Пинской — неизменно Пинской!

Игорь Гергенрёдер



Игорь Гергенрёдер
Пинской — неизменно Пинской! (Из книги сказов)

Подлый случай

   Весь Свердловск знает: Хрущёв испортил Пинского. Было в пятьдесят седьмом году. В пивной «Голубой Дунай» на улице Энтузиастов — очередь. Пинской стоит в очереди и двумя руками держит цветы: во-оо такой букет! Люди говорят:

   — Чтоб пива было достаточно — не дожили, а чтоб за пивом с цветами стояли — дожили!

   Пинской помалкивает. Один мужик, крепкий из себя, к нему:

   — Зачем на больные мозоли наступаешь? Сюда пришли пиво пить! Устранись с букетом!

   У Пинского улыбочка:

   — Я, кажется, без очереди не лезу.

   Мужик:

   — Ну-ну-ну, уймись! Я те полезу без очереди! Отнеси букет кому собрался, а после приходи в пивную нормально.

   Пинской помотал головой:

   — Нет. Я выпью пива, выйду на улицу и подарю цветы первой встречной незнакомой девушке!

   Пивная в смех. Кто-то говорит:

   — Парнишка зелёный ещё. Пускай стоит.

   А другие: а с чего, мол, первой встречной цветы дарить? Чай, они дорогие, сколько кружек пива выпить можно...

   Пинской эдак плечи расправил:

   — Я хочу почувствовать радость до отказа! Потому что надо мной открылось синее небо и знойное солнце.

   Это он имел в виду, что Хрущёв стал разоблачать культ и террор Сталина.

   Народ молчит. А мужик, который из себя крепкий, говорит про Пинского:

   — Если б он бутылку водки принёс — в пиво себе подливать, я слова бы не сказал. А с букетом — противно. Он просто выражает нам своё лирическое презрение. — Берёт парня за локоть: — Уйди!

   Тот сунул цветы подмышку, правую руку опустил в карман брюк, вынимает: на руке — кастет. Тяжёлый, из эбонита и меди, со свинцовыми шишками. Мужик глядит: «Чего такого? Не богатырь передо мной».

   — Ты мне грозишь? — орёт. — Ты — сопля! — и хотел заехать Пинскому в челюсть. Тот увернулся и кастетом мужика по мурлу — свалился мешком.

   Поднялась канитель, парню уже пива не попить. Смываться надо.

   Но радость его приманивает, он всё сильнее чувствует над собой синее небо. И поехал в Москву на фестиваль молодёжи и студентов.

   Это празднество — затея Хрущёва. Никогда до того не пёрли иностранцы таким табуном. А тут вся Москва — нахальный балаган. Куда ни сверни: только и слышишь иностранный язык.

   У иностранок никакого стеснения в одежде и поведении. Столько полуоткрытого разврата — вынести невозможно! Но немало и совсем открытого. Ну, а Пинской — юноша приятный, красивый, всё у него очень привлекательно. Вот иностранки и стали водить его в «Арагви» — шашлык по-карски жрать. Спит с ними в номерах-люкс, в полдесятого утра от него уже коньячком попахивает...

   А ведь его отец — известный в Свердловске композитор, и сам он — студент УПИ[1]. Но не тянет возвращаться на учёбу. То похабно танцует буги-вуги с американской негритянкой, то безобразничает со шведской блондинкой.

   Но всё равно он в каком-то смысле — наш, советский человек, и ему больно, что наша молодёжь бегает за иностранцами разинув рот и слепо подражает. Вот он раз с одной голландской девушкой и со швейцарской дочкой миллионера заходит в магазин старинных редких изделий.

   — Гляньте! — и показывает на китайский бильярд под названием «бикса». Раньше в России была мода на эти бильярды. Они отличаются тем, что поверхность у них наклонная. — Я открою тайну, — говорит Пинской, — этого дела ни одна иностранная девушка не пробовала...

   Его подруги в один голос:

   — Какого дела?

   Пинской: когда-то, мол, в России происходило в дорогих ночных ресторанах. Установят бильярд «биксу», обрызгают сукно вином. Загодя собраны красотки и ловкачки — раздеваются, натирают окорочки розовым маслом. Голая девушка — к бильярду. И должна усесться у его края, у верхнего: коленки эдак к подбородку, ноги руками обхватить — чтоб сидела только на своих упругих булочках.

   Надо по наклону донизу съехать и притом сделать на заду полный круговой оборот.

   Сумела — ей приз деньгами, титул «Бикса», подарки несчётно... С зада делают слепки, рисуют его знаменитые художники. Никакая бабёнка по почёту и славе с «Биксой» не сравнится.

   Подруги хвать Пинского:

   — И мы хотим в эту тайну!

   Дочка миллионера тут же и купи бильярд. В гостинице «Интурист» пошло соревнование. Номер полон публики, в сторонке — голые желающие, окорочки маслом роз блестят; на своём месте судьи: из мужиков выбраны.

   Вот голенькая скок на бильярд, коленки к мордашке, руками их обхватила — уселась на край выпуклой задницей. Теперь должна на заду крутнуться по часовой стрелке, как юла крутится, — и одновременно заскользить по наклону... И пока не съехала, нужно сделать полный оборот...

   Эх, не поспела — не хватило ей длины бильярда. Расстройство, рыданья, иностранный мат.

   Иная со злости своему дружку — бац по морде! Иностранки волю-то любят...

   А вот: гляди, гляди — оп-ля! — есть оборот. Сумела! Поздравленья, фотовспышки, пакет с валютой, шампанское — ба-бах!..

   Развлекуха — каких не было. Пинской и название дал: «Русский голожопый волчок на бильярде». Или просто — «русский волчок».

   Иностранцы парня чуть на руках не носят. И как он употребил своё влияние? Чтобы русские девушки участвовали: на каждую иностранку — по две.

   И чтоб тем, кто не осилит задания, всё равно платили хоть какую-то часть. А кто осилил — тем премия двойная.

   Сколько он принёс радости! От благодарных проходу нет. У дверей гостиницы кидается к нему какой-то старый мужик — хо! — профессор из Свердловска, из УПИ. Тоже принесло на фестиваль.

   — Костя! — орёт и на месте подпрыгивает. — У меня к вашим конкурсам — живой научный интерес. Устройте присутствовать зрителем!

   Пинской смотрит: ну, натурально мучается мужчина, столько крика души в глазах. Приличный человек не пройдёт мимо без сочувствия.

   — Знаете что, — говорит, — я вас проведу, чтобы вы могли наблюдать... Нет-нет, целовать меня не надо, вы мне уже на ногу наступили! Ну, так: если вас застанут, скажете, вы — студент. И спокойно отвечайте, как положено студенту...

   Пинской знал, что на него, конечно, строчат доносы. Как это следует в советской стране, уже должны в любой момент замести.

   Провёл профессора в гостиницу, а номер-люкс там состоит из двух комнат. Первая, как войдёшь, — поменьше, а из неё заходишь во вторую: где и происходит соревнование. Пинской в первой комнате профессора оставил: тот перед замочной скважиной как встал раком, так и не оторвётся.

   В этом виде его и застали два мусора. Они были посланы проверить «сигналы» — какой-то студент учит иностранцев показывать советской власти голую жопу. Мусора профессора в сторонку, знаком приказали молчать. Заглянули в замочную скважину: ага, голые жопы налицо!

   Мент задаёт профессору вопрос:

   — Вы кто?

   — Студент.

   Ага, так и есть.

   — Что тут делаешь?

   — Наблюдаю вращательное скольжение по наклонной плоскости.

   Мусора переглянулись. Посмотрели в скважину, посмотрели... Так-то оно так: имеется и вращение, и скольжение, и наклонная плоскость... Хитро сволочь придумал, как вывернуться. Но, чай, и советская милиция не дура: вращение вращением, но жопы-то голые!

   Мент спрашивает резко:

   — Где разрешение от... как его... кто вами, студентами, руководит?

   Другой мент подсказывает:

   — От профессора?!

   — Нет у меня...

