Нефритовый Глаз

Дайан Вэйлян

Аннотация

   Частное детективное агентство – неподходящий бизнес для незамужней молодой китаянки, даже если раньше она служила в полиции.

   Знакомые отговаривают Мэй Ван заниматься этим делом, но она непреклонна в своем решении.

   И когда старый друг семьи просит ее отыскать бесценную нефритовую печать, много лет назад похищенную из Пекинского музея, она соглашается ему помочь.

   Поиски исчезнувшего сокровища приводят Мэй то на светские приемы, то в темные, смертельно опасные переулки, дешевые бары и подпольные игорные дома, где совершаются преступления и царит жестокость.

   Шаг за шагом Мэй движется к цели, еще не до конца понимая, где искать ключ к разгадке тайны – то ли в истории влиятельных китайских кланов, то ли в прошлом своей собственной семьи…




Дайан Вэйлян
Нефритовый Глаз

   Андреасу, Александеру, Элизабет и моей матери, с любовью

Глава 1

   Вентилятор стоял на высокой ножке в углу офиса и гудел громко и ворчливо, будто старик, жалующийся на собственную немощь. Офис находился в здании старинной постройки в пекинском районе Чунъян. Мэй и господин Шао сидели лицом к лицу, разделенные письменным столом. Оба взмокли от страшной жары. Воздух, казалось, раскалился и загустел от обжигающего солнца.

   Господин Шао достал носовой платок и вытер пот со лба, однако пиджак упрямо не снимал.

   – Деньги не проблема, – откашлялся он. – Но вы должны заняться этим делом немедленно!

   – У меня есть другая, не менее важная работа.

   – Значит, мне придется доплатить вам сверхурочные, так я понимаю? Хотите аванс? Могу прямо сейчас выложить тысячу юаней. – Господин Шао вынул из кармана бумажник. – Они штампуют подделки быстрее, чем я изготавливаю настоящий товар, и сбывают их по цене вдвое меньшей. Десять лет я потратил, чтобы создать на рынке репутацию своей фирме, а сколько пролилось пота и крови – не измерить! Только учтите, я не желаю, чтобы вы втягивали в это дело своих старых приятелей из министерства! Никакой полиции, понятно?

   – Но вы же не производите ничего запрещенного, ведь так? – Мэй удивилась готовности, с которой господин Шао вызвался заплатить аванс. Небывалая щедрость для бизнесмена, известного своей расчетливостью.

   – Помилуйте, госпожа Ван, о чем речь? Что в наши дни запрещено, а что нет? Знаете, как нынче говорят: партия указывает стратегическое направление, а парод идет своим путем. – Господин Шао пристально посмотрел на Мэй своими узкими глазками. – Китайская медицина – все равно что колдовство. Правила и инструкции писаны для новомодных препаратов, от которых и пользы-то нету. А мои снадобья лечат. Вот почему люди их покупают!

   Господин Шао добродушно хохотнул, но Мэй от этого веселее не стало. Как знать, не скрывается ли пол обличьем добропорядочного предпринимателя изобретательный проходимец?

   – Не люблю полицейских! Не обижайтесь, госпожа Ван, – мне известно, что прежде вы служили в полиции, но к вам это не относится. Знаете, я начинал свое дело, продавая лечебные травы на улице. Полицейские не оставляли меня в покое: то товар конфискуют, то в участок заберут, будто я преступник какой. Товарищ Дэн Сяопин назвал индивидуальных предпринимателей, гэтиху, надеждой страны в строительстве социализма! Но в полиции одни негодяи. Им плевать на слова товарища Дэн Сяопина. Нынче многое изменилось к лучшему. Мои дела пошли в гору, и люди меня уважают. Только в полиции, на мой взгляд, все осталось по-прежнему. От них не дождешься защиты или помощи. Я вот обратился к ним, мол, приструните этих обманщиков! И знаете, что услышал в ответ? Они мне заявили, что подобные расследования не входят в их компетенцию! Но поверьте, объяви сейчас партия новую политику, очередную кампанию, или, скажем, нагрянет инспекция – полицейские тут же накинутся на меня, как голодные псы!

   – Любите вы стражей порядка или нет, все равно должны соблюдать закон, – произнесла Мэй не слишком убедительно.

   В Китае запрещено заниматься частным сыском. Чтобы обойти бюрократические рогатки, Мэй, как и все ее коллеги по бизнесу, зарегистрировала свое предприятие в качестве информационного и консалтингового агентства.

   – Само собой, – согласился господин Шао, и его круглое лицо озарилось широкой улыбкой.


   Как только господин Шао исчез за дверью, Мэй встала и подошла к вентилятору. Упругий поток воздуха продувал ее тонкую шелковую блузку, и ей стало немного легче.

   Дверь снова отворилась, и в нее ввалился Гупинь, помощник Мэй, красный, как вареный омар. Не говоря ни слова, он первым делом бросился к своему письменному столу у входа и одним духом осушил поллитровую банку остывшего чая, приготовленную с утра. И лишь после этого сбросил с плеча на пол свой армейский рюкзак.

   – Мне померещилось, или я в самом деле видел, как отсюда вышел господин Шао, король бальзама для роста волос? – спросил Гупинь, переводя дыхание. Он говорил с легким, но заметным акцентом, выдающим провинциальное происхождение.

   Мэй утвердительно кивнула.

   – И вы возьметесь за его дело?

   – Сказала, что согласна, но теперь засомневалась. Есть в этом человеке что-то ненастоящее, фальшивое…

   – У него накладные волосы!

   Гупинь протянул Мэй маленький газетный сверток.

   – Вот, развел господина Су на пять тысяч наличными! – улыбнулся он. Лицо, покрасневшее от жары, светилось гордостью за выполненную работу.

   Мэй взяла сверточек, твердый на ощупь, и посторонилась, освобождая для Гупиня место перед вентилятором.

   – Напряг он тебя?

   Гупинь стоял совсем близко, их голые руки почти соприкасались. От его разгоряченного тела пахло потом.

   – Только поначалу. Пытался меня запугивать, потом стал выворачиваться, как угорь. Скользкий тип. Жучара еще тот, мне такие и раньше попадались, ведь я прошагал по многим дорогам! Люди не ожидают встретить провинциала на подобной работе, это их озадачивает. – Словечко «жучара» из уст Гупиня прозвучало особенно неприязненно.

   Мэй улыбнулась и, как всегда в таких ситуациях, невольно порадовалась, что в свое время наняла Гупиня себе в помощники. И, как ни странно, случилось это благодаря ее младшей сестре.


   Когда Мэй открыла свое агентство, младшая сестра Лу очень ее бранила:

   – Ты даже понятия не имеешь, во что влезаешь! Посмотри на себя – ни с кем не общаешься, ничего не смыслишь в политике, у тебя нет гуаньси – связей и контактов, просто необходимых в таком деле! Как ты надеешься выжить? Не думай, что заниматься собственным бизнесом легко. Это тяжкий труд, дорогая сестра, поверь, уж я-то знаю! У меня самой муж – преуспевающий бизнесмен!

   Мэй только молча закатывала глаза. Сил спорить уже не было. С тех пор как она уволилась из министерства общественной безопасности, все будто сговорились поучать ее.

   – Видать, ты просто дошла до ручки! – безнадежно вздохнула Лу. – Если уж работа в министерстве тебя не устраивает, что еще тебе остается? Можешь с таким же успехом попытать счастья в частном предпринимательстве. Только, сестра, напрасно ты лезешь в воду, не зная броду. Я постараюсь найти профессионала, который растолкует тебе, что к чему в этом деле.

   На следующий день позвонил господин Хуа и пригласил Мэй в свой офис. И вот она сидит на мягком кожаном диване, пьет кофе, приготовленный для нее красивой секретаршей, а господин Хуа рассказывает ей о гуаньси, о том, что можно и чего нельзя позволить себе в частном сыске, о креативной организации бизнеса и тонкостях бухгалтерии, но больше всего о том, как важно держать ушки на макушке, а нос по ветру.

   – Мой вам добрый совет – присматривайтесь и приспосабливайтесь к малейшим изменениям и тенденциям в политике, – наставлял господин Хуа. – Почаще оглядывайтесь, отыщется немало желающих нанести вам удар в спину. И еще один добрый совет. – Мэй очень скоро поняла, что «добрый совет» – любимое выражение господина Хуа. – Не доверяйте никому из тех, кто не входит в число ваших проверенных друзей. Если хотите добиться успеха, сплетите себе хорошую сеть гуаньси, особенно среди высокопоставленных чиновников.

   Господин Хуа налил себе пятую чашку кофе и спросил:

   – Как насчет секретарши?

   – А что насчет секретарши?

   – Вы уже продумали обязанности вашей секретарши и требования к ней?

   Мэй ответила, что не собирается заводить секретаршу, по крайней мере до появления первых клиентов.

   Господин Хуа покачал головой:

   – Сейчас в Пекине можно нанять приличную секретаршу за очень небольшие деньги. Толпы приезжих из провинции готовы работать почти задаром. Если кто-то вместо вас станет отвечать на телефонные звонки и развозить документы, вы существенно сэкономите время, а расходы понесете минимальные. Опять же без секретарши ваш офис вызовет у клиентов недоумение. А раз так, они к вам не пойдут. Посмотрите по сторонам и скажите мне, что вы видите!

   Мэй окинула взглядом большую комнату, обставленную дорогой мебелью, и признала:

   – У вас великолепный кабинет!

   – Вот именно! Я здесь, как говорится, пыль в глаза пускаю. Приглашаю сюда иностранных инвесторов, желающих участвовать в совместном предприятии, – как вы знаете, все зарубежные фирмы по закону обязаны иметь китайского партнера. Их представители приходят на переговоры, видят солидную обстановку, отличное местоположение офиса. Им и в голову не приходит, что у меня нет ни собственного производства, ни промышленных мощностей. Я вызываю у них полное доверие, и они готовы вести со мной дело. Подписав контракт, я должен только найти партнера среди местных производителей и предложить им свои условия финансирования. Заключая в год по одной такой сделке, я себя полностью обеспечиваю. Две сделки – и могу отправляться в отпуск до конца года.

   Как видите, делать деньги не так сложно. Гораздо труднее убедить людей раскошелиться. Вот почему я предпочитаю иметь дело с иностранцами. С китайцами канители гораздо больше. Мой вам добрый совет – станете подыскивать секретаршу, не забудьте, что ей придется выколачивать для вас деньги у клиентов, а значит, девушка должна быть достаточно упрямая.

   Мэй поняла, что в рекомендации господина Хуа есть здравый смысл, и поместила объявление о приеме на работу секретаря в свое агентство. Среди откликнувшихся Гупинь был единственным мужчиной. Вообще-то Мэй и в мыслях не держала иметь секретаря-мужчину, но все же пригласила его на собеседование.

   Гупинь приехал в столицу из деревни в провинции Хэнань и теперь кое-как перебивался, подрабатывая на пекинских стройках.

   – Я окончил среднюю школу в уездном центре с лучшими оценками в классе, – поведал он Мэй своим жутким хэнаньским говором. – Но пришлось вернуться в родную деревню, потому что я там прописан. Наш староста не хотел, чтобы я работал в уездном центре, сказал: нам в деревне нужен свой книгочей.

   Мэй с трудом понимала суть его рассказа.

   – Маманя толкала меня жениться. А мне-то на чо такое щастье? Вон брат женился, так кажный день встает спозаранок да вкалывает в поле дотемна. А урожай уберет, все равно жрать неча, а у него сын маленький. Папаша мой вот так же всю жизнь промучился. Он уж помер давно от туберкулеза. У нас на деревне болтали, мол, в больших городах все в золоте купаются. Дай, думаю, съезжу и я до Пекина. Не пропадать же почем зря!

   Мэй внимательно наблюдала за парнем: широкоплечий, молодой – едва исполнился двадцать один год. Под рубашкой буграми ходят мускулы, а улыбка открытая и застенчивая.

   Она ответила, что, к сожалению, вынуждена ему отказать. Гупинь совсем не знает Пекина, а его хэнаньский диалект создаст трудности в работе с клиентами.

   – Из-за вашего произношения у посетителей может возникнуть неблагоприятное впечатление о вас и моем агентстве. Некоторые наверняка усомнятся в моей солидности и надежности. Это глупо, я понимаю, но таковы люди. Меня бы тоже воспринимали как чужую где-нибудь в Шанхае – таксисты старались бы обобрать, а прохожие указать неправильную дорогу.

   Но Гупинь не сдавался.

   – Вы меня испытайте, – умолял он Мэй. – Я сообразительный и работящий. Город-то я быстро узнаю! Через три месяца все улицы наизусть выучу! И произношение исправлю! Я сумею, вот увидите!

   В итоге Мэй согласилась принять его на работу с испытательным сроком. Вспомнила добрые советы господина Хуа и решила, что если из Гупиня и не получится хороший секретарь, то сборщик долгов выйдет отменный, во всяком случае, лучший из всех, с кем Мэй успела провести собеседование. И жалованье он запросил низкое.

   – Даю вам на изучение города год, – сказала она. – Вы даже не представляете себе, насколько велик Пекин!

   Прошло немногим больше года, и Мэй успела убедиться, что Гупинь действительно умница и труженик, бесконечно ей преданный. В свободное от работы время он исколесил на велосипеде все хутуны и улицы Пекина, а некоторые городские районы узнал лучше Мэй. Гупинь стал для нее не просто помощником, но второй парой глаз и ушей.

   – Отличная работа! – похвалила Мэй. – Господин Су не из тех, кто легко расстается с деньгами. А теперь давай приберемся в офисе перед выходными!

   Они вдвоем навели порядок и тщательно заперли за собой дверь. В сумрачном коридоре было немного прохладнее.

   – Надеюсь, в выходные будет не так жарко, – сказал Гупинь, когда они вместе вышли на улицу. На плече у него болтался неизменный армейский рюкзак. – Как планируете отдохнуть?

   – Я приглашена на пикник в Летний дворец императора.

   – Потащитесь в такую даль на пикник?

   – Там соберется наша бывшая университетская группа.

   В густом, как сироп, воздухе дрожало знойное марево. Они распрощались и направились в разные стороны. Гупинь зашагал к молодой осинке, у которой оставил свой велосипед модели «Летящий голубь», а Мэй к маленькому, двухдверному «мицубиси», припаркованному в тени старого раскидистого дуба.

Глава 2

   В ту ночь Мэй проснулась от оглушительных раскатов грома. В легких окошечках ее квартиры дребезжали стекла. Ослепительно вспыхивали молнии. Ливень шумел с неистовой силой, пробуждай воспоминании.

   Она думала о своих товарищах по учебе в университете и гадала, кого из них увидит завтра на пикнике. Вспомнила Чижика Ли, невысокого хмурого парнишку, вечно бренчавшего на гитаре; сквернослова и великана Гуана ростом метр девяносто; круглолицую Сестрицу Хуэй. Тесную общаговскую комнатенку, где едва помешалась пара двухъярусных коек. Каштан за окном и динамик на ветке, из которого каждое утро в половине седьмого гремела оглушительная музыка. Вспомнила, какими молодыми были они тогда.

   Гроза понемногу шла на убыль. Только дождь продолжал шелестеть неумолчно и однозвучно. Мэй беспокойно ворочалась в постели. Перед ее мысленным взором возник двор храма в сгущающихся сумерках. Гуан возится с маленьким переносным примусом. В те выходные они всей группой отправились в поход в Западные горы. В предутренней мгле осторожно шагали по горной тропе, светя под ноги карманными фонариками. И только после восхода солнца разглядели, что бредут по кромке отвесной стены, ниспадающей в пропасть на сотни метров. Они крепче взялись за руки и двинулись друг за другом след в след.

   Мэй держалась за руку Япина и ощущала тепло его ладони. Мысли начали путаться, и в подступившей дреме она увидела, что стоит на залитой солнцем вершине, а вокруг лишь бесконечные горы, склоны которых сплошь покрыты красными азалиями. Только теперь не Япин сжимает ее пальцы.

   Шестилетнюю Мэй держит за руку отец.

   Они идут долгой тропой, протоптанной в горах, в сопровождении лагерного конвоира. Позади них, спотыкаясь на каждом шагу, ковыляет старуха. Она приезжала навестить сына и теперь возвращается домой. Мэй предстояло вместе с ней добраться до Куньмина, административного центра провинции Юньнань. Там девочку встретит знакомая матери и поездом доставит в Пекин.

   Отец несет на плече узел с пожитками Мэй – кое-что из одежды, пара казенных лагерных полотенец, зубная щетка, алюминиевая кружка и самодельные игрушки из проволоки, картона и крышек от тюбиков из-под зубной пасты. Туда же засунут блокнот, склеенный из листочков пожелтевшей бумаги. В него отец переписал заученные на память стихи эпохи Тан. Между страничек Мэй аккуратно вложила собранные ею опавшие листья.

   Отец и дочь вспоминают все то хорошее, что пережили вместе, и говорят о будущем, которое ждет их впереди. Мэй на ходу касается красных головок азалий, растущих рядом с тропой, и те весело кивают ей вслед, похожие на больших порхающих бабочек.

   К полудню путники выходят на проселочную дорогу у подножия горы, располагаются у водопада и ждут. Студеный поток низвергается со скалы в небольшое озерцо, а оттуда по бетонной трубе, наполовину врытой в землю, сбегает в речку, текущую ниже. Проселок тянется в обе стороны вдоль горных склонов, расцвеченных яркими красками юга.

   Мэй смотрит то влево, то вправо и думает: куда ведет эта дорога? Далеко ли вьется речка, простираются горы-великаны и лес в долине?

   Не спеша проходят минуты. Вот вдали появился старый автобус. Они наблюдают, как развалюха медленно приближается и с грохотом останавливается перед ними в облаке пыли.

   Отец отдает узел водителю, и тот кладет его на крышу вместе с багажом пассажиров.

   Старуха, которую Мэй велено называть «старшей мамой», берет ее за руку.

   – Не беспокойтесь, товарищ Ван! Довезу маленькую Мэй в целости и сохранности! – Старшая мама карабкается в автобус.

   Но отец не торопится отпускать Мэй.

   – Передай матери и сестре, что я очень соскучился. Скажи им, я скоро вернусь!

   – Автобус отправляется! – кричит водитель, прыгая на свое место.

   Старшая мама поспешно втаскивает Мэй.

   – Будь хорошей девочкой, Мэй! – кричит вдогонку отец. – Слушайся старшую маму! Я скоро приеду к вам в Пекин! Обязательно!

   Автобус кашляет и трясется, как в лихорадке. Мэй бежит к запыленному заднему окошку, встает коленками на деревянное сиденье и отчаянно машет ручонками.

   – До свидания, папочка! – пищит она и светится улыбкой, будто в сердце у нее поселилось солнышко. – Приезжай скорее в Пекин!

   Дорога ползет назад, унося с собой отца, прощально машущего рукой, и конвоира – сначала медленно, потом все быстрее, пока они не превращаются в неразличимые крошечные фигурки. Над их головами нависают зеленоватые утесы, готовые раздавить обоих, как букашек. Но вот автобус огибает скалистый выступ, и они исчезают из виду…

* * *

   Мэй проснулась. Ослепительное солнце заливало маленькую квартирку, которую она снимала в доме возле шумной и вечно перегруженной кольцевой автодороги. С того прощания на проселке прошло двадцать три года, но Мэй так больше никогда и не увидела своего отца.

   Она посмотрела на черный будильник, тикающий рядом на тумбочке, и поняла, что проспала, но продолжала лежать, охваченная тупым безразличием ко всему на свете. Возле будильника стояла в рамочке маленькая черно-белая фотография отца, сильно выцветшая за долгие годы. Когда он умер, мама выбросила все, что о нем напоминало, – рукописи, фотографии, книги. Мэй сумела сохранить только этот крошечный портрет и повсюду носила с собой в томике «Джейн Эйр» сначала в школе-интернате, затем и университете. Она никому его не показывала и ни с кем не говорила об отце. То была ее скрытая боль и тайная любовь.

   Мэй смотрела, как отец улыбается ей из прямоугольной рамки, ощущала беззвучное биение собственного сердца и молча горевала о несбывшемся счастье.


   Послегрозовая свежесть и чистый воздух выманили пекинцев из домов. На Университетской улице не протолкнуться. Магазины одежды, парикмахерские и супермаркеты соблазняют прохожих всевозможными скидками. Торговцы выкрикивают цены на овощи и фрукты, горой наваленные поверх лотков на колесах. Деревенская тетка в брюках с широченными штанинами обмахивает соломенным веером дыни – мухи тоже любят хорошую погоду.

   Мэй остановилась у светофора на перекрестке Трех Селений, нетерпеливо постукивая пальцами по рулю в ожидании зеленого. Любая остановка сейчас очень некстати, Мэй чудовищно опаздывала. Слишком долго возилась со своими длинными прямыми волосами – мыла, сушила, укладывала. Много времени потратила на косметику: накрасилась – не понравилось, пришлось начинать сначала.

   И стоило переживать из-за всякой ерунды? Мэй досадливо покачала головой. В университете она была не такая. Всех сторонилась и никогда не гналась ни за модой, ни за популярностью. Что же сейчас-то изменилось?

   В конце Университетской улицы Мэй повернула на север и поехала вдоль высокой ограды университета Цинхуа. Машин на проезжей части поубавилось. В тени раскидистых осин неспешно катили велосипедисты. Мэй обогнала стайку молодых парней и девушек – очевидно, студенты направлялись в Западные горы на выходные.

   Она вспомнила, как сама студенткой ехала на велосипеде по этой дороге. Университет Цинхуа является побратимом Пекинского университета, альма-матер Мэй, и с ее группой, в которой училось много девушек, по традиции поддерживало дружеские связи отделение инженеров-электриков в составе сорока пяти студентов. Будущие инженеры, в подавляющем большинстве ребята, с радостью устраивали совместные дискотеки. Япин вез Мэй на багажнике своего велосипеда, и ее длинные волосы развевались по ветру. Ночи тогда стояли теплые, в воздухе плыл аромат цветущего жасмина, с неба подмигивали звезды, а в прозрачной темноте мерцали уличные фонари. Вокруг пагоды у озера Вэймин звенели цикады.

   В последующие годы Сестрица Хуэй будет держать Мэй в курсе всех важных событий, происходящих в жизни Япина: женился, получил диплом, поступил на работу, купил дом.

   Временами она думала о нем, пыталась представить в вагоне чикагской подземки в костюме с галстуком. Интересно, он по-прежнему носит свои старые очки в черной оправе? Изредка в памяти возникали знакомые умные глаза и застенчивая улыбка. Иногда Мэй злилась на Япина и тогда воображала его старым, толстым и грубым. Но чаще всего вообще не могла припомнить забытые черты. Географические названия ни о чем ей не говорили – Чикаго, Эванстон, Норт-Шор. Она никогда не видела этих мест воочию или на фотографии, не знала, как выглядит жена Япина, не имела представления об их совместной жизни. Мэй свернула на шоссе Цинхуа – Запад. Отсюда уже виднелся парк Летнего дворца императора.

   После завершения учебы Сестрица Хуэй собирала их группу на ежегодные встречи. Сама она осталась в университете – сперва поступила в аспирантуру, а теперь читала лекции студентам. Мэй поначалу не участвовала в этих собраниях – не хотела отвечать на расспросы о Япине и причинах их разрыва. Потом стало просто некогда. Ее начальника повысили по службе, и она как персональная помощница вошла в круг избранных. Ответственная должность и предоставленная однокомнатная квартира сразу привлекли к Мэй множество свах. Они знакомили ее с сыновьями высокопоставленных чиновников и молодыми перспективными дипломатами. Те водили Мэй по ресторанам, концертам, кинопремьерам и официальным банкетам. Она сидела в гостях у их родителей в просторных квартирах, выходящих окнами на бульвар Возрождения. Свободное время практически полностью уходило на взаимное узнавание потенциальных женихов.

   Но все изменилось, когда Мэй уволилась из министерства общественной безопасности. От нее отвернулись те, с кем она работала несколько лет и считала своими друзьями.

   Мэй вдруг пришло в голову, что, может быть, именно поэтому она так переживает сегодня из-за опоздания, своей внешности и того, как отнесутся к ней бывшие сокурсники. Уж они-то точно ее старые друзья. И хотя прежде Мэй вроде бы не слишком нуждалась в их поддержке, теперь без нее ей просто не обойтись.

Глава 3

   Сестрица Хуэй поджидала ее у главного входа в Летний дворец императора.

   – Вы только посмотрите! Разъезжает на собственном автомобиле и опаздывает! Мы уже сорок минут тебя ждем! Дину пришлось отвести Крошку По в парк, чтобы она там побегала. Знаешь, четырехлетий ребенок, как собачка – укусит, если не выгуляешь!

   Сестрица Хуэй немного сбросила вес, и теперь обозначились ее формы, о существовании которых Мэй и не подозревала. Подруга явно гордилась обретенной фигурой и нарядилась в яркое узкое платье.

   – Извини, – виновато пробормотала Мэй, – проспала.

   – Вот вам последствия беспорядочной жизни застарелой холостячки! Замуж тебе надо! Станешь дисциплинированнее.

   Сестрица Хуэй взяла Мэй за руку, и они зашагали в парк, как две давние подружки на прогулке. Легкий ветерок волновал высокую траву, выросшую на дне пересохшего озера. Меж деревьев мелькали полуразрушенные колонны. Вдоль извилистых дорожек высились кучи каменных обломков. Некоторые историки утверждают, что по красоте Летний дворец императора не уступал Версалю, пока британские и французские войска не сожгли его во время Второй «опиумной войны» двести лет назад. Мэй знала по фотографиям, как выглядит Версаль, но, стоя сейчас среди развалин Летнего дворца императора, не могла представить себе его былого великолепия.

   – Ну, как жизнь, принцесса? – Сестрица Хуэй, как обычно, держалась бодро и весело.

   – Почему ты всегда дразнишь меня принцессой?

   – Если бы ты, работая в министерстве, вышла замуж за одного из своих принцев революции…

   – Только не заводи все с самого начала!

   – Ладно-ладно! – Сестрица Хуэй вскинула руки в знак примирения. – Расскажи, как работается на новом месте.

   – Работается хорошо. Много посетителей. Людям нужно и то, и другое. Складывается впечатление, что у них на уме нынче две главные заботы – деньги и любовные романы.

   – Неудивительно! Богачей развелось, что тараканов! Посмотри, на каких машинах ездят! В наше студенческое время мотороллер считался верхом роскоши! Помнишь Лянь? Ее приятель катался на мотороллере, так мы все считали его уголовником!

   Они рассмеялись.

   – Я рада, что у тебя наконец налаживается жизнь, – сказала Сестрица Хуэй. – Ужасы, через которые ты прошла в министерстве, не для твоей тонкой натуры.

   Мэй кивнула и попыталась улыбнуться.

   Дорожка раздвоилась, обегая холм. Женщины сошли с нее и начали взбираться по склону, отчего обеим скоро стало жарко.

   – Ну и пекло! А ведь еще не лето! В этом году явно что-то перепуталось на небесах!

   Сестрица Хуэй запыхалась. Мэй чувствовала под ногами сухую ломкую траву. С верхушки холма им открылась лужайка в долине. На ней расположилась компания отдыхающих.

   – Сюда мы приезжали обмывать наши дипломы, – сказала Сестрица Хуэй, подставляя лицо ласковому солнцу. – Помнишь?

   В центре лужайки валялась большая мраморная раковина, когда-то украшавшая резную чашу древнего фонтана. От ее гладкой белой поверхности отражались солнечные блики.

   – Конечно! – негромко произнесла Мэй.

   Ей вдруг отчетливо вспомнился тот день. Они сидели, курили сигареты и пели. Чижик Ли подыгрывал на гитаре. Япин читал свои стихи…

   – Давайте спускайтесь! – крикнул кто-то из компании на лужайке, и Мэй очнулась от грез.

   – Это Толстяк! – Сестрица Хуэй помахала рукой, и они зашагали вниз по склону.

   Чижик Ли сидел с сигаретой во рту, бренчал на гитаре и время от времени отхлебывал пиво из банки. Он показался Мэй еще меньше и худосочнее, чем прежде. Чижик Ли всегда казался старше своих лет, а теперь и вовсе поблек.

   – Опаздываете!

   – Это принцесса виновата! Я ее ждала! – Сестрица Хуэй ткнула пальцем в сторону Мэй и повалилась на подстилку.

   – Сестрица Хуэй! – смущенно запротестовала Мэй.

   Толстяк поздоровался и предложил выпить. Мэй выбрала минералку.

   – Как живешь, Ли? – подсела она к Чижику, и тот густо покраснел.

   Все знали, что Чижик Ли издавна питал к Мэй нежные чувства.

   – Уезжаю в Шэньчжэнь. Обрыдли мне уже и Пекин, и агентство новостей «Синьхуа»!

   – Что? – удивился Толстяк. – Ты мне ничего не говорил! С ума сошел? Решил променять информационного гиганта на захудалую провинциальную газетенку?

   – Гигант гигантом, а зарплата мизерная. И квартиры не дождешься. После университета мы рвались на работу в крупные организации, а теперь все упирается в деньги. Кто богат, тот и личность. Вот стану главным редактором и тоже буду заколачивать большие бабки!

   – Чудак ты! – Сестрица Хуэй открыла банку пива «Циндао». – Что такое деньги в сравнении с властью? Когда Мэй работала в министерстве общественной безопасности, то жила в прекрасной однокомнатной квартире, пользовалась служебными автомобилями и обедала в лучших ресторанах. И при этом не была богатой. Посмотри на директора вашего агентства. Ему не надо никакого богатства! Он и так получает по должности все, что душа желает!

   – Ну, мне-то никогда не стать генеральным директором «Синьхуа»! Нужно обладать особым умением, чтобы взобраться на верхушку служебной лестницы! Нет, это не для меня. Я стану богатым! И куплю себе на свои кровные и собственную машину, и собственную квартиру!

   – А я обойдусь и без машины! Мне бы только крышу над головой! – печально вздохнул Толстяк. – У нас в «Пекинской газете» еще хуже, чем в «Синьхуа». Не то что квартиры – комнаты в общежитии не дают! Уже четвертый десяток разменял, а все еще живу у родителей. Я так и сказал свахам – моя будущая жена должна работать в таком ведомстве, где обеспечивают служебной жилплощадью.

   – В Шэньчжэне и других особых экономических зонах такие специалисты, как мы, смогут приобретать квартиры в личную собственность! – Чижик Ли затянулся сигаретой и выпустил облако дыма.

   – А как же твоя пекинская прописка? – спросила Мэй. – Ты ее потеряешь, если переедешь в другой город на постоянное жительство. Неужели не захочешь вернуться?

   Мэй огорчилась за Чижика Ли, который всегда был безнадежным романтиком и постоянно страдал из-за этого. Он часто в душевном порыве совершал необдуманные поступки, а потому никак не мог ужиться в прагматическом китайском обществе. Мэй испытывала к нему родственное чувство. Они оба чурались окружающих, хотя и по разным причинам. Чижик Ли боялся общественного неодобрения и неприятия, поскольку это лишало его психологического равновесия. А Мэй считала, что ее никто не понимает, но при этом посылала всех к черту.

   – Кто это не захочет вернуться? – прогремел чей-то бас за ее спиной.

   Все обернулись и увидели возвышающуюся над ними почти двухметровую фигуру Гуана с испачканным сажей лицом. Ему, по обыкновению, пришлось возиться с переносным примусом, чем он и занимался, спрятавшись от всех за мраморной раковиной.

   – Да вот, Чижик Ли уезжает в Шэньчжэнь, – пояснил Толстяк, сокрушенно качая головой.

   – И правильно делает, – заметил Гуан, садясь и отгоняя дым от сигареты Чижика Ли обратно ему в лицо. – Наконец-то ты окажешься среди людей твоих габаритов! – засмеялся он собственной шутке.

   Чижик Ли был самым маленьким в их группе, хотя родился в краю великанов – в северной провинции Дунбэй.

   Сестрица Хуэй шлепнула Гуана ладонью по спине:

   – Не будь ослом!

   Тот словно не почувствовал удара и опять засмеялся.

   – Только не вздумай сбежать в Гонконг! Через несколько месяцев Гонконг вернется в состав Китая, так что мы тебя все равно поймаем!

   Жена Гуана – в отличие от него невысокая – подала ему банку пива. Тот открыл ее, сделал глоток и выплюнул.

   – Я же велел тебе охладить!

   – Я купила его уже охлажденным, – тоненьким голоском оправдывалась женщина, не смея поднять глаза.

   – Подай бутылку воды! – приказал ей Гуан.

   Тут наконец появился Дин, муж Сестрицы Хуэй. Он медленно скатил с холма велосипед, увешанный сумками с едой, среди которых восседала Крошка По. Жена Гуана приободрилась и поспешила разгружать продукты и готовить горячее. Дин остался помогать возле примуса, а Сестрица Хуэй повела соскучившуюся по ней Крошку По собирать цветы на лужайке.

   Остальные принялись раскладывать тарелки, пиалы, палочки для еды, мясную нарезку, китайские пельмени, приготовленные на пару, и вареный рис. Гуан пошел за своими сигаретами, и Мэй вместе с ним.

   Восемь лет назад, когда они окончили университет, строительство Хайнаньского проекта только разворачивалось. По плану правительства на острове Хайнань предстояло создать самую крупную в стране свободную экономическую зону с пятизвездочными гостиницами, международным курортом и современной промышленностью. Гуан с готовностью отозвался на призыв партии и, получив диплом, в первых рядах строителей поехал на Хайнань. Но там его постигло горькое разочарование.

   – Гуан, почему ты так плохо обращаешься с женой?

   Тот закурил и пыхнул дымом.

   – А-а, зря я на ней женился! – Он прислонился к стволу молодой осины. – На Хайнане моя жизнь была совсем пустой. Мы познакомились, и я подумал, если женюсь, то она обретет хоть какой-то смысл. Я могу понять Чижика Ли. Меня тоже потянуло за длинным юанем. Силы небесные, шесть лет жизни угроблены на Хайнане! И что же, разбогател? Как бы не так! Никто там не разбогател, кроме проклятых чиновников! Сотни миллионов юаней осели у них в карманах! А что же получили такие, как я? Шестилетнюю прореху в жизни да нелюбимую жену!

   – Тебе не в чем себя винить. В Хайнаньский проект изначально были заложены коррупционные схемы.

   – Мне от этого не легче!

   – И потому ты срываешь свою злость на жене? – покачала головой Мэй.

   – Проклятие! – Гуан швырнул под ноги недокуренную сигарету. – Почему бы тебе хоть раз не посочувствовать мне, попытаться понять? – Он ногой вдавил окурок в землю и зашагал прочь.

   Вскоре все расселись вокруг расстеленной на траве скатерти с едой и пивом и подкрепились в свое удовольствие.

   Солнце поднялось высоко. Начало припекать.

   За трапезой бывшие одногруппники обменивались новостями о жизни и работе. Бдительная Сестрица Хуэй пресекала любые разговоры об уходе Мэй из министерства общественной безопасности. Та поглядывала на подругу с благодарной улыбкой.

   – Лянь обещала подъехать попозже, – довела до общего сведения Сестрица Хуэй.

   – Это которая в любовницах у богача? – поинтересовалась у Гуана его маленькая жена.

   Тот и головы не повернул в ее сторону.

   – Мы случайно встретились в торговом центре «Люфтганза», – сказал он. – За ней шел шофер, обвешанный пакетами с покупками.

   – Я знакома с ее приятелем, – кивнула Сестрица Хуэй. – Выдающийся человек! Его ожидает большой успех, возможно, такой же, какого достиг зять Мэй. Он уже купил квартиру для Лянь и еще одну для ее родителей. Теперь вся семья живет в Пекине.

   – Вот об этом я и толкую! – оживился Чижик Ли. – Не обязательно быть коренным пекинцем, если имеешь деньги. Можно просто купить себе жилье и оплачивать из своего кармана медицинское обслуживание!

   – А он собирается жениться на Лянь?

   – Ну что ты, Мэй! – засмеялась Сестрица Хуэй. – У него уже есть и жена, и дочь!

   – А она красивая? Лянь, я имею в виду. Наверное, красивая! – произнесла маленькая жена Гуана.

   – Не такая красивая, как Мэй, – ответил ей Толстяк.

   – Почему же ей так повезло? – пискнула жена Гуана.

   – Хороший вопрос, – согласился кто-то.

   – Ради всего святого, перестаньте ей завидовать! Неужели никто из вас не понимает, что в этом нет ничего хорошего? – воскликнула Мэй.

   – А я не вижу в этом ничего плохого! – Гуан, до этого лежавший на спине, сел. – Лянь умная, образованная женщина и помогает своему любовнику в его бизнесе. А значит, и жене хорошо. Чем лучше идут дела у мужа, тем благополучнее семья. А если что-то не склеится, у Лянь останутся обе квартиры и заработанные деньги. Нет, на мой взгляд, это идеальная сделка!

   Ветерок принес из леса аромат сосновых иголок и весенней листвы. Толстяк повалился на спину, созерцая плывущие по небу облака. Чижик Ли наигрывал на гитаре какой-то испанский романс.

   Мэй вспомнился день, когда они приезжали на эту лужайку праздновать окончание университета. Их молодые и чистые сердца были преисполнены высоких идеалов. Они мечтали многого достичь и не сомневались, что так и будет. И как же весело звучал тогда в их исполнении первый хит китайской рок-музыки, песня Цуцзяня «У меня ничего нет»!

   У Мэй действительно ничего не было в то время – ни машины, ни собственного бизнеса, ни квартиры без соседей. Но она была счастлива. Она любила.

Глава 4

   По дороге домой Мэй не могла избавиться от навязчивых мыслен о Япине. Очевидно, встреча со старыми друзьями после долгого перерыва с болезненной остротой пробудила в ней прежнее чувство, которое, как она думала, кануло в Лету.

   Мэй обратила внимание на Япина в первый же свой день в университете. Для уроженца юга Китая он был необычно высоким юношей, с выразительным взглядом, стеснительной улыбкой и мягкими волосами, ниспадающими на лоб. Прошло немного времени, и всем стало ясно, что Япин самый способный студент в их группе.

   На третьем курсе они начали встречаться – говорили о прочитанных книгах, сидя на скамейке у озера Вэймин; ездили на велосипедах в Западные горы и наведывались там в древние храмы и святилища; бродили по магазинчикам и лавкам Ванфуцзина и Сиданя, рылись в книжных развалах, лакомились блюдами традиционной пекинской кухни. Япин и Мэй вместе смотрели фильмы в университетском актовом зале, где чаще всего в Пекине можно было увидеть зарубежные и авангардные китайские ленты. Здесь они посмотрели единственные разрешенные в Китае американские картины – «Историю любви» и «Римские каникулы». Когда китайский фильм «Красный гаолян» завоевал главный приз «Золотой медведь» на Берлинском кинофестивале, режиссер Чжан Имоу первым делом привез его в Пекинский университет. После просмотра на сцену вышли сам режиссер и актриса, сыгравшая главную роль. Мэй до сих пор помнила красавицу Гун Ли и невообразимый восторг, охвативший зал.

   Однако Япин не пользовался расположением Лин Бай, матери Мэй. Она признавала, что тот умен и недурен собой («этакий милый мальчик из южного речного городка»), но имеет существенный недостаток – прописан в далекой провинции и туда же, вероятнее всего, отправится, окончив университет. А Лин Бай никогда не разрешит дочери выйти замуж за человека, который увезет ее из Пекина.

   Лин Бай, по профессии художница, работала в отделе искусств пропагандистского журнала под названием «Жизнь женщины». Начав обычной сотрудницей, она за долгие годы поднялась по служебной лестнице, но так и не смогла выбиться в начальницы. Впрочем, Лин Бай не особенно стремилась сделать удачную карьеру. Зато дочери, по ее твердому убеждению, должны обязательно преуспеть в жизни. Она могла бы закрыть глаза на то, что ухажер Мэй не имеет столичной прописки, поскольку такому умнице, как Япин, при благоприятных обстоятельствах могли предоставить работу и в Пекине. Но его плебейского происхождения уже не изменить. Родители – обычные школьные учителя! Нет, Япин не сможет защитить Мэй от жизненных невзгод и обеспечить ей счастливое будущее!

   – На поэтической диете долго не проживешь! – внушала мать дочери.

   Но Мэй продолжала встречаться с Япином, потому что любила.

   На выпускном курсе Япину предоставили стипендию Чикагского университета. Получив диплом, он уехал в Америку продолжать учебу. Первое время Мэй получала от него длинные восторженные письма. Потом они стали короче и приходили реже. Через год, после долгого перерыва, Япин написал ей, что полюбил другую.

   – Что я тебе говорила! – прокомментировала письмо мать, попивая зеленый чай на балконе своей квартиры. – Теперь ты сама видишь, что он тебе не пара! Будешь впредь меня слушаться! Ты прямо вылитый отец, такая же идеалистка!

   «Вот всегда она так», – подумала Мэй, вцепившись в руль. Вечно мама заставляет ее чувствовать себя растяпой и дурочкой!


   Прежде чем закончилась «культурная революция» и маме предоставили должность в редакции журнала, они долгое время переезжали с места на место в поисках временного заработка для Лин Бай. После каждой перемены жилья мама становилась все раздражительнее и ранимее. Мэй с младшей сестрой старались не огорчать ее лишний раз. Лин Бай могла расстроиться по любому поводу – из-за шума и тишины, беспорядка в доме, из-за плохих новостей. И как бы аккуратно и внимательно ни вели себя девочки, мама все равно плакала.

   Только младшая дочурка умела вызвать у нее радостную улыбку. Лу была на три года младше Мэй и невероятно красива для своего возраста. Очаровательная девчушка росла ласковой и умненькой. Школьные учителя не могли ею нахвалиться. Уж она и способная, и послушная, и вежливая. Лин Бай любила свою младшенькую так сильно, что, как иногда думала Мэй, на ее долю у матери любви уже не осталось.

   Поэтому, когда Мэй поступила в школу-интернат, все, включая ее саму, вроде бы вздохнули с облегчением. Впрочем, девочка и там не прижилась и числилась в белых воронах. Мэй поняла это, когда мать вызвали в школу к классной воспитательнице. Девочка долго скучала, сидя напротив закрытой двери кабинета госпожи Тан. И чего они никак не наговорятся?

   Мэй на цыпочках подкралась к двери, прижалась ухом к замочной скважине и услышала голос воспитательницы:

   – Мэй хорошая ученица, но совершенно не общается с другими детьми! В ее возрасте это ненормально!

   – Боюсь, характером она вся в отца, – ответила мама. – Тот тоже всегда держался особняком. Для него в жизни ничего не существовало, кроме литературы да его идеалов и принципов. Он был талантливым писателем, но только не от мира сего. Это его и сгубило. Я иногда смотрю на Мэй, а вижу ее отца. У нее глаза такие же, и даже выражение лица. Я пыталась повлиять на нее, но безуспешно. Моя вторая дочка, Лу, совсем другая. Умеет ладить с людьми, все на лету схватывает! Не понимаю, почему Мэй не такая! Надеюсь, моей вины в этом нет! Я-то люблю обеих и обращаюсь с ними одинаково. Просто Мэй – копия отца, смотрит на людей свысока, придирается к каждой мелочи! Все-то ей нехороши, все не по нраву!

   – А вы покажите ее травнику! – предложила госпожа Тан. – У них есть успокоительные снадобья – глядишь, характер Мэй и смягчится!

   Но ни травы, ни «чтение ци» не помогли. Мэй продолжала жить, замкнувшись в себе, в окружении книг и собственных ощущений. Читала все, что под руку попадет, и хотела стать писательницей, как отец.

   – И думать забудь! – твердо заявила мать. – Ты понятия не имеешь, во что ввязываешься! Писатель в Китае – самая опасная профессия! Стоит начаться очередной политической кампании – и писателей первых отправляют за решетку!

   Но Лин Бай не сумела разубедить Мэй. Не смогла внушить старшей дочери, что в жизни прагматизм гораздо предпочтительнее принципов.


   Зайдя как-то в гости к матери, Мэй решилась сообщить ей об уходе из министерства общественной безопасности.

   – Ничего страшного, – с беспечным видом пожала она плечами. – Сейчас полно всяких частных фирм, без работы не останусь. Еще и получать буду больше.

   – А о будущем ты подумала? Ведь главное не деньги, а власть! По правде говоря, когда тебя взяли на эту должность в министерстве, я образовалась. Решила, что моя дочь, слава силам небесным, отказалась от своей сумасшедшей идеи стать писательницей или журналисткой. Мне даже почудилось, будто ты наконец-то взялась за ум и тебе больше ничего не грозит, а все мои страхи остались позади! Но я опять – уже в который раз! – ошиблась на твой счет.

   Мама поднялась с дивана и стала беспокойно расхаживать по комнате.

   – Ты сама себя губишь! К тебе сваталось столько чудесных молодых людей, и ты не сошлась ни с одним из них! Почему, скажи на милость? – Она остановилась и сердито посмотрела на дочь. – Для чего, объясни мне, я всю жизнь втолковывала тебе, как важно иметь обширные гуаньси, не лезть на рожон, приспосабливаться? У тебя, видать, в одно ухо влетает, а в другое вылетает!

   Мэй от обиды до боли прикусила губу.

   – Поучилась бы уму-разуму у младшей сестры! – бросила мама.

   Тут уж Мэй не смолчала:

   – Я не такая, как Лу! Пора бы тебе это понять! И не хочу быть похожей на нее, к твоему сведению! Не желаю стать чьей-то красивой подстилкой!

   – Как у тебя язык поворачивается говорить такие гадости о родной сестре?!

   – Уж не думаешь ли ты, что она любила всех своих многочисленных приятелей? Или любит Линина? Деньги его она любит, вот что!

   – Ты просто завидуешь ее счастью!

   – Нельзя завидовать человеку, который любит только себя! Это большое несчастье, поверь мне!

   – Да перестань чепуху молоть! И не строй из себя мученицу! Это я всю жизнь жертвовала собой, чтобы ты не испытывала никаких трудностей – хорошая школа и все прочее! Но ты сама создаешь себе проблемы! Что толку от твоих принципов и нравоучений, если они не приносят тебе счастья?

   Мэй захотелось сказать матери что-то язвительное, но слова застряли в горле, будто рыбные косточки. Она поднялась с дивана и встала у окна. Внизу какой-то мужчина вывел из-под навеса велосипед, сел на него и укатил прочь. У Мэй стало пусто на душе, ее охватило ощущение, будто она осталась одна на безлюдной послеполуденной улице. Повторялась все та же история про урода в семье, про непослушную дочь-неудачницу.

   – Ты такая же, как твой отец! Хватит уже носиться со своими принципами! Почувствуй себя достойной большего, поднимись на пьедестал! Постарайся хотя бы не причинять боли близким тебе людям!

   – Я никому не причиняю боли, кроме себя!

   – Ты делаешь больно мне, твоей матери! Я боюсь за тебя!

   Неудержимая вспышка ярости затмила сознание Мэй. Она резко обернулась. Копившиеся годами обида и негодование обманутого ребенка разом выплеснулись наружу.

