевелился; опять его взгляд стал рассеянным и печальным, он забыл обо мне. Вдали слышалось, как служанки поют на два хора химене[36] с острова Паумоту.[37] Затем Ариифате, муж королевы, крикнул зычно: «Маму! Те хора а хору ма пита!» – «Тихо! Уже полночь!» И все замолкло как по волшебству.

   Час спустя опять в дверном проеме появилась Помаре. Лампа уже погасла, мой сосед уснул…

   Вскоре задремал и я, но ненадолго. Проснулся до рассвета и увидел, что чернокожий великан сидит в прежней позе за столом, уронив голову на грудь.

   Я умылся освежающей водой из ручья под мимозами в глубине парка и пошел к королеве поздороваться и поблагодарить за ночлег. Едва завидев меня, она крикнула:

   – Иди сюда, Лоти! Поговорим. Что, он хорошо тебя принял?

   – Хорошо, – отвечал я и выразил свою благодарность вождю за заботу. Лицо царственной старухи засветилось радостью.

   – А знаешь ли, – понизила она голос, – знаешь ли, Лоти, кто это был? Тс-с, сынок! Это был Таматоа!

   Через несколько дней Таматоа официально освободили, взяв с него обещание не выходить за дворцовую ограду. Я не раз встречался с ним, разговаривал, жал руку…

   И все-таки за ним не уследили. Однажды, отведав хмельного зелья, он убежал, забрался в дом протестантского миссионера, зарезал там женщину и двух детей, а после сотворил в один день несколько кровавых зверств, описать которые невозможно человеческим языком…

XXXIV

   …Кто расскажет, в чем очарование этой страны? Кто выразит это потаенное, неуловимое, для чего нет у меня подходящих слов?..


   Мне кажется, таитянская прелесть происходит от какой-то особенной вселенской грусти, висящей над островами Океании, одинокой, затерянной в пустынной безбрежности Тихого океана: морской ветер, шум прибоя, густая тень, хриплые тоскливые голоса полинезийцев, что с пеньем бродят среди кокосовых пальм на диво высоких и хрупких…

   Как ни ищи, ни лови, ни пытайся выразить – тщетно! Что-то так и остается неуловимым и непонятым…

   Я исписал о Таити множество страниц: там найдете мельчайшие подробности о малейшей травке, о последней мшинке…

   Прочтите теперь это с самыми лучшими намерениями. Поняли что-нибудь? Конечно, нет…

   А еще – вы слышали по ночам, сидя на белоснежном коралловом полинезийском пляже, доносящийся из глубины джунглей жалобный звук тростниковой флейты вино? Или дальний рев ракушечной трубы?

XXXV

   КУХНЯ


   «Мясо белых людей похоже на спелые бананы», – уверял меня старый полинезийский вождь Хоатоару с острова Рутуа.[38] Сомневаться в его познаниях по этой части у меня не было оснований.

XXXVI

   Однажды Рараху сильно рассердилась и назвала меня «длинной безногой ящерицей». Я ее не сразу понял.

   В Полинезии змеи не водятся. И метиска, учительница Рараху, употребила эту перифразу,[39] чтобы объяснить, в каком облике дьявол соблазнил Еву.

   Нот моя малышка и узнала, что есть на свете какая-то «длинная безногая ящерица» – злющая опасная тварь; вот так она меня и обозвала…

   Ведь она ревновала, бедная малютка Рараху: она страдала, что Лоти не ей одной принадлежал.

   Мысли о вечерах в Папеэте, куда бедняжку не пускали старики, о забавах других девушек будоражили ее воображение. Особенно занимали и сердили ее чаепития у китайцев: Тетуара не щадила девочку и красочно расписывала, как там допьяна напивались Фаимана, Териа и прочие разбитные девицы из королевской свиты. И Лоти там часто бывал, и даже за главного! Все мешалось в бедной головке Рараху, она ничего не могла понять…

   От обиды и злости она скандалила, обзывая меня, потом расплакалась – это было гораздо убедительнее криков и оскорблений…

   После этой ссоры меня редко встречали на вечеринках в Папеэте.

   Я дольше оставался в Апире, иногда даже ужинал со стариком Тахаапаиру плодами хлебного дерева. До чего же печален закат в этой глуши! Но и великое очарование таится в этой печали. Дивно звучал в сумерках голос Рараху под высокими мрачными сводами вечерних деревьев. Иной раз я оставался до самой молитвы. Молились старики на диком странном языке, но ту же молитву и я учил в детстве на обратной стороне земли: «Отче наш, иже еси на небесех…» – вечная возвышенная молитва Спасителя нашего звучала здесь на таинственный лад, во мраке джунглей, в тишине тропических ночей, творимая медленно и степенно темнокожим старцем-призраком…

XXXVII

   Рараху уже начинала ощущать НЕЧТО и впредь должна была ощутить еще горше… Что? Она и сама не могла точно определить своим умишком и еще менее – выразить словами первобытного языка. Она лишь смутно догадывалась, что между нею и Лоти – непреодолимая пропасть, целый мир неведомых идей и познаний. Она уже видела, как различны наши расы, воззрения, мельчайшие ощущения – даже простые очевидные вещи мы понимаем по-разному. Лоти одевался по-таитянски и говорил на ее языке, но был для нее по-прежнему «паупа» – человеком из баснословной страны за большими морями; одним из тех, что в последние годы принесли в Полинезию невиданные перемены и неслыханные новости.

   Еще она знала: скоро Лоти покинет ее навсегда и вернется к себе на далекую родину… Она и представления не имела о таких головокружительных расстояниях, а Тахаапаиру говорил, что от Фатауа до моей страны все равно как до Луны…

   Она рассуждала так: мне пятнадцать лет, я еще ребенок и для Лоти просто забава; поиграет и бросит, да скоро и забудет…

   Но она ошибалась. Лоти стал и сам замечать, что он все сильнее привязывается к маленькой дикарке. Он уже взял ее в свое сердце.

   Лоти не забывал о Джордже, которого таитяне называли Руери, о брате, сохранившем неизгладимые воспоминания об этой земле, и подозревал, что и с ним будет то же. Вполне возможно, что любовное приключение, начавшееся с легкой руки Тетуары, оставит в его жизни глубокий след…

   В ранней юности бросился Лоти в треволнения светской жизни; слишком рано он приподнял завесу, скрывающую от детей зрелище мира сего, – шестнадцати лет закружился в вихре развлечений Лондона и Парижа и уже страдал в такие годы, когда обыкновенно только начинают думать…

   Утомленный, отвернулся Лоти от света, на заре жизни своей уверившись, что уже все видел и испытал. Он тосковал, все ему приелось и опротивело, ведь он был чистым мечтательным ребенком, воспитанным в мирном счастливом семействе, пока не окунулся во взрослую жизнь. Хотя в душе он чувствовал себя маленьким одиноким дикарем, в сердце его гнездилось множество свежих мыслей и радужных грез. До того как Лоти приехал грезить в джунгли Океании, он уже много мечтал, одинокий, в лесах Йоркшира…

   Лоти и Рараху, рожденные в противоположных концах земли, во многом были таинственно схожи. Оба привыкли к уединенному созерцанию в глуши; обоим нравилось часами молча лежать на траве; оба обожали музыку, мечты, сладкие фрукты, цветы и прохладную воду…

XXXVIII

   …И ни облачка на горизонте…

   …И еще пять месяцев вместе…

   …И не стоит беспокоиться о будущем…

XXXIX

   Как чудно пела Рараху!

   Голос ее звучал чисто и сладко. Только певчие птицы и ангелы могут так петь.

   Когда же Рараху пела в хоре, другие вели мелодию, а она расцвечивала ее невероятными вариациями на самых-самых верхних нотах, очень сложными и удивительно верными.

   В Апире, как во всех таитянских деревнях, существовал свой хор, исполнявший песни «химене»; им дирижировал вождь. Хор выступал на всех местных праздниках. Рараху – одна из главных солисток; ее дивный голос выделялся свежестью и силой.

   Хор звучал хрипло и мрачно, особенно мужские голоса – низкие металлические басы, вступавшие на акцентах,[40] больше похожие на какой-то дикарский инструмент. А все вместе получалось великолепно – на зависть профессиональным музыкантам. В тропических сумерках это производило неописуемое впечатление.

XL

   Солнце спускалось за горизонт. Я сидел на берегу океана в Апире. Здесь, в пустынном месте, я ждал Таимаху, возлюбленную моего покойного брата. Представляете, что творилось у меня в сердце при одной мысли: я ее сейчас увижу!

   Скоро показалась какая-то женщина, увидала меня под пальмами и подошла. В темноте я разглядел уродливое лицо. Таитянка смотрела на меня и хохотала дикарским смехом.

   – Ты Таимаха? – оробев, спросил я ее.

   – Что за Таимаха? Меня зовут Теваруефаипотуаиуту из Папетоаи. Не купишь ли у меня раковины и розовые кораллы?

   Я ждал до полуночи. И только на другой день узнал, что настоящая Таимаха рано утром уехала к себе на остров, не подозревая, что брат Руери несколько часов поджидал ее на берегу.

XLI

   ЛОТИ – ДЖОНУ Б. НА БОРТ «РЕНДИРА»


   Таравао,[41] 1872


   Братец мой Джон!

   Посылаю тебе с оказией кучу подарков. Во-первых, плюмаж[42] из красных фаэтоновых[43] перьев – очень ценная вещь, подарок моего хозяина – вождя Техаупоо. Затем, ожерелье из маленьких белых ракушек в три нитки – подарок жены вождя. И наконец, две связки рева-рева,[44] которые мне вчера на празднике повязала на голову знатная дама из округа Папеурири.

   Я полностью воспользуюсь увольнением от нашего адмирала и побуду еще несколько дней у вождя – он дружил с моим покойным братом.

   Для полного счастья мне здесь не хватает только тебя, дорогой братец. Зная окрестности Папеэте, ты ни за что не представишь себе этих глухих мест полуострова Таравао. Это тихий, тенистый, пленительный уголок с апельсиновыми рощами, где растут могучие деревья, а плодородная земля сплошь покрыта душистыми травами и розовыми барвинками,[45] вся усыпана спелыми апельсинами и цветами.

   В этих рощах стоят редкие хижины из лимонного дерева, в которых живут коренные туземцы, не знающие перемен… Здесь ты встретишь старинное таитянское гостеприимство: отведаешь фруктов под навесом из лиственных и цветочных гирлянд, услышишь музыку – жалобный напев тростниковых флейт виво, хор химене, местные песни и пляски…

   Я живу в уединенной хижине на сваях прямо над водой и коралловым рифом. Стоит мне свесить голову с таитянского ложа, и я вижу подводный мир. Среди белых и розовых коралловых веточек в хитросплетениях мадрепор[46] шныряет множество рыбок, похожих больше на драгоценные камни или на колибри: ярко-красные, ослепительно зеленые, густо-синие – и вместе с ними крохотные существа, расписанные полосами всех цветов радуги, похожие на что угодно, только не на рыб. В часы дневной сиесты я с восхищением наблюдаю эту морскую жизнь, малоизвестную даже натуралистам.

   По ночам же сердце мое в этом робинзоновом уединении не вполне спокойно. Ветер свистит за стеной, океан во тьме подает зловещий громовый голос – и тоска овладевает мною: на крайней южной точке дальнего острова, перед бесконечным пространством Тихого океана – величайшей водной пустыней, что достигает загадочного берега ледяного материка, – я чувствую себя единственным человеком на земле.

   Мы с вождем Техаупоо два дня путешествовали к знаменитому озеру Ваириа,[47] наводящему на туземцев суеверный страх. Немногие белые люди видели то, что мы. Необычное место: дорога сюда долга и трудна, окрестности дики и безлюдны… Вообрази себе мертвое море на высоте тысячи метров в центральной части острова; вокруг в ясном небе вырисовываются остроконечные вершины суровых утесов. Вода холодна и глубока, ничто ее не тревожит – ни шорох, ни дуновение ветра, ни зверь, ни даже рыба. «Прежде, – поясняет вождь Техаупоо, – сюда слетались с гор тупапаху – особенные тупапаху – и били по воде большими альбатросовыми крыльями».

   Если будешь в среду на вечере у губернатора и встретишь там принцессу Ариитею, скажи ей, что в этой глуши я не забыл ее и надеюсь на следующей неделе танцевать с ней на балу у королевы. А если увидишь в саду Фаиману или Териа, передай им от меня что в голову взбредет.

   Братец, сделай милость, сходи к ручью Фатауа и повидай малышку Рараху из Апире. Привет ей от меня. Прошу тебя, сделай это, пожалуйста. Бедная девочка! Право, клянусь тебе, я люблю ее всем сердцем. Ты, конечно, по доброте душевной все простишь нам обоим…

XLII

   Рараху ничего не знала о боге Таароа и многочисленных богинях его свиты – она и не слышала никогда о всех этих персонажах полинезийских мифов. Только королева Помаре из уважения к преданиям своей страны выучила имена древних божеств и хранила в памяти диковинные легенды.

   Но все поразившие меня странные слова полинезийского языка – те самые, с невнятным мистическим смыслом – были Рараху знакомы; она их употребляла и на редкость поэтично толковала.

   – Если чаще будешь оставаться ночевать в Апире, – говорила она, – я тебя научу таким словам, каких девушки в Папеэте не знают, – таких слов много. Когда мы ИСПУГАЕМСЯ ВМЕСТЕ, я тебе расскажу про тупапаху, это очень страшно…

   И вправду, у таитян много таких слов и оборотов, которые проясняются постепенно, если долго пожить в лесу под шум ветра и гул океана, ловя каждый загадочный звук в природе…

XLIII

   В здешних лесах не услышишь птичьего пенья; слуху Гаитян неведома эта простая музыка, наполняющая леса прочих широт весельем и жизнью.

   Здесь в густой тени, среди лиан и больших папоротников, ничто не летает, не движется, не щебечет; царит непонятная тишина – и она, кажется, определяет меланхолический склад характера аборигенов.

   Только в ущельях, на чудовищной высоте парят фаэтоны – беленькие птички с длинным белым или розовым пером в хвосте.

   В прежние времена вожди привязывали к волосам пучки этих перьев; чтобы собрать это украшение, требовалось много времени и упорства…

XLIV

   НЕСКАЗУЕМОЕ


   …Есть у человеческой породы потребности, как бы нарочно созданные, чтобы напоминать, до чего же мы несовершенны и материальны. Им подвластны и королевы и пастушки, и «стража, бдящая при входе во дворец», и все прочие…

   Когда Помаре сталкивается с этими неизбежными обстоятельствами, три женщины заходят с ней в укромное место.

   Миссия одной из жриц – поддерживать во время акта тело царственной особы. Другая держит наготове свежие и нежные листья бурао. Для третьей служба начинается тогда, когда заканчивается для двух других: поднести сосуд с монои – кокосовым маслом с ароматом сандала и этим маслом умастить места, которые листья могли чуть-чуть раздражить или поцарапать.

   Процедура окончена – и процессия возвращается во дворец…

XLV

   Рараху и Тиауи повздорили. В течение нескольких минут из чистейших уст без передышки, без запинки, вылетали детские ругательства, мерзкие и непристойные (по части оскорбительных слов таитянский язык не уступит латинскому).

   Это была первая размолвка между подружками, позабавившая публику на берегу Фатауа, – красавицы хохотали до упаду, подзуживая девочек.

   – Эй, Лоти! – рассмеялась Тетуара. – Это ведь они из-за тебя ссорятся!

   Действительно, Рараху приревновала меня к Тиауи, оттого и вышел весь этот шум.

   Подружки застыли, бледные, с горящими глазами, дрожащие от злости, как дикие кошки, готовые сцепиться.

   – Тинито уфа! (Подстилка китайская!) – в отчаянье шипела Тиауи, намекая на зеленое газовое платье Рараху.

   – Овири, амутаата! (Дикарка, людоедка!) – парировала Рараху. Она знала, что Тиауи в раннем детстве привезли с одного из самых дальних островов в архипелаге Паумоту; если подружка сама не успела отведать человечины, то кто-то из ее родных наверняка был каннибалом.

   Оскорбления попали в цель; разъяренные девчонки вцепились друг дружке в волосы, начали кусаться и царапаться.

   Их едва разняли. Обе расплакались, потом Рараху бросилась в объятая Тиауи, и подружки расцеловались. Они ведь обожали друг друга…

XLVI

   Тиауи, забывшись от волнения, поцеловала подругу носом. Это старый забытый обычай полинезийцев – так ее учили в детстве на далеком варварском острове.

   Она прижала носик к упругой щечке Рараху и громко засопела – это и был поцелуй по-полинезийски. Целоваться по-европейски они научились совсем недавно.

   И малышка Рараху поглядела на меня сквозь невысохшие слезы с лукавой улыбкой, как бы говоря:

   – Какова дикарка! Не права ли я была? Но все равно я ее очень люблю!

   Девочки крепко-крепко обнялись, и через мгновенье ссора была забыта.

XLVII

   Когда бродишь под стройными пальмами по белым гаитянским пляжам, встречаешь время от времени, то на одинокой высотке над бирюзовым океанским простором, то еще в каком-нибудь печальном месте, выбранном со вкусом предками нынешнего народа, надгробные холмы: насыпные коралловые курганы. Это мараэ – захоронения древних вождей; память о тех, кто покоится в них, затеряна в баснословно давних временах. Загадочные жители Рапануи[48] украшали курганы гигантскими статуями с ужасающими лицами. Таитяне же просто сажали рощи железного дерева. Железное дерево – кипарис здешних мест; крона его темна до черноты, ветер с особенным свистом носится в редких ветвях его…

   Эта коралловые курганы, сохранившие ослепительную белизну, несмотря на годы, поросшие большими траурными деревьями, наводят на мысль о страшных древних обрядах. Похоже, это и вправду алтари, где мертвецам приносились человеческие жертвы!

   – Только на Таити, – рассказывала королева Помаре, – даже в древности закланные жертвы не съедали, а лишь изображали жертвенную трапезу. Правителю подносили на блюде, как знак его власти, вырезанные из орбит глаза. Конечно, это ужасно. Но таков был обычай! (Записано со слов Помаре.)

XLVIII

   Тахаапаиру, приемный отец Рараху, занимался необычайным промыслом: в Европе, столь богатой на всякого рода изобретения, ничего подобного и в голову не могло прийти.

   Глубокий старик, каких немного в Океании, обладал серебряной бородой – величайшая редкость в тех местах. На Маркизских островах седая борода – невероятная драгоценность: из ее волос делают дорогие плюмажи и серьги для вождей. Там живут несколько седобородых старцев, за ними заботливо ухаживают, чтобы регулярно использовать редкостный дар природы.

   Дважды в год Taxаапаиру стриг бороду и отправлял на Хива-Оа, самый дикий из Маркизских островов: там она ценилась на вес золота.

XLIX

   …Я держал на коленях человеческий череп: Рараху с ужасом разглядывала его.

   Мы сидели на самой макушке кораллового кургана под высокими железными деревьями. Дело было к вечеру в отдаленном округе Папеноо; солнце медленно опускалось в огромный зеленый океан; стояла дивная тишина…

   Я нежнее обычного смотрел на Рараху – это был прощальный вечер: «Рендир» ненадолго уходил на север, на Маркизские острова.

   Рараху сидела серьезная и сосредоточенная, погруженная в детскую думу свою, неведомую для меня. На миг ее всю осветил золотистый свет, а затем лучезарное солнце погрузилось в воду, и на закатном небе рисовался ее грациозный силуэт…


   Никогда прежде малышка не видела так близко жуткий предмет, что лежал у меня на коленях. Как и все ее соплеменники, она страшно боялась его.

   Было ясно, что эта штука породила в ее головке множество новых мыслей, но Рараху не находила слов для их выражения.

   Череп, по-видимому, был очень старый; он почти окаменел и, как все камни и кости в здешней земле, имел красноватый оттенок. Если смерть случилась так давно, ее меньше боишься…

   – Риариа! – твердила девочка. Таитянское слово «риариа» только весьма приблизительно можно перевести как «ужас». Оно соотносится с мрачными кошмарами, со смертью и привидениями…

   – Чем же так пугает тебя этот несчастный череп? – спросил я Рараху.

   Она показала на скалящиеся челюсти:

   – Он смеется, Лоти! Он смеется, как тупапаху…


   Поздно ночью мы возвращались в Апире, и Рараху все время боялась – и сильно боялась. В этих краях совершенно нет ничего опасного – ни ядовитых змей, ни зверей, ни людей… Где угодно можно без опаски расположился на ночлег под открытым небом – никто тебя не тронет. Но туземцы ужасно боятся темноты и дрожат от страха перед привидениями.

   Пока мы шли по взморью, Рараху крепко держалась за мою руку и для храбрости пела химене.

   Но предстояло пройти большую пальмовую рощу, через нее-то пробираться, держась за руки, было трудно…

   Рараху медленно ступала впереди. Держа руки за спиной, она старалась дотянуться до меня. Ей было неудобно, но так она меньше боялась, что ее вдруг схватит за волосы красный череп…

   В лесу стемнело и чувствовалось благоухание тропических растений. Под ногами хрустели сухие пальмовые листья, устилавшие землю. С высоты доносился металлический звук перебираемых ветром зеленых пальмовых крон. За стволами слышался зловещий хохот тупапаху, а в траве – отвратительное урчание: большое семейство голубых крабов при нашем приближении торопилось укрыться в подземных норах…

L

   Приближался волнующий час расставанья…

   Вечером я рассчитывал повидаться наконец с Таимахой. Мне сообщили, что она вернулась на Таити, и я через одну из фрейлин назначил ей свидание на пляже Фареуте при заходе солнца.

   В назначенный час я появился в этом укромном местечке. Меня уже ожидала неподвижно сидящая женщина, закутанная густой белой вуалью.

   Я окликнул призрак по имени: «Таимаха!»

   Женщина не шевельнулась.

   Я безуспешно позвал ее еще несколько раз.

   Женщина отвернулась, еще глубже спрятавшись в складки муслина, и засмеялась…

   Я поднял вуаль и увидел знакомое лицо Фаиманы. Она расхохоталась и бросилась прочь. Я за ней.

   Оказывается, моей старой приятельнице совсем не понравилась наша случайная встреча. Какое любовное приключение привело ее сюда, она скрыла. О Таимахе Фаимана ничего даже не слыхала.

   Волей-неволей пришлось отложить следующую попытку увидеть Таимаху до моего возвращения. Мне уже казалось, что эта женщина – миф, и таинственные силы препятствуют нашему знакомству, чтобы долгожданное свидание еще больше поразило нас…

   Мы отплывали на следующее утро перед рассветом. Когда гасли последние звезды, Рараху с Тиауи вышли проводить меня до берега.

   Рараху горько плакала, хотя «Рендир» уходил не более чем на месяц. Быть может, она предчувствовала, что больше не вернется дивное время расцвета нашей любви.

   Идиллия закончилась… Как мы ни хотели продлить часы покоя и невинного счастья на берегу Фатауа, они прошли и не вернулись уже никогда…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

   ОТСТУПЛЕНИЕ О НУКУ-ХИВЕ

   (Можно его пропустить, но оно не длинное)


   При одном упоминании Нуку-Хивы сразу представляешь каторгу и ссылку, хотя ныне нет никаких оснований для этих неприятных мыслей. Уже в течение многих лет в этой прекрасной стране не стало заключенных, и бесполезная крепость в Таиохае развалилась.

   С 1842 года остров Нуку-Хива стал принадлежать Франции вследствие добровольного отказа от своей свободы Таити и островов Общества и Паумоту.

   В Таиохае, главном городе острова, живет десятка полтора европейцев: губернатор, миссионерский епископ с братией, четыре сестры, содержащие школу для девочек, и четыре жандарма.

   Есть там и своя королева, правда, полностью лишенная владений и власти; она получает содержание от французского правительства в размере шестисот франков и солдатский паек на свою семью.

   Прежде сюда частенько заглядывали китобойные суда, и все островитяне сильно страдали от необузданных матросов: те учиняли жуткие погромы в туземных жилищах.

   Для охраны жителей прислали четверых жандармов: китобои их боятся и выбирают для своих разбоев другие острова.

   Когда-то жителей на острове Нуку-Хива было много, но эпидемии, завезенные из Старого Света, выкосили большую часть аборигенов.

