Всевластие любви

Джорджетт Хейер

Аннотация

   Юная Кейт Молверн признательна богатой тетушке за ее решение отправить племянницу в провинциальный тихий Стейплвуд. Однако вскоре перед Кейт открываются истинные причины щедрости тетушкиного сердца: она должна, оказывается, избавлять от хандры своего симпатичного, но крайне нервного кузена Торкила. Иные чувства вызвал у девушки приезд другого ее кузена Филиппа, к которому с первых минут она испытывает симпатию.




Джорджетт Хейер
Всевластие любви

Глава 1

   Ни единого часа в гостинице «Бык и Уста» не бывает тишины и покоя. Поэтому, когда в десять утра, тяжело накренившись, с улицы Олдерсгейт во двор гостиницы въехал дилижанс из Уисбека, пассажирам его, уставшим от долгого путешествия и вконец измотанным, показалось, что здесь негде и шагу ступить. Весь двор был заставлен повозками всевозможных видов и размеров – от желтых дилижансов до самых обыкновенных телег, которые стояли, задрав вверх оглобли, от чего коробки и свертки, которыми они были нагружены, вываливались прямо на землю. Во дворе царила суматоха, и мисс Молверн, выйдя из дилижанса, совершенно растерялась. Она стояла, беспомощно оглядываясь по сторонам, пока служитель не плюхнул к ее ногам маленький чемоданчик, обвязанный веревкой, в котором уместилось все ее имущество. Он также посоветовал ей смотреть лучше за чемоданом, а не по сторонам. Никто не обратил ни малейшего внимания на мисс Молверн, за исключением конюха, который вел под уздцы двух лошадей и попросил ее посторониться, да уличного торговца, одного их тех, что неизменно толкутся на гостиничном дворе. Он пристал к Кейт с уговорами купить у него имбирных пряников. Служитель, осаждаемый со всех сторон нетерпеливыми пассажирами, требовавшими, чтобы он немедленно выдал им сумки и картонки, крутился как белка в колесе, но, улучив момент, спросил, придет ли кто-нибудь ее встретить. А когда Кейт отрицательно покачала головой, он неодобрительно прищелкнул языком и выразил надежду, что она, по крайней мере, знает, куда ей идти.

   При этих словах в больших серых глазах мисс Молверн, до этого полных грусти, сверкнул веселый огонек, и она, слегка улыбнувшись, воскликнула:

   – О да! Уж это-то я знаю!

   – Я бы посоветовал вам нанять экипаж, мисс, – сказал служитель.

   – Нет, нет, мне нужен не экипаж, а носильщик, – с решимостью, которой он от нее никак не ожидал, воскликнула мисс Молверн.

   Служитель хотел было возразить, но поскольку сзади его дергала за полу дородная леди, настойчиво вопрошавшая, куда он подевал ее корзину с рыбой, вверенную его попечению, он вынужден был оставить мисс Молверн, ограничившись лишь тем, что громогласным голосом подозвал носильщика, а сам отправился на поиски злополучной корзины.

   На его зов явился крупный детина в бобриковой куртке, согласившийся за шесть пенсов отнести чемоданчик мисс Молверн в транспортную контору «Джосая Нид и сын». Контора находилась всего лишь в четверти мили от гостиницы «Бык и Уста», и в душу мисс Молверн закралось сильное подозрение, что носильщик бессовестно ее надувает. И хотя она провела детство и юность в армейских городках, куда судьба забрасывала ее отца, военного, и привыкла торговаться с португальскими крестьянами и испанскими погонщиками мулов, ей вовсе не хотелось вступать в словесную перепалку с носильщиком посреди многолюдного гостиничного двора. Поэтому она согласилась с названной ценой и последовала за носильщиком.

   Здание, где находилась теперь контора, и всего лишь несколькими годами ранее приобретенное мистером Нидом, когда-то тоже было гостиницей. Правда, гостиница эта ни размерами своими, ни удобствами не шла ни в какое сравнение с «Быком и Устами», но и здесь были просторный двор с галереей по всему периметру, а также несколько конюшен и каретных сараев. Большую часть двора занимал теперь фургон на цилиндрических колесах диаметром в девять дюймов, покрытый парусиновым навесом. Три дюжих молодца сейчас загружали в него всякую всячину – начиная от ящиков и кончая сельскохозяйственным инвентарем. Их работой руководил, разражаясь время от времени потоком ругательств, престарелый джентльмен, восседавший на балконе в боковом крыле здания. Под этим балконом когда-то находилась стеклянная дверь, ведущая в кофейную комнату, но позже ее заменили зеленой деревянной дверью с начищенным до блеска латунным молотком, по обе стороны двери стояли кадки с цветущей геранью. Весь этот антураж свидетельствовал о том, что прежняя гостиница превратилась в жилой дом. Велев носильщику следовать за ней, мисс Молверн протиснулась сквозь ящики, загромождавшие двор, к зеленой двери. Здесь она без всяких церемоний отодвинула задвижку и, открыв дверь, ступила в узкий коридор. Одна из дверей, выходивших в этот коридор, вела в бывшую кофейню, а чуть дальше виднелась лестница с неровными ступеньками, ведущая в комнаты наверху. Носильщик поставил на пол чемодан и, получив деньги, удалился, а мисс Молверн с облегчением перевела дух, словно ей удалось благополучно завершить дело, связанное с немалым риском для жизни, и крикнула:

   – Сара!

   Ответа не последовало, тогда она крикнула погромче и подошла к лестнице. Но не успела мисс Молверн взойти по ступенькам, как дверь в конце коридора распахнулась, и на пороге появилась женщина в платье из цветастой набивной ткани, старомодной шемизетке, плотно обтягивающей ее пышную грудь, и туго накрахмаленном чепчике из муслина, завязанном бантиком под подбородком. Женщина замерла на пороге, словно не веря своим глазам, а потом воскликнула:

   – Мисс Кейт! Неужели это ты, мой дорогой, мой бесценный ягненочек!

   Она бросилась к девушке, протянув ей навстречу свои пухлые руки, и мисс Молверн, смеясь и плача одновременно, упала в объятия Сары и разразилась потоком бессвязных восклицаний:

   – О, Сара, Сара! Как хорошо снова быть с тобой! Всю дорогу я только об этом и думала. О, Сара, я измучена и удручена, и мне не к кому больше пойти! Но я вовсе не хочу стеснять ни тебя, ни бедного мистера Нида. Я тут же съеду, как только найду подходящее место.

   По щекам миссис Нид катились слезы, но, справившись с волнением, она укоризненно заметила:

   – Не годится так говорить, мисс Кейт, и ты сама это знаешь! К кому же еще тебе идти, если не к нам? Ну а теперь будь умницей, иди на кухню, я приготовлю чай и бутерброды.

   Мисс Молверн вытерла глаза и вздохнула:

   – О, дорогая моя няня, могла ли ты подумать, что я окажусь такой плаксой? Но я так устала с дороги – нас было шестеро в этом тесном дилижансе, – а когда мы останавливались перекусить, я не успевала выпить даже чашечку кофе!

   Миссис Нид, отведя Кейт на кухню и усадив ее на стул, спросила:

   – Неужели ты приехала обычным дилижансом, мисс Кейт?

   – Да, конечно. Ты что думаешь, мои хозяева раскошелились бы на почтовых лошадей? Впрочем, я даже рада, что ехала не в почтовой карете, поскольку она прибывает в Лондон в пятом часу утра. Что бы я делала, приехав в такую рань?

   – Пришла бы прямо сюда! Но объясни, Бога ради, моя дорогая, почему ты вернулась в такой спешке, не написав мне ни слова? Я бы обязательно встретила тебя.

   – У меня не было времени, – объяснила Кейт. – Да и кроме того, я не могла оплатить доставку письма. Так что я подумала – зачем тебе платить за мое письмо, когда я сама скоро явлюсь собственной персоной? Меня выгнали, Сара.

   – Выгнали?! – в ужасе воскликнула Сара.

   – Да, но все-таки не без хорошего отзыва о моей работе, – сказала Кейт, и глаза ее лукаво сверкнули. – Конечно, миссис Гритлтон не дала бы мне его, но мистер Астли заверил меня, что его жена была мной довольна и ей жаль со мной расставаться. Я думаю, что ей и вправду жаль, поскольку мы нашли с ней общий язык, да и дети меня слушались.

   – А кто, скажи на милость, эта миссис Гритлтон? – спросила миссис Нид, на минутку оторвавшись от большого заварочного чайника, в который она насыпала чай.

   – Она просто ведьма, – ответила Кейт.

   – Ух, я бы ей показала! Но кем она приходится миссис Астли? И что она там о тебе говорила?

   – Она – мать миссис Астли и говорила обо мне всякие гадости! Она невзлюбила меня с первого же взгляда. Сказала, что я слишком молода, чтобы воспитывать ее внуков, и еще она убеждала бедную миссис Астли, что я – хитрая и коварная интриганка и что она совершенно напрасно доверяет мне! А все потому, что этот мерзкий тип, ее сынок, полез ко мне с поцелуями, и я влепила ему пощечину! Впрочем, я до сих пор не могу понять, с чего это она вбила себе в голову, что я мечтаю окрутить ее сынка? О, Сара, видела бы ты этого придурка! Он такой же глупый, как и его сестра, но в нем нет и намека на свойственное ей очарование. Она, конечно, настоящая клуша, но при этом такая милая и приветливая. И если уж на то пошло, то это не я слишком молода, чтобы воспитывать ее детей, а она сама слишком молода, чтобы иметь троих детей! Ведь она всего лишь на три года старше меня, Сара, и такая пустышка! А тут у нее случился выкидыш, и миссис Гритлтон объявила во всеуслышание, что причиной тому – я. По моему мнению, должна тебе заметить, мистер Астли просто смалодушничал, выгнав из дому меня, лучше бы он выгнал свою тещу, ведь он сам признался мне, что стоит ей приехать, как у них в доме начинаются неприятности. Что же касается молодого Гритлтона… – Тут Кейт прервала свой монолог и разразилась смехом. – Слышала бы ты, что говорил о нем мистер Астли! Я просто со смеху покатывалась! А ведь у этого гнусного типа были самые благородные намерения – подумать только, он сделал мне предложение! От этого-то миссис Гритлтон и взбеленилась, хотя я никак не могла убедить ее, несмотря на все мои старания, что ничто на свете не заставило бы меня выйти замуж за ее мерзкого сынка. Она ругалась, как последняя торговка; так напугала бедную миссис Астли, что у нее начались схватки, и она родила раньше времени. И мистер Астли не придумал ничего лучшего, как отказать мне от места! Правда, надо признать, что он поступил весьма благородно: он заплатил мне за весь год, а не только за те шесть месяцев, что я у них прожила! И велел отвезти меня на почтовую станцию в своем собственном экипаже. Но, учитывая его заверения в моей невиновности, я все-таки думаю, что он смалодушничал, выставив из дому меня, а не свою тещу.

   – Смалодушничал? – вскричала миссис Нид, снимая крышку с одной из кастрюль и принимаясь с ожесточением мешать ее содержимое. – Да они все такие, все до одного! Мужчин интересует только их собственный покой и больше ничего! – Она водрузила крышку на место и с беспокойством взглянула на свою воспитанницу. – Я не хочу сказать, что ты зря отказалась от предложения молодого Гритлтона, но, дорогая моя, что же ты будешь теперь делать?

   – Конечно, я попытаюсь найти другое место, – ответила Кейт. – Я сегодня же отправлюсь в контору по найму. Только… – Она замолчала, неуверенно взглянув на миссис Нид.

   – Только – что? – спросила Сара.

   – Ну я подумала, Сара, и хотя знаю, что ты со мной не согласишься, я подумала, что будет лучше, если я подыщу себе место прислуги.

   – Прислуги? Да пока я жива, этому не бывать! – воскликнула миссис Нид. – Одному Богу известно, какие муки я испытала, когда узнала, что ты поступила в чужой дом гувернанткой, но, по крайней мере, это подходящее занятие для благородной девушки! Но если ты решила стать кухаркой или…

   – Да я и представить себе не могу, чтобы кто-нибудь захотел взять меня в кухарки! – смеясь, возразила Кейт. – Ты же знаешь, что я даже яичницу не могу себе поджарить – она у меня непременно подгорит! Нет, я думаю, что могу стать хорошей или, по крайней мере, сносной горничной. Осмелюсь даже предположить, что из меня получилась бы неплохая портниха. Заделайся я портнихой, я стала бы очень важной персоной и нажила бы себе целое состояние. У экономки миссис Астли есть кузина, которая шьет наряды для очень модной дамы, и ты не поверишь, какой толстый у нее кошелек!

   – Ни за что не поверю, – заявила миссис Нид. – И даже если бы я поверила…

   – Но это же истинная правда! – воскликнула Кейт. – Всем известно, что первоклассная портниха получает гораздо больше, чем простая гувернантка, и имеет гораздо больший вес в обществе! Если, конечно, сама гувернантка не получила прекрасного образования и не способна воспитать своих подопечных благородными господами. И даже в этом случае никто не сует ей в руку соверены или чеки, чтобы завоевать ее расположение!

   – Побойся Бога, что ты говоришь! – воскликнула в ужасе миссис Нид.

   В глазах Кейт заплясали чертики.

   – Да, это ужасно, я согласна. Но ведь нищим не дано выбирать, и я решила, что разбогатеть или, по крайней мере, добиться независимости гораздо важнее, чем сохранить свои аристократические замашки. Нет-нет, Сара, не перебивай меня! Ты же знаешь, что мне не хватает образования. Я не изъясняюсь по-итальянски и не играю на пианино, не говоря уж об арфе! И даже если бы нашлись такие родители, которым вдруг взбрело бы в голову обучить своих детей испанскому языку, я не думаю, что им хотелось бы, чтобы их дети изучали язык испанских солдат, а ведь никакого иного я не знаю. С другой стороны, я умею шить, накладывать грим и делать отличные прически. Однажды, когда миссис Астли собиралась на бал, я сделала ей такую прическу, что глаз не отведешь, в то время как парикмахер сооружает у нее на голове нечто невообразимое. Поэтому…

   – Нет, – заявила миссис Нид тоном, не допускающим возражения. – Пей-ка свой чай, ешь хлеб с маслом и прекрати молоть вздор! В жизни не слышала ничего глупее! И не говори мне больше о том, что стеснишь меня или моего мужа, поскольку ты нам как родная. Мне обидно слышать от тебя такие слова, мисс Кейт!

   Кейт взяла руку Сары и прижалась к ней щекой.

   – Нет, нет, Сара! Ты прекрасно знаешь, как я тебя люблю, но было бы бесчестно злоупотреблять твоей добротой. И стоит мне только подумать о том, какую ношу ты на себя взвалила – ведь тебе приходится заботиться о своем свекре и кормить его многочисленных внуков, а также вести свой дом, – как мне становится стыдно за то, что я, пусть даже ненадолго, остановилась у тебя. Но я же не могу жить у тебя вечно, моя дорогая, ненаглядная Сара! Ты и сама понимаешь, что не могу!

   – Конечно не можешь, – согласилась миссис Нид. – Не годится молодой незамужней девушке жить в доме, где есть молодые мужчины. Правда, сейчас здесь живут только три внука старого мистера Нида, причем один из них – вместе со своей матерью, родной сестрой моего мужа, Мэгги. Это на редкость бестолковое создание! Впрочем, она никому не делает зла и, нужно признать, всегда готова помочь мне – если это, конечно, можно назвать помощью. Но транспортная контора – совсем неподходящее место для тебя, дорогая, и мне ли этого не знать. Но не волнуйся, мы что-нибудь придумаем!

   – Но я ведь уже придумала, – с шаловливой усмешкой прошептала Кейт.

   – Нет-нет, только не это, мисс Кейт. Тебя выбили из колеи поездка в этом проклятом дилижансе и весь этот шум, который подняла миссис Бримстоун, или как бишь там ее, и после того, как ты напьешься чаю и хорошенько выспишься, ты все увидишь совсем в ином свете. Сейчас ты пойдешь и ляжешь спать, а когда проснешься, я принесу тебе обед в твою комнату наверху – и мы подумаем, что тебе делать дальше.

   Кейт вздохнула.

   – Я и вправду очень устала, – призналась она, – но я с большим удовольствием пообедала бы внизу, вместе со всей семьей. Я не хочу…

   – Ох ты, горе мое луковое, – перебила ее миссис Нид. – Иначе и не назовешь! Зато я не хочу, мисс Кейт, чтобы ты обедала вместе со всеми. Мистер Нид и мальчики тоже этого не захотят, поскольку, узнав, что им придется обедать в компании с молодой леди вроде тебя, они так всполошатся, что им кусок в горло не полезет, ведь их не обучали, как надо вести себя за столом в приличном обществе. Поэтому ты сделаешь так, как говорит тебе Сара, дорогая моя, и…

   – Сара и впрямь лучше меня знает, что надо делать! – вставила Кейт, сдаваясь.

   – И это действительно так, – заявила миссис Нид.

   Мисс Молверн была уже не столь юна и простодушна, как часто думали люди, увидев ее нежное, как у ребенка, лицо. Ей исполнилось уже двадцать четыре года, а детство ее прошло в суровых условиях. Ее мать, романтическая красавица из не очень знатной семьи, влюбилась в офицера, необычайно красивого, но невезучего отпрыска уважаемого в Англии семейства. Сбежав с ним, она стала его женой без благословения родителей. Кейт, их единственный ребенок, родилась в военном городке. Все ее детство прошло в постоянных переездах из гарнизона в гарнизон. Мать Кейт, пленившись неотразимым обаянием капитана Молверна и сбежав с ним, шокировала своих родственников, и они отвернулись от нее, возмущенные еще и тем, что она до конца жизни так и не раскаялась в своем поступке. Вопреки их ожиданиям, она беззаветно любила своего мужа, и ни тяготы походной жизни, ни выходки непостоянного супруга не ослабили силы ее любви и не заставили ее разочароваться в нем. Она воспитала Кейт в уверенности, что ее папа – олицетворение всех мыслимых и немыслимых добродетелей (а то, что он время от времени попадал в щекотливое положение, объяснялось не неправильным образом жизни, который он вел, а исключительно его мягкосердечием) и что долг жены и дочери – холить и лелеять его. Она умерла в Португалии, когда Кейт было всего двенадцать лет, и на смертном одре завещала дочери заботиться о своем папочке, что Кейт и старалась делать, как могла. В этом ей помогала советом и делом ее преданная няня. У Сары не было никаких иллюзий в отношении майора Молверна, но, как и все люди, знавшие его, она находилась во власти его неотразимого обаяния.

   – Дорогой майор Молверн, как жаль, что его больше нет! – сказала Сара после похорон. – У него были недостатки, как и у любого самого хорошего человека. Я, конечно, не хочу сказать, что лучше его никого не было, ибо не в моих правилах превозносить того, кто этого не заслуживает. Никто лучше меня не знал, что на него невозможно было положиться абсолютно ни в чем, а что касается его манеры сорить деньгами, то от этого я просто впадала в ярость, и бывали случаи, когда я с трудом сдерживалась, чтобы не высказать ему все! Он никогда не думал о завтрашнем дне, впрочем, как и моя бедная хозяйка. Я никогда не знала, смогу ли завтра накормить семью, поскольку порой у меня не было денег даже на тощего цыпленка. А на другой день майор вдруг являлся домой, напевая от радости, и провозглашал, что на этот раз ему необыкновенно повезло в рулетку и у него завелись деньжата. И что вы думаете, у него и у моей хозяйки в мыслях было только одно – как бы поскорее спустить эти денежки! А однажды он сказал мне, что не надо поднимать шум из-за того, что он посещает дешевые игорные дома, поскольку он жить без этого не может, а у них в полку не принято играть в карты или во что-то другое, поскольку все офицеры, как и он сам, живут на одно жалованье. Но, несмотря ни на что, должна признаться, не было на свете человека добрее и приятнее его!

   – Ага, – согласился с ней мистер Нид, не скрывая, однако, своих сомнений. – Хотя, говоря по правде, я не могу сказать, что он поступил благородно по отношению к мисс Кейт, оставив ей после смерти кучу долгов и лишь деньги, которые ему удалось выиграть, вернее, то, что от них осталось, а судя по тому, что ты мне рассказывала, осталось там не так уж много.

   – Майор Молверн был уверен, что однажды выиграет целое состояние! И откуда же ему было знать, что его ждет такой бесславный конец? О, Джо, лучше бы его убили при Ватерлоо! Когда я вспоминаю, каким веселым он всегда был и как безукоризненно держался, не важно, водились у него в кармане денежки или свистал ветер в кошельке, и что такого человека сбил обычный наемный экипаж, я думаю, как хорошо, что моя бедная хозяйка не дожила до этого дня. Я и представить себе не могла, что с майором случится нечто подобное, а моя крошка останется одна, без копейки в кармане и без своего обожаемого папочки, к которому она была так привязана! Мне не надо было выходить за тебя замуж, Джо. Меня постоянно грызет совесть, что я поддалась твоим уговорам, ведь мисс Кейт никогда так не нуждалась во мне, как сейчас.

   – Но я тоже нуждаюсь в тебе, Сарочка, – произнес мистер Нид, и Сара поняла по его тону, как трудно ему было признаться в этом.

   Заметив обеспокоенное выражение на лице мужа, Сара вытерла глаза и, запечатлев на его щеке звонкий поцелуй, произнесла:

   – Ты такой добрый и заботливый муж, Джо! Если бы все мужчины на свете были такими надежными, каким оказался ты, мир был бы гораздо лучше!

   Густо покраснев, мистер Нид промычал что-то нечленораздельное в знак протеста, но это признание, которое столь редко слетало с уст его супруги, славившейся своим острым язычком, было им вполне заслужено. Влюбившись в Сару, которая была намного моложе его и собиралась отправиться за своей хозяйкой и воспитанницей в Португалию, он сделал ей предложение, но получил отказ. Несмотря на это, он остался верен ей и через семь лет («Словно Иаков!» – сказала Кейт, настояв на замужестве няни), когда Сара вернулась в Англию вместе со своим овдовевшим хозяином и его дочерью, мистер Нид снова попросил ее руки, и его постоянство было наконец вознаграждено: мисс Сара Паблоу стала миссис Сарой Нид. Она, не теряя времени, прибрала к рукам семью своего мужа и значительно улучшила ее финансовое положение. Целый год она обхаживала своего престарелого свекра, пока наконец он не согласился потратить свои сбережения, из которых никому не давал ни шиллинга, на приобретение старой гостиницы. Благодаря стараниям Сары, транспортная контора «Джосая Нид и сын» превратилась в процветающее заведение, которое хотя еще и не могло в полную меру соперничать с конторой Пикфорда, но уже начинало потихоньку составлять ей конкуренцию. Муж Сары обожал ее, а его отец, хотя и не упускал случая покритиковать невестку в кругу закадычных друзей в таверне «Петух», приняв изрядное количество напитка, который он в присущей ему грубоватой манере называл желудочным соком, признавался, что его невестка – сущий клад. Золовки Сары возмущались ее властным нравом, но при малейшей неприятности бросались к ней, ища помощи и защиты, и она никогда не отказывала им. Племянники мистера Нида, не отличавшиеся особым красноречием, как, впрочем, и он сам, просто говорили всем, что такого превосходного обеда, как у тетушки Сары, не отведаешь нигде.

   Даже мисс Молверн, несмотря на свои двадцать четыре года, в трудную для себя минуту инстинктивно устремилась под крылышко няни, и непоколебимая уверенность Сары, что все разрешится наилучшим образом, успокоила ее. Сара уложила Кейт в постель и, сказав, что волноваться ей не из-за чего, пожелала поскорее уснуть. Свернувшись калачиком под теплым пуховым одеялом, Кейт подумала, что она, наверное, и вправду слишком преувеличивает свои неприятности и что Сара действительно лучше знает, что надо делать.

   Однако Сара, тяжело ступая вниз по лестнице, совсем не чувствовала той уверенности, которую пыталась внушить Кейт. И хотя она, как обычно, спокойно раскладывала еду, подавая тарелки своему мужу, свекру, одному из его племянников и двум молодым парням, работавшим в конюшнях, сама Сара почти не притронулась к еде и на все вопросы, обращенные к ней, давала лишь однозначные ответы. Это обстоятельство не ускользнуло от мистеров Нида-старшего и Нида-младшего, но когда последний, по простоте душевной, начал с тревогой спрашивать ее, не случилось ли с ней чего, его более проницательный отец прервал расспросы сына, обозвав его олухом, и любезно спросил Сару, не мисс ли Кейт он недавно видел во дворе.

   – Надеюсь, это была она, – добавил он, собирая остатки соуса со своей тарелки огромным куском хлеба. – Поскольку она приглянулась мне сразу же, как я впервые ее увидел, я очень рад ее возвращению. В жизни не встречал девушки красивее ее, и при этом такой скромницы! Она такая милашка и при всем при том не задирает нос перед нами, хотя по происхождению – настоящая леди. Смотри, не забывай об этом, Тед! – закончил он свою речь, рявкнув на своего внука с такой неожиданной свирепостью, что у несчастного юноши нож выпал из рук. – Если я только узнаю, что ты поведешь себя с ней неуважительно, я отхлестаю тебя по голой заднице.

   Тед, молодой мускулистый гигант, был воспитан в таком страхе перед отцом и дедом, что ему и в голову не пришло усомниться в реальности этой угрозы, наоборот, заикаясь от волнения, он поспешил заверить деда, что у него и в мыслях не было вести себя недостойно по отношению к мисс Кейт. Мистер Нид-старший кивнул ему, но счел нужным предупредить и своих работников, которые задрожали от страха, услышав обращенные к ним слова:

   – А что касается вас, балбесы, то советую держаться от нее подальше!

   В эту минуту в разговор вмешалась Сара, заявив свекру, что он напрасно напустился на бедных парней, и положила им на тарелки по большому куску яблочного пирога. Она говорила резко, но в душе была благодарна свекру за то, что он проявил заботу о чести ее воспитанницы, и, когда молодежь удалилась, мистер Нид попросил ее ответить, что ее гнетет, и она ответила уже более мягким тоном:

   – Не хочу пугать вас, но я сильно обеспокоена, отец, не стану отрицать этого.

   – А, понимаю, – ответил мистер Нид. – И ты, конечно же, беспокоишься о мисс Кейт. Я так и понял, что с ней что-то стряслось, иначе с чего бы это она так неожиданно вернулась в Лондон? Я ведь все прекрасно понимаю, котелок еще варит. Конечно, какой-то ловелас стал к ней приставать, чего я и опасался, поскольку такой красотке этого никак не избежать. Ну, будете теперь знать, что красивая девица, разъезжающая по стране в одиночку, без верного друга, обязательно влипнет в историю.

   – Да и я ведь об этом знала! – воскликнула Сара, уязвленная столь очевидным намеком на ее недальновидность. – Но что я могла сделать, если она вбила себе в голову, что должна сама зарабатывать себе на жизнь, а ведь она бедна как церковная мышь? Я думала, что у этой миссис Астли она будет в безопасности!

   – Вот тут-то ты и дала маху, моя девочка, – сказал мистер Нид с плохо скрываемым торжеством в голосе. – Поскольку, если муж миссис Астли оказался бабником…

   – Это не он бабник, – перебила Сара, вся вспыхнув. – Он-то как раз вел себя по отношению к мисс Кейт очень порядочно! Ее обидел братец миссис Астли, хотя, судя по ее рассказу, он вовсе не бабник, несмотря на то, что пытался поцеловать мисс Кейт! Он ведь сделал ей предложение.

   – Ну, – произнес мистер Нид, – это уже кое-что. Мисс Кейт и впрямь нужен муж.

   – Вы думаете, что я этого не понимаю, отец? Если бы она влюбилась в молодого Гритлтона, я бы на коленях воздала хвалу Богу, ибо она уронила свое достоинство, пойдя служить к этим Астли, которые и мизинца ее не стоят, но она его не любит. Она назвала его придурком.

   – Ну, такой муж ей и даром не нужен, – заметил мистер Нид, тут же потеряв всякий интерес к молодому Гритлтону. – А что она собирается делать, Сарочка?

   – Пойти в услужение к кому-нибудь в качестве простой горничной! – с горечью ответила Сара.

   Мистер Нид-младший просто остолбенел, услышав такое, а потом сказал, что они не должны допустить этого, и неуверенно добавил:

   – Если она снизошла до того, что сочла возможным и вверила себя твоим заботам, Сарочка, мы с радостью примем ее, не правда ли, отец?

   – Ни в коем случае! Ей не место здесь! – без всяких колебаний ответил мистер Нид-старший. – Может быть, у тебя и были когда-то в голове мозги, но я не знаю, куда они подевались! И кто мне объяснит, откуда у меня такой болван-сын, самому мне этого не понять, проживи я хоть сто лет!

   – Вы не правы, отец! Это мне никогда не понять, откуда у вашего сына такое доброе сердце! – выпалила Сара, сразу же ринувшись на защиту своего мужа.

   Он пытался было возразить ей, но она накрыла его руку своей и сказала ласковым тоном:

   – Я вовсе не хочу обидеть вас, отец, но я не позволю вам оскорблять Джо. А твой отец, Джо, все-таки прав: Кейт не может жить здесь! Но как помешать ей осуществить задуманное, я не знаю! Может быть, твой отец знает, он ведь такой предусмотрительный!

   – Клянусь жизнью, я знаю, что надо делать! – сказал мистер Нид-старший торжествующим тоном. – Подумать только, я оказался предусмотрительнее тебя, Сарочка! Мисс Кейт нужно поселиться у кого-нибудь из своих родственников.

   – А и правда, как же мы об этом не подумали, – согласился с ним сын, до глубины души пораженный мудростью отца.

   – Я говорил об этом, когда умер ее отец, и повторяю это снова, – произнес мистер Нид-старший. – Нужно написать ее родственникам. Только не рассказывай мне басен, что у нее никого нет, Сарочка, я их уже довольно наслушался и скажу тебе, что все это сущая ерунда! У нас у всех есть какие-то родственники.

   – Да, – медленно произнесла Сара, – со стороны матери у нее одна тетя, но она и пальцем не пошевелит, чтобы помочь своей племяннице. И если она захочет сделать для нее что-то, значит, она сильно переменилась с тех пор, как я с ней познакомилась. Более того, не думаю, чтобы мисс Кейт захотела жить у этих людей, и мне этого тоже не хочется. Я-то знаю, как они обращались с ее мамочкой! Может быть, у нее есть двоюродные братья и сестры, но я не знаю ни кто они, ни где живут – словом, ничего. Что же касается отца мисс Кейт, то он никогда не говорил о своих родственниках, разве что только о своей родной сестре, но он с ней практически не общался, равно как и она с ним. Она вышла замуж за баронета, владельца поместья Стейплвуд, и когда майор прочитал об этом в письме, он расхохотался и сказал моей хозяйке, что в жизни не знал человека тщеславнее, чем его сестра, и он еще удивился, что она остановила выбор на баронете, а не подцепила какого-нибудь герцога, маркиза или кого-нибудь в этом роде. И все же, я думаю, это был очень высокородный баронет, поскольку майор сказал: «Молодец, Минерва! Подумать только, ее муж – Брум из Стейплвуда. Ни больше ни меньше!» А моя хозяйка рассказывала, что Брумы – старинный род, из поколения в поколение обитающий в Стейплвуде, и что все они страшные гордецы. Но я не знаю, где расположен этот Стейплвуд, да впрочем, если бы и знала, то это все равно не имело бы никакого значения, поскольку майор сказал, что его сестра стала теперь для него недосягаемой, и если они когда-нибудь встретятся, и она не ограничится простым кивком головы в его сторону, а проявит неподдельный интерес, то ему нужно будет возблагодарить за это судьбу, если, конечно, его не разобьет от такой радости паралич! – Глаза Сары неожиданно наполнились слезами. Она смахнула их и сказала: – Он всегда был так насмешлив и никогда не отказывал себе в удовольствии пошутить, бедняжка! И стоит мне только подумать, как он… Но не будем жалеть о том, что произошло, ведь мы не в силах что-нибудь изменить. Дело в том, что эта женщина вряд ли захочет помочь мисс Кейт, раз уж она, с родным братом общаться не хотела – как же, он ведь человек не ее круга. Помимо всего прочего, я не знаю, где она живет.

   – Это не имеет никакого значения, – нетерпеливо заметил мистер Нид. – Есть книги, где можно найти адреса титулованной знати и владельцев поместий. И кроме того, существуют различные справочники. Мне кажется, что эта спесивая дама не захочет, чтобы ее племянница пошла в служанки, как собирается поступить мисс Кейт… Что с тобой, Джо?

   Мистер Нид-младший, который сидел насупившись и мрачно о чем-то думал, открыл было рот, словно собираясь что-то сказать, но потом снова закрыл и, судорожно сглотнув, робко сообщил, что, кажется, он знает.

   – Что ты знаешь? – раздраженно вопросил его родитель.

   – Знаю, где находится Стейплвуд, – проговорил Джо. – Ага, вспомнил! Маркет-Харборо! Это там же, где и Листуэйз, нет, кажется, где-то рядом. Поскольку было велено выгрузить ящик в Энджеле. Они вроде бы не послали за ним упряжку или тележку. Не помню уж, что было в этом ящике, но я хорошо помню, что ящик был очень большой, такой большой, что в нем вполне могло уместиться пианино, хотя не знаю, что именно в нем находилось, имейте это в виду!

   – Нам совершенно безразлично, что было в ящике, да хоть целая печь! – заявил мистер Нид. – Мы хотим знать только…

   – Я вспомнил, где это, папочка! – воскликнул Джо, и хмурое выражение его лица сменилось широкой улыбкой. – Ты просто гений! – добавил он с неподдельным восхищением. – В Бодли-Рейндж, вот куда мы его посылали! Я вспомнил это в ту самую минуту, когда ты произнес слово «печь»!

   Мистер Нид закатил глаза, глядя с мольбой на Сару.

   – Не обращай на него внимания, Сарочка, – попросил он. – Он всегда был немного чокнутым, и я думаю, таким навсегда и останется. Тебе нужно обязательно написать письмо тете мисс Кейт и сообщить ей, что родители оставили ее без гроша и что она хочет наняться в горничные или в продавщицы. Конечно, тебе захочется написать о себе и о том, как майора сбил экипаж и он умер, о чем она, может быть, и не знает, но, прошу тебя, не пиши слишком длинное письмо! И еще, если у тебя будет много зачеркнутых слов, ставлю десять против одного, что она не сможет прочитать твое письмо, и если тебе понадобится второй лист бумаги, ей придется платить за него, а это может вызвать у нее раздражение против нас, что, впрочем, вполне естественно в подобной ситуации.

   – Но, отец! – запротестовала Сара. – Я не уверена, выйдет ли что-нибудь из этой затеи!

   – Я тоже в этом не уверен, может, ничего и не выйдет, – великодушно согласился мистер Нид. – А может, что и получится, во всяком случае вреда от того, что ты напишешь письмо, никому не будет. Ты сделаешь так, как я тебе велю, моя детка, – и нечего со мной спорить! Конечно, ты потолковее других баб, но все-таки моя башка варит лучше, чем твоя, – и нечего тут рассуждать!

Глава 2

   Письмо было написано (под руководством мистера Нида, сурово критиковавшего каждую фразу) и переписано набело, но на душе у Сары скребли кошки. Она знала, что мисс Кейт очень рассердилась бы, узнав о том, что делается за ее спиной. Саре, с одной стороны, очень хотелось, чтобы леди Брум откликнулась на ее послание и забрала племянницу к себе, а с другой – она боялась, что потеряет любовь своей воспитанницы. Свекор прочитал Саре лекцию о том, к каким несчастьям может привести уклонение от своих обязанностей, и не отходил от нее, пока она не сложила письмо, и не скрепила его сургучной печатью, и не написала, старательно выводя каждую букву, адрес леди Брум. После этого он отобрал у нее письмо, заявив, что, если мисс Кейт что-нибудь пронюхает, он сам с ней поговорит.

   – Я надеюсь и искренне верю, что вы не сделаете этого, отец! – ответила Сара, с неодобрением и с некоторым опасением замечавшая, что ее свекор старается как можно больше времени проводить с Кейт.

   – Не переживай раньше времени, – посоветовал Саре мистер Нид.

   – Никто не заставляет нас рассказывать обо всем Кейт раньше, чем придет ответ, а если его не будет, то и вовсе говорить незачем! И нечего волноваться всякий раз, когда мы с ней уединяемся поболтать! – язвительно добавил он. – Нам с ней очень хорошо вдвоем.

   – Да, я знаю, отец, – торопливо ответила Сара. – Но вы иногда позволяете себе такие выражения!

   – Уж поверь мне, я выражаюсь не грубее тех солдат, которые служили под началом ее папочки! – парировал мистер Нид.

   Поскольку спорить с этим не приходилось, Сара оставила свекра в покое, но, когда она посоветовала Кейт не давать старику воли и поменьше прислушиваться к его болтовне, которая, наверное, нагоняет на нее смертельную скуку, Кейт рассмеялась и заявила, что ей очень нравится, когда мистер Нид приходит к ней в гости.

   – Он такой милый, – сказала она, – и я с ним вовсе не скучаю, а наоборот, только и делаю, что хохочу, ведь он такой смешной! И еще он дает мне очень хорошие советы, уверяю тебя. А иногда даже распекает. – В глазах ее заплясали чертики. – Он сказал мне, что если я выскочу замуж, словно петух, увидевший ежевику, за первого же парня, сделавшего мне предложение, то он будет считать меня самой обыкновенной потаскушкой. По правде говоря, я что-то пока не вижу желающих сделать мне предложение. Тем не менее я осмелилась спросить его, действительно ли петухи набрасываются на ежевику с таким желанием, как он утверждает. И что ты думаешь, он, ни минуты не сомневаясь, ответил, что те, у которых в голове пусто, и впрямь на нее бросаются. Кроме того, он считает, что это опрометчивое решение – искать работу портнихи или модистки. У меня была такая мысль – стать портнихой. Я же могу сшить модное платье или сделать модную шляпку или капор, правда, Сара?

   В ужасе от того, что пророчества ее свекра, кажется, начинают сбываться, Сара ответила:

   – Да, мисс Кейт, но тебе нельзя этим заниматься, поверь мне, никак нельзя!

   – Вот и мистер Нид говорит то же самое! Он утверждает, что работа модистки – тяжелая и нудная. Вот если бы у меня были деньги, я бы смогла открыть собственное ателье, но денег у меня нет, так что и думать об этом нечего. – Кейт нахмурилась. – Он не хочет, чтобы я становилась и портнихой. Должна признаться, его слова повергают меня в уныние, но может быть, он ошибается.

   – Нет, моя дорогая, он прав, – сказала Сара, подчеркнув последние слова. – Ну, моя бесценная, приободрись, не надо отчаиваться из-за того, что миссис Лэшэм, к которой тебя послали, не приняла тебя!

   – Не надо, – обреченно согласилась Кейт. – По правде говоря, Сара, мне так не хочется быть гувернанткой! – Увидев озабоченное выражение на лице Сары, Кейт добавила: – Конечно, если кто-нибудь захочет нанять меня, я пойду, но ты же знаешь, что я не такая, как ты. Я знаю, ты будешь шокирована, но я считаю, что это ужасно – посвятить всю свою жизнь детям. Особенно чужим, таким избалованным и несносным! – добавила Кейт в сердцах.

   – Когда у тебя появятся свои собственные дети, ты не будешь считать заботу о них ужасным занятием, дорогая, – с нежностью произнесла Сара.

   – Может быть, но осмелюсь предположить, что мне не удастся это проверить, поскольку я не верю, что вообще когда-нибудь выйду замуж, – сказала Кейт, но не с сожалением, а так, будто она просто констатировала факт. Сара прикрикнула на нее, но Кейт покачала головой и сказала: – Я не обманывала тебя, когда говорила, что Гритлтон делал мне предложение, но в его планы вовсе не входило жениться на мне. Он бы и предложения мне не сделал, если бы мистер Астли не пропесочил его как следует. Конечно, когда я была молодой, несколько человек делали мне предложения. Но…

   – Что за вздор ты несешь! – воскликнула Сара. – Что это за разговоры – «когда я была молодой»! Да ты еще и сейчас ребенок, мисс Кейт!

   – Нет, я уже не ребенок, Сара, мне уже двадцать четыре, и если бы я выезжала в свет, как делают девушки моего круга, в этом году был бы мой пятый сезон и все бы говорили, что я – первая красавица.

   – Нет, ничего подобного они не говорили бы, поскольку ты уже давно была бы замужем, мисс. Что же касается тех предложений, которые ты получила еще при жизни своего отца, то очень хорошо, что ты отказала всем женихам, поскольку ни одного из них твоя матушка не признала бы подходящим. Да и кроме того, тебе бы пришлось оставить майора одного!

   Кейт задумалась над этими словами, и губы ее тронула печальная улыбка.

   – Знаешь, Сара, я вовсе не такая святая, как тебе хочется думать. Пожалуй, я покинула бы отца, если бы влюбилась в кого-нибудь. Но никто не тронул моего сердца, и, скорее всего, я никого никогда не полюблю. Это хорошо, поскольку хотя Джонни Роз, как и Гритлтон, целовал меня, но, когда дело дошло до женитьбы, он, как и все остальные, предпочел девушку с приданым. О, не смотри на меня так! Умоляю, не смотри! Я не вижу тут никакой трагедии, можешь мне поверить, я не стала жертвой любовного обмана. – Кейт усмехнулась. – Ручаюсь тебе, я никогда не окажусь в роли покинутой страдалицы, поскольку я отнюдь не романтическая особа. О, дорогая моя няня, как бы я хотела родиться мужчиной! А еще я хотела бы, чтобы женщинам позволялось заниматься каким-нибудь стоящим делом, а не только домашним хозяйством. Впрочем, я даже не могу придумать каким. Конечно, я не могу стать ни великой певицей, ни писательницей, ни художницей. Не правда ли, все это очень грустно? Если, конечно, Сара, ты не думаешь, что я могла бы стать великой актрисой. Вот было бы прекрасно!

   Но Сара пришла в ужас от этих слов, поскольку считала актрис падшими женщинами. Позже она обратилась к мистеру Ниду-старшему с мольбой использовать свое влияние, чтобы наставить сиротку на путь истинный. Тот велел Саре забыть все страхи, но поскольку она слишком хорошо знала, чего надо опасаться, это успокаивающее замечание вовсе не уменьшило ее тревоги. И к ночным кошмарам, в которых Сара видела Кейт то среди слуг, то в мастерской модистки, добавились кошмары, в которых Кейт появлялась на сцене. С каждым днем эти кошмары становились все ужаснее, поскольку Кейт, несмотря на свое отвращение к этой работе. пыталась найти себе место гувернантки, но повсюду получала отказ. Все, к кому она обращалась, отказывали ей под одним и тем же предлогом – мол, она слишком молода, но Сара знала, что на самом деле причина была в другом, а именно: Кейт была слишком красива. Это-то и отпугивало всех, особенно тех, у кого были сыновья, которым пришло время жениться. Нельзя винить их в этом, с тоской думала Сара, ибо трудно найти девушку, красивее и обходительнее мисс Кейт. Не только три внука мистера Нида и парни, работавшие в конюшнях, но и сам старина Том, управлявший конюшнями, известный своим несговорчивым нравом, – все заглядывались на нее.

   – Что будет с ней, если ее тетушка оставит без внимания мое письмо? – вопрошала Сара своего добросердечного, но молчаливого супруга. – Как бы мне хотелось знать это!

   Но она не получала ответа, мистер Нид только с сомнением качал головой. Однако через десять дней Сара убедилась, что ее тревога была напрасной, поскольку в Лондон в простом наемном экипаже явилась леди Брум собственной персоной.

   Мистер Нид, гревшийся под весенними лучами солнышка на своем любимом балконе, поначалу не обратил на подъехавший к дому экипаж никакого внимания. Но когда из него вышла высокая, модно одетая женщина и стала рыться в своей сумочке в поисках кошелька, он сбросил плед, который укрывал больные старые ноги от пронизывающего ветра, и с удивительным проворством бросился в дом – предупредить Сару о прибытии тетушки мисс Кейт.

   Сара появилась на пороге кухни, держа в испачканных мукой руках скалку, а когда услышала новость, выдохнула:

   – Не может быть!

   – Ну, мы ведь не ждем к себе в гости герцогиню, значит, эта женщина – миледи Брум! – едко заметил мистер Нид. – Живее, моя девочка! Она сейчас расплачивается с кучером, но я не думаю, что она из тех, кто обожает торговаться, поэтому давай-ка пошевеливайся!

   Но Сара не нуждалась в понукании. Она бросилась в кухню, где скинула фартук и вымыла руки. Так что, когда через несколько минут раздался стук в дверь, она распахнула ее перед гостьей, как всегда подтянутая и уверенная в себе. Ее взору предстало впечатляющее зрелище. Перед Сарой стояла высокая красивая женщина, закутанная в длинную бархатную мантилью, отороченную соболем, и державшая в руках большую соболью муфту. На ее темных волосах, уложенных в изысканную прическу, красовалась небольшая шляпка под цвет мантильи, над которой колыхалось страусиное перо. Руки дамы были затянуты в лайковые перчатки, а бархатные полуботинки, как, и шляпка, были выдержаны в той же зеленоватой гамме. У нее было очень выразительное лицо, на котором под резко очерченными бровями ярко сверкали серо-голубые глаза. Черты ее лица отличались правильностью, а если что и портило ее, так это несколько тяжеловатая нижняя челюсть да квадратный подбородок. На вид даме было лет сорок, и с первого взгляда она показалась Саре чересчур грозной. Однако дама мило улыбалась и в манерах ее, сразу же выдававших светскую даму, не было ни тени высокомерия или надменности, а напротив – только доброта и снисходительность. Слегка улыбнувшись, она произнесла низким грудным голосом:

   – Доброе утро! Я – леди Брум. А вы, как я догадываюсь, мисс Сара Нид или миссис Нид?

   – Миссис Нид, с позволения вашей светлости, – ответила Сара, делая реверанс.

   – Простите! Я приехала, как вы, наверное, сами догадались, по вашему письму, за которое я вам очень благодарна. Я не знала, что мой брат умер и что моя маленькая племянница оказалась в таком отчаянном положении. Могу я ее увидеть?

   – Да, разумеется, миледи! – ответила Сара, распахивая пошире дверь и снова делая реверанс. – Только ее сейчас нет дома, но она должна вернуться с минуты на минуту. Если ваша светлость соизволит подняться в ее комнату, вас там никто не потревожит, ибо туда никто не заходит, кроме мисс Кейт.

   – Спасибо. Если вы составите мне компанию, думаю, я смогу узнать от вас то, о чем не совсем удобно расспрашивать мисс Кейт, ибо это может вызвать ее неудовольствие. Вы, наверное, знаете, что с тех пор, как мой брат, к несчастью, отдалился от нашей семьи, мы потеряли друг друга из виду. По правде говоря, я его почти не знала, поскольку между нами была большая разница в годах. Вы написали, что он умер совсем недавно. Насколько я понимаю, он умер не на поле боя?

   – Нет, миледи, – ответила Сара, поднимаясь за ней по лестнице и распахивая дверь в комнату Кейт. – Он вышел в отставку, чему я была очень рада, поскольку считала, что он достаточно намотался по свету, и, более того, надеялась, что он остепенится. Меня волновала судьба мисс Кейт, миледи, но плохо же я знала майора!

   – Он что, так и не остепенился? – спросила леди Брум, усаживаясь на стул, стоявший у камина, и улыбкой и жестом приглашая Сару последовать ее примеру.

   Сара не без некоторого колебания подчинилась, но села на самый краешек стула.

   – Нет, миледи, не переменился. И я уверена, что он не остепенился бы никогда, даже если бы выиграл целое состояние, о чем он так мечтал, поскольку по натуре майор был игрок, мэм, а мне часто случалось слышать от людей, что эта болезнь неизлечима. Его сбил обычный наемный экипаж, и он ударился головой о бордюр, будучи просто-напросто пьяным в стельку!

   Леди Брум понимающе кивнула:

   – А ее мать, как вы, кажется, написали, умерла несколькими годами ранее? Бедное дитя! А ее родственники с материнской стороны были извещены об этом печальном событии?

   – Да, миледи, были, – сказала Сара, и в глазах ее вспыхнул злой огонек. – Так случилось, что я служила у миссис Молверн в горничных еще до того, как она сбежала из дому с майором, впрочем, он тогда еще не был майором! Я взяла на себя смелость написать письмо ее отцу, но так и не получила ответа. Я не хочу плохо говорить о мертвых, а отец и мать моей хозяйки давно умерли, но, по моему глубокому убеждению, им было глубоко наплевать, что сталось с их дочерью и с мисс Кейт. Что же касается мисс Эмили, сестры моей хозяйки, то в ней столько же высокомерия, сколько яду в жабе, миледи, уж я это хорошо знаю и ни за что на свете не стала бы писать ей, ни за какие блага!

   – Ну что ж, я очень рада, что вы написали мне, миссис Нид, – сказала леди Брум. – Я ни в коем случае не могу позволить, чтобы дочь моего брата прислуживала кому-то, а именно в этом, судя по тому, что я видела, и заключается роль гувернантки!

   – Да, миледи, но мисс Кейт задумала кое-что похуже! – с готовностью откликнулась Сара.

   – А что же? Расскажите мне! – попросила ее светлость с таким обезоруживающим участием, что Сара тут же выложила ей, какие ужасные планы вынашивает мисс Кейт.

   В середине ее рассказа дверь открылась, и на пороге появилась Кейт. Она застыла в дверях, в изумлении переводя взгляд со своей няни на тетю.

   – Мистер Нид, мистер Нид сказал мне… что ко мне приехала моя тетя, – запинаясь, проговорила она. – Но я ничего не понимаю! Неужели вы и вправду моя тетя, мэм? Как ты могла… Сара! Это ты все подстроила! Как ты могла?

   Леди Брум расхохоталась и встала. Отбросив в сторону муфту, она протянула руки к Кейт и бросилась к ней.

   – О, какое прелестное дитя! – ласково произнесла она. – Почему, миссис Нид, вы не предупредили меня о том, что моя племянница – само совершенство! Моя дорогая, я так рада сообщить тебе, что я – твоя тетя Минерва.

   Говоря это, она обняла Кейт и легонько поцеловала ее в щеку. Взволнованная Кейт почувствовала, что должна как-то ответить на нежное объятие своей тети, но взгляд, который она бросила на Сару, был полон укоризны. Заметив его, леди Брум снова рассмеялась и, слегка встряхнув Кейт, лукаво произнесла:

   – А что плохого в том, что миссис Нид написала мне? Поверь, я не вижу в этом ничего дурного! Она сообщила мне о том, чего я не знала – что у меня есть племянница!

   – Нет-нет, я всего лишь наполовину ваша племянница, мэм! – запротестовала Кейт. – У меня нет никаких прав надеяться на ваше участие.

   – Я вижу, ты не понимаешь меня! Впрочем, в этом нет ничего удивительного. Ты еще слишком молода, чтобы почувствовать, что значит в мои годы быть единственным ребенком в семье и не иметь ни близких родственников, ни дочери! А мне так хотелось иметь дочь, и сейчас мне хочется этого еще больше! Да, у меня есть сын, но сын не может стать для матери таким же другом, как дочь. Дорогое мое дитя, я приехала, чтобы увезти тебя к себе в Стейплвуд. Я убеждена, что я по праву должна быть твоей опекуншей!

   – Но я уже совершеннолетняя, мэм! – продолжала Кейт, чувствуя себя так, словно ее подхватило могучее течение, которому она не в силах сопротивляться.

   – Да, твоя добрая нянюшка сообщила мне об этом. Я не могу заставить тебя, Бог этого не позволит, но я могу обратиться с мольбой пожалеть меня, очень одинокую женщину.

   В эту минуту Сара, понимая, что ее питомица потрясена неожиданным появлением тетушки, пробормотала какое-то извинение и удалилась. Кейт сказала:

   – Вы так добры, мэм… тетушка! Я вам чрезвычайно признательна, но я не могу… нет, не могу злоупотреблять вашим великодушием. Вы ведь ничего обо мне не знаете, ведь я могу вам не понравиться!

   – Да, можешь, – согласилась леди Брум, слегка улыбнувшись. – Но ведь и я могу тебе не понравиться. Если это случится, нам ничего не останется как распрощаться. Ты ведь знаешь, я не собираюсь делать тебя своей пленницей. Давай-ка сядем и все спокойно обсудим. Ты должна объяснить мне, если, конечно, захочешь, почему ты до сих пор не вышла замуж, поскольку это кажется мне очень странным, учитывая твою внешность. Твоя мама была, наверное, настоящей красавицей. Брата своего я плохо помню, но, думаю, ты больше похожа на мать, чем на него, правда?

   – Да, я похожа на маму, – подтвердила Кейт, чуть покраснев, – вы хотели сделать мне комплимент, но моя мама была гораздо красивее меня!

   – И она умерла, когда тебе было двенадцать лет? Бедное дитя! Жаль, что я не знала твою мать, но я была еще школьницей, когда мой брат женился на ней, и совсем ребенком, когда он поступил на военную службу, поэтому я его почти не знала. Ты, наверное, сердишься на меня за то, что я не пыталась, когда выросла, узнать его получше? Умоляю тебя, не сердись!

   – Нет-нет, я не сержусь, – ответила Кейт. – И мой отец тоже не держал на вас зла. – Она взглянула в красивое лицо своей тетушки. Меж бровей Кейт залегла небольшая морщинка, а глаза выражали сомнение. – Неужели вы совсем не помните его, мэм? А он вас часто вспоминал.

   – Охотно верю, ведь ему было двадцать шесть, когда мне исполнилось шестнадцать. Надеюсь, ему было что вспомнить обо мне хорошего, хотя, оглядываясь на свое прошлое, я понимаю, что в этом возрасте была ужасно противной и самодовольной, моя голова была полна тщеславных замыслов: я мечтала сделать блестящую партию или вызвать всеобщее восхищение каким-нибудь невероятным поступком! Я думаю, что в этом следует винить мою гувернантку: она обожала читать сентиментальные романы и позволяла это делать мне.

   Кейт улыбнулась и почувствовала себя уверенней.

   – Да, папа мне говорил, что вы были очень честолюбивы, – сказала она.

   – Да, у него были все основания сказать такое! Надеюсь, он узнал, что, повзрослев, я выбросила из головы весь этот вздор и, вместо того чтобы выйти замуж за герцога или принца, влюбилась в моего дорогого сэра Тимоти. Должна тебе сказать, дорогая, что он не меньше меня обрадовался, узнав о твоем существовании. Он поехал бы со мной в Лондон, но мне пришлось запретить ему это. Видишь ли, я должна тщательно следить за ним: у него плохое здоровье, и поездка в Лондон надолго выбила бы его из колеи. Поэтому он просил передать тебе, что в Стейплвуде тебя ждет теплый прием.

   – Какой он добрый, необыкновенно добрый человек! – воскликнула Кейт, тронутая до глубины души. – Прошу вас, передайте ему мою благодарность, мэм! Но…

   – Нет-нет, никаких «но»! – перебила ее леди Брум. – Ты поедешь в Стейплвуд просто погостить. Ты не можешь возражать против того, чтобы провести месяц или два в деревне. А потом, если ты все-таки захочешь найти себе место, я попробую тебе помочь в этом. – Леди Брум улыбнулась, поймав на себе любопытный взгляд Кейт. – Да, я могу это сделать и, как ты понимаешь, преуспею в этом лучше тебя. Но не будем заглядывать так далеко. Через две недели наступит май, и, будем надеяться, прекратится этот ужасный резкий ветер. А летом нельзя найти место красивее Стейплвуда.

   Слова тетушки звучали так заманчиво, что отказываться было просто глупо. Кейт пробормотала слова благодарности, но леди Брум остановила ее и принялась рассказывать о своей семье. Кейт поймала себя на том, что слушает с интересом.

   – Сэр Тимоти, – сказала леди Брум, – намного старше меня и часто болеет. Ты должна знать, что я его вторая жена, а мой сын Торкил – его единственный оставшийся в живых ребенок. Он на несколько лет младше тебя. – Она заколебалась, и неожиданно на ее лице появилось суровое выражение. Но она вздохнула и продолжила спокойным тоном: – К сожалению, он очень болезненный. Его нельзя было посылать в школу. О нем заботится доктор Делаболь, который лечит и сэра Тимоти, а потому он живет с нами. Так что теперь ты, наверное, понимаешь, почему я так хочу иметь дочь! Я очень одинока!

   Кейт стало неловко от того, что леди Брум пришлось коснуться такой болезненной для нее темы, и она пробормотала:

   – Да, то есть я понимаю.

   Леди Брум наклонилась вперед и похлопала ее по руке:

   – Конечно же, ты еще не можешь этого понять, но ничего. Поймешь когда-нибудь. А теперь нам предстоит решить, сколько нам следует заплатить твоей няне за то, что она приютила тебя. Как ты думаешь…

   – О нет! – воскликнула Кейт, в ужасе отпрянув от нее. – Нет-нет, мэм! Умоляю вас, не предлагайте Саре деньги. Я сделаю им всем подарки – и Джо, и мистеру Ниду, и всем племянникам, но я должна купить подарки только на собственные сбережения!

   – Очень хорошо, – сказала ее светлость, вставая. Накинув свою мантилью, она застегнула ее на шее. Затем окинула племянницу взглядом с головы до ног и, улыбнувшись, протянула ей затянутую в перчатку руку: – Au revoir! Я остановилась в «Кларендоне». Завтра ты наймешь экипаж и приедешь ко мне туда, понятно? Отлично! А теперь, как ты думаешь, могут ли Джо или мистер Нид, или кто-нибудь из его племянников достать мне экипаж?

   – Да, мэм, сию же секунду! – ответила Кейт и, вскочив со стула, бросилась в двери. – Подождите здесь, прошу вас!

   Задержавшись всего на секунду, чтобы набросить плащ и надеть на свои темные кудри шляпку, Кейт сбежала по лестнице и выскочила во двор, но тут же была остановлена мистером Нидом. Он сидел, по обыкновению, на балконе и, увидев, как она торопливо выбежала из дома, велел ей немедленно остановиться. Не без труда поднявшись со своего стула, он заявил, что нечего пороть горячку и что ей лучше сейчас же вернуться в дом.

   – А, я знаю, – сказал он, – ты хочешь поймать экипаж, правда? Тебе негоже этим заниматься, слышишь? Оставь это парням из конюшни, они с этим лучше справятся, моя девочка! Возвращайся в дом, мисс Кейт! И сними эту ужасную шляпу!

   – Это очень хорошая шляпа, – вознегодовала Кейт.

   Но ее слова повисли в воздухе, поскольку мистера Нида на балконе уже не было, он исчез в доме, а несколькими минутами позже из конюшни, ворча, вышел старина Том и заковылял через двор к воротам.

   – О, Том! – воскликнула Кейт голосом, полным раскаяния.

   – Пусть идет! – заявил мистер Нид, выходя из дверей конюшни вслед за ним. – Джо, Джос и Тед развозят груз, и в конюшне никого не осталось, кроме этого придурка Уилла, а если послать его, то он приведет старый обшарпанный экипаж. А ты поднимайся к себе, милочка, и болтай себе с ее светлостью!

   Однако этот совет оказался излишним, поскольку ее светлость спустилась вниз и зашла на кухню, где Сара пробовала рукой, хорошо ли разогрелась плита, собираясь поместить в нее пирог с мясом.

   – О, не обращайте на меня внимания, миссис Нид, – проговорила леди Брум. – Как же здесь уютно и как вкусно пахнет! Я сяду вот на этот стул и понаблюдаю за вами. – Она села и милостиво улыбнулась хозяйке. – Я думаю, вы будете счастливы узнать, что я убедила мисс Кейт погостить у нас какое-то время, – заявила она. – Не будете ли вы так добры сообщить мне размер ее одежды и обуви? А также какие цвета она предпочитает? А, благодарю вас. Как вы предусмотрительны!

   Она протянула руку, и Сара вложила в нее лист бумаги. Лицо Сары было хмурым – она никак не могла избавиться от ощущения, что леди Брум ведет себя в ее доме как хозяйка и что она подчинила своей власти не только домочадцев и парней из конюшни, но и ее саму, и избавиться от этой власти нет никакой возможности. При этом никак нельзя было сказать, что она обращается со всеми снисходительно, наоборот, леди Брум была весьма любезна. Покровительственный – вот как можно охарактеризовать тон, которым она разговаривала с Сарой, миледи снизошла до общения с женой извозчика! Несомненно, она была бы столь же любезна и с Джо и непринужденно смеялась бы над остротами мистера Нида. Пока Сара размышляла над этим, леди Брум убрала лист с размерами Кейт в сумочку и достала оттуда кошелек. Сара вся напряглась, но миледи вытащила из кошелька полкроны и положила монету на стол.

   – Не отдадите ли вы эти деньги тому конюху, который пошел нанимать экипаж для меня? – попросила леди Брум.

   Сара кивнула, все еще продолжая хмуриться. Но в этот момент в кухню заглянула Кейт, она искала свою тетушку и, найдя ее в кухне, весело защебетала:

   – Вы не поверите, мэм, но, не застав вас в комнате, я подумала, что мне все это приснилось! – Тут она заметила озабоченность Сары и воскликнула в притворном ужасе: – О неверная! Никогда не прощу тебе этого! А может, простить? Да, пожалуй, прощу. Впрочем, не знаю. Тетя Минерва, Том нанял для вас экипаж, он ждет вас во дворе.

   – Тогда ты проводишь меня туда, – ответила леди Брум, вставая и протягивая Саре руку: – Я покидаю вас, миссис Нид. Знаю, вам трудно выбраться из Лондона, но, если вы все-таки найдете время, надеюсь, мне нет необходимости говорить, что в Стейплвуде вы всегда найдете радушный прием.

   – Конечно, – ответила Сара, делая небольшой реверанс. – Конечно же. О Бог ты мой.

   После этого леди Брум в сопровождении племянницы вышла из кухни. Через пять минут Кейт вернулась – в глазах ее плясали веселые огоньки, а щеки пылали. Она обняла Сару за талию и прижала к себе.

   – Ну, Сара, я сделала выбор, и хотя я еще не знаю, радоваться мне или плакать, но надеюсь, все-таки радоваться! По правде говоря, все эти дни мне с большим трудом удавалось сохранять присутствие духа, ибо сама мысль о том, чтобы опять стать гувернанткой, приводила меня в ужас! Особенно сейчас, после того как ты меня обласкала и баловала. Но я все-таки немного побаиваюсь. Как я буду жить в большом барском доме? Я уверена, что дом Астли ему и в подметки не годится! Там, конечно, есть и дворецкий, и ливрейные лакеи, как ты думаешь?

   – Есть, но не более двух, – решительно ответила Сара. – В таких домах должен быть помощник дворецкого, так что, я думаю, в Стейплвуде он будет. Кроме того, там будут экономка, портниха ее светлости, служанка при кладовой и четыре или пять горничных, остальное тебя не касается, мисс Кейт, поскольку ты не будешь иметь дел ни с садовниками, ни с конюхами. А когда ты едешь?

   – Завтра! По крайней мере, завтра я должна переселиться к моей тетушке в «Кларендон». – Тут она вздернула подбородок, прикрыла глаза и томным голосом произнесла: – Я проведу ночь в «Кларендоне», Сара, так что будь добра, уложи мои вещи!

   – Не сомневайся, соберу! – мрачно откликнулась Сара.

   – О нет, я сама соберу! – вскричала Кейт, меняя надменную позу на обычную.

   – Нет, я должна помочь тебе, я соберу твои вещи! И не возражай! Кто собирал тебя, когда ты уезжала к Астли? Я должна уложить твое лучшее муслиновое платье, ах, я только сейчас вспомнила, что на него надо нашить новые ленты! – С этими словами Сара бросилась к кухонному столу и вытащила из ящика кошелек. – Возьми его, любовь моя, пойди и купи себе новых лент. Обед будет готов не раньше чем через час, так что времени у тебя вполне достаточно.

   Но Кейт спрятала руки за спину и энергично замотала головой:

   – Я пойду, но твои деньги брать не буду. У меня много денег, столько, что я не постою за расходами и проедусь до Бедфорт-Хаус в экипаже!

   – Это ее светлость дала тебе столько денег? – спросила Сара.

   – Нет, я их сэкономила! – смеясь, ответила Кейт и направилась к двери. – Нет, Сара, нет, Я не возьму у тебя деньги, я тебе и так слишком многим обязана. Оставь мне обед, хорошо?

   Она ушла и не возвращалась до пяти часов. Наконец во двор въехал экипаж, и из него вышла нагруженная пакетами Кейт.

   – Да! – воскликнула Сара. – Поздненько же ты заявилась! И на что это ты швырнула свои деньги, расскажи, будь любезна!

   – И вовсе я их не швырнула, а, надеюсь, купила нужные вещи, – ответила Кейт, раскладывая пакеты на кухонном столе. – Это – тебе, а это – трубка для Джо, а это… О Боже, куда же делась табакерка, которую я купила в подарок мистеру Ниду? Нет, здесь ее нет, и здесь тоже, а, я положила ее в свою сумочку, чтобы не забыть. Скажи, Сара, как ты думаешь, Джо понравится? О, Сара, что с тобой?

   – Я не могу не плакать, – всхлипывая, произнесла няня, закрыв лицо передником. – И на все это ты потратила свои собственные деньги, а ведь их у тебя так мало! Ах ты, негодная девчонка, зачем ты это сделала? Неужели ты ничего не купила для себя? Нет, я не могу этого вынести!

   – Конечно же я купила! Я купила ленты, как ты мне велела, и кучу всякой ерунды, чтобы подновить свои наряды, – весело сказала Кейт. – Сара, умоляю, перестань распускать сопли!

   Последние слова оказали свое действие. Сара опустила передник и негодующе воскликнула:

   – Мисс Кейт, что это ты говоришь? Где ты подхватила такое грубое, вульгарное выражение? Впрочем, чего спрашивать, это конечно же от отца!

   – Вовсе нет! От Тома!

   – О, неужели? Сколько раз я тебя просила не подходить близко к конюшням, мисс Кейт! Да, хочу тебе еще кое-что сказать: если ты будешь бросаться такими выражениями в Стейплвуде, то вылетишь оттуда со скоростью пули!

   – Хорошо, Сара, не буду, – покорно согласилась Кейт. Она взяла самый большой пакет, извлекла из него шаль от Пейсли и накинула ее на плечи своей няни. – Это – тебе! Скажи, что она тебе нравится! – приговаривала Кейт, обнимая Сару и целуя ее в щеку. – Это тебе на память, с любовью, дорогая.

   Когда несколькими минутами позже в кухню зашел мистер Нид, он был поражен, увидев, как его невестка важно расхаживает по ней, как он выразился, вырядившись в красивую шаль, и тут же потребовал ответа, что это она тут делает, разряженная, словно рождественский бычок.

   – О, отец, это мисс Кейт подарила мне, – ответила Сара, и слезы снова потекли у нее из глаз. – Это именно то, о чем я всегда мечтала.

   – Ну что ж, – произнес мистер Вид, – так я и знал! Не зря она распушила свои перья! Как только увидел, что она выпорхнула из ворот, подумал: ну, не иначе как пошла сорить деньгами!

   – Неужели вы и вправду так подумали? – спросила Кейт. – Ну тогда я не буду дарить вам табакерку, мистер Нид.

   – Неужели ты ходила покупать мне табакерку, мисс Кейт? – спросил он, не веря своим ушам. – Ты меня разыгрываешь!

   – Убедитесь сами, – воскликнула Кейт, протягивая ему коробочку.

   – И правда табакерка, разрази меня гром! – произнес мистер Нид, беря ее узловатыми пальцами и поднося к глазам, чтобы получше разглядеть. – Настоящее серебро! – заявил он, очень довольный. – Ну спасибо тебе большое, мисс, большое тебе спасибо! И теперь каждый раз, когда буду брать понюшку табаку из этой коробочки, я буду вспоминать тебя, можешь мне поверить!

   Сара отметила про себя, что он выразил свою благодарность с редкой изысканностью. Мистер Нид очень осторожно пересыпал содержимое своей костяной табакерки в серебряную и протянул пустую Саре, велев выбросить, поскольку она ему больше не понадобится, после чего отправился в свою любимую гостиницу. Вне всякого сомнения, он намеревался угостить закадычных друзей табачком из новой табакерки. Позже он узнал, что Кейт подарила новый носовой платок младшему из его внуков, и это слегка притупило его радость от подарка, но только до тех пор, пока ему не представилась возможность сравнить достоинства своей серебряной табакерки с платком, который он презрительно обозвал подтиркой для птичьего глаза.

Глава 3

   Двумя днями позже, когда стрелка часов приближалась к пяти, и карета, в которой ехали леди Брум, ее племянница и горничная, была уже недалеко от Стейплвуда, леди Брум пробудилась от сна. Мисс Молверн не спала – она сидела со сверкающими от возбуждения глазами и то с благоговением поглаживала шелковистый мех своей горностаевой муфты, которую подарила ей леди Брум, то, скосив глаза, любовалась накидкой на своих плечах из того же меха, то с интересом вглядывалась в пейзаж, проплывавший за окнами кареты, размышляя о неожиданных переменах в своей судьбе.

   С того самого момента, как она переехала в отель «Кларендон», ее не покидало ощущение, что она неожиданно очутилась в другом мире – мире изобилия и богатства. В гостинице ее встретили очень учтиво и препроводили наверх в апартаменты миледи. Она занимала несколько комнат, выходивших на улицу Олбемарн. Увидев племянницу, миледи бросилась к ней, поцеловала в щеку и, отодвинув от себя, не без зависти воскликнула:

   – Какая же ты красавица! И какой у тебя тонкий вкус! Не удивительно, что этот гадкий юноша сделал тебе предложение. А, Сидлоу, познакомься – это моя племянница. Любовь моя, это Сидлоу, моя портниха, которая когда-то, подобно твоей Саре, была моей няней.

   Мисс Молверн не зря провела полгода в доме благородных господ, и хотя мисс Сидлоу, которая всячески старалась продемонстрировать презрение к бедной родственнице своей госпожи, сделала ей безупречный реверанс, мисс Молверн не опустилась до рукопожатия. Она улыбнулась и ответила на реверанс мисс Сидлоу легким наклоном головы, прекрасно понимая, что только таким образом сможет заставить ее относиться к себе не как к бедной родственнице, а как к леди с первого взгляда.

   Обед подали в номер миледи. Это был довольно скромный обед, однако блюда были подобраны с большой изысканностью. На первое подали суп и омары под соусом, рецепт которого был известен только Жакару – местному повару, а на второе – рагу из утят, на десерт – блюдо peu d’amour. Мисс Молверн, забыв обо всем на свете, ела с наслаждением.

   Однако, поглощая изысканные блюда, она внимательно слушала рассказ миледи о славной истории Стейплвуда и семейства Брум. Она узнала, что один из Брумов был пожалован в рыцари королем Яковом I и с тех пор этот род не прекращался; она узнала, что все Брумы считали своим долгом расширить свои владения или усовершенствовать их декор. Леди Брум пообещала показать Кейт рисунки и планы барского дома, выполненные более двухсот лет назад, а потом добавила:

   – Моя задача, вернее, задача сэра Тимоти была расчистить и облагородить сады, а также построить бельведер над озером, который придаст пейзажу законченный вид.

   В глазах Кейт сверкнул лукавый огонек, но ее тетушка в это время выбирала peu d’amour и не заметила его. Кейт пришла в голову мысль, что хотя леди Брум понимает, что ее детская мечта выйти замуж за герцога – всего лишь пустое тщеславие, но полностью избавиться от него леди так и не удалось. Просто она направила его в другое русло – ее восхищение славной историей семейства Брум было отнюдь не напускным; когда она рассказывала о Стейплвуде, то говорила со знанием дела и в голосе ее звучало благоговение.

   Тетушка рано отправила Кейт спать, предупредив, чтобы завтра к пяти часам утра она была готова к отъезду.

   – Надеюсь, ты не возражаешь против того, чтобы ехать весь день? Я не решаюсь оставлять сэра Тимоти одного более чем на три дня, и к тому же я плохо сплю в придорожных гостиницах.

   – Конечно же, нет! – не задумываясь, ответила Кейт. – Мне приходилось часто путешествовать целыми днями по Пиренейскому полуострову, да еще по ужасно скверным дорогам! А когда у меня не было лошади, я ездила в старинных колымагах.

   – Ах, я и забыла, что ты жила в Португалии! Боюсь, что отдельные участки дороги, по которым мы поедем, просто ужасны, но у моей кареты очень хорошие рессоры и форейторы у меня свои собственные. Имея такую карету, я так мало путешествую! Сущая ирония судьбы! Но поскольку мне приходится ездить без мужа, то необходимо подбирать таких кучеров, на которых можно положиться. Ну а теперь я провожу тебя в твою спальню просто для того, чтобы убедиться, что там есть все необходимое.

   Леди Брум окинула острым критическим взглядом спальню, а взгляд Кейт упал на горностаевую накидку и муфту, лежавшие на кровати. Она остолбенела:

   – Это не мое, мэм!

   – Что ты имеешь в виду? А, меха. Нет, они твои. Это мой первый подарок племяннице. Тебе они нравятся?

   – О да, да, тетя Минерва, я, конечно, вам очень благодарна, но вы просто подавляете меня своей щедростью.

   Леди Брум расхохоталась:

   – Неужели? Глупышка, ты что, хочешь швырнуть мои подарки мне в лицо?

   – Нет, я не так дурно воспитана, и они мне очень нравятся! – сказала Кейт с очаровательной наивностью, поднося муфту к лицу. – О, какая она мягкая! И какая роскошная!

   То же самое можно было бы сказать и о карете, которая на следующее утро помчала их на север. Но вместо этого Кейт сказала, что такая роскошь, к которой она не привыкла, рождает совершенно неподобающие мысли в ее голове. Леди Брум кинула многозначительный взгляд на капор Сидлоу и улыбнулась, но попросила Кейт не болтать глупостей. Сидлоу, сидевшая спиной к ним на неизменном переднем сиденье, тоже улыбнулась, но улыбка ее была кислой. Однако, когда миледи уснула, что произошло очень скоро, и Сидлоу услышала, как Кейт обратилась к ней приглушенным шепотом, она немного подобрела.

   – Расскажите мне о Стейплвуде, – попросила Кейт. – Вы, наверное, знаете, что я почти всю жизнь провела на Пиренейском полуострове среди очень грубых людей и никогда не была в английских помещичьих домах, да и в свет никогда не выезжала. Словом, я не знаю ничего о той жизни, которая мне предстоит! Что меня ждет?

   – Вас ждет блестящее будущее, мисс Кейт, судя по тому, что вы очень приглянулись ее светлости.

   – Надеюсь, я оправдаю ее надежды!

   – Да, мисс Кейт, уж постарайтесь. У миледи и без того много крестов, которые ей приходится нести.

   – Означают ли ваши слова, что я могу стать еще одним крестом на плечах миледи?

   Поколебавшись какое-то мгновение, Сидлоу ответила, тщательно подбирая слова:

   – О нет, мисс Кейт! Я просто имела в виду, что вы можете не оправдать ее надежд, но я уверена, что этого не произойдет.

   – Поверьте мне, я не разочарую ее!

   – Да, мисс, миледи – сама доброта для тех, кто ей нравится.

   Кейт сразу же поняла, что подразумевалось под этим. Нахмурившись, она замолчала и принялась размышлять над словами Сидлоу. Что-то подсказывало ей, что расспрашивать дальше не стоит, но Сидлоу сама нарушила молчание.

   – Мне кажется, – сказала она, – но я в этом не совсем уверена, что миледи надеется, что вы составите мистеру Торкилу компанию, которой ему так недостает, впрочем, не по его вине.

   У домика привратника карета замедлила ход, и леди Брум проснулась. Она открыла заспанные глаза, поморгала и наконец поняла, где она находится. Выпрямившись, она повела плечами и сказала:

   – Ну вот мы и приехали! Моя дорогая, прости меня ради Бога. Я уснула – это было так невежливо с моей стороны. А, Флит! Видишь, я приехала раньше, чем ты ожидал. Дома все в порядке? В полном порядке? Ну, у меня просто гора с плеч свалилась. Поезжай, Джеймс! – Она повернула голову к племяннице и улыбнулась ей – Это – Стейплвуд, – просто сказала леди Брум.

   Карета медленно катилась по дороге через парк, и Кейт смогла хорошенько рассмотреть его. То, что она увидела, привело ее в восхищение. Погожий денек подходил к концу, и большое красное солнце опускалось к горизонту. Вскоре взору Кейт предстал дом семейства Брум, и она невольно вскрикнула, но не от восхищения, а от испуга. В закатных лучах солнца бесчисленные окна на фасаде громадного дома полыхали огнем, и Кейт показалось на мгновение, что в доме пожар. Ей стало стыдно за свой страх, но, заметив, что тетушка истолковала ее восклицание совсем по-другому, пробормотала, что дом очень впечатляет.

   – Да, – промурлыкала довольная леди Брум, напомнив Кейт большую холеную кошку. – И он очень красив, правда? – Говоря это, она откинула плед со своих ног, приготовившись выйти из кареты. Из дома выскочил лакей, откинул подножку и протянул леди Брум руку. В эту же минуту старик, о профессии которого можно было догадаться по его одежде, поклонился ей и произнес:

   – Добро пожаловать домой, миледи!

   – Благодарю тебя, Пеннимор. Кейт, моя детка, разреши представить тебе Пеннимора. Это наш замечательный дворецкий, он появился в Стейплвуде задолго до меня. Как здоровье сэра Тимоти, Пеннимор?

   – В порядке, миледи, и он будет рад, что вы вернулись. У мистера Торкила тоже все в порядке, о чем, вне всякого сомнения, доктор Делаболь известит вашу светлость.

   Леди Брум кивнула и повела Кейт в дом, сказав при этом:

   – На первых порах, я думаю, тебе будет трудно ориентироваться в этом доме, но ты скоро привыкнешь. Сейчас мы вошли в Большой зал, а это – парадная лестница.

   – Она действительно большая, – заметила Кейт. – Даже очень большая!

   Она услышала, как сзади кто-то с шумом втянул в себя воздух, и бросила кокетливый взгляд через плечо. Тетушка подозрительно взглянула на нее, но лицо Кейт уже успело принять выражение живейшего интереса, а глаза смотрели вполне невинно.

   Леди Брум собиралась уже было подняться вместе с Кейт по парадной лестнице и отвести ее в спальню, но тут в конце Большого зала открылась высокая дверь в готическом стиле, и оттуда вышел совершенно седой мужчина преклонного возраста. Он был худ и выглядел изнуренным, а землистый цвет лица лишь усугублял это впечатление Но больше всего Кейт поразили его глаза – таких усталых глаз она никогда в жизни не видела. Мужчина улыбнулся, и она поняла, что это далось ему с большим трудом. Он произнес мягким голосом:

   – Итак, ты привезла ее в Стейплвуд, Минерва. Рад приветствовать вас здесь, моя дорогая. Надеюсь, вам у нас будет хорошо.

   Крепко пожимая протянутую ей безвольную руку, Кейт ответила, улыбнувшись:

   – Да, сэр, я тоже на это надеюсь. И если мне здесь не понравится, то не по моей вине.

   – Да и не моей тоже, уж я прослежу, чтобы тебе здесь было хорошо! – шутливым тоном произнесла леди Брум. – Сэр Тимоти, я должна показать Кейт ее спальню. Ты, я вижу, уже переоделся к обеду, но мы, должна тебе сообщить, так пропылились в пути, что сможем выйти к обеду не раньше чем через полчаса. Пойдем, моя любовь!

   Кейт покорно последовала за тетушкой, но на лестничной площадке остановилась и взглянула туда, где находился Большой зал, пол которого был выложен камнем, а стены увешаны гобеленами. В огромном камине теплился огонь. Фланги камина украшали воинственные фигуры, а над камином висело старинное оружие. Большой полированный стол украшало оловянное блюдо; у одной стены Кейт увидела дубовый сундук с латунными петлями и замками, начищенными до блеска, а у другой – шкаф, сделанный из того же дерева. Довершали меблировку зала дубовые стулья с высокими спинками. Высокие же окна были увешаны поблекшими от времени гобеленами, а сама парадная лестница была сделана из черного дуба и не застелена ковровой дорожкой. Критически оглядывая зал, Кейт заметила, что тетушка наблюдает за ней, с трудом сдерживая улыбку.

   – Ну как тебе понравился зал? – спросила племянницу леди Брум.

   – Уж очень он мрачный, – честно ответила Кейт. – И какой-то неуютный. Нет, пожалуй, лучше сказать так – в нем не чувствуешь себя как дома.

   С уст сэра Тимоти слетел смешок, и Кейт взглянула на него. В его глаза вспыхнул лукавый огонек. С лица леди Брум исчезла торжествующая улыбка, она удивленно подняла брови:

   – Неуютный? Не чувствуешь себя как дома? Может быть, в глазах современного человека все выглядит именно так, но наши предки времен Елизаветы думали иначе, уверяю тебя.

   – О нет, любовь моя! – мягко возразил ей сэр Тимоти. – Ты же знаешь, что наши предки восходят к временам Елизаветы, их вкусы отличались от твоих, они непременно покрасили бы перекрытия краской. Мой отец повелел содрать ее, когда я был еще мальчишкой. – И безучастно глядя на гобелены, добавил: – А эти гобелены в свое время, наверное, были очень яркими, но с годами выгорели, а золотые нити потускнели. Все в этом мире преходяще!

   – Мой дорогой сэр Тимоти, что за нелепости ты говоришь, – сказала леди Брум со снисходительным смешком. – Не обращай внимания на его слова, Кейт. Ему нравится подтрунивать надо мной, поскольку я придаю обстановке, в которой мы живем, большее значение, чем он.

   Леди Брум величаво поднялась по лестнице; они с Кейт пересекли зал и, пройдя по широкой галерее, остановились у одной из дверей. Тетя открыла ее и, посмотрев на Кейт через плечо, лукаво улыбнулась:

   – Только, пожалуйста, не говори, что ты не чувствуешь себя в этой комнате как дома! Я приложила столько усилий, чтобы сделать ее красивой!

   – Что вы! Я этого не скажу! – воскликнула Кейт, зардевшись от удовольствия. – В жизни не видела комнаты красивее! Спасибо вам. О, здесь и камин есть! Боюсь, вы никогда от меня не избавитесь! Чем я могу отплатить за вашу доброту? Надеюсь, вы скажете мне.

   – Ну, тебе предстоит сделать многое. Однако я вовсе не намерена от тебя избавляться. Добрый вечер, Эллен! Это – мисс Кейт, которой ты будешь прислуживать. Какое платье ты приготовила для нее на вечер?

   Молодая горничная, разбиравшая чемодан Кейт, поднялась с колен и сделала неуклюжий реверанс.

   – Я приготовила для мисс Кейт белое муслиновое платье с двойными оборками, отороченными голубой лентой, с вашего позволения, миледи, – явно нервничая, произнесла горничная. – Оно выглядит совсем как новое.

   – Ну-ка, покажи, – велела леди Брум с некоторым раздражением и, повернувшись к Кейт, продолжала: – Деревенская девчонка! Надеюсь, она не покажется тебе слишком глупой и неуклюжей.

   Эллен между тем развернула перед ней платье, и леди Брум тщательно его осмотрела.

   – Да, это подойдет, положи его и иди к Сидлоу, возьми у нее пакет, который я вверила ее попечению.

   – Слушаюсь, миледи! – ответила Эллен и, сделав реверанс, вышла из комнаты.

   – Практически невозможно нанять в Лондоне слуг для загородного дома, – посетовала леди Брум. – Когда мы переехали сюда из Лондона, я привезла с собой тамошнюю прислугу, но здесь они так и не прижились. Мне приходилось постоянно выслушивать их жалобы. Здесь, мол, им скучно и они боятся ходить по парку после наступления темноты! Какая ерунда! Кстати, у тебя крепкие нервы, дорогая?

   – Да, конечно, – бодро ответила Кейт. – К тому же, я надеюсь, на меня здесь не нападет банда разбойников, правда?

   – Разумеется, нет. А, ты принесла пакет, Эллен. Только не надо пулей влетать в комнату. Моя любовь, я хочу подарить тебе шаль, чтобы ты накинула ее на плечи. Ну а теперь я тебя оставлю. Когда переоденешься, Эллен проводит тебя в Длинную гостиную.

   Леди Брум собиралась выйти, но, задержавшись у двери, взглянула на Эллен, удивленно подняв при этом брови. Вскрикнув, та бросилась к двери, открыла ее, а потом склонилась в реверансе. Закрыв осторожно дверь за леди Брум, она повернулась к Кейт, судорожно сглотнув, сказала:

   – Простите меня, мисс Кейт, но я не успела разобрать ваш чемодан.

   – У тебя ведь не было времени, правда? О, ради Бога, оставь эти бесконечные реверансы. У меня от них голова кружится. А тебе не попадались мои шелковые чулки? Мне надо надеть их, правда?

   – Конечно наденьте, мисс Кейт.

   – Я купила их вчера, – заявила Кейт, роясь в чемодане. – Моя старая нянюшка заявила, что я выбросила деньги на ветер, но моя тетушка, конечно же, полагает, что у меня должна быть хотя бы одна пара шелковых чулок. Вот они! Впервые в жизни у меня появились такие чулки!

   – О, какие они элегантные! – выдохнула Эллен, с благоговением глядя на чулки.

   – Да, ты права. Скажи, сколько времени осталось до обеда?

   – Всего полчаса, мисс Кейт. Сейчас уже полседьмого, а обед подадут в семь. Обычно мы обедаем в шесть, но миледи сегодня отложила его на час, чтобы вы успели переодеться. Если позволите, мисс Кейт.

   Кейт положила муфту на кровать и принялась расстегивать мантилью, задумчиво оглядывая комнату.

   – Как мило со стороны тетушки подготовить для меня эту комнату. Наверное, это доставило ей много хлопот, – сказала она. – Эти занавески совсем новые, да?

   – Да, мисс Кейт, и покрывало на кровати тоже. Оно подобрано в тон занавескам! – с гордостью произнесла Эллен. – Мы делали это в такой спешке! Миссис Куэджели, портниха миледи, заявила, что за одну ночь нам никак не успеть их подшить. Нас всех посадили шить, всю прислугу в доме, а миссис Торн – это наша экономка – читала нам, чтобы облагородить наши мысли.

   – О Боже! Ну и как, облагородила?

   – Нет, мисс Кейт! – ответила Эллен, шокированная таким вопросом. – Я ничего не поняла из того, что она читала.

   Кейт рассмеялась и, бросив шляпку на кровать, взбила руками примявшиеся кудри.

   – Я вижу, моя тетушка не сомневалась, что ей удастся привезти меня сюда.

   – О да, мисс Кейт! Все должно быть так, как хочется миледи.

   Кейт промолчала, может быть, потому, что пыталась в этот момент расстегнуть свое платье. Увидев, что это ей не удается, Эллен вспомнила о своих обязанностях и поспешила на помощь. Платье наконец упало к ногам Кейт, она переступила через него, а Эллен налила теплой воды из латунного кувшина в расписанный цветами умывальник и показала Кейт, где лежит мыло.

   – Это мыло, – сказала она без задней мысли, – прислала миледи из своих собственных запасов. Она покупает его у Уорренов, и оно всегда так приятно пахнет.

   Умыв лицо и руки, Кейт в одной нижней юбке присела к туалетному столику и, расчесав свои густые волосы, перевила их лентой. Отдельные пряди она намотала себе на пальцы, чтобы они завились в локоны. Горничная, с большим любопытством наблюдавшая за ней, спросила:

   – Бог ты мой! У вас волосы вьются сами?

   – Да, они такие от природы, – ответила Кейт, польщенная восторгом Эллен. – Мне очень повезло, правда? А теперь дай-ка мне платье и открой пакет, в котором подарок тетушки… О, какая прекрасная шаль! Не иначе как это норвикский шелк! Где моя шкатулка с украшениями? – Она подошла к чемодану и, порывшись в нем, достала небольшую коробочку. Перебрав ее содержимое, Кейт вытащила скромную нитку бус и кольцо с девизом. Надев все это, она накинула на плечи шаль и заявила, что готова идти.

   – О, мисс Кейт, вы как картинка! – в невольном восхищении воскликнула горничная.

   Тронутая этими словами, Кейт набралась решимости и отправилась в гостиную. Вслед за Эллен она спустилась в холл и, миновав его, очутилась в картинной галерее, где было по меньшей мере пятнадцать очень высоких окон, задрапированных парчовыми шторами. В подсвечниках на стенах горели восковые свечи, но им было не под силу обогреть огромный зал. Кейт поплотнее закуталась в шаль. Зал галереи напомнил ей о продуваемом всеми ветрами замке около Тулузы, где им с отцом довелось прожить несколько недель.

   – Это прихожая, мисс! – прошептала Эллен и на цыпочках прошла туда, где за шторами скрывалась ведущая в Длинную гостиную арка. Эллен заглянула за штору и кивком головы дала Кейт понять, куда ей следует идти.

   В Длинной гостиной находились двое незнакомых ей мужчин. Вопросительно взглянув на них, Кейт смутилась.

   Рядом с камином стоял цветущего вида мужчина неопределенного возраста, а на диване сидел юноша, красивее которого Кейт еще ни разу не встречала. На лице, словно вылепленном из алебастра, каким-то странным огнем горели большие голубые глаза, опушенные длинными загибающимися кверху ресницами. У юноши был нос классической формы, а капризный рот очерчен необыкновенно изящно. Шелковистые волосы, отливавшие золотым блеском, ниспадали на плечи юноши, а вьющаяся прядь, случайно или преднамеренно, скрывала бледный лоб. Он откинул ее белой рукой и взглянул на Кейт с выражением обиженного школьника.

