Розыгрыш с летальным исходом

Валерий Гусев

Аннотация

   Яхта «Чайка» участвует в кругосветной гонке, но неожиданно отклоняется от курса и держит путь к одному из островов в Тихом океане. Почему именно туда? Плывущие на яхте бывший чекист, бывший мент и их спутник Нильс не могут догадаться, зачем их заманили на этот остров. Он населен, аборигены приветливо встречают путешественников. Только странные какие-то эти аборигены. Почти круглые сутки пляски, пир горой, очень вольные сексуальные нравы… И особое внимание — вовсе не годящемуся для всех этих дел старику Нильсу. Похоже, в нем кроется отгадка. Но какая? А когда бывший фээсбэшник Семеныч пытается сунуть нос в глубь острова, то сталкивается с хорошо поставленной, профессиональной охраной. Вот тебе и аборигены!..




Валерий Гусев
Розыгрыш с летальным исходом

   — Как мы дрались! Как мы дрались!.. А когда кончили драться, мы обнялись!..

Р. Мерль. Остров

ВВОДНАЯ

   — Ты не обижайся, Серж, но я тебе все-таки скажу, по старой дружбе… Может, ты был неплохим ученым — не мне судить, но хорошим бизнесменом ты никогда не станешь…

   — Хороший бизнесмен — это звучит… парадоксально. Даже с намеком.

   — Хороший бизнесмен — это тот, кто всегда в творческом поиске…

   — Где что плохо лежит…

   — Вот именно! А ты таким никогда не станешь. Потому что не можешь усвоить одной простой, но очень главной истины.

   — Это какую же, Витя?

   — Называй меня Виктором. Я люблю, когда мне об этом напоминают. — Став депутатом Госдумы, он усвоил поучительный тон. Он имел на него право. Он говорил теперь так, будто не только взял бога за бороду, но и черта за рога. — И не двигай бровями, не пугай — твой скепсис на пустом месте.

   — А твоя истина? Где она?

   — Сейчас объясню. Скажи как бывший ученый: что главное в науке?

   — Ты не поймешь.

   — Я постараюсь. А ты постарайся не обижаться. И меня не обижай. Так что же?

   — Кропотливый труд и элементы творчества.

   — Вот именно! — Виктор поставил торчком указательный палец, перехваченный вросшим кольцом, как сосиска бечевкой. — Набираешь материал, накапливаешь факты, анализируешь и — бац! — делаешь открытие, так? То же и в бизнесе. Вечный поиск — внимательный и глубокий анализ — идея! Нужно неугомонной крысой шнырять по всем закоулкам — в поисках своего лакомого куска. Вынюхивать не тронутый еще никем надежный, обильный источник питания.

   — Я полагаю, ты вовсе не ради этой лекции меня пригласил? Что-то разнюхал?

   Виктор кивнул и довольно, сыто улыбнулся. Как кот, который еще не поймал мышку, но уже почувствовал ее будущий вкус.

   — Помнишь, как мы пролетели прошлым летом с этой идиотской кокой в Тихом океане? Хорошо еще, что отделались малой кровью.

   — Малой? Ты так считаешь? Конфисковали «Дефо». Погибли люди…

   — Ну какие это люди? — поморщился Виктор.

   — А судно?

   — Да, лайнер жалко. Он нас неплохо кормил. Но у нас еще «Олигарх» остался…

   — И что?

   — А вот что, Серж. На эту идею меня один клиент натолкнул. Невольно, конечно. Когда мы на «Дефо» бардак свой потеряли, я организовал в лесной глуши… ну, как бы сказать… такой народный праздник. Правда, не для народа. А для его избранников.

   — Что за праздник?

   — Ну, такое интерактивное шоу. «Ночь на Ивана Купала». Представляешь? Раскованное до предела языческое такое гулянье. Серебристое лунное небо. Яркие костры, хороводы. Купание нагишом в ночной реке. Забавы всякие. Беготня по кустам за голыми девками с венками на распущенных волосах. Секс в охотку. С эротическими ведьмами. Седобородые колдуны с плошками, полными всякими приворотными зельями, виагрой всякой… В общем — улет! Крутое зажигалово. Такие люди у нас оттягивались!.. Я уже подумывал на Украйне милой, на Лысой горе, подобное организовать — мистический секс со всякой нечистью, с атрибутикой соответственной… С хохлами уже договорился. Но тут вот один клиент, мой коллега дьяк думский, сказал мне наутро: «Здорово! И я бы, конечно, еще побегал за голыми девушками в венках, потаскал бы их за косы, но не в средней полосе, по колючим кустам». И выставил счет за порезанную осколком бутылки ногу.

   — И где здесь идея? Очистить наши кусты и водоемы от битых бутылок?

   — Слушай дальше… Но сначала ответь: в твоем ансамбле девицы без комплексов есть? Давалки без проблем?

   — Без числа. Но не за деньги.

   — Еще лучше. Слушай… Нет, ты вот что — тан-цовальщиц своих пощупай. Понял, на какой предмет? И сам подумай…

   — Я подумаю… Но ведь, Виктор, чтобы развернуться, нужны большие деньги.

   — Для начала кое-что есть. И кое-что у нас в Европе припрятано, в трех точках. Но это, как бы сказать, неприкосновенный запас. Только на крайний случай. Нам ведь главное — начать. А там — только успевай мешки подставлять и в сторону оттаскивать.

   — Какие мешки?

   — Для зеленого золота, Серж…

ДЕРЕВНЯ ПЕНЬКИ

   Наступила ночь — настало утро. И снова ночь, и снова утро.

   Времена меняются. Меняются и люди. И те и другие, к сожалению, не в лучшую сторону.

   Человек, конечно, тварь. Но далеко не божия.

   Да, все в мире держится на правде и добре. Это так. Только пользуются этим ложь и зло.

   Ложь повсюду. Грязно и напористо, бесстрашно и чудовищно лгут о прошлом. Нагло, в глаза, лгут о настоящем. Подло и лениво лгут о будущем.

   И лгут, главным образом, те, кто совсем недавно говорил правду.

   Лгут, не заботясь о правдоподобии.

   Лгут в Кремле, с думских трибун. Лгут шуты с эстрады и актеры со сцены и с экрана. Яростно и грязно лгут на своих страницах писатели и журналисты. Лгут все, кому за это платят. И кто-то платит всем, кто лжет.

   Лгут в делах, в дружбе, в любви.

   Родители лгут детям. Дети — родителям. Взаимно лгут супруги и любовники.

   Не стало зазорным взять чужое, не стыдно обмануть партнера, предать друга, обидеть слабого, ударить ребенка или старика.

   Ложь в частностях становится криминалом. Ложь массовая — уже идеология.

   И бороться этим невозможно. Неравные силы у Лжи и Правды.

   И сколько еще сможет продержаться страна на обмане, на лжи?

   — Сколь угодно долго.

   Это сказала Яна — видимо, последнюю фразу я произнес вслух.

   Я отошел от дел, не вписался в нынешнее взаимопонимание правоохранительных органов и криминала, выпал в осадок.

   Яна, моя шальная супруга, тоже потерпела очередное поражение на полях сражений российского бизнеса. Виртуозно обматерила подставивших ее партнеров, надавала злорадных пощечин конкурентам и продала все, что у нее оставалось, чтобы с ними рассчитаться, вплоть до настольного календаря в ее жалком офисе: «А на хрена он мне нужен (календарь), ведь я все равно живу вне времени». И вне пространства, я бы добавил. Если я все эти годы был злобным цепным псом, то Янка — беззаботной птахой. На какой ветке чирикает, с той и нагадить может.

   Мы трезво оценили ситуацию (в ресторане, который я когда-то бескорыстно крышевал), оставили «на пока» наших врагов без наказания, а друзей без надежды на возмещение убытков и укрылись от тех и других в славной деревушке из шести дворов, по имени Пеньки, где у меня под сенью старых берез прятался не менее старый дом. Все наше имущество по приезде состояло из моего старенького, нигде не зарегистрированного пистолета, Янкиной косметички и просроченного мобильника с безнадежно севшим аккумулятором.

   Но зажили мы славно. Все прошлые годы мы не раз расставались. Иногда с сожалением, а чаще со взаимным облегчением. Но вновь встречались почему-то с радостью.

   Прежняя любовь обрела новый, более глубокий и заслуженный, более нежный смысл. В ней не стало меньше сердца, но появилось больше ума.

   Под неукротимым Янкиным напором помолодел и наш старый дом. В нем стало спокойнее и теплее, каждый угол разве что не кошачьим мурлыканьем отзывался на обаяние красивой и по-своему любящей женщины. Перестала коптить керосиновая лампа — она теперь горела ровным стойким огоньком, освещая старые, много повидавшие до нас стены. Быстрее застучали ходики в простенке. Веселее заскворчал за печкой сверчок. И сама печь гудела ровно, щедро бросала по стенам пятна яркого света через дырки вокруг дверцы. Даже мышки, что нагло топали под полом и по потолку, присмирели.

   Дом приосанился, хотелось ему перед молодой хозяйкой и самому моложе глядеться. И теперь, в ночи, он поскрипывал старыми суставами тихонько, застенчиво, будто стыдился этого скрипа, будто скрипел не от старческой немощи, а по доброте своей пытался сказать на ночь старую сказку, промурлыкать забытую песенку детства. Чтобы нам спокойнее и крепче спалось.

   Но иногда мы почему-то разом просыпались за полночь, вставали. Янка набрасывала на плечи старый тулуп, зажигала лампу и приносила из холодной кухни бутылку водки. И мы сидели порой до утра, глядя друг на друга. Курили, вздыхали, улыбались и почти не разговаривали, но многое умели сказать друг другу без слов. Было что вспомнить, заново пережить, безмолвно поделиться.

   В такие ночи я с особой остротой начинал чувствовать, как нам не хватало друг друга все эти годы. Даже когда мы были вместе.

   К утру Янка, смачно и заразительно зевая, убирала со стола; приложив ладошку, дула в ламповое стекло, гасила робкий, но уверенный огонек. В комнате не становилось еще светло, но окна уже голубели близким рассветом. И мы ложились спать, укрываясь поверх одеяла еще и тулупом.

   Спать днем — это неведомое доселе счастье. Особенно для тех, кто до этого ни одной ночи не спал без тревог.

   Иногда я просыпался — то ли от щебета синиц за окном, то ли от счастья. Янка горячо дышала во сне мне в шею, и ее дыхание долго не давало мне снова уснуть.

   Так медленно проходила зима. Мы жили простыми повседневными заботами, которые не обременяли, а радовали нас: дрова, готовка, вечерние посиделки у печки или ночные за столом, где уютно теплился ровным язычком огонек лампы, играя в распахнутых Янкиных глазах.

   Днем, если ночью был снегопад, я расчищал дорожки к туалету и дровяному сараю. Изредка к нам забегал из леса шальной заяц в надежде чем-нибудь поживиться; повадилась белка, которая добиралась до нас по деревьям, ухитряясь ни разу не соскочить на землю. И все наши деревья в хороший солнечный день украшались снегирями и синицами.

   Иногда, чтобы побаловать Яну, я брал ружье, вставал на лыжи и уходил в лес — сбраконьерить к ужину какую-нибудь дичину. Первое время мне это не удавалось. А потом я приспособился — заходил неглубоко в лес, огибал под прикрытием деревьев и сугробов нашу невеликую деревеньку и на дальнем ее конце стучался в окошко к тетке Полинке. Она еще держала кур, но уже справлялась с ними с трудом, кормить эту ораву в зимнее время оказалось не так просто. И потому тетка была мне рада: я избавлял ее от лишнего рта, точнее — клюва.

   Зарубив и ощипав курицу, я совал ее в рюкзачок и героем возвращался домой, к жене.

   — Тетерка, — скромно докладывал.

   — А чего она такая ободранная? — каждый раз спрашивала Яна. — Вырывалась?

   — Ощипал прямо в лесу, пока она была тепленькой.

   (Тетка Полинка бережно собирала пух и перо на подушки.)

   — А что она без головы?

   — Такой я стрелок, — скромно докладывал. — Белку — в глаз, тетерку — в ухо.

   Янка жарила «тетерку», придавив крышку сковороды булыжником, и гордилась мною.

   Так проходила зима…

   Беда еще не стучалась в ворота тревожным ночным стуком, но уже бродила рядом, выбирая для этого самый неподходящий момент…

ТУРФИРМА «КОЛУМБ»

   Кабинет в офисе. Строгая матовая мебель. Глубокие, коричневой кожи кресла. По стенам — застекленные полки, на них — изящные модели кораблей. От каравелл Колумба с красными мальтийскими крестами на парусах до двух современных красавцев океанских лайнеров — «Даниель Дефо» и «Олигарх». Карта мира в простенке пересечена прихотливыми линиями океанских маршрутов.

   Жалюзи на окнах сомкнуты, в комнате сумрачно, приятно пахнет дымком хороших сигар.

   В углу, вдали от окон, журнальный столик без журналов: коньяк, вазочка с конфетами, блюдечко с нарезанным лимоном.

   Собеседников — двое. Чем-то неуловимо похожих друг на друга. Скорее всего, той печатью, которой непременно отмечаются люди большого бизнеса. Не совсем чистого.

   — Вот что, Серж, таких денег я тебе не дам… Подожди обижаться. Я дам тебе других денег. Под совместный проект.

   — Это как?

   — Это так: мои деньги — твои люди. Думал о нашем разговоре? Девок своих щупал?

   — Я их каждый день на подиуме щупаю.

   — Я не о том. Насчет комплексов?

   — Ну… В какой-то степени.

   — Брось, Серж, не стесняйся. Бывал я на твоих шоу. Видал, как они лифчики «зеленью» набивали.

   — Ну… Это в финале… Самостоятельно… Личная инициатива разогретой публики.

   — Кстати, как твоя шарашка называется?

   — «Бикини».

   — Как-как?

   — Этнографический ансамбль экзотического танца «Бикини».

   — Экзотического, значит, эротического?

   — Ну… Отчасти… В какой-то степени. Вообще же, у нас в репертуаре полинезийские, папуасские, африканские танцы.

   — Я тебя понял, не стесняйся. Это то, что нужно. Пару месяцев на подготовку — и грузи своих папуасских полинезиек на борт «Олигарха».

   — Надолго?

   — Навсегда.

   — Никто на это не согласится.

   — Твоя проблема, Серж. Убеди девочек. Пообещай много-много. Ты артист или банщик? Помнишь, ты выделял мне из труппы подтанцовщиц для праздника Нептуна на «Дефо»? Разве были недовольные?

   — Это совсем другое дело. Остров — не теплоход!

   — Убеди девочек.

   — Как? Чем?

   — Проще всего — деньгами. Я финансирую. По крайней мере — для начала. А после им все равно некуда будет деваться. — Некоторое молчание. — И расширяй состав. Укрепляй контингент девицами из Азии, ты же это должен понять, Серж.

   — Это криминал! А я все-таки ученый, хоть и в прошлом.

   — Банщик ты! Не артист и не ученый!

   — Без оскорблений нельзя?

   — Возьми рюмку, Серж. За успех!

   Молчание. Шелест разворачиваемых конфетных оберток. Почмокивание лимонными дольками.

   — Днями вылетаешь к морю. Нужно проверить подготовку судна. Не забывай — публика у нас особая. Она дорого обходится, но еще дороже платит.

   Ответный вздох.

   — И не задерживайся там. Девок нужно как можно быстрее набрать…

ЮЖНЫЙ ПОРТ. БОРТ ТЕПЛОХОДА «ОЛИГАРХ»

   Старина Нильс, великий крысолов, с позором для его седин и его профессионального мастерства только что был изгнан с белоснежного лайнера, который готовился к очередной кругосветке и остро нуждался в профилактической дератизации своих трюмов и других судовых помещений. С каковой целью и был заключен устный договор с мастером этого дела — стариной Нильсом.

   Договор договором, а бизнес бизнесом…

   Нильсу не заплатили положенных пятисот долларов. Более того, респектабельный капитан теплохода, весь в белизне и золоте, затопал на старика ногами и зарычал:

   — Вон отсюда! Это работа, да? Они еще больше обнаглели! А мне через неделю в плавание идти! Убирайся!

   По капитанской каюте и впрямь безбоязненно, словно ручные, шныряли две громадные крысы с омерзительно голыми хвостами и красными глазками.

   Нильс не испугался. Он просто терялся, когда на него кричали. А уж если под сомнение ставили его работу, старик поворачивался и без слов уходил. Он слишком хорошо знал себе цену, чтобы ее доказывать.

   Так он поступил и в этот раз. Безмолвно поднял с пола оброненный от капитанского крика саквояжик с препаратами и приманками, повернулся, вышел на палубу и, сдерживая слезы, спустился по трапу на причал.

   Здесь его и перехватил (совершенно случайно) Семеныч — Николай Рокотов, бывший сотрудник ЧК. А может, и не совсем бывший. Что его сюда занесло, какие у него здесь заботы — знал, скорее всего, только он сам.

   С Нильсом они были знакомы давно. Автор даже назвал бы их в какой-то степени коллегами.

   — Яков Ильич? Что стряслось?

   Пошел сбивчивый рассказ, навроде: «У зайца — лубяная, у лисы — ледяная. Она его и выгнала».

   — Я ж, Николай Семенович, дело свое знаю. Что ж я, не отличу дикую особь от ручной. Они ведь нарочно их пустили. Чтобы за работу мне не платить! Пятьсот долларов! Что для них эти деньги!

   Семеныч тут усмехнулся, хотя не до смешков было. Но он всегда усмехался, когда злился.

   — Ну-ка, пошли, Ильич, разберемся. — И решительно взялся за поручень трапа. И так же решительно, как свой человек, вошел в каюту капитана.

   — Ты что ж, поганец, — сказал он вместо «Здравия желаю!» — что ж ты стариков обижаешь?

   — Сейчас лично проверю, в трюм спущусь.

   Крыс в каюте, кстати, уже не было.

   — Садись, Ильич. — Семеныч по-хозяйски распахнул дверцу капитанского бара, достал коньяк, щедро наполнил две рюмки. — Не стесняйся. Расскажи-ка поподробнее.

   Хлопнув пару рюмок, до которых старик Нильс был весьма охоч, он успокоился и внятно рассказал все, что случилось, что было до этого и как теперь, возможно, будет.

   — Крысы, Николай Семеныч, удивительно интересные существа. Мне даже жаль порой вести с ними борьбу на уничтожение. Но — надо! Иначе они заполонят весь мир и никому в нем места не останется.

   — Это мне понятно, — кивнул Семеныч, имея в виду совсем иных крыс.

   — Я по-всякому их истреблял. И отравами, и крысиным львом. Вы знаете, что такое крысиный лев? О! Это дьявольская выдумка крысоловов.

   — Дикая кошка?

   Нильс рассмеялся мелким застенчивым смешком, чтобы ненароком не обидеть такого крутого и уважаемого человека.

   — Это, Николай Семеныч, обыкновенная крыса мужского пола. Самец. Такого льва выводят искусственно. Жестоким путем. Сажают в клетку несколько особей и не кормят. Через некоторое время, уступив голоду, они сжирают самого слабого…

   — Понял! А тот, кто остался, сожрав всех своих братков, тот и лев, да? Ну совсем как у нас.

   — Похоже, — согласился, подумав, Нильс. — Он становится каннибалом и беспощадным, умелым истребителем себе подобных.

   — А если нет под рукой себе подобных?

   — Бросается в ярости на все, что движется и дышит. Но я очень редко прибегаю к такому способу дератизации. Я разработал свой препарат. Совершенно безвредный для окружающей среды, но абсолютно губительный для любой крысиной стаи.

   — А в чем суть-то? — более заинтересованно спросил Семеныч, вновь наполняя рюмки. — Вот бы нам такой.

   Нильс застенчиво хмыкнул:

   — Для людей таких препаратов и без того хватает. Он угнетает половую функцию. И крысы теряют способность к размножению. Примерно на третий день.

   — Лихо. А толку-то что?

   — Они уходят. Они — звери крайне умные. Я бы сказал, в их уме что-то мистическое есть. Ну вот как объяснить? Судно еще в порту, исправное, готово к плаванию. И тут все крысы с него, как по команде, уходят. Либо на другое судно, либо куда-то на сушу. Будто знают, что корабль обречен. Как это объяснить? Что их толкнуло? Я сам такое видал. Картина жуткая. В Одессе это было. Сухогруз у причала, не на якоре, на швартовах. Борт высокий, канаты отданы с кормы и носа, чуть не вертикально натянуты. И что вы себе таки думаете? Я еще не приступал к работе, как вдруг на палубу, будто живая волна хлынула, — вся залита крысами. И одна за одной — по канатам на берег. А как им трудно! Цепляются не только лапками, зубами, иные даже хвостом помогают. А какая сорвется, ее тут же поддержат. И — вереницей на причал. И где-то в пакгаузах скрылись. Как объяснить?

   — Да проще рюмки водки. Они ведь в трюмах обитают, углядели где-то, куда человеческий взгляд не проникает, трещину, глубокую влажную ржавчину, ну и смекнули…

   Нильс рассмеялся — старчески, довольно. Но необидно.

   — В том-то и дело, что ничего такого! Нет, подобное тоже бывает. Они даже как-то узнают о неисправности двигателей, помп, о рассохшихся без догляда шлюпках. Но это не тот случай.

   — Интересно.

   — Очень. Я, помнится, капитана предупредил. Тот лишь посмеялся. Однако послал команду проверить — нет ли где течи. Проверили, по плечу меня капитан похлопал. А назавтра в море вышел… Ну, я тогда в порту свой человек был. Я ведь и в море хаживал. Вы таки думаете, какой из еврея моряк, так думаете? Смотря какой еврей. Ежели вроде меня — антисемит, так что ж…

   — Ты, Ильич, тут, в чужой каюте, мне национальную рознь не рассеивай.

   — Это я так, к слову. К тому, что в порту, в диспетчерской я свой человек был. И все, что надо, из первых рук узнавал. — Он помолчал от тяжелых воспоминаний. — Вот и узнал: и двадцати миль от берега тот сухогруз не отошел, как на военную мину напоролся. Хорошо, что удачно. Винтами ее под корму подтянул, она там и грохнула. Никто не пострадал, и судно удалось в порт вернуть. Но вот как эти крысы про ту мину прознали, а?

   — Ну, мина миной, а что с твоим препаратом? К чему рассказ-то? К тому, что очень они звери умные. И как чуют, что у них нелады в стае, тут же свое место дислокации, обитания покидают.

   — Вот как? Что-то не очень верится.

   Нильс пожал плечами и придвинул свою рюмку. Семеныч правильно понял.

   — Я уже сколько лет этим способом действую.

   — И что, все так и уходят? Все, все?

   — Ну… Был случай, две самочки что-то не послушались, на борту остались…

   — Вот видишь.

   — Но они не выдержали, покончили с собой.

   — Застрелились? — усмехнулся Семеныч.

   — Зачем! — удивился Нильс. — Утопились. За борт прыгнули.

   — Заливаешь, старина. Крысы прекрасно плавают.

   — Даже тот, кто прекрасно плавает, — назидательно произнес Нильс, — если уж сильно захочет — утонет. Нет?

   Семеныч признал его житейскую правоту.

   — Так что метод мой уникальный. Представьте, целая стая лишается потомства. И если учесть, сколь ко его оказалось непроизведенным, то на моем счету — миллиарды. Даже неловко.

   Тут дверь в каюту распахнулась и заглянул какой-то мужчина. Семеныч кивнул ему:

   — Погоди, Серж, у нас разговор.

   А Нильс, не дожидаясь, когда вновь закроется дверь, грустно продолжил:

   — Да, миллиарды. Это только здесь, в России. А за границей…

   — Ты и за границей побывал? — удивился Семеныч.

   — У родни. На исторической родине. Они там себе виллы настроили, так и позвали меня — крыс вывести. В Израиле ведь тоже крысы есть.

   — А что же ты не остался?

   — А там одни евреи кругом. А если араб какой-нибудь покажется, так и тот не лучше.

   — Опять за свое? — Семеныч постучал пальцем по столу.

   И словно отозвавшись на этот стук, вошел капитан — весь в белом с золотом. Прошел к столику, сел, сняв фуражку, положил рядом. Сердито вздохнул:

   — Плохо сработано. А мне днями в рейс идти. А у меня пассажиры, Николай Семеныч, элитные. VIP-персоны. Так я весь фрахт потеряю.

   — Что ж, дело твое. — Семеныч встал и достал из нагрудного кармана рацию. — Я, собственно, что заглянул-то? Сигнал получил — большая партия наркотиков у вас в трюмах хоронится. Сейчас вызову ребят из спецназа…

   Капитан вздрогнул, стал белее своего кителя. А Семеныч лениво и безразлично продолжил:

   — Ты ж знаешь, как они работают. Положат весь твой экипаж мордами в палубу, перевернут все судно, может, и пробоин наделают. Найдут — не найдут, а на недельку рейс задержится…

   — Постой, Николай Семеныч. Не первый год знакомы. Давай по-другому. Плачу дератизатору, пьем коньяк и расстаемся друзьями. Лады?

   — В основном.

   Конфликт был мудро улажен.

   Капитан и примкнувший к нему Серж проводили гостей до трапа.

   Капитан, глядя вслед Нильсу, зло прошептал:

   — Жидовская морда!

   — Он миллиардер, капитан.

   Капитан повернулся к нему, не веря. Поверил. И они оба долго провожали завистливыми взглядами худую сутулую спину старины Нильса. Миллиардера в России. Не считая заграницы…

   — А за пятьсот баксов чуть не удавился!

ДЕРЕВНЯ ПЕНЬКИ

   Янка нашла себе массу новых удовольствий в деревенской жизни. Она полюбила ходить за водой оледенелой тропкой к колодцу и за яйцами к тетке По-линке. Полюбила растапливать печь и курить возле нее в открытую дверцу, сидя на шаткой скамеечке. У нее посвежели чувства и даже появились мысли. Она стала отважно «философить» с рюмкой или с сигаретой в руке.

   — Да, Серый… А если бы я не встретила тебя в свое время… Не сидела бы сейчас у дырявой печки и не пила бы с тобой по ночам водку…

   — А дальше? — Мне было интересно.

   — Ну… Рванула бы в какую-нибудь Европу. Женилась бы со своей красотой на каком-нибудь короле. И стала бы какой-нибудь королевой в каком-нибудь дворце. И сидела бы сейчас не у дырявой печки, на полу, а на каком-нибудь ковре. Или на каком-нибудь троне. В короне. Набекрень немножко. — Она показала руками, отбросив волосы, эту самую «бек-рень». — Вот дура-то была бы. Да, Серый?

   «Да, Янка, да, — думалось мне в ответ. — Твое место у какой-то дырявой печки. А мое — у твоих ног. Приклонив голову на какие-то твои прекрасные колени».

   Но я не успевал сказать ей об этом. Она ведь как птичка — то чирикнет, то…

   — А ведь я, Серый, по крови сама по себе королева, без всяких королей. Не знал?

   Я молчу. И думаю, не произнося вслух: не сомневаюсь, Янка моя — прямая королева от королей. От М. Мнишек и Г. Отрепьева, стало быть… Молчу. Что еще скажет, к чему подбирается?

   — А вот ты, Серый, когда-нибудь задумывался о себе?

   — Обо мне другие думают. А что?

   — Скоро старость нагрянет, седина.

   Она это сказала с такой угрозой, что я даже почувствовал за спиной ледяное дыхание. И обернулся невольно.

   — Вот-вот, — злорадно продолжила Яна. — Скоро старость с сединой нагрянет, а ты еще ничего не сделал. Никаких мировых открытий. — Она начала злорадно перечислять, загибая палец за пальцем. — Ты даже никакой вершины не покорил. Ни одной картины не написал.

   — Ни одного дома не построил, — помог я, — ни одного дерева не…

   — Да, — подхватила Яна, перебивая в азарте обличения, — ни одного дерева не срубил!

   — Не посадил, — поправил я.

   — Вот видишь! Не срубил, не посадил…

   — Разуваться будешь?

   — Зачем? — удивилась она.

   — Тебе на руках пальцев не хватит.

   — Пожалуй… — Янка приоткрыла дверцу печки, бросила в огонь окурок. — Но я ведь не это хотела сказать. Ты, Серый, конечно, ничего не успел, но зато ты всегда вовремя оказывался рядом. Когда нужен кому-нибудь в беде.

   А у Янки все наоборот: она исчезает именно тогда, когда я больше всего в ней нуждаюсь. И появляется именно тогда, когда именно в этом месте и в это время ее меньше всего ждешь. И больше всего от нее вреда.

   В тот раз я так и не понял, что хотела сказать Яна. Узнал об этом позже. И вовсе не с ее слов, а когда пришлось действовать…

ТУРФИРМА «КОЛУМБ»

   — Ты, Серж, никогда не задумывался, почему моя контора называется «Колумб»? Подскажу: потому что я по своей натуре — первооткрыватель. Что, нескромно? Но это факт. Я постоянно открываю в бизнесе новые пути. К далеким островам, где много-много зеленого золота.

   — Поближе к делу, Витя. У меня через час просмотр новой программы.

   — Виктор! — сердито поправил Витя. — Трудно запомнить? Я же просил.

   — Ну, извини, открыватель, забылся…

   — Слушай дальше. Вот тебе вопрос: чем сейчас выгоднее всего торговать? Скажешь: нефть, газ, недвижимость. И будешь глубоко не прав. Самый выгодный товар нынче — красота, молодость, нежность. Женская ласка, в комплексе.

   — Проституция, что ли?

   — Грубо, Серж, как грубо! Сфера сексуальных услуг, я бы так сказал. Романтично? То-то. А ведь сейчас и в этом бизнесе — кризис. Он застыл на месте. С самых древних времен не меняется в своей примитивной сути.

   — Что ж тут менять? Веками отработано. Пришел клиент — оплатил услуги — получил их — ушел домой — к жене и детям.

   — Застойно мыслишь, Серж. Нужно ввести в это пошлое дело элементы острой новизны, чтобы оно заиграло новыми красками: романтику, лирику, экзотику, чувства. Ухватываешь мысль?

   — Любовь, что ли?

   — Ты бровью-то своей меня не сбивай. Я ведь хочу, чтобы ты сознательно стал моим партнером. Соратником. Легализацию проституции мы все равно продавим. И никакие коммунисты нам не помешают, их песенка спета. Людям не «Интернационал» нужен, а интердевочки. В полном ассортименте: от эскимосок до самок пингвинов. В естественной среде. Я сейчас веду переговоры с одной французской фирмой. «Бугенвиль» она называется.

   — А это кто такой? Не мореплаватель?

   — Угадал. Сразу видно — ученый в прошлом. Ихний Бугенвиль вроде как бы французский Колумб. Кругосветное плавание когда-то совершил.

   — Виктор, время!

   — Время, которое мы теряем, Серж, это деньги, которые мы приобретаем.

   — Давай ближе к деньгам.

   — Я хочу поднять примитивное бл-во на эстетическую ступень. И ты мне поможешь. Со своими экзотическими девками. Как прежде говаривали, ничто не стоит так дорого и ничто не ценится так дешево, как женская любовь.

   — Догадываюсь, что ты имеешь в виду. Но деньги, Виктор, деньги! Первоначальный капитал.

   — А ты растешь, Серж, — уныло было сказано. — Я тут по этому проекту прикинул смету. Первоначальные расходы сожрут все, что у нас есть…

   — Знаешь, — задумчиво проговорил Серж, — у меня тоже есть идея. Можно получить очень крутую сумму, почти сразу.

   — Выкладывай!

   — Только после твоего слова.

   — Какого?

   — Честного! Моя идея должна быть соответствующим образом оценена.

   — Если она того стоит!

   — Стоит, Виктор, очень стоит. Можно раскрутить одного лоха…

ДЕРЕВНЯ ПЕНЬКИ

   Через некоторое время, ближе к весне, к нам присоседился старина Нильс. Он тоже выпал из российского бизнеса, как горошина из перезревшего стручка.

   Старина Нильс держал небольшую лавочку, где скромно и лукаво подторговывал фальшивым антиквариатом, впаривая новым русским любителям, «знатокам и ценителям» старины дешевые подделки и всякую старую дрянь. Психологически точно выдавая их за раритеты, принадлежавшие ранее графьям, князьям и государям.

   Но основная его деятельность была посвящена борьбе с домашними грызунами. «Как избавиться от крыс и мышей». Старина Нильс был великим крысоловом. Однако и на этом скромном месте, где он никому не мешал, не удержался. Кто-то зачем-то пустил злобный слух: «Этот старый еврей не любит новых русских. После его дератизации на моей вилле шага не сделаешь, чтобы на крысу не наступить!»

   Он разорился (вернее, его разорили), ликвидировал свое предприятие, положил в банк жалкие остатки своего бизнеса (где-то около пяти сотен баксов) и прибыл к нам в Пеньки с сиротской сумочкой и с клеткой, в которой метался здоровенный крысюк.

   — Это что за прелесть? — довольно спокойно спросила Яна. К Нильсу она питала слабость. Но никогда ее не показывала, скорее наоборот.

   — Это Левушка, крысиный лев. Лев Борисыч по паспорту. Он уничтожит в доме и вокруг дома всех мышей.

   — Только мышей? Ты уверен?

   Нильс прижал свободную руку к груди, словно давал клятву: мол, вашего мужа Левушка ни в коей мере не обидит.

   — А чем его кормить?

   — Он сам питается. Мы будем выпускать его на ночь.

   Еще не хватало! Но Янку самообслуживание Льва Борисыча вполне устроило.

   — Я ж говорю — прелесть! И красавец в своем роде.

   Угу. Особенно со стороны хвоста. В фас и про филь.

   Что там за прелесть она разглядела? Самые красивые животные, по-моему, это лошади, собаки и кошки. Янка, правда, добавляет к ним и змей. Из-за солидарности, что ли? Или по сходству характера и мировоззрения? А теперь вот и раскормленная каннибальская особь попала в красавцы. Да, верно сказано: чем хороши старики и женщины? С ними не соскучишься…

   …С Нильсом в нашей избе стало еще домовитее (Льва Борисыча я изолировал на терраске). Яков Ильич был чрезвычайно вежливый и тактичный старичок. Он помогал Янке на кухне, а на меня действовал, как последняя за день сигарета перед сном. Или первая рюмка поутру.

   — Как я вам завидую, Леша, — высказался однажды Нильс, когда Янка разбила очередную чашку и во весь голос обматерила ее осколки.

   — В чем же, Ильич? — Наконец-то нашелся человек, который и мне позавидовал.

   — У вас такая славная жена. Она вам и верный друг, и преданная любовница… — Тут я хмыкнул. — А я в этом смысле обделен судьбою. Всю жизнь один.

   — Еще не поздно, Ильич, — опрометчиво заметил я.

   — Вы таки смеетесь. — Нильс с грустной улыбкой покачал головой. — И черт меня дернул высказываться!

   Славно мы жили. Тихо и мирно. Не считая, конечно, Янкиных боев на кухне — она никогда не ладила с бьющейся посудой.

   Но все это было похоже на затишье перед бурей; на штиль перед неизбежно надвигающимся ураганом.

   И мы не знали, что зародился он далеко от наших Пеньков. И зародился в результате самого обыденного события, из-за одной совершенно невинной фразы. Которая, кстати сказать, уже была произнесена…

«БИКИНИ»

   Он назывался как-то странно: «Этнографический ансамбль экзотического танца „Бикини“. Почему именно „Бикини“? Назвались бы проще — „Трусики“, например. Или еще точнее — „Без трусиков“. Впрочем, нынешнего зрителя ни трусиками, ни без трусиков не удивишь. Тем более какими-то „Бикини“. Что-то такое невразумительное, неопределенное. Двусмысленное даже.

   А в общем-то, ансамбль как ансамбль. Не намного хуже других. Не «Березка», конечно, не моисеевский. В Кремлевский дворец его не приглашали. В ГКЗ «Россия» тоже не пускали. Но поклонников своих он имел, сборы делал неплохие. Вполне профессиональный по своему составу. Шеф-импресарио (он же менеджер) — культурный человек, бывший океанограф или океанолог. Талантливый хореограф-профессионал, благородный пьяница по призванию. Реквизитор — откровенный алкоголик. Декоратор — наркоман в недавнем прошлом. Трудились в труппе и профессиональные балерины. Были в ней и профессиональные проститутки. Которые таковыми себя не считали. Кстати, и балеринами тоже. Ну, да это не так важно. Мало ли кем ты себя не считаешь. Важно, кем тебя не считают другие. Им виднее.

