Моя долгожданная любовь

Джил Грегори

Аннотация

   Гордость и свободолюбие толкнули юную Брайони Логан и ее мужа Джима на необдуманный поступок, казалось бы, навечно погубивший их любовь. Не однажды пришлось героям пожалеть о своей ошибке. Но судьба посылает Джиму и Брайони новую встречу — последнюю возможность начать все сначала и обрести былое счастье…




Джил Грегори

Моя долгожданная любовь

Глава 1


   Был тот тихий час, который наступает между солнечным закатом и сумерками. Не было ни дуновения ветерка; воздух сгустился, а сереющее небо было испещрено светло-, темно-розовыми и золотистыми полосами. Брайони Логан, стоявшей у окна спальни и вглядывавшейся в простиравшиеся без конца и края холмистые равнины Техаса, казалось, что она видит, как ночные тени, подобно клочьям тумана цепляясь за умирающий день, украдкой и молча ложатся на прерию. На ее губах играла смутная, еле заметная улыбка.

   Какими таинственными, какими чарующими были сумерки! Для Брайони в них не таилось ничего угрожающего, ибо ее ночи были полны любви и неги, полны страсти, жаркой, как техасское солнце. Она встречала ночь так же, как встречала день: с распростертыми объятиями и восхитительной улыбкой.

   За все свои восемнадцать лет она никогда не ощущала себя более счастливой, чем сейчас. Еще никогда она не ожидала вечера с таким нетерпением. Казалось, весь мир лежит у нее на ладони, как ценный подарок, специально предназначенный для нее. Сердце Брайони пело в груди от счастья, порожденного любовью и еще раз любовью, удовлетворением и блаженством, от сознания того, что она желанна и нежно любима. Тайна, которую Брайони носила в себе, согревала ей душу. Брайони умиротворенно улыбнулась. Глаза, вглядывавшиеся в закатное небо, заволокло дремой.

   Неожиданно она ощутила, как сильные руки сжали ее плечи и развернули на сто восемьдесят градусов. Она увидела перед собой сияющие металлическим блеском голубые глаза, и дыхание ее участилось.

   — Джим! — Ее голос заглушил смех, прозвучавший, как трель колокольчика. Тонкие руки обвились вокруг его шеи. — Я не слышала, как ты вошел. Ты напугал меня.

   Ее супруг снисходительно ухмыльнулся, не выпуская жену из своих объятий. Густые пряди ее шелковистых черных волос были еще слегка влажными и отдавали ароматом сирени, как и кожа. Его взгляд скользнул по ее изящной фигуре, прикрытой лишь шелковым пеньюаром персикового цвета. Он поцеловал Брайони в шею и радостно вдохнул аромат, исходивший от ее тела. Знакомое острое желание, всегда посещавшее его, когда он держал ее в объятиях и даже когда просто любовался ею, пробудилось в чреслах.

   — Черт побери, Брайони, надо же тебе всегда так славно пахнуть? Мужчине чертовски трудно устоять перед таким запахом.

   Техас Джим Логан, грозный и неумолимый стрелок, еще крепче сжал ее в объятиях.

   — А от тебя это и не требуется, — рассмеялась она, и ее зеленые глаза вызывающе блеснули в просторной сумеречной комнате, освещенной всего одной керосиновой лампой, стоявшей на дубовом столе возле кровати.

   Ее палец скользнул по его виску, и она напряглась, заметив, что его бронзовая от загара кожа покрыта пылью. Лицо — это худое, загорелое, прекрасное лицо — было грязным и поблескивало от пота.

   Брайони сделала попытку отстраниться, вспомнив о том, что им еще предстояло в этот вечер. Ее живые гагатово-зеленые глаза в смятении округлились:

   — Джим! Я чуть не забыла! Мы ждем гостей!

   Она заерзала в его объятиях, уклоняясь от грязных щек и отстраняясь от заляпанных грязью сапог и пыльной голубой рубахи, из которой выпирали мускулистая грудь и широкие плечи.

   — Отпусти меня, грязное животное! Я только что искупалась, а ты нагрянул прямиком с поля. Тебе тоже нужно помыться да побыстрее. Наши гости прибудут через какой-нибудь час, и… уф-ф-ф…

   Губы Джима плотно прижались к ее губам, и у Брайони перехватило дыхание. Его руки сомкнулись, как железные обручи, вокруг хрупкой талии, а губы с холодной решимостью требовали ответного поцелуя. Он целовал ее до тех пор, пока она не перестала вырываться и пока ее мягкие губы не уступили его натиску. Язык мужа глубоко вошел в ее теплый рот, прощупывая и исследуя его, в то время как Брайони сладко постанывала.

   — Джим, Джим, мы не должны! — слабо выговорила она, но ее сопротивление поразительно быстро ослабевало, в то время как нарастало горячее, пульсирующее желание. Ее бросило в дрожь от прикосновения мужа. Так было всегда, когда она оказывалась в его объятиях. Тело девушки изгибалось под чарами его движений, делая ее беспомощной перед диктатом страсти. — Гости… — промямлила она, перебирая пальцами его густые темно-каштановые волосы.

   — Пропади они пропадом! — услышала Брайони его хриплый голос, и Джим поднял ее на руки.

   Он перенес жену на великолепную медную кровать с четырьмя стойками по углам и уложил на мягкое покрывало.

   — Пускай подождут! — пробурчал он, откидывая атласные складки ее пеньюара. При взгляде на светящуюся в темноте обнаженную фигуру его словно обожгло пламенем. Он захватил своими крепкими руками полные груди и прижался губами ко рту жены.

   Брайони задохнулась и притянула Джима к себе, упиваясь ощущением его тела. Они были женаты всего три месяца, и их страсть еще была в самом разгаре. Казалось, эта страсть становится сильнее день ото дня. Брайони двигалась под ним, извиваясь и припадая к нему. Она прижалась губами к его шее, сорвала с него одежду, и через мгновение оба лежали обнаженные, прильнув друг к другу с отчаянной страстью, которая пылала в них, как пламя в преисподней. Его пальцы щекотали соски ее грудей, губы обжигали тело, и Брайони трепетала от почти невыносимого восторга. Ее тонкие пальчики блуждали вверх и вниз по бугристым мышцам его спины, поглаживали его бедра и наконец овладели его мужской плотью. Из горла Джима вырвался глухой звук, и его руки крепче сомкнулись вокруг ее талии. Он яростно впился губами в ее рот и погрузил в него свой язык; она утонула в море горячей, головокружительной страсти, потеряв отчет о времени и пространстве.

   — Джим, Джим! — затрепетала она, и он склонился над ней. Его лицо блестело от пота и страсти, глаза светились желанием. — Я так тебя люблю!

   — Я знаю. — Он ухмыльнулся, и его зубы показались особенно белыми на фоне загорелой до бронзы кожи. — Почти так же, как я тебя.

   Затем он вошел в нее, глубоко и с неимоверной силой, увлекая и поднимая ее по великолепной спирали в головокружительные высоты удовольствия, пока чувства девушки не взорвались, как фейерверк, освещающий темную ночь.

   После этого он поцеловал влажное лицо и потрепал темные, ниспадающие каскадом кудряшки.

   — Прости, что я был так скор и грубоват, моя маленькая куколка. — Он улыбнулся и нежно поцеловал ее в губы. — Как ты и говорила, у нас маловато времени. Но я не могу противиться желанию обладать своей собственной женушкой, если она так чертовски привлекательна, что заставит завыть и койота.

   — Я так рада, что ты воспринимаешь это именно так, — промурлыкала Брайони, садясь и обвивая руками его шею. — В конце концов меня ведь беспокоит, не наскучила ли я тебе после трех месяцев респектабельной семейной жизни.

   Ее соблазнительно искрившиеся глаза и голос поддразнивали его, пока она потирала могучую грудь мужа и легонько поглаживала толстую прядку каштановых волос, завивавшихся там. Губами она скользила по его соскам, нежно покусывая теплую плоть.

   — Ты ведь не заскучал, правда же, Джим? — ворковала она.

   Он высоко поднял бровь, забавляясь.

   — Как человек может заскучать, если он женат на тебе? На женщине, которая страстно отдается всего за час до того, как куча гостей должна приехать на самую массовую вечеринку по эту сторону от Брэйзоса? — протянул он. Его губы скривились в усмешку, когда Брайони слегка взвизгнула и вскочила с кровати. — Ты о чем-то забыла, моя куколка? — лениво спросил он.

   — Да, дьявол тебя подери, о вечеринке! Как это тебе удалось заставить меня совершенно забыть об этом, да еще дважды, Джим?! Гости могут приехать в любой момент!

   — Так оно и будет. — С минуту он повалялся на кровати, наблюдая, как она в волнении мечется по комнате, затем спустил свои длинные ноги с кровати и встал. Его высокая мускулистая фигура блестела в свете керосиновой лампы. Несколькими быстрыми шагами он пересек огромную спальню и привлек Брайони к себе.

   — Мне нужно заказать ванну для нас обоих, — пролепетала она, вслушиваясь, не слышны ли в сгущающейся темноте звуки приближающихся возков и лошадей. — Мы ужасно запаздываем…

   — Еще одно словечко, моя куколка, — спокойно сказал Джим. Она замолчала и уставилась на него большими, живыми зелеными глазами. — Я люблю тебя больше всего на свете, — просто заметил он, затем наклонился и поцеловал ее.

   А еще через час они оба были внизу и смешались с сотней гостей, приехавших за много миль из разных мест, окружавших Форт Уорт, чтобы присутствовать на первой за добрый десяток лет вечеринке, организованной на ранчо Трайпл Стар.

   Опершись плечом о дверь гостиной, Джим Логан курил тонкую сигару и холодными сузившимися глазами наблюдал за женой. Несмотря на всю суету в праздничной, залитой светом свечей комнате, несмотря на пестрый водоворот гостей и слуг, бурливший в красиво обставленной, украшенной множеством цветов гостиной, несмотря на возбуждающие, лившиеся со двора серенады в исполнении гитаристов и скрипачей, Брайони, казалось, сияла особенным светом, являя собой образ обжигающей красоты в фокусе всей этой бури.

   Облаченная в вызывающе декольтированное платье из бледно-желтого шелка, с бархатным пояском вокруг миниатюрной талии, с завлекающе обнаженными кремово-белыми плечами, она выглядела такой прекрасной, какой он ее еще не видел. Черные, как ночь, волосы образовывали пряди локонов, очаровательным каскадом ниспадавшие вдоль спины, и выгодно оттеняли тонкие, изящные линии ее лица и шеи. Молочно-белый цвет лица из-за возбуждения, вызванного вечеринкой, отдавал розовым, гагатово-зеленые глаза, обрамленные длинными темно-коричневыми ресницами, сияли в отраженном свете свечей. Прелестной и нежной была каждая черточка ее лица: маленький прямой нос, губы цвета розового бутона и упрямый, гордый подбородок, который она столько раз задирала кверху, когда Техас Джим Логан стоял перед ней.

   Голубые глаза Джима леденели от воспоминаний о тех первых днях, когда Брайони его ненавидела, когда он мучительно желал ее и считал, что она никогда не сможет стать его женщиной. Даже теперь он едва верил своему счастью, тому, что бессмысленные дни одинокого бродяжничества, драк и встреч с гулящими девками канули в Лету, что наконец-то он был дома на ранчо отца — нет, на своем собственном ранчо — с женщиной, которую любил.

   — Тебе по-настоящему повезло, братец. — Дэнни Логан похлопал его по плечу. — Брайони, наверное, самая хорошенькая женщина, которую я встречал за свою жизнь. И к тому же она знает толк в проведении вечеринок. Взгляни на нее: прелестная, милая, веселая. Все только и говорят о ней.

   Джим посмотрел на младшего брата. В свои девятнадцать лет Дэнни был худосочным долговязым парнем, дружелюбным и нетерпеливым, как щенок. Когда Джим наконец вернулся домой и привел с собой только что заполученную невесту, Дэнни не мог скрыть переполнявшую его радость. Некоторое время он пытался управлять ранчо Трайпл Стар самостоятельно, но это оказалось тяжелым и изнурительным предприятием, чересчур обременительным для его возраста и темперамента. Он нуждался в Джиме, в силе и хватке брата. Однако долгое время Джим отказывался даже думать о том, чтобы вернуться домой, из гордости продолжая бродяжничать и зарабатывать себе ужасающую репутацию с помощью пистолета.

   Стычка с отцом, из-за которой Джим покинул Трайпл Стар, когда ему было всего пятнадцать, заставила его держаться вдали от ранчо в течение тринадцати долгих лет. Дэнни знал, что именно Брайони изменила такое положение вещей. Изящная зеленоглазая красавица завоевала сердце Джима Логана и каким-то чудом растопила ледяную стену, которую он воздвиг вокруг своей персоны. Всепрощающая любовь Брайони научила Джима, как добиться прощения за прошлое, и наделила его волей начать все сначала. Дэнни полюбил бы жену брата уже только за одно это. Когда они встретились, ее обаяние, характер и шарм потрясли его. Он сразу же, к вящему удовольствию Джима, стал ее защитником, другом и доверенным лицом. И теперь на вечеринке Джим Логан улыбнулся, услышав замечание брата.

   — Полагаю, встреча с ней — самое знаменательное событие в моей жизни, — ответил он, взглядом продолжая следовать за женой, которая тепло пожимала руку соседу и одаривала его ослепительной улыбкой. — Во всяком случае, до тех пор, пока она не слишком сдружится с Дюком Креншо, — сухо добавил он, когда владелец соседнего ранчо, высокий дородный мужчина, которому было далеко за сорок, обнял Брайони за плечи, все еще держа ее маленькую ручку в своей крупной мозолистой руке. — Или еще с кем-нибудь.

   — Что? Ты ревнуешь, Джим? — Смех Дэнни заглушил шум гостиной. — Да эта девушка сходит по тебе с ума, это очевидно. Если я когда-нибудь видел любящую женщину, то это Брайони Логан. Я не верю собственным глазам, видя выражение твоего лица! — снова фыркнул он. — Судя по этому выражению, ты готов пристрелить бедного Дюка просто за то, что он слегка флиртует с ней.

   Джим улыбнулся самому себе. Его крепкие кулаки разжались, когда до него дошло, как глупо он себя ведет. Естественно, что мужчины будут флиртовать с Брайони, восхищаться ею и — да, даже желать ее. Она такая женщина, которая очарует любого, ибо в душе Брайони бушевало пламя, из нее ключом била уверенная, радостная энергия, отражавшаяся в жгучих зеленых глазах и восторженной улыбке. Когда он впервые встретился с ней, то ему показалось, что в девушке было сочетание невинного шарма ангела и поразительной красоты врожденной искусительницы. Да, таким ангелом-искусителем виделась она ему и сейчас — в этом золотистом платье, облекающем ее тонкую талию и так щедро открывавшем кремового оттенка полные груди. Внезапно он загасил остаток сигары в глиняной миске и кивнул брату:

   — Прости, дружок, мне нужно подойти к леди. Полагаю, ее следует спасти от одного типа, который уже крепко наклюкался.

   Джим зашагал через гостиную, прокладывая себе дорогу сквозь толпу гостей, пока не добрался до Брайони и Дюка Креншо. Девушка все еще смеялась, безуспешно пытаясь вытащить свою маленькую ручку из медвежьей лапы мужчины. Креншо нежно поглаживал ее, ухмыляясь и обнажая свои широкие кривые зубы. Непонятно, чему больше был обязан похотливый блеск в его глубоко поставленных голубых глазах — алкоголю, который он выпил за последний час, или завлекательной красоте девушки, стоявшей перед ним; однако факт оставался фактом: Креншо явно был намерен снискать расположение деликатной хозяйки, хитроумно взяв ее в плен и позволив себе взирать на нее самым наглым образом.

   Голос Джима прогремел над ним, как гром среди ясного неба.

   — Привет, Креншо, — нарочито холодно протянул он таким тоном, от которого бледнели самые отчаянные головорезы. — Я рад, что ты выбрался к нам на эту вечеринку.

   Действие этих вежливых слов было мгновенным. Дюк Креншо освободил руку Брайони так резко, словно отпрянул от гремучей змеи. Другая его рука так же поспешно убралась с ее плеч. Его лицо, и так покрасневшее от выпитого, стало кирпично-красным, а сам он уставился на Техаса Джима Логана расширившимися глазами.

   — О, привет, Техас. Я, м-м-м, как раз говорил твоей женушке, как все мы рады, что вы обосновались здесь, в Трайпл Стар. — Он нервно облизнул губы, быстро переводя взгляд с лица Джима на Брайони и обратно. — М…м, вроде бы давненько у нас не было веселых гулянок в этом доме на ранчо. Здесь так здорово, так здорово!

   Джим нехотя кивнул.

   Брайони чуть коснулась руки мужа.

   — Джим, — улыбнулась она, — мистер Креншо и его жена любезно пригласили нас на завтрашний воскресный ужин в Бар Уай. Это чудесно, правда?

   Джим, посмотрев на нее с высоты своего роста, чуть не расхохотался при виде озабоченности в ее гагатовых глазах.

   Брайони, целый месяц затратившая на тщательную подготовку этой вечеринки, чтобы встретиться и познакомиться с соседями, опасалась, что он может испортить то впечатление, которого ей хотелось добиться, если устроит драку с хозяином ранчо, территория которого непосредственно примыкала к Трайпл Стар. Она настаивала, чтобы на этот вечер он убрал с глаз свои пистолеты, заявив, что и без них он выглядит достаточно устрашающе и наверняка распугает половину округи, если спустится в гостиную поприветствовать гостей с кольтами за поясом. Ему пришлось согласиться, несмотря на то, что носить пистолеты было для него так же естественно, как носить штаны.

   «Теперь же, — подумалось ей, — он может раздуть ссору с Дюком Креншо из-за чрезмерного внимания ко мне».

   Взглядом она упрашивала мужа вести себя спокойно. Это позабавило Джима, но он среагировал на настойчивое подталкивание его в бок и вежливо ответил беспокойно мнущемуся хозяину соседнего ранчо:

   — Да. Благодарю, Креншо. Полагаю, мы приедем.

   — Вы ведь хотите, чтобы и Дэнни был с нами, не правда ли, мистер Креншо? — справилась Брайони, облегченно улыбнувшись. — Мы же одна семья.

   — Конечно, дорогая, конечно. — Фермер медленно выдохнул воздух. Он вынул из кармана своей клетчатой ковбойки пестрый платок и вытер вспотевшее лицо. — Ладно, надеюсь, увидимся завтра, где-то около полудня, — сердечно пророкотал он и медленными шагами стал удаляться, неуверенно пробиваясь через толпу гостей. — Я сейчас же обрадую Берту этой приятной новостью. Она наверняка будет довольна. Угу, особенно довольна.

   Как только Дюк Креншо растворился в толпе, Брайони обернулась к Джиму. Теперь, когда опасность миновала, она не могла удержаться от смеха. В глазах Брайони прыгали чертики, хотя она прилагала все силы, чтобы ее тон прозвучал укоряюще:

   — Джим, ты чудовище, как ты мог? Ты не должен был его так пугать! И тебе не совестно? Он ведь очень славный, и он не имел в виду ничего такого, когда держал мою руку и обнял меня за плечи. Пойми, я бы и сама справилась, и тебе не следовало мчаться сюда. Ты чуть не довел его до нервного приступа.

   Джим взял жену за подбородок и мягко приподнял ее голову.

   — А что я такого сделал, Брайони? — невинно поинтересовался он. — Я просто выразил удовольствие в связи с тем, что он приехал на нашу вечеринку, и больше ничего.

   В ее глазах появились искорки.

   — Речь идет о том, каким тоном это было сказано. Ты прекрасно знаешь, что напугаешь любого до полусмерти своим холодным протяжным тоном и ледяным взглядом. Бедненький мистер Креншо думал, что ты собираешься пристрелить его, не сходя с места.

   — Креншо — глупец, — пожал плечами Джим, как бы давая самую нелестную оценку фермеру, которого знал с детства. — Если бы у него было хоть чуточку ума, за последние пять лет он бы удвоил поголовье своего скота, вместо того чтобы потерять три тысячи голов, как он это умудрился сделать, по словам Дэнни. Большинство техасцев так просто не напугаешь, моя куколка. Мы крутой народец.

   — Я знаю, — сказала она, взяв его под руку, когда заметила, что к ним вразвалку направляется дородная, светящаяся лучезарной улыбкой женщина в сопровождении седоволосого усатого мужчины. — О, только не это, Джим! К нам идет миссис Прескот, — застонала она.

   Генри Прескот был президентом Форт Уорт Банка, а его супруга — весьма целеустремленной светской дамой. Она была из тех властных, тошнотворно претенциозных дам, которые вызывали у Брайони отвращение.

   Брайони заговорила вполголоса:

   — Она уже две недели докучает мне, настаивая, чтобы я помогла ей в организации своего рода гранд-общества Форт Уорта для всех занимающих здесь видное положение людей, разумеется, тех, кого она считает занимающими видное положение. Спаси меня от нее! — взмолилась она, когда упомянутая матрона устремилась к ней, точно канюк, ринувшийся на свою несчастную жертву. — Джим, сделай что-нибудь!

   Ее муж плутовски ухмыльнулся, освобождая локоть от руки жены.

   — Я знаю, что ты сама справишься с любой ситуацией, моя куколка. Ты неоднократно говорила мне об этом, — пробормотал он, протягивая руку величественному банкиру.

   — Мистер Прескот… как приятно приветствовать вас и вашу супругу в Трайпл Стар.

   Он склонился над розовой, пахнущей духами ручкой Мэри Прескот и поцеловал ее, заставив тучную, без умолку тараторившую женщину вспыхнуть алым румянцем и моментально забыть о потоке слов, готовых сорваться с губ. К тому моменту, когда Мэри оправилась от волнения, Джим уже уводил банкира в сторону, беззаботно заметив:

   — Давайте возьмем что-нибудь выпить и поговорим о кое-каких делах. Уверен, что у наших леди найдется, о чем поболтать.

   Они оставили обеих женщин, которые смотрели им вслед в изумленном молчании. Мэри Прескот, до этого не имевшая случая познакомиться со знаменитым стрелком, почувствовала, что вся дрожит от впечатления, которое этот красивый, полный холодного достоинства и очень опасный человек произвел на нее всего одним незначительным жестом. А в это время Брайони кипела от злости на мужа, который клялся любить и защищать ее, а когда она поистине нуждается в нем, оставил ее в лапах этой рыси.

   — Итак, моя милая! Разве не хорош твой муженек! — выдохнула Мэри Прескот, когда к ней наконец вернулся дар речи. — Да, он оказался совсем не таким, как я думала. — С минуту она оценивающе рассматривала Брайони. — Я живу в Форт Уорте всего восемь лет, так что мне не довелось знать его мальчишкой, но, конечно, я наслышалась множества историй об ужасном Техасе Джиме Логане. И все же я была не готова увидеть такое!

   — Какое? — невинно осведомилась Брайони.

   — Как это какое?! Такого мощного красавца-мужчину! — воскликнула женщина. — Дорогая, да тебе просто повезло, ты поистине счастливая девица!

   С минуту она глядела на Джима и своего мужа, словно сравнивая их; затем ее темные, близко поставленные глаза с благоговением сфокусировались на стрелке.

   — Если бы только я была лет на двадцать помоложе… — пробормотала она, а затем неожиданно разразилась смехом. Пятна румянца все еще горели на ее дряблых щеках. — Ладно, хватит об этом! — резко сказала она. — А теперь, на чем я то бишь остановилась? Ах, да! О деле. — И она обратилась к Брайони с деловым видом: — Это чудесная вечеринка, дитя мое, весьма похвальная затея. Из этого я делаю вывод, что вы молодая женщина с большим талантом организатора.

   Она одобряюще похлопала девушку по руке, и ее голос зазвучал глуше:

   — Нам нужны люди, подобные вам, моя дорогая, — интеллигентные, хорошо воспитанные, словом, с головы до пяток настоящие леди. Почему бы вам не применить свои таланты в хорошем деле? Я уверена, ваш муж был бы горд за вас, если бы вы организовали гранд-общество Форт Уорта, то есть взяли бы на себя руководство формированием группы людей, которые, несомненно, поднимут уровень нашего чудесного города…

   Брайони слушала тараторившую женщину вполуха, одновременно размышляя, как она заставит Джима заплатить за этот жульнический трюк! Наконец ей удалось избавиться от миссис Прескот, пообещав, что подумает об этом. После чего она немедленно выкинула все это из головы и, плавно продвигаясь через шумную залу, поспешила разыскать Росту, домработницу, мексиканку по национальности, которая приехала вместе с ней из Аризоны и которая была не просто доверенной работницей, но и подругой.

   — Росита! — позвала она, врываясь в просторную, блестевшую чистотой кухню в задней части глинобитного дома во дворе. На кухне было полно слуг, сновавших туда и сюда с блюдами еды и посудой, а от печей шел аромат свежеиспеченных пирогов и хлеба. — Уже почти время ужина. Все ли готово?

   — Si, senora[1]. — Росита загружала серебряные блюда толстыми кусками ростбифа, нарезая сочное, розовое мясо огромным ножом того типа, которым обычно пользуются мясники.

   — Педро говорит, что все шампуры нанизаны. Мясо приготовлено perfectamente[2], и теперь нам лишь остается разложить все на столы во дворе. Уже скоро, senora, гости начнут вкушать пищу.

   — Отлично. — Брайони мысленно перебирала меню: нежная говядина, приготовленная в виде шашлыка на шампурах, уложенных над открытым очагом, черный окунь — гриль под лимонным маслом, гусь под соусом из ревеня, горячий, свежий хлеб, тамале[3], торты с персиками и изюмом, пирог из черники, кофе, пунш, вино и виски. Она гордилась своим трудом, вложенным в подготовку этого вечера, тем, что сумела спланировать и осуществить такое непростое торжество по случаю официального восстановления Джима Логана вместе с его братом Дэнни в качестве хозяев Трайпл Стар. Ей хотелось начать новую жизнь для себя и для Джима, чтобы стать частью Техаса, частью этой большой и одухотворенной земли. И ей хотелось, чтобы их соседи видели, что вновь прибывшие мистер и миссис Логан — славные, ответственные люди, заинтересованные в том, чтобы стать членами здешней общины.

   Конечно, с прибытием Джима здесь ходило много слухов, и не все они были приятными. Брайони собиралась раз и навсегда доказать, что Техас Джим Логан не чудовище, не жестокий и хладнокровный убийца, а человек, хотя и заслуживший дурную славу пистолетом, но желающий жить в мире со своими соседями. И она надеялась, что ей понемногу удастся достичь желаемой цели.

   — Grades[4], Росита. У тебя все выходит прекрасно.

   Она улыбнулась и была вознаграждена ответной улыбкой смуглолицей женщины.

   — Могла ли ты когда-нибудь хотя бы представить, что все обернется именно так, Росита? — неожиданно спросила Брайони с сияющими глазами. — Я нет.

   — Да, senora. С самого первого раза, когда я увидела вас и senor[5] вместе, я знала, что вы принадлежите друг другу. — Глаза Роситы затуманились: — Я знаю, это было опасно, и я боялась за вас обоих, но я верила, что вы и senor Логан никогда не сможете расстаться.

   — Ты права, — подтвердила Брайони. — Сначала мне казалось, что я его ненавижу, но теперь думаю, что не могла бы жить без него.

   Она вышла из кухни, прокладывая себе путь среди гостей в цветистых нарядах, и затем, пройдя через двери гостиной, оказалась на широкой веранде с видом на двор. Здесь все было весело и празднично, начиная от разноцветных фонариков, развешенных повсюду, и кончая колыхающимися, хлопающими в ладоши танцорами, возбужденными гитарными ритмами фламенко. Ночное небо озарялось звездами, миллионами мерцающих камушков из хрусталя, вправленных в черный бархатный балдахин небесного свода. Октябрьская луна вступила в фазу полнолуния — сияющий белый шар, которого, казалось, можно коснуться пальцами, лишь стоит протянуть руку. Брайони удовлетворенно улыбнулась.

   Да, она была счастлива, что все обернулось именно так. Но ее жизнь не всегда была столь безмятежной. Всего каких-нибудь несколько месяцев тому назад она окончила Школу молодых леди мисс Марш в Сент-Луисе и самостоятельно поехала в Аризону, зеленая школьница, куколка, одержимая желанием управлять скотоводческой фермой отца, полная ненависти к стрелку, который застрелил ее отца Уэсли Хилла. Но Техас Джим Логан спас ей жизнь и спас ее невинность. Он выручил девушку из рук безжалостной бандитской шайки, которая похитила Брайони из почтового дилижанса, и с первого же момента их встречи овладел ее сердцем.

   Она пыталась ненавидеть его, пыталась противостоять страсти, разгоравшейся в ее душе всегда, когда они были рядом, но все усилия были тщетны. Каждый раз, когда она глядела в эти холодные голубые глаза и ощущала силу объятий Джима, решимость девушки улетучивалась, и пламя обжигало ее сердце. Образ Джима преследовал Брайони по ночам, она видела его во сне, он заставил ее заглянуть за рамки сложившейся о нем репутации хладнокровного, порочного человека, заглянуть ему прямо в душу. Под маской ей удалось разглядеть самого человека, обходительного и сострадающего. Он занимался с ней любовью в незабываемую штормовую ночь в горной пещере. Он дрался за нее, убивал из-за нее. Трижды Джим Логан спасал ей жизнь. Она поняла, что ее сердце навсегда принадлежит ему и только ему. Перед ней открывалось будущее; будущее, наполненное любовью и совместным переживанием невзгод и радостей. Как ей повезло, что они нашли друг друга, преодолели все преграды, стоявшие меж ними и скрепили браком свою любовь!

   Всю жизнь она была одинока. Мать скончалась, когда Брайони было восемь лет от роду, а отец бросил дочь на попечение родственников и дирекции школы-пансионата. Ей абсолютно не с кем было разделить радости и страхи.

   Теперь у нее был Джим, мужчина, который держал ее в своих объятиях, как хрупкую чашу из фарфора, который обожал ее, защищал, зажигал пламенной страстью. Он дал ей свою любовь, дом, семью, ибо Дэнни был ей так же дорог, как если бы был родным братом. Для того чтобы жизнь стала абсолютно полной, не хватало лишь одного. И скоро по прошествии нескольких месяцев это тоже у нее появится…

   Неожиданно эти грезы были прерваны грубым голосом, раздавшимся у нее над ухом.

   — Ну, приветствую вас, маленькая леди, — насмешливо произнес высокий, жилистый ковбой в красной рубахе, пошатываясь перед ней. — Я наблюдал за вами там, в гостиной, как вы болтали, улыбались всем и каждому. Сдается мне, что вы хозяйка этого дома, миссис Логан. Верно?

   Брайони окинула его быстрым взглядом. Мужчина был худ, но мускулист, с прядью грязно-бурых волос, небритой щетиной на узком лице и темными усами над тонкими кривившимися губами. Он выглядел ужасно, и от него смердело так, будто он не мылся уже много дней. Его сапоги были заляпаны глиной, а в шею въелась пыль. Маленькие темные глаза были испещрены красными прожилками, кроме того, они были осоловелыми, что придавало ему зловещий вид.

   «Напился, — с отвращением подумала Брайони, сморщив нос от смрада смеси алкоголя и грязи. — Негодяй, судя по его виду».

   Она попыталась вспомнить, кто он такой, сосед или торговец из Форт Уорта, из тех, кого Джим, возможно, пригласил на вечер. В его позе и выражении лица была скрытая напряженность и какая-то омерзительность, отчего ей стало не по себе.

   Поскольку она не ответила на заданный вопрос, ковбой в красной рубахе выбросил вперед руку и схватил ее за запястье.

   — Я задал вам вопрос, леди, — отрывисто бросил он. — Это вы — недавно обвенчавшаяся женушка Техаса Джима Логана?

   — Да. А теперь соизвольте убрать руки! — Девушка отпрянула назад, пытаясь освободить руку, глядя на него загоревшимися зелеными глазами.

   Ковбой хмыкнул, и маленькие темные глазки заблестели на его смуглом лице.

   — Кто вы? — властно спросила она, и ее гнев нарастал по мере того, как наглость парня становилась все более очевидной. — Я что-то не признаю в вас никого из наших гостей.

   — Неужели?

   Мерзкий незнакомец шагнул к ней, и Брайони с беспокойством осознала, что они одни на веранде. Росита и другие слуги расставили длинные столы с едой в противоположном конце двора, и голодные гости сгрудились теперь вокруг роскошного угощения. На широкой веранде в эту минуту не было никого, кроме Брайони и худого, грубого мужчины, стоявшего перед ней. И тут ею начал овладевать страх.

Глава 2


   Незнакомец пялился на нее до тех пор, пока она не почувствовала, что больше не может выдержать его взгляда.

   — Я друг вашего мужа, — тихо произнес он неприветливым тоном. — Можно сказать, по-настоящему добрый друг. Мы со стариной Техасом давние закадычные друзья.

   — Неужто? — ледяным тоном отозвалась Брайони, окидывая наглеца откровенно презрительным взглядом. — Ладно, в таком случае нам, видимо, остается лишь найти моего супруга и дать ему возможность возобновить знакомство с вами. Если только, — продолжала она, — вы и вправду знакомы.

   — Минуточку, мисс Спесивица.

   Она не успела отвернуться, как он схватил ее за локоть. То, что она увидела в его глазах, было омерзительно.

   — Мне почему-то захотелось узнать вас покороче, прежде чем мы отыщем старину Джима, — глумился он, рывком пытаясь прижать ее к своему грубому, насквозь пропитанному потом телу. — Кажись, Техас обзавелся настоящей красулей, и мне просто охота…

   Он не успел закончить свою речь. Брайони еще только намеревалась оттолкнуть его, как железная рука рванула ее назад, а мощный кулак с сокрушительной силой врезался в физиономию ковбоя. Брайони изумленно ойкнула и увидела перед собой лицо мужа. Выражение, написанное на нем, ужаснуло ее. С того самого дня, как они покинули Аризону, девушка еще не видела его в таком гневе, и поняла, что, если бы в этот момент он оказался при оружии, непрошеный гость уже был бы на пути в преисподнюю.

   — Все в порядке, Джим, — поспешно начала она, схватив его за руку, но он отмахнулся, не обернувшись и продолжая впиваться взглядом в шелудивого парня, распростертого на полу веранды. — Пожалуйста, не устраивай сцену…

   — Убирайся из моих владений, Честер! — приказал Джим, и, хотя он не повысил голоса, его чеканные слова, как пули, прошили октябрьскую ночь. — Если ты когда-нибудь еще посмеешь приблизиться к моей жене, тебе не сносить головы.

   Грязноволосый незнакомец полз на карачках. Из его рта капала кровь, половина лица превратилась в один сплошной багровый синяк. Его глаза затравленного зверя вперились в холодное, жесткое лицо Техаса Джима Лога-на. Затем резким неловким движением он выхватил из-за пояса пистолет и прицелился.

   — Я убью тебя, Логан, — прорычал он.

   Брайони побледнела, ее сердце замерло от страха.

   — Нет! — вскрикнула она, бросаясь вперед и пытаясь встать между мужем и незнакомцем. — Это было бы самым настоящим убийством безоружного человека!

   Ей хотелось прикрыть собой Джима, защитить его от этого трусливого агрессора, но прежде чем она успела сказать или сделать что-нибудь еще, Джим схватил ее за руку и грубо оттащил назад, прикрыв своей широкой спиной.

   — Оставайся там, где стоишь, черт возьми! Не двигайся! — резко сказал он. Затем снова обернулся к незнакомцу, и на его худом лице явственно проступило крайнее презрение.

   Долговязый ковбой с неимоверным усилием встал на ноги, вцепившись в тяжелый кольт трясущимися руками. Он нагло ухмылялся, глядя на высившегося перед ним стрелка.

   — Думаю, тебе ничего не стоит совершить убийство, Честер, — холодно обронил Джим. — Но чтобы сделать это в открытую, при свидетелях? Не думаю, что даже ты способен на такую глупость.

   Глаза незнакомца сузились и превратились в безобразные щелки.

   — X-м, значит, глупость? — Он зыркнул на толпу гостей, суетившихся у накрытых столов. — Ладно, может, ты и прав. Убить тебя сейчас — значит, отправиться на виселицу. Но я сделаю это, Техас, вот увидишь.

   Услышав тревожный возглас Брайони, он снова взглянул на нее.

   — Позвольте представиться, мадам, — прохрипел он. — Попомните имя Вилли Джо Честера. Вы еще обо мне услышите.

   — Надеюсь, нет! — возразила Брайони, делая шаг вперед и встав рядом с мужем. От страха и гнева ее пробирала дрожь, а в гагатово-зеленых глазах, устремленных на незваного пришельца, сквозило ядовитое презрение. — Мне думается, вы уже затянули свое пребывание здесь в качестве нашего гостя, мистер Честер, и вам давно пора покинуть наш гостеприимный дом. Доброй вам ночи! — В лунном свете ее лицо казалось неподвижным и холодным, как лед.

   Вилли Джо Честер фыркнул. Он посмотрел на Брайони, стоявшую спокойно и горделиво, опершись своей изящной ручкой на мускулистую руку Джима Логана. С минуту его взгляд задержался на грациозной фигуре прелестной девушки, в последний раз отметив блестящие, эбенового оттенка волосы, мерцающие зеленые глаза и кремовые полные груди, отчасти выступавшие над бледно-желтым шелком платья. В его взгляде похоть смешивалась с ненавистью. Затем он перевел взор на Техаса Джима Логана, такого высокого, мощного и высокомерного. Проклятый стрелок выглядел сейчас таким холодным и бесстрастным, что казалось, это он был вооружен пистолетом. Светло-голубые глаза Джима были ледяными и проницательными, а лицо не выражало ни малейшего страха, одно лишь презрение. Ярость с еще большей силой закипела в душе Вилли Джо. Рукавом рубахи он утер окровавленный рот.

   — Ладно, я ухожу… — невнятно пробормотал он, — но ты заплатишь мне за это, Логан. Как пить дать, заплатишь.

   Ненависть, с которой он прохрипел это, потрясла Брайони. Расширившимися глазами в ужасе девушка смотрела на него, а он продолжал расточать свои угрозы в адрес Джима, и глаза его отсвечивали, как горящие уголья.

   — Я еще не забыл про Томми, и Фрэнк тоже не забыл. В ближайшее время мы заставим тебя заплатить за это.

   — В твоем распоряжении осталось ровным счетом пять секунд, чтобы убраться отсюда, Честер, — мрачно ответил Джим.

   То напряжение натянутой тетивы, которое Брайони ощутила в нем, когда он нанес удар Вилли Джо Честеру, спало, и теперь Джим был бесстрастен и полностью контролировал себя.

   — И не забывай о том, что я сказал, — протянул он. — Я тут же отправлю тебя в преисподнюю, если только ты снова посмеешь заговорить с моей женой или окажешься на территории моего ранчо. И от тебя тогда не останется даже ошметок, которые можно было бы похоронить. А теперь выметайся!

   Честер взглянул в безжалостные голубые глаза Джима и невольно отступил на шаг назад. Затем было приоткрыл рот, чтобы сказать что-то еще, но с лязгом закрыл его, по-видимому, решив больше не провоцировать Джима Логана.

   Он побрел прочь, все еще вытирая кровь, струившуюся изо рта. Брайони не могла оторвать от него взгляда, и от выражения его лица девушку то и дело пробирала холодная дрожь. Вилли Джо Честер ненавидел Джима и, судя по всему, ненавидел и ее. Но почему?

   Она пыталась найти ответ на этот вопрос, пока Честер седлал косматого мустанга, привязанного к мескитовому дереву за двором ранчо. Затем в облаке пыли он галопом умчался прочь. Брайони перевела дух и вопрошающе глянула на мужа.

   — Джим, этот человек ненавидит тебя, — шепотом вымолвила она. Голос ее дрожал. — Но за что? Что ты ему сделал?

   — Потом, Брайони. — Джим поглядел на встревоженную жену, и жесткие черты его лица смягчились. — Не волнуйся, моя куколка. Тебе нечего опасаться Вилли Джо Честера. Это просто болтун. За его пустой болтовней ничего нет. Я никогда не допущу, чтобы он снова оказался поблизости от тебя.

   — Я не беспокоюсь за себя, — начала она, придвинувшись к мужу и глядя на него изучающим взглядом. — Я боюсь как раз за тебя…

   Неожиданно он рассмеялся, и его руки сомкнулись вокруг ее талии.

   — Не бойся, дорогая. — Его глаза весело сверкали. — Я умею управляться с такими людьми, как Вилли Джо Честер. Он просто шелудивый злобный пес, которому время от времени нужно дать пинка, вот и все. Выбрось его из головы.

   Быстрым движением он запечатлел легкий поцелуй на кончике ее носа.

   — А теперь, моя куколка, обрати внимание, что к нам спешат дорогие гости. Кажется, мы вызвали некоторое замешательство на нашем маленьком празднестве.

   — Именно так, — вздохнула Брайони. — Как раз этого я и хотела избежать.

   В смятении Брайони поняла, что стычка с Вилли Джо Честером грозила подорвать все ее труды. Пытаясь исправить положение, она сделала над собой усилие и изобразила веселую улыбку, когда супруги Креншо, Прескоты и кое-кто еще из гостей поспешно приблизились к веранде.

   — Дорогая, все в порядке? — требовательно вопросила Мэри Прескот, проницательным взглядом окинув лицо Брайони. — Кто это был? Ручаюсь, я опасалась, что Техас пристрелит его на месте!

   — Это было бы несколько затруднительно, мадам, поскольку я безоружен, — холодным тоном заметил Джим.

   — Абсолютно не о чем беспокоиться, — быстро заговорила Брайони. Ее голос журчал, как ручеек. — Просто мы завернули пьяного непрошеного гостя. Пожалуйста, — продолжала она с теплой, обаятельной улыбкой, простирая руки к гостям, — давайте продолжим празднество. Угощайтесь чем Бог послал, и пусть будет музыка. А что касается меня, я иду танцевать со своим дорогим деверем — ковбойчиком Дэном Логаном.

   С этими словами Брайони быстро повернулась к Дэнни, стоявшему несколько в стороне от собравшихся. Остальные, ухмыляясь, расступились, чтобы девушка могла подойти к нему, и она крепко взяла его за руку.

   — Давай, Дэниэл, ты не можешь отказать мне сейчас, — тихо сказала она ему, когда он уставился на нее в смятении.

   Он покраснел так, что даже на его шее, выступавшей из воротничка ситцевой рубахи в горошек, появились красные пятна.

   — Ой, Брайони… — начал было он, попятившись, но, заметив умоляющее выражение ее глаз, сделал глоток воздуха и напялил широкое белое сомбреро на свою каштанового цвета шевелюру. — Черт возьми, а почему бы и нет?! — громко воскликнул он, и из толпы собравшихся послышались одобрительные выкрики.

   Он повел свояченицу в центр двора, и, когда музыканты заиграли бодрую мелодию виргинской кадрили, Брайони и Дэн пустились в пляс.

   Брайони ощутила на себе взгляд Джима и, обернувшись, заметила в его глазах восторженный блеск. Она рассчитывала, что ее уловка заставит гостей забыть о неприятном эпизоде на веранде и, возможно, спасет вечеринку от провала. Поэтому она вложила в танец всю свою энергию, грациозно перемещаясь по двору в своем развевающемся шелковом платье, а ее глаза колдовски сияли в свете фонарей. Вокруг них с Дэнни образовался круг притопывающей и хлопающей в ладоши толпы, и, когда Брайони вихрем крутилась вокруг своего партнера, на ее губах играла веселая улыбка.

   — Прости меня, Дэн, — шепнула девушка, сознавая, что оказаться в фокусе внимания массы любопытных глаз было пыткой для ее робкого деверя. Но в ее глазах мерцали озорные искорки, поскольку было ясно, что Дэн Логан испытывал от танца такое же наслаждение, какое испытывала она сама. Он ухмылялся, глядя на нее, а затем, инсценировав глубокий поклон и театрально взмахнув шляпой, начал удаляться в сторону зрителей, оставляя Брай-они одну крутиться в центре двора. Аплодисменты зазвучали громче. Заметив его исчезновение, Брайони жестом притворного отчаяния опустила руки вдоль бедер и пошла из центра пятачка к зрителям. Однако собравшиеся хором упрашивали ее продолжать танец.

   — Давайте, маленькая леди, потанцуйте еще! — ободряюще выкрикнул Большой Боб Уокер, владелец ранчо Кривое Т.

   — Еще, хозяюшка! — вопил один из работников их собственного ранчо Трайпл Стар.

   Дэн сложил ладони рупором и крикнул:

   — Потанцуй для нас, Брайони! У тебя это получается гораздо лучше без меня, постоянно наступающего тебе на ноги!

   Раздались взрыв смеха и гром рукоплесканий, что заставило Брайони рассмеяться и вернуться на пятачок. Гитаристы, улыбаясь и кивая в такт головами, ускорили темп, скрипачи запиликали на своих инструментах с удвоенной энергией, и Брайони в бледно-желтом платье с развевающимися черными локонами легко закружилась под вибрирующие звуки музыки. Ее гибкий, изящный стан грациозно изгибался, а ножки, обутые в аккуратные вечерние туфельки-лодочки, порхали, как крылья птицы. Она полностью отдалась страсти танца, музыке, которая воспламеняла ее кровь, и красоте бархатно-черной октябрьской ночи. Над головой девушки простиралось безбрежное небо; она протянула вверх руки, как бы пытаясь обнять небеса, вихрем крутясь, наклоняя и сгибая свой стан, веселя душу и вознося хвалу всему, что есть на свете дикого, прекрасного и свободного.

   Когда она остановилась, сделав низкий грациозный поклон под бурные аплодисменты, сердце ее чуть не выскакивало из груди, и его гулкие удары эхом отдавались в лифе ее платья. Джим большими шагами подошел к ней и поцеловал ей руку. Гости приветствовали их одобрительными возгласами. Затем он привлек ее к себе и устремил взгляд в ее вспыхнувшее лицо.

   — Ты танцуешь так же хорошо, как стреляешь, моя куколка, — сказал он. — А есть ли вообще что-нибудь, чего ты не умеешь?

   Ее глаза мерцали зеленым пламенем.

   — Я не умею не любить тебя, — шепнула она и подставила губы для его поцелуя.

   — Лучше и не пытайся разлюбить! — ворчливо пробурчал он ей на ухо, крепко прижимая к себе. — Я никогда не отпущу тебя, Брайони! Я буду преследовать тебя до края земли!

   Их губы встретились в неистовом и страстном поцелуе. Видя это, ухмыляющиеся зрители вернулись к столам, оставив слившуюся в поцелуе пару на залитом лунным светом пятачке двора. Прошло несколько долгих минут, прежде чем новобрачные пришли в себя после страстных объятий и присоединились наконец к общему веселью.

   Вечеринка продолжалась допоздна, гости веселились, пели, отплясывали; мало кто из них мог припомнить более чудесный вечер за многие годы. Когда последний фермер закончил последнюю длинную байку о Пекосе Билле и его суженой Слу-фут Сью и когда был спет заключительный куплет «Стенаний ковбоя», последние гости потянулись к своим фургонам и повозкам, причем по большей части они были то ли слишком навеселе, то ли слишком счастливы, чтобы заметить, что небо уже становилось бледно-лиловым, как это бывает перед самым восходом солнца.

   Дэнни чмокнул Брайони в щеку и энергично потряс руку Джима, а затем, спотыкаясь, пошел наверх, напевая себе под нос не очень приличный припев походной песни. Джим и Брайони медленно прохаживались по дому, прикидывая, какие усилия придется затратить, чтобы привести все в порядок после такой вечеринки. Росита устало собирала в гостиной тарелки и стаканы на поднос. Джим остановил ее.

   — Хватит на сегодня, Росита, — твердо сказал он. — Уже светает. Иди спать.

   — Но, senor, не в моих правилах оставлять такой беспорядок… — запротестовала домработница. — Мне осталось совсем немного.

   — Нет. — Джим забрал у нее поднос и сам понес его в кухню. — Уже наступает утро. Я отпущу и слуг, прислуживавших на кухне.

   Судя по властному тону его голоса, спорить с ним было излишне.

   Росита покачала головой и улыбнулась Брайони:

   — Senor очень добр.

   — Да, но ведь ты очень хорошо поработала и великолепно все сделала, — возразила Брайони. — А теперь, пожалуйста, иди спать. Утром мы вместе приведем все в порядок.

   — Si, senora. Buenas noches[6]. — И Росита, подавив зевок и тяжело ступая, отправилась в свою маленькую уютную комнатушку за кухней.

   Брайони улыбнулась, когда Джим вернулся в гостиную и взял ее за руку. Вместе они поднялись по широкой лестнице, сколоченной из дубовых досок, в свою спальню на верхнем этаже дома.

   А чуть позже Брайони сидела перед трельяжем, облаченная в белую шелковую ночную сорочку с отделкой из французских кружев, расчесывая копну черных волос щеткой с серебряной ручкой. Джим купил ей эту щетку во время их медового месяца в Сан-Франциско. Брайони пристально смотрела на фотографию в серебряной рамке, стоявшую на туалетном столике цвета слоновой кости меж флаконов с духами. Эта фотография была сделана в первый же день пребывания Брайони и Джима в Сан-Франциско. Оба они выглядели счастливыми. Джим обнимал ее за плечи. Она улыбалась ему с кокетливым и одновременно обожающим взглядом, а он смотрел на нее с любовью и гордостью, которую дает обладание.

   Фотография притягивала взгляд. Фотографу удалось уловить жизнь и динамизм новобрачных и отразить на снимке любовь и страсть, связывавшие их. Брайони положила щетку и, протянув руку, прикоснулась к серебряной рамочке. В этот миг она почувствовала руку Джима на своем плече и встретилась с его взглядом, отраженным в зеркале.

   — О чем ты размышляешь, моя куколка? — нежно спросил он, поглаживая другой рукой ее шелковистые волосы. На нем были только элегантные черные брюки и туфли, в которых он был на вечеринке. Джим наклонился над ней, перебирая пальцами длинные, цвета вороньего крыла волосы, и на его загорелой до бронзы груди заиграли мышцы.

   — Я размышляю о том, как счастливы мы были в дни нашего медового месяца и как счастливы мы сегодня, — ответила она, прильнув к мужу. — Я хочу, чтобы мы всегда были так же счастливы. Не хочу, чтобы что-то изменилось…

   Она сделала паузу, и тень сомнения заволокла ее глаза. Затем она вновь заговорила, пытаясь подавить участившееся биение сердца:

   — Джим, я должна тебе кое-что сказать. Мне… мне кажется, ты будешь доволен. — Она прикусила губу и замолкла.

   Почему это оказалось столь трудным? Ведь с той самой минуты, как ей открылось то, что она собиралась сейчас сообщить, Брайони была в таком благостном состоянии, а теперь вдруг разнервничалась. А что, если Джим рассердится, если он будет против такой серьезной перемены в их безмятежной жизни? Мысль об этом прежде не приходила ей в голову, но теперь, поглядев на снимок и вспомнив, как они были поглощены друг другом в дни медового месяца, Брайони засомневалась.

   Тот чудесный секретик, знанием которого она наслаждалась весь вечер, поджидая лишь подходящего момента, чтобы поделиться им, был готов сорваться с кончика ее языка, однако она колебалась. Она видела, как глаза Джима, в прохладных голубых глубинах которых отражалась спокойная, выдержанная сила, вопрошающе смотрят на нее.

   Неожиданно он приподнял жену так, что она оказалась на ногах, и аккуратно развернул ее лицом к себе. Подставив под ее маленький горделивый подбородок палец, он спросил:

   — В чем дело, радость моя?

   — У нас будет малыш, — медленно выговорила она и затаила дыхание в ожидании его реакции.

   Джим Логан на мгновение замер от изумления. Затем из его груди вырвался радостный вопль. Все черты его худого, на первый взгляд грубоватого лица, вся его фигура выражали неописуемый восторг. С оглушительным возгласом он подхватил Брайони на руки и вихрем закружил ее по комнате.

   — Джим! Джим! — визжала она, беспомощно похохатывая, в то время как все кружилось у нее в голове. — Прекрати… ну, пожалуйста.

   В дверь спальни бешено застучали. Голос Дэнни заставил Джима остановиться.

   — Что там происходит? У вас все в порядке? — крикнул младший брат.

   — Все в ажуре! Заходи! — велел Джим.

   Дэнни отворил дверь. На нем были лишь домашние брюки, которые он поспешно натянул, услыхав вопль Джима. На его щеках все еще пылал румянец от горячительного, выпитого на вечеринке.

   — В чем дело? — недоуменно спросил он, взирая на брата, стоящего в центре спальни с Брайони на руках. — Что, черт побери, здесь происходит?

   — Скоро ты станешь дядей, Дэн! — объявил Джим, и в тот же миг из груди Дэна Логана вырвался точно такой же вопль, какой за минуту до того издал его старший брат.

   — Мои поздравления! Ну и как с этим делом? Когда ждать появления маленького парнишки?

   — В мае, — ответила Брайони и, качнув головой, добавила: — И не будьте так уверены, что малыш обязательно будет парнишкой! Я вполне могу подарить своему мужу славную малышку.

   — Дочь! Вот это нечто, а? — с изумлением тихо произнес Джим. Его глаза сияли от радости, и он снова закружил Брайони по комнате, невзирая на ее протестующий визг.

   — Оставлю-ка я вас отпраздновать это событие вдвоем, — хмыкнул Дэн и вышел, закрыв за собой дверь спальни.

   Как только он ушел, Джим осторожно, опустил Брайони и заключил ее в свои объятия. Он целовал ее до бесчувствия.

   — Когда ты узнала об этом, хитрая лисичка? — требовательно спросил он. — Почему ты не сказала мне об этом раньше?

   — Доктор Уэбстер только вчера утром подтвердил мои подозрения. Я собиралась преподнести тебе сюрприз на вечеринке. — Она обвила руками его шею, внимательно глядя на мужа. — Джим, ты и вправду доволен? Я… я так боялась сказать тебе об этом. Не знала, как ты отреагируешь.

   — Доволен? — ухмыльнулся он. — Радость моя, да я чуть не свихнулся от восторга, узнав об этом. Малыш! — Он тряхнул головой. — До встречи с тобой я никогда серьезно не задумывался о продлении рода, о семье. Мне на все было наплевать. А теперь… — Ладонями он обхватил ее лицо и нежно поцеловал. — Теперь я хочу пустить корни, создать с тобой большую семью. Хочу видеть, как растут мои дети, и мне страшно хочется, чтобы мои отношения с ними были не такими скверными, какие были у меня с моим собственным отцом. — В его голосе слышалась решимость. — Понимаешь ли, Брайони? Появляется шанс что-то сделать для отца, последний шанс. Я могу вывести его внука или внучку в мир, воспитать его или ее на этом ранчо, на сооружение которого он затратил столько сил. Это дар, дар потомства, который я смогу передать своим родителям даже после их смерти. Возможно, это хоть отчасти искупит то, что я много лет назад убежал из дома и вернулся лишь тогда, когда их уже не было на свете. Не знаю. Знаю лишь, что хочу этого малыша, это дитя, которое мы вырастим вместе и с которым разделим свою любовь. О, Брайони, ты сделала меня самым счастливым человеком в мире!

   Слезы радости заискрились на ее ресницах:

   — А я самая счастливая женщина. О, Джим, я так тебя люблю!

   Она притянула голову Джима к себе и расцеловала его со всей любовью, переполнявшей ее душу. А он крепко обнял жену и прижался губами к ее губам. Ее окатило жаром, когда руки мужа заскользили по шелковой рубашке и ловко спустили бретельки. Рубашка, подобно прозрачному облачку, опустилась на пол. Он дотронулся своими теплыми, сильными и нежными руками до обнаженной груди, лаская ее, а Брайони крепко прижалась к нему бедрами и медленно покачивалась. Желание кипело в ее крови, когда она, расстегнув брюки Джима, нежно обхватила его твердую мужскую плоть.

   Обнаженные и трепетные, они опустились на кровать. Джим целовал ее медленно и со вкусом, начав с век, рта, шеи, затем перейдя к трепещущему телу и доведя Брайони до лихорадочного состояния восторга, когда добрался до отдающего медовым ароматом лона. В восторженной муке Брайони постанывала. Она перебирала пальцами его волосики, пока ее бедра совершали колебательные движения. Когда он мощно вошел в нее, она встретила это страстным восклицанием. Слившиеся воедино, они покачивались и изгибались, увлеченные бурей страсти, потрясавшей до самого нутра и оставившей их полностью изнуренными, когда вихрь наконец улегся.

   После того как все было кончено, они молча лежали в темноте. Их тела в залитой лунным светом кровати блестели от пота, а руки и ноги все еще были тесно сплетены. Брайони ласково покусывала плечо Джима, ощущая губами соль на его коже.

   — Спасибо. — Его голос прозвучал хрипло и спокойно в глубокой ночной тиши, успокаивая ее, как всегда, своей силой, теплом и нежностью.

   — За что? — Она положила голову ему на плечо, и ее волосы защекотали ему грудь.

   — За то, что любишь меня. — Мощные руки Джима обняли девушку. — И за то, что ты подаришь мне ребенка.

   — Это подарок нам обоим, — пролепетала Брайони, не отпуская его. — Драгоценный, прекрасный дар любви.

   Наступал час зари. Ночные тени уже покинули равнины. Джим и Брайони покойно отошли ко сну, счастливые и довольные тем, что их ждало впереди. Но вскоре, в ранний утренний час, когда мрачные серо-желтые тени и ночные существа поспешили в свои убежища до восхода солнца, Брайони пробудилась. Ей было страшно — неведомо от чего. Кожа покрылась холодным потом. Брайони ощутила порыв ветра, ворвавшегося через открытое окно. Она задохнулась, пытаясь успокоить сердцебиение, но ей это не удалось. Сердце, казалось, внимало какой-то таинственной страшной угрозе. У Брайони пересохло во рту, руки дрожали, когда она поднесла их к своим побледневшим щекам. Она боролась с беспричинным страхом, пристально глядя на Джима, безмятежно спавшего подле нее.

   Что это было? Что так неожиданно разбудило ее, наполнив паническим страхом, от которого застыла кровь? Затем она услышала этот звук. В ночи завыл койот, и его печальный вой пронизал застойный, тяжелый воздух. Она и прежде неоднократно слышала этот вой, но по какой-то неведомой ей причине теперь он пробудил в ее душе страх. И пока она сидела в кровати, вслушиваясь в стенания зверя, в ее мозгу забрезжило видение. Ей привиделось грязное, небритое лицо Вилли Джо Честера. Она, казалось, видит его маленькие темные глазки, подмигивающие ей, ощущает исходящий от него зловонный запах.

   И пока выл койот, ей представилось, будто бы она чувствует прикосновение отвратительных рук Вилли Джо, прижимающих ее все ближе и ближе, пока… Ужас вновь охватил ее, и она задрожала всем телом. Чтобы не закричать, она заткнула себе рот своим маленьким кулачком.

   За всем тем, что произошло этой ночью, она напрочь забыла о Вилли Джо Честере и не расспросила Джима о нем. Девушка все еще не имела ни малейшего представления о том, кто он такой и почему так дико ненавидит Джима. И теперь, в тихий час утренней зари, она не могла заставить себя не думать о нем, обеспокоенная тем, что он может быть опасен. Она принудила себя снова лечь, поправила одеяло и прильнула к Джиму, чтобы согреться и успокоиться. Однако ее беспокойство не улеглось. Брайони прилагала все силы, чтобы забыться. В конце концов, уговаривала она себя, дрожа под одеялом, Джим ведь не боится его. Он заверял ее, что Вилли Джо не может причинить им вреда. И все же что-то не давало ей успокоиться.

   «Вероятно, — думала она, — это объясняется тем, что ненависть этого человека была такой необузданной и дикой. Это сильно подействовало на нервы, и по какому-то странному совпадению вой койота за окном пробудил в памяти образ этого неопрятного, заросшего коростой человека. Нет, я валяю дурочку. Как не стыдно, ведь бояться абсолютно нечего».

   Она дотронулась до руки Джима, напомнив себе: вместе они в безопасности и счастливы, и ничто не может повредить им. У них будет чудесная жизнь и будет прелестный, здоровый малыш…

   Понемногу ей удалось снова погрузиться в сон. Но это уже не был глубокий, безмятежный сон. Это была беспокойная дремота, нарушаемая мрачными видениями, в которых она в страхе бежала одна-одинешенька, пробиваясь через мглистый туман. И несмотря на тепло, излучаемое телом Джима, лежавшего подле нее, несмотря на теплое одеяло, прикрывавшее ее хрупкое тело, ей было холодно. Она дрожала, ее знобило, до костей пронизывал холод от невыразимо ужасного, кошмарного, омерзительного страха.

Глава 3


   Октябрьская погода была сухой и мягкой. Брайони, чувствовавшая себя счастливейшей из женщин, ежедневно выезжала верхом на великолепном жеребце по кличке Шедоу[7], чтобы насладиться ароматами высоких трав, усладить взор чудесными дикорастущими цветами, ковром покрывавшими прерию. На холмах в изобилии росли горные гвоздики, маргаритки и васильки, а в долинах ярко пламенели вербены и примулы. Бездонная голубизна неба была оторочена редкими пушистыми прозрачно-белыми облаками. Однако с наступлением ноября все вокруг понемногу начало изменяться. Воздух стал более прохладным, и ветер резко хлестал ее по лицу, когда она галопом мчалась по холмистой гряде, а в сильно оголившейся прерии остались лишь высокие колышущиеся травы, мескиты и кактусы. Приближалась зима. Ее дыхание чувствовалось и в воздухе, и на земле. Уже скоро снег белой шапкой покроет вершины гор за Рио-Гранде и прерию насквозь будет пронизывать северный ветер.

   Глядя как-то в полдень на расстилающуюся внизу равнину с вершины невысокого холма в нескольких милях от ранчо и упиваясь бодрящим ноябрьским воздухом, Брайони, счастливая, чувствовала, как ее пробирает дрожь нетерпения. Зима. Потом весна. А затем совсем скоро у нее родится малыш.

   Для нее это будет первая зима в этих краях после приезда из Сент-Луиса. Брайони уже мерещились долгие уютные ночи у камина вместе с Джимом. Она будет вязать крошечные вещички для малыша и составлять планы по уходу за ним. Живот у Брайони только-только начал припухать, и в ее изящной фигурке наметилась симпатичная округлость, которая, казалось, делала девушку еще более очаровательной в глазах мужа. Их жизнь, и прежде наполненная радостью, стала еще более радостной после того, как она объявила о своей беременности. Их еженощные любовные игры были затяжными и прелестными, и зачастую Джим встречал жену в облюбованном ими укромном местечке на гряде холмов, и они лежали там рядышком, наслаждаясь минутами украденного у осени удовольствия.

   Купающаяся в атмосфере счастья, Брайони тем не менее все не могла забыть о том странном леденящем ужасе, который охватил ее после вечеринки в Трайпл Стар. Тогда, наутро, она спросила Джима о Вилли Джо Честере, и спокойное объяснение мужа развеяло ее тревогу.

   — Вилли Джо Честер и его брат Фрэнк — это дрянные людишки, живущие не в ладах с законом, — как всегда коротко и без обиняков объяснил Джим. — У них был младший брат по имени Томми, парнишка примерно одного возраста с Дэнни, лет восемнадцати-девятнадцати. Два года назад на территории Нью-Мексико я играл в карты в одном паршивеньком салуне. Томми Честер участвовал в этой игре. Я поймал его на жульничестве и заявил об этом во всеуслышание. Он был мальчишкой, Брайони, хотя и дрянным, и я не стал бы стрелять в него, если бы он просто бросил свои карты и ушел, как я велел ему. Но он схватился за пистолет. У меня не было выбора. — Лицо Джима поскучнело при воспоминании об этом. — Я полагал, что с этим покончено, но приблизительно месяц спустя два типа по имени Вилли Джо и Фрэнк Честер, старшие братья этого воинственного парнишки, объявились в моем номере, который я снимал в Альбукерке. Они застали меня врасплох и собирались избить до смерти.

   При этих словах Брайони побелела, как полотно, и от волнения схватилась за край гладкого дубового стола, за которым они завтракали. Заметив ее тревогу, Джим поднял брови:

   — Но ты же видишь, моя куколка, их затея провалилась. Хотя стычка была тяжелая. Хозяин отеля услышал гвалт и вызвал шерифа, который отправил обоих братьев в кутузку. По существу, вот и вся история, если не считать того, что они поклялись отомстить мне. — Он пожал плечами. — Такова наша жизнь на крайнем Западе, моя радость. Таких врагов у меня наберется добрая дюжина — все они паршивые трусы, которые слишком боятся встретиться со мной на честной дуэли. Они были бы рады выстрелить мне в спину, если бы я дал им такой шанс. Но, — протяжно добавил он, — вряд ли я давал им его или когда-нибудь дам. Мне известно, что требуется для того, чтобы выжить в этой стране, моя куколка, и двух братьев Честер явно недостаточно, чтобы прикончить меня. Они донельзя мерзкие и подлые, но им не хватит ни храбрости, ни смекалки, чтобы одолеть меня. Так что просто забудь об этих братьях. Для нас с тобой они все равно, что докучливые мелкие насекомые, которые роями носятся в сумеречном свете. Их нужно просто прихлопнуть, и им конец.

   Хотя поначалу Брайони было тревожно, понемногу она привыкла смотреть на эту ситуацию глазами Джима. Она сообразила, что Джим с его прошлым не может не иметь врагов, и также поняла, что ему всегда удавалось перехитрить или обезвредить их. А теперь, когда он перестал вести жизнь стрелка, опасностей, грозящих ему, стало куда меньше. Они осели на этом большом оживленном ранчо, продолжив управление империей, основанной отцом Джима.

   Где еще можно найти большую безопасность? Да нигде, решила она и, гордо размышляя о том, как искусно ее муж обращается с пистолетами, какой острый у него ум и какая быстрая реакция, почувствовала, как улетучиваются последние остатки страха и возвращаются жизнерадостности и уверенность в счастливом будущем.


   В первые недели после вечеринки она обследовала просторные поля, относившиеся к хозяйству ранчо Трайпл Стар; они занимали более семидесяти пяти тысяч акров, захватывая невысокие волнистые холмы и глубокие долины и ущелья, через которые пробивала себе путь река Тринити Ривер. С каждым днем жизнь казалась Брайони все более чудесной, ибо она отдавала себе отчет в том, что немногим людям повезло так, как ей. Она благодарила судьбу за это счастье, за эту любовь.

   Поглощенная этими мыслями, Брайони пустила Шедоу рысью и, спустившись с холма, направилась к укромному местечку, которое они с Джимом облюбовали для встреч.

   У длинноногого вороного жеребца ушло немного времени на то, чтобы добраться до уединенной поляны посреди долины, где два коренастых дуба, как сторожа, охраняли травянистый бугор, на котором резвились белочки и зайцы. Пугливые зверьки разбежались при виде лошади и всадницы, и Брайони остановила Шедоу у мескитного дерева. Соскользнув с седла, она привязала жеребца и неспешно направилась к тенистой площадке под дубами. Затем, положив рядом на траву широкополую белую шляпу, она опустилась на мягкую землю.

   В лазурном небе ярко сияло солнышко. Брайони умиротворенно сидела, ожидая Джима, рассчитывая, что он найдет возможность оторваться от дел и встретиться с ней, как это часто бывало в полуденный час. Неожиданно Шедоу фыркнул и резко встал на дыбы. Брайони тут же вскочила на ноги, выхватывая из кармашка походной полотняной юбки короткоствольный крупнокалиберный пистолст. Она огляделась, пытаясь понять, что вызвало панику у коня, который рвался с привязи.

   — В чем дело, дружок? — тихо шепнула она. И в тот же миг увидела коралловую змею, скользящую по стеблям высокой травы.

   Она узнала ее по красным, черным и желтым кольцам, украшавшим тело гада, и заметила маленькую тупоносую головку с черным кончиком. Девушка содрогнулась. Эти змеи в Техасе считаются наиболее опасными. Брайони подняла пистолет и старательно прицелилась. Последовал выстрел. Пуля пробила полосатое тело, и змея забилась в конвульсиях. Через минуту она была недвижима. Брайони сунула пистолет в карман, подошла к Шедоу и, чтобы успокоить его, нежно потрепала за шею.

   Пока она успокаивала жеребца, до ее ушей донесся топот копыт другой лошади, приближавшейся по узкой тропке. Она обернулась и увидела Джима, который карьером несся к ней на своем гнедке по кличке Пекос.

   Подъехав и спешившись, он обеспокоенно спросил:

   — Что произошло? Я слышал, что ты стреляла.

   Он быстро оглядел ее. С гривой черных волос, туго обвязанных позади красной лентой, в красной рубахе, синей полотняной куртке и такой же походной юбке она выглядела как настоящая девушка-ковбой. На шее у нее был повязан синий платок, ноги обуты в сапоги из мягкой телячьей кожи. Джим заметил, что на лице жены не было ни капли тревоги или смятения, и на душе его стало спокойнее.

   Когда он подошел, Брайони заверила его, что все в порядке.

   — Это была коралловая змея, прятавшаяся в траве. Я убила ее с одного выстрела.

   Казалось, Брайони очень гордится своим подвигом, однако когда она попыталась одарить его ослепительной улыбкой, он не улыбнулся ответно.

   — Она могла укусить тебя, — заметил он, и его глаза потемнели. — Представляешь, что могло случиться, если бы…

   — Если бы да кабы… — со смехом перебила она. — Перестань так волноваться обо мне. Ты ведь знаешь, что я умею постоять за себя.

   — Я знаю, что ты классно стреляешь и что у тебя молниеносная реакция, но это не исключает возможности случайных происшествий, — нахмурился Джим.