   Его компаньон подошел к Кейт, отвесил ей поклон и, улыбнувшись, произнес:

   – Мисс Молверн, если я не ошибаюсь? Разрешите представиться, я – доктор Делаболь. Торкил, дорогой мой мальчик, где твои манеры?

   Слова, обращенные к Торкилу, были произнесены с легким укором. Торкил встал и неохотно поклонился Кейт.

   – Здравствуйте, – спокойно сказала Кейт, протягивая ему руку. – Не бойтесь, я не съем вас!

   Глаза юноши загорелись еще ярче, он радостно рассмеялся и, взяв ее за руку, долго не отпускал.

   – О, вы мне нравитесь, – импульсивно произнес он.

   – Я этому очень рада, – ответила Кейт, пытаясь высвободить руку, но его пальцы вцепились в нее с неожиданной силой. Тут девушке пришлось попросить Торкила отпустить ее руку. – Хотя я вам и понравилась, – насмешливо добавила она.

   Лицо юноши снова помрачнело, он отбросил ее руку, пробормотав при этом:

   – Я вам не нравлюсь!

   – Знаете, вы показались мне ужасно нелюбезным, – призналась Кейт. – Я вижу, у вас бывают приступы дурного настроения, только мне не совсем понятно, чем я могла рассердить вас.

   На мгновение Кейт показалось, что Торкил сейчас взорвется, но он поднял на нее глаза, и его лицо просветлело.

   – А, я вижу, что ваши глаза смеются! – воскликнул он. – Нет, вы мне и вправду нравитесь. Я могу попросить у вас прощения за свое поведение, если хотите.

   – Торкил, Торкил! – наставительным тоном произнес доктор Делаболь. – Боюсь, мисс Молверн, мы сегодня пребываем в том настроении, когда нас все раздражает, не так ли, мой мальчик?

   Эти слова показались Кейт крайне бестактными, но только она открыла было рот, чтобы сказать что-нибудь, как в гостиной появился сэр Тимоти под руку с тетушкой Минервой. Увидев Кейт, она воскликнула:

   – А, ты уже здесь! Торкил, сынок мой! – Простерев вперед руки, леди Брум бросилась к нему, окутанная, словно облаком, красновато-коричневым атласом и газом. Торкил взял ее руку и послушно поцеловал. Тетушка положила вторую руку ему на плечо и потянула его к себе, пытаясь тем самым (как показалось Кейт) подсказать ему, что следует поцеловать ее в щеку. Держа Торкила за руку, леди Брум подвела его к Кейт и произнесла:

   – Давайте без всяких церемоний! Кейт, любовь моя, ты, конечно же, разрешишь мне представить тебя твоему кузену Торкилу. Торкил, это твоя кузина Кейт.

   Кейт склонилась в глубоком реверансе, юноша же в ответ изящно поклонился и произнес:

   – Здравствуйте, кузина!

   – Здравствуйте, кузен!

   – Обед подан, миледи, – объявил Пеннимор.

   – Сэр Тимоти, препроводите Кейт в столовую, – велела ее светлость. – Она еще не знает, как туда идти.

   – С превеликим удовольствием! – ответил сэр Тимоти, галантным жестом предлагая Кейт свою руку.

   – Странный дом, вы не находите? Я часто об этом думаю. Кстати, должен предупредить вас, что кухня у нас расположена в другом конце здания, поэтому кушанья подают к столу уже остывшими.

   Кейт рассмеялась, а леди Брум, услышав слова супруга, заявила:

   – Что за глупости вы говорите, сэр Тимоти! Я затратила столько усилий, чтобы добыть специальную кухонную посуду, сохраняющую тепло, а вы заявляете, что кушанья подают остывшими!

   – Да, вы затратили много усилий, Минерва, очень много, – примирительным тоном промолвил сэр Тимоти.

   Чтобы попасть в столовую, нужно было проделать весь длинный путь, которым горничная Кейт вела ее сюда. Столовая представляла собой огромный зал, обшитый панелями из черного дуба, со шторами из алого дамаста. На стенах висели потемневшие от времени портреты, от которых зал, и без того мрачный, казался еще мрачнее. Столовая освещалась свечами в четырех массивных канделябрах, установленных на длинном и довольно узком столе на одинаковом расстоянии друг от друга, по обе стороны от массивной серебряной подставки для блюд.

   Стулья с высокими спинками, обитые алой парчой, были сделаны еще в эпоху Якова I, а у противоположной стены, тонувшей в полумраке, Кейт с трудом разглядела очертания большого буфета.

   – Ну как, чувствуете себя как дома? – прошептал сэр Тимоти.

   – Нет, не чувствую, в таких домах я еще не бывала, сэр, – сдержанно ответила Кейт.

   Торкил сел рядом с Кейт и, услыхав ее слова, воскликнул:

   – Браво! Мама, кузина Кейт только что сказала, что в таких домах она еще не бывала!

   Кейт густо покраснела и с виноватым видом взглянула на леди Брум, но та улыбнулась ей и сказала:

   – Да, это так, сын мой. Твоя кузина провела долгое время в военных городках, запомни это! И она впервые в моем доме. Что это вам подали, сэр Тимоти? А, голову трески. Дайте Кейт попробовать, но не кладите, умоляю вас, на ее тарелку тресковый глаз. Многие считают глаза трески изысканнейшим деликатесом, но только не я!

   – И не я, – сказал Торкил с гримасой отвращения на лице. – Я съем немного супа, мама.

   – Следовательно, глаза трески достанутся нам – мне и сэру Тимоти! – сказал доктор Делаболь. – Нам они не кажутся противными, уверяю вас.

   Доктор сидел напротив, и Кейт смогла наконец рассмотреть его. Это был крупный мужчина с мягкой улыбкой. Выглядел он прекрасно, слыл красавцем, и, кажется, не без оснований. У него были холеные белые руки, а мышиного цвета волосы были подстрижены и зачесаны по последней моде а la Брут. Платье доктора отличалось скромностью, тем не менее он произвел на Кейт впечатление франта. Может быть, потому, подумала она, что кончики воротника его рубашки, хотя и сравнительно скромных размеров, были туго накрахмалены, а шейный платок завязан с большим изяществом.

   Голову трески сменило филе из телятины, а суп – отбивная говядина с кореньями. Однако, прежде чем было подано мясо, на столе появились жаренные на решетке голуби, пирожки, угорь под винным соусом и фрикассе из цыплят. Кейт отведала немного телятины, помня, что впереди еще второе блюдо, и с благоговейным трепетом стала наблюдать за доктором, который уже съел большую порцию трески, а теперь положил себе на тарелку двух голубей и с большим аппетитом расправлялся с ними.

   На второе подали гуся с зеленью, двух кроликов, мясо краба под соусом, брокколи, шпинат и яблочный пирог. Увидев это изобилие, Кейт поняла, что дом леди Брум ведется на широкую ногу. Однако, сделав такой вывод, Кейт была не столько поражена, сколько шокирована, ведь она на своем опыте знала, что одним тощим цыпленком, с умом приготовленным, можно накормить трех голодных едоков. У нее самой никогда не бывало на обед больше нескольких шиллингов, а потому расточительность, царившая в доме леди Брум, повергла ее в ужас. Обед остался почти нетронутым. Торкил пожевал немного крабового мяса и, отодвинув тарелку, раздраженно заявил, что краб совершенно несъедобен. После этого он принялся гонять по тарелке яблочный пирог, отщипывая от него маленькие кусочки. Сэр Тимоти осторожно отрезал себе крохотный кусочек крольчатины и позволил Кейт положить себе на тарелку ложечку шпината, к которому, однако, так и не притронулся. Леди Брум, настояв на том, чтобы положить на тарелку доктору Делаболю изрядный кусок гусятины, сама съела совсем немного. Кейт устояла перед уговорами отведать гуся, закончив обед яблочным пирогом и муссом. За обедом леди Брум болтала о всяких пустяках, а доктор рассказывал анекдоты. Сэр Тимоти, не сводя с Кейт глаз, полных мировой скорби, беседовал с ней о войне на Пиренейском полуострове. Поначалу она отвечала на его вопросы с некоторым смущением, но, когда он заговорил о сражениях, происходивших уже на ее памяти, она оживилась и почувствовала себя раскованнее. Сэр Тимоти мягко рассмеялся, когда, живописуя условия, в которых приходилось сражаться на Пиренеях, она сказала, что «даже в ставке, располагавшейся в Лесаке, условия были гнуснейшими».

   Торкил спросил ее с любопытством:

   – Вы что, там были?

   – Нет, в Лесаке я не была, – ответила Кейт, взглянув на него и дружески улыбнувшись.

   – Нет, я имел в виду на Пиренейском полуострове.

   – Да, была! Можно сказать, что я выросла в Португалии. Впрочем, я была тогда совсем еще ребенком, и отец оставил нас с мамой и няней в Лиссабоне, поэтому я ничего не могу рассказать вам об отступлении в Корунну. Самая первая кампания, о которой у меня сохранились смутные воспоминания, была в 1811 году, когда лорд Веллингтон совершил бросок к линии Торрес-Ведрас и отодвинул французов к самому Мадриду.

   – Как я вам завидую!

   – Неужели? Условия для жизни там были просто ужасные, а иногда – и опасные.

   – Не важно, – сказал Торкил, бросив хитрый взгляд на свою мать. – Я живу в этом доме словно в заколдованном замке.

   – Какую ерунду ты несешь, сын мой, – бросила леди Брум и, поднявшись из-за стола, направилась в двери. Лакей раскрыл перед ней дверь, и она вышла. За леди Брум вышла Кейт, которой очень хотелось поблагодарить лакея, но она прекрасно понимала, что делать этого не следует. Кейт знала, что в этом доме ей следует вести себя как госпоже, но ей хотелось сделать приятное человеку, раскрывшему перед ней дверь, и она приветливо улыбнулась. Кейт знала, что леди Брум никоим образом не одобрила бы ее поведения. Ни один мускул не дрогнул на лице лакея, но позже он поразил всю прислугу в доме, заявив, что истинное благородство узнается с первого взгляда. Оно определяется не величиной состояния и не знатным происхождением, добавил он, хотя невежественные люди обычно думают иначе.

   – Сэр Тимоти – благородный человек, – заявил он охрипшим вдруг голосом, указуя ножом в сторону своего хозяина. – И никто не станет отрицать этого! А почему? Да потому, что он не такой спесивый, как некоторые, и никогда не забудет поблагодарить тебя, если ты оказал ему услугу. А вот леди Брум никак не назовешь благородной. А почему? Да потому, что она никогда не замечает нас, слуг, с высоты своего высокомерия. И этот доктор Делаболь совсем не благородный, ведь он всегда так лебезит перед нами. Зато мисс Кейт – благородная девушка, тут уж ничего не скажешь!

   Мисс Кейт, не подозревавшая о том, какой вердикт вынесли ей слуги, проследовала за своей тетушкой в Желтый салон, где та попыталась объяснить Кейт поведение своего сына. По мнению леди Брум, он был чрезмерно избалован, поскольку в детстве часто болел, этим и объясняются все его выходки.

   – Не обращай внимания, если он опять ляпнет какую-нибудь глупость, – сказала она, слегка улыбнувшись. – Иногда я думаю, что из него получился бы хороший актер, хотя от кого он унаследовал этот сценический дар, я не имею ни малейшего представления.

   – Разумеется, я не буду обращать внимания на его выходки, – весело отозвалась Кейт. – Как никогда не обращала внимания на выходки подчиненных моего отца.

   – Дорогое мое дитя! – промурлыкала ее светлость. – Тебе присущ здравый смысл, а вот Торкил, боюсь, его напрочь лишен, так что ты будешь для него прекрасным товарищем. Думаю, тебе следует знать, что, хотя мы посчитали невозможным послать его в школу, я чувствовала, что было бы неуместным вовлекать его в нашу с сэром Тимоти светскую жизнь. Поэтому мы поселили его в западном крыле дома, там он и проживает, или, по крайней мере, проживал до сих пор, вместе с доктором Делаболем и своим камердинером, нашим верным Баджером.

   На лбу у Кейт появилась морщинка, она осмелилась спросить, сколько Торкилу лет, и с изумлением узнала, что ему уже исполнилось девятнадцать.

   – Ты думаешь, – мягко спросила ее светлость, – что он должен был бы учиться в Оксфорде? К сожалению, здоровье его еще слишком хрупко, поэтому мы решили не посылать его туда.

   – Нет, я подумала не об этом, мэм. Он… ведь уже взрослый, и мне кажется немного странным, что его до сих пор держат в детской!

   Леди Брум рассмеялась:

   – Нет, Бог ты мой, нет! Не в детской! И что это такое взбрело тебе в голову? Дело в том, что он сам пожелал остаться в западном крыле, он находит там убежище, особенно когда в плохом настроении. У Торкила оно меняется стремительно, я уверена, что это ты уже заметила, и от малейшего волнения у него начинаются ужасные головные боли. Его это очень расстраивает, и в таких случаях ничего не остается, как уложить его в постель и обеспечить ему абсолютный покой. А это было бы совершенно невозможным, если бы он жил в центральной части дома.

   Кейт никогда прежде не приходилось общаться с больными молодыми людьми, поэтому она поверила леди Брум на слово и ничего больше не сказала. Когда в комнате появились мужчины, слуги приготовили стол для игры в триктрак, и сэр Тимоти спросил Кейт, умеет ли она играть в эту игру. Она шутливо ответила:

   – Разумеется, сэр! Я частенько играла с моим отцом и считаю себя непревзойденным игроком!

   Сэр Тимоти усмехнулся.

   – Ну-ка, покажите, на что вы способны! – пригласил он. – А вы случайно не играли со своим отцом в пикет?

   – Частенько, сэр!

   – Тогда потом сыграем и в пикет. Делаболь слишком слабый для меня противник, а Торкил питает отвращение к азартным играм. Это у него от матушки, которая не отличит пик от треф! Правда, Минерва?

   Леди Брум улыбнулась ему, но с таким видом, с каким некоторые женщины улыбаются, услышав бессвязный лепет ребенка, и жестом указала доктору Делаболю, чтобы он сел рядом с ней на диван. Понизив голоса, они принялись болтать о чем-то своем, а Торкил сел за пианино и стал лениво что-то наигрывать. Оторвавшись случайно от игры и взглянув на него, Кейт поразилась мрачному выражению его лица. Его глаза были полны тоски, уголки губ опустились, но она не успела понять причину этого, потому что в этот момент сэр Тимоти с притворной скромностью спросил ее:

   – Вы ведь не возьмете двойку, Кейт, не правда ли?

Глава 4

   На следующее утро Кейт занялась изучением дома. Торкил избавился от вчерашней хандры и был весел и любезен. Он показал ей весь дом, включая и то крыло, где жил он сам, и объяснил, почему он продолжает там жить.

   – А теперь, – произнес Торкил торжественным тоном, распахивая перед Кейт дверь в одну из комнат, – мы вступаем в хранилище наших семейных документов! Почему вы не склоняете голову перед величием этого момента? Предупреждаю вас, моя мама вам этого не простила бы. Ведь она затратила столько усилий, чтобы собрать и сохранить здесь документы, в которых запечатлена история нашего рода. Что касается моего папаши, то ему все это совершенно безразлично, он не стал бы собирать документы, а тем более отводить для их хранения специальное помещение, только, ради Бога, не передавайте эти слова моей матери. – Торкил искоса взглянул на Кейт, глаза его искрились от смеха. – Не кажется ли вам странным, что не мой папаша, урожденный Брум, а моя мать так заботится о воссоздании истории этого рода? В этом деле ей всячески помогал Мэтью, то есть доктор Делаболь! Я зову его просто Мэтью. Он, кстати, составил еще каталог нашей библиотеки. Ну что, кажется, в доме я показал вам все, пойдем теперь в сад?

   – Да, пойдем, только я хочу накинуть шаль.

   Торкил проводил Кейт до ее спальни и, облокотившись о косяк двери, засунул руки в карманы и стал смотреть на Кейт. Она скинула тапочки и надела полуботинки, потом накинула на плечи шаль. Небрежная поза Торкила была полна юношеской грации. Судя по внешнему виду, Торкила мало волновало, во что он одет: воротничок его рубашки не был накрахмален, шейный платок завязан свободным узлом, а под распахнутой охотничьей курткой виднелся модный жилет. Прядь блестящих волос упала на лоб Торкила, и Кейт, не удержавшись, подмигнула ему, говоря:

   – У вас такой живописный вид! Можно подумать, что вы – поэт!

   – А я и вправду поэт, – холодно ответил Торкил.

   – Да что вы говорите! Ну тогда мне все ясно!

   – Что вам ясно?

   – Почему у вас такой отсутствующий взгляд, конечно. Ну, не обижайтесь, пожалуйста! Неужели над вами никто до этого не подтрунивал?

   На мгновение Кейт показалось, что он сейчас разобидится и уйдет, но Торкил натянуто рассмеялся и сказал:

   – Нет, никто. А что, вы намереваетесь постоянно делать это?

   – Нет, конечно же не постоянно, но иногда буду. Не забывайте, что я выросла среди военных! А будет вам известно, что молодые офицеры очень любят разыгрывать и подначивать друг друга, и кто слишком много о себе мнит, часто попадает в дурацкое положение. Ну вот я и готова, пойдемте в сад.

   Торкил что-то пробормотал, Кейт не расслышала его слов, но переспрашивать не стала. «Пусть переварит мои слова», – подумала она. В молчании они спустились по лестнице и вышли из дома. Кейт заговорила только тогда, когда на глаза ей попалась клумба с весенними цветами:

   – Какие прелестные цветы! Ваша мама рассказывала мне, что сады – предмет ее особой заботы, покажите же мне их, все до одного! Если вам, конечно, не будет скучно.

   – А, все на свете безумно скучно, – ответил Торкил, пожимая плечами. – Скучно быть Брумом… Скучно быть наследником… Скучно жить! Вы никогда не жалели о том, что родились на свет?

   Кейт задумалась. Ей пришло в голову, что Торкил рисуется перед ней, и она сказала:

   – Нет. Когда мне бывает плохо, я всегда убеждаю себя в том, что завтра будет лучше. И очень часто так и случается, как, например, было совсем недавно. Ваша матушка, приехав в Лондон, застала меня пусть не в нужде, но в очень затруднительном положении и пригласила пожить у вас. Так что не унывайте, Торкил!

   Кейт импульсивным движением сжала тонкую руку Торкила и улыбнулась, чтобы подбодрить его, поскольку лицо его внезапно помрачнело. Он странно посмотрел на нее, и она поняла, что он жаждет простого человеческого участия, но Торкил выдернул свою руку и торопливо заговорил:

   – Сейчас мы пойдем в Итальянский садик, потом – в розарий, потом – в обычный сад и, наконец, в бельведер – если вам этого так хочется! А, я забыл еще про сад, где растут лечебные травы и о кустарниковой аллее! Правда, в это время года в них особо и смотреть-то нечего, но я уверен, что вам все равно!

   Кейт сделала вид, что эти слова Торкила не задели ее, и спокойно сказала:

   – Нет, не все равно! Покажите, пожалуйста, бельведер на берегу озера, который я видела из окна моей комнаты и который, как утверждают, придает пейзажу законченный вид!

   Торкил впился в нее горящим от ярости взглядом, но Кейт решила не поддаваться ему. Она выдержала его взгляд, и Торкилу пришлось уступить, он опустил глаза, столкнувшись с ледяным спокойствием Кейт. Но ее потрясла та сила ненависти, с которой он смотрел на нее, и выдержать этот взгляд оказалось непросто даже для Кейт. Однако не успела она прийти в себя, как пламень в глазах Торкила угас, и он, низко склонившись перед ней, весело произнес:

   – Как пожелаете, кузина! Сюда, пожалуйста!

   Кейт молча пошла рядом с ним по тропинке, ведущей к бельведеру. Вдруг Торкил остановился и, схватив ее за руку, резко развернул лицом к себе, так что Кейт невольно отпрянула от него.

   – Вы что, боитесь меня, кузина Кейт? – спросил он.

   – Боюсь вас? С чего бы это? – с вызовом ответила она.

   – Но вы отпрыгнули в сторону!

   – Вы так резко схватили меня! – с возмущением воскликнула Кейт. – Ради Бога, Торкил, перестаньте разыгрывать из себя демоническую личность! По крайней мере в моем присутствии, ибо, как бы вы ни старались, меня это ничуть не впечатляет! А теперь, если вы будете так добры, что отпустите мою руку, мы сможем подойти к бельведеру.

   Торкил усмехнулся и выпустил руку, которую он держал так крепко, что Кейт стало больно.

   – Я сильный, не правда ли? – он согнул свои длинные пальцы и стал с улыбкой любоваться ими. – Знаете, я ведь могу задушить вас одной рукой. А по моему виду этого не скажешь, правда?

   – Нет, не скажешь, но я что-то не понимаю, чем здесь можно похваляться, – резко ответила Кейт, растирая руку. Увидев его огорченное лицо, она расхохоталась и сказала: – Прочистите уши, Торкил! Вы зря стараетесь, я же сказала вам, что меня не так легко испугать!

   Торкил расхохотался:

   – Кейт, кузина Кейт, таких девушек, как вы, я еще не встречал!

   – Я выросла в особых условиях. Ну а теперь пойдемте к бельведеру. Моя тетушка непременно спросит, показали ли вы мне его, и если вы скажете, что нет, она вам задаст!

   Торкил бросил быстрый взгляд через плечо, как будто опасаясь, что леди Брум подглядывает за ними:

   – Да, как скажете, кузина. Побежали! – Он схватил ее за руку и побежал вниз по тропинке, увлекая ее за собой. Кейт подхватила свою юбку, но когда она, смеясь и задыхаясь, добежала до бельведера, то увидела, что оборка на подоле оторвалась.

   – Противный мальчишка! – воскликнула она, выдергивая руку из руки Торкила. – Посмотрите, во что превратилось мое платье! Теперь его нужно будет зашивать. – Она открыла сумочку, вытащила оттуда картонку с булавками и, усевшись на ступени бельведера, принялась прикалывать оторвавшуюся оборку.

   Наблюдая с большим интересом за ее работой, Торкил спросил, неужели она всегда носит с собой булавки.

   – Да, ведь они могут понадобиться в любой момент. Ну вот и все! Надеюсь, оборка не оторвется и тетушка не заметит, что она держится на булавках. А то она еще подумает, что я ужасная неряха. Ну а теперь можно и полюбоваться открывающимся отсюда видом. Да, он и вправду хорош! Не зря ваша мама построила здесь бельведер. Можно в него войти?

   – Конечно входите! – ответил Торкил голосом радушного хозяина.

   Кейт поднялась по ступенькам и очутилась в летнем домике, в котором стоял стол и всего один стул. На столе лежала книга, а рядом с ней Кейт увидела чернильный прибор.

   – Это чья-то личная комната? – спросила она. – Может быть, мне не стоило заходить сюда?

   – Нет, что вы! Я не возражаю.

   – Вы – нет, но, может быть, вашей маме не понравится, что я была здесь?

   – Почему? Это же не ее комната!

   – Значит, она ваша? Я очень признательна, что вы разрешили мне войти сюда. – Кейт подошла к круглой башенке и, опершись руками о каменный выступ, выглянула в окно и залюбовалась открывшимся внизу видом – озером, рощицей на берегу и цветущим кустарником вдали. – Как здесь красиво, – произнесла она взволнованным голосом, – красиво и очень грустно. Почему неподвижные воды озера навевают такую тоску?

   – Не знаю, впрочем, я так не думаю. Пойдемте на мост! «Там над ручьем склонилась ива, смотрясь как в зеркало в него» – только это совсем не ручей, а глубокое озеро.

   Они спустились по ступенькам и оказались у входа на каменный мост, проложенный в самой узкой части озера. Торкил прошел на середину моста и встал здесь, опершись руками о парапет, и с насмешливой улыбкой посмотрел на Кейт.

   – Ну что же вы стоите? – спросил он. – Не бойтесь, я вас не сброшу с моста.

   Кейт рассмеялась:

   – Правда не сбросите?

   – Нет, если только вам самой этого не захочется.

   – Нет, мне этого не захочется, будьте уверены!

   – Неужели? А я часто думаю, как хорошо было бы утонуть.

   – Не вижу в этом ничего хорошего, – строго сказала Кейт. – Думаете, у меня мурашки пойдут по коже? Я же вас предупреждала, у меня очень практичный ум, и все эти романтические штучки меня абсолютно не трогают! А что там, за озером?

   – О, там – Домашний лес. Не хотите ли пройтись туда?

   – С большим удовольствием! Но есть ли у нас время? Который сейчас час?

   – Понятия не имею. Разве это так важно?

   – Я подумала о тетушке.

   – Почему?

   – Может быть, я ей зачем-нибудь понадоблюсь.

   – Маме? Бог ты мой, да она всегда все делает сама, – нетерпеливо произнес Торкил. – А кроме того, она сама велела мне показать вам окрестности.

   – Ну, раз так, значит, пойдем, – сказала Кейт, сдаваясь.

   В лесу царила тишина, сюда не проникали ни пронизывающий ветер, ни яркий солнечный свет. В траве были проложены тропинки, а на полянке цвели колокольчики. Любуясь ими, Кейт вскрикнула от радости. Ей не хотелось уходить отсюда.

   – Как же я вам завидую! – импульсивно воскликнула она. – Я никогда прежде не жила в Англии в сельской местности. В прошлом году я поселилась в деревенском доме, но это было осенью. Краски осени были, конечно же, великолепны, но какой же там лил дождь!

   – Где это было? – спросил Торкил.

   – В Кембриджшире, недалеко от Уисбека. Я была гувернанткой при двух избалованных детях, а поскольку старшему было только семь, прогулки нам были строжайше запрещены. Благодарение Богу, я уехала оттуда прежде, чем на меня навесили третьего!

   – Вы были гувернанткой? – спросил Торкил, и на лице его отразилось крайнее изумление. – А мама знает об этом?

   – Конечно же, знает. Можно сказать, что она меня спасла! – Кейт с любопытством посмотрела на Торкила. – Разве она вам не рассказывала?

   – Рассказывала? Мне? О нет! И как вам могло прийти такое в голову? Она мне никогда ничего не рассказывает!

   – Может быть, она решила, что я не захочу, чтобы вы знали об этом.

   – Скорее, это она не хочет, чтобы я об этом знал. Это очень на нее похоже – держать меня подальше от реальной жизни.

   Кейт поразила злоба, с которой были сказаны эти слова. Поколебавшись, она робко произнесла:

   – Нельзя так говорить о своей матери, особенно при мне. Вспомните, что я ей многим обязана. Она просто ошеломила меня своей добротой!

   – В самом деле? Интересно, почему? – задумчиво спросил Торкил. Его прищуренные глаза как-то странно поблескивали. – Можете мне поверить, все это делается неспроста. Но чего она от вас хочет? – Взгляд Торкила остановился на лице Кейт, но, увидев, что она смотрит на него с осуждением, он отвел глаза. – Вы возмущены? – насмешливо спросил он. – Вы что, и вправду считаете, что нужно любить и почитать своих родителей? А я вот не люблю их и не уважаю, слышите? Не люблю! Со мной обращаются, как с ребенком – не делай то, не делай это. Я ни с кем не общаюсь, за мной постоянно шпионят… – Торкил замолчал, и лицо его исказилось от гнева. Он закрыл его руками и, задыхаясь, произнес: – Это она во всем виновата! Она держит отца под каблуком. О, вы не знаете этого! Не можете знать! Мы все ее боимся – все, даже Мэтью! Даже я!

   Тут Торкил разразился истерическими рыданиями. Кейт до глубины души поразили слова кузена, ей стало жаль его. Она отважилась положить свою руку на руку Торкила, надеясь успокоить его, и сказала:

   – Вы ведь у нее единственный сын – и, насколько я знаю, не очень здоровый! Ее забота о вас проистекает от ее любви. Неужели вы не понимаете?

   Руки Торкила безвольно поникли, он поднял к Кейт искаженное рыданиями лицо. Глаза его сверкали от ярости.

   – Любви? – взорвался он. – Любви? Да никогда не поверю, что моя мать кого-то любит! – Неожиданно он замер и, схватив Кейт за руку, прислушался. – Так я и думал! Кто-то из них – Мэтью или Баджер – шпионит за мной! Если они спросят, что я вам говорил, не рассказывайте им ничего – ни тому ни другому! Обещайте мне!

   Кейт пообещала молчать, и Торкил отпустил ее руку. В эту же минуту на поляну вышел доктор Делаболь и, помахав им рукой, сказал:

   – Вот вы где! «Поверьте мне, – сказал я ее светлости, – Торкил решил показать мисс Кейт поляну с колокольчиками!» Мои дорогие юные друзья, а знаете ли вы, который сейчас час?

   – Я спрашивала кузена, который час, когда он предложил мне прогуляться по лесу, а он ответил, что это не имеет никакого значения. А потом мы наткнулись на эти колокольчики! – весело ответила Кейт.

   – Прекрасные цветы, правда? Ими можно любоваться часами. Но сейчас уже первый час, и обед ждет вас!

   – Первый час? Нужно немедленно возвращаться! – воскликнула Кейт.

   – Совсем наоборот! Нужно идти вперед, – мягко рассмеявшись, произнес доктор. – Этот лес переходит в парк, и если мы пойдем по этой тропинке, то выйдем как раз к дому. Понравился ли вам бельведер, мисс Кейт?

   Доктор пошел рядом с ней, Кейт не успела ответить на его вопрос, вместо нее заговорил Торкил.

   – А как вы узнали, что мы с Кейт были в бельведере? – подозрительным тоном спросил он.

   – С помощью дедуктивного метода, мой мальчик, – примирительным тоном ответил доктор. – Увидев, что вы вышли из дому и отправились в сад, но не найдя вас там, я, естественно, подумал, что вы решили посетить бельведер. Не застав вас и там, я напряг свой незаурядный ум, и он подсказал мне, что вы, наверное, прошли по мостику и направились в лес. Тут-то я вас и нашел!

   – О! – воскликнул Торкил, сильно разочарованный.

   Через несколько минут они уже оказались в парке, а оттуда был уже виден дом. Они вошли в него через парадный вход. Встретившая их леди Брум воздела к небу руки и с притворным гневом принялась их журить:

   – Ах вы, противные детишки! Где вы их нашли, доктор?

   – Где же еще я мог их найти, мэм?! Конечно же на поляне с колокольчиками!

   – Ну, тогда они заслуживают прощения. Наверное, это я виновата, поскольку не предупредила тебя, Кейт, что Торкил не имеет никакого понятия о времени! Правда, сынок?

   С этими словами леди Брум взяла сына за подбородок и приблизила его лицо к себе. После этого она схватила его за руку и повела в салон, где для них был оставлен обед. Полуобернувшись, она бросила через плечо:

   – Не будем церемониться, Кейт! Ты, наверное, умираешь с голоду? Ну так и быть, я накормлю обедом вас обоих, хотя вы этого и не заслуживаете.

   Стол в салоне был накрыт на двоих – холодное мясное ассорти и фрукты. Леди Брум уселась во главе стола и отрезала Кейт и Торкилу по нескольку ломтиков курятины.

   – Я не буду, мэм! – заявил Торкил.

   – Ну съешь хоть один кусочек, ради меня! – попросила она, ставя перед ним тарелку.

   Торкил, не желая уступать, заговорил было о том, что не голоден, но мать не дала ему продолжить и, глядя на него в упор, спокойно сказала:

   – Ешь цыпленка, Торкил!

   Он покраснел, плечи его поникли, но он повиновался воле матери. Леди Брум взяла из стоявшей перед ней вазы яблоко и принялась аккуратно очищать его серебряным ножом.

   – Ну, дорогая, как тебе понравились сады? – спросила она, бросив мимолетный взгляд на Кейт. – Конечно, сейчас, в начале весны, там еще не так красиво, но, кажется, азалии и рододендроны, растущие вокруг озера, уже начинают цвести?

   Кейт покачала головой:

   – Нет, мэм, хотя кое-где уже появились бутоны.

   – Кузине Кейт не понравился ваш бельведер, мэм, – с ехидцей в голосе заметил Торкил. – Она сказала, что он нагоняет на нее тоску.

   – Я сказала, – поправила его Кейт, – что стоячие воды навевают на меня грусть.

   Ее светлость согласилась с ней:

   – Да, наверное, многие так думают. Но мне так не кажется. Ну вот, Торкил! Я еще кое на что способна! – И леди Брум показала сыну яблочную кожуру, свернувшуюся в длинную спираль, – она очистила яблоко, ни разу не порезав кожуру. Довольная собою, леди Брум сообщила Кейт, что, когда Торкил был маленьким, он ел яблоки только потому, что любил наблюдать, как она их очищает.

   – И сегодня он съест яблоко! – сказала леди Брум, разрезая плод на аккуратные дольки и раскладывая их на тарелке.

   Торкил покорно взял из ее рук дольку яблока, поскольку его мысли были заняты совсем другим. Его глаза загорелись, и он спросил:

   – Вы любите верховую езду, кузина?

   – Конечно!

   – О, замечательно! Поедете кататься вместе со мной? Ну скажите, что поедете! Мне не с кем кататься, кроме как с Уолли, моим конюхом. Или с Мэтью. А они оба боятся быстрой езды!

   – Да, поеду, и с превеликим удовольствием! – с жаром ответила Кейт. – Если, конечно… если, конечно, тетушка позволит.

   – Ну, разумеется, позволю. Скажи Уолли, Торкил, чтобы завтра он взял мое седло и подготовил для Кейт Юпитера. А у тебя есть костюм для верховой езды, моя дорогая?

   – Да, есть, мэм! Я взяла его с собой в надежде, что вы милостиво разрешите мне покататься на лошади, – призналась Кейт. – О, как я обожаю верховую езду! А с тех пор, как мы вернулись с отцом в Англию, мне ни разу не выпало случая покататься!

   – Ну тогда вы, пожалуй, натрете себе что-нибудь! – хихикнул Торкил.

   – Да, я знаю, но у меня есть прекрасная мазь! – заявила Кейт.


   Однако на следующее утро, когда она и Торкил вышли из дома, Кейт поняла, что ее надеждам на веселую прогулку, пожалуй, не суждено сбыться. У галереи стояли не две, а три лошади, и Торкил вспылил:

   – Ты нам не нужен, Уолли!

   – Ее светлость велели, чтобы я всегда сопровождал вас, – извиняющимся тоном произнес конюх. – На всякий случай. – Он с беспокойством взглянул на хлыст в руке Торкила и вкрадчивым тоном добавил: – Не тревожьтесь, господин Торкил, ведь если мисс Кейт вдруг упадет… или вам захочется, чтобы открыли ворота…

   – Убирайся к черту! – прошипел Торкил, побелев от ярости и с силой сжав рукоятку хлыста. – Если ты поедешь, я останусь!

   Кейт почувствовала, что настало время вмешаться.

   – Ну, я вовсе не собираюсь падать, – спокойно сказала она, – но, если тетушка хочет, чтобы ваш конюх сопровождал нас, пусть едет. Я понимаю, что опека докучлива, но не стоит делать из мухи слона. Лучше помогите мне сесть в седло, Торкил.

   Какое-то мгновение он смотрел на нее, покусывая губу и постукивая хлыстом о ладонь, а потом с надутым видом подошел к лошади Кейт. Она взяла из рук Уолли уздечку и, когда Торкил наклонился, оперлась рукой о его плечо, слегка нажав на него. Он резко выпрямился, но Кейт, к его удивлению, не потеряла равновесия и аккуратно опустилась прямо в седло. Юпитер заволновался и принялся переступать с ноги на ногу, но Кейт уверенным движением перекинула ногу через луку седла и, расправив многочисленные складки на юбке, велела Торкилу подтянуть стременной ремень. Он сделал это довольно неловко, затем вскочил на своего коня и, пустив его с места в галоп, поскакал по дорожке. В ту же секунду Уолли с удивительным для своих лет проворством прыгнул в седло и помчался за Торкилом. Кейт пыталась догнать их, что было не так-то просто, поскольку Юпитер оказался тихоходной клячей и никак не хотел догонять своих товарищей. Только после того, как Кейт хорошенько огрела его кнутом, он пустился вскачь. К тому времени, когда она догнала Торкила, он был уже у закрытых ворот, и Уолли уговаривал его подождать мисс Кейт.

   – Остановитесь, господин, остановитесь, – упрашивал Торкила конюх. – Что подумает о вас мисс Кейт?

   – Что он – спутник хуже некуда, – без обиняков заявила Кейт. – Почему вы ускакали от меня, кузен, не предупредив, что собираетесь устроить гонки? И не сказав, что это животное и не подумает вас догонять? Оно что, больное или слишком старое?

   – Ни то ни другое! Просто ужасно ленивое! – расхохотавшись, заявил Торкил. – А может быть, не привыкло еще к вашей руке.

   Кейт обрадовалась, увидев, что гнев Торкила прошел, и с напускным возмущением заявила:

   – Да будет вам известно, что у меня очень легкая рука и я без труда управляюсь с любой лошадью! Куда мы едем?

   – А куда глаза глядят, – с горечью в голосе произнес Торкил. Тем временем привратник раскрыл ворота, Торкил проехал через них. – Когда за мной шпионят, мне все равно, куда ехать!

   Кейт решила оставить эти слова без внимания и ровным тоном заметила:

   – Ну мне в общем-то тоже все равно, куда ехать, так что давайте отправимся туда, где можно пустить коней вскачь. Я обожаю быструю езду! Только вот, боюсь, Юпитера не заставишь скакать галопом!

   Они двинулись вперед, и Кейт принялась рассказывать забавные истории, надеясь развеселить Торкила, и, как ни странно, ей это прекрасно удалось. Но когда они подъехали к воротам, ведущим на ферму, небольшой инцидент испортил все. Торкил подъехал к воротам, чтобы открыть их, и его конь, очень нервное животное, постоянно переступавший с ноги на ногу, потевший и дергавший головой, испугался ворот и отпрянул назад, от чего Торкил чуть было не вылетел из седла. Он прикрикнул на коня, собравшись подъехать к воротам, но Уолли опередил его и открыл их. Лицо Торкила вспыхнуло от ярости, его настроение снова испортилось, и он даже не снизошел до ответа на вопрос, заданный Кейт.

   – Ну, перестаньте же хандрить, Торкил! Вы такой зануда! – воскликнула она с досадой.

   – Я не хандрю, я злюсь!

   – А почему я должна из-за этого страдать? Вы ведете себя как капризный мальчишка!

   Лицо Торкила снова вспыхнуло, и он пробормотал сквозь стиснутые зубы:

   – Прошу прощения!

   – Muchas gracias! – вспыхнув, ответила Кейт и пустила Юпитера легким галопом.

   Торкил вскоре нагнал ее и спросил, что она сказала. Когда Кейт повторила, он полюбопытствовал, не по-испански ли она говорит.

   – Да, по-испански, это означает большое спасибо.

   – Я так и понял. Вы знаете испанский?

   – Увы, нет! Я говорю на том испанском, который в ходу у солдат.

   – Интересно, какая она, походная жизнь? – с неподдельным интересом спросил Торкил.

   Радуясь, что он избавился от хандры, Кейт с удовольствием стала рассказывать Торкилу о своей жизни в военных городках. Она так ярко живописала условия своего тогдашнего быта, что он даже несколько раз рассмеялся, а когда она умолкла, Торкил стал просить рассказать ему о битве при Виттории, но вдруг замолчал и воскликнул:

   – А вот и Темплкомы! Прекрасно! – Торкил поскакал навстречу двум всадникам, которые приближались к ним легким галопом, и Кейт услыхала, как он воскликнул:

   «Долли!» – и увидела, как он наклонился, чтобы пожать руку очень хорошенькой девушке. Неспешно следуя за ним, Кейт внимательно изучала Темплкомов. Она решила, что это брат и сестра, поскольку они были очень похожи друг на друга, и несмотря на значительную разницу в годах, мужчину никак нельзя было назвать отцом девушки. Кейт решила, что ему уже под тридцать, а девушка еще совсем подросток. Подъехав поближе и увидев, что девушка залилась румянцем и в восхищении смотрит на Торкила, Кейт сделала соответствующие выводы. Торкил повернул голову и представил ей своих друзей:

   – Кейт, это мисс Долли Темплком и ее брат, Гарни. Это моя кузина Кейт. Вернее, мисс Молверн.

   Мистер Темплком поклонился, сняв с головы свою модную шляпу, его сестра застенчиво улыбнулась, пробормотав, что ей очень приятно, но в эту минуту в разговор вмешался Торкил и, не дав Долли возможности сказать еще что-нибудь, слегка заикаясь, спросил Темплкомов:

   – Как же так получается? Я ведь думал, что вы в Лондоне. Ваш отъезд что, отложили?

   – Нет, о нет! Мы уедем в Лондон только в конце месяца, – ответила мисс Темплком нежным голоском.

   – Когда бальный сезон будет в полном разгаре, – произнесла Кейт, улыбнувшись Долли. – Ваша мама, наверное, хочет представить вас свету, правда, мисс Темплком?

   – Да, и у меня будет платье с фижмами и перьями! – похвасталась мисс Темплком.

   – Все это ужасно старомодно, правда? – заявил ее брат. – Не понимаю, почему вы, женщины, придаете такое большое значение всем этим сборищам в гостиных. Или почему, – добавил он с чувством, – вам так хочется, чтобы мы вас туда сопровождали! И знаете, мисс Молверн, при этом мужчина должен еще нарядиться как на маскарад! Нет-нет, я вас не разыгрываю. Он должен надеть бриджи и chapeanbras[1]. Даю вам честное слово! И еще ордена! Впрочем, их у меня нет, но не кажется ли вам, что эта показуха просто нелепа?

   – Зачем ты так говоришь, Гарни? – запротестовала его сестра. – Разве ты сам не был одет точно так же у Олмаков!

   – Я был один-единственный раз у Олмаков, – возразил мистер Темплком, – и это был мой первый выход в свет. Долли, я был бы тебе очень признателен, если бы ты не напоминала мне об этом событии! – Он презрительно пожал плечами. – Скучнее вечера я в своей жизни не видал! – с горячностью заявил он. – Из напитков был только лимонад или слабый оршад, и я совершил неподобающий поступок, в высшей степени неподобающий, пригласив на вальс девушку, которая только что начала выезжать в свет! Можете себе представить, какими взглядами награждала меня собравшаяся там публика.

   – Да, могу, – сказала Кейт, – хотя никогда не бывала у Олмаков. И я никогда не была представлена высшему обществу, поэтому если вы хотели спросить у меня, как надо двигаться в платье с фижмами, то вы обратились не по адресу.

   – О нет! Мама сама научит меня, как научила моих старших сестер, – просто ответила мисс Темплком. – И все они сделали хорошие партии!

   Кейт взглянула на Торкила, ей было интересно, как он воспримет ее наивное заявление. Но он, судя по всему, не обратил на ее слова никакого внимания – его восхищенный взгляд был прикован к нежному личику Дороти, а на губах его играла улыбка. Кейт не могла избавиться от мысли, что они составили бы великолепную пару, и украдкой взглянула на мистера Темплкома. Лицо его было бесстрастно, но Кейт почувствовала, что очевидная симпатия, которую испытывали друг к другу молодые люди, явно была ему не по нраву. Словно подтверждая догадку Кейт, мистер Темплком вынул часы и произнес:

   – Долли, нам пора возвращаться, иначе мама вышлет за нами поисковую партию! Всегда к вашим услугам, мисс Молверн! И к вашим, Торкил!

   – Мы вас проводим, – сказал Торкил, пришпоривая коня, и, полуобернувшись к Кейт, добавил: – Если вы не возражаете, кузина?

   – Нет, не возражаю. Да если бы я и возражала, все равно бы меня никто не послушался бы! – добавила она.

   Торкил пропустил ее слова мимо ушей, зато Гарни Темплком рассмеялся и, пристроившись к Кейт сбоку, лукаво заметил:

   – Хорошо сказано, мэм!

   – Боюсь, что вовсе не хорошо, – заявила Кейт. – Мои слова предназначались не вам. Конечно же, я знаю, что ко всем выходкам Торкила надо относиться снисходительно. Моя тетушка предупредила меня, что у него слабое здоровье и он страдает сильными головными болями, поэтому нет ничего удивительного, что Торкил несколько капризен.

   – М-да. А он красивый мальчик, правда? – растягивая слова, произнес Гарни. Его взгляд был прикован к молодой парочке, и в нем угадывалось недовольство. – Он гораздо красивее Филиппа, по-моему, хотя откровенно говоря… – Он замолчал, увидев удивление на лице Кейт. – Вы знакомы с Филиппом Брумом, мэм?

   – Нет, а кто это?

   – Это кузен Торкила и мой друг, – ответил Гарни. – Прошу прощения, но, по-видимому, я чего-то не понимаю. Вы ведь не из рода Брумов? То есть я имею в виду, что никогда не слышал о вас от Филиппа.

   – О нет, я не из Брумов. Леди Брум была сводной сестрой моего отца, – объяснила Кейт. – Но из-за семейной ссоры я узнала о ее существовании только неделю назад, когда леди Брум пригласила меня погостить в Стейплвуде.

   – Пригласила вас в… Ну и дела! – сказал мистер Темплком с нескрываемым удивлением. – Интересно, с какой целью… – Он осекся, покраснел и смущенно кашлянул. – Забыл, что хотел сказать.

   – Вы хотели бы знать, с какой целью она пригласила меня, – договорила за него Кейт. – Торкил вчера сказал то же самое, и мне стало интересно, что все это значит. Она пригласила меня из чувства сострадания, зная, что я – бедная сирота и никогда не смогу отблагодарить ее за доброту!

   – Конечно, не сможете. Об этом нечего и думать, – запинаясь, проговорил Гарни. – То есть я имею в виду… Вы сказали «бедная сирота», мэм?

   – Да, и была вынуждена сама зарабатывать на жизнь! – воскликнула Кейт трагическим тоном.

   Она увидела, что Гарни был шокирован ее словами.

   – Вы шутите надо мной! – с укором проговорил Гарни.

   – Нет, не шучу, но не смотрите на меня с таким ужасом. Откровенно говоря, мне не очень-то нравилось быть гувернанткой, но есть профессии и похуже. По крайней мере, мне так говорили.

   – Да, вы правы. Хотя, когда я вспоминаю, какие проказы устраивали мои сестры и как от моей матери попадало за это той несчастной женщине, которая воспитывала их, я думаю, а может ли быть на свете что-нибудь хуже, чем положение гувернантки?

   – Откровенно говоря, сэр, не может!

   – И я такого же мнения. – Гарни неожиданно пришла в голову какая-то мысль, и он с восхищением произнес: – Знаете, а вы очень необычная девушка, мисс Молверн.

Глава 5

   Они ехали с Темплкомами по главной дороге до того места, где от нее ответвляется дорога на Стейплвуд. Проехав некоторое расстояние, Торкил искоса взглянул на Кейт, говоря:

   – Прошу вас, не рассказывайте ничего моей матери. Впрочем, это не поможет! Уолли тотчас же, как только мы приедем домой, обо всем ей доложит.

   – Если вы имеете в виду, что он расскажет ей о нашей встрече с мистером и мисс Темплком, то я буду этому только рада, – заявила Кейт без обиняков. – Я совсем не хочу обманывать тетю. А почему вы не хотите, чтобы она об этом знала?

   – Она не любит Долли. Не хочет, чтобы я на ней женился. Поэтому она и не пускает меня в Лондон.

   – Но вам пока еще рано думать о женитьбе, правда? – рассудительно заметила Кейт. – Думаю, что пройдет несколько лет, и ваша мать не будет возражать против этого брака. Расскажите, что представляют собой эти Темплкомы.

   – Это исключительно порядочные люди! – запальчиво произнес Торкил.

   – Это очевидно. Я имею в виду и всех остальных членов их семьи.

   Торкил сразу же успокоился.

   – Да, я понимаю. Они, как и мы, помещики. Леди Темплком – вдова, и Гарни – ее единственный сын. Она глупа как пробка и во всем подчиняется Гарни, так и смотрит ему в рот. А тот смотрит в рот моему дорогому кузену Филиппу.

   Кейт была поражена, с какой злобой были произнесены эти слова, но сделала вид, что не заметила, и спокойно продолжала:

   – Да, Гарни упомянул о вашем кузене Филиппе. И он был немало удивлен, узнав, что я никогда о нем не слышала. Расскажите мне о нем.

   – Филипп, дорогая Кейт, племянник моего отца и в случае моей смерти унаследует его титул и поместье. Он также мой главный враг. О да, уверяю вас! Несколько раз мне чудом удалось избежать смерти, и это случалось всякий раз, когда у нас в Стейплвуде гостил Филипп!

   У Кейт перехватило дыхание, а Торкил с горящим от возбуждения взглядом улыбнулся ей и продолжал:

   – Да, да! Однажды с фронтона нашего дома свалилась плита и упала в нескольких дюймах от меня. Не правда ли, странное совпадение? В другой раз ветка, на которую я встал, взбираясь на дерево, обломилась подо мной. Я упал на изгородь с колючей проволокой. Я был…

   Придя в себя, Кейт перебила его:

   – Но все это произошло совершенно случайно!

   – Да, даже мама так говорит, – вежливо согласился он. – А она не любит Филиппа! Папа же даже очень его любит, просто молится на него. Мой дядя Джулиан состоял на дипломатической службе, поэтому Филипп обычно проводил каникулы у нас в Стейплвуде. Он сделал все, чтобы войти в доверие к моему папочке. Знаете, он на десять лет старше меня. Все это очень странно, вы не находите? А все дело в том, что первая жена моего папы не могла родить ему ребенка – у нее все время случались выкидыши. Я уж и не знаю, радоваться мне или плакать.

   Призвав на помощь всю свою рассудительность, Кейт сказала:

   – Этого я тоже не знаю, но умоляю вас, Торкил, не придавайте слишком большого значения тому, что могло быть простой случайностью. Если ваша мама не верит…

   – Но она-то как раз верит, что это была не случайность! – воскликнул Торкил. Глаза его сверкали, а на губах играла улыбка. – Вот почему меня всегда охраняют. Филипп был ее врагом с самого начала!

   Кейт промолчала. Так, молча, они доехали до сторожки у ворот, и вдруг Кейт сказала:

   – Я в это не верю! Нет, не верю.

   Торкил рассмеялся:

   – Не верите? Погодите, кузина, погодите. Скоро вы сами убедитесь.

   У Кейт было ощущение, будто она читает какой-то бездарный роман, поэтому она воздержалась от дальнейших замечаний. Они молча ехали бок о бок по длинной аллее, заканчивавшейся лестницей, ведущей на террасу. Здесь Кейт спешилась, отдала поводья Уолли и быстро прошла в дом. В холле никого не было, но, когда она поднималась по лестнице, из двери, ведущей на кухню, вышел Пеннимор, и у Кейт мелькнула мысль, за которую она тут же отругала себя, что при виде ее Пеннимор испытал облегчение.

   – Вот вы и вернулись, мисс! – сказал дворецкий, улыбаясь ей. – Хорошо прокатились?

   Неожиданно Кейт пришла в голову идея проверить возникшее у нее подозрение, и она сказала:

   – Нет, не очень хорошо.

   Вправду ли в глазах дворецкого промелькнула тревога, или ей это только показалось? Пеннимор отозвался, как всегда, мягким голосом:

   – Неужели? Что же случилось, мисс?

   – Мой кузен был в мрачном настроении, а мне попалась дохлая кляча!

   Пеннимор кашлянул:

   – Видите ли, мисс, все дело в том, что ее светлость не были уверены, что вы хорошо умеете управляться с лошадьми, поэтому для большей безопасности она велела оседлать для вас Юпитера.

   – Да это все равно что кататься в кресле! – парировала Кейт.

   – Да, мисс, вы правы! – сказал Пеннимор, и глаза его сверкнули лукавым огнем.

   Кейт рассмеялась и отправилась в свою спальню. Она стала снимать платье, и тут ей в голову пришла мысль, что Пеннимор никак не отреагировал на ее жалобу о том, что Торкил был в плохом настроении. Зная, что в этом доме говорить об этом не следует, она пришла к выводу, что Пеннимор таким образом указал ей на ее ошибку, и Кейт стало стыдно за свои слова.

   Кейт вынула из гардероба батистовое платье и, разложив его на кровати, принялась искать спенсер[2], который собиралась надеть поверх платья. Но в эту минуту вошла леди Брум, сопровождаемая Сидлоу, которая несла в руках целый ворох платьев.

   – Значит, ты прокатилась как в кресле? – смеясь, спросила ее светлость. – Но согласись, откуда же я могла знать, что ты и вправду замечательная наездница. Я знаю стольких людей, которые похвалялись своим умением обращаться с лошадьми, а сами оказывались неумелыми наездниками! Но не огорчайся, в следующий раз поедешь на моей собственной кобыле. Это породистая лошадка, но с большим норовом! Она может взять любое препятствие и в скачке неутомима, но – увы! – я сейчас совсем не езжу на охоту. А теперь скажи мне, любовь моя, нравятся ли тебе эти платья, сшитые для тебя Сидлоу? Твоя нянюшка снабдила меня списком твоих размеров, но Сидлоу хочет, чтобы ты их примерила, пока они еще только наметаны. Материал для них я купила в Лондоне, говоря, что покупаю для дочери, которой у меня на самом деле никогда не было, но я надеюсь, выбрала то, что тебе понравится.

   – Н-но, мэм! – заикаясь, произнесла Кейт, пораженная до глубины души. – Зачем вы это сделали? Вы… вы просто сразили меня своим великодушием!

   – Ерунда, у меня и в мыслях этого не было! Ты хочешь сказать, что платья тебе не нравятся?

   – О нет, нет, нравятся! – вскричала Кейт в отчаянии от того, что тетя ее не понимает. – Просто я имела в виду, что я и так вам очень обязана, а я ведь ничем не заслужила такого подарка, мэм. О, какое замечательное бальное платье! Уберите его, Сидлоу, а то решимость оставит меня, и я поддамся искушению примерить его!

   – Это платье следует носить вот с этой мантильей из бледно-голубого атласа, отделанной широким кружевом, – пояснила Сидлоу. – И осмелюсь заявить, мисс, она вам необыкновенно идет!

   – Примерь это платье, моя дорогая! – стала уговаривать Кейт леди Брум. – Сэр Тимоти, надо тебе сказать, очень любит, чтобы женщины в его доме одевались красиво. Если тебе не хочется угодить мне, сделай это ради него.

   – Тетя Минерва! И как вы только могли подумать, что я не захочу угодить вам? – воскликнула Кейт. – Только…

   Но леди Брум приложила палец к ее губам, заставив замолчать.

   – Никаких «только»! – сказала она и похлопала Кейт по щеке. – Глупышка! Чего это ты вдруг раскапризничалась? Из-за того, что я велела сшить тебе несколько платьев? Но не будь же такой простушкой!

   Сознавая свою полную беспомощность, Кейт сдалась и позволила Сидлоу надеть на себя бальное платье. Пока та обсуждала с леди Брум, что нужно в нем поправить, Кейт покорно стояла, разглядывая себя в большом зеркале и думая о том, какая она красивая в этом платье. Она всю жизнь мечтала о таком платье, и отказаться от него она просто не сможет. Оставалось только быть благодарной тетушке за ее заботу.

   В течение следующей недели Кейт также не раз оказывалась в ситуации, когда чувствовала себя обязанной леди Брум, и это чувство постепенно стало ее угнетать, поскольку леди Брум буквально осыпала ее своими милостями. Она дарила Кейт то украшения из своей шкатулки с драгоценностями, то ленты, то обрезки кружев. Особой ценности ее подарки не представляли, но Кейт всякий раз чувствовала себя ужасно неловко. Отказаться от них было совершенно невозможно.

   – Дорогая, я тут перебирала свои кружева и нашла вот этот прелестный воротничок и манжеты к нему. Возьми их себе, они мне ни к чему, зато удивительно подойдут к твоему желтовато-коричневому платью, ты не находишь? – говорила при этом ее светлость.

   И как тут было заявить, что этот воротник и манжеты ей не нравятся? А когда на шее Кейт застегивалось ожерелье из мелкого жемчуга и тетушка заявляла, что слишком стара для него, у Кейт язык не поворачивался сказать, что ей оно не нужно.

   Кейт не смогла даже отказаться от нового платья для верховой езды, сшитого портным в Маркет-Харборо, поскольку леди Брум мягко указала Кейт, что ее костюм выглядит очень старомодно.

   – Все подумают, что я – ужасная скряга и не могу сшить единственной племяннице нового костюма! – заявила тетушка.

   – Да я лучше откажусь от прогулок верхом, чем буду вгонять вас в такие траты, мэм!

   – Это было бы просто глупо. Подумай, что скажет Торкил? Он ведь каждый день ждет не дождется, когда вы сядете на лошадей и поедете кататься! Должна сказать тебе, любовь моя, что Торкил изменился к лучшему благодаря тебе, поэтому, если ты хочешь отплатить добром за мою заботу, продолжай выезжать с ним на прогулки!

   – Я очень хочу отблагодарить вас, мэм, за все, что вы для меня сделали, и надеюсь, смогу сделать еще что-нибудь, помимо прогулок с Торкилом, – умоляющим тоном произнесла Кейт.

   – Разумеется, ты можешь стать моей помощницей, если пожелаешь, и заняться теми делами, до которых у меня не доходят руки. Можешь, например, писать за меня письма, или расставлять по вазам цветы, или следить за слугами, чтобы они не отлынивали от работы. Я думаю, ты вскоре пожалеешь, что предложила свою помощь и пожертвовала своим свободным временем.

   Кейт пришлось довольствоваться тем, что предложила ей леди Брум, но она вскоре заметила, что у тети руки доходили до всего и что она вникала во все мелочи домашнего хозяйства. Кейт нечего было делать, и ей пришлось заниматься такими пустяками, как срезание цветов и размещение их по вазам, вытирание пыли с орнаментов и игра в карты с сэром Тимоти в те дни, когда здоровье позволяло ему покидать свои комнаты, где он уединялся во время болезни. Впрочем, дни, когда сэр Тимоти чувствовал себя хорошо, случались не часто. Доктор Делаболь постоянно состоял при нем и не спускал с него глаз, стараясь делать это как можно незаметнее. Кейт убедилась в этом, когда однажды вечером, после обеда, сэру Тимоти стало плохо. Кейт не успела даже понять, что произошло, как доктор, беседовавший с леди Брум, оказался рядом с сэром Тимоти и привел его в чувство с помощью сильной нюхательной соли, а потом уложил поудобней. Кейт и Торкил были отосланы в бильярдную, и Кейт решилась спросить кузена, чем болен его отец. Ответ Торкила сильно обескуражил ее.

   – А, не знаю, – равнодушно бросил он. – С тех пор как я себя помню, у него постоянно случались приступы. Наверное, у него больное сердце, но мне никогда никто ничего не рассказывает.

   Вечером, заканчивая письмо к миссис Нид, Кейт приписала следующий постскриптум:

   «Мой кузен Торкил – очень странный юноша. У него лицо ангела и холодное как лед сердце. Я просто не знаю, что о нем думать».

   Кейт написала миссис Нид уже не первое письмо, но ни на одно из них не получила ответа. Кейт начала уже немного беспокоиться, и в душу к ней закралась обида. Сэр Тимоти не был членом парламента, поэтому Кейт не могла при отправлении оплачивать перевозку и доставку своих писем, но она не допускала и мысли, что Сара не получает ее писем из-за того, что не хочет платить за их доставку. Более того, живя в городе, она просто обязана забирать свои письма, поступившие на почту, и к тому же Джо Нид оплачивал ежедневную доставку писем в его дом. Еще менее вероятным представлялось то, что Сара заболела, – она никогда не болела. А если бы она вдруг и вправду заболела, она, конечно же, черкнула бы об этом пару строк своей воспитаннице или поручила бы сделать это Джо. Когда Кейт написала няне свое первое письмо, она отнесла его леди Брум и робко спросила, можно ли его отправить. Тетя Минерва ответила: «Ну разумеется, дитя мое! Положи его на стол в холле. Пеннимор следит за тем, чтобы письма доставлялись на почту в Маркет-Харборо, и твое письмо будет отправлено вместе с моими».

   Кейт так и сделала, но, не получив ответа, спросила Пеннимора, было ли ее письмо доставлено на почту. Он ответил, что если Кейт положила письмо на стол в холле, то, конечно же, оно было отправлено, но позже рассказал ей, что все письма, приходящие в Стейплвуд, сначала поступают к ее светлости, которая сортирует и распределяет по адресатам, что, впрочем, случается редко, поскольку большинство писем обычно бывает адресовано самой леди Брум.

   Словом, когда Кейт запечатала четвертое письмо, адресованное Саре, она немного поколебалась, а потом отправилась на поиски тети. Леди Брум сидела за своим письменным столом и что-то писала. Она улыбнулась племяннице, спросив, что ей нужно, и Кейт, не таясь, ответила:

   – По правде говоря, мэм, я очень обеспокоена молчанием моей няни. Я не получила от Сары – от миссис Нид – ни одного письма, хотя сама написала ей уже несколько. Я все время думала, что… – Кейт замолчала, не зная, что сказать, а потом произнесла: – Судя по всему, она мне не пишет, мэм. Ведь, если бы на мое имя пришло письмо, вы бы отдали его мне, мэм, правда?

   – Ну разумеется, – заявила леди Брум, подняв брови.

   Кейт смутилась и, слегка запинаясь, произнесла:

   – Да. К-конечно же, вы бы мне его отдали, мэм. Только мне кажется странным, что Сара…

   Леди Брум мягко рассмеялась:

   – Неужели? Не забывай, дорогая моя, для людей ее круга написание писем – довольно трудное дело.

   Да, это действительно так – Сара писала с большим трудом. Однако сомнения Кейт не рассеялись. Видя это, леди Брум продолжала ласковым голосом:

   – Ты ведь написала ей о своей жизни, и она знает, что тебе здесь хорошо и что ты, я уверена, счастлива с нами, и она, вне всякого сомнения, испытывает облегчение от того, что ей удалось сбыть тебя с рук. Я думаю, для нее это действительно облегчение! – Леди Брум улыбнулась. – К тому же ты ведь здесь находишься совсем недолго, правда? На твоем месте я не забивала бы себе голову такими пустяками.

   – Хорошо, мэм, – покорно произнесла Кейт.

   Она повернулась, чтобы уйти, но тут леди Брум сказала:

   – Кстати, моя дорогая, завтра у нас будет званый вечер, так что скажи Рисби, чтобы он утром прислал цветы для украшения дома. Нужно украсить холл, Алый салон, лестницу, Длинную гостиную и приемную комнату. Наверное, надо будет поставить цветы и в галерее.

   – Да, мэм, но до этого я всегда сама выбирала цветы для украшения дома! Рисби понятия не имеет о том, какие цветы куда ставить.

   – Ну как хочешь, – сказала ее светлость, – только не утомляйся до изнеможения.

   – Не буду, – смеясь, пообещала Кейт. Она ушла, радуясь тому, что завтра приедут гости и разгонят скуку, которая начала потихоньку одолевать ее по вечерам. Кейт была весьма удивлена, поняв, что тетушка ведет затворнический образ жизни, ведь та показалась ей женщиной, следящей за модой и находящей удовольствие в том, чтобы считаться первой леди в округе. Кейт подумала, что это, наверное, связано со слабым здоровьем сэра Тимоти, но редкие вечеринки, на которые собиралась бы молодежь, не потревожили бы его покоя, зато Торкил получил бы возможность общаться со своими сверстниками. Но тут ей пришла в голову мысль, что у Торкила, кроме Темплкомов, собственно, и нет друзей, и она задалась вопросом – чем это объясняется? Может быть, все молодые люди в округе умерли? Кейт осмелилась спросить леди Брум, действительно ли это так, и та ответила, что у соседей нет детей одного с Торкилом возраста.

   – Он с трудом сходится с людьми, и, должна признать, я рада этому, – откровенно заявила ее светлость. – Он выше всех этих людишек, живущих с нами по соседству. Честно говоря, все они такие пустые! И к тому же обожают шумные вечеринки – надеюсь, ты понимаешь, о чем я говорю. А я их терпеть не могу, и Тор-килу на них делать нечего. Он так легко возбудим, а характер его еще не устоялся. Ты, должно быть, уже заметила, как резко меняется у него настроение: он то воодушевлен, а то вдруг погружается в глубочайшее уныние. И хотя за последнее время он сильно изменился к лучшему, доктор Делаболь считает, что он по-прежнему должен вести спокойный образ жизни.

   Кейт вовсе не разделяла убеждений леди Брум в том, что жизнь в изоляции от сверстников благотворно влияет на психику Торкила, и у нее возникло подозрение, что для леди Брум сын – всего лишь игрушка. Впрочем, ничто в ее поведении не подтверждало догадки Кейт. Возможно, леди Брум излишне опекала взрослого Торкила, но вместе с тем она не держала его при себе, и сказать, что она молится на него, тоже было бы несправедливо; просто она ревностно оберегала его здоровье. Однако, наблюдая за поведением леди Брум, Кейт пришла к убеждению, что при всей мягкости манер и показном великодушии леди Брум – женщина с холодным сердцем и больше всего на свете ее интересовали не люди, а их положение в обществе. Коря себя в душе за столь неблаговидные мысли, Кейт стала думать, по чьей же вине Торкил обречен на жизнь в изоляции от своих сверстников. Ответ напрашивался сам собой – конечно же, по вине доктора Делаболя. Кейт невзлюбила его с первого взгляда. Он из кожи вон лез, чтобы показаться любезным кавалером, демонстрировал глубочайшее почтение сэру Тимоти, а по отношению к леди Брум – игривое дружелюбие, хотя не преступал при этом границ приличий. И все-таки Кейт не могла преодолеть испытываемую к нему неприязнь! Она считала, что он просто-напросто нахлебник сэра Тимоти. Но тут ей в голову пришла мысль, что она в этом смысле ничем не отличается от него, и снова принялась корить себя за излишнюю суровость, только теперь по отношению к доктору.

   Все эти размышления привели Кейт к выводу, что Брумы – довольно странные люди, поскольку каждый жил своей собственной жизнью. Апартаменты сэра Тимоти были в одном конце дома, у Торкила – в противоположном, а у леди Брум – в центральной части дома. Если сэр Тимоти чувствовал себя хорошо, то вся семья встречалась за обедом; леди Брум очень редко нарушала уединение мужа, а в апартаментах сына появлялась еще реже. Кейт понятия не имела о жизни обитателей крупных поместий, и все-таки образ жизни Брумов с самого первого дня показался ей до крайности странным, хотя со стороны леди Брум могла показаться преданной женой и нежной матерью. Более всего Кейт поражало отношение леди Брум к мужу: когда доктор Делаболь сообщал ей о плохом самочувствии сэра Тимоти, она не выказывала никакого желания ухаживать за ним.

   Торкил, узнав, что Кейт составляет букеты для украшения дома по случаю предстоящей вечеринки и не может отправиться с ним на прогулку верхом, обиделся и заявил, что будет обедать у себя в комнате, поскольку на вечерах у его матери всегда ужасная скучища. Однако Кейт уже давно поняла, что Торкил побаивается своей матери, поэтому она не очень удивилась, когда увидела, что ее кузен и не подумал выполнить свое намерение. Когда одетая в белое платье из дорогого кашемира с испанскими рукавами и пуговицами из жемчуга Кейт спустилась в Алый салон, она увидела сидящего там с надутым видом Торкила при полном параде. При появлении Кейт он оживился и радостно воскликнул:

   – О Юпитер, что я вижу! Да вы просто красотка, кузина!

   Кейт вспыхнула и рассмеялась:

   – Спасибо! Вы тоже, надо сказать, недурны собой.

   Торкил сделал нетерпеливый жест, но тут в разговор вмешался доктор Делаболь, сказав:

   – Вы правы, мисс Кейт! Именно это я и пытаюсь ему внушить. – Доктор обнял Торкила за плечи и добавил шутливым тоном: – Теперь ты понимаешь, мой юный друг, почему ты должен одеваться с иголочки?

   Но Торкил раздраженно высвободился из его объятий, воскликнув:

   – А катитесь вы к черту, Мэтью! Что за ерунду вы мелете! Как бы мне хотелось, чтобы вы когда-нибудь откусили себе язык. Я предупреждаю вас, Кейт, что сегодня нас ждет ужасная скучища. Так что вы зря разоделись в пух и прах.

   Вскоре Кейт убедилась, что Торкил был прав. Среди гостей были исключительно пожилые пары. Леди Брум, неотразимо прекрасная в алом бархатном платье, к которому необыкновенно шли рубиновые серьги и ожерелье, вместе с сэром Тимоти, похожим рядом с ней на призрак, встречала гостей. Леди Брум поставила перед собой задачу представить племянницу всем своим гостям, и под конец у Кейт разболелись ноги от бесконечных реверансов, в чем она шепотом призналась Торкилу, когда он занял место рядом с ней за обеденным столом. Темплкомы не приехали, но Кейт вспомнила, что в конце апреля они собирались в Лондон, и теперь, наверное, уже там. Интересно, знала ли об этом леди Брум, когда рассылала приглашения, подумала Кейт.

   Обед был длинным и скучным; Кейт сидела рядом с глухим мужчиной, который ни на что, кроме своей тарелки, не обращал внимания. По другую руку от Кейт сидел Торкил, но он беседовал со своей соседкой справа, жизнерадостной и словоохотливой вдовушкой, и Кейт не решалась отвлечь его, поэтому ей ничего не оставалось, как молча поглощать суп, рыбу и молочного поросенка да любоваться композицией из цветов, которую она же и соорудила в центре стола. Когда же на столе появилась вторая перемена – различные овощи, желе, фондю[3], бланманже и корзиночки с кремом, Кейт отказалась от предложения тети отведать нашпигованной цесарки, которая красовалась на блюде во главе стола. Не поддалась она и на уговоры сэра Тимоти попробовать утятины, блюдо с которой стояло перед ним, и закончила обед, съев немного спаржи. Торкил, сидевший рядом с ней, накладывал себе на тарелку все, что ему предлагали, однако к некоторым блюдам он так и не притронулся, а другие лениво ковырял вилкой. Он выпил большое количество белого вина и терпеливо выслушивал болтовню своей соседки. Кейт порадовалась его долготерпению. Впрочем, когда сэр Тимоти и другие мужчины присоединились к женщинам в Длинной гостиной, Торкил тут же исчез, что, судя по выражению лица леди Брум, очень огорчило ее. Она бросила многозначительный взгляд на доктора Делаболя, тот быстро огляделся по сторонам и с виноватым видом незаметно удалился.

   Для тех, кто не играл в вист в соседней комнате, где специально для этого были поставлены два стола, обед, по мнению Кейт, был невыносимо скучным. К счастью, он продолжался недолго. До полнолуния было еще далеко, поэтому большинство гостей, спешивших добраться до дома засветло, потребовали свои кареты и уехали еще до захода солнца. А к десяти часам уехали даже любители засиживаться допоздна, и леди Брум, прикрываясь веером, чтобы скрыть зевок, сказала:

   – Какая же скукотища эти сельские званые обеды! Никто не произнес за целый вечер ни одного умного слова – сплошные банальности, да и только. Мой дорогой сэр Тимоти, простите меня, ради Бога, что я усадила вас за обедом рядом с леди Данстон, надеюсь, она не уморила вас своей болтовней!

   – О нет, – ответил он. – Она всегда такая веселая, анекдоты из нее так и сыплются.

   – Это не женщина, а трещотка!

   – Да, пожалуй, что так, но, моя дорогая, у болтливых людей есть одно преимущество – они развлекают себя сами. А для меня нет ничего более утомительного, чем поддерживать приятную беседу. Впрочем, я удачно сыграл партию в вист – значит, вечер не пропал. И все-таки я немного устал, поэтому желаю всем спокойной ночи.

   Он рассеянно улыбнулся дамам и удалился, а леди Брум возблагодарила Бога, что вечер так быстро закончился.

   – Ну теперь ты убедилась, Кейт, – сказала она, – что малейшее напряжение утомляет сэра Тимоти? Вот почему я так редко принимаю гостей, и то в основном людей, которых он хорошо знает и которые понимают, как легко его выбить из колеи. Конечно, Торкил нарушил все приличия, покинув гостей так рано, но я не могу винить его в этом, наверное, у него заболела голова. Не удивлюсь, если он завтра будет лежать.

   Кейт придерживалась иного мнения: она была уверена, что Торкил покинул гостей вовсе не из-за головной боли, а потому что ему было смертельно скучно, но она, конечно же, оставила эти мысли при себе. Когда же тетушка посоветовала ей лечь спать, Кейт не стала говорить, что она не устала. Ей и вправду совсем не хотелось спать, и перспектива просидеть весь вечер в своей спальне, коротая время за книгой или за шитьем, ей совсем не улыбалась. Кейт была молода, здорова, полна энергии и не приучена к праздной жизни. Поначалу такая жизнь нравилась ей, но уже через пару недель стала раздражать, Кейт почти раскаивалась в том, что приняла приглашение тетушки. Она с тоской вспоминала жизнь в доме Астли, где у нее, по крайней мере, было дел по горло.

   Пришив две пуговицы и аккуратно залатав дырочку на кружевной оборке, Кейт была вынуждена отложить работу, поскольку свеча почти догорела и пламя начало мигать. Спать ей совсем не хотелось, и, подойдя к окну, она раздвинула шторы и стала мечтательно глядеть вдаль. Луна еще не достигла полноты, и набегающие облака рассеивали ее свет. У Кейт вдруг возникло непреодолимое желание выскользнуть из дому и побродить по саду при неверном свете луны. Она хорошо понимала, что делать этого не следует, и уже собиралась задернуть шторы, как вдруг в тени тисовой изгороди промелькнула чья-то фигура. Она мгновенно исчезла, как будто человек, проникший в сад, догадался, что за ним следят, но Кейт успела разглядеть, что это был мужчина. Кейт очень удивилась, но не испугалась. Она разделась еще до того, как заняться шитьем, и теперь, лихорадочно натянув платье, она выбежала в коридор и бросилась к тетушкиной двери. Однако на ее стук никто не ответил, Кейт постучала снова, на этот раз громче. Но ответа опять не последовало. Тогда Кейт робко приоткрыла дверь и позвала тетю. В комнате никого не было – на столе горела лампа, большая кровать была нетронута, полог на ней не задвинут, а покрывало не снято. Все это показалось Кейт очень странным, ведь леди Брум утверждала, что буквально валится с ног от усталости, и Кейт была уверена, что, пожелав ей спокойной ночи, тетя отправилась в свою комнату. Кейт раздумывала, что же ей теперь делать, как вдруг увидела свет на лестнице в конце галереи – кто-то по ней поднимался. Она не испугалась, но когда Кейт увидела, что это леди Брум с лампой в руках, у нее перехватило дыхание от неожиданности. Тетя была при полном параде, только без украшений. У нее был очень усталый вид. Увидев Кейт, она резко спросила:

   – В чем дело? Что ты здесь делаешь?

   – Я искала вас, мэм. В саду бродит какой-то мужчина – я видела его в окно!

   – Чепуха! Какой еще мужчина?

   – Я не успела его разглядеть, он мгновенно скрылся за изгородью. Я хотела рассказать вам об этом. Может быть, разбудить Пеннимора или доктора Делаболя?

   – Мое дорогое дитя, тебе это приснилось!

   – Нет, я еще не спала! – возмущенно воскликнула Кейт.

   Леди Брум пожала плечами.

   – Ну если ты и вправду кого-то видела, то это, наверное, был кто-то из слуг.

   – В такой-то час?

   – Но ведь еще не так поздно! Всего лишь без двадцати двенадцать. Ну а теперь, дитя мое, иди к себе и ложись спать!

   – Но…

   – О, ради Бога, не спорь со мной! – сказала леди Брум раздраженным, казалось бы таким несвойственным ей тоном. Но она тотчас же взяла себя в руки и, приложив ладонь ко лбу, произнесла более спокойным тоном: – Прости! У меня ужасно болит голова.

   В это мгновение дверь в конце галереи, ведущая в западное крыло дома, открылась, и оттуда появился Торкил. Когда он подошел ближе и лампа леди Брум высветила его лицо, Кейт обратила внимание на его встрепанный вид, хотя он явно пребывал в веселом настроении.

   – Я отлично поиграл сейчас, – сказал Торкил, – и знаете во что? В прятки! Они у меня побегали!

   – Где ты был, Торкил? – спросила леди Брум. Голос ее звучал, как всегда, спокойно, и в нем чувствовалась привычная властность.

   Он хихикнул:

   – В лесу. Я слышал, как они ищут меня, Мэтью и Баджер, но я сбежал от них по мосту. Обожаю эту игру! Они все еще ищут меня!

   Услышав эти слова, Кейт не поверила своим ушам, однако, вспомнив, сколько Торкил выпил за обедом, поняла, что он слегка пьян. Речь его лилась без запинок, и походка была твердой, но он был очень оживлен и весел.

   – Отправляйся в свою комнату, Торкил! – холодно произнесла леди Брум.

   Торкил разозлился. Он перестал хихикать и посмотрел на мать:

   – Не пойду! И нечего мной командовать! Я не ребенок! И не надо за мной следить! Я не…

   – Торкил, отправляйся в свою комнату, – спокойным тоном повелела леди Брум.

   Несколько мгновений они смотрели друг на друга, и под ее суровым взглядом Торкил сдался. Он опустил глаза, гнев его потух, а леди Брум медленно двинулась к Торкилу, однако он повернулся и убежал на свою половину, с шумом захлопнув дверь.

   – Ты тоже, Кейт, иди к себе, – велела леди Брум тем же спокойным голосом, в котором звенел металл. – И ничего не бойся, мужчина, которого ты видела, был, вероятно, доктор Делаболь или Баджер. Спокойной ночи!

   – Спокойной ночи, мэм! – ответила Кейт и покорно отправилась спать.

Глава 6

   На следующее утро Торкил не вышел к завтраку. Кейт это вовсе не удивило, поскольку по опыту своего отца она знала, что, когда мужчина ложится спать в подпитии, наутро он просыпается с головной болью и чувствует себя выбитым из колеи. Поэтому, когда леди Брум принесла племяннице извинения за отсутствие Торкила, что, впрочем, было сделано довольно сухим тоном, Кейт ответила с понимающей улыбкой:

   – Он вчера несколько перебрал, правда, мэм? Так что нет смысла спрашивать вас, как он себя чувствует сегодня! – Увидев, что тетушка уставилась на нее в изумлении, Кейт добавила: – И вам не нужно было извиняться за отсутствие моего кузена. Мне часто приходилось видеть мужчин после того, как накануне они позволили себе лишнее. Но Торкил ведь только слегка перебрал, вы же знаете!

   – Да, – медленно произнесла леди Брум, – слегка перебрал. – Она улыбнулась и сказала: – Надеюсь, нет необходимости предупреждать тебя, чтобы ты не упоминала об этом при нем, правда?

   – Конечно же нет! – заверила ее Кейт. – Не думаю, что у Торкила останутся какие-либо воспоминания о вчерашнем.

   Позже, когда Торкил вышел к обеду, Кейт убедилась в правоте своего предположения. Он был вял, и глаза его, обычно такие лучистые, слегка затуманились. Он сонно улыбнулся Кейт и сел за стол. Торкил был каким-то необычно покорным и, казалось, не помнил о том, что произошло вчера. На ум ему пришло какое-то воспоминание, он нахмурился и слегка встряхнул головой, словно пытаясь отогнать его от себя. Сэр Тимоти, наблюдавший за сыном с чрезмерным, как показалось Кейт, беспокойством, вдруг поднялся со стула и пробормотал:

   – Мне плохо. Я должен пойти к себе. Кто-нибудь, дайте мне руку. – При этом все его тело сотрясала дрожь.

   В эту же минуту к нему подскочил лакей, но доктор Делаболь отстранил его и произнес мягким тоном:

   – Обопритесь на меня, сэр! Вот так. Вам скоро станет лучше, очень скоро.

   Торкил, на лице которого отразилось удивление, тоже поднялся, но леди Брум, оставшаяся сидеть, сказала ему равнодушным голосом:

   – Садись, сын мой! Ты ничем не поможешь отцу, все это несерьезно. Он плохо себя чувствует после вчерашнего вечера, но к ужину придет в себя.

   Она успокаивающе улыбнулась, и ее оптимистический прогноз вскоре оправдался. Через некоторое время в столовую вернулся доктор. Заняв за столом свое место и взяв нож и вилку, он сказал, что у сэра Тимоти была просто слабость, он дал ему укрепляющее и оставил на попечение камердинера.

   Вечер оказался скучным как никогда. Леди Брум думала о чем-то своем, Торкил сидел с сонным видом, и только доктор Делаболь пытался как-то развлечь Кейт. Он предложил ей сыграть в мушку, весело заявив, что в триктрак или в пикет он ей, конечно же, не соперник, но для мушки игрок вполне подходящий. Во время игры он непрестанно подшучивал над Кейт, и ее так утомили его шутки, что она была благодарна тетушке, когда та вскоре после чая сказала, что пора расходиться.

   Ночью ничто не нарушило покой Кейт, но на следующее утро доктор заявил, что Торкил чувствует себя неважно, и Кейт осталась без обычной прогулки верхом. И словно в довершение всего, леди Брум предложила ей посетить одну бедную больную, которой ее светлость оказывала покровительство. Они отправились к больной в ландо леди Брум, и Кейт охватила тоска, ей ужасно захотелось вернуться к своей прежней жизни в менее комфортабельных условиях, но зато наполненной делами и заботами. Кейт задумалась нал тем, как долго она сможет выдерживать эту скучную жизнь в Стейплвуде, но было очевидно, что леди Брум не собиралась ее отпускать раньше осени и что она даже не догадывалась о том, что Кейт в ее доме безумно скучает. Кейт начала понимать, что у ее тетушки бедное воображение – ей самой не было скучно в Стейплвуде, и она не могла понять, как кто-нибудь (а в особенности ее бедная племянница) мог по своей воле уехать отсюда. Тетя окружила Кейт роскошью, одела в самые дорогие наряды, завалила подарками, и хотя она и отвергала всякие проявления благодарности со стороны племянницы, но, по всей видимости, подсознательно надеялась, что Кейт отблагодарит ее восторженным обожанием.

   Кейт была благодарна тетушке, но полюбить ее не могла. Несмотря на доброту и великодушие, в ней было что-то отталкивающее. Кейт уже давно поняла, что под личиной доброты скрывается холодная и расчетливая натура. Она часто вспоминала слова, сказанные ее отцом о своей сестре: о ее тщеславии и о том, что она готова на все, чтобы претворить в жизнь свои честолюбивые замыслы. Но он говорил об этом шутливым тоном, и в голосе его не слышалось пренебрежения. «Она вышла замуж за Брума из Стейплвуда, – смеясь, однажды заметил отец. – Конечно, это не пэр, но для мисс Минервы Молверн вполне подходит!»

   Но папа не знал, что со временем его сестра будет гордиться Стейплвудом и историей рода Брумов, как своим домом и своим родом. По мнению Кейт, эта гордость превратилась у леди Брум в навязчивую идею, Стейплвуд и достоинство Брумов для ее тетушки были превыше всего. Леди Брум однажды отвела Кейт в комнату, где хранились всевозможные документы семейства, и показала их племяннице, и той пришлось восхищаться и поражаться и говорить то, что полагается говорить в подобных случаях. Однако в душе Кейт не испытывала ничего, кроме скуки. Она вовсе не считала, что самая важная вещь на свете – это обеспечить непрерывность рода Брумов, но поскольку тетушка дала ей понять, что для нее это как раз и есть самое важное, Кейт воздержалась от замечаний на этот счет. Одно не укладывалось у нее в голове – как можно уделять столько внимания и заботы поместью, в то время как муж и сын нуждаются в этом не меньше.

   У леди Брум только и разговоров было что о Стейплвуде. Она надеялась, по-видимому, что своими рассказами о нем вызовет у Кейт те же чувства, что испытывала сама. Когда леди Брум истощила запасы своего милосердия и присоединилась к Кейт, ждавшей ее в экипаже, она велела кучеру ехать домой и сообщила Кейт, что ничто так не радует ее, как вид ворот у ее поместья и поездка по длинной вьющейся среди деревьев аллее, ведущей к дому.

   – Когда я сравниваю свой дом с домами других людей, я понимаю, насколько он лучше их, – просто сказала леди Брум.

   Однако Кейт это высказывание показалось таким напыщенным, что она не смогла удержаться от смеха, за что тут же извинилась, сказав, что, по ее мнению, все люди на земле считают свой дом лучше других.

   Леди Брум удивленно вскинула брови:

   – С чего бы это? Конечно, я не говорю о больших домах, таких, как Четсуорт или Холкхэм например, – хотя, на мой вкус, они очень современны! Я понимаю, что есть люди, которым нравятся и такие дома, но я предпочитаю старинный стиль. Я люблю мысленно представлять себе те поколения Брумов, которые жили до нас в Стейплвуде, а они поселились здесь задолго до того, как получили титул баронов, и хотя каждое поколение вносило что-то свое, дом тем не менее сохранился в первозданном виде. Об этом нельзя думать, не испытывая благоговейного трепета, правда?

   – Да, без трепета тут не обойдешься, – суховато ответила Кейт.

   Но леди Брум не уловила иронии в ее голосе и продолжала:

   – Да, именно это я и испытываю. – Помолчав немного, она мечтательно добавила: – Иногда я задаюсь вопросом: будет ли моя наследница испытывать к Стейплвуду те же чувства, что и я? Надеюсь, конечно, но ручаться не могу.

   – Ваша наследница, мэм?

   – Ну, жена Торкила. Той девушке, на которой он женится, крупно повезет, ты не находишь?

   – Конечно, мэм, думаю, что повезет.

   – Положение в обществе, состояние, Стейплвуд, дом в лучшей части Лондона… – Леди Брум тягостно вздохнула: – Какой это был для меня удар, когда пришлось закрыть его и уехать. Пока здоровье сэра Тимоти позволяло, мы жили несколько месяцев в Лондоне, как раз во время бального сезона. Не буду скрывать, моя дорогая, что я наслаждалась жизнью в городе. Не было ни одного великосветского приема, куда бы я не получила приглашения! А мои собственные приемы славились на весь город, и я часто принимала у себя принца-регента, да и других членов королевской семьи. Так что можешь себе представить, что для меня означал переезд в деревню! Но доктора настаивали на том, что сэру Тимоти надо уехать из города. Он всегда отличался слабым здоровьем.

   Даже когда мы только что поженились, он уставал от малейших физических усилий, которых я, например, не замечала! Его утомляли балы, парады, скачки и походы в театр, которые я так обожала! Сэр Тимоти знал об этом и скрывал свою усталость. А я была так молода, и успех настолько вскружил мне голову, что я ничего не замечала. – Губы леди Брум тронула легкая улыбка. – А я пользовалась таким успехом! Приемы в моем доме были всегда главным событием сезона! Однако, когда у сэра Тимоти случился первый сердечный приступ и доктора предупредили меня, что, если мы не уедем из Лондона, он умрет, я поняла, что мой долг – отказаться от светской жизни и посвятить себя Стейплвуду. Я уже привыкла к уединенной жизни, но все-таки иногда завидую будущей жене Торкила!

   Кейт стало немного не по себе от этой прочувствованной речи, да и присутствие лакея, стоявшего на запятках, смущало ее, но она все-таки решилась робко возразить тетушке:

   – А вы не думаете, тетя Минерва, что жене Торкила такая жизнь может оказаться не по душе? Вдруг он безумно влюбится в какую-нибудь девушку, выросшую в деревне, для которой городские развлечения, столь милые вашему сердцу, окажутся не по нраву?

   Ландо миновало сторожку привратника и теперь мягко катилось по аллее. Леди Брум помолчала, а потом резко спросила:

   – А тебе они тоже не по нраву, Кейт?

   Кейт никогда не размышляла над этим, и вопрос застал ее врасплох. Она задумалась, и, когда впереди показался дом, неуверенно ответила:

   – Не знаю. Может быть, мне бы такая жизнь понравилась.

   Леди Брум, похоже, осталась довольна ее ответом, во всяком случае, она больше ничего не сказала. Через несколько минут ландо остановилось перед домом. Входя в дом, Кейт не удержалась и сказала:

   – Родственники моей матери не хотели меня знать, поэтому я никогда не позволяла себе и мечтать о том, чтобы стать светской дамой. Что, по-видимому, было правильно, поскольку я уже не в том возрасте, когда можно рассчитывать на хорошую партию!

   – Какая ерунда! – ответила леди Брум, которую развеселили слова племянницы. – Неужели нет ни одного мужчины, к которому ты испытывала бы нежные чувства?

   – Ни одного! – весело ответила Кейт. – О, в юные годы я была влюблена – или мне казалось, что я влюблена, – в нескольких лихих офицеров, и в особенности в одного из них! Я забыла его имя, но это был неотразимый красавец, однако, к моему великому сожалению, очень пустой человек. Я слыхала, что он женился на весьма богатой женщине, о чем он, конечно же, всегда мечтал! И теперь он отец многочисленного семейства.

   – Надеюсь, ты не хочешь убедить меня, что у тебя нет поклонников. Это было бы слишком!

   – Нет, мэм, я вовсе не стремлюсь убедить вас в этом, – ответила Кейт, – но все мои поклонники, зная о том, что я – бесприданница, смотрят на меня как на девушку, за которой можно приволокнуться, но отнюдь не взять в жены. Только один-единственный воздыхатель сделал мне предложение, да и тот был мне глубоко противен!