   Так что в целом «Бикини» был ансамблем вполне профессиональным. Во всех отношениях. И специализировался, в основном, на полинезийских, папуасских, африканских танцах. И предстояло ему в ближайшее время подняться на новую ступень в своем творчестве, проявить свой профессионализм, так сказать, на практике…

   Полутемный зал. Идет репетиция. Сдвинуты к стенам столики для посетителей. На них (на столиках, а не на посетителях, которых сейчас здесь, естественно, нет) вверх ножками — стулья. Подиум ярко освещен: две кадки с пальмами, густая искусственная зелень с яркими цветами на заднике.

   Смуглые девушки с черными волнистыми волосами по плечам, в одних трусиках и веночках на шее, едва прикрывающих грудь, кружат в каком-то странном танце: не то ведьмы в хороводе, не то наяды в лунную ночь. Парни, тоже в одних трусиках, под пальмами бренчат струнами гитар и дрыгают ногами.

   В глубине зала распахнулась дверь. В светлом проеме — три силуэта, шеф и его охрана. Во рту шефа — загасшая изжеванная сигара.

   — Стоп! Стоп! — Хлопок в ладоши. — Лапочки-деточки! Девочки! А также отчасти мальчики! Все сюда. У меня потрясающая новость!

   В ответ — молчание. Хорошая новость для шефа частенько ничего хорошего не обещает актерам.

   — Я заключил изумительный контракт! Всем составом отправляемся на гастроли.

   Все равно — молчание. Гастроли тоже бывают разные. Например, в какой-нибудь глуши, где ни сникерсов, ни тампаксов, одни сифилисы.

   — Мы отправляемся в кругосветное плавание на белоснежном семиэтажном лайнере!

   На этот раз молчание обрушивается восторженным визгом. Девушки толпой срываются с подиума и возбужденно окружают менеджера. Он снисходительно улыбается, как добрый отец, приготовивший сказочный сюрприз своим окаянным деткам.

   От смуглых девушек сильно пахнет рабочим потом и расплавленным этим потом гримом.

   — Это еще не все! Проживание на теплоходе в течение всего рейса бесплатное, за счет компании, и возможность классных заработков.

   Некоторые из девушек немного насторожились. За классные заработки порой очень дорого приходится платить.

   — Все объясню позже: и права, и обязанности. Сейчас — все свободны, кроме «таитянок» и Милашки. Разойдись!

   Девушки, разбившись на группки, оживленно обсуждая новость, разобрали разбросанный реквизит, скинули размокшие венки, похожие на кладбищенские, разошлись по гримеркам привести себя в порядок.

   Охранники тем временем, по знаку менеджера, составили три столика в один, накрыли его на скорую руку. Такая щедрость шефа — в новинку, настораживает. Тем не менее вернувшиеся в зал девушки с веселым щебетом и неизбежной перебранкой расселись за столом. Во главе которого стоял шеф с бокалом в руке.

   — Вам, девочки, особая роль в этом круизе. И сыграть ее нужно безупречно. Там, как говорится, под «фанеру» не споешь. Если вам это удастся, вы все обеспечены на всю жизнь.

   — А вы, Серж, на все две? — ехидно уточнила вредная Нинка, самая старшая в труппе. Ей уже к тридцати, а ее карьере — к полуночи.

   — Не дерзи, Нинель. Послушай, все слушайте. — И, понизив голос, он подробно рассказал о сути предстоящей репризы. Вернее, о сложном многоплановом спектакле, который им предстояло сыграть на острове в Тихом океане во славу искусства и денег.

   Слушали его внимательно, замерев. В глазах попеременно: надежда и сомнения, недоверие и восторг, скрытая насмешка и нескрываемое восхищение. Но больше всего удивления.

   — Да вы в своем уме, шеф? — вскочила Нинка.

   — Не дерзи, Нинель. Если сомневаешься в себе или во мне — оставайся. Хоть в мюзик-холле, хоть просто в холле. Хоть на улице. Тебя за шиньон не тянут.

   Один из охранников подходит к ней со спины, наклоняется и шепчет в самое ухо. Нинель бледнеет и прикусывает губку.

   — Вопросы есть, лапочки-детки? — Шеф садится и раскуривает сигару.

   Вопросов было много, но никто из девушек не мог решиться первой. И, несмотря на предупреждение, опять бухнула Нинка:

   — И сколько нам до главного спектакля там припухать? Под вашими пальмами?

   — Сколько надо. — Шеф дал исчерпывающий ответ. — Но скучать не будете, обещаю. У вас периодически будут гости…

   — Клиенты? — зло уточнила Нинка.

   — У тебя, Нинель, клиентов не будет, — так же зло отозвался шеф. — Ни по роли, ни по возрасту. — Он почмокал губами, пытаясь раскурить сигару. — Всех касается: без клиентов нам не обойтись. Это что-то вроде репетиций. Причем каждая из них — генеральная. Все должно быть натурально.

   — Значит, переходим, девушки, — сказала, вздохнув, красавица Жанна, — с подиума в бордель. Со сцены — в койки.

   — Можно подумать, — фыркнул шеф, едва не уронив сигару в тарелку, — можно подумать, что вы тут монашками жили. В строгом посту. — Он потыкал загасшую сигару кончиком в пепельницу, раскрошил. — Имейте в виду, детки-лапочки, все дни пребывания оплачиваются командировочными. Присутственные дни, при обслуживании клиентов, — по двойному тарифу. Вам такие ставки и в новогоднюю ночь не снились. И кроме того, все, что подарит клиент, — все ваше, до цента. Никаких отчислений, никаких комиссионных сборов.

   Тут, как примерная школьница, подняла руку Милашка. Она же — Тутси, Малышка, Малявка, Литр-герл. Невысокая, даже маленькая, худенькая, как подросток, но с большой грудью, с наивным, хорошо отработанным взглядом больших голубых (кукольных) глаз — развращенная невинность. Она пользовалась особым успехом у пожилых, уже подпорченных мужчин.

   — У меня — главная роль, — с легкой картавинкой произнесла она и потупилась.

   — Да, Милашка, нужно будет раскрутить одного мужичка по полной программе. Так сказать, под расстрел его подвести. А потом помиловать.

   — Пожилой, противный… Компенсация к окладу. — Голубые глаза приобрели стальной оттенок.

   — А тебе мало обещано? — возмутился шеф, он не любил такой торговли. — Состав баксов в наследство! Тебе мало?

   — Так вы ж все заберете, — с хорошо разыгранным простодушием хлопнула глазами Милашка Тутси.

   — Ну… Как это все? Не все, конечно. Процентов семьдесят от капитала. Десять — тебе. Двадцать — на всех «таитян».

   — Десять? — Опять глазки с лязгом, как у фарфоровой куколки, щелкнули. — Это скромно, Серж.

   — Триста миллионов скромно? — искренне удивился шеф. — Такая кроха — и такой аппетит!

   — Когда это будет… А если б прямо сейчас, мне бы и одного миллиона хватило.

   — Все! — Шеф шлепнул ладонью по столу так, что даже подскочила раздавленная в пепельнице сигара. — Все! Аванса не будет! Еще вопросы?

   Вопросы от «последних героев» посыпались чисто бытовые: жилье, питание, питие, развлечения. Шеф терпеливо отвечал, ни разу не проколовшись, — видно было, что все тщательно продумал и отчасти уже обеспечил. Во всяком случае, двухместные каюты на «Олигархе».

   — И последнее. — Он достал сигару взамен раздавленной. — Главный клиент — лопух. Старый еврей. Богаче всех на свете. Но с ним будут еще двое…

   — Охранники?

   — В некотором роде. Опасные, крутые мужики. Не дай вам бог, девочки-лапочки, проколоться. Я бы посоветовал вам, вот тебе, Жанночка, и тебе, Мариночка, замкнуть их на себя. Взять на короткий поводок. Впрочем, все решите на месте. Работать творчески, с огоньком, с изюминкой. Ведь вы артисты, а не банщики. Возникающие по ходу проблемы разводим вместе — я буду все время рядом. — Тут он встал, все его терпеливое добродушие исчезло. Будто его и не было. Морщинки вокруг глаз исчезли, сменились холодным пустым взглядом: — Если не сделаете, все там останетесь.

   — Утопишь, что ли? — криво усмехнулась Нинка.

   — Зачем? — Шеф сделал вид, что безмерно удивился. — Оставлю без обеда. Месяца на два. И вы сами друг друга скушаете. Без следа. — Закурил, пустил в потолок колечко за колечком. — На этом все. Завтра в десять репетиция. Все свободны. — Подозвал взглядом охранника: — Декоратора, костюмера, реквизитора. И этого… Как его? Хормейстера.

   — Хореографа, — поправила в дверях вредная Нинка.

   Выйдя из здания, Нинка села в машину и, отъехав квартал, не останавливаясь, включила мобильник, ласково заворковала с холодными тревожными глазами:

   — Это Дина. Сгораю от любви. Где? Когда? Целую, милый.

   Оперативная информация: «Источник сообщает, что туристическая фирма „Колумб“ (кругосветка для VIP-персон) ведет подготовку к организации на ряде островов Тихого и Атлантического океанов сети публичных домов. В этих целях интенсивно подбирается спецконтингент. Ник.»

ДЕРЕВНЯ ПЕНЬКИ

   Смеркалось. В ветвях старых берез среди листвы уже посверкивали ранние звезды. Небо за лесом начинало зеленовато светлеть — вставала луна. Замелькали над крышей дома, робко, чуть слышно попискивая, летучие мышки.

   Тишина и прохлада заполнили всю пустоту мира.

   Старина Нильс, сидя на корточках, покряхтывая, ладил на крыльце самовар, щипал лучину, пихал ее в пропахшую гарью трубу. Янка где-то в доме чем-то брякала, звенела, стучала и отчетливо ругалась — воевала по обычаю с посудой и другой утварью. Давняя, незатухающая вражда.

   Из трубы самовара густо повалил белый дым, старик Нильс закашлялся и стал протирать заслезившиеся глаза.

   — Кто-то едет, — сказал он, вставая и всматриваясь в конец аллеи. — Похоже, к нам.

   Свет фар становился все ярче и определеннее, метался по сторонам, чутко отзываясь на все неровности нашей дороги, прыгал по стволам и кронам берез. Они радостно вспыхивали в ответ ярко-белым и изумрудно-зеленым.

   Я нащупал пистолет в кармане куртки.

   — Кого это несет? — недовольно проворчала Яна, выходя на крыльцо. — Вот уж ни к чему. У нас и так бокалов всего два осталось. — Янка настолько втянулась в деревенскую жизнь, что большие чайные чашки называла по-местному — бокалами.

   — А сколько их было-то? — невинно спросил я, закуривая.

   — Ты на что намекаешь? Да они у тебя сами по себе на полке перелопались. От старости. — Янка кинула пытливый взгляд на остановившуюся у калитки скромную «девятку». — Семеныч приперся… Не сказочный принц, однако. Я не права?

   Семеныч — мой старинный приятель, бывший офицер КГБ, порвавший со своей службой в эпоху перестройки. Мы немного дружили, несмотря на далеко не лучшие отношения наших ведомств. Но личных взаимных претензий у нас не было. Тем более сейчас. Когда мы оба — бывшие. Оба ли?

   Семеныч вышел из машины, распахнул навстречу Янке обьятия.

   — А у нас жрать нечего, — с откровенным гостеприимством предупредила его Яна.

   — А выпить найдется? — Он достал из машины сумку, широко зашагал к крыльцу. — Кроме чая, разумеется, — опасливо обошел шумевший самовар.

   — Смотря по тому — сколько, — уклончиво отозвалась Яна. — Ты, вообще, надолго?

   — Я, вообще, навсегда. — Семеныч поклонился Нильсу, прижав руку к сердцу. — Приветствую вас, низверженный крысиный король. — И прямиком — на кухню.

   — Э-э-э! — Яна придержала его за рукав. — Что значит — навсегда?

   — Испугалась?

   — Растерялась, — опять уклонилась Яна. — У нас всего два чайных бокала осталось.

   — А мне они ни к чему. Рюмки-то не все перебила? — Семеныч стал разгружать на стол сумку.

   Янка одобрительно следила за движениями его рук и прямо на глазах теплела.

   — Все, что ль? — вежливо спросила она. — Негусто, Семеныч. Ежели навсегда.

   Нильс, распахнув ногою дверь, внес самовар. Хорошо и уютно запахло дымком.

   — Ты погоди, старина, с чаем, — распорядился Семеныч, выставляя бутылки.

   За столом Янка трепетно ухаживала за ним, подкладывая лучшие куски с таким видом, будто все эти закуски она сама наготовила. Специально к его приезду. Три дня от плиты не отползала. Семеныч посмеивался.

   — Серый, — сказал он, когда притормозили с водкой и Янка придвинула к нему один из уцелевших бокалов с чаем. — Ты ведь сейчас в отстое? Надо кое-куда сходить.

   — Сходи, — сказал я. — Не заблудишься. За сараем. Будочка. Между рябинкой и кленом.

   Семеныч хмыкнул. Янка с возмущением его поддержала:

   — Ты что, Серый! Он в такую даль для этого, что ли, ехал? Да, Семеныч?

   — Не под березку сходить, — объяснил Семеныч, — а на яхте. Кое-куда.

   — А точнее? — Мне чашки не хватило, и я налил себе, что же делать, еще рюмку водки.

   Семеныч завистливо глянул и прямо спросил Янку:

   — Ты мне нарочно чашку подсунула? Да еще с трещиной.

   — Позаботилась, — вежливо, но как-то двусмысленно объяснил король в изгнании. — Пока она еще цела.

   — Так куда плыть-то? — не выдержал я.

   — На острова Общества.

   — Какого еще общества? Книголюбов, что ли?

   — Нет, совсем даже наоборот. Это где Таити. В Тихом океане.

   — И не выдумывай! — вспыхнула Яна. — Куда ты его тащишь? Он только-только остепенился. Смотри — хозяйство какое. — Она с гордостью повела рукой, указывая на старые стены. — Посуду новую купим, небьющуюся. Козу скоро заведем. Нам Нильс Хольгерссонович обещал.

   — Яков Ильич, — мягко поправил Нильс. И застенчиво подтянул к себе рюмку, до чая он тоже не велик был охотник.

   — Так я вас всех зову, — сказал Семеныч. — Без козы только.

   — И меня зовешь? — ревниво уточнила Янка. — Это совсем другое дело.

   — А посуда? Хозяйство? — попытался я ухватить ее за подол. Мне совершенно не улыбались какие-то там общественные острова в каком-то там Тихом океане. — А коза? Небьющаяся?

   — На хрена она нам! — И в Янкиных глазах я прочитал откровенное продолжение фразы: «У нас козел есть!»

   Но вот когда мы влипли в эту поганую историю, я действительно обозвал себя старым козлом за то, что в тот вечер не встал, не взял Семеныча под руку, не вывел его во двор и не усадил пинком в машину…

   Семеныч, однако, неплохо знал свое дело. Вспомнил молодые годы, нестареющие методы вербовки агентуры — подливал, льстил и рисовал заманчивые картины. Обещания давал. Соблазнял жемчугами в море. Алмазами в пещерах.

   И добился-таки своего. Янка вскочила, опрокинув стул, и пошла собирать вещи.

   — Не спеши, — окликнул ее Семеныч. — Время еще есть. До осени.

   — А чего откладывать? — возмутилась Яна, тут же забыв про хозяйство, козу и небьющуюся посуду.

   — Нам на место надо в январе прибыть. В разгар лета.

   — Не наливай ему больше, Серый, — посоветовала Яна. — Он уже времена года с месяцами путает.

   Семеныч терпеливо объяснил ей, что в тропиках лето бывает, как правило, зимой.

   — И что? — недоверчиво спросила Яна. — Там в это время тепло? В этих твоих тропиках? Купальник брать?

   — И валенки, — посоветовал я. — Январь все-таки.

ТУРФИРМА «КОЛУМБ»

   Вот, Серж, французы свой вклад внесли, — кивнул на стоящую на полу упакованную стопку книг. — Инструкция, так сказать. Ихний консультант посоветовал. Не хмурься, толково.

   — Что это?

   — Книга одного ихнего автора. Роман. В двадцати экземплярах. Раздать девкам. Пусть изучают быт, обычаи и прочее. Выберут имена. Подскажи дурехам, чтобы брали сценические кликухи поближе к своим собственным. Меньше будут путаться, быстрее привыкнут. По этой же книге составишь для них словарик.

   — Лучше бы они деньжат подбросили.

   — Будут и деньжата. — Достал из стола конверт. — Держи, баксы на реквизит. Постарайся уложиться в эту сумму. Она не так велика, как хочется, но и не так мала, какой кажется. Что ты брови морщишь?

   — Виктор, начав работу по теме — так сказать, хоздоговорной, — я более глубоко рассмотрел свою роль. Оценил свое участие… Подожди, дай досказать. Мало того, что идея моя, так еще и роль у меня — главная, роль — опасная, к тому же играть ее с полгода придется в таких условиях, где требуется доплата за вредность…

   — Молоком возьмешь?

   — Не возьму. Ты, Виктор, будешь добираться до места в пятизвездном люксе, а я… на плоту «Кон-Тики». Да еще в такой компании.

   — Я понял тебя. — Это было сказано, как ни странно, с одобрением. — Хочешь сказать, что твой процент от сделки не соответствует моральным и физическим затратам? Растешь на глазах, Серж. Моя школа. Убедил: фифти-фифти.

   — А точнее?

   — Фифти — тебе, фифти — мне.

   — А девчонкам?

   — Обойдутся.

   — Не нравится мне твой подход. И вообще — не проще было бы его здесь тряхануть, а? В суфлерской будке?

   — Криминал, Серж. Но главное не в этом. Тряханешь этот пенек, а он рассыплется. А так — по доброй воле. Никаких юридических претензий. И моральных терзаний. А что касается реальной опасности, я включу в твою группу пяток охранников из нашей фирмы.

ДЕРЕВНЯ ПЕНЬКИ

   — Дело, братцы, вот какое, — начал Семеныч, доставая сигареты. — В молодости увлекался я парусным спортом. У меня и яхта есть. Небольшая, старенькая, но вполне мореходная, чтобы побороздить океанские просторы… — Что-то больно издалека начал. — Я нынче не у дел, пенсию оформил, семьей не обременен. Ну и записался на участие в кругосветной гонке семейных экипажей.

   — А где семья-то? Ты ж не обременен, — перебила его Яна. — Жениться, что ль, собрался?

   — Какая вы непонятливая, Яна Казимировна, — деликатно вмешался догадливый Нильс. — Мы все — одна семья.

   — Разве? — Янка подняла брови в недоумении. — Я и не знала. — Со значением глянула на Семеныча: — Ну, давай, сынок, ври дальше.

   — Вру дальше, — кивнул Семеныч. — Вам, насколько мне известно, тоже делать нечего. Нильс вообще без жилья остался. Предлагаю кругосветку по трем океанам. Скучно не будет.

   Это точно. В океанах только утопленники скучают.

   — Ну что? — вопросил Семеныч. — Годится? Экипаж славный: Нильс — старый мореход, Серый тоже под парусом хаживал. Яна… Ну, что касается тебя, то тут есть вопрос…

   — Никаких вопросов! — отрезала Яна. — Я буду об вас заботиться. Готовить буду всякую пищу.

   — Лучше не надо, — деликатно возразил Нильс. — Эту обязанность я с удовольствием возложу на себя.

   — Это как понять? — насторожилась Яна. — Меня не возьмете, что ли? По специальности не подхожу, да?

   — Дело не в специальности, — осторожно пояснил Семеныч, — а в характере.

   — Она легко переносит трудности, — вступаюсь я.

   — Ну да, — бурчит Семеныч. — Одни трудности легко переносит, другие тут же создает.

   — Я не буду, — обещает Яна. И тут же поясняет: — Преодолевать буду, а создавать — нет. Все?

   Если бы все. А ведь это только начало…

   Когда мы, дернув на сон грядущий, вышли с Семенычем на крылечко покурить (Яна тем временем, примеряя валенки, понуждала Нильса к мытью посуды: «Не видишь, как я занята!»), я, оглядев безумно звездное небо, протяжно зевнул и, загасив окурок, сказал:

   — Имей в виду, я не поверил почти ни одному твоему слову.

   Семеныч не ответил.

   — В чем дело, Семеныч?

   — В свое время узнаешь. — И его окурок падающей звездочкой мелькнул и затерялся в траве.

   — А деньги откуда? На этот круиз?

   — Дали.

   — Кто?

   — Друзья. В общем, твоя помощь нужна, Серый.

   Поговорили…

«БИКИНИ»

   — Слышь, хормейстер…

   — Хореограф!

   — Какая разница! Ты как считаешь, наши танцевальщицы, они не комплексуют? В интимных обстоятельствах.

   — В каком смысле?

   — Да в смысле всякой ерунды. Не обременены? В смысле чести там, достоинства всякого?

   — Не знаю. Меня их личная жизнь не касается. Но я все-таки не понимаю сути ваших вопросов. У вас намечается какой-нибудь новый проект?

   — Угадал, хормейстер. В самую точку сплясал. В общем, так. Весь наш «таитянский» компот переносим на натуру.

   — Поясните…

   — Ты тупой? Или в своем деле банщик? На натуру: остров, океан, пальмы, хижины. Эротические танцы под луной. Экзотика. Только ты должен поработать с девками. Все должно быть более отвязно. Не сцена — жизнь. Жизнь дикарей с первобытными сексуальными инстинктами. Это хоть понятно?

   — Групповуха на сцене?

   — Ты тупой, точно! Или опять с похмелья? Не на сцене, а в жизни! Под пальмами. Бурные откровенные танцы. Вовлекаются зрители. Увлекаются в кусты… Тьфу! Под пальмы. Под ихнюю сень. И при свете луны — процесс — отвязно, распущенно, по-первобытному. Без комплексов. Кто с кем придется. Свобода выбора. Простор для фантазии. Понял, наконец?

   — И зачем мне это надо?

   — Тебе это надо хотя бы потому, что ты мне должен штуку баксов. Кстати, вот эту книжку прочитаешь со всем вниманием, натощак и выучишь наизусть. Что ты глаза таращишь? Тебе повышение — вождем будешь. Жен у тебя будет без числа. И выпивки столько же. Все, отваливай. Позови мне реквизитора.

   — Сергей Иваныч, — заявил реквизитор, положив на стол бумажку. — Вот это все нереально. Где я это возьму?

   — Где-нибудь возьми. — Протянул конверт с деньгами.

   — Вы отдаете себе отчет…

   — Отчитываться ты будешь. Если не достанешь. Сейчас в Москве все, что хочешь, найдешь. Книжку прочитал? Все уяснил?

   — Все… Кроме того, где я пальмовый кровельный лист достану…

   — Ну, лапочка-милочка, кастинг вы прошли, поздравляю. Скорее всего, вас ждут ласковые волны Тихого океана. Золотой песок. Куча поклонников и большая куча баксов. Рады? Еще бы вам не радоваться. Я и сам за тебя рад, лапочка-милочка. Так, еще пара вопросов. Быстро раздевайся.

   — Прямо здесь?

   — А где ж еще? И до нагиша, до нагиша. Танец бедер делаем! Неплохо. Профиль! Годится. Повернись попкой. Прелестно. Теперь — фас. Неплохо, неплохо. Груди несколько жидковаты, европейские какие-то. Но это мы поправим. Завтра в десять — в контору, подписываем контракт и собираем тряпочки. Следующая!

ПЛИМУТ—АТЛАНТИКА

   Семеныч, заручившись нашим согласием, надолго исчез. Он вплотную занялся делом, и оно пошло у него быстро и ладно. Профессия приучила его действовать четко, целенаправленно, последовательно; не делать лишнего и не переделывать то, что уже сделано. Нашего участия в подготовке этого сумасшедшего плавания практически не требовалось. Даже загранпаспорта для нас оформлял Семеныч по каким-то своим каналам. Изредка он позванивал нам (щедро оплатив Янкин мобильник), информировал, инструктировал; сообщил, кстати, что нашел хорошего штурмана в наш экипаж с опытом плавания в южных морях.

   Однако, по порядку…

   В молодости, когда у Семеныча было еще для этого время, он увлекался парусным спортом и даже получил свидетельство яхтенного капитана. Приобрел в яхт-клубе списанную крейсерскую яхту — небольшую, но вполне мореходную, привел ее в порядок и бороздил изредка воды Клязьминского водохранилища; катал по очереди любимых девушек (своих и чужих), которых в ту далекую юную пору у него не было числа.

   Яхта сохранилась до наших дней. Семеныч законсервировал ее и держал в добротном сарайчике, приплачивая сторожу яхт-клуба за особый догляд. Да тот и без денег обеспечивал бы сохранность судна, потому что и сам когда-то хаживал под парусом, хорошо знал такелажное дело. К тому же они с Семенычем были в какой-то степени коллегами. Так что сторож не только приглядывал за яхтой, но и содержал ее в полном морском порядке — хоть завтра в море!

   Используя старые, нержавеющие в их среде связи, Семеныч заручился необходимыми разрешениями, устранил возникающие по ходу дела препятствия, выправил нужные документы, заявку и стал одним из участников предстоящей ежегодной парусной кругосветки отважных яхтсменов, добрых семьянинов.

   Отгрузив яхту в Калининград, Семеныч дал нам знать о готовности и отправился за нею следом. И вскоре мы стояли на причале под холодным сентябрьским ветром — всем славным экипажем. Я с небольшим чемоданчиком, где, кроме пистолета, Янки-ных бикини и косметички, почти ничего не было; старина Нильс с сумочкой и клеткой в руках, где нервничал злобный крысиный лев. И Янка — с валенками под мышкой. Не поверила все-таки, что в тропиках зимой лето.

   Яхта оказалась очень небольшой, особенно на неровной вспененной воде, возле громадного причала, меж высоких ржавых бортов сухогрузов. Да и проста она была в сравнении с современными океанскими яхтами, где даже гальюн управляется и контролируется бортовым компьютером. Не говоря уже о навигационном оборудовании.

   У нее была одна мачта, две каюты: крохотная рубка в корме и кают-компания, как называл ее Семеныч, на три койки.

   В кормовой рубке, отведенной для нас с Яной, было спальное место на двоих (полуторное, как отметила Яна), едва заметный столик и прикрепленный к сланям пуфик. Сиденье которого открывалось, и можно было хранить внутри всякие полезные вещи. Не предназначенные для чужого глаза. Пистолет, например.

   В кают-компании, кроме коек и шкафчика для береговой одежды величиной со школьный пенал, имелся подвесной стол, газовая плитка в карданном подвесе, небольшая печурка и штурманский столик.

   Что еще? Крохотная носовая палуба, узенький кокпит с двумя банками (скамьями) в нем и миниатюрный гальюн, который Янка тут же обозвала сортиром на пол-лица.

   Вот и вся территория, на которой нам предстояло провести сколько-то месяцев и пересечь три океана. Один больше другого.

   Мы помогли Семенычу разместить оборудование и припасы, выпили «посошок» и вышли под российским флагом в открытое море, взяв курс на Плимут (Великобритания, если кто не знает), где должна была стартовать международная семейная регата. Невольными участниками которой стали и мы. Дружная семья.

   Здесь, в Плимуте, наш капитан принял на борт еще одного члена экипажа — океанографа (или океанолога) Понизовского, который знал штурманское дело и с которым у Семеныча были какие-то свои секретные дела.

   Понизовского я знал, в общем-то, понаслышке, мельком, все больше со слов Семеныча, но понадеялся, что тот с ненадежным и неуживчивым человеком вокруг света на скорлупке не пошел бы. А вот Янке он как-то сразу не глянулся. Наверное, потому что ее появление в качестве члена экипажа почему-то стало для него неожиданностью, причем настолько, что Понизовский при встрече приветливо улыбнулся ей и сделал шутливый комплимент:

   — Женщина на корабле! — воздел руки. — Это все равно, что кошка поперек дороги. Особенно — если женщина красивая, а кошка — черная.

   Может, Янке он не понравился и по другой причине — не стал кидать в ее сторону пламенные взоры. На таких людей Янка обижалась смертельно.

   — Он, наверное, нетрадиционный, — с обидой шепнула она Нильсу.

   — Не фантазируйте, Яна Казимировна, — шепнул ей в ответ Нильс. — Да и вообще это не наше дело.

   — А чего ты за него заступаешься? Сам, что ли?

   — Вечно вы меня в чем-то подозреваете.

   — А как же! Крыс может любить только ярый извращенец.

   Как бы то ни было, сложился экипаж, команда. Причем коллектив настолько разношерстный по всем параметрам, что можно было заранее утверждать — долго в таком составе мы существовать не сможем. Хотя бы по политическим разногласиям. Судите сами: упертый коммуняка (Серый), монархист (Семеныч), демократ (Понизовский), ярый анархист с авантюристским уклоном (Янка) и еврей-антисемит (старина Нильс).

   (Я как-то по случаю попросил Нильса объяснить свою замысловатую позицию.

   — Знаешь, Леша, у меня был друг. Писатель. Хороший, неглупый и, кстати, честный…

   — Бывает, — лениво согласился я.

   — И вот как-то он на меня за что-то рассердился и вполне серьезно прочитал отрывок из своей новой книги. Точно не процитирую, но примерно было сказано так, иронически и ехидно: «На Руси издревле не любили евреев. Тому есть масса исторических свидетельств. Они закреплены в сказаниях, легендах, былинах и сказках. Кто в них самый страшный, неистребимый, чудовищный, многоликий образ? Чудо-юдо!» И вот с этого момента, Леша, я изменил свою национальную ориентацию.

   — Хорошо, что не сексуальную, — прокомментировала подслушавшая наш разговор Яна.)

   Тем не менее, на судне был капитан, был штурман, были простые матросы. Не было пока только предателя, как положено в каждом коллективе — от пионерского звена и дворовой команды до партии и государства в целом. Так уж повелось издавна. От истоков бытия.

   (Вообще же, замечу в скобках, мне эта экспедиция с самого начала показалась не совсем той, которой ей надлежало быть. Ни цель ее, ни пути достижения цели как-то не ложились, по моему разумению, в надежную логику. Все как-то спонтанно, все как-то туманно. Тревожно как-то. Как ночью в чужом темном доме, когда даже толком не знаешь, как в нем очутился и что тебе здесь надо. И в каком шкафу прячется скелет, готовый глухой полночью рухнуть рассыпающимися костями в твои объятия. Словом, какие-то неясные сомнения заставляли меня несколько под углом (из-за угла — это точнее) оценивать происходящее на борту (и за бортом — тоже)…)

   Однако мы благополучно успели к старту, получили регистрационный номер, позывные для рации и вышли в акваторию залива Плимут-Саунд в ожидании стартовой ракеты в толпе — иначе не скажешь — участников гонки и провожающих. С вертолетов, барражирующих над заливом, наверное, казалось, что на его волны опустилась неисчислимая стая белокрылых морских птиц.

   Гонка началась. Первое время наша яхта, простенько названная «Чайкой», шла в окружении великолепных современных судов, с борта одного из которых мы даже получили сигнал «Браво, старина!», а затем мы начали отставать и уваливаться в сторону от традиционного и самого рационального курса на этом участке океана, и вскоре с нами прервалась связь — отказала рация. И мы зачем-то затерялись в бескрайних просторах океана. И наши курсы расходились все больше. Основные участники кругосветки пересекали Атлантику «по диагонали», к мысу Горн, а мы, вместо того чтобы этим же кратчайшим путем выйти в Тихий океан, почему-то избрали путь более длинный и сложный — к Тихому через Индийский.

   Впрочем, ни капитана, ни штурмана это обстоятельство нисколько не встревожило. И остальных членов экипажа — тем более. Хотя бы потому, что ни Янка, ни Нильс об этом не догадывались. Янка вообще имела познания в географии очень смутные. Конечно, она догадывалась, что Земля имеет форму шара, но «не настолько же!», как она с возмущением при случае выразилась.

   Жизнь на судне шла своим чередом. Как-то сами собой распределились обязанности на борту. Дееспособные мужчины держали вахту на руле, Нильс хлопотал по хозяйству. Янка тоже посидела было у штурвала, но либо уснула, либо загляделась, и после ее вахты нам пришлось делать поворот оверштаг и ложиться на прежний курс. Руль ей больше не доверяли, на Северном полюсе нам делать нечего. Даже при Янкиных валенках.

   Что касается Льва Борисыча, то он основное время проводил в форпике — носовом отсеке, где были сложены запасные паруса. Время от времени Нильс выносил его на палубу, и тот с изумлением оглядывал бесконечные волны или бескрайнюю морскую гладь. Вел он себя достаточно миролюбиво, но слишком много жрал. Как и всякий каннибал. Но Нильс кормил его более разнообразно и вкусно, чем нас.

   Впрочем, это не его вина. Скорее наше упущение. В том, что полностью положились при закупке продуктов на вкусы Семеныча. Он забил на яхте все «кладовки» консервированными какао и молоком. Хорошо еще, что нам удается время от времени поживиться в водах Мирового океана свежей рыбкой. И тогда Нильс балует нас своим фирменным блюдом под кликухой «рыба-фиш».

   — Это, конечно, не фаршированная щука, — деликатно оправдывается он, — но ведь и мы не на озере.

   Блюдо получается отменное. Только Яна каждый раз намекает, что, приготавливая фарш, Нильс использует всякие добавки из крысиного рациона Льва Борисыча.

   — Два еврея на одной маленькой яхте, — добродушно посмеивался Понизовский, наблюдая трогательные заботы Нильса в отношении Льва Борисыча. — Не слишком ли?

   — Но один из них — антисемит, — сердился Нильс.

   — Вы или он?

   — А разве не ясно? — обижался Нильс.

   Тем не менее, мы плывем. И пока без приключений. Только между Яной и Серегой Понизовским отношения остаются довольно сухими. На фоне всеобъемлющей и всепроникающей влажности.

   Он, кстати, в один из вечеров объяснил нам свою личную цель этого не совсем ясного плавания.

   Понизовский, как оказалось, не океанограф и не океанолог, а какой-то сложный этнограф. В свое время он изучал жизнь, историю полинезийских народов, а также «популяции русской эмиграции», тоже в бассейне Тихого океана.

   И вот как-то, в недалеком советском прошлом, во время последнего научного плавания на немагнитной шхуне «Заря», он в составе экспедиции посетил небольшой островок, кажется, под названием Раратэа, где тихо-мирно существовала крохотная колония-поселение потомков славных героев первой волны российской эмиграции.

   — Это было страшно интересно! — Понизовский закурил сигару и окутался ее дымком, как флером воспоминаний. — Понимаете, они потомственные русские дворяне. Но образ жизни в таких условиях, естественно, изменил не только их, как сейчас говорят, менталитет, но даже внешность. Не говоря уже о быте. Произошла естественная ассимиляция, они смешались с местным населением. В их речи забавно сочетаются галлицизмы, славянизмы, туземные наречия. В общем, огромное поле для исследований. И таких островов я знаю несколько. Но дело совсем не в этом. Мы зашли на острове в часовню, срубленную из пальмовых стволов, но в традиционной русской манере. И там, в довольно скромном иконостасе, мое внимание привлекла икона. Божия Матерь с Младенцем. Несомненно, что старого и редкого письма. Ну я, конечно, полюбовался и, в общем-то, забыл о ней. Хотя один из аборигенов вскользь заметил, что это Чудотворный явленный образ из Казанского монастыря.

   Ну, я не специалист, не коллекционер, мне вроде бы это и ни к чему. А через несколько лет, будучи проездом в Нью-Йорке, на приеме нашей делегации, устроенном наследниками Дома Романовых, вдруг узнаю чудесную легенду. Что якобы в начале XX века в Казанском монастыре была похищена знаменитым в те времена церковным татем Чайкиным из Казанского монастыря Чудотворная икона Божией Матери. Этот образ считался покровителем Руси, семейной иконой Романовых. И когда он был похищен, в народе нашем православном разнесся слух, что неисчислимые беды на Руси не прекратятся до той поры, пока Святой Образ не будет найден.

   — Интересная легенда, — кивнул Семеныч. — Я тоже об этом слышал. Розыски этой иконы велись и в наше время.

   — Но еще интереснее, что эта легенда получила свое развитие. Вы знаете, что сейчас несть числа претендентам на российский императорский трон. И законные его наследники, и всякого рода самозванцы стремятся его занять.

   — А в чем легенда-то? — спросила Яна.

   Ее, как потомка М. Мнишек, этот вопрос крайне заинтересовал.

   — А легенда в том, что только тот из наследников, кто представит этот Образ, достоин стать очередным государем императором России. А человек, который Икону разыщет, получит громадное вознаграждение… Так вот, когда я узнал об этом, меня словно озарило. Во время посещения на острове местного кладбища я заметил там простой камень. На нем был высечен православный крест и… Что бы вы думали? Имя лежащего «под камнем сим».

   — Неужели Чайкин? — спросил с интересом Семеныч.

   — Именно он.

   — Да, существовало мнение, что он не продавал икону, а оставил ее себе.

   — Что ж, Серега, — спросила Яна. — Ты такой благородный, что мечтаешь избавить Россию от всех бед?