   Испытующим взглядом он оглядел ее маленькое славное личико. Прекрасные зеленые глаза были устремлены прямо на него, да так простодушно, что он не мог не растаять, а мягкий розовый ротик просто напрашивался на поцелуй. Его взгляд переместился вниз, на припухлый животик, где зарождалась жизнь нового крошечного существа. Джим решительно сказал:

   — С сегодняшнего дня, Брайони, я не хочу, чтобы ты меня встречала на этом месте, и вообще я больше не желаю, чтобы ты выезжала с ранчо одна.

   — Джим! — Она изумленно глядела на него. — Не будь чудаком! Я просто в положении. Я вовсе не инвалид и далеко не беспомощна. Доктор Уэбстер сказал, что я могу ездить верхом до последних месяцев беременности. Я так и собираюсь поступить!

   — Нет. — Привязав Пекоса рядом с вороным, Джим повернулся к ней и взял ее за плечи. — Я не хочу, чтобы ты подвергала себя случайному риску. Когда ты одна, с тобой может случиться что угодно. Тут есть змеи, дикие коты, индейцы. Да, индейцы, — продолжал он, не дав ей вставить слова, когда она попыталась оспорить последнюю из перечисленных им опасностей. — Я знаю, что большинство племен перемещено в резервации на индейской территории, но до сих пор встречаются группы ко-манчей и шайенов, избежавших переселения. Временами они производят набеги, и я не хочу, чтобы ты оказалась на их пути. По существу, мне вообще не следовало разрешать тебе такие регулярные дальние поездки одной. Не важно, что ты вооружена, это все равно небезопасно. А при нынешнем положении вещей я в особенности не хочу никакого риска.

   — Но я не собираюсь отказываться от жизни только потому, что у меня будет дитя! — возразила Брайони. В ней закипала злость. Она высвободилась из его рук и взглянула ему в лицо. — Я буду поступать так, как мне нравится! В конце концов я не совсем уж дурочка, Джим! И знаю, что хорошо для нашего ребенка и для меня и…

   — К черту твою упрямую гордость! — От гнева лицо мужа потемнело, а голубые глаза сузились. — Я полагал, что укротил своенравную и упрямую девицу! А теперь вижу, что мне еще предстоит потрудиться!

   — Укротил… — Рот Брайони от изумления приоткрылся.

   Ярость кипела в ней так, как если бы кто-то зажег трут от удара по кремню. Так, значит, он полагал, что приручил ее, вот оно что! Она окинула его испепеляющим взглядом, гордым, так хорошо ему знакомым движением приподняв подбородок.

   — Может, ты и женился на мне, Джим Логан, но ты не укротил меня. И меня тебе никогда не удастся укротить! — крикнула девушка.

   Она попыталась уклониться от него, но он успел придержать ее за руку и привлечь к себе. В нем клокотала ярость. Брайони сделала усилие, чтобы высвободиться, но его руки сжимали запястье, как стальные обручи, и она не могла шевельнуться. Морщась от боли, она в отчаянии кусала губы. Заметив ее потемневшие от боли глаза, Джим разом отпустил ее, но тут же неожиданно заключил жену в объятия.

   — Прости, Брайони, — бормотал он, прижав ее к себе так, что она чуть не задохнулась. — Я не хотел сделать тебе больно. Просто я до чертиков волнуюсь за тебя и за ребенка, это буквально сводит меня с ума.

   Вся ее злость куда-то пропала. Она услышала боль в его голосе и ощутила в сердце вновь просыпающуюся любовь к нему. Девушка прильнула к мужу, наслаждаясь осязанием мускулистых рук любимого.

   — Я знаю, Джим, знаю. Я понимаю, какое значение имеет для тебя наш ребенок. — Голос жены звучал нежно и успокаивающе. Она обняла Джима за шею. Широко распахнутые зеленые глаза, испытующе оглядывавшие его лицо, были серьезны. — Дорогой, разве ты не знаешь, что я никогда не сделаю ничего такого, что может навредить нашему малышу? — шепнула она. — Я хочу этого ребенка ничуть не меньше, чем ты! Я жду не дождусь весны! — При этом голос ее дрогнул. — Но, Джим, свобода мне нужна, как воздух!

   Эти слова она выделила особенно, рассчитывая, что он уразумеет, как это действительно важно для нее. И она продолжала с решимостью, шедшей от самого сердца:

   — Я приехала сюда, на Запад, потому, что хотела распрощаться с удушливой жизнью затворницы. Я оставила пансион и водоворот светской жизни Сент-Луиса потому, что хотела насладиться широкими просторами, свободой и красотой пограничной территории. Ты ведь в состоянии это понять, не правда ли, Джим? Ведь и тебе нужно то же самое. — Она еще крепче прижалась к нему. — И я доказала самой себе, что могу адаптироваться в этой среде. Ты знаешь, что это так. Я научилась управлять скотоводческим ранчо отца в Аризоне и проделала там немалую работу. Те работники ранчо, которые насмехались надо мной, когда я впервые приехала туда, стали относиться ко мне с уважением. Я руководила хозяйством так, что они только диву давались. Я укротила Шедоу и научилась быстро и метко стрелять. И когда Мэт Ричарде попытался запугать меня и заставить убраться оттуда, я осталась. Несмотря на все его попытки прикончить меня и на твои уговоры поскорее уехать, я все-таки осталась. Помнишь это?

   — Разве я могу забыть? — ухмыляясь, протянул он. — Ты была самой упрямой злючкой, которую я когда-нибудь встречал.

   — Да, — согласилась она, и ответная улыбка появилась на ее губах. — Я была такой, я и теперь такая. Потому что меня нельзя запихнуть на полку, как фарфоровую куклу, которая может разбиться. Я хочу освоить эти дикие просторные земли.

   Ее руки скользнули на грудь мужа, а зеленые глаза глядели на него, мерцая, как огоньки.

   — Пожалуйста, не отказывай мне в том, чего жаждет моя душа, — умоляюще добавила она. — Мне необходимо ознакомиться с этой территорией Техаса, чтобы я чувствовала себя здесь, как дома. Мне нужно дышать свободой.

   Джим, глядя на нее сверху вниз, улыбнулся, и его мышцы расслабились. Он нежно убрал упрямую прядку волос с ее щеки.

   — Ладно, моя куколка, — уступил он, — ты победила. — Он вздохнул. — Продолжай выезжать, если это так необходимо, но не забирайся так далеко без провожатых. Постарайся по возможности держаться поближе к дому, договорились?

   — Попробую, — нехотя согласилась девушка. Склонив голову набок, она изучающим взглядом смотрела на его сухое с бронзовым загаром лицо. — Но если я не должна заезжать так далеко, тогда мы не сможем встречаться здесь, — еле слышно произнесла она. — А я буду тосковать по этому местечку.

   Джим взял ее за руку, и они неспешно побрели к укромному пятачку между дубами.

   — Все равно, моя гуляка, скоро будет слишком холодно для любовных игр на открытом воздухе, — хмыкнул он. — А весной ты сможешь оставлять малыша с Роситой и снова улепетывать сюда, как и прежде. И я обещаю, что никогда не буду пытаться запретить тебе это.

   Они сели на землю. Брайони своими тонкими руками охватила его шею.

   — А сегодня еще не слишком холодно, Джим? — шепнула она, игриво покусывая мочку его уха.

   Джим поглядел на нее. Искорки плясали в его голубых глазах.

   — Довольно прохладно, — протянул он. — Но не волнуйся, моя куколка, я согрею тебя, — заверил он и, смеясь, уложил девушку на траву.

   Он до боли страстно начал ее целовать. Его руки проворно расправились с курткой жены и скользнули под красную рубашку. Он обхватил ладонями ее груди, и от жестких, требовательных, страстных поцелуев она задохнулась и обмякла. Его прикосновение зажгло в ней пламя желания. Все ее тело содрогалось в экстазе.

   «С ним мне всегда будет этого мало, — билась в ее мозгу неясная мысль, а каждая клеточка тела дрожала в неистовом стремлении отреагировать на его порывы. — Я буду желать его до конца своих дней, до последнего дыхания. Всегда».

   И они занимались любовью в этой долине, не обращая никакого внимания на колючий ноябрьский ветер, на зайцев, белок и диких гусей, гоготавших над головой. Весь мир куда-то исчез, и они остались вдвоем на целом свете.

   Брайони возвращалась на ранчо одна. Джим вернулся к своей работе. Ему нужно было в этом сезоне клеймить телят, а у нее были свои домашние дела. Дома, все еще испытывая жар от любовной утехи с Джимом, она с удовольствием закусила цыплячьим филе и фруктами, а затем устроилась за письменным столом в гостиной и написала несколько писем. Первое адресовалось семейству Скотт в Сан-Хосе, Калифорния, а второе — доктору Чарльзу Брейди в Сан-Франциско. Доктор Брейди, Том и Марта Скотт подружились с Брайони во время ее поездки в Аризону несколько месяцев назад. Они были ее попутчиками по почтовому дилижансу, и затем их дружба еще более окрепла.

   Когда Брайони и Джим проводили в Сан-Франциско медовый месяц, ее попутчики организовали торжественную вечеринку, на которой сердечно привечали друг друга. Доктор Брейди и семейство Скотт были в шоке, когда узнали, что Брайони вышла замуж за стрелка, которого поклялась ненавидеть, за того самого человека, который застрелил ее отца, но, выслушав ее рассказ, прониклись уважением к Техасу Джиму Логану. По окончании рассказа они крепко пожали Джиму руку, убежденные, что сердце Брайони не вводит ее в заблуждение. Когда подошло время расставания, Марта Скотт отозвала девушку в сторонку и шепнула ей, что, по ее мнению, Брайони сделала разумный выбор.

   — Он любит тебя, — сказала Марта, поправляя огрубелой от работы рукой каштановые волосы на затылке. — Он сделает тебя счастливой. — И доктор Брейди чмокнул ее в щеку, а затем повернулся к Джиму и порекомендовал хорошенько позаботиться «о нашей Брайони».

   Необычайно серьезно Джим поклялся выполнять этот совет.

   И теперь Брайони с восторгом информировала всех друзей во Фриско о своей беременности. Она уже представляла, с каким возбуждением встретят это известие маленькие Ханна и Билли Скотт и как обрадуется Марта. Том издаст одобрительный возглас, а доктор Брейди быстренько проморгается, чтобы слезы радости не полились ручьями по его доброму лицу.

   Когда письма были готовы, Брайони сунула их в карман походной юбки. Она встала и вышла на крыльцо. Сегодня на ранчо было тихо. Все работники были на пастбищах, и загоны пустовали. Ветер поднимал пыль, и она кружилась в виде маленьких смерчей. Зеленые и золотистые травы покрывали землю ковром до самого горизонта. Она услышала тихое радостное ржание Шедоу, донесшееся из стойла.

   Брайони улыбнулась про себя, направляясь к конюшне и задаваясь вопросом, неужели жеребец нутром чует, что они вот-вот вновь двинутся в путь. Ей хотелось сдать письма на почту в Форт Уорте в тот же день, а заодно приобрести для себя новую, более просторную одежду. Все старые платья теперь были ей тесноваты. Назрела острая необходимость пройтись по магазинам.

   Подходя к конюшне, она услышала топот копыт и, обернувшись, увидела Дэнни, который во весь опор скакав по прерии в сторону ранчо и махал ей шляпой в знак приветствия. Его мустанг остановился шагах в двадцати от нее. Дэнни спешился.

   — Привет, Брайони, — окликнул он девушку. — Куда собралась?

   — В город. У меня там дела. Тебе что-нибудь прихватить из города?

   — Нет, ничего. Я сам туда собираюсь. — Дэн утер разгоряченное, потное лицо рукавом клетчатой рубахи. Штанины брюк шлепали по длинным ногам парня, когда он шел рядом с ней к конюшне, ведя в поводу запыленного мустанга. — Мне нужно купить провизию в продуктовом магазине. И, кроме того, надо приобрести новенькое лассо. — Он взглянул на нее и улыбнулся. — Я намерен взять фургон, как только обслужу Уинди, и мы могли бы без промедления пуститься в дорогу.

   Брайони молча глядела на него. Услышав его нарочито бесстрастный тон, она заподозрила его в сговоре с мужем.

   — Дэнни, — медленно начала она, взяв его за руку. — Это Джим послал тебя сегодня сюда, чтобы ты за мной присматривал? — требовательно спросила девушка.

   — Что? — с невинным видом воззрился на нее юноша, но Брайони заметила смешинку в его голубых глазах, так похожих на глаза Джима. — Какого черта, Брайони! С чего ты взяла? Я же говорю тебе, мне нужно сделать кое-какие покупки в городе и…

   — Я не верю тебе. — Она наблюдала за выражением его лица. — Я говорила Джиму утром, что, возможно, съезжу сегодня в Форт Уорт. Он знал о моем намерении и, думаю, послал тебя сопровождать меня. — Брайони еле удерживалась от гнева, закипавшего в ее душе. Она посмотрела Дэнни прямо в глаза, добиваясь правды. — Я права? — Ее губы были крепко сжаты. — Скажи мне.

   Дэнни приобнял ее за плечо.

   — Права, — с ухмылкой признался он. — Джим всего лишь попросил меня свозить тебя в город, вот и все. Он беспокоится за тебя, Брайони. До Форт Уорта неблизкий путь и…

   — И я ездила туда чуть ли не каждую неделю с того дня, как мы поженились! — вспыхнула девушка.

   Она была в гневе. Мало того, что Джим пытался помешать ее поездке в город верхом на Шедоу, так он еще и прибегнул к этой уловке с Дэнни. Значит, Джим настолько ее не уважает, что повел с ней нечестную игру. Он задумал этот хитрый план с Дэнни, и нет сомнения, что они оба хихикали за ее спиной по поводу того, как легко ее можно охмурить. У нее задрожали пальцы, и она накрепко сжала их в маленькие, твердые кулачки.

   — Какое право он имеет относиться ко мне, как к несмышленому ребенку, когда я сама вот-вот стану матерью! — выпалила она, стряхивая с плеча дружескую руку Дэнни. — И ты, ты ничем не лучше его!

   — Ну, Брайони! — Дэнни удрученно покачал головой и цокнул языком. — Подумаешь, делов-то. Какой смысл так дуться лишь потому… — Он встревоженно замолк, так как она бросилась бежать к конюшне. — Куда ты? — крикнул он.

   — В город! — бросила она, не оборачиваясь. И, не обращая внимания на топот его ног позади, помчалась прямо к стойлу Шедоу.

   Не прошло и нескольких минут, как жеребец был оседлан, и девушка подготовилась к выезду, невзирая на шумные уговоры Дэнни.

   — Все равно я еду в город, черт подери! — наконец взорвался он, когда она продефилировала мимо него, ведя в поводу блестевшего крупом жеребца. — Давай же, Брайони, составь мне компанию в фургоне! Не будь такой упрямой маленькой ослицей!

   Брайони заскрежетала зубами. С помощью пенька в загоне она оседлала Шедоу, после чего бросила на деверя испепеляющий взгляд. В выражении ее лица сквозила хорошо ему знакомая решимость. В отчаянии Дэнни понял, что, только связав по рукам и ногам, можно было удержать ее дома.

   — Скажи мужу, что мы встретимся за ужином! — мрачно кинула она ему, выезжая за ворота. — Adios, mi hermano[8]!

   Она ощущала на себе взгляд Дэнни, когда галопом помчалась в сторону Форт Уорта, но не оглянулась. Холодный ноябрьский ветер трепал ее подвязанные лентой волосы и хлестал по горящим щекам. Бывший когда-то диким неоседланным жеребцом, Шедоу мчался наперегонки с ветром, но она еще погоняла его так, что окружающая местность слилась в одну сплошную массу. Злость, кипевшая в ней, заглушала все другие мысли и чувства. Как лощину на пути мощного паводка, ее ум затопил поток гнева.

   «Как он смеет обращаться со мной таким образом!» — гневно думала она, низко пригибаясь к развевающейся гриве Шедоу.

   «Я объяснила ему, что чувствую, когда меня ограничивают, охраняют, нежат! Я не инвалид! Эта хитрость с Дэнни доказывает, что он не прислушался ни к единому моему слову! Он остается все тем же высокомерным, упрямым человеком, каким я его знала в Аризоне и который считает, что разбирается во всем лучше меня!»

   Ее мысли все время крутились вокруг одного и того же, когда она вспоминала о властном и высокомерном отношении Джима к ней, его решимости укротить ее. Во время этой сумасшедшей гонки, пока всадница и жеребец проносились мимо кустарников юкки, мескитовых деревьев и дикой вербены, быстро приближаясь к городу, высокий стрелок с каштановой шевелюрой и живыми голубыми глазами, с которым она всего несколько часов назад занималась любовью, принял в ее глазах образ настоящего тирана, и каждая клеточка ее тела напрягалась и восставала против него. И вместо того, чтобы рассеяться, к тому времени, когда она достигла окрестностей Форт Уорта, гнев еще больше усилился. В слепой ярости она не сумела сдержать жеребца, когда он ворвался на главную оживленную городскую улицу.

   Когда из бокового переулка на их пути неожиданно оказалась повозка, влекомая двумя меринами и груженная досками и мешками с провизией, Брайони отчаянно потянула поводья на себя. Крик ужаса вырвался у нее из груди. Но было слишком поздно. Вороной жеребец уже врезался в повозку, встав на дыбы при столкновении. От удара борта повозки треснули, а посеревший от ужаса возница рухнул на землю. Одновременно девушку выбросило из седла, и она, описав дугу, вылетела на другую сторону улицы с криком ужаса, гулко разнесшимся в вечернем воздухе и эхом отзывавшимся целую минуту, пока она бездыханно и недвижимо лежала на деревянном тротуаре.

Глава 4


   Джим Логан тремя стремительными прыжками одолел сколоченную из грубых сосновых досок лестницу, ведущую в приемную доктора Уэбстера. Не потрудившись приостановиться на наружной лестничной площадке, он мощным рывком распахнул дверь, отчего она е громким стуком ударилась о смежную стену. Джим бросился в дверной проем; под слоем бронзового загара на его лице просвечивала мертвенная бледность.

   — Где она? — хрипло выговорил он, когда из кабинета в дальнем конце приемной показалась высокая, худощавая фигура врача. Доктор Уэбстер закрыл за собой дверь. — Там? — Не ожидая ответа, Джим широкими шагами двинулся к закрытой двери. Жестом руки доктор остановил его.

   — Подожди, сынок, — заговорил он спокойным, сдержанным голосом человека, слишком часто видевшего лицом к лицу смерть, чтобы нервничать при виде кого угодно, будь это даже знаменитый стрелок. — Твоя жена сейчас спит. Для облегчения боли я дал ей настойку опия.

   — Как она? — Глаза Джима, как буравчики, впились в лицо доктора Уэбстера. Он словно окаменел в ожидании ответа. — Дело плохо? Она… она выдюжит? Скажите же мне, черт подери!

   — Присядь, пожалуйста.

   Доктор прошел через небольшую опрятную приемную к стулу за дубовым письменным столом. Поудобнее расположившись, он вздохнул и поднял седую голову, чтобы оглядеть мужчину, недвижно стоявшего в центре комнаты и, казалось, заполнившего ее своей мощной фигурой и бурей эмоций. Ни единый мускул не шевельнулся на лице Джима Логана. Доктор видел перед собой худое, красивое, чуть грубоватое лицо и заметил, что от напряжения руки парня крепко сжимались в кулаки, а в глазах стояла боль. Жалость волной охватила душу Сэма Уэбстера. Затем с видимым усилием воли он прогнал эту жалость и подавил эмоции. Теперь перед Джимом была выражавшая покой и настойчивость маска, которую доктор ежедневно, как броню, был вынужден «надевать» на себя, общаясь с больными и обеспокоенными членами их семей.

   — С твоей женой все будет в порядке, — спокойно ответил он, тотчас же отметив облегчение в глазах стрелка. — У нее перелом нескольких ребер, растяжение связок в запястье и ссадины и ушибы, но абсолютно ничего опасного для жизни. Она крепкая девушка и к тому же удачливая: у нее нет серьезных увечий или ран, после которых могли бы остаться шрамы.

   Услышав это, Джим облегченно опустился на стул у окна.

   — Слава, Господи, — прошептал он, зарыв лицо в ладонях. — Док, я думал… — Он оборвал свою мысль на полуслове, борясь сам с собой. От облегчения, которое он испытал, у него чуть не закружилась голова.

   С той самой минуты, когда Дэнни примчался на северное пастбище с известием, что с Брайони в городе произошло несчастье, им овладел жуткий страх за нее. Он испытывал ужасное чувство, что больше никогда не увидит жену, никогда не будет держать ее в своих объятиях и млеть от любви, которую могла ему дать только она одна. Ему представилось, какой будет его жизнь без Брайони: пустой, бессмысленной, бесцветной. Боль пронзила его сердце, и он молнией ринулся в город, даже не дождавшись пояснений Дэнни касательно того, что случилось. До него донеслись лишь какие-то обрывки фраз, что-то насчет повозки и проклятого вороного жеребца. Он пришпоривал Пекоса так, как никогда до того, отчаянно, всей душой стремясь увидеть жену, и до смерти опасаясь, что может опоздать. Теперь же, узнав, что Брайони вне опасности, он почувствовал себя так, будто кто-то вернул его обратно к жизни, а рушившийся было мир становится на свое место. Он тяжело перевел дыхание, успокаиваясь. Затем встал на ноги, вновь мощный и полный решимости. Мысль о том, что в соседней комнате лежит его прелестная молодая супруга, больно сжала сердце. Он должен увидеть ее. И Джим направился к двери напротив.

   — Я иду туда, док, — отрывисто промолвил он. — Я своими глазами хочу убедиться в той, что она и ребенок… — Рука мужчины застыла на ручке двери, когда он остановился, не договорив. Неожиданно он снова обернулся к врачу. — Ребенок! — воскликнул он. Его слова эхом прозвучали в тихой приемной. — Вы ничего не упомянули о ребенке! Он в порядке?

   Будучи обеспокоен за жену, он забыл обо всем, но теперь вспомнил, что она вынашивает бесценное существо, и им вновь овладела прежняя тревога. Когда он увидел бледное лицо доктора Уэбстера, страх вновь закрался ему в душу.

   — Проклятие, док, скажите что-нибудь о малыше! — потребовал он, и ледяной ужас пронзил его до костей. — Немедля!

   С минуту доктор Уэбстер молчал. Он взъерошил волосы, затем нащупал на столе перо и начал крутить его, старательно избегая встретиться с Джимом Логаном глазами.

   — Я не смог сохранить ребенка, сынок, — без обиняков, мягко проговорил он. — У твоей жены был выкидыш. Это было последствием падения от удара. Я ничего не мог поделать.

   Из открытого окна в приемную доносился шум города. На улице лаял пес, скрипели колеса повозок, щелкал кнут и слышалось громкое ржание лошади. Мужчины обменивались приветственными возгласами, какая-то женщина громко смеялась, а ветер свистел, погоняя по пыльному переулку косматые прядки перекати-поля. Техас Джим Логан, обратившийся в статую, почти не слышал звуков, доносившихся с улицы в маленькую, уютную приемную.

   Где-то вдали вдруг прозвучал голос доктора Уэбстера:

   — Мне очень жаль, сынок.

   Джим никак не отреагировал на слова врача. Он оставался неподвижен, заледенев от шока. Прошла целая минута, пока до него дошел смысл сказанного. И комната поплыла у него перед глазами. Он зашатался и едва успел ухватиться за дубовую столешницу, чтобы не упасть. Слезы душили его, и боль потери пронизывала сердце. «Нет. Нет. Этого просто не может быть».

   Он тряхнул головой, пытаясь связать Мысли воедино и отделаться от терзавшего его душу известия. Однако, снова устремив взгляд на врача, он понял, что это правда. Он видел симпатию в белесых глазах Уэбстера, видел усталость человека, привыкшего уведомлять других о трагедии. Вновь его сердце пронзила боль, как будто в него вонзился кинжал, и оглушила Джима до такой степени, что доктор ничего не мог прочесть на лице потрясенного человека.

   Через минуту врач прочистил горло и опять заговорил. На этот раз в его голосе звучала успокаивающая нотка:

   — Ладно, сынок, все обстоит не так уж плохо, как могло бы быть. Конечно, случился выкидыш, и я страшно вам сочувствую. Знаю, что значит потерять долгожданного ребенка, в особенности первенца. Мы с женой тоже прошли через это. Это чертовски больно. И я сознаю, что мои слова не могут утешить, так как боль утраты слишком свежа и все такое, но могу сказать, что она уляжется. Самое важное, о чем тебе сейчас следует думать: с твоей женой все нормально. Через одну-две недельки она оправится. И вы с ней сможете иметь столько детишек, сколько вашей душе будет угодно. Все кончится прекрасно.

   Врач замолчал, наблюдая за выражением лица Джима. Он слишком хорошо понимал, что в эту минуту его слова служат малым утешением, но ничего иного не мог предложить. Единственным лекарством от боли, испытываемой в эту минуту Техасом Джимом Логаном, могло стать время.

   Слова доктора эхом отдавались в ушах Джима. «Ребенка не удалось спасти. Ребенка нет». Горячая, жгучая боль обдала его волной.

   Он подумал о деревянной лошадке, которую вытачивал по вечерам всю прошедшую неделю, первой игрушке его малыша. Затем — о колыбельке из кленовых досок, всего за два дня до того вынесенной с чердака. Это была та самая колыбель, в которой когда-то спал он, а позднее Дэнни. Их отец соорудил ее собственноручно почти тридцать лет тому назад и гордо нанес краской клеймо ранчо Трайпл Стар на спинке своего изделия. Это было то сокровище из прошлых времен, которое Джим надеялся передать своему первенцу, будь он сыном или дочкой, внуку своего отца.

   У Джима перехватило горло, когда перед ним промелькнули все задумки, связанные с этим ребенком, волнения и радости. Когда он повернулся к доктору, его плечи поникли под бременем горя.

   — Моя жена. — Слова каким-то чудом вырвались с его онемевших губ. — Я хочу увидеть ее.

   Доктор Уэбстер кивнул:

   — Тебе сюда. Но не потревожь ее. Она тоже очень тяжело восприняла эту новость, и будет лучше, если она поспит.

   Джим прошел за ним в соседнюю комнату, где доктор проводил осмотр пациентов и которая в экстренных случаях служила временной больничной палатой. Она была такой же небольшой и опрятной, как и приемная, с деревянным полом и отделанными деревянными панелями стенами. Там ощущался сильный запах антисептика. Вдоль стен стояли длинные шкафчики, сколоченные из дубовых досок. В их глубоких ящичках хранились медицинские инструменты. На шкафчиках располагались самые разнообразные флаконы, бутыли, марлевые бинты и прочие медицинские принадлежности. Справа у стены стояла койка, а рядом с ней стул с высокой спинкой. На койке лежала Брайони.

   Джим устремился к ней. Укрытая белоснежными накрахмаленными простынями, Брайони спала. Она выглядела бледной и больной. Левое запястье девушки было обвязано бинтами. Личико покрывали ссадины и синяки. Кожа девушки была почти такой же белой, как простыни, и оттого черные волосы, ниспадавшие на подушку, казались темнее, чем обычно. У Джима защемило сердце, когда он поглядел на жену. Его одолевала тоска. Брайони выглядела такой хрупкой, такой миниатюрной. Тонкая красота жены взволновала его больше, чем когда-либо.

   Он встал подле койки на колени и взял в ладони неповрежденную руку Брайони. Когда Джим посмотрел на чудесные длинные ресницы жены, его сердце дрогнуло. Он вспомнил, что ощущал, когда она обнимала его, когда они лежали вместе, и она была такой нежной, такой уступчивой. Его славная, любимая Брайони. Если бы только он мог уберечь ее от всего этого! Он был готов на что угодно, лишь бы избавить ее от этой боли. Он с радостью принял бы на себя ее несчастье, если бы это было возможно. Но, к сожалению, такой возможности не могло быть.

   Когда она пробудится, на нее нападет такая же смертная тоска, какая сейчас владела им. Помимо физической боли, ей приходится страдать от ужасной потери, и он ничем не сможет ей помочь. Ничем, кроме пребывания рядом с ней, чтобы утешать и нежить ее. Совместно они должны как-то справиться с этой мукой. Но он понимал, что им обоим придется нелегко. Эта боль будет преследовать их в течение долгого времени.

   Вокруг губ Джима сложилась угрюмая складка. Пальцы, державшие руку Брайони, сжались крепче. Когда она откроет глаза, он будет здесь. Он скажет ей, как сильно любит ее, скажет, что будет любить вечно. Это самое большее, что он может сделать. Даже — единственное.

   Тишину нарушил голос доктора Уэбстера.

   — Мистер Логан… — тихо начал он. — Почему бы вам не подождать в приемной? Я найду для вас что-нибудь выпить. Полагаю, тебе это необходимо, сынок.

   — Нет. — Джим даже не отвел глаз с бледного лица Брайони. — Я останусь с ней.

   — Вероятно, она долго будет спать.

   Доктор мягко потянул руку Брайони к себе. Взяв ее за запястье, он проверил пульс, а затем опустил руку на койку. Пощупав лоб девушки, он снова предложил:

   — Пойдем, сынок, с ней все будет в порядке. Опрокинь стаканчик виски, ибо тебе будет не до того, когда она проснется и ты ей понадобишься.

   Джим заколебался. Может, доктор прав. Наверное, нужно пойти и выпить сейчас. А после он бы вернулся и ждал пробуждения Брайони.

   Оцепенело Джим встал и поплелся за доктором. Когда он выходил, его взгляд упал на кучку окровавленной одежды в углу комнаты. Это были вещи жены. И снова его сердце заныло. Он собрал всю свою волю, чтобы удержаться от нервного приступа тошноты. Рванувшись к выходу, Джим понял, как сильно нуждается в глотке виски.

   Он уже допивал свой стакан, когда на наружной лестнице послышался громкий топот быстрых шагов. Дверь распахнулась, и в приемную ворвался растрепанный и задыхающийся от бега Дэнни.

   — Я примчался со всех ног! — Парень вытер полыхающее лицо своим пестрым платком. Глаза его расширились, взгляд был отчаянный, сомбреро сбилось набок. — Я привез с собой фургон, он набит бельем. Ну… как она?

   Джим повернулся у брату. Он распрямил плечи и заставил себя произнести нужные слова:

   — С ней все будет хорошо, Дэнни. Ее раны не опасны. — И не в состоянии скрыть свою муку, он устало добавил: — Но она потеряла ребенка.

   Дэн Логан часто заморгал. От такого шока его молодое, красивое лицо потемнело.

   — Проклятие! — пробормотал он, задыхаясь, и тут же сделал шаг вперед и обнял брата за плечи. — Мне… так жаль, Джим. Невыносимо жаль.

   Джим кивнул. Самообладание понемногу возвращалось к нему. Шок и тоска из-за потери малыша потрясли го до глубины души, но теперь он чувствовал, что силы медленно наполняют его мышцы. Ему необходимо быть сильным. Он не может позволить себе расслабиться. На нем лежала ответственность за то, чтобы помочь жене перенести случившееся.

   Джим бросил взгляд на Уэбстера, который вернулся за письменный стол и что-то записывал в блокнот.

   — Док, можно ли будет, когда Брайони оклемается, перевезти ее? Мой брат приехал с фургоном, и мне хотелось бы забрать ее домой.

   — Я набил фургон подушками и одеялами, — быстро вставил Дэнни, так как доктор в размышлении пожевал губами. — Мы будем предельно осторожно везти ее.

   Доктор кивнул:

   — Считаю, что это возможно. Дома она быстрее поправится. Но завтра я заеду осмотреть ее.

   Джим прошел к окну и невидящим взглядом уставился на улицу. У него было такое ощущение, словно на его плечи лег непосильный груз. Казалось странным, что всего несколько часов назад они лежали с Брайони в их излюбленном местечке в долине и были счастливы любовью и своими планами на будущее. А теперь все изменилось. И все из-за этого несчастного случая…

   — Дэнни, — вдруг заговорил он, резко обернувшись к брату. — Что именно случилось сегодня днем? Все, что мне известно, так это то, что ты примчался на пастбище и сообщил, что кто-то приезжал из города с известием о несчастном случае, приключившемся с Брайони. Разговор шел о повозке и ее вороном жеребце. Как это случилось? Разве мы не договаривались, что в город ее подбросишь ты?

   Дэнни уселся на стул и снял серое от пыли сомбреро. Покрутив его в руках, он ответил:

   — Угу, Джим. Так мы договаривались. — Он вздохнул. — Я пытался убедить ее поехать со мной. Честно, пытался. Но она раскрыла наш план и догадалась, что ты послал меня присматривать за ней. — В отчаянии Дэнни ломал сомбреро. — Ты ведь знаешь, какая она бывает, когда злится. Она раскалилась добела. Оседлала жеребца, и не успел я моргнуть, как она карьером умчалась в город.

   Он продолжал говорить, не замечая, что брат резко распрямил плечи, а глаза его стали колючими и тревожными. Дэн в смятении понурил голову, уставившись на свою помятую шляпу.

   — Я собирался последовать за ней, но она умчалась так быстро, что я понял: мне не удастся догнать ее, в особенности если я возьму фургон. Джим, я не видел смысла в том, чтобы пытаться догнать ее. Поэтому я кое-что поделал в сарае, отремонтировал забор в загоне и уже собирался малость перекусить, когда примчался Хэнк Миллер и завопил, что Брайони попала в городе в аварию. Он сказал, что она молнией влетела на городскую улицу и врезалась прямо в повозку Хэла Линдсея.

   — Ее. выбросило на другую сторону улицы, — спокойно вставил Уэбстер, оторвав глаза от своих бумаг, и покачал головой: — Линдсей на несколько минут потерял сознание, но пришел в себя, и оказалось, что он лишь набил себе шишку на голове. Он поехал домой, клянясь всеми святыми, что его повозка поломана. Лошади поцарапаны, но ни одна из них не получила серьезных повреждений. Но твоя жена, сынок, очень сильно ударилась при падении на деревянный тротуар.

   Джим напряженно вслушивался, и одновременно в его глазах понемногу появлялись огоньки гнева. Неожиданно быстрой кошачьей походкой Джим пересек комнату, схватил Дэнни и поднял его со стула. Его крепкие пальцы впились в кожу юноши. Джим заговорил медленно и нарочито спокойно:

   — Ты сказал, что Брайони не разрешила тебе отвезти ее в город? Она в ярости умчалась одна?

   Дэнни заглянул в напряженные голубые глаза брата и был потрясен неистовством, которое прочел в них. Тревожное предчувствие заставило его помедлить, но Джим безжалостно тряс его за плечи:

   — Ответь мне, Дэнни!

   — Ну да, но…

   — И тогда, мчась, как ветер, она врезалась в повозку Линдсея? Так это она виновата в случившемся?

   — Думаю… наверно… — заикаясь выговорил Дэнни, безуспешно пытаясь освободиться от мощной хватки брата. — Проклятие, Джим, отпусти меня. Ты что, спятил? — взорвался он и затем отпрянул, когда Джим резко отпустил его, и, развернувшись, вновь отошел к окну.

   — Джим? — спросил он, приблизившись к нему. — Ради святых угодников, какого черта ты…

   Джим сверкнул глазами, при этом на его худом лице появилось зловещее выражение. Дэнни еще никогда не видел его таким. Он замер, глядя на него так, будто перед ним открылось видение. Доктор, встревоженный, также поднялся из-за стола.

   — Это она все натворила, — шепотом, со свистом выдохнул Джим, и в его тихом вибрирующем голосе послышалась ярость. — Она убила нашего малыша!

   — Джим, нет! Это был несчастный случай! — воскликнул Дэнни, но глаза брата сузились.

   — Не было никакого несчастного случая! — вспыхнул он. — Это дело рук Брайони! Все из-за ее проклятого темперамента, ее гордости! Если бы она позволила тебе отвезти ее в город вместо того, чтобы нестись как сумасшедшая, ничего бы этого не случилось!

   Руки его сжались в кулаки, и глаза засветились такой убийственной яростью, что Дэнни отступил на шаг назад. А Джим мрачно продолжал:

   — Именно она убила нашего ребенка. Этот ее проклятый дух независимости слишком часто выходил из-под контроля. Я предупреждал ее, старался предохранить ее, защитить их обоих, но она не прислушалась!

   Его голос гневно гремел в тихой приемной, затем странно переменился и зазвучал мягко, но с металлическим оттенком.

   — Я никогда не прощу ее, — пробормотал он.

   Казалось, его лицо превратилось в маску из гранита. Он натянул свое сомбреро до самых глаз.

   — Мне надо выпить, — резко бросил он и большими шагами направился к выходу.

   — Но, сынок, скоро твоя жена придет в себя! — в смятении окликнул его Уэбстер. — Подожди и поговори с ней. Забери ее домой. У тебя переменится настроение, когда ты сядешь с маленькой леди и…

   Его голос затих, когда из соседней комнаты донесся тихий стон. Когда доктор говорил, Брайони уже просыпалась. Джим Логан на минуту задержался, не отпуская ручки двери. Он прислушивался к нежному, полному боли голосу. Затем его тело напряглось, он с силой нажал на ручку. Дверь широко распахнулась, и он вышел, не оглянувшись.

   Дэнни и врач в изумлении смотрели друг на друга, пока на лестнице был слышен топот сапог Джима. В последовавшей за этим тишине они оба услышали, как в смежной комнате повторился тихий стон. Дэнни облизнул пересохшие губы.

   — Я… верну его, — сказал он через минуту, хотя в тоне его голоса не было убежденности. — Я объясню ему ситуацию. А вы тем временем позаботьтесь о ней, док. Скажите ей… скажите ей… черт, я сам не знаю, что ей сказать. Просто скажите, что мы очень скоро придем, чтобы забрать ее домой.

   И, не дожидаясь ответа, он исчез, и его сапоги затопали по лестнице точно так же, как за минуту до того топали сапоги его старшего брата.

   Доктор устало потер лоб. Он обернулся в сторону комнаты для больных, размышляя о прелестной девушке, которая лежала там. Ну что он может ей сказать?

   Он глубоко вздохнул и открыл дверь. На ходу его лицо приняло профессиональное выражение, скрывавшее от всего мира жалость и соболезнование, от которых у него щемило сердце. Он надеялся, что сумеет быть достаточно сильным и волевым, чтобы скрыть правду от Брайони Логан. У него закрадывалось мрачное подозрение, что ее ожидает худшая мука, нежели потеря ребенка. Ему очень хотелось, чтобы он оказался неправ. Он надеялся, что Джим Логан скоро успокоится и сменит на милость свой гнев, увидев его бесполезность. Но, вспоминая жесткое, безжалостное выражение глаз стрелка, доктор с сомнением покачал головой.

   С тяжелым сердцем вошел в палату Сэм Уэбстер. Он сердечно обратился к девушке, которая лежала на койке посреди белоснежных простыней и огромными, широко открытыми печальными глазами смотрела на него.

   — Ну, ну, миссис Логан, беспокоиться нам абсолютно не о чем, все будет хорошо, да, именно хорошо.

   Слова застревали в горле доктора, как едкая пыль.

Глава 5


   Через открытое окно палаты до Брайони доносились приглушенные крики пастухов, возвращавшихся с лугов и исчезавших в амбарах и бараках. Занятые мыслями о вечерней трапезе, они обменивались шутками, пели и ругались, ничего не ведая о женщине, тихо лежавшей на койке в мезонине дома на ранчо и глазами следившей за вибрирующей красотой заката.

   Слышались пронзительные крики ястребов, круживших в кроваво-красном небе. Оранжево-огненный солнечный шар медленно заходил за горизонт, и малиновая полоса на небесах постепенно приобретала все более мягкие оттенки. В бледно-лиловое небо вздымались ленты оранжевого, фиолетового и розово-лилового цвета. Внизу в закатном свете золотом переливалась сухая прерия. Она простиралась во все стороны, куда хватал глаз, вспыхивающая, сверкающая, живая, отражающая световую гамму небесной панорамы. На линии горизонта золотистый цвет смешивался с бледно-лиловым, переходя в бледно-розовый и, наконец, в тень, казавшуюся нереальной, мягкой и чудесной, наподобие зари или радуги.

   Прерия всегда жила своей отстраненной жизнью. Если великолепный солнечный закат длился долгие бесценные мгновения, а затем в агонии умирания уступал место сумеркам, то прерия, это безбрежное золотистое море, оставалась вечно. По мере затухания закатного сияния она теряла свой блеск, и можно было невооруженным глазом видеть, как она темнеет и готовится к ночи, но все равно она простиралась вдаль с той не ограниченной временем силой и надежностью, которой всегда отличалась и вечно будет отличаться матушка-земля, земля-кормилица.

   Брайони не могла оторвать глаз от этой картины, пока тонкие пастели закатного неба не превратились в мягкие серо-лиловые сумерки. Вечерний бриз зашелестел голубыми занавесками на открытом окне и принес прохладу в темнеющую комнату. По стенам поползли тени. Где-то в тиши дома скрипнула половица. Неожиданный порыв ветра надул занавески парусом, и они заколыхались прямо в комнате. Брайони почувствовала озноб. Она отвернулась от сумеречного неба и не смогла сдержать слез, ручьем покатившихся по ее бледным щекам.

   Она была дома уже около двух часов. За это время ее потревожили лишь единожды. Росита потихоньку зашла к ней справиться, не нужно ли чего-нибудь: чаю, подушку или еще что-то. Брайони отрицательно качнула головой, из-за тоски и слабости не в силах даже ответить, и полненькая домработница проворно удалилась, печально понурив голову.

   Брайони крепко зажмурила глаза. Она хорошо знала, что, стоит ей начать плакать, уже ничто не остановит потока слез. Поэтому девушка жестоко боролась с подступающими рыданиями.

   Она лежала в огромной постели с периной, пухлыми подушками и шелковистыми одеялами, и никак не могла понять, почему нет Джима. На сердце у нее было тяжело. Она думала о потерянном ребенке, и боль сотрясала ее тело. Она думала о муже, который был так леденяще холоден и молчалив, когда они возвращались домой в этом ужасном фургоне, и тихо скорбела из-за боли и тоски, отражавшихся в его глазах.

   Девушка молча тосковала, понимая, как ему тяжело.

   Она отчетливо сознавала, что муж должен чувствовать в связи с потерей ребенка. Ведь Брайони прекрасно знала, как ему хотелось иметь малыша. Да и ее собственная горечь была просто невыносимой. В отчаянии ей хотелось дотронуться до него, обнять и утешить. Она знала, что он не привык к открытому проявлению чувств, поэтому его молчание в пути отнюдь не удивило ее.

   Но с той самой минуты, как он и Дэнни отнесли ее в спальню и оставили на попечение Роситы, она ждала, что он придет один, откроет ей свое сердце, заключит ее в свои объятия. Но он так и не пришел. Мучаясь от боли, доставляемой переломами и ушибами, и преследуемая душевной мукой, куда более тяжелой, нежели физическая, она ждала Джима и тосковала о нем. Ей хотелось облегчить бремя его горести щедрой любовью. Хотелось ощутить на себе его сильные руки, разделить с ним эту ужасную потерю так же, как они делили радости. Но солнце закатилось, в угольно-черном небе блеснула первая звездочка, и только тогда в дверь легонько постучали.

   — Заходи. — Брайони в ожидании повернула залитое слезами лицо, но оказалось, что это Росита, державшая в руках поднос.

   — Я принесла ужин, senora. — Домработница говорила шепотом, как говорят с тяжелобольными: — El doctor сказал, что вам можно давать суп, хлеб и фрукты. Я помогу вам покушать.

   Брайони даже не взглянула на еду. Она утерла слезы тыльной стороной ладони.

   — Росита, где Джим? — прошептала она. Ее зеленые глаза казались огромными на белом, опухшем от кровоподтеков лице.

   Росита прикусила губу. Она поставила поднос на тумбочку возле кровати и занялась разжиганием керосиновой лампы. Мягкий свет озарил сумрачную комнату. От света глаза девушки показались еще более блестящими; не мигая, они смотрели прямо в лицо Роситы.

   — Senor внизу, в кабинете, — отводя глаза, ответила Росита. Она достала и развернула льняную салфетку для своей хозяйки.

   — Я хочу увидеть его. — Брайони отодвинула салфетку в сторону.

   Когда смуглая женщина потянулась к супнице, чтобы обслужить девушку, Брайони положила руку на ее плечо:

   — Нет, Росита! Я не буду ужинать. Забери все это обратно! — Слезы вновь покатились по бледным щекам. Вся ее боль и страдание теперь вылились наконец наружу. — Приведи моего мужа! — выдохнула она, закрыв лицо дрожащими руками. — Он нужен мне! Почему он не идет?

   Домработница заколебалась. Покачав головой, она выдавила из себя:

   — Он расстроен, senora. Он заперся в кабинете и отказывается выходить. Я уверена, однако, что скоро он отопрет дверь и тогда…

   — Пожалуйста, приведи его ко мне! — Голос девушки звучал настойчиво и отчаянно.

   Ей было непонятно, почему Джим держался вдали от нее, поддавшись переживаниям, вместо того чтобы быть рядом с ней. Возможно, он считает, что она слишком больна, чтобы тревожить ее. Да, наверное, это так. Она попыталась привести себя в порядок и вновь обратилась к Ро-сите, вытирая слезы кружевным платочком, протянутым ей женщиной.

   — Слушай, Росита, — шепнула она. — Скажи ему, что я в порядке. Я чувствую себя в силах, чтобы увидеться с ним. Скажи ему, что я должна увидеть его!

   — Senora, не знаю, станет ли он меня слушать. Senor Дэнни уже долго уговаривал его, и все равно…

   — Пожалуйста! — Блестящие глаза девушки умоляюще смотрели на Роситу. Ее забинтованная рука на мгновение поднялась, но затем с жестом отчаяния, дрожа, вновь опустилась на простыню. — Он мне нужен! — В голосе девушки слышались рыдания. — Скажи ему это. Убеди его прийти.

   С минуту Росита молчала, вглядываясь в измученное лицо хозяйки. Затем она медленно кивнула:

   — Si, senora, я приведу его.

   В ее тоне послышалась непреклонность. Оставив поднос на тумбочке, она решительно двинулась к выходу.

   — Скоро он будет здесь, senora. Muy pronto.[9]

   Она быстро закрыла за собой дверь.

   Брайонй откинулась на подушку, изнуренная и слабая. Она ждала, а печаль томила ее душу. Минуты медленно тянулись. Теперь небо за окном было бархатно-черным. Мириады звездочек усеяли его. Стояла мертвая тишина. Где-то вдали еле слышно прозвучал крик пересмешника.

   — Senora. — На пороге появилась Росита с понуренной головой. — Я пыталась, но senor даже не ответил мне.

   Брайонй смотрела на нее, не веря своим ушам.

   — Потерпите, — прохрипела Росита. — Возможно, manana[10] senor…

   — Нет. — Здоровой рукой Брайонй сбросила с себя простыни. Превозмогая боль, она села. — Помоги мне, Росита. Я пойду переговорить с ним.

   — Нет! — В тревоге женщина бросилась к ней, пытаясь уложить девушку обратно на подушки. — Вам нельзя напрягаться, senora! El doctor сказал…

   — К черту доктора! — Брайони медленно спустила ноги на пол.

   Каждое движение болью отдавалось в ее изувеченном теле. Забинтованная грудная клетка заныла, когда девушка встала, ухватившись за руку Роситы. Но, видя твердый взгляд гагатово-зеленых глаз, женщина поняла, что спорить бесполезно.

   — Я иду вниз к Джиму.

   Облаченная в одну шелковую ночную сорочку, которую Росита помогла ей надеть, когда ее привезли из города, Брайонй двинулась к двери. С помощью Роситы она, с трудом волоча ноги, пересекла залитую светом комнату. От прохладного ветерка, дувшего из открытого окна, длинная сорочка шлепала ее по ногам и бедрам, а вокруг шеи развевалась грива темных волос. Брайонй дрожала и кусала губы от боли, охватившей все тело. Она сморгнула слезы с ресниц и сосредоточила мысли только на Джиме, на необходимости добраться до него и утешить.

   Когда Дэнни увидел, как женщины медленно подходят к верхней площадке лестницы, он громко выругался и стремглав взлетел наверх.

   — Что ты делаешь, Брайони?! — воскликнул он, протянув руку, чтобы помочь. — Ты должна лежать в постели, дорогая, а не бродить по дому. Дай я помогу тебе вернуться в спальню.

   Она отрицательно покачала головой и, стиснув от боли зубы, сказала:

   — Отведи меня к Джиму. Я… не вернусь в постель, пока… не повидаю его.

   Дэнни в смятении уставился на Роситу. Они обменялись долгим и многозначительным взглядом. Затем он опять обратился к девушке:

   — Милая, я сделаю все, что смогу, чтобы заставить Джима выйти из кабинета. Я его пришлю к тебе наверх, как только добьюсь этого, а тем временем ты…

   — Тем временем он нуждается… во мне, а я нуждаюсь в нем и… я без промедления спускаюсь вниз, — на одном дыхании выпалила Брайони и взялась за перила.

   — Проклятие, — беспомощно выговорил Дэнни, поняв, что ему ничего не остается, кроме как помочь, так как она уже начала медленно спускаться по лестнице.

   Когда они добрались до кабинета, Брайони бросила взгляд на запертую тяжелую дубовую дверь. Она сняла руку с плеча Дэнни и привалилась к стене.

   — Оставь… меня, — взмолилась она.

   — Дьявольщина, нет! — взорвался Дэнни и забарабанил кулаком в дверь. — Джим, чертов ублюдок, открывай дверь. Здесь Брайони! Она хочет немедленно увидеть тебя!

   Никто не ответил из запертого кабинета. Росита пробормотала что-то невнятное на испанском. Брайони слабыми руками опиралась о стену.

   — Джим! — бешено заорал Дэнни. — Открывай проклятую дверь!

   Ответа не было. Брайони собрала последние силы.

   — Джим. — На фоне яростных воплей Дэнни ее голос прозвучал мягко и еле слышно. Она покачнулась от усилия, с которым ей приходилось выговаривать каждое слово. — Пожалуйста, открой дверь. Мне нужно… поговорить… с тобой.

   К своему облегчению, она услышала щелчок засова, и дверь распахнулась.

   Джим стоял перед ней. Позади него была темнота. Письменный стол, окна, шторы — все это силуэтами выделялось в темноте. Она едва различала лицо Джима, но отметила, что оно было напряженным, а глаза сузились. Она заметила также, что он пил.

   — Джим. Нам надо… поговорить.

   Она знала, что Росита и Дэнни стоят за ее спиной, и с величайшим усилием повернула голову.

   — Оставьте нас, — шепнула она.

   — Нет! — прогремел голос Джима. — Забирайте ее обратно в постель.

   — Я не пойду! Я… должна… поговорить… с тобой…

   — Это может подождать до утра. Док Уэбстер предписал тебе оставаться в постели как минимум сутки. Черт подери, неужели ты не в состоянии хоть раз в жизни сделать то, что тебе говорят?

   Она не была готова к такому яростному тону и его резким жестам. В шоке она смотрела на него расширившимися зрачками.

   — Джим, я лишь хочу помочь тебе. Потеря малыша ужасна для нас обоих. Нам нужно сейчас быть вместе. Надо…

   Неожиданно она почувствовала, что последние силы оставляют ее. Она вцепилась в стену, пытаясь удержаться на ногах, но колени подогнулись, и она с отчаянным криком рухнула головой вперед. Не успели Дэнни и Росита броситься на помощь, как сильные руки мужа подхватили ее, не дав упасть на пол.

   — Проклятие, она должна лежать! — бросил он и, быстро взглянув на белое, как мел, лицо и закрытые глаза жены, широкими шагами понес ее к лестнице.

   Дэнни коснулся руки Роситы, когда она бросилась за ними.

   — Нет, — тихо произнес он, глядя, как брат несет Брайони по ступенькам. — Оставь их. Возможно, наедине им удастся договориться обо всем. Теперь все зависит от нее.

   Росита кивнула, помолившись про себя о том, чтобы Дэнни оказался прав и чтобы в эту ночь они решили меж собой все недомолвки.

   Джим отнес жену в спальню и уложил в постель. Она открыла глаза и вгляделась в него. На ее лице отражались боль и усталость.

   — Джим! — шепнула она и протянула к нему руки.

   Он не шевельнулся. Изумленная Брайони не верила своим глазам. Она опустила руки и воззрилась на него.

   — Дорогой, в чем дело?

   Ее бросило в пот от такого безразличия. Она была убеждена, что его поведение в фургоне при возвращении из города было таким от горя и страдания. Но сейчас, видя его сжатые кулаки и ледяной блеск в кобальтовых глазах, она осознала, что дело не только в тоске и маскировке эмоций. Что-то еще, что-то страшное. Сердце Брайони захолонуло так, будто ее ударили в грудь. Она с трудом попыталась сесть.

   — Джим, в чем дело? — снова спросила она дрожащим голосом. — Почему ты… злишься на меня?

   Его лицо было неестественно напряжено. Он грубо ответил:

   — Сегодня мы не будем об этом говорить. С этим вполне можно повременить до завтрашнего дня.

   — Нет! Нет. Я должна… знать сейчас, что… происходит. — Неожиданно слезы снова обожгли ей глаза. Ее лицо сморщилось. — Джим, я так ужасно переживаю потерю малыша! Я… мне нужна твоя поддержка! Пожалуйста, обними меня и… Джим!

   В ужасе она увидела, как он повернулся на каблуках и быстро зашагал к выходу. Она не могла поверить, что это не сон.

   — Джим, в чем дело? — крикнула она рыдающим голосом, который остановил его и заставил резко обернуться. — Я не понимаю, за что ты так… наказываешь меня!

   — Неужели?

   Он подошел поближе, и вдруг Брайони в страхе заметила, что муж весь дрожит от ярости. Она глядела на этого человека, за которого вышла замуж, и не узнавала его. Это уже не был ее нежный, любящий супруг, он опять превратился в холодного, безжалостного стрелка, которого она знавала прежде и боялась. Судорога страха пробежала по ее спине и перехватила ей горло. Она вжалась в подушки, когда он приблизился и, как статуя, возвысился над ней у изголовья кровати.

   — Неужели ты не понимаешь, куколка? — издевательским тоном переспросил он.

   Наклонившись, он вдруг поднял ее так, что она оказалась на уровне его глаз. Его пальцы до боли впились в ее предплечья. У девушки перехватило дыхание, глаза расширились от ужаса. Грудь часто вздымалась и опускалась под прозрачным шелком ночной сорочки. Ее черные локоны прядями опутывали его руки.

   — Тогда позволь мне объяснить! Я мог бы убить тебя за то, что ты натворила! Ты потеряла самообладание и как дура помчалась в город! Ты чуть не погубила себя! И убила ребенка только из-за своих безумных капризов! — Его глаза горели от ярости. — Это твоя вина, Брайони! — рявкнул он. — Только тебя следует винить за эту трагедию!

   Эти слова пронзили ее, как удар грома.

   — Нет! Нет! — воскликнула она, крутя головой, как бы пытаясь отвратить его гнев. — Как ты можешь это говорить? Джим, я совсем не имела намерения… навредить малышу… Я лишь хотела показать тебе, что ты не можешь распоряжаться мной как… хозяин…

   — Хозяин! — Не веря тому, что услышал, он воззрился на нее. Когда до него дошел смысл ее слов, на его скулах заходили желваки. — Твой хозяин!

   Хрип вырвался из его горла, он с презрением отпустил ее, и она упала на подушки. Глаза его метали молнии. С минуту он глядел на нее, и его дыхание стало жестким. Затем смех сорвался с его губ:

   — Так у тебя уже есть хозяин, моя гордая куколка. Но это вовсе не я. Тобой управляет твой упрямый, несносный норов, и на такое управление не способен ни я, ни кто-нибудь другой. Ты рабыня своего собственного проклятого независимого нрава! Это он потребовал от тебя в качестве услуги подвергнуть риску твою собственную жизнь и жизнь твоего ребенка, и ты тут же подчинилась! В своей слепой покорности ты принесла ему в жертву своего неродившегося ребенка и… мою любовь. Надеюсь, ты теперь довольна, гордая, глупая, маленькая сучка! Надеюсь, твой хозяин заслужил это!

   Его слова ранили ее более жестоко, чем физическая боль. В тоске и муке она подняла голову и умоляюще взглянула на него:

   — Пожалуйста, Джим! Про… прости меня!

   Ее сотрясали рыдания; до глубины души она была потрясена его гневными обвинениями.

   Все, что он высказал, было правдой. Она не могла отрицать этого. Только ее собственная гордыня стала причиной потери ребенка. Боже мой, ее собственная глупейшая, безрассудная гордыня! Слезы покатились из ее глаз. Она выла, как загнанное животное.

   — Я знаю, что это моя вина! — всхлипывала девушка. — Ты прав. — Она закрыла глаза. Слова, слетавшие с губ, были почти неслышны. — Но… я не собиралась причинить вреда ни себе… ни малышу! Ты ведь… знаешь это! Я не вынесу этой боли! О Джим, пожалуйста! Прости меня! — Она в отчаянии глядела на него, вновь простирая к нему руки; — Иди ко мне! Умоляю, прости меня за то, что я наделала… поддержи меня хоть капельку! Ты мне так нужен!

   Он промолчал. Брайони уронила руки и вгляделась в его лицо. Сердце девушки сжалось от смертельной тоски.

   Джим холодно наблюдал за ней. Неукротимая злоба и бешенство на его лице рассеялись. Осталось лишь ожесточение.

   Джим заговорил мягко, тихо, с горечью в голосе. От его тона душа девушки застыла.

   — Я никогда не прощу тебя, Брайони. Думаю, это не в моих силах.

   Она задохнулась и схватилась за горло. Его взгляд был холоден, как лед.

   — Ты слишком часто бросала мне вызов, — мрачно сказал он. — Но на этот раз то, что ты натворила, уже нельзя исправить.

   Он покачал головой и, казалось, собирался еще что-то добавить, но затем резко повернулся и пошел к дверям.

   — Вот и все.

   Брайони не могла больше выговорить ни слова. Ей хотелось позвать его, умолять его, но слова точно застряли у нее в горле. Она смотрела, как он открывает дверь.

   — Джим! — Она вся дрожала, больше от шока, нежели от колючего ноябрьского ветра, в эту минуту сквозняком продувавшего комнату. — Куда… куда ты? — прошептала она.

   Он оглянулся. С минуту казалось, что, глядя на ее маленькую, тонкую фигурку на кровати, зеленые глаза, мерцающими озерами устремленные на него, он колеблется. На его лице отразилась борьба чувств, но, так и не ответив, он шагнул в дверь и захлопнул ее за собой.

   Брайони, преодолевая боль, присела на кровати. Складки ее шелковой сорочки и волосы развевались под напором ветра, продувавшего спальню, но, забыв о прохладе, о ночи, о боли, терзавшей ее тело, она молча смотрела широко раскрытыми глазами на дверь.

   Она потеряла все. Все. И мужа, и ребенка. Что ей оставалось делать?

   «У него это пройдет». Она проговорила это про себя, а слезы неудержимо продолжали катиться по ее щекам. «Завтра… он простит… меня».

   Однако пустота в ее чреве опровергала такую возможность; Брайони охватила полная безнадежность, и она в изнеможении рухнула на кровать. Зарывшись лицом в подушку, она рыдала. Вся ее тонкая фигурка сотрясалась от рыданий, жгучая боль в сломанных ребрах и растянутых связках запястья не давала дышать, но она никак не могла остановиться. Волны тоски одна за другой набегали на нее, топили и душили.

   Брайони лишилась всего и осталась одна. Ее мир рухнул, оставив лишь обломки. Она лежала на огромной кровати, искалеченная плоть с разбитой душой, и бормотала отчаянную молитву о том, чтобы никогда не увидеть света нового дня.

Глава 6


   — Похоже, что начинается буран! — с ухмылкой объявил Дэнни, отходя от окна гостиной. — Подложу-ка я побольше дровишек в камин, а то ты отморозишь свои чудные ножки, радость моя.

   Брайони улыбнулась ему в ответ и посмотрела в окно, за которым с неба сыпались кружевные снежные хлопья, постепенно одевавшие землю в сверкающий белый бархат.

   — Да, пожалуйста, — отозвалась она, делая над собой усилие, чтобы ее голос прозвучал как можно бодрее, несмотря на тоску, теснившую грудь. — Я уже промерзла насквозь. Как хорошо, что на ужин будет жаркое. Оно поможет нам отогреться.

   — А какой аромат идет от него из кухни! — подхватил Дэнни, с довольным видом втянув ноздрями воздух; затем он наклонился и подкинул еще дров в пламя каминного очага. — Я голоден, как волк.

   Выпрямившись, он повернулся к девушке.

   — Ты отлично выглядишь, — отметил он. — Я ужасно люблю, когда ты завязываешь волосы в такой пучок.

   Брайони не могла удержаться от смеха, услышав такое о своей прическе. Она особенно старательно занималась туалетом в этот вечер, рассчитывая поднять себе настроение. В течение многих недель у нее не хватало энергии или желания заниматься своей внешностью. Она либо лежала в постели, либо, осунувшаяся и одинокая, бродила по огромному дому, слишком поглощенная своей болью, чувством вины и страшной потери, чтобы еще думать о том, что на ней надето или как она причесана. Однако в этот вечер она ощутила неожиданный прилив энергии.

   Днем она впервые после несчастья прокатилась на Шедоу, и езда верхом приободрила ее. Что-то неуловимое в морозном декабрьском воздухе, покалывавшем ее разгоряченные щеки, и стремительном беге жеребца по затвердевшему грунту вновь вдохнуло в нее жизнь. Она вдруг поняла, что ей осточертело чувствовать себя слабой и несчастной. Ей захотелось вернуться к нормальной жизни. А это означало необходимость разговора с Джимом, новой попытки разрушить преграду, с такой решимостью возведенную мужем между ними.

   С той самой кошмарной ночи, когда он гневно обрушился на нее, она страдала от горечи и тоски, но была слишком подавлена, чтобы сделать попытку преодолеть то холодное безразличие, с которым муж отныне относился к ней. Теперь же она почувствовала, что готова покончить со сложившейся ситуацией. Исходя из своего женского инстинкта, ей хотелось предстать перед ним во всей своей красе, быть настолько нежной и привлекательной, чтобы он не смог устоять. А потом, ослабив его оборонительные рубежи, она сумела бы спокойно поговорить с ним и с помощью здравого смысла и нежных уговоров убедить, что подошло время забыть и простить, время восстановить связь между двумя любящими сердцами и начать все сначала.

   Она приняла ванну, добавив в воду розового масла, и промыла волосы ароматизированной мыльной пеной. Крепко растерев тело мохнатым полотенцем так, что кожа заблестела, как сияющий жемчуг, Брайони нарядилась в белую блузку с высоким воротником, отороченную кружевами на шее и рукавах, и мягкую серую шерстяную юбку. Затем она надела серые шелковые чулки, гладко обтянувшие ее стройные ножки, и элегантные черные туфли. На шею она надела золотой медальон, оставшийся ей от матери, и убрала свои густые, блестящие черные волосы во французский пучок, оставив несколько свободных прядей, обрамлявших лицо. Оставалось только слегка надушиться, что она и сделала. Довольная достигнутыми результатами, Брайони улыбнулась своему отражению в зеркале над туалетным столиком. Она, несомненно, выглядит нежной и желанной без налета нарочитого соблазна. Инстинктивно она понимала, что Джим отвергнет откровенную попытку соблазнить его, и лишь тонким подходом можно попытаться заглушить его горечь и злость.

   И сейчас, устроившись на покрытой розово-белой парчой софе перед уютно пылающим жаром камином, она смеялась над замечанием Дэнни касательно ее пучка на голове.

   — Дэнни, если тебе когда-нибудь наскучит скотоводческое хозяйство, подумай над тем, чтобы стать поэтом, — сияя зелеными глазами, предложила она. — У тебя потрясающие склонности к романтическому способу выражения мыслей.

   Ее деверь осклабился и плюхнулся на софу рядом с ней.

   — Ну, ну, Брайони, ты прекрасно знаешь, что я имел в виду, — возразил он. — Может, я не так выразился, но мне просто хотелось сказать, что ты изумительно хороша. И я буду не я, если эта баранья башка — мой брат не полюбуется на тебя и не станет на коленях умолять тебя простить его!

   — Нет.

   С посерьезневшим видом она взяла его руки в свои и заглянула в живые голубые глаза Дэнни, так напоминающие глаза брата и в то же время совсем не такие. В них никогда не было безжалостного или враждебного выражения, о ком бы ни шла речь. Дэнни был открытым и честным парнем с добродушно-веселым характером.

   — Не думай, что Джим должен просить у меня извинения, — заявила Брайони. — Он был уязвлен, ранен до глубины души, и он страшно зол. И при этом ты прекрасно знаешь, что он прав. Вина за случившееся лежит полностью на мне. Это я несу ответственность за потерю ребенка.

   Когда он попытался возразить, она покачала головой, и на ее ресницах сверкнули слезы.

   — Нет, не спорь, Дэнни. Я прекрасно знаю, в чем была моя ошибка. Я вела себя глупо и безрассудно, как норовистая лошадь. Печать этого безрассудства будет лежать на мне всю оставшуюся жизнь.

   Она опустила голову, чтобы скрыть слезы, которые не смогла сдержать, и они тонкими ручейками покатились по ее щекам. Она смахнула их, затем расправила плечи и с глубоким вздохом подняла голову:

   — Я вовсе не рассчитываю на то, что Джим станет извиняться за то, что дал волю гневу. Я лишь хочу, чтобы он простил меня. Хочу, чтобы наша семейная жизнь опять вошла в нормальное русло, чтобы мы снова любили друг друга. Я собираюсь сделать попытку снова добиться его расположения.

   — Будь уверена, я на твоей стороне, — пробормотал Дэнни, тронутый спокойной решимостью золовки. Он обнял ее и крепко прижал к груди. — Ты самое драгоценное, что есть у Джима, радость моя. Лишь бы только он очнулся и осознал это!

   Как приятно было вновь ощутить, что тебя обнимают! Уже много недель муж не прикасался к ней. Брайони положила голову на плечо юноши и закрыла глаза, уютно чувствуя себя рядом с худощавым сильным парнем, проявляющим такую заботу о ней.

   Холодный, с металлическим оттенком голос прервал минуту покоя и мира.

   — Не нарушил ли я вашей идиллии? — протянул Джим, вошедший в залу.

   И Брайони, и Дэнни в ту же секунду отшатнулись друг от друга и уставились на высокую, мускулистую фигуру в черном, в то время как Джим подчеркнуто спокойно смотрел на них.

   В гостиной воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров.

   У Брайони от изумления приоткрылся рот. В своих черных рубахе и брюках, темном платке и сапогах Джим выглядел таким неумолимым и грозным, каким она ни разу его не видела. Глаза мужа казались ледяными; плотно сжатый рот вытянулся в тонкую линию. На черной рубахе выступали мощные мышцы его груди и рук, напоминая Брайони о колоссальной физической силе мужа. Широкие плечи конусом переходили в худой торс с плоским, твердым животом и узкими крепкими бедрами. На ремне с блестящей серебряной пряжкой, как всегда низко на бедре, висел его кольт 0, 45 Фронтиер.

   — Надеюсь, не возражаете, если я присоединюсь к вам? — с ехидным намеком спросил он. — Или вам хотелось бы побыть наедине?

   В его голубых глазах проглядывал угрожающий блеск, когда он сверлил ими сначала лицо брата, а затем лицо Брайони, испуганно стоявших перед ним.

   У Брайони наконец прорезался голос.

   — Нет, Джим, это просто глупо! — воскликнула она, срываясь на крик.

   Всеми фибрами души она жаждала, чтобы к ней вернулось самообладание, и она быстро поднялась с софы и грациозной походкой направилась к нему:

   — Будь любезен, заходи. Можно я… дам тебе чего-нибудь выпить?

   Она остановилась перед ним, глядя ему прямо в лицо большими блестящими глазами. Ее руки протянулись навстречу ему.

   Джим оглядел ее. Он отметил тонкую прелесть ее лица с высокими скулами, изумрудно-темные глаза, атласную фарфорово-белую кожу и такие мягкие соблазнительные губы, что он с трудом оторвал от них взгляд.

   Ее цвета вороньего крыла волосы выглядели мягкими и блестящими, как бархат. Элегантная белая блузка с кружевами и юбка из серой шерсти подчеркивали тонкую, чувственно изогнутую фигурку.

   Был миг, когда, охваченный пламенем страсти, он хотел схватить ее в объятия и расцеловать, ощутить ее мягкое податливое тело, уступающее приливу его желания. Но затем он с щемящей болью вспомнил о том, что она натворила и что он потерял. Холодная ярость сменила минутную страсть, когда он вспомнил, что с ее красотой сочетались самые отталкивающие черты характера. Вспомнил ее дикий, взбалмошный нрав, нанесший ему неизгладимую рану, из-за которой он просто не мог ни простить ее, ни забыть о случившемся. Когда она попыталась дотронуться до его руки, он пренебрежительно взглянул на нее и, обогнув печально поникшую жену, нарочито быстрыми большими шагами направился к дальней стене, где находился бар с напитками.

   — Я сам возьму, — отозвался Джим наконец. Он достал наполненную до половины бутыль с виски и широкий стакан. — Выпьешь, Дэнни? — не оборачиваясь, проронил он.

   — Нет.


   — А ты? — На этот раз Джим обернулся и смерил жену тем жестким, безжалостным взглядом, от которого у нее стыла кровь. — Хочешь чего-нибудь?

   — Нет.

   Стоя у двери, она смотрела, как он наливает в стакан янтарную жидкость. Глубокая тоска охватила ее. Ей отчаянно хотелось быть любимой. Больше так продолжаться не могло. Тот факт, что он отверг ее вновь, угнетающе подействовал на нее, и все же она попыталась преодолеть отчаяние, сжигавшее душу, напомнив себе, что требуется терпение и еще раз терпение.