   Ну, так, мол, пойдёшь с нами! Хвать мужика. Тот:

   — Что такое? Я сам — профессор!

   Мусора:

   — Ну-ну, тут же и профессором стал, студент сраный, старая твоя морда, седые космы! — Дали ему по лбу, стали руки крутить...

   Пинской всё это время был настороже. Слышит: за дверью творится нехорошее. За публику протиснулся и на балкон. А балкон — общий для нескольких номеров. Пинской скользнул в другой номер, оттуда — в коридор... И слинял из гостиницы.

   А «волчок» в советской стране прикрыли наглухо. Но обозначение «бикса» проникло в обиход. Девушку с выпуклым круглым и вертлявым очком называют «биксой». Тем мы обязаны Пинскому Константину Павловичу.

   Он в Мурманск умотал. Там ксиву раздобыл, устроился матросом на корабль. И ушёл в загранплавание...

   По заграницам окончательно нахватался плохого. Но всё-таки он был нашим уральским человеком — ни в одном иностранном порту не остался.

   Раз корабль зашёл в японский порт Осака. Команде увольнительные дали как незнамо какой подарок. Морячки топают по городу, на световые рекламы глаза пялят. А Пинской уже дня два полистывал японский словарь — с его головой больше и не надо. Глянул на вывеску, пригляделся и разобрал: «Заменитель женщины».

   Эх, ты, ёлки-моталки! Зуд прошиб от подмышек до пяток и от копчика до лобка. Советским морякам портовые женщины были недоступны. Всякая возможность строго запрещена. От своей группы не оторвёшься: взаимная слежка. Но если всё-таки улизнул и перепихнулся — не видать тебе больше ни загранплавания, ни любой нормальной работы. Вот и стоял в человеке сгусток страданья...

   Пинской говорит своим спутникам:

   — Побудьте у этого магазина — я куплю надувной матрас.

   Матросы ему:

   — Нашёл, на что валюту тратить! На хрена тебе надувной матрас?

   — Поеду в отпуск на Белое море. Там для купанья вода холодная — буду на матрасе на волнах качаться.

   Матросы друг на дружку глядят: вот, мол, дебил! Не надоел ему наш Мурманск — на Белое море он в отпуск поедет...

   И никакого уже интереса нет к дураку. Забежал он в магазин — вышел с большущей коробкой.

   Как вернулись на судно, он — к коку. С ним у Пинского была дружба: оба увлекались шахматами. Кок иногда пускал друга в подсобную каморку возле камбуза: шахматные задачи решать спокойно, партии разыгрывать. То же самое и теперь. Пинской попросил:

   — Нельзя посидеть с полчаса?

   Кок сунул ему ключ. Пинской со своей коробкой — нырк в подсобку. Достаёт из коробки здоровенную куклу. Приложено описание на японском языке: что да как делать. Но Пинской не стал мучить мозги — по кукле и без того всё понятно: какие у неё титьки! а попочка, ляжки! До чего жаль, что не живая... А выглядит — ну, живая да и только.

   Он цап за эластичные ножки — они тут же разъехались: «шпагат» сделала кукла. Открылась щель — правда, что-то очень длинная. Но Пинской, чтобы не терять времени, впихнул: от души дал первый толчок... В кукле эдак скоренько застрекотало, и — боль!

   — А-аа-аааа!!!

   В жизни не переносил он такой боли... Выдернул страдальца, а к залупе пришита пуговица. Вот вам и заменитель-то женщины!

   Пинской мучается сутки-другие, третьи... К чему пуговицей ни коснётся — хоть вопи от боли. Со временем болеть перестало. Но зато уж пуговица и вросла! Полуутопла в головке. Пинской так и сяк — с помощью бритвочки — пробовал: без лишней, мол, муки освобожусь... куда там!

   Ну и привык жить с пуговицей на... да! Возвращается судно в Мурманск — все, как положено, бегут к бабам. Пинской тут же на морвокзале закадрил красотулю, пошли к ней. Выпили, раздеваются — она давай пальчиками ласкать... и нащупала на кончике что-то холодное и твёрдое.

   — Ой, чего это?

   Пинской: ничего-де особенного... а вообще, какая будет от этого гамма чувств!

   Она:

   — Нет-нет! — отскочила, зенки вытаращила, вся трясётся.

   Пинской уговаривает — та ни в какую:

   — Оно у меня там лопнет, осколки там вопьются... ой-ой, мамочки!

   Ополоумела. Пришлось сваливать.

   Это же самое ожидало и у других чувих...

   Вот советские проститутки — развратности хоть отбавляй, а темноты ещё больше. Моржовый х... их не устрашит, а обыкновенная залупа с пуговицей бросает в панику:

   — Ой-ой, я никогда про такое не слыхала — боюсь!

   И стал Пинской как тяжело раненный. Подлый случай — до чего может он испохабить жизнь! Довёл до такого ужасного состояния, что только и осталось — в родной Свердловск ехать.

   Подъезжает поезд к Свердловску, Пинской сидит в вагоне-ресторане. И вдруг заваливает в ресторан молодой мужчина, одетый очень модно. Пинской и этот франт смотрят и узнают друг друга. Они оказались друзья детства.

   За пельменями под водочку разговорились. Франт возвращается в родной город из Сочи, где роскошно провёл время. Он в Свердловске — лицо при возможностях. Его папаша, старый делец, миллионер подпольный, заправляет теневыми цехами. Пинской рассказал про свой несчастный случай, и друг детства кивает:

   — Уладим.

   Через своего папашу устроил дельце. Оно стало делаться в фотоателье — напротив театра музкомедии. В ателье было выделено заднее помещение, там поставлена фанерная ширма с небольшими аккуратными отверстиями: одно над другим.

   Что же делалось? Приходит женщина — она заранее разыскала сведения и знает, чего ей нужно. Пришла и фотографу:

   — Я хочу сняться как на юге.

   Он взглянет на неё, взглянет.

   — Угу. — И ведёт в заднее помещение. — Видите, — говорит, — у нас здесь на стенах — морские южные пейзажи. Пожалуйста, раздевайтесь. Получитесь на фотографии, словно вы на пляже в Алуште.

   Говорится одно, а имеется в виду другое. Женщине надо или заиметь ребёнка, или получить удовольствие. Она раздевается и становится на четвереньки задом к ширме: плотно к отверстиям. А за ширмой — Пинской. Он сквозь отверстие, какое окажется на нужном уровне, и засандаливает...

   В отличие от проституток женщина не может видеть, а тем более трогать конфету, и впечатление от пуговицы на неё не создаётся. А если что-то почувствует уже в ходе дела, то это вызывает не панику, а удивление в разной степени или даже радость новизны.

   К Пинскому как будто пришло удовлетворение от его места в жизни. Но то, что он должен находиться за ширмой, мешало ему считать себя хозяином своей судьбы. Он не мог погрузиться с женщиной во взаимные ласки и потому чувствовал свои руки и ноги как бы скованными стальными цепями. Иногда обделённость сосала его так, словно он таскал деревья или мучился под тяжестью огромных камней. Но дал взяться за гуж, будь стоек и дюж! Втыки из-за ширмы должны продолжаться.

   Делая однажды влупку, Пинской, как всегда, почувствовал кончик во влажном, упругом и сладком. Стало хорошо, и он принялся наращивать темп движений. Делалось лучше и лучше, как вдруг:

   — О-оо-оооо!!!

   Боль пронзила такая — чуть мослаки не вылетели из тазобедренных суставов. Пинской прыг от ширмы, обеими руками схватился за ненаглядного. Глядит: на залупе нет пуговицы, только выступила кровь.

   Оказывается, попалась такая любительница, что к отверстию встала ртом... Начала баловаться вафлей, почуяла языком что-то твёрдое и, не долго думая, в экстазе, откусила.

   Кровь скоро удалось остановить. И осознал Пинской свободу... Опупел от счастья. Вышел из фотоателье — так бы и полетел. Здравствуй, синее небо, знойное солнце! Ну, просто иди и дари букет фиалок первой встречной незнакомой девушке!..