   – А, знаю, это брат твоего бывшего хозяина! Ты мне о нем рассказывала, и эта история показалась мне весьма забавной. Однако очень грустно, любовь моя, что одинокая девушка, не имеющая приданого, не может надеяться на семейное счастье. Пока она молода и может сама зарабатывать себе на жизнь, ее положение более или менее терпимо, но когда приходит старость, и она оказывается никому не нужной… нет, давай лучше не будем о грустном. Я не могу без содрогания думать об этом.

   Этот разговор взбудоражил и Кейт, но она не показала виду. Однако ей почудилось, будто чья-то холодная рука сжала ее сердце, и хотя молодость взяла свое, и Кейт быстро справилась с охватившим ее отчаянием, она вдруг вспомнила свои неудачные попытки найти работу и сказала себе, что скука – не слишком большая цена за обеспеченную жизнь.

   Однако в течение последующих недель ее все больше и больше одолевало чувство, что она запуталась в шелковой сети. Кейт корила себя за такие глупые мысли, но когда поняла, что в ее кошельке осталось совсем немного денег, – их даже не хватит, чтобы оплатить дорогу до Лондона, – ее охватила паника. Конечно, можно попросить Сару, чтобы она забрала ее отсюда, но Сара так и не ответила на ее письма, и семена, брошенные леди Брум в душу Кейт, дали свои всходы. Кейт не сомневалась, что Сара любит ее, но она была для своей няни дополнительной обузой, и вполне возможно, что Сара обрадовалась, избавившись от нее. С тех пор, как она была ее няней, многое изменилось: Сара вышла замуж, и теперь ей приходится заботиться не только о муже, но и об его отце и племянниках. И хотя Кейт была уверена, что Сара в случае чего приютит у себя свою воспитанницу, она запретила себе даже думать о том, чтобы вернуться к няне. Она должна сама устроить свою жизнь, а потом можно будет приехать к Саре в гости (только когда это «потом» наступит, Кейт не знала).

   Тем временем жизнь в Стейплвуде текла размеренно и однообразно, и ничто, кроме еженедельных выходов в церковь по воскресеньям, не нарушало ее. Семейство Брумов посещало сельскую церковь, где богослужения проводил викарий, священник средних лет с подобострастными манерами, испытывавший трепет перед леди Брум. Проповеди его были необыкновенно длинны и скучны. У Брумов в церкви было специальное помещение, отгороженное от остальных прихожан дубовой стеной. Украшенная изысканной резьбой, она была сооружена еще во времена короля Якова. Это помещение напоминало Кейт денник для лошади. Стоя там, Брумы не особенно прислушивались к тому, что говорил викарий, да, впрочем, от них этого и не требовалось.

   Для того чтобы добраться до этого помещения, надо было пройти через всю церковь в боковой придел. Сэр Тимоти в силу своей немощности ходил медленно, а леди Брум, увидев знакомое лицо в толпе прихожан, грациозно наклоняла голову. Все это напоминало Кейт выход королевской четы и ужасно раздражало ее, но при этом она едва удерживалась от того, чтобы не расхохотаться.

   Сэр Тимоти покидал пределы своего поместья только для того, чтобы посетить церковь. Обычно он ехал туда, восседая рядом с женой, в собственном экипаже, и с двумя лакеями на запятках, а за ними во втором экипаже ехали Кейт, доктор и Торкил. После службы сэр Тимоти обменивался приветствиями со своими друзьями и соседями, и Кейт была уверена, что он с удовольствием задержался бы в церкви подольше, но леди Брум не позволяла ему. Она всегда торопила сэра Тимоти, ссылаясь то на поднявшийся сильный ветер, то на категорический запрет доктора долго стоять на одном месте. В этом ей всегда способствовал доктор Делаболь, он предлагал сэру Тимоти свою руку и заботливо вел его к экипажу. После службы все возвращались домой, в Стейплвуд, причем кучеру велено было пускать лошадей шагом, а не вскачь. Во втором экипаже ехали обычно Кейт и доктор, а иногда и Торкил, если только он чувствовал себя хорошо и не мог отвертеться от посещения церкви.

   Впрочем, когда потеплело, жизнь в поместье стала более разнообразной – было устроено два пикника, один – в Стейплвуде, а другой – в Натфилде, поместье Данстеров, где Кейт, к своему удивлению, встретила Гарни Темплкома. Он сразу же подошел к ней осведомиться, как она поживает.

   – Впрочем, нет нужды спрашивать, мисс Молверн! – галантно сказал он. – Вы просто расцвели здесь!

   – Спасибо, но каким образом вы оказались здесь? Я думала, вы уехали в Лондон, чтобы сопровождать свою сестру к Олмакам.

   – Нет, нет, что вы! Я выполнил свои обязанности и сбежал сюда. Знаете, Долли скоро выйдет замуж, о ее помолвке будет объявлено в «Морнинг пост» на следующей неделе.

   – Как, так быстро? – воскликнула Кейт. Гарни кивнул, улыбаясь:

   – Бешеный успех, не правда ли? Но имейте в виду, я предвидел это, даже мне видно, какая она красавица. Она и недели не пробыла в Лондоне, как Амсбери заговорил о женитьбе на ней. Он мой друг и очень хороший человек. Конечно же, моя мать заявила, что они должны подождать, но ни для кого не секрет, что Долли без ума от Амсбери. Из всех девушек, впервые выехавших в свет, моя сестра сделала самую лучшую партию, но все получилось само собой – они влюбились друг в друга по уши!

   Когда Кейт и тетушка ехали обратно в Стейплвуд, Кейт рассказала ей о помолвке Долли. Тетя рассмеялась:

   – Она выходит за лорда Амсбери! Ну что ж, желаю ей счастья. Должна признаться, что я восхищена прытью леди Темплком: подумать только, она ухитрилась удачно выдать замуж всех своих дочерей, да еще во время их первого сезона! А ведь у них было очень скромное приданое, не более десяти тысяч фунтов на каждую, и сестры Долли к тому же не отличались особой красотой.

   – Однако о самой Долли этого не скажешь, мэм!

   – Да, ты права, Дороти очень хороша собой, – согласилась ее светлость. – Очаровательная глупышка!

   Кейт поколебалась, а потом сказала:

   – Мистер Темплком сказал мне, что о помолвке будет объявлено только на следующей неделе, но я решила, что вы захотите узнать об этом пораньше, если… если вы думаете, что необходимо предупредить об этом Торкила, тетя Минерва.

   – Мое дорогое дитя, – произнесла ее светлость, которую позабавили слова Кейт. – Ты живешь в нашем доме уже несколько недель и до сих пор не поняла, что Торкил живет по принципу «с глаз долой, из сердца – вон!» О, я не сомневаюсь, что известие о помолвке Долли приведет его в ярость, но он пострадает день-другой, а потом все забудет. Конечно, все было бы совсем иначе, если бы я позволила ему увиваться за ней.

   Кейт нахмурила брови и спросила:

   – А почему вы ему не разрешали? Мне показалось, что они очень подходящая пара.

   – У меня другие планы в отношении Торкила, – беззаботно ответила леди Брум. – Как, впрочем, и у леди Темплком в отношении Дороти.

   Кейт в душе была возмущена тем, как леди Брум распоряжается судьбой своего сына, однако не могла не признать, что тетя правильно предсказала реакцию Торкила на весть о помолвке Долли. Поначалу он и вправду взъярился и в театральной манере заявил, что Долли решила продать себя подороже, но потом впал в тоску и стал ко всем придираться, ссылаясь на свои сердечные муки. Кейт заявила ему безо всяких обиняков, что он не человек, а наказанье Господне. В первый момент ей показалось, что в ответ на ее слова Торкил просто взорвется, но он потерял дар речи и несколько секунд оторопело смотрел на нее, а потом расхохотался и сжал ее в объятиях с такой силой, что у нее перехватило дыхание.

   – Вы мне нравитесь, кузина! – воскликнул он. – Очень нравитесь!

   – Ну, – ответила Кейт, высвобождаясь из его объятий, – не понимаю, чем я заслужила такое признание, но, как бы там ни было, я вам очень благодарна. – Увидев, что от ее слов лицо Торкила снова помрачнело, она добавила: – Меня не трогают ваши капризы, кузен, и если мы поссоримся, то вы сами будете виноваты.

   Он посмотрел на нее со странной улыбкой.

   – Я вижу, вы меня не боитесь, кузина.

   – Совсем не боюсь!

   В глазах Торкила вспыхнул странный огонь, и он мягко произнес:

   – А может быть, мне стоит напугать вас? Впрочем, мне этого не хочется. И все же… все же… – Он улыбался все шире. Неожиданно своими тонкими сильными руками он обхватил ее лицо и поднял к себе. В лице самого Торкила произошла какая-то неуловимая перемена: его глаза заблестели еще ярче, а пальцы соскользнули на шею, и Кейт почувствовала, как они начали сжиматься. Она задрожала от страха.

   В эту минуту раздался суровый, властный голос:

   – Торкил!

   Руки Торкила безвольно упали, но он поспешно поднял их, чтобы закрыть ими глаза. Кейт, вспыхнув, увидела, что перед ней стоит незнакомый мужчина. Он окинул ее презрительным взглядом, а потом перевел взгляд на Торкила. Судя по его костюму, он только что приехал в Стейплвуд, и по всей видимости, издалека. На нем был длинный редингот с пелериной, достававшей до каблуков его сапог, а в руке он держал шляпу и перчатки. Это был высокий широкоплечий мужчина с очень правильными чертами лица. Кейт решила, что ему не больше тридцати.

   Торкил испустил тяжкий вздох и открыл глаза. Повернувшись к незнакомцу, он прищурился и воскликнул:

   – Неужели это ты, Филипп? – Сияя от радости, он бросился к Филиппу.

   Незнакомец улыбнулся Торкилу.

   – Все шутишь? Ну здравствуй, кузен, – произнес Филипп, протягивая руку Торкилу. Торкил с радостью пожал ее.

   – Как же я рад видеть тебя! Но откуда ты взялся? Мы тебя совсем не ждали! Ты приехал погостить?

   – Всего на пару дней. Да, я вижу, что вы меня не ждали. Я что, явился не вовремя?

   – Нет, что ты! Мы все тебе рады, особенно мама, – хихикая, ответил Торкил. Его глаза встретились с глазами Кейт, и он сказал: – А, вы еще здесь, кузина? Это – Филипп. Филипп, это кузина Кейт.

   Кейт была настолько поражена той неподдельной радостью, с которой Торкил встретил приезд Филиппа, что почти не обратила внимания на искреннее недоумение, прозвучавшее в его голосе, когда он увидел, что она все еще здесь. Вспомнив о том, с какой злостью кузен говорил ей о Филиппе Бруме, она поразилась быстрой смене настроения и отношения Торкила к людям и поздравила себя с тем, что не поверила ни одному его слову.

   – Ах да! – произнес Филипп, отвесив легкий поклон. – Знаменитая кузина Кейт!

   – Я не думаю, что могу претендовать на какое-то родство с вами, сэр, – ответила Кейт, оскорбленная его тоном.

   – Неужели? Почему же?

   – Я всего лишь племянница леди Брум, да и то лишь наполовину. В лучшем или худшем случае я могу быть для вас только свойственницей.

   Резкий тон, которым были произнесены эти слова, казалось, позабавил Филиппа, в его глазах затеплилась улыбка, и он воскликнул:

   – Браво!

   – Филипп, ты уже видел моего отца? – вмешался в разговор Торкил.

   – Нет еще. Пеннимор сказал, что ему нездоровится и что он выйдет только к обеду. Тенби помогает ему одеться, поэтому я решил найти тебя.

   – Да? Я так рад, что ты пришел ко мне, мне так много надо рассказать тебе.

   Кейт тихонько вышла из комнаты, душа ее была в смятении. Хотя она и не верила, что Филипп покушался на жизнь Торкила, тем не менее у нее не было никаких сомнений в том, что Торкил ненавидит Филиппа, и она уже заранее настроилась против него. Однако поведение Торкила поразило ее – он приветствовал приезд Филиппа с неподдельной радостью, а самой ей Филипп понравился. А ведь он вел себя так, будто специально старался вызвать у нее неприязнь, тем не менее, когда Кейт увидела его в дверях, у нее появилось ощущение, что это человек, которому можно доверять и который никогда не предаст. Но в глазах Филиппа она прочитала презрение – и это взбесило ее, впрочем, она была в не меньшей степени уязвлена. «По какому праву, – спрашивала себя Кейт, – он презирает меня? Я не давала ему никакого повода. Да как он посмел?» – с негодованием думала она, распаляясь все больше и больше.

   В этом состоянии уязвленного достоинства и встретила ее леди Брум, поднимавшаяся по лестнице. Она устремила на племянницу проницательный взгляд и, взяв ее за руку, сказала:

   – Куда это ты идешь, Кейт? Я вижу, ты просто вне себя! Это, наверное, мистер Филипп Брум заставил тебя взъерошить перышки? Ну, конечно же, кто же еще! Я уже знаю, что он свалился на наши головы и искренне сожалею об этом! Нам гораздо лучше без него… Ну и как, понравился он тебе?

   – Нет, мэм, не понравился! – ответила Кейт с горячностью, удивившей ее самое. – Я… думаю, что он просто… ужасный тип!

   – Правда? И мне так кажется; даю тебе честное слово, что терпеть его не могу. Но запомни, в этом доме об этом лучше не говорить. Ты ведь знаешь, как сэр Тимоти обожает его! Филипп на него дурно влияет, и я всегда не одобряла его визиты к нам. Это человек непомерного честолюбия, и, если я не ошибаюсь, он надеется унаследовать титул и владения моего мужа. И если я скажу тебе, что осуществлению этих честолюбивых надежд мешает лишь одно – жизнь моего сына, то ты не удивишься, что я отношусь к Филиппу… как бы это выразиться… с опаской. Это первое, что пришло мне на ум, но, пожалуй, это слишком сильно сказано. Лучше скажем так… с осторожностью.

   Кейт внимательно посмотрела на тетю, словно пытаясь понять, насколько она искренна.

   – Однажды Торкил рассказал мне, мэм, что он несколько раз чуть не лишился жизни, и все это происходило как раз тогда, когда в вашем имении гостил Филипп. Я не верю, что Филипп Брум покушался на жизнь вашего сына, но… но, может быть, он и вправду хотел его убить?

   Леди Брум поколебалась, прежде чем ответить, а потом сказала:

   – Трудно утверждать что-то определенное. Но, пожалуйста, не говори об этом в его присутствии!

   – Конечно, мэм. – Кейт помолчала, хмуря брови, а потом заговорила вновь; – И все-таки я не понимаю! Мне казалось, что Торкил ненавидит своего кузена лютой ненавистью, но, когда они сегодня встретились, Торкил был безмерно рад!

   – Неужели? Впрочем, это меня нисколько не удивляет, моя дорогая! Настроение Торкила столь переменчиво. Когда он был ребенком, он обожал Филиппа, и, видимо, в нем еще сохранились остатки былой привязанности. Но, поверь мне, к вечеру он уже поссорится с Филиппом!

   Этого не произошло, но отношение Торкила к кузену сильно изменилось, и это бросалось в глаза. Он уже не радовался приезду Филиппа и все чаще и чаще раздражался. Впрочем, по мнению Кейт, в этом был виноват доктор Делаболь. Торкил повел кузена посмотреть лошадей, и доктор под каким-то предлогом увязался за ними. «Как же можно быть таким бестактным!» – подумала Кейт. Ведь ничто не могло сильнее вывести Торкила из себя, чем присутствие доктора! Торкил открыто заявил Делаболю, что не хочет брать его с собой, и, если бы не вмешательство Филиппа, дело кончилось бы скандалом. Филипп напомнил Торкилу, что так вести себя со старшими неприлично, и, хотя Торкил, услышав нравоучение, покраснел до корней волос, он все-таки уступил. Было ясно, что Торкил побаивается Филиппа, что, по мнению Кейт, было совершенно естественно. Люди слабохарактерные всегда пасуют перед людьми с сильной волей, и так же, как леди Брум могла одним словом погасить вспышку гнева у своего сына, так и Филипп подчинял его себе.

   Когда все собрались к обеду, сэр Тимоти вошел в столовую, опираясь на руку Филиппа. Он был безумно рад видеть своего племянника – ласково разговаривал с ним и взирал на него со смешанным чувством гордости и любви. Кейт это вовсе не удивляло, поскольку Филипп относился к своему дяде с неподдельной любовью и обращался с ним с почтительностью, которая была для его сына совершенно немыслима. Контраст между Филиппом и Торкилом был разительным. Торкил обладал прекрасной внешностью, но вел себя как испорченный ребенок. К тем, кто стоял ниже его, он относился с пренебрежением; с матерью и отцом был вежлив, но за этой вежливостью скрывались черствость и равнодушие. Кейт пыталась разглядеть в нем хоть намек на привязанность к родителям, но он снова и снова поражал ее своим равнодушием к ним. Торкил подчинялся матери, потому что боялся ее, а на отца он попросту не обращал внимания. Он совершенно не владел собою – по любому пустяку впадал в ярость и мог целыми днями пребывать в подавленном настроении.

   Филипп же, в отличие от своего кузена, обладал прекрасными манерами и, несмотря на суровый вид, ему достаточно было улыбнуться, и Кейт сразу становилось понятно, за что сэр Тимоти любит его. Внешне в нем не было ничего от денди, хотя одевался он аккуратно и тщательно. В отличие от Торкила, всегда одетого небрежно, костюм Филиппа радовал глаз.

   Когда Кейт вошла в комнату, сэр Тимоти улыбнулся ей и протянул руку.

   – А, вот и она! – воскликнул он. – Идите-ка сюда, моя дорогая, я хочу представить вам моего племянника!

   – Я уже имел честь быть представленным мисс Молверн, сэр.

   – Ах, какая жалость! А я-то мечтал представить тебя ей. Она наш добрый ангел, луч света в нашем доме!

   Филипп вежливо поклонился. Кейт взяла вялую руку сэра Тимоти, которую он протянул ей, и сказала:

   – Спасибо вам, сэр, но мне ужасно неловко от ваших слов. Кроме того, если мистер Брум увидит, что я вовсе не такая необыкновенная девушка, он разочаруется.

   – Что за официальный тон… мистер Брум, мисс Молверн? – игриво спросил сэр Тимоти. – Разреши мне сказать тебе, Филипп, мы решили, что для тебя она будет кузина Кейт.

   – Да, сэр, именно так я и обратился к ней, но она отказалась признать меня своим родственником. – Филипп повернулся к леди Брум: – Я так понял, что она всего лишь наполовину ваша племянница, Минерва?

   – Она единственная дочь моего сводного брата, – кратко ответила леди Брум.

   – А, вот в чем дело! Должен признаться, я так и не понял степень нашего родства, но она заявила мне, что – в худшем случае – мы с ней всего лишь свойственники!

   – О Боже! Какая разница, в какой степени родства вы состоите! – воскликнул сэр Тимоти, которому этот разговор успел порядком надоесть. Он улыбнулся Кейт, стоявшей у его стула. – Она – моя дочь, присланная мне на старости лет в утешение. Поэтому тебе она приходится кузиной.

   В эту минуту Пеннимор объявил, что обед подан, и Кейт была ему очень благодарна за это. Сэр Тимоти попытался встать со стула, и тут же сильная рука Филиппа подхватила его под локоть и помогла подняться.

   – Спасибо тебе, мой мальчик! – сказал сэр Тимоти. – Теперь я уже не так твердо стою на ногах, как раньше. Ну а теперь дай мне свою руку и пойдем обедать.

   Кейт неожиданно пришла в голову мысль, что Торкил даже не подумал предложить своей помощи отцу, а тому и в голову не пришло попросить его об этом. Торкил стоял у окна, о чем-то глубоко задумавшись, и только когда леди Брум попросила его отвести ее в столовую, он прервал свои раздумья и вернулся к действительности. Подойдя к матери, он недовольно проворчал, что она могла бы попросить Мэтью, а не его.

   Кейт села на свое обычное место по правую руку от сэра Тимоти, а Филипп Брум сел по левую. Они оказались друг против друга. Всякий раз, поднимая глаза, Кейт встречалась взглядом с Филиппом, который, казалось, изучал ее. Это взбесило Кейт, и она решила заставить его опустить взгляд. Наверное, это удалось бы, если бы ей не пришло в голову, как нелепо это выглядит, и у нее вырвался невольный смешок. Все присутствующие повернули голову в сторону Кейт, и она опустила глаза в тарелку. Когда же тетушка спросила, что ее рассмешило, она ответила:

   – Ничего, мэм, простите!

   Торкил, лениво ковырявший вилкой в тарелке, вдруг резко отодвинул ее от себя и спросил:

   – Филипп, ты сыграешь со мной в бильярд после обеда?

   Филипп, слегка нахмурившись, бросил на него взгляд исподлобья.

   – Да, если хочешь, – ответил он.

   – Да, я хочу! Мне надоело играть с Мэтью, он всегда мне поддается! А Кейт – плохой игрок!

   – Тогда ты должен поддаться ей, – лукаво сказал доктор.

   – Нет, не должен, – ответил Торкил, уставившись на него с изумлением. – С чего это я должен ей поддаваться?

   – Ты же рыцарь, мой мальчик, рыцарь.

   – О, Кейт наплевать на всю эту ерунду, правда, кузина?

   – Да, и в этом вам повезло, – весело сказала Кейт.

   – Да… Ах, вы опять смеетесь надо мной!

   – Нет.

   – Я вас обидел? – спросил Торкил удивленно. – Ну простите меня. Если вы захотите присоединиться к нам, я буду рыцарем и позволю вам выиграть!

   – Очень мило с вашей стороны, Торкил, но я собираюсь сыграть партию в триктрак с вашим отцом. – Говоря это, она повернулась к сэру Тимоти и улыбнулась: – Вы ведь не позволите мне выиграть, правда, сэр?

   – Если это будет в моих силах, дорогая! Но твое мастерство растет так быстро, что ты скоро начнешь меня обставлять. – Он взглянул на племянника: – Ты должен знать, Филипп, что Кейт каждый вечер развлекает меня игрой в пикет или триктрак.

   – Неужели? Как мило с ее стороны! – сухо заметил Филипп.

Глава 7

   Когда Торкил и Филипп, сыграв партию в бильярд, вернулись в гостиную, сэр Тимоти уже собирался отправиться спать, а Кейт убирала принадлежности для игры в триктрак. Сэр Тимоти, опиравшийся на руку своего камердинера, задержался, чтобы узнать, чем закончилась игра в бильярд. Торкил пожал плечами и рассмеялся:

   – О, он разбил меня в пух и прах! Мне сегодня не везло,

   – Вот как? Но неужели ты и вправду надеялся победить Филиппа? Мы раньше с ним часто играли вдвоем, ведь это я научил его играть в бильярд, а я отнюдь не последний игрок, не правда ли, Филипп?

   – Да, сэр, вы были хорошим игроком, слишком хорошим для меня!

   Сэр Тимоти разулыбался.

   – Поначалу, конечно. Но потом, я думаю, мы с ним сравнялись в мастерстве. Кейт, не убирай триктрак! Сыграйте-ка лучше партию с Филиппом, – сказал он и добавил: – Она играет очень хорошо. Надо тебе сказать, что сегодня она три раза обыграла меня!

   – Мне просто повезло, сэр, но последнюю игру выиграли вы, и я больше не хочу испытывать судьбу, играя с мистером Брумом. Я тоже иду спать.

   – Боитесь, кузина Кейт?

   – Нет, сэр, просто хочу спать.

   Филипп слегка поклонился.

   – Надеюсь, завтра вечером смогу сразиться с вами.

   – De buena gana!

   В глазах Филиппа вспыхнул интерес, а меж бровей залегла морщинка.

   – Где вы научились говорить по-испански, кузина? – спросил он.

   – Мой отец был военным, сэр, и я провела детство на Пиренейском полуострове, – ответила она и повернулась к леди Брум, испрашивая у нее разрешения удалиться под предлогом легкой головной боли.

   Леди Брум великодушно отпустила ее, и Кейт ушла, чувствуя себя, к своему удивлению, несколько подавленной. Эллен, болтая без умолку, помогла ей раздеться, но и ее болтовня не улучшила настроения Кейт. Эллен восторгалась мистером Филиппом Брумом. Как жаль, что он не является сыном сэра Тимоти! Все так считают, даже Пеннимор!

   Кейт отпустила горничную, но не стала ложиться спать. Она поняла, что настроение ее испортилось из-за мистера Филиппа Брума. Вот уж действительно глупость! Надо во что бы то ни стало восстановить душевное равновесие. У Филиппа, конечно же, не было никаких причин относиться к ней с симпатией, но вместе с тем не было и причин испытывать к ней неприязнь. А то, что она ему не понравилась, было видно сразу. «И какое мне дело до того, как он ко мне относится?» – подумала Кейт. Но как ни убеждала себя Кейт в том, что ей решительно все равно, ей было обидно и грустно, что Филипп относится к ней с неприязнью. И сколь бы неприятна ни была эта мысль, ей пришлось признаться самой себе, что Филипп Брум с первого же взгляда расположил ее к себе.


   На следующий день она проснулась в дурном настроении, поскольку за всю ночь не сомкнула глаз, ворочаясь с боку на бок. Спустившись к завтраку, она обнаружила в столовой одного Филиппа. Кейт от неожиданности остановилась на пороге, но, быстро взяв себя в руки, весело поприветствовала его и прошла на свое место. Филипп изучал блюдо с ветчиной, но при появлении Кейт встал и поздоровался с ней.

   – Налить вам кофе, кузина? – спросил он.

   – Нет, сэр, спасибо, я больше люблю чай, – вежливо ответила она.

   – Но чая, похоже, нет. Я сейчас вызову Пеннимора, – сказал Филипп. – Давайте пока я отрежу вам ветчины.

   – Нет, сэр, спасибо, я больше люблю хлеб с маслом.

   Губы Филиппа скривились в презрительной усмешке.

   – Вы ведете себя совсем как кисейная барышня. Что-то на вас не похоже!

   Кейт вспыхнула от возмущения:

   – Я вовсе не кисейная барышня!

   – Я это знал, – ответил Филипп, садясь на свое место. – Или, точнее сказать, я так думал. – И, не дав ей времени ответить, вдруг резко спросил: – Почему вы вчера за обедом рассмеялись?

   Кейт быстро взглянула на него, в ее глазах вспыхнул озорной огонек.

   – Да я уже и забыла!

   – Нет, не забыли!

   – Ну если вам так хочется знать, сэр, то я рассмеялась потому, что мы с вами напоминали двух котов, старающихся переглядеть друг друга, – честно призналась Кейт.

   Губы Филиппа снова скривились в усмешке.

   – Неужели я глядел на вас, не отрываясь? Прошу простить меня, но моей вины тут нет. Я не был готов к встрече со столь совершенным творением природы.

   – Думаю, что и вы простите меня, сэр, я тоже не была готова к столь экстравагантным комплиментам! А я-то думала, что вы человек, не лишенный здравого смысла!

   – А я такой и есть, – невозмутимо ответил Филипп.

   – Трудно в это поверить, слушая ваши цветистые банальности!

   – Неужели вы не верите, что вы и вправду совершенное творение природы?

   – Нет, конечно же, я так не думаю!

   – Так вы что, считаете себя дурнушкой? – с любопытством спросил Филипп. Кейт усмехнулась:

   – Нет, я так не считаю. Доброе утро, Пеннимор!

   – Доброе утро, мисс, – ответил Пеннимор, ставя перед ней чайник и блюдо с лепешками. – Есть ли у вас какие-нибудь распоряжения для Уолли?

   – Нет, нет, сегодня будет слишком жарко и кататься в такую погоду – удовольствие маленькое. По крайней мере, для меня.

   – Да, мисс, сегодня очень душно. Я не удивлюсь, если к обеду соберется гроза.

   – О, надеюсь, грозы не будет.

   – Вы что, боитесь грозы? – спросил Филипп, когда Пеннимор вышел из комнаты.

   – Да, немного. Однажды в Испании во время очень сильной грозы на моих глазах молнией убило человека. – Кейт замолчала, по ее телу пробежала дрожь. Выдавив из себя улыбку, она добавила: – С тех пор я стала ужасно пугливой!

   Филипп изучающе посмотрел на нее, но ничего не сказал. В этот момент в комнату вошла леди Брум, и разговор Филиппа и Кейт прервался. Вслед за леди Брум пришел и Торкил, который осведомился у присутствующих относительно планов на день. Узнав, что пока еще никто ничего не придумал, он заявил, что он, Кейт и Филипп должны отправиться на пикник в весьма отдаленное от Стейплвуда место, как догадалась по его описанию Кейт. Леди Брум тут же наложила вето на предложение сына. Ее поддержал и Филипп, заявивший, что он вовсе не желает уезжать далеко от дома в такой жаркий и душный день.

   – Если же верить словам Пеннимора – а я склонен им верить, – сказал он, бросив через плечо взгляд в окно, – к вечеру соберется гроза.

   – Ну и что же из того! – нетерпеливо воскликнул Торкил. – От грозы всегда можно где-нибудь укрыться.

   – Это не для меня! – сказал Филипп.

   – И не для меня тоже! – заявила Кейт. – Кроме того, для прогулки верхом сегодня слишком жарко. Я уже говорила об этом Пеннимору, так что умоляю вас избавить меня от этого пикника, Торкил! Может быть, как-нибудь в другой раз!

   Торкил с грохотом поставил свою чашку на блюдце.

   – Что бы я ни предложил, – сказал он дрожащим голосом, – я всегда слышу один и тот же ответ! Всегда! – Он вскочил со стула и так резко отодвинул его, что он упал, и опрометью бросился к двери.

   Здесь путь ему преградил направлявшийся в столовую доктор Делаболь, который только что вошел в комнату. Он взял Торкила за руку и спросил:

   – Куда ты бежишь, Торкил? Что случилось? Что тебя огорчило? Ну-ну, успокойся, мой мальчик, не стоит так расстраиваться! У тебя разболится голова, и я вынужден буду уложить тебя в постель!

   – Вернись за стол, сын мой! – строго приказала леди Брум. – Ты ведешь себя как ребенок, поэтому и с тобой обращаются как с ребенком. Пора тебе научиться вести себя подобающим образом! Подними стул!

   Торкил всхлипнул; белый как полотно, он повернулся к матери и уставился на нее горящими от ярости глазами. Но, как обычно, ему пришлось опустить глаза под непреклонным взглядом матери. Кейт наклонилась и подняла стул Торкила. Похлопав по сиденью, она улыбнулась Торкилу и ласково сказала:

   – Садитесь!

   Кузен перевел свой пылающий взгляд на Кейт и с подозрением посмотрел на нее. Но, увидев, что она смотрит на него с сочувствием, он послушался и сел, пробормотав при этом:

   – Ну хорошо! Только ради вас, кузина!

   – В награду вы получите лепешку, – весело сказала Кейт. – И я намажу ее маслом для вас!

   Торкил ничего не ответил. Однако когда Кейт протянула ему лепешку, он все так же молча взял ее и принялся есть.

   Леди Брум повернулась к Филиппу и о чем-то заговорила с ним. Кейт, понизив голос, принялась успокаивать Торкила, а доктор, предоставленный самому себе, с неизменно присущим ему аппетитом принялся поглощать свой завтрак.


   Встретив Филиппа через час в холле, Кейт собиралась пройти мимо него, лишь небрежно кивнув, но он остановил ее и спросил, куда она направляется.

   – Хочу срезать несколько роз, сэр. Те, что я поставила в вазы вчера, от духоты завяли, и их уже ничем не вернешь к жизни.

   – Если позволите, я пойду с вами. Буду нести вашу корзинку! – сказал Филипп, забирая ее у Кейт. – А где же Торкил?

   – Думаю, что они с Уолли уехали кататься.

   – Бедный Уолли!

   Кейт промолчала.

   – Похоже, вы знаете секрет, как управлять Торкилом, кузина, – произнес Филипп, когда они пересекали лужайку, направляясь к розарию. – Примите мои поздравления!

   – У меня нет никакого секрета. Просто у меня есть опыт общения с избалованными детьми.

   – Так значит, вы правда были гувернанткой? Когда я вас увидел, то подумал, что Гарни опять меня разыграл.

   Кейт взглянула на Филиппа с удивлением:

   – Неужели мистер Темплком рассказал вам, что я была гувернанткой?

   Филипп кивнул.

   – Интересно, зачем он это сделал?

   – Он думал, что мне это будет интересно. И он был прав.

   Удивлению Кейт не было предела.

   – Я и представить себе не могу, с чего бы вдруг вас могло это заинтересовать!

   – Неужели не можете? – Брови Филиппа поползли вверх, а в голосе прозвучала насмешка.

   – Нет. Хотя…

   – Что «хотя»? – спросил Филипп, видя, что Кейт не решается договорить.

   Какое-то мгновение Кейт колебалась, но потом с легкой усмешкой все-таки призналась:

   – Ну, я собиралась сказать, что вас, наверное, удивило, как это у моей тетушки оказалась такая бедная родственница! Но все дело в том, что она узнала о моем существовании всего лишь месяц назад!

   – Мне трудно в это поверить.

   – Это истинная правда. Понимаете, мой отец рассорился со своей семьей в то время, когда тетя Минерва еще училась в школе, и… они прекратили всякие отношения.

   – А как же тогда Минерва узнала о вашем существовании?

   – Моя старая няня написала ей, объяснив, в каком положении я оказалась.

   – Теперь мне все понятно.

   – И тогда моя тетушка свалилась как снег на голову, – продолжала Кейт, не обращая внимания на усмешку, скривившую губы Филиппа. – Я была так возмущена, что чуть было не рассорилась со своей бедной Сарой. Но она, как оказалось позже, поступила правильно. Ибо моя тетя пригласила меня погостить у нее и просто подавила меня своей добротой. – Кейт замолчала, а потом добавила не без некоторого, впрочем, усилия: – Я догадываюсь, что вы ее не любите, но не говорите об этом мне, пожалуйста!

   Филипп нахмурился и внимательно посмотрел на Кейт.

   – Нет-нет, я этого не скажу! – Он отступил, пропуская ее вперед. В тисовой изгороди, окружавшей розарий, был сделан проход в виде арки, и Кейт прошла туда. – Вы покорили сердца всех обитателей Стейплвуда, кузина Кейт! Даже моего дяди!

   – Я уверена, что вы преувеличиваете.

   – Нет, это именно так. Я только и слышу, что похвалы в ваш адрес.

   – Очевидно, вы надеетесь, что я буду благодарна вам за лесть. Но я вам не верю! – заявила Кейт и, положив в корзинку две срезанные розы, двинулась дальше.

   – Ну и зря! Я говорю правду! И примите мои комплименты!

   Кейт повернулась к нему, в глазах ее вспыхнул гнев.

   – Вы переходите все границы, сэр! Я вижу, что не понравилась вам, поэтому, умоляю вас, не надо мне льстить!

   – Прошу прощения. Но с чего это вы решили, что не понравились мне? Признаюсь, когда я ехал сюда, я был готов к тому, что вы не вызовете у меня особой симпатии, но, знаете, вы меня поразили – вы совершенно необычная девушка!

   – Не понимаю, почему вы были готовы невзлюбить меня, если, конечно, не думали, что я пытаюсь завоевать благосклонность вашего дядюшки, чтобы… чтобы обеспечить себе сладкую жизнь за его счет! Признайтесь, ведь именно так вы и думали!

   – Нет, не совсем так.

   – Нет… – Кейт с негодованием фыркнула, но потом вдруг рассмеялась и сказала: – И все-таки трудно поверить, что вы так не думали. Но разрешите заверить вас, сэр, что у меня и в мыслях этого не было.

   – В таком случае мне вас искренне жаль, – сказал Филипп. Он кинул взгляд через плечо и сардонически улыбнулся. – Ну, я так и думал, Минерва очень скоро узнает, о чем мы тут с вами беседовали. – Он подождал, пока леди Брум приблизится к ним, и приветствовал ее с необычной сердечностью: – Присоединяйтесь к нам, Минерва! Я пытался улестить кузину Кейт, но не слишком преуспел в этом!

   – Так тебе и надо! Кейт, любовь моя, когда ты кончишь срезать розы, иди домой и помоги мне по хозяйству. О Боже, какая же здесь духотища! А ты забыла надеть шляпу и рискуешь опалить лицо. Нет ничего хуже для кожи лица, чем прямые солнечные лучи! А кое-кто утверждает, что свежий воздух губителен для женской красоты – от него кожа грубеет. Правда, я с этим не согласна, но вот ветра действительно следует избегать. В жаркий солнечный день я всегда надеваю вуаль или беру с собой зонтик, как сейчас.

   – И кто осмелился бы порицать вас за это, мэм? – заявил Филипп. – Тень от зонтика вам очень к лицу!

   – Теперь ты пытаешься улестить меня, Филипп? Зря теряешь время.

   – Нет, я только отмечаю, какой у вас тонкий вкус, не зря же вы выбрали именно розовый зонтик!

   Минерва бросила на него неприязненный взгляд.

   – Ты хочешь сказать, что мое лицо при дневном свете выглядит ужасно?

   – Ничего подобного у меня и в мыслях не было, – запротестовал Филипп. – Я не такой грубиян, как вы думаете, Минерва.

   Леди Брум прикусила губу, но ничего не ответила. Они пошли вслед за Кейт, а когда та закончила срезать розы, леди Брум увела ее в дом и дала ей несколько незначительных поручений. Освободилась Кейт только тогда, когда Филипп уже ушел куда-то. Поскольку дела, которые были поручены Кейт, показались ей сущим пустяком, она не могла избавиться от мысли, что тетушка специально увела ее, чтобы помешать беседе с Филиппом. Кейт недоумевала, зачем она это сделала.

   Несмотря на то, что в небе раза два сверкала молния и где-то вдалеке слышались раскаты грома, гроза разразилась только ночью. Кейт внезапно проснулась, ей показалось, что гром ударил прямо над крышей их дома. Не успело еще затихнуть эхо грозового раската, как Кейт услыхала другой звук. На этот раз он исходил – она была уверена в этом – откуда-то из глубины дома. Этот звук напугал ее сильнее, чем гром, поскольку это был крик ужаса. Кейт села на кровати и, откинув полог, прислушалась. Сердце ее бешено колотилось. Больше она ничего не услышала, но тишина не принесла успокоения. Вскоре вновь прогремел гром, и Кейт вздрогнула. Набравшись смелости, она выскользнула из кровати и, закутавшись в шаль, стала на ощупь пробираться к двери, намереваясь открыть ее, чтобы лучше расслышать звук, если он повторится. Кейт осторожно повернула ручку, но дверь не открылась. Кто-то запер Кейт в ее комнате.

   Ее охватил панический страх, она принялась дергать за ручку и бить кулаками по двери. Однако новый раскат грома заглушил все звуки. Кейт, натыкаясь в темноте на мебель, бросилась к своей кровати и стала лихорадочно шарить руками по столику, стоявшему рядом с кроватью. Наконец ее пальцы нащупали трутницу, но они так дрожали, что Кейт не сразу удалось высечь огонь. Она зажгла свечу, и, когда слабое пламя осветило комнату, паника, охватившая ее в начале, уступила место гневу. Кейт забралась в постель и, обхватив руками колени, попыталась найти ответ на два, казалось, неразрешимых вопроса – кто запер ее и зачем. Но сколько она ни ломала себе голову, никакого разумного объяснения так и не придумала. Кейт почувствовала, что еще немного – и она сойдет с ума. Постепенно раскаты грома стихли, она задула свечу и легла.


   Когда Кейт проснулась, было уже утро, и при слабом солнечном свете, проникавшем сквозь щели между шторами, ночные тревоги показались ей смехотворными. Она уже готова была поверить, что все это ей приснилось, но тут на глаза Кейт попался стул, который она опрокинула ночью. Кроме того, она заметила, что пальцы ее ног были в ссадинах. Кейт выскользнула из кровати и, подойдя к двери, попыталась ее открыть. На этот раз это не составило никакого труда, но Кейт впервые обратила внимание на то, что в замке нет ключа. Задумавшись, она вернулась к кровати, решив, что потребует от тети объяснения этого странного факта.

   Однако леди Брум, выслушав ее с удивленно поднятыми бровями, сказала только:

   – Мое дорогое дитя! Если ты хочешь запирать свою дверь, нужно немедленно найти ключ. Но почему это ты решила запираться? Неужели ты думаешь, что кто-то хочет покуситься на твою добродетель?

   – Нет-нет, мэм, вы меня не так поняли! Я хочу, чтобы меня, наоборот, не запирали!

   Леди Брум посмотрела на нее с веселым удивлением и с важным видом сказала:

   – Разумеется, ты не хочешь! Но может быть, тебе просто показалось, что дверь заперта?

   Кейт вспыхнула:

   – Неужели вы думаете, что я все это выдумала, мэм?

   – Нет, дитя мое, конечно, я так не думаю, – ответила ее светлость. – Но мне кажется, что тебя так сильно напугала гроза, что тебе показалось, будто дверь заперта. Давненько не было такой сильной грозы! Доктор Делаболь рассказал мне, что, когда прогремел первый раскат грома, Торкил проснулся и громко закричал.

   – Так это он так ужасно кричал?! – воскликнула Кейт.

   – Да, а ты что, слышала крик? – вкрадчивым тоном спросила леди Брум. – Он боится грозы даже больше, чем ты. От нее у Торкила начинается сильнейшая головная боль. Сегодня он пребывает в подавленном настроении.

   – Правда? Мне его жаль, – механически проговорила Кейт. – Но… но меня напутала не гроза, мэм! Я вскочила с кровати не из-за грома, а услыхав ужасный крик. И я не могла открыть дверь!

   – Не могла, любовь моя? – спросила леди Брум.

   – Нет, не могла! – повторила Кейт настойчиво. – Я вижу, что вы мне не верите, тетя Минерва, но…

   – Дорогая моя, я верю тебе, верю. У тебя в голове все смешалось. Тебя разбудил внезапный удар грома, и тут еще последовал крик Торкила, а ты, не успев еще до конца проснуться, вскочила с постели и попыталась открыть дверь, но она не открылась. Но когда ты проснулась утром и снова попыталась открыть дверь, то обнаружила, что она легко открывается! Так чем же, по-твоему, следует объяснить твои слова? Только тем, что от страха в голове у тебя помутилось.

   – Наверное, вы правы, – вынуждена была признаться Кейт, чувствуя себя круглой дурой.

   Но, когда она вспомнила крик, раздавшийся ночью, она подумала, что Торкил так кричать не мог. У него был звонкий мальчишеский голос, и когда он повышал его, то он звучал пронзительно, а Кейт, без всякого сомнения, слышала голос зрелого мужчины. Однако она ничего не сказала, поскольку в этот момент в комнату вошел Филипп Брум.

   – Доброе утро, тетя Минерва и кузина Кейт. Гроза нанесла большой урон поместью: с крыши сорвало черепицу, повалило дерево, а в саду такое творится, что Рисби и его помощникам хватит работы на несколько дней. А где же Торкил?

   – У него болит голова, – ответила леди Брум. – Ты же знаешь, гроза всегда вызывает у него головную боль.

   – Я не знал, но охотно этому верю.

   Кейт посмотрела на него с удивлением:

   – У вас что, тоже голова болит от грозы, сэр?

   – Нет, да я ее и не слышал, я спал. А у вас?

   – Я не спала, но голова у меня не разболелась. Впрочем, я вообще не знаю, что такое головная боль!

   – А, вот вы и проговорились, – с ехидцей заметил Филипп. – Не далее как позавчера вы отказались играть со мной в триктрак под тем предлогом, что у вас разболелась голова!

   Искорки в глазах Кейт свидетельствовали о том, что удар пришелся в самую цель, но она без колебания ответила:

   – Вы правы! С моей стороны было нехорошо обманывать вас, сэр!

   Филипп улыбнулся:

   – Отлично сказано, Кейт! Высший класс! В это время в комнату вошел доктор Делаболь и, услышав последние слова Филиппа, игриво спросил:

   – А что такое, разрешите осведомиться, высший класс, мистер Филипп?

   Филипп Брум признавал одну-единственную вещь из атрибутов денди – лорнет. Он всегда пользовался им, когда хотел показать своему собеседнику, что тот в общении с ним ведет себя чересчур развязно. Вот и сейчас, услышав слова доктора, Филипп поднес лорнет к глазам и принялся бесцеремонно разглядывать его. Он оглядел Делаболя с ног до головы, медленно поднимая взгляд. Доктору вся это процедура показалась ужасно неприятной. Несколько мгновений Филипп смотрел в лицо доктору, потом опустил лорнет и с учтивостью ответил:

   – Нечто, отличающееся высшим качеством, сэр, если верить словарям. – Он помолчал, чтобы усилить эффект от своих слов, а затем спросил: – Могу я, в свою очередь, осведомиться, как чувствует себя ваш пациент?

   – Вас интересует сэр Тимоти, мистер Филипп? – парировал удар доктор Делаболь, показывая, что он тоже не новичок в словесных поединках. – К сожалению, не очень хорошо. Состояние его здоровья, вы знаете…

   – Нет, я интересуюсь самочувствием моего кузена Торкила, – сказал Филипп, бесцеремонно перебивая доктора. – Леди Брум только что сообщила мне, что из-за прошедшей грозы у него ужасно разболелась голова.

   – Увы, это так! – подтвердил доктор, с грустью качая головой. – Надо надеяться… Впрочем, мы еще так мало знаем о том, как влияет на человека атмосферное электричество! Мне пришлось дать ему успокоительное. Конечно, лучше было бы не прибегать к этому средству, учитывая, что пациент еще слишком молод. Прежде всего я прилепил ему на затылок пластырь и сделал припарки для ног, но эти меры ничуть не облегчили того, что вы назвали ужасной головной болью, поэтому мне ничего не оставалось, как прописать Торкилу болеутоляющее средство. Сейчас он спит, но, когда проснется, я думаю, ему будет лучше.

   – Правда, он будет несколько вял, но для вас это не важно. А как дела, доктор, у верного Баджера? – любезно осведомился Филипп.

   – У Баджера? – повторил доктор в изумлении.

   – Да, у Баджера! Я его сегодня утром случайно увидел, и он странно выглядел, как будто всю ночь дрался с кем-то и тот его хорошенько отделал.

   – А, – произнес доктор, смеясь. – Мы давно уже перестали задавать лишние вопросы, когда наш добрый Баджер возвращается в Стейплвуд после выходного. У него всего один недостаток: когда он выпьет лишнего, то непременно лезет в драку!

   – Да что вы говорите! За ним этого никогда не водилось! Я не помню даже, чтобы он когда-нибудь напивался, – сказал Филипп, припоминая о чем-то. Он с невинным видом улыбнулся доктору и произнес еще более любезным тоном: – Вы ведь знаете, что он был моим воспитателем, когда я был ребенком. Впрочем, вы не можете этого знать – вас тогда здесь не было.

   У Кейт создалось впечатление, что Филипп припер доктора к стене. Она кинула быстрый взгляд на доктора, поскольку ей показалось, что в его улыбке промелькнула злоба. Но, увидев, что Кейт смотрит на него, доктор улыбнулся во весь рот и ответил с нарочитой веселостью:

   – Но это же было тысячу лет назад, сэр! Баджер теперь уже не молод и, боюсь, иногда испытывает потребность в возбуждающих средствах.

   Тут в разговор вмешалась леди Брум.

   – Надеюсь, ты объяснишь мне, Филипп, какое тебе дело до недостатков Баджера или любого из моих слуг? – произнесла она недовольным тоном.

   – Неужели вы и вправду на это надеетесь, мэм? – спросил Филипп, глядя на нее оценивающим взглядом.

   Леди Брум пожала плечами:

   – Ну, если тебе не хочется, можешь ничего не говорить. Меня это абсолютно не интересует. Доктор Делаболь, я хочу вам кое-что сказать – не пройдете ли вы в мою комнату? Кейт, мое дорогое дитя, сходи, будь добра, к миссис Торн и попроси ее сейчас же принести мне все счета!

   – Да, я схожу, мэм, – ответила Кейт, слегка озадаченная таким неожиданным поворотом дела.

   – Не очень-то красиво с ее стороны так поступать, – заметил Филипп, когда леди Брум, сопровождаемая доктором, удалилась. – Не думаю, что миссис Торн надо напоминать о ее обязанностях. Просто у Минервы сегодня день сведения счетов! Впрочем, по выражению вашего лица я вижу, что вы так не считаете, а кроме того, собираетесь дать мне хорошую отповедь.

   – Вовсе нет! Я отправляюсь выполнять данное мне поручение только ради того, чтобы лишить вас возможности злословить по поводу тети за ее спиной!

   С этими словами Кейт вышла из комнаты, но через двадцать минут встретила Филиппа на террасе. Он стоял, задрав голову, и глядел на крышу. Как ни в чем ни бывало, он сказал:

   – В трубу, наверное, попала молния. Посмотрите, какая на ней огромная трещина.

   Кейт посмотрела туда, куда указывал Филипп.

   – А она не обрушится? – спросила девушка.

   – Вполне может обрушиться. Нужно предупредить дядюшку, чтобы он послал людей осмотреть трубу.

   – Да, сделайте это, прошу вас! – искренне обеспокоенная, попросила его Кейт. – Если она упадет, то может кого-нибудь убить! И тогда вновь во всем обвинят вас, не так ли?

   Филипп нахмурился, но потом лицо его озарила улыбка:

   – А, вы вспомнили о той плите, которая однажды упала перед носом у Торкила? Он ужасно перепугался, а поскольку мы с ним в тот момент были в ссоре, он решил, что я хочу его убить, хотя как, спрашивается, я мог подстроить, чтобы эта плита упала как раз в то время, когда там окажется Торкил? Или почему он решил, что я хочу расправиться с ним? Впрочем, это одному Богу известно. А он что, до сих пор помнит этот случай?

   – Да, когда на него нападает тоска, он начинает это вспоминать. Я думаю, вы знаете, как он любит воображать то, чего на самом деле не было. Впрочем, по моему мнению, этот недостаток присущ романтически настроенным мальчикам. Обычно они воображают себя героями своих собственных фантазий. Но Торкил не такой, как все. По крайней мере, он не воображает себя героем-победителем. Ему больше по вкусу роль жертвы. И должна вам признаться, – откровенно заявила Кейт, – что я тоже считаю его жертвой. Не побоюсь сказать вам, сэр, что я считаю доктора Делаболя сущим наказанием! Поэтому нельзя обвинять Торкила в том, что он ненавидит доктора. Ведь тот всегда говорит невпопад! Вы оказали мне честь, сказав, что я знаю секрет, как управлять Торкилом, – да, наверное, я действительно его знаю! Что бы ни случилось, он никогда не ведет себя со мной так же грубо, как со всеми остальными. Я, конечно же, понимаю, какое беспокойство внушает моей тетушке неустойчивое здоровье Торкила, но я думаю, что было бы лучше, если бы ему давали побольше свободы и… обеспечили бы ему более подходящую компанию.

   – Вроде вашей например, да?

   – Да, за неимением лучшей. Мне кажется, что у него совсем нет друзей, которые могли бы посмеяться над его капризами. Однажды я в шутку сказала Торкилу, что он, наверное, любуется собой, одеваясь столь живописно, а он, вместо того чтобы рассмеяться, взял и обиделся. Он был готов убить меня на месте, а это свидетельствует о том, что он не привык, чтобы над ним подтрунивали. Этого бы не произошло, если бы родители послали его в школу.

   – Да, вы правы, но его нельзя было посылать туда.

   – Да, я это знаю! И хотя иногда Торкил ведет себя как избалованный ребенок, он уже взрослый человек, и я думаю, что крайне неразумно водить его везде за ручку. – Но тут Кейт опомнилась и сказала: – Впрочем, мне не следует так говорить! – Увидев, что Филипп нахмурился, она весело добавила: – Грешно смеяться над подростком, особенно если он к тому же не отличается крепким здоровьем. Надеюсь, Торкил преодолеет свои болячки и недомогания и в будущем станет совершенно здоровым.

   – И мне бы этого хотелось, но боюсь, вы ошибаетесь, – довольно резко ответил Филипп. – Я думаю, он стал еще хуже, чем три месяца назад. – Он посмотрел на Кейт, и в его глазах она заметила иронию. – И я не думаю, кузина Кейт, что вы еще долго сможете управлять Торкилом.

Глава 8

   Когда Торкил покинул свое убежище и присоединился к обществу, вид у него был измученный, а настроение – подавленное. Кейт была потрясена до глубины души и безо всяких напоминаний со стороны леди Брум поняла, что должна постараться вывести его из этого состояния. Она даже рискнула сказать тете, что для Торкила было бы лучше всего сменить обстановку.

   Однако леди Брум отвергла ее идею. Она начала разглагольствовать, что Торкил легко возбуждается и раздражается, и заявила, что сейчас для него самое лучшее – верховая прогулка шагом. Кейт не могла отрицать, что Торкил чрезмерно возбудим и подвержен резким перепадам настроения, однако стоило ей только намекнуть леди Брум, что, по ее мнению, причиной этому служит скука и постоянная опека, как она тут же получила резкий выговор.

   – Моя дорогая Кейт, – сказала ее светлость, – я не сомневаюсь, что ты желаешь Торкилу только добра, но уж поверь мне, я лучше тебя знаю, что ему надо! Ты, кажется, иногда забываешь, что я его мать!

   После этого Кейт поняла, что с леди Брум лучше не спорить. Она попросила прощения, впрочем, довольно сухо, и отправилась на поиски Торкила с намерением сообщить ему, что ее миссия потерпела крах. Кейт обратилась к леди Брум по просьбе Торкила, поскольку он верил, что она имеет определенное влияние на его мать, поэтому Кейт совсем не удивилась, когда Торкил, выслушав ее, снова пришел в ярость.

   – Теперь я понимаю, чего она хочет! – воскликнул он, сжимая и разжимая кулаки. – Меня будут держать здесь всю мою жизнь!

   – Нет, не будут, – в сердцах заявила Кейт. – Через два года вы станете совершеннолетним и сможете делать все, что вам захочется!

   – Вы не знаете мою мать! – с горечью возразил Торкил. – Она никогда никуда меня не отпустит! Никогда!

   – Нет, отпустит. Даже если ей и захочется держать вас при себе, она не сможет этого сделать!

   – Я ее ненавижу! – прошептал Торкил. – О Боже, как я ее ненавижу!

   Кейт пришла в ужас от этих слов, но ей удалось сохранить внешнее спокойствие. Не показывая своих чувств, она произнесла:

   – Нехорошо так говорить, Торкил! Вы знаете, что это неправда. Как можно ненавидеть свою мать? Возможно, она чрезмерно вас опекает, но можете не сомневаться, что делает это для вашего же блага!

   – Отнюдь! Единственное, что ее волнует, – это продолжение рода Брумов, – произнес Торкил жестким тоном. – Да, я – урожденный Брум, а она – нет, но мне наплевать на мое происхождение! Иногда мне хочется убежать отсюда, но у меня нет денег. Едва обнаружив мой побег, она тут же вернет меня назад! Она доведет меня до того, что я покончу счеты с жизнью!

   Последняя фраза показалась Кейт настолько мелодраматичной, что она еле сдержалась, чтобы не наговорить Торкилу разных колкостей, и ответила довольно резко:

   – Когда вы так говорите, Торкил, мне трудно сохранить свою симпатию к вам! И что более существенно – ваше поведение часто подтверждает правоту слов вашей матери!

   – А что она обо мне говорит? – спросил Торкил, с жадным любопытством уставившись в глаза Кейт.

   – Что вы слишком легко возбудимы. И это правда, вы же сами знаете! Вы то витаете в небесах, то вдруг погружаетесь в черную меланхолию. Если вы хотите, чтобы к вам относились как ко взрослому человеку, постарайтесь научиться владеть своими чувствами. Не впадайте… не впадайте в ярость по любому пустяку! Покажите своей матери, что научились управлять своим настроением, и я уверена, что она не будет держать вас здесь против вашей воли. – Кейт прикрыла ладонью сцепленные пальцы Торкила и ласково произнесла: – Вы же знаете, Торкил, что ваше здоровье не столь крепкое, как того хотелось бы вашей матери, и ей хорошо известно также, если вы сами об этом не догадываетесь, как любой пустяк способен вывести вас из строя.

   Торкил внимательно посмотрел на нее.

   – Какая вы красивая! И какая добрая! Вы мне так нравитесь, Кейт!

   – Я очень признательна вам за эти слова, хотя и не понимаю, чем они вызваны. Мы говорили совсем не об этом!..

   – Я думал, что хочу жениться на Долли, – продолжал Торкил, не обращая внимания на слова Кейт. – Но теперь понял, что мне лучше жениться на вас.

   – Неужели? Но вы же не можете на мне жениться!

   – Почему это?

   – По многим причинам! – едко ответила Кейт. – Причина первая – я намного старше вас; причина вторая – мы с вами совсем не подходим друг другу, а третья причина заключается в том, что я не хочу выходить за вас замуж! И не забивайте себе голову всякими глупостями! Я к вам очень по-доброму отношусь, но если вы вообразили, что влюбились в меня, мое отношение к вам сменится антипатией, поскольку ваша любовь – лишь плод вашего воображения, Торкил!

   Но Торкил снова пропустил мимо ушей слова Кейт и неожиданно произнес:

   – Хотите, я прочитаю вам одно из своих стихотворений?

   – Конечно! Я охотно послушаю, – с искренним интересом ответила Кейт.

   Несколько мгновений Торкил сидел, уставившись взглядом прямо перед собой, но потом вдруг ударил себя кулаком по колену и с обидой воскликнул:

   – Нет, не буду! Вы его не поймете!

   – Да, скорее всего не пойму. Давайте лучше прогуляемся.

   – Я не хочу гулять. Где мой кузен?

   – Не знаю. Наверное, у сэра Тимоти.

   – А, подлизывается к моему папаше! – произнес Торкил, и глаза его загорелись недобрым огнем.

   – Вы не правы! – возмущенно воскликнула Кейт. – Он никогда ни к кому не подлизывается. Просто он любит сэра Тимоти, а вот вы, Торкил, нет!

   – А почему это я должен его любить? – спросил Торкил. – Он всегда, всегда уступает маме! Или Филиппу. О да, конечно же Филиппу. А вы можете быть уверены, что Филипп посоветует ему никуда не отпускать меня отсюда.

   Кейт молчала, не зная, что сказать. Она вспомнила, как спросила Филиппа, не думает ли он, что Торкилу надо предоставить побольше свободы, и как он покачал головой и решительно ответил: «Нет, я так не думаю!»

   Пораженная его словами, Кейт сказала: «Не могу понять, чего ради вы поддерживаете мою тетушку в ее стремлении держать бедного мальчика взаперти!»

   «Я не преследую какой-либо выгоды, кроме одного преимущества! – тут Филипп осекся и язвительно добавил: – Но это вас совершенно не касается!» Заметив, что щеки Кейт вспыхнули, а глаза загорелись от гнева, Филипп понял, что обидел ее, и, рассмеявшись, сказал: «Не заводитесь, кузина Кейт! То преимущество, которое я имею в виду, тоже никак меня не касается!»

   Возмущенная до глубины души, Кейт резко повернулась и ушла. Но сколько она ни думала над словами Филиппа, она так и не смогла понять, что он имел в виду. Кейт не допускала и мысли о том, что Филипп вынашивает планы убийства Торкила, да впрочем, если бы он и задумал какое-нибудь злодейство, ему вряд ли удалось бы его осуществить, поскольку Торкил никогда не покидал Стейплвуд и его бдительно охраняли.

   Кейт размышляла над тогдашней беседой с Филиппом, когда голос Торкила вернул ее к действительности.

   – Я угадал, кузина? – спросил он с язвительной усмешкой. – Вы говорили с Филиппом на эту тему? Какая же вы простушка! Я вижу по вашему лицу, что он вам сказал. – Торкил вскочил, и лицо его запылало гневом. – Я же говорил вам, что со всех сторон окружен врагами! – яростно выкрикнул он.

   – Разве? – вежливо спросила Кейт. – Надеюсь, вы не причисляете к ним меня?

   – Откуда я знаю, враг вы мне или нет? Иногда я думаю… нет! Я не считаю вас врагом! Только не вас! Но все остальные: Мэтью, Филипп, Баджер, Уолли, моя мать и даже мой отец! Все они сговорились против меня!

   – Боже, какая чушь! – воскликнула Кейт, потеряв терпение. – Что за мысли у вас в голове, Торкил! Я же вам тысячу раз говорила, что это не производит на меня никакого впечатления!

   Торкил в сердцах что-то пробормотал. Кейт не расслышала его слов, но догадалась, что он выругался, поскольку лицо его пылало от гнева. Неожиданно он сорвался с места и бросился прямо через лужайку к озеру. Кейт не пыталась его остановить, она осталась сидеть на скамье из грубо отесанного камня у подножия террасы, думая о том, что те, кто считает Торкила легковозбудимым и поэтому его не следует слишком заводить, наверное, правы.

   В эту минуту к ней подошел Филипп Брум. Он спускался по ступенькам террасы и, заметив Кейт, подошел к ней.

   – А как же ваша кожа? – с улыбкой спросил он. – Вы не боитесь загореть, кузина Кейт?

   – А, моя кожа давно уже огрубела, еще когда я жила на Пиренейском полуострове! – беспечно ответила Кейт.

   – Ну, тут вы глубоко ошибаетесь, – заявил Филипп, садясь рядом с ней. – Нет, не уходите, прошу вас! Я хочу поговорить с вами!

   – Правда? Почему? – с удивлением спросила Кейт.

   – Потому что вы меня заинтересовали и я хочу знать о вас как можно больше.

   – Ну, мне почти нечего вам рассказать. А если бы и было, то это вас совершенно не касается! – ответила Кейт, наслаждаясь, что смогла отплатить ему той же монетой.

   В глазах Филиппа сверкнул веселый огонек.

   – Решили отплатить мне, кузина?

   Кейт не выдержала и рассмеялась:

   – Я не смогла удержаться, сэр! Прошу прощения, если мои слова показались вам дерзостью, но вы сами говорили со мной очень резко!

   – У меня это вышло случайно. Вы сказали, что не можете понять, почему я поддерживаю Минерву…

   – А вы заявили, что это меня не касается!

   – Примите мои извинения! Я хочу вам сказать, что стремлюсь только к одному – чтобы у моего дядюшки было поменьше огорчений, а если это возможно, то и горя. Он стар и немощен, в его жизни и так было слишком много несчастий. Он безумно любил свою первую жену, но у нее было слабое здоровье. Двое их детей родились мертвыми, а трое других умерли в младенчестве. Можете себе представить, как он хотел иметь сына, – ведь каждый мужчина мечтает о наследнике! Вот почему он женился на Минерве. Впрочем, она сама приложила к этому немало усилий. Минерва была очень красивой, но бедной девушкой. Я в то время был еще ребенком, но – не сердитесь на меня, прошу вас! – люди говорили, что, хотя все ею восхищались, ни один аристократ не сделал ей предложения. Поэтому она вышла замуж за моего дядюшку и преподнесла ему Торкила.

   Кейт выслушала Филиппа с напряженным вниманием, постоянно вспоминая слова отца о тете Минерве. Какое-то время она молчала, а потом неуверенно произнесла:

   – Конечно, я понимаю, что Торкил не оправдал надежд своего отца. И трудно его винить в этом, поскольку, как я понимаю, ни одному мужчине не понравится, если его сыну всю жизнь будут нужны няньки или… или у его сына будет неустойчивая психика. Но ведь Торкил может измениться к лучшему… Тетя говорит, что Торкил уже стал лучше! Вы, наверное, полагаете, что, если Торкилу дать побольше свободы, он может впасть в какую-нибудь крайность, и это расстроит сэра Тимоти?

   – Я думаю, – начал было Филипп, но сразу же умолк, а потом отрывисто добавил: – Впрочем, это не важно! Сколько вам лет, Кейт?

   – Двадцать четыре, но неприлично задавать подобные вопросы женщине, чья юность уже позади!

   – Да, из того, что вы рассказывали о себе, я сделал правильный вывод о вашем возрасте. Но, когда я впервые вас увидел, я подумал, что вы, наверное, только что окончили школу.

   – Ну что ж, в этом была доля правды, только я была не ученицей, а учительницей. И я всем сердцем желала бы выглядеть постарше! Поскольку, куда бы я не обращалась в поисках работы, мне везде отказывали под одним предлогом – я слишком молода!

   – Представляю, как вас это огорчало, – сочувственно сказал Филипп. – Я знаю, что ваш отец умер, а где же ваша мать?

   – Я сирота, сэр.

   – Понимаю, но у вас ведь остались родственники?

   – Только тетя Минерва. Впрочем, я знаю, что у меня есть много других родственников, но я их никогда не видела, да и не хочу видеть! Они подло обошлись с моей матерью – отказались от нее, когда она убежала из дому с моим отцом!

   – Но у вас же есть друзья?

   Кейт вздохнула:

   – Все мои друзья остались на Пиренейском полуострове, а обстоятельства сложились так, что новых я завести не смогла. Впрочем, у меня есть моя старая няня. И, конечно же, моя тетушка. – Тут Кейт пришла в голову мысль, что Филипп может подумать, будто она жалуется, и уже веселым тоном продолжала: – Знаете, она оказалась самым лучшим моим другом! Вы ее не любите, но, когда она приехала в Лондон, чтобы увезти меня в Стейплвуд, я была на грани отчаяния и уже подумывала о том, чтобы устроиться в какой-нибудь дом горничной.

   Только Сара об этом и слышать не хотела, поэтому она и написала моей тетушке. И хотя тетя Минерва очень высокого мнения о своих способностях… то есть, – поспешно поправилась Кейт, – я хочу сказать, что может создаться впечатление, будто она глядит на других немного свысока, но она была так добра ко мне, что я всегда буду у нее в долгу.

   – Итак, вы совершенно одиноки в этом мире, – сказал Филипп. – Я начинаю вас понимать, ведь для девушки это очень невыгодное положение.

   – Но я же не беспомощная девочка, – возразила Кейт. – Когда я сказала, что была на грани отчаяния, вы, наверное, решили, что я совершенно беспомощна, но уверяю вас, это не так! Я уже однажды говорила вам, что вовсе не собираюсь жить за счет тети, но вы, как мне показалось, не поверили мне.

   – Да, тогда я вам не поверил, но теперь вижу, что был не прав. Или, вернее, теперь я не могу винить вас в том, что вы поддались искушению приехать сюда. При сложившихся обстоятельствах, когда человеку приходится самому зарабатывать на хлеб, а работу найти не удается, конечно же, трудно отказаться от предложения обрести дом.

   – Да, – честно призналась Кейт, – это было трудно. Впрочем, моя тетушка все обставила таким образом, что отказаться было просто невозможно. Она сказала, что я проведу лето в Стейплвуде, а потом сама решу, как мне жить дальше. Отказаться от такого предложения было бы глупо, особенно после того, как она сказала, что постарается использовать свои связи, чтобы найти мне приличное место. Поэтому я и приехала сюда, надеясь, что буду делать что-нибудь полезное. Но тетя дает мне пустячные поручения, осыпает меня подарками, а когда я начинаю протестовать, она говорит, что всегда мечтала о дочери и если я хочу сделать ей приятное, то должна принять их.

   – Какая чушь! – воскликнул Филипп. – Простите, если я обидел вас, но по-другому я сказать не могу. Минерва никогда не хотела иметь дочь!

   – Может быть, и не хотела, но согласитесь, что говорила она так по своей доброте, чтобы я не чувствовала себя неловко.

   – Кейт, неужели вам никогда не приходило в голову, что она хочет сделать вас своей должницей?

   – О да, конечно же приходило, именно это-то меня и убивает! – честно призналась Кейт. – Если бы только я могла заняться чем-нибудь существенным! Я не хочу расставлять цветы по вазам, развлекать сэра Тимоти и составлять компанию Торкилу, я хочу заниматься настоящим делом! Чем-нибудь жизненно важным для леди Брум или… или даже связанным с определенными жертвами. Но я ничего не могу придумать.

   Последовала пауза, во время которой Филипп, нахмурившись, рассматривал свои тщательно ухоженные ногти. Наконец он медленно произнес:

   – А если тетя потребует, чтобы вы пожертвовали собой, вы готовы пойти на это?

   – Да, конечно же готова! По крайней мере, надеюсь, что это так! – Сказав это, Кейт внимательно посмотрела на Филиппа. – А вам что-нибудь известно? Умоляю вас, расскажите мне!

   Снова наступила пауза, было ясно, что Филипп колеблется. Наконец он заговорил:

   – Нет, я не могу вам этого рассказать, Кейт. Я подозреваю, что тетушка чего-то от вас хочет, но пока это всего лишь мои догадки, и я лучше промолчу. Но вот что я вам скажу – не думайте, что у вас нет друзей. Я – ваш друг, и вы можете ко мне обратиться за помощью в любое время. Можете на меня полагаться!

   Кейт рассмеялась:

   – Значит ли это, что вы безоговорочно встанете на мою защиту? Впрочем, судя по вашему поведению, я убеждена, что так и будет! Вы смело… смело выйдете на ринг – я правильно сказала? – и с удовольствием нокаутируете своего противника. Я не извиняюсь за то, что использую боксерский жаргон, ведь вы не забыли, что я вращалась в армейской среде?

   – Нет, – ответил Филипп, и глаза его потеплели, – я помню об этом. Говорил ли вам кто-нибудь, кузина Кейт, сколько в вас очарования?

   – Раз вы спрашиваете об этом, сэр, – спокойно ответила Кейт, – то скажу вам – да, говорили, и не раз.

   – И при этом вы все еще не замужем!

   – Увы! Я понимаю, что это ужасно унизительно для женщины, – сказала Кейт, с притворной грустью качая головой.

   – Ах вы проказница, Кейт!

   – И это тоже унизительно, – добавила Кейт. Она повернулась к Филиппу и, внимательно посмотрев на него, неохотно спросила: – Может быть, вы объясните мне, сэр, почему Торкил вас так ненавидит? Почему он думает, что вы покушались на его жизнь? Он уверен, что вы жаждете получить наследство сэра Тимоти, но ведь это ложь, не так ли?

   – Да, это ложь, я вовсе не хочу получить это наследство! У меня есть поместье в Ратландшире, его купил мой отец, и я не променяю его на все сокровища Стейплвуда. – Голос Филиппа потеплел: – Надеюсь, что когда-нибудь я смогу показать вам его, Кейт! Я думаю, нет, я уверен, оно вам понравится! Мой отец, предвидя будущее, снес старый дом и построил на его месте симпатичный, уютный особнячок, в котором я и живу вот уже почти десять лет, с тех пор как мой отец вышел в отставку. Мы с ним задумали облагородить поместье. Но отец умер, так и не увидев плодов своего труда. Моя мама пережила его меньше чем на год, и с тех пор я живу там один, но мне некогда скучать. Я обрабатываю землю и охочусь вместе с Котсморами. Мы гордимся своими гончими! Они, может быть, и не такие быстроногие, зато прекрасно преследуют дичь. С ними может охотиться только очень хороший охотник, поскольку в наших краях местность пересеченная. Впрочем, о гончих и охоте я могу говорить часами, а на вас, наверное, это навевает скуку.

   – Нет-нет, мне совсем не скучно. Я сама охотилась и в Испании, и в Португалии. Разумеется, не в свите герцога, но у некоторых наших офицеров были свои гончие, и они иногда разрешали мне отправиться с ними на охоту. Многие считают, что Испанию никак нельзя сравнивать с центральными графствами Англии, но равнинной страной ее все-таки не назовешь!

   – Конечно не назовешь! Вы, должно быть, прекрасная наездница, Кейт!

   – Ну, начинающей себя не считаю, но должна признаться, что и мне приходилось не раз падать с лошади! – весело произнесла Кейт. – А вы охотитесь здесь, в Стейплвуде?

   – Да, вместе с Пичли. Вернее, охотился, когда был помоложе. Пока мой отец служил за границей, Стейплвуд был моим домом. Сэр Тимоти научил меня ездить сначала на пони, а потом я с его помощью постигал различные тонкости охоты. В бытность мою неуклюжим мальчишкой он, не жалея времени, носился со мной по полям. Ему, наверное, было безумно скучно со мной, но он и виду не подавал.

   – Вы к нему очень сильно привязаны? – мягко спросила Кейт.

   – Да, очень сильно, он стал мне вторым отцом.

   – И вам, наверное, очень тяжело видеть, как он стареет и как слабеет его здоровье.

   – Да, тяжело. Когда я вспоминаю, каким он был раньше… Впрочем, лучше не вспоминать! Он давно уже отказался от борьбы, и ему пришлось примириться с тем, что бразды правления поместьем и семьей оказались в руках Минервы.

   Кейт не могла не согласиться с этим, поэтому минуту-другую помолчала, а потом сменила тему:

   – А Торкил знает, что Стейплвуд не перейдет к вам в случае его смерти? – спросила она.

   – Да, когда разум его берет верх над чувствами, – ответил Филипп. – В такие минуты он, по крайней мере, не ненавидит меня. И мне даже кажется, что он по-своему любит меня, насколько он вообще способен любить.

   – Тогда почему… Может быть, он ревнует вас к отцу? Завидует, что сэр Тимоти вас любит? Или, может быть, он думает, что сэр Тимоти хотел бы видеть вас своим наследником?

   – Мой дядя не хочет этого.

   – Но ведь Торкил может об этом и не знать, правда?

   Филипп пожал плечами:

   – Конечно. – Он огляделся. – Кстати, а где Торкил? Я думал, что он с вами.

   – Да, он был здесь, но я пошутила над ним, и он в ярости убежал. Думаю, он где-нибудь в лесу или в бельведере.

   – Будьте с ним поосторожней! – предупредил ее Филипп. – Торкил может быть очень жестоким!

   – О да, я это хорошо знаю, – ответила Кейт. – Он часто напоминает мне одного из моих воспитанников. Тот был сущим демоном и приходил в ярость, если ему в чем-то перечили. Однако я умела справляться с ним, и, хотя вы не верите в это, я знаю, что смогу справиться и с Торкилом. По крайней мере, еще не было случая, чтобы он не послушался меня! – Кейт встала. – А теперь мне пора идти, может быть, тетушка разыскивает меня, чтобы дать какое-нибудь поручение.

   Филипп тоже встал и взял ее за руку.

   – Хорошо, но не забывайте о том, что я вам сказал! Если вам потребуется помощь – рассчитывайте на меня!

   – Спасибо, я очень тронута вашим предложением, но не могу представить себе, с чего это вдруг мне может понадобиться ваша помощь. Кроме того, вы ведь живете далеко, правда?

   – Всего лишь в тридцати милях отсюда. Мое поместье расположено рядом с Оукхэмом, но я не собираюсь в ближайшее время туда возвращаться. После Стейплвуда я остановлюсь на несколько дней у Темплкома. Да, кстати, я совсем забыл, что обедаю у него сегодня. Надо сказать об этом Минерве.

   Леди Брум восприняла это известие с холодным равнодушием, но позже призналась Кейт, что ей не нравится, как Филипп ведет себя в Стейплвуде – словно в своем собственном доме.

   – Когда он уедет, я буду просто счастлива, – заявила она. – Не понимаю, как ему это удается, но он всегда ставит всех в неловкое положение. Как он обидел Торкила!

   – Боюсь, что Торкила обидела я, мэм, – виновато произнесла Кейт. – Я сказала ему, что он говорит ерунду, а он вне себя от ярости убежал.

   – Так вот в чем дело! Конечно, я согласна, что он вел себя неподобающим образом, но молодые мужчины, дорогая моя, очень не любят выслушивать упреки в свой адрес, и особенно от молодых женщин! Научись держать язык за зубами!

   Чувствуя, что второй выговор, полученный сегодня от леди Брум, был совершенно незаслуженным, Кейт тем не менее решила не спорить и ограничилась тем, что бесцветным голосом произнесла:

   – Да, мэм, попытаюсь научиться!

   – Глупое дитя! – воскликнула леди Брум, ущипнув ее за подбородок. – Уж нельзя и слова сказать поперек, сразу дуешься. Мне что, извиниться перед тобой?

   – Нет, что вы, тетя Минерва, нет! – с раскаянием в голосе воскликнула Кейт. – Это я должна извиняться перед вами!

   Но еще большее раскаяние охватило Кейт, когда она услышала, как леди Брум спрашивала Пеннимора, не вернулся ли Торкил. Кейт потихоньку выскользнула из дому и отправилась на поиски кузена. Ей казалось, что, найдя его, она загладит перед ним свою вину. Проходя через парк, Кейт заметила изящный двухколесный экипаж, в котором мистер Филипп Брум ехал по аллее, отправляясь в гости. Кони мистера Брума привели ее в восхищение, но экипаж вскоре скрылся за деревьями. Кейт позавидовала Филиппу, который в любое время мог уехать из Стейплвуда, но, устыдившись своей зависти, выбросила из головы эти мысли и быстро пошла по лужайке в сторону бельведера.

   Дойдя до него, Кейт обнаружила, что там никого нет. Она спустилась к мостику и остановилась около него, раздумывая, идти ли дальше или вернуться домой. Не приняв никакого решения, она крикнула:

   – Торкил! Торкил!

   Но не успела она произнести его имя еще раз, как где-то в лесу за озером раздался крик, полный невыразимой боли, – от ужаса кровь застыла в жилах Кейт. Ей показалось, что кричал человек, и какое-то мгновение она не могла от страха сдвинуться с места. Очнувшись, она подхватила юбки и бросилась бежать, но не к дому, а туда, откуда донесся этот крик, громко окликая при этом:

   – Торкил! Торкил, где вы? Торкил!

   Никто не отвечал ей, но и леденящий душу крик тоже не повторился. Она остановилась, напряженно вслушиваясь в тишину и пытаясь вспомнить, откуда он донесся. Но вокруг было тихо – ни щебетания птиц, ни жужжания насекомых в траве. Кейт испуганно всхлипнула, но, подавив в себе страх, пошла дальше, с ужасом думая, что это кричал Торкил, который, наверное, лежит теперь недвижимый где-нибудь в лесу. Кейт не переставала звать его, но на зов никто не откликался. Она уже собиралась было вернуться домой и позвать кого-нибудь на помощь, как вдруг увидела зверски убитого кролика. Кейт чуть не наступила на него. Вскрикнув от отвращения, она отпрянула назад и замерла на месте. Кролик был мертв, но кровь все еще продолжала струиться из его ран. Кролик угодил в капкан, но кто-то выдернул капкан из земли, и он валялся неподалеку. Кейт не могла двинуться с места, к горлу подступила тошнота, но тут она услышала торопливые шаги, и внезапно из зарослей вышел, задыхаясь от быстрого бега, доктор Делаболь.

   – Мисс Молверн, – крикнул он, – где вы? Мисс… а, вот вы где! Мне… мне показалось, что вы звали на помощь. – Увидев, что Кейт не в силах отвести взгляд от кролика, он продолжал: – Ну, ну, успокойтесь! Это ужасно и дико! Но это всего лишь кролик! Не смотрите на него!

   Кейт повернулась к доктору и уставилась на него.

   – Я слышала крик, – сказала она, и по ее телу пробежала дрожь. – Это кричал человек!

   – Да, да, они кричат совсем как люди! – сочувственно произнес доктор и, взяв ее под руку, повел прочь. – Нет сомнения, что на этого бедного кролика напал дикий кот, или лисица, или ласка!

   – Доктор Делаболь, этот кролик угодил в капкан! Я… я видела этот капкан своими глазами!

   – А, тогда все ясно! Должен признаться, что я сам не одобряю применения капканов, но за садовниками и лесниками не уследишь! В девяти случаях из десяти кролики, попавшие в капкан, погибают сразу же – от удушения, но иногда они остаются в живых и начинают кричать, а их крики привлекают хищников…

   – А разве дикий кот, лисица или ласка могут вытащить кролика из капкана и… и оторвать ему голову? – дрожащим от волнения голосом спросила Кейт.

   – Конечно же, они этого сделать не могут, но лисица могла откусить ему голову, пока он был еще в капкане.

   – Капкан выдернули из земли. Я это видела своими собственными глазами.

   – Неужели? Должен признаться, что я этого не заметил, но все может быть! Лисица, а может быть и собака, пыталась вытащить кролика из капкана и выдернула кол…

   – А потом распутала проволоку? Доктор Делаболь, не считайте меня дурочкой! Ни одно животное не способно на такую… такую дикость!

   – Да, боюсь, что вы правы, – согласился доктор, – наверное, вы спугнули деревенских мальчишек, которые решили помучить бедное животное. Вы знаете, мальчишки иногда бывают необыкновенно жестокими. Но как вы оказались в лесу, мисс Молверн?

   – Я искала Торкила, – ответила Кейт. – Я думала, что он в бельведере, и уже собиралась вернуться домой, когда услышала раздирающий душу крик.

   – Вы искали Торкила? – изумленно спросил Делаболь. – Моя дорогая юная леди, но Торкил сидит в своей комнате!

   – Но я слышала, как тетушка спрашивала Пеннимора, вернулся Торкил или нет!

   – Неужели? – Доктор заколебался, смущенно глядя на Кейт. – Ну… э… она меня тоже об этом спрашивала, и боюсь, что я… э… покривил душой. Между нами говоря, мисс Молверн, ее светлость любит помучить Торкила! Вы ведь знаете, как резко меняется у него настроение: то он мрачен как туча, то щебечет как птичка. Он явился домой злой и заперся в своей комнате, а когда я попытался сказать ему что-то, он прорычал, что не хочет ни с кем разговаривать. Поэтому я… э… обманул ее светлость. Надеюсь, вы не скажете ей об этом, иначе она устроит мне разнос!

   – Можете на меня положиться, сэр!

   – Да, я уже убедился в вашей порядочности. Кстати, на вашем месте я бы никому не рассказывал и об этом ужасном происшествии в лесу. Подобные вещи лучше побыстрее забыть, хотя прискорбно, конечно, что они случаются!

   – Не думаю, что смогу когда-нибудь забыть это, сэр, но, разумеется, не буду об этом болтать. От одного воспоминания мне становится дурно!

   – Я вас прекрасно понимаю! Зрелище было не для юной леди!

   – Подобное зрелище невыносимо для любого нормального человека! – с горячностью заявила Кейт.

   – Очень верно замечено! Мне самому стало не по себе, когда я увидел этого кролика. Благодарю Бога, что Торкил этого не видел, его бы просто вывернуло наизнанку, ведь он так подвержен тошноте, вы знаете, так подвержен!

   Тем временем они уже миновали мостик, и Кейт почувствовала, что общество доктора начинает ее утомлять. Она с удовольствием избавилась бы от своего спутника, но доктор настоял на том, чтобы проводить ее до дому, и, если она не отказалась со всей решительностью, на какую была способна, он бы еще и принес ей в комнату нюхательную соль. Доктор посоветовал ей прилечь до обеда и пообещал извиниться перед тетушкой в случае, если она спросит, где Кейт. Кейт поблагодарила его, хотя в душе она не испытывала к доктору никакой благодарности.

Глава 9

   Кейт была настолько потрясена зрелищем растерзанного кролика, что ей потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя. Впрочем, уже через полчаса руки ее перестали дрожать, а мысли больше не возвращались к убитому кролику. Поначалу ей даже казалось, что она не сможет сегодня смотреть на еду, но, поразмыслив спокойно, Кейт вернулась в привычное для себя ровное расположение духа. К тому же она знала, что леди Брум, увидев, что ее нет за столом, тут же зайдет к ней в комнату, чтобы узнать, что случилось, ведь какие бы причины ее отсутствия не придумал бы доктор, ее светлость захочет услышать все из уст самой Кейт. А уж тогда ей никак не избежать каверзных вопросов леди Брум. По правде говоря, Кейт не особенно хотелось есть, но еще меньше ей хотелось рассказывать тете о том, что она видела.

   Спустившись в Длинную гостиную, Кейт, к своему величайшему изумлению, увидела там Торкила, пребывавшего в прекрасном расположении духа. От его былой угрюмости не осталось и следа: он оживленно болтал со своей матерью. А Кейт уже приготовилась было услышать от тетушки, что Торкил слег с головной болью, как бывало всегда у него после приступов ярости. На этот раз отсутствовал не Торкил, а сэр Тимоти. Кейт подумала, что Торкил, захлопнув дверь перед носом у доктора Делаболя, завалился спать, а крепкий сон помог ему лучше всяких лекарств. Он не хмурил, как обычно, брови, и глаза его не блестели привычным лихорадочным блеском, но в них не было и тоски, а щеки тронул легкий румянец. Торкил выглядел довольным как кот, наевшийся сметаны, и был настроен исключительно благодушно, ибо, к удивлению Кейт, не огрызнулся, когда доктор вмешался в его разговор с леди Брум, а наоборот, обрадовался и попросил Делаболя поддержать его в вопросе, который он обсуждал с матерью. Кейт показалось, что он совсем забыл о своей недавней ссоре с ней, а когда Пеннимор вошел в комнату, чтобы объявить, что обед подан, и леди Брум поднялась со стула, чтобы идти в столовую, Торкил воскликнул:

   – А где же Филипп? Мы что, не будем его ждать?

   – Нет, сегодня нам не придется наслаждаться его обществом, – заявила леди Брум, накидывая на плечи шаль. – Филипп обедает во Фрешфорд-Хаус.

   – Как же так? – обиженно воскликнул Торкил. – А почему никто меня об этом не известил? Я хотел сегодня взять реванш за свое вчерашнее поражение.

   – У меня не было возможности предупредить тебя, поскольку Филипп не посчитал нужным сообщить мне о том, что будет обедать у Темплкомов, раньше полудня, а ты в это время крепко спал, – сдержанно ответила леди Брум. – Придется тебе взять реванш, играя вдвоем с Кейт.

   – Какой же это будет реванш, мадам? – возразил Торкил. – Мы можем сыграть с Кейт хоть тридцать раз, и все равно я обыграю ее. – Он бросил лукавый взгляд на Кейт и рассмеялся: – Правда, кузина?

   – Да, в бильярд вы меня обыграете, – согласилась Кейт. – Однако я заметила, что вы никогда не грозитесь обыграть меня в пикет!

   – Разумеется, я ведь ненавижу карты. Впрочем, вот что я вам скажу! Я предлагаю вам сыграть со мной в «Лису и гусей» и обещаю, что разобью вас в пух и прах!

   – А что это за игра? – спросила Кейт.

   – О, это очень известная игра! А вы что, не знаете ее? Когда я был школьником, мы частенько играли в эту игру с Филиппом, но потом я ее забросил, поскольку она мне наскучила. Играть нужно на специальном поле, где передвигаются семнадцать гусей и одна лиса. Задача гусей – загнать лису в ловушку, а лиса должна поймать как можно больше гусей и при этом не угодить в нее. Мама, ты не знаешь, где поле? Только не говори мне, что ты его выбросила!

   – Дорогой мой, я понятия не имею, куда оно делось!

   Торкил собирался уже было рассердиться, но тут, к счастью, Кейт вспомнила, что видела какую-то доску с игровым полем в виде креста в шкафу, где хранились шахматные доски и доски для игры в триктрак, и тут же нашла ее. Протянув ее Торкилу, она спросила:

   – Эта?

   И Торкил с радостью ответил:

   – Да, это она! Если вы не найдете фигурки, то мы сможем использовать шашки, но мне хотелось бы, чтобы вы увидели, какой набор фигурок изготовил для меня Филипп в подарок ко дню рождения! Он выточил их из дерева и раскрасил гусей в белый цвет, а лисицу – в красный. Лиса задрала хвост вверх, а у одного гуся было ужасно смешное выражение, а два других – перекособочены. Дайте-ка я сам поищу!

   Он опустился на колени перед шкафом и принялся вытаскивать оттуда разные коробки, но тут вмешалась леди Брум, заявив:

   – Займешься этим после обеда, сын мой!

   – Нет, мама, сначала я найду фигурки, а потом пойду обедать, – воспротивился Торкил.

   – Нет, вы должны сначала пообедать! – решительно заявила Кейт, поднимая его на ноги. – Я знаю, что будет, если вы их найдете. Вы начнете меня учить, как нужно играть, и в результате я останусь без обеда! Пойдемте!

   Говоря это, Кейт улыбнулась ему и успокаивающе пожала руку. Торкил хотел было возразить, но слова Кейт и ее рукопожатие возымели свое действие – суровые морщинки на лбу у него разгладились, он улыбнулся ей в ответ. Глаза его засверкали, он поднес ее руку к губам с такой силой, что Кейт стало больно, и произнес:

   – Я сделаю все, что вы пожелаете, кузина!

   – Весьма признательна вам, Торкил, – ответила Кейт ровным голосом и, высвободив свою руку, добавила. – Но только все эти подвиги ни к чему! Лучше порадуйте вашу маму, которая ждет, когда можно будет пойти обедать!

   Торкил вспыхнул, казалось, что он вот-вот взорвется, но он покусал губу, бросив искоса взгляд на Кейт, и рассмеялся. Он хихикал всю дорогу до столовой, словно глупый мальчишка, и это ужасно раздражало Кейт. Он посерьезнел, только когда леди Брум спросила Кейт, видела ли она, что розы совсем не пострадали от грозы. Неожиданно Торкил сказал:

   – Я ужасно хочу есть. Что в этой супнице, мама?

   – Телячьи ножки со спаржей, – ответила она.

   – Прекрасно, я их очень люблю, – заявил Торкил.

   Кейт слегка удивилась, услышав эти слова, поскольку Торкил редко интересовался тем, что ему подавали. Но она удивилась еще больше, когда увидела, что Торкил, обычно съедавший несколько ложек, а потом отставлявший тарелку под тем предлогом, что блюдо совершенно несъедобно, сегодня вдруг быстро расправился со своей порцией телячьих ножек и потребовал, чтобы ему положили говядины, которую резал доктор Делаболь. Кейт с трудом проглотила несколько кусочков, ибо только усилием воли ей удавалось подавить подступавшую к горлу тошноту, а когда Кейт увидела кровь, сочившуюся из куска мяса, который положил себе на тарелку Торкил, ей пришлось вообще отвести глаза. Однако Торкил заявил, что мясо зажарено как раз так, как он любит, и с жадностью, как показалось Кейт, вонзил в него зубы.