   Враждебное отношение Джима нельзя преодолеть за минуту, за час или за день. Нельзя позволить себе утратить надежду или самообладание. Ставка была слишком высока. Брайони удалось сдержать подступившие слезы, и она вернулась к софе, в нерешительности остановившись подле нее. Джим, не обращая на жену никакого внимания, со стаканом виски в руке привалился к каминной полке.

   Молчание в гостиной становилось гнетущим. Брайони сцепила пальцы рук, делая над собой усилие, чтобы заглушить боль, сосавшую ее под ложечкой.

   — Сегодня я разыскал добрую дюжину отбившихся от стада коров, — начал Дэнни тоном, в котором звучала показная бодрость. — Отловил их и быстренько выжег клейма. На границе южного выгона я наткнулся на Дюка Креншо. Он заметил коров на своем участке и показал их мне. Сказал, что был уверен в том, что они чужие, так как его стадо пасется гораздо севернее. Молодец старина Дюк, поистине поступил по-добрососедски.

   Джим опрокинул в горло остатки виски и коротко бросил:

   — Он просто не хочет неприятностей, вот и все, братишка. Ему не хочется, чтобы мы обвинили его в том, что он ставит свое тавро на чужих неклейменых телятах.

   — Ну, не знаю. Дюк всегда был честен. Помню, когда…

   — Я не хочу вести дискуссию о Дюке Креншо.

   Глаза Джима сузились. Он со звоном поставил пустой стакан на каминную полку.

   — Как насчет ужина? — требовательным тоном осведомился он, оборачиваясь к Брайони.

   В его манере обращения к ней не было ни грана тепла или расположения, одно холодное преднамеренное безразличие. Она почувствовала себя служанкой, к которой относятся с неприязнью, но терпят, пока ее некем заменить.

   — Надеюсь, скоро будет готов. — Она с трудом заставила себя говорить спокойно. «Терпение, — вновь напомнила она себе. — Терпение». Но отчаяние и обида точили ее. — Пойду помогу Росите.

   — Хорошая мысль.

   Было очевидно, что даже ее присутствие ему неприятно. От металла в его тоне у нее заскребло на сердце. Она быстро пересекла залу, ощущая на себе взгляды обоих мужчин. Пока она не скрылась, никто не проронил ни звука.

   Когда она вышла, Дэнни в ярости набросился на брата.

   — Какого дьявола ты добиваешься, обращаясь с ней так? — рявкнул он, и лицо его покраснело от злости. — Вместо того чтобы сокрушаться о себе, тебе бы следовало подумать о том, что она пережила за эти недели! Черт подери, парень, если ты будешь третировать ее так и дальше, она совсем заледенеет! Брайони твоя жена! Или ты позабыл?

   — Судя по всему, это ты позабыл, братишка! — мрачно ввернул Джим. — Вы двое очень славно обнимались, когда я вошел. Сдается мне, ты забыл, что леди замужняя женщина!

   — Да брось ты! — сокрушенно покачал головой Дэнни. — Ничего подобного не было и в помине, и ты это прекрасно знаешь! Просто я пытался утешить ее. Из-за тебя она ведет себя теперь тише воды, ниже травы. Должен сказать, Джим, что, будь я женат на Брайони, я бы относился к ней совсем по-другому!

   — Да, но она не твоя жена. — Глаза брата блестели, как лезвия клинков. Казалось, он был готов убить Дэнни. — И думаю, тебе лучше не забывать об этом, дорогой братец. До тебя дошло?

   — Еще бы. Она не нужна тебе, но ты не хочешь, чтобы она оказалась нужна кому-либо другому. Ведь так? — поддел его Дэнни.

   В следующую минуту Джим молнией бросился к брату. Он схватил его одной рукой за ворот, а второй заломил ему руку.

   — Не суй свой нос в чужие дела, Дэнни! — предупредил он шипящим от ярости голосом. — Это касается только меня и моей жены. Не суйся и держись подальше от нее!

   Дэнни, как ни старался, не мог вырваться. Когда Джим еще больше скрутил ему заломленную руку, он выругался.

   — До чего же ты толстокожий, дьявол! — выдохнул он, и глаза братьев встретились, метая молнии друг в друга.

   Затем так же неожиданно, как он налетел на брата, Джим ослабил свою хватку и отпустил руку Дэнни. Тяжело дыша и не говоря ни слова, он снова подошел к бару и налил себе еще стакан.

   Потрясенному Дэнни ничего не оставалось, кроме как наблюдать за ним со своего места. Его одолевало бешенство. Никогда еще Джим не обращался с ним так. Даже в бытность детьми старший брат всегда заботился о нем, проявляя добрую и нежную сторону своей натуры, которую он скрывал от всех других. Джим страшно враждовал с их стариком, и в конце концов сбежал из дома и вступил в войска янки, когда между штатами разразилась война, но до самого побега он ни разу не сказал худого слова своему обожаемому младшему брату, не говоря уже о том, чтобы поднять на него руку.

   Дэнни решил, что, должно быть, потеря ребенка потрясла Джима гораздо сильнее, чем можно было думать. Он стал совершенно другим человеком. Дэнни рассчитывал, что, если бы ему удалось облегчить брату его страдания, это как-то могло помочь сблизить отдалившихся друг от друга Джима и Брайони. Однако теперь он опасался, что, наоборот, способствовал их отдалению.

   Лицо его было посеревшим и удрученным, когда он медленно шел мимо брата, направляясь в столовую. Тихий окрик Джима заставил его остановиться у двери:

   — Дэнни. Прости меня.

   Младший брат уставился на него, в растерянности не зная, что сказать. Наконец он покачал головой; плечи его понуро ссутулились.

   — Угу, — тихо выговорил Дэнни, — этого следовало ожидать. — И он прошел в столовую и молча сел на свое место за длинным дубовым столом.

   За обедом все чувствовали себя напряженно и почти не разговаривали. Потом Джим заперся у себя в кабинете. В последнее время он все чаще проводил вечера в таверне в Форт Уорте и возвращался на ранчо лишь рано утром. Когда же возвращался, то тут же уходил в маленькую спаленку для гостей в восточном крыле дома, наиболее удаленную от хозяйской спальни. Однако в этот вечер из-за снега он остался дома.

   Его присутствие в запертом кабинете не давало Брайони повода для радости. И хотя Дэнни на некоторое время составил ей компанию в гостиной и пытался поддержать ее веселой беседой, отчаяние, охватившее девушку, ничто не могло заглушить. Извинившись, она рано ушла к себе в комнату и долго сидела у окна, наблюдая снегопад. Приглушенные рыдания сотрясали ее тело. Она подумала, не лучше ли будет уехать и забыть об этом ранчо, которое она успела полюбить, забыть этого мужчину, которого она больше не интересовала. Она боролась с импульсивным желанием снова попытаться выманить Джима из его убежища, ибо больше не в силах была чувствовать себя отвергнутой. На сердце была такая боль, что Брайони казалось, будто ее режут по живому.

   Однако на следующее утро она решилась сделать последнюю попытку. На этот раз она не должна проиграть. Ее дух восставал против самой мысли о поражении. Не может быть, чтобы она не добилась успеха, если пустит в ход всю свою решимость. Она докажет ему, что любовь сильнее, глубже и прочнее, чем ненависть.

   Хозяйственные дела заставили ее к концу дня оседлать Шедоу и поехать в город за покупками. Работники на ранчо предупреждали, что с нагорья начинает задувать северный ветер. По их предположениям, он должен набрать полную мощь предстоящей ночью. Брайони пока не доводилось попадать в жестокие техасские бури. Отъезжая в сторону Форт Уорта, она бросила испытующий взгляд на не предвещавшее ничего страшного серое небо и заметила, что в его северном углу собираются тучи. Сверкающий снег ковром устилал прерию и, мчась галопом по открытой всем ветрам местности, Брайони представляла, что она и ее огромный вороной жеребец остались единственными живыми существами на всей земле. Бледный солнечный шар становился все более тусклым, в то время как девушка постаралась забыть о своих невзгодах и стать неотъемлемой частью окружающего ее снежного мира.

   Она довольно быстро справилась с делами и вскоре уже вышла из магазина, держа в руках покупки. Знакомый резкий голос окликнул ее. Брайони передернуло. Она обернулась и заставила себя вымученно улыбнуться Мэри Прескот, которая торопливо шла к ней с жеманной ухмылкой на румяном лице.

   — Милочка, ради Бога, как ты себя чувствуешь?! — воскликнула мадам чересчур громко, и Брайони почувствовала себя неловко, так как сразу же несколько прохожих обернулись на них.

   Брайони и Мэри представляли собой странную пару: изящная черноволосая красавица в голубом бархатном плаще и дородная громкоголосая матрона в шляпе с плюмажем, развевавшимся на ветру.

   — До меня дошел слух о том ужасном несчастном случае, — промолвила миссис Прескот; слова слетали с ее губ с огромной скоростью, приобретенной на основании многолетнего опыта. — Мне так жаль, что вы потеряли ребенка и столько пережили в связи с этим, — скороговоркой выпалила она.

   В ее глазах отразилось что-то такое, что подразумевало знание какой-то информации.

   — О эти мужчины! Уж я-то знаю, какими они бывают!

   Затем она бросила на девушку быстрый, оценивающий взгляд.

   — Но, должна сказать, выглядите вы сногсшибательно. Конечно, малость похудели, но, дорогая моя, после всего того, что вы пережили, естественно выглядеть несколько изможденной. Я хочу сказать…

   — Да, да, и спасибо вам, миссис Прескот за заботу, — прервала ее Брайони. — Скажите, мадам, — продолжала она, плавно переводя разговор на другую тему, — как продвигаются дела с вашим комитетом?

   — Гранд-общество Форт Уорта проводит свое первое общее собрание первого января! — гордо объявила леди. — Мы ожидаем великолепных гостей! И надеюсь, что вы тоже придете!

   — О, я постараюсь! — обещала Брайони. — А теперь, с вашего разрешения, мне нужно упаковать покупки и отправиться домой. Джим и Дэнни скоро прибудут домой и захотят поужинать.

   — Да, конечно, — кивнула Мэри Прескот. Ее глаза сияли, как две сливы. Она положила руку на плечо девушки. — Но знайте, дитя мое, что всегда, когда вам понадобится здравый совет, если хотите, материнский совет, не колеблясь, приходите ко мне. Не вы первая, не вы последняя, у кого возникают проблемы с мужем. Мы все прошли через это так или иначе, и я уверена, что флирт вашего Техаса с этой певичкой из таверны не более серьезен, чем песенки, которые она распевает. И я на вашем месте…

   — Что вы сказали? — недоверчиво и изумленно переспросила девушка. У нее похолодело внутри. — Что? О чем вы говорите, миссис Прескот?

   Женщина растерянно заморгала:

   — Ну, вы же, конечно, в курсе этих дел. Все говорят, что ваш муж в последнее время проводит много времени в таверне и…

   — Какое отношение это имеет к певичке из таверны? — потребовала ответа Брайони.

   Зеленые глаза так неистово глядели на матрону, что та невольно сделала шаг назад. Неожиданно оказалось, что Брайони Логан больше не производит впечатления пленительной, невинной молодой леди, которая с таким шармом и грацией устроила вечеринку в Трайпл Стар. Скорее она выглядит… опасной. Ее прекрасное лицо было напряженным, глаза метали молнии. Она переложила пакеты с продуктами в одну руку, а пальцами другой с поразительной силой сжала локоть Мэри Прескот.

   — О чем это вы толкуете, мэм? — требовательным тоном поинтересовалась она.

   Женщина нехотя повиновалась:

   — Ну, понимаете, я думала вы знаете. В таверне «Тин Хэт» несколько недель назад начала работать новая девушка. Ее зовут Руби Ли. Она блондинка, довольно хорошенькая, но вульгарная. Я видела ее пару раз в магазине Уэйда Купера.

   Матрона презрительно хмыкнула:

   — Конечно, я не опускаюсь до сплетен, но Берта Креншо говорила мне, что все ее работники в Бар Уай влюблены в эту Руби. Говорят, она распевает непристойные песенки, танцует с мужчинами, и… — В этом месте от отвращения ее передернуло. — Один Господь знает, что еще!

   — Какое отношение все это имеет к Джиму?

   Все напряглось в душе девушки. Она почувствовала, что ее сердце стучит, как индейский барабан войны. Слова Мэри эхом отдавались в ее голове. «Мужчины! Я знаю, какие они бывают!» То, что под этим подразумевалось, ужаснуло ее, и она продолжала слушать собеседницу с нарастающим страхом.

   — Ну так вот, дитя мое, все просто, как ясный день! И хотя, как я уже говорила, не обращаю внимания на сплетни, ходит слух, что ваш Техас проводит все больше вечеров, а подчас и дней в «Тин Хэт» с того самого дня, как она появилась в городе и, по всей видимости… ну, дорогая моя, они привязались друг к другу!

   Брайони отпустила руку женщины так, будто оттолкнула ее. Она пыталась унять дрожь, охватившую ее, и выпрямилась, прямая и гордая.

   — Я убеждена, что вас ввели в заблуждение, — отчеканила девушка тихо, но очень внятно.

   У нее было неимоверное желание громко выругать эту мерзкую сплетницу, но она подавила его, заставив себя выглядеть спокойной и уравновешенной, даже веселой.

   — Десятки мужчин проводят время в таверне, миссис Прескот. А Джим любит выпить и сыграть в карты, как и всякий ковбой! — Брайони даже удалось выдавить из себя смешок. — Судя по всему, у сплетников Форт Уорта языки, как швабры, а воображение не уступит любым фантастическим сказкам о Пекосе Билле. Это просто абсурд. У моего мужа нет никакого интереса к какой-то вульгарной девице из дансинга. Я прекрасно осведомлена о том, что он проводит время в таверне, отдыхая от забот, связанных с хозяйством на ранчо. И Руби Ли не имеет к этому абсолютно никакого отношения!

   Она одарила Мэри прощальной натянутой улыбкой:

   — Впредь, мадам, рекомендую вам не очень-то доверять сплетницам и глупцам, которые бегут к вам со своими баснями. Те люди, которые умеют лишь точить лясы о делах своих соседей, обычно безмозглы, и их болтовня не заслуживает доверия. А теперь прощайте.

   Мэри Прескот залилась румянцем. Она выпятила свою неимоверных размеров грудь:

   — Моя милая миссис Логан! Я лишь пытаюсь помочь вам. Мне казалось, что вы могли бы извлечь пользу из доброго совета.

   — Вы чрезвычайно любезны. — Глаза девушки горели зеленым пламенем. — Надеюсь, мэм, что в один прекрасный день я смогу отплатить вам за вашу услугу.

   С этими словами она резко повернулась и направилась к своему воронку. Она ощущала спиною проницательный взгляд миссис Прескот, но больше не оглянулась. Загрузив покупки в переметную суму, Брайони закрепила ее и одним махом вспрыгнула на жеребца. Затем быстрым галопом помчалась домой.

   На этот раз она даже не обратила внимания на красоту продуваемого ветром белого пространства. Не заметила, что ветер набрал силу и грозно завывал меж кустов юкки и голых кактусов и буйно трепал ее развевающийся голубой плащ.

   Казалось, что земля пробудилась от зимнего сна. Тонкий наст потрескивал под копытами Шедоу. Ветер поднимал снежную пыль, и она крутилась, танцевала, кружилась хороводом вокруг Брайони. Небо потемнело. По нему неслись угольно-черные тучи, которые, однако, не могли затмить бледный шар светила. Над усыпанной снегом прерией стояло мерцающее серебристое сияние. Это было невероятно прекрасно: холодный хрустальный мир, задрапированный снегом.

   Но Брайони ничего этого не видела — ни потрясающего снежного покрова, до самого горизонта укутавшего прерию и холмистое нагорье, ни пары орлов в небе, стремительно пикировавших туда, где они могли найти убежище от бурана, ни таинственного белого мерцающего света. От мыслей, крутящихся в голове, у нее заломило в висках и звенело в ушах. Но к тому моменту, когда она достигла ранчо, решение было найдено. Она теперь ясно знала, что предпримет.

Глава 7


   Брайони выждала, пока темнота не окутала дом на ранчо и все не улеглись спать. Порывистый ветер сотрясал окна. Пронизывающий ледяным холодом сквозняк гулял по половицам, как заблудший кот, бросая Брайони в дрожь, когда она босиком проскользнула через огромную спальню и потихоньку отворила дверь, ведущую в прихожую. Бледно-зеленая атласная ночная сорочка колыхалась вокруг ее талии мерцающим облачком, пока она неслышно прокрадывалась по застеленному ковровой дорожкой коридору. Волосы небрежно ниспадали на ее плечи, а глаза отдавали блестящим жемчугом на бледном овале ее лица. Сердце молотом стучало в груди девушки, на ощупь прокладывавшей путь в темноте. Наконец она дошла до двери, которую искала, и взялась за медную ручку. От волнения у нее покалывало сердце, как будто тысяча крошечных дротиков своими остриями бередили его.

   Нажимая на дверную ручку, она сделала глубокий вдох, чтобы успокоить волнение. Ручка подалась. Все шло великолепно. Джим не сможет безжалостно отвергнуть ее.

   Она ни на йоту не поверила грязным сплетням, услышанным в городе от Мэри Прескот. Несмотря на гнев и обиду, Джим любил ее. Он не променяет ее на другую женщину. Он не способен на это. Руби Ли, кто бы она ни была, не могла что-нибудь значить для него. Это Брайони отчетливо сознавала еще тогда, когда галопом скакала из Форт Уорта домой. И все же вся эта история с Руби Ли, сама мысль об этом подстегнули Брайони отказаться от осторожного плана постепенного, медленного восстановления близких отношений с мужем и предпринять решительные действия.

   Она решила, что если не помогут любовь, нежность и терпение, то придется прибегнуть к другому, более мощному средству — к страсти. Она надеялась, что, удовлетворив страсть Джима, ей удастся вновь разжечь пламя любви. Поэтому в тот вечер она взяла поднос с едой к себе в комнату и поужинала в одиночестве, обдумывая план предстоящего сражения.

   После еды, когда солнце садилось за горизонт и над огромной заснеженной прерией сгустились сумерки, она наполнила медную ванночку водой с ароматным французским маслом и помылась в ней. Выйдя из ванночки вся мокрая, она быстро завернулась в мохнатое полотенце, а другое полотенце обернула вокруг своих роскошных локонов. Устроившись за туалетным столиком, девушка сняла с головы полотенце и начала расчесывать свои длинные волнистые локоны, пока они не засияли, как блестящий черный атлас. Глаза, отраженные в зеркале, от возбуждения светились, когда она размышляла о предстоящей ночи.

   Брайони прикоснулась к фотографии в серебряной рамочке, напоминавшей об их медовом месяце, и подумала о том, что совсем скоро они опять найдут свое счастье. Развернув мохнатое полотенце, она облачилась в бледно-зеленую, мягкую, как пудра, атласную ночную сорочку и была готова к осуществлению своего хитроумного плана.

   Теперь, стоя перед дверью комнаты, где спал ее муж, она чувствовала невероятное волнение. Каждая клеточка ее тела дрожала от нетерпения. Коснувшись холодной медной ручки, она задала себе вопрос, заснул ли уже Джим или нет. «Если заснул, то еще лучше», — подумала она, улыбнувшись про себя. Тогда она проскользнет к нему под одеяло еще до того, как он узнает, что она рядом, обнимет его за шею надушенными руками и встретит его пламенным поцелуем. Конечно, он не прогонит ее. Он просто будет не в состоянии сделать это. Сегодня он будет принадлежать ей…

   Дверь бесшумно отворилась. Брайони вошла внутрь.

   Джим был не в постели. Он стоял у окна, обнаженный до пояса, и курил тонкую сигару. Когда он поднес сигару ко рту, его бронзовые от загара мышцы засияли при свете лампады. Муж выглядел до того прекрасным, что ей показалось, она его еще не видела таким. Каштановые волосы Джима челкой спадали на лоб, а глаза отдавали серебристо-голубым блеском, когда он всматривался в ночное окно, за которым бушевал ветер.

   Она восторженно любовалась его высокой мускулистой фигурой и грубоватыми чертами лица; любовь к нему обдала ее горячей волной. Неосознанно где-то внутри возникло острое желание.

   Медленным, осторожным движением девушка закрыла за собой дверь. Босая, она проскользнула вперед, и ее сорочка зашелестела. Шум ветра заглушал все другие звуки в маленькой комнатушке, и она успела подойти к нему до того, как он узнал о ее присутствии. Джим загасил окурок в глиняной миске, стоявшей на подоконнике. От наклона мышцы на его корпусе взбухли. Когда он выпрямился, Брайони нежно коснулась его руки.

   Она забыла, кем был ее супруг. Для человека его профессии быстрота реакции была жизненной необходимостью, а опасности были повсюду. Инстинктивно Джим среагировал на неожиданное прикосновение. Он резко обернулся и схватил ее руку, вдавив корпус девушки в стену. В следующий миг, когда он разглядел ее, суровость исчезла с его лица, мышцы расслабились и мощные руки ослабили хватку. Однако он не выпустил ее, вглядываясь в испуганное, обращенное кверху лицо сузившимися глазами.

   — Какого дьявола тебе здесь надо? — резко спросил он. — Я мог убить тебя до того, как сообразил, что это ты!

   — Это мой дом. У меня есть право заходить туда, куда пожелаю.

   Встревоженная поначалу его грозным видом, теперь она улыбалась, глядя в его блестящие глаза. Он стоял совсем рядом, прижимая ее к стене. По его дыханию она определила, что он вдохнул аромат ее духов.

   — Мне нужно было увидеть тебя, Джим. Я соскучилась по тебе.

   Он долго глядел на нее. Через прозрачную атласную сорочку Джим различал ее кремового цвета с розовыми бугорками груди, ощущал их касание к своему обнаженному торсу. Ее шелковистые волосы походили на полуночное облачко, а черты лица с высокими скулами — изящные и прелестные — на тонкий фарфор. Сладостный запах, исходивший от ее кожи, тревожил его. Ее глаза, подобные бездонным изумрудного цвета водоемам, захватили его своим очарованием. Глядя на мягкие, соблазнительные розовые губы, он почувствовал, как мышцы его напряглись. Он желал ее. Проклятие, как он желал ее!

   Брайони отвела руки от его торса и обняла мужа за шею. Мягким, решительным движением она притянула его голову и прильнула к нему. Губы Брайони приникли к его губам, и ее охватила радость. В глазах ее горел огонь желания. Она вся млела, чувствуя его тело. Их тела сомкнулись, как меч, вложенный в ножны.

   Джим ответил на поцелуй жены с такой жадностью, которая заворожила ее. Его губы отчаянно искали ее уста, и он погрузил в них свой твердый язык. Сильные руки сжимали ее железными обручами, и она все теснее прижималась к Джиму. Волны страсти обдавали ее руки, грудь, бедра. Адский жар сжигал ее всю. Руки Джима грубо и жадно сновали по ее телу, как будто он никак не мог завладеть им целиком. От его жестких настойчивых прикосновений она вся пылала, и когда его губы ласкали ее трепещущую шею, она содрогалась в его объятиях.

   Руки девушки соскользнули на мощные, бугристые мышцы его обнаженной спины, а он ерошил ее локоны и целовал. Экстаз и триумф охватили Брайони, когда она ощутила силу его неистощимой страсти. Он принадлежал ей. Он желал ее. Она доведет его до белого каления, и он забудет о злости, гордости, боли и будет стремиться лишь к тому, к чему стремится она, — стать единым целым с нею.

   В течение нескольких минут они отдавались неистовой страсти, дрожа от слишком долгого воздержания, а затем, когда пальцы Брайони начали распускать ремень его брюк, когда она сладострастно желала ощутить мощные толчки его мужской плоти внутри себя, очарованию неожиданно пришел конец.

   Джим застыл, все его тело одеревенело от злости, и он вырвался из ее рук, как будто она была гремучей змеей, свернувшейся в кольцо и готовой к броску. Он так грубо отбросил ее от себя, что девушка ударилась о стену, и ее волосы черным бархатом разлетелись по плечам.

   — Проклятая маленькая сучка! — бросил Джим; его грудь высоко вздымалась, когда он пытался подавить страсть, кипевшую внутри. — Грязная, хитрая ведьма! Убирайся от меня ко всем чертям!

   Не испугавшись, Брайони отбросила прядь волос со лба и выпрямилась, шагнув к нему. Она подошла ближе, ее лицо сияло и горело пламенем желания.

   — Ты ведь не хочешь этого, Джим! И я не хочу! Ты все еще любишь меня! Не подавляй любовь, просто люби меня. У нас нет оснований бороться с этим! Ведь мы муж и жена!

   — Я не хочу тебя! — Его голос, как колокол, рассек воздух. — Ты что не понимаешь? Я не хочу тебя!

   — А я не верю. — Подбородок Брайони смотрел вверх, когда она встретилась с его бешеным взглядом. Ее глаза искрились, как сияющие изумруды. — Только что ты доказал, что хочешь меня. Такой поцелуй не может быть ложью! — Ее губы потянулись к нему.

   Под развевающейся сорочкой соблазнительно открывалось ее обнаженное тело. Абсолютно уверенная в себе, она скользнула к нему.

   — Признайся в этом, дорогой. Ты же хочешь, чтобы мы были вместе. Ты хочешь заняться со мной любовью так же, как я.

   Ее пальцы скользнули вверх по его широкой груди, слегка ероша и поглаживая густую каштановую поросль.

   — Джим, — шепнула она, прижимаясь к нему, — люби меня.

   Его глаза приобрели оттенок темного кобальта. Он со свистом вдохнул воздух. Затем все мускулы его тела напряглись. Он сделал молниеносное движение, сбросив пальцы жены с груди и железной хваткой сдавив ее запястья.

   — Я не люблю тебя, — проскрипел он через стиснутые зубы. — Проклятие, я больше не хочу тебя! Но, кажется, тебя это не волнует! — В его глазах мелькнула угроза. — Ты явилась сюда и пытаешься отдаться мне, как самая обыкновенная уличная девка. И ты думаешь, что, соблазнив меня, ты изгладишь из моей памяти все остальное. Ну так ты глубоко ошибаешься!

   Впившись пальцами в запястья, он встряхнул ее. Лицо его было жестоким.

   — Ты лишь в одном права, моя очаровательная маленькая куколка, — мрачно процедил он. — Я все еще желаю тебя. Так, как это бывает у спаривающихся животных. А вовсе не от любви — нет, ты напрочь убила ее во мне, когда убила нашего ребенка. Мое желание — это простое вожделение. Ты до чертиков красива, Брайони, этого отрицать нельзя.

   Заметив холодные, темные огоньки в его глазах, она попыталась вырваться. Ею вдруг овладели страх и злость.

   — Отпусти меня! — строго сказала она, безуспешно пытаясь освободиться из его крепких рук. — Такого я тебя не хочу. Мне нужна твоя любовь.

   — Это ты пришла сюда, маленькая куколка. Ты искала меня, надеясь заманить, как кот мышку. Вот ты и нашла меня. Только, боюсь, мышка и кот поменялись местами. Теперь вроде ты, именно ты и попалась. — Его губы скривились. В живых голубых глазах мерцали убийственные насмешливые искорки. — Ты здесь, ты моя жена, и я собираюсь дать тебе то, зачем ты пришла.

   — Нет!

   Брайони отчаянно брыкалась, когда он потащил ее к постели. Она выкручивала себе руки в безуспешной попытке освободиться от его цепкой хватки. Он бросил Брайони на матрас и прижал одной рукой ее заломленные над головой руки. Другую он сунул за пазуху ее сорочки и обхватил грудь.

   Голос его прозвучал хрипло и дико:

   — Ведь ты именно этого хотела, Брайони, не так ли? Или ты ожидала увидеть здесь розы и лунное сияние?

   Он не ждал ответа. Его губы впились в ее уста, сделав невозможным никакой ответ. Она пыталась увернуться из-под него, крутила головой, но он прижал ее крепче и раздвинул ее губы языком. Целуя ее губы, он держал ее в плену своим телом. Его поцелуи были жесткими и жадными, от них у нее загорелись губы. Его пальцы с грубой сноровкой сжимали конусообразный сосок ее груди. Брайони пыталась выскользнуть, но он был слишком силен, и, когда его чресла вдавили ее в мягкую постель, она, протестуя, издала болезненный вопль.

   Он проигнорировал ее протест. Его пальцы нащупали верх сорочки и резким рывком разорвали атласную ночную рубаху надвое. Он изучающим взглядом смотрел на ее обнаженное дрожащее тело.

   — Нет! Дьявол тебя побери, нет! — крикнула Брайони так громко, что он освободил ее саднящие от боли запястья и свободной рукой зажал ей рот. Его потемневшие злые глаза сверлили ее.

   — Спокойно, маленькая куколка! Ведь мы не хотим, чтобы Дэнни помешал нам? — хрипло процедил он. — Если будет нужно, я заткну тебе рот кляпом. Не думаю, что тебе это понравится.

   Зеленые глаза жены горели от ненависти и, пожалуй, от ужаса.

   Все это было самой настоящей насмешкой над тем, что было между ними прежде. Все ее чудесные эмоции, связанные с Джимом, были разом порушены. Он знал, что она мечтала о нежности, страсти, рожденной любовью, но вместо этого унизил ее, превратил то, что должно было стать продолжением любви, в отвратительный акт мести.

   Она снова попыталась выкрутиться, отталкивая его. Бесполезно. Он легко удерживал ее, беспомощную, как тигр, поймавший птицу. Девушка перестала двигаться. Она тяжело дышала, лицо ее было мокрым от слез. Ее влажные локоны разметались по постели. Джим убрал руку, зажимавшую ей рот, и внимательно наблюдал за ней. От его бешеных поцелуев губы ее запеклись и покраснели. На лбу проступили капли пота. Он ощущал дрожь ее тела, которую она никак не могла сдержать. Но его остановили ее глаза, их гагатовая глубина, отражавшая страдание, исходившее из самой ее души. Он видел это и наконец понял, судя по всему.

   — Я не люблю тебя, Брайони, ты мне абсолютно безразлична!

   Его холодные голубые глаза пронизывали ее насквозь. В них не было ни жалости, ни сострадания. Черты его лица были подобны стылой прерии.

   — Думаю, ты теперь понимаешь это. Верно?

   Она взглянула на него, сломленная страданием, гораздо большим, нежели просто физическая боль. Осознание того, что он сумел так использовать и унизить ее, угнетало ее душу. Да, теперь она все поняла. Он показал ей, насколько беспредельна его ненависть. В его сердце не осталось малейшего места для любви и сочувствия или жалости. Только одна ненависть. Другого способа доказать это он не нашел. Комок застрял у нее в горле. Джим потряс ее за плечо.

   — Отвечай, Брайони! — приказал он. — Ты поняла?

   — Да. Да! — выдохнула она, не выдержав бесстрастного выражения его глаз и бессердечного взгляда. Слезы струились по ее щекам. — Ты не хочешь меня… не любишь меня. Понимаю, черт тебя возьми! Чего еще тебе от меня нужно?

   — Ничего. Это все.

   С этими словами он отпустил ее, слез с кровати и отошел.

   С минуту Брайони продолжала лежать, не в силах пошевельнуться. Потом медленно села. Ее руки и плечи болели. Она взглянула на Джима, который проворными движениями пальцев застегивал пуговицы своей голубой рубахи и заправлял ее в брюки. Смотрела безмолвно, как он уселся на низенький, вырезанный из дерева стульчик и стал натягивать сапоги.

   Вот и все. Это конец. Она онемела от страдания, на сердце было так тяжело, словно его сковали железными цепями. Затем неожиданно вместе с гневом, захлестнувшим ее и оттеснившим все остальное на второй план, к ней вернулись силы.

   — Ты… ты презренный негодяй! — зашипела Брайони, и ее пальцы сжались в маленькие крепкие кулачки, когда она спрыгнула с кровати и бросилась на него. — Я убью тебя!

   Когда она попыталась ударить его, Джим перехватил ее руку и вновь отбросил Брайони на кровать. Не обращая больше на жену никакого внимания, он достал свое изношенное серое сомбреро и натянул его низко на лоб. Затем закинул через плечо ремень с револьвером и направился к двери.

   — И не думай уехать! — выдохнула Брайони.

   Она снова бросилась к нему, чтобы перекрыть ему путь, не обращая внимания ни на свою наготу, ни на слезы, ручьем бежавшие по щекам. Ею овладела слепая ярость. Она буравила его глазами, как дикая кошка перед прыжком.

   — Мы еще не все сказали друг другу, Джим Логан! Мне еще есть что сказать…

   — Меня это не интересует.

   Он отодвинул ее в сторону и, пока она пыталась удержаться на ногах, исчез за дверью. Брайони пустилась за ним, распаленная чуть ли не до сумасшествия.

   Но она опоздала. С верхней площадки лестницы она услышала, как захлопнулась парадная дверь. Он ушел.

   Ушел! Ее щеки горели от бешенства. Она била кулачком по перилам. В ней бурлила неудержимая ярость. Она повернулась, бросилась в свою спальню и начала быстро одеваться. У девушки дрожали пальцы, когда она застегивала пуговицы белой батистовой рубашки и запихивала ее концы в черную шерстяную юбку, предназначенную для верховой езды. Затем она проворно облачилась в плотно облегающую красную вельветовую куртку с маленькими черными пуговками впереди. Пригладила волосы щеткой и убрала пряди с лица, повязав их на шее красной бархатной лентой. В ее душе кипела убийственная ярость, когда она с омерзением вспоминала, как Джим Логан использовал ее в эту ночь. Неужели он действительно думает, что она оставит это без последствий? Неужели он думает, что она позволит ему так унижать, осквернять свою любовь к нему и затем вот так уходить из дома как ни в чем не бывало?

   С яростью она натянула на ноги сапоги и быстро прошла к бюро, где в одном из ящичков держала свой короткоствольный пистолет. Брайони положила его в карман юбки и направилась к выходу.

   В доме все еще было тихо. По-видимому, Дэнни и Росита не слышали никакого шума. Тем лучше. Если бы они проснулись, то могли бы попытаться помешать ей поехать за Джимом, а ей вовсе не хотелось, чтобы ее задержали. Внизу, в зале, она набросила на себя тяжелый голубой вельветовый плащ, висевший на крюке, и натянула на голову капюшон. Затем сунула руки в теплые кожаные перчатки. Через мгновение двойная дубовая дверь парадной была распахнута, и Брайони понеслась к конюшне. Штормовой ветер трепал ее одежду и обдувал разгоряченное лицо.

   От порывов морозного ветра ей пришлось наклонить голову. «Нет, Техас Джим Логан, мы еще не все сказали! — думала она, открывая дверь конюшни. — Далеко не все!»

   Через минуту девушка уже стремительно скакала под колючим холодным ночным ветром, маленькая, одинокая фигурка на вороном жеребце, преодолевавшая залитые лунным сиянием снежные завалы и обуреваемая одним-единственным смертельным желанием.

Глава 8


   В эту жуткую декабрьскую ночь таверна «Тин Хэт» не могла похвастаться изобилием посетителей. Большая часть завсегдатаев предпочли укрыться дома у камина, закутавшись в пледы, вместо того чтобы бороться с порывистым штормовым ветром и дикой стужей на улице.

   Лишь небольшая кучка бездельников и железнодорожных рабочих рассеялась по оклеенной малиново-золотистыми обоями зале, где, облокотившись о стойку бара, они поглощали виски и наблюдали за скучающими танцовщицами. Девушки казались озябшими в своих чересчур узких платьях в обтяжку, украшенных блестками, перьями и блестящими стразами. Джейк, массивный рыжебородый бармен и хозяин заведения, внимательно поглядывал на кареглазого игрока в углу, который предлагал двум бродягам в лохмотьях сыграть в покер. Он очень надеялся, что бродяги найдут чем расплатиться, если окажутся в проигрыше, так как ему не хотелось, чтобы в этот вечер завязалась драка. Джейку опять не давала покоя боль в спине, и он был не в настроении разнимать дерущихся или потратить целый вечер на уборку помещения после стычки. Однако, когда дверь таверны с шумом распахнулась, он перевел глаза с игроков в покер на вновь вошедшего.

   Это была девушка, по всей видимости, насквозь промерзшая и довольно крепко потрепанная набиравшим силу бураном. Она мигом обвела глазами залу и быстрым уверенным шагом прошла по малиновому ковру к стойке бара.

   Большой Джейк с любопытством смотрел на нее. Она явно не принадлежала к типу девиц из таверны. Это была красотка, но из разряда леди. Под капюшоном он разглядел иссиня-черные волосы и зеленые глаза. В ней было что-то элегантное и в то же время диковатое, нечто такое, что привлекло его внимание и заставило обнадеживающе улыбнуться, когда она приблизилась к нему. Может, ему подфартит в эту ночь. Может, северный ветер занес эту хорошенькую шуструю девулю специально, чтобы согреть в эту ночь его постель.

   — Я ищу Техаса Джима Логана. Где он? — без обиняков спросила она.

   Большому Джейку, к вящему его сожалению, пришлось скрыть глубокое разочарование. Теперь он отдавал себе отчет в том, кто была эта краля. Все знали, что Техас привел в свой дом жену. Большой Джейк никогда не встречался с ней, но ведь ему нечасто доводилось знакомиться с женщинами за стенами таверны, а у симпатичной замужней леди с Востока вряд ли были серьезные основания бывать в «Тин Хэт». Но это, должно быть, все-таки она, несомненно. Ходили слухи, что она красавица, а эта девушка, конечно, была таковой. «Какая жалость», — думал он, одобрительно глядя на нее своими оливково-карими глазами. У него не было ни малейшего шанса позабавиться с женщиной Техаса Джима Логана. Даже если бы она проявила к нему интерес, о чем, судя по всему, не приходилось и мечтать. Кажется, единственное, что ее интересует, так это местонахождение стрелка, но как раз об этом Большой Джейк вовсе не собирался ей говорить.

   — Кто? — резко переспросил он, занявшись протиркой блестящей черной поверхности стойки бара замшевой тряпкой. — Кажется, я не расслышал имени, мэм.

   — Техас Джим Логан. — Брайони выговорила это со стиснутыми зубами, и ее искрящиеся глаза впились в округлое мясистое лицо толстопузого бармена. — Скажите, где его найти.

   Большой Джейк отрицательно покачал головой:

   — Здесь такого нет. Сами посмотрите, мэм.

   Вроде бы ничего не произошло, но неожиданно Большой Джейк увидел прямо перед глазами дуло аккуратного короткоствольного пистолета с перламутровой рукояткой. Девушка твердо держала его в затянутой перчаткой руке.

   — Больше никакой лапши на уши, — ровным голосом потребовала она. — Я видела его лошадь на привязи. А теперь или вы скажете мне, где он, или я просверлю дырку в вашем лбу. В Аризоне уже есть один такой, лежащий в могиле от моей пули, я не возражаю, если вас будет двое. Итак, считаю до трех!

   Большой Джейк глядел на нее во все глаза. Он ослабил узел своего узкого черного галстука на вспотевшей шее, так как ему вдруг показалось, что он душит его.

   — Проклятие! — пробормотал он и покачал головой.

   Что-то неуловимо подсказало ему, что эта миниатюрная особа наверняка выполнит свою угрозу.

   «Ну и взбалмошная бабенка! И такая вспыльчивая!» Когда Брайони взвела курок пистолета, он скороговоркой выпалил:

   — Ол райт, леди, ол райт. Он там, наверху, в комнате Руби. Третья дверь налево.

   Джейк облегченно вздохнул, когда Брайони поставила курок на предохранитель и попятилась к лестнице, ведущей наверх. Быстро поднимаясь по ней, она не выпускала его из виду, такая же настороженная и внимательная ко всему окружающему, как законник, выслеживающий бандита.

   Большой Джейк многое дал бы за то, чтобы посмотреть, что произойдет, когда она найдет своего мужика. Нехотя он вновь обратил свой взгляд на игроков в покер, при этом брови его насупились. У него было подсознательное чувство, что этой ночью в его заведении будет стрельба.

   Брайони пробиралась по коридору третьего этажа неслышно, как кролик. Она не задержалась у третьей двери налево и не постучалась в нее, а просто с оглушительным треском распахнула ее и заскочила в комнату. Подняв пистолет, девушка смерила взглядом двух захваченных врасплох людей.

   Джим сидел на краю широкой, покрытой розовым покрывалом перины, в шляпе, сдвинутой на затылок. Его голубая рубаха была расстегнута до пояса, он обнимал сидевшую у него на коленях полуобнаженную девушку. «Руби Ли».

   Брайони окинула ее с ног до головы полным гнева взглядом. У девицы из таверны были густые, светло-серебристые волосы, острый нос и полные алые губы, а щеки нарумянены, чтобы скрыть бледный цвет лица. У нее были огромные лилейно-белые груди, почти целиком выступавшие из узкого, в бедрах просвечивающего красного неглиже, облегавшего ее фигуру. Больше на ней ничего не было.

   В комнате стоял тяжелый запах духов, которыми она, должно быть, поливала свое пышное тело. Глупая ухмылка растаяла на губах Руби, когда дверь с шумом распахнулась, и, уставившись на девушку в голубом плаще, стоявшую на пороге и бешено размахивавшую пистолетом, она испустила панический вопль.

   — А-а-а-а, — истошно взвизгнула Руби и вцепилась в Джима, как обезумевший осьминог. — Радость моя, сделай же что-нибудь!

   Он спустил ее с колен и медленно поднялся, вглядываясь в Брайони дымчато-голубыми глазами:

   — Какого дьявола тебе здесь надо? Ты что, спятила?

   — Да. — Брайони наставила пистолет на Руби Ли. — Вон! — бросила она. — Сейчас же!

   — Заз-з-з-нобушка моя! — заскулила девица, цепляясь за Джима. — Неужели ты так это оставишь? Как она смеет наставлять на меня эту ужасную пушку? Почему ты…

   Брайони со щелчком спустила предохранитель, и в тесной каморке этот звук отозвался эхом. У Руби Ли отвалилась нижняя челюсть, когда она в ужасе смотрела на девушку у двери.

   — У тебя ровным счетом две секунды. Убирайся!

   Руби Ли молнией бросилась в коридор, волоча по полу свое прозрачное неглиже. Брайони захлопнула за ней дверь, не сводя глаз с Джима.

   Он беспечно стоял перед ней, и в выражении его лица не было страха. Глаза Джима потемнели от гнева.

   «Ага, хорошо, — со злым удовлетворением подумала девушка. — Теперь мы на равных. Дуэль будет честной».

   — Ну что, Брайони, вопрос исчерпан? — Голос Джима прозвучал, как кнут. — Ты достаточно подурачилась? Какого черта ты здесь?

   — Ты как-то предупреждал, что в следующий раз, когда я подниму на тебя пистолет, застрелишь меня, — проговорила девушка, твердо держа на прицеле грудь Джима. — Ты готов?

   — Мне бы именно это и следовало сделать! — прорычал он, сжимая кулаки. — Ты заслужила это, раз откалываешь такие номера.

   — Ты спросил, что я делаю здесь. Теперь я задаю тебе тот же вопрос.

   — А разве это не ясно? — процедил он, сунув руки в карманы брюк. Казалось, он чувствовал себя абсолютно спокойно. И даже едва ли не удовлетворенно. — Ты умная женщина, Брайони. Тебе бы следовало самой догадаться, чем мы с Руби занимаемся здесь.

   До этого самого момента Брайони сохраняла полное самообладание, отвергая всякое ощущение боли, предательства или скорби. Только гнев мог помочь ей справиться с этими муками. Но сейчас ею снова завладела боль, потрясавшая ее до глубины души. Ее голос задрожал, когда она выкрикнула:

   — Нет! Я не верю тебе!

   Его губы насмешливо скривились:

   — Тебе здесь нечего делать, Брайони. Езжай домой.

   — Домой? — В ее голосе зазвучали опасные высокие нотки. — В какой дом? Ты имеешь в виду дом на ранчо, в который ты привез меня после свадьбы? Где ты обещал любить меня вечно, быть моим верным мужем до конца дней? Ты говоришь об этом доме?

   Он отвернулся.

   — Убирайся.

   — Не раньше, чем мы завершим этот разговор. Мне надо узнать кое-что. — Она прикусила губу, чтобы та не дрожала, и покрепче сжала рукоятку пистолета. — Эта женщина твоя любовница? — Ее голос прозвучал тихо, и было понятно, что она пытается совладать со своими чувствами. — Скажи мне правду, черт тебя подери, если только в тебе осталась хоть капля порядочности. Ты… занимался с ней любовью?

   Джим взглянул на нее. На лице его не было заметно ничего, но глаза походили на сосульки.

   — Да.

   Внезапно нахлынувшие слезы скрыли его от нее. Брайони постаралась поскорее сморгнуть их. Смертельный холод охватил ее члены, и тоска сжала сердце. В воздухе стоял смрад от дешевых духов Руби Ли.

   — Ты негодяй, — выдохнула она.

   На скулах Джима заходили желваки, и он двинулся на нее.

   — С меня хватит, — сказал он, нависнув над ней всем своим мощным корпусом. — Отдай мне свой чертов пистолет и ради всех святых убирайся.

   — Нет! Отойди или я стреляю! — резким голосом крикнула она, отступив и вновь поднимая пистолет. — Я буду стрелять, Джим, клянусь!

   Он не остановился. Приблизившись, он схватил жену за кисть руки, державшей оружие, и вывернул ее, забирая пистолет. Брайони с рыданием бросилась на него, молотя руками его грудь и плечи. Он схватил ее, взял за талию и заглянул в блестящие от слез глаза.

   — У тебя был шанс отомстить, — сильно тряхнув ее, пробурчал он. — Но ты им не воспользовалась.

   В его тоне звучали жесткие нотки.

   — Но не расстраивайся, Брайони. Ты уже ранила меня куда сильнее, чем это могли сделать простые пули. Ты уничтожила ребенка, которого я хотел больше, чем что-либо еще, и ты разрушила мою любовь к тебе из-за своей глупой, бессмысленной гордости. Большей раны ты уже не в состоянии мне нанести, да и я не смогу уязвить тебя больше, чем уже сделал. Поэтому давай на этом кон-мим. Я продолжу заниматься пьянкой, а ты езжай домой и укладывайся в свою славную, мягкую, уютную постель. Идет?

   — Я могла бы простить тебя. — Голос жены превратился в болезненный шепот, и лицо ее было совсем рядом. — Я могла бы простить тебе все, даже это. Даже Руби Ли, даже ту дикость, которую ты позволил себе сегодня по отношению ко мне. Если бы ты просто попросил меня, я бы простила, потому что любила тебя. Но ты… — Она содрогнулась от бешенства и боли. — Ты не можешь простить меня за то, что я была сама собой. Я просила у тебя прощения, когда вела себя неподобающе под влиянием слепой, глупой ярости, когда сделала ту ужасную, трагическую ошибку! Я умоляла простить меня. Но нет! Мощный Техас Джим Логан не умеет открыть свою душу и простить кого-либо! Ты не смог простить своего отца за все те годы, и он умер до того, как ты обрел возможность сделать это. А теперь ты не можешь простить меня. Интересно, — продолжала она, при этом ее бледное лицо было мокрым от слез, а покрасневшие глаза устремлены на него, в то время как его руки сжимали ее талию. — Интересно, простишь ли ты меня через десять, двадцать или сорок лет, когда от нашей любви не останется и следа, а наши жизни будут исковерканы. Неужели только тогда ты наберешься наконец мужества для прощения, когда будет слишком поздно?

   Она попыталась вырваться из его рук, и он отпустил ее. Он молча смотрел, как она рванулась к двери, шелестя тяжелым плащом.

   — Да, еще одна вещь, Техас.

   Услышав из ее уст свое прозвище, он с особенно напряженным вниманием вгляделся в нее. Никогда раньше Брайони не называла его так. Так звали его второе это, стрелка, и это имя приводило в ужас весь Запад. Шерифы и бандиты знали его по этой кличке, но Брайони называла его Джим с того самого дня, когда они впервые почувствовали влечение друг к другу. Для нее его настоящее имя всегда было желанным, означавшим ее доверие к нему, человеку, которым он был в действительности, а не к легендарно хладнокровному стрелку. И теперь, услышав из ее уст свое прозвище, он застыл и как-то одеревенел.

   — Я всегда буду любить Джима Логана. Всегда. — Она встретилась с ним глазами, набухшими от слез. Несмотря на отчаяние, она была полна достоинства. — Но вопрос заключается в том, — тихо закончила она, — что я не знаю, куда он делся.

   Одно последнее мгновение ее взгляд задержался на его лице, как будто ей хотелось навсегда запомнить каждую его черточку, затем она резко развернулась и распахнула дверь. Брайони выбежала из комнаты без оглядки, но Джим еще слышал ее шаги, эхом отзывавшиеся в холле. А затем наступила тишина, нарушаемая лишь гулом, доносившимся из залы внизу.

   Он не двинулся с места; тысячи мыслей рождались в его голове. Слова жены все еще звучали в ушах. Прощение. Любовь. Мужество. Ее лицо стояло перед глазами. Мужество простить? Именно так она сказала?

   «Нет!» Он мерил шагами комнату, топая сапогами по деревянным половицам; его переполняли разнородные чувства. Нет, он не мог простить, во всяком случае, не теперь. «А когда же?» В смятении он слышал внутренний голос, который задавал этот вопрос. «Когда?» Определенно не тогда, когда он конфликтовал с отцом и убежал, чтобы вступить в армию. Насчет этого Брайони права.

   Тот конфликт не затихал много лет, слишком много. К тому моменту, когда у него достало мужества попытаться уладить отношения, отец уже был в могиле и мать тоже. Тогда он обратил весь гнев на себя. Он отказывался вернуться в Трайпл Стар, не в состоянии преодолеть упрямство и гордыню, не в состоянии простить самого себя.

   Именно Брайони помогла ему пойти на мировую с самим собой и своим прошлым, Брайони, которая уговорила его начать новую жизнь. Она простила ему то, что он убил ее отца. Она любила его, утешала его, помогла ему понять, что, восстановив свои неотъемлемые имущественные права и вернувшись на ранчо Трайпл Стар, завещанное ему отцом, он устанавливает прерванную связь со своим прошлым, формирует узы взаимного прощения со своими родителями, несмотря на их кончину. Брайони умеет прощать/Эта ее способность родилась в ней естественно, вместе с любовью. А он? Он умеет прощать? Он простил?

   Джим попытался снова разжечь ярость, горечь и ненависть. Только это он и испытывал в последнее время. Но у него ничего не получалось. «Я всегда буду любить Джима Логана. Но вопрос заключается в том, что я не знаю, куда он делся… куда делся… куда делся…»

   Он застыл на месте и опять увидел перед собой ее тонкое лицо с блестящими от слез глазами, услышал ее голос, назвавший его Техасом. У него заныло сердце.

   Откуда-то издалека донесся высокий голос с чуть протяжным южным акцентом:

   — Я слышала все от начала до конца, Техас. Я подслушивала за дверью.

   Он медленно перевел глаза на худое накрашенное лицо, с любопытством уставившееся на него.

   — Я лишь не могу понять, милочек, — заметила Руби. — Зачем ты сказал этой маленькой сучке — своей жене, что мы с тобой занимались любовью? Ты отлично знаешь, что этого не было ни разу. И было бы неправдой сказать, — продолжала она, ухмыляясь и обвивая руками его шею, — что мне этого не хотелось. Но ты никогда не позволял мне доказать тебе, как славно я умею доставить удовольствие мужчине.

   Она тряхнула густыми серебристо-светлыми локонами и искоса бросила на него соблазнительный взгляд:

   — Я это здорово умею, Техас, очень здорово. Я заставлю тебя напрочь забыть ту зеленоглазую. Хочешь, я докажу тебе это прямо сейчас?

   Джим отцепил ее руки от шеи и отошел от нее. Он раздвинул цветистые шторы на окне и вперил взгляд в темноту.

   На улице не было видно ни зги. Все окутала плотная пелена ночи. Но зато было слышно множество звуков. Ветер завывал и стонал, сотрясая окна. Джим услышал треск, когда со входа одного из магазинов на Мейн-стрит ветер сорвал жалюзи и бросил их на тротуар. Он подумал о Брайони, которая, припав к спине жеребца в эту жуткую ночь, боролась с буранным ветром, ломавшим ее хрупкую фигуру, и внезапно его охватил страх за нее. Джим развернулся и снова начал мерить комнату шагами.

   «Да какое мне дело? — со злостью спросил он сам себя. — Мне-то что до этого?» Ведь он из кожи лез вон, чтобы досадить ей эти последние недели, и в особенности сегодня. И прежде всего он старался доказать ей, что больше не любит ее, не хочет ее и пренебрегает ею. И наконец-то сегодня ему удалось добиться этой цели. Он убедил ее. Но только…

   Он закрыл глаза, пытаясь изгладить из памяти ее страдальческое лицо, когда унизил ее в своей комнате на ранчо. Он попытался забыть выражение ее лица, когда здесь, в таверне, она назвала его Техасом и заявила, что Джим Логан исчез. Он попытался доказать себе, что уже не любит ее…

   «Что я наделал? Да что же это я натворил?»

   Его внутренний голос задавал болезненные вопросы, а мозг пытался ответить на них. Но настоящую правду ему подсказало сердце, разрушив глупые иллюзии, которые он так усердно пытался поддерживать в мозгу все эти последние недели после потери ребенка. «Я продолжаю любить ее. Проклятие, я все еще люблю ее!»

   — Что я натворил?

   Джим цеплялся за горечь и бешенство, одолевавшие его перед этим, но они ускользали от него. Любовь прорывалась в нем, подступала к нему со всех сторон, а в его мозгу роились сотни образов Брайони, и казалось, хрупкий образ ее красоты и светлой души заполнил его сердце до краев так, что он больше не мог этого вынести.

   Джим глубоко надвинул на лоб шляпу и бросился к двери. Когда он накидывал на широкие плечи свою куртку из оленьей кожи, Руби Ли повисла на нем, умоляя:

   — Милочек, не уходи! На улице творится что-то кошмарное! Останься со мной до утра. Ну, пожалуйста!

   Но Джима уже и след простыл. Он пронесся по лестнице, через залу, и выбежал в ночь, где его тут же пронизал дикий, завывающий ветрило. Лишь когда Джим начал отвязывать Пекоса, он заметил, что все еще держит в руке пистолет жены с перламутровой рукоятью. Он бессмысленно смотрел на него, вновь почувствовав толчок страха за жену. А еще через минуту, убрав пистолет в карман, вскочил в седло и стрелой понесся домой.

   К тому времени, как Джим добрался до Трайпл Стар, начался дождь, тут же превратившийся в ливень, ледяные струи которого стали смесью дождя и снега. Промокший насквозь и промерзший, он отвел Пекоса в стойло. И конь, и человек дрожали от холода и совершенно не чувствовали онемевших конечностей. Протерев глаза, Джим заглянул в стойло Шедоу, надеясь увидеть огромного вороного, но там его не было.

   Он снова протер глаза и вгляделся, не веря самому себе. Жеребца не было. У него перехватило горло, он бегом проверил все стойла. Все было напрасно.

   «Брайони!» Его охватила паника. В следующий миг под колючим ветром и снегом он несся к дому. Ворвавшись в парадную и перепрыгивая сразу через две ступеньки, он взбежал наверх.

   — Брайони! — хрипло крикнул он.

   Ее не оказалось ни в хозяйской спальне, ни в комнате, которой эти последние недели пользовался он. Услышав его крики, появился Дэнни, протиравший заспанные глаза. Когда он подошел к старшему брату в темной гостиной, на его лице было написано раздражение.

   — Какого дьявола?..

   — Ты не видел Брайони? — потряс его Джим, окатив голые руки и плечи брата холодной водой, стекавшей с куртки. — Отвечай же скорее!

   — Брайони? Нет. Не видел с того момента, как она ушла к себе и сказала, что поужинает в своей комнате. Думаю, она уже заснула или, во всяком случае, спала, пока ты не поднял этот гвалт…

   — Одевайся. Собирай работников. Нам нужно начать поиски.

   Дэнни уставился на него:

   — О чем ты толкуешь?

   — Брайони исчезла! — Джим рубанул кулаком по каминной полке, отчего затряслась стеклянная статуэтка. — Мы с ней повздорили. Она поехала за мной в город, и я отослал ее домой. Теперь я возвращаюсь, а Шедоу нет в конюшне и ее нет в доме; это означает, что… — Он запнулся. Братья взирали друг на друга с нарастающей тревогой.

   — Она вне дома… в эту кошмарную ночь? — выдохнул Дэнни.

   — Она или ранена, или заблудилась, или… — Голос Джима сорвался. Его лицо посерело до неузнаваемости. — Собирайся побыстрее, — велел он, направившись к двери. — Я хочу, чтобы все работники ранчо начали поиски. Никто не должен спать, пока ее не найдут!

   И Джим исчез в гудящей темноте, а Дэнни, охваченный страшной тревогой, кинулся наверх за одеждой.

   После трехчасовых поисков не было найдено никаких следов Брайони. Забравшись на Пекосе на невысокую гряду холмов, Джим вглядывался в струи дождя, безумно пытаясь разглядеть что-нибудь в этой страшной вьюжной мгле. Северный ветер набрал полную силу и с воем рвал кактусы, ветви деревьев и молодую поросль и во все стороны швырял камни, превратив прерию в сущий ад. Ступни ног Джима онемели, руки в кожаных перчатках закоченели, лицо застыло. Он заметил, что к нему приближаются остальные всадники с поникшими головами, и пришпорил Пекоса, заставив изнуренное животное двигаться дальше.

   — Есть хоть что-нибудь?! — крикнул он, но Дасти Слейд и Пайк Оуэне отрицательно покачали головами.

   — Босс. — Дасти наклонился вперед, пряча лицо от резкого порыва ледяного ветра. — Это ничего не даст! Мы не видим ни зги!

   — Слишком темно… и сыро! — вставил Пайк, кутаясь в клетчатое шерстяное пальто и шарф. — Думаю, надо подождать до завтрашнего утра, когда уляжется ветер, а этот проклятый дождь…

   — Никто никуда не уйдет, пока моя жена не будет найдена! — Джим схватил Пайка за шею и чуть не стащил его с седла. — Ты, умник, ленивый трус и собачий сын! Продолжай поиски, а то я прикончу тебя! Всех вас! Двигайтесь да побыстрее!

   Работники ускакали, одеревеневшие и промерзшие, а Джим со свирепым отчаянием повернул коня. Он оглядывал покрывшуюся ледяной коркой прерию, охваченный такой паникой, какой не знавал за всю свою жизнь.

   Еще через четыре часа он едва держался в седле. Уже подходило время восхода солнца, а дождь и буран не ослабевали. Усталый и исстрадавшийся, Джим упрямо ехал дальше, мокрый и промерзший, и на его ресницах образовались маленькие сосульки. Чуть ли не десяток раз он проехал по дороге из Форт Уорта до Трайпл Стар, слезал с коня, чтобы продолжать поиски пешком, кричал и звал до хрипоты. Мысль о том, что Брайони может быть где-то совсем рядом, лежать где-то за ближайшей скалой или вон у того корявого дерева, заставляла его идти вперед, ибо в мозгу у него уже вырисовывалась картина: Брайони лежит, раненная и беспомощная где-нибудь невдалеке. Нет, он не может отказаться от поиска. Не может, пока не найдет ее. И он свирепо, отчаянно говорил себе, что непременно найдет ее.

   На заре ливень перешел в моросящий дождь, и Джима вдруг осенило. Он направил Пекоса к полянке в долине, которую они с Брайони облюбовали как укромное местечко и где они провели так много тайных, счастливых часов в любовных утехах. Она называла эту полянку местом их рандеву, особым местечком, которое они оба так любили. В мглистом сером утреннем свете он обнаружил два оголенных ствола дубов, облепленных льдом, и его сердце забилось сильнее. Может… может, каким-то чудом, волей случая он найдет ее там. Может…

   Он слез с коня и, спотыкаясь, прошел вперед, с трудом ворочая головой, чтобы не упустить ничего из виду. Все вокруг было мглистым, мокрым, промерзшим. Никого не было видно.

   Джим в отчаянии застонал и уселся между двумя дубами. Он зарылся лицом в руки, укрываясь от ветра, который с воем и свистом бил в его усталую грудь.

   Где она могла быть? Куда она девалась? Джим чувствовал себя так, словно ему разорвали все внутренности. Натруженные мышцы болели. Он едва мог передвигаться, но знал, что надо продолжать. Нельзя отказаться от поисков. Он обязан найти ее.

   Пошатываясь и опираясь одной рукой о ствол дуба, Джим поднялся. Закрыв глаза, он представил залитое слезами лицо жены, каким оно выглядело в комнате Руби. «Я всегда буду любить Джима Логана, — шептала она, и эти слова ножом резали его сердце. — Но вопрос заключается в том, что я не знаю, куда он делся».

   — Брайони! — взревел он, раскинув в стороны руки. — Куда ты сама девалась? Куда? Куда?

   Но его слова подхватил ветер и унес куда-то в сторону. Ему никто не ответил.

Глава 9


   Когда военный отряд индейцев из племени шайенов вернулся в свой лагерь, их встретили радостные соплеменники. Радость в связи с успешным возвращением храбрецов с кучей украденных коней сопровождалась облегчением, обусловленным тем, что воины выдержали бурю. Кроме того, когда группа шайенов, презрев ледяные порывы ветра и мокрую слякоть, вышла навстречу возвращающимся братьям, возникло любопытство и неприметная напряженность в отношении пленницы, привезенной отрядом. Индеец по прозвищу Быстрый олень стащил окоченевшую женщину с пони и подтолкнул ее к своему типи[11], гордый радостным улюлюканьем, которым встречавшие приветствовали его подвиг. Его не удивило, что по большей части их восторг относился к лошади, на которой ехала женщина, когда он пленил ее, ибо мало кто из шайенов, прекрасных наездников, когда-либо видел такого грациозного и великолепного жеребца, как этот. Вот это трофей! А женщина? Ну, это должен решить Быстрый олень. Поскольку он захватил ее и привез в лагерь на своем пони, то он мог по желанию либо сделать ее своей рабыней, либо убить. Как только у него появится возможность рассмотреть ее, судьба пленницы определится.

   Из груди Брайони вырвался стон, когда индеец поднял полог типи и втолкнул ее внутрь. Она растянулась на голой земле, чуть не задев костер, разложенный по кругу в центре жилища. Ее щека была оцарапана камнем. Промокший плащ запутался у нее в ногах, когда она упала, что помогло ей не угодить в огонь. Со всем проворством, на которое она была способна, девушка перекатилась в сторону и подняла голову, чтобы разглядеть высокого храбреца с походной раскраской на лице, стоявшего над ней.

   Шайен представлял собой устрашающее зрелище в одеянии из шкуры бизона и головном уборе с перьями; его медного цвета лицо было расчерчено полосами ярко-красного цвета. Темными, напряженными глазами он оглядывал белую женщину, лежавшую на полу его типи, и во взгляде его была суровость, которая никоим образом не могла унять явный страх на лице пленницы.

   Брайони поднялась на колени, кутаясь в плащ в беспомощной попытке согреться. Она с опаской отодвинулась, когда воин внезапно бухнулся на землю рядом с ней; затем она увидела, что он раздувает огонь. Она всхлипнула, наблюдая, как он подбросил в костер заранее собранную кучку коры. Горячие языки пламени поднялись вверх, и она чуть придвинулась к огню, пытаясь согреть дрожащие от холода конечности. Девушка подозрительно озирала индейца, отчаянно стараясь совладать с паникой, охватившей ее с той самой минуты, когда она натолкнулась на отряд по дороге из города на ранчо.

   Все случилось невообразимо быстро. Она изумленно обнаружила, что ее преследуют, затем что ее стащили с седла и что ее уволокла с собой в ночь банда, состоящая из почти дюжины дико голосивших, безумно раскрашенных индейцев.

   И вот она здесь. Мокрая, промерзшая, изнуренная до предела, она оказалась в типи наедине с этим высоким молчаливым храбрецом, который следил за каждым ее движением, как если бы ждал предлога для того, чтобы убить ее. Брайони попыталась успокоиться и поразмыслить. Убьет ли он ее, изнасилует или предаст мучениям? Ужас охватил ее душу. Она смотрела на индейца, пытаясь найти хоть чуточку человеческой доброты в этом грубо выделанном, угловатом, так ужасно раскрашенном лице, но видела лишь неприязнь.

   Внезапно индеец протянул руку и привлек ее к себе, чуть ли не на колени. Она попыталась выкрутиться, но он удержал ее, грубо вцепившись одной рукой в ее волосы.

   — Нет! Пожалуйста! — задыхаясь, закричала она, но тут же перестала сопротивляться, инстинктивно чувствуя, что это только усилило бы опасность.

   Она заметила, что индеец острым, суровым взглядом изучает ее лицо при свете костра. Она решила выждать; от страха сердце ее колотилось гулкими болезненными ударами, сотрясавшими каждый нерв. Золотистый свет коснулся ее кожи, высветил изящную линию ее профиля, поднятый вверх подбородок и широко поставленные блестящие глаза, со страхом глядевшие на захватчика.

   Прошла томительная минута. Брайони ощущала запах кожи и табака, смешанный с запахом дыма горящих дров, затаенную злость и напряжение в глазах индейца, внимательно изучающих каждую черточку ее лица. В них мерцало что-то такое, чего Брайони не могла понять. Затем он вскочил на ноги, увлекая ее за собой, что-то пробормотал и снова оглядел ее, поворачивая подбородок девушки в разные стороны. Затем поднял прядь ее мокрых, струящихся волной волос и пропустил их между пальцами. Потом его губы сжались в тонкую линию.

   Без дальнейших колебаний он вытолкнул ее из типи под шквал бешено дувшего ветра, который с такой силой ударил ее в грудь, что она попятилась. Он снова схватил ее, не давая ей упасть, и потащил к центру лагеря мимо целого ряда типи.

   Они добрались до самого большого жилища, сложенного чуть ли не из двадцати шкур бизонов, сшитых вместе и натянутых на переплетенные прутья. Индеец заговорил, выкрикивая что-то, чего Брайони не могла понять, в ревущую ночь, а затем она услышала неясный ответ из гигантского типи. Полог был приподнят, и она снова оказалась под крышей, защищенная от ледяного, безжалостного ветра.

   Здесь было значительно просторнее, а кроме того, это типи было убрано множеством перьев и украшений из бус. У одной стены аккуратно было сложено оружие, над ним висел круглый щит из сыромятной кожи, с перьями и геометрическими узорами, нанесенными краской. Кроме того, там висело несколько больших сумок из бизоньей кожи, прекрасные головные уборы из бус и перьев, одежды, украшенные иглами дикобраза, бусами и перьями.

   Хотя Брайони лишь поверхностно удалось оглядеть типи, у нее сложилось мнение, что оно является жилищем вождя. Затем ее грубо подтолкнули к центру типи, где горел костер. У его дальнего края лицом на восток сидел индеец неопределенного возраста. Его обветренное лицо свидетельствовало о том, что ему немало лет, но проницательные черные глаза были острыми, как лезвие ножа.

   Она вгляделась в его гордое, резко очерченное лицо, отметив глубоко посаженные глаза и выдающийся нос, тонкие, жесткие губы и как бы высеченный из гранита подбородок. Он сидел по-турецки на коврике из медвежьей шкуры, на его сутулых плечах была накидка из шкуры бизона, а две густых косички были обвязаны ремешками из сыромятной кожи. Храбрец, который привел ее, стоял в стороне со скрещенными руками и быстро говорил на родном языке.

   Брайони ждала; ее волосы разметались по лицу, и она чувствовала себя промерзшей до костей.

   Что происходит? Почему ее привели в это жилище? Собирались ли они убить ее сейчас или завтра на глазах у всего племени? Она была слишком изнурена, чтобы бороться или даже размышлять. Все ее тело застыло от мокрого снега и ветра, и она не имела никакого представления о том, как можно было бы спастись от казни, которую ей уготовили. На мгновение она закрыла глаза и представила лицо Джима. Как он ей сейчас был нужен! Только бы быть сейчас с ним в постели, в безопасности, в его объятиях! Как она дошла до этого? Как вышло, что они потеряли свое счастье и благополучие, которое у них было и которое, как им казалось, будет длиться вечно? Комок подступил к горлу. Затем воздух прорезал новый звук, помешавший ее мыслям.

   — Белая женщина. Подойди ближе.

   Индейский вождь заговорил и, к ее изумлению, на английском языке. Глаза девушки широко раскрылись. Она воззрилась на медное величественное лицо и медленно, настороженно подчинилась.

   Вождь поднялся, когда она подошла, и протянул шероховатую руку. Он повернул ее голову влево и вправо, изучая ее так же досконально, как и первый индеец. Она услышала, как он что-то пробормотал на своем языке, но ей не удалось разобрать, было ли это произнесено мягким или жестким тоном. Но когда она встретилась с ним глазами, то заметила, что его потрясло какое-то глубокое чувство, и слеза заискрилась на изборожденной морщинами щеке.

   — Кто… ты? — спросил он тоном человека, испытывающего чуть ли не благоговейный страх, и Брайони сглотнула слюну, прежде чем ответить.

   — Я Брайони Логан. — Она изо всех сил старалась, чтобы ее голос звучал ровно и спокойно, помня, как Джим ей часто говорил, что индейцы уважают мужественное поведение человека во враждебном окружении и высоко ценят правдивость. Если она будет умолять и рыдать, они с презрением отнесутся к ней и, вероятно, не проявят никакого снисхождения, но если она поведет себя храбро и произведет на них впечатление своим достоинством, возможно, есть шанс, что они проявят по отношению к ней какую-то симпатию.

   — Я… вижу, что вы великий вождь. Можно… мне узнать ваше имя, раз вы знаете мое?

   — Мой народ цисцистас называет меня Два медведя. — Он смотрел прямо в глаза девушке. — Белые люди зовут нас шайенами.

   Его испытующий взгляд не успокоил Брайони, так как у нее возникло ощущение, что он видит насквозь всю ее душу. И все же она заставила себя выдержать его взгляд. Она чувствовала, что ее судьба зависит от этого человека и его решения, поэтому, несмотря на усталость и дрожь, несмотря на учащенное от страха сердцебиение, она стояла перед ним прямо и не отводила глаз от его смуглого, непроницаемого лица.