   Зашёл в сквер, сел на скамейку — и каждую проходящую молодку глазами ест. Вот, мол, избавленье! Можно теперь ласкаться обоюдно, пусть даёт волю рукам — ни на что подозрительное не наткнётся! Нету!

   И трогает себя между ног, трогает... А рядом сидел старичок. Понаблюдал и говорит:

   — В молодости у меня, хм-хм, при виде женщины вставал ужасно. Так вставал — на ширинке пуговицы на одной ниточке держались. Вижу, у вас то же самое?

   Пинской улыбается и счастливо, в полную грудь вздыхает:

   — Да нет. Мою с мясом вырвало!

Карликовый хобот по-тюменски

   Пинской узнал, как действуют в советской стране дельцы-теневики. И таким же заделался. Стал по Уралу одним из первых. Создаёт подпольные цеха, управляет трестами, которых нет, а он от министерств получает на них огромные капиталы. Купается в деньгах и ведёт блестящую жизнь. Каждое утро у его изголовья стоят и издают аромат горные синие тюльпаны, приносящие счастье: накануне вечером их срезают на Памире и самолётом доставляют в Свердловск.

   Одет Пинской всегда с иголочки, обувается он в ботинки на высоком каблуке, чтобы быть выше своих ста семидесяти трёх. Этот тёмно-русый мужчина с синими глазами носит косую чёлку с зачёсом налево и бакенбарды, его шелковистые усики словно проведены тонкой кисточкой, под носом свежевыбрит треугольничек вершинкой кверху.

   Жёны виднейших начальников втихаря крутят с ним. Его приглашает на чай и на польский банчок командующий военным округом. Но, однако, какая-то часть души у Пинского остаётся незапятнанной. Глядь, он идёт с базара, а два здоровенных носильщика прут за ним дорогие фрукты. Пинской раздаёт их плохо одетым детям, ведь им недоступно даже яблоко.

   Однажды, после раздачи фруктов, зашёл он на главпочтамт — кто-то прислал должок. Пинской протянул в окошко бланк перевода, а кассирша, молоденькая девушка, сидит заплаканная. Он к ней в своей неизменно изящной манере:

   — Могу я чем-то помочь, Ирочка?

   Та отсчитывает ему деньги и не отвечает.

   — Ирочка, я перед вами ни в чём не провинился. А кто провинился — хочу быть в курсе!

   — Не спрашивайте меня, Константин Павлович!

   Он смотрит на часы:

   — Через семь минут у вас перерыв. Я подожду — и мы побеседуем.

   Девушка смахивает слёзы и говорит «нет». Пинской реагирует улыбкой и словами с отзвуком металла:

   — Никаких увиливаний!

   Дождался её и приглашает обедать, хоть она и нервно упрямится. Привёл в заведение, закрытое для других, здесь жарятся цыплята табака: вкусный запах дразнит и возбуждает. Пинской полил цыплёнка соусом ткемали с базиликом и красным перцем, заставил девушку выпить сухого вина и буквально кладёт ей в рот соблазнительную курятину. Когда она стала есть, волнуясь всё меньше, он напомнил ей свои вопросы.

   Оказалось — она ужасно переживает не за себя. С её подругой случилось...

   — Мы с ней, Константин Павлович, снимаем маленькую комнатку. Обе мы не свердловские, а приехали из посёлка. Она — милая, красивая, но — заикается. За это я её жалею. Она работает в парикмахерской на Исетской набережной.

   Тут девушка мнётся, смущается до помидорного цвета лица:

   — Это случилось вчера вечером, после окончания рабочего дня...

   — Вашу подругу ограбили? — говорит Пинской и думает, сколько дать денег.

   Но девушка мотает головой, лезет в ридикюль за платочком, слёзы так и текут.

   Грубо говоря, подругу обули. И вот каким образом. По вечерней улице топал мужик большой уверенности в себе. Хам, а уж бабник — прожжённый и свихнутый. Зырк-зырк по окнам: авось-де усеку раздетую? Глядит — яркий свет в парикмахерской, дверь — стеклянная. За дверью девушка в белом халатике — нагнулась: выметает волосы из-под кресла. В парикмахерской уж никого нет.

   Мужик зашёл и, как это беззастенчиво называют, цап её за булочку. А они у неё хорошо развитые, круглые, а гладкие — мрамор! Она выпрямилась, как от удара электричеством, лицо и глаза горят обидой. Хочет выразить этому подонку, что не испорченная и что она — на работе!

   — Я, — кричит, — парикма...хер! — заикнулась бедная.

   Он слышит: «Хер!» Радостно щерится, расстегнул ширинку и выпростал орудие похабства: конечно, мол, не без хера! Девушка отпрянула от него, даже и смотреть не хочет. Выкрикнула с заиканьем:

   — Не оскор...блять!

   Он пришёл в безобразный восторг:

   — Б...? Тогда тем более... — скок к ней, облапил — и спускать с неё трусики.

   Она хвать со столика флакон тройного одеколона — бац по лбу! Флакон вдребезги. Мужик шатнулся, трясёт башкой — и сам стал заикаться:

   — Ты не пси...хуй!

   А девушка решила, бедняжка: теперь он её и передразнивает! Оттого ей ещё больнее. Она хочет крикнуть ему: «Передразнивать-то зачем?!» Но заиканье одолело. Выговаривает:

   — Перед... перед... — и не может договорить.

   Мужик набычился:

   — Передом так передом, хотя раком было б лучше! — повалил её на пол и, как ни билась, скомкал иллюзии.

   До того она была действительно девушкой без натяжек, вела замкнутый образ жизни.

   Пинской выслушал рассказ, особенно последние слова: сидит мрачный. Перед ним стакан картлинского вина, но он не пьёт, а спрашивает рассказчицу: обращались ли в милицию? И узнаёт, что мусоров вызвали прохожие, они с тротуара усекли завершение случая. Мусорам подали так, будто парикмахерша и завлекла. Какой, мол, сопротивляться, когда даже свет выключить поленилась?.. Её могут посадить на пятнадцать суток: за нарушение общественного порядка.

   Пинской погладил рассказчицу по приятной ручке.

   — Я сделаю, что этого не будет, Ирочка! И разберусь с проходимцем. Мне его разыщут.

   — Его искать — дойти до площади Ленина. На Доске Почёта красуется.

   Проходимец-то — Иван Лохин с Уралмаша, Герой Социалистического Труда. Тёрся в подхалимах у секретаря парткома, и тот представил эту шестёрку к ордену. А орден прикалывал сам кремлёвский хозяин. Лохин в Свердловск вернулся — не узнать. До того охамел: может на детской площадке в песочницу помочиться или к встречному менту обратиться на «ты». Обком окружает его заботой, на всех заседаниях он сидит в почётном президиуме.

   Ну, и ушёл с головой в беспримерный разврат. То в трамвае на конечной остановке вступает в связь с вагоновожатой. То в кино на дневном сеансе, когда зрителей мало, осуществляет на заднем ряду близость с билетёршей...

   Всё это Пинской узнал после разговора с Ирочкой, кассиршей главпочтамта. Узнаёт и хмурится от негодования. И чем больше негодования, тем глубже зов артистизма. А на артистизм Пинской душевнее всего швырял деньги. Масса людей балдела от его щедрости. Сколько их рвалось вежливо ему помочь.

   Вызвал он кое-кого на дом:

   — Чем в эти дни занимается Лохин?

   Ему стали перечислять. И, между прочим, рассказывают... В ресторане гостиницы «Большой Урал» процветает пихаловка. И где? В помещении для разделки мясных туш, рядом с кухней. Завзалом — баба видная, балконистая, ляжки — шик! И шеф-повар, бугай. Уж они и на столах разделочных, и стоя... А то бросят на пол клеёнок толстым слоем: и на клеёнках!

   Завзалом — злобучая до озверенья. Чуть у повара передышка по кухне — вызывает на контакт...

   Про это пронюхал Иван Лохин. Крадком, крадком со двора — в закоулки ресторана... И созерцает, циник.