   – В таком случае можешь перестать за меня бояться! Я сама о себе позабочусь! Я и так благодаря тебе забочусь о себе с пятилетнего возраста! Ты хоть представляешь, каково мне было каждый день видеть издевательства и побои, которым подвергался мой отец? Если бы ты действительно любила и переживала за меня, то не бросила бы на погибель в трудовом лагере! Ты бы не оставила папу гнить там заживо!

   – Да как ты смеешь… ты, неблагодарный звереныш! У тебя нет никакого права осуждать меня! – Голос матери задрожал от подступивших слез. – Что ты вообще можешь знать о любви? Начиталась книжек и думаешь, что в жизни, как в романе! Ан нет, в жизни все гораздо менее романтично. Не бросала я ни тебя, ни твоего отца! Если бы мне разрешили забрать тебя, я бы так и сделала. Но по их правилам я могла увезти только одного ребенка, а Лу тогда исполнилось всего два годика, и она очень болела…

   Слезы заструились по щекам матери.

   – Но я все-таки вытащила тебя оттуда! Ты никогда не узнаешь, чего мне это стоило, а потому не сможешь оценить по достоинству! А после отказывала себе во всем ради тебя и Лу. Я желала тебе только счастья! А ты вот что наделала!

   «И в самом деле – что?» – спросила себя Мэй, сворачивая с Университетской улицы. Неужели мама права и она своими руками задушила собственное счастье? Но нет – как ни трудно было решиться уйти из министерства общественной безопасности, оставаться там Мэй не могла. Нельзя построить счастье на лжи, в этом она не сомневалась. Выехав на кольцевую автодорогу, Мэй увидела далеко впереди Ворота Достижения Победы и окончательно уверилась, что поступила правильно. Она пообещала себе больше никогда не портить своих выходных пустыми терзаниями по поводу давно минувшего.

Глава 5

   Через две недели жара отступила. С севера задул холодный ветер. Метеорологи предупредили о надвигающейся песчаной бурс.

   Мэй в своем офисе оформляла документацию по делу господина Шао. Настроение было прекрасное. Поставив последнюю точку, она порадовалась, какая у нее интересная и разнообразная работа.

   В приемной зазвонил телефон. Через минуту в небольшом окошке в двери показалась голова Гупиня.

   – Только что звонил какой-то господин Чэнь Цзитянь. Просил принять его завтра. Утверждает, будто он друг вашей семьи.

   – Да, так и есть! – Глаза Мэй засветились от радости.

   – Я записал его на утро.

   – Отлично!

   Мэй с задумчивой улыбкой откинулась на спинку кресла. Здорово, что объявился дядя Чэнь! Только непонятно, зачем она ему понадобилась. Небо за окном затянули черные тучи. Ветер раскачивал голые ветви деревьев. Когда же Мэй и дядя Чэнь виделись в последний раз? Ну конечно, полтора года назад, чудесным осенним днем.


   Говорят, пока дочь растет и взрослеет, с ней происходят восемнадцать перемен. После каждой она становится краше. Это поверье, несомненно, относилось к Лу. Она познакомилась с Линином, своим будущем мужем, когда ей исполнилось двадцать пять, и к тому времени, по его убеждению, стала прекраснейшей женщиной в Пекине. Но красота была не единственным ее достоинством. Лу обладала высоким интеллектом. Она изучала в университете психологию и считалась одной из лучших студенток в группе.

   После окончания университета Лу по распределению направили в Пекинскую психиатрическую лечебницу. Там ей очень не понравилось. Через год она перевелась обратно в университет на должность преподавателя, а затем устроилась в министерство пропаганды.

   Эти стремительные перемещения казались чудом, учитывая, что каждая смена должности в Китае считается великим исключением из правил и осуществляется лишь с одобрения высшего руководства. Но и Лу была незаурядной личностью, а судьба к таким благоволит.

   Работа в министерстве пропаганды естественным образом связала Лу со средствами массовой информации. Вскоре она в качестве психолога стала участвовать в передачах пекинского телевидения. Именно в одной из телестудий Лу познакомилась с Линином, преуспевающим промышленником, приглашенным на ту же программу.


   За три недели до их бракосочетания Лу повезла свою мать и старшую сестру отведать ростков бамбука в знаменитый ресторан «Три стихии».

   Дело было утром во вторник, и ресторан практически пустовал. Кроме них, за соседним столиком сидела только супружеская пара, общавшаяся между собой на кантонском диалекте, – видимо, гости расположенной поблизости гостиницы «Шангри-Ла». Официантки, затянутые в традиционные расшитые китайские платья ципао с воротничками-стойками и длинными разрезами по бокам, вереницей обходили посетителей, катя перед собой тележки со всевозможными блюдами.

   Смакуя улитки под соусом, поданные в крошечных пароварках, говяжий рубец в красном масле и креветки в кляре, женщины семейства Ван обсуждали, как рассадить почетных гостей на свадьбе Лу.

   – Я хочу, чтобы люди вспоминали мою свадьбу спустя годы! – заявила Лу. – Хочу, чтобы ее обсуждали, как самое громкое светское событие! Я не собираюсь повторять то, что заместитель градоначальника проделал на свадьбе своей дочери, – вы ведь знаете, он перекрыл движение на всех улицах в той части города, по которой следовал свадебный кортеж из сотни автомобилей! А на торжественный прием пригласил пять тысяч гостей! У меня все будет иначе. Во-первых, число гостей не превысит четырехсот, зато соберутся самые сливки общества! Приглашены только те, кто обладает могуществом, славой или богатством!

   – Правильно, дочка! – одобрила мама.

   Официантка подкатила очередную тележку. Мама взяла свою любимую соленую рыбу и арахисовую кашу. Мэй выбрала пароварку с пельменями «по-драконьи».

   – Как движется ремонт твоей новой квартиры? – спросила она сестру.

   Линин купил мансарду в доме, расположенном неподалеку от Посольского района. По словам Лу, ремонт и отделку в ней производит лучшая пекинская строительная фирма.

   – Будет готова к нашему возвращению из свадебной поездки. Я тебе уже говорила, что ремонтные работы не стоят нам ни юаня?

   «Еще бы», – подумала Мэй.

   – Глава фирмы сказал, что это его свадебный подарок – ну, разве он не милашка? – улыбнулась Лу. – У Линина множество хороших знакомых, все его любят и хотят удружить! Еще он говорит, что в Европе великолепные магазины и я обязательно должна их посетить. Он знает, что красивые вещи – моя слабость. Но ходить по магазинам в свой медовый месяц! «Нет, – ответила я. – Меня интересуют только достопримечательности и музеи!» Мне просто не терпится увидеть Эйфелеву башню, Биг-Бен и Колизей!

   А кроме того, я не могу делать покупки, даже если бы захотела! У нас так много свадебных подарков, что уже места не хватает. Китайский антиквариат, итальянская мебель, немецкая бытовая техника! Куда я все это дену? Честно говоря и к моему великому сожалению, многое из того, что нам преподнесли, мне не слишком нравится. Не поймите меня превратно, все вещи совершенно чудесные, фирменные, высший сорт! Но в некоторых случаях я предпочла бы другой цвет или стиль.

   Лу рассказывала о своей новой жизни, заметно волнуясь и чересчур активно жестикулируя. Движения ее тонких пальцев с великолепным маникюром, казалось, источали чувственность, смешанную с ностальгией, словно воспоминание о первом поцелуе, – аура девушки на пороге цветущей женственности.

   На Лу было длинное белое платье. Под грудью шифон собирался в складки, перехваченные бархатными ленточками. Лу повернулась, и одна из этих таинственных складок на груди немного распрямилась, обнаружив едва заметную округлость, скрытую выпуклость, невидимую прежде.

   Тележка с едой снова остановилась возле их столика. Лу с сияющим лицом и белозубой улыбкой наклонилась, изучая блюда.

   – Куриные ножки! – выбрала она.

   Официантка сняла крышку и переставила пароварку на столик. Потом подчеркнула строчку в карте заказов и отошла.

   – Ой, мамочка, совсем забыла! Вчера Линин сделал мне еще один подарок!

   – Какой же?

   Мэй видела, как лицо матери осветилось радостью.

   Лу игриво прикусила губку и склонила голову набок. Потом выпрямилась и с сияющими глазами ответила:

   – Новую иномарку! «Мерседес-бенц»!

   – Браво! – Лин Бай хлопнула в ладоши и сложила их перед собой в молитвенном жесте, улыбаясь так же широко, как и ее любимая дочь.

   – Здорово, правда, мама?

   – Линин тебя очень любит, вот что чудесно, дочка! – сказала Лин Бай, ласково поглаживая Лу по руке.

   – А как ты поступишь со своей «мицубиси»? – поинтересовалась Мэй, сплевывая на тарелку куриную косточку.

   До сих пор Лу ездила на красной двухдверной машинке, подаренной ей одним из предыдущих приятелей.

   – Не знаю. Еще не придумала. – Лу перестала играть своими палочками для еды.

   Лин Бай рассердилась на старшую дочь, неуместные замечания которой были словно ушат холодной воды.

   – Хочешь, тебе отдам? – неожиданно предложила Лу. Ей самой понравилась эта случайная мысль, и она тут же принялась ее развивать: – Да, пусть у тебя будет машина, и тогда ты, возможно, сумеешь разнообразить свою жизнь. Скажем, ты могла бы… – Она задумчиво возвела взгляд к потолку. – Ты могла бы гоняться на ней за преступниками по всему Пекину!

   И Лу радостно засмеялась.


   Конечно же, Лу просто пошутила, но ее слова оказались пророческими. Мэй к тому времени уже задумывалась над тем, чтобы заняться частным сыском. Желание открыть собственное детективное агентство пришло, пока она ходила по частным фирмам, подыскивая себе место. Ей понравилось, что, работая на себя, люди добиваются материальной независимости и благополучия.

   Выбор частного сыска из всех областей предпринимательства пришел к ней естественным образом. Мэй несколько лет проработала в полицейском ведомстве – министерстве общественной безопасности, в самой гуще криминальных расследований. В детстве она обожала читать рассказы о Шерлоке Холмсе. Именно с той поры зародилась мечта стать таким же проницательным сыщиком, как знаменитый литературный герой.

   Мэй считала, что собственное детективное агентство позволит ей обрести долгожданную самостоятельность и добиться реального успеха в жизни. Вот тогда она утрет нос всем тем, кто не поверил в нее и отвернулся в трудную минуту! Чем дольше она размышляла об этом, тем больше утверждалась в правильности своего выбора. Китайцы богатели. У них появилась собственность – деньги, машины, недвижимость. Вместе с тем активизировался и криминальный мир, возникли новые виды преступлений. Работы у детектива Мэй Ван непочатый край!

Глава 6

   Лу хотела назначить церемонию бракосочетания на восьмое августа – дату вдвойне счастливую, поскольку цифра восемь, «ба», рифмуется со словом «богатеть», «фа». Она только боялась, что в августе, как обычно, наступит чудовищная жара. Поэтому Лу обратилась к магистру фэншуй, и тот подтвердил, что восьмое августа лунного года действительно число более счастливое, поскольку в 1995 году восьмое августа по китайскому календарю приходится на сентябрь.

   Приготовления длились уже несколько месяцев и по ходу дела претерпели множество изменений. Сначала Мэй прочили в главную подружку невесты, затем передумали. Она отнеслась к этому с пониманием. Конечно, главной подружкой традиционно назначают родную сестру, но свадьба Лу не только семейное, но и светское торжество, которое будет транслироваться по телевидению. Так что кинозвезда Вэй Вэй в этой роли блеснет гораздо ярче и сделает праздник действительно шикарным.

   За два дня до свадьбы Лу позвонила старшей сестре:

   – Извини, что говорю тебе это по телефону. Дел по горло, а тут еще крупная неприятность – шеф-повар нашего ресторана неожиданно ушел в новый «Бийонд оушн». Я туда ездила сегодня и сказала господину Чжану, что в субботу для наших гостей должен готовить прежний шеф-повар, иначе ничего у нас не получится, так ему и заявила! Ты же знаешь, какая у нас собирается публика! Слишком рискованно доверять кухню неизвестному шеф-повару. Вот в чем беда с ресторанами в Пекине в наши дни. Каждый месяц открывается новое заведение. Кажется, заказываешь самое хипповое место – глядь, а уж появилось что-то еще круче!

   Мэй промолчала. Уволившись из министерства, она перестала ходить по ресторанам.

   – Знаешь, я много думала об этом и с мамой советовалась. Мне очень жаль, что все это случилось с тобой в министерстве, какой бы ни была правда.

   – О чем это ты? Правда только одна – та, что говорю я! – Мэй с досадой услышала, как ее голос сорвался на фальцет.

   – Нехорошо это все! Нет, мы с мамой, конечно же, на твоей стороне! Мы тебе верим! Просто некоторые люди могут думать совсем иначе. И их не переубедишь. В общем, мы с мамой решили, что тебе, пожалуй, не стоит быть подружкой невесты у меня на свадьбе и привлекать к себе лишнее внимание. Люди увидят тебя и начнут гадать, почему ты уволилась из министерства. Зачем тебе это надо?

   – Так ты и моего бывшего начальника пригласила?

   – Сестренка, милая, да будь моя воля, я бы за тебя отрубила ему его грязный свинячий хвост! Но отменять приглашение нельзя, сама понимаешь. С таким человеком лучше не ссориться.

   – Как-то не похоже, что ты на моей стороне! – не удержавшись, съязвила Мэй. – И давно вы с мамой так решили? Небось в тот самый день, как я ушла из министерства?

   – Мне очень жаль, Мэй. Мы заботимся о твоем же благе, вот почему тебе лучше не высовываться лишний раз в субботу. Смирись, пожалуйста, ради меня, твоей младшей сестры, в день моего замужества, – медовым голоском уговаривала Лу. – Ты ведь понимаешь, что от меня почти ничего не зависит, правда же? Я не могу даже пересадить твоего бывшего начальника на второй этаж, как бы мне этого ни хотелось!

   Мэй едва сдерживала слезы.

   – Мэй, не забывай, что там будут и другие ненавистные тебе особы, например, госпожа Яо, которая чаще всех знакомила тебя с молодыми людьми.

   – Она мне вовсе не ненавистна, а просто неприятна. Ей было все равно, с кем меня знакомить, лишь бы это способствовало продвижению ее мужа по службе!

   – Вот видишь, Мэй, в чем твоя проблема! Ты никому не веришь! Люди стараются помочь тебе, а ты подозреваешь, что они преследуют свои низменные цели. Может, так оно и есть, а может, нет – а важно ли это в конечном счете?

   – Очень важно! Всегда важно знать, насколько искренние и бескорыстные люди находятся рядом с тобой!

   – Хоть ты моя старшая сестра, но иногда бываешь наивной до смешного! Неудивительно, что ты нажила так много врагов.

   – Почему бы тебе прямо не сказать, чтобы я вообще не приходила на твою свадьбу? Тогда никто не испытает никакой неловкости!

   – Как же я могу запретить родной сестре присутствовать на моей свадьбе? Мы же с тобой одна семья! Как ты могла подумать такое! – Лу помолчала, и обе немного остыли. – Мэй, я восхищаюсь твоим благородством. Но не все такие! Ты слишком требовательна к себе и к другим. Мне кажется, иногда тебе стоило бы относиться к людям чуточку терпимее.

   Ночью Мэй сидела в одиночестве у себя в квартире, смотрела из окна на две реки из желтых и красных огней, текущие по кольцевой автодороге, и размышляла о своих несчастьях. Ей тоже хотелось быть более терпимой к людям. Уж не ее ли благородство стало причиной нынешнего плачевного положения – без семьи, без работы? Наверное, Лу права. Мэй никто не давал право судить других людей. Она попыталась вообразить себе мир, в котором все всегда говорят то, что думают. Тогда Лу сказала бы прямо, что Мэй не гармонирует с ее безупречной репутацией, и она поняла бы сестру, как, впрочем, понимает и сейчас. Ведь для Лу самое главное – внешний облик и общественное мнение. В таком мире Мэй, не задумываясь, заявила бы госпоже Яо, что не желает иметь отношение к карьерному росту ее мужа, а личное счастье не приобретается в обмен на услугу.

   И еще она представила себе всеобщее изумление и негодование, если не придет на свадьбу сестры. Мэй знала, что это лишь фантазия, такое в принципе невозможно, и все же обдумала воображаемые последствия – просто так, из чувства протеста.

* * *

   Конечно же, Мэй присутствовала на свадьбе Лу, как и приличествует старшей сестре невесты.

   Все официальные формальности были выполнены: получено разрешение партии (Линин, естественно, имел рекомендацию самого градоначальника Пекина), пройдено медицинское освидетельствование, оформлен брачный сертификат с общей фотографией супругов. Настала очередь праздничного торжества.

   День выдался чудесный. Высокое небо сияло голубизной. Солнце ласкало кожу теплыми лучами. Листва французских дубов лениво шелестела под легким ветерком, отбрасывая кружевную тень. Воздух был прозрачен, как горный ручей.

   Двести восемьдесят шесть красных фонариков обрамляли изогнутые края крыши над рестораном. Еще два огромных китайских фонаря висели перед входом, как пара фантастических серег, подсвечивая выведенные на них иероглифы с пожеланием счастья. Тридцать дежурных в красных рубахах со стоячими воротничками и широких штанах суетились, как муравьи, провожая новенькие «мерседесы» и «ауди» на ближние места и загоняя в последний ряд машины похуже, вроде красного «мицубиси» Мэй. Все они приехали в столицу из провинции – молодые, здоровые, как быки, и готовые работать по шестнадцать часов в сутки.

   У входа команда из четырех пиротехников салютовала каждому новому гостю треском шутих. В воздухе висел густой дым и запах пороха.

   – Сколько раз вам повторять? Отойдите в сторону, задымили весь белый свет! – кричала на пиротехников пухлая круглолицая дама, очевидно, одна из организаторов торжества.

   На вид ей было лет сорок – розовый шелковый костюм, к внушительному бюсту приколот большой красный цветок. Она непрерывно улыбалась, сверкая ослепительно белыми зубами. Женщина поприветствовала Мэй поклоном, сложив ладони у подбородка, похожая на округлую фигурку Будды. «Так и хочется перевязать ее красной подарочной ленточкой!» – невольно подумала Мэй.

   Она прошла сквозь шум и дым фейерверка и очутилась в благопристойной и элегантной атмосфере ресторана. Красная ковровая дорожка простиралась от самого входа к подиуму двухметровой высоты в глубине громадного зала. Вдоль дорожки сидели гости на временно установленных в несколько рядов стульях. Мэй не увидела ни одного свободного места. Похоже, все приглашенные уже собрались.

   Возле подиума стояли шестнадцать столов, рассчитанных на десять человек, но накрытых на шестнадцать – по восемь с обеих сторон. Они предназначались для родственников невесты и жениха и самых почетных гостей. Одна из восьмидесяти восьми официанток, затянутых в облегающие платья ципао, проводила Мэй к столу, отведенному для семейства Ван. В центре стола в хрустальной вазе плавал цветок розового лотоса. Вероятно, его сорвали сегодня утром, поскольку он выглядел свежим, как новорожденный младенец. По скатерти были рассыпаны лепестки красных роз.

   Из Шанхая приехала Сестричка, мамина сестра, младше ее на двенадцать лет. Рядом с ней сидел ее прыщавый шестнадцатилетний сын. Он говорил что-то дочери дяди Чэня, у которой на лице застыла деревянная улыбка, а в глазах мольба: «Кто-нибудь, заберите меня отсюда!» Ее старший брат, ровесник Лу, в словесном пинг-понге отбивался от своей матери, тетушки Чэнь, односложными «да» и «нет». Но та каждый раз предпринимала очередную атаку. Да-а, денек обещал быть долгим!

   Не успела Мэй опуститься на стул, как мама прошипела:

   – Ты чего опаздываешь?!

   – До начала церемонии еще минут десять!

   – Ты ближайшая родственница, а не просто приглашенная! У тебя есть обязанности! Ко мне подходят гости, поздравляют, а я совсем одна! Это неприлично!

   – Прости!

   Мэй перекинулась коротким приветствием с дядей Чэнем, сидящим рядом. Вообще-то он ей никакой не дядя, а давний приятель мамы еще со времен учебы в средней школе в Шанхае. Когда Мэй была совсем маленькая, их семьи дружили, ходили друг к другу в гости и вместе праздновали китайский Новый год. После смерти отца дядя Чэнь продолжал навещать их, но чаще без своих домочадцев.

   – Пойди и поздоровайся с родными Линина! – велела мама.

   – Ладно! – проворчала Мэй, поднимаясь со стула.

   Она пересекла красную дорожку, разделяющую зал на две половины, и поприветствовала родственников Линина. Ей уже удалось познакомиться со всеми при разных обстоятельствах – родители и младший брат с женой и двумя сыновьями, приехавшие из Ванкувера; младшая сестра – намного моложе Линина – со своим приятелем-американцем, изучающим кинематографию в Калифорнийском университете. Линин вырос в Далае, промышленном центре на севере Китая, который называют судостроительной верфью страны. Его отец был когда-то директором инструментального завода, а мать медсестрой. Линин сначала преуспел в нефтепереработке, а затем развернулся на морских перевозках и торговле недвижимостью. Он купил своим родителям дом в Ванкувере, а брата назначил представителем фирмы в Северной Америке.

   – Иди сюда, Мэй, дай-ка мне посмотреть на тебя как следует! – Мать Линина, госпожа Цзян, протянула ей руку. – Я говорю твоей матери всякий раз, когда вижу тебя или Лу, – какая роскошь ваши дочери, будто две прекрасные цянь-цзинь, тысяча золотых монет! – Госпожа Цзян, по своему обыкновению, говорила громко и возбужденно. – А ты стоишь все десять тысяч! Так я ей и говорю!

   – Тетушка Цзян преувеличивает! – ответила Мэй в полном соответствии со сборником наставлений приличного поведения в обществе. Пусть знают, что ей тоже не чужды изысканные манеры.

   – Не понимаю, почему ты до сих пор не замужем! – сокрушенно произнесла госпожа Цзян. – Дитя мое, в жизни иногда приходится немного опускать свою планку. Одно твое слово тетушке Цзян, и я найду тебе в Ванкувере замечательного мужа!

   Господин Цзян-старший перебил жену:

   – Отстань ты от ребенка со своими глупостями! И так каждый раз! Пусть живет, как ей нравится! – Он повернулся к Мэй и спросил: – Слышал, ты ушла из министерства общественной безопасности! Чем думаешь заниматься?

   – Собираюсь стать частным детективом, – ответила Мэй, с удивлением услышав неуверенность в собственном голосе. Она-то думала, что придет на эту свадьбу с высоко поднятой головой, гордая за себя и свою решимость начать новую жизнь. А вместо гордости испытывала неловкость.

   – Правда? – воскликнула младшая сестра Линина. – Вот здорово! Ты, наверно, лучшая сыщица во всем Пекине! А убийства тоже расследуешь?

   Мэй не успела ответить, как вдруг откуда ни возьмись выскочил какой-то здоровяк в темном костюме с модным кожаным галстуком и выкрикнул:

   – Поздравляю!

   – А, господин Ху! Счастливая встреча! – с энтузиазмом воскликнул брат Линина и представил незнакомца отцу. – Господин Ху является председателем парторганизации Второй пекинской фабрики по производству пороха и пиротехнических изделий!

   – Вам поправился фейерверк при входе? – спросил партийный руководитель и продолжил, не дожидаясь ответа: – Это наша лучшая продукция! Ох и треску от них! Я сразу сказал Линину: «Ни о чем не беспокойся, во всем положись на меня!» На автостоянке еще целый грузовик с шутихами наготове.

   – А это не опасно? – поинтересовался господин Цзян-младший.

   – В каком смысле?

   – Ну, я имею в виду, не опасно оставлять грузовик со взрывчатыми материалами на открытом месте в такую жаркую, сухую погоду, как сегодня?

   – Нет, ничего страшного! У меня там двое парней сторожат в кузове! – беспечно ответил господин Ху.

   Мэй воспользовалась тем, что на нее перестали обращать внимание, и ретировалась. Как только она вернулась на свое место, сидящий за роялем молодой человек во фраке взял первые аккорды свадебного марша. Из-за гигантского транспаранта с пожеланиями счастья появился жених в сопровождении шафера. По красной дорожке медленно плыли похожие на ангелочков подружки невесты в розовых халатах. Позади них, словно богиня в облаках, парила Лу в белоснежных одеяниях, держа под руку заместителя градоначальника Пекина.

   Несмотря на пятнадцатилетнюю разницу в возрасте, пара выглядела великолепно. Линин находился в хорошей физической форме и выглядел гораздо моложе своих лет. От него исходила спокойная уверенность преуспевшего в жизни человека. Лу, в свою очередь, казалась более женственной и зрелой, чем обычная двадцатишестилетняя девушка. Мэй подумала, что оба очень близки по характеру и мировоззрению.

   Она вспомнила, как при первом знакомстве Линин не понравился сестре. Лу назвала его старым самовлюбленным разведенцем, вокруг которого крутится слишком много девчонок, привыкшим к тому, что все его желания обязательно исполняются. Мэй невольно засомневалась в искренности тех слов. Возможно, Лу подобными разговорами стремилась возбудить интерес Линина к своей персоне.

   После свадебной церемонии на западный манер невеста и жених ушли переодеваться. Звезда эстрады Тянь Тянь выбежал на подиум и стал исполнять свои новейшие шлягеры, извиваясь и виляя бедрами. Он пел о любви и преданности. Молодые женщины не сводили с него повлажневших глаз, замирая от обожания. Мэй, в прекрасном настроении, негромко подпевала без слов, наслаждаясь праздником, восхищаясь, как и все присутствующие, его неповторимым великолепием.

   Минут через двадцать Тянь Тянь уступил сцену пухлой даме в розовом костюме. Жених и невеста уже переоделись в шелковые свадебные халаты – Линин в длинный, иссиня-черный с золотой вышивкой, а Лу – в красный с капюшоном, украшенным драгоценными камешками.

   – Кланяйтесь небу! – громоподобно провозгласила зубастая дама.

   Жених и невеста поклонились на север, транспаранту с пожеланием счастья.

   – Кланяйтесь земле!

   Оба развернулись и поклонились на юг.

   – Кланяйтесь родителям!

   Виновники торжества сделали, как велено.

   – Муж и жена, кланяйтесь друг другу!

   Жених поднял красную фату, закрывающую лицо невесты.

   Публика взревела:

   – Ешьте чернослив! Ешьте арахис!

   Лу стыдливо зарделась и стала похожа на восемнадцатилетнюю девочку. Гости снова закричали:

   – Цзао шэн цзы! Побольше вам фиников и арахиса! – Что означало пожелание новоиспеченным супругам поскорее нарожать сыновей.

   Снаружи с удвоенной силой затрещал фейерверк.

   Лу и Линин удалились для повторного переодевания. На подиум опять выкатили рояль. Грациозные официантки в облегающих их стройные фигуры ципао повели гостей к столам на второй этаж. Управляющий рестораном и менеджеры залов выкрикивали указания. Юноши-официанты из приезжих убирали стулья. В зал внесли два больших стола красного дерева. На один водрузили глубокую хрустальную чашу, полную «красных карманов», набитых деньгами. На втором разложили подарки всевозможных размеров, расцветок и назначений.

   Гости закурили, и зал заволокло сигаретным дымом. Когда все расселись за столы, подали закуски – блюда с богатой мясной нарезкой, суп из птичьих гнезд, маринованный морской конек, медузы, мясо краба в кокосовой скорлупе, рыба, порезанная в форме беличьих фигурок, горячие горшочки с острым рагу из морепродуктов и свежая изумрудная зелень.

   Дядя Чэнь перегнулся через стол к маме и сказал:

   – Прекрасное угощение, и свадьба хороша!

   – Чудесный получился праздник, правда? – Мама сияла от счастья. – Так много почетных гостей – заместитель градоначальника и другие важные люди, ваша семья, родственники Линина приехали аж из самой Канады! Лу просто молодец, это она все организовала!

   – Люди говорят: не родись красивой, а родись счастливой. А Лу и красивая, и умная, и работа у нее хорошая, и, самое главное, счастливая, поскольку так удачно вышла замуж! – Дядя Чэнь широко улыбался.

   Лицо мамы зарделось от удовольствия.

   – Давайте выпьем за счастье Лу и здоровье ее мамы! – провозгласил дядя Чэнь, вставая и поднимая фарфоровую стопку рисовой настойки.

   – Здоровья! Счастья! – закричали все, полнимая бокалы.

   – Спасибо! Будьте здоровы! – Мама поклонилась с радостной улыбкой и опустошила свою стопку.

   Дядя Чэнь сел и опять наклонился к маме.

   – Ты должна гордиться своей дочкой, – засмеялся он. – Теперь тебе не о чем заботиться, можешь отдыхать и наслаждаться жизнью!

   – Твоими устами да мед пить! – вздохнула мама. – Я так скажу: Лу никогда не доставляла мне особых забот. Всегда была разумной девочкой, умела ладить с людьми. Как издревле известно, в жизни любою человека есть две главные цели: создать семью и преуспеть в труде. Лу достигла и того, и другого.

   Дядя Чэнь кивал в знак согласия – только что подали холодного омара, и дядин рот был занят.

   Мэй решила не обращать внимания на слова мамы, хотя понимала, что это камушек в ее огород. По правде говоря, ей было наплевать на гуаньси и протекцию. Мэй твердо верила в собственные силы и способность самостоятельно добиться успеха.

   В зале вновь появились виновники торжества. Лу переоделась в белый брючный костюм и собрала волосы в пучок на затылке, открыв для всеобщего обозрения сверкающие бриллиантовые серьги в ушах. Ее новообретенный муж шагал рядом в элегантном темном костюме, останавливаясь и чокаясь с почетными гостями стаканчиком убийственной рисовой настойки. Лу, не большая любительница выпивки, держала в руке бокал с шампанским. Мэй знала, что после этого обхода Лу в очередной раз сменит наряд и поднимется в верхний зал, чтобы приветствовать гостей, расположившихся там.

   – Тебе плохо? – забеспокоился дядя Чэнь, заметив вытянувшееся лицо Мэй.

   Та пожала плечами и выдавила улыбку.

   – Да нет, все в порядке.

   – Видать, нелегко быть незамужней старшей сестрой, – с понимающим видом произнес дядя Чэнь.

   Мэй слышала громкие голоса, смех, пение, звон посуды, деловитое постукивание палочек для еды. Ее окружали потные лица, сигаретный дым и запах рисовой водки. Несколько раз она ловила на себе любопытные взгляды, замечала, как люди перешептываются, ехидно улыбаясь и кивая.

   – Просто не обращай на них внимания, – услышала Мэй голос дяди Чэня.

   – А я и не обращаю! И вообще прекрасно себя чувствую! – солгала Мэй.

   – Люди всегда сплетничали и будут сплетничать. Некоторые этим даже на хлеб себе зарабатывают. А кое-кто перемывает чужие косточки, чтобы почувствовать собственное превосходство. Но вот что я тебе скажу, Мэй, – прошептал дядя Чэнь ей на ухо, – ты всегда была моей любимицей! Это не значит, что Лу мне не нравится, но ты не такая, как она. Ты гордая. Не гоняешься, подобно многим, за материальными благами. Лу сейчас счастлива, но надолго ли? Очень скоро ее начнет терзать новое желание, затем следующее, и так без конца!

   – Зато она вышла замуж! – буркнула Мэй.

   Дядя Чэнь, успокаивая, похлопал ее по плечу.

   – Ты тоже выйдешь, никуда не денешься!

   К их столу неуверенно приблизилась довольно высокая, хорошо одетая женщина, видимо, разменявшая шестой десяток, и пристально посмотрела на дядю Чэня.

   – Ну, так и есть, это же наш Чэнь собственной персоной! – Она приветственно протянула ему руку. – А я-то все сижу и думаю: ну до чего же похож на Чэня Цзитяня!

   Дядя Чэнь ошеломленно уставился на круглое лицо женщины и перевел взгляд на протянутую к нему маленькую ладонь: его рот раскрылся, будто в ожидании слов, с трудом нарождающихся в глубине сознания. Потом он вскочил словно ужаленный, опрокинул стул и навалился животом на край стола, сохраняя равновесие, но тут же выпрямился и с радостной улыбкой вцепился в женскую руку:

   – Сяо Цин, какой сюрприз! Как поживаешь? Сколько же мы не виделись?

   – С восемьдесят четвертого, когда отмечали тридцатую годовщину окончания университета. Ты где сейчас? По-прежнему работаешь в агентстве новостей «Синьхуа»?

   Госпожа Цин была ростом с дядю Чэня, но в отличие от него, отличавшегося выступающим брюшком и намечающейся лысиной, имела стройную фигуру и модную завивку.

   – Да, все по-старому, – не переставал улыбаться дядя Чэнь.

   – Ну, и прекрасно! Позвони мне на следующей неделе; надо бы встретиться и потолковать, – сказала госпожа Цин, протягивая ему визитную карточку.

   Новобрачные подошли к ее столу, и она заторопилась.

   – Обязательно! – по-лошадиному затряс головой дядя Чэнь, но госпожа Цин уже повернулась к нему спиной и быстро пошла прочь.

   Со столов убрали остатки морепродуктов и подали больших и жирных, порезанных на кусочки уток на блюде с китайской капустой. Дядя Чэнь взял в руку тонюсенький блинчик, намазал слоем сладкого пшеничного соуса, завернул в него два лучших кусочка утиного мяса вместе с перышками зеленого лука и протянул Мэй.

   – Спасибо, но в меня уже ничего не влезет! – отказалась та, с благодарностью глядя на единственного человека, сделавшего для нее хоть что-то доброе за целый день.

   – Ешь, пока дают! Пища – одно из величайших удовольствий в жизни! – настаивал дядя Чэнь и положил блинчик на тарелку Мэй.

   Она улыбнулась и откусила кусочек, обратив внимание, что сам дядя Чэнь к утке не притронулся.

   – Кто эта женщина? – спросила Мэй, кивнув на стол, где сидела госпожа Цин.

   – О, мы знакомы еще со студенческой поры, – ответил дядя Чэнь. – Она поступила в университет на год позже меня. И посмотри, чем занимается теперь! – Он придвинул к ней визитку.

   – Госпожа Юнь Цин, председатель «Бэйцзин-джип», совместного предприятия с «Крайслером», – вслух прочитала Мэй.

   – Вот что я тебе скажу, Мэй. Ты правильно делаешь, что начинаешь собственный бизнес. Как раз вовремя. Пора тебе самой управлять своей жизнью. Не дожидайся, когда станет слишком поздно!

   – Что значит «слишком поздно»?

   – Посмотри на меня. Я всегда следовал указаниям партии, выполнял свой долг и ждал, чтобы меня заметили. В следующем году мне исполнится шестьдесят, а там и пенсия не за горами. И чего я достиг? Да ничего, застрял на подступах к успеху, и надеяться уже не на что. Вот что значит «слишком поздно»!

   Мэй еще никогда не видела дядю Чэня таким печальным и решила, что тот, вероятно, выпил лишнего.

   Вокруг нее люди сидели, жевали, пили, разговаривали. На улице грохотал фейерверк. Мэй вдруг почувствовала себя в ловушке, словно все они здесь оказались в осажденном городе. Его жители хотят вырваться на волю, а те, что находятся за крепостными стенами, стремятся проникнуть внутрь.

Глава 7

   Более полутора лет минуло со дня свадьбы Лу, и дядя Чэнь за это время потолстел еще больше.

   – Ты небось удивляешься, чего это я к тебе заявился! – Смущенно улыбаясь, он с трудом втиснул в кресло свое объемистое тело. – О-о, а вот это печенье мне нравится!

   Начав жевать, дядя Чэнь вроде бы успокоился и устроился в кресле поудобнее. Улыбка стада более искренней.

   Гупинь заварил в чугунном чайничке чай улун. Мэй налила дяде Чэню и себе по чашке.

   – У тебя помощник – мужчина? – прошептал дядя Чэнь. – Он заваривает тебе чай?

   – Да! – с вызовом ответила Мэй. Она привыкла к подобным вопросам, словно люди воспринимают мужчину-секретаря как нечто неестественное. Некоторые наверняка начинают видеть в ней суровую начальницу, чуть ли не тирана. О бедняге Гупине, вероятно, думают еще хуже.

   – У него сильный акцент. Откуда он родом?

   – Из Хэнани. Приехал в Пекин в поисках работы. Но имеет полное среднее образование. Он добрый и прекрасно прижился в большом городе. Посылает деньги домой парализованной матери.

   Мэй спохватилась и замолчала. Она не желала оправдываться перед дядей Чэнем за то, что взяла Гупиня на работу.

   – Хороший парень, – вежливо покивал дядя Чэнь и перешел к делу: – С чего начать? Видимо, с самого начала. – Он откинулся на спинку кресла. – Зимой тысяча девятьсот шестьдесят восьмого исполнилось четыре года, как я поступил на работу в агентство новостей «Синьхуа». Мне тогда стукнуло тридцать. Теперь трудно поверить, правда? – Дядя Чэнь помахал печеньем в воздухе, как флажком, и его большой живот затрясся от смеха. – Да, когда-то мне было столько же, сколько тебе сейчас!

   Мэй улыбнулась. Ей было приятно принимать старого друга семьи. Толстый добродушный дядя Чэнь походил на улыбающегося Будду.

   – Зима выдалась суровая, снежная. В стране царила политическая неразбериха, лилась кровь. В рядах «красных охранников» произошел раскол, и фракции передрались между собой, доказывая свою единственно истинную принадлежность к маоизму. Баррикады перегородили здания университетов, заводов, правительственных учреждений, и воюющие стороны стреляли друг в друга из пулеметов. Да ты и сама все это знаешь.

   Но Мэй не слушала дядю Чэня – его слова не задерживались в ее сознании, словно ветер меж ветвями деревьев, – и внимательно рассматривала старика. Голова его оголилась, как осеннее поле после сбора урожая. Остатки волос подкрашены дешевым средством, от которого кожа высохла, будто земля под солнцем.

   – Нынче все об этом знают. Но тогда центральное правительство и не подозревало, до какой степени обострилось противостояние в низах. Хунвейбины и боевики из Коммунистического союза молодежи вывели из строя все действовавшие в ту пору каналы связи. Поэтому «Синьхуа» направило меня в командировку в Лоян подготовить репортаж о местных событиях.

   – А почему в Лоян? – заинтересовалась Мэй и глотнула чая.

   – Ты знаешь, что Лоян был столицей Китая до последнего императора династии Хань? Но это к слову. Кому-то надо было ехать, и выбор пал на меня. Ситуация в Лояне не отличалась от того, что творилось по всей стране. «Красная охрана» разрушала и грабила. Ценнейшие экспонаты Лоянского музея также не избежали печальной участи. Уничтожив памятники старины, хунвейбины в одном из залов музея свалили в кучу произведения живописи, исторические документы и летописи и подожгли. Поэтому само собой разумелось, что в огне вместе со зданием обратилась в пепел и вся экспозиция.

   Мэй налила дяде Чэню вторую порцию чая.

   – Спасибо. Два дня назад ритуальная чаша, хранившаяся в Лоянском музее, обнаружилась в Гонконге. Теперь ты понимаешь, для чего я рассказываю тебе все это? Вот именно! Если сохранилась чаша, то могли уцелеть и другие экспонаты.

   – То есть вы хотите сказать, кто-то вынес их прежде, чем сгорел музей?

   – Кто-то выкрал их, вот о чем речь! – сердито воскликнул дядя Чэнь. – А одна вещица, хранившаяся в запаснике, представляла особую ценность. Только несколько сотрудников музея знали о ее существовании, но все они, насколько мне известно, погибли либо от рук «красных охранников», либо в трудовых лагерях. Хочешь узнать о ней подробнее?

   Дядя Чэнь уже освоился в кабинете Мэй и самостоятельно угощался печеньем из открытой коробки.

   – Император Сянь был последним из династии Хань. В сто девяносто четвертом году нашей эры ему исполнилось только пятнадцать лет, когда полчища бунтовщиков осадили Чанань. Защитники крепости несколько недель отражали яростные атаки врага, но силы были слишком неравные. Поняв, что Западные ворота скоро не выдержат натиска наступающих, император Сянь собрал во дворце своих советников. Те рекомендовали ему перенести столицу в другой город. Лишь один человек возразил против этого. Он сказал, что сдача Чананя врагу покроет позором память предков и императора-основателя Гао-цзу, и вызвался повести в бой императорскую гвардию. Этого человека звали генерал Цао Цао!

   – Цао Цао, государь Трех царств?

   – Да, будущий правитель Китая. Итак, Цао Цао вернулся в свою усадьбу готовиться к решающей битве. Он знал, как и все его воины, что может не дожить до следующего дня. Хотя императорские гвардейцы были самыми храбрыми и умелыми в боевом искусстве, их насчитывалось всего лишь восемь тысяч против двадцатитысячной армии бунтовщиков.

   Перед началом битвы Цао Цао написал два послания. Первое генерал поручил служившей у него экономке доставить своей жене Дин в Анн-Хуэй. В те времена представители богатой знати могли иметь много жен и наложниц. Но только главная жена обладала правом наследовать имущество мужа. Так вот Дин являлась главной женой Цао Цао. Второе письмо было адресовано благородной Цай Вэньцзи.

   – Знаменитой поэтессе! – воскликнула Мэй.

   – Да. Цао Цао попросил своего самого преданного адъютанта сопровождать благородную Цай из Чананя в ее родной город. Потом снял с себя пояс и вручил вместе с письмом адъютанту.

   Роль рассказчика распалила дядю Чэня. Незаметно для себя он уничтожил все печенье в коробке.

   – Адъютант с несколькими солдатами поскакал к усадьбе Цай. В Чанане царила паника. Город одновременно покидали миллион его жителей да еще десять тысяч беженцев, спасавшихся в нем от нашествия бунтовщиков. Они шли пешком, ехали верхом, в экипажах и на деревенских повозках. Благородная Цай прочитала письмо и приказала сжечь, а генеральский пояс спрятала под широким рукавом. Позже ее захватили в плен бунтовщики и продали в рабство правителю Южной Монголии. Она прожила в монгольских степях двенадцать лет, родила правителю двоих сыновей и именно там написала свои знаменитые поэмы о любви к родимому Китаю.

   Вопреки наихудшим ожиданиям генерал Цао Цао разбил полчища бунтовщиков и спас древний город Чанань. Однако ему не удалось сохранить императорскую династию Хань. На территории Китая образовалось три государства. Цао Цао короновали правителем государства Вэй. Тогда же ему стало известно, что благородная Цай жива и находится в Монголии. Он направил туда своего посла с миллионом золотых монет, чтобы выкупить Цай из рабства. Монгольский правитель согласился отпустить ее, но оставил у себя детей. Цай выбрала свободу и возвращение на родину.

   – Не могу поверить, что она сумела расстаться со своими детьми! – воскликнула Мэй.

   – Ради любви люди решаются на самые отчаянные поступки, – заметил дядя Чэнь, глубокомысленно поднимая брови.

   – То есть вы хотите сказать, что благородная Цай была любовницей Цао Цао?

   Дядя Чэнь кивнул.

   – Меня привела к тебе загадка, пришедшая в наши дни из старинной легенды почти двухтысячелетней давности. Теперь ты понимаешь, что находилось среди экспонатов Лоянского музея?

   – Генеральский пояс?

   – Умница! Почти угадала. В музее хранилось то, что было зашито в поясе Цао Цао, – его нефритовая печать. Во времена династии Хань представители власти носили с собой печати, спрятанные в поясах – длинных полосах материи ярких цветов, соответствующих чину каждого. Например, первому министру полагался красный пояс длиной в два чжана![1]

   Пока дядя Чэнь запивал съеденное печенье чаем, Мэй озадаченно размышляла, какое отношение он имеет к пропавшему сокровищу и зачем рассказывает ей все это. Она знала о пристрастии дяди Чэня к искусству, однако подобное изделие по ценности явно превосходило его уровень.

   Дядя Чэнь подался вперед и понизил голос:

   – Почему бы тебе не попытаться найти эту нефритовую печать?

   – Такая вещь является национальным достоянием, – нахмурилась Мэй. – Предметы национального достояния – собственность государства, а потому какие-либо частные сделки в их отношении запрещены законом.

   – Совершенно верно! – хлопнул в ладоши дядя Чэнь. – Именно поэтому я не хочу привлекать к делу полицию и газетчиков! Один неверный шаг, и нефритовая печать окажется в Гонконге, глазом не успеешь моргнуть!

   Мэй замерла, глядя на дядю Чэня своими глубокими, как горные озера, глазами.

   – Да не беспокойся ты! Я не собираюсь втягивать тебя в какую-то противозаконную авантюру! Просто один мой знакомый китайский коллекционер готов заплатить за печать большие деньги в твердой американской валюте, лишь бы она не уплыла за границу! – Он опять откинулся назад, блаженно утонул в кресле и улыбнулся. – Неужели ты думаешь, что дядя Чэнь может тебя подставить? Все по-честному, никаких подвохов, я навел справки! Надеюсь, ты мне веришь?

   – Конечно! – смутившись, поспешила ответить Мэй.

   – Ну, вот и хорошо, – удовлетворенно кивнул дядя Чэнь, с трудом выбрался из глубокого кресла и вынул из кармана аккуратно сложенный листок бумаги, оказавшийся газетной вырезкой. – Начни со встречи с Пу Янем, – посоветовал он. – Это сотрудник научно-исследовательского института памятников культуры, но время от времени подрабатывает консультациями по антиквариату – знаешь, по заказу частных коллекционеров и торговцев производит оценку, устанавливает подлинность произведений искусства и тому подобное. Если ты возьмешься за это дело, он укажет тебе верное направление поиска.

   – Насколько откровенной я могу с ним быть?

   – Пу Янь мой старый друг. С ним надо говорить откровенно!

   Дядя Чэнь направился к выходу.

   – Помнишь, я сказал, что ты правильно делаешь, открывая свое агентство? И не ошибся, девочка моя! А теперь я предрекаю, что впереди тебя ждут и слава, и богатство! – Дядя Чэнь кивнул с сияющим лицом, словно благодаря самого себя за удачное предсказание, и добавил, берясь за дверную ручку: – В ближайшие дни наведаюсь к твоей матери. Смотри не проболтайся ей о нашем сегодняшнем свиданьице!

Глава 8

   После обеда Мэй позвонила Пу Яню.

   – Да, почтенный Чэнь предупредил, что вы ко мне обратитесь, – прозвучал в трубке негромкий голос с легким акцентом. – Вы разыскиваете нефритовую печать эпохи династии Хань? К сожалению, ни одна из них не сохранилась до наших дней.

   – Хотя бы намекните, где и как искать…

   – Да я с радостью отвечу на ваши вопросы. Но говорю вам от всего сердца – вы ищете иголку в стоге сена, уж поверьте! – произнес Пу Янь своим певучим говорком.

   Мэй улыбнулась:

   – Когда вам удобно встретиться со мной?

   – А вам?

   – Чем скорее, тем лучше.

   – Погода стоит ужасная…

   Мэй посмотрела в окно и согласилась.

   – На территории «Чайна-уорлд» есть крытый каток, – сказал Пу Янь. – Знаете, где это? Хорошо. Можем встретиться там завтра в шесть вечера.

   – Как я вас узнаю?

   – Я буду ждать в кафе возле катка. Ищите старика пятидесяти семи лет.