   — Скажи мне, Брай-о-ни Логан, как это получилось, что отряд воинов Быстрого оленя наткнулся на тебя этой ночью?

   — Я возвращалась из Форт Уорта в дом мужа, когда отряд… ваших воинов наткнулся на меня и… привез в этот лагерь. — Брайони передернула плечами, чтобы сдержать дрожь от холода, пронизывавшего ее тело. — Я… я не сражалась против вашего народа, вождь Два медведя. Я не враг шайенов или кого-либо еще на этом свете.

   Она не добавила, что, если бы даже у нее хватило времени на самооборону, она не была в состоянии что-либо сделать, ибо Джим отнял у нее оружие. Ей оставалось лишь надеяться, что этот величественный вождь шайенов поймет, что она ни в чем не провинилась перед его народом, и проявит к ней снисхождение. В противном случае… От ужаса она вздрогнула. Ей даже думать не хотелось об альтернативе этому.

   Он круто повернулся и заговорил с первым индейцем на своем языке. Тот быстро ответил, и Два медведя кивнул. Тишина воцарилась в освещенном костром типи. Затем, шелестя своим тяжелым одеянием, вождь снова обратился к Брайони:

   — Быстрый олень хорошо сделал, что привел тебя ко мне. А теперь возвращайся с ним в его типи. Я подумаю о том, как с тобой поступить.

   Он поднял руку в знак окончания беседы и отвернулся, но Брайони под влиянием импульса протянула к нему руку, чтобы коснуться его.

   Быстрый олень прыгнул к ней и грубо схватил ее, сжав в тиски и что-то пробормотав ей на ухо, а Два медведя скрестил руки на груди и нахмурился.

   Когда индеец грубо прижал ее, Брайони не могла удержаться от стона, но не стала вырываться. Одной рукой Быстрый олень держал ее за шею, прижимая девушку к своей груди, другой поймал и до боли скрутил ей руку, сделав ее абсолютно беспомощной.

   — Пр… простите меня вождь… Два медведя, если я совершила что-то недозволенное, — запинаясь, выговорила она, скрежеща зубами от боли и отчаянно пытаясь удержаться на ногах.

   — Простите ме… ня за невежливость. Я… я не хотела оскорбить вас. Но… пожалуйста, я просто хотела спросить вас.

   Последовала пауза, во время которой Два медведя молча рассматривал ее. Затем он подал знак Быстрому оленю, который освободил ее так же неожиданно, как и набросился на нее.

   — Что ты хотела у меня спросить? — осведомился вождь, все еще рассматривая девушку и неодобрительно хмурясь.

   — Я хотела узнать… как вы намерены поступить… что будет со мной… — Брайони потирала руку в том месте, где шайенский смельчак сделал ей больно. — Я…

   — Ни слова больше! — жестким голосом рявкнул Два медведя, еще больше нахмурившись. — Если случиться так, что ты останешься с моими людьми, тебе придется научиться терпению и уважению, белая женщина! И больше не пытайся вести речи, когда тебе не велено. В противном случае судьба не будет благосклонной к тебе. А теперь ступай.

   Быстрый олень рванул ее за руку и опять поволок за собой. К тому моменту, когда они добрались до типи индейца, Брайони бил озноб. Быстрый олень бросил ее на землю и связал веревкой из сыромятной кожи, извлеченной из кармашка на стенке-типи. Когда он связывал ей руки за спиной, Брайони в знак протеста издала восклицание и попыталась увернуться, но он безжалостно прижал ее.

   — Нет! Пожалуйста, не надо… не…

   — Молчи, белая женщина!

   Ее настолько поразило, что он заговорил по-английски, что она перестала сопротивляться и изумленно воззрилась на него. Индеец испытующе окинул ее взглядом:

   — Ты думала, что я не умею говорить на твоем языке? Ты считала, что я ничему не научился, живя в резервации у белых? Я научился многому — многому из того, что бесполезно, глупо и мерзко. Мне не нравится образ жизни белых людей и не нравится говорить на их языке.

   Брайони с отчаянием ждала, что он еще добавит. Она пыталась пошевелить кистями рук, но веревка больно врезалась в мякоть. Быстрый олень приподнял ее так, чтобы она могла сидеть, затем отвернулся и начал снимать свой головной убор и одежду из шкуры бизона, обнажив гибкое, жилистое тело, облаченное в рубаху из оленьей кожи, гамаши и штаны. Наблюдая за ним, Брайони не могла не отметить, что в индейце была какая-то притягательная мужская сила. Он был физически крепким воином, немногословным, с молниеносной реакцией. Она вдруг особенно почувствовала свою женскую уязвимость, и в ее сердце опять закрался страх. Однако после неожиданной вспышки, казалось, он вообще забыл о ее существовании.

   — Пожалуйста… Быстрый олень. — Хотя и побаиваясь привлечь к себе внимание, она не могла удержаться от того, чтобы не высказать протест против туго затянутой веревки, больно врезавшейся в ее тело. — Не оставляйте меня связанной! Я же не могу убежать. Во дворе такая страшная буря, а ночь так холодна. Отсюда просто некуда уйти.

   Прищурив глаза, он посмотрел на нее:

   — Я опасаюсь вовсе не того, что ты сбежишь. Просто я не хочу, чтобы, пока я буду спать, мне разбили голову моим же томагавком.

   Брайони затрясла головой:

   — Я не стану…

   — Слово белого человека, даже если это женщина, стоит меньше, чем пыль в прерии, — оборвал он ее, и взгляд, брошенный им, пресек дальнейшие попытки убедить его.

   Он занялся стаскиванием с ног мокасин с подметками из сыромятной кожи, и у Брайони упало сердце. Скрючившись и лязгая зубами от холода и страха, она наблюдала, как он поднял из кучи в задней части типи бизонью шкуру. К ее изумлению, он принес ее к ней и, расстегнув и сбросив насквозь промокший плащ девушки, накинул тяжелую шкуру на ее дрожащее тело. Она была благодарна за тепло, которое ощущала теперь и которое было несравнимо с тем, что исходило от костерка. Она глубоко зарылась подбородком в шерсть бизоньей шкуры и с облегчением прикрыла глаза.

   — Спасибо, Быстрый олень.

   Проворчав что-то, индеец, мягко ступая, направился к своему ложу. Распластавшись на одеяле, он натянул на себя еще одну шкуру и закрыл глаза.

   До предела изнуренная, Брайони, скрючившись, сидела в тишине, и ее неустанно терзали вопросы и опасения. При мерцающих отблесках огня типи со всеми своими непонятными вещами, оружием и утварью наполняло ее. страхом, а присутствие индейца, спавшего рядом, отнюдь не способствовало комфорту. Она уронила голову на грудь и зашлась слезами. Должно быть, от ее плача Быстрый олень открыл глаза и приподнялся на локте, вглядываясь в нее.

   — Спи, белая женщина. Завтра у тебя будет много времени для того, чтобы подумать о том, что тебя ждет.

   Она похолодела от ужаса.

   — А что… что произойдет завтра? — прошептала она, испуганно глядя на него.

   Однако, не обратив никакого внимания на ее смятение, индеец лишь пожал плечами и снова улегся на своем ложе.

   — Это решит Два медведя, — бросил он и опять закрыл глаза.

   Брайони вглядывалась в его спящую фигуру. Ужас одолевал ее. Кошмарные видения заполонили ее мозг, и она прикусила губу, чтобы не застонать. Она вспомнила изборожденное морщинами, обветренное лицо и резко очерченную челюсть вождя, вновь увидела перед собой черные, глубоко посаженные глаза, выражения которых она никак не могла понять. Было ли то, что она читала в глубинах его глаз, ненавистью или сочувствием? И потом слезинка, скатившаяся по щеке, с чего бы это? Брайони могла лишь гадать. Вскоре, несмотря на озабоченность, усталость сморила ее, и она, склонившись набок и для тепла поджав колени, свернулась клубочком. Она была укрыта лишь наполовину, но со связанными руками не могла поправить шкуру. Девушка лежала в полусне, озабоченная страхами и вопросами. Но один образ, несмотря ни на что, никак не мог выветриться из ее головы. Джим.

   Каждый раз, когда она закрывала глаза, ей мерещилось его грубоватое, смуглое, прекрасное лицо, она видела его кобальтово-синие глаза и даже ощущала, казалось, его чистый, мужской запах, напоминающий аромат кожи и сосновой смолы. Знает ли он, что она пропала? Возвратился ли он на ранчо или все еще сидит в «Тин Хэт» в обнимку с Руби Ли?

   «Джим, отыщи меня! Спаси меня от этого кошмара и тех мучений, которые ждут меня завтра!» — взмолилась она, в безмолвной тоске задавая себе вопрос, встревожится ли он, узнав, что она исчезла, проявит ли хоть какой-то интерес… Тут она погрузилась в тревожную дремоту.

   Быстрый олень выждал, когда ее дыхание станет ровным и спокойным. Затем он поднялся со своего ложа и ползком подобрался к ней — темная фигура в штормовой ночи. Он склонился над спящей женщиной, вглядываясь в ее лицо. Отблески огня мягко мерцали на ее тонких чертах. Быстрый олень отметил исключительную белизну ее кожи на фоне полуночно-черных волос и длинные темные ресницы. «Да она настоящая красавица!» — подумал он.

   Ее фигура была гибкой и пластичной, под одеждой угадывались хорошо сформированные груди. Он сжал губы, подавив примитивный инстинкт, возникший вдруг в потайных недрах его души. Как он и сказал до этого пленнице, ее судьбу решит Два медведя. Он поправил бизонью шкуру так, чтобы полностью прикрыть спящую девушку, и заметил, что она приникла к теплому покрывалу, зарываясь в него, как пойманный в ловушку зверек. Быстрый олень понаблюдал за ней еще с минуту, а затем вернулся на свое ложе. С твердой решимостью он выбросил из головы всякие беспокойные мысли о прекрасной пленнице.

Глава 10


   Нежданно-негаданно забрезжило утро, и скоро Брайони ощутила, как сильные руки Быстрого оленя влекут ее из типи. Северный ветер утих, и, хотя с серых небес все еще сыпался моросящий дождь, температура воздуха постепенно начала подниматься, и Брайони было приятно, что бизонья шкура осталась на ее плечах и защищала ее от стужи. Быстрый олень перерезал путы и теперь тащил пленницу за руку, невзирая на то, что она спотыкалась на тающей ледяной корке, покрывавшей жесткую землю.

   — Куда вы тащите меня? — задыхаясь, спросила девушка, пряча голову в тяжелую шкуру от проницательных взглядов индейцев, круживших вокруг. Но шайен не удостоил ее ответом, и ей оставалось только догадываться об их маршруте, пока она, трепеща от страха, брела за Быстрым оленем по индейскому лагерю.

   Лагерь состоял приблизительно из тридцати типи, располагавшихся рядами по широкому кругу. Из отверстия в конусообразной кровле каждого жилища струился дым, в воздухе витал запах дров и вареного мяса.

   Брайони увидела поникших пони, пасшихся вблизи лагеря, закутанных в тяжелые одежды ребятишек, игравших возле подставок, на которых, врастяжку висели бизоньи шкуры. Оглядывая пробуждающийся лагерь, Брайони думала о ранчо Трайпл Стар. Сейчас Росита, наверно, уже готовит на кухне завтрак: накрошенные вареные яйца с помидорами и зеленым перцем, промасленные хлебцы с джемом, стейк и горячий дымящийся кофе. Головокружительный аромат кофе заполняет гостиную и залу, проникает по всему уютному, согретому огнем камина дому на ранчо, где лишь вчера Брайони чувствовала себя в полнейшей безопасности. Теперь, когда ее тащили по индейскому лагерю, ей особенно дорогим казался ее дом, уютная, роскошная и теплая спальня с огромной медной кроватью и взбитыми подушками, одежда из тонкого шелка и шерсти и белье, которые только и ждали ее появления. Как ей хотелось снова оказаться в безопасности, быть дома!

   Казалось, что и Трайпл Стар, и Джим находятся в тысяче миль отсюда. Этот лагерь был в совершенно другом мире, суровом и варварском, где она зависела от милости враждебного племени, такого же чужеродного для нее, как чужеродно оно было бы для общества Форт Уорта. Влекомая Быстрым оленем, Брайони дрожала, как осиновый лист, но вовсе не от холода.

   Наконец они добрались до типи, нарядно украшенного иглами дикобраза, расположенными в виде сложных геометрических узоров. Здесь они остановились, и Быстрый олень испросил разрешения войти. Полог жилища подняла старая, иссохшая женщина, чьи волосы тонкими косичками свисали на плечи. Кожа ее была сморщенной, цвета жженых кофейных зерен, а глаза казались узкими темными щелками между большими мешковатыми наливами. Она зорко всматривалась в Брайони, когда Быстрый олень обратился к ней на шайенском наречии.

   Когда он закончил, старуха кивнула и знаком предложила Брайони войти в типи. Быстрый олень обернулся к девушке:

   — Это моя на'го', моя мать. Ее зовут Женщина-антилопа. Иди пока к ней, и она тебя подготовит.

   — К чему?

   — К встрече с вождем, — ответил он и подтолкнул ее. — Иди! А я подожду здесь, чтобы быть уверенным в том, что ты не причинишь моей на'го' никакого вреда.

   Она собиралась было возмущенно возразить, что ни за что на свете не стала бы обижать старого человека, но оставила эту затею, увидев, что он уже повернулся к ней спиной и взирал на лагерь, в котором началось утреннее оживление. Брайони посмотрела на Женщину-антилопу. Древняя индианка вновь жестом пригласила ее войти, и на этот раз она подчинилась.

   Вскоре девушка вышла из типи в совершенно ином виде. Женщина-антилопа накормила ее супом и кексом с ягодами черемухи, помогла ей умыться ледяной водой из деревянного кувшина и обрядила ее в длинную ниже колен куртку из оленьей кожи, гамаши и украшенные бисером мокасины с толстыми подошвами из сыромятной кожи. Волнистая копна волос Брайони была расчесана щеткой из игл дикобраза и туго заплетена в две косы, достававшие ей почти до пояса, и обвязана лентами из крашеной сыромятной кожи. На ее узкие плечи была наброшена бизонья шкура, данная ей Быстрым оленем. Хотя у девушки не было зеркала, она понимала, что выглядит теперь, почти как индианка, если не считать белой кожи и зеленых глаз.

   Быстрый олень внимательно оглядел ее, когда она вышла из типи, затем удовлетворенно кивнул и улыбнулся матери. Женщина-антилопа, не понимавшая по-английски, и молчавшая, но все это время доброжелательно обращавшаяся с девушкой, что-то тихо сказала сыну и, все еще улыбаясь, дотронулась до руки Брайони. Девушка одарила ее благодарной улыбкой и пожала руку старухе.

   — Спасибо тебе, Женщина-антилопа, на'го' Быстрого оленя, — сказала она. Затем посмотрела на высокого, смуглолицего храбреца: — Пожалуйста, поблагодарите мать за ее доброе отношение ко мне, меня она не понимает.

   Он перевел, и старушка снова улыбнулась и кивнула. Быстрый олень взял девушку за руку:

   — А теперь идем. Два медведя ждет.

   Оглянувшись на мать воина, стоявшую в ожидании их ухода, Брайони поспешила за Быстрым оленем к большому типи в центре лагеря. Когда они приблизились, ее страх усилился. Несмотря на доброту Женщины-антилопы, Брайони оставалась врагом в шайенском лагере. Хотя до этого момента Быстрый олень не причинил ей вреда, она понимала, что, если вождь прикажет, он, не задумываясь, убьет ее. Сердце Брайони колотилось, как барабан, когда они вошли в типи вождя. Она опять увидела его сидящим у костра на коврике из медвежьей шкуры. Справа от него сидел жилистый, остролицый индеец с перьями в косах и волчьей шкурой, облекавшей его узкие плечи. Въедливый взгляд индейца пронизал ее, пока она стояла перед ним, и девушка ощутила колючий холод в спине. Усилием воли она отвела взгляд от его ястребиного лица и взглянула на вождя.

   — Сядь возле меня, белая женщина, — приказал вождь, махнув узловатой рукой. — А ты, Быстрый олень, садись с нами, пока мы будем курить трубку и просить совета у Хеаммавихио, Того-Мудрого-в-Небесах.

   Брайони не проронила ни слова, пока они передавали по кругу деревянную трубку с длинным чубуком, делая по небольшой затяжке каждый. Она вздрогнула, когда Два медведя нарушил молчание и обратился к ней с вопросом:

   — Итак, маленькая Наездница-в-бурю. Что ты нам скажешь в это утро? Я вижу, что тебя тревожат многие мысли. Скажи, о чем же ты размышляешь?

   Брайони облизнула запекшиеся губы. Она переводила глаза с жесткого лица Быстрого оленя на суровое, узкое лицо индейца, сидевшего рядом с вождем, и наконец остановила взгляд на гордой, величественной фигуре вождя. Его глаза сверлили ее, но во взгляде не было ни тени зла или неприязни, только пронизывающая зоркость, острое желание разобраться в ее характере. Вот ее судия. Вот человек, который решит судьбу пленницы, находящейся в руках индейцев. Вот тот, на которого она должна произвести впечатление своим мужеством, правдивостью, внутренней силой.

   — Два медведя, в это утро мне есть о чем поразмыслить. — Зеленые глаза девушки выдержали взгляд вождя. — Я думаю о том, что благодарна за доброту, проявленную по отношению ко мне Быстрым оленем и его на'го', Женщиной-антилопой. Я также благодарна за то, что вы так любезно обращаетесь со мной. Кроме того, меня беспокоит, как беспокоило бы и вас, окажись вы на моем месте, пленником у незнакомых людей, моя судьба и что я могла бы сделать, чтобы со мной не случилось ничего плохого.

   На минуту она замолкла, не будучи уверена, продолжать или нет. Она очень надеялась, что вождь владеет английским языком в достаточной мере, чтобы понять, что она сказала, но могла лишь гадать, какую долю из сказанного ею он действительно понял, а какую мог разобрать по интонации.

   Третий индеец, имени которого она не знала, услышав ее речь, издал рычащий звук, и она взмолилась Всевышнему, чтобы они не восприняли ее слова как оскорбление.

   Ладони девушки вспотели от тревоги. Она бросила короткий взгляд на Быстрого оленя, надеясь, что он ободрит ее, но воин смотрел на нее безо всякого выражения. С участившимся дыханием она вновь обратилась к вождю, темные, непроницаемые глаза которого все так же были устремлены на нее.

   — Я… я уверена, что вы понимаете, что мне хотелось бы вернуться к мужу… домой. — Как она ни старалась, все же голос ее дрогнул, и ей пришлось собрать все силы, чтобы больше не показывать свою слабость. Она старалась не думать о Джиме, понимая, что иначе зарыдает от отчаянной тоски, сжимавшей сердце. — Если бы вы разрешили, Два медведя, я бы отправилась, — не откладывая. Я могла бы уехать из вашего лагеря, вернуться домой к мужу и больше никогда не беспокоить вас. Я… я умоляю вас со всем моим уважением, коего заслуживает великий вождь и мудрый руководитель, пожалуйста, отпустите меня!

   Тут Брайони почувствовала, что все ее самообладание покидает ее и сдерживаемые эмоции вот-вот выплеснутся наружу. В ужасе она осознала, что это может привести к непоправимым последствиям, и прижала похолодевшие ладони к щекам, пытаясь преодолеть минутную слабость и восстановить спокойствие, которое было ей необходимо.

   — Могу ли я, в свою очередь, узнать, — начала она, глубоко и порывисто вздохнув, — могу ли я узнать, о чем думаете в это утро вы, Два медведя?

   В глазах вождя мелькнуло что-то похожее на одобрение. Он медленно кивнул:

   — Ты храбрая и сильная женщина, Наездница-в-бурю. Я думаю, что мне хотелось бы взять тебя в наш отряд, вместо того чтобы оставить одну в прерии, привязанную к столбу, когда мы сегодня снимемся с этого места.

   Услышав эти слова, Брайони не могла сдержать дрожь. Она почувствовала, что бледнеет. Привязанная к столбу! Она слышала, что индейцы поступают так с пленниками и врагами. Индейцы оставляли жертву, привязанной к столбу веревками из сыромятной кожи, которые на солнце ссыхались и съеживались до предела. Пленник умирал от истощения, жажды и непогоды, если только прежде не погибал от зверя, наткнувшегося на него. У нее затряслись поджилки, когда она услышала это, и ей пришлось сглотнуть, чтобы подавить позыв тошноты. Два медведя передал деревянную трубку индейцу, сидевшему подле него, и опять заговорил:

   — Таково мое желание, Много-Орлиных-Перьев. Эта белая женщина останется в нашем отряде и станет одной из цисцистас. Будучи главным шаманом октоуна, можешь ли ты привести какую-нибудь причину, по которой она не должна остаться с нами?

   — Майюнахута не пожелал дать мне видения этой белой женщины, — неохотно ответил остролицый индеец.

   Его челюсти сжались, когда он остановил взгляд маленьких ястребиных глаз на бледной девушке, молча сидевшей рядом.

   — Но я скажу тебе, что чувствует моя душа. Моя душа желает, чтобы она умерла! Хотя сегодня ты обрядил ее в одежду нашего племени, совершенно очевидно, что она здесь чужая. Она белая женщина! И хотя она удивительно похожа на твою дочку Поющую олениху, тасум которой после кончины отправился к Хеаммавихио, мы не должны забывать, что она не Поющая олениха. У нее кожа белой женщины и глаза, подобные речной воде! Она дочь тех, кто убил твою дочь! Убей ее и развей свое горе! Отомсти за смерть Поющей оленихи, Той-Которая-Знает-Правду, Маленькой звезды и всех тех, кого убили наши враги! Вот путь, которым я советую тебе следовать! Убей ее и познай радость отмщения!

   — Нет! — против воли воскликнула Брайони, и глаза всех присутствовавших уставились на нее. Больше она не могла сдержать панического страха. — Два медведя, вы мудрый и рассудительный человек, — обратилась она к вождю, умоляюще сложив руки. — Моя смерть не поможет вернуть к жизни Поющую олениху или кого-то еще! Я ничего не сделала ни вам, ни вашему народу…

   — Замолчи! — приказал старый вождь, нахмурившись так же, как это было предыдущей ночью, когда она поддалась импульсу. — Ты ничего не знаешь о наших обычаях, белая женщина, и твой голос ничего не значит, когда дело касается таинств октоуна. Не пытайся заговорить вновь! Быстрый олень, ты слышал мое желание и мнение Много-Орлиных-Перьев. Теперь скажи, что ты думаешь о том, как нам поступить с твоей пленницей, женщиной, которую ты нашел во время бури и привел в наш лагерь?

   Быстрый олень скрестил руки на могучей груди и заговорил, обращаясь к вождю и не оглядываясь ни на Брайони, ни на знахаря:

   — Я знаю, что твое решение будет самым мудрым, Два медведя. Но если ты желаешь знать, что чувствует моя душа, то я скажу тебе, что, на мой взгляд, нам следует оставить у себя эту белую женщину, эту Наездницу-в-бурю, и научить ее нашим обычаям. Мы заберем ее из мира белого человека и покажем, как живут цисцистас. Пусть это будет ответом на гибель Поющей оленихи, местью, более соответствующей нашему предназначению. Если белые люди в резервации пытались учить нас своим обычаям, многие из которых дурны и ненавистны для нас, то давайте научим эту белую женщину праведному пути, которым следуем мы, чтобы она могла познать силу и мудрость нашего народа. Таков мой ответ тебе.

   Повисло молчание. Брайони чувствовала, что ее сердце вот-вот выскочит из груди. Она не осмеливалась ни шевельнуться, ни вздохнуть, ожидая приговора вождя. Когда Два медведя заговорил, она прикрыла глаза и молилась о том, чтобы ее пощадили.

   — Пленная белая женщина, которую с этой минуты мы будем называть Наездницей-в-бурю, останется с нами и изучит наши обычаи, а мы сделаем ее одной из нас, дочерью цисцистас, членом отряда наших воинов октоуна, и наступит день, когда она станет женой одного из наших храбрецов. Она будет жить в типи Женщины-антилопы, а на'го' Быстрого оленя и другие женщины нашего лагеря обучат ее всему, что она должна знать. А когда кто-то пожелает сделать Наездницу-в-бурю своей суженой, он придет ко мне со своими приношениями, и я определю, достоин ли он этого.

   Выслушав речь вождя, Много-Орлиных-Перьев подался вперед, и Брайони в тусклом свете жилища показалось, что глаза его горят ненавистью. Но Два медведя лишь покуривал свою деревянную трубку и не обратил никакого внимания на негодование шамана.

   — Я сказал, — заявил вождь в заключение, — и так тому и быть.

   Брайони облегченно вздохнула. Но все же, благодаря судьбу за такое благоприятное для нее решение, она ощущала гнетущую тяжесть на душе. Верно, ей сохранили жизнь, но разве определенная этим решением ее судьба — это то, на что она рассчитывала? Ее единственным желанием было воссоединиться с Джимом, жить с ним опять в радости и любви. А теперь она даже не смела загадывать, увидит ли когда-нибудь его вновь. Хотя ей предстояло стать членом племени, она оставалась пленницей. Увидит ли она Джима? Дэнни, Трайпл Стар? Опечалится ли муж, доказавший свое безразличие по отношению к ней, тем, что она никогда не вернется? Она попыталась скрыть слезы, слепившие ее глаза, когда Быстрый олень поднял ее с земли.

   — Я опять отведу тебя в типи моей наго. У нас много дел, и тебе многому надо научиться.

   На его красивом медном лице она не прочла никакого намека на триумф, удовлетворение, никакого знака, что он доволен решением вождя. Брайони обернулась к вождю, когда воин повел ее к выходу.

   — Бла…годарю тебя, Два медведя, — тихо произнесла она, встретившись с вождем взглядом.

   Даже если Два медведя и заметил в ее огромных глазах муку, он не подал и виду; вместо этого он лишь кивнул и поднял руку в знак прощания:

   — Мы еще поговорим, Наездница-в-бурю. Когда придет срок, мне нужно будет многое сказать тебе.

   Затем ее увели из типи, не оставив даже возможности задуматься над словами, сказанными им. На сердце у девушки было тяжело, ее переполняло отчаяние, а Быстрый олень вновь увлекал ее в серую морось зимнего утра.

Глава 11


   Тусклое солнце садилось за горизонт. По прерии брела одинокая фигура. Изящная и грациозная, несмотря на тяжелую накидку из бизоньей шкуры поверх одежды из оленьей кожи, женщина медленно двигалась в восточном направлении, ее руки были нагружены грудой веток и коры. Она то останавливалась, чтобы наклониться и подобрать еще одну ветку, то быстро двигалась дальше по мерзлой земле. Вскоре, посмотрев на заходящее светило, она неторопливо направилась к типи, расположенным за небольшим холмом.

   Уже прошло почти три недели с тех пор, как Брайони приютили у себя шайены. Она привыкла к рутине жизни индейского лагеря и быстро усваивала все то, чему ее учили Женщина-антилопа и другие. Поскольку лагерь кочевал в направлении Пограничных равнин Llano Estacado[12], ее руки и голова были всегда заняты. Ежедневно она вместе с Женщиной-антилопой разбирала и грузила типи со всеми столбами, вещами и утварью на повозку, которую везли за собой пони, следовавшие с племенем дальше на запад по протяженной пустынной местности среди высокогорных равнин. Когда отряд добирался до места ночевки, в обязанность женщин каждой семьи входили сборка и установка типи, разборка вещей, собирание хвороста для костра и приготовление еды для мужей и детей. Скоро Брайони усвоила, что зятья отвечали за добывание еды, замужние дочери приносили мясо своим матерям для приготовления, а затем доставляли готовую пищу обратно в свои жилища. Однако у Женщины-антилопы не осталось в живых никого, кроме Быстрого оленя, поэтому во время каждой трапезы он был их единственным гостем. Чаще всего он беседовал лишь с матерью на их языке, не удостаивая Брайони вниманием. Хотя девушка понемногу начинала понимать обрывки фраз на шайенском языке, все же не поспевала следить за их быстрой речью, и чаще всего молча поглощала еду, опустив долу глаза, глубоко пряча свои мысли, которые уносились далеко, очень далеко от этих мест.

   Когда она бодрствовала, все ее мысли, не связанные с повседневными трудами, были о Джиме. Она отчаянно скучала по Джиму, ей так хотелось быть рядом с ним, что душа изнывала от тоски. Хотя индейцы приняли ее в свою общину, она чувствовала себя чужеродным телом среди них, врагом, и часто ее охватывало острое беспокойство в те моменты, когда, проходя мимо группы парней или женщин, она замечала, как они перешептывались между собой. Женщина-антилопа познакомила ее со многими другими пожилыми женщинами племени и несколькими более молодыми, и, хотя они охотно показывали ей, как пользоваться каменным молотком для забивания в твердый грунт столбиков при сооружении типи, как колоть дрова и как делать суп погуще, добавляя в него высушенную на солнце и растертую в порошок индейскую репу либо плоды опунции, она ощущала в них какую-то обиду, какое-то отчуждение, и это усугубляло ее одиночество. И в эту минуту, когда девушка шла в лагерь со своей ношей, она робко улыбнулась женщине по прозвищу Серая голубка, также возвращавшейся с грузом хвороста, однако ширококостная женщина с мрачным лицом только пробормотала что-то в ответ и скрылась в своем жилище.

   — Наездница-в-бурю.

   Она обернулась, когда услышала свое индейское прозвище и увидела, что к ней подходит Два медведя, облаченный в богатое, узорчатое одеяние из оленьей кожи, приличествующее вождю; две косички болтались у него на плечах, а спину прикрывала накидка из волчьей шкуры.

   — Отнеси хворост Женщине-антилопе и приходи ко мне. Мне нужно поговорить с тобой — для этого сейчас самое подходящее время.

   — Хорошо, Два медведя.

   Брайони смотрела ему вслед, пока он широким шагом шел через лагерь. У нее не было возможности поговорить с ним с того самого утра, когда вождь решил сохранить ей жизнь и оставить с племенем. Теперь ее одолевало беспокойство: о чем он собирается беседовать с ней? Девушку внезапно охватил страх, не передумал ли вождь, не захотел ли избавиться от нее, но она постаралась не думать об этом, входя в свое типи, заверив себя в том, что Два медведя не похож на человека, который ставит под сомнение свои собственные решения или меняет их по прихоти, и в том, что он наверняка не мог услышать каких-либо жалоб в ее адрес ни от Женщины-антилопы, ни даже от Быстрого оленя. Первая, довольная тем, что хоть кто-то делит с ней бремя повседневных забот, хвалила Брайони за усердие, а у ее сына тоже не было никаких оснований укорять ее.

   И все же… беспокойство не оставляло ее. Она сообщила старухе о приказании вождя, вышла из типи и направилась к его жилищу. Тревожные мысли заставили ее замедлить шаг.

   Войдя в его типи, она снова, как и в первый раз, отметила, что оно гораздо более просторное и богаче украшено, чем другие жилища лагеря. Красивые узоры из бисера оттеняли многочисленные бизоньи шкуры, составлявшие стены типи, а шкуры животных и одежда, сложенные в углу, были декорированы сложными рисунками из игл дикобраза. Ее внимание привлек огромный щит из сыромятной кожи, висевший над почетным местом, где хранилось оружие. Ей представилось, как вождь, высоко подняв свой щит, издает боевой клич. Затем ее взгляд упал на великолепный, отделанный бисером головной убор вождя с каскадом крашеных перьев. Да, в этом облачении, с щитом и другими церемониальными боевыми принадлежностями Два медведя поистине должен иметь весьма представительный вид.

   По его указанию она села напротив. На этот раз в центре типи не было костра. В жилище было темно и тихо. Сидя перед вождем, Брайони почувствовала, что немного успокаивается. За время нахождения у индейцев она кое-что узнала о вожде и его племени, состоявшем из то ли семидесяти, то ли восьмидесяти шайенов, и ей теперь представлялось, что он — мудрый и добросердечный человек, на которого можно надеяться, что он человек слова. Два медведя был членом совета мира, состоявшего из сорока четырех вождей, управлявших всеми шайенами, и был избран на этот пост благодаря уравновешенному характеру, доброте и благоразумию. В качестве члена совета мира шайенов он считался отцом для каждого соплеменника, и заботился о благосостоянии каждого мужчины и каждой женщины. Военная политика цисцистас определялась вождями различных обществ воинов, но член совета сорока четырех был высшей властью в племени и пользовался уважением даже самых видных воинов.

   Всматриваясь в вождя в ожидании того, что он намеревается сказать, Брайони сообразила, что он заслуженно занимает свой пост. Его лицо выражало силу, но также доброту и мудрость. На сердце у девушки стало несколько легче, ее опасения понемногу рассеивались. Она разжала крепко стиснутые кулаки и положила руки на колени, а Два медведя посмотрел на нее и улыбнулся:

   — Я слышал о тебе много хорошего, Наездница-в-бурю. С тех пор, как ты оказалась среди нас, ты делаешь успехи.

   — Благодарю, Два медведя. — К вящему удивлению девушки, от его похвалы у нее запылали щеки. Она даже не представляла, что его одобрение так важно для нее, пока он не высказал эту похвалу. — Я стараюсь освоить обычаи цисцистас. Женщина-антилопа — хороший воспитатель.

   Он кивнул:

   — Да, она говорила мне о твоем усердии. Это хорошо.

   Замолчав, он вгляделся в нее своими проницательными черными глазами.

   — Когда ты пришла к нам впервые, Наездница-в-бурю, мои люди — Много-Орлиных-Перьев и Быстрый олень — говорили со мной о твоем прибытии и о моей на'ц, Поющей оленихе. Ты помнишь?

   — Да.

   — Ты слышала о гибели Поющей оленихи? Знаешь, что случилось в том месте, которое белые люди называют «Каменный ручей»?

   Брайони знала. После ее настойчивых расспросов Быстрый олень вкратце рассказал ей эту трагическую историю.

   Десять лет назад мирный лагерь шайенов, располагавшийся всего в тридцати милях[13] от Форт Виета, подвергся нападению белых солдат. Несмотря на то что над типи вождя в знак лояльности по отношению к США развевался американский флаг, несмотря на то, что в тот период Два медведя готовился подписать соглашение с правительством и расположился лагерем с разрешения и одобрения властей, солдаты жестоко расправились с мужчинами, женщинами и детьми индейцев безо всякой на то причины. На глазах у вождя были убиты его дочь, девочка, которой минуло всего шестнадцать, жена и множество других соплеменников. Каким-то чудом ему и нескольким индейцам удалось скрыться и избежать смерти. Быстрый олень и около дюжины других воинов в тот день были на охоте, и по возращении нашли на месте лагеря лишь страшные следы кровавой бойни, оставленные белыми. По свирепому выражению лица Быстрого оленя Брайони поняла, что такого индейцы не забудут никогда.

   Брайони и сама не могла удержаться от приступа удушья и сдавленного горестного восклицания, когда услышала, что среди зверски убитых была молодая беременная жена Быстрого оленя. Воспоминание о ее собственной недавней беременности и потере ребенка невольно заставило ее пощупать свой живот, когда она услышала о гибели Маленькой звезды. И теперь, памятуя обо всем этом, она подняла глаза на вождя и серьезно кивнула:

   — Да, я знаю о Каменном ручье. То, что сделали белые солдаты, было ужасно.

   — Таких побоищ было много. Мой брат Черный котел еле-еле избежал подобной гибели у Песчаной реки, когда солдаты полковника Шивингтона напали на такой же мирный лагерь. Зато в следующий раз, когда генерал Кастер послал своих солдат напасть на ни в чем не виноватых жителей деревни на реке Уашита, Черный котел не сумел убежать. Вместе с ним тогда погибло не менее сотни моих людей.

   В знак печали Два медведя грустно поднял руку.

   — У белых людей нет никакой жалости по отношению к нам, Наездница-в-бурю. Они убивают наших бизонов, грабят нашу землю и истребляют наших женщин и детей. Потом они пытаются поместить нас в резервации, заставить нас жить по их законам и отказаться от наших традиций. — Он снова медленно покачал головой: — Мы, та часть племени, членом которой ты стала, жили в резервации. Мы воевали, чтобы отомстить за бойню у Каменной реки, но в конце концов совет сорока четырех решил, что это может лишь привести к гибели еще большего числа шайенов, и мы согласились поселиться в резервации, на земле, которую белые люди именуют Индейской территорией. Но мы не смогли остаться там.

   Его черные глаза на прокаленном солнцем лице горели, как угольки в костре. Он поднял кулак и потряс им:

   — Я многому научился там. Я научился говорить на языке белых людей, чтобы разговаривать с ними о наших бедах и нуждах. Но они не слушали меня.

   Он наклонился вперед:

   — Я понял, Наездница-в-бурю, что наши люди никогда не смогут быть счастливы, живя в домах из дерева. Я узнал, что, отняв у нас нашу землю и дома и заставив нас отказаться от наших обычаев, белые люди еще хотят, чтобы мы отрезали наши косички, подстригли волосы, чтобы мы больше походили на белых. Я понял, что нам не пристало жить в резервации и что больше мы никогда не будем поступать так, как велят нам белые люди. Мы никогда не вернемся туда! Быстрый олень — вождь воинов октоуна, а я один из сорока четырех вождей племени. Мы решили уйти из этих мест со всеми желающими и жить на земле нашего народа так, как мы привыкли, и никогда не возвращаться в резервацию.

   Он откинулся назад и неожиданно глубоко вздохнул, вглядываясь сузившимися глазами в ее лицо:

   — Интересно ли тебе, Наездница-в-бурю, почему я рассказываю все это сегодня?

   Глубоко тронутая его рассказом, Брайони кивнула. Казалось, жестокость ее собственной расы никогда ранее не представала перед ней в своем подлинном обличье — такой, какой она была с точки зрения шайенского вождя.

   — Почему, Два медведя? — тихо спросила девушка.

   — Потому что теперь ты одна из нас, и ты должна знать, что происходит у нас в душе. Должна знать, почему мы ведем войну против белых, почему мы готовы умереть, но не отдать себя им на растерзание. Мы представляем всего лишь небольшую группу некогда мощного племени, но мы верны своим обычаям. И ты также должна научиться стать преданной им.

   Брайони не спускала с него глаз, затем ее взгляд упал на руки, лежавшие на коленях. Она всеми силами старалась удержать подступившие слезы, но это ей не удалось, и они медленно покатились по щекам. Она услышала озабоченный голос старого индейца:

   — В чем дело, Наездница-в-бурю? Скажи, что у тебя на сердце?

   — Я уверена… что ты должен сам понимать, — шепотом вымолвила девушка, подняв голову.

   Последовало длительное молчание, а затем Два медведя жестом пригласил ее сесть поближе. Когда она подвинулась к нему, он взял ее за руку своими узловатыми смуглыми пальцами.

   — Да, я знаю, — продолжал он. — Ты хочешь вернуться к мужу, домой. Но это абсолютно невозможно.

   — Почему?! — воскликнула она, и слезы ручьем хлынули по ее лицу. — Вы же понимаете, как ужасно жить вдали от любимого, быть чужеродным телом среди тех, чей образ жизни совершенно не похож на тот, к которому ты привык! Я не шайенка! Я белая женщина, и я хочу домой!

   — Я сказал, нет.

   — Но это несправедливо! — Она выдернула руку из его пальцев, чтобы смахнуть слезы. — Я же ничего не сделала! Быстрый олень со своим отрядом напал на меня только потому, что я случайно проезжала мимо в тот день и час…

   — А почему ты ушла из дома в такую бурю? — неожиданно спросил Два медведя, прервав ее тираду. — Разве муж белой женщины может позволить ей разъезжать одной по ночам, да еще в такую страшную бурю? Это кажется странным.

   Брайони стиснула зубы. Она пыталась сохранить ровный тон, но слабость ее позиции была очевидной:

   — Дело не в этом. Почему я была вне дома, не играет роли. Значение имеет…

   — Почему, Наездница-в-бурю?

   Два медведя не позволил ей уйти от этой темы. Он не сводил проницательного взгляда с ее лица, и Брайони поняла, что не сможет сопротивляться его настойчивости.

   — Хорошо, я расскажу вам, — не сдерживая больше слез, начала она. — Мой… муж и я повздорили в городе. Я уехала домой, а он остался там. Вот… собственно, и все.

   — Так ты была несчастлива с мужем?

   — Нет. Да! То есть, я хочу сказать, очень счастлива! Я люблю мужа, Два медведя! — Теперь ее щеки пылали, а глаза блестели от слез. — Я хочу вернуться к нему больше всего на свете!

   — А твой муж хочет этого, Наездница-в-бурю?

   — Да.

   Брайони опустила глаза, вознося Всевышнему мольбу, чтобы это оказалось действительно правдой. Она затаила дыхание в надежде, что Два медведя смягчится и в конце концов согласится отпустить ее. Когда после продолжительной паузы он ответил, ее сердце забилось, как птица в клетке.

   — Я вовсе не хочу видеть тебя несчастной, Наездница-в-бурю. И это не только потому, что ты напоминаешь мне мою на'ц, Поющую олениху. Дело в том, что я вижу, какая ты храбрая и добрая.

   Он улыбнулся и своей заскорузлой рукой доброжелательно похлопал ее по плечу.

   — Я заключу с тобой договор. Ты останешься с моим народом на срок, в течение которого в большом небе взойдут и зайдут шесть полных лун. Когда дни станут длинными и солнечными, то есть в сезон, который вы называете летом, я снова задам тебе этот вопрос, хочешь ли ты остаться или уйти. И если твоя душа все еще будет так тосковать по мужу и дому, я сам с отрядом воинов отвезу тебя туда. Однако мы посмотрим, как твой муж отнесется к тебе после того, как ты исчезла из дома. Если он оставался верен тебе и хранил в сердце любовь к своей жене и захочет твоего возвращения, ты сможешь остаться с ним. А если нет. — Он вдумчиво изучал ее лицо. — Если нет, ты вернешься с нами и станешь настоящей дочерью цисцистас и больше никогда не будешь заговаривать о своем бывшем муже и доме.

   У Брайони, потрясенной его планом, перехватило дыхание. Она рассчитывала на то, что Два медведя сразу отпустит ее, поэтому была глубоко разочарована. Но по крайней мере он не отверг ее мольбы. Его предложение давало шанс, оставляло какую-то надежду на будущее. Но… целых шесть месяцев! Брайони сглотнула слюну, пытаясь унять боль, стеснившую ей грудь. Она медленно подняла голову и встретила проницательные черные глаза, устремленные на нее.

   — Согласна ли ты на такой договор, Наездница-в-бурю? — спросил он серьезным, не допускающим колебаний тоном.

   Брайони облизнула губы:

   — Да, Два медведя. — При этом краем глаза она заметила, что у нее дрожат руки, и сцепила пальцы вместе. — Я… согласна.

   Он кивнул:

   — А в течение всех этих месяцев ты должна выполнять то, что тебе будут поручать. Ты должна делать всю ту повседневную работу, которую делают наши женщины, все то, чем занималась бы и моя родная дочь. Ты не должна заговаривать о своем муже или доме или добиваться разрешения уйти от нас. Когда наступят долгие дни и подойдет время Обновления Священных Стрел, я спрошу тебя о твоем решении, и тогда посмотрим, как быть.

   — Я знаю, каков будет мой ответ. — Девушка посмотрела на него со спокойной уверенностью. — Мое сердце никогда не предаст.

   — Посмотрим, как поступит твой муж, — бросил вождь, неспешно поднимаясь. Брайони тоже встала и глядела на него. — Может, к тому времени он обзаведется другой женой. Может, он уже не будет хранить в сердце твой образ, как хранишь ты.

   Казалось, бледные щеки девушки стали еще бледнее.

   — Нет, — прошептала она, отрицательно качая головой. — Нет. Он… он будет верен мне, он не сможет забыть меня.

   Скуластое, жесткое лицо вождя смягчилось.

   — Посмотрим, — снова сказал он и, к ее удивлению, протянул ей руку.

   Она вцепилась в нее, и ей почудилось, что его тепло и сила передаются ей. Вождь улыбнулся:

   — Ступай ужинать, Наездница-в-бурю. Время даст ответ на все вопросы, которые не дают тебе покоя. А теперь будь счастлива, дочурка.

   От этих его слов, от доброты, отразившейся на его загорелом лице, Брайони ощутила какой-то странный прилив чувств. Комок, застрявший в горле, помешал ей что-нибудь добавить, и она лишь быстро кивнула, затем повернулась и выбежала из типи. У выхода она налетела на высокую мускулистую фигуру.

   — Быстрый олень! — воскликнула девушка, разглядев его жесткое лицо. — Пр-прости, пожалуйста.

   Он хмуро глянул на нее.

   — В чем дело, Наездница-в-бурю? Ты бежишь, как заяц от лисы. — Он взял ее за руку и повел девушку к типи Женщины-антилопы. — Пойдем к очагу, и ты расскажешь, почему так бежала из типи вождя.

   По дороге и чуть позже, когда девушка вместе с Женщиной-антилопой подавала на стол жаркое из оленины, репу и пеммикан, сделанный из измельченного вяленого мяса бизона, смешанного с ягодами черемухи, она рассказала ему о беседе с вождем, возбужденно пояснив, что ей придется ждать шесть месяцев, прежде чем она сможет получить разрешение покинуть лагерь. Быстрый олень слушал, и его угловатое лицо было хмурым. Когда Брайони закончила свой рассказ, он положил в рот кусок оленины и жевал его, погрузившись в свои мысли. Скоро его ложка из рога бизона застучала по дну деревянной чаши.

   — Почему ты так уверена, что твой муж будет ждать твоего возвращения целых шесть месяцев и за это время не возьмет себе другую жену? — спросил он, прищурив глаза. — Думаю, ему надоест ждать. Ты увидишь его с другой и тогда вернешься в наш лагерь.

   — Нет, — подалась вперед Брайони. — Этого просто не может быть! Вот… вот увидишь, Быстрый олень!

   — Ну, что ж, поглядим, Наездница-в-бурю, — ровным тоном ответил воин. Что-то в его голосе заставило ее посмотреть на него, и она уже не могла отвести взгляд. Он просто пожирал ее глазами, выражение его лица говорило само за себя. Она почувствовала, как краска прилила к ее щекам. Женщина-антилопа, переводя взгляд с нее на него и обратно, не спеша поднялась и вышла из типи. В конце концов Брайони отвела глаза.

   — Мне нужно вынести посуду, — начала она, протягивая руку за его пустой чашей, но он тут же схватил ее за руку. Тонкими пальцами она ощутила его тепло и силу. Она вновь взглянула на него.

   — Ах, Наездница-в-бурю! — вздохнул он и притянул ее к себе.

   Он смотрел на испуганное лицо, на ее чудесные волосы цвета эбенового дерева, розовые полураскрытые губы, кремовую кожу, учащенное вздымание грудей под курткой из оленьей кожи.

   — Иногда я жалею, что отвел тебя к вождю в ту первую ночь, — тихо произнес он. — Мне надо было просто взять тебя тогда, ведь ты принадлежала бы мне по праву. Ты стала бы моей, и…

   — Нет! — Она попыталась вырваться, но его руки держали ее железной хваткой. — Быстрый олень, отпусти меня! — Она была перепугана, и это отразилось в ее дрожащем голосе, расширенных блестящих зеленых глазах. — Я… я уже не твоя пленница; я соплеменница.

   — Ты прекрасна, — пробормотал он. И не успела она пошевелиться, как он поднял ее голову и приник к ее губам, запечатлев на них долгий, сладостный для него поцелуй. В смятении Брайони рвалась из его рук, но он не отпускал ее. Когда наконец он оторвался от ее губ, то увидел, что глаза девушки были полны слез, а щеки пылали гневом.

   — Отпусти меня! — крикнула она и, сделав еще один рывок, освободилась.

   Шатаясь, она убежала в другой конец типи и спрятала лицо в ладонях. Сидевший у костра Быстрый олень отчетливо слышал ее рыдания.

   С гибкой грацией он поднялся на ноги и шагнул к ней. Его руки коснулись плеч девушки:

   — Наездница-в-бурю, не плачь.

   — Оставь меня! — Она резко повернулась к нему. Ее прелестное лицо было мокрым от слез. — Ты… ты не понимаешь! У меня есть муж, и я люблю его! Мне не нужен никто другой!

   — Шесть месяцев, — тихо проговорил он. — Это долгий срок, чтобы обойтись без мужчины.

   — Если понадобится, я буду ждать его… вечно! — вспыхнула она. Она пыталась увернуться, когда он схватил ее за руки и снова привлек к себе.

   — Что… почему ты так смотришь?! — внезапно воскликнул он, заметив испуганное выражение ее глаз и напряжение во всей ее фигуре. — Не бойся, моя Наездни-ца-в-бурю. Я не прибегну к силе. У цисцистас это не принято. — Он осторожно смахнул пальцем слезинки с ее щеки. — Но я буду ждать тебя. Если ты все еще захочешь покинуть наш лагерь, когда придет летняя луна, я поеду вместе с вождем к твоему мужу и посмотрю, достоин ли он твоей любви. Если нет, — глаза Быстрого оленя зажглись решимостью, — тогда я стану твоим мужем. Я, и никто другой! Запомни!

   Затем дотронулся до ее волос легким прикосновением, от которого у Брайони по спине прошла дрожь, быстро повернулся и вышел.

   С минуту Брайони оставалась в шоке; в душе ее было смятение. Поцелуй Быстрого оленя, его откровенное чувство ошеломили ее, ибо все время, что девушка находилась у индейцев, она непрестанно думала только о Джиме и не заметила, что могучий воин увлекся ею. И теперь в глубине души она чувствовала что-то необычайное. Ей нравился Быстрый олень, и она уважала его. Он был красив, храбр и умен, отличался добротой и силой, но Джим — совсем иное дело. Она знала, что ее сердце никогда не будет принадлежать другому так, как принадлежало оно высокому стрелку со стальными глазами, который когда-то тронул ее душу своей нежностью и страстью, который обнимал и целовал ее так, что весь мир уплывал прочь и оставались только они одни вместе со своей полыхающей, горячей, страстной любовью.

   Ей хотелось завоевать дружбу Быстрого оленя, его восхищение и уважение, но не любовь. В мире существовал только один человек, чьей любви она хотела. Но он был далеко. И что хуже, возможно, ему это уже было ни к чему. От отчаяния у нее непроизвольно вырвался стон, оборвавшийся, когда в типи вошла Женщина-антилопа. Усталая старуха медленным шагом подошла к ней и остановилась, вглядываясь в измученное лицо девушки. Ее обветренные губы искривились в улыбке.

   — Не плачь, дитя мое. — Она говорила на шайен-ском, но Брайони поняла. — Когда ветры времени обрушатся на землю, все живые существа должны найти свою дорогу. И твоя дорога тоже определится; ее направление обозначится на песке и пыли и в шепоте ветерка. Ты ее узнаешь.

   Брайони с волнением слушала. Она смахнула последние слезы тыльной стороной ладони и наклонилась к старой женщине. Они протянули друг к другу руки и обнялись. Девушка положила голову на плечо индианки.

   — Надеюсь, что это так, Женщина-антилопа. Надеюсь, что это будет… та дорога, к которой стремится мое сердце.

   — Это будет та дорога, которая тебе предназначена судьбой, — прошептала старая женщина и закрыла глаза, задумчиво кивая головой.

   В ту ночь Брайони долго без сна лежала в типи, прикрытая бизоньей шкурой от пронизывающего холодом ветра зимней ночи. Ее одолевали сомнения. Она уговаривала себя, что Джим все еще любит ее, что он останется верен ей и что, когда через шесть месяцев она вернется к нему, он захочет, чтобы они опять были вместе. Но воспоминание об их расставании в городе жгло ее сердце, как огонь. Воспоминание о том, как он использовал ее в ту ужасную ночь, о холодном, бессердечном выражении его лица.

   Вспомнив, как Руби Ли сидела у него на коленях в «Тин Хэт», и его слова признания, что он и девка из таверны были любовниками, она отчаянно зарыдала. А что, если Джим в ее отсутствие женится на этой девице? Или на ком-нибудь еще? Или будет волочиться за разными женщинами? И не захочет, чтобы она вернулась к нему. Он же абсолютно ясно заявил в ту ночь, когда она последовала за ним в город, что потерял к ней всякий интерес. С чего она взяла, что он все еще считает ее своей женой и хочет ее возвращения? Безнадежно.

   Терзаемая болезненными воспоминаниями, она плакала навзрыд. И все же где-то в глубине души еще теплился огонек надежды, не желавший угаснуть. Хотя отчаяние, казалось, целиком охватило ее, маленькая, упрямая частичка души стремилась выжить, верить и надеяться.

   — Посмотрим, — шепнула она в темноту типи. — Через шесть месяцев посмотрим.

   В конце концов сон одолел ее, но не принес облегчения. Ей чудилась бесконечная вереница несусветных кошмаров: Джим, целующий Руби Ли, ласкающий ее, несущий через парадный вход в дом на ранчо Трайпл Стар. Она слышала их хохот — ужасный, злой хохот и пробудилась от звука собственных рыданий. После этого она уже не пыталась заснуть.

Глава 12


   — Фрэнк! Фрэнк! Открой дверь! Только что Техас Джим Логан приехал в город.

   Вилли Джо Честер дубасил своим маленьким, волосатым кулачком по двери комнаты Руби Ли. Казалось, минуты ожидания превращаются в часы, и от нетерпения, порожденного многолетней ненавистью, Вилли подпрыгивал. Наконец дверь заскрипела и отворилась. Худосочный, но довольно крепко сложенный молодой ковбой с темными усиками и небритым подбородком с волчьей ухмылкой воззрился на старшего брата.

   Фрэнку минуло тридцать пять, он был десятью годами старше Вилли и на добрых сорок фунтов тяжелее. В его шестифутовой туше, весившей две сотни фунтов, не было ни грамма жира. Весь он состоял из мускулов, у него были широкие плечи, подобные горам, и волосатая грудь барабаном. Он стоял с обнаженной грудью у открытой двери, мясистой рукой обхватив за талию и крепко прижимая к себе серебристоволосую девицу из таверны. Его оливково-карие глаза, мигая, уставились на Вилли Джо, и в них, как и в линии его рта, отражалась ухмылка.

   — Какого черта ты устроил весь этот гвалт, Вилли Джо? — прорычал он. — Мы с этой малышкой только-только собирались познакомиться поближе.

   — Для этого у тебя будет масса времени! — сплюнул младший Честер. — Накинь-ка свою рубаху, Фрэнк! Ты собираешься сводить счеты с Логаном или нет?

   Выражение лица Фрэнка стало напряженным.

   — Ты знаешь, что собираюсь.

   — Тогда чего ты медлишь? Держу пари на что хочешь, что Логан зайдет в таверну выпить. Мы можем вдвоем перехватить его внизу. Ну, Фрэнк, что скажешь?

   — Слушай, брось околачиваться в коридоре, заходи сюда, и мы все обсудим, пока я оденусь. — Фрэнк отпустил Руби Ли, с широко раскрытыми глазами прислушивавшуюся к разговору, и, схватив брата за засаленный воротник, втащил его в комнату.

   — Что там такое насчет Техаса Джима Логана? — выдохнула Руби Ли, когда Фрэнк начал натягивать клетчатую рубаху и грязные сапоги. Вилли Джо в это время с вожделением поглядывал на девицу своими маленькими дикими глазками. Хотя она и была привычна к масленым глазам и ласкам мужчин всякого рода, ее передернуло, когда она посмотрела на грязного, небритого Вилли Джо. Что-то гадливое в блеске его темных, близко поставленных глаз заставило ее подойти к гардеробу и накинуть на себя вечернее платье вишневого цвета; прозрачный материал почти не скрывал ее узкое черное неглиже, но тем не менее под оценивающим взглядом Вилли Джо в платье она почувствовала себя увереннее. — Что это вы так навострились поймать Техаса?

   — А ты что, знаешь его? — налетел на нее неожиданно Фрэнк.

   Она отступила на шаг назад.

   — Немного знаю. — Ее острый подбородок задрался вверх. — Он иногда заходил сюда и вел себя как настоящий друг. И как джентльмен, а не как тут всякие. — Она смерила Вилли Джо презрительным взглядом. — Хотя его давненько здесь не было, с тех пор, как эта маленькая сучка — его жена исчезла несколько месяцев назад. Он иногда заходит в таверну, но может лишь обмолвиться парой фраз со мной или другими девушками там, внизу.

   Она тряхнула густыми серебристо-белыми локонами, и они упали на ее узкие плечи. В ее голосе слышалась высокая, грустная нотка, которая резанула слух обоих мужчин:

   — Какой стыд, ну просто стыд! Такой красавчик взывает о любимой женщине, и…

   — Я скажу тебе, о чем он взывает, радость моя! — прервал ее Вилли Джо, схватив за локоть и рванув к себе. — Он взывает о том, чтобы его пришили! И именно это мы с братом и собираемся с ним сделать сегодня!

   — Это вы-то двое? — Руби Ли с презрительным смешком оттолкнула его и уперла руки в бедра. — Чтобы убить Техаса Джима Логана, потребуется поболе, чем парочка опустившихся бродяг! Он управляется с пистолетом побыстрее любого человека в мире. Половина жителей Форт Уорта видела, как на прошлой неделе он прикончил трех ковбоев, обстрелявших продуктовый магазин и пытавшихся изнасиловать покупательницу. Не думаю, что ты и твой большой братец так уж напугаете Техаса.

   Маленькие глазки Вилли Джо заблестели. Он выбросил вперед руку и ударил девицу по лицу, отчего она упала навзничь на убранную розовым покрывалом кровать.

   — Заткни свою пасть, сука! — прошипел он. — Мы с Фрэнком запросто управимся с Логаном. Можешь не беспокоиться!

   Руби Ли схватилась за челюсть и, пошатываясь, встала.

   — Ты, паршивый змей! — выкрикнула она и угрожающе шагнула к нему, готовая пустить в ход длинные острые ногти, но Фрэнк Честер ухватил ее сзади и прижал к своей плотной фигуре.

   — Минуточку, Руби Ли, — рявкнул он, тряхнув ее. — Лучше успокойся, радость моя, а то Вилли и я можем по-настоящему озвереть. И тогда тебе здорово достанется.

   Девица затаила дыхание. Вилли Джо был просто вонючим хорьком, но его брат скорее походил на медведя: огромный и опасный. В отличие от младшего брата он был чисто выбрит, но квадратную челюсть прорезала линия, выдававшая его порочность, а жесткий блеск глаз предупреждал о том, что он способен на все. От страха у Руби округлились глаза, а лицо, покрытое толстым слоем румян, побелело.

   — Я… я, конечно, не хочу никаких неприятностей, — запинаясь выговорила она высоким, резким, тягучим тоном. — Я просто хотела предупредить вас, что Техас Джим Логан не тот человек, с которым можно легко справиться. Вот и все.

   — Можешь не беспокоиться, — усмехнулся Фрэнк, брезгливо скривив рот. — Мы хорошо знаем этого убийцу.

   — Слушай-ка, мне показалось, она что-то сказала насчет исчезновения жены Логана? — Вилли Джо царапнул заросшее щетиной лицо, продолжая мерить шагами комнату. — Эт-то что-то интересное. Я встречал эту маленькую фифочку, Фрэнк. Она красавица, настоящая красавица. Такой красоты вовек не увидишь. Выступает будто пава, в желтом платье, длинные черные волосы подвязаны лентами. — Внезапно он оглянулся на Руби Ли. — Как это вышло, что она исчезла, маленькая сучка?

   — Не знаю. — Голос девицы был угрюм, она резко отвернулась, и при этом ее шелковое платье зашелестело. — Никто ничего не знает.

   Вилли Джо замер на месте и вдруг фыркнул.

   — Даю голову на отсечение, у Логана, должно быть, скверное настроение из-за этого. Могу представить себя на его месте. Очень скверное. А, Фрэнк?

   Брат не удосужился даже обратить на него внимание. Он проверял пистолет и потуже затягивал ремень, на котором тот держался:

   — Угу, Вилли Джо, должно быть, так. А теперь кончай трепать языком и пошли вниз. Я хочу встретить Логана во всеоружии, когда он явится.

   — Если только явится! — встряла Руби Ли и, когда мужчины уставились на нее, укрылась за кроватью и нервно схватилась за горло.

   Оба Честера грозно смерили ее хмурыми взглядами, но не сделали и шагу в ее сторону. Вместо этого они направились к выходу и громко захлопнули за собой дверь.

   Оставшись одна, Руби Ли глубоко вздохнула и устремилась к туалетному столику с зеркалом, чтобы взглянуть на синяк, поставленный ей Вилли Джо. Молча она проклинала всех мужчин, вместе взятых, и заодно саму себя, что путается с ними.


   Техас Джим Логан заметил братьев, как только открыл дверь в таверну «Тин Хэт». Натренированным взглядом он всегда окидывал любое помещение, куда входил, чтобы убедиться, что там нет его врагов, отмечая и оценивая каждого присутствующего. И этот день не стал исключением: он тут же краем глаза заметил обоих Честеров, бывших его давними врагами, но от этого выражение его лица не изменилось ни на йоту. Большими шагами он прошел к бару, где Большой Джейк налил ему порцию виски.

   Рыжебородый здоровяк бармен заметил, что Логан ни на минуту не повернулся спиной к забрызганной грязью паре в углу. Вид у стрелка, как и всегда, был бесстрастным и беззаботным.

   — Ты знаешь этих ковбоев, Техас? — справился Большой Джейк, подвигая Джиму стакан. — Это охотники за бизонами, так они по крайней мере говорят. Они здесь проездом.

   — Да, я их знаю. — Джим поднял стакан и не спеша отпил из него. — Держи с ними ухо востро, приятель. Это мерзопакостные людишки.

   — Буду помнить, — пробормотал Большой Джейк, отходя, чтобы обслужить работников, прибывших из Дабл Кью.

   Джим откинулся поудобнее, не упуская из виду Честеров, в то время как его мысли были далеко отсюда. Когда он увидел эту тварь — Вилли Джо, на него нахлынула волна воспоминаний. В тот раз этот худосочный конокрад приблизился к Брайони на вечеринке в Трайпл Стар. Тот вечер все еще живо стоял перед глазами Джима: бархатно-черное октябрьское небо с искорками звезд, пестро расцвеченные, качающиеся от бриза фонарики, танцы, веселье и праздничное настроение. И средоточием всего была Брайони, прекрасная, хрупкая и блистательная, в бледно-желтом платье, с обнаженными кремового цвета плечами и черными волосами, в лунном свете казавшимися шелковистыми и блестящими. Он никогда не сможет забыть, как сияли ее глаза, когда она танцевала во дворе, пластично опуская, разводя и вознося к небу свои изящные руки. Или как сияло все ее милое лицо, когда сказала ему, что носит в чреве их ребенка.

   Джим выругался, когда от непреодолимой тоски у него вновь заломило в груди. Он допил остатки виски и заставил себя подумать о других вещах.

   Уже наступил март месяц, скоро предстоит весенний загон скота для клеймения. Им с Дэнни придется работать денно и нощно, готовя скот к перегону на рынок. «Хорошо», — думал он, отпивая из новой порции виски.

   «Чем усерднее я работаю, тем меньше остается времени для размышлений. И для воспоминаний».

   Он крепко стиснул стакан в руке, а неизгладимая тоска еще больше сдавила ему душу.

   Теперь каждый прожитый день стал для Джима настоящим адом. Всеми фибрами души он тосковал по Брайони, ее так не хватало, что сердце, казалось, выпрыгнет из груди. Но все это он носил в себе. С виду он был прежним Джимом: хладнокровным, сдержанным, опасным, хотя душу его глодала такая мука, что не было ни возможности, ни надежды утихомирить ее.

   В течение многих недель он искал Брайони, отказываясь прекратить поиски. Он объехал все городки вокруг Трайпл Стар, расспрашивая, требуя, прочесывая местность. Но нигде не было ни следа прелестной молоденькой жены, которой он так жестоко позволил уйти одной в ту холоднющую вьюжную декабрьскую ночь. Что с ней случилось? Ну что же случилось с Брайони, когда она уехала из «Тин Хэт» на большом вороном жеребце? Неведение в отношении ее судьбы мучило его не меньше, чем само исчезновение. Он повторял себе, что если бы с ней произошел несчастный случай, например, если бы она упала, то он нашел бы ее. Ведь он обследовал каждый сантиметр пути, всю округу, разве не так? Оставалось лишь два варианта. Либо она все бросила и уехала, убежденная, что их брак распался. Но уехать в такую жуткую ночь? Не взяв одежды и других вещей, ни с кем не попрощавшись? Для такого шага у нее хватило бы выдержки, вновь и вновь напоминал он себе.

   В гневе Брайони была способна на любые дикие, импульсивные выходки. Но ведь ни в одном из соседних городков не было ни следа. И потом…

   Джим не мог доказать этого, но у него было такое чувство, что Брайони исчезла не по своей воле. У нее не было приступа ярости, когда она убегала из «Тин Хэт». Она была печальна, обижена, в отчаянии, но не взбешена. Поэтому оставался лишь второй вариант, и это-то страшило его больше всего. Ее умыкнули. Индейцы, или бродяги, или кто угодно, наткнувшийся на одинокую женщину, ехавшую в бурю, безоружную и беспомощную.

   Подозрение, что она была в руках варваров — раненная, возможно, изнасилованная, может быть, убитая, — невыносимо бередило ему душу. В течение первого месяца он не был в состоянии ни спать, ни есть, лишь шагал взад и вперед по комнате, как тигр в клетке, беспокойный и в любую минуту готовый взорваться. Много дней он ездил по округе, искал, возносил мольбы к Небу, надеялся набрести хоть на какой-то след, который помог бы ему проследить ее путь, но Техас — огромный штат, и в душе Джим понимал, что поиски безнадежны.

   «Брайони! — стонал он про себя; эти муки выворачивали его наизнанку. — Вернись ко мне! Брайони!»

   Но она не вернулась. И ему пришлось продолжать жить, тянуть лямку, забыв о счастье и смехе. Казалось, что ранчо Трайпл Стар навечно погрузилось в мрак, и это отразилось на всех его обитателях: Джиме, Дэнни, Росите и даже на работниках. Яркий цветок, украшавший дом своей красотой, жизненной силой и радостью, пропал, и остались только мрак и отчаяние.

   — Эй, Логан. — Его поток воспоминаний нарушил грубый голос Вилли Джо Честера.

   Джим вздрогнул, ругнув себя за то, что хотя бы на миг забыл о присутствии Честеров. С такими змеюками, как они, надо ежеминутно быть настороже.

   Он небрежно покосился на столик, где восседали братья. Джим натянул поглубже черное сомбреро и поднялся. Бросив деньги за выпивку на стойку бара, он беззаботно прошел к столику Честеров:

   — У тебя есть что сказать мне, Честер?

   Под кромкой полей сомбреро светились его холодные голубые глаза; от этого взгляда Вилли побледнел, как будто его резанули холодной, как лед, бритвой.

   — Угу, — ухмыльнулся небритый ковбой. — Ну, как там твоя красотка-жена?

   Фрэнк хохотнул и поднес бутылку с виски к губам. Он жадно сделал глоток, не сводя глаз с лица Джима.

   Услышав слова Вилли Джо, Джим окаменел. Все его тело напряглось, как пружина, каждый мускул его мощной фигуры вздулся. Когда он заговорил, его голос был обманчиво мягок, он журчал, как ручеек.

   — Ты, кажется, собрался сегодня на тот свет, Честер? — протянул он. — Я очень надеюсь, что у твоего братана найдутся монеты для похорон.

   Вилли Джо с невинным видом развел руки в стороны:

   — Дьявольщина, Логан, я просто хотел по-компанейски. Я ведь хорошо помню твою маленькую бабенку. Парень, я бы все отдал, лишь бы заиметь такую фифочку для себя.

   — Ладно, ладно, Вилли Джо, кончай ломать комедию, — вмешался Фрэнк, подтолкнув брата локтем. — Ты же помнишь, что сказала эта девочка наверху? Жена Логана исчезла. Он уже давненько ни духом, ни слухом не видел и не слышал о ней ничегошеньки. Ты, верно, наступил ему на мозоль. Держу пари, он думает, что с твоей стороны грубовато задевать его на этот счет.

   На секунду Джим встретился глазами с Фрэнком. В них он прочел злорадство, желание уколоть побольнее, и этого было достаточно.

   Не успел Фрэнк моргнуть, как кулак Джима со всей мощью врезался в скулу насмешника. Честер отлетел назад и ударился об оклеенную малиново-золотистыми обоями стену.

   — У-у-у-у!

   Вилли Джо издал душераздирающий вопль и ринулся на Джима, но стрелок отступил в сторону, и Вилли рухнул на пол. К этому моменту Фрэнк собрал все силы и занес над Джимом свой похожий на окорок кулак. Джим сумел отразить удар, но не успел увернуться от лежащего Вилли, который, вцепившись в его лодыжки, увлек противника на пол. Паршивый ковбой даже сумел нанести ему удар при падении. Одновременно сапог Фрэнка врезался ему в ребра, отчего Джим застонал. Однако он откатился в сторону и, шатаясь, поднялся с пола, прежде чем ему смогли помешать. Чуть согнувшись от боли, он встретил их лицом к лицу в боксерской стойке, и, когда Вилли Джо рванулся, чтобы ударить по твердому, плоскому животу Джима, стрелок парировал удар своей мощной левой и в контратаке отправил ковбоя в нокдаун. Не дожидаясь атаки Фрэнка, Джим бросился вперед и нанес старшему Честеру зубодробительный апперкот в челюсть. Кровь хлынула изо рта Фрэнка, но он удержался на ногах и вновь поразил Джима в уже саднившие от боли ребра. И опять Вилли Джо наскочил на стрелка, и на этот раз, потеряв равновесие и все еще не оправившись от удара по ребрам, Джим рухнул на пол вместе с оседлавшим его Вилли Джо.

