Братва особого назначения, или Демьян и три рекетера!

Дмитрий Черкасов TM

Аннотация

   «Братва Особого Назначения» — Книга Особого Назначения для любителей хорошей умной пародии; для ценителей вечных ценностей: любви и дружбы; для ревнителей чистоты традиций жанра пародийного и иронического детектива.

   Молодой двадцатилетний парень Демьян Круглов, по кличке Пятак, вынужден бежать из родного Степногорска в областной центр, спасаясь от мести избитого им полковника милиции.

   Описывать дальнейшие события мы не будем. Лучше прочитать книгу, полную динамики, юмора и приколов.




Дмитрий Черкасов TM
Братва особого назначения, или Демьян и три рекетёра!

   Все имена, фамилии, должности, звания и прочее являются выдуманными, и их совпадение с реальными людьми, а также с героями литературных, телевизионных или иных художественных произведений может быть лишь непреднамеренной случайностью. Это же относится и к описываемым в книге событиям…


   Несколько омоновцев уже ступили на береговой пляж, когда что-то тяжёлое громко бултыхнулось в воду. Это подполковник Свистовский, пытаясь ближе в бинокль рассмотреть то самое историческое место, за битву на котором ему дадут «полковника», оступился и сверзился с борта буксира вниз в залив.

   — Вот так, — упал молодец и в воду конец!.. С головкой закрыло и жопу и рыло!.. — философски заметил капитан Колопальцев, от имени Свистовского отдавая распоряжения о спуске на воду трех шлюпок и одного спасательного круга для шефа.

   — Шура! Наливай! — скомандовал Путейкин, глядя, как десант вылавливает своего незадачливого главнокомандующего. Свистовский, схватившись за круг, пока его тащили, сипло орал: «Спасайся кто может!.. Диверсия!» и «Утоплю… мать вашу!.. Всех утоплю!..» Потом он ещё зачем-то требовал дать ему «запасное колесо», а то это «может сдуться»…

Глава первая
ДОРОГОЙ «БЛИН»-НОЮ, ДА СТЕПЬЮ ГОРНОЮ

   Демьян Круглое по кличке «Пятак» начинал новую жизнь. Его прежняя, полная своих маленьких радостей, жизнь составила каких-то неполных двадцать два года, но поступить иначе он не мог, ибо в старой жизни своей натворил Круглов таких дел, что оставаться далее в родном городе Степногорске стало для него смерти подобно!

   Пятаком Демьяна окрестили братки степногорские за то, что в критический момент подолгу не раздумывал, а просто давал в «пятак» всем казавшимся ему неправыми типам. Характер у него был такой «пятаковский»: весёлый и лёгкий.

   Дядя Вася Пирожков, первый тренер Круглова по боксу, говорил про этот самый характер так: «Тебе, Дёма, бокс противопоказан, как бодливой корове рога… С таким характером на воле не разгуляешься!»

   За двадцать два года вольной жизни Дёме частенько случалось обидчикам всяким давать в «пятак» с разной степенью последствий в смысле физических повреждений организма. Бывало, к Люське-маникюрше, подружке Демьяновой, браток из соседнего района пристанет, по недоумению, или даже не пристанет, а просто поглядит на неё как-то нескромно, Демьян тут как тут, заметит этот взгляд неосторожный, и пошло-поехало. На пустые разговоры он времени не тратил, подходил тихо и бил в «пятак», спокойный и уверенный в своей пятаковской правоте. Вот за что прозвали его братки Пятаком…

   Много носов переломал он хороших и разных, прямых и длинных, с горбинкой и без!.. Впрочем, зубов Демьян повыбивал не меньше. Так что местный степногорский дантист-протезист Сеня Бронштейн должен был осыпать Круглова золотым дождём комиссионных!

   Дрался Дёма в разных местах — от туалетов местной степногорской дискотеки, куда он заходил по каким-то своим делам, до кустов на пляже речки Степногорки, где летом обычно проходило незамысловатое веселье местной братвы.

   Ему бы, конечно, лучше было в Голливуде сниматься, или биться за титул чемпиона мира по боксу или боям без правил, да разве в Степногорске про такое слыхали?

   Но любил Дёма не только драку, но и шутку хорошую. Особенно, если сам шутил. Милиционерам местным от его шуток часто от начальства на орехи перепадало.

   Однажды он, через этот весёлый характер, сам чуть в милицию не загремел. А дело было так. Остановил Дёму как-то в воскресный день областной «мастер машинного доения» инспектор ГАИ Стругайло, вышедший на дорогу сверхурочно денег для семьи подзаработать. Проверил документы, попросил багажник открыть. А Дёма, который особенно недолюбливал гаишников, и говорит ему:

   — Слушай, сержант, не открывай багажник, как друга тебя прошу, честное слово. Если открывать не станешь, я тебе сто рублей дам.

   — Открывай!

   — Ладно, двести дам…

   Стругайло, увидев такую озабоченность клиента, подумал: «Вот она, „пруха"!» Демьян между тем до двухсот баксов торг довёл. Сержант по рации подкрепление запросил, мысленно себя уже в лейтенанты произвёл. Тут Демьян багажник пустой открыл и говорит:

   — Я тебе двести долларов предлагал? Предлагал. Ты отказался? Отказался. В следующий раз доверяй людям.

   Сильно обиделся тогда Стругайло на Пятака. Хорошо, наряд, вызванный им, подоспел вовремя. Капитан, узнав про то, как пошутили над инспектором, отпустил Дёму, а подчинённому сказал: «Ты, Стругайло, главную правду жизни мента запомни: дают — бери, а бьют — беги!»

   Некоторые братки потом тоже пытались в «Поле чудес» с гаишниками сыграть, но всегда проигрывали, потому что после этого случая наученные гаишники за сто рублей даже права у водителей не раскрывали.

   Но доставалось от пятаковских шуточек не только гаишникам. В другой раз увидел Дёма, как лейтенант постовой в собачье дерьмо ступил, стоит, бедолага, ругается, с подошвы пальцем дрянь эту отковыривает. Пятак не выдержал и со смехом ему говорит: «Что, друга встретил?» «Какого друга?» — удивился лейтенант. — «А, дерьмо! Оно ведь тоже из внутренних органов. То-то ты с ним и разговариваешь, и ручкаешься. Может, ещё и поцелуешься?..»

   За шутки такие, конечно, и получить можно было, но тут на выручку Дёме всегда приходила его родная конституция. Не в смысле закона, а в том смысле, что здоров был Пятак и ростом выше среднего. Потому и связываться с ним лишний раз никто не хотел.

   Вот и жил он до поры, до времени обычной провинциальной жизнью: утром ходил на тренировку к дяде Васе, днём — работал, а вечером сидел с Люськой-маникюршей в единственном на весь Степногорск диско-баре, а в промежутках малых чистил задирам «пятаки» и помогал стоматологу Бронштейну выполнять план. Работа у него, впрочем, была тоже под его характер, непыльная. Папе местному рынок в порядке помогал содержать. Зайдёт на рынок, напомнит Хачику, Гамлету и Ахмету про то, когда и сколько те должны Папе местному денег заслать — вот и вся забота.

   Люди, знающие Дёмин весёлый характер, никогда с ним особенно не спорили. Кому охота потом со сломанной челюстью ходить? Себе дороже обойдётся.

   Работал бы ещё и работал Дёма, сидя вечерами с Люськой в диско-баре. Но как-то раз занесло в их диско-бар парочку не местных: мужика лет сорока и дамочку.

   Мужик был деловой. В костюме дорогом, в штиблетах по последней моде, при часах знаменитых, «ролексе» золотом. Женщина с ним тоже приметная была, лет тридцати, но все при ней: ноги, как у Клаудии Шифер, грудь и… все такое. Села эта парочка за столик, взяли шампанского бутылочку.

   Тут Петька Криворукое по кличке Рыло, дружок Дёмин, захотел с этой «барби»-гёрл огненное аргентинское танго станцевать, в смысле — медленный танец.

   Петька с диск-жокеем договорился, чтоб тот медленную песню поставил, и в микрофон объявил: мол, так и так, от Пети Криворукова, нормального пацана, медленная песня в исполнении Вована Преснякова про стюардессу по имени Жанна для красивой девушки, что сидит за вторым от стойки бара столиком…

   Диск-жокей песню поставил (попробовал бы не поставить!!!). Петя, выпятив грудь и покачивая плечами, как борец, направился к гостям… Подошёл и пригласил даму потанцевать-познакомиться. А та, возьми, да и откажи…

   Облом в таких делах — вещь обычная, Петька обидеться не успел, а мужик взял да и встрял, мол, когда даму приглашают, сначала у спутника разрешения спрашивают. В конце своих поучений мужик заезжий обозвал Петю Криворукова «козлом», и предложил выйти вон, потому что иначе «из бара выйти на своих ногах смогут все, кроме Пети». Дальше, как в Голливуде, понеслась арба по кочкам!

   Петя мужику за «козла» в морду дал. Мужик тоже не простой оказался — ногой под дых отрубил Петю не меньше чем на полчаса. Тут Дёма Круглое и подоспел, ибо не мог спокойно глядеть на то, как его друга-братка унижает заносчивый хам, которому никто дурного слова не сказал! Не любил Пятак, когда в его присутствии людей не по делу унижали, не важно, друга-братка или простого труженика, или интеллигента очкастого. Вот если бы Петька Рыло к девчонке этой пристал или нахамил её кавалеру, тогда другое дело, а так…

   Дал Дёма мужику в «пятак» пару раз, челюсть сломал, глаз подбил, не помогли нахалу ни ноги, ни руки, ни приёмы специальные, потому что «против Дёмы нет приёма, если нет другого Дёмы». От усердия Пятак даже кисть себе слегка вывихнул в борьбе за правое, по его разумению, дело. Девчонка на него так зыркнула, будто взглядом убить хотела. Но Дёма взглядов не боялся и с женщинами не дрался.


   Гости убрались подобру-поздорову, а братва осталась, как вдруг подъехал на своём единственном во всём городе рабочем УАЗике с мигалкой начальник местной милиции майор Студенец Владимир Петрович, собственной персоной.

   — Вы что, — заорал он на братков, — идиоты, совсем с ума посходили? Вы знаете, кому по башке настучали?

   Демьян с пришедшим в себя Петей Криворуковым, ясное дело, в непонятках… Не знаем, мол, никого.

   — Ясно, что не знаете! А настучали вы по темечку столичному полковнику милиции Гераклу Ивановичу Сушёному, который из Москвы проездом к брату на похороны тётки своей, Гераклины Петровны Сушёной, училки вашей, заехал…

   Братки припомнили, как вчера на местном кладбище хоронили Гераклину Петровну, у которой все они учились: и Демьян Круглов, и Петька Криворуков, и майор Студенец, и даже Хачик с Ахметом…

   — Ага! — дошло, наконец, до Пятака, — значит, тот, кому я по тыковке настучал, — племянник её, из Москвы…

   — Придурки! — не унимался Студенец, — да вы что, не понимаете, что Геракл Иванович Сушёный все эМ-Ве-Де теперь на уши поднимет, и что я, первым делом, обязан буду вас арестовать?

   Дёма с Петей в школе не отличались особой тягой к знаниям, потому покойная Гераклина Петровна Сушёная всегда пребывала в сильном затруднении, как из ровного десятка единиц и двоек вывести ученикам Круглову и Криворукову четвёрки для повышения показателя успеваемости школы. У Студенца среди двоек хоть иногда, да троечка попадалась, потому его и на медаль вытянули, и в школу милиции учиться в область послали…

   Но сейчас даже Дёма с Петей поняли, что придётся им теперь «делать ноги» из родного города…

   Пока ноги эти им в милиции не выдернули.

   Потому и пришлось Дёме Пятаку начинать жизнь с чистого, так сказать, листа.

   Местный Папа, Лом Федосеевич Барнаулов, по кличке Затаренный, написал недотёпам малявы[1]. Дёме Круглову в областной центр к Эдуарду Аркадьевичу Чалому, с которым чалился когда-то вместе на зоне, сидел, в смысле. Петьке он малявы рекомендательной давать сначала не хотел. Он даже подумал, не сдать ли майору Студенцу для отчётности, но пожалел и отправил его в Тюмень, столицу деревень.

2

   Поехал Демьян Круглов в центр областной новую жизнь начинать.

   Километры набегали под капот, из колонок его древней и ржавой «пятеры» приятно басил Миша Шуфутинский, и ровно рычал мотор, который был ещё очень даже ничего, потому что пацаны из степногорского автосервиса уважали Дёму и перебирали его «пятёрку» каждый квартал, отлаживая гайки-клапана, чтоб заводилась с пол-оборота!

   Только, впопыхах собираясь в бега, не успел Дёма поменять глушитель. В дороге, так некстати, прорвало у глушака среднюю часть, и машина рычала теперь, словно гоночный болид «Формулы-1».

   Правильно в народе говорят, что «Беда одна с глушителем не ходит! Ищите рядом пистолет!»

   Заехал Демьян на заправку какую-то левую с двумя рожками всего, один с девяносто вторым, другой с семьдесят шестым бензином.

   За семьдесят шестым два «Запорожца» с «Москвичом» в очередь выстроились, а на дорогой девяносто второй никого не было.

   Подъехал Демьян к колонке, заглушил мотор, пистолет с девяносто вторым в бак сунул, а сам к окошку пошёл, денег заплатить. В это время сзади «Волга» белая к той же колонке рядом нахально пристроилась. Водила с «волжанки» пистолет из демьяниного бензобака вынул и в свой сунул, крикнув при этом кассирше-заправщице типа: налей до полного, торопимся, я сейчас подойду…

   Надо было ангельский характер иметь, чтоб за такую наглость не дать в пятак!

   А у Демьяна-то характер хоть и весёлый, но взрывоопасный. Динамит! Порох! Гексоген! Пироксилин с пластидом! К тому же настроение — «ниже плинтуса».

   Подошёл Дёма к водителю «Волги» и дал ему в пятак от души, чтоб людей, стоящих в очереди, уважал. Уверенно, чётко, сильно, но, главное, аккуратно, чтоб жив остался, потому что Дёме лишние неприятности сейчас были ни к чему

   Пока водила возле колонки отдохнуть прилёг, — успокоился, ручки раскинув, вроде как спит, — Демьян спокойно вынул пистолет из его бака, в свой переставил и кассиру-оператору в окошко кричит: «лей, родная!»

   Тут тонированные дверцы «волжанки» распахнулись, и из машины появилась такая знакомая Дёме парочка: мент московский, которому он челюсть свернул в баре «Степногорский Мулен-Руж», и девчонка, из-за которой неприятности начались!

   Москвич, несмотря на свой потешный вид (на морде гипсовая повязка — челюсть сломанную поддерживает), сначала принялся что-то Демьяну из-под бинтов шепелявить про «уголовную скотину», про то, что сейчас здесь кого-то застрелят, после чего откуда-то из-под мышки начал пистолет имени товарища Макарова вытаскивать.

   Слова здесь были ни к чему. Дёма снова оприходовал московского гостя, за прочириканную им арию и угрозу застрелить, по загипсованному «пятаку», совсем как в баре «Степногорский Мулен-Руж».

   Хрустнула гипсовая повязка, и «целый полковник» опустил свой намозоленный зад кабинетного трудяги на асфальт.

   Дёма подобрал выпавший из полковничьих рук пистолет, чтобы тот своим грозным видом людей зря не пугал. Обойму Пятак вынул, пистолет в мусорный бачок выкинул, патроны в канаву бросил. Под одобрительные взгляды водителей спокойно долил Дёма бензина в бак, уплатил онемевшей от увиденного девочке-оператору денег и рванул с места, взревев пробитым глушителем…

   За рёвом ржавого глушака не услышал он угрожающей тирады в свой адрес со стороны «Клавдии Шифер», склонившейся над Сушёным, который корчился от боли, приходя в себя на грязном асфальте бензоколонки.

3

   Демьян, может, и плохо в школе учился, но кое-чего всё-таки соображал! Понял он, что дальше по шоссе ехать на этой засвеченной «пятере» ему теперь нельзя!

   До Центра всего сто километров оставалось, когда свернул он на первой же дорожке, ведущей к железной дороге. Там у платформы Пятак оставил машину возле общественного туалета, на стене которого было написано по-иностранному: «FUCK».

   «Да, у нас в Степногорске так не умеют… — подумал про себя Демьян, поднимаясь на совершенно пустую платформу. — Все больше слово на букву „X“ пишут… Вот она, центровая культура, уже на дальних подступах ощущается её дыхание».

   Демьян зашёл в вагон подошедшей электрички, выбрал себе местечко напротив симпатичной девушки и сел на почти свободную деревянную скамью, осторожно, чтоб не помять случайно, подвинув в сторону какого-то хилого школьника-очкарика.

   — Что читаем? — добродушно спросил он у девушки.

   Та не ответила, только поджала губки и ещё ближе придвинула к близоруким глазам учебник английского языка.

   — Молодец, Софья Ковалевская! Учись. Мы тебе мешать не будем, — весело сказал Демьян, отворачиваясь к окошку.

   За окнами мелькали кусты, поля с непонятной растительностью, какие-то ржавые брошенные трактора… Скука!

   На следующей остановке сразу с двух сторон ввалились в вагон контролёры:

   — Граждане, приготовьте билетики!

   Очкарик, которого Демьян давеча плечом подвинул, как-то занервничал, заёрзал на деревянной скамье, засуетился.

   Контролёр приблизился к ним. Девушка с учебником английского, не глядя, протянула ему билет. Тот сделал в билете дырочку никелированным компостером и вопросительно уставился на школьника…

   — Ваш билетик, юноша? — спросил контролёр…

   Очкарик, тщательно изображая желание найти билет, стал искать в карманах своих штанов.

   — Биле-е-т…? — нетерпеливо повысил голос контролёр…

   Парень вспотел. Он рылся в карманах, что-то бормоча под нос: дескать, билет был, да где-то потерялся…

   — Слышь, братан, оставь его, — обратился Демьян к контролёру, — не видишь, что ли, что пацан со мной? — и выразительно поглядел на железнодорожника.

   — А?.. — почему-то запинаясь, спросил контролёр, — а… вы с кем?

   — Я, — вальяжно откинувшись на деревянную спинку, ответил Демьян, — а я завсегда с моим здоровьем и силой. Мало?

   — Нет, нет, достаточно! — пятясь, ответил контролёр, — мне неприятности не нужны… — И, уже обращаясь к своему напарнику, крикнул:

   — Толя, здесь все в порядке, пошли в следующий вагон!

   Когда контролёры ушли, очкарик промямлил что-то про благодарность, а Демьян похлопал очкарика по плечу и, скосив глаза на девушку с учебником английского, назидательно произнёс:

   — Ученье, конечно, свет, но ты, ботаник недоделанный, либо качайся, либо билет покупай. Третьего в жизни не дано!


Глава вторая
ОБ ЭТОМ, БРАТЕЛЛО, НЕ ВСПОМНИТЬ НЕЛЬЗЯ, НА «СТРЕЛКИ» ПРИХОДЯТ ВРАГИ И ДРУЗЬЯ…

1

   Против лома нет приёма, как говаривал умный Лом Барнаулов. Против Дёминых привычек тоже не было приёма. У самого вокзала попёр Дёма напролом через толпу, под ноги не глядя, и наступил какому-то «реальному» пацану, прикинутому во все адидасовское, на фирменную кроссовку. Пацан тот стоял с такими же реальными ребятами и проступок Дёмы без внимания не оставил.

   — Ты куда прёшь, деревня? — возмутился браток. — Видишь, ты мне фирменный «Адидас» испачкал, лудило сельское!

   У Демьяна кулак сам собой вверх пошёл, но, взглянув на испачканную кроссовку, Пятак бить не стал, а лишь рассмеялся:

   — Настоящий «Адидас», говоришь?! Братан, кто тебе такое сказал? Я на «фирму» не наступаю. Не то воспитание. Фуфло твои кроссовки, брат.

   — Да ты что? Я кроссовки в фирменном бутике за триста баксов брал! В «Адидасе» я за километр секу!

   — Не знаю, что ты сечёшь в «Адидасе», — веселясь все больше, сказал Демьян, — а только шили их у нас в Степногорске, в подвале клуба. Видишь белый треугольник? Когда у Мкртчяна дырка получалась, он всегда такой треугольник сверху нашивал. Ты язычок у кроссовки-то надорви, сам увидишь.

   — Давай, Петька, может, не «гонит» он! Вдруг, и правда, туфта? — загудели его приятели. — А если «гонит», деревня, так мы его твои кроссовки сожрать заставим. За «базар» ответит, вопросов нет!

   Петька-фирмач нагнулся, надорвал шов на язычке кроссовки, запихнул в дырку палец и достал оттуда маленькую бумажку.

   — Малява какая-то… — растерялся фирмач. — «Красовка нумер пядьсот. Посвищаитса тёте Доре из Эревана»… — медленно прочитал фирмач. Лицо его сделалось жутко красным, и он, как мулла с минарета, только очень тихо, простонал:

   — А-аа-алла-аа!.. — И, уже громче, добавил:

   — Ну, бутик, ты мне за это ответишь!

   Всё ещё красный от гнева, он посмотрел на продолжающего ухмыляться Дёму и мстительно сказал:

   — А тебе, паря, я личную «стрелку» забиваю! Не за то, что на кроссовку мне наступил, а за то, что старших не уважаешь! Ты, конечно, до «стрелки» ещё не дорос, но уж больно ты, слоняра, умный! На Петровской набережной, недалеко от ресторана «Аврора», ледокол такой атомный был, вроде. Увидишь дом старый разрушенный, рядом с бизнес-центром. В шесть буду ждать. Попробуй не приди, из-под земли достану. Наш город маленький, хоть и областной центр!

   Сказал и пошёл к джипу вместе с ржущими пацанами:

   — Петька, познакомь с тётей Дорой! За триста баксов!

   Дёме пацана даже жалко стало. Перед братками его так подставил. Но в шесть часов он ему припечатает в «пятак» конкретно. Потому что драка для Пятака была делом святым и обжалованию не подлежала.


   Так, в раздумьях, он прошёл всего метров сто и тут же вляпался в другую историю.

   Браток очень неслабой комплекции, качок такой, разговаривал с какой-то длинноногой девчонкой. Ноги у этой девчонки, не как у степногорских, у которых ноги возникали, откуда ни возьмись, а потом куда-то пропадали, нет, они имели начало и конец. Здесь были завершённые линии! Все дорисовано! Картина, одним словом!

   Хотел Дёма тихо-мирно мимо пройти, да тут, как назло, у парня-качка из заднего кармана фотография выпала. Лежит, и никто её не замечает. Демьян не из вежливости (имел он эти манеры на разные манеры!), а чтобы девчонку поближе рассмотреть, поднял фотографию, и к парню:


   — Держи, брат, уронил!

   Качка даже передёрнуло всего:

   — Засунь её туда, откуда достал! — зло прошипел он Дёме. — Не моя это фотка.

   Но девица сразу поняла, что дело нечисто, схватила картинку и спутнику своему тихо так говорит:

   — Не твоя? А если получше посмотреть? Морда красная на плече у Ленки твоя?.. Твоя!

   — Кисонька, не моя! У меня совершенно другое лицо?!

   — Это у прокуроров может быть другое, а у тебя лицо одно, и глаза лживые!

   И… ударила длинноногая его по морде так, что фотография опять на асфальт упала, и её тут же какой-то интеллигентный дедок подобрал. Девица с гордо поднятой головой прочь почесала. Парень за ней бросился, но на бегу успел обернуться и крикнуть Дёме:

   — Эй ты, джентльмен недоделанный, радуйся, что мне некогда. Я тебе «забиваю стрелку» на шесть у ресторана «Аврора»… Это такой фрегат был у Петра Первого. На набережной, возле дома разрушенного. Чтоб был! Из-под земли достану!.. Киса, подожди! Я тебе всё объясню! Это просто человек, похожий на меня!..

   Полный впечатлений и чисто мужских незатейлевых нужд зашёл Дёма в платный туалет. Только пристроился войти в свободную кабинку, как его кто-то сзади окликнул:

   — Эй ты, деревня, давай побыстрее! Видишь, ждут тебя…

   Повернулся Демьян к здоровенному бугаю, держащему за шкирятник какого-то мента-сержанта с разбитой физиономией.

   — Эй, тебе говорят! Суши весло! Хватит греметь струёй! Дай, я этого макну пару раз головой в унитаз, и мочись дальше в своё удовольствие, сколько влезет!

   Демьян изыскал дополнительные резервы сдержанности и вежливо так ответил:

   — Отвали, бугай мордастый! Не то струёй «макалку» твою перешибу и «пятаком» твоим унитаз почищу!

   — Ты кому это сказал? Да ты знаешь… — начал было бугай, но тут у него под брюхом заиграла мелодия из фильма про Буратино: «Кто доброй сказкой входит в дом? Кто с детства каждому знаком?..»

   — Да!.. Это я… Через десять минут буду на месте, — по-военному отчеканил бугай в мобильник, положил бесчувственного сержанта на кафельный пол и на ходу бросил Дёме:

   — Ты, деревня сохатая, чтоб в шесть часов был на набережной у ресторана «Аврора». Это пароход такой был, на котором Пётр Первый с Челюскиным Америку открыл, понял? Там рядом развалины есть. Не вздумай улизнуть! Все равно тебя достану и башкой в унитаз опущу…

2

   Пока Демьян Круглов искал ресторан «Аврора», время как раз подошло к шести. Старичок, у которого Дёма спросил дорогу, попался знающий, рассказал ему, что Аврора — это богиня утренней зари, и что она у греческих братков «Эосом» называлась…

   Рядом с «Авророй-Эосом», как и обещали братки-стрелочники, стояла домина раскуроченная, как после бомбёжки!

   «И что это у них в областном центре, в столице местной, все „стрелки“ на шесть и в одном и том же месте забиваются? — раздражённо подумал Демьян. — В Степногорске, где проблема, там и „стрелка“. А то, запоминай им время и место! Что я, профессор? Дёма-академия! Хорошо ещё, что все в одном месте и в одно время».

   Демьян бодро вошёл под арку полуразрушенного дома.

   Какая-то заброшенная заводская общага. Во дворе строительный мусор, сарай. Провода торчат. Вылитый Степногорск. Дёма себя как дома почувствовал. А дома, как известно, и стены помогают, поэтому он успокоился, присел на опрокинутый ящик и закурил.

   Двух минут не прошло, въехал во двор чёрный джип. Вылез из него браток в «Адидасе» от тёти Доры, увидел Демьяна и удивился:

   — Ха! Я думал, ты не придёшь! Не хилый парень, видать…

   Не успел он это сказать, как во двор резко зарулила «девятка» с качком, не похожим на самого себя с фотографии.

   — Петруха! Здорово, братан! Какими судьбами?

   — Андреич! Вот это да! Хороший знак: друга встретить на стрелке!

   — И у тебя стрелка? — обрадовался Адидас. — С кем?!

   — С кем?! С кем?! Да вот с этим пацаном!

   — Ни черта себе, заворот кишок! — опешил фирмач.

   И в ту же секунду «Тойота» с бычьими рогами на бампере влетела во двор, затормозив на битом кирпиче так, что у Петрухи с Андрюхой их накачанные долгим жеванием жвачек челюсти неприлично далеко отвисли.

   — Саня!!!

   — Санчище! Мастер-класс! На стрелку?!.. С пацаном этим… Да, чтоб его!..

   Приезд всех троих столичных бойцов в одно место и в одно и то же время не был неожиданностью только для Пятака.

   Адидас, Простак и Мастак были самыми известными в областном центре братками. Вся братва города знала о подвигах своих героев. Кого эти трое только не бомбили? Кого они только не пинали по долгу службы?

   Ходили все трое под одним Папой. Задания выполняли похожие: вправление мозгов, отшибание рогов, вышибание долгов и вытряхивание из штанов, но каждый был по-своему интересен и мил. Имел, так сказать, свой фирменный почерк.

   Шурик Биттнер получил прозвище «Мастак» за особое мастерство, с которым он выполнял сложнейший по технике исполнения ритуал. После хорошего сражения, баскетбольного роста и габаритов борца сумо, Саня Биттнер аккуратно, так, чтобы не замочить своей одежды, выбирал счастливчика, участника ритуала, и макал его головой в унитаз, чтоб, значит, чувств не терял. Как известно, мастерство необходимо оттачивать, и ради такого дела Шура готов был тащить тела своих врагов к ближайшему туалету через все препятствия: через толпу танцующих и через омоновское оцепление, через не могу и через запертые двери, используя в последнем случае бесчувственное тело противника в качестве стенобитного орудия.

   Другой заметной фигурой в троице был Андрюха Путейкин, которого сам Папа за некоторую прямолинейность окрестил «Простаком», а ещё за то, что во всех случаях, когда необходимо было получить информацию от кого-либо, Путейкин признавал только один простой способ — армейский противогаз. Бывало, наденет Путейкин противогаз с пережатым шлангом особо упёртому отморозку, посягнувшему на интересы бизнеса их Папы, и вдумчиво так в круглые стёклышки смотрит, ждёт, когда неразумное дитя одумается. И сколько ни пытался Папа объяснить Андрюхе необходимость технического совершенствования методов работы с клиентами и творческого роста над собой, упрямый Простак всегда использовал только свой фирменный простой и проверенный метод.

   Биттнер и Путейкин были рядовыми бойцами, хотя и с определённым стажем. Командовал же десятком таких братков бригадир Петя Шнуропет, по прозвищу Адидас. Кличку «Адидас» дали ему за особую любовь к фирменному малиновому спортивному костюму с тремя полосочками, который Петя Шнуропет носил и летом и зимой.

   Пете, немного тщеславному от природы, льстило, что он выделялся на фоне остальной рядовой братвы, словно наряжённой в униформу. Все в чёрных кожаных куртках и кроссовках, а тут он, Петя, в малиновом костюме и лаковых штиблетах. Только на случайные халтуры мог Петруха напялить кроссовки, правда, тоже адидасовские, но после исторической встречи с Пятаком и вовсе кроссовки задвинул!

3

   Вот таких серьёзных людей собрал на стрелку приезжий пацан!

   Тройка решила устроить небольшой военный совет.

   Кому первым бить? Бить или не бить? В конце концов, решался вопрос принципов: после Мастака Простаку делать обычно было нечего, что уж говорить об Адидасе? И ещё, им понравился этот наглый степногорский браток, правда, «столичного» форсу у него не было, но со временем это придёт. Зато гонору много, потому что молодой ещё, не понимает, куда попал! Областной центр — это не просто город, это культурная столица края! А потому проучить его всё-таки решили, но не сильно. Пару рёбер, нос сломать можно… И хватит с деревенщины.

   — И это… Ребята, без ваших фирменных блюд, — многозначительно заметил Шнуропет, заметив хобот противогаза, торчащий из кармана Путейкина.

   Пока братки шептались, плотоядно поглядывая на Демьяна, во двор ввалилось четверо человек в форме десантников, в тельниках и голубых беретах. В честь Дня Воздушно-десантных войск и полного отсутствия в ближайшем окружении туалета в культурной столице, сия группа виновников торжества собиралась оросить стены злополучного двора, а тут, на тебе: братва!

   Демонстративно не обращая внимания на всяких там Мастаков и Простаков, десантники у мусорных бачков деловито сделали своё дело, ради которого они сюда пришли.

   Первым не выдержал такой наглости Адидас-Шнуропет и громко объявил о том, что воспитанные люди культурной столицы по помойкам не шарят и не гадят.

   — А тем, кто мешает конкретным пацанам на стрелках о делах почирикать, — добавил жару Саня Биттнер, — тому можно и лейки поотрывать.

   Вызов тут же был принят.

   — Десантура! — заорал хрипло самый длинный голубой берет. — Покажем гражданским хамам, как Родину любить! Мочи их! ВДВ! Гвардейцы! Вперёд!

   Береты, на ходу застёгивая ширинки, нестройной цепью пошли на братков.

   — Братки! — в тон беретам возопил, выскакивая вперёд, Петя Шнуропет. — Поучим десантуру мягкой посадке на задницу! Покажем им, где-с раки зимуют! Нам в общак — все ништяк! Адидас, Простак, Мастак!

   — И Пятак, — задорно крикнул Демьян, занимая место на левом фланге.

   — Ого! А ты тоже конкретный пацан! — хлопнул его по плечу Адидас и тут же, крутанувшись, въехал наотмашь первому берету по усатой физиономии.

   Демьян окончательно почувствовал себя как дома. Разрезающие воздух кулаки, мелькающая перед лицом обувь, мат-перемат… И не надо тут думать ни о чём. Вот свои, а вот — чужие. Хорошо жить на белом свете! Кто понимает, конечно…

   Битва между тем разразилась нешуточная. Десантники были тренированы на совесть и крепко помнили, чему их учили в ВДВ. Троих братков они могли бы и забить, но вот подкрепление в виде почти профессионала в искусстве мордобоя Дёмы Круглова все их преимущество свело на нет.

   Через десять минут вздохов, охов и пыльной возни стало очевидным очевидное: нашла коса на камень.

   — Эх, туалета поблизости нет, — раздался озабоченный голос Мастака-Битгнера, отбивающегося от голубого беретчика, не уступающего ему ни габаритами, ни умением драться. — Уконтропупю его, а в чувство привести негде будет.

   — Макнёшь его в мусорный бачок, — деловито отозвался Путейкин, едва успевая уворачиваться от атак невысокого, но зверски подвижного противника.

   — А лучше, в канализацию… — посоветовал Шнуропет, изящно и сильно блокируя правую ногу своего противника, у которого на груди зло поблёскивал орден «За боевые заслуги», — такой вот облом от тёти Доры!

   Демьяну достался десантник с ещё большим количеством наград, тот самый длинный, что подал команду: «Вперёд!» Длинный уже и так изрядно помотал Пятаку нервы, оказавшись инструктором по рукопашному бою. Он очень профессионально «киякал»[2] при каждом ударе и пару раз едва не достал Демьяна то кулаком, то ногой. Будь инструктор потрезвей, свой заносчивый «пятачок», наверное, пришлось бы впервые в жизни чистить самому Пятаку.

   Длинный достал-таки Демьяна, проведя быстрый удар ногой в плечо. Пятак, крякнув от боли, мгновенно вышел на дистанцию и припечатал десантника некаратэшным, по-боксерски классическим, левым хуком в челюсть. Десантник совсем уж пьяно закачался, но Демьян не стал добивать противника, давая тому время, чтобы придти в себя.

   — Нокдаун! — провозгласил Пятак, выжидая, пока длинный примет боевую стойку. — А сейчас будет нокаут… Сдаёшься?

   — Обломись, парень! Десант не сдаётся! — жёстко и зло сказал длинный.

   — Ладно, — вздохнул Пятак, который вспомнил своего покойного деда, у которого тоже были медали за разные боевые заслуги. — Пусть будет нокаут.

   Но послать длинного в нокаут он не успел.

   — Милиция! Всем оставаться на местах! Двор окружён! Сопротивление бесполезно! — гулким эхом отозвался усиленный мегафоном самодовольный голос картавого капитана.

   За дракой ни береты, ни братки не заметили, как двор оказался заперт отрядом, человек в тридцать.

   Отряд был вызван местной бабулей и состоял из курсантов областной школы милиции, призванных защищать мирных граждан от отдыхающих в свой праздничный день ВДВ-ешников.

   Командовал отрядом начальник кафедры идеологического воспитания школы подполковник Свистовский. Свистовский слыл натурой тонкой. Особенно он прославился ещё лейтенантом, когда при задержании пьяницы, убившего выстрелом в голову свою соседку, написал в протоколе, в графе «глаза»: «Пылающие страстью, чёрные и выразительвые. С оттенком отчаянья и мольбы. Одного не хватает».

   Будущие блюстители порядка, сознавая своё численное, но отнюдь не умственное, превосходство, ухмыляясь, стояли в два ряда у выхода со двора, привычно поигрывая своими резиновыми «демократизаторами».

   Курсанты были не только одинаково стрижены, но и одинаково сообразительны. На лифте курсанты поднимались только вчетвером, потому что на лифте висела табличка, гласящая о том, что он рассчитан на четырех человек. А на одного всегда предпочитали нападать втроём.

   Дерущиеся остановились, переглянулись друг с другом, и вдруг рванули на самоуверенных мусоров, прорубать себе дорогу к горячо любимой и одинаково дорогой им всем свободе. Они на ходу выстроились клином, на острие которого как-то сам собой оказался Путейкин. Демьян и длинный десантник оказались в последнем ряду, плечом к плечу прикрывая тыл.

   Будущие мусора разлетелись по сторонам, так и не успев никого ударить своим резиновым орудием мусориата. При этом кое-кто из курсантов оказался там, где и предназначено им было быть по-жизни — в бачках для бытовых отходов…

   — А ты молоток! — послышался рядом с Демьяном голос длинного, как только они отбежали подальше. — Грамотно работал, как учили. Сразу видна школа!.. Как зовут-то?

   — Пятак… Демьян Пятак.

   — Василий… Орлов. Продолжим или как?

   — Или как, — весело сказал Адидас, протягивая десантнику руку, — Саня Шнуропет, а ребята Адидасом кличут.

   Через час, отметив знакомство в небольшом ресторанчике, братки и береты расстались друзьями, исполненными уважения друг к другу.

   — Интересно, — сказал Саня Биттнер, — как там наши машины, менты их, случаем, не прихватили?

   — Брось, — успокоил его Путейкин. — Они, наверняка подумали, что мы с «десантом» за подкреплением побежали.

   — Братва! Классно звучит: Адидас, Простак, Мастак и Пятак. Нам в общак — все ништяк! — сказал Шнуропет, после того, как, простившись с десантниками, четвёрка братков решила отметить их собственное знакомство и выпить за своего нового друга Демьяна Пятака.

   — Да мне, пацаны, вообще-то по делу… в ресторан надо, — замялся Дёма. — «У Василия» называется…

   — Зачем тебе туда? — удивлённо спросил Адидас.

   — Человека одного повидать.

   — Ты, Пятак, не темни, — вступил в разговор Путейкин, — потому что это точка нашего Папы. Я там на воротах стою. И мы как раз туда и собирались.

   — Значит, ваш Папа — Эдуард…

   — .. .Аркадьевич, — весело закончил фразу Биттнер, почувствовавший, что катит ему сегодня клёвая попойка с друзьями.

   Машины оказались на месте, а юных мусорят, во главе с трусливым идеологом Свистовским, и след простыл.

Глава третья
ДЕВОЧКИ БЫВАЮТ С РАЗНЫМИ С ЧЁРНЫМИ, С БЕЛЫМИ, С КЛАССНЫМИ…

   Бывают в жизни совпадения! Тесен мир! Узок круг профессионалов! Например, приезжает старичок-профессор на какой-нибудь симпозиум по разведению тушканчиков в Заполярье. Кого он там встречает? Своих же братьев-тушкановедов. Залезет какой-нибудь бомж в подвал, клея «Момент» понюхать. Знакомые лица уже ждут его там. А братки? Все они под одной статьёй ходят. Как же им не встретиться, не пересечься? Браток братка видит издалека!

   Пятак, который оказался единственным изо всей четвёрки, кто был без машины, поехал с Адидасом в его джипе.

   По дороге они умудрились попасть в пробку, искусно созданную гаишником на ровном месте. «Мастер машинного доения» — «бляха номер 137», сержант милиции Василий Пырьяныч Пьянчуков, возвращавшийся с большого бодуна по случаю отъезда из города очередного представителя президента, решил помочь водителям города.

   Пьянчук встал на перекрёстке двух самых оживлённых улиц города, достал неразлучные орудия труда всех бездельников-гаишников: свистульку и палочку-полосульку, свистнул, пукнул, сыто отрыгнул, и, пошло дело, поехало.

   Через минуту, при исправно работающем светофоре, Пырьяныч умудрился столкнуть пару машин и сам едва не стал жертвой наезда третьей.

   Водилам повезло, что именно в этот момент к перекрёстку подъехала братва во главе с Адидасом. Петруха не стал ждать, пока протрезвеет гаишник. Он деловито вылез из машины. Подошёл к сержанту, машущему своей бесполезной палкой во все стороны, и резко сказал волшебные слова, всосанные сознанием всех гаишников страны с первым их свистком:

   — А ну, дыхни!

   Замерший, как по команде, сержант вытянулся по стойке «смирно» и браво дыхнул Шнуропету в лицо одеколонно-самогонным перегаром.

   Адидас поморщился, потом ткнул, аккуратненько, зарвавшемуся блюстителю правопорядка пальцем в солнечное сплетение.

   Тело блюстителя оттащили на тротуар к ближайшему подъезду. Документы, бляху и свисток Шнуропет заботливо положил в урну рядом с телом. Дальнейшие приключения сержанта Пьянчука, впрочем, на этом не закончились. Его пьяное и бесчувственное благородие было найдено и обобрано проходившим мимо местным участковым. После чего вызванный наряд милиции доставил Пьянчука в медвытрезвитель.