   Мэй решила, что этого описания явно недостаточно.

   – Вы узнаете меня сразу, – добавил Пу Янь, будто прочитав ее мысли. – Вряд ли там будет еще кто-нибудь старше тридцати пяти!

   – На всякий случай, – сказала Мэй. – Мне тридцать лет, лицо круглое, прямые волосы до плеч, нос чуть заострен – говорят, из-за этого всем кажется, будто я постоянно сержусь. На мне будет красная вязаная шапочка.


   Мэй вошла в переполненное кафе и огляделась. Помещение отделяла от катка прозрачная перегородка; сидящие возле нее посетители развернули свои стулья и наблюдали за происходящим на льду. Несколько бизнесменов в темных костюмах ругались с менеджером, рядом стояла огорченная официантка. Два иностранца европейского вида тихонько переговаривались о чем-то за столиком в углу. Сидящие кучкой подростки уставились на Мэй. «Наверно, из-за шапки», – подумала она, чувствуя себя одиноким петухом с красным гребнем. Мэй поискала глазами Пу Яня, но, как он и предупреждал, не увидела никого старше тридцати пяти.

   Мэй взглянула на часы – пять минут седьмого. Она нашла маленький свободный столик, села и стала смотреть на катающихся.

   Лед на катке был белый, как мороженое. В самом центре скользила на коньках девочка лет десяти. Она то взлетала, как сорока, взмахнув руками, то вращалась на месте грациозным лебедем. Маленькая фигуристка делала вид, будто не замечает восхищенных зрителей, но явно наслаждалась всеобщим вниманием и каталась вдохновенно, как на олимпийских соревнованиях.

   Яркое освещение резало глаза. Мэй прищурилась.

   Подошел официант. Она заказала чай улун и опять огляделась – вокруг сплошь возбужденная, веселая молодежь.

   – Вы госпожа Ван?

   Мэй обернулась на голос. Она могла поклясться, что две минуты назад здесь никого и близко не было.

   – Меня зовут Пу Янь, – представился приземистый, коренастый мужчина с саквояжем в руке.

   – Рада знакомству, – сказала Мэй, вставая.

   Пу Янь оказался на вид моложе, чем она ожидала. По мягким чертам лица в нем угадывался южанин – округлые припухлости у рта, тонкие, вялые губы. Из-под расстегнутого пальто выглядывали сто одежек: черный пиджак, серая вязаная безрукавка, коричневый свитер и сорочка – ширпотреб из обычного государственного универмага – ничего супермодного, но тщательно подобрано по цвету и стилю. Когда Пу Янь говорил, его лицо смягчалось еще больше. Мэй он сразу понравился.

   Пу Янь уселся напротив и показал на каток:

   – Я заметил вас вон оттуда. Видите девчушку в розовом? Моя внучка! Здорово катается, правда? Она уже выступает на городских молодежных соревнованиях. Здесь ей интересно – любит покрасоваться на людях!

   Мэй улыбнулась:

   – Вы с ней часто сюда приходите?

   – Помилуйте, нет, конечно! Она тренируется в городском дворце юных спортсменов. Но посмотрите, как ей здесь нравится! С родителями не повезло бедняжке, развелись. Отец укатил в Англию, матери почти не видит – моя дочь работает без передыху в одной гонконгской рекламной фирме. Деньги, правда, платят неплохие, так что время от времени можем позволить себе привести сюда девочку, порадовать. Мы живем неподалеку, при Центральном училище искусств и ремесел. Это на другой стороне кольцевой автодороги. У меня жена там преподает.

   Мэй невольно залюбовалась внучкой Пу Яня, порхающей по белому льду, как розовая бабочка.

   Официант принес чай. Мэй заказала дополнительно изюм и жареные семечки подсолнечника.

   – Вы разбираетесь в нефрите? – поинтересовался Пу Янь.

   Мэй отрицательно покачала головой.

   – На Запале признают только зеленый нефрит. Индейцы майя использовали его в качестве оружия, потому что это очень прочный камень, тверже стали. Но в Китае больше ценится белый нефрит, его у нас прозвали «небесным камнем». Вы слышали о хэтяньском белом нефрите? – Пу Янь сунул руку под стол и вытащил из стоявшего у его ног саквояжа две белых картонных коробочки. – Хэтянь – самый удаленный населенный пункт провинции Синьцзян посреди пустыни Такла-Макан. Хэтяньский белый нефрит добывается из месторождения на берегах реки Нефритового Дракона в Кашгаре. Теперь этот минерал считается очень редким, поскольку за тысячи лет разработки запасы месторождения почти иссякли.

   Официант принес закуски и разлил по чашкам чай.

   Пу Янь открыл коробочки и передал Мэй два нефритовых кирпичика матово-белого цвета, длиной и шириной с визитную карточку и толщиной около двух сантиметров. Мэй взяла их в руки и ощутила прохладу камня. Ей показалось, будто они светятся изнутри. На поверхности одного кирпичика был искусно выгравирован природный пейзаж под облачным небом, а на втором изображена женщина в китайском национальном убранстве.

   – Поверните их к свету, – подсказал Пу Янь. – Обратите внимание на плотность и прозрачность камня. А теперь приглядитесь к гравировке. Нефрит – чрезвычайно твердый минерал, и резать по нему невероятно трудно. Однако же, посмотрите, какая тонкая работа!

   – Это сделано современными мастерами? – Мэй потерла поверхность нефрита пальцами. У нее возникло ощущение чистоты.

   – Да. К сожалению, теперь почти невозможно встретить старинные изделия из хэтяньского белого нефрита. Многие из них уничтожили во время «культурной революции». Если бы хоть одно попало в свободную продажу, за него бы выручили целое состояние. Даже современные изделия ценятся весьма высоко; эти, к примеру, стоят по нескольку тысяч юаней каждое!

   Пу Янь жестом попросил вернуть ему камни.

   – Я должен завтра отнести их обратно в институт, – объяснил он, пряча нефритовые кирпичики в коробочки. – А теперь расскажите мне о камне, который вы разыскиваете. Кажется, он относится к эпохе династии Хань?

   Мэй подтвердила, что речь идет о нефритовой печати, принадлежавшей, как считается, самому Цао Цао.

   – Если вам удастся найти ее, это станет настоящей сенсацией! – воскликнул Пу Янь.

   Мэй вкратце пересказала историю, поведанную ей дядей Чэнем, и показала Пу Яню газетную статью о находке ритуальной чаши.

   Тот внимательно рассмотрел фотографию чаши, изготовленной из обожженной глины, с шершавой коричневой поверхностью, украшенной живописными изображениями скачущих лошадей и батальных сцен. Затем принялся читать статью. Мэй ела изюм и запивала чаем. Над катком из динамиков разносилась песня в исполнении группы «Карпентерс».

   – Продана за шестьдесят тысяч американских долларов! – пробормотал Пу Янь, ни к кому не обращаясь. – В юанях это больше полумиллиона! – Он кивнул, словно мысленно взял данный факт на заметку. – Я слышал об этой ритуальной чаше! Знаете, я на досуге занимаюсь оценкой антиквариата. А мы, специалисты-оценщики, живем в своем тесном мирке. – Он вернул Мэй газетную вырезку. – Кажется, она была продана какому-то перекупщику на улице Люличан. Потом, полагаю, ее контрабандным путем вывезли в Гонконг. Это мог сделать либо сам перекупщик, либо его подельник. Торговля и вывоз за границу предметов национального достояния являются уголовным преступлением, наказуемым лишением свободы сроком до тридцати лет! Но люди все равно не оставляют это занятие, настолько оно выгодное.

   – Сколько, по-вашему, первоначально заплатил перекупщик за чашу?

   – Думаю, от тридцати пяти до сорока тысяч юаней. Для китайца, особенно из глубинки, это огромные деньги.

   – Вы знаете имя перекупщика?

   – Нет, но докопаться до него можно. Хотя люди скрытные и неразговорчивые, все имеет свою цену, особенно в наши дни. Ага! – Глаза Пу Яня радостно засветились. Он помахал рукой. – Вот и моя внучка!

   Мэй обернулась. Через кафе неуверенно шагала девочка в розовом. Она раскраснелась и запыхалась от долгого катания. Увидев деда, девочка бегом бросилась в его распростертые объятия, и хвостик у нее на затылке весело запрыгал.

   – Хун Хун, это госпожа Ван, я тебе о ней говорил!

   Хун Хун посмотрела на Мэй широко раскрытыми глазами.

   – Хочешь кокосового молока? – негромко спросил Пу Янь внучку, наклонившись к ее уху. Хвостик на затылке утвердительно скакнул.

   Пу Янь жестом остановил проходящую мимо официантку, сделал заказ и посадил Хун Хун рядом с собой.

   – Как вы познакомились с почтенным Чэнем? – поинтересовался Пу Янь, закончив хлопотать вокруг внучки.

   – Дядя Чэнь и моя мама дружат еще с тех пор, когда жили по соседству в Шанхае и ходили в одну школу, – пояснила Мэй. – А вы откуда знаете дядю Чэня?

   – Разве он вам не говорил?

   – Нет.

   Пу Янь выпрямился и отодвинул в сторону пустую чашку, будто готовился рассказать длинную историю. Для Мэй не было секретом, что люди старшего поколения любят вспоминать прошлое.

   – Нас с Чэнь Цзитянем познакомили овцы! – произнес он без тени улыбки.

   – Как это?

   – Вы хоть раз бывали во Внутренней Монголии?

   – Нет, – ответила Мэй. – Но хотела бы когда-нибудь съездить туда.

   – Обязательно съездите! Очаровательные края, правда, довольно безлюдные, зато для души отдых. Я очутился там в период «культурной революции». По указанию председателя Мао меня в числе других «протухших интеллигентов», как нас тогда называли, сослали в трудовой лагерь «реформироваться» посредством физической работы.

   Прежде я представлял себе Внутреннюю Монголию в виде этакого идиллического пейзажа – зеленые луга, испещренные белыми овечками, голубой небосвод, тихие летние дни, воздух, насыщенный запахами лаванды и одуванчиков… Но я сильно ошибался. Жизнь там не сахар. Большую часть Внутренней Монголии занимает бесплодная пустыня Гоби.

   Зимы там долгие и суровые, коротким летом стоит нестерпимая жара, весной и осенью бушуют песчаные бури. Ко всему прочему кормили нас только бараниной – жареной, тушеной, отварной. Наша столовка насквозь пропахла мясом.

   Однако мне нравилось пасти овец. Я всегда отгонял отару на выпас получше, а пока овцы щипали траву, оставался наедине с бескрайними просторами. Вдали от лагеря, от людской суеты душа моя обретала покой. Меня всегда сопровождал старый вонючий пес по кличке Кабысдох. Он очень любил мое общество, валялся у меня в ногах и испускал кишечные газы. Но я его тоже любил.

   Однажды я погнал своих овец на новое пастбище, о котором мне рассказали накануне. К полудню добрался до места. Светило яркое солнце. По небу мчались огромные редкие облака, похожие на воздушные локомотивы. Овцы разбрелись по лугу, а я улегся на траву.

   Знаете, как чувствуешь себя в бескрайней степи? Будто ты один посреди океана. Куда ни кинешь взгляд – только дикая, необжитая равнина. В этой умопомрачительной бесконечности немудрено забыть, кто ты и что ты. Да, степь так воздействует на сознание, что теряешь ощущение собственного Я, превращаешься в каплю, растворенную в призрачном подобии существования.

   Видимо, я быстро задремал, а когда проснулся, небо заволокли черные тучи. Поднялся ветер, пригнул к земле высокую траву. Я пинком разбудил моего никчемного пса, и мы начали собирать овец, чтобы гнать обратно. Но едва отара пустилась в дорогу, налетела песчаная буря. Скоро мы перестали разбирать, куда держим путь.

   Я и в самом деле, как потом выяснилось, несколько отклонился от нужного направления. Через некоторое время в клубах пыли мои овцы столкнулись с чужими. Их гнали два пастуха – один молоденький, совсем мальчишка, а второй – растерянный и испуганный до предела толстяк. Отары перемешались. Мы все принялись кричать, пытаясь найти своих овец и двинуться дальше, сами не зная куда. Кабысдох с лаем носился вокруг.

   Но разделить отары не удалось. Мы погнали их вместе в одном направлении и в итоге каким-то чудом вышли к моему лагерю. Помню, его обитатели выбежали к нам на помощь. Многие из них не стали прятаться от бури и дожидались меня, вглядываясь в степь.

   Заперев овец в загоне, я пригласил обоих пастухов в свой барак на чашку чая. Толстяка звали Чэнь Цзитянь. Оказалось, что трудовой лагерь агентства новостей «Синьхуа» располагался неподалеку от нашего.

   С того дня почтенный Чэнь и я постоянно встречались в степи, когда пасли наших овец. Мы вместе перекусывали и толковали о жизни. Там, в степи, в нашем распоряжении была уйма свободного времени, о чем мы только не переговорили! Иногда читали маленькую книжицу в красном переплете – цитатник Мао – за неимением других книг. Чаще всего обменивались мнениями об истории, искусстве, памятниках старины.

   Мы оба тогда испытывали великое недовольство нашей жизнью – как, впрочем, и все население Китая за небольшим исключением. Но разочарование лао[2] Чэня, по моему ощущению, бередило ему душу особенно болезненно. Однако, поскольку по натуре он человек мягкий, добрый и терпеливый, его протест по сравнению с моей руганью выражался главным образом в безобидных жалобах. Семейство Чэнь вернулось в Пекин на год раньше нас, однако с тех пор мы с ним уже не теряли связи.

   – Вы встречаетесь, бываете друг у друга в гостях?

   – Не так часто, как хотелось бы. Теперь все мы люди занятые. Хорошо, что его наконец назначили старшим редактором. Слишком долго он дожидался этой должности. Я, конечно, обрадовался за него, когда Чэнь сообщил мне эту новость по телефону. Бывало, мне приходилось помогать ему управляться с овцами – худшего пастуха, пожалуй, не сыскалось бы в целой степи, и за два года нашего совместного занятия этим делом умения у него не прибавилось.

   Хун Хун выглядела усталой и явно заскучала. Мэй взмахом руки подозвала официанта и попросила счет.

   – Я на машине, – сказала Мэй Пу Яню. – Хотите, подвезу вас до дома?

   – Ого, видать, дела у вас идут неплохо! – воскликнул тот и добавил своим мелодичным голосом: – Спасибо, не надо. Мы на метро быстрее доберемся. – Он взял внучку за руку. – Отсюда до станции два шага по подземному переходу.

Глава 9

   После желтой песчаной бури весенний день кажется особенно чистым и ясным. В то утро бескрайняя небесная голубизна простиралась над головой девственным океаном. В бодрящем воздухе плавала мельчайшая водяная пыль предрассветного тумана, постепенно растворяясь в первом солнечном тепле.

   Мэй выглядела элегантно в легком бирюзовом пальто поверх черного свитера со стоячим воротником и черных брюк. Волосы она уложила на затылке в модный французский пучок. Под стук туфелек на высоких каблуках у нее на плече покачивалась сумочка на золоченой цепочке, подделанная под «Шанель», – Мэй купила ее на Шелковом рынке. Так что она производила впечатление состоятельной дамы, которая может позволить себе делать покупки на Люличане.

   Люличан – старейший и знаменитый во всем Китае рынок Пекина, где торгуют предметами искусства и антиквариатом. Расположенный неподалеку от площади Тяньаньмэнь, сразу за Воротами Небесного Спокойствия, Люличан возник и расцвел в эпоху императорской династии Мин, когда власти повелели убрать магазины и театры за пределы городской стены.

   Мэй помнила, как в детстве приходила с матерью в западную часть Люличана, где продавались старинные книги, каллиграфические тексты и традиционные китайские рисунки чернилами. Они покупали чернильный камень и притирки, чтобы с их помощью переносить мамины рисунки на свитки. В одно из таких посещений Лин Бай купила себе печать со своим автографом, заказав ее у гравера в Жунбаочжай – Мастерской Непреходящих Ценностей. Однако в последние годы мать и дочь здесь больше не появлялись – теперь на Люличане паслись в основном иностранные туристы да доморощенные нувориши.

   Рынок антиквариата располагался на восточной половине улицы. В восьмидесятых годах прошлого столетия его перестроили в стиле девятнадцатого века: двухэтажные особняки, серые крыши с загнутыми вверх концами, окна с бордовыми рамами. Мэй сразу исключила государственные магазины и мелких лоточников, арендующих место на рынке. Только богатые частные лавки могли заниматься перепродажей таких дорогостоящих изделий, как ритуальная чаша эпохи династии Хань.

   Одна из таких лавок располагалась на восточной стороне улицы. В просторной передней комнате стояли стеклянные шкафы с чернильными камнями, резными поделками из нефрита и кораллов. Профессиональное чутье подсказало Мэй, что именно такое место привлекло бы сбытчика ханьской чаши. Но, пройдя в соседнее помещение, она с разочарованием обнаружила, что в нем выставлены на продажу одни лишь китайские чернильные рисунки.

   Большой плакат на стене извещал, что здесь можно приобрести работы квалифицированного мастера «второй национальной ступени», состоящего членом Китайской академии художеств. Почти все пространство в комнате занимали два больших деревянных стола с наваленными на них рулонами бумаги, кистями, флаконами с красками и чернилами. На длинной скамье сидел мужчина, одетый в тщательно подогнанный по фигуре маоистский китель и очень похожий на художника с плаката.

   На вопрос Мэй мужчина подтвердил, что действительно является тем самым художником, и предложил нарисовать ей что-нибудь на заказ.

   – Не хотите вот такую птицу-феникс? – Он показал на один из рисунков, висящих на стене. – А может, красные цветы сливы на снегу?

   Мэй отказалась, поблагодарила художника и вышла, чувствуя себя виноватой из-за того, что ничего у него не купила. Художник напомнил ей мать, которая тоже рисовала традиционные китайские рисунки чернилами. Мама не слишком высоко ценила собственные произведения, но Мэй они очень нравились. Вся ее квартира была увешана мамиными рисунками.

   Мэй пересекла улицу и вошла в антикварную лавку на первом этаже великолепного особняка. Чего здесь только не было – от шкафчиков для лекарств, деревянных подголовников, сундуков для приданого и бронзовых статуэток Будды до трубок для курения опиума, каменных скрижалей и поделок из нефрита. В расположении товаров чувствовался определенный порядок: крупные стояли у стены, а те, что поменьше, находились под рукой у продавца. В помещении не было окон, поэтому горело несколько китайских ламп, отбрасывая тени от шелковых абажуров.

   – Приветствую, госпожа, хотите купить что-нибудь в подарок? – услышала Мэй за спиной чей-то заученно-деловой голос.

   Она обернулась и увидела перед собой улыбающиеся мальчишечьи глаза.

   – Выбирайте, что душе угодно, для вас назначу лучшую цену! – продолжал бойкий подросток, подходя ближе.

   – С кем можно переговорить? – спросила Мэй. – Есть кто-нибудь постарше тебя?

   Мальчишка скорчил недовольную мину, хотя улыбка в глазах не исчезла, и завопил что есть мочи:

   – Дядя, с вами хотят поговорить!

   От скрытой во мраке задней стены отделилась тень, приобретая человеческие очертания. Свет абажура выхватил лицо – плоский нос, раскосые глазки, кожа, пятнистая от старости и покрытая, словно мелкой рябью, тонюсенькими морщинками. В целом ничем не примечательное лицо, каких тысячи. Старик был облачен в куртку тан и широкие брюки черного цвета, так что создавалась иллюзия, будто он умеет растворяться в темноте. Поглядывая сквозь щелочки глаз, старик передвигался бесшумно, как ночь.

   – Тут вот сестренка хочет с вами поговорить! – снова заорал мальчишка.

   Старик приблизился почти вплотную и оказался чуть ниже ее ростом.

   – Извините за беспокойство, – начала Мэй, вынимая газетную вырезку с фотографией ритуальной чаши. – Вам не доводилось видеть эту вещь?

   – Громче надо, он плохо слышит, – сказал мальчишка и прокричал старику: – Сестренка спрашивает, не попадалась ли вам эта чаша!

   Тот подслеповато уставился на фото, поднеся его к самым глазам, и разглядывал так долго и упорно, словно пытался прочитать какую-то неразборчивую надпись на незнакомом языке.

   – Вы из полиции? – наконец произнес он характерным говорком коренного пекинца.

   – Нет, я коллекционирую старинные вещи! – прокричала в ответ Мэй.

   Старик принялся рассматривать ее лицо точно так же, как только что изучал фотографию. Мэй не отводила взгляда, стараясь разгадать ход его мыслей, но безуспешно. Она решила, что старик по натуре своей заторможенный, привык все делать неспешно, а потому кажется себе на уме.

   Тот вернул газетную вырезку и сказал, закатывая глазки:

   – Извините, эта вещь мне незнакома.

   Потом повернулся спиной к Мэй и опять растворился во мраке.

   Прикусив губу, Мэй с минуту наблюдала, как старик в темноте переставляет что-то на полках, и мальчик-продавец проводил ее к выходу.


   Примерно то же самое повторилось и в других магазинах. Мэй не узнала ничего нового.

   Потеряв терпение, она решила пообедать и зашагала на восток к Передним воротам. В этом районе Пекина располагаются сотни ресторанов и ресторанчиков, от самого дорогого под названием «Настоящая утка по-пекински», до харчевен с домашней кухней.

   По обеим сторонам узких хутунов тянутся торговые ряды. Товары висят, привязанные веревками к низким крышам лавчонок, точно государственные флаги на флагштоках ООН. На этот рынок приезжают за покупками люди разного происхождения и достатка. Старушки с бамбуковыми корзинами, обычно парами, ищут хозяйственную мелочь вроде батареек, моющей жидкости и кухонных ножей. Они вертят в руках ножи, разглядывая их со всех сторон, и проводят лезвием по ладони, проверяя на остроту.

   – Тупой, – говорят они продавцу.

   – Вы, наверно, шутите! Этот производитель поставляет мечи шаолиньским монахам! – отвечает молодой продавец, берет нож, достает бамбуковую палку и одним движением отсекает от нее щепу.

   Работяги из провинций стайками бродят по рынку в серых маоцзэдунках,[3] возбужденно переговариваясь на своих местных наречиях и пуская сигаретный дым. Здесь же можно встретить транзитных пассажиров с близлежащего Пекинского железнодорожного вокзала, убивающих время в ожидании пересадки на другой поезд. Надрывно кричат лоточники с едой и снующие сквозь толпу велосипедисты:

   – Бараний шашлык по-монгольски! Денег не возьму, если язык не проглотишь!

   – Сдохнуть мне на этом месте!

   – Сколько за пакет?

   – Слоеные блины по-пекински! Разевай роток на восьмой блинок!

   Мэй отыскала ресторанчик почище, села за столик у окна и заказала говяжий суп с лапшой и специями. Огромную порцию подали в миске размером с небольшую корзинку. Вылавливая палочками лапшу, Мэй сквозь тюлевую занавеску наблюдала за тем самым мальчишкой из антикварной лавки, который всю дорогу следовал за ней по пятам. За соседним столом в клубах табачного дыма громко разговаривали трое мужчин с раскрасневшимися от выпитого лицами.

   Закончив обедать, Мэй вышла из ресторанчика и, постукивая каблучками, быстро зашагала обратно на запад. Резко свернув за угол, она остановилась и оглянулась. Потом пошла еще быстрее. После нескольких таких маневров Мэй вновь очутилась на широкой пешеходной улице Люличан. Здесь она вошла в первый попавшийся магазин и затаилась, спрятавшись за деревянную колонну.

   – Эй, ты зачем за мной подсматриваешь? – спросила она влетевшего следом за ней мальчишку.

   Тот вздрогнул от неожиданности и промямлил, смущенно улыбаясь:

   – Мне дядя велел.

   – А ну-ка пошли к твоему дяде! – скомандовала Мэй.


   Сидя на стуле из красного дерева в задней комнате антикварной лавки, Мэй отсчитала восемь банкнот по сто юаней, но не торопилась передавать их старику.

   – Значит, вы таки видели чашу?

   – Не совсем так. Я видел только фотографии, но думаю, это та самая.

   – Вы что, не уверены?

   – В моем возрасте уже ни в чем нельзя быть уверенным, – промолвил старик. – Примерно с полмесяца тому назад в мою лавку зашел молодой человек, показал мне фотографии и спросил, сколько я заплачу за очень древнюю ритуальную чашу, – неторопливо рассказывал он, потирая руки. – Под молодым я подразумеваю лет под пятьдесят.

   – И что вы ему ответили?

   – Он сказал, что чаша относится к эпохе династии Хань. Это значит, ей более восемнадцати столетий! Такой товар, что называется, руки обжигает. По закону из Китая нельзя вывозить предметы старины, произведенные до тысяча семьсот девяносто четвертого года, то есть иностранцу такую вещь не продашь, а китайцам она не по карману. Но, сами понимаете, всегда найдутся способы выйти на покупателя. Конечно, опасно вывозить чашу за границу – рискуешь поплатиться головой. Так я и сказал тому парию, мол, если товар настоящий – а он поклялся могилой своей матери, что чаша подлинная, – то может рассчитывать на сумму в двадцать тысяч юаней. Больше он здесь не появлялся.

   Торговец говорил медленно, то и дело останавливаясь и подыскивая слова.

   Мэй тем временем как следует рассмотрела старика. Волосы его поредели и высохли, как скошенная трава. С лица не сходило виноватое выражение. Он владел довольно большой антикварной лавкой, забитой никому не нужным хламом, но продолжал тащить в нее всякую рухлядь в надежде на чем-нибудь разбогатеть и стать равным среди сильных мира сего. Мэй подивилась разговорчивости, проснувшейся в нем при виде денег у нее в руке. Перед ней сидел обычный скряга и перекупщик, который строил из себя птицу высокого полета, намекая на возможности сбыть «горячий товар». Однако одного взгляда на лавку и ее хозяина хватило, чтобы понять – нет у него ни средств, ни смелости прокрутить большое дело.

   – Если честно, я ему не поверил, – добавил антиквар. – Все мало-мальски ценные предметы старины давно распроданы или уничтожены, ничего не осталось. На Люличане торговали еще мои отец и дед. В пятидесятых пришли они и скупили весь товар подчистую. А позже «культурная революция» позаботилась о том, что еще сохранилось.

   Произнеся «культурная революция», старик перестал потирать руки и опустил глаза.

   – Кто это «они»?

   – Разные государственные учреждения – музеи, библиотеки, университеты и прочие. В наше время есть только два способа отыскать что-то действительное ценное. Для этого надо либо быть удачливым расхитителем гробниц, либо охотиться за антиквариатом по всему миру, но тоже если повезет. Тот парень не занимался ни тем ни другим.

   – Почему вы так решили?

   – Расхитители гробниц не работают в одиночку и обычно продают несколько вещей. А тот заявился один и ничего, кроме чаши, мне не предложил. Не был он и охотником за антиквариатом, потому что ничего не смыслил в древних ценностях – я его прощупал, уровень ниже дилетанта.

   – Вы знаете его имя или гостиницу, в которой он останавливался?

   Старик отрицательно покачал головой.

   – Помню, он упомянул только, что приехал из Лояна.

   – Можете описать его внешность?

   – Значит, так: среднего роста, крепкого телосложения. Руки большие, явно рабочие, возможно, вкалывает где-нибудь на заводе. Недурен собой, если не обращать внимания на шрам.

   – А в каком месте шрам?

   – На лбу, прямо над левой бровью. Похоже, попался под чью-то горячую руку.

   Старик протянул за деньгами раскрытую ладонь.

   – И последнее, – сказала Мэй, – кому, по-вашему, он продал чашу?

   – Откуда мне знать?

   Мэй молча ждала.

   – Ну ладно, есть тут один сомнительный тип, владелец особняка с магазином дальше по улице. Все его называют Папаша У. Торговец он не слишком умелый, но тем не менее дела у него идут очень хорошо. Такой, как мне кажется, пойдет на любую сделку.

Глава 10

   Папаша У стоял посреди своего просторного магазина, расставив ноги, и смотрел на Мэй ничего не выражающими глазами. Великаном его назвать было сложно, но тело, казалось, состояло из сплошных мускулов. Лицо чисто выбрито, волосы коротко пострижены. На вид Мэй дала ему больше сорока, но насколько больше, определить затруднилась. Он не спрашивал, кто и зачем прислал ее, просто стоял и замораживал ледяным взглядом.

   Мэй представилась агентом богатого коллекционера, интересующегося недавним приобретением Папаши У. Она развернула перед ним все ту же газетную вырезку, которую показывала остальным торговцам.

   Папаша У мельком взглянул на фото и тут же намертво замкнулся в себе. Возникший в его глазах огонек заинтересованности в связи с появлением очередной покупательницы мгновенно угас.

   Не сказав ни слова, он отошел к молодому продавцу, стоящему позади пары голубых ваз в стиле эпохи Мин. Они посовещались вполголоса, склонив друг к другу головы и поглядывая на Мэй, потом разошлись в разные стороны. Папаша У исчез в задней комнате, а молодой продавец направился к посетительнице. Она усмехнулась, понимая, что парню будет непросто выставить за дверь хрупкую, хорошо одетую женщину. Но делать ей здесь было больше нечего, поэтому Мэй повернулась и вышла.


   Через улицу напротив магазина Папаши У располагался рыночек, где с лотков торговали разной антикварной мелочью вроде каменных печатей и старинных украшений. Лотки были составлены в виде замкнутого прямоугольника, внутри которого на табуретках и складных стульях сидели продавцы.

   Мэй сняла свое заметное пальто, оставшись в черных брюках и свитере, и распустила волосы. Она сделала вид, что разглядывает товар, не теряя из поля зрения входную дверь магазина Папаши У.

   Здание магазина представляло собой двухэтажный особняк с высоким крыльцом, длинными окнами по обеим сторонам и балконом. Узорные оконные переплеты и балюстрада балкона были изготовлены из деревянных планок в виде китайских иероглифов.

   Минут через двадцать из дома вышел Папаша У в черной кожаной куртке с поднятым воротником. Остановившись на крыльце, он закурил, выпустил дым, внимательно осмотрел улицу, сошел по ступенькам, снова огляделся, сплюнул под ноги и зашагал направо.

   Мэй, не мешкая, растворилась в реке покупателей, текущей в сторону улицы Южная, не спуская глаз с Папаши У.

   К тротуару подкатило такси красного цвета и, развернувшись, остановилось. Сигнальный огонек погас, и из машины вышла китаянка в сопровождении белого мужчины. Папаша У помахал сигаретой, зажатой между средним и указательным пальцами, показывая водителю, куда надо подать такси. Дождавшись, когда тот подъехал, он швырнул окурок и сел в машину. Сигнальный огонек снова загорелся, выхлопная труба кашлянула клубом черного дыма, и такси покатило в сторону Ворот Небесного Спокойствия.

   Мэй бросилась к своему «мицубиси».


   Все ступеньки перед входом в торговый центр «Люфтганза» заполонили покупатели и пакеты с покупками. Здесь творилась полная неразбериха. Кто-то высматривал друзей и знакомых. Жены спорили с мужьями по поводу того, на чем добираться домой. В толпе лавировал мужчина, предлагая из-под полы наручные часы. К супермаркету то и дело подкатывал очередной роскошный автомобиль, из которого выходили милая китаяночка и ее дакуань – богатый спонсор.

   Папаша У выбрался из такси и стал медленно подниматься по ступенькам, оглядываясь по сторонам. Он явно высматривал кого-то.

   Мэй въехала на автостоянку и заглушила мотор. На верхней площадке лестницы Папаша У остановился и закурил.

   Через громкоговоритель газетного киоска вовсю рекламировали свежий выпуск телевизионного еженедельника. Таксисты зазывали пассажиров. Частники искали, где бы приткнуть свои автомобили.

   Папаша У вдруг заторопился, затушил каблуком окурок и зашагал вниз к только что подъехавшей большой черной машине. Ее дверь распахнулась, и наружу вышли сначала высокий мужчина в блестящей спортивной куртке, а следом длинноногая девица одного с ним роста.

   Мужчины пожали друг другу руки и обменялись несколькими словами, затем высокий представил Папаше У свою спутницу. Люди оглядывались, любуясь красивой парой. Шофер сказал что-то своему пассажиру и кивнул на место недалеко от входа в супермаркет – видимо, показывал, где его искать. Когда машина отъехала, Мэй обратила внимание, что это «ауди» с пекинским регистрационным номером.

   Папаша У и красивая пара направились в супермаркет.

   Мэй выскочила из «мицубиси» и поспешила за ними.

Глава 11

   «Одиночество преследует нас до самого конца», – подумала Лин Бай, падая на пол. Она услышала звук разбивающегося фарфора – сначала громко звякнуло, затем рассыпчато зазвенело. Суп «цветок тофу» разлетелся по всей комнате, в лужицах густого коричневого бульона подрагивали желеобразные комки белого теста. Два пельменя откатились к книжному шкафу. Сильно запахло кухней.

   Лин Бай попыталась ухватиться за ножку обеденного стола, чтобы подтянуться и доползти до телефона – красный аппарат, накрытый носовым платком, стоял на тумбочке в прихожей. Боль в левой половине груди постепенно затухала, и Лин Бай поняла, что через считанные минуты вообще не сможет двигаться. Обреченно колотилось сердце. Ей хотелось вдохнуть воздуха бессильно открытым ртом, но ничего не получалось. Протянутая рука замерла на полдороге в немом призыве о помощи.

   Лин Бай опустила голову на холодный пол. Она вспомнила, как весенний день заглядывал через метровый квадрат кухонного окошка в стене шестиэтажной бетонной коробки. Вспомнила о незаконченном рисунке в мастерской – традиционный китайский сюжет с котенком, погоняющим мячик в саду камней. Лин Бай стояла перед ним, обдумывая композицию, пока пельмени кипели на плите.

   В солнечных лучах воздух в гостиной стал прозрачным и невесомым. Лин Бай почувствовала, как возносится к потустороннему сиянию и покою, опустила веки и перестала сопротивляться.

   Однако боль, мучительная, телесная, потянула ее обратно, напомнила о темной безысходности смерти. Лин Бай вздрогнула всем телом и застонала. Она не боялась умереть, но хотела уйти прощенной.

Глава 12

   Мэй уже поднялась по лестнице торгового центра и невольно вздрогнула, когда неожиданно зазвонил мобильник. Не останавливаясь, она распахнула стеклянную дверь и очутилась в ослепляющем белизной отделе косметики. Прямо перед глазами висели два роскошных рекламных плаката «Шисейдо» и «Диор». Продавщицы с безукоризненным макияжем на лицах монотонно бубнили посетительницам об особенностях кремов и губной помады. Мэй огляделась по сторонам, но Папаши У со спутниками нигде не заметила. Странно, что им удалось исчезнуть так быстро. Раздосадованная, она задумалась, куда могли запропаститься те трое. В эту минуту телефон зазвонил опять.

   На этот раз Мэй ответила, стараясь говорить как можно тише.

   – Я слушаю.

   Из трубки послышался испуганный голос Гупиня. От возбуждения его акцент звучал сильнее обычного.

   – Успокойся, я ничего не могу понять!

   – Мэй, скорее! С вашей матерью случилась беда!


   Через двадцать минут Мэй уже лавировала на своем красном «мицубиси» на запруженных машинами улицах Чаояна. При въезде на кольцевую автодорогу она попала в пробку, в отчаянии с остервенением надавила на кнопку сигнала и долго не отпускала.

   Наконец автострада распрямилась перед ней, как лезвие сверкающего на солнце клинка. Один за другим Мэй миновала мост Трех Стихий и другие знакомые ориентиры по дороге к дому матери.

   Еще студенткой последнего курса Мэй объехала на велосипеде восточное побережье Китая. Незадолго до этого на доске объявлений в университетском городке кто-то прикрепил записку следующего содержания: «Три будущих выпускника факультета политических наук приглашают трех студенток на велосипедах для участия в мероприятиях, посвященных годовщине землетрясения в Таншане. Веселые приключения гарантируются!»

   В таншаньском землетрясении 1976 года погибло двести тысяч человек, а потому упоминание о нем как-то не вязалось с «веселыми приключениями». Тем не менее Мэй и еще две девушки откликнулись на приглашение. После трех недель и восьмисот километров пути два велосипеда безнадежно сломались, а девушки выбились из сил. Остаток маршрута странники проехали на грузовике, который остановили на дороге, и сошли на пекинском мосту Трех Стихий, искусанные комарами и покрытые ссадинами. У Мэй до сих пор сохранилось фото всех шестерых, стоящих с победными улыбками на мосту рядом с велосипедами, сваленными рядом, будто груда металлолома.

   В ту пору это шоссе было для Мэй дорогой к дому. Тогда оно символизировало становление Пекина на путь процветания. С северной стороны кое-где все еще зеленели поля. Что теперь она назовет своим ломом? Мэй не знала ответа на этот вопрос. Они с Лу давным-давно уехали из квартиры матери. Вдоль кольцевой автодороги многоэтажки выросли, как грибы, и вместе с ними до неузнаваемости изменился окружающий ландшафт – так же, как и вся современная жизнь.

   Мэй так и не сумела выяснить, что же в точности произошло с мамой. Домработница, позвонившая в агентство Гупиню, билась в истерике и ничего толком не объяснила. Мэй первым делом вызвала «скорую помощь» по адресу Лин Бай, а затем позвонила тетушке и дяде Чжао, соседям мамы на протяжении двадцати лет.

   Через некоторое время тетушка Чжао сообщила, что приехала «неотложка» и она поедет на ней вместе с мамой в больницу.

   – Хорошо, там и встретимся, – сказала Мэй и выключила телефон.

   Красный «мицубиси» свернул с кольцевой автодороги у Западного сада и застрял в узких улочках района Хайдянь. По обеим сторонам проезжей части теснились магазинчики и ларьки. Прямо посреди дороги крутили педалями сотни велосипедистов, до отказа заполняя промежутки между еле ползущими автобусами и легковыми автомобилями. Запряженные в крестьянские повозки лошади едва перебирали копытами, несмотря на щелканье кнутов и понукания хозяев: «Чжа, чжа!»

   После Летнего дворца императора начались отроги Западных гор. У их подножия неспешно нес свои воды Великий канал, обрамленный по берегам осинами. Остались позади теснота зданий и людская суета. Городским духом здесь и не пахло. Воздух стал чище и свежее.

   Мэй вспомнила, как маленькой девочкой увлеченно высматривала белые грибы, высыпавшие после теплого дождика на этом самом речном берегу в тишине тенистых осин.

   – Мамочка, это правильные грибы? – подбегает она к обогнавшей ее матери – глаза широко раскрыты, тоненькие косички возбужденно подпрыгивают.

   – Самые что ни на есть, – отвечает мать и с наслаждением вдыхает грибной аромат. Дочка удивительно похожа на нее: такой же прямой носик – островатый, по мнению некоторых, – а при разговоре одинаково поднимаются уголки рта.

   Мэй никогда не забудет улыбку на лице мамы, такой молодой в то время. Они обе были тогда совсем юными! Сердце Мэй дрогнуло, дыхание перехватило. Она с силой вцепилась пальцами в руль. В груди вдруг возник твердый комок, слезы заструились из глаз и размыли картинку тех счастливых, безоблачных дней.


   Один из четырех военных госпиталей, расположенных в Пекине, значится под номером 309. Сердитая дежурная медсестра недовольно покосилась, когда Мэй спросила, как пройти в реанимационное отделение, и буркнула:

   – Второй этаж.

   Мэй решила не дожидаться лифта и поднялась по лестнице. В четырех сумрачных коридорах расположились усталые родственники больных – одни спали на скамейках, другие сидели на корточках или прямо на полу. Некоторые перекусывали.

   Следуя стрелкам с надписью «Реанимационное отделение», Мэй очутилась в закрытом переходе, ведущем в соседнее здание госпиталя. Позади нее раздался оглушительный грохот, и она поспешно отпрянула в сторону. По наклонному пандусу катилась высокая металлическая тележка, уставленная большими алюминиевыми чайниками. Из носиков брызгал кипяток. Сбоку в облаке пара бежал работник госпиталя, поддерживая тележку, чтобы не опрокинулась. Второй бежал сзади, ухватясь за длинную ручку, и изо всех сил пытался замедлить скорость разогнавшейся тележки.

   В реанимационном отделении Мэй сразу увидела тетушку Чжао. Та, опираясь на палочку, заковыляла ей навстречу. Мэй протянула руку, но маленькая старушка вдруг обняла ее и неожиданно крепко прижала к груди.

   – Бедная моя девочка! – заплакала тетушка Чжао.

   В объятиях этой худенькой старой женщины, которую она знала уже двадцать лет, Мэй окончательно потеряла самообладание и залилась слезами. Так потрепанный штормом корабль бросает якорь в тихой гавани, оставив позади бушующий океан.

   – Там полно врачей и медсестер! – Тетушка Чжао отвернулась, скрывая слезы. Оправившись, она спросила Мэй, когда приедет Лу.

   Лу! Впопыхах Мэй даже не вспомнила о ней.

   Она набрала номер рабочего телефона младшей сестры. Трубку поднял ее ассистент и сказал, что Лу сейчас записывает свою программу.

   – Я сообщу ей о вашем звонке, как только она выйдет из студии, – деловым тоном заверил вышколенный ассистент.

   Мэй опустилась на скамью рядом с тетушкой Чжао.

   – Прихожу я и вижу – Лин Бай лежит в гостиной на полу, залитом супом, – принялась рассказывать старушка. – На губах выступила белая пена, начались судороги. Мне показалось, она хочет что-то сказать. Я спрашиваю: «Что, что?» – но так ничего и не разобрала. Тогда я говорю: «Не волнуйся, Мэй уже вызвала „скорую помощь“». А домработница плачет и все просится домой. А я ей говорю: «Хватит реветь, принимайся за уборку!» Тут как раз и «скорая» подоспела.

   – Спасибо вам за помощь, особенно за то, что маму сюда проводили.

   – Не за что, дочка! О чем разговор! Надо помогать друг другу.

   Дверь реанимационного отделения распахнулась, послышались голоса и стук хирургических инструментов. Выкатилась кровать на колесах, которую толкала перед собой медсестра. Еще одна шла рядом с капельницей в руках, третья несла кислородную подушку. За ними появились два врача.

   – Мама! – бросилась к кровати Мэй.

   Но мать ничего не ответила. От ее носа, рта и рук тянулись закрепленные пластырем трубочки, отчего она стала похожей на механизм, кое-как слепленный из отвалившихся деталей.

   – Она еще без сознания. Вы ее дочь? – подошел к ней врач помоложе.

   – Что с ней, доктор? – Мэй не отводила глаз от матери, которая выглядела безжизненной и чахлой, как увядший цветок.

   – Обширный инсульт. Пройдемте ко мне в кабинет! Нам с вами надо кое о чем поговорить.

   – Куда вы ее поместите? – спросила Мэй, не отходя от кровати.

   – В двести шестую палату в строении номер три.

   – Я пойду с ними! – вызвалась тетушка Чжао и заковыляла следом за медсестрами, стуча своей палкой.

   В кабинете молодого врача, расположенном в конце коридора, не было ни одного окошка. Там сидели трое мужчин в белых халатах и смотрели маленький телевизор, установленный на настенной подставке.

   – Так, давайте-ка отсюда! – скомандовал им врач. – Мне надо поговорить с родственницей.

   Люди в белых халатах послушно поднялись, взяли свои чашки с чаем и, не обратив ни малейшего внимания на Мэй, вышли из кабинета, о чем-то переговариваясь.

   Врачу на вид было за тридцать. На его носу криво сидели очки в черной оправе.

   – Мы сделали все возможное, остальное зависит от пациентки. Либо она поправится, либо нет, – сказал доктор, жестом приглашая Мэй садиться.

   – И когда это станет ясно?

   – В ближайшие дни можно будет сказать что-то более определенное. Сейчас бесполезно прогнозировать.

   – И все же какой исход наиболее вероятен?

   – Поживем – увидим! – снова уклонился от ответа врач и откашлялся. – Мне неприятно поднимать вопрос об издержках в такой момент… Надеюсь, вы отнесетесь с пониманием… Если состояние вашей матери ухудшится, понадобится интенсивная терапия. Вы сможете оплатить лечение? Если у вас имеются необходимые средства, мы бы уже сейчас начали применять импортные медикаменты.

   Врач поднял голову, но его взгляд был устремлен не на Мэй, а куда-то далеко, в только ему ведомое пространство.

   – А как же медицинская страховка? Мама всю жизнь проработала в правительственном учреждении, состояла в партии. Наверняка у нее должны быть какие-то привилегии!

   – Боюсь, заслуги вашей матери недостаточно велики, – сказал врач, переводя взгляд на Мэй.

   Эти пустые выжидающие глаза словно говорили, что мамина жизнь ничего не стоит. Доктор ставил на ней крест, будто на какой-то никчемной неудачнице.

   – Когда я должна дать ответ? – спросила Мэй, едва сдерживая ярость. Ей хотелось, чтобы маме обеспечили самое лучшее лечение и уход, но у нее не было таких денег. А суммы в медицинских счетах имеют обыкновение расти, как на дрожжах, особенно если Лин Бай придется лежать в больнице долгое время. Сначала надо поговорить с Лу.

   – Да когда угодно, собственно. Будете готовы, приходите ко мне, подпишем договор.

   Шагая в палату матери, Мэй опять позвонила на работу Лу.

   – Она как раз выходит из студии, – сообщил ее ассистент.

   Мэй рассказала сестре, что случилось, и услышала, как та зарыдала в телефонную трубку.

   – Конечно, я заплачу сколько надо! Мама получит все необходимое! Я скоро приеду и все подпишу!

Глава 13

   Когда Мэй пришла в двести шестую палату строения номер три, мать спала. Рядом с изголовьем стояла тумбочка, на ней – пожелтевшая алюминиевая кружка с вмятинами, из которой торчала алюминиевая ложка. На полу возле тумбочки кто-то оставил большой красный термос с рисунком розового цветка сливы и надписью черной тушью: «Реаним. I».

   На соседней кровати лежала пожилая женщина, очевидно, крестьянка. Кожа на лице заветрилась от долголетней работы в поле. Волосы коротко пострижены, но тем не менее стянуты назад многочисленными заколками. Мэй подивилась терпению, нужному, чтобы соорудить такую прическу. Женщина собиралась пообедать. Ее навестила девочка – судя по возрасту, правнучка, – принесшая с собой целую сумку еды. Она достала из сумки яблоко и бросила старушке. Та ловко поймала его в воздухе, не хуже хорошего игрока в бейсбол. «Что за смертельная болезнь привела ее сюда?» – удивилась Мэй. Старушка и девочка говорили между собой с провинциальным акцентом, так что это скорее всего родственницы какого-нибудь военного, проходящего службу в Пекине. Наверное, ему удалось по знакомству поместить свою мать в реанимационное отделение – оно и оборудовано получше, и в палатах здесь не больше двух пациентов.

   Мэй еще раз поблагодарила тетушку Чжао и проводила ее до двери. Потом вернулась к кровати Лин Бай и села на стоявший рядом пластмассовый стул.

   Между тем к старушке пожаловали новые посетители. Снова, как мячи, полетели сдобные булочки, сардельки и оладьи. Лин Бай застонала и открыла глаза – то ли ее разбудили громкие разговоры и смех, то ли прекратилось действие анестезирующего средства.