   Понизовский усмехнулся и скромно признался:

   — Нет, об этом я даже и не мечтаю. Я мечтаю о вознаграждении.

   — Так они тебе ее и отдадут! — возмутилась Яна. — Реликвию!

   — Существуют, Яна Казимировна, не менее тысячи сравнительно честных способов…

   Тут вовремя вмешался Нильс и позвал всех на ужин. Янка за столом демонстративно не замечала Понизовского, а когда он обращался к ней, отворачивалась.

   Вот так мы и плыли. Одной семьей. В которой всякое случается. Кстати, и между Семенычем и Серегой тоже порой возникали разногласия. Сидит, бывало, Семеныч над картой, мурлыкает: «Ага, — вдруг скажет, — вот какой славный островок. Бывшая французская колония. Заглянем, водичкой заправимся, фруктами разживемся».

   — Да ну его, — скажет Понизовский. — Ничего там интересного. Лучше на Маврикий завернуть.

   И начинается вялый и долгий спор. Но я заметил, что во время него Семеныч почти никогда не проявлял свойственной ему настойчивости.

   И все это было немного странно. Странно тем более, что после каждой такой разборки Семеныч, мурлыкая, отмечал что-то на своей личной карте. И прятал ее на грудь…

   …Первые дни нашего плавания выдались дождливыми и холодными. Янка, на зависть всем, спала в валенках. А днем прятала их в пуфике, под спасательными поясами. Но постепенно, по мере приближения к южным широтам, становилось все теплее. Ветер был ровный, устойчивый, и мы его уже не замечали. Не слышали его пения в снастях, не слышали хлопков норовистого стакселя, не слышали плеска волн под форштевнем — втянулись, стало быть, в суровые морские будни.

   Море тоже все больше свыкалось с нами, смирившись с нашим присутствием, и особо не церемонилось. То поддаст исподтишка крутой боковой волной так, что яхта чуть ли не ложилась парусами на воду, то освежит неожиданным шквалом с холодным дождем, то напустит стаю акул, которые разве что на борт не взбирались. Вообще, с южным теплом вокруг нас все больше появлялось всяких морских тварей. Они вертелись вокруг яхты, высоко выпрыгивали из воды, будто стараясь заглянуть в кокпит, познакомиться с нами поближе. Подозреваю, причиной тому — особый интерес к Янке как к возможному деликатесу. Вопреки ее несъедобности.

   Да и сама Яна время от времени оживляла суровые морские будни, во весь голос комментируя все происходящее за бортом и демонстрируя оригинальные познания в истории и географии планеты. Это, собственно, началось с первого дня плавания.

   — Справа Лондон, — громогласным тоном заправского гида объявляла Яна, стоя на носовой палубе. — Он где-то там, в Англии, в тумане. Где Биг-Бен. Слева — Париж, тоже отсюда не видать. Вон там — Шербур, там классные зонтики продают. Шербурские.

   — Атлантика! — торжественно объявляла и разочарованно добавляла: — Вода как вода. Никаких специфических признаков. Слева — Африка! Справа — Канары! Там новые русские на канареек охотятся. Мыс Доброй Надежды! Ну, это вообще — отпад! Как новогодняя ночь. Загадывайте желания.

   — Впереди — Индийский океан. Алмазы в каменных пещерах. Жемчужин до фига в море полуденном.

   — Бенгальский залив — в нем ловят бенгальских тигров.

   Старина Нильс слушал ее с восторгом. Семеныч посмеивался. Серега Понизовский, кажется, все пытался понять: или Яна сама дурочка, или нас зачем-то дурит. И только один Серый догадывался, в чем дело. Но помалкивал…

   В общем и целом Атлантику сверху вниз и Индийский океан слева направо, как заметила Яна, мы пересекли благополучно, не считая упавшей за борт и канувшей в волнах ее косметички. Яна это событие пережила с отменным хладнокровием:

   — Да и хрен бы с ней! Там ничего такого нет. Кроме ключей от квартиры. А косметика вся просроченная. Зачерствела.

   Я, так вообще, до сих пор не врублюсь — зачем ей косметика? Ну, в школьные годы — ладно, хотелось казаться взрослее и старше. А сейчас? Впрочем, кто хочет понять Яну, тот не раз слезами бессилия умоется. Она как-то утром, безучастно оглядев горизонт слева направо, небрежно и утомленно заметила:

   — Тихий океан. Ну и что особенного? Здесь уже который день каждый рассвет на каждый закат похож. И наоборот. Только в разное время. И в разных местах: этот справа, тот слева. Не оригинально.

   Вот тут она, наверное, впервые в жизни оказалась не права…

ШТИЛЬ ПЕРЕД ШТОРМОМ

   Пятый месяц мы болтались в мировых океанах. Сначала пересекали, спотыкаясь на неспокойной волне, Атлантику, потом парились в Индийском океане, а теперь безнадежно штилевали в Тихом.

   Который день воды этого великого океана не морщились даже легчайшей рябью. Жаркое солнце обесцветило синеву моря и неба. Они слились вдали в одно безрадостное целое, мутно-серое, застывшее. Исчез горизонт по всему необозримому кругу…

   К штилю (весьма своевременно) добавились и бытовые проблемы. Забарахлил секстант. В топливном баке открылась течь. И мало того, что мы остались без солярки, она еще и подпортила часть продуктов. Иссякали запасы пресной воды. Душем теперь пользовалась только Яна, а мы умывались забортной водой.

   Все эти тягостные дни на борту велись пустые разговоры. Типичные для затянувшегося штиля.

   Янка беззаботно валялась под тентом, на крыше рубки, курила, стряхивая пепел за борт.

   Старина Нильс на носовой палубе свесил ноги за борт и пытался ловить рыбу. Семеныч сидел рядом и давал ему практические советы.

   — Это тебе не крыс ловить, — сказал он.

   — Что ж, по-вашему, — обиделся Нильс, — рыба умнее крысы?

   — Не знаю, не знаю, — Семеныч, посмеиваясь, качал головой. — Может, крысолов умнее рыболова.

   Пятый член экипажа — Серега Понизовский, в зеленом тропическом шлеме и белых шортах, — возился с секстантом, ловил в зеркальце то раскаленное солнце, то несуществующий горизонт — пытался определить наши координаты.

   — Заблудились? — Янка щелкнула окурок за борт, перевалилась со спины на бок и презрительно добавила: — Мореходы! Синдбады!

   — Приготовить вам коктейль, Яна Казимировна? — миролюбиво предложил Понизовский, отложив бесполезный прибор.

   — Нет уж! Сам пей свой винегрет! Семеныч! Водочкой угостишь? Из фляжки.

   — В такую жару? — фальшиво ужаснулся тот. — В самый полдень?

   — Все равно делать нечего.

   Довод, конечно. Даже для непьющего человека.

   В своих пристрастиях (бытовых, не политических) наш экипаж тоже разнился. Понизовский, западного склада мен, предпочитал всем напиткам какие-то, собственной рецептуры, коктейли. Которые называл компотом, а Янка — винегретом.

   Вся остальная команда отдавала предпочтение водочке из неистощимой фляжки Семеныча. Где он ее пополнял, из каких запасов — так и осталось во мраке тайны. Факт, однако, в том, что ни «на донышке», ни полупустой эта волшебная фляжка не бывала. Может быть, потому, что, наклоняя ее над рюмкой, Семеныч приговаривал волшебные слова:

   — Да не оскудеет вовек.

   — А вы, полковник Сергеев, — взялась за меня Янка. — Я вами, друг мой, шибко недовольная. Уже неделю сплю только в объятиях Морфея.

   — Кого ты имеешь в виду? Старика Нильса?

   — Какой он старик! Ты что, Серый! Он притворяется. Он, знаешь, как на меня зорко поглядывает.

   Янке обязательно надо, чтобы на нее кто-нибудь, хоть корова, зорко поглядывал. Или подглядывал. Когда она, например, переодевается в купальник. Впрочем, это редко бывает — из купальника Янка даже ночью не вылезает. Впрочем, какой там купальник. Так, невидимая глазу пристойность.

   — Как вам Тихий океан, Яна Казимировна? — любезно справился Понизовский. — Нравится?

   — Вот это? Нравится? — Яна удивленно обвела глазами весь этот серый асфальт без горизонта и так же изумленно взглянула на него. — Очень скучно. Вот когда я была в Швейцарии, в местных горах, — это да! Я там два раза ноги ломала. А здесь…

   Надо знать Яну. И делать поправки. Она дальше Московской области за границей не бывала. Разве что в чреве матери в каком-нибудь Кракове, где «Польска ще не сгинела». Да и ломать такие ноги в горах… Очень сомнительно.

   — Ну, — протянул Понизовский, ему за все это время не удалось расположить к себе Яну. — Здесь тоже опасностей хватает. Акулы, например.

   — Я несъедобная, — отрезала Яна с горечью.

   Подтянула колени, обхватила их руками и склонила на них голову. Аленушка. Русалка. Седовласая дама, у которой все в прошлом — юные красавцы-поклонники, миллионы роз у ног, безумные вальсы весенними ночами под пение соловья. Грустна, разочарована. Скорее всего тем, что несъедобна.

   Семеныч спустился в каюту, где-то там спрятал свою неистощимую фляжку и вернулся на носовую палубу с секстантом.

   — Дайте-ка я попробую.

   — Еще один мореход!

   — Не ори, — сказал он Яне. — Горизонт спугнешь.

   — А дышать можно?

   — Тихо! Поймал.

   Семеныч поколдовал с прибором и, бормоча про себя цифры, нырнул в рубку к таблицам. Нам было слышно, как, напевая что-то бодрое, он делал расчеты. Постепенно мажорность его напевов спустилась до минора. Упала до нуля. Он замолчал. А потом присвистнул. Да так, что подумалось: сделал важное мореходное открытие. Не менее Америки.

   Так, впрочем, и оказалось.

   Когда Семеныч с секстантом в руке поднялся на палубу и вслух назвал цифры наших координат, даже Янке стало ясно, что мы находимся не только в Северном, вместо Южного, полушарии, но и вообще на другом боку планеты.

   — Хорошо, не на Северном полюсе, — с брюзгливым облегчением резюмировала Яна. — Впрочем, у меня-то валенки есть.

   Она, пожалуй, одна из нас до сих пор не пала духом.

   — Выбрось ты его на фиг, за моей косметичкой, — сказала Яна Семенычу, опасливо косясь на неисправный прибор. — Пока он вообще не взорвался. Пусть им какая-нибудь акула подавится.

   А акул вокруг яхты становилось все больше. Они словно чувствовали нашу беспомощность. И терпеливо ждали, когда она неизбежно перейдет в беззащитность…

ОСТРОВ ЗА ГОРИЗОНТОМ

   Густо-темная тропическая ночь. Мрак которой не могли победить даже крупные яркие звезды, низко нависшие над морем. Невдалеке от острова глухо загремела в темноте ржавая цепь — стало на якорь слабо освещенное судно. На берег, с которого посигналили красным огоньком, отправилась шлюпка. Вскоре вернулась, гулко стукнув носом в борт судна.

   Сейчас же на палубе началось движение — неясное во тьме и почти неслышное в тиши. Негромкие слова команд, отчетливая ругань на двух языках, поскрипывание лебедок и талей, плеск шлюпочных весел. Пошла разгрузка.

   Небо уже светлело, приобрело предрассветный оттенок. Звезды поднялись ввысь и пригасили свой свет. Море просыпалось, лениво потягиваясь длинной зыбкой волной. Разгрузка закончилась.

   Шлюпки подняли на борт. На судне выбрали якорь, дали короткий сигнал; с острова ответил одинокий ружейный выстрел. Дымок его подхватил слабый предрассветный ветерок, потащил в сторону и развеял.

   Судно развернулось на малом ходу, легло на курс и вскоре исчезло в ярком свете восходящего солнца. Над островом со странным щебетом, будто сыпались по ступеням мелкие камешки, пронеслась стайка морских ласточек.

   Через несколько дней, в полдень, на песчаный берег высадилась с нескольких яхт и катеров стайка островитян. Над морем, подобно утреннему щебету беззаботных птиц, разнеслись веселые возгласы, смех, шутки. Бронзовые тела замелькали всюду — на пляже, в банановой роще, на берегу ручья у кристальной воды водопада, у входа в хижины.

   Затем все собрались под тенью громадного баньяна и затихли, стоя на коленях. Из ограды «па» — крепости, по-местному, — величественно вышел вождь в сопровождении охраны — двух полуголых парней в венках на голове и шее, с копьями в руках. Сам вождь держал в руке высокий жезл, похожий на посох российского Деда Мороза (только увенчанный не хрустальной снежинкой, а выбеленным временем человеческим черепом), и был одет в красивый мундир капитана торгового флота и короткую плиссированную юбчонку.

   Вождь, пришлепывая босыми ногами, прошествовал под баньян, где ему тут же подставили под зад довольно-таки не новое пляжное кресло. Охранники встали по бокам, прижав копья к животу.

   Вождь выждал приличествующее событию время и начал говорить. Делая при этом плавные жесты свободной рукой и постукивая жезлом.

   Слушали его с почтением и вниманием. Порой вскрикивали, воздевали разом руки к небу, упадали ниц, ударяясь лбами в землю.

   Речь вождя между тем становилась все темпераментней. И в такт ей вторили взрывы смеха, нарастали ритмичные всплески ладоней. Бронзовые тела все живее раскачивались в едином темпе, который взорвался бешеным ритмом в общем буйно-радостном первобытном танце. Не лишенном, однако, некоторого изящества и своеобразной красоты. Вперемешку с явной похотью.

НАВСТРЕЧУ УРАГАНУ

   Рано утром небо очистилось от жаркой хмари, засинело. И море ответило ему возвратившейся синью. Радостно вырвалась из его прохладных глубин стайка летучих рыб, пронеслась, растопырив крылья, низко над водой, с радужным всплеском исчезла под ней.

   По морю словно пробежала легкая дрожь. Гладкая доселе его поверхность зарябила. Поднятый грот наполнился, шевельнулся, пошел на левый борт, резко остановился, задержанный шкотом. Яхта послушно приняла его упругость, тихо стронулась и пошла, чуть накренившись, все увеличивая ход по мере того, как крепчал ветер.

   Слава богу!

   — Куда идем-то? — спросил я.

   — Пройдем немного к северу, — ответил Понизовский. — А там, может, и определимся с местом. Мне этот район немного знаком по прежним годам.

   …Ближе к вечеру Янка первой что-то увидела вдали. И заорала, приложив ладошку ко лбу:

   — Пальмы! Водяные! Прямо из воды растут!

   На горизонте в самом деле кучковались перистые верхушки пальм, хорошо видимые в предзакатном небе. Через полчаса хода мы уже различали ряд плоских каменистых островов, над которыми вились стаи птиц — видимо, готовились к ночлегу.

   — По-моему, — вполне уверенно сказал Понизовский, — это архипелаг Ванавана.

   — Обитаемый? — спросил Семеныч.

   — Не вполне. Здесь нет пригодных для жизни островов. Сами видите — плоские, как блины. Их заливает даже при небольшом волнении. Да и пресной воды на них нет.

   — По крайней мере, — сказал я, — мы теперь знаем, где находимся. И уж по компасу доберемся до твоего Раратэа.

   — Не доберемся, — мрачно пообещал Семеныч. — Нам нужна вода, солярка, пища.

   — Если мне не изменяет память, — вставил Понизовский, — где-то здесь есть островок, где имеется небольшая колония. Они держат связь с большим миром, и мы можем рассчитывать на помощь.

   — А что за колония? Каннибалы какие-нибудь?

   — Это вряд ли, — как-то неуверенно высказался Понизовский. — По легенде, они прямые потомки матросов мятежного «Баунти».

   Яна вскинула голову, услыхав хорошо знакомое слово. «Райское наслаждение», — прочитал я в ее затуманившихся глазах.

   — Я предлагаю лечь в дрейф. Все равно ночью мы не отыщем остров, да и опасно — здесь сплошные рифы, чуть прикрытые водой.

   Мы убрали паруса. Якорь не отдавали, бесполезно — глубина была страшная. Яхту чуть заметно сносило к западу, на что Понизовский заметил:

   — Это не страшно. Это даже кстати. Нам все равно нужно будет зайти со стороны западных островов.

   Янка с Нильсом приготовили традиционный ужин: маслины, треска в масле и безмерно опротивевшее какао на сгущенке. Но покормили сперва Льва Борисыча и вынесли его клетку на палубу — подышать крысюку прохладным и ароматным вечерним бризом.

   Когда мы, поужинав, покуривали на палубе, По-низовский постарался информировать нас об острове и его обитателях.

   — Ну, история мятежного «Баунти», — начал он, раскуривая сигару, — вам, надеюсь, известна.

   Янка было дернулась продемонстрировать свою эрудицию, но я придержал ее за руку.

   — Напомню вкратце, — продолжил Понизовский, глядя в туманную даль, где темная тропическая ночь скрыла от нас острова. — Матросы взбунтовались, высадили в баркас капитана Блая с верными ему членами команды и легли курсом на Таити. Там они задерживаться не стали, поскольку уже тогда этот остров был достаточно часто посещаем, и, захватив на борт в помощь несколько островитян — женщин и мужчин, отправились на поиски прибежища. Им стал крохотный, затерявшийся в океане остров Питкэрн. Он где-то здесь, неподалеку.

   Они высадились на нем, построили, разобрав обшивку корабля, хижины, возделали землю под посевы. Однако вскоре у них вспыхнули распри — из-за вечных проблем: земля и женщины. Началась междоусобица. Но мир воцарился, и в прошлом веке на острове насчитывалось около двухсот человек. Трудолюбивых и миролюбивых. Однако остров оказался мал даже для такой колонии. И часть ее состава отделилась, перебравшись на остров Такутеа.

   — А сколько их там? — спросил Семеныч.

   — Не знаю. Мы на этот остров не заходили. Пользовались слухами. В этом районе я пробыл где-то с полгода, занимаясь научной работой, так что кое-какая информация накопилась. Но очень неполная и не вполне достоверная.

   — Что за люди?

   — Потомки таитян, англичан и отчасти французов. И чуть-чуть русских. Типичные островитяне Сообщества. Веселы и наивны, ленивы и жизнерадостны. Вороваты, но бескорыстны.

   — Как с ними объясняться?

   — Это проблема. За столетия у них выработался свой язык. Своеобразная смесь таитянского, плохого английского и ужасного французского. Но, думаю, с переводом туда-сюда я справлюсь.

   Это хорошо, подумал я. У нас ведь даже с английским плохо.

   — Ну, и образ жизни у них тоже, я бы сказал, смешанный. Что-то осталось от таитян, что-то от англичан. Обычаи, вера… Все перемешалось так, что…

   — Коктейль, в общем, — вставила Яна. — Винегрет. А они мирные?

   Понизовский пожал плечами.

   — Этого я не знаю. Однако случаи каннибализма там отмечались.

   — Из вредности?

   — Защитная реакция общества. Остров мал, условия суровые. Приходилось сдерживать прирост населения в разумных рамках. Чтобы не выходить за прожиточный минимум. Ну, и голодать, конечно, приходилось… Но вы не беспокойтесь, Яна Казими-ровна. Чисто белых женщин они в пищу не употребляют.

   — На развод оставляют?

   — Можно и так сказать, — загадочно усмехнулся Понизовский.

   — Не радуйся, Янка, — сказал, вздохнув, вредный Семеныч. — Мы там долго не задержимся. У нас другие интересы.

   — У меня, представь себе, — тоже. Я спать пошла.

   С рассветом мы двинулись на поиски загадочного острова Такутеа. Понизовский взял на себя обязанности лоцмана. Он, действительно, неплохо знал эти острова. И все время, пока мы медленно скользили меж ними, делал свои замечания. Толково и своевременно.

   — Так, это Такуму. Видишь, Семеныч, гора с двумя верхушками? С севера обходи, тут по-другому не пройдешь — рифы… Ага, вот он — атолл Матаива. От него уже и Такутеа виден. Держи к весту, а как войдем в створ вот этих атоллов, сразу клади руль на Матаива.

   Семеныч послушно выполнял все требуемые маневры, и мы благополучно прошли лабиринтом, образованным крохотными клочками суши, на иных из которых даже деревьев не было — голый камень, запятнанный птичьим пометом.

   — Это он? — спросила Яна, вглядываясь в даль синей воды. — Твой Таку-каку?

   — Он самый.

   — Не велик, однако. Не разбежишься.

   Чистой водой мы, прибавив ходу, держали курс на остров. Что-то неприятное при виде его шевельнулось у меня под сердцем. Как сказала бы современная писательница — будто нежеланное дитя. Ножкой стукнуло.

   — А это что за фигня? — спросила вдруг Яна, указывая на торчащую из воды скалу странного вида. — Маяк, что ли, местный?

   Почти цилиндрическая, метра три в диаметре, она возвышалась над водой каким-то загадочным столбом. Или кривоватой башней.

   — А… Это интересно, — пояснил наш лоцман. — Это Камень покаяния.

   — И чего он вдруг закаялся? — с недоумением заметила Яна. — За какие грехи?

   — Это не он кается, — усмехнулся Серега, — а на нем. Так здесь наказывали в прежнее время за грех прелюбодеяния…

   — …В особо опасных размерах, — продолжила тоже с насмешкой Яна. — Чего-то ты несуразное плетешь, мореход. Сам же говорил, что нравы у них здесь свободные. Без всяких семейных уз.

   — Ну… В некоторых исключительных случаях. Если, к примеру, кто-то соблазнит одну из жен вождя. Или его малолетнюю родственницу.

   — И чего ему будет? — с крайней заинтересованностью, будто она прямо сейчас собиралась соблазнить одну из жен вождя, спросила Яна. — Чем ему этот столб грозит?

   — В зависимости от степени вины. Высаживают нарушителя, без воды и пищи, на разный срок. Иногда на месяц, иногда пожизненно. Там только голый камень и лужица в углублении, вода в ней солоноватая.

   — Круто, — заключила Яна. — Ты давай, Семеныч, подальше обходи этот Камень… преткновения.

   — Покаяния, — с усмешкой поправил Серега.

   — А то разница большая, — отмахнулась Яна.

   Остров вырастал постепенно, вставал из морской пучины, поднимался как гриб под обильным дождем. Опоясанный белой полосой прибоя, густо заросший пальмами по берегу и кустарником по скалам, он, несмотря на дурные предчувствия, тем не менее радовал глаза, уставшие от однообразия морских просторов. Отсюда, так сказать, в профиль, он казался каким-то гребнистым чудовищем вроде бронтозавра, жадно припавшего крутой мордой к воде и далеко вытянувшего длинный зубчатый хвост.

   — Обходи с норда, — скомандовал Понизовский, — здесь через прибой не прорвемся. А на том берегу должен быть вход в лагуну.

   Что-то больно много он знает, носитель «неполной и недостоверной информации». Впрочем, знания, как и мастерство, не пропиваются и не забываются.

   Мы обогнули морду бронтозавра, и нам открылся песчаный берег, зажатый между линией прибоя и густыми зарослями в глубине острова, где просматривались хижины, крытые широкими и блестящими под солнцем листьями. Слева от них на возвышении, на каменном постаменте глыбилось изваяние какого-то монстра с огромным носом и глубокими провалами глаз, внутри которых вспыхивали порой алые и злобные, как мне показалось, огоньки.

   Белоснежный коралловый песок побережья так ярко сверкал под солнцем, что Янка, отобрав темные очки у Понизовского, водрузила их на свой уже чуть облупленный носик.

   — Вон они! — сказала Янка, показывая рукой. — Аборигены. Какие они черные.

   — Очки-то сними, — посоветовал Семеныч.

   Из глубины зарослей, из хижин посыпались на берег островитяне. Я поднес к глазам бинокль: темноволосые курчавые женщины в коротких юбочках из пальмовых листьев, бронзовые здоровенные парни в шортах и с дубинками и копьями в руках — в общем-то, не черные и на первый взгляд не очень дикие. Сначала вся эта толпа хлынула на берег, даже вбежала в воду, потом отхлынула и с воплями: «Мату-Ити! Мату-Ити!» помчалась к самой большой хижине, богато крытой не то жестью, не то пластиком. Не добежав до нее, аборигены рухнули наземь, воздели руки и опять издали какой-то слаженный вопль. Из одних гласных.

   Дверь хижины (или дворца?) сдвинулась в сторону, и в ее проеме появился толстый мужик в морском кителе и юбочке. И тоже с палкой в руках. На верхнем конце ее, как издали мне показалось, сидел человеческий череп и весело скалил белые зубы в двусмысленном приветствии.

   Мы решили выждать, не зная местных обычаев, и где-то в кабельтове от берега стали на якорь.

   — Приодеться бы, — сказала Яна.

   — Валенки надень, — шепнул ей Семеныч.

   — На голову, — добавил я.

   Янка смерила нас ледяным взором, спустилась в рубку и вернулась на палубу в короткой юбчонке. С бесчисленными разрезами. И когда она их успела сделать? По местной моде, однако.

   На берегу тем временем, дирижируя самому себе жезлом, толстый мужик (видимо, местная власть) сказал краткую речь, и, повинуясь его словам, аборигены снова ринулись на берег и с дикими воплями столкнули на воду лодки.

   И вся флотилия двинулась к нам.

   Флотилия, надо заметить, странная. Мы ожидали увидеть какие-нибудь пироги и катамараны, а нас окружили вполне современные лодки, некоторые даже с моторами. И только одно суденышко порадовало глаз своей экзотикой — что-то вроде индейского каноэ с балансиром, на конце которого была привязана охапка то ли соломы, то ли каких-то тонких веток.

   Ну что ж, все правильно. И сюда шагнула цивилизация своими семимильными шагами…

   Дальше все пошло в лучших традициях южных морей.

   Нас выдернули из кокпита, расхватали по лодкам, щедро поделились венками из белых, сильно пахнущих цветов и с песнями, смехом и радостными возгласами доставили на берег. И разве что не на руках поднесли вождю. Хорошо, не на блюде.

   Он сделал нам навстречу несколько шагов, воткнул свой жезл в песок и, прижав обе руки к груди, что-то важно произнес.

   Восторженный вопль, нетерпеливое приплясывание.

   — Его зовут Мату-Ити, — перевел вполголоса Понизовский. — Люди острова Такутеа рады видеть белых вождей.

   — Проголодались поди, — с тревогой шепнула мне Яна, по-своему оценив и само приветствие, и вызванный им энтузиазм аборигенов.

   Понизовский тем временем тоже прижал руки к груди, широко развел их, а потом воздел к небу и что-то проговорил с широкой улыбкой. Янка дернула его за рукав. Понизовский обернулся:

   — Я сказал, что мы прибыли с открытым сердцем, добрыми намерениями и рассчитываем на гостеприимство великого народа Такутеа.

   Каковое тут же и было нам оказано. В самой большой хижине. Пир горой. Не только нас удививший, но и разочаровавший. Мы рассчитывали на экзотические местные блюда, о которых много читали в детстве, но получили те же московские сникерсы и колы, которые нам надоели еще в том полушарии. А из местных блюд в меню вошли только бананы и кокосы. И немного рыбы. На десерт — консервированное какао.

   Отобедав и сославшись на усталость и сытость, мы отпросились на отдых и вернулись на яхту. Понизовский остался для переговоров.

   Когда они завершились и наш представитель перевалился в кокпит, от него сильно пахло водкой.

   Понизовский раскурил сигару и ввел нас в курс дела.

УРАГАН НЕВИННОСТИ

   — Докладываю, капитан, — не очень уверенно начал Понизовский.

   — Ты чего, огненной воды хватил? — спросила Яна. Как мне показалось, с завистью.

   — Согласно законам гостеприимства, — кивнул Понизовский. — Значит, так. Они, конечно, нас приютят. Но особо помочь нечем. Они сами, как бы выразиться, на иждивении. Земледелия у них здесь нет, скотоводства тоже. Перебиваются дикой флорой. Ловят рыбу. Раз в месяц им доставляют от местных властей кое-какие продукты и самое необходимое для жизни. Генератор отказал, сидят вечерами у костров или при керосиновых плошках. Ничего не производят. Подторговывают сувенирами — раковины, коралловые ветки, акульи зубы. Изредка жемчуг. Но его здесь крайне мало.

   — Солярку дадут?

   — Только когда им самим завезут.

   — Консервы?

   — То же самое.

   — Значит, сидеть нам здесь, пока не придет судно? Когда его ждут?

   — Через пол-луны.

   — А по-нашему? — уточнила Яна.

   — Через две недели.

   — И чего мы тут будем делать две недели? Валенки мои штопать?

   — Ну, скучно не будет…

   — По тебе видно, — буркнула Яна.

   — У них тут сплошь праздники. Молодой луны, старой луны, полной луны. Акульего бога… Нам развлечений хватит. Кстати, мы уже заангажированы на сегодняшнюю ночь.

   — По случаю?

   — Ритуал у них есть такой. Потеря девственности. Для каждой женщины острова — самый главный праздник.

   — Вам, мужикам, лишь бы повод…

   — Придется идти, — вздохнул Понизовский. — Иначе — кровная обида всему племени.

   — И кого мы там будем девственности лишать? — деловито спросила Яна.

   — Без нас справятся. Там у них две пары намечены.

   — Половозрелые, — буркнула Яна.

   Что-то мне все это не очень нравится. Надо бы держаться от острова на расстоянии. И свести контакты с населением к необходимому минимуму. А то как бы чего не вышло… В смысле девственности.

   Семеныча, похоже, подобные же мысли тревожили. Он хмурился, слушая сообщения Понизовского и Янкины комментарии к ним.

   — Жить будем на яхте, — решил Семеныч. — По ночам вахты нести.

   — Как получится, — возразил Понизовский. — Они могут нам предоставить хижины. Тогда уж не откажешься.

   Все больше мне это не нравится. Будто мы какой-то паутиной опутываемся. Не сами, похоже.

   Кто их знает, этих аборигенов. С копьями и палками. А у нас всего — два весла и один пистолет. Да ракетница. Весь арсенал. Не считая Льва Борисыча.

   — Вообще, Серега, — озабоченно спросил Семеныч, — как ты считаешь, есть основания опасаться каких-либо инцидентов?

   Понизовский пожал плечами:

   — Они тут дичают, конечно. Главное, не входить конфликт с их обычаями. Ну и свои им не навязывать. Табу всякие не нарушать.

   Семеныч посмотрел на берег, где уже зажглись праздничные костры и откуда уже слышалась барабанная музыка.

   — Слушай, а еще здесь что-то обитаемое есть? Более цивилизованное?

   Понизовский поскреб макушку, припоминая.

   — Есть еще пара островов. Но боюсь, там не лучше. А административный центр, кажется, на Маупити. Это миль восемьсот к западу.

   — Не здорово, — проворчал Семеныч.

   — Однако, пора, — встал, хлопнув себя ладонями по коленям, Понизовский.

   — Может, Яну на борту оставить?

   — Что ты! Обидятся! Ей там уже, как чисто белой, да еще королевской крови, особая роль отведена.

   — Жаркое изображать? — вспыхнула Яна.

   — Ну, зачем же так сразу? — рассмеялся Понизовский. — Там у них целый спектакль. Не пожалеешь. Дико, конечно, но своеобразно.

   С берега замахали факелами и головешками, выписывая ими в сумраке огненные круги.

   — Зовут, — сказал Понизовский, готовясь спуститься в лодку, на которой его доставили к яхте. Абориген, что ею управлял, вплавь вернулся на берег.

   — Принимай Яну, — скомандовал Семеныч Сереге, а меня легонько придержал за руку.

   — Загляни в форпик, Серый. Мне что-то запах там не нравится — не течь ли?

   В форпике, носовом отсеке, хранились запасные паруса. И обитал в темное время суток крысиный лев. Я отодвинул люк, просунул в проем голову. Запах был. Но не плесени, не влаги. Не Льва Борисыча. Запах ружейного масла.

   Я протянул руку, пошарил в темноте, сдвинул немного клетку. Нащупал короткий автомат. Два магазина. Молодец, Семеныч! И местечко славное для заначки выбрал — под надежной охраной.

   Завернув угол паруса, я прикрыл им оружие и вышел на палубу. Понизовский уже разбирал в лодке весла, Янка сидела на корме, подпрыгивая от нетерпения. В своей зеленой, с разрезами до попы, юбочке. Сердце у меня сжалось.

   — Как там? — Семеныч кивнул в сторону форпика.

   — Все в порядке, Семеныч, сухо. Ты хороший капитан. Да и я не промах. Особенно когда в Янкиной рубке водочку тайком попиваю. Сидя на мягком пуфике.

   — Ну! — согласился Семеныч. — Тут тебе цены нет!

   Я отвязал швартов, мы спрыгнули в лодку, отчалили.

   Подгребая к берегу, Понизовский нас инструктировал и информировал.

   — Вождя зовут Мату-Ити. Он прямой потомок Эатуа.

   — А это кто? — спросила Яна. — Его отец? Француз?

   — Эатуа у таитян — верховное божество.

   — Не может быть! — воскликнула Яна. — Здорово!

   — Жену вождя зовут Икеа.

   — Здорово! — подпрыгнула Яна. — Не может быть!

   — Вы, Яна Казимировна, будете изображать мать этих девушек. Их зовут…

   — Зита и Гита?

   — Почти. Тахаа и Ваа. После общего ритуального танца их подведут к вам. Они станут перед вами на колени. Вы должны снять с себя…

   — Что? — испугалась Яна. — Что снять?

   — Да нет… Вы снимете с себя символический венок из цветов ибиска, кажется, и разорвете его над их головами.

   — Почему же над головами? Если это символ, то…

   — Откуда я знаю? — рассердился Понизовский. — Таков обычай. И не задавайте вопросов — уже нет времени. Слушайте и запоминайте. — Он слегка запыхался, и я подумал — не сменить ли его на веслах? Одновременно общаться с Яной и грести — трудная работа. Но мы уже были возле берега.

   — Затем, — торопливо продолжил Понизовский, — самое неприятное… Вы должны будете оросить их бедра кровью невинной голубки.

   — Ладно, — Яна махнула рукой. — Орошу.

   — Но… горло голубке вы должны будете… перегрызть. Своими белыми зубками.

   — Что?! Да я тебе его лучше перегрызу. Своими зубками.

   Лодка ткнулась носом в песок. К нам ринулась толпа девушек. Довольно соблазнительных. Блестящие глаза, густые, до плеч, даже у некоторых до пояса и ниже пояса, волосы. Ну и фигурки… Коротенькие юбочки с разрезами, как у Янки. И при каждом движении в этих разрезах мелькали смуглые стройные бедра. Как у Янки.

   Девушки подхватили ее, напялили на шею венок из ярко-алых крупных цветов, похожих на наши розы; запели, довольно мелодично, какую-то свою песню и усадили Янку на носилки. Вроде таких, в которых у нас на стройке носят цементный раствор, но тоже украшенных цветами.

   Янке это понравилось. Она села по-восточному и засияла во все глаза и зубы.

   Процессия направилась к дворцу. Девушки двумя стройными рядами шли по бокам носилок, а смуглые парни (тоже, кстати, в юбочках), потрясая копьями, приплясывали сзади. Мы, белые вожди мужского пола, замыкали процессию. Правда, у каждого из нас на шее, кроме венка из белых цветов, висело еще по две симпатичных черномазеньких девчонки.

   Перед хижиной вождя горел костер. В свете его ровного, жаркого пламени девушки из группы сопровождения подвели Яну к Мату-Ити, усадили ее рядом с ним в такое же пляжное кресло, как и трон самого прямого потомка Эатуа. Мы вчетвером встали рядом, и начался придворный обряд представления. Он был прост. Из толпы девушек выходила одна, подходила к нам, по очереди клала нам руки на плечи и терлась своей горячей щечкой о наши небритые щеки. Понизовский при этом называл ее имя:

   — Жена великого вождя Икеа.

   — Очень приятно, — сказала Яна. — Наслышаны о вас.

   Вышла из толпы и подошла к нам еще одна красавица.

   — Жена великого вождя Алоха.

   — Эй, толмач, — окликнула Понизовского Яна, — ты ничего не напутал?

   — Великий вождь велик во всем. У славного Мату-Ити двенадцать жен.

   Довольный Мату-Ити будто понял его слова и добродушно закивал: да, мол, такой вот я великий.

   Меж тем праздник разгорался, как огромный буйный костер. Гулко и дробно застучали барабаны, сделанные из высушенных тыкв, засвистели какие-то дудки. В центр огненного круга вошли две красивые пары. Они встали рядом и, взявшись за руки, уставились друг другу в глаза. А из зарослей, двумя вереницами, выплыли танцоры. Они создали для влюбленных как бы фон, разместившись по внешнему кругу, ярко озаренные пламенем. И начали общий танец. Сперва он был довольно интересный, плавный и красивый, похожий на наши хороводы. Но, постепенно набирая ритм, становился все откровеннее и, я бы сказал, разнузданнее. Группа танцоров начала распадаться на парочки, которые уже не просто отплясывали, а демонстрировали откровенные позы в неистовой динамике. А две юные пары все так же недвижно стояли, держась за руки. Хотя было заметно, с каким трудом они сдерживаются, чтобы не включиться в общую вакханалию. Глаза их блестели, по обнаженным телам пробегала дрожь.