   Конечно, его замечали, но кому надо связываться? Ну и вроде не видят его. А он прятался в служебной раздевалке. Из неё дверь — в разделочное помещение. Лохин дверь тихонько приотворит: пасть ощерит — эх-ма, толчки! лютая подмашка!

   Хвастал дружкам, что соблазнит эту завзалом, уведёт её у повара. Непомерно превозносил своего гололобого.

   Да... Что делается средь бела дня, когда в ресторане люди обедают.

   Пинской слушает, слушает. И мигает одному-второму, третьему человечку, какие всегда к его услугам. Затем вызывает гримёра из театра юного зрителя...

   Скоро директору гостиницы «Большой Урал» следует звонок: «С вами говорят из обкома. Сегодня у вас ужинает важный гость. Чтобы слова „нет“ он не слышал!» Директор: «Ага, ага...» — трубку аж в ухо вдавил и ножками сучит.

   Не успел трубку положить, междугородка звонит: «Кремль. Уже отужинал гость?» Директор буркалы выпучил и с задыхом: «Ждём! Подготавливаем приём...» — «Смотрите! Это дипломат из важной азиатской страны, родной брат её президента».

   И пошёл напряг наивысшего градуса. Директор гостиницы берёт за горло директора ресторана:

   — Подведёшь, сука, — вместе сядем! Но и в тюряге я тебя в покое не оставлю. Найму зеков — ручку от швабры вопрут тебе под копчик!

   Директор ресторана бежит в свой кабинет, зовёт шеф-повара: так и так, вот какого ожидаем гостя! Гляди: если мне сидеть — и тебя посажу! Подмажу ментам: ещё до суда надуют тебя паром через мочевое отверстие.

   Повар — мужик серьёзный: умеет не только бабу по пять раз кряду увалять, но и в своём деле кумекает. Ху ли, де, волнуетесь? Нету на свете такого, чего бы я не сварил или не зажарил.

   Директор на кресле елозит:

   — Ну, ну... а захочет он, к примеру, козье вымя с гренками?

   — Да хоть бычий хвост с хреном!

   — Угу, угу, а дичь? Будет, в случае чего, седло косули с клюквой?

   Повар:

   — Да хоть медвежья селезёнка с лимоном!

   Успокоил директора, в кухню ушёл. А тут завзалом загляни: подмигивает — жду, мол, в разделочной...

   Тем моментом в ресторан заваливает иностранец — одет с шиком, лицо смуглое, борода чёрная как битум, пенсне золотое. Подле него шестерит навроде секретаря, а по бокам топают два мордоворота. Директор навстречу иностранцу на полусогнутых, усаживает его за лучший столик. Секретарь важно: гость, мол, говорит по-русски. Он учился в Москве и даже был женат на советской женщине. Она ошиблась, тогда с ней пришлось пошутить...

   После этих слов секретарь хихикнул. Директор смотрит: гость улыбается — и сам как зальётся! Аж пританцовывает.

   А тот поднял руку, указательным пальцем подвигал:

   — Я не люблю билядства!

   Директор:

   — Да! да! Совершенно верно! Ваши слова занесём в книгу для почётных гостей.

   Подаёт меню. Иностранец читает, читает — ничего не говорит. Директора начинают прошибать пот и трясучка.

   — Простите, — бормочет, — в меню не всё содержится. Не желаете барсучьи мозги, жаренные с перепелиными яйцами?

   Иностранец на это бросает презрительное «нет». Директора оглоушило.

   — А-а... — хрипит, — а-аа... — вдруг как заорёт: — А кильку с кислой капустой? Нет?! А наше фирменное — только к праздникам подаём — паштет из селёдочных глаз?

   Гость указательным пальцем двиг-двиг.

   — Что я тут смотрел, что слышал — ничего не хочу. Хочу местное, особое! Почему не вижу? Позови повара.

   А шеф-повар в разделочной — на полу-то, на клеёнках! — завзалом е...т. У неё ноги к ушам задрались — он пружинит на её ляжках упитанных: вваливает ей косых и отрывистых. Тут в дверь — барабанная дробь. Повар матернулся, брюки подтянул — к начальству.

   Иностранец сидит строгий, глядит на директора — тот навытяжку. Рядом повар стоит насупленный.

   — Почему зажимаете самую уральскую вещь? — задаёт иностранец вопрос с тяжёлым чувством обиды. Покрутил на пальце перстень с бриллиантом и усмехается: — А может, вы взяты по лимиту? Вместо тех знающих, кто по зонам с аминем лёг?

   Ну-ну, мол, я вот к чему. Если по уральским горам всё на север да на север — будет тундра. Там из вечной мерзлоты добывали мамонтов в прекрасной сохранности. Раньше их мясо шло в лучшие европейские рестораны. Но особенно редок карликовый мамонт. Он не больше осла.

   — Его хобот, — нежно говорит гость и вкусно целует свои кончики пальцев, — я и хотел попробовать. Мне сказали — это можно найти только на Урале.

   Директор, морда потная, багровая, вконец обалдел. Бормочет дурак дураком:

   — Сам зять Хрущёва обедал, и ни х...я! Грузди заказывал...

   Гость на директора не смотрит, а секёт долгим взглядом на повара. Тот — рисковый мужик, чисто уральский: сетью не накроешь и, как сосенку, не свалишь.

   — Так это, — говорит, — вы имеете в виду наше обычное блюдо. У нас его, почитай, весь народ пробует. Как его в народе называют — не скажу, а официально оно называется: «Карликовый хобот по-тюменски». Пойду распоряжусь.

   Топает на кухню, душит в себе нервность: глядь-поглядь на часы. Обычно в это время Иван Лохин проникает со двора...

   Он уже и проник. Приоткрыл дверь из раздевалки, зексает в разделочную, а завзалом сидит на клеёнках полуголая — ляжки, лицо так и пылают. Надо же, гадство, сорвали мужчину!

   Лохин видит — повара нет: ай, счастливый моментик! Приспустил брюки, выставил забубённого и начинает из-за двери предъявлять... А завзалом-то и раньше знала, что он подсматривает. Думала, станешь гнать — шум подымет, донесёт. Пускай, мол, зырит. Считала его за бедного зрителя: такому только на других глядеть и заниматься рукоблудием.

   Ну вот, была она к нему без интереса. А тут — на-ка! Вон цацка какая хитрую головку кажет! Зрачки у бабы расширились, всё в ней запело. Эту вещь надо дегустировать непременно! Иначе — неполная её жизнь. Миг — и протянет руки, позовёт человека...

   Тут в разделочную — повар на цыпочках. Что ему позарез нужно увидеть, то он и увидел: высунуто из-за двери раздевалки. Прыг — и захлопнул дверь. Как она прищемит стоячий у основания! Кулинар открыл в кранах воду: краны, раковины, чтобы мясо и ножи мыть. Шум воды крики заглушил.

   Повар взял поварской нож — отточен острее бритвы, — дверь приоткрывает, страдальца вытягивает. И аккуратно отрезал по самые довески. Кровища хлынула, Лохин в обморок, но кому сейчас до него забота? Вон какой гость блюда ждёт! Быстренько отправили калеку в психушку.

   А мастер своего дела поджарил смачный деликатес, подаёт иностранцу. Тот осмотрел, кивает довольный:

   — Карликовый хобот — так, так...

   Знак секретарю — и повару вручается огромная сумма денег.

   Гость вилкой хобот потыкал, разрезал его на мелкие кусочки, полил уксусом. Потом снимает с пальца золотой перстень с бриллиантом, протягивает специалисту:

   — Это вам дополнительно, чтобы скрасить маленькую неприятность...

   — Какую неприятность?

   — Которая, мне кажется, неизбежна.

   Повар думает: «Про что это он?» Но радость и гордость отвлекли. Спешит к завзалом — та в порядок себя привела, но ждёт его в таких распирающих чувствах: клокочет вся.

   — Что — угодил?

   Он хвастать: безумно, мол, гость доволен.

   — Как хорошо прожарен хобот! И хоть карликовый, а до чего крупный! А уж сладкий!