   Он услыхал, как Большой Джейк орет, чтобы они прекратили драку, а затем ощутил, как кулак Вилли Джо врезался ему в глаз. Краешком здорового глаза он заметил, как взметнулся сапог Фрэнка, нацеленный ему в челюсть, но удар так и не состоялся.

   Вместо этого нога Фрэнка куда-то провалилась, а затем раздался оглушительный треск и звон разбитого стекла, после чего Джим услыхал яростный возглас задыхающегося Дэнни:

   — Давайте малость уравняем силы, парни! А потом увидим, умеют ли эти паршивые твари драться!

   В следующий миг Джим сбросил с себя худую фигуру Вилли Джо и вскочил на ноги. Он увидел, как Фрэнк Честер поднимается из кучи разбитого стекла у стойки бара, и сообразил, что от удара Дэнни тот пролетел половину салона.

   — Спасибо, братец, — сказал Джим с мрачной ухмылкой, бросившись к мясистому Фрэнку. — Не знаю, как ты здесь оказался, но я рад, что ты прибыл как раз вовремя. Буду тебе признателен, если ты чуть-чуть займешься этой мерзкой крысой Вилли Джо. А мне хочется доставить себе удовольствие самому разделаться с тем типом.

   — Разумеется, братец! — хмыкнул Дэнни и шагнул к еще не пришедшему в себя Вилли Джо. — Полагаю, я управлюсь с этим ковбоем одной левой.

   Джим сблизился с Фрэнком, испытывая острое нетерпение. Все накопившееся в нем напряжение переросло в последовавшую за этим схватку. Каждый ошеломительный удар, наносимый им, был нацелен не только против врага, но и против его собственной неспособности отыскать Брайони. От злости и отчаяния его кулаки молотили Фрэнка, как цеп молотит зерно на току. Уж теперь-то он дал выход своим чувствам. И хотя Фрэнк Честер дрался с агрессивной мощью дикого буйвола, Джим был для него трудным соперником. Высокий, широкоплечий стрелок с крутой грудью и мускулистыми, как из железа скованными руками, безжалостно наносил удар за ударом точно в цель, мало-помалу изнуряя противника и, наконец, Фрэнк тяжело сполз на пол, потеряв возможность даже приподнять голову.

   Джим утер кровь на губе рукавом рубахи и, тяжело дыша, бросил взгляд туда, где Дэнни с победоносным видом стоял над распростершимся на полу телом Вилли Джо Честера, которого отправил в чистый нокаут.

   — Хорошая работа, братик. — Оба брата тяжело дышали. Потом Джим подмигнул младшему: — Давай-ка вытащим их во двор. Думаю, они злоупотребили гостеприимством этого города.

   — Хорошая мысль. — Наклонившись, Дэнни перебросил неподвижное тело Вилли Джо через плечо. — Верно, они уже больше не потревожат покой жителей города — во всяком случае, в течение длительного времени.

   Бросив пачку банкнот Большому Джейку в уплату за причиненный ущерб, они вышли из таверны. Джим потащил Фрэнка Честера к его лошади.

   — Это твоя? — спросил он, когда стонавший ковбой тупо уставился на крупного чалого жеребца. — А этот мустанг — твоего паршивого братца? Отлично.

   Он подтолкнул шатающегося Фрэнка к лошади, а Дэнни уложил все еще не пришедшего в себя Вилли Джо поперек седла мустанга.

   — Ну вот и все. Можете катиться восвояси. Я не желаю больше видеть здесь ваши поганые хари. Я уже имел случай предупредить Вилли Джо, что отправлю его к праотцам, если он еще хоть раз покажет свою морду в этих краях. Ему крупно повезло, что я не пристрелил его, как гремучую змею. И ты тоже, Фрэнк.

   Грубоватое лицо Джима выглядело холодным и бесстрастным в свете мартовского дня, когда он оглядел побитых братьев кобальтово-синими глазами.

   — В следующий раз у тебя не будет шанса уехать живым.

   Фрэнк Честер тряхнул головой, как бы пытаясь прочистить мозги. Его посеревшее лицо было сплошным отеком, губы раздулись, суставы обеих мясистых кистей рук обагрены запекшейся кровью.

   — В следующий раз я убью тебя, Логан. Так же, как… ты убил… Томми. Мы не забыли… об этом.

   Джим сжал губы:

   — Езжай. — Его тон не оставлял места для дальнейших разговоров.

   Фрэнк Честер ковылял и спотыкался, но в конце концов ему удалось забраться в седло. Низко склонившись к шее жеребца и держа в руке поводья мустанга с перекинутым через седло все еще недвижным телом брата, он погнал чалого вперед.

   — Ты нам еще заплатишь за это, Логан, — бормотал он, пришпоривая коня. — Ты еще пожалеешь.

   Джим никак не отреагировал на эти звуки. Братья Честер были разгульными, неисправимыми глупцами. Им ни в жизнь не хватит ни мозгов, ни мужества, ни силы одолеть его, но вероятней всего они будут продолжать толочь воду в ступе. Он покачал головой и забыл о них. Затем по-братски похлопал Дэнни по спине, и они оба направились к своим лошадям.

   Позднее, добравшись до ранчо, приведя себя в порядок и сменив свою изорванную и заляпанную пятнами крови одежду, братья уселись за тихую трапезу. Росита жалостливо щелкала языком и качала головой, обрабатывая их ссадины и синяки, но они лишь ухмылялись на ее причитания и молча поглощали еду.

   После исчезновения Брайони между братьями ни разу не возникало недомолвок или недоразумений. Они нуждались в поддержке друг друга, в глубокой братской любви, которая их никогда не покидала. Дэнни тосковал по хрупкой, прелестной девушке почти так же, как Джим. Дружба, возникшая между ним и женой брата, была тесной и прочной. В ту ночь, когда Брайони пропала, Дэнни чуть с ума не сошел. В последовавшие за этим дни он всем сердцем скорбел об утрате и все больше страшился того, что с ней могло приключиться.

   За все это время имел место лишь один приятный эпизод. На следующий день после ужасной ночи снедаемый отчаянием Джим подошел к нему и признался, что был несправедлив к жене, жестоко повел себя с ней, и поклялся, что, если она найдется, он будет на коленях умолять ее о прощении. Дэнни заключил брата в объятия и заверил его, что они во что бы то ни стало найдут ее, но, к его глубочайшему огорчению, его надежда не оправдалась. Они не обнаружили ни малейшего следа, по которому можно было бы проследить, куда девалась девушка.

   После ужина Джим с Дэнни уединились в гостиной, чтобы распить бутылочку. Джим прислонился спиной к каминной полочке, а в камине бушевало яркое пламя. Наблюдавший за ним Дэнни, сидя на покрытой бело-розовой парчой софе, которую так любила их мать, по задумчивому, хмурому лицу брата понял, что он опять задумался о судьбе Брайони.

   — Я тоже скучаю о ней, Джим, — тихо заметил он. — Помнишь, как она по вечерам сидела здесь перед камином с сонными глазами, а потом оборачивалась к нам и улыбалась своей неповторимой улыбкой? Я… я в жизни не встречал таких красавиц и таких обаятельных женщин, как наша Брайони.

   Джим помрачнел еще больше.

   — Не надо… Дэнни, — хрипло отозвался он.

   — Но почему нет? — Брат смотрел прямо на Джима, не отводя от его лица голубых глаз. — Зачем зарывать голову, как страус, в песок? У нас есть память, есть чувства. Жизнь продолжается, брат.

   — Это моя-то жизнь продолжается? — повторил Джим, ероша каштановые волосы. — Какая там жизнь? Эта жизнь не стоит и цента без Брайони.

   У Дэнни перехватило горло, но он заставил себя высказать то, что должен был сказать:

   — Тебе придется смириться с тем, что произошло, Джим. Ее нет, и мы больше не увидим ее. А ты… ты должен продолжать жить.

   — Заткнись! — взвился брат. — Ни слова больше! — Он быстро шагнул к шкафчику вишневого дерева и вновь наполнил стакан из наполовину пустой бутыли. Залпом проглотив жидкость, он повернулся к Дэну. На лице его сквозило невыразимое отчаяние: — Она нужна мне, Дэнни! Я не могу без Брайони! Ни одна другая женщина мне не нужна.

   Дэнни встал и шагнул к нему. Глубокая печаль отражалась на лице парня.

   — Я… вовсе не хочу обидеть тебя, брат, — смущенно сказал он, дотронувшись до сильной руки Джима. — Но тебе все же придется смириться с фактом. Речь не идет о том, что это придется сделать сию минуту или, скажем, завтра. Но… пора подумать об этом… пора преодолеть себя… понемногу забыть. Проклятие, Джим, уже прошло три месяца. Если бы… если бы она была еще жива, если бы могла или хотела вернуться, она сделала бы это! Неужели ты не понимаешь этого?!

   Джим сбросил его руку. Он вперил взгляд прямо в глаза брата, и в лице его уже не было ни капли гнева, одно лишь тихое отчаяние:

   — Понимаю. Знаю. Но… не могу сделать этого. Я слишком сильно люблю ее, чтобы суметь забыть.

   — Я тоже любил ее. — На живые глаза брата навернулись слезы. — Но ее уже нет. И как бы это ни было больно, нам обоим придется принять свершившееся.

   Джим молча взирал на брата. Боль, снедавшую его, невозможно было выразить словами, даже Дэнни не мог этого понять. Джим резко повернулся на каблуках и ушел к себе. Усевшись в резное кресло у письменного стола, он зажег тонкую мексиканскую сигару, но, не притронувшись, оставил ее курящейся в глиняной чаше.

   — Вся вина лежит на мне, — горько бормотал он в темноте комнаты. — Если бы я не третировал ее и не уехал в город, Брайони никогда не стала бы жертвой той страшной бури. Она была бы дома в тепле, уюте и безопасности. Она была бы сейчас здесь со мной. И у меня был бы шанс объяснить ей, что я вел себя, как болван, умолять о прощении.

   В его душе кипела ненависть к самому себе. Как он мог быть так жесток с ней все те недели после выкидыша? Верно, он спятил. А теперь он все бы отдал, лишь бы снова держать ее в своих объятиях, слышать, как она произносит его имя. Ее горькие слова в тот последний вечер в «Тин Хэт» и то, как подчеркнуто она назвала его Техасом, навечно отпечатались в его мозгу. Но если бы только он мог еще разок услышать, как она с нежностью шепчет его имя, ощутить бархат ее губ, он посвятил бы всю оставшуюся жизнь тому, чтобы сделать ее счастливой, доказать, что заслуживает ее любви.

   Воспоминания о жене целиком заполнили его мысли, когда он сидел в одиночестве в темном кабинете. Ему представилось, что он чуть ли не ощущает прикосновение шелковистой пряди ее иссиня-черных локонов к своей щеке, чуть ли не видит перед собой ее милое, тонкое, сияющее личико. Легкий аромат ее духов коснулся его ноздрей, и пальцы Джима вцепились в резные ручки кресла. Всем сердцем, всей душой он тосковал о жене. Его чресла жаждали вновь ощутить нежность и податливость ее тела. Но больше всего он тосковал по ее улыбке — мягкой, очаровательной улыбке, которой она одаривала его, когда он входил в ее комнату, или глядел на нее через обеденный стол, или когда Брайони простирала к нему руки в постели, призывая его прийти к ней. Да, именно улыбку и смех он любил в ней больше всего. Они были свойственны ей так же, как и ее красота. Разве он сможет жить без нее? Она привносила столько великолепия, любви и радости в его жизнь. Без нее все поблекло и стало жалким и никчемным.

   «Брайони! Вернись ко мне!»

   Но из тихой ночи никто не откликнулся. Как ни тоскливо, Брайони не было там, чтобы обратить внимание на его слова или прочувствовать его душевную муку. И где-то далеко за полночь Джим заснул в своем кресле с жесткой спинкой, а видения, в центре которых была его исчезнувшая жена, продолжали роиться в его воспаленном мозгу, преследуя его, терзая и мучая. Исчезла, исчезла…

Глава 13


   На равнины пришла весна.

   Группа шайенов, возглавляемая вождем Два медведя, провела зиму на Ллано эстакада, разбив лагерь на просторных мерзлых землях приграничной территории, где индейцы кочевали в течение многих столетий. Когда на равнинах задул легкий, весенний ветерок, принесший с собой запах бизонов, воины октоуна подготовились к охоте и под руководством Быстрого оленя большими группами отправились на поиски бизона.

   Когда они вернулись с добычей, состоялось празднество. Женщины все время занимались вялением и варкой мяса. Вооружившись ножами и скребками для очистки мездры от мяса, они дубили шкуры, затем смешивали печень, мозги, требуху и жир, чтобы втереть в кожу; после этого шкуры замачивали на сутки и потом размягчали, отбивая веревками из сыромятной кожи или пластинами, вырезанными из плеча бизона. В итоге получалась мягкая, выдубленная шкура, пригодная для строительства типи или шитья одежды. Шайенские женщины любили украшать кожи иглами дикобраза, бисером и перьями. Это было не просто украшение, но настоящее художественное творчество.

   Наездница-в-бурю под опекой Женщины-антилопы быстро осваивала не только премудрости дубления бизоньих шкур, но и нанесения узоров. Девушка, поначалу молчаливая и печальная, усердно работала всю зиму и начало весны. А когда дни стали удлиняться и земля под золотистым солнцем снова воспрянула ото сна, ее энергия удвоилась. Она расцвела, как на равнинах расцветают цветы пустыни, и ее грациозная походка стала такой же легкой, как пение ранних птах.

   — Всегда ли ты напеваешь, когда занимаешься делом, Наездница-в-бурю? — ворвался в ее нежное мурлыканье голос вождя Два медведя.

   Они были одни в прерии; вдали то тут, то там им были видны фигуры других женщин, которые обшаривали землю, собирая корни и семена.

   Два медведя так неслышно подошел к ней, что девушка, сосредоточившаяся на своей работе, даже не заметила. И теперь счастливая улыбка осветила ее лицо, на котором играли солнечные зайчики, когда она увидела перед собой гордую фигуру человека, ставшего для нее таким дорогим.

   — Да, Два медведя, в тех случаях, когда я чувствую себя счастливой, — ответила девушка, и ее глаза засияли, как вспышки зеленого пламени на солнечном свету.

   С помощью палки-копалки, короткой палки с утолщением на конце, она выкапывала какие-то корешки из земли и укладывала их в общую кучку.

   — Ну и отчего же ты счастлива сегодня, Наездница-в-бурю?

   — А почему бы и нет? — рассмеялась девушка, вставая и отряхивая землю с подола своей юбки из оленьей кожи; при этом ее длинные черные косы развевались вокруг спины. — Солнце сияет, как золото, небо такое голубое, каким не бывает даже море, а ветерок, мягче перышка, греет щеки.

   Она весело щебетала, все еще держа в руке связку красной репы и стеблей чертополоха. На обветренных губах вождя заиграла улыбка.

   — А я думаю, что тут есть иная причина, — сказал он, когда девушка вновь обернулась к нему.

   Ее щеки разрумянились, а мягкий, розовый рот приоткрылся от смеха.

   — Думаю, что у тебя легко на сердце потому, что приближается время, когда ты сможешь вернуться к мужу.

   Подбородок девушки взлетел вверх, и она вдруг посерьезнела.

   — Да, — вздохнула Брайони. — Ты прав, Два медведя. Каждый прожитый день и каждая ночь приближают меня к нему. Уже близки долгие дни лета. И тогда подойдет время, когда я смогу вернуться домой.

   Шайен кивнул, и его глаза потемнели и затуманились. Брайони резко протянула руку и сжала его запястье:

   — О Два медведя, не думай, что мне легко будет покинуть вас… Я полюбила вас. Вы стали для меня настоящим отцом, таким, каким никогда не был для меня даже мой родной отец.

   Вождь улыбнулся и привлек ее к себе. Он обнял девушку, охватив длинными руками ее тонкую талию. Положив голову ему на плечо, Брайони заговорила дрожащим голосом:

   — Я… я так благодарна за все, что вы сделали для меня. Вы так добры, так щедры и благородны. Когда я вспоминаю, что должна уйти от вас, у меня сердце переворачивается, ибо я оставлю часть своей души с вами. Но так или иначе, мое место с мужем.

   — Так это долг заставляет тебя думать о возвращении, моя на'ц? — нахмурился Два медведя, держа ее за плечо. — Или ты действительно хочешь бросить меня, Быстрого оленя и всех остальных, кто считает тебя одной из нас?

   — Нет, не долг призывает меня, — прошептала Брайони с широко открытыми, серьезными глазами, в которых отражалось сияние солнца. — Речь идет о любви, Два медведя, только о любви. Я должна уйти к мужу или вечно тосковать. Он нужен мне.

   Глаза вождя на минуту закрылись.

   — Значит, — сказал он очень спокойно, — так тому и быть.

   — Два медведя, может быть, есть возможность того, чтобы мы все жили вместе? — вырвалось у девушки, и она опять прильнула к вождю и положила голову ему на плечо. — Ведь я люблю и тебя, и Женщину-антилопу, и…

   — И Быстрого оленя? — Вождь надеялся, что красавец-воин найдет дорогу к сердцу Наездницы-в-бурю и таким образом удержит ее здесь. Поэтому он с особым вниманием ожидал ее ответа.

   — Да, я люблю Быстрого оленя. Но как друга, как брата. Не так, как я люблю мужа. Для меня существует только один любимый муж, и это Джим. И так тому и быть.

   Два медведя улыбнулся тому, что она, как эхо, повторила его собственные слова. На сердце у него был камень, и все же он догадывался, каким будет ее ответ.

   — Решение остается за тобой, Наездница-в-бурю, — подтвердил он. — Но еще не время. Возможно, Быстрый олень сумеет изменить твое решение за оставшееся время.

   — Нет, — улыбнулась девушка сквозь застилавшие глаза слезы. — Нет, мой ниху', он не сможет изменить его.

   Когда она назвала его по-шайенски «отцом», у вождя перехватило дыхание. Он изумленно смотрел на нее, и его мудрые черные глаза загорелись радостью.

   — Ты впервые назвала меня так, маленькая на'ц, — удивился он, и Брайони кивнула, а глаза ее блестели от слез.

   — Так я чувствую в глубине души, — ответила девушка и, подняв его руку, поднесла ее к губам и поцеловала. — Даже когда я буду далеко от вас, я сохраню свою любовь к вам в своем сердце. Вы всегда будете моим ниху', а я — вашей на'ц.

   После этого они обнялись, и любовь разливалась в душе отца и дочери, как нежно журчащая речка.

   Дни становились длиннее и жарче, и ветер, когда-то обдувавший лицо Брайони, как прикосновение легкого перышка, теперь завывал с огромной силой, проносясь над иссохшей землей. Дикая жара высушивала траву, которая так обильно поднялась весной и превратила равнины в жгучее пекло, из которого невозможно было выбраться.

   Солнце над головой казалось огненным кругом, и его обжигающий жар уничтожил плоды весны: дикорастущие цветы увяли, корни и семена засохли, земля запеклась и стала бурой и потрескавшейся. Вода в водоемах испарилась, и понемногу иссякли запасы воды, так аккуратно накапливаемой шайенами в сосудах, именуемых хистайвиц. От марева, стоявшего в воздухе, небосвод окрасился в багряный цвет, и казалось, что вся выжженная, обдуваемая ветрами прерия опалена пылающими небесами.

   Несколько позднее, в июле, в прерии прошли сильные грозы; зазубренные стрелы огненных молний прорезали сумеречное небо, а гром громыхал, как пушечные выстрелы. Много-Орлиных-Перьев воссылал слова признательности в адрес Хеаммавихио, Мудрого-Там-Наверху, который послал большого Буревестника для их спасения, и все шайены вздохнули с радостью и облегчением. Сразу же после этого началась подготовка к празднику Восстановления Священных Стрел. И Брайони поняла, что наступает долгожданный момент, когда она может возвратиться домой.

   Два медведя послал за ней в один из вечеров, и они долго беседовали, пока не стал угасать костер в его типи. Было решено выехать, когда луна будет в своей второй четверти, с тем чтобы вождю, который намеревался сопровождать Брайони, хватило времени вернуться в лагерь до начала церемонии Священных Стрел, важнейшего ритуального празднества шайенов. С одной стороны, Брайони ужасно хотелось присутствовать на этой самой глубоко почитаемой четырехдневной церемонии с привлечением драгоценной связки лисьих шкур, посвященных четырем Священным Стрелам. Но, с другой, — она не могла дождаться той минуты, когда отправится домой, к Джиму, к которому стремилась всей душой. Теперь он снился ей каждую ночь; это были сны, наполненные счастьем и любовью; в них он радостно простирал к ней руки. В эти последние дни в индейском стане она чувствовала себя как на крыльях, ее переполняло пьянящее возбуждение.

   Когда наступила вторая четверть луны, в составе небольшого отряда они направились в путь. Два медведя ехал на своем пятнистом мустанге, а Быстрый олень гарцевал на великолепном вороном, когда-то принадлежавшем Брайони. Она скучала по жеребцу, который так часто и споро носил ее по прерии, однако не выражала Быстрому оленю своего недовольства, будучи переполнена счастьем от того, что наконец возвращается домой. Под седлом у самой девушки был проворный пятнистый пони, на котором она восседала с такой грацией, какой позавидовал бы любой шайен.

   В поездке их сопровождали шестеро воинов в полной военной экипировке, с размалеванными краской лицами, головными уббрами из перьев и щитами. Самым грозным видом из всех выделялся Быстрый олень; высокий храбрец гордо сидел в седле, расправив мощные плечи. Несмотря на боевую раскраску, роскошный боевой головной убор и грубый вид, он больше не страшил девушку. Вид и манеры шайенов теперь не казались ей враждебными и ужасными. Она сама стала членом этой общины, стала одной из них и чувствовала себя с ними, как дома.

   И все-таки она покидала этих людей, которых научилась любить, расставалась с образом жизни, дававшим ей чувство безмятежности, единения со вселенной; и все это она оставляла ради одного человека, которому принадлежали ее сердце, душа и кровь, чье прикосновение высекало в ней тысячу искр. Джим Логан. Ее муж в счастье и в беде, ныне и присно. Единственный мужчина, которого она будет любить всегда.

   На вторую ночь они разбили лагерь у каньона Пало Дуро, на ровном участке возле реки. Когда Брайони после ужина привела все в порядок и на равнины легла тишина, все устроились вокруг костра; мужчины курили, а единственная женщина среди них задумчиво вглядывалась в языки пламени.

   — В чем дело, Наездница-в-бурю? — поинтересовался Два медведя, внимательно наблюдавший за ней. — Отчего ты выглядишь такой печальной?

   — Я задумалась о Женщине-антилопе, ниху', — сложив руки на коленях, ответила девушка. — Мне ужасно жаль было расставаться с ней. Я буду очень скучать.

   Два медведя кивнул, но не сказал того, что было у него на сердце. Наездница-в-бурю и так знала, что он сам будет тосковать о ней. Ни к чему напоминать ей о своей печали, ибо он понимал, что ни за что на свете она не изменит своего решения. Уже близок день, когда он потеряет ее, и вряд ли они еще когда-нибудь свидятся. Вождь взглянул на Быстрого оленя. Воин тоже не спускал острых, проницательных глаз с черноволосой женщины, как если бы навек впитывал в себя ее очаровательную красоту, чтобы не забыть, когда они расстанутся. Два медведя знал, что высокий храбрец не любил ни одной женщины с той поры, как потерял Маленькую звезду. А теперь, когда он был готов отдать сердце, не было взаимности.

   Два медведя вздохнул. Возможно, он сделал ошибку, заключив этот договор с Наездницей-в-бурю. Если бы не это, она осталась в индейском лагере вместе со всеми. Ей пришлось бы примириться с судьбой, и, возможно, она даже позволила бы своему сердцу почувствовать любовь к Быстрому оленю, такую любовь, которую женщина испытывает к мужчине. У нее не оставалось бы иного выбора… Все ее чувства к мужу поддерживались надеждой на то, что по прошествии оговоренного периода времени она возвратится к нему. И потом было слишком поздно нарушать договоренность. На это способны только белые люди. Два медведя сдержит свое слово, чего бы это ему ни стоило.

   Брайони грациозно поднялась с земли.

   — Пойду наберу еще хворосту для костра, — сказала она, жестом показав на рощицу ив и тополей на берегу реки. Два медведя кивнул, догадываясь, что на самом деле ей хотелось побыть наедине со своими мыслями, поразмыслить о прошлом и о будущем без посторонних глаз. На мгновение они обменялись взглядами и молча поняли друг друга. Бесконечно нежная улыбка тронула мягкую линию губ девушки, и, проходя мимо вождя, она наклонилась и быстро поцеловала его в щеку. Затем она ушла, и ее тонкая фигура растаяла среди деревьев.

   Быстрый олень бросил ей вслед хмурый взгляд, и его лицо потемнело. Через минуту он не выдержал и также поднялся с земли. Его темные глаза скрестились с взглядом вождя. Ему не требовалось получать разрешение на то, чтобы оставить лагерь, но он шестым чувством понял, что Два медведя считает бессмысленным идти за ней. Неужто бессмысленно? Нет, все-таки надо попробовать. Во всяком случае, у него было что сказать ей. Он собирается вернуть ей вороного жеребца. Ему хотелось вернуть его как прощальный подарок. Он понимал, что она будет благодарна. Но настолько ли благодарна, чтобы остаться с ним, чтобы принять его в качестве мужа, а цисцистас в качестве своего народа? Он глубоко вздохнул и решительно направился в сторону рощи.

   «Там увидим», — думал индеец.

   Остальные, пока он не ушел, прятали свои улыбки. Затем они покачали головами, с улыбкой переглядываясь по поводу переживаний своего влюбленного собрата, а Два медведя покачал головой и сдержал печальный вздох.

   Брайони прильнула к стволу ивы, наблюдая, как по небу вкрадчиво перемещается тень вечерних сумерек. Речушка несла свои воды совсем рядом; по существу, она превратилась в тонкий ручеек, и все же от нее доносилось приятное для слуха журчание, дававшее чувство мира и спокойствия, что было желанным облегчением после суеты последних дней.

   Брайони оказалась в промежутке между двумя мирами. Позади — лагерь шайенов, ставший ее родным домом в течение многих месяцев. Там жили люди, которые были ей небезразличны и которых она любила. Женщина-антилопа рыдала при прощании и подарила Брайони чудесное голубое, тонкой выделки одеяло, полученное ею от своей матери, которая, в свою очередь, получила его от своей. Даже Серая голубка, когда-то едва замечавшая ее, даже Много-Орлиных-Перьев, когда-то предлагавший убить ее, пожелали ей счастливого пути, так как вместо прежней враждебности теперь питали к ней дружбу и уважение.

   У шайенов Брайони обрела какое-то странное чувство счастья. Жизнь в стане индейцев была размеренной и упорядоченной. Она совпадала с ритмом природы, природными циклами великой прерии, по которой кочевали индейцы. Девушка, которую стремление к свободе и приключениям в свое время заставило бросить устоявшуюся жизнь в Сент-Луисе, почувствовала наслаждение от труда, непосредственно связанного с землей, с получением средств пропитания от корешков, росших в земле. Она научилась ценить бизонов не так, как их ценят белые охотники на этих животных, убивающие их и торгующие шкурами ради большой прибыли, а так, как ценят индейцы, для которых добыча бизона означает добывание еды, одежды, крова, то есть поддержание привычного образа жизни.

   Она многое узнала от вождя и его народа. Теперь же она возвращалась в дом, оставшийся в прежней жизни, и хотя именно к нему стремилась душа все эти месяцы, ее одолевали волнение и страх. Что ждет ее по возвращении?

   Несомненно, там все думают, что девушки нет в живых. Они остолбенеют, когда увидят ее, а затем…

   Она знала, что Дэнни придет в восторг, а Росита… милая Росита, вероятно, расцветет широкой улыбкой. А Джим?

   Брайони сцепила пальцы. Обрадуется ли Джим, увидев ее, или уставится на жену холодными, стальными глазами и скажет, что она может возвращаться прямиком туда, откуда явилась, так как она ему безразлична? По телу девушки пробежала дрожь, и она вознесла Небу молитву, чтобы вынужденная разлука пробудила его любовь и помогла ему преодолеть разочарование. О если бы только она могла надеяться, что он встретит ее с восторгом и примет в объятия! Если бы только она могла быть в этом уверена!

   Внезапно Брайони расправила плечи. Она подумала о своей собственной безграничной любви к Джиму, нежности и страсти, сжигающей ее. И поняла, что так или иначе добьется того, что он прозреет, если еще не прозрел до сих пор. Несмотря на все происшедшее между ними, она никогда не откажется от него и вновь завоюет его любовь, применив любые женские ухищрения.

   «Ну, Джим Логан, теперь держись, — приняла она решение, гордо подняв голову. — Я овладею тобой при помощи бури и натиска. Я прорву все твои оборонительные рубежи. И когда я добьюсь своей цели, ты даже не поймешь, где дал слабину».

   Поддавшись нахлынувшим чувствам, девушка улыбнулась в душе, представляя, как она будет опять лежать рядом с ним, ощущать его объятия и его тело, тесно прижимающееся к ней. Она тосковала по его поцелуям, по свету любви, который снова зажжется в его живых глазах.

   «О, Джим, — шептала девушка, и горячая волна захлестнула ее. — Я так люблю тебя! Я верну любовь, которая, не сомневаюсь, сохранилась в твоей душе. Я знаю, что за показной яростью скрывается нежное сердце. Я опять принесу счастье в твой дом, и ты станешь моим. И больше никакая тень не омрачит нашей любви».

   Погруженная в эти размышления, она стояла, прислонившись к иве. Как ей хотелось наконец завершить это путешествие и убедиться, что оно приведет к счастливой развязке.

   Даже в кошмарном сне она не могла представить того, что произошло минутой позже. Ничто не предвещало опасности. Но внезапно грубая ладонь зажала ей рот, и кто-то схватил ее сзади. Она было вскрикнула, но звук ее голоса тут же заглох под волосатой рукой агрессора. Затем ее круто развернули и сдавили мертвой хваткой.

   — У-ю-ю, Фрэнк, это как раз то, чего мне давненько хотелось! — Жилистый, небритый мужчина наклонился к ней. На его лице появилась мерзкая восторженная ухмылка. От смрада грязной щетины Брайони чуть не стошнило.

   — Давненько у меня не было индейской скво, — злорадно прошипел второй, продолжая удерживать Брайони и, вероятно, чувствуя себя триумфатором. Отметив выпуклые груди и изящный изгиб бедер захваченной девушки, он с вожделением облизнулся: — Это будет потрясающее развлечение!

   Ужаснувшись, Брайони попыталась освободиться, но это было выше ее сил. Державший ее мужчина был слишком массивен и силен. Она пинала его мокасиной, но он лишь заворчал и еще больнее заломил ей руку.

   — Похоже, эта деваха — настоящий борец, — хмыкнул другой, заглянув ей в лицо, но вдруг вздрогнул, как будто кто-то толкнул его.

   — Чего-чего?.. — Он наклонился поближе и, взяв девушку за подбородок, повернул ее лицом к себе. — Фрэнк, проклятие, просто не верю своим глазам! — взволнованно крикнул он. — Да это вовсе не индейская скво! Это черноволосая жена Техаса Джима Логана!

   Брайони изумленно уставилась на него и в тот же миг вспомнила. Вилли Джо Честер! Человек, неожиданно появившийся на вечеринке, враг Джима!

   — Ты уверен? — недоверчиво спросил первый.

   — Черт тебя дери, конечно, уверен. Посмотри на эти зеленые глаза. Ну просто изумруды. Ни у одной скво нет таких глаз. И к тому же я ни в жисть не забуду личико этой фифы.

   — Значит, жена Логана все это время была в руках индейцев. Может, они где-то здесь, по соседству? Может, надо пособить ей?

   В этот самый момент Фрэнк Честер заметил среди деревьев приближающуюся фигуру высокого индейца.

   — Эй, Вилли Джо, он позади тебя. Стреляй!

   Вилли Джо Честер резко развернулся и выхватил свой шестизарядный револьвер. Он увидел, как Быстрый олень появился из-за дерева.

   Индеец мгновенно понял, что происходит: Наездница-в-бурю — в мясистых лапах белого человека, а второй белый, весь перепачканный грязью, стоит позади них. Рука индейца потянулась к ножу, и он сделал прыжок вперед. Но у него не было никаких шансов. Раздался выстрел, и Быстрый олень свалился в грязь; из его груди хлестала кровь.

   Брайони охватил ужас. Она кричала и стонала, но звуки застревали у нее в горле. Она барахталась в руках незнакомца, но, когда услыхала грохот стрельбы в лагере индейцев, леденящий страх пробрал ее до костей. Вилли Джо бросился вперед с еще дымящимся пистолетом и, перешагнув через безжизненное тело Быстрого оленя, исчез в роще.

   — Ну-с, вот, мисюсь Логан. Не пройдет и минуты, как все будет кончено, — проговорил ей в ухо низкий, рычащий голос Фрэнка Честера. — Все эти индейцы через ноль минут ноль секунд станут трупами, и тогда мы послушаем историю о том, как это получилось, что вы оказались у них. Совсем неплохо, что мы подоспели, не так ли? Мы с Вилли Джо и парнями охотимся на бизонов. Утром мы заметили следы индейцев и решили, что нам удастся подстрелить парочку краснокожих дьяволов. За индейских пони в Калифорнии можно загрести неплохой куш. А теперь пошли с нами.

   Зеленые глаза девушки округлились от ужаса. Она не могла оторвать взгляда от окровавленного тела Быстрого оленя. Но по мере того, как на площадке, где индейцы разбили лагерь, затихала стрельба, Брайони охватывала отчаянная ярость.

   Она со злостью укусила за руку Фрэнка Честера. Тот вскрикнул и схватился за укушенное место, а в следующий миг Брайони изо всей силы толкнула его. Почувствовав себя свободной, она стрелой понеслась через поляну, казалось, ноги сами несут ее над травянистой землей. Она слышала за спиной тяжелое дыхание Фрэнка, но ни разу не оглянулась. В этот момент все ее мысли сконцентрировались на старом вожде, и панический страх за него заставлял ее ускорить бег. К месту бивуака Брайони добежала как раз в ту минуту, когда прогремел последний выстрел, эхо которого раскатилось по всей роще. От увиденного зрелища колени девушки подогнулись, и она побледнела как смерть.

   Все индейцы были убиты. Иначе и быть не могло, ибо на них напали из засады, атаковали их с тыла и перестреляли из пистолетов и ружей, с которыми белые люди охотятся на бизонов. В отчаянии она закричала, увидев их сраженные пулями тела и пятна крови на ярких перьях, боевых щитах и чудесных узорах одежд из оленьей кожи.

   — Два медведя! — воскликнула она осипшим от горя голосом и кинулась к распластанному на земле телу старого вождя. По щекам девушки бежали слезы, а сердце просто разрывалось от боли. Но к ней внезапно приблизился Вилли Джо Честер и оттолкнул ее от трупа. Его грязное лицо с омерзительными усиками было исполнено презрения. За ним подошли еще полдюжины вооруженных людей, с любопытством разглядывавших девушку.

   — Так, значит, индейцы тебя вовсе не схватили. Ты жила с ними, якшалась с ними по доброй воле. Значит, ты отнюдь не лучше их! — сплюнул Вилли Джо.

   Быстрая, как молния, Брайони наклонилась к лежавшему ничком телу Большого волка и выхватила нож из ножен, висевших у него на поясе. В следующий миг она подняла нож для удара. Ее изумрудные глаза метали стрелы.

   — Я убью тебя, паршивый змей-убийца! — закричала она. — Я всех вас убью!

   Девушка бросилась на Вилли Джо, но он увернулся и нанес ей удар сапогом в живот. Брайони согнулась от боли и не могла даже охнуть. Не успела она набрать воздуха, как почувствовала, что Фрэнк Честер снова схватил ее и резким рывком поставил на ноги. С гиканьем Вилли Джо выхватил нож из ее руки.

   — Ну, вот, маленькая индейская любовница, вижу, ты очень расстроилась из-за этого старого краснокожего, — протянул он, переступив через тело Большого волка и встав возле трупа вождя. Нож сверкнул в его руке. — Пожалуй, я сниму скальп с этого дьявола, чтобы сохранить сувенирчик по случаю происшедшего. Ну, как вам моя идея, парни?

   Он ухмыльнулся, победоносно поглядев на жалких типов, окруживших его.

   Судя по выражению их лиц, все они жаждали крови.

   — Нет! — И вновь Брайони почувствовала, как у нее подгибаются колени. Она переводила взгляд с ножа в руке Вилли Джо на вождя, лежавшего в луже крови. — Не делай этого! Не делай! Неужели тебе мало! Не трогай его, — взмолилась она.

   Но Вилли Джо наклонился над мертвым вождем, твердо держа нож в чумазой руке.

   — Смотри, индейская любовница, — злорадствовал он и вонзил лезвие.

   — Нет!

   Стон Брайони эхом разнесся по лагерной стоянке, пугающе отразившись от каких-то препятствий в наступающих сумерках. Ее мутило, и кровь стыла у нее в жилах. Она бешено отбивалась, пытаясь вырваться из рук Фрэнка Честера, чтобы остановить Вилли Джо. Страшные события последних минут казались просто наваждением, но нет, они были реальными, дико, кошмарно реальными. Все шайенские воины-храбрецы были мертвы, в том числе и Быстрый олень, и… Два медведя. Ее ниху'.

   — Прекрати! — стонала она вновь и вновь. — Пожалуйста, прекрати!

   При виде ужасного зрелища она закрыла глаза, чувствуя, что вот-вот упадет в обморок. Сумерки сгустились, скрывая все происходящее, и у нее перед глазами все поплыло.

   — Два медведя! Мой… ниху'! — успела выдохнуть девушка и погрузилась в небытие. Уже ничего не видя и не осознавая, она искала убежище в окутавшей ее темноте, прячась от ужаса реальности в этом бархатно-черном море. Она погружалась в него все глубже и глубже, благодаря Господа за благословенный мир забытья, пока не достигла дна, где повсюду было черно, и она поняла, что уже более никогда не увидит белого света.

Глава 14


   Когда Брайони очнулась, мир боли и отчаяния вновь предстал перед ней. Сначала появились звуки — какой-то рев, рокот повсюду вокруг нее. Эти звуки давили на барабанные перепонки, и боль разрывала ее голову на части. Ощущение было такое, словно она прорывается через толщу воды. Потом девушка почувствовала облегчение, снова смогла дышать и сделала глубокий вдох. Но боль не проходила.

   Болела голова. Болели глаза, не выдерживавшие света. Куда девалась темнота? С неохотой Брайони заставила себя открыть веки. Свет обжег ей глаза. Она вскрикнула и опять сомкнула их, крутя головой. Ей с трудом удалось поднять тяжелые, как гири, руки на достаточную высоту, чтобы можно было ладонями прикрыть глаза. Она осознала, что лежит на твердом грунте. Все ее тело словно окаменело, и во всех членах ощущалась боль. Брайони пыталась снова погрузиться в море мрака, в приятное темное небытие, но это не получилось. Избавиться от боли, шумов и режущего глаза света не удалось. Потом она услышала голоса.

   — Может, она наконец приходит в себя? — Голос был низкий и скрипучий. Говоривший находился недалеко от нее. — Да вроде бы пора. Мне надоело тащить ее, в то время как она ничем нам не помогает.

   — У тебя никогда не хватало терпения, Вилли Джо. — Второй голос был более грудным и громким. — Думаю, ты запоешь по-другому, когда она придет в себя и начнет стрелять своими зелеными глазищами. — Раздался смех. — Я и сам горю желанием, чтобы она очнулась. Тогда наша дорога домой станет гораздо привлекательнее.

   «Что это они говорят? Что все это значит?» Она попыталась привести в порядок мысли, но от этого боль лишь усилилась. Тогда девушка полностью дала боли завладеть ею, постанывая, когда боль заволокла все. Потом она почувствовала на своем плече чью-то руку. Она попыталась высвободиться, но тело не подчинялось. Брайони чувствовала себя застывшей, как отвердевшая глина. Ей хотелось, чтобы ее глаза оставались закрытыми и ничего не видели, но против воли они снова открылись.

   — Вилли Джо, она очнулась! — Это снова был второй голос, и в нем звучала нотка возбуждения. — Так-так, малышка. Мы долго ждали этого. Тебе лучше?

   Человек, глядевший на нее, был массивным и тучным, с глубоко посаженными карими глазами, бугристым носом и толстыми, четко оформленными губами. Его квадратная челюсть свидетельствовала о силе, шея и грудь казались мощными под желто-голубой клетчатой рубахой и голубым платком. Он ухмыльнулся, а в его глазах был какой-то странный блеск, который не внушал доверия. Не ожидая ее согласия или протеста, он взял Брайони под мышки и заставил сесть. Перед глазами девушки опять все поплыло. Он подхватил ее и удержал, когда ее хрупкое тело обмякло.

   — Ну что ты, дорогая, держись за меня, — осклабился он. — Полагаю, тебе надо немного посидеть и прийти в себя. Мы ведь не хотим, чтобы ты снова потеряла сознание, так ведь?

   Рядом возникла еще одна фигура. Этот мужчина был ниже, худосочнее и грязнее. Из узкого подбородка торчала небритая щетина, а маленькие темные глазки впились в ее глаза.

   — Как делишки, маленькая леди? Я рад видеть, что ты пробудилась. А то был момент, мы думали — ты заснешь навеки.

   Она вглядывалась в них так, будто они были где-то далеко-далеко.

   — Где… где я? — Ее голос был тихим и слабым. Ей пришлось собрать все силы, чтобы заговорить.

   — Ты в нашем лагере. Примерно в десяти милях от тех мертвых индейцев, — ответил тот, что был пониже ростом.

   Она силилась понять, что он говорит. Индейцы? В испуге она огляделась вокруг. Больше никого не было. Утренняя заря еще только-только просвечивала сквозь облака, купая землю в слабом желтоватом сиянии. Она увидела, что они находятся на бескрайней равнине, покрытой короткой травой, дикорастущими цветами и в отдельных местах кактусами. Пламя лагерного костра полыхало невдалеке, а в воздухе парил аромат кофе. Чувствуя в голове туман, Брайони опустила глаза и увидела индейскую одежду из оленьей кожи, которая была на ней, и распущенные косы, достававшие почти до пояса. Брайони опять перевела взгляд на лица двух мужчин, стоявших перед ней. Она постаралась удержать их в фокусе и привести свои мысли в порядок, чтобы восполнить провал в памяти. Ее мучил страх.

   — Значит, я… индианка?

   Оба мужчины прыснули со смеху.

   — Нет, малышка, разрази меня гром, нет, — заверил ее тучный. — У тебя замечательные зеленые глаза, каких я до сих пор не встречал, а под всем этим загаром и грязью — белейшая кожа. Ты такая же индианка, как я индеец!

   Она облизнула губы. Во рту у нее было сухо. Собрав все силы, она заставила себя говорить спокойно.

   — Кто… вы? — прошептала девушка.

   Теперь они оба уставились друг на друга. Тучный медленно повернулся к ней:

   — Разве ты не помнишь? Ну, вот же Вилли Джо. Помнишь его?

   Она вгляделась в долговязого, грязного ковбоя, наклонившегося к ней, и содрогнулась от отвращения, но не могла вспомнить, видела ли это лицо прежде.

   — Н… нет. Я… я не помню.

   — А как насчет индейцев? Шайенов? Их-то ты помнишь? — спросил тучный.

   Она отрицательно покачала головой. Как она ни пыталась рыться в памяти, ее мозг стал похож на огромную полость, заполненную лишь непроницаемой темнотой. Неожиданно ее охватил ужас, и она обратила блестящие зеленые глаза на мужчин, склонившихся над ней. Схватив руку тучного и держась за нее так, будто она цеплялась за саму жизнь, девушка, вся дрожа, выдохнула:

   — Пожалуйста… пожалуйста, помогите мне! Скажите, кто я? Я… я даже не знаю своего имени!

   После этого заявления на лагерной стоянке воцарилось молчание. Все, что ей оставалось делать, это умоляюще смотреть на двух мужчин в ожидании ответа, в то время как панический страх сотрясал все ее тело. От тревожного ожидания сердце было готово выпрыгнуть из груди, и у нее было такое чувство, что если она не услышит ответа на свой вопрос, то рассыплется на миллион крошечных осколков.

   — Да ведь ты же… — начал худой, Вилли Джо, но второй мужчина, чью руку она держала, подтолкнул его локтем в ребро и ответил сам.

   — Не спеши, дорогая малышка, — сказал он, и в его тоне послышалась какая-то перемена.

   Его голос подобрел, на губах появилась чуть ли не благожелательная улыбка, и он как будто перестал посмеиваться над ней.

   — Мы ответим на все твои вопросы.

   — Но хотя бы… хотя бы скажите мое имя! — плакала она, умоляюще глядя на него.

   Он устремил на нее глаза, глядя на ее длинные черные волосы, растрепавшиеся с прошлой ночи, на милое, тонко очерченное лицо, объятое ужасом, на прекрасные глаза, сверкавшие подобно изумрудам, и отметил также выпуклость ее грудей под запачканной курткой из оленьей кожи. У него перехватило дыхание от потрясающей красоты этой женщины, несмотря на ее истощенный вид и заляпанную грязью одежду. Его охватило невероятное волнение, когда он дал ей ответ на заданный вопрос.

   — Тебя, малышка, зовут Катарина Честер, — нарочито медленно сказал он, наблюдая за выражением ее лица хитрыми, горящими глазками. — И я с гордостью могу сказать тебе, что ты моя жена.

   Его жена! Неужели это правда? У нее засосало под ложечкой. Его жена!

   — Катарина Честер? — невнятно повторила она.

   Он кивнул. Тот, что был пониже ростом, Вилли Джо, вдруг хмыкнул.

   — Угу. Именно так, маленькая леди. Ты его жена. Это Фрэнк Честер, а я его брат, Вилли Джо. Мы твоя семья, девушка.

   Брайони переводила глаза с одного мужчины на другого, молясь Всевышнему, чтобы хоть что-то знакомое зашевелилось у нее в мозгу, но не могла даже вспомнить, встречала ли кого-нибудь из них прежде. Она чувствовала, что вот-вот зарыдает, хотела сдержаться, но не смогла: горячие слезы покатились ручьями по ее грязным щекам.

   — Я… я ничего не помню! — выдохнула она. Кошмарный сон становился явью. В голове была такая пустота, будто вокруг сгустилось мертвое пространство.

   — Я… не знаю вас… ни одного из вас! — стонала девушка.

   Фрэнк Честер улыбнулся ей.

   — Все в порядке, радость моя, — нежно сказал он. — Ты прошла через тяжелые испытания, когда тебя захватили в плен индейцы, и все такое. Ничего удивительного в том, что ты ничего не помнишь. Но не волнуйся. Я все тебе объясню. И мы с Вилли Джо хорошо позаботимся о тебе. Понемногу ты придешь в себя.

   Она сидела на жесткой земле и не могла удержать градом сыпавшиеся слезы. Усталость и боль терзали ее тело и сотрясали душу. Но память не возвращалась. Она сознавала, что мужчины вставали, уходили, возвращались, болтали. Рыдания не давали ей возможности услышать, о чем они говорят между собой. Она просто продолжала сидеть, где была, оледеневшая от кошмара, и ее мысли метались в поисках ответа. Но ответа не было, кругом была одна пустота, темная завеса сплошной пустоты, которая проникла в нее и наполняла девушку отчаянием.

   Почему она не могла вспомнить? Что с ней приключилось? Что она должна предпринять?

   Слезы лились не переставая. Ее щеки и волосы промокли от слез. От сотрясавших ее рыданий болели мышцы, от набухших век ничего не было видно вокруг. Ей хотелось визжать, убежать куда-нибудь. Но это было бы сумасшествием. Ну куда она могла убежать от самой себя или от страшной пустоты в голове? Что делать?

   «Вспомни! — собрав остатки воли, приказала она себе. — Вспомни, вспомни!»

   Но у нее ничего не вышло. Ее мозг был пуст и непроницаем. Она ничегошеньки не могла вспомнить.

   «Кто я?» Молча терзалась девушка, в то время как рыдания становились все сильней. И тоненький коварный голосок в ее душе отвечал:

   — Катарина Честер. Тебя зовут Катарина Честер.

   Но эти слова не пробудили в ней абсолютно ничего, и она зарыдала с новой силой.

   «Катарина Честер? — спрашивала она себя. — Катарина Честер?»

Глава 15


   Они ехали шесть дней подряд, пока не сделали остановку в Кугар Джанкшн, чтобы купить продукты и переночевать в захудалом отеле этого грязного городка. Казалось, что Кугар Джанкшн каким-то неведомым случаем занесен в центр бескрайней, выжженной солнцем прерии.

   Сначала Брайони только моргала, увидев кучку жалких строений и тощих понурых псов, рыскающих по единственной в городке пыльной улице. Прикрыв глаза рукой от солнца, она пыталась рассмотреть открывшуюся перед ней картину. Да, это городок. Маленькая грязная дыра и все же городок. Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как она видела человеческие существа, помимо Фрэнка и Вилли Джо Честеров, и у нее заболели глаза, когда она силилась разглядеть старого мексиканца, притулившегося на крыльце отеля в своем выцветшем серапе[14], и темно-бордового пьянчужку, ковылявшего из салуна. Но при мысли о том, что ее ждут приличная еда, настоящая постель и крыша над головой, ее сердце учащенно забилось. Она последовала за Фрэнком к отелю с чувством нетерпеливого ожидания, какого она уже давно не испытывала.

   Брайони лишь смутно помнила о долгих, изнурительных днях, проведенных в седле. Если тело ее ломило от усталости, то с головой было еще хуже. Испытывая ужасное головокружение и страх, она все делала по указке Фрэнка: бесконечно томительными часами тряслась на пегом пони, на которого ее усадил Фрэнк; не ощущая никакого вкуса, пила воду из его фляги, варила кофе на костре, готовила зайчатину и бисквиты по вечерам; все ее действия были автоматическими. Она спала на жесткой земле подле Фрэнка, вознося хвалу Небу за то, что он не проявлял к ней внимания.

   Девушка все еще не вышла из состояния шока и старалась преодолеть кошмар, мучивший ее. Смятение царило у нее в голове, из-за чего у Брайони постоянно болели виски. Она мало ела и почти не разговаривала. По большей части Фрэнк и Вилли Джо не обращали на нее никакого внимания; они либо ехали, либо закусывали, либо спали без задних ног. Она была рада этому. Ей вовсе не хотелось разговаривать. Изнуренная и переполненная ужасом, она хотела лишь одного — чтобы ее оставили в покое.

   Когда они добрались до Кугар Джанкшн, было около семи вечера. Отель представлял собой крайне нуждающееся в покраске трехэтажное каркасное здание с жалюзи на окнах и крышей из дранки и выглядел древнее окружающих холмов. Но усталой Брайони было не до этого. Она последовала внутрь за Фрэнком, презрев крысу, шмыгнувшую мимо, когда они проходили по скрипучему полу веранды. Хотя солнце уже село, в грязном отеле с дощатым полом было невыносимо жарко.

   В маленьком вестибюле имелись лишь стойка, у которой стоял пожилой служитель, и одна скамья. Дальше виднелась столовая с четырьмя столами, простенькими стульями и буфетом, набитым тарелками и блюдцами с отбитыми краями. Над остатками чьей-то трапезы кружил рой мух. В воздухе стоял запах жареного. На стене, у основания лестницы, ведущей наверх, красовался выцветший натюрморт с изображением вазы с розами. Проходя в столовую с Фрэнком, девушка на секунду задержалась у картины, но «муж» подтолкнул ее в спину.

   — Пошли, пошли, Катарина, я просто умираю с голоду. Давай что-нибудь перекусим.

   Она прошла с ним к столу и понуро уселась на жесткий стул возле него.

   После еды Фрэнк повел ее к лестнице. На этот раз Брайони даже не взглянула на картину, ей пришлось крепко держаться за перила, чтобы взойти по узким ступенькам и добраться до комнаты. Ей было плохо. Она чувствовала тяжесть в желудке от жирного стейка и пережаренных бобов. Голова раскалывалась. Девушка едва передвигала ноги. Наверху она поскользнулась на неровной половице и чуть не упала. Фрэнк, стоявший рядом, хмыкнул и схватил ее за руку, помогая ей сохранить равновесие.

   — Осторожно, дорогая. Не повреди себе чего-нибудь. Только не сегодня. У нас же с тобой особые планы на эту ночку, правда?

   Его смех прогремел по всему сумрачному коридору и эхом отозвался внизу. Ее всю передернуло; она подумала о том, слышал ли лохматый служитель в очках у стойки внизу его замечание. Когда Фрэнк повел ее к двери их номера в отеле, Брайони едва волочила ноги.

   — Фрэнк! — Вилли Джо, долговязый, темноволосый, в грязнющей рубахе, которая когда-то была голубой, а теперь стала похожей на засаленный половик, стоял позади них у другого номера с ключом в руках.

   Его разъяренное лицо и потемневшие от злости глаза заставили Брайони тревожно напрячься. В ее «девере» было что-то такое, что все эти дни беспокоило ее. Ей был противен его обшаривающий взгляд, а когда ему случалось дотронуться до нее, если он помогал ей слезть с пони или передавал жестяную кружку, чтобы она налила кофе, все ее тело трепетало от отвращения. И теперь его голос был хрипл, и он едва сдерживал себя.

   — Нам надо поговорить, Фрэнк! Это нечестно!

   — Заткнись, Вилли Джо! — Фрэнк предупреждающе нахмурился. — Если ты скажешь еще хоть слово…

   — Но ты не имеешь права…

   Фрэнк бросился к нему, как разъяренный медведь. От удара его здоровенного кулака Вилли Джо врезался спиной в стену. Брайони с ужасом смотрела, как он зашатался. Она не имела никакого представления, почему они подрались и что так взбесило Вилли Джо, но насилие потрясло ее. Она вцепилась в стену, беспомощно наблюдая, как Фрэнк встал перед братом.

   — Я сказал, чтобы ты заткнулся! — прорычал Фрэнк. Затем его голос превратился в тихое шипенье, такое тихое, что Брайони не могла разобрать слов. — Ты все хочешь испортить, ты, проклятый дурень? Я не могу делить ее с тобой! Она считает себя моей женой! Тебе просто нужно подождать!

   — Это нечестно, Фрэнк! — отходя от стены, Вилли Джо слизнул кровь с губы. Он так же понизил голос, но было очевидно, что его переполняет бешеная злоба, когда он глядел на старшего брата. — Я тоже хочу ее, и у меня точно такие же права на нее, как и у тебя…

   — Твоя очередь подойдет.

   Внезапно широкое лицо Фрэнка скривилось в ухмылке. Он по-дружески похлопал Вилли Джо по руке:

   — Дьявольщина, Вилли Джо, наша маленькая шутка не может длиться вечно. В конце концов я отдам ее тебе, и ты сможешь делать с ней все что угодно. Но сейчас подумай о Логане. — Он наклонился к брату, и его масленые глаза загорелись от удовольствия. — Подумай только, как мы ему подсуропили: захватили его жену, заставили ее считать, что она моя жена. Это же великолепно, парень, просто великолепно! В один прекрасный день Техас Джим Логан узнает об этом. Это убьет его, Вилли Джо, наверняка убьет. А потом, когда мы с ней наиграемся, мы можем либо прикончить ее, либо сбыть в какой-нибудь бордель во Фриско или еще куда-нибудь. Но пока давай договоримся: пусть она считает себя моей настоящей женой. Давай поиграем в эту игру подольше.

   Вилли Джо перевел взгляд с брата на девушку, которая наблюдала за ними, облокотившись о стену. Он облизнул губы. Ему вовсе не хотелось ждать, но в словах Фрэнка было рациональное зерно. Проклятие. Его глаза сузились, когда он подумал о том, как удачно все сложилось и как они отомстят Техасу Джиму Логану.

   Это была лучшая месть, какую только можно себе представить, и поделом этому паршивому стрелку, убившему их брата Томми. Вилли блаженно думал о том, что жена Логана находится в их распоряжении и верит, что замужем за Фрэнком. Он глядел на нее раздевающим взглядом, и кровь заиграла в его жилах от желания овладеть ею. Только посмотреть на нее теперь. В ней не осталось ни грана спеси, которая переполняла ее в тот вечер на ранчо. Нет, теперь в ее глазах все время был страх. И она ведет себя, как мышка. Он усмехнулся про себя. Да-с, она уже расплачивается. И Логан тоже. Так зачем портить обедню? Как говорит Фрэнк, подойдет и его черед. Он подождет. А тогда… уж он заставит ее пожалеть, что она велела ему убраться из Трайпл Стар. Он заставит ее пожалеть, что она в тот вечер смотрела на него как на ничтожество, как на кусок дерьма, которое можно пнуть ногой, не размышляя. И он медленно кивнул головой в знак согласия.

   — Ладно, Фрэнк. Я подожду. — Он хмуро потрогал распухший от удара подбородок. — Но я бы все отдал, лишь бы эта идея пришла мне первому в голову. Я был бы на седьмом небе, если бы она считала меня своим мужем!

   Фрэнк осклабился:

   — У тебя будет шанс приголубить ее, Вилли Джо, можешь не беспокоиться, но только не сейчас.

   Он подмигнул и повернулся в сторону Брайони. Шагая по коридору к «жене», он бросил брату через плечо:

   — Почему бы тебе не сходить в салун и не подыскать одну из тех крашеных красоток, чтобы провести с ней ночку?

   При взгляде на хрупкую девушку, с дрожью наблюдавшую за его приближением, он ухмыльнулся.

   — Не гляди так озабоченно, Катарина, — посоветовал он ей, добродушно шлепнув по спине, отчего она чуть не распласталась на полу. — Мы утрясли с Вилли Джо все вопросы. Он не побеспокоит нас этой ночью.

   — Почему он так разозлился? — тихо спросила она озабоченным тоном.

   Фрэнк нетерпеливо пожал плечами:

   — Ничего такого, о чем следовало бы беспокоиться. Ему просто нужно подыскать себе хорошую женщину, вот и все.

   Он издал короткий смешок, и Брайони поняла, что Фрэнк считает вопрос исчерпанным. Она последовала за ним в жалкую темную спальню, взирая сквозь мутную пелену усталости на убранство номера. Пол был некрашеным, бюро из соснового дерева ободранным, запыленное зеркало криво висело на стене с отслаивающимися, блеклыми зелеными обоями. Она тоскливо поглядела на большую кровать с заплатанным покрывалом. Как она мечтала поспать, неподвижно и долго-долго лежать в постели! Мышцы ног сводило судорогой, живот болел.

   Фрэнк и Вилли Джо чуть ли не загнали ее и лошадей до смерти, делая в последние шесть суток по сорок миль за день. И за все это время они впервые заночевали в городе, и это местечко, Кугар Джанкшн, не выходило за пределы одной-единственной улицы, по сторонам которой располагались полдюжины деревянных строений, салун и этот трехэтажный отель с фасадом, покрашенным облезлой желто-зеленой краской, и жалюзи на окнах. Она мечтала о том, чтобы принять ванну. Ее одежда из оленьей кожи была грязной и мокрой от пота. В жаркой комнате, где не хватало воздуха, она чувствовала себя еще более неуютно. Фрэнк тут же шагнул к жалюзи и открыл их настежь, а Брайони устало села на кровать.

   — Можно мне… заказать ванну? — спросила она в тот момент, когда он встал перед ней со странным, возбужденным блеском в глазах.

   Фрэнк наклонил голову набок.

   — Видишь ли, дорогая, — протянул он, — меня пробирает нетерпение, как петуха в курятнике. Однако… — хмыкнул он. — Однако, думаю, могу подождать, пока ты смоешь с себя грязь и будешь вкусно пахнуть. В конце концов ты же моя милая маленькая женушка, не так ли? И вот что я тебе скажу: я схожу к тому служителю, чтобы сюда быстренько принесли тазик с водой, а сам тем временем сбегаю в лавку купить тебе кое-какую одежку. Мне до смерти надоело видеть тебя в этом индейском тряпье. Жаль, что шайены уничтожили всю твою одежду, когда напали на нас в ту ночь. Но я куплю тебе кое-что, чего тебе хватит на время, пока мы не доберемся домой в Калифорнию. И тут же вернусь, чтобы полюбоваться, как ты принимаешь ванну, моя милая, а уж потом… — Он положил ей руки на плечи. — Мы продолжим наш медовый месяц. Уже прошло слишком много времени с той поры, как у меня был шанс предъявить свои супружеские права. Он внезапно наклонился и впился губами в ее рот долгим поцелуем. От него разило жиром и крепким табаком. Брайони съежилась от страха, ее тело одеревенело, когда он поднял ее с постели и крепко прижал к себе. В ней кипело отвращение, но она поборола острое желание вырваться из его рук, оставаясь спокойной, но неподвижной. Через мгновение он отпрянул и вгляделся в нее с мрачным блеском в своих оливково-карих глазах.

   — Так не пойдет, Катарина, — прорычал он. — Ты неподвижна, как истукан. Так мы не повеселимся, моя милая.

   — Из-звини, — прошептала она с горящими от смятения глазами. — Но…

   — Но что?

   — Я… не помню тебя, — застонала она, и горестные слезы полились по ее щекам. — У меня такое ощущение, что мы… даже не знакомы.

   — Какое там не знакомы, — резанул он. — Я твой муж! — Фрэнк сердито посмотрел на нее и крепче сжал ее руки. — Я говорил тебе уже сто раз: мы встретились в Эль-Пасо. Ты преподавала там в школе. Ты без ума влюбилась в меня, и мы сразу же поженились. Я вез тебя обратно домой в Сан-Диего, когда эти индейцы напали на наш лагерь и увезли тебя с собой. Но я отвоевал тебя обратно, ведь так? Я, Вилли Джо и несколько наших приятелей-охотников на бизонов выследили и застрелили краснокожих, умыкнувших тебя. Потом те парни отправились в Гайд Таун, а мы этим путем к себе домой. Теперь ты в безопасности, Катарина. Ты должна вбить это себе в голову. Я твой муж и я твоя защита. И ты не можешь не дать мне то, на что я имею законное право. Мы женаты, все сделано правильно и по закону. И ты говорила мне тысячу раз, что любишь меня. Знаешь, милая, нечего ждать у моря погоды! Так что расслабься, и нам с тобой будет куда как славно.

   Он обхватил ее за талию и приблизил свое лицо вплотную. Она задрожала, не в состоянии унять слезы, вызванные смятением и неприязнью.

   — Как насчет ванны?.. — прошептала она, все еще неподвижная в его объятьях. — Сначала… я хочу принять ванну.

   Фрэнк чертыхнулся. Он так сжал ей плечи, что она закричала от боли. Тогда он отпустил ее.

   — Ну, ладно, — с угрозой в голосе бросил он. — Ты искупаешься, милочек. А потом, когда будешь помытой и сладко пахнущей, я получу то, что мне надо.

   Он вышел из комнаты, хлопнув дверью. Брайони молча и с тоской наблюдала, как он уходит. Оставшись одна, она упала на кровать, рыдая. Что делать? Что она могла сделать? Она не хотела, чтобы он касался ее, целовал ее и трогал своими грязными лапами. Ей хотелось остаться одной. Но ведь он ее муж! У него все права!

   «Наверно, я когда-то любила его, — говорила она себе, и ее хрупкие плечи содрогались от плача. — Но почему? Как? Как я могла вообще полюбить такую скотину?»

   Больше, чем прежде, она мечтала найти хоть какую-то ниточку, ведущую в ее прошлое. Но в ее памяти была одна темнота.

   Стук в дверь заставил ее оглянуться. Вероятно, пришла горничная с водой. Если она поспешит, то, возможно, искупается до возвращения Фрэнка. Может, тогда она сразу сможет заснуть, и он не захочет будить ее… Стоило попытаться.

   К тому времени, когда Фрэнк Честер вернулся в отель, Брайони успела смыть грязь и пот с тела и промыла волосы густой мыльной пеной. Затем она вытерлась тонким изорванным полотенцем, выдаваемым постояльцам отеля, и расправила свои угольно-черные волосы так, что они влажной волной упали вдоль спины.

   Она лежала в неудобной постели, когда вошел Фрэнк. Ночная лампада у кровати давала тусклый свет, а через жалюзи пробивались лучи звезд, которые чуть касались хрупкой фигуры девушки, съежившейся под простыней. Брайони крепко закрыла глаза и вся дрожала.

   «Пожалуйста, оставь меня, — молча молилась она. — Пожалуйста, дай мне время привыкнуть ко всему этому».

   Сердце ее ныло. Тело было напряжено, фаланги пальцев на руке, лежавшей под подбородком, побелели от судорожного сжатия.

   Фрэнк, не отрываясь, смотрел на нее. Его лицо раскраснелось от выпивки, которую он успел перехватить. Он купил Брайони кое-какую походную одежду, потом заходил в салун, чтобы выпить и проиграть часть денег, вырученных от продажи бизоньих шкур. Чуть ковыляя, он подошел к постели и поглядел на девушку, которая тихо там лежала.

   Какая же она красавица! Вилли Джо прав. Фрэнку еще не доводилось встречать подобных женщин. Ее черные волосы выглядели при отсвете ночного неба такими темными и блестящими. Ее кожа была гладкой и белой, черты лица тонкими. Губы были такими мягкими, когда он целовал ее перед уходом. А как она пахла! Ну просто мед!

   Фрэнк бросил связку купленной для нее одежды на пол и поспешно расстегнул рубаху. Он весь дрожал от возбуждения и нетерпения. Каким наслаждением будет спариться в эту ночь с женой Джима Логана! Это будет двойное наслаждение, ибо он не только крепко отомстит своему старому врагу, но и насладится одной из самых очаровательных женщин на свете. Дыхание Фрэнка стало учащенным, и он наконец сбросил с себя всю одежду и, пошатываясь, добрался до другой стороны кровати. Пружины матраса застонали под весом его грузного тела. Он скользнул ближе к спящей рядом девушке и протянул дюжие ручищи, чтобы схватить ее.

   Когда он дотронулся, Брайони одеревенела. Она лежала нагая под простыней, так как у нее не было чистой смены после ванны. Когда Фрэнк прикоснулся к ее нежной коже, она отчаянно вскрикнула. Он повернул ее лицом к себе, затем сел и, отбросив прочь простыни, впился глазами в ее блестящее обнаженное тело.

   — Уф, как долго я ждал этого момента, — пробормотал ковбой, и глаза его заблестели похотливым огнем.

   Смрадный запах алкоголя и крепкого табака в его дыхании вызывал у нее отвращение, но Фрэнк не давал ей ни отпрянуть, ни прикрыть наготу.

   — Я следил за тобой каждый день. Я хотел тебя. Ты соблазнительная женщина, Катарина. Ты моя женщина. И я хочу обладать тобой.

   Она лежала тихо-тихо, лишь ее кремового цвета груди часто вздымались и опадали. Массивная рука Фрэнка скользнула по белому горлу, плечам и остановилась на розовом соске груди. Он глубоко вдохнул в себя воздух.

   — Какая же нежная у тебя кожа, Катарина! Ну просто шелк. — Он медленно приподнял ее, вглядываясь в ее бледное лицо. — Поцелуй меня, — тихо велел он, придерживая ее перед собой. — Только по-настоящему, не так, как до этого. Поцелуй так, как женщина целует своего мужа.

   Она не хотела этого. Не хотела. Но ведь он ее муж.

   Дрожа, она наклонилась и прислонилась к его лицу губами. Его лицо было влажным и теплым. Он жадно впился в ее губы. Она заставила себя поцеловать его, заглушив переполнявшее ее отвращение, а Фрэнк раздвинул ее губы и погрузил в полость рта свой язык. Он прижал ее к себе так, что ее груди оказались втиснутыми в его крутую грудь, и она даже могла слышать биение его сердца рядом со своим. Он продолжал целовать ее с жадным восторгом, все время прижимая ее хрупкое тело к себе. Наконец отпустил ее и ухмыльнулся, когда она прикрыла дрожащей рукой себе рот.

   — Вот так-то лучше, Катарина, — тихо сказал он. — Так-то гораздо лучше.

   Неожиданно он переместился так, что она оказалась под ним. Его руки протянулись к ее грудям и сжали их с грубым вожделением. Его глаза упивались ее глазами, а страсть осветила все мясистое лицо. Он нажал на нее так, что пружины матраса застонали, а его твердая мужская плоть близко подошла к ней.

   — Фрэнк… нет! — Брайони попыталась сдвинуть с себя эту массу, огорошенная этой неожиданной грубой яростью. Ее тело беспомощно шевельнулось под ним, когда она начала борьбу. — Остановись… пожалуйста… ты делаешь мне больно. Пожалуйста, остановись. Фрэнк, я… я не хочу… Я не готова…

   — Заткнись! — Он схватил ее за волосы и прижал ее своим тяжелым корпусом. — Я не хочу слышать никаких отговорок от женщины, на которой женился! — рявкнул он.

   Кряхтя, он распластал ее бедра под своими ногами. Затем безо всяких промедлений он вошел в нее, вошел глубоко, несмотря на то, что она кричала от боли.

   — Да ты просто расслабься, Катарина, радость моя, и у нас все будет превосходно, — хрипло шептал он, надавливая все глубже и глубже. Широкая ухмылка царила на его потемневшем от страсти лице, освещая его сияющие глаза. — Уф, сладость моя, все будет превосходно.

   Брайони крепко зажмурилась, когда он зарылся лицом в ее локонах. Рыдания душили ее. Она чувствовала себя так, словно у нее вырывали внутренности, разрывали ее на части. Ей хотелось умереть. Но бесполезно. Она не могла бороться с ним, а главное, у нее на это даже не было права. Они были мужем и женой. Это была ее супружеская обязанность.