   Понизовский вполголоса комментировал и разъяснял суть танца. Но я не слушал его, мое внимание надолго привлек великий вождь. Его пухлое полусонное лицо мне нравилось. В его глазах не было похотливого азарта, они были спокойны и внимательны. Мне они напоминали глаза художника, который объективно, в меру своего таланта, рассматривает только что написанную им картину. Или уверенного в себе режиссера на прогоне нового спектакля. Иногда он морщился, время от времени хмыкал, порой одобрительно пришлепывал громадной босой ступней.

   Мне порой казалось, что он вдруг встанет, хлопнет в ладоши и басовито выкрикнет: «Стоп! Стоп! Эту мизансцену еще раз, пожалуйста. С начала!»

   … — Это вроде такой… интермедии, что ли, — бубнил тем временем Понизовский. — Эти девушки и парни показывают, как развивались чувства влюбленных. Вот они встретились, но юноша ничего особенного в этой девушке сначала не увидел. Сердце его не дрогнуло. Но чем больше приглядывался он к ней, тем больше раскрывал в ней достоинств и, наконец, прозрел, сердце его затопила лавина страсти. Вернее, водопад.

   На «сцене» как раз в это время девушки уже совсем распоясались. Лавина страсти. Водопад похоти.

   Что ж, скоро и у нас, цивилизованных, так будет. Чтобы получше разглядеть свою суженую и затопить ее лавиной страсти, нужно, чтобы она встала на четвереньки и повыше задрала вертящуюся попу.

   — Пасадо-бля! — с азартным презрением высказалась Яна, когда танец оборвался.

   Вождь даже подпрыгнул и испуганно покосился на нее, словно понял смысл сказанного. А может, его просто напугала решительная интонация.

   — Ну что вы, Яна Казимировна! Какой же это разврат. Они нас еще стесняются. А в прежние годы эти танцы развивались в такую групповуху под баньяном!..

   — Да что вы! — изумился Нильс.

   — Повально, — усмехнулся Понизовский, — всем населением. Даже старики и дети.

   — Позвольте, — заинтересовался Нильс. — А что же делали старики?

   — Учили детей.

   — Как?!

   — Своим примером.

   Нильс призадумался.

   Над островом высоко поднялась луна, непривычная — красная, кривая на один бок. С моря дохнул вечерний ветерок, взметнул пламя затухающего костра, бросил к луне быстро гаснущие искры.

   Танцоры окружили молодых и увлекли их под сень баньяна, где, надо сказать, становилось все прохладнее.

   Под аккомпанемент песен, ритмичных хлопков ладоней и топот ног их поставили перед Янкой на колени. Она не сплоховала: так рванула этот венок «но-вобрачия», что разорвала его не пополам, а на «мелкие дребезги» — алые цветы тропическим ливнем упали на покорно склоненные темноволосые головы.

   Тут же из толпы вывернулась полуголая девчонка лет двенадцати, но вполне уже сформировавшаяся. Перед собой она держала какую-то птаху, сжав ее крылья. Птаха с доверчивым любопытством вертела головкой, не догадываясь о своей участи. В глазках ее поблескивали искорки отраженного пламени.

   Но меня, честно говоря, беспокоила участь не этой голубки, а посаженной матери Янки. Потому что девчонка уже тянула к ней руки с зажатой в них жертвенной голубкой.

   Янка встала, выпрямилась. Гордо подняла голову:

   — Великий вождь! Великий народ Таку-Каку…

   — Такутеа, — подсказал ей взволнованно Понизовский.

   — А я что говорю? — окрысилась Яна. — Подставил меня и еще поправляешь! Великий народ… Та-ку… Как там дальше? Теа! Великая честь оказана мне. Но… Сами мы люди не местные. Вон там… — Она повернулась к морю, над которым висела кривобокая красная луна, и величественно простерла руку. — Там, на моем далеком острове, есть тубо.

   — Табу, — поправил Понизовский трагическим шепотом.

   — Не лезь, — оборвала его Яна. — Сама знаю… На моем острове есть табу…

   При этих ее словах тревожный шелест пробежал меж аборигенами, а вождь Мату-Ити даже привстал в тревоге.

   — Переводи дальше, — Янка толкнула коленом «толмача», сидящего у ее ног, который явно в чем-то

   Янку заподозрил. Но ей на эти подозрения было наплевать. И она торжественно и трагично продолжи ла: — Ни одна женщина моего племени не смеет коснуться голыми зубами птичьего мяса и птичьих перьев. У меня такое же тубо. То есть табу. И по закону моего племени этот обряд должен совершить… — Тут Янка значительно помолчала. Либо собиралась с духом или мыслями, либо готовила эффект. — …Должен совершить кровный друг моего танэ. — И она обхватила и прижала к себе голову Понизовского.

   Тот попробовал было вывернуться, но Янка цепко впилась в его редеющие кудри.

   — Что за танэ? — шепнул я.

   Янка обернулась, торопливо проговорила:

   — Танэ — это муж, мужчина. Ты — мой танэ, я — твоя ваине. — Быстро, однако, освоилась. — А это, — она энергично потрясла безвольную, будто отрубленную голову Понизовского, — это — кровный друг моего танэ. И он сейчас загрызет у всех на глазах эту невинную птичку. Грызи, толмач!

   Не знаю, что поняли из этой мизансцены наши сладострастные аборигены, но они отметили ее бурным рокотом восторга. Прямо-таки прибой на рифах.

   Мату-Ити поднялся, стукнул жезлом в землю, едва не попав при этом в ступню одного из охранников, и торжественно провозгласил:

   — Да будет так! — Это и без перевода было понятно.

   Вывернулась Янка. Но, по правде говоря, если надо, она и крокодилу горло перегрызет. Меня уже другое тревожило. Я нагнулся к Понизовскому, тронул его за плечо:

   — Надеюсь, Серега, роль матери этих детишек не есть еще и роль тринадцатой жены вождя?

   Понизовский, среди всеобщего внимания и благоговейной тишины, поднес ко рту бедную птичку, обернулся и, сказав мстительно: «Вполне возможный вариант!» отчаянно впился зубами в перья. У него подходящего табу не нашлось.

   Дальше все прошло по сценарию. Оросили, отправили под пальмы. Сели за пиршественный стол. Во главе его — всем довольный и почему-то уже хмельной вождь и его «затабуированная» временная вождиха в окружении двенадцати его законных супружниц.

   Мату-Ити долго что-то говорил, с плавными жестами и все более мутневшим взором. Понизовский переводил, кажется, не очень близко к оригиналу. А потом, по-моему, от себя добавил, что по обычаю должен запечатлеть поцелуй на груди посаженной матери, и потянулся к Яне все еще окровавленными губами.

   — Утрись, убивец! — осадила его Янка.

   Стол был обильно заставлен. Правда, кушанья были разложены не на пальмовых листьях, а по разовым пластиковым тарелкам. И вместо местного хмельного напитка в тыквенных сосудах подавалось виски с совершенно ужасным привкусом дурного самогона. В наших Пеньках такому самогону даже дед Степа, стойкий пьяница, бойкот объявил бы.

   Наша Янка быстро сориентировалась и налегала в основном на крабов, передвинув к себе объемистую чашу — салатницу по виду. Крабы, правда, были консервированные.

   — Да, — с набитым ртом вспомнила Яна о своих бедных влюбленных детках. — А чего вы их не кормите? Где они, толмач?

   Разобиженный Понизовский все-таки снизошел до ответа.

   — У них интим.

   — Что-то долго.

   Понизовский усмехнулся, глянул на часы.

   — У них теперь пересменка. Смена партнера.

   — Это еще зачем?

   — Для гарантии.

   — Бред какой-то. Ну и порядки у них! Понизовский усмехнулся еще ядовитее:

   — А у нас? На большой земле? Ужели лучше? Яна окатила его ледяным взглядом.

   — Я в ваших кругах не вращалась.

   В дверной проем уже заглядывало утро. Праздник затухал. Вождя все его жены, бережно поддерживая, увели в опочивальню. Лица девушек казались в слабом свете серыми от усталости. Никакой веселости во взглядах, никакой живости в движениях.

   Мы поднялись и пошли на берег. Костер кое-где еще рдел углями, но больше дымился, чем горел. Мне показалось, что островитяне восприняли наш уход с благодарностью.

   Нильс брел по песку, спотыкаясь. Его провожала, бережно обняв за талию, поддерживая, та самая девчушка, что преподносила Яне на кровожадное убиение невинную пташку. И сама наподобие пташки что-то щебетала старику в подмышку. Нильс смущенно хмыкал и время от времени повторял застенчиво: «Но пасаран». То ли перебрал самогону местного розлива, то ли ошалел от близости юного девичьего тела.

   — Сергей Иванович, — пробормотал Нильс, — будьте добры, переведите, что мне шепчет эта очаровательная особа. А то я кроме «лав ю» ничего не разбираю. Что это значит?

   — А то и значит, — Понизовский отчаянно зевнул. — Очаровали вы крошку. Смотрите, обженит она вас.

   — Как вам не стыдно! — возмутился Нильс.

   — Любви все возрасты покорны. И детям, и старикам. Да вы не смущайтесь, девушки здесь созревают очень рано.

   — Да я-то, Сергей Иванович, давно уже перезрел.

   — Как знать. Не зря она к вам так жмется.

   Вернувшись на яхту, мы, конечно, забыли о своем решении нести ночные вахты и завалились спать.

   Я достал из пуфика пистолет и сунул его под подушку.

   — Смотри, ваину свою не подстрели с перепугу, — предупредила Яна.

   — Не боись, обращеньице знаем. — И я нырнул под ее горячий загорелый бочок.

   — Ну-ну, — проворковала Яна. — Продолжим праздник? Теперь я тебя лишу девственности. Не возражаешь?

   Через некоторое время я спросил Яну:

   — А что такое кровный друг?

   — Узнаешь в свое время, — пробормотала она и уснула.

ХМУРОЕ УТРО

   Меня разбудил не солнечный свет в иллюминаторе, а тихий стук в дверь. Даже не стук — кто-то тихонько скребся снаружи. Неужели Борисыч выбрался без догляда?

   Я поднял голову.

   — Это я, Серый. — Тихий шепот Семеныча. — Выгляни.

   Семеныч сидел в кокпите с сигаретой в руке. Вид у него был измученный.

   — Ты как? — спросил он меня.

   — Нормально, — соврал я. — Как огурчик. Только что из банки с рассолом.

   — Посиди тогда, а? А я посплю часик-другой.

   — Так ты не ложился?

   — А ты думал? Не нравятся мне эти аборигены.

   — Что так? — Я присел рядом с ним на кормовую банку, еще холодную с ночи. Взял протянутую Семенычем сигарету.

   — Что-то замышляется, Серый.

   — С чего ты взял?

   Семеныч не ответил. Помолчал, глядя на остров, который был прекрасен среди синего моря в солнечном свете.

   Аборигены еще еле шевелились, малым числом.

   — И замышляется не здесь. Вернее — уже замыслилось. А здесь этот замысел воплощается.

   — Семеныч, я с похмелья, спал всего два часа — нельзя ли попроще? Самогон этот окаянный…

   — Я сам еще толком ни в чем не разобрался. Так, кое-что сопоставляю. Не случайно мы здесь оказались, кажется.

   Я не был склонен разделять его опасения, хотя и меня тревожило что-то неясное.

   — А что с нас взять, Семеныч? Кому мы нужны? Кому мы здесь дорогу перешли?

   — Ну, здесь еще не успели… А вот там, — он махнул в сторону другого полушария, — там мы с тобой многим мозоли оттоптали. Там у нас врагов поболе, чем друзей.

   — Ну не здесь же их опасаться.

   — Как знать, Серый… Я пойду посплю. Посиди тут, ладно? — Семеныч поднялся, и по его движениям я понял, как он устал. — Сколько патронов у тебя?

   — Семнадцать.

   Семеныч кивнул:

   — Я так и думал. Береги патроны, Серый. — Он скрылся в рубке.

   Ох, недаром мне все это не нравилось с того самого весеннего вечера. Ах, Семеныч!

   А он будто услышал, высунул голову:

   — Я завтра хочу на острове пошарить. Прикроешь меня.

   Я закурил еще одну сигарету и подумал, что на нашей яхте всего два умных человека: Семеныч и Янка. И один дурак. А вот кто — не трудно догадаться…

   За завтраком, который по времени больше на обед походил, Понизовский положил на стол несколько скрепленных листочков.

   — Тут я словарик накидал, — пояснил он. — Самая необходимая лексика. Нужно выучить. И вперемешку с английским вполне можно с ними объясняться.

   Трудненько Серому придется. Моя английская лексика многообразием не хвалилась. «Фейсом об тэйбл!» — мне этой фразы как-то хватало. И на службе, и в быту. Вполне обходился.

   — Там попадаются некоторые галлицизмы. И славянизмы порой — наши морячки тоже здесь бывали, лексический след оставили.

   Словарик был написан аккуратно, разборчиво, но вразброс, не по алфавиту. Привожу его здесь не полностью, но в объеме, вполне достаточном, чтобы можно было ориентироваться читателю.

...

   Эауэ! — возглас сожаления, горечи, обиды.

   Ауэ! — возглас с очень широким диапазоном, выражающий восторг, обиду, крайнее удивление. От «Ура!» до «Увы!» Иногда используется в качестве: «Ох, уж эти!..» Пример использования: «Ауэ, Яна!»

   Э! — досада, недовольство. Иногда — восторг, примерно как наше восклицание: «О!» Применяется с именем. «Э, Яна, э!»

   Маамаа — сумасшедший, дурак.

   Эа роа — очень согласен.

   Ваине — жена, женщина.

   Танэ — муж, мужчина. Примечание: как мужчин, так и мужей может быть много.

   Тавана — вождь.

   Тавана ваине — жена вождя.

   Феефее — слоновая болезнь.

   Араоуэ — скоро.

   Уа мауру-уру вау! — всем спасибо!

   Доэ-доэ — орех, ореховое дерево.

   Парео — юбочка из полосок коры или пальмовых листьев.

   «Парео не мешает» — приглашение к эротической игре.

   Ити оре — крысенок.

   Некоторые выражения, употребляемые чаще других:

...

   Через большую минуту — через час.

   Да услышит тебя Эатуа! Брат мой! (употребляется с именем).

   Таматеа — «Луна, на закате освещающая рыб».

   Эротооереоре — «Ночь, когда рыбы поднимаются из глубины».

   Девятая ночь одиннадцатой Луны — католическое Рождество.

   Сын шлюхи, крысиное семя — злые ругательства.

   Гладко написано, подумалось мне. Как это ему с такого похмелья удалось? Железный танэ! Янка взяла у меня листочки, пошелестела.

   — Ауэ, танэ! А что у тебя под чертой?

   — Это запоминать не обязательно. Здесь собраны наиболее употребительные выражения для объяснений в любви. Но они для нашего уха слишком откровенны.

   Сказанул тоже! Мы, конечно, люди не местные, но и в своей стране не такое уже слыхали. Да прямо с экрана. А то и с эстрады, вживую.

   — Это на тот случай, если у кого-нибудь из вас завяжутся какие-нибудь близкие отношения с кем-нибудь из аборигенов. Самое скромное обозначение предстоящих сексуальных действий — «увлечь под пальмы». Это может пригодиться. Вас, Яков Ильич, это прежде других касается.

   И точно! На планшире появились две ладошки, а затем возникла и смеющаяся мордашка, вся облепленная мокрыми волосами.

   — Наяда приперлась, — заметила вполголоса Яна.

   — Ауэ! — воскликнула наяда. И еще что-то пролопотала. С легкой картавинкой, которая показалась мне не очень естественной.

   — Что она говорит? — спросил Нильс.

   — Она спрашивает: как поживает взрослый мужчина? Это про вас, Яков Ильич.

   — Тактичная какая, — проворчала Яна. — Нет, чтобы сказать: где здесь мой старый хрен? Серый, чего она к нему прицепилась?

   — Это болезнь такая, — пояснил Семеныч. — Геронтофилия называется. — И он втянул влюбленную русалку на борт.

   Та, безмерно довольная, уселась рядом с Нильсом, до бледности смущенным, и положила голову ему на плечо. С ее бронзового тела стекала на слани вода, даже лужица образовалась. Будто описалась от счастья.

   Девочка ткнула себя в голую грудь и гордо сказала:

   — Марутеа.

   — Так ее зовут, — пояснил Понизовский.

   — И чего ты, Маруся, приперлась? — с дружелюбной улыбкой спросила Яна, протягивая ей стакан колы. — С утра пораньше?

   Ну, тут Янка явно загнула. Время уже далеко за полдень ушло.

   Марутеа взяла стакан обеими руками и поднесла его Нильсу. Тот замотал головой.

   — Ты ему лучше стопку поднеси, — серьезно посоветовала Яна. — Он в такую рань воду не пьет.

   — Как тебя зовут? — спросила девушка по-английски. Это даже я понял. И повторила, запоминая: — Джейкоб? Джек?

   Ну, пошел обмен информацией. На уровне «Туй — Маклай». Однако я ошибся. Маруська на этом не остановилась.

   — Ай лав ту Джек вери-вери мач. Понял? Нильс, конечно, понял. Но не поверил. Девушка что-то еще пролепетала.

   — Что она говорит? — спросил Нильс.

   — Она приглашает вас на берег, под пальмы.

   — Зачем? — испугался Нильс.

   — Она вам там объяснит, — усмехнулся Понизовский. — Вы поймете.

   — Тубо! То есть… табу! — застучал себя в грудь Нильс. Чем безмерно удивил девицу.

   Девицу ли?

   — Объясните ей, — взмолился Нильс, — что у нас девочки не отдаются старикам. Это табу!

   — Так ли уж? — откровенно рассмеялся Понизовский. — У нас и наоборот бывает.

   Девица выпила воду и потянула Нильса за борт.

   — Серый, держи его! — крикнула Яна. — А то она его утопит, в омуте страсти. — Она сердито повернулась к Понизовскому: — А ты чего сидишь? Объяснись с ней.

   — Боюсь, она меня не поймет. — Понизовский покачал головой.

   Марутеа вскочила на банку, произнесла какую-то фразу и прыгнула за борт.

   — Топиться пошла? — мрачно спросила Яна, смахивая с лица соленые брызги.

   — Нет, она передала нам приглашение на ужин. В свою хижину. Это очень серьезно.

   — Я не пойду, — сказал Нильс.

   — Ужин, многоуважаемый Джек, дается в вашу честь. Не принять приглашение, значит, вполне возможно, подвергнуть нас реальной опасности.

   До ужина в честь старика Нильса еще оставалось время. И мы решили употребить его с пользой — ознакомиться с окрестностями.

   Утомленный вчерашней попойкой и сегодняшним похмельем достойный вождь Мату-Ити выделил нам в сопровождающие лучших гвардейцев из числа дворцовой стражи. Это были вчерашние молодожены, штатные разрушители («лишатели») девственности. В общем-то обыкновенные парни, одетые сегодня в шорты и футболки, без копий и дубинок; они плелись за нами в отдалении, о чем-то тихо переговаривались, и нам не мешали. Звали их Ахунуи и Аху-пуи. И они очень походили друг на друга, так же, как и их замысловатые имена.

   Понизовский тут же их прокомментировал мне на ухо:

   — В какой-то фривольной песенке эти их имена даже обыгрываются. Примерно так в переводе звучит: «Ах, у Нуи! Ах, у Пуи!» — с восторгом. И этот припев сопровождается выразительными жестами. Ах, какой большой у Нуи! Ах, какой неутомимый у Пуи!

   Лихо перевел, ничего не скажешь! Жаль только — явное языковое несоответствие. И Понизовский, видимо, прочел недоумение в моих глазах. Поспешил:

   — Моя шутка, Алексей.

   Обойдя поселок, мы углубились в тенистую рощу, где, казалось, благоухало все. Даже то, что благоухать по своей природе не могло. Всюду — цветущие деревья, просто цветы, обилие бабочек и птиц. И нередко бабочки были крупнее птиц и, наоборот, птицы поменьше бабочек.

   Местность ощутимо тянулась вверх, к вершине горы, к хребту бронтозавра. Заросли неожиданно расступились, а сзади послышался предостерегающий окрик Ахунуи. Или Ахупуи.

   На вырубленном пространстве стояло какое-то странное сооружение — сплошной частокол из заостренных поверху стволов. За этой оградой угадывалось крытое строение. У входа маялись на жаре два парня. При виде нас они приосанились и взяли наперевес копья, которые до этого стояли, прислоненные к ограде.

   — Это «па», — объяснил Понизовский. — Оборонительное сооружение на случай войны.

   — Ауэ! С кем здесь воевать-то? — огляделась Яна.

   Понизовский снисходительно пожал плечами.

   — Между собой, как обычно. Если племя не объединяет опасность, исходящая от внешнего врага, то его отыскивают внутри.

   Семеныч покачал головой, подмигнул мне:

   — Знакомая ситуация, да?

   Мы остановились поодаль — не очень-то радовали эти копья с какими-то зазубренными наконечниками. Да еще в руках дикарей. Не хуже автоматов в таких же руках.

   — Но сейчас, — продолжил Понизовский, — «па» выполняет мирную миссию. Здесь капище верховного божества.

   — Эатуа? — спросила Яна. — Как бы посмотреть? На кого оно похоже?

   — Невозможно — табу. Причем в самой жесткой форме. Можно поплатиться жизнью.

   — Первое, что я сделаю, — шепнул мне Семеныч, — постараюсь проникнуть в этот самый… «па».

   — Тебе это надо? Поплатиться жизнью?

   Семеныч ничего не ответил, только покачал головой.

   Поднявшись на вершину горы, мы осмотрелись. Вокруг, конечно, океан с редкими вкраплениями небольших островов. А наш остров в плане напоминал восьмерку. И верхний ее кружочек, как и положено у восьмерки, был заметно меньше, чем нижний, и залит нежно-голубой океанской водичкой.

   — Это Акулья лагуна, — указал Понизовский на малое кольцо. — Она мелководная, и в прилив туда заходят стаи акул — поохотиться на рыбу.

   — Я там купаться не буду, — сказала Яна.

   — Надеюсь, — усмехнулся Понизовский. На этот раз совсем уж двусмысленно.

   — А в чем дело? — спросил Семеныч.

   Понизовский охотно объяснил:

   — В прежние годы в эту лагуну сбрасывали провинившихся женщин. Со связанными руками. Оскальпированных. Во время прилива. В разгар акульей охоты.

   — Пошли посмотрим? — предложила Яна.

   — Да, местечко любопытное, — согласился Понизовский. — Овеянное, так сказать.

   Мы спустились западным склоном и оказались еще на одной площадке, где высилось поразившее нас еще с моря изваяние. Высеченное из какого-то черного материала, это идолище, конечно, впечатляло: громадное, носатое, с узким лбом и глубокими впадинами глаз, выложенными блестящими раковинами.

   Широкий постамент оказался вблизи естественным, природным. Или вырубленным когда-то прямо в скале. А вот идолище показалось мне отлитым из пластика. Шагнула цивилизация, словом.

   — Что за обелиск? — спросила Яна.

   — Тупапау. Злой дух.

   — Похож, — прищурившись, оценила со знанием дела. — У нас в Москве таких монстров теперь тоже хватает.

   Мы подошли поближе. На постаменте, у подножия изваяния, валялись недоглоданные кости, почерневшие шкурки бананов, апельсиновые корки.

   — Помойку какую-то устроили, — поморщилась Яна. — Дикари.

   — Это жертвоприношения, — пояснил Понизовский. — Не так уж давно здесь приносили в жертву человеческие жизни.

   — А как же Эатуа? — Янке все интересно. — Ему чего носят?

   — Ну… Эатуа — добрый бог, — опять же со своей усмешкой произнес Понизовский. Что-то он часто усмехаться стал. — Он не обижается, когда его забывают.

   Нильс рассмеялся с горечью:

   — Ну, все как у нас! Была нормальная, добрая власть. Мы на нее поплевывали, над ней посмеивались и без всякого сожаления сдали. Теперь у нас власть совсем другая — алчная и жестокая. И мы с благодарностью приносим ей жертвы: свое достояние, свое достоинство, свою историю, свою культуру.

   Своих детей, наконец. Дикари, так те хоть объедками отделываются…

   Семеныч положил ему руку на плечо:

   — Давай, Ильич, хоть здесь без политики.

   Малая лагуна, по кличке Акулья, была и вблизи мала. В том месте, где мы к ней вышли, нависала прямо над водой угрюмая скала. Сбоку она поразительно напоминала профиль великого и ужасного Тупапау: острый нос, впадины глаз, придавленная лысая макушка. Неприятное почему-то впечатление.

   — Вот с этой скалы их и бросали, — сообщил Понизовский. — И, кстати, акулы это помнят. Предпочитают вертеться прямо под скалой.

   Действительно, зеркальную гладь лагуны время от времени вспарывал острый крючковатый плавник. То тут, то там всплескивала вода. А под самым носом скалы шло постоянное бурление. Будто кипел на плите наваристый суп. Яна передернула плечами, словно в ознобе.

   — А за что их так наказывали? Этих ваине?

   — Традиция, — лениво отозвался Понизовский, на этот раз без усмешки. — Разумная притом.

   — Что ты хочешь этим сказать? — оскорбилась Яна.

   — Вовсе не то, что вы подумали. У них табу на размножение.

   — Что?! Ни фига себе ауэ!

   — Меры, превентивные. Для них самое страшное — это перенаселение. Вы ведь обратили внимание на то, что на острове нет детей?

   — А где они? — Янка с ужасом взглянула на поверхность лагуны, которую время от времени бороздили акульи плавники.

   — Ну что вы, Яна Казимировна! — рассмеялся Понизовский. — Не так уж все плохо. Детей отправляют на Маупити. Там они учатся, получают профессию. И возвращаются сюда. Если желают, конечно. Но это редко бывает. Ну, а за нежелательную, неплановую, так сказать, беременность могут последовать репрессии. — Он опять рассмеялся. — Это я всем говорю. Это всех касается.

   — Ну, мореход! — взорвалась Янка. — Куда ты нас приплыл?

   — Послушайте, Яночка, — попытался успокоить ее Нильс. — Не так уж все трагично. Взгляните с другой стороны… — Он осекся под Янкиным взглядом.

   А я его понял. У нас, что ли, лучше? Сколько детишек по детдомам и интернатам? Сколько их учится за рубежом? И кто из них возвращается в Россию, закончив обучение? Да и репрессии за беременность схожие, если учесть размер пособия. Да, не так уж все трагично. Теперь и у нас все, как у дикарей. Что европейских, что океанских…

   Покинув это мрачное место, мы еще немного поднимаемся вверх и, перейдя небольшой ручей, оказываемся на очаровательной поляне, окруженной мощными кокосовыми пальмами. А где-то за ними непроходимой стеной встают гигантские папоротники.

   Слева от ручья — какая-то узкая мрачная щель неимоверной глубины. Справа — кристальной воды водопад, а за ним — каменная чаша, наполненная такой же изумительно чистой водой, с чуть заметным голубоватым оттенком.

   — Здесь как бы хозяйственный блок, — поясняет Понизовский. — Тут купаются, моются, стирают. А это, — он брезгливо показывает на трещину в скале, — Поганая яма. Извините, туалет, так сказать. Естественный.

   — Ауэ, танэ! — с громким восхищением дергает Янка меня за рукав. — Совмещенный санузел. Общественный.

   — Пора возвращаться, — говорит Понизовский, взглядывая на часы.

   — А давайте туда еще пройдемся. — Семеныч машет в сторону папоротников. — Занятное местечко.

   — Не столько занятное, — качает головой Сере-га, — сколько опасное. Там обрывистый берег, внизу камни. Никто туда не ходит.

   На помощь ему подбираются близнецы Ахунуи и Ахупуи. И в один голос испуганно долбят:

   — Табу! Табу!

   — Ну, табу так табу, — покорно и устало соглашается Семеныч. Немного фальшиво только. Но, кроме меня, этой фальши никто не замечает.

   Мы вернулись на яхту и стали готовиться к визиту. Отобрали кое-какие подарки: зажигалки, почти исправный фотоаппарат. У Янки нашлась лишняя щетка для волос.

   — А ты что подаришь своей ваине Маруське? — спросила Яна Нильса.

   — Он ей любовь свою подарит, — хмыкнул Семеныч.

   — Я подарю ей крысиного льва.

   — Молодец! — похвалила Янка. — Дорог не подарок — дорого внимание. Ах, Серый, — она мечтательно закатила глазки. — Если бы ты подарил бы мне накануне нашей свадьбы крысу! С облезлым хвостом! А, Серый? Уж как бы я тебя приласкала!

ВЕЧЕРОЧЕК ПРИ СВЕЧАХ

   Торжественной встречи, в духе Океании, на этот раз не состоялось.

   — Похмельем мучаются аборигены, — предположил Семеныч.

   — Или к следующему празднику готовятся, — сказала Яна. — Серж, что у них там по местному календарю? Какая фаза луны в почете? Какие там рыбы поднимаются из глубины?

   — У них здесь каждое утро в почете. Москит мимо щеки пролетел — уже праздник. Повод, значит, что не тяпнул.

   — Счастливые люди, — вздохнула Яна. — Но и нам праздников хватает. Да еще выборы с перевыборами.

   — Я что-то плохо себя чувствую, — малодушно пожаловался Нильс. — Голова кружится. Я бы теперь отдохнул…

   — В объятиях своей ваины отдохнешь, — безжалостно оборвала его Яна. — Маамаа!

   Мне почему-то показалось, что из всех нас она одна владеет ситуацией. Не удивлюсь, если вдруг Ян-ка совершит здесь государственный переворот и сбросит с парусинового трона хмельного вождя Мату-Ити. Только вот куда она его жен денет? Нам, что ли, раздаст? Своим будущим министрам?

   Семейное бунгало нимфетки Марутеа находилось в глубине рощи. Уединенное такое гнездышко. Типичное для этих широт. Коническая крыша под пальмовым листом, сдвижная дверь на веранду; от пальмы к пальме, совсем как у нас в Пеньках, протянута веревка (лиана, что ли), на которой дышат под слабым ветерком некоторые предметы интимного женского туалета.

   Едва мы подошли к хижине, как на пороге появилась моложавая парочка в юбочках, но разнополая. Парочка держала в руках деревянный поднос. Совсем как у нас в Пеньках. Только вместо хлеба-соли на подносе стояли разного размера рюмки и грудилась горка очищенных пальчиковых бананов.

   Янка, видя такой прием, тут же сорвала с ближайшего куста какой-то цветок, сунула его Нильсу за ухо и вытолкнула старика вперед.

   Нильс не подкачал. Видать, в самом деле с головкой неладно. Он отвесил земной поклон, взял самую большую стопку, лихо ее маханул и вместо закуски смачно, от души расцеловал свою потенциальную тещу. Во все щеки и губы. А тестю просто, но со вкусом, пожал руку. Как поверженному сопернику.

   — Ауэ! — раздался вопль, и вылетевшая из хижины Маруся повисла у Нильса на шее. Он качнулся, как старый дуб под напором ветра, умеренного до сильного, но пока устоял. Надолго ли?

   Мы вошли в хижину и расселись на циновках вокруг низкого столика. Маруськин папаша при этом что-то цапает с полки и сует себе под зад. Наверное, чтобы сидеть повыше гостей — он и в самом деле мелковат фактурой, на потомка рослых таитян никак не тянет.

   Хижина была обставлена с первобытной простотой и изяществом. Вдоль одной из стен — сплошной помост для спанья, какая-то тумбочка, полочка над ней и потемневшее от влаги зеркало на столбе.

   Маруся обвилась вокруг Нильса, как змея вокруг сухого сучка. Терлась щекой, прижималась то грудью, то бедром, а то и в комплексе. Я думаю, даже в молодые годы старику Нильсу не довелось испытать такого яростного и откровенного эротического напора. Дошло даже до того, что, когда подали сырую океаническую рыбу в лимонном соке, Маруся трепетно выбирала не очень чистыми пальчиками самые лакомые кусочки, жевала их и грациозно передавала эту жвачку Нильсу «из уст в уста».

   — По их обычаю, — пояснил Понизовский, — это высшее признание в любви.

   — До полного беззубия, — добавил я. — Как у нас до гроба.

   — А по нашему обычаю, — встряла Янка, — это грубый намек: «У тебя, дед, всего два зуба осталось — давай-ка я тебе нажую. Чтобы с голоду в моем доме не пал. Иначе позор на все племя».

   Папа и мама ничего, конечно, из Янкиной тирады не поняли, но с готовностью рассмеялись. Они не сводили глаз с влюбленной парочки и оживленно обсуждали каждое нескромное движение дочери и каждый застенчивый взгляд Нильса. В их темпераментном диалоге я уловил только два знакомых английских слова (олд и фул — тождественно: старый дурак) и одно незнакомое, местное, но наиболее часто звучащее: буа. Буа, как я подумал, это что-то вроде неутомимого кавалера. Оказалось, не совсем так. Понизовский перевел:

   — Буа — значит ослабленный, больной. Так говорят о женщине, когда у нее месячные, и о мужчине — безнадежном импотенте. Это звучит особенно оскорбительно. После такого ярлыка остается только броситься в лагуну к акулам.

   — Это наш-то Нильс буа? — взвилась Янка. — Ауэ, танэ! Слышишь, что о тебе говорят?

   Нильс отодрал от себя как липучку Маруську, и постепенно его взгляд стал осмысленным. И в нем — немой вопрос, будто он только вернулся с улицы и пытается понять — о чем тут без него говорили.

   — Это не о нем, — поспешил Понизовский. — Речь идет о вожде. Им недовольны.

   — В каком смысле? — спросил Семеныч, шаря глазами по столу в поисках более привычного и безопасного блюда.

   — Ну, если близко к нашим понятиям, его считают консерватором.

   — С этого места — подробнее, — попросил Семеныч. С настойчивостью в голосе.

   — Это неинтересно. Так, внутренние разборки. Правящая партия. Оппозиция.

   — А в перспективе гражданская война?

   Понизовский помолчал, задумался на мгновение.

   — Кто же знает? Дикари… Видишь ли, они требуют, чтобы Мату-Ити предпринял шаги для назначения протектората. Чтобы остров ушел под руку США. Затем он становится парламентской республикой, вступает в ООН и получает субсидии для развития социальной сферы.

   — Это что, всерьез? — Семеныч вытаращил глаза. — Ты нам дуришь головы? Самогона перебрал?

   — Я говорю о том, что уже не раз слышал. И о том, что слышал только что от родителей Марутеа.

   Она подняла голову, услышав свое имя, и радостно закивала.

   — А дальше?

   — Дальше все еще прекраснее. Их единственная дочь с первым же рейсом отправляется в Нью-Йорк и поступает в колледж или в проститутки. А здесь… А здесь они строят один отель и один бордель, налаживают серфинг, дайвинг…

   — Шахматный клуб обязательно, — вставил я. — Клуб «Четырех коней». Чтоб уж точно Нью-Васюки получились.

   — Да ничего не получится, — отмахнулся Понизовский. — Они уверены, что у Мату-Ити водятся денежки. Ну, может, баксов пятьсот у него под подушкой и наберется.

   Янка отодвинула от себя тарелку и решительно встала:

   — Линять отсюда надо. Пока не поздно. Не знаю, как там отель, а что дурдом здесь уже есть, я не сомневаюсь.

   Решительность Яны не осталась незамеченной. Папа с мамой еще шире заулыбались, на этот раз прямо в лицо Яне, и что-то быстро сказали Понизовскому. Тот усмехнулся (человек, который смеется) и перевел:

   — А вас, Яна Казимировна, оппозиция в лице будущего правительства просит принять на себя управление отелем. Они говорят, вы так красивы, что отбоя от постояльцев не будет.

   — Я лучше возьму на себя управление не отелем, а борделем.

   Папа с мамой догадались по ее лицу о сказанном и слаженно закивали.

   — Это заговор, — сказал я. — И мы участники. Я не настолько стар, чтобы накормить собою парочку акул. Быстро на берег и поднимаем паруса.

   — И опускаем весла, — поспешно добавила Янка. — Нильс нас прикроет. Ты остаешься, молодожен?

   — А можно я заберу с собой свою будущую супругу?

   — Ошалел, — вздохнул Семеныч. — Пошли, буа ослабленный.