   Адидас вернулся в машину героем. На перекрёстке осталась пара пострадавших машин. Пробка тут же сама собой рассосалась, не хуже, чем нарисованный шов после сеанса Кашпировского, а братва продолжила свой путь на базу Папы Эдуарда Аркадьевича в ресторан «У Василия». По дороге Адидас, большой любитель анекдотов, рассказал Демьяну историю про то, как он с ребятами решили перекусить пару дней назад в «Авроре»: «Заходим в ресторан. Ты сам видел, места там немного. Посторонние по таким кабакам не шляются. Ну, заказали мы закусить, выпить. Сидим, ждём, о делах базарим. И скучно что-то стало вдруг. А тут Санёк Биттнер возьми да и скажи:

   — А слабо тебе, Андрюха, вон тому бугаю, разодетому под фраера, что у столика возле окна свою кашу лопает, сказать, что он петух недорезанный?

   Смотрим, а парень здоров. Не меньше самого Путейкина будет. Только прикид у него, действительно, фраерский был: манишка какая-то, костюмчик «а ля фрак с народа» и самое смешное, галстук бабочкой. Ну, надо знать Путейкина. Тот на спор, сам не свой: ни фига не слабо, блин…

   Мне бы, дураку, вспомнить, что шеф в таком случае советует: не трожь простого человека ради пустой потехи.

   Подозвал Андрюха официанта, дал ему сто рублей и через него бумажку мужику на тот столик передал. В бумажке он написал про петуха недорезанного.

   А через пять минут вместе с заказанным обедом принесли нам от того столика нашему столику ответ: „Завтра в шесть на этом месте. Придём с братвой на ваш курятник посмотреть". Прикинь! Оказалось, это браток из кабачковских ребят, с какого-то важного мероприятия домой возвращался. Прикид поменять не успел, ну и на „петуха" нарвался. Еле уладили дело миром…»


   Совершенными друзьями завалились в ресторан «У Василия» Адидас, Простак, Мастак и Демьян Пятак. Путейкину пора было заступать на ворота. Биттнер пошёл за любимый столик, чтобы заморить червячка парочкой-другой бифштексов, пока друзья к нему не присоединятся. А Петруха Шнуропет, как старший, повёл Демьяна к Папе.

   — Стой здесь, — велел Шнуропет, а сам пошёл в глубь административного коридора.

   Ждать пришлось недолго.

   Вместе с Адидасом в коридоре появилась пронзительно красивая женщина лет двадцати пяти, на высоких каблуках, в строгой белой блузке с длинным рукавом и классической чёрной мини-юбке. На груди у красавицы висел бэйдж, табличка с надписью «Администратор». «Это для совсем тупых, наверное», — подумал Демьян, потому как то, что эта женщина именно администратор, видно и понятно было даже последнему идиоту.

   — Слушаю вас, — вежливо-церемонно проговорила администраторша.

   — Мне к Эдуарду Аркадьевичу, — как можно твёрже, почти басом ответил Демьян Пятак.

   — Я за Эдуарда Аркадьевича, — холодно отозвалась красавица.

   — Поль, — вставил слово Адидас, — я же тебе говорил, что это наш пацан.

   Но та даже ухом не повела.

   — Мне, вообще-то, к самому, — пробубнил Пятак.

   — По какому вопросу?

   Ну, что за дуру держат на такой должности?

   — Я из Степногорска, от Лома ему малявочку притаранил…

   Администраторша переглянулась с Адидасом и, удостоив Демьяна прикосновением холёной своей ручки, сказала:

   — Стойте здесь и ждите, я сейчас вернусь.

   Шнуропет дружески подмигнул Дёме: мол, всё будет нормально, братишка!

   А, чтобы не скучать, рассказал Петруха анекдот про двух курей:

   — Прикинь, Пятак, лежат две курицы в магазине. Одна пухленькая такая розовая, а другая, задохлик сизый, тонгоногий, одна кожа да кости. Первая и говорит:

   — Гляди, какая я красивая. Прикид у меня целлофановый яркий, и сама я родом с Аргентины, всю жизнь за границей прожила. А ты — деревня недощипанная, скелет и кожа. И не ела толком, и жизни заграничной не видела.

   А наша ей конкретно так отвечает:

   — Об чём базар, яичница! Я, зато, своей смертью, от старости померла, а тебя цыплёнком забили…»

   Пятак не успел посмеяться над шуткой, как их окликнули:

   — Петя, пусть этот новенький пройдёт, — крикнула откуда-то из глубины администраторша Поля.

   — Иди, не тушуйся, — приободрил его Шнуропет и подтолкнул Дёму вперёд.

   В комнате, предназначенной, видимо, не только для административной работы, но и для иных целей, о чём говорили большой мягкий диван и бар, заставленный хрусталём и красивыми бутылками, сидел приятный седой мужчина в очках с золотой оправой. На пальце у мужчины благородным светом переливался огромный бриллиант.

   «Папа!» — определился Демьян…

   — Ну, что у тебя? — спросил мужчина, строго посмотрев на Пятака сквозь стекла очков.

   — Я от Лома Барнаулова, Папы степногорского, Демьян Круглов, по кличке Пятак, — сказал Демьян, протягивая Папе сложенный в несколько раз тетрадный листок…

   Эдуард Аркадьевич взял бумажку, развернул и принялся читать…

   Губы его сперва безмолвно шевелились, но в процессе чтения лицо оживилось, и он принялся бормотать:

   — Да уж!.. Да уж… Мы с Ломтём, бывало…

   Дочитав, Папа чиркнул зажигалкой и сжёг послание в хрустальной пепельнице.

   — Мы с Ломом Барнауловым дали стране угля, — мечтательно протянул Папа и вдруг, махнув все той же красивой администраторше, что маячила в проёме дверей, проговорил:

   — А накрой-ка нам с парнишкой столик, Поленька…

   — Шашлык будешь? — уже совсем по-свойски спросил Демьяна Эдуард Аркадьевич. — У нас в ресторане отличный шашлык из осетринки делают…

   Демьян хотел есть, как сто китайцев, а если бы и не хотел, то понимал, что от такого приглашения отказываться просто неприлично. И он с достоинством кивнул, незаметно сглатывая слюну.

   Они перешли в общий зал. Посетителей почти не было. Так, две парочки на заднем плане. Время такое, — ни обед, ни ужин, — час дня!

   Посидели, помолчали.

   — А ты хоть знаешь, кто такой полковник Сушёный? — усмехнувшись, спросил, наконец, Папа.

   — Нет, — беззаботно ответил Демьян.

   — Ясно. Будешь работать пока здесь, в ресторане гардеробщиком, — задумчиво сказал Эдуард Аркадьевич, вытирая губы белоснежной крахмальной салфеткой. — Тебе Поля все объяснит. С жильём поможем. А вот что касается Сушёного, эт-то человек серьёзный и злопамятный, он тебе яйца оторвёт, если найдёт, и кабы не Лом, кабы не тот срок, что мы с Папой твоим степногорским вместе мотали, я бы фиг согласился тебя принять, потому что уж больно Геракл мент невыносимый. Да… Лома благодари, что я тебя беру, понял?

   На том аудиенция и закончилась. Демьян это без лишних объяснений понял…

   Когда администратор Поля в сопровождении Путейкина проводила Папу до самого «Мерседеса», Пятак вдруг осознал, что вот так просто и незаметно здесь и началась его новая жизнь…

2

   Демьяна долго водили по ресторану, и Поля все объяснила Пятаку: что работает он четыре дня и потом четыре дня выходной. Что отдых — это дело условное. Как дежурный боец, он всегда должен быть готов ко всему, и в дни, свободные от службы в ресторане, все равно находится как бы на работе, только подчиняется не Полине, а Путейкину-Простаку…

   — Это большая честь — отобедать с Эдуардом Аркадьевичем, — многозначительно проговорила красивая Полина, неожиданно улыбнувшись… И улыбка эта вдруг вызвала у Дёмы неожиданные и неуместные здесь воспоминания о Люське-маникюрше…

   «Отличную от других рекламную акцию проводит в дни празднования дня дней нашего города фирма „Дависьсимо“, — возопил вдруг где-то над головами у Демьяна и Полины голос диктора радиостанции „Азия-минус“. — Теперь любой житель города может купить то же самое количество йогурта в упаковке, которая на двадцать пять процентов больше прежней. При этом, новая цена выше старой всего лишь на десять процентов….»

   Всё, что забыла объяснить Полина, в общих чертах объяснил уже Андрюха Путейкин. Демьянино дело простое — быть всегда готовым солдатом. Сидя в ресторане на воротах, он должен охранять ресторан, выполняя все команды администратора Полины Константиновны Родниной.

   Кроме того, нужно было быть готовым к тому, что тебя вызовут на подмогу к таким же, как ты, браткам, если у тех будет проблема большего масштаба, или возникнет какой-нибудь массовый беспредел. В этом случае Дёме необходимо было на всех газах лететь братков выручать. В выходной самая работа для гардеробщиков и начиналась.

   Во-первых, это обязательные для всех братков тренировки по рукопашному бою. Пропускать тренировки никак нельзя было, иначе штраф, потом наказание, а потом и ещё хуже. Демьян не стал уточнять, что ещё хуже, потому как система была в принципе такой же, что и в Степногорске.

   В Степногорске пейджеров для связи не требовалось, городок маленький, по тревоге в случае чего пацанов громким свистом собирали. Областной центр — другое дело, потому выдал Андрюха Путейкин Демьяну пейджер. Штука нехитрая. Позвони, как на связной телефон, попке-оператору, так, мол, и так, — передай такому-то, чтоб то-то и то сделал. И попка-оператор сообщение пересылает, читай радиомаляву на экране пейджера.

   — Ты только не посылай сообщений прямым текстом, типа того, что, мол, я в ресторане замочил одного лоха, надо приехать помочь прибраться. Так передавать не надо, — назидательно сказал Путейкин, — потому что милиция эфир контролирует, понял?

   — Чего тут не понять? — ответил Демьян, — надо просто передавать, типа, приезжайте, есть дело.

   — Молодец, хватаешь на лету. Но, вообще, охрана рестораций — это дело уже уходящее. Все в городе постепенно передают это занятие ментам, потому что дешевле и хлопот меньше. Ментам разрешили халтурить с волынами[3], пусть они теперь и стоят на воротах. Это же не работа, а сплошной геморрой. Но есть места, куда Папа ментов на ворота ставить не хочет, где им не надо стоять по той причине, что слишком много знать будут.

   Демьян понятливо хохотнул.

   В этот момент к ним подошёл браток из команды Адидаса, по кличке Шухер. Вежливо поздоровавшись с Андрюхой и Демьяном, он деловито осведомился:

   — Новенький?.. Дёма?.. Понятно… Меня Костей зовут Шешулевым… Слушай, братва, какие всё-таки люди сволочи… Я тут у Петровича стошку баков на казино попросил одолжить. И что вы думаете, он их мне не дал… А ведь, я могу и выиграть тысячу…

   — Извини, Шухер, но я сегодня тоже сволочь, — развёл руками Простак. — Мы сегодня у «Авроры» друзей повстречали…

   — Вот видишь, — горестно махнул на них рукой Шухер. — Реальному пацану не на что девчонку в приличное место сводить.

   Когда огорчённый жизнью, точнее, отсутствием денег в жизни, браток скрылся из виду, Путейкин продолжил:

   — Есть много дел, Пятак, какие ментам не поручишь: например, охрану кому обеспечить. Только не так, чтоб все знали, кому ты эту охрану обеспечиваешь, а реально, понимаешь?

   — Понимаю, не первый год замужем. Ты думаешь, если я из Степногорска, то в деле не бывал?

   — Когда бабок заработаешь — хату снимешь, а пока Папа сказал, чтоб ты у меня пожил. Машину твою мы завтра тебе в город сами перегоним. На первое время и такая сгодится.

   Так и стал Демьян жить-поживать у друга своего нового, Андрюхи Путейкина, у Простака то есть.

   Хата у Путейкина была классная. Две комнаты, прихожая и кухня. Мебели — боксёрская груша в прихожей для работы рук, да мешок с песком для отработки ударов ногами… В одной комнате на полу пара матрасов и маленький телевизор «Самсунг» на табуретке. А в другой — какие-то картонные коробки и больше — ничего…

   — Спать можем в одной комнате, а если ко мне девица придёт, ты тогда уж извини — пойдёшь в другую…

   — А если ко мне придёт? — спросил Демьян.

   — Ну, тогда ты с ней на коробках устраивайся, как сможешь…

   И пошла-побежала новая для Демьяна жизнь.

   Андрюха часто уезжал куда-то, когда ему звонили на мобильник. Демьян, понятное дело, этикет соблюдал — не расспрашивал. Кто много знает, тот плохо спит и мало живёт. Эту истину Демьян ещё у дяди Лома Федосеевича Барнаулова в Степногорске усвоил.

   Но пришло и Демьяново время. Однажды и на его пейджере радиомалява нарисовалась.


Глава четвёртая
Я ЛЮБЛЮ СВОЮ ЛОШАДКУ, НО БЕЗ КАРТЫ ЕЗДИТЬ ГАДКО…

1

   Если для Демьяна хозяин двухкомнатной квартирки, где висели боксёрские груши, был своего рода начальством, то в иерархии Эдуарда Аркадьевича Простак-Путейкин занимал весьма скромное место. На понт кого-нибудь взять, рога поотшибать, копыта поотрывать… Короче, только самое простое, незамысловатое. А так, — никакой инициативы.

   Другое дело Адидас-Шнуропет, отвечающий перед Эдуардом Аркадьевичем за безопасность бизнеса. На днях он получил от шефа совершенно конкретное задание: перетереть с Тофиком насчёт овощных рядов, у метро. Сам Папа на стрелку, естественно, не поехал, не его уровень такие вопросы решать. Папа базары тёр в кабинетах городской мэрии, а с «тофиками» вопросы о месте под новую точку решать посылал таких, как Петя Шнуропет.

   Адидасу это было не впервой.

   Много стрелок было на счёту у Адидаса. Иногда приходилось и пистолет из-под малинового спортивного костюма доставать для положительного решения вопроса.

   Но, в этот раз сомнения одолевали Петю Шнуропета. Вообще, вопрос был предельно простой, ничего особо хитрого. Папа в мэрии получил разрешение открыть возле метро новую точку, ресторанчик быстрого питания. Водочка, шашлычок… Место людное, проходное. Прибыля обещали быть атомные. Недаром, Папа в мэрии денег кому надо сдал немерено. Адидас про все это знал. Однако возникла проблема с «тофиками», у которых на этом самом месте находились овощные ряды: картошка, лук, арбузы. Чиновник из мэрии, которому Папа денег дал, конечно, бумагу официальную оформил: мол, закрыть эти торговые ряды: антисанитария, зараза, туалетов нет, арбузы гниют. Все по-взрослому. Все как надо. Закрыть рынок, и баста!

   Но Тофик в мэрии свои ходы тоже имел. И по другим кабинетам пробил для себя какие-то резолюции, что рынок нужен, что бабулям и дедулям, ветеранам войны негде картошечки да лучку купить, как только на рынке возле метро. Обещал Тофик решить вопросы относительно туалетов, архитектурно-эстетического оформления рынка, холодильников. И все это Тофик обещал сделать за свои «бабульки».

   Таким образом, идея Папы Эдуарда с ресторанчиком повисла в воздухе. Некуда стало ставить ресторанчик! Дядя из мэрии так Папе и сказал — решай, мол, вопрос с Тофиком сам. Вот его Адидасу и поручили.

   С «тофиками» стрелку забили на два часа во вторник, на пустыре между двумя железнодорожными насыпями рядом с метро, где уже десять лет какую-то фабрику все строили. Адидас предложил, в случае чего, Тофика с его братвой там же на стройплощадке в бетон и укатать, прибраться, так сказать, за собой.

   Но и Тофик тоже был не лыком шит, наверное, о том же думал, забиваясь на печально известный пустырь, где, если внимательно поискать, много стреляных гильз от популярного ТТ найти можно было.

   Тем не менее, ещё до вечера понедельника Адидас особо не сомневался, что всё пройдёт как надо. Однако уже накануне вечером сомнения одолели его, потому, что на тот же вторник, и на те же два часа дня ему забили стрелку менты из Речного порта…

   Там была особая тема. Потому что у Пети Шнуропета существовал свой тайный от Папы Эдуарда бизнес. Была у него одна страстишка: снимать денежки с путан, что работали в гостинице у Речного вокзала. И денежки эти были достаточно хорошими, чтобы просто так бросить бизнес. А если заявить о нём Папе Эдуарду, тогда делиться пришлось бы. А делиться этим доходом Шнуропет ни с кем не хотел. Считал, что эта его статья дохода никого не касается, и, что крышевание путан в Речном порту — его законное хобби, приносящее ему личную пользу и скупые мужские радости. Впрочем, не только ему, но и его приятелям, так как девчонки часто привлекались на субботники в баньки и сауны. На деньги братва не скупилась, а обижать девчонок, хоть и проституток, Адидас не позволял ни своим, ни чужим.

   Всё шло хорошо, покуда не стали на девчонок наезжать местные менты. Причём, наезжали они не по службе, под видом борьбы с проституцией, а чисто по-ментовски быкуя, заставляя девчонок отрабатывать субботники в отделе милиции и отдавать дневную выручку.

   Пас этих ментов какой-то младший лейтенант из отделения транспортной милиции вместе с несколькими сержантами. Всего ментов пять или семь, особого значения это не имело. Главное было в том, что менты сами скрывали от своего начальства это шефство.

   Вот и настал момент, когда девчонки отказались платить Адидасу и ехать на субботник в сауну, потому что, мол, вчера отдали все деньги ментам, заодно весь вечер обслуживая их бесплатно.

   Адидас, как только узнал у одной из своих путан с красивым именем Анджела о новой крыше, тут же спросил, как зовут этого младшего лейтенанта. На что Анджела, скривив ротик, сказала:

   — Как, как… Да никак его не зовут… Сам, сволочь, приходит…

   Несмотря на столь скудные данные, Адидас нашёл искомого лейтенанта и забил ему стрелку на завтра на два часа дня.

   Теперь получалось так, что нужно было Шнуропету раздвоиться и ехать в два места одновременно. Папе Эдуарду послужить и бизнес свой в Речном порту спасти.

   Да и бойцов для двух стрелок было в обрез. С Тофиком на пустырь не меньше шести орлов с ножами да со стволами придут. Тофик вообще никогда меньше чем на двух машинах по городу не ездил, и в каждой по стволу как минимум.

   Значит, на стрелку с тофиками надо было выдвигать не менее шести пацанов на двух машинах. А в Речной порт кому ехать? Оставались три пацана и одна машина. Надо было что-то решать, где-то искать резервы.

   И вот именно тогда на пейджере у Демьяна Пятака запиликал биппер и пришло сообщение, из которого следовало, что Демьяну надо взять инструмент, он же пистолет газовый, и сломя голову, бросив все, мчаться на своей «пятёрке» без глушителя по адресу: Большая Висельная улица, дом семь, дробь девять, ждать пацанов во дворе…

   Во дворе, на Большой Висельной, должны были произойти интересные дела. Главным режиссёром этого спектакля замыслил себя младший лейтенант милиции Генка Сухозад.

   Сухозад не имел высшего режиссёрского образования. Он даже низшего юридического не имел. Звание младшего лейтенанта Сухозад получил после курсов, которые окончил, демобилизовавшись из армии и подавшись в большой город ради халявной прописки и бесплатного жилья. Гена считал себя очень умным и удачливым человеком. Это именно он решил взять под опеку девочек, что работали на его участке. И именно он, Гена Сухозад, придумал, как избавиться от крыши в лице Пети Шнуропета и его боевиков.

   Гена решил действовать в высшей степени просто. Зачем мудрствовать, если имеешь дело с обычной братвой вроде Адидаса?

   Сухозад имел корешка Петьку Дурноструева в городском ОМОНе. Вместе с ним тот служил в армии, и, как и Гена, тоже приехал в город за пропиской и комнатой в общежитии… Но однополчанин, по своим физическим данным, попал не в транспортную милицию, а в ОМОН, став командиром взвода. Гена решил этим воспользоваться, по дружбе попросив своего дружка подъехать при полной амуниции, на машине, с десятком бойцов, ровно в два на улицу Б, Висельную.

2

   Получив сообщение, Демьян не стал мешкать.

   Крикнул только Полине, что уезжает на стрелку, и в машину…

   Техника его и подвела. Крутил он стартер, крутил… Не заводится «пятёрка»! Хоть тресни!!

   В пять минут посадил и без того дохлый аккумулятор.

   Делать нечего. Выскочил на проезжую часть брата-водителя ловить. Ещё пять минут потерял.

   Наконец поймал кого-то на старой «Волге». Зацепили тросом, метров через сто закашляла его «пятёрка», схватила, зарычала, заревела.

   Дал Демьян по газам в сторону Речного вокзала… Тут-то и выяснилось, что города Пятак не знает!

   Сунулся по Речному проспекту, там все перекопано. В объезд по Большой Ипатьевской — там трубу прорвало, траншеи роют. От непрухи такой он чуть с ума не сошёл! Рванул на набережную речки Судаковки, там, слава богу, проскочил, но потерял ещё минут пятнадцать.

   От нервного напряжения у Дёмы пот по лбу заструился, как на тренировке, все глаза залил. Где эта Большая Висельная, дом семь, чтоб ей провалиться?

   Демьян беспомощно смотрел по сторонам на обшарпанные стены домов в поисках табличек-указателей…

   — Ну что за город! У нас в Степногорске, хоть и не столица, а и то номера домов везде надписаны!

   Наконец он увидел дом девятнадцать. Значит, проехал, надо было разворачиваться…

   А на часах уже половина третьего! Опоздал… Тут ещё беда: разворачиваясь, наехал на поребрик и оторвал-таки ржавую среднюю часть глушителя!

   Без глушителя «пятера» взревела наподобие залпа «Катюши», и Демьян Пятак помчался к дому номер семь под звуки оглушительно громкой канонады, распугивая робких частников: конкретный пацан надело едет!..

   А во дворе номер семь, дробь девять уже приближался к развязке спектакль по сценарию младшего лейтенанта Сухозада.

   Приехавших на стрелку Адидаса с парой его пацанов припасённые «режиссёром» ОМОНовцы уже уложили мордами в асфальт и готовились торжествовать победу. Уже лежали на земле три ножа немецкой фирмы Золинген, а младший лейтенант Сухозад держал в руках путейкинский ТТ и, победно улыбаясь, смотрел, как его кореш, лейтенант Петька Дурноструев, готовится заковать хозяина пистолета в наручники…

   Но тут пьеса поехала-пошла явно не по сценарию «режиссёра» Сухозада…

   Из глубин двора, из этих импровизированных театральных кулис, послышалась адская канонада. Будто сотня пистолетов, нацеленных в храбрые, давно ушедшие в пятки, сердца милиционеров, разом начала палить, изрыгая неимоверный грохот…

   Изумлённые омоновцы, разинув варежки, застыли в немой сцене, пялясь на источник канонады — вылетевший из-под арки автомобиль Пятака.

   На младшего лейтенанта Гешу Сухозада уставился вполне реальный ствол газового пистолета, а высунувшаяся голова, во весь рот перекрикивая ужасный грохот мотора, заорала что-то недоброе и устрашающее…

   Путейкин, пока омоновец рассуждал, следует ли ему надевать на лежащего Простака наручники, или надо уже доставать из кобуры свой табельный «Макаров», вскочил на ноги и, на ходу открыв дверь спасительной «пятёрки», ласточкой прыгнул на заднее сиденье.

   Демьян вдарил по газам, отчего грохот стал просто невыносимым, — и был таков. А пока менты суетились, бестолково бегая туда-сюда, пацаны, что лежали брюхом на асфальте, тоже вскочили и в разные стороны бросились, да так быстро, будто на стадионе стометровку с препятствиями бежали.

3

   Эдуард Аркадьевич сперва вознегодовал. Его даже не развеселил тот факт, что Шнуропет на своей стрелке на пустыре убедил строптивого Тофика вместе с его бойцами требуемое место в течение суток освободить.

   — Почему Простак не был на стрелке?

   Этот вопрос Эдуард трижды задавал молчавшему как партизан, Пете, не получая вразумительного ответа, покуда в кабинет не заявились главные виновники торжества.

   Когда Папа выслушал рассказ Демьяна Пятака, он долго сопел носом, что у него означало самое сильное напряжение мозговой деятельности, а потом сказал:

   — Завтра поедешь на авторынок, подберёшь себе новую машину, денег я дам…

   Папа снова посопел носом и продолжил, уже почти спокойно:

   — Про старую машину забудь, надо тебе на чём-то более приличном ездить. Работу в гардеробе тоже проехали, так что приоденься получше. Поленька тебе поможет, а я профинансирую. Меня будешь возить. Личным моим водителем будешь. Вот тебе тысяча долларов премии, и сними себе квартиру с телефоном. Не надо тебе у Путейкина жить, ты теперь главнее его, ты теперь мой шофёр и телохранитель.

   И уже совсем спокойно кивнул Демьяну, давая понять, что аудиенция закончена.

Глава пятая
ПОБЬЁМ АМЕРИКУ ПО ЯЙЦАМ!

1

   В Степногорске девчонки в основном были коренастенькими и коротконогими. Как выражался друг Сеня Криворуков — степные лошадки. Хлопнешь такую по попке, а она тебе: «Да ты чо?» Прижмёшься посильнее, она опять: «Да ты чо?» Одно слово — «ты-чошницы»…

   Администраторша Поля была не такой. Говорила предложениями. Слова знала иностранные. Он таких слов раньше не слышал, но виду не показывал. Не знал Демьян по-иностранному ни бе, ни ме, но ездил он на Бэ-эМ-Вэ. Потому Демьян, когда слово незнакомое от Полины слышал, согласно кивал или улыбался.

   — Дёма, ты что молчишь? Я у тебя твой «сайз» спрашиваю. По-нашему — размер… Что ты улыбаешься? Я имела в виду размер одежды, а не размер того, о чём ты подумал…

   Слова не сказал, в тему не врубился, а пошутил классно! Даже Полине понравилось. Демьян сидел за рулём тёмно-лилового «Вольво». Из опущенного окошка торчал мощный Дёмин локоть, которым, если сверху вниз, то три кирпича мог Пятак сломать. Справа Поленька коленками сверкала.

   Полина была очень активна! В пятый магазин уже едут, Демьяну рубашки выбирать. Купили уже два костюма. Один выходной, серенький. Демьян видел такой по телевизору у президента какого-то занзибарского. Второй — чёрный. Только на приём и одевать. Но у Демьяна тоже свой вкус был! Ему приглянулся пиджак бархатный. И цвет такой знакомый, кирпичный! И пуговицы золотые, размером с наручные часы, в виде черепов! Галстук к нему Демьяну захотелось цвета морской волны с люрексом и золотой гориллой. Но Полина встала насмерть. «Ты по челюстным и кирпичным наукам, может, и профессор, а здесь, в бутиках, должен слушаться меня. И заколка к галстуку в виде человеческой косточки из золота — это дурной вкус!»

   А он думал, что черепа и кость — это клёво! Но главное, что у него, и Полина это подтвердила, вкус был, хоть и дурной. А в их деле характеристика «дурной» многого стоила…

   Полина разошлась не на шутку. Рубашки, носки, парфюмерия… Вот это женщина! Коня за стакан остановит!.. Или на скаку…

   — Полина! — притормозил Дёма у очередного салона. — «Ги-венс-ху»… Это кто?

   — «Живанши», вот кто! Пальто тебе покупать будем…

   — Пальто?! Оно же длинное, ногой не махнёшь, запутаешься. У нас в Степногорске был случай такой. Залётные из Лесоповальска приехали. Мы, конечно, им навтыкали… АСергуня, мой друган, в длинном плаще пришёл на разборку. В кино, говорит, видел такой у одного. Ног, говорит, моих не видать, как я двигаюсь. Перемещение неожиданное получается. Когда разборка понеслась, Сергуня реально так переместился. Наступил на свой плащ, рванулся, и такой кульбит сделал, только кроссовки в воздухе сверкнули. Лесоповальские аж попадали от страха!..

   — Дурак он, твой Сергуня. Всё должно быть к месту. В сауну валенки не надевают…

   «До чего умная женщина! — уважительно подумал Пятак. — Прямо как философ этот… Как его!.. Со светом связано… Плафон, что ли?»

   А когда Демьян Круглое увидел, как на него, примеряющего длинное чёрное пальто, смотрят «гивенсху…», то есть «живаншиевские» девушки, а на них недовольно косится Полина, то понял, какая в пальто заключена великая сила. И теперь он не просто «Дёма», а «Дёма в пальто». Недаром говорят: «Встречают по одёжке, бьют по мордашке, а провожают на парашку». Он перехватил гордый взгляд Полины, словно на ринге поймал удар на вдохе. Поплыл слегка, мысленно возвращаясь к самому интересному для Дёмы Круглова в женщине: какие же ноги здесь, в столицах областных, выплавляли своим дочкам папы-интеллигенты и доводили фигурным катанием…

   — Я серьёзно занималась бальными танцами, — рассказывала Полина. — Даже призы брала на всесо-юзных конкурсах. Могла бы выступать по международному классу. Но…

   — Травма? — с пониманием поинтересовался Дёма.

   — Интриги… Представляешь, между самбой и румбой на финальном республиканском конкурсе какая-то гадина прилепила к подошве моей туфельки жвачку… И ведь много нажевал, козёл!..

   — Чтоб ему подавиться! — в сердцах брякнул Демьян и получил в ответ благодарный лучистый взгляд.

   — Нам с партнёром светило призовое место и поездка во Францию. А тут у меня подошва на каждом шаге прилипает, а жвачка тянется и чавкает… Наша пара даже в десятку не попала… Я тогда бросила танцы…

   У них в Степногорском клубе тоже был танцевальный кружок. Девки местные ходили «Сударушку» каблуками выбивать. Но они от тех танцев вроде только сутулились, и ноги у них кривели. А здесь? «Вот откуда осанка такая! — с восторгом подумал Пятак. — Вот она, европейская методика! И что, в самом деле, если даже Полина и была Папиной любовницей? „Ты — моя женщина, я — твой мужчина…“ А может, Андрюха ещё и вкручивает. Да за такую женщину и Папу можно забыть, и маму!»

   — Я теперь Папу возить буду. Видеться с тобой будем редко.

   — Как знать… — загадочно улыбнулась Полина.

   Во как сказала! Как из школьной книжки про графиню, которая под паровоз бросилась. И коротко, и непонятно, и со смыслом… Неужели это любовь?! Говорил себе: найди, Дёма, девчонку из бытовых услуг, парикмахершу или которая пылесосы сгоревшие принимает в ремонт, а ты на серьёзную женщину запал. А ещё училка старая объясняла: тебя потому Демьяном назвали, что в голове у тебя, Демьян, большой изъян. Мудрая была старуха! Сказала, как в воду поглядела!

   Но Дёма Круглов, тоже не хотел жить с изъянами, потому в областной центр и подался. «Если женщина, которая мне нравится, образованная и языки знает иностранные, значит, и мне надо подучиться малёха, — рассудил Демьян. — Худа от того не будет, а если разборка с ихней мафией будет, так ещё и для мирных переговоров сгодится…»

   Вот для того, чтобы от жизни не отставать и своей новой подруге соответствовать, так сказать, по уровню, Дёма в свободное от работы время стал изучать перевод основных английских словосочетаний, по словарю, который сварганил ему за десять баксов всезнающий и шустрый до халтурного заработка Костя Шухер. Шухер был выходцем из интеллигентной семьи, и знал английский со словарём. Правда, без словаря он его уже не знал.

   Словарь, составленный Костей по всем правилам непонятной для Пятака ещё со школы английской грамматики, соответствовал правде жизни: слева стояли их вражьи слова, а справа стоял наш братковский перевод. «Транскрипция» у Костика стоила отдельных денег, и Демьян решил подождать с тратами на это непонятное ему дело.

...
Словарь Английский для Пятака
(издание первое, единственное и неповторимое, с примечаниями и заметками переводчика Кости Шухера)
Часть первая
Слова и фразы для любимой девушки:

   May God be with you — Майская хорошая пчёлка с тобой. (Типа: с тобой клёво! Как в мае.)

   I love you baby — Я люблю вас, бабы! (Применяется ко всем женщинам, независимо от возраста и количества.)

   I'm going to make you mine — Яидуделатьтебямоей. (Предложение провести остаток дня в постели.)

   I fell in love — Я свалился в любовь. (Полный отпад! Давай поженимся!)

   Can You hear me — Тыможешьменяздесь. (Может использоваться и как вопрос: «Ты можешь меня здесь?»)

   O— o— o! Fine! — О, Фаина! (Хорошо для первого знакомства, когда не знаешь её имени.)

   Watch out! — Часы снаружи! (Следи за временем, пока муж не пришёл.)

   Let' s have a party. — Давайте, организуем групповуху.

   Bad influence — Постель с простудой. (Можно чего-нибудь подхватить.)

   Manicure — Магия денег. (Я куплю тебе всё, что ты захочешь.)

   I have been there — У меня там бобовое зёрнышко. (Мне сегодня не до секса.)

   Do You feel alright? — Ты чувствуешь всех, кто справа?

   Bye bye baby, baby good bye — Купи, купи ребёнка, ребёнок — хорошая покупка. (Желание завести ребёнка любой ценой.)

Часть вторая
Слова и фразы для хорошей компании:

   I will never give up — Меня никогда не тошнит. (За столом.)

   Oh dear — Ах, олень. (На охоте.)

   I saw my Honey today — Я пилил мой мёд сегодня. (Мне больше не наливать.)

Часть третья
Слова и фразы делового братка на деле:

   Finnish people — Кончать людей. (Обсуждение с их братвой деталей стрелки.)

   Good products — Божьи продукты. (Жратва в тему.)

   I know his story well — Я не исторический колодец. (Я не господь Бог, чтоб все знать.)

   Let it be! — Пустьжрутпчёл! (За базар можно и ответить.)

   We are the champions — Мы — шампиньоны.смысле: реальныепацаны.)

   Press space bar to continue — Пресса «Космического бара» слишком затянула. (Дескать, пора переходить к делу.)

   I' m just asking — Я — джазовый король жоп.(Голубой, значит, педик, или пердун на саксофоне.)

   God only knows — Хорошо только с носом. (Не парьте нам мозги, а то уши отрежем!)

   Just in case — Только в кассе. (Мы вам не доверяем!)

   To be or not to be? — Пчелазолотая — неоченьипчела? (Умная фраза, смысл которой до сих пор не разгадан. Говорится для того, чтобы показать противоположной стороне, что и мы не лыком шиты, понимаем, что почём в этой жизни.)

   После двух дней изучения словаря, Дёма смог, краснея и запинаясь, сказать Полине, по-английски, что он свалился в любовь. Полиночке такое падение понравилось, и она сказала, что подумает о том, быть им или не быть вместе.

2

   Всем известно, что баня делает человека чище. Братки — те же банщики, потому что могут и физиономию начистить при случае. Потому, где ж им, санитарам городских джунглей, собираться, как не в бане?

   Вот Адидас и созвал близких ему друзей-братков в закрытую баньку топливного треста на Паражутной улице по случаю освобождения от ментовских загребущих лап хороших девчонок из Речного порта, которые работают без чековых аппаратов. Сухозада этого с нарушенным менталитетом попросили из транспортной милиции срочно катапультироваться. Свободных девчонок пригласили принять участие в празднике. Демьян, прогремевший в округе, должен был проставой доказать свою «нашенскость». А Путейкин вообще за свободу свою неожиданную просто обязан был хорошей попойкой для друзей.

   Папа Эдуард Аркадьевич наказал Демьяну, отпуская его с машиной до утра:

   — Ты пей, пей, да дело разумей! Пойла нажраться — дело нехитрое, а с утра в работу запрягаться — это уже сноровка.

   Умён был Эдуард Аркадьевич, источник народной мудрости, скважина народных средств!

   Как братки столичные паркуются, Демьян заценил, когда высветил фарами искомую баньку. Рядком строиться им было не по чину, не пионеры, чай! Игра называлась «Запри братана!» Надо было так повернуться, чтобы запереть своей тачкой как можно больше машин. А потом, зато, весело! Ребята все радостные, распаренные. Машины сигналят, мат-перемат… Хорошо, азартно!

   Позвонил Дёма. В дверном глазке потемнело.

   — Кто?

   — Друзья страны и слуги короля, — выдал вдруг Демьян, неожиданно для себя самого, из школьного прошлого, слова стражника из детского спектакля. — Вот оно, Полинино влияние!

   — Какого короля?

   — Да, свои это. Дёма Пятак!

   — А! Братан! Про какого ты это короля задвинул?

   — Из спектакля.

   — Типа, из оперы… Ну, ты даёшь, Дёма. А я думал, ты про того Короля, из костомукшинской блатной группировки! Заходи, какой без тебя раз гуляй?!

   Видел ли кто-нибудь когда-нибудь мусульманский рай?

   Тепло, все в белых простынях и с красными рожами. Но кое-где уже по простыням ходят, то есть обнажённая натура уже проглядывает, но ещё местами. На столе в предбаннике стиля «русская избушка без единого гвоздя», прямо под плакатом ещё советских времён «ПОБЬЁМ АМЕРИКУ ПО ЯЙЦАМ!», потели бутылки с пивом, водкой и шампанским. Тает уже твердокопчёная колбаска, след чёрных икринок ведёт к литровой банке осетровых яиц, и только вяленая рыба ещё сохнет нетронутой. А самое главное — девицы! Вот они, чистые, с розовыми щёчками! Одна уже совсем по-простому, без простыни, склонилась над столом, опустив свои груди пятого размера прямо в тарелку с восточными сладостями! Мусульманский рай!

   Братки сидели распаренные и красномордые, довольные жизнью и собой в этой жизни, традиционно, по кругу, рассказывая анекдоты.

   Костяра Шухерский травил актуальный эротический анекдот на тему: «А тому ли я дала?!»:

   «Слышь, братаны, пришла одна чувиха в выходной день в гинекологическую поликлинику. Шарила, шарила по кабинетам. Никого нет. Наконец, нашла двух мужиков в белых халатах. Стоят мужики, о делах своих базарят, то да се… Чувиха к ним:

   — Добрый день!

   Они ей со всем почтением:

   — Здрасьте!

   — Вы знаете, — говорит она им, — мне не с кем посоветоваться. Я совсем не испытываю оргазма…

   — Да что вы говорите, — удивились мужики. — Может, вы что-нибудь преувеличиваете. Такие вещи только экспериментальным методом проверить можно…

   Чувиха на эксперимент в душе согласная была. Так-сяк попробовали. Ни фига!

   — Вот что, — говорит тогда один из мужиков. — В вашем случае, просто необходимо показаться врачу, у него завтра приём…

   — А вы кто?! — удивилась чувиха.

   — Что значит, кто?.. Мы — маляры.»

   — Фи, Константин! — Возмутилась, но не зло и, дождавшись конца анекдота, одна из розовощёких девиц. — У тебя всегда только одно на уме. Мог бы для разнообразия хоть что-нибудь поприличней рассказать.

   — Шухер приличных не знает, — заметил Простак. — Тут у Саньки классная загадка про стрелку, так вот она очень приличная такая: никакого секса, Лялечка, только профессиональные секреты…

   Профессиональная загадка, которую Мастак, за гадывал Простаку, звучала так:

   — Что такое: два конца, два кольца, а посредине

   гвоздик?

   — Очки фраеру залётному подбили! — выпалил Простак.

   — Молодец, Петруха! Простаковище! Я тоже так подумал сначала! Неправильно! Ножницы это…

   — О-бббббба — на!.. Ножницы подбили? Круто!

   — Вот и я о том же!..

   — Все путём! Штрафную герою! — завидев вошедшего Пятака, взлетел над банной суетой пьяный голос Путейкина. — Корешу моему на всю жизнь. Беззаветно преданному бойцу за дело… за тело… задело.

   За какое такое дело, он сообразить уже не мог. Зазвенела посуда. Одна из девиц полезла на стол исполнить танец живота. Шнуропет аккуратно взял её за руку и задвинул в угол.

   — Давайте выпьем за Родину, — громко и торжественно сказал он. — За Родину, которая рожает таких братков, как Демьян Пятак. А то, в натуре… заглохла б нива жизни!

   — Грамотно сказал! — заорали братки. — Хорошо! Понятно! Про заглохшую «Ниву» верно впарил!

   Девица вылезла из угла и полезла через стол к Демьяну, чтобы для него станцевать свой танец живота. Но братва дала Дёме слово, а девицу задвинули ещё раз.

   Демьян встал. Он был не мастер говорить. Когда свистят кулаки и трещат челюсти, музы обычно прячутся по углам со всеми своими прелестями. Но его переполняли чувства.

   — Пацаны, — начал он, и вступление произвело на всех сильное впечатление. — Счастье… Нет, не так… Все в кайф, когда тебя просекают!..

   — Во! Молоток! По делу сказал! Наш пацан! — загорланило собрание и грянуло любимую: «…А в комнатах наших сидят зубурбаны!..»

   После песни, Адидас рассказал анекдот про счастье, которое тебя просекает:

   «Отдыхали как-то наши реальные пацаны в Турции.

   Дело им это понравилось по самое «некуда». И решили они сделать подарок своему Папе, который по заграницам ни разу не ездил, потому что Родину свою любил, кормилицу и поилицу братков со всего света.