   Население Маркизских островов славится своей красотой во всем мире и слывет одним из красивейших народов на земле. Но, стоит заметить, не сразу привыкаешь к этой своеобразной красоте. Сложены здешние женщины безупречно, но лица у них, на мой вкус, довольно грубые, словно вырубленные топором; род их красоты вне всяких канонов.

   У местных красавиц короткие курчавые волосы. Они душатся сандалом и, как на Таити, носят длинные туники. Но в глубине острова женские наряды гораздо проще… Мужчины и в деревне и в городе довольствуются лишь узкой набедренной повязкой: татуировка им кажется вполне пристойной одеждой. А татуированы они с необыкновенной тщательностью и удивительным искусством. По непонятной причуде рисунок исполняется только на одной половине тела – либо на левой, либо на правой. Другая же часть остается нетронутой. Вид у них зверский из-за темно-синих полосок поперек лица, резко выделяющих блеск глазных белков и ровных зубов.

   На соседних островах, где практически нет белых, еще в ходу всевозможные причудливые украшения из перьев, большие ожерелья из зубов и серьги из черной шерсти.

   Таиохае расположен на берегу глубокой бухты, окаймленной высокими крутыми горами. Окрестность покрыта великолепным руном густой зелени: по всему острову разбросаны рощи деревьев ценнейших пород, а над этими чащами высоко на стройных стволах в немыслимом изобилии качаются тяжелые связки кокосовых орехов.

   Домов в городе немного. Они стоят на умеренном расстоянии друг от друга по тенистому бульвару, что тянется вдоль извилистого берега.

   От этой прелестной, но, к сожалению, единственной улицы отходит несколько лесных троп в горы. Но в центре острова такие дебри и неприступные скалы, что туда редко кто заглядывает. Между бухтами сообщение по морю, на пирогах.

   Там в горах прячутся старые туземные кладбища – объекты всеобщего ужаса, обиталища страшных тупапаху…


   На улицах города немного прохожих. Привычная суета европейской жизни не знакома жителям Нуку-Хивы. Большую часть времени туземцы неподвижно, как сфинксы, сидят на корточках перед своим крыльцом. Как и таитяне, они полностью обеспечены дарами природы – им неведома никакая работа, разве только рыбная ловля, да и этим занятием большинство себя не утруждает.

   Среди местных изысканных блюд – попои, варварская смесь фруктов, крабов и рыбы, заквашенных в земляной яме. Запах этого деликатеса неописуем…

   На соседнем острове Хива-Оа (остров Доминика) еще существует каннибализм; на Нуку-Хиве он давно забыт. Эту счастливую перемену в национальных нравах произвели усилия миссионеров, но во всем остальном внешнее христианство туземцев никак не повлияло на их мораль: распутство их превосходит все мыслимые границы…

   У туземцев довольно часто можно увидеть изображение их идола. Это существо с уродливым лицом, похожее на человеческий эмбрион.

   У королевы на рукоятке опахала – четыре таких уродца.

II

   ПЕРВОЕ ПИСЬМО РАРАХУ К ЛОТИ (ДОСТАВЛЕННОЕ С КИТОБОЙНЫМ СУДНОМ)


   Апире, и те 10 но мати 1872


   Э Лоти, тау таио рахи э,

   Э тау тане ити хере рахи, и

   а ора на ое

   и те Атуа мау.

   Тау мафату мерахи пеа-пеа но те меа уа раве ату ое,

   но те меа аита нау мири-мири фаахоу иа ое.

   И туи неи ра,

   о тау хоа ити хере рахи,

   ла тае мау ату теие неи рата иа ое,

   э папаи ноа ми ое иа у,

   и то ое на мау манао рии,

   ла муруу ноа эа вао.

   Э риро ра паха

   уа рури э то ое на манао,

   те хуру ито а рахои ла те таата неи,

   ла таа э ату и тауа ра вахине.

   Аита роа ту парау рии апи и Апире неи,

   маори ра э о Турири,

   Тау пифаре ити хере рахи,

   уа мерахи мауиуи,

   э похе паха роа ино ла ое э хаере маи фаахоу.

   Тирара тау парау ити.

   Иа ора на ое.

   Рараху.


   Апире, 10 мая 1872 года


   О, Лоти, друг мой!

   О мой милый, любимый муж!

   Привет тебе в истинном Боге.

   Моему сердцу очень грустно, что ты уехал так далеко и я тебя больше не вижу.

   Так я прошу тебя, друг мой ненаглядный: когда получишь мое письмо – напиши мне, дай знать твои мысли, чтобы я была довольна.

   Может быть, случилось так, что твоя душа от меня отвернулась, как бывает с мужчинами, когда они оставляют жен.

   В Апире нет ничего нового, только Турири, мой любимый котик, очень болен и, когда ты вернешься, может быть, совсем умрет.

   Я закончила свой короткий рассказ.

   Привет тебе.

   Рараху.

III

   КОРОЛЕВА ВАЭКЕХУ


   Если по улице Таиохае свернуть налево, то окажешься у королевского дворца на берегу прозрачного ручья. Крона гигантского баньянового[49] дерева затеняет жилище повелительницы. Корни дерева переплетаются, как клубок змей; среди этих сплетений сидят несколько женщин. Обычно одеты они в золотисто-желтые туники; от этих одежд их кожа отсвечивает медью. Лица их свирепы. Мрачно и надменно взирают они на прохожих.

   Целый день они пребывают в полудреме, неподвижны и молчаливы, как идолы.

   Это двор Нуку-Хивы – королева Ваэкеху со своей свитой.

   Несмотря на внешнюю неприветливость, эти женщины на самом деле добры и гостеприимны; они всегда рады новому человеку и охотно угощают его кокосами и апельсинами…

   Две фрейлины, говорящие по-французски, – Элизабет и Атериа – переводят наивные вопросы своей госпожи о недавней войне с Пруссией.[50] Говорят они громко, но неуверенно, забавно выделяя каждое слово. Слыша о сражениях, в которых принимали участие больше тысячи человек, они недоверчиво улыбаются: масштабы наших войск превосходят их понятия.

   Но скоро беседа выдыхается: несколько общих фраз – любопытство удовлетворено, прием окончен. Фрейлины опять превращаются в статуи. И что бы вы ни делали, ничто не отвлечет их от безмолвного созерцания…


   Дом для королевы, построенный за счет французского правительства, расположен в укромном месте среди кокосовых пальм и тамариндов.[51]

   А на берегу моря, рядом с этим скромным жилищем, стоит дворец, поражающий первобытной роскошью, великолепный образчик туземной архитектуры.

   Тяжелые бревна из местного дерева прекрасной породы, уложенные на фундамент из валунов, несут конструкцию. Свод и стены сооружения сложены из полированных веток лимонного дерева, отобранных среди тысяч – гладких и блестящих, как тростинки. Ветви связываются разноцветными шнурами, образуя сложные геометрические узоры.

   И здесь иногда королева и ее сыновья сидят подолгу неподвижно, покойно и наблюдают, как на палящем солнце сушатся рыболовные сета.

   Временами странное лицо правительницы искажается судорогой неведомой мысли, загадочной для всех, – непроницаем секрет ее постоянных раздумий. Печаль это или полное бесчувствие? Может быть, она ни о чем и не думает? Или жалеет о потерянной независимости и нецивилизованности своего несчастного народа, который больше не подчиняется ей и вырождается?

   Атерия – ее тень и преданная собака – могла бы это Кать: быть может, эта вездесущая девица раскроет нам секрет своей госпожи? Но, судя по всему, и она ни о чем не знает, а возможно, никогда о том и не задумывалась…


   Ваэкеху любезнейше согласилась позировать для портрета. Никто еще не имел дела с такой усидчивой моделью, да и время для сеансов было не ограничено.

   Королева, лишенная королевства, вечно безмолвная, с гривой черных волос, – все еще величава.

IV

   ВАЭКЕХУ ОТХОДИТ


   Как-то вечером при лунном свете я шел по лесной тропинке в горы. Меня окликнули королевские служанки и сообщили, что государыня тяжело больна и умирает.

   Миссионерский епископ соборовал ее.

   Ваэкеху лежала на земле и заламывала татуированные руки, являя своим видом смертную муку; женщины из ее свиты с растрепанными космами сидели вокруг умирающей на корточках, оплакивали свою госпожу и печаловались – это библейское выражение как нельзя лучше передает их манеру выражать скорбь.

   В цивилизованном мире редко увидишь столь берущую за душу картину: королева отходила без всей той мрачной суеты, от которой в Европе смерть еще ужасней, – и была в том неведомая поэзия, полная горькой печали…

   На рассвете я навсегда покинул Нуку-Хиву, так и не узнав, присоединилась ли королева к своим высокородным татуированным предкам.

   Ваэкеху – последняя владычица Нуку-Хивы. Прежде она была язычницей и даже людоедкой,[52] потом приняла христианство, и смертный час не страшил ее…

V

   ТРАУРНАЯ


   Мы отсутствовали целый месяц, весь май 1872 года. 1 июня в восемь вечера «Рендир» бросил якорь на рейде в Папезте.

   Едва я ступил на землю дивного острова, как ко мне подошла Тиауи, поджидавшая под деревьями бурао.

   – Лоти! Не беспокойся, Рараху в Апире, она прислала меня за тобой. На прошлой неделе скончалась ее матушка Хуамаине, а сегодня утром умер старик Тахаапаиру. Она осталась с женщинами Апире возле покойного.

   – Мы ждали тебя каждый день, – продолжала Тиауи, – часто подолгу вглядывались в морской горизонт. Сегодня на закате появился белый парус; мы сразу узнали «Рендир», а потом увидали, как корабль плывет через пролив Таноа, – и я вышла тебе навстречу.


   Мы быстро зашагали по береговой кромке к Апире. Под ногами хлюпало. Весь день шел проливной дождь, один из последних ливней сезона, и ветер все еще гнал густые черные тучи.

   По дороге Тиауи рассказала, что две недели тому назад вышла замуж за молодого соплеменника по имени Техаро и переехала к мужу в округ Папеурири, в двух днях пути отсюда на юго-запад. Тиауи была уже не той веселой девчонкой, какую я знал; на глазах она расцвела и превратилась в достойную молодую особу, говорила степенно…


   Так мы добрались до леса. По камням бурлил вздувшийся поток Фатауа; ветер трепал мокрые ветви, осыпая нас крупными дождевыми каплями. Сквозь лесную чащу засветился далекий огонек в хижине Рараху.

   Этот дом, где прошло детство милой моей подружки, овальный, как все таитянские жилища, стоял на фундаменте из черных валунов. Стены его, похожие на решетку клетки, были сплетены из прутьев бурао. Через просветы между прутьями виднелись неподвижные человеческие фигуры, их причудливые тени качались на ветру вместе с лампой.

   Когда я собрался переступить через порог хижины, Тиауи неожиданно подтолкнула меня. И только тут заметил, что вход с левой стороны перегораживали ноги покойника, я чуть не споткнулся. Содрогнувшись, я отвел глаза, чтобы не видеть мертвеца.

   Вдоль стены среди пяти-шести женщин сидела Рараху, тревожно и мрачно поглядывая на дверь. Увидев меня, Она вскочила, подбежала ко мне и увела на улицу.

VI

   Мы долго целовались, долго и крепко обнимались, а потом уселись на влажный мох возле дома, где лежал покойник.

   Она больше не боялась; мы разговаривали вполголоса, как и положено рядом с мертвецом.

   Рараху осталась совсем одна на всем белом свете. После похорон она решила оставить навсегда родную хижину под панданусовой кровлей, где умерли ее старики.

   – Лоти, – шептала она (как дуновение легкого ветерка достигал моего слуха ее нежный голосок), – хочешь, милый, мы вместе поселимся в Папеэте? Так жили Руери с Таимахой и многие другие пары… И все они были счастливы. Ни губернатор, ни королева не возражали против этого. Ты у меня остался один-единственный на свете… Ты же знаешь, что некоторые люди из твоей страны становились таитянами и домой не возвращались – так им здесь нравилось…

   Я прекрасно знал, как труднопреодолимы волшебные чары неги и беспечности – этого-то я и опасался…


   Тем временем женщины, сторожившие покойника, одна за другой тихонько покинули хижину и ушли по тропинке в деревню. Стояла глубокая ночь…

   – Пойдем в дом, – предложила Рараху.


   Длинные босые ноги мертвеца торчали наружу из хижины; мы содрогнулись от ужаса и вошли. Только одна старуха, родственница усопшего, оставалась при нем. Она сидела на корточках и тихо разговаривала сама с собой. Старуха шепотом поздоровалась со мной и сказала:

   – А парахи ое! Садись!

   Я сел и поглядел на мертвое тело, освещенное дрожащим тусклым светом туземного светильника. Глаза и рот старика были приоткрыты; подбородок зарос седой щетиной, как бурый камень – лишайником. Длинные руки с синей татуировкой, сухие, как у мумии, вытянулись вдоль костлявого торса. На лице мертвеца явственно проступили характерные, ни на какие другие не похожие, черты полинезийской расы. Старик превратился в настоящего тупапаху…

   Рараху, следуя за моим взглядом, тоже посмотрела на покойника и вздрогнула от ужаса. Бедняжка похолодела, но все-таки решила посидеть около человека, который в детстве немного о ней заботился. О старой Хуамаине она плакала искренне, но этот старик, ставший тупапаху, почти ничего для нее не делал – он просто «давал девочке расти»; с ним ее связывали чувства почтения и долга, но страшный труп внушал ей неизмеримый ужас…

   Старая родственница Тахаапаиру уснула.

   По деревьям и кровлям шумел проливной дождь: ветви хлопали и зловеще трещали. В джунглях бродили тупапаху; они окружили бедную хижину и сквозь решетчатые стены смотрели на тело того, чья душа нынче перешла к ним. Казалось, вот-вот протянутся к нам их бледные руки…

   – Лоти, миленький, не уходи! – бормотала Рараху. – Останься! А то я не доживу до рассвета, умру от страха!..


   Всю ночь я держал бедную малышку за руки, пока первые лучи солнца не проникли в хижину сквозь плетеные стены. Наконец она заснула, положив головку ко мне па плечо. Ее прелестное личико осунулось и погрустнело. Я тихонько отнес ее на циновку и на цыпочках вышел.

   Я знал, тупапаху исчезают с первым солнечным лучом. Можно спокойно оставить Рараху одну…

VII

   ПЕРЕЕЗД


   …Недалеко от дворца за королевскими садами на одном из самых зеленых и тенистых бульваров Папеэте стоял уединенный домик. Возле него росла рощица таких высоких кокосовых пальм, что рядом с ними домик казался игрушечным. На улицу выходила веранда, увитая цветущей ванилью. За домиком благоухал небольшой садик с зарослями мимоз, олеандров, гибискусов. Везде росли розовые барвинки, заглядывали в окна, даже проникали в комнаты. Целыми днями в этом райском уголке было прохладно и покойно.

   Там мы поселились с Рараху через неделю после похорон ее отца, как она и мечтала.

VIII

   МУА-ФАРЕ


   12 июня 1872 года, погожим вечером (в Южном полушарии – зимним вечером) мы давали большой прием – муа-фаре (новоселье). Это была амурама – ужин с чаепитием. Мы пригласили множество гостей и наняли двух китайцев – мастеров печь имбирное печенье и огромные причудливые торты.

   Среди гостей был мой названый братец Джон, являвшийся на местных празднествах таинственным красавцем, необъяснимым для таитянок: никак они не могли проторить тропку к его чистому неискушенному сердцу.

   Кроме Джона могу назвать еще своего друга Пламкетта по прозвищу Ремуна; принца Туинвиру – младшего сына Помаре; двух приятелей с «Рендира» и, конечно, развеселую компанию фрейлин: Фаиману, Марамо, Рауери, Тараху, Эрере, Тауну и небезызвестную негритянку Тетуару…

   Рараху, став хозяйкой дома, забыла свои детские обиды – как Людовик XII,[53] став королем, простил обиды, нанесенные герцогу Орлеанскому.

   Приглашенные явились все. В одиннадцать часов вечера в нашем доме собрались молодые красавицы в муслиновых туниках и венках из цветов; они весело щебетали, пили чай, сиропы и пиво, поглощали с аппетитом пирожные и грызли сласти, пели химене.

   Во времена приема случился инцидент, с точки зрения английского этикета весьма неприятный. В то утро мы принесли из Апире любимого кота Рараху и предусмотрительно заперли его в шкафу, чтобы он не путался под ногами. Неожиданно взъерошенное животное появилось на столе, отчаянно вопя и опрокидывая посуду.

   Хозяйка, ничуть не смущаясь, нежно расцеловала буяна и отнесла обратно в шкаф. Инцидент был исчерпан. А через несколько дней Турири полностью освоился и стал образцовым городским котом.

   Уже на этом лукулловом пиру[54] Рараху было не узнать. В новом платье – прекрасной муслиновой тапе со шлейфом – она выглядела знатной дамой. Малышка ловко и грациозно занимала гостей, иногда лишь путалась, смущалась, но очарования не теряла. Все меня поздравляли с такой подругой, даже женщины, а Фаимана первая. «Мерахи менахенехе! Какая красавица!» – слышалось со всех сторон. Джон немного грустил, но улыбался малышке ласково. Она сияла от счастья: вот она явилась в свет, и явилась блистательно; красавицы Папеэте приняли ее как равную. Даже в детских мечтах ничего подобного она не могла и вообразить.

   Так, играючи, переступила она роковую черту. Скромная дикая былинка, выросшая на природе в лесу, она, как и многие ее соплеменницы, попала в нездоровую неестественную среду, зачахла там и завяла…

IX

   ПОКА ЕЩЕ МИРНЫЕ ДНИ


   Мы спокойно проводили дни под сенью наших огромных кокосовых пальм.

   Подняться с первыми лучами солнца, пройти через калитку в королевский сад и там долго-долго плескаться в ручье под мимозами – до чего же приятно свежим чистейшим таитянским утром…

   Купаясь, мы обыкновенно лениво перебрасывались словами с девушками из дворца, и так до самого обеда. Рараху ела всегда очень мало. Как и в Апире, она довольствовалась несколькими вареными плодами хлебного дерева, да еще съедала несколько пирожных (их нам каждое утро приносили китайские торговцы).

   Затем большую часть дня мы спали. Тот, кто жил в тропиках, знает это томительное наслаждение послеполуденного сна. На веранде мы натянули гамаки и часами дремали в них, покачиваясь, убаюканные стрекотом цикад.

   Вечером к Рараху обыкновенно заходила подружка Теурахи перекинуться в карты. Рараху обучилась тайнам экарте и, как все таитянки, страстно полюбила эту завезенную из Европы игру. Подруги часами сидели друг против друга на циновках, не отрывая глаз от глянцевых карточек у себя в руках.

   Еще мы развлекались, собирая кораллы на рифе. Рараху часто сопровождала меня в морских прогулках на пироге. Мы шарили в теплой синей воде, вылавливая редкостные мадрепоры и раковины. В нашем неухоженном садике, в зарослях апельсинов и гардений,[55] всегда сушились раковины и отбеливались на солнышке кораллы. Их рогатые веточки сплетались с травой и барвинками.

   Вот она, тихая, пропитанная солнцем жизнь дальних стран! Так жил некогда на Таити мой брат Руери; о такой жизни в дальних тропических землях грезил и я, будучи ребенком. Незаметно шло время. И потихоньку меня опутывали прочные ниточки, свитые из колдовских чар Океании. Мало-помалу сплетаются из них опасные тенета – они скроют от вас ваше прошлое, вашу родину и семью, и в конце концов так спутают вас, что, пожалуй, и не вырваться.


   Рараху по-прежнему много пела. Голос ее звучал то пронзительно, то мягко и нежно, как пение славки, то добирался до самых верхних нот. Она оставалась одной из первых солисток хора Апире.

   От детства на природе девушка сохранила склонность к поэтическим грезам и созерцанию. Свои мысли и чувства она выражала в песнях – сама сочиняла химене; дикий темный смысл их невозможно перевести – для европейца он непонятен. Но я слышал в них дивное волшебство печали – и более всего тогда, когда их негромкие звуки раздавались в безмолвии таитянского полдня…

   Вечерами Рараху готовила к завтрашнему дню венки из цветов. Обычно она сама их не плела: в городе было несколько непревзойденных умельцев – китайцев, изготовлявших диковинные венки; из листьев и живых цветов мастера создавали искусные композиции, исполненные экзотического дальневосточного изящества – в точности как на китайских вазах.

   В этих причудливых венках – самом богатом украшении Рараху – бывало много белых цветов гардении с ароматом амбры…[56]

   Существовало еще одно украшение, более парадное, более изысканное, чем цветочный венок, – венки из соломки пииа – тонкой, белой, похожей на рисовую, – с невероятным искусством сплетенные руками таитянок. К венку из пииа обязательно привязывался пучок рева-рева, что как облачко парит при малейшем дуновении ветерка.

   Рева-рева (значит «колыхаться») – это большие связки тончайших прозрачных золотисто-зеленоватых лент. Таитянки добывают их из сердцевины кокосовых пальм.


   С наступлением темноты Рараху принаряжалась, распускала длинные волосы, и мы с нею шли гулять. Мы смешивались с нарядной толпой на главной улице Папеэте перед освещенными витринами китайских лавок, а не то при лунном свете обходили поляну, где плясали упа-упу.

   Вскоре мы возвращались домой. Рараху почти никогда не участвовала в развлечениях прочих девушек и среди них слыла благонравной.

   Да, это все еще было для нас время мирного счастья, но уже не того ненарушимого покоя и беззаботного веселья в дебрях Фатауа…

   И тревога и грусть уже нашли дорожку в наш дом. Я любил Рараху все больше. Для меня она стала единственной в мире; жители Папеэте считали ее моей женой… Приятное уединение все больше сближало нас. Но эта околдовавшая нас жизнь не имела будущего – скорая разлука разрушит все…

   …Разлука из разлук – между нами лягут моря и континенты и безбрежные дали вселенной…

X

   Как-то мы собрались в гости к Тиауи, в ее дальнюю деревню. Рараху заранее радовалась этому путешествию. Рано утром мы вышли по дороге в Фаа с легким по-таитянски багажом за плечами: белая рубашка для меня, два парео и розовая муслиновая тапа для малышки.

   В этом эдеме путешествуют, как в золотом веке, если, конечно, в те незапамятные времена уже изобрели путешествия.

   Нет нужды нести с собой ни оружия, ни денег, ни еды. Вас везде приютят, накормят – задаром, от чистого сердца. Нигде на Таити вы не встретите хищных зверей, кроме нескольких, завезенных из Европы. Да и те почти все обретаются в Папеэте.

   Наш первый привал был в Папара на закате первого дня, когда туземные рыбаки возвращались с уловом на крошечных пирогах с балансирами. Деревенские женщины встречали их на берегу и наперебой предлагали нам ночлег. Одна за другой причаливали к берегу остроконечные пироги: гребцы со всей силы лупили веслами по воде и громко трубили в раковины, подобно античным тритонам.[57] Удивительная картина, простая и безыскусная, как на заре мира…


   На рассвете мы продолжили свой путь. Природа вокруг стала более величественной и девственной. Единственная тропка вилась по горному склону: океан открывался во всей своей необозримости. Тут и там плоские островки с удивительной растительностью; панданусы допотопного вида; джунгли, будто оставшиеся с лейасового периода[58]… Старинное свинцовое небо… Солнечный луч, пробивший толщу тяжелых облаков, серебрит мрачные воды…

   Изредка попадались деревни, притаившиеся под пальмами, – овальные хижины, крытые соломой; неподвижные аборигены дремлют на корточках, созерцая вечные свои сны; татуированные старцы с глазами сфинксов застыли как статуи… Что-то странное, дикое уносит воображение в неведомые дали…

   Загадочна судьба полинезийских племен: они похожи на остатки первобытных народов, живут в созерцательной неподвижности, цивилизация для них губительна… Должно быть, грядущее столетие не застанет их на земле…

XI

   На полдороге до Папеурири, возле Мараа, в горном склоне нам повстречалась большая пещера, распахнутая, как церковные врата; она была полна птиц. Рараху застыла от восхищения. Колония береговых ласточек залепила своими гнездами скалистые стены пещеры; наше вторжение поразило их: они сотнями носились в воздухе, щебетали и пели, возбуждая друг друга.

   В поверьях таитян эти ласточки – ВАРУЭ – души умерших. Но сейчас для юной дикарки они были просто большой птичьей стаей. Девушке никогда ранее не приходилось видеть столько птиц зараз: незнакомое зрелище околдовывало – ей так и захотелось остаться в этой пещере, слушать и петь, как легкие быстрые ласточки.