   – Я вижу, долгий сон пробудил в тебе зверский аппетит, – игриво заметил доктор.

   – Неужели я спал очень долго? Я не помню, когда я лег.

   – Да, ты спал очень долго. Баджер с трудом разбудил тебя.

   – А, это-то я как раз помню! Я проснулся, почувствовав, что меня кто-то трясет, и чуть было не набросился на Баджера за то, что он не дал мне досмотреть сон.

   – А что вам снилось? – спросила Кейт. – Наверное, что-то очень приятное? Зато я, когда мне снится сон, слишком напоминающий какую-нибудь жизненную ситуацию, бываю только рада, если меня разбудят и сон прервется.

   – Я не помню, что мне снилось! Самое ужасное, что я забыл свой сон. Но помню, что это было что-то очень приятное. – При этих словах все, сидевшие за столом, дружно рассмеялись, а Торкил обвел их недовольным взглядом, в его глазах вспыхнул гнев.

   – Откуда же ты знаешь, что тебе снилось что-то приятное, если ты позабыл свой сон? – спросила Торкила леди Брум.

   Торкил задумался, а потом натянуто улыбнулся:

   – Да, я понимаю, это звучит ужасно глупо, но я знаю, что сон был очень приятным, хотя и не могу объяснить почему, Кейт. Вы ведь меня понимаете, правда?

   – Отлично понимаю, – заверила его Кейт. – Я не помню своих плохих снов, но хорошо знаю, что они мне снятся!

   – А вам тоже снятся плохие сны? – спросил Торкил, повернувшись к Кейт и пытливо вглядываясь в ее лицо.

   – Да, время от времени мне снятся очень неприятные сны, – призналась Кейт.

   – А кошмары? Такие сны, от которых приходишь в ужас и просыпаешься в холодном поту?

   – Нет, слава Богу! Кошмары мне снятся крайне редко.

   – А мне часто, – признался Торкил. – Иногда мне снится, что за мной гонится ужасное чудовище. Я бегу, бегу, а ноги тяжелые, словно ватные! Это чудовище меня еще ни разу не поймало, но однажды схватит, я в этом уверен! А иногда мне снится, что я совершил нечто ужасное и это…

   – Ради Бога, прекрати, Торкил! – воскликнула леди Брум. – От твоих рассказов у меня кровь стынет в жилах! – Она передернула плечами, словно содрогаясь от страха, и добавила тоном, каким обычно любящие матери журят своих детей: – Противный мальчишка! Он еще, чего доброго, начнет рассказывать истории о привидениях, и после этого нам будет страшно подняться наверх в свои спальни. Знаешь, Кейт, нам здесь, в Стейплвуде, не хватает только привидений! Знаешь, какое разочарование охватило меня, когда сэр Тимоти привез меня в Стейплвуд в качестве невесты, и я узнала, что здесь нет привидений. Я ведь была такая романтическая девица! Однако со временем я поняла, что от владельцев домов, в которых обитают призраки, сбегают слуги, поэтому я возблагодарила Бога, что в нашей усадьбе не бродят по ночам привидения, а к дверям в полночь не подъезжает невидимая карета, чтобы предупредить всех о скорой кончине хозяина дома.

   – Да, миледи, нужно возблагодарить Бога за то, что мы избавлены от всех этих прелестей, – сказал доктор. – Все это напомнило мне об одном странном происшествии, случившемся со мной много лет назад, когда я еще проживал в Дербишире.

   Торкил пробормотал:

   – О Боже!

   Но леди Брум попросила доктора рассказать об этом происшествии, бросив укоризненный взгляд на сына.

   К тому времени, когда доктор заканчивал свой рассказ, подали второе блюдо, и Торкил показал пальцем на сырный пирог, приглашая Кейт отведать его. Девушка отрицательно покачала головой, от чего Торкил воскликнул, перебив доктора, что кузина, наверное, заболела, поскольку она совсем ничего не ест. Кейт поспешила сказать, что съест немного желе.

   – Но вы ведь и вправду больны? – обеспокоенно спросил Торкил.

   – Нет, нет! Я просто… просто не хочу есть, – заверила его Кейт, тронутая заботой о ней.

   Торкил радостно улыбнулся:

   – Как я рад это слышать! Я боялся, что вы используете нездоровье как предлог, чтобы не играть со мной в «Лису и гусей».

   Кейт чуть было не подавилась при этом, но быстро справилась с собой:

   – Нет-нет, я с удовольствием с вами сыграю!

   Тут на помощь ей пришла леди Брум, упрекнувшая Торкила за то, что он так грубо перебил доктора.

   – И разреши мне заметить тебе, что обращать внимание на отсутствие аппетита у Кейт было с твоей стороны еще более бестактно! Она, как и я, страдает от жары, но ты почему-то не заметил, что я тоже потеряла аппетит! Дорогое мое дитя, если ты кончила есть, я предлагаю подняться наверх.

   Кейт еще не закончила, но с радостью отодвинула от себя тарелку с желе и последовала за ее светлостью. Когда они поднимались по парадной лестнице, тетя Минерва неожиданно сказала:

   – Доктор Делаболь сообщил мне о том неприятном происшествии, которое случилось с тобой в лесу. Конечно, все это очень ужасно, и меня не удивляет, что за обедом ты почти ничего не ела, но не стоит придавать слишком большое значение таким пустякам, любовь моя. Люди, живущие в деревне, вечно кого-нибудь убивают! И нет никакой разницы между безграмотным крестьянином, который ставит капканы на кроликов, и помещиком, который охотится на фазанов, за исключением разве того, что крестьяне браконьерствуют, а помещики – нет. Я должна сказать управляющему, чтобы он получше следил за лесом.

   Кейт ничего не ответила. Она надеялась, что доктор Делаболь не стал живописать происшествие во всех ужасных подробностях. Вспомнив его совет никому не рассказывать о том, что она видела, Кейт подумала, что он, скорее всего, умолчал о деталях. Если бы леди Брум узнала всю правду, она бы не отнеслась к этому с таким равнодушием и уж, конечно, поняла бы, что Кейт не сможет так легко все это забыть. Когда они снова вернулись в Длинную гостиную, леди Брум посоветовала Кейт заняться поисками коробки с фигурками лисы и гусей, добавив с многозначительной улыбкой:

   – Иначе нам не видать сегодня покоя! Эти фигурки легко можно было бы заменить шашками, но ты же знаешь Торкила – уж если он решил что-нибудь, то не успокоится, пока не добьется своего!

   К счастью, Кейт удалось найти фигурки, которые лежали в коробке на самом дне ящика, и к тому времени, когда Торкил и Делаболь вошли в комнату, Кейт уже успела разложить на маленьком столике доску и расставляла гусей. Торкил в восторге воскликнул:

   – А, вы их все-таки нашли! Отлично! Но вы не так их расставляете, кузина! Я вам сейчас покажу, как надо!

   Кейт очень хотелось научиться играть в «Лису и гусей», но если бы не доктор Делаболь, который пододвинул к ней стул и спокойно подсказывал, как надо ходить, она ни за что бы не поняла, в чем смысл этой игры – настолько сумбурны были объяснения Торкила. Правила игры оказались несложными, но здесь требовался определенный навык. Проиграв два раза с минимальным количеством ходов, Кейт начала потихоньку понимать, как надо действовать, и вскоре Торкилу пришлось прилагать все свое умение, чтобы выиграть. Когда внесли поднос с чаем, леди Брум заявила, что на сегодня хватит, и хотела было убрать фигурки, но Торкил взмолился, сказав, что хочет сыграть в последний раз, и Кейт с готовностью согласилась, подчиняясь воле леди Брум. Это был самый веселый для Кейт вечер в Стейплвуде.

   – Хорошо, но сначала выпейте чаю, вы оба! – сказала леди Брум. – Слушая твои возгласы – то отчаяния, то радости, – я подумала, что ты, Кейт, наверняка с радостью выпьешь чаю.

   – О, простите меня, мэм! Мы слишком расшумелись? – виновато спросила Кейт. – Это очень странная игра, но такая веселая! Когда лиса была готова схватить моего гуся, я не могла удержаться от возгласа отчаяния! Что же касается радостных возгласов, то это по части Торкила, хотя радоваться неудаче соперника совсем некрасиво. У меня не было поводов для радости!

   – Это наглая ложь! – с нарочитым возмущением воскликнул Торкил, но было ясно, что он смеется над Кейт. – Один раз вы загнали меня в угол и исторгли такой вопль радости, что я чуть не оглох!

   – Ну, теперь моя очередь быть лисой, – заявила Кейт. – А ваша – издавать вопли отчаяния. Сейчас я переловлю всех ваших гусей!

   Игра продолжалась, Торкил снова вышел победителем и скромно заметил:

   – Видите, я не кричу от радости, кузина!

   Кейт рассмеялась:

   – Это, по-моему, еще хуже! Боже милостивый, как я устала!

   Доктор Делаболь пощупал у нее пульс и с серьезным видом, покачав головой, изрек:

   – У вас учащенный пульс. Я рекомендую вам выпить теплой минеральной воды. При жаре это незаменимое средство!

   – Бр-р! – содрогнулась Кейт. – Звучит ужасно!

   – Все лекарства ужасны, – заявил Торкил.

   – Истинная правда, – согласилась леди Брум, набросив покрывало на пяльца и поднимаясь. – Впрочем, я не думаю, что мы будем лечить Кейт минеральной водой или чем-нибудь в этом роде. Моя дорогая, если ты готова, мы можем идти спать. Уже довольно поздно.

   – Конечно, я готова, мэм! Вы засиделись из-за нас допоздна, вам нужно было только сказать, и мы прекратили бы игру. Спокойной ночи, сэр! Спокойной ночи, кузен! Если вы услышите в ночи крик, то знайте, что мне приснился ваш кошмарный сон и я проснулась как раз в ту самую минуту, когда чудовище уже собиралось схватить меня.

   Кейт помахала рукой Торкилу и вышла из комнаты вслед за леди Брум. Когда они шли по галерее, Кейт сказала:

   – Как хорошо сегодня выглядел Торкил! Да это и не удивительно, ведь он наконец выспался без снотворного. И еще у него появился аппетит. Знаете, мэм, впервые за время моего пребывания здесь я увидела, что Торкилу хочется есть! Как жаль, что он часто страдает от бессонницы и вынужден принимать снотворное. Наверное, это плохо сказывается на его настроении. Я имею в виду, – тут же поправилась Кейт, вспомнив те два выговора, которые она получила от леди Брум, – мне жаль, что он не может без него уснуть!

   – Да, очень жаль, – согласилась ее светлость.

   – Но я надеюсь, что Торкил на пути к выздоровлению.

   Леди Брум остановилась у двери в спальню Кейт, но вместо того, чтобы пожелать ей спокойной ночи, сказала:

   – Я еще зайду к тебе и немного помучаю, так что не засыпай. Мне надо с тобой поговорить.

   Леди Брум отправилась в свою комнату, оставив Кейт ломать голову, о чем это хотела поговорить с ней тетушка.

   В спальне Кейт ждала ее горничная. У бедняжки глаза слипались от усталости. Кейт сказала Эллен, что ее помощь не понадобится и она может идти спать. Горничная пришла в ужас от слов Кейт и заявила, что знает свои обязанности и намерена их выполнять.

   – Если я не хочу, чтобы ты раздевала меня, значит, ты не обязана этого делать, – попробовала переубедить ее Кейт, но Эллен и слышать этого не хотела. Она твердо стояла на том, что раздевать Кейт – ее обязанность и что ее светлость очень рассердится, если узнает, что она уклоняется от работы.

   – Но ведь она не узнает!

   – Прошу простить меня, мисс, но она все равно узнает! Ей скажет мисс Сидлоу, и меня тут же вышвырнут вон. Так что, умоляю вас, не говорите, что я могу идти спать раньше, чем ляжете вы!

   Кейт видела, что Эллен вот-вот разрыдается, и не стала настаивать на своем. Она подумала, что обязанности Сидлоу или Эллен в Стейплвуде, где хозяева рано ложатся спать, нельзя было назвать обременительными, зато у горничной светской дамы жизнь далеко не сахар. Пожалуй, гувернантка находится даже в лучшем положении, у нее много работы днем, зато ночью, по крайней мере, она может спокойно спать.

   Кейт едва успела надеть ночной чепчик, как в ее дверь постучала леди Брум. Кейт нырнула в постель, велев Эллен впустить ее светлость, а потом отправляться спать, и уселась среди подушек, поджав ноги.

   Леди Брум уже переоделась и вошла в комнату в элегантном пеньюаре из бледно-лилового атласа, обильно украшенном кружевами и лентами. Кейт не смогла удержаться от восклицания;

   – О, какой красивый пеньюар! И как он вам идет, мэм! Эллен, подай, пожалуйста, стул ее светлости и можешь идти. Ты мне больше сегодня не понадобишься.

   – Да, все оттенки лилового мне к лицу, – согласилась леди Брум, усаживаясь рядом с кроватью Кейт. – А ведь он идет далеко не всем. А вот ты прекрасно выглядишь в голубом и в оранжевом с розоватым оттенком. Интересно, а пойдет ли тебе желтый? Не янтарный, не лимонный, а бледно-желтый, как у примулы. Ты носила когда-нибудь платья такого цвета?

   – Что-то носила, мэм, – ответила Кейт.

   – Нужно будет распорядиться, чтобы мне прислали образцы тканей, – произнесла леди Брум и принялась болтать о шелках, муслинах и модах, пока наконец Кейт решительно не заявила, что у нее уже столько платьев, что больше ей не нужно. Кейт была уверена, что леди Брум пришла к ней вовсе не за тем, чтобы обсуждать модные фасоны, и хотела поскорее узнать истинную причину столь позднего визита.

   Поболтав еще несколько минут о тряпках, леди Брум наконец сказала:

   – Ты была так ослепительна в платье, которое надела по случаю приема гостей, что Торкил не мог отвести от тебя глаз! Любовь моя, должна сказать тебе, что с твоим приездом Торкил сильно изменился к лучшему. Я тебе так благодарна, ведь именно такая женщина, как ты, ему нужна!

   Польщенная этими словами, Кейт пробормотала:

   – Вы так добры, тетя! Надеюсь, Торкилу и вправду лучше, поскольку, поднимая настроение кузену, я… в какой-то мере… воздаю вам… за вашу доброту!

   – Дорогое мое дитя! – бархатным голосом произнесла леди Брум и сжала руку Кейт. – Если ты делала все это для того, чтобы отблагодарить меня, то твоя цель достигнута! Сейчас ему гораздо лучше! Доктор Делаболь сказал, что благодаря общению с тобой Торкил стал совсем другим.

   Кейт сглотнула и робко произнесла:

   – Неужели он так изменился, мэм?

   – Да, изменился, – заверила ее леди Брум. – Конечно, он еще не умеет владеть собой и часто бывает не в духе, но теперь у меня появилась надежда, поскольку им руководит страстное желание сделать приятное тебе.

   Кейт от изумления уставилась на леди Брум, она утратила дар речи. Она была уверена, что Торкила интересовало только одно – сделать приятное самому себе. Кроме того, Кейт не могла избавиться от мысли, что если тетя утверждает, что Торкил сильно изменился с тех пор, как Кейт приехала в Стейплвуд, то состояние ее кузена до этого было поистине ужасным.

   Леди Брум улыбнулась Кейт и сжала ее руку.

   – Ты знаешь, он в тебя без памяти влюбился! И я пришла к мысли, что именно такая жена, как ты, ему и нужна!

   У Кейт перехватило дыхание.

   – Надеюсь, вы шутите, мэм?

   – Нет, конечно же нет! Я была бы только рада вашему браку. Неужели ты об этом никогда не думала?

   – Боже милостивый, нет!

   – Но почему?

   Кейт была настолько потрясена предложением леди Брум, что мысли ее смешались, она ответила, с трудом подбирая слова:

   – Я слишком стара для Торкила… Я ему совсем не подхожу! Дорогая тетя Минерва, простите меня, но… но вы ошибаетесь, полагая, что Торкилу нужна именно такая жена, как я.

   – Нет, нет, я не ошибаюсь. Я думаю, что Торкилу лучше всего жениться на женщине, которая его старше, а что касается того, что ты ему не подходишь, объясни, ради Бога, что ты имеешь в виду, Кейт?

   – Я имею в виду, что я – ничтожество, у которого нет за душой ни гроша!

   Леди Брум удивленно вскинула брови.

   – Конечно, у тебя ничего нет, но ты отнюдь не ничтожество! Ты – урожденная Молверн, как и я сама, и если сэр Тимоти посчитал, что я ему пара, то и ты – вполне подходящая пара для его сына!

   – Да, если бы я была моложе Торкила, а он – старше. Или если бы мы любили друг друга!

   – А, любовь… – произнесла леди Брум, пожав плечами. – Для удачного брака любовь совсем не обязательна, моя дорогая, но что касается Торкила, то можешь быть уверена, что он в тебя влюблен!

   – Ерунда! – возмущенно воскликнула Кейт. – О, простите, мэм, но это ерунда! Когда я сюда приехала, он думал, что любит мисс Темплком!

   – Я так благодарна тебе, ведь Торкил, влюбившись в тебя, быстро позабыл об этой дурочке. Она-то как раз ему и не пара!

   – Наверное, но все дело в том, что Торкил еще слишком молод, чтобы понять, кто ему на самом деле нужен. Милостивый Боже, мэм, но ему пока еще не представилась возможность встретить какую-нибудь… какую-нибудь подводящую девушку! Когда он повзрослеет, а здоровье его укрепится, и вы позволите ему уехать из Стейплвуда…

   – Я этого ему не позволю.

   Эти слова камнем упали в душу Кейт. Взглянув в глаза леди Брум, Кейт поняла, что тетушка не отступится от своих слов. Леди Брум сердито поджала губы, а в глазах появился металлический блеск, и Кейт стало так страшно, что она с трудом подавила желание отодвинуться от тетки подальше. Но все это продолжалось лишь мгновение; леди Брум улыбнулась и тихо сказала:

   – Он такой красивый и такой завидный жених! Все мамаши, у которых дочки на выданье, налетят на него, как осы на мед, и он попадется в сети первой же вертихвостки, которая захочет женить его на себе! Нет, нет, перед тем как отпустить его в большой город, я хочу женить его на женщине, у которой достаточно здравого смысла. Неужели тебе кажется, что я поступаю бездушно по отношению к собственному сыну? Поверь мне, я его слишком хорошо знаю и не хочу рисковать. Боюсь, что его здоровье всегда будет слишком хрупким и несколько недель разгульной жизни в Лондоне надолго свалят его в постель, как в свое время случилось с его отцом. Вот почему я хочу женить его на женщине, обладающей здравым смыслом, а не на легкомысленной девчонке.

   Кейт ответила, тщательно подбирая слова:

   – Да, мэм, вы правы, но я думаю, что ему еще рано жениться! Торкилу ведь всего только девятнадцать, а судя по его поступкам, ему и этого не дашь. Я знала многих парней его возраста, и хотя мой отец называл некоторых из них сосунками, никто из них не был таким… таким ребенком, как Торкил.

   – Истинная правда, – согласилась леди Брум. – Других мальчиков родители посылали в школу, и там они быстро взрослели. Но Торкила нельзя было отдавать в суровые условия школы. Он рос таким хилым и болезненным, что был период, когда я уже отчаялась выходить его. Но мне все-таки удалось это сделать, благодаря умению и заботам доктора Делаболя, и сейчас Торкил чувствует себя вполне прилично. Но он слишком возбудим и легко поддается чужому влиянию. Я стесняюсь сказать, дорогая моя, что может случиться, если отпустить его на свободу. Впрочем, я верю, если он женится, то приобретет необходимую опору и не сможет широко развернуться. И тогда, – сказала леди Брум с улыбкой, – я наконец-то смогу вздохнуть с облегчением, Кейт!

   – Тетя Минерва! – глубоко вздохнув, сказала Кейт. – Я понимаю, вы полагаете, что я смогу стать для вашего сына этой самой опорой, но поверьте мне, вы глубоко ошибаетесь!

   – О нет, – ответила ее светлость, – я не ошибаюсь.

   – Но я не хочу выходить замуж за Торкила, – выпалила Кейт. – Такая мысль никогда даже не приходила мне в голову!

   Леди Брум встала и начала задвигать полог на кровати Кейт.

   – Ну, мое дорогое дитя, теперь, когда я подкинула тебе эту идею, подумай над ней. Тебе уже двадцать четыре, а женихов нет. Ты можешь не любить Торкила, но я уверена, ты не питаешь к нему неприязни, и, если ты выйдешь за него замуж, твое будущее будет обеспечено. Более того, ты приобретешь положение в обществе, ибо быть женой Брума из Стейплвуда – это кое-что значит! Подумай над этим, Кейт!

   Леди Брум наклонилась и поцеловала Кейт в щеку, а затем задернула полог, задула свечу и вышла, оставив племянницу в состоянии крайнего душевного смятения.

   Кейт была поражена до глубины души – она хорошо знала, сколь велики амбиции ее тетушки, и полагала, что та мечтала женить своего единственного сына на титулованной аристократке, что было вполне реально. Торкил имел титул, был богат и необыкновенно красив, и, когда он пребывал в хорошем расположении духа, ему нельзя было отказать в обаянии. К несчастью, он часто по малейшему поводу выходил из себя и погружался в тоску, но эти недостатки поддаются исправлению, и, когда здоровье его окрепнет, Торкил, вне всякого сомнения, научится управлять своими эмоциями. Кейт уже поняла, какими мотивами руководствовалась в своем поведении леди Брум. Конечно же, она заботилась отнюдь не о благе сына, а о том, чтобы сохранить над ним свою власть, препятствуя его встречам с предметом его тайных воздыханий – Долли Темплком. Не что иное, как жажда власти лежала в основе решимости леди Брум не отпускать сына из Стейплвуда как можно дольше. Леди Брум нельзя было назвать любящей матерью, ибо племяннице она оказывала больше внимания, чем собственному сыну, и, хотя леди Брум окружила сына мелочной опекой, Кейт временами казалось, что он не вызывает у нее ничего, кроме отвращения. В том, что леди Брум презирает своего сына, сомневаться не приходилось. Возможно, это была естественная реакция женщины, отличающейся отменным здоровьем, но тем не менее не сумевший подарить достойного наследника мужу, хозяину Стейплвуда. Кейт, доброй по натуре, трудно было понять подобное отношение матери к своему сыну, однако она подозревала, что ревность бывает и без любви. Леди Брум хотела держать Торкила под каблуком и, конечно же, будет стараться свести на нет влияние его жены. Кейт могла это понять и предполагала, что леди Брум будет всячески стараться сохранить свое влияние на сына еще в течение нескольких лет, и тем не менее она стремится женить его на женщине пятью годами его старше, в то время как он, судя по поведению, сущий мальчишка!

   Кейт лежала в постели, ломая голову над тем, как выпутаться из сложившегося положения, и вдруг ей пришла в голову мысль, что, женив Торкила на собственной племяннице, леди Брум, по всей видимости, надеется, что в этом случае ей удастся держать сына в повиновении и продолжать управлять Стейплвудом и после смерти сэра Тимоти. Поначалу эта мысль показалась Кейт дикой, но чем больше она размышляла над этим, тем больше убеждалась, что таковы, наверное, и есть истинные намерения леди Брум. Кейт удивляло одно: неужели ее тетя, особа вовсе не глупая, не понимает, что Кейт отнюдь не беспомощная девица, без головы на плечах. Тут Кейт осенила другая мысль – она находится в неоплатном долгу у своей тетушки. Она вспомнила, что говорил ей мистер Филипп Брум об обязательствах и жертвах, изъявляя готовность всегда прийти ей на помощь. Кейт рывком села на кровати, вглядываясь в темноту. Так вот какой жертвы потребовала от нее леди Брум! Филипп, несомненно, догадывался об этом. Вспомнив его сардоническую усмешку и холодное презрение, сквозившее во взгляде, когда она впервые увидела его в Стейплвуде, несомненно, решила Кейт, он подумал тогда, что она по доброй воле согласилась участвовать в гнусных интригах леди Брум. На глаза ее навернулись слезы ярости, сила которой потрясла Кейт, и у нее появилось непреодолимое желание влепить ему пощечину. Как он смел подумать, что она такая распутная и корыстная? К чести Филиппа следует сказать, что он довольно быстро сменил свое мнение о Кейт, но тем не менее он думал, что она не устоит перед соблазном приобрести титул, богатство и обеспеченную жизнь. Ну что ж, мистер Филипп Брум очень скоро пожалеет, что думал о ней столь дурно, что же касается его помощи, то она прекрасно обойдется и без нее! Кейт в ярости ударила кулаком по подушке и уже собиралась снова лечь, как в голову ей пришла мысль: почему Филипп так рьяно противился женитьбе Торкила, если он не имел никаких видов на Стейплвуд? Рано или поздно Торкил все равно женится, если, конечно, не умрет до этого. Конечно, от головной боли и других напастей, которыми страдал Торкил, не умирают, но с ним ведь мог произойти и несчастный случай! Дрожь пробежала по телу Кейт, и она прошептала: «Нет!» – поскольку мысль о том, что мистер Филипп Брум способен совершить покушение на жизнь своего кузена, показалась ей абсурдной. Торкил в такой театральной манере говорил о том, что несколько раз чуть не погиб в результате несчастного случая, но Кейт очень скоро поняла, что словам Торкила верить не следует. Более того, немного поразмыслив, Кейт пришла к выводу, что обвинения Торкила просто смехотворны: даже если Филипп и причастен к падению плиты с фронтона или к случаю с проволокой и подпиленной веткой, во всех случаях вероятность гибели Торкила была нулевой. Он мог, конечно, сломать шею, упав на опутанную проволокой ограду, но он благополучно миновал ее; когда же Торкил упал с вяза, то и подавно отделался всего лишь несколькими синяками. Что касается плиты, которая, по словам Торкила, упала в нескольких дюймах от него, то Кейт была уверена, что в момент ее падения Торкила там и близко не было! Она представила себе, как мистер Филипп Брум без устали изобретает все новые и новые ловушки для Торкила, которые, однако, не причиняют тому никакого вреда, и не смогла удержаться от смешка.

   Однако, вспомнив о тех таинственных намеках, которые она слышала несколько раз от леди Брум, Кейт снова стала серьезной. Тетя Минерва прямо не обвиняла Филиппа в попытках убить Торкила, но говорила, что тот жаждет унаследовать Стейплвуд и титул своего дяди. Единственное, в чем она обвиняла Филиппа, – так это в дурном влиянии на ее сына. У Кейт на этот счет сложилось другое мнение – она считала, что если Филипп и оказывает на Торкила какое-то влияние, в чем Кейт сомневалась, то влияние это было скорее положительное, чем дурное. Однако Кейт была достаточна умна, чтобы понять, что леди Брум считала любое влияние, кроме собственного, вредным. Кейт легла и, усмехнувшись, подумала: «Не завидую я жене Торкила! Ведь у нее будет не свекровь, а сущая ведьма».

   – И уж, конечно, этой женой буду не я! – сказала Кейт, прижимаясь щекой к подушке.

Глава 10

   На следующее утро, спустившись к завтраку, Кейт обнаружила тетю в одиночестве и, воспользовавшись этим, спросила, не думает ли она, что ей пора уезжать из Стейплвуда. Леди Брум вопрос показался забавным, и она ответила:

   – Нет, я так не думаю. А с чего это ты собралась уехать?

   – Видите ли, мэм, если Торкил влюбился в меня, в чем лично я сомневаюсь, я обязана оставить этот дом.

   – Но почему же, если ты сомневаешься в его чувствах? Неужели тебе так хочется покинуть нас?

   – О нет, нет, мэм!

   – Рада слышать это. Я ведь так старалась, чтобы тебе было у нас хорошо.

   – Да, мне у вас и вправду очень хорошо! – уверила ее Кейт. – Вы были очень добры ко мне, и мне будет очень недоставать вас и доброго сэра Тимоти. И, конечно же, Стейплвуда! Но дело в том, что я не должна подавать Торкилу никаких надежд, а мне будет трудно сохранять необходимую дистанцию после того, как между нами установились дружеские отношения. Если я начну обращаться с ним с холодной вежливостью, он, наверное, пожелает узнать, чем он меня обидел, а что я отвечу ему на это?

   – Мое дорогое дитя, не забивай себе голову всякими глупостями. Продолжай обращаться с Торкилом по-прежнему, а если он вздумает проявить нежные чувства, ты, я уверена, сообразишь, как следует поступить, – ведь ты такая благоразумная!

   – Но…

   – Если ты уедешь из Стейплвуда, не дождавшись осени, я обижусь на тебя, – сказала леди Брум. – Думаю, я ничем не заслужила такой неблагодарности.

   Кейт ошеломили эти слова, и она смогла только пробормотать:

   – Нет, нет, дорогая тетя, я не хочу выглядеть неблагодарной. Но при сложившихся обстоятельствах… после того, что вы сказали мне вчера вечером…

   – Моя дорогая, я хотела, чтобы ты обдумала мое предложение, только и всего. Однако у тебя еще не было на это времени, правда?

   Кейт попыталась было как можно более деликатно объяснить своей тетушке, что никакие размышления не заставят ее изменить своего решения, но тут в комнату ворвался Торкил, а вслед за ним доктор, и Кейт была вынуждена замолчать.

   – Мама! – закричал Торкил. – Я видел на озере цаплю!

   – Доброе утро, Торкил! – сказала леди Брум, недовольная его поведением.

   – А, доброе утро, мэм… Доброе утро, Кейт! Ты слышала, что я тебе сказал, мама?

   – Очень хорошо слышала, ты сказал, что видел на озере цаплю! Ты будешь чай или кофе?

   – Чай, а впрочем, не важно! Дело в том, что комната, где хранятся ружья, заперта, а Пеннимор говорит, что ключ у тебя!

   – Ну и что?

   – Дай мне его! – заявил Торкил. – Я должен подстрелить эту птицу!

   – О нет! – в ужасе воскликнула Кейт.

   – Конечно же нет! – проговорила леди Брум. – Ты же знаешь, сын мой, как я боюсь оружия! Умоляю тебя не прикасаться к нему. Одному Богу известно, что со мной творилось, когда твой отец отправлялся на охоту. Я постоянно вскакивала, поскольку так и не смогла привыкнуть к звукам выстрелов, и всегда опасалась, что кого-нибудь из охотников нечаянно убьют!

   – А, какая ерунда! – грубо ответил Торкил. В это время в комнату вошел Филипп, и Торкил, повернув голову в его сторону, спросил: – Филипп, во время охоты могут кого-нибудь убить?

   Мистер Филипп Брум поприветствовал всех присутствующих, а потом спросил:

   – Как убить?

   – Ну, по ошибке!

   – Это зависит от того, умеют ли охотники обращаться с оружием. Минерва, налейте мне, пожалуйста, кофе!

   – Истинная правда, – заявил доктор. – Если оружие будет в руках сэра Тимоти или в ваших руках, Филипп, то опасности никакой, но если ружье возьмет новичок, то он вполне может кого-нибудь убить.

   Торкил покраснел от злости:

   – Это что, камешек в мой огород? А кто виноват в том, что я не умею обращаться с оружием?

   – Только не я, мой дорогой мальчик, – заявил доктор.

   – Да, не вы, а моя мать!

   – Боюсь, что тут ты прав, – согласилась леди Брум. – К тому времени, когда ты достаточно вырос, чтобы можно было учить тебя стрелять, твой отец уже был вынужден отказаться от охоты. Признаюсь, я радовалась этому, поскольку мои нервы были на пределе!

   – Но это не оправдание! Меня мог научить стрелять Филипп или кто-нибудь из лесников!

   – Но я не помню, чтобы ты когда-нибудь изъявлял желание научиться стрелять, – мягко сказала леди Брум.

   – Ну и что из того? Меня должны были научить! – Глаза Торкила сверкали от гнева; неожиданно он сказал: – И более того, мне должны дать ключ от комнаты, где хранится оружие. Я думаю, что мой отец – настоящая собака на сене: сам не охотится и…

   – Ни слова больше, Торкил!

   – Хорошо, не буду об этом. Филипп, ты научишь меня стрелять?

   – Нет, конечно же нет! Однажды я уже пытался научить тебя правильно держать ружье, чтобы ствол не ходил из стороны в сторону, и целиться не в землю, а во что-нибудь другое, но я потерпел полное фиаско!

   – Но мне тогда было всего двенадцать лет!

   – Тебе придется извинить меня, но учить тебя я не буду. Договаривайся со своей мамой!

   – Она говорит, что не выносит звука выстрелов. Вы когда-нибудь слышали подобную глупость? Можно подумать, она услышит выстрел на озере! А я видел цаплю именно там!

   – Неужели? И что из этого?

   – О Боже, Филипп, если я ее не убью, она выловит всю рыбу в озере!

   – Ну и пусть ловит, – заявил Филипп бесстрастным тоном. – Там водится одна мелочь – плотва да корюшка. Твой отец никогда не был заядлым рыболовом, поэтому он и не разводил рыбу в озере. Мальчишкой я часами просиживал на берегу, забрасывая удочку и надеясь поймать форель, но потом дядюшка сказал мне по секрету, что она там никогда не водилась. Боже, какой это был для меня удар!

   – Тогда я надеюсь, что жизнь цапли будет спасена, – сказала Кейт. – Я никогда их не видела, разве что на картинках, и мне хотелось бы посмотреть на нее.

   – Ну, для этого вам придется встать пораньше, – предупредил ее Филипп.

   – Если я не могу застрелить ее, поймаю в капкан, – заявил Торкил, и глаза его заблестели.

   – Нет! Нет, нет, нет, нет! – выкрикнула Кейт.

   – Ты этого не сделаешь, – сказала леди Брум. – Я не позволю ставить капканы у себя в Стейплвуде и не желаю больше слышать об убийстве цапли. Надеюсь ты, Филипп, приятно провел время у Темплкомов и сносно пообедал. Ты говорил, что мистер Темплком собирался угостить тебя, чем Бог пошлет, а по своему опыту я знаю, что это означает холодную баранину или блюдо из мелконарезанного мяса и овощей.

   – Да, это так, зато я всегда уверен, что Гарни меня не отравит, мэм. Мебель в комнатах была покрыта чехлами, и прислуживал нам, как я подозреваю, мальчик из буфетной, тем не менее обед был превосходным. Гарни разрешил матери забрать всех слуг в Лондон, но когда она заявила, что увезет с собой и кухарку, он встал на дыбы, и кухарка осталась дома.

   – Какой же он, однако, эгоист!

   – Вовсе нет. Гарни дал матери денег, чтобы она наняла в Лондоне дорогого французского повара на весь сезон, так что леди Темплком уехала очень довольная.

   Торкил, который сидел, задумавшись о чем-то, вдруг резко встал и вышел из комнаты. Кейт заметила, что тетушка бросила быстрый взгляд на доктора, после чего тот сказал:

   – Прошу прощения, миледи! – и тоже вышел из комнаты.

   – Могу я узнать, у кого хранятся ключи от комнаты с оружием, Минерва? – спросил Филипп.

   – У меня.

   Филипп кивнул и отрезал себе кусок холодной говядины. Закончив завтрак, он отправился в комнату к сэру Тимоти и провел там не менее часа. Кейт попыталась продолжить прерванный разговор с тетей, но леди Брум отвечала уклончиво и отказывалась принимать всерьез доводы Кейт. Когда Кейт заявила в отчаянии, что ни при каких обстоятельствах не выйдет замуж за Торкила, леди Брум рассмеялась и ответила:

   – Ты мне это говоришь уже третий раз, любовь моя!

   – Я думаю, что вы мне не верите, мэм! Но я говорю это абсолютно искренне.

   – Нет, что ты, я верю. Но ты можешь передумать.

   – Обещаю вам, что не передумаю. Я… я не хочу покидать вас, но не кажется ли вам, что мне лучше уехать отсюда, мэм?

   – Нет, не кажется, глупое дитя! И зачем придавать так много значения пустякам? Я уже начинаю жалеть, что заговорила с тобой об этом, но я сделала это только для того, чтобы убедить тебя, что не буду возражать против вашего брака. Ну а теперь мне надо идти. Я должна поговорить с Четберном. Ты еще не знакома с ним? Это управляющий имением сэра Тимоти, очень достойный человек, но ужасно болтливый, так что не удивляйся, если больше не увидишь меня сегодня утром!

   Кейт чувствовала себя униженной и подавленной. Леди Брум дала ей понять, что ее отъезд из Стейплвуда будет расценен как вызов и самая вопиющая неблагодарность, а Кейт ни в коем случае не хотела оставить такое впечатление о себе. Она должна будет остаться в Стейплвуде до осени, но двусмысленность ее положения угнетала Кейт. Она знала, что нравится Торкилу; она также знала, что Торкил вообразил, будто влюблен в нее. При всем при этом Кейт не сомневалась, что он забудет о ней, как только в поле его зрения окажется особа попривлекательней, но Кейт не была уверена, что сможет дать отпор домогательствам Торкила, не вызвав у него приступов ярости. Хуже того, он мог впасть в депрессию, из которой его так трудно было вывести. Не прошло еще и суток, как Торкил заявил, что хотел бы жениться на Кейт, а она отвергла его. Услышав ее отказ, Торкил в гневе убежал, и хотя, судя по всему, за этим не последовало никаких неприятностей, Кейт прекрасно знала, как опасаются леди Брум и доктор последствий взрыва ярости у Торкила. Кейт представила, как трудно будет ей держать Торкила на расстоянии, не провоцируя его на выражение своих чувств и не обижая его, и попыталась, правда без особого успеха, решить, как ей надо будет себя вести.

   Когда леди Брум ушла, Кейт вышла на террасу, но там дул сильный ветер, и она укрылась от него в кустарнике. Побродив там немного, Кейт присела на одну из скамеек, которые стояли там для того, чтобы сэр Тимоти, гуляя здесь, мог отдохнуть.

   Минут двадцать Кейт сидела на скамейке, задумавшись над проблемами, возникшими перед ней, и пальцы ее механически заплетали и расплетали косичку на бахроме шали. На лбу Кейт залегла морщинка, взгляд ее был прикован к косичке, но она не видела ее – мысли Кейт унесли ее далеко.

   – Что вас беспокоит, кузина Кейт?

   Кейт в изумлении подняла глаза. Она не слышала, как мистер Филипп Брум подошел к ней. Он остановился немного поодаль, и Кейт догадалась, что он уже несколько минут стоит здесь и разглядывает ее. Она воскликнула, стараясь, чтобы ее голос прозвучал весело:

   – О Боже, как же вы напугали меня, сэр! Я не слыхала, как вы подошли.

   Филипп неторопливо подошел и сел рядом с ней.

   – Я знаю, что вы не слыхали. Вы были поглощены своей работой!

   – Работой? – в изумлении повторила Кейт. Она посмотрела туда, куда Филипп направил свой лорнет, и, вспыхнув, смущенно произнесла: – Ах, я заплетала косичку на бахроме! Как это глупо. Знаете, когда я… когда мои мысли где-то блуждают, я начинаю плести косички, завязывать узлы или делать складки – это дурная привычка, но я не могу от нее избавиться.

   – Вот как! И где же блуждали ваши мысли?

   – А, во многих местах, – весело ответила Кейт.

   Филипп помолчал, а потом начал расплетать косичку. Он сидел боком к Кейт, и она наконец-то смогла рассмотреть его в профиль. У него были правильные черты лица и красивой формы голова: по общему мнению, это был весьма привлекательный мужчина. Однако Кейт он показался не просто привлекательным, а красивым; конечно, до Торкила ему далеко, но красота Филиппа была гораздо более мужественной. У него был решительный вид, рот сурово сжат, а проницательные глаза смотрели строго, но Кейт знала, какой неотразимо привлекательной была улыбка Филиппа – от нее теплели глаза и разглаживались складки по бокам рта. Он мог быть непреклонным, но никто не мог заподозрить его в неразборчивости средств.

   Филипп поднял голову и взглянул на Кейт. Он не улыбался, пытливо разглядывал ее, но в глазах светилась доброта. Он повторил:

   – Что беспокоит вас, Кейт?

   – Ничего, мой дорогой кузен!

   – Не пытайтесь обмануть меня. Что с вами случилось?

   – Всего лишь небольшая личная неурядица, сэр!

   – Это означает, что мне нечего совать нос в ваши дела, – заметил Филипп.

   Кейт не выдержала и рассмеялась:

   – Хорошо бы, если так. Дело в том, что я столкнулась с одной проблемой и не знаю, как ее решить.

   – Может быть, я смогу помочь вам?

   – Спасибо, но мне не нужна помощь!

   Филипп заколебался:

   – Тогда, может быть, я могу дать вам совет? Вам лучше всего уехать отсюда.

   Эти слова напомнили Кейт о том, что она хотела отплатить Филиппу за нанесенную ей обиду. Она напряглась, и в глазах ее вспыхнула угроза.

   – С чего бы это, сэр? – строго спросила она.

   Он снова заколебался, а потом сказал:

   – Помните, я предупреждал вас вчера, что от вас могут потребовать жертвы в награду за все те милости, которыми вас осыпали?

   – Да, я помню. И вы имели в виду, что моя тетушка предложит мне выйти замуж за Торкила, правда? – Кейт подождала его ответа, и, когда Филипп кивнул, она произнесла голосом, дрожащим от возмущения: – А когда вы приехали сюда и… и смотрели на меня как на продажную женщину и интриганку, вы думали, что я заодно с моей тетушкой? Сознайтесь, что именно так вы и думали!

   Филипп печально улыбнулся:

   – Да, так я и думал. Простите меня. Я надеюсь, что ваша обида пройдет, когда я скажу, что очень скоро понял, что ошибся и вы совсем не такая.

   Конечно, после таких слов Кейт уже не чувствовала обиды, но она решила, что было бы глупо тут же просить Филиппа о помощи и отказать себе в удовольствии немного помучить его. Поэтому она сделала вид, что не расслышала слов, сказанных им, и хорошенько отчитала его. Филипп покорно выслушал все упреки, но в глазах его светилась лукавая усмешка, заметив которую, Кейт не удержалась и сказала:

   – Когда я поняла, что вы обо мне подумали, у меня появилось желание отодрать вас за уши, и ваше счастье, что в тот момент вы были далеко!

   – Я вас прекрасно понимаю, – сочувственно произнес Филипп. – Но теперь я стою перед вами, и мои уши в вашем распоряжении. Пожалуйста, дерите их, будьте любезны, я не буду сопротивляться.

   – Я бы с удовольствием это сделала, – сказала Кейт, – но надеюсь, что умею еще вести себя пристойно и не поддаваться порыву гнева.

   – Я тоже надеюсь на это. А также на то, что у вас есть чувство справедливости. Конечно, я подумал о вас дурно, но вы не должны забывать, что до этого я вас никогда не видел.

   – И тем не менее заранее прониклись ко мне неприязнью! – жестко произнесла Кейт.

   – Да, я знаю, что виноват. Надеюсь, это послужит мне уроком.

   – Я тоже надеюсь, но мне что-то не верится, – заявила Кейт, с трудом удерживаясь от смеха. Здоровая натура Кейт взяла свое, от тоски ее не осталось и следа; Кейт расхохоталась и искренне призналась: – Откровенно говоря, когда я все хорошенько обдумала, я поняла, что не имею оснований винить вас в неприязненном отношении ко мне. Наверное, по моим поступкам и вправду можно было подумать, что я хочу женить на себе Торкила. Дело в том, что мне и в голову не приходило держать Торкила на расстоянии, ведь он еще совсем ребенок, а я старше его на много лет. Тетя сказала, что ему, бедняжке, недостает общения со сверстниками, а ведь это и на самом деле так! По правде говоря, мне его очень жаль!

   Филипп внимательно посмотрел на нее.

   – Правда?

   – Да, правда. А вам его разве не жаль?

   – Да, мне его тоже очень жаль, – согласился Филипп.

   Однако Кейт показалось, что Филипп произнес эти слова с нескрываемым равнодушием, и она подумала, что он не любит Торкила.

   – Я вижу, вы так не думаете, – сказала она. – Но я верю, что, если бы его не держали здесь, он бы скорее исправился! Это ужасно, что его никуда не отпускают!

   – Неужели?

   – Да, ужасно. Тетушка считает, что жизнь в Лондоне пагубно скажется на здоровье Торкила, она панически боится, что он там заболеет. Думаю, она опасается, что он с головой окунется в светскую жизнь и учинит какую-нибудь из ряда вон выходящую глупость, ведь его так легко вывести из себя. По-видимому, она совершенно права, ведь Торкил совсем не разбирается в людях и непременно попадет под влияние любителей устраивать кутежи, надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду?

   – Иными словами, золотой молодежи, – сказал Филипп, и в глазах его мелькнула улыбка.

   – Значит, так их называют? Да, Торкилу действительно грозит опасность попасть под влияние этих людей, и я разделяю беспокойство своей тети на этот счет. Но я не могу понять одного – почему его нужно постоянно держать в Стейплвуде и не разрешать никуда выезжать? Почему бы тетушке не свозить его на воды, может быть, они ему помогли бы, но… – Тут Кейт замолчала, а потом сказала извиняющимся тоном: – Я не должна так говорить. Я знаю, что не должна.

   – Боитесь, что я передам ваши слова Минерве? Не бойтесь, не передам.

   – Нет, не боюсь, просто нехорошо с моей стороны критиковать тетю.

   – Совсем наоборот! Ее надо критиковать, что вы, кстати, и делаете.

   – Да, – согласилась Кейт, – я не могу удержаться от критики, но чувствую, что поступаю нехорошо – она столько для меня сделала, и я должна быть ей благодарна.

   – Вы любите свою тетю? – неожиданно спросил Филипп.

   Кейт снова принялась заплетать косичку на бахроме и медлила с ответом, пока наконец Филипп не коснулся ладонью ее руки и не заставил прекратить это занятие. Кейт подняла голову и, вспыхнув от смущения, сказала:

   – О Боже! Я что, опять взялась за свое? Нет, боюсь, я не люблю тетю. Вернее, не очень люблю. Я не знаю, почему не люблю, поскольку она, как мне кажется, любит меня, и в целом, вы знаете…

   – Как вам кажется? – перебил ее Филипп, не отнимая своей руки от руки Кейт.

   Кейт застенчиво посмотрела ему в глаза и увидела, что они улыбаются, словно предлагая ей говорить совершенно откровенно. Сама не зная почему, Кейт вдруг выпалила:

   – Я думаю, что она вообще никого не любит! И мне это очень мешает, только я не могу объяснить почему.

   – Не надо ничего объяснять, я вас прекрасно понял. Минерва осыпала вас подарками, вы сказали, что она просто подавила вас своим великодушием, но вы бы так не считали, если бы верили, что она вас искренне любит, правда?

   – А, значит, вы меня понимаете! Я хотела бы испытывать к ней благодарность, а не чувство неловкости от того, что она заваливает меня подарками! – Кейт вздохнула и печально продолжила: – Я думала, что сделаю все, что попросит тетушка, но выйти замуж за Торкила я не могу! Об этом просто не может быть речи. Когда тетя сказала, что хочет видеть меня женой своего сына, я подумала, чти она не в своем уме!

   Филипп ответил ей не сразу. Потом он заговорил, но тут же замолчал и крепко стиснул зубы, словно стараясь сдержать себя и не проговориться. Наконец он отрывисто произнес:

   – Нет! Это навязчивая идея.

   Кейт кивнула.

   – Я знаю, что вы имеете в виду, – леди Брум озабочена тем, кому достанется Стейплвуд и не прервется ли род Брумов. Но дело на самом деле в другом!

   – Вы ошибаетесь!

   – Нет, думаю, что нет. Мне кажется, что ей хочется одного: держать Торкила под каблуком, и не только сейчас, но и всегда! И я думаю, что она уверена – если Торкил женится на мне, то ей удастся сохранить над ним власть, поскольку я не буду противостоять ей или не попытаюсь увезти его отсюда, или… или не буду стараться лишить ее власти.

   – Вне всякого сомнения.

   – Конечно, ужасно так думать о своей тете, но что еще мне остается делать? – сказала Кейт. – Видите ли, еще отец рассказывал мне, сколь честолюбива его сестра, поэтому я считала, что леди Брум постарается подыскать для него блестящую партию. Но, конечно же, если он женится на девушке из высшего света, то тетушка не сможет держать ее здесь в… в повиновении, правда? Даже если жена Торкила и не будет возражать против того, чтобы леди Брум управляла домом и их семейной жизнью, она же не захочет похоронить себя в Стейплвуде!

   – Разумеется, не захочет. И более того, Кейт, такая девушка не будет одинокой, как вы. У нее будут родители, братья и сестры и, конечно же, дальние родственники – дяди, тети и кузены.

   – Ну, если уж на то пошло, – заявила Кейт, – то у меня тоже есть дальние родственники. Я с ними не знакома, но…

   – Все дело в этом «но»! – перебил ее Филипп. – Их ведь совсем не волнует ваше благополучие.

   – О нет, я не это хотела сказать. Большинство из них даже не знает о моем существовании.

   – Именно поэтому Минерва и считает, что лучше вас жены для Торкила не найти.

   Филипп произнес это медленно, тщательно подбирая слова. Глаза Кейт расширились, она пытливо вглядывалась в лицо Филиппа. Беспокойство ее усилилось, и она осторожно сказала:

   – Я вижу, вы думаете, что леди Брум хотела… принудить меня, иными словами, заставить меня выйти замуж за Торкила силой, но уверяю вас, это не так! Она просто предложила мне стать женой ее сына! Я ответила ей, что никогда не соглашусь на это, и, хотя она попросила меня обдумать ее предложение, я уверена, она понимает, что я не передумаю.

   Услышав эти слова, Филипп, словно поддавшись какому-то внутреннему порыву, схватил руки Кейт и, сжав их, произнес с чувством:

   – Уезжайте отсюда, Кейт! Вы ни в коем случае не должны выходить замуж за Торкила!

   – Конечно же не должна, – ответила Кейт в радостном удивлении. – Я ведь старше его, да к тому же он еще и не дорос до женитьбы!

   – Почему вы так думаете? – быстро спросил Филипп.

   – Милосердный Боже! – воскликнула Кейт. – Неужели вы не понимаете, что он еще совсем ребенок? Во-первых, он не научился управлять своими эмоциями. Любое слово, сказанное поперек, приводит его в ярость. А что касается его влюбленности, то я считаю это обыкновенной блажью! Осмелюсь предположить, что пройдут годы, прежде чем он сможет по-настоящему в кого-нибудь влюбиться. Сейчас он воображает, что любит меня, но когда я приехала в Стейплвуд, он думал, что влюблен в мисс Темплком. Только узнав, что она помолвлена, Торкил переключил свое внимание на меня. Сможете ли вы поручиться, что он не поменяет объект своей привязанности еще раз, если в поле его зрения появится какая-нибудь красивая девушка? Конечно не сможете!

   Филипп выпустил руки Кейт из своих.

   – Не смогу, разумеется, – согласился он. Филипп зажал кисти рук между коленями и, опустив голову, уставился в землю. Он сидел так, нахмурившись, и о чем-то думал.

   Кейт растерянно посмотрела на его опущенную голову и спросила:

   – Вы не хотите, чтобы Торкил женился, правда, сэр?

   Филипп ничего не ответил, а только отрицательно покачал головой. Тогда Кейт продолжила:

   – А почему? Я могу понять ваше нежелание видеть его женатым на какой-нибудь авантюристке, но мне почему-то кажется, что вы не хотите, чтобы он вообще женился. Вы сказали, что не наследуете его титул и поместье, и я этому охотно верю. Но мне кажется, вы не любите Торкила. Так почему же вы против его женитьбы, мистер Брум?

   Филипп взглянул на нее и, криво усмехнувшись, произнес:

   – О нет! Я отказываюсь быть мистером Брумом для вас, кузина Кейт!

   – Вы очень хорошо знаете, что я вам не кузина, – возразила Кейт.

   – Я знаю, что вы отказываетесь признавать меня своим родственником. Как вы сказали? В крайнем случае вы для меня всего лишь свойственница. Я подумал, что это была глупая шутка.

   Кейт рассмеялась:

   – Вы должны признать, что заслужили ее.

   – О да! – ответил Филипп.

   – Я понимаю, как трудно вам было признаться в этом, – сказала Кейт, – и я это ценю… кузен Филипп. Но да будет вам известно, что я не такая наивная простушка, как вы думаете, и прекрасно понимаю, что вы хотите увести разговор в сторону. Вы не ответили на мой вопрос.

   – Я не могу на него ответить. Если бы я признался вам или кому-нибудь, почему я против женитьбы Торкила… Нет, я этого никогда не скажу! Я даже сомневаюсь, есть ли здесь вообще какое-нибудь объяснение. – Филипп резко поднялся со скамьи. – Пойдемте! Мы и так засиделись тут с вами, Кейт. Минерва, наверное, думает, что с вами что-то случилось.

   Кейт в душе не поверила этому, но когда она столкнулась с тетушкой, леди Брум сказала:

   – А, вот ты где! Дорогое мое дитя, я тебя повсюду ищу!

   Пораженная до глубины души, Кейт ответила:

   – Но вы ведь сказали мне, мэм, что будете заняты все утро. Я была в кустарнике.

   – Да, я знаю, мне сказала Сидлоу. Ты была там вместе с мистером Филиппом Брумом.

   – Да, разумеется. А об этом вам тоже доложила Сидлоу, мэм? – спросила Кейт, недовольная тем, что за ней подсматривали.

   – Ну конечно же она, кто же еще! Только прошу тебя, не обижайся, любовь моя. Она сказала мне об этом только потому, что я спросила, не знает ли она, где ты. Знаешь, как она отчитала меня за то, что я позволяю тебе бродить по поместью в одиночестве!

   – Силы небесные! Да что со мной тут может случиться? Кроме того, я была не одна – со мной был мистер Брум, и она об этом знала, правда?

   – Да, моя дорогая, и конечно же, Сидлоу вовсе не думает, что с тобой может что-нибудь случиться. Но она не в меру щепетильна и считает своим долгом напомнить мне о необходимости предупредить тебя, чтобы ты не позволяла Филиппу засиживаться в тобой в кустарнике!

   – Господи, какое дремучее средневековье! – воскликнула Кейт, не на шутку рассердившись.

   Леди Брум рассмеялась и изобразила строгое лицо, какое обычно бывает у Сидлоу.

   – В самом деле! Однако тут Сидлоу совершенно права – не следует молодой девушке развлекаться с холостым джентльменом, ты ведь знаешь.

   – Боюсь, что этого я не знала, тетя Минерва, – заявила Кейт нарочито спокойным тоном. – Мне еще только предстоит освоить все эти тонкости этикета, в соответствии с которыми ходить, сидеть и даже развлекаться в обществе холостого джентльмена неприлично! И мне не понятно вот что если это неприлично, то почему же вы отпускаете меня одну с Торкилом?

   – Торкил – совсем другое дело, моя дорогая. Он твой кузен и – как ты и сама сказала – совсем еще мальчик. Филипп – уже взрослый мужчина, которому, как мне кажется, доверять нельзя.

   – Неужели вы считаете, что я заигрываю с мистером Брумом? – спросила Кейт. – Разрешите сообщить вам, что у меня нет ни малейшего желания делать это!

   – Или с кем-нибудь другим, я надеюсь! – игриво заметила леди Брум.

   – Что касается других мужчин, то это абсолютно немыслимо! – холодно отрезала Кейт.

   – Ах ты, моя куколка! – произнесла леди Брум, потрепав Кейт по щеке. – Я вижу, что Сидлоу была права, когда отчитала меня за то, что я плохо смотрю за тобой!

   – Вовсе нет, – заявила Кейт, – я давно уже не ребенок и не какая-нибудь вертихвостка и вполне могу сама за собой посмотреть. А если Сидлоу думает, что мистер Филипп Брум – дамский угодник, то у нее, наверное, куриные мозги. Прошу вас, успокойте бедную Сидлоу, пусть она спит спокойно, дорогая тетя! У Филиппа и в мыслях не было ухаживать за мной!

   – Ну, ну, угомонись, – сказала леди Брум просительным тоном, – не будем ссориться, глупое дитя! Ты еще не такая старая, и хотя тебя не назовешь ребенком или вертихвосткой, любой проходимец может легко обвести тебя вокруг пальца. Представляю, что было бы, если бы я не приглядывала за тобой! Ну, поцелуй меня в знак прощения.

   Растаяв, Кейт нежно обняла тетю.

   – Было бы за что прощать! – произнесла она, однако эта фраза далась ей нелегко, слова словно застревали в горле.

   В эту минуту в холл вошел Пеннимор с почтовой сумкой в руках, и Кейт сразу же позабыла о неприятном разговоре Леди Брум взяла из рук дворецкого сумку и велела Кейт сбегать наверх и снять шляпу.

   – Полдник, – сказала она, – будет подан в Голубой салон, и если ты не хочешь обидеть повара, то должна непременно явиться к столу, ибо тот испек савойский пирог специально для тебя.

   Кейт отправилась наверх и сняла шляпу, но, выйдя из своей спальни, она не пошла сразу в Голубой салон, а направилась в гостиную тетушки. Леди Брум сидела за письменным столом и читала письмо. Запинаясь от волнения, Кейт спросила:

   – Есть ли для меня письма, мэм?

   – Нет, моя дорогая, для тебя ничего нет, – ответила леди Брум, даже не подняв головы от письма, которое она читала.

   Кейт молча вышла. На душе у нее скребли кошки.

Глава 11

   На следующий день в ответ на настойчивые просьбы Кейт дать ей какое-нибудь поручение леди Брум послала ее к привратнику, велев отнести ему записку. Кейт была уверена, что в этой записке не содержится ничего серьезного, но, видя, что тетя сегодня какая-то странная, молча взяла ее и отправилась к домику привратника. Она вспомнила, как мечтала раньше пожить праздной жизнью, но, проведя несколько недель в Стейплвуде и вкусив все прелести этой жизни, Кейт поняла, что никогда больше не будет об этом мечтать. Тетушка не поручала ей ничего серьезного, а если и поручала, то Кейт в течение часа справлялась со всеми заданиями. Все остальное время она была предоставлена самой себе и могла развлекаться, как хотела. Она читала, писала, гуляла, шила, играла в волан с Торкилом или просто ничего не делала. Как-то Кейт совершила набег на библиотеку и, откопав там среди старых романов книгу «Упадок и гибель Римской империи», принялась читать ее, преисполнившись благих намерений расширить свой кругозор. Она с трудом одолела первый том и принялась за второй, однако к этому времени пыл ее несколько поугас, и она поняла, что вряд ли ей удастся осилить все шесть томов. Летом прогулки верхом потеряли для Кейт всю свою прелесть – ей было скучно ездить туда-сюда по аллеям; что же касается пеших прогулок, то во всем Стейплвуде не осталось места, которое было бы неизвестно Кейт. Когда же она сказала, что хотела бы осмотреть окрестности Стейплвуда, леди Брум заявила, что отпустит ее не иначе как в сопровождении одного из лакеев, после чего Кейт отказалась от своих намерений. Что касается шитья, то, заделав дырку на платье и заштопав чулки, Кейт поняла, что делать ей больше нечего. Она вполне могла бы сшить себе платье, но не испытывала никакого желания заниматься вышивкой, единственным, по мнению леди Брум, видом шитья, достойным благородной дамы. Игра в волан с Торкилом была скорее наказанием, чем удовольствием, поскольку Торкил играл без всякого азарта и к тому же раздражался, если ему случалось проигрывать. В таких случаях он в негодовании швырял свою ракетку оземь, отрывал перья у волана или в ярости убегал с корта.

   В довершение всего Кейт вскоре поняла, что ей совершенно нечего здесь делать. Леди Брум, уговаривая ее погостить в Стейплвуде, уверяла, что у Кейт будет очень много работы, но на самом деле здесь все делали слуги, и притом очень хорошо. Леди Брум поручила Кейт присматривать за слугами, но Кейт быстро поняла, что тетя дала ей это поручение, чтобы только отвязаться от ее просьб. Леди Брум сама следила за слугами и не собиралась никому доверять эту обязанность.

   Для Кейт, с детства привыкшей к работе, такое праздное времяпрепровождение стало совершенно невыносимым, но вся беда заключалась в том, что тетя никак не хотела поверить, что ее племянница действительно жаждет заняться чем-нибудь полезным. Привезя Кейт в Стейплвуд и окружив ее роскошью и богатством, леди Брум решила, что больше племяннице ничего не нужно и что она будет наслаждаться тем, чего прежде была лишена. Кейт же была слишком хорошо воспитана, чтобы демонстрировать свое недовольство; кроме того, она и в самом деле наслаждалась комфортом, которого никогда не знала, поэтому тетя считала, что ее племянница всем довольна. Что же касается настойчивых просьб Кейт поручить ей какую-нибудь работу, леди Брум полагала, что они вызваны вполне законным желанием племянницы выразить ей таким образом свою признательность.

   Отнеся записку привратнику, Кейт отправилась домой, но не по аллее, а напрямик через парк. Парк был довольно густым; кое-где леди Брум велела посадить кусты рододендрона и азалии, которые теперь как раз цвели, оживляя пейзаж своими яркими красками и наполняя воздух нежнейшим ароматом. Леди Брум, вне всякого сомнения, умела создавать красоту. Приехав в Стейплвуд, Кейт сказала тете, что у нее прекрасный садовник – он разбил замечательные сады и так продумал всю планировку парка, что из разных мест его открывается вид, от которого дух захватывает, но леди Брум презрительно рассмеялась и заявила, что парк и сады распланировала она сама, а потом проследила, чтобы все было исполнено в точности, как она задумала. Это доказывало, что у нее был талант организатора, и когда Кейт стояла, очарованная открывшимся перед ней прекрасным видом, она поняла, почему тетя так любит Стейплвуд – она вложила в него весь жар своей души и всю свою энергию. Тетя показала Кейт первоначальную планировку садов, и та убедилась, что пока тетушка не взялась за дело, сады были разбиты без особой фантазии, парк зарос кустарником и в нем было слишком мало аллей. Леди Брум изменила все до неузнаваемости. Она облагородила и дом, который до нее представлял собой склад старой мебели и картин, в основном плохих и бездарных, среди которых было лишь несколько хороших. Леди Брум превратила этот склад в дом, который не стыдно показать людям, в котором все радовало глаз. Однако Кейт показалось, что сады и парки удались леди Брум лучше, ибо, создав дом, которым можно было похвастаться перед соседями, тетя уничтожила в нем дух семейного гнезда, без которого его обитатели не чувствуют себя уютно и спокойно.

   Кейт как раз размышляла над этим, как вдруг перед ней появилась собачка, помесь гончей и сеттера. Она выбежала из-за кустов азалии, но, увидев Кейт, остановилась и замерла с виноватым видом, подняв лапку и поджав хвост, готовая в любой момент броситься вспять. Это был взрослый щенок, и когда Кейт рассмеялась и подозвала его, он с радостью, свидетельствующей о его исключительном добродушии, подбежал к ней и стал прыгать вокруг нее, веселым лаем приглашая поиграть с ним.

   Кейт вдруг поняла, что это была первая собака, которую ей довелось увидеть в Стейплвуде. Исключение составляла лишь старая, страдающая ожирением сука из породы спаниелей, принадлежавшая сэру Тимоти. Она жила вместе с ним в восточном крыле и покидала дом, только когда камердинер сэра Тимоти выводил ее на прогулку. Раньше Кейт и в голову не приходило, насколько это все странно, но, гладя щенка по голове и лаская его, Кейт вдруг поняла это.

   Увернувшись от щенка, который хотел лизнуть ее лицо, Кейт, смеясь, спросила:

   – Ну, сэр, что вы здесь делаете? По моему разумению, вы забрели сюда поохотиться. Ах ты, противная собака!

   Щенок тут же признал справедливость этого обвинения, однако энергично запротестовал против слишком сурового приговора, повесив уши и замахав опущенным хвостом. Кейт снова рассмеялась и сказала:

   – А, так ты хорошо понимаешь, что тебе здесь нечего делать! Уходи-ка отсюда!

   Щенок тут же бросился бежать, и Кейт подумала, что больше не увидит его, но через несколько минут он вновь появился, неся в зубах засохшую ветку, словно оливковую ветвь мира. Он протащил ее по земле и с гордостью положил к ногам Кейт.

   – Если ты думаешь, – произнесла Кейт, – что я брошу эту ветку, чтобы ты ее принес, то ты глубоко ошибаешься! Мне эта игра надоест гораздо быстрее, чем тебе. Кроме того, я не должна позволять тебе играть здесь. Нет, сэр, иди домой!

   Надеясь смягчить сердце Кейт, щенок отбежал от ветки, не спуская, однако, с нее глаз. Уши его встали торчком, а хвост завилял. Он несколько раз подбегал к ветке, лаем призывая Кейт поиграть с ним в его любимую игру, но вскоре понял, что упорствовать бесполезно и убежал.

   Кейт пошла своей дорогой, жалея о том, что в Стейплвуде нет собак, с которыми можно было бы ходить на прогулку, и вспоминая с грустной улыбкой трех шумных собак, живших в доме супругов Астли, которые так веселили всех, но вместе с тем и путались под ногами Кейт и детей, когда они ходили на прогулки. Вдруг воспоминания Кейт были прерваны грубым окриком:

   – Стой! Сдавайся!

   Она быстро оглянулась, не столько испуганная, сколько раздосадованная, поскольку без труда узнала голос Торкила, хотя он и изменил его. Кузен обожал эту игру, в которую обычно играют мальчишки в школе, но Кейт она не казалась веселой.

   – Ради всего святого, Торкил! – воскликнула она. – Когда же вы, наконец, повзрослеете!

   Он вышел из-за кустов, размахивая двустволкой, и весело сказал:

   – Я вас напугал, кузина, правда?

   – Нет, но теперь вы меня и впрямь напугали, – заявила Кейт, с опаской поглядывая на двустволку. – Не направляйте на меня ваше ружье! Оно заряжено?

   – Конечно, я вас все-таки напугал! Вы чуть не умерли со страху!

   Он положил двухстволку на плечо, и Кейт немного расслабилась. Резким голосом она спросила Торкила, как ему удалось раздобыть ружье.

   – Когда слуги обедали, я разбил окно в комнате, где хранится оружие и взял ее! – торжествующим голосом произнес Торкил. – Никто ничего не услышал! Я еще набил полные карманы патронов. Я все могу делать сам. Если мама не хочет, чтобы меня научили стрелять, я сам научусь.

   – Торкил, вы не должны этого делать! – сказала Кейт. – Умоляю вас, отнесите ружье на место. Если вам так хочется научиться стрелять, я уверена, что миледи уступит вашей просьбе. Я сделаю все, чтобы убедить ее в том, что это нужно сделать для вашего же блага! Но, поверьте мне, вы выбрали совсем неподходящий способ научиться стрелять. Нужно установить мишень подальше от дома и сада, чтобы не тревожить понапрасну тетю Минерву звуками выстрелов.

   – А меня это совсем не волнует! – заявил Торкил. Глаза его блестели, а красивые губы искривила злобная усмешка. – Я повешу мишень там, где захочу. Подумаешь, она волнуется, когда стреляют! Выстрелы, видите ли, слишком громкие! Слишком много ты хочешь, моя дорогая мамочка!

   – Торкил, нельзя так говорить о своей матери! – искренне возмутилась Кейт. – Это нехорошо. Кроме того, может быть, она и вправду боится выстрелов, откуда вы знаете? Многие люди, и часто отнюдь не трусы, пугаются внезапных громких звуков!

   В эту минуту появился четвероногий знакомый Кейт. Он снова подбежал к ней, держа на этот раз в зубах высохшую тушку крота. Щенок положил свою добычу у ног Кейт, полагая, что этим подарком завоюет ее дружбу.

   – Бр! – воскликнула Кейт. – Какой же ты настырный! Мне не нужен твой крот.

   – Откуда здесь взялась собака? – пронзительным голосом выкрикнул Торкил.

   – Понятия не имею. Я думаю, он удрал из дому и забежал к нам в парк. Он хочет заставить меня поиграть с ним.

   – Ненавижу собак! Я его застрелю! – заявил Торкил.

   – Застрелите? – вскричала Кейт. – Нет, вы этого не сделаете!

   – Нет, сделаю! Это бродячая собака и к тому же бешеная!

   – Какая чушь! Она совсем не бешеная, – возмущенно воскликнула Кейт. – Она просто… – начала было Кейт, но тут же замолчала, заметив, что щенок, ощетинившись, рычит на Торкила и пятится назад.

   Кейт сделала шаг к щенку, чтобы успокоить его, и в эту же самую минуту Торкил выстрелил. Пуля пролетела в нескольких дюймах от Кейт и щенка, от чего тот в панике бросился бежать, а Кейт застыла на месте. Она была в шоке. Торкил выстрелил еще раз вслед удаляющемуся щенку, но вместо него попал в дерево.

   – Дьявольщина! – в сердцах выругался он.

   – Как вы посмели стрелять?! – воскликнула Кейт, вновь обретя способность говорить. – Неужели вы не понимаете, что если бы взяли чуть левее, то убили бы меня?

   – А зачем вы двигались с места? – мрачно спросил Торкил. – Я не собирался убивать вас.

   – О, я вам так признательна за это! – вспыхнув, заявила Кейт.

   Торкил начал что-то говорить, но в эту минуту к ним подбежал, задыхаясь, его камердинер, и Торкил замолчал. Баджер, не успев отдышаться, заговорил:

   – Нет, нет, сэр! Господин Торкил, не стреляйте, не надо! Отдайте мне ружье.

   Торкил быстро повернулся к нему и, направив на Баджера ружье, проговорил сквозь зубы:

   – Нет, не отдам, Баджер. Убирайтесь отсюда!

   Баджер застыл на месте.

   – Вы же знаете, что это глупо, господин Торкил, – произнес он таким тоном, каким говорят с маленькими избалованными детьми. – Будьте хорошим мальчиком, отдайте мне ружье. Что подумает о вас мисс? И что скажет ее светлость, если только узнает, что вы украли ружье сэра Тимоти? Давайте договоримся так: вы мне отдаете ружье по-хорошему, а я возвращаю его на место и никому ничего не говорю.

   – Подойдите и заберите его у меня, если сможете! – насмешливо сказал Торкил.

   – Мисс, пожалуйста, уйдите! – попросил Баджер Кейт, не сводя глаз с ружья. – Я не отвечаю, если вы пострадаете. Господин Торкил, мисс напугана вашим поведением, а я уверен, что вы этого не хотели!

   – Я совсем не напугана, – заявила Кейт ледяным от ярости голосом. – Он уже выстрелил два раза, и ружье теперь не заряжено. – Она подошла к Торкилу и протянула руку. – Пожалуйста, отдайте мне ружье! Или, может быть, вы собираетесь ударить меня прикладом по голове?

   Из глаз Торкила исчез злой огонек, и он начал хихикать.

   – О кузина, какая же вы шутница! Вечно у вас шуточки на уме! Конечно же, я не стану вас бить прикладом по голове, ведь вы такая красивая!

   Кейт взяла у него ружье и протянула его Баджеру, который принял его, не говоря ни слова, но на лице его отразилось облегчение.

   – Я пытался застрелить собаку, – объяснил он камердинеру. – Я промахнулся, но совсем немного, Баджер. О, Кейт, милая Кейт, не сердитесь на меня и не уходите! Клянусь, я не хотел стрелять в вас!

   – Нет, конечно же нет! – ответила она. – Но до тех пор, пока вы не научитесь управлять своими эмоциями, не надейтесь, что я стану упрашивать вашу мать разрешить вам научиться стрелять! Я лучше посоветую вашей маме убрать все ружья подальше. Вам нельзя доверять оружие, Торкил!

   Торкил рассердился на Кейт, но она не обратила на это внимания и ушла, увидев, что к ним бежит доктор Делаболь. У доктора был встревоженный вид, но, увидев, что ружье находится в руках Баджера, он вздохнул с облегчением. Доктор бежал со стороны дома, и когда они с Кейт поравнялись, она была уже далеко от Торкила, и он не мог услышать их разговор. Доктор преградил ей дорогу, и Кейт ничего не оставалось, как остановиться. Делаболь, понизив голос, встревожено спросил:

   – Что случилось, мисс Кейт? Я слышал два выстрела!

   – Торкил стрелял в собаку, – сдержанно ответила Кейт.

   – Ах, только и всего!

   – Только и всего?! – воскликнула Кейт таким тоном, словно не поверила собственным ушам. – Поверьте моему слову, сэр, вы слишком равнодушно воспринимаете случившееся! Что касается меня, то я думаю, что это чудовищно! И как только у Торкила поднялась рука на собаку!

   – Да, да, он поступил плохо, как вы выразились, чудовищно. Но он, как вы знаете, не любит собак. Он их терпеть не может!

   – Собаке он тоже не понравился! – выпалила Кейт. – Этот щенок всячески заигрывал со мной, зато, когда появился Торкил, он ощетинился и начал на него рычать. Вне всякого сомнения, инстинкт подсказал собаке, что этого человека надо опасаться!

   – Истинная правда! Удивительно, как у собак развито чувство опасности. Дело в том, что Торкил однажды, будучи еще ребенком, был сильно искусан собакой – большой охотничьей собакой, принадлежавшей сэру Тимоти. Этот случай оставил неизгладимое впечатление в памяти бедного ребенка!

   – Однако это не оправдывает его желания убить собаку, принадлежащую кому-то другому, – заявила Кейт.

   – Конечно, нет! Конечно, не оправдывает. Однако осмелюсь предположить, что Торкил считал себя вправе убить бродячую собаку, которая, вне всякого сомнения, охотилась на территории его поместья. Вы же знаете, что он, как помещик, имеет такое право! Разумеется, я не оправдываю Торкила! Он поступил очень дурно. Но вы же знаете, мисс Кейт, как легко он выходит из себя! Совершенно перестает контролировать свои поступки! Торкил страдает от раздражения нервов, и если его сильно напугать, то он импульсивно будет защищаться. У меня нет ни малейшего сомнения, что он выстрелил в собаку, не задумываясь.

   – Я в этом тоже не сомневаюсь, – сухо проговорила Кейт. – Ему нельзя давать в руки оружие, и я так ему и сказала.

   – Конечно нет! Разумеется, нельзя давать! – согласился доктор. – Но, умоляю вас, не бойтесь! Этот случай больше не повторится!

   Кейт наклонила голову, показывая тем самым, что хочет пройти, и доктор тут же сделал шаг в сторону и вежливо поклонился ей, снова заверив ее, что ей нечего опасаться.

   Кейт двинулась по направлению к дому, она вышла на аллею и медленно пошла по ней. Страха она не испытывала, нет, но была сильно встревожена, поскольку в какой-то момент она уловила в глазах Торкила жестокость. Ее передернуло при этом, но тут же она вспомнила, что, как только щенок убежал, жестокое выражение в глазах Торкила исчезло, причем так быстро, что Кейт засомневалась, не почудилось ли ей это. Торкил направил ружье на Баджера, но Кейт была склонна думать, что он решил просто попугать своего камердинера и не выстрелил бы, даже если бы ружье было заряжено. Торкил, впрочем, должен был знать, что оно не заряжено. Вспомнив обеспокоенный вид Баджера и то, как он уговаривал ее уйти, Кейт поняла, что Баджер испугался не на шутку. Он стоял как вкопанный, готовый к тому, что Торкил нажмет на спуск. Однако Кейт знала, что Баджер был предан Торкилу и состоял при нем с тех пор, как тот стал носить штанишки, поэтому ей, равно как и Баджеру, казалось немыслимым, что Торкил способен выстрелить в него. Это все равно что Сара испугалась бы угроз Кейт, которые та выкрикивала, когда Сара наказывала ее. Кейт вспомнила, как няня реагировала на вспышки гнева своей воспитанницы, и губы ее тронула улыбка. «Только попробуй бросить в меня чернильницу, мисс Кейт, и я отправлю тебя в постель без ужина», – говорила Сара, на которую не производили никакого впечатления угрозы Кейт.

   Однако Баджер вел себя совсем по-другому. Он говорил с Торкилом заискивающим тоном и, не спуская глаз с ружья, продолжал уговаривать. Возможно, он от природы был застенчивым и робким, однако Кейт уже имела возможность хорошенько изучить его и знала, что Баджер – отнюдь не из робкого десятка. Основываясь на собственном опыте гувернантки в доме мистера Астли, Кейт подумала, что леди Брум, видимо, ругала Баджера, если он пытался заставить Торкила вести себя как следует. Конечно, это была только догадка, ведь сама леди Брум обращалась с Торкилом очень строго, но Кейт знала, что четверо из пяти матерей бросятся на защиту своего ребенка, если им вдруг покажется, что гувернантка или няня обижает их чадо. Такая непоследовательность вполне могла быть присуща и властному характеру леди Брум – она не желала иметь соперников в Стейплвуде. Возможно, Баджер опасался, что леди Брум, узнав, что он был строг с Торкилом, выгонит его со службы.

   Но тут Кейт упрекнула себя в том, что дает волю фантазии, и решила выкинуть этот неприятный случай из головы. Однако ей это не удалось, и пока она шла к дому, в ее памяти возникали некие детали, которым она поначалу не придавала значения. Торкилу не позволялось ездить верхом одному, его всегда сопровождал конюх, а когда они гуляли вместе, всегда поблизости находились доктор или Баджер. Неожиданно Кейт вспомнила другой случай: в ту ночь, когда разразилась гроза, Кейт была напугана душераздирающим криком и, бросившись к двери, обнаружила, что она заперта. На следующее утро Баджер выглядел так, словно с кем-то подрался. Доктор Делаболь сказал, что Баджер, напившись, становится ужасно заносчивым, и прозрачно намекнул, что камердинер Торкила получил синяки и шишки во время обыкновенной потасовки в таверне. Но мистер Филипп Брум поставил слова доктора под сомнение, заявив, что никогда не видел Баджера пьяным. Доктор отпарировал этот словесный выпад, но было видно, что он защищался, и, когда вошла леди Брум, доктор был рад, что неприятный для него разговор прервался. Кейт подумала, что Торкил, которому снились кошмары, проснулся от ужаса и бросился с кулаками на Баджера. Если это так, то он, наверное, на короткое время потерял рассудок или действовал во сне как лунатик. Кейт вспомнила, что старшей дочери Астли снились ужасные кошмары по ночам и она становилась совершенно неуправляемой до тех пор, пока кому-нибудь не удавалось ее разбудить. Кейт думала, что это детская болезнь, от которой девочка избавится, когда вырастет; да и доктор заверил ее в этом. Торкилу, страдавшему от частых головных болей и от своего неуравновешенного характера, снились по ночам ужасы, и от него вполне можно было ожидать таких приступов ярости, даже жестокости, когда человек не способен контролировать себя. Не зря же мистер Филипп Брум сказал, что он может быть очень жестоким, и предупредил, чтобы она была осторожна. Кейт вспомнила, что тогда не придала словам Филиппа никакого значения, и лишь теперь поняла, что Филипп предупреждал ее не зря. В душу Кейт закралось ужасное подозрение, что Торкил не совсем нормален, но она тут же постаралась отогнать эту мысль и стала убеждать себя, что неуправляемые приступы гнева, скорее всего, возникают из-за плохого здоровья Торкила и чрезмерного потакания всем его капризам, а не потому, что у него больная психика. Кейт неожиданно захотелось спросить Филиппа, что он имел в виду, советуя ей быть осторожной, но она тут же подавила в себе это желание. Подозрение, пришедшее ей на ум, было слишком страшным, чтобы его обсуждать.

   В это мгновение Кейт услыхала за спиной топот копыт и, обернувшись, увидела, что ее обгоняет Филипп в своем экипаже, запряженном парой лошадей. Решимость Кейт обсудить с ним взволновавшую ее проблему ослабела, а когда он поравнялся с ней и заговорил, все мысли о кузене тут же вылетели из ее головы.

   – Я приехал за вами, кузина Кейт! – заявил Филипп. – В Маркет-Харборо я встретил одного замечательного старого джентльмена, который очень хочет видеть вас. Вы не возражаете, если я отвезу вас к нему?

   – Старого джентльмена, который хочет видеть меня? – в изумлении повторила Кейт. – Вы, наверное, ошибаетесь. Я не знаю никаких старых джентльменов!

   – Боюсь, кузина, вы начинаете зазнаваться! – сказал Филипп, подначивая ее. – А я этого от вас никак не ожидал! Более того, я заверил мистера Нида, что его опасения на этот счет совершенно лишены оснований!

   – Мистер Нид? – радостно воскликнула Кейт. – Здесь? Он приехал, чтобы повидать меня? О, как же я рада! А Сара с ним?

   – Нет, он приехал один. Так вы едете?

   – Да, если позволите. Жаль, что вы не привезли его сюда.

   – Я хотел привезти, но не смог убедить его. Он думает, что вы не захотите его видеть.

   – Я не захочу его видеть! – воскликнула Кейт. – Как он мог такое подумать! После того, как я снова и снова писала Саре, умоляя ее ответить!

   – А она что, так и не ответила?

   – Нет, и хотя тетушка говорит, что все это пустяки, я ужасно беспокоюсь, не случилось ли чего с Сарой. Тетя говорит, что я слишком многого хочу, ожидая писем от людей «низшего порядка», как она их называет. Она считает, что раз я написала Саре, что счастлива здесь, то няня должна быть благодарна тете Минерве за то, что она избавила ее от ответственности за меня и от необходимости меня содержать. Но я не могу поверить, что моя дорогая Сара способна так быстро… и легко забыть меня, и я все думаю – может быть, она заболела или даже умерла! Бога ради, скажите, кузен Филипп, может быть, мистер Нид привез мне известие о смерти Сары?

   – Не думаю. Судя по его словам, он сам приехал сюда, чтобы узнать, не больны ли вы и живы ли вообще. Я уверил его, что с вами все в порядке, но я считаю, Кейт, что вам лучше поехать в Маркет-Харборо и поговорить с ним самой.

   – Конечно же я поеду! – с живостью ответила Кейт.

   Филипп протянул ей руку, и Кейт подала ему свою. Она уже собиралась сесть в экипаж рядом с ним, как вдруг засомневалась и спросила, глядя на Филиппа:

   – А может быть, надо сказать тете? Спросить у нее разрешения поехать в Маркет-Харборо?

   – Нет, дитя мое, этого-то делать как раз и не следует! – ответил он, крепче сжимая ее руку и побуждая Кейт сесть в экипаж. – Я ее хорошо знаю, Минерва изобретет какой-нибудь предлог, чтобы не дать вам возможности побеседовать с мистером Нидом.

   – Она не сделает этого! – с жаром воскликнула Кейт, усаживаясь рядом с Филиппом.

   – Думаете, не сделает? – спросил он, набрасывая легкую шаль на ее колени и поворачивая лошадей. – Может быть, вы и правы, но, по моему разумению, леди Брум или поедет с вами вместе в Маркет-Харборо и не даст вам поговорить с мистером Нидом наедине, или – что кажется мне более вероятным – пошлет за ним экипаж и его привезут в Стейплвуд. Подавленный его великолепием и непрерывной опекой со стороны леди Брум, мистер Нид придет в замешательство и забудет, зачем приехал. Хотя, судя по первому впечатлению, – задумчиво добавил Филипп, – не думаю, что мистера Нида так уж легко смутить.

   Услышав эти слова, Кейт рассмеялась:

   – Истинная правда, сэр. Это в высшей степени невозмутимый старик. Со мной он был сама доброта, и я его очень люблю!

   – Это меня не удивляет, – произнес Филипп. – Мне он очень понравился.

   Кейт повернула голову и внимательно посмотрела на Филиппа:

   – Правда? Конечно же, он не мог вам не понравиться! Но как же вы его встретили, сэр?

   – О, по чистой случайности. Когда я отправляюсь по делу в Маркет-Харборо, я всегда оставляю лошадей в гостинице «Ангел». Зайдя сегодня туда за своим экипажем, я увидел во дворе мистера Нида, оживленно болтавшего с одним из конюхов, с которым он, как выяснилось, состоял в приятельских отношениях. По-видимому, мистер Нид спрашивал у него, как добраться до Стейплвуда и что за люди эти Брумы, поскольку когда я вышел из гостиницы, то услышал, как конюх говорит мистеру Ниду:

   «Вот идет мистер Филипп Брум. Почему бы тебе не спросить у него?»

   – И он спросил?

   – Нет, да впрочем, это и понятно, ведь он хотел разузнать, что думают люди о моем дяде и о Минерве. Он сказал мне, что он – свекор вашей Сары и что она очень беспокоится, живы и здоровы ли вы, и хорошо ли вам в Стейплвуде?

   – И что же вы сказали ему? – спросила Кейт. От волнения у нее перехватывало дыхание.

   – Я ответил мистеру Ниду, что, насколько я знаю, вы пребываете в добром здравии. Что же касается вопроса о том, хорошо ли вам в Стейплвуде, я не решился за вас ответить, но предложил ему самому убедиться в этом. Я сказал, что могу взять его с собой в Стейплвуд, однако мистер Нид отказался, заявив, что не хочет появляться в доме Брумов без приглашения. Поразмыслив, я понял, что у него есть причины отказываться от поездки в Стейплвуд, и пообещал ему, что непременно сообщу вам о его пребывании в Маркет-Харборо и посмотрю, как вы на это отреагируете.

   Кейт ничего не ответила и погрузилась в раздумья. Разговор прервался – сразу же за главными воротами Стейплвуда дорога круто поворачивала, и управление упряжкой заняло все внимание Брума. Вскоре копыта лошадей зацокали по дороге, ведущей в Маркет-Харборо, но Кейт молчала, а Филипп не решался прервать ее размышления. Кейт сидела рядом с ним, глядя перед собой и хмурясь. Изредка она машинально поднимала руку, чтобы поправить шляпку, которую ветер пытался сорвать с ее головы, несмотря на то, что она была крепко завязана лентами под подбородком. Наконец Кейт спросила, стараясь, чтобы голос ничем не выдал ее волнения:

   – Он сказал… вы, помнится, мне что-то говорили, но, видимо, я вас не поняла… что Сара не получала моих писем, не правда ли, сэр?

   – Она получила только самое первое письмо, которое вы отправили из Стейплвуда сразу по приезде туда.

   – Я помню это письмо. – Кейт снова замолчала, но через некоторое время она спросила: – Кузен Филипп, скажите, не могут ли на почте отправить письма не по тому адресу или… или вообще затерять?

   – Такое случается очень редко, только в тех случаях, когда на конверте указан неправильный адрес.

   – Я тоже так думаю. Значит, мои письма не попадали на почту. Тетушка велела мне класть письма на стол в холле для того, чтобы Пеннимор отнес их на почту, и я так и делала, но мне и в голову не могло прийти… – Кейт замолчала, а потом спросила:

   – Кузен, возможно ли, чтобы тетя взяла мои письма и порвала их?

   По тону Кейт Филипп понял, что ей очень хочется, чтобы он уверил ее, что этого не может быть, но он холодно ответил:

   – Я думаю, что это не только возможно, но скорее всего так и было.

   – Но почему?

   Филипп взглянул на нее.

   – Я уже говорил вам сегодня утром, Кейт, что для Минервы очень удобно, что вы совершенно одиноки в этом мире. Я думаю, что миссис Нид предана вам всей душой, и мне кажется, что, если бы она узнала, что вам плохо или от вас требуют сделать шаг, который противен вашему желанию, она тут же примчалась бы, чтобы спасти вас, не испугавшись даже заносчивого нрава леди Брум.

   – Дорогая Сара! – вздохнула Кейт, и легкая улыбка тронула ее губы. – Это на нее похоже!

   – Поверьте мне, Минерва это тоже хорошо понимает.

   – О нет, нет! Она ведь сказала Саре, что будет всегда рада видеть ее в Стейплвуде, если она захочет приехать повидаться со мной.

   – Я даже слышу, как она это произнесла. И при этом прекрасно знала, что Сара вряд ли решится на такое путешествие без приглашения и, уж конечно, никогда не приедет в Стейплвуд, если ваша с ней переписка будет прервана.

   Ломая руки, Кейт воскликнула:

   – Не говорите так! Я не могу и не хочу этому верить! Это так ужасно, так гнусно!

   – Ну хорошо, Кейт. Я не буду ничего говорить.

   – Но вы ведь уже сказали это, и я не смогу забыть ваши слова, потому что… потому что…

   Слова замерли на устах Кейт, и Филипп договорил за нее:

   – Потому что в глубине души вы понимаете, что это правда.

   – Нет, нет! Я так не думаю, но мне кажется, что доля правды в ваших словах все-таки есть. Если письма были перехвачены не тетушкой, тогда кем же? И… и кто, кроме нее, мог украсть письма Сары ко мне? Пеннимор приносит ей почтовую сумку, тетя открывает ее и сортирует письма. Сегодня утром я спросила ее, нет ли для меня писем, и она ответила, что нет. Неужели, зная, как я беспокоюсь, она могла так жестоко обманывать меня? Моя душа протестует против этого! Вы, я знаю, не любите и презираете тетю Минерву, но…

   – Вы ошибаетесь, – перебил ее Филипп. – Я ее, конечно же, не люблю, но отнюдь не презираю! Она не только женщина железной воли, но к тому же еще и очень умная. Я уверен, что Минерва не остановится ни перед чем, чтобы добиться своего. Вам пойдет на пользу, мое бедное дитя, если вы узнаете эту ужасную правду.