   – Мама! – воскликнула Мэй, сжимая худую ладошку матери и повышая голос, чтобы та услышала ее в общем гвалте. – Я здесь!

   Лин Бай медленно перевела на нее невидящий взгляд.

   – Лу… – произнесла она с трудом, но достаточно отчетливо. Ее губы высохли и растрескались. «Как рана подстреленной птицы», – невольно подумалось Мэй.

   – Мама, это я, Мэй!

   Она ощущала пальцами тепло материнской ладони, тепло живого человеческого существа. Ей хотелось притянуть к себе это хрупкое тело, заключить в свои объятия, крепко прижать к груди.

   В палату вошла медсестра, проверила капельницу, посчитала пульс Лин Бай, поправила кислородные трубки.

   – Не позволяйте ей делать лишних движений, – велела она Мэй, не потрудившись объяснить почему.

   – Эй вы, потише там! – скомандовала медсестра, окидывая суровым взглядом родственников старушки, собравшихся вокруг соседней кровати. – Здесь тяжелая, ей нужен полный покой!

   Затем повернулась и вышла, не сказав больше Мэй ни слова.

   Лин Бай то забывалась в беспамятстве, то снова приходила в себя. Мэй тихонько гладила ее руку.

   – Мэй! – вдруг позвала мать.

   – Да, мама! Я здесь!

   Лин Бай открыла глаза. На этот раз она смотрела на Мэй вполне осознанно.

   – Где Лу?

   – Скоро приедет, мама. Хочешь водички? – Мэй промокнула салфеткой пот на лбу матери.

   Лин Бай едва заметно кивнула и тут же вновь закрыла глаза.

   Мэй зачерпнула из кружки пол-ложечки остывшей кипяченой воды и поднесла к пересохшим губам. Лин Бай с трудом глотнула.

   – Еще? – спросила Мэй, заметив, как рот матери судорожно дернулся.

   Губы Лин Бай шевельнулись. Мэй наклонилась к этим безжизненным губам, но, похоже, короткое общение совсем обессилело мать.

   Мэй поставила госпитальную кружку обратно на тумбочку и решительно направилась к шумной компании у кровати старушки.

   – Пожалуйста, ведите себя потише! Моя мать только что перенесла инсульт. Ей необходим покой. Неужели вам совершенно наплевать? – Мэй пришлось повысить голос, чтобы перекричать их.

   Она знала, что им действительно наплевать. Наглецы и хамы возмущали ее. Мать всегда говорила, что Мэй слишком строга и требовательна к окружающим. «Ты либо вообще не разговариваешь с людьми, либо грубишь, и, конечно же, все на тебя обижаются! Стоит ли удивляться, что тебе так не везет в жизни!»

   «Да, не везет, – грустно подумала Мэй. – Ни в жизни, ни в любви».

   Дверь резко распахнулась, и в палату вбежала Лу. Она выглядела роскошно в бежевом костюме, с безукоризненным макияжем и длинными дугами подведенных бровей. Волосы покрашены в золотисто-коричневый цвет со светлыми перышками. За ней по пятам следовал личный ассистент, с которым Мэй разговаривала по телефону. На ассистенте был черный костюм; волосы, прямые, как ежовые колючки, аккуратно подстрижены. Он буквально излучал молодость и обаяние.

   – Мама, это я, Лу! – Она бросилась к кровати, схватила руку матери и прижала ее к своей розовой щечке. – Все будет хорошо!

   – Вот и настал мой черед, – вздохнула Лин Бай, и слезинка скатилась из уголка ее глаза. Ей все-таки не хотелось умирать.

   – Нет, мамочка, не беспокойся, я позабочусь о тебе!

   Лу велела ассистенту разыскать главного врача и старшую медсестру. Молодой человек вышел. Мэй подробно рассказала сестре обо всем, что произошло, обратив ее внимание и на шумную компанию по соседству. Через десять минут в палату пришел главврач собственной персоной и пригласил Лу к себе в кабинет.

   После беседы Лу отвела Мэй в сторонку и сообщила, что у врачей мало надежды на выздоровление мамы.

   – Ты ведь знаешь, ее всю жизнь преследуют неприятности со здоровьем. Лечащий врач сказал, что плохо функционируют печень и почки, непонятно почему. Он подозревает, что маме грозит… – Лу замолчала и судорожно вздохнула. – Главврач полагает, что нам следует известить родственников и маминых друзей. Я поручу это моему ассистенту. Нам надо быть готовыми к самому худшему.

   Мэй не знала, что сказать. Разве можно подготовиться к смерти собственной матери?

   Вскоре пришла старшая медсестра и посоветовала им нанять сиделку.

   – У меня есть племянница, которая занимается этим уже несколько лет. Так что у нее уже большой опыт. Знает, к кому обратиться в случае необходимости, как облегчить боль. Да и я ей помогу!

   Они договорились нанять в сиделки племянницу старшей медсестры, которая также будет ходить за едой для Мэй или Лу, приносить кипяток из титана, периодически массировать руки и ноги Лин Бай, по ночам дежурить у постели больной.

   Старушку на соседней койке выписали из госпиталя тем же вечером. То ли закончилось лечение, то ли сыграло роль вмешательство Лу, это для Мэй осталось загадкой.

   После обеда Лин Бай задремала, а Лу уехала домой, где ее ждал муж. Мэй решила остаться с мамой. Возможно, это было неразумно, но ей вдруг стало страшно потерять маму из виду, как когда-то отца, и больше никогда с ней не встретиться.

   А кроме того, ее никто нигде не ждал.

Глава 14

   Весь следующий день сознание Лин Бай то ускользало, то возвращалось. Ее тело неподвижно лежало на кровати, как пустая, покинутая душой оболочка. Когда она открывала глаза, то видела довольно скучную картину: потолок с бездействующим вентилятором да муха, перелетающая с тумбочки на стену, затем на потолок, на окно и опять на тумбочку. Устав от однообразного метания по замкнутому пространству палаты, муха замирала на потолке черным пятнышком.

   В минуты просветления Мэй поила мать водой. Сиделка купила в госпитальном магазине новые ложки из нержавейки, белую фарфоровую чайную чашку, два небольших полотенца и таз кремового цвета с изображениями красных и желтых пионов – национального цветка Китая. Студенткой Мэй пользовалась в общежитии похожим тазом – ходила с ним в комнату для умывания и мыла свои длинные шелковистые волосы. Мэй уже не помнила в точности, какими были цвет и рисунок того таза, но в ее памяти навсегда сохранилось, как он сиял, когда мать принесла его домой из магазина. От таза словно исходил дух новизны и свежести, и такой же незапятнанной чистотой светилась тогда сама юная Мэй.

   Сиделка налила в таз кипяток из термоса, когда вода немного остыла, она намочила полотенце, отжала, сложила его в несколько раз и передала Мэй. Та склонилась над матерью и осторожно накрыла ей лоб теплым влажным полотенцем.

   – Что у тебя болит? – заботливо спросила она.

   – Нога, – хрипло ответила Лин Бай.

   Мэй приподняла одеяло – пахнуло застарелым потом. У матери распухли ступни, кончики пальцев на ногах потемнели. Вся левая часть ее туловища потеряла чувствительность. Мэй аккуратно помассировала икру, колено и бедро правой ноги.

   – Теперь лучше? – спросила она.

   Мать чуть кивнула и вздохнула, не говоря ни слова.

   В одиннадцать часов пришла медсестра и проделала обычную процедуру: сначала уточнила дозировку капельницы, сверяясь со своими наручными часами, поправила краник; затем проверила подсоединение катетеров, измерила пациентке температуру. В завершение посветила фонариком ей в глаза, позвала: «Лин Бай!» – и, удовлетворенная ее реакцией, удалилась.

   После этого Лин Бай уснула. Сиделка предложила Мэй пообедать, но та отказалась, сказав, что не голодна.

   – Сестрица… – Сиделка была явно старше Мэй, но из уважения постоянно называла ее «сестрицей», а не «сестренкой», как принято при обращении к девушкам. – За двенадцать лет работы в больницах я поняла одну вещь: если есть возможность – подкрепись! Неизвестно, куда ветер подует и будет ли у вас потом время покушать.

   Мэй нравилась эта женщина с простоватым лицом и коротко стриженными волосами, в поношенной темно-синей маоцзэдунке. Она улыбнулась и дала сиделке денег на еду.

   – В госпитальной столовой готовят плохо, я туда не пойду! Куплю что-нибудь у лоточников возле главных ворот, – сказала сиделка, тщательно спрятала деньги в карман и вышла. А через некоторое время вернулась с тремя пирогами размером с ладонь и бутылкой минеральной воды. Мэй съела и выпила все без остатка.


   После обеда Мэй пошла прогуляться по территории госпиталя. Выздоравливающие больные выползли на теплое солнышко и медленно передвигали ноги, поддерживаемые родственниками и друзьями, будто марионетки с оборванными нитями. Мужчина, сплошь замотанный бинтами, ковылял нетвердыми шагами, часто останавливаясь, чтобы перевести дыхание. Две деревенского вида женщины средних лет помогали крупному мужчине в тяжелой зимней шинели заново учиться ходить – тот плевался от боли и досады. Все пациенты двигались как заведенные, каждый со своей скоростью и ритмом. Время здесь текло неторопливо, сливаясь в бесконечные минуты и часы.

   Угнетенная этим безрадостным зрелищем, Мэй повернулась и направилась к главным воротам, минуя вход в реанимационное отделение. Сюда то и дело подкатывали автомобили с людьми, нуждающимися в срочной помощи, а два охранника в форме кричали и ругались, освобождая проезд для «неотложек».

   За воротами Мэй пошла вдоль ограды, отвергнув назойливые приглашения «левых» таксистов, и добрела до ресторанчика в сотне метров от госпиталя, единственного на несколько километров вокруг. Столы в нем были накрыты замасленными клеенками, а посетителей обслуживала одна неприветливая официантка. Мэй обошла ресторанчик и увидела, что ее красный «мицубиси» по-прежнему стоит на платной автостоянке. Судя по количеству припаркованных машин, владельцы заведения неплохо зарабатывали на больных и умирающих в военном госпитале.

   Поставить здесь на ночь свой автомобиль посоветовала ей сиделка. Стоимость места оказалась выше, чем на автостоянке перед Пекинским театром. Но если бросить машину на улице, кто-нибудь обязательно запустит в стекло кирпичом. «Вот тебе и капитализм в действии, – подумала Мэй. – Есть спрос, есть и предложение, все по науке». Она вошла в ресторан и уплатила за вторую ночь парковки.

   Вернувшись к палате двести шесть, Мэй увидела у двери двух мужчин. Она сразу узнала дядю Чэня; из-под задравшейся сзади короткой спортивной куртки бежевого цвета выглядывал потертый брючный ремень. Его спутник был ей незнаком. Высокий – не меньше метра восьмидесяти, прикинула Мэй, – чисто выбрит, в опрятном сером костюме и очках без оправы. Судя по внешности, человек он осмотрительный и педантичный – такой за всю жизнь не сделает ни одного необдуманного шага.

   – Мне позвонила Лу. Я очень сожалею, что так случилось, – сказал дядя Чэнь.

   – Я тоже огорчен болезнью вашей матери. – Незнакомец протянул Мэй руку. – Мы Пришли навестить Лин Бай, но она сейчас спит. Мы не стали тревожить ее.

   Его голос был преисполнен сочувствия. Мэй решила, что по возрасту он ровесник матери. В его твердом рукопожатии ощущалась искренность. Возможно, замсекретаря парторганизации на маминой работе или кадровик – именно их обычно посылают навещать заболевших работников.

   – Мы разговаривали с врачом, – продолжал незнакомец. – Вам не надо ни о чем беспокоиться. Партия на забывает своих преданных членов. Мы позаботимся о лечении товарища Лин Бай.

   Незнакомец наконец отпустил ее руку. В молодости наверняка он был настоящим красавцем.

   – Господин Сун Кайшань – наш давний товарищ, – пояснил дядя Чэнь. – Ему, мне и твоей матери довелось поработать вместе.

   – Почтенный Чэнь, нам пора уходить, – перебил его господин Сун. – Пожалуйста, передайте от моего имени наилучшие пожелания вашей матери! – обратился он к Мэй и снова пожал ей руку, на этот раз коротко.

   – Звони, если понадобится помощь, – бросил напоследок дядя Чэнь.

   Мэй показалось, что он хотел добавить еще что-то, но, секунду помедлив, повернулся и молча последовал за господином Суном, удаляющимся легкой походкой. Мэй провожала их взглядом, пока они не исчезли в сумраке длинного коридора. Ей вдруг стало зябко, будто неизвестно откуда накатила волна холода и накрыла ее с головой.


   Ближе к вечеру приехала Лу и привезла с собой Сестричку, только что прилетевшую самолетом из Шанхая. Сестричка несла в руке маленький кожаный саквояж. Ее глаза покраснели от усталости и слез.

   Мэй поставила для нее пластмассовый стул и забрала саквояж.

   – Сестра, я приехала, – сказала Сестричка на своем шанхайском диалекте и пожала мамину руку, которая безжизненно лежала поверх одеяла, посиневшая и распухшая.

   – Только не эту! – Мэй взяла Сестричку за запястье и направила к здоровой правой руке мамы. – К ней подсоединены все капельницы. – Она убедилась, что ни одна из игл в левой руке не выпала и лекарство продолжает поступать. Сестричка стала нежно гладить пальцы Лин Бай.

   – Держись, сестра, не сдавайся! Вот поправишься, и мы вместе поедем в Шанхай! Завалимся там в ресторан «Новый мир» и закажем по большой порции супа с пельменями! В деревню съездим, к маме на могилку… – Голос Сестрички прервался, потому что ее начали душить слезы.

   Лин Бай с трудом подняла веки.

   – Сестричка, – произнесла она чуть слышно. Ее рот опять приоткрылся, но не произвел ни звука.

   – Сестра, я приехала, чтобы позаботиться о тебе, как ты заботилась обо мне долгие годы. Ты обязательно поправишься! – убежденно сказала Сестричка. Она осторожно опустила руку Лин Бай на одеяло, взяла свой саквояж и поднялась со стула. Три женщины отошли в сторонку и остановились у двери возле шкафчика больной.

   – Спасибо, что приехали, – улыбнулась Сестричке Мэй. – Надеюсь, у вас из-за этого не возникнет проблем на работе?

   – Нет, в лаборатории сейчас затишье. Я на целую неделю отпросилась! – Сестричка работала инженером в лаборатории Шанхайского института биологических исследований.

   В палату вошел ассистент Лу и доложил, что для ее тети в госпитальной гостинице забронирован номер сроком на неделю.

   – Комната без особых удобств, но все необходимое имеется, – добавил он деловым тоном, протягивая Лу ключ с номерком. – Багаж уже там.

   Лу подсела к матери и рассказала о последних событиях – сборах мужа Линина в очередную командировку в Америку и своей новой телепрограмме. Потом вместе с ассистентом пошла переговорить с лечащим врачом. Мэй познакомила Сестричку с сиделкой и научила ее поить маму водой с ложечки. Не забыла упомянуть также, что Лин Бай жалуется на боль в ноге, и показала, как делать массаж.

   Вскоре вернулась Лу и сообщила, что доктор особых изменений в состоянии пациентки не отмечает.

   – Говорит, что будет продолжать наблюдение, – добавила она.

   – Ступайте-ка обе отдыхать, – сказала Сестричка, усаживаясь на пластмассовый стул. – Вам завтра на работу. Я теперь здесь, так что не волнуйтесь!

   – Тетя, если что, сразу звоните по мобильнику, который я вам дала! – напомнила ей Лу.

   – Не беспокойся! – кивнула Сестричка.


   – Хорошо, что Сестричка сумела приехать так быстро! – сказала Мэй, выходя вместе с Лу из госпиталя.

   – Я тете сказала по телефону, что деньги для меня не проблема, оплачу ее расходы: авиабилет, гостиницу и питание. Труднее всего выкроить свободное время. Если бы она сегодня не прилетела, мне или тебе пришлось бы остаться с мамой. Тебе-то проще, ты сама себе начальница, а у меня все распланировано заранее – съемки, переговоры.

   Мэй вместе с сестрой дошла до машины, на которой та приехала. Ассистент уже дожидался ее.

   – Лу, ты когда-нибудь слышала, что мама и дядя Чэнь работали вместе? – спросила Мэй.

   – Нет, а что?

   – Дядя Чэнь в разговоре обмолвился, что вроде бы они когда-то были коллегами.

   – Нет, невозможно, – твердо заявила Лу. – Мы бы обязательно знали об этом.

   Мэй согласно кивнула. Лу права, наверное, она не так поняла дядю Чэня. Но по дороге домой ее не оставляло непонятное беспокойство. Ей то и дело вспоминался элегантный спутник дяди Чэня, смутной тенью омрачая все другие мысли.

Глава 15

   В ту ночь Мэй плохо спала, ее мучили кошмары. Во сне перед ней возникало искаженное страданиями лицо матери. Утром она встала разбитая, с головной болью.

   Первым делом Мэй позвонила в госпиталь и поговорила с Сестричкой. Тетя заверила ее, что состояние мамы по сравнению со вчерашним днем не изменилось.

   Мэй налила себе чашку кофе и выпила, следя по телевизору за лентой новостей. Головная боль не проходила. В половине десятого она вышла из дома и поехала на работу. Нужно было заняться делом, чтобы отвлечься от мыслей о матери. В противном случае, чувствовала Мэй, бремя тревоги и страха просто раздавит ее.

* * *

   Она поставила машину под раскидистым дубом. На другом краю двора на своем обычном месте стоял велосипед Гупиня, прикованный цепью к стволу молодой осинки. День обещал быть солнечным, как и предыдущие два. Мэй заглушила двигатель и немного посидела неподвижно. Она прислушалась, надеясь уловить пение птиц, но различила только шум большого города, рев моторов, голоса людей. Жизнь шла своим чередом. Мэй с трудом сдержала слезы. Суждено ли маме снова увидеть такие вот солнечные деньки?

   Возле огромного титана сидел, задрав ноги на стол, вахтер и слушал радио.

   – Кипяток я вам уже отнес, – сказал он, увидев Мэй. Та только кивнула.

   Гупинь сидел за компьютером и печатал.

   – Что с вашей мамой? Ей лучше? – вскочил он.

   Мэй печально покачала головой.

   – Она перенесла инсульт. С ней в госпитале сейчас моя тетя.

   – Я сразу понял, что дело серьезное. А когда вы вчера не пришли на работу, совсем встревожился. – Гупинь помолчал и участливо добавил: – Не переживайте, ваша мать скоро поправится, вот увидите! У вас усталый вид. Сейчас я вам чайку сготовлю!

   Мэй благодарно кивнула и хотела улыбнуться, но губы только безвольно дрогнули.

   Из окна кабинета Мэй поверх кроны дуба виднелось метрах в пятидесяти четырехэтажное здание – точная копия того, в котором располагалось ее агентство. Эти дома возвели в начале семидесятых строители Народной освободительной армии, когда работников умственного труда и их несовершеннолетних детей ссылали в трудовые лагеря и коллективные коммуны. Главным их достоинством являлось то, что они еще не развалились. За прошедшие годы стены, обезображенные многочисленными надписями и рисунками, искрошились под воздействием климата и городской грязи.

   Мэй открыла окно. Повеяло легким ветерком, будто воспоминанием о чем-то давно забытом.

   Гупинь принес чай, почту и записи телефонных сообщений.

   – У моей мамы много лет назад появилась опухоль, – доверительно сообщил он. – Ее стали мучить головные боли. Мы отвезли маму на медосмотр в уездный центр, к доктору Яо. Он-то и поставил диагноз «опухоль головного мозга». Мы все думали, что мама долго не протянет, и врач так считал. Но она выжила. У нее отнялись ноги и одна рука плохо слушается, но мама живет! Врач сказал, это потому, что она всю свою жизнь работала. Ваша мать очень на нее похожа – такая же сильная воля и крепкий организм. Она поправится!

   Мэй понимала, что Гупинь старается подбодрить ее. Сам он никогда не унывал и умел радоваться любому, казалось бы, пустяку – голубому небу, велосипедным звонкам поутру, смене времен года и даже высоте небоскребов.

   – К сожалению, это не совсем так. Моя мама недостаточно волевая, – возразила Мэй, вспомнив о бесчисленных слезах, пролитых матерью за свою жизнь. – На ее долю выпало немало бед. Она по натуре не оптимистка. – Мэй подумала, что могла бы сказать то же самое о себе.

   – И не нужно быть оптимисткой! От оптимизма нет никакого толку! Надо просто поступать так, как на роду написано. Вот моей маме выпала судьба жить и иметь такого любящего сына, как мой брат. А брату, как считает мама, суждено было жениться на Лотос, нашей невестке. Лотос ненавидит маму и ждет не дождется, когда она умрет, чтобы стать полной хозяйкой в доме. Но я ей этого не позволю! Она говорит, что я непослушный и не забочусь о маме. Но ведь я посылаю им деньги. Иначе как бы они оплачивали травников, лечащих маму, и перестроили наш дом?

   – Ты молодец, Гупинь! Помогаешь своей матери не меньше, чем если бы ухаживал за ней дома. И я уверена, она тоже так считает! – с сердечной улыбкой сказала Мэй.

   Собственные слова подействовали на нее успокаивающе. «Я добросовестно исполняю свой дочерний долг, – подумала она, – и мама знает это!»

   Но мимолетная уверенность довольно скоро испарилась, оставив лишь сомнения и чувство вины. Да, она всегда любила свою мать и заботилась о ней, но в то же время часто поступала вопреки материнской воле. Причиняла маме боль своими неудачами и прямолинейностью в общении с людьми, заставляла горевать и беспокоиться. Они не раз ссорились из-за этого, обижали друг друга.

   Голова Мэй разболелась с новой силой.

   – Ну, хватит, пора за работу! – решительно сказала она.

   Ни Гупинь и никто другой не способны по-настоящему утешить ее и избавить от тайных страхов. Драгоценное время, отпущенное на то, чтобы вновь заслужить мамину любовь, ускользало от нее, как песок между пальцев.


   Большую часть дня Мэй провела взаперти у себя в кабинете – привела в порядок старые подшивки и подчистила «хвосты», накопившиеся за два дня. Разобравшись со второстепенными делами, чтобы не висели над душой, она принялась за главное: с помощью сделанных пометок восстановила в памяти подробности своего визита на улицу Люличан и в торговый центр «Люфтганза». Жаль, не удалось получше разглядеть мужчину, с которым встретился Папаша У. Она записала то, что помнила о нем: белый, высокий, хорошо одет, примерно одного возраста с Папашей У. Машина с шофером и похожая на фотомодель спутница свидетельствуют о том, что незнакомец очень богат. Мэй попыталась представить себе, как все трое сидят за чаем в одном из кафе на подземном этаже супермаркета и высокий мужчина выслушивает рассказ Папаши У о визите Мэй и ее расспросах по поводу ритуальной чаши.

   Мэй решила, что в первую очередь нужно разыскать продавца чаши.

   Она открыла дверь и позвала:

   – Гупинь, зайди, пожалуйста!

   Когда секретарь вошел, Мэй жестом пригласила его сесть на диван.

   – Что тебе известно о поезде Лоян – Пекин?

   – Много чего известно! Я на этом поезде в столицу приехал! Ходит раз в сутки. Прибывает в Пекин на Западный вокзал в пять тридцать утра. Отлично помню, будто это случилось только вчера! Я приехал в феврале, сразу после Нового года.[4] Когда поезд подошел к платформе, стояла такая темень, что пришлось дожидаться рассвета в здании вокзала. Наступило утро, начали курсировать автобусы, и я направился по указанному мне адресу, где жил один парень из соседней деревни. Он уже целый год провел в Пекине. Добирался до него на трех автобусах! Парень предложил мне жить вместе и работать на той же стройке. Никогда не забуду, как здорово было впервые гулять по Пекину, смотреть на высокие дома, автобусы, широкие улицы, которые подметают машины! Знаете, мне прежде никогда не доводилось видеть, чтобы машины подметали улицы!

   – А если бы у тебя в Пекине не было знакомого из соседней деревни, где бы ты остановился?

   – Скорее всего в какой-нибудь дешевой гостинице возле вокзала. Многие приезжие так и делают. Еще в Пекине можно переночевать в чьей-нибудь квартире всего за пятнадцать юаней. Конечно, сдавать комнаты запрещено, поскольку собственниками квартир являются организации, в которых работают жильцы. Но люди все равно сдают – деньги нужны.

   – Гупинь, я разыскиваю человека, приехавшего в Пекин из Лояна две недели назад, чтобы продать ценный старинный предмет. Пока у меня есть только описание его внешности. Сначала он мог остановиться в привокзальной гостинице, как ты предположил, но сейчас, я уверена, его там уже нет. Ему удалось сбыть свой товар и разбогатеть.

   – Но кто-то на вокзале или в прилегающем районе может помнить его, – снова предположил Гупинь. – Какая-нибудь официантка или работники гостиницы. Они даже могут знать, куда он переселился.

   Мэй молча обдумывала его слова.

   – Мне кажется, стоит навести справки в камере хранения вокзала, в отделении ценного багажа, – добавил Гупинь. – До продажи ему требовалось оставить товар в надежном месте. Он же не дурак тащить его с собой в эти сомнительные частные гостинички – там всякого сброда хватает!

   – Пожалуй, ты прав, – решительно произнесла Мэй. – Начну-ка я с вокзала!

   – Хотите, я с вами поеду? – вызвался Гупинь. – Одной вам там будет небезопасно, особенно в темное время суток. У вокзала вечно ошиваются всякие урки – и приезжие, и местные.

   – Спасибо за заботу, Гупинь, но, думаю, на этот раз справлюсь сама. Иногда люди более откровенны с женщиной, если ее не сопровождает мужчина.

   Отказ сильно огорчил Гупиня, он даже голову повесил. Охватившее его радостное возбуждение мгновенно улетучилось.

   – Не расстраивайся, еще поработаем вместе, – утешила Мэй. – До завтра!

Глава 16

   Смеркалось. Большой город готовится сбросить с себя напряжение рабочего дня. С улиц разошлись по домам дети, наигравшись за день в карты и футбол. Там их ждали с ужином. Из полуоткрытых кухонных окон разносились зазывные ароматы бабушкиной стряпни.

   Наступил самый подходящий момент для телефонных звонков.

   Трубку подняла тетушка Чэнь.

   – Ах, Мэй! – воскликнула она и вздохнула: – Бедная деточка! Как ты? Вся испереживалась, наверное! Твой дядя Чэнь только что вернулся из госпиталя. Похоже, Лин Бай постепенно идет на поправку. Не позволяй надежде умереть в твоем сердце, слышишь?

   Трубку взял дядя и вкратце поведал Мэй о состоянии матери.

   – Спасибо вам, что навестили ее, – поблагодарила Мэй. – Надеюсь тоже вырваться к ней завтра.

   – Там все в порядке, не беспокойся. Как прошла твоя встреча с Пу Янем? – Дядя Чэнь понизил голос. – Тебе удалось что-нибудь выяснить?

   – Я как раз звоню вам, чтобы рассказать, – ответила Мэй. – Пу Янь слышал, что чашу продали перекупщику на антикварном рынке на Люличане. Я туда ездила и разговаривала с владельцем лавки, который помнит человека, пытавшегося сбыть ему чашу. Тот приехал из Лояна, как вы и предполагали. К сожалению, кроме описания внешности, больше о нем ничего не известно.

   Перекупщика зовут Папаша У – о-очень неприятный тип! Я проследила за ним до «Люфтганзы», где он встретился кое с кем. К сожалению, у меня не было возможности наблюдать за ними и дальше, но я записала номер автомобиля и попросила приятельницу из госавтоинспекции найти мне данные на владельца. У меня есть весомые основания полагать, что наш человек из Лояна все еще в Пекине. По мнению Пу Яня, за ритуальную чашу он выручил большие деньги – сорок тысяч юаней! Слишком велик соблазн пожить в столице на широкую ногу.

   – Но как ты собираешься искать его? В Пекине десять миллионов жителей! – озабоченно спросил дядя Чэнь.

   – Вернусь к отправной точке – Западному железнодорожному вокзалу Пекина. У вас нет каких-нибудь гуаньси, на которых мне можно сослаться? Желательно начальника, чем главнее, тем лучше.

   – Когда ты хочешь туда поехать?

   – Сегодня вечером. Лучше поспешить. От брошенного нами камешка по воде пошли круги. Можем вспугнуть рыбку.

   – Мне надо позвонить кое-куда, – сказал дядя Чэнь. – Ты где сейчас?

   – В агентстве.

   – Я тебе перезвоню!

   Через полчаса в кабинете Мэй зазвонил телефон. Она взяла трубку, записала информацию на листке бумаги, сложила его и убрала в бумажник, который спрятала в черную нейлоновую сумочку вместе с газовым баллончиком с перцовой смесью и маленьким фонариком. Убедившись, что мобильный телефон полностью заряжен, Мэй повесила сумочку на плечо и вышла из кабинета.


   Ветер стих. Облака скучились в толстое, теплое одеяло. Зажглись фонари, осветив территорию пекинского Западного железнодорожного вокзала – недавно построенного здания в виде старинных городских ворот с четырьмя башнями-пагодами. На привокзальной площади прибывшие пассажиры дожидались автобусов, сидя на чемоданах. В толпе прохаживались продавцы еды и выкрикивали:

   – А вот пироги! Кому пироги? Горячие пироги!

   В здании вокзала только что сошедшие с поездов провинциалы восторженно дивились на великолепный архитектурный декор. Из громкоговорителей звучали объявления о посадках, прибытиях, потерявшихся детях и встречающих взрослых. Повсюду сновали кочующие в поисках работы транзитники с котомками за плечами. В сияющих белизной залах ожидания семьи подкреплялись поджаркой с рисом из картонных коробочек. На длинных скамьях спали как убитые усталые пассажиры.

   Мэй нашла кабинет начальника вокзала с табличкой на двери «Посторонним вход воспрещен».

   Войдя в приемную, она увидела очередь из восьми человек, дожидающихся на скамейке у стены. Мэй направилась к молодой женщине за письменным столом и сказала, что ей необходимо поговорить с начальником.

   – Хотите пожаловаться на плохое обслуживание? – Та отложила в сторону журнал в глянцевой обложке и посмотрела на нее, округлив глаза под тяжелыми веками. – Заполните бланк и ждите вон там!

   – Нет, я по личному делу.

   – По личному? – заинтересовалась секретарша.

   Мэй перегнулась через стол:

   – Пожалуйста, скажите ему, что я от господина Жун Фэлиня из железнодорожного бюро!

   Женщина встала и исчезла за дверью. Вскоре Мэй услышала шум отодвигаемого стула, дверь снова отворилась, и дородный мужчина в серо-красной форме железнодорожника вышел с приветственно протянутой рукой. Его лицо лучилось радостной улыбкой.

   – Проходите, пожалуйста, – пригласил он Мэй, пожимая ей руку.

   – Меня зовут Ван Мэй, – представилась она.

   – А меня Ли Гоу. Я заместитель начальника вокзала. Начальник ушел домой. Чем могу быть полезен? – осведомился заместитель, показывая в улыбке два ряда коричневых зубов. – Сяо Ян! – обернулся он к секретарше. – Чаю!

   Сяо Ян послушно кивнула и вышла.

   – Садитесь, будьте добры! Что за ужасная погода! Снова холод откуда ни возьмись! – Господин Ли подвинул стул и сел рядом с Мэй. – Как дела у товарища Жуна? Я ведь работал под его началом. Ну, не напрямую, конечно, это еще когда он был начальником Пекинского вокзала, а я управляющим одним из пассажиропотоков. Потом товарища Жуна повысили: перевели в железнодорожное бюро. Даже не знаю, помнит ли он меня. Прежде я руководил пекинско-гуандунским направлением.

   Мэй вежливо улыбнулась и промолчала.

   – Так, так… – Господин снова показал зубы и одернул форменный китель. – Давайте поговорим о том, что привело вас сюда.

   – Я разыскиваю мужчину, приехавшего в Пекин из Лояна две педели назад. Он мог воспользоваться услугами отделения ценного багажа в камере хранения вашего вокзала. Я хотела бы посмотреть регистрационный журнал.

   – Конечно, конечно! – Господин Ли встал и пошел к своему столу.

   Сяо Ян принесла чай, разлила по чашкам – сначала своему начальнику, потом Мэй – и вышла.

   Господин Ли стал листать толстый блокнот, водя пальцем по страницам. Наконец он нашел то, что нужно, и сказал:

   – Сегодня начальником смены в камере хранения… э-э… Тан И! Я велю Сяо Ян проводить вас к нему.

   Он взял чашку с чаем и сел на стул подле Мэй.

   – Боюсь, что служащего, принимавшего багаж в тот день, может сегодня и не быть. Вообще-то они работают в две смены – одна заступает утром, вторая вечером. Не знаю точно, как они там меняются. Иногда у них бывают перестановки. Тан И посвятит нас во все детали.

   – Можно мне пойти туда не откладывая? – спросила Мэй, не прикасаясь к чаю.

   – Конечно, конечно, как вам угодно! – заверил господин Ли, вставая.

   – Я обязательно передам товарищу Жуну, что вы мне очень помогли, – пообещала Мэй.

   – Спасибо! Если вам понадобится еще какая-то помощь, обращайтесь ко мне без колебаний! – И коричневые зубы вновь обнажились в широкой улыбке.


   Мэй последовала за Сяо Ян к камере хранения. У стойки столпилась кучка людей. Мэй не поняла, было ли это лишь началом очереди, или она вообще отсутствовала. Сестры-близняшки, похожие друг на друга как две капли воды, в одинаковых, небрежно застегнутых форменных кителях, обслуживали клиентов, практически не обращая на них внимания. При малейшем замешательстве и возражении они щетинились, как пара рассерженных кошек. Их смена подходила к концу.

   – Отойдите в сторону, кому сказано! Чего вы мне суете свое удостоверение личности! Сначала бланк заполните! – покрикивали близняшки.

   Сяо Ян подошла к ней и узнала, что их начальник находится в помещении камеры хранения.

   При виде секретарши руководителя и сопровождающей ее незнакомой дамы господин Тан вскочил, судорожно гася одной рукой в пепельнице сигарету, а второй нахлобучивая на голову фуражку.

   – Сяо Ян, каким ветром вас ко мне занесло? – Его лицо расплылось в широкой улыбке.

   – Это госпожа Ван из железнодорожного бюро, – ледяным тоном произнесла Сяо Ян. – Ее интересует ваш регистрационный журнал. Господин Ли велел оказать ей всяческое содействие, а также доложить ему, как вы составляете график смен!

   После этого она вежливо попрощалась с Мэй и вышла.

   Господин Тан проводил ее взглядом. Затем бросил свою железнодорожную фуражку на стол и закурил новую сигарету. Больно надо ему оказывать содействие разным залетным птицам! Он не скрывал своего неудовольствия по поводу утомительного задания, порученного начальником. Бледное лицо и весь его вид свидетельствовали о настоятельной необходимости похмелиться.

   Присев на край стола, господин Тан пускал дым сквозь желтые пальцы.

   – Для чего вам понадобился регистрационный журнал?

   – Мне нужно посмотреть записи отделения ценного багажа, сделанные две недели назад, – ответила Мэй. – И еще я хотела бы побеседовать с вашими работниками.

   Господин Тан молча затянулся сигаретой. Потом подошел к канцелярскому шкафу и начал снимать с полки скоросшиватели.

   – Я здесь храню регистрацию не старее месячной давности, – проворчал он, зажав сигарету в уголке рта. Табачный дым зловещим ореолом плавал над его головой. – Все более раннее отправляю в архив. В наши дни немногие имеют настоящие ценности, которые захотели бы оставить у нас на хранение за дополнительную плату. Какое только барахло к нам не тащат, просто удивительно!

   Господин Тан с глухим стуком бросил на стол перед Мэй бумажную кипу, а сам остался стоять, прислонившись к шкафу, с новой сигаретой во рту.

   Мэй принялась перелистывать страницы. Люди сдавали в отделение ценного багажа самые разные предметы: деревянный футляр из ясеня, запечатанный конверт, непонятную вещицу, завернутую в дерюгу; живую птицу в клетке. Пассажиры со всех концов великой страны привозили с собой и оставляли здесь частицу своей жизни и родимых мест, будь то рисовые поля юга, суровые леса северо-востока или горы, степь и лошадиные табуны запада. Встречались и приехавшие из Лояна, где брал начало Великий шелковый путь. Мэй вынимала заполненные бланки из скоросшивателя и откладывала в сторону.

   Одна из галогеновых ламп на потолке надоедливо мигала. Господин Тан взял метлу и потыкал ручкой в стеклянную трубку, но это не возымело действия.

   – Так вы из какого, говорите, отдела железнодорожного бюро?

   – Я вам ничего не говорила, – ответила Мэй.

   Господин Тан замолчал и минут двадцать не издавал ни звука, пока Мэй не подняла от бумаг голову и не попросила:

   – Не могли бы вы пригласить ко мне одну из ваших помощниц?

   Господин Тан вдавил докуренную сигарету в переполненную пепельницу, надел фуражку и вышел, громко хлопнув дверью.

   Мэй ждала довольно долго. Наконец господин Тан вернулся в сопровождении одной из близняшек. Ей было лет двадцать пять; не красавица, но с симпатичными, живыми глазами. Щеки ее пылали после долгих часов, проведенных за стойкой, но кожа высохла на душном вокзальном воздухе. Девушка вошла в помещение бодрым шагом.

   – Здравствуйте, товарищ Ван! – пронзительным голосом воскликнула она и протянула руку. – Почтенный Тан сказал мне, что вы из бюро. Я работаю в отделении ценного багажа. Можно сесть? – И, не дожидаясь разрешения, подтянула к себе стул.

   Мэй повернулась к господину Тану:

   – Не могли бы вы оставить нас ненадолго?

   Тот отвернулся, будто не слышал, и принялся выковыривать ногтем из зубов крошку табака.

   – Пожалуйста! – строго произнесла Мэй.

   Господин Тан затянулся в последний раз очередной, сгоревшей почти до основания сигаретой, бросил окурок на пол и придавил ногой. Потом взял свою фуражку и вышел.

   – Вы помните этого мужчину по имени Чжан Хун? – Мэй протянула девушке заполненный бланк камеры хранения. – Здесь написано, что первого апреля он оставил в отделении ценного багажа большой деревянный ящик и забрал его через пять дней. – Мэй изобразила руками в воздухе прямоугольник, показывая приблизительные размеры ящика. – Думаю, мужчина был крепкого телосложения, среднего роста, со шрамом над левой бровью. Говорил с хэнаньским акцентом.

   Девушка понимающе кивнула, спокойно выдержав пристальный взгляд Мэй. По ее лицу было видно, что она пытается разыскать в длинном и запутанном лабиринте своей памяти нужного человека.

   – В том ящике находился очень ценный предмет. Мужчина мог волноваться, нервничать, вести себя необычно, – старалась помочь ей Мэй. – Думаю, что за ящиком он пришел часов в шесть вечера. Если не ошибаюсь, около восьми вечера с вашего вокзала ежедневно отходят два поезда до Гонконга и один до Шэньчжэня, не так ли? – По расчетам Мэй, продавцу и перекупщику ритуальной чаши как раз хватило двух часов, чтобы завершить сделку и ближайшим поездом отправить ее в Гонконг или прилегающий район.

   Девушка задумчиво поджала губы, наклонила голову набок и даже глаза закрыла. Мэй представила себе, как в ее сознании чередуются дни и лица, до настоящей минуты не имевшие никакого значения, и продолжила в надежде подсказать собеседнице нечто способное оживить ее память:

   – Провинциал, впервые приехавший в Пекин. У него большие планы. Он жаждет разбогатеть. Думаю, ради такого случая мужчина принарядился в костюм, туфли, постригся, даже чемоданы новые приобрел. Короче, пыль в глаза пустил.

   Глаза девушки широко раскрылись. Потом веки опять ненадолго опустились, а когда поднялись, она заговорила:

   – Кажется, вспомнила! С большим шрамом, вроде как ударило чем-то тяжелым! – Девушка прищурилась. – Да, костюм на нем был новый, только дешевый. И вместо чемодана большая сумка типа хозяйственной.

   У нее на лице появилась самодовольная улыбка.

   – Я на железной дороге много лет работаю, всех их насквозь вижу! – Мысли вырвались на свободу из туннелей памяти, и теперь одно воспоминание цеплялось за другое, вызывая к жизни все новые подробности. – Каждому хочется покрасоваться, как-никак в Пекин заявился, в столицу! Прическу соорудит, напялит на себя, что у них в деревне модно! А сюда припрется – ну, чистый клоун из цирка! И навозом за целую ли разит! Поначалу я и внимания не обратила на этого – как его? – Чжан Хуна.

   – Но тем не менее запомнили! Почему?

   – Ну да, запомнила. А почему… А вот почему! В тот вечер было полно народу. Я ему говорю – не ты один, все торопятся, стой молча и дожидайся своей очереди! А он не отстает, все жалуется на обслуживание, и то ему не так, и это! До чего же отвратительные бывают клиенты! Кто они такие, чтобы указывать нам, как надо работать?

   Да, теперь все вспомнила, будто только вчера было! Подаю ему его дурацкий ящик, а он как заорет на меня, да с говорком таким не нашим, может, и хэнаньским, не знаю – осторожно, кричит, осторожно, мол, вещь очень хрупкая да ценная!

   У них, понимаете ли, любая безделица на вес золота, а поглядишь – яйца выеденного не стоит! Здесь много таких болтается, как известно, что в проруби! К вашему сведению, наш Западный вокзал самый большой во всей Азии! Мы когда втроем работаем, когда вдвоем, как сегодня. Народ же не в курсе дела, они либо слишком тупые, либо знать ничего не хотят, кроме того, что опаздывают: подавай им вещи, и все тут! Ругаются, кричат на нас! А ведь мы обслуживаем, но не прислуживаем!

   Глаза работницы камеры хранения возбужденно горели.

   – Так вот, рассердил он меня, конечно, здорово. Ну как же, ставлю ящик на стойку, вежливо прошу его расписаться за выдачу, а он как завизжит, прямо взбесился: «Не швыряйте, ради всего святого!» Да разве ж я швырнула, нет, просто поставила, и даже довольно-таки аккуратно! В общем, вот как он меня достал! – И девушка стукнула себя по подбородку тыльной стороной ладони. – Я показала ему на табличку на стене, а там написано: «За повреждение сданных на хранение вещей Западный вокзал ответственности не несет».

   – А что потом?

   – Да ничего! Его стали торопить, пойдем, мол, некогда. Взяли ящик и ушли.

   Мэй насторожилась.

   – Так он был не один? А как выглядел этот второй? Мускулистый, с короткой стрижкой?

   – Да нет, – покачала головой работница. – Так, девчонка какая-то.

   – Девчонка? – удивилась Мэй. – То есть как девчонка? Какого же возраста?

   – Ну, лет восемнадцати. Потаскушка с завитыми волосами, знаете, есть такие.

   – Местная или приезжая?

   – Если у нее и был акцент, я не заметила.

   Мэй перевела дух. Она услышала все, что хотела.

   – Спасибо, вы мне очень помогли! – В ее голосе звучала искренняя благодарность. – О нашей беседе не следует знать посторонним, понимаете?

   – Будь спок! Наш долг помогать товарищам из бюро.

   Мэй и приемщица встали и пожали друг другу руки, подрагивающие от возбуждения.

   Девушка вышла, и господин Тан вернулся. В его руке, как лишний палец, торчала неизменная сигарета. Железнодорожник окинул Мэй изучающим взглядом.

   – Благодарю вас, господин Тан. Я больше не доставлю вам хлопот. – Мэй коснулась его желтой костлявой ладони и почувствовала, как по спине пробежал холодок.

Глава 17

   По закону прибывающие в Пекин на срок более трех дней должны зарегистрироваться в полиции. Однако большинство приезжих не выполняли это правило, а такие, как Чжан Хун, сознательно его нарушали. Так что вряд ли Мэй удалось бы найти по полицейскому учету место его проживания в столице, даже имея номер удостоверения личности.

   Однако обнадеживало то, что с ним была пекинская девушка. А поскольку их знакомство произошло прежде, чем Чжан Хун сбыл свой товар, значит, он повстречал ее скорее всего в каком-нибудь ресторане или гостинице, где та работает официанткой или горничной. Наверняка похвастался, что вот-вот разбогатеет, и многого наобещал, рассчитывая завоевать ее расположение.

   Через пару кварталов от Западного вокзала Мэй очутилась в безлюдном, неосвещенном районе и боязливо оглянулась. В отличие от частных домов с двориками на улочках старого города здесь высились железобетонные строения, возведенные в пятидесятых и шестидесятых годах прошлого века в ходе реализации правительственных пятилетних планов. Теперь щербатые от старости стены дожидались, когда их снесут, чтобы построить на освободившемся месте архитектурные сооружения, соответствующие новому мировоззрению.

   Ночь веяла холодом и опасностью. Из-за сваленной в кучу старой поломанной мебели доносились то ли шорохи, то ли чей-то шепот. Во мраке мелькали тени. Над входом в небольшую двухэтажную гостиницу горела желтая лампочка, освещая часть серой, оштукатуренной стены и табличку с надписью «Свободных номеров нет».

   Здание гостиницы оказалось пристройкой к какому-то темному сооружению, и его первоначальное предназначение осталось для Мэй загадкой. Внешний вид свидетельствовал, что строили явно в спешке, из второсортных материалов, оказавшихся под рукой. В одном из окон на втором этаже колыхалось бледное сияние.

   За регистрационной стойкой сидела старуха и довязывала рукав маленького джемпера. Время от времени она опускала свое изделие на колени и, придерживая спицы, измеряла длину рукава кончиками раздвинутых пальцев.

   – Это для вайсуня – сына вашей дочери? – поинтересовалась Мэй. Детская одежда и доброе старушечье лицо напомнили ей о матери.

   – Нет, для суньцзы – сына моего сына! – ответила та мягким южным говорком, журчащим, как чистый ручей на зеленом лугу. Ее глаза засветились гордостью.

   – Он совсем маленький? Сколько ему?

   – О нет! Он еще не родился! – Старушка ласково погладила свитер, словно то был сам будущий внук. – Но если уродится в отца, то мальчик будет большой!

   – А почему вы так уверены, что родится мальчик?

   – Мальчик, мальчик! У невестки живот очень большой и вперед торчит – значит, мальчик! – Она убежденно кивнула. – И все говорят, что мальчик!

   – Желаю вам здорового внучка, бабушка! – сказала Мэй, искренне радуясь встрече со счастливым человеком.

   – Спасибо! А что ты хотела, деточка? – улыбнулась старушка.

   – Не подскажете, где здесь можно перекусить?

   – Через два квартала есть кафешки, что работают допоздна. Правда, не в каждую желательно заходить, понимаешь, о чем я? Советую поужинать в ресторанчике моей невестки, называется «Лай чунь»!

   Старушка положила вязанье в корзинку и поднялась со стула. Она оказалась маленького роста и двигалась очень быстро – сразу видно, привыкла трудиться и благодаря этому сохранила свою жизненную силу.