   Да, жить бы Рараху в краю, где полно певчих птиц, и целыми днями слушать их щебет в ветвях!

XII

   Подходя к округу Папеурири, мы увидели Техаро и Тиауи – они вышли нас встречать. Заметив нас, они очень обрадовались и громко закричали: шумно встречать друзей совершенно в характере таитян.

   Наши славные аборигены проводили медовый месяц, который на Таити так же сладок, как и везде в мире; оба очень милы и гостеприимны самым сердечным образом.

   Дом их чист и ухожен, в остальном же – классический гаитянский, вплоть до мельчайших подробностей. Для нас уже приготовили большую постель, устланную белыми циновками и закрытую, как здесь принято, занавесками из вытянутой и размятой коры бумажной шелковицы.[59]

   В нашу честь хозяева закатили большой пир. Мы провели в Папеурири несколько чудесных дней. Но по вечерам становилось грустно: как нас ни развлекали, в сумерках я остро ощущал, сколь дик и заброшен этот Богом забытый уголок. По ночам слышались печальные звуки тростниковых флейт, мрачный хрип ракушечных труб – я тосковал о далекой родине; непривычное чувство щемило мне сердце.

   Тиауи устраивала ради нас роскошные обеды; на них созывалась вся деревня. Меню составляли местные блюда. Особенно хороши были поросята, запеченные в листьях; изумительные фрукты на десерт… После обеда гости плясали и пели дивные химене.

   Я ходил по-таитянски: босиком, в белой рубашке и коротком парео. И чувствовал себя туземцем, в душе мечтая, чтобы так оно и осталось; тихое счастье наших друзей – Тиауи и Техаро – вызывало зависть. В родной стихии Рараху была естественней и прелестней; я опять видел наивную смешливую девочку из Апире во всем бесхитростном очаровании и впервые подумал: быть может, нет выше счастья, чем жениться на малышке и остаться навеки с нею в самой глухой деревушке, на самом далеком и неведомом острове в королевстве Помаре – чтобы все забыли меня, чтобы умереть для света, лишь бы Рараху сберечь такой, какой я любил ее – своенравной дикаркой во всей ее простоте и наивности.

XIII

   Как хорошо было в Папеэте в 1872 году! Столько праздников, вечеринок!.. Столько песен и плясок!..

   Каждый вечер начиналось какое-то безумие. К ночи все таитянки украшали себя яркими цветами. Частая дробь барабана созывала всех на упа-упа; все устремлялись туда; женщины с распущенными волосами; в муслиновых тапах, едва прикрывающих грудь, – исступленные сладострастные пляски продолжались до утра.

   Сама Помаре являлась на эти сатурналии,[60] оставшиеся в наследство от минувших времен (один губернатор пытался их запретить, но тщетно): так она пыталась развлечь любимую внучку. Маленькая принцесса таяла на глазах, как ни старались приостановить ее болезнь, и ее веселили любыми средствами.

   Чаще всего пляски устраивались перед террасой дворца, и собирались здесь все женщины Папеэте. Царственные особы, возлежа на циновках при лунном свете, безмятежно любовались плясуньями.

   Таитянки били в ладоши и хором пели под тамтам быстрые буйные песни. Каждая по очереди исполняла фигуру танца: сперва медленной поступью в медленном темпе, вскоре же танец убыстрялся, достигая исступления. И когда танцовщица в изнеможении внезапно замирала при оглушительном ударе барабана, ее место сразу же занимала другая, превосходя подругу бесстыдством и неистовством.

   Девушки из Паумоту образовывали свои группки, еще более дикие, и соперничали с таитянками. С растрепанными как у безумных волосами, зачесанными вверх и образующими экстравагантные короны, они отплясывали в еще более странном и неровном ритме настолько зажигательно, что трудно было решить, кому из островитянок отдать предпочтение.

   Рараху обожала эти представления, распаляющие кровь, но сама никогда не танцевала. Она, как и другие молодые зрительницы, распускала по плечам блестящую массу тяжелых волос, украшала себя редкостными цветами и целыми часами, молчаливая, сидела подле меня на ступенях, наслаждаясь восхитительным зрелищем.

   Домой мы возвращались словно в лихорадке, опьяненные музыкой, плясками и праздничным шумом, открытые для любых необычайных ощущений.

   В такие вечера Рараху казалась мне совершенно другой.

   Упа-упа пробуждала в ее нецивилизованной душе первобытное сладострастие.

XIV

   Рараху обычно носила туземную одежду – свободную |унику без пояса, которая называлась «тапа». Легкая ткань спадала изысканными вялыми складками, делая наряд девушки почти по-европейски элегантным.

   Она уже научилась разбираться в моде; природное чутье помогало ей улавливать тончайшие нюансы в новом крое рукавов и лифов, выбирать фасоны, безошибочно отличать изящное от вульгарного. Дикарка стремительно превращалась в кокетливую, вполне цивилизованную куколку.

   Днем она нахлобучивала широкополую шляпу из белой таитянской соломки, надвигая почти по самые брови и нацепляя на низкую плоскую тулью цветы и листья.

   Живя в городе, она побледнела. Без чуть видимой татуировки на лбу, которую я так любил, а другие высмеивали, она могла сойти за белую девушку. Но на солнце кожа ее отливала-таки необычайным розовато-медным оттенком – тогда проявлялась полинезийская порода, родственная американским индейцам.

   В местном светском обществе она все больше и больше утверждала себя как неотразимая и благонравная маленькая жена Лоти; на приемах у губернатора королева, подавая мне руку, спрашивала:

   – Как поживает Рараху?

   Ее замечали на улице; вновь прибывшие на остров хотели познакомиться с ней; все с первого взгляда пленялись ее выразительными глазами, тонким профилем и восхитительными волосами.

   Она расцвела; ее классическая фигурка сформировалась и округлилась. Но временами под глазами ее выступали синеватые круги и тот же легкий сухой кашель, как у несчастных детей Помаре, сотрясал грудь.

   И во внутреннем мире малышки происходили большие перемены. Я едва успевал следить, как созревал ее разум. Она уже была развита до того, что не обижалась, когда я называл ее маленькой дикаркой, – понимала: именно этим, а не манерами белых женщин, она мне мила.

   Она понемногу читала Библию. Заповеди Христа приводили ее в экстаз – у нее бывали периоды пылкой религиозности. Сердце ее переполняли противоречия – там переплелись самые противоположные чувства; одним и тем же человеком она не была даже двух дней подряд.

   Ей еще не исполнилось пятнадцати лет; все ее понятия оставались зыбкими, детскими – именно поэтому так очаровывала меня эта путаница мыслей и чувств.

   Бог свидетель: насколько хватало слабой веры моей, я направлял ее душу к тому, что считал добрым и чистым. Бог свидетель: ни единым словом я не поколебал ее простодушную веру в искупление и вечную жизнь, и, хотя она мне была наложницей, я обходился с нею как с женой.

   Братец мой Джон много времени проводил у нас; несколько приятелей-европейцев – офицеров «Рендира» и французских колониальных чиновников – тоже часто посещали наше мирное жилище. У нас было хорошо… Мало кто из них знал по-таитянски, но нежный голосок и прелестная улыбка Рараху очаровывали и тех, кто не мог понять ее языка; все любили ее и особо отличали – она имела право на уважение, подобающее белой женщине.

XV

   Я давно уже бегло болтал на «пляжном таитянском». Он так же похож на настоящий, как креольский[61] на французский. Постепенно я освоил и древние грамматические формы, и построение длинных фраз… Помаре благосклонно беседовала со мной. Две женщины помогали мне в изучении языка, на котором скоро никто не станет говорить: Рараху и королева.

   Мы разговаривали за долгими партиями в экарте; королева благожелательно поправляла мои ошибки: ей было приятно, что я с любовью изучаю ее родной язык, обреченный на вымирание.

   А мне нравилось расспрашивать ее о преданиях старины, обычаях и легендах полинезийцев… Она говорила медленно, хриплым басом; из ее уст я слышал диковинные рассказы о незапамятных таинственных временах, которые туземцы называют «ночь».

   Слово «по» по-таитянски означает и ночь, и тьму, и прадавние времена, которые даже старики не упомнят…

XVI

   ЛЕГЕНДА ОБ ОСТРОВАХ ПАУМОТУ


   Первоначально название островов Паумоту происходит от понятий «ночные» или «покоренные». Теперь по просьбе их вождей острова переименованы в Туамоту, то есть – дальние острова. Там и сейчас живут людоеды.

   Эти ранее необитаемые острова заселились последними из всего архипелага.[62] Прежде их охраняли водяные духи – они так сильно били по воде большими альбатросовыми крыльями, что никто не мог туда подобраться. Но однажды, в незапамятные времена, бог Таароа победил их и уничтожил.

   И лишь тогда полинезийцы смогли наконец поселиться на Паумоту.

XVII

   ЛЕГЕНДА О ПЯТИ ЛУНАХ


   Полинезийская легенда говорит: некогда в небе над Великим океаном висели пять лун с человеческими лицами. Они насылали порчу на первобытных жителей Таити: кто подымал голову и смотрел на лики лун, тот сходил с ума.

   Великий бог Таароа стал заклинать их. Тогда они смутились, и люди услышали, как в бездонной глубине вселенского пространства зазвучали страшные голоса: это луны, отдаляясь от земли, пели колдовские песни… Но Таароа победил их своей силой: луны задрожали, закружились и с грохотом упали в океан. А океан вскипел и раскрылся, чтобы принять их.

   И из этих пяти упавших лун образовались острова: Бора-Бора, Хуахине, Эимео, Раиатеа и Тобуаи-Ману.

XVIII

   Я сидел на дворцовой веранде, а рядом со мной – принц Таматоа. Это было незадолго до тех ужасных поступков, за которые его заключили в тюрьму в Таравао. Он держал на коленях малютку принцессу Помаре V и нежно ласкал ее страшенными ручищами. Старая королева глядела на них с бесконечной нежностью и несказанной печалью…

   Малышка тоже грустила: у нее в руках лежала мертвая птичка. Вся в слезах, девочка глядела на опустевшую клетку.

   Певчая птичка – большая редкость для Таити. Эту привезли из Америки. Принцесса так радовалась ей…

   – Лоти, – попросила она, – беловолосый адмирал говорил нам, что твой корабль скоро поплывет в землю Калифорнийскую (и те фенуа Калифорниа). Привези мне оттуда много-много птичек, целую клетку! Я их выпущу в лесах Фатауа, и, когда я вырасту, у нас здесь тоже будут петь птицы…

XIX

   На острове Таити люди селятся по берегам океана, по взморью расположены все деревни. Середина же острова необитаема. Она покрыта непроходимыми дебрями и рассечена скалистыми хребтами неприступных гор; там царит вечная тишина. В лощинах природа сумрачна и величественна; в небо вонзаются остроконечные вершины – словно перед тобою диковинный собор, шпилем цепляющий облака. Летучие тучки, занесенные с моря пассатом,[63] разбиваются о базальтовые утесы, осыпаясь вниз росой или падая ручьями и водопадами. Обильные дожди, густые и теплые туманы очень полезны для здешних трав; невиданные мхи и удивительные по форме папоротники всегда зелены и свежи.

   В противоположность искусственным каскадам Булонского леса[64] и Гайд-парка,[65] водопад Фатауа низвергался, искрясь, в сердцевину древнего мира, нарушая монотонным гулом вечный покой горного ущелья.

   Примерно в тысяче метрах от домика Хуамаине и Тахаапаиру вверх по течению ручья среди поросших лесом скал находится этот знаменитый в Океании водопад,[66] который мне показали Тиауи и Рараху.

   Со времени нашего переселения в Папеэте мы еще ни разу там не были, но как-то в сентябре решили совершить туда экскурсию.

   Вначале Рараху захотела навестить дом своего детства; она вошла туда, держа меня за руку. Она остановилась под полуобвалившейся панданусовой крышей и молча рассматривала оставленную домашнюю утварь. Все в этом незапираемом на замок жилище было нетронутым с того самого дня, когда тело старого Тахаапаиру вынесли хоронить. Внутри домика стояли деревянные сундуки, грубые лавки, лежали циновки, висела на стене лампа туземного происхождения; Рараху взяла с собой только толстую Библию, принадлежавшую умершим приемным родителям.

   После этого мы продолжили свой путь, углубляясь в долину по заросшим тенистым тропинкам, сдавленным скалами, под сенью девственных джунглей. Примерно через час стал слышен глухой могучий шум водопада. Мы добрались до того места в глубине темного ущелья, откуда ручей Фатауа серебрящимся снопом низвергался в бездну с трехсотметровой высоты.

   И в этой бездне – подлинное чудо!

   В полумраке, омываемые неиссякающим потоком, переплелись причудливо сросшиеся растения, по ним змеилась блестящая вода.

   По отвесным черным утесам карабкались лианы; буйно разрослись папоротники, травянистые и древесные; землю ковром покрывали роскошные бархатные мхи. Сверкающая пыль водопада превращалась в буйные перевитые струи, ручьи, ливни… Бурлящая вода с клокотаньем устремлялась в углубленья скалы – много веков точила и шлифовала камни – и, вытекая из них, прежним ручейком продолжала свой путь под густой древесной тенью.

   Пеленою висела поверх всего тонкая водяная пыль; сквозь нее едва проглядывалось небо, как со дна колодца, и пики мрачных утесов, полускрытых тучами.

   Более всего Рараху поражало это вечное движение в неподвижной глуши: жизнь и смерть – косное вещество, движущееся беспрерывно бесконечно долгие годы от единственного толчка, данного от сотворения мира…

   Мы пошли налево по козьим тропам вверх по склону.

   Над нами висел плотный лиственный свод; стволы вековых деревьев – влажные, зеленоватые, гладкие, как величественные мраморные колонны, обступали нас со всех сторон. Толстыми змеями вились лианы; древесные папоротники широко раскрывали над нами ажурные зонты. Выше в горах нас встретили заросли цветущих роз! Это были бенгальские розы; они цвели всеми мыслимыми и немыслимыми красками в невиданном изобилье, по земле среди мхов стелился ковер земляники – настоящий сказочный сад!

   Так далеко в джунгли Рараху еще ни разу не забиралась. Таитянки вообще ленивы; они не ходят в глубь острова и знают об этих местах не больше, чем о дальних странах. Мужчины изредка добираются сюда за дикими бананами или за ценной древесиной.

   Рараху очаровали эти края – она была в восторге! В венке из благоухающих роз, ничуть не заботясь об одежде, она цеплялась за все попадавшиеся сучки.

   Особенно мы любовались папоротниками, раскидывающими над нами роскошное кружево листьев свежайшего зеленого колера.

   Чем выше мы поднимались, тем пустыннее и прохладнее становились окрестности. Под нами расстилались узкие долины, черные головокружительные пропасти. Огромные тучи с четкими краями то поднимались над головой, то стелились под ноги…

XX

   К вечеру мы дошли до самой середины острова; в прозрачном воздухе с мельчайшими подробностями просматривались все вулканические провалы и горные кряжи. Из центрального кратера расходились лучами огромные базальтовые гребни, постепенно сглаживаясь к побережью.

   А вокруг острова – необъятный ярко-синий водный простор: горизонт так далек, что по известной оптической иллюзии океан представляется огромной вогнутой линзой, края которой кажутся выше самых высоких островных вершин; лишь одна Орохена,[67] великанша меж таитянскими горами, вздымала над всем величавым пейзажем мрачную свою главу. Остров по синей глади опоясывало белоснежное кольцо коралловых рифов, линия вечных прибоев. Вдалеке виднелись два небольших острова – Тобауаи-Ману и Моореа; над их сизоватыми вершинами парили разноцветные облачка, словно подвешенные в безбрежном просторе.

   С высоты, будто из потустороннего мира, взирали мы на величие полинезийской природы. Поразительная красота! Мы сидели рядышком на камнях и, потрясенные, молчали. Наконец Рараху промолвила:

   – Э Лоти, э ахо та ое манао ити? (Лоти, о чем ты думаешь?)

   Я отвечал:

   – Милая девочка, вряд ли ты поймешь мои мысли. Я думаю о том, что в океане рассеяны эти Богом забытые острова. И живет на них загадочный народ, которому в недалеком будущем суждено исчезнуть; что ты, малышка, дитя этого первобытного народа, и что я, сын Старого Света, рожденный на противоположной стороне земли, сижу с тобою на вершине дикого острова, вдали от всех смертных, и что я тебя люблю.

   Видишь ли, Рараху, давным-давно, когда еще на планете не было ни одного человека, страшная рука бога Атуа[68] воздвигла эта горы из морской пучины, и остров Таити, раскаленный как железо в горне, родился из бури и пламени. Первые дожди, охладившие землю после этого катаклизма, проложили русло, по которому и поныне течет ручей Фатауа. И величественный вид перед тобой вечен: он останется неизменным и через столетия, когда исчезнет полинезийская раса, когда о ней сохранятся лишь легенды и предания в старинных книгах…

   – Лоти, любимый, – спросила она, – я одного не понимаю, как полинезийцы сюда добрались. Ведь у них и теперь нет таких кораблей, чтобы в случае необходимости покинуть эта острова. Библия учит, что люди сотворены в очень далеких краях, как же они оказались тут? Что бы ни говорили миссионеры, наш народ совсем не похож на твой. И я очень боюсь, ваш Спаситель искупил ваши грехи, а нас не знает…

   В Европе рождалось весеннее утро, солнце должно было скоро взойти – здесь же быстро закатывалось, освещая прощальными золотыми лучами грандиозную картину. Большие тучи, дремавшие в базальтовых расщелинах у нас под ногами, окрасились медью; Моореа на горизонте рдел, как потухающий костер; его красные горные пики слепили глаза.

   И вдруг пожар сразу потух, и стремительно, без сумерек, спустилась ночь. В бездонном небе засветился Южный Крест, а с ним и прочие созвездия…

   – Лоти, – спросила Рараху, – а высоко ли надо подняться, чтобы увидеть твою страну?

XXI

   С наступлением темноты на Рараху напал обычный страх…

   Нет ничего подобного здешней ночной тишине. Шум далекого прибоя сюда не долетает. Даже веточка не хрустает, даже листок не шелохнется, воздух неподвижен… Только в необитаемом краю, где нет даже птиц, возможна такая полная тишина.

   Вокруг чернели силуэты деревьев и папоротников – как и внизу, в знакомом лесу Фатауа, – но здесь в бледном свете звезд временами мерцала, кружа нам голову, синяя впадина Океана. А мы находились в плену возвышенного уединения и беспредельности.

   Таити – одно из немногих мест в мире, где ночью в лесу можно без опаски улечься спать, укрывшись парео, на ложе из папоротников и опавших листьев. Так мы и поступили, правда, сперва найдя открытое место, чтобы не ждать никаких неприятностей от тупапаху. Впрочем, эти мрачные ночные бродяги предпочитают более людные места, а сюда, наверх, в необитаемую глушь, вряд ли подымаются…

   Я долго лежал и глядел в небо. Звезды… Звезды… Мириады сверкающих звезд в захватывающей дух синей бездне; целая коллекция невидимых в Европе созвездий медленно поворачивается вокруг Южного Креста…

   Рараху тоже лежала с широко открытыми глазами, то улыбаясь мне, то глядя в ночное небо… Звездные туманности Южного полушария фосфоресцировали, а между ними зияли пустые пространства, большие черные дыры без следов космической пыли; легко представляешь грозную апокалиптическую бездну…

   …Вдруг мы увидели, как с Орохены спускается что-то ужасное, огромное, черное… нечто невероятное, какой-то вестник стихийного бедствия… В одно мгновенье нас окружила непроглядная мгла, промчался шквал, осыпая листья и сухие ветки – и тут же ливень окатил потоками ледяной воды…

   Кое-как мы нащупали ствол большого дерева и укрылись под ним, тесно прижавшись друг к другу. Мы оба тряслись от холода, а Рараху еще и от страха…

   Ливень промчался – и настало утро, разогнавшее тучи и ночных призраков. Мы смеялись, сушили на ясном солнце одежду, потом скудно, по-таитянски, позавтракав, пошли вниз.

XXII

   К вечеру, страшно усталые и голодные, но без приключений, мы добрались до низовий Фатауа.

   Навстречу нам попались двое незнакомых юношей. До пояса обнаженные, в туземных парео вокруг бедер, на головах венки из роз, как у Рараху… На палках через плечо у них висела превосходная добыча – огромные связки плодов хлебного дерева и ярко-красных бананов.

   Мы устроились все вместе в цветущей лощине под благоухающей сенью лимонов.

   Юноши стали тереть сухие палочки, и скоро в их ладонях блеснул язычок пламени; они разожгли большой костер, испекли в траве плоды и свой прекрасный ужин разделили с нами – так принято в здешних местах.


   Рараху с этой прогулки вынесла такое множество волнующих впечатлений, будто съездила в дальние страны.

   Ее неискушенному разуму открылось множество новых понятий – о беспредельности мира, о происхождении человеческих рас, о тайне их судеб…

XXIII

   В Папеэте было две законодательницы мод – Рараху и ее подруга Теурахи. Всем остальным они задавали тон – какие фасоны, цвета одежды, какие шляпки и венки носить…

   Обычно они, бедненькие, ходили босиком и довольствовались весьма скромной роскошью – главным образом венками из свежих роз. Но прелестные юные лица, совершенные фигурки делали их очаровательными и в таком простом наряде.

   Подруги часто выходили в море на хрупкой пироге, сами управляли ею и любили смеясь проплыть под самым носом «Рендира».

   Когда они шли под парусом, то утлая их лодчонка, накренившись под свежим ветром, неслась с поразительной скоростью – а они, стоя в лодке, с горящими глазами и развевающимися волосами, походили на неких морских духов. Подружки так ловко справлялись со своим стремительным суденышком, что оно летело как стрела, оставляя за собой длинный пенистый след.

XXIV

   Таити Дивный, король Полинезии, европейский остров средь дикого океана – перл и бриллиант пятой части света.

   Дюмон-Дюрвиль

   Действие происходит у королевы Помаре в ноябре 1872 года.

   В этот вечер придворные дамы, обычно возлежащие босиком на свежей травке или панданусовых циновках, к празднику принарядились.

   Я сидел за роялем с развернутым клавиром[69] «Африканки».[70] Этот рояль – дорогой инструмент с нежным глубоким звуком, подобным органному или колокольному, – на Таити был новостью: он прибыл в тот самый день утром. Музыка Мейербера тоже впервые звучала здесь.

   Рядом со мною стоял мой товарищ Рэндл, прекрасный тенор: позже он оставил морскую службу ради артистической карьеры; на некоторое время сделался весьма знаменитым на американской сцене под именем Рандетти, но скоро спился и скончался в нищете.

   Тогда его голос и талант достигли расцвета. Я никогда не слыхал мужского голоса обворожительней. Мы услаждали слух таитян – в этой дикарской стране аборигены непостижимым образом понимают музыку.


   В глубине гостиной под собственным портретом (некий талантливый художник изобразил ее тридцать лет тому назад, прекрасную и поэтичную), на позолоченном троне, обитом красной парчой, восседала королева. На руках она держала тяжело больную внучку, Помаре V; девочка уставилась на меня огромными – от жара они стали еще больше – глазами.

   Грузное бесформенное тело старухи занимало все сиденье. На ней было бархатное малиновое платье; атласные башмаки кое-как налезли на ее распухшие ступни.

   Рядом с троном на подносе лежали панданусовые сигары.

   При королеве находился переводчик в черном костюме. Она понимала по-французски не хуже парижанки, но ни разу не соблаговолила произнести ни слова.

   Адмирал, губернатор и консул сидели подле нее. В старом, морщинистом, смуглом, широком, суровом лице Помаре сохранились следы былого величия, но безмерная печаль лежала на ее челе. Смерть одного за другим уносит ее детей, пораженных наследственной неизлечимой болезнью; королевство захвачено цивилизацией; все идет вразнос, прекрасная страна превращается в притон…

   За открытыми окнами колыхалось море голов в цветочных венках. Все сгрудились под окнами, чтобы послушать музыку: фрейлины – Фаимана, подобно наяде,[71] увенчанная тростником и листьями; в дурмановом венке Техаимана; Териа, Рауреа, Тапу, Эрере, Таиреа… Тиауи и Рараху…

   Стену, выходящую в сад, заменяла колоннада из драгоценного дерева; за нею в звездной ночи – таитянские дали…

   На скамейке под колоннадой на фоне ночных небес восседали придворные дамы: предводительницы племен и принцессы крови. Их ярко освещали четыре больших золотых торшера в стиле помпадур[72] (как они только туда попали?). При свечах блестели дамские наряды, и впрямь по-настоящему красивые и элегантные. У местных красавиц от природы миниатюрные ножки; в праздничный вечер они обуты в изящные атласные туфельки.