   Кейт жестом показала, что не желает слушать Филиппа, и какое-то время они ехали молча. Когда же он снова заговорил, то в его словах не было и намека на предыдущий разговор, а голос звучал весело, и Кейт начала потихоньку успокаиваться. Ей удавалось отвечать ему беспечным тоном, но Кейт знала, что, когда она останется одна, невеселые мысли снова одолеют ее. Ей необходимо будет, уединившись в своей спальне, спокойно обдумать все, что сказал ей Филипп, и сопоставить его слова с тем, что она знает о леди Брум. А пока лучше всего забыть этот разговор и постараться отвечать на неожиданные замечания Филиппа, демонстрируя хотя бы видимость интереса. Впрочем, это не составило для Кейт труда, ибо Филипп очень смешно описал мистера Нида, который в своих многочисленных одежках напоминал луковицу. Кейт рассмеялась, и ей стало легче.

   – Если он и вправду напомнил вам луковицу, – с многозначительным видом заявила Кейт, – значит, он надел на себя самые лучшие свои одежды! Я рада, что мистер Нид вам понравился. А ведь он вам понравился, правда?

   – О, несомненно! Занятный старый джентльмен, язычок у него остер как бритва!

   – Да, острее не сыщешь, – согласилась Кейт. – Иногда люди обижаются за его откровенность и за то, что он очень любит употреблять жаргонные выражения, которые просто шокируют Сару! Когда я жила с ними, Сара всякую минуту опасалась, что он ляпнет при мне что-нибудь неприличное. Однако мистер Нид ни разу не сказал такого, что заставило бы меня покраснеть, хотя должна признаться: я переняла у него много словечек, которые, по мнению Сары, ужасно вульгарны. Я надеюсь, он был вежлив с вами?

   – Разумеется. Но что особенно важно, он не заискивал передо мной, и мне это очень понравилось. Я знаю, что он отнесся ко мне с определенной долей скептицизма, и я подозреваю, что он считает меня подростком. Многообещающим, но незрелым подростком!

   – Ну тогда он был с вами предельно вежлив, – сказала Кейт, и в глазах ее сверкнул лукавый огонек. – Слышали бы вы, как он разговаривает со своими внуками! А своего единственного сына Джо называет просто олухом! Что, – добавила Кейт, поразмыслив немного, – соответствует истине, конечно. Но Джо такой добрый и такой хороший!

   – Мне очень хотелось бы услышать, как мистер Нид разговаривает со своими внуками, и я мечтаю встретиться с ними, и с Джо, и с Сарой, – ответил Филипп.

   – Однако вряд ли вы когда-нибудь встретитесь, – заметила Кейт.

   – Как знать! Всякое в жизни бывает, – ответил Филипп.

Глава 12

   Приехав в Маркет-Харборо, мистер Филипп Брум отвез Кейт в гостиницу «Ангел» и, оставив ее в номере, отправился в гостиницу «Петух» за мистером Нидом. Кейт хотела поехать с ним, но Филипп сказал, что мистер Нид запретил ему приводить туда Кейт, ибо, по его словам, это была не гостиница, а хлев.

   – Он сказал, что вам просто неприлично появляться там, и я с ним совершенно согласен, хотя мистер Нид и преувеличил, назвав гостиницу «Петух» хлевом. Насколько я помню, это вполне приличная гостиница, недалеко от почтового тракта. Впрочем, благородные господа там не останавливаются, поэтому я думаю, вам будет лучше подождать здесь.

   Кейт согласилась и, усевшись у окна, стала ждать возвращения Филиппа. Спустя двадцать минут она увидела, как он переходит улицу, а рядом с ним вышагивает мистер Нид. При виде его Кейт вспомнила, что Филипп сравнил мистера Нида с луковицей. Он и вправду походил на луковицу, в коротких штанах в обтяжку и парадном сюртуке, из-под которого выглядывал аккуратный жилет. Кончики воротника его рубашки были накрахмалены так туго, что Кейт стало жаль мистера Нида, – наверное, ему было ужасно неудобно, ведь он не привык носить такие воротники. Кейт смотрела на мистера Нида с чувством глубокой благодарности, – ведь это ради нее он пошел на такие муки. Кейт пожалела, что Сара не видит сейчас мистера Нида. Его вид доставил бы ей удовольствие, поскольку он ни за что не соглашался носить накрахмаленные воротники, как бы она ни уговаривала его. Только отправляясь в церковь, да еще в особо торжественных случаях он уступал ее просьбам. Обычно же он носил большой шелковый платок в горошек, который завязывал на шее с большим артистизмом и вкусом.

   Несколько минут спустя Кейт уже приветствовала мистера Нида, протянув навстречу ему руки и воскликнув:

   – О, мистер Нид, как я счастлива вновь видеть вас!

   Мистер Нид засиял от радости:

   – И я тоже, мисс! И еще мне очень приятно слышать от вас такие слова. Ну а теперь подождите, пока я не пристрою куда-нибудь свою шляпу, она у меня новая, и я не хочу ее испортить.

   Филипп тут же взял из его рук шляпу и с превеликой осторожностью водрузил ее на боковой столик. Мистер Нид, следивший за его действиями с настороженным вниманием, остался весьма доволен и поспешил изъявить признательность мистеру Бруму. После этого мистер Нид с благоговением взял руки Кейт в свои и, сжав их, с укоризной сказал, что не надо было ей ронять свое достоинство и приезжать на встречу с ним.

   – Я ведь не лорд какой-нибудь, мисс, и вы не должны обращаться со мной, как с лордом!

   – Я не знакома с лордами, – возразила Кейт, – а если бы и была, то ни за что не протянула бы им руки. Дорогой мистер Нид, если бы вы знали, как я ждала вестей от вас! Как Сара? Почему вы не привезли ее с собой?

   – Этого еще не хватало, мисс, – с неожиданной злостью сказал мистер Нид. – Сара совсем спятила с ума.

   – Спятила с ума? – переспросила Кейт, не веря своим ушам.

   – Ускакала из дому! – с горечью произнес мистер Нид. – Она думает, что я могу жить, питаясь помоями! Что мне и приходится делать, – помрачнев, добавил он.

   – Мистер Нид, этого не может быть! Неужели Сара поссорилась с Джо и бросила его? О нет, это невозможно!

   – Ну уж если быть точным, то это он покинул ее, – с неохотой ответил мистер Нид, чувствуя, однако, что надо быть справедливым. – Но он уехал по делу, имейте это в виду! Джо отправился вместе с Тедом-младшим в Свонси. Его нанял один джентльмен, переезжающий туда, доставить мебель. А у этого джентльмена есть друг, который настоятельно рекомендовал ему воспользоваться услугами конторы «Джосая Нид и сын».

   – Какая удача! – воскликнула Кейт. – Правда, это означает, что Джо теперь несколько недель не будет дома. Но я никогда не поверю, что Сара требовала, чтобы он отказался от такого в высшей степени выгодного предложения!

   – А она и не требовала, – сказал мистер Нид. – Наоборот, Сарочка всегда хотела, чтобы Джо возил тяжелые грузы, что, должен признаться, он и делал, впрочем, не такие тяжелые, какие в свое время возил я, имейте это в виду! Итак, Джо отбыл, оставив Сарочку за хозяйку, и все было бы хорошо, если бы она занималась своим делом, так ведь нет! Она потащилась ухаживать за этим проклятым отродьем моей дочери Полли!

   – О Боже! Неужели ее дети заболели? И как же у вас язык повернулся назвать своих внуков проклятым отродьем, мистер Нид!

   – Я бы их так не называл, если бы они им не были! – с чувством ответил он. – Отродье оно и есть отродье, мисс. И я никогда не смогу понять, почему милосердный Боже наградил меня такими внуками, которые и гроша ломаного не стоят! Они подхватили корь, все шестеро! И что, вы думаете, делает эта неуклюжая дурища Полли? Она падает с лестницы с подносом, полным посуды и разбивает четыре тарелки, две чашки, да и еще ломает при этом ногу! Сил моих нет все это терпеть!

   Кейт не выдержала и, рассмеявшись, сказала;

   – Какое несчастье! Нет ничего странного в том, что Сара бросилась ей на помощь! А вы очень хорошо знаете, что в душе одобряете ее поступок, хотя на словах и браните ее. Более того, я никогда не поверю, что она не позаботилась о кухарке для вас и Уилла!

   – Да уж, позаботилась. Она наняла женушку нашего Тома, чтобы та готовила мне обед, мисс Кейт, но эта бестолковая гусыня ухитряется испортить все, за что ни возьмется. Ваше счастье, что вам не довелось отведать ее стряпни. А я вот на старости лет дожил до того, что питаюсь помоями.

   В этот момент Филипп Брум, который до этого молча сидел, наслаждаясь сочными выражениями, которыми пересыпал свою речь мистер Нид, вмешался и спросил, не хотят ли они выпить чего-нибудь.

   – Простите меня, но перед тем, как оставить вас с мисс Молверн наедине, я хочу узнать, что для вас заказать, мистер Нид? Шерри, пиво? Правда, я не пробовал, каково здесь шерри, но за пиво могу поручиться: оно здесь отменное!

   – Благодарю вас, сэр, я предпочитаю пиво. Правда, в разгар сезона не отказываюсь и от рюмочки шерри, – с важным видом ответил мистер Нид.

   Филипп поднял бровь, взглянув на Кейт:

   – А вы, кузина?

   – Я бы выпила лимонаду, если он здесь имеется.

   Он кивнул и вышел из комнаты.

   – Мне понравился этот молодой человек, – решительно заявил мистер Нид. – Он не щеголь и не писаный красавец, но, на мой взгляд, мисс Кейт, это надежный человек! Такой никогда не испортит себе репутацию!

   Кейт, к своему неудовольствию, почувствовала, что краснеет. Она знала, что мистер Нид внимательно наблюдает за ней своими старческими, но все еще очень зоркими глазами, поэтому постаралась ответить как можно более равнодушно:

   – Да, вы правы, мистер Филипп Брум – истинный джентльмен. Но скажите мне, мистер Нид…

   – Нет, погодите, мисс! – перебил ее мистер Нид. – Я люблю во всем ясность, и мне хотелось бы узнать, какое он имеет отношение к баронету? Сам я не решился спросить его об этом. Насколько я понял, Филипп не его сын, ибо вы написали Сарочке, что у баронетова сына какое-то диковинное заморское имя, которое я так и не смог запомнить. Более того, мисс Кейт, вы писали, что баронетов сын – такой красавец, каких вы в жизни не видели, но если вы имели в виду этого юношу, то я с вами не согласен. Он, конечно, хорош собой, да еще и сложен недурно, но красавцем его никак не назовешь!

   – Филипп – племянник сэра Тимоти, – кратко ответила Кейт. – А теперь моя очередь задавать вопросы, мистер Нид! Правда ли, что Сара получила всего лишь одно мое письмо?

   – Истинная правда, мисс, вот вам крест! – заверил ее мистер Нид. – Это была записочка, которую вы нацарапали второпях по приезде в Стейплвуд. Получив ее, Сарочка вздохнула с облегчением, поскольку вы сообщали, что тетя и даже баронет очень добры к вам и что Стейплвуд – прекрасное место и вы счастливы, что приехали туда. Видели бы вы, как она обрадовалась! Ведь после вашего отъезда Сарочка впала в уныние, – ей ужасно не понравилась ее светлость, только я не могу понять почему. Когда же пришло ваше письмо, она была вне себя от радости, а потом снова захандрила, поскольку вы не отвечали на ее письма. Она не получила от вас больше ни единой строчки!

   – Мистер Нид, – произнесла Кейт, стараясь, чтобы ее голос звучал ровно и спокойно, – я тоже не получала писем от Сары. Я снова и снова писала ей, умоляя ответить, но так ничего и не получила. Поэтому, когда мистер Брум сказал мне, что видел вас в Маркет-Харборо, я подумала, что вы приехали сообщить мне ужасную новость – что Сара заболела или даже… умерла!

   Кейт сама не ожидала, какой эффект произведут на старика ее слова. Выслушав Кейт с выражением величайшего изумления на лице, он погрузился в раздумья, а когда Кейт снова заговорила, жестом остановил ее:

   – Мне надо подумать!

   Пока мистер Нид обдумывал слова Кейт, в комнату вошел официант и поставил на стол поднос с напитками. Склонившись перед Кейт в низком поклоне, он протянул ей бокал лимонада, а затем поднес кружку с пивом мистеру Ниду, но отдал ее с небрежным поклоном, всячески стараясь подчеркнуть пренебрежение к этому странному старику. Однако мистера Нида ничуть не задело высокомерие слуги. Он спокойно взял кружку и, бросив слуге небрежное «спасибо», посоветовал ему вытирать нос платком, а не рукавом, после чего велел ему удалиться. Уничтожив таким образом своего противника, мистер Нид отпил большой глоток пива и, утерев рот тыльной стороной ладони, важно, произнес:

   – Хорошо, что я приехал сюда, мисс Кейт, вот что я вам скажу! Да, хорошо, и даже Сарочке придется это признать! Ведь я тысячу раз говорил ей, что она должна сама поехать и посмотреть, как вы живете. Но разве она меня послушается?! Нет! Она вбила себе в голову, что вы будете недовольны ее приездом, что вы подумаете, что она сует нос в ваши дела, – ведь вы теперь живете с родственниками из благородных! И как бы мы с Джо не пытались разубедить ее, она нас и слушать не хотела.

   – О нет, нет! – огорченно произнесла Кейт. – И как только она могла подумать такое обо мне!

   – Бесполезно спрашивать меня об этом, мисс, поскольку никто не может сказать, какую ерунду вобьет себе в голову глупая баба – пусть даже самая лучшая из них! «Послушай, – говорил я Саре, – наша мисс Кейт никогда не станет заносчивой барынькой, и тебе, Сарочка, должно быть стыдно, что ты так плохо о ней думаешь!» Тогда она распустила сопли и заявила, что у нее и в мыслях такого не было, просто она подумала, что вас так увлекла ваша новая жизнь, что вы позабыли о своей няне и в этом нет ничего странного. «Ну, – резко ответил я, – я тоже не вижу в этом ничего странного, но только по другой причине, – я не такой болван, чтобы поверить, будто мисс Кейт могла тебя забыть!» Тогда она зарыдала, как девчонка, и заявила, что я ничего не понимаю. Что было и в самом деле так! «Я не могу объяснить вам», – заявила Сарочка. «Я это и так вижу», – ответил я ей. Тут я подумал, что бесполезно спорить с бестолковой бабой и отстал от нее. Но чем больше я думал об этой истории, тем меньше она мне нравилась и тем более странной казалась. «Что-то тут не так», – сказал я себе, поэтому, когда Сарочка уехала к Полли, я купил себе новую шляпу, модную рубашку, сложил свои пожитки и приехал на дилижансе в Маркет-Харборо.

   – Значит… значит, Сара не знает о вашем отъезде? – пораженная до глубины души, спросила Кейт. – Мистер Нид, вам не следовало приезжать сюда, не поставив в известность Сару! Подумайте, как она встревожится, если узнает, что вас нет дома.

   На лице мистера Нида появилось виноватое выражение, но он надменно ответил, что наказал жене Тома говорить всем, кто будет его спрашивать, что он уехал в деревню к своему другу.

   – И это правда, – заверил он Кейт, – поскольку этот старый хрыч, с которым меня видел мистер Брум, мой закадычный друг. Пока я не вышел на пенсию, мы с ним были не разлей вода. Сколько раз, бывало, заезжал я в гостиницу «Петух» с фургоном, полным всякого добра, и умасливал мальчика из буфетной, чтобы тот переночевал в моем фургоне на тот случай, если какому-нибудь воришке вздумается там пошарить. Так что не волнуйтесь о том, что подумает Сара, мисс Кейт. У вас полным-полно своих забот!

   – Нет, вы ошибаетесь, – быстро ответила Кейт. – Моя тетушка – сама доброта, уверяю вас!

   – По моему глубокому убеждению, – заявил мистер Нид, глядя на нее, – с вами обращаются здесь неподобающим образом, мисс.

   – Нет, нет, уверяю вас, это неправда! Тетя Минерва обращается со мной, как с дочерью, только мне хотелось бы, чтобы она позволила мне делать хоть какую-нибудь работу по дому! Сколько я ее ни прошу дать мне какое-нибудь задание, она не находит ничего лучшего, чем поручить мне срезать и расставлять по вазам цветы!

   Но мистера Нида не так-то легко было разубедить.

   – И все-таки мне кажется, что вы, мисс, не очень счастливы здесь! – произнес он. – Может быть, я и ошибаюсь, но я не помню случая, чтобы моя интуиция меня подводила. Я очень проницательный человек, что бы там Сарочка ни говорила обо мне!

   – Я знаю, что это так, мистер Нид, но если вам кажется, что я выгляжу несчастной, то на этот раз ваша интуиция вас подвела. Если хотите знать правду, я просто ужасно скучаю! Веди мне здесь совершенно нечего делать! И хуже всего то, что я не могу убедить тетю в своем искреннем желании заняться какой-нибудь работой. Вы ведь знаете, что я совершенно не привыкла к праздной жизни.

   – Да, как не привыкли и наслаждаться ею! – произнес мистер Нид. – Сколько раз Сарочка кипятилась по поводу того, что вы не посещаете балов, светских раутов и всей этой ерунды, которую должна посещать молодая леди. Только одно утешало ее в отсутствии ваших писем, что вы, наверное, порхаете с бала на бал, и у вас нет ни минутки свободной! Только не говорите мне, пожалуйста, что балы вам успели надоесть, мисс Кейт!

   – Нет, не скажу, ведь я не бываю на балах, мистер Нид! – грустно ответила Кейт.

   – Вы шутите! – воскликнул он.

   – Нет, не шучу, уверяю вас! Видите ли, здоровье сэра Тимоти не позволяет ему посещать балы и… и даже принимать гостей у себя в Стейплвуде. Сразу после моего приезда сюда тетушка устроила званый вечер для друзей, но там было очень скучно. Не думайте, что я жалуюсь, но если Сара полагает, что я верчусь здесь в вихре удовольствий, то скажите ей, что она глубоко ошибается!

   – Ну и дела! Должен сказать, что вы просто сразили меня наповал своим рассказом. Что же это за жизнь без развлечений? Подумать только, леди Брум не может пригласить к ужину трех-четырех молодых людей или устроить небольшую вечеринку! И все из-за того, что баронет не любит шума! Но из того, что мне о нем рассказали, я понял, что у него есть свои комнаты и большую часть дня он обычно сидит, запершись в них, так что я не понимаю, как небольшая вечеринка может ему помешать! И еще я не понимаю, почему ее светлость сама не возьмет на себя труд организовывать такие вечеринки. Сколько лет ее сыну?

   – Торкилу – девятнадцать, но он…

   – Так вот, значит, как его зовут! Какое-то чудное имя, и я надеюсь, что его владелец не подвержен всякого рода чудачествам! – перебил ее мистер Нид и захихикал, довольный своей собственной остротой.

   Кейт, натянуто улыбнувшись, сказала:

   – К сожалению, у Торкила очень… очень ранимая психика, и малейшее волнение вызывает у него сильную головную боль. Поэтому тетушка стремится создать ему обстановку полного покоя.

   – Что, и ему тоже? – в изумлении спросил мистер Нид. – Похоже, что мы – Сара и я – послали вас в больницу для заразных больных, мисс. Если бы я знал это, я бы ни за что не отпустил вас в Стейплвуд, ни за какие коврижки!

   Кейт рассмеялась:

   – Но ведь ни у сэра Тимоти, ни у Торкил заболевания не заразные, мистер Нид!

   – Это не меняет дела, мисс Кейт! Вы ещё скажите, что и племянник баронета – парень со странностями!

   – Ничего подобного! – возмущенно воскликнула Кейт.

   – Да я бы этому не поверил, если бы вы даже и сказали! Я своими собственными глазами вижу, что он – парень что надо! Но, Бог ты мой, Сарочка очень расстроится! Вы ведь ее знаете, мисс: как только она прочитала в вашем письме, что ваш кузен – самый красивый юноша из тех, что вы встречали в своей жизни, она тут же стала думать, что хорошо было бы вас поженить. А это и вправду было бы неплохо, если бы он был здоров. Но если он такой квелый, то, конечно же, нечего о нем и думать, мисс Кейт!

   Кейт ответила ему со всей искренностью:

   – Прошу вас, мистер Нид, скажите Саре, что я ни при каких обстоятельствах не выйду замуж за Торкила! Это совершенно немыслимо! Сара, должно быть, забыла, что мне уже двадцать четыре года, и я на пять лет старше кузена, и к тому же он мне совершенно не нравится. Конечно же, он необыкновенно красив, но я глубоко сочувствую той девушке, которая станет его женой! Торкил ведет себя как избалованный ребенок и впадает в ярость по всякому пустяку! И прошу вас, давайте больше не будем обсуждать этот вопрос.

   – Согласен, мисс, – любезно сказал мистер Нид. – Однако должен признать, что Сарочка будет ужасно разочарована, потому что Торкил был бы для вас превосходной партией. Впрочем, что нельзя вылечить, то надо вытерпеть! Все не так плохо, – не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что племяш баронета положил на вас глаз. Так что, если он сделает вам предложение…

   – Я очень сильно удивлюсь! – перебила его Кейт. – Я вовсе не мечтаю поскорее выскочить замуж, мистер Нид, и буду очень признательна, если вы не будете строить планы за меня! Давайте лучше поговорим о вас. Я искренне прошу вас вернуться в Лондон. Я не хочу сказать, что не рада была повидать вас в Маркет-Харборо, ибо я и рассказать вам не могу, какую радость доставил мне ваш приезд! Но Сара, наверное, уже сходит с ума от беспокойства! Я сейчас напишу ей записочку, а вы отвезете ее, хорошо?

   – Да, мисс Кейт, но я лучше отнесу ее на почту, поскольку я думаю, что мне еще рано возвращаться. Что-то мне тревожно за вас, и мне не очень хочется оставлять вас в Стейплвуде. Мне не дает покоя мысль о том, что вы не получили Сарочкиных писем, а она – ваших. За исключением самого первого. Все это, на мой взгляд, очень дурно пахнет, мисс, и это истинная правда!

   – Да, я согласна, что история с письмами пахнет дурно, – призналась Кейт. – Но пока я не поговорю с тетушкой об этом, я… я не хочу обсуждать эту тему! Если это она перехватывала наши письма, то у нее должна быть на это веская причина, хотя… хотя я не могу понять какая.

   – Я тоже не могу понять! – едко произнес мистер Нид. – Но я уверен, что леди Брум сочинит какую хочешь причину и даже глазом не моргнет! Не дайте себя обмануть, вы ведь не наивная дурочка и не хуже меня знаете, что у вашей тети нет никаких причин перехватывать ваши письма. Ручаюсь вам, что она ведет какую-то двойную игру.

   Кейт встала, подошла к окну и начала наматывать на палец шнур от штор.

   – Я знаю, но…

   – Я думаю, вам лучше всего вернуться к Саре, – перебил ее мистер Нид. – Клянусь Богом, она будет без ума от радости! И что не менее важно, когда Сара узнает, что вы снова с нами, она тут же примчится домой, не теряя ни минуты. И тогда мы наконец начнем нормально питаться. Вам нужно будет только собрать свои вещички, мисс, а уж остальное я улажу сам. Вы не будете возражать против поездки в дилижансе? Я сделаю все, чтобы вам было удобно.

   Кейт повернулась и с нежной улыбкой взглянула на мистера Нида.

   – О, я хорошо знаю, что вы будете заботиться обо мне, мистер Нид, да хранит вас Господь! Но я не могу вот так все бросить и уехать! Тетушка была ко мне так добра и уехать сейчас – значит отплатить ей черной неблагодарностью. Мне кажется, я поняла, почему она… почему она не хотела, чтобы я переписывалась с Сарой. Дело в том, что она не хочет, чтобы я уезжала из Стейплвуда. Я думаю, она знает, что я никуда отсюда не уеду, если мои отношения с Сарой прервутся. Я с самого начала дала понять тете, что уеду, как только кончится лето, и решение мое непоколебимо. Конечно, перехватывать письма – очень непорядочно с ее стороны, но она относится к тому типу женщин, которые привыкли, чтобы все было так, как им хочется, и… и если я… ну, скажем, попрошу ее больше не делать этого… я уверена, что она не будет впредь изымать мои письма и письма Сары. Теперь, когда я повидала вас и убедилась, что Сара по-прежнему любит меня, я перестану волноваться, поскольку знаю, что, если мне придется покинуть Стейплвуд, Сара не захлопнет передо мной дверь! Дорогой мистер Нид, ваш приезд доставил мне огромную радость и снял тяжкий груз с моих плеч, но я искренне умоляю вас вернуться в Лондон!

   Пока Кейт говорила это, дверь отворилась, и, бросив взгляд через плечо, она увидела, что в комнату вошел мистер Филипп Брум.

   – Простите, кузина Кейт, что перебиваю вас, – сказал он, – но нам грозит опасность опоздать к обеду, что вызовет в Стейплвуде ужасный скандал! Если мы не выедем сейчас же, мы рискуем навлечь на себя гнев Минервы.

   – О Боже, этого никак нельзя допустить! – воскликнула Кейт с напускным легкомыслием. – Но мне надо еще нацарапать записочку миссис Нид. Мистер Нид любезно согласился отвезти ее Саре, и я обещаю, что не задержу вас дольше чем на десять минут!

   – Конечно же пишите, – сказал Филипп и, оглядевшись, нашел письменный стол. Подойдя к нему, он выдвинул два ящика. – Прекрасно! Здесь есть не только бумага, но и ручка, и промокательная бумага! И даже чернила в чернильнице! А обычно, когда хочешь написать письмо на почте, то на дне чернильницы находишь только засохшую грязь и больше ничего. Садитесь сюда, Кейт, если не возражаете, я покажу мистеру Ниду своих лошадей. Когда закончите, спускайтесь во двор, мы будем там.

   Кейт с радостью согласилась. Видно было, что мистер Нид с большей охотой остался бы с ней, но, поглядев в глаза Филиппа, который с видом заговорщика подмигнул ему, он понял, что надо удалиться, и мужчины вышли, оставив Кейт одну.

   Как только Филипп закрыл за собой дверь, мистер Нид сообщил ему, что он сказал мисс Кейт, что хотел бы отнести ее письмо на почту, поскольку еще не решил, возвращаться ли ему домой или побыть здесь.

   Спускаясь по лестнице, Филипп спросил его через плечо:

   – А мисс Кейт хочет, чтобы вы уехали домой?

   – Да, сэр, она хочет, но у меня что-то нет никакого желания, – заявил мистер Нид задумчивым тоном. – Я не хотел бы обидеть вас, мистер Брум, но, сэр, я сказал мисс Кейт, что ей лучше всего вернуться со мной в Лондон.

   – Не думаю, что она согласилась, – заметил Филипп.

   – Да, сэр, вы правы, она не согласилась, – сказал мистер Нид, ныряя вперед, чтобы открыть дверь, ведущую во двор. – Только после вас, сэр, если позволите… Мисс Кейт сказала, что не может ни с того ни с сего взять и уехать, потому как ее светлость были к ней очень добры. В чем я, прошу вашего прощения, сильно сомневаюсь!

   – Нет, это истинная правда. Ее светлость была исключительно добра к кузине Кейт.

   – Ну если вы это утверждаете, сэр, тогда… – неуверенно начал мистер Нид. – Но я ведь не вчера на свет родился, поэтому не надо пудрить мне мозги, поскольку с того самого момента, как вы попались мне на глаза, я понял, что вы человек искренний и на хитрость неспособный. И я уже говорил вам, мистер Брум, что я сильно беспокоюсь за Кейт. Вся эта история с письмами, по-моему, дурно пахнет!

   Филипп ответил не сразу, он подумал, а потом сказал:

   – Надеюсь, вы перестанете беспокоиться, если я пообещаю вам, что в случае опасности, в которую лично я не верю, я немедленно посажу мисс Молверн в дилижанс и отвезу ее к няне.

   – Неужели вы это сделаете? – спросил мистер Нид, глядя на Филиппа с нескрываемым одобрением.

   – Непременно!

   – Ну тогда другое дело, – с облегчением вздохнул мистер Нид. – Если мисс Кейт будете оберегать вы, тогда мне здесь делать нечего!

   – Спасибо! – произнес Филипп, протягивая ему руку и улыбаясь. – На том и порешим, мистер Нид!

   – Благодарю вас, сэр, – ответил мистер Нид, и по его голосу Филипп понял, что завоевал самые горячие симпатии старика.

   Выйдя несколькими минутами позже из дома, Кейт с удовлетворением узнала, что ее престарелый доброжелатель решил завтра же утром вернуться в Лондон. Она отдала мистеру Ниду наскоро написанное письмо, и он убрал его в карман, пообещав тут же по приезде в Лондон отнести его Саре. Он, несомненно, одобрительно отозвался о прекрасно подобранной паре гнедых, которых только что впрягли в экипаж мистера Брума, однако Кейт не сомневалась, что не обошлось и без критических замечаний. Тепло попрощавшись с Кейт, мистер Нид не удержался и сказал, что оставляет ее в надежных руках. Кейт смутилась и не знала, что на это ответить. Лицо ее залил румянец, она пробормотала что-то нечленораздельное в ответ и почувствовала огромную благодарность Филиппу за то, что он не стал затягивать прощание. Выехав со двора гостиницы на улицу, Филипп как ни в чем не бывало сказал:

   – Достойный старый джентльмен! И при этом какой проницательный! Он сказал, что, по его мнению, эта история с письмами дурно пахнет. Именно то, что я думаю!

   – Надеюсь, вы ему об этом не сказали? – с тревогой спросила Кейт.

   – Конечно же нет! Я только заверил его, что вам ничто не угрожает, и если вам придется срочно покинуть Стейплвуд, я провожу вас до Лондона и сдам с рук на руки миссис Нид. Кстати, а почему вы отказались уехать с ним?

   – Как же я могла уехать?! – воскликнула Кейт. – Что бы ни сделала моя тетя, она совсем не заслужила, чтобы с ней обошлись так подло! Бог ты мой, кузен Филипп, ведь даже та одежда, что сейчас на мне, – подарок тети. Кроме того…

   – Что же кроме того? – спросил Филипп, поскольку Кейт замолчала. – Ведь есть же и другие причины, правда?

   – Да, – согласилась Кейт, – есть и другие. Видите ли, пока моя тетя не приехала и не забрала меня к себе, я уже и так слишком загостилась в доме Сары. Я прожила у нее гораздо дольше, чем предполагала. Я знаю, какой я была для нее обузой, хотя Сара очень рассердилась, стоило мне только заикнуться об этом. Она сказала, что если я вздумаю заплатить ей за мое проживание, то она обидится и никогда меня больше не простит. Словом, я не могу вернуться к ней до тех пор, пока не найду себе работу. Уезжая из Уисбека, я была уверена, что без труда подыщу себе новое место, но… это оказалось не так-то просто. Ни одна из женщин, дававших объявления, что им нужна гувернантка, не захотела меня взять. Одним нужна была женщина, умеющая играть на арфе или на пианино и владеющая итальянским языком, других отпугивала моя молодость. Все это было ужасно оскорбительно! Я была так подавлена постоянными отказами, что начала уже подумывать о том, чтобы пустить в ход тот единственный талант, которым наградила меня природа.

   – И что же это за талант? – спросил Филипп.

   – А, умение шить. Я и вправду уже думала о том, чтобы устроиться горничной при какой-нибудь модной даме, но Сара и слышать об этом не хотела. Она сказала, что это неподходящее занятие для меня.

   – Она права!

   – Да, может быть, она и права, я не могу себе представить, во сколько горничная модницы ложится спать! Потом мне пришла в голову мысль устроиться в модный салон портнихой, но против этого восстал мистер Нид.

   – Я же сказал, что он очень умный старик! – заметил Филипп.

   – Да, но я все же думаю, что, если я не найду места получше, мне стоит попробовать устроиться портнихой. Правда, мистер Нид утверждает, что если у тебя нет возможности открыть свое собственное дело или, по крайней мере, вступить в долю с какой-нибудь процветающей владелицей модного салона, то нечего и надеяться разбогатеть шитьем.

   – Да, он прав, надежды никакой.

   – Не может этого быть! – возразила Кейт. – Что касается меня, то думаю, что вы оба ошибаетесь. Судите сами! Даже если мне придется какое-то время поработать простой швеей в мастерской и получать грошовое жалованье, я непременно очень быстро продвинусь, поскольку я умею не только шить, но и придумывать фасоны одежды! Я это и вправду умею, сэр! Раньше я сама шила себе платья, и никто еще ни разу не сказал, что я плохо одета! Наоборот! Даже мать миссис Астли, злая и вздорная старуха, всегда восхищалась моими нарядами и частенько спрашивала, где это я беру деньги, чтобы покупать такие дорогие вещи! – Кейт усмехнулась. – Самое смешное, что она имела в виду пестренькое муслиновое платье, которое обошлось мне ровно в восемнадцать шиллингов! В нем не было ничего особенного, разве только узел из лент на талии, но фасон его был таким изящным, и оно было так хорошо сшито, что леди Гритлтон подумала, что я купила его в дорогом магазине. Не посчитайте, что я хвастаюсь, но разве этот пример не доказывает, что я и вправду хорошо шью?

   – Прежде чем высказать свое мнение, я хотел бы увидеть то платье, о котором вы говорили, – с серьезным видом ответил Филипп, однако в его голосе прозвучали неуверенные нотки.

   Кейт расхохоталась:

   – Какой же вы недоверчивый! И как вы смеете надо мной потешаться! Я что, показалась вам ужасной хвастуньей?

   Филипп мрачно покачал головой:

   – Нет, все мое существо восстает против того, чтобы вы подались в работницы!

   Кейт расхохоталась пуще прежнего.

   – Нет, я серьезно, сэр…

   – И я серьезно, Кейт, мистер Нид был прав, у вас ничего не выйдет.

   – Может, и не выйдет, – вздохнула Кейт. – Недавно мне пришла в голову такая мысль: а что если мне попытаться устроиться к какой-нибудь пожилой леди. Надеюсь, вы понимаете, о чем я говорю, – в качестве компаньонки или экономки, а может быть, и той, и другой сразу. Разумеется, это ужасно скучное занятие, но, по крайней мере, Сара не будет возражать, говоря, что это не дело для благородной девушки.

   – Надеюсь, вы не собираетесь податься в компаньонки и экономки к какому-нибудь джентльмену? – спросил Филипп.

   – Нет, не собираюсь. Сара сказала бы, что это неприлично, да ведь так оно и есть на самом деле. Если, конечно, этот джентльмен не какой-нибудь дряхлый старик. А вы что, знаете джентльмена, которому нужна компаньонка и экономка?

   – Представьте себе, знаю. Но боюсь, что он еще не совсем стар и дряхл. Иными словами, он не прикован к кровати и с головой у него все в порядке, то есть он вполне здоров. Короче, это не выживший из ума старик!

   – А я бы ни за что не пошла работать в дом к выжившему из ума старику, – сказала Кейт, заинтригованная словами Филиппа. – Конечно, если бы мне предложили очень хорошее жалованье, я бы еще подумала, а за гроши я к старику не пойду. Вот старая леди – это то, что нужно!

   – Подумайте, Кейт, прежде чем идти в компаньонки к старой леди. Старые леди обычно бывают ужасно сварливыми!

   – Какая ерунда! – с негодованием воскликнула Кейт. – Я знаю нескольких старушек, которые очень милы. К тому же женщины, в отличие от мужчин, не страдают подагрой, от которой старые джентльмены становятся невыносимыми!

   – Тот джентльмен, о котором я говорю, не страдает подагрой, и я уверен, что он покажется вам очень любезным и… и уступчивым.

   – Неужели? – насторожившись, спросила Кейт. – А сколько лет вашему джентльмену?

   – Двадцать девять. Но скоро ему будет тридцать! – ответил Филипп.

   Кейт знала, что это возраст Филиппа. Она поняла, что он говорил о себе, и его слова означали, что он делал ей предложение. Но Кейт не могла понять сути этого предложения. Неужели, зная, что у нее нет друзей и она бедна, он решил сделать ее своей любовницей? Вряд ли Филипп захочет жениться на ней, поскольку (как с грустью напомнила себе Кейт) у нее не было ничего, кроме красивой внешности. «Если выяснится, что я нужна Филиппу только в роли любовницы, – подумала Кейт, – я этого не перенесу». Это было бы крушением еще одной ее иллюзии. Кейт запрещала себе даже думать о том, что Филипп может предложить ей руку и сердце, ибо она знала, что не подходит ему. Более того, она не была уверена, любит ли он ее. Конечно, Филипп теперь относится к ней совсем по-другому, чем вначале, и, когда он смотрит на нее, в глазах его светятся теплота и ласка. Но свидетельствует ли это о любви – трудно сказать. Филипп вел себя очень сдержанно, и про него никак нельзя было сказать, что у него душа нараспашку; если у Филиппа и есть недостатки, подумала Кейт, решившая во что бы то ни стало найти изъяны в характере Филиппа, то, конечно, эта самая сдержанность и была его самым главным недостатком. Впрочем, это была не та сдержанность, которая свидетельствует о полном безразличии к кому бы то ни было, кроме собственной персоны, а скорее бесстрастность, которая позволяла ему скрывать от окружающих свои мысли и чувства.

   Озабоченная, как бы не выдать своих чувств, Кейт заговорила небрежным тоном, стараясь, чтобы в нем прозвучало даже легкое пренебрежение:

   – Не считайте меня дурочкой, сэр. Я полагаю, вы говорите о себе. Но меня этот разговор совершенно не забавляет!

   – Да, я говорю о себе, и я очень рад, что этот разговор не показался вам забавным, – ответил Филипп, и в его голосе Кейт уловила некоторую резкость.

   Сердце ее забилось быстрее, и она почувствовала, как щеки ее заливает румянец. Кейт отвернула от него лицо.

   – Вы ведете себя неподобающим образом, сэр! – запальчиво проговорила она. – Я сказала тетушке, что вы не выказываете никакого желания заигрывать со мной, и я верю, что вы и вправду никогда не позволите себе такого!

   – И я надеюсь на это! Ради всего святого, Кейт! И как вы только могли подумать, что я с вами заигрываю! Я пытаюсь сказать, что я вас люблю!

   – О Боже! – еле слышно воскликнула Кейт. Разочарованный такой реакцией на его слова, Филипп с горечью произнес:

   – Ну вы еще скажите, что очень мне признательны!

   – Я не знаю, что вам сказать, – после некоторой паузы промолвила Кейт. – Поскольку… поскольку мне неизвестно, что у вас на уме.

   С отчаянием человека, привыкшего скрывать свои чувства от окружающих, но сейчас вынужденного их высказать, Филипп произнес:

   – То, что я сказал. Я ЛЮБЛЮ ВАС!

   – Не надо кричать, я не глухая, – в сердцах ответила Кейт.

   – Я думал, вы меня не слышите! Ведь проще выразиться нельзя, что же тут непонятно – я люблю вас. И что я услышал в ответ? Только «О Боже!» – и ничего больше. Словно мои слова для вас ничего не значат! Если вы не разделяете моей… моей симпатии к вам, так и скажите! Я надеялся, что тоже вам нравлюсь, но был готов и к тому, что получу отказ, и хотя для меня это будет большим ударом, у меня хватит ума не докучать вам.

   – Но вы… вы ведь не сделали мне предложения, – сказала Кейт. Но тут же, смутившись, торопливо добавила: – Однако не подумайте, что мне очень хочется услышать от вас предложение. Лучше бы вы вообще об этом не говорили… О Боже, какую чушь я несу! Мистер Брум, умоляю вас, не предлагайте мне carte blanche[4]!

   – Carte blanche? – в изумлении воскликнул Филипп.

   Лицо Кейт горело от стыда. Она пробормотала:

   – А… а разве я употребила неправильное слово?

   – Да, неправильное, – жестко ответил Филипп, останавливая лошадей у обочины дороги. – За кого вы меня принимаете, Кейт? Предложить carte blanche такой утонченной девушке, как вы, да еще находящейся в стесненных обстоятельствах?! Вы что, считаете меня последним подонком?

   – О нет, нет! Я так не думаю!

   Филипп схватил ее руки и, сжав их, воскликнул:

   – Я делаю вам предложение стать моей женой! Вы выйдете за меня, Кейт?

   Кейт инстинктивно приникла к Филиппу, и все ее существо затопила волна радости, какой она еще ни разу в жизни не испытывала:

   – О нет! Нет! Вы подумали о том… О Боже, как все это неприлично! – бормотала она, сама понимая, что говорит глупость.

   Мистер Филипп Брум, быстро оглянувшись, решительным жестом привлек ее к себе и поцеловал. На мгновение Кейт потеряла голову от счастья и не сопротивлялась, но уже в следующую минуту в ее голове всплыли наставления Сары, и Кейт устыдилась своего поведения. «Я переступила все грани приличия, – подумала она. – И веду себя не как благовоспитанная девушка, а как простая крестьянка». Она попыталась высвободиться из объятий Филиппа, пробормотав что-то в знак протеста. К ее удивлению, он тут же отпустил ее, воскликнув при этом:

   – Так я и знал! – Он натянул поводья, и лошади побежали по дороге. – Вот что значит делать предложение на ходу! Поправьте свою шляпу, Кейт, Бога ради!

   Кейт была разочарована до глубины души тем, как Филипп бесцеремонно оттолкнул ее, но, вглядевшись в его лицо, она увидела, что его отношение к ней не переменилось. Она заметила, что из-за поворота на дорогу вышли парень и девушка и медленно направились им навстречу. По их одежде Кейт догадалась, что это крестьяне; а увидев, что рука юноши лежит на талии девушки, а та идет, склонив голову ему на плечо, она поняла, что это влюбленные. Они были всецело поглощены собою и бросили всего лишь беглый взгляд на упряжку, не проявив никакого интереса к тем, кто в ней сидел.

   – Фу! – облегченно вздохнул Филипп, как только они отъехали подальше от влюбленной парочки. – Надеюсь, они ничего не видели!

   – Да, я тоже надеюсь! – с готовностью согласилась Кейт. – А если они и видели, то так мне и надо! Ведь я вела себя как подстилка!

Глава 13

   Филипп расхохотался:

   – Ну и выражения у вас, Кейт! Кто вас этому научил? Уж наверное, не мистер Нид.

   В ужасе от тех слов, которые у нее вырвались, Кейт сказала:

   – Нет, нет! Я не должна была говорить этого! Но я не могла придумать, как бы мне помягче выразиться, а это выражение почему-то застряло у меня в памяти и… и я не заметила, как оно вырвалось! Я услышала его от одного из подчиненных моего отца – это было много лет назад – и, помнится, спросила отца, что это такое. Он так же, как и вы, расхохотался, но объяснил мне, что это слово значит, предупредив при этом, чтобы я никогда его не употребляла. Я знаю, что поступила дурно, и прошу простить меня.

   – При мне вы можете говорить все, что угодно, любовь моя. Я все вам прощу.

   Кейт счастливо улыбалась, но эти слова вернули ее к действительности, и она взволнованным тоном произнесла:

   – Не надо было… не надо было вам делать мне предложение.

   – Да, я знаю, что нарушил правила приличия, – весело ответил Филипп. – Прежде чем обратиться к вам, я должен был спросить разрешения у вашего отца, или матери, или опекуна, но поскольку у вас нет ни того, ни другого, ни третьего, я надеюсь, что вы простите мне мою вольность! Что-то подсказывает мне, что, если бы я обратился за разрешением к Минерве, она послала бы меня подальше! Можете ли вы сказать мне без всяких обиняков, выйдете вы за меня замуж или нет?

   – Без обиняков – не могу, – мрачно ответила Кейт.

   Пораженный до глубины души, Филипп воскликнул:

   – Какого черта?..

   Кейт решительно взглянула ему в лицо и заговорила, но было видно, что слова даются ей с трудом:

   – Вы, по-видимому, не понимаете, в каком положении я нахожусь? Женщине, у которой нет приданого и которую не хотят знать родственники, предложения не делают! Ваша семья, вне всякого сомнения, будет против такого брака! Вы ведь знаете, что у меня нет ни гроша за душой, – я нищая!

   – Как же вы высокопарно выражаетесь! – воскликнул Филипп. – Что же касается того, что у вас нет ни гроша за душой, то это переходит все границы! Это выражение ужасно вульгарно, и я просто шокирован! Прошу вас, любовь моя, больше никогда не употреблять его при мне!

   Кейт ответила язвительно:

   – Удивительное дело, я только что при вас употребила гораздо более вульгарное выражение, и вас оно ничуть не шокировало! Какой вы непоследовательный, кузен Филипп!

   – А вы ужасная хитрюга, кузина Кейт! – любезно вторил ей Филипп. – Но давайте поговорим серьезно. Знаете, я в жизни не слыхал большего вздора, чем то, что вы мне сейчас сказали, и это меня страшно удивляет – ведь вы совсем не дурочка! Если ваши родственники не хотят вас знать, тем хуже для них. Судя по вашим словам, они ужасно противные. Что касается меня, то у меня нет родственника ближе дяди Тимоти, а уж он-то не будет возражать против нашего брака! Мне даже хочется, чтобы он был против, – тогда наконец прекратятся все разговоры о том, что я хочу унаследовать Стейплвуд. Что же касается моих дальних родственников, то им нет никакого дела до меня, а мне нет никакого дела до того, что они подумают о нашем браке! Наконец, моя дорогая крошка, я понимаю, в каких обстоятельствах вы находитесь, даже лучше, чем вы понимаете, в каком положении нахожусь я. Я не богат, Кейт. Я не могу предложить вам ни крупного поместья, ни особняка на Беркли-стрит, ни большого состояния. Мое главное богатство, как я привык считать, – это моя независимость. Моя жена будет наслаждаться приятной, но отнюдь не роскошной жизнью. Брум-Холл, конечно, и в подметки Стейплвуду не годится. Я бы сказал, что мой дом скорее просторный, чем величественный, а мое состояние не позволяет мне содержать дом в городе, я имею в виду свой собственный дом.

   Филипп говорил извиняющимся тоном, и, вне всякого сомнения, искренне. Кейт не могла удержаться от соблазна подшутить над ним и спросила голосом, полным глубокого разочарования:

   – Не позволяет?

   – Нет! – твердо ответил Филипп. – Вам придется довольствоваться домом, который я снимаю во время сезона!

   Кейт громко вздохнула.

   – Ну ладно, – произнесла она, делая вид, что соглашается, но с большой неохотой. – Поживем и в чужом доме, если он, конечно, расположен в лучшей части города!

   – Мы собирались, – сказал Филипп, глядя с понимающей усмешкой в смеющиеся глаза Кейт, – поговорить серьезно, моя дорогая шутница.

   – А я и хотела быть серьезной, и ни за что не стала бы смеяться над вами, но вы вдруг начали нести какую-то околесицу! Дорогой сэр, когда мой отец служил в армии, мы жили в ужасных условиях: и в грязных, продуваемых всеми ветрами домишках на испанской и португальской границах, и в роскошных, но ужасно холодных комнатах старинного замка к северу от Тулузы. А когда папа вышел в отставку, мы обитали в разных жилищах, в зависимости от того, водились у него в кармане денежки или нет. Когда мы приехали в Лондон и папа еще не успел растратить все, что у него было, мы жили в роскошной квартире на Кладжерс-стрит; но в конце концов нам пришлось переселиться в бедную квартирку на Темза-стрит. Бедный папочка совсем не умел тратить деньги расчетливо. Видите ли, он был игроком, и, когда ему везло, он швырял деньги направо и налево. Сколько раз он приходил домой и вываливал мне на колени целую кучу гиней, а сколько дорогих побрякушек он мне подарил! У него было много недостатков, но скупердяем он никогда не был. Папа был необыкновенно щедрым человеком и таким милым, но… но на него ни в чем нельзя было положиться!

   – Да, я кое-что слышал о нем от Минервы. Он оставил вас в долгах, мое дорогое дитя?

   – О да, но долги были небольшими! – беспечно сказала Кейт. – И никаких карточных долгов – тут он был на удивление щепетилен. Я продала все побрякушки и еще пару более крупных вещей, чтобы оплатить счета лавочника и рассчитаться со всеми долгами.

   – Оставшись при этом без гроша за душой, – вставил Филипп. Кейт улыбнулась:

   – Но мне удалось понравиться миссис Астли, и она взяла меня в гувернантки к своим детям. Кроме того, Сара всегда была готова принять меня под свое крылышко. Мне хотелось бы, чтобы вы увидели дом, который по ее наущению купил мистер Нид, чтобы разместить свои фургоны, лошадей и конюшни. Этот дом, который был когда-то постоялым двором, находится недалеко от гостиницы «Бык и Уста», в Сити. Это очень милое местечко! Дом сильно обветшал от времени, но мистер Нид и Джо отремонтировали его и превратили одно крыло в уютное жилище для своей семьи. Вернувшись от миссис Астли, я жила в семье Нидов, пока тетушка не забрала меня к себе в Стейплвуд. Все они были так добры ко мне – и Джо, и его отец, и внуки мистера Нида! – Глаза Кейт неожиданно наполнились слезами; она смахнула их рукой и быстро заговорила: – Я там совсем разбаловалась, но мне очень нравилось жить у Сары. Я знаю, моя тетушка никогда не сможет поверить в то, что мне там действительно нравилось, но… но она никогда не знала, что такое настоящая нужда, и к тому же она ужасно заносчива.

   – Вы хотели сказать – невыносимо спесива! – безжалостно поправил ее Филипп.

   Кейт была вынуждена признать справедливость этого замечания и не смогла удержаться от того, чтобы не посплетничать.

   – Однажды она застала меня за беседой с кучером и сказала, что опускаться до общения с людьми из простонародья – дурной тон, – с усмешкой продолжала Кейт. – А мне интересно разговаривать с простыми людьми, хотя я и не осмелилась признаться ей в этом.

   – И мне тоже интересно! – воскликнул Филипп, и на лице его отразилась неподдельная радость. – Я вижу, что мы просто созданы друг для друга! Когда же, наконец, мы поженимся?

   – Не знаю! У меня ведь еще не было времени подумать. Да и вам тоже не мешало бы все взвесить, прежде чем делать мне предложение.

   – Я все очень тщательно обдумал и взвесил и я уже сделал вам предложение.

   – Да, но мы ведь знакомы всего ничего, и вы меня совсем не знаете. Мне кажется, ваше решение слишком поспешно.

   – Вы ошибаетесь, моя дорогая! Неужели вы думаете, что мужчина в моем возрасте, с устоявшимися взглядами, будет делать предложение, не обдумав все, как следует?

   На лбу Кейт возникла морщинка, и уже серьезным тоном она ответила:

   – Всякое бывает. Сколько мужчин, которые к тому же были гораздо старше вас, делали предложение, поддавшись минутному порыву! А потом страшно раскаивались в этом!

   – Да, это правда! – мрачно произнес Филипп. – Я и сам знаю одного такого мужчину. Но из всех женщин, которых я знал, лишь с одной вами я хотел бы прожить жизнь, Кейт. Я никогда не пожалею, что связал свою судьбу с вашей, и постараюсь сделать так, чтобы вы тоже об этом не пожалели! Так когда же вы выйдете за меня замуж?

   Но прежде чем Кейт успела ответить, до их ушей донесся громкий крик. Кейт в изумлении обернулась, а Филипп без труда узнал голос Гарни Темплкома.

   – Черт принес этого Гарни! – в сердцах воскликнул он. – Смогу ли я когда-нибудь остаться с вами наедине?

   – Трудно, знаете ли, оставаться наедине, если едешь в экипаже, – заметила Кейт.

   – Вы правы, но и в Стейплвуде нас с вами тоже не оставят в покое, – сказал Филипп, останавливая коней. – Уж Минерва-то об этом позаботится, будьте спокойны!

   – Но ведь можно уединиться в кустах, – застенчиво напомнила ему Кейт.

   – Ну уж нет! Там только и ждешь, что с минуты на минуту появится Минерва или из-за изгороди высунутся любопытные физиономии садовников! Ну, Гарни, чего тебе нужно?

   Мистер Темплком, на прекрасной лошади, поравнявшись с экипажем, снял шляпу и поклонился Кейт.

   – Здравствуйте, мэм. Рад возобновить знакомство с вами! Я надеялся, что буду иметь удовольствие встретить вас еще раз на верховой прогулке, но вы ведь теперь не ездите верхом, правда?

   – Не езжу, поскольку сейчас слишком жарко, – объяснила Кейт, улыбаясь Гарни. – А как поживает ваша сестра? Я надеюсь, что вы и миссис Темплком очень довольны ее выбором. Я хотела послать Долли свои поздравления, но подумала, что наше краткое знакомство не дает мне для этого повода.

   – Я плохо разбираюсь во всех этих тонкостях, но ручаюсь, что Долли будет вам весьма признательна. Вы ей очень понравились! Что же касается Амсбери, то я, пожалуй, рад, что Долли станет его женой. Он хороший человек, мы с ним дружим с детства. Ты ведь согласен со мной, Филипп?

   – Да, Амсбери – прекрасный парень, – согласился Филипп. – Так что ты хотел мне сказать, Гарни? Я не могу задерживаться – мы опаздываем к обеду.

   – Я провожу вас до ворот, – сказал мистер Темплком. – Я только хотел предупредить тебя, что завтра уезжаю в Лондон, и не знаю, когда вернусь. Так что у тебя не получится погостить у меня, друг мой. Представляю, какая там будет скучища, но ничего не поделаешь! Мамаша на меня наседает, говорит, что мой долг – сидеть там при них! Я, видите ли, не должен забывать, что я – глава семьи. И еще она говорит, что мое отсутствие производит неблагоприятное впечатление. Ну что ж, она права. Она устраивает костюмированный бал и требует, чтобы я непременно был там.

   – Разумеется, – сказал Филипп. – Хотя бы для того, чтобы убедиться, что дворецкий не разбавляет вино водой, а повар не испортил ветчину!

   – Именно так! Впрочем, я не думаю, что Берли разбавляет вино, он ведь совсем не пьет. Но все-таки я понимаю, что от костюмированного бала мне не отвертеться.

   – Да, – согласилась Кейт, – я думаю, вашей матушке будет ужасно неудобно, если распорядителем на этом балу будете не вы, а кто-то другой.

   – Именно это она и говорит, мэм! Но вся шутка заключается в том, что как только моя матушка заманит меня в Лондон, тут же вся Ломбард-стрит потащится к нам, и мне придется все время принимать гостей! Скажу вам откровенно – я очень люблю Долли, но буду безумно счастлив, когда нам удастся сбыть ее с рук!

   Все это время Гарни ехал рядом с упряжкой Филиппа, но навстречу им двигалась повозка, и он вынужден был немного отстать. Гарни болтал без умолку, а Филипп управлял лошадьми и смотрел все время вперед, поэтому Кейт самой пришлось поддерживать разговор. Чтобы не потерять из виду Гарни, она полуобернулась на сиденье и какое-то время пребывала в неудобной позе. Наконец повозка проехала, Гарни снова догнал их, и Кейт вздохнула с облегчением.

   – Послушай, дорогой мой, а что случилось с твоим кучером? – спросил мистер Темплком, удивленный тем, что Филипп сам правит лошадьми.

   – Он… э… что-то занемог, – ответил Филипп, бросая гневный взгляд на своего друга, допустившего такую бестактность.

   – Занемог… а, да, я понял! – торопливо ответил мистер Темплком. – Так вот, я хотел тебе сказать, что мне необходимо переговорить с тобой, прежде чем я уеду. Давай сделаем так: ты отвезешь мисс Молверн в Стейплвуд и приедешь ко мне, а я угощу тебя холодной бараниной! Только не теряй времени на переодевание. Мне нужен твой совет.

   – Прости меня, Гарни, но я не смогу приехать, – заявил Филипп с недовольным видом.

   – Ерунда, мой дорогой! Ее светлости ты не нужен, а вы простите его, если он не надолго отлучится, мисс Молверн?

   – Конечно же прощу, – ответила Кейт с такой сердечностью, что Филипп бросил на нее гневный взгляд. Кейт сказала ему, понизив голос:

   – Пожалуйста, поезжайте. Мне нужно время, чтобы все обдумать, да и кроме того, вы прекрасно знаете, что мы уже не сможем сегодня остаться вдвоем.

   Филипп хорошо понимал это, поэтому, поколебавшись немного, отрывисто бросил:

   – Ну хорошо, Гарни. Я приеду.

   – Отлично, – воскликнул мистер Темплком, ничуть не оскорбленный столь нелюбезным поведением своего друга. – Ну, я поеду – мне нужно предупредить слуг, чтобы поставили на стол еще один прибор. Ваш покорный слуга, мисс Молверн! Надеюсь, что мы еще встретимся, когда я вернусь!

   Впереди уже показались ворота Стейплвуда; мистер Темплком помахал им шляпой и поскакал прочь. Кейт с укором спросила Филиппа:

   – Почему вы вели себя так грубо с ним?

   – Потому что я был зол на него!

   – Но нельзя же быть грубым с человеком только потому, что он вас чем-то разозлил, – строго сказала Кейт.

   – Можно, если дело касается Гарни. Ему это нипочем! Мы с ним дружим, сколько я себя помню, и даже вместе ходили в школу.

   Кейт было хорошо известно, что женщине никогда не понять психологию мужчин. Она выросла среди военных и по своему опыту знала, что молодые мужчины, состоящие в приятельских отношениях, обычно придумывают друг другу не всегда приличные клички и не считают нужным утруждать себя такой ерундой, как вежливость, поэтому она ничего на это не ответила, а только улыбнулась, представив себе, что было бы, если бы две женщины вдруг вздумали вести себя так, как это делают мужчины.

   С блеском выполнив поворот и въехав в ворота поместья Стейплвуд, Филипп Брум взглянул на Кейт и тут же спросил:

   – Чему вы улыбаетесь, Кейт?

   – Я подумала, что мужчины всегда бывают ужасно грубыми со своими друзьями и вежливыми с теми, кого они терпеть не могут!

   – Да, и это естественно, – заявил он, а Кейт хихикнула.

   – Я не прошу вас объяснить, почему это так, – сказала она. – Ведь даже если вы и приметесь объяснять – в чем я лично сомневаюсь, – я все равно ничего не пойму.

   – А я думал, что это совершенно очевидно и без объяснений. Но я не собираюсь тратить оставшееся у нас драгоценное время на разговоры с другом, вместо того чтобы побыть с вами. Кейт, дорогая, выйдете ли вы за меня замуж?

   – Думаю… думаю, что выйду. Однако вы должны дать мне время, чтобы все как следует обдумать. Я знаю, что мои слова покажутся вам глупыми, но ваше предложение свалилось на меня как снег на голову, и… и хотя я постаралась бы стать вам хорошей женой, я считаю, что мне не следует принимать ваше предложение.

   – Ну, по крайней мере, я добился от вас ответа на один вопрос, – решительным тоном произнес Филипп. – Как вы думаете, сможете ли вы полюбить меня? То есть – дьявольщина! – я хотел спросить, любите ли вы меня? Я не хочу, чтобы вы посчитали меня самовлюбленным глупцом, но…

   – О, Филипп, что за ерунду вы говорите? – не удержавшись, воскликнула Кейт. – Конечно же, я люблю вас!

   – Это все, что я хотел от вас услышать! – сказал Филипп и хлестнул лошадей. – Завтра, моя дорогая, когда вы все обдумаете, мы обсудим с вами, когда нам удобнее всего будет назначить день свадьбы! Да, я знаю, что вы думаете, как сообщить Минерве эту новость, но не беспокойтесь, я сам это сделаю и тут же заберу вас из-под ее опеки! О Боже! Часы над конюшней бьют шесть! И зачем только вы настояли, чтобы я поехал обедать к Гарни? Давайте я войду в дом вместе с вами, ведь Минерва, наверное, уже рвет и мечет по поводу вашего долгого отсутствия.

   – Может быть, она и вправду рвет и мечет, но представляю, как она разозлится, когда увидит нас вместе! – ответила Кейт, собираясь выйти из экипажа. – Она вас терпеть не может, Филипп, так же, как и вы ее. Я с ней договорюсь, будьте спокойны, а вот если появитесь вы, то она точно нас изничтожит, поверьте мне!

   – Какая вы смелая, Кейт! – восхищенно произнес Филипп. – Но если в последний момент мужество покинет вас, не раздумывайте долго, зовите меня. Я вас пожалею!

   Кейт улыбнулась и, опершись на руки Филиппа, спрыгнула на землю. Она подняла глаза на своего жениха и смущенно посмотрела на него.

   – Обещаю вам, что ваша помощь не понадобится. Я не собираюсь сообщать тете, что вы оказали мне честь и сделали предложение. – Говоря это, Кейт высвободила свою руку из рук Филиппа, не хотевшего ее отпускать, и быстро взбежала по ступенькам парадного входа в дом.

   Наружная дверь в дом, как всегда в летнее время, была открыта, а внутренняя, ведущая из вестибюля в холл, была заперта на задвижку. Кейт осторожно прошла в холл, не особенно, впрочем, надеясь проскользнуть к себе незамеченной. Леди Брум в свое время велела, чтобы кто-нибудь из лакеев постоянно дежурил у входной двери и всегда был готов с поклоном встретить ее или нежданного гостя и принять у него шляпу и пальто. Но сегодня в холле не было никого, и Кейт, боявшаяся, что у дверей ее будет ждать Пеннимор, которому леди Брум поручила отчитать ее, с глубоким облегчением взлетела по лестнице, чтобы сбросить у себя в комнате порядком помявшееся платье и быстренько переодеться в вечерний туалет, который, как она надеялась, приготовила для нее Эллен. Правда, у Кейт мелькнула мысль, что в доме что-то произошло, раз у двери ее не ждал никто из лакеев, но то, что сообщила ей охваченная ужасом Эллен, показалось Кейт совершенно невероятным. Эллен сказала, что в доме все встало с ног на голову, поскольку через час после того, как мисс Кейт ушла, миледи упала в обморок и была отнесена в свою комнату в состоянии полного беспамятства.

   – А они говорят – и миссис Торн, и Бетти, и Марта, – что ее светлость никогда до этого не падала в обморок. А Бетти рассказала, что с ее тетушкой было то же самое, – она ни разу в своей жизни не болела, и вдруг ее хватил удар, и она с тех пор так и не поднялась с постели!

   Кейт очень удивилась, но не придала большого значения словам своей горничной, поскольку леди Брум не производила впечатления женщины, которую вот-вот хватит удар.

   Однако, поразмыслив, она вспомнила, что, посылая ее с никому не нужной запиской, тетя была немного не в себе, поэтому Кейт, к великому разочарованию Эллен, сказала совершенно спокойным голосом:

   – Все это чепуха, Эллен! Скорее всего, леди Брум подхватила этот ужасный грипп, который свирепствует в деревне! Ну а теперь поторапливайся! Помоги мне надеть платье. Я и так уже основательно опоздала.

   Эллен бросилась помогать ей, заявив, однако, что из-за болезни миледи в доме все смешалось, причем миссис Торн высказала предположение, что эта болезнь – не простое недомогание, а предостережение Господне всем обитателям Стейплвуда. Это заявление так подействовало на воображение повара, что он недоглядел за котлетами из молочной телятины, которые были заказаны к обеду для хозяина, и пережарил их. В результате ему пришлось варить цыпленка, которого он собирается подавать под соусом бешамель, поскольку желудок хозяина слишком нежен для жирного мяса.

   Кейт подумала, что повар, не уследивший за котлетами, решил под шумок воспользоваться недомоганием леди Брум, чтобы избежать наказания, но вслух не сказала ничего. Только сейчас до нее дошло, что болезнь леди Брум – событие выходящее из ряда вон, ибо оно дезорганизовало весь налаженный быт этого дома.

   Кейт решительно пресекла намерения Эллен рассказать ей о всех случаях неожиданной смерти, которые произошли, если верить словам Эллен, с доброй половиной ее тетушек, дядюшек и кузенов, и вновь повторила, что, по ее мнению, леди Брум свалил не удар, а грипп.

   И вскоре предположение Кейт, к величайшему разочарованию Эллен, подтвердилось. Кейт собиралась уже выйти из комнаты и отправиться на поиски Сидлоу, как в дверь постучали, и на пороге появилась она сама. Кейт пригласила ее.

   – Входите! Я только что собиралась поискать вас. Я услыхала ужасные новости о здоровье ее светлости. Неужели она подхватила грипп, который свирепствует повсюду?

   Кейт прекрасно понимала, что горничная леди Брум относится к ней со смешанным чувством зависти и восхищения ее умением одеваться, хотя Сидлоу и не хотела себе в этом признаваться. Кейт уже давно пришла к выводу, что Сидлоу относится к ней почтительно только потому, что леди Брум, по-видимому, строго-настрого приказала своей преданной рабыне относиться к племяннице уважительно. Поэтому Кейт вовсе не удивилась, когда в ответ на ее вопрос Сидлоу презрительно фыркнула и сказала, что благодарит Бога за то, что мисс наконец-то вернулась домой.

   – Да, я опоздала к обеду, – согласилась Кейт. – И мне ужасно неудобно, поскольку ее светлость неожиданно заболела.

   – Вы бы все равно ничем ей не помогли, мисс, – заявила Сидлоу, взъерепенившись. – Конечно, не…

   – Конечно, не помогла бы, ведь рядом были вы и доктор, – перебила ее Кейт. – Но что же все-таки случилось? У нее грипп?

   – Да, по крайней мере, так утверждает доктор, – ответила Сидлоу и при этом снова фыркнула, демонстрируя свое отношение к словам доктора. – И все это из-за того, что не далее как два дня назад ее светлости вздумалось отвезти чашку бульону этому несчастному созданию – ибо у меня язык не поворачивается назвать это существо женщиной! – которое живет в домике, заросшем плющом. Уж как я упрашивала ее не делать этого, да разве она меня послушается! Она только рассмеялась и сказала, что никакая инфекция к ней не прицепится.

   – А ведь, – не в силах удержаться вмешалась в разговор Эллен, – мисс Кейт тоже была с ней, и она не подхватила грипп, как вы сами можете убедиться.

   – Все это сущие пустяки! – торопливо сказала Кейт, стараясь опередить Сидлоу, которая уже собиралась обрушиться на Эллен с упреками за бестактность. – Я не подвержена инфекционным заболеваниям. И не следует забывать, что я не входила в дом к больной. Эллен, ты можешь идти!

   – Из этой деревенщины толку не будет! – заявила Сидлоу с выражением мрачного удовлетворения, после того как незадачливая горничная удалилась. – Я предупреждала миледи, что нечего брать в дом это деревенское чучело!

   Кейт решила, что благоразумнее всего пропустить эти слова мимо ушей, и спросила Сидлоу, можно ли ей навестить тетю. Однако Сидлоу решительно воспротивилась этому, заявив, что доктор дал миледи выпить настойку опиума, и она сейчас спит.

   – Она сказала мне, мисс, что чувствует себя так, будто ее вздернули на дыбу и вывернули все суставы, а она не из тех, кто любит жаловаться! Что же касается головной боли, то мне даже не надо было говорить, что голова у нее просто раскалывалась, я и сама догадалась об этом, глядя, как она мечется по подушке! И я ничем не смогла снять эту адскую боль – даже припарки к ногам не помогли! Поэтому мне пришлось послать за доктором Делаболем невзирая на то, что миледи противилась этому. Уж я-то знала, что у нее сильный жар!

   В дверь снова постучали, Сидлоу самолично открыла ее и спросила:

   – Ну, что тебе нужно?

   Кейт, увидев, что за дверью стоит Пеннимор, холодно произнесла:

   – Достаточно, Сидлоу, вы можете идти.

   Сидлоу, побелев от гнева, повернулась к ней и стала глотать ртом воздух, словно рыба, вытащенная из воды. Не обращая на нее никакого внимания, Кейт мягко улыбнулась Пеннимору и спросила:

   – Что случилось, Пеннимор?

   Пеннимор был слишком хорошо воспитан, чтобы хотя бы выражением глаз выдать свое торжество. Он вел себя так, словно Сидлоу не существует, и, когда она, ворча, покидала комнату, он даже бровью не повел. Ровным, спокойным голосом он произнес:

   – Меня послал сэр Тимоти, мисс, чтобы попросить вас оказать ему честь, отобедав с ним. В его комнате, мисс.

   – Как это мило с его стороны! – воскликнула Кейт. Ей вовсе не улыбалось провести весь вечер в компании с Торкилом и доктором, и она произнесла эти слова с искренней благодарностью. – Прошу вас, скажите сэру Тимоти, что я ему очень признательна за приглашение и сейчас же приду к нему!

   Пеннимор поклонился:

   – Обед для сэра Тимоти будет подан немедленно, мисс. Мы немного запоздали сегодня из-за неожиданной болезни ее светлости. Некоторые слуги, как это ни прискорбно, позабыли о своих обязанностях!

   – Да, мне уже дали это понять, – ответила Кейт, и глаза ее лукаво сверкнули.

   На лице Пеннимора внезапно промелькнула гримаса отвращения.

   – Да, мисс. К несчастью, у миссис Торн очень слабые нервы. Прислуга, конечно же, всегда берет пример с экономки, и если та впадает в панику, то трудно винить подчиненных в том, что они совершенно потеряли голову. А повар, как это всегда бывает, иностранец, а с иностранца и взятки гладки, – добавил он, но не возмущенным, а скорее снисходительным тоном. Произнеся эту тираду, Пеннимор слегка поклонился и ушел.

   Кейт, приехав в Стейплвуд, очень быстро поняла, что старшие слуги разделились на два лагеря – один сохранял преданность сэру Тимоти, в другом же собрались приверженцы леди Брум. Пеннимор и Тенби, камердинер сэра Тимоти, возглавили первый лагерь, в который, помимо них, входили еще два лакея, кучер и главный конюх; Сидлоу же и миссис Торн, прибывшие в Стейплвуд вместе со своей хозяйкой, были горячими приверженками леди Брум. Уолли, подумала Кейт, был, вне всякого сомнения, тоже из этого лагеря, как, по-видимому, и Баджер. Слуги, возглавлявшие два лагеря, жили в постоянной вражде, и хотя они скрывали взаимную неприязнь под личиной утонченной вежливости, их вражда от этого не становилась слабее. Кейт, уязвленная высокомерием Сидлоу, не могла удержаться от смешка, представив себе, как бесится Сидлоу после того, как она столь бесцеремонно выставила ее из комнаты за ее бестактность в отношении Пеннимора. Но тут же Кейт стала ругать себя за то, что была столь жестока с Сидлоу, ведь та искренне любила миледи и не находила себе места от беспокойства.

   Выйдя из комнаты, Кейт обнаружила, что Сидлоу ждет ее в галерее. Тело Сидлоу было напряжено до предела; она сделала несколько шагов навстречу Кейт и произнесла ледяным голосом:

   – Боюсь, мисс Кейт, что я, не спросив у вас разрешения, взяла на себя смелость открыть дверь Пеннимору, чем вызвала ваше недовольство. Надеюсь, вы будете так добры, что простите меня за это!

   – Конечно же прощу, – ответила Кейт, и на лице ее промелькнула улыбка. – Ведь вы очень беспокоитесь о ее светлости, правда? Обещаю вам забыть об этом случае! Но, умоляю вас, не впадайте в отчаяние. Поверьте, моя тетя уже завтра будет себя чувствовать гораздо лучше. Я болела гриппом всего один раз в жизни, когда мне было десять лет, и, помнится, в первые сутки мне было так плохо, что я сказала няне, что умираю!

   Сидлоу немного расслабилась и даже позволила себе хихикнуть, но, услышав то, что сказала дальше Кейт, она вновь напряглась. А сказала Кейт следующее:

   – Надеюсь, вы, не задумываясь, обратитесь ко мне, если вам захочется немного отдохнуть, – я очень хочу быть полезной своей тетушке и с удовольствием посижу у ее постели, пока вы будете отдыхать.

   – Благодарю вас, мисс, – ледяным голосом произнесла Сидлоу. – Но я не думаю, что у меня возникнет нужда в вашей помощи.

   Кейт предполагала, что предложение будет отвергнуто, поэтому не стала настаивать, а только кивнула и начала спускаться вниз по лестнице.

Глава 14

   Кейт никогда раньше не бывала в восточном крыле, но когда она миновала дверь, отделившую его от Большого зала, и Тенби проводил ее в салон, известный как хозяйская комната, она сразу поняла, что сэр Тимоти, предоставив жене распоряжаться остальной частью дома, по-видимому, запретил ей касаться убранства его собственных апартаментов. Комната была не то чтобы запущенна, но перегружена мебелью, как будто сэр Тимоти втиснул в нее все любимые вещи, нимало не заботясь о правильном их размещении, столь любезном сердцу леди Брум. Когда Тенби ввел Кейт в комнату, сэр Тимоти восседал в старомодном кресле-качалке, разговаривая с доктором Делаболем. При виде гостьи он поднялся и шагнул ей навстречу. Заметив ее оценивающий взгляд, он негромко спросил:

   – Больше похоже на родной дом, а, Кейт?

   Она рассмеялась:

   – Вы правы, сэр! Добрый вечер, доктор Делаболь! Я слышала от Сидлоу, что тетя заразилась инфлюэнцей, которая появилась в округе, и чувствует себя очень плохо. Я надеюсь, ее недомогание не надолго?

   – О нет, нет! – уверил он. – Но это, знаете ли, серьезная болезнь, очень серьезная! Весьма вероятно, она сляжет, и мы должны изо всех сил постараться уговорить ее не перетруждать себя: она обязана смириться с необходимостью провести в постели по меньшей мере неделю. Насколько я знаю ее светлость, это будет совсем непросто! – Он засмеялся. – Вы можете не поверить, но, когда я вывел ее из обморочного состояния, она немедленно попыталась вскочить на ноги и убеждала меня, что ничего страшного не произошло! А когда наша добрая Сидлоу сказала ей, что у нее был обморок, она фыркнула, добавив: «Чушь! Я никогда не падаю в обморок!» Однако, поскольку она обнаружила, что не в состоянии держаться на ногах, нам было дозволено отвести ее в спальню и уложить в постель. Большая удача, что удалось уговорить ее лечь, несмотря на то, что она не верит в свой обморок! Я как раз рассказывал сэру Тимоти, что я дал ей успокоительное средство, и она сейчас спит. Я еще раз зайду к ней вечером, но думаю, она проспит несколько часов. Да и Сидлоу будет находиться при ней: у нее, вы знаете, в спальне миледи есть раскладная кровать. На Сидлоу вполне можно положиться.

   – О да! В этом не может быть сомнений, – сказала Кейт. – Она решительно возразила, когда я предложила ей свою помощь! Впрочем, я этого ожидала: точно так же поступила бы моя нянюшка, если бы кто-нибудь предложил ей помощь в подобном случае!

   – О, я бы на вашем месте не ходил в ее комнату, мисс Кейт. Это очень заразная болезнь, и какой смысл в том, чтобы еще и вы заболели!

   – Я и не собираюсь, – ответила Кейт. – Я знаю, что стопроцентной уверенности не существует, но я однажды была в доме, где буквально вся семья была больна инфлюэнцей, за исключением повара, второй горничной и меня. Я ухаживала за хозяйкой дома, тремя ее детьми и двумя другими слугами, причем повар и я были единственными, кто не поддался инфекции. Так что я не боюсь.

   Доктор весело рассмеялся и сказал, что теперь будет ждать вызова к ней; посоветовал ей день-другой не ходить к тетушке и лукаво предупредил сэра Тимоти, чтобы он передал миледи, что ей не следует больше болеть, если она не хочет, чтобы милорд находил утешение, кокетничая с молодой красивой леди.

   Сэр Тимоти сопроводил эту остроту холодной усмешкой и с достоинством наклонил голову. Обескураженный доктор засмеялся снова, уже более сдержанно, и сказал, что ему следует поспешить к обеду, иначе Торкил потеряет терпение.

   Сэр Тимоти улыбнулся снова, на этот раз приветливо, и доктор с поклоном удалился. Сэр Тимоти перевел взгляд на лицо Кейт, исполненное плохо скрываемого возмущения, и глаза его потеплели.

   – Ну что вы, дорогая! Вот несносный старый гриб! Рыба-прилипала! Впрочем, он не дает мне помереть, за что я ему благодарен – или должен быть благодарен! Не хотите ли выпить со мной шерри?

   – С удовольствием, сэр. Но если вы собираетесь и дальше вести разговор в таком тоне, боюсь, вы пожалеете, что пригласили меня к обеду, потому что я ударюсь в мрачные мысли и стану смертельно скучной!

   – Это невозможно! – сказал он, тихо смеясь. – У вас веселый нрав, дитя мое, я не верю, что вы вообще способны быть смертельно скучной. – Разговаривая, он налил два стакана шерри и, вручив ей один из них с легким поклоном, вернулся в свое кресло.

   – Не знаю, сэр, во всяком случае, я стараюсь не быть скучной. Что до веселого нрава – пожалуй, да! Я считаю себя жизнерадостной и… и стараюсь всегда усмотреть юмор в абсурдных ситуациях. Но это отнюдь не говорит в мою пользу: я всегда смеюсь не вовремя!

   Дверь отворилась, и вошел Пеннимор в сопровождении лакея, несущего поднос с блюдами. Расставив их на столе, Пеннимор доложил, что стол накрыт, и сэр Тимоти церемонно подвел Кейт к столу, говоря:

   – Я хотел пригласить Филиппа, чтобы вам было не так скучно, но этот глупый бычок уехал обедать с молодым Темплкомом. Он прислал весточку с конюшим. Примите мои за него извинения!

   – Ну что вы, сэр! Разве не говорится в пословице, что один – слишком мало, а трое – слишком много?

   – Хорошо сказано! – одобрил сэр Тимоти. – У вас острый язычок и быстрый ум! За это я и люблю вас, Кейт. Если бы у меня была дочь, я бы хотел, чтобы она походила на вас. Но скорей всего, это была бы маленькая жеманница, так что оно и к лучшему, что у меня дочери нет. Что вы нам предлагаете, Пеннимор?

   – Рагу из голубей в грибном соусе, сэр. Или куриная грудка, как вам будет угодно.

   – Под соусом бешамель! – добавила Кейт. – Я все знаю! Должны были быть телячьи котлеты, но я очень рада, что их нет, потому что я их не люблю!

   – Так телячьих котлет не будет? – спросил сэр Тимоти, отвлекаясь от меланхолии, в которую он погрузился при воспоминании о своих дочерях, умерших в раннем детстве.

   Желая развлечь его, Кейт ярко живописала последствия обморока леди Брум и то, как это отразилось на чувствах миссис Торн и на легковозбудимом темпераменте шеф-повара, не забыв упомянуть также об аналогии, обнаруженной Эллен между инфлюэнцей и параличом, разбившим одну из ее тетушек. Сэр Тимоти развеселился, и остаток обеда прошел достаточно гладко. Когда приборы были убраны, Пеннимор поставил перед хозяином графины с портвейном и бренди. Повинуясь движению души, он одобрительно посмотрел на Кейт и позднее сказал Тенби, что он давно не видел сэра Тимоти таким веселым. На что Тенби ответил:

   – Нам ли не знать, мистер Пеннимор, – у него не так много поводов для веселья!

   Пеннимор печально покачал головой и вздохнул, взглянув на слугу многозначительно, но не сказав ни слова. Тенби тоже вздохнул и тоже промолчал.

   Оставшись наедине со своей гостьей, сэр Тимоти предложил ей бокал портвейна, но она отказалась, сказав, что ей больше подойдет карамелька, пока он будет занят своим вином.

   – Если только вы не прикажете мне удалиться, сэр, – сказала она, касаясь пальцами края серебряного блюда перед собой. – Пожалуйста, не надо! Здесь у вас так уютно – это самый уютный мой вечер в Стейплвуде!

   – Вам не очень по душе церемонность и помпа, правда, Кейт?

   – Не по душе, – искренне согласилась она. – Во всяком случае, не каждый день!

   – Мне тоже, вот почему я предпочитаю обедать в своей комнате. Но обычно я не разрешаю Пеннимору прислуживать мне. Только если Минервы нет дома или она больна. Лишать ее дворецкого было б уж слишком!

   Кейт осмелилась заметить:

   – Мне кажется, Пеннимор предпочел бы прислуживать вам, сэр.

   – Да, он очень мне предан. Мы росли вместе. Он оставался со мной в трудные времена, как истинный друг. И Филиппа он любит так же, как и я. Очень жаль, что Филипп и Минерва недолюбливают друг друга, но иначе и быть не может: Минерва, знаете ли, равнодушна к детям. К тому же, когда они впервые встретились, Филипп вовсе не был очаровательным мальчиком: это был крепыш хулиган, вечно попадающий в неприятные истории и бесцеремонный с женщинами. – Он глядел в свой бокал с вином, и улыбка, вызванная приятными воспоминаниями, играла на его губах. – К тому же непослушный. Я-то так не считал, но, боюсь, Минерве он доставлял массу хлопот. Ей не нравилось, что я баловал его, – вероятно, это вполне естественно; а ему было неприятно, что она заняла место его тетушки. Он очень любил мою первую жену: она была единственной женщиной, которую он любил в те годы, потому что он почти не знал свою мать. Анна тоже его очень любила и никогда не ревновала. Хотя, Бог свидетель, она имела на это право, видя его, такого толстенького и крепенького, после того как похоронила своего собственного сына. Мы потеряли всех наших детей: двое родились мертвыми, один Джулиан успел подрасти и начать ходить, ковыляя на поводках; обе девочки умерли в младенчестве – зачахли! Все они были очень болезненные – все, и Джулиан тоже. А вот Филиппа не брала ни одна болячка! Иная женщина возненавидела бы его за это – но не Анна! Она считала его нашим утешением.

   Он взглянул на портрет, висевший над камином:

   – Это моя первая жена. Вы ее не знали.

   Кейт, которая уже несколько раз украдкой взглянула на портрет, вставила:

   – Я как раз спрашивала себя, не она ли это. Как бы мне хотелось знать ее.

   – Она была ангел, – сказал сэр Тимоти просто.

   Понимая, что он уносится мыслями в прошлое, Кейт хранила сочувственное молчание. Его глаза были прикованы к портрету, на губах блуждала задумчивая улыбка; и Кейт, тоже глядя на портрет, подумала, что невозможно представить большего контраста, чем между первой и второй леди Брум. Анна была настолько же светловолоса, насколько Минерва черна, и ничто в ее лице и томной позе не могло навести на мысль об энергичности, столь характерной для второй леди Брум. Возможно, это было погрешностью живописца, но в ее приятном лице недоставало решительности. Она была довольно хорошенькая, но не красивая: из той категории женщин, подумала Кейт, которых трудно различить в толпе. Другое дело – вторая леди Брум, ее яркая внешность никого не оставит равнодушным.

   Она все еще глядела на портрет, когда вдруг почувствовала с некоторым беспокойством, что сэр Тимоти изменил направление взгляда и рассматривает теперь ее саму.

   – Нет, – произнес он, словно прочитав ее мысли, – она нисколько не была похожа на вашу тетушку.

   – Да, сэр, – сказала Кейт, не в состоянии придумать никакого другого ответа.

   Он протянул тонкую руку, поднял графин и снова наполнил свой стакан.

   – У вашей тетушки много прекрасных качеств, Кейт, – сказал он, тщательно взвешивая каждое слово, – но вы не должны позволять ей неволить себя.

   – Я н-не собираюсь, – ответила озадаченная Кейт. – Но она никогда и не пыталась неволить меня! Она всегда была слишком добра ко мне… даже чересчур!

   – Она очень целеустремленная женщина, – продолжал сэр Тимоти, будто не слыша слов Кейт. – И побуждает ее к действию то, что она – порой ошибочно – полагает своим долгом. Я не знаю, зачем она привезла вас сюда и почему проявляет к вам доброту, но я точно знаю, что делает она это не из сострадания. У нее есть какая-то скрытая цель. Я не знаю, что это может быть за цель, да я не очень-то и старался узнать.

   Он оторвался от созерцания вина в бокале, устремив взгляд на Кейт. И она была потрясена, увидев в его глазах ироническую усмешку. Он снова принялся разглядывать вино в бокале и с циничным смешком изрек:

   – Когда вы подойдете к концу ваших дней, дитя мое, вы тоже обнаружите, что вас уже ничто не способно взволновать. Вы будете слишком усталы, чтобы поднимать оружие против превосходящей силы. Приходит отрешенность.

   – Но вас ведь еще волнует Стейплвуд! – воскликнула Кейт, желая поднять его настроение.

   – Меня? Волновал когда-то, но в последние годы я и от него отдалился. Я начал понимать, что, когда я умру, мне все станет безразлично, ибо я никогда ни о чем уже не услышу.

   Он поднес стакан к губам и сделал небольшой глоток.

   – О, не глядите так подавленно! Если бы меня волновало… – Он замолчал, уставившись на тени позади стола, будто стараясь что-то в них разглядеть и в то же время страшась этого. Его лицо исказилось гримасой, и он медленно перевел взгляд на Кейт.

   – Может, это и к лучшему, что нам не дано заглянуть в будущее! – произнес он с легким вздохом. – Меня и настоящее не сильно волнует, равно как и люди. Но вас, Кейт, я люблю, как собственную дочь, поэтому я и заставил себя воспрянуть из моей плачевной летаргии, чтобы предупредить вас: не позволяйте заставлять себя – ни силой, ни лестью – сделать что-либо такое, чего не приемлет ваше сердце и ваш здравый смысл.

   Кейт хотела возразить, но сэр Тимоти с отсутствующим выражением на лице остановил ее движением руки.

   – Я не знаю, что у Минервы на уме, и не желаю знать, – ворчливо произнес он. – Я слишком стар и слишком устал! Все, чего я хочу, – это чтобы меня оставили в покое!

   Кейт сказала тихо:

   – Да, сэр. Я никогда не нарушу вашего покоя. Вы можете быть в этом уверены!

   Он выпил еще вина и, казалось, вновь обрел свою всегдашнюю отрешенность, а с ней и спокойствие. Он молчал минуту-другую, наблюдая игру огня свечей в вине, остававшемся в бокале, но вдруг вздохнул и сказал:

   – Бедная Минерва! Ей следовало бы выйти замуж за общественного деятеля, а не за человека, который никогда не стремился блистать в обществе, да к тому же такого дряхлого. У нее много недостатков, но я не могу забыть, что, когда мое здоровье ухудшилось, она рассталась с той жизнью, которую любила, без единой жалобы, привезла меня домой – ибо я был слишком болен, чтобы самому принимать решения, – и никогда даже не намекнула, что ей хотелось бы вернуться в Лондон. У нее чрезвычайно развито чувство долга, как я уже говорил вам: достоинство, которое порой доходит до чрезмерности. Ей присуща также безграничная энергия, которой я, к стыду моему, лишен. Она ко всему прочему честолюбива: она мечтала, чтобы я занялся политикой, и не могла понять, что мне это абсолютно неинтересно, что у меня нет желания блистать в этом свете! Равно как и в любом ином, – добавил он задумчиво. – Мой брат Джулиан – вот кто был честолюбив! Это отец Филиппа, как вы поняли. У меня же всегда была лишь одна мечта: передать из рук в руки мое наследство сыну. Для меня имеет первостепенное значение продолжение рода. Ну да сейчас речь не обо мне. Когда доктора сказали Минерве, что лондонская жизнь мне вредна, и мы переехали сюда, со временем она поняла, что ей надо найти какое-то занятие, чтобы не истосковаться до смерти. Это достойно восхищения: другая женщина, с не столь сильным характером, возроптала бы и истощила себя страданием.

   – Но вместо этого, – напомнила Кейт, – она посвятила себя тому, что было дорого вам, – занялась поместьем Стейплвуд!

   Он чуть слышно рассмеялся:

   – Такова ирония судьбы, не правда ли? Я научил ее любить Стейплвуд; я научил ее гордиться традициями семейства Брум; я одобрял ее, когда она сорила деньгами, перепланируя сады или заменяя всю мебель в доме, потому что она казалась ей чересчур современной. Вероятно, она была права. Возможно, столы и кресла красного дерева, купленные моим отцом, ковры, постеленные им, и правда не гармонировали с домом: я никогда так не считал, но я вырос с ними и воспринимал их как неотъемлемую часть самого дома. Но я не очень полагаюсь на свой вкус. Я помню, как Джулиан, приехав однажды к нам с визитом, сказал, что Минерва преобразила дом до неузнаваемости. Это была высокая похвала, потому что у него отличный вкус. Но по мере того как интерес Минервы к Стейплвуду возрастал, мой – уменьшался. Странно, правда?

   – Может быть, – неуверенно сказала Кейт, – вы стали ощущать, что Стейплвуд теперь больше ее, чем ваш?

   Он обдумал эти слова, слегка нахмурившись.

   – Нет, не думаю. Я и по сей день этого не ощущаю. Я всегда знал, что в моей власти было бы всему положить конец, но я этого не сделал. Сначала – потому, что был рад, что она так пылко разделяет мои собственные чувства к Стейплвуду, а потом… о, потом… Отчасти потому, что я понимал свою вину: ведь именно я поощрял ее стремление посвятить себя поместью, и теперь, когда она научилась любить его, мог ли я осудить ее? А отчасти потому, что я не ощущал в себе достаточно сил, чтобы противостоять ей. – Ироническая усмешка снова тронула его губы. – Обычно я виню во всем свое угасающее здоровье, но истинная причина в том, что Минерва обладает куда более сильным характером, чем я. Она никогда не уклоняется от сражений и в них гораздо более изобретательна. Все, о чем я мечтаю, – это покой! Куда как неблагородно!.. Боже, как бессвязно я говорю. Одна из слабостей, присущих старости, дитя мое. Но я начал беспокоиться за вас. Я знаю вашу тетушку гораздо лучше, чем вы. Я рассказал вам о ее хороших качествах, и вы не думайте, что я их не признаю, когда говорю, что вы обманываете себя, если верите, что ее доброта и ласки проистекают от любви к вам. Бедная Минерва! Она совершенно незнакома с нежными чувствами, которые возвышают ваш пол и заставляют нас, грубые создания, обожать вас!