   – Мой сын тоже работает в ресторане, помогает жене. Его зовут Лао Да. Вы не могли бы заодно передать ему, что я уже устала? Пусть он придет и закроет гостиницу на ночь.

   – Ваш сын владеет этой гостиницей?

   – Силы небесные, нет, конечно! Гостиница нам не по карману. Она принадлежит его дяде, моему двоюродному брату. Лао Да здесь только на подхвате, вроде управляющего. Но договоренность с братом для нас очень выгодная. Он предоставил нам бесплатно гостиничный номер, и мы смогли обосноваться в Пекине. Зато «Лай чунь» находится в собственности сына и невестки. Ресторанчик небольшой, но доходный. Невестка очень хорошо готовит, ее даже называют Королевой вонтона! Она раньше сыну в гостинице помогала, занималась уборкой, а теперь вот заправляет рестораном. Молодец у меня невестка, умелая на все руки! Когда в гостинице затишье, сын идет работать в ресторан. Они хотят поскорее выплатить долг по ссуде, а потом и гостиницу у дяди выкупить.

   Старушка остановилась под единственной лампочкой над входом и объяснила, как пройти к ресторанчику сына и его жены. Мэй поблагодарила ее и опять окунулась во мрак ночи.

   Как и обещала старушка, через несколько минут Мэй дошла до грязного проулка и словно очутилась в другом мире. Здесь разило смешанным зловонием мочи и кухни. С правой стороны сплошной черной стеной тянулись задки маленьких халуп с просмоленными крышами. Снизу их подпирали кучи грязи, мусора, осколков кирпичей, ржавых обломков велосипедов и воков – котелков для приготовления китайской еды. Такие же халупы, только фасадом в проулок, стояли по левую сторону. Это и были те самые ночные кафе, где ели, пили и развлекались большинство гостиничных постояльцев. В них ярко горело электричество, гомонили посетители.

   Мэй ступала по желтым полосам света, падающим из окон на землю, а по противоположной стене двигалась ее длинная изогнутая тень. Стекла запотели, и ей было плохо видно, что происходит внутри.

   Неожиданно открылась дверь, какой-то парень вынес таз с помоями и выплеснул их тут же перед входом. Он уставился на Мэй, и ей стало не по себе.

   «Лай чунь» находился почти в самом конце проулка. Ресторанчик был маленький, но не тесный, уставленный белыми пластмассовыми столами и стульями. С десяток посетителей шумно поедали суп из больших мисок. Проворный молодой человек курсировал между столами и кухней, отделенной от зала цветастой занавеской. Его лицо светилось такой же радостью, что и у старушки в гостинице.

   – Шеф, соевый соус! – потребовал кто-то из клиентов.

   Молодой человек торопливо отнес на стол бутылочку с соусом и обратился к Мэй:

   – Простите, все столы заняты, подождите пять минут, пожалуйста, только пять минут, и для вас освободится столик! – Говорил он тоже быстро.

   – Ничего, не беспокойтесь. Ваша мать просила передать вам кое-что на словах.

   – Моя мать? – Он неожиданности молодой человек перестал тараторить.

   – Она сказала, что утомилась и вы можете прийти и закрыть гостиницу на ночь, там все тихо.

   В его ясных и веселых глазах стояло недоумение.

   – Долго же длится ваше удивление! Вы ведь Лао Да? Я только что заходила к вам в гостиницу.

   Лао Да засмеялся, наконец сообразив, о чем идет речь.

   – Ну конечно, – сказал он с облегчением, – мать хочет, чтобы я закрыл гостиницу на ночь. Спасибо! – И поспешил на кухню, на ходу подхватывая со столов пустые миски и использованные палочки для еды.

   Через минуту после его ухода кухонная занавеска отодвинулась в сторону, и в зал вышла беременная женщина, вытирая руки о фартук. Большой живот свидетельствовал, что ждать родов осталось недолго. Она приветствовала постоянных посетителей, называя их «почтенный Хуан» или «дядя Ма».

   – Присядь-ка, Королева вонтона, передохни чуток! – пригласил ее кто-то.

   Женщина весело улыбалась, то и дело кланяясь на ходу.

   – Я не устала! Ешьте не спеша!

   Прихватив по дороге свободный стул, она поставила его для Мэй.

   – Спасибо, сестрица, что передали слова мамы! Обычно Лао Да сам забегает в гостиницу посмотреть, как там дела, но сегодня не успел, слишком много клиентов. Но сейчас уже легче, наплыв миновал. Это все пассажиры с вечернего поезда. У вас есть время подождать немного? Я приготовлю для вас вонтон по особому рецепту.

   – Не откажусь. Честно говоря, умираю с голоду, – с улыбкой согласилась Мэй.

   – Очень хорошо! – хлопнула в ладоши женщина. Ее щеки усеивали пигментные пятна, обычные при беременности, но более приятного лица Мэй и представить себе не могла.

   Вонтон оказался божественным. Кусочки свежего мяса и морепродуктов, завернутые вручную в пленочку тончайшего поджаренного яйца, просто таяли во рту. Бульон имел настолько насыщенный вкус и аромат, будто кости терпеливо отваривали много дней на медленном огне.

   Лао Да продолжал метаться между посетителями и кухней. Королева вонтона подсела к Мэй и поинтересовалась, понравилась ли ее стряпня. Рядом расположились два постоянных клиента, которых хозяйка назвала «почтенный Хуан» и «дядя Ма». Они пили рисовую настойку и о чем-то беседовали.

   – Великолепно, в жизни не пробовала ничего подобного! – искренне восхитилась Мэй.

   Королева вонтона, похоже, осталась довольна похвалой.

   – Очень хорошо, – удовлетворенно произнесла она. – Приходите почаще, я для вас лишние кусочки буду подкладывать! – Женщина придвинула стул поближе и склонила голову к Мэй, как обычно делают сплетницы на фруктовом рынке. – Не мое дело, конечно, но у нас редко бывают молодые женщины, тем более в одиночку. То есть заходят, конечно, но вы на таких не похожи, понимаете, о ком я?

   – Нет, я не отбилась от дома и не гуляю от мужа, – покачала головой Мэй. – Но вы правы, я зашла сюда не только поужинать. Я разыскиваю мужчину по имени Чжан Хун, атлетического телосложения, со шрамом над левой бровью. Видите ли, его жена приходится мне дальней родственницей. Они живут в Лояне. Женщина беспокоится, потому что муж уже давно уехал в Пекин продать старинную вещь и не возвращается. А ведь у него на руках, предположительно, крупная сумма денег.

   – А как давно он уехал?

   – Да уж больше двух недель.

   – А может, еще не продал?

   – Продал и деньги получил!

   – Вот оно что! Знаете, я-то все больше на кухне торчу, но если этот Чжан Хун заходил к нам, то наши постоянные клиенты наверняка его видели. Подождите-ка минутку! – Женщина оперлась одной рукой на стол, другой на спинку стула и тяжело поднялась. Потом вперевалку направилась к тем двоим, что баловались рисовой настойкой.

   Скоро она поманила Мэй рукой.

   – Вам надо заглянуть к «Тем, кому фартит». Туда заходят все, у кого водятся деньжата, так ведь? – произнес дядя Ма, пожилой мужичок с зоркими глазками-бусинками.

   Его перебил почтенный Хуан с лоснящимся лицом:

   – «Те, кому фартит» очень дорогое заведение, и вечерами народу там битком, хотя, положа руку на сердце, не понимаю почему. Впрочем, пожалуй, понимаю. В нашем районе это единственный ночной клуб. В нем есть караоке и, самое главное, эти девчонки, хостессы. Казалось бы, беднякам-провинциалам такие развлечения не по карману, и тем не менее каждую ночь они слетаются туда, как мотыльки на свечу, будто наступает конец света.

   – Местные тоже туда ходят, – заметил дядя Ма, через стол поглядывая острыми глазками на своего приятеля. – Только в основном всякие извращенцы и бандиты.

   Почтенный Хуан пожал плечами:

   – Выпивка там дорогая, но одинокий приезжий сможет и развлечься, и найти женщину. А с деньгами еще и в покер перекинется. И даже выиграет, если повезет. Азартные игры предосудительны и запрещены законом, такова линия партии – и правильная линия, доложу я вам! Но если не злоупотреблять, то никому от этого вреда не будет. Мы с почтенным Ма тоже заходим иногда к «Тем, кому фартит» сыграть партийку в мацзян – так, по мелочи, тридцать – сорок юаней, не больше! Бывает, имеем небольшой навар, и это приятно, но головы не теряем, как некоторые! А вот если во время игры теряешь голову, тогда ты конченый человек! Мацзян – игра безобидная, а кроме того, в ней не все зависит от удачи, надо и соображать немного!

   – А вы не могли бы проводить меня к «Тем, кому фартит»? – с улыбкой попросила Мэй. В ее больших черных глазах мерцали веселые огоньки, как искры над костром в летнюю ночь. – Понимаете, Чжан Хуна видели в обществе молоденькой девушки. Его жена боится, что он вернется домой без денег.

   – Ну, если он человек азартный, его ничто не остановит! – с видом знатока заявил почтенный Хуан. Ему явно польстила заинтересованность, проявленная к его персоне красивой молодой дамой. Он обернулся к своему приятелю: – Ты пойдешь? Если твоя жена узнает…

   – Да! – поспешно перебил его дядя Ма и стыдливо опустил глазки-бусинки на забытую чашку с остывшим чаем. – Я тоже пойду.

Глава 18

   Они втроем отправились к «Тем, кому фартит».

   В зале ресторана царил полумрак, подсвеченный лампами под красными абажурами над столами. Пахло подогретой рисовой настойкой. Слева от Мэй за столиком с пустыми пивными бутылками и рассыпанными солеными орешками четверо мужчин соревновались, кто кого перепьет. Справа двое пьяных распевали застольные песни, гоготали и размахивали кулаками. Их спутницы никак не поддавались на уговоры составить квартет, а лишь хихикали и трясли головами, как погремушками. За барной стойкой две официантки шептались и обменивались многозначительными взглядами, очевидно, обсуждая мужчину за столиком в углу, пившего в полном одиночестве.

   За большим столом посреди зала собралась ватага местных юнцов. Они пили, курили и старались казаться очень крутыми. Среди них была девушка – либо подружка вожака, либо предводительница, потому что все, за исключением одного красивого парня, обращались с ней очень уважительно, даже подобострастно.

   Директор ресторана тепло приветствовал почтенного Хуана и дядю Ма. Осведомился о здоровье госпожи Ма, пожелал им на завтра счастья и хорошей погоды и указал на свободный столик в углу. Почтенный Хуан шепнул что-то ему на ухо.

   – Конечно, – кивнул директор, – проходите, пожалуйста!

   Они прошли через кухню. Два повара сидели за поздним ужином над тарелками с нарезанными куриными грудками и овощной поджаркой и не обратили на них ни малейшего внимания. На остывших плитах стояли месяцами не мытые воки; их стенки покрывал слой затвердевшего жира. На полу валялись вскрытые картонные коробки и початые бутылочки с соусом. Обезглавленная курица лежала на разделочной доске рядом с вонзенным в нее огромным, зловеще поблескивающим ножом.

   За кухней располагался игорный зал. Галогеновые трубки светили сквозь густой сигаретный дым. Воздух казался едким от кислого запаха пива. Потолок был слишком низким, а пол холодным, но это, похоже, никого не смущало. Тут царила атмосфера мертвого покоя, будто в притоне курильщиков опиума, когда наступал черед третьей трубки.

   Этих людей игра одурманивала не хуже наркотика. Днем они могли быть кем угодно – от школьных учителей до высокопоставленных государственных чиновников. Здесь встречались даже заботливые бабушки со вставными челюстями или строгие отцы, державшие дома детей в ежовых рукавицах. Некоторые оправдывали свое присутствие различными, чаще всего надуманными предлогами, мол, пришли проведать соседей или встречались с друзьями и заскочили на минутку. Другие сидели за игральными столами, сгорая от стыда и обиды, после того как истеричные жены или взбешенные мужья закатили им скандал и выставили на всеобщее посмешище. Однако лица большинства игроков выражали удовлетворенность и спокойствие. Их родимые места остались за тысячи ли отсюда. В этом большом городе с десятимиллионным населением до них никому не было дела, и ничто не мешало целиком отдаться своей страсти.

   – Эй, соседи, опять пожаловали на партию в мацзян? – не слишком учтиво встретил вновь прибывших какой-то коротышка далеко за пятьдесят и бросил на Мэй подозрительный взгляд. Брюхо у него висело, как запасное колесо на внешней подвеске.

   – Это Лао Ся, – шепнул Мэй дядя Ма. – Он здесь главный, смотрит за порядком.

   Почтенный Хуан достал наполовину опустошенную пачку «Мальборо», открыл и так ловко тряхнул, что показался ровный рядок сигарет. Лао Ся вытянул одну и сунул в рот. Почтенный Хуан поднес к ней горящую зажигалку.

   – Все в порядке, это приятельница Королевы вонтона, – успокоил он смотрителя игрального зала, пряча пачку «Мальборо» обратно в карман. Мэй припомнила, что в ресторанчике он курил дешевые китайские сигареты.

   – По-крупному ставят? – Почтенный Хуан указал подбородком на столы, где играли в покер.

   Почтенный Ся выпустил облако дыма и молча окинул взглядом игроков, всем своим видом показывая, что игра идет серьезная.

   Мэй присмотрелась к трем столам, за каждым из которых сидели по четыре человека, в том числе двое полицейских в форме. За ними с особой заботой ухаживала большегрудая хостесса. Никого, похожего на Чжан Хуна, среди игроков в покер не было.

   Какая-то женщина за столом, где играли в мацзян, воскликнула:

   – Я закончила! – И, опрокинув свой заборчик из костяшек, возбужденно вскочила, порывисто сгребая выигранные банкноты. Лет сорока пяти, довольно упитанная для своего маленького роста, с тонкими губами, причем верхняя тоньше и длиннее нижней. Набухшие веки сузили ее глаза в две ниточки, отчего казалось, будто она все время щурится. Блузку распирали арбузные груди.

   Дядя Ма обернулся и негромко произнес:

   – Мадам Ся опять выиграла!

   Партнеры мадам Ся явно потеряли интерес к игре и вышли из-за стола мрачнее тучи.

   – Почтенный Хуан, почтенный Ма! – позвала мадам Ся, призывно махая руками.

   Втроем они подошли к квадратному столу для игры в мацзян. Почтенный Хуан и дядя Ма сразу уселись. Мадам Ся взглядом пригласила Мэй занять свободное место рядом с собой.

   – Вы играете? – спросила она.

   – Н-нет, – замялась Мэй, кривя душой, поскольку ей доводилось играть в мацзян со своими бывшими коллегами по министерству общественной безопасности, но удовольствия от этого занятия она не получала, скорее наоборот. – То есть у меня недостаточно опыта, чтобы играть на деньги, – поправилась Мэй.

   – Ничего, первый круг сыграем без ставок! – подбодрила ее мадам Ся, перемешивая костяшки. – Садитесь! Мой муж не любит, когда я здесь торчу. Боится за деньги. А я плевать на них хотела! Мне просто нравится играть в мацзян, вот и все!

   Ее руки с пухлыми, похожими на сардельки пальцами двигались деловито и не спеша, будто занимались работой по дому.

   – Так где вы познакомились с этими двумя свинтусами?

   – В «Лай чуне», – ответил за Мэй почтенный Хуан, закуривая дешевую сигарету.

   Мадам Ся, выстраивая заборчик из костяшек мацзян, искоса взглянула на Мэй и спросила:

   – Вы ведь пекинка, верно? Как же вас занесло в «Лай чунь»?

   Мэй промолчала, сделав вид, что увлеклась выравниванием своих костяшек. Закончив, она подняла голову и увидела, что мадам Ся все еще ждет ответа.

   – Я искала одного человека, зашла поужинать и подружилась с Королевой вонтона.

   – Она ищет мужчину из Лояна по имени Чжан Хун, – сердито пояснил почтенный Хуан. – Этот подлец приехал в Пекин продать какое-то старье…

   – Антиквариат! – чуть слышно вставил дядя Ма и тут же замолчал, стараясь оставаться незаметным.

   – Ну, антиквариат, какая разница! Так слушайте дальше, этот парень продал вещицу за очень большие деньги, но вместо того чтобы отвезти их домой жене, подцепил какую-то девицу и шикует вместе с ней по всему Пекину! – Почтенный Хуан выпустил сигаретный дым и сбросил костяшку. Мэй взяла ее себе.

   – Понятно, очередной прохвост! Все мужчины одинаковые! Им нельзя верить.

   Мадам Ся внимательно осмотрела выстроенный под носом заборчик из костяшек. Напротив нее дядя Ма рассматривал свой, пригнувшись к столу, словно солдат, озирающий поле боя из окопа.

   – А как выглядит этот Чжан Хун? – осведомилась мадам Ся, беря дополнительную костяшку.

   – Среднего роста, крепкого телосложения, над левой бровью шрам, – коротко описала Мэй.

   Мадам Ся кивнула.

   – Не помню, чтобы мне попадался такой, – впрочем, я тут бываю не каждый день. А муж, естественно, ничего мне не рассказывает, боится слово лишнее вымолвить. Но рано или поздно я все равно узнаю! – Она взглянула на Мэй. – Здесь весьма осведомленные хостессы. Вот погодите, я расспрошу свою знакомую девочку Лю Лили. Она работает в игральном зале, но сегодня ее что-то не видно.

   Разговор прервался. Некоторое время все молча играли, по очереди делая замены в своих заборчиках.

   – Интересно, о какой сумме идет речь? – Мадам Ся, не вытерпев, задала вопрос, который жег ей язык. – Десять, двадцать тысяч юаней?

   – Гораздо больше, – ответила Мэй.

   – Силы небесные! – воскликнула мадам Ся, со стуком опуская на стол костяшку.

   – Достаточно, чтобы заплатить одной из этих хостесс, – ухмыльнулся почтенный Хуан.

   Мадам Ся бросила на него негодующий взгляд, не возымевший должного эффекта. Почтенный Хуан лишь опять ухмыльнулся, сжимая костяшку обеими ладонями, словно пытаясь ее расплющить. Дядя Ма подавил смешок.

   – Чаю хочу! – Мадам Ся махнула рукой мужу. Тот подошел к их столику, принял заказ и вышел из зала.

   Мадам Ся с невинной улыбкой посмотрела на Мэй и хорошо поставленным, сладчайшим голоском спросила:

   – Так что это за старинная вещь, за которую можно выручить такие большие деньги?

   – Что-то действительно очень древнее. Кажется, относится к эпохе династии Хань.

   – Это еще раньше, чем династия Мин, – с видом знатока заметил почтенный Хуан. – У нас в Пекине ничего подобного уже не сохранилось, все уничтожили во время «культурной революции». Сейчас такие вещи можно обнаружить только в глубинке.

   – Надо думать. – Мадам Ся даже забыла поменять костяшку. – Соседка Ли с третьего этажа ездила в гости к знакомым по трудовому лагерю и привезла с собой несколько старинных вещей. Вот только не знаю, продала она их или нет. Значит, говорите, больше двадцати тысяч юаней? Я родилась в одном южном городке, у меня там до сих пор родственники проживают. Интересно, может, у них есть какие-нибудь старинные вещи?

   Ее голова склонилась набок, словно отягощенная масштабом открывающихся перспектив.

   – А как узнать, настоящие они или нет? И где их покупают?

   – Скупкой старинных вещей занимаются антикварные лавки на Люличане, – пояснила Мэй.

   Чувствовалось, что в мадам Ся ожила предпринимательская жилка. В современном Китае все население занимается предпринимательством – понемножку играют, понемножку скупают и продают ценные бумаги в ближайшем отделении фондовой биржи, ездят по бедным родственникам в дальних уголках страны в надежде отыскать предметы старины – все это стало нынче трудовыми буднями китайцев.

   Девушка-подавальщица лет семнадцати, не больше, принесла на подносе чайник из коричневого фарфора и горку пластмассовых чашек, в которые разлила чай для сидящих за столом.

   – А где Лили? – поинтересовалась мадам Ся.

   – Она уже несколько дней не выходит на работу, – ответила подавальщица. У нее был длинный подбородок, невыразительное лицо с косящими глазами и короткая стрижка с пробором посередине.

   Неожиданно за одним из столов для покера вспыхнула потасовка. Со звоном разбилась пивная бутылка. Кто-то визгливо выкрикнул:

   – …твою мать!

   Посетители испуганно замерли. Полицейские встали со своих мест. Почтенный Ся направился к нарушителям спокойствия со сжатыми кулаками и каменным лицом. Очевидно, он умел вести себя жестко, если его рассердить.

   Мэй достала из-под стола свою сумочку и сказала, что ей надо в туалет. Никто не обратил на нее внимания. Она опять прошла через кухню. Повара куда-то исчезли.

   В зале ресторана Мэй собиралась найти косоглазую подавальщицу. Ей показалось, что здесь стало еще темнее. За столами кутили те же посетители и хостессы. Пьяные продолжали петь заплетающимися языками.

   Наконец она увидела подавальщицу; та сидела на стуле и грызла ногти, уставясь в никуда отрешенным взглядом.

   – В игровом зале дерутся, – сообщила Мэй, прислонившись к барной стойке.

   Девушка искоса посмотрела на нее и ничего не сказала.

   – Ты здесь давно работаешь?

   – Два года, – нехотя ответила она.

   – Разве тебе не хочется перейти в хостессы?

   В косых глазах промелькнула злость.

   – А вам какое дело?

   – Никакого. Просто подумала, что хостессы больше зарабатывают.

   – Мне не разрешают подсаживаться к клиентам. Вы что, не видите, какое у меня лицо? Да и не нужны мне ихние грязные деньги!

   – А как же Лили? Выходит, она не чурается грязных денег? – Мэй присела на свободный стул рядом с девушкой.

   – Конечно, нет! – Лицо ее омрачилось. – Она без них жить не может!

   – Значит, поэтому Лили сдружилась с Чжан Хуном?

   Девушка оставила ногти в покое.

   – Вы из полиции?

   – Нет.

   Она еще больше выпятила свой длинный подбородок и неотрывно смотрела на Мэй, видимо, соображая, стоит ли ей верить.

   Мэй не спеша отсчитала три купюры по сто юаней и свернула их трубочкой, наблюдая, как косые глаза притянуло к деньгам, словно магнитом.

   – Где я могу ее найти?

   Подавальщица вытащила из ее пальцев деньги.

   – Лили живет у родителей в доме номер шесть на улице Утань. Это по Выставочному шоссе. Ей у них очень плохо, она хочет скопить денег и купить собственное жилье.

   Мэй записала адрес в блокнот, поблагодарила подавальщицу, встала и направилась к выходу.

   – Госпожа!

   Мэй обернулась. Девушка стояла у стойки, сунув кулак с зажатыми в нем деньгами в карман брюк.

   – Лили вернется, вот увидите! Она и раньше так делала!

   Мэй помедлила, но девушка больше ничего не добавила. Ее глаза опять потухли, взгляд устремился в никуда.

Глава 19

   Ветер усилился, и Мэй подняла воротник куртки. Уличные фонари отключили на ночь; провода над ее головой терялись во мраке. Осторожно ступая, Мэй пробиралась узкими проулками мимо заброшенных зданий, покинутых жилищ, редких тусклых квадратов света в окошках. Город спал. Она вышла на улицу Лотосовый Пруд и увидела впереди огни вокзала.

   Сев в машину, Мэй развернула схему пекинских улиц и отыскала среди хутунов, примыкающих к Выставочному шоссе, тот, что носит название «Утань». Положив схему на пассажирское сиденье, она повернула ключ в замке зажигания. «Мицубиси» вздрогнул, негромко заурчал двигатель. Мэй включила ближний свет. Часы показывали пятьдесят минут пополуночи. Мэй вырулила с автостоянки на улицу Лотосовый Пруд.

   Через некоторое время она повернула на север по Белооблачной улице и километра полтора катила мимо выстроившихся в ряд по обеим сторонам приземистых каштанов и серых, безликих многоквартирных домов. Потом пересекла Городской ров и выехала на западную часть бульвара Вечного Спокойствия. Мэй глубоко вздохнула и произнесла: «Вечное спокойствие!»

   Какое прекрасное название для дороги, ведущей в Запретный город! Мэй задумалась о золотых столетиях императорских династий. Вот она мчится глубокой ночью на своем маленьком красном «мицубиси» по пустынным улицам северной столицы Кублай-хана,[5] а призраки прошлого неотступно преследуют ее.

   Минут через двадцать Мэй повернула на Выставочное шоссе, а затем на узкую извилистую улочку. Скоро кончилось асфальтовое покрытие, а с ним и фонари. Низенькие домишки с дворами и пристройками по бокам подступали все ближе, преграждая дорогу. Мэй остановилась, выключила двигатель и вышла из машины.

   Пятно света от ее фонаря, как увеличительное стекло, выхватывало из темноты мелкий гравий, конфетные фантики, обрывки бумаги и полиэтиленовых пакетов. У стены дома слева красовалась чья-то еще не засохшая обильная блевотина. Рядом стоял замызганный сундук, до отказа набитый каким-то старьем, и два ржавых велосипеда. Вверху на бельевой веревке болталась пара белых носков, будто флаги, вывешенные в знак поражения.

   Цифру «шесть» на стене дома недавно и довольно неряшливо подновили свежей краской. От ветра и дождя двустворчатая калитка перекосилась. Мэй погасила фонарь и медленно ее отворила. Раздался звук, похожий на хрип в пересохшем горле.

   Во дворе царила темень, только тускло светилось крайнее окошко. Стояла полная тишина, ни шороха, ни стука. Свет, очевидно, оставил и для того, кому еще предстояло вернуться домой.

   Мэй тихонько попятилась, оставив дверь открытой. Неизвестно, кто живет в доме с освещенным окошком, может быть, семья Лили, а может, и нет, но что-то подсказало ей обождать. Даже самой заблудшей дочери в китайской семье не позволят провести ночь вне дома.

   Мэй села в машину, задом выехала из узкой улочки обратно на Выставочное шоссе, остановилась в темном месте на обочине в нескольких метрах от въезда в Утань-хутун и заглушила двигатель. Постепенно ее глаза привыкли к темноте. Она различила поблизости очертания какого-то сарая в метр высотой (несомненно, построенного без разрешения), кусок рубероида, сорванный с крыши, несколько безжизненных деревьев. Порывом ветра в проулке завертело брошенную газету.

   Мэй вспомнила о матери и представила ее в белой больничной палате. Каково-то ей сейчас, ночью? А вдруг не спит, мучается от боли? Мэй попыталась восстановить в памяти материнское лицо, но увидела мысленным взором, как во время их последней встречи мама хлопотала у себя в квартире, здоровая и жизнедеятельная. Лин Бай жарила рыбу на кухне, а позже они поссорились.

   – Прости меня, – тихо произнесла Мэй. Но мама была далеко и не могла ее слышать.

   Внезапно подъехало такси и остановилось неподалеку. Водитель выключил мотор, но оставил гореть фары, в свете которых появились фигуры двух людей, вышедших из машины. Длинные тени вытянулись в ночь.

   Мужчина и женщина! Мэй наблюдала, как парочка, пьяно пошатываясь, побрела во мрак хутуна.

   В темноте с грохотом упал какой-то металлический предмет, наверное, старый велосипед. Потом опять что-то приглушенно лязгнуло, уже чуть дальше. Мэй ждала, настороженно всматриваясь в темень.

   Через несколько минут мужчина вышел из хутуна и споткнулся, ослепленный светом фар. Его тень ползла по земле, как гигантское чудовище с уродливой маленькой головкой.

   Вот он исчез из освещенного пространства. Заурчал мотор такси. Лучи фар дрогнули и поползли в сторону «мицубиси». Мэй пригнулась и спряталась под приборной доской.

   Такси нырнуло в хутун, сдало назад и, развернувшись, направилось к шоссе. Мэй выждала немного и последовала за ним на некотором расстоянии, не зажигая габаритных огней.

   Когда обе машины выехали на Выставочное шоссе, Мэй включила ближний свет. Такси двигалось на юг, затем повернуло на восток, в сторону Ворот Славного Города, спустилось под эстакаду и по крайней правой полосе подкатило к новенькой гостинице. Вход был ярко освещен, а над ним висел транспарант с надписью «Добро пожаловать на открытие отеля „Сплендор“!»

   Такси свернуло в проезд к дверям гостиницы. Мэй остановилась на обочине и выключила фары. Пассажир такси, покачиваясь, вошел в вестибюль. Минутой позже такси, взревев мотором, рвануло с места, вспарывая темноту дальним светом фар, и помчалось обратно, в мир ночных бродяг и мечтателей.

   Мэй не спеша поехала домой, довольная, что днем сможет вернуться и без труда встретиться с Чжан Хуном.

Глава 20

   – Я пришла к господину Чжан Хуну, – сказала Мэй юноше-портье за регистрационной стойкой отеля «Сплендор» и взглянула на часы: время близилось к одиннадцати.

   – Комната четыреста два, – с готовностью ответил портье, обнажив в дежурной улыбке ровные белые зубы.

   – Вот это сервис! Вы знаете всех клиентов на память? – искренне восхитилась Мэй.

   Юноша покраснел и смущенно опустил глаза. «Симпатичный», – подумала Мэй.

   – Госпожа преувеличивает. Боюсь, вы похвалили меня незаслуженно. Просто господина Чжан Хуна уже спрашивали совсем недавно, и я запомнил номер.

   Вряд ли это Лили! Она бы поднялась прямо в комнату.

   – Когда это было?

   – Минут десять – пятнадцать тому назад.

   Портье позвали, и он, извинившись, перешел на другой конец стойки, где скандалила супружеская пара. Женщина возмущенно указывала на что-то пальцем. Мэй повернулась и зашагала к лифту по ярко освещенному коридору, застеленному ковровым покрытием и пахнущему свежей краской. Нажав кнопку вызова, она услышала, как, поскрипывая, приближается кабина. Двери раздвинулись, и Мэй вошла внутрь.

   Коридор четвертого этажа сиял новизной. Мэй изучала табличку с указателем номеров, когда послышались торопливые шаги. Из-за поворота выскочил какой-то мужчина и бросился к лестнице. Мэй резко обернулась, успев заметить лишь его спину, тут же исчезнувшую.

   Она побежала в ту сторону, откуда появился незнакомец. Дверь номера 402 была распахнута настежь.

   Легкий ветерок из приоткрытого окна играл тонкой белой занавеской. Все было перевернуто вверх дном. На полу валялись подушки, цветастое пуховое одеяло, предметы мужской одежды – очевидно, из отброшенного в сторону раскрытого чемодана. Матрас тоже перевернули и сбросили с кровати.

   В воздухе сильно пахло алкоголем; бутылка дорогой рисовой настойки «У Лян Е», «Жидкость Пяти Добродетелей», лежала в луже вытекшего содержимого. Фарфоровая стопка откатилась к окну.

   Посреди этого беспорядка покоилось тело мужчины в новеньком спортивном костюме. У Мэй перехватило дыхание при виде его перекошенного страхом и болью лица. Под носом и в уголках рта запеклись струйки крови. Шрам над левой бровью выглядел светлее синюшной кожи и смотрел на Мэй, будто живой глаз.

   Ей вдруг стало нечем дышать, к горлу подкатила тошнота, и она поспешно зажала рот рукой, трясясь, как в лихорадке. Мэй попятилась в коридор и уперлась спиной в противоположную стену.

   Откуда-то с улицы донесся глухой рокот удаляющегося мотоцикла. Весеннее солнышко светило сквозь белую занавеску в комнате с убитым.

   Мэй застыла, глядя на лицо со шрамом. Вот наконец перед ней продавец ритуальной чаши, но он не сможет ответить ни на один ее вопрос. Скрюченный в предсмертной агонии, Чжан Хун казался жалким и беспомощным. «Какое же зло он сотворил, чтобы заслужить такую смерть?» – подумала Мэй.

   Собираясь с силами, она дважды глубоко вздохнула и шагнула обратно в комнату. Присев возле трупа, Мэй коснулась пальцами его лица – кожа была холодная, как камень.

   Ей вспомнились две темные фигуры, бредущие по Утань-хутуну прочь от желтого света фар. И еще она с грустью подумала, как ни странно, о лоянском пионе, ставшем национальным символом Китая, с его пышными лепестками пастельных желтых, розовых и белых тонов. Мэй никогда не бывала в Лояне, а потому не представляла, что еще могло бы олицетворять для нее этот древний город. Чжан Хун стал первым лоянцем, встретившимся ей на жизненном пути, но она даже не знала, есть ли у него семья, ждет ли кто-нибудь его возвращения домой. При мысли, какое горе предстоит пережить близким ему людям, сердце Мэй болезненно сжалось.

   Она прошла в ванную комнату. Здесь тоже произвели доскональный обыск, сбросив с полок все, что можно, – мыло, тюбик зубной пасты, гребень из бычьего рога, упаковку презервативов и флакончик заживляющего бальзама «Масло пятицвета». Под умывальником валялась распотрошенная хозяйственная сумка.

   Интересно, что же тут так упорно искали?

   Перед уходом Мэй еще раз посмотрела на труп Чжан Хуна и закрыла за собой дверь номера. В коридоре царила полная тишина.

   Зато в вестибюле гостиницы было шумно. С улицы вошли пятеро мужчин с красными от алкоголя глазами, увешанные пакетами с покупками. Очевидно, они только что где-то сытно позавтракали. Молодая женщина, похожая на кузнечика своими длинными ногами и коротенькой юбочкой, прохаживалась, постукивая каблучками, у двери, вероятно, кого-то поджидая. Скандальная пара продолжала ругаться, только теперь руками размахивал мужчина.

   Мэй подошла к регистрационной стойке и обратилась к молодому портье:

   – Вам надо вызвать полицию.

   – Зачем?

   – Убили человека.

   – Кого?

   – Вашего постояльца из четыреста второго, Чжан Хуна.

   Прошло еще секунд десять, прежде чем с лица портье сползла дежурная улыбка. После этого он бросился к телефону. К нему подбежали коллеги, послышались взволнованные возгласы, люди в вестибюле начали оборачиваться. Мэй вручила ближайшему портье свою визитную карточку, велев передать ее полицейским, когда те приедут.

   Вызвали управляющего гостиницей. Постояльцы и посетители столпились вокруг стойки, желая знать, что происходит.

   Мэй незаметно вышла из гостиницы, понимая, что должна как можно быстрее разыскать Лили.

Глава 21

   Проезжая по бульвару Ворот Славного Города, Мэй почувствовала, что ее сейчас стошнит. Она едва успела свернуть в боковую улицу, остановиться и открыть дверь, как ее тут же вырвало. По тротуару шагали ватаги старшеклассников в белых спортивных костюмах с красными лампасами, направляясь по домам обедать. Они смотрели на Мэй с брезгливыми гримасами на лицах. На перекрестке стоял продуктовый магазинчик. Мэй вошла и увидела надпись на картонке в конце прилавка: «Телефон, три юаня за минуту». Две школьницы покупали конфеты и болтали о чем-то, стреляя глазками и обнимаясь, будто закадычные подруги. Мэй купила бутылку кока-колы и опорожнила ее одним духом. Прохладный газированный напиток помог ей справиться с приступом тошноты. Через несколько минут она вернулась в машину и продолжила путь.


   Мэй шла по узкому проходу между двумя рядами лачуг Утань-хутуна. Днем здесь кипела жизнь. Развешивая на веревках выстиранное белье, громко переговаривались бабушки живущих по соседству семейств. Но стоило Мэй в своих туфлях на высоких каблуках поравняться с ними, как они тут же замолкали. Старушка, которой на вид было никак не меньше ста лет, в одиночестве сидела на деревянном стуле у стены и беспричинно улыбалась. У дворовых ворот два старика сошлись в непримиримой схватке в го. Трое малышей с торчащими из прорех в штанах голыми попками ковырялись в земле под засохшими деревьями и гоняли живущих там муравьев. На Мэй они не обратили ни малейшего внимания. На старых черепичных крышах цвели дикорастущие красные цветы.

   Двор номер шесть состоял из трех приземистых строений, стоящих по периметру в форме буквы «П». Когда-то они служили жильем для одной семьи, теперь в каждом обитали чужие друг другу люди. Центральный и самый большой дом выходил фасадом к воротам и прежде традиционно выполнял функцию главной гостиной. Домики поменьше, с западной и восточной сторон двора, наверняка служили жилыми комнатами и спальнями.

   Посреди двора возвышалось побуревшее от старости дерево. В его голых ветках сороки свили себе гнездо. Возле дерева на низенькой скамеечке сидел мужчина средних лет в очках с черной оправой, а рядом стояли тазик с водой и перевернутый вверх колесами обшарпанный велосипед. Мужчина опускал в воду розовую резиновую камеру и по пузырькам искал место прокола.

   – Вам кого? – поинтересовался он.

   – Лю Лили.

   Мужчина с минуту молча рассматривай Мэй сквозь свои очки. Наконец, не говоря ни слова, показал на западный дом и сплюнул.

   Мэй поблагодарила и подошла к двери. От ее легкого стука хрупкая дверная рама затряслась. Минуты через две изнутри послышался тихий голос:

   – Кто вы?

   Мэй услышала, как к двери приблизились шаги и затихли.

   – Меня зовут Ван Мэй. Нам надо побеседовать.

   Ответа не последовало. Мэй снова заговорила:

   – Это очень важно. Речь идет о Чжан Хуне.

   Цветастые занавески на окошке чуть раздвинулись, и в щель выглянула пара глаз. Мэй улыбнулась. Через несколько секунд дверь отворилась.

   Первым, на что обратила внимание Мэй, был запах, безошибочно горький и достаточно сильный, чтобы вызвать недовольство соседей. Запах знакомый и даже, возможно, приятный для Мэй, поскольку напоминал ей о детстве, вернее, о сумрачных зимних днях, когда маленькой девочкой она часто болела, и мать лечила ее у китайских травников.

   – Вы больны? – поинтересовалась Мэй.

   Лили села на стул возле прямоугольного обеденного стола, накрытого белой, вышитой по краю скатертью. Девушка была в мужской вязаной безрукавке, надетой поверх куцего черного платьишка. Завитые волосы подстрижены на уровне плеч, лоб по самые брови скрыт густой челкой, из-под которой настороженно смотрят круглые глаза. Пухлые щечки и губки делали Лили похожей на ребенка, и Мэй затруднилась определить ее точный возраст.

   Лили взглянула на глиняный горшок, кипящий на печи, и нехотя ответила:

   – Так, приболела немного.

   Из печи валил черный дым, поднимался вдоль стены и улетучивался через дыру, проделанную в заколоченном досками окне.

   – Я знаю очень хорошего врача в научно-исследовательском институте китайской медицины. Если хотите, он примет вас и поставит собственный диагноз, – предложила Мэй. Китайские травники славились тем, что редко сходились во мнении.

   Выражение глаз и голос Лили смягчились.

   – Садитесь, пожалуйста. Вы узнали обо мне от Чжан Хуна? – осведомилась она без тени смущения или беспокойства, прочесывая волосы растопыренными пальцами.

   – Нет, я от него ничего не узнала. Вы его любите?

   Лили расхохоталась:

   – Разве вы не знаете, что Чжан Хун мне в отцы годится?

   – Но он вам нравится?

   – Не знаю. Он игрок, прямо-таки помешался на азартных играх. Зато со мной обращается по-человечески, то есть не обижает, не оскорбляет.

   Она положила ногу на ногу и стала покачивать ступней, болтая свисающим с нее пластиковым шлепанцем.

   – Как вы познакомились?

   – А кто вы такая вообще-то? – Лили вызывающе подняла подбородок и опять прочесала волосы своими розовыми пальцами.

   Мэй протянула ей визитку, и Лили долго ее разглядывала.

   – А чем занимается «информационное и консалтинговое агентство»?

   – Оказывает платные услуги по розыску пропавших людей или предметов. Меня, например, нанял один коллекционер, чтобы найти старинную вещь, о которой, возможно, знал Чжан Хун. Нет-нет, речь не о ритуальной чаше династии Хань!

   – И что вам рассказал Чжан Хун?

   – Я не успела спросить его.

   Лили улыбнулась, поигрывая визиткой.

   – Знаете, он ведь проиграл все деньги, вырученные за чашу. Можете себе представить?

   – Что вы сказали? – не поверила своим ушам Мэй.

   – Да, он часами просиживал в развлекательном центре в Западном городе и играл по-крупному. Но ему все время страшно не везло. А вчера говорит мне, мол, не переживай, скоро я опять стану богатым. – Лили потрогала искусственные цветы в вазочке на столе. – Вот в «Тех, кому фартит» он иногда выигрывал. И мы потом ходили в дорогие рестораны, по магазинам.

   Внезапно Лили поднялась с места, очевидно, вспомнив о чем-то.

   – Извините, – сказала она и нырнула за голубую занавеску, где, как догадалась Мэй, находилась ее комната.

   Вскоре Лили вернулась и положила на стол пачку сигарет и зажигалку. Потом подошла к печи, ухватом убрала с огня горшок, тем же ухватом подцепила массивную чугунную конфорку, опустила на печное гнездо и пошевелила, чтобы та плотно легла на место, а сверху опять поставила горшок.

   – Давайте выйдем на минутку! Умираю, курить хочется, – сказала Лили. – Родители не разрешают мне курить в доме.

   Снаружи она оперлась плечом о дверной косяк, зажгла сигарету и стала пускать кольца дыма.

   – А знаете, для чего это лекарство? – неожиданно спросила девушка.

   Мэй взглянула на детское лицо и опять задалась вопросом, сколько же ей лет.

   – От женской болезни! Во время месячных у меня начинаются ужасные спазмы. Так болит – жить не хочется! И эта пытка продолжается всю жизнь. Все уже привыкли, что я каждый месяц не появляюсь на работе четыре-пять дней, даже перестали внимание обращать!

   – А лекарство помогает?

   – Кто его знает! Надеюсь! Это уже мой пятый прием. Вроде бы меньше болит, но не уверена. Меня от него подташнивает. Травник сказал, что так и должно быть. – Она посмотрела в сторону дерева с бурой корой: – Видите вон того мужика? Уже давно без работы сидит. Торчит тут целыми днями и подсматривает за мной! – Лили с ненавистью уставилась на мужчину, и тот поспешно отвернулся. – Чего вылупился, старикашка поганый?! – закричала она и пояснила Мэй: – Считает меня шлюхой. Зато я не вишу на чужой шее, как ты у жены! – снова крикнула Лили. – Мне деньги нужны, понимаете? – обернулась она к Мэй. – У нас здесь нет ни газа, ни водопровода, ни центрального отопления, даже спрятаться от чужих глаз некуда! Не жилье, а какая-то мусорная свалка! Клянусь, я ни за что не стану жить, как мои родители! Да, я гуляю с клиентами «Тех, кому фартит»! Хожу с ними в первоклассные рестораны и ночные клубы! – Лили ожесточенно затянулась сигаретой и опять выпустила изо рта идеально круглые колечки дыма. – Родители называют меня потаскухой. И другие хостессы в «Тех, кому фартит» тоже так считают. А чем они лучше? Какая разница между ними и мной? Посетители их поят за свой счет, а те позволяют себя лапать! – Лили говорила с убежденностью подростка, впервые открывшего для себя истинное значение любви. – А какой мне интерес зарабатывать деньги для хозяев заведения? – Ее звонкий голосок плыл по воздуху, как колечки сигаретного дыма.

   Мэй оставила вопрос без ответа, ожидая, что еще добавит Лили. Не дождавшись, она заговорила:

   – По вашим словам, Чжан Хун обмолвился о своем намерении снова разбогатеть. А дал вам понять, откуда возьмутся деньги? – Мэй чувствовала, что расспросы сейчас некстати, но работа есть работа.

   – Какие деньги? – Лили оторвала взгляд от гнезда в кроне дерева. – Вы что, пришли сюда шпионить?

   Она холодно посмотрела на Мэй. И в ее глазах вдруг мелькнуло что-то мрачное и пугающее, совершенно не вяжущееся с невинным розовощеким личиком. Мэй невольно попятилась от неожиданности.

   – Можете не сомневаться, он обязательно разбогатеет и поделится со мной своими деньгами, – раздельно произнесла Лили, наклоняясь к Мэй. – Нефритовый глаз! – добавила она шепотом, потом громко фыркнула и стала покачиваться, накручивая на указательный палец завитки волос. Ее круглые глаза затуманились, из груди вырвался смешок.

   Мэй подумала, что варево на кухне может иметь совсем другое предназначение. Что-то в поведении этой девочки заставляло ее ежиться, как от озноба.

   Мужчина с велосипедом начал подогревать на горелке клей. От прозрачного черного дымка в воздухе потянуло резким запахом.

   Мэй потихоньку вышла со зловещего двора в отрезвляющую реальность шумной улочки.

Глава 22

   Сев в машину, Мэй позвонила по мобильнику в свое агентство. Гупинь сообщил, что госпожа Фан из госавтоинспекции просила срочно связаться с ней.

   Фан Шумин не стала долго распространяться по телефону:

   – Мы можем встретиться? Надо переговорить с глазу на глаз.

   Мэй поняла, что Шумин откопала для нее важную информацию. Подруги договорились встретиться после работы в парке на бульваре Десяти Тысяч Весен.


   В парке бородатый мужчина пытался запустить змея. Он поднимал вверх смоченный слюной указательный палец, определяя направление ветра, и бросался бежать каждый раз в другую сторону. Мэй наблюдала за его стараниями, сидя на скамейке в высокой парковой беседке.

   На проезжей части ревели машины. Пекинцы торопились с работы на ужин. Тяжело катились переполненные пассажирами автобусы.

   Они напомнили Мэй о Чжан Хуне. Наверное, и ему поначалу доводилось ездить в таких же автобусах мимо городских парков. Возможно, именно через автобусное окно он приглядел однажды «Сплендор» и, получив деньги за свой товар, поселился в этой роскошной гостинице. А теперь его мертвое, окоченевшее тело лежит в морге. Кому понадобилось убивать Чжан Хуна? Может, это сделали бандиты из казино? Или он погиб в драке? Или его отравили? Но за что?

   Мэй подумала о Лили, девушке с лицом ребенка, мышлением подростка и телом двадцатилетней женщины. Похоже, ей просто невдомек, куда она катится и до чего уже докатилась.

   Влюбленная парочка, явно из приехавших на заработки, разместилась на каменной скамейке в сквере. Девушка опустила голову на колени своему парню. Видно было, что она очень устала. Наверное, оба пришли на свидание сразу после рабочей смены где-нибудь на кухне ресторана или гостиницы. Ее джемпер в обтяжку задрался к груди, обнажив живот. Они целовались, но не страстно, а как-то вымученно. На них с осуждением поглядывали двое пекинцев пенсионного возраста, привычно прогуливающиеся по парку.

   В нескольких метрах от Мэй по каменной дорожке беспечно скакал воробей, подбирая одному ему заметные крошки. Ветер чуть стих, заметно похолодало. Непонятно откуда доносился аромат гвоздики, расплываясь в воздухе, как капля крови, упавшая в прозрачную воду.