   Там блистала великолепная Арииноре в вишневом платье, в венке из пииа, – та, что отвергла французского лейтенанта М., разорившегося на свадебный подарок, и руку гавайского короля Камехамехи.[73]

   Рядом с нею – неразлучная подруга Паури, очаровательная дикарка, – то ли странно уродливая, то ли странно прекрасная: люди с такими лицами едят сырую рыбу и человечину. Удивительная девушка: она живет в далекой лесной деревне, но образованна, как английская барышня, а танцует, как испанка…

   Титауа, пленившая английского принца Альфреда, – редкий пример таитянки, сохранившей красоту в зрелом возрасте. На ней великолепные жемчуга, в волосах развевается рева-рева.

   Две ее дочки, красавицы под стать матери, недавно вернулись из лондонского пансиона. На них модные европейские бальные платья, но по просьбе королевы низкие декольте прикрыты таитянскими тапа из белой вуали.

   Принцесса Ариитеа, невестка Помаре – нежноликая, простодушная; как всегда, у нее в распущенных волосах заколоты бенгальские розы.

   Правительница острова Бора-Бора – острозубая старая дикарка в бархатном платье.

   Принцесса Моэ (имя ее означает «сон» или «тайна») в темном платье – безупречная загадочная красавица; ее таинственные глаза полуприкрыты – она как будто смотрит внутрь себя.

   Они сидят, ярко освещенные, а за ними – прозрачная бездна полинезийской ночи; горные вершины пронзают звездное небо; на его фоне выделяется великолепный силуэт банановой рощи: огромные листья, грозди плодов – подобные кованным из черного металла цветам на жирандолях.[74] Над деревьями мерцают млечные пятна звездных туманностей здешнего неба, и среди них сияет Южный Крест… Вот это настоящие тропики!

   Воздух насыщен восхитительными ароматами гардений и цветущих апельсинов; под плотными сводами деревьев к ночи он сгущается особенно. Тишина… Только цикады стрекочут в траве – незабываемый звук таитянских ночей… Хочется раствориться в этой колдовской музыке…

   Мы выбрали отрывок, где Васко[75] в упоении бродит по только что открытому острову и восхищается тропической природой. В этом отрывке маэстро так великолепно почуял и выразил обаяние дальних стран с вечным летом и неувядаемой зеленью!

   Рендл приготовился, и зазвучал его дивный голос:


Чудные страны,
Блаженства сады…
О, райский сад, из вод восставший!

   Я думаю, сама тень Мейербера в ту ночь трепетала от радости, слушая, как на оборотной стороне земного шара звучит его музыка.

XXV

   В конце года на острове Моореа был большой праздник – освящение храма в Афареаиту.

   Помаре, объявив «беловолосому адмиралу» о желании отправиться туда со всей свитой, пригласила и его на эту церемонию.

   Адмирал предоставил фрегат в распоряжение королевы; они договорились, что «Рендир» возьмет на борт весь двор.


   Свита Помаре многочисленна, шумна, живописна. По случаю торжества ее дополнили двумя или тремя сотнями молоденьких девушек, которые сильно потратились на цветы и рева-рева.

   Ясным декабрьским утром вся эта компания штурмом взяла «Рендир». Корабль поднял паруса.

   Меня в парадной форме послали во дворец за королевой. Она хотела подняться на борт без лишнего шума – потому и отправила всю свиту вперед. Мы же пошли к океану небольшим избранным обществом.

   Процессию возглавляла королева в красном платье, ведя за руку обожаемую внучку. Следом шли принцессы Ариитеа и Моэ, правительница острова Бора-Бора, и я.

   Часто я вспоминаю эту картину… У женщин есть минуты высшей красоты, минуты озарения… Теперь через годы и расстояния, думая об Ариитее, я вспоминаю именно этот образ: мы с нею рука об руку в лучах утренней зари идем под сенью тропических деревьев…

   Когда наш ялик[76] причалил к борту «Рендира», матросы фрегата, выстроенные на палубе, трижды гаркнули: «Да здравствует Помаре!» – и двадцать один залп салюта прогремел на тихом таитянском взморье.

   В адмиральской каюте королеву и ее приближенных ждал завтрак в таитянском вкусе – плоды, конфеты, выдержанное розовое шампанское.

   Тем временем фрейлины со смехом разбежались по кораблю, нарушая принятый морской порядок, поднимая все вверх дном, заигрывая с матросами, кидая им апельсины, бананы, прочие фрукты…

   Среди них была и моя Рараху, незначительное лицо королевской свиты. В отличие от веселых спутниц, была она задумчива и грустна. Помаре взяла на праздник лучшие хоры химене – вот и Рараху попала туда как солистка хора Апире.


   Тут надо сделать отступление и рассказать о ТИАРЕМИРИ – предмете, не имеющем аналогов в европейском женском наряде.

   Это украшение таитянки по большим праздникам прикалывают в волосы за ухом; внешне оно напоминает зеленый цветок георгина. Но если внимательнее приглядеться к цветку, то обнаруживаешь его искусственное происхождение: на стебель тростника нанизывается множество цветочков очень редкого вида плауна,[77] очень пахучего; он растет в лесу на ветвях деревьев.

   Искусные китайцы умеют составлять красивейшие тиаре и за большие деньги продают их красоткам Папеэте.

   Тиаре – украшение для праздников, пиров и танцев. Если девушка дарит его юноше, то это все равно что султан бросает платок желанной одалиске…[78]

   Все таитянки в тот день украсили свои прически дорогими тиаре.


   Ариитеа пригласила меня на завтрак к адмиралу, а бедняжка Рараху осталась на палубе и тихонько плакала от обиды. Так жестоко я наказал ее за очередной детский каприз, рассердивший меня накануне, – она уже проливала из-за него слезы.

XXVI

   Мы подходили к острову Моореа после примерно двухчасового плавания.

   В кают-компании «Рендира» было шумно. Офицеры пригласили на завтрак несколько наиболее привлекательных девушек.

   Рараху в мое отсутствие приняла такое приглашение. Там же оказалась ее подружка Теурахи и еще несколько приятельниц. Веселье осушило ее слезы.

   Рараху, как и остальные девушки, не знала по-английски, но оживленно переговаривалась с соседями жестами и междометиями, а те любовались ею.

   Наконец (о ужас! о коварство!) после завтрака она с показной учтивостью протянула свой тиаре Пламкетту.

   Впрочем, у малышки хватило ума, кому дарить свое сокровище. Деликатный Пламкетт сделал вид, что ничего не понял.

XXVII

   Как описать это дивное место – бухту Афареаиту?!

   Большие причудливые черные скалы, густые джунгли, тенистая сень кокосовых пальм, нависающая над спокойной водой… Под высокими пальмами – несколько домиков, окруженных апельсиновыми деревьями и олеандрами.

   Поначалу кажется, будто в этой тени ни души. На самом же деле все жители Моореа собрались, притаившись за зелеными сводами, и молча ожидали нашего появления.

   Воздух был насыщен влажной прохладой, удивительными запахами мхов и тропической растительности. Все хоры химене расположились в кронах гигантских деревьев – каждый хор в одеянии своего цвета: одни – в белом, другие – в зеленом, третьи – в розовом… Женщины в венках из цветов, мужчины – из камыша и листвы. Некоторые, подичее, прятались в глубине джунглей и боязливо выглядывали из-за зеленых кущ.

   Королеву, сошедшую с фрегата, приветствовали так же, как и ее прибытие на борт. Далеко по горам раскатилось эхо пушечного салюта.

   Адмирал поддерживал царственную особу под локоток. Канул в прошлое туземный обычай подхватывать королеву на руки, прежде чем ее башмачок коснется земли. А ведь в старину считалось: земля, на которую ступит повелительница, становится ее собственностью.

   Два десятка всадников с копьями – почетный караул Помаре – выстроились на берегу для встречи.

   При появлении королевы хоры химене одновременно грянули приветственную песнь: «Иа ора на, Помаре вахине!» И эхо подхватило торжественные звуки.

   Будто мы прибыли на заколдованный остров, внезапно оживленный мановением волшебной палочки…

XXVIII

   Церемония освящения храма в Афареаиту длилась долго. Миссионеры произносили длинные речи, а туземные хоры пели хвалу Всевышнему.

   Храм построили из белоснежных кораллов. Кровлю из листьев пандануса поддерживали колонны из ценных пород дерева, соединенные разноцветными шнурами, образующими геометрический узор, – таков древний стиль островных сооружений.

   Ясно вспоминаю это потрясающее зрелище: через широко раскрытые врата в глубине храма – восхитительный вид: стройные пальмы на фоне гор… У кафедры проповедника королева в черном платье, погруженная в себя, молится за свою дорогую внучку. Рядом с Помаре – предводительница племени папара, вокруг – фрейлины в белых одеяниях. В храме море голов, украшенных цветами, – и среди них Рараху. Я оставил ее в этой толпе, сделав вид, будто мы незнакомы…

   Хор из Апире должен был заключать церемонию. Когда он запел, воцарилась тишина, и я различил хрустальный голос своей подружки – он перекрывал все другие. Молитва ли ее вдохновила или страсть, не знаю, только она неистово выводила прихотливые и сложнейшие вариации. Голос чудесно звучал в тишине храма и завораживал…

XXIX

   После церемонии всех пригласили к праздничному столу, накрытому на свежем воздухе под кокосовыми пальмами.

   Столы сервировали на пятьсот – шестьсот персон. На скатертях разложили кружевные листья и цветы амаранта.[79] Кроме этого было множество композиций, составленных китайцами из бамбуковых побегов и разных редких растений. На столе в изобилии стояли блюда европейской и таитянской кухни: фруктовый джем, поросята, целиком запеченные в листьях, козлята, квашенные в молоке… Слуги с трудом таскали вокруг стола тяжелые сосуды в виде пирог, из которых гости черпали разнообразные соусы. Вожди и предводительницы племен на все голоса славословили королеву. Кому не хватило места за столом, ели стоя, на плечах у сидящих: неописуемый гвалт и кавардак!

   Я сидел за столом с принцессами и подчеркнуто не обращал внимания на Рараху, находившуюся далеко от меня среди своих земляков из Апире.

XXX

   Когда на Афареаиту опустилась ночь, Помаре отправилась в дом вождя, где ей приготовили постель. «Беловолосый адмирал» вернулся на фрегат. Тут-то и началась безумная упа-упа.

   Все устремления к божественному, все христианские чувства испарились вместе с солнечным светом. Дикарский остров накрыла нежащая теплая мгла и, как в те давние времена, когда первые мореплаватели назвали Таити новой Цитерой,[80] все преисполнилось соблазном, пылким вожделением, любовными страстями…

   Я последовал за «беловолосым адмиралом» на корабль, оставив Рараху в безумствующей толпе.

XXXI

   Оставшись один, я грустно вышел на палубу «Рендира». Тихо и безлюдно было на фрегате, столь оживленном утром… На фоне ночного неба вырисовывались мачты и реи. Звезды спрятались за облаками, воздух тяжел, океан недвижим…

   В черной воде отражались горные пики Моореа; на берегу светились огни праздника; смутно доносились хриплые звуки соблазнительных песен, дробь тамтамов…

   Я почувствовал укор совести: зачем я оставил малышку одну среди этой вакханалии? С тоскою взирал я на прибрежные огни; звуки, долетавшие оттуда, щемили мне душу.

   На борту «Рендира» пробили склянки,[81] а сон все не приходил. Я так любил свою бедняжку! Так беспокоился за нее! Таитяне называли ее маленькой женой Лоти – и она вправду была мне женой. Я любил ее всем сердцем, всей душой… И все же между нами пролегала непреодолимая бездна. Рараху всего лишь маленькая дикарка! И хотя мы стали плотью единой, не пропадало коренное различие наших рас, представлений о мире, разница в воспитании и развитии… Она частенько не понимала меня, да и я ее тоже. Она не могла знать о моем детстве, о моей родине, о родовом моем гнезде… Я не забуду, как однажды она произнесла: «Боюсь, что нас создал не один и тот же Бог». Вероятно, дикарка была недалека от истины. Так несовместимы природы, породившие нас, что союз наших душ наверняка обречен…

   Бедняжка Рараху, детка, скоро время разлучит нас навсегда. Ты так и останешься дикой таитянской девочкой, так и умрешь на своем острове, одинокая и покинутая, и Лоти, может быть, никогда не узнает об этом…


   На горизонте, где водная масса океана соприкасалась с бледнеющим небом, стала проявляться чуть приметная полоска – остров Таити. Небо на востоке светлело, гасли огни на берегу, больше не слышалось песен…

   Я мучился: вот в этот полный соблазнов утренний час Рараху там одна, разгоряченная пляской… Одна ли?.. Мысль эта жгла, как раскаленное железо.

XXXII

   Днем королева и принцессы вернулись на корабль, уходивший назад в Папеэте. Им отдали подобающие почести, они удалились в каюты, а я остался на палубе и не отводил глаз от великого множества челнов, шлюпок, пирог, доставлявших на борт «Рендира» королевскую свиту. На этот раз пассажиров оказалось намного больше, ибо многие женщины с Моореа решили продолжить веселье на Таити.

   Вот наконец и Рараху! Она возвращается! Малышка сменила белое платье на розовое, в волосы заколола светлые цветы. На бледном лбу четче проступила татуировка, а под глазами обозначились темные круги.

   Конечно, до утра она плясала упа-упу. Но теперь она здесь, она возвращается! Ничего другого я больше не желал.

XXXIII

   Мы пересекали пролив в чудную тихую погоду.

   Солнце только что село. Смеркалось. Фрегат бесшумно скользил по тяжелой маслянистой воде, оставляя за кормой ленивые вялые волны, замиравшие вдалеке на зеркальной поверхности океана. На удивительно прозрачном небе висели большие темные тучи, резко контрастируя с желтоватым закатом.

   На корме «Рендира» находилось несколько женщин – они очень красиво смотрелись на фоне океана и полинезийского пейзажа. Приглядевшись, я изумился: там Рараху по-приятельски болтала с Ариитеей; вокруг стояли Фаимана, Марамо и другие фрейлины.

   Оказывается, Рараху сочинила новую песню, и девушки собирались спеть ее. И вот они начали на три голоса: Рараху, Ариитеа и Марамо.

   Звонкий голос моей малышки выделялся среди остальных. Она четко выпевала слова своей песни – я не забыл ни одного:


Эахаа ноа ихо – э! – те тара но Пайа
и тоу неи таи иа ое, тау хоа! эаэ!
Уа ирити хои ау – э! – и те туму но те тиаре,
эи фааите и тау таи иа ое, тау хоа! эаэ!
Уа таа тау хоа – э! – эи Фарани те фенуа,
э нева ое мата, аита э хио хои ау! эаэ!

   Вот приблизительный перевод:


Даже вершина Пайо меньше,
чем скорбь моя о тебе, любимый мой! ох!
Для тебя я вырвала с корнем свой цветок,
чтобы знал ты о скорби моей, любимый мой! ох!
Ты уедешь, любимый мой, в землю Французскую,
поднимешь к небу глаза, но меня уже не увидишь! ох!

   Навсегда врезалось в мою память одно из пронзительнейших впечатлений от Полинезии: три девичьих голоса ноют эту песню с причудливым ритмом над просторами Великого океана…

XXXIV

   Глубокой ночью свита сошла на берег в Папеэте; множество народа встречало ее.

   Через мгновенье мы с Рараху очутились на тропинке, ведущей к нашему дому. Одно и то же чувство привело нас на эту дорожку.

   Молча я открыл дверь. И, только зайдя в дом, мы наконец посмотрели друг на друга…

   Без упреков и слез Рараху вдруг усмехнулась и отвернулась от меня. Боже, сколько горечи, презрения, отчаяния было в этой усмешке!

   Казалось, она говорила:

   – Конечно, я для тебя низшее существо, забава, поиграл и бросил! У вас, у белых, всегда так. Так что нет смысла обижаться! Какая разница – ты или кто другой! Была твоя, здесь был наш дом… Ты и теперь меня хочешь… Бери…

   Наивная девочка набралась житейской мудрости; маленькая дикарка стала сильнее своего хозяина и победила его.

   Глядел я на нее с удивлением и печалью, не в силах вымолвить ни слова, – так мне было жалко малышку… Кончилось тем, что я сам умолял ее о прощении, чуть не плача и осыпая поцелуями…

   Она еще любила меня, как можно любить недоступное и непонятное сверхъестественное существо…

   После этой размолвки наступили новые мирные сладостные дни любви. Забылись обида и слезы; снова тягуче потекло медленное время.

XXXV

   Тиауи с двумя родственниками из Папеурири приехала погостить в Папеэте и остановилась у нас.

   Как-то она с серьезным видом отвела меня в сторону явно для важного разговора. Мы пошли в сад и уселись под олеандрами.

   Тиауи на редкость скромна и серьезна, что совсем нехарактерно для таитянки. Она жила в далекой деревне, во всем следовала наставлениям миссионера-туземца, у нее была пламенная вера неофитки.[82] В сердце Рараху подруга читала как в открытой книге и знала о ней много удивительного.

   – Лоти, – начала Тиауи, – Рараху пропадет в Папеэте. Что с нею будет, когда ты уедешь?

   Меня самого мучило будущее Рараху. Впрочем, мы с нею были настолько различны, что я плохо разбирался в противоречиях ее мятущейся натуры. Но все же не мог не понимать, что она погибает – погибает душою и телом. Может быть, это меня особенно в ней пленяло – очарование близкой смерти… Я чувствовал, что люблю ее, как никого и никогда…


   Между тем не было существа смиренней и тише моей подружки: она стала молчаливой, спокойной и кроткой – вспышек детского гнева как не бывало. Всякий, кто посещал наш дом и видел, как моя маленькая женушка беззаботно сидит на веранде и улыбается гостям загадочной гаитянской улыбкой, мог подумать, что именно здесь обитает сказка мирной и счастливой любви.

   У нее бывали периоды безграничной нежности ко мне – казалось, ей хочется прижаться к единственному другу своему, единственной опоре в этом мире… В такие минуты она тихонько плакала при мысли о разлуке, а я опять возвращался к безумной идее – остаться с ней навсегда.

   Иногда она брала старую Библию, принесенную из Апире, истово молилась, и пламенная простодушная вера светилась в ее глазах.

   Но чаще она отворачивалась от меня, и вновь я видел знакомую недоверчивую усмешку, как после возвращения из Афареаиту. Казалось, Рараху пристально вглядывалась в туманную даль прошлого. К ней возвращались странные понятия раннего детства; необыкновенные вопросы о серьезнейших предметах говорили о смятенности ее ума, о тревожности и беспокойстве мыслей…

   Полинезийская кровь кипела в ее жилах; в иные дни била девочку нервная лихорадка – она становилась сама не своя. Рараху была мне верна в том смысле, как это понимают здешние женщины, то есть скромна и благонравна с другими европейцами, но я догадался, что у нее есть любовники среди соплеменников. Я притворился, что ничего не замечаю. Бедняжка не виновата в природном темпераменте и страстности.

   В ней не наблюдалось внешних признаков чахотки, как у больных европейских девушек. Она даже округлилась и по красоте стана могла соперничать с прекрасными древнегреческими статуями. Но легкий сухой кашель, как у детей Помаре, все чаще сотрясал ее грудь, и под глазами ложились синие тени.

   Рараху становилась все печальней и трогательней. В ней я видел символ полинезийской расы, прекрасной, угасающей при столкновении с нашей цивилизацией, с нашими пороками… Скоро от полинезийцев останется лишь память в анналах истории Океании…

XXXVI

   Время приближало разлуку: «Рендир» уходил в Калифорнию, в «землю Калифорнийскую», по выражению маленькой принцессы.

   Правда, на обратном пути мы собирались месяц-другой побыть еще на дивном острове. Если бы я не рассчитывал наверняка вернуться, я скорее всего не уехал бы: навсегда расстаться с Рараху – выше моих сил!

   Чем ближе к отплытию, тем чаще посещала меня мысль найти Таимаху – жену брата Руери. Почему-то мне не хотелось уезжать, не повидав ее. Я поговорил с королевой и попросил ее взять на себя труд устроить нашу встречу.

   Помаре близко к сердцу приняла мою просьбу.

   – Как, Лоти, ты хочешь ее видеть? Руери говорил тебе о ней? Значит, он не забывал ее?

   И мне почудилось, что царственная старуха погрузилась в печальные воспоминания былых возлюбленных, забывших дорогу в ее приветливую страну…

XXXVII

   На другой день «Рендир» снимался с якоря…

   Королева спешно навела справки. Оказалось, что Таимаха вернулась на Таити. К ней направили курьера с требованием быть на рейде в час заката.

   В назначенный срок мы с Рараху пришли в указанное место.

   Ожидание было напрасным. Как я и предполагал, женщина не появилась.

   С замиранием сердца следил я, как утекают, словно песок, последние мгновения нашего последнего вечера. Чего бы только я не дал, только бы увидеть ту, с кем связались мои туманные поэтические фантазии детства! Но предчувствия меня не обманули.

   Мимо прошли две старухи с девочкой. Мы обратились к ним.

   – Она на главной улице, – сообщили они. – Девочка покажет ее вам. Отошлите потом малышку домой.

XXXVIII

   НА ГЛАВНОЙ УЛИЦЕ


   Это шумная улица с китайскими магазинчиками; желтокожие торговцы с узкими глазками и длинными косами продают чай, фрукты, сласти… Под тентами выставлены на продажу цветочные и панданусовые венки, благоухающие тиаре… У входа в лавочки и под густыми кронами деревьев по обычаю Поднебесной империи[83] развешано множество фонариков. С песнями прогуливались гаитянки. Стоял прекрасный вечер, праздничный и веселый, а главное – неповторимый. Восточные ароматы сандала и монои прихотливо смешивались в воздухе со сладкими запахами гардений и апельсиновых цветов.

   Наша проводница, маленькая Техамана, разглядывала всех встречных женщин, но тщетно – Таимахи не было. Кого мы только не спрашивали о ней, никто даже имени такого не знал. Уходили драгоценные мгновенья последнего вечера, тоскливое нетерпенье возрастало…

   Так мы рыскали целый час. И вот в неосвещенном месте под большими черными манговыми деревьями девочка вдруг остановилась. На земле, уткнув лицо в ладони, неподвижно сидела женщина. Казалось, она спит.

   – Тера! (Вот она!) – воскликнула маленькая Техамана. Я наклонился над сидячей, чтобы получше ее разглядеть.

   – Ты Таимаха? – с дрожью в голосе спросил, боясь, вдруг она скажет «нет».

   – Да, – произнесла женщина, не пошевелившись.

   – Таимаха, жена Руери?

   – Да, – повторила она, подняв голову, – Таимаха, жена Руери, моряка с уснувшими глазами («мата моэ» – покойного).

   – А я Лоти, брат Руери. Пойдем, поговорим.

   – Ты его брат? – спросила она не без удивления, но так равнодушно, что я смутился.

   И пожалел, что решил разгрести остывший пепел; ничего там нет, кроме пошлости и скуки…

   Она все же встала и пошла за мной. Я взял за руки и Таимаху и Рараху и повел прочь от праздной толпы; там никто больше не интересовал меня…

XXXIX

   ПРИЗНАНИЕ


   Мы шли по темной пустынной тропинке. В тени густых деревьев еще слышней шум вечернего города. Таимаха внезапно остановилась и села на землю.

   – Я устала, – сказала она в изнеможении, – Рараху, передай ему, пусть говорит здесь. Дальше я не пойду. Что, он и вправду его брат?

   Тут меня пронзила мысль, которая никогда прежде не приходила в голову. Я спросил:

   – У тебя не было детей от Руери?

   Она немного поколебалась, но ответила очень твердо:

   – Были. Двое.

   После неожиданного признания мы надолго замолкли. Множество чувств, прежде неведомых, породило это признание – тоскливых, невыразимых…

   Не передать щемящую странность этих минут. Очарование здешней природы, ее таинственная сила неподвластны бедным словам…

XL

   Спустя час мы с Таимахой покидали Папеэте. Прощальный вечер на «Рендире» подходил к концу: моряки с веселыми компаниями девушек разбрелись по таитянским хижинам. Дух любовного томления, любовного вожделения витал над городом, как во время большого праздничного гулянья.