   Яна, как наиболее восприимчивый лингвист, благодарит гостеприимных хозяев, почти не спотыкаясь, произносит:

   — Уа мауру-уру вау! — И торжественно, с чувством превосходства переводит для нас: — Всем спасибо! Провожать не надо.

   Последнее замечание, естественно, остается втуне — хозяева поднимаются вместе с гостями. Причем папаша тут же выдергивает что-то из-под себя и воровато сует под циновку.

   Когда все застольники пьяной гурьбой вывалились на волю и вместо традиционных (на нашей родине) «Подмосковных вечеров» затарахтели со всякими галлицизмами, я, улучив момент, крыской шмыгаю обратно в хижину. Срабатывает, видимо, ментовский инстинкт. Вороваты островитяне, не наш ли судовой журнал сперли? По форме напоминает.

   Отворачиваю угол циновки. «Ауэ, танэ!» «Что-то» под ней — это книга, почему-то на русском языке. И она мне знакома — увлекался в свое время, в юные годы, даже мечтал о чем-то подобном.

   Что ж, книга по теме. И наталкивает на дикую мыслишку. Жлоб Семеныч…

   За порогом хижины начались проводы. Со всей пышностью и непосредственностью. Особо если учесть, что и провожающие, и отъезжающие с трудом держались на ногах.

   Как мы добрались до берега, я плохо помню. Нильса шатало из стороны в сторону, от любви. Маруся, с одной стороны, пыталась утянуть его под пальмы. Яна, с другой стороны, тянула его к морю. Мы с Семенычем прикрывали наш отход, более похожий на позорное бегство. Понизовский, как обычно, вел двойную игру. Во всяком случае, от души забавлялся ситуацией.

   И над всем этим спектаклем висела, подпрыгивая, красная луна, уже по форме довольно близкая к кругу. Помню, мне показалось, что их две. И обе кривые.

   По мере продвижения к морю мы обрастали нашими новыми друзьями, как пальма кокосами. Снова песни с приплясыванием, снова объятия, снова приглашения на все предстоящие праздники. Не на год ли вперед?

   Как нам удалось вырваться из этого круга, я тоже плохо помню. Порой мне кажется, что нам с Семенычем приходилось применять некоторые наши профессиональные, сугубо специфические навыки (по теме «Как вести себя в возбужденной толпе»), отчего многие из наших поклонников вырывались из наших объятий с искаженными лицами. Одного, по кличке Тими, особо опасного, который слишком темпераментно прижимал к себе Яну, пришлось угостить ребром ладони по почкам. Изогнувшись от боли, он повернулся ко мне с перекошенным лицом. Я ответил ему лучезарной улыбкой. Ауэ! Чужой танэ — наша ваине — руки прочь мало-мало.

   В общем, к лодке мы пробивались почти что с боем. Да еще шли на веслах в окружении всей флотилии, которой располагала на настоящий момент будущая парламентская республика.

   Когда мы добрались до яхты, Понизовский первым взобрался на борт, выпрямился во весь рост и заявил трубным голосом:

   — Сон белых вождей — табу!

   И странно, его послушались. Он каким-то образом уже успел стать на острове влиятельным человеком. Вся орава с песнями и плясками устремилась на берег, там вспыхнули костры и застучали барабаны.

   А мне, несмотря на усталость от впечатлений и угощений, не давала покоя тревожная мысль, которая стремилась превратиться из подозрения в догадку.

   Семеныч и Понизовский остались на палубе, покурить под луной и звездами, а я нырнул в кают-компанию и провел негласный блицшмон. В судовой библиотечке ничего не обнаружил: здесь была в основном специальная литература, «Морской ежегодник», «Мореходная астрономия», справочные таблицы, атласы. Но я твердо знал, что где-то какая-то нужная мне книга здесь была. И я нашел ее. Под сланями в гальюне. И распахнул прямо в середине. И углубился было в чтение, но тут в рубку ввалились Нильс и Яна.

   Янка плюхнулась на диванчик рядом со мной, а Нильс взволнованно и смущенно заходил в тесном пространстве, все время натыкаясь на углы столика и переборки.

   Потом он заломил руки и простонал:

   — Леша, она ж меня соблазняет…

   — Жаль, — отметил я, не отрываясь от книги.

   — Что — жаль? — Нильс присел на краешек рундука. Заерзал.

   — Жаль, что не меня.

   — Так ей же двенадцать лет!

   — Они тут с двенадцати уже рожают.

   — Но мне-то не шестнадцать, — простонал в отчаянии Нильс.

   — Ты и в шестнадцать бы не родил, — отчеканила Яна. — Половая принадлежность не того типа. Даже добрый Эатуа тут не поможет.

   — А вы, Яна Казимировна, — вспыхнул старик, — тут тоже совсем распустились.

   — Гораздо раньше, — делая вид, что увлечен чтением, проворчал я. — В седьмом классе средней школы. Я помню…

   — Какие могут быть шутки! — Нильс снова трагически воздел сухие лапки к небу. — Она меня соблазняет!

   — А вы? — с чисто женским интересом придвинулась к нему Яна.

   — А я… Я возбуждаюсь! — признался, будто за борт бухнулся.

   — Ну и на здоровье. В любом возрасте полезно.

   — Но как же… Она ко мне на колени садится. Грудью жмется. И глазками так играет… Что делать, Леша?

   — Ты, Ильич, — интимно посоветовала Яна, — главное, девственности ее не лиши. А то жениться придется. Или — бултых в малую лагуну, акул кормить. У них тут с этим — суровая простота.

   — Как вы можете шутить?

   — Это не шутки. — Я захлопнул книгу. — Я заметил, что наш старый вождь на вас тоже со значением поглядывает.

   — Что вы имеете в виду? — испугался Нильс.

   — Совсем не это. Он на вас как на выгодного для племени жениха смотрит. Вы для них — весьма престижная партия.

   — Да, — с готовностью подхватила Яна. — Человек в возрасте, солидный, своя яхта И главная перспектива — потомства не будет.

   — А если будет?

   — Поздравим.

   — Что делать, Леша?

   — Что сердце подскажет. Ты только, Ильич, держи меня в курсе.

   — В курсе чего?

   — Ну… Как развиваются ваши романтические отношения.

   — Но это не этично. Это настолько интимно.

   — Да нам подробности не нужны, — успокоила его Яна. Соврала, конечно. — Вы нам — факты. Что состоялось, что наметилось.

   — Распустились! — Нильс поднялся, довольно энергично.

   — Яков Ильич, — сказал я ему вслед. — В самом деле — держите меня в курсе. Могут быть некоторые осложнения.

   — Но она же первая начала, — с возмущением, по-мальчишески оправдался Нильс.

   — А ты, смотри, первым не кончи, — буркнула Яна.

   Нильс, потеряв от возмущения (и смущения) дар речи, выскочил на палубу, охладиться.

   — Пошли спать, Серый, — позвала меня Яна.

   — Иди ложись. Сейчас моя вахта.

   Я вернул книгу на место, сделал себе кофе и, забрав чашку, тоже выбрался под звезды. И задумался — в какое место мозаики этот камешек вложить? Тем более интересно, что в книге я обнаружил вложенный меж страницами ксероксный листочек со словарем. Такой же, как и в экземпляре, принадлежащем «папочке» Нильса.

   Хорошо кто-то к чему-то подготовился.

   Буйство на берегу постепенно затихало. Только мерцали немного затухающие отблески костра. Да бродили вокруг него вялые тени островитян.

   Понизовский бросил за борт окурок, дружески приобнял Нильса:

   — Пошли, старина, в койки. Тебе нужно силы беречь.

   Нильс оскорбленно сбросил его руку:

   — Придержите ваши шуточки для аборигенов.

   Когда мы с Семенычем остались одни, он сказал:

   — Я на берег, Серый, инкогнито. Постараюсь в «па» заглянуть. Дай мне твою пушку на всякий случай.

   Я взял пистолет из пуфика, отдал его Семенычу.

   — Может, ракетницу возьмешь?

   — Не стоит. Поглядывай тут. — Он спустился в шлюпку и без стука уключин и плеска весел растворился во мраке тропической ночи.

   Вернулся Семеныч не скоро, но еще затемно.

   — Обошлось? — спросил я.

   — Для меня — вполне.

   Ясно.

   Семеныч жадно закурил. Приблизил ко мне лицо:

   — Знаешь, Серый, что я там, за этой оградой разглядел?

   — Головы на кольях?

   — Почти. — Он выдохнул мне прямо в ухо: — Женские скальпы.

   Я едва не упал за борт.

РАЗВЕДКА БОЕМ

   — Странно все это, Серый. Очень странно.

   — Еще бы!

   — Я не о скальпах. Понимаешь, мне не удалось проникнуть в «па». И знаешь почему?

   — Из-за охраны с копьями?

   — Никаких копий, Серый. Это бутафория. Странно другое… Я легонько вырубил одного стражника и заглянул за ограду. А там — другой. Я не ожидал, но успел ударить первым. — Семеныч понизил голос до шепота. И сказал такое, что подействовало на меня посильнее скальпов: — Он поставил блок. Профессионально, автоматически.

   — Не слабо. — Я понял именно с этой минуты, что мое табу на участие в борьбе с криминалом потеряло свою силу на этом острове.

   — …Больше того, Серый. Тот, первый, уже начал приходить в себя.

   Понятно. Тоже своего рода профессионализм.

   — В общем, я успел только разглядеть эти скальпы… Ну, и копья у стражников забрал. Куда бы их сунуть?

   — Туда же, — сказал я. — В пуфик. Там хорошо, уютно — Янкины тряпки. Пробковые пояса.

   — Держи, — он сунул мне два пистолета: мой «вальтер» и трофейный «ПМ».

   Я отнес их в рубку, вернулся.

   — Иди спать, — сказал Семеныч. — Я на вахту Понизовского пришлю.

   — Лучше Нильса.

   — Ты прав. Пусть помечтает. А ты подумай, Серый, что все это значит?

   — Что именно? — Я никак не мог собрать воедино мысли и чувства.

   — Почему они за старика так круто взялись? С этого надо начинать.

   — Женить хотят. На Маруське.

   — Зачем, Серый?

   Не буду я думать. По крайней мере об этом. Я буду думать о книге, которую видел в хижине. И о книге, которую я лишь чуть пролистал здесь, на яхте. Но они мне сказали многое. Однако рано, рано пока об этом. Хотя бы потому, что это слишком невероятно.

   — Как бы нам удрать отсюда, Серый? — Семеныч остановился у входа в рубку. — Да побыстрее. Иначе будет поздно.

   Боюсь, что уже поздно.

   Мы не случайно сюда попали.

   Утром на берег мы не сошли. Один Понизовский изъявил желание навестить вождя. Мы передали с ним наши приветствия и наилучшие пожелания. А также сожаления в том, что местное гостеприимство оказалось слишком горячим для наших нежных организмов.

   — Я знаю, что сказать, — заверил нас Серега, спускаясь в шлюпку.

   После завтрака мы замкнули Янку на Нильса и, уединившись в кают-компании, провели с Семенычем блиц-совещание. На свежую голову. В протокол занесли для исполнения два пункта. Первый — мы ничего не знаем, мы ни о чем не догадываемся, мы ничего не подозреваем. Второй — вести себя так, чтобы пункт первый был безупречен. Поэтому — ни слова Янке, ни слова Нильсу. И тем более — ни слова Сереге.

   — Ты, кстати, хорошо его знаешь? — спросил я.

   — Да уж не один год. Еще с тех времен, когда он плавал в океанах науки.

   — А чем он сейчас занимается?

   — По-моему, ничем. Крутился в каком-то шоу-бизнесе, но, насколько я знаю, без особого успеха.

   — Это он тебе идею плавания кинул?

   Семеныч на секунду замялся.

   — Да как тебе сказать… Скорее все-таки идея моя. Но совпала с его наводкой.

   Очень доходчиво объяснил. Но настаивать я не стал. У Семеныча, видимо, есть свои причины не раскрываться.

   Понизовский вернулся на яхту с дарами тропиков и с новостями.

   — Вот. — Он вывалил на палубу из корзины кокосовые орехи. — Лучшая в мире опохмелка. По силе воздействия приближается к уровню рассола или кислых суточных щей.

   — Лучше бы, — робко высказался Нильс, — к стопке водки.

   — Кстати, Маруся просила тебя поцеловать. Но это не в моих принципах.

   Несмотря на шутливый тон, Понизовский был озабочен. Даже, я бы сказал, встревожен.

   — Ребята, — обратился он к нам, когда вскрыл орехи, — никто из вас на берег ночью не сходил? К девкам не бегал?

   — Серый — точно, — сказала умница Яна. — Всю ночь ко мне приставал. А вот Семеныч…

   — Я к тебе не приставал, — поспешил Семеныч.

   — Я серьезно, — настаивал Понизовский.

   — А что случилось? — Семеныч смахнул с подбородка струйку молока.

   — Случилось… Кто-то напал на охрану «па». Похитил их… копья.

   — Ну вот. — Семеныч потянулся к рубашке, висевшей на релинге, достал из кармашка сигареты. — Началось.

   — Что началось? — вздрогнул Понизовский.

   — То самое. Чем ты нас пугал. Оппозиция поднимает голову.

   — Не понял.

   — А что тут не понять? — Семеныч закурил, оглядел даль моря, словно искал дырку в заборе. — Они деньги вождя ищут.

   Понизовский в задумчивости обхватил подбородок ладонью.

   Мне понравилось, что он соблюдает правила игры.

   — Логично. Нужно подсказать Мату-Ити. Беду отвести. Уж если они нас заподозрят…

   — Акулам скормят?

   — В лучшем случае. — Понизовский произнес эти слова так мрачно и жестко, будто подобная угроза исходила не от вождя, а от него самого…

   Дня два-три прошли спокойно. Я бы сказал, безмятежно. Как и положено на острове посреди Тихого океана под горячим солнцем в безоблачном небе.

   Все мы, в той или иной степени, занимались своими делами.

   Аборигены готовились к празднику Полной Луны, эта подготовка заключалась в основном в неистовых плясках под луной, еще не совсем полной. По вечерам с берега доносился веселый, и я бы сказал так: многоязычный шум. Не знаю, как там галлицизмы — я ненормативную французскую лексику не изучал (нормативную, кстати, тоже), но вот что касается славянизмов, то их мое натренированное ухо улавливало в достатке. В избытке даже. В общем, к языкам здешние аборигены весьма восприимчивы.

   Великий вождь Мату-Ити в своем красивом мундире катался по пляжу на велосипеде, принимал приветствия и почести, раздавал указания и приказы. Над велосипедом был закреплен цветастый дамский зонтик. А за велосипедом послушной трусцой поспешали его двенадцать верных жен — топлес и в невидимых миру бикини, сплетничая и переругиваясь на бегу.

   Янка с интересом наблюдала в бинокль за этим марафоном и забавно его комментировала. Мне даже казалось порой, что она и сама не прочь пробежаться в этой своеобразной процессии в этих своеобразных нарядах.

   — Не королевское это дело, однако, — с презрением отвергла она мое провокационное предложение.

   Время от времени мы выходили в лодке за барьерный риф на рыбную ловлю. Там была чудная отмель — своеобразный подводный выгул, где паслись и резвились на воле неисчислимые стада самых разнообразных представителей местной водной фауны. Названия этих рыб (кроме тунца и макрели) я, конечно, не запомнил.

   Подозреваю, что и местные рыбаки тоже в них путались. Да и рыбаками они были так себе, по большому счету. Как, впрочем, и мореплавателями. Я заметил, что в море они выходят с большой неохотой, с опаской даже. И практически все время держатся вблизи берега, не отваживаясь выйти подальше, на обильные рыбные места. Обычно они бродили по мелководью с острогами и с воплями и визгом пытались наколоть какую-нибудь добычу. Чаще всего им это не удавалось, хотя, как всем известно, у таитян это традиционный способ ловли. Или охоты, точнее.

   Отчасти их малые достижения объяснялись несовершенством орудий лова. При ближайшем рассмотрении такая острога оказалась чем-то вроде палки с привязанной на ее конце вилкой.

   Мы же смело, не опасаясь рыбнадзора, кидали в самых рыбных местах нейлоновую сетку. Янка плюхалась в воду и тоже с воплями и визгом загоняла рыбу в сеть. Такой способ был неизменно эффективен. Да и эффектен в своем роде, особенно когда любуешься Янкиной работой с палубы.

   Мы честно делились с островитянами уловом, они взамен поставляли нам фрукты. Правда, порой откровенно жульничали. Вместо свежих кокосов, например, когда им было лень взбираться за ними на пальму (а им почти всегда было лень это делать), они подсовывали нам подопревшие орехи из своих стратегических запасов. Горка таких орехов, будто пушечные ядра, внушительной пирамидой возвышалась на гребне, возле Поганой ямы. Их собирали для изготовления всяких плошек и сувениров.

   В общем, как я заключил, вырождались потомки таитян. И рыбаки из них негодные, и моряки никудышние, и на пальмы они взбираются чуть ловчее собаки. Но зато в танцах, песнях, в играх под пальмами, когда «парео не мешает», они были мастерами этих дел. Тут они трудились талантливо и вдохновенно, творчески и самозабвенно. Хорошо еще, что пока не очень настойчиво пытались вовлечь в эти развлечения и белых вождей.

   Белые вожди старались по возможности держать безопасную дистанцию. Но не все из них сумели устоять против агрессивной эротики, которой был буквально напоен воздух очаровательного острова Таку… кака. Сама природа, лунные ночи, зажигательные танцы, красивые девушки, доступные и желанные, как в эротических сновидениях сексуальных маньяков…

   Старина Нильс был охвачен любовной лихорадкой и предсвадебными хлопотами. Он подружился с родителями своей назойливой, как стая москитов, невесты, очень остался ими доволен («интеллигентные люди, Леша») и находил много общих тем для доверительных бесед под сенью баньяна. Как развиваются их романтические отношения с Марусей, он мне не докладывал, а я и не настаивал. Все эти социальные и любовные отношения казались веселой и легкомысленной игрой. То ли со скуки, то ли на сцене. Которой, собственно, и был наш остров…

   Но вот что там, за кулисами? Где кукловоды и режиссеры? Что им нужно? Какую сверхзадачу они поставили и пытаются решить с нашим участием?

   Понизовский вполне вписался в ряды руководящих органов племени, участвовал в каких-то обсуждениях, был обласкан вождем и, по слухам, вот-вот должен был стать его советником.

   Семеныч большую часть времени проводил на острове, почему-то в основном в его густых зарослях. Может быть, завел себе смуглую подружку и уединялся с ней во время полуденной жары. (Мы эту легенду поддерживали. Тем более что для нее были все основания — красотка Авапуи явно положила на него глаз и не скрывала своих чувств.) Может быть, он изучал, раз уж выдалась такая возможность, богатую экзотическую флору острова. Впрочем, если на секунду задуматься, оба эти занятия можно с успехом (и удовольствием) совмещать. Кстати, мох здесь такой густой и плотный, какого я и на нашем Севере не видел.

   А мы с Янкой трудились на борту яхты. Я старался содержать ее в полном порядке и в полной готовности. Чтобы в любую секунду мы могли выйти в море. Правда, отсутствие топлива для двигателя делало нас целиком зависящими от капризов ветра, и догнать в случае бегства нашу яхту на плавсредствах аборигенов не составит труда. Тем не менее я старательно, два раза в день, мыл палубу, чтобы не рассохлась обшивка, проветривал все помещения, доставал и растягивал для просушки запасные паруса, проверял такелаж. Янка мне с удовольствием помогала, однако время от времени напоминала, что сидеть с сигаретой возле печки в далеких Пеньках ей много милее. Да и мне, пожалуй.

   В общем, все как-то безмятежно на первый взгляд. Но что-то назревало. Так бывает на море. Ни тревожного ветерка, ни перистого облачка, а в тяжелом воздухе чувствуется накопившееся напряжение, которое, как правило, разряжается жестоким штормом. И горе тому мореплавателю, который вовремя не почувствует его приближения и не примет необходимые меры. К сожалению, они частенько оказываются бесполезными. Из-за своей запоздалости.

   Янка, шлепая босыми ногами по палубе, сгоняла в шпигаты воду шваброй. Я черпал и черпал ее ведром и выливал на палубу. Горячо чувствуя ее ступнями.

   Закончив работу, Янка уселась на крышу рубки и стала смачивать пятки кокосовым молочком. Она с первых же дней, по примеру местных жителей, шаталась по острову босиком. И поплатилась. Мелкий, острый и горячий песок из раскрошенных кораллов безжалостно обошелся с ее непривычными ступнями.

   — У меня ножка изящная, — ворковала ваине Яна, растирая ступни, — ножка нежная. Европейская. А у тебя, Серый танэ?

   — У меня рязанская.

   — Косопузая?

   Мне захотелось огреть свою ваине шваброй пониже спины. Но то, что у нее пониже спины, так плотно припечаталось к палубе, что было абсолютно неуязвимо.

   Ничего, своего часа дождусь. Поймаю момент.

   — Ауэ, танэ! Ты в чем пойдешь на праздник Луны?

   — В смокинге, как принято.

   — Давай твоя ваина из своих джинсов тебе шорты сделает.

   Спасибо за подсказку. Я отыскал в наших вещах легкую белую ветровку.

   — Янка, сделай из нее безрукавку, а вот здесь, — я показал, где именно, — пришей изнутри карман. Из рукава, попрочнее.

   — Ага, — Яна прикусила губу, — размером с кобуру, так? А мне пистолет будет?

   — Где я его возьму? Обойдешься пока валенками.

   Не думал я, что Янка воспримет мой легкомысленный совет буквально…

   А события назревали…

   Понизовский, в очередной раз побывав на берегу, передал любезное сообщение от вождя: нам приготовили в самом красивом месте острова две хижины. И даже с запасом фруктов.

   — Переезжаем, — сказал он оживленно. — Я, честно говоря, рад этому. Земноводная жизнь не по мне. Да и надоело туда-сюда мотаться. Собирайте вещички.

   Мы с Семенычем переглянулись и возражать не стали. Чем скорее будут развиваться события, тем больше шансов взять управление ими в свои руки. Главное — вовремя это сделать, не опоздать.

   Местечко, где для нас соорудили две хижины, и впрямь было удачным. С определенной точки зрения: каждый наш шаг ненавязчиво просматривался со всех сторон света. К тому же и сверху, с вершины горы. Единственное, что нам удалось, — это убедить гостеприимных аборигенов, что белым вождям всем вместе в одной хижине легче колдовать, призывая хорошую погоду и стаи рыб. Явных возражений не последовало, но в одну из этих хижин радостно водворилось Маруськино семейство. Тут уж наше колдовство было бессильно. Хотя мы и поняли — нас взяли под колпак.

ПРАЗДНИК ПОЛНОЙ ЛУНЫ

   Накануне праздника мы перебрались в хижину. Она была тоже обставлена с простотой и непритязательностью каннибальских времен. Правда, помост для спанья был не сплошным — для общего отдыха вповалку, а чем-то вроде топчанов, застеленных циновками, по числу обитателей. На двух крайних столбах подвешен гамак, который тут же застолбила Ян-ка. Столик, низенькие скамеечки, половинки орехов доэ-доэ. Они здесь применяются для освещения. Орех внутри заполнен маслянистой жидкостью с довольно приятным запахом; в скорлупе пробивают дырочку и вкладывают внутрь фитилек из какой-то лианы. Горит он довольно ярко, но почему-то с непрерывным треском. Правда, аборигены и здесь сделали шаг в цивилизацию: вместо доэ-доэ заливают в плошки из кокосов керосин или солярку. Когда они есть, конечно.

   Мы переправили на берег личные вещи и клетку с Борисычем. Устроились, освоились.

   В хижине не было окон — только под самой кровлей узкая щель. Двери в нашем представлении тоже не было — ее заменяла какая-то циновка наподобие шторки. И это было оправданно — даже в самые душные ночи в хижине было свежо и прохладно.

   Льва Борисыча мы определили в самый дальний угол и отгородили его клетку Янкиным чемоданом. Кормление этого славного зверька взяла на себя Марутеа. И трепетно исполняла эту семейную обязанность — как же! — скотина в доме, живность в хозяйстве. Собственность. Садясь на корточки возле клетки, Марутеа дразнила Борисыча пальчиком и ласково приговаривала: «Май лав ите оре», что означало, видимо: «Моя любимая маленькая крыска».

   Она приносила любимой крыске жеваные кусочки манго, но Лев Борисыч вегетарианством не страдал и предпочитал плодам мелких ящериц, которые сновали повсюду и по-глупому забегали в его клетку.

   Янка осмотрелась и произнесла с тоской:

   — Домой хочу. В Пеньки.

   Между тем нагрянул очередной праздник. Праздник Белой Полной Луны. С ним, как просветил нас знаток местных обычаев Понизовский, связана одна из самых древних и трепетных легенд. Вариации этой темы в виде пантомимы — главное средоточие праздника.

   Ближе к вечеру нам доставили традиционные венки — на голову и на шею. Маруська специально для Нильса принесла юбочку из пальмовых листьев. «Мой будущий танэ, — пояснила она с гордостью, — быть самый красивый». И самый маамаа.

   Янка с завистью оглядела юбку и предложила Нильсу меняться.

   — На ваши шорты? — с надеждой спросил он.

   — На мою юбку, — категорически ответила Яна. — Она тоже с разрезами. Ты только плавки под нее надень. А то твоя будущая ваина в обморок упадет.

   У Нильса хватило ума и такта не уточнять — почему это его юная Марутеа упадет в обморок, если увидит его без штанов?

   Мой же праздничный наряд, по причине отсутствия смокинга, был элегантен и прост — шорты из Янкиных джинсов и ветровка с отпоротыми рукавами. Ну и невидимый постороннему взгляду аксессуар — пистолет в пришитом под мышкой рукаве.

   А вот Семеныч нас огорчил. С полудня начал жаловаться на боли в желудке, а перед самым выходом на сцену заявил, что по болезни останется дома.

   Мне эта хитрость была полностью ясна — он не хотел оставлять нашу хижину без присмотра — и я изо всех сил поддержал его. Даже вызвался сплавать на яхту, где осталась судовая аптечка.

   — Обойдусь, — успокоил нас Семеныч. — Поваляюсь — все пройдет. Как говаривала моя бабушка: «Хай лихо сном перебуде».

   — Не знал, что у тебя бабушка хохлушка.

   — Ты еще многого не знаешь, Серый. Поэтому, когда узнаешь, не удивляйся. И рот не разевай — москит ворвется.

   Циновка, которой был завешен вход в хижину, откинулась — вошел Понизовский. Сделал комплимент Яне по поводу ее наряда, посетовал на легкое недомогание Семеныча и сказал:

   — Пора, друзья мои.

   Янка сунула ноги в кроссовки, поморщилась:

   — Что делать, Серый? И босиком нельзя, и в обуви больно.

   — Валенки надень, — буркнул я, занятый совсем другими мыслями.

   Янке совет понравился:

   — По крайней мере, на этом балу мне не будет равной. Однако жарко в них, ножки взопреют.

   Похоже, они с Семенычем что-то на пару затевают. Но я ошибся — недооценил Янку.

   — Серый, ты их обрежь, а? Покороче. Получится такая славная, модная домашняя обувь.

   — А зима настанет?

   — Так зима ж здесь летом.

   Есть логика обычная. Есть женская. А есть еще Янкина…

   Я отхватил ножом голенища, оставив что-то вроде войлочных калош. Янка их примерила и пришла в восторг.

   — Ауэ! — взвыла она, оглядывая свои стройные ножки в жалких опорках. — Да поможет мне Эатуа!

   Да, дичает женщина. Ей бы еще кольцо в нос.

   — Пошли, пошли, — поторопил нас Понизовский. — Не болей, Семеныч. А может, тебе врачиху прислать? Тут есть знахарка, Муруроа. Перестарок, правда. Ей уже девятнадцать…

   — Не стоит, — отказался Семеныч, морщась от спазмов. — Имя у нее очень сложное.

   Янка влезла в венок; другой, что поменьше, нахлобучила на голову.

   — Пошли, а то они без нас всю свою чачу выпьют.

   — А как же я? — растерянно спросил Нильс. — Я же не могу в этом…

   Он застенчиво стоял в углу хижины. Голый по пояс. Впалая грудь — в благородной серебристой шерсти. А снизу — от талии до колен — элегантная юбчонка, из которой сухими палками торчали узловатые ноги… тоже в серебристой шерсти. Отнюдь не благородной.

   — В таком виде тебе нельзя, — серьезно сказала Яна. — Без венка не пустят, тут с этим строго.

   Да, тут с этим строго. Без штанов можно, а без венка — никак. Верх неприличия.

   Яна довершила праздничное облачение Нильса венками, и против ожидания он не расстроился — склонил голову, уткнув свой длинный нос в цветы, подвигал им, принюхиваясь, и растроганно произнес:

   — Какой аромат! Наверняка этот букет собирала Марусенька.

   — Поплыл дед, — шепнула мне Яна с улыбкой. — Как бы нам на обратном пути не пришлось роды в океане принимать. У этой малолетки. — Она посмотрела мне в глаза и добавила без улыбки: — Впрочем, не в первый раз наверняка.

   Пока мы шли к месту действия — под священный баньян, — я все пытался понять, что Янка имела в виду? Что она уже не раз принимала роды в океане? На обратном пути. Или что?..

   Была ясная лунная ночь. Остров благоухал. Гладко серебрилась под луной поверхность океана. И было тихо.

   Возле баньяна уже лежали сложенные в кольцо дрова. Аборигены смирно сидели на песке и ждали. Они были непривычно молчаливы и сосредоточенны. И позволили себе при нашем появлении лишь легкий шелестящий шепот восхищения. Вызванный Янкиным нарядом. Главным образом — ее очаровательной обувью.

   Мне даже показалось, что в глубине сидячей толпы кто-то восторженно пропел, пришлепывая ладонями по груди: «Вальенки, вальенки, не почти что старьеньки…» Но тут же, видимо, получил тычок в бок и оборвал родную руладу. Славянизмы, как же-с…

   Мы заняли отведенные нам почетные места: Янка уселась в драный шезлонг, белые вожди — у ее прекрасных ног, столь изысканно обутых.

   — Праздник начнется, — шепнул нам Понизовский, — когда луна встанет над баньяном. — И предупредил: — Курить нельзя.

   — А пить можно? — толкнула меня в бок Яна.

   — Ауэ, ваине! Семеныч фляжку зажал. Лечится, наверное.

   — Знаю я, как он лечится.

   Что-то она много знает. Больше меня, кажется.

   Задрав головы, аборигены терпеливо дожидались апофеоза луны. В полной тишине, не нарушаемой даже звоном москитов. Лишь иногда зачарованный океан почти беззвучно плескал в берег легкую волну, которая тут же, словно смутившись непривычной тишиной, отбегала назад и растворялась в бескрайней глади.

   Честно говоря, я даже задремал немного, мне даже успел присниться мимолетный сон…

   Едва Семеныч остался один, он перестал кряхтеть и постанывать. Выглянул, очень аккуратно, из хижины. Долго всматривался в лунные тени и вслушивался в тишину ночи.

   Потом скользнул за порог, нагнулся, оставил на стыке циновки и дверного проема сторожок — совершенно невидимую, крохотную сухую травинку. И растворился в лунной темноте и тишине.

   Сон мой прервался на самом интересном месте. Его спугнул грохот барабанов, визг флейт и мощная хоровая песня — гимн Белой Полной Луне. При которой так славно резвиться под пальмами.

   Яростно вспыхнул, словно взорвавшись, огромный костер. Янка наклонилась ко мне, выдохнула в ухо:

   — А солярочка-то у них есть, Серый.

   Я кивнул. Я догадывался, что кроме солярки у них еще многое есть. В том числе — и оружие.

   …Так же неожиданно, как исчезла, вернулась тишина. Перед нами, на вытоптанной площадке, появились два штатных жениха — Ахунуи и Ахупуи. На этот раз они не были похожи друг на друга: один в обеих руках сжимал длинные, блестящие в лунной ночи ножи, а другой потрясал большой мягкой циновкой. И оба были в масках. У одного — злобная, похожая на Тупапау, у другого — добродушная, с широкой застывшей улыбкой.

   — Тупапау, злой дух, — давал вполголоса пояснения Понизовский, — украл луну с неба. И стало скучно жить. Прекратились пляски и смех, шутки и песни. И люди перестали увлекать друг друга под пальмы. И тогда храбрый юноша Оту вызвал на бой злодея Тупапау.

   Бой начался. Злодей размахивал ножами, рычал, прыгал. Добрый Оту пытался набросить на него циновку и сковать тем самым его движения.

   — В прежнее время, — шептал Понизовский, — ножи были не бутафорские. И их было четыре.

   — А где еще два? — спросила Яна. — В ушах?

   — Их привязывали к ступням. И такие удары ногами были, как правило, неотразимыми.

   Но зрелище и с двумя ножами было захватывающим. Чем-то вроде боя быков. Стальные рога, плетеная мулета. Стремительные, гибкие и сильные движения. Обнаженные тела, освещенные луной и бликами пламени. Жутковато даже. Но местами очень знакомо.

   — Тебе это ничего не напоминает? — снова шепнула мне Яна в самое ухо.

   И я ответил ей так же:

   — Еще бы! Показательные выступления бойцов ОМОНа. В День милиции.

   И где они нахватались?

   — Вы не волнуйтесь, — с усмешкой придвинулся к нам Понизовский. — Добро восторжествует. Вам понятно развитие событий?

   Янка фыркнула.

   — Нам даже первоисточник ясен. — И продолжила заунывным голосом сказителя: — Мало-мало давно это было. Налетела черная туча, скрыла луну. Стало темно и мало-мало страшно. Но тут подул ветер и разметал тучу в клочья. Стало светло и весело. Мало-мало.

   Собственно, так и произошло. Оту удалось набросить циновку на Тупапау и закрутить ее в рулон. Злой дух грохнулся наземь. Добрый Оту еще и потоптал его ногами очень, кстати, профессионально — и под торжествующий визг зрителей забросил злодея в кусты. Праздник начался.

   Праздник как праздник. Застолье. Песни. Танцы. Флирт.

   Полутрезвый вождь приосанился, отставил свой жезл и вежливо потянул временную королеву в расступающуюся перед ними толпу танцоров.

   Янка не растерялась. Шаркая валенками, сверкая бедрами в разрезах юбчонки, разметав по плечам свои прекрасные волосы, она устроила такой отчаянный перепляс со своим кавалером, что даже Нильс начал подпрыгивать и повизгивать от восторга. Что это был за танец, не возьмусь объяснить. Какая-то дикая, но симпатичная смесь. Тут и румба, и самба, и твист, и рок, и барыня. Коктейль, компот, окрошка, рагу, винегрет…

   Они плясали в кругу шлепающих в ритм ладонями аборигенов. Янка — разнузданно, Мату-Ити — сдержанно, в соответствии со степенью опьянения. Но каждое его движение, каждое па, даже замедленное и искаженное алкоголем, дышало профессионализмом. Тем самым, который не пропьешь. Он был похож на постаревшую балерину, которая с молодым партнером решила показать своим ученицам, чего стоит старая гвардия.

   Вскоре к ним присоединились молодожены, а потом Марутеа втянула в это дело и Нильса. Как он плясал, я, к сожалению, описать не могу. Это неописуемо. С чем сравнить хотя бы? Пьяный верблюд в оазисе? Жеребенок на утреннем лугу? Медведь, атакуемый пчелами? Вертолет, пытающийся взлететь с поломанной лопастью? Пожалуй… Нет, все-таки и это бледно. Хотя и довольно близко к оригиналу.

   Краем глаза я заметил, как, вращая бедрами, приближаются ко мне две пышнотелые красотки. Я их уже немного знал — Муруроа (мы звали ее между собой Муркой) и Таиатка, они все время строили глазки мне и Семенычу. Но бдительная Янка их попытки своевременно сводила к разочарованию. Однако сейчас она была слишком занята, и красотки верно оценили ситуацию.

   Одна — Мурка — вцепилась в мою руку с искренним желанием без всяких плясок увлечь меня под пальмы — я слабо воспротивился. Другая с помощью нескольких слов и многих жестов дала понять, что идет за Семенычем. Я удержал ее:

   — У него мало-мало живот буа.

   Красотки поняли и с сочувствием расхохотались.

   Таиатка взялась за Понизовского. Он усадил ее рядом, обнял и угостил «компотом» из своей личной плошки. В то время как Мурка — ярко-голубые глаза и волнистые волосы — продолжала свои недвусмысленные атаки.

   — Напрасно ты противишься, Серый, — подмигнул мне Понизовский. — Она из очень хорошего рода. Прямой потомок капитана Кука.

   — У меня свой капитан. И мне не хочется, чтобы он повесил меня на рее. И не за шею, однако.

   Понизовский расхохотался и перевел красоткам мои опасения. Но, как ни странно, Мурку это только подогрело. К счастью, вернулась Яна: растрепанная, тяжело дышащая, в жалких остатках венков.