   Кейт улыбнулась:

   – Я не обманываю себя, сэр. Я благодарна моей тетушке за ее доброту, но я знаю, что она взяла меня сюда, чтобы служить – ах, я не то говорю! Но я уверяю вас, что не позволю ни запугивать себя, ни задабривать, и не терзайтесь за меня больше. Я очень хорошо могу за себя постоять.

   Сэр Тимоти, видимо, успокоился и предложил Кейт партию в пикет. Ей было ясно, что, каковы бы ни были его подозрения, он не станет искать им подтверждения, а тем более вмешиваться в планы своей супруги. Кейт его слишком любила, чтобы испытывать к нему презрение, но ей пришлось убедиться, что его слабохарактерность и вправду порой заставляет его поступать неблагородно. Возможно, причиной того, что он пасовал перед трудностями, было его нездоровье, но у Кейт сложилось впечатление, что он всю жизнь предпочитал глядеть в другую сторону, если сталкивался с какой-либо трудностью или неприятностью. Кейт понимала, что бессмысленно пытаться столкнуть сэра Тимоти с его супругой, и приняла предложение сыграть в карты со своей всегдашней сердечностью.

   В глубине души ей больше всего хотелось сегодня вернуться пораньше в свою спаленку, чтобы наедине, в ночной тишине обдумать все, что с ней случилось в этот самый богатый событиями день в Стейплвуде. Необыкновенные приключения начались с беспокойного поведения Торкила в парке. Затем последовала ошеломляющая новость, что мистер Нид находится в Маркет-Харборо. И, наконец, вершиной всего было предложение мистера Филиппа Брума. Само собой, все остальное отодвинулось на второй план, и Кейт должна была честно признаться себе, что очень немного времени из того, которое она собиралась посвятить размышлениям, было бы потрачено на другие проблемы. Она почувствовала, что в мыслях ее полный сумбур, и она не способна сосредоточиться на игре в карты. Как ни странно, больше всего ее терзал не вопрос, принимать или нет предложение Филиппа, а множество мелких трудностей, которые Филипп, насколько она разбиралась в чувствах противоположного пола, счел бы пустячными. Но они вовсе не были пустяками ни для Кейт, ни для семейства Брум. Оставляя Стейплвуд, она оставит и все, что дала ей леди Брум, и как же быть тогда со свадебным платьем, если в кошельке у нее денег едва хватит на чаевые Эллен и Пеннимору? Из чьего дома выходит она замуж? Кто поведет ее под венец вместо отца? Эти детали могли показаться несущественными для Филиппа, но они будут иметь значение в глазах его родни. Он может сказать, что его не интересует мнение родни, но все же нормальный человек не может не желать, чтобы его невеста выглядела достойно. Невеста, которую не сопровождают родственники, которая идет в церковь с постоялого двора, неизбежно заслужит пренебрежение или даже жалость семейства Брум – а это будет для Филиппа острый нож.

   Кейт спрашивала себя, приходят ли эти соображения в голову Филиппу и не жалеет ли он уже о своем опрометчивом предложении; и в таком случае, будет ли он искать предлог взять его назад или будет упорствовать далее из чувства чести? Ей казалось, что было бы легче для нее, если бы он отказался от своего предложения, и в то же время она чувствовала, что он не такой человек, чтобы играть сердцем девушки. Она так запуталась в своих беспокойных размышлениях, что сэр Тимоти спросил, не устала ли она.

   Кейт не могла знать, что Филипп нисколько не жалел о сделанном им предложении и у него не возникало никаких недоуменных вопросов по этому поводу. А если бы и возникли, то не привели бы его в смятение. Напротив, он обрадовался бы возможным трудностям как посланному небом предлогу избежать пышного венчания, которое нравится женщинам гораздо более чем мужчинам. Если бы его спросили, как бы он хотел венчаться, он бы ответил без малейших колебаний, что предпочел бы, скромную церемонию без приглашения гостей, кроме шафера и Сары Нид, которая повела бы Кейт под венец.


   Но в действительности в данный момент Филипп вовсе не думал о свадьбе. Приехав в Фрешфорд-Хаус, он оставил экипаж в конюшне и поручил заботу о лошадях старшему конюху мистера Темплкома. На полпути к дому он был встречен хозяином, который приветствовал его вопросом, не имеет ли в виду ее светлость леди Брум прекратить его визиты в Стейплвуд путем отказа в гостеприимстве его груму.

   – Именно так, – с улыбкой согласился Филипп.

   – Я так и подумал, что ты именно из-за этого велел мне прикусить язык. По-моему, она хватила через край, а? Я слыхал о хозяевах, которые имели привычку не размещать в доме форейторов и лошадей своих гостей – некоторые из них ставили условие брать не больше одного слуги! – но все же это чересчур – не принять твоего грума! В следующий раз она откажет и твоему камердинеру!

   – О, она не говорила, что не примет моего грума. Она просто отметила, что его присутствие излишне увеличит затраты на содержание хозяйства, и намекнула, что некие неудачные вложения капитала делают настоятельным для моего дяди сокращение расходов. А что до Ноуля, ей нет нужды просить меня не брать его с собой. С того момента, как слуги в Стейплвуде узнали, что он не старший-главный-доверенный лакей, они обращались с ним – даже Пеннимор! – с таким высокомерием, что он сам попросил меня не брать его больше туда. Ко мне приставлен Тенби, а поскольку я не принадлежу к тем денди, которые не могут одеться без посторонней помощи, то его обязанности не слишком обременительны!

   – Я поражаюсь, как сэр Тимоти допускает такое! – вырвалось у мистера Темплкома.

   – Он ничего не знает, – проронил Филипп. – И не узнает об этом от меня. Здоровье его далеко не прекрасное, возраст берет свое. Он живет в своем крыле и почти не выходит. Как вспомню… – Он вдруг прервал себя, плотно сжав губы.

   – Весьма печально, – сочувственно сказал мистер Темплком. – Я не вижу его верхом последнее время. Я знаю, он больше не охотится, но он имел привычку объезжать кругом поместье, пока с ним не случился этот страшный приступ в прошлом году. Похоже, он так и не оправился. Думаешь, он собирается покинуть нас?

   – Не знаю. Он так переменился! Похоже, он смирился и пустил все на волю волн – лишь бы его оставили в покое! Глядя назад, я признаю, что он всегда был слишком мягок для любой борьбы. Но в те дни, когда была жива моя тетушка, борьбы от него и не требовалось: они жили в полном согласии!

   Темплком тактично воздержался от комментариев, ограничившись невнятным знаком согласия, но по истечении приличного случаю интервала он прокашлялся и позволил себе спросить:

   – А что говорит о нем этот масленый проходимец?

   Филипп без труда узнал в этом определении доктора Делаболя.

   – А что бы ты ожидал! Он не видит причин для тревоги: «Ваш дядюшка – старый человек, у него слабое сердце». Он все внушает мне, что дяде нельзя волноваться, и городит частокол из медицинских терминов, если я прошу назвать более точный диагноз. Он, конечно, креатура Минервы, хотя…

   Филипп замолчал и сдвинул брови, подыскивая слова. Криво усмехнувшись, он продолжил:

   – Надо отдать ему должное, он внимателен к дяде и всегда вовремя дает ему отвлекающие средства, когда у него начинаются спазмы.

   – А ты никогда не думал проконсультироваться у медицинских светил? У Крофта, или у Холфорда, или там… я плохо в них разбираюсь, но вроде как, если врач имеет практику в Лондоне, он должен быть знатоком!

   – Да, я думал об этом, но мне отсоветовали – и не Делаболь или Минерва, а сам дядя! Он уверовал, что происходящее с ним неизбежно, и просил меня не подвергать его таким испытаниям, как опрашивание и обстукивание незнакомыми людьми. Что я мог поделать? Тем более что он, боюсь, прав.

   Тем временем они подошли к дому, и мистер Темплком, понимающе кивнув, подтолкнул Филиппа ко входу, говоря:

   – Я бы не удивился, если бы он и был прав. Это, конечно, печально, все же нет смысла горевать о том, чего нельзя исправить. Пойдем и пообедаем, чем Бог послал! Закусим по-походному – ты же знаешь, как я тут живу, с тех пор как матушка уехала с Долли в Лондон, оставив весь дом, завешенный холстиной!

   Уже имея представление о походных трапезах мистера Темплкома, Филипп не волновался. Обед мог быть накрыт в малой столовой, и прислуживать мог один поваренок, но в представление мистера Темплкома о походных трапезах входили фазаньи яйца, филе семги под соусом из каперсов, птица и дрожжевой пирог. Никаких финтифлюшек, как мистер Темплком презрительно называл тартинки, трюфеля и желе, глубокомысленно полагая, что Филипп испытывает к ним не большее пристрастие, чем он сам.

   – Женщины их обожают, но, по-моему, они подходят разве что для балов, званых вечеров и прочих раутов! Да и то, Филипп, часто ли тебе на званом вечере хотелось съесть что-либо подобное?

   – Твоя правда! – согласился Филипп. – Они выглядят соблазнительно, но, на мой взгляд, куда соблазнительнее хороший кусок ветчины!

   – Совершенно верно! Да, кстати! – возвысил голос мистер Темплком, окидывая взглядом стол. – Тут должна была быть ветчина! Чертовски соблазнительная ветчина собственного копчения! Эй, Том, где ветчина?

   Поваренок с виноватым видом сказал, что ветчина вся съедена, до самой косточки; а на возмущенный вопрос мистера Темплкома, кто же ее всю съел, ответил, ухмыльнувшись:

   – Вы, сэр!

   – Должно быть, хорошая была ветчина! – заметил Филипп, щедро накладывая себе семги. – Впрочем, я все равно ветчины не хочу. Так о чем ты хотел со мной посоветоваться?

   – Я скажу тебе после обеда. Знаешь, кого я встретил недавно на Бонд-стрит? Старину Прудоу! В жизни так не удивлялся! Я его сто лет не видел.

   – Я тоже. Он что, прогуливался? – спросил Филипп без особого интереса. – Я полагаю, ты ничего не знаешь о бедном старине Трине. Когда я последний раз был в Лондоне, я встретил Минстеда, и он сказал, что у Трина дела плохи, что ему придется ликвидировать свои счета, но я пока не видел объявлений в газетах.

   Поскольку оба джентльмена вращались в одних и тех же кругах, они охотно впадали в воспоминания; а так как оба были к тому же землевладельцами и знатоками сельского хозяйства, то от воспоминаний слово за слово они перешли к таким плодотворным темам, как правонарушения арендаторов и тупоголовость фермеров; и только когда они добрались до библиотеки, Филипп повторил свой вопрос. К этому времени мистер Темплком сумел придумать кое-какие проблемы сева озимых, по которым он хотел бы получить консультацию, – если бы не знал о современных методах земледелия столько же, сколько и его друг. Филипп с готовностью поделился с ним своим опытом, но не был введен в заблуждение, и когда мистер Темплком открыл было рот, чтобы поспорить, и тут же закрыл его снова, он сардонически усмехнулся и сказал:

   – И это все, что ты хотел спросить? Ну-ка, Гарни, раскалывайся!

   – Ты прав! – признался мистер Темплком. – На самом деле я не об этом хотел тебя спрашивать. Дело чертовски деликатное, и я не стал бы ввязываться в него, не будь ты моим другом. Или если бы ты часто ездил в Стейплвуд, как и раньше. Но меня преследует мысль, что ты можешь ничего не знать, и с моей стороны было бы не по-дружески играть в молчанку.

   – Могу не знать о чем? – ровным голосом спросил Филипп.

   Мистер Темплком взял графин с бренди и снова наполнил оба стакана. Сделав укрепляющий глоток, он произнес:

   – Не стоит ходить вокруг да около. Речь о Торкиле. Люди начинают болтать, Филипп.

   – О чем болтать? – Филипп говорил все так же ровно, но голос его посуровел, и взгляд стал беспокойно искательным.

   – Ну, что он какой-то чертовски странный. Во-первых, непонятно, почему Минерва держит его при себе. Трудно ожидать, что люди поверят разговорам о его нездоровье, когда они видят, как он носится по округе во весь опор на своем бешеном кауром коне. Я и сам не верю! Да и ты достаточно ясно намекнул мне в свое время, что мне не следует допускать, чтобы он вился вокруг Долли, разве нет?

   – Да, но чрезвычайно неохотно! Я не мог позволить… Но я мог бы не тратить сил: Минерва сама была против этой женитьбы, что подтвердило мои подозрения. При обычных обстоятельствах это был бы вполне желательный брак, но в том-то и дело, что обстоятельства необычны. У твоей сестры слишком много родственников, и ваш дом слишком близко от Стейплвуда. Кстати, она не сильно убивалась по Торкилу?

   – Боже, конечно нет! Не скажу, что она вовсе не была им увлечена – он ведь чертовски симпатичный молодой человек, разве нет? – но едва на горизонте появился Амсбери, она влюбилась по уши и больше не вспоминала о Торкиле. Он был здорово задет?

   – Да нет, не думаю. Но пойми меня, Гарни, это не предмет для разговора! Это все только предположения – я не могу ничего доказать!

   – Все же хорошо, что ты меня предупредил, – сказал мистер Темплком, качая головой. – А то мои косточки перемывались бы по всей Англии, разве нет?

   – Да ничего б они не перемывались! – произнес Филипп с досадой. – Прости меня, Гарни, но я действительно в те дни, приезжая в Стейплвуд, изводился страхами, которые не мог обосновать, а следовательно, и высказать вслух. Чем меньше я болтаю, тем лучше, Гарни! Тебе придется смириться со мной. – И добавил, вдруг улыбнувшись: – Это будет не так трудно – ты делал это много раз за последнюю дюжину лет!

   – Да поболе, пожалуй! Лет двадцать по меньшей мере! – парировал мистер Темплком. – Тебе же скоро тридцать, правда? Я знаю, что тридцать: у нас с тобой разница всего два месяца. Значит, больше двадцати, клянусь Юпитером! Тебе ведь было восемь лет, когда ты поселился у дядюшки, не так ли?

   – Да, но тебе не приходилось смиряться со мной в те времена! – возмутился Филипп.

   – Да, в самом деле? Я разве бывал когда-нибудь первым в классе? А разве я обладал естественными дворянскими правами? Разве я…

   – Нет, Гарни, нет. Честность обязывает меня признать, что ты не «разве»! А славные были денечки, правда?

   – Зависит от точки зрения на них, – язвительно ответил мистер Темплком. – Не будучи столь сильным, как ты, я, как правило, глядел на них снизу вверх!

   Он взболтал виски, крутнув стакан, поставил стакан на столик и сказал совершенно другим голосом:

   – А у себя в мансарде Торкил такой же странный?

   – Так люди говорят?

   – Люди шепчутся. Это я говорю.

   – Могу дать лишь один ответ: не знаю.

   – Но ты подозреваешь, разве нет?

   – Подозреваю я уже много лет. Сначала это была мысль, промелькнувшая и пропавшая. Он был болезненным ребенком, и естественно было предположить, что его телесные хвори сказываются и на его нервах. Я вспоминаю судорожные припадки, случавшиеся с ним в раннем детстве. Если где-то в округе появлялась какая-нибудь инфекция, он ее обязательно подхватывал. Он страдал также сильными головными болями, так что все с ним возились и нянчились, пока он вконец не испортился. Стоило кому-нибудь сказать ему слово поперек, он впадал в неуправляемую ярость. Единственный человек, который справлялся с ним, – это Минерва. Она установила над ним непререкаемую власть: он боялся ее и боится до сих пор.

   – Что ж, это меня не удивляет, – с чувством заметил мистер Темплком. – Я тоже ее боюсь! Эта женщина внушает мне ужас!

   – О да! Во всяком случае, она внушает ужас Торкилу. По мере того как он рос, здоровье его укреплялось, – я думаю, благодаря Делаболю. Но в школу его решили не посылать. Надеялись, что по мере возмужания его здоровье поправится. И физически, я думаю, он здоров. А вот умственно – полагаю, ему даже стало хуже. Последнее время я замечаю в нем тревожную перемену. Но это не для распространения, Гарни!

   – Ну конечно, от меня только и жди, что я брошусь кругом трепаться! – оскорбился мистер Темплком.

   – Да нет же, но… Мне бы попридержать язык… если я не прав, если Торкил не безумен – что за подлость с моей стороны даже намекать на такое!

   Мистер Темплком кивнул.

   – О да, тут можно и под суд угодить за клевету, оскорбление личности и тому подобное. Так какую же тревожную перемену ты заметил? Когда я в последний раз его видел, он казался в полном порядке.

   – За исключением некоторых периодов, он действительно в полном порядке. Но он становится все более подозрительным, в каждом видит врага, и особенно во мне!

   – О Боже, неужели? Он ведь ходил за тобой как привязанный! Он еще страшно нам надоедал, помнишь?

   Филипп улыбнулся:

   – Да, было дело. Впрочем, вполне естественно, что он ходил за мной: с одной стороны, он был одинокий маленький бедолага, с другой – я был на десять лет старше, герой в его глазах. Это продолжалось, конечно, недолго, но год или два он меня очень любил. В периоды просветления он и сейчас меня любит, но он убежден, что я его главный враг и, мол, буду счастлив видеть его в могиле.

   Мистер Темплком вдруг выпрямился в кресле:

   – Вот что я скажу тебе, Филипп! Это Минерва вбила парню в голову такие мысли! Ревнует к твоему влиянию на него!

   – Я тоже думаю, что это плоды ее влияния, но по другой причине. Она боится, что, если я буду проводить с ним много времени, я узнаю правду – если это правда. Но такая мысль не укоренилась бы в здравом уме! Зато она может возникнуть в больном. Я слышал от знающих людей, что мания преследования, всеохватная подозрительность, внезапная ненависть к самым близким и дорогим людям есть наиболее известные симптомы безумия.

   – Но… Боже правый, а твой дядя знает об этом?

   Филипп некоторое время молчал, мрачно хмурясь.

   – Я не знаю, – наконец произнес он. – Минерва приняла меры, чтобы они с Торкилом жили в противоположных концах дома, и дядя редко выходит из своих апартаментов, разве что к обеду. Иногда мне кажется, что он ничего не знает, но я тебе уже говорил: он предпочитает уклоняться от неприятностей.

   – Не мое, конечно, это дело, откашлявшись, произнес мистер Темплком, – но не следует ли тебе рассказать ему, друг мой?

   – Нет. О Господи, нет! О чем я могу ему рассказать, кроме своих домыслов? Если он и впрямь обо всем догадывается и закрывает на это глаза, Бог ему судья, и не мне заставлять его взглянуть страшной правде в глаза. Если же он в неведении, то дай ему Бог пребывать в нем подольше. Он слишком стар и изнурен заботами, чтобы выдержать такой удар. Я не хочу отравить его последние дни. Все его надежды связаны с Торкилом: это его сын, наследник всего, чем он владеет!

   – Вот бы не подумал, что сэр Тимоти радеет о наследстве больше, чем леди Брум!

   – О, у нее это мания! – с досадой возразил Филипп. – Но и сэр Тимоти очень озабочен своим наследием, можешь мне поверить! Я очень надеюсь, что Провидению будет угодно забрать его до того, как настанет срок конфирмации Торкила!

   – Вот даже как! – изумленно воскликнул мистер Темплком.

   – Боюсь, что да. Торкил становится просто опасным, – отрывисто произнес Филипп. – Если я не ошибаюсь, он основательно искалечил своего камердинера – той ночью, когда была гроза. Я видел Баджера на следующее утро в ужасном состоянии, всего в синяках, уверяю тебя, и всячески уклонявшегося от каких-либо расспросов. Делаболь наплел мне, что у Баджера скверный характер и что он подрался с кем-то из слуг, забыв, что я знаю Баджера много лет!

   – Да, но… Послушай! Если Торкил так опасен, почему Баджер его выгораживает?

   – Баджер ему очень предан. Несомненно также, что и Минерва делает все, чтобы Баджер счел за лучшее потерпеть – и держать язык за зубами!

   Мистер Темплком, нахмурив лоб, обдумал сказанное и перевел речь в другое русло:

   – Все это прекрасно, но как же остальные? Что, никто в доме ни о чем не догадывается?

   – Не знаю, но думаю, что пока нет. Уолли на жалованье у Минервы; Пеннимор и Тенби могут подозревать, но они глубоко преданы дядюшке и ни за какие сокровища не станут его огорчать. А лакеи и горничные, скорей всего, считают странности Торкила в порядке вещей. Они знают, что мальчик подвержен мигреням, и привыкли, что их держат подальше от его комнаты, когда у него случаются приступы. Вправду ли он до сих пор подвержен мигреням, я не знаю, но сильно сомневаюсь. Зато такое объяснение дает Делаболю удобный повод накачивать его лекарствами, а поскольку Торкил, похоже, не помнит, что происходит с ним во время приступа, то его нетрудно убедить в том, что он лежал пластом с мигренью. Но если припадки мании преследования будут учащаться, что весьма вероятно, то станет затруднительно и далее скрывать от слуг, что ум его расстроен. Невозможно будет и предоставлять ему такую же свободу, как сейчас.

   – Бедный чертенок! – сказал мистер Темпл-ком. – Неудивительно, что за ним непрерывно шпионят.

   – Я выразился бы иначе. Минерва не стала бы настаивать, чтобы Уолли неизменно сопровождал Торкила в верховых поездках, не имей она к этому веских оснований. Она далеко не глупа! Торкилу никогда не разрешается выезжать за ворота без сопровождения Уолли!

   – Тем не менее, он выезжает, – сухо заметил мистер Темплком. – Во всяком случае, мне точно известно об одном его выезде, и я не вижу, почему их не могло быть больше.

   – Когда это случилось?

   – Примерно шесть месяцев назад. Я услышал об этом от своих людей. Правда, ни я, ни кто другой не придали этому случаю большого значения, разве что Торкил всем показался особенно буйным. Он ввалился в деревенскую таверну «Красный лев» поздно вечером, хвастался, что задал им всем в Стейплвуде перцу, и требовал бренди. Кэднем – хозяин таверны, ты знаешь, – решил, что Торкил пьян, но, когда он попытался отделаться от него стаканом портвейна, тот пришел в бешенство и запустил этот стакан ему в голову. Как мне рассказывали, Торкил готов был стереть Кэднема в порошок. Я узнал об этом из третьих рук и, возможно, в искаженном виде. Но будто бы двое парней удерживали его с трудом. Однако вскоре появился Делаболь, и Торкил мгновенно утих и, кстати, выглядел при этом чертовски испуганным. Ну, вашего доктора не очень-то любят в деревне, и, когда он увел Торкила, все, кто находился в таверне, изрядно посмеялись, говоря, что так миледи и надо, раз она держит парнишку на коротком поводке, и что ей некого винить, кроме себя, в том, что за ним теперь требуется неотступный пригляд. И насколько я понял, никто не вспоминал больше об этом происшествии, пока на следующий вечер в «Красный лев» не заявился Баджер и не начал объяснять всем, что к чему. Он долго плел, что Торкил поссорился с матерью и она отправила его в постель и т.д. и т.п. Если бы у него хватило ума-разума держать язык за зубами, я убежден, все было бы через неделю забыто. Но коль скоро Баджер так рьяно убеждал Кэднема, что Торкил повредил шею, и умолял забыть о случившемся, дабы слухи не дошли до ушей миледи, Кэднем и пара посетителей, находившихся в зале, почувствовали, что дело неладно, – и ты же сам знаешь, Филипп, как быстро разлетаются сплетни в таких местечках!

   – О Боже, вот баранья башка! Чертов услужливый дурак! – с горечью воскликнул Филипп.

   – Да, но никто не отрицает, что у Торкила и в самом деле не была повреждена шея, – сказал мистер Темплком. – И если бы не постоянное пребывание доктора в Стейплвуде, скандальных слухов было бы куда меньше! Леди Брум утверждает, что присутствие доктора необходимо в связи с болезнью сэра Тимоти, но здесь концы не сходятся с концами! Все знают, что доктор появился в Стейплвуде, когда Торкил подхватил оспу и чуть не испустил дух, а это было задолго до болезни сэра Тимоти! Ну и над чайными чашками порхает слушок – ты, наверное, сам знаешь какой!

   – Догадываюсь. Что Делаболь – любовник Минервы? Не думаю, что это правда, но этой сплетни следовало ожидать, – равнодушно заметил Филипп.

   – Верно, – согласился мистер Темплком. – Но все дело в том, что миледи, мягко говоря, не внушает людям добрых чувств, дорогой мой! И еще одно обстоятельство, вызывающее недоумение в округе, – и для меня это тоже загадка! – какого дьявола она привезла мисс Молверн в Стейплвуд.

   Не получив ответа, он продолжил, пронизывая Филиппа взглядом:

   – Она очень славная девушка, не так ли?

   – Очень, – согласился Филипп.

   – И собой весьма хороша!

   – Да.

   – Ну и ладно, – обиженно сказал мистер Темплком. – Если ты боишься признаться, что по уши влюблен в нее, так тому и быть! Я, может, звезд с неба и не хватаю, но глаза у меня на месте, и я вижу, откуда ветер дует!

Глава 15

   Задув свечу, Кейт долго лежала без сна, пытаясь по возможности хладнокровно обдумать свое положение. Весь вечер она только о том и мечтала, чтобы поскорее оказаться в своей комнате. Однако теперь, когда ее мечта сбылась, она вдруг обнаружила, что не в состоянии сосредоточиться. Она хотела обдумать предложение Филиппа беспристрастно, взвешивая как возможные преимущества этого замужества, так и несомненные недостатки, но никак не могла направить мысли в нужное русло. Они блуждали в глупых и милых воспоминаниях: как он на нее посмотрел, когда впервые увидел ее, как улыбка преобразила его лицо, что он ей сказал в цветнике, что он ей сказал в кустарнике, что он сказал ей на прощанье и как при этом выглядел. На ее беду, образ Филиппа, раз возникнув перед ее мысленным взором, уже не мог стереться, что никак не способствовало беспристрастным размышлениям. Она пришла к выводу, что слишком устала, чтобы рассуждать разумно, и решила постараться заснуть. Проворочавшись полчаса в постели, Кейт сказала себе, что ей мешает уснуть лунный свет, и поднялась, чтобы закрыть ставни на распахнутых окнах. Каждый вечер Эллен, глубоко убежденная в губительности ночного воздуха, закрывала окна и ставни; каждый вечер, как только Эллен уходила, Кейт вскакивала, распахивала окна и убирала ставни; и каждое утро Эллен, которая была не в состоянии представить, что ее молодая хозяйка привыкла к этому за годы, проведенные в Испании, негодовала и пророчила всевозможные болезни, которые неизбежно проникают в спальню вместе с вредоносным ночным воздухом. Отчаявшись убедить Эллен, что она не может спать в духоте, Кейт стала открывать окна лишь после того, как Эллен тщательно задернет занавеси около кровати и удалится в свою крошечную, лишенную воздуха спальню.

   Ветер улегся вместе с заходом солнца, и воцарилась жаркая июньская ночь. Было так тихо, что Кейт подумала, не собирается ли гроза. Но облаков не было видно, и почти полная луна безмятежно плыла по темно-сапфировому небу. Ни звука не было слышно, ни совиного крика; и соловьи, очаровавшие Кейт по приезде в Стейплвуд, молчали уже несколько недель. Кейт постояла минуту у окна, глядя на залитый лунным светом сад, гадая, не вернулся ли Филипп из Фрешфорд-Хаус, и пытаясь расслышать в ночи стук копыт. Призрачно прозвучал бой далеких часов. Она вслушалась, считая удары, и удивилась, что их было всего одиннадцать, – ей казалось, что она лежит без сна уже много часов. Спать не хотелось совершенно, и Кейт, бросив взгляд на смятые простыни, решительно подтащила к окну кресло и уселась, мечтая, чтобы хоть малейший ветерок развеял гнетущую тяжесть атмосферы. Дом был окутан тишиной, как будто все, кроме нее, крепко спали. Она подумала, что леди Брум, должно быть, стало лучше, но тут ее ухо уловило звук чьих-то осторожных шагов на галерее, и она догадалась, что доктор собрался еще раз проведать свою пациентку. Или, возможно, уже проведал и теперь пробирается к себе в западное крыло. Ей показалось, что звук шагов слышался со стороны тетушкиной спальни. За дверью скрипнула доска, и шаги остановились. Кейт замерла; глаза ее расширились, дыхание участилось. Человек у дверей прислушался, вне сомнения, надеясь, что какой-нибудь звук выдаст, спит ли она. После томительной паузы послышался слабый скребущий звук, как будто кто-то осторожно вставлял в замок ключ.

   Кейт сорвалась с кресла, метнулась к двери и рывком распахнула ее, прежде чем Сидлоу, одетая в тускло-коричневый капот и ночной чепец, едва прикрывавший папильотки с накрученными на них редкими седыми волосами, успела повернуть ключ в замке. Некоторое время они разглядывали друг друга, Кейт – пылая гневом, Сидлоу – в сильном замешательстве. Ключ выпал у нее из рук и лежал на полу. Сидлоу нагнулась и подняла его. Кейт сказала нарочито спокойным голосом:

   – Спасибо, дайте его мне!

   – Я… О да, конечно, мисс! – пролепетала Сидлоу. – Если бы я знала, что вы не спите, я бы отдала его вам в руки, но у вас было так тихо, что я не решилась вас беспокоить и подумала, что будет лучше оставить ключ в замке.

   – В самом деле? – иронически произнесла Кейт, все еще стоя с повелительно протянутой рукой.

   Сидлоу неохотно рассталась с ключом, пустившись одновременно в неубедительный рассказ о том, как она нашла ключ накануне, но все забывала отдать его Кейт, а сейчас вдруг вспомнила.

   – Я была так занята с ее светлостью, мисс; неудивительно, что этот ключ выпал из моей памяти!

   – И нашли вы его, как я понимаю, в самом неожиданном месте, после недельных поисков! – с притворной мягкостью сказала Кейт и лучезарно улыбнулась. – Я не буду смущать вас вопросом, где же вы его нашли. Спокойной ночи!

   Она закрыла дверь, не дожидаясь ответа, и нарочито шумно заперла ее на ключ, решив никому больше не давать шанса умыкнуть его и носить весь день с собой в кармане.

   Однако это был громоздкий старомодный ключ, и когда на следующее утро Кейт положила его в привязанный к поясу карман, проникнуть в который можно было через разрез в юбке, он бился о ногу при каждом движении, так что его пришлось переложить в ридикюль, пока не найдется более подходящего безопасного места.

   В малой столовой она нашла одного Торкила, и похоже было, что он давно кончил есть и дожидался ее появления, потому что вместо ответа на ее веселое приветствие он выпалил:

   – Вы ведь не сердитесь на меня, кузина, нет?

   Гораздо более важные размышления так глубоко отодвинули воспоминание о вчерашнем поведении Торкила, что Кейт почти забыла о нем и удивленно воскликнула:

   – Сердиться на вас? За что? А! За то, что вы выстрелили в бедного песика и едва не попали в меня? Нет, я не сержусь, хотя в тот момент я была смертельно огорчена! Доброе утро, Пеннимор!

   – Я знал, что вы не будете сердиться! – воскликнул Торкил, не обращая никакого внимания на дворецкого, который поставил перед Кейт чайник и блюдо с ее любимыми горячими лепешками. – Мэтью говорил, что вы дошли до ручки и готовы меня зарезать, но я знал, что он брешет!

   – Доктор Делаболь преувеличивает, но я действительно была весьма поражена, – сдержанно ответила Кейт. – Пес был не бродячий, он просто заблудился, – к тому же почти щенок. Не было никакой нужды в него стрелять, вы и сами прекрасно знаете!

   – А ему не было никакой нужды бегать в нашем парке! И вообще, я ненавижу собак! И вовсе я в вас не попал бы – не надо было дергаться!

   – Ну ладно, хватит об этом! – примирительно сказала Кейт. – Вы не знаете, как сегодня себя чувствует ваша матушка?

   – Нет, и мне… Ах да! Мэтью сказал, что она плохо спала, – кажется, так; я не очень внимательно слушал! Он сейчас у нее. Да не важно. Я не хотел вас пугать вчера, Кейт. Если вы испугались, я прошу прощения! Ну!

   Торкил пробормотал извинения, явно с трудом преодолевая внутреннее сопротивление, и Кейт невольно рассмеялась. Его лицо помрачнело. Однако, когда Кейт попросила не звонить по ней в колокол, пока она не покончит с завтраком, его лоб разгладился, и из глаз исчез опасный блеск. Он хихикнул и сказал:

   – Вы такая смешная, кузина! Я бы хотел, чтобы вы вышли за меня замуж! Почему бы вам не выйти? Я вам не нравлюсь?

   – Не настолько, чтобы выходить за вас, – ответила она спокойно. – И позвольте сказать вам, Торкил: я терпеть не могу ссориться за завтраком, но еще больше я не люблю получать за завтраком предложения о замужестве! Кроме того, вам следует помнить, что если я и правда выйду за вас, то спустя некоторое время вы окажетесь прикованным к старой развалине, сам еще будучи в полном цвете!

   – Да, – наивно сказал он, – но мама говорит, что если я женюсь, то она отпустит меня в Лондон!

   В глазах Кейт заплясали искорки.

   – Это, конечно, веская причина, – согласилась она.

   – А вы станете леди Брум, потому что, когда отец умрет, весь Стейплвуд будет мой, и титул тоже, само собой. Я думаю, он скоро откинет копыта, он уже на ладан дышит.

   Кейт совсем не позабавила эта речь, произнесенная тоном полнейшего равнодушия; она сказала холодно:

   – Дело в том, что у меня нет никакого желания становиться леди Брум. И пожалуйста, не затевайте подобных разговоров! Поверьте, вы только теряете в моих глазах, когда так бессердечно говорите о своем отце!

   – Вот еще! Почему это? Мне на него наплевать – так же, как и ему на меня!

   Появление доктора положило конец дальнейшему развитию этой темы. Подчеркнуто повернувшись к Торкилу боком, Кейт спросила о здоровье тетушки. Доктор Делаболь сообщил, что он надеется на скорую ее поправку, но добавил, что это был очень серьезный приступ, осложненный коликами. Миледи провела беспокойную ночь; ее все еще немного лихорадит, и она не расположена к разговорам.

   – Так что, я думаю, вам не следует навещать ее, пока ей не станет лучше, – сказал он. – Я очень надеюсь, что новое лекарство поставит ее на ноги. Торкил, мальчик мой, как насчет того, чтобы проехаться до Маркет-Харборо за новым лекарством?

   – Если вы собираетесь сами править – не поеду! – грубо ответил Торкил.

   – Нет, нет! – воскликнул доктор, снисходительно смеясь. – Я с удовольствием отдохну. Я же знаю, что ты гораздо лучший возничий, чем я, – почти такой же виртуоз, как мистер Филипп Брум! А где, кстати, мистер Брум? Я не дождался его возвращения вчера вечером, так что он наверняка сегодня проспал!

   – И вовсе нет! Он никогда не просыпает! – возразил Торкил. – Он вставал из-за стола, когда я вошел. Он, наверное, сейчас у отца.

   Они заспорили с доктором о том, каких лошадей в какую повозку нужно запрячь; Кейт поднялась и вышла из столовой. За ее спиной обсуждались сравнительные достоинства ландо и более модного тильбюри.

   В комнатах нижнего этажа Филиппа не было, так что, если только он не поднялся в библиотеку, значит, он либо ушел, либо и вправду навещал дядюшку. Кейт, мечтавшая увидеть его с той самой минуты, как пробудилась от своего беспокойного сна, почувствовала невольную обиду. Казалось бы, если он действительно любит ее, он должен стремиться ее увидеть. Тогда какой смысл ему завтракать на час раньше ее обычного появления, думала Кейт, забывая, что так же естественно было бы Филиппу стремиться избегать встречи с ней в присутствии доктора и Торкила. Если он ушел или сидит у дяди, то значит, он и вправду избегает ее, а это уже явный знак, что он ищет способ отказаться от помолвки. Кейт, чьи бесплодные ночные раздумья перешли в тяжелый сон с беспокойными видениями, хотела, сама того не сознавая, чтобы ее утешили. Не найдя отрады в библиотеке, такой же пустынной, как и холл, она в полном отчаянии спускалась по лестнице, уговаривая себя в том, что ей надлежит облегчить Филиппу задачу: она скажет ему, что после долгих размышлений пришла к выводу, что недостаточно его любит, и поэтому не может выйти за него замуж.

   Эти меланхолические мысли вызвали у Кейт слезы, и, хотя она решительно вытерла их, ей пришлось ухватиться одной рукой за перила, поскольку взор ее был затуманен. Однако туман чудесным образом рассеялся, стоило ей услышать свое имя, произнесенное мистером Филиппом Брумом, который появился словно из ниоткуда и устремился к ней, шагая через две ступеньки:

   – Кейт! Я вас повсюду ищу! Что это мне Пеннимор наговорил? Нет, не отвечайте! Мы не можем разговаривать здесь, прямо на лестнице. Пойдемте вниз, в Алый салон, там нас никто не побеспокоит!

   Это совсем не было похоже на поведение влюбленного – повелительная команда, крепкая хватка за запястье; но, так или иначе, подавленность покинула Кейт. Филипп чуть ли не волоком тащил ее по лестнице, она невнятно протестовала, на что он не обращал никакого внимания. Наконец он втолкнул ее в салон, плотно закрыл дверь и сказал, пронзая ее тревожным взглядом:

   – Когда я перед завтраком проходил по террасе, я видел, что плотник чинит окно в оружейной комнате! Правда ли, что Торкил взломал его вчера и украл одно из дядиных ружей?

   – Да, а что? – отвечала Кейт, осторожно массируя запястье. – Я была бы вам весьма признательна… кузен Филипп… если бы вы в следующий раз предупреждали меня, когда вознамеритесь причинить мне боль! У меня синяки теперь будут!

   – Кейт! Плутишка маленькая! Что за вздор! Покажите-ка мне свои синяки!

   – Они завтра появятся, – произнесла она с большим достоинством, которое призвано было скрыть, как ей приятно называться маленькой плутишкой.

   – А вернее всего, вообще не появятся! – подхватил он, наклоняясь и беря ее за обе руки. – Но мне не до шуток, Кейт, скажите правду! Действительно ли Торкил пытался застрелить вас?

   – Боже всемилостивый, нет конечно! – вскричала она. – Он всего лишь пытался застрелить собаку, но промахнулся и в нее, и в меня, чему я сердечно рада! Ему нельзя доверять ружье, я так ему и сказала. Я была в страшной ярости! Но как Пеннимор узнал об этом? Его там не было! Там был только Баджер, и потом еще доктор Делаболь.

   – Один из конюхов видел вас с главной аллеи и собирался бежать к вам на помощь, как он утверждает, но появление Баджера избавило его от необходимости проявлять геройство. Эта история достигла ушей Пеннимора еще до того, как вы отправились спать.

   – Чудовищно преувеличенная, как я догадываюсь!

   – Возможно. Правда ли, что Торкил угрожал застрелить Баджера?

   – Из пустого-то ружья? Он хотел всего лишь напугать его! Он отдал мне ружье сразу, как только я приказала, и я клянусь, нет никакой нужды бить во все колокола!

   – Напротив, нужда есть, и неотложная! – сказал Филипп. – Кейт, позвольте мне забрать вас отсюда! – Он сильнее сжал ее руки. – Вам небезопасно оставаться здесь, поверьте мне!

   Он смотрел вниз на ее запрокинутое лицо, и его светящийся взгляд проник ей в самую душу, от чего сердце Кейт бешено заколотилось.

   – Милая! – прошептал он, обнял ее и крепко поцеловал. Но, когда Кейт разразилась слезами облегчения, Филипп ослабил объятия и встревоженно спросил:

   – Что, Кейт? Кейт, любимая, я сделал что-то не так?

   – Нет, ничего, ничего! – всхлипывала она. – Я только подумала… я боялась… что вы можете пожалеть о сказанном вами вчера! Я даже уверена, что вам следует пожалеть… только я этого не вынесу! Но я же знаю: вы не подумали, что значит жениться на особе, которую, кроме кормилицы, некому вести к алтарю!

   С улыбкой, но торжественным тоном Филипп провозгласил:

   – Вы правы! Я не подумал об этом! Но не соблаговолите ли вы опереться на мою руку, если кормилица не подойдет для этой цели?

   Кейт рассмеялась сквозь слезы и снова прижалась лицом к его груди.

   – Не смейтесь надо мной! Вы очень хорошо понимаете, о чем речь! Что подумают ваши родственники?

   – Конечно! Это очень существенный момент. Как это мне самому в голову не пришло? – озадаченно спросил он. – Уж не потому ли, что меня никогда не интересовало, что думают мои родственники?

   – Это интересует меня, – сказала Кейт в его жилетку.

   – Вот оно как? Ну тогда у нас только один выход! Нам надо пожениться тайно, по специальному разрешению!

   – О, Филипп! Как будто это что-то изменит! Ну пожалуйста, будьте серьезным!

   – Я серьезен как никогда, ревушка-коровушка. Я твердо решил как можно скорее увезти вас из Стейплвуда; а так как никто из нас обоих, я надеюсь, не лишился разума настолько, чтобы считать побег за границу поступком предосудительным, – разве что в глазах самых ветхих особ, – то я полагаю, что лучше всего было бы препроводить вас в Лондон, под защиту вашей кормилицы, пока я не оформлю разрешение на брак и не пошлю срочное письмо моему управляющему, чтобы он подготовился к нашему приезду. После чего я немедленно препровожу вас в Брум-Холл. Ах, Кейт, дорогая моя, если б вы знали, как же мне хочется поскорее увидеть вас там! Я очень надеюсь, что вам там понравится!

   – Я больше чем уверена в этом, – просто и убежденно ответила Кейт. – Но бежать в Лондон – ничуть не менее ветхозаветный стиль, чем бежать за границу! Подумайте сами! Я знаю, что вы не хотели бы, чтобы я поступала столь бесцеремонно – столь неблагодарно! Все будут просто оскорблены!

   – У вас нет причин быть благодарной Минерве!

   – Конечно же есть! – сказала Кейт, лукаво улыбнувшись ему. – Если бы она не привезла меня сюда, я бы никогда не встретила вас, любовь моя.

   Его руки стиснули ее с такой силой, что она испугалась за свои ребра, но голос прозвучал нерадостно:

   – Вовсе не это было ее целью, милый мой софист!

   – О да, совсем не это! А как это вы меня назвали?

   – Вы софист, любовь моя, – и весьма искусный!

   – А кто это? – подозрительно спросила Кейт.

   – Тот, кто рассуждает напоказ! – смеясь, ответил Филипп.

   – Я вовсе не рассуждаю напоказ! – возмутилась она. – Как можно быть таким невоспитанным!

   – А мы с вами еще не в церкви! – поддразнил Филипп.

   – Да уж догадываюсь! – сказала она, осторожно высвобождаясь из его объятий. – Нам необходимо все обсудить – и пожалуйста, без легкомыслия! Сядьте. Нам никто не помешает: Торкил и доктор Делаболь поехали в Маркет-Харборо, а тетушка, как вам известно, нездорова. Это и является одной из главных причин, почему я не собираюсь мчаться в Лондон. Ведь это будет расценено так, будто тетя со мной плохо обращалась, и я воспользовалась ее болезнью, чтобы сбежать отсюда! Вы же знаете, какие пойдут слухи! А ведь это более чем несправедливо! Чем бы она не руководствовалась для того, чтобы привезти меня сюда, я не видела от нее ничего, кроме добра, и я не могу покинуть Стейплвуд в спешке, которая изумит всех, кому известно, что я собиралась пробыть здесь до конца лета, и породит всяческие догадки по поводу моего бегства. Ведь вам самому это не понравится!

   По выражению лица Филиппа было заметно, что эта мысль не приходила ему в голову. Он воскликнул:

   – Нет!

   – Разумеется, нет! Мне бы это тоже не понравилось. И ради Бога, не стойте с таким похоронным видом! Меня прямо в дрожь бросает!

   Филипп улыбнулся и присел рядом с ней на софу, сказав при этом:

   – Хитрая лисица!

   – Вовсе нет! Вы не поверите, какая я бываю простодушная!

   – Неправда! Если бы вы были простодушной, вы бы здесь не остались!

   – Я не боюсь Торкила, – тихо сказала Кейт, – но меня охватывает ужас от одной мысли, что необходимо сказать тете о вашем предложении, Филипп. А сказать придется: исчезнуть, не сказав ей ни слова, было бы низко, вы согласны?

   – Вы можете предоставить мне известить ее!

   – Ни за что! Это было бы не только невежливо, но и дало бы повод думать, что совесть моя нечиста. Вы лучше сообщите эту новость сэру Тимоти.

   – Ну, это просто! Я прямо сейчас и пойду к нему, и у меня есть сильное подозрение, что он будет только рад!

   – Я надеюсь, что он будет рад. Он вчера пригласил меня к обеду и оказал мне честь, сказав, что любит меня и хотел бы видеть свою дочь похожей на меня. И я думаю, он был искренен, потому что он предупредил, чтобы я не позволяла ни силой, ни лестью заставлять себя делать что-то противное моему сердцу или, как он выразился, моему здравому смыслу. Я верю, что он сказал это из симпатии ко мне, ведь я знаю, что он предпочитает уклоняться от проблем. Еще он сказал, что я обманываю себя, думая, что тетушка привезла меня сюда из жалости. И что, хотя ему неизвестны причины ее решения, он уверен, что она руководствуется тайными мотивами, а говорить такое о ней ему было, наверное, очень неприятно.

   Филипп выслушал Кейт очень внимательно, с выражением растущего изумления на лице, и воскликнул:

   – Значит, он вас действительно любит! Я считал, что нахожусь у него в полном доверии, но со мной он никогда не бывал до такой степени откровенным. Я иногда спрашивал себя, искренен ли он с самим собой – позволяет ли он себе замечать неприятные вещи. Больно смотреть, как он увиливает от всего, что может хоть немного нарушить его покой! А ведь он не всегда был таким, Кейт! Если бы вы знали его в те дни, когда была жива тетя Анна, – его счастливые дни!.. Я не стану утверждать, что у него тогда был сильный характер, но… но, хотя сейчас я уже не могу больше уважать его, я никогда не забуду, сколь многим я обязан ему, и не перестану любить его! Я говорю сумбурно… Я бы хотел, чтоб вы поняли…

   Кейт была очень тронута его словами и мягко произнесла, положив ладонь на его стиснутые руки:

   – Я понимаю. Я сама чувствую то же, что и вы: он человек слабого характера, но очень обаятельный. Я полюбила его с того самого момента, когда впервые увидела, и я легко могу понять ваши чувства – и даже то, почему вы не любите мою тетушку, а о своей отзываетесь с благоговением. Сэр Тимоти рассказал и об этом, по его словам, она была ангелом.

   Филипп кивнул, кусая губы.

   – Она не была особенной красавицей или умницей, но сколько в ней было доброты! В те дни Стейплвуд был моим домом, а не… не выставочным экспонатом! И мой дядя дорожил им, как теперь не дорожит! Возможно, Минерва улучшила сады, но он-то, пока не ушло здоровье, заботился о своей земле! Я недавно объехал все поместье и честно признаюсь вам, Кейт: моя земля в лучшем состоянии! Минерва рассуждает бойко, но она ничего не смыслит в сельском хозяйстве. Она полагает, что если этот малый, который стал бейлифом после старого Уолли, льстит ей, то, значит, он молодец. Отнюдь нет! И дядя, наверное, знает об этом, ведь он всего несколько месяцев как перестал объезжать поместье, но это, похоже, его не волнует!

   – Это так, – печально согласилась Кейт. – Он сказал мне, что к концу своих дней я тоже обнаружу, что меня уже ничто не способно взволновать. Я еще подумала, что в жизни не слышала ничего печальнее.

   Филипп помолчал минуту-другую, а когда заговорил снова, голос его был сумрачен:

   – Может, это и к лучшему.

   Кейт, поколебавшись, спросила:

   – Вы имеете в виду, что в Стейплвуд грядет беда? Речь идет о Торкиле, не так ли?

   – Боюсь, что да.

   – Филипп, Торкил что – безумен? – с ужасом в глазах спросила Кейт. – Нет, я не могу в это поверить!

   – Годами я пытался не верить этому, но нельзя не видеть: вопреки ожиданиям, что Торкил перерастет свои странности, он стал только хуже. Я думаю, что он опасен, Кейт, и я знаю, что он способен на насилие. Если он возбужден, если ему противоречат, то ярость словно затмевает его разум, и он подчиняется одному инстинкту. А инстинкт этот – убивать. Вот почему…

   – Вы имеете в виду тот выстрел в собаку? – прервала его Кейт. – Я тоже в тот страшный миг подозревала, что Торкил сошел с ума, но я могу поклясться, что он не собирался стрелять в меня! Даже когда я набросилась на него, а я не могла иначе – я в жизни не была так сердита! – я уверена, что у него и в мыслях не было причинить мне вред. Он был подобен неуклюжему школьнику! Говорил, что если бы я не бросилась к собаке, то была бы вне опасности, что он вовсе не в меня целился. Правда, он грозился застрелить Баджера, но вы же понимаете, Филипп: это была пустая угроза, ведь он же знал, что уже израсходовал оба заряда! И если помнить, что Торкил действительно по своему развитию всего лишь школьник, то вы признаете – во всяком случае, признали бы, если бы были там с нами, – что трудно было не поддаться искушению попугать Баджера! Он примчался весь взмыленный и вдруг прирос к месту, когда Торкил навел на него ружье, и самым драматическим голосом стал уговаривать Торкила отвести дуло! Должна сказать, я была в большой досаде, потому что стоять и дрожать перед Торкилом значило подыгрывать ему. И это человек, который знает Торкила с детства и, как я понимаю, предан ему! Как он мог подумать, что Торкил станет стрелять в него?

   Филипп ответил, покусывая губы:

   – Он бы и не подумал, если бы был уверен, что Торкил в своем уме. И если бы… если я только глубочайшим образом не заблуждаюсь… если бы Торкил не покушался на его жизнь в ту ночь, когда была гроза.

   – О нет! О нет! – в ужасе отпрянув, прошептала Кейт. – Крики, которые я слышала… Хотите сказать, что кричал Баджер?

   Филипп пожал плечами, и Кейт вспомнила, что голос показался ей незнакомым и что Баджер появился на следующее утро с пластырем на лице и с перевязанной шеей; и она с протестующим стоном закрыла лицо руками.

   – Вы наверняка заблуждаетесь! Наверняка! – всхлипнула она. Не слыша ответа, Кейт порывисто заговорила: – Он, видимо, проснулся от ночного кошмара; тетушка говорила, он им подвержен. А что касается пса, то доктор Делаболь сказал мне, что Торкила однажды в детстве сильно покусала охотничья собака и он с тех пор панически боится собак!

   Филипп нахмурился.

   – Да, однажды дядюшкина Нелл набросилась на Торкила. Минерва настояла, чтобы собаку застрелили. Насколько я знаю Торкила, он был очень доволен. У него жил кролик, и он его задушил. Вы слышали, вероятно, о маленьких негодяях, которые отрывают мухам лапки? Так вот Торкилу этого было мало. В девятилетнем возрасте он пытался оторвать котенку хвост. А вы забыли, что, когда я приехал сюда и впервые увидел вас, его руки сжимали вам горло?

   Кейт побледнела, в глазах у нее застыл болезненный ужас. В горле внезапно пересохло, и ей потребовалось раз-другой сглотнуть, прежде чем она смогла вымолвить слово. Вздрогнув, она выговорила наконец непослушными губами:

   – Так это… Торкил? Тот кролик, которого я нашла в лесу? Но доктор Делаболь сказал, что это сделали деревенские мальчишки… что Торкил в это время был в своей комнате! О нет, нет! Это слишком ужасно! Бедный мальчик, бедный, несчастный мальчишка!

   Она разразилась слезами, снова закрыв лицо трясущимися руками. Филипп мягко привлек ее к своей груди и стал поглаживать по голове и по затылку, утешая и успокаивая. Когда Кейт справилась с чувствами, он спросил:

   – Что за кролик, Кейт?

   Дрожь пробежала по ее телу. Едва слышным, прерывающимся голосом она пересказала весь эпизод. Филипп молча слушал и, как только она закончила рассказ, довольно резко спросил, не Торкила ли разыскивал доктор.

   – Я не знаю. Я подумала было, что да, потому что слышала, как тетушка спрашивала Пеннимора, не вернулся ли Торкил. Собственно, потому-то я и отправилась искать его. Он ушел от меня в ярости, и, поскольку это я его расстроила, я хотела хотя бы найти его и привести домой. Но когда я сказала доктору Делаболю, что ищу Торкила, он сообщил мне, что Торкил уже час как у себя в комнате. Я еще подумала, что у него, видимо, опять мигрень, потому что этим обычно кончались все его приступы ярости, но он, наверное, просто заснул и проснулся вполне здоровым. О нет, Филипп, он не мог сделать такую ужасную вещь! Он появился в самом доброжелательном настроении; видно было, что он веселый, что ему гораздо лучше, что он счастлив! Я думала, он будет сердит на меня за то, что я вышла из себя и наговорила ему кучу резкостей, которые привели его в бешенство. Но он казалось, все забыл, и, уж конечно, я не стала напоминать ему о нашей ссоре.

   У Филиппа вырвалось сдавленное:

   – О Боже!

   Кейт умолкла и ошеломленно спросила:

   – Что случилось? Почему вы так смотрите?

   Он ответил, усилием воли взяв себя в руки:

   – Я думаю, что все происшедшее стерлось из его памяти, как только он удовлетворил свой инстинкт убийцы. Я не претендую на глубокое понимание мышления сумасшедших, но мне не раз казалось, что он совершенно не помнит о своих действиях во время приступа. Я даже думаю, что убийство, причем жестокое, бесчеловечное, будь то кролика, птицы, попавшейся в сеть, или другого беспомощного создания дает ему удовлетворение некоего чудовищного инстинкта и действует как мощный наркотик. Более того, как тонизирующее средство! Если бы он сохранял хоть малейшее воспоминание о деяниях своего нечеловеческого другого «я», наверное, он был бы в таком же ужасе, как и вы.

   – Но Торкил прекрасно помнит, что пытался застрелить пса! – быстро возразила Кейт. – Он только что просил у меня прощения!

   Филипп ответил, нахмурившись еще сильнее:

   – Я полагаю, что его поведение в тот раз было обусловлено скорее страхом, чем безумием.

   – Но это был всего лишь игривый песик, почти щенок! – запротестовала Кейт. – Даже тот, кто боится собак, не мог не видеть, как он был дружелюбен! Да ведь… – Она вдруг замолчала, вспомнив, как собака ощетинилась, рычала и пятилась от Торкила.

   – Дружелюбен к Торкилу? – уточнил Филипп.

   – Нет. Он… он, похоже, его боялся!

   – Все животные боятся его, – сказал Филипп. – Вот почему в Стейплвуде нет собак, кроме старого дядиного спаниеля, который слишком толст и ленив и не отходит от хозяина. Говорят, что животные чувствуют, когда их боятся: лошади, во всяком случае, точно чувствуют это. Тогда так ли фантастично предположение, что инстинкт повелевает им остерегаться сумасшедших? Гарни вчера говорил о «бешеном кауром», на котором ездит Торкил. Я пропустил эти слова мимо ушей, но, Кейт, я сам ездил на этом коне, и он шел мягко и послушно! А как только за уздечку берется Торкил, конь начинает лягаться, брыкаться и весь покрывается потом. Причем можно сказать наверняка, что Торкил не боится лошадей. Не скажу, что он никогда не вылетал из седла, – все мы не безупречны! – но я ни разу не видел, чтобы его сбрасывала лошадь, чтобы ему не удавалось одержать верх над самым непокорным и упрямым скакуном. Но лошади не рычат и не ощетиниваются, и редко бывают свирепы. Определенно, Торкил никогда не подвергался нападению лошади, а вот собака однажды набросилась на него, и с тех пор он боится собак. Я думаю, он действовал под влиянием импульса, когда пытался застрелить вашего дружелюбного бродягу. Возможно, он был на грани очередного срыва, но вы его не испугались и вернули в реальную действительность, просто строго поговорив с ним, – как поступил и я, когда увидел его руки на вашем горле. Так же поступает и Минерва. Он испытывает невероятный страх перед Минервой, а меня побаивается. Возможно, вы тоже внушаете ему страх. Но однажды – и боюсь, очень скоро! – даже Минерва не сможет справляться с ним. И поэтому, дорогая моя, я не могу быть спокоен, пока вы остаетесь в Стейплвуде.

   – Но тетушка не знает… не может быть, чтобы она знала!.. – Кейт запнулась. – Она считает, что у него просто нервное расстройство и что за последнее время ему стало лучше!

   – На самом деле ему стало хуже! – прервал ее Филипп. – До сих пор, хотя я и подозревал, что он страдает каким-то умственным расстройством, я не мог быть полностью в этом уверен. Я часто приезжал в Стейплвуд повидать дядю, но последние годы я не оставался здесь дольше, чем на одну ночь. – Он криво усмехнулся. – Минерва не очень-то поощряла меня продлить свое пребывание! Она каждый раз весьма изобретательно находила предлог, чтобы отослать меня домой. Но в этот раз я был глух к ее намекам и увидел много такого, что нетрудно было скрыть на несколько часов. Я честно скажу вам, Кейт, я был поражен переменами, произошедшими в Торкиле. Нервное расстройство? Минерва так это называет? Умственное расстройство – вот это гораздо ближе к истине, и она об этом прекрасно знает! Почему, как вы полагаете, она все еще держит Торкила в детском крыле?

   – Она говорила мне, чтобы его не беспокоили, – нерешительно ответила Кейт.

   – Чтобы охранять его! – отрезал Филипп. – Для чего Баджер и Делаболь оба живут в том же крыле? Почему Торкилу не разрешается выезжать одному? Общаться со сверстниками?

   – Потому что… О, Филипп, не надо больше, умоляю! Вы не любите тетушку и несправедливы к ней! Если она обманывает себя – что, я думаю, вполне вероятно, – или если ее обманывает доктор Делаболь, стоит ли удивляться, что она с готовность верит, что эти припадки ярости происходят от слабого здоровья и с возрастом пройдут? А может быть, она просто не хочет смотреть страшной правде в глаза? – Кейт встала и порывисто прошлась по комнате. – Вы сочувствуете дядюшке, не так ли? А он ведь тоже не хочет знать правды! Если Торкил безумен, возможно ли, чтобы сэр Тимоти об этом не знал?

   Разговор был прерван появлением Пеннимора, вид которого недвусмысленно свидетельствовал, что его чувство приличия в высшей степени оскорблено. Он обратился к Кейт в самой торжественной своей манере:

   – Я прошу прощения, мисс, но, поскольку ее светлость нездорова, я считаю своим долгом известить вас, что миссис Торн ударилась в пророчество!

Глава 16

   Филипп, не удержавшись, расхохотался. Пеннимор счел подобное поведение столь неподобающим, что подчеркнуто игнорировал его, по-прежнему обращаясь исключительно к Кейт. Голосом, абсолютно лишенным выражения, он произнес:

   – Вследствие чего, мисс, шеф-повар, насколько у меня хватило способностей понять его, ибо он имеет достойное сожаления обыкновение в минуты волнения переходить на французскую речь, намерен покинуть Стейплвуд не позднее завтрашнего дня.

   У Филиппа тряслись плечи, но Кейт было не до смеха.

   – Боже правый! – воскликнула она.

   – Да, мисс, – согласился Пеннимор, легким поклоном одобряя столь похвальный стиль восприятия печальных новостей. – Далее, одна из кухарок забылась настолько, что впала в ипохондрию!

   – Да это же просто греческая трагедия, а Пеннимор олицетворяет хор! – снова развеселился Филипп.

   Пеннимор произнес ледяным тоном:

   – С вашего позволения, мастер Филипп, это совсем не смешно!

   Филипп ухмыльнулся. Этим своим замечанием Пеннимор пытался низвести его до положения школяра, но извинился со всей любезностью.

   – Но… но отчего же шеф-повар решился покинуть нас? – в недоумении спросила Кейт.

   – Из-за пророчества, мисс. Разумеется, миссис Торн имеет полное право заниматься пророчествами, если ей так угодно, но пусть она держит их при себе и не нагоняет страх на прислугу. Более того, я категорически возражаю против этого, ибо ее предсказания оказывают весьма огорчительное влияние на женщин, не говоря уже о шеф-поваре. Впрочем, это неудивительно, принимая во внимание его иностранное происхождение. Миссис Торн, мисс, взяла привычку предвещать бедствия. И в самом деле, однажды – это было первое ее предсказание беды – она предсказала грядущее несчастье и на следующий же день второй лакей упал с черной лестницы.

   – Боже милосердный! – ужаснулась Кейт. – Он сильно расшибся? Ничего себе не сломал?

   – О нет, мисс! Гораздо хуже! – сказал Пеннимор. – Он разбил три чашки севрского фарфора и тем самым погубил сервиз.

   – Но ведь главное, что не пострадал лакей! – запротестовала Кейт.

   – Лучше было бы пожертвовать лакеем, мисс, уверяю вас, – сурово отвечал Пеннимор. – Не Бог весть какой слуга, не составило бы труда его заменить, не то что чашки севрского сервиза. Но вернусь к предсказаниям миссис Торн: в следующий раз ей привиделся Стейплвуд, сожженный дотла, и через пару дней загорелась сажа в кухонном камине, так что его пришлось засыпать каменной солью, из-за чего обед был подан на целый час позже. Ей осталось теперь увидеть львов и тигров в саду, чтобы ни одна горничная неделю не осмелилась высунуть нос из дому.

   – А что ей привиделось в этот раз? – поинтересовался Филипп.

   – Сэр, мне чрезвычайно неприятно, и вовсе не таких видений ждешь от почтенной женщины, даже и подверженной странностям, как я это называю. Она говорит, что видела в Голубом салоне гроб, из которого струилась кровь. Вы правы, мисс, это в высшей степени прискорбно, и я бы даже сказал, весьма неподобающе. К сожалению, одна из горничных известила об этом мисс Сидлоу, и та сочла возможным взять на себя прерогативу ее светлости и выбранить миссис Торн.

   – Ну, это не поможет! – быстро сказала Кейт.

   – О да, мисс, конечно, не помогло. Они поссорились, – продолжал Пеннимор. – И, – добавил он, готовясь сообщить о главном, – миссис Торн сейчас лежит в постели со спазмами. Я подумал, что вам следует об этом знать, мисс.

   Эта тирада побудила мистера Филиппа Брума ядовито заметить:

   – В самом деле? И что же привело вас к этой мысли?

   Кейт, в отличие от своего жениха, не обращавшая внимания на высокопарность Пеннимора, поспешила заметить:

   – Вы совершенно правильно поступили, Пеннимор, сообщив мне об этом. Я постараюсь помирить Сидлоу и миссис Торн.

   – А я улажу дело с шеф-поваром, – предложил Филипп. – И не надо так презрительно глядеть на меня, Пеннимор. Думаете, я не справлюсь?

   – Я просто подумал, мастер Филипп, что поскольку мисс Кейт сама жила за границей, возможно, лучше было бы ей поговорить с шеф-поваром на его родном языке, – холодно парировал Пеннимор.

   – Несомненно, это было бы так, если бы шеф-повар был испанцем, но осмелюсь доложить, что по-французски я говорю не хуже, чем она, хотя и не живал за границей! И не воображайте, что можете принизить меня, называя «мастер Филипп», старый вы болтун, потому что вам это не удастся!

   – Ну вот, вы обидели его! – с упреком сказала Кейт, когда Пеннимор, откланявшись, удалился.

   – Что вы, дорогая! Разве вы не заметили, как он кривил губы, сдерживая усмешку? Мы с Пеннимором старые друзья, что не мешает ему до сей поры намыливать мне шею за употребление жаргонных словечек при дамах. Кейт, вы в самом деле намереваетесь встревать в эту кошачью свару? Одумайтесь!

   – Безусловно, намереваюсь! Точнее, я надеюсь, что смогу смягчить ситуацию: это самое малое, что я способна сделать для тетушки! Я должна идти. Где мой ридикюль?

   – Вот он, – сказал Филипп, беря ридикюль со стола. – Господи Боже, что вы в нем носите? Он весит не меньше тонны!

   – О, это ключ от моей двери! Я положила его в ридикюль, потому что не могла придумать более безопасного места. Это долго объяснять, я потом вам расскажу!

   Тем ему и пришлось удовлетвориться, так как с этими словами Кейт упорхнула и появилась только за столом, накрытым к полднику. Мистер Филипп Брум, в задумчивости жевавший сыр, при ее появлении поднялся и воскликнул:

   – Наконец-то! Я уже думал, вы никогда не вернетесь! Где вы там застряли, мадемуазель?

   – Судя по вашему обращению, вы без труда нашли общий язык с шеф-поваром! – съязвила Кейт.

   – Да, вы правы. А судя по вашей реакции, ваша задача оказалась не из легких?

   – Да, уважаемый сэр, совсем не из легких! Я бы сказала, что это была изнурительная задача!

   – Однако вы не выглядите изнуренной, – улыбнувшись Кейт, произнес Филипп. – Напротив, вы ослепительны! Вам удалось помирить этих бешеных кошек?

   – О нет, их помирит только время! – беспечно ответила она. – Самое большее, что мне удалось, – это убедить каждую, что ее поведение свидетельствует о ее триумфе в глазах соперницы и что без нее хозяйство развалится, а тетушка заболеет еще сильнее. Теперь они друг с другом не разговаривают, и я буду у них связующим звеном, пока они не забудут свою ссору или пока не выздоровеет тетушка.

   Филипп положил нож, который вертел в руках, и спросил, сколько еще дней она намерена оставаться в Стейплвуде.

   – Ну, я не знаю сколько, наверное, пока тетя не встанет на ноги, – ответила Кейт. – Надеюсь, недолго. Но вы же не можете серьезно предлагать мне уехать именно сейчас, когда я наконец могу быть здесь полезной! Вы можете считать пользу от меня пустяковой – ведь вам так легко удалось умиротворить шеф-повара, – но я могу поклясться, что было вовсе не легко успокоить двух взбешенных женщин, одна из которых полагает себя самой главной, а другая, хотя и неплохая сама по себе, обременена множеством болезней и так из-за этого чувствительна, что малейшая грубость вызывает у нее нервные спазмы. С чем этот пирог?

   – С олениной. Я сроду не слыхал…

   – Здорово! Подайте мне пирога, пожалуйста. Я голодна как зверь!

   – Кейт, как вы можете позволять этой толстой ленивой тетке дурить вас? – взмолился Филипп. – Не станете же вы утверждать, что проглотили все, что она вам наплела?

   – До крошки! – со смешком подтвердила Кейт. – И восхитилась мужеством, с которым она держится, хотя у нее инфлюэнца, а также жестокие колики – как у тетушки, а может быть, даже хуже! У миссис Торн такая особенность: как только в доме кто-нибудь чем-нибудь заболевает, она тут же заражается той же самой болезнью. Только она никогда не жалуется!

   – Я бы очень хотел сам с ней поговорить. Разрешите мне, Кейт!

   – Вы ничего не добьетесь, разве что ее совсем изведут судороги! Ей требуется сочувствие, а не нравоучения! Этого добра она с лихвой получает от Сидлоу! И конечно, они обе жутко ревнивы.

   – А я-то думал, они закадычные подруги!

   – Мне тоже так показалось, когда я приехала сюда, но вскоре обнаружила, что это не так. Они состоят в оборонительном союзе против Пеннимора и Тенби. – Кейт подняла глаза, которые больше не смеялись. – Это очень несчастливый дом, вам не кажется? Совсем не так я представляла себе настоящий английский дом. Здесь скорее три дома, и между ними нет любви. Сэр Тимоти и тетушка неизменно вежливы между собой, но живут как чужие люди. А Торкил живет отдельно от них обоих. И хотя тетушка и сэр Тимоти не ссорятся, их слуги ссорятся постоянно! Что делает жизнь очень неуютной, правда?

   – Так было не всегда, – ответил Филипп. – Наш дом таким не будет!

   – Не будет! – подтвердила Кейт, благодарно улыбнувшись ему.

   Он протянул к ней руку через стол.

   – Мне не удастся убедить вас уехать завтра, Кейт?

   Кейт накрыла руку Филиппа своей и покачала головой.

   – Я не могу уехать, пока тетя нездорова, а я в силах ей помочь. Неужели вы хотите заставить меня поступить против своей совести?

   – Я хочу, чтобы вы были в безопасности.

   – А я не думаю, что мне угрожает опасность. Даже когда я бранила Торкила, он не пытался причинить мне зло. Он не считает меня врагом.

   – Обещайте по крайней мере одну вещь! – настойчиво сказал Филипп.

   Кейт взглянула на него с лукавым недоверием:

   – Вы предлагаете мне сделку?

   – Да нет же, упрямица моя маленькая! Я хочу, чтобы вы пообещали мне, что не будете гулять с Торкилом вдвоем. Возможно, вы и правы, и он пока не считает вас врагом, но можно ли доверять человеку с умственным расстройством? Любой пустяк способен обратить его гнев против вас, причем безо всякого предупреждения! Внезапный испуг, резкое слово… может быть, даже попытка обнять вас! Если вам придется с ним бороться, я очень боюсь, что он не справится с искушением задушить вас! Я абсолютно уверен, что только себе, а не мне, не моему вмешательству вы обязаны своим спасением в тот день, когда его руки оказались у вас на шее. Вы стояли неподвижно, поэтому его… как бы его назвать?.. его демон хотя и поднял голову, все-таки не успел проснуться окончательно. А вообще я не знаю, что могло бы случиться, если бы я не подоспел. Но я полагаю, вы будете в относительной безопасности, пока рядом с вами будут другие люди: у Торкила хватает разума понимать, что его жестокость отвратительна, к тому же он боится, что его застанут за чем-либо подобным!

   – Но он же ничего не помнит! Или он только притворяется, что не помнит?

   – Не знаю, – задумчиво произнес Филипп. – Может, я фантазирую, но мне порой кажется: не потому ли он все забывает, что его разум отказывается хранить память о том, что он вытворял в припадке безумия? Вы понимаете меня?

   Кейт кивнула.

   – Да. Пожалуй, понимаю. Я буду осторожна. Но вы ведь тоже останетесь пока в Стейплвуде?

   – В этом вы можете быть уверены. Я подозреваю, что Делаболь запирает дверь в западное крыло, когда Торкил ложится спать, но верткому мальчишке нетрудно вылезти из окна; я сам делал это несколько раз, когда меня в наказание за что-нибудь сажали под замок. Так что вам лучше запираться на ночь в спальне, просто на всякий случай. И кстати, любовь моя, вы обещали объяснить, почему вы носите ключ в ридикюле.

   Кейт рассказала ему, как в грозовую ночь не смогла открыть свою дверь, как на следующее утро, без труда открыв ее, она обнаружила, что ключа в замке нет, и как тетушка игриво предположила, что запертая дверь ей померещилась со сна и что ключ несомненно скоро найдется.

   – Но он не находился, и я глубоко убеждена, что он и не пропадал, а все время был у Сидлоу! – Глаза Кейт засверкали. – Прошлой ночью я успела вовремя и не дала ей снова запереть меня! Она, конечно, думала, что я сплю. Строила из себя такую невинность! Боже, как я ненавижу эту женщину! Но зачем ей было запирать меня? Может быть, ей приказала тетя? Но почему все-таки? Чтобы уберечь меня от Торкила? Я не могу в это поверить. Если даже вы полагаете, что Торкил не бросится на меня без какой-либо причины, то тетя должна считать это еще более маловероятным!

   Филипп, слушавший ее в молчании, хмуря брови, медленно проговорил:

   – Мне кажется, это делалось не столько для того, чтобы уберечь вас от Торкила, сколько затем, чтобы вы ненароком не стали свидетельницей его выходок. Вашу дверь запирали каждую ночь?

   – Не знаю, я после той ночи не пыталась выяснять, – сказала Кейт. – Я думала – раз ключ потерялся…

   – А до этой ночи вы не выходили из своей комнаты?

   – Выходила однажды, незадолго до вашего приезда. Это было после званого обеда – давным-давно! Мне не спалось, и я шила у себя в комнате, пока свеча не начала чадить. Спать все еще не хотелось, и я раскрыла ставни, чтобы поглядеть в окно, – я была бы не прочь прогуляться по саду. И тут в какое-то мгновение я увидела у изгороди человека. Он, наверное, спрятался, потому что заметил меня. Хотя луна была на ущербе, она светила прямо в мое окно. Я, конечно, решила, что это грабитель, и побежала прямиком к тете. В комнате ее не было, но пока я стояла и думала, что теперь делать, она появилась на лестнице в конце галереи. Она казалась очень усталой и в первый раз поговорила со мной резко. Велела идти спать, сказала, что человек, которого я видела в саду, был, скорей всего, кто-нибудь из слуг. И тут из западного крыла на галерею вышел Торкил, и мне показалось, что он был пьян.

   Кейт помедлила, обдумывая сказанное.

   – Мне и сейчас так кажется! Он сказал, что был в лесу, что доктор и Баджер все еще ищут его там. Он хихикал и, кажется, пытался напевать что-то веселое. Он довольно много выпил за обедом, а потом исчез. Это было, конечно, невежливо с его стороны, но я не могла винить его – это был на диво тоскливый обед! Сэр Тимоти, похоже, получал от него удовольствие, но тетушка сказала, что ей было невыносимо скучно. Я еще подумала, что ей не следовало тащить на этот обед Торкила, тем более что он туда и не рвался.

   – А в каком он был расположении?

   – Ну, сначала дулся, но вел себя безупречно на протяжении всего обеда.

   – Тогда, возможно, его включили в общество, чтобы заставить замолкнуть слухи.

   Кейт недоуменно взглянула на Филиппа:

   – А что, ходят какие-то слухи?

   – Гарни утверждает, что люди начинают шептаться о странностях Торкила. Да это и не удивительно.

   – Да, это не удивительно, – грустно сказала Кейт. – Но как будет ужасно, если эти слухи дойдут до его ушей!

   – Это маловероятно. Ну, не надо унывать, любимая! Не соблаговолите ли вы прогуляться со мной по парку? Или велеть запрячь мою лошадь и прокатить вас с ветерком по округе?

   – Господи! – воскликнула она. – Уж тут-то будет тогда о чем почесать языки!

   – Ну и что?

   – Филипп, об этом узнает весь дом в мгновение ока! Сидлоу доложит тетушке, что я грешу тайным образом. Не смейтесь! Вы просто не знаете, какая это интриганка! Ее все в доме ненавидят. Она подглядела, что я пошла в цветник в тот день, когда вы приехали, что вы сели рядом со мной; наябедничала тете, и тетя сделала мне выговор насчет неприличности моего поведения. Ух как мне хотелось тогда натянуть ей чепец на нос! Поэтому я была так благодарна вам вчера, что никто не заметил, как я входила в дом. И так уже мало хорошего, что мы обручены тайно – не так надо было бы! Я не вынесу, если слух о вашем предложении дойдет до тетушки раньше, чем я расскажу ей сама. Она подумает, что я тайная распутница… – Кейт увидела, что брови Филиппа сошлись на переносице, и умоляюще воскликнула: – О, Филипп! Не сердитесь! Попытайтесь меня понять!

   – Я не могу не сердиться! – резко ответил он, но, заметив, как в отчаянии расширились ее глаза, поспешил добавить: – Не на вас, нет! Никогда, Кейт, милая! Только на обстоятельства! Как же невыносимо прятаться, не сметь проявить свои чувства… и из-за чего! Из-за болезни Минервы! Но я понимаю ваши сомнения. Вы правы: никому из нас не нужны сплетни и догадки, которые неизбежно породит любая нескромность. Ах, как я все же мечтаю, чтобы вы позволили мне увезти вас из Стейплвуда… Но не буду больше об этом! – Он взял ее руку и поцеловал, говоря: – Не печальтесь, радость моя! Видит Бог, никогда я не стану убеждать вас действовать вразрез с вашей совестью!

   – Если я покину тетушку сейчас, это будет висеть на мне тяжким грузом всю жизнь! – сказала Кейт, тревожным взглядом глядя в его лицо.

   – Ну что ж, хорошо, – ответил Филипп. Поколебавшись мгновение и заметив ее вопросительный взгляд, он встряхнул головой и заговорщицки усмехнулся. – Ладно. Я много чего мог бы еще вам сказать, но вы только рассердитесь, так что я лучше придержу язык. Ну а от дядюшки мы тоже должны скрываться? Я хотел бы все рассказать ему, и немедленно!

   Лицо Кейт прояснилось.

   – О да, пожалуйста, расскажите ему! И если он даст согласие, все будет в порядке, правда?

   – Его согласие не обязательно, малышка.

   – Ну тогда его одобрение, – смиренно поправилась она.

   – Оно также не обязательно, хотя мне хотелось бы его получить.

   – Оно обязательно для меня, – сказала Кейт. – Более того, как бы это ни было для меня трудно, я надеюсь, мне хватило бы решимости не выходить за вас, если бы он был против.

   – В этом случае, – бросил Филипп, направляясь к дверям, – мне оставалось бы только похитить вас!

   Он уже вышел, а Кейт все еще улыбалась. Затем она поднялась к Сидлоу, которая ожидала ее лежа в постели. Глаза Сидлоу враждебно поблескивали, но речь ее была нарочито вежлива:

   – Будьте любезны, мисс Кейт, я хотела бы сказать вам пару слов.

   – Да, конечно! В чем дело? – спросила Кейт, изо всех сил стараясь говорить ласково.

   – Я не осмелилась мешать вам, когда вы полдничали с мистером Брумом, но я была бы вам признательна, если бы вы поговорили с миссис Торн, так как сама я при сложившихся обстоятельствах на это не способна.

   Подавив раздражение, Кейт спросила, о чем же надо поговорить, и вызвала целый шквал жалоб, большинство из которых, по ее мнению, были лишены основания. Однако она пообещала все уладить и даже приказать шеф-повару приготовить желе из тапиоки, которое должно было понравиться ее светлости.

   Затем Кейт отправилась в комнату экономки, где с облегчением узнала, что состояние миссис Торн улучшилось настолько, что ей удалось заставить себя поесть для поддержания сил, о чем свидетельствовал поднос с пустой посудой.

   Лишь спустя полчаса Кейт наконец смогла избавиться от потока красноречия, обрушенного на нее миссис Торн. Торкил и доктор к тому времени вернулись из своей экспедиции. Кейт услышала голос Торкила в холле: он спрашивал, где она находится. Кейт поспешила незаметно проскользнуть в свою комнату. Ей пришло в голову: если написать Саре письмо о складывающихся обстоятельствах и предупредить о возможном в скором времени ее приезде в Лондон, то мистер Филипп Брум сможет обеспечить надежную доставку его на почту.

   В комнате у Кейт имелась элегантная маленькая конторка, снабженная (с издевательским умыслом, думала Кейт, памятуя о судьбе своих предыдущих писем) писчей бумагой, чернилами, облатками, набором перьев и ножиком для их заточки. Кейт начала писать. Она собиралась дать полный отчет о положении в Стейплвуде, но чернила сохли на пере: Кейт становилось ясно, что слова, которые можно передать из уст в уста, было бы неблагоразумно и даже опасно доверять бумаге. Поэтому письмо получилось совсем коротким, но в нем содержалась одна новость, которая должна была привести Сару в восторг, думалось Кейт.

   Поглощенная сочинением письма, Кейт не прислушивалась к голосам в саду. Но когда она надписывала конверт, кто-то взбежал на террасу прямо под ее окном.

   – Кейт! – прокричал Торкил. – Вы здесь? Выйдите сюда!

   Она встала, подошла к окну и, перегнувшись через подоконник, взглянула в запрокинутое лицо Торкила. Он весело улыбался, глаза его сияли; увидев ее, он просительно сказал:

   – Ну выйдите, кузина! Посмотрите, что я привез из Маркет-Харборо!

   Он держал в руках круглую металлическую пластину с отверстием посередине.

   – Что это такое? – поинтересовалась Кейт.

   – Ну как же! Метательное кольцо, конечно! Мэтью показал мне, как его кидать. Это требует большой сноровки, доложу вам! Мы отмерили расстояние шагами и воткнули железный прут на другом конце… Как вы говорите называется этот прут, Мэтью? – крикнул он через плечо доктору.

   – Не надо кричать, – попросила Кейт, – вы беспокоите вашу матушку.

   Торкил взглянул с досадой, но ничего не сказал. Доктор Делаболь, который тем временем подошел к подножию лестницы, ответил:

   – Шест, мальчик мой, это шест. Не хотите ли попробовать, мисс Кейт! Это очень увлекательно!

   Она согласилась, спрашивая себя, вышел ли уже Филипп из восточного крыла, и надеясь переброситься с ним словом по дороге в сад. Однако его нигде не было видно, и ей пришлось идти в сад, оставив тревоживший ее вопрос без ответа.


   Правила игры были просты: игроки стояли лицом друг к другу на разных краях площадки и по очереди бросали кольца каждый на свой шест. Каждому игроку выдавалось одинаковое количество колец. Суть игры состояла в том, чтобы кольца падали как можно ближе к шесту.

   Доктор предложил свои услуги в качестве судьи, но поначалу ему пришлось совмещать эту роль с обязанностями тренера, так как Кейт никогда раньше не играла в эту игру и у нее ничего не получалось. Торкил, напротив, похоже, имел к ней способности: он сразу стал попадать в круг, придавая своим кольцам вращение мастерским движением запястья. Он, очевидно, наслаждался этим, старательно приобретал сноровку и вспыхнул от радости, когда доктор лукаво сказал, что для уравновешивания сил ему следует усложнить условия игры.

   – Конечно! – воскликнула запыхавшаяся Кейт.

   – Нет ничего проще! – провозгласил доктор. – Мы можем расширить круг, пределов никаких не установлено. Вы, мисс Кейт, можете встать поближе к шесту, а Торкил – наоборот. Откуда ты хотел бы бросать, Торкил? С двадцати ярдов?

   – А сколько сейчас? – спросила Кейт. – По-моему, уже больше!

   – Сейчас восемнадцать, – ответил Торкил. Он проследил, как Кейт запустила свое кольцо, и воскликнул: – Нет же, нет, не надо его швырять! Работайте кистью! Дайте я покажу!

   Он подбежал к ней, похожий на нетерпеливого школьника – без сюртука и шейного платка, с растрепанными волосами, схватил Кейт за руку и заставил согнуть ее в запястье.

   – Вот так! Понятно?

   Кейт без всякого восторга ответила, что ей понятно, но она вряд ли способна следовать его инструкциям, и добавила, что до сего дня не подозревала, что у нее такие слабые запястья. В этот момент она заметила Филиппа, который наблюдал за происходящим, стоя у каменного парапета террасы, и с облегчением окликнула его, приглашая занять ее место.

   Едва эти слова сорвались с ее губ, как она поняла, что это предложение пришлось не по вкусу Торкилу. Очевидно, он опасался, что кузен затмит его. Половину радости от самой игры доставляли ему аплодисменты, вознаграждавшие его удачные броски. Это было достойно сожаления, но вполне понятно, и отчасти даже трогательно, подумала Кейт и пожалела о своих словах.

   Но мистер Филипп Брум отреагировал тотчас же:

   – О нет, где мне равняться с Торкилом! Я сто лет не брал в руки колец!

   Тень исчезла с лица Торкила. Он засмеялся и похвастался:

   – А я никогда вообще их в руки не брал!

   – Да не прибедняйся, меня не проведешь!

   – Клянусь, это правда! – Торкил сиял от счастья. – Мэтью, скажите ему, что это правда!

   – Боюсь вас огорчить, но он прав, – подтвердил доктор, торжественно кивая головой. – Можете не сомневаться.

   – Трудно поверить, клянусь Юпитером! Придется мне попытать счастья. Ну держись, разбойник! Кузина, если вы хотите сесть на ступеньки, можете подстелить мой сюртук.

   Он сбросил сюртук с плеч и вручил его Кейт, шепнув с ободряющей улыбкой:

   – Все-таки мне не придется вас похищать!

   Она одарила его ласковым и радостным взглядом, и больше не было сказано ни слова. Филипп отошел побросать кольцо для практики, а Кейт бережно свернула его сюртук из тончайшего сукна и приготовилась наблюдать за состязанием. Сначала ей показалось, что Торкил играет гораздо лучше но, по мере того как броски Филиппа становились все уверенней, она пришла к выводу, что Филипп решил дать Торкилу победить, но не сразу, чтобы не вызвать у него подозрений. Не раз он оставлял Торкила позади, но чаще его кольца ложились на дюйм дальше от цели. Под конец игры разгоряченный, торжествующий Торкил пришел в сильное волнение. Он тут же вызвал Филиппа на матч-реванш и грубо огрызнулся на доктора, когда этот благоразумный, но бестактный джентльмен посоветовал ему не переутомляться. Когда Торкил повторил свой вызов, сияние его глаз перешло в жесткий блеск.

   – Завтра, – ответил Филипп.

   – Я не устал, говорю тебе!

   – Ты, может, и нет, а я устал. Который час, доктор?

   Доктор, вытащив часы, сообщил, что уже почти половина шестого. Кейт, вскочив, воскликнула:

   – Уже так много? Мы же опаздываем к обеду! Ради всего святого, не начинайте новую партию!

   – Это еще чего ради? Маман же не выходит к обеду!

   – Не выходит, но твой отец собирался пообедать с нами, и не следует заставлять его ждать, – невозмутимо сказал Филипп. – Кроме того, я уже имел сегодня одно объяснение с Гастоном и предупреждаю тебя, Торкил: если его чувства будут оскорблены еще раз, тебе самому придется залечивать его раны.

   – С Гастоном? О чем это вы с ним объяснялись? – нетерпеливо поинтересовался Торкил.

   – По моему мнению, – сказал Филипп, пронизывая его суровым взглядом, – ты и сам прекрасно знаешь, о чем шла речь, и очень благоразумно постарался держаться в стороне. Смотри, чтобы я не отплатил тебе той же монетой!

   – Я ничего не знаю! – с негодованием запротестовал Торкил. – Я клянусь, что понятия не имею, о чем вы с ним говорили! Ты меня просто на пушку берешь!

   Он находился на грани припадка ярости, но любопытство взяло верх, и когда Филипп в ярких красках описал свою встречу с шеф-поваром, Торкил снова хохотал, забыв о своем намерении настоять еще на одной партии.

   Когда Кейт увидела его через двадцать минут в Длинной гостиной, он наигрывал что-то на фортепиано в дальнем углу и не обратил на нее никакого внимания. Кейт показалось, что он выглядел усталым и нерадостным, таким же, как и доктор Делаболь, который украдкой посматривал на него с тревожным выражением на лице. Оно исчезло, едва доктор заметил Кейт. Он тут же заулыбался, раскланялся, предложил ей стул со своей всегдашней немного преувеличенной любезностью. Торкил запнулся на трудном пассаже и вдруг ударил кулаками по клавишам, яростно закричав:

   – Дурак, дурак безрукий! Никогда мне не стать первым!

   Он вскочил на ноги, с грохотом уронив крышку, и ринулся из комнаты, не разбирая дороги, как раз в тот момент, когда в дверях появился опиравшийся на руку Филиппа сэр Тимоти. В какое-то мгновение Кейт показалось, что он собьет отца с ног и пробежит мимо. Но то ли присутствие старшего кузена, то ли тихий голос сэра Тимоти, поздоровавшегося с ним, заставили Торкила убавить шаг. Он с неловкостью поздоровался в ответ и, поколебавшись, уселся в ближайшее кресло, но не принимал участия в общем разговоре. Это не добавило вечеру уюта, но настроение Торкила постепенно улучшилось, и он с аппетитом съел все, что было подано. К тому времени, когда Кейт покинула столовую, он вставил в разговор несколько фраз и позволил увлечь себя дискуссией о спорте.

   Поднимаясь по парадной лестнице, Кейт задавалась вопросом, как сохранить его спокойное настроение, и решила, что лучше всего попробовать сыграть в «Лису и гусей». Это позабавило его в прошлый раз, может сработать и в этот. Хотя, конечно, Торкил может и оскорбиться, что ему предлагают игру для малышей, – никогда нельзя предугадать, какова будет его реакция. Все зависит от его настроения, а в этот вечер оно было неустойчивым.

   Но когда Торкил вошел в гостиную, улыбаясь тому, что говорил ему Филипп, и увидел доску для «Лисы и гусей», он воскликнул:

   – Ой, я и забыл совсем! Смотри, Филипп, ты помнишь?

   Филипп помедлил, усаживая сэра Тимоти в его любимое кресло, прежде чем обернуться к Торкилу.

   – Смотри куда? Господи Боже мой! Ты хочешь сказать, что это мое изделие? – недоверчиво воскликнул он. Он обошел стол, взял в руки одного из кривобоких гусей и засмеялся: – Ну и руки-крюки были у меня! Да как же они уцелели? Ты в них играешь?

   – О нет, я в них сто лет не играл, но три-четыре дня назад мы играли с Кейт. Я думал, они потерялись, но она нашла их где-то в кладовке, и мы устроили настоящее сражение! Я разбил ее в пух и прах, и она поклялась отомстить! Ну как, вы готовы, кузина?

   – О Кейт, скажите, что вам не хочется играть! – попросил Филипп. – Я больше чем уверен, что вы гораздо охотнее поболтаете с дядей! А я, по доброте своей, могу поиграть за вас. Боже мой, я словно опять стал мальчишкой! Интересно, вспомню ли я правила?