   Тут завзалом — хлесь ему по морде. Наотмашь завезла. Чуть ногти ему в щёку не впустила.

   Он:

   — Да ты что-оо?

   Она себя окоротила, цедит сквозь зубы:

   — Твоё счастье, что иностранец-дурак не понимает в таких хоботах! — и глаза женщины подёрнулись дымкой: — Они годятся только сырые... со сметаной.

Тонкость мысли

   Среди воров выдвинулся свердловский бандит Пётр Бородастый. Его жестокость смущала даже уркачей. Раньше между ними и делягами-теневиками было понимание. Деляги платили им дань, и те их не трогали. А то даже оберегали от голодной шпанки.

   Но Пётр Бородастый раскидал этот мостик по брёвнышку. Бросил в лицо ворам:

   — Вы уверены, что вы — волкодавы при овцах, а вы — бараны при стаде свиней! Щиплете травку, какую они вам оставляют.

   То, мол, что дельцы отдают, — только сотая доля их миллионов. Этих хитрюг надо не припугивать, а до косточек пропекать.

   У Бородастого в подчинении банда. Они и начали заниматься. Шамеха, теневик, пролил слёз из-за них... У него особнячок на улице Уральских Партизан. Прямо там и кувыркали. Опрыскают бензином и подожгут, опрыскают и подожгут... Так постепенно и дожгли до смерти. И хотя оказалось у Шамехи не столь уж и много, Бородастый стал ещё злее мучать теневиков.

   Один лишь Пинской живёт без стесненья. Он до того удачлив в махинациях, что от урок ему почёт. Играет с ними не только в карты: и свои игры придумал — с участием красоток. За это принимают его на воровских малинах как желанного. Сам Пётр Бородастый при встрече говорит первый:

   — Кого я вижу? Какая радость!

   Ну и живёт Пинской поживает и летом собирается, как всегда, в Гагру на месяцок — понаслаждаться морем, вином киндзмараули и хорошо загорелым прекрасным полом. Тут к нему в дверь — тук-тук... Входит знакомый вор по кличке Варежка:

   — Константин Павлович, я ради вас, считайте, ложусь под пилораму...

   — Ну, и что ж такого? Я приветствую. Садись выпей водки.

   — Спасибо, мне с колбаской...

   Выпил Варежка водки, копчёную колбасу жуёт. Два раза спросил Пинского: он дома один? никто не подслушает? Потом выдал шёпотом хриплым и нервным:

   — Бородастый хочет вас распушить!

   Пинской хоть и жизнерадостный человек, но не наивный. Бородастый ему нисколько не нравился.

   — Что ж, Варежка, твоя весточка свою цену стоит! — достал из кармана набитый лопатник: бумажник то есть, в руках вертит, подбрасывает — гостя кинуло в бодрость.

   Рассказал... Бородастый говорил в своей банде: я-де всех дельцов потрошу! А Пинской — какой он ни есть умный да знаменитый — всё-таки не рыжий, чтобы от них отличаться. Примет и он страданья из моих рук. Поеду с ним в Гагру, и там, вдали от родного Урала, его будет проедать крыса.

   Бандиты окружат Пинского, поплывут с ним вроде кататься по морю на лодке. Возьмут с собой маленькое железное ведёрко — в таких дети носят воду на клумбы. В ведёрке будет сидеть крыса. Пинского в лодке свяжут, догола разденут. Ведёрко с крысой откроют и к пояснице к его прижмут. Крыса, ища выход, станет вгрызаться в живую дрожащую поясницу человека...

   В ходе мучений Пинской, мол, откроет все тайники и секреты. Но от кончины не уклонится — качаясь в лодке на тёплых волнах курорта. Разве что исхитрится умолить Бородастого — тот сжалится и утопит его, не до конца проеденного крысой.

   — Ну как, Константин Павлович, — спрашивает Варежка, — прохладно стало душе?

   — О чём разговор? — отвечает Пинской. — Согреем на юге и тело, и душу.

   — Так вы... как бы сказать не обидеть... не хотите смыться?

   — Не хочу, Варежка! И пойду на затейные игралки — позвал меня Бородастый.

   С этими словами Пинской наградил Варежку бабками и обещал, что ни под каким видом его не подставит. Отправился по приглашению Бородастого.

   В переулке, который выходит на макаронную фабрику и выглядит очень провинциально, стоит пригожий домик с палисадником. За высоким забором, за крепкими ставнями в этом домике сходилась братва. Сюда и шёл Пинской.

   Пётр Бородастый сидел на цветастых пуховых подушках: они горкой положены на пол. Дядя внушительных размеров, толстозадый, с толстыми ногами и руками. Подбородок по-страшному выперт — напоминает колун: дубовые чурбаны колоть им. Его усеивают прыщи — они мешают бриться, однако Бородастый весьма старательно выбрит. От этого его карточка ещё противнее. Пасть — словно бритвой по коже полоснули: губ нет. Скулы торчат, нос куцый. А гляделки такие, что после них глаза гадюки покажутся приятными.

   Бандит провёл ладонью по своему рту и Пинскому:

   — Кого я вижу? Какая радость! — протягивает потную руку. Гость пожал с культурным видом.

   У окна занавешенного — стол, за ним сидят воры. Другие развалились на полу на ватных одеялах. Варежка виден среди них.

   Бородастый говорит Пинскому:

   — Завтра утром я тоже качу в Гагру. Погляжу, как отдыхает самый образованный из подпольных советских миллионеров.

   На эти слова банда взгоготнула, как на что-то остроумное.

   — А сегодня, — говорит главарь, — я даже не обижусь, г-хи, г-хи, если ты обыграешь меня в затейные игралки. Ты их придумал — мы их любим и тебя любим.

   Теперь смех раздался не столь громко, но зато с вкрадчивым сипом.

   Пинской улыбнулся — воспитанный, щегольски одетый мужчина. Выпил с бандой старки чисто янтарной яркости, запил лимонадом, закусывает. А Бородастый уставил на него лютые гляделки помойного цвета, тянет из стакана гаванский ром и говорит мечтательно:

   — Я вижу перрон в лучах рассвета, проводник поднимает флажок не флажок... эту свою палочку обмотанную, не знаю, как её зовут...

   — Х...! — подсказал глупый вор по кличке Ревун и заржал очень довольный.

   Начитанный вор Прикиндел презрительно скривил на него лицо:

   — Её зовут жезл! Сигнальный жезл!

   Бородастый сосёт ром, не сводит зенок с Пинского:

   — Поднимает... как бы это ни звалось — и поезд трогается и спешит к югу... И едет в спальном вагоне умница, человек именитый... Он думает, какие ждут его радости...

   Банда в хаханьки, пьёт и жрёт. Пинской — чёлка набок, бакенбарды, усики — сидит на венском стуле и накладывает ножичком икру на ломтик сыра.

   — Он думает... — изображает мечтательность Бородастый, — что его ждут нежные, г-хи, персики, созревающие, г-хи, г-хи, арбузики первой свежести...

   — Га-га-га! — веселятся бандиты.

   Пинской серьёзно поглядывает на главаря и произносит:

   — Я думаю об одном: как показать Петру Бородастому, выдающемуся из воров... крепкую любовь!

   Главарю понравилась похвала: он подставил стакан, и в него долили рому. В разгар пирушки Пинской поймал взгляд Варежки. Немного позже Пинскому понадобилось по нужде. Приходит в дощатый нужник, стоящий во дворе. Снаружи к задней стенке прижался Варежка, шепчет в щель:

   — Сейчас начнутся игралки — и Бородастому будет самое удовольствие. Он вёл такой разговор, чтобы вы почуяли нехорошее, чтобы вас прошиб страх. Эге, мол, к чему Бородастый клонит? Не хочет ли он меня убить?

   Вы станете в страхе думать: выиграть или проиграть? «Выиграю — а он ещё больше обозлится и точно убьёт! Лучше проиграю... А вдруг он наоборот задумал? Выиграет-де — пощажу. Проиграет — убью!»

   Как же быть?..