   Но я был так потрясен, что позабыл даже свою Рараху. Она в одиночестве добралась до нашего милого домика и со слезами на глазах ждала меня там.


   Мы же с Таимахой бродили по берегу моря под теплым тропическим дождем. Она не обращала внимания на промокшую тапу, белым шлейфом волочащуюся по сырому песку следом.

   В полуночной тишине однозвучно шумел глухой прибой, бившийся вдалеке о коралловый риф. Под дождем шевелились гибкие пальмы: на горизонте над темно-синей плоскостью океана в неверном свете затуманенной луны едва проступали горные вершины острова Моореа.

   Я любовался Таимахой: в тридцать лет она все еще была совершенной полинезийской красавицей. Черные волосы влажными прядями ниспадали на белое платье; в венке из роз и листьев пандануса она походила на богиню.

   Я нарочно повел ее мимо обветшавшего дома в зарослях деревьев и лиан. Говорили, здесь когда-то жила она с моим братом.

   – Ты узнаешь этот дом, Таимаха? – спросил я ее.

   – Да, – впервые оживилась моя спутница. – Да, это дом Руери!

XLI

   В этот довольно поздний час мы поспешали в провинцию Фаа: я упросил Таимаху показать мне своего младшего сына Атарио.

   Не без усмешки отнеслась она к моей причуде, по таитянским понятиям необъяснимой.

   В стране, где нет нищеты, а труд не нужен, где каждому есть место под солнцем, где джунгли всех кормят, дети растут свободными, как трава, там, где родители сочтут нужным их оставить. Здесь нет семейных связей, которые в цивилизованном мире за неимением других резонов поддерживают необходимость борьбы за существование.


   Атарио, родившийся уже после отъезда Руери, жил в Фаа: его, по обычаю, усыновили дальние родственники матери.

   А Таамари, старший сын, у которого лоб и глаза (те роэ, те мата рахи), по словам Таимахи, были совсем как у моего брата, воспитывался у бабушки на острове Моореа, виднеющемся на горизонте.

   Не доходя до Фаа, в пальмовой роще мы увидели блеснувший огонек. Таимаха, взяв меня за руку, потянула по неприметной тропинке в глубь леса.

   Несколько минут мы шли в кромешной темноте, пока не разглядели под огромными, мокрыми от дождя пальмами соломенный шалаш, а в нем двух старух, сидящих на корточках перед костерком из хвороста. Таимаха что-то сказала им. Старухи поднялись, чтобы получше меня разглядеть. Таимаха поднесла к моему лицу горящую головню, внимательно всматриваясь. Мы впервые увидели друг друга при свете.

   Рассмотрев меня хорошенько, она печально улыбнулась. Конечно, она узнала во мне знакомые черты своего возлюбленного – чужеземцам всегда бросается в глаза самое отдаленное кровное сходство.

   А я любовался ее большими черными глазами, прекрасным правильным профилем и блестящими зубами, казавшимися еще белее от медного цвета кожи.

   Мы молча последовали дальше, и вскоре за черными громадами деревьев показалась деревушка.

   – Tea Фаа! (Вот и Фаа!) – с улыбкой проговорила Таимаха.

   Она подвела меня к хижине из прутьев бурао в зарослях тамариндов, манговых и хлебных деревьев.

   В доме крепко спали; через просвет в стене Таимаха тихонько позвала кого-нибудь открыть нам.

   Зажглась лампа. На пороге появился полуобнаженный старик и жестом пригласил войти.

   Хижина оказалась довольно большой. На полу вповалку спали старики и дети. Туземный светильник на кокосовом масле давал совсем немного света, едва обозначая контуры спящих. Океанский ветер гулял внутри дома. Таимаха наклонилась над циновкой и взяла спящего ребенка на руки.

   – Нет, – сказала она, проходя мимо светильника, – я ошиблась, это не он.

   Положив мальчика обратно, она стала разглядывать других спящих, но не нашла среди них своего сына. Повесив дымный светильник на длинную палку, она заглядывала во все углы, но высвечивались лишь меднокожие лица костлявых неподвижных стариков и старух, завернутых в синие полосатые парео, как мумии в саваны.

   В бархатистых глазах Таимахи мелькнуло беспокойство.

   – Хуахара, – обратилась она к одной мумии, – где же сын мой Атарио?

   Старуха приподнялась, опершись на костлявый локоть, и мутным спросонок взором поглядела на женщину:

   – Атарио больше не живет здесь, Таимаха. Его взяла к себе моя сестра Тиатиара-Паучиха. Ее дом в пятистах шагах отсюда, на краю леса.

XLII

   Мы снова вышли в лес.

   У дома Тиатиары-Паучихи все в точности повторилось: так же пришлось будить жильцов, как будто вызывать привидения…

   Мальчика подняли с постели и подвели ко мне. Бедняжка валился с ног; он был совсем голенький. Я повернул его личиком к лампе, которую держала старая Паучиха, сестра Хуахары. От света малыш зажмурился.

   – Да, это Атарио, – подтвердила Таимаха, оставшаяся стоять поодаль в дверях.

   – Сын моего брата? – спросил я, и голос мой должен был пронять ее до глубины души.

   – Да, – ответила она, сознавая всю важность своих слов, – это сын твоего брата Руери!

   Старая Тиатиара-Паучиха принесла мальчику розовую рубашечку, но он заснул прямо у меня на руках. Я нежно поцеловал ребенка, положил на постель и подал знак Таимахе, что пора уходить.

   Мы пошли назад в Папеэте.

   Все это казалось сном.

   Я едва успел взглянуть на мальчика, но его облик резко запечатлелся в моей памяти. И теперь, стоит закрыть глаза, как передо мною встает мельком виденное лицо.

   Меня охватило смятение; в голове помутилось… Я потерял представление о времени и испугался, что вот-вот начнет светать, а я не успею заглянуть в свой милый домик проститься с дорогой своей малышкой, иначе опоздаю к отплытию «Рендира». Беспокойство не на шутку овладело мною – может статься, что я больше никогда не увижу Рараху…

XLIII

   Таимаха поинтересовалась, приду ли я завтра.

   – Нет, – ответил я, – рано утром я уезжаю в землю Калифорнийскую.

   Она немного помолчала и робко спросила:

   – Руери говорил тебе о Таимахе?

   Таимаха оживилась. Понемногу сердце ее будто пробуждалось от глубокого сна. Пропали безразличие и нежелание говорить; она взволнованно расспрашивала о человеке, которого знала под именем Руери. Теперь она явилась передо мной именно такой, какой я мечтал ее видеть: хранящей с большой любовью и глубокой скорбью память о моем брате…

   Она помнила до мельчайших подробностей рассказы Руери о нашей семье и нашей родине. Знала даже мое детское прозвище, которое дали мне в родительском доме; с улыбкой назвала его и рассказала давно забытый случай из моего младенчества. Не в силах описать, какое впечатление произвели на меня это имя и этот рассказ, повторенные ею по-полинезийски…

   Было два часа пополуночи. Небо очистилось. Наступила роскошная тропическая ночь. В тишине этой волшебной ночи, при свете луны таитянская природа была полна пленительной тайны и очарования…

   Я проводил Таимаху до дверей дома, где она остановилась в Папеэте. Постоянно она жила со своей матерью в Хапото в деревне Техароа на острове Моореа.

   Прощаясь, я назвал ей предполагаемый срок своего возвращения и попросил к этому времени приехать в Папеэте вместе с обоими сыновьями. Таимаха клятвенно обещала, но говорила о детях как-то странно, то сбивчиво, то шутливо. Сердце ее снова замкнулось. Я простился с нею такой, с какой и встретился, – непонятной и дикой…

XLIV

   Только около трех часов ночи я увидел Рараху. Она дожидалась меня на темном сонном бульваре. В воздухе уже чувствовалась влажная утренняя прохлада. Рараху бросилась мне на шею.

   Я рассказал, что произошло этой диковинной ночью, и просил никому не доверять мою тайну, чтобы не дать повода для злых языков в Папеэте.

   Заканчивалась наша последняя ночь… Огромные расстояния разделят нас – и неизвестно, вернусь ли я. И потому на всем лежал свет несказанной грусти… В час разлуки Рараху была нежна и обворожительна – подлинно маленькая супруга Лоти; и трогательны были ее слезы – слезы любви. Все, что чистая неутоленная страсть и безграничная нежность могли подсказать сердцу влюбленной пятнадцатилетней девочки, шептала она мне по-таитянски, на дикарский манер, с удивительными оборотами речи…

XLV

   Я немножко вздремнул; меня разбудили первые солнечные лучи.

   В терзающей тоске пробуждения мои мысли путались. Одна среди них была особенно непереносимой: я покидаю дивный остров, оставляю навсегда свой дом под высокими пальмами и смиренную свою дикарочку, а кроме того – Таимаху с ее сыновьями, детьми моего покойного брата. Ночью я едва разглядел своих новых знакомцев, но их наличие привязывало меня к этой стране крепкими узами.

   Печальный молочный свет струился через распахнутые окна. Несколько мгновений я любовался спящей Рараху, потом поцелуями разбудил ее.

   Обливаясь слезами, малышка стала собираться. Она надела свою самую лучшую тапу, увядший венок и вчерашний тиаре. И поклялась мне, что, пока я не вернусь, другого тиаре у нее не будет.

   Я открыл дверь, бросил прощальный взгляд на заросли деревьев и кустарников, сорвал ветку мимозы и букет розовых барвинков. За нами следовал кот, как в незабвенные времена у ручья Фатауа, и противно мяукал…

   Когда солнце выглянуло из-за горизонта, мы с моей милой дикаркой-женой, взявшись за руки, вышли на берег. Там было уже многолюдно и непривычно тихо. Все фрейлины, все красотки Папеэте, у которых «Рендир» увозил друзей и возлюбленных, сидели на песке. Кто плакал, кто не шевелясь неотрывно смотрел на отъезжающих.

   Рараху уселась среди них, не обронив ни слезинки. Я отправился на корабль последней шлюпкой…


   В восемь утра прозвучал сигнал, и «Рендир» поднял якоря.

   Тут я увидел Таимаху. Она тоже вышла проводить меня, точно так же, как несколько лет назад выходила провожать Руери; тогда ей было семнадцать лет; он уехал и не вернулся…

   Она заметила Рараху и опустилась на песок рядом с нею.

   Опять стояло превосходное таитянское утро, безмятежное и теплое – ни ветерка. Но в вышине над горными вершинами сгущались тяжелые тучи. Мрачным куполом висели они над островом, а под ним утреннее солнце золотило песок, яркие пальмы и девушек в белых одеяниях.

   Я покидаю эту райскую землю, и от этого пейзаж кажется мне преисполненным особой грустной красоты; еще немного, и для меня она исчезнет…

XLVI

   Толпа провожающих уже превратилась в смутное пятно, но долго еще был виден дом Руери среди зеленых зарослей, и долго не отрываясь я смотрел на него.

   Облака, клубящиеся над горами, быстро опускались на Таити, как тяжелый театральный занавес, и вскоре целиком скрыли весь остров. В последний раз мелькнул в просвете острый пик утеса Фатауа – затем все пропало за густыми тучами; подул сильный ветер, зеленое море заволновалось и грозно вспенилось, стеклянная стена тропического ливня отгородила меня от прошлого.

   Я спустился в темную каюту, бросился на койку и накрылся синим парео, изодранным древесными колючками – стареньким, еще детским парео Рараху. Так и лежал целый день, слушая монотонный скрип качающегося на волнах корабля и глухой шум бунтующей воды…

   В тусклом зеленоватом подводном свете, проникающем через линзу иллюминатора, виднелись странные предметы со всего света, развешанные по стенам каюты: головные уборы полинезийских вождей; изображение местного бога-зародыша; устрашающие лики идолов; хрупкие веточки белоснежных кораллов, веера пальмовых листьев; увядшие, но сохранившие аромат венки Рараху и Ариитеи; и последний букетик розовых барвинков, сорванный у порога нашего дома.

XLVII

   Вскоре после захода солнца наступило время моей вахты. Я поднялся на мостик. Сильный свежий ветер хлестал в лицо. Он отрезвил меня – вернул к действительности. Я осознал, что и в самом деле уехал.

   На ночную вахту я заступал после Джона Б., милого братца Джона, – его нежная трогательная привязанность всегда помогала мне в трудный час жизни.

   – Идем в виду двух берегов сзади по курсу, Гарри, – сказал Джон, сдавая мне вахту, – нет смысла называть их, ты их и так знаешь.

   Два дальних острова, едва различимых на горизонте, – остров Таити и остров Моореа…


   Джон допоздна оставался со мной. Я рассказывал ему про вчерашнее: он знал только, что я провел всю ночь без сна и скрывал от него нечто грустное и неожиданное. Я давно отвык от слез, но сейчас мне хотелось плакать. Здесь, на капитанском мостике, было темно. Только дорогой братец мог видеть мои слезы, и я не стесняясь плакал как дитя…

   Океан кипел. Сквозь черную ночь ветер гнал корабль вперед… Я словно очнулся, вернувшись к суровому морскому ремеслу после целого года, проведенного в томном дивном сне на самом соблазнительном острове в мире…

   …Два исчезающих силуэта, два еле видимых пятнышка на горизонте: остров Таити и остров Моореа…

   Остров Таити, где в это самое время Рараху не спит и плачет в нашем доме, в милом домике нашем, тоскуя обо мне. И остров Моореа, где живет мальчик Таамари – у него «лоб и глаза Руери»…

   Как странно! Этот мальчик похож на моего брата Джорджа, он старший наследник в роде, но он – дикарь, у него полинезийское имя Таамари; он никогда не увидит нашего родового гнезда, а моя старая мать – своего первого внука… И все же в этих мыслях для меня заключалась, кроме грусти, странная сладость. Она даже немного утешала меня. От Джорджа хоть что-то осталось на земле, не все умерло с ним…

   Скоро, быть может, и меня скосит смерть в какой-нибудь дальней стране. Я перейду в небытие или в жизнь вечную. И хотел бы возродиться вновь на Таити – воскреснуть в ребенке, который будет мною самим: в его жилах моя кровь смешается с кровью Рараху. Уверяю, для меня утешение – знать, что возможна таинственная божественная связь между нами – таитянский мальчик, наш сын…

   Я и не ожидал, что так люблю ее, мою малышку, что привязан к ней неразрывными узами навсегда, – теперь я это особенно остро почувствовал. Боже, как я люблю Океанию! Отныне у меня две родины; между ними бездна, но я точно знаю, что обязательно вернусь на землю, которую нынче покинул, и, быть может, окончу там свои дни…

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

I

   Через три недели «Рендир» пришел в Гонолулу на Сандвичевы острова;[84] это была очень веселая двухмесячная стоянка.

   Там тоже живут полинезийцы, но гораздо более цивилизованные, чем на Таити.

   Большой и пышный двор; раззолоченный прокаженный король; праздники в европейском вкусе; множество забавных уродов – и среди них выделяется очаровательное лицо королевы Эммы. Фрейлины очень грациозны и нарядны. Девушки одной с Рараху крови превратились в барышень. У них такие же, как у таитянок, смуглые лица и густые черные волосы, но им привозят на японских пакетботах перчатки с пуговками и модные туалеты из Парижа.

   Гонолулу – большой город. Там ходят трамваи. Толпа на улицах интернациональна: татуированные гавайцы, американские коммерсанты, китайские купцы…

   Прекрасная страна… Прекрасная природа… Флора напоминает таитянскую, но все же не так свежа и великолепна, как на острове глубоких ущелий и роскошных папоротников.

   Здесь тоже говорят по-таитянски, вернее, на грубом диалекте таитянского происхождения.[85] Какие-то таитянские слова в нем все-таки есть, и местные жители меня понимали. И я не чувствовал себя так далеко от любимого острова, как позже, на американских берегах.

II

   Через месяц «Рендир» бросил якорь в Сан-Франциско. Там в британском консульстве меня уже ожидало первое письмо от Рараху. Его доставило в Калифорнию американское судно, груженное перламутром (оно покинуло Таити спустя несколько дней после «Рендира»).


   «Лоти, человеку с аксельбантами при английском адмирале на паровом корабле «Рендир».

   О мой друг дорогой! О душистый вечерний цветок мой!

   Сердцу моему очень больно, что я тебя больше не вижу. О звезда моя утренняя! Глаза мои исходят слезами оттого, что ты не возвращаешься.

   Привет тебе в истинном Боге и в вере Христовой.

   Твоя подружка Рараху».


   Я ответил ей длинным письмом на классическом таитянском языке, которое отправил с китобойным судном, и попросил через королеву Помаре передать Рараху.

   Я писал малышке, что непременно вернусь в конце года, и просил напомнить Таимахе о данном ею обещании.

III

   КИТАЙСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ


   А вот дурацкое воспоминание, ничего общего не имеющее с данным повествованием; еще менее – с тем, о чем я намереваюсь рассказать дальше; просто хронологически это приключение совпало со всем остальным.

   Время действия – майская ночь 1873 года.

   Место действия – театр в китайском квартале Сан-Франциско.

   Мы с Уильямом оделись соответственно случаю и с серьезным видом заняли свои места в партере. И артисты, и рабочие сцены, и публика были китайцы.

   Давали большую музыкальную драму, нам непонятную. В ней как раз наступил кульминационный момент, весьма патетический. Дамы с узкими миндалевидными глазками жеманно закрывались веерами и принимали неестественные позы, как фигурки на китайских вазах. Актеры в костюмах времен древних династий завывали чудовищными невообразимыми голосами; оркестр, составленный из гонгов и гитар, издавал душераздирающие немыслимые звуки.

   И вот, представьте себе: темнота, огни потушены, а перед нашими глазами в партере – ряды бритых круглых голов и уморительные косички с шелковыми бантами на концах.

   Нам пришла озорная мысль – связать косы попарно и удрать (мы так удобно для этого сидели, притом было темно, да и настроение соответствующее). Трудно было удержаться от соблазна.

   Проста, Конфуций!..[86]

IV

   Калифорния, Квадра и Ванкувер,[87] Русская Америка[88]… Полгода плаванья, никакого отношения не имеющего к данной истории…

   Там я чувствовал себя ближе к Европе и совсем далеко от Океании.

   Все, что мне пришлось пережить на Таити, казалось сном, но по сравнению с этим сном действительность казалась пресной.

   В сентябре начали поговаривать, что в Европу будем возвращаться через Японию и Австралию: «беловолосый адмирал» решил пересечь Тихий океан, оставив дивный остров далеко на юге.

   От этих планов сердце мое ныло, но что делать… Рараху наверняка отправила мне несколько писем, однако они до меня уже не доходили…

V

   Прошло десять месяцев.

   1 ноября «Рендир» покинул Сан-Франциско и на всех парах направился к югу. Два дня назад он вошел в зону, отделяющую жаркий пояс от умеренного, – так называемую зону тропических штилей.

   Вчера не было ни ветерка. Низкое небо еще напоминало о северных широтах; было холодно, солнце скрывалось за плотными неподвижными облаками.

   Позади остался экватор, и все вокруг счастливо преобразилось: опять удивительно чистое небо, опять теплое, сладостное свежее дыхание пассата, опять синий-синий океан – родина летучих и золотых рыбок…

   План адмирала переменился: мы возвращаемся в Европу вокруг Америки, минуя мыс Горн, через Атлантический океан. Таити лежит по курсу, и адмирал решил зайти туда на несколько дней. Какое счастье снова попасть на любимый остров, особенно когда уже и не надеялся!

   Я стоял, облокотившись на релинги[89] и глядел в воду. Старый судовой врач подошел ко мне и ласково похлопал по плечу:

   – А, Лоти! Знаю, о чем вы думаете. Ничего, скоро мы очутимся на вашем острове. Мы идем с такой скоростью, будто нас тащат на канатах все ваши таитянские подружки.

   – Эх, доктор, – отвечал я, – если бы все… Вчера при сильном ветре прошли остров Паумоту. Сегодня опять дует тропический ветер, по небу несутся плотные облака.

   В полдень справа по борту показалась земля – Таити!

   Джон первым заметал смутные очертания пика Фаа среди туч.

   Через несколько минут слева в прозрачном мареве обрисовались пики Моореа.

   В морском воздухе сотнями мелькают летучие рыбы.

   Вот он, дивный остров, совсем близко… Несравненное невыразимое ощущение…

   А ветер уже доносит волнующие таитянские запахи – аромат апельсиновых цветов и гардений.

   Над островом висит огромная облачная шапка. Под ней уже можно различить пальмы и купы деревьев. Быстро проплывают горы: Папеноо, большой утес Махина, Фатауа, затем пик Венус,[90] Фаре-Уте – и вот, наконец, бухта Папеэте.

   Я боялся разочарования, но напрасно! Колдовская красота Папеэте ничуть не поблекла: та же манящая зелень, золотая под лучами вечернего солнца…

   В семь часов, когда почта стемнело, я ступил на долгожданный берег. Никто не встречал нас.

   Словно пьяный бродишь в этих таитянских ароматах, сгустившихся к ночи под темными кронами… Что за волшебный сумрак! Что за невероятное счастье – вернуться сюда!

   Вот я на бульваре, ведущем ко дворцу. Сегодня он безлюден. Вся земля усыпана опавшими листьями, крупными бледно-желтыми цветами бурао. Под деревьями непроглядная темень. Не знаю, почему эта неожиданная тишина наполняет меня тревожной печалью – город будто вымер…

   Вот и дворец Папеэте. Фрейлины молча сидят в зале. Странно, что эти лентяйки не пошевелились – в прежние времена давно уже выбежали бы навстречу. Но все же они принарядились: на них длинные белые туники и цветы в волосах. Значит, они нас ждут…

   – Ой, Лоти! – восклицает одна из них и бросается ко мне в объятья…

   В темноте я узнаю свежие щечки и сладкие губы Рараху.

VI

   Допоздна мы с моей малышкой бесцельно бродили по улицам Папеэте и в королевском саду – то шли наугад по случайной тропке, то в густых зарослях падали на пахучую траву… Бывают такие часы упоенья – они пролетят, но память о них сохраняется всю жизнь. Блаженное сердце… Блаженные чувства… Ты вновь околдован неуловимыми чарами, упоительным обаянием Океании…

   Радость встречи обоим отравляло сознание, что скоро все кончится. И навсегда.

   Рараху переменилась. Обнимая ее, я ощущал, как она похудела; роковой кашель чаще сотрясал ей грудь. Наутро я увидел, что она побледнела и осунулась. Теперь ей было почти шестнадцать. Свежесть и ребячество еще сохранились в ней, но на первый план выступило то, что в Европе называют благородством. Ее дикарская мордочка была в высшей степени утонченна, благородна; должно быть, на ее лицо легла печать неземного очарования близкой смерти…

   Ей, чего никто от нее не ожидал, пришла фантазия поступить на службу ко двору. Более того, она напросилась в свиту к принцессе Ариитее – там и сейчас служила. Принцесса очень полюбила ее. В высшем свете Рараху узнала много о быте европейских женщин; ради меня принялась учить английский язык – и небезуспешно: она уже говорила на нем со своеобразным акцентом, прилежно воспроизводя необычные грубые звуки, отчего голос ее звучал особенно нежно.

   Так странно было слышать английскую речь из уст моей маленькой дикарки! Я с удивлением присматривался к ней – будто это и не она вовсе…

   Мы, взявшись за руки, снова вышли на главную улицу, такую, бывало, людную и оживленную. Но в тот вечер не было ни песен, ни цветочных венков, выставленных на продажу… После нашего отплытия, казалось, дух печали поселился на Таити…

VII

   Французский губернатор давал прием. Мы подошли к его дому. Через раскрытые окна можно было заглянуть в освещенный зал. Там собрались мои товарищи с «Рендира» и весь таитянский двор: королева, принцессы и фрейлины… Я думаю, среди гостей не раз звучала фраза: «А где же Гарри Грант?» И Ариитеа, должно быть, отвечала, обворожительно улыбаясь:

   – Наверное, он с моей новой служанкой Рараху. Она с нетерпением ожидала его.

   Да, Лоти был со своей возлюбленной Рараху, и до остального ему не было дела…


   Меня заметила и узнала маленькая девочка, сидевшая у кого-то из взрослых на коленях. Заметила и слабым голоском произнесла:

   – Иа ора на, Лоти!