   «Наверно, я любила его когда-то, — в отчаянии говорила она себе, когда его массивное тело давило на ее слабую плоть. — Если бы я только могла вспомнить!»

   Казалось невозможным, что она когда-то любила этого грубого, жестокого мужлана. Или что он когда-то любил ее. Он делал ей больно и не обращал на это внимания. Она громко рыдала, ее кости трещали под тяжестью его тела. Каким-то шестым чувством она понимала, что все было не так, что это дикое, животное совокупление было отнюдь не таким, каким должно быть у любящих друг друга людей. Оно должно быть прекрасным, головокружительным и всепоглощающим…

   Смутное воспоминание шевельнулось в ее мозгу — скорее ощущение, нежели воспоминание. Само ее тело как бы вспомнило, что чувствовало, когда его касались с нежностью, как оно воспламенялось от желания. А вовсе не так, как сейчас. Но когда-то — она могла бы поклясться — когда-то она знавала нечто иное, она знала экстаз и восторг в объятиях мужчины… Девушка содрогнулась, так как воспоминание и согревало, и насмехалось над ней, муча ее своим таинственным покровом. Был ли тот мужчина Фрэнк? Было ли между ними именно так до того, как она потеряла память, до того, как индейцы захватили ее?

   Когда Фрэнк покончил свое дело с ней и лежал, храпя, рядом, она тихо рыдала в подушку. От его грубого обращения у нее болело тело, и она знала, что наутро увидит на себе синяки. От отчаяния ее трясло. Она чувствовала себя заброшенной, как если бы была во власти мужа, а не под его защитой.

   «Я должна постараться, — говорила она себе, скрежеща зубами, по мере того как ночные тени заполняли крошечную комнату. — Я должна постараться снова полюбить его, восстановить то, что когда-то было между нами. Это мой долг. Я обязана сделать это!»

   Но она продолжала чувствовать себя несчастной. Казалось, что в долгих, беспросветных днях, которые ждут их впереди, нет никакой надежды на радость. Тоска щемила сердце. Брайони тосковала о чем-то таком, чего сама не могла назвать. Однако ее душа стремилась к этому, скорбя и надеясь на утешение, необходимость которого Брайони не могла понять, но без которого она не видела просвета.

Глава 16


   Что-то разбудило Джима Логана среди ночи. Он резко сел в постели, и его пробил холодный пот. Что такое? Что могло так неожиданно нарушить его сон и вселить такой ужас.

   По мере того как он приходил в себя, оглядывая крошечную спальню в восточном крыле дома на ранчо, где он проводил ночи все последние месяцы, учащенный пульс постепенно вошел в норму. Весь этот период он никак не мог преодолеть себя и вернуться в хозяйскую спальню, где провел столько чудесных ночей с Брайони. Нет, эта маленькая, простенько обставленная комнатушка подходила ему куда больше. Его взгляд упал на свернутые в походный сверток постельные принадлежности и вьючный мешок, сложенные на полу, в углу спальни. Все было приготовлено к утреннему выезду. Оставалось лишь дождаться зари.

   Однако смятение, оторвавшее его от сна, не проходило, обострив нервы до предела. Джима охватило какое-то страшное волнение, от которого он не мог избавиться. У него возникло ощущение, что все тело исколото иглами. В испарине, он слез с постели и шагнул к окну, вглядываясь в темноту ночи. Мириады звезд заполонили небо, но они отбрасывали лишь серебристую тень на непроницаемую мглу, нависшую над техасской прерией. Ночной воздух был неподвижным и плотным. Даже в это время суток июльская жара была невыносимой, но все-таки не она оторвала его от сна и ужаснула. Тогда что же? Что?

   Образ Брайони явился перед ним, и он прикрыл глаза и слегка качнулся. Брайони! Где ты? Не нужен ли я тебе в эту ночь? У него возникло такое ощущение, что да, он сейчас крайне нужен ей. Джим попытался убедить себя, что это лишь пустое воображение, что скорее всего Брайони уже нет на свете и ей не требуется ничья помощь, но странное наваждение не пропало, терзая его душу и покрывая спину холодным, липким потом.

   Ему надо уехать. Именно сейчас. Было очевидно, что он уже не в состоянии снова заснуть, тогда почему бы не отправиться в путь немедленно, не дожидаясь восхода солнца? Что-то в его душе взывало к действию, требовало, чтобы он не медлил. Возбужденный, с мыслями о предстоящей ему миссии он проворно и, как всегда, молча оделся. Прошло всего два дня после того, как пришло письмо от Томаса из Мексики с просьбой о помощи. Сердце Джима взыграло, когда появился шанс уехать куда-нибудь.

   Дон Томас Фелипе Диего-и-Рамонес был его другом со времен войны, сыном богатых мексиканцев, у которых возникли серьезные проблемы: на их скотоводческие хозяйства стали совершать набеги бандиты, обнаглевшие до того, что во время последнего набега подожгли асиенду. Томас попросил друга помочь, и Джим без колебаний сообщил, что выезжает. Он собирался тронуться в путь этим утром, но теперь чувствовал, что больше не может ждать ни минуты. Он отправится прямо ночью, оставив Дэнни записку с объяснением, что решил выехать в относительно более прохладное время суток. Записка позволит обойтись без прощальной церемонии.

   То, что Дэнни остается на хозяйстве один, его не беспокоило. Парень отлично справлялся с работой на Трайпл Стар и прекрасно обойдется без него. Кроме того, Джим подозревал, что к тому времени, когда он возвратится, когда бы это ни произошло, Дэнни обзаведется женой. Кажется, он, как пчелка, крутится вокруг племянницы Дюка Креншо, приехавшей к дяде погостить. Это была кокетливая блондиночка по имени Ребекка Кенеби, которой Дэнни, вероятно, сделает предложение до того, как девушка вернется на Восток в школу в конце лета. Джим был несказанно рад этому. Ему хотелось, чтобы Дэнни был счастлив, чтобы у него была женщина, которую он мог любить и о которой мог заботиться, и все же ему было нелегко видеть Дэнни и Ребекку, сидящих вместе на крылечке у парадного входа и крепко держащихся за руки, ибо при виде любви этих юных сердец и пробуждающейся в них страсти боль от собственной потери обжигала ему душу.

   Он хотел и чувствовал необходимость в том, чтобы уехать, так что письмо Томаса поспело как раз вовремя, став подходящим предлогом, чтобы хоть на время отвлечься от монотонной рутины жизни на ранчо и опять почувствовать себя независимым, ничем не связанным человеком. Дэнни не хотелось, чтобы он уезжал. Джим читал это в глазах брата, но Дэнни промолчал, когда старший брат твердо заявил, что едет в Мексику помочь старому приятелю.

   Нацарапав несколько строк, Джим вздохнул и сложил записку пополам. Дэнни славный парень, Джим будет скучать без него. Но пора оставить Трайпл Стар, так как теперь его ничто не удерживает в этом месте — нет ни жены, ни детей, ничего, что могло бы превратить прелестное, просторное ранчо в настоящий домашний очаг.

   Он собрал сверток с бельем и вьючный мешок и вышел в коридор, но что-то остановило его, когда Джим достиг лестницы. Он круто повернулся и направился в сторону хозяйской спальни, которую когда-то делил с женой. За все это время Джим ни разу не заходил туда, хотя Росита чистила и убирала спальню ежедневно. Там все оставалось в точности таким, каким было при Брайони, и все же совсем не таким. В атмосфере спальни не было аромата ее духов, а главное — не было той живительной искры, которая озаряла все вокруг при ее появлении. Им овладели тоска, острое желание вновь увидеть ее, держать ее в своих объятиях, слиться с ней в любовном экстазе, как они делали не раз на этом самом ложе. Но этому уже не бывать. Ее больше нет. Он понимал, что смерть навсегда разлучила их.

   В течение нескольких долгих минут он стоял там, подавленный тоской. Он нес это бремя в себе уже семь месяцев, с той самой ночи, когда Брайони исчезла. И с течением времени оно становилось отнюдь не легче, а наоборот, тяжелее. За этот период стрелок стал еще более молчалив, чем когда-либо прежде. Больше никто не слышал, чтобы он смеялся, счастье стало далеким воспоминанием. Внешне он казался таким же сильным, как и всегда, но в душе превратился в развалину. В эту минуту ему особенно не хватало Брайони, и из опыта он знал, что назавтра муки будут терзать его еще более, чем сегодня.

   Вот почему ему было необходимо уехать отсюда. Этот дом, как и эта спальня, навевали чересчур много воспоминаний. Может быть, когда он снова окажется наедине с собой в прерии, когда вокруг будут только звездное небо, кактусы и костер, ему удастся хотя бы немного забыться, облегчить ужасные страдания. А в Мексике он будет поглощен делами, там ему придется рисковать жизнью, помогая Томасу справиться с бандитами. Может, это позволит ему отвлечься от своего горя. И с угрюмой улыбкой Джим повернул к двери.

   Его взгляд упал на какую-то вещицу, которая светилась в темноте — это оказалась фотография в серебряной рамке на туалетном столике. Он подошел к ней и взялся за блестящую рамку. Его взгляд не мог оторваться от изображенных там мужчины и женщины, улыбающиеся лица которых были навсегда запечатлены фотокамерой. У него перехватило горло. Их медовый месяц в Сан-Франциско казался таким реальным, таким недавним, а ведь это было больше года тому назад. Тогда они были так счастливы, так уверены, что ничто и никогда больше не помешает их любви. Захваченный наплывом чувств, он так сжал рамку, что у него побелели фаланги пальцев. На мгновение ему захотелось швырнуть фотографию в стенку, разбить стекло, защищавшее ее от пыли и света, и разорвать ее на мелкие кусочки, но вместо этого он прижал ее к сердцу и немного постоял так с закрытыми глазами, чтобы удержать наплывающие слезы. Затем Джим опустил на пол свои вещи, аккуратно уложил фотографию среди пожитков, выпрямился и, не оглядываясь, зашагал к двери. Записку для Дэнни он положил на каминную полку в гостиной, а затем, глядя прямо перед собой, большими шагами вышел из дома.

   Оказавшись в седле и пустив Пекоса в галоп, в прерии, под звездным небом он почувствовал себя лучше. Его окутала своим саваном ночь, бездонная черная пропасть, в которую он смело нырнул, чтобы ответить на какой-то отчаянный внутренний зов. Ее черное, многозначительное молчание поглотило его, когда он пришпорил Пекоса и почувствовал, как ветер обжигает лицо. Кругом не было слышно ни звука, только вой ветра в ушах и собственное дыхание. Низко пригнувшись к шее жеребца, он улавливал краем глаза лишь блеск звезд, плывущих высоко в небе.

   Тот крик души, который пробудил его в постели, оторвав от сна, снова овладел им, но на этот раз он был в состоянии ответить на него, все погоняя и погоняя Пекоса, пока человек и конь не слились в сплошной силуэт, вихрем летящий по прерии мимо зарослей полыни и мескитов, подобно черным вереницам ночных теней. Джим мчался не прочь от чего-то, но по направлению к чему-то. Он не знал, что его ждет, но что-то такое влекло его, призывало, заставляло мчаться во всю прыть. Он чувствовал притяжение неведомого магнита и поддался ему со странным облегчением. Низко пригнувшись от ветра, он направлял жеребца в ту сторону, откуда его влекла к себе эта непонятная сила. Она заполняла его, заставляла ускорить бег коня. Что бы это ни было, он ответит на этот зов. Что бы ни ждало его, он встретит это лицом к лицу. Лучом маяка была сама его судьба, и он вихрем несся, чтобы встретить ее; его тело трепетало, а душа полнилась странным волнением.

Глава 17


   Успев жадно проглотить кусок говядины и яичницу из четырех яиц до того, как женщина по имени Катарина Честер поставила на стол кофейник, Вилли Джо откинулся на спинку стула, заложив руки в карманы изношенных хлопчатобумажных брюк. Он с вожделением посмотрел на молодую женщину, которая вновь наполнила его пустую чашку и поставила перед ним на грубо сколоченный из сосновых досок стол выщербленный чайник. Он пристально наблюдал, как она движется по кухне, готовя завтрак для его брата. Фрэнк еще не спустился вниз. Вилли Джо облизнулся, радуясь, что имеет возможность хотя бы недолго побыть наедине с Брайони Логан.

   — Ты приготовила отменный завтрак, радость моя, — объявил он своим грубым голосом, который превращал любое его замечание в насмешку. — Эта дыра стала намного больше походить на дом теперь, когда ты здесь и можешь малость почистить ее и украсить.

   Его маленькие грязно-карие глаза удовлетворенно блестели, когда он любовался ее хрупкой, но гибкой фигуркой, облаченной в бледно-сиреневое платье из мягкого муслина. Платье было отделано белыми кружевами на рукавах, под горлом и на поясе, который на спине был завязан в бант. Платье подчеркивало ее изящную фигуру и полные груди, и это вызывало у Вилли Джо прилив плотоядного желания. К его неудовольствию, она ничего не ответила на его замечание и продолжала стоять к нему спиной, работая у плиты. Он поднялся со стула и, крадучись, как кот, подошел к ней на цыпочках сзади. Тонкие, узловатые руки внезапно обхватили ее шею и крепко прижали к его корпусу. Она ощутила на ухе его горячее, прерывистое дыхание.

   — Да-с, ты и впрямь хороша собой! — хмыкнул он.

   Она попыталась оттолкнуть его, но он не сдавался.

   — Пусти меня! — выдохнула Брайони с отвращением, пытаясь вырваться из его рук. Она ощутила на коже под мочкой уха его влажный рот и содрогнулась. — Не прикасайся ко мне, Вилли Джо! Я сказала, не прикасайся!

   Она изо всех сил ударила его каблуком туфли.

   Он охнул и отпустил ее, отступив назад, и Брайони развернулась лицом к нему.

   — Ты… жалкая жаба! — крикнула она. Грудь ее вздымалась от волнения. Пряди волос эбенового цвета развевались вокруг ее вспыхнувшего лица. — Не смей… никогда не смей касаться меня!

   — А ты посмей только еще раз лягнуть меня! — бросившись к ней, рявкнул Вилли Джо. Он схватил ее за запястья и сжал их так, что она застонала от боли. — Я научу тебя вести себя подобающим образом, девушка, во что бы то ни стало!

   Он неистово тряхнул ее и заставил попятиться, в результате чего она оказалась в опасной близости от горячей плиты, на которой яичница и масло в сковороде превращались в сгоревшую бурую массу. Его глаза загорелись безумным огнем, а губы под черными тонкими усиками скривились в жестоком нетерпении. В страхе Брайони вскрикнула.

   — Что происходит, Вилли Джо? — раздался грудной голос Фрэнка, и Вилли Джо, замерев, отпустил руки Брайони.

   — Ничего, Фрэнк, абсолютно ничего. Просто мы с Катариной потолковали немного.

   Брайони вся дрожала. Она подняла все еще темные от страха глаза на Фрэнка.

   — С тобой все в порядке? — Это было сказано таким тоном, что нужно было ответить.

   Вилли Джо зорко смотрел на нее, стоя так близко, что ее волосы шелестели от его дыхания.

   Она кивнула, онемев и закостенев перед их взглядами.

   — Хорошо. А теперь вот что. Я не хочу больше никаких конфликтов между вами. Вилли Джо, прекрати приставать к Катарине. У нее и без того полно дел, чтобы еще выслушивать твой треп. А ты, Катарина, — Фрэнк тяжелой лапищей сжал ее плечо, — радость моя, не обращай на него никакого внимания. Он просто обыкновенный малый, и ему тоже нужно найти себе женщину, которая будет принадлежать только ему.

   — Я скажу тебе, что мне нужно, — заговорил Вилли Джо, резко повернувшись к брату, но Фрэнк обрезал его.

   — Тебе нужно сию минуту пойти к Бену Форресте-ру, — посоветовал он. — Я встречусь там с тобой и остальными, как только поем и воспользуюсь случаем поболтать с моей дорогой женушкой в это славное осеннее утро. А теперь отправляйся, Вилли Джо, пока у меня не истощилось терпение!

   Когда младший Честер удалился, Брайони перевела дыхание. Она подошла к плите и начала соскребать сгоревшую яичницу со дна сковороды.

   Фрэнк сидел за столом и подливал себе кофе в кружку, наблюдая за ее работой. Уже почти четыре недели они находились дома в Калифорнии, и она еще полностью не оправилась после утомительного путешествия через пустыню. У них ушло два месяца, чтобы пересечь Техас, Аризону и Нью-Мехико в знойную жару, проводя в седлах, подобно индейцам, по десять часов в день. Трижды она падала в обморок от жары и жажды, и иногда ему приходилось просто снимать ее с пони. Но она ни разу не пожаловалась. Она лишь подчинялась его приказаниям и принимала из его рук то, что он выдавал. Но он понимал, что это было для нее сущим адом. И в душе молча восхищался ее мужеством и упорством. О да, она, конечно, отощала, отощала больше, чем когда они натолкнулись на нее у лагеря шайенов, и выглядела слабенькой, как молочный ягненок. И все-таки в ней была какая-то сила, нежелание сдаваться перед лицом невзгод, и Фрэнк должен был признаться, что это ему в ней было по душе.

   В это утро она выглядит очень даже ничего себе, размышлял он про себя, пока она готовила ему яичницу и говядину. Почти такой же симпатичной, как ночью, когда лежала под ним на большой двуспальной кровати. Вспомнив об этом, он ухмыльнулся. Как жаль, что у него не хватило для этого времени еще и утром. Он бы рад был отнести ее наверх в постель прямо сейчас. Но Бен Форрестер и другие будут ждать его.

   У Бена был план ограбить банк в Санта-Барбаре, и Фрэнку хотелось принять участие. Это означало бы быстрые и легкие деньги, причем с небольшим риском. Нет, ни в коем случае нельзя упускать такой шанс. С сожалением он выбросил из головы похотливые мысли и сосредоточился на завтраке. Он набросился на стоявшее перед ним блюдо с таким же азартом, с каким набросился бы на свою «жену», будь на то лишняя минутка.

   Пока Фрэнк поглощал еду, Брайони стояла у окна и смотрела на открывавшийся из него вид. Был последний день сентября, и пригород Сан-Диего купался в золотистых солнечных лучах. Белый домик, принадлежавший Фрэнку и Вилли Джо, ютился в чудесной зеленой долине, где под дуновением морского бриза покачивали головками оранжево-золотистые маки, а склоны холмов были просто усеяны изящными фиалками и люпином с розовыми цветками. Но она не замечала ни великолепного вида, ни заросших чапарелью гор, ни густых сосновых рощ, ни цветущих склонов холмов, ни щебетания и пения воробьев и желтоклювых сорок, сидевших на ветках высоких дубов. Она вновь переживала тот момент, когда Вилли Джо ухватил ее сзади, прижался губами к коже ее шеи и безжалостно, целеустремленна подталкивал ее к горячей плите. Ее пальцы закручивали тонкий муслин юбки, сминая его по мере того, как росло ее отчаяние. Внезапно она обернулась к Фрэнку.

   — Я… я боюсь Вилли Джо! — обронила она.

   Фрэнк поднял глаза от стола с едой.

   — Он пугает меня, — поспешила она, прежде чем он успел оборвать ее. — Фрэнк, я хочу, чтобы ты пообещал мне, что не оставишь меня наедине с ним. Никогда. Не знаю, что может случиться, если у него будет шанс на…

   — Послушай, Катарина… — Фрэнк поставил на стол кружку и отодвинул стул. Он подошел к ней и положил мясистые лапы на ее плечи. — Успокойся, радость моя. Вилли Джо не обидит тебя. Он чуток распущен и малость грубоват, это так, в особенности для такой симпатичной молодой женщины, как ты, со всеми твоими благородными манерами, но он не тронет и волоска на твоей голове.

   Его улыбка была снисходительной, отеческой, как если бы он увещевал балованное дитя.

   Брайони внимательно посмотрела на него.

   — А как же отнестись к тому, что произошло несколько минут назад? — дрожащим голосом настаивала она. — Он… он схватил меня, Фрэнк. Он… целовал меня.

   На ее маленьком, милом лице появилась гримаеа отвращения.

   — Я знаю, он твой брат и тебе неприятно, когда о нем плохо говорят, но он… волочится за мной, я уверена в этом. И одновременно, мне кажется, он ненавидит меня. Если бы ты тогда не вошел, он бы…

   — Но ведь я вошел, верно? И я высказался в его адрес. — Своей рукой размером в медвежью лапу Фрэнк коснулся ее волос и погладил их шелковистые прядки. — Ты ведь знаешь, я не допущу, чтобы с тобой что-нибудь случилось, Катарина. Так что не забивай свою славную головку понапрасну мыслями о Вилли Джо.

   — Но…

   — Я сказал, можешь не волноваться! — рявкнул Фрэнк, и она инстинктивно съежилась.

   При виде испуганного выражения на ее лице, у Фрэнка Честера что-то екнуло в душе.

   — Слушай, радость моя, мне жаль, что ты испугалась в это утро, — сказал он более мягким тоном, что удивило его самого едва ли не больше, чем ее. — Я хочу, чтобы ты ничего не боялась. Я позабочусь о тебе. И я поговорю с Вилли Джо, чтобы он впредь держался от тебя подальше. Идет?

   Она кивнула. Фрэнк притянул ее к себе, чтобы поцеловать. Как и всегда, она подчинилась, но не более того. В ее губах не было ответной теплоты, не было жадности, и ее дрожь, когда он держал ее в объятиях, была обусловлена не страстью, а отчаянием. Фрэнк с трудом сдержал приступ негодования. Хоть бы разок она отреагировала так, как если бы любила его. Эта мысль была для него шоком. Он отпустил ее, быстро повернулся и зашагал к выходу.

   — А теперь расслабься, — проговорил он, снимая с крюка свою мягкую войлочную шляпу и пропуская резинку от нее через голову. — Я вернусь к ужину, и… Вилли Джо будет со мной целый день.

   — Ты поговоришь с ним сегодня? — В ее глазах все еще был страх.

   Фрэнк кивнул:

   — Как только доберусь до Форрестера.

   Уходя, он в последний раз взглянул на ее заострившееся, обеспокоенное лицо. Да, он поговорит с Вилли Джо! Он заставит своего младшего братца держаться подальше от своей жены! Своей жены? На смуглом лице Фрэнка Честера выступил румянец, когда он направился в конюшню за лошадью. Неужели он сходит с ума? В последнее время были моменты — причем таких моментов было немало, — когда он забывал о том, что все это было чистейшей воды надувательством, что черноволосая, зеленоглазая красавица, которую он провез через горы и пустыню, была вовсе не его женой, а Джима Логана. Иногда она пробуждала в нем такие чувства, которые были совсем не свойствены ему. Он не был уверен, что понимает то, что происходит в его душе. И, дьявольщина, ему это отнюдь не нравилось.

   «Кончай воспринимать это так серьезно, — говорил он себе, седлая своего чалого. — Девушка — это только средство для того, чтобы отомстить Логану. Она просто орудие. И лучше подготовиться к тому, чтобы передать ее поскорее Вилли Джо, так как тому уже надоело ждать своей очереди».

   Но мысль о том, чтобы отказаться от собственных претензий на женщину Джима Логана, вызывала в нем волну сожалений. Это было все равно, как иметь выигранную взятку при игре в покер и быть вынужденным бросить карты.

   Выводя чалого из сарая, он бросил удрученный взгляд на черного жеребца, которого они забрали у индейцев вместе с их пони. Этот жеребец вставал на дыбы и лягался, как безумный, когда Фрэнк или Вилли пытались оседлать его. Был момент, когда Вилли Джо был близок к тому, чтобы застрелить проклятое животное. Но Фрэнк остановил его, зная цену, которую можно получить за хорошего коня. Они всегда могли выгодно его продать. Но так или иначе Фрэнк был полон решимости в ближайшие дни приручить жеребца. Так же, как он приручил жену Джима Логана. Сладость этой мести стрелку, убившему их младшего брата, давала ему колоссальное удовлетворение, и он решил лучше поразмышлять об этом, вместо того чтобы думать о хрупкой красоте Брайони и ее потрясающем обаянии. Подумав о том, в какой ярости был бы Джим Логан, если б узнал правду, Фрэнк опять пришел в хорошее настроение и ухмыльнулся про себя, оседлав чалого и пустив его в галоп на восток, по направлению к кирпичному дому Бена Форрестера.

   Брайони закончила прибирать кухню в безотрадной тишине. Самой ей вовсе не хотелось завтракать, и она бездумно бродила взад и вперед по кухне, убирая на место тарелки и блюдца и вытирая старый сосновый стол мокрой тряпкой.

   Двухмесячная поездка до Калифорнии сказалась на ней. Ее физические и духовные силы были на исходе. Но в основе лежали не только тяготы путешествия через знойную бескрайнюю пустыню по выматывающей летней жаре. Ее память все еще не вернулась, и она чувствовала себя еще более одинокой и подавленной, чем когда-либо. Ей казалось, что она просто тень человека, ходячий скелет, не имеющий души. У нее не было прошлого, не было глубоких связей с чем-либо или кем-либо. Насколько она могла представить, будущее не сулило ей никаких радостей.

   Когда она думала о том, что едет «домой», девушка надеялась, что обретет какое-то чувство умиротворения. Но «дом» оказался жалким домишкой с разбитыми ступеньками крыльца, исцарапанным, грязным глинобитным фасадом, старой, некрашеной мебелью и пыльными полами. Последние четыре недели она занималась мойкой, чисткой, выскребыванием грязи и покраской, пока покосившийся домик не засиял, как изумрудно-голубое море, волны которого набегали на берег, видневшийся вдали. Она заполнила домик ароматами кухни и свежесорванных цветов. Она пошила хорошенькие новые занавески для окон и яркие новые чехлы для скрипучей старой софы и единственного приличного стула с мягким сиденьем. Она систематически и энергично стирала всю одежду и сушила ее на открытом воздухе во дворе, так что даже грязная одежда Вилли Джо отстиралась. Она даже разбила сад позади дома. И все-таки… все-таки она не испытывала удовлетворения. Девушка никогда не испытывала чувства комфорта с Фрэнком и Вилли Джо; наиболее непринужденно она чувствовала себя днем, когда была одна.

   Хуже всего было по ночам. Она ненавидела тот момент, когда Фрэнк закрывал дверь их спальни и подходил к ней с распростертыми объятиями. Она понимала, что должна что-то чувствовать по отношению к нему, какие-то эмоции, которые жена должна испытывать к своему мужу, но что-то в ее душе умерло, было как бы захоронено в непроницаемом склепе, и, как она ни старалась, ей не удавалось оживить это чувство или освободить его из заточения.

   Убравшись на кухне, она бесцельно бродила по дому. Даже после всех этих недель уборки и чистки оставалась масса работы, но в это утро у нее не было для этого сил. Долгое путешествие и затрата энергии на превращение их жилища в нечто пригодное для обитания изнурили ее. Когда она прошла в маленькую гостиную, ее взгляд упал на окошко, и через мягкие голубые занавески, так аккуратно пошитые ею, она наконец заметила потрясающую красоту этого утра.

   Золотые солнечные лучи освещали далекие горы и как бы набрасывали великолепную вуаль на их высоченные вершины. По контрасту с радующей глаз голубизной неба изумрудно-зеленая долина выделялась тем, что ярко искрилась. Оранжевые головки маков пламенели на склонах холмов, подобно огненным искоркам. Отовсюду доносился птичий гомон. Вдалеке на склоне горы Брайони удалось разглядеть пару коричнево-желтых ланей, замерших на месте и напоминавших скульптурную группу. Она затаила дыхание, но уже в следующую минуту лани исчезли под тенистой завесой дубов. Ветерок, доносившийся со стороны залива, кружил голову своим солоноватым дыханием. Фиалки на лугу трепетали и качали головками, как тысячи бабочек, машущих крыльями, приманивая ее пробежать, пролететь через этот чудесный цветистый ковер. А туда дальше, за всем этим великолепием чапарели, сосен, величественных гор и аромата полевых цветов сияло море. Оно ждало за холмами, маня и призывая; его голубые волны набегали на белые скалистые берега, напевая невероятно соблазнительную призывную песню.

   Внезапно она почувствовала быстро нарастающий прилив энергии. Этому невозможно было противостоять, как нельзя противостоять потребности дышать. Она сбежит на некоторое время из этого дома и от проблем, возникших по милости Вилли Джо. Прогуляется по склонам холмов и найдет укромное местечко, чтобы полюбоваться видом на море. Подышит соленым, бодрящим океанским воздухом и посмотрит, как корабли заходят в залив Сан-Диего. Эта перспектива взволновала ее, и она ринулась через парадную дверь, как девушка, бегущая навстречу своему возлюбленному. Ее душа ликовала от счастливого нетерпения, когда Брайони оставила позади глинобитный домишко и двинулась быстрой, грациозной походкой в сторону моря.


   Пекос нес Джима Логана вверх по крутому ущелью. Плечо стрелка отдавало тупой болью. Стычка в Мексике оказалась более короткой и более кровавой, чем он ожидал; ее итогом были восемь убитых и трое тяжело раненных. Джиму повезло: у него было лишь скользящее ранение в плечо — болезненное, но не повредившее ни мышц, ни костей.

   Томас Рамонес пришел в восторг от победоносного завершения операции и выразил безмерную благодарность другу, который приехал в тот момент, когда ситуация казалась безвыходной, сумел решительно переломить ее и добиться победы. Томас упрашивал Джима остаться погостить на огромной прекрасной асиенде столько времени, сколько его душа пожелает, — по крайней мере, пока не заживет раненое плечо, но его друг лишь ухмыльнулся и отрицательно покачал головой, испытывая безотчетное нетерпение поскорее тронуться в путь. Поэтому, отдохнув всего лишь сутки после тяжелой стычки с бандитами, он оставил гостеприимного хозяина и уехал из Мексики. И теперь, взбираясь по ущелью, выходящему из каньона приблизительно в пятнадцати милях от мексиканской границы, Джим почти не обращал внимания на ноющее плечо.

   Добравшись до гребня, он остановил Пекоса, чтобы оглядеться, прищурив глаза от ослепительно сиявшего сентябрьского солнца. Он еще не определился с маршрутом. Можно было повернуть на Сан-Франциско либо продолжать путь прямо вдоль берега на Орегон. Беспокойство несло его, как мощное речное течение, и он понял, что не остановится, пока не доберется до истоков этой реки или пока не сдастся на милость течения.

   Его слух уловил невдалеке отчетливый и, как всегда, заманчивый шелест прибоя. Под влиянием какого-то импульса и отчасти привлеченный резким запахом соленых вод Тихого океана, ударившим в его ноздри своей свежестью, он круто повернул жеребца к западному побережью. Под ослепительно сияющим солнцем Джим галопом помчался через холмы, покрытые ковром полевых цветов. Дувший с залива морской бриз освежал его разгоряченное лицо.

   Когда он оказался на самом высоком холме, от открывшегося перед ним вида у него перехватило дыхание. Внизу и сразу же за широким изумрудно-зеленым холмом, где в солнечных бликах под ветром танцевали фиалки и розовоцветные головки мяты, показалось море. Оно было темно-синего цвета, и его волны, в полосе прибоя переходившие в серебристую пену, катились из безбрежных просторов океана и разбивались о скалы и валуны залива Сан-Диего. Движение волн представляло собой нечто вечное или это так казалось человеческому глазу — огромная синяя водная масса несравненной мощи и красоты, движущаяся к суше, чтобы удариться о скалистые обрывы залива.

   Очарованный этим зрелищем, Джим упивался видом изумительных синих вод, казавшихся неподвижными на фоне сапфирового небосклона, и его взгляд радостно обратился к маленькой бухточке внизу, где волны белыми барашками набегали на берег. Затем в поле его зрения попала фигурка, притулившаяся далеко внизу на изумрудно-зеленом холме. Возбужденный величием и очарованием океана, поначалу он не заметил эту маленькую фигурку, расположившуюся среди цветов, в бледно-лиловой юбке, складки которой изящно прикрывали мягкую зеленую траву. Теперь же, когда он вгляделся в нее, сердце его сжалось.

   Это была женщина, молодая женщина хрупкого сложения и изящной осанки, любовавшаяся видом на океан. Ее волосы, черные, как смоль, волнами ниспадали вдоль спины. Во всем ее облике сквозила какая-то обреченность. Она сидела на буйно заросшем зеленью склоне холма, обратив лицо к заливу. Ее юбка слегка колыхалась под дуновением бриза, а руки неподвижно лежали на коленях. Все ее внимание, все ее существо было сосредоточено на набегавших синих волнах прибоя, и она не имела ни малейшего представления о том, какую чудесную, какую элегантную картину являет на фоне солнца, гор и неба. Но не только ее красота заставила Джима задержать на ней взгляд и до боли в висках забиться его сердце. Он наклонился вперед к шее лошади, и внезапно у него вспотели ладони, и все тело напряглось, как струна. Он пристально вглядывался в нее. С такого расстояния было трудно не ошибиться, нельзя было сказать наверняка, но…

   — Брайони!

   Его радостный крик эхом отозвался на вершинах холмов, взорвав безмятежную тишину утра. Одновременно с восклицанием он пришпорил Пекоса и сломя голову поскакал вниз.

   Женщина на холме внизу, услышав крик, обернулась, а когда увидела всадника, несущегося к ней галопом по бархатистой траве, вскочила на ноги и с выражением безграничного удивления на тонко очерченном лице смотрела на него. Джим снова громко крикнул:

   — Брайони!

   Его сердце от радости выбивало барабанную дробь; он еще не мог поверить в чудо, его изумление было под стать лишь безумному приливу любви, горячей волной растекавшемуся по всему телу.

   Но, когда он достиг подножия холма, на котором она сидела, и начал подъем, женщина повернулась и бросилась бежать в противоположном направлении. Ее эбенового цвета волосы развевались на ветру и колыхались вокруг плеч. Придерживая юбки, она мчалась по дальнему склону холма к морю.

   — Брайони, подожди! Это я! — в безумном отчаянии кричал Джим, погоняя Пекоса, который и так уже несся с опасной для такой крутизны скоростью.

   Но прелестная, хрупкая девушка в бледно-сиреневом платье исчезла, как призрачное видение, посещающее людей во сне и исчезающее при безжалостном свете дня.

Глава 18


   Преодолевая подъем, Джим с ужасом осмысливал происшедшее. В какой-то момент он даже начал сомневаться, не помутился ли у него разум и была ли девушка на холме, любовавшаяся океаном, реальностью. И действительно ли это Брайони? Что за чертовщина, может, он и вправду помешался? Когда она исчезла из виду, его охватила паника, и вся радость исчезла, как исчезают волны, разбиваясь о скалистый берег. Но когда Пекос выскочил на гребень холма, Джим вновь увидел ее, мчащуюся прямо к морю, с юбками, путавшимися в ногах. Конечно же, это Брайони! Но тут же он опять похолодел от страха, что она может упасть на острые камни внизу, так как она мчалась вниз сломя голову. В отчаянии он пришпорил коня.

   — Остановись! — крикнул он, низко пригнувшись в седле, но казалось, что его крик лишь заставляет ее бежать быстрее.

   Он догнал ее на середине склона. Прыгнув на ходу с коня, тремя прыжками Джим добежал до девушки и схватил ее за руку. Когда она остановилась, он быстро перехватил ее вторую руку и развернул Брайони лицом к себе. Она задыхалась от бега, лицо ее побелело от страха, и огромные, мерцающие гагатово-зеленые глаза, которые он так хорошо знал, в панике взглянули на него.

   — Это ты! — Его голос сорвался в хриплый шепот. — Это… ты!

   — Отпустите меня! — Она вырывалась из его рук, но ничего не могла сделать. — Оставьте меня!

   Когда прошел шок от того, что он разыскал ее, что он вновь глядел на это прекрасное, любимое лицо, Джим осознал, что она пытается убежать от него, выскользнуть из его рук. Он ощутил, как боль отчаяния охватывает его. Так, значит, она все еще ненавидит его. Даже боится его. Лицо Джима окаменело, когда он вспомнил, что натворил, раз до сих пор вызывает у нее такую реакцию, но он продолжал крепко держать ее за руки, как если бы, отпустив ее хотя бы на миг, мог опять потерять ее.

   — Не убегай же! Черт возьми, я не отпущу тебя! Теперь уже никогда не отпущу!

   Он возвышался над ней, вглядываясь, как загипнотизированный, в ее развевающиеся эбенового цвета волосы и кремовую кожу, жаждая прикоснуться к ее розовым губам.

   Ведь он думал, что она погибла! Считал, что уже никогда больше не увидит ее! И вот она здесь, с ним, такая же чарующая, хрупкая и живая, как прежде. Он притянул ее к себе, и его подвижные голубые глаза устремились к ней. И в тот же миг его губы приблизились к ее рту, ощутили теплый бархат ее губ, и он поцеловал ее со всей пылкой страстью неутоленной любви.

   Брайони опять предприняла отчаянные усилия, чтобы вырваться из его железных рук, но напрасно: их силы были неравны. Ужас овладел ею. Ее покой был неожиданно прерван криком незнакомца и таким же неожиданным нападением на нее. Она не могла услышать, что именно он кричал, так как незнакомец мчался к ней на своем коне, как дьявол, но от испуга она бежала от него изо всех сил.

   Однако он схватил ее и держал в своих руках, которые, похоже, скорее выкованы из железа, нежели сотканы из плоти и крови. Но что удивительно, по мере того, как он вглядывался в нее, буквально пожирая своими блестящими кобальтово-голубыми глазами, она ощутила какое-то странное чувство, шевельнувшееся в душе.

   Что ему нужно от нее? Почему он гнался за ней? Несмотря на испуг, она не могла не отметить, как поразительно хорош собой этот высокий незнакомец. Глядя на него округлившимися блестящими глазами, на его пыльное черное сомбреро, низко натянутое на лоб, на окаменевшее при взгляде на нее лицо, она почувствовала, что ее сердце забилось, как птица в клетке. Когда он поцеловал ее, кроме страха, она ощутила что-то еще. Его теплые, ищущие губы и натиск его твердого мускулистого тела, прижавшегося к ней, возбудили в ней что-то знакомое и удивительное. Хотя сначала она пыталась освободиться из его мощных объятий и уклониться от его губ, через минуту девушка обнаружила, что ее сопротивление тает, как утренний иней под лучами солнца, и что-то в ее душе затрепетало с восторженным пробуждением.

   Его губы до боли впились в ее рот, но одновременно были до странности нежными, чувствительными, и по ее жилам пробежала горячая волна. Под натиском его поцелуя ее голова откинулась назад. Все поплыло перед глазами. Он все еще держал ее руки прижатыми к бокам, но его тело все больше прижималось к ней, и она почувствовала, что поддается нажиму мужской силы.

   Джим целовал ее так долго, что, казалось, это длилось вечность. Она даже не заметила, когда поцелуй окончился. В полуобморочном состоянии она лежала в его объятиях с откинутой назад головой и закрытыми глазами. Мало-помалу в мозгу у нее начало проясняться. Неистовая пульсация крови в ушах замедлилась, и сердце стало биться ровнее. Усилием воли Брайони открыла глаза.

   Он склонился над ней, вглядываясь в ее зарумянившееся лицо и затуманенные глаза. От яркого солнца у нее заболели глаза, и она моргнула. Тут же его голова наклонилась, чтобы закрыть ее от солнечных лучей, и заполнила все ее поле зрения. Она услышала его голос, низкий, глубокий, совсем рядом.

   — Моя куколка, ты пришла в себя?

   Внезапно она очнулась. Вся ее слабость разом улетучилась, и она опять стала вырываться. На этот раз он отпустил ее.

   — Не дотрагивайтесь до меня! — крикнула она, и ужас охватил ее, когда она сообразила, какую допустила слабость. — Как… как вы смеете?

   Он рассмеялся. Его лицо носило печать ликования, как если бы с ним произошло что-то невероятно радостное. Она попятилась от него, как от сумасшедшего.

   — Кто… кто вы? — прошептала она, а ветер в это время приподнял ее черные, как смоль, волосы и закрутил их, подобно темной гриве, вокруг спины.

   При этих словах свет ликования на лице незнакомца угас. Он замер, и руки его повисли. Когда он заговорил, в голосе слышалось изумление.

   — Кто я? — повторил он, и, несмотря на темный загар, стало видно, как лицо его побледнело. — Что ты имеешь в виду?

   Брайони стала пятиться от него, но он шагнул к ней и схватил за плечи.

   — Так ты не знаешь меня? — требовательным тоном спросил он, и на его худом красивом лице появилось недоверчивое выражение. — Ответь мне!

   — Н-нет. Я… никогда вас не встречала!

   — Что это за игры? — Теперь он рассердился и тряхнул ее за плечи.

   Аромат полевых цветов и грохот прибоя внизу — больше они ничего не ощущали и не слышали, стоя здесь друг против друга на купающемся в солнечном свете холме.

   — Я не собираюсь играть с тобой в эти игрушки, моя куколка, — мрачно протянул он, и его глаза, пытливо вглядывавшиеся в нее, сузились. — Так что можешь оставить эту игру, и сделай это так же быстро, как и начала!

   Она еще не видела ни у кого такого страшного лица. Фрэнк пугал ее своим видом и грубыми манерами, Вилли Джо был отвратителен и противен, но от этого незнакомца, высокого и крепкого, с глазами, подобными голубому пламеня, исходила опасная аура. По сравнению с ним братья Честеры казались скулящими койотами. Он был одет во все черное, на брючном поясе у него была пряжка, кованная из серебра, и низко на его тощих бедрах висел ремень с двумя шестизарядными пистолетами из вороненой стали. Она уже стала свидетельницей его неимоверной силы и ловкости в качестве наездника и чувствовала, что он умеет управляться с этими пистолетами так же хорошо, как со своим конем. Теперь в его глазах появилась жесткость, а на лице — циничное выражение, которых только что не было и в помине и уж определенно не было, когда он целовал ее. Но в том, что его настрой изменился, ошибиться было нельзя, ибо теперь он выглядел таким бесстрастным и грозным, как человек, которого слишком часто подвергали оскорблениям. Она затаила дыхание, не понимая, кто это и чего он от нее добивается.

   — Мой… мой муж убьет меня, если узнает, что только что произошло между нами! — быстро сказала она, задним числом ощутив стыд за то, что сделала и что чувствовала. — Пожалуйста, отпустите меня домой и…

   — Твой муж! — Незнакомец со свистом вдохнул воздух. Его пальцы больно впились в ее плечи, хотя было видно, что он не понимает этого.

   — Фрэнк… — выпалила она на последнем дыхании в расчете на то, что он оставит ее в покое, когда поймет, что она замужем. — Фрэнк Честер. У него… ужасный характер. Он даже не разрешает мне заговаривать с другими мужчинами… О, в чем дело?

   У незнакомца помертвело лицо. Теперь он казался высеченным из мрамора или куска льда, таким затвердевшим и неподвижным он стал. Однако Брайони почувствовала, как его высоченная фигура вся напряглась, как в нем закипела бешеная ярость. Незнакомец так сжал ей плечи, что она сморщилась от боли; заметив это, он тут же отпустил ее. Но он не выпустил ее из своего поля зрения, взглядом заставив стоять неподвижно и изучая ее так, будто видел впервые.

   — Кто ты? — тихо спросил незнакомец, и в его голосе послышался странный испуг. Перед тем как ответить, она сглотнула комок, застрявший в горле:

   — Меня зовут Катарина… Катарина Честер.

   Увидев, каким стало его лицо, она ужаснулась и сделала шаг назад. Над их головами пронзительно кричали и кружили перепела, затем их стайка умчалась, но люди на холме даже не оглянулись. Они смотрели в глаза друг друга, как зачарованные.

   — Так ты не знаешь меня? — вновь заговорил незнакомец после минутного молчания, и его глухой голос звучал серьезно и тихо.

   — Меня зовут Техасом. — Он подошел поближе и испытующе вгляделся в изумрудные глубины ее глаз. — Техас Джим Логан.

   Она облизнула губы.

   — Что… что вы от меня хотите?

   Высокий, широкоплечий ковбой со свистом выдохнул. Она заметила, что его рука дрожала, когда он сдвинул свое черное сомбреро на затылок. Казалось, он настолько изумлен, что потерял дар речи.

   Брайони была крайне озадачена странным поведением этого мужчины, который преследовал и схватил ее, потом поцеловал, а теперь был так изумлен при упоминании имени ее мужа. Она попыталась проскользнуть мимо него по направлению к противоположному склону холма, откуда можно было добраться до дома, но он остановил ее.

   — Подожди. Не уходи!

   — Я хочу домой. — Внезапно слезы ослепили ее глаза. Она умоляюще протянула к нему руки. — Пожалуйста, отпустите меня.

   Он посмотрел на ее умоляющее лицо, заглянул в глаза, полные отчаяния и ужаса. Теперь он заметил то, что ускользнуло от его взгляда, когда ликовал от радости и счастья. Щеки на ее прелестном лице были впалыми, а под живыми зелеными глазами проглядывала синева. Она ужасно похудела — такой прежде она никогда не была — и побледнела. Более того, он заметил в ней нечто такое, отчего его сердце замерло. У нее был запуганный вид, ее лицо выражало такую безысходную скорбь и отчаяние, исходившие из самой глубины души, что это потрясло его до основания. Брайони — его сильная, восхитительная, смелая Брайони — выглядела как потерянное, загнанное в угол, полное безнадежности существо, женщина, доведенная до крайности.

   Когда она повернулась и бросилась бежать от него по заросшему, подобно зеленому ковру, склону холма, Джим не сдвинулся с места. Однако он следил с изумлением и ужасом, как она убегает куда-то в направлении того, что называет «своим домом».

   Джим долго стоял, не в силах сделать ни шага. Он не слышал шелеста прибоя внизу и не видел кружевных облаков, проплывавших по сапфирному небосводу. Он даже не заметил зайца, который выглянул из-за маковых головок и тут же исчез. Невдалеке с довольным видом пасся Пекос. Но Джим не спускал глаз с крошечной удаляющейся фигурки, которая едва виднелась вдали.

   Он был в шоке. Было такое ощущение, что холодные воды Тихого океана обрушились на него, вымочили его с ног до головы и сделали немым. Он стоял на солнце, но его колотил озноб. Джим медленно покачал головой. Амнезия? Возможно ли, что у Брайони амнезия? Он громко выругался. Да, несомненно, он наблюдал самое настоящее смятение на ее лице. Она не узнала его, даже не отреагировала на его имя. Кровь застыла у него в жилах, когда он вспомнил ее слова. Замужем за Фрэнком Честером! Но как? Где она столкнулась с ним? И что тот предпринял, чтобы добиться потери ею памяти и заставить ее выйти за него?

   У него не было на это ответа. Но он твердо знал другое: Фрэнк Честер — труп.

   Внезапно Джим застонал. Он боролся с желанием помчаться вслед Брайони, схватить ее и сказать всю правду. Но что-то остановило его, так же как несколько минут назад, когда она стояла в двух шагах от него. Он вспомнил то ужасное выражение на ее милом, тонко очерченном лице, тот взгляд, полный боли и отчаяния. Он вспомнил также, какой хрупкой она выглядела, какой изможденной и измученной. Было совершенно очевидно, что она ослабела и перенесла страшный эмоциональный стресс.

   А что, если бы он рассказал ей правду, что она его жена, а не Фрэнка Честера? Что, если бы он сказал ей, что ее имя Брайони Логан и что она принадлежит ему? Она могла не поверить. И того хуже: она могла не выдержать, узнав правду. Боязнь ее реакции заставила его промолчать, хотя душа его рвалась сказать все, забрать ее с собой. Он колебался. Наконец-то он нашел жену, когда потерял всякую надежду; но она не узнала его! Она даже не знала своего настоящего имени! Джим ощутил приступ боли во всем теле, когда представил себе ее страх и одиночество. Он абсолютно ничего не знал об амнезии, но боялся, что если скажет или сделает что-нибудь не так, то может свести Брайони с ума или довести до того, что она покончит счеты с жизнью.

   Ему отчаянно хотелось переговорить с доктором Уэбстером. Этот смекалистый, мудрый врач наверняка мог бы что-то порекомендовать. Затем он подумал о докторе Брэйди, друге Брайони из Сан-Франциско, который путешествовал вместе с ней в почтовом фургоне, когда она впервые выехала на Запад. Он, наверное, знал бы, что нужно предпринять. Но Джим тут же отказался от этой идеи. Поездка в Сан-Франциско и обратно заняла бы несколько дней. И ни за что на свете ему не хотелось, чтобы его жена провела еще хотя бы одну ночь под крышей дома Фрэнка Честера или — при этой мысли болезненная судорога пробежала по телу Джима — в его постели. Нет, он заберет Брайони из дома Честеров сегодня, даже если для этого потребуется перебить всех жителей этого округа.

   Следующее соображение, пришедшее ему в голову, было реальным и несложным для исполнения. Без дальнейших колебаний он оседлал Пекоса и направился в сторону города. Ему нужны были советы, и он их добьется. Не обращая внимания на боль в раненом плече, усилившуюся после всего происшедшего, он сосредоточил мысли на сложившейся ситуации. Главнейшим во всем этом было состояние здоровья Брайони. Он уже расстался с желанием действовать быстро и непосредственно ради того, чтобы не вызвать у нее нового шока, и он и дальше будет поступать так, если это потребуется для того, чтобы не подорвать совсем ее здоровье. Но так или иначе он заберет ее у Честеров сегодня же, до того, как солнце уйдет за горизонт. Такое обещание он дал себе и женщине, которая, сама того не зная, когда-то была его женой.

Глава 19


   Брайони так сильно потянула за черную нитку, что она порвалась. Девушка тупо уставилась на иглу и оторванный конец нитки, а носки Фрэнка, приготовленные для штопки, лежали забытые в кучке прочих вещей у нее на коленях. Она никак не могла вдеть нитку в иголку. У нее дрожали руки. Девушка отложила штопку и встала, не обращая внимания на то, что носки соскользнули на пол. Она бросилась к окну так быстро, что ее юбки зашелестели, и посмотрела на холмы, обрамляющие долину. Мысли бешеным водоворотом крутились в ее мозгу. Все это была какая-то путаница. У нее не было сил сосредоточиться на домашних делах или на чем-либо еще. Она продолжала думать о том мужчине, незнакомце, который преследовал ее на холме и целовал ее так страстно и ликующе. С того момента, когда более пяти часов назад Брайони убежала от него и вернулась домой, она просто была не в состоянии думать ни о чем ином.

   Девушка прижала дрожащие руки к щекам. На губах все еще горел его поцелуй. Как она могла пойти на это? Ведь это бесстыдство! Правда, она сопротивлялась, пыталась вырваться, но потом, когда он крепко сжал ее в своих объятиях и запечатлел на ее губах страстный поцелуй, когда его тело так тесно прижалось к ее телу, она неожиданно поддалась его воле, позволив безумным, восторженным чувствам, которые он возбудил в ней, противостоять протесту, рождавшемуся в ее воспаленном гневом мозгу. Как же он целовал ее! Отнюдь не как Фрэнк, на поцелуи которого она ни разу не смогла ответить, не чувствуя ни малейшего отклика в душе. Этот же мужчина, этот Техас Джим Логан, целовал ее с такой нежной, головокружительной пылкостью, что она задохнулась и погрузилась в забвение. Его поцелуй требовал отклика, и она откликнулась без какого-либо принуждения, с радостью.

   «Техас Джим Логан». Она повторила это имя про себя, все больше удивляясь. Кто он такой? Почему он побежал за ней и… так страстно ее целовал? Все получилось столь быстро и так непонятно, что она едва могла вспомнить все, что было сказано между ними. Ей было лишь ясно, что он пробудил в ней что-то такое, чего Фрэнку никогда не удавалось, и это наполнило ее чувством стыда.

   Что она за женщина, если млеет в объятиях незнакомца и превращается в ледышку, когда ее собственный муж нуждается в том, чтобы она выполняла свои супружеские обязанности в постели?

   Она покачала головой, укоряя себя за это и умоляя Всевышнего, чтобы ей больше не довелось никогда встретиться с Техасом Джимом Логаном. Возможно, тогда она забудет, что он сделал, что возбудил в тайниках ее души.

   Брайони закрыла глаза, отчаянно пытаясь выбросить из головы образ высокого, крепко скроенного незнакомца, ворвавшегося в это утро в ее жизнь и доставившего ей такие ужасные моральные мучения. Но она до сих пор ощущала силу обнимавших ее рук и тонкий запах кожи и сосновой смолы, щекотавший ей ноздри, когда он прижал ее к себе и приблизил к ней свое худое, до бронзы загорелое лицо.

   Неожиданно в поле ее зрения оказались Фрэнк и Вилли Джо, и это отвлекло ее от мыслей о происшедшем. Она молнией отпрянула от окна, чувствуя себя виноватой. Ужин! Солнце уже переместилось на край долины, и скоро наступит время ужина, а она и думать забыла о стряпне.

   Как только братья вошли в глинобитный дом, Брайони почувствовала, что произошло что-то из ряда вон выходящее. Фрэнк был в отвратительном настроении. Он орал и ругался, и Вилли Джо вторил ему. Из кухни, где она нарезала ломтики красного перца, ей были слышны их громкие голоса. Брайони беспокойно поежилась. Ей была ненавистна их ругань. Обычно она кончалась потасовкой. И после этого Фрэнк вел себя очень грубо по отношению к ней.

   — Нет, черт подери, Вилли Джо! Нет, я не сделаю этого! Ни за что не пойду на это, пока Логан в городе!

   — Фрэнк, мы можем заняться им, когда дело будет сделано! Ты же слышал, что сказал Форрестер. Они выезжают незамедлительно, и если мы хотим участвовать…

   — Неужели ты думаешь, что я оставлю ее здесь, пока он в городе? Эверетт сказал, что собственными глазами видел Логана прямо возле отеля «Хортон Хаус». И если он знает, что она здесь…

   — Если бы он знал, что она здесь, Фрэнк, он уже вышибал в эту минуту нашу входную дверь! — взорвался Вилли Джо. — Давай, Фрэнк, подготовим наше снаряжение. Те парни собираются заполучить хорошие деньжата за эту работенку, и у нас нет оснований не разделить их с ними. Мы просто…

   Когда они начали шумно спорить, Брайони прокралась на цыпочках к двери и расслышала кое-какие слова. Но именно упоминание имени Логана заставило ее сердце трепетно забиться.

   «Если бы Логан знал, что она здесь…» Что имел в виду Вилли Джо?

   — Катарина!

   При этом окрике она виновато вздрогнула, испугавшись, что он заметил ее тень у двери.

   — Фрэнк, я… я услышала, как вы входите… — запинаясь, вымолвила девушка, но он оборвал ее и жестом подозвал к себе.

   — Иди сюда, Катарина. Мне надо переговорить с тобой.

   Она положила перец и нож на деревянный рабочий стол в кухне и вытерла руки о передник, после чего прошла в гостиную. Фрэнк нервно мерил шагами комнату, а Вилли Джо, подавляя волнение, бормотал что-то невнятное. Она беспокойно поглядела на того и другого.

   — Фрэнк, что происходит?

   — Ты слышала наш разговор? — рявкнул он, неожиданно взвившись и схватив ее за руку. — Слышала или нет? Отвечай!

   — Нет, я… лишь слышала, что Вилли Джо сказал что-то о подготовке снаряжения. Фрэнк, вы что, уезжаете куда-то?

   Тяжело дыша, он уставился на нее. Брайони сама не понимала, почему она лжет и почему не спросит его прямо о Логане. Но какой-то внутренний голос подсказывал ей помалкивать о разговоре, который она только что услышала.

   — Угу, видимо, мне придется кое-куда съездить, — наконец решился он, и Вилли Джо с облегчением вздохнул. — Но это всего на несколько дней. Нам с Вилли Джо нужно оформить кое-какие делишки. Мы вернемся как можно скорее. — Его хитрые глазки прощупывали девушку. — Но перед выездом я должен предупредить тебя кое о чем.

   Она неподвижно ждала.

   — О чем идет речь?

   — Пока мы были у Форрестера, из города приехал Джед Эверетт и сказал, что перед этим видел человека по имени Логан, которого мы с Вилли Джо когда-то знавали. — Его пальцы сдавили ей плечо, и он напряженно вгляделся в нее. — Говорит ли это имя тебе что-то, Катарина? Логан — Техас Джим Логан.

   Брайони отрицательно покачала головой, боясь, что гулкие удары сердца выдадут ее. Тот же инстинкт, который подсказал ей умолчать о том, что она слышала разговор, удержал ее от признания в том, что она встретила этого самого человека утром у моря. Что было бы с Фрэнком, если бы он узнал, что она встретила Логана и упала в его объятия, как самая обыкновенная девка из таверны? Ее прошиб холодный пот, и она опять отрицательно покачала головой.

   — Н-нет… Фрэнк. Никогда не слыхала этого имени. А что, разве мы встречали его в Эль-Пасо?

   Вилли Джо не смог сдержать ухмылки, но Фрэнк коротко и сердито посмотрел на него и опять обратился к Брайони:

   — Это такой человек, моя радость, с которым тебе лучше не встречаться. Я не собираюсь тебя запугивать, но дело в том, что Техас Джим Логан — самый мерзкий человек на всем Западе. Он стрелок. Знаешь ли ты, что это означает? Это означает «наемник». Он убивает ради денег, Катарина, а иногда и просто для потехи. Он до безумия ненавидит меня и Вилли Джо. А мы ненавидим его. Видишь ли, дорогая, Техас Джим Логан убил нашего младшего брата.

   Она замерла, а он утвердительно кивнул, заметив, как она ужаснулась.

   — Угу, именно так. Три года тому назад Логан хладнокровно застрелил нашего самого младшего — Томми. Мы с Вилли Джо поклялись убить его. Но он опасный тип, и пока нам не удалось выполнить наше клятвенное обещание. Однако, возможно, когда мы вернемся, то займемся этим делом. Мы приложим все усилия, чтобы избавить мир Божий от мистера Техаса Джима Логана.

   — Сразу же по возвращении займемся им! — Вилли Джо вперевалку шагнул вперед. — На сей раз эта тварь будет ползать у нас в ногах!

   Фрэнк взглянул на бледное лицо «жены».

   — Ты что, радость моя, испугалась? Ну, извини, но ведь ты должна была знать. Если бы Логан узнал, что моя прелестная женушка здесь, он наверняка бы пришел за тобой. И я содрогаюсь, когда подумаю, что он бы сделал с тобой, если бы у него был шанс, просто по злобе. Известно, что прежде он насиловал женщин, и я не сомневаюсь, что он готов делать это и теперь. Он, как животное, радость моя; ему все равно, кому он причиняет зло или кого убивает. Ты поняла, что я тебе сказал?

   Брайони почувствовала, что земля уходит из-под ног и схватилась за голову, чтобы удержаться. То, что она услышала от Фрэнка, наполнило ее ужасом, и она застыла от страха.

   — Фрэнк, не уезжай! — неожиданно взмолилась она, цепляясь за его рубаху. — Если этот человек в городе, он может… может…

   — Ш-ш-ш, милая, не волнуйся. — Фрэнк убрал прядь ее волос со лба. Ухмыльнувшись, он утешил ее: — Логан не имеет представления, что ты здесь. Он даже не знает, что Вилли Джо и я живем в этих краях. Ты в безопасности, радость моя. Ты в полной безопасности.

   — Но… — Она должна сказать ему о случившемся утром, должна, но одновременно слишком опасается его реакции. — Но, Фрэнк…

   — Поехали, Фрэнк. — Вилли Джо потер руки и пошел в свою комнату. — Форрестер сказал, что они незамедлительно отправляются. Пора ехать.

   — Ну да, ну да. — Фрэнк все еще не спускал глаз с Брайони. — Слушай, родная, я рассказал тебе это все лишь для того, чтобы ты была очень осторожной. Никуда не выходи из дома, пока мы с Вилли Джо будем в отъезде. Не показывай носа из дома, не ходи ни к кому в гости, не езди в город. Сиди дома, как мышка, и ты не успеешь оглянуться, как мы будем здесь. А уж тогда, если Логан еще будет вертеться в городе, мы займемся им и разделаемся с этим типом раз и навсегда.

   Он резко сгреб ее в охапку, поцеловал и отпустил. Она стерла с губ влажный след от его поцелуя, а он тем временем готовил снаряжение в их спальне.

   Если перед этим разговором в голове у девушки крутился целый водоворот мыслей, то теперь они сводили ее с ума. Она цепенела от ужаса, когда думала о том, что была наедине с хладнокровным убийцей, безжалостным наемником, да еще ненавистником ее супруга! Только теперь она поняла убийственное выражение лица Техаса Джима Логана при упоминании ею имени Фрэнка. Теперь она знала, почему он выглядел таким грозным, грубым и бесстрастным, хотя всего лишь за минуту до того…

   Но по мере того, как она осмысливала происшедшее, в ее голове рождались новые вопросы. Ведь Техас Джим Логан не причинил ей никакого вреда, а Фрэнк говорил обратное. Он поцеловал ее. Он не удержал ее, когда узнал, что она замужем за Фрэнком. Он дал ей возможность убежать. Зловещие слова Фрэнка несколько расходились с тем, что произошло в этот день. И все же было совершенно очевидно, что Техас Джим Логан опасный человек, что он ненавидит Фрэнка, что он его безжалостный враг…

   Брайони была в смятении. Ей требовались время и спокойствие, чтобы разобраться. Но возможности для этого не представилось; буквально через несколько минут Фрэнк и Вилли Джо появились из своих комнат с тюками и прошли к выходу. Брайони последовала за ними на крыльцо.

   — Будь осторожна, милая. — Фрэнк погрузил переметный вьюк на чалого, привязанного во дворе. — Через несколько дней мы будем дома.

   — Прощай, Катарина. — Проходя мимо, Вилли Джо ущипнул ее пониже спины и мрачно ухмыльнулся. — Скоро увидимся.

   Фрэнк начал седлать чалого, затем оглянулся на Брайони, неподвижно стоявшую на крыльце. Ветерок шевелил ее черные локоны и раздувал нижний край сиреневой юбки. Он направился к ней; на лице его было написано сожаление.

   — Сегодня вечером я буду скучать по тебе, родная, — заявил он. — Ужасно буду скучать.

   Он вскочил на крыльцо и заключил ее в объятия. Затем наклонился и одарил ее долгим крепким поцелуем, впившись в ее губы с грубым наслаждением. Наконец откинул назад голову и, отпустив ее, рассмеялся.

   — У меня для тебя еще много чего есть в запасе, Катарина. Подожди, пока я вернусь, и я покажу тебе это! — обещал он.

   Затем подошел к чалому и, все еще ухмыляясь, оседлал его. Вилли Джо уже погнал своего мустанга, и когда Фрэнк присоединился к нему, они помчались галопом в сером вихре пыли.

   Брайони следила за ними глазами, пока они не исчезли из виду, со смешанным чувством облегчения и смятения. Но, несомненно, она занервничала бы гораздо сильнее, если бы знала, что не одна она следит, как фигуры всадников и коней исчезают за отдаленной грядой холмов. Следивший за происходящим, укрывшись в дубовой роще, Джим Логан видел все. Безумная ярость охватила его, когда он увидел, как Фрэнк Честер облапил Брайони — Брайони Логан! — и расцеловал ее с таким зверским удовольствием. Рука Джима молнией скользнула к кольту, висевшему на бедре, и он уже был близок к тому, чтобы в один миг застрелить Честера. Но жесткий самоконтроль, которым он славился, вовремя взял верх, и он подавил эмоции.

   Ведь прежде всего следовало подумать о том, как бы это восприняла Брайони. Что с ней стало, если бы она увидела, как человека, которого она считает своим мужем, на ее глазах расстреливают и он плавает в луже крови? Вполне возможно, она не выдержала бы этого. Он просто не имел права подвергать ее такому риску.

   «Нет, — скрежеща зубами от отчаяния, говорил себе Джим. — Нужно это сделать как-то иначе. Следует помнить о совете доктора Пеесе. В противном случае я могу потерять Брайони — и на этот раз навсегда».

   Джим подождал, пока братья Честер исчезнут из виду, еще раз поразмыслив над тем, о чем ему говорил док Пеесе утром, когда Джим поехал в город и нашел местного врача. Нора Кларк — медсестра в кабинете доктора была ошеломлена появлением огромного, решительного ковбоя, который потребовал немедленного свидания с доктором, и поспешила выполнить его требование. И потом она проявила симпатию, когда Пеесе проанализировал данный случай.

   Прежде доктору не приходилось лично сталкиваться со случаями амнезии, но он много читал о них в медицинской литературе. В частности, вспомнил об английской пианистке Лане Резерфорд, которая попала в аварию и потеряла одновременно зрение и память. Доктор утверждал, что в результате амнезии эта женщина даже забыла, как играть на фортепьяно, однако по мере лечения, несмотря на слепоту, она не только вновь стала играть, но и полностью восстановила память.

   «Амнезия излечима, — ободрил его Пеесе. — Но это медленный, требующий приложения многих сил процесс. Больному требуется время, чтобы примириться с травмой, которая обусловила заболевание. По возможности следует избегать стрессов и волнений. Если с учетом описанной вами ситуации попытаться рассказать вашей жене правду о том, кто она, это может убить ее. Это может иметь самые печальные последствия для ее состояния в целом и вероятнее всего не поможет вернуть ее память».

   Джим скривился, вспомнив удручающие слова врача.

   «Что бы вы ни предприняли, мистер Логан, советую вам не растравлять ее душу откровенным рассказом о том, что с ней произошло. Подождите того момента, когда она разберется в этом сама. Существует полная вероятность того, что со временем ей это удастся».

   Итак, он вынужден ждать. Он должен быть очень осторожен. Нельзя рисковать, подталкивая Брайони к краю пропасти. Но очевидно и то, что он не имеет права позволить ей оставаться с Фрэнком Честером больше ни одного дня. То, что Джим намеревался теперь предпринять, будет шоком для нее, но он молил Бога, чтобы она выдержала. Он рассчитывал на внутреннюю силу, которой она всегда отличалась. У него просто не было иного выбора, как увезти ее подальше от Честеров, и побыстрее. Джим не имел представления о том, куда направились Фрэнк и Вилли Джо, но был рад, увидев, что они взяли с собой увесистые вьючные тюки. Тот факт, что они уехали именно теперь, был просто везением. До того, как братья вернутся, он с Брайони будет уже далеко-далеко. Джим знал, как сделать, чтобы их никто и никогда не мог обнаружить.

   Когда Брайони направилась в дом, он вышел из укрытия. Собравшись, как пружина перед тем, как развернуться, быстро, но осторожно ковбой бросился к крыльцу.

   Она даже не услышала его шагов. Ее голова была так озабочена возникшими проблемами, что, когда чьи-то железные руки обхватили ее сзади, была просто поражена.

   Брайони закричала. Ее крик эхом отозвался в пустынной долине, но рука проворно прикрыла ей рот:

   — Тихо. Если они примчатся назад, я прикончу их.

   Да, это был он! Она издала полузаглушенный вопль и изо всех сил стала вырываться.

   — Бесполезно, — сказал он твердо и угрюмо, удерживая ее трепыхающееся тело. — Ты не сможешь вырваться от меня. Не пытайся, и все будет хорошо. Я не причиню тебе никакого вреда.

   Она продолжала бить ногами и изворачиваться, тогда он развернул ее лицом к себе и отпустил. Как только он сделал это, Брайони бросилась к входной двери, чтобы, вбежав в дом, захлопнуть ее перед его носом. Но он был гораздо проворнее и успел схватить девушку еще до того, как она добежала до двери. Затем он тряхнул ее за плечи.

   — Выслушай меня! — Его кобальтово-синие глаза светились в отмирающем вечернем свете. — Повторяю, я не причиню тебе вреда! Но нравится тебе или нет, ты пойдешь со мной!

   — Почему? Куда? — охнула она, побледнев и озираясь на его жесткое, решительное лицо.

   — Далеко отсюда. Мне жаль, что я должен это сказать тебе, моя куколка, но дело в том, что я тебя похищаю!

   — Нет! — Она была в панике. Новая попытка вырваться опять оказалась бесплодной. — Отпусти меня! Тебе это никогда не удастся!

   — А я думаю, что удастся, — бесстрастно протянул Джим.

   Только так он мог прикинуться спокойным, сдержать собственные чувства ради того, чтобы не усугубить ее состояние.

   — Так что не волнуйся. Раз я сказал, что не причиню тебе вреда, значит, так оно и будет. Но то, что ты поедешь со мной, так же очевидно, как то, что день сменяет ночь. И я хочу быть подальше от этих мест еще до утренней зари, поэтому нам пора двигаться.

   Джим крепко взял ее под руку и подтолкнул к конюшне. У девушки упало сердце. Она попыталась выскользнуть из его рук, но он не допустил этого и завел ее внутрь. Неожиданно он бросил взгляд на здоровенного, восхитительного вороного жеребца, фыркавшего в своем стойле. Придерживая Брайони одной рукой, он потянулся другой за уздечкой.

   — Неужели вы думаете, что я сяду на это дикое животное? — в ужасе закричала она. — Я… я не могу! Даже Фрэнк и Вилли Джо не могли приручить его!

   Техас Джим Логан с минуту смотрел на нее.

   — Так ты боишься этого коня? Ладно, тебе не придется сегодня ехать на нем, но в любом случае я захвачу его с собой.

   Но когда он потянул уздечку через голову жеребца, Брайони решила воспользоваться последним шансом. Она выскользнула из его руки и бросилась к выходу. Чертыхаясь, Джим прыгнул за ней. В отчаянии она зарыдала, когда он поймал ее.

   — Я не поеду с тобой! — стонала она, безуспешно извиваясь в его руках. — Я постоянно буду драться с тобой! Стоит тебе отвернуться, как я сбегу!

   — А, так в тебе еще сохранилась частичка твоего задора! — бормотал Логан, крепче прижимая ее к себе. — Это хороший признак, моя куколка.

   — О чем это ты болтаешь? — в отчаянии, но строго спросила она. — Почему ты не хочешь оставить меня в покое?