   — Валенки не потеряла? — спросил я немного виновато.

   Янка, отдыхиваясь, повалилась рядом со мной на траву, сбросила валенки, пошевелила пальцами ног.

   — Пора сматываться, Серый, — шепнула она. — Сейчас самый разврат начнется. — Она с подозрением глянула на Мурку: — Или ты уже успел?

   — А что? — загордился я. — Она очень даже в моем вкусе. Глаза голубые…

   — Линзы! — отрезала Янка.

   — Кудри волнистые…

   — Парик!

   Про груди я заикнуться не решился, предвидя ответ: «Силикон!» — но насчет древнего рода не удержался:

   — Потомок капитана Кука.

   Янка что-то пробормотала в рифму. Мурка надулась и пошла плясать. Мне показалось, что она все поняла в нашем диалоге…

   …Семеныч вернулся в хижину незамеченным. Проверил сторожок и завалился в гамак. С берега доносился шум праздника. В окно тянуло свежестью, прохладой. Предрассветные часы…

   Мы удалились по-английски. Незаметно. Игнорируя местный этикет. Серега остался праздновать. Это кстати, ночевать будет в хижине Таиаты. Значит, мы сможем пошептаться.

   Когда, отбив Нильса, мы ввалились в хижину, Семеныч сделал вид, что мы его разбудили.

   — Как твой живот? — заботливо спросила Яна.

   — На месте, — буркнул Семеныч. — Как погуляли?

   — Я себя блюла, — сообщила Янка, сдергивая с себя ошметки венков, — а Серый, по-моему, блудил. С одной потомкой… Кукой.

   — В общем, так, ребята. — Семеныч вылез из гамака. — По моему раскладу, скоро этот спектакль кончится. Один занавес упадет, другой поднимется.

   — А я предупреждала!

   — Что-то не помню, — возразил Семеныч. — Ставлю задачу: как можно дольше соблюдать правила игры. Как Понизовский. Это наша стратегия.

   — А тактика? — спросил я.

   — А вот тактику будем менять по мере изменения стратегии.

   — Переведи, — смиренно попросила Яна, снимая валенки и забираясь в гамак.

   — Когда пойдет игра без правил, захватим инициативу. Как в трамвае. Важно, кто первый скажет: «Дурак!»

   — Объяснил, — вздохнула Яна. — Задуй свечку, я от юбки избавлюсь.

   Когда мы погасили свет, стало ясно, что к острову подобралось утро. Праздник кончился. И на берегу все стихало. Отдельные всплески смеха, говор.

   И вдруг! Полная тишина, краткая как миг. А потом — по контрасту — оглушительный взрыв воплей: гневных, испуганных, разочарованных. И топот ног, приближающийся к нашей хижине.

   Не сговариваясь, мы схватились за пистолеты.

   — Ща скальпы драть будут, — прошептала Янка. — Вы как хотите, а я свой не отдам.

   Топот и крики стихли за порогом. В хижину вошел один Понизовский. Не просто встревоженный. Напуганный.

   — Тупапау тебя мало-мало кушал? — спросила Янка. — Что без стука ломишься — тут полуголая дама.

   Понизовский перевел дыхание, обессиленно опустился на циновку:

   — Яхта исчезла!

ПОКА ПО ПРАВИЛАМ

   Сунув пистолет в Янкин валенок, я крикнул ей: «Оставайся здесь!» — и первым выбежал на берег.

   Яхты не было на ее привычном месте. Ее вообще нигде не было. Ни справа, ни слева, ни в гладкой рассветной дали океана. И только лежал неподвижно на этой глади оранжевый якорный буй. Лежал таким мертвым поплавком, что стало ясно: клева не будет.

   Бросившись в первую попавшуюся лодку, я зачем-то поплыл к нему, загребая так яростно, что подо мной трещала банка, а весла гнулись, как резиновые.

   Я подхватил буй и забросил его в лодку. Вытянул якорь и перевалил его на днище, едва не перевернувшись. Гладкий синтетический трос был ровно обрезан в метре от буя.

   Семеныч, в окружении бурно обсуждающих событие аборигенов, ждал меня на берегу. Когда я добрался до него, вся толпа сочувствующе начала качать головами, воздымать руки и щелкать языками, повторяя без конца каждому ребенку известное слово — шарп. Акула. Акула? За каким … нужно акуле перекусывать невкусный скользкий трос? Тут все время столько вкусного мяса барахтается…

   Тут не шарп пошалил, тут явно злобный Тупапау вмешался. И где-то злорадно прячется в этой рыдающей толпе и воет вместе со всеми, утирая крокодиловы слезы: «Ауэ, белый вождь — тавана!»

   Шарп тут ни при чем — любой из них мог перекусить этот трос. Ну, хорошо, не перекусить — перерезать одним взмахом ножа. Но зачем?

   Мы подхватили якорь и потащились в хижину. На ее пороге Семеныч, обернувшись, сурово сказал коварным плакальщикам:

   — Табу! Белые вожди будут мало-мало думать…

   Мы бросили якорь в угол; белый трос, покрытый морской зеленью, лег на землю, свернувшись хищной змеей.

   — Все, что осталось от «Чайки?» — спросила Яна. И вздохнула: — На этом далеко не уплывешь.

   Семеныч уселся в ее гамак, закурил.

   — А где жених?

   — У невесты, — Яна тоже достала сигареты.

   — Через неделю сюда прибудет судно с большой земли, — задумчиво проговорил Семеныч. — Но, думаю, для нас в том большой радости не будет.

   — Почему? — удивился я. — Поднимемся к ним на борт и помашем ручкой Мату-Ити и его женам.

   Странно, но мне показалось, что Семеныч не больно-то озабочен исчезновением яхты.

   — Я тут все-таки немного пошарил… В этом ихнем… блокгаузе. Пока вы развлекались под полной луной.

   — В «па» проник? И еще двоих вырубил?

   — Двоих… — Семеныч с усмешкой покрутил головой. — Там теперь четверо. А ты знаешь, Серый, когда усиливают охрану?

   — В двух случаях, командир. Когда опасаются нападения или когда сами к нему готовятся.

   — Вот именно. В общем, никого я там не вырубал. Наблюдал, сидя на пальме. Как скворец. — Не видел я скворцов на пальмах. Впрочем, не зря же они на юг улетают. Наверняка на пальмах посидеть. — И кое-что на этой пальме мне показалось достойным внимания.

   Ага, кокосы с абрикосами.

   — Ты будешь говорить? — взвизгнула Яна. — Или паяльник тебе вставить?

   — Буду, буду, — замахал на нее Семеныч, испугавшись. — Я заметил там вечером свет.

   — Ну и что тут странного? Свет вечером… — Я пожал плечами. — Нормально.

   — Свет электрический!

   — И солярка у них есть! — свалила Яна в общую кучу. — Где-то прячут.

   Нашу оперативку бесцеремонно прервала сладкая парочка, в обнимку ввалившаяся в хижину. На шее Нильса бренчало ожерелье из раковин, он был предельно пьян. И с пьяной откровенностью заявил прямо с порога:

   — Приглашаю на свадьбу!

   — Ты женишься? — воскликнула Яна и заломила руки. — Да поможет тебе великий Эатуа!

   Малютка-невеста, пьяная примерно в той же степени, уже не смогла удерживать Нильса. Он опустился на циновку (рухнул, честно говоря), приподнял хмельную голову и произнес многозначительно:

   — Я должен это сделать. Как честный человек.

   — Как же ты ухитрился? — оскорбила его Яна. — Виагры нажрался?

   — Это — любовь, — с трудом выдавил из себя Нильс и повалился набок.

   Маруська устроилась рядом, свернувшись клубочком и уложив курчавую головку в мятом венке на впалую волосато-седую грудь старого ловеласа.

   — Доигрались, — сквозь зубы оценил ситуацию Семеныч.

   — Ну что ж, — оценил ее и я, — теперь развязки ждать недолго.

   — Я им на свадьбу, — пригрозила Яна, — валенки свои подарю.

   Далее марьяжные события развивались вполне стремительно. Не в силах совладать со своим счастьем, Нильс на собственной свадьбе опять напился, целовал родителей Маруськи и называл их по-старорежимному «папа» и «мама». И надо отдать им должное — у них хватало ума и такта не называть его «сыночком».

   После свадьбы выяснилось, что, породнившись с семейством Марутеа, Нильс автоматически вошел в правящую элиту острова и вместе с почти неограниченными правами приобрел неограниченные (даже здравым смыслом) обязанности. Ну, супружеские, это естественно. Для того он и женился. А кроме этого старику Нильсу вменялось в обязанности обеспечивать семью пропитанием, а также вносить посильный вклад в общественные фонды потребления.

   Медовый месяц предстоял ему тяжелый: любовные ласки, рыбная ловля, сбор фруктов, ежедневные прогулки за водой. Мы, конечно, несмотря на то что он нас так «кинул», в беде Нильса не оставили, по хозяйству ему помогали. А вот общественный вклад заставил нас задуматься.

   Старина Нильс сообщил нам, что в доверительной беседе с ним вождь выразил огромное сожаление по поводу пропавшей яхты.

   — Ауэ! Я поняла, — поспешила с выводом Яна. — Они хотят, чтобы мы поскорее смотались отсюда.

   И прихватили с собой Маруську. Вот в чем дело! Маруська, наверное, заразная. И они нашли способ от нее избавиться. — Янка демонстративно отодвинулась от Нильса.

   Нильс даже не обиделся — так он был озабочен.

   — Вы очень ошибаетесь. Совсем не в этом дело. Они почему-то решили, что яхта принадлежит мне. И должна была стать свадебным подарком. Почему-то вождю. Калым у них такой.

   — Начинается… — Семеныч встал, прошелся по хижине, откинул на входе циновку, выглянул за дверь. — Это не все?

   — Не все, — вздохнул Нильс. — Мату-Ити сказал, в деликатной форме, что в таком случае можно сделать подарок деньгами. Как принято во всем мире.

   — А приданое? — взвилась Янка. — Как принято во всем мире! Что дают твои «папа с мамой» за своей профурсеткой? Корзину гнилых бананов? Всем спасибо!

   Нильс и тут не вступился за честь невесты. Похоже, начал прозревать. Казанова беззубый. Маамаа на сексуальной почве.

   — Он еще намекнул, в деликатной форме, что, по ихним древним законам, имущество жены и мужа неделимы. В равных долях.

   — Это как? — не понял я.

   — Все мое имущество принадлежит Марусеньке. А все ее имущество — мне.

   — Разбогател! — не выдержала Яна. — Отличную партию сделал. Выгодную. Сколько тебе кокосовых пальм положено? По брачному контракту.

   — Типичное вымогательство, — оценил ситуацию Семеныч. — В первой стадии.

   — Ну уж… Чего у меня вымогать? У меня, кроме Левушки, ничего нет.

   — Да и тот кусается, — подначила Яна.

   Семеныч закурил, опять выглянул за дверь и шуганул кого-то, из любопытных.

   — Ничего нет… Как в старой сказке: отпущу твою бороду, если отдашь мне то, чего дома не знаешь. Ты наследства не ждешь? С исторической родины?

   Нильс беспомощно пожал плечами.

   — Скорее всего — нет. Родственники мои не такие уж близкие, да и не очень состоятельные. Тем более что я со всеми разругался. Антисемитов там почему-то не любят.

   Бред какой-то! Ну даже если Нильсу светит какое-то наследство, откуда Мату-Ити может об этом знать? Да и наложить лапу на это мнимое наследство — весьма проблематично. К тому же ни один международный суд не признает этот фарсовый брак действительным.

   — Лучше бы ты на мне женился! — выпалила Яна. — Я б тебе сразу развод дала, без имущественных претензий. После первой же брачной ночи.

   — А я бы, — нашел в себе силы пошутить Нильс, — я бы у вас валенки отсудил.

   Циновка на входе откинулась — вошел Понизовский. Озабоченный, хмурый. Без привычной усмешки на лице.

   — Я сейчас с заседания совета племени, — совершенно серьезно, как министр Временного правительства, сообщил он. — Положение угрожающее.

   Янка права: на этот остров со всех прилегающих территорий свозили сумасшедших. Как в лепрозорий. Так что мы сюда не случайно попали, Семеныч тоже прав.

   — По их законам все имущество Нильса, поскольку он к тому же породнился с вождем (отягчающее обстоятельство), принадлежит племени. И он это имущество, движимое и недвижимое, обязан в трехдневный срок внести в социальный фонд острова.

   — А если не внесу? — наконец-то догадался спросить Нильс.

   Понизовский скорбно вздохнул.

   — Боюсь, что в этом случае мы ничем не сможем вам помочь.

   — Не понял. — Семеныч выпрямился во весь рост.

   Понизовский наконец-то усмехнулся. Наверное, чтобы смягчить свои слова. Облечь их в форму шутки.

   — На завтрак акулам.

   — Я не согласен, — замотал головой Нильс.

   — Я — тоже, — сказал Семеныч. И только я почувствовал в его голосе нотку угрозы.

   — Да у меня недвижимости-то нет. А из движимого имущества — вот, только он. — И Нильс положил руку на Левину клетку.

   Тот, естественно, не упустил возможности цапнуть его за палец.

   — Этого еще не хватало, — испугалась Яна. — Семеныч, капни ему из своей фляжки.

   — Лучше йодом прижечь, — возразил бережливый Семеныч и достал из темного угла нашу судовую аптечку. И никто, кроме меня, не задумался: яхты нет, а аптечка есть. А ведь она оставалась на яхте.

   — Не надо меня прижигать, — самоотверженно прошептал Нильс. — Я получу заражение и… буду свободен от всех обязательств.

   — Ауэ, маамаа танэ! — Янка схватила его за палец. — Легкой смерти захотелось! Нашел выход! А мы? Мы за твои похождения отвечать будем? Нет уж!

   — Не отвлекайтесь, — напомнил Понизовский. — Положение не просто серьезное, оно критическое.

   — Употреби свое влияние, Серж, — посоветовал Семеныч. — Сколько у нас денег, Серый? Нужно дать отступного.

   — Тысчонка наберется, — сказал я, подумав.

   — Еще чего! — Это опять Янка. — Мы что, из своего кармана должны его б… оплачивать?

   — Возьмите свои слова обратно, — заносчиво потребовал Нильс. — Я не позволю обзывать мою супругу площадной бранью. Ауэ!

   — Мы что, — поправилась Яна, — должны из своего кармана его супругу содержать? Нас пятеро, так? Значит, Нильс, твоя доля — двести баксов. Забирай и убирайся! И чтоб к вечеру конфликт был исчерпан.

   — Глупо, — заметил Понизовский. — Мы их только разохотим.

   — А что ты предлагаешь?

   — Тянуть время. До прихода судна. Авось рассосется.

   — Я против, — упрямо заявил Семеныч. — Мне кажется, на судно нам рассчитывать нельзя. Мне кажется, это будет им подкрепление. Ты, Серж, должен объяснить, что все имущество Нильса — это клетка с крысой и двести баксов. Вот только на это они и могут рассчитывать.

   — Я попробую. — Он вышел из хижины.

   Семеныч подождал, пока затихнут его шаги, и сказал:

   — С этой минуты обсуждение всех наших планов в его присутствии делаем с корректировкой. По принципу — наоборот.

   — Недаром я его сразу невзлюбила. Или он меня. …Понизовский вернулся довольно скоро.

   — Давай деньги, Серый. Уговорил.

   Когда он вышел, Семеныч виртуозно выругался.

   — Как-как? — заинтересовалась Яна. — Повтори, я запомню.

   Семеныч с удовольствием повторил и добавил:

   — Это разведка боем. Им не эти мелкие баксы нужны.

   После этих, в общем-то, знаковых событий обстановка на острове изменилась. Почти прекратились праздники, островитяне не обременяли нас своим гостеприимством — вплоть до того, что питаться мы стали отдельно, в своей хижине; в гости и на обильные празднества нас уже приглашали гораздо реже. Хотя продуктами снабжали исправно. В обмен на рыбу.

   Но во всем чувствовалась какая-то настороженность. Будто над островом остановилась черная туча. И вот-вот она чем-то на него опорожнится: либо затяжными дождями, либо ливнем, а то и снегом с градом.

   Через день-два Семеныч отрядил Понизовского взять под контроль нашего молодожена, а нас увел на берег, к Акульей лагуне, где не было ни чужих ушей, ни любопытных глаз.

   — По оперативной информации, — серьезно сказал он, — Нильсу на днях будет предъявлено очередное обвинение.

   Да, чекист — он всегда и везде чекист, даже если и бывший. И когда Семеныч успел завести здесь агентуру?

   — Обвинение очень серьезное, по их понятию.

   — Я ничего не понимаю, — призналась Яна, — в ихних понятиях, разрази меня Тупапау.

   — Это крупная афера. Нильса хотят раскрутить, это ясно. На огромные деньги.

   — Но у него же нет ни копейки за душой!

   — Вот это меня и смущает. Я никак не могу найти объяснения всей этой истории. И потому мы не можем принять единственно верное решение.

   — Давай вернемся назад, Семеныч, в начало истории. Как давно ты знаком с Нильсом?

   Собственно говоря, я начал допрос. И не уверен, что только свидетеля.

   — Несколько лет я его знаю.

   — У вас были общие дела? Контакты, вроде служебных?

   Семеныч немного замялся.

   — Ну… как сказать. Штатным осведомителем он не был. Но кое-какую информацию по моей просьбе сливал. Имея в виду его клиентуру. При случае я через него и необходимую для той или иной операции «дезу» запускал.

   — А взамен? Что он имел от органов?

   — Крышевали его помаленьку. В смысле охраны его бизнеса.

   — Вспомни, Семеныч, никаких на этой почве инцидентов не было?

   — Ну, однажды, не так давно, я его отмазал. На него наехал один капитан дальнего плавания. Заключил договор на дератизацию, а денег не заплатил. Ну, я его немного за грудки подержал.

   — Элемент мести исключаешь?

   — Трудно сказать. Этот капитан, вообще-то, у меня под колпаком. И он об этом знает.

   — Подумайте, гражданин Рокотов. В ваших интересах.

   — Не дави, начальник… После этого инцидента кто-то пустил злой слух, что Нильс не столько выводит, сколько разводит крыс. Так что он прогорел до основания. Ну, я и предложил ему годик поплавать.

   — А Понизовский?

   — Ну, Серегу я знаю давно. Еще когда курировал наших загранцов. Тех, что плавали по свету.

   — Он тебе тоже стучал?

   — Не совсем. У него была обязанность контролировать комплектование экипажа.

   — Это как?

   — Следить, чтобы кто-нибудь где-нибудь не остался. Как-нибудь.

   — Понятно. Как он на яхте оказался?

   — Моей рукой, в общем и целом.

   — Напросился?

   — Можно и так сказать. Узнал о моем предстоящем плавании, выложил свой интерес. Он неплохой штурман, хорошо знает условия навигации в этих местах, я согласился.

   — Теперь вспомни: кто из них раньше вошел в твою команду — Нильс или Серега?

   — Закурить не найдется, гражданин начальник?

   — Тамбовский волк тебе начальник. Кури.

   — Вспомнил. Сначала Нильс. Потом я подумал о тебе и Яне. Был разговор с Понизовским. Так, так… О вас я ему тогда еще не говорил, я к вам еще не ездил. А вот о Нильсе сказал. Точно!

   — Что именно, Семеныч?

   — А я помню?

   — Нильс и Понизовский до тебя общались?

   — Нет. Они не были знакомы. Ну, мельком Сере-га его видел. На борту «Олигарха». Мы как раз с Нильсом капитанский коньяк пили. В капитанской каюте. Заглянул на минутку. Но я его тут же спровадил.

   — О чем разговор шел?

   — О крысах. Очень интересно он о них рассказывал. Популярно и научно в одном флаконе.

   Янка слушала нас, открыв от любопытства рот, переводила глаза с одного на другого. При неподвижной голове. Она сейчас напоминала наши деревенские ходики. В виде мордашки котенка, у которого в такт маятнику глазки туда-сюда.

   Наконец, она не выдержала.

   — Ауэ, мореходы. Не отвлекайтесь. Семеныч, раскалывайся. По полной программе.

   — По полной не могу. — Семеныч мотнул головой. — Но на некоторые вопросы отвечу. Не все могу и не все еще сам знаю.

   — Что за остров?

   — Международный бордель. С одной стороны. С другой — ловушка… для Нильса. Ну, и для нас за компанию.

   Нечто подобное я и предполагал.

   — Ни фига, Семеныч! — Янка даже присвистнула. — Чтой-то ты в такую даль в бордель потащился? Тебе ваине в Москве мало?

   — Я потом тебе объясню. Это все декорация, — повел рукой Семеныч. — А в «па» у них база. Там и гримерка, и костюмерная, и столовая, и все прочее. Биотуалеты, кстати. Рация…

   — Ты ее, естественно, вывел из строя?

   — Теряешь квалификацию, Серый. Естественно, не вывел. — Тут он опять прав. До открытой игры еще далеко. — Да, скальпы эти… Парики, конечно. И еще — несколько книг на русском языке.

   — Робер Мерль, — сказал я. — Роман «Остров». Из личной библиотеки Маруськиной родни.

   — Насчет квалификации беру слова обратно. Такую же книгу, пошмонав негласно спальню великого вождя, обнаружил под подушкой.

   — А я еще одну на борту яхты, в гальюне.

   — И что ты мне скажешь за эту книгу? — прищурился Семеныч.

   — Я таки скажу. Это история экипажа «Баунти», его совместной жизни на острове Питкэрн. Это для них — сценарий. Они все оттуда «списали» — обычаи таитян, мифологию, пляски, питание, даже имена себе присвоили. И словарь Серега оттуда содрал.

   — Ага! — поспешила наябедничать Янка. — Вот этот орден, акулий зуб, которым Мату-Ити спьяна Серегу наградил, — он пластмассовый. Я его потрогала.

   — Серегу? — возмутился я.

   — Зуб! И у девок раковины в ушах — такие на Комсомольском проспекте в переходе продаются.

   — Неосторожные они, не бдительные. Не профессионалы. Хотя не все, есть бойцы.

   — Я бы сказал, здесь именно профессионалы собрались, разного профиля. Актеры и боевики. Но главные силы не здесь. На подходе. Еще вопросы?

   — Хорошо. Все так, Семеныч. Этнографический экзотический бордель для страдающих от пресыщения. Жизненными благами в похотливую эпоху демократии. Но мы тут при чем? Нильс-то им зачем нужен? Серега тут с какого… бока?

   — Легок на помине, — проворчала Яна. — Чтоб его Тупапау укусил. Пониже пупка.

   Увязая босыми ногами в песке, к нам направлялся Понизовский. Очень даже белый человек: в шортах, в тропическом шлеме. И такой же непреклонный. Со взбитой высоко на лоб правой бровью.

   — Яна Казимировна, — весело намекнул он, — а что у нас на обед?

   — Золотая макрель в сыром виде под соусом из диких лимонов. Устраивает?

   Понизовский сел рядом, вгляделся, щурясь, в океанскую даль, всю в солнечных брызгах.

   — Куда же делась яхта, я все думаю.

   — Течением унесло, — пожал плечами Семеныч. — Или кто-нибудь из министров двора его величества спер. И прячет в какой-нибудь лагуне.

   — Была бы рация, — бесцельно посетовал Понизовский. — Запустили бы SOS.

   — Была бы рация, — непримиримо рассудила Янка, — мы бы вообще сюда не попали. Людоеды! Тьфу! Всем спасибо!

   Понизовский, сыграв бровью, усмехнулся по-своему.

   — Вы, Яна Казимировна, не торопитесь других осуждать.

   — Серый! — Янка повернулась ко мне. — Он на что намекает? Скажи: я разве людоедка?

   — Ну… — И Янку не хотелось обидеть, и врать не люблю. — Не то чтобы очень… Но при случае…

   — Вот! — Понизовский вскочил. — Сегодня как раз такой случай. Готовьтесь, Яна Казимировна.

   — Я тебя жрать не буду! Отравлюсь еще!

   — Я тут ни при чем. Сегодня вора поймали. А у них обычай — кто на воровстве попался, того все племя съедает.

   — Живьем? — ахнула Янка.

   Понизовский усмехнулся, на этот раз снисходительно.

   — Почему живьем? Прекрасно приготовленного. В гарнире, с приправами. С ритуальными танцами.

   — Ну да… Как же без танцев… кого-то жрать…

   — Вообще, у них с давних времен поимка вора — тоже повод для праздника. Мяса им всегда не хватало, так что только изредка баловались дикой свининкой. Ну, а уж если вор попадется!..

   — Уртам-байрам, — брякнула Яна.

   Насчет байрама не знаю, а вот то, что «Баунти» не просто шоколадка, но еще и корабль, Янка наверняка только здесь узнала, к своему изумлению.

   — Не знаю, как там на байраме, — отмахнулся Серега, — а на Таити зажаривание, вернее, запекание свиньи — целый ритуал. И я думаю, наш бедный жулик его не избежит.

   — А посмотреть можно? — с присущей ей скромностью поинтересовалась Яна.

   — Ни в коем случае! — ужаснулся Серега. — Только для посвященных. Но, если интересно, я в двух словах расскажу. Про свинью, потому что технология здесь едина. — И он красочно и аппетитно, со всеми кулинарными изысками описал процесс запекания свиной туши. Или вора. Технология-то едина. И не лишена интереса.

   Роют большую яму, обкладывают ее изнутри камнями и разжигают в ней большой костер. (Непосвященные при этом в некотором отдалении танцуют и поют.) Затем выгребают угли, зашивают в брюхо свиньи самый большой и раскаленный камень, укладывают ее на дно ямы. (Непосвященные при этом в том же отдалении поют соответствующий следующий куплет и пляшут очередной танец.) Свиную тушу покрывают листьями банана. На листья укладывают слоями ямс, таро, авокадо, манго. (Танцы и песни.) Затем — снова листья, а поверх них — слой глины.

   Теперь самое сложное — ожидание. Скрашиваемое танцами и песнями. Танцуют, поют, принюхиваются. Из всех природных запахов южных островов аромат парной свинины, запекаемой с такими приправами, — самый желанный. И возбуждающий…

   — Ауэ! — воскликнула Яна. — Повтори рецепт, Серега. Я запишу. И буду в родных Пеньках баловать своего танэ свежеиспеченными бандюками.

   — Я, собственно, разыскал вас, — холодно ответил Понизовский, — чтобы передать приглашение на ужин.

   — А его… Ну, этого… это блюдо… — спросил Семеныч, — он еще жив?

   — Я тебя понял. И не пытайтесь его отбить. Тем более что уже поздно. Его уже умертвили. И, кстати, ребята, не вздумайте за столом отговариваться никакими табу. В этом случае вы становитесь сообщниками вора. По понятиям.

   — И нас ожидает такая же участь? — это я спросил. С издевкой.

   — Вас ожидает такая же участь, — без издевки, равнодушно ответил Понизовский. — И я думаю — в любом случае.

   Он еще раз, наглец, поклонился и зашагал к хижинам. Мне безумно захотелось схватить его за ногу, свалить и придушить насмерть, уткнув мордой в песок. Но Семеныч приказал мне глазами: «Отставить!»

   И я послушался. Хотя мы оба полковники. Правда, разных ведомств. Хотя он, к тому же, еще и капитан. Разбитого корыта…

   — Я этого вора есть не буду! — заявила Янка, когда Понизовский скрылся во дворце. — Я вон своего мента никак догрызть не могу.

   — Будешь! — уверенно сказал Семеныч. — Еще как! Давненько мы мясного не пробовали. Оттянемся. — И пообещал: — А пить будем из моей фляжки!

   И тут он опять прав. Если есть здесь солярка, если есть электричество и биотуалеты, так почему же не быть, например, клофелину? В бардаке-то…

   Мы трепетно собирались на каннибальское пиршество. Янка оделась скромно. Обулась в кроссовки — ее нежные европейские ножки успешно прошли акклиматизацию.

   В тропиках трудно спрятать на себе оружие. И поэтому Яна взяла с собой свои опорки, бывшие валенки.

   — Могут быть вопросы, — поосторожничал Семеныч.

   — У меня уже есть ответы. «Мало того, что украли нашу яхту, так вы еще друг у друга крадете. Нет уж, я своим имуществом дорожу!»

   — Только не в такой резкой форме, — посоветовал Семеныч.

   И я с ним согласился. Не настала еще пора грубить.

   Мы были уже готовы, когда за нами зашли молодожены в сопровождении Понизовского. Нильс был великолепен — стар, пьян, влюблен. Маруська… Мне почему-то показалось, что она… Нет, не стара, не пьяна. Но, кажется, тоже влюблена. В ее взорах, которые она бросала на Нильса, очаровательно сплавились чувства любовницы и внучки. И еще мне показалось, что сенатор Понизовский несколько этим встревожен. Уж не ревнует ли?

   Он поймал мой взгляд и сразу же постарался отвести подозрение, спросив с недоумением Яну:

   — А зачем тебе валенки?

   — Чтоб не сперли. — Она взяла валенки под мышки и вышла из хижины. Обернулась: — А на «ты» мы с тобой не пили. Всем спасибо!

ЛЮДОЕДЫ

   Каннибальская ночь была великолепна. Над островом сияла ослепительно-белая луна. Остров окружали тихие воды Тихого океана. Чуть слышно звенели москиты. Вовсю трещали цикады и щебетали какие-то неугомонные ночные птахи.

   Тем не менее, было так тихо, что слышался плеск акульих игр в малой лагуне.

   — А кого будем кушать? — заинтересованно спросила Яна Понизовского.

   — Ахунуи, — коротко ответил он.

   — Значит, на острове уже юная вдова появилась?

   — Ну, она ведь не жена ему. К тому же, он как раз ее и обокрал.

   — А что у нее красть-то? — пренебрежительно поинтересовалась Яна. — У нее из всех сокровищ одна невинность была, да и той ее лишили. Два раза.

   — У нее часы были, правда, без батарейки. Какой-то матрос на жемчуг сменял.

   — Так я и поверила, — хмыкнула Яна. — На жемчуг…

   …Про это пиршество я вспоминаю без особой охоты. И вовсе не потому, что оно нас напугало, а потому, что нас пытались им напугать. Оказать, как говорится, психологическое давление.

   Мне кажется, они нас недооценивают. Не знают, с кем связались. Что ж, очень скоро пожалеют об этом: и о том, что не знали, и о том, что связались…

   Вообще-то, эти события издалека все больше кажутся детскими играми. Жестокими, но все же детскими. Заданная условность и неожиданная, но закономерная жестокость.

   Луна все еще была полная, света было достаточно, тем более что океан мерцал неверным светом своих глубин, выходящим на поверхность. И костер был обильный. Но аборигенам этого было мало. На всех ближайших деревьях они развесили светильники, которые придавали декорации вид какого-то убогого карнавала.

   Когда мы шли к пиршественному столу, Семеныч нашептывал Яне:

   — Ничего не бояться, ничему не удивляться, ни с чем не спорить. Все это — туфта голимая.

   — А жаркое?

   — В первую очередь.

   — Агентура сообщила?

   — Она самая.

   — Познакомишь?

   — В Москве. — Это обещание Семеныч высказал твердо и уверенно.

   Даже мне спокойнее стало.

   По случаю такого радостного события — мясной день! — под баньяном даже соорудили стол на козлах. Он был вполне прилично сервирован пластиковой посудой. И здесь вперемешку тоже стояли светильники, насыщая аромат джунглей керосиновой гарью.

   Нам отвели почетные места по правую и левую руку от вождя. Двенадцать его супруг выстроились у него за спиной. Одной он передал свой жезл, другая перебросила через руку снятый по случаю духоты китель. Мату-Ити сел за стол голым по пояс. Только на жирной шее висел на цепочке маленький барометр.

   — Тикает? — интимно спросила его Яна, ткнув пальцем в прибор.

   Мату-Ити покачал головой отрицательно и покивал утвердительно. Понимай как хочешь: то тикает, то не тикает. Тикает, но не всегда.

   Мы уселись за стол. Янка поставила валенки под ноги. В кустах ожили невидимые музыканты. Жалобная мелодия задрожала над ночным островом — невидимые миру слезы. Она была приятна, но довольно однообразна. Так и хотелось сказать: «Мать, хватит тебе ныть, давай по рюмке тяпнем!»

   На столе были обычные блюда: рыба и фрукты. Ну и напиток тот же самый. Мы слегка закусили. Выпили из Семенычевой фляжки добрую долю аперитивчика. Понизовского за столом не было. Я видел, как Семеныч шарил глазами по округе и недовольно покачивал головой. Он не любил сюрпризы.

   Музыка в кустах звучала все медленнее и тише. Замерла. И грянули дробно барабаны. Как в цирке перед смертельным номером. Без лонжи и сетки.

   Вообще, надо отметить объективно, режиссура была безупречна. Барабанная дробь так же резко, как и возникла, оборвалась. И послышались мерные гулкие удары. Вроде как часы в старинном замке с привидениями. Сейчас отзвучит и заглохнет двенадцатый удар, пробежит вдоль мрачных замшелых стен и затихнет вдали зловещее эхо… И явится ужасный призрак. Как чья-то неумирающая совесть.

   И он явился. Со стороны «па» показалась медленная процессия. Возглавлял ее Понизовский, облаченный в какую-то длинную хламиду из черных лохмотьев. В руках, перед собой, он держал блюдо, накрытое алой тряпкой. За ним двумя рядами тянулись мужчины в таких же тряпках до земли и тоже с какими-то блюдами в руках.

   — Свининкой запахло, жареной, — прошептал Семеныч специально для Яны.

   То бишь жареным запахло.

   Барабаны вновь ожили. Они мерно отбивали каждый шаг этой мрачной процессии. Что-то в ней было от монашеского Средневековья. Явная режиссерская недоработка — смешение жанров, в общем-то.

   По мере приближения к столу шеренги сопровождающих еще решительнее разделились. Понизовский встал за спиной Мату-Ити, склонив голову.

   — Лакей, блин, — прошептала Яна. — Ити оре!

   То бишь крысенок.

   Эскорт продолжил медленное шествие вдоль обеих сторон стола. Парни в хламидах останавливались поочередно за спиной каждого пирующего.

   Барабаны, ударив немыслимую дробь, разом смолкли. Поднялся на нетвердые ноги вождь Мату-Ити. Начал застольное слово. Понизовского рядом с нами не было, но смысл сказанного мы уловили. Вождь выразил удовольствие тем, что вор был пойман и сознался в своей вине. А наказание ему — есть урок каждому. Дабы в зародыше гасился грех стяжательства. Словом, кушайте вора и помните, что и каждый из вас, согрешив подобно наказанному, может оказаться не за столом, а на столе.

   Опять зарычали барабаны, и Понизовский с поклоном подал блюдо вождю. Сорвал с него покрывало. Одна из жен — любимая — накинула это покрывало на плечи Мату-Ити.

   На блюде лежала отрезанная голова с застывшей улыбкой на каменных устах.

   — Ну, блин! — сквозь зубы выронила Яна. — Отморозки.

   — Это муляж, — шепнул ей Семеныч. — Как и все здесь.

   Мату-Ити повернул голову лицом к себе и сказал ей несколько назидательных фраз. Наверное, вроде того: видишь, как нехорошо воровать. Луна светит, море блестит, столы накрыты, девушки готовы увлечься под пальмы, а вот ты лежишь в таком усеченном виде, и тебе это все недоступно.

   Убедительно сказано.

   Блюдо с головой садистски установили на стол, рядом со светильником, мол, гляди и кайся. А перед пирующими задние мужики поставили тарелки с зажаренным в яме мясом. Не знаю, как на вкус, а запах исходил весьма аппетитный.

   Мату-Ити, садясь, проворчал что-то еще, и Понизовский перевел для нас:

   — Кто не вкушает мясо вора, тот сам есть вор или сообщник.

   Мы не были ни ворами, ни их сообщниками, что тут же доказали действием. Пиршество началось. Весело и непринужденно. Время от времени в разных концах стола раздавались омерзительные вскрики:

   — Ой! А мне ноготь попался!

   — Ай! А мне — коренной зуб.

   Хорошо еще, что у этого бедного Ахунуи мозолей на ногах не было.

   Все эти детали Понизовский старательно переводил. Семеныч посмеивался, я злился, а Янка нахально подыгрывала:

   — А свои зубы там кто-нибудь об его член не поломал?

   Почувствовав, что от перевода этой фразы Понизовский пытается уклониться или дать ей вольный перевод, Янка пригрозила:

   — Ты, толмач, истину не искажай. Это не лучше воровства.

   Понизовский намек понял. Янкина реплика в его переводе была встречена здоровым одобрительным хохотом. Сидящий напротив обормот Тими даже привстал, потянулся, чтобы похлопать Яну по щеке. Но она осадила его таким ледяным взглядом, что он предпочел похлопать свою соседку. По бедру.