   Это была обожаемая внучка королевы, Помаре V.

   Она протянула мне в окно худенькую ручку, и я поцеловал ее. Госта не обратили на нас никакого внимания.

   Мы с Рараху пошли бродить дальше. У нас ведь больше не стало своего гнезда. На малышке тоже лежала тень всеобщей грусти, ночи и тишины…

   После полуночи ей предстояло вернуться во дворец – этого требовали служебные обязанности. Мы тихонько отворили калитку и вошли в сад, опасливо озираясь: не хотелось попадаться на глаза Ариифате, мужу королевы, – ночами он частенько бродил по веранде.

   В огромном саду при слабом свете ночных звезд одиноко белел дворец Помаре, точно такой, каким я его представлял в детстве по рассказам брата. Вокруг все было тихо. Рараху, убедившись в безопасности, попрощалась со мной и поднялась на большую веранду.

   Я вернулся на берег и на шлюпке добрался до своего корабля. На борту в этот вечер мне все казалось скучным и унылым.

   А между тем стояла чудная таитянская ночь, ничуть не хуже других ночей; так же блистали южные звезды…

VIII

   На другой день Рараху оставила службу у Ариитеи; та и не противилась.

   Мы вернулись в наш опустевший домик под пальмами. Заброшенный сад одичал еще больше, его заполонили сорные травы и гуаявы, а барвинки ухитрились вырасти и зацвести даже в спальне. С грустной радостью мы принялись обживать прежнее жилище. Рараху даже притащила с собой верного своего дружка, старого кота, и тот узнал это место.

   …Все вернулось на круги своя…

IX

   Я намучился в дороге с птицами, купленными для маленькой принцессы. Сначала их было тридцать, но к концу плавания осталось не более двух десятков. И те очень плохо перенесли дорогу; из зябликов, коноплянок, щеглов они превратились в жалкие бесцветные созданья. Но большие черные глаза больной принцессы засветились живейшей радостью, она с благодарностью приняла подарок.

   Птицы ощипанные, хилые… Но, главное, пели они превосходно. И девочка восхищенно их слушала.

X

   Папеэте, 28 ноября 1873


   Семь утра – лучшее время в тропических странах. В этот дивный час я ждал в королевском саду назначенной встречи с Таимахой.

   Даже Рараху поведение Таимахи казалось каким-то странным. После моего отъезда они почти не виделись, но, если при редких встречах речь заходила о детях Руери, Таимаха уклончиво отвечала на все расспросы.

   В условленный час появилась Таимаха и, улыбаясь, села подле меня. Я впервые при дневном свете увидел женщину, которая год назад накануне отъезда предстала передо мной неким видением.

   – Я пришла одна, Лоти, – сказала она, предупреждая мои вопросы, – вождь отказался привезти сюда моего сына Таамари, так как мальчик боится морского плавания. Атарио тоже нет на Таити; старая Паучиха отправила его на остров Раиатеа: ее сестре тоже захотелось иметь ребенка.

   Опять я натолкнулся на непреодолимое упрямство и странные причуды полинезийского характера.

   Таимаха продолжала таинственно улыбаться. Стало ясно, что никакими упреками, уговорами, мольбами не тронуть женского сердца. Даже заступничество и гнев королевы мне бы не помогли сломить упорство вдовы брата. Но я не мог смириться с тем, что навсегда покину Таити, не повидав племянников.

   Подумав, я предложил ей:

   – Таимаха, давай вместе съездим в твоей матери, навестим Таамари!

   А мне было так жаль уходящего времени в Папеэте, так не хотелось терять последние часы любви и неземного блаженства.

XI

   Папеэте, 29 ноября


   Снова песни и пляски, шум и безумство упа-упы; снова толпа таитянок перед дворцом Помаре – последний большой праздник при свете звезд, как когда-то…

   Я сидел на веранде и держал исхудавшую ручку Рараху в своей руке; ее голова, как никогда, была обильно украшена цветами и листьями. Рядом с нами сидела Таимаха и рассказывала о своей жизни с Руери. У нее случались периоды, когда она с особым чувством, с безграничной нежностью предавалась лирическим воспоминаниям; искренне плакала, вдруг узнав старенькое синее парео – милый знак прошлого; брат некогда привез его домой, а я взял этот кусок ткани в дальнее плавание в Океанию.

   Мы с Таимахой уже договорились поехать на Моореа – оставалось только несколько не зависящих от нас обстоятельств, из-за которых поездка откладывалась.

XII

   Рано утром мы вышли к морю, чтобы отправиться на Моореа.

   Вождь Татари возвращался к себе на остров; по просьбе Помаре он согласился взять с собою меня с Таимахой. С нами ехали еще два молодых человека из его деревни и две девочки с кошками на поводках. Случайно получилось так, что мы сели в шлюпку напротив заброшенного дома Руери.

   Путешествие устроилось с невероятным трудом: адмирал никак не мог взять в толк, что за блажь гонит меня на Моореа, а так как «Рендир» зашел в Папеэте ненадолго, то он два дня не давал разрешения на поездку. Осложняло ситуацию и то, что господствующие в это время ветры затруднили сообщение между Таити и Моореа; неизвестно, смогу ли я вовремя вернуться.

   Шлюпку Татари спустили на воду; пассажиры забросили в нее скромный багаж и принялись весело прощаться с провожающими.

   В последнюю минуту Таимаха вдруг передумала – наотрез отказалась ехать со мной; прислонясь к стене дома Руери, она закрыла лицо руками и заплакала.

   Я уговаривал ее ехать, Татари утешал, но мы не могли ничего поделать с внезапно заупрямившейся женщиной. Пришлось отправиться без нее.

XIII

   Мы шли на веслах не менее четырех часов. Дул сильный ветер, океан волновался, шлюпка зачерпнула воды.

   Кошки промокли и сначала душераздирающе вопили, но потом примолкли, улеглись рядом со своими хозяйками и не подавали признаков жизни.

   Мы, тоже вымокнув до нитки, наконец пристали, но совсем не там, где собирались, – в какой-то бухте у деревни Папетоаи – чудное девственное местечко. Там мы и вытащили шлюпку на коралловый пляж.


   До деревни Матавери, где жила родня Таимахи, отсюда очень далеко.

   Татари дал мне в проводники своего сына Тауиро, и мы с ним пошли по едва приметной тропке под чудесным сводом пальм и панданусов.


   По пути нам попадались лесные деревеньки – там туземцы, как обычно сосредоточенные и неподвижные, сидели в тени и невидяще смотрели на нас. Навстречу выходили юные смеющиеся девушки, предлагая вскрытые кокосы и холодную воду.

   На полпути мы остановились в деревне Техароа у старого вождя Таирапы. Этот степенный седовласый старик приветствовал нас, опираясь на плечо прелестной девочки.

   Некогда он состоял при дворе Луи-Филиппа.[91] Он вспоминал, что видел там, что его поразило, – так старый чоктав[92] рассказывал натчезам[93] про свое посещение двора Короля-Солнца.[94]

XIV

   Часа в три пополудни я попрощался с Таирапой и двинулся дальше.

   По песчаным тропинкам мы шли еще около часа. Тауиро объяснил мне, что эти земли принадлежат королеве Таити Помаре.

   И вот перед нами чудесная бухта в окружении множества пальм, качающихся на ветру.

   Под этими гигантскими деревьями ощущаешь свою ничтожность – ты вроде букашки в высоком тростнике. Хрупкие стволы пальм однообразно пепельны – под цвет здешней почвы. Иногда лишь панданус или цветущий олеандр ярким пятном выделяются на фоне этой колоннады. Голая земля усыпана обломками кораллов, сухими веерами опавших пальмовых листьев… Темно-синие волны набегали на белоснежный коралловый пляж. Вдали, полускрытый дымкой, таял под ярким тропическим солнцем великолепный Таити.

   Ветер гудел в пальмовой роще, как в гигантском органе; печальные звуки наполняли душу необыкновенными образами и тревожными мыслями. Я вспоминал об умершем брате, о детстве… Не затем ли я оказался здесь, чтобы воскресить эту память, оживить ее?..

XV

   – Вот родственники Таимахи, – показал Тауиро на группу туземцев. – Там должен находиться мальчик, которого ты ищешь, и его бабка Хапото.

   Под пальмами сидело несколько женщин и детей; их силуэты чернели на фоне фосфоресцирующего океана.

   С бьющимся сердцем я направился к ним: неужели я сейчас увижу незнакомого, но уже любимого мальчика, своего дорогого племенника, конечно, дикаря, но одной крови со мной.

   – Это Лоти! – представил меня Тауиро старой женщине. – А это Хапото, мать Таимахи.

   Старуха протянула мне сухую татуированную руку.

   – А вот и Таамари, – указал он на мальчика, сидевшего у ее ног.

   Любовно обняв сына Руери, я стал вглядываться в него, пытаясь угадать черты своего брата. Мальчик был прелестен, но круглое его личико напоминало лицо Таимахи – те же черные бархатные глаза.

   И еще вот что меня смутило. Я рассчитывал увидеть тринадцатилетнего подростка с проницательными глазами Джорджа. В этих краях быстро растут и растения и люди. Увы! Таамари был слишком мал для такого возраста. Тут-то и закралось в мое сердце горькое сомнение…

XVI

   Узнать дату рождения Таамари оказалось невозможным – от женщин я ничего не добился. Там, среди вечного лета, не замечают смены времени года, а поэтому время считать не принято.

   – Послушай, – сообщила мне Хапото, – мы передали вождю записи о рождении детей. Они хранятся в общественном доме деревни.

   Я попросил одну из девушек принести мне эти записи; она пообещала вернуться через пару часов.

   В этой местности было нечто грозно-величественное. Ничего подобного полинезийским пейзажам не найти в Европе. Это сияние и эта печаль созданы для душ, непохожих на наши.

   В темном ясном небе вздымались горные пики. Вдоль большого полукружья бухты колыхались тонкие стволы пальм. Все это пронизывали искры ослепительного тропического света. Свежий морской ветер ерошил опавшие листья: глухо рокотал океан; шуршал под мерным наплывом волн коралловый песок…


   Здешние жители отличались от таитянских – они казались более дикими и угрюмыми.

   Частые путешествия притупляют воображение: привыкаешь ко всему – и к диковинным пейзажам, и к лицам самым необычным. Но бывают мгновения, когда, будто очнувшись, поражаешься, как все странно кругом…

   Я глазел на туземцев, будто впервые их увидал: впервые меня так потрясло коренное различие наших обликов, чувств и мироощущений. И одет я был, как они, и понимал их речь, и все же был не менее одинок, чем на необитаемом острове.

   Я особенно остро осознал тяжкую непреодолимость расстояния до моего родного уголка, бескрайность водного пространства и глубину своего одиночества…

   Я подозвал к себе Таамари; он запросто положил свою головку ко мне на колени. Я же думал о своем брате, уснувшем вечным сном в морских глубинах у далекого бенгальского берега. Этот смуглый мальчик – сын Джорджа; по воле Божьей наш род продолжился на этих дикарских островах…


   Хапото предложила:

   – Пойди в мой дом, Лоти, отдохни! Я живу на соседнем пляже, шагах в пятистах отсюда. Там сейчас мой сын Техаро. Договорись с ним, как повезешь мальчика, если решишь забрать его.

XVII

   Дом старой Хапото стоял в нескольких шагах от водной кромки; обычный полинезийский дом на фундаменте из древних черных валунов, с решетчатыми стенами и панданусов ой крышей, на которой гнездились скорпионы и сороконожки. Толстые деревянные колоды поддерживали ложа в античном духе с занавесями из вытянутой и размятой шелковичной коры. Мебель состояла из грубо сколоченного стола. На столе лежала таитянская Библия – знак, что в этой бедной хибаре чтилась вера Христова.


   Техаро, брат Таимахи, симпатичный молодой человек лет двадцати пяти с добрым лицом, помнил моего брата, любил и уважал его и меня встретил радостно.

   В его распоряжении была лодка вождя. Как только позволит погода, он отвезет меня на Таити.

   Я предупредил, что привык к местной пище и с меня будет довольно плодов хлебного дерева и фруктов. Но старая Хапото распорядилась устроить большой пир в мою честь. Ради этого поймали и ощипали нескольких кур, чтобы испечь их на костре с плодами хлебного дерева.

XVIII

   Время для меня будто остановилось. До возвращения девушки, посланной за метриками детей Таимахи, по словам Хапото, оставалось более часа.

   С новыми знакомцами мы пошли побродить по берегу. Эта прогулка по сей день вспоминается как волшебный сон.

   Мы шли по направлению к Афареаиту; от Матавери туда ведет лишь узкая длинная и извилистая полоска земли, зажатая между океаном и островерхими горами, поросшими непроходимыми джунглями.

   Вечерело… Вокруг все помрачнело. Я чувствовал себя одиноким; грустное беспокойство овладело мной. И в самой природе ощущалась какая-то безысходность.

   Все те же кокосовые пальмы, панданусы и олеандры гнутся под ветром. На длинных пальмовых стволах, клонящихся в разные стороны, мотаются серые бороды лишайников. Под ногами все та же голая земля, изрытая крабьими норами.

   Тропинка была совершенно пустынна; только голубые крабы разбегались от нас и пищали, как пищат всегда по вечерам. В горах уже сгустились тени.

   Я вел за руку сына Руери; рядом шел Техаро, по-полинезийски молчаливый и задумчивый.

   Иногда однообразный шум природы оживлялся нежным голоском мальчика. Он задавал детские вопросы, как и везде в мире, странные. Многие, освоившие пляжный таитянский диалект, его бы вряд ли поняли: он говорил почти правильно по-старотаитянски, который я знал.

   В океане показалась пирога под парусом, безрассудно идущая от Таити; вскоре она, сильным пассатом почти опрокинутая на бок, достигла гавани за рифами.

   Из пироги выбрались на берег несколько туземцев и две насквозь вымокшие девушки, бросившиеся бежать по пляжу с громким смехом, неожиданной нотой оживившим унылое завыванье ветра.

   Кроме них на берег вышел старый китаец в черном балахоне. Он остановился, погладил по головке Таамари и достал ему из сумки пирожные.

   Китаец так был ласков с мальчиком, так любовно глядел на него, что в душу мою закралось ужасное подозрение…

   Солнце клонилось к закату; пальмы колыхались на ветру; с них сыпались сороконожки и скорпионы. Носились шквалы, гнувшие эти гигантские деревья, будто тростник; над голой землей в хаосе кружились опадающие листья…

   Я рассчитывал, что смогу отправиться в обратный путь через несколько дней – в проливе между Таити и Моореа часто случается подобное ненастье. Отход «Рендира» назначен через неделю, так что я не опоздаю к отплытию, но вот последние мгновения, которые мы могли провести с Рараху – последние в жизни, – пролетят вдали от нее.


   В деревню мы вернулись, когда совсем стемнело. Я и не предполагал, какое тяжелое действие окажет наступление ночи.

   На меня напала вялость, сонливость и страшная жажда. Полагаю, это было следствием переутомления и множества сильных переживаний прошедшего дня.

   Мы присели перед хижиной Хапото.

   Из соседних домов набежали любопытные девушки в цветочных венках – нечасто в этих краях появляется чужеземец (паупа).

   Одна из них подошла ко мне поближе и воскликнула:

   – А, это ты, Мата Рева!

   Я давно не слышал этого имени; так меня когда-то назвала Рараху.

   Оказалось, эта девушка в прошлом году встречала меня на берегу ручья Фатауа.


   В полубреду, в сгустившейся мгле мне все представлялось фантастичным и диковинным. Из джунглей слышалась жалобная однозвучная мелодия тростниковой флейты.

   В нескольких шагах, под соломенным навесом, подпертым шестами из бурао, готовился ужин. Ветер раскачивал эту кухоньку из стороны в сторону: люди, суетившиеся вокруг очага, походили на гномов; на корточках, в густом дыму, обнаженные, с длинными растрепанными космами…

   Мне чудилось, что кто-то шепчет мне на ухо:

   – Тупапаху!

XIX

   Наконец посланная к вождю девушка воротилась с метриками. При последних проблесках света я успел разобрать написанные по-таитянски данные:

   «Рожден Таамари от Таимахи пятого числа июля 1864…

   Рожден Атарио от Таимахи второго числа августа 1865…»


   Что-то оборвалось в моем сердце и стало пусто. Мне не хотелось верить в эту неприятную правду. Я кровно сжился с мыслью о ветви нашего рода на Таити, лелеял ее, дорожил ею… Крушение ее причинило мне глубочайшую болезненную рану. Получалось так, что мой дорогой незабвенный брат навеки канул в небытие, не оставив на земле своего продолжения. Для меня он будто заново умер. Мне, безутешному, показалось, что эти цветущие райские острова превратились в пустыню; вся прелесть Океании умерла – ничего больше меня с ней не связывает…

   – Лоти, – дрожащим голосом спросила старуха, – ты уверен в том, что сейчас нам сказал?

   Я открыл им обман дочери. Таимаха поступила так, как многие другие таитянки; когда Руери уехал, она завела нового любовника из чужеземцев. Так как связи между Папеэте и Матавери редки, ей удалось обмануть родственников и в течение долгого времени скрывать, что человека, которому они ее доверили, давно нет с нею. А потом Таимаха вернулась на Моореа оплакивать его. Впрочем, допускаю, она действительно о нем горевала – может быть, любила его одного.

   Малыш Таамари лежал, положив голову мне на колени. Старуха Хапото грубо схватила мальчика за руку и оттащила. Она закрыла лицо морщинистыми ладонями с синей татуировкой, и я услышал ее рыдания.

XX

   Долго я сидел с метрикой у огня и пытался привести в порядок спутанные мысли.

   Боже! Как ребенок, доверился я словам этой женщины! Как я проклинал хитрую таитянку! Из-за нее я оказался на этом унылом острове, надолго непогодой отрезанный от Таити, где ждала меня безутешная Рараху. И время безвозвратно утекало!..

   На улице все еще сидели девушки в душистых венках из гардении. Молчаливые, сгрудившись в кружок, они словно так хотели спастись в пустыне одиночества…

   К деревеньке подступали ночные джунгли… Ветер дул все сильнее, было темно и холодно…

XXI

   Подали ужин, я к нему не притронулся. Техаро уступил мне свою постель, и я вытянулся на белых циновках в надежде сном прогнать гнетущие мысли.

   Сам же Техаро взялся следить за океаном: ветер может стихнуть к утру; нельзя упускать этот момент для благополучного отплытия.

   Остальные поели и молча улеглись спать, завернувшись в темные парео, делающие спящих похожими на мумии. Головы они по египетскому образцу во время сна кладут на бамбуковые подставки.

   Масляный светильник, колеблемый ветром, замигал и погас. Все погрузилось во тьму.

XXII

   Наступила ужасная ночь, полная кошмаров и фантасмагорических видений.

   Занавески из шелковичной коры шевелились над головою и шуршали, как крылья летучих мышей. Океанский ветер продувал насквозь. Завернувшись в парео, я дрожал от озноба; было невыносимо тоскливо, как брошенному ребенку одному в темном лесу…

   Как найти в европейских языках слова, чтобы передать хотя бы приблизительно суть полинезийской ночи: безнадежно печальные голоса природы, необитаемые дебри посреди необъятного океана, полные странными шорохами и свистами, – это тупапаху из полинезийских сказаний с жалобным воем носятся в ночи; у них синие губы, острые клыки и длинные спутанные космы…

   Около полуночи я с облегчением услышал человеческую речь. Пришел Техаро проверить, не спал ли у меня жар. Я попросил его посидеть около, потому что боялся бредовых страшных видений. Здешних жителей такие вещи не удивляют, они к ним привыкли.

   Техаро уселся рядышком на краешек постели, не отпуская руки; от его присутствия воображение мое улеглось.

   И хотя жар держался, но озноб прекратился, и я наконец задремал.

XXIII

   В три часа ночи Техаро разбудил меня. Спросонок мне показалось, что я нахожусь в Брайтбери, в детской, под благодатной кровлей отчего дома, слышу знакомое журчание ручья под тополями и скрип замшелых сучьев старинных лип под окном.

   Но то шуршали большие листья кокосовых пальм, и океан с монотонным шумом бился о коралловый риф.

   Можно было отправляться. Ветер унялся. Пирогу готовили к отплытию. На свежем воздухе мне стало полегче, но жар еще держался и голова кружилась.

   На пляже в темноте суетились несколько туземцев. Они таскали мачты, паруса и весла, оснащали маленькое суденышко.

   Я в изнеможении улегся на дно пироги, и мы отчалили.

XXIV

   Луны не было, но в мерцании звезд явственно различались деревья, нависающие над головой; светлые в ночной темноте стволы высоких пальм склонялись над нами.

   У кораллового рифа ветер чересчур разогнал пирогу; туземные моряки шепотом жаловались, как им страшно выходить в открытое плаванье в непогоду и темень.

   Пирога несколько раз ткнулась носом о коралловый риф, смертельно опасные белые ветки глухо проскребли по днищу, но обломились и пропустили пирогу.

   В открытом океане ветер неожиданно стих. Было все так же темно; нас качало в огромной водяной люльке; лодку держал на одном месте штиль. Пришлось взяться за весла.

   Жар мой тем временем ослаб. Я смог подняться и встать к рулю. Тут я и заметил, что на дне пироги скрючилась старуха. Это оказалась Хапото; она поехала вместе с нами, чтобы поговорить с дочерью.

   Когда улеглась и зыбь, до восхода оставалось недолго.

   Наконец появились первые лучи утренней зари; высокие вершины Моореа, уже удаляющегося, слегка порозовели.

   Старуха казалась в глубоком обмороке – не шевелилась, почти не дышала. Сон буквально свалил расстроенную и усталую женщину. Но туземцы берегли сон старого человека, зря не шумели, разговаривали шепотом.

   Мы потихоньку умылись, макая ладони за борт, а после в ожидании солнца свернули по панданусовой сигаре.

   Рассвет разгорался тихий и великолепный. От ночных страхов не осталось ни следа. Я очнулся от мрачных грез и почувствовал себя превосходно.

   Вскоре в лучах солнца показался Таити. Вот и Папеэте, и королевский дворец, и сад, а вон дом моего брата… И Моореа, уже не сумрачный, а залитый ослепительным утренним светом…

   И тогда я понял, что навсегда полюбил эту волшебную землю, пусть даже больше не связывали нас кровные узы, и пустота томила раненое сердце мое…

   Я стремился в любимый домик, где ждала меня преданная Рараху…

XXV

   Наступил день, когда маленькая принцесса решила отпустить на волю певчих птиц, привезенных мною.

   В церемонии принимали участие пять человек. Возле дворца все сели в экипаж, доехали до места, откуда берут начало тропки Фатауа, и вошли в лесную чащу.

   Маленькая Помаре медленно шла впереди. Рараху и я вели ее за руки. Сзади нас две фрейлины несли на шесте клетку с драгоценными узницами.

   Девочка сама выбрала чудесное место среди зарослей.

   Солнце клонилось к горизонту. Его косые лучи едва пробивались сквозь густую листву. Над деревьями высились, отбрасывая тень, горные вершины. Сверху на ковер кружевных папоротников проливался синеватый, как в подземелье, слабеющий свет; в сумрачной чаще ярко светились цветущие лимонные деревья. Когда б не шум водопада, доносящийся издалека, то тишина стояла бы мертвая, как обычно в необитаемых полинезийских джунглях, своим беззвучием напоминающих заколдованное сказочное царство.

   Помаре-внучка с торжественным видом отворила дверцу клетки; мы все отступили подальше, чтобы не смущать пташек.

   Но, странно, они и не собирались покидать свою темницу. Толстая бесхвостая коноплянка высунулась было на разведку, внимательно огляделась, но, испуганная тишиной, вернулась, чтобы предупредить соседок: сидите, мол, тихо, не высовывайтесь, здесь нам будет плохо. Всевышний не поселил здесь птиц, стоит ли нарушать его волю?

   Пришлось вытаскивать их поодиночке; когда же беспокойная стайка расселась по ближайшим веткам, мы пошли восвояси.