   Вдалеке послышался и стал приближаться беспорядочный грохот барабанов и тарелок. Наконец появилась целая процессия танцоров янгэ, мужчин и женщин в возрасте от пятидесяти до шестидесяти лет, с кричаще раскрашенными лицами. Все они красовались в широких шелковых штанах, рубахах с пышными рукавами, белых носках и черных парусиновых туфлях. Танцоры отплясывали на ходу, бешено топоча ногами, вскидывая головы и отчаянно размахивая красными шелковыми платками. Лица их светились от счастья.

   Первоначально янгэ считался праздничным народным танцем и исполнялся главным образом в деревнях, в поле, вокруг костра. Танцоры своими движениями и нарядами подражали цветущей природе и хлопанью птичьих крыльев. Благодаря совместной службе китайцев в Народной освободительной армии янгэ переняли и жители больших городов. Позже, где-то на половине извилистого пути революции, янгэ возвели в ранг национального искусства, однако после смерти председателя Мао о нем снова забыли, и танец вернулся туда, где родился, – в китайскую глубинку, за тысячи ли от официальной культуры. В больших городах вошли в моду бальные танцы, такие элегантные и западные. Лин Бай вместе с соседями брала уроки в Центре товарищеского творчества. Мэй во время учебы в университете танцевала фокстрот в студенческой столовой, превращавшейся в танцевальный зал субботними вечерами. Лу и ее партнер стали чемпионами Университетской лиги бальных танцев. И вдруг в прошлом году, будто снег на голову, на города снова обрушился янгэ – а кто его возродил, никому не известно. Откуда ни возьмись вечерами по пекинским улицам шествовали тысячные стихийные парады танцоров, повергая в хаос дорожное движение.

   Прохожие останавливались, наблюдая за танцующими. Кто-то показывал пальцем и смеялся. Мальчишки в спортивных костюмах – очевидно, наигрались в футбол и теперь возвращались домой – остановились, сбившись в кучку, и молча смотрели с выражением крайнего отвращения на лицах.

   К беседке через толпу протискивалась полная женщина, толкая перед собой новенький велосипед «Летящий голубь». Она явно заботилась о своей внешности: голубенький шелковый шарфик гармонировал с шерстяным жакетом, легкие деловые туфли на высоких каблуках выглядели несколько вызывающе для ее возраста. Женщина прислонила велосипед к беседке и поднялась по каменным ступенькам. Ее завитые волосы были уложены с таким количеством лака, что почти не двигались.

   – Я каждый день проезжаю мимо этого места, но еще ни разу здесь не бывала! – воскликнула Шумин, разглаживая жакет. – Силы небесные, отсюда все видно как на ладони, прямо театр, да и только! Смотри-ка, до чего здорово отплясывают!

   – Рада нашей встрече, Шумин! Ты выглядишь великолепно! – Мэй встала навстречу подруге. В свое время она помогла Шумин развестись с мужем.

   – Перестань! Откуда? Кроме работы, ничего не вижу. – Шумин села рядом с Мэй. – Тебе известно, что в Пекине каждый месяц подается десять тысяч заявок на номерные знаки для новых автомобилей? Скоро придется ставить желающих на лист ожидания. Мы уже не справляемся, и пекинские дороги тоже!

   Она вытерла нос бумажным платком; ее щеки разгоряченно пылали.

   – Но вообще-то я действительно чувствую себя хорошо, во всяком случае, гораздо лучше, чем замужем за тем несчастьем! Так что спасибо тебе за это! – Она с улыбкой посмотрела на Мэй. – Раньше я страшилась одиночества, а теперь, наоборот, наслаждаюсь свободой! Думаю, развод пошел мне на пользу. Я научилась уважать себя!

   Она засмеялась и повернулась в сторону танцоров янгэ, которые, притоптывая, шествовали мимо беседки.

   – Погляди-ка вон на ту толстушку вроде меня! Надо же, как откаблучивает! Считается, что толстые люди неуклюжие и неповоротливые! Чепуха! Мы те еще живчики! И знаешь почему? Да потому что в нас энергии через край, мы же много кушаем! Это естественно! – И Шумин басовито засмеялась.

   – Так о чем ты не захотела говорить со мной по телефону? – перешла к делу Мэй.

   – Я разузнала, за кем числится машина с регистрационным номером, который ты мне дала. Эта «ауди» принадлежит министерству государственной безопасности.

   – Секретной службе? – удивилась Мэй.

   Министерство общественной безопасности, откуда она уволилась, руководит китайской полицией, так же как в Великобритании Скотланд-Ярд. Но истинно вожделенным местом работы в Китае является министерство государственной безопасности, возглавляющее секретную полицию и разведывательную службу, наподобие советского КГБ.

   Шумин многозначительно подняла брови и молча кивнула.

   Мэй недоумевала. Папаша У встречается с агентом секретной службы? Любопытно, кем на самом деле является этот антиквар!

   – А можно узнать, за кем лично закреплена машина? – спросила Мэй подругу.

   – Только не из нашей базы данных. Распределение ведомственных машин является закрытой информацией министерства госбезопасности.

   Это была плохая новость.

   Шумин наклонилась ближе и понизила голос:

   – Не знаю, какое дело ты расследуешь или чем еще занимаешься, но будь осторожна, Мэй, прошу тебя. – Она поднялась, собираясь уйти. – До свидания. Понадобится что – звони!

   Шумин сошла по ступенькам, и скоро ее полная фигура на новеньком «Летящем голубе» исчезла из виду.

   Мэй вышла с территории парка. Количество машин на проезжей части бульвара Десяти Тысяч Весен уменьшилось. Вдоль обочины ниткой жемчуга загорелся длинный ряд фонарей. Из кухонных труб над крышами недавно открывшихся ресторанов поднимались дымки. В воздухе поплыл запах шипящей на раскаленных сковородках смеси жира, коричневого соуса и сахара.

   При входе на автостоянку навстречу Мэй с деревянного стула вскочила тетка с перекошенным от злости лицом. На площадке, кроме маленького красного «мицубиси» и громадного голубого туристического автобуса, не было ни одной машины.

   – Вы сказали, что займете место ненадолго! – выкрикнула тетка и торопливо засеменила к Мэй. Висящая через плечо брезентовая армейская сумка била ей по ногам. Она ткнула в лицо Мэй крючковатым пальцем – костлявая желтая рука бугрилась набухшими венами. – С вас еще пять юаней!

   – Стоянка же пустая! – попробовала возразить Мэй.

   – Пустая не пустая, тебе-то что! Вот и делай людям добро!

   Мэй достала бумажку в пять юаней и сунула тетке в руку. От усталости не хотелось спорить.

Глава 23

   К тому времени как Мэй приехала домой, наступила ночь.

   Из квартиры она позвонила Сестричке.

   – У сестрицы все по-прежнему. Иногда очнется, глядишь, вроде все понимает. А другой раз не может припомнить, где она и что с ней. Три дня уж ничего не ест, доктор ей трубку вставил с питательным раствором. Приходят к ней, навещают. Утром вот заведующий службой по делам старших товарищей был, да. Спрашивал, как себя чувствует, с врачом беседовал. Сказал, что с ее работы обещали оплатить все расходы на лечение. Еще один приходил, Сун Кайшань. Я, говорит, старый друг Лин Бай!

   – Он общался с мамой?

   – Да, сестрица как раз проснулась, они и побеседовали, но недолго, минут десять, может, не больше.

   – А о чем они беседовали?

   – Вот это мне неведомо, – сказала Сестричка. – Он меня выйти попросил, оставьте, говорит, нас наедине, пожалуйста. А днем твой дядя Чэнь заявился. Сестрица уснула, так мы с ним вдвоем поболтали чуток. Я, говорит, знаю господина Суна.

   – Да кто он такой, этот Сун Кайшань? С какой стати навещает маму?

   – Да друг же ее старый, что ты? – удивилась Сестричка. – Ты сама-то не заболела?

   – Кажется, нет. Устала просто, работаю с одним делом. Слишком много всего случилось. – Мэй помедлила, вспомнив еще кое о чем. – А Лу была у мамы? Мы договорились, что сегодня ее очередь.

   – Не смогла приехать. Позвонила, сказала, что объявились важные дела.

   – Тетушка, хотите, я приеду, подменю вас, чтобы вы отдохнули?

   – Не надо мне отдыхать, не устала я, – воспротивилась Сестричка. – Все равно по ночам всю работу делает сиделка!

   Поговорив еще несколько минут, они распрощались.

   Мэй пошла в ванную, почистила зубы, умылась, промокнула лицо полотенцем, нанесла щедрый слой ночного крема и забралась под легчайшее пуховое одеяло. Теперь ей хотелось только одного – свернуться в клубочек и уснуть.

   Шум машин на кольцевой автодороге не стихал. Стоило только задремать, и обязательно кто-то промчится на ревущем мотоцикле.

   Мэй повернулась спиной к окну, утонула щекой в мягкой подушке и крепко уснула.

   И тут зазвонил телефон.

   Как это могло случиться? Ведь она точно помнила, что отключила его!

   Мэй встала и прошла в гостиную, где на столике возле софы стоял аппарат.

   – Алло!

   Молчание.

   – Алло! Алло!

   Ни звука.

   – Кто это? – потеряв терпение, крикнула Мэй.

   В трубке щелкнуло, и послышался долгий гудок.

   Это могло означать только одно – маме стало хуже!

   Мэй испугалась. Надо немедленно ехать в госпиталь! Она хотела бежать одеваться, но внезапно упала на колени: показалось, что-то тяжелое, вроде большой дубинки, ударило ее по темени. Раздался громкий стук, потом еще и еще. Мэй широко раскрыла глаза, как дикая лань, застигнутая светом автомобильных фар. Ее прошиб пот, сердце бешено колотилось. Изматывающий душу стук не прекращался. Кто-то барабанил в дверь ее квартиры.

   Мэй перекатилась по кровати и дотянулась до выключателя настольной лампы. Будильник показывал без пяти минут полночь. Она со стоном спустила ноги и кончиками пальцев нащупала пластиковые тапочки, которые сбросила двумя часами раньше.

   – Кто там? – спросила Мэй, отпирая замок.

   За дверью стояла очень сердитая Сестрица Хуэй.

   – Где тебя носит? Два дня пытаюсь дозвониться, и все без толку! Ты что, не прослушала мои сообщения?

   – У меня автоответчик сломался.

   – Так, а чем это ты занимаешься? – Сестрица Хуэй негодующе уставилась на пижаму Мэй.

   – Сплю.

   – Сегодня пятница, завтра выходной!

   Сестрица Хуэй не поскупилась на косметику – подвела брови, наложила румяна цвета персика, губы накрасила красной помадой, расплывшейся в уголках рта. Кожа у нее на лбу блестела. Одежда не уступала по яркости макияжу: оранжевые сатиновые брюки и блузка со стоячим воротничком и вышивкой на манжетах. На Мэй пахнуло мощным ароматом духов.

   – Так, одевайся немедленно! Пойдешь со мной! – скомандовала Сестрица Хуэй и решительно шагнула в квартиру.

   – Куда это?

   – На вечеринку!

   Мэй закрыла дверь и проследовала за подругой в гостиную.

   – Но я не хочу ни на какую вечеринку! У меня просто сил нет от усталости! Мне досталось за последние дни.

   – Хватит молоть чепуху! Пойдешь как миленькая! Я обещала Япину, что приведу тебя! – Она плюхнулась на софу.

   – Что ты сказала? – Мэй будто окаменела, не веря своим ушам.

   – Япин приехал в Пекин по делам и собрал у себя в гостинице всех ребят из нашей группы. Он в разводе, понятно тебе?

   У Мэй перехватило горло. Она не могла вымолвить ни слова.

   – Ну, не стой же как столб! Собирайся! – Сестрица Хуэй достала из сумочки коробочку с косметическим набором. Разноцветные тени выстроились перед ней, как солдаты на плацу.

   – Быстрее! – рявкнула она на остолбеневшую подругу.

   Мэй спряталась в ванной. Голова шла кругом. Мысли носились, как осенние листья на ветру. Япин в Пекине! Даже повторив эти слова вслух, она не могла поверить в их истинность. Больше похоже на розыгрыш. Может, какая-то неведомая сила подшучивает над ее сознанием? Мэй огляделась по сторонам. Все как обычно! Ее косметика свалена в корзиночку возле умывальника. Розовое мыло лежит в белой фарфоровой мыльнице. В зеркале отражается ее лицо, по-прежнему веснушчатое, только чуть побледневшее.

   Мэй умылась холодной водой. Япин отсутствовал девять лет! Она сожгла все его письма, стараясь забыть. Это было нелегко. Память упорно возвращала ее к Япину. Мэй думала, как встретится с ним однажды, в далеком будущем, когда оба поседеют и состарятся. Она воображала себя на этой встрече спокойной и великодушной. И вот Япин вернулся, как снег на голову, и снова свободен! Что произошло в его жизни? Вопросы следовали один за другим. Ему сейчас грустно? Он сильно изменился? Узнает ли ее? Узнает ли она его? Что они скажут при встрече? Найдут ли слова?

   Бурлящий водоворот чувств поднимался в Мэй, словно вырвавшись из глубокой скважины, путая мысли. Она вдруг решила, что никуда не пойдет. Ее терзали обида и страх перед унижением, которое испытает, сказав ему, что все еще одинока. Япин догадается, что она по-прежнему любит его! Но после мимолетного колебания ей неудержимо захотелось его увидеть, услышать знакомый голос, побыть рядом хотя бы одну сегодняшнюю ночь!

   Мэй тряхнула головой, быстренько подкрепилась, оделась и вышла в гостиную.

   – Чего ты копаешься так долго? – недовольно спросила Сестрица Хуэй. – Поехали, машина ждет!

   Они вышли на улицу. Напротив подъезда стоял черный «мерседес-бенц». При виде подруг водитель выскочил из машины и распахнул перед ними дверцу.

   – Силы небесные, откуда эта роскошь? – изумилась Мэй. Сестрица Хуэй читала лекции в Пекинском университете, и муж ее тоже не был олигархом, а всего лишь простым инженером.

   – Япин послал за тобой свою машину!

Глава 24

   С заднего сиденья «мерседеса» Мэй смотрела на летящие за окном пекинские улицы. Вот и годы мелькают, как фонарные столбы, – приближаются, принося с собой круг света, а затем уносятся прочь, оставляя лишь темень да неразгаданные тайны.

   Как и другие большие города, Пекин ночью выглядит более романтично, нежели днем. Недавно возведенные башни офисных зданий озаряют небо своей иллюминацией, словно обещая исполнить самые заветные желания. Загораются окна безликих жилых многоэтажек, символизируя царящие за их стенами любовь и привязанность. Последние уличные торговцы сворачивают свое хозяйство, грузят круглые печурки и деревянные стульчики на плоские тележки и, согнувшись от усилия, толкают их к своим норам, где живут вместе с другими приезжими работягами и местными крысами. Их лица добреют от воспоминаний о родных местах в предвкушении тепла и постели. По узким улочкам в ностальгической грусти пыхтят полупустые автобусы. Ночь закрашивает волшебной кистью дневное уродство города, наступает час близости душ и влечения плоти.

   – Я тебе несколько раз звонила, чтобы позвать на ужин! – продолжала возмущаться Сестрица Хуэй. – Все спрашивали, приедешь ты или нет! Впрочем, не все, Япин не спрашивал.

   Мэй провожала глазами проносящиеся мимо желтые огни. Они мелькали все быстрее.

   – Некоторые, естественно, уехали после ужина. Кому надо на автобусе домой добираться, кому детей от бабушки с дедушкой забирать – у каждого свое. В итоге мы остались впятером в роскошной виповской банкетной комнате. Гляжу, Япин начал дергаться, как блоха на сковородке. Тогда я и говорю ему, что, мол, привезу тебя. А он – бери мою машину! Уж поверь мне, ему до нас как до фонаря, он тебя хотел видеть, и никого больше!

   – Вечно ты преувеличиваешь, – произнесла Мэй тусклым голосом. – Не забывай, он женился на другой!

   «Мерседес» свернул с кольцевой автодороги, сопровождаемый машинами и несколькими велосипедистами.

   – Я знала, что ты захочешь пойти, – заметила Сестрица Хуэй. – Просто должен был явиться кто-нибудь вроде меня и дать тебе пинка в нужном направлении.

   Мэй обернулась и пристально посмотрела на старую подругу. Ее накрашенное лицо с расплывшейся в уголках рта помадой то высвечивалось в полосах от света фонарей, то исчезало, и тогда лишь пара глаз горела в сумраке автомобильного салона.

* * *

   В вестибюле отеля «Шератон – Великая Китайская стена» со всех семи уровней атриума лучился каскад янтарных и белых огней. Меж двух гигантских колонн скользили вверх-вниз прозрачные лифты, похожие на огромные яркие фонари. В зеркально-холодном мраморном холле музыканты исполняли джазовые мелодии. Возле бара, удобно устроившись в креслах, потягивали коктейли бизнесмены в темных костюмах и разношерстные туристы.

   Когда Мэй шагала вслед за Сестрицей Хуэй через вестибюль, ей мерещилось, что все на нее смотрят. Она чувствовала себя неловко в своем лучшем праздничном платье – бордовой кашемировой тунике с глухим круглым вырезом вокруг шеи. Ведь оно произведено не в Гонконге, не в Японии и не в Южной Корее и куплено не в торговом центре «Люфтганза», а в ванфуцзинском универмаге, где Мэй по крайней мере могла не сомневаться, что ей продадут качественную вещь по доступной цене. Правда, с 1982 года в нем перестали пополнять ассортимент модными изделиями, но Мэй до сих пор совершенно не огорчалась по этому поводу. Зато теперь испытывала мучительный стыд в своем любимом, но таком старом платье.

   Сестрица Хуэй привела ее к двери клуба «Ночь страстей». Они прошли через танцевальный зал, где вовсю гремела музыка и веселились искатели развлечений. Бешено мигали вспышки, на короткое мгновение выхватывая из темноты странные выражения на лицах, причудливые позы.

   Они удалялись от затихающей музыки, пока не остался лишь глухой, пульсирующий барабанный бой. Свернув за угол, подруги очутились в длинном узком коридоре с ковровым покрытием на полу и, прошагав по нему до самого конца, вошли в последнюю дверь по левой стороне.

   Воздух в банкетной комнате пропах застоявшимся табачным дымом и алкоголем. Мэй огляделась. В углу на диване обнималась парочка. Над караоке склонилась девушка в китайском платье ципао голубого цвета; высокие, до бедер, боковые разрезы открывали ее белые ноги. Мужчина пел в микрофон; второй держал в одной руке бутылку с пивом, а другой дирижировал.

   – Смотрите, кто пришел! – выкрикнула Сестрица Хуэй.

   Тот, кто дирижировал, замер с поднятой рукой. Двое на диване оторвались друг от друга. Поющий мужчина замолчал и обернулся. К его вспотевшему лбу прилипли две пряди волос. Из расстегнутой белой сорочки виднелась мускулистая грудь.

   Взгляды Мэй и Япина встретились.

   Он подошел к ней, не выпуская из руки микрофон. На экране караоке безмолвно плыли слова о любви из популярной песни.

   – Привет! – сказал Япин.

   Мэй услышала все тот же знакомый голос, однажды, давным-давно, тронувший ее сердце.

   – Проходи, садись! – Япин подал ей руку. – Хорошо, что смогла приехать!

   Мэй не пожала протянутой руки. Опустив глаза, она подошла к светло-коричневому кожаному дивану и поздоровалась с мужчиной, который только что дирижировал, а теперь сидел с пивом и сигаретой. Она также приветственно махнула рукой худощавому человеку в углу и его юной подружке с короткими, непослушными волосами. Мэй уже несколько лет не виделась со своим одногруппником Лян И. Он по-прежнему был ошеломительно красив и не отказался от своих плейбойских привычек.

   – С меня причитается, Сестрица Хуэй! – с улыбкой повернулся к ней Япин. – Чего-нибудь выпьешь? А как насчет перекусить? – Не дожидаясь ответа, он обратился к девушке, занятой караоке: – Будьте добры, я хотел бы заказать еще фрукты и ваши фирменные утиные язычки! А также пива и вина!

   Та грациозно повела плечиками и вышла.

   Отворилась боковая дверь, и из туалета пророкотал бас Гуана:

   – Не отстирывается, мать его! – Он вышел по пояс голый, держа в руках мокрую белую сорочку с расплывшимся розовым пятном, окинул грозным взором банкетный зал и громогласно вопросил: – Почему тишина? Чья очередь петь? – Его лицо и глаза налились кровью от выпитого.

   – Да ты совсем пьяный, Гуан! – радостно взвизгнула Сестрица Хуэй.

   – Ан нет, если пахнет, еще не значит, что пьян! – засмеялся тот, с хитрым видом покачивая перед собой пальцем.

   Увидев Мэй, он нетвердыми шагами направился в ее сторону.

   – Мэй, ты не уважаешь моего брата! Тебе звонили сотни, тысячи раз, а ты все не приходишь! Никак не отучишься задирать свой острый нос!

   Япин положил руку ему на плечо и негромко сказал:

   – Успокойся!

   Гуан отмахнулся: мол, знаю, знаю! Потом сел, вытянул свои длинные ноги и грустно вздохнул.

   – Послушайте, я все веселье пропустила! – воскликнула Сестрица Хуэй: – Кто хочет со мной спеть? Гуан, а ну-ка, ты и я, дуэтом!

   Тот мгновенно оживился и вместе с Сестрицей Хуэй подошел к караоке, чтобы выбрать песню.

   Две официантки принесли еду и напитки: вазочки с орешками, клубникой, кусочками дыни и ананаса, тарелки с мясной нарезкой. Девушки были в одинаковых ярко-синих ципао и улыбались тоже одинаково профессионально, только одна повыше ростом, с длинными волосами и очень красивая, а вторая с короткой стрижкой и ничем не выдающейся внешностью.

   – Так и не приучилась пить пиво? – улыбнулся Япин, садясь рядом с Мэй. Она ощущала его теплое дыхание. Выражение его лица стало более мужественным, хотя черты совсем не изменились.

   – Нет, не приучилась, – подтвердила Мэй, улыбаясь в ответ.

   У обоих потеплело на душе.

   Сестрица Хуэй и Гуан спелись еще в университете и даже выступали на конкурсах самодеятельности за свой факультет. После перерыва в девять лет они по-прежнему были на высоте.

   Япин налил для Мэй бокал красного вина.

   – Надеюсь, тебе понравится, хотя выбор вин здесь небольшой. – Он будто извинялся, что не может предложить ей ничего лучше.

   Мэй отпила глоточек и поставила бокал на стол. К вину она тоже не успела пристраститься.

   – Я удивился, узнав, что ты теперь занимаешься частным сыском!

   – Отчего же? По-твоему, это дело не для меня? – В глазах Мэй загорелись озорные огоньки.

   – Нет-нет, я не имею ничего против твоей работы! Не сомневаюсь, что из тебя получился хороший детектив, умный и рационально мыслящий, не говоря уж о других достоинствах. Просто раньше мне казалось, что тебя не слишком интересует жизнь других людей. Ты и в университете ни с кем особенно не дружила, не стремилась на вечеринки и тому подобное. Многие привыкли считать тебя довольно высокомерной. Я всегда думал, что ты по натуре замкнутая, а потому избегаешь общения с окружающими. Прав я или нет?

   Мэй неопределенно пожала плечами.

   – А что именно подвигло тебя стать частным детективом? – спросил Япин, подкладывая на тарелку Мэй несколько кусочков нарезки.

   – Для меня это был естественный выбор. Ведь прежде я работала в полиции, а когда уволилась, решила, что смогу выполнять ту же работу самостоятельно.

   – Почему ты ушла из министерства?

   – Долгая история, и вообще мне не хочется говорить на эту тему.

   – Понятно, – сказал Япин.

   Красное вино прекрасно сочеталось с маринованными утиными язычками, острыми и аппетитными. Япин придвинулся ближе.

   – Расскажи мне подробнее о своей работе, – попросил он. – Что конкретно ты делаешь? Подслушиваешь телефонные разговоры?

   Мэй засмеялась:

   – Нет, это противозаконно. Как, впрочем, и заниматься частным сыском. Но мы, детективы, нашли лазейку в законодательстве. Да, иногда приходится следить за людьми, фотографировать без их согласия, снимать на видеокамеру.

   – Ага, вспомнил, ты увлекалась фотографией, особенно на природе. Но твоей маме это не нравилось. Ей хотелось, чтобы ты больше бывала на людях, а не за городом.

   Упоминание о матери пробудило в Мэй беспокойство, как камень, брошенный в стоячую воду. Она вдруг услышала пение Гуана; тот обхватил за талию некрасивую официантку и заливался соловьем. На диване надрывался брошенный им пейджер – очевидно, его жена начинала сердиться. Сестрица Хуэй горячо обсуждала что-то с мужчиной-дирижером. Плейбой с подружкой снова принялись целоваться и хватать друг друга за что попало.

   Япин не заметил перемены в настроении Мэй.

   – Помнишь, как мы ездили в горы? Ты фотографировала дикую природу и приходила в такой азарт, что совсем обо мне забывала. А наши пикники! Помнишь, мы еще возили с собой алюминиевые фляжки с фруктовой шипучкой? Конечно, в ней не содержалось ни грамма натурального сока, одна химия – и, наверно, вредная для здоровья, как думаешь? – но теперь мне так хочется снова ее попробовать! Я спрашивал этот напиток повсюду с того дня, как приехал, но, похоже, его больше не производят.

   Подали чай, но Мэй уже ничего не хотелось.

   – Извини, но мне пора домой. – Ей вдруг стало нестерпимо грустно при мысли вновь остаться в одиночестве. – У меня маму положили в больницу. Завтра надо встать пораньше, чтобы навестить ее.

   – Что с ней?

   – Инсульт. Врачи говорят, возможно, она не поправится.

   – Прости, не знал.

   – Мне очень хотелось бы остаться и поговорить, но… – Мэй опустила свои длинные ресницы. – Жизнь постоянно заставляет делать трудный выбор.

   – Позволь, я отвезу тебя домой, – поднялся Япин.

   – Нет, тебе нельзя покидать друзей. Они пришли, чтобы увидеться с тобой.

   – Ладно, тогда возьми мою машину. Водитель тебя доставит куда скажешь.

   Он протянул ей руку, и Мэй подала свою. Глядя ему в глаза, она почувствовала, как сила води оставляет ее. Прикосновение его теплой ладони пробудило в ней желание.

   – Ты что, уже уходишь? – Сестрица Хуэй вместе с дирижером поднялись с дивана.

   – У Мэй серьезно больна мать, – объяснил за нее Япин. – Утром ей надо навестить ее в больнице.

   Плейбой и его неразлучная спутница ненадолго разомкнули свои объятия, чтобы попрощаться с Мэй. Гуан продолжал петь, вцепившись в официантку и заливаясь пьяными слезами; вывести его из этого состояния не представлялось возможным.

   Япин попросил официантку с длинными волосами передать водителю, чтобы тот подогнал машину к выходу. Сказав остальным, что скоро вернется, он взял пальто Мэй, и они вместе вышли из банкетного зала.

   Дискотека уже закончилась, танцующие разошлись, коридор опустел. Мэй и Япин шагали бок о бок.

   – Завтра вечером я возвращаюсь в Америку. Мы сможем встретиться до моего отлета?

   – Не знаю.

   – Хочешь, я отвезу тебя завтра в больницу?

   – У меня есть машина.

   Они шли молча до самого атриума. Каблучки Мэй застучали по мраморному полу. Прозрачные лифты застопорились на нижнем уровне. Огромный пустой вестибюль светился, как хрустальный дворец.

   – Мне хотелось бы объяснить тебе, почему я женился на той женщине, – произнес наконец Япин, тщательно подбирая слова. Мэй просто чувствовала, как они застревают у него в горле. Похоже, он долго готовился к этому важному для себя разговору.

   – Тебе не надо ничего объяснять, – остановила она Япина.

   – Нет, надо! Я много раз думал об этом, собирался написать.

   На улице посвежело. До рассвета осталось всего несколько часов.

   – Мне было приятно встретиться с тобой, – сказал Япин.

   – Мне тоже.

   Мэй села на заднее сиденье «мерседеса». Его кожаная поверхность холодила.


   – Госпожа, хотите послушать музыку? – предложил водитель. Они проезжали мимо особняков дипломатического квартала. Флаги на посольствах были спущены, огни погашены, охранники отдыхали.

   – Да, пожалуйста… – Мэй откинулась на спинку и закрыла глаза.

   Из стереомагнитофона поплыли чувственные звуки джаза. За окном бесшумно пролетали темные улицы, мелькали выключенные фонари. Ночь окрасилась в синий цвет. В небе над горизонтом появилось и стало расти светлое пятно. Оно притягивало к себе, оставаясь недосягаемым.

Глава 25

   Мэй проснулась с головной болью. Вроде бы вчера совсем немного вина выпила, самое большее полбокала, а голова тяжелая.

   Она открыла окно. Шум автомобильного движения ворвался в комнату с такой силой, будто дорога пролегала через ее квартиру. Пока Мэй спала, в мире пятью этажами ниже уже вовсю бурлила жизнь. Она выглянула наружу и ощутила солнечное тепло. «Сумасшедшая пекинская весна, – подумалось ей. – Еще вчера казалось, что вернулась зима, а сегодняшнее утро уже похоже на летнее».

   Мэй уже собралась уходить, когда зазвонил телефон. Она взяла трубку и услышала голос Лу:

   – Маме хуже. Ее переводят в военный госпиталь номер триста один.

   – Что с ней? Вчера же все было в порядке!

   – Не знаю. И Сестричка ничего не знает. Ее просто поставили в известность без всяких объяснений. Я попросила дежурного врача позвонить мне, когда что-то выяснится, но надежды на него мало.

   – Разве они не должны проконсультироваться с нами, прежде чем перевозить маму в таком состоянии? – От гнева у Мэй сдавило в груди, дыхание участилось, слова давались с трудом.

   – Да, должны, но не проконсультировались. И с этим уже ничего не поделаешь, понятно? Какой смысл обсуждать теперь чужие обязанности?

   – Почему ты на меня-то злишься? – огрызнулась Мэй.

   – Да не на тебя, а на всех! В самый нужный момент от Сестрички никакого толку! Кстати, а почему тебя не было в госпитале?

   – Что-о? Это просто неслыханно! – возмутилась Мэй. – Как у тебя язык поворачивается меня винить? Скажи лучше, почему тебя там не было? Вчера была твоя очередь дежурить возле мамы, ты сама вызвалась, поэтому я и не поехала!

   – Знаешь, мне гораздо труднее вырваться с работы!

   Мэй почувствовала, как напряглось ее тело, задрожали руки. Ей захотелось грохнуть телефонную трубку на пол.

   Но она вдруг поняла, что в словах сестры есть правда, и пожар негодования сразу угас. Ничто не мешало Мэй остаться у постели мамы. Ведь у нее, если разобраться, и обязанностей-то особых не было – ни семьи, ни мужа, которого надо ублажать и окружать вниманием. Она не исполнила своего единственного истинного долга – дочернего, не сумела позаботиться о собственной матери. Теперь Мэй горько пожалела, что не поехала в госпиталь вчера вечером. На нее нахлынула волна мучительного раскаяния. Пальцы перестали напряженно сжимать телефонную трубку.

   – Ты права, спорами и ссорами ничего не добьешься. Я поеду в триста девятый госпиталь. По сути, я уже выходила из дома, когда ты позвонила, – сказала Мэй.

   – А я буду ждать в триста первом!

   Обе положили трубки. Мэй закрыла дверь, несколько раз повернула ключ в замке и бегом спустилась с лестницы. Впопыхах она чуть не столкнула со ступенек крыльца какого-то малыша, который сидел там и чертил что-то мелом.

   В машине она не сразу сумела вставить ключ в замок зажигания – от волнения тряслись руки. По улице катили велосипеды, груженные хозяйственными сумками и пакетами. На солнышке играли дети, сплетничали соседки. Ей наконец удалось вставить ключ, мотор взревел, и машина рванулась с места, подняв фонтан пыли.


   В военном госпитале номер триста девять Мэй заплатила десять юаней сонному солдату в будке, продающему входные билеты посетителям. Предъявив свой билет часовому у входа, она вбежала по лестнице на второй этаж и очутилась в длинном темном коридоре. Через открытую дверь в служебное помещение для медсестер Мэй увидела, что там никого нет.

   Остановившись посреди коридора, она вдруг поняла, что не слышит ни звука. Все двери закрыты. Вокруг ни души. Никто не катит тележку с кипятком, не спят на полу родственники пациентов. Всех будто эвакуировали по тревоге, и она стоит совершенно одна в безлюдном здании и прислушивается к бесшумному течению времени.

   Сердце Мэй сжалось от страха не за себя, за мать. Голые беленые стены, казалось, уставились на нее. Она мысленно рисовала на них какие-то абстрактные узоры.

   Помедлив еще немного, Мэй резко повернулась и быстро зашагала по коридору к кабинету лечащего врача. Оттуда доносились голоса, женский смех. Мэй распахнула дверь, и ее взгляд упал на длинный стол, на стоящую на нем кружку, на мятую газету, горку жареных семечек и шелухи, а также пару задранных на столешницу ног в черных носках с торчащим из дырки пальцем.

   Работал телевизор, а врач спал с открытым ртом, во сне раздувая ноздри. Очки сползли с переносицы и перекосились. Мэй постучала по двери, и он открыл глаза – тот самый молодой врач, с которым она разговаривала в день, когда в госпиталь положили маму.

   Он убрал ноги со стола, выпрямился на стуле, поправляя очки, и вопросительно произнес:

   – Да? – после чего вытер рукавом белого халата уголок рта.

   – Когда перевели мою мать? – спросила Мэй, глядя на него сверху вниз.

   Врач снова поправил очки, видимо, не понимая, о чем речь.

   – Вы, кажется… дочь Лин Бай?

   – Да, старшая.

   Врач потянулся, распрямляя спину, и посмотрел на часы:

   – Минут тридцать – сорок тому назад.

   – Зачем? Чье это распоряжение? Разве ее состояние ухудшилось? Почему не известили родственников?

   – Эй-эй, полегче на поворотах! – Врач поднялся и выставил перед собой ладони, словно защищаясь от посыпавшихся на него вопросов. – Мы все сделали, как было велено, без всяких возражений! А теперь вы же повышаете на меня голос! – возмутился он.

   – О чем вы толкуете?

   – Поговорим откровенно. Меня обязали готовить ежедневный отчет о состоянии здоровья вашей матери и посылать его наверх. У вас есть высокопоставленные друзья, ну и поздравляю! Мы ничего не имеем против! У нас и раньше так бывало. Раз есть связи, надо их использовать. Я бы тоже так сделал.

   – Да о чем вы говорите? – изумленно спросила Мэй.

   – Разве не вы устроили перевод вашей матери в госпиталь номер триста один? Во всяком случае, это не наше решение!

   Мэй недоуменно покачала головой:

   – Нет, мы ничего не знаем об этом.

   – Ну, тогда странно… – Врач взял кружку, сделал глоток, нахмурился и поставил ее обратно на стол. Очевидно, чай давно остыл. – Сегодня утром от руководства госпиталя поступило указание перевести вашу мать. Мы подумали, что вы задействовали какие-то важные связи.

   – Да нет же, мы здесь ни при чем! То есть вы хотите сказать, состояние моей матери не ухудшилось?

   – Но и не улучшилось.

   Теперь и Мэй, и доктору стало одинаково неловко. Мэй смущенно улыбнулась. Врач теребил свои очки.

   – Я, очевидно, напрасно побеспокоила вас, простите! – произнесла она, сжимая свою сумочку.

   – Да нет, ничего.

   Они вежливо распрощались и, озадаченные, разошлись каждый в свою сторону.

Глава 26

   На окружной автодороге произошла авария – так, чепуховая, две машины отделались царапинами, однако пробка выстроилась на несколько километров. Минуя место происшествия, Мэй увидела, как трое мужчин и две женщины, ехавшие в злополучных машинах, стоят у разделительного ограждения и ругаются, тыча друг в друга пальцами. Некоторые из проезжавших мимо автомобилей останавливались, и водители, опуская стекла, включались в перебранку.

   Добравшись наконец до госпиталя номер триста один, Мэй разыскала Лу и Сестричку у входа в отделение интенсивной терапии.

   Сестричка выглядела изможденной до крайности. Ее лицо осунулось, глаза запали. Она явно недоедала и недосыпала последние двое суток. Очевидно, зрелище умирающей старшей сестры причиняло ей нестерпимую душевную боль.

   – Нам здесь делать нечего. Мама в изоляторе, посещения запрещены, – сообщила Лу. – Ты уже завтракала? Я умираю с голоду.

   Мэй вспомнила две чашки кофе, выпитые утром.

   – Нет, – призналась она.

   – Предлагаю перекусить в госпитальной столовой. Потом вернемся, узнаем еще раз, не нужно ли чего, и разъедемся.

   – Вы, сестры, идите вдвоем, а я уже позавтракала, – озабоченно произнесла Сестричка. – Я уж лучше здесь подежурю на всякий случай.

   – Да, пожалуй, кому-то стоит остаться. – Лу посмотрела сначала на Мэй, потом на Сестричку. – Тетушка, мы вам принесем чего-нибудь из столовой. Хотите пельмени и чай?

   – Ничего не надо! – ответила Сестричка.

   Госпитальная столовая находилась на первом этаже главного здания. Под ее окнами был разбит большой палисадник. По дорожкам между кустиками, греясь на солнышке, медленно прогуливались пациенты в сопровождении родственников.

   Столовая только что открылась на обед. На раздачу принесли большие кастрюли с мясом, поджаренным на свином жире, и сложенные горкой горячие пельмени, сваренные на пару. Пока работники кухни расставляли кастрюли, пароварки и металлические коробки для денег, у раздачи выстроилась очередь. В столовую впорхнула стайка медсестер в белых шапочках; каждая принесла с собой алюминиевую миску и палочки для еды. Стоя в очереди, они оживленно щебетали.

   Лу заняла два места за длинным столом, а Мэй встала в очередь на раздачу. Рядом сидели несколько врачей и посетителей, то ли заканчивая поздний завтрак, то ли просто перекусывая. Некоторые бросали на Лу любопытные взгляды, видимо, признав ее в лицо и гадая, где могли с ней повстречаться.

   Если не считать губной помады, Лу была без косметики. Ее кожа светилась естественным сиянием, будто нежные лепестки розового бутона ясным утром. Позади нее прочертил воздух солнечный луч с пляшущими в нем пылинками.

   Мэй купила два комплексных обеда и две банки кокосового молока. Еду положили в ту же посуду из белой пластмассы, в какой ее развозили пациентам госпиталя.

   – Ты что хочешь: жареную свинину с паровым рисом или ломтики говядины с лапшой?

   – Все равно. Я так проголодалась, что готова съесть слона! Ладно, давай лапшу!

   Лу порылась среди многочисленных палочек для еды разной длины и оттенков, стоявших на столе в жестяной кружке.

   – Вот эти вроде одинаковые, – подала она Мэй пару палочек.

   Сестры с аппетитом поели и принялись не спеша потягивать кокосовое молоко.

   – Что тебе сказал лечащий врач? – спросила Мэй.

   – Практически ничего нового. Сказал, что должен провести дополнительные анализы. Что настроен пессимистически, но сделает все возможное. А в отделении интенсивной терапии маме окажут самую лучшую помощь. За ней будут ухаживать квалифицированные медсестры, во внерабочее время есть дежурный врач, в их распоряжении имеется современное оборудование. Даже если вдруг состояние мамы резко ухудшится, ее не понадобится куда-то перемещать, поскольку все процедуры по реанимации могут провести на месте. И еще врач сказал, что по выходным дням в отделении интенсивной терапии персонал работает в полном составе в отличие от остальных подразделений госпиталя.

   – А насчет денег говорил что-нибудь? – поинтересовалась Мэй, помня свою встречу с молодым врачом триста девятого госпиталя три дня назад.

   – Нет, ничего. Сестричка только подписала какие-то бумаги, и мне тоже дали заполнить пару обычных анкет, таких же, как в триста девятом.

   – Тебе это не кажется странным? В триста девятом от нас первым делом потребовали оплатить все расходы на лечение, а теперь маму перевели в лучший военный госпиталь во всем Китае, и никто даже не заикнулся о деньгах.

   Кокосовое молоко было приятно на вкус и прекрасно освежало. В столовой стоял неумолчный гул голосов и звон посуды, время от времени прерываемый динамиком в углу: врачей и медсестер призывали вернуться на свои рабочие места.

   Лу повела плечом в знак согласия.

   – Разумеется, я нахожу это странным. Вряд ли можно утверждать, что, рисуя иллюстрации для книг и журналов, мама прославилась или стала богатой.

   – Может, среди ее давних знакомых есть высокопоставленные чиновники, люди, стоящие у власти?

   Лу помедлила с ответом, занятая своими мыслями.

   – Большинство маминых друзей – заурядные художники без связей, влияния и тем более денег. Они разве что могут пожертвовать какую-нибудь из своих картин, которая если и будет чего-то стоить, то в далеком будущем.

   – Помнишь, после университета я получила распределение на работу в пекинскую психиатрическую лечебницу, и мама пыталась вытащить меня оттуда? У нее ничего не получилось, поскольку не нашлось даже тоненькой ниточки, за которую можно было бы потянуть. В итоге я сама сумела выбраться, используя любую подвернувшуюся возможность, стучась в каждую дверь и всячески унижаясь. А потом еще долго расплачивалась по долгам. Целый год я проторчала в той гнетущей клоаке! Так что нет у мамы знакомых, которые устроили бы ей перевод в военный госпиталь номер триста один! – Мэй наклонилась ближе к Лу: – Мне кажется, что к происходящим с мамой чудесам каким-то образом причастен Сун Кайшань. Есть в нем что-то необычное. Появился откуда ни возьмись вместе с дядей Чэнем – и на другой же день маме предоставляют лучшее лечение! И несмотря на ее скромные заслуги, госпитальные счета оказались полностью оплачены! С какой стати?

   – Ты же у нас детектив! Вот и реши эту головоломку!

   Сестры задумчиво помолчали.

   – Что нам делать с Сестричкой? – наконец спросила Мэй.

   – Сегодня переночует у меня, а там посмотрим, – ответила Лу.

   Еще не договорив, она повернула к Мэй осененное догадкой лицо, движением головы отбросив за плечо длинные золотисто-коричневые волосы. Губы тронула едва заметная улыбка. Мэй поняла ее с первого взгляда. Похоже, ключ к разгадке тайны все время находился прямо у них перед носом.

   – Сестричка! – воскликнули они в один голос.

   – Приходи-ка ты сегодня ко мне ужинать! – предложила Лу. – Вдвоем мы добьемся от нее признания!

   – А как же Линин?

   – О нем не беспокойся! Он сегодня днем уезжает в командировку.

   – Линин ездит по делам в субботу? – удивилась Мэй.

   – Ага. Улетает в Америку. Ой-ой, смотри уже сколько времени! Мне надо застать его, пока он не уехал в аэропорт!

   Вернувшись к отделению интенсивной терапии, они увидели Сестричку, мирно дремлющую в кресле возле двери. Пол только что протерли мокрой тряпкой, и воздух стал посвежее.

   Разбуженная, Сестричка испуганно вздрогнула.

   – Я спросонок решила, это врачи меня прогоняют!

   – Сестричка, давайте-ка вот что сделаем. Сейчас поедем ко мне домой. Мой ассистент привезет из гостиницы ваши вещи. Вечером Мэй поужинает с нами, и мы втроем обсудим дальнейшие действия. А вы пока отдохнете и позвоните домой в Шанхай.

   – Лучше так и сделать, – поддакнула Мэй.

   Сестричка согласилась и подняла с пола свой кожаный саквояж.

   – Давайте я понесу! – предложила Мэй.

   – Не надо! Он нетяжелый, – отказалась от помощи Сестричка.

   Все три женщины семейства Ван устало побрели прочь, угнетенные разлукой с матерью и сестрой, лежащей в полном одиночестве неизвестно где.

Глава 27

   Возвращаясь домой по бульвару Возрождения, а затем по кольцевой автодороге, Мэй ощущала, что все больше теряется в лабиринте жизненных ситуаций, слишком запутанном для ее понимания. Она думала о Япине, его «мерседесе» с шофером и роскошной гостинице «Великая стена». Думала о Королеве вонтона и ее ресторанчике с приятным названием «Приход весны». Вспоминала детское личико Лили и ее жуткий смешок на прощание. И снова перед ее мысленным взором возникали закатившиеся глаза Чжан Хуна и розоватый шрам на синюшном лице.

   Весна вроде бы наступила окончательно и бесповоротно. Мэй могла поспорить, что берега Городского рва, покрытые еще вчера голым ивняком, сегодня оделись в зеленую дымку юной листвы.

   Только маму по-прежнему окружают белые стены, белые халаты врачей и белые шапочки медсестер. От сладких запахов весны, прозрачными бабочками порхающих в солнечных лучах, ее отделяют лишь расстояние вытянутой руки, кирпичная стена, тонкое окопное стекло да прожитая жизнь.

   Мэй свернула с кольцевой автодороги и по эстакаде спустилась в водоворот бурлящего города, растворившего ее терзания и тоску в своем хаотическом брожении.

   Она подъехала к дому и заглушила двигатель. Спальный район затих на время послеобеденного отдыха. Мэй вышла из машины и полной грудью вдохнула весенний воздух, насыщенный пыльцой первых цветов. Во рту пересохло. Хотелось пить.

   Она поднялась по темным лестничным пролетам и отперла дверь своей квартиры. Окно так и осталось распахнутым. Через него в квартиру врывался шум кольцевой автодороги. Мэй заглянула в холодильник, достала банку кока-колы, хрустнула крышкой и стала пить. В дверь постучали.

   Она отворила и увидела высокую фигуру Япина в белой сорочке и легких светлых брюках. В его руках благоухал огромный букет красных роз. Япин выглядел элегантным и подтянутым, и таким же неотразимым, как прошедшей ночью.

   – Еду в аэропорт и думаю: дай загляну, попытаю счастья – может, застану! – сказал он.

   – Но дорога в аэропорт совсем в другом месте.

   – Значит, у нас мало времени. Позволь отвезти тебя куда-нибудь, где можно посидеть и поговорить!

   Мэй замялась.

   – Ну пожалуйста! – умоляюще произнес он. – Ведь я сделал такой большой крюк, а эти розы стоили мне целое состояние!

   Не удержавшись. Мэй рассмеялась и взяла цветы.

   – Ну ладно. Но сначала надо поставить их в воду.

   Мэй пошла за вазой, а Япин остался стоять, прислонившись к дверному косяку.

   – Как себя чувствует твоя мама? – поинтересовался он, скрестив на груди руки.

   – Ее перевели в отделение интенсивной терапии военного госпиталя номер триста один. Лучшей лечебницы не найти. Надеюсь, там ее поставят на ноги.

   – Здорово! Я очень рад. Когда пойдешь навещать свою маму, пожалуйста, передай ей от меня пожелания скорейшего выздоровления!

   Мэй согласно кивнула, хотя и сомневалась, что маму обрадует привет Япина.