   Нашли они местного барыгу, которому в 90-х годах «крышевали», помощь оказывали, да от налоговой берегли. Тоже эмигранта с России, который накопил на старость немного деньжат и купил в Турции тот самый кусочек побережья турецкого моря, на котором братва с таким кайфом отдыхала. Подошли они к нему и говорят:

   — Хотим, дескать, на отдых к тебе Папу своего подтянуть. Пусть труженик отдохнёт и расслабится… Фирма наша все расходы оплатит. Важно только, чтоб всё было на высшем уровне.

   — Нет проблем, — говорит барыга. — Организуем приём, каких ещё не бывало. Танцы, карнавал…

   — Э, нет! Никаких танцев. Наш Папа тишину любит.

   — О кей! Будет тишина. Людей на пару недель всех повыселяем в соседние гостиницы.

   — Вот и ладненько, — сказали братаны. — Да вот ещё, песок у вас тут на пляже очень жёлтый какой-то и крупноватый. Замените песочек на беленький такой, какой наш Папа любит. Фирма платит.

   — Сделаем беленький! Помол № 0-экстра.

   — Теперь о птичках. Странные они тут у вас в Турции какие-то. Не кудахчут, не кукарекают. Летают не известно где. Пусть уж лучше в пруду плавают, под пальмовой тенью. Кстати, и пальмочки надо бы посадить погуще да поровнее. В конце концов, фирма платит.

   — Ладно, — говорит барыга. — Придумаем с пальмами что-нибудь. Пруд выкопаем. Нужных птиц из зоопарка доставим.

   — И последнее, тут у вас в море турецком полная анархия. Температура воды то 25 градусов, то 27 градусов. Папа у нас, после того как ему жена кипятка в джакузи набрала, сильно обварился и теперь без термометра водные процедуры не принимает. Для него важно, чтоб вода была всегда одной температуры, 26 градусов. Ясно?

   — Ясно. Что-нибудь придумаем. Но это будет стоить денег.

   — Не боись. Фирма платит. Для родного Папы один раз в жизни чего только не сделаешь.

   Короче, приехал Папа на море турецкое отдыхать. В гостинице никого кроме обслуги, тишина и покой. На балконах петухи кукарекают да курицы кудахчут. Прямо под окнами пруд, пальмами окружённый. Аллея из пальм прямо к морю ведёт. Подходит Папа к морю. Градусник в воду, а там ровно 26. Взял в горсть песка, а тот беленький, тонкого помолу. Тут же столик с фруктами, стульчик. Присел наш Папа на стул, яблочко со стола в руку взял и со слезами в голосе говорит так: «Эх! Братаны! Спасибо вам за подарок ваш простой и бескорыстный. Вот только в такие минуты и начинаешь понимать, что не в деньгах счастье!»

   От такой душещипательной истории и выпитых декалитров спиртного братва принялась рыдать. Девицы, как могли, старались их утешить.

   Под одобрительные крики братков, Адидаса подняли на руки и потащили в сауну.

   Андрюха Путейкин сказал, что дал бы в долг Костику сто долларов на казино прямо здесь в парилке, и что жалко, что в плавках нет карманов. Совсем опьяневший от счастья, а точнее от водки, Шухер от денег отказался и сам предложил Простаку даром запасное колесо от своего «Опеля-омеги».

   — Бери, Андрюха, чёрт с ним, с колесом! Счастье бесценно, правильно сказал Адидас: фирма платит! Один черт, я это колесо выбрасывать хотел…

   Пьяные крики смешались в клубок невнятных звуков.

   Кто-то поддал пару. Народ, парами, начал разбредаться по отдельным кабинетам. И то ли от пара, то ли от вина, то ли от хорошей компании — в голове Демьяна затуманилось. Перед ним проплывали бюсты всех размеров, от самого маленького и выше. Первый, второй, третий, четвёртый, пятый… Грудь по счёту ровно двадцать первого размера остановилась перед ним, зашипела и брызнула прямо в физиономию струёй шампанского… Немного прояснилось.

   На колени к Пятаку слетело какое-то миниатюрное небесное создание, беленькое, блондинистое, с огромными ласковыми глазами цвета… Цвет глаз он разглядеть уже не смог, почувствовав знакомый зов джунглей. Какое счастье, когда тебя понимают!

3

   — Доброе утро, созданье! Что молчишь?

   — У меня, между прочим, имя есть, — обиженно надула блондинка пухлые губки.

   — Да я это… Слушай, давай заново познакомимся. Меня Демьяном зовут. А тебя? — другой бы дал пинка, а Демьян, задушевный парень, разговоры разговаривал.

   — Маша.

   — Машутка, значит. А ты классная девчонка!

   Она так обрадовалась комплименту, что вскочила, в чём мать родила, и побежала на кухню. Демьян проводил её взглядом. Точно, классная! Не соврал. У неё есть не только имя, но и… всё остальное.

   Хорошо лежать на огромной кровати, чувствуя расслабленность во всём теле (похмелье не в счёт), запах кофе из кухни. А у подъезда дожидается тёмно-лиловая тачка шведского происхождения на четырех колёсах, плюс запаска. За стенкой гремела посудой блондинистая девчонка, наша в доску, даже ближе.

   — Дёма, а я тебе нравлюсь? — смотрела она на него большими голубыми глазами.

   — Да. Ты, Маша, классная девчонка, и ещё это… клёвая.

   — Спасибо. Мне ещё таких слов никто не говорил. А кофе я хорошо делаю?

   — Да. Хорошая ты, Маша, девчонка! Нужная…

   — Ой! — У неё даже слезинка потекла, — как ты это сказал. Скажи ещё раз! Какой же ты добрый! Что мне тебе ещё сделать?.. Хочешь, погадаю?

   — Карт у меня нет.

   — А я тебе на кофейной гуще. Гляди…

   Маша взяла его чашку, резко перевернула её, плюхнув содержимое на блюдце. Тёмная капелька попала на обнажённую грудь, и Демьян мысленно потянулся к ней губами. Только дотянулся…

   — Ой, смотри, Дёма!

   Он взглянул на блюдце, но ничего, кроме расплывшейся жижи, не увидел.

   — Неужели не видишь, на что это похоже?

   — На дерьмо похоже.

   — Нет, смотри, это же карта Европы. Вот Италия — «сапогом», вот Испания — «дамской сумкой», а здесь Франция…

   — Ты географию знаешь, тебе виднее. И что эта лужа значит?

   — Дорога тебе дальняя предстоит, в Европу, на верное, это точно, к гадалке не ходи…

   Звонок шефа не дал ей закончить. Папа вызывал Демьяна к себе, причём немедленно.

   — Вот тебе и дорога дальняя, — сказал он, одеваясь, — а ты: Европа, Европа… Говорил тебе: дерьмо это, а не Европа. Карта, может, их, а вот дороги у нас наши, Маша.

4

   В следующую пятницу Простак попросил Пятака, у которого как раз был выходной, помочь ему купить компьютер.

   — Тут дело такое, — сказал Андрюха. — Петруха решил себе на день рождения компьютер купить самой последней модели, а я, что, рыжий, что ли? Папа говорит надо во всём на старших равняться. Вот я и подумал, куплю себе такой аппарат, чтоб стрелялки на нём проходить можно было, в реальной жизни-то не так много стрелять приходится, квалификацию теряем.

   — Так ведь, и я в этом не особенно секу, — честно признался Пятак.

   — Ты, главное, сбоку смотри, — уверенно сказал Путейкин. — Чтоб подставы не было. А то, знаем мы этих чертей. Пока в магазине играешь, все хорошо. Принесёшь технику домой, а она не работает. Вон, сколько коробок у меня в квартире валяется.

   — Ладно, поехали, — согласился Пятак помочь другу.

   В «Компьютерном Дворе», куда приехали друзья выбирать себе компьютер, они повстречали Пет-руху Шнуропета.

   Шнуропет, чтобы показать браткам свою компетентность в данном вопросе, небрежно стал расспрашивать продавца о «компе», который он покупал:

   — Значит, «Пентиум», говоришь, самый лучший?

   — «Пентиум», «Пентиум»… «Третий». Один из самых последних.

   — Да ты чего, братан! — возмутился браток. — Ты чего «гонишь»? На фига мне третий? Я же тебе сказал: у меня день рождения скоро! Ты мне лучший давай. Первый самый!

   — Видите ли, — замялся продавец, — у компьютеров наиболее продвинутыми, так сказать, в техническом плане, считаются не первые, а последние технические разработки и модели…

   — Ясно, блин… Не из джунглей. Если третий — один из последних, то последний-то какой?

   — Четвёртый.

   — И он тоже лучший?! — засомневался Петруха.

   — Конечно, ведь он тоже «Пентиум», только, более современный, — терпеливо объяснял продавец.

   — А частота какая? — Адидас сверился с листочком, который держал в руке.

   Было видно, что он в отличие от Простака и Пятака подготовился к покупке дорогой вещи серьёзно и заранее.

   — Полторы тысячи.

   — Памяти много?

   — Шестьдесят «гигов».

   — Опять ты о своём! Я тебя не про гиги спрашиваю, а про память! — начиная терять понемногу терпение, сказал Адидас.

   — Память есть! Много памяти!

   — Вот и хорошо. Принесите его, я покупаю…

   Когда паренёк-продавец удалился за компьютером, Адидас ударил себя ладонью по лбу:

   — Вот чёрт! Забыл, блин, спросить его про вентилятор. Шухер Костецкий сказал, что у него «комп» полетел из-за того, что вентилятор сломался. Вдруг забудут поставить на мою машину, придётся из гостиной большой на ножках туда-сюда таскать, что бы обдувать компьютер.

   — Фигня! — заметил Простак, всем видом показывая бригадиру Адидасу, что правильный пацан Андрюха Путейкин тоже кое в чём понимает и просто так понтов не бросает. — Тебе же ясно продавец очкастый сказал: «частота — полторы тысячи». А какая частота без вентилятора? Чему ещё там вертеться? Ты, главное, про клавиатуру, мышку и коврик для мышки спроси, чтобы в комплекте были…

   — Ясный перец, спрошу, — с небрежным видом знатока, сказал Адидас.

   Наконец появился продавец с коробкой, в которой лежал компьютер для Адидаса. Петя тут же насторожился:

   — Это всё?

   — Всё…

   — А мышка? Коврик? Клавиатура?..

   — Всё там внутри.

   — Как это внутри, — возмутился Шнуропет. — Вы меня, что за идиота принимаете? Как в такую коробку может поместиться телевизор?

   — Монитор!

   — Да мне по-фигу, какая фирма! На кой, мне нужен компьютер без телевизора, я спрашиваю?

   — Но, вы ещё не выбирали мо… те… левизор, — несколько заикаясь, начал паренёк. Но его грубо оборвали.

   — Тащи телевизор самый лучший, и чтоб стоил недорого! — деловито приказал Шнуропет, чувствуя себя на коне. Ещё бы! Как лоха хотели провести — втюхать компьютер без телевизора!

   Через полчаса придирок и расспросов Адидасу показали весь комплект в сборе: Монитор на 29 дюймов, системный блок четвёртого «пня», «клаву», мышку, коврик и баллончик с жидкостью для чистки экрана.

   Аппаратом браток остался доволен. Включили в сеть. Долгие тесты Шнуропет проигнорировал, потому что время своё берег, напрямую спросив о главном:

   — Пасьянс «Косынка» есть?

   Разложили пасьянс.

   — «Шарики», «Тетрис»?

   Услышав положительный ответ на все свои вопросы, довольный Петруха выложил последний козырь:

   — Слышь, братан, а корпуса малинового под цвет моих штанов фирменных адидасовских нет?

   Оказалось, что нет.

   Но продавец, который угрохал битый час на такого привередливого клиента, на секунду задумавшись, отозвал собиравшегося уже было уйти Адидаса в сторонку, и тихо прошептал что-то очень быстро на ухо братку. После чего лицо Пети Шнуропета сделалось совершенно счастливым и довольным, и он веско и твёрдо сказал:

   — Пойдёт! За эксклюзив триста баксов лично тебе доплачу, но только чтоб до конца месяца больше — никому!

   — Могила! — паренёк снял вспотевшие очки и преданно посмотрел в глаза грозного братка.

   Простившись с друзьями, гордый покупкой Адидас пошёл в кассу оплачивать купленного для проведения интелектуального досуга, то есть для игры в «тетрис» и «косынку», электронного монстра последнего поколения, способного по своему потенциалу заменить коллектив небольшого проектного института.

   Пятак, с интересом наблюдавший происходившее на его глазах действие, обратился к молодому продавцу со следующими словами:

   — Ну, что, ботаник недоделанный, платить будешь, или всё-таки «качаться» надумал?

   Путейкин с сомнением посмотрел на своего друга, на миг пожалев, что взял молодого Пятака, который, наверное, в своём Степногорске и калькулятора-то не видел, в такой крупный торговый центр.

   Однако Дёма его сомнения быстро развеял, объяснив ему, что в продавце узнал случайного попутчика из электрички, с которым ехал в одном вагоне и на одной скамейке.

   Очкарик, у которого оказалось очень подходящее для него имя Изя, тоже узнал братка, спасшего его от врагов трудового народа — народных добровольных контролёров. Выяснилось, что он уже далеко не школьник, а студент первого курса экономического факультета местного университета. В каникулы Изя подрабатывал в «Компьютерном Доме» продавцом.

   Расспросив, для чего Путейкину нужен был компьютер, Изя по-хозяйски взял управление процессом покупки компьютера в свои руки.

   Он решительно отверг идею купить 29-дюймовый монитор:

   — Слишком быстро будут уставать глаза. Возьмите лучше плоский жидко-кристаллический монитор на пятнадцать дюймов. Красиво, удобно, современно и в два с половиной раза дешевле чем то, что купил ваш друг.

   — Замётано! — восхищённый напором пятаковского знакомого, Путейкин едва поспевал за пареньком, напрочь позабыв о самом Пятаке.

   — …третий «пень» не хуже четвёртого, — доносились до Демьяна их возбуждённые голоса откуда-то из подсобок огромного магазина.

   — …но фирма? Братаны не поймут!

   — Поставим на корпус мульку от четвёртого «пня» и двести баксов у нас в кармане…

   — А как же «тетрис»? И чтоб как в самолёте…

   — Симулятор самолёта я вам с интернета скачаю, пальчики оближете, а чепухи вроде «тетриса» и пасьянсов разных десятка три можно просто на «винч» бросить, пусть лежат. Сто-гиговый «винч» их просто не заметит…

   — Ясно. А где мне этот «винч» брать?

   Голоса совсем удалились, и Демьян, полностью предоставленный самому себе, решил пройтись по магазину.

   Чего здесь только не было…

   Впрочем, Пятака, как опытного практика, мало интересовал вопрос «чего нет». Он подошёл в отдел радиотехники и посмотрел на лежащие перед ним плееры и приёмники.

   Пока Путейкин с Изей собирали по сусекам «Компьютерного Дома» «комп» для Простака, Демьян купил себе плеер с цифровым радиоприёмником на аккумуляторе, вместо обычных батареек, правильно рассудив, что дешевле будет приёмник на ночь на подзарядку ставить, чем каждые два дня дорогие батарейки покупать.

   Из магазина друзья вышли ещё довольнее Шнуропета.

   — Интересно, всё-таки было бы узнать, что ботаник Изя Адидасу на ухо шепнул? — задумчиво сказал Пятак.

   Простак Путейкин сделал хитрое выражение лица и, оглянувшись несколько раз по сторонам — не слышит ли кто-нибудь посторонний, тихо прошептал:

   — Никому не скажешь?

   — Могила!

   — Короче… Изя Петрухе пообещал корпус «компа» сверху зеркальными стёклами обклеить. Умный парень этот твой ботаник. Вкусы-то меняются! Сегодня тебе малиновый цвет нравится, завтра — зелёный. А тут все просто и понятно: в одежде какого цвета подойдёшь, такого цвета и корпус у компьютера будет… Врубился?

   — Молодец ботаник! — искренне восхитился Демьян находчивостью продавца. — Для таких ребят не только «третье», но и «четвёртое» может быть дано, не то, что нам, Андрюха.

5

   В субботу, двадцать девятого, накануне своего дня рождения, Адидас снова собрал братву в баньке, но на этот раз в другой — на Сисраньской, — чтобы закрепить последние удачи и отметить канун знаменательной даты.

   Девочки Речного порта теперь не просто остались у Пети Шнуропета, но, с одобрения Папы Эдуарда, стали его официальным семейным бизнесом…

   После скандала во дворе на Большой Висельной лейтенанта Гешу Сухозада убрали подальше из города, поэтому девчонки с радостью, что теперь у них точно был только один хозяин, снова приехали отрабатывать свой законный субботник. За это братва платила им сторицей, не только морально, но и материально.

   Демьян должен был проставляться за повышение, а Путейкин — за свою жизнь на воле. В общем; поводов для очередного праздника было предостаточно, поэтому, отвезя Папу домой, Демьян, как и положено правильному братку, отпросился погулять.

   — Не пей много, — опять коротко напутствовал Демьяна Папа Эдуард, — завтра ещё, может, понадобишься.


   Когда Демьян припарковался у подъезда новой баньки, там стояло уже штук пять знакомых Пятаку авто. Тут были и «девятка» Путейкина, и джип «Рэнглер» Шнуропета, и «Опель-омега» Шухера, и пара «восьмёрок» других знакомых по работе пацанов…

   В уютном предбаннике были накрыты два стола. Пиво, водка, вяленые лещи, твердокопчёная колбаса, шампанское для девчонок…

   Пацаны, как всегда, уже с красными лицами от выпитого. Кто в плавках, кто в простыню завернут, как римские ораторы из учебника по древней истории… А девчонок — полный предбанник! Кто ещё в «бикини», а кто уже и без!

   Костик Шухер рассказывал анекдот про какую-то проверку в Аду:

   «…Водил их главный адский Папа по Аду, водил. Все чисто, шито-крыто! Ни к чему придраться нельзя. Заходят в последнюю дверь, за которой пещера была. В пещере три котла стоят.

   У первого котла сотня чертей. У второго — три черта. А у третьего котла — никого.

   Главный адский проверяющий, естественно, интересуется, в чём дело.

   А Папа ему в ответ: «В первом, мол, евреи сидят. Если один убежит, то и других за собой на историческую родину — Землю — вытащит. Евреи — народ юркий, потому и охрана солидная».

   «Во втором, — говорит Папа, — американцы сидят. Эти жертвы рекламы, если и сбегут, то потом обязательно выручать остальных вернутся, тогда и посадим их обратно».

   «В третьем же братки с России сидят. У них сплошное братство, потому, если один захочет вылезти, то ему другие не дадут так просто от коллектива оторваться».

   Тут председатель адской комиссии подошёл поближе к котлам и заметил, что в первых двух котлах вода — крутой кипяток, а у русских братков — парное молоко.

   — Почему в котле вода еле тёплая?

   А тот в ответ:

   — Этих братков русских, лучше из себя не выводить, а то они не только сами вылезут, но ещё и всех из других котлов вытащат, и нам, чертям, все рога поот-шибают и до главного черта доберутся…»

   — За российских братанов, которые и в Аду не горят!.. — дружно завопили все присутствовавшие в бане братки.

   «Дэ-жа-вю», как сказала бы Полина.

   Демьян таких слов не знал, а просто подумал о том, что где-то он это все уже видел и слышал.

   — Штрафную! — дежурно заорал пьяный уже Андрюха Путейкин, — штрафную Демьяну!

   — Братва, слушай сюда, — Петя Шнуропет постучал вилкой по полупустой литровой бутылке, призывая всех ко вниманию, словно председатель собрания, — я хочу, чтобы все выпили за Демьяна, потому что он правильный пацан и хороший кореш…

   — Хорошо сказал, — удовлетворённо кивнули пацаны.

   На колени к Пятаку проворно уселось очередное юное создание с распущенными волосами. От создания шёл влажный банный жар…

   — А давай, на брудершафт, за знакомство, — сказало создание, двумя руками развязывая Демьянов галстук, тот галстук, что ещё позавчера купила ему Полина.

   — Давай за знакомство, — охотно согласился Пятак, позволяя снять с себя не только галстук, но и белую сорочку, которую тоже выбирала для него прекрасная администраторша.

   Потом Адидас велел Демьяну держать ответную речь.

   — Братва, — начал было Пятак, но, как всегда, запнулся…

   Он хотел сказать, что очень рад тому, что город, в который он, робея, ехал из Степногорска, принял его, простого братка, и принял гостеприимно и радушно. Обласкал, пригрел… Но Демьян из-за волнения от охвативших его чувств не мог найти подходящих слов и после мычания и заиканий произнёс внезапно осевшим голосом:

   — За дружбу, пацаны…

   — Нормально сказал! — восхитился Андрюха и полез к Демьяну обниматься.

   Но Демьяна уже вовсю обнимала девица, от которой приятно пахло русской парной, берёзовым веником и чистотой юного тела.

   Вскоре Демьян забыл, что есть где-то молодая женщина, далёкая и недостижимая Поля. Молодая кровь, разгорячённая вином, затуманила сознание.

   Сегодня был его день.

   И он был почти счастлив.

   — А хочешь, я тебе погадаю на картах? — спросила через некоторое время девчонка, кивком головы показав на стол, где среди прочего хлама лежала нераспечатанная колода игральных карт. Пришёптывая что-то себе под нос, она принялась раскладывать карты: по три, по пять, по девять — веером и кучками. Перекладывала, тасовала, давала Демьяну снимать…

   — Ну что? — спросил он нетерпеливо.

   — Дорога тебе выпадает…

   — Дальняя?

   — Дальняя!

   — Не в Сибирь, надеюсь?

   — Непохоже…

   — Ну, тогда, я знаю, в Европу…

   А потом позвонил шеф, Папа Эдуард.

Глава шестая
ЧАСТЬ ПЕРВОЙ ЛЕДИ — ЧЕСТЬ

1

   Пока Демьян Пятак предавался невинным развлечениям с юными созданиями, у Папы Эдуарда был самый серьёзный разговор с одним очень важным человеком.

   Звали этого человека Марленом Полуэктовичем, а познакомился с ним Эдуард Аркадьевич при весьма щекотливых обстоятельствах.

   Как известно на примере графа Монте-Кристо, в жизни очень важно оказаться в нужное время в нужном месте. Да, хоть бы и в тюрьме или в нужнике, например!

   Как-то раз Эдуард Аркадьевич, в то время ещё никому не нужный молодой инструктор райкома партии, после молочного супа закусил селёдочкой. И только он собрался составить план мероприятий по партийному руководству процессом подъёма теста на Хлебозаводе № 3, как почувствовал в животе «вихри враждебные».

   Пулей пронёсся Эдик по райкомовскому коридору и, чувствуя, что процесс уже почти пошёл, влетел в мужской туалет. Отчаянным рывком он распахнул дверь кабинки, из-за которой на него уставилось красное потное лицо незнакомого человека. Незнакомец все с тем же потным от натуги выражением лица без слов протянул ему руку. Эдик машинально пожал потную ладонь, вежливо прикрыл дверь кабинки и только тут сообразил, что незнакомец просто хотел поймать открывавшуюся дверь, но не успел. Так что рукопожатие предназначалось не ему, а дверной ручке.

   Эдуард Аркадьевич успел зайти в другую кабинку до окончательного извержения организма, а через час в актовом зале, когда объявили: «Слово предоставляется секретарю горкома партии Марлену Полуэктовичу Недрищеву (ударение было старательно сделано на первом слоге)», и на трибуну вышел начальственный докладчик, Эдуард Аркадьевич обомлел. Он узнал лицо, что видел на райкомовском очке, правда, ставшее уже несколько белее.

   Во время доклада Эдик думал о том, что пропала его карьера. В конце часовой речи Марлен Полуэктович налил себе водички из графина, сделал два больших глотка и произнёс:

   — И последний вопрос. Хочется заострить внимание на благоустройстве партийных мест общего пользования. Ещё не все кабинки мужских туалетов в некоторых райкомах имеют задвижки. У меня нет, к сожалению, информации, как обстоят дела в женских туалетах. — Марлен Полуэктович посмотрел на сидящую в президиуме крашеную блондинку в белой рубашке с массивным жабо, и та быстро что-то пометила в блокноте. — Но я знаю ваш райком. Он у нас на хорошем счёту…

   После конференции Марлен Полуэктович подозвал белого от волнения инструктора к себе. Когда Эдуард Аркадьевич, заикаясь, стал рассказывать про молоко и селёдку, секретарь перебил его: «Шустрый ты малый… Если бы чуть-чуть помедлил, мог бы меня с дверью выдернуть. А ещё и деликатный…» Вот так они и познакомились. Марлен Полуэктович приметил «шустрого и деликатного», перевёл его в отдел торговли, а потом уже выдвинул на завотделом.


   Бабульки-пенсионерки, те, что сидят возле подъездов на лавочках и перемывают кости всему городскому начальству, поговаривали, что Марлен мэром города мужа своей полюбовницы посадил. А, как известно, дыма без огня не бывает.

   Недрищев когда-то был начальником отдела в горкоме партии, того отдела, который контролировал городскую торговлю и общественное питание. И именно тогда познакомились и на всю жизнь крепко сошлись Марлен Полуэктович и Эдуард Аркадьевич, при пикантных обстоятельствах, описанных выше.

   Эдуард Аркадьевич руководил тогда районным трестом общепита, куда входило двенадцать так называемых «кустов», включающих в себя рестораны, кафе, столовые и домовые кухни. У Эдуарда Аркадьевича с Марленом Полуэктовичем уже тогда — в советские ещё времена — сложились самые настоящие коммерческие отношения.

   Благодаря своевременной опеке Марлуши Недрищева, как звал его Эдуард Аркадьевич вне стен горкома, Эдику удалось сперва превратить часть самых прибыльных предприятий в модные горбачевские кооперативы, а потом успешно приватизировать практически весь трест, не отдав ничего на сторону, хотя желающие были. И ох, какие! На сладкий пирог и пермяцкие налезали, и вологодские, и свои, местные, борисовские, прозванные так по имени их беспредельно разгулявшегося в горбачевскую перестройку руководителя, известного чемпиона Союза по борьбе самбо…

   Когда грохнули Васю Борисова на какой-то стрелке, ребята его расползлись кто куда. Кое-кто из борисовских прибился к Эдуарду Аркадьевичу. Среди них была и тройка друзей: Адидас-Шнуропет, Простак-Путейкин и Биттнер-Мастак.

   Но если продолжить рассказ о дружбе Эдуарда Аркадьевича и Марлена Полуэктовича, то следует заметить, что в ней главенствующую роль всегда играл всё же Недрищев. В перестройку он ловчее других «партайгеноссе» перебрался в класс бизнесменов-капиталистов, и, как человек очень охочий до самых больших денег, какие только можно себе вообразить, занялся в своём регионе самыми быстроприбыльными делами.

   Именно Недрищев, используя многочисленные связи, налаженные заблаговременно в партийные времена, с приходом рыночных отношений организовал сбыт цветных металлов через республики Прибалтики, чудесным образом превратив бедную на полезные ископаемые Эстонию в самую первую продавщицу-производительницу меди на мировом рынке.

   Когда запасы неликвидов цветных металлов на заводских складах города подошли к концу, когда вся отложенная на оборонных предприятиях на случай войны медь ушла в Прибалтику в обмен на море зелёных баксиков, Недрищев не захотел сбавлять темпов процесса роста личного благосостояния… Тем более, что ему бы и не дали, так как в этом процессе он участвовал не один.

   А потому, опустошив стратегические запасы цветного металла всего региона, Недрищев переключился на редкоземельные металлы и торговлю технологиями, так называемым научным ноу-хау. А заниматься Недрищеву таким опасным видом бизнеса помогали расставленные вовремя и всюду свои люди! И, прежде всего, в городской мэрии.

   Жена мэра Полового, Анна Андреевна Половая, была женщиной очень заметной. Она не сидела дома, вела самый активный образ жизни, какой только можно было представить для сорокапятилетней дамы, супруги первого лица большого, почти столичного города.

   Анна Андреевна постоянно председательствовала во всех городских комитетах по благотворительности и заведовала всеми мыслимыми и немыслимыми фондами спасения, развития, помощи и подпирания нестойкой, слабой и заброшенной городской культуры, что когда-то гремела по всему миру как некий образец и ориентир для подражания.

   Кроме того, Половая, как язвили злые завистливые языки, с мини-компьютером в голове и вечным двигателем в одном месте, выбивала для города большие суммы: то на восстановление городской публичной библиотеки, то на ремонт исторического музея, то на реставрацию церкви, где, по преданию, тайно венчалась какая-то княжна с тогдашним фаворитом императрицы…

   Спасая то один, то другой памятник культуры, Половая, «замутив» копеечку малую для семейного бюджета, не забывала выгодно представить деятельность своего мужа как благодетеля культуры и искусств.

   В её деятельности принимал активное участие и Марлен Полуэктович Недрищев. Именно Недрищев был попечителем и учредителем многих благотворительных фондов, именно он, как ведущий бизнесмен региона, помогал привлечь иностранных инвесторов и организовать сбор пожертвований среди новых городских буржуев, а заодно через эти благотворительные фонды Недрищев отмывал свои кровные, заработанные на торговле наркотиками и, запрещёнными к вывозу ядерными технологиями, деньги.

   Пока завистники об этом говорили шёпотом, Недрищев с его друзьями относились к подобным слухам как к неизбежному злу, но когда враги собрались сказать об этом вслух, пришла пора защищаться.


   Марлен Полуэктович позвал Эдуарда Аркадьевича к себе на дачу. Там было удобнее разговаривать.

   Ну, не поставит же ФСБ микрофоны под каждым кустом, в самом деле! А вот уверенности в том, что чекисты вместе с ментами не слушают дачных интерьеров — у Недрищева не было. Наоборот, была полная уверенность, что дача прослушивается.

   Поэтому разговор повели возле пруда, где Могила с Анзором быстро устроили папам походную экибану: поставили два шезлонга, столик с напитками, заботливо укрыли коленки боссам английскими пледами и отошли на почтительное расстояние, многозначительно держа в руках попискивающие трубки раций.

   — Я тебя о чём попросить хочу, — начал Недрищев, выждав хорошую паузу, — найди верных и не глупых ребят, из тех, что у чекистов покуда ещё не засветились, да с мозгами, чтоб можно было послать за кордон с поручением…

   Эдуард Аркадьевич тоже выдержал паузу.

   — Найдём, если надо, — уверенно произнёс он.

   — Надо, Эдик, очень надо.

   И Недрищев поведал другу суть интриги.

   — Понимаешь, если Москва Полового свалит, всему нашему бизнесу сразу может наступить кердык. Это край. И допустить такого, сам понимаешь…

   — Понимаю, — кивнул Эдуард Аркадьевич, отхлёбывая горячего, с ямайским ромом чаю. — И на чём его валят?

   — Как обычно, на компромате…

   — Да на кого сейчас компромата нет? — усмехнулся Эдуард Аркадьевич. — Ты мне покажи хоть одного чистенького?

   — Э-э, брат, тут ты не прав. Москва по-иному пока не умеет — у них других методов и нет в арсенале, кроме как кассетку на телевидение забросить, да потом Генпрокуратуру по общественному резонансу подключить…

   Щеки Марлена порозовели, глаза заблестели. Видно, говорил он о том, что давно уже его тревожило.

   — Ну, и что? Есть такая кассета?

   — Есть… Эти сволочи бьют по Аньке, по её связям с криминалом, то есть со мной, сам понимаешь…

   — Понимаю, — криво усмехнулся Эдуард Аркадьевич.

   — А исполнителем у них — полковник Сушёный с его сворой московских ментов…

   — Это тот, которого из министерства прислали без согласования с Половым?

   — Точно!

   Папы помолчали, прислушиваясь к дачной тишине, и в этом их молчании было полное понимание важности общего дела.

   — У меня источник хороший, — продолжил Недрищев, немного успокоившись, — но информация неполная… В общем, мы с Анной где-то наследили, и Сушёный уже нацелил телевизионщиков на этакое журналистское расследование…

   — Ну, так давай пугнём журналюг или купим их, впервой, что ли? — прервал друга Эдуард Аркадьевич.

   — А ты думаешь, я не пытался? Сушёный, со своей стороны, их тоже пугнул. И денег пообещал, мол, когда придёт другой мэр, у них всё будет…

   — Да… — промычал Эдуард Аркадьевич, — ну так что? Кассета нужна?

   — Правильно мыслишь, Эдик, — кассета. Её, родимую, надо вырвать у них, потому как без КАССЕТЫ кина у них не получится, — сказал Недрищев, подливая другу горячего чаю из красивого китайского термоса.

   — И где она?

   — Пока там, за кордоном… Мы с Анькой во Франции были на симпозиуме по культуре…

   — Знаю, на каком симпозиуме ты с ней был, — осклабился Эдик и понимающе подмигнул.


   — В общем, кассета пока там, но, как мне только что доложили, Сушёный уже послал за ней…

   — Кого?

   — Да кралю свою, Аллу Замоскворецкую…


   — Ну, везде бабы, просто везде! — театрально развёл руками Эдуард Аркадьевич.

   — А как без них, старина? — удивлённо ответил Недрищев, позабыв на минуту о своих бедах. — Помнишь, в нашу молодость песенка у ансамбля «Цветы» такая была: «Ну, как без них прожить, а ну, скажи, скажи?»

2

   В это же самое время полковник Сушёный прикатил на своей белой «Волге» в рекламное агентство «Премьер», которым руководила бывшая первая красавица и прима-балерина варьете ресторана «Пара гнедых» Алла Замоскворецкая.

   Дружба Аллы и Сушёного началась ещё при советской власти. Ресторан «Дара гнедых» был единственным в городе кабаком с балетной группой танцующих девушек, «гёрлз».

   В те времена «Пара гнедых» гремел на весь город. Попасть туда можно было только по огромному блату. Простые советские обыватели за полгода записывались в очередь, чтобы скушать котлету по-киевски и поглазеть на девочек, среди которых блистала несравненная Алла Замоскворецкая.

   Лейтенант Сушёный ещё только начинал свою службу в органах и занимался фарцовщиками и спекулянтами. А где их ещё было ловить, как не в модном ресторане?

   И Алла Замоскворецкая стала в этом деле верной помощницей своему любовнику, лейтенанту Гере Сушёному.

   Алла стала его агентом.

   Скольких фарцовщиков она ему сдала!

   Благодаря своей любовнице и осведомителю лейтенант очень скоро стал майором.

   Умная, красивая и фартовая, ни разу не попалась она среди своих клиентов и коллег, на том, что сдавала их.

   А Сушёный, став майором, отплатил Алке за труды её сторицей: помог организовать сперва кооператив, а потом и целое агентство, и, даже уехав в Москву, в министерство, никогда, ни на минуту не забывал свою подопечную, крышуя её бизнес,

   — Все хорошеешь, Алка, — войдя в чистый, по-женски украшенный цветами кабинет хозяйки агентства, Сушёный поцеловал Замоскворецкую в щёчку.

   — Бизнес у меня такой, Гера. Иначе нельзя…

   Алла кивнула своей все знающей и понимающей

   заместительнице, и та засеменила в специальные апартаменты для «вип-переговоров», чтобы накрыть на стол для дорогого гостя.

   — Ну? — спросила Алла, пуская в потолок тонкую струйку дымка.

   — Поедешь во Францию, Алла, там надо будет дельце одно провернуть.

   — Хорошо, что не в Сибирь, — пошутила Замоскворецкая, ласково улыбаясь гостю.

   — В Сибирь мы как-нибудь потом прокатимся…

   — Да нет уж, — нервно передёрнув плечиками, быстро сказала Алла, лучше в Париж!

   — Не в Париж, а в город Трувилль, — уточнил Сушёный, отхлёбывая красного терпкого вина из огромного, словно мини-аквариум, бокала.

   — Куда скажешь, дорогой… — потупив глазки, покорно проговорила Алла.

   — Полетишь послезавтра. За тобой, скорее всего, пошлют кого-нибудь в погоню, но мы их отсечём. Везде наши люди, так что не дрейфь. Билеты заказаны, возьмёшь в аэропорту…

   — Не в первый раз, милый, — ответила Замоскворецкая, длинными пальчиками касаясь лацканов ворсистого пиджака своего визави.

   — Ты без погон такой непривычный, — понизила Алла тембр голоса, придав ему побольше сексуальности.

   — Можно подумать, я к тебе в погонах всегда ходил…

   — Но в погонах, согласись, есть своя сексуальность!..

   — Да уж, — согласился Сушёный, положив ладонь на безупречную грудь подруги. — Как и в балеринах…

3

   Демьян Пятак поехал в аэропорт, чтобы выполнить задание Эдуарда Аркадьевича: отвезти Адидаса и проследить, как тот пройдёт таможню.

   Уезжал Адидас в Париж в свой день рождения, так что пришлось отменить пирушку.

   Эдуард Аркадьевич так и сказал Петрухе:

   — Извини, Адидас, подарок, конечно сомнительный, но если выполнишь порученье как надо, то вернёшься, бригадир, первым моим помощником. Заодно и заграницу повидаешь в первый раз, чем не подарок на круглую дату твоего тридцатилетия!

   Как и было предписано, Демьян встал в зале ожидания возле открытой двери в.таможенный терминал и смотрел, как Адидас медленно продвигается в очереди к таможеннику… У Адидаса с собой ничего, кроме паспорта, да билета, да долларов в кармане, честно задекларированных, больше ничего и не было.

   Адидас, который первый раз в жизни выезжал за границу, больше думал о том, как его встретит чужбина, чем о сложности выполнения задания шефа.

   В заранее взятом бланке декларации, написанном на английском языке (на русском бланков, естественно, не было) в ответ на откровенный вопрос графы «sex», Адидас так же откровенно написал «ср. 5 р. в нед.». Это была единственная заполненная им самостоятельно графа. Дальше перевести вопросы декларации Адидас, который знал только один иностранный язык, который и был для него самого родным, не смог. Плюнув на декларацию, Петруха решил действовать, как всегда, полагаясь исключительно на интуицию и обстоятельства.

   — Откройте, пожалуйста, ваш чемодан, — дежурно сказал таможенник.

   — Не видите что ли? Нет у меня чемодана — раздражённый полностью проигранным им поединком с так и не заполненной таможенной декларацией ответил Адидас.

   — Неважно, порядок один для всех… — как-то уж совсем устало и грустно сказал таможенник, после чего так же казённо и скучно поитересовался, — Водочка, икорка, наркотики…

   «Так вот она какая, заграница! — удивлённо подумал Шнуропет. — Вот оно, тлетворное влияние Запада!»

   — Может, кофе для начала? — предположил Адидас.

   — Кофе в баре, за паспортным контролем, — сухо ответил таможенник. — Валюта есть?..

   Ну, таможенника Адидас прошёл, хотя мужик с погонами заставил-таки его достать валюту и пересчитать все до последнего зелёного баксика. Хотя на этот же парижский рейс проходили десятки других людей, ни у кого валюту показать не просили — только Адидаса тормознули.

   Демьян смотрел, и все отмечал, как Эдуард Аркадьевич велел.

   Прошёл Адидас таможенника и направился к регистрационной стойке, долго там в очереди стоял. Демьяну даже надоело ждать, но Папа велел проследить, и Демьян терпеливо ждал, переминаясь с ноги на ногу и извиняясь перед людьми, которым он загораживал проход.

   Чтобы не томиться в ожидании, Пятак достал из кармана заранее припасённый приёмник, купленный в «Компьютерном Доме», когда Андрюха Путейкин покупал себе компьютер, и настроился на бархатный голос диктора, горячо любимый правильными пацанами и большинством вменяемых жителей культурной столицы радиостании «Азия-минус»:

   «В стране начался весенний призыв в доблестные Вооружённые силы. Со всех сторон прилетают в ваши дома долгожданные повестки.

   Тут и там расцветают уголовные дела на местных военкомов. Горячо любимые отпрыски, достигшие призывного возраста, отловленные и окольцованные лучшими в мире браслетами для особо опасных преступников, готовы пополнить ряды и сортиры вышеназванных вооружённых, но совершенно не опасных сил.

   В армии ваших детей ожидают встречи с сослуживцами, очень интересными людьми не совсем традиционной ориентации, а также с командирами, офицерами, ну, а кому повезёт, то и с их жёнами.

   Для желающих красиво и героически покончить жизнь самоубийством в армии, вам будет предоставлен автомат Калашникова АК-47М, ручные гранаты Ф-1 «лимонки» и другие замечательные виды оружия по вашему выбору…»


   Пятаку не было слышно, о чём Шнуропет говорит с одетой в аэрофлотовскую синюю форму девицей, что проверяла билеты, но догадался, что та, скорее всего, удивлялась, почему, мол, молодой человек в «адидасном» костюме летит совсем без багажа и ручной клади, и когда он вернётся обратно, чтобы вместе сходить в ресторан.

   От стойки со стюардессами Адидас направился прямо к будкам паспортного контроля.

   Удивлённая контролёрша посмотрела на странную запись в графе «sex». Запинаясь и краснея, она всё-таки спросила, понизив голос до почти интимного шёпота:

   — Что такое: «ср. пять р. в нед.». Извините, конечно…

   — Да нормально все. Тоже мне таможенники-психогинекологи! — громко и уверенно сказал Шнуропет. — Я без обмана, пять раз в неделю, это если работы немного. А так в отпуске или на выходных то мы и пять раз в день можем. Главное, чтобы девчонка была с понятием, ну и компания хорошая, закуска там, музыка в кайф…

   Он бы ещё долго объяснял зардевшейся от его слов служащей паспортного контроля, у которой, по её подсчётам, выходило только «ср. 1 р. в мес», — где, когда, с кем и сколько раз в среднем за неделю, месяц и год занимается sex-ом нормальный пацан Петруха Шнуропет.