   Уже почти совсем стемнело. Пока мы шли, нас сопровождал тревожный писк освобожденных пленниц…

XXVI

   Не могу выразить, как странно действовала на меня английская речь в устах Рараху! Она это знала, а потому начинала говорить по-английски только в том случае, если была в чем-то твердо уверена или хотела поразить меня. При этом голос ее бывал невыразимо нежен, проникновенен и печален – словом, причудливо очарователен. Некоторые фразы и слова она выговаривала довольно прилично и казалась тогда девушкой моей расы – будто некое чудо сближало нас…

   Теперь она понимала, что мне невозможно остаться с нею; этот старый романтический план отброшен, как детские иллюзии. Дни нашей совместной жизни сочтены. Правда, я говорил, что, возможно, вернусь, но ни она, ни я в это не верили. Как жила моя девочка без меня, я не знал, да и не хотел знать. С меня было довольно, что ее никто не видел с другими белыми. Так или иначе, я по-прежнему для нее был вознесен на недосягаемый пьедестал, и никто другой не мог занять мое место. Разлука ничего не переменила; при моем возвращении она была бесконечно ласкова со мной, как может быть ласкова без памяти влюбленная шестнадцатилетняя девочка. И в то же время от меня не укрылось то, что чем ближе наша разлука, тем больше Рараху от меня отдаляется. Она улыбалась прежней нежной улыбкой, но я видел, что сердце ее переполняют тоска, горечь, обида, негодование, даже раздражение, и прочие необузданные чувства дикарского ребенка.

   Но, Боже правый, как я любил ее!

   Как горько было оставлять ее, оставлять на погибель!..

   – Девочка моя милая, – твердил я, – любимая, будь умницей, когда я уеду! Бог даст, я еще вернусь. Ты же веришь в Бога – молись, хотя бы молись – и мы встретимся на небесах.

   На коленях я заклинал дорогую мою подружку:

   – Уезжай и ты, уезжай из Папеэте! Поезжай к Тиауи в дальнюю деревню, где нет белых. Выходи замуж за соплеменника, у тебя будет семья, как у христианки, детишки… Никому не отдавай их и будешь счастлива. А не то пропадешь…

   Но при этом на губах ее появлялась загадочная улыбочка, она опускала глаза и молчала. И мне становилось ясно, стоит мне покинуть ее, она превратится в самую распутную потаскуху Папеэте.

   Боже, как горько, что на все мои страстные мольбы отвечает она этой ненавистной улыбочкой, немой и равнодушной, таящей скорбь, обиду, насмешку!..

   Какая мука может сравниться с этой: любить и видеть, что тебя не слышат; что сердце любимой не раскрывается тебе навстречу; что недоступная, дикая сторона характера твоей возлюбленной забирает над нею власть!..

   А ты безоглядно любишь эту душу, которая прячется от тебя. А смерть близка. Скоро она овладеет этим возлюбленным телом, ставшим плотью от плоти твоей. Смерть без воскрешения, без надежды на загробную жизнь, – ведь она умрет, не веруя больше в источник спасения…

   Будь эта душа дурной, пропащей, ты бы оставил ее как нечистую. Но ведь она страдает, ты знаешь, какой она бывает нежной, любящей, чистой! Словно покров тьмы окутал ее – еще живую сжимает в ледяных объятьях лютая смерть. Быть может, еще не поздно ее спасти – но ты должен уехать, навсегда покинуть ее! И время проходит… И ты бессилен…

   Ты исходишь в порывах любви и слез, стремишься в последний раз насладиться всем тем, что навеки отнимается у тебя, – вырвать что еще можно, упиться хмелем восторга и лихорадочных ласк…

XXVII

   Мы с Рараху, взявшись за руки, шли по дороге в Апире. До отплытия оставалось два дня.

   Стояла душная предгрозовая жара. Сильно благоухали спелые гуаявы; листва на деревьях поникла… Неподвижные верхушки молодых золотистых пальм выделялись на свинцовом небе. Из туч высовывались рога и клыки утеса Фатауа; нагретые базальтовые скалы нависали над головами, подавляя мысли и чувства.

   На краю дороги сидели две женщины, вроде бы поджидая нас. При нашем появлении они встали и двинулись навстречу.

   Одна из них, старая и сгорбленная, вела за руку молодую красавицу. Это были Хапото с Таимахой.

   – Лоти, – смиренно сказала старуха, – прости Таимахе…

   Таимаха улыбалась неопределенной своей улыбкой, опустив глаза, словно ребенок, уличенный в проступке, но не сознающий своей вины и не понимающий, что, собственно, он сделал плохого.

   – Лоти, – по-английски попросила Рараху, – проста ей, Лоти!

   В знак прощения я пожал протянутую руку Таимахи. Не нам, рожденным на другом конце планеты, понять – не то чтобы судить – этих туземцев, столь непохожих на нас. В глубине души эти люди дики и загадочны, но нельзя не признать: столько в них бывает любовного очарования, столько изысканной чувственности…

   Таимаха принесла мне бесценную вещь – память о прошлом – парео Руери, которое у меня же и выпросила.

   Она выстирала его и тщательно заштопала. Что ни говори, бывшая возлюбленная Руери искренно волновалась, отдавая мне драгоценный сувенир, чтобы я отвез его обратно в Брайтбери. В глазах ее стояли слезы.

XXVIII

   При прощальном визите во дворец я попросил королеву Помаре позаботиться о Рараху.

   – А все-таки, Лоти, что вы намереваетесь делать? – строго спросила Помаре.

   – Я вернусь, – смущенно промямлил я.

   – А, Лоти! Твой брат тоже обещал вернуться. Все вы так говорите! – возразила она, будто припоминая что-то личное. – Все вы так говорите, покидая нашу страну. Земля ваша Британская (те фенуа Пиританиа) слишком далеко от Полинезии. Много вас уезжало, да мало воротилось…

   Она приласкала внучку.

   – Поцелуй ее. Больше ты ее никогда не увидишь! – почта приказала она.

XXIX

   Вечером мы с Рараху сидели у себя на веранде; в саду стрекотали цикады. Дом казался покинутым и разоренным, его наполовину скрывали причудливые кроны неподстриженных апельсинов и гибискусов.

   Я спросил:

   – Рараху, неужели ты больше не веришь в Бога, как верила в детстве? Ты же так горячо умела молиться!

   Рараху медленно проговорила:

   – Если человек умер и зарыт в землю, разве можно достать его обратно?

   Я взывал к темным верованиям ее народа:

   – Но ты же боишься привидений; ты знаешь, что сейчас, сию минуту, они, быть может, сидят вот тут, за деревьями?..

   – Да-да, – она содрогнулась, – а ведь еще бывают тупапаху. После смерти существует призрак человека. Какое-то время он блуждает по земле, но потом, когда тело его истлеет, тупапаху тоже пропадает. И это уже настоящий конец…

   Никогда не забуду, как ее невинные детские уста на сладостном наречии произносили эта ужасные слова…

XXX

   И вот настал последний день…

   Лучезарное солнце Океании подымалось над дивным островом; вечная природа знать не хотела о преходящих страданиях человеческих и не откладывала ради них ослепительных своих торжеств.

   Мы поднялись рано утром и принялись за предотъездные хлопоты. Сборы в дорогу иногда заглушают тоску предстоящей разлуки; так произошло и с нами.

   Следовало упаковать дары океана – все раковины и редкостные кораллы; Рараху в мое отсутствие высушила их в саду на траве – они уподобились тончайшим ажурным лишайникам.

   Рараху работала как заведенная, что таитянкам несвойственно – она переделала массу дел. Она как будто даже успокоилась, и ко мне потихоньку стала возвращаться надежда.

   Малышка ловко паковала вещи, многим бы показавшиеся смешными: ветви гуаяв из Апире, ветки деревьев из нашего сада, кору кокосовых пальм, растущих возле нашего дома…

   Я увез с собой и несколько увядших венков Рараху, которые она носила в последние дни; охапки цветов, охапки папоротника… Рараху положила мне еще несколько пучков рева-рева в сандаловых ларцах и несколько изысканных венков из тонкой соломки пииа – она заказала их для меня.

   Все это укладывалось в сундуки, сундук за сундуком – получился огромный багаж…

XXXI

   К двум часам все было готово. Рараху надела свою лучшую тапу – белую муслиновую, – заколола гардении в распущенные волосы, и мы вышли из дома.

   Перед отъездом мне еще раз захотелось увидеть Фаа, стройные пальмы и просторные белоснежные пляжи… Хотелось навсегда запомнить таитянские джунгли; побывать с милой подружкой в Апире и в последний раз окунуться в живую воду ручья Фатауа; всех повидать, со всеми проститься… А время шло, и мы уже не знали, куда прежде бежать…

   Только те, кому приходилось навеки оставлять любимые места и дорогих сердцу людей, могут понять предотъездную лихорадку и тоскливое беспокойство, подобное физической боли…

   Пока мы добрались до ручья Фатауа в Апире, время было уже позднее.

   Там все оставалось по-прежнему, как в добрые старые времена; на берегу развлекалось изысканное общество; негритянка Тетуара восседала посреди своих подданных, в воде беспечно ныряли и плавали смуглые красавицы.

   Мы, взявшись за руки, раскланивались направо и налево с подругами и знакомыми. Общий хохот смолк при нашем появлении. Девушки притихли, увидев серьезное нежное личико Рараху, грустные ее глазки и длинное белое платье со шлейфом, похожее на подвенечное.

   Нецивилизованные таитяне уважают сердечные чувства и разделяют чужое горе. Все знали, что Рараху – «маленькая жена Лоти»; все знали, что нас соединила истинная любовь, не имеющая ничего общего с пошлостью и распутством. А главное – все знали, что вместе мы в последний раз.


   Простившись, мы повернули направо и по знакомой узенькой тропинке добрались до уединенного прудика в тени гуаяв, где прошло детство Рараху; некогда мы считали его своей собственностью.

   Там мы повстречали двух незнакомых девушек с жесткими и свирепыми лицами, но все же очень красивых. Одна в розовом платье, другая – в светло-зеленом; волосы у обеих как смоль, густые и курчавые; на губах – диковатая усмешка: сразу видно, что они уроженки Нуку-Хивы.

   Девушки сидели на камнях среди ручья, болтали ногами в ключевой воде и хриплыми голосами пели песню Маркизского архипелага.

   Наше появление спугнуло дикарок, и они убежали. Мы остались одни.

XXXII

   С тех пор как «Рендир» вернулся на Таити, мы здесь еще не бывали. Теперь, очутившись на своем старом месте, мы оказались во власти сладостного смятения. Не было другого уголка на земле, так действовавшего на нас.

   От воды веяло свежестью и прохладой. Нам знаком здесь каждый камушек, каждая веточка, каждое пятнышко мха. Не изменилось ничего: так же пахли все те же травы; их запах смешивался с благоуханием цветов и ароматом спелых гуаяв.

   Мы повесили одежду на прибрежные кусты и погрузились в прозрачную воду, наслаждаясь тем, что снова – в последний раз – так вот сидим в ручье Фатауа в одних парео на закате дня.

   Искрящийся водный поток каскадами стекал с Орохены по крупным блестящим валунам; среди камней торчали кусты гуаяв – ветки их сходились над головами, и солнечные зайчики, проникая через листву, плясали на легкой ряби ручья. Спелые плоды падали прямо в воду и плыли по течению – дно устилали гуаявы, апельсины и лимоны.

   Мы сидели рядышком и молчали – каждый угадывал печальные мысли другого и не хотел нарушать тишину, чтобы поделиться своими.

   Мимо проплывали крохотные рыбки, мелькали стремительные ящерки – так беспечно, будто нас тут и не было. До того тихо мы себя вели, что уже и пугливые крабы выбирались из-под камней и бегали вокруг нас.

   Под закатным солнцем – последним закатом последнего вечера моего в Океании – несколько веток светились теплым золотистым сиянием; в последний раз я любовался всем этим. Ночные мимозы уже раскрывали нежные листья, кусты гуаяв и ажурных акаций окрасились в вечерние цвета – на исходе был последний вечер; а завтра на рассвете я уеду навсегда… И райская эта страна, и любимая подружка исчезнут, как сцена за опущенным театральным занавесом…

   Да, был в моей жизни спектакль феерический! Но вот и конец – и вернуть ничего нельзя! Конец мечтам и переживаниям – сладким, пьянящим, подчас пронзительно-печальным: все закончилось, все погибло…

   Я держал Рараху за руку и не отрываясь глядел на нее… По щекам малышки струились слезы; они вытекали из ее круглых глаз бесшумно и быстро, как из переполненной чаши…

   – Лоти, – говорила она, – я твоя, я жена твоя, правда? Не бойся, в верю в Бога, я молюсь и буду молиться… Будь спокоен, я сделаю так, как ты велишь. Завтра утром, как только «Рендир» отойдет, я уеду из Папеэте. Клянусь, меня здесь больше не увидят! Я буду жить у Тиауа, я больше никогда не выйду замуж! За тебя стану молиться, до самой смерти!..

   Рыдая, Рараху обняла меня и уткнулась головой в мои колени…

   Я тоже плакал, но слезы мои были сладостные – со мною была моя подружка, лед растаял – она была спасена. Теперь я мог оставить ее с легким сердцем, раз уж неумолимый рок разлучал нас; расставание становилось не таким горьким, не таким душераздирающим; я мог уехать с утешительной надеждой когда-нибудь вернуться или встретиться со своей возлюбленной в лучшем мире!

XXXIII

   Ночью Помаре давала прощальный бал офицерам «Рендира». Танцевать собирались до самого отплытия, назначенного «беловолосым адмиралом» в час восхода солнца.

   Мы с Рараху направились туда.

   Народу на балу было видимо-невидимо: все фрейлины; все немногочисленные белые женщины, служившие в колониальном управлении; все офицеры «Рендира»; все французские чиновники…

   По принятому в Папеэте этикету Рараху не допустили в дворцовую залу, но она и не осталась в толпе, плясавшей зажигательную упа-упу. Всех девушек, провожающих своих возлюбленных, по особому распоряжению королевы посадили на отдельную скамью. Скамейка находилась на веранде, и ее хорошо было видно из дворцовой залы. И девушки могли следить за танцами не хуже, чем в самой зале. По непринужденности здешних нравов я часто подходил к раскрытому окну и перебрасывался словечком с милой своей подружкой, не рискуя вызвать неудовольствие или любопытство окружающих.

   Танцуя, я постоянно ощущал на себе ее внимательный взгляд. Она была освещена красноватым светом фонарей и голубоватым – лунным; на фоне ночного неба светилось ее белое платье и жемчужное ожерелье. Она походила на таинственное видение.

   Около полуночи королева подозвала меня к себе. Маленькая внучка настояла, чтобы ее нарядили в бальное платье, но теперь уставшую девочку уводили спать. Маленькая Помаре захотела проститься со мной.

   А все-таки бал получился грустным… В большинстве своем гостями были офицеры с «Рендира», навсегда покидающие благословенную страну и своих таитянских подружек. Вот и лежал на всем неизгладимый отпечаток разлуки. Среди офицеров были юноши, с сожалением покидающие любимых девушек и сладкую беспечную жизнь. Были и старые морские волки, успевшие два-три раза посетить Таити. Теперь их служба подходила к концу, и они горевали, что никогда не вернутся в этот эдем…

   Ко мне подошла принцесса Ариитеа, против обыкновения оживленная и возбужденная. Она быстро проговорила:

   – Королева просила вас, Лоти, сыграть самый блестящий вальс, какой вы только знаете, и как можно скорее; играйте после вальса без перерыва все другие, развейте тоску, оживите бал, а то он угасает.

   Мне и самому хотелось забыться… Лихорадочно я играл все, что только приходило в голову. На какой-то часок удалось разжечь веселье, да и оно казалось искусственным. Дальше я уже не выдержал.

XXXIV

   В три часа ночи зала опустела, госта разбрелись кто куда. Я же все еще сидел за роялем и извлекал из него Бог знает какие безумные мелодии под аккомпанемент рокотавшей за окном упа-упы.

   Со мною осталась только старая королева; она сидела задумавшись в золоченом кресле, как уродливый истукан, разукрашенный с дикарской роскошью.

   Зала представляла собою грустное зрелище: беспорядок в большом опустевшем помещении с огарками догорающих свечей в канделябрах, залитых восковыми слезами…

   Грузная королева с трудом поднялась, путаясь в складках бархатного малинового платья. В дверях она увидела робко ожидающую Рараху, все поняла и жестом пригласила войта.

   Потупив глаза, девушка приблизилась к Помаре. В этой пустой бальной зале в белом муслиновом одеянии, с распущенными шелковыми волосами, украшенными венком из белоснежных гардений, и огромными от слез глазами, Рараху походила на ангела небесного.

   – Я понимаю, Лоти, ты хочешь попросить меня, чтобы я присмотрела за ней, – приветливо обратилась ко мне королева. – Но вряд ли она этого захочет…

   – Ваше величество, – ответил я, – завтра она уедет в Папеурири, там ее приютит замужняя подруга. Прошу, ваше величество, и там не оставлять ее своим попечением. В Папеэте она больше не появится.

   – А! – гаркнула царственная старуха хриплым басом. Она не на шутку удивилась и разволновалась. – Правильно, детка, правильно! В Папеэте ты пропадешь! – по-матерински одобрила она Рараху.

   Помаре соединила наши руки, ее строгие глаза потеплели и наполнились слезами.

   – Ну что ж, детка, – ласково продолжила она, – поезжай не откладывая. Собраться тебе недолго. Хочешь, поезжай сегодня, после восхода солнца, часов в семь. Моя невестка Моэ едет в Атамаоно, а оттуда на остров Раиатеа, в свои владения. В Мараа переночуете, а наутро ты сойдешь в Папеурири, это по дороге.

   Рараху заулыбалась сквозь слезы: ей было лестно, что она поедет вместе с юной принцессой.

   Рараху и Моэ были на удивление похожи: обе несчастны и надломлены, с общим характером, общими повадками и очарованием одного вида…

   Рараху пообещала быстро собраться. Да и какой у нее особенный багаж: так, несколько муслиновых платьев да старый верный кот…

   Мы от всего сердца благодарили старую королеву, принявшую сердечное участие в нашей судьбе. Принцесса Ариитеа в бальном платье вернулась в залу и проводила нас до садовой калитки; она нежно, по-сестрински, утешала Рараху…

   В последний раз мы вместе вышли к океану…

XXXV

   Было еще совсем темно.

   На берегу там и сям стояли группки людей: фрейлины в вечерних туалетах вышли вслед за офицерами «Рендира». Со стороны это больше походило на праздник, чем на проводы. Вот только слышались девичьи всхлипы. В последний раз поцеловал я свою любимую подружку.

   Одновременно с «Рендиром» экипаж увозил из Папеэте Рараху и принцессу Моэ. Через завесу листвы, через просветы между пальмовыми стволами Рараху еще долго могла видеть удаляющийся в синеющую даль наш фрегат.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

   Aye! aye! а мунаихо те тиаре ити тароне менахенехе!

   Aye! aye! и теинеи ра, на махеахеа!

   Ай! ай! как красив был цветок арума!

   Ай! ай! а теперь он увял!

Рараху.

I

   Несколько дней спустя «Рендир», следуя через Тихий океан, оставил утесы Рапы,[95] самые южные острова Полинезии. Затем и эта земля, населенная полинезийцами, скрылась за горизонтом – мы покинули Океанию.

   Зайдя в Чили, мы вышли из Тихого океана через Магелланов пролив и направились в Европу через Ла-Плату, Бразилию и Азорские острова.

II

   Унылое мартовское утро… Брезжит смутный рассвет ненастного дня… Я стою у дверей родного дома в Брайтбери. Меня еще не ждут.

   Я упал в материнские объятия – мать вся трепетала от нечаянной радости. Так же встретили меня все родственники.

   Но первые радостные мгновенья быстро сменились тоской; щемящее чувство примешивалось к сладости возвращения. Прошли годы вдали от родины. Глядишь на дорогие лица, и сердце сжимается: все постарели, полиняли будто. И счастлив тот, кто, возвратившись, не находит опустевшего места у очага.

   Тоскливо зимнее утро в наших северных краях, особенно если в памяти твоей солнечные тропики. Тоску наводит бледный свет, хмурое низкое небо, старые безлиственные деревья, влажные замшелые стволы, плети хмеля на серых камнях…

   И все же как хорошо дома! Как приятно увидать всех родных; старых слуг, которые заботились о тебе с раннего детства; приятно воскрешать милые, почти позабытые обычаи, славные зимние вечера… А каким дивным сном кажется Океания, когда сидишь у камелька!

   Когда я стучался в дверь своего дома в Брайтбери, за моей спиной громоздились бесчисленные чемоданы, тюки, огромные сундуки.

   Вот ты приехал – и забавляешься, разбирая багаж. На свет извлечено первобытное оружие, таитянские божки, головные уборы полинезийских вождей… И так фантастично выглядит все это под английским небом, в моем старом доме! Особенно я волновался, доставая из сундуков сухие травы и увядшие венки, – они дышали ароматом дальних странствий, наполняли комнату волшебными запахами Океании…

III

   Несколько дней спустя почта принесла мне письмо с американскими марками, доставленное по Трансамериканской магистрали. Конверт был надписан рукой моего приятеля из Папеэте Джорджа Т., он же по-таитянски – Татехау.

   Обмирая, я глядел на два листочка, прилежно исписанных крупным детским почерком Рараху, – она посылала мне из-за океана крик своей души.


   РАРАХУ – ЛОТИ


   Папеурири, 15 января 1874


   Милый друг мой Лоти, милый дорогой муж мой!

   Единственная радость моя на Таити!

   Привет тебе в истинном Боге.

   Это письмо тебе скажет, как я горюю по тебе.

   С того дня, как ты уехал, нет меры моей тоске.

   Тебя нет, но ты всегда в мыслях моих.

   Ай, друг мой дорогой, вот тебе слово мое: я никогда не выйду замуж – ведь ты муж мой!

   Вернись, и мы навеки будем вместе – мы с тобою поселимся на родине моей Бора-Бора. Не оставайся надолго в земле твоей и будь мне верен.

   Вот еще слово: приезжай на Бора-Бора. Мне не нужно богатства. Не заботься об этом и приезжай на Таити!

   Ай, какое счастье быть вместе! Ай, как обрадуется сердце мое, что снова будет рядом с твоим! Ай, как дорога мне мысль, что ты мой муж! Ай, как я хочу тела твоего, хочу насытиться тобой!

   Вот еще слово: я живу в Папеурири. Веду себя хорошо, я очень спокойная. Тиауи заботится обо мне.

   Признаюсь тебе, душа моя, мне нездоровится. Обострилась та болезнь, про которую ты знаешь – та самая, а не другая. И мне приходится терпеть эту болезнь, потому что ты забыл меня. Если бы ты был со мной, мне было бы немного легче.

   А вот Тиауи и ее родственники помнят о дружбе с тобой, и я помню; люди моей земли никогда тебя не забудут.

   Я кончила свою речь.

   Привет тебе, мой милый дорогой муж.

   Привет тебе, мой Лоти,

   от Рараху, жены твоей.

   Рараху.


   Я отдала это письмо Татехау – Крысиному Глазу, так как не знаю, в какое место тебе писать.

   Привет тебе, друг мой милый.

   Рараху.

IV

   ПРИМЕЧАНИЕ ПЛАМКЕТТА


   Лоти написал Рараху большое письмо по-таитянски; он писал ей о том, как любит ее. Подбирая доступные для Рараху слова и обороты, он описывал полугодовое плавание на «Рендире», бурю у мыса Горн, когда корабль едва не утонул и многие сундуки с сувенирами из Океании погибли. Он писал ей о своем возвращении домой, про свои родные края. И еще о том, как мечтает вернуться на Таити, повидать любимый остров и милую дикарку-жену.

V

   РАРАХУ – ЛОТИ


   (год спустя)


   Папеэте, 3 декабря 1874


   Милый друг мой, горе мое бесценное,

   привет тебе в истинном Боге.

   Мне очень грустно и удивительно, что от тебя нет писем. Я пять раз тебе писала, но от тебя не получила ни словечка.

   Наверное, ты забыл меня: вот я вижу, мои письма ушли к тебе, а ты мне не отвечаешь.

   Горе мое бесценное, почему ты забыл меня?

   Жизнь моя кончена: тоска, болезнь, боль…

   Но если бы ты хоть изредка писал мне, то это согрело бы мое сердце, но ты не думаешь об этом.

   А я по-прежнему люблю тебя и так же плачу о тебе, как будто в твоем сердце есть еще местечко для любви ко мне…

   Ах, если бы можно было приехать к тебе в любую даль, я бы приехала, но нельзя…

   В прошлом месяце в Папеэте был праздник в честь внучки королевы. Все веселились и плясали до утра.