   Для кого игралки, а вам — мученье. Бородастый будет наблюдать и балдеть. Он-то знает: вам в любом случае — ужасная смерть.

   Рассказал Варежка всё это и шепчет:

   — Всё-таки, Константин Павлович, лучше выиграть. Кто выиграл — того братва уважает. Некоторые замолвят за вас слово, и он облегчит вашу участь.

   Пинской сидит в нужнике, помалкивает. Варежка за задней стенкой спрашивает в щёлку:

   — Чего решили: выиграть или проиграть?

   — Я решил, — говорит Пинской, — проиграть и выиграть!

   От этих слов Варежка только носом шмурыгнул. А Пинской воротился в дом, и начались затейные игралки. Из комнаты, где гуляли, перешли в другую. Она освещается лампой в мягком абажуре с кистями. Во весь пол ковры, стены в коврах, у стены — широкая кровать. У её изголовья на пол положили горку подушек — для Бородастого. Для Пинского стул поставлен возле кровати в ногах.

   Оба сели — и тут входит полуголая шатенка с высокой причёской, покачивается на высоченных каблуках. Это красивейшая из женщин Ася Чайная Роза. На ней только чулки, трусики и лифчик, туфли сверкают чёрным лаком.

   Пинской вскочил, воскликнул:

   — А-ах! — и сладко целует Асе ручку.

   Пиджак скинул — садится на стул в шёлковой пёстрой рубашке с галстуком.

   Бородастый повернулся на своих подушках и с грязным смехом полапал девушку. Потом он и Пинской расстегнули ширинки, а она встала между ними и давай бросать гибкое тело в извивы. Поворачиваясь задом то к одному, то к другому, медленно сняла трусики — и у игроков из ширинок выросло по морковине.

   Чайная Роза села посередь кровати, полулегла поперёк неё. Правую ножку протянула к Бородастому — стопочкой трогает его рычаг. А левой стопочкой, пальчиками, играет рычагом Пинского.

   Один из компании принёс две карты: на первой проколы от иголки образуют шпалу, на другой — ромб. Эти карты смешали с гладкими, без проколов. Бородастому и Пинскому завязали глаза. Сперва одному дали в руки колоду, он перебрал карты и определил кончиками пальцев, на какой наколота шпала, а на какой — ромб. Потом второй точно так же справился с этим.

   Передают колоду Чайной Розе. Она полулежит поперёк кровати, красотка без трусиков, ляжки враскид: томит игроков улыбочкой. Одной ножкой поглаживает торчун Пинского, второй — штуку Бородастого. И, убрав ножку, подвигается к Бородастому, белой ручкой треплет и похлопывает стоячий — оголовок потемнел, от туговизны чуть не лопнет. Девушка говорит ласково:

   — Будь, детка, прилежным, реши школьную задачку — получишь пирожное эклер...

   Держит ствол пальчиками, левой рукой достаёт из колоды карту и к оголовку прикладывает. Даёт залупе карту опробовать. Бородастый сидит на подушках, молчит. Чайная Роза — вторую карту ему на шишку... третью...

   — Вот мы узнаем, чувствительный носик у детки?

   Воры:

   — Ха-ха-ха! — и подхватывают карты, какие побывали на залупе. Пока все они гладкие, без наколок...

   Вдруг Бородастый рычит:

   — Есть! Р-рромб!

   Ася посмотрела карту на свет, передала ворам. Те глядят: верняк! Точками проколов изображён ромб.

   В чём игра состоит — чтобы память с кончиков пальцев перешла на кончик стоячего. Он должен почувствовать: к нему прикасается карта с наколкой или без? Если с наколкой, то надо определить — ромб нанесён или шпала?

   Игра продолжилась, и скоро Бородастый распознал шпалу.

   — У-угр-ры, у-угр-ры! — разевает безгубую пасть: аж слюни летят. — Мой кутак в настроении! — сцапал карты с наколками, то одну, то другую зажимает меж большим и указательным пальцами.

   В пальцах у него страшная сила, и, кроме того, они потные. От их давления проколы сглаживаются — самая чуткая залупа войдёт в заблуждение.

   Бородастый сунул две карты в колоду, перетасовал — протягивает Пинскому:

   — А ну, браток, выкажи себя!

   Гляделки свирепые так и щупают человека. Потребует замены карт? Но тот сидит с убитым видом. Странно при этом видеть, как круто торчит палка.

   Чайная Роза стала прикладывать карты. Пинской:

   — Есть! Шпала... нет, извиняюсь, ромб.

   Глядят: на карте — ни шпалы, ни ромба.

   Игрок и дальше ошибается. Так и не распознал ни разу. Полнейший проигрыш. Бородастый огрёб огромную ставку, усмехается:

   — Что это, Костюша, ты нынче какой-то непохожий? Будто что-то в тебя пробралось и внутри грызёт?

   Банда разразилась мрачным хиханцом. Пинской вяленько улыбается, весь бледный, чёлка к мокрому лбу прилипла. Бородастый всё это видит и взрыкивает от счастья.

   — А ну, Костя, выпей своей старки — обострись! На отжиманцах отыграешься!

   Переходят к игре под названием «отжиманцы». Акробатика — ни в каком цирке не осилят. Посреди комнаты постлали круглую белую скатёрку: диаметром менее метра. Усыпали её равномерно бумажными деньгами. Тут один из компании хлопнул в ладоши — и по этому хлопку, покрикивая: «Отжиманцы!», «Отжиманцы!» — Бородастый и Пинской разделись догола.

   Ася Чайная Роза, статная шатеночка ослепительной прелести, как взвизгнет:

   — Отжи-жи-жи-и!.. Отжима-а-анцы! — хлопц-хлопц-хлопц в ладошки. Сдёрнула чулки, скинула лифчик и танцует голенькая, вертит белыми мячиками тугими.

   Бородастый стоит, хряк: ножищи толстые, зад поздоровее, чем у иной бабищи. Пушка задрала ствол в потолок. Уложил Асю навзничь — так, чтобы её окорочок был вплоть к краю скатёрки. Улёгся на белое тело, кутак задвинул в гнездо, а Чайная Роза — ножками, ручками — плотно обхвати напарника.

   Компания орёт:

   — В гору-ууу!!!

   Бородастый упёрся в ковёр ладонями и пальцами ног — поднатужился дядя. И отжался вместе с девушкой. Её спинка и попочка ковра не касаются. Держится она на весу благодаря своим ручкам-ножкам — и дядиному тормозу. Бородастый морщит красную морду от усилия и переставляет ладони помаленьку вправо. Перемещается со своей ношей дюйм за дюймом... И вот её зад — над скатёркой, усыпанной деньгами.

   Компания сгрудилась вокруг пары — не наглядятся на цирк.

   — Давай, отец! — хрипят.

   Бородастый стал сгибать руки в локтях — опускаться с голенькой. Её булочки легли на ассигнации. Она воскликнула звонко:

   — Прижалась! Возноси-и!

   Он отжался — попочка отделилась от скатёрки. Несколько банкнот отпали от окорочков, но одна бумажка держится. Ревун кинулся на четвереньки, протянул руку и двумя пальцами взял её за краешек:

   — Трёшница!

   Бородастый повторил приспуск и отжимку — на заду Аси опять удержалась трёшка. Больше у него сил не хватило — настала очередь Пинского...

   Суть игры в том — кто больше денег поднимет при помощи девушки? Ты можешь отжаться десять раз, и каждый раз на окорочке будет по рублю. А другой отожмётся разок, и — четвертная! Он выиграл.

   Пинской всех посрамлял. Никто не мог, как он, достигнуть шести отжимок. К тому же, везло ему на крупность прилипших купюр.

   Было! А нынче? Вид у него — словно человек чует боком остриё финки. Секунда — и скользнёт нож, как в масло. В таком чувстве — и игра?..

   А фигура у него — залюбуешься. Гимнаст! И рычаг торчит вверх, почти вплотную к плоскому надпашью. Если на лицо не глядеть — победитель!