   Филипп уселся и стал расставлять семнадцать гусей. Торкил, который собирался было отвергнуть его вмешательство, тут же проникся интересом, а сэр Тимоти жестом пригласил Кейт сесть рядом с собой.

   Она умышленно поставила доску для игры на столе в другом конце комнаты, так что, хотя обрывки слов и долетали до играющих, тихий разговор не мешал им и не мог быть ими подслушан. Тем не менее Кейт пододвинула свое кресло поближе к сэру Тимоти и сказала, усаживаясь:

   – Филипп был прав: я намеревалась поговорить с вами с того самого дня, как поняла, что он действительно собирается на мне жениться!

   – У вас были сомнения? Он, должно быть, неточно выразился! – улыбнулся сэр Тимоти. Кейт покраснела и рассмеялась:

   – О нет, но… я никак не ожидала, что он может сделать мне предложение, и боялась, что он опомнится и пожалеет об этом. В конце концов, мы и знакомы-то всего неделю!

   – Но вы не боитесь, что сами можете об этом пожалеть? – спросил сэр Тимоти, продолжая улыбаться.

   – О нет, нет!

   – Тогда почему он должен жалеть? Он отнюдь не ветреник, как вам известно. – Он протянул тонкую руку, и Кейт вложила в нее свою ладонь. Сэр Тимоти мягким тоном продолжал: – Мне кажется, вы прекрасная пара. Я рад за вас, дорогая моя. Уверен, что вы будете счастливы вдвоем.

   – Благодарю вас, сэр! – прошептала Кейт, порывисто сжав его руку. – Раз вы не против…

   – Я жалею только об одном: что я расстанусь с вами! Вы принесли солнце в Стейплвуд, дитя мое! И боюсь, когда вы уедете, я не увижу вас больше. Ваша тетушка не позволит вам приезжать сюда. Вот она-то будет против вашей свадьбы с Филиппом! Вы ведь и сами знаете, не так ли? – Кейт кивнула, и сэр Тимоти продолжил со вздохом: – Филипп говорит, что вы намерены лично сообщить ей эту новость. Я только прошу вас, Кейт, подождать немного, пока она не поправится. Она не выносит, когда что-то выходит из-под ее контроля, и боюсь, она основательно расстроится.

   Кейт поспешила успокоить сэра Тимоти:

   – Вы можете не тревожиться об этом, сэр, я не стану ее расстраивать, пока ей не станет лучше. Кстати, что говорит доктор Делаболь?

   – Он пошел ее проведать, когда мы выходили из столовой, и обещал доложить мне, как у нее дела. Вероятно, он скоро вернется. И последнее, моя дорогая: что бы ни говорила ваша тетушка, доверьте Филиппу решать, как вам поступить, – и да будет с вами мое благословение!

Глава 17

   В этот вечер Кейт не удалось больше поговорить с Филиппом. Она только шепнула ему несколько слов, когда передавала письмо для Сары. Хотя сэр Тимоти, сопровождаемый доктором Делаболем, ушел к себе еще до того, как был подан чай, но оставался Торкил, да и доктор вскоре вернулся. Как только он вошел, Торкил поспешил пригласить Кейт прогуляться с ним к мосту, дабы полюбоваться лунным светом на озере. Появление лакея с чайным подносом дало ей предлог отказаться; она добавила, что очень устала, предоставив Филиппу управлять неровным настроением Торкила. Что он и сделал, предложив Торкилу партию в бильярд, когда тот объявил, что отправится на озеро один.

   Кейт, таким образом, досталось общество доктора Делаболя. Разговор шел в основном о состоянии здоровья леди Брум, но доктор щедро пересыпал свою речь анекдотами, запас которых у него, похоже, был неисчерпаем. Кейт показалось, что за его жизнерадостностью скрывается тревога, но когда она спросила его, не преуменьшил ли он в беседе с сэром Тимоти тяжесть состояния леди Брум, он тотчас опроверг это, заверив Кейт, что ее тетушка идет на поправку.

   – Это был тяжелый приступ, хотя и скоротечный, и он подорвал ее силы, в этом нет сомнения, – я ей так и сказал, когда она решила вставать. Она надерзила мне, но это – явный признак выздоровления! – Доктор хмыкнул и продолжал: – Я словно вернулся в прошлое. Вам, может быть, трудно сейчас поверить, что это темпераментная женщина, но я клянусь, темперамент у нее был, причем бешеный! Я знаю ее с той поры, когда ей было двенадцать лет, – она, можно сказать, выросла на моих глазах. Я наблюдал, как она училась обуздывать свой темперамент и достигла в этом таких успехов, что я почти забыл о ее страстном характере… пока она не набросилась на меня за приказ оставаться в постели! Как все происходящее напомнило мне былые дни! Я не хочу сказать, что ее реакция не выходила за рамки просто вспышки гнева, и тем не менее это заставило меня снова насторожиться!

   – Но разве вы не сказали, что это признак наступающего выздоровления? – недоумевала Кейт.

   – Да, безусловно! Вчера, пока температура еще оставалась высокой, она чувствовала себя слишком слабой, чтобы проявлять жесткость или упрямство, и это добавляло мне тревоги! – Он бросил на Кейт испытующий взгляд. – Я думаю, мне незачем вам говорить, мисс Молверн, что это женщина необычайно сильной воли! Если она приняла какое-то решение, заставить ее отступить невозможно! Я бы предпочел продержать ее в постели еще денек, но, если она и завтра будет в таком же настроении, я не отважусь с ней спорить. Ей это принесет больше вреда, чем пользы. Она страдает нервным расстройством, и ей нужен максимальный покой, иначе ей грозит новый приступ колик. А это будет уже действительно серьезно!

   Доктор продолжал распространяться на эту тему, пока не был унесен чайный поднос, и Кейт решила, что можно откланяться, не показавшись невежливой.

   Она провела спокойную ночь и проснулась с ощущением счастья. Оставалась лишь одна преграда, и, хотя это было достаточно трудно, Кейт не сомневалась, что преодолеет ее: благословение сэра Тимоти развеяло ее сомнения, и за этой последней преградой ее ожидало счастливое будущее.

   Ей бы, конечно, очень хотелось, чтобы леди Брум не заболела именно в этот момент. Чувство справедливости Кейт противилось необходимости продолжать жить в Стейплвуде, скрывая от тётушки помолвку с мистером Филиппом Брумом. Кейт казалось, что она ведет двойную игру, И честность не позволяла ей скрывать от тетушки помолвку с Филиппом, пока ей не станет значительно лучше, и она сможет выдержать этот удар. Об этом ее просил сэр Тимоти. Равным образом Кейт не могла убедить себя, что леди Брум, возможно, не слишком рассердится: для племянницы, которую так щедро облагодетельствовали, влюбиться в человека, которого больше всех ненавидят, было бы неслыханной неблагодарностью, если не предательством, – а именно так она и решит, с грустью думала Кейт, страстно желая, чтобы это испытание поскорей оказалось позади. Доктору Делаболю не было нужды описывать девичьи вспышки гнева леди Брум, чтобы заставить Кейт поверить, что под ледяным спокойствием этой женщины скрывается бешеный темперамент. Не без дрожи Кейт представляла себе, какой неистовой будет тетушка, если позволит своему гневу выйти наружу, и как это скажется на ее здоровье. Было бы ужасно стать причиной серьезной болезни тетушки, бесконечно ужасней, чем скрывать неприятные новости до ее выздоровления. Филипп сказал, что она ничем не обязана тете, потому что та была добра к ней ради собственных интересов; но каковы бы ни были ее мотивы, пусть даже самые эгоистичные, для Кейт был важен факт, что тетя действительно была к ней очень добра – даже после того, как Кейт сказала ей, что ни при каких условиях не выйдет замуж за Торкила. Тетушка, конечно, надеялась, что Кейт изменит свое решение, но не старалась оказывать на нее давления. Единственное, в чем Кейт могла ее упрекнуть, – это в попытке оборвать переписку Кейт с Сарой Нид. На этот счет у Кейт не было сомнений, но она склонна была думать, что тетушка просто не представляла себе, какое огорчение доставит Кейт ее поступок. Для леди Брум, чье преувеличенное представление о знатности своего происхождения Кейт считала одной из самых неприятных ее черт, было непостижимо, что ее племянница могла испытывать к своей кормилице нечто большее, чем детскую привязанность. А если бы она знала, что Кейт искренне любит Сару, то осудила бы подобную неразборчивость в чувствах и сочла бы своим долгом отлучить племянницу от такой, как она считала, неподобающей компании.

   Филипп, конечно, сказал бы, что леди Брум совершенно не интересовало, огорчит это Кейт или нет; но Филипп слишком ее не любит, чтобы оценивать ее поступки справедливо. Даже странно, что такой уравновешенный человек способен в данном случае судить так предвзято. Кейт могла понять отсутствие любви к леди Брум, но ее поражало, что Филипп относится к ней настолько предвзято, что подозревает ее в намерении женить Торкила, зная о его умственном расстройстве. Эта мысль поразила Кейт, она вносила в характер Филиппа дисгармонию, превращая его в чуждого, нетерпимого человека, лишенного жалости и способности понимать других. Между тем Кейт знала, что у Филиппа достаточно и того, и другого. Несмотря на привязанность к дяде, он не закрывал глаза на слабость его характера, но при этом он понимал, причем гораздо лучше самой Кейт, почему его характер стал таким, и никогда, думалось ей, не поступился бы ни на йоту своей сочувственной нежностью к дяде. Он сказал ей, что, хотя он и не может уважать дядюшку, он любить его не перестанет, а сказать такое человек нетерпимый не способен. Предположение, что Филипп добр только к тем, кого любит, также не выдерживало критики. Он явно не мог любить Торкила, но его отношение к мальчику ясно свидетельствовало о том, что он его жалеет. Человек, относящийся к людям предвзято, должен был бы распространить свою неприязнь к леди Брум на ее сына, но этого Филипп, несомненно, никогда не делал. Вспоминая радостное приветствие Торкила, когда Филипп неделю назад приехал в Стейплвуд, Кейт подумала, что он, наверное, всегда был добр к Торкилу, даже когда был школьником и мечтал в глубине души послать надоедливого малыша ко всем чертям. Торкил, находясь однажды в «мелодраматическом» настроении, рассказал ей, что Филипп трижды пытался его убить. Кейт трудно было судить, насколько эти ужасы были плодом его больной фантазии, а насколько результатом его неиссякаемой любви к актерству, но она подозревала, что мысль о враждебности кузена кто-то Торкилу внушил. Нетрудно было догадаться, кто мог это сделать, ибо единственным человеком в Стейплвуде, у которого были мотивы настроить Торкила против Филиппа, была леди Брум: она ненавидела Филиппа так же сильно, как и он ее, и не скрывала, что считает его визиты крайне нежелательными. Филипп полагал, что она пыталась отлучить его, опасаясь, что при частом общении с Торкилом, он узнает правду о нем. По мнению Кейт, это доказывало как раз, что она сама не знает правды. Даже если бы разум Торкила был в порядке, вливать в него яд вражды было бы недостойно для леди Брум, но делать это, зная, что его умственное равновесие очень зыбко, что он бывает смертельно опасен в припадке ярости, было бы непростительно.

   Кейт считала, имея в виду авторитарность характера тетушки, что леди Брум видела в Филиппе угрозу ее абсолютной власти над Торкилом; возможно, она опасалась, что Филипп станет поддерживать Торкила в его горячем желании вырваться из-под ее опеки. Тот факт, что Филипп никогда не давал повода подозревать себя в подобных амбициях, скорее всего не имел для нее никакого значения: в ее глазах Филипп никогда не мог быть прав.

   Тетушка говорила, что борется с его влиянием, но, по мнению Кейт, она ревновала Торкила к Филиппу, поскольку даже то малое влияние, которое Филипп оказывал на Торкила, было, несомненно, благотворным. Ее повергал в бешенство молчаливый отказ Филиппа стать рядовым гостем в Стейплвуде, чей приезд зависит от формальных приглашений. Он приезжал, когда ему хотелось, и для сэра Тимоти его приезды никогда не бывали чересчур частыми. Пеннимор сказал как-то Кейт, что с приездом мистера Филиппа сэр Тимоти становится таким, каким бывал в прежние дни, и это, как она догадывалась, лишь прибавляло гнева леди Брум. Нетрудно было представить, как горько должно было тетушке видеть радость в глазах сэра Тимоти, когда Филипп входил в комнату, думать, что Филипп ему дороже собственного сына, и быть бессильной породить между ними отчуждение. Здесь-то, по мнению Кейт, и коренились все проблемы. Леди Брум желала безоговорочно властвовать над всеми в Стейплвуде и управлять любой ситуацией, однако эта ситуация была ей не подвластна. Не удавалось ей и уничтожить привязанность Торкила к Филиппу: достаточно было им сойтись лицом к лицу, как Филипп из врага превращался в добродушного старшего кузена, товарища детских игр. А Филиппом она и вовсе не могла управлять, не имея над ним ни власти, ни влияния. Он бывал безупречно вежлив, никогда не пытался вмешиваться в ее дела, но и сам всегда поступал по-своему, чувствуя себя в Стейплвуде совершенно как дома. Казалось бы, такое положение вещей должно было бы сделать его визиты более приемлемыми для нее, коль скоро он не требовал к себе внимания и на него не нужно было тратить свое время. Но на деле оно лишь служило поводом для новой обиды; она говорила, что он ведет себя так, словно Стейплвуд – его собственность. Воистину, думала Кейт, когда дело доходит до взаимных обвинений, они стоят друг друга: ни один не способен видеть в другом хорошее.

   Ее размышления были прерваны робким стуком в дверь, означавшим приход Эллен, потому что вести, принесенные Эллен, вытеснили из ее головы все проблемы, кроме домашнего хозяйства. Шеф-повар желал знать, не угодно ли ей будет сделать распоряжения на сегодня, а миссис Торн была бы рада, если бы Кейт улучила минутку перемолвиться с ней словом.


   Через полчаса, входя в столовую, Кейт с удивлением обнаружила там одного Филиппа, неспешно попивающего кофе за чтением «Мансли мэгэзин». При ее появлении он отбросил журнал в сторону и поднялся ей навстречу, широко раскинув руки в приветствии.

   – Доброе утро, моя радость! – с нежностью сказал он. – Я ждал вас. – Он завладел ее руками и поцеловал их. – Я все собираюсь спросить, как вам удается каждый раз выглядеть все более красивой?

   Она вспыхнула, смущенно взглянув ему в лицо.

   – О Филипп, вы… Вы льстец! Это неправда!

   – Это правда! И, знаете ли, я при этом чувствую себя наказанным: очень жестоко с вашей стороны так поступать, зная, что я не могу вас поцеловать!

   Он шагнул к столу и отодвинул стул:

   – Присаживайтесь! – И, пододвигая стул, запечатлел поцелуй на ее макушке в тот самый момент, когда вошел Пеннимор, неся чайный поднос и блюдо с горячими лепешками.

   Верный слуга ни малейшим движением век не выдал, что заметил неподобающее поведение мистера Филиппа Брума, но Кейт совершенно потерялась от смущения, и как только Пеннимор удалился, учинила своему суженому разнос.

   Он отошел и уселся на свое место на другом краю стола, не проявляя никакого раскаяния.

   – Господь вас храни, прекрасная моя дикарка, нам нечего бояться старины Пеннимора!

   – А если бы это оказался не Пеннимор, а Джеймс или Уильям? – допытывалась она. – Или доктор? Или Торкил? Хорошенькая была бы сцена!

   – Ну хватит браниться, ворчунья! Делаболь закончил завтрак, когда я только принимался за свой, а Торкил… Он, по утверждению доктора, провел беспокойную ночь и был с утра ужасно вялый. Я думаю, Делаболь подмешал ему вчера в лимонад какое-нибудь снадобье, с помощью которого он его утихомиривает. Торкил выпил и сразу стал сонным, начал зевать и жаловаться, что у него слипаются глаза, – за что, уверяю вас, я был ему весьма благодарен! Я с ним успел намучиться. Наверное, его возбуждает полнолуние: он во что бы то ни стало решил отправиться к озеру. Мне оставалось только надеяться, что я смогу вытащить его из воды.

   Кейт тревожно спросила:

   – Он был в плохом состоянии? Когда он вышел к обеду, он показался мне взвинченным, но потом как будто успокоился, и я надеялась… Но когда доктор Делаболь вошел в гостиную, я заметила, как изменился взгляд Торкила, – знаете, как это бывает?

   Филипп кивнул.

   – Я знаю. Нет, Торкил не был особенно раздражен, но он был на волосок от бешенства, когда Делаболь попытался со свойственной ему бестактностью уговорить его идти спать. Когда Торкил стал грозиться выпрыгнуть в окно и хвастаться, что он уже не раз так делал, я понял, что пора вмешаться… пока Делаболь не наделал глупостей.

   – Вмешаться? Но не хотите же вы сказать, что заставили Торкила идти спать? Я не сомневаюсь, что вам это удалось бы, как удается тетушке. Но я надеюсь, что вы этого не сделали, потому что Торкил разозлился бы на вас. Он испытывает враждебность даже к тетушке, когда она вынуждает его подчиняться, а ведь она его мать!

   – О нет, конечно, я не стал этого делать! Да он и не послушался бы. Я просто сказал ему, что он хочет сбежать, поскольку боится, что не сможет второй раз обыграть меня! Этого было достаточно, чтобы Торкил забыл обо всем на свете, кроме желания доказать обратное!

   Кейт засмеялась:

   – Вы, должно быть, мастерски играли, если Торкилу удалось выиграть первую партию! Вы ведь играете гораздо лучше его.

   – Я действительно играл мастерски, – сказал Филипп, невесело усмехаясь. – Требуется большое мастерство, чтобы каждый раз промахиваться на волосок! Гораздо большее, скажу я вам, чем нужно, чтобы просто победить подозрительного юнца! А эта дубина Делаболь прямо-таки заставил его предложить мне третью партию, попытавшись – или сделав вид, что пытается, – загнать его спать. – Филипп вытащил табакерку из кармана, раскрыл ее и в задумчивости взял щепотку. – Все, что он говорил, словно специально было им придумано, чтобы разозлить Торкила. То ли это очередная его бестактность, то ли очень грубая работа. Я тоже внес свою лепту, сказав, что не хочу больше играть, и Торкил преисполнился решимости настоять на третьей партии. Он был бодр и жаловался только на жару и жажду. Делаболь воспользовался этим и напоил его своим снадобьем. Во всяком случае, Торкил почти сразу же сделался сонным, начал совершать ошибки и в конце концов отшвырнул кий и, пошатываясь, побрел к себе. Тут Делаболь развлек меня бойким объяснением его поведения. Уж лучше бы он молчал! По его словам, он опасался, что у Торкила солнечный удар, ни более ни менее! Сегодня за завтраком он изложил ту же версию в более развернутом виде. Я не претендую на понимание его профессионального жаргона – он не очень-то и хотел, чтоб я понял, – но суть его рассуждений сводится к тому, что у Торкила настолько хилое здоровье, что малейшее возбуждение или переутомление приводит его в лихорадочное состояние. – Филипп защелкнул табакерку, снова сунул ее в карман и сказал, снимая пушинку с сюртука: – Он мог бы не тратить столько усилий, объясняя, что не хотел вчера вечером выпускать Торкила из дому не потому, что боялся потерять над ним контроль, а чтобы он не простудился, выйдя из жаркой комнаты на ночной воздух.

   – Я полагаю, это вполне разумное объяснение, – рассудительно сказала Кейт. – В Англии все люди боятся ночной прохлады, и, если Торкил слаб здоровьем, в поведении доктора нет ничего удивительного – он опасается, что любая простуда может перейти в воспаление легких и тому подобное.

   – Я бы скорее сказал, что Торкил на удивление крепок здоровьем, коли он выжил после всех своих болезней.

   – Он очень много болел?

   – О, он переболел буквально всем на свете, включая оспу!

   – Оспу? Но у него нет оспинок! Наверное, он перенес ее в легкой форме!

   – По-видимому, так, но не советую говорить это Минерве. Она и Сидлоу выхаживали его, и именно смертельная опасность, которая, по ее мнению, угрожала Торкилу, послужила ей основанием вызвать Делаболя и отказать доктору Огборну, бывшему прежде семейным врачом.

   – О, Филипп, Филипп! – взмолилась Кейт. – Как вы можете такое говорить! Если Торкил подвержен болезням, разве удивительно, что она держит доктора Делаболя в Стейплвуде! И сэр Тимоти тоже! Нет, это несправедливо, я не желаю вас слушать! – Она бросила взгляд на каминные часы и вскочила. – Боже правый, уже почти одиннадцать, а я сказала шеф-повару, что буду у него не позже пол-одиннадцатого! Он желает получить мои распоряжения на сегодня. Я надеюсь, от меня потребуется только взглянуть на счета покупок и одобрить его действия; иначе я изобрела бы какую-нибудь мигрень и послала бы сказать, что не в состоянии выходить из комнаты.

   Кейт направилась к дверям, но Филипп забежал вперед и загородил проход, положив руку ей на предплечье.

   – Подождите! – сказал он. – Вы считаете, что я несправедлив. Но поверьте хотя бы, что то, о чем я вам говорил, проистекает не от предвзятости! Если бы я мог доказать, что ошибаюсь, я бы сделал это с радостью, уверяю вас!

   Она трепетно улыбнулась ему и сказала просто:

   – Я верю. А теперь пустите меня! Если Гастона заставить еще ждать, его чувства снова будут оскорблены, и он опять вознамерится немедленно покинуть Стейплвуд!

   Филипп убрал свою руку и отворил дверь. Лицо его было сурово, и глаза выражали тревогу. Заметив это, Кейт поцеловала свои пальцы и быстрым движением, проходя мимо, коснулась ими его щеки. Его суровость исчезла, он даже улыбнулся, но тревога в глазах осталась.

Глава 18

   Когда Кейт закончила длительные переговоры с шеф-поваром, еще более длительные с экономкой и вытерпела медлительную болтливость старшего садовника, было уже далеко за полдень, и она почувствовала, что вполне готова к полднику. Она уныло подумала, что нет ничего на свете более изматывающего, чем обязанность выслушивать бесконечные бессвязные монологи, притом абсолютно не представляющие интереса. Шеф-повар, не удовлетворившись одобрением его обеденных раскладок, представил ей на выбор несколько вариантов; при этом он с таким энтузиазмом описывал свои методы приготовления различных блюд и зашел при этом так далеко, что даже не скрыл, какую траву он использует для придания особого нежнейшего аромата соусу собственного изобретения. Миссис Торн с равным энтузиазмом описывала со множеством жутких подробностей все болезни, которыми она страдала; а Рисби, садовник, увидев, что Кейт направилась в розарий с корзинкой в руке, пошел следом, неотступно наблюдая за ней подозрительным взглядом и бормоча, что негоже срезать цветы в самую жару. Он долго ходил за ней, утомительно живописуя правила ухода за садом, с экскурсами в различные методы выращивания растений, которые, по его мнению, отличаются особой нежностью и чувствительностью. Избавившись от него наконец, Кейт подумала, что эти потоки красноречия обрушились на нее потому, что леди Брум никогда не позволяла слугам говорить с ней ни о чем, кроме их непосредственных обязанностей, – никому, даже миссис Торн, которая перешла в Стейплвуд из дома Молвернов и была ей рабски предана. Все слуги испытывали перед ее светлостью постоянный ужас, и единственной, к кому леди Брум проявляла снисходительность, была Сидлоу.

   Пеннимор встретил Кейт, входящую в дом, известием, что мистер Филипп повез сэра Тимоти покататься в тильбюри. Он просто сиял от радости, и Кейт сказала:

   – Что ж, я очень рада! Сэру Тимоти это пойдет на пользу!

   – Да, мисс, это пойдет ему на пользу, я так и сказал Тенби, а то он сомневался, по силам ли поездка сэру Тимоти. «Если сэру Тимоти взаправду захотелось покататься, – сказал я, – это ему не повредит!» На что ему нечего было возразить, потому что он не хуже моего знает, что мистер Филипп будет за дядей смотреть и сразу повернет назад, если заметит, что сэр Тимоти утомился. Удивительное дело, как хозяин взбадривается, когда приезжает мистер Филипп! Словно заново рождается, можно сказать! А теперь, мисс Кейт, если вам будет угодно отдать мне вашу корзинку, я поставлю цветы в кувшин с водой, пока вы будете в столовой. Полдник ждет вас в Алом салоне.

   Доктор Делаболь также дожидался Кейт. Он с видимым наслаждением поедал клубнику и не замедлил порекомендовать это блюдо Кейт, говоря, что ягоды были собраны утром и еще хранят солнечное тепло. Поскольку солнце буквально лилось во все окна, слова доктора не казались особенно удивительными, но доктор продолжал болтать, расписывая, насколько полезнее ягоды, только что собранные и съеденные прямо с грядки, по сравнению с купленными в Лондоне, а также обращая внимание Кейт на особенные качества клубники, выращенной в Стейплвуде.

   – Я никогда не едал ничего вкуснее! – с искренним чувством говорил он. – Впрочем, в Стейплвуде все необычайно вкусное! Талант ее светлости, который так ярко проявляется в устройстве цветников, радующих взор, не мешает ей заботиться и о пище для бренного тела. Это потрясающая женщина, и я убежден, что вы со мной согласитесь. Просто потрясающая! Под ее надзором находится абсолютно все! Она указывает даже, какие овощи надо выращивать, а уж фруктовые деревья, вы сами знаете, здесь необыкновенно разнообразны.

   – А как тетушка чувствует себя сегодня? – спросила Кейт, колеблясь в выборе между ветчиной и холодной говядиной.

   – Не так хорошо, как мне бы хотелось, – отвечал Делаболь, – но лучше, решительно лучше! Как я и предсказывал, сегодня с утра она настроилась вставать. И сразу захотела повидаться с вами! Ни с кем другим я бы ей говорить не разрешил, но вам, я знаю, можно доверить ее здоровье и нервы. Возможно, вам кажется, что я устраиваю много шума из ничего; ее светлость в этом просто уверена! Но правда такова, – хотя она растерзала бы меня за эти слова! – что она еще не вполне пришла в себя. Эти желудочные симптомы – не шутка. А у нее был особенно жестокий приступ: честно скажу, я был чрезвычайно встревожен!

   У Кейт было ощущение, что доктор действительно тревожится больше, чем следовало, но прежде чем она успела уверить его, что постарается не волновать тетушку, появился Пеннимор с блюдом, которое он поставил перед Кейт, говоря, что осмелился предложить шеф-повару идею поджарить для Кейт яйцо.

   – Которое, мисс, он с удовольствием приготовил, поскольку нам известно, что вы в завтрак съедаете только лепешечку с чашкой чая.

   – О, вы оба так добры! – воскликнула Кейт. – Пожалуйста, скажите Гастону, что это именно то, чего мне хотелось!

   – А также именно то, что я порекомендовал бы, если бы меня спросили! – с чувством заметил доктор. – Но мы всегда можем положиться на доброго старого Пеннимора!

   Пеннимор был так возмущен этим игривым замечанием, что внезапно словно оглох, и удалился, ни единым движением век не выдав, что слышал его.

   Нисколько не смутившись, доктор лукаво продолжил:

   – Вас можно поздравить, мисс Кейт! Вы снискали всеобщую любовь, от сэра Тимоти до кухарок! Такое впечатление, что вы всю жизнь только и делали, что управляли большим хозяйством.

   – Не надо преувеличивать, сэр, – холодно ответила Кейт. – Я ни разу не общалась с кухарками и очень мало управляла хозяйством.

   Она видела, что у него наготове очередной двусмысленный комплимент, и поспешила сменить тему:

   – Как чувствует себя сегодня Торкил? Его ведь пришлось вчера отправить в постель?

   – О, это пустяки, небольшой солнечный удар плюс переутомление. Вы правы, ночью его немного лихорадило, но сегодня ему гораздо лучше. Я надеюсь, он сможет выйти к обеду. Лучше бы, конечно, мистер Филипп Брум не выходил вчера на террасу, и вы не позвали бы его играть в кольца вместо вас! Не то чтобы я вас упрекаю, нет! Вряд ли вы осознаете, какое воздействие оказывают на Торкила визиты мистера Брума! Как ни печально это говорить, но состояние Торкила всегда ухудшается, пока его кузен пребывает в Стейплвуде.

   Доктор вздохнул и покачал головой.

   – Торкил легко возбудим, ему так хочется соперничать с мистером Брумом! Это вполне естественно, как естественно и то, что мистер Брум одобряет его. Это даже великодушно с его стороны. Но он не может оценить, насколько важно, чтобы Торкил не напрягался свыше своих сил! Да и удивительно было бы, если б он смог! Молодые люди крепкого сложения редко понимают, как мало надо, чтобы выбить из колеи такого хрупкого мальчика, как Торкил. – Кейт ничего не ответила, и после паузы доктор продолжил с коротким смешком: – А теперь мне говорят, что мистер Брум повез сэра Тимоти кататься в тильбюри! Несомненно, с самыми благими намерениями… но как опрометчиво! Я бы очень не хотел, чтобы у меня на руках вместе с ее светлостью оказался еще и сэр Тимоти!

   Кейт заклинала себя хранить строгое молчание, но это было уже слишком. Она подняла глаза от тарелки и, глядя на доктора в упор, спросила недоуменным тоном:

   – Как, сэр, разве не вы советовали сэру Тимоти выезжать на прогулки?

   – Ах да, но не в тильбюри же, а в ландо! Старому человеку, знаете ли, нужно много усилий, чтобы вскарабкаться в спортивный экипаж!

   Она поднялась, оттолкнув свой стул, и сказала;

   – Я уверена, что сэр Тимоти получил всю необходимую для этого помощь. Прошу прощения, но я нарезала для тетушки свежих роз, и мне надо расставить их в вазы. Вы разрешите мне самой отнести их, или, может быть, тетушку не стоит беспокоить?

   – О, конечно, конечно! – воскликнул доктор, торопясь открыть перед ней двери.

   Кейт вышла, и через двадцать минут она уже поднималась по парадной лестнице, неся стеклянную вазу, в которую была поставлена дюжина полураскрывшихся роз. Наверху она встретила Сидлоу, ожидавшую ее в верхнем холле.

   – Готова ли ее светлость принимать гостей? – спросила Кейт как можно более приветливо. – Доктор Делаболь сказал, что мое посещение для нее не опасно. Я так рада, что ей полегчало!

   Сидлоу фыркнула при упоминании имени доктора и сказала ворчливо:

   – Она пошла на поправку, но до полегчания еще далеко! Я решила, что мне следует вас предупредить, поэтому я взяла на себя смелость перехватить вас здесь.

   – Не стоило хлопот, – обронила Кейт. – Доктор уже предупредил меня, чтобы я щадила ее нервы.

   – Доктор! – передразнила Сидлоу. Ее лицо подергивалось; она заговорила со сдержанной страстью, стискивая костлявые руки: – Он ничего не понимает! Никто не понимает, кроме меня! Ее светлость измучили несчастья, это они довели ее до болезни! Она никому никогда не признается, и ни одна душа не знает, какого труда ей стоит поддерживать свой дух. Вся жизнь ее – сплошные несчастья! Она могла бы стать законодательницей мод! Какая она была элегантная! Все у нее всегда было по высшему разряду! И какая красавица!

   – Она до сих пор очень красива, – сказала Кейт, надеясь прервать этот поток странного красноречия.

   Но Сидлоу, очевидно, слишком долго сдерживала свои чувства и продолжала, словно не слыша слов Кейт:

   – Ей надо было выйти замуж за придворного вельможу – за одного из тех, что задавали тон в свете двадцать лет назад! И они за ней увивались, потому что она сияла как звезда, клянусь вам! Она была рождена, чтобы стать герцогиней, я всегда это говорила! А вместо этого она повесила себе на шею сэра Тимоти, который ей в отцы годится! – Сидлоу с трудом перевела дыхание и, сделав над собой усилие, наконец умолкла. Бросив на Кейт недобрый взгляд, она сказала сквозь зубы: – Мне не следовало так много говорить. Просто не знаю, что на меня нашло, мисс.

   – Ничего страшного, – ответила Кейт. – Я знаю, как вы тревожились за тетушку во время ее болезни, как самоотверженно за ней ухаживали. Вы просто устали… вам приходилось мало спать! Отнесите ей, пожалуйста, эти розы и посмотрите, можно ли мне войти? Я не хочу тревожить ее, если она спит.

   – Спит! – пренебрежительно фыркнула Сидлоу. – Последние недели ей совсем не спится!

   Она взяла вазу из рук Кейт, бормоча, что молодой мисс не мешало бы побольше уделять внимания тетушке, чем только розочки нарезать, и проследовала по галерее к спальне леди Брум.

   Минуту спустя она вернулась, неся вазу с увядшими цветами, и хмуро бросила Кейт, что она может войти и посидеть у миледи.

   – И помните, пожалуйста, мисс, что она очень больна!

   – Я буду помнить, – пообещала Кейт. Сидлоу со стуком поставила вазу и прошла вперед, чтобы открыть перед ней дверь спальни.

   – Мисс Кейт, миледи!

   – Входи, Кейт! – отозвалась леди Брум. – Спасибо, Сидлоу, вы свободны!.. Подойди, дитя мое, сядь здесь, чтобы я тебя видела!

   Она протянула руки, и когда Кейт взяла их в свои, притянула ее и поцеловала в щеку.

   Она полулежала в большом кресле эпохи Карла II, стоявшем рядом с ее кроватью с пологом на четырех столбах. Леди Брум была одета в одно из своих элегантных домашних платьев. С первого взгляда Кейт показалось, что тетушка вовсе не выглядит больной, но, присмотревшись внимательнее, разглядела заострившиеся черты лица и напряженность во взгляде. Показывая на розы, поставленные возле нее на маленьком столике, леди Брум с улыбкой сказала;

   – Я и без Сидлоу знала, кто каждый день срезает для меня свежие цветы! Спасибо, дорогая моя! Их запах так освежает! И подобраны они с таким вкусом!

   – Розы всегда хороши, как их ни подбирай! – ответила Кейт, усаживаясь на низкую скамеечку возле тетушкиного кресла. – Вам лучше сегодня, мэм? После такого тяжелого приступа, я думаю, вам непросто прийти в себя.

   – Ты права, – призналась леди Брум. – Это мне наказание за то, что я хвасталась своим здоровьем! Сегодня я еще полежу, но завтра буду вставать. Вот уж я тебе удружила! Боюсь, тебе пришлось нелегко, бедное дитя.

   Кейт недоуменно посмотрела на нее.

   – Господи Боже, мэм, о каких трудностях вы говорите?

   – Юная девушка в роли хозяйки в доме, где одни мужчины? Ай-яй-яй! – игриво погрозила пальцем леди Брум.

   – Но один из этих мужчин – сэр Тимоти, – напомнила Кейт.

   Леди Брум рассмеялась:

   – О да, конечно! Если б он знал, что выступал в роли дуэньи! Но боюсь, что он об этом не догадывался. Можно было бы ожидать, что у Филиппа хватит такта покинуть дом, хозяйка которого лежит больная… Впрочем, не знаю, с чего мне вздумалось этого ожидать! Он никогда не считается ни с кем, кроме собственной персоны! Когда он собирается уезжать? Он ничего не говорил?

   – Я об этом ничего не знаю, мэм. – Произнося это, Кейт встала и, подойдя к окну, немного задернула тяжелую парчовую штору. Полуобернувшись, она спросила:

   – Так лучше, мэм?

   – Кейт, милая! – вздохнула ее светлость. – Какая ты всегда чуткая, какая внимательная! Мне действительно свет бил в глаза. Известно ли тебе, что с тех пор, как ты появилась в Стейплвуде, я забыла, что у меня нет дочери? Ты точно такая, какой я хотела бы видеть свою дочь! Иной раз я ловлю себя на мысли, что считаю тебя своей дочкой… как и сэр Тимоти, насколько мне известно! Делаболь рассказал мне, что ты справлялась с ведением хозяйства, как прирожденная леди!

   Кейт в замешательстве ответила не сразу:

   – У меня было не так много забот, мэм. Мне бы даже хотелось, чтобы их было больше! Я очень глубоко чувствую, как я вам обязана!

   – Тем не менее ты отказалась сделать единственную вещь, о которой я тебя просила! – с меланхолической усмешкой произнесла леди Брум.

   Кейт собиралась снова усесться на свою скамеечку, но при этих словах она застыла на месте и сдержанно проговорила:

   – Если вы имеете в виду, мэм, как я догадываюсь, что я отказалась выйти замуж за Торкила, то умоляю вас, не надо больше об этом! Вы просите слишком многого!

   – В самом деле? Я просила тебя хорошенько обдумать мое предложение, но, мне кажется, ты этого не сделала. Ты обдумала недостатки такого замужества, но не его преимущества. А они, поверь мне, весьма реальны! Ты уже не девочка, мечтающая о принце, ты наверняка задумывалась о своем будущем, ибо тебе нельзя отказать в здравом смысле. Сядь!

   – Тетя Минерва, умоляю вас… не говорите ничего больше! – воскликнула Кейт.

   – Не спорь со мной, дитя! – резко сказала леди Брум. – Сядь! – Она с видимым усилием взяла себя в руки и выдавила улыбку. – Подойди, мне нужно тебе кое-что сказать… Об этом я не говорила никому, даже Делаболю!

   Миледи подождала, пока Кейт неохотно вернулась на свое место, а затем, как бы заглаживая свою резкость, положила руку ей на плечо.

   – Не обижайся на меня! – ласково сказала она. – Это разобьет мое сердце, потому что я действительно люблю тебя всей душой, ты же знаешь. – Она крепко взяла Кейт за руку и слегка встряхнула. – Ну же! Вот так-то лучше! Ты мое единственное утешение, дитя мое, моя последняя надежда! Тебе кажется, что я счастливая женщина? Это не так. Судьба была ко мне сурова: мне было отказано во всем, чего я больше всего желала. Я не знаю, за какие грехи Господь наказывает меня так жестоко!

   – Не надо так говорить, мэм! – прервала ее Кейт. – Вы просто еще не пришли в себя! Это все болезненные фантазии!

   Леди Брум тяжко вздохнула и покачала головой.

   – Увы, это не фантазии, а жестокая правда. Я делаю хорошую мину при плохой игре, но мне не удалось ничего из того, что я ставила своей целью. Желаю тебе никогда не узнать, как это горько!

   – Не знаю, как бы мне вам объяснить, не выходя из рамок приличий, что вы говорите чепуху? – иронически промолвила Кейт. – Если это мой визит вверг вас в такое уныние, то доктор Делаболь, да и Сидлоу тоже, разорвут меня на кусочки и не разрешат больше и близко к вам подходить! Ну скажите, ради Бога, разве вам не удалось украсить Стейплвуд?

   – Ах, ты не понимаешь! – сказала леди Брум. – Я занималась этим только потому, что, когда мне пришлось расстаться со всем, что я любила, я поняла, что, если я не найду себе хоть какое-нибудь занятие, я затоскую до смерти! Ты помнишь, наверное, что я была совсем еще молодой, когда мне сказали, что я должна привезти сэра Тимоти сюда, и не просто с визитом, а на всю оставшуюся жизнь. Это был жестокий удар. Я постепенно привыкла, но вначале я ненавидела деревню. Твой отец, возможно, говорил тебе, что я была весьма честолюбива, но главная моя амбиция состояла не в том, чтобы выйти замуж за герцога, а в том, чтобы вырваться из невыносимой тоски родного дома! Мой отец – твой дед, дитя мое, – был весьма далек от общества. Правду сказать, он был исключительно неприятный человек и держал в страхе мою несчастную мать. Если бы не его сестра, я бы очень скоро обнаружила себя замужем за каким-нибудь мелкопоместным сквайром, не успев даже одним глазом взглянуть на Лондон! Тетушка предложила взять меня к себе и вывозить в свет в течение одного сезона. Она была замужем за знатным и богатым человеком и вращалась в самых высоких кругах. Она выдала своих дочерей замуж за состоятельных и значительных особ и говорила, что устроит и для меня то же самое. Но она забыла об одном – что я была бесприданница!

   Кейт заморгала глазами:

   – Но как же, мэм… ведь, когда дедушка вычеркнул моего отца из завещания, вы же остались единственной наследницей!

   – Осталась, да что из того! Он никогда не был богат и притом неудачно играл на бирже. Я считала его невероятным скрягой, пока матушка не объяснила мне, в чем дело. Но речь о другом, а упомянула я об этом только для того, чтобы тебе стало ясно, почему я вышла замуж за сэра Тимоти. У меня было много поклонников, но предложения я получала только от тех, к которым относилась недостаточно хорошо, чтобы выйти за них замуж. Тетушка говорила, что я слишком хороша для лондонского общества, и я знала, что она уже не пригласит меня провести еще один сезон на Маунт-стрит. Она и в самом деле вскоре сказала, что если я и впредь намерена разбрасываться удачными партиями, то она умывает руки. А я прекрасно понимала, что если я вернусь в конце сезона домой, то никогда больше не увижу Лондона. Я была в таком отчаянии, скажу я тебе, что готова была выйти за любого претендента, который предоставит мне положение в обществе и средства, чтобы жить соответственно этому положению! И тут сэр Тимоти предложил мне руку и сердце, и мы с ним обручились. – Миледи заметила, что ее рассказ не вызывает желаемого отклика, и сжала руку Кейт, говоря с легкой улыбкой: – Ты, наверное, считаешь, что я была весьма расчетлива? Жаль, что ты не видела сэра Тимоти двадцать лет назад: это был один из самых обаятельных мужчин, каких только можно себе представить! И красив в придачу! Он влюбился в меня с первого взгляда. Это было в Опере. Он зашел в ложу моей тетушки и попросил, чтобы его мне представили.

   – А вы, мэм? Вы тоже влюбились?

   – Нет, нет! Он мне очень понравился, но у меня и в мыслях не было, что он сделает мне предложение. Он был на двадцать лет старше меня, как тебе известно, и казался мне стариком. Однако я его очень уважала и с благодарностью приняла его предложение. Тетушка сказала мне, что неприлично выказывать такую откровенную радость на помолвке, но сэр Тимоти так не думал: он был счастлив моей радости, потому что боялся, что окажется слишком стар, чтобы сделать меня счастливой. Семейство Брумов считало, что я вскружила ему голову. Его сестра Мария – весьма одиозная женщина! – сказала ему, что он скоро станет рогоносцем, если женится на девушке, которая ему в дочери годится. Какая вульгарность! Я всегда радуюсь, что она не умерла раньше, чем смогла убедиться в моей порядочности и была вынуждена признать, что судила обо мне злобно и несправедливо. Но они все не любили меня, а уж Филипп – так положительно меня ненавидел! Он был весьма неприятный мальчишка – такой же самодовольный, как и теперь! Но я наперекор всему вышла замуж за сэра Тимоти и искренне к нему привязалась. Он мечтал о наследнике, и, когда родился Торкил, его благодарность не знала границ. Его первая жена была равнодушна к лондонской жизни, поэтому городской дом Брумов был продан, но, зная мою любовь к Лондону, он купил для нас дом на Беркли-стрит. Как я была тогда счастлива!.. Целых три года! Один сезон в Лондоне; затем Брайтон; затем снова в Лондон на несколько недель; визиты к нашим близким знакомым, большие домашние приемы, не просто так! Все мы были театралы: я помню спектакль «Кто последний?» в театре «Прайори», в Станморе, где леди Кэйр играла главную роль, – очень смешной фарс, и прекрасно поставленный! Мы устраивали вечеринки и здесь – обычно во время охотничьего сезона. Однажды я устроила здесь рождественский вечер. Это был триумф, просто триумф! А еще…

   – А где же был Торкил? – прервала ее Кейт. – Вы брали его с собой?

   – Боже правый, конечно нет! Одно время я оставляла его в Лондоне, но там он все время болел, и сэр Тимоти стал бояться, что мы его потеряем. Тебе, наверное, говорили, что все его дети от первого брака умерли. Поэтому я отправила Торкила вместе с кормилицей сюда.

   – Как вы могли выдержать расставание с ним! – воскликнула Кейт, не успев себя сдержать.

   – Милое дитя, я никогда не скрывала, что не отношусь к числу тех женщин, которые кудахчут над своими детьми! По чести сказать, я нахожу их невыносимо скучными! Они вечно причитают, распускают слюни, жалуются на болезни! Притом кормилица управлялась с ним гораздо лучше, чем смогла бы я… если бы у меня было на это время. Роль хорошей хозяйки салона требует массу сил и времени, скажу я тебе. А я была хорошей хозяйкой. И вдруг все это кончилось…

   Леди Брум замолчала, предоставляя Кейт возможность выразить сочувствие. Кейт была в замешательстве: сама она никогда не страдала подобными амбициями, а немеркнущая память о матери, которая никогда не смогла бы покинуть ни мужа, ни дитя, мешала ей оценить, что значило для тетушки вынужденное расставание с великосветской жизнью. То, что это значило очень много, можно было прочитать в ее лице. Леди Брум вглядывалась в прошлое застывшими, горестными глазами, сурово сжав губы. В отчаянии Кейт пробормотала:

   – Должно быть, вам пришлось трудно, мэм. – Ее слова вернули леди Брум из забытья. Она перевела взгляд на Кейт и произнесла с пренебрежительным смешком:

   – Хм, трудно! Нет, тебе этого не понять!

   – Видите ли, я, наверное, не смогла бы получать удовольствие от той жизни, которую вы описываете, – извиняющимся тоном сказала Кейт. – Поэтому я не способна разделить ваши чувства. Но я понимаю, конечно, что поселиться здесь навсегда, оставив то, что вам так дорого, было, наверное, большой жертвой с вашей стороны.

   – Никто не знает, чего мне это стоило. Никто, даже Сидлоу! Но при всех моих грехах я никогда не принадлежала к числу женщин, которые способны только рыдать и жаловаться на судьбу, впадать в летаргию и наводить на всех окружающих уныние своим несчастным видом! И никто – даже Мария! – не мог упрекнуть меня, что я пренебрегала своими обязанностями по отношению к больному мужу! Я продала городской дом; я взвалила на свои плечи заботы, с которыми сэр Тимоти по слабости здоровья не мог управиться; я посвятила себя Стейплвуду, зная, как он им дорожит! До той поры я не вникала в родословную Брумов, но ради его удовольствия начала изучать их семейные записи и приводить их в порядок. Я думала поначалу, что это будет нудное занятие, но потом заинтересовалась, и сейчас, я полагаю, знаю о Брумах больше самого сэра Тимоти, а иногда мне даже кажется, что мне до их рода гораздо больше дела, чем ему! Но один вопрос его всегда волновал, хотя он не говорил об этом со мной. Я однажды нашла их генеалогическое древо на дне старого бюро, набитого пожелтевшими письмами, счетами и забытыми распоряжениями, и обнаружила, что на протяжении двух столетий поместье и титул Брумов переходили от отца к сыну, и эта цепь ни разу не прерывалась! Много ли других семейств могут этим похвастать? Я поняла, почему сэр Тимоти так тревожился, когда Торкил подхватывал всякие детские болезни, и осознала определенно, что это будет не по моей вине, если Торкил рано сойдет в могилу, подобно детям сэра Тимоти от первого брака.

   Кейт, которая слушала эту речь со все возрастающим беспокойством, почувствовала, что ее начинает мутить, и поэтому ухватилась как за соломинку за почти фанатический блеск в глазах леди Брум и за слабую торжествующую усмешку, тронувшую ее губы. Доктор, подумалось ей, был определенно прав, когда говорил, что тетушка еще нездорова: ее, очевидно, лихорадило.

   – Но ведь этого не случилось, не правда ли? – сказала Кейт. – Вот вам еще одна цель, которой вы достигли! Тетушка, дорогая, вы мучаете себя фантазиями, которые просто-напросто результат вашей слабости после лихорадки! Пожалуй, мне стоит сейчас уйти. Доктор Делаболь предупреждал меня, что ваше состояние хуже, чем вам кажется, и я вижу, что он прав! У вас в голове полный сумбур, и с моей стороны было бы неосмотрительно принять за чистую монету хоть что-нибудь из того, что вы здесь наговорили! Я не очень сильна в медицине, но понимаю, что люди, только что перенесшие тяжелую лихорадку, не могут полностью отвечать за свои слова, сказанные в период упадка сил и душевной депрессии. – Говоря это, Кейт собралась встать со скамейки, но ее остановило движение леди Брум, которая резко откинулась назад в своем кресле и отчеканила, едва сдерживая бешенство:

   – Хватит притворяться глупее, чем ты есть! Сиди смирно!

   Она отшвырнула мягкую шаль, которой были укрыты ее ноги, встала с кресла и принялась мерить комнату шагами с нервозностью, сильно встревожившей Кейт. Через некоторое время, сумев справиться со своей неожиданной вспышкой гнева, леди Брум произнесла с волевым спокойствием:

   – Я не собиралась возвращаться к этому вопросу так скоро, но меня к этому вынудило то, что произошло в день, когда я заболела. Кейт, если ты чувствуешь ко мне хоть какую-нибудь благодарность, хоть малейшую привязанность, – выйди замуж за Торкила, прежде чем вся округа узнает о его безумии! Стейплвуд должен иметь – и будет иметь! – наследника по прямой линии!

   Ее неестественно горящий взгляд отметил резкую бледность лица Кейт и в ужасе расширившиеся глаза. По-своему истолковав эти знаки, леди Брум воскликнула:

   – Ты хочешь сказать, что, живя в Стейплвуде столько времени, ни о чем не догадывалась? Ты не маленькая девчонка! И вовсе не дура! Не говори мне, что ты не подозревала, что Торкил сумасшедший!

   Смертельно побледневшая Кейт вздрогнула и заслонила лицо рукой, как от удара. С трудом выдавливая из себя слова, она произнесла:

   – Я думала – о, я была уверена, – что вы об этом не знаете!

   – Я? – недоверчиво переспросила леди Брум. – Боже правый, Кейт, а чего бы тогда я держала здесь Делаболя? Зачем бы я поселила Торкила в бывшем детском крыле? Почему бы я не выпускала его за ворота без сопровождения грума и не разрешала бы играть с ровесниками? Почему, ты считаешь, Баджер мгновенно появился, когда Торкил пытался тебя застрелить?

   Кейт покачала поникшей головой и сказала едва слышно:

   – Он не пытался меня застрелить. Он стрелял в собаку. Торкил отдал мне ружье, как только я ему приказала.

   Эти слова, казалось, повергли леди Брум в смущение. В глазах ее потух гневный блеск. После секундного раздумья она сказала:

   – Что ж, если ты так считаешь, – я тебе верю. Это лишний раз доказывает, что я права, считая тебя наиболее подходящей женой для Торкила. Я внимательно за вами наблюдала и убедилась, что ты благотворно на него влияешь. Он тебя любит. И более того, ты пользуешься у него уважением; возможно, женитьба благотворно отразится на его здоровье. Я не исключаю, впрочем, что именно ты явилась – непредумышленно, конечно, – причиной обострения его болезни. Делаболь придерживается мнения, что его – как бы мне поточнее выразиться? – его мужское начало, впервые пробужденное смазливостью темплкомовской девчонки, стало усиливаться, когда ты появилась в Стейплвуде, и это возбудило его мозг. Ты сохраняла дистанцию между вами, и он искал облегчения в… в совершении актов насилия.

   Кейт взглянула на нее с немым вопросом. Леди Брум снисходительно усмехнулась и произнесла, как нечто забавное:

   – Ну да! Я знаю про этого кролика, которого ты нашла. Я знаю обо всем, что делает Торкил. Я слежу за ним давно, с того самого момента, как я поняла, что его приступы неуправляемой ярости означают нечто большее, чем просто детские капризы. Что мне пришлось пережить… отчаяние, тоску, когда выяснилось, что… что сын тяжело болен, мой единственный сын! Мои страдания не поддаются описанию! Он унаследовал хилое здоровье от сэра Тимоти, а безумие от меня! О, не пугайся, не по линии Молвернов, а через мою мать! Одного из братьев ее деда пришлось поместить в приют; это хранилось в большом секрете, и знало об этом ограниченное количество людей. Болезнь не проявлялась ни в поколении моего деда, ни в поколении матери. Ни в моем! Мне и в голову не могло прийти, что недуг настигнет моего сына! Но однажды ко мне пришла кормилица Торкила и сказала, что он кое-чем ее озадачивает, и у меня возникло подозрение. Естественно я, как нетрудно догадаться, рассчитала ее при первом же удобном случае и приставила к нему Баджера. В свое время он состоял при детях первой жены сэра Тимоти, и он боялся быть уволенным после того, как сэр Тимоти женился на мне. К его счастью, сэру Тимоти всегда было присуще чрезмерное чувство ответственности перед служившими у него людьми, и он настоял, чтобы Баджер остался в Стейплвуде; и, к вящему моему удивлению, Баджер сильно привязался к Торкилу. Это меня, впрочем, не удивляет, потому что Торкил, только что вышедший из младенческого возраста, был очаровательным мальчуганом, поверь мне! Само собой разумеется, мне пришлось хорошо оплачивать молчание – и его, и Уолли, – но я никогда не стояла за ценой, если речь шла о добросовестной службе. И то же самое Делаболь! Я хорошо знала, что уж его-то можно купить. Я послала за ним, когда Торкил заболел оспой. Раньше семейным врачом был доктор Огборн, но я заметила, что он начинает что-то подозревать, и воспользовалась случаем избавиться от него. В то время у меня еще теплилась надежда, что я, возможно, ошибаюсь, что тревожившие меня всплески насилия у Торкила проистекают от его слабого здоровья. Но с течением времени я пришла к убеждению, что мозг его так же поражен недугом, как и тело. Это был самый сокрушительный удар из всех, что выпали на мою долю. Сначала у меня было чувство, что главная моя надежда неосуществима. Но я стараюсь не впадать в отчаяние. Я решила, что коль скоро судьба даровала ему жизнь, то если бы мне удалось держать его в Стейплвуде, оберегать от всех жизненных волнений, неурядиц, не выпускать одного за ворота и в довершение всего добиться полного контроля над ним, его болезнь может притупиться, или, на худой конец, ее удастся скрыть от окружающих. Я понимала, что необходимо установить за ним постоянное наблюдение, потому что порой периоды нормального самочувствия длились нескольких недель подряд. Когда Торкил бывал понятлив и послушен. Никогда нельзя было предугадать, что может его расстроить и вызвать очередной приступ. Вскоре я заметила, что эти приступы почти всегда возникают во время полнолуния, такая зависимость сохраняется до сих пор, хотя в последнее время возникли некоторые отклонения. И управлять им становится все труднее. Мне это еще удается, возможно, тебе тоже. Но недалек день, когда его придется изолировать от общества; и тогда будет слишком поздно думать о женитьбе, и все мои жертвы, все заботы, вся тактика, которую я разработала, чтобы скрывать его болезнь от всех, кроме нескольких доверенных лиц, – все пойдет прахом! Вот почему, Кейт, я говорю, что только от тебя зависит осуществление моей последней и единственной надежды!

   Кейт сидела, опустив голову и закрыв лицо руками. Не поднимая головы, она спросила голосом, полным сдерживаемой муки:

   – Ну а он сам? Как же он, мэм? О нем-то вы хоть раз подумали?

   Леди Брум нахмурилась, глядя на нее в замешательстве, и холодно произнесла:

   – Я тебя не понимаю. Я сказала тебе достаточно, чтобы ты уяснила, что я только о нем и думаю. Я не спускала с него глаз, выхаживала его, когда он болел, исполняла все его желания, лаской и весельем выводила его из приступов… и ты осмеливаешься задавать мне подобные вопросы? Или ты полагаешь, что это было очень легко? Позволь мне сказать, что я так давно не испытывала душевного покоя, что успела забыть, каково оно – ложиться спать без забот и просыпаться утром без ощущения черной тучи над головой! И сейчас меня больше всего тревожит то, что я недолго смогу скрывать правду о нем. Это было относительно просто, пока он был мал; но сейчас он стал сильней, и Баджер с ним уже не справляется. Делаболь пока выполняет свою роль, но Торкил стал хитер, и ему несколько раз уже удавалось улизнуть от них обоих. И главное, никто из них не способен управлять Торкилом, как я – с помощью одного только слова! Ставя перед собой цель подчинить его своей воле, я работала на будущее: было необходимо добиться, чтобы я внушала Торкилу ужас, чтобы он привык подчиняться мне беспрекословно! Детские привычки, видишь ли, не так легко истребить. Если бы хоть Делаболь мог быть с ним построже, но он всегда был слишком легкомысленным, а Баджер и вовсе на Торкила надышаться не мог. Торкил их не боится, более того, он их обоих презирает!

   Кейт спросила упавшим голосом:

   – Сэр Тимоти знает правду?

   – Боже правый, конечно нет! – воскликнула леди Брум. – Я старалась по мере возможности держать его в стороне, так что он не должен ни о чем догадываться. Я боюсь, что этот удар окажется для него смертельным! Никто ничего не знает, кроме Сидлоу. К счастью, Торкил, за вычетом последних трех лет, почти постоянно болел и не мог никуда выходить. Мне это доставляло немало тревог, а сэр Тимоти пришел к выводу, что сын его – инвалид. Да и не один сэр Тимоти так думал, и удивляться тут нечему! Через что мне с ним пришлось пройти! Я не помню ни одной эпидемии, которая бы его миновала, – он переболел даже тифом, и если бы не я, он бы умер! А сколько раз у него болело горло, сколько было простуд, не говоря уже о головных болях, – и не сосчитать! По моим представлениям, лишь один человек что-то подозревает; вряд ли надо называть его – это дорогой племянничек сэра Тимоти. Но он не может знать наверняка, что Торкил безумен; и хотя я не сомневаюсь, что он был бы рад посеять раздор, не могу не надеяться, что он не рискнет вызвать у дядюшки смертельный сердечный приступ, пока не сочтет это выгодным! Но не тут-то было! Пока Торкил жив – здоровый или больной, – Филиппу не бывать лордом Брумом из Стейплвуда! А если у Торкила будет сын, Филиппу не стать наследником сэра Тимоти!

   Кейт не сразу смогла заговорить. Запальчивые слова рвались с языка, но она загнала их обратно. Впившись ногтями в ладони, она наконец выговорила голосом, лишь слегка дрожавшим от возмущения:

   – Так значит, вы пригласили меня в Стейплвуд, чтобы принудить выйти замуж за Торкила, зная, что он безумен? А я-то считала, что у вас добрая душа, мэм!

   Леди Брум вопросительно подняла брови:

   – А разве я не была добра к тебе, Кейт? Ты столько раз повторяла, что желала бы хоть как-нибудь меня отблагодарить, но, когда я единственный раз попросила тебя об одолжении, ты отказываешь! Вот уж не думала, что твоя благодарность только на словах! А что до принуждения… не надо, пожалуйста! Когда это я тебя принуждала? Я не принуждала тебя приезжать в Стейплвуд и не принуждаю жить здесь. Ты свободна выбрать себе место, какое пожелаешь.

   Кейт встала.

   – Я хочу уехать завтра же, мэм, – тихо сказала она.

   Леди Брум усмехнулась:

   – О да, конечно… если у тебя хватит денег на извозчика! Или ты намерена занять у меня?

   – Нет, мэм.

   – Нет? Но, надеюсь, ты не собираешься продать жемчуг, который я тебе подарила?

   В ту же секунду Кейт расстегнула ожерелье и протянула ей.

   – Пожалуйста, возьмите его, мэм!

   Леди Брум пренебрежительно усмехнулась и снова уселась в свое кресло. Похлопав по подлокотнику, она сказала:

   – Подойди, дитя мое! Я всего-навсего пошутила. Если ты и вправду хочешь уехать обратно в Лондон после всего, что я тебе рассказала, я дам тебе свой экипаж. Только, пожалуйста, не завтра! Такой внезапный отъезд будет выглядеть странно и вызовет всевозможные сплетни, которые не нужны ни мне, ни тебе. Ну что, ты совсем не желаешь посидеть рядом со мной?

   – Я думаю, мне пора уйти, мэм. Пожалуйста, не говорите ничего больше! Убеждать меня выполнить ваше желание совершенно бесполезно. И даже более чем бесполезно, потому что вы заставите меня пренебречь вежливостью, а мне этого совсем не хотелось бы.

   – Что ж, стой, если хочешь! – пожала плечами леди Брум. – Я не собираюсь тебя больше убеждать, я только хочу предложить тебе взглянуть на две картины. Первая – картина жизни, которую ты будешь вести, если вернешься в Лондон. Возможно, ты найдешь способ изменить свое положение, хотя ты не очень-то в этом преуспела, когда я предложила тебе приехать сюда, не так ли? Что ты можешь заработать на жизнь, ты, гувернантка, способная только обучать маленьких детей азбуке? Двадцать фунтов в год? Ты даже не сможешь откладывать из этих грошей что-нибудь на старость. А когда дети подрастут и им потребуется настоящее обучение, тебя рассчитают, и все придется начинать сначала, с пустым кошельком, и ты будешь мыть лестницы, чтобы заработать несколько шиллингов на оплату жилья. Ты надеешься выйти замуж? Поверь мне, дорогая, мужчины будут виться вокруг тебя, пока сохранится твоя внешность, но любой приказчик трижды подумает, прежде чем сделает предложение женщине не первой молодости и без гроша за душой! Ну что, малоприятная картина, не правда ли?

   – Очень неприятная, мэм.

   – А теперь, для контраста, вторая! – провозгласила леди Брум. – Это картина той жизни, которая последует за вашей свадьбой. Ты будешь достаточно богата, чтобы исполнять любые свои прихоти; ты станешь, в свой черед, леди Брум…

   – Если Торкил не убьет меня прежде в одном из припадков!

   – Я бы на твоем месте этого не опасалась. Я не допущу, чтобы вы оставались с ним наедине в периоды его нездоровья. А все остальное время им прекрасно можно управлять. Вполне вероятно, что, если он будет с тобой счастлив, его здоровье улучшится. А если нет, если его придется изолировать, то ты будешь свободна и сможешь развлекаться, как пожелаешь. Уж я-то не буду суровой свекровью! Вначале я, конечно, представлю тебя в свете…

   – А Торкила вы тоже представите в свете, мэм? Не будет ли это слишком рискованно для него? – невинно поинтересовалась Кейт.

   – И даже чересчур, – не дрогнув, ответила леди Брум. – Торкилу придется оставаться дома по причине неожиданного нездоровья. В любом случае, представлять его в свете – забота не моя, а его отца. Если Торкил будет достаточно здоров, чтобы вести теперешний образ жизни, тебе придется ограничиться краткими визитами в Лондон в сопровождении компаньонки; это можно легко устроить. Если же он выйдет из-под контроля, то надо будет или укрепить западное крыло, или – я об этом уже думала – может, лучше будет купить домик где-нибудь вдали на побережье и отправить его туда под опекой Делаболя. Делаболь найдет подходящих помощников – таких, что умеют обращаться с умалишенными.

   – Остановитесь, мэм! Ради всего святого, остановитесь! – вскричала Кейт, зажимая руками уши. – Ведь речь идет о вашем собственном сыне!

   – Дитя мое, ты что, вообразила, что я отправлю его в бедлам? С ним будут обращаться со всей предупредительностью; я не пожалею денег ради его комфорта. Что же касается тебя, то если ты произведешь на свет наследника Стейплвуда, то при условии соблюдения приличий, в чем я не сомневаюсь, я буду попросту закрывать глаза на твои маленькие романы!

   Кейт, чувствуя, что она близка к истерике, бросилась к дверям.

   – Подумай хорошенько, прежде чем дать мне ответ! – крикнула тетушка ей вслед.

Глава 19

   Кейт покинула спальню тетушки в полной растерянности. После всех невероятных слов, которые ей пришлось выслушать, у нее мелькнуло подозрение, что леди Брум так же безумна, как и ее сын. Но хотя глаза леди Брум в ходе разговора и сверкнули гневно раз-другой, все же в них не было того блеска, который Кейт научилась распознавать в глазах Торкила; да и когда она говорила о Торкиловом детстве, а также о своих фантастических планах относительно его будущего – в ее голосе не было и следа страсти. Страсть проявлялась, лишь когда она рассказывала о своих собственных переживаниях; говоря о своем несчастном сыне, она не проронила ни слова жалости; ей, похоже, и в голову никогда не приходило, что это все же гораздо в большей степени его трагедия, нежели ее. В глазах Кейт подобное отношение свидетельствовало если не о сумасшествии, то о чудовищном, неправдоподобном эгоизме.

   Горло ей сжала спазма, она брела по галерее по направлению к своей комнате, ничего не видя перед собой. Но в ту секунду, когда она взялась за ручку своей двери, ее остановил голос мистера Филиппа Брума, долетевший из главного холла. Голос был непривычно резок.

   – Хоть один дьявол скажет мне, что произошло? – требовательно прозвучал вопрос.

   – Видите ли, сэр, мне известно не так много, – ответил голос, хорошо знакомый Кейт. – Я знаю только, что этот юный джентльмен, похоже, неудачно прыгнул через стену рядом с воротами, но я не смогла понять ничего из того, что мне пытались говорить набежавшие люди. Видно, они были все слишком перепуганы, ибо они только и твердили, что юный джентльмен сломал себе шею. Хотя он не сломал ни шеи, ни чего-либо другого, насколько я могу судить. Он просто сильно ударился. Поэтому я велела им положить его в мой экипаж и привезла его сюда к дому.

   – Сара! – вскричала Кейт, бросаясь к лестнице и чуть не кубарем сбегая вниз. – О, Сара! О, Сара!

   Она с разбегу упала в объятия миссис Нид, и все ее чрезмерное нервное напряжение исторглось в истерическом рыдании. Миссис Нид сердечно ее расцеловала, но сказала внушительно:

   – Ну-ну, довольно же, мисс Кейт! Была нужда впадать в ипохондрию из-за того только, что я приехала на тебя взглянуть! Вот уж никак не ожидала увидеть тебя в слезах!

   – Забери меня отсюда, Сара! Пожалуйста, забери меня! – умоляюще выговорила Кейт.

   – Конечно, любушка моя, но всему свое время. Посиди здесь, будь хорошей девочкой, а то я на тебя рассержусь!

   Она усадила Кейт в кресло и снова обернулась к группе людей, столпившейся возле кушетки, на которой было распростерто бесчувственное тело Торкила. Один из лакеев с беспомощным видом держал в руке пузырек с нюхательными солями; Пеннимор с тревогой взирал на мистера Филиппа Брума; а сам Филипп на коленях стоял возле кушетки, пытаясь нащупать у Торкила пульс.

   – Эй, дурень! – прикрикнула Сара на лакея, вырывая у него из руки пузырек. – Для чего, по-твоему, я тебе это дала?

   Она оттолкнула его в сторону и начала водить пузырьком у лица Торкила.

   – Ничего ведь не сломано, сэр, как по-вашему?

   – Не думаю, – коротко ответил Филипп. – Доктор определит. Пеннимор, вы послали за доктором Делаболем?

   – Да, сэр, Джеймс отправился его искать. Мистер Филипп, а не убрать ли его из холла? Неровен час, сэр Тимоти услышит!

   – Он не услышит: я оставил его в спальне, он собирался отдохнуть перед обедом. – Филипп взглянул на Сару.

   – Пульс прослушивается – все обойдется! А вы, видимо, миссис Нид?

   – Да, сэр, это я. Ах, он заворочался! Это уже второй раз. Ну, надо надеяться, он не сомлеет снова, как раньше. Никакого ему не надо лечения, встанет на ноги, да и все тут! Я уверена, что у него просто закружилась голова, он и ударился, как бы ваш сторож ни причитал. Не то чтобы меня это трогало, потому что второго такого олуха я отроду не видала!.. Вот так-то лучше, сэр! Потихоньку, полегоньку – и скоро будете как огурчик!

   Торкил открыл глаза и некоторое время лежал, недоуменно взирая по сторонам; но постепенно туман в его глазах рассеялся, и он сипло проговорил:

   – А, это ты, Филипп! Я тут упал…

   – Мне уже сказали, – спокойно откликнулся кузен. – Лежи спокойно!

   – Да иди ты к черту! – вспылил Торкил, пытаясь подняться. – Со мной полный порядок! Думаешь, я шею сломал? Фигу тебе, братец!

   Он резко оттолкнул Филиппа и спустил ноги на пол. Оглядев холл, он заметил Сару и нахмурился:

   – А это еще что за черт?

   – Я кормилица мисс Кейт, мистер Торкил, а юному джентльмену не пристало так выражаться! – отвечала Сара назидательным тоном, как если бы Торкил был ее воспитанником.

   – А-а-а! – неуверенно протянул Торкил. И вдруг засиял улыбкой. – А, знаю! Вы – Сара! – радостно воскликнул он. – Кейтина Сара! Но какого черта… ой, нет! – с какой стати вы здесь оказались?

   – Вам не стоит об этом волноваться, сэр. Я ночным дилижансом приехала в Маркет-Харборо, а там наняла экипаж, чтобы доехать сюда… к большой удаче для вас, сэр! – строго сказала Сара. – А теперь будьте хорошим мальчиком, посидите смирно, пока не придет доктор!

   – Не надо мне вашего доктора! – снова вспыхнул Торкил, и улыбка его исчезла. – Старый зануда! – Его взгляд упал на лицо двоюродного брата и принял выражение упрямого вызова. – Это будет для них урок, как запирать ворота, когда я прошу их открыть!

   – А какой нужен урок, чтобы научить тебя не губить своих лошадей? – спросил Филипп и добавил с мягкой улыбкой, которая смягчила резкость его слов: – Хвастун-неумейка!

   – Тьфу, пропасть, Филипп! Это неправда! – возмутился Торкил. – Ты же знаешь, что я не такой! Этот противный недотепа, должно быть, с цепи сорвался! Так ему и надо! Жалко, что он не сломал обе ноги, этот полукровка!.. О Боже мой, только не это!

   Последнее восклицание относилось к доктору Делаболю, спускавшемуся по широкой лестнице с непривычной поспешностью. Пересекая холл, доктор жизнерадостно закурлыкал:

   – О, я вижу, мне не было нужды так бежать! Я уж решил, что меня вызывают освидетельствовать труп! Мой дорогой мальчик, как ты мог поступить столь опрометчиво? Я думал, ты спишь, и удалился тоже немного передохнуть!

   – Что, Мэтью, натянул я вам нос? – брюзгливо поддразнил Торкил.

   – О да, несомненно! – с прежним дружелюбием признал доктор. – И это было очень скверно с твоей стороны! Ну ладно, я не буду тебя бранить! Ты, гляжу, и сам себя достаточно наказал!

   Говоря это, он рассматривал ноги Торкила, а когда Торкил неудачно попытался его лягнуть, доктор со смехом сказал:

   – Что ж, во всяком случае, эта нога не сломана! Посмотрим, можешь ли ты встать… Превосходно! Если ты только не сломал пару ребер, – что станет ясно, когда я осмотрю тебя раздетого, – то вроде все на месте, не считая легкого сотрясения и нескольких синяков. Я попрошу нашего доброго Джеймса отнести тебя в твою комнату…

   – Черт вас побери! – сердито оборвал его Торкил. – Будь я проклят, если я позволю себя нести! Джеймс, помоги мне подняться по лестнице!

   Его взгляд упал на Кейт, которая, оправившись от слез, все еще безучастно сидела в удобном кресле, прислоненном резной спинкой к стене.

   – Бог мой, кузина, и вы здесь? Я вас не заметил. У вас вид, как у утопленницы! Вы подумали, что я умер? Ничего подобного! Я здоров как бык!

   Она расправила поникшие плечи и встала.

   – Что ж, я рада, даже если вы этого не заслуживаете! – сказала она.

   В этот неподходящий момент в дом ворвался разгоряченный и взволнованный грум. Увидев Торкила, он замер на месте и с облегчением пробормотал:

   – Слава Богу!

   – Ах, это ты? – произнес Торкил, вновь вспыхивая гневом. Он стряхнул руку Джеймса и нетвердым шагом направился к груму. – Наглый ты пес, как ты осмелился пойти против меня?

   Филипп преградил ему путь. Торкил поднял на него глаза, грудь его вздымалась. Филипп сурово сказал:

   – Ступай к себе, Торкил! Я сам разберусь со Сколсом!

   Он помедлил, глядя, как длинные пальцы Торкила сжимаются и разжимаются, подобно когтям коршуна, и, положив руку на плечо юноши, дружески встряхнул его.

   – Эй, петушок! Кончай петушиться!

   Одно тревожное мгновение гневные глаза Торкила продолжали в упор глядеть на Филиппа; затем Торкил сник и, бормоча что-то неразборчивое, отвернулся. Он пошатнулся и упал бы, если бы Делаболь не подхватил его под руку и не велел Джеймсу отнести Торкила наверх. Обращаясь к Пеннимору, Филипп спокойно сказал:

   – Ну, похоже, он не очень пострадал, за исключением разве что уязвленного самолюбия. Поэтому он и ершится. Вам незачем ждать: доктор сам о нем позаботится. Вы тоже можете идти, Уильям! А вы, Сколс, останьтесь, я хочу с вами переговорить.

   Филипп протянул руку миссис Нид и с улыбкой проговорил:

   – Поскольку мой дядюшка удалился отдохнуть, леди Брум сражена инфлюэнцей, а мой юный кузен так же бесцеремонен, как и безрассуден, приветствовать вас в нашем доме приходится мне! Что, поверьте, я с радостью и делаю. Но стоило ли вам покидать вашего уважаемого свекра на милость женушки старины Тома?

   – Нет-нет, ничего подобного! – сказала Сара, привычно приседая в реверансе. – Если только отец сам не распространяет слухи, что, мол, я его бросила. Но ведь я поехала к его собственной дочери, сэр, и при всей своей сварливости он не мог ждать, что я поступлю иначе!

   Тут она заметила, что Филипп все еще протягивает ей руку, и, покраснев, сказала сбивчиво, вкладывая свою руку в руку Филиппа:

   – О, сэр, примите мои уверения!..

   – Я рад, что вы приехали, – сказал он. – Кейт… простите, мисс Молверн очень хотела вас повидать. Так что же там случилось сегодня?

   – Да я же вам уже рассказала: я подъезжала к поместью в экипаже, как вдруг извозчик натянул вожжи, потому что на дороге столпилось полдюжины людей, среди них какая-то свистушка с младенцем на руках, которая подняла крик, что ее затоптала лошадь, чего, разумеется, и в помине не было. Вам о ней не стоит беспокоиться, сэр, потому что я ей сама сказала все, что требуется, и велела отправляться домой. Ну а как только я заметила мистера Торкила, я приказала поднять его и уложить ко мне в экипаж, потому что нет у меня терпения иметь дело с людьми, у которых в подобном положении ума хватает только на то, чтоб толпиться вокруг, рыдая и ломая руки, нет и не будет никогда! Вот, а затем сторож открыл ворота, и мы подъехали к дому. Тут галопом примчался вот этот молодой человек, – она кивнула на грума, – хотя он ничем не мог помочь мистеру Торкилу, так что я велела ему присмотреть за лошадью. Мне показалось, что у нее сломана передняя нога, нет?

   Сколс, всем своим пришибленным видом моля мистера Филиппа Брума о снисхождении, сказал натужным голосом:

   – Это правда, мистер Филипп, но Бог свидетель, я не виноват! И Флит тоже не виноват, хоть он и говорит теперь, что если б он знал, что задумал мистер Торкил, он открыл бы ворота, невзирая на приказ ее светлости! Если бы Уолли за ним следил, ничего бы не случилось, но ему же сказали, что у мистера Торкила солнечный удар и он лежит в постели. Поэтому он отправился в деревню, чтобы перековать кобылу ее светлости. Во дворе были только я и молодой Нэд, сэр; я занимался с вашими гнедыми, мне и в голову не могло прийти, что мистер Торкил пойдет в конюшню и прикажет Нэду оседлать ему лошадь. И хотя я задал парню трепку, по совести говоря, сэр, я не вижу тут его вины, потому что, не говоря уже о том, что он умом не блещет, посудите сами, как он мог ослушаться мистера Торкила! Когда я увидел, что мистер Торкил выводит своего каурого, я сразу заподозрил неладное. Я бегом помчался к нему, но пока я добежал, мистер Торкил был уже в седле. Он и слушать меня не стал. Он был уже шальной, как это с ним бывает, мистер Филипп. Я, может, неправильно сделал, что схватил его за уздечку, потому что он сразу взвился, как всегда, когда ему перечат, и вытянул меня хлыстом. И тут каурый попятился, и потом я уже обнаружил, что лежу на спине, а мистер Торкил летит на полном скаку, а этот простофиля Нэд стоит с разинутым ртом, вытаращив глаза. Ну, я вскочил на серого коня сэра Тимоти и поскакал с одной уздечкой по главной аллее, и… остальное уже рассказала эта леди. А вот что скажет ее светлость, я даже и подумать боюсь, сэр!

   – Она не будет вас винить, – заверил его Филипп. – А что с каурым?

   – Я оставил рядом с ним Флита, но его придется пристрелить, мистер Филипп, тут и спору нет! Только я не могу на это решиться без приказа!

   – Можете сказать, что я вам приказал пристрелить беднягу.

   – Да, сэр. Спасибо, сэр. Но сердце мое разорвется на части! – сказал Сколе. – Такой первоклассный конь! Ума не приложу, что это нашло на мистера Торкила, чтобы грохнуть об стену такого коня!

   Он удалился, печально покачивая головой, а Филипп, глядя на Кейт, мрачно сказал:

   – Ну вот, мы и дождались. Завтра об этом узнает вся округа. – Он обернулся к миссис Нид и добавил с невеселой улыбкой: – Вот так встречу мы вам приготовили! Я чувствую, мне надо попросить у вас прощения!

   – О, сэр, отнюдь нет, а скорей напротив: я должна просить прощения, что приехала так не вовремя. Если бы я знала, что миледи больна, я бы подождала, пока ей не станет лучше!

   – Но я же написала об этом, Сара, в том письме, которое я отдала вам, Фил… – кузен Филипп! – и попросила еще, чтобы вы проследили, чтобы оно скорей попало на почту! – воскликнула Кейт.

   Он взглянул на нее с лукавой улыбкой.

   – Да, но хотя почтовая связь, конечно, совершенствуется, вряд ли миссис Нид могла получить письмо, отправленное вчера, да еще успеть при этом на ночной дилижанс в Маркет-Харборо!

   – Боже правый, так я написала его лишь позавчера? – простонала Кейт, сжимая пальцами виски. – Мне кажется, прошел целый век!

   – Единственное письмо, что я получила от тебя, мисс Кейт, за исключением самого первого, это был клочок бумажки, который привез мистер Нид, – сказала Сара. – И надо отдать ему должное, он принес его в дом к Полли сразу же, как слез с экипажа. И более того, я не услышала от него ни слова насчет того, что его кормят помоями! Помоями, Господи помилуй! Я не скажу, что Томова половина много понимает в пирогах, но ты же меня знаешь, мисс Кейт, я не оставила бы отца на кого попало, кто даже не умеет приготовить мясо, хотя бы как… как…

   – Хотя бы как я! – закончила за нее Кейт, не удержавшись от улыбки. – Но если ты не прочитала письма, которое я написала позавчера, то ты даже не знаешь, что… что я обручена с мистером Филиппом Брумом!

   – Я, слава Богу, не слепая! – проворчала миссис Нид. – И, похоже, именно на это намекал мистер Нид. Говори что хочешь, мисс Кейт, а смекалка у него есть… при всей его болтливости!

   – Я никогда и не говорила, что нет! Я глубоко уважаю мистера Нида! – скромно сказала Кейт.

   – И я тоже, – вставил мистер Филипп Брум. – Я нахожу, что он – весьма почтенный старый джентльмен! Так что же он вам сказал, миссис Нид?

   – О, сэр, извините меня за выражение, он брякнул что-то насчет того, что от вас благоухало апрелем и маем! – извиняющимся тоном промолвила Сара. – Вы ему очень понравились, сэр, – что с ним бывает нечасто, – и я тоже хочу пожелать вам обоим счастья, потому что вы именно тот муж, который подходит для мисс Кейт! Я уж и не чаяла такого дождаться, и рада теперь, как кузнечик на лугу!

   И в подтверждение своих слов она прослезилась, но вскоре вытерла слезы, и Кейт повела ее наверх познакомить с миссис Торн. По дороге Кейт торопливо пыталась ввести ее в курс некоторых фактов, которые, по ее мнению, Саре следовало знать, на что Сара неизменно отвечала с полным спокойствием, что не надо так волноваться.

   Она оказалась права. После церемонного представления, которое бросило Кейт в дрожь, наметилось заметное потепление, чему способствовали, с одной стороны, лестные отзывы миссис Торн о мисс Кейт, а с другой – живой, хотя и не совсем искренний, интерес, проявленный миссис Нид к хрупкому здоровью миссис Торн. Когда Кейт вслух спросила себя, а не надо ли поставить Сидлоу в известность о приезде миссис Нид, миссис Торн не только сказала, что Сидлоу, какую бы важность она на себя ни напускала, не имеет отношения к ведению домохозяйства, но и предложила устроить Сару в маленькой комнатке рядом со спальней Кейт. Затем она проводила Сару до дверей своей гостиной и сказала, что обед будет совсем как в старые времена.

   – Когда сэр Тимоти еще не болел, – продолжала она, – с нами обедали до двадцати человек камердинеров и лакеев приехавших гостей. Господи ты мой Боже! Но ее светлость покончила со зваными обедами, так что теперь вы найдете у нас небольшое общество, мэм. Только я, мистер Пеннимор и мистер Тенби. Да, и мисс Сидлоу, разумеется. Но мы с мисс Сидлоу не мастерицы на застольные разговоры.

   Нарисовав столь малопривлекательную картину, она проводила Сару и Кейт до маленькой комнаты, сказала, что немедленно пошлет за багажом миссис Нид, и удалилась. Кейт судорожно обняла Сару, приговаривая:

   – О, Сара, как же я рада, что ты приехала! Я просто не знаю, как я рада!

   – Зато я знаю, любушка моя! – сказала Сара, похлопывая ее успокаивающим жестом. – Надо же было придумать бросаться сломя голову по лестнице, вопя «Сара!», прямо как сорванец какой! Что о нас люди подумали! Ну и поведение, мисс Кейт! Чему только я тебя учила! Ну а теперь давай-ка успокоимся, и расскажи Саре, что тут у вас творится!

   Нервно засмеявшись этому приглашению, Кейт увела Сару в свою комнату, где им никто не помешает, пока Эллен не придет одевать ее к обеду.

   – Я не скажу, что времени у нас достаточно много, чтобы рассказать обо всем! Я пыталась написать тебе в том письме, которое я отдала отправить мистеру Филиппу Бруму, – но у меня ничего не получилось! Сара, тетушка перехватывала мои письма к тебе!

   – Да, – мрачно подтвердила миссис Нид. – Отец так и сказал! Потому я и приехала! И еще потому, что, по его мнению, здесь нехорошие дела! Но вот почему она это делала, я не понимаю, и отец не понимает, хоть и гордится своей смышленостью! При таких делах, мисс Кейт, да в придачу и сердце мое было не на месте с того самого дня, как ее светлость увезла тебя, я и подумала, что чем скорее я тебя повидаю, тем лучше!

   – Я думаю, она хотела разлучить нас. Я ее не спрашивала; а после того, что произошло сегодня, это уже не имеет большого значения. Она… она привезла меня сюда, Сара, чтобы… чтобы женить на мне кузена Торкила!

   – Ну-у, – протянула Сара, – не стану отрицать, что когда ты написала, что он самый красивый мальчик, каких ты только встречала, я подумала про себя, что, может, вы и подойдете друг другу; но теперь я увидела все собственными глазами и надеюсь, ты уже так не считаешь. Да и не можешь считать, раз ты обручилась с мистером Филиппом Брумом, потому что более вздорного и нахального юного джентльмена я в жизни своей не видывала!

   – О, Сара! – прошептала Кейт, закрывая лицо руками. – Это еще не самое страшное! Все намного, намного хуже! Он… он не в своем уме! И тетушка знает это, знает давно! Она мне сама сегодня сказала, я поэтому и бросилась к тебе, забыв о приличиях. Я была так ошеломлена, просто сама не своя! Филипп мне говорил об этом, но я не поверила: не могла поверить, что тетушке это известно! Но она все знает, все! Но при всем при том единственное, что ее волнует, – это чтобы Стейплвуд не остался без наследника! Прежде чем Торкила придется изолировать! Ей нет дела до бедняги Торкила – ее заботит только Стейплвуд! Сара, это ужасная, ужасная женщина, и я должна отсюда уехать! Мне непременно надо поскорей уезжать!

   – Уедешь, уедешь, мисс Кейт, вне всяких сомнений! Она, похоже, тоже с приветом, как и ее сынок. Да уж, мне она никогда не нравилась, хоть я и не могла сказать почему. На вид вроде такая приятная, обходительная. И как подумаю, что это именно я написала ей, чтобы она вспомнила о тебе, хотя я сама никогда бы до этого не додумалась, если б не отец! Прямо хоть волком вой, любушка моя, уж и не знаю, как мне выпросить у тебя прощение!

   Кейт взглянула на нее своими затуманенными глазами.

   – За что же мне тебя прощать! Если бы ты ей не написала, я бы никогда не встретила Филиппа, а это было бы ужаснее всего на свете!

   Раздался бой часов, и Кейт воскликнула:

   – Боже мой, уже пять! Обед будет в шесть, а мне надо обязательно переговорить с Филиппом, прежде чем появится доктор Делаболь! Я должна ему сказать… попросить… понимаешь, он ведь не знает, что я передумала и хочу уехать из Стейплвуда прямо завтра! Он меня уговаривал уехать к тебе сразу же, но я не хотела покидать тетушку, пока она была больна и ей могла потребоваться моя помощь по дому! Она ведь была ко мне очень добра, Сара! И я не могу об этом забыть, каковы бы ни были ее цели. Но когда она узнает, что Филипп сделал мне предложение, а я его приняла, она не захочет, чтобы я хоть на день задержалась в Стейплвуде, а я не могу и не хочу больше обманывать ее!

   – Ну и заварушка! – только и вымолвила Сара. – Ну, не надо так тревожиться, мисс Кейт. Не съест она тебя. Во всяком случае, пока я здесь! Да и мистер Филипп, насколько я понимаю, вполне способен тебя защитить!

   – Она его ненавидит, – сказала Кейт, вытаскивая из гардероба вечернее платье и бросая его на кровать. – Она скажет, что я предательница, Сара, а как я вспомню все ее подарки, всю ее ласковость, – я и впрямь чувствую себя предательницей! Сара, как я боюсь с ней говорить!

   – Ну, это совершенно на тебя не похоже! – возмутилась Сара. – Совсем не в духе моей Кейт откладывать в долгий ящик неприятные дела! Уж поверь мне, ласточка моя: чем дольше тянешь, тем хуже получается. И что за дела такие – обручаться исподтишка! Надо было сразу ее светлости прямо сказать!

   – Я не могла! – простонала Кейт. – У нее была лихорадка! Мне к ней входить-то до сегодняшнего дня не разрешали, и притом я обещала сэру Тимоти не расстраивать ее, пока ее здоровье не поправится!

   – А, так он знает? – заметила Сара, поворачивая Кейт, чтобы расстегнуть на ней поплиновое платье. – Да постой же смирно, Христа ради! Как я могу что-нибудь расстегнуть, если ты все время вертишься? Судя по тому, что мистер Нид слышал в Маркет-Харборо, старик не очень-то крепок?

   – К сожалению, это так. И это еще один повод не принимать предложения Филиппа! Он так к нему привязан! А если мы поженимся, тетушка нас больше в Стейплвуд и на порог не пустит. А это разобьет сердце бедному сэру Тимоти!

   – Тебе, голуба, надо выбирать, кому лучше сердце разбить: ему или Филиппу! – проворчала Сара.

   Этот чрезвычайно практический взгляд на вещи сильно впечатлил Кейт. Она быстро сказала:

   – О, тут и думать не надо!

   Но больше ей ничего сказать не удалось, поскольку появилась Эллен, просто горящая от любопытства. Когда Кейт представила ее Саре, она сделала реверанс, расплескав горячую воду из кувшина, который держала в руках.

   – О да, мисс, миссис Торн мне говорила! И если вам угодно, мэм, миссис Торн поручила мне сказать вам, что ваша спальня уже готова, багаж доставлен, и все такое. А мисс Сидлоу сказала, что вам вроде как надо пройти к ее светлости, извините, мэм!

   Чтобы избежать иных последствий неловкости Эллен, Сара ненавязчиво забрала у нее кувшин с водой и спросила:

   – Она прямо так и сказала? Просто не верится, что ее светлость способна выразиться так грубо!

   – Нет, мэм! То есть это мисс Сидлоу так сказала! Она еще и не так груба бывает! Бетти говорит, это потому, что миссис Торн ей не сказала о вашем приезде, мэм, и не спросила разрешения у миледи занять эту комнату!

   – Ладно, оставим это! – сказала Сара. – Я, разумеется, пойду засвидетельствую миледи мое почтение, как только мисс Кейт будет одета.

   Затем она вернула Эллен кувшин и посоветовала не тратить время на болтовню, а полить воду на руки мисс Кейт да не расплескивать больше. Повернувшись к кровати, она взяла платье из бледно-оранжевого итальянского крепа и встряхнула, чтобы расправить складки. Тщетно стараясь поймать ее взгляд, Кейт отдалась заботам своей юной камеристки, которая была еще более неуклюжа, чем обычно, загипнотизированная критическим оком Сары. Когда дело дошло до причесывания, Сара решительно отняла у Эллен гребень и принялась сама укладывать мягкие локоны Кейт, велев ей внимательно смотреть, как это делается. На что Эллен послушно кивнула и опять сделала реверанс.