   И я там была. Я надела красивый венок из птичьих перьев, но сердце мое печалилось.

   И вот теперь королева Помаре и вся ее семья, и внучка Помаре, и принцесса Ариитеа говорят тебе: иа ора на.

   На Таити ничего нового, только Ариифате, муж королевы, умер шестого числа августа.

   Никогда больше не насытится моя большая любовь к тебе, супруг мой!

   Ай, ай! и цветочек арума уже завял!

   Раньше цветочек арума был красивый! Теперь он завял, он теперь некрасивый!

   Будь у меня крылья, я бы улетела высоко на вершину Паза, чтобы никто не видел моих слез…

   Ай! ай! друг мой дорогой, друг мой нежно любимый!

   Ай! ай! друг мой милый!


   Я кончила говорить.

   Привет тебе в истинном Боге.

   Рараху.

VI

   Лондон, 20 февраля 1875


   В девять часов вечера я шел по Риджент-стрит. Было холодно и туманно; множество газовых фонарей освещало людской муравейник – черную промокшую толпу.

   Позади меня раздался голос:

   – Иа ора на, Лоти!

   Пораженный, я оглянулся и увидел своего приятеля Джорджа Т., того самого, которого на Таити называли Татехау. Он остался в Папеэте с намерением закончить свои дни на райском острове.

VII

   Уютно устроившись у камина, мы стали беседовать о дивном острове.

   – Рараху… – произнес он не без смущения. – Да, кажется, когда я уезжал, она была в добром здравии… Если бы я с нею перед отъездом попрощался, она наверняка передала бы вам весточку.

   Как вы знаете, она уехала из Папеэте сразу после вас. В городе распространился слух, что Лоти увез Рараху с собой.

   Только я знал, что она живет у своей подруги Тиауи, потому что получал письма, любезно подписанные так: Татехау Крысиному Глазу, для Лоти.

   Через полгода или чуть позже она снова появилась в Папеэте, краше прежнего, повзрослевшая, пополневшая. Грусть очень красила ее; от образа ее веяло истинной поэзией.

   В нее без памяти влюбился молодой французский офицер; она стала жить с ним. Он бешено ревновал ее к вам (а ее продолжали называть «маленькой женой Лоти») и клялся забрать с собой в Европу.

   Так продолжалось два-три месяца; она слыла первой красавицей Папеэте.

   Потом тихо угасла маленькая Помаре V. Незадолго до ее кончины устроили большой праздник для развлечения девочки; она сама распоряжалась на нем.

   Кстати, старую Помаре подкосило это горе, самое страшное, вряд ли она его переживет. (Королева умерла в 1877 году, оставив престол своему второму сыну Арииауэ. Внучку она пережила ненадолго. С этого времени и начался заметный упадок Таити, его обычаев, очарования, своеобразия, местного колорита.) Она построила себе домик у внучкиной могилы, затворилась в нем и не желала видеть ни одной живой души.

   Рараху тогда по этикету, положенному фрейлинам, остригла свои чудные черные волосы и обрилась наголо.

   Королеве это понравилось, но любовник устроил страшный скандал. Она воспользовалась предлогом уйти от него, так как не любила своего офицера.

   Мне нечем вас порадовать, дорогой Лоти. Рараху не вернулась к подруге в деревню. Она осталась в Папеэте и ведет, по моим сведениям, беспутную жизнь…

VIII

   ПРИМЕЧАНИЕ ПЛАМКЕТТА


   С этого времени в дневниках Лоти все реже и реже поминается Полинезия, сохранившаяся в глубине его души; образ Рараху отдаляется, тускнеет…

   Приведенные ниже отрывки попадаются среди путаных, весьма эксцентричных приключений, случившихся в разных краях света, особенно в Африке и позже в Италии.


   ОТРЫВКИ ИЗ ДНЕВНИКА ЛОТИ


   Сьерра-Леоне, март 1875


   О подружка моя возлюбленная, встретимся ли мы с тобой на блаженном нашем острове, сядем ли рядышком на вечернем коралловом пляже?!


   Бобдиара (Сенегамбия[96]), октябрь 1875


   ТАМ сейчас сезон больших дождей, вся земля покрыта цветочками, похожими на наши английские подснежники; мох промок насквозь, в джунглях огромные лужи…

   Здесь закатное солнце освещает зловещим, кроваво-пепельным светом пески пустыни. А ТАМ сейчас три часа ночи: темно, тупапаху бродят в джунглях…

   Прошло два года, а я продолжаю любить эту землю ничуть не меньше, чем в первые дни. Столько впечатлений уже потускнело, а память о ней не умирает, как о Брайтбери, как об отчизне…

   Мой домик в зелени огромных деревьев и пленительная таитяночка моя!.. Боже, неужели никогда я их не увижу, никогда не услышу вечером под приморскими пальмами печальных напевов виво?


   Саутгемптон, март 1876


   Таити, Бора-Бора, Океания… Боже мой, как все это далеко!

   Вернусь ли я туда, да и что там найду, кроме горького разочарования и пронзительной тоски о былом? Я плачу при мысли об утраченной очарованности юных лет – очарованности, которую никакая сила не вернет; все это невозможно выразить на бумаге – слова слишком бедны и тусклы…

   Ах, где же она, таитянская жизнь: праздники у королевы, хоры химене при лунном свете?.. Рараху, Ариитеа, Таимаха – где они все?

   Где та страшная незабываемая ночь на Моореа? Все прежние грезы и переживания, где они? А названый братец Джон, с которым мы делились первыми впечатлениями юности – яркими, свежими, чистыми, – где?

   Амбровый запах гардений… Шум буйного ветра над коралловым рифом; таинственные тени, хриплые ночные голоса – и вездесущий ветер, пронизывающий темноту… Где невыразимая прелесть этой зелени, свежесть первых любовных переживаний, взаимных радостей?..

   Ах, с каким горьким наслаждением я вызываю в памяти все эта ощущения, поглощаемые жадным временем, когда что-нибудь вдруг напомнит о них: записка, засохший стебелек, пучок рева-рева, запах цветочного венка, рассыпающегося в прах от прикосновения, или звуки почта забытого языка – нежные и печальные…


   Здесь, в Саутгемптоне, обычная для моряка жизнь: рестораны, кабачки, случайный ночлег, случайные приятели; зачем-то собираемся, как-то веселимся…

   Я очень переменился за последние два года. Оглядываюсь назад – и не узнаю сам себя. Очертя голову бросился я в водоворот разгула. Зачем не спросясь дали мне жизнь? Смысл существования – неразрешимая загадка для меня! А значит…

IX

   Остров Мальта, 2 мая 1876


   Около сорока офицеров флота ее величества собрались в кафе Ла-Валетте на Мальте.

   Наша эскадра ненадолго зашла в этот порт по дороге на Ближний Восток; там только что зарезали французского и германского консулов – назревали серьезные события.

   Среди офицеров был один, бывавший на Таити. Мы отошли в сторону поговорить.

X

   – Кажется, вы поминали малышку Рараху с Бора-Бора? – подошел к нам лейтенант Бенсон; он был на Таити позже нас. – В последнее время она низко пала, но это необыкновенная девушка!

   Лицо у нее было восковое, как у мертвого ребенка, а на голове всегда венок из свежих цветов. В конце концов она лишилась даже собственного жилья – так и бродила по улицам, а за нею тащился хромой кот с серьгами в ушах; она его очень любила. Кот повсюду ходил за ней и жалобно мяукал.

   Частенько она ночевала у королевы. Та ее, несмотря ни на что, жалела и ласково с нею обходилась.

   Матросы с «Морской ласточки» очень ее любили, хотя она исхудала как скелет. А она жаждала всех, кто хоть немного был недурен собой.

   Рараху умирала от чахотки. К тому же пристрастилась к водке – от этого болезнь развивалась еще быстрей.

   Однажды – это было в ноябре прошлого года – со своим хромым котом она отправилась на родной остров Бора-Бора умирать. И кажется, через несколько дней ее не стало. А ведь ей было не больше восемнадцати.

XI

   Смертельный холод сковал мое сердце, свет померк в глазах.

   Бедная моя дикарочка! Милая моя подружка! Как часто, просыпаясь среди ночи, я видел перед собою ее пленительное личико; вопреки всему с какой-то нежной грустью, с какой-то смутной надеждой представлял я образ ее – с неопределенными мечтами о прощении и спасении. И вот все утонуло в грязи, в бездне вечного небытия!

   Смертельный холод пронзил мое сердце. Черная пелена застлала глаза. А я продолжал как ни в чем не бывало сидеть и непринужденно болтать об Океании.

   Лился поток пошлости и непристойностей – и я купался в нем вместе с другими! Лампы ярко сияли, отражаясь в зеркалах; слышались веселые разговоры, смех, тосты, звон бокалов – и я, как все, развязно говорил:

   – Прекрасная страна Океания. Красивые женщины таитянки. Лица их далеки от классического идеала, но эта своеобразная красота еще привлекательней; а фигуры – прямо античные… Да что! Пустые женщины – их любишь, как свежую воду, как сладкие фрукты, как цветы…

   Я видел Таити совсем молодым, меня тогда все очаровывало, все казалось дивным и диковинным… Что ж, для двадцатилетних – чудная страна, но скоро приедается. В тридцать же, думаю, лучше не возвращаться туда.


   НАТУАЗА

   (ночной кошмар)


   Там, на оборотной стороне земли, далеко-далеко от Европы, вздымался черной тенью в сером сумеречном небе моего видения утес Бора-Бора.

   Я бесшумно скользил на черном челне по недвижной водной глади; ветер не подгонял его, а он плыл и плыл… Близко, близко от тверди земной, под какими-то черными громадами – деревьями, что ли? – челн уткнулся в коралловую отмель и остановился. Было темно. Я с невыразимым ужасом уставился в землю, замер не шевелясь ожидая рассвета…

   Наконец взошло солнце, большое и бледное, смертельно-бледное, словно возвещая конец света. Огромное мертвое солнце…

   Мертвенные лучи осветили Бора-Бора. Я разглядел на берегу фигуры сидящих людей, словно бы поджидающих меня, и вышел из лодки…

   Среди колонн серых унылых пальм сидели на земле женщины, обхватив головы руками, как на похоронах. Казалось, они сидят так целую вечность, занавесившись длинными волосами; сомкнув веки, не шевелясь. Но я ощущал их взгляды, устремленные на меня сквозь опущенные веки…

   В центре на панданусовом ложе покоилась прозрачная белая фигура…

   Я подошел к призраку и заглянул в лицо. Это была Рараху. Она открыла мертвые глаза и захохотала.

   И в этот миг погасло солнце. Я снова очутился во мраке. Над головой со свистом промчался страшный шквал, и ужас обуял меня. Гнулись, как тростинки, гигантские пальмы; под сенью их сидели татуированные призраки; скелеты, окрашенные красной землей полинезийских кладбищ… С потусторонним звуком шуршало море на коралловых рифах; синие крабы, спутники мертвецов, пищали во тьме… А в центре этого хаоса лежало детское тело Рараху в саване черных волос; глазницы ее были пусты – и она смеялась леденящим душу смехом, вечным смехом тупапаху…


   «О мой друг дорогой! О цветок мой душистый вечерний! Сердцу моему больно, что я тебя больше не вижу. О звезда моя утренняя! Глаза мои исходят слезами, что ты не возвращаешься.

   Привет тебе в истинном Боге и вере Христовой.

   Твоя подружка Рараху».


Примичания

Примечания

1

   Бернар Сара (наст. имя Анриетт-Розин Бернар; 1844 1923) – великая французская драматическая актриса.

2

   Королева – в европейской традиции принято верховных вождей полинезийских островов «удостаивать» королевского титула.

3

   Помаре – таитянская «королевская» династия, правившая с 1743 по 1880 г. Помаре IV (наст. имя Аимата) – верховная правительница о. Таити с 1827 по 1877 г.

4

   Муслин – легкая хлопчатобумажная или шелковая ткань.

5

   Туника – разновидность длинной рубашки, нижняя одежда древних римлян; у автора так называется туземное одеяние – тапа.

6

   Бора-Бора (совр. написание – Борабора) – этот остров, как и Таити, тоже входит в группу островов Общества; он находится примерно в 400 км от Таити.

7

   «Маорийская раса» – под этим выражением автор понимает полинезийцев, коренное население островов центральной части Тихого океана к востоку от 176° восточной долготы. Географически полинезийцы подразделяются на несколько групп: гавайцы, таитяне, маори (коренное население Новой Зеландии) и др. В тексте романа автор постоянно путает маори и таитян, что в переводе в большинстве случаев исправлено.

8

   Сандал – сандаловое (правильно – санталовое) дерево, произрастающее в тропической части Азии; из его древесины приготовляют масло, применяющееся в парфюмерии.

9

   Терракотовый – от терракота – керамические изделия, которые получаются после формования и обжига жирной глины. Изделия из терракоты (статуэтки, погребальные урны) типичны для искусства этрусков.

10

   Этруски – вымерший народ, населявший в древности центральную Италию.

11

   Игрунки – семейство обезьян, обитающих в лесах тропической Америки.

12

   Сиеста (сьеста, исп.) – послеобеденное время отдыха в самое жаркое время дня.

13

   Пикпюс (отцы пикпюс) – французская религиозная конгрегация, основанная в 1800 г.; название получила по парижской улице Пикпюс, где она размещалась. Одной из целей этого религиозного братства была проповедь христианства в языческих странах тропического пояса и обучение новообращенных.

14

   Негритянка. – Автор имеет в виду жительницу Меланезии, куда входят острова запада тропической части Тихого океана; меланизийцы отличаются от полинезийцев темной, почти черной кожей; по научной классификации относятся к негроидам.

15

   Гуаява (гуайява) – вечнозеленое тропическое растение семейства миртовых с сочными ароматными плодами.

16

   Канаки – прозвище, данное французами туземцам Новой Каледонии, острова в западной части Тихого океана.

17

   Зулусы (правильно – зулу) – негритянская народность, принадлежащая к группе банту, обитающая на юге Африканского континента.

18

   Бабуин – обезьяна рода павианов.

19

   Пеньюар – женское домашнее платье из легкой ткани.

20

   Экарте – карточная игра для двух партнеров, которые могут откладывать все свои карты или часть их и набирать другие.

21

   Панданус (пандан) – род древесных растений семейства пандановых, с длинными и узкими, по большей части зазубренными листьями; воздушные корни и листья этих растений используются как материал для плетения.

22

   Луидор – французская золотая монета, которую чеканили во второй половине ХVII–XVIII вв.

23

   Протестантская церковь – одно из трех, наряду с католицизмом и православием, главных направлений христианства. Богослужение предельно упрощено и сведено к проповеди, молитве и пению псалмов на родном языке.

24

   Миссионеры – члены церковных организаций по распространению религии среди иноверцев в своей стране и за ее пределами.

25

   Гибискус (гибиск) – род растений семейства мальвовых, очень широко распространенный в Океании.

26

   Помаре V. – В истории под этим именем известен сын Аиматы (Помаре IV) Арииауэ, родившийся в 1842 г. и унаследовавший престол в 1877 г., после смерти матери; в 1880 г. отрекся от верховной власти, передав управление Таити в руки французской администрации.

27

   Таароа – имя верховного бога, в зависимости от конкретной островной группы оно несколько менялось; наиболее распространенный вариант – Тангароа; менялись также и функции бога.

28

   Фрегат – быстроходный трехмачтовый парусный военный корабль, исключительно хорошо (для своего времени) вооруженный – артиллерия фрегата насчитывала до 60 пушек.

29

   Тамтам – ударный музыкальный инструмент, разновидность гонга с неопределенной высотой звука. В Океании европейцы так же называли барабаны туземцев.

30

   Бистр – коричневая краска.

31

   Покер, баккара – названия карточных игр.

32

   Аксельбант – золотой, серебряный или нитяной шнур; принадлежность форменной одежды адъютантов, офицеров генеральных штабов и других военнослужащих ряда армий.

33

   Миньона – героиня романов о Вильгельме Майстере великого немецкого писателя Иоганна Вольфганга Гёте.

34

   Рабле Франсуа (между 1483–1500– 1553) – великий французский гуманист и писатель; здесь имеется в виду его знаменитый роман «Гаргантюа и Пантагрюэль», изобилующий фантастическими сценами.

35

   Бурао – дерево тропического леса.

36

   Химене – песня-импровизация, часто священного или ритуального содержания, исполнявшаяся в Полинезии специальными певцами-рассказчиками; на островах Общества такие исполнители объединялись в особые профессиональные союзы (братства «ареоев»).

37

   Паумоту – старое название архипелага Туамоту в Тихом океане.

38

   Рутуа – автор, вероятнее всего, имеет в виду остров Ротума, расположенный к северу от архипелага Фиджи.

39

   Перифраза – оборот речи, употребляемый вместо слова или имени. Например, «царь зверей» вместо «лев».

40

   Акцент – ударение; сильное ударное извлечение какого-либо звука.

41

   Таравао – французский форт, расположенный на перешейке, соединяющем две части острова Таити; полуостров, который в романе носит то же название Таравао, сейчас называется Таиарапу.

42

   Плюмаж – пышное украшение из перьев, заменявшее туземцам в торжественных случаях головной убор.

43

   Фаэтон – семейство океанических птиц отряда веслоногих; хорошо летают, но плохо плавают и с трудом передвигаются по суше.

44

   Рева-рева. – См. пояснение автора на с. 59. Рева-рева (значит «колыхаться») – это большие связки тончайших прозрачных золотисто-зеленоватых лент. Таитянки добывают их из сердцевины кокосовых пальм.

45

   Барвинок – травянистое стелющееся растение с вечнозелеными листьями и одиночными сравнительно круглыми цветками; здесь автор имеет в виду мадагаскарский барвинок.

46

   Мадрепоры – каменистые кораллы (морские полипы), известковые скелеты их образуют коралловые рифы в тропических морях.

47

   Ваириа – сейчас это озеро называется Ваихириа.

48

   Рапануи – совр. Рапа, южнее Таити.

49

   Баньяновое дерево – одно из тропических растений.

50

   Речь идет о франко-прусской войне 1870–1871 гг.

51

   Тамаринд индийский – дерево семейства бобовых с длинными съедобными бобами, разводимое повсюду в тропиках.

52

   Как показали позднейшие исследования этнологов, людоедство в Океании было привилегией аристократов.

53

   Людовик XII – французский король в 1498–1515 гг.; был сыном герцога Орлеанского Карла; в 1488 г. восстал против регентства Анны де Боже, но попал в плен и был заключен в тюрьму, из которой, правда, его вскоре выпустили.

54

   Лукуллов пир – по имени славившегося богатствами древнеримского государственного деятеля Луция Лициния Лукулла (106 – 56 до н. э.), устраивавшего пышные, обильные пиршества.

55

   Гардения – род кустарников семейства мареновых с крупными душистыми цветами.

56

   Амбра – вязкое ароматическое воскообразное вещество, применяемое в парфюмерии.

57

   Тритон – здесь: древнегреческое морское божество, сын бога моря Посейдона; в скульптуре изображался обычно трубящим в рог из раковины.

58

   Лейасовый период. – Автор ошибается: лейас – более мелкая геохронологическая единица, а именно – эпоха. Лейасовой эпохой называют самое раннее подразделение юрского периода; она продолжалась около 20 млн. лет; 190–170 млн. лет назад (по другим определениям – от 208 до 187 млн. лет назад).

59

   Бумажная шелковица – это дерево носит название бруссонеции бумажной; внутренняя сторона его коры идет на изготовление тапы.

60

   Сатурналии – в Древнем Риме – народный праздник по окончании полевых работ в честь бога Сатурна; здесь: бесшабашный кутеж, разгульный праздник.

61

   Креольский – от креол; первоначально так называли белых потомков испанских колонистов, родившихся в Америке, позднее название было перенесено на всех потомков европейцев, родившихся в тропических странах; здесь автор имеет в виду колониальный вариант французского языка, распространившийся в Океании.

62

   Архипелаг Туамоту расположен восточнее Таити и островов Общества; автор имеет в виду заселение Туамоту полинезийцами до прихода европейцев.

63

   Пассат – ветер постоянного направления, дующий в тропиках, от субтропической области высокого давления к экватору; в Южном полушарии – юго-восточный ветер.

64

   Булонский лес – некогда настоящий лес к западу от Парижа, в излучине Сены; в 1852–1858 гг. превращен в лесопарковый ансамбль и сделался любимым местом гуляний парижан. В XX в. включен в состав Большого Парижа.

65

   Гайд-парк – крупный парк в Лондоне, традиционное место гуляний, празднеств, а также митингов.

66

   После восторженного описания, данного П. Лоти в настоящем романе, водопад Фатауа сделался знаменитым и в Европе, а в особенности – у европейцев, проживавших в Океании или посещавших ее.

67

   Орохена – высота этой вершины 2241 м над уровнем океана.

68

   Атуа – точнее: Атеа (в других районах Полинезии его зовут Ватеа, Фатеа или Уакеа) был одним из верховных богов-созидателей, сотворивший землю, а также всех ее обитателей, в том числе и людей.

69

   Клавир – здесь: переложение оперы для исполнения на фортепиано в сопровождении пения.

70

   «Африканка» – широко популярная в XIX в. пятиактная опера композитора Джакомо Мейербера (1791–1864), впервые поставленная в 1865 г.

71

   Наяда – в древнегреческой мифологии нимфы вод, рек, ручьев…

72

   Помпадур – декоративный стиль, модный во Франции в 1750–1774 гг., названный по имени фаворитки короля Людовика XV мадам де Помпадур (1721–1764).

73

   Камехамеха (Камеамеа) – здесь: гаитянский правитель Камехамехе V, возглавлявший государство до 1874 г.

74

   Жирандоль – фигурный подсвечник для нескольких свечей.

75

   Васко – один из героев «Африканки», знаменитый путешественник Васко да Гама.

76

   Ялик – короткая и широкая корабельная шлюпка с плоско срезанной кормой.

77

   Плаун – споровое папоротниковообразное растение со стелющимися по земле стеблями.

78

   Одалиска – наложница в гареме.

79

   Амарант – травянистое декоративное растение.

80

   Цитера – остров в Средиземном море, у юго-восточных берегов Пелопоннеса; в античное время был одним из центров культа богини Афродиты.

81

   Бить склянки – морское выражение, означающее удар в корабельный колокол после окончания каждого получаса (первоначально, когда на флоте пользовались песочными часами, «склянками», рассчитанными точно на тридцать минут, удар в колокол сопровождал каждое переворачивание часов).

82

   Неофит – новообращенный сторонник какого-либо общественного или религиозного движения.

83

   Поднебесная империя – неофициальное название Китая, распространенное среди европейцев.

84

   Сандвичевы (Сэндвичевы) острова – устаревшее название Гавайских островов; с 1810 по 1893 г. этот архипелаг был независимым королевством.

85

   Жители Гавайских островов говорят на собственном языке, входящем в одну из подгрупп австронезийской (малайско-полинезийской) языковой семьи; язык этот родствен таитянскому, поскольку оба они произошли от одного праязыка.

86

   Конфуций (Кун-цзы; 551–479 до н. э.) – великий древнекитайский философ.

87

   Квадра и Ванкувер – устаревшее название острова Ванкувер у тихоокеанского побережья Северной Америки (ныне – в составе канадской провинции, Британская Колумбия).

88

   Русская Америка – имеются в виду Аляска и прилегающие к ней острова, бывшие до 1867 г. владениями России.

89

   Релинги – поручни, ограждающие палубу судна (англ., мор.).

90

   Пик Венус (Ванюс), или пик Венеры – северная оконечность острова Таити.

91

   Луи-Филипп (1773–1850) – сын Филиппа Орлеанского, брата казненного Людовика XVI, французский король в 1830–1848 гг.

92

   Чоктавы (чокто) – племя североамериканских индейцев, населявшее (во время первых контактов с белыми) центральные и южные районы современного штата Миссисипи.

93

   Натчи (натчезы) – племя североамериканских индейцев, жившее в низовьях реки Миссисипи.

94

   Король-Солнце – прозвище, данное французскому королю Людовику XIV (1638–1715).

95

   Рапа – принадлежащая Франции земля в океане под 32° южной широты, примерно в 1200 км к юго-востоку от Таити; но это не самый южный остров Полинезии; в нескольких десятках километров дальше на юго-восток расположены острова Бас (тоже французское владение).

96

   Сенегамбия – общее название бывших французских, британских и португальских владений, расположенных между рекой Сенегал и Гвинеей.