   Чайная Роза встала с ковра. Бородастый:

   — Кралечка! Не подвела! — и ну лапать окорочки. — Хваткие они у тя, притягательные... правильно гордишься.

   Лапал, лапал — и вдруг:

   — Что делаю-то? Руки у меня вспотели, и я её — мокрыми руками... У неё теперь ж... липкая.

   К такой, мол, конечно, с полсотни налипнет. Нет, так негоже. Надо попудрить.

   Вмиг создалась напряжённость. Слышно, как маятник в тишине отсчитывает секунды. Бородастый, Чайная Роза и вся банда глядят на Пинского: будет протест? Но он мнётся пришибленно, без нужды трогает стоячий и не возражает. Чайная Роза чуть не плюнула.

   Принесли пудреницу и так окорочки напудрили — банный лист не пристанет. Пинской забил в расселину, отжался, как положено, с девушкой на тормозе. Переместился с ней — чтобы её зад оказался над скатёркой. Четыре раза опустил и вознёс — ни рублёвки на пудреных окорочках не задержалось.

   Полный выигрыш Петра Бородастого! Банда в пляс:

   — Отцу нашему, Бородочке, — сла-а-ва!!!

   Все видали его махинации, но к ним — без внимания. Ведь Пинской проглотил! Пётр взял характером. Обхезался перед ним ловкий умник. И воры ширяют его локтями, а Ревун даже ущипнул за ляжку, как бабу. Кто за себя не пытается на дыбки встать, того урки не считают за человека.

   Что Пинской вздыбится — этого Бородастый боялся и ожидал. Думал: коли будет так — пускай проиграю! Тем слаще потешу душеньку в Гагре, когда крыса станет проедать победителя... Но к нему будет сочувствие у братвы, и она не даст отмерить все желательные мученья.

   Потому Бородастый и сбивал Пинского перед игрой. Строил расчёт на сомнении и страхе. И, как видим, оказался прав. Его душит восторг, и он кричит:

   — Все бабки, какие у Кости выиграл, — на гульбу!

   Воры побежали за марочным коньяком. Выдержанный высшего качества ящиками прут. Чайную Розу искупали в нём. Чёрная и красная икра по всему дому разбросаны. А сколько хрусталя разбито!..

   Наутро Пинской, Бородастый и окружение валят на вокзал. В десять пятнадцать отправляется на юг скорый поезд. Смотрят — время у них ещё есть. Пинской позвал в ресторан вокзала. Пьют вино, а он покорно говорит главарю:

   — Я вижу, Пётр, ты что-то стал меня не очень любить. А я так хочу угодить тебе! Пожалуйста, убей за мой счёт «белого медведя»!

   У Бородастого зенки, как у тухлой селёдки, помоями политой. Сальной лапой взлохматил Пинскому чёлку:

   — Угожда-ашь? Пра-а-вильно! — Из безгубой пасти от радости язык вылазит. Перегаром разит — конь скопытится. — Умница ты из умниц и ещё боле умнеешь, Костюша, г-хи, г-хи... — хвать из рук Пинского пивную кружку. А в ней водка пополам с шампанским — «белый медведь».

   Бородастый влил в себя всю кружку. До этого он сколько ни пил, а был в памяти. Но «белый медведь» — зверь полярной ночи. Его убить — это подвиг с накладкой.

   Пошли к поезду, а главарь, как дурачок, хихикает, не желает в вагон садиться. Тычется по перрону туда-сюда, пристаёт к пассажирам. Бандиты его насилу уламывают. Пинской говорит:

   — Пётр, поезд без нас уйдёт! Смотри — проводник уже поднимает свой... как называется-то?

   Ревун брякни:

   — Х...!

   Бородастый как загогочет и к проводнику:

   — Свой х... поднял в руке? Отниму-уу!

   Бандиты еле-еле оттащили — сунули проводнику на лапу, чтоб не шумел. На ходу уже подсадили в тамбур пьяного. В купе развезло и Пинского — приваливается к Петру и бормочет ему в ухо:

   — Зачем ты отнимал у проводника х...? Ты мог его сломать! Если б ты его сломал — поезд бы не поехал.

   А колёса учащённо постукивают на стыках, поезд летит по бескрайней России. Сутки сменяются сутками — Бородастый пьёт без просыху. Распирает балдёжка Петра: у него в руках — виднейший подпольный миллионер.

   Проследовали Армавир. Уркаганы кайфуют в вагоне-ресторане. За окнами — пейзажи Кавказа. Бородастый опрокидывает рюмку за рюмкой, жрёт чахохбили, порыгивает. Огромный выпирающий подбородок — ну, колун и колун! — залит соусом. Прыщи лоснятся и выглядят ещё отвратительнее. Бандит глядит на Пинского с ухмылом:

   — Думаешь о курорте, о загорелой молодочке... а надо думать, г-хи, г-хи, о лодочке...

   Братки знают суть намёка — посмеиваются. А Пинской — ниже травы, тише воды. Куда лоск и ум делись? Знай кивает с подобострастьем.

   Но притом думает вот о чём. Скоро поезд побежит по черноморскому берегу. А там, от Туапсе до Сухуми и дальше — владения кавказских мужеложцев. Курорт лепится к курорту: и на каждом полустанке жопники караулят приезжих...

   Раньше насиловали, не ведая помех. Местные менты, прокуроры давно куплены, да многие из них и сами обожают мужчину в позе раком. В этой связи стало столько случаев, до того насильники обнаглели: средь бела дня за первый же куст заведут и, ори не ори, распялят отверстие, сделают свистуна трубачом. Тогда вмешался преступный мир Центральной России. Под угрозой большого кровопролития был принят уговор: к мужчинам силу не применять. Вдувать только по согласию, а его записывать на магнитофон.

   Если кавказец пошёл на уговор, он его держит железно и трепетно. Отзвучали жалобные мужские крики. Но чувства жопников, конечно, не остыли. Голодные стаи рыскают от станции к станции: чтобы соблазнить курортника, несут с собой выпивку, фрукты. И прут магнитофоны.

   Пинской думает об этом не сказать чтобы с сочувствием, однако же, заинтересованно. Услужливо сыплет хиханьку на подначки Бородастого. А колёса постукивают на стыках — скорый мчится по побережью. Всё ближе конец пути — Гагра. Блекнут дневные краски юга, настаёт вечер.

   Бородастый высказывает Пинскому уже без всякого стеснения:

   — Что, сучка, чуешь нехорошее? Угождай — не теряй дорогое время.

   Банда:

   — Ха-ха-ха!

   Пинской поёживается и объясняет с виноватым видом:

   — Да я вот всё думаю — чем угодить...

   Главарь в рык:

   — Ну, пр-ридумал?

   Пинской помялся, как девочка, и с ужимкой вякает:

   — Могу... в туалет проводить тебя...

   Хохот громыхнул на весь вагон-ресторан. И вот уже братки смотрят на дельца как на последнюю падаль. До чего изговнялся от страха! Экая пакость. А недавно встречали его почти с поклоном...

   Главарь наслаждается: плюнул на два пальца, пригладил Пинскому чёлку:

   — Веди-и!..

   Пошли вдвоём в нужник. И хотя Бородастый пьян, воры не опасаются, что спутник ему что-нибудь сделает. Если б он посмел в нынешнем положении — весь Закон встал бы против него. Всюду найдут: с живого будут кожу сдирать узенькими лентами. И он это знает.

   Ввалился Пётр в нужник — Пинской за ним. Глянул на часы: через две минуты — станция. Бородастый икает, сопит, усмехается:

   — Ну-у... сымешь с меня брюки?

   Спутник говорит:

   — Немного позже. — Его рука в кармане, а там — кастет. Бандюгу кастетом — бамц в висок. И — с хорошим размахом — по лбу.

   Пётр в отключке привалился к стенке, бряк на задницу. Поезд тем временем встал. Пинской выждал, когда он тронется, опустил окно. Он обладал силой гимнаста — и хотя и с немалым напряжением, но поднял Бородастого и сбросил на придорожные кусты. Тут же выпрыгнул и сам: поезд ещё не набрал скорость.