   Но речь его была прервана на самом интересном для юной контролёрши месте довольно грубым и безжалостным образом. А именно, к Адидасу с двух сторон подошли двое молодых ребят, по военной выправке которых, Петя сразу определил, что никакого отношения они к военной службе не имеют.

   Лишних вопросов ребята не задавали, а потому и ответов лишних давать Петрухе не пришлось. Втроём, с Адидасом посерёдке, они прошли мимо разомлевшей от своих, только ей ведомых девичьих дум контролёрши, которая почему-то с симпатией и сожалением смотрела вслед уводимому куда-то сотрудниками госбезопасности нарушителю.

   Пятак, внимательно следивший за всеми перемещениями друга, увидел, как Адидас встал последним в очередь на паспортный контроль.

   После будки контроля наблюдение можно было снимать.

   «Вот сейчас пройдёт Адидас погранцов, — подумал Пятак, — и всё! Можно уезжать. Куплю букет для Полины и поедем с ней в ресторан».

   Очередь проходящих паспортный контроль двигалась быстро. Вот Адидас уже вошёл в будку, и Пятаку какое-то время была видна только левая нога Шнуропета в малиновых трениках…

   Но что-то там не связалось.

   Минута, другая прошла…

   На третьей минуте появился Адидас, ведомый под руки двумя ментами в штатском.

   «Все, — подумал Демьян. — Сгорел Петруха! Сорвалась свиданка с Полиной! Пропал вечер! Где здесь телефон?»

   Дёма бросился к автомату и набрал номер Эдуарда Аркадьевича, сбивчиво и взволнованно рассказав про то, что увидел.

   — Поезжай сюда, нечего там тебе светиться, — приказал Папа.

   Демьян повесил трубку и поспешил к своей машине.

Глава седьмая
ЛЮБОВЬ НЕ С ЧАЕМ К НАМ НАГРЯНЕТ, А В ОСНОВНОМ, КОГДА НАЛЬЁШЬ…

1

   Уже две недели, как они были любовниками.

   Нет, Демьян, конечно, не мастер был слова подбирать, и слово «любовники» ему, честно говоря, не очень нравилось.

   Поленька смеялась над его способностью смущаться слов. Он бы обиделся на этот смех, кабы не знал точно, что его Поленька ни капли не сомневается в том, что он, Демьян Пятак, настоящий боевой пацан… А то, что его можно смутить и в краску словом вогнать, так это от любви. А быть уличённым в чувстве Демьян не боялся. В трусости — боялся пуще смерти, а любовью своей к Полине гордился.

   Ещё месяц назад он и не подозревал, что гордиться будет (Етишкин пистолет! Такая женщина!.. Даже подумать страшно!..) А теперь плыл в этом чувстве, как по волнам.

   Их сближение произошло как-то само собой.

   Был вечер понедельника, для ресторана полностью провальный. Посетителей ноль целых, ноль десятых.

   Поленька отпустила домой кухню, потом официантов, а в половине первого разрешила Светке-буфетчице стойку бара закрыть.

   Приняла выручку.

   Демьян сидел тут же, в том самом кабинетике, где впервые Папу увидал. Поджидал Полину, чтобы отвезти её.

   — Да ты чего, Дёма, ждёшь? Я частника отлично поймаю, нет проблем! — каждые полчаса говорила ему Поленька, а сама все улыбалась краешками губ.

   Потом закрыли кабак и включили сигнализацию.

   — Куда? — спросил Демьян, едва Поленька привычно откинулась на шикарное сиденье их фиолетового «Вольво».

   — Домой, — ответила Поля и вдруг нежно взяла его руку в свою, поднесла к губам, а затем положила к себе на грудь.

   Потом он так любил целовать эту грудь и гладить её, и любоваться этой её по-женски большой, но по-девичьи крепкой грудью. Он обожал целовать те места очаровательного контраста в цвете её кожи — там, где коричневая загорелость сменялась белой молочностью мест, прикрытых на пляже от солнца…

   Полина была старше Дёмы на пару-тройку лет. У неё было высшее образование. Она так правильно и умно говорила! Демьян обожал смотреть на неё и прощал, когда Полина вдруг прыскала со смеху над его очередной детской глупостью, потому что Демьян всё время поначалу брякал невпопад фразами из словаря Кости Шухера.

   Свободно он мог поговорить только о боксе и машинах. А Полине разговаривать про это было неинтересно.

   Зато, они прекрасно и многозначительно молчали, когда часами ласкали друг друга в её огромной постели! Наверное, это и была настоящая гармония. Достойный союз дикой природной силы, с одной стороны, и дивной мягкой красоты, облагороженной умом и культурой, — с другой. Она растворялась в нём, отдаваясь его безудержному неиссякаемому напору, а он, пьяный от счастья, тонул в ней, как сумасшедший миллионер из безумного детективного романа тонет в бассейне с шампанским!..

   Они проводили в постели сутки, не замечая течения времени, таская из кухни в спальню едва готовую еду, кроша на простыни, и со смехом кормя друг дружку с рук… Они даже забывали включить телевизор, стоящий рядом на тумбочке, — им было интересно и без него.

   Но счастье не может быть вечным. Позвонил Папа и сказал, что Пятаку надо ехать во Францию вместо схваченного супостатом Адидаса…

2

   Послать Демьяна Пятака Эдуард Аркадьевич решился, доверившись своей интуиции. А тонким чутьём, одинаково хорошо ощущающим как опасность, так и большие деньги, — природа, слава Богу, его наградила. За то и ходил Эдуард Аркадьевич в богатых и авторитетных людях, за то и ценил его Марлен Полуэктович Недрищев. Марлен-то как раз и послужил тем катализатором, что ускорил решение Демьяновой судьбы.

   Как только пограничники тормознули Шнуропета в аэропорту, Эдуард Аркадьевич сразу Марлену Полуэктовичу отзвонился, мол, проблемы у нас.

   Недрищев без тени сомнений сказал, что это Сушёный, его штучки. Что именно Сушёный отслеживает все ходы, наперечёт зная братву, что стоит под ружьём у Эдуарда Аркадьевича.

   — Надо кого-то новенького посылать, кого бы ещё не было в их базе данных. У тебя есть такой?

   — Есть, — ответил Эдуард Аркадьевич, сразу подумав о Демьяне, — только молодой он ещё, да языков не знает…

   — Какие там языки! — не удержался и вспылил Недрищев. — Парень в деле проверенный?

   — Нормальный пацан.

   — Так и посылай его, и нечего мне мозги канифолить!

   Услыхав в трубе гудки отбоя, Эдуард Аркадьевич подумал: «Прав Марлуша! Пятак — находчивый и смелый, это как раз дело в Речном порту показало. А именно находчивые и смелые в таком деле и нужны. А что языков не знает, так это ерунда. Денег ему дадим побольше. Когда у тебя в лопате рулон зелёных, это действует и без всяких там переводчиков».

   Самое интересное началось буквально через пару часов после беседы корешков: Эдика и Марлена.

   Вот уж, действительно, хорошим людям не то чтобы везёт, просто Фортуна улыбается тому, кто активно за этой дамой ухаживает и кто на неё денег не жалеет.

   Только Эдуард Аркадьевич озаботился тем, как бы скорее Демьяну Пятаку загранпаспорт сделать, хоть бы и поддельный, как раздался телефонный звонок…

   Позвонил Эдуарду Аркадьевичу Паша Евтушинский, по кличке Туша. Туша заведовал в городе кладбищами и торговлей всеми сопутствующими ритуальными аксессуарами. А позвонил Туша в самую, что ни на есть, тему. Решил по пьяне, как это он всегда любил, поделиться курьёзным полуанекдотическим случаем, какие всё время у него в его похоронном деле приключались. Дня не проходило, чтобы Туша не позвонил, да чего-нибудь такого прикольного не рассказал.

   И вот, затинькал сотовый телефон Эдика, и зазвучал жизнерадостный Пашин голос: «Эд, ты только послушай, какая умора! Тут у меня французы приехали, у них один турист в гостинице „дуба врезал“… Ну, и приехали они ко мне гроб покупать — чтоб жмурика к себе в Париж самолётом отвезти… Ну, умора! Такие чудилы!! Представляешь, надо теперь, чтоб мы этого жмурика из морга в аэропорт в гробу на катафалке везли, как генерала какого…»

   Эдуарда Аркадьевича как током ударило…

   Он почти заорал в трубу:

   — Туша, так твою растак! Сиди жди! Я сейчас приеду! Француза на катафалк пока не грузи! Есть тема, денег реально замутишь!..

* * *

   Провожать Демьяна во Францию пришло все трио братков: Адидас, отпущенный под подписку о невыезде, Простак и Мастак. Весь общак с настроением «ништяк»! Лица у всех крупнокалиберные.

   Даже Эдуард Аркадьевич, хоть это и были его подчинённые, увидев всех четверых вместе и одновременно, почувствовал себя поначалу немного неуютно. Подумалось ему, что такие рожи легко могли бы, например, взять дворец Азиза в Афганистане без единого выстрела. И Зимний, наверняка, такие штурмовали. Перепуганные юнкера сразу ручонки свои вверх задрали бы, а женский батальон задрал бы… История, одним словом, только с такими людьми и делается.

   Адидас с Простаком пришли задумчивые. Наверное, вспоминали: в Америке Франция находится или на Аляске? А Биттнер вообще всех поразил — принёс с собой толстенную книгу без порнографических картинок и тихо так сидел в уголке, только жалюзи от его дыхания дрожали.

   Когда же Демьян стал после папиного инструктажа сомневаться, как он, Пятак, кроме степногорских канав, нигде не бывавший, по франсэ вообще ни в зуб ногой, сможет в эту Францию врубиться, Санёк Биттнер улыбнулся и сказал:

   — Держи, брат. Вот книга реальная. Вся Франция здесь так срисована, что не заплутаешь. Кабаки все здесь, девицы французские, мусора местные. На все случаи жизни. Ешь, пей, веселись. Точная инструкция…

   Биттнер протянул Демьяну толстенный том.

   — Спасибо. — Пятак благодарно принял эту энциклопедию французской жизни и вслух прочитал золотые тиснёные буквы на обложке: — Александр Дюма. «Три мушкетёра»… Кино такое было!

   — Что кино! — сказал на это Саня. — Книга лучше. Макс Пешка из волжской братвы рассказывал. Ему хачик один перо в бок сунул, а у него там книга про братков лежала: «Реглан для Братвы», называлась. Она его и спасла. Говорит, даже царапины не было. Макс потом говорил, что всем хорошим в жизни обязан книге. А ты — кино…

   Тут подал голос и Адидас.

   — Эдуард Аркадьевич, — проникновенно так сказал он, — отпусти нас вместе с Пятаком. И тебе спокойнее за него, и мы вместе не пропадём, даже среди этих лягухоедов.

   — Пятак — не лягушка, — резонно заметил Папа, — съесть его не так просто. А потом, он же заместо французского жмурика летит. Где я тебе ещё троих найду?

   Тут Путейкин аж подскочил.

   — Папа, да мы тебе хоть целую делегацию французскую к вечеру настреляем, а троих французиков вообще без проблем нащёлкаем!

   — Ты мне ещё международную напряжённость создай! — завёлся Эдуард Аркадьевич. — Ты соображаешь? Ладно ещё китайцев! Никто бы не заметил. А французов? Нельзя, Простак, быть таким отмороженным на международном уровне! Хватит. К понедельнику выучишь все страны — члены НАТО. Лично проверю! У других в городе грамотные ребята в командах. Вон у Воблы ребята негров недавно трясли, а один браток грамотно так въехал негроиду в носяру и говорит ему на чистом английском: «Фак ю!» Его Вобла сразу в бригадиры перевёл. А у меня?

   Приуныли друзья. Видали они эту Францию! Только друга закадычного одного отпускать им не хотелось. Шнуропет даже в порыве чувств плюнул на свой лакированный штиблет.

   Пятак между тем сидел и книгу перелистывал. Вдруг в страницу какую-то пальцем ткнул и сказал:

   — Да ладно вам так за меня тревожиться. Вспомнил я кино это, и в книге этой все так же прописано. До подвесок он… как его?.. Дартаньян…

   — Армянин, что ли?.. — спросил Биттнер.

   — Нет, мушкетёр, француз. До подвесок он один из четвёрки добрался…

   — А друганы его? — спросил Биттнер.

   — А друганы его — нет. А что там с ними, в натуре, было, я потом прочитаю и вам расскажу.

   — Настоящие братки соскочить не могли! Может, замочили их? — встревожился Саня.

   Но с Демьяном братки согласились. Если одному, по книге, лететь написано, так одному. Книга врать не будет.

   Перед самой погрузкой Эдик устроил у гроба маленький военный совет, на который не пустил даже тройку друзей Дёмы.

   Осмотрев гроб со всех сторон, Папа в сопровождении Демьяна и семенившего чуть позади Эдуарда Аркадьевича огромного Евтушинского прошёл в Тушин кабинет. Там местные пацаны уже успели накрыть стол. Ничего особенного — водочка, закуска на скорую руку, но этикет обязывал. Раз Папа приехал с визитом — надо проставляться.

   Кроме Папы, Туши и Демьяна в кабинете сидел присланный Марленом Полуэктовичем начальник его службы безопасности. Он больше молчал, только изредка вставлял в разговор точные замечания, преимущественно о том, как Демьяну действовать в непредвиденных ситуациях. Пятаку показалось, что этот начальник службы безопасности сам нелегалил за бугром много лет.

   Эдуард Аркадьевич сел в большое директорское кресло и сказал, глядя только на Демьяна, что во французском аэропорту гроб открывать вряд ли станут, а сразу повезут в церковь — всё-таки настоящему жмурику уже пятый день пошёл, а они — французы — брезгливые…

   — Так что, скорее всего, в церковь, а оттуда прямо на кладбище повезут. — Эдуард Аркадьевич залпом выпил водку и, смачно хрустнув, закусил солёным огурцом. — Тебе лучше вылезать в церкви. Там точно полиции не будет, и выход из помещения сразу увидишь, всё-таки, сутки лёжа, да с полными памперсами, да с глазами, отвыкшими от света, нелегко будет сразу сориентироваться.

   Демьян сидел рядом и коротко кивал головой, наматывая на ус советы. Папа, он все правильно мыслит. Демьян гордился, что работает под началом человека, который думает на несколько шагов вперёд, — и за других тоже.

3

   Уложили Демьяна в гроб заместо француза, как младенца в колыбельку. Так же уютно и со всеми удобствами, снабдив его всем необходимым. Под матрасик и бутербродов подложили, и водички в пластиковой бутылке. И главное — как на маленького, памперсов надели, чтоб не терпел в долгой дороге.

   — Ты, главное, не засни там, — острил Путейкин перед дорогой, — а то проснёшься уже на кладбище. Как его там называют? — Путейкин сверился с картой, на которой были отмечены все места, в которых предстояло побывать Пятаку. — Во, нашёл. Пер-ла-Шез, — по складам прочитал он. — Прикинь, из-под почти двухметрового слоя глины черта лысого ты вылезешь!

   Эдуард Аркадьевич самолично выдал Пятаку две очень толстые пачки зелени — в сотенных. Путейкин положил под подушечку ствол — любимый ТТ с запасной обоймой. Саня Биттнер засунул ему под ноги заветный том про трех мушкетёров.

   Лежать было почти удобно.

   Мешал только грим.

   Специально привезённый из драмтеатра визажист сделал Пятаку лицо как у того помершего французика, на случай, если крышку будут открывать в аэропорту… А француза того, настоящего, запихнули в холодильник больничного морга с бирочкой на ноге: «хран-цус»… Это на случай международного скандала, по просьбе Туши…

   Туша тогда разревелся: мол, пожалейте! Когда дело с подменой выяснится, международный скандал будет, и тогда меня Генпрокуратура разыскивать станет.

   — Не дрейфь, — приободрил его Эдуард Аркадьевич, — мы тебя не обидим. И потом, тебе чья дружба важнее? Наша или прокурорская? — и, не дожидаясь ответа от поникшего Туши, Эдуард Аркадьевич добавил назидательно: — То-то, Тушканчик!


   Демьян лежал в гробу на мягком матрасе и нисколько не боялся. Наоборот, он думал про себя, что Судьба снова дала ему потрясающий шанс — достичь больших высот в том мире, который он избрал. Демьян думал о Полине. О том, как после триумфального возвращения купит ей загородный дом, где будет сад, в котором они с ней станут принимать гостей… Демьян видел это в американском кино про Крёстного отца. Там у главного героя был дом на берегу озера и, вообще, не только сад, но все озеро было его… Только с женой у того героя не все ладилось. Но он — Демьян Пятак — будет жить с Полиной душа в душу, потому что она правильная женщина… Любимая…

   Демьян чувствовал, как гроб вынули из катафалка, как понесли, потом поставили, потом снова понесли.

   Сквозь дубовую крышку до него доносились характерные шумы аэропорта: резкие взрывоподобные наборы оборотов мощными турбинами на рулежках, свистящий рёв взлетающих лайнеров, разговоры рабочих, электрический шелест моторов автопогрузчика… Он почувствовал толчок. Это погрузчик подхватил гроб своими вилками и стал поднимать его в грузовой люк. Вот ещё толчок, ещё…

   Ругань рабочих, — приходится, мол, таскать такую дрянь… И тут Демьян чуть было не выдал себя. Один работяга другому анекдот рассказал про гробы. Мол, один дурак все поговорки собирал, вроде Шурика из комедии, который тосты собирал. Так вот, дурак этот был в деревне и видел, как мужики таскают мешки с зерном в амбар, и, как один добрый человек, желая выразить этим мужикам доброе почтение, сказал: «Таскать вам, не перетаскать, хозяева!» И мужики благодарили дяденьку за доброе слово. Дурак эту поговорку запомнил и, увидав на кладбище процессию, несущую гроб, решил её употребить, — авось меня тоже поблагодарят за доброе слово…

   И тут Демьян чуть было смехом не подавился. Затрясся весь в гробу — нос и рот себе зажимает, а сам как в истерике — остановиться не может. И от страха быть разоблачённым аж вспотел весь… Еле унялся.

   Но вот наконец послышался шум гидравлической системы, закрывающей грузовой люк. И наступила тишина. Долгая тишина. Демьян сперва задремал, а потом и уснул.

   Проснулся уже, когда самолёт пошёл крутиться по рулёжке. Гроб слегка вибрировал. Слышался шум турбины… «А в грузовом отсеке давление и температура нормальные будут?» — подумалось Демьяну. Правда, тот спец, которого расспрашивал Папа Эдуард Аркадьевич, клялся-божился, что в грузовом ИЛа такая же температура, как и в пассажирском салоне.

   И вот побежали, побежали, побежали, побежали… Оторвались наконец. Глухо стукнули убирающиеся шасси.

   Все! Летим в Париж.

   Приключение началось.

   Теперь — или пан, или пропал. И никто не поможет! Только сам.

   Эх! Поля… Поля… Поленька!.. Дождёшься ли меня?..


Глава восьмая
ПРИНЕСЛИ ЕГО ДОМОЙ, ОКАЗАЛСЯ ОН ЖИВОЙ!

1

   Алла Замоскворецкая решила сперва на денёк задержаться в Париже. Ну, подумаешь, поедет она в этот Трувилль не прямо из аэропорта, а завтра утром!

   Ничего с этим заданием Герика не случится. Не убудет ни у кого, если она, Алла, пользуясь случаем, задержится на вечерок в Париже — встретится с подругами по варьете из «Пары гнедых». И никуда эти кассеты в Трувилле за один вечер не денутся!

   Алла прекрасно знала Сушёного и его возможности, а оттого предполагала, что он сделает, как и обещал, все, чтобы больше никто из интересующихся с той стороны за бугор из города вылететь не смог.

   Едва пройдя паспортный контроль и выйдя из вестибюля, она подозвала такси. Классического вида — словно из комедии семидесятых годов — похожий на Луи де Фюнеса шофёр белого «Рено» с улыбочкой обратился к ней по-французски: «Же сюи а вотр сервис, мадам! Же ву депоз у?» Красота!

   Алла, не отошедшая ещё от бурных застолий последних двух дней, хоть и сносно говорящая по-французски, состроила из себя настоящую леди, которая не станет просто так болтать с каким-то простым шофёром, и, усевшись на заднее сиденье, коротко бросила по-русски:

   — Отель «Наполеон», авеню Фридланд.

   Шофёр понимающе кивнул и более приставать с разговорами не стал.

   Замоскворецкая закурила и принялась разглядывать сперва проносившиеся слева и справа пустыри предместий, стыдливо прикрытые гигантскими рекламными щитами всякой известной ей и неизвестной всячины — от разноцветной одежды всемирной молодёжной марки «Беннетон» и бензина местного разлива «Эссо», до морских полуфабрикатов быстрого приготовления «Монго» и телефонных карточек «Франс-телеком», с помощью которых можно из любого телефона-автомата дозвониться аж до Рио-де-Жанейро. .

   Не успела она выкурить первую сигарету, как пустыри сменились непрезентабельной застройкой в виде каких-то бесконечных складов и пакгаузов. Потом появились такие же, как в любом российском городе, железобетонные пятиэтажки, будто сделанные наспех. Правда, французские панельные дома всё же выглядели повеселей… как-то побуржуазней. Она знала, что в этих домах приличные парижане не живут.

   Алла не первый раз была в Париже…

   Если и можно было считать обитателей этих кварталов парижанами, то с такой же степенью условности, как приезжих азиков, что торгуют в городе арбузами, считать за коренных петербуржцев… Ещё со времён первого приезда во Францию Алла знала, что непосредственно сам Париж — это двадцать восемь округов-рендисманов, очерченных условной линией центра города. А спальные районы, и даже небоскребно-американский бизнес-сити, Дефанс, непосредственно Парижем уже не считаются. Поэтому-то, по статистике, огромный Париж имеет весьма скромное количество жителей, всего три миллиона… Это не как в их областном центре или Москве, где все эти Чупчины, Дачины, Синие Поляны, Новогиреевы, Свибловы и Черёмушки включены в черту большого города… А Париж… зачем ему смешиваться с деревней? Даже такой деревней, которая в России вполне сошла бы за крупный административный центр? Так что, глядя на пятиэтажки, Алла знала, что в этих домах живут алжирцы или тунисцы… или негры из Ганы и Гвинеи — самые бедные, типа наших бомжей, годных, разве что, уборщиками в метро работать, да траншеи на улице копать.

   Настоящий Париж, красивый, манящий, волнующий души всех русских женщин, — он дальше!

   Вот уже и Сена справа показалась. Но это все равно ещё не Париж.

   Машина встала в пробке.

   Шофёр, тот, что на Луи де Фюнеса похож, бегло глянул в зеркальце заднего вида на пассажирку и включил радио. Из колонок понеслись сперва позывные какой-то их радиостанции, потом быстро-быстро затараторил диктор, так что вообще ни одного слова было нельзя разобрать… А потом полился типичный французский шансон — с невообразимо растянутым грассирующим «эр». Песня оказалась как нельзя кстати. Алла стала тихонько постукивать ладошкой себя по коленке и даже подмурлыкала пару раз в рефрене, там, где уловила часть слов, — «тю мади же рандэву»… Она поймала в зеркале слегка удивлённый взгляд шофёра, его слегка ироничную улыбочку, но презрительно хмыкнула и отвернулась…

   Слева и справа, сзади и спереди стояли «Рено» и «Пежо», «Мерседесы» и «Ситроены». И повсюду люди. Хорошо одетые, со спокойными лицами. Они привыкли по два-три часа в день париться в пробках. Именно такие выражения лиц у людей, живущих в больших городах, где главным правилом выживания является девиз: «Не лезь в чужие проблемы, когда полно своих!»

   «Дезоле, он э при дан ламбутейаж», — нарушил молчание шофёр, показав жестом на стоящие рядом машины.

   Алла и так догадалась, что они попали в пробку, а она и не торопилась. Это ему, шофёру, наверное, невыгодно. Счётчик-то с километра, а не с минуты деньги считает! Наверное, дома куча детей, а то и внуков, и у всех потребности: новая игровая приставка к компьютеру, новый скэйборд, новые роликовые коньки и шлем… Да и у самого, небось, потребности — соседку Жаклин в пятницу в ресторан вытащить… а жена — старая карга… И тёща… И куча счётов за горячую воду, за платные компьютерные курсы, за гараж, за ремонт машины… Представив себе такую картину, Алла даже прониклась к своему шофёру пониманием… Однако через некоторое время, когда машина уже десять минут не трогалась с места, а счётчик, тем не менее, пять раз успел щёлкнуть, Алла поняла, что парижские таксисты не так просты, как кажутся, и что они давно уже приспособились к своим «каменным джунглям», как приспосабливаются и выживают самые устойчивые биологические виды… И тут же перестала жалеть этого де Фюнеса.

   Машины в пробке двигались чрезвычайно медленно. Видимо, где-то впереди произошло дорожное происшествие.

   Алла чиркнула зажигалкой, прикуривая ещё одну сигарету.

   Сейчас приедет она в отель, позвонит Светке Абрамовой, той, что ещё в восемьдесят шестом из страны свалила, и Маринке Поляковой, которая года три как уехала… Про Светку говорили, что в «Крэйзи Хоре» танцует чуть ли не сольный номер. А Маринка писала, что в «Мулен-Руж» в кордебалете пляшет — ноги выше головы задирает… Голая…

   Поехали, слава Богу.

   Как там у классика? Увидеть Париж и умереть! Ну, вот, она уже четвёртый раз в Париже и пока ещё не умерла!


   Кафешки со столиками на тротуаре, за которыми сидели преимущественно японские туристы, круглые рекламные тумбы с крышами, словно башенки старинных замков, стилизованные под бронзовую старину, зелёные неоновые кресты «фармаси».

   Вот он — настоящий Париж! Наконец-то!

* * *

   «Наполеон» — дорогой отель. Поехала бы на свои, выбрала бы что-нибудь подешевле, на бульваре Клиши или возле Северного вокзала. Но если платит Сушёный, то можно и шикануть!

   В рисепшен[4] долго рассматривали её российский паспорт.

   «Они что, за проститутку меня принимают? — подумала про себя Алла и зло посмотрела на кучерявую курносую девицу за стойкой, так долго пялившуюся в её загранпаспорт. — Мол, все русские бабы, приезжающие в Париж, — путаны… А, впрочем, они правы. Так оно и есть, — успокоила себя Алла, забирая паспорт и кивая в ответ на дежурную улыбку курносой. — Господи, ну что ж ты серенькая-то такая? Где же вы, хвалёные парижанки-красотки?» Замоскворецкая, не в первый раз прилетавшая в столицу Пятой республики, знала, что на самом деле красивых француженок очень мало… Повывелась порода. Наполеон пять миллионов самых красивых и породистых самцов-производителей за десять лет непрерывных войн со всем цивилизованным миром угрохал. Вот и пошли-поехали портить породу приезжие из Алжира да Испании… А ведь встречались французы — красавцы с каштановыми волосами! Взять того же Ив Монтана или Жана Маре…

   Ливрейный мальчик в смешной круглой шапочке на резинке проводил её до номера на третьем этаже, открыл дверь и, покуда она оглядывала апартаменты, все стоял в проёме этаким укором её несообразительности.

   «Надо ему денег дать, — вспомнила Алла, и, покопавшись в сумочке, нашла долларовую бумажку. — Маленький буржуй!»

   Номер, где поселилась Замоскворецкая, оказался очень даже ничего. Маленький бар, наполненный ликёрами и виски в малюсеньких бутылочках. Широкая двуспальная кровать, предполагающая, что ночной Париж непременно должен подарить постояльцу романтическое свидание… На валике, лежащем на кровати вместо привычной и милой русскому сердцу подушки, — конфетка на салфетке. Миленько и со вкусом. В углу, у телевизора с таймером, отсчитывающим время просмотра коммерческих каналов, — пульт на длинном шнуре. «Это чтобы не стащили», — догадалась Алла. С хитростями бесплатного пользования коммерческими каналами она уже была знакома. Как только после двухминутного просмотра эротического фильма на таймере загорается красная лампочка — надо спешно переключить телевизор на другую кнопку и тут же снова нажать на ту, по которой шла платная эротика. И, пожалуйста — снова бесплатные две минуты просмотра.

   Перед огромным, чуть ли не в полстены зеркалом, на столике — телефон, стилизованный под старину, с изогнутой трубкой, лежащей на огромных рогатых рычагах. Правда, вместо диска, который надо долго крутить, — кнопки. В углу у окна с длинными тяжёлыми портьерами — круглый стол с письменными принадлежностями. Только компьютера не хватало… Но, наверняка, года через три приедешь в Париж, будут и компьютеры в номерах.

   Она открыла верхний ящик комода, убедилась, что там, рядом с непременным томиком библии, лежит фен, и направилась в ванную комнату, на ходу скидывая одежду. Пора бы привести себя в порядок.

   Алла долго принимала ванну. С особенным удовольствием, понимая, что простая горячая вода в Париже стоит столько же, сколько в Москве — боржом или нарзан… — набросала в воду кучу разных пенных шариков, а потом долго лежала в благоухающей пене мыльных пузырей, наслаждаясь и нежась. Взяла с собой в ванну пару бутылочек из бара — все равно за все Геракл платит… Любимый «Хеннеси» и «Джонни Уокер» с чёрной этикеткой. Кто сказал, что смешивать их нельзя? Поплескалась… Выкурила сигаретку… Помечтала о тех временах, когда, накопив денег, уедет, наконец, из России и поселится где-нибудь… Может, даже и в Париже, чем черт не шутит?

   Закончив туалет, Алла подсела к старинному телефону и набрала парижский номер давней подруги — Светы, танцевавшей с ней ещё в «Паре гнедых».

   Оказалось, Светка уже год сидит без работы. Вылетела из «Крэйзи Хоре» за наркотики. Сказала, что это их импрессарио, грек Сахиниди, из ревности ей подбросил. Врёт, наверное!

   Но, тем не менее, снимала Светка хату на Сен-Жермен-де-пре. Маленькую, но свою. И даже с кухонькой и ванной.

   Мужик ей, наверное, хатку оплачивает!

   Встретились. Слово за слово…

   И напились они со Светиком по-чёрному, как в старые добрые времена в «Паре гнедых». Утром Алке так плохо стало, что жить не хотелось! Пришлось снова звонить подруге Светке. Опохмелившись, они навели кое-какой марафет, взяли такси и поехали к Маринке.

   Та оказалась замужем. И ребёнок у неё был от мужа-алжирца. Все как надо.

   Маринка за столом хвастать начала, что у неё мужик, хоть собой и чёрный, зато мужик!

   — Помните, девчонки, мы такую песню ещё в «Паре гнедых» непристойную пели? Помните? «Хочу мужа, хочу мужа, хочу мужа я, принца, герцога, барона или короля…» А там ещё куплет такой был: «Пусть муж мой чёрный как ворона, и рожа измазана углём, но коль носил бы он корону, то в Африке считался б королём!»

   Подруги весело засмеялись, совсем как тогда, когда были ещё молоденькими танцовщицами из кордебалета городского ресторана.

   Одно смутило Аллу Замоскворецкую, так это то, что ни Светка, ни Маринка, три года живя в Париже, друг с дружкой не виделись… И даже не перезванивались… И, кабы Алла не приехала, вряд ли они вообще бы встретились, хоть и жили в одном городе.

   Подруги, называется.

   В общем, с Маринкой они уже не так сильно, но тоже выпили. И мужик её — араб, когда с работы явился, тоже с ними за стол уселся, хоть Аллах и не велит, но на халяву, должно быть, разрешает! Тем более что Замоскворецкая угощала. Притаранила из ближайшего к метро магазина два пакета выпивки — и «Хеннеси» неизменный, и водочку любименькую «Столичную», и шампусика ихнего… Не «Дон Периньон», а ординарное какое-то по сто франков за бутыль…

   А потом Алла потащила всех в ресторан.

   Аида, девки, гуляем! Дескать, вы-то думали: уедете — богато жить будете, а я вот в России осталась, да покруче вас всех на земле стою и теперь вас в ресторацию за свой счёт веду!

   Поехали, естественно, в «Максим», куда же ещё?

   Есть ли в Париже русские места покруче «Максима»? Нету! То-то же, тогда только в «Максим», и никуда не сворачиваем.

   Метрдотель, едва трех красоток увидал, — сразу же повёл их к столику прямо у самой сцены. Ну, понятное дело, весь ресторан только на них и пялился. А Светка с Маринкой, будто вспомнив молодость в «Паре гнедых», вышагивали гордо, важно — спина как струна прямая, походка — от бедра. Глаза блестят!

   Уселись, взяли услужливо поданные меню, переплетённые в натуральную кожу, и давай пальчиками водить: и то хочу, и это.

   Водка, икра, осетрина… Кулебяки и гурьевская каша, блины и солянка московская… Водка «Smirnoff», брют «Клико»… И девочки в кокошниках на сцене под балалаечный оркестр.

   А пока официанты подавали аперитив, вспоминали старое.

   — Я когда в первый раз в Париж приехала, ещё совсем соплячкой была, — начала Светка. — Меня тогда зампред райкома партии товарищ Гриша Симоняк с собой взял. Ни он, ни я по-французски ни бум-бум. Со всеми знаками общаемся. Целый день по городу шатались, есть захотели. Гришка и говорит:

   — Пойдём в ресторан.

   — Как же мы, — говорю, — еду заказывать будем?

   — Что-нибудь сообразим.

   Зашли мы в первый попавшийся ресторан. Сели за столик свободный. Официант подошёл, а Гриня ему так по-простому, по-французски, и говорит:

   — Принеси-ка, милейший, ля мясо, свининку, ля кортошечку-фри, ну, там ля салатики, ля хлеб, и ля вино, можно водку, но тогда с ля солёненькими огурчиками…

   — Официант, наверное, со смеху коньки отбросил? — рассмеялась Маринка.

   — Ни фига, не отбросил. Слушайте дальше. Прошло минут двадцать, несёт наш официант все точно, как заказывали: салатики, огурчики, водочка, свининка в кляре…

   — Вот, Светочка, как важно иностранные языки знать, — сказал Гришка, после того как официант от столика отошёл.

   Поели мы от души, а когда уходить стали, официант этот нам и говорит по-русски:

   — Спасибо. Приходите ещё. Ресторан «Максим» всегда к вашим услугам…

   — То-то я подумала, сразу, уж не русский ли француз вам тогда попался, — сказала Марина.

   — Эх, девчонки, а помните, как мы номер «Русский сувенир» проверяющим из отдела культуры райкома партии показывали? Помните? Ты, Светка, тогда с голой задницей, да в кокошнике… А тот партийный аж слюной подавился! И кричит: «Это же стриптиз, это же порнография, запретить!» — Алла зашлась задорным смехом.

   — А председатель исполкома ему на это сказал: «Ну что вы, что вы! Это же для интуристов — экспортно-импортный вариант! Нам же надо в город интуристов привлекать! Да потом все это в духе времени…» И прочая лабуда! — вспомнила Света, отмахиваясь от сигаретного дыма.

   — Помню, помню! — вставила Марина. — Кончилось тем, что номер утвердили только для спецобслуживания интуристов, а в обычные дни, когда наш «совок» в кабаке сидит, — то же самое, но в сарафане.

   Официант с шумом откупорил бутылку «Клико» и разлил пенистый напиток в широкие бокалы на манер вазочек, в каких русские бабушки малиновое варенье к чаю подают.

   — Ну, девочки, за нас, за «Пару гнедых», за нашу молодость! — сказала Алла.

   Выпили, причмокнули смачно — эх, хороша шипучка…

   — А как теперь твой мент этот… Сушёный? — спросила Светка, подхватывая сразу два ломтя осетрины. Давно, видать, осетринки не пробовала. — Наверное, полковник уже, Жорка твой?

   — Не знаю, давно его не видала, — ответила Алла и переменила тему. — Давайте лучше водочки тяпнем, а то у меня что-то от шампусика в последнее время на мужиков аллергия.

   И пошло-поехало.

   Балалаечники грянули «Калинку». И подруг понесло совсем не по-взрослому. Алла, Светка и Маринка, вдрызг пьяные, выскочили на сцену и с криком: «Вот так надо!» давай закидывать ноги аж выше головы. Так, чтобы всё было видно. И все в ряд, все в такт! Школа Вагановская — она и в Париже школа!

   — Давай, давай, девки, помните, как мы в «Паре гнедых» «Калинку» на манер канкана из Оффенбаха делали?

   Давай, давай, жги!

   Посетители ресторана, все как один, повернулись к сцене и ну, подругам аплодировать — подбадривать. А те и рады стараться. И балалаечники наяривают так, что душа поёт.

   Какие-то американцы даже попытались стохи баксов Маринке со Светкой в вырез платьев засунуть…

   В общем, оттянулись подруги в тот вечер в «Максиме» на славу.


   А утром следующего, уже третьего в Париже, дня Замоскворецкая с большим мешком, наполненным льдом и приложенным к больной голове, что так и норовила расколоться пополам, смотрела в номере телевизор. Вдруг симпатичный диктор-брюнет повторил неколько раз: «РУССКАЯ МАФИЯ, РУССКАЯ МАФИЯ, РУССКАЯ МАФИЯ». Алла, до того лежавшая в полусонном состоянии, встрепенулась, и, с напряжением вслушиваясь в едва понятные французские слова, стала внимательно глядеть на экран…

   Русская мафия, русская мафия. Что за русская мафия?

   По телевизору показывали сюжет из какой-то церкви, где, привезённый из России, покойник-француз внезапно ожил и убежал в неизвестном направлении, до смерти перепугав родных и близких…

   «Ничего себе у них тут, во Франции, дела творятся», — только и успела подумать Алла, перекладывая пакет со льдом с одной стороны головы на другую. И тут в номере зазвонил телефон.

   — Это ты, дура? — послышался в трубке грозный голос Жоры Сушёного. — Ты где, дрянь, должна быть? Пока ты в Париже веселишься с подружками на мои деньги, Недрищев нас опередил, и своих пацанов во Францию отправил! Телевизор-то хоть смотришь?

   Гера Сушёный всегда умел кратко, ёмко и доходчиво выражать свои мысли и уж тем более объяснять их слушателю.

   — Сам остынь, — ответила Алла, сдерживая нахлынувший привычный страх перед всемогущим Сушёным, а сама подумала: «И откуда он только всё узнал?»

   — Немедленно поезжай туда, куда тебя послали, поняла? — прорычал в телефонной трубке грозный голос Жорика.

   — Поняла, — коротко ответила Алла и, положив трубку, сразу принялась собираться, морщась от невыносимой боли.

   «Что же так головушка моя болит? — мысленно причитала она, кидая, как попало, в дорогой дорожный кофр свои наряды. — А этот покойник-то, про которого в телеке говорили, что он вдруг ожил, — видать, и есть этот самый парень, которого Недрищев подослал. Ловко этот Недрищев с покойником придумал! — Алла быстро окинула цепким взглядом номер, не забыла ли чего. — Серьёзный соперник мне попался. Пролежать в гробу столько времени!»

   От таких мыслей её даже передёрнуло.

2

   Демьян вылез из гроба не сразу. Подождал, пока откроют, как было решено на «военном совете» перед отлётом.

   Вот и крышку открыли.

   Пора вставать.

   Демьян поднял голову и осторожно огляделся.

   Гроб, в котором он приехал во Францию, стоял прямо посреди небольшого собора.

   На него уставились пара каких-то мужиков.

   Пятак поморгал немного, привыкая к дневному свету.

   В церкви народу было немного. В основном, наверное, родственники.

   «Медленно и скорбно», — вспомнил Демьян слова из адидасовского анекдота про вдову, что не смогла отказать соблазнявшему её священнику, но просила в память об усопшем ублажать её не торопясь и с подобающим скорбным выражением…

   Итак, Демьян приподнялся в гробу…

   Народ в ужасе застыл.

   В церкви воцарилась полная тишина. Даже органист перестал наяривать своего Баха или кого там ещё…

   — Извините, товарищи, я воскрес, потому что, как говорил Ильич: «электрон неисчерпаем», — блеснул школьными знаниями Демьян, вылезая из гроба.

   И тут французы взвыли от ужаса.

   Демьян спокойно, как учил его бывший грушник, направился к выходу. Родственники, словно от зачумлённого, шарахнулись от него по углам собора.

   Пятак так же спокойно спустился по ступенькам с паперти и уже на улице, когда глаза почти привыкли к солнечному свету, рванул.

   Рванул, что было сил.

   Далее, как научил его недрищевский начальник службы безопасности, бывший, видать, Штирлиц, прошедший огонь, воду и медные трубы, Демьян зашёл в первое же кафе и, пройдя мимо стойки, направился прямо в туалет (грушник подробно рас сказал, где у них туалеты в кафешках и в пивных).