   В общем и целом, товарищеский ужин (тризна, так сказать) прошел в теплой, дружеской обстановке. Ахунуи мог бы гордиться, что доставил соплеменникам столько чувственного удовольствия. Может быть, он и гордился, но только не этим. Потому что в самый разгар застолья гнал быстроходный катер к острову Раратэа, где с нетерпением ждали от него последних известий.

   — Как вам жаркое? — любезно осведомился Ма-ту-Ити у Яны (через переводчика, естественно).

   — Неплохо, — не менее любезно отозвалась Яна. — Но я предпочитаю мясо честного человека.

   Когда Понизовский перевел ее светский ответ, за столом грохнул отчаянный хохот. Как оказалось, на их языке мясо и… интимный мужской орган обозначаются почему-то одним словом.

   Вписалась Янка, вписалась. Не думаю, что она не знала такой тонкости.

   Грохот хохота подхватил грохот барабанов и визг дудок. Порой я улавливал в этих звуках что-то знакомое, отголосок ранее слышанного. И я теперь этому не дивился.

   Мы с Семенычем хоть и сидели практически рядом, но каждый держал под контролем свой сектор. Однако ничего угрожающего пока не фиксировали. По данным наблюдения.

   Несколько беспокоило поведение Понизовского. Двурушника этого. Иногда даже казалось, что вождь здесь вовсе даже не Мату-Ити, а сам Понизовский. Наклонится к вождю, что-то скажет с улыбкой — Ма-ту-Ити нахмурится. Нахмурится вождь — засияет советник. Засмеется Мату-Ити — помрачнеет на миг толмач.

   Ну, ничего, мы ребята терпеливые. И в засадах сиживали, и по следу шли. Свалим в свое время и тебя, в Поганую яму.

   Когда начались танцы, наблюдать стало сложнее. И мы старались не выпускать из виду хотя бы Янку и Нильса. Каждый из нас выбрал себе по объекту и «пас» его старательно, но ненавязчиво.

   Ну, за Нильсом догляд ненадобен. В кругу танцоров стоит старым деревом, вокруг которого плющом Маруська обвилась, трется всем телом, глаза туманные. А старина Нильс, голову в томлении задрав, в небо черное, звездное смотрит. Эатуа просит: либо чтоб силой мужской одарил, либо чтоб устоять помог, на ногах удержаться.

   Вокруг Янки Тими вертится, все ближе льнет. А к Семенычу Авапуи крадется, приплясывая одними бедрами. Авапуи — постарше всех местных девок, но статна, крепка и добротна телом. И взгляд у нее ясный — будто видит больше других и кое-что свое, тайное, наперед знает. Ну, и Семеныч ее выделяет. Только никому это, кроме меня, не заметно.

   Увлекает, увлекает Авапуи Семеныча. Под пальмы манит, а тот и не противится. Правда, приплясывает как-то по-своему, не похоже на дикий танец. А больше всего похоже на разминку бойца спецназа. Перед боем.

   Мелькают, мелькают за стволами — вот и исчезли. И Янка с Тими — тоже. И луна вдруг облачком застилась.

   Я подобрался к тому месту, где они в лесу скрылись. Однако помощь моя не понадобилась.

   Очень скоро Яна, деловито юбчонку свою оправляя, на поляну вышла. А Тими… Тими за ней тащился. На четвереньках. А если точнее — на одну руку в помощь ногам опирался, а другой рукой держался за пах.

   — А я тебя предупреждала, — с сочувствием проговорила Яна, — интим не предлагать. Ауэ, буа танэ!

   Тими по-собачьи вскинул голову и что-то тявкнул ей вслед.

   — Что?! — Янку будто в землю вбило. Круто обернулась и такое Тими в ответ резкое бросила, что у того опорная рука подломилась. Рухнул мордой в песок.

   А тут и Семеныч вернулся. Один. Авапуи в чаще осталась — перышки на парео в порядок привести, не иначе.

   Семеныч мне кивнул, мы присели к столу, приняли из фляжки (да не оскудеет), чокнувшись по нашему обычаю. Семеныч, раскуривая сигарету, вполголоса дал информацию. Не иначе, под пальмой ее снял. Вместе с парео, извините невольную пошлость.

   — Завтра у них Совет Федерации. Нас пригласят. Без дам. Тебя, меня и Нильса… Взяли под усиленную охрану все стратегические объекты: дворец, «па», нашу хижину.

   — Значит, завтра — карты на стол. Кому — каре, кому — покер.

   — Ничего, Серый, у нас завсегда в рукаве «джокер» найдется.

   Яхта бы еще нашлась, подумал я. Но спокойно об этом подумал.

   — Что решаем?

   — Сначала дождемся. Пусть выскажутся. А там и решим. Мало не покажется.

   — Сколько штыков и сабель у них?

   — Ну, если Понизовского и вождя не считать — десять бойцов.

   Я поморщился.

   — Ничего, Серый, нас-то с тобой двое! Да у меня и среди мирного населения свои люди есть.

   Молодец Семеныч, все успевает. И под пальмы нырнуть, и пятую колонну спроворить. Во вражеском стане.

   Рядом с нами плюхнулась Яна. Взмокшая, разогретая.

   — Домой хочу, Серый! У печки покурить. Надоело здесь. Скучно. Прямо как в Москве.

   — Ты чего там, в кустах, натворила?

   — Честь свою защитила!

   — С превышением пределов необходимой обороны, да? — усмехнулся Семеныч.

   — А она все с превышением делает. Особенно когда водку пьет.

   Нашу теплую компанию разбавил Понизовский.

   — Выпьем, друзья? Честное слово, мне здесь нравится.

   — Ну и оставайся, — буркнула Яна. — А мы — домой. В Пеньки, поближе к печке.

   — На палочке верхом? — Мне показалось, что в этом вопросе кроме легкой издевки прозвучала и настороженность.

   — Зачем? — Янка откинулась и с таким изумлением глянула на Понизовского, что тот изумился не менее. — На вертолете. За нами скоро пришлют.

   — Ага. — Понизовский пошарил под хламидой в карманах в поисках сигарет. — Уже вылетел. Прямо с Красной площади.

   — Зачем? — Глаза у Яны стали круглыми и большими, как луна в расцвете. — С острова Маунити. Там база Интерпола, ты что, не знал?

   Так, ясно, что Янка не от себя работает. С Семенычем сговорилась. А тот решил этой «дезой» события ускорить.

   Понизовский сунул сигарету в рот не тем концом. Янка его поправила:

   — Не подавись, танэ. — И пояснила: — Семеныч же в этой конторе служит. Ну и я немного. На шпильки подрабатываю. А ты, толмач, чьих будешь?

   — За большевиков или за коммунистов? — спросил и я заодно. — Только не ври, что за Интернационал. — Я подождал, когда он придет в себя, и продолжил: — Завтра на Совете Федерации будешь держать нашу руку. Семеныч тебе подскажет.

   — Ребята… Вы что? Перепили? Яна Казимировна, поставьте их на место — они вас слушаются…

   — Как же! Они полковники, а я всего старшина. — Она склонила голову к плечу и томно пропела: — Но боевая.

   — Все! — Семеныч шлепнул ладонью по столу. — По койкам. А ты, Серега, убери охрану от нашей хижины.

   — Как я могу! Это вождь распорядился. В целях вашей же безопасности.

   Да, Серж, ты точно не за большевиков.

   — Забирайте Нильса, — распорядился Семеныч. — Переходим на осадное положение.

   Нильс, конечно, забрыкался руками и ногами. И апеллировал почему-то ко мне.

   — Леша, но я же не могу… Я должен исполнить очередную супружескую обязанность.

   — Исполняй по-быстрому и марш в хижину!

   — Как это по-быстрому? — заупрямился старина. — Не по-быстрому, а с должным уважением и с любовью. С предварительными ласками.

   Да, и этот вписался. В эротический конгломерат.

   — Мы дернем еще по скорлупке, а ты, уж будь добр, управься за это время.

   — Как получится, — буркнул обиженный Нильс, направляясь под пальмы.

   — Чтоб у тебя вообще не получилось, — жестоко бросила ему вслед Яна. — Тоже туда же… Буа неутомимый.

   Нильс управился. Мы растолкали стоящих у дверей стражников и вошли в хижину.

   — Серый, — сказал Семеныч, — завтра у нас трудный день. А сегодня, похоже, последняя спокойная ночь. И я хочу выспаться перед боем.

   — Я сейчас договорюсь с девками, — предложила Яна. — Тут есть кое-кто с понятиями. Они их увлекут под пальмы. До завтрашнего полудня. А после полудня от них уже никакого толка не добьешься.

   — Не пройдет, — уныло не принял ее предложения Семеныч. — Они тут акклиматизировались. Им тоже все это надоело. Какого-нибудь тигра на них натравить.

   — Льва! — подскочил Нильс. — Льва Борисыча.

   — А удерет? — спросил Семеныч. — Ты ж не переживешь.

   — Переживет, — сказала Яна. — У него теперь другая радость для сердца есть.

   — Все-таки я попробую.

   Нильс просунул руку в клетку, поймал крысу.

   — Веревку дайте. — Сделал петлю, накинул ее на противный голый крысиный хвост и затянул петлю.

   — Перегрызет, — вздохнул Семеныч. — Они ведь умные твари, сам говорил.

   — Ему будет не до этого. — Нильс пошарил в карманах, достал небольшой мешочек, похожий на жалкий пенсионерский кошелек.

   — Что у тебя там? Зарплата ихняя?

   — Это сушеные половые железы крысиной самки.

   Нильс, держа Леву на коленях, сунул ему под нос ладонь, на которой лежали какие-то сморщенные комочки. Лев Борисыч на глазах озверел. Обнюхал с жадностью ладонь и поднял вверх голову, блестя красными глазами.

   — Самку ищет, — шепнул Нильс. — Сейчас, если его выпустить, он будет опрокидывать все препятствия на своем пути.

   — Весь в хозяина, — проворчала Яна, отступая в угол хижины. — Выпускай своего кобеля!

   Лева спрыгнул с колен Нильса и, не раздумывая, шмыгнул за дверь.

   Сначала все было тихо — никакого эффекта. Потом появился эффект. Кто-то вскрикнул снаружи и зашипел от боли. Нильс дернул за веревку и втащил отчаянно тормозящего лапами Леву в хижину, прижал его к полу. Лева приглушенно завизжал. Его визг был похож на злобное рычание.

   Снаружи — какие-то охи и ахи, какая-то взволнованная речь, ругательства. Где-то уже неоднократно слышанные. Такие родные. Славянизмы. Из чужих уст.

   Когда Нильс снова выпустил Леву, мне показалось, что из-под его когтистых лап брызнули искры. И похоже, за дверью он примериваться в этот раз не стал. И тяпнул кого-то из стражников далеко не в пятку. А гораздо выше. Вопль раздался такой, что не оставалось сомнений — Лева не просто укусил, не просто цапнул, а цапнул и повис!

   — Ну, ты садист, Яшка, — прошептала Яна в восторге. — По-моему, это Тими орет. Второй раз ему в одно и то же место досталось.

   Нильс подергал веревочку — без результата, кроме истошного вопля, конечно. Было похоже, будто он поймал на крючок крупную рыбу. Голосистую притом.

   — Во зацепился, — покачал головой Нильс.

   — Тащи, чего ты ждешь? — посоветовала Яна. — А то сорвется.

   Семеныч перехватил «леску» у растерявшегося Нильса и стал умело «вываживать» добычу. Вскоре в дверях появился визжащий от боли и ужаса Тими с автоматом на плече. Меж ног его висел вцепившийся мертвой хваткой Лев Борисыч.

   Я снял с плеча Тими оружие, Нильс, сдавив Леву за ушами, отодрал его и сунул в клетку, где тот начал метаться с остервенением.

   — Ну что, Тимоха, — сочувственно произнес Семеныч, — оказать тебе первую помощь?

   — По-моему, — сказала Яна с фальшивой печалью в голосе, — уже поздно.

   Тем не менее, Тимоху уложили на циновку и смазали йодом его растерзанное хозяйство.

   — Интим не предлагать, — поставила диагноз Яна. — Никогда.

   Но Семеныч этим не ограничился. Провел блиц-опрос деморализованного задержанного.

   — Сколько вас здесь? Быстро! Давай клетку, Нильс.

   — Трое!

   — Где они сейчас?

   — На перевязке.

   — Как вооружены?

   — Два пистолета.

   — Кто старший?

   — Я.

   — Указания?

   — Проследить, чтобы до утра никто из хижины не выходил.

   — В противном случае?.. Что молчишь? Клетку, Нильс!

   — На поражение.

   — Всех? Что молчишь? Нильс!

   — Всех, кроме старика.

   — Зачем он вам нужен?

   — Деньги… Капитал…

   — Какие деньги? — изумился Нильс. И подошел с клеткой поближе.

   Тимофей завизжал, отталкиваясь пятками, пополз на спине. Семеныч вернул его на место, встряхнул.

   — Какие деньги?

   — Баксы, евро. Сколько-то миллиардов.

   Мы переглянулись в недоумении. Дурдом, однако.

   — Вот так вот, Ильич, — ехидно пропела Яна. — Мы тут лягушками питаемся, а ты над златом чахнешь! Эатуа постыдился бы.

   — Не чахну! — Нильс прижал руки вместе с клеткой к груди и тут же поплатился. Укусом в палец. — Не чахну, Яна Казимировна!

   — Со златом потом, — сказал Семеныч и рывком поставил Тимоху на ноги. — Иди, я дарю тебе жизнь. На некоторое время.

   — А за что? — Вопрос по существу.

   — Прогонишь, когда вернутся, своих братков и сядешь у двери.

   — Запросто.

   — Действуй. — Семеныч подвел его к входу. — Если что — будешь второй жертвой на этом острове. После Ахунуи. Только всерьез.

   Тимоха кивнул и, согнувшись, вышел. Семеныч взял автомат.

   — Серый, остаешься здесь. Не спать. Наблюдать. Слушать. Я пошел.

СМЕНА ДЕКОРАЦИЙ

   Ночь прошла спокойно. Если не считать робкого постанывания Тимофея за дверью. Да попискивания Льва Борисыча, не удовлетворившего свою похоть.

   Семеныч вернулся под утро и приказал не будить его до начала заседания Совета Федерации.

   — Какая линия защиты? — успел я спросить его.

   — Ориентируйтесь на меня. — И Семеныч провалился в сон, не выпуская автомата из рук.

   Утром повариха Авапуи принесла нам завтрак. А ведь еще недавно мы всем коллективом дружно столовались под баньяном — трехразово.

   Янка разбудила Семеныча претензией:

   — Это что? СИЗО получается? Еще одно унижение — и я устрою государственный переворот.

   — Без тебя обойдемся, — сказал Семеныч, потирая лицо ладонями. — Ты лучше сложи все наше оружие в свой чемодан и сиди на нем, пока мы не вернемся.

   — А вы вернетесь? — задала Янка вопрос по существу.

   — В этот раз — точно, — обещал Семеныч с уверенностью. — Дина, как контингент настроен?

   Авапуи скупо улыбнулась.

   — Начали что-то соображать.

   — Поддержат нас, если заваруха начнется?

   — Поддержат. Но не все. Среди них есть дуры, есть проститутки, а есть и бл… Их, правда, меньше, но от них можно всего ожидать. По определению.

   — Опять на китайский перешли? — надулась Яна. Но попользоваться своей обидой не успела. Вошел Понизовский, разве что не в судебной мантии.

   — Ну, что там? — скучно спросил его Семеныч.

   — Да ерунда. Они все в государство играются. Формальности. Днями прибудет катер с Такуму, вождь настаивает, чтобы брак Нильса с Марутеа был зарегистрирован в установленном порядке.

   — Вот зануда! Не наигрался! — Янка вскочила было с чемодана, но, вспомнив о своем предназначении, тут же плотненько на него плюхнулась.

   — Пошли, — сказал Понизовский, когда мы отставили кофейные чашки. — Его величество ждать не любит, с утра пьян и грозен.

   — Караул-то сняли? — с усмешкой спросил Семеныч.

   — Он сам снялся, — усмехнулся и Понизовский.

   Какие у них, однако, усмешки разные. Семеныч посмеивается с доброжелательным превосходством, а Понизовский… даже не знаю, как определить его усмешку. Будто он — напротив — встречает чье-то превосходство и страшно по этому поводу комплексует. Вроде того: «Да, вон у него какой прыщ на носу! А у меня нос даже не чешется».

   Во дворец Мату-Ити мы проследовали без явного конвоя. Да, собственно, наши гостеприимные хозяева прекрасно понимали, что бежать нам некуда, а в случае обострения ситуации численное превосходство и вооружение гарантировало им полную власть над нами. Ну-ну…

   Мату-Ити сидел в шезлонге. Между колен его торчал жезл, на этот раз опять с черепом, и казалось, что у вождя две головы — одна живая и лысая, другая не только лысая, но и вообще без кожи. Зрелище было не эстетичное.

   Величественным жестом вождь пригласил нас садиться. В хижине, кроме нас и двух телохранителей за спиной вождя, никого не было. И стол переговоров был пуст — ни водки, ни закуски. Хотя сам Мату-Ити был по обыкновению в меру пьян. И жен у него тоже всегда в меру. Настоящий вождь.

   Вождь говорил долго, каждая его фраза звучала в переводе Понизовского. Вкратце все сводилось к следующему.

   — Мой народ — бедные люди. У нас нет частной собственности. Все на острове — общественное достояние. И теперь все, что принадлежит Нильсу, — тоже общественное достояние. Мы дали ему в жены самую лучшую девушку племени. Жемчужину острова. Племянницу вождя. Потомка капитана Кука. Он не может быть в обиде.

   Тут Нильс, в этой точке перевода, поднял руку как примерный школьник:

   — Я таки извиняюсь. Мне дали в жены только одну девушку. И я извиняюсь, даже не совсем девушку. А где еще эти три, о которых говорит вождь? Жемчужина, Племянница, Потомок…

   Понизовский снисходительно пояснил этот нюанс. И продолжил:

   — Белый взрослый вождь не может быть в обиде. И не должен обижать жену. А в ее лице — все население.

   — Поэтому, — подвел грустные итоги вождь, — мы должны заключить брачный контракт, по которому все имущество уважаемого белого вождя Нильса переходит во владение всего племени в лице его жемчужины. И племянницы.

   Тут Нильс опять не совсем вежливо перебил Ма-ту-Ити. Встал и, прижав руки к груди, проникновенно заверил:

   — Я и без того все свое имущество принес на алтарь супружества.

   И Нильс это имущество добросовестно перечислил, от двухсот баксов до клетки со Львом Борисычем.

   Мату-Ити при этих словах нахмурился. Серега перевел:

   — На нашем острове самый большой грех — воровство и ложь. Белый вождь не хочет поделиться тем, что он имеет. По нашим сведениям, он очень богат. И имеет в своей Европе большие деньги. Теперь они по праву принадлежат моему народу.

   — Господа аборигены и ты, великий вождь Мату-Ити, — проникновенно признался Нильс. — Вас ввели в заблуждение. Ни в своей Европе, ни в чужой Америке я таки не имею никаких средств. И мне стыдно признаться — этих средств я не имею даже на своих исторической и малой родинах.

   Ни слова не говоря, Мату-Ити величественно поднялся и, чуть покачиваясь, побрел в опочивальню. На ее пороге он обернулся и произнес всего три слова на дурном английском. Настолько дурном, что нам не потребовался перевод.

   — Думайте до завтра.

   — Признавайся, Яков Ильич, — потребовал Семеныч, когда мы вернулись в хижину. — Что утаил от налоговой инспекции? И Счетной палаты?

   — Уму непостижимо. — Нильс приложил сухие тонкие пальцы к вискам. — Они принимают меня за миллионера.

   — За миллиардера, — безжалостно уточнил Семеныч. — Небось наобещал золотые горы, когда соблазнял Маруську. Она и настучала.

   — Честное слово — я обещал ей только любовь.

   — Что ж, это немало, — хихикнула Янка, которая так и не поднималась с чемодана.

   — Все сказал, Ильич? — Семеныч встал. — Серый, прикрывай меня. Я отлучусь.

   И едва Семеныч вышел из хижины, как тут же вошел Понизовский.

   — Явление второе, — продекламировала Яна. — Те же и провокатор.

   — За что вы меня не любите, Яна Казимировна? — Понизовский присел с ней рядом, на чемодан.

   — А за что тебя любить? Подарков ты мне не делаешь. Комплименты говоришь с трудом и редко. Под пальмы не заманиваешь. И вообще, встань с моей мебели.

   Понизовский послушался.

   — А где Семеныч? Он мне нужен.

   — На Поганой яме, — сказал я. — Сидит. Хочешь помочь?

   При такой постановке вопроса Понизовский, хотя и думал двинуться в направлении сортира, тут же передумал.

   — Передайте, когда вернется, что я заходил.

   — Будет исполнено, ваше высочество. — Яна привстала. — Доложим. Как же-с!

   Нильс отправился к молодой жене для объяснений, Янка осталась на чемодане, а я пошел к морю. С горькими думами. С замирающим от страха сердцем. И вовсе не от того, что происходит здесь, на острове. Здесь мы разберемся. Страшно за то, что происходит там, на большой земле. В стране с высочайшим в мире искусством. В стране, где веками культивировалась любовь к ближнему, к дому своему, к собрату по планете. Где учили презирать стяжательство и алчность, подлость и предательство.

   Да, за это придется платить. По большому счету…

   Вернулся Семеныч, нашел меня на берегу. Лег рядом, стал пересыпать белый песочек из ладони в ладонь.

   — Семеныч, а почему ты сразу об этом мне не сказал?

   — По двум причинам. Хотел проверить свои догадки. А главное: что знают двое, знает и свинья.

   Я не стал уточнять, какую свинью он имеет в виду, но понял, что он хотел этим сказать.

   — А что все-таки с Нильсом?

   — Кажется, я догадываюсь. Вернее — что-то такое вспоминается… — Он встал. — Завтра, Серый, не вздумай оказывать сопротивление.

   — Ну да, — усмехнулся я. — У тебя ведь все схвачено.

   — Все — не все, — поскромничал. — Но многое.

   — Янка права — надоело здесь. Мне, Семеныч, вообще воевать надоело. Все это бесполезно. Срубишь одну башку — вместо нее две растут.

   — А что делать, Серый? Это как на корабле с пробоиной. Пока воду откачиваешь, на плаву еще держишься. А чуть руки опустил — все!

   — Да и хрен с ним, с кораблем этим.

   — Оно так. Да ведь на этом корабле, Серый, наши любимые…

   Судный день. Утро этого дня выдалось жаркое, душное — безветренное. Даже вечно суетливые морские ласточки притихли, где-то затаились. Только пальмы изредка вздрогнут, скупо вздохнут жестяными листьями и снова замрут.

   Мы с Янкой сидели на берегу. Она только что искупалась и, лежа на боку, лениво пошвыривала в воду обломки кораллов. Или копалась в песке.

   — Что тебе там надо?

   — Жемчуг ищу.

   — И много нашла?

   — Мне хватит. Вот! — И Яна протянула мне выжатый тюбик зубной пасты. По кличке «Жемчуг». Мы такой пастой в своих Пеньках пользовались.

   Ну что ж, еще один камешек смальты. Вдобавок к окуркам «Явы», которые мне попадались ранее.

   — Как думаешь, Серый, они нас сами съедят или акул нами накормят?

   — А тебе что милее?

   — Акулы. Как-то естественнее. Ты только не убивай никого, ладно?

   — Как получится. Может, отсюда начнем?

   — Что начнем?

   — Избавляться от них. Надоело, конечно, но так хочется пожить спокойно. Без них.

   — Нас зовут. — Яна привстала. — Семеныч машет. Да, Серый, не хотела тебя расстраивать… Оружия в чемодане нет.

   — Вот и хорошо.

   — Без боя сдаешься?

   — А то! Пошли, Янка. Пора им морды бить. Хоть и надоело, а надо.

   Заседание Совета Федерации на этот раз было расширенным. С участием всего племени. Под баньяном.

   Аборигены вольно расселись на траве и были беспечны, как птицы. Они были уверены, что решают нашу судьбу. И не догадывались, что решается их собственная судьба.

   Проходя мимо них к подножию трона, я, однако, заметил в толпе не один и не два сочувствующих и одобрительных взгляда.

   Мату-Ити был трезв. И потому зол и немногословен. А может, еще и потому, что сзади него не толпилась сегодня дюжина жен, а твердо стояли крепкие парни. В шортах и шлемах. Я эти шлемы знаю — такой шлем и дубинкой не возьмешь. Да и не придется, я думаю.

   Мы предстали пред светлые трезвые очи вождя в полном составе. Только ренегат Понизовский находился по ту сторону баррикады. И был заметно взволнован. Это понятно — наступил его звездный час. Или последний.

   — Ваш ответ, господа белые вожди? — это спросил Понизовский, без подстрочника.

   — Пошел бы ты на …! — тоже открытым текстом ответил за всех Семеныч.

   Вождь эти слова понял без перевода. Но в лице не изменился. Только в глазах мелькнули искорки… удовлетворения. Ему, наверное, тоже эта комедия осточертела. Скорей бы занавес давали. Да в буфет…

   Мату-Ити тяжело поднялся и что-то набормотал Понизовскому прямо в ухо. Тот сделал шаг вперед и провозгласил:

   — Великий вождь великого народа повелевает! Белых вождей, которые прибыли в его владения без его зова, нарушили самые строгие табу, подвергнуть суровому наказанию.

   — Пороть будут? — с тревогой спросила меня Яна. — Я не дамся.

   — У меня вопрос к высокому суду. — Семеныч сделал шаг вперед. — Нельзя ли уточнить — что мы там такое, какие особые табу нарушили? Ты, Серега, не стесняйся, шпарь по заученному.

   — Запросто. Нарушили брачный обычай — это раз. И нарушили табу на размножение.

   — Врешь, крысенок! С кем это мы тут размножались?

   — Речь идет о молодожене. Его юная супруга находится на первом месяце беременности.

   Легкий шелест пробежал над головами аборигенов. Это понятно — беременность на острове, несомненно, трагедия. При любом раскладе.

   — А Нильс здесь при чем? Мало ли от кого она дитя нагуляла? У вас тут нравы простые.

   — Не смейте оскорблять честь моей супруги и мое достоинство! — вдруг попер Нильс на Семеныча. — Я признаю себя отцом!

   — Ну и дурак, — сказала Яна. — Алименты кокосами будешь платить?

   Шантаж. Грубый, глупый и совершенно бессмысленный.

   Но я ошибся. В отношении последнего.

   — По обычаю нашего племени, — медленно и раздельно проговорил Понизовский, — человек, нарушивший табу бездетности, подлежит сбрасыванию в Акулью лагуну с предварительным снятием скальпа.

   — Я готов, — с достоинством ответил Нильс. И даже нашел в себе силы пошутить. — Но вот с моим скальпом, с его снятием, у вас будут проблемы. — И он, обнажив голову, звонко шлепнул себя по обильной лысине.

   Понизовский холодно взглянул на него и с некоторой брезгливостью произнес:

   — А при чем здесь твоя лысина, дед? Закон суров, но справедлив. Скальп снимают перед кормлением акул с провинившейся женщины. А провинившегося мужика изгоняют с острова. Верхом на пальмовом стволе. Или высаживают на Камень покаяния.

   Признаться, я тут немного струхнул. Кто знает этих аборигенов. А у Нильса подкосились ноги.

   В тот же миг на наших руках защелкнулись наручники. И сделано это было вполне профессионально.

   Я взглянул на Семеныча, он не дрогнул лицом. Все идет как надо. Как надо нам, а не им. Да, я бы предпочел дружить с Семенычем. А вот они этого не знают.

   Меня больше всего беспокоило, как обойдутся с Яной. Врагов у нее здесь, среди половых охотников, накопилось много. Но Яну быстро окружили женщины во главе с Авапуи и увели куда-то в глубь острова.

   А нас, немилосердно подталкивая, привели в «па». Широко распахнули дверь из досок, пихнули внутрь. Я успел осмотреться — длинное здание вполне европейского типа, похожее на пакгауз, несколько входных дверей. В одну из них нас и втолкнули. Заперев за нами дверь на засовы из железного дерева.

   Что-то вроде захламленной кладовки. В углу — драные корзины, мешки из синтетики, пустые бутылки и банки. Под потолком узкая щель. Вся обстановка.

   Нильс тяжело плюхнулся на пол.

   — Это я во всем виноват! Но в чем, друзья мои? Бедная Маня.

   — Да и тебе не поздоровится, — утешил его Семеныч. — Куда ты поплывешь на бревне? — Семеныч сел с ним рядом, откинулся спиной на кучу корзин. — Отдыхайте, ребята. Ночью потрудиться придется. — Он гибко, по-змеиному, изогнулся, и скованные сзади руки оказались впереди. Пошарил под корзиной, достал сигареты. — Покурим, Серый. А Ильичу не дадим — это он во всем виноват. Мы закурили.

   — Слушай, Семеныч, а этот хрен Ахунуи, он может успеть, нет?

   — Не может. Он сейчас в море болтается. Без руля и без ветрил. Я с движком его катера поработал, мили на две его хватило. И вообще, его течением сюда вернет. Если его Тупапау не съест.

   Нильс горестно прислушивался, молча страдал.

   Долго не темнело. А когда стемнело, Семеныч из-под той же корзины достал ключик, отомкнул мои наручники, а я следом — его и Нильса.

   — Здорово, — сказал Нильс. — А дальше?

   — А дальше, Ильич, — доставая все оттуда же оружие, сказал Семеныч, — посидишь здесь, молча. Нас дождешься. Мы за Янкой сходим.

   Мы быстро раскидали корзины и выбрались подкопом за ограду «па». Оценили обстановку. Невдалеке теплился костер — возле него лежали двое. Третий прохаживался вдоль ограды. На плече его висел автомат.

   Обменялись с Семенычем взглядами и кивками. Расползлись в разные стороны, как черви после дождя.

   Луна еще не взошла, выбиралась где-то вдали из морской пучины.

   С двух сторон мы подобрались к костру. Чирикнула спросонок птичка. По этому сигналу мы сделали часть дела. Со стороны «па» стражнику было видно, как двое его коллег поднялись на ноги и не спеша пошли к нему. Когда они подошли вплотную, он увидел, что это — точно, коллеги, — но вовсе не его. Но было уже поздно. Мы затащили его внутрь, туда же следом покидали его коллег. Семеныч пошел за Янкой. Я остался прохаживаться вдоль ограды, с автоматом на плече.

   Вскоре вернулся Семеныч с Янкой и Авапуи, которую он называл Диной. Мы зашли за Нильсом.

   — А где Маня? — первый вопрос.

   — Ждет тебя, коханый, — шепнула ему Янка. И мы углубились в чащу.

   К этому времени луна поднялась уже достаточно, и мы довольно скоро взобрались узкой тропкой на холку динозавра, обогнули горку кокосов, спустились по южному склону.

   Здесь все было иначе. Никакого пляжа, никаких зарослей — сплошное нагромождение камней и скал.

   Семеныч шел впереди, уверенно и быстро — не в первый же раз.

   Спустившись к морю, мы круто повернули, миновали трещины и щели и оказались в залитом водой гроте. Здесь теплился в глубине его слабый огонек. В иллюминаторах яхты.

   — Я перегнал ее сюда, — сказал Семеныч, — раз уж катер ушел, значит, здесь безопасно.

   Узким карнизом мы прошли в глубь грота и по очереди спрыгнули на палубу нашей яхты. Она грациозно качнулась на сонной воде, принимая свой блудный экипаж.

   Тут же распахнулась дверь рубки, и в слабом огоньке свечи появилась полуголая фигурка.

   — Любимая, — прошептал Нильс, раскрывая объятия.

   — Ну вот, — заметила Яна с удовлетворением, — теперь мы все парные. — Хорошо еще, не парнокопытные. Оглядела Маруську: — Ты правда, что ль, влипла? Или туфту гонишь?

   Марутеа не ответила ей, а только благодарно и преданно взглянула на своего старого танэ. Довольно прыткого, как выяснилось…

ТАКТИЧЕСКАЯ СТРАТЕГИЯ

   Яхта была готова к выходу в море. Семеныч даже заправил баки соляркой, заполнил емкости для воды, перетаскал на борт все наши вещи. Кладовка была набита консервами и фруктами. В хижине остался только Янкин чемодан, пустой.

   — Днями выходим в море, — распорядился Семеныч. — Готовьтесь.

   — Давно пора, — поддержала его Яна.

   — А девочки? — спросила Маня, уже без своей легкой картавинки, на чистом русском языке, но с едва заметным хохляцким придыханием.

   — Мы пока ничем не можем им помочь, — сказал Семеныч.

   — Нужно утопить мужиков хотя бы, — предложила Яна. — И в первую очередь Понизовского. Всем спасибо! И да поможет нам Эатуа. И Тупапау.

   — Понизовский мне еще нужен, — возразил Семеныч. — С собой мы его не возьмем, а допросить его надо. Мне еще многое нужно выяснить.

   — Ясно, — сказал я. — Берем «языка» и уходим в море. Недалеко. На воде они нас не достанут — те еще мореходы.

   — Сюда, как я понял, должно прибыть подкрепление. Чтобы завершить операцию «Миллиардер».

   Миллиардер отвел влюбленный взгляд от ненаглядной Маньки:

   — Кто-нибудь объяснит мне мою вину? Или оплошность? И где-таки мои миллиарды? Я их хочу.

   — Я объясню. Вот допрошу Понизовского и объясню. Серый, валяй на пост. Остальным — отдыхать.

   Я взял автомат, выбрался из грота и вскарабкался на скалу.

   На той стороне острова (я добрался до холки динозавра и залег там, среди зарослей папоротника) было спокойно — наш побег еще не обнаружили.

   Лежа на гребне, покрытом будто специально для меня густым мхом, я покуривал в кулак, порой беззаботно подремывал. До утра, конечно, никаких действий противник не предпримет. Да и то — не сразу. Пока обнаружат наш побег, пока посовещаются, пока примут решение… До полудня можно жить спокойно. А вот что дальше? В любом случае здесь нужно держать постоянный пост. Людей для этого хватает. Нас ведь теперь много. И все мы теперь, как заметила Яна, парнокопытные… то есть парные.

   Ночь была великолепна. Ясная, ароматная тропическая ночь. В такую ночь все здесь замирает наглухо, чтобы накопить в здоровом сне необходимые силы для очередного дневного жизнерадостного буйства.

   Вообще как-то спокойнее стало. Обстановка прояснилась, силы распределились, слабые места противника выявлены разведкой. А наша сила — в нашей слабости. На том и стоять будем. А что ж, яхта исчезла, мы блокированы, укрылись в глухом уголке острова, откуда нам не вырваться. День-два — и останется только сдаться на милость победителя, учитывая его превосходство в живой силе и мощную поддержку тыла, которая не преминет обозначиться.

   На всякий случай я прикинул дремлющей головкой и крайний вариант — открытые боевые действия. Тут наша сила, напротив, уже в слабости противника. Несколько боевых единиц (наверняка эти парни из охраны фирмы) нас не испугают, тем более что руководить этой группой некому. Кроме Понизовского. Но какой бы он ни был хороший ученый в прошлом и удачливый фирмач в настоящем, этого творческого багажа для командования в бою явно недостаточно.

   Сзади послышались легкие шаги, затем — рядом — легкое дыхание, и легла от меня по левую руку чуть запыхавшаяся Авапуи. Дина, стало быть, доверенное лицо Семеныча.

   Я чуть покосился: надо сказать, довольно симпатичное лицо, особенно в мягком свете стареющей луны.

   — Алексей, — шепнула она, — я вам на смену. Коля вас ждет.

   — Зачем?

   — Он там, на палубе, поляну накрыл, — хмыкнула Дина. — Фляжку свою выставил. Мы уже хлопнули, он вас ждет.

   Что за привычка, подумалось мне, по ночам водку пить. Что в Пеньках, что на Таку… каку. Я поднялся.

   — Вы тут не спите, — предупредил.

   — А не с кем, — зевнула Дина.

   — Упрек или предложение? — спросил я.

   — Констатация. Иди, иди, Леха. Тебя твоя ваине заждалась, ревнует поди.

   Поди… Она поди дрыхнет в своих валенках.

   В гроте было уютно. Яхта сюда забралась, как зверушка в норку. Спряталась. Притулилась к кромке каменного карниза, который шел от входа вдоль всей левой стены. С него было удобно спускаться и подниматься на палубу — в зависимости от приливной волны.

   Сумрачно, влажно. Вода отливает черным блеском — глубина здесь большая. А вот высота грота оказалась для яхты предельной — во время высшей точки прилива клотик мачты едва не касался «потолка».