   Встретив в зеркале тревожный взгляд Кейт, Сара ободряюще ей улыбнулась и сказала, прилаживая локон:

   – Вот это другое дело! А то ты, девушка, на веник больше была похожа!

   – Да, мэм! – хихикнула Эллен. – Прямо картинка получилась! Вы позволите проводить вас к ее светлости прямо сейчас?

   – Нет, мисс Кейт сама покажет мне дорогу, – ответила Сара, мягко подталкивая Кейт к дверям. – А вы, голубушка, останьтесь здесь да приберитесь хорошенько. И не забудьте расправить поплиновое платье, прежде чем вешать в шкаф! Я сама помогу мисс Кейт перед сном, так что можете считать себя на сегодня свободной!

   – Сара, только будь осторожна! – горячо зашептала Кейт, когда дверь за ними закрылась. – Мне страшно подумать, что будет! Сидлоу, должно быть, сказала ей… – Она внезапно замолчала и прошептала еще тише: – Вот она! Не говори ей ничего, Сара!

   Не верь ей!

   – Такое впечатление, что ты тоже помешалась, мисс Кейт! – отозвалась Сара. – Ради всего святого, перестань изображать реву-корову и ступай к обеду!

   Кейт метнула на нее умоляющий взгляд, но обратилась к Сидлоу с приличествующим спокойствием, когда та подошла к ним и застыла, сжав перед собой руки и глядя на Сару с гордым пренебрежением.

   – Сидлоу, это моя кормилица, миссис Нид, – представила Кейт. – Не будете ли вы любезны проводить ее в комнату к ее светлости?

   – Я за этим и пришла, – ответила Сидлоу, делая небрежный реверанс. – Я полагаю, миссис Нид, что, если бы мисс соблаговолила сообщить мне, что она ожидает вашего визита, я бы распорядилась, чтобы комната для вас была приготовлена заранее.

   – О, это было бы для нее затруднительно, имея в виду, что она не знала заранее о моем приезде, – любезно отвечала миссис Нид. – Равно как и я не стала бы обременять вас своим визитом, если бы знала о болезни ее светлости. Но сделанного не вернуть, так что могу только обещать, что не доставлю вам много хлопот! Ну, бегите, мисс Кейт! Я приду уложить вас в постель, так что я не прощаюсь!

   Кейт ничего не оставалось, как продолжить свой путь в Длинную гостиную, что она и сделала, подумав не без злорадства, что Сидлоу нашла в миссис Нид достойного противника.

   Она надеялась, что там ее ожидает Филипп, но комната была пуста, и расстроенной Кейт пришло в голову, что это обстоятельство свидетельствует о его достойном сожаления равнодушии к ее горячей потребности обменяться с ним хоть парой слов наедине. Она бесконечно долго, как ей показалось, нервно ходила из угла в угол и уже начала думать, а не был ли назначен сбор к обеду в другом салоне на первом этаже, как вдруг за дверями послышался его голос. Секунду спустя появился сэр Тимоти в сопровождении Филиппа. При виде его от ее досады не осталось и следа, а когда он улыбнулся ей одними глазами через всю комнату, сердечко ее и вовсе растаяло. Она подошла к ним, чтобы поздороваться с сэром Тимоти, и как раз подкладывала ему под спину подушку, когда вошел Пеннимор, неся тяжелый серебряный поднос с двумя графинами и пятью бокалами. Он установил его на столике у окна и торжественным тоном сообщил, что ее светлость намерена выйти к обеду.

   Ни у кого из троих присутствующих эта новость не вызвала заметного восторга. Кейт попросту была в ужасе, Филипп хранил невозмутимость, а сэр Тимоти мягко сказал:

   – Вот как! Я рад, что ей полегчало. Спасибо, Пеннимор, вы больше не нужны.

   Кейт села рядом с сэром Тимоти и спросила, как ему понравилась сегодняшняя прогулка в коляске. Его лицо просветлело, и он с любовью взглянул на племянника.

   – Выше всяких похвал, – ответил он. – Я так давно не объезжал поместье. Из ландо, знаете ли, не видно ничего поверх оград, поэтому ездить в нем очень скучно. Но Филипп прокатил меня в тильбюри, и ему пришлось признать, что я еще не совсем забыл, как править экипажем! А, Филипп?

   – Я не согласен, сэр, с тем, что мне пришлось это признать! Я в этом никогда не сомневался!

   – Тогда в следующий раз поедем на прогулку в твоем фаэтоне! Мне говорили, что у твоих гнедых очень ровный ход, я хотел бы попробовать сам!

   – Охотно, сэр! Вы собираетесь отнять у меня вожжи?

   – Ох, даже и не знаю! В былые времена я обязательно бы так и поступил, но это было давно! С возрастом нарушается точность глазомера, необходимая вознице. – Он повернулся к Кейт и ласково сказал: – А как вы провели день, моя красавица? Надеюсь, неплохо? Я слышал, к вам в гости приехала ваша бывшая кормилица; наверное, это явилось приятным сюрпризом для вас. Я очень рассчитываю с ней познакомиться. Надолго ли она приехала?

   – Нет, сэр. Она замужем и не может надолго оставить семью, – ответила Кейт и, поколебавшись, добавила, глядя в упор на сэра Тимоти: – Надеюсь, что мы с ней завтра уедем в Лондон.

   Она с болью отметила про себя, как радость на его лице погасла. Казалось, он постарел еще больше; но через минуту он снова улыбнулся, хотя это была очень печальная улыбка, и сказал:

   – Я понимаю. Не стану вас разубеждать, дорогая, но грусть мою без вас не выразить словами.

   Она импульсивным жестом положила руку на его тонкие, хрупкие пальцы, пожала их нежно и нетвердым голосом произнесла:

   – И я буду грустить без вас, сэр. И если, паче чаяния, мы больше с вами не увидимся, спасибо вам тысячу, тысячу раз за вашу доброту ко мне и… и за ваше благословение.

   Филипп, изумленный до крайности, перебил ее:

   – Как же так, Кейт? Почему вдруг завтра? – Он стоял у окна с графином в руке. Повернувшись к нему лицом, Кейт встретила его требовательный взгляд, но сказала только:

   – Я пришла к выводу, что так будет лучше всего. Мы поедем вместе с Сарой, так что мне не придется доставлять вам лишние хлопоты.

   – Хлопоты? Мне?! Что за вздор! Уж можете не сомневаться, я поеду с вами!

   Он осекся, прерванный появлением доктора Делаболя, вид которого являл странную смесь доброжелательства и подавленности. Погрозив сэру Тимоти пальцем, доктор сказал:

   – Вы, сэр, заслуживаете порицания за то, что поехали кататься с мистером Филиппом, не сказав мне ни слова! Да еще в тильбюри! Весьма опрометчиво с вашей стороны! Но поскольку, как я вижу, вреда это вам не принесло, то порицание отменяется!

   – Напротив, я чувствую себя гораздо лучше, – ответил сэр Тимоти со своей слабой, рассеянной улыбкой. – Воистину спасибо Филиппу! Бокал шерри?

   – Тем не менее, – упорствовал доктор, – позвольте пощупать ваш пульс, сэр Тимоти! Я настаиваю на этом! Просто для моего спокойствия!

   В первый момент сэр Тимоти, казалось, был намерен протестовать, но когда Кейт поднялась, чтобы освободить путь доктору Делаболю, он устало сказал:

   – Да ради Бога, если вам так нравится!

   Делаболь наклонился над сэром Тимоти, и Кейт воспользовалась этим, чтобы подойти к Филиппу.

   – Нам надо поговорить! – прошептала она. – Только когда и где? Можно устроить, чтобы я уехала завтра?

   – Ну да, я могу утром съездить в Маркет-Харборо и нанять экипаж. Но он прибудет сюда не раньше полудня, так что вам в пути придется заночевать, например в Вобурне. Но что случилось? Вы были у Минервы?

   Она кивнула, невольно вздрогнув.

   – Да. Но я не могу сейчас все рассказать!

   – Вы ей сказали?

   – Нет еще. Я не смогла, Филипп! Господи, ну как бы нам спокойно поговорить!

   – Приходите на завтрак пораньше и выйдите на террасу подышать – я буду там ждать. Минерва позаботится, чтобы сегодня мы не смогли уединиться. Вы слышали, что она выйдет к обеду?

   Он взглянул вполоборота через плечо на арку, служащую входом в Длинную гостиную.

   – Осторожно! Вот она! Отнесите это дяде! – Передавая ей бокал вина, он громко сказал:

   – Вам шерри, доктор? Кузина, вам я предлагаю мадеру!.. Добрый вечер, Минерва! Я счастлив снова видеть вас в добром здравии! Что вам налить? Шерри или мадеры?

   – Немного мадеры, благодарю тебя, Филипп! Сэр Тимоти!

   Он поднялся и подошел к ней, пунктуально поцеловал сначала протянутую руку, затем щеку и сказал:

   – Добро пожаловать, дорогая! Надеюсь, вы пришли в себя, не так ли? Вы здорово нас всех напугали. Умоляю, не делайте так больше!

   – Уж можете быть уверены, я приложу все силы, чтобы этого избежать! – проговорила она, подходя к креслу и усаживаясь в него.

   – Сомневаюсь, что на свете существует еще один доктор, у которого сразу два таких упрямых пациента! – вставил Делаболь, заботливо ставя свой стул рядом с ее креслом. – Сначала сэр Тимоти, стоило мне отвернуться, сбежал на прогулку, теперь вы, миледи, встаете из постели вопреки всем моим предписаниям! Я просто не знаю, что с вами делать, честное слово! А вы даже не позвали меня, чтобы я помог вам добраться до спальни! Ну, что я должен думать?!

   Леди Брум, приняв из рук Кейт бокал мадеры и удостоив ее улыбки, ответила:

   – Не надо ничего думать, доктор. Миссис Нид любезно помогла мне – это кормилица моей племянницы, она приехала ее навестить: в высшей степени достойная женщина! Кейт, дитя мое, я надеюсь, мои слуги устроили ее со всеми удобствами?

   – Со всеми возможными удобствами, мэм, благодарю вас, – бесцветным голосом ответила Кейт.

   – Вот и хорошо. Я сказала ей, что Торн о ней позаботится. Какая удача, что она оказалась как раз вовремя, чтобы привезти Торкила домой в своем экипаже! Она очень опытная и здравомыслящая женщина, и я перед ней в долгу, о чем я ей и сказала.

   – Привезти Торкила к дому? Зачем? Что с ним случилось? – всполошился сэр Тимоти.

   – О, он просто упал и на мгновение потерял сознание! – отвечала она со снисходительной усмешкой. – Не рассчитал силы лошади, глупыш! А Флит – вы же знаете этих людей, дорогой! – сразу решил, что он убился насмерть, хотя в действительности он отделался легким испугом!

   – Совершенно верно! – подтвердил доктор. – Всего лишь ушибы, царапины, и насквозь пропах арникой! Так что он сегодня обедает у себя один, чем, вероятно, раздосадован! Но я вас прошу не беспокоиться, сэр Тимоти, для него это будет полезным уроком!

   – Надо надеяться! – произнесла леди Брум, вставая. – Не пора ли нам поспешить к обеду? Доктор Делаболь, позвольте мне опереться на вашу руку! Филипп, предложите руку дядюшке! Правда, бедная Кейт осталась без кавалера, но она уже вполне стала членом семьи, так что, я полагаю, извинения излишни!

   Обед протекал по раз заведенному нудному шаблону. Леди Брум поддерживала легкую светскую беседу, в чем ей со знанием дела помогал доктор. Она выглядела немного изможденной, но держалась, как всегда, прямо и, выходя из-за стола, отказалась от помощи доктора.

   – Пусть Джеймс проводит вас, миледи! – заботливо сказал сэр Тимоти, видя, как она покачнулась и была вынуждена ухватиться за спинку стула.

   Она попыталась засмеяться.

   – Хорошо – если вы настаиваете! Как же неприятно быть такой развалиной! Всему виной мои колени! Их надо разрабатывать!

   Но, пока она дошла до подножия парадной лестницы, она так побледнела, что Кейт испугалась и стала уговаривать ее скорее лечь в постель. Миледи отказалась, но после небольшой паузы, тяжело опираясь на руку лакея, решительно выпрямилась и попросила Кейт найти Сидлоу и велеть ей принести в Длинную гостиную сердечное лекарство, прописанное доктором.

   Выполнение этого поручения потребовало некоторого времени, так как Сидлоу отсутствовала. На звонок Кейт явилась молоденькая горничная и сообщила, что Сидлоу ужинает в гостиной экономки; и хотя она поспешила доставить ей приказ миледи, но помещения для слуг были так далеко, что только через несколько минут появилась запыхавшаяся Сидлоу. Услышав, что миледи потребовалось сердечное средство, она не преминула заметить, что предупреждала ее светлость, что значит выходить к обеду едва стоя на ногах. Когда она отмерила требуемую дозу лекарства, Кейт попыталась взять его, но Сидлоу отрезала:

   – Благодарю вас, мисс! Я лучше сама доставлю это ее светлости! – И удалилась, пылая ревностью и гневом.

   Нисколько не жалея, что лишается свидания с тетушкой тет-а-тет, Кейт последовала за ней. Леди Брум выпила лекарство, но Сидлоу, не обращая внимания на ее недовольство, все продолжала хлопотать возле нее: она установила за ее спиной тяжелую ширму для защиты от воображаемого сквозняка, пристроила ей под голову подушку, умоляя разрешить ей принести шаль потеплее, придвинула к ее креслу маленький столик и поставила на него флакон с ароматным уксусом. Она удалилась с видимой неохотой, лишь когда в гостиную вошли джентльмены. Пока доктор заботливо склонился над леди Брум, сэр Тимоти тихим голосом предложил, улыбаясь Кейт немного грустно:

   – Как насчет последней партии в триктрак, дитя мое?

   Она согласилась, Филипп принес игральную доску из кабинета и сел рядом, наблюдая за игрой. Леди Брум откинулась в своем кресле и прикрыла глаза, а доктор пошел взглянуть на Торкила. Он вернулся, когда был принесен чайный поднос, с утешительными известиями, что Торкил хорошо пообедал и собирается ложиться спать. Леди Брум к тому времени положила конец партии в триктрак, позвав Кейт разливать чай. Она, казалось, полностью оправилась, приобретя и прежние силы, и прежний цвет лица. Но как только лакей унес чайный поднос, она поднялась и объявила, что ей пора на покой, и добавила:

   – Пойдем, Кейт!

   Филипп бросил на Кейт вопросительный взгляд. Она едва заметно покачала головой. Увидев, что сэр Тимоти протягивает ей руку, она поспешила наклониться к нему и положила свободную руку ему на плечо, чтобы не дать ему подняться.

   – Не надо вставать, прошу вас, сэр! – проговорила она, улыбаясь с тоской в глазах.

   Он притянул ее к себе и поцеловал в щеку, шепнув:

   – Зайдите ко мне завтра утром попрощаться!

   – Я обязательно приду, – почти беззвучно вымолвила она.

   Леди Брум, ожидая ее под аркой, наблюдала эту сцену с умиленным видом и сказала Кейт, как только она вышла из комнаты:

   – Сэр Тимоти действительно видит в тебе свою дочь, свое утешение на старости лет! Он так любит тебя, милое дитя!

   – Я тоже очень люблю его, мэм, – откликнулась Кейт, медленно ведя леди Брум под руку по галерее.

   – В самом деле? Сомневаюсь! Я начинаю думать, Кейт, что, несмотря на свои очаровательные манеры, ты никого особенно не любишь. Уж во всяком случае не меня!

   Врожденная деликатность не позволила Кейт возразить, она только смогла сказать:

   – Вам тяжело, мэм, у вас плохое настроение; не будем обострять отношения!

   – Мне тяжело, как никогда в жизни, я на краю отчаяния! Ты ведь не можешь не признать, что у меня предостаточно поводов для отчаяния, хотя ты и отказываешься мне помочь! Известно ли тебе, что я до этого никогда никого не просила о помощи?

   – Тетя Минерва, не в моих силах вам помочь! – простонала Кейт. – Я действительно думала, что все сделаю для вас в благодарность за вашу доброту, но я не могу выйти замуж за Торкила, это выше моих сил! Я на коленях умоляю вас: не убеждайте меня больше! Это бесполезно, и только повредит вашему здоровью!

   Они дошли до верхнего холла, леди Брум остановилась и стиснула руку Кейт, на которую опиралась.

   – Подумай! – повелевающим тоном произнесла она. – Если выгоды такого замужества тебе безразличны, то равно ли безразлично тебе то, что в случае твоего отказа Тор-кил будет обречен на строгую изоляцию до конца своих дней?

   Она увидела, как побледнела Кейт, как в ужасе расширились ее зрачки, и улыбнулась.

   – Да, да! – продолжила она, не в силах скрыть торжествующие нотки в голосе. – После сегодняшних событий мне остается только один способ сохранить в тайне его безумие. Тебе известно, что он едва не растоптал конем женщину с ребенком? Ты знаешь, что он сбил с ног Сколса возле конюшни? Как ты полагаешь, разумница ты наша, что теперь думают и обсуждают и Флит, и Сколе, и все, кто оказался рядом в этот ужасный момент? Доктор Делаболь сделал все, что мог, убеждая Сколса и Флита, что Торкил бросил коня на стену из протеста и из упрямства, но с тем же успехом он мог бы носить воду в решете! Есть только одно средство заставить замолчать злые языки: объявить, что Торкил женится на прелестной девушке из хорошей семьи. Тут они все замолкнут! В любом случае важно лишь одно: Стейплвуд должен иметь прямого наследника!

   – О Боже! – вскричала Кейт, не сдерживаясь более. – Вы можете подумать о чем-нибудь другом, кроме как о Стейплвуде? По-вашему, «важно лишь одно»! Господь всемилостивый, да что значит ваш Стейплвуд по сравнению с ужасной судьбой, угрожающей Торкилу?

   – Если бы мой отказ от мечты о прямом наследнике Стейплвуда мог излечить Торкила, я бы от нее отказалась! – холодно ответила леди Брум. – Это был бы мой долг, а я никогда не уклонялась от исполнения долга! Но для Торкила это не имеет никакого значения. Я могу казаться тебе бесчувственной, но вспомни, что у меня было очень много времени, чтобы привыкнуть и смириться. Кроме того, я не из тех, кто горюет без конца о том, чему нельзя помочь. Я предпочитаю извлекать пользу даже из постигающих меня ударов судьбы!

   – Этот удар вас еще не постиг, мэм!

   – Нет – пока нет! А возможно, если бы мне удалось найти ему хорошую жену, и не постиг бы никогда! Он может стать спокойнее, когда его страсти найдут естественный выход. Делаболь считает это вполне вероятным.

   – А не считает он вероятным, что дитя Торкила наследует его безумие?! – воскликнула Кейт дрожащим от негодования голосом.

   – Мне приходится идти на этот риск, – спокойно промолвила леди Брум, не осознав, какое впечатление эти слова произвели на ее племянницу.

   Кейт высвободила свою руку, сделала шаг назад и проговорила с язвительным смехом:

   – Вам следует иметь в виду и другой риск, мэм! Вам никогда не приходило в голову, что у Торкила может родиться дочь?!

   Было очевидно, что эта мысль никогда не возникала в фантастических мечтаниях леди Брум. Она глядела на Кейт в полном ошеломлении, и, когда наконец снова заговорила, голос ее понизился до сдавленного шепота:

   – Господь не может быть так жесток!

   Кейт безнадежно махнула рукой.

   – Позвольте мне проводить вас в вашу комнату, мэм! Наш спор бесполезен, – мы говорим на разных языках! Завтра я уезжаю, и давайте попытаемся расстаться по-хорошему.

   Она резко выдохнула, чтобы взять себя в руки, и даже нашла в себе силы взглянуть тетушке прямо в глаза.

   – Я должна еще кое-что сказать вам, мэм. Мне следовало сделать это сразу же, но вы были больны, и я опасалась тревожить вас неприятным известием, боюсь, даже чересчур неприятным для вас! Я только прошу поверить, что я не хотела вас обманывать и что я не могу и не хочу покинуть Стейплвуд, не известив вас, что мистер Филипп Брум сделал мне предложение в тот самый день, когда вы заболели, и я это предложение приняла!

   Леди Брум выслушала эту новость в молчании, которое показалось Кейт страшнее любого гнева. Она стояла неподвижно, и только глаза горели на застывшем лице. Прищурив глаза, она взирала на Кейт с такой бешеной злобой, что только невероятным усилием воли ей удалось устоять на ногах и продолжать открыто глядеть тетушке в лицо.

   – Так значит, Сидлоу была права! – тихо произнесла леди Брум. – Ах ты маленькая дрянь!

   Она с улыбкой отметила, что Кейт бросило в краску.

   – Ты еще способна краснеть? Удивительное дело! Я не верила Сидлоу, я просто не могла поверить, что девчонка, которая и надеть-то на себя может лишь то, что я ей подарила, окажется такой неблагодарной… такой вероломной, что осмелится выйти замуж за моего злейшего врага! Ах, он сделал тебе предложение? А ты уверена, что он имел в виду женитьбу? Я не думаю, что он настолько глуп, как ты себе воображаешь! Чтобы Филипп женился на девчонке без гроша за душой, которую никогда не признает его семья? Я погляжу на тебя, когда в один прекрасный день ты очнешься от своих сопливых грез, потому что он выбросит тебя вон, как только ты ему надоешь! И вот когда ты будешь помирать в нищете, ты вспомнишь, что предлагала тебе я и от чего тебе хватило дури отказаться!

   Она сделала паузу, но Кейт молчала. Вглядываясь в ее лицо, леди Брум добавила с неприятной усмешкой:

   – Тут есть над чем подумать, не так ли? Я все же советую тебе подумать тщательней. Тебе-то, небось, и в голову не приходило, за кого он тебя держит?

   Губы Кейт скривились в ответной усмешке.

   – Мне приходило это в голову, но я ошибалась. Все, что вы сказали о моем положении, верно, и я это осознаю. Я даже, представьте себе, попыталась объяснить ему, что я ему не пара, что родня его осудит! Но он сказал, что ему это безразлично. Поймите, мы любим друг друга!

   – Любим?! – презрительно вскричала леди Брум. – Я тебя умоляю, уволь меня от этого вздора, меня от него тошнит! Какое отношение любовь имеет к женитьбе? Любовь коротка, можешь мне поверить! Любовь не заменит тебе Стейплвуд и положение в обществе, которое ты займешь, став леди Брум! Или ты питаешь надежду, что Торкил рано умрет и Филипп займет его место? Торкил будет жить очень долго – я об этом позабочусь! У него больше не будет шанса сломать себе шею! Пока он не помещен в специальное заведение, я не оставлю его одного ни на миг и не подпущу даже близко к конюшне! Мой двоюродный дед прожил очень долго, да будет тебе известно! Сначала, наверное, с ним было много хлопот, но когда он впал в слабоумие, что произошло довольно скоро, управляться с ним стало легче, чем с ребенком. Даже приступы ярости преодолевались без труда. Мать говорила мне, что его внимание можно было отвлечь просто какой-нибудь новой дурацкой игрушкой! Можешь быть уверена, что Торкил будет обеспечен тысячей игрушек, обласкан, защищен от инфекций…

   – Повязан бантиком, посажен под стекло… – с болью в голосе прервала ее Кейт. – Пожалуйста, остановитесь, мэм! Вы не понимаете, что говорите!

   – Я прекрасно понимаю, что говорю. И вот что еще, Кейт! Если ты выйдешь за Филиппа, то, пока я жива, никогда, никогда больше ноги вашей не будет в этом доме! Я сумею позаботиться об этом! Если ты так нежно любишь сэра Тимоти, как это изображаешь, то как же ты посмеешь разлучить его с любимым племянником? Даже я этого не делала! Помни об этом!

   Она метнула в Кейт последний обжигающий взгляд и проследовала через холл к галерее, которая вела к ее спальне, и твердость ее шага никак не вязалась с болезненным состоянием, которое она выказывала совсем недавно.

   Кейт, чуть живая от страха, едва добралась до своей комнаты. Здесь силы покинули ее, и она упала в объятия миссис Нид.

   – Я должна уехать! – шепнула она сквозь рыдания. – Я должна! Она такая ужасная, Сара! Я даже не могу повторить, что она мне говорила!

   – Ну что ж, – сказала миссис Нид, разрешая этот кризис по-своему. – Не можешь, и не надо, Какая мне разница, что она говорила, если послезавтра мы расстанемся с ней навсегда! Чего ж теперь-то рыдать – эва, какое несчастье! Ну, мисс Кейт, давай-ка ты перестанешь хлюпать и хныкать, а я тебя раздену и уложу, и засыпай, как положено хорошей девочке!

Глава 20

   Ночь, проведенная в метаниях, с короткими провалами в зловещие сны, мало освежила Кейт, и когда она рано утром выскользнула на террасу, где ее ждал мистер Филипп Брум, ее усталое лицо с темными кругами вокруг глаз поразило его. Обнимая Кейт, он глухо прорычал:

   – Как я мог отпустить вас к ней одну! О моя бедная малышка, ну почему вы покачали мне головой? Что она вам наговорила?

   Она приникла к нему, пытаясь справиться с волнением, и сдавленным голосом проговорила:

   – Вы были правы, Филипп, а я вам не верила! Я считала, что вы судите о ней предвзято! Но вы были полностью правы!

   Ему пришлось наклонить голову, чтобы расслышать ее слова, потому что она говорила уткнувшись лицом ему в плечо, но он услышал все. Лицо его потемнело от гнева, но голос звучал спокойно:

   – Да, я знаю. Вы расскажете мне все, но не здесь. Здесь постоянно снуют люди. Не пойти ли нам в сад, дорогая моя?

   Он не стал дожидаться ответа, а взял ее под руку и повел в сад. Она безропотно последовала за ним, слишком потрясенная, чтобы заботиться о том, что их кто-нибудь увидит. Его хладнокровие, его крепкая рука придали ей сил, и когда они подошли к грубо отесанной каменной скамье, где они сидели вместе совсем недавно, лицо ее порозовело и ей даже удалось сопроводить слабой улыбкой свои слова, произнесенные все еще сиплым от слез голосом:

   – Я прошу вашего прощения! Сара предупреждала меня, что нет вернее способа заставить джентльмена отказаться от женитьбы, как пригрозить ему обмороком… особенно до завтрака! Я не хотела! Это вовсе не в моих привычках, Филипп!

   – В таком случае я не отказываюсь! – сказал он. – О, не надо садиться! Роса еще не высохла!

   С этими словами он скинул свой безупречно сшитый сюртук, свернул его и положил на скамью, чтобы она могла сесть. В ответ на ее протесты – он, мол, может простудиться, – равно как и на предложение расстелить сюртук на двоих, он усадил ее силой и сам сел рядом, обняв ее за талию и говоря, что в такое теплое утро простудиться невозможно, а через его дубленую шкуру не проникает никакая роса. После чего он поцеловал ее долгим нежным поцелуем, велел не быть плаксой и ласково склонил ее голову себе на плечо.

   – Ну, рассказывайте! – подбодрил он. И Кейт, уютно устроившаяся в его объятиях, касаясь щекой его полосатого жилета, начала рассказывать – с остановками, но почти спокойно – обо всем, что она услышала от леди Брум во время обеих тягостных бесед, выпавших на ее долю. Лицо Филиппа все больше хмурилось, но он слушал молча, пока она не сказала о намерении тетушки изолировать Торкила где-нибудь подальше от Стейплвуда. Здесь его самообладание рухнуло, и он воскликнул:

   – Да как же это, Господи! Как она может замышлять такое! Ведь это самый верный способ лишить его остатков разума… удалить его из родного дома, где он прожил всю жизнь, поручить его Делаболю, которого он ненавидит, нанять чужих людей для заботы о нем? Нет, Кейт, это невозможно себе представить! Она не сделает этого! Даже я не могу поверить, что она способна на такую бесчеловечность! Я согласен, что ему нельзя позволять бродить где попало; я допускаю, что придет день, когда его придется содержать более строго, но ведь этот день еще не пришел! Будь моя воля, я бы сегодня же отправил Делаболя упаковывать багаж и нашел бы человека, не просто опытного в обращении с умалишенными, но такого, который смог бы подружиться с бедным пареньком… развлекать его… видит Бог, это не так трудно!

   – Такой человек не сможет ужиться с тетушкой, – печально сказала Кейт. – Она озабочена только одним: сохранить в тайне болезнь Торкила. Вот что меня убивает. Я вдруг увидела, что она – чудовище! Сара считает, что она тоже не в своем уме, как и Торкил, но я поняла, выслушав все ее ужасные измышления, что она попросту никогда в жизни не принимала в расчет никого, кроме самой себя, и ни разу не усомнилась, что все ее поступки правильны и мудры, вне всякой критики! Сэр Тимоти говорил мне, что у нее немало прекрасных качеств, но ей неведомы нежные чувства. Это правда… ужасная правда, Филипп! Она не проронила ни слова жалости к бедному Торкилу – она считает это своей, а не его трагедией! Он разрушил ее последнюю честолюбивую мечту, и она не может ему этого простить. Она не любит его, это очевидно. Я думаю, она никого не любит, кроме себя. Она спокойно отошлет Торкила куда угодно и скажет сэру Тимоти, что врачи рекомендовали ему сменить климат!

   – Нет, не отошлет! – мрачно процедил Филипп. – Если она и вправду решится на подобную жестокость, то ей придется иметь дело со мной! Я никогда не говорил с дядюшкой о Торкиле, но как бы я его ни любил, я не допущу, чтобы Торкил был принесен в жертву его спокойствию!

   – Филипп, Филипп, ему нельзя ничего говорить! И это самое ужасное! Тетушка сказала, что если вы женитесь на мне, то ноги вашей не будет больше в Стейплвуде, что она будет безжалостна, что, пока она жива, она найдет способ не допустить вас сюда. Она…

   – Ну что ж, тогда я тоже буду безжалостен! – сказал Филипп с суровым блеском в глазах. – Клянусь Юпитером, я даже рад, что наконец скрещу с ней шпаги! Не глядите так встревоженно, моя бесценная! Уж эта-то угроза абсолютно пустая! Не во власти Минервы не допустить меня в Стейплвуд. Как ни слаб дядюшка, но здесь он не согласится с ней. А когда он умрет, она обнаружит, что ее деспотизму пришел конец! Она не знает – скорей всего, такая возможность никогда не приходила ей в голову, – что хотя дядя и отписал ей неплохое содержание, но его завещание лишает ее власти. Он назначает меня, а не ее, опекуном Торкила и его попечителем, и можете быть уверены, что я не допущу ни отсылки его из Стейплвуда, ни какого бы то ни было запугивания!

   Он поднялся.

   – Кейт, милая, мне пора идти, если мы хотим в полдень уехать. Минерву вы не увидите, – она не выйдет к завтраку. А после завтрака сразу поднимайтесь к себе, я надеюсь, миссис Нид удержит оборону!

   Он надел сюртук, взял ее руки в свои и поцеловал.

   – Смелее, любимая! Обедать мы сегодня будем где-нибудь за сорок – пятьдесят миль от Стейплвуда. Вспомните об этом, если впадете в отчаяние. Но вы не будете отчаиваться, вы же умница!

   – Не буду! – пообещала Кейт. Ее пальцы переплелись с пальцами Филиппа, удерживая его. – Я вот о чем подумала: если вы отвезете нас с Сарой в Маркет-Харборо, мы можем сесть там на дилижанс, чтобы… чтобы не вводить вас в такой расход! Совершенно ненужный причем! Я знаю, что цены на экипажи безумно высоки, и…

   Мистер Филипп Брум крепким поцелуем закрыл ей рот. Затем он угрожающе строго сказал, что остальные подобные предложения ей лучше придержать при себе; а когда она вознамерилась было возразить, добавил самым непререкаемым тоном, что не в его правилах позволить своей будущей жене ехать в дилижансе с чужими людьми.

   Кейт засмеялась, и, когда он отправился к конюшне, ее настроение заметно улучшилось. Она смогла, почти как всегда, весело поздороваться с Пеннимором, которого встретила в Главном холле, и даже добавить беспечным голоском, что в такой прекрасный день невозможно удержаться от прогулки по саду. На что Пеннимор ответил:

   – Да, мисс! Это вполне понятно! – При этом в глазах его мелькнули искорки, от которых щеки Кейт зарделись румянцем. И еще Пеннимор добавил, что поскольку мистер Филипп оказал ему честь своим доверием, он берет на себя смелость пожелать ей счастья. – К моим пожеланиям, мисс, – произнес он с отеческой улыбкой, – присоединяется и Тенби, так как сэр Тимоти сообщил ему вчера о вашем предстоящем бракосочетании. Не скажу, чтобы это нас обоих сильно удивило! В столовой, мисс Кейт, сейчас только мистер Торкил и доктор. Я сейчас же принесу ваш чай.

   Подождав немного, пока спадет румянец, Кейт вошла в столовую. Доктор тотчас же поспешил ей навстречу и под руку препроводил к столу. Натужно жизнерадостный, но с видом человека, не спавшего всю ночь, Торкил, оправившийся после падения, пребывал в хвастливом, вызывающем настроении, готовый схлестнуться с каждым, кто осмелится оспорить его мастерство наездника. Он то и дело пытался спровоцировать на это Кейт, воинственно вопрошая ее мнение об этом важном предмете.

   Она спокойно ответила:

   – О нет! Что же я могу сказать!

   Он засмеялся:

   – Да уж скажите что-нибудь!

   – Торкил, Торкил! – предостерегающе окликнул его доктор.

   – Не ваше дело! – бросил Торкил, взглянув на него с ненавистью. – А знаете что, кузина! Мы сыграем с вами в кольца. Сразу после завтрака, пока не слишком жарко!

   – Мне очень жаль, Торкил, но я, боюсь, не смогу, – ответила Кейт. – Я сегодня уезжаю из Стейплвуда, и мне надо упаковать чемодан.

   – Как уезжаете? – вскричал он. – Вы не можете уехать! Я вас не отпущу! Я маме скажу!.. Но почему, Кейт?

   – Торкил, вы же знаете, я не собиралась остаться здесь жить навсегда! – улыбнулась ему Кейт. – Я и так уже бессовестно загостилась! Мне очень приятно, что вы хотите, чтобы я осталась. Но я уже давно решила, что мне пора возвращаться, только не знала, как добраться до Лондона, не причиняя вашей маме лишних хлопот и расходов, которые она обязательно приняла бы на себя, хоть в этом и нет необходимости. Но раз уж в Стейплвуд приехала моя кормилица, этот вопрос решается сам собой. Я уеду в Лондон с нею. Я не ожидала ее приезда, поэтому застигнута врасплох точно так же, как и вы.

   И тут Торкил поверг ее в изумление: он отбросил стул, упал перед ней на колени и, ловя ее руки, простонал:

   О, Кейт, не уезжайте! Пожалуйста, не уезжайте! У меня есть только один друг – это вы! Если вы уедете, я останусь совсем один!

   Доктор с поспешностью поднялся, но, встретив яростный взгляд Кейт, остался стоять на месте. Торкил рыдал, уткнувшись лицом в ладони Кейт. Она взглянула на него с жалостью и тихо сказала Делаболю:

   – Пожалуйста, оставьте нас, сэр! Торкил, вы раздавите мне руки, пожалуйста, не держите их так крепко!

   Он немедленно отпустил ее руки, всхлипывая:

   – Простите меня! Я не хотел сделать вам больно! Кейт, вы же знаете, я никогда не обижу вас! Я люблю вас! Вы такая добрая!

   Он безвольно уронил голову ей на колени, истерически всхлипывая. Доктор, глубоко вздохнув, незаметно удалился, успокоенный тем, что Торкил настроен неагрессивно. Кейт положила руку на отливающие золотом волосы Торкила и слегка взъерошила их. На сердце у нее было тревожно, но она постаралась говорить ласково:

   – Конечно, я знаю, что вы меня не обидите! Не плачьте! А то я тоже заплачу, а вы же этого не хотите?

   Он поднял голову и ошалело уставился на нее.

   – Вы уезжаете, потому что думаете, что я хотел вас застрелить? Но я не хотел, Кейт, клянусь вам, я не хотел!

   – Я знаю, что вы этого не хотели. – Она потрепала его по руке. – Сказать правду, я очень на вас тогда рассердилась за ваше легкомыслие! Но это все уже забыто.

   – Значит, это мама! – выпалил он. – Это она вас отсылает! Потому что вы не хотите за меня замуж! Господи, как я ее ненавижу!

   Его голос дрожал от гнева, и Кейт незаметно посмотрела на дверь, догадываясь, что доктор приник ухом к двери, и боясь, что он вздумает ворваться в комнату. Но доктор вошел, и она сказала, сохраняя спокойствие в голосе:

   – Не надо так говорить, Торкил! Ваша мама не менее вашего хотела бы, чтобы я осталась в Стейплвуде. Встаньте, дорогой мой, и присядьте здесь, рядом со мной! Вот так уже лучше! А теперь признайтесь честно, что вы сами совсем и не хотели на мне жениться!

   Ее смеющиеся глаза кружили ему голову, и его глаза тоже засветились в ответ. Ободренная этим откликом, Кейт завела разговор об интересных Торкилу предметах. Он, казалось, внимательно ее слушал, но внезапно выбил у нее почву из-под ног заявлением, что он рад был бы умереть. Она попыталась увести его мысли в другую область, но не преуспела; его лицо потемнело, затуманенный взор блуждал, красивый рот скривился в трагической усмешке.

   Она оставила его одного, понимая, что при всей его к ней симпатии поднять его настроение не в ее силах. Она не осмелилась сообщить Торкилу, что выходит замуж за его кузена, ибо опасалась, что эта новость может раздуть пламя его ненависти к Филиппу, постоянно тлеющее под внешней привязанностью. Торкил впал в глубокую меланхолию, и Кейт по опыту знала, что достаточно малейшего толчка, чтобы он перешел в состояние неуправляемой свирепости.

   Входя в свою спальню, Кейт выглядела глубоко озабоченной, что заставило Сару, которая с большим знанием дела складывала одно из вечерних платьев, подаренных племяннице леди Брум, живо сказать:

   – Если бы отец увидел тебя сейчас, он сказал бы, что ты дуешься как мышь на крупу! Что за охота переживать без конца, если только ты не рассорилась с мистером Филиппом, в чем я лично сомневаюсь!

   – Нет, нет! – поспешила успокоить ее Кейт. – Не думаю, что я смогла бы!

   – А-а, – загадочно протянула Сара, – время покажет! Куда он исчез?

   – Поехал в Маркет-Харборо нанять для нас экипаж до Лондона. Не клади это платье в чемодан! Я возьму с собой только то, с чем приехала!

   – Ну, мисс Кейт, тебе, конечно, лучше знать, но мне кажется, что обидно дать пропасть такому шелку! – со вздохом заметила Сара. – Не похоже, чтобы это платье пригодилось ее светлости. Хотя, надо думать, мистер Филипп купит тебе другое, судя по тому, какой он мастер сорить деньгами! Нет, я не против проехаться до Лондона в экипаже и не собираюсь это отрицать! Так кататься мне еще не доводилось, хотя один раз мы приехали в Лондон в почтовой карете, когда сошли с корабля в Портсмуте, но это был редкий случай!

   Кейт засмеялась:

   – Это когда папа послал багаж с курьером, и он был доставлен только через неделю? Кажется, это было так давно!

   – Да это и было давно. Но если бы с багажом поехал мой Джо, его не пришлось бы ждать целую неделю! Куда положить эти платья, мисс Кейт? Не дело оставлять их в гардеробе, а то еще утащит кто-нибудь. Я не поручусь, что твоя эта горничная не вздумает их примерить!

   После небольшой дискуссии было решено уложить платья в запирающийся ящик комода, что и было проделано, правда не без спора: Кейт была твердо намерена проделать свою часть работы, а Сара не менее твердо предоставляла ей сидеть в кресле и руководить операцией. Но поскольку Сара при этом не обращала никакого внимания на указания Кейт, той пришлось вскоре оставить кресло и приняться за дело самой. За что и схлопотала выговор от Сары:

   – Боже правый, мисс Кейт! Да разве можно так складывать муслин! Только посмотри, как помялось!

   С этими словами она выхватила из рук Кейт нарядное платье и стала энергично его встряхивать, как вдруг истошный визг едва не заставил ее уронить его на пол. Одно мгновение Сара и Кейт недоуменно глядели друг на друга. Визг не повторился, и не успела Сара вымолвить: «Ну что там еще…» – как раздался еще более пронзительный визг: кто-то внизу явно пребывал в отчаянии.

   Смертельно бледная, охваченная страхом, Кейт распахнула дверь, выбежала на галерею и прислушалась. Глаза ее блуждали, сердце тревожно стучало. Она с трудом произнесла:

   – Это Сидлоу! Боже, что же могло случиться? Что могло случиться?

   Она приподняла юбки и бросилась вниз по широкой лестнице. В холле она чуть не столкнулась с Пеннимором, тоже спешившим узнать, в чем дело, и таким же бледным, как и Кейт. Дверь в гостиную леди Брум была открыта. Взгляду Кейт предстала ужасающая картина. Леди Брум с посиневшим лицом лежала на полу, язык ее вывалился изо рта, и в глазах, выкатившихся из орбит, застыло злобное выражение. Сидлоу, стоя на коленях возле нее, раскачивалась взад-вперед и голосила, рыдая:

   – Я же ее предупреждала! Я ее предупреждала! О, моя красавица! О, дорогая миледи!

   Сара, протолкавшись между слуг, сбежавшихся в холл, кто в испуге, кто ради любопытства, захлопнула дверь перед их носом, отодвинула Кейт в сторону и встала на колени подле леди Брум. Сидлоу продолжала рыдать в голос. Кейт, увидев, что дрожащий Пеннимор, чтобы не упасть, ухватился за спинку стула, выскользнула из комнаты, поманила из толпы слуг второго лакея и послала его найти доктора Делаболя и сказать ему, чтобы он немедленно шел в гостиную миледи. Затем распустила остальных слуг, сказав им, что у миледи удар, и вернулась в гостиную, где Сара пыталась остановить причитания Сидлоу.

   Пеннимор, совершенно бледный, хрипло сказал:

   – Уймите ее, миссис Нид, уймите же! Не дай Бог, хозяин услышит! О Господи Боже мой, что же нам делать?

   Кейт, чувствуя, что может лишиться сознания, если будет вглядываться в искаженное лицо леди Брум, старательно отводила глаза. Это позволило ей держать под контролем свой голос.

   – Я послала Уильяма за доктором. Я думаю, вам нужно найти Тенби и сказать ему, что… у миледи удар. То же самое я сказала остальным слугам. Тенби знает, что делать, если сэр Тимоти сильно расстроится.

   – Да, мисс, я все сделаю, – ответил Пеннимор и, пошатываясь, вышел из комнаты.

   Рыдания Сидлоу перешли в дикий хохот. Сара быстро оглянулась вокруг, увидела на столике вазу с букетом роз, схватила ее, вытащила цветы и плеснула воду в лицо Сидлоу.

   – Сара, она что… умерла? – прошептала Кейт, когда истерия Сидлоу сменилась шоком. Сара кивнула и повелительно сказала:

   – Помоги мне усадить эту полоумную в кресло, мисс Кейт! Ну же, мисс Сидлоу, только, ради Бога, не заводитесь снова! Посидите здесь, соберитесь с силами!

   Засунутая в кресло, Сидлоу простонала:

   – Это он убил ее! Я знала, что это случится! Я знала! Да она же не слушала, она никогда меня не слушала!

   Ее блуждающий взгляд остановился на Кейт, она ткнула в нее дрожащим пальцем и взвизгнула:

   – Это твоя работа! Потаскуха проклятая, неблагодарная, это ты ее убила!

   Звонкая пощечина Сары заставила Сидлоу захлебнуться криком и съежиться.

   – Довольно! – жестко сказала Сара. – Еще одно слово, и ты еще не так получишь! Стыдно! В таком-то возрасте вести себя подобно базарной девчонке, у которой волос долог, а ум короток!

   Сидлоу, глядя на нее, прошипела:

   – Что я знаю, то я знаю!

   – Да уж! – отрезала Сара. – А я знаю, что я знаю, жаба ты злобная! И я тебе скажу все, что знаю, если ты еще раз откроешь рот на мисс Кейт! Не слушай ее, мисс Кейт! Она не в своем уме!

   Кейт, не устояв на подкосившихся ногах, едва не упала на окно, но успела ухватиться за тяжелые занавеси. Заслышав обращенные к ней слова Сары, она через силу сказала:

   – Не надо, Сара! Не надо!

   Тем временем появился доктор. Он с трудом переводил дыхание, как после бега. В глазах его застыл страх. Взглянув на тело леди Брум, он издал стон, и лицо его приняло зеленый оттенок. Было достаточно поверхностного осмотра, чтобы понять: он уже не в силах ей помочь. Он закрыл леди Брум страшные выпученные глаза, и страх в его собственных глазах усилился. Ему пришлось несколько раз сглотнуть и облизнуть пересохшие губы, прежде чем он смог заговорить:

   – Я бессилен ей помочь. Она мертва. Я хотел остаться с ней, но она мне не позволила. Она всегда умела с ним справляться! Осечек не случалось ни разу! А сегодня не смогла! Уверяю вас, она сразу поняла, что у него припадок! Когда я уходил отсюда, он сидел в этом кресле, как она ему и приказала! Я и подумать не мог… О Боже, Боже, она, наверное, ему сказала… Я предупреждал ее, чтобы она остерегалась… Я часто говорил ей, что он выходит из-под контроля! Какое несчастье! Какое ужасное несчастье!

   Он заломил руки и умолк. Неодобрительно поглядывавшая на него Сара сказала:

   – Если мне будет позволено высказать предложение, сэр, я была бы вам очень признательна, если бы вы приподняли ее, чтобы я могла вытащить из-под нее шаль и ее укрыть!

   – Да, да! Вы абсолютно правы! – рассеянно пробормотал доктор. – Я в таком шоке, что не могу собраться с мыслями! Я знал ее много лет! Любой лишился бы мужества! Ах, бедная миледи, если бы вы только не отослали меня!

   Он с нежностью приподнял ее за плечи, и Сара быстро вытащила из-под нее розовую шаль из норвикского шелка. Но не успела она укрыть ею тело леди Брум, как Сидлоу вскочила с кресла и выхватила шаль из рук Сары, объявив, что никому не позволит прикоснуться к телу ее дорогой хозяйки. И разразившись новым потоком слез, она упала на тело покойницы и забылась в истерическом отчаянии.

   Доктор умолял ее успокоиться, но она ничего не слышала. Ему пришлось силой поставить ее на ноги и крепко держать за плечи, чтобы она не упала.

   – Что же делать? Я должен дать бедняжке успокоительное. Нельзя допустить, чтобы она растревожила сэра Тимоти! Мне надо пойти к нему, чтобы подготовить к страшному известию, иначе он не вынесет шока! Но и нельзя же оставить ее светлость здесь, на полу! Просто не знаю, за что хвататься!

   – Ну что ж, сэр, – взяла слово как всегда практичная Сара, – поскольку ее светлости вы помочь уже не можете, а к сэру Тимоти вас пока некому проводить, то лучше всего вам сейчас отвести мисс Сидлоу в ее спальню и дать ей хорошую дозу чего-нибудь успокоительного. Я ее раздену и уложу в постель, вы не беспокойтесь!

   Доктор согласился. Он почти волоком потащил рыдающую Сидлоу из комнаты. Сара последовала за ним, задержавшись лишь, чтобы велеть Кейт пойти посидеть где-нибудь в другом зале, пока она не вернется, и Кейт осталась одна.

   Ужасающие подробности жестокой смерти леди Брум на какое-то время лишили ее душевных сил, но, когда она столкнулась с необходимостью преодолеть свою слабость, силы откуда-то взялись. С окаменевшим лицом Кейт взглянула на безжизненное тело, покрытое шелковой шалью, радужный цвет которой был столь неуместен в данной ситуации, и вышла в холл. Дожидавшийся ее Пеннимор выпрямился и взглянул на нее печальными глазами.

   – Ее светлость скончалась, – тихо сказала Кейт. – Наверное, вы уже поняли. Знает ли сэр Тимоти?

   – Нет, мисс. Я не мог решиться известить его сам, и Тенби тоже не смог. Тенби сказал ему все, как вы велели, и что при ее светлости находится доктор. Тенби говорит, что он встревожился, но не очень сильно. Пусть лучше мистер Филипп ему скажет, мисс Кейт. Он лучше знает, как сказать и что сказать, – понизив голос, добавил он.

   – Да, пожалуй, – согласилась Кейт. – Я думаю… я надеюсь, что он скоро вернется. Но пока суд да дело, мы не можем оставить ее светлость лежать на полу, не так ли?

   – Да, мисс, так делать не подобает. Куда вы желаете, чтобы ее положили?

   – В ее собственную спальню, я полагаю. Если вы не возражаете, то пошлите Джеймса и Уильяма отнести тело наверх. Я пойду приготовлю постель.

   – Да, мисс, я сейчас же пошлю их. Мне самому следовало бы догадаться, но я не так молод, мисс Кейт, и это потрясение просто отшибло у меня весь разум. Я надеюсь, вы извините меня!

   Он поспешно удалился, а Кейт пошла наверх. В верхнем холле она увидела стайку горничных, взволнованным шепотом обсуждавших последние события, и ей не сразу удалось извлечь оттуда старшую горничную, которая увлеченно обращала внимание своих подчиненных на точность предсказания миссис Торн. Несколькими приличествующими случаю словами Кейт прервала всхлипывания грузной девицы, полагавшей неприличным воздержаться от рыданий при вести о смерти хозяйки, с которой она почти никогда не виделась; остальных горничных Кейт разослала с многочисленными поручениями. После этого у Кейт осталось совсем немного времени, чтобы убрать с огромной кровати леди Брум ярко расшитое покрывало, одеяло и все подушки, кроме одной, прежде чем на галерее послышались медленные тяжелые шаги. Она вытолкала в соседнюю гостиную испуганную, но, по счастью, не с мокрыми глазами Эллен, которая вызвалась ей помочь, закрыла за ней дверь и заперла на ключ.

   Показались двое лакеев, несущих тело леди Брум. Оба они были совсем молоды, но Джеймс был бледен и заметно потрясен, а Уильям, обладавший более твердым характером, прятал свои чувства под маской, лишенной всякого выражения, и когда Кейт тихо сказала: «Положите ее на кровать!» – он кивнул, как бы ободряя своего дрожащего сотоварища.

   Тело по-прежнему было покрыто шелковой шалью, и, когда Кейт отпустила лакеев, ей потребовалось некоторое время, чтобы заставить себя снять ее и заменить белой простыней. Она старалась не глядеть на искаженное лицо тетушки, на свежие синяки на ее шее, но когда наконец она покрыла тело с ног до головы, ей пришлось присесть, чтобы восстановить дыхание. Смертельно бледная, сотрясаемая дрожью, она вытащила ключ из замка, вставила его снаружи и повернула. После недолгого колебания она вынула ключ из скважины, боясь, что кто-нибудь из слуг из любопытства проберется внутрь и заглянет под простыню.

   Кейт собиралась снова спуститься вниз, когда услышала чьи-то причитания. Она без труда узнала голос миссис Торн, и ей как никогда захотелось куда-нибудь сбежать. Миссис Торн, очевидно, была в ипохондрии, и это было последней каплей в этом кошмаре. Собрав всю свою решимость, Кейт вошла в маленькую гостиную экономки, где обнаружила миссис Торн, неподвижно лежащую в кресле, и двух горничных, одна из которых водила перед носом миссис Торн жженым пером, а другая усердно, но совершенно бесполезно махала на нее пяльцами. Едва удержавшись от яростного желания надрать этой дурехе уши, а экономку встряхнуть так, чтоб у нее зубы застучали, Кейт приступила к изнурительному процессу приведения миссис Торн в чувство. Этого ей удалось достичь, сперва выгнав девушек, а затем признав, что миссис Торн и вправду обладает даром предвидения, и выразив соответственный ужас, восхищение и удивление. Эффект был самый благотворный: миссис Торн забыла о своей неподвижной позе и в назидание Кейт обрушила на нее подробнейший, со множеством не относящихся к делу деталей, рассказ обо всех случаях, когда ей удавалось предсказывать разные бедствия. К тому моменту, как Кейт сама уже была готова впасть в истерику, миссис Торн оправилась настолько, что потребовались лишь скромная доля лести да известие, что Сидлоу не вынесла тяжести момента и была в припадке уложена в постель, чтобы миссис Торн поднялась на ноги со словами, что она очень сочувствует мисс Сидлоу, но что той следовало бы лучше подумать, прежде чем добавлять суматохи, привлекая внимание к своей персоне. Сама она, добавила миссис Торн, хотя и не была личной камеристкой миледи, но была ничуть не менее привязана к ней, бедняжке, и притом гораздо более чувствительна, чем мисс Сидлоу, но она никогда не допустила бы проявления своих чувств таким скандальным, вульгарным образом, а предпочла бы умереть, продолжая выполнять свои обязанности. Кейт поблагодарила ее, сказала, что не представляет, что бы они все без нее делали, и улизнула. Не успела она порадоваться тому, что ей, по крайней мере, удалось отвести еще одну напасть и миссис Торн не сляжет в постель с приступом своих знаменитых спазмов, как тут же вспомнила еще об одном обитателе дома, чья чувствительность была еще более ранима, чем у миссис Торн. В этот миг Кейт очень захотелось плюхнуться в ближайшее кресло и разрыдаться, чтобы дать выход эмоциям. Но вместо этого она повернулась и решительно направилась ободрить Гастона в его цитадели.

   Огромная кухня была заполнена людьми, которых Кейт раньше и в глаза не видала; они говорили все разом, но при ее неожиданном появлении все, включая Гастона, онемели от изумления. Впрочем, галльская кровь Гастона не позволила ему долго стоять с раскрытым ртом и вытаращенными глазами. Он вышел вперед, отвесил глубокий поклон, приказал кухонному мальчишке, которого свысока кликал «сусликом», подать мадемуазель стул и нижайше попросил ее поведать ему, чем он может ей услужить, ибо служить ей, галантно добавил он, есть для него наивысшее из вообразимых удовольствий. Кейт, изобразив беспомощную невинность, выразила уверенность, что он поддержит ее в этом ужасном столпотворении, и спросила, что бы он мог предложить под видом обеда убитому горем семейству, члены которого, как вы понимаете, не вынесут и вида ростбифа или дрожжевого пирога, которые он готовит с таким совершенством. Гастон, падкий на лесть еще более, чем миссис Торн, величественно принял вызов и предложил Кейт не волноваться и во всем положиться на него: он приготовит такой обед – не столько обильный, сколько изысканный, – который возбудит даже капризный аппетит «мсье Торкила».

   Кейт быстро поднялась, заставила себя улыбнуться и поблагодарить Гастона и поспешила прочь, вниз по мощеному коридору к Главному холлу. Хлопоча о поддержании заведенного в доме порядка, она не находила времени подумать о Торкиле, но слова шеф-повара вернули ее к печальной действительности. Ее душу снова наполнил ледяной ужас. Кейт вошла через готическую дверь в Главный холл и увидела там миссис Нид, собиравшуюся идти наверх.

   – Вот ты где, мисс Кейт! – воскликнула миссис Нид. – Я прямо с ног сбилась. Где это ты пряталась, любушка?

   – Я была на кухне. Сара, где Торкил?

   – Я сказала бы, кабы знала, – отвечала Сара. – Вроде бы этот, как его – Баджер, что ли? – пошел в лес искать его. Как сказал мне мистер Пеннимор, один лакей мельком видал, что мистер Торкил побежал в лес как сумасшедший. Собственно, он, бедняга, сумасшедший и есть. Ну, не надо так дрожать! Ты до сих пор держалась просто прекрасно, милая моя, все сделала как надо. Да я и знала, что ты справишься. Послушай, мальчик ведь не попадет в кутузку за то, что он удушил свою мамочку, ведь он не в себе, просто его надежно запрут где-нибудь, где он будет в безопасности и не причинит вреда ни себе, ни кому-либо другому. И сказать по правде, девочка моя, если кого и следовало бы задушить, так это ее! А теперь пойдем-ка в ту комнату, Голубой салон, хотя убей меня Бог, если я понимаю, почему ее так называют! Единственное, что там голубого, – так это занавески, да и то не особенно! Мистер Пеннимор только что принес туда поднос с чаем и с таким нежным печеньицем, что просто не заметишь, как съешь. Да, я знаю, любушка, что ты не в состоянии проглотить ни крошки, но ты попробуй, и у тебя получится, надо же немного подкрепить свои силы!

   Мягко, но настойчиво подталкивая Кейт, Сара привела ее в Голубой салон, усадила в кресло и стала наливать чай. Кейт сидела, закрыв лицо руками. Видя, как подрагивают ее пальцы, Сара продолжала ласково ворковать, но на Кейт это не очень-то действовало. Спустя некоторое время Кейт смогла выпить немного чаю и даже сгрызть маленькое печенье, но голова у нее была занята другим, что и проявилось, когда она прервала описание веснушчатой Полли, сестры Джо, внезапным вопросом:

   – Сара, но почему он сделал это? Почему? Я знаю, что он ее ненавидел, но он так ее боялся, что робел от одного ее взгляда! Сара, что она могла ему сказать, чтобы он осмелился поднять на нее руку? Не могла же она сказать, – о Боже, только не это! – что он сумасшедший и его надо посадить под замок!

   – Меня бесполезно спрашивать, что она могла ему сказать, мисс Кейт, меня ведь там не было, но после всего, что я услышала вчера вечером, я уже ничему бы не удивилась! Когда вы обедали, я поболтала с миссис Торн, и из того, что она сказала, – а она, заметь, не собиралась осуждать ее светлость! – мне стало более чем ясно, что ее светлость была настолько эгоистична, настолько упряма в своих намерениях, что, когда у нее что-то не выходило, – ты же сказала ей, что не выйдешь замуж за мистера Торкила! – она была способна на что угодно просто из чистой злости! Я тебе точно скажу, девочка моя, она была настоящая негодяйка, и нечего о ней жалеть! По-моему, этот ее драгоценный Стейплвуд станет куда более счастливым местом после ее смерти! И не надо мне говорить, что она была к тебе добра! Не так уж она стала добра, когда поняла, что ей не удастся женить на тебе мистера Торкила! И вовсе не от доброты она собиралась заловить такую невинную девушку, как ты, чтобы выдать замуж за сумасшедшего бедолагу, который между делом придушил бы ее! Как подумаю об этом, так просто закипаю! Ладно! Говорят, о мертвых или хорошо, или ничего, хотя почему это еще, я не понимаю. Так что я лучше закрою рот, потому что хорошего мне о ней сказать нечего! Выпей чаю, любушка!

   – Почему он пошел к ней в гостиную? – словно про себя спросила Кейт. – Он никогда туда не ходил! Может, она послала за ним? Отругать его за вчерашнее? Но она никогда не ругала его за… за все его безумные поступки!

   – Ну… Судя по тому, что говорил доктор, мистер Торкил увидел, что плотник приколачивает на окна его спальни толстые брусья. Так приказала ее светлость, причем не сказав никому ни слова, – неохотно заговорила Сара. – Мистер Торкил пришел в ярость и помчался к мамочке спросить, что бы это значило, так что доктор даже не смог его остановить. Но доктор, видно, побежал следом, потому что он говорит, что не оставил бы ее светлость наедине с мистером Торкилом, если бы она сама ему не приказала. Доктор, конечно, думал, что она, как обычно, справится с мистером Торкилом сама. Он говорит, что она приказала мистеру Торкилу сесть, и он сразу подчинился, так что доктор и не подумал ни о какой опасности. Он не знает, что произошло позже, и никто не знает, но, как ты помнишь, мисс Кейт, он проговорился, что «она, должно быть, ему сказала», а вот что она, должно быть, сказала, он умолчал!

   Кейт, которая слушала эту речь, озадаченно сдвинув брови, недоверчиво произнесла:

   – Боже правый! Сара, Делаболь сам тебе это рассказал?

   – Ну, не совсем мне, – невозмутимо ответила Сара, снова наполняя свою чашку. – Он рассказал это мистеру Филиппу в этой самой комнате, но я как раз оказалась здесь – я спустилась вниз после укладывания этой ведьмы в кровать. Не скажу, чтобы доктор был мне сильно симпатичен, но должна признать, что мне его было жалко: мистер Филипп так его допрашивал, что он трясся как студень!

   Кейт вздрогнула.

   – Разве Филипп приехал?! – обрадованно вскричала она. – О Сара, что же ты мне не сказала?

   – Сиди, мисс Кейт, и допивай свой чай! – приказала Сара. – Он приехал, но сейчас его нет: он ушел искать мистера Торкила. И тебе нет ни малейшего смысла бросаться искать его! Ну не трясись ты! Он скоро вернется!

   Словно в подтверждение этих слов, в эту минуту в комнату вошел Филипп. Он был бледен, на застывшем лице жестко блестели глаза, и между бровями залегли две глубокие складки. Дрожащим голосом Кейт спросила:

   – Вы нашли его? Филипп, его нашли?

   – Его нашел Баджер, – ответил он, на мгновение устало прикрыв рукой глаза. Отняв руку, добавил хрипло: – Мы опоздали… оба…

   – Он мертв? – прошептала Кейт.

   – Да.

Глава 21

   Миссис Нид, едва не выронив чашку, пробормотала:

   – Господи Боже, помилуй нас грешных!

   Но Кейт, словно ожидавшая этой вести, спросила:

   – Филипп, он утонул?

   Филипп кивнул.

   – Его увидел Баджер. Он, скорей всего, сразу понял, что спасать его уже поздно, но все же нырнул с моста и вынес тело на берег. Когда я добежал до озера, он держал его на руках и… Ладно, не важно! Бедный старик словно умом помрачился, говорит, что он один любил Торкила, что, впрочем, верно, хотя за что ему было его любить, Бог весть! Торкил обращался с ним хуже, чем с собакой.

   Он умолк и пристально взглянул на Кейт.

   – А почему вы это сказали? Откуда вы знали, что он утопился?

   Она беспомощно развела руками.

   – Нет, я, конечно, не могла знать. Но, когда Сара сказала мне, что Баджер ищет его в лесу, у меня мелькнула мысль… Торкил однажды сказал мне… в самый первый день, как я сюда приехала, когда мы ходили с ним на мост… что он часто думал, как это должно быть приятно – утонуть. Я не думала, что он говорит всерьез, но так оно и было, бедный, бедный Торкил!

   Ее голос оборвался, и она отвернулась, борясь со слезами. Филипп медленно проговорил:

   – Похоже на то, что он действительно так думал. Никаких признаков борьбы за жизнь – напротив, я никогда не видел его таким умиротворенным. Если бы я был там… Если бы я знал, что он задумал, я должен был бы остановить его, но… я говорю это с полной откровенностью, Кейт, я рад, что меня там не было! Для него это самый милосердный конец. Если бы вы его увидели… о, не вздрагивайте! Нет, нет, ничего ужасающего! Вы бы не ощущали его смерть как трагедию.

   Кейт вытерла нос и сказала как можно спокойнее:

   – Я знаю, что это не трагедия. Его смерть не трагедия! Я думала о его жизни. Как он был одинок, Филипп, и как несчастен!

   – Он не всегда был несчастен, дорогая. В раннем детстве это был самый неутомимый проказник. Я тоже думал, бывало, что он страдает от одиночества, но потом пришел к выводу, что он начал ощущать недостаток общения уже позже, когда подрос.

   – Истинную правду говорите, сэр! – вставила Сара. – Дети не тоскуют по тому, чего никогда не имели, и не надо снова оплакивать то, что прошло, мисс Кейт! Подумайте лучше, какое будущее ожидало беднягу, и поблагодарите Господа, что он его прибрал! Где вы его положили, мистер Филипп?

   – На его кровати. Я внес его через западное крыло, помог Баджеру раздеть его и натянуть ночную сорочку. – Сурово сжатые губы Филиппа чуть тронула улыбка. Взглянув на Кейт, он добавил: – Вы бы решили, что он спит, только и всего.

   Кейт вытерла слезы и подошла к нему, говоря:

   – Дайте мне посмотреть на него, Филипп. Я… я хотела бы еще раз его увидеть.

   Он взял ее руку и поцеловал.

   – Я провожу вас, но сначала я хотел бы переговорить с миссис Нид о вашем отъезде. Дорогая, я собирался поехать с вами, но не могу сейчас оставить дядю. Я полагаю, вы и сами были бы против. После полицейского освидетельствования и похорон я приеду к вам, и в кармане у меня будет специальное разрешение, я вас предупреждаю! Миссис Нид, возьмите эти банкноты. Здесь достаточно, чтобы оплатить все дорожные расходы. Вы поедете позднее, чем я рассчитывал, но к вечеру все равно доберетесь до Вобурна. Скажите кучеру, чтобы отвез вас к постоялому двору Джорджа, упомяните мое имя – я часто там останавливаюсь. И пожалуйста, возьмите отдельную комнату! Если в дороге вас что-нибудь задержит, остановитесь в Ньюпорт-Пэнел: там есть две очень приличные гостиницы, «Лебедь» и «Капитан». Я надеюсь…

   Здесь его прервала Кейт, слушавшая эти указания с недоуменным видом:

   – О чем вы говорите, Филипп? Какой теперь может быть Лондон? Как вы могли подумать, что я брошу вас в такой момент!

   Он снова поцеловал ей руку и крепко пожал ее.

   – Господь вас благослови, моя милая! – произнес он растроганно. – Но я бы все же хотел, чтобы вы уехали. Я понимаю, как ненавистен стал вам Стейплвуд, и как неприятен, как тягостен он будет, пока не закончится весь этот ужас. Я хотел бы, чтобы вы оказались в безопасности, прежде чем нас затянет в изнурительные последствия этих двух смертей. Миссис Нид, вы согласны со мной?

   – Нет, мистер Филипп, – извиняющимся тоном сказала Сара, – я не согласна. Более того, если бы мисс Кейт решила иначе, я устроила бы ей хорошую выволочку! Она собирается быть вашей женой «и в горе, и в радости», и если горе пришло раньше, чем радость, а не наоборот, то она удачливей многих! Вот было бы здорово, если бы она умотала со мной, оставив вас с грудой забот на плечах! Так-то, сэр. А если вы полагаете, что она на это способна, то мне непонятно, почему вы решили на ней жениться! Если бы она сейчас сбежала, вы, сэр, остались бы в порядочной луже!

   Филипп стоял с таким ошарашенным видом, что глаза Кейт заискрились смехом, и она подтвердила:

   – Да, да, сэр! Вы, возможно, умеете договориться с Гастоном, но не с миссис Торн, поверьте! Вам будет в высшей степени неудобно управляться с домом одному – и, что еще более важно, это будет неудобно для сэра Тимоти! Так что положите эти банкноты обратно в карман, и не надо обижать меня!

   Она подняла руку, которую все еще стискивала его рука, и прижалась к его руке щекой.

   – Бедный Филипп! – сказала она с нежностью. – Я знаю, милый, все знаю! Но пожалуйста, не отсылайте меня!

   Вместо ответа он сильнее сжал ее руку, а миссис Нид сказала:

   – Простите мне мою смелость, сэр, но, по моему мнению, если кого и следует отослать, так это доктора! Я с трудом его выношу, и мисс Кейт тоже! Скользкий угорь, а не человек; просто радостно было послушать, какую встряску вы ему задали! Не говоря уже о том, что он тут живет как барин на всем готовом. Если он не скопил здесь достаточно, чтобы свить себе гнездышко, можете назвать меня турецким янычаром!

   При этих словах Филипп невольно улыбнулся и произнес:

   – О, я не осмелюсь!

   – Вы собираетесь отослать его, Филипп?

   – Непременно, но не сей момент. Он так же стремится скорей ретироваться, как вы – увидеть его спину, миссис Нид, но я ясно дал ему понять, что не намерен отпускать его из Стейплвуда, пока не закончатся полицейские формальности. Его свидетельство – если он действительно скажет то, что сам мне предложил! – будет иметь первостепенное значение. Дядя не слишком религиозен, но вряд ли он перенесет, если в результате расследования будет запрещено похоронить Торкила во дворе церкви, среди его предков. Делаболь может убедить судей, что Торкил покончил с собой в невменяемом состоянии. И он это сделает!

   Филипп умолк и после небольшого колебания с усмешкой продолжал:

   – Он, конечно, редкий прохвост и вполне достоин презрения. Но было бы неправдой сказать, что он не был добр к Торкилу. Да, он выводил его из себя своей бестактностью – и получал за это сполна! – но он мог бы безо всяких помех устроить Торкилу такую жизнь, что несчастный парень боялся бы его как огня. Он этого не сделал, хотя, видит Бог, Торкил давал ему немало поводов! И я не могу не зачесть это в его пользу. Я даже думаю, что он действительно любил Торкила, и я больше чем уверен, что его привел в ужас Минервин милый план женить Торкила на вас, Кейт. Но он, попав однажды в ее тенета, уже не имел мужества освободиться из-под ее ига. Мужества у него было не больше чем у суслика, но… – Филипп помолчал и печально добавил: – Он хорошо заботился о дяде. Я не сомневаюсь, что Минерва достойно оплачивала его услуги, ибо она была глубоко заинтересована в здоровье и долголетии сэра Тимоти, но… Я должен быть ему за это по меньшей мере благодарен! Было время, когда я ежечасно опасался услышать весть о смерти дядюшки, и в том, что его здоровье так существенно улучшилось, есть также заслуга Делаболя, и я этого не забуду.

   Воцарившееся было молчание прервала Кейт:

   – Филипп, вы сообщили сэру Тимоти?

   Он покачал головой.

   – Тенби говорит, что он отдыхает. Кажется, даже спит. Я скажу ему, когда он проснется. Кейт! Если я не могу убедить вас уехать из Стейплвуда, то надо отослать экипаж: он стоит во дворе с того самого момента, как я вернулся. Подождите меня, я скоро!

   Он вышел, а Кейт, подойдя к столику у окна, вынула из вазы одну из полураскрывшихся роз и вытерла стебель носовым платком. Она держала ее в руке, когда Филипп вернулся, и продолжала держать, когда они стояли рядом, глядя на безжизненное тело Торкила. Другой рукой она крепко держалась за руку Филиппа, но, всмотревшись в красивое лицо юноши, утратившее свое всегдашнее брюзгливое выражение, она высвободила свою руку и сказала тихо, отерев вдруг подступившие слезы:

   – Вы правы. Он просто спит и видит счастливые сны! Спокойные сны. Спасибо, что вы привели меня сюда, – таким я его и запомню навсегда.

   Она наклонилась над покойным, продела стебель розы под его сложенные руки и поцеловала холодный лоб. Потом обернулась к Филиппу, и он вывел ее из комнаты, поддерживая за талию.


   Ни Кейт, ни Филипп не проронили ни слова, пока они шли через западное крыло по галерее мимо спальни леди Брум, мимо спальни Кейт, затем через верхний холл. Здесь Кейт печально заговорила:

   – Нет причин оплакивать его смерть, но, Филипп… как подумаю, что он мог бы так выглядеть всегда, если бы его разум не был помрачен от болезни!..

   Он вместо ответа лишь крепче обнял ее; но когда они подошли к парадной лестнице, он остановился, поцеловал ее и сказал:

   – Я должен сейчас пойти к дяде. Моя бедная малышка, у вас такой усталый вид! Может быть, вы приляжете перед обедом? Я бы хотел, чтобы вы отдохнули!

   Она улыбнулась, но не без усилия.

   – Не такая уж я бедная! Хорошо, я пойду к себе, но не могу обещать, что лягу: столько всего надо обдумать, а у меня как-то не было времени привести свои мысли в порядок! Филипп, нам обязательно надо будет жить здесь?

   – Не знаю, – тяжело проговорил он. – Может быть, удастся что-нибудь устроить. Если бы хоть одна из его сестер была жива… но они обе умерли! Или если хотя бы этот баран, которого Минерва сделала бейлифом, действительно мог управлять поместьем…

   – Но он не может, не так ли? И даже если бы мог – он не сможет составить компанию сэру Тимоти, правда? Филипп, если ваш дядюшка желает оставаться жить здесь, прошу вас, решайте, как если бы меня не было! Делайте так, как должно! Я не сомневаюсь, что смогу привыкнуть!

   Она храбро улыбнулась и добавила:

   – Мне придется привыкнуть, потому что раз Торкил мертв, то Стейплвуд по наследству перейдет к вам, не так ли? Я знаю, что вы не имели желания владеть им, и я не хочу, чтобы вы подумали, что такое желание было у меня: Стейплвуд никогда не был мне домом, а сейчас он мне и вовсе отвратителен! Но если мы уедем к вам, оставив дядюшку одного в этом громадном, ужасном доме, на попечительство одних только слуг, то я не буду знать покоя! Я все время буду думать, что пренебрегла своим долгом, и представлять себе одинокого сэра Тимоти наедине со своими воспоминаниями – среди которых так много печальных! Да и вы тоже, Филипп! Вы можете пожалеть, что женились на мне!

   – Никогда! – возразил он. – Я всегда надеялся… Впрочем, даже если бы Торкил был жив, все равно, рано или поздно, мне пришлось бы столкнуться с этой проблемой. Господи, что за кошмар!

   Она притянула его голову и нежно поцеловала в щеку.

   – О да, это кошмар; но, знаете, Сара говорит, что мы всегда боимся большего, чем случается на самом деле. А еще она говорит, что не следует создавать себе трудности заранее! Так что не будем пытаться заглянуть в послезавтра! Идите сейчас к сэру Тимоти, милый! Я бы пошла с вами, если бы не была уверена, что он гораздо охотнее выслушает вас одного. Я надеюсь… ах, я молюсь, чтобы это потрясение не вызвало у него нового сердечного приступа!

   Не доверяя более своему самообладанию, она быстро вошла в свою комнату и не оглянулась на пороге.

   В спальне она обнаружила Сару, которая распаковывала свой саквояж. Проницательно взглянув на Кейт, Сара усадила ее в кресло у окна, говоря:

   – Посиди-ка здесь, мисс Кейт, будь хорошей девочкой, не путайся у меня под ногами!

   Кейт тускло улыбнулась, даже не пытаясь возражать. Она была рада погрузиться в кресло, откинуться назад и закрыть глаза. Сара продолжала хлопотать над своим саквояжем, то и дело поглядывая на Кейт, но не произнесла ни слова, пока та наконец не открыла глаза, выпрямилась и глубоко вздохнула. Тогда Сара перешла в атаку:

   – Я тебя умоляю, мисс Кейт, не давай воли унынию! Если ты явишься перед мистером Филиппом с такой потерянной физиономией, то уж лучше было бы тебе и правда уехать!

   Она подошла к Кейт и потрепала ее по руке.

   – Постарайся думать о хорошем, которое соседствует со скорбными событиями, любушка! Я не скажу, что это легко, но ведь все могло обернуться гораздо хуже! Бедный юный джентльмен теперь не попадет в сумасшедший дом, а если доктор сумеет честно и открыто объяснить следователю, что мальчик был невменяем, когда удушил мамашу и бросился в озеро…

   – Ах, Сара, если бы я только могла быть в этом уверена! – воскликнула Кейт. – Но я как раз думаю, что он пришел в себя! Вот что меня убивает больше всего! Да, Делаболь скажет, что у него был приступ безумия: пусть, это будет правильно! Возможно… если тетя рассказала Торкилу, что он безумен, он потерял разум, но когда увидел, что он убил ее… он пришел в себя. Я не знаю, испугался ли он того, что совершил, или самого известия о своем безумии, но я не могу забыть, как однажды, когда мы говорили о снах, он рассказал мне, что ему часто снится, будто за ним гонится чудовище, а иногда – будто он сам совершил что-то ужасное. Тетя тогда перебила его, и я не вспоминала об этом разговоре до сегодняшнего дня. А сегодня вспомнила и вспомнила его взгляд – беспокойный, испуганный. Как ты думаешь, Сара, может, он в глубине души постоянно боялся, что и вправду совершил нечто ужасное? А когда увидел, что плотник заколачивает его окно, это подтвердило его страхи? Если так… о, бедный Торкил, какую агонию разума он должен был пережить!

   – Ну хватит! – резко перебила ее Сара. – Ты не можешь знать, что он думал или что ему сказала ее светлость, и не узнаешь никогда, и довольно жевать эту жвачку! Если он и страдал, то недолго. Если верить словам мистера Филиппа, он выглядит умиротворенным! Или тебе так не показалось?

   Кейт кивнула, вытирая глаза.

   – Да. Он улыбался… как будто нашел наконец то, что долго искал.

   – Вот это и запомни, девочка моя. А теперь посиди-ка тихо, я приведу тебя в божий вид. У тебя растрепанный вид, – да и чему тут удивляться при таких-то обстоятельствах!

   Кейт вздохнула и закрыла глаза. Но внезапно открыла их снова и проговорила с тоской:

   – Знаешь, Сара, нам придется здесь жить. Нельзя же оставить сэра Тимоти одного в этом жутком доме. А когда он умрет, этот дом перейдет к Филиппу, но он совсем этого не хочет! А уж я и подавно! Он никогда не был мне родным, сейчас и вовсе невыносим! А все будут думать, что я вышла за Филиппа, чтобы стать леди Брум!

   – Ты не совсем права, милая, и скоро это поймешь, – отвечала Сара. – Я давеча говорила с мистером Пеннимором, и из того, что он рассказал, я поняла, что старые друзья сэра Тимоти не очень-то жаловали ее светлость. Это и не удивительно, поскольку она их к нему не пускала. Она-то говорила, что боится за его здоровье, но мистер Пеннимор считает – да и мистер Тенби тоже! – что сэру Тимоти небольшое общество прошло бы на пользу. Чтобы друзья иногда заезжали просто повидаться, не дожидаясь званых приемов! И более того, он сказал мне, что Стейплвуд и для него перестал быть родным, с тех пор как ее светлость перестроила здесь все на свой лад. А твоя задача, мисс Кейт, будет состоять в том, чтобы снова сделать его родным, гостеприимным домом! А что до его ужасности, то это пройдет, поверь мне, милая. Да Господи, если бы все бросали свои дома после того, как в них случилось какое-нибудь несчастье, то половина домов в стране стояли бы пустые!

   Кейт улыбнулась и поднялась на ноги.

   – Сара, что бы я без тебя делала? Какая же ты благоразумная! Я прошу прощения за свою слабость и постараюсь больше не глупить. Просто… то, что сегодня произошло, оказалось мне не по силам! Завтра будет лучше!

   Сара поцеловала ее.

   – Вот и умница! – одобрительно сказала она. Ее слова прервал стук в дверь. – Если это Эллен, я ее пошлю!

   Сара подошла к двери и приоткрыла ее, говоря:

   – Я сама позабочусь о мисс… О, это вы, сэр! Да-да, входите!

   – Филипп! – нетерпеливо вскричала Кейт. – Входите, входите! Как там сэр Тимоти? Вы все рассказали ему?

   – Мне не пришлось говорить ему о смерти Минервы: он догадался сам. Едва я вошел, он спросил, скончалась ли она; а когда я подтвердил, он вздохнул и сказал, что предчувствовал это. Потом сказал «бедняжка!» таким тоном, словно речь шла о ком-то постороннем. Но когда я сказал ему, что есть и более страшные новости, я сразу заметил, как он напрягся. Взгляд стал страдальчески-тревожным, он поднял руку, словно желая остановить меня. Потом уронил ее и выговорил только одно слово: «Торкил?»

   У Кейт перехватило дыхание.

   – Филипп, ты думаешь… Господи Боже, неужели он знал, что Торкил безумен?

   – Он подозревал это. Он говорит, что еще год назад попросил Делаболя сказать ему правду. Делаболь стал уверять его, что все в порядке, как он пытался уверить и меня. Знаете, как Делаболь умеет внушать доверие! Я думаю, дядя хотел ему поверить, возможно, потому, что чувствовал себя бессильным, или потому, что мысль о безумии единственного сына была столь непереносима, что он не мог заставить себя принять ее. – Он помолчал и продолжил: – Вы же знаете, я вам уже рассказывал про него. У него слишком мягкий характер, слишком уступчивый! Он никогда не мог противостоять Минерве, а после болезни он и вовсе хотел только одного – покоя!

   – Я знаю, знаю! – быстро сказала Кейт. – Да и в самом деле, Филипп, что он мог сделать для Торкила при своем слабом здоровье, когда тетя все забрала в свои руки!

   Филипп благодарно ей улыбнулся:

   – Вы все понимаете, и мне не надо просить вас не думать о нем плохо.

   – Нет, не надо! Я не могу плохо думать о нем! Но продолжайте. Он догадался, что Торкил убил свою мать? Или Тенби как-нибудь подготовил его к такому удару?

   – Нет, не думаю. Тогда дядя знал бы, что Минерва была задушена, а он этого не знал. Когда я сказал ему, что Торкил задушил мать в припадке безумия, он переменился в лице, и я поспешил дать ему сердечных капель. Он был чрезвычайно потрясен, гораздо сильнее, чем при известии о смерти Минервы. Он сказал через силу, едва дыша: «Бедный мальчик! Несчастный мой мальчик!» Затем, немного придя в себя, он спросил, понимаю ли я, что из этого следует: Торкила придется поместить в сумасшедший дом! Это казалось ему самым страшным. И когда я сказал, что Торкил тоже мертв, он испытал некоторое облегчение. Он очень искренне рассказал мне, что никогда не мог заботиться о Торкиле так, как заботился о маленьком Джулиане, но мысль, что его сыну придется провести остаток дней в сумасшедшем доме, не оставила бы ему ничего, ради чего стоит жить дальше. А потом он спросил, где вы. И когда я сказал, что вы отказались уехать из Стейплвуда, он сразу повеселел, назвал вас лучом света в темном царстве. Он был очень рад, что не надо больше опасаться не увидеть вас. Когда я уходил, он уже вполне радостно планировал наше венчание! Мне кажется, он хотел бы сам повести вас к алтарю и передать мне – здесь же, в нашей церкви, как только позволят формальности, связанные с похоронами. Я сказал ему, что не могу решать за вас, так что, если вы не согласны, смело скажите мне. Наверное, это будет скромная церемония: только мы, дядюшка, миссис Нид в качестве подружки и Гарни Темплком за шафера – если мне удастся вырвать его из вихря лондонских развлечений! Вы не против, или же вам хочется венчаться в Лондоне?

   – О нет, я бы тоже предпочла здесь! – зардевшись, воскликнула Кейт. – Тем более что сэр Тимоти сам поведет меня! Какой же он добрый!

   Филипп обернулся к Саре.

   – Тогда решение за вами, миссис Нид. Если вы уедете, Кейт не сможет остаться здесь. Уж я знаю, какие скандальные сплетни это породило бы у местных трещоток! Можете ли вы пожить здесь, пока не будет заключен наш брак, или я прошу слишком много? Я ведь знаю, что дома вас ждет не дождется собственная семья, и, возможно, ваш муж будет недоволен тем, что вы задержались у нас? Не говоря уже о вашем досточтимом свекре!

   – Джо знает, что мисс Кейт для меня важнее всего на свете, – отвечала Сара. – А что до отца, то он, конечно, будет и ворчать, и жаловаться на судьбу… Но не берите в голову, сэр! Он не всегда думает, что говорит: просто такой уж он колючий. Я напишу Джо письмо и все ему объясню.

   – Спасибо! – воскликнул Филипп, протягивая ей руку. – Я очень вам обязан! Кейт, дорогая, дядя хочет, чтобы мы обедали у него в комнате. Я могу сказать, что мы согласны?

   – Да, конечно скажите! – ответила Кейт. – Я… я просто с ужасом думала, что придется обедать в этой огромной мрачной столовой, да еще стараться быть вежливой с Делаболем! У сэра Тимоти гораздо уютнее!

   – Доктор Делаболь, – сообщил Филипп, – будет обедать в малой столовой! Но вы абсолютно правы: когда была жива моя тетушка, большая столовая использовалась исключительно для званых обедов. Если нам все же придется здесь обосноваться, я попрошу дядюшку позволить вернуться к старому обычаю – обедать в Алом салоне, если нет гостей.

   – Но пока, мистер Филипп, – вмешалась Сара, подталкивая его к двери, – я бы вас попросила! Если сэр Тимоти хочет видеть Кейт у себя на обеде, то ей надо переодеться! Так что, попросту говоря, освободите помещение!

   Он засмеялся, но спросил:

   – А ей в самом деле нужно другое платье? Она и без этого выглядит отлично!

   – Ну, если вы считаете, что ей идет помятое, пыльное платье и растрепанные волосы, то вы, видать, тоже умом тронулись! – ядовито возразила Сара. – Она похожа на чучело, и я не могу позволить ей идти к вашему дядюшке в таком виде, хоть на коленях умоляйте! Выйдите, мистер Филипп, я вас очень прошу!

   С этими словами она вытолкала его из комнаты и плотно закрыла дверь, вздохнув с осуждением:

   – Мужчины! Что с них взять!

   Однако, скользнув взглядом по гардеробу Кейт, она ворчливо заметила:

   – Но про сэра Тимоти не скажешь, что он мало в чем разбирается! Очень, очень умно он это решил, мисс Кейт! Как только станет известно, что он сам собирается вести тебя к алтарю, – а это моментально станет известно, ясное дело! – все, кто есть в округе, пойдут наносить тебе утренние визиты. Ну а раз ты не будешь строить из себя важную персону и делать людям одолжение своим снисхождением, как твоя тетушка, по словам мистера Пеннимора, то и нечего бояться, что они тебя невзлюбят. А теперь, мисс Кейт, посиди-ка спокойно да соберись с чувствами, пока я чуток подправлю твою прическу!

   – Я постараюсь, – вздохнула Кейт. – И все же, Сара… как-то нехорошо: ты одеваешь меня к обеду, а тетушка и Торкил… лежат мертвые! Даже неприлично вроде. Какой тут обед! Я и крошки не проглочу.

   – А когда же, мисс, по вашему мнению, настанет приличный момент, чтобы пообедать, как положено добрым христианам? – едко вопросила Сара.

   Кейт не удержалась от смеха, что весьма способствовало поднятию ее духа. Спустившись по парадной лестнице, она увидела Пеннимора, ожидавшего ее с явным намерением проводить к сэру Тимоти. Пеннимор с доброй улыбкой произнес речь о том, что если мисс Кейт не сочтет его слишком самонадеянным, то он возьмет на себя смелость предположить, что ее визит будет для сэра Тимоти лучше любого лекарства.

   – Я давно уже не видал, чтобы он так кому-нибудь радовался, как вам, мисс, и Тенби то же самое говорит. Следуйте сюда, хозяин вместе с мистером Филиппом ожидает вас.

   Пеннимор проводил ее до комнаты сэра Тимоти, открыл перед ней дверь и с поклоном пропустил ее вперед, но по странной забывчивости, показавшейся Кейт очень милой, не объявил ее приход. Она вошла без объявления, застенчиво улыбнулась Филиппу, который быстро поднялся и сделал два шага ей навстречу. Но Кейт прошла мимо него, наклонилась над сэром Тимоти и поцеловала его в щеку.

   Сэр Тимоти потрепал ее за руку.

   – Ну, моя красавица, – ласково сказал он, – вот мы и вместе! Налей-ка ей мадеры, Филипп! Сядьте рядом со мной, дорогая! Боюсь, что у вас был тяжелый день.

   Припомнив события прошедшего дня, Кейт не могла удержаться от мысли, что эти слова невероятно далеки от реальной их оценки, и слабо ответила:

   – Да, сэр. Немного тяжеловатый!

   Сэр Тимоти снова потрепал ее руку.

   – Пеннимор сказал мне, что не представляет, что бы мы без вас делали. Спасибо вам, дорогая моя! А также вашей кормилице! Вам нужно завтра привести ее ко мне: по всему видно, она превосходная женщина, и я хочу лично поблагодарить ее! Правильно, Филипп, пододвиньте этот столик поближе и поставьте на него бокал! Мы с Филиппом тут обсуждали ваше будущее, Кейт. Хотя я и был бы чрезвычайно рад, если бы вы избрали Стейплвуд своим домом, но я хочу вам сказать, что вы не должны этого делать, если чувствуете хоть малейшее нежелание! Я проживу здесь очень неплохо, и, если вы будете иногда радовать меня своими визитами, мне будет чего ждать и на что надеяться.

   Он перевел взгляд на Филиппа и меланхолично улыбнулся:

   – Я знаю, мой мальчик, что и тебе больше по душе дом, который построил твой отец. Ты можешь продать Стейплвуд, когда он перейдет к тебе: я умру, и мне будет все равно.

   – Нет, сэр. Я не буду его продавать, – сказал Филипп.

   – Что ж, не стану отрицать, мне приятно думать, что, когда меня унесут вперед ногами, Брумы будут продолжать жить в Стейплвуде, – оживился сэр Тимоти. – Вы сами решите, останетесь ли вы здесь сразу или переедете после моей смерти. Мне недолго уже осталось. Нет ни сил, ни здоровья заботиться о поместье. А вы справились бы, и мне кажется, что было бы неразумно откладывать решение… Впрочем, я не в коей мере не хочу давить на вас, и не будем больше сегодня говорить об этом. – Он улыбнулся Кейт: – Выпейте вина, моя красавица! Сегодняшние события мы тоже не будем обсуждать. Мы пообедаем, а потом я имею честь предложить вам партию в пикет…


Примичания

Примечания

1

   Складная треуголка XIII века (фр.).

2

   короткий шерстяной жакет.

3

   Фондю – блюдо из плавленого сыра с белым вином, в которое обмакивают кусочки хлеба.

4

   Действовать по своему усмотрению, но действовать осмотрительно. Здесь: предложение стать любовницей (фр.).