   Бородастый очнулся в траве под деревьями, куда его откатил спутник. В башке от боли треск; всё перемешалось-спуталось. Слышит голос Пинского:

   — Пётр, ты живой? А ведь с верхней полки упал!

   Кругом темно: уже наступила ночь. Туша лежит — мозги в контузии.

   — Где мы?

   — В поезде. Но он не может ехать. Ты бросился на проводника, вырвал у него... ну, то, что он поднимает... х...! И сломал! Ему нечего поднять. Ты хоть помнишь, как отнимал у проводника это самое?

   Пётр вспомнил: и бросался, и отнимал...

   — По пьянке это... а я не хотел. Ехать надо! Чего теперь-то?

   Пинской суёт ему в пасть горлышко фляжки, а в ней — «белый медведь».

   — На-ка попей, пока проводник новый х... достанет.

   Бородастый пососал, отрубился. Пинской стащил с него брюки. А между деревьями мелькает луч фонарика: подходит стая мужеложцев. Осветили: вот это да-аа! какой товар выставлен! Два эдаких толстенных окорока — ещё и жёстким волосом поросли.

   Стая вмиг впала в страшную нервность. К Пинскому:

   — Та-а-ргуешь, друг?

   — Никогда! Приятель попросил снять с него брюки — я снял. Больше ничего.

   — А зачэм он просил? Он хочэт?

   Пинской видит при стае магнитофон «Романтика»[2], который так любили туристы и геологи.

   — Спросите — не немой: ответит!

   Жопники включили маг, треплют Бородастого по загривку, а по заду жадно — хлоп-хлоп-хлоп!.. У всех наружу торчат.

   — Дарагой, хароший, нэ малчи!

   А он мычит и только ветры пускает. Жопники в экстазе. Гляди, начнут друг через дружку прыгать. Один прилёг к Петру на траву, суёт ему в ладонь залупу:

   — Хочешь рукой попробовать — попробуй! Что скажешь?

   Бородастый руку сжал:

   — А-а... нашёлся х...! Не бойся, я его ломать не буду. Давай поехали!

   В ту же секунду ему и впёрли. Какая понеслась дрючка! Один вздрогнул — его уже очередной оттолкнул и влупляет...

   А все вопли, мыки-рыки Бородастого — то, мол, от удовольствия.

   Пинской стоит в сторонке, наблюдает ажиотаж и поджидает банду. Знает — она, спохватившись, сорвала стоп-кран и мчится вдоль линии назад. Главарь, живой или мёртвый, должен быть вблизи насыпи. И Пинской не успел уйти далеко...

   Несутся бандиты, на бегу представляют процесс пыток... Кусты трещат, топот — будто от табуна.

   Как открылось им зрелище многолюдное — впору заржать. Луна озарила перекошенные лица урок, финки сверкают. Но и у кавказцев ножи, а не прутики. Очередь к Бородастому собралась такая — на каждого братка придётся по дюжине.

   Бандиты беснуются: как вырвать поруганного? Их к нему не подпускают, и поругание идёт полным ходом. Самый старший жопник, пожилой, с золотыми зубами, потребовал от банды минуту молчания. Как врубит «Романтику» на предельную громкость!

   Вот они: явственные слова главаря... К тому же, различимо, что голос довольный.

   Языки и прикусились. Стоят воры ошалелые, баранами зырят, как с их паханом занимаются... Но, наконец, маленько очухались, стали переглядываться. Виден в глазах вопрос: что это значит?..

   А значит оно то, что вместо Петра Бородастого есть гадственный петюнчик. Всё его прошлое теперь — противная харкотина. Ни у одного вора не может к нему быть ничего, кроме презрения. Ни один не сядет на тот стул, на котором сидел петюнчик.

   Выходит из-за дерева Пинской:

   — Эй, Варежка, ты где? Ну-ка вспомни! Говорил я тебе насчёт игры с этим козлищей, что я проиграю и выиграю?

   Варежка:

   — Вот так та-ак! Вон оно к чему было... Конечно, помню. Замечательная у вас тонкость мысли, Константин Павлович!

   Пинской бросает банде:

   — Помните мои слова — я думаю, дескать, о том, как показать Бородастому крепкую любовь? Вот ему её и показывают!

   Варежка так и покатился в ржачке. Другие опомнились от ужаса — и на всю окрестность:

   — Хо-хо-хо-оо!!!

   Одни жопники на это — ноль внимания. Захвачены своим.

   Прикиндел, начитанный вор, выражает Пинскому:

   — Вы, Константин Павлович, провели игру, которой нет примера в мировой истории. Разрешите от имени всех...

   Тут глупый вор Ревун рванул на груди рубашку:

   — А-а-а! Так это он подстроил? Р-режь его, братва!

   Крики пресёк голос небрежный и строгий, какой может быть только у умнейшего из подпольных миллионеров:

   — Дайте ему в морду!

   Варежка и Прикиндел съездили Ревуна по карточке.

   — Вот кто виноват! — Пинской показал на него пальцем. — А ну, вспомним, как один бывший человек в пьяной приятности говорил про перрон, про отъезд... про то, как проводник поднимает — что?

   Ревун выплюнул изо рта кровь и орёт, что и раньше:

   — Х...!

   — Вот, вот, — брезгливо морщится Пинской. — Ты это слово крикнул, и оно застряло в башке бывшего человека. За то его теперь и любят.

   Банда сбилась в гурт, хавает умную мысль. Варежка принёс от жопников «Романтику», снова включил запись...

   — Из-за одного дурака, — говорит Пинской, — с каждым из вас могло и может случиться то же.

   Воры всхрапели, хвать Ревуна:

   — Отрезать язык!

   Распластали на земле, на грудь наступили коленом. У кого-то перчатка нашлась — рукой в перчатке потянули язык из пасти... лезвие финки от него уже в сантиметре... Пинской:

   — Стоп! Что он напоследок-то скажет?

   Ревун во всё горло:

   — Братва! Вы меня хуже наказываете, чем Бородастый наказан! Несправедливо...

   Шепотки побежали. Кто-то задумался: а и в самом-то деле? Прикиндел с Варежкой пошептались и:

   — Уважим, Константин Павлович?

   — А почему бы и нет?

   Ревуна подняли с земли, встряхнули, отряхнули и передали жопникам. Те — благодарить...

   Еле от них оторвались. Пинской взошёл на первый попавшийся пригорок и говорит ворам:

   — Ревун решил — лучше быть козликом, чем безъязыким! Мы пошли ему навстречу. Но остаётся другая забота. Каждый из вас боится, чтобы и его не подвёл язык. Что же — отрезать его себе? Конечно же, нет — если мы обратимся к мысли. Мысль говорит нам: надо взять и записать, как называется то, что поднимает в руке проводник.

   — Сигнальный жезл! — подсказал Прикиндел.

   — Нет! Сигнальный жезл — у мента-регулировщика. А у проводника — флажок, как поначалу и сказал ваш бывший главарь, но его сбили. Флажок в свёрнутом виде! — Пинской достал из бумажника химический карандаш в мельхиоровом футлярчике, швырнул ворам: — Записывайте!

   Братки слюнявили карандаш и записывали на клочках бумаги: «Не х..., а флажок».

   Позднее, когда они попадались, эти клочки находили у них зашитыми под подкладку пиджака или в ворот рубашки. Из бандитов жестоко выбивали суть пароля. Но одни молчали — хоть убей! А другие врали какую-то чушь про игралки, перрон и магнитофон «Романтика», пытаясь заморочить следствие.

   Слова: «Не х..., а флажок» — так и остались загадкой для уголовного розыска.

   Сказы опубликованы в журнале «Литературный европеец», № 46/ 2001, Frankfurt/M, ISSN 1437-045-X.


Примичания

Примечания

1

   Уральский Краснознамённый Политехнический Институт имени С.М.Кирова существует с 19 октября 1920 года (Прим. автора).

2

   Известный в шестидесятые годы переносной магнитофон «Романтика» весил шесть килограммов (Прим. автора).