   Семеныч сидел на носовой палубе, красиво освещенный свечой, воткнутой в пустую бутылку. Неровный свет искорками поблескивал в капельках воды, покрывающих стенки пещеры.

   — Они здесь держали катер, — сказал Семеныч, когда я присел рядом. — Я этот катер с первых же дней искать начал, когда всю эту туфту разобрал. Ясно же, что между островом и основной базой должна быть предусмотрена экстренная связь. Но теперь они сюда не сунутся. — Семеныч прикурил от свечи. — Как там, спокойно?

   Я кивнул:

   — Думаю, до полудня они нам мешать не будут. Что у нас с оружием?

   — Пистолетов навалом. Тимкин автомат, — прикинул Семеныч. — И еще этого… как его… язык сломаешь. Как они сами-то не путаются.

   — Репетировали. Роли заучивали. Кстати, как там у них с боевыми единицами, не прикидывал?

   — Душ пять-шесть, не более. Те, с кем мне пришлось сталкиваться, на больничном. Недели на две. Артисты же нам не угроза, не бойцы. Им лишь бы по кустам шастать.

   Из рубки выскользнула Яна, прошлепала босыми ногами по палубе.

   На ней была моя безрукавка — в гроте все-таки прохладно. Ну и сыро, конечно, со стен все время сочилась влага.

   — Ауэ, белые танэ! Чего вы здесь застряли? Ваины вас заждались.

   — Да так… Патроны считаем, водку пьем.

   — Э, Семеныч, э! Белым танэ, настоящим мужикам, все время не хватает патронов, водки и женщин.

   — А мы про женщин и не думали.

   — Вот именно. Пошли спать, Серый.

   — С тобой уснешь, как же, — проворчал я.

   Семеныч плеснул ей из фляжки в пластиковый стаканчик:

   — Пей и уматывай! И да пошлет тебе добрый Эатуа красивый эротический сон! У нас еще разговор есть.

   Рассказ Семеныча был тягостен. И начал он его такими словами:

   — Знаешь, Серый, почему мы терпим одно поражение за другим в борьбе с криминалом?

   — Знаю, об этом говорить — ночи не хватит.

   Семеныч на эти слова не обратил внимания.

   — Мы непоследовательны. Мы никогда не доводим дело до конца. Врага нужно добивать.

   — Чтоб не мучился?

   — Чтоб мы потом не мучились. Сам же про две головы говорил.

   Семеныч наклонил над стаканчиками заветную фляжку, набулькал.

   — Где ты водочку достаешь, Семеныч? И где прячешь?

   — Все тебе скажи. Места знать надо. За победу, Серый. Пусть хоть и местного значения. Это не про тебя сказано: «Не хочешь помочь правосудию, так хотя бы не мешай»?

   — Где оно, правосудие?

   — Или мы с тобой не меч в его руках?

   — Ладно, проехали. Дело говори. Я и сам уже кое в чем разобрался. Но пробелы заполнить не отказался бы.

   — Помнишь, Серый, как мы размотали похищение Игоря Орлова?

   Еще бы! Я до сих пор горжусь этим расследованием, которое провел, не выходя из дома. И более того — при постоянном вмешательстве Янки. А само преступление совершалось где-то в шести тысячах миль он нас, в Тихом океане. «В синем и далеком».

   С Игорем случилась тогда дикая вещь — его под шумок похитили с круизного теплохода «Даниель Дефо» и высадили на необитаемый остров. Подбросив ему для компании вместо Пятницы юную красавицу, которая должна была в этой сугубо уединенной обстановке выведать у Игоря некие, очень серьезные, коммерческие тайны.

   Все получилось как надо. Девушка, не устояв перед его обаянием, приняла сторону Игоря, и они, действуя рука об руку, сумели не только вырваться из плена, но и разнесли на соседнем острове подпольную лабораторию по переработке коки. Каковую поставлял туда из Колумбии капитан теплохода «Даниель Дефо».

   Семеныч потом занимался этим делом по линии Интерпола, но особых успехов не добился. Игорь в гневном порыве разнес лабораторию до основания, особых улик и доказательств получить не удалось. Капитан ускользнул от лап правосудия, фирма «Колумб» тоже отмазалась. Удалось только конфисковать теплоход, а попытка заблокировать наркотические счета фирмы за рубежом провалилась, так как отыскать их в Европе не удалось.

   — Все? — спросил Семеныч, встряхнув фляжку. — Вспомнил? Так вот, по своим каналам я получил достоверные сведения, что этот неутомимый братец «Колумб» нашел себе партнера во Франции — подобную же шарашку под кликухой «Бугенвиль». Родился омерзительный совместный проект. «Бугенвиль» взял на себя обязательство организовать копеечную аренду нескольких островков в разных уголках Мирового океана. На этих островах «Колумб», со своей стороны, планировал создать экзотические бордели в виде этнографических поселений.

   — Это как? Подробнее можешь с этого места?

   — Ну вот тебе пример. Подходит теплоход со своими обожравшимися пассажирами к какому-то острову, где имеется деревушка, скажем, папуасов. Усталые мореходы сходят на берег и попадают в лапы местного гостеприимства. Их ведут в хижины и угощают местными деликатесами, танцами, играми, детьми и женами аборигенов. В хижинах, под пальмовыми крышами. Или прямо на берегу, на золотом песочке. Причем со всеми местными приправами. Жгуче и пряно.

   Задумка крутая. Я бы в нее небольшую поправку внес. Вот такого рода: сошли усталые мореходы на берег, ворвались с эротическими намерениями в хижины, а там к их услугам их собственные дети и жены. Вот бы кайф словили!

   — Естественно, полученную информацию я запустил наверх. Еще и потому поспешил, что фирма начала массовый отлов и подготовку девушек на роль островитянок. И судьба этих девушек, Серый, как ты понимаешь, определена заранее печальным концом. Если уж они в Европе пропадают без следа, отработав свое в цивилизованном обществе, то в океане полный простор для беспредела.

   Ну, это объяснять не нужно.

   — Наверху мою информацию приняли к сведению.

   — И все?

   — Ну что ты! Меня даже вызвали на собеседование. «Да, — сказали, — сведения, достойные внимания. Но что мы можем сделать? Мы и у себя-то против этого социального зла бессильны». А под конец открытым текстом посоветовали в моих же интересах поскорее забыть этот страшный сон. И спросили с участием: а не делился ли я, например, этими сведениями с родной мамой, когда проснулся?

   Вот теперь все камешки стали послушно занимать свои места в криминальной мозаике.

   — Дальше — больше. Мне предложили уволиться и занять престижный пост в престижной фирме. Вторую часть предложения я не принял. И вместо этого вышел на своих ребят во Франции. Они взяли на себя разработку «Бугенвиля», но провести проверку по всему Мировому океану даже Интерполу оказалось не по силам. Тем более что оснований для нее было явно недостаточно.

   — И родилась идея…

   — Да, во время последней консультации я с сожалением резюмировал: «Что ж, выхожу на вольную охоту. Давно собирался тряхнуть стариной и сплавать в одиночку вокруг света». Они ухватились и взяли на себя все материальное обеспечение. А ты удивляешься, откуда у меня деньги?

   — Нет, Семеныч, я другому удивлялся. Почему ты не сразу Понизовского просчитал? Янка-то прозорливей тебя оказалась.

   — Сразу, Серый, сразу. Вот давай за это и выпьем. А заодно и за женскую интуицию.

   — Когда ж она у тебя оскудеет?

   — Фляжка-то? Пока живы — не обидит… На Серегу у меня была информация. И я бы сам его заманил…

   — Но почему он пошел с нами на яхте? Смысл? Плыл бы себе на «Олигархе»: при комфорте, безопасно, не скучно.

   — Теперь я знаю — из-за Нильса. Но сначала поверил ему в том, что он имеет свой безобидный интерес. Может, он и не врал про икону… А я тут классный шанс увидел. Ты ведь заметил, как я по пути всякие предложения делал. Мол, спешить нам некуда, гонку с таким экипажем мы все равно не выиграем — давайте уж по пути туда зайдем, сюда заглянем, здесь якорь бросим, тут водичкой заправимся…

   — Это я просек. Ты по его реакции свою информацию уточнял. Где и что у них уже имеется, где и что намечается… Пристреливался.

   — И я, Серый, не раз в душе тебя хвалил. В том, что твоей-то реакции не было. Я старался подольше держаться одному со своими проблемами. Поверь, на крохотной яхте невозможно ничего утаить. Ни чувства, ни мысли.

   — И вся эта игра с неисправным секстантом, с подтекающим баком была им сделана, чтобы заманить нас сюда. Именно сюда. Но почему?

   — Опять же из-за нашего антисемита. И мне кажется, я догадываюсь, в чем дело.

   — Я — тоже. Но спешить нельзя. Мне другое интересно. Неужели же, Семеныч, нас с тобой за таких лохов держали? Даже обидно. Я ведь с первых дней насторожился. И след взял.

   — Я думаю, Серый, они и сами прекрасно понимали, что в конце концов мы догадаемся, что все это — спектакль среди декораций. Важно было начать, навязать свои правила, а потом поставить свои условия. И куда бы мы делись? Шансов-то, по-ихнему, у нас никаких. Остается одно — сдаваться и сдать крысиные Нильсовы миллиарды…

   Семеныч вдруг хлопнул себя в лоб мощной ладонью. Да так хлопнул, что затылком в релинг ударился. Я думал, он москита прибил, величиной с воробья. Судя по силе удара. Но он расхохотался:

   — Боже мой, Серый! Когда они узнают про эти миллиарды, нам с тобой работы разом поубавится.

   Одни утопятся, другие — застрелятся. А кое-кто и с ума сойдет. Тяпнем за это!

   Тяпнуть я, конечно, не отказался, но расспрашивать не стал. Во-первых, не скажет раньше времени, а во-вторых, — надо же дать человеку возможность насладиться своим триумфом. Особенно если этот человек — твой брат по оружию…

   Ближе к утру я сменил на посту Дину.

   — Тихо?

   — Тихо пока. Я даже подремала.

   — Повезло… Теперь уж не поспишь. Как думаешь, этой… Марусе можно доверять?

   — Раньше — нет, теперь — да. Она за своего деда жизнь готова отдать.

   Надо же, такое большое сердце в таком малом теле.

   Дина ушла — досыпать на яхте. А меня тоже разморило под солнцем после практически бессонной ночи. Да и после трудной беседы под водочку.

   Я устроился поудобнее, положил голову на руки. Передо мной был густо поросший папоротником склон, внизу которого — открытое пространство, окруженное пальмами. Там вовсю резвились яркие бабочки и яркие птицы. И не понять — кто за кем гоняется, кто кого хавает. Совсем как у нас.

   Но эту мирную (со стороны) картину враз разбило и разметало — откуда ни возьмись — преступное сообщество.

   Высоко над островом появилась стая морских ласточек и со щебетом, похожим на щелканье скачущих по каменным ступеням камешков, ринулась, отвесно пикируя вниз. Они тотчас же пробили дыру в стае бабочек (мелкие птички тут же шмыгнули под защиту ветвей и затаились), взмыли вверх, сжимая в каждом клюве добычу, сглотнули ее разом, как по команде, сделали пируэт «все вдруг» и снова стремительной тучей ринулись вниз. Несколько мгновений — и солнечная прогалина опустела. Ласточки торжествующим облаком, с высоты, оглядели поле боя и устремились к морю.

   Вот так вот, рыбешки им мало, разбойникам.

   А на очищенном пространстве появились новые разбойники. Впереди вышагивал, несколько неуверенно, сэр Понизовский с белым флагом в руке. За ним, чуть приотстав, шагали двое парней с автоматами на шее.

   Выйдя на середину опушки, они остановились. Понизовский замахал флагом. Парни дружно заорали. Я привстал.

   — Здорово, Серж! Чего приперся?

   — Предлагаю сесть за стол переговоров.

   — Раньше надо было предлагать. До объявления войны. А не шантажировать.

   — У нас все преимущества. Тем не менее, я склонен решить вопрос мирным путем.

   — Мне надо посоветоваться, — сказал я и дал в воздух короткую очередь. Над их головами. Так что листочки с пальм ворохом посыпались.

   Это их не обрадовало. Парни даже бросились плашмя на землю. А Понизовский не успел, не военная косточка.

   На мой сигнал примчался весь экипаж. Под прикрытием каменистого гребня мы коротко обсудили предложение. Парламентерами Семеныч назначил меня и Нильса.

   — В этом случае, — пояснил он, — есть гарантия, что они не станут в вас стрелять. Побоятся задеть

   Нильса. Он нужен им живым.

   Очень мило! А я, стало быть, нет.

   — Наши условия, — сказал я, вернувшись на гребень, — говорить будешь один. Твои стрелки — кругом! Шагом марш под баньян.

   — Согласен, — кивнул Понизовский. — Но и мне нужны гарантии. Ваше профессиональное коварство нам известно.

   — Принято. Мы с Нильсом — на верхушке скалы. Вон там, где сложены орехи. Ты — внизу. Все кругом просматривается — и тобой, и нами.

   — Годится.

   — Но имей в виду: малейшая провокация, Серж, и ты умрешь первым на этом бл…м острове. Смерть в бардаке, неплохо? Как раз по твоему призванию.

   — Я бы попросил воздержаться от оскорблений.

   — Возражаю, — ответил я с милой улыбкой, — это не оскорбление, это констатация твоего социального статуса.

   — Какие слова менты поганые заучили.

   — Всем спасибо, — сказал я. И подумал: за мента ответишь.

   Условия переговоров обсудили, с регламентом определились.

   — Пошли, Нильс. Свою задачу понял?

   — Помалкивать, в основном. Да, Леша?

   — Молодец. И особо не высовывайся.

   — Меня на мушку не возьмут! — похвалился. — Миллиардеров просто так не отстреливают.

   Мы взобрались на скалу. Прижались поплотнее к горке орехов. Она уже нарастилась до размеров хорошей копны. Снизу, как я надеялся, из любых кустов мы были видны только головами — прицельно бить нельзя.

   Понизовский, задрав голову, ждал. Его парни послушно исчезли в зарослях. Но опасности не представляли. Тем не менее:

   — Скажи стрелкам, Серж, чтобы вышли на открытое место.

   — Трусоват, Серый?

   — Осторожен, Серж. Требование, однако, было выполнено.

   — Слушаем тебя.

   Ничего особо новенького для нас он не нашел. Смысл сказанного: выдайте нам добром Нильса, ничего дурного ему не будет. Он только подпишет некоторые документы, брачный контракт, в частности, и будет отпущен на свободу. Нам предоставят катер, на котором отправят в «райцентр», откуда регулярными рейсами ходят суда на большую землю. Все.

   — Не все, — поправил я. — Это в том случае, если мы даем согласие. А в противном случае?

   Понизовский сделал вид, что трудно, томительно задумался. Внутренне переступал через все, что есть в нем хорошего.

   Я ждал. Мне было неплохо. Солнце, правда, припекало, но скала хорошо продувалась ветерком. И тень от горки орехов уже нас достала. Вокруг опять запорхали птички, наполняя ароматный воздух своим тропическим щебетом.

   — Убивать мы вас не будем… — наконец-то разродился Понизовский.

   — Признателен.

   — Мы свернем наше поселение, а вас оставим здесь.

   — Возражений нет. — Я сказал это так, чтобы Понизовский понял: его угрозы почему-то нас не тревожат. Вот почему только? Сейчас опять задумается…

   — Леша, — робко тронул меня за рукав Нильс. — Леша, вы просили меня помалкивать. В любом случае.

   Не отрывая глаз от Понизовского, я кивнул.

   — Даже, как бы… — тянул Нильс. — И в этом тоже?

   — В каком? — недовольно буркнул я, не оборачиваясь.

   — Мне кажется, Леша, что с той стороны скалы кто-то карабкается.

   — Где? — Я резко обернулся.

   — Да вот. — Он показал куда-то вниз.

   Слава богу, что вовремя!

   С тыла к нам подбирались вражьи пластуны.

   Трое ловких парней, забросив за спины автоматы, уже почти взобрались на скалу. Потные, торжествующие лица, громадные лапы, цепляющиеся за камни…

   — Налегай! — рявкнул я Нильсу.

   — На кого налегать? — без понятия дед.

   — Ну не на Маруську же! — Я изо всех сил уперся в пирамиду орехов. Она дрогнула.

   Нильс понял, бросился мне на помощь. Пирамида качнулась, еще качнулась. Еще! Еще! Я старался раскачивать ее в такт, увеличивая с каждым разом ее амплитуду.

   И она рухнула. Гора кокосов лавиной покатилась вниз. Натсы! Как в дурацкой рекламе.

   Стуча, гремя, орехи катились вниз, сметая все на своем пути. Собственно говоря, сметать-то там, кроме трех дураков, было нечего.

   И они (орехи) это сделали. Я глянул вслед лавине. В самом низу, у подножия скалы, с трудом барахтались в куче орехов отчаянные пластуны. Бороться с орехами их не учили.

   Ну вот, еще три больничных обеспечено.

   Я повернулся к Понизовскому и вежливо пообещал:

   — За это тоже ответишь. По понятиям.

   И мы гордо покинули стол переговоров.

   Некоторое время спустя, уже в Пеньках, старина Нильс, захлебываясь от воспоминаний, слишком уж приукрасил мои заслуги в этом эпизоде гражданской войны на острове Крыс.

СТРАТЕГИЧЕСКАЯ ТАКТИКА

   Переговоры сорваны. Обе стороны остались при своих козырях. Но зато у нас в рукаве таился джокер.

   Семеныч правильно рассудил, что разыскивать нас не будут и открытый бой не навяжут. Будут брать измором.

   — Долго сопротивляться не станем, — рассуждал Семеныч. — Если мы сами сделаем первый шаг к сдаче, психологически это нам на руку. Главное, держать в секрете наличие яхты.

   С этим я тоже согласился, и мы выставили еще один пост — со стороны моря. Кто знает этих аборигенов. Сообразительностью они не отличаются, но и отсутствием любопытства не страдают.

   И мы оказались правы. Тем же днем, ближе к вечеру, со стороны Акульей лагуны показалась весельная лодка. Явно не с рыбаками. Мы подпустили ее ближе и, не раскрывая наших позиций, дали из-за камней настильную очередь. Она прошла так низко, что оба гребца, пригнув головы, быстро потабанили и скрылись там, откуда появились. И больше нас не беспокоили.

   …Потянулись часы, а затем и дни ожидания. Для нас они не были очень уж томительными. Компания подобралась славная, разнополая — скучно не было. Коммуналка такая, где на одной крохотной кухоньке собачились три хозяйки. Маруська настаивала на своем праве готовить для любимого танэ отдельные блюда — диетические, надо полагать. Без холестерина. Дина вообще пыталась улизнуть от готовки. Янка давала разгон и той и другой.

   Кормовую рубку мы уступили молодоженам. В кают-компании ночевали Дина с Янкой, а мы с Семенычем перебивались на свежем воздухе — в кокпите. Однако практически все вместе на борту мы не бывали — кто-то всегда нес неусыпный дозор.

   — Ну все, — сказал Семеныч. — Пора сдаваться. Ты все понял, Серый? Дело нужно довести до конца. Добить врага. Чтоб нам не мучиться. И потому — сдаемся. Покорно принимаем все условия. И главное — повторяю, — все должно быть натурально. Мы артисты или банщики? — как любит повторять один наш клиент.

   — Мы — крысоловы и волкодавы, — уточнил я. И мы сдались. Дали знать Понизовскому. Он ли ковал: еще бы, таких зубров завалил!

   Но торжество его сильно сдулось, когда Семеныч тоном приказания выдал:

   — Ты вот что, Серега, не резвись. Давай радиограмму, вызывай группу поддержки. Скликай своих сатрапов. Или как там у вас — подтанцовку, что ли?

   — А… А как же я их вызову? — немного свалял дурака Понизовский.

   — Не кривляйся, — оборвал Семеныч. — У тебя рация есть.

   Настал день, когда над островом разнесся судовой свисток. С гребня было хорошо видно, как в отдалении стал на якорь средних размеров катерок. Похожий на московский речной трамвайчик, но несомненно — более мореходный.

   От его борта оторвалась моторка и пристала к берегу. Из лодки вышел мужчина, одетый вполне цивильно — белый костюм и даже галстук.

   Его встретил Понизовский. Рядом с прибывшим джентльменом он смотрелся шутом гороховым. Они о чем-то оживленно переговорили, и мы поняли, что тянуть больше незачем.

   Семеныч дал нам указания.

   — Все должно быть натурально. Главная задача — это тебе, старина, вменяется, — втолковывал он Нильсу, — главная задача — затребовать и получить копии всех документов, которые ты будешь подписывать. Особливо тот листок, где будут указаны реквизиты и коды зарубежных банковских счетов. Но все — натурально. Играй старого дурачка.

   — У меня получится, — скромно признался Нильс. Он, наверное, имел в виду свои актерские способности.

   — Не сомневаюсь, — усмехнулся Семеныч. Он, наверное, имел в виду что-то другое.

   — Тебе, Серый, — продолжил Семеныч, — задание попроще — охрана миллиардера. Если что не так, разнеси к … эту лоханку. А мы с берега довершим побоище.

   Девчонки разобрали оружие и под командованием Семеныча скрытно передислоцировались в береговые заросли. Будут страховать. А если надо, и огнем поддержат.

   — Пошли, старина, — сказал я Нильсу, зафиксировав тайный знак о готовности из береговых кус тов. — Будем сдавать твои миллиарды.

   Мы спустились с горы и вышли на открытое место. Понизовский пошел нам навстречу с открытой улыбкой. Хорошо, не догадался руку протянуть. Во рту его торчала коричневая сигара.

   — Ну и зачем все эти трудности? — приветствовал он нас. — Проголодались? А где Яна Казимировна? Почему не с вами? Я соскучился.

   — Яна Казимировна сильно занята, — ответил я. — Тренируется. Учится скальпы снимать. Скоро понадобится.

   — Она просила вам передать, — вмешался вдруг Нильс, на секунду застеснялся, а потом вдруг выпалил: — Она просила передать вам… Дословно: «Пусть его сожрет Тупапау. И им покакает».

   Я чуть не упал.

   Интересно, Нильс это сам придумал или действительно Янка учудила?

   Понизовский весело рассмеялся.

   — Мне понятны ваши чувства. Однако — время, нас ждут. На катере прибыли все необходимые для совершения сделки официальные лица. Представители местной администрации, международного банка, адвокат, нотариус. Так что уж не подводите меня. И себя тоже.

   — Не подведем, — обещал я. — Мы умеем проигрывать. И удар хорошо держим.

   — Прошу вас. — Издевательски вежливый жест в сторону лодки.

   За мотором на ней сидел чем-то знакомый парень.

   — Ахунуи, — сказал я ему вместо приветствия, — где брат твой Ахупуи?

   Он поморщился, но не ответил. Не знал, наверное.

   Мы поднялись на борт катера, который нес гордое название «Флагман», прошли в кают-компанию. Здесь за полированным столом с разложенными бумагами сидели представительные люди. Французы в основном. Нас представили, мы представились. Понизовский, как оказалось, довольно бойко по френчу ботал.

   Представитель банка встал, выразил свое пожелание успешного сотрудничества и объяснил Нильсу его задачу. Даю здесь его речь в кратком изложении и в переводе Сереги.

   — Вы изъявили желание перевести принадлежащие вам вклады из российских банков в европейские. — Нильс при этих словах дернулся, будто хотел сказать, что никакого такого желания он не изъявлял. Или — наоборот. — Мы подготовили документы на три банка — в Берне, Мюнхене и Мадриде. Что вы предпочтете?

   Нильс не сплоховал, уроки Семеныча даром не проходят.

   — Если можно, я бы хотел распределить свои средства равными долями. Во все три банка.

   — Се бьен! Прекрасно! — Это даже я понял.

   — Есть маленькое затруднение. — Нильс призадумался — Серега насторожился. — Дело в том, что сумма некруглая, на три без остатка не делится.

   — Это не проблема, — улыбнулся представитель банка. — Туда побольше — сюда поменьше.

   Нильс кивнул.

   — Тогда, если позволите: в Мадрид — полтора, а в Берн и Мюнхен — по миллиарду. Мне испанцы с детства нравились. В этой стране ведь Дон Кихот родился…

   — Возможно, — улыбнулся банкир.

   — И еще одна просьба. — Это Нильс сказал очень твердо. — Мы оформляем наше соглашение в такой… экзотической обстановке… Я хотел бы иметь гарантии.

   — В каком смысле? — удивился банкир.

   — Я рассчитываю получить копии всех документов. Чтобы избежать впоследствии возможных недоразумений.

   — Это не вопрос. Сама процедура предполагает фиксировать сделки в трех экземплярах. Один из них ваш. Приступим?

   Приступили. Доверенности, закладные-накладные. Поручения. Авизо, платежки, сальдо-бульдо. Заработала машина.

   — Вот и все, — сказал представитель банка и, сложив в отдельный файл Нильсовы экземпляры, вручил их ему с улыбкой.

   Тут же, будто стоял за дверью, вошел стюард и, поставив на угловой столик поднос, быстренько раздал напитки.

   И тут к нам присоединился еще один участник события.

   — Виктор, — назвался он, поднимая стакан.

   Пальцы у него были толстые, черноволосые.

   А указательный вообще омерзительно выглядел — его туго перетягивало узенькое вросшее колечко. Видно, надел он его в далекой, не очень сытой молодости. Ну что ж, все меняется. Если раньше он сам не ел досыта, то теперь с успехом делает голодным целый народ.

   Виктор тоже поздравил всех нас с успехом предприятия и, подмигнув Понизовскому, весело произнес.

   — Все-таки артисты, а не банщики. Признаю.

   Мы еще дернули коньячку и засобирались домой.

   За вещичками. Нильс бережно прижимал к груди пластиковую папочку.

   — За полчаса соберетесь? — с ухмылкой спросил Понизовский.

   — А то! Нищему собраться — только подпоясаться.

   Мои слова были поддержаны общим смехом.

   Мы сошли на берег и направились в глубь острова. В дверях своего дворца стоял бывший великий вождь Мату-Ити и смотрел нам вслед. Его жены, наверное, дружно упаковывали велосипед.

   Семеныч с командой догнал нас в роще.

   — Порядок? Молодчина, Нильс! Хвалю!

   — Ну вот, — грустно пожаловался Нильс. — Я опять нищий. Как-то Машенька воспримет этот удар?

   Мы посидели под баньяном, покурили. Семеныч пустил по кругу свою незаменимую фляжку.

   — Слышь, Ильич, помнишь наш разговор на «Олигархе»? Когда мы с тобой чужим коньячком баловались.

   — Хороший был коньяк, — улыбнулся Нильс.

   — Это все, что ты запомнил?

   Нильс призадумался, вспоминая. Озарился счастливой улыбкой.

   — А! Еще тогда в каюту заглянул Сергей Иванович. Надо же — мне и в голову не могло прийти, что вскоре мы с ним окажемся бок о бок на борту «Чайки», вдали от родины.

   — Верным путем идете, товарищ, — подбодрил его Семеныч. — А что ты говорил про свой препарат? Припомни. Только не все, Ильич, а главное. Ты тогда еще о чем-то пожалел, сетовал как будто.

   — Каялся, да таки. Мол, на моем личном счету миллиарды загубленных крысиных душ… Постойте! Кажется, Сергей Иваныч в это время в каюту заглянул!

   — Верно, — усмехнулся Семеныч. — Только он про «крысиные души» не слыхал, я тебя в это время перебил, а он только миллиарды ухватил.

   Нильс хлопнул глазами.

   Да, слово изреченное есть ложь. Не всегда, конечно, но часто.

   — Пора, что ли? — не выдержала Яна. И рассмеялась во все свои прекрасные зубы. — А то еще не дождутся! Ауэ!

   Вернувшись на берег, мы застали ту самую картину, которую и рассчитывали застать.

   «Флагман» уже подбирался к горизонту. Ошеломленные островитяне столпились на берегу, смотрели вслед неумолимо, как надежда, исчезающему катеру. Некоторые были растеряны до того, что даже махали ему платочками. Однако не пели и не плясали.

   Но оказалась в этой ожидаемой картине и неожиданная деталь. На песке, обхватив голову руками, сидел, ритмично раскачиваясь, наш лоцман, толмач и предатель Понизовский. Казалось, он вот-вот завоет.

   Семеныч шагнул к нему и тронул за плечо. Понизовский поднял голову.

   — Тебя забыли? — спросил Семеныч с участием. — Соберись!

   — Меня кинули. На полтора миллиарда.

   — Гораздо меньше, успокойся.

   — Я напомнил ему: «Виктор, фифти-фифти». А он сунул мне под нос кукиш и сказал: «Вот тебе фифти!»

   — У него такой же фифти, — попытался пояснить Семеныч.

   — Как он меня кинул! Талантливо! Гениально просто!

   Семеныч — вот душа-человек — достал из кармана фляжку и сунул ее горлышко в горестно распахнутый рот Сереги.

   А еще говорил, что врага надо добивать. Да, впрочем, добил же…

   Мы на скорую руку произвели аресты, заточив остатки деморализованной охраны и боевиков в «па». Объявили амнистию лояльным аборигенам и устроили маленький праздник. Отвальную. На местном наречии: «праздник Стареющей Луны, изгоняющей крыс с острова».

   Этот праздник был совершенно нормальным. Вплоть до танцев. У кого-то нашелся кассетник, он нежно и мягко мурлыкал под баньяном, и нежные пары томно и плавно топтались, обнявшись, на песке. Под стареющей луной. И вечным баньяном.

   Время от времени мы пытались изловить к общему столу Понизовского, который катался по острову на велосипеде вождя, виляя меж стволами пальм и напевая сквозь зубы одну и ту же фразу: «Я не артист, а банщик». Время от времени его отлавливали, усаживали к столу, он выпивал, закусывал и все время тревожно озирался: где велосипед?

   Наш великий вождь Мату-Ити мгновенно напился, и его последними словами, когда он падал под стол, были: «Как же меня достали эти бабы!»

   Это была наша последняя ночь на острове Крыс. Который надоел нам безмерно. Хотя сама по себе ночь была хороша. Чуть поблескивали вспышки догорающего костра, потрескивали фитильки в светильниках. Налетела из темноты и тут же исчезла в темноте стайка летучих мышей. Совсем как у нас в Пеньках, только размером они поболе, примерно с нашу кошку. А крылья, как у Полинкиных кур.

   Бархатный мрак кругом. Незнакомые звезды в небе. Временно стареющая луна.

   — Нам пора, — сказал Семеныч, вставая. — А вы, девушки, не тревожьтесь. Днями придет за вами судно. Вернетесь домой.

   Слова эти были встречены молчанием. Только одна из девушек сказала из темноты:

   — А я бы на острове осталась. Раз уж этих козлов здесь нет.

   Дожили, называется…

   Понизовский, наконец-то, собрался, что-то понял:

   — Как же мы выберемся отсюда?

   — Мы? — безмерно удивилась Яна. — Ауэ, маа-маа! (Придурок, значит.) Мы-то на яхте уйдем. А вот ты — на велосипеде.

   — Я тоже хочу на яхте, — жалобно попросился Серега.

   Вот так всегда. Когда касается других людей — жестоки до беспредела, а как самого задело — беспредельно жалостливые.

   Утром мы вывели яхту из грота. Обошли остров, стали на якорь на том же месте, где когда-то бросили его, подходя к острову. Попрощаться стали.

   Аборигены, зайдя в воду по пояс, молча смотрели на нас.

   — Эй! — вдруг взвизгнула Амурея. — Шеф! А деньги?

   Понизовский нырнул в рубку.

   Мы подняли якорь, наша потрепанная «Чайка» расправила крылья и легла курсом на вест. Домой, стало быть.

   Через некоторое время Понизовский осмелел и выбрался на палубу. Янка с отвращением глянула на него.

   — Сделать вам коктейль, Яна Казимировна? — робко заикнулся Серега.

   — Как тебя только Эатуа терпит! Крысиное семя! Буа прослабленный.

   — Ну что уж вы так… Бизнес есть бизнес.

   — А люди? — вырвалось у Яны.

   — Да какие это люди, — вырвалось и у Сереги. — Все люди — бл…и!

   Янка вздохнула. Повернулась к Семенычу, который задумчиво сидел у руля.

   — Притормози-ка! Серый, ты меня понял?

   Еще бы не понять такую ваине. Да и у меня к нему предъява.

   Мы как раз шли мимо Камня покаяния. Я взял Серегу за руку, вывернул ее за спину и дал пинка в зад. Серега плюхнулся за борт, а когда вынырнул, яхта была уже недосягаема. Ему ничего не оставалось, как забраться на Камень.

   — Доверни чуток! — опять скомандовала Янка Семенычу и нырнула в рубку. Выскочила на палубу, размахнулась и что-то швырнула Сереге. Он подхватил. Это были валенки, вложенные один в другой.

   — Чтоб с голоду быстро не сдох! — крикнула ему Яна. — Не подавись только! Всем спасибо!

   Дина и Маша, раскрыв рты, с восхищением смотрели на Яну. Лишившись дара речи. Мне иногда вспоминается, что они так и промолчали до Индийского океана.

   Еще бы!

   Ауэ!

   На следующий день Семеныч привел яхту в какой-то порт. Забрал у Нильса документы и сошел на берег — мы долго его ждали, — вернулся, доложил:

   — Все, информацию слил. Едем дальше.

   «Дальше» оказалось не так уж далеко. Тоже на следующий день — еще один порт, покрупнее. А в этом порту был и аэропорт. Нас там ждали. Встретили какие-то чиновники в форме, заставили переодеться в приготовленное приличное платье и усадили в самолет.

   Семеныч помахал нам ручкой и вернулся на яхту — у него еще были кое-какие дела. Добить-то врага надо. Чтобы жить спокойно…

В ПЕНЬКАХ

   За окном — зима. Настоящая, не такая, как в тропиках, где зимою — лето.

   Янка, накинув на плечи старый тулуп, сидит на шаткой скамеечке возле печки и курит в приоткрытую дверцу. Глядя на мерцающие угли.

   — Вот, Серый, — говорит Яна, — старость уже за спиной, вот-вот нагрянет. А ты еще ничего не успел. Картину не написал, вершину не покорил, дерево не срубил…

   — Ты зато много дров наломала, — ворчу я.

   — Ну… когда это было… — лениво оправдывается Яна.

   Время от времени она достает из кармана тулупа красивую раковину, прикладывает ее к уху и, распахнув зачем-то до отказа глаза, слушает, как шумит далекий океан.

   Эту раковину ей подарила Машка-Марутеа, законная супруга Нильса Хольгерссона. Когда они расписывались и Нильс подводил ее к столу регистрации, среди присутствующих в зале пробежал взволнованный шепоток: «А жених-то где? Дедушка внучку привел, а жениха еще нет!»

   Но Машку все это не смутило. У нее оказались кое-какие сбережения, и она увезла Нильса к своей маме, на свою историческую родину. Как сейчас говорят, в Украину. Льва Борисыча они забрали с собой. Так что есть надежда, что в скором времени в Украине вовсе не останется крыс. Правда, у нас их станет больше.

   — Как родишь, — напутствовала Янка Нильса на проводах, — сразу телеграмму дай. Мы за вас бокалы поднимем.

   Семеныч еще не вернулся. Теперь он кого-то добивает во Франции.

   Понизовского подобрало судно, которое Интерпол прислал за девушками с острова Крыс. Когда они его обнаружили в трюме… Впрочем, об этом лучше не вспоминать.

   Как и о первом дне по возвращении в Пеньки. Не успели мы растопить печь, как заглянула к нам тетка Полинка. С подушкой. Я уж было подумал, не подселиться ли она к нам собралась?

   — Сплавали? — спросила Полинка так буднично, будто мы в соседнее село в магазин за водкой сбегали. — Вот и ладно. А я тебе, Янка, подушку набрала. Пух чистый, со своих курочек. Лешка-то их у меня брал прошлую зиму, а я перо для тебя оставляла.

   — Такой уж ты стрелок, — сказала Яна. — Белку — в глаз, тетерку — в ухо. — Помолчала. — А меня — так прямо в сердце.

   Полинка еще на крыльце топталась, а окна вдруг засияли светом фар. И в этом свете плясали белые хлопья снега. Янка прижалась лбом к стеклу, приложив ладони:

   — Семеныч приперся. Не сказочный принц, однако. Я не права? Сейчас врать начнет, как за ним по всему Парижу все французские ваины бегали.

   — Ауэ, Семеныч! — воскликнула она, когда тот, оттоптав на крыльце снег с ботинок, вошел в избу. — Ты надолго?

   — Как всегда, — ответил Семеныч и как-то странно взглянул на меня.

   Я все понял. Ауэ, крысоловы и волкодавы! Добивать надо…

   Уа мауру-уру вау! Всем спасибо!