   У входа на стадион Трудящихся мелкие торговцы расставляли свои лотки, подтаскивали ящики с минералкой, колой и фруктовой газировкой. Бойкая тетка скороговоркой отдавала указания, как правильно раскладывать пакетики с изюмом в шоколаде, сухофруктами, жареным арахисом и семечками.

   Время открытия еще не подошло.

   Япин попросил Мэй подождать у запертой боковой калитки, а сам вошел в дверь администрации стадиона. Через несколько минут он появился в сопровождении мужчины в костюме. Оба чему-то смеялись. Мужчина достал ключ и отпер калитку.

   – Двадцать минут, не больше, – сказал ему Япин вежливо, но с властной ноткой в голосе.

   – Никаких проблем, уважаемый, сколько нужно, столько и оставайтесь! – поклонился мужчина. Он был молод, но плечи его поникли, как у старика.

   – Как тебе удалось убедить его открыть стадион? – спросила Мэй, проходя через калитку.

   – Толстая пачка юаней действует очень убедительно, – ответил Япин.

   Внутри стадион ошеломлял обилием солнца и пустоты.

   – Помнишь, как мы с тобой приходили сюда смотреть футбол? – улыбнулся Япин. – Тогда Китай играл против Южной Кореи за выход в финальную часть турнира на Кубок мира. Никогда не забуду, как ты визжала и вопила вместе со всеми. До тех пор я ни разу не видел тебя такой раскрепощенной.

   – Нет, не помню, – солгала Мэй, качая головой.

   Как же ей забыть стадион, до отказа заполненный ревущей толпой? Зрители размахивают носовыми платками. Гремят барабаны. В тот день Мэй была здесь в первый и последний раз.

   Они побрели вдоль перегородки, отделяющей поле от трибун. В самом центре копошились несколько плохо различимых фигур, готовя покрытие для дневного матча. От ослепительно белых линий разметки отражалось солнце и резало глаза.

   – Сначала было очень жарко. Потом пошел дождь. А позже я уехал в Америку. – Япин облокотился на поручень, перегнувшись в нагретое солнцем огромное пустое пространство, распростершееся для них двоих.

   – И вскоре перестал писать, – сказала Мэй, глядя сбоку на лицо Япина. При ярком свете его рот казался мягче. На лоб упала легкая прядь волос. Глубоко в глазах затаилась тревога.

   Они сели на краю длинной скамьи.

   – Меня не оставляла мысль, что я никогда не смогу стать достойным тебя человеком, – промолвил Япин. – Рядом с тобой я постоянно ощущал какую-то собственную неполноценность. Сколько ни пыжился, мои старания не производили на тебя впечатления. Всякий раз твои требования возрастали.

   – Ах вот как! Значит, это я во всем виновата!

   – Нет-нет, вина лежит только на мне. Я был глуп, уязвим, мальчишка из южной провинции, пацан из захолустного городка. Обижался из-за каждой мелочи. – Япин глубоко вздохнул, голова его поникла. – Я познакомился со своей женой – теперь уже бывшей – в самолете во время рейса в Чикаго. К моему удивлению, она стала искать со мной встречи. Мне это польстило – значит, и я чего-то стою! Приятно вызывать к себе интерес женщины, не прилагая никаких усилий. А кроме того, как это ни глупо прозвучит, мне нравилось, что я ей нужен. Тебе никогда не был нужен ни я, ни кто-либо еще. Рядом с тобой я ощущал свою ненадобность. А иногда ты настолько замыкалась в себе, что становилась просто недосягаемой. Как будто отталкивала меня. Разве не естественно для мужчины желать близости с любимой женщиной, стремиться помогать ей, защищать ее?

   Мэй нахмурилась:

   – Ты предпочел бы видеть возле себя слабую, безвольную личность?

   – Нет, речь не об этом. Пойми, я же мужчина! Мне положено защищать тебя!

   – Я сама могу о себе позаботиться, – отрезала Мэй.

   Япин покачал головой и тяжело вздохнул:

   – Я знал, что ты не поймешь. Но дело не в этом. Так вот, я находился вдали от родины, один в незнакомом мире. Мне не хватало человеческого тепла и доверия. Как раз в это время в Китае началось движение за демократические перемены. Когда мы, китайские студенты в Чикаго, увидели телевизионные репортажи о студенческой голодовке на площади Тяньаньмэнь, то объединились, стали собирать деньги и проводить демонстрации перед нашим консульством в поддержку участников протестов на родине. В трудные и беспокойные времена общее дело сплачивает людей. И мы полюбили друг друга.

   – Так почему же ты развелся? Что произошло?

   – Люди меняются. – Япин замолчал, задумчиво глядя в пустоту стадиона, видимо, захваченный какими-то воспоминаниями.

   – А я изменилась? – спросила Мэй, наклонив голову набок, и почувствовала, как волосами слегка коснулась рубашки Япина.

   – Пока не понял. Но точно знаю, что я изменился.

   Откуда-то прилетел воробышек и бодро затопал по скамье своими спичечными темными лапками.

   – Я не уверена, что люди действительно меняются со временем, – сказала Мэй. – Думаю, на самом деле меняется не сам человек, а его понимание мира. Помнишь, в молодости мы часто говорили «навсегда»? Если полюбили, то навсегда, память о друзьях – тоже навсегда. И все это совершенно искренне, от души. В молодости вообще гораздо труднее лгать. Только вот нашему сознанию было совершенно недоступно истинное значение слова «навсегда». Ну, слово и слово, все так говорят, и мы тоже; оно просто существует, как дождь или ветер, как нечто общепринятое и общедоступное.

   Япин слушал Мэй, обратив на нее пристальный взгляд.

   – Но теперь я видела это «навсегда» собственными глазами, и поверь мне, нет в нем ни красоты, ни благородства. «Навсегда» означает самую страшную, горькую беду. Когда я в больнице смотрела на умирающую маму, то чувствовала, как приближается «навсегда». Оно придвинулось вплотную, так что его можно было пощупать! Умирая, человек перестает быть, исчезает. «Навсегда» – это смерть, окончательная и необратимая, и если она наступила, ее уже не обжалуешь и не отменишь. «Навсегда» – это конец всякой возможности исправить причиненное зло и раскаяться, чтобы заслужить прощение.

   Я смотрела, как жизнь ускользает от моей матери, и почувствовала, что тоже лишаюсь чего-то. Ты все знаешь про нас с мамой. Она растила меня и сестру в одиночку, ей никто не помогал. Горя нахлебались досыта. Жили во времянках, часто впроголодь. Постоянно не хватало денег, даже в школу ходили в старом тряпье.

   Мэй замолчала и окинула невидящим взглядом безлюдный, залитый солнцем стадион. На несколько секунд память унесла ее в далекое прошлое.

   – Когда я вспоминаю все это, мне становится нестерпимо грустно, главным образом потому, что, как ты, вероятно, помнишь, мои отношения с матерью оставляли желать лучшего. И вот страшная болезнь грозит забрать ее у меня, а я лишь теперь поняла, как мало знаю о моей маме и как много хочу сказать ей.

   Всякий раз, глядя на первый луч восходящего солнца, только что появившийся зеленый листок или распустившийся бутон, я думаю: «Ведь мама может никогда больше не увидеть этого! И завтра, в грядущем году, все повторится – и восход, и листья, и цветы, – жизнь обновится сама собой, будто забыв о прошлом. Мир продолжит свое существование, и я тоже буду жить, а она – нет!»

   Мэй замолчала. Она уже не помнила, к чему вела разговор. Да это и не имело значения. Ей вдруг стало понятно, почему, куда бы ни направлялась, где бы ни находилась она, повсюду видит свою мать – то в парке на бульваре, то утром на рынке, отчего ей постоянно мерещится, будто, повернув за угол на узкой, извилистой пекинской улочке, она встречает ее полные одиночества глаза.

   Где-то неожиданно завыла сирена, потом, удаляясь, постепенно стихла, словно канув в небытие.

   – Ты по-настоящему любишь свою мать, правда? – спросил Япин. Голос Мэй звучал для него, как музыка ветра в степи, как песнь любви по дороге домой – чище и нежнее, чем в сновидениях.

   – Кажется, да. Впрочем, не знаю. Возможно, правильно назвать любовью то, что я чувствую, но мне не хотелось бы употреблять это слово. Для меня это естественное состояние, так и должно быть. У меня просто нет выбора. Мать для меня как свет маяка: даже если я далеко от нее, все равно нахожу в темноте спасительный лучик и возвращаюсь в родную гавань.

   – А что будете тобой, если лучик погаснет?

   – Ты хочешь сказать, если мама умрет? Не знаю. Я научилась выживать в тяжелые времена – во всяком случае, хочу верить, что научилась. Мне уже не раз приходилось переносить удары судьбы – когда ты женился и когда меня вынудили уйти из министерства, – но я справилась. Правда, этот случай не похож на предыдущие.

   Мэй заметила, как меж бровей Япина залегла озадаченная морщинка.

   – Полагаю, мне следует объяснить, почему я оставила прежнюю работу?

   – Я хотел бы понять, – кивнул он.

   – Моя должность в министерстве общественной безопасности называлась «персональный помощник начальника отдела по связям с общественностью». Работа интересная, престижная и, надо прямо сказать, непыльная. В мои обязанности входило передавать приказы и запросы в местные отделения и наблюдать за проведением громких дел и показательных расследований. Ну, еще участвовала в приеме иностранных делегаций и сидела вместе с начальником на министерских и даже правительственных совещаниях.

   Начальник мой особыми талантами не блистал, но работать с ним было неплохо. Мы даже подружились; я бывала в гостях у него дома, поскольку жила по соседству, хорошо знала всю его семью. Он достиг такого возраста, когда перед бюрократом вроде него встает выбор: либо пробиваться вверх по чиновничьей лестнице и попасть в разряд «молодых» высших начальников, либо, если это ему не удастся, числиться в засидевшихся стариках, а значит, в скором времени уступить свое место очередной смене.

   Я докучаю тебе этими скучными подробностями, потому что без них не понять, как все произошло. Так вот, повторюсь, что в качестве персонального помощника я часто сопровождала своего начальника на разные совещания, в том числе на правительственном уровне. Естественно, мне довелось познакомиться со многими важными людьми, даже с министрами.

   Короче говоря, мой начальник как-то вызвал меня в свой кабинет и предложил стать любовницей одного министра, который, по его выражению, увлекся мною. Да-да, сейчас это в порядке вещей, особенно если мужчина обладает деньгами или властью. Не хочу называть имя, ты все равно его не знаешь – здесь многое поменялось за годы твоего отсутствия. В общем, не важно. Я отказалась. Начальник сначала уговаривал, потом стал угрожать, мол, я пожалею, а в итоге все равно соглашусь. Как ты, наверно, понял, тот министр обещал посодействовать продвижению моего начальника в высшее руководство нашего ведомства, а в качестве вознаграждения за услугу потребовал меня. Я лишилась своей должности, стала работать «в поле» и подвергаться постоянным притеснениям и придиркам. Грязные слухи поползли обо мне по всему министерству. Ты даже представить себе не можешь, чего только не сочиняли на мой счет! Меня до сих пор тошнит при воспоминании о том времени. Я растеряла друзей, люди шарахались от меня, как от прокаженной.

   Как мутное половодье заливает звериные норки на лугу, так и моя жизнь, все ее пространство и каждый уголок оказались заполнены чужим недобрым вниманием и пересудами, от которых не прикрыться и не спрятаться. И тогда я ушла. Конечно, поток лжи в мой адрес не прекратился, даже вылился за пределы министерства, но докатиться до меня больше не мог. Я вычеркнула этих людей из своей жизни. Вычеркнула себя из жизни этих людей. Кажется, у меня это здорово получилось, и я очень довольна. Думаю, меня можно считать крепким орешком, и свою прочную скорлупку я нарастила еще в пятилетием возрасте!

   Но испытание, выпавшее на мою долю вместе с болезнью мамы, гораздо серьезнее. Куда бежать? Где спрятаться от смерти самого близкого человека?

   – Наверное, некуда и негде, – сказал Япин, придвигаясь ближе к Мэй. Она ощутила тепло его тела, увидела бугорки мускулов под рубашкой. И вдруг захотела почувствовать его прикосновение, хотя знала, что, если это произойдет, она растает, как снег под весенним солнцем.

   – Иногда невозможно защититься от боли. – Его слова падали, как жемчужины с разорвавшейся нити. – А если убегать от нее, болеть будет дольше. Не думай, что я тебя поучаю, мне, конечно же, не ощутить той муки, которую ты сейчас испытываешь. Просто я хочу сказать, что иногда не стоит прятаться от боли, ее надо перетерпеть, и постепенно рана затянется. Только так и можно выжить в этом мире.

   – Наверное, ты прав, – тихо произнесла Мэй. – Только мне не хочется думать о выживании, не теперь, во всяком случае. Я знаю, что сама себе противоречу, но в последнее время меня одолели мысли о смерти и «навсегда». И чем больше думаю об этом, тем сильнее чувствую, что не смогу жить без мамы. Как это ни грустно, но она для меня единственный источник тепла и любви на всем белом свете. Мне слишком холодно в этом мире. Без мамы я просто замерзну.

   Воцарилось молчание. Нагретый солнцем воздух над стадионом колыхался под беззвучную музыку, вздымаясь и опускаясь волнами в полной гармонии с торжественной мелодией.

   Мэй открыла Япину самое сокровенное, о чем не заговорила бы ни с кем другим, сама не понимая, что толкнуло ее на это.

   – Прости, я чересчур разболталась. Тебе надо торопиться, а то опоздаешь на самолет, – добавила она, возвращаясь к действительности.

   – Нет, это ты меня прости! Жаль, что не могу остаться и еще о многом поговорить с тобой. За прошедшие годы у меня накопилось столько всего, о чем я хотел бы тебе сказать, ты даже не представляешь! Кажется, целой жизни на хватит, чтобы выговориться… Мне очень жаль, что с твоей мамой случилась беда.

   Они встали со скамьи и побрели к машине. Солнце теплыми лучами ласкало им спины. Грустное молчание длилось и длилось, пока все время не вышло.

   – Возможно, я приеду в Пекин на постоянную работу, – сказал Япин. – Моя фирма планирует открыть здесь свой офис.

   Он вынул из багажника чемоданы.

   – Я доеду до аэропорта на такси, а господин Люй с машиной останется в твоем распоряжении. Его рабочий день полностью оплачен.

   Водитель, сидящий за рулем в безупречно белых перчатках, вежливо кивнул.

   – До свидания, Мэй! – Япин протянул ей руку.

   – До свидания. – Мэй подала свою.

   Они стояли, держась за руки, в ослепительном солнечном сиянии и вспоминали обещание, данное друг другу давным-давно, но однажды нарушенное и забытое.

Глава 28

   Круглолицый улыбающийся привратник в доме Лу, похоже, обладал незаурядной памятью. Едва Мэй вошла в вестибюль, он приветливо окликнул ее по имени:

   – Госпожа Ван, давно не виделись! Пожалуй, полгода, не меньше? – Привратник закивал, вращая между пальцев карандаш. На нем была тщательно отутюженная голубая униформа. Он знал, что Лин Бай лежит в госпитале после инсульта, и высказал свои соболезнования. – Вот несчастье-то! Досталось им на своем веку – старшему поколению то есть. Сначала «большой скачок» – есть нечего. Потом «культурная революция» – каждый день с кем-то борются и кого-то бьют. И вот наконец жизнь налаживается, дети взрослые, хорошо зарабатывают, а старикам опять беда. Несчастье, да и только! Такие, как ваша мать, всю жизнь страдали, потому и здоровье теперь никудышное!

   Он вздохнул, крутя карандаш.

   – Вашей сестры нет дома, но она велела передать, чтобы вы поднимались в квартиру! – Привратник чуть поклонился. – Лу такая любящая дочь! Просто сердце разрывается при виде, как она переживает за мать! – сказал он, провожая Мэй к лифту.

   Позади них открылась громадная прозрачная дверь, и в вестибюль ввалилась молодая пара – он, лет двадцати, высветленный под блондина; она чуть младше, в громадных темных очках и с кукольно-розовыми волосами. Парень нес на плече громадную сумку для гольфа размером с него самого. На торчащие из нее клюшки были аккуратно надеты желтые и пушистые, как цыплята, рукавицы. Пара розовых рукавичек с помпончиками принадлежала, очевидно, его спутнице.

   Привратник заулыбался еще шире и вызвал лифт. Девушка поклонилась в знак приветствия, а парень вежливо поздоровался. Больше никто не произнес ни слова. Лифт на мансардный этаж не заставил себя долго ждать. Мэй поблагодарила привратника и вошла внутрь.

   Ей хотелось что-то добавить в ответ на его доброту, но двери закрылись удивительно быстро, и кабинка стремительно взмыла вверх.

   Лифт остановился с гулким звонком. Мэй ступила на чистейшую бежевую ворсистую дорожку, устилающую коридор с белыми стенами. На них хрустальными шарами горели выстроившиеся в ряд светильники. Царила полная тишина.

   Мэй подошла к двери и нажала на кнопку звонка.

   – О, Мэй, вы пришли! – сияя улыбкой, воскликнула открывшая ей экономка.

   Мэй вдохнула легкий аромат имбиря и гвоздики. За высокими, от пола до потолка, окнами разливалось солнечное тепло, раскрашивая пробудившиеся к жизни кроны деревьев далеко внизу яркими и сочными оттенками зеленого.

   – Ваша тетя спит, – сообщила экономка.

   Мэй кивнула и подала ей свою сумочку и жакет.

   – Как ваше здоровье, тетушка Чжан? – спросила она вслед деловито удаляющейся с ее вещами экономке. – Вы, кажется, постройнели!

   – Неужели? – обернулась тетушка Чжан и с довольным видом разгладила на себе блузку в цветочек. – Вы так думаете?

   Тетушке Чжан перевалило за пятьдесят. У нее были длинные руки и ноги с большими ладонями и ступнями. Она работала у Лу уже много лет сначала уборщицей и стряпухой, а после того, как та вышла замуж, стала заведовать домашним хозяйством, горничными и кухаркой.

   Тепло и сердечность во взгляде экономки смягчали ее грубоватые черты.

   – Я знаю, как вы переживаете за свою мать. – Она взяла с обувной полки пару белых фланелевых шлепанцев. – Но послушайте меня, старуху, – вам надо больше заботиться о себе! Я и Лу говорю то же самое. Нельзя допускать, чтобы беда вас сломила. Иначе вам будет не под силу поддерживать свою маму!

   Мэй надела новенькие белоснежные шлепанцы.

   Тетушка Чжан кивнула в сторону окна:

   – Присядьте-ка вон там! Принесу вам чаю!

   Мэй прошлась по гостиной. Вдоль стен выстроились длинные антикварные столы, покрытые красным лаком. На них поблескивали ценные старинные изделия: золотая статуэтка Будды, два древних кубка для вина, два трехцветных фарфоровых коня эпохи династии Тан, китайская свадебная шкатулка, раскрашенная, по выражению Лу, «настоящим золотом». Здесь же стояла стереосистема фирмы «Бэнг-энд-Олафсен», лежали и висели на стенах всевозможные награды, трофеи, сувениры и фотографии в сияющих рамках. На высоких подставках в форме песочных часов красовались два горшка с орхидеями по двадцать цветков каждая. Потолок в комнате был таким высоким, что Мэй, подняв глаза, испытала мимолетное головокружение.

   Она села на диван под живописным портретом Лу, исполненным в стиле Уорхола. Было немного странно видеть на стене лицо сестры, а не Мао Цзэдуна или Мэрилин Монро.

   Мэй взяла с кофейного столика роскошно изданную книгу о реке Янцзы и перелистала. Ей попалась фотография одинокой джонки с огромным желтым парусом, потерявшейся посреди темного водного пространства. Зрелище потрясало своим бескрайним величием. Далее ей встретились фотографии знаменитых пещер и вырубленных в скалах троп «на небеса», которые на протяжении столетий использовались в военных целях. Из пояснительной надписи Мэй узнала, что, по утверждению местных жителей, они не раз слышали по ночам, как призраки погибших императорских воинов, выполняя свой долг, по-прежнему карабкаются по отвесным склонам.

   Скоро все это окажется под водой и исчезнет навеки после завершения строительства дамбы Трех Ущелий. Мэй решила, пока не поздно, съездить туда и увидеть историческое место собственными глазами.

   – А вот и чай! – Тетушка Чжан вошла с подносом, на котором стояли чугунный чайник и хрупкие чашки с золотыми ободками.

   – А где Лу? – спросила Мэй.

   – Поехала в салон красоты, скоро вернется.

   Тетушка Чжан наполнила чашку зеленым, как луговая трава, чаем.

   – Пейте не спеша, – пожелала она. – Если я больше не нужна, пойду помогу кухарке.

   Женщины улыбнулись друг другу, и тетушка Чжан удалилась, размахивая длинными руками.

   Мэй взяла чай и подошла к окну. Закатное солнце окрасило пекинские крыши в розовый цвет. Эта часть города всегда была чужда ей своими виллами за высокими каменными оградами, иностранными посольствами и вычурной архитектурой зданий, выстроившихся вдоль бульвара Вечного Спокойствия. Мэй впервые очутилась здесь студенткой выпускного курса университета. Один парень из Японии, учащийся в Пекине по студенческому обмену, взял ее с собой в валютный магазин «Дружба», расположенный в двух кварталах к югу от бульвара Внутренних Ворот Цзяньго и предназначенный для иностранцев.

   До тех пор Мэй ни разу не бывала в валютном магазине. Ее потрясло обилие всевозможных товаров в отделанных мрамором залах – золотые и жемчужные украшения, испанская обувь, американская спортивная одежда, косметика, парфюмерия – и все это по невероятно высоким ценам! Ее спутник принес с собой валютных чеков на пятьдесят тысяч японских иен. Сейчас Мэй помнила лишь, что тот парень ходил в длинном черном пальто и научил ее готовить суши.

   – Мэй!

   Она обернулась и увидела Сестричку в тщательно отглаженной голубой блузке. Ее черные волосы сияли, вымытые шампунем с кондиционером.

   – Как вам спалось?

   – Отлично, выспалась за все бессонные ночи, – бодро ответила Сестричка.

   – Есть чай, правда, уже немного остывший. Может, тетушка Чжан заварит для вас новый чайник?

   – Не надо, я уже напилась чаю от души!

   Они уселись на диван, и Мэй спросила Сестричку, звонила ли та домой и что нового у нее в семье. Поговорили и о других родственниках. Откуда-то чуть слышно доносилось позвякивание посуды. Наверное, тетушка Чжан в столовой накрывала стол к ужину.

   – Ужин готов? – прозвучал мелодичный голос. Они вздрогнули от неожиданности, обернулись и увидели Лу в розовом платье, будто кусочек закатного неба откололся и влетел в комнату. В отраженных лучах сияли и переливались ее длинные волосы. – Умираю с голоду! – Она скинула туфли на высоких каблуках и весело помахала рукой сестре и тете.

   Тетушка Чжан принесла ей овчинные тапочки.

   – Готов ужин, готов! – кивала она на ходу.

   – Ура! Мэй! Сестричка! Пошли есть! Моя маникюрша заболела, а новая оказалась такая бестолковая, я ей битый час объясняла, что надо сделать! Просто наказание! – Лу подхватила Сестричку под руку и ласково сказала: – Тетушка, возьмите мою клиентскую карточку и завтра сходите в салон красоты! Вам там сделают массаж, модную стрижку и все, что сами выберете!

   Они вошли в столовую. Длинный стол красного дерева был накрыт скатертью. Меж сверкающей посуды лежали палочки для еды с костяными наконечниками. Белые стены украшали произведения абстрактной живописи, написанные маслом. С потолка свисала огромная люстра, размером больше подходящая для танцевального зала.

   Тетушка Чжан и еще одна полная женщина носили на стол кушанья, разложенные на блюдах голубого цвета в стиле эпохи династии Мин.

   – Тебе обязательно надо пройти эту новую процедуру – компрессы из морских водорослей! – сказала Лу старшей сестре, когда они сели за стол. – Просто фантастика, гарантированно избавляет от отрицательной энергии и целлюлита!

   – Неужели? – вежливо удивилась Мэй.

   – Я знаю, ты считаешь салоны красоты излишеством. Но, моя дорогая сестра, время от времени небольшая помощь нашей внешности не помешает, особенно когда мы достигаем определенного возраста! – Лу заговорщически подмигнула Мэй и улыбнулась.

   Тетушка Чжан принесла белоснежный рис.

   Лу продолжала развлекать своих гостей беседой:

   – В салоне красоты я читала «Пекинское вечернее издание». В нем напечатали, что вышло правительственное постановление о закрытии всех местных отделений фондовой биржи. Похоже, наконец-то решили покончить с мелкими спекулянтами ценными бумагами!

   Сестричка кивнула и посмотрела сначала на Лу, затем на Мэй.

   – А у нас в Шанхае сейчас все жители мелкие спекулянты. В брокерских конторах бабушки с утра в очереди выстраиваются, кто продает, кто покупает!

   – Такая купля-продажа ничем не отличается от ставок на лошадиных бегах, – сказала Лу. – Большинство мелких инвесторов – темные люди. Взять хотя бы этих бабушек – ведь не каждая читать умеет! Откуда им знать о рынке ценных бумаг? Это ведь не овощной рынок, в конце концов!

   Кстати, в бизнесе существует такая же проблема. Пока есть сумасшедший спрос на гостиницы, жилье и дороги, строительные компании будут расти, как грибы. Естественно, встречаются мошенники, готовые на любую махинацию ради денег. Правительство должно проявлять большую осторожность при распределении заказов. Нет, я отнюдь не выступаю за монополии или элитарные предприятия! Надо придерживаться принципа, провозглашенного Центральным комитетом партии, – капитализм с социалистической ориентацией. Китай только выиграет, если правительство будет регулировать экономику, а управлять ею предоставит добропорядочным предпринимателям. Возьмите Сингапур! Там гораздо больше ценят высокообразованных людей, поскольку, скажем прямо, они лучше, чем невежды.

   Когда мы с Линином бываем за границей, нас часто называют космополитами. Это потому, что мы представители нового, современного Китая!

   Сестричка согласно закивала:

   – Вы с Линином молодцы!

   – Но мы и работаем не покладая рук! – продолжала Лу. – Элита вредна, если не выполняет свои обязанности перед обществом. Мы не должны забывать, что являемся образцом для подражания!

   После ужина женщины перешли в гостиную, куда им подали жасминовый чай. Тетушка Чжан поставила на кофейный столик хрустальные вазочки с жареными семечками, сушеными личи и соленым арахисом.

   – Спасибо за прекрасный ужин! – поблагодарила Сестричка и осторожно откинулась на спинку белого дивана на гусином пуху, чтобы не пролить на него чай.

   – Правда же, у нас отличная повариха? Я передам ей, что вам понравилась ее стряпня. Как жаль, что мы с Линином так редко питаемся дома! – вздохнула Лу, потягивая чай из чашки с золотым ободком. – Мэй, полюбуйся на новые полы в нашей квартире! – Лу с улыбкой склонила голову набок. – Их только что доделали. Мраморные полы сейчас самые модные! Этот мрамор привезли из Италии!

   – Очень красиво! – подтвердила Сестричка, кивая и с громким хрустом лузгая семечки.

   – Сначала мне не хотелось возиться с полом, в конце концов, все равно скоро переезжаем. Но с другой стороны, вы меня знаете, я на полдороге не останавливаюсь!

   – Как переезжаете? Вы ведь здесь и двух лет не прожили!

   У Лу постоянно происходили какие-то перемены, за которыми Мэй не успевала следить, – то очередное нефритовое или рубиновое украшение, то новый автомобиль, ассистент более привлекательной внешности, друзья с дополнительными связями и возможностями.

   – Мы купили квартиру в новом жилом комплексе «Цзяньго-тауэр» на бульваре Ворот Цзяньго. Только вчера контракт подписали. Мэй, ты знаешь об этом комплексе? Во всяком случае, наверняка видела – такой огромный!

   – Но какой смысл переезжать за несколько кварталов? Эта квартира просто замечательная!

   – Ах, моя дорогая сестра, бульвар Ворот Цзяньго – это пекинская Парк-авеню! «Цзяньго-тауэр» – единственный жилой комплекс, который разрешили построить с внутренней стороны Ворот Цзяньго. О нем уже пошли разговоры по всему городу! Вот увидишь, «Цзяньго-тауэр» станет самым престижным адресом в Пекине!

   – Там, наверное, квартиры очень дорогие, – озабоченно предположила Сестричка.

   – Еще какие, да к тому же совет управляющих должен утвердить твою кандидатуру в список жильцов! Туда принимают только самых уважаемых граждан! – Лу оживлялась все больше, ее довольное лицо сияло от возбуждения.

   Мэй посмотрела на нее с изумлением и негодованием:

   – Так, значит, вот почему ты вчера не ездила к маме! Квартирку себе покупала!

   – А куда мне было деваться? Мы несколько месяцев ждали, чтобы нас утвердили!

   – Выходит, квартира для тебя важнее собственной матери? – возмутилась Мэй.

   – Чего ты пристала? Ты сама-то вчера где была? – огрызнулась Лу.

   – Ты просто самовлюбленная дура! Только о себе заботишься! «Ах-ах, я так занята покупкой квартиры побольше и получше, что мне даже некогда навестить мою умирающую мать!»

   – Это я-то самовлюбленная дура?! – Лу вскочила, ее красивые миндалевидные глаза пылали гневом. – А что ты сделала для мамы? Я вызвала из Шанхая Сестричку и оплатила все ее расходы, чтобы она могла приехать. И лечение мамы я бы тоже оплатила и тем самым, возможно, спасла ее жизнь! А чем ты способна ей помочь? Да ничем! У тебя ничего нет! Ты неудачница! И вообще ты всю жизнь доставляла маме только неприятности! И то, что она сейчас лежит на больничной койке, скорее всего твоя вина!

   Мэй тоже вскочила.

   – Да как ты смеешь! Я люблю маму. И готова ради нее на что угодно! А ты можешь сейчас бахвалиться своим благополучием только потому, что использовала каждого, кто тебе встретился в жизни!

   – Девочки, девочки! – Сестричка поднялась с дивана, отчаянно размахивая руками. – Немедленно перестаньте говорить эти глупости! – закричала она. – Вы разбиваете материнское сердце! – Из ее глаз брызнули слезы. – Вам даже невдомек, через какие муки выпало пройти вашей матери! Вы не должны вести себя так после того, что она сделала для вас!

   Мэй и Лу подхватили Сестричку под руки и усадили обратно на диван. Лу быстренько сбегала за бумажными салфетками. Сестричка плакала, то тихонько скуля, то издавая душераздирающие стоны и прижимая к груди руку. Мэй и Лу с изумлением наблюдали, как по ее щекам бесконечным потоком катятся слезы. Они и не подозревали, что их всегда бодрая и жизнерадостная тетка таит в себе такую бездну невыплаканного горя. Все ее маленькое тело сотрясалось от рыданий, покрасневшие глаза смотрели жалобно и печально.

   – Расскажите нам об этом, – попросила Мэй, бросив взгляд на Лу не в знак прощения, но как бы предлагая заключить временное перемирие и вместе выведать у Сестрички тайну их матери.

   – Мы хотим знать, – подхватила Лу.

   Сестричка горестно покачала головой:

   – Я обещала вашей маме…

   – Сестричка! – В мелодичном голосе Лу зазвучали железные нотки. – Я уверена, если бы мама знала, что ей грозит смертельная болезнь, она бы сама мне все рассказала!

   Мэй налила Сестричке чая. Воздух наполнился ароматом жасмина.

   – Сестричка, пожалуйста, расскажите нам! Мы уже многое разузнали, например, что дядя Чэнь в прошлом работал вместе с мамой. Когда это было? Чем они занимались?

   Сестричка всхлипывала все реже. Наконец она утерлась чистой салфеткой и глотнула чая.

   – Придется рассказывать с самого начала, – негромко произнесла она, обращаясь к хрустальной вазочке с семечками.

   Племянницы согласно кивнули, забыв о недавней ссоре. Напряженное ожидание, что сейчас им откроются неведомые подробности жизни их матери, прогнало обоюдную враждебность.

   Сестричка заговорила медленно, тихим голосом:

   – Вашу мать еще до окончания университета среди немногих избранных определили на работу в министерство государственной безопасности. Она была отличницей, в совершенстве знала русский язык, обладала целеустремленным характером и являлась в своей группе представительницей партии. Да, ваша мать пошла работать в секретную службу! Сами понимаете, это было очень престижное ведомство!

   Естественно, она соблюдала конспирацию. Я никогда не знала точно, чем она занималась, а временами – даже где находилась. Но работа ей нравилась, это я видела. У нее появились новые друзья, восстановились связи со старыми, включая дядю Чэня, который тоже перешел в это министерство. Именно тогда Лин Бай познакомилась с вашим отцом, молодым, успешным писателем, умным и привлекательным. И влюбилась в него без памяти.

   Потом началась «культурная революция». Отцы общества, которых мы привыкли называть «старой гвардией», превратились в государственных преступников. Я вступила в «красную охрану», как и миллионы других четырнадцатилетних подростков. Мы колесили по всему Китаю и ломали старые порядки. Не успев оглянуться, перевернули древнюю страну с ног на голову. Вот тогда ваш отец был разоблачен как враг народа за свои антимаоистские взгляды и сослан в трудовой лагерь строгого режима. Лин Бай поехала вместе с ним и забрала с собой вас обеих.

   Вернувшись в Пекин, она заболела и очень похудела. Я не знаю, каким чудом ей удалось вытащить вас из трудового лагеря. Она никогда мне не рассказывала. Уверена, что ради этого ей пришлось вытерпеть адские испытания. Из трудового лагеря строгого режима просто так не выпускают.

   Ваша мать изменилась. В молодости она была прекрасна. Когда я увидела ее после возвращения, она выглядела как старуха, а от прежней красоты не осталось и следа. Лин Бай постоянно грустила и всячески старалась выбраться из жалкого существования, которое забирало у нее все силы. Она потеряла дом, мужа и работу. У нее не осталось никакой надежды, кроме вас, дочерей.

   Вы тогда были совсем маленькие и, наверно, не помните, как тяжело вам жилось. То и дело переезжали во временно освободившиеся комнаты, недоедали. Лин Бай долго мучилась без постоянного заработка, пока ее не назначили на эту должность в редакции журнала.

   – А как же мамина работа в министерстве государственной безопасности? – спросила Мэй.

   – Она ее лишилась. Жена врага народа, не отрекшаяся от своего мужа, перестает быть красной революционеркой. И уж тем более не может работать в секретной службе.

   – Но почему же теперь министерство заботится о ней? – недоуменно произнесла Лу. Ее миндалевидные глаза сияли.

   – Я не уверена, что это министерство. Она двадцать пять лет не имела с ними ничего общего, – нехотя ответила Сестричка. Очевидно, ей не хотелось разговаривать на эту тему.

   – Но кто еще может обладать таким могуществом? – нахмурилась Лу.

   Сестричка только сокрушенно покачала головой:

   – Кто бы это ни был, жаль, что он не объявился раньше. Тогда бы Лин Бай не пришлось столько страдать. Моя несчастная старшая сестра! Ее жизнь прошла в одиночестве и болезнях. Это несправедливо! Ведь ей с ее красотой, талантом, жизнелюбием открывалось светлое будущее, но она вышла замуж за вашего отца…

   – А вы знаете, что с ним сталось? – Двадцать лет ждала Мэй, чтобы кому-нибудь задать этот вопрос. – Как он умер?

   – Не знаю и, откровенно говоря, не думаю, что вам следует расспрашивать о нем. Не теперь по крайней мере. Да и на что он вам дался, ваш отец? Он уже умер, а ваши жизни сгубил! Лин Бай всегда переживала, когда вы вспоминали о нем. Она одна выстрадала и вырастила вас своей любовью! Надеюсь, вы понимаете, как трудно ей было. Ради вас она взошла на вершину горы, сложенной из ножей, и прыгнула в море огня! Вы сейчас находитесь здесь потому, что она выбрала вас. Она выбрала любовь к вам.

   И Сестричка опять заплакала. Лин Бай ее тоже любила. А теперь надежная и великодушная старшая сестра умирала…

Глава 29

   Мэй бодро шагала вдоль стен древней молельни. Утренний воздух еще не успел прогреться после прохладной ночи. В парке занимались гимнастикой старики и больные, в основном махали руками. На открытой площадке несколько женщин среднего возраста проделывали упражнения с мечами. На краю беседки возле озерца стоял молодой человек и пел какую-то оперную арию.

   Неяркое солнышко, воробьи, порхающие меж деревьев, чуть слышный звон колокольчиков в храме Ламы создавали сказочную обстановку.

   – Доброе утро!

   – Доброе! Птичек выгуливаете?

   Двое мужчин разговорились, то и дело поднимая и опуская клетки с птицами. Оба были в белых рубашках со стоячими воротничками и черных брюках.

   Мэй отыскала дядю Чэня на площадке за деревьями с висящими на ветвях птичьими клетками и распевающими в них голубенькими сойками и желтыми канарейками.

   Он и еще человек пятьдесят занимались гимнастикой тайчи. Издалека они напоминали участников соревнований по очень медленному кроссу. Вот все присели на корточки. Тренер выполнял упражнения, повернувшись спиной к ученикам, словно забыл о них, а те старательно и молча повторяли его движения.

   Бежевый спортивный костюм дяди Чэня туго обтягивал его солидный живот, затрудняя дыхание. Заметив Мэй, он перестал «ткать шелк», отвесил извиняющийся поклон и, лавируя между собравшимися, выбрался за пределы площадки.

   – Тетушка Чэнь сказала, что я найду вас здесь, – объяснила Мэй.

   – Кстати, это она заставила меня заняться тайчи! Мол, пора сбросить лишний вес! По мне, лучше бы поспать лишний час в воскресенье! – Дядя Чэнь вытер потный лоб рукавом спортивной куртки.

   – Мы не могли бы поговорить где-нибудь?

   – Конечно! Ты завтракала?

   Мэй отрицательно покачала головой.

   Они зашагали к Восточным воротам между волнами движущихся рук. Дядю Чэня время от времени приветствовали вслух или кивком, и он вежливо отвечал, гордо поглядывая вокруг. Рядом с Мэй он держался так, словно разом похудел и подрос.


   Лоточники расставили свои печки вдоль улицы Прекрасной Еды. Прямоугольные кусочки фасолевого творога и острой говядины шипели и потрескивали на круглых противнях. В воздухе висел дым от горящего угля. Знакомые дружески приветствовали друг друга, продавцы и покупатели общались громкими криками.

   – А что Диди, до сих пор мочится в постель?

   – Слава небесам, он всего лишь мой внук!

   На горячем противне шкварчали красные стручки и черные горошины перца, вызывая у окружающих оглушительные приступы кашля.

   – Командир, ты бы поаккуратней с перцем, отравишь ведь! – Мужчина отгонял рукой дым от лица.

   – Нет остроты – нет вкуса! – отвечал из-за печки черноглазый любитель острого.

   – Пошли в чайную! – Дядя Чэнь потянул Мэй за руку. – Жена не разрешает мне есть на улице, говорит, негигиенично.

   Стены чайной осели и покосились, краска на них облупилась. Заклинившую дверь пришлось толкать плечом. Внутри было сыро и дымно.

   – Это государственная чайная. Еда дорогая, зато никакой заразы, – пояснил дядя Чэнь.

   Они сели за свободный стол в углу. Дядя Чэнь пошел к прилавку и через пять минут вернулся с двумя мисками каши с яйцом, двумя пароварками с пельменями «драконьи ушки» и тарелочкой маринованных овощей.

   Он сел напротив Мэй и подвинул к ней пароварку:

   – Вы, молодые, должны хорошо питаться, чтобы расти сильными!

   Дядя Чэнь говорил невнятно и торопливо, обжигаясь горячей кашей.

   – Ты нашла нефритовую печать? – спросил он, пристально глядя на Мэй.

   – Вообще-то я хотела поговорить с вами совсем о другом.

   – А-а, я-то думал… – Дядя Чэнь откусил от пельменя. Из уголка рта вытекла маслянистая струйка, и он быстро вытер ее рукой. – Так о чем ты хотела со мной поговорить?

   Мэй потыкала палочками для еды в засоленные яйца, вдавливая их в кашу. Есть не хотелось. Она смотрела, как дядя Чэнь уписывает за обе щеки «драконьи ушки», потом напрямик спросила:

   – Кто оплачивает счета за лечение моей матери? Секретная служба?

   Дядя Чэнь чуть не подавился маринованной редиской.

   – С чего ты взяла? – откашлявшись, удивился он.

   Мэй нахмурилась:

   – Дядя Чэнь, я знаю. Сестричка нам все рассказала. И то, что вы один из них, тоже. – Она отодвинула от себя пароварку с пельменями. – И вы все время были в курсе, ведь так? Вот почему вы ничуть не удивились, когда я вам сказала, что маму перевели в другой госпиталь!

   Дядя Чэнь уткнулся в миску с кашей. Долгое молчание повисло в воздухе, как невесомое перышко.

   – Сун решил позаботиться о ней, – наконец едва слышно произнес дядя Чэнь.

   – Кто он?

   Дядя Чэнь положил палочки поперек миски с кашей и ладонями вытер испарину с лица.

   – На этот простой вопрос нелегко ответить, – наклонился он к Мэй. – Ты никогда не увидишь в газетах его фотографию или даже имя. Глядя на Суна, можно подумать, что он бюрократ среднего уровня в каком-то учреждении или на предприятии. Но это не так. На самом деле в его власти решать – казнить или миловать.

   Посетители за соседним столиком собрались уходить, шумно отодвигая стулья и громко переговариваясь. Дядя Чэнь дождался, когда они скроются за дверью, и продолжил:

   – Я последовал за твоей матерью в Пекин и, как она, поступил в университет. Мы оставались хорошими друзьями, но Лин Бай за годы учебы обогнала меня и вырвалась вперед. Женщины в том возрасте гораздо быстрее становятся зрелыми личностями. Когда ее взяли на работу в министерство государственной безопасности, наши дороги разошлись. Может быть, поэтому я так отчаянно боролся за право попасть на работу в то же министерство. За всю свою жизнь не припомню другой ситуации, в которой действовал бы так же решительно и целеустремленно. Я думал, если мы с Лин Бай окажемся в одной конторе, мне удастся возобновить близкие отношения, существовавшие между нами в Шанхае, а однажды, возможно, она увидит во мне больше, чем просто друга.

   Дядя Чэнь отвернулся, в его голосе зазвучало раздражение.

   – Но министерство, конечно, слишком большое. Мы с твоей мамой работали, мягко говоря, не совсем вместе. В действительности она жила и трудилась на территории главного комплекса в Западном Саду, а меня сначала направили в специализированное подразделение недалеко от Сада Пурпурного Бамбука, а затем в агентство новостей «Синьхуа».

   И все же наша дружба возобновилась именно потому, что мы работали в одном министерстве и выполняли сходные обязанности. Иногда мы вместе проводили воскресенья. В то время в Китае была рабочая шестидневка, и единственный выходной приходился на воскресенье. Твоя мать пользовалась успехом у мужчин и имела много друзей. Постепенно мы все перезнакомились. Так я узнал Суна, который тогда руководил отделением, в котором служила Лин Бай.

   Сун был на два года старше ее. Высокий, красивый, преуспевающий по службе. Я его, естественно, недолюбливал. Вероятно, мне инстинктивно мерещился в нем соперник – впрочем, я ревновал Лин Бай ко многим потенциальным соперникам. Но Сун, помимо ревности, вызывает во мне непонятное беспокойство. Он все время будто следил за мной. Я понимаю, это ненормально, но что поделаешь, так мне казалось. Словно у него есть третий глаз, который неизменно за мной подглядывает.

   Через три года началась «культурная революция» и всеобщее умопомрачение. Старые секретные папки рассекречивались, новые создавались. Людей обвиняли в чем угодно, особенно если расценивали их высказывания как контрреволюционное выступление. Вскоре начались жесточайшие массовые убийства. Я лично знал человека, которого забили насмерть за ношение импортных кашемировых свитеров. Вот такое безумие тогда творилось!

   Твоей матери «культурная революция» нанесла тяжелую душевную травму. Когда мы были в Лояне, ее потрясло то, что там происходило.

   – Вы же говорили, что поехали туда один?

   – Просто не хотелось упоминать имя твоей матери в связи со всем этим, но теперь ты сама знаешь. «Красная охрана», вооружившись пулеметами, забаррикадировалась мешками с песком на крыше библиотеки и прорыла подземные ходы для подноса боеприпасов. Многие погибли тогда. Хунвейбины с молодой горячностью хранили верность председателю Мао и партии. Твоя мать закрывала глаза рукой при виде окровавленных трупов с лицами, похожими на белые маски. Визг сотен пуль сводил ее с ума. Она совсем недавно родила тебя. Ты была восхитительна – росток новой жизни!

   Вскоре все мы, как мелкие мошки, запутались в липкой паутине революции, доносили на людей, те доносили на нас, и все вместе отправлялись в трудовые лагеря. На некоторое время я потерял из виду твою мать и ничего не знал о Суне. Но спустя несколько лет о нем стали говорить. Пока мы копошились в грязи, он пролез в высшее руководство министерства. Но ближе к концу «культурной революции» Суна сместили. В то время было очень трудно удержаться на плаву в бурных политических течениях, то и дело меняющих направление. Вчера Дэн Сяопин считался героем нации, а сегодня он уже враг народа номер один. Поэтому неудивительно, что события на каком-то этапе развивались вопреки расчетам Суна. Он проиграл, а его сын очутился в ссылке в горах Дунбэя, где чуть не погиб, как я слышал.

   Потом при загадочных обстоятельствах умерла его жена. Похоже, причина смерти так и осталась невыясненной. Насколько я понимаю, Сун мог сам отправить ее на тот свет, ведь его холеная внешность всего лишь оболочка, под которой скрывается холодная, безжалостная натура. Иногда одного взгляда на человека достаточно, чтобы понять – этот способен без колебаний нанести жесточайший удар.

   Впоследствии отстранение от власти и страдания, выпавшие на долю его семьи, сделали Суна мучеником «культурной революции». После смерти председателя Мао дела у него снова пошли в гору.

   Дядя Чэнь тяжело вздохнул.

   – Вот ведь как получилось. Когда мы пришли в министерство, Сун был всего лишь начальником отделения. Теперь же он заместитель министра, имеет большую квартиру, служебную машину с шофером и огромную власть!

   – Но почему Сун захотел помочь моей матери?

   – Надо отдать ему должное, с Лин Бай он ни разу не поступил по-свински, насколько я знаю. Было даже время, когда все ждали, что они поженятся.

   Но Лин Бай познакомилась с твоим отцом. Тогда он считался многообещающим молодым писателем, достиг определенного успеха в поэтическом творчестве. И еще был неисправимый идеалист, не в пример нам всем, шпионившим за другими людьми. Возможно. Лин Бай уже тогда подсознательно недолюбливала свое занятие и сообщество, которое представляла. Наверное, это также привлекало к ней твоего отца.

   Из подсобного помещения, шаркая ногами, вышла упитанная девочка в замызганном фартуке, с пластмассовым подносом под мышкой и принялась сгребать со столов грязную посуду, громыхая пустыми мисками и тарелками. Она настолько пропиталась кухонным духом, что даже лоснящееся лицо напоминало заветренную жареную сосиску, покрытую слоем застывшего жира. Под взглядом Мэй девочка неспешно переходила от стола к столу, кое-как вытирала их тряпкой и всем своим видом показывала, как ей скучно и тошно заниматься этим делом.