   — Просто не могу. — Он мрачно огляделся вокруг. — Видно, придется тебя связать. Извини, но ты не оставляешь мне иного выбора. Нам надо убираться отсюда как можно скорее, а ты только задерживаешь выезд.

   — Нет! Я… я обещаю, больше я не буду пытаться убежать! Не делай этого! — Она ойкнула, когда он поднял со скамьи веревку.

   Техас Джим Логан стиснул зубы.

   — Стой спокойно.

   Она в отчаянии закусила губу, пока он завязывал ей руки за спину, но удивилась, что узел, будучи крепким, не был затянут до боли. После этого он отошел от нее и занялся черным жеребцом. Вскоре конь был оседлан и уздечка накинута на его гордую лоснящуюся голову. Затем он повел животное из стойла и прихватил девушку с собой.

   Его собственный гнедой жеребец, которого она уже видела утром на холме, был укрыт среди деревьев недалеко от дома Брайони. Джим отвязал его, привязал вороного к нему и усадил жену в седло; на все это у него ушло несколько секунд. Затем он устроился в седле позади нее, крепко держа ее своими мускулистыми руками.

   Брайони всхлипнула, когда он пришпорил коня. Она оглядывалась на чудесную, золотисто-зеленую долину, бывшую столько времени ее домом, задаваясь вопросом, увидит ли ее когда-нибудь еще. Скоро зайдет солнце и сгустится тьма. Где она окажется к тому времени… где? Бог знает где, с этим убийцей, стрелком, который насилует и убивает всех, кого пожелает, который уже доказал ей свою безжалостность. С каждой минутой ей становилось все страшнее и страшнее, и она никак не могла унять дрожь, памятуя о предупреждении Фрэнка.

   Девушка мучительно ощущала спиной мощный корпус Джима Логана и крепкую хватку его рук, державших поводья. Она зажмурила глаза, но тут же открыла их, так как от головокружения покачнулась в седле. Гнедой жеребец галопом нес их на юг, к мексиканской границе, а дубы, толокнянки и полевые цветы проносились мимо них в обратном направлении, сливаясь в одну цветную линию. Беспомощной и до смерти перепуганной Брайони казалось, что они с этим стрелком мчатся прямиком в ад.

Глава 20


   После четырех часов дикой гонки Джим Логан остановил жеребца на пологой полянке у скалистого обрыва. Брайони, изнеможенная до предела, обмякла в седле. У нее даже не было сил оглядеться вокруг и оценить окружавший их пейзаж. Когда Джим сам соскочил с коня и помог спуститься ей, у нее подогнулись колени, и она упала к нему на руки. Он взялся за ее талию, чтобы девушка не рухнула на землю.

   — Где мы?

   Ее небольшое, милое лицо было белее мела, когда она подняла голову и встретилась взглядом с его бесстрастными голубыми глазами. Вглядываясь теперь в него, она с трудом могла поверить, что это тот самый человек, который только утром того же дня целовал ее так нежно и с таким упоением. Теперь он выглядел таким холодным, таким отстраненным. В его худом техасском лице не было ни толики тепла, одно лишь жесткое безразличие. В его руках она дрожала, как осенний лист.

   — Мы в Мексике. Вот и все, что тебе надо знать. Мы направляемся в одно место, находящееся в четырех днях езды отсюда. А пока мы устроим здесь бивуак на ночь и рано утром отправимся дальше.

   Он смотрел на нее с таким непоколебимым спокойствием, а его голос звучал так ровно и обыденно, что казалось, они были просто знакомыми, случайно встретившимися в городе и вежливо беседующими. От такой обыденности у нее кровь застыла в жилах. Этот мужчина вел себя так, будто он ежедневно похищал людей. Она подавила в себе желание в беспомощном отчаянии плакать и рыдать, так как поняла, что этого человека ничем не разжалобишь. Буквально ничем. Несомненно, что он покончит с ней так же хладнокровно, как увел ее с собой. Как это говорил Фрэнк? «Он известен тем, что и прежде насиловал женщин, и полагаю, он снова займется этим. Он, как животное, моя милая; ему все равно, кому он причиняет вред или кого убивает».

   Она сглотнула и попыталась заговорить с показным спокойствием, несмотря на мучивший ее страх.

   — По крайней мере… по крайней мере будь так любезен — развяжи мне руки, — начала она, глядя на него с бравадой, которой вовсе не испытывала. — Если, конечно, ты не боишься, что я убегу.

   Его красивое лицо озарилось веселой ухмылкой. Впервые за все это время в его холодном лице проявилась какая-то человечность, отчего он сразу стал выглядеть моложе и менее отстраненно. Он взял ее за подбородок и заставил посмотреть ему в глаза.

   — Неужели ты всерьез думаешь, что я боюсь тебя, моя куколка? — нежно спросил стрелок. — Ты обижаешь меня.

   — Я как раз и хочу тебя обидеть, — вдруг не выдержала она, и ее глаза на бледном лице засветились огнем. — Я хотела бы прострелить твое сердце!

   — Да, наверное, это так. — Он улыбнулся, затем повернул ее спиной к себе и занялся узлом, связывавшим ей руки. — Но, боюсь, у тебя не будет такого шанса, querida[15].

   — Querida! — ахнула девушка. — Как… как ты смеешь называть меня так! Я никогда по доброй воле не поставлю себя на одну доску с таким человеком, как ты — ни за что на свете! Я… я ненавижу тебя! И ненавижу твои жизненные принципы.

   Он убрал веревку с ее рук и вновь повернул девушку лицом к себе.

   — Ну, и каковы же мои жизненные принципы? — спокойно спросил он. Теперь ухмылка сбежала с его лица. — Что же ты знаешь о моих принципах?

   — Муж рассказал мне о тебе все! Я знаю, кто ты! Стрелок, наемный убийца! Ты из самой презренной породы людей!

   Что-то в ее словах нарушило его холодную безмятежность, так бесившую ее, изменило спокойный, беззаботный и веселый вид. Она обрадовалась. Маленькая победа заставила ее забыть о всякой осторожности. Злорадство душило ее, она гневно смотрела на него, и ее глаза сверкали молниями из-под развевающейся на ветру пряди волос.

   — Вот так-то. А ты, небось, думал, я не знаю, кто ты такой. Представь себе, знаю! Знаю, мистер Техас Джим Логан, что ты убил брата моего мужа. Знаю, что ты отъявленный мерзавец! Знаю, что…

   — Ну ладно, с меня, пожалуй, хватит, — прорычал Джим, внезапно схватив ее за руку. Холодное свечение его глаз внушило ей еще больший страх. — Меня абсолютно не интересует, что ты знаешь, или, точнее, думаешь, что знаешь! На вашем месте, леди, я бы отдохнул и набрался сил. Вам предстоит очень долгая поездка, так как сегодняшний день — это только начало.

   У нее перехватило дыхание, и ее опять объял ужас, когда она глядела на его огромную фигуру, высившуюся над ней, и ощущала его мертвую хватку на запястье. Она не забыла о его силе, о том, как, не прилагая ни малейших усилий, он стиснул ее. И теперь, видя это потемневшее от бешенства лицо и ужасаясь своей уязвимости, она проклинала собственную глупость. Зачем только она его растравила?

   — Извини, — выдохнула девушка. — П-пожалуйста, отпусти мою руку, ты делаешь мне больно.

   Он тут же отпустил ее. С минуту, стиснув зубы, он разглядывал бледное, потрясенное лицо жены. Затем натянул черную шляпу низко на лоб.

   — Примите мои извинения, мадам, — протянул он. — Кажется, меня немного занесло.

   С этими словами он сделал полупоклон, который она могла расценить лишь как насмешку, и отошел, занявшись стреноживанием лошадей и разбивкой бивуака для ночевки.

   Брайони не спускала с него глаз, потирая затекшие запястья. Она диву давалась, как могла решиться на такую безрассудную смелость. Ведь даже с собственным мужем она никогда не отваживалась так говорить. А тут она в открытую настраивает против себя этого страшного Техаса Джима Логана. Должно быть, она спятила!

   «Да, — подумала она, глубоко вздохнув, — на будущее лучше проявлять осторожность. Если она и вправду разозлит его, вряд ли он проявит по отношению к ней хоть каплю жалости».

   Усталой рукой она вытерла лоб. После короткого взрыва ярости к ней опять вернулась усталость, чувствовавшаяся во всем теле. Она присела на большой камень и оглядела поляну, смутно задаваясь вопросом, есть ли какая-нибудь возможность убежать. Убедившись в тщетности такой попытки, она еще больше отчаялась. Солнечный закат уже давно окрасил небо пастельной палитрой, и на вершинах далеких гор сгущались лиловые сумерки. Скоро стемнеет. Она даже не представляла себе, где находится. Где-то в Мексике, у основания гряды голых холмов, выступавших на фоне рельефа пустыни в виде огромных, массивных бугров. Повсюду виднелись агавы и кактусы. У подножия этих бугров скопились кучки красных валунов, подобные странным статуям, и все это казалось окостенелым, недоступным и диким.

   Они находились в центре пустынной территории, вдалеке от каких-либо населенных пунктов. С соседнего камня за девушкой наблюдала ящерка. Над головой кружились орлы, а из кустарника, рядом с девушкой, у основания утеса доносилось приглушенное шуршание, от которого по коже у нее пошли мурашки.

   Она встала и пошла в ту сторону, где суетился Джим Логан, спрашивая себя, не лев ли притаился за кустом. Отчаяние ее усилилось еще больше. Даже если бы ей удалось украсть у Логана коня, в каком направлении нужно ехать? Ведь в этих краях ничего не стоит заблудиться и не встретить ни души в течение многих дней. И потом без оружия она окажется беззащитной против змей, пум и любых других диких зверей, которые могут встретиться на ее пути.

   Нет, поняла она в таком горестном отчаянии, что хотелось кричать и плакать. Она не может бежать, даже если бы было на чем. Без Джима Логана ей не обойтись. Без его руководства и защиты она может вообще не найти обратного пути к цивилизации.

   «Но, — продолжала она размышлять со смутным проблеском надежды, — как только мы будем проезжать мимо города или деревни, либо встретим хоть одного человека, я попытаюсь попросить помощи и как-нибудь убежать. Я приложу все силы, чтобы вырваться из рук Техаса Джима Логана».

   Вскоре она молча сидела у небольшого костерка, пережевывая вяленую говядину и рассматривая темно-голубое небо, в котором мириады звезд горели, подобно крошечным огонькам. Ее обнаженных рук коснулся прохладный ветерок, и она, дрожа, придвинулась поближе к костру. Вокруг нее тихо шелестели ночные звуки, а время от времени тишину ночи нарушал далекий горестный вой койота. Девушка почувствовала на себе взгляд Логана и медленно повернула голову в его сторону. Он сидел совсем близко к огню; половина его лица находилась в тени. Под его черным сомбреро она едва могла различить грубые черты его лица и кобальтовый блеск глаз. Но выражения лица различить не смогла. Он тихо, но упорно смотрел на нее, но о чем были его думы? Что было скрыто под этой бесстрастной и надменной маской?

   Брайони ощущала дрожь во всем теле. Она отодвинула от себя остатки вяленого мяса и, достав флягу, напилась. Когда девушка поставила флягу на место, глаза Логана все еще сверлили ее лицо. Она снова встретилась с ним взглядом и почувствовала в себе какое-то странное возбуждение.

   В конце концов не в силах долее выдерживать это молчание, она заговорила:

   — Что тебе нужно от меня?

   Он не ответил.

   Отчаяние томило ее.

   — Самое малое, что ты должен сделать, так это объяснить мне, почему забрал меня из моего дома, от моего мужа. Ведь я тебе ничего не сделала?

   Он затянулся тонкой сигарой, потом выбросил окурок в огонь.

   — У меня нет никакого желания причинять тебе вред. Тебе нечего бояться.

   — Но тогда почему я здесь? Мне это не понятно!

   — Мне нужно расквитаться с Честером, — наконец мрачно выговорил он. — У нас с ним давний, неразрешимый спор. А ты станешь средством, с помощью которого мы решим этот спор.

   — Средством? — Она потупилась. — Да, мне следовало догадаться. Фрэнк предупреждал меня, что ты сделаешь нечто подобное. Перед отъездом он мне все рассказал о тебе. И я просто не верила своим ушам. — Когда она вновь подняла глаза на него, они сияли зелеными огоньками. — Пойми же, это несправедливо! Я же никогда не причиняла тебе вреда!

   — Я тоже не собираюсь этого делать.

   — Ты беспринципный человек, — бормотала девушка сквозь стиснутые зубы. — У тебя нет ни малейшего представления о том, что справедливо, честно или правильно. Хотя, возможно, тебе на эти вещи просто наплевать с высокой колокольни. — У нее дрогнули губы. — Может, тебе вообще на все наплевать.

   Он смотрел на нее равнодушным взглядом.

   — Ты ошибаешься, моя куколка. Меня очень заботят некоторые вещи.

   — Какие? — презрительно воскликнула она. — Хотелось бы знать, какие?

   Он молниеносно оказался на ногах, двумя большими шагами подошел к ней и поднял девушку с земли. Они стояли под мягким сентябрьским небом друг против друга — она и он, возвышавшийся над ее головой, и казалось, что больше на свете никого нет.

   — Ты узнаешь, моя куколка, — сиплым голосом пообещал он. — Как только мы покончим с этим, ты все узнаешь обо мне.

   — Я н-не хочу ничего знать о тебе! — Девушка попятилась от него, тревожно сознавая, что в их отношениях наступает какая-то перемена.

   К ее ужасу, Техас Джим Логан сделал шаг в ее сторону. Она быстро попятилась еще на шаг назад, но наступила на гальку и потеряла равновесие. Она бы упала, если бы не его рука, проворно охватившая ее талию. Он прижал ее к себе так крепко, что она могла слышать биение его сердца. Руки Логана на ее талии были горячими и сильными. От нажатия его пальцев она ощутила странное волнение. Ее охватила паника.

   — Я не хочу знать о тебе! — снова воскликнула она. — Я… я хочу домой!

   — Домой? К Фрэнку Честеру?

   — Д… да!

   — А зачем? Ты что, любишь его? — В его голосе снова послышалась резкость, его тон стал напряженным, но она не поняла, почему.

   Глаза Логана превратились в ледышки, а пальцы его рук впились в ее кожу. Она вскрикнула, и он ослабил свою хватку, но не отпустил ее.

   — Так что? Ты любишь его? — с неумолимой жесткостью в голосе резко спросил он.

   — Да! — Она уронила голову, чтобы скрыть предательские слезы, скатившиеся по щекам. — Он… он мой муж. Я… принадлежу ему! — Горестные слезы хлынули из ее глаз. — Отпусти меня! — крикнула она, почувствовав, что больше не сможет совладать с эмоциями, неожиданно поднявшимися из глубин ее души. — Я не могу думать о чем-либо, когда ты держишь меня так! Отпусти меня!

   Она вывернулась и устремилась на другую сторону костра, закрыв лицо руками. Джим слышал ее приглушенные рыдания. Слава Богу, что она не видит, каких огромных усилий ему стоит держать собственные чувства под контролем. С нарочитым спокойствием он сказал:

   — Прости. — Она услышала его тихий голос почти над самым ухом. После странного напряжения, возникшего между ними за минуту до этого, теперь в его голосе ей послышалась какая-то успокаивающая нотка. Она ощутила у себя на плече его руку. Ее касание было легким. — У меня в мыслях не было волновать тебя.

   Брайони всеми силами пыталась удержаться от слез. Она была благодарна за то, что он протянул ей платок, которым тут же вытерла слезы. Девушка ощущала мощную мужскую силу, которой так и веяло от этого высокого мускулистого человека. Ее волосы шелестели от его дыхания. Она пыталась совладать со странной дрожью, угрожавшей охватить все ее тело. С неимоверным усилием она выдавила из себя:

   — Как долго вы… собираетесь держать меня у себя, мистер Логан?

   — Это зависит от ситуации. Может, месяц, а может, два. — Его ответ прозвучал, как обыденное дело. — Через несколько недель я пошлю Честеру записку с требованием выкупа, а там увидим, как пойдут дела.

   — А что, если он не захочет, чтобы я вернулась? А что, если он откажется платить выкуп?

   — Да какой же мужчина откажется уплатить любые деньги, чтобы выкупить тебя? — ласково произнес Джим.

   Пораженная этими словами и его тоном, она медленно повернулась к нему.

   Брайони в изумлении разглядывала его. В бледном свете звезд она выглядела очень хрупкой и удивительно красивой. Ее черные, как смоль, волосы трепетали на вечернем ветру; длинной, пышной массой они обрамляли ее тонко очерченное лицо. Ее рот чуть приоткрылся. Темные глаза мерцали под длинными ресницами. Джим стоял, как зачарованный. Сиреневое платье, надетое на ней, запылилось и помялось, но все же и в нем ее хрупкая, гибкая фигурка смотрелась прелестно.

   Зато Брайони, казалось, не осознавала ни своей красоты, ни того, какие невиданные чувства она возбудила в нем, забыла обо всем, кроме самого этого мужчины, возвышавшегося над ней с решительным видом. Она глубоко вздохнула, их взгляды скрестились, а между ними, как электрические разряды, витали невысказанные вслух мысли. И тут она умоляюще воздела руки.

   — Пожалуйста. Не отпустите ли вы меня? — прошептала она. — Я хочу лишь одного — вернуться домой. — Она вглядывалась в его глаза. — Я не верю, что вы так ужасны, как предупреждал меня муж. Вы… были любезны со мной, вы отнеслись ко мне добрее, чем я предполагала. Мне кажется, в вас есть доброе начало. Если это так, я умоляю вас отказаться от вашего плана мести и отвезти меня домой.

   Он сдвинул на затылок сомбреро и с минуту смотрел на нее, прежде чем ответить.

   — Думаю, я не смогу этого сделать, моя куколка.

   Это было сказано таким тоном, что ей стало ясно: эта тема закрыта для дальнейшего обсуждения.

   — У меня в этом деле есть персональная заинтересованность. Ты для меня слишком много значишь и ты даже не можешь представить себе, как много. Отныне мы будем с тобой неразлучны, пока все не будет решено. Так что тебе лучше смириться с этим, нравится тебе это или нет.

   Его ответ убил всякую надежду, которая теплилась в ее душе, и она тщетно вглядывалась в эти живые голубые глаза, такие непреклонные и холодные. Да, видимо, она ошиблась. В этом человеке не было ни толики доброты или справедливости. Фрэнк был прав. Отчаяние переполняло ее, и девушка сжала руки в кулаки.

   — Меня это не устраивает! — крикнула она дрожащим голосом, ибо уже не могла контролировать себя. — И мне вовсе не нравится то, что вы называете меня своей куколкой! — Как ни абсурдно, ее особое негодование почему-то вызвало именно это. — Если вы упорствуете в том, чтобы сделать меня своей пленницей, то хотя бы называйте меня моим настоящим именем — Катарина! Катарина Честер!

   Логан окинул ее острым взглядом. Затем занялся распаковыванием вьючного тюка с постельными принадлежностями.

   — Время укладываться спать, моя куколка, — протянул он.

   — О-о-о, это невыносимо, — в отчаянии взвизгнула девушка.

   Но вместо ответа Джим лишь бросил к ее ногам второе одеяло:

   — Вот, возьми. Это для тебя, если, конечно, ты не собираешься разделить со мной мою постель.

   — Конечно, нет!

   После его реплики она несколько раз опасливо поглядела на него, но он и не собирался приблизиться к ней, занимаясь устройством собственного ночлега.

   Брайони закусила губу, отчетливо вспомнив его головокружительный поцелуй в то утро на холме. Она перетащила свое одеяло подальше от него, к краю поляны, и нервно уселась на нем. Воспоминание о его объятии и об ее собственной позорной реакции разволновало ее так, что даже Логан заметил, что она нервничает. Стрелок, усмехнувшись, успокоил ее:

   — Не волнуйся, я не собираюсь насиловать тебя. Успокойся. Мне нравится, когда женщины сами меня хотят, querida. И, кроме того, я ведь дал обещание не причинять тебе вреда, помнишь? Или ты мне не веришь?

   — Мне хочется поверить вам, — устало ответила девушка.

   — Тогда ложись спать и забудь весь тот вздор, которым тебя потчевал Фрэнк Честер насчет меня. — Джим посмотрел ей прямо в глаза и спокойно заверил ее: — Кем бы я ни был и чем бы ни занимался, я не нападаю на женщин. Так что отдохни. Тебе крайне нужен отдых.

   Учитывая то, что он смотрел на нее так серьезно, без прежней ухмылки, ей было трудно поставить под сомнение его слова. Ей даже показалось, что она читает в его глазах сочувствие к ней, но Брайони тут же выбросила эту абсурдную мысль из головы. Однако у девушки забилось сердце, когда он посмотрел на нее и на его мужественном, красивом лице заиграла улыбка.

   — Спокойной ночи, моя куколка, — нежно произнес Джим, и она почувствовала, как что-то сдавило ее горло и щеки ее вспыхнули горячим румянцем. Он говорил таким тоном, будто ласкал ее, и Брайони ощутила странный трепет.

   — Спокойной ночи, — ответила она, пожалуй, чересчур поспешно. Затем перевела взгляд на свое ложе и начала расправлять одеяло. Краем глаза она следила за ним, когда он устраивался на своем одеяле. К облегчению девушки, он больше даже не взглянул в ее сторону.

   Может, он говорит правду. Ведь он действительно дал слово не причинять ей вреда. Остается лишь надеяться, что он сдержит его. Однако девушку одолевали сомнения. В конце концов чего стоит клятва наемного стрелка? Только самый бездушный человек может заниматься такими делами, да еще проявлять при этом такое равнодушие и бесчувственность. Разве он не пленил ее безо всякой на то причины? Разве не увез он ее из дома против воли и не принудил столько часов ехать верхом со связанными за спиной руками, не объяснив, куда и зачем? Вспоминая его холодную бесстрастность, она содрогалась на своем ложе. Такой человек, как Джим Логан, способен на все. На все. Как она может доверять такому человеку?

   Нет, не может. Однако, лежа под черным небом Мексики, обвеваемая прохладным ночным ветерком, она почувствовала, что засыпает, несмотря на все опасения. Напряженное, усталое тело девушки против воли обмякло.

   До чего странно, размышляла она, пытаясь удержать открытыми набрякшие веки. Дома с Фрэнком по ночам она часами не могла заснуть, мечтая о чем-то таком, чему не могла найти определения. А здесь, в этой безлюдной местности, наедине с этим опасным незнакомцем, она чувствовала, что уступает сладостной дремоте, несмотря на все заботы, думы и волнения.

   И она погрузилась в удивительно легкий и беззаботный сон. Забылись все ее тревоги и мучительные опасения.

   «Ладно, завтра я разберусь. Я найду способ убежать. Завтра попытаюсь улизнуть от него…»

   Когда ее сморил глубокий сон, Джим подошел к жене и опустился подле нее на колени. Он вгляделся в ее лицо, во сне такое же невинное и безмятежное, как у малого ребенка. Он с трудом удержался от желания погладить ее щеку, дотронуться до атласных черных волос. Он порывался поцеловать ее, но ценой неимоверного усилия удержался от такого опрометчивого шага. Если бы она проснулась, то пришла бы в ужас. Он был обязан убедить, что не намерен обидеть ее, не собирается навязываться силой. Ей предстояло снова научиться доверять ему, а такое доверие необходимо завоевать вновь. И Джим понимал, что это потребует времени.

   Искрящаяся радость прежней Брайони была схоронена где-то в скорлупе этой запуганной, истомленной девушки по имени Катарина Честер. Нелегко будет освободить ее от этой скорлупы. От него требуются время, терпение и самоконтроль, и, черт подери, он сделает все от него зависящее, чтобы выполнить эти требования. Хотя он жаждал заключить ее в свои объятия и поцелуями изгнать из ее души все страхи, поклясться ей в своей любви и умолять о прощении за все причиненное им в прошлом зло, ему придется изображать холодную бесстрастность и держаться от нее на определенной дистанции.

   Сколько раз за этот вечер он чуть не забыл о необходимости выдержки из-за страстного желания крепко обнять ее и покрыть градом поцелуев; он еле удерживался от того, чтобы сказать, что на самом деле она его жена, его любовь и что больше он никогда и ни за что на свете не расстанется с ней. Это стало невероятно тяжелым испытанием, которому он подвергся за свои прегрешения, но ради Брайони он выдержит его. И если ему особенно повезет, может быть, наступит день, когда она вспомнит его, а если везение будет уж совсем невероятным, возможно, она даже найдет в себе силы простить его.

   Джим охранял ее сон далеко за полночь. Он оперся на валун и закурил, а над его головой плыли звезды, и его мозг полнился воспоминаниями о девушке, которая когда-то сияла ярче солнца и луны, душа которой источала радость и задор и как бы парила, подобно бесстрашной, прелестной птице, в утреннем небе. Было время, когда Джим проклинал ее задор, ее непокорную энергию, которая выделяла девушку не меньше, чем красота и шарм, присущие ей. Из-за этого он прогнал ее в ту штормовую ночь, после которой она исчезла. Он до сих пор не знал всего, что с ней приключилось, не имел ни малейшего представления, каким образом ее пути пересеклись с путями Фрэнка и Вилли Джо Честеров, но теперь это волновало его менее всего. Она снова под его защитой. И уж теперь он позаботится о том, чтобы ни одна душа не обидела ее.

   Но, конечно, он мечтал о той Брайони, которую когда-то любил, той отважной и любящей девушке. Он заметил в ней слабые признаки того, что остатки задорного духа еще теплились в этом слабом теле, и был рад этому, но это не шло ни в какое сравнение с той, прежней Брайони. Она даже боялась Шедоу, жеребца настолько дикого, что никто не мог укротить его, до тех пор пока Брайони не взялась за дело, после чего Шедоу стал ее конем.

   При виде такой глубокой перемены в ней у Джима болела душа. Как томила его тоска по тем искрящимся изумрудным глазам и высоко поднятому в непокорном задоре подбородку! Когда-то он чуть не подавил ее бодрый дух, идиотски проклиная его, но теперь он мечтал лишь об одном — о том, чтобы вернулась его прекрасная буйная девушка, которая ставила свою гордость на одну доску с его гордостью и которая навеки завоевала его сердце. Он будет ждать ее возвращения. Он даст ей время. Он окружит ее самой нежной заботой, какую только она пожелает принять от человека, который похитил ее у так называемого мужа из того единственного дома, который остался в ее памяти.

Глава 21


   Брайони встретила утро далеко не с безмятежным спокойствием. Под сияющим бледно-желтым светом утреннего солнца пустыня вокруг вновь представлялась грозной и пугающей, а мужчина, молча и энергично упаковывающий вещи и грузивший поклажу на коней, — опасным, как вкрадчивая, но несущая смерть пума. Еще до ее пробуждения он переоделся, облачившись в это утро в светло-синюю холщовую рубаху дорогого покроя и стиля, которая удивительно хорошо смотрелась на его широкоплечей, мускулистой фигуре. Она была аккуратно заправлена в темно-синие брюки. На шее у Джима был повязан шарфик из голубого шелка, а черная шляпа, черные сапоги и ремень с серебряной пряжкой для пистолета, завершавшие его наряд, придавали бесстрастный и грозный вид стрелку, готовившемуся к путешествию по мексиканской пустыне под ослепительными лучами утреннего светила.

   Брайони украдкой наблюдала, как он складывает одеяла в два аккуратных тюка и увязывает их на седле черного жеребца. Пока она спала, он умудрился каким-то образом побриться, и выглядел молодо и свежо. Каштановые волосы стрелка лоснились на солнечном свету. Да, он, неоспоримо, красив. И чрезвычайно торопится. Джим еще не произнес ни слова, но все свидетельствовало о том, что он спешит как можно скорее отправиться в путь.

   Зато Брайони, в молчании сидевшая на валуне, чувствовала себя грязной и неопрятной. Ее вчерашнее платье было испачкано, а юбка помята. Пряди растрепанных волос ниспадали на лицо. Она чувствовала, что не выдержит еще целого дня войны с Техасом Джимом Логаном. Не веря самой себе, девушка вспомнила о вспышках гнева, раздиравших ее накануне, удивляясь, с какой смелостью она пререкалась с ним. Неужто она спятила, что так кричала на него? А что, если бы он разозлился? Ведь он способен на все, на любое насилие; об этом ее предупреждал Фрэнк. И все-таки, вспомнила она, в изумлении покачивая головой, он был разозлен, но не только не обидел ее, а даже не угрожал ей.

   «И все равно, — думала она в это утро, недоверчиво разглядывая его сильную фигуру, — трудно поверить человеку, который убивает из-за денег. Насилует и убивает, когда ему захочется…»

   — Поехали. — Джим Логан закончил седлать гнедого жеребца и подошел к ней. — Пора. Нам нужно спешить. Возможно, нас преследуют и уже дышат нам в затылок.

   Она поднялась с камня и поплелась за ним.

   — Вы имеете в виду Фрэнка и Вилли Джо? — И тут ее осенило. — Да, они обещали вернуться этим утром и бросятся искать меня, когда обнаружат, что я пропала. И, естественно, поймут, что вы имеете к этому самое прямое отношение.

   — Разумеется, — с улыбкой ответствовал Джим.

   Брайони схватила его за рукав:

   — Фрэнк разгневается. Если они нас догонят, он убьет вас. Лучше вам отвезти меня обратно, прежде чем они догонят нас. Он… очень опасный человек, Техас. Не хотела бы я быть на вашем месте, если он обнаружит, что вы похитили меня.

   Он не выдержал и расхохотался:

   — Так ты считаешь, что я боюсь Фрэнка Честера и его мерзкого братца? Премного благодарен. — И с ухмылкой он помог ей забраться в седло. — Твоя уловка не сработает, querida. Я не отвезу тебя обратно. Что же касается твоей байки о том, что Честеры возвращаются домой сегодня, я очень сомневаюсь в этом. Я видел, что их вьючные тюки набиты доверху, когда они уезжали вчера из дома. По моим прикидкам, они будут в отъезде по крайней мере несколько дней. К тому времени мы уже будем далеко-далеко.

   Она закусила губу, кляня его проницательность.

   — Да, но вы сказали, что беспокоитесь, потому что нас могут преследовать. Если речь идет не о Фрэнке и Вилли Джо, то о ком же?

   Он пожал плечами и уселся в седло позади нее.

   — Да никто конкретно. Просто я не люблю неоправданного риска. Что, если Фрэнк действительно вернется по какой-нибудь причине раньше намеченного срока? Что если он попросил одного из своих приятелей присматривать за тобой? Все может случиться. Это маловероятно, но я предпочитаю предусматривать любые неожиданности заранее. Так что мы выезжаем и будем держаться в тени холмов. Чуть позднее мы остановимся, чтобы перекусить. Но сначала я хочу отъехать как можно дальше от прелестной зеленой долины, которую ты называешь своим домом. Поэтому придержите свою шляпу, леди. Мы пускаемся в путь!

   И окутанные облаком пыли, они умчались с места ночевки. Вызывало удивление то, как ловко он уничтожил все следы их пребывания там. Он явно не лгал, когда говорил, что не любит неоправданного риска. Джим Логан все делал продуманно, ловко и хладнокровно. И в это утро, наблюдая его проницательность, энергию и силу, она почти перестала надеяться на то, что ей удастся перехитрить или убедить его. Казалось, что надежде на побег не суждено сбыться, ибо вряд ли Джим допустит какую-нибудь ошибку, которая приведет к ее освобождению.

   За день они проехали более двадцати миль, держась, как решил Логан, поближе к холмам. Это было тяжелое, утомительное путешествие, которому придавали монотонность постоянное облако пыли, вздымаемой копытами коней, отсутствие растительности на холмах и изнуряющее ослепительное сияние солнца. К счастью для Брайони, они делали частые привалы для еды и отдыха. Внимательность Логана поражала ее, ибо хотя говорил он мало, все его действия отражали заботу о ней.

   Брайони не привыкла к такому вниманию. Когда она ехала через пустыню в Калифорнию с Фрэнком и Вилли Джо, они почти не заботились о ее удобствах, не обращая внимания на тяготы быстрого передвижения. Зато Джим Логан, несмотря на бесстрастный вид, делал все возможное, чтобы она могла нормально отдохнуть, поесть и напиться, и девушка часто чувствовала на себе его взгляд, как если бы Джим оценивал влияние путешествия на состояние ее здоровья. В какой-то части ее опасения, связанные с ним, исчезли. Он изумлял ее, ибо она никак не могла связать закаленного стрелка, умыкнувшего ее из чувства мщения, с человеком, так заботившимся о ее состоянии. Тем не менее она не могла не быть благодарной за такое обращение с ней. Во всяком случае, отчасти ее опасения развеялись, поскольку его отношение к ней свидетельствовало, что он действительно не собирается сделать ей ничего плохого.

   В ту ночь, прежде чем заснуть, она долго размышляла о нем, против воли мысленно возвращаясь к тому утру, когда он целовал ее над обрывом у моря. Вспоминая это, она вновь ощутила, как та же теплая волна прокатилась по ее жилам, и попыталась заглушить это воспоминание. Однако каждый раз, когда девушка сидела перед ним в седле, а его руки, державшие поводья, касались ее, она испытывала те же бурные чувства, которых не могла понять и которые стыдилась признать. Для нее было поразительно приятной мукой сидеть, прижавшись к нему, на мощном гнедом жеребце.

   После многочасовой езды в седле было просто невозможно не откинуться назад и, следовательно, не прильнуть к его мускулистой груди, не прочувствовать его силы и уверенности, не ощутить интимного касания их бедер. Все это восхитительно и как-то по-новому возбуждало ее, воспламеняя кровь в жилах так, что она ощущала ее пульсацию в ушах. Девушка пыталась скрыть свои чувства, ошеломленная своей собственной реакцией. Не было ни одного случая, чтобы во время интимной близости с Фрэнком он возбудил в ней то, что этот незнакомец сумел сделать простым прикосновением или взглядом. Это тревожило ее, но одновременно наполняло восторгом. Как она ни старалась, ей не удавалось выкинуть его из головы.

   На третий день они остановились в деревне, чтобы сделать покупки. К этому моменту ее одеяние превратилось в лохмотья, и Логан купил ей прочную походную одежду: три клетчатых хлопчатобумажных рубашки и несколько пар синих брюк, по размеру подходящих для небольшого мужчины или шестнадцатилетнего юноши. Когда они ходили по небольшому мексиканскому универсальному магазину, Джим не отпускал ее от себя. Поразительно быстро стрелок накупил кучу вещей: куртку из оленьей кожи, сапоги и маленькую дамскую войлочную шляпу жемчужно-серого цвета — для нее, а также полдюжины ярких шелковых платков, патроны, еду, два ружья, ножи и две фляги. Затем он приобрел новый вьючный мешок для всего купленного снаряжения и направился к полке, где лежала куча одеял.

   Брайони бездумно глядела на одеяла, которые массивный, смуглый хозяин магазина вынес показать им. Он разворачивал два или три одеяла на деревянном прилавке, когда ее взгляд случайно упал на то, которое было у него в руках, красиво сотканное, со сложным узором. Ярко-голубое, цвета сапфира, оно было украшено особенно искусной вышивкой с изображением желтых и красных полумесяцев. Брайони, как загипнотизированная, уставилась на него. Это то самое одеяло! Она узнает его!

   Как молния в грозовом небе, в ее мозгу мелькнул какой-то образ. Она увидела лицо старой индианки, умудренное и смуглое, ее узкие глаза и сморщившийся в улыбке рот, когда она протягивала к ней руки с точно таким одеялом. Лицо женщины было кристально ясным, но замутненным по краям, как будто выглядывало из-под воды, и оставалось в мозгу девушки всего один миг. Затем ослепительная вспышка света стерла тот образ, оставив за собой полную темноту.

   — Женщина-антилопа! — воскликнула девушка с расширившимися и устремленными в пустоту глазами.

   Джим подхватил ее, когда она чуть не упала на прилавок.

   — В чем дело? Что случилось? — спросил он, тревожно оглядывая ее пепельно-серое лицо. Брайони, вся дрожа, качала из стороны в сторону головой.

   — Не знаю! — Она повернулась к одеялу, с отчаянием протянув к нему руку.

   Сеньор Рамирес вручил ей его. Ничего не произошло. На этот раз никакой вспышки памяти. Обычное одеяло, красивое и мягкое, мало отличающееся от других, имевшихся здесь на полках.

   — Ah, a la senora le gusta esta frazada. Muy bien. — Хозяин сиял от удовольствия и кивал головой, глядя на нее. — Es bonita, si, senora?[16]

   — Где вы приобрели это одеяло? — отрывисто спросил Логан хозяина.

   Тот с минуту думал, поглаживая усы.

   — Si, yo recuerdo![17] — воскликнул он. — Los cazadores. Охотники на бизонов. Gringos[18]. Они были здесь не более месяца назад, сеньор. Они обменивали одеяла и седла на оружие и продукты. Hombres malos, senor, muy malos[19]. Они говорили, что забрали эти одеяла у los indios muertos. Los indios Cheyennes, senor. Si, yo recuerdo todo[20].

   — У мертвых шайенов, — тихо повторил Логан, затем взглянул на бледное лицо жены. Она все еще не сводила глаз с одеяла. — Это одеяло напоминает тебе что-то?

   Она потерла ноющие виски. Боль разрывала голову.

   — Не знаю, — прошептала она. — На минуту мне показалось…

   — Ты что-то сказала, когда увидела его. Женщина-антилопа. Кто это?

   Глаза девушки наполнились слезами:

   — Не помню.

   Логан вынул из кармана деньги и положил на прилавок.

   — Мы берем это одеяло и еще два других. И, кроме того, бутылку текилы.

   Через минуту они вышли из магазина, и он повел ее к небольшому дому для приезжих в конце узкой улочки. Уже спустились сумерки. Брайони чувствовала себя на пределе сил, и голову все еще ломило. Однако, как ни странно, у нее было приподнятое настроение. Ведь она что-то припомнила — хоть что-то из своего прошлого! Может быть, теперь понемногу вернется память! Она напряглась, пытаясь вновь вспомнить лицо женщины, но напрасно. Тем не менее, несмотря на разламывающуюся от боли голову и безмерную усталость, в ее душе появилась искорка надежды.

   Обменявшись несколькими фразами с мексиканской парой, хозяевами дома для приезжих, Джим повел Брайони к лестнице и наверх, на третий этаж. Там он открыл дверь, ведущую в крошечную спаленку.

   — Ты выглядишь, как смерть, — сказал он и подвел ее к узкой односпальной кровати. — Я хочу, чтобы ты прилегла и малость отдохнула.

   — А где… где будете вы?

   — Рядом, моя комната примыкает к этой. Сегодня мы проведем ночь здесь, а завтра рано утром продолжим путь. Думаю, нам не помешают хотя бы разок горячая пища и настоящая постель.

   Она кивнула в знак согласия и опустилась на поблекшее покрывало, которым была накрыта кровать. Коснувшись головой подушки, она закрыла глаза. Ноющая боль в висках ослабла. Сквозь туман она слышала стук сапог Логана, звук открывшейся и закрывшейся двери. Последнее, что до нее донеслось, был щелчок от повернувшегося снаружи ключа в замке. Затем она погрузилась в глубокий сон.

   Ее разбудили мягкий свет лампады и тихий шелест женских юбок. Брайони испуганно села, но оказалось, что к ней вошла всего лишь веселая и дородная мексиканка, с которой Джим разговаривал перед этим внизу. Женщина налила горячей воды из дымящегося ведра в старое деревянное корытце.

   — El senor попросил меня приготовить su bano, senora[21]. И передал для вас наряд для esta noche[22]. Вы проголодались? El senor заказал ип banquete рог su cena[23]. Я приготовила для вас настоящий праздничный ужин! — Говоря это, она положила на постель изящную красную кружевную блузку и длинную черную юбку с оборками, украшенную красными и золотыми нитями. Брайони изумленно смотрела, не понимая происходящего. — В этом наряде вы будете mug hermosa, senora[24]. El senor подобрал все тиу bien[25].

   Брайони оглядела прелестную блузку и юбку, а также изящные красные сандалии, которые мексиканка держала в руках. Девушка мечтательно взглянула на дымящуюся воду в корытце, толстые полотенца и кусок мыла. Наступил подходящий момент рассказать этой женщине, что el senor не является ни ее мужем, ни даже любовником. Следовало рассказать, что он умыкнул ее, держит при себе против ее воли и умолять ее о помощи в организации побега.

   Однако мысль о ванне, свежих прелестных полотенцах и banquete, заказанном Техасом Джимом Логаном и, несомненно, ожидавшим ее внизу, заставила ее заколебаться. Ей отнюдь не хотелось, чтобы у этой женщины и ее супруга были неприятности с Логаном. Это могло навлечь на них беду. Пожалуй, лучше выждать другого, более благоприятного момента. Возможно, найдется кто-либо еще, кому она сможет довериться, кто-нибудь способный противостоять стрелку. Окончательно решившись, Брайони улыбнулась мексиканке, стоявшей в ожидании, и скользнула с постели.

   — Gracias![26] — пылко воскликнула она, стаскивая с себя изодранное сиреневое платье и нижнее белье. — Вы крайне любезны, senora!

   Было чудесно помыться, соскоблить дорожную пыль с кожи и волос и погрузиться в целебное тепло дымящейся воды. Когда девушка стала одеваться, то ее щеки покрылись румянцем, так как она обнаружила, что Техас снабдил ее не только блузкой и юбкой, но и кружевным нижним бельем. Кроме того, он предусмотрел и набор туалетных принадлежностей, в том числе щетку для волос, гребешок и флакон ароматных лавандовых духов. У нее не было никакого представления о том, каким образом ему удалось приобрести эти сокровища, но устоять перед ними она просто не могла. В эту минуту она стояла перед узким зеркалом, висевшим над грубо сколоченным из сосновых досок комодом, и вглядывалась в свое отражение.

   Куда-то исчезло бледное, грязное, изнуренное существо, следовавшее за Логаном в универсальном магазине. В этот вечер она выглядела, как свежий и прелестный мексиканский полевой цветок, в красной кружевной блузке с глубоким вырезом и очень короткими рукавами, подчеркивавшей изящную выпуклость груди, и узкой черной юбке, облекавшей ее соблазнительно изогнутые бедра и длинные тонкие ноги. В свете лампады красные и золотистые нити, украшавшие юбку, зажигались и мерцали, как блестки, при каждом ее движении. Нижний край юбки, пошитой из темной хлопчатобумажной ткани, прикрывал голень чуть выше лодыжек, а на ногах были обуты красные сандалии с застежками на тонких ремешках. Она так тщательно расчесала волосы, что они сияли, как блестящий черный бархат. Неподвязанные, они свободно ниспадали на плечи, точно черная дымчатая вуаль.

   Впервые за много дней и даже недель лицо девушки сияло, а на щеках появился нежный румянец. Тонкая и стройная, она вглядывалась в свое отражение в зеркале и легкими касаниями наносила минимальные толики лавандовых духов на шею, мочки ушей, на запястья рук и на глубокую впадину меж грудей. При этом она вспыхнула и поскорее отодвинула от себя флакончик с духами.

   «В чем дело? Ведь я не иду в этот вечер на свидание с любимым?!» — напомнила девушка самой себе с неожиданной яростью. Джим Логан ее похититель, безжалостный человек, страстно мечтающий о мщении. Только в этом кроется причина его заинтересованности в ней, и Брайони следует благодарить Всевышнего за это.

   «Вот еще! Не хватает лишь духов!» Крепко сжав зубы и гордо подняв голову, она повернулась и пошла к двери.

   Когда Брайони спускалась по залитой светом свечей лестнице в бар на первом этаже, ей казалось, что она плывет по воздуху. Внизу было приятно и тепло, в воздухе стоял острый аромат вкусной еды. В зале царил полумрак: лишь кое-где мерцали свечи. Несмотря на это, она сразу увидела Техаса Джима Логана. Он поднялся из-за столика в углу, когда она появилась на ступеньках, и наблюдал за ней блестящими глазами.

   Джим также искупался и переоделся. Теперь он был одет во все черное, и на этом фоне контрастом выделялись лишь серебряные пуговицы на рубашке и вычурная пряжка на ремне с пистолетом. Его кобальтово-синие глаза сияли из-под черного сомбреро, когда она подошла к нему, а по изгибу губ видно было, что он сдерживает улыбку.

   — Perfection, mi querida, [27] — пробормотал он, во все глаза глядя на нее. Взяв руку девушки, он поднес ее к губам и поцеловал.

   Она почувствовала, как кровь приливает к щекам, и отняла руку.

   — Благодарю за одежду и за то, что вы заказали ванну. Это было очень кстати, — сквозь зубы сказала девушка.

   Он взялся за спинку стула и помог ей сесть рядом. От глаз Брайони не ускользнуло, что он одобрительно оглядел ее. И внезапно она почувствовала себя не очень уютно в блузке с оголенными руками и соблазнительно глубоким вырезом, под которым учащенно и синхронно с биением сердца вздымалась и опускалась ее грудь. Чтобы отвлечь его внимание и нарушить молчание, она быстро проговорила:

   — Если вы не против, я бы хотела стакан вина.

   По знаку Техаса худой мексиканец поспешил к их столику и наполнил вином глубокие фужеры. Его жена, женщина, готовившая для Брайони ванну, прислуживала им за столом, принося поочередно блюда с ароматным жареным цыпленком, густым супом, говядиной, фруктами и рисом, в то время как в другом конце зала у стойки бара, скрестив ноги, сидел гитарист, перебиравший струны гитары. Музыка, которую он с показным безразличием наигрывал, была мелодичной и лиричной, причем звучание каждой ноты слегка резонировало в темной, тихой зале.

   От всей этой обстановки — аромата еды и пряного вина, стоявшего в воздухе, звучания гитары и пламени свечей, танцевавшего в полумраке, — девушка почувствовала, что впадает в состояние чарующего дремотного довольства. А Техас Джим Логан не сводил с нее темных блестящих глаз и был так близко, что, стоило ей протянуть руку, она коснулась бы его загорелой щеки.

   Она не сделала этого, но ей стоило усилия не снять с него шляпу и не заглянуть прямо в это худое, красивое лицо, чтобы увидеть блеск каштановых волос и понять до конца выражение его умных и проницательных глаз. Злость, которая была в ней поначалу, куда-то пропала. Было ли причиной этого вино, или музыка, или интимное, дружеское молчание, так или иначе, она расслабилась и чувствовала себя покойно и умиротворенно с этим высоким, таинственным незнакомцем, которого, по существу, совсем не знала.

   — Расскажи мне об индейском одеяле. — Отодвинув пустую тарелку, он наконец нарушил молчание и, накрыв ее ладонь своей рукой, поинтересовался: — Почему ты так отреагировала, увидев его в магазине? Я боялся, что ты упадешь в обморок.

   Когда он коснулся ее руки, пульс девушки, пришедший было в норму под влиянием расслабленности в теплой, сонной атмосфере и от обильного ужина, резко участился. Она отпила глоток вина и повернулась к нему.

   — Я не очень уверена. — Что-то в выражении его лица побудило ее к откровенности. — Я вспомнила о чем-то или скорее о ком-то. Передо мной возник образ индианки, которая держала такое же одеяло. На миг я узнала ее. Я вспомнила! Кажется, ее звали Женщина-антилопа. Но теперь… — И она удрученно покачала головой. — Теперь я все забыла. Я просто не знаю, кто она такая и почему я так отреагировала на одеяло.

   — А ты знала многих индейцев, любимая?

   Она закусила губу, вспомнив, что он даже не знает о том, что ее захватили шайены и что она потеряла память. Он вообще ничего не знает о ней.

   — Я… была захвачена индейцами-шайенами, — тихо вымолвила девушка. — Фрэнк и Вилли Джо спасли меня — они и их приятели-охотники на бизонов. Я… я сама же ничего об этом не помню.

   — Интересно, почему? — Тон его был самым обыденным. — Думаю, если бы шайены захватили меня, я помнил бы каждую подробность.

   Брайони перевела дыхание и вдруг решилась рассказать ему все-все. Сейчас в нем было что-то такое, от чего у нее исчезли последние остатки страха. Он был так добр, так заботлив, снабдив ее одеждой и угостив такой обильной и роскошной едой. В выражении его лица сейчас не было ни насмешки, ни безразличия. Оно было доброжелательным и озабоченным, и это разрывало ее сердце. Она ощутила, что, сама не замечая того, сжала его руку под влиянием импульса, который не могла заглушить.

   — Я не помню. Не помню ни того, что меня захватили, ни того, что меня спасли. Вообще ничего не помню. Когда Фрэнк нашел меня, я даже не знала своего имени. — Она опустила глаза и закусила губу. — Это так тяжело! Должно быть, что-то во время моего пребывания у шайенов было таким страшным, таким ужасным, что у меня… у меня это стерлось из памяти. Все мое прошлое забылось. Единственное, что я знаю, это то, что в одно прекрасное утро я очнулась и увидела Фрэнка, склонившегося надо мной. Я даже не знала, кто он такой! Я не помнила ни о свадьбе, ни… ни о муже, ничего!

   Так мало-помалу она изложила ему все, что знала. Для нее было огромным облегчением выплеснуть всю боль, разъедавшую ей душу, поделиться страданием, связанным с тем, что не знает, кто она такая, изумлением от известия, что Фрэнк ее муж, что незадолго до ее пленения индейцами они поженились в Эль Пасо. Она рассказала Джиму все, и на ее лице отражались мучения, которые она вынесла, а ее голос дрожал от отчаяния и неопределенности, испытываемых ею в течение нескольких последних месяцев.

   К ее удивлению, беседовать с Техасом Джимом Логаном было необычайно легко. Он молча слушал, не отрывая от нее взгляда, а его рука с успокаивающей силой сжимала ее ладонь. Когда она кончила рассказ и откинулась на спинку стула, он тихо заговорил:

   — Тебе крепко досталось, моя куколка. Мне очень жаль.

   Она со слезами на глазах взглянула на него. Его участие вызвало в ней благодарный отклик.

   — У меня предчувствие, что твоя память вернется. Мне кажется, тебе для этого нужно время. А пока ни одна душа не потревожит тебя — ни Фрэнк Честер, ни Вилли Джо, никто.

   Брайони ужаснулась, сообразив, что рассказала ему больше, чем нужно, о дискомфорте, испытываемом ею, в отношении брака с Фрэнком. Догадался ли Джим о ее чувствах, о том, что не питает любви к человеку, который является ее мужем? Она чувствовала, что должна быть уверена в том, что он понял ситуацию.

   — Мистер Логан… Техас… — начала она, со спокойной решимостью встретив его взгляд. — Верно, что… что мои отношения с Фрэнком складываются непросто. Поскольку я не помню его, видимо, я и не чувствую всего, что должна, будучи его женой. Однако, — при этих словах она вздохнула, — он мой муж, я в долгу перед ним. Он заслуживает моего… доверия… моей преданности. Поэтому будет лишь справедливо, что я должна вернуться к нему. Так что я должна снова попытаться убедить вас отпустить меня домой.

   — Пытайся сколько угодно, любимая. Толку от этого все равно не будет.

   Она закусила губу.

   — Такое чувство мести недостойно вас, — спокойно сказала девушка.

   — Недостойно? И это вы говорите профессиональному убийце, человеку с такой позорной репутацией? — Он ухмыльнулся и долил вина в ее фужер. — Поговорим о чем-нибудь еще. Расскажи мне о Вилли Джо.

   — О Вилли Джо? — вздрогнув, она пролила вино на скатерть. — О нет, нет, о Вилли Джо я определенно не желаю говорить.

   Он кивнул, и его темные глаза неожиданно сузились и стали холодными. Ее реакция дала ему понять все, что он хотел знать по поводу обращения младшего Честера с женой Фрэнка, и Джим добавил эти сведения к и без того солидному счету, по которому ему предстояло рассчитаться с братьями Честер. Если бы Брайони в этот миг подняла глаза, то была поражена тем, как крепко стиснул рот Джим Логан и каким кровожадным блеском загорелись его глаза. Но она занялась вытиранием пролитых капель вина и не заметила этого.

   Они еще немного поболтали после этого, и лишь когда он проводил ее до двери комнаты, Брайони вдруг поняла, что за все время разговора он ни слова не сказал о себе. Стоя с ним в тусклом коридоре, девушка всматривалась в его лицо. Что она в действительности знала о нем? Да, знала о его репутации и о тех ужасных вещах, о которых ее предупреждал Фрэнк, но все это не соответствовало облику человека, который проявил такую заботу и даже нежность по отношению к ней в этот вечер.

   Джим Логан оказался настоящей загадкой. Чарующей загадкой. Брайони попыталась освободиться от действия вина, из-за которого ей было трудно отдавать себе отчет в том, что она замужем за другим человеком, что ее место вовсе не здесь. Казалось, было бы правильно остаться с ним в эту ночь, продолжить облегчающую душу беседу. От тоски ей захотелось прикоснуться к нему, пощупать его губы, его каштановые волосы. Ей хочется поцеловать его, осознала девушка, в то время как он улыбался ей. Ей хотелось, чтобы он крепко обнял ее и целовал так, как он это делал на холме у моря. Ошеломленная такими дикими мыслями, она никак не могла справиться с ручкой двери. Он отворил ее сам и молча продолжал стоять у входа. Брайони стрелой влетела в комнату, подобно лани, почуявшей опасность.

   — Спокойной ночи, — чуть дыша, вымолвила девушка, глядя на него через разделявший их порог, в надежде, что он удалится до того, как ей станет плохо, и одновременно в душе надеясь, что останется.

   С минуту он вглядывался в нее, пытаясь разгадать выражение ее встревоженного лица. Затем сделал шаг вперед.

   — Нет… нет… — Она протянула руки, как бы пытаясь оттеснить его обратно и опасаясь за собственную реакцию, если он коснется ее, отчетливо сознавая, что не сможет устоять, если Джим возьмет ее за руку.

   После ее слов Техас Джим Логан мгновенно застыл на месте, и в его глазах промелькнуло что-то непонятное.

   — Пожалуйста… уходите.

   — Ты именно этого хочешь?

   — Да.

   Он нерешительно кивнул.

   — Тогда спокойной ночи, любимая, — протянул стрелок и, приподняв в знак прощания шляпу, оставил ее одну.

   Перед тем, как звук его шагов донесся из коридора, Брайони услышала, как повернулся ключ в дверном замке. В отчаянии она напомнила себе, что является его пленницей и что ей следует ненавидеть и бояться его. Но в ее душе не было страха. Было что-то совсем другое, в чем она не могла признаться самой себе, в чем не могла разобраться.

   Девушка метнулась к корытцу, оставленному мексиканкой в комнате, и сполоснула лицо и руки остывшей водой, надеясь, что это заглушит огонь, разгоревшийся в ее крови. Но это не помогло. В конце концов она легла, рассчитывая, что сон позволит ей убежать от самой себя, но единственное, что ей удалось — это думать и думать о Техасе Джиме Логане. Он как бы навечно отпечатался в ее мыслях, как неизгладимое тавро. Мысли о нем не оставляли места для кого-либо или чего-либо еще. Она крепко зажмурила глаза, но его образ не стерся, он остался, сильный, прекрасный и закаленный, как мексиканская земля, которую они пересекли вместе за последние дни.

   «К чему же все это приведет? — опасливо и смятенно задавала девушка себе вопрос. — И что станется с моим глупым, слабым женским сердцем?»

Глава 22


   — Я настаиваю, чтобы вы сказали мне, куда мы едем.

   Брайони смятенно оглядела дикую, прекрасную местность, окружавшую их. Уже прошло два дня с тех пор, как они останавливались в деревне, два дня однообразного путешествия через пустыню, все глубже и глубже на территорию Мексики. Они уже отъехали от холмов Сан-Диего на добрую сотню миль, и теперь она различала вдали величественные пики гор Сьерры. Но в этот день они добрались до подножия другого горного кряжа, чьи высокие вершины, по ее догадке, возвышались на высоте десяти тысяч футов[28] над пустыней.

   При виде этого великолепного зрелища — силуэтов гор на фоне ослепительного ярко-голубого неба — ее вновь охватил трепет. Куда же все-таки везет ее Техас Джим Логан? И как именно он собирается поступить с ней, как только они доберутся до места назначения? Брайони задавалась вопросом, не везет ли он ее в какое-то разбойничье логово, где бандиты и стрелки станут насмехаться над ней, подмигивая пленнице, за которую скоро уплатят выкуп.

   Ее передернуло. Отказ Логана ответить ей что-либо на заданный ею вопрос вселял в нее еще большее беспокойство. Но в какой-то мере она была рада, что нашла хоть что-то, за что его можно было побранить. Ей гораздо легче и безопаснее было злиться, чем сопротивляться другим чувствам, которые он в ней вызывал. Их она с яростной решимостью отбрасывала и игнорировала.

   По большей части Брайони находила убежище от своих смятенных чувств в молчании. С того момента, как они оставили позади деревеньку и домик для приезжих, она вряд ли перемолвилась с ним десятком слов. Но в этот день длительность и неопределенный характер поездки начали особенно действовать ей на нервы, и она начала расспрашивать его о цели их похода. Его молчание на этот счет раздражало и не могло ее успокоить. И вот теперь, созерцая казавшиеся бескрайними просторы пустыни, на горизонте переходящей в горы, зазубренные пики которых, казалось, касаются сверкающего бирюзой неба, она больше не могла сдержать себя. Перегнувшись в седле так, что могла взглянуть прямо в лицо Техасу, Брайони заговорила с необычайной настойчивостью:

   — Скажите, где мы и куда направляемся. Я требую, чтобы вы немедленно ответили мне!

   Он крепче обхватил ее талию и усмехнулся.

   — Ты требуешь? — В его глазах мелькнули веселые искорки. — Мне кажется, в сложившейся ситуации ты не можешь требовать чего-либо, моя куколка. Подожди немного, и ты все узнаешь. К заходу солнца мы будем на месте.

   — Но где именно? — вспыхнула она, однако Джим лишь хмыкнул и заставил ее сесть в седле прямо. Крепко придерживая ее стан и не давая ей возможности оборачиваться и снова расспрашивать его, он направил гнедого жеребца к скалистому подъему на горной тропе.

   Они ехали уже почти четыре часа по извилистой тропе, как вдруг оказались перед небольшим плато. В конце плато виднелся спуск в крутой каньон. Брайони ахнула, предполагая, что им предстоит спускаться по стене каньона, однако вместо этого Техас неожиданно повернул Пекоса на восток в направлении груды валунов. К удивлению девушки, за ними скрывалась новая узкая, вся заросшая кустарниками чолья, тропинка, которую нелегко было заметить с плато. Одновременно по ней мог проехать только один конь, поэтому большой черный жеребец, все это время перевозивший их тюки со снаряжением и продуктами, следовал на длинной веревке строго за ними, когда они проложили путь среди валунов и вступили на скрытую от глаз тропку. Они следовали по ней с полмили, после чего вновь оказались на горном склоне, но на этот раз на участке, со всех сторон окруженном стенами каньона и невидимом извне.

   Пока Брайони с изумлением созерцала открывшийся вид, Джим направил коня вверх по уклону, пересекая гористую местность с уверенностью человека, бывавшего здесь прежде. Сделав ряд зигзагов и срезав дорогу в таком опасном месте, что у девушки закружилась голова, они выехали на широкий, захватывающий дух склон, где высокие сосны наполняли воздух ароматом хвои.

   Как раз в тот момент, когда заходящее солнце загорелось малиновым огнем над пустыней, простирающейся к западу, Техас потянул поводья на себя и остановил коня на склоне горы, попросив Брайони взглянуть на местность, лежавшую перед ними.

   Перед ее взором открылась величественная, головокружительная панорама. Кругом повсюду в тенистой голубизне вздымались горы, безмерно грозные и прекрасные. Тут и там ландшафт украшали дикорастущие цветы, креозотные кустарники и высокие, тонкоствольные богумы. Над головой пролетали гогочущие гуси, а на отдаленном утесе неподвижно застыли олени.

   Величие этой огромной, далекой от цивилизации территории, раскинувшейся под ярко-бирюзовым, без единого облачка небом, поразило девушку своим великолепием. И в центре этой фантастической картины укромно приютилась маленькая квадратная хижина, построенная из мескитовых бревен и располагавшаяся в прохладной тени сосновой рощи, через которую среди замшелых скал вниз сбегал ручеек.

   Брайони не могла оторвать глаз от этой изумительной картины. После стольких переживаний вид этого поразительно прекрасного убежища в горах подействовал на ее душу, как теплый, укрепляющий бальзам, способный оживить слабеющий дух. Можно ли было созерцать это великолепие и не ощутить прилива радости и надежды? Зубчатые багряные вершины привлекали глаз, дикорастущие цветы и богумы приводили в восторг, но больше всего ее душу тронул вид мескитовой хижины, приютившейся посреди этого великолепия. Хижина представлялась настоящим домом, теплым и уютным убежищем от всех и всяких напастей. Она как магнитом притягивала девушку к себе. Какое чудесное место, солидное и безопасное, в этой огромной, дикой стране!

   Брайони не могла ни сдвинуться с места, ни отвести глаз; ей хотелось, чтобы очарование, охватившее ее, длилось вечно.

   В голосе Джима, тихо донесшемся до ее слуха, слышалась нотка гордости и удовлетворения:

   — Вот мы и приехали. Как тебе это местечко?

   Пока он молча ждал ее ответа, в небе появились огненные всполохи предзакатного солнца, пробегавшие по бирюзовому небу, как краски, накладываемые на холст.

   Она тихонько повернулась в седле и посмотрела ему прямо в глаза. Ее щеки румянились, а глаза лучились, и это прекрасно гармонировало с меняющимися цветами неба.

   — Это потрясающе! — прошептала она. — Я задыхаюсь от восторга.

   Он кивнул и пустил жеребца рысью.

   — Я знал, что тебе это придется по душе. Я бывал здесь прежде. Это хорошее местечко, где можно укрыться. Никто не сможет найти его, если только случайно не наткнется на ту потайную тропку и если не будет знать, куда она ведет… — Он не закончил фразу, остановив коня прямо перед хижиной, и помог Брайони сойти на землю.

   — Там есть печка. Сейчас я принесу наши продукты и вещи, и ты сможешь быстренько приготовить ужин.

   Все еще потрясенная красотой места, она, почти не услышав его слов, кивнула. Девушка впитывала в себя вид этих изумительных, поросших сосной пиков, тихое журчание ручейка, шелест листьев и хвои, обвеваемых октябрьским ветерком, и шорох гальки. Позади хижины находился грубо сколоченный навес для лошадей, за которым протекал ручеек. Хижина опиралась о склон высокой горы так, что доступ с той стороны был практически невозможен.

   Было очевидно, что единственным путем к этому месту служила тропинка, по которой они приехали. Ни одна душа не могла бы найти ее здесь, если только не был известен точный маршрут. А зная Техаса, можно было предположить, что этого никто другой не знал. Они действительно были одни. До деревеньки, в которой они ночевали, было два дня пути. Здесь все казалось первозданным. И Брайони была одна с этим мужчиной, привезшим ее в это изолированное от всего мира место.

   Брайони, вновь обеспокоенная, направилась было к дверям хижины, но Техас поймал ее за руку и развернул лицом к себе. Она подняла подбородок и встретилась с ним глазами. Он глядел на тонкие черты ее лица.

   — Что-то не так? — У него приподнялась одна бровь. — Мне показалось, что тебе понравилось это местечко. Во всей Мексике другого такого не найти.

   — В этом я нисколько не сомневаюсь. — Она смотрела на него, по возможности собрав в кулак все свое самообладание, чтобы утихомирить частое сердцебиение. — Но оно… так изолированно. Так уединенно. Я не ожидала…

   — Что останешься наедине со мной? — В глазах Джима прыгали веселые чертики. — Но ведь ты уже была наедине со мной в течение всего нашего путешествия. Ты должна была привыкнуть к этому. — Он улыбался ей, протянув руку, чтобы коснуться черных локонов, падавших ей на плечи.

   — Чего же ты опасаешься, моя куколка? — нежно спросил он.

   Она окаменела и попыталась увернуться, но он не выпустил ее, вглядываясь в лицо девушки проницательным взглядом, в котором, если она не ошибалась, проглядывало нечто большее, чем ей хотелось. Потому что она опасалась вовсе не его, а самой себя. Потому что не знала, сумеет ли, находясь так близко к нему, так далеко от всего и всех других людей, одолеть те нежелательные стремления, которые мучили ее в тот вечер в доме для приезжих и которые с того момента она все время пыталась подавить. И теперь, находясь так близко к нему, ощущая его руки на своих плечах, она не могла удержаться от трепета и волнения. Какая-то жаркая волна прокатилась по ее телу. Она попыталась охладить этот пыл.

   — Я ничего не боюсь, — бросила девушка, вызывающе взглянув на него. — И уж вас — тем более.

   — Рад услышать это. — Он подтянул ее ближе к себе и наклонился к ней. Его темные, с оттенком голубого пламени глаза прожигали ее насквозь. — Если это не из-за меня ты шарахаешься, как теленок перед тем, как на нем ставят тавро, то в чем же дело? — сипло протянул Джим.

   Она уже собиралась ответить, но он не дал ей этого шанса. Он поцеловал ее, крепко держа за плечи и притянув к себе. Брайони ойкнула и попыталась увернуться. Но затем погрузилась в сладкий экстаз. Он целовал ее взахлеб, и когда она ответила на поцелуй, его руки скользнули с ее плеч на затылок и прижали голову к мощной груди. Она обняла его за шею и ответно целовала дрожащими горячими губами.

   Они оба оказались во власти сладостного водоворота чувств. Брайони все глубже погружалась в волны страсти, ощущая вкус его губ, запах и прикосновение его тела. И ей вовсе не хотелось выплывать на берег. Когда его рука скользнула за пазуху клетчатой ковбойки и накрыла ее грудь, она издала стон, в котором звучал предельный восторг. Джим нащупал ее сосок и ласкал его, пока она не ахнула от желания и не прильнула к нему всем телом. Он поднял девушку на руки и понес в хижину, продолжая целовать ее. Но, когда они пересекли деревянное крылечко, остатки здравого смысла вернулись к ней. Она с трудом оторвала губы от его рта.

   — Нет, Техас! Нет! Мы не должны! Отпусти меня!

   Но Джим не замедлил шагов. Он пронес ее через небольшую комнату в единственную спаленку в задней части хижины. Брайони сопротивлялась, но напрасно, он был слишком силен. Он уложил ее на кровать и не дал ей вскочить. Она оказалась распростертой на поблекшем лоскутном одеяле под его мускулистым телом.

   — Нет! — снова крикнула она, когда он приблизил губы к ее рту. — Я замужняя женщина, Техас! Это нехорошо! Отпусти меня!

   При этом она увидела, как в его кобальтово-синих глазах мелькнуло грозное пламя. Было совершенно ясно, что он испытывает. Она ощущала напряжение его сильного тела, вдавившего ее в постель, и боялась шевельнуться, опасаясь, что ее малейшее движение под ним может привести к тому, что он потеряет контроль над собой. Он, как и девушка, часто дышал и, сам не сознавая того, до боли сжимал ее руки.

   — Ничего плохого в этом нет, моя куколка! — заверил он, глядя в ее бледное лицо. — Я не собираюсь обижать тебя. Но я не слепой. Вижу, что ты хочешь этого так же, как и я. Ты хочешь этого, querida. Ты хочешь, чтобы я любил тебя.

   — Нет.

   — Да.

   Она попыталась выбраться из-под него, когда он вновь начал ее целовать. На этот раз ей удалось совладать с пламенем, бушевавшим у нее в крови. Из ее горла вырвалось рыдание.

   — Нет! — выдохнула она, и он отчаянно чертыхнулся. — Прекрати! Пожалуйста! Я… не хочу… этого!

   Он вновь чертыхнулся, увидев слезы на ее щеках, и, резко отпустив ее, встал с постели.

   С минуту они молча взирали друг на друга. Понемногу она приподнялась, часто дыша. Прижав ладони к вискам, она прошептала:

   — Оставь меня, уходи… отсюда.

   Глаза ее распухли от слез.

   Техас Джим Логан глубоко вздохнул. Сначала он собрался было заговорить, но затем передумал и крепко сжал зубы. Лицо его потемнело и помрачнело. Не сказав ни слова, он повернулся на каблуках и вышел.

   Брайони появилась из спаленки гораздо позже. Ей пришлось бороться с наплывшими мятежными чувствами. В конце концов это удалось ей. Целый час она думала о Фрэнке, напоминая себе о супружеской верности, стыдя себя и ненавидя все то, что пробудил в ней Техас Джим Логан.

   «Это просто вожделение, и ничего больше! — зло упрекала она себя. — Поддаться этому чувству — мерзость и слабость. Не обращай на него внимания. Забудь о нем. Выкинь его из головы».

   Она шагала по комнате и плакала, злясь на собственную слабость и клянясь, что будет сильной. Наконец, успокоившись, она вытерла слезы, пригладила пальцами растрепанные волосы и аккуратно заправила рубашку в сидевшие на ней в обтяжку брюки.

   Однако в ту самую минуту, когда она вышла из заточения спальни в горницу и увидела Джима сидящим в кухне за квадратным столом из сосновых досок, такого закаленного и сильного, но выглядевшего таким одиноким, ее предосторожность и решимость улетучились, как дымок в горах на октябрьском ветру.

   В тот короткий миг, когда он еще не заметил ее прихода, выражение его лица невыразимой болью задело ее за душу. Он выглядел таким печальным, погруженным в тоскливые мысли, что у Брайони от изумления защемило сердце. Затем внезапно он очнулся от меланхолического забытья, заметив ее, и выражение его лица изменилось. Джим встал, вежливый и отстраненный, и сказал холодным, ровным тоном:

   — Ты, верно, голодна. У нас есть вяленая говядина, бисквиты и апельсины, из тех, что мы покупали в деревне. А также кофе. Хотя, может быть, ты предпочитаешь текилу?

   Она разглядела открытую бутылку на столе перед ним и отрицательно покачала головой.