   А там уже Демьян смыл грим с лица, вынул из штанов полные памперсы, брезгливо выбросил их и выбрался через маленькое слуховое окошко на задний двор. Благо, у окошка стояли ящики с мусором. Видать, какой-то любитель подглядывать за посетителями туалета их сюда притаранил, решил Демьян, быстро удаляясь от кафе.

   В карманах у Дёмы лежали две пачки зелени и ствол тульского оружейного завода… И масса приключений впереди.

   Демьян Круглов, он же Пятак, к свершению подвигов будь готов! Всегда готов!

   Здравствуй, Франция! Вот и я, Демьян!

3

   Пятак поехал в Трувилль автостопом. Сперва, на такси до дороги А-13, той, что ведёт из Парижа в Нормандию. Удивлённый таксист высадил его в так называемой зоне «эр-де репо», куда уставшие с дороги водители заезжали, чтоб, не выходя из кабины, выпить кофейку, дабы не заснуть за рулём.

   Демьян дал таксисту долларами — тот долго вертел сотенную возле своего носа, но потом взял-таки. «Какие они во Франции разборчивые! Ещё и кочевряжится! Их бы в Россию, враз приучили бы доллару кланяться», — подумал Демьян.

   Подождав, пока таксист укатит, Демьян, как учил его грушник, встал возле сплошного ограждения и стал ловить машину в направлении Ла-Манша.

   И ведь поймал. Да какую! Во сне не приснится!

   Сперва думал, как в России, дальнобоя грузового поймать. Или фуру какую, или холодильник на колёсах. А тут, только заприметил одного, — поднял было большой палец при виде надвигающегося трейлера с фурой-рефрижератором, — как из крайнего левого ряда, подрезая всем носы, прямо к его ногам, открытая всем ветрам, подкатила двухместная гоночная тачка. А в ней — принцесса Бургундии, не иначе!..

   Та-а-акая девушка классная! Закачаешься!

   Глядит снизу вверх голубыми глазками и говорит: «Си ву вер ля мер, прене ля пляс…» А потом, как крикнет на него: «Гет ин кар, ю, бастард!»

   Прикольно!

   И он понял. Нет, серьёзно. Демьян языками иностранными хоть и не владел, однако сразу догадался, чего от него принцесса в кабриолете хотела. И — прыг к ней в тачку.

   И они поехали. Когда Софи узнала, что перед ней русский, она обрадовалась, потому что сама немного говорила по-русски.

   — Это ты сегодня воскрес, русская мафия? — посмотрела она на него весёлыми глазами и рассмеялась.

   Демьян смолчал, стараясь ничем не выдать волнение. Как она смогла догадаться?

   Тачка у Софи была классная. С правым рулём, на спидометре непривычно и неприлично мало цифр с нулями. Да и стрелка — показывает девяносто, а скорость — явно за сто. Вон как полосатые столбы вдоль трассы несутся!

   Демьян тычет пальцем в спидометр:

   — Сломался?

   Софи не понимает вопроса:

   — Уот?

   — Неправильно показывает спидометр, говорю.

   Вроде доходчиво все сказал.

   — А-а-а! Ноу, нет, — это па километр, это майлз — мили, а мили — плю вит — они быстрее!

   Она бросила быстрый взгляд на парня и снова рассмеялась.

   Демьян кивнул, поняв, наконец, в чём тут дело. Улыбнулся в ответ, а на душе кошки скребли.

   «Она меня совсем за дикаря, наверное, принимает?»

   Насупился было, да вовремя спохватился, что лучше вести себя так, как получается, а не притворяться. Самый надёжный способ приобрести доверие и друзей, как дядя Лом учил.

   — Джапэн? — спросил Демьян, пошлёпывая ладонью по торпеде.

   — Но, вуатюр англез, — инглиш, английский машин. Эм-Гэ, Моррис Гараж. Андестэнд?

   Софи снова смеётся, причём так заразительно, показывая все свои ровные белоснежные зубки, что Демьян поневоле опять улыбается в ответ.

   Он удовлетворённо кивает головой:

   — Йес, гуд машина!

   Полный андестэнд!

* * *

   Они мчались по крайнему левому — самому скоростному ряду широкого хайвея, обгоняя многочисленные аккуратненькие чистенькие машинки французских обывателей. «Ренухи» и «Опеля», «Пежухи» и «Гольфы», «Ситроены» и лупоглазые «Мерседесы». И все такие намытые! Нет грязных. Совсем не так, как в России. Хотя по кругленьким разноцветным отметкам техосмотра видно, что машины есть и старые — пяти, семи, а то и более лет. Но все в глянце. Вот она, культура-то!

   Мимо проносились картины сельского пейзажа. Меловые обрывы, кукурузные и рапсовые поля, коровки коричнево-белых мастей стадами… Но нету у них леса. Леса у них нет, отметил про себя Демьян Пятак. Повырубили, наверное.

   — Тебе куда? — спросила, наконец, Софи.

   — Город Трувилль, знаешь? — забеспокоился Демьян.

   А вдруг не знает? А вдруг ей в обратную сторону, и они уже столько времени не туда едут?

   — И мне туда же, — улыбнулась Софи. — У тебя там невеста? А, русская мафия?

   — Что? — не понял Демьян.

   — Жена? Твой девушка? Герл? — пояснила Софии и покосилась на Демьяна — что-то он ей ответит.

   — Нет! — рассмеялся Демьян, отмахиваясь даже от мысли иметь в девушках какую-нибудь французскую фифу. — Нет, я по делам.

   — Дела мафии? Ты — машин ганз?

   — Нет, частный бизнес.

   «Я что, так на бандита похож?» — про себя удивился Демьян, и тихонько, так, чтобы Софи не заметила, придирчиво оглядывая себя в зеркало заднего вида.

   — О'кей, — только и произнесла девушка.

* * *

   Софи перестроилась в правый ряд и остановила машину.

   — Хочешь кондуир? — предложила она парню.

   — Что? — не понял тот.

   — Драйв зэ кар!

   И для непонятливых ещё рулём покрутила, показывая, как водят.

   — А-а-а! — догадался, наконец, Демьян. — Йес, хочу! А не боишься?

   Софи только отмахнулась.

   Они поменялись местами.

   Демьян едва тронул ногою газ — и мотор резко рыкнул, бросив стрелку тахометра сразу аж на семь тысяч оборотов.

   Непривычно переключать передачу левой рукой. Ткнул первую, оглядываясь назад через левое плечо, отпустил сцепление, и машина взвизгнула прокрутившейся под нею резиной.

   Минут пятнадцать ехали молча. Машина превосходно слушалась руля, и было невообразимо приятно гнать и гнать её — послушную правой ноге и рулю.

   Класс!

   Не машина, а ракета.

   Угловым зрением Демьян видел, как Софи повернулась к дороге боком и в упор смотрела на него. На Демьяна Пятака.

   Смотрела и улыбалась.

   Она вдруг протянула руку и положила ему на колено.

   «Ничего себе, драйв», — подумал про себя Демьян, на секунду забыв и о дороге, и о машине, и вообще о том, зачем он в эту самую Францию приехал.

* * *

   А потом они въехали в город. Так себе — не шибко большой, но очень аккуратный. Все заборы, заборы, за заборами домики — как игрушечные — в два-три этажа. Красная или зелёная черепица положена на крышах домиков одна к другой так, что даже лезвие ножа не просунуть. Где заборы редкие, можно увидеть, что перед домишками — обязательные садики. А в садиках — цветочные кусты: розы белые, розы красные, жёлтые… Все маленькое и уютное.

   Кругом такая тишина, что, когда машина остановилась, то Демьян вдруг услышал пение птиц, чего не слышал с самого момента своего приезда в Большой город.

   — Это Довилль. А направо, за рекой, будет наш Трувилль, — сказала Софи.

   Демьян остановил машину возле огромного, просто задавившего своею громадой все эти игрушечные домики, отеля. Отель, хоть и был громоздким, однако же оказался весьма старым, аж девятнадцатого века постройки.

   — Здесь жил писатель Виктор Гюго, — сказала Софи, вылезая из машины и доставая из маленького багажника дорожную сумку.

   — Знаю, он «Королеву Марго» написал, — ответил Демьян, перехватывая у девушки сумку, как его учила Поленька.

   «То-то же. Знай наших. И про писателя этого верно вставил. Пусть думает, что книжки читаю».

   Они вошли в отель. Софи и секунды не задержалась у стойки, как вернулась к Демьяну уже с ключом в руке.

   Они поднялись на второй этаж, вошли в номер, и она сразу потащила его к кровати.

4

   — Так, машин ганз, — объявила после полудня Софи, скептически оглядывая разбросанную по маленькому номеру отеля одежду Демьяна. — Мы делаем шоппинг. Йес?

   — Так ведь только что делали, — удивился Демьян. — Ты не гони. Я сейчас поем, и продолжим.

   — Ноу, — отрицательно затрясла головой Софи, хихикая. — Не секс-шоппинг. Покупать одежда. Андестэнд?

   — Так бы сразу и сказала.

   Они вышли на улицу и, взявшись за руки, отправились э расположенный в центре города огромный двухэтажный супермаркет. Двери открылись автоматически, видимо, на фотоэлементах, пропуская Демьяна и Софи внутрь торгового зала, откуда неслась спокойная приятная музыка и веяло кондиционированной прохладой.

   В супермаркете Демьяна поразили две вещи: то, что в таком маленьком городишке имелся огромный магазин, и то, что в супермаркете можно бьшо купить абсолютно все.

   Подхватив тележку, Софи повела Демьяна вдоль рядов, ища развалы со стандартной одеждой: футболками, джинсами, блейзерами, баллонами. Демьян покорно следовал за своей спутницей, поминутно останавливаясь около какого-нибудь товара и с интересом рассматривая его.

   — Софи, Софи, а это для чего? — спросил он у девушки, вертя в руках непонятную щётку, вроде бы зубную, но с какой-то тонкой леской, натянутой между двумя зубцами.

   Девушка, как могла, объяснила парню, что такая щётка чистит не только зубы, но и между ними.

   Демьян только похмыкал. Чего не придумают буржуи!

   Наконец они добрались до длинного ряда с одеждой. Софи быстренько прикинула, какой у Демьяна размер.

   — Вот, одеть, — гордо толкнула Софи Демьяну на полненную тележку. — Это тебе.

   Демьян огляделся. Примерочной кабинки в супермаркете почему-то не было.

   «Может, забыли поставить», — подумал парень, посмотрел на как будто что-то ожидающую от него Софи, ещё раз оглядел магазин и, убедившись, что никого поблизости нет, стал быстро стягивать с себя одежду, надевая новые шмотки, выбранные девушкой.

   — Bay! — только и смогла произнести ошарашенная такими действиями Демьяна Софи.

   Она-то имела в виду, чтобы парень просто прикинул на себя, подходят ли ему выбранные вещи, а он прямо в супермаркете стриптиз устроил.

   Все телекамеры теперь были направлены на странную молодую пару. Возле мониторов столпилась почти вся охрана, с интересом и некоторой, чисто мужской, завистью рассматривающая молодого человека спортивного телосложения, переодевавшегося прямо в торговом зале. Поигрывая мускулами, парень надел новые трусы, футболку, джинсы, кроссовки, бадлон и тёмные очки.

   Софи с удивлением отметила Дёмино преображение. Теперь он больше походил на тех красавцев с обложек модных журналов, что рекламируют исключительно нижнее бельё или кредитные карты.

   Демьян и сам чувствовал, что выглядит на все сто, а потому задорно подмигнул Софи, и, толкая перед собой тележку, в которой лежала скомканная старая одежонка, двинулся к кассам.

   Да и у касс он сумел заставить смеяться не только Софи, но и весь штат супермаркета этого маленького французского городка. Служащие долго ещё потом рассказывали своим друзьям и подругам, сидя в кафе за чашечкой кофе и круассаном, как молодой человек, явно иностранец, прикладывался к машинке, считывающей метки, всеми частями тела, стараясь попасть штрих-кодом в заветный красный лучик.

* * *

   Вернувшись в отель, Софи тут же отправилась принимать душ. Демьян прошёлся по маленькому номеру, посматривая на себя в зеркало, и только тут заметил, что с новой, купленной в супермаркете одежды, все ещё не сняты бирки.

   «Будешь одежду покупать — все бирки сдирай обязательно», — вспомнилось ему напутствие начальника службы безопасности Марлена Полуэктовича — бывшего грушника и профессионального нелегала.

   Демьян торопливо сорвал с себя одежду и, вытащив маленькие ножницы из маникюрного набора Софи, принялся тщательно срезать бирки. За этим занятием и застала его вышедшая из душа Софи.

   — Ты спай, — констатировала она, кокетливо кутаясь в большое банное полотенце с меткой отеля. — Шпион. Не русская мафия.

   Демьян отложил ножницы и ловким движением подхватил было девушку на руки, но она шутливо погрозила ему пальчиком и снова скрылась в ванной.

   Когда она вернулась, парень спал на широкой кровати, по-детски приоткрыв рот. Черты его лица разгладились — и ямочки на нежных, ещё не успевших окончательно обрасти щетиной щеках, стали более заметными. Девушка приподнялась на локте и нависла над Демьяном. Проведя пальчиком по его лицу, она, поддавшись неожиданно нахлынувшей нежности, тихонько поцеловала Демьяна в губы, стараясь не разбудить его.

   «Как же он похож на ребёнка», — подумала Софи, и тут её взгляд упал на стоявшую у кровати тумбочку.

   Ящик тумбочки был слегка приоткрыт, и там, в темноте, виднелся тускло мерцавший воронёной сталью пистолет.

   «Русская мафия, ребёнок и шпион в одном лице, — подумала Софи. — Как здорово!..»

Глава девятая
МОСКВА, МОСКВА, ЧТО В ЭТОМ ЗВУКЕ, КОГДА ВО ФРАНЦИИ ЖИВЁШЬ?

   До Довилля Алла ехала поездом. Восемь аккуратненьких серебристых вагончиков были прицеплены к тепловозику совершенно несерьёзного вида. В России такие используются разве что на больших станциях для сортировки подвижных составов. Алла сразу припомнила, какими огромными, по сравнению с этим тепловозиком, казались ей красные локомотивы родной железной дороги, поездами которой, она частенько ездила со своими подругами-танцовщицами в Москву и обратно. Работа у неё тогда была такая — ездить на развлекаловки.

   «Поеду я в Москву, разгонять свою тоску», — вспомнилось Алке.

   Хотя в столицу она ездила в составе варьете вовсе не для того, чтобы разгонять свою тоску. Все для «партайгеноссе». Это их тоску разгоняли весёлые девчонки, задорно вскидывающие ноги в умопомрачительном, хотя и капиталистическом, канкане. Да чего уж там вспоминать, дело прошлое. Теперь Алла не какая-то там танцовщица, пусть и солистка, а всё же ресторанная, — нет, теперь она уважаемая дама, при деньгах и положении. И не надо этого забывать.

   Алла приоткрыла вагонное окно и выглянула, чтобы ещё раз увидеть смешной состав из милых маленьких вагончиков.

   В купе, кроме Замоскворецкой, было ещё три пассажира. Пожилая дама, которая натянуто улыбнулась, сказав обычное для таких случаев «бонжур», и два чернокожих парня с заплетёнными в миллион косичек волосами. Парни, не то алжирцы, не то эфиопы, которые в последнее время просто-таки наводнили Францию, своим присутствием раздражая благовоспитанных почтенных буржуа, громко разговаривали на таком французском, что даже ехавшая с ними коренная француженка, и та, вероятно, понимала едва ли половину. Мадам сразу достала книгу и сосредоточенно в неё углубилась, сидя в позе покорного подчинения ситуации. Парни же сверкнули белками глаз, оценив коленки Аллы, элегантно обтянутые тёмно-коричневыми чулочками от Паломы Пикассо, и вновь предались оживлённой беседе, решив про себя, что эта белая для них слишком старовата.

   Посидев немного с книжкой, которую, как оказалось, она давно уже читала, Замоскворецкая вышла в вагонный коридор и стала тоскливо смотреть в открытое окно. Недаром говорят, что нет хуже ситуации, когда ты во время длительной поездки или перелёта, открыв очередной томик Агаты Кристи, обнаруживаешь, что это увлекательнейшее преступление, столь блистательно раскрытое старенькой мисс Марпл или бельгийцем Эркюлем Пуаро, уже было прочитано тобой раньше.

   Алла с безразличием человека, совершающего вынужденную деловую поездку, глядела на проносящийся за окном ландшафт. За окном мелькали бесконечные склады, пакгаузы и стоянки готовой продукции французских автозаводов. Ехали уже почти час, а сельскими пейзажами даже и не пахло.

   Алле её поездка на поезде представлялась совершенно иначе. Она надеялась хотя бы в дороге насладиться созерцанием красивых сельскохозяйственных пейзажей деревенской Франции — бесконечными ухоженными виноградниками, маленькими деревеньками с неизменными двухэтажными церквушками, а вместо всего этого в окне пробегали нескончаемые промышленные строения, серые и неказистые. Такие она и дома могла бы посмотреть.

   Ей надоело глядеть в окно, и она, сходив покурить в тамбур, и вернувшись в купе, попыталась уснуть.

   Но сон не шёл. Беспокоили мысли о пацане, который, по словам Жоржа, так грозно оравшего в телефонную трубку, уже на целый день опередил её…

   Она тут чуть было не рассмеялась вслух, и чернокожие ребята, сидевшие напротив, даже примолкли на секунду, заметив улыбку на губах попутчицы. А рассмешила Аллу мысль о том, что, едва приехав во Францию, она уже поспешила перекрестить Геру Сушёного в Жоржа…

   Так вот, по словам Жорика, парень этот не из крутых Марленовых пацанов, которых удалось отсечь от дела ещё на границе в России, и что, по его данным, пацан этот — из новеньких провинциалов, без особой подготовки и талантов. Так что Алла не должна была сильно волноваться.

   Правда, это не помешало полковнику как следует отчитать свою протеже за потерю времени. Но больно бьёт лишь тот, кто любит. Кроме того, Сушёный обещал пробить пацана по картотеке, и объявить его в розыск по линии Интерпола, тем более что факт незаконного пересечения границы в гробу был налицо. Даже свидетели имелись — полная церковь французов во главе с родственниками ожившего покойника.

   Алле оставалось только засечь парня в Трувилле, и тогда можно будет спокойно сдать его французским жандармам.

   — Действуем согласно букве закона. Поняла? — строго напутствовал Сушёный, когда она позвонила ему из телефона-автомата прямо с вокзала и отчиталась, что билеты ею куплены, и она через пятнадцать минут отправляется в Трувилль.

   — Поняла, — сказала Алла. — Геракл, ты меня хоть немного любишь?

   — Чего? — раздалось в трубке грозное сопение патрона.

   — Все, пока, — прекратила разговор Замоскворецкая и сгоряча шваркнула трубкой о рычаг.

   Проходившие мимо благовоспитанные французы так и отскочили от опасной иностранки.

   «Мерзавец. Но всё-таки он — самый лучший! — думала Замоскворецкая, подавая старичку-кондуктору билет перед посадкой в вагон. — Теперь надо ещё этого пацана найти».

   С такими мыслями Алла и доехала до Довилля.

   На небольшой привокзальной площади она взяла такси.

   Готовила себя к тому, что поездка будет долгой, а такси два раза повернуло, переехало мостик через неширокую речушку и, ещё пару раз повернув, остановилось у дверей большой, даже огромной, по меркам французской провинции, гостиницы.

   Вся поездка заняла пять минут, так как оказалось, что Довилль и Трувилль представляют собой просто два района одного курортного городка. Водитель, в ожидании хороших чаевых, донёс её чемодан до рисепшен.

   И тут она увидала… Или, как ей показалось, что она увидала, знакомое лицо.

   Из лифта, держась за руки как дети, вышла совершенно счастливая парочка: паренёк лет двадцати и смазливенькая блондинка, этакий среднестатистический голливудский стандарт с фигуркой.

   Алла профессионально оценила блондинку — с фигурой, на которую можно все покупать в прёт-а-порте… Этакая девушка — продукт фитнесс-залов экстра-класса и престижных визаж-салонов.

   Алла проводила парочку взглядом, сморщив носик, и совершенно забыв о том, что это может ускорить появление проклятых морщин, вспоминала: «Где-то я его видела? Думай, думай, вспоминай».

   Парень как парень — ничего особенного. По фигуре, видать, тоже, как и его спутница, постоянный посетитель спортивных залов фитнесс-клуба. А так ничего особенного — в меру симпатичен, аккуратно одет в среднестатистическую одежду примерного буржуйского мальчика из среднего класса.

   Память у Алки Замоскворецкой была фотографической, подобно компьютерной базе данных. Алла помнила всё, что когда-то было увидено или услышано ею. Надо только было знать, откуда извлекать информацию, из какого закоулка памяти.

   Алла ни на секунду не отрывала казавшегося со стороны рассеянным взгляда от «сладкой парочки».

   Парень и девушка, не расцепляя рук, подошли к парковке и уселись в ярко-красный двухместный «Родстер»…

   «Вот это тачка! — подумала Замоскворецкая. — Сколько же мне надо горбатиться, чтобы купить такую?»

   Это и сбило её с толку.

   «В России я его видеть не могла, — решила она. — Тогда где? Где?»

2

   В отличие от землячки Аллы, Демьян сразу припомнил дамочку из степногорского бара.

   Демьян мгновенно узнал эту красотку… Точно — она! И она здесь неспроста… Либо напрямую по его, Демьяна, душу, либо его прямая конкурентка. Приехала она, скорее всего, за тем же, зачем и он пересёк две границы в персональном гробу из красного дерева.

   Демьян и так не собирался медлить с заданием, но теперь, после того как увидал старую знакомую, понял, что счёт пошёл уже не на дни или часы, а на минуты.

   После полуторачасовой сиесты в огромном номере гостиницы «Виктор Гюго» Софи потащила своего «птит ами» покататься, прошвырнуться по магазинам и погулять по знаменитому довилльскому пляжу.

   Голова у Демьяна заработала в напряжённом ритме. Он думал, что Софи ему послал сам Бог. И что остаётся только плавно подвести новую подружку к тому, чтобы она помогла сделать главное — достать кассеты.

* * *

   Не доезжая до пляжа, после казино — этой главной достопримечательности Довилля, Софи остановила машину и затащила Демьяна в маленький антикварный магазинчик, торгующий всякой замшело-бронзовой и серебряной ерундой.

   Магазинчик был завален всякой всячиной. На стенах висели здоровенные фарфоровые тарелки с какими-то разноцветными треугольниками и квадратами, нарисованными внутри, украшенные витиеватой кириллицей по краям.

   Тарелки висели на одной стене, той, что у окна витрины. На стене же напротив висели тусклые картины: в основном пейзажи с пастушками и пастушками, милующимися в рощицах.

   На прилавке под стеклом были аккуратно разложены разные изделия из серебра и эмали: ложки, кружки, табакерки и прочая мелочёвка, не достойная, по мнению Демьяна, внимания настоящего пацана.

   Зато, его заинтересовали стоящие в углу настоящие средневековые рыцарские доспехи. В железные перчатки доспехов был вложен огромный двуручный меч, широкий, с Дёмину ладонь. Над доспехами средневекового рыцаря висели старинные пистолеты с изогнутыми ручками. Это были, по мнению Демьяна, единственные достойные внимания предметы во всём магазинчике.

   Вообще, вся набережная и прилегающие к ней улочки маленького курортного городка, казалось, сплошь состояли именно из антикварных и ювелирных магазинов и магазинчиков. У Демьяна даже сложилось впечатление, что французы не едят ни колбасы, ни хлеба, а живы одним только антиквариатом. В магазинчике, естественно, никого не было, кроме хозяина, который сразу выскочил из мрачной глубины с дежурными словами: «Мадам дезир».

   Мадам… Это к Софи обратились «мадам», а она сразу уставилась на какую-то заплесневелую картинку, нарисованную на серебряном яйце, стоящем на тускло поблёскивающей серебряной подставке.

   Она ткнула Демьяна локотком в бок и сказала по-русски:

   — Я давно любуюсь этой эмалью… Это настоящий Фаберже!

   Сказано было таким тоном, будто Демьяну тут же надо было упасть перед яйцом на колени и начать на него молиться. Ага, щас!

   — И охота тебе деньги тратить на такую ерунду? — удивлённо спросил Демьян.

   — Это не… как ты сказал, а эмаль на серебре… Миниатюра, изображающая похищение Зевсом Европы… Зевс превратился в быка…

   — В бычару? — засмеялся Демьян. — Ну, ты даёшь! Этот Зевс был реальным пацаном! Да на что тебе это?

   — Это большая художественная ценность… — произнесла Софи, не отрывая взгляда от яйца.

   — Ну, коли тебе так нравится эта мура, давай, я тебе её куплю, — спокойно произнёс Демьян.

   А что, надо же было девчонку уважить. Она-то его вообще на улице подобрала.

   Софи посмотрела на Демьяна с явным изумлением.

   — Ты есть миллионер?

   — А сколько стоит? — деловито поинтересовался парень.

   — Это стоит сто тысяч франк!

   Сказано это было таким тоном, будто сто тысяч франков являлись Бог весть каким состоянием в глазах русских путешественников.

   — Я ваших франков не понимаю, — сказал Демьян. — Ты мне скажи, сколько это будет в наших деньгах? В долларах сколько?

   Софи слегка зажмурила глазки, шевеля губами.

   — Двадцать тысяч доллар америкэн.

   — Что? За это? — Демьян аж зашёлся от возмущения, вытаращив глаза на Софи. — Как за три новые «девятки»? За это? — и он брезгливо ткнул пальцем в яйцо от какого-то там Фаберже, судя по фамилии — масона.

   — Я не знаю, что есть «новые девятки», но эта вещь обозначена во всех каталогах, — ответила Софи.

   Девушка состроила такую мину, будто парень в её глазах упал, словно принц с коня на рыцарском турнире.

   И тут Демьян понял, что надо действовать. Он достал из внутреннего кармана пачку сотенных, и, отсчитав двадцать бумажек, кинул на витринное

   стекло.

   — Хватит, папаша? — спросил он хозяина магазина. — Мне вон то яйцо с витрины.

   — Но, месье! — сказал хозяин. — Се сульмон де миль долляр!

   — Это только две тысячи долларов, — перевела Софи, у которой глаза становились все круглее и круглее от того, что она видела.

   — Ах, ты, ёшкин кот! — совсем незлобно ругнулся Демьян и принялся отсчитывать купюры. — Извини, старый, ошибся. Ну, с кем не бывает, — весело подмигивая несказанно удивлённому, видимо, ещё ни разу не сталкивавшемуся с новыми русскими, продавцу антикварного магазинчика, сказал Демьян и отдал недостающую сумму. — Держи, копи на пенсию.

* * *

   Когда они выходили из магазинчика — счастливая Софи прижимала к своей умопомрачительной груди драгоценный свёрток стоимостью двадцать штук зелёных баксарей.

   Демьян понял теперь, почему здесь так много подобных магазинчиков и почему в них никогда никого не бывает. Этому барыге достаточно было в месяц одну вещь продать, и бизнес уже оправдывался. А таких, как Софи, сумасшедших, тут, судя по всему, хватает.

   Да, Франция смогла поразить простого пацана не только реальным супермаркетом — таким огромным магазином, какого Демьян ещё никогда в жизни раньше не видел. Нет, она вновь поразила его, и на этот раз тем, что местные за фигню из какого-то там каталога готовы были отдавать три «девятки». Обалдеть! И при этом Франция считалась богатой, а Россия-матушка — бедной. Нет, Демьян бы лучше вместо этого яйца от масона купил бы три «девятки» — для себя и для пацанов.

   Но Софи… Софи не отрывала взгляда от затейливо упакованного подарка. Её глаза так и горели.

   — Я знала, что ты другой! — с чувством произнесла она, старательно выбирая знакомые ей русские слова. — Ты тонкий! Ты — друг искусству.

   — И тебе я тоже друг, — заметил Демьян, открывая Софи дверцу машины, как и положено настоящему внимательному и воспитанному мужчине.

   — Я тебе очень благодарна, — сказала Софи, нежно притянув Демьянову голову к своей груди, когда они сели в машину. — Гранд мерси! Я сделаю для тебья всё, что ты захочешь, — пообещала она, лучезарно глядя на него.

   — Я тебе сегодня вечером скажу, чего я хочу, — пообещал девушке Демьян и нахально погладил ладонью в вырезе её пляжного платья.

   Чёрт с ними, с деньгами! Без Софи его уже давно должны были сцапать. А свобода, как известно, дороже баксов!

3

   Алла Замоскворецкая сразу решила брать быка за рога.

   Её дело было разыграть из себя богатую бездельницу-мамочку, готовую пуститься на отдыхе во все тяжкие. Как всегда это бывает на курортах с подобными дамочками, жертвами их становились в основном служащие отелей. Это ни у кого не вызывало удивления, потому что роман богатой парижской или лондонской дамочки с молодым администратором считался обычным для курорта явлением.

   Алла сняла дорогой номер на втором этаже с видом на Ла-Манш. Полторы тысячи франков за сутки. Ничего, Геракл, или Жорик, или Жорж, как теперь на французский манер звала Сушёного Алла, все оплачивал! Так что гуляй, веселись, только о деле не забывай.

   — Жан-Пьер, похоже, эта русская путана меня хочет, — с явным намерением похвастаться пожаловался своему напарнику дежурный администратор Марк Павлински.

   — Эти русские — все мафия! — с видом знатока ответил напарнику Жан-Пьер. — Они даже зовутся не просто русскими, а новыми русскими.

   — Зачем? — удивился Марк.

   — Как зачем? Для того чтобы отличаться от простых русских, — пояснил напарнику Жан-Пьер. — Так что будь осторожен с этой мамашей. Видел вчера по телевизору, как банда русских гангстеров проникла в гробу к нам во Францию?

   — Да, конечно, видел. Кошмар, что творится, — покачал головой Марк. — Но то была не банда, а один человек. К тому же мужчина, а это богатая русская мадам. Она меня дважды вызывала в номер, ко всему придиралась — это плохо, это нехорошо, и все намекала… — Марк, не закончив фразу, выразительно посмотрел на напарника.

   — На что намекала? — не понял Жан-Пьер и даже отложил на время заполнение на бланке ежедневного списка постояльцев гостиницы для полиции.

   — На то, что только мы, французы, мол, заниматься любовью хорошо умеем. Что об этом по всему миру слава ходит, но и эту славу надо ещё доказать…

   Марк ещё более выразительно посмотрел на Жан-Пьера.

   — И что ты ей на это ответил? — уже заинтересованно спросил Жан-Пьер, смекнувший, что на этом желании богатенькой туристки из далёкой снежной страны можно неплохо заработать.

   — А то и ответил, что если надо — мы всегда готовы защитить цвета нации. Не бесплатно, разумеется, — с гордостью уточнил Марк Павлински.

   — Молодец, правильно сказал, — похвалил напарника дежурный администратор, возвращаясь к заполнению списка.

   Тут он снова отложил ручку и уставился на Марка.

   — А знаешь-ка, что я об этом думаю…

   — Молчи, Жан-Пьер, она идёт, эта русская! — перебил его Марк и сразу же неестественно заулыбался.

* * *

   Алла знала свои сильные стороны.

   Пятнадцать лет на сцене варьете выработали у неё безошибочное чутьё. Даже в темноте, в сумеречном полумраке любого кабака или борделя, от её обострённого восприятия никогда не ускользал тот особенный блеск мужских глаз, когда в них начинало пробиваться желание…

   Но как ей это удавалось — для неё самой всегда оставалось загадкой. Она изгибалась на подиуме под лучами слепящей рампы, а мужики пялились на неё из тёмной, неосвещённой глубины зала. Но она всегда точно знала, что именно тот мужик, что сидит за четвёртым от дверей столиком, придёт потом к ней за кулисы, чтобы сделать пристойное предложение продолжить вечер у него на квартире. Разумеется, за солидное вознаграждение.

   Сама для себя Алла объясняла это тем, что она чувствовала запах похоти.

   Вот и теперь, вооружённая до зубов своей вызывающе-зрелой красотой, она почувствовала это нечто, исходящее от глаз французика-администратора курортной гостиницы.

   Что он видел тут, в этой своей Франции?

   Красивые дамочки на курорте встречаются — это факт. Но какие крохи женской красоты достаются этому скромному служащему отеля! Он при своей зарплате мог только облизываться на их стройные ножки и упругие выпуклости в вырезах платьев.

   Здесь, на курорте, в сезон и во внесезонье вся эта дамская красота стоила бешеных денег. И поэтому этот несчастный французишка за стойкой мог только смотреть и завидовать богачам, которые сажали красоток в свои роскошные «Феррари» и «Мерседесы», вели их с пляжа или теннисного корта к себе в номер. Только смотреть и завидовать…

   А что он получает от своего бесконечного стояния за гостиничной стойкой? Иногда сюда приезжают стареющие американочки, лет под пятьдесят или даже более того. Правда, американские старухи выглядят ещё будь здоров, и они готовы платить молодому французскому мужчине за его французские поцелуи…

   Вот это-то ему, надо думать, и достаётся! Боже мой, какой отстой! А ещё европейская страна!

   Но мечтает-то администратор, наверняка, совсем о другом!

   Мечтает-то он о чуде, когда вместо пожилой сексуально озабоченной американки к нему в кровать прямо с неба упадёт сногсшибательная юная красотка… Из России, где, как известно, самые красивые женщины.

   А вдруг?

   Бывают же в жизни чудеса!

   Вдруг у молодой дамочки с умопомрачительными формами произойдёт разрыв с её любовником или женихом? Она приехала в отель, чтобы провести уикенд, наполнив его любовными утехами со своим бойфрендом, а он, бойфренд, разбился по дороге в Довилль в своём «Феррари», врезался в столб или вылетел в кювет на скорости в сто пятьдесят километров в час… И вот, эта молодая дамочка ждала-ждала его всю пятницу и субботу… А в воскресенье — готова уже обратить внимание на бедного служащего из гостиницы.

   «Так о чём мечтает этот жалкий французик?» — спросила сама себя Алла, идя по коридору мимо оторопевших напарников-администраторов, застывших за своей зачуханной стойкой с дежурными натянутыми улыбочками.

   Спросила и сама же себе ответила; «Именно об этом! Вот о чём он мечтает! Когда нет достаточно денег, и, когда вокруг вьётся столько красоток, ему остаётся только облизываться, проклиная судьбу за то, что красивые бабы дороги и что его денег хватает только на видеокассету да на бутылку доброго кальвадоса».

   Как пел один популярный американский рок-певец:


Parachute woman,
Land on me tonight!

   Алла все ближе и ближе подходила к стойке, за которой стояли, зачарованные её, якобы, доступной красотой, администраторы. И умопомрачительные ножки в дорогих чулочках от дочери великого художника так задорно цокали каблучками по мраморному полу гостиницы! А платьице с декольте открывало изумлённым взорам французских администраторов часть недостижимых прелестей.

   Марк всегда подсознательно ждал того момента, когда красивая женщина однажды сама подойдёт к нему и, взяв за руку, отведёт его прямо в рай несбывшихся желаний.

   Алла подошла к стойке и улыбнулась Марку своей обезоруживающей улыбкой развратной девственницы… Убийственной улыбкой порочной недотроги…

* * *

   Разговор легко пошёл на интернациональном языке, английском.

   — Я не говорю по-французски! — сказала Алла. — Может быть, вы знаете английский?

   Бедный гостиничный служащий так и впился своими горящими от вожделения глазками в рисковый вырез её платья.

   — Мадам дезир?.. Простите, чем я вам могу помочь?

   Безо всякого труда Алла договорилась с ним о встрече после того, как он сдаст смену другому администратору, стоявшему рядом, и с нарочито бесстрастным видом листавшему регистрационную книгу, но при этом прислушивающемуся к их разговору очень даже внимательно, так что даже уши шевелились…

   А пока, дожидаясь конца смены французика, Алла решила осмотреть достопримечательности. В вестибюле находился офис АВИСа, фирмы по прокату автомобилей. Проживающим в гостинице машины давали по предъявлении золотой кредитки. Алла, снабжённая таковой от щедрот Гериных, пользуясь случаем, решила взять себе какие-нибудь колеса.

   Мальчишка — служащий АВИСа — как баран на новые ворота, долго пялился на её российские водительские права, но потом спохватился под её недоуменным взглядом и, сказав на неплохом английском: «Все правильно, мадам», — выдал ей ключи от «Рено Клио».

   «Триста франков в сутки без стоимости бензина — это недорого для человека со вкусом, — подумала Алла, усаживаясь на водительское сиденье. — Куда поедем? Да куда глаза глядят».

   Замоскворецкая выехала на почти пустынную автостраду, поднимавшуюся в гору в направлении на восток, вдоль берега Ла-Манша.

   «Анфлер — тридцать километров, Гавр — пятьдесят километров», — прочитала она на синем указателе развилки.

   Что ж, поедем в Анфлер!

   Дорога шла по кромке высоченного обрыва, с которого открывался неописуемо красивый вид. И даже казалось, что там, вдали, видна Англия. Но Алла понимала, что этого не может быть. Это не Па-де-Кале, где до Англии какие-нибудь тридцать вёрст. Это Ла-Манш, и до ближайшего английского берега, где расположен город Саут-Гэмптон, по прямой было не меньше трехсот километров…

   Но все равно — красиво, и дух захватывало от этой красоты.

   Алла любовалась видами Нормандии. Огромные волны, с рёвом накатывающие на каменистый берег внизу под обрывом, высокий маяк, выкрашенный в ослепительно белый цвет, с красной металлической крышей, видневшийся впереди, чайки, кружащие над водой с пронзительными криками, воздух, наполненный солёными брызгами волн, — все это великолепие настраивало её на романтический лад.

   Попетляв по льнущей к берегу дороге, Алла через полчаса приехала в Анфлер.

   Она бросила «Рено» возле небольшой таверны в стиле американского салуна из голливудских вестернов и пошла далее пешком, покуда стройные ножки не вынесли свою красавицу-хозяйку на берег уютной бухточки, окружённой с трех сторон почти средневековыми гостиничками и ресторанчиками. Воистину — туристский рай!

   На водной глади маленькой бухты качались три явно подделанных под старину парусника. На них тоже были рестораны, о чём свидетельствовали расположенные прямо на палубе столики, сплошь занятые японскими и американскими туристами.

   Алла присела на открытой веранде одного из кафе.

   Ей принесли кока-колу со льдом и мороженое.

   Мороженое было очень красивым и при этом очень безвкусным, словно ватным. Круглые разноцветные шарики, облитые искусственными взбитыми сливками, в которых не было ни грамма калорий, и посыпанные несладкой шоколадной стружкой, которая и на шоколад-то походила только с виду, а никак не на вкус. Все это великолепное подобие мороженого завершала вишенка, окружённая зелёными дольками киви.

   Алла запустила ложечку в эту красоту, проглотила, и ей тут же вспомнился отечественный доперестроечный пломбир по двадцать копеек, тот, что продавался в брикетиках, сдавленных с двух сторон вафельными пластинами. Вот у того мороженого был настоящий, вкус. И с калориями там было все в порядке. Алла всегда такие брикетики покупала у старой мороженщицы, что испокон веков стояла под зонтиком в самом центре Москвы, у кинотеатра «Художественный», прямо напротив ресторана «Прага». Алла всегда проходила мимо неё, когда возвращалась с подружками из танцкласса. Правда, у мамы денег на мороженое вечно не хватало, а потому приходилось маленькой Аллочке денежки таскать потихоньку из её кошелька.

   Все эти воспоминания пронеслись перед глазами Замоскворецкой в одно мгновение, растаяв вместе с первой ложкой искусственного мороженого — такого красивого, но такого ненатурального!

   Покончив с мыслями о мороженом, но не с самим мороженым, Алла полюбовалась на стилизованную под средневековую пиратскую старину площадь портового городка, допила свою колу и пошла к машине.

   Скоро этот Марк Павлински будет сдавать свою смену…

* * *

   Алла решила, что правильнее будет сразу приступить к делу.

   Поэтому едва невысокий и худенький соискатель похотливого счастья оказался у неё в машине, она спросила, глядя в жёлто-коричневые французские глазки:

   — Хочешь заработать денег?

   И, не дождавшись ответа, взяла его потную руку в свою и, положив её себе на вырез платья, проникновенно спросила:

   — Хочешь повеселиться со мной?

   Одним словом, француз не долго сопротивлялся своему счастью. Не дольше французской конницы при реке Березине.

   На чём он сломался в большей степени — на не потерявшей ещё девичьей упругости Алкиной груди, или на перспективе заполучить к её объятиям сто тысяч франков бонуса, — она так и не узнала.

   Гостиничный администратор просто онемел — и от нахлынувшего счастья, и от липкого страха быть пойманным на страшном и противозаконном деле… На похищении кассет из архива наружного видеонаблюдения…

   Едва лишь закончился первый акт его счастливого обладания красавицей из далёкой снежной страны, где, по слухам, на улицах сновали озабоченные медведи, которых их хозяева посылали за водкой, как администратору-французику поступило второе предложение, от которого он, как говорится в киношедевре «Крёстный отец», не смог отказаться.