   – Хотите чаю? – предложила Мэй дяде Чэню и, не дожидаясь ответа, пошла к прилавку, чувствуя, что голова идет кругом.

   Женщина величиной с небольшого слона с размаху хлопнула по прилавку полотенцем.

   – Вот тебе! – победно воскликнула она, щелчком сбивая на пол убитую муху. – Чего вам? – сердито обратилась она к Мэй, вытирая полотенцем руки.

   – Чайник улуна и две чашки, – ответила та, вынимая бумажник.

   Слоноподобная женщина достала из жестяной банки несколько чайных листов и сунула в коричневый заварочный чайник. Потом сняла с плиты другой, алюминиевый чайник гигантских размеров, и залила листья кипятком.

   – Четыре юаня! – Она со стуком закрыла чайничек крышкой и придвинула к Мэй две пустые чашки.

   Мэй поспешно отдала деньги, не дожидаясь, когда в нее плюнут. Возвращаясь с чаем к столу, она увидела, как дядя Чэнь торопливо запихивает в рот последний пельмень. Мэй только сейчас по-настоящему разглядела складки жира, выпирающие у него по бокам; голову, напоминающую перевернутое яйцо; широкую пухлую спину, согнувшуюся над столом. И этот человек любил ее маму?! Желудок судорожно сжался от отвращения. Потом она вспомнила стройную фигуру и легкую походку Суна, обладавшего мощной харизмой.

   Мэй глубоко вдохнула и выдавила улыбку:

   – Улунский чай!

   Она села и разлила по чашкам дымящийся напиток. Они одновременно потянулись за одной и той же чашкой и разом сказали, испытывая неловкость:

   – Прошу прощения.

   – Вам известно, что произошло в трудовом лагере? Как мама сумела вытащить нас оттуда? И почему не удалось освободить отца? – Мэй выжидающе смотрела на него.

   Дядя Чэнь покачал головой:

   – Я не знаю. Лин Бай никогда не говорила со мной об этом. Она вообще не любила вспоминать о своей жизни в то время. – Он посмотрел на Мэй с мольбой в глазах: – Мне очень жаль, что так получилось, Мэй. Если теперь ты откажешься от поисков нефритовой печати, я отнесусь к этому с полным пониманием.

   – Я не откажусь и найду ее! – решительно отрезала Мэй.

   Однако тут же сникла. Над столом повисло молчание.

   Работницы чайной удалились в подсобку. Других посетителей не было. В воздухе висел застарелый запах кухни.

   – Вы знаете, что такое нефритовый глаз? – прервала молчание Мэй.

   Вчера она задала тот же вопрос Пу Яню, но он не смог ответить, пообещав расспросить коллег и перезвонить ей, если что-то узнает.

   Лицо дяди Чэня приняло озадаченное выражение. Он поджал губы и отрицательно покачал головой.

   – А почему ты спрашиваешь?

   – Да так, пытаюсь кое-что выяснить, – уклончиво ответила Мэй. – Мне пора, да и вас я слишком задержала. Тетушка Чэнь решит, что вас похитили!

   Мэй поднялась, аккуратно отставив стул. Дядя Чэнь угрюмо смотрел на нее снизу вверх пустыми узкими глазками.

   – Я позвоню…

   Дверь опять застряла в перекошенном проеме, и Мэй, выбив ее плечом, оставила открытой. Солнце взорвалось ей навстречу мириадами белых вспышек.

Глава 30

   – Хозяина нет, – бесцеремонно заявил приказчик в лавке Папаши У, высокий, с длинным носом, торчавшим, как вороний клюв. На плечи был накинут метровый отрез черного шелка.

   – Неужели? – Мэй улыбнулась уголками губ. – Скажите Папаше У, что к нему пришли из отеля «Сплендор»!

   Приказчик как бы между прочим окинул ее подозрительным взглядом, морща вороний нос. Потом кивнул, будто пришел к какому-то выводу и преспокойно продолжил перебирать товарные чеки. Позади Мэй, негромко переговариваясь, входили и выходили покупатели.

   Приказчику принесли очередной товарный чек, и он поставил на него красный штамп магазина. Затем повернулся и скрылся за бесшумно затворившейся дверью в служебное помещение. Черная ворона улетела.


   Яркий солнечный свет лился через раскрытое окно. Папаша У сидел к нему спиной за большим прямоугольным столом, какие в старину ставили вместо алтаря в семейных святилищах – на резных ножках, без тумб и ящиков, – и смотрел на Мэй. На столе находились чернильная авторучка, стопки бумаги для заметок, телефонный аппарат, маленькая фарфоровая статуэтка двух военнослужащих Народной освободительной армии – мужчины и женщины – в балетной позиции, лампа под шелковым абажуром, пачка «Мальборо», серебряная зажигалка и стеклянная пепельница.

   Папаша У выложил на стол свои кулачищи. Под тонкой тенниской перекатывались бугры мускулов. Тяжелый взгляд остановился на Мэй.

   – Чего вы хотите?

   Мэй сидела перед ним на жестком стуле красного дерева с прямой спинкой.

   – Вы чуть не сбили меня с ног, убегая из гостиничного номера убитого Чжан Хуна. Это ваших рук дело?

   Папаша У убрал кулаки со стола, но не отвел от Мэй непроницаемого взгляда.

   – Он покончил с собой!

   – С какой стати ему совершать самоубийство? Парню никогда не было так хорошо – деньги, любовница, роскошная жизнь!

   Папаша У глухо хмыкнул:

   – Деньги? Они бы, возможно, у него и остались, если бы ублюдок вовремя убрался из Пекина!

   Он потянулся за сигаретами, но остановился, задумчиво постукивая пальцами по пачке – спохватился, что сказал слишком много.

   – Ну, так что надо? – спросил он, прожигая ее взглядом.

   – Значит, Чжан Хун проиграл все свои деньги и влез в долги. Он обратился к вам, но вы отказались его выручить. Видимо, он пригрозил донести кому следует о вашем занятии контрабандой, и вы заставили его заткнуться навеки.

   Папаша У мотнул головой и сплюнул.

   – Фуфло!

   Он вытряхнул из пачки сигарету и взялся за серебряную зажигалку.

   – А теперь слушайте сюда. Я, может, в чем и замешан, но мокрухи на мне нет! – Папаша У закурил. – Шесть лет в уличной банде, восемь лет в местах, не столь отдаленных, – поверьте моему опыту, лучше сломать чью-то руку, чем шею! Вон, на стене фотки, посмотрите! – Он нарисовал в воздухе полукруг сигаретным дымом. – Я уважаемый член общества. У меня есть связи на самом верху! Я никого не боюсь, и меньше всего такого отморозка, как Чжан Хун! Он игрок, а значит, конченый человек. Меня тошнит от таких ублюдков, как он! – Папаша У замолчал, довольный собственным красноречием.

   Мэй посмотрела на стены, где рядами висели фотографии Папаши У в окружении улыбающихся лиц.

   – Тогда что вы делали в гостинице?

   – А вот это вас не касается! – Папаша У постучал сигаретой по стеклянной пепельнице, стряхивая пепел. – Скажу одно: когда я пришел к Чжан Хуну, он уже сыграл в жмурки. Может, он и не накладывал на себя руки. Может, ему помогли ребята из игорного дома. Это уже не мое дело, и мне до фонаря!

   – А вам не приходило в голову, что это дело может стать вашим, если полиция начнет его распутывать?

   Папаша У пренебрежительно хрюкнул:

   – Вы хоть представляете себе, какая прорва народу валом валит в Пекин? Двадцать тысяч приезжих каждый день! Прибавьте к ним провинциальных работяг, которые живут здесь без регистрации. Речь идет о сотнях тысяч никому не известных, неучтенных бродяг! С какого бодуна полиция займется одним из них? Люди мрут, это закон природы!

   – Тогда зачем вы перевернули вверх тормашками гостиничный номер Чжан Хуна? – прищурилась Мэй, наблюдая за Папашей У.

   – Затем, что мне его лицо не понравилось! А у вас, дамочка, личико ничего себе, да и мозги, похоже, правильно устроены. Почему бы вам сначала не рассказать мне, что вы разыскиваете, а потом и я скажу, что там искал?

   Мэй скрестила на груди руки.

   – Какой же мне в этом интерес?

   – Денежный, конечно! А ради чего же вы ко мне явились?

   Мэй встала, чтобы размять ноги и спину, затекшие от сидения на жестком, неудобном стуле, и медленно пошла вдоль стены, разглядывая фотографии.

   – Давно вы торгуете антиквариатом? – На многих фотографиях стояли подписи, но дат не было. Судя по одежде, некоторые снимали годы тому назад.

   – Семнадцать лет.

   – И все время здесь, на Люличане? – Мэй узнала на фотографии поп-звезду Тянь Тяня.

   – Нет, начинал с маленьких лавчонок в разных местах. А здесь торгую уже несколько лет.

   На последней, черно-белой фотографии Папаша У выглядел молодым и худощавым. Левой рукой он обнимал за плечи высокого юношу с красивыми глазами и застенчивой улыбкой. В отличие от Папаши У тот держался скромно и даже отрешенно. Позади них гордо улыбался мужчина постарше.

   Мэй долго разглядывала фото. Ей показалось знакомым лицо пожилого мужчины, но сколько она ни старалась, так и не вспомнила, где могла его видеть. Оставив бесплодные попытки, Мэй обернулась и посмотрела на Папашу У. Его коротко стриженные волосы поредели, былой огонек в глазах угас.

   – Где сделана эта фотография?

   – В моем первом магазине. Это мой партнер, – как бы между прочим заметил Папаша У. – Вместе кормили вшей в местах, не столь отдаленных. Я когда вернулся оттуда, у меня в Пекине не было ни кола ни двора, жрать нечего; вот он со своим отцом и помог мне открыть это дело.

   Папаша У глубоко затянулся и медленно выпустил дым.

   – А знаете, почему я преуспел в торговле антиквариатом? – неожиданно спросил он.

   – Почему?

   Папаша У поерзал в кресле.

   – Еще до того, как по молодости угодить за решетку, я несколько лет подвизался в одной уличной банде. Считал себя очень крутым и никому не верил – в уличной банде каждую минуту жди, что тебя подставят твои же товарищи! Бандиты, одним словом! Хочешь выжить, почаще оглядывайся!

   Но в горах Дунбэя все было иначе. Наш лагерь находился в лесу, на территории бывшей лесозаготовки. Старые срубы кое-как подлатали, вот мы в них и жили. Летом валили лес и сплавляли вниз по реке. Зимы стояли суровые, долгие, снегу по пояс. Всех нас, пацанов, привезли из Пекина; никому до тех пор не доводилось охотиться на дикого зверя, даже винтовки в руках не держали. А тут зимовали, отрезанные от всего мира.

   Когда тебе грозит опасность со стороны природы, поневоле учишься доверять соседу. Причем не слепо доверять. Человеческую натуру не изменишь, она страшнее звериной. Однако начинаешь различать, на кого можно положиться, а кого лучше обойти стороной. Чтобы выжить, надо знать, кто тебя вытащит из беды, кому стоит отдать винтовку, не боясь, что он выстрелит тебе в спину. Но самое необходимое – найти того, с кем можно поговорить по душам без опаски, что он тебя заложит партийному секретарю. Потому что там, на безлюдье, в бесконечной и однообразной череде дней и ночей, сойдешь с ума, если не выговоришься.

   Горы окружали нас со всех сторон. Податься некуда. Иногда хотелось волком выть, такая в душе вырастала безнадега. Каждую зиму кто-нибудь не выдерживал и пускался в бега, но живым на волю никто не добрался.

   Короче, живешь и не знаешь, откуда смерть примешь. Как-то летом парнишку одного – мы его звали Четырехглазый, он в очках ходил – смыло рекой во время разлива. Накануне несколько дней сильно дождило.

   Особенно зимой бедовали. Бывало, неделями грузовики с припасами не могли пробиться к лагерю через снежные завалы. У пацанов начинала крыша ехать. Некоторые были готовы на все, на любую подлость, лишь бы выбраться оттуда. Народ просто зверел на глазах.

   А рассказываю я это все вот к чему. В том дерьме я очень быстро научился распознавать в человеке надежного друга или опасного врага. Был с нами один взрослый мужик, мы, мальчишки, звали его Большой Брат. Вот он и объяснил мне, как надо читать по лицу. Видите ли, на Люличане большинство торговцев антиквариатом гораздо образованнее и опытнее меня. Но никто из них не умеет читать по лицу. Им не дано распознать человека. А мне достаточно одного взгляда, чтобы понять, кто пытается меня надуть.

   А теперь скажите-ка мне, дамочка… – Папаша У откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди. – Для чего такой красотке понадобилось искать здесь приключений на свою голову?

   – Каких приключений? – Мэй пожала плечами и в упор посмотрела на Папашу У. Ее на испуг не возьмешь!

   – Госпожа… как вас?

   – Ван.

   – Госпожа Ван, скажите, вы доверяете людям?

   Мэй наблюдала, как дым от сигареты Папаши У улетучивается через открытое окно. Она вспомнила дядю Чэня, которого знала всю жизнь. Кроме него, у нее не было другого дяди. В детстве она гуляла с ним, держась за его теплую ладонь. Тридцать лет жизни и привязанности стоят настоящего доверия. И тем не менее в длинном темном коридоре военного госпиталя номер триста девять Мэй на мгновение засомневалась, так ли хорошо знает дядю Чэня.

   Зазвонил телефон, и Папаша У затушил докуренную сигарету.

   – Алло? А, ладно… да пустяки… да ну, в самом деле! – По его лицу пробежала тень улыбки.

   Мэй подумала: а что бы она ответила, если бы не зазвонил телефон?

   Папаша У положил трубку в самом радужном настроении.

   – Подумайте о моем предложении! Возможно, мы с вами могли бы наладить деловое сотрудничество. Вместе найдем то, что вы ищете, и я помогу вам получить свою выгоду!

   Мэй улыбнулась и положила на стол визитную карточку:

   – Мы еще увидимся!

Глава 31

   Наступил дождливый понедельник. Как и все понедельники, день был тяжелый.

   В агентстве не происходило ничего интересного. Почтальон принес пару счетов и два заказа на расследования по пустячным делам, которые почти наверняка ни к чему не приведут. Никто не справлялся по поводу человека со шрамом, чье безжизненное тело обнаружилось в отеле «Сплендор», в том числе и полиция. В общем, обычный, ничем не примечательный день, какие жизненный конвейер штампует неделями и месяцами с тех пор, как его привели в действие.

   Мэй просмотрела прессу. «Народная газета», по своему обыкновению, пестрела передовицами с комментариями правительственных нововведений. Часть их перепечатала «Пекинская газета». Даже, как правило, разносторонняя «Пекинская утренняя почта» сегодня сообщала лишь добрые вести о всеобщем процветании и выгодах, которые сулит Китаю предстоящее возвращение в его состав Гонконга.

   Мэй сунула газеты в корзину и вышла в приемную. Гупинь улыбнулся ей из-за компьютера. От нечего делать он затачивал карандаши и аккуратно складывал их на столе наподобие боевых ракет.

   – Дождь будет, – сказал Гупинь.

   Мэй кивнула:

   – Похоже на то. Ты не мог бы позвонить в НИИ горнодобывающей промышленности и выяснить, что такое нефритовый глаз?

   Гупинь уже потянулся к телефону, но при последних словах Мэй рука его повисла в воздухе.

   – Вы хотите сказать: кто такой нефритовый глаз?

   – Что значит кто?

   – Ну да, так говорят у нас в провинции Хэнань! Нефрит – императорский камень, а «нефритовым глазом» называли соглядатая из императорского дворца. А в наше время так величают любого, кто наушничает какому-нибудь начальнику.

   Мэй молча уставилась на Гупиня, лихорадочно соображая. Лоян – административный центр Хэнани и стольный град тринадцати китайских императорских династий.

   Гупинь, обеспокоенный ее молчанием, виновато произнес:

   – Простите, вы имели в виду совсем другое. Я сейчас же позвоню куда велено!

   Мэй очнулась от задумчивости, внезапно вспомнив, где видела мужчину на фотографии Папаши У.

   – Нет, не надо никуда звонить. Я передумала, – улыбнулась она и добавила: – Спасибо тебе, Гупинь!

Глава 32

   Дядя Чэнь жил в высотке на проспекте Ворот Фучан.

   В Пекине наступил обеденный перерыв. Горожане всех возрастов катили на велосипедах в облаке пыли. Школьники в форме неслись стремительно, как на велогонках. Все торопились домой к сытному столу.

   Шум на улице усиливался. Ревели моторы грузовиков и легковых автомобилей. Бело-голубые троллейбусы, похожие на огромных и неповоротливых жуков с длинными черными усами, высекали искры из подвешенных над ними проводов.

   Мэй медленно ехала в своем «мицубиси», задыхающемся в собственных выхлопных газах, осторожно лавируя между велосипедистами. Большинство не обращали на машину никакого внимания, некоторые недовольно оглядывались.

   Наконец она добралась до автостоянки возле дома дяди Чэня, по бокам которого высились две таких же черно-серых башни.

   Все они были построены в конце восьмидесятых. В то время эти дома с лифтами и окнами в коридорах считались лучшими в Пекине. Теперь же выглядели как старые морщинистые проститутки, все еще пытающиеся торговать своими потасканными телами.

   В ожидании лифта скопилась небольшая толпа.

   – Придете сегодня вечерком на партию в покер? – жизнерадостно осведомился здоровенный детина, стоящий позади двух модно одетых девушек в туфлях на высоких каблуках.

   Мужчина в очках, к которому он обращался, бросил взгляд на свою жену. Та с преувеличенным вниманием созерцала чью-то лысину прямо перед собой. Он коротко и безрадостно улыбнулся соседу:

   – Вряд ли.

   Пришел лифт, и все втиснулись в него, разгоряченные и потные. Подол юбки модной девушки запутался в ногах здоровяка, и тот с ухмылкой посмотрел на нее. Модница сердито выдернула подол, ругнулась и что-то прошептала подруге. Обе возмущенно отвернулись.

   Мэй вышла на десятом этаже. В конце коридора кто-то оставил велосипед, пристегнув его цепью к ручке окна, потемневшего от пыли. Мэй выглянула наружу. На горизонте сгущались черные тучи. Слева в пожелтевшей от времени стене виднелись запертые квартирные двери. Некоторые были обиты листовым железом. Откуда-то просачивался аппетитный запах съестного.

   Мэй позвонила в квартиру дяди Чэня. Послышались тяжелые шаги, и щелкнул отпираемый замок.

   – Мэй, какой сюрприз! – Дядя Чэнь пропустил ее внутрь, отступив в сторону и придерживая дверь.

   Значительную часть маленькой прихожей занимала громоздкая стиральная машина. От гвоздя, вбитого в дверной косяк, тянулась бельевая веревка.

   – А мы как раз обедаем! – сообщил дядя Чэнь. – Есть хочешь? Присоединяйся!

   – Спасибо, не хочу, – покачала головой Мэй и вымученно улыбнулась, не зная, куда девать руки. Она нервничала и чувствовала себя очень неловко.

   Из комнаты вышла тетушка Чэнь с палочками для еды. На ее лице блестели бисеринки пота.

   – Мэй, бедная девочка! – горестно прильнула к ней тетушка Чэнь. – Но, конечно же, нельзя терять надежды! Я чувствую, что твоя мать выкарабкается. Мы все молимся за нее.

   Она повела гостью в комнату.

   Мэй села на диван и огляделась. Обстановка квартиры свидетельствовала о скромных средствах ее владельцев. На полках книжного шкафа красовались в основном семейные фотографии, по углам стояли книги и какие-то безделушки. Две узкие кровати располагались под углом друг к другу, застеленные желто-зелеными покрывалами. Подоконник вперемешку заставлен цветочными горшками, книгами и разными предметами домашнего обихода. Окна обрамляли подвешенные на проволоке шторы из золотистого бархата.

   – Я скоро закончу, – пообещал дядя Чэнь, торопливо поглощая еду.

   – Может, хотя бы чаю выпьешь? – предложила тетушка Чэнь.

   – Нет-нет, не беспокойтесь, я правда не хочу! – отказалась Мэй.

   – Ну вот, я закончил! – доложил дядя Чэнь, вставая из-за стола и дожевывая. – Пошли!

   – Оставайтесь! – предложила тетушка Чэнь. – Можете здесь разговаривать! Я уйду на кухню мыть посуду!

   – Мне все равно надо вернуться на работу пораньше. Мы с Мэй поговорим по дороге.

   – Ты что же, не поспишь после обеда?

   – Уже расхотелось, – ответил дядя Чэнь, пряча глаза от вопросительного взгляда жены.

   – Тогда постой-ка! – Она поспешила на кухню и тут же вернулась, протягивая мужу пустую хозяйственную сумку. – Купи редиски на обратном пути. Я приготовлю на ужин жаркое с овощами.

   Дядя Чэнь взял сумку, послушно кивнув.

   – До свидания, тетушка Чэнь, – сказана Мэй. – Мы с вами поболтаем в другой раз!


   Уличной суеты как не бывало. Наступила пора послеобеденного отдыха. Большинство торговцев закрыли ларьки. Лоточники закатили свои плоские тележки под деревья и, усевшись в кружок на корточки, поглощали захваченные из дома завтраки.

   Дядя Чэнь шел рядом с Мэй, толкая за руль велосипед.

   – Извини, душновато, конечно, но лучше, чтобы жена не слышала, о чем мы говорим. Ты же знаешь тетушку Чэнь!

   Каменную скамейку под дубом кто-то облюбовал в качестве постели и теперь крепко спал, вытянувшись во весь рост. Чуть дальше они увидели свободную скамейку и сели.

   Небо набухло тучами, как перед грозой.

   – Дядя Чэнь, вы долгие годы были другом нашей семьи. Я помню вас на протяжении всей своей жизни. Поэтому не стану вилять и скажу прямо: надеюсь, у вас имелись достаточно серьезные основания так поступить!

   Готовясь к разговору, Мэй придумывала всевозможные варианты, но эти слова вырвались сами собой.

   – Вы ведь не ездили в ту командировку в Лоян, верно? Иначе бы знали, что, а вернее, кто это – нефритовый глаз! Задание было поручено Суну и моей матери, и именно она рассказала вам о нефритовой печати. Потом вы случайно увидели статью о ритуальной чаше и решили, что на этом можно разбогатеть. Но зачем вам понадобилось обманывать меня?

   Лицо дяди Чэня стало багровым. Он достал из кармана мятый носовой платок и промокнул вспотевший лоб.

   – Да я бы никогда…

   – Теперь понятно, почему вы велели мне ничего не говорить маме! – Мэй неотрывно смотрела на дядю Чэня. Казалось, еще немного, и едва сдерживаемые гнев и обида вырвутся наружу. – Вас, наверно, даже обрадовало, что с ней приключился инсульт. Теперь, возможно, она уже никогда не узнает, кто вы есть на самом деле!

   – Пожалуйста, Мэй, мне больно это слышать! Ты не знаешь, как много твоя мать значила для меня! – Дядя Чэнь хватал ртом воздух, будто рыба, запутавшаяся в рыбацкой сети. – Да, я всю жизнь стремился к хорошей жизни, в этом моя слабость. Мне хотелось стать большим человеком, иметь много красивых и полезных вещей! Но разве я не заслужил этого? Я всегда выполнял указания партии. Вкладывал душу в свое дело и никому не причинял боли, а если и причинил, то не преднамеренно. И тем не менее всю жизнь был недостаточно хорош – ни для твоей матери, ни для моей службы, ни даже для собственной семьи!

   Я живу в квартире площадью в сотню квадратных метров. И больше мне ничего не светит. Сотня квадратных метров на семью из четырех человек! Мы с женой столько лет спим в гостиной, что уже привыкли! Моего сына Дун Дуна поставят на работе в очередь на жилье, лишь когда он женится! А дочь Цзин трудится в такой организации, где вообще нет жилищного фонда! Их маленького бюджета не хватает, чтобы покупать или арендовать квартиры!

   У меня за плечами университетское образование! В молодости я мечтал о великом будущем. Но посмотри на Суна – живет вместе с сынком, отмотавшим срок, на жилплощади в триста квадратных метров! Сын у него – настоящий паразит, и Сун знает это! Но вызволяет под залог каждый раз, когда тот попадает за решетку! Почему? Да потому что это ему под силу, у него есть власть и связи, и его сынок продолжает раскатывать по городу в папиной машине с шофером, гоняясь за девками!

   Мои дети не употребляют наркотики, не якшаются с преступными элементами, но у них ничего нет, потому что ничего нет у их отца! Кто я такой? Да никто, и твоя мать знает это! – Дядя Чэнь сокрушенно уронил голову на руки, уперев их локтями в колени.

   Мэй молчала – сказать было нечего.

   – Прости, Мэй, – вздохнул дядя Чэнь. – Я никак не ожидал, что ты догадаешься. Я обратился к тебе за помощью, зная, что ты не будешь задавать лишних вопросов.

   – Да, ведь я слепо верила вам, как дурочка! В чем еще вы врали мне? Может, по вашему доносу папу посадили в тюрьму? Кто это сделал? Сун Кайшань? Как умер мой отец?

   – Мэй, я рассказал тебе все, что знал. И это правда. Обратившись к тебе за помощью, я думал о выгоде обеих наших семей. Мы бы поделили вырученные деньги поровну.

   – Какие деньги? – с презрением переспросила Мэй. – Вы сами прекрасно знаете, что нефритовая печать, вероятнее всего, давным-давно уничтожена! Возникает вопрос: зачем вам понадобилось затевать это дело? Думаю, что из мести. След нефритовой печати неизбежно привел бы меня к Суну. Вы пришли ко мне, потому что именно я, дочь Лин Бай, должна была докопаться до истины! Но теперь я потребую от вас ответную услугу. Устройте мне встречу с Суном!

   – Тебя не пропустят в министерство государственной безопасности!

   – Зато вас пропустят! Передайте Суну, что у меня к нему безотлагательное дело.


   Вернувшись к себе в агентство, Мэй села у телефона и стала ждать. Небо за окном заволокли грозовые тучи.

   Она позвонила сестре, но не застала и оставила для нее сообщение у ассистента. Ей хотелось знать, удалось ли знакомому врачу Лу разведать что-нибудь о маме.

   Гупинь закончил работу и уехал домой. Темнело. Наконец телефон зазвонил.

   – Он встретится с тобой через час в баре «Трижды краснознаменный» в Хохае. – Дядя Чэнь говорил сдержанно и сухо, потом чуть помедлил и добавил: – Мэй, не ходи туда! Давай просто забудем обо всем!

   – Боюсь, теперь уже слишком поздно, – ответила Мэй.

Глава 33

   Черное небо, казалось, вот-вот обрушится под собственной тяжестью и накроет всю землю. Молнии сверкали одна за другой, сопровождаемые оглушительными громовыми раскатами. Яростно хлестали косые потоки дождя.

   Мэй едва давила на педаль газа, двигаясь буквально вслепую. Вода толстым слоем заливала ветровое стекло; свет фар бессильно упирался в сплошную завесу ливня. Очередная вспышка высветила черные выгнутые очертания каменного моста. Впереди во мраке повисли красные огоньки. Мэй поехала совсем медленно, сантиметр за сантиметром, напряженно вглядываясь в темноту перед капотом, и при следующей вспышке молнии повернула направо. Прямо перед ней засияли неоновые вывески баров Хохая, похожие на бумажные фонари в штормовом море.

   Мэй поставила машину возле моста и вышла. Дождь обрушился на нее, заставив ссутулиться. Она торопливо зашлепала по лужам, выставив вперед плечо, сжимая пальцами воротник и полы плаща. Ее туфли и джинсы мгновенно намокли, вода затекала в рукава.

   На краю набережной, спускающейся к каналу, стоял черный «ауди». Мэй прошла мимо. Внутри машины произошло какое-то движение – Мэй не разглядела, дождь заливал глаза.

   Прочитав вывеску «Трижды краснознаменный», она перешла через дорогу. Поблизости не было ни души – ни туристов, ни дежурных полицейских, ни официантов, чтобы пригласить ее внутрь. Никто не предлагал фирменных напитков и специальных скидок на алкоголь.

   Преодолев напор ветра и дождя, Мэй добралась до входа в бар и ухватилась за круглую дверную ручку.

   Та повернулась, и Мэй буквально ввалилась внутрь. Менеджер бара поспешил закрыть за нею дверь.

   На сцене бесновалась женская рок-группа. Вокалистка визжала и скакала, будто на пружинах. Гитаристка в тугих джинсах с торчащими во все стороны волосами, напротив, хранила полное спокойствие, будто ей на все наплевать, – возможно, так оно и было. Девушка-ударник казалась неистовым облаком летящих волос.

   Менеджер что-то сказал, но Мэй не расслышала и даже подумала, не ошиблась ли адресом. Молча стянула с себя мокрый желтый плащ и отдала менеджеру, а тот вручил его официантке в черном.

   – У меня здесь назначена встреча с Сун Кайшанем! – прокричала Мэй что есть мочи в надежде, что менеджер расслышит.

   У того отвисла челюсть, и Мэй подумала, что он тоже кричит, но ничего не могла разобрать.

   Менеджер жестом предложил ей отойти от сцены. В соседнее помещение вела двустворчатая калитка красного дерева, покрытая причудливой резьбой.

   – Сюда! – наконец услышала Мэй и прошла вслед за менеджером.

   Они попали в узкий коридор, обшитый деревянными панелями, который привел их на противоположный край здания, обогнув его по кругу. Музыки здесь не было слышно, ощущались только удары большого барабана.

   – Прошу вас! – Менеджер открыл дверь и жестом пригласил Мэй войти. – Господин Сун, к вам пришли! – доложил он скрипучим голосом и, щелкнув ручкой, исчез.

   В комнате не было ни единого окошка. Посередине стоял низкий черный столик, окруженный мягкими подушками. По краям потолка светились розовые неоновые лампы.

   За столом на подушках восседал Сун Кайшань. Перед ним стояли тарелочки со всевозможными закусками – соленые яйца, маринованные свиные ушки, жареные орешки. Бросалась в глаза красно-белая этикетка на бутылке рисовой настойки «У Лян Е», рядом горела спиртовка из белого фарфора для ее подогрева.

   – Я приехал пораньше. Надеюсь, вы не возражаете, – произнес Сун, показывая на бутылку.

   По нему трудно было определить, как долго он здесь сидел и как много выпил. Воздух настолько пропах рисовой настойкой, что и свинья надышалась бы допьяна. Сун простер белую руку, приглашая Мэй сесть. В очках без оправы его лицо выглядело еще более интеллигентным и непроницаемым.

   – Надеюсь, вы довольны тем, что я сделал для вашей матери.

   Мэй села, утонув в мягких подушках и подтянув к груди согнутые в коленях ноги. Она знала, что должна быть благодарна Суну, и, возможно, ей следовало сказать ему об этом. Нетрудно вести себя подобострастно с элегантным мужчиной, но Мэй не желала заигрывать с Суном.

   – Разговор будет не о матери. Я здесь по поводу нефритовой печати и человека по имени Чжан Хун.

   Лицо Супа осталось бесстрастным.

   – Хотите послушать одну занятую историю? – спросила Мэй.

   Тот не спеша налил рисовой настойки в нагреватель. По комнате тут же распространился резкий запах.

   Не дождавшись ответа, Мэй продолжила:

   – Тридцать лет назад два молодых сотрудника секретной службы отправились в Лоян со специальным заданием. Древнюю столицу потрясало вооруженное выступление десятков тысяч хунвейбинов, уничтожавших пережитки прошлого – музеи, книги, интеллигенцию. Однако по ходу дела они раскололись на фракции и передрались между собой. Сотрудники секретной службы должны были поддержать выступление «красных охранников» и собрать информацию об антимаоистских настроениях в провинции.

   В одной из фракций верховодил подросток по имени Чжан Хун, жестокий отморозок и игрок по натуре. Вероятно, он видел, как один из пекинских эмиссаров присвоил ценный музейный экспонат, поделку из нефрита, и, не будь дураком, сцапал кое-что и для себя – ритуальную чашу эпохи династии Хань. Чжан Хун ничего не понимал в антиквариате, но все же котелок у него худо-бедно варил.

   Через тридцать лет все переменилось. Революции давно вышли из моды. Теперь бал правят деньги. И Чжан Хун приезжает в Пекин, чтобы загнать подороже древнее гончарное изделие, которое стащил в старом лоянском музее. И моментально становится богатым.

   Что предпримет отморозок вроде Чжан Хуна, если у него заведутся деньги? Станет ими сорить. У Чжан Хуна началась жизнь, о какой ему и не мечталось. Он селится в роскошной гостинице, цепляет девушку в ночном клубе и напропалую играет в карты.

   Но очень скоро проигрывает все свои деньги и влезает в долги. Чжан Хун возвращается к торговцу, купившему у него ритуальную чашу, и просит помочь. Тот ему отказывает. Совершенно случайно Чжан Хун узнает на фотографии в лавке того самого сотрудника секретной службы, за которым подсматривал в лоянском музее. Его взрослый сын является деловым партнером этого торговца.

   Чжан Хун решает пойти на шантаж, и через некоторое время его находят мертвым в гостиничном номере.

   Сун Кайшань разлил подогретую рисовую настойку по фарфоровым стопочкам для себя и Мэй.

   – Зачем вы рассказываете мне это?

   – Ведь он шантажировал вас не только в связи с кражей музейного экспоната, не так ли? Хищение предметов национального достояния – мелкое преступление по сравнению с убийством. В Лояне многие лишились жизни. Скольких убили лично вы?

   Мэй посмотрела на стопку с рисовой настойкой, но не притронулась к ней.

   Сун покачал головой, засмеялся и выпил свою порцию.

   – Боитесь? Думаете, я вам что-нибудь подсыпал? Мэй, у вас сложилось превратное представление обо мне! Я любил вашу мать. Возможно, до сих пор люблю. Хотя причинил ей немало горя. Я выслушал вашу историю. Послушайте теперь и меня. Я ждал этого момента тридцать лет. «Культурная революция»… В те времена безнравственные, отвратительные поступки были в порядке вещей. Люди убивали друг друга. Ваша мать задыхалась в этом беспределе.

   Сун снова наполнил свою стопку и выпил.

   – Лин Бай не раз называла в числе лучших качеств вашего отца целостность и отвагу. Но что толку от его отваги? Идти в одиночку против партии глупо, особенно в безумии «культурной революции». В результате и вы пострадали, попав вместе с родителями в трудовой лагерь строгого режима. Ваша мать предпочла не расставаться с мужем. Но он ничего не мог для нее сделать – ни защитить, ни прокормить. Какой смысл в подобной жертве?

   – Просто моя мама любила отца.

   – Или пыталась доказать самой себе, что любит!

   Мэй молча смотрела на Суна. Слова застряли у нее в горле.

   – Как бы то ни было, Лин Бай в отличие от вашего отца не могла позволить себе роскоши тешить собственное высокомерие и самовлюбленность. У нее на руках были две маленькие дочки. Ни вы, ни ваша младшая сестренка просто не смогли бы выжить в условиях трудового лагеря. Лин Бай вернулась и попросила меня помочь. Это было нелегко. Она своей рукой подписала себе приговор, нарушив верность партии и отправившись в лагерь с мужем. А партия не забывает и не прощает.

   Я помог ей, хотя рисковал неимоверно. Лин Бай сделала то, что потребовала от нее партия, – дала показания против вашего отца. Естественно, ее уволили из министерства государственной безопасности, поскольку замужеством за диссидентом и всем своим поведением она дискредитировала себя. Однако, сдав мужа, Лин Бай спаслась сама и сохранила жизнь двум дочерям. Впоследствии я продолжал помогать вашей матери чем мог, подыскивал ей временную работу и жилье. Но в те годы мне с трудом удавалось защитить собственную семью.

   Уже ближе к концу «культурной революции» я тоже попал в немилость. В тюрьме случайно повстречал вашего отца. До тех пор он помнился мне как умный, образованный человек, всегда готовый к общению, поэтому я был поражен, увидев сломленную личность. Большую часть времени он проводил, забившись в угол камеры и кашляя либо прихрамывая на прогулке в тюремном дворе. Если раздавался громкий звук или приближался охранник, он в ужасе моргал глазами и сжимался. И вообще вел себя как до предела напуганная птица, загнанная в клетку.

   Пользуясь нашим сходным положением заключенных, я попытался откровенно поговорить с ним, но ваш отец не захотел меня слушать. Он оказался слишком злопамятным, чтобы простить мне мои прошлые прегрешения. Ненависть пустила в его душе глубокие корни и дала смертельные ростки, которые, как я видел, губили его самого.

   Я пробыл в той тюрьме недолго. Через несколько месяцев меня перевели в другое место, а после «культурной революции» выпустили на свободу.

   И только вернувшись в Пекин, я узнал, что ваш отец умер в тюрьме. По официальному заключению, причиной смерти явилась болезнь. Я пришел к Лин Бай, чтобы сообщить ей об этом, и то был единственный раз, когда она согласилась встретиться со мной. Лин Бай долго расспрашивала меня о муже. Ей хотелось знать все: чем он питался, бывало ли у него хорошее настроение, вспоминал ли дочерей и жену, почему не писал. Я понял, что она не получила от него ни одной весточки, поэтому правдиво ответил на все ее вопросы. Многое из моего рассказа не стало для нее откровением, но потрясло Лин Бай. А узнав, что ваш отец отказался простить ее, она заплакала.

   Элегантный собеседник Мэй прервал свое повествование, чтобы промочить горло глотком «У Лян Е». Она заметила слезы на его глазах.

   Сун глубоко вдохнул и взял себя в руки.

   – Вы знакомы с моим сыном?

   Мэй отрицательно покачала головой, и горькая улыбка тронула его губы.

   – Вы ничего не потеряли. Он настоящий подонок и ненавидит меня. Все, что ему нужно от отца, – это служебный автомобиль и протекция, когда он и его приятель Папаша У попадают в очередную переделку. Мне сказали, что мой сын один из завсегдатаев этого бара. Я очень редко его вижу. Он кутит ночи напролет в компании шлюх, а по утрам отсыпается. И все же у меня нет человека ближе, чем он. Ну, что я могу с этим поделать?

   В Китае власть превыше всего. Вы бы ни за какие деньги не перевели свою мать в госпиталь номер триста один, а я отдал распоряжения и сделал это! Но власть не вечна. Однажды я умру. Что тогда станет с моим сыном, кто защитит его? В тюрьме ему не выжить. Он с детства очень уязвимый, боится боли и страданий. Мой сын – слабохарактерный человек. Во время «культурной революции» его сослали в горы на «перевоспитание». Он бы там умер, не окажись рядом Папаши У!

   Сун взял стопку и, запрокинув голову, вылил в себя остатки ее содержимого. Потом промокнул губы белоснежным носовым платком.

   – Такие, как Чжан Хун, губят свои и чужие жизни. Кто-то должен остановить их. Без них наше общество будет только здоровее.

   Я не боюсь вашего испепеляющего взгляда. Не вам меня судить. Я сделал то, что от меня требовалось, так же как ваша мать в свое время сделала то, что требовалось от нее. В «культурную революцию» нам было не до нравственности. Мы просто старались выжить любой ценой. Вам, молодым, этого не понять. Вы воспринимаете нас как бессердечных чудовищ!

   Сун попытался встать и покачнулся, будто лишился какого-то внутреннего стержня, опоры, необходимой для равновесия. Со второй попытки он все же поднялся. По лицу было видно, что этот человек выпил лишнего.

   – А теперь, пожалуйста, уходите. Поезжайте к матери. Я звонил в госпиталь перед нашей встречей. Мне сообщили, что Лин Бай пошла на поправку.

   Рано или поздно наступит и наш черед. Остается лишь ждать, когда это случится. Только знаете что? Это ожидание оказалось тяжелее, чем я думал. Все зло, совершенное нами за свою жизнь, в конце концов настигает нас и вгрызается в наши сердца. А когда от сердца ничего не остается и больше нечему страдать, вот тогда, возможно, и наступает наш час.

   Он шагнул к двери и пошатнулся. Мэй вскочила и протянула руки, чтобы поддержать его.

   Сун отстранил ее, как траурную розу, слишком колкую, чтобы к ней прикасаться. Потом выпрямился во весь рост, и хотя руки его еще подрагивали, на ногах он держался уже тверже.

   – Ну, все, проехали! Вопрос закрыт! И все-таки хочется, чтобы у сына была спокойная, обеспеченная жизнь и после моей смерти. В Америке, я слышал, для этого нужно иметь только деньги!

   Он толкнул рукой дверь, и та распахнулась.

   – И перестаньте разыскивать нефритовую печать! Ее больше нет на свете! – обернулся Сун. – Чэнь всегда был трусом и предоставлял другим делать за него грязную работу. Поэтому Лин Бай и не смогла полюбить его. Но он постоянно крутился поблизости, подслушивал, подсматривал. Его удел пресмыкаться. Ему никогда не достичь жизненных вершин. Передайте этой жабе, что если он хочет уничтожить меня, то пусть сделает это собственными руками!

   Мэй смотрела, как Сун идет через пустой бар, старательно печатая шаг, держа спину очень прямо. Открыв входную дверь, он ступил в дождь, хлеставший уже с меньшей силой. Водитель выскочил из машины и бросился навстречу своему начальнику, открывая на бегу большой зонт.

Глава 34

   Мэй придвинула стул к кровати матери и села.

   К носу Лин Бай подвели прозрачную гибкую трубочку. Ее тело опутывали разноцветные провода, похожие на схему маршрутов подземки, и соединяли его с монитором, на котором постоянно менялись цифры.

   Хотя внешне Лин Бай почти не изменилась с того дня, когда Мэй видела ее в последний раз, чувствовалось, что ее состояние значительно улучшилось. Она спала, дыша ровно и глубоко. Выражение лица смягчилось. На щеках выступила здоровая испарина и даже намек на румянец.

   Некоторое время Мэй молча смотрела на мать. Потом на цыпочках подошла к окну, под которым на стуле дремала Сестричка, и легонько потрясла ее за плечо.

   – Сестричка! – позвала она. – Поезжайте домой спать, а я подежурю!

   Та открыла глаза.

   – Я не хочу спать. Уже светает.

   Сестричка долила кипятка в свою чашку со старой заваркой и протянула Мэй. Они сидели у окна и по очереди пили чай, разделенные целым поколением и объединенные любовью к близкому человеку.

   Сестричка показала на чье-то неподвижное тело на соседней кровати:

   – Ночью привезли. Солдатик, пытался покончить с собой.

   – А где же его родственники?

   – Похоже, в Пекине у него никого нет.

   С кровати донесся едва слышный стон.

   Мэй посмотрела на тетю. У них были одинаково выступающие носы, унаследованные от общих предков. Ее лицо уже прорезали первые морщины, тыльные части ладоней исполосовали набухшие вены.

   Сестричка не замечала изучающего взгляда Мэй. Она отхлебывала чай, с интересом следила, как мигают огоньки на мониторе, и даже не подозревала, как тяжело на душе у ее племянницы.

   – Сестричка, а вам когда-нибудь… – несмело начала Мэй, – приходилось переосмысливать?

   – Что переосмысливать? – не поняла та.

   – Ну «культурную революцию», все, что тогда делалось, решения, которые принимались…

   – Ну конечно, переосмысливали! Весь народ переосмысливал еще лет десять после «культурной революции»! Только что толку копаться в прошлом? Ничего уж все равно не вернешь и не изменишь.

   Сестричка протянула Мэй чашку.

   – Нас гоняли, как стадо овец. И некуда было деваться!

   – Но почему? Вы же не были овцами, каждый поступал сознательно. Мама забрала нас из трудового лагеря, но оставила там отца. Папа не отказался от своих идеалов и принципов. Одни убивали, другие предавали родных и друзей. Но ведь совесть и разум есть у любого человека!

   – Нельзя сравнивать то, что мы имеем сегодня, с тем, что случилось с твоими родителями. Время было совсем другое. В стране фактически шла гражданская война не на жизнь, а на смерть. И стычки по большей части вспыхивали стихийно, бесконтрольно.

   – А если предположить, что контроль все-таки был? Что кто-то сознательно посылал людей на смерть?

   – Что ты такое говоришь!

   Мэй очень хотела рассказать Сестричке обо всем, что знала, но не могла. Ее сковало бремя маминых секретов, которые теперь предстояло хранить и ей. На ней лежало проклятие. Ее взрастила ущербная любовь и отравила своим ядом.

   Мэй отвернулась, тяжело дыша – воздуха не хватало.

   – Я не знаю. Все так запуталось. Я всегда считала, что только честность и любовь сделают меня счастливой. Но жизнь показывает: это не так. Теперь мне самой надо принять важное решение. Должна ли я разоблачить убийцу, спасшего нашу семью? Древняя мудрость гласит: ради спасения одной жизни стоит пожертвовать другой. Но разве не обязана восторжествовать справедливость для потерянного близкого человека? Можно ли простить виновницу его страданий и смерти, даже если она руководствовалась самыми благородными намерениями?

   Сестричка посмотрела на Мэй с недоумением и тревогой:

   – О ком ты? Я ее знаю?

   Мэй не ответила, отдала ей чашку и подошла к больной матери.

   Она села на краешек кровати рядом с той, которая дважды даровала ей жизнь. Потом наклонилась и прижалась к материнской руке, ощутив щекой ее теплую, мягкую кожу. Лин Бай приоткрыла глаза и тут же опять закрыла. Мэй померещилась мимолетная улыбка на ее лице.

   Ночь была такой же беззвучной, как ее слезы. Мэй размышляла, можно ли ради любви пожертвовать справедливостью.

   – Прости меня, мамочка! – прошептала она.

   Из предрассветного сумрака за окном раздался несмелый голосок ранней пташки. Скоро придет день, и проснувшаяся жизнь выплеснется в мир, как волна на девственный песок. Но сначала светлая полоска над горизонтом ниспошлет на эту землю дуновение небесной благодати.

Постскриптум

   Летом 1999 года неизвестный коллекционер приобрел в Нью-Йорке китайскую нефритовую печать эпохи династии Хань. Об уплаченной за нее сумме не сообщалось.

От автора

   Моя глубочайшая благодарность Тоби Иди, моему агенту и другу, за его проницательность, веру, мудрость и доброту.

   Благодарю Летишу Рузерфорд за содействие и поддержку в создании этой книги.

   Спасибо Хамфри Прайсу, Майклу Шэвиту и Эли Лавау за чудесное предвидение, профессиональный совет и правку.

   Наконец, моя благодарность и любовь родному Пекину, сестре, отцу и всем друзьям.


Примичания

Примечания

1

   Чжан – 3,2 метра.

2

   Этническая группа в Юго-Восточной Азии, большинство представителей которой проживают в Лаосе и Таиланде.

3

   Маоцзэдунка – полувоенный френч.

4

   Имеется в виду китайский Новый год.

5

   Кублай-хан (Хубилай) (1215–1294) – внук Чингисхана, пятый из монгольских великих ханов, основатель династии Юань в Китае (1279–1368).