   Страшное дело предложила лежавшая рядом красавица, подперев голову локтем, смотревшая на него. Великолепные груди бесстыдно торчали, уставясь розовыми сосками на Марка. Страшное дело, и к тому же опасное. Если за таким его поймают, то в лучшем случае выгонят с работы. При этом ни на какую новую работу Марка уже никто не возьмёт. Городок-то курортный, маленький, и то, что его выгнали за что-то явно противозаконное, быстрее морского ветра разнесётся по тихим улочкам, обрастая шелестящими сплетнями.

   Но, тем не менее, он согласился!

   Согласился рискнуть своей карьерой и даже, может, свободой, ради неё — ради Алки…

   И ради денег, разумеется!

   Договорились, что и деньги, и секс он получит послезавтра утром, когда принесёт кассеты ей в номер.

   Довольная Замоскворецкая на прощанье смачно поцеловала Марка в губы и тут же выставила администратора за дверь.


Глава девятая
«ПЕРВЫЙ! ПЕРВЫЙ! Я НА ВТОРОЙ!.. ПРИЁМ?!.. ХОРОШИЙ ПРИЁМ!»

1

   Настало время и Демьяну брать быка за рога, точнее за… Впрочем, к чему красивости, когда дело надо делать.

   Софи уютно устроилась у Пятака под боком и молчала. А о чём было говорить? Ведь они были почти счастливы.

   — Я люблю тебя, — тихим голосом, наконец, сказала Софи.

   — И я тебя люблю, — так же тихо и честно ответил Демьян Пятак.

   — Я хочу сделать для тебя что-нибудь особенное, — призналась Софи.

   — Ладно, — вздохнув, отозвался Демьян. — Скоро мне придётся попросить тебя об одной услуге…

* * *

   О кассетах Демьян рассказал ей в ресторане при гостинице, что на первом этаже, куда они спустились под вечер. И он ничуть не удивился тому, что Софи легко согласилась помочь ему.

   — Знаешь, я неисправимая авантюристка, — объяснила она, уловив суть просьбы, — и потом, я уже поняла, что ты не простой русский турист из этих ваших новых богатеньких. Ты — человек риска. А риск — это так сексуально! Так притягательно! У нас этого в мужчинах уже давно нет.

   И Софи скорчила недовольную гримасу.

   Демьян только улыбнулся и ничего девушке не ответил.

   В этот момент официант принёс заказанный ужин: устрицы, для которых был самый сезон, полукружьем лежащие на широком фарфоровом блюде, сок только что отжатого лимона в маленьком соуснике и бутылку лёгкого белого вина — непременный атрибут, подаваемый к морскому деликатесу.

   Софи посмотрела, как Демьян, взяв в руку одну из раковин, слегка передёрнулся, и улыбнулась.

   — Это очень вкусно, — проговорила она. — Попробуй. К тому же помогает мужчинам в любови. Хотя тебе это не нужно, — добавила девушка с хитрой улыбочкой задорной лисички.

   Демьян от важности тут же надулся и выпятил нижнюю губу: дескать, знай наших русских пацанов. Это тебе не французские задохлики.

   Он сбрызнул устрицу лимонным соком, подивился, что она ещё живая и пищит, и, чуть наморщив нос, проглотил деликатес.

   — Ну? — пристала к нему любопытная Софи.

   — Нормально. Есть можно, — сообщил ей Демьян, запивая устрицу большим количеством вина.

   — Я рада, что тебе нравится.

   После такого лёгкого ужина официант принёс кофе. Демьян развалился в кресле и, довольный и сытый, нежился под ласковыми взглядами француженки, попивая ароматный напиток и поглядывая вокруг: не видать ли нашей конкурентки? Где-то она сейчас? Небось, тоже охотится за кассетами. Ну-ну, давай, действуй, а мы пока кофейку попьём.

   От таких мыслей Демьяну стало весело, и он, повернувшись к Софи, погладил её по щеке и задорно подмигнул.

   Девушка ласково потёрлась щекой о грубую мужскую ладонь.

   — Ладно, хватит отдыхать, пошли в номер, — решительно произнёс Дёма.

   И он увлёк за собой и не думавшую сопротивляться Софи.

* * *

   Они сидели в гостиничном номере на смятой кровати и пили прихваченный с собой из ресторана аперитив.

   — Я дам тебе ещё сорок тысяч долларов, всё, что у меня осталось… Но нужно ещё решить, как мне вернуться в Россию, — сказал Демьян.

   — С этим будет трудней, чем с кассетами, но не бывает нерешаемых проблем, — ответила Софи и философски добавила: — Были бы страсть и любовь, а всё остальное — ерунда.

   Одну маленькую вещь не сказала своему любовнику лукавая Софи. Она не хотела испортить такое славное знакомство.

   А вещь эта была очень важной. Всё дело было в том, что гостиница «Виктор Гюго», как и многая другая недвижимость в Довилле и Трувилле, принадлежала её отцу. Администрация гостиницы, естественно, была в курсе того, что за барышня жила в королевском люксе их отеля. Отсюда и проистекала её уверенность в том, что забрать кассеты не составит для неё большого труда.

   Но Демьян ничего этого не знал, а потому слегка поражался самоуверенности французской искательницы приключений.

   — Давай, пойдём прогуляемся на пляж? — предложила Софи, лукаво подмигнув Демьяну и носком туфельки толкнув его ногу. — Там есть весьма укромные уголки.

   — Но как мы добудем кассеты? — бестолково переспросил он.

   — Не волнуйся, «мон шер», завтра в полдень они будут у тебя.

   При этом у Софи было такое выражение лица, что у Демьяна пропала всякая неуверенность насчёт видеокассет.

   — Пойдём, — только и сказал он, покорно двинувшись следом за лукавой француженкой.

   «Или пан, или пропал» — подумал он, выходя из гостиницы и подставляя лицо освежающему морскому бризу.

2

   Марк Павлински, дежурный администратор гостиницы «Виктор Гюго», заступил на ночное дежурство.

   Это было обычное, рядовое ночное дежурство, каких Марк уже отстоял за гостиничной стойкой не один десяток. И всё-таки в эту ночь он очень волновался.

   Сегодня ему предстояло совершить кражу в отеле, где он проработал почти пятнадцать лет. Но чего не сделаешь ради красоты! Или ради денег! Или ради тогой другого…

   Ведь они — французы — такая противоречивая нация. С одной стороны, они расчётливы и бережливы. И лишнего сантима не потратят на сомнительное удовольствие. А с другой стороны, они так любят жизнь! Так любят женщин, что порой теряют голову и целые состояния бросают под милые и очаровательные ножки!

   А что было в жизни у Марка Павлински?

   Родился он в провинциальном городке Вилер-Бокаж, где всего тысяча жителей, одна школа, одно кафе, один универсам, да одна церковь… И все девчонки там уже почти с первого класса были распределены и поделены между местными «звёздами» — тут уж не разгуляешься!

   Куда там щуплому и близорукому польскому еврейчику Марку было тягаться с крупными нахальными, спортивного сложения парнями, такими как главный их школьный Дон Жуан — Жорж Дюкло.

   Это у Жоржа была возможность свободно лапать всех девчонок в классе, не считаясь с распределением, потому что в случае чего мог и по рогам своими здоровенными кулаками настучать, а близорукому Марку оставалось только подглядывать в папин бинокль за своей соседкой, что жила в домике напротив, молодой булочницей Ани Безансон. Стыдливо прячась за штору, он наблюдал, как Ани раздевается, перед тем как лечь со своим мужем, мсье Безансоном. И Марк целыми часами подкарауливал этот всего одну секунду длившийся момент, когда Ани расстёгивала свой лифчик, и розовые бретельки легко соскальзывали с её волнующе округлых плеч… Это было единственное сексуальное развлечение за всю его юность…

   Что-то тихонько напевая себе под нос за стойкой бара, дежурный администратор гостиницы «Виктор Гюго» даже головой покачал от неудовольствия, вызванного такими горькими воспоминаниями.

   А потом… потом было училище коммерции в Гавре. В портовом Гавре, а не в Париже, да и то на деньги французской коммунистической партии, потому что у его родителей не было денег на парижскую «Эколь де Коммерс». Да и родителей-то у него не было.

   Какого чёрта придумали люди на заре цивилизации эти самые деньги, проклятие человечества? Марк снова сокрушённо покачал головой и даже на секунду прекратил своё тихое пение, перейдя на протяжный свист.

   В Гавре было то же самое, что и в школе, — даже хуже. Девчонки смотрели только на то, на какой машине приезжают за ними кавалеры. В крайнем случае, если это был не «Порше» и не «Мерседес», такую оплошность кавалеру прощали только за высокий рост и редкие в этих местах светлые волосы вкупе с голубыми глазами. Это считалось в те времена особым шиком — иметь голубоглазого и светловолосого кавалера. Таким парням девчонки не отказывали. Но у Марка не было ни голубых глаз, ни могучих плеч… ни чёрного элегантного «Порше»… Поэтому все два года учёбы он довольствовался тайным общением с цветными журнальчиками «Плейбой», «Пентхауз» и «Уйи»… Как пишется в книгах: верная рука — лучший друг индейца.

   А потом была работа.

   Марк Павлински любовно погладил стойку бара родного отеля. Так могут гладить лишь округлое гладкое бедро любимой женщины.

   Он так дорожил этой работой администратора-рисепшиониста в гостинице «Виктор Гюго»!

   Со временем, разумеется, у него завелась подружка — как говорят французы, «петит ами». Его «маленьким дружком» была некрасивая почтовая служащая по имени Анна-Лиза. Анна-Лиза была не только некрасивая, но ещё и на шесть лет старше Марка Павлински. Она была до этого замужем, потом муж бросил её. И Анна-Лиза буквально подобрала Марка, лишив его невинности в двадцать его французских лет. Вот такие парадоксы порой случаются во французской провинции.

   Анна-Лиза была сварливой и подозрительной особой, считавшей (к сожалению, совершенно несправедливо), что её французский девственник изменяет ей с постоялицами гостиницы. Эти лишённые всяких оснований обвинения в свой адрес Марк полностью игнорировал и не отвергал только лишь из-за того, чтобы хоть как-то поддерживать свою мужскую репутацию, так как в противном случае Анна-Лиза не ревновала бы его, а насмехалась. Такой уж у неё был вздорный характер.

   И вот в жизни Павлински вдруг появилась эта русская красавица.

   Ал-ла…

   Администратор по слогам выговорил имя женщины, подарившей ему незабываемые мгновения. Имя это, как карамелька, перекатилось по языку, оставляя сладкий след на нёбе.

   Она была воплощением его — Марка Павлински — самой сокровенной сексуальной мечты.

   У Неё была именно такая грудь, как у самой красивой картинки из журнала, что целых два года украшала стену над его столом в студенческой конуре на рю д'Алгер в Гавре. У Неё были именно такие ножки, как на обложке журнала «Уйи», которую он повесил над своей кроватью, когда переехал в Тру-вилль. У Неё были именно такие талия, шея, живот, как на самых любимых и вожделенных картинках.

   Вспоминая о счастливых мгновениях, проведённых в её номере, Павлински чуть было не наделал ошибок в выписывании счётов для постояльцев отеля «Виктор Гюго». И даже насвистывать модную ныне мелодию перестал, а издал какой-то хрип, будто из его горла выскочило загнанное в самое нутро вожделение.

   И теперь, когда счастье было так близко, он — нерешительный и робкий Марк Павлински — был готов совершить страшное преступление ради ночи любви с этой богиней! Он согласился залезть в комнату, где стоят видеомагнитофоны, соединённые с камерами наружного наблюдения, и взять оттуда видеокассеты, подменив их чистыми…

   Кто эта русская — его не интересовало.

   Шпионка она или бандитка из этих… новых русских?

   Ему было всё равно. Марк совсем потерял голову.

   И если бы Она предложила ему поехать на базу французских атомных подлодок в город Тулон и украсть там секретную оперативную карту, Марк Павлински согласился бы и на это.

* * *

   Наступила глубокая ночь.

   Марк сидел за стойкой в абсолютном одиночестве.

   Редкие подгулявшие постояльцы парочками и в одиночку проходили в свои номера, возвращаясь — кто из казино, кто из ресторана, а кто и с ночного пляжа…

   И в эту ночь Марка уже не охватывала зависть при виде счастливых богачей, влекущих в свои номера красивых девчонок…

   Он говорил себе: «Ничего, ничего, погодите! Уже завтра я буду обнимать самую красивую женщину на этом курортном побережье! И, более того, я заработаю целых сорок тысяч франков и наконец куплю себе почти новую трехлетнюю „Тойоту" вместо моей постыдной развалюхи — „Рено" … Тогда мы ещё поглядим, кто кому будет завидовать, когда я поведу эту русскую в её номер».

   Мечтая о предстоящей встрече со своей красавицей, которая обещала ему сладостные мгновения любовных утех, администратор неторопливо разложил на стойке подробные карты местности с непременным указанием достопримечательностей курорта, а также наиболее знаменитыми и популярными среди туристов пляжами, помеченными обязательными для европейских курортов голубыми флажками, которые обозначали высшую оценку чистоты.

   Затем Марк направился к полутораметровой юкке, стоявшей около лифта в огромном глиняном горшке. Туристы вечно бросали в горшок разные скомканные бумажки, обёртки от конфет и даже окурки. В обязанности дежурного ночного администратора входило поддержание чистоты в холле отеля.

   Убрав из горшка мусор, Павлински вновь вернулся за стойку, и неторопливыми движениями принялся протирать блестящую панель стойки. Полированное дерево, обитое по краям медными пластинами, заиграло под смоченной специальным раствором тряпочкой, неторопливо скользившей под рукой администратора.

   Удивительно, но эта неторопливость и даже некая степенная гордость от осознания собственной значимости появилась в поведении Марка Павлински совсем недавно — после того, как он провёл пару часов в обществе русской красавицы Алки. И администратору изменения, произошедшие в его поведении, понравились.

   «Это то, чего мне так не хватало, — думал он, надраивая стойку. — Неторопливость и вальяжность — именно такие качества неотразимо действуют на красоток. И вот теперь я стал таким».

   Высоченные, стилизованные под старинные, часы, что стояли в холле, пробили четыре утра.

   Настало самое мёртвое время, когда все уже угомонились, и когда ночные портье, по обычаю, тоже ложились вздремнуть на диванчик…

   Но Марк ложиться не стал. Бросив короткий взгляд на табло над лифтом и убедившись, что никто не собирается спускаться, он взял связку ключей от служебных помещений и, воровато оглядываясь, пошёл по коридору к самой дальней комнате, над которой была прибита табличка «Сервис Секьюрите».

   Павлински вставил ключ в скважину, трижды повернул его и, легонько толкнув, открыл дверь в небольшую комнатку.

   Он бывал здесь только один раз вместе с их гостиничным электриком, корсиканцем — Винченцо Аррозини. Винни тогда просил помочь ему переставить тяжёлые стеллажи, на которых стояли видеомагнитофоны и ещё какие-то аппараты неизвестного назначения. Марк хорошо запомнил, что слева от двери находился шкаф, а в нём — кассеты с записью всех камер наружного наблюдения за год.

   Именно за год, так как столько времени по договору с полицией хранились материалы видеозаписи с камер, помещённых над входом в отель, на автомобильной парковке, в холле и у входов в казино и ресторан.

   Каждая видеокассета хранила в себе запись длительностью в двадцать четыре часа. Винни приходил в каморку раз в сутки и, вынув кассету из магнитофона, помечал на ней синим фломастером дату и камеру, с которой велась съёмка. Поэтому на стеллаже они так и были подписаны: «Двадцать шестое июля — вход», или «Пятнадцатое августа — парковка»… Разобраться было несложно. Сам Винни очень гордился своей работой.

   Жан-Пьер — напарник Марка, тоже администратор, только старший, предположил как-то, что Винни втихаря оборудовал маленькие камеры слежения в кабинке для переодевания перед бассейном отеля, а также в некоторых номерах для богатых посетителей, и толкал кассеты с интимными съёмками нелегальному торговцу порнушкой.

   «Сейчас в моде съёмки скрытой камерой разных звёзд шоу-бизнеса и титулованных особ», — со знанием дела заявил тогда Жан-Пьер своему напарнику. Марк и сам как-то получил по интернет-рассылке предложение купить видеокассету со съёмками сексуальных забав Памеллы Андерсен и Томми Ли. Эта парочка как раз недавно приезжала во Францию и даже на сутки останавливалась в их отеле. Рассылку прислал интернет-магазин, который специализировался на продаже порнографического видео и регулярно присылал Марку различные предложения и информацию о своих последних новинках, как постоянному покупателю.

   Однако же ни Павлински, ни его напарник, старший администратор гостиницы Жан-Пьер, не решились спросить у накачанного и вспыльчивого корсиканца Винни, правда ли это. Хотя им очень хотелось посмотреть, что же отснято на этих кассетах, и существовали ли они действительно.

   Однажды Жан-Пьер предложил Марку проникнуть в заповедную комнату и посмотреть, есть ли там эти самые кассеты, на которых отсняты постельные забавы постояльцев «Виктора Гюго». Но сам Жан-Пьер нарушать закон не хотел, а потому предложил сделать это Марку, правда, в его, Жан-Пьеровскую ночную смену.

   Марк тогда отказался, хотя в интернет-магазине-то такая видеокассета стоила тридцать четыре доллара девяносто пять центов, что во французской валюте было чуть меньше ста семидесяти пяти франков. О-ля-ля, как говорят в таких случаях французские любители крутой эротики!

   Сейчас Марку предстояло украсть двадцать кассет. За одиннадцатое, двенадцатое, тринадцатое, четырнадцатое и пятнадцатое июня, от всех четырех камер наблюдения. Украсть и, спрятав их в пластиковый пакет от магазина «Карефур», подменить потом чистыми кассетами, надписав их таким образом, чтобы ни Винни, ни полицейские, которые изредка навещали службы отеля, ни сном, ни духом не догадались о краже и произведённой подмене.

   Эта сладкая русская, когда подбивала администратора на преступление, говорила, что никто и никогда не догадается, что кассеты похищены и подменены. Да и сам Марк не помнил такого случая, чтобы хоть кто-то когда-то хватился кассет.

   Медленно оглядываясь в комнате, где стояли видеомагнитофоны, и хранились нужные для счастья кассеты, постоянно вздрагивая от любого подозрительного шороха, Марк Павлински успокаивал себя: «Ну кто их станет считать и смотреть!»

   Тонко попискивали японские видеомагнитофоны. На четырех чёрно-белых мониторах — застывшие картинки безлюдного паркинга и столь же безлюдного холла…

   Постояв немного и подождав, пока глаза привыкнут к темноте, Марк принялся быстро шарить рукой по корешкам видеокассет. Во рту он держал, словно заправский вор-домушник в исполнении великолепного Жана Габена, маленький фонарик, обычно лежавший без дела в ящике стола, что за стойкой.

   Так — это март, это апрель, это май…

   Вот он — июнь!..

   Что за чёрт! Что за чёрт!

   Марк оторопело посмотрел на кассеты, стройными рядами вытянувшиеся перед ним.

   Девятое, десятое…

   И сразу — сразу семнадцатое июня!!!

   «Такого не может быть! Не может быть!» — пронеслось у него в голове.

   Спина Павлински сразу стала липкой от пота.

   «Нет этих кассет», — стучало у него в голове.

   Их кто-то уже забрал. Их кто-то уже забрал…

   «Кто это сделал?» — задавал он себе один и тот же вопрос.

   Марк принялся лихорадочно рыскать глазами по стойке — может, их переставили?

   Но куда? И, главное, — зачем переставили? Этого не могло быть. Чертовщина какая-то!

   Марк прислонился спиной к стене и стал думать.

   Что ему делать? Уйти? Но теперь могут подумать, что это он украл эти кассеты… А если их взяла полиция? Но Винни сказал бы ему. Ведь они с Винни приятели. Значит, это не полиция и не Винни. Тогда кто? Русские шпионы?

   Ведь показывали позавчера по телевизору, как русский шпион проник во Францию в гробу!

   И тут в голове у Марка что-то щёлкнуло.

   Это игры международных спецслужб, которые ведут свою секретную войну прямо во Франции! Точно! И он, бедняга Марк, оказался замешанным в их грязные дела. Вот это, называется, попал, так попал! Что же ему теперь делать?

   Ведь если он не принесёт этой русской её кассеты — завтра утром, как они договорились, — то она не только не отдастся ему, но он не получит и обещанных сорока тысяч… А… А может, она его и убьёт! Ведь она шпионка!

   Администратор в отчаянии заломил руки.

   И зачем только он ввязался во всё это!

   На лице Марка застыло безысходное выражение.

   Нет, он так просто не сдастся. Он что-нибудь обязательно придумает. Но как глупо он попался на крючок этой ловкой русской Алки! Или она вовсе не Алла, а какая-нибудь Татьяна? Или Ивана? Или как там зовут в этой снежной России шпионок?

   Решение пришло само собой.

   Павлински снял со стеллажа кассеты за первое, второе, третье, четвёртое и пятое июня, а потом взял чистые наклейки, которые лежали на столике рядом с видеомагнитофонами, и фломастером написал на них требуемые даты: двенадцатое, тринадцатое, четырнадцатое… Потом машинально, словно робот, наклеил их на корешки кассет…

   Марк, совершенно липкий от пота, закрыл дверь, и почти побежал назад к своей родной стойке.

   Он сел в кресло дежурного. Отдышался.

   В холле по-прежнему никого не было.

   Сердце ещё учащённо билось, но в стоявшем рядом пластиковом пакете от универмага «Карефур» уже лежали ключи к его счастью. Поддельные ключики…

   Ну и что?

   Администратор ненароком глянул в зеркало, висевшее у лифта, рядом с юккой, и подмигнул своему потному отражению.

3

   Софи редко пользовалась положением «папиной дочки».

   И хотя все менеджеры отеля «Виктор Гюго» знали, кто она такая, эта красавица Софи, сама Софи предпочитала не афишировать своего статуса, и, если и приезжала в «Виктор Гюго» отдохнуть на пару весенних или осенних деньков, то делала это тихо, без помпы. Она не хотела ставить всех менеджеров на уши: дескать, дочка и наследница приехала, все постройтесь, равняйсь, смирно! Главный менеджер гостиницы — два шага вперёд! Отчитайся о проделанной работе.

   Но в этот раз Софи изменила своим правилам, потому что того требовали обстоятельства.

   Вечером, накануне великого проникновения в заветную комнатку, Софи явилась в кабинет к главному менеджеру, знавшему её ещё с пелёнок, и, попросив вызвать к ней старшего электрика гостиницы Винченцо Аррозини, потребовала принести ей материалы наружного наблюдения за пять дней июня — с одиннадцатого по шестнадцатое.

   Когда Винни принёс кассеты, Софи приказала обоим служащим — главному менеджеру и главному электрику — молчать о том, что она взяла видеокассеты, под страхом увольнения.

   Вот и вся история.

   «И нечего тут мудрить, — подумала Софи, неся видеокассеты к себе в номер, где дожидался её русский бойфренд, такой опасный и рисковый парень, что, когда Софи на него смотрела, то у неё где-то внизу живота все сжималось от волнения. — Хотя бойфренду о такой простоте знать не надо. Пускай думает лучше, что я их украла».

   И когда Софи в номере отдала кассеты своему возлюбленному, она была необычайно счастлива его простой, по-детски искренней радостью.

   Софи была счастлива оттого, что счастлив он, её русский Дёма.

   «Какое у него смешное и простое имя: „Дё-ма", — думала она, глядя на своего возлюбленного, — Дёма, это почти Дюма…»

   Они заказали в номер шампанского и улеглись в постель.

   И ничто уже, казалось, не омрачало Дёминого чела. Хотя и омрачало немного. Во-первых, не хотелось расставаться с этой чудесной француженкой, а, во-вторых, Демьян не знал, как теперь вернуться на родину, в Россию, где его ждали верные братки, Папа Эдуард и Поля.

* * *

   Когда Софи с Демьяном вышли к лифту, чтобы спуститься к паркингу и отправиться куда-нибудь покататься — туда, где красивые виды, хоть бы и в Анфлер или совсем в другую сторону — на запад, к Бискайскому заливу, в Монт-Сен-Мишель или в воспетый фильмом о зонтиках Шербур, возле лифта они заметили любопытную парочку. Высокая, с прямой балетной спинкой, русская красавица и при ней маленький, в очках, плюгавый французик. Причём французик имел очень знакомую физиономию. И этот самый французик, как заметила Софи, сразу засмущался, задёргался, неловко отворачивая свою физиономию, чтобы не говорить обычного «бонжур». Именно так смущаются старшеклассники, когда классная мадам, проходя мимо ночного клуба, куда им ходить не положено, вдруг застукает их у входа.

   Но русская, не допускавшая никаких отклонений от составленного ею плана, быстро утянула за собой очкастика в кабинку лифта.

   Демьян только хмыкнул, глядя на такие отношения.

   — Это же был наш портье, — задумчиво сказала Демьяну Софи, когда они уже вышли из отеля и направились к ожидавшему их мальчику в фирменной гостиничной курточке, стоявшему около подогнанной к входу машины. — И ничего себе, как нагло! Им запрещены любые интрижки с посетителями гостиницы, а тут эта русская!

   Если бы она только знала, за что так благоволила нынче русская красавица к простому администратору, то Марк вполне мог бы провести этот вечер в помещении с решётками на окнах.

   — Это ты об этом плюгавом? — спросил Демьян, по-хозяйски усаживаясь за руль спортивной машины. — А я эту, как ты говоришь, русскую, узнал-таки, наконец. Вспомнил я её… И знаешь что?!

   — Что? — переспросила Софи.

   — То, что линять мне надо. Она, эта баба, тоже за кассетами приехала сюда. Только она с русской полицией связана, и меня здесь ищет. И, видать, нашла, — озабоченно констатировал Демьян, выжимая педаль газа и с разгону врываясь в небольшой поток автомобилей на главной улице курортного городка.

* * *

   Красавица Алла была далеко не дурой. Не всегда у женщин эффектная внешность и развитые формы заменяют полушария головного мозга. Алла Замоскворецкая наконец вспомнила лицо, уже не в первый раз промелькнувшее перед ней в холле отеля «Виктор Гюго». Несомненно, это было лицо того хулигана, что побил их с Гераклом в степногорском баре.

   Получалось, что он тоже здесь. И наверняка ради того же, ради чего приехала сюда она, — ради видеокассет.

   Она сделала контрольный звонок Сушёному. Кратко, не вдаваясь в подробности, сообщила о кассетах и о том, кого послал противник в Трувилль.

   — Я соберу о нём всю информацию. — После некоторой паузы сказал Геракл и добавил: — Сам нашёлся, гад!

   — Озадачь Тереха, Гера! Пусть кого-нибудь из его родственников или друзей у себя подержит, пока я не вернусь. А ещё лучше, если достанете девчонку этого парня, у меня для неё работа найдётся, и должок вернём.

   — Главное, чтобы он у тебя кассеты не стащил. Чтобы больше никаких остановок и подружек…

   — Не стащит. Адью, милый…

   Опоздал браток! Кассеты уже у неё в сумке! Но что-то ей во всём этом не понравилось. Слишком легко все получалось. И почему этот плюгавый Марк при виде спутницы степногорского братка чуть в штаны не наложил.

   Алла, как бы невзначай, поинтересовалась у спутника, почему тот так задёргался при виде этой фифы, словно сошедшей с обложки журналов «Вояж и отдых» и «Фит энд Фан».

   — Это наша хозяйка. «Виктор Гюго» — её отель. Хозяйка она… — пролепетал Марк, вмиг вспотевший под настойчивым, так и буравящим его взглядом русской, не то шпионки международного класса вроде агента Джеймса Бонда, не то бандитки, но уж никак не балерины.

   И Алла в который раз задумалась… А те ли у неё видеокассеты? Что-то уж больно её французский ухажёр юлит. Да и глазки у него странно как-то бегают.

   — Мне нужен номер с видеомагнитофоном, — сказала она Павлински.

   И даже не просто сказала, но приказала.

   — Хорошо, дорогая, и мы там с тобой… — гостиничный администратор с надеждой заискивающе глянул на свою королеву снизу вверх.

   — Да, и мы там с тобой, урод! — ответила Алла по-русски, и так посмотрела на своего ухажёра, что тот тут же понял, что ничего уже у них не будет, в смысле секса, и, слава Богу, если после всей этой заварушки он вообще останется живым.

4

   Софи слегка всплакнула, когда, отказавшись ехать кататься, честный Демьян рассказал ей и о Полине, что ждала его в русском городе на реке, и о коварной шпионке страшного полицейского, полковника Сушёного, которую они только что встретили возле лифта, и о том, что ему — её милому русскому Демьяну — уже надо срочно улетать. Во что бы то ни стало. Иначе заметут его и упрячут в каталажку на многие, многие долгие годы.

   «Вот так. Только я обрела свою любовь, которой нужна я сама, а не деньги моего отца, как эта любовь уже покидает меня», — подумалось бедняжке.

   Они медленно шагали, взявшись за руки, по морскому берегу. Софи сняла туфли и босиком шлёпала по самой кромке воды. Её маленькие милые пальчики утопали в песке. Демьян, сначала шедший поодаль, тоже скинул кроссовки и, закатав джинсы до колен, присоединился к француженке.

   — Ты её любишь? — тихо спросила Софи.

   — Да, — признался Демьян.

   — Счастливая, — откровенно позавидовала француженка далёкой русской, которую даже ни разу не видела.

   Набежавший морской бриз подхватил брошенное слово и понёс его за семь морей, за семь земель, вертя и крутя, словно яркую цветную бабочку, по собственному любопытству попавшую в вихрь событий, да так и не выпутавшуюся из него. И волны, набегая одна на другую, омывали ноги медленно бредущим по берегу юноше и девушке, таким разным, но ставшим за короткое время очень близкими.

   — Ти хороший, — все ещё смешно коверкая русские слова, сказала Софи, кротко взглянув на Демьяна.

   — Нет, — замотал он головой. — Я плохой. Я не сказал тебе сразу о Полине.

   — Это неважно.

   — Нет, это важно, — упрямо повторял Демьян.

   Софи остановилась и, поддавшись внезапному

   порыву, бросилась на шею оторопевшему Демьяну, покрывая его лицо многочисленными поцелуями,

   — Дёма, Дёма, — шептала девушка, крепко-крепко прижимаясь к нему всем телом. — Я такая дурак набитый, да?

   — Ну, с чего ты взяла? И не дурак ты, — как мог, старался успокоить Софи совсем растерявшийся Демьян. — Ты мне тоже очень нравишься, Софи. Честное слово…

   Он и не предполагал, что вызвал в ней столь сильные чувства.

   Наконец, проплакав, сколько положено, Софи успокоилась, промакнула глаза малюсеньким платочком с вышитыми вручную инициалами и лучисто улыбнулась ему.

   «Ладно, чего уж там, давай двигаться дальше», — говорили её глаза и улыбка.

   — Идём, дорогой, — сказала Софи, смирившаяся с неизбежностью злодейки-судьбы, и такая милая, что у Демьяна аж сердце защемило.

   «Черт, с этими девчонками не поймёшь: то она на тебя с кулаками бросается, то все прощает, — думал он, медленно бредя по песку. — Когда в Большой город ехал — мечтал о девчонках, вроде тех, с журнальных обложек, а теперь уж и жалею об этом».

   Пройдя мимо оставленных шезлонгов, расставленных полукружьем у большого зонта с надписью «Coca-Cola», молодые люди, все так же держась за руки, вошли в маленькое кафе возле самого пляжа. Лишь несколько старых выщербленных каменных ступенек отделяло крохотный павильончик от тёмных волн, с шумом накатывающих на песок и разбивающихся о ступеньки брызгами, в которых играла бликами радуга.

   Усевшись за столик и заказав подошедшей официантке два кофе, Демьян и Софи стали глядеть друг на друга.

   — Эта русская, она очень опасна? — с напускным безразличием спросила француженка.

   — Очень.

   Тут Демьян Пятак взял руку девушки в свою и нежно уставился на неё. Девушка улыбнулась ему одними губами, но её глаза оставались все такими же заплаканными и грустными, словно уже попрощавшимися со своей так внезапно возникшей, но такой недолговечной любовью.

   — Помоги мне ещё раз, Софи, — попросил Дёма, трогательно и нежно глядя на неё.

   «Господи, ну за что мне такое счастье и такое горе? — спрашивала себя Софи. — Будто бы я — героиня романов Федора Достоевского. Несчастная и одинокая».

   Официантка принесла кофе.

   — Она очень красивая? — неожиданно спросила Софи.

   И хотя француженка не уточнила, о ком спрашивала, Демьян сразу же догадался.

   — Да. Поля, она красивая.

   Софи посмотрела на то место, где горизонт сливался с морем и где за много-много миль находилась страна, где родился человек, полагавший, что люди произошли от обезьян. Сама-то она не верила в теорию английского естествоиспытателя Дарвина.

   «Нет, не от обезьян. В нас есть частица Божия. А Господь Бог учил помогать всем людям», — думала про себя Софи, нежно улыбаясь Демьяну.

   — Ты любишь её, — медленно и тихо повторила девушка. — У меня к тебе просьба. Когда приедешь в свою далёкую Россию, пришли мне открытку. Или лучше фотографию, где ты с ней. Я просто хочу на неё посмотреть.

   Демьян удивлённо посмотрел на француженку. Он, как-то, ещё в далёком детстве, слышал от бабки, что есть такие люди, которые верят в чёрную магию, и что с помощью фотографии можно наслать на человека разные болезни и даже смерть. Но он и сам в эти бредни не верил, и думал, что Софи не из тех, кто будет, безлунной ночью на перекрёстке четырех дорог, с отрубленной головой петуха в одной руке и с чёрной свечой в другой, произносить идиотские заклинания над фотографией своей соперницы.

   — Хорошо, я пришлю фотографию, — пообещал Демьян.

   — Просто я хочу видеть тебя счастливым, — пояснила француженка. — А счастлив человек бывает только рядом со своим любимым.

   Она была хоть и женщиной, но прекрасным другом и чуточку философом, эта Софи.

   Море тихо плескалось у ступеней кафе. Так плескалось оно и сто лет назад, и двести. И когда Наполеон прощался с Жозефиной, все понимающей, а оттого прощающей, ради нового брака, — и тогда море так же плескалось на этом благословенном берегу Франции. И когда Орлеанская Дева — Жанна д'Арк — объявила, что Бог повелел ей возглавить поход против англичан, вероломно захвативших почти всю её родину, — и тогда море шумело в этих местах, с тихим шёпотом набегая волнами на каменистые ступеньки.

   И даже когда Господь создавал море и сушу — даже тогда море, впервые появившееся, понесло свои волны к благословенному берегу и стало накатываться на песок.

   Так было, и так будет.

   И миллионы девушек будут сидеть на берегу этого моря, смотреть на волны и плакать по уходящим от них юношам.

* * *

   Алла Замоскворецкая в это время, как она не без оснований полагала, делала шах и мат и Демьяну, и всей команде бандитских паханов, стоящих за ним.

   Неторопливо, словно удав, раскачивающийся в ужасном танце перед кроликом, Алла набрала номер полицейского комиссариата, который был указан в памятке, выдаваемой всем посетителям гостиницы, и, услыхав на том конце красивое контральто, спросила по-английски:

   — Вы говорите по-английски?

   Когда контральто на том конце подтвердило, что оно по-английски «спикает», Алла продолжила:

   — У меня важная информация, по поводу того русского, который пересёк границу в гробу. Он находится в отеле «Виктор Гюго» в Трувилле. Я только что его видела здесь минуту назад.

   На том конце провода хотели, для верности, что-то переспросить, но Алла уже положила трубку.

   Все — шах и мат!

   Конец вам, ребята!

   Конец тебе, Марлуша Недрищев, сотоварищи!

   Вот так — просто и красиво. Как в шахматах.

   Откинувшись на спинку кресла, Алла закинула руки за голову и сладко потянулась. На столике перед ней стояла бутылка «Дон Периньон» — лучшего, что нашлось в баре. Маленькие пузырьки тонкими струйками поднимались к поверхности бокала.

   Холёными наманикюренными пальчиками Алла погладила длинную ножку бокала. Если бы она только могла, то уже сейчас уехала бы из этого рафинированного и прилизанного, но такого скучного курортного городишки. Нет, что бы ни говорили про Россию-матушку, но в ней живёшь, а тут, на этом бережку серовато-синего моря, просто существуешь.

   Тут не кипит жизнь, не проводят разборок бандиты, не сливают друг на друга компромат политики, не отмывают левые деньги через её, Алкино рекламное агентство, большие начальники из МВД. Здесь все сыто и скучно. А ей бы так хотелось тяпнуть сейчас водочки, да закусить солёным огурчиком, да закатиться в какой-нибудь кабак…

   Алла подумала было, что и здесь она может отправиться в ресторан и выпить водки. Правда, насчёт огурца в меню местного кабака она сильно сомневалась, но это было не так уж важно. Ведь все равно она скоро полетит к себе домой, в родной город, где передаст Жоржу, точнее, Жорику, Гере, Гераклу Сушёному, видеокассеты и отчитается о вояже.

* * *

   Полицейский отряд, посланный в отель на двух автомобилях, летел так быстро, что обогнал красного «Морриса» с Демьяном и Софи, лишь слегка обдав их специфическим ветерком голливудской романтики — всеми этими мигалками, сиренами, инспекторами с тяжёлыми «вальтерами» и элегантными «береттами» под ворсистыми спортивными пиджаками.

   Во всех странах мира работники органов правопорядка одинаковы — везде они любят одеваться в свободные, расклёшенные от талии пиджаки, за которыми легко прятать пистолеты и револьверы. Они и выглядят почти одинаково, и смотрят на других людей тоже одинаково — сурово-задумчиво: ведь вполне может быть, что их собеседники — это преступники, находящиеся в розыске. Такова уж специфика работы. Так, во всяком случае, сами работники правоохранительных структур любят объяснять эту свою насторожённость.

   — Это за мной, — убеждённо произнёс Демьян. — Эта сучка меня всё-таки узнала и сдала.

   — Не бойся, милый, я знаю, что нам делать, — сказала Софи и нажала на кнопку поднятия кожаного верха.

   Вскоре их машина остановилась на маленькой безлюдной улочке возле унылой парикмахерской с блекло-жёлтой вывеской. Наказав Демьяну оставаться в салоне автомобиля, француженка направилась в неприглядное заведение с пыльными стёклами.

   Из парикмахерской Софи вернулась с большим свёртком в руках. Потом они подъехали к универмагу «Карефур». И снова Софи на полчаса покинула своего возлюбленного.

   Демьян томился в длительном ожидании. Он беспрестанно нажимал на кнопки автомагнитолы, переключая каналы, но почему-то ни одна из многочисленных французских радиостанций не передавала его любимого Мишу Шуфутинского.

   «И что же я теперь буду делать? — озабоченно думал он. — Как я теперь отсюда выберусь? Что мне, как настоящему шпиону, границы переходить, что ли? Вот это называется, попал!»

   Софи вышла из универмага, нагруженная свёртками и пакетами. Демьян ловко открыл ей дверцу машины, не выходя из неё.

   — Ну все! Теперь тебя никто и никогда не поймает, — сказала довольная Софи, садясь в салон. — Едем на берег, я знаю одно безлюдное место.

   Она ловко вырулила на проезжую часть и покатила вдоль морского берега, изредка поглядывая на заметно волновавшегося Демьяна и непрестанно улыбаясь чему-то своему.

* * *

   — Что? Гримироваться под бабу? Да никогда! Да это же «западло»! — кричал на самого себя Демьян, едва Софи вытащила из многочисленных пакетов пару париков, платье, туфли и женский плащ…

   Но Софи не была бы дочкой своего отца, если бы отступила под натиском обычного крика, выражавшего вековечное мужское недовольство теми изменениями, которые собиралась внести в его облик женщина. А мы разве поступаем иначе?

   — Я не знаю, что такое «западло», но точно знаю, чтоименно так мы можем вернуться в гостиницу и потом выехать из Трувилля в Париж, — жёстко проговорила Софи. — И, будь другом, доверься мне, ведь я училась на визажиста и год работала гримёром в студенческом театре, когда училась в Нью-Йорке.

   Сказаны эти слова были таким твёрдым и убедительным тоном, что Демьяну ничего не оставалось, как отдаться в нежные руки Софи.

   Он, тяжело вздохнув, стал покорно снимать с себя футболку и джинсы, вместо которых ему предстояло натянуть какие-то непонятные чулки на подвязках и, боже мой, лифчик с накладными грудями. А ещё парик, платье, туфли на каблуках. И не забудьте про грим…

   Море ласково накатывалось на песчаный берег, от души смеясь над перевоплощением и Демьяновым вынужденным позором, единственным свидетелем которого оно было.

5

   Уже в аэропорту имени великого французского генерала и президента Шарля де Голля Демьян вдруг понял, какого друга он приобрёл в лице Софи и какую женщину в её лице он теперь теряет.

   Они постояли у входа в аэропорт, долго глядя друг на друга, но так и не сказали то, что надо было сказать в таком случае. А зачем? Тяжело вздохнув, Демьян направился в сторону стойки регистрации пассажиров.

   Он протянул документы девушке в русской аэрофлотовской форме…

   — Мадам Замоскворецкая? У вас совсем нет багажа?

   — Нет, — томно ответил писклявым голосом Демьян, слегка покачнувшись на высоких, всё время некстати подворачивавшихся каблуках.

   Этот голос… Со стороны казалось, будто эта русская мадам всю поездку во Франции только и делала, что дегустировала местные вина, причём дегустировала, не переставая: и утром, и днём, и вечером, и в постели. Но работники доблестного «Аэрофлота» уже столько всякого насмотрелись с нашими пассажирами, что какая-то очередная отъезжающая, судя по голосу, мучимая похмельем и посадившая себе голосовые связки, для них была не в новинку. Так что регистрация прошла гладко.

   Ах, какая, всё-таки, умница, эта Софи!

   Софи взяла ключи у главного менеджера, и пока в гостинице шёл шухер с полицией, просто и спокойно стянула из сейфа паспорт этой русской, мадам Замоскворецкой.

   А загримировать Демьяна под смазливую русскую бабёнку для неё — талантливой студентки-гримёрши, чуть ли не шекспировского театра — было уже парой пустяков. Тут прибавить штукатурки, там замазать лёгкую синеву над верхней губой.

   Девушка в фирменной аэрофлотовской форме с вежливо-безразличной улыбкой вернула Демьяну стянутый у Замоскворецкой загранпаспорт и сказала равнодушно: «Следующий». Молодые люди отошли от стойки.

   — Прощай, милый, — прошептала Софи.

   И поднявшись на цыпочки, чмокнула его в губы.

   — Передавай привет своей Полине.

   Демьян заглянул в ясные серо-голубые девичьи глаза и понял, что никогда, никогда он уже больше не сможет забыть этот влюблённый взгляд, который будет сниться ему всю оставшуюся жизнь.

   — Может, свидимся ещё, — тихо сказал он.

   — Может быть. Иди, не люблю долго прощаться, — сказала, так некстати осипшим вдруг голосом, Софи. — Все. Иди…

   И только когда Демьян скрылся в прозрачном тоннеле, уносимый движущейся лентой эскалатора, она вдруг в голос разрыдалась…

   Эта крепкая Софи… Она была такой слабой!

   Прощай, французская любовь…


Глава одиннадцатая
КТО-ТО СТРЕЛЯЕТ, А КТО-ТО НАВОДИТ

1

   — Демьян, а можно тебя за титьку потрогать? — сидя рядом с вернувшимся из Франции непривычно задумчивым другом на заднем сиденье большого Папиного «Мерседеса», шутя спросил своего корешка Андрюха Путейкин.

   Пятак так и не успел ещё смыть с лица грим и выглядел, конечно, в глазах пацанов ужасно. Но он был герой. Он вернулся «на щите» и «со щитом». Точнее — с видеокассетами, которые были так нужны Папе Эдуарду. Так нужны, что он самолично приехал в аэропорт встретить своего подопечного.

   Такого уважения Эдуард Аркадьевич никому ещё не оказывал из своей братвы.

   Демьян ткнул Путейкина локтем в живот, да так, чтобы этому остряку мало не показалось.

   В салоне негромко звучала речь диктора с радиостанции «Азия-минус»:

   «Оригинальный метод борьбы с организованной преступностью изобрели вчера руководители оперативного штаба по празднованию последнего дня дней нашего города. После того, как было принято решение всех пойманных преступников считать киллерами, а непойманных — исключить из официальной статистики, показатели раскрываемости выросли в десять раз. Представитель президента, как всегда, остался удовлетворённым и оплодотворённым…»

   Папа, с интересом прислушиваясь к голосу диктора «Азии-минус», сидел на переднем сиденье, рядом с Адидасом, который лихо «подрезал» «носы» и «задницы» всем, еле тащившимся по мокрому асфальту машинам. Чтобы ехать быстрее, Адидас отчаянно моргал дальним светом фар и громко сигналил замешкавшимся лохам четырехтональным клаксоном.

   Папа обернулся к Пятаку и, ласково улыбнувшись, сказал:

   — Ну, молодец! Ну, герой! Как там, за бугром? Понравилось?

   — Понравилось, — признался Демьян и так же честно добавил: — Но дома лучше.

   — Вот то-то! — Папа поднял вверх указательный палец, довершая важность высказываемой мысли. — Все нашу Россию-матушку ругают, а за границей-то не так сладко, как кажется на первый взгляд. Там, за границей, не жизнь, а сплошное существование. Как у этих, у приматов. — Папа снял очки в золочёной оправе, делавшие его похожим на ректора престижного вуза, и стал важно протирать стекла зелёным платком с красиво вышитым в углу оленем. — Они там уже с жиру бесятся, а мы тут дела делаем. Так ведь, а?

   — Так, — хором подтвердили Простак и Адидас, которые, по правде сказать, ни разу не были за границей.

   Демьян вытащил из сумки пачку разовых гигиенических полотенец и прямо в машине начал смывать с лица ненавистный ему грим.

   — Переодеться-то хоть привезли во что? — не довольно буркнул Пятак.

   — А мы с Андрюхой сейчас штаны снимем да Пятаку отдадим, — сказал Адидас, не отрывая глаз от дороги.

   Все, включая и Папу Эдуарда, зашлись весёлым смехом. Они были рады тому, что Демьян благополучно вернулся. Даже Простак не обиделся, а с показной покорностью принялся стягивать с себя огромные широченные штаны, лихо расстёгивая крепкий ремень с увесистой пряжкой.

   — Они у меня немного того, большие… — и, не докончив фразу, Путейкин заржал, тыча Демьяна в бок пальцем, дескать, не серчай, братан, это всего лишь шутка, шуткую я так.

   А уж как был доволен сам Демьян, что вернулся в родные пенаты!

   — Мы сейчас куда? — спросил он Эдуарда Аркадьевича, зная, что нарушает бандитскую этику и лезет «поперёд батьки».

   Но он сознавал своё торжество и понимал, что сегодня ему многое можно, чего нельзя ни Адидасу, ни, тем более, Простаку.

   — К нам в ресторан поедем, в «Василия» в нашего — отпразднуем победу, — сказал Эдуард Аркадьевич добродушным баском. — Только сперва к Недрищеву заедем, отдадим товар, из-за которого весь сыр-бор городили.

   И Папин широкий чёрный с тонированными стёклами «Мерседес» вихрем помчался по направлению к хоромам Марлена Полуэктовича, разгоняя, словно снежинки, с дороги горе-водил.

* * *

   Демьян до этого никогда ещё не был в офисе у Марлена Полуэктовича, но слыхал от Сани Бит-тнера, что там разве только что ручки на дверях не золотые, да унитазы в туалетах — не хрустальные.

   У подъезда, куда лихо подрулил Шнуропет, стоял выводок «мерсюков» и новых «вольвешников». Были ещё и такие тачки, что пригнали в нашу заснеженную и не избалованную хорошими дорогами страну прямо с парижского автосалона, уведя из-под носа у разных там японских миллиардеров да арабских нефтяных шейхов.

   — Круто Полуэктович стоит, — коротко, но весомо отметил Адидас, ставя машину на ручной тормоз. — Реально, в натуре!

   — Пятак со мной, остальным оставаться в машине, — распорядился Папа.

   Он уже было направился к дверям, но внезапно остановился и обернулся, строго глядя на подчинённого, растерянно сидевшего на заднем сиденье «Мерседеса» и выходить оттуда явно не собиравшегося.

   — Да как я пойду-то? — совершенно беспомощно развёл руками Демьян. — В колготках и на каблуках? Че вы меня позорите, в натуре?

   И тут Папа отдал приказ, которым и правда всех рассмешил. Всех, кроме Путейкина.

   Ох, Простак и пошипел, снимая брюки и ботинки.

   — Это тебе, чтобы над товарищем не потешался, — сказал Папа назидательно.

* * *

   Марлен Полуэктович вышел встречать дорогих гостей в вестибюль.

   Вестибюль, да и сами апартаменты Марлена Полуэктовича, поражали гостей своим великолепием. Не надо забывать, что на дворе было самое начало девяностых, а потому многие ещё из деловых людей в обеих столицах не придавали такого значения внутреннему убранству офиса, все свои силы, а главное средства, кидая на облагораживание своего внешнего облика и облика своих супруг и любовниц. Ну, и на улучшение жилищных условий, о которых упоминал у Булгакова Воланд в романе «Мастер и Маргарита». Украшением же офиса занимались в самую последнюю очередь.

   Марлен Полуэктович в отличие от большинства богатых людей был не таким недальновидным. Уже в то время он любил говаривать, что делового человека встречают по костюму, машине и офису, а провожают с вывернутыми карманами.

   Уже сам вестибюль, в который вышел Недрищев, радушно раскрывая гостям объятия, красноречиво показывал, что здесь находится офис серьёзного и солидного человека. Стены были оклеены дорогими обоями и обиты в половину человеческого роста панелями из настоящего морёного дуба. Вдоль стен висели строгого фасона светильники-бра, прекрасно освещавшие вестибюль. Но главным украшением были висевшие на стенах картины — преимущественно морские баталии.

   Марлен Полуэктович считался в городе чуть ли не главным меценатом и учредителем всевозможных фондов поддержки и сохранения культурного наследия, а потому просто не мог не намекнуть развешанными картинами на свою тягу к искусству. И неважно, сколько денег намывалось этими самыми фондами. И уж тем более неважно, сколько денег проходило через счета фондов, направляемых администрацией города на нужды культуры. До культуры эти деньги всё равно не доходили.

   Итак, Марлен Полуэктович с распростёртыми объятиями подошёл к дорогим гостям, обнял Эдуарда Аркадьевича, потом, отстранившись и посмотрев на Демьяна, спросил:

   — Этот, что ли, ваш герой?

   Марлушины охранники в чёрных костюмах, как эсэсовцы из кино про Штирлица, только не в хромовых высоких сапогах, а в кожаных ботинках на толстой подошве, безмолвно, но с уважением поглядели на Пятака. А высыпавшие вслед за шефом секретарши, все в традиционных чёрных мини-юбках и беленьких блузочках, как пионерки, только испуганно хлопали глазками.

   Исключительное это было зрелище — Папин Папа вышел помощника Эдуарда Аркадьевича чествовать. Видать, пацан что-то такое совершил, чем очень растрогал Недрищева, до самой глубины его сердца.

   Правда, злые языки поговаривали, что у Марлена Полуэкговича нет сердца, но это неправда. Сердцем Недрищев страдал, оно у него шалило, и Недрищев из-за своего сердца регулярно ездил к лучшему в Большом городе специалисту по сердечным болезням.

   Демьян никогда раньше Марлена Полуэкговича не видел, только слышал от пацанов, что это — Папин Папа. Поэтому он с интересом смотрел на него.

   Первое, что он отметил, были глаза Марлена Полуэктовича. Точнее, взгляд. Взгляд волка, настоящего дикого волка. Демьян видел волка ещё в Степногорске, в приезжем зоопарке. Зоопарк этот разъезжал со зверьём по маленьким городкам и весям бескрайней и необъятной России.

   От таких длительных переездов в неудобных малюсеньких клетушках звери уже окончательно обезумели. Многие из них, когда мимо проходили многочисленные посетители, просто спали, причём спали сутки напролёт, как, например, лисы. Другие же беспрестанно ходили взад-вперёд по клетке, окидывая пустым взором толпящихся по ту сторону решётки. Это были в основном хищники из семейства кошачьих: цари зверей — львы, полосатые тигры и пятнистый леопард.

   Были ещё животные — огромные мохнатые медведи и здоровенная горилла, которые просто сидели, раскачивались вперёд-назад, жалобно поскуливали и, выклянчивая у прохожих подачки в виде печенья и сладких конфет, протягивали лапы сквозь прутья.

   Один лишь волк стоял посреди своей клетки, слегка опустив голову и неотрывно глядя на проходящих мимо него людей — настоящих врагов дикой природы. Его жёлтые глаза с круглыми чёрными, немного суженными зрачками, были полны холодной злобы. Он один, как показалось тогда Демьяну, не утратил своей звериной сущности. И не дай Бог, сунуть такому в клетку руку, чтобы погладить, — не задумываясь, хватанёт своими огромными желтоватыми клыками и рванёт на себя, откусывая, разрывая сухожилия и лакая тёплую кровь.

   Такой же был и взгляд у Марлена Полуэктовича — жестокий и холодный, взгляд настоящего хищника, не упускающего ничего и не прощающего ни одного твоего промаха. Даже когда Недрищев широко улыбнулся Демьяну, его взгляд ни на мгновение не изменил этой своей звериной сущности.

* * *

   Недрищев двумя… подчёркнуто двумя руками пожал Дёмину ладонь и громко, так, чтобы все слышали, сказал:

   — Ну, я должником быть долго не люблю! Пойдём-ка во двор, герой…

   Все вышли из офиса во двор.

   — Нравится? — спросил Марлен Полуэктович Демьяна, показывая на новенький джип «Рэнглер» — голубую мечту любого молодого братка.

   У Демьяна аж дух захватило.

   Отливая серебристо-зеленоватыми боками, джип красовался у самого входа в офис, словно уже дожидался своего нового хозяина. Новье, даже мухи на него не садились ещё. А внутри — кожаные сиденья с высокими подголовниками, удобная ручка переключения скоростей, автомагнитола навороченная, широкая, мигающая лампочками панель управления, — и все это для Демьяна! Круто!

   — Нравится! — только и смог вымолвить в ответ Демьян, гладя нагревшийся на солнце бок машины, как гладят одних лишь лошадей.

   Он уже знал, что ему Марлен Полуэктович скажет дальше, знал и боялся, что не услышит этих волшебных слов.

   — Ну, тогда владей, — произнёс Недрищев и протянул Демьяну пару ключей на брелочке в виде черепа с лампочкой внутри.

   — Сергей Максимович, выдайте новому владельцу машины техпаспорт, — скомандовал Марлен Полуэктович одному из чёрных охранников…

   Охранник с подчёркнуто вежливым видом подал счастливому и глупо улыбавшемуся Демьяну техпаспорт на новый «Рэнглер».

   — Ну, мы пойдём с Марленом Полуэктовичем о делах калякать, а ты езжай, катайся, небось, уже по девочке своей соскучился? — подмигнув, похлопал Пятака по плечу Эдуард Аркадьевич.

   Папа и Папа Папы ушли в глубь офиса, и пропали за широкими спинами охранников.

   А Демьян прямо засиял от счастья.

   Дома! Наконец-то дома!

   Он подошёл к подарку и ещё раз придирчиво и одновременно восторженно окинул взглядом машину. Ну, вроде бы машина как машина, а нет ведь, есть в ней что-то такое, отчего мужики-пешеходы, проходящие мимо, провожают джип долгим мечтательным взглядом, а водилы на дороге, так те не просто крайний левый ряд уступают, а с уважением, — дескать, проезжай, товарищ-барин, на своём «Рэнглере», пожалуйста. Такая это машина, реальная! Садясь в салон, Пятак первым делом включил радиоприёмник, уже настроенный на частоту «Азии-минус»:

   «Стихийную победу одержал вчера в нашем городе северный циклон, прилетевший-таки в нашу культурную столицу, несмотря на совершенно противоположные заявления синоптиков гидрометео-центра и устроителей праздничных торжеств. Как утверждают представители Агентства атмосферных технологий, выделенного на разгон облаков какого-то жалкого миллиона долларов хватило только на веера для чиновников, ответственных за разгон облаков в местах празднования юбилея города…»

2

   Джип превзошёл все Демьяновы ожидания.

   Едва тронешь педаль ногой, как рванёт, что все четыре колеса с визгом на мокром асфальте проворачиваются. Классная машина!

   Вот только тут же небольшая неувязочка приключилась.

   Демьян рванул по дороге, как на автогонках, а по «зебре пешеходной» в это время бабка какая-то дорогу переходила. Пятак, с детства приученный старость уважать, и притормозил перед переходом. А бабка, тоже за последние несколько лет к другому приученная, от удивления в обморок брякнулась.

   Пришлось Дёме выходить из машины, старушку в чувство приводить. Хорошо ещё ДПС-ников поблизости не оказалось, а то бы ещё и протокол на него составили.

   После случая с бабулей, Пятак дал себе слово, никогда больше так опрометчиво не поступать, и поехал в гастроном — в тот, самый дорогой, где Поленька всегда покупала икру, сёмгу, севрюгу и все-все такое вкусное, чем любила угощать своего Пятачка, как она, смеясь, называла его, когда они оставались наедине.

   Накупил всякой всячины почти на триста долларов — и виски «Блэк лейбл», и шампанского, и коньяку, и икры с балыком, и буженины…

   Потом поехал в ювелирный.

   Как же! Ведь он не привёз из Парижа подарка для своей любимой.

   В магазине с красивым названием «Сапфир» хотел было сперва купить ей кольцо с бриллиантом, но вспомнил, что так и не узнал ещё размера Поленькиного пальчика. И, долго выбирая и замучив молоденькую продавщицу-девчонку, заставив её перебрать два десятка цепочек и кулонов, купил-таки пару серёжек белого золота с бриллиантиками и кулон в виде морской ракушки с большой белой жемчужиной…

   «Ей пойдёт! Ей очень пойдёт!», — подумал Демьян. Потом заехал в цветочный магазин.

   — Миллион, миллион, миллион алых роз! — игриво пропел Пятак девушке-продавщице.

   Она улыбнулась молодому симпатичному покупателю, немного размечтавшись о том, что парень этот на джипе, который стоит около витрины магазина, сейчас влюбится в неё, простую цветочницу Иру, и увезёт на этом джипе в свою волшебную страну…

   Охапку роз — на сто баксов — Пятак бросил на заднее сиденье поверх пакетов с выпивкой и закусками.

   А Ира так и осталась со своими мечтами одна в цветочном магазине. Не увёз её принц на белом коне, Демьян Пятак, фартовый пацан на новеньком «Рэнглере».

   — Теперь к Полине! — сказал Дёма вслух сам себе и повернул ключ в замке зажигания.

* * *

   Когда Демьян подошёл к её двери, ему что-то сразу не понравилось.

   Что-то сразу насторожило его. Он пока ещё не понимал, что именно, да и руки были заняты розами и пакетами…

   Собрался было нажать на звонок лбом, так как чистые пакеты жалко было ставить на бетонный пол, но вдруг осознал, что дверь-то не заперта. Щель была между дверью и косяком в полпальца. Демьян ногой открыл послушную дверь и вошёл в знакомую, милую сердцу квартиру. Зашёл и не узнал её. Всё было перевёрнуто в ней вверх дном.

   Пальто и плащи с вешалки сорваны, постельное бельё с кровати в спальне скинуто на пол и безжалостно растоптано чьими-то огромными ногами, книги — любимые Полиной книги — сброшены со стеллажа одним махом руки. И везде хрустят под ногами разбитая посуда, бокалы, кружки, рюмочки…

   — Поленька! — крикнул Пятак, сам уже понимая, что никакой Поленьки в этой квартире уже давно нет.

   Тут затренькал Моцарта новенький Дёмин мобильник — Папин подарок, вручённый Демьяну ещё в аэропорту.

   Это был Адидас.

   — Пятак, тачку брось, мобилу заглуши. Ты в глухом розыске. Так что бери частника и дуй на ту старую хату, где раньше жил, и в ресторан тоже не ходи, понял? — прокричал он в трубку.

   — Не дурак, чего не понять, — буркнул Пятак, выключая «мобилу». — Вот и вернулся я, значит, домой…

   И тут же на него навалилось тяжеленное чувство утраты, будто ушло от него что-то, разрывая сердце и выворачивая душу. Так ему захотелось сейчас заплакать, что уже и сил никаких противостоять этому желанию не было. Однако же взял себя Демьян Пятак в руки и не стал плакать. Настоящие пацаны не плачут. Так ещё в Степногорске в детстве учила шпана малолеток. Тогда пацаны всего двора собирались за старыми ржавыми гаражами, и самый авторитетный во дворе парень, самый старший, Сеня Щепец, доставал из кармана продранных на коленях штанов выкидной кнопарь с наборной рукояткой — мечту всего двора — и по очереди резал мальчишкам руки. Потом все братались кровью — приставляли друг к дружке руки и говорили слова клятвы. А кто от порезов начинал плакать, того Сеня Щепец из-за гаражей выгонял со словами: «Пацаны не плачут».

   «Пацаны не плачут. Пацаны не плачут. Пацаны не плачут», — твердил про себя Демьян, словно заклинание, слова, услышанные им в далёком детстве. И они ему помогли…


Глава двенадцатая
«БЫТЬ ИЛЬ НЕ БЫТЬ?» — ДЛЯ ЖИЗНИ НЕ ВОПРОС

1

   Полина лежала на вонючем грязном полосатом матрасе совершенно голая, но не стеснялась своей наготы — настолько она ненавидела и презирала своих мучителей.

   — Мой Демьян вас всех убьёт, когда найдёт, — с трудом разлепив запёкшиеся губы, сказала она, словно плюнула в них.

   — Если найдёт, — ухмыльнулся один из них.

   Один из этих. Из этих, кто уже час или два мучил её, привязав к кровати без простыней…

   Она напрочь утратила всякое понятие о времени с того момента, когда эти двое… или трое ворвались к ней в квартиру.

   Она ждала в этот момент Демьяна.

   Она знала, что он уже прилетел из таинственной командировки. Настолько таинственной, что обычно достаточно откровенный с ней Эдуард Аркадьевич непривычно резко прервал разговор о том, когда приедет её Демьян. Она, имея опыт общения с Папой, поняла, что переспрашивать бесполезно.

   Но вчера вечером, по радостному настроению Эдуарда Аркадьевича, Полина догадалась, что все у них там сложилось. Папа тоже приободрил её, уже затосковавшую, — скоро, мол, приедет твой Пятак, — готовься.

   И она готовилась: всего вкусного ещё с вечера домой нанесла и в холодильник сложила. Постельное бельё на свежее сменила. Бар домашний от редкостных заграничных бутылок ломился, и в доме ни пылинки не было — так она все выскребла и пылесосом аж два раза прошлась…

   А с утра точно уже узнала, что приезжает её дорогой, потому что Адидас заскочил в ресторан на машине и сказал, что в пять вечера с Папой поедет в аэропорт за Демьяном.

   С обеда бросила ресторан на завпроизводством и старшего официанта Гошу, и поехала домой готовить своему принцу королевскую встречу.

   Накрыла в гостиной стол. Посреди планировала огромного жареного гуся с яблоками поставить, и даже место для него освободила, расставив по бокам салаты разные и прочие закуски. А в углу — в углу бутылки расположились батареей. И с запотевшего графина с водкой слеза потекла.

   Поленька приняла ванну, высушила голову, причесалась, поправила маникюр, надела лучшее своё бельё и уже было решила платье вечернее погладить, как зазвонили в дверь.

   «Неужели Демьян — без телефонного звонка?»

   Она так обрадовалась, что выбежала в прихожую как была — в комбинашке, и даже в глазок почти не посмотрела, так и не разглядев как следует, стоял там кто на лестнице или нет, открыла…

   Дура-дурёха!

   Это она уже потом поняла, что дура-дурёха.

   Женщина, когда влюбится, совсем голову теряет.

   Они ударили её по лицу, и Полина ощутила во рту непривычный солоноватый привкус, когда губы немеют, и боли не чувствуют, только во рту что-то мешает и ощущение такое, будто все губы как-то вздулись и вот-вот рваться начнут.

   Один из нападавших, по кличке Киля, завернул её полуоглушенное тело в какие-то тряпки, вскинул на плечо и потащил на улицу.

   Киля подгонял остальных: скорее, мол, Кувалда, скорее, Храп, а то тут, на хазе, прихватить могут!

   Около часа её возили по городу в багажнике. Она замёрзла ужасно. Ведь почти голая была, едва в тряпки завернули — вроде как в занавески или покрывало с кровати.

   Лежала Полина в багажнике прямо на инструментах каких-то, тряслась на ухабах и ревела белугой.

   За что? За что, Господи?

   Но не слышал Господь: слишком много, наверное, в этот день, таких же, как она, просили прекратить испытания, выпавшие на их долю. А может, и слышал, но ничего не сделал. Потому что устал уже вмешиваться в людские дела. А люди и рады стараться, давай друг дружку убивать, насиловать и грабить. Ведь не слышит Господь! Не слышит! И не делает ничего!

   Люди, оглянитесь, что же вы с собой делаете?!

   Услышь мя, Господи!..

   Её привезли в какой-то гараж. Бросили на кровать без простыней…

   Она уже не видела и не чувствовала, как сделали ей укол в вену на сгибе локтя…

   Кольнули, и она забылась жарким горячечным сном.

* * *

   Терех сам приехал посмотреть на Полину. Посмотрел и, поморщившись, спросил:

   — Доживёт ли она до границы-то, Киля? Вы не перестарались с наркотой, а? Обтруханная она какая-то!

   А Киля только отмахнулся:

   — Не подохнет, ручаюсь. Бить мы её больше не будем. Сами понимаем: товар дорогой.

   — Завтра Маркел с Ханей этап проституток автобусом отправляют, — сказал дядя Терех, по своему обыкновению, почти не раскрывая при этом рта, словно его зубы были склеены какой-то дрянью. — Там их штук пятнадцать, и с ними сам Маркел и пара пацанов. Так ты, Киля, эту девку к ним посади. И пусть кто-то из пацанов… — Терех брезгливо посмотрел на Кувалду, — только не этот, с ними до польской границы прокатится, до Бреста… Я перед Папой отвечаю, Киля. Если что с девкой случится… Тут дядя Терех показал свой грязный сухой кулак с отбитыми костяшками.

   — А ксива? — нервно спросил Киля.

   Терех молча протянул красный советский загранпаспорт.

   — Иванова Мария Ивановна, — вслух прочитал Киля. — Они на выдумку там не шибко хитры. Могли бы позаковыристей придумать. Фотка-то хоть её?

   — Не возникай, Киля, ксива честная, Маркел по таким не одну сотню баб в неметчину справил…

   И Терех, ещё раз окинув брезгливым взглядом почти безжизненное тело Полины, уехал по своим делам.

2

   На старой хате Демьяна уже поджидал верный Простак.

   — Плохие дела, Пятак! Эдуард Аркадьевич велел тебе обратно в Степногорск пока двигать — засветился ты здесь капитально. Маляву пахану твоему тамошнему он уже отписал! А тачку мою возьми. «Девятку» мою, потому как джип твой насквозь засвеченный.

   Демьян аж затрясся весь, так горько ему стало, едва слезы сдерживал.

   Ну что же за напасть такая, а? Только-только стал по-человечески устраивать судьбу свою, как на тебе! И уважения добился реального, и деньги завелись, и тачка, и девушка-красавица…

   — А Поля где? Куда Полину дели? Я без неё не поеду! — безапелляционным тоном заявил он Путейкину.

   — Полину ищем. Эдуард Аркадьевич сказал, что найдём. А ты его слово знаешь. Оно — кремень. Без тебя, Пятак, найдём, ты поезжай, не волнуйся. — Тут Путейкин дружески хлопнул парня по плечу, дескать, всё будет хорошо. — Пока тебя тут Сушёный в хату к себе не укатал! Он этого, ой, как хочет!

   — Без Полины никуда не поеду, — неожиданно для Простака резко ответил Пятак. — Всех порежу, мне бы только их найти!

   — Не шебурши, Пятак, — спокойным тоном сказал Путейкин. — Тебе ехать не я решал, а Папа…

   Пятак вдруг схватил друга за лацканы куртки и, встряхнув, сказал, глядя прямо в лицог

   — Андрюха, я тебе никогда бы не напомнил, что тогда на стрелке с ментами спас, да и перед Папой потом тоже выгородил-отмазал…

   При этих словах глаза у Демьяна стали такими злыми, что Простак даже попятился немного назад. Не испугался, но обеспокоился за товарища, потому что это было так не похоже на всегда спокойного Пятака.

   — Ну? — удивлённо спросил Путейкин.

   Демьян успокоился, но лацканов из рук не выпускал.

   Путейкин, видя, что Пятак приходит в себя, тоже успокоился.

   — А то, что не поеду я в Степногорск, Андреич, а буду искать тех, кто Полину похитил, а ты и Шурик мне поможете…

   — Ну и? — как баран, повторил, в который уже раз, Простак.

   Была у него такая привычка — долго и туго соображать. Правда, когда дело касалось спасения своей шкуры, тут Путейкин действовал быстро и резво, на инстинктах. И когда кого-нибудь прижать, тоже соображалка работала исправно. Но сейчас речь шла о неповиновении чуть не правой Папиной руке — и у него в голове что-то заклинило.

   — Что ты все: «ну», да «ну»! — Пятак отпустил Путейкина и продолжил: — Я пока у тебя на хате спрячусь. Папе скажешь, что я уехал, понял?

   — Ну… это, понял, да… И че?

   — А то, что, когда что-то наколется с Полиной — мне скажешь, понял?

   Путейкин кивнул, но глядел при этом в пол…

   — Эдуард Аркадьевич если узнает, что ты не уехал… — сказал он, но мысли не докончил, боясь даже предположить, что Папа сделает с Демьяном в таком случае.

   А что Эдуард Аркадьевич с Простаком сделает, если Простак ему не скажет об этом, уж этого он и вообще предполагать не хотел — боялся.

   — Ты, Андрюха, что, испугался? — вновь схватил товарища за лацканы Пятак.

   — Да нет… — замялся Путейкин. И вдруг его прорвало: — Да знает уже Папа, где Полину искать. Ему Недрищев Марлен Полуэктович информацию дал! Знает, где искать, да Сушёный всех наших пацанов в ориентировку дал. Мы теперь — никуда! На каждом посту ГАИ — фотки наши! А твоя — самая первая!

   — Ты знаешь, где искать? — набычившись, спросил Демьян Пятак.

   — Знаю, — кивнул Путейкин. — Твоя старая знакомая по Франции — Алла Замоскворецкая — через агентство своё с проститутками Полину в Германию автобусом отправила…

   — Что ж ты, гад, молчал?! — Демьян бессильно замахнулся на друга, но не ударил, потому что по глазам Андрюхи понял, чего тому стоило это его признание. — Дуй за Саней и Адидасом. Машина нужна чистая. Если кто откажется, не уламывай. На смерть идём смотреть.

   Через пару часов вся четвёрка в полном составе сидела в машине, не засвеченной нигде «девятке», одолженной у одного официанта из ресторана «У Василия». Упаковались плотно: три ТТ, спрятанных за обшивкой передних дверей, и обрез тульской двустволки двенадцатого калибра составляли целый арсенал.

   Впереди сидели Адидас и Пятак. Позади — Простак и Мастак.

   Из города выехали почти без проблем.

   Пятак уже сам женский парик на голову натянул, очечки близорукие на морду, помаду, серёжки в уши: ни дать, ни взять — баба некрасивая на дачу с мужем собралась.

   Простака тоже замаскировали, под старика, ветерана войны. Бороду чуть ли не дед-морозовскую приклеили, очки в роговой оправе нацепили да шляпу-канотье соломенную, какие в годы нэпа ларёчники носили…

   Багажник они на крышу привинтили, а на него привязали пару табуреток, фикус и холодильник с помойки, кем-то выкинутый…

   Гаишники на посту только мельком глянули — и останавливать не стали: дачники-неудачники, голытьба городская…

   А когда за пределы области выкатились, остановились… Багажник с хламом — в кювет, грим водой из канавы смыли, стволы из тайников достали, и газу — до отказу!

   Только за рулём менялись. Путейкин, потом Демьян, потом Шнуропет, потом Биттнер. Потом снова Путейкин.

   Первый «Икарус» с девчонками догнали уже в Белоруссии…

   Прижали к обочине, напугали всех до визгу.

   Оказалось — челночницы из родного города, рыночные торговки молодые, в Польшу за косметикой да за шмотьем едут.

   А они подумали, что это бандиты белорусские на них напали! Девки-челночницы уже деньги достали, — только не убивайте! И как были удивлены, когда пацаны, не взяв ни одного доллара, извинившись, со скоростью ветра понеслись вперёд…

   Второй «Икарус» оказался с легальными туристами. Тоже перепугали всех слегка. Тоже извинились. Народ отнёсся по-разному: кто — с пониманием, кто — с облегчением!

   Потом были третий «Икарус» и четвёртый, и пятый.

   Потом платили белорусским ментам.

   Менты их тормознули: дескать, кто такие да откудова, да почему такой братвой ездите по нашим землям. Щнуропет, вынимая из кармана доверенность на тачку, демонстративно раскрыл кошель — смотри, ментура белорусская, поживиться можно. Ну, те, понятное дело, и поживились.

   У них такса была смешная. Много не берут, не избалованные!

   Отъезжая от ментов, Адидас хмыкнул и сообщил, что белорусы — не чета хохлам, ещё и ломаются, прежде чем взять.

   — Хохляцкие гаишники, так те сами, когда тормозят тачку, то, подходя, представляются: «Старшина Синепупенко, жена, трое детей»! — рассказывал Адидас.

   Пятак с Путейкиным со смеху покатывались. Даже Биттнер хрюкнул.

   Потом была стычка с местной братвой.

   Кто-то их предупредил, что на трассе чужаки шустрят по «Икарусам», — вот местные и выехали наперерез.

   Но быстро разобрались — поняли, что хлеба у них никто не отбирает, и даже помогли с наколкой, сказали, что видели такой автобус с проститутками и с пацанами… Вчера проезжал. Сейчас уже возле границы, наверное. Приметы верные кинули.

   «Хорошо у бульбашей оповещение работает, — отметил про себя Пятак. — Нам тоже потом надо будет так сделать».

   И они снова мчались, без отдыха… Даже руль передавали друг другу на ходу. Из-за руля — назад, а за руль — с бокового сиденья.

   И наконец догнали!

* * *

   Очередь перед пограничным пунктом контроля растянулась на пару километров.

   Рядом была другая, покороче, блатная, — для тех, у кого погранцы и таможня были замазаны, но все равно — очередь.

   Вот в этой блатной очереди и стоял «Икарус» фирмы «Премьера» — рекламной фирмы Алки Замоскворецкой, которая поставляла на Запад русских… ну, скажем, фотомоделей…

3

   Ханя и Храп почти дремали, травя анекдоты с матерком. Маркел с Кувалдой пошли вперёд к знакомому таможеннику — относить взятку.

   За девицами присмотра особого не требовалось. Почти все из них знали, куда и зачем едут, и вели себя более чем спокойно. Даже радовались, что наконец-то покидают страну дураков.

   Иванова Маша, за которой особо велели приглядывать, вторые сутки спала, обколотая героином.

* * *

   Когда девиц собирали в агентстве, то Алла, выйдя к разномастной, щебечущей о своём, о женском, толпе будущих игрушек для немцев, финнов и турок, так прямо им и заявила, что скоро сбудется мечта их мамаш, и они уедут из Страны дураков прямо на Поле чудес. Многим такое образное объяснение сильно понравилось и запомнилось.

   Отчего ехали наши девушки на Запад? От дурости своей. Что их там ждало? СПИД, букет заразы, наркота, множество хрипящих слюнявых извращенцев, в лучшем случае — съёмки в порнофильмах. Стать звездой порнокино было пределом карьеры русских девчонок, отправляющихся из страны дураков на давно уже до них распаханное поле чудес. А большинство из них ждала убогая старость с протянутой рукой рядом со сточной канавой или же смерть от ножа сутенёра-придурка, обколовшегося сверх меры.

   Экспорт живого товара за рубеж стал на тот день[5] одним из прибыльнейших деловых предприятий наших «деловых». Если раньше на Запад сначала выезжали представители творческой интеллигенции, а затем отправились профессура и учёные — светлейшие умы России, за которых страна не держалась, не уговаривала остаться, а лишь безропотно и безразлично махнула рукой: дескать, валите, кто вас там ждёт.

   Теперь стали вывозить наших разрекламированных по всему миру русских женщин. Они ценились везде, кроме, разумеется, одной шестой части суши, в которой «другой такой страны не знают, где так вольно дышит человек». Сначала это были единичные экземпляры, вроде той, которую очаровательно и ненатурально сыграла известная актриса в фильме «Интер девочка».

   Вскоре на Запад перебрались все лучшие кадры из гостиницы «Космос» — элита московских проституток (их ещё называли «космонавтками»). Эти «ночные бабочки» быстро освоились в новом мире загнивающего капитализма и пооткрывали с виду легальные фирмочки, занимавшиеся, судя по переданным в министерства труда данным, рекламным бизнесом.

   После этого «космонавтки», пообтершиеся среди местной братвы, и договорившиеся с ними о пополнении живым товаром борделей и подпольных публичных домов, тут же вернулись в родные края, где и перетёрли со своими бывшими сутенёрами этот вопрос.

   Именно так поступила пани Кристина Бугрыльска — бывшая Ксюха Бугрова, известнейшая путана-«космонавтка», специализировавшаяся исключительно на предоставлении иностранным гостям российской столицы местной экзотики. Обычно она наряжалась в какой-то яркий сарафан с умопомрачительным декольте, взятый ею напрокат у костюмерши Круглого театра, румянила себе щеки, прицепляла на затылок русую косу и в таком виде общалась с маленькими японцами и холодными шведами. Те были в неописуемом восторге, особенно когда у Ксюхи из декольте начинали вываливаться её груди, каждая не менее полпуда весом.

   Теперь же это была уже не Ксюха Бугрова, а вполне почтенная польская пани Кристина Бугрыльска, которая раз в полгода приезжала в гости к своей подружке Алле Замоскворецкой, чтобы водочки попить да о деле своём потрещать.

   А дело эти девочки крутили только одно — поставку через рекламные агентства пани Бугрыльской и Алки Замоскворецкой в страны Европы и в Турцию свежего женского товара. Иногда Бугрыльска самолично осматривала «товар» перед отправкой и, как всегда, оставалась весьма довольна его качеством. Ещё бы! Ведь Алла сама отбирала претенденток, желающих попасть из Страны дураков на Поле чудес.

   Вот по этому каналу и везли сейчас Полину.

* * *

   Ханя и Храп уже вконец устали от повтора одних и тех же анекдотов и договорились, что если кто начинает рассказывать анекдот, а другой отгадает концовку, то с незадачливого рассказчика будет взиматься штраф — пять баксов.

   Ханя проигрывал. Он три раза нарывался на повторе, а Храпа поймать на том же никак не мог. Ханя злился и хотел прекратить игру, но они договорились, что будут вести счёт по пятьдесят анекдотов от каждого. У Хани испортилось настроение, он запутался, позабыл все анекдоты, и в его голове вертелся только один — про голубого в бане, который он уже три раза рассказывал…

   — Ну, твоя очередь, Ханя, — сказал Храп, пряча в лопатник очередную выигранную пятёрку.

   И тут к автобусу подошли какие-то пацаны.

   Ни Ханя, ни Храп их сперва не заметили, а увидели их девчонки-проститутки.

   Вдоль их «Икаруса» медленно-медленно проехала «девятка», на крыше которой в полный рост стоял пацан из серьёзных. И пацан заглядывал в окна, всматриваясь в лица девушек…

   — Ханя, чего это ребята какие-то до нас интересуются, — жеманно спросила, несмотря на свои восемнадцать лет, опытная уже проститутка Олеся, уроженка украинского города Львова, которую перегнали в Большой город на транзит хохляцкие коллеги Тереха.

   Ханя на всякий случай потянулся к спрятанному под свитером стволу, но было слишком поздно…

   Раздались два приглушённых хлопка, и Ханя со струйкой чёрной венозной крови из дырочки посреди лба уже глядел бессмысленным взором в бесконечно-голубое белорусское небо, а душа его грешная отлетала прямиком в ад.

   Храп, неловко подвернув под себя руку, завалился набок в кресле гида, осклабившись в своей последней в жизни улыбке…

   Девчонки в «Икарусе» ударились было в крик, но напавшие показали им: не кричите, не тронем, и проститутки попритихли.

   Самый молодой из нападавших зашёл в салон, взял на руки всю дорогу спавшую красавицу-наркоманку и вынес её из автобуса. Братки сели в свою «девятку», развернулись и так газанули, что только пыль по белорусской дороге столбом поднялась.

   Вот тогда девки и заорали во всю глотку. Прибежавшие на крик Маркел с Кувалдой тоже заорали во всю глотку: «Да нам же дядя Терех пасть порвёт!»

   Вытаскивая на ходу пистолеты из-за пазух, выкинули они какого-то поляка из его сине-серого старенького «Опеля» и тоже дали газа за «девяткой».

4

   «Опель-Аскона», хоть и десятилетняя, но всё же в полтора раза мощнее нашей ВАЗовской «девятки», пусть и трехлетки. Потому что двухлитровый немецкий двигатель в любом случае сильнее полуторалитрового российского. Закон природы!

   Шнуропет хорошо усвоил это ещё в школе. Жми-не-жми на гашетку до самого пола, а быстрее ста пятидесяти их «девятка» не идёт. А вот «Аскона» — та не только висела на заднем левом крыле, но и всё время порывалась обогнать, и если бы не мастерство Адидаса за рулём «девятки», так и обогнала бы давно.

   — Вытаскивай пушку, Андрюха, — крикнул Адидас, наблюдая в стекло заднего вида, как «Аскона» снова решительно двинулась в атаку.

   Предыдущую попытку обгона удалось отбить, подставив «Аскону» под встречного… Дорога узкая, и если не пускать противника на обгон, то кроме мощного двигателя водителю задней машины требовалась ещё и недюжинная сноровка.

   В пршлый раз Адидас дождался, бросая машину вправо-влево, пока на горизонте не покажется идущая навстречу фура с каким-то экспортным товаром. Подождал, да и уступил встречную полосу «Опелю». Маркел с Кувалдой и рады были стараться, попёрли на обгон. Кувалда уже было высунул из открытого окна волыну, готовый завалить водителя шустрой «девятки», когда Маркел вдруг матернулся во всю глотку и ударил по тормозам. «Аскону» отбросило назад так, что непристегнутый Кувалда со всего маху впечатался своим низким покатым лбом в приборную панель. Из рассечённого лба тотчас пошла кровь. Отморозок потрогал лоб рукой, удивлённо посмотрел на окровавленные грязные пальцы и заорал на Маркела:

   — Давай! Гони прямо на них, Маркел! Урою!

   Маркел перестал обгонять. Он впритык пристроил «Опель» к бамперу впереди идущей машины, а Кувалда стал с силой крутить ручку люка, что на крыше.

   — Я их щас достану, — злобным голосом проговорил он.

   — Стреляйте! — заорал на парней Адидас, первым заметивший в зеркало заднего вида, как в люк «Опеля» пытается пролезть один из преследователей — здоровенный толстяк с волыной.

   То ли жир, то ли здоровенная пряжка на пузе мешали Кувалде полностью высунуться из люка.

   — Стреляйте, я вам говорю! — ещё раз крикнул Шнуропет друзьям.

   Путейкин опустил боковое стекло, и в машину ворвался воздух, набегающий со скоростью ста пятидесяти километров в час.

   Демьян не стрелял. Он сидел на заднем сиденье, прижимая к груди голову Полины. Женщина, не реагируя на шум погони, крепко спала, не просыпалась.

   Биттнер сделал два выстрела. Машина сзади рыскнула влево и спряталась от Простака так, что он не мог вывернуть руку с пистолетом, чтобы выстрелить ещё раз.

   — Дёма, Санька, чего расселись, стреляйте, завалят они нас! — заорал теперь уже Путейкин.

   Демьян сунул руку вниз, достал из-под переднего водительского сиденья обрез, переломил его, убедился, что два патрона в стволах, и опустил левое боковое стекло.

   В это время что-то дважды тенькнуло. Из-за шума набегавшего в салон воздуха пацаны не могли слышать звуков выстрелов, но Путейкин вдруг схватился за шею, и пальцы его руки мгновенно стали красными от хлынувшей из раны крови.

   — Стреляй, Пятак, стреляй, Андрюху зацепило! — заорал Адидас.

   Демьян высунул руку с обрезом в боковое стекло и, почти не целясь в сторону двигавшейся следом машины, нажал на спуск, выстрелив дуплетом.

   Отдачей обрез выбило у него из рук, и оружие упало на стремительно убегавший назад асфальт. Адидас резко ударил по тормозам, и машина, взвизгнув резиной, пошла сперва боком, а потом, юлой завертевшись на мокром асфальте, уже совершенно неуправляемая, распугивая идущие навстречу машины, вылетела сначала на встречную полосу, потом на широкий гравийный резерв, а затем, высоко, по-козлиному, подпрыгнув, улетела в густые кусты, где и замерла, не перевернувшись.

   Демьян не видал, что произошло с «Асконой». Он даже не был уверен, попал ли он.

   Через минуту он открыл левую заднюю дверцу и стал вытаскивать Полину. Голова женщины совершенно безвольно моталась. Он вынес её на поляну и положил на траву. Глаза Полины были плотно закрыты. Кожа была белая-белая, белее снега. В уголке её губ застыла тёмная капелька крови.

   — Дёма, убили меня, кажется, и Петьку тоже, наглухо, — простонал в кустах Путейкин.

   Но «убитый» Простак сумел-таки самостоятельно встать — таковы были его природная силища и природное же здоровье, поддерживаемое ежедневными тренировками. Правда, смотреть на парня было страшно: из раны на шее текла, с трудом зажимаемая рукой, кровь, кожа на лице и руках была содрана, один глаз совсем заплыл, и весь он был в грязи, будто лично перепахал всю Беловежскую Пущу.

   — А эти где? — спросил Пятак, почти ничего не соображая.

   И только тут они увидели на другой стороне шоссе синюю «Аскону». Она лежала вверх колёсами, и было отчётливо видно, что сидевшего за рулём бандита здорово прижало сломавшейся о его грудь рулевой колонкой — судя по всему он был мёртв. Второй, жирный, хромая и придерживая сломанную руку, пытался спрятаться в кустах противоположной стороны дороги.

   — Куда, гад? — зарычал Демьян. — Саня, пушку!

   Биттнер бросил Демьяну свой ТТ, и Пятак бросился за жирным через дорогу. Первая пуля попала жирному в спину. Вторая прошила его затылок…

   — Контрольный выстрел. Специально для тебя, гнида!

   Но жирный все ещё ковылял, попирая законы человеческой физиологии…

   «Было произведено семь контрольных выстрелов, но мозг задет не был», — неожиданно всплыла в Дёминой памяти недавно рассказанная кем-то из пацанов шутка.

   Третья пуля продырявила шею жирного, веером разнеся по подлеску, окружающему трассу, шейные позвонки, и его голова, ничем не поддерживаемая, неестественно откинулась назад. Жирный кулём рухнул на траву.

   Демьян не стал смотреть в его лицо. Он повернулся назад и побежал к Полине.

   Она была ещё жива.

   Она была ещё жива, когда он подошёл к ней.

   Демьян рухнул перед ней на колени и бережно, самыми кончиками пальцев, коснулся её лица.

   Сознание вернулось к Полине, и она глядела на своего принца своими огромными серыми глазами. Глазами, полными слёз… Слез, но не боли… Нет, она уже не чувствовала боли… Это были слезы той бесконечной печали, какая бывает при прощании с другом. Когда прощаются навсегда…

   — Милый… — её слипшиеся от запёкшейся крови губы едва-едва шевелились, и Демьян нагнулся к ней, затаив дыхание, в боязни, что любое, самое слабое движение может разрушить робкое равновесие этой минуты…

   — Что, родная? — спросил он.

   — Милый, — едва слышно сказала она, — милый, я рада, что дождалась тебя…

   — Я здесь, Полина! Я отвезу тебя сейчас в самую лучшую больницу, только не умирай, пожалуйста…

   — Нет, милый, не надо, — прошептала она, — я

   никуда не хочу отсюда уезжать… Мне так хорошо здесь с тобой, родной, любимый…

   — Поля, Поля, мы тебя сейчас к самым лучшим докторам…

   Где-то далеко-далеко в её огромных заслонивших всё небо серых глазах мелькнула и погасла яркая белая звёздочка.

   «Это её душа!» — подумал вдруг Пятак.

   Он почувствовал, как она сказала:

   — Прощай…

   Демьян все стоял и стоял на коленях в изголовье уже мёртвой подруги.

   Стоял и только мерно раскачивался, будто молился.

   — Дёма, торопиться надо! Сваливать отсюда, пока менты не приехали, — осторожно похлопал его по плечу Биттнер… — заверни Полину в плащ, а я пойду грузовик какой-нибудь поймаю на дороге…

   Пятак устремил на друга наполненный болью взгляд, секунду молчал, и твёрдо сказал:

   — Нет, она хотела, чтоб мы её здесь похоронили. Ты же слышал, как она мне сказала, что отсюда никуда уезжать не хочет? Ты давай, Санек, за машиной двигай, а я здесь сам справлюсь.

   Демьян выбрал место для могилки на пригорке.

   Под кустом сирени.

   — Хорошо ей здесь будет лежать, — сказал Демьян молчавшему Биттнеру, когда они уже обложили дёрном могильный бугорок, — нескучно ей будет, дорога рядом… Да и я буду к ней приезжать…

   — Пойдём, брателло, — Саня похлопал друга по спине, — пойдём, у нас ещё море всяких дел. Жизнь не останавливается…

Глава тринадцатая
ЧИКИ-ЧИКИ, ЧИКАЛОЧКИ, ЕДУ В ГОСТИ Я К АЛЛОЧКЕ…

   Администрация располагалась в большом красивом доме, построенном знаменитым итальянским архитектором ещё в начале XIX века. В доме этом при коммунистах был областной комитет партии, обком, и у Марлена Полуэктовича, когда он работал в отделе, курирующем торговлю, на втором этаже имелся там свой большой кабинет.

   С тех пор прошло много лет, и теперь у Недрищева уже был не кабинет, а свой особняк с полусотней секретарш, юристов, бухгалтеров, заместителей и охранников. Тем не менее, каждый раз, подъезжая к дому итальянского архитектора, он испытывал приятно-щемящую ностальгию по тем временам, когда ездил сюда не в огромном чёрном «Мерседесе», а на служебной «Волге»…

   Мимо пробегали знакомые облупленные фасады серых домов, чуть не каждый второй — памятник архитектуры, охраняемый государством. И мосты, перекинутые через каналы, и львы, застывшие в величественных позах, и Ангел, парящий над городом, — все они помнили, как скромно разъезжал каких-то пару-тройку десятков лет назад юный Недрищев на презентабельнейшей в те годы «Волге». Как тогда говорили: «Выше только , Дайка" летает».

   «Просто моложе тогда был, поэтому и ностальгия», — — подумал про себя Марлен, проходя мимо уважительно застывших прапорщиков ФСБ, переодетых по нынешней моде в гражданское.

   Половой ждал его.

   «До чего же всё-таки мэрский кабинет отдаёт безвкусной казёнщиной», — в который раз поразился Марлен Полуэктович, входя в гостеприимно распахнутую дверь.

   И правда, в отличие от старавшегося во всём перенять привычки крупных западных бизнесменов Недрищева кабинет мэра Большого города был образцом полного отсутствия стиля, присущего новым руководителям начала девяностых годов.

   Это была смесь кабинета секретаря горкома партии с новомодными атрибутами из коллекции «Кабинет руководителя» в стиле псевдоампир, который позднее стал называться постсоветским. Но тогда это был последний писк чиновничьей моды.

   Массивная финская стенка, занимавшая полстены, была украшена никогда не открывавшимися книгами «Основы менеджмента» и «Карнеги: как заводить себе друзей и оказывать влияние на людей», а также набором коньячных рюмок на шесть персон с непременной бутылкой польского «Наполеона».

   Около финской стенки, в углу, стоял стальной квадратный сейф, выкрашенный синей казённой краской, той самой, в которую красят стены в камерах предварительного заключения, а на сейфе — чугунный орёл с раскинутыми крыльями. Этого орла только такой сейф и мог выдержать.

   В другом углу стояли изящные напольные часы фирмы «Мозер» с чрезвычайно мелодичным боем. В третьем углу возвышался бронзовый Меркурий с жезлом — символ всеобщей продажности в новой демократической России.

   По всему периметру кабинета были расставлены стулья для совещания и такие же были придвинуты к длинному полированному столу для переговоров, за которым, наверное, раньше обсуждали планы перевыполнения не одной пятилетки. В центре кабинета, на таджикском ковре ручной работы помещался огромный стол итальянского производства из ДСП, купленный за баснословные деньги. На столе лежал ежедневник в переплёте из натуральной кожи с золочёной надписью «Коммерсанта» и пылилась старая чугунная чернильница в виде Спасской башни.

   Таково было убранство кабинета мэра Большого города господина Полового.

   Недрищев, в очередной раз подивившись этой безвкусице, двинулся прямо к мэру.

   Пожали друг другу руки. Половой широким жестом пригласил присесть за стол заседаний и, подчёркивая равенство со своим визави, занял не председательское кресло в торце стола, а присел напротив своего собеседника.

   Оба понимали, что в их беседе будет масса всяких условностей.

   И первая состояла в том, что при всей секретности разговора и при полной уверенности обеих сторон, что кабинет прослушивается спецслужбами, они знали, что встречаться в другом месте им нельзя по политическим причинам.

   А отсюда и птичий язык, на котором должна была вестись беседа.

   Сначала, как водится, поинтересовались здоровьем супружниц и детей. Затем пару слов сказали о погоде и урожае яблок на дачных участках. Посетовали о последнем проигрыше городской футбольной команды.

   Тем временем Марлен, словно какой-то порнографический пасьянс, раскладывал перед Половым качественные глянцевые снимки, на которых были изображены известные им обоим персоны.

   Половой задержал свой взгляд на паре фотографий, причмокнул и сказал:

   — Да, хороший, хороший будет, однако, урожай, но не совсем понятно, как его убирать?

   — Убирать? — переспросил Марлен Полуэктович. — А мы полагаем, что надо попросить помощи у Центра…

   Оба замолчали.

   Марлен Полуэктович вынул блокнот и, быстро начеркав в нём пару фраз, показал Половому…

   Тот прочитал и, согласно кивнув головой, продолжал прерванные рассуждения:

   — Москва не всегда бывает рада хорошему урожаю, но мы попробуем попросить помощи, попробуем…

   Марлен Полуэктович перевернул страницу в блокноте и снова быстро-быстро начал что-то писать. Потом показал написанное Половому. Тот, мельком взглянув, кивнул головой и, поднявшись из-за стола, протянул дорогому гостю руку.

   — Постараемся вам помочь, — с важным видом сказал мэр, провожая гостя до огромных дубовых дверей. — Дело это государственное, всё-таки большой урожай вырастили…

   — Очень большой! — улыбнувшись своей страшной улыбкой голодного волка, подтвердил Марлен Полуэктович. — Кровью своей заплатили!

   И, уже сев в машину, Недрищев подумал про себя: «Все, можно на Сушёном ставить крест. Половой сразу просек, что мы с ним в одной упряжке, и теперь поскачет в Москву с нашим материалом на полковника. И поскачет он прямо к президенту: мол, вы мне по Конституции не даёте местного начальника МВД назначать, а ваши министры присылают за вашей спиной коррупционеров, взяточников и торговцев живым товаром… А? Каково звучит?»

   Марлен расхохотался, предвкушая реакцию президента на подобное заявление мэра города на реке.

   Видя, что босс доволен, молодой перспективный референт, ждавший в машине шефа, тоже заулыбался, хотя глаза его при этом оставались строгими и беспристрастными.

   «Выложит мэр потом президенту наши снимочки, на которых полковник Сушёный в баньке, да на кроватке с Аллочкой Замоскворецкой, известной торговкой живым товаром, что набила все немецкие и польские бордели нашими русскими проститутками. А Сушёный — её любовничек — он этот бизнес крышует! Так что, либо разрешите нам в городе самим себе главного милиционера назначать, либо распорядитесь, чтобы прислали приличного».

   Марлен Полуэктович от довольства собой блаженно растянулся на заднем сиденье и, расстегнув длинные, по моде, плащ и пиджак, принялся поглаживать свой живот.

   «А президент министра к себе позовёт, и ему наше досье на стол! И конец Сушёному! А это значит, что Полового точно уже на следующий срок переизберут. И мы ещё здесь повоюем!»

   Марлен Полуэктович посмеялся вволю и коротко скомандовал водителю:

   — Поехали.

   «Мерседес» вырулил со стоянки перед зданием мэрии и плавно влился в поток городского транспорта.

2

   Едва доставив Адидаса и Путейкина в приёмный покой первой попавшейся больницы и оставив Биттнера подгонять местный медперсонал, Демьян метнулся назад в город.

   Сушёный и Алла… Это они убили его Полину. И он достанет их. Он их теперь обязательно достанет, во что бы то ни стало.

   Джип «Рэнглер», подаренный ему Марленом Полуэктовичем, стоял там же, где он его бросил четыре дня назад. Андрюхин ТТ пришлось сбросить по дороге в город, но это ерунда. Ствол можно было взять у братвы, но Демьян не хотел светиться у Эдуарда Аркадьевича, покуда не разберётся с Аллой и Сушёным сам.

   Поэтому и ствол решил добыть сам.

   Демьян рванул на северо-западную окраину города, в парк «Динамо», где среди прочих спортивных сооружений был тир для стрельбы по тарелочкам, куда часто любили приезжать толстые папики с дорогими охотничьими ружьями.

   В этот раз на парковке стояли два «Мерседеса», «Ауди» и два «БМВ». Демьян припарковался рядом. Почти что загород. Даже слышно, как поют птички. Красота! Воздух, тишина, изредка разрываемая негромкими, всегда сдвоенными выстрелами. Хлоп-хлоп. И тишина. Потом снова — хлоп-хлоп! — и опять тишина. Ждать пришлось недолго. Два пузана, лет пятидесяти, с зачехлёнными ружьями вышли из калитки, направившись к своим авто.

   Осталось совсем ерунда — тихо, без шума, обезоружить клиентов. Демьян легко выскочил из джипа, и едва стрелки успели опомниться, как он дважды уделал по темечкам обоих охотников специально припасённым куском толстой стальной арматуры, предварительно обёрнутой тканью, чтобы «вырубить», но не убить.

   Попетляв по городу, Пятак заехал во двор, расчехлил одно ружьецо… Помповый «Кольт»-шести-зарядка двенадцатого калибра. Реальный ствол! Второе ружьё оказалось ижевской вертикалкой, тоже двенадцатого калибра… Этот так себе. Но ничего — сойдёт.

   В пустом гараже у Шнуропета Пятак целый час пилил стволы ижевской вертикалки. Получилось как надо! К «Кольту» пистолетной ручки не было, и пришлось просто отпилить две трети деревянного приклада, чтобы пушку можно было спрятать под длинным плащом. Потом посидел. Подумал о жизни.

   «Как все выходит? Ехал в Большой город из Степногорска — мечтал о любви, о красивой жизни. И ч-то? Где она — любовь? Лежит в белорусской земле, на безымянной полянке на обочине шоссе Минск-

   Варшава. Не время нюни распускать — ещё не все дела сделаны! — Демьян поднялся, засунув один ствол за пазуху и прижимая к бедру второй. — Где же это агентство фотомоделей Алки Замоскворецкой? Я уничтожу это их гнездо. Они заплатят мне за Полину. Заплатят!»

   Мысли неслись наподобие вылетевшей из ствола дроби, разлетающейся веером и разящей все живое на своём пути.

3

   Алла Замоскворецкая заехала в своё агентство навести текущий порядок. Сушёного срочно вызвали в Москву. Это было не к добру, и надо было на всякий случай подчистить архивы. Догадывался Сушёный или нет, но она собирала на него кое-какие материалы, на всякий случай — если вдруг он от неё откажется? Она его любила, и готова была для него на все…

   На «всякий пожарный» хранились у неё кое-какие расписки, фотографии, счета. Поэтому с утра пораньше, пока в офисе ещё не было её заместительницы Алиски, что наверняка стучала Сушёному, надо было посмотреть в сейфе и в шкафу — не оставила ли чего лишнего…

   Алла достала из офисного бара стакан, бутылку «Хеннеси», плеснула полстакана. Закурила длинную коричневую сигаретку с ментолом. Включила негромко радио: «Мальчик хочет в Тамбов! Чики… чики… чики… та…»

   «Ах, ну и сволочь же ты, Сушёный! А если тебя завалят? Куда я тогда пойду? — раздражённо думала она. — Бизнес сразу проглотят другие, а меня… Если только живой оставят…»

   Алла выпила, а затем налила ещё полстакана. И, вдруг, Замоскворецкая услышала чью-то тяжёлую поступь на лестнице внизу.

   «Кого ещё там чёрт несёт?» — с досадой подумала Алла.

   В этот момент открылась дверь…

   На пороге стоял он… Парень из гроба… Её французский ангел смерти…

   «Мальчик хочет в Тамбов! Чики… чики… чики… та…» — только и пронеслось в её голове.

   Замоскворецкая взглянула ему прямо в глаза. Этот мальчик хотел крови…

* * *

   — Выпей, — спокойно сказала Алла, протягивая Демьяну стакан с «Хеннеси».

   Она поднялась с дивана, вплотную приблизившись к Пятаку.

   Пятак, сам не зная почему, вдруг отложил в сторону добытую с таким трудом шестизарядку и, повинуясь магическому взгляду её огромных спокойных глаз, взял стакан.

   «Хеннеси» прошёл по гортани, как обычная вода, не обжигая, и не неся желанного забвения.

   Пятак устало откинулся на спинку дивана, не спуская глаз с виновницы всех его бед. Он достал её. Он мог отомстить за смерть своей любимой. Остался последний шаг, и Демьян понял, что шаг этот он сделать не может.

   Потом они долго молча сидели рядом, не касаясь друг друга. Алла курила свои тонкие длинные коричневые сигареты с ментолом, а Демьян просто смотрел в потолок.

   — У меня два билета на теплоход до Гамбурга, — прерывая затянувшееся молчание, тихо, словно успокаивая, сказала Замоскворецкая. — Паспорт для тебя найдётся. Оставаться здесь, что для тебя, что для меня — смерть! Едем! Мы не виноваты в том, что с нами сделали сильные мира сего. Я постараюсь заменить тебе то, что у тебя украли. Весь мир… — она не договорила, осторожно пробежала пальчиками по его щеке, и доверчиво опустила свою прекрасную голову ему на грудь.

* * *

   Они стояли на палубе.

   Из серых туч, нависших над волнами, сыпал серый холодный мелкий дождь.

   Пятак раньше как-то и не предполагал, что у серого цвета может быть столько разных оттенков! Серый дождь, серые волны, серые чайки, серые облака… Светло-серое и тёмно-серое… А где же голубое?

   А голубое где?

   А какие глаза были у Полины?

   Он забыл.

   — Завтра в восемь утра будем в Гамбурге, — сказала Замоскворецкая, прижавшись щекой к его плечу.

   Серое небо и серый дождь. Он и не предполагал раньше, что это может быть так красиво. Где-то он это уже видел…

   Алла взяла его под руку:

   — Пойдём вперёд, на верхнюю палубу. Я хочу посмотреть на наш корабль, разрезающий носом волну, как в «Титанике», помнишь?

   Белый теплоход плыл по серой волне, и белая чайка парила рядом в набегающем потоке серого дождя… Волна…

   Какие глаза были у Полины? Серые? Или голубые?

   «И за борт её бросает в набежавшую волну…» — вспомнилась Дёме разухабистая казачья песня. И словно пелена упала с его мозга, отупленного болью.

   Он вспомнил цвет глаз Полины — серый! Как цвет предгрозового неба. И где-то там в глубине маленькая белая искра её души.

   Он легко подхватил прижавшуюся к нему Аллу, уверовавшую в свою полную победу над Пятаком, на руки. Аллу, которая закрыла глаза, подставив свои бесстыдные губы для поцелуя. Но Пятак не стал её целовать, а просто на секунду сомкнул веки и расслабил объятие, отпустив Замоскворецкую в свободное падение в свинцовые воды Балтики…

   До слуха немногих пассажиров с нижних палуб долетел острый как бритва, неприятно короткий вскрик морской чайки…



Глава четырнадцатая
ГЕРОЕВ ОБРАЗ СОБИРАТЕЛЬНЫЙ, В КАКОЙ-ТО МЕРЕ ПОУЧИТЕЛЬНЫЙ, В НАЧАЛЕ КНИГИ ОТРИЦАТЕЛЬНЫЙ, В ФИНАЛЕ КНИГИ ПОЛОЖИТЕЛЬНЫЙ

1

   «…Где вы, друзья? Видеть вас хочу, слышать! Куда я плыву на этой большой посудине? Кондуктор, нажми на тормоза!.. — подумал Демьян, несколько секунд продолжая смотреть в бесконечную серую даль. — Но остались ещё со мной мои друзья. Тут один, в кармане в чехле. Мобила! Перпе-тум мобила… Вечная мобила… Несколько кнопок, и есть контакт!»

   — Петька! Нам в общак — все ништяк! Где вы, черти? Без вас я сейчас, как волк на льдине!

   — Пятак!? Мы тебя два дня искали! Телефон выключен! Где ты пропадал? Папе сказали, что потеряли тебя при невыясненных обстоятельствах, он так рассвирепел, ха-ха… что даже нам отпуск дал. Представляешь, так и сказал: идите с глаз моих долой, и чтоб я вас пару дней в городе не видел! Мы у Костецкого, Шухера, катер взяли и рванули на остров Талибан. Где-то рядом с Кронштадтом и от города недалеко. Только что тебя вспоминали. Вот, шашлыки жарим. Выпили уже по чуть-чуть. Но без тебя какой праздник? Так, где ты, братишка?

   — Где-где? В Финском заливе! Мимо Кронштадта этого самого проплываю. Как ты, Саня, Андрюха?

   — Да всё — ништяк, братан! Все живы! Это судьба, брат! Давай к нам, заворачивай, пока снова не по терялся. Адрес простой: остров Талибан… Нет, не то. Андрюха, как остров-то называется? Ага! Тотлебен. Около Кронштадта. Узнаешь по дыму. Мы ж шашлыки жарим! Саня целого кабана откуда-то припёр. Ещё половина осталась. По запаху нас скорее найдёшь… Тут с тобой ребята хотят…

   Чего хотели ребята, было ясно, поговорить они хотели с другом, но батарея в мобильнике совсем рзрядилась, и, коротко пикнув, отключила телефон.

   Пятак быстро спустился вниз к рулевой рубке и спросил у молодого парня в форме морского офицера, в каком направлении находится остров Тотле-бен.

   — Вон там, — показал рукой в сторону хорошо видного Кронштадта офицер, — Кронштадт. До него около мили, примерно, будет. А чуть правее, видите, дымок поднимается? Это Тотлебен и есть. Наверное, леса на острове горят. В последние дни жара стояла. А вам лучше в каюту спуститься. Мы штормовое предупреждение получили. Через пару часов качка может подняться. Морская болезнь — штука коварная.

   — Да, лучше спущусь, — согласился Демьян, плюнув за борт. Он снова стал прежним Пятаком, который, как ни подбрасывай его судьба, всё время падает орлом, а не решкой.

   Рванул он по палубе и нашёл какого-то боцмана не боцмана, но моряка, за четыре зелёные бумажки согласившегося втихую Демьяна на шлюпке отпустить в автономное плавание. А пропажу заметить часа через полтора…

   Спустился Демьян в шлюпке на балтийскую волну, проводил взглядом удаляющуюся белую махину парома и опять себя на мгновение одиноко почувствовал. Как Робинзон Крузо. Но понял давно Демьян, что про него была другая книжка написана. Ту книгу, положенную к нему в гроб, он ещё во Франции прочитал и где-то на родине её героев оставил. Но главное, что все там хорошо заканчивалось. Девчонка там, правда, как и Полина его, умерла. Но братва осталась жива. И этот газпромец… то есть гасконец, всего добился, чего хотел…

   Демьян сначала весла потерял, то есть не нашёл. Но потом сообразил, что вместо тяжёлых жердин на шлюпке были установлены удобные рычажки, как в тренажёрном зале. Качай себе, даже не устаёшь нисколько. Заодно и тренаж правильный. Станут руки твои, Пятак, как весла, а ноги как якоря.

   А грести надо было побыстрее, потому что заметил он пару катеров мышиного цвета, со всякими флажками и, что особенно неприятно, с орудийными башенками, и направлялись катера к Демьяниной шлюпке.

   «Прикинусь путешественником Конюховым. Скажу им, что через Атлантику плыву, рекорд ставлю. А если что, пойду на таран, — решил Пятак».

   Но катера почему-то приостановили ход и остановились в отдалении. Нашли, наверное, что-то более интересное. «Княжну», наверное, вылавливают, то есть Алку Замоскворецкую. А, значит, если она жива осталась, то будет за ним погоня.

   Пятак с двойным усердием стал грести в направлении, указанном офицером теплохода, дымом костра помеченным, благо они недалеко от Кронштадта успели отплыть.

   «Поздно я опомнился, — с грустью подумал Пятак. — Надо было всё ещё там, у Алки кончать. Рассупонился! Размяк! Про Полину забыл, про ребят! От проблем убежать хотел! Но есть Бог на свете! И друзья рядом в нужный момент оказались! Кстати, кой черт их занёс на этот Тот… или не Тот… Ле-бен?!»

   А катера между тем за паромом помчались, — значит, жива Алка осталась!

   «Правильно физичка в школе говорила, — подумал Пятак. — На дерьмо, погруженное в воду, никакая сила не действует, кроме одной — выталкивания».

   У Демьяна появлялось какое-то дополнительное время, пока экипажи катеров будут искать его среди пассажиров теплохода. Чтоб легче работалось, Пятак достал из кармана приёмник, с теплотой вспомнив, как Путейкин и Шнуропет в «Компьютерном Доме» покупали свои компьютеры.

   «Если не догонят, — подумал Демьян, — тоже куплю себе компьютер. Подучиться малость надо, а то живём, хуже французов…»

   Настроенный на знакомую волну приёмник коротко и по-деловому сообщил последнюю новость:

   «Новый принцип тайного голосования предложил депутат Государственной Думы Владимир Свиньин. Никто ни на какие кнопки не нажимает. Все тайно покидают зал голосования. После чего спикер, что хочет, то и делает. Предложение поддержал президент и правительство…

   Движение гринписовцев в городском ЗАКСе выступило с требованием взорвать, к чёртовой матери, дамбу на Финском заливе, чтоб на её месте построить Великую Китайскую Стену — настоящее чудо света и памятник архитектуры…»

   Дым над Тотлебеном был хорошо виден. Потянуло шашлычным ароматом. Островок с бастионами на пирог издалека смахивал с маленькими набалдашниками, будто из теста вылепленными. А над одним из бастионов красный флаг развевался.

   Демьян грёб, сидя спиной к острову. Катера показались вдали, стремительно приближаясь к беглецу. Неужели достанут? А остров был уже недалеко. На стенах три маленькие фигурки бегали, руками махали.

   — Гражданин в лодке! — вдруг раздался над водой громкий мегафонный голос. — Остановитесь! Сопротивление бесполезно!

   — Знакомые все фразы! — усмехнулся Дёма, налегая на вёсла.

   Да и чем было сопротивляться, если у Демьяна не только ствола, а даже булыжника под рукой не было? Оставалось последнее средство.

   — Сдавайся! Кому говорят! — голос быстро перешёл на «ты».

   — Гринпис! Гринпис! — заорал вдруг Демьян громче, чем их громкоговоритель. — Не приближаться! Лодка буксирует подводную мину для подрыва дамбы! Долой дамбу! Даёшь экологически чистые балтийские шпроты! Гринпис! Не приближаться! Долой дамбу! Да здравствует Великая Китайская Стена!..

   Мегафон умолк — пошёл, видать, совещаться. Катера приостановились. Дёма ещё приналёг на вёсла, так как различил уже, что над крепостью не красный флаг развевался, а Адидасовы штаны на ветру реяли.

   Катера пошли на Демьяново судёнышко.

   «Эх, — подумалось Пятаку, — если выберусь из этой переделки, запишусь в Гринпис. А теперь — кранты! Кончились понты».

   Но тут ударила братская береговая артиллерия.

   Крепость Тотлебен впервые за последние сорок лет открыла огонь. Огонь, который открыли Петруха Шнуропет, Саня Биттнер и Андрюха Путейкин из своих пистолетов.

   Руины заговорили! Катера сделали резкий вираж, и отошли назад скорым ходом.

   — Что, не нравится?! — заорал вдогонку Пятак и международным сухопутно-морским жестом показал им очень большой кукиш. — Гринпис вам в задницу!

2

   Не всякую боевую субмарину, пришедшую в родную гавань после боевого похода, приветствовали так, как три друга встречали Пятака.

   Обнимал, правда, Демьяна один только Саня Биттнер. Адидас с Путейкиным не настолько ещё оправились от ран, чтобы в полную силу обниматься, но и раненые братки так хлопали Пятака, что у него спина заболела.

   Расположились ребята с пивком и водочкой прямо на плоской площадке поверх крепостных казематов, стали военный совет даржать. Мангал установили в орудийном гнезде, штаны Адидасовы повесили над командным пунктом. Ну, в общем, заняли круговую оборону.

   — Есть хочешь? — спросил Шнуропет, сбивая пламя с углей.

   — Очень, — признался Демьян, который за последние двое суток почти ничего не ел.

   Несколько раз они разлили по первой, шесть раз — по второй.

   Под шашлыки и водку беседа шла особенно хорошо. Когда на горизонте Финского залива показалась Великая Армада: два военных катера, рыболовецкий тральщик номер «ЕБ-41» и портовый буксир «Рэмбо Балтики», Адидас скомандовал готовность номер один.

   Пока Путейкин следил за шашлыками, трое братков подняли моторку, на которой они сюда приплыли, и отнесли её на южную каменистую часть острова, так, чтоб с моря заметно не было, а с другой стороны, чтобы ноги делать легче было.

   Пока эскадра на полном ходу шла к форту Тотлебен, защитники крепости продолжили прерванный банкет.

   — За военно-морскую братву! — поднял стакан Пятак. — За Гринпис!

   — За Демьяна — братка без изъяна! — предложил ответный тост Шнуропет, салютуя «Балтикой № 3».

   Очередной водочно-пивной залп прокатился по молодым организмам приятным теплом. Челюсти с хрустом сомкнулись на молодой свинине, сок из которой капал на лежащие перед ними исторические камни.

   В это время на эскадре полным ходом шла подготовка к высадке ментовско-морского десанта.

   Возглавлял десант бывший начальник кафедры идеологического воспитания школы милиции подполковник Свистовский, тот самый, который так убедительно сбежал с поля боя у ресторана «Аврора». За это время он получил повышение по службе как наиболее толковый офицер и был переведён на усиление береговой милиции Кронштадта, ибо достал своей удалью и словесным поносом все вышестоящее начальство.

   Подполковник с борта буксира смотрел в бинокль на узкие бойницы. «Нахимов, наверное, атаковал бы здесь, а Ушаков пошёл бы туда, — размышлял он, в предвкушении битвы. — Интересно, а с какой бы стороны атаковал этот остров Штирлиц?!..»

   — С севера, — раздался рядом голос командира ОМОНа, капитана Колопальцева. — С севера вы саживаться надо.

   — Это почему же с севера? — сварливо осведомился подполковник, который считал себя самым главным, мозгом, так сказать, всей операции.

   — А потому что, там пляж, а вокруг одни камни.

   — Не слепой, что камни! Я все вижу, капитан! Только пляж, капитан, находится не на севере, а на северо-востоке, относительно главной точки привязки, Кронштадта. Ясно?

   — Понятно, — безразлично ответил омоновец и, не удержавшись, добавил, — а я думал, что привязка по компасу осуществляется.

   «Много себе думает, — подумал Свистовский. — Нашей милиции такие командиры не нужны!.. Надо будет его куда-нибудь деть из идеологических соображений… Да! Вот это операция! Милиция на кораблях штурмует бандитские бастионы! Я так, пожалуй, ещё и войти в эти, как их… анусы… нет, в анналусы… войти смогу! Полковника дадут, чем черт не шутит…»

   Несколько омоновцев уже ступили на береговой пляж, когда что-то тяжёлое громко бултыхнулось в воду. Это подполковник Свистовский, пытаясь поближе в бинокль рассмотреть то самое историческое место, за битву на котором ему дадут «полковника», оступился и сверзился с борта буксира вниз в залив.

   — Вот так, упал молодец, и в воду конец!.. С головкой накрыло и жопу, и рыло!.. — философски заметил капитан Колопальцев, от имени Свистовского отдавая распоряжения о спуске на воду трех шлюпок и одного спасательного круга для шефа.

   — Шура! Наливай! — скомандовал Путейкин, глядя, как десант вылавливает своего незадачливого главнокомандующего.

   Свистовский, схватившись за круг, пока его тащили, сипло орал: «Спасайся кто может!.. Диверсия!» и «Утоплю… мать вашу!.. Всех утоплю!..» При этом он ещё зачем-то требовал дать ему «запасное колесо», а то это может сдуться…

   — Эй! Мокрый! Налить тебе водки для сугреву?! — крикнул в бойницу Пятак. — А то, смотри, простудишь задницу, нечем думать будет!

   — Вперёд! На штурм! Взять их всех… сухонькими… тёпленькими! — заорал Свистовский, обретя голос, едва ступил на палубу.

   — Ну, раз не пьёте, — наигранно-разочарованно протянул Демьян. — Тогда закусите!

   Братва шарахнула по копошившимся внизу камуфляжным фигуркам из всех трех имевшихся в наличии стволов. Пули легли близко, настолько близко, чтобы, не дай Бог, не задеть никого из многострадальных милиционеров, которых братки не подпускали к себе, но и убивать не собирались. Милиционер, хоть он и милиционер, но всё-таки человек.

   ОМОН залёг. Пятак поискал глазами, чем бы ещё добавить огневой мощи. Взял плоскую каменюгу, наклонился и метнул её не хуже иного дискобола.

   Сначала была тишина, а потом раздался металлический звон. И матерный возглас огласил волны Финского залива.

   — Молоток, Пятак! — прокомментировал Адидас. — Прямо космонавту по гермошлему! У него, наверное, теперь состояние полной половой невесомости…

   Подполковник Свистовский вышел на палубу в новой форме: ватник с мазутным камуфляжным пятном, оренбургский пуховый платок на плечах, сатиновые трусы в крупный цветочек, сапоги на босу ногу и милицейская фуражка на лысу голову.

   Свистовский уже поправил здоровье стаканом водки, поэтому на штурм форта смотрел теперь гораздо проще.

   — Бойцы! — заорал он задорно. — Каждый из вас стоит пятёрку… нет… десятку… десятка! Богатыри — не вы! Не многие вернулись с поля… Не отдали б… блин, матери-Москвы!.. Ура! С нами наши славные предки: Кутузов, Багратион, Тохтамыш и Газманов… Офицеры! Офицеры! Ваши сердцы под прицелом… — запел он фальшиво, но громко.

   Омоновцы осторожно полезли на бастионы, поджидая, когда у врага закончатся патроны. Просто так, за три тысячи рублей или за сто долларов в месяц, лезть на рожон никому не хотелось. Милиция на пьяных больше зарабатывала, и никто не стрелял, и по морде задержанному, если что, можно дать.

   Настроение у четвёрки друзей было боевое, и аппетит хороший. Саня Биттнер сыто цыкая зубом, ждал, когда Андрюха Путейкин принесёт следующую порцию шашлыков.

   Каска самого проворного омоновца показалась над бруствером в тот момент, когда Путейкин помешивал угли.

   — А! Самый шустрый! У меня для тебя подарок! — обрадовался Андрюха, метко бросая самому шустрому за бронежилет самый крупный уголёк из костра. — Погрейся…

   В воздухе запахло палёным ментом.

   Как сбитый зенитчиками самолёт, омоновец спикировал на побережье, оставляя за собой хвост неприятно пахнущего дыма. Притихшие омоновцы, увидя, к каким последствиям может привести излишняя торопливость, стали окапываться на месте.

   Кое-кто, чтоб не скучать, достал заранее припасённую новинку детективного жанра и хит сезона «Ромео. Первая кровь!.. или Бандитские деньги!»

   В это время на остров набежала первая штормовая волна. За ней вторая… А ещё через пять минут на Балтике разыгрался самый настоящий шторм.

   Подполковник Свистовский, как всегда в трудную минуту, геройски запаниковав, стал орать на команду и капитана буксира:

   — Какого чёрта, спрашивается, нам теперь делать, уроды!?

   — Отходить в море от берега подальше надо, пока о скалы не разбило… — едва сдерживая накопившуюся злость на тупого подполковника, сказал капитан буксира.

   — Сам знаю, что отходить надо, придурок! Кто здесь капитан, Капитан?! Я, как старший, приказываю немедленно отойти.

   Свистовский схватил в руки мегафон, и, предусмотрительно держась подальше от бортика, обратился с пламенной речью к бросаемым на произвол судьбы милиционерам:


   — Омоновцы! Дети мои! — заорал он в мегафон, размахивая снятым по такому случаю пуховым платком. — Заприте супостата в форте! Шторм утихнет, и мы вернёмся за вами!.. Полный вперёд! Назад в Кронштадт!

   Между тем четвёрка и не думала пережидать шторм в форте. Шашлыки были съедены. Патронов, чтоб ментов несчастных пугать, не осталось. Демьян был снова с командой. Отдохнули Мастак, Простак и Адидас на славу. Так что на острове их ничто более не держало.

   — Пора до дому, — веско сказал Шнуропет, протирая руки ветошью и отодвигая в сторону неприметный люк, закрывавший проход в шахту, по которой во время войны поднимали снизу снаряды к орудиям. — За мной…

   Для Путейкина, правда, шахта оказалась немного узковата, но он всё-таки пролез, чтобы не отстать от коллектива.

   Друзья ещё раз искренне в душе поблагодарили туповатого, и где-то даже местами все ещё мокроватого, Свистовского за его дальновидную непроницательность.

   Поднатужившись, братки перебросили своё судёнышко через камни, и сами перебрались на него, предварительно с ног до головы окунувшись в воды Финского залива.

   Взревела пара моторов, и моторка понеслась сквозь шторм, унося четвёрку друзей прочь от Свистовского, Аллы, омоновцев и прочих неприятностей, навстречу новым Приключениям…


   Конец


Примичания

Примечания

1

   Малява — записка (жарг.).

2

   Крик, издаваемый каратистами при ударе.

3

   Волына — пистолет (жарг.).

4

   Рисепшен — административное помещение, информационно-сервисный пункт в гостинице. (Примеч. ред.)

5

   Напоминаем читателям, что действие романа начинается в 90-е годы, хотя это и не означает, что в наше время поток подобных автобусов сократился.