   — Устраивайся. — Он поднял бутылку, отошел от стола и шагнул к грубо сложенному камину у западной стены горницы. Подкинув дров в небольшое пламя и не оборачиваясь, Джим сухо сказал: — Ужинай, я не буду тебе мешать.

   Воцарилось молчание, напоминавшее грозовые облака перед бурей. Брайони старалась не думать о том, что перед этим произошло, как она себя чувствовала и как он выглядел, когда она вышла из спальни. Все внимание она обратила на еду и заставила себя поесть.

   В хижине было всего две комнатушки — горница с кухней и спаленка. В кухне имелись печка и вдоль стены у окна буфет. У квадратного стола — два стула. Не считая еще нескольких предметов, больше мебели не было. О прежних обитателях напоминали лишь побитые сковородки и плошки, старая оловянная кружка да щетка, разбросанные тут и там. На дощатом полу у камина лежал тканый коврик оранжево-бурого цвета. У очага располагалась деревянная скамья потемневшего дерева. Все нехитрое жилище было крохотным и скудно обставленным. Не просто было устроиться в таком домике мужчине и женщине, чувства которых были воспламенены. Убрав остатки ужина, Брайони бросила осторожный взгляд на Техаса, но он стоял спиной к ней, всматриваясь в пламя. Потом он поднял бутылку с текилой и сделал большой глоток. У Брайони засосало под ложечкой.

   Когда все было убрано и кухня подметена, она прошла к окну со стороны фасада. На горы спустилась тьма, густая и плотная, непроницаемая ни для звезд, ни для луны. Ночь была тиха и насыщена ароматом хвои. Неожиданно почувствовав жажду пространства и покоя подальше от мужчины, беспокойно мерившего шагами горницу, подальше от напряженной тишины, повисшей в этих четырех стенах, она пошла к выходу, открыла дверь и вышла на крыльцо.

   В этот миг раздался такой удар грома, что от испуга она ринулась обратно в дверной проем и громко взвизгнула. Раскаты грома лавиной прокатились по небу и отозвались оглушительным эхом в горах. Ее пронизал холодный ветер. По земле, хижине и деревьям застучали тяжелые капли дождя. Из бездны неба на горы обрушилась дикая и своенравная буря.

   Джим схватил Брайони за руку и втащил в хижину, крепко захлопнув дверь. Она тяжело дышала, пораженная внезапным налетом бури.

   — Пожалуй, следует тотчас закрыть все окна на засовы, — заметил он. — Погода разыгрывается не на шутку.

   — Откуда взялась эта гроза? — поинтересовалась девушка, следуя за ним в спальню, где он закрепил деревянные ставни на окнах, предохранив от ударов ветра, который грозил разбить их о стену. — Вечернее небо было таким ясным, погода была такой тихой. Ведь при заходе солнца не было ни облачка.

   — В горах бури налетают внезапно, — коротко ответил он, устремившись обратно в горницу, где быстро и ловко также закрепил ставни. Затем подбросил еще дров в очаг. — Как удачно, что эту ночь мы проведем под крышей!

   — Да, это просто здорово.

   Брайони вновь быстро оглядела хижину, довольная тем, что их уютно защищают стены и кровля, а в камине пылает огонь. За окнами резко похолодало, наступила прохладная октябрьская ночь. По окнам барабанили капли дождя, снова загремел гром, и она передвинулась поближе к мерцающему оранжевым светом пламени. Джим принес одеяло и укутал ей плечи. Это было то самое индейское одеяло, которое навеяло ей там, в деревне, какой-то отблеск воспоминаний. Брайони посмотрела на него.

   — Ты дрожала, — спокойно сказал он. — Иди сюда поближе.

   Она устроилась на коврике перед камином и устремила взор на бушующие языки пламени, в котором постреливали дрова. А Логан отошел к окну и прислонился к стенке. Когда началась гроза, он отставил в сторону бутылку с текилой и больше не прикасался к ней. Теперь в тишине он смотрел на девушку, которая примостилась на коврике, обняв колени и устремив взгляд на огонь.

   В конце концов Брайони не могла больше выносить это молчание. Она подняла голову и встретилась с Джимом глазами; от выражения его лица у нее екнуло сердце. Под густыми каштановыми волосами, пряди которых беспорядочно падали на красивый лоб, горели глаза, в которых читалась такая тоска, такая тяжкая печаль, что у девушки заныло сердце.

   Его живые и умные голубые глаза потемнели наподобие грозовой ночи за окном и наполнились такой жуткой тоской, которую уже не могли скрыть его обычная показная беззаботность и холодность. Вокруг рта образовались мрачные складки, и тень легла на бронзовое от загара лицо. Казалось, его преследовали призраки; печаль, отражавшаяся на его лице, шла откуда-то из самых глубин души. Точно такое же лицо у него было, когда она неожиданно появилась из спальни, застав его врасплох, после чего он мгновенно переменился. Но теперь, казалось, он не осознает того отчаяния, которое она читала в его глазах. Он смотрел на нее, а у нее расширились глаза и сердце болело так, будто его пронзили кинжалом.

   Не отдавая себе отчета в том, что делает, Брайони протянула к нему руку. В мгновение ока он был рядом, встал на колени и взял ее за руку.

   — О Техас, — шепнула она с комком в горле, ибо нельзя было ошибиться: его глаза засияли, как звезды, когда она протянула к нему руку.

   — Что нужно сделать? — спросила она, потираясь щекой о его ладонь. — Я не могу видеть тебя таким несчастным. Это из-за меня?

   Она сама не верила, что это возможно, но ее сердце неудержимо билось от предположения, что она может так влиять на его настроение. Горькая усмешка появилась на его губах.

   — Из-за тебя? — Он издал короткий смешок. — И да, моя куколка, и нет. — В отчаянии он провел рукой по своей шевелюре. — Как бы объяснить тебе? Ведь это чертовски трудно. Ну, слушай.

   Он повернул ее лицо к себе и заговорил с неожиданной страстью:

   — Мне приходилось делать такие вещи, из-за которых другие люди становились несчастными. Я причинял им боль, ужасную боль. И в особенности тому человеку, которого я обожал больше всех на свете. Я был болваном, глупцом да к тому же жестоким. — Его рот от презрения к себе скривился. — Наверное, теперь пришел час расплаты. Что бы я ни чувствовал, как бы ни страдал, все это по моей вине. Вовсе не твоей или кого-то другого. Понимаешь? Я не заслуживаю и капли твоей жалости.

   — В тебе есть доброе начало, — прошептала девушка, вновь повторив слова, сказанные ею в первую ночь после похищения. — Мне все равно, что ты натворил в прошлом. И я не верю тем ужасным вещам, о которых меня предупреждал Фрэнк в отношении тебя. Я пыталась, но не смогла. Напротив, я вижу доброту, честность, даже благородство. Вот почему…

   — Продолжай, — потребовал он, когда она в смятении замолчала. — Продолжай. — Он подложил ладонь под ее подбородок и приподнял ее голову так, что она была вынуждена встретиться с ним глазами. Его собственные индигово-синие глаза смотрели проникновенно и испытующе. — Скажи, что ты хотела высказать.

   Она не могла отвести глаз от его лица.

   — Я собиралась сказать, что поэтому люблю тебя, — просто вымолвила она.

   Джим со свистом вобрал воздух и притянул ее к себе, но она освободилась, упершись руками в его грудь.

   — Нет, Техас, это безумие. Я не могу допустить этого! Я замужем за Фрэнком.

   — Пусть этот Фрэнк Честер провалится в преисподнюю! — обняв, он привлек ее к себе. Атласные волосы, обвивавшие ее шею, соблазнительно и нежно гладили его подбородок. — Я заставлю тебя забыть Фрэнка Честера, моя куколка! Заставлю тебя забыть, что ты вообще когда-нибудь была с ним знакома! — поклялся он.

   — Техас, нет! — Она отчаянно пыталась урезонить его, все еще не имея возможности шевельнуться в его крепких объятиях. — Я хочу тебя, это правда. Да простит меня Всевышний, это правда. Но это нехорошо! Мы должны бороться с этим желанием, надо пренебречь им…

   — К чертям это все, — прорычал он, и прежде чем она могла что-то еще сделать или сказать, он запечатлел на ее губах такой безумный поцелуй, что все остальное вылетело у нее из головы. Под наплывом чувств, забурливших в ней с этим поцелуем, она погрузилась в такой океан желания, из которого не было обратной дороги. Его руки сновали по ее телу, гладили ее, возбуждали до такой же степени, до какой был возбужден он сам. Она подняла руки и притянула его к себе, уже не думая ни о чем, кроме любви. Она провела пальцами по его густым, шелковистым волосам, затем распахнула рубаху, следя глазами за бугристыми мускулами на его груди.

   — Техас, Техас, — стонала она, когда он взял в ладони ее груди и ласкал их до тех пор, пока она не задохнулась от удовольствия. Он снова поцеловал ее, его губы обожгли ей рот, веки, шею. Она погрузилась в мир восторга и забыла обо всем на свете.

   А еще через минуту они, обнаженные, лежали на коврике, и танцующие блики пламени красно-золотистым светом перемещались по их прогибающимся телам. За окнами ревел ветер, раскаты грома прокатывались по горам, но они ничего не слышали. Брайони чувствовала себя в железных объятиях, ощущала огненно-жгучие поцелуи на губах, поглаживание пальцев, которое попеременно было то нежным, то напористым, и в конце концов поняла, что сейчас умрет от желания. Он лег на нее, и она водила руками по всему его телу, жадно осязая и исследуя все бугорки и выемки, одновременно охватывая его бедра своими ногами и привлекая его все ближе и ближе к себе. Он слегка прикусил ей мочку уха, поцеловал впадинку у горла и помучил ее груди языком и зубами, пока она не застонала в экстазе. Техас завис над ней, его темно-голубые глаза впились в ее глаза, страсть сотрясала его мощное тело, и лицо его еще более потемнело.

   — Я люблю тебя больше жизни, — хрипло произнес он, с глубоким удовлетворением отметив ее неуемный пыл. — И теперь, как и прежде, ты моя. Отныне и навеки, моя куколка, ты моя.

   Его слова еле дошли до нее, погруженной в океан страсти, но девушка уловила, что их смысл заключается в том, что он ставит на ней клеймо как на своей собственности.

   — Да, — шепнула она, в то время как отчаянное желание сотрясало все ее хрупкое тело.

   Волосы обвивали влажными прядями ее зарумянившееся и лучившееся светом лицо, и она до конца прильнула к его мощному телу, когда он вошел в нее с бурной напористостью.

   — Да, Техас, я твоя, — выдохнула она. — Только твоя. А ты мой. — Ее рот приоткрылся, встречая и ища его, и их тела сплелись, снедаемые желанием, страстью и любовью.

   Дождь барабанил по крыше хижины всю ночь. В чернильно-черном небе вспыхивали молнии, на секунду освещавшие ударявшиеся друг о друга стволы деревьев, умытые дождем скалы, ручей, сиявший, как серебристая ртуть, и пенившийся от ливня. Гром гремел и гремел, волнами прокатываясь от одного черного пика к другому. Ночь полнилась звуками, порожденными бурей. Но два любящих сердца не обращали на это никакого внимания. Далеко за полночь они обнимали и любили друг друга, высвободив всю страсть, столько времени копившуюся в них. И наконец, когда жемчужно-розовый восход солнца прогнал с бледного небосклона последние остатки дождя, они уснули, не выпуская друг друга из объятий.

Глава 23


   Наступил ноябрь с его морозными ночами и свежими, прохладными днями. Осенние ветры, дувшие с гор, царапали кожу так, будто несли с собой колючие песчинки. Все птицы и звери попрятались в своих гнездах и логовах, горных пещерах и трещинах, в то время как мужчина и женщина, укрывшиеся в уединенной мескитовой хижине, вели простую жизнь отшельников и все более радовались своему счастью.

   Женщина, знавшая себя под именем Катарина Честер, перестала даже думать о своем муже Фрэнке. Он стал частью ее прошлого, частью забытой ею жизни и был ей нужен, как пятое колесо телеге.

   Техас извлек ее из того туманного прошлого и дал ей любовь, нежность и чувство безопасности, каких она никогда не испытывала под кровом Фрэнка Честера. Что бы она ни чувствовала по отношению к Фрэнку, какие бы причины ни побудили ее выйти за него, все это исчезло из ее памяти и никогда не вернется. Она не желала возвращаться к нему, и теперь ее не волновало, вернется ли к ней память.

   Отныне ее интересовало только то, что происходило с ней в данное время. Чудесные дни в хижине с Техасом наполняли ее таким счастьем, о котором она не могла и мечтать. Освободившуюся от всяческих страхов и тревог девушку было просто не узнать. Подобно цветку, прежде заглушенному сорняками, а затем внезапно оказавшемуся на свободе на прелестном солнечном лугу, она расцвела и вернулась к радостям жизни. Она стала женщиной Техаса, и ей больше ничего не было нужно.

   В начале декабря задули такие жестокие ветры, что Брайони и Джим были вынуждены оставаться в хижине шесть дней кряду. Когда наконец погода установилась, Техас поехал на охоту, ибо запасы их продовольствия подошли к концу, а Брайони хотелось приготовить жаркое из оленины или фазана, чтобы хоть немного отогреться после жестоких холодов.

   Он выехал рано поутру с обоими пистолетами и ружьем, обещая ей добыть много дичи. Уже сидя в седле, он наклонился и поцеловал ее. Она встала на цыпочки и обняла его за шею. Смеясь, Джим потянул ее к себе в седло и долго и самозабвенно целовал жену. Наконец нехотя он оторвался от ее губ и спустил девушку на землю. Задохнувшись и зарумянившись, она послала ему воздушный поцелуй. Сияние ее глаз было сравнимо разве что с лучезарной аурой щек, когда она провожала глазами всадника и коня, уносившихся вниз по склону горы.

   Часом позже, убравшись в хижине, она решила тоже прокатиться верхом. Уже прошел целый месяц с тех пор, как она преодолела свой страх перед большим вороным жеребцом, которого Техас забрал с собой, когда похищал ее, и теперь ей доставляло огромное удовольствие совершать верховые прогулки на задорном жеребце, ибо, по ее мнению, широкий энергичный шаг и неутомимость коня идеально соответствовали ее способностям наездницы. Девушка чувствовала себя абсолютно естественно, когда ехала верхом на вороном, и очень полюбила его за время совместных прогулок. В свою очередь, жеребец всегда взволнованно и даже с удовольствием приветствовал ее, легко подчиняясь умелым командам хозяйки. К ее изумлению, ни единого раза он не проявил того дикого нрава и необузданности, которые в свое время отпугнули Фрэнка и Вилли Джо.

   Техас надстроил навес, служивший укрытием для лошадей, превратив его в конюшню, закрытую со всех сторон от капризов погоды.

   И вот теперь она решила, что, по всей вероятности, коню, как и ей самой, нужна разминка после застоя во время сильнейшего ветра предыдущей недели. Она вывела вороного, которого назвала Полночью, из сумрачной конюшни на бледный солнечный свет декабрьского утра и прямо с крыльца вскочила в седло. Затем щегольски заломив набок мягкую войлочную шляпу, купленную ей Техасом в мексиканской деревне, и чувствуя себя уютно и тепло в толстой куртке из оленьей кожи, купленной там же, под грохот гальки она выехала вниз по горному склону. В течение какого-то времени она ехала куда глаза глядят, наслаждаясь щебетом птах, холодным и колючим, как лезвие бритвы, воздухом и потрясающей красотой пейзажа мексиканских гор. Она часто выезжала вот так, одна, когда Техас был на охоте, так как это давало ей удивительное чувство свободы и возможность любоваться великолепием окружающей местности. В облегающих брюках, сапогах и ярко-желтой ковбойке, с красной косынкой на шее, она очень хорошо вписывалась в эту местность. Ее черные волосы были подвязаны красной лентой в виде конского хвоста, а сверху с них небрежно свешивалась шляпа. Куртка из оленьей кожи завершала картину. Девушка выглядела знающей себе цену и самоуверенной, абсолютно ничего общего не имеющей со смятенной и напуганной женщиной, которая была домохозяйкой у Фрэнка и Вилли Честеров в доме на калифорнийских холмах. Неудивительно поэтому, что двое всадников, заметивших ее с высоты каменного утеса почти в сотне футов от того места, где она рысцой ехала на жеребце, с трудом узнали ее.

   Брайони пустила жеребца по той же тропе, по которой они с Техасом приехали сюда впервые в октябре. Теперь ей было смешно вспомнить, что когда-то она испугалась при виде этой тропы. Действительно, здесь было легко ехать, если знаешь дорогу, скрытую за грядой валунов. С головокружительной высоты плато, выходящего на каньон, она любовалась величественными, поросшими соснами вершинами, вздымавшимися слева от нее, и вглядывалась вдаль, где на фоне лазурного неба виднелись багряные силуэты Сьерры. Затем она повернула Полночь домой.

   Уже прошло более двух часов с тех пор, как Брайони выехала на прогулку, и Техас, возможно, уже вернулся с добычей. Ей хотелось иметь побольше времени, чтобы хорошо протомить жаркое, приготовить выпечку из пресного теста и пирог с ягодами. Техас еще не знал, что это будет не обычный ужин, а праздничный, для чего был особый повод.

   Брайони собиралась сказать ему нечто очень важное, и не могла дождаться этого момента, чтобы увидеть его реакцию.

   У них будет ребенок.

   Девушка громко рассмеялась от радости, что скоро Техас узнает ее секрет. Конечно, еще рановато говорить наверняка, но в этом месяце ее сроки прошли, и, кроме того, уже два дня в утренние часы ее явно подташнивало при самой мысли о еде. И потом у нее было предчувствие, что это именно так. Счастье захлестывало ее. Она родит Техасу ребенка, их ребенка, и именно это сделает их жизнь полной.

   Брайони была так поглощена этими размышлениями, что не заметила людей, спрятавшихся на утесе вверху, и не видела, что из-за своего укрытия за вертикальной серой скалой они следили, как она исчезает на потайной тропке за валунами.

   Девушка быстро доехала до хижины и обнаружила, что Техас уже успел побывать здесь до нее. Он оставил ей фазана, которого общипал и разделал для нее, и записку, в которой говорилось, что он вернется до ужина с остальной добычей. Брайони повесила куртку и шляпу на крюк у двери, закатала рукава желтой ковбойки и сполоснула руки, прежде чем заняться жарким.

   Когда она разрезала тушку фазана, неожиданно лезвие ножа отломилось от ручки и со звоном упало на пол в нескольких сантиметрах от ее обутой в сапог ноги. Недовольно поморщившись, Брайони подняла его. Она не знала, как починить нож, а в таком виде им ничего нельзя было делать. Кроме того, среди скудной утвари кухни больше не было ножей.

   Затем она вспомнила о вьючном тюке. Ведь Техас купил набор ножей в той мексиканской деревеньке, где они покупали индейское одеяло и прочие вещи. Девушка поспешила в угол, где возле камина он сложил снаряжение, и стала на колени у тюка. Быстрыми движениями, следя за котелком на плите и думая о том, что еще нужно сделать, она начала рыться в самой большой сумке.

   Однако на самом дне сумки она обнаружила вовсе не ножи, а фотографию. Пораженная, Брайони вынула ее из пакета и положила на колени, чтобы рассмотреть.

   На фотографии с серебряной рамкой были изображены мужчина и женщина, судя по всему, по уши влюбленные друг в друга. Мужчина обнял женщину за плечи, а она лучезарно улыбалась ему. Мужчина, как всегда красивый и с грубоватыми чертами лица, был не кто иной, как Техас Джим Логан. А женщина — она сама.

   Сколько времени она просидела без движения, никто не знает. Сделанное ею открытие парализовало ее. Она могла лишь молча смотреть на фотографию расширившимися от изумления глазами. Девушка подняла фото дрожащими руками поближе к глазам, но оно соскользнуло и шлепнулось на пол. Ахнув, что скорее напоминало приглушенный стон, она подняла его и снова начала рассматривать.

   Она и Техас. Фото ее и Техаса. Это могло означать только одно. Когда они встретились там, на холме у моря, они не были незнакомцами друг для друга. Во всяком случае, для него она не была незнакомкой. Он часть ее прошлого. И Техас Джим Логан, и Фрэнк, и Вилли Джо — все трое они были частью ее забытого прошлого.

   В этот момент она услышала шум за дверью.

   — Техас. — Ее голос превратился в хрипящий шепот. Она еще не оправилась от шока и не могла нормально ни говорить, ни думать. — Техас…

   Но, обернувшись все с тем же изумленным лицом к двери и не имея сил сформулировать напрашивавшийся сам собой вопрос, она обнаружила, что это вовсе не Техас.

   Это был Фрэнк.

Глава 24


   Очень медленно девушка положила фотографию на пол и поднялась.

   — Фрэнк, — раздался то ли вздох, то ли рыдание. Она в ужасе глядела на громадную фигуру мужчины, стоявшего в дверях и загородившего собой свет уходящего декабрьского дня.

   Мимо него в дверь прошмыгнул с сияющими глазами Вилли Джо.

   — Это так-то ты приветствуешь своего мужа и деве-ря, Катарина? — проворчал он. — Тебе что, нечего сказать?

   Она переводила взгляд с одного мужчины на другого, и в ее душе опять что-то умерло. Затем как бы издалека она услышала за дверью голоса других мужчин. Фрэнк повернулся и рявкнул:

   — Форрестер, ты и остальные парни будьте настороже! Логая может вернуться в любой момент. Если будет необходимо, можете ранить его, но сделайте максимум возможного, чтобы оставить его в живых для меня и Вилли Джо. Что бы вы там ни делали, не подпускайте его к хижине, пока мы не покончим наши дела с моей женушкой.

   Брайони побледнела, как полотно. У нее чуть не остановилось сердце, когда она увидела Фрэнка. А теперь, когда до нее дошел смысл его зловещих слов, оно забилось так, что, казалось, заглушает все остальные звуки.

   — Фрэнк, что ты здесь делаешь?! — крикнула она. У нее сорвался голос. Она облизнула губы и вновь попыталась что-то сказать: — Как… как ты меня нашел?

   Он шагнул к ней с потемневшим от ярости лицом. Его мускулы буграми перекатывались под тяжелым пальто из оленьей кожи, когда он схватил ее за плечи так, что пальцы его рук врезались в кожу.

   — Мы следовали прямо за вами, дорогая, что было поистине легко и просто. Разве ты не рада мне? — Его смешок звучал отвратительно. Глумясь над ней и тряхнув ее за плечи, он продолжал: — Ну, а где же поцелуй твоему мужу, который обшарил все закоулки, чтобы спасти тебя от мерзкого стрелка, утащившего тебя с собой? Давай, моя любовь, не увиливай. Покажи, как ты благодарна за спасение.

   Вилли Джо пробрался поближе и схватил Брайони за волосы.

   — Что-то она не проявляет радости, Фрэнк?

   Старший брат отпустил ее плечи, и Вилли Джо рванул ее к себе. Он так тянул ее за волосы, что она вскрикнула от боли, на что Вилли Джо лишь хихикнул:

   — В чем дело, разве ты не хочешь спастись от Техаса Джима Логана, Катарина? Разве тебе не хочется посмотреть, что произойдет с этим убийцей и сукиным сыном?

   — Прекрати! Отпусти меня! — Она оттолкнула Вилли Джо изо всей силы, и ей удалось вырваться.

   Тяжело дыша, она попятилась от них, испытывая панический ужас, когда они подступили к ней с двух сторон. Теперь ее мозг работал четко, поскольку главная угроза была направлена против Техаса. Они хотят убить его. Их было слишком много, чтобы он мог справиться с ними, и, кроме того, они захватят его врасплох, когда он вернется. Она обязана увести их отсюда и не дать им возможности причинить ему вред.

   — Фрэнк, выслушай меня, — отчаянно заговорила она, вытянув руку вперед, как бы для того, чтобы он не напирал на нее. — Я… я хочу, чтобы ты забрал меня отсюда. Прямо сейчас! Пожалуйста, забери меня домой. Я поеду с тобой. Я буду тебе хорошей женой. Давай уедем прямо сейчас.

   Он закинул голову назад и расхохотался, и от дикой злобы, явственно прозвучавшей в его смехе, она похолодела.

   — Милочка моя, ты, должно быть, считаешь меня по меньшей мере идиотом. Неужели ты думаешь, что я нуждаюсь в подержанном товаре? Ты полагаешь, что мне нужна женщина, обманувшая меня, опустившаяся до того, что обманула меня с человеком, которого я ненавижу больше всего на свете?

   — Я не обманывала! — солгала она, сверля его своими огромными зелеными глазами. — Фрэнк, клянусь, я…

   — Обманщица! — С диким бешенством он схватил ее и отбросил к стене. — И ты думаешь, я поверю? Я видел тебя сегодня на прогулке, вольной, как птица в небе! — Он хрипло дышал, и глаза на его темном лице горели жутким огнем. — Нет, ты здесь не пленница, Катарина. Ведь ты делишь вон то проклятое ложе с Логаном, не так ли? Ты выглядела там на краю каньона, как луговой жаворонок, и вернулась так же беззаботно обратно к Логану. — Он поднял руку и ударил ее кулаком в лицо. — Лживая сука! Мне следует убить тебя вместе с Логаном и отдать ваши трупы на съедение канюкам.

   От удара Брайони охнула. Вспухшая челюсть отчаянно заныла. Она подняла руку, пытаясь защититься от нового удара. Фрэнк схватил ее за руку и резко заломил ее за спину. Затем он притянул девушку спиной к своей груди. Вилли Джо глумливо любовался происходящим.

   — Не волнуйся, Катарина. Мы пока еще не собираемся убивать тебя, — насмехался он. — Мы просто зададим тебе небольшую трепку, которая послужит тебе уроком, а потом мы с тобой малость поразвлечемся — ты и я, как мне давно-давно хотелось. Ну, а уж потом мы убьем тебя, милочка. Так что расслабься, девочка. У тебя еще осталось два или от силы три часа жизни, после чего мы отправим тебя в преисподнюю вместе с твоим любовником.

   — Нет… нет! — Она попыталась вырваться из рук Фрэнка.

   Слезы ручьями бежали по ее щекам. Когда Вилли Джо с ухмылкой поднял руку, чтобы ударить ее, она изловчилась и ударила его сапогом в пах. С криком боли он рухнул на пол. Доведенная до крайности, Брайони ударила сапогом Фрэнка по лодыжке, и на секунду он выпустил ее из рук. Этого-то ей и было нужно. Она стрелой метнулась от него и схватила первое, что подвернулось ей под руку. Это была кочерга, которой она с Техасом пользовалась, когда нужно было поправить дрова в камине. Она резко развернулась, размахивая ею перед собой, когда братья бросились к ней.

   — Назад! Назад! Я убью вас, если вы сделаете еще хоть шаг! — завизжала девушка, и оба мужчины замерли на месте.

   — Лучше вам убраться отсюда, да поскорее, пока Техаса нет. Он убьет вас обоих и ваших паршивых приятелей! И я не шевельну пальцем, чтобы помешать ему!

   Вилли Джо оскалился, вытаскивая пистолет.

   — Нет, пташка, будет вовсе не так, как ты говоришь. Мы убьем Логана, а тебя заставим быть зрительницей. Мы снимем с него скальп точно так же, как с того старика-индейца, над которым ты так рыдала.

   Брайони, похолодев, смотрела на него, и кочерга вывалилась из ее рук.

   — Что вы?.. — Она закрыла глаза, а его слова, как колокол, звенели у нее в голове, резонируя снова и снова. «Мы снимем с него скальп… скальп… точно так же, как… мы снимем скальп…»

   И вдруг ее пронзила убийственная боль. Она не выдержала и, задыхаясь, закрыла глаза. Перед ней молнией пронесся целый рой образов: она с Техасом на фотографии, индейское одеяло, купленное в деревне, старая смуглая шайенка; затем эти образы сменились следующими, казавшимися такими же живыми: высокий воин с боевой раскраской на лице, вождь с глубоко поставленными глазами и двумя темными косами; окровавленная лагерная стоянка, растерзанные тела… и вновь вождь… вождь… Два медведя! Два медведя!

   Раскалывая мозг, к ней с убийственной ясностью возвращалась память, заставив ее схватиться за виски. «Два медведя!» — зарыдала девушка, и слезы застлали ей глаза.

   Вилли Джо отбросил ногой кочергу, а Фрэнк схватил девушку за руку. Брайони яростно воззрилась на них.

   — Вы убили его! Моего nihu'. Вы убили его и скальпировали.

   — Ну и что, — пробормотал Фрэнк, глядя на ее пепельно-серое, обезумевшее лицо. — Значит, ты наконец припомнила. Долго же возвращалась к тебе память. Наверное, ты вспомнила и все остальное, не так ли?

   Мало-помалу ее память подсказывала ей все, что случилось после того злосчастного события, и она все яснее понимала происшедшее. Ужас охватил ее, и она, потрясенная, устремила взгляд на жесткие, оливковые глаза Фрэнка.

   — Значит, это была ложь, с начала до конца — ложь. — В полубессознательном состоянии она тряхнула головой.

   У Брайони было такое ощущение, словно она с трудом пробирается через густые джунгли в отчаянных поисках проторенной тропинки. Слова, срывавшиеся с кончика языка, превращались в тихий, скрипучий шепот:

   — Я никогда не была твоей женой. Ты… ты взял меня обманом, для тебя это была просто шутка. Ты сделал это только для того, чтобы грязно отомстить… моему мужу — Джиму. — Ярость затопила ее, как прорванная плотина. — Ты, проклятый мерзавец, враль и свинья! — бросилась девушка на него, готовая выцарапать ему глаза. — Как ты посмел… как ты посмел?

   Он легко отбил ее нападение, но она успела расцарапать ему ногтями лицо. Вилли Джо прыгнул сбоку и схватил ее за шею. Прижав ее, он приставил пистолет к виску девушки так, что дуло впилось в ее кожу.

   — С нас хватит, пташка. Только пикни еще, и я всажу пулю в твой черепок прежде, чем ты успеешь моргнуть. Дошло до тебя?

   Задыхаясь и все еще кипя от возмущения, она кивнула, боясь, что голос может подвести ее. Ей страстно хотелось убить их, обоих выродков, но она не знала, как.

   Фрэнк стоял перед ней со странным выражением на лице. Если бы она не знала его, то могла бы подумать, что ему совестно. Но она-то знала его! Брайони смотрела на него, и ее глаза сверкали от ненависти, а ногти пальцев впились в ладони от беспомощности. Если бы она только могла, то разорвала его на куски.

   Тихая глумливая ухмылка Вилли Джо резанула ей ухо.

   — Вот мы и прихватили тебя, наша благородная и могучая миссис Логан, мадам, не так ли? Мы преподали тебе и старине Техасу хороший урок за то, что вы разозлили братьев Честер, не правда ли?

   Именно в этот момент она вспомнила о Джиме, который вот-вот должен был вернуться и угодить в приготовленную для него западню. В отчаянии она издала приглушенный вопль. Что-то нужно предпринять, чтобы предупредить Джима. Но было поздно. Снаружи началась стрельба.

Глава 25


   Джим возвращался крайне довольный собой. У него удачно прошла охота, и он спешил домой к женщине, которую обожал. Он даже улыбнулся сам себе, представляя, как Брайони выбежит встретить его. Да, все обернулось гораздо лучше, чем он мог ожидать, когда увез ее из того дома в Калифорнии. Хотя память к ней еще не вернулась, она вновь полюбила его, и он знал, что сделал ее счастливой. К ней вернулся ее веселый задор, которым он так дорожил, и день ото дня жена становилась все красивее и жизнелюбивее.

   Эти дни и ночи в горах были лучшими в его жизни. Отчасти ему не хотелось, чтобы они когда-нибудь подошли к концу. Однако он понимал, что приближается тот момент, когда ей придется столкнуться со всей правдой. Теперь Брайони доверяла ему. Она была в безопасности и довольстве. Джим был убежден, что, если он осторожно расскажет ей все, жена сможет осознать, кто она такая в действительности и как коварно ее обманули братья Честер. Он питал уверенность, что у нее полегчает на сердце, когда она узнает, что на деле является его женой и что у них есть свой дом и счастливое будущее ждет их в Техасе. Уже в течение целой недели он обдумывал, как рассказать ей об этом, и задавался вопросом, наступил ли подходящий момент, или целесообразно подождать еще неделю или месяц. Может быть, сегодня вечером, когда они покончат с ужином, когда сядут у камина и будут прислушиваться к завыванию ветра за окном…

   Плавное течение мыслей нарушилось, когда Пекос неожиданно поднял голову, навострил уши и фыркнул.

   Джим похлопал его по загривку.

   — В чем дело, парень? Кони?

   По сути, не было причин для беспокойства, если не считать этого мимолетного знака и не учитывать какое-то шестое чувство, предупреждавшее его об опасности и сформировавшееся на основе многолетнего жизненного опыта. Поэтому Джим нахмурился и чуть отклонился от обычного маршрута у поворота, за которым тропка шла прямо к хижине. Проворно привязав гнедого к стволу мескитового дерева, он, крадучись, быстрыми перебежками двинулся вперед, чтобы выяснить обстановку. Все его тело напряглось, как туго натянутый лук, и все его мысли были о том, угрожает ли опасность Брайони. Он вытащил кольт и, затаив дыхание, из-за укрытия посмотрел в сторону хижины.

   Его словно кипятком ошпарило, когда он увидел возле хижины пять лошадей на привязи и трех мужчин с пистолетами в руке, пристально наблюдавших за тропой. Затем его мысли как бы раздвоились: с одной стороны, он ужаснулся, поняв, что Брайони находится в опасности, с другой, — более трезво оценив ситуацию, он заметил и узнал двух из пяти жеребцов. Это были мустанг и большой чалый конь, принадлежавшие братьям Честер. И он также понял, что они должны быть в хижине с его женой.

   В его душе боролись два чувства: холодная ярость и одновременно жуткий страх за жену. Затем он услыхал вопль Брайони в хижине. Слов он не разобрал. Потом наступила тишина. Джим бросился вперед, по возможности держась в укрытии, пока ему не пришлось выйти на открытое пространство. Он находился в пятидесяти футах от троицы пришельцев, когда выпрыгнул на тропу, и все трое, услышав шум, тут же развернулись и выстрелили. Но Джим был точнее, прогремели три выстрела из его кольта, и все попали в цель: противники рядком свалились в песок. Джим, не останавливаясь, бежал к хижине.

   Дверь распахнулась, и Честеры выскочили на крыльцо. Вилли Джо держал Брайони перед собой, прикрываясь ею, как щитом. Джим увидел, что ковбой приставил пистолет к ее виску.

   — Логан, бросай оружие, — рявкнул Фрэнк Честер, неторопливо шагая по крыльцу. В его руках был шестизарядный револьвер, нацеленный в грудь Джима. — Только попробуй что-нибудь предпринять. Одно движение, и Вилли Джо проделает дырку в голове леди.

   У Джима сдавило виски. Сверля врагов глазами, он, подобно пантере, замерев на месте, был готов к прыжку, чтобы нанести смертельный удар. Стрелок не решался кинуть взгляд на Брайони, понимая, какой ужас должен был отразиться на ее лице. Если бы он увидел это, то мог пойти на крайность, что было бы неразумно, так как в результате и он, и она могли погибнуть. Поэтому, пока его мозг метался в поисках выхода из этого отчаянного положения, стрелок не сводил глаз с Фрэнка и Вилли Джо, держа курки пистолетов на взводе. Но вновь раздался голос Фрэнка, в котором отчетливо прозвучала насмешливая нотка:

   — Бросай оружие, Логан! Сию минуту! Или я подам команду Вилли Джо. Ведь девушка слишком хороша, чтобы раздробить ее голову на куски, а? Итак?

   Больше Джим не колебался. Он бросил пистолеты. Брайони издала вопль, когда Вилли Джо отшвырнул ее от себя, и упала на песок у ног мужа.

   Он быстро нагнулся и помог ей подняться, поддерживая ее обеими руками. Ее личико было белым, как мел, и влажным от слез. Глаза девушки казались огромными и застывшими от ужаса, когда она вцепилась в его руку, чтобы не упасть.

   — Они ничего не сделали тебе? — быстро спросил он. — Ты в порядке?

   — Да, но они собираются убить нас обоих, Джим. Что будем делать?

   Он не успел ответить, так как снова прозвучал голос Фрэнка, смотревшего на них с ухмылкой с крыльца. Но, что странно, несмотря на пренебрежительный вид, его лицо стало необыкновенно бледным, а оливковые глаза горели особенно ярким светом.

   — Ну что, Катарина, теперь ты видишь, какие неприятности доставляет тебе этот тип? — Фрэнк издал хриплый смешок. — Тебе следует держаться за нас с Вилли Джо, и тогда ты будешь великолепно себя чувствовать дома, в Сан-Диего.

   Брайони выпрямилась, сомкнув руки в кулаки. В ее глазах зажглись изумрудные огоньки.

   — Не смей больше называть меня Катариной! — с ядовитой угрозой крикнула она ему. — Ты просто куча бизоньего дерьма — и ты, и твой мерзопакостный братец! — Она тряхнула головой, и ее гордый, прелестный подбородок взвился вверх тем движением, которое так хорошо помнилось Джиму. — Лучше я погибну со своим настоящим мужем, чем останусь жить с тобой!

   Она услышала, как Джим пораженно присвистнул, и обернулась к нему.

   — Так ты вспомнила, — хрипло прошептал он. — Значит, ты все знаешь?

   — Да, я знаю. — Брайони печально погладила его щеку, не в силах оторвать глаз от его изумленного лица. — Знаю, но вряд ли от этого нам станет лучше, ведь так?

   Внезапно Вилли Джо прыгнул вперед, дико размахивая пистолетом.

   — Заткни пасть, ты, проклятая сучка! Думаешь, мы пожалеем тебя, потому что ты женщина? Думаешь, мы позволим тебе беспардонно оскорблять нас? Да я прикончу тебя сию секунду и заткну твой поганый рот. Я наделаю в твоей шкуре столько дырок, что стервятникам ничего не достанется на обед!

   — Нет, Вилли Джо! — резко бросил Фрэнк, полуобернувшись к брату. — Погоди…

   Но худосочный, жилистый ковбой проигнорировал его. Слова Брайони напомнили ему о ее презрении по отношению к нему в тот вечер, когда он появился на вечеринке в Трайпл Стар, и ее надменность, как и в тот раз, раскалила до предела ярость, которая с тех пор не давала ему покоя. Убийство брата, стычка в хижине, ядовитые слова Брайони довели его до точки. Он поднял пистолет и прицелился ей прямо в сердце. Проклиная ее, Вилли Джо нажал на спуск.

   Одновременно с этим Джим толкнул Брайони на землю, прикрыв ее своим телом, а Фрэнк Честер бросился грудью на пистолет брата, чтобы выхватить его. Пуля пробила ему грудь. Во все стороны полетели брызги крови. Тело Фрэнка взлетело в воздух, перелетело через перила крыльца и шлепнулось на каменистую землю. Из его горла вырвался лишь предсмертный хрип.

   А в следующий миг Джим схватил с земли свой пистолет, пока Вилли Джо в ужасе и смятении пятился назад. У последнего широко раскрылся рот, когда он увидел рухнувшее на землю тело брата, струю крови, хлынувшую из его груди, и все еще дымившийся пистолет в своей собственной руке. Затем краем глаза он заметил, что Джим схватил свой кольт и вскочил на ноги. Вилли Джо быстро прицелился и выстрелил. Но Джим опередил его, влепив пулю ему точно между глаз. Пуля худосочного ковбоя пошла мимо цели и ударила в скалу. Ковбой упал навзничь, расставшись с жизнью в тот самый момент, когда пуля пробила ему череп. Все еще лежавшая на песке Брайони при виде этой картины почувствовала приступ тошноты и быстро отвела взгляд.

   Затем Джим склонился над ней и помог встать. Он заключил ее дрожащее тело в объятия.

   — Все позади, Брайони. Все-все позади. Больше они никогда не смогут причинить тебе вреда.

   Она прильнула к нему всем телом, крепко обняв мужа, словно желая показать, что больше ни за что на свете не отпустит его от себя.

   — Не могу поверить, что ты в безопасности. Мы оба спасены. Это просто чудо. — Прерывистый смех вырвался из ее груди, когда она коснулась его щеки, его губ. — О Джим…

   — Катарина. — Оба они услышали это имя и предсмертный хрип, последовавший за этим, и одновременно уставились на окровавленное тело Фрэнка Честера.

   — Фрэнк? — Брайони была уверена, что он мертв, но оказалось, что в его огромной туше оставался проблеск жизни. Она сделала шаг в его сторону, борясь с подступавшей тошнотой от вида и смрада, исходившего от его зияющей раны. Джим с мрачным видом шел рядом.

   Не было сомнения в том, что Фрэнк подавал последние признаки жизни. Глядя на его измученное лицо и кровь, хлеставшую из отверстия в груди, Брайони почувствовала себя дурно. Чтобы прийти в себя, она несколько раз глубоко вздохнула и опустилась рядом с ним на колени.

   — Фрэнк. Мы здесь, рядом с тобой.

   Ее изумило, куда подевалась ее ненависть к этому человеку. Глядя на него, умирающего, беспомощного, стонущего от боли, она понимала, что должна что-то почувствовать по отношению к нему, но нет, ничего этого не было. Она жаждала его смерти, но, видя его при смерти, не ощутила удовлетворения. Ее кольнула мысль, что он погиб, пытаясь удержать Вилли Джо от выстрела. Он получил пулю, предназначавшуюся ей. Ее изумлению не было предела. Застыв над ним, она покачала головой и прошептала:

   — Почему, Фрэнк? Почему?

   Его оливково-карие глаза в отчаянии сосредоточились на ее лице. Рука чуть шевельнулась.

   — Катарина, — задыхаясь, просипел он. — Про… сти… ме… ня.

   — Да, Фрэнк. Все позади. — Она положила руку на его ладонь. Он сжал ее на секунду, собрав остатки былой мощи, затем обмяк. Брайони явственно чувствовала, как жизнь уходит из его пальцев. Его рука повисла. Лицо свела судорога. Последний стон, и его не стало. Не стало этого огромного медведя, использовавшего ее, обманувшего, а перед самой смертью спасшего ее от гибели. В горле девушки застрял хрип, и она, наклонившись над телом, закрыла глаза. Джим шагнул к ней и поднял ее.

   — Брайони, пойдем. Больше здесь нечего делать.

   Она позволила ему увести себя. Они проследовали по тропинке, пока не дошли до большой гладкой скалы. Джим снял свою куртку из оленьей кожи и накинул ее на дрожащие плечи жены. Он опасался, что она может упасть в обморок.

   Прохладный вечерний бриз колыхал ветви деревьев и шевелил кустарники под ними. В небе со свистом кружил ястреб. Джим молча вглядывался в бледное лицо жены, проклиная себя за то, что ему не удалось увезти ее в такое место, где она была бы избавлена от этих мук. Как раз в тот момент, когда она немного пришла в себя и окрепла, ей было суждено пройти и через такое испытание. Проклятые Честеры. То, что они погибли, нисколько не умаляло боль, которую они причинили ей. Они заслуживали отнюдь не такой легкой и быстрой смерти…

   Брайони подняла на него глаза. На ее прекрасном лице отражалось удивление.

   — Ты нашел меня, — тихо, словно видя его впервые, сказала она. — В тот день на холме в Сан-Диего. Ты приехал за мной. Но почему?

   — Разве ты не знаешь ответа?

   Зеленые глаза всматривались в его лицо:

   — Нет. Не могу понять. После всего того, что было между нами, ты приехал за мной? Неужели ты хотел, чтобы я вернулась?

   — Я всегда хотел этого. — Он схватил ее за руки. — Брайони, неужели ты еще не поняла, что я не могу жить без тебя?

   Она покачала головой, все еще потрясенная чередой событий и пытаясь понять его логику.

   — Ты похитил меня… то есть забрал меня от Фрэнка и Вилли Джо, чтобы спасти от них. Было ли причиной то, что ты считал себя виноватым в том, что они причинили мне? Потому что ты считал это своим долгом?

   — Брайони, прекрати! Не будь глупышкой! Когда я увидел тебя на том холме, я почувствовал себя счастливейшим человеком на земле! До того момента я считал тебя погибшей. Я потерял всякую надежду. И вдруг это чудо! Я не верил своим глазам. Когда выяснилось, что с тобой произошло, что ты совсем забыла о своем прошлом, обо мне, обо всем, я думал, что не выдержу этого. Но я знал одно — нужно увезти тебя от Честеров. Я бы сказал тебе всю правду безотлагательно, но мне хотелось уберечь тебя от новых потрясений, так как доктор из Сан-Диего предупредил меня об этом. Он сказал, что твой мозг находится в таком состоянии, что…

   Она резко прервала его объяснения:

   — Но, Джим, ты же говорил, что я не нужна тебе, ты возненавидел меня. Ты сказал…

   — Перестань! — оборвал он с гримасой боли. — Не напоминай мне об этом. Я и сам знаю, каким был болваном — жестоким, презренным болваном!

   На его лице опять появилась гримаса отвращения; он крепче обнял ее за плечи и с отчаянием в голосе проговорил:

   — Брайони. В тот вечер в таверне ты говорила мне о необходимости прощения. Ты была права. Ты всегда умела прощать, умела любить. А я не понимал этого, честное слово. Я осознал теперь, что если любишь, то принимаешь человека таким, какой он есть, дорожишь всем, что в нем есть. Я был неправ, когда считал, что ты обязана переменить свой характер. Оказалось, что больше всего на свете я восторгался твоим задором, твоим мужеством, и эти-то чудесные черты твоего характера я пытался заглушить! Теперь-то я знаю, что есть только один человек, которого нужно простить. Я не заслуживаю этого, но, Брайони, клянусь, если только ты сумеешь простить мой идиотский эгоизм, я…

   — Замолчи. — Она чуть притронулась к его губам. Улыбка, светлее и радостнее солнечного луча, осветила ее лицо. — О Джим, нам нечего прощать!

   — Будь я проклят, если нечего! — отозвался он, и в глазах его появился темно-кобальтовый блеск. — Выслушай меня, Брайони…

   Она нагнула к себе его голову и нежно поцеловала его в губы. Затем посмотрела на мужа влюбленными глазами.

   — Нужно ли мне напоминать? В последнее время у меня совсем отбило память. Может, у тебя и есть основания просить меня о прощении, но, клянусь тебе, мой один-единственный супруг, я не помню, за что.

   — Брайони! — опять начал было он.

   Но она остановила его, нежно погладив по щеке:

   — Нет, любовь моя. Не будем говорить об этом. Нам нечего прощать. Прошлое позади и забыто. Отныне и навсегда между нами будет только любовь и никаких невзгод.

   — Черт меня дери, если я заслуживаю такую девушку, — хрипло выговорил он, так крепко прижав ее к себе, что она задохнулась от восторга. Он страстно поцеловал ее, а затем прошептал ей в ухо: — Но я нашел тебя, и ты теперь навечно со мной.

   — То же самое я должна сказать о тебе, — пробормотала Брайони, ловя его поцелуй. А затем внезапно в приливе чувств воскликнула: — О Джим, никогда не отпускай меня от себя!

   — Никогда! — поклялся он, прильнув к ее губам. Он целовал ее с такой страстью, которая не оставляла сомнений в его решимости. — Этого не будет ни за что и никогда!

   Несмотря на смерть и опустошение недалеко от них, возле хижины, они чувствовали себя изолированными от всего, купаясь в море луговых цветов. Они прижались друг к другу в упоительном желании, понимая, что жизнь дала им еще один шанс на счастье.

   И когда лиловая вечерняя заря осветила мощные горные пики и окрасила небо в розовые, алые и золотистые тона, силуэты двух фигур — мужчины и женщины — все еще виднелись в тени скалы; они стояли, тесно прижавшись друг к другу, и их обоюдная любовь была сильнее и нежнее, чем когда-либо прежде.

Глава 26


   В ту ночь до полнолуния оставалась одна четверть. Яркий месяц плыл высоко над вершинами, проливая холодный белый свет на землю и воду, придавая блеск ручью за хижиной и серебристый оттенок туману, поднимавшемуся над соснами в темное небо, подобно хрустальному дымку. Ночные животные, едва видимые в свете призрачной ночи, рыскали в поисках дичи по первозданным хребтам и склонам гор. Они пробирались и к мескитовым стенам хижины, но их присутствие не беспокоило ее обитателей. Мужчина и женщина чувствовали себя там безопасно и уютно, вдали от каких-либо опасностей и забот, упиваясь благословенным покоем у домашнего очага.

   Джим потратил не один час на погребение убитых и обслуживание их коней, и когда наконец они с Брайони покончили с этими делами, то переоделись в чистую свежую одежду и обогрелись у камина в эту холодную декабрьскую ночь, прежде чем уселись за обильный ужин, приготовленный Брайони. На столе были жаркое из оленины и фазана, горячая выпечка с медом и пирог с ягодами, только что снятый с плиты и еще дымящийся. Брайони подала его вместе с крепким черным кофе.

   Им было о чем поговорить, и между ними не оставалось больше никакой недоговоренности, когда они высказывали друг другу все накопившееся в душе каждого и все, чего опасались и о чем мечтали в тот период, когда судьба раскидала их в разные стороны.

   Брайони рассказывала о том, как была захвачена шайенами и как Честеры зверски убили Быстрого оленя, старого вождя Два медведя и остальных индейцев, которые сопровождали ее в обратном путешествии домой, к Джиму. Теперь у нее была возможность помянуть своих друзей шайенов, погоревать о них. Однако к этому горю примешивалась и радость. Когда к ней вернулась память, камень упал с ее души, ибо до этого она не понимала причины своей тоски.

   Тоска мучила Брайони тем сильнее, что ее корни были неведомы ей, а теперь она могла горевать, все понимая, с открытыми глазами, и это было своего рода бальзамом на рану, щемившую ее душу. Ей было тяжело рассказывать о том периоде, когда она жила с Честерами, и Джим не стал расспрашивать ее. Они оба понимали, что она считала себя и вправду женой Фрэнка, и Джим хорошо сознавал, что она переживает из-за этого обмана. Ему лишь хотелось сохранить жену от новых переживаний.

   Он перевел разговор на рассказ о себе и описал собственное отчаяние, когда не смог отыскать ее следов в ту страшную грозовую ночь. Лишь единожды он обмолвился о том, что произошло между ними в таверне «Тин Хзт», когда она убежала от него в ту бурю. Он убедил ее, что никогда не был любовником Руби Ли и что со дня знакомства с Брайони у него не было ни одной другой женщины. А то, что он сказал ей на этот счет в ту жуткую декабрьскую ночь год назад, имело целью досадить ей. Он описал ей все отчаяние и тоску, испытанные им в период многомесячных поисков, надежду, что найдет ее, и последующее разочарование, когда решил, что скорее всего ее нет в живых. В своем изложении Джим не пропустил ни единой детали до того момента, когда случайно увидел ее на холме, выходящем на залив. При этом он обнял ее и целовал с тем же упоением, что и в тот чудесный день, не оставив в ее душе ни капли сомнения в силе своей любви.

   Некоторое время они сидели у огня, пожирая друг друга глазами, нежно прикасаясь и поглаживая друг друга, наслаждаясь тем, что они наконец вместе. Затем Джим заговорил, зарывшись лицом в волосы жены:

   — Когда мы решим уехать отсюда, мне бы хотелось вернуться в Трайпл Стар, моя куколка. Я знаю, что Дэнни и Росита больше всего на свете мечтают, чтобы ты вернулась домой.

   Брайони, лежавшая в его объятиях, села и взволнованно, с зарумянившимися в отблесках огня щеками заговорила:

   — Как же я скучаю о них! О да, конечно, мы вернемся туда. Только соберем вещи — и в путь. Я полюбила эту хижину, Джим, но ведь Трайпл Стар — наш дом.

   Он хмыкнул.

   — Я очень надеялся, что ты этого захочешь. А что ты думаешь насчет того, чтобы жить там семьями? Дело в том, что, перед тем как я уехал, Дэнни казался здорово увлеченным племянницей Дюка Креншо. Полагаю, он уже решился и женился на ней.

   — Дэнни? Женился? — Ей потребовалась минута, чтобы переварить эту потрясающую новость, а затем она пришла в восторг: — Господи, ну, конечно, мы объединимся с ними на ранчо! Ведь твой отец оставил его вам обоим! Скажи, что собой представляет эта племянница Дюка. Она хороша собой? Славная? Она будет для Дэнни хорошей женой?

   Джим растерянно пожал плечами.

   — Сказать по правде, я чувствовал себя в то время слишком несчастным, чтобы обратить на это внимание. Но, полагаю, старина Дэн не ошибется, — продолжал он задумчиво. — Понимаешь, Брайони, мне не просто было поселиться на ранчо. Но когда я обжился там, здорово полюбил наш старый родительский дом. Если не считать того, что без тебя он стал мне не мил. — Джим обхватил ладонями ее лицо. — Я уже говорил тебе в свое время, что никогда не отпущу тебя и что найду тебя даже на краю света. — При этом он удрученно покачал головой. — Тогда я даже не думал, что ты дашь мне шанс доказать это, моя куколка.

   Брайони засмеялась.

   — Да и я не думала. — Затем ее лицо посерьезнело. — Джим, есть одно дело, которое мне нужно выполнить, когда мы поедем домой… еще до того, как мы доберемся до Трайпл Стар.

   Он поднял бровь, и она торжественно продолжила:

   — Я хочу найти кочевье старого вождя Два медведя. Я должна вернуться к шайенам и рассказать им, что случилось: что Быстрый олень храбро погиб, пытаясь спасти меня, и что все остальные были истреблены на ночевке.

   — Брайони, наверное, они послали своих разведчиков, — мягко ответил Джим. — Должно быть, они нашли их тела и поняли, что произошло.

   — Даже если это так, мне нужно посетить их. Два медведя был для меня отцом, Джим, даже большим отцом, чем Уэсли Хилл. А Женщина-антилопа подарила мне то одеяло, она мать Быстрого оленя и обращалась со мной как со своей дочерью. Мой долг найти их… объяснить, что случилось, отдать дань уважения и памяти тем, кто погиб. Мне трудно объяснить это, но я чувствую в душе, что это моя обязанность. Если ты не захочешь поехать со мной, то я съезжу одна и вернусь в Трайпл Стар, как только выполню свой долг.

   — О нет, так не пойдет! — Он снова обнял ее. — Больше ты не покинешь меня. Я никуда не отпущу тебя, тем более — в самый центр прерии.

   — Ну, — задумчиво ответила девушка, подперев щеку пальцем. — Я, конечно, могла бы это сделать, ибо шайены научили меня всему, что требуется для выживания в прерии. И потом я знаю, где их искать…

   — Брайони, — предупреждающе сказал Джим, и в его голубых глазах сверкнул грозный огонек. — Не дразни меня. Еще слово, и я поколочу тебя.

   — И, кроме того, — продолжала она, делая вид, что не слышала его угрозы, но с озорной искоркой в глазах, — если ты волнуешься по поводу встречи с шайенами, то не нужно волноваться, так как я не дам им причинить тебе вреда. Я дочь цисцистас, и они никогда не тронут ни меня, ни моего спутника. Ты будешь в полной безопасности.

   — О, неужели? Какой стыд, что я не могу сказать того же! — Тут Джим схватил жену, не обращая внимания на ее попытки вырваться. — Вот ты и дождалась. — Он положил ее поперек своих коленей и звонко шлепнул чуть пониже спины. Брайони опять попыталась освободиться, но он перевернул ее на спину и прижал к полу, зажав руки в запястьях железной хваткой. — Для твоей информации, querida. Я вовсе не боюсь встречи с шайенами, и мне хотелось бы сказать им несколько теплых слов в благодарность за гостеприимство, проявленное ими в отношении моей беспокойной и недостойной жены!

   — Беспокойной! Недостойной! — Она перестала бороться и спокойно лежала, глядя на него с показным возмущением. — Только что ты говорил, что я единственная женщина, которую ты когда-либо любил! А теперь ты осмеливаешься называть меня беспокойной и недостойной?

   Он хмыкнул.

   — Я не хочу, чтобы у тебя распухла голова.

   — А почему бы и нет? Она будет хорошо смотреться на фоне моего распухшего живота.

   — Что?!

   Пораженный ее тирадой, Джим отпустил жену. Она села, и довольная улыбка осветила ее милое лицо.

   — Ну, ведь ты слышал, что я сказала, — мурлыкала она, откидывая назад упавшую на лоб прядь волос. — Я собиралась сказать тебе об этом весь вечер, но так и не собралась. Да, моя любовь, у нас будет ребенок.

   — Когда ты узнала? — пораженно спросил он. — Почему ты ни словом не обмолвилась об этом раньше?

   — Я заподозрила это всего несколько дней назад. Я даже не уверена полностью и сейчас, — призналась девушка, но Джим не дал ей договорить.

   — А я уверен, — твердо сказал он взволнованным тоном. — Это должно быть именно так.

   — Я тоже так думаю, — шепнула она, и ее радость отразилась в изумрудных глубинах глаз. — О Джим, я в положении! И у нас будет ребенок! Он или она родится на Трайпл Стар. И тогда у нас будет все, чего мы всегда хотели — наш дом, наши дети, наша совместная жизнь!

   — Все, чего я хотел, — это ты, — хрипло произнес Джим. — Моя куколка, моя единственная любовь.

   Затем он подхватил ее и понес в спальню, и на этот раз в отличие от того, как это было в их первый день в этой хижине, у нее не было ни малейшего желания останавливать его. Она обвила руки вокруг шеи мужа и целовала его со всей нежностью своего женского сердца и с таким желанием, которое невозможно было заглушить. Он раздел ее, а она его, и они согревали друг друга своими телами в эту холодную декабрьскую ночь. Он нежно уложил ее в постель. Тепло, зародившееся в Брайони, когда он прильнул к ее губам, быстро разгорелось в пламя. Он гладил эбеново-черные волосы, струившиеся вдоль ее обнаженной спины, прижимаясь к ее податливому телу. Их тела двигались в едином ритме, она поглаживала бугры его мускулов, и их сердца бились синхронно. Ьрайони постанывала и все крепче прижимала его к себе.

   Прикосновение его рта к ее соскам возбудило их так, что они превратились в твердые, жесткие бугорки, а его руки скользнули ниже и довели ее страстное желание до белого каления. Он подвел ее к пику страсти и утолил ее только тогда, когда его мужская плоть оказалась глубоко в ее чреслах и погружалась в них вновь и вновь, пока не последовал обоюдный взрыв, горячей волной разлившийся по их жилам. Они соединились в пламенном союзе, после чего лежали бездыханными и изнуренными. Так в молчании прошло несколько минут.

   — Джим. — Брайони прильнула поближе к его плечу, и ее волосы шелком прошлись по груди мужа. — Дай мне обещание.

   — Что угодно, querida.

   — Не допусти, чтобы мы когда-нибудь расстались. — Ее голос дрожал, когда она повернула к нему лицо и заглянула прямо в глаза. — Я не вынесу этого. Ты мне так нужен.

   — Клянусь. — Голубые глаза проникновенно и живо всматривались в изумрудные огоньки. — Мы будем вместе до конца наших дней. Если только, — добавил он, приглаживая ее волосы, — ты не решишь, что снова хочешь оставить меня, и тогда я дам тебе очень хорошую взбучку и…

   — Не беспокойся, — смеялась жена, целуя его в кончик носа. — Не решу.

   Они не могли оторвать глаз друг от друга, а месяц играл лучистыми серебряными бликами, проникавшими через щели ставней. Теперь у них было много времени для любви и нежности, для ласки, для того, чтобы лелеять друг друга и излить душу. Перед ними простиралось счастливое будущее, такое же безграничное и великолепное, как равнины и горы американского Запада. Вместе они преодолеют все препятствия и не дадут угаснуть прелести любви, которую чуть не потеряли, но вновь обрели, еще более щедрую, чем до того. Вместе они наполнят любовью каждый день и каждую ночь.

Эпилог


   Жаркие лучи августовского солнца проникали в гостиную дома на ранчо Трайпл Стар, купая комнату и всех присутствующих в золотистых бликах. Были слышны веселый смех и звон бокалов. Сладкое вино утоляло жажду, порожденную знойным летним днем. Через открытые окна гостиной ветерок доносил тонкий и бодрящий аромат техасского разнотравья и васильков. От плотного, густого воздуха было душновато. Но, несмотря на августовскую жару, в гостиной царила атмосфера праздника. Своим низким баритоном Дэнни Логан исполнял в импровизации песню, в которой часто повторялись слова «моя славная малютка из Техаса». На фоне шумного смеха и аплодисментов, которыми Дэнни наградили за это пение, слышалось детское гуканье. Дэнни наклонился и поднял крошечную девочку высоко в воздух. Стоявшая подле него Ребекка сказала ему с улыбкой:

   — О Дэнни! С чего это она так обожает тебя? А теперь хватит ее тискать, отпусти ее на пол. Посмотрим, пойдет ли она к Брайони.

   Дэнни подчинился и поставил девочку на ее малюсенькие, но крепенькие ножки. Джулиет Логан посмотрела на маму и уселась на полу рядом. Ее бледно-розовые юбки аккуратно улеглись складками вокруг нее, а тонкие ручки поднялись вверх, как бы приветствуя близких.

   — Ну, давай, Джулиет, иди к маме! — позвала Брайони, и улыбка осветила ее прекрасное лицо. — Иди, Джулиет! Я поймаю тебя, дорогая!

   И маленькая девочка, черные, как смоль, волосы которой украшали розовые бантики, неуверенно сделала шаг. Росита ахнула, а Дэнни издал ободряющий возглас. Ребекка наклонилась вперед, сцепив руки.

   Джулиет боязливо покачалась на месте, а затем резким движением выставила вторую ногу вперед. И в мгновение ока кувырнулась на протянутые руки матери.

   Столпотворение, происшедшее в связи с этим подвигом, привело к тому, что девчушка широко раскрыла свои ясные глазки и удивленно воззрилась на окружавших ее взрослых. Она тут же зарылась лицом в ложбинке на плече у матери, но, когда из общего шума голосов выделился голос отца, девочка подняла голову и с обожающим взглядом повернулась к нему.

   Техас Джим Логан стоял подле Роситы, и его худое лицо было озарено улыбкой. Он наблюдал за первыми шагами дочери с безграничной гордостью. В этот день, десятого августа, они отмечали первый день рождения Джулиет. Сколько радости она принесла в этот дом за этот год! Поглядывая то на дочку, то на мать, он испытывал беспредельную гордость и удовлетворение. У него было все, чего только можно пожелать. Он столько лет был один, переезжал из города в город, кочевал, преследовал, вел суровую, одинокую жизнь. А теперь у него были дом, семья, потрясающей красоты жена, нежная, как мякоть персика, дочурка. Он мог поклясться на Библии, что не заслуживает такого счастья. Но каждый день он прилагал все усилия, чтобы сделать их счастливыми, ибо Брайони и маленькая девочка, подаренная ему женою год назад, были его сокровищами, его жизнью, и само их существование наполняло его сердце невыносимой радостью.

   — Предлагаю тост за мою дочь! — протянул он, высоко подняв стакан. — За Джулиет, дитя Техаса, дочь прерий, принцессу всего американского Запада!

   Брайони посмеялась над гордыней мужа и прижала девочку к себе. Она уткнулась губами в мягкую щеку дочки и что-то ей шепнула, отчего чудесные темно-синие глаза малютки весело заиграли. Затем Брайони улыбнулась Джиму, а он шагнул к ним и встал на колени возле ребенка.

   — Ну ладно, а теперь у нас с мамой для тебя есть подарок, — сказал он Джулиет, попавшей из рук матери в его объятия. Он улыбнулся и посадил девочку к себе на плечи. — Пошли поглядим, что ждет во дворе мою веселенькую ковбоечку.

   И они все вместе двинулись к выходу — Росита, Дэнни, Ребекка и Брайони. Джим с девочкой на плече возглавлял процессию. Джулиет все время заливалась колокольчиком и восторженно цеплялась за его густые каштановые волосы. Когда он вошел в кораль и посадил ее на пони, все зааплодировали.

   Брайони внимательно следила, как Джим придерживает дочурку, сидящую верхом на пони, и водит животное по коралю. Ее глаза сияли счастьем; она любовалась обоими: высоким, сильным мужем и маленькой хрупкой дочерью. Дороже их у нее не было ничего на свете.

   В облике Джулиет бросались в глаза черные, как смоль, волосы, тонкие черты, унаследованные от матери, и живые голубые глаза и твердая решимость — от отца. Последняя была настолько очевидна, что Брайони не могла удержаться от смеха, когда ее собственная малютка иногда смотрела на нее таким же гневным взором, какой бывал у Джима, если он сердился. Естественно, Джулиет, помимо этого, отличали унаследованные от матери задор, упрямство и жизнестойкость. Она была веселой девчушкой, бесстрашной и лукавой. Глядя на маленькую наездницу и Джима, склонившегося к ней, Брайони ощутила, как влага на минуту затуманила ей глаза, и подумала о том, какое счастье, что они есть у нее. Теперь у нее было все, о чем она когда-либо мечтала. Все заботы, печали и тревоги, обуревавшие ее в жизни, стоили того, ибо теперь у нее были они — Джим и Джулиет — две любимые души.

   Был чудесный солнечный день. Нельзя было не упиваться смехом-колокольчиком счастливого ребенка. Когда наступил вечер и на прерию спустилась тьма, Брайони уложила девочку в прохладную постельку. Наклонившись поцеловать дочку в щеку и пожелать ей спокойной ночи, она улыбнулась, увидев, что Джулиет крепко держит в своем кулачке маленькую лошадку, давным-давно вырезанную Джимом из дерева.

   — Я люблю тебя, — шепнула Брайони, откидывая черную прядь волос со лба ребенка.

   Джулиет улыбнулась во сне и счастливо вздохнула, как это делают спящие дети.

   Брайони прошла через холл в хозяйскую спальню. Мягкий свет лампады освещал просторную комнату, отражаясь на большой медной кровати, атласном покрывале и серебристой рамке фотографии, стоявшей на туалетном столике у открытого окна. Все еще улыбаясь, она закрыла за собой дверь спальни, задаваясь вопросом, куда поде-вался Джим. Не успела она сделать и двух шагов по спальне, как оказалась в железных объятиях мужа. Джим прижал ее к своей обнаженной груди. На нем были лишь брюки; плечи и загорелый до бронзы торс в золотистом свете лампады отливали цветом потемневшей меди. Его голос вызвал у нее прилив необъяснимого волнения.

   — Представляешь ли ты хоть чуть-чуть, как я люблю тебя? — спросил он, нежно целуя ее и тем самым не давая ей возможности что-нибудь ответить.

   Брайони млела, а сердце ее чуть ли не выскакивало из груди, как это было всегда, когда он был рядом. Их губы встретились, и ее руки скользнули на его шею. Их поцелуй был долгим и страстным. Когда Джим поднял голову, на его лице сияла улыбка, и он смотрел на нее блестящими голубыми глазами. Губами он приласкал ее волосы.

   — У меня есть кое-что для тебя, моя куколка. Это не такое объемистое, как пони, подаренный нашей дочке, но мне почему-то кажется, что подарок все равно тебе понравится.

   И он положил ей на ладонь маленькую бархатную шкатулочку.

   — О, Джим тебе не нужно было… — начала Брайо-ни, но пораженно замолкла, когда открыла ее и увидела содержимое.

   На бархате мерцали алмазы и гагаты ожерелья удивительной красоты. Такого она еще не видела никогда в жизни. С восторженным восклицанием она вынула его из шкатулки, восхищаясь изумительной огранкой камней и филигранным дизайном. Затем она увидела серьги из того же гарнитура и замерла от восхищения.

   — Это что-то необыкновенное, — выдохнула она, не в силах оторвать глаз от сокровищ.

   — Как и ты сама, моя куколка, — тихо проговорил супруг, притягивая ее к себе. — Ты, querida, — сокровище моей жизни.

   Она закинула голову и посмотрела на него своими изумрудными глазами. С минуту они любовались друг другом, затем она обняла его за шею. Перед ее мысленным взором промелькнуло все, что они пережили, и открылись картины будущего счастья; она еще крепче обняла его.

   — Как нам повезло, Джим, ведь правда? — шепнула жена. — Очень, очень повезло.

   — Думаю, да, — согласился супруг, прижимая ее к груди.

   Его глаза потемнели до оттенка блестящего кобальта, когда он нес Брайони к ожидающей их медной кровати. Через открытое окно неожиданно донеслось воркование горлинки, возвращавшейся на свое гнездо. В прохладных, пропитанных ароматом трав сумерках едва можно было различить улыбку Брайони.

   — Какая прелестная песенка, Джим, а? — пробормотала она и нежно пригладила шевелюру мужа. — Песенка для любящих сердец. Для нас с тобой, Джим…

   — Согласен. — Он крепко обнял ее за талию. — Именно для нас.

   До рассвета было еще далеко. Перед ними разворачивалось будущее, и они были готовы с радостью встретить его, ибо не сомневались, что оно сулит им счастье и любовь.


Примичания

Примечания

1

   Да, сеньора (исп.). — Здесь и далее прим. перев.

2

   Превосходно (исп.).

3

   Толченая кукуруза с мясом и красным перцем (мексиканское блюдо).

4

   Спасибо (исп.).

5

   Сеньор (исп.).

6

   Да, сеньора. Спокойной ночи (исп.).

7

   Тень (англ.).

8

   Прощай, мой брат (исп.).

9

   Очень скоро (исп.).

10

   Завтра (исп.).

11

   Индейское жилище.

12

   Льянос — равнины Центральной и Южной Америки.

13

   1 миля = 1652 м.

14

   Мексиканская шаль или плед.

15

   Дорогая, любимая (исп.).

16

   О, у сеньоры изысканный вкус. Очень хорошо. Вам нравится, да, сеньора? (исп.).

17

   Да, вспоминаю (исп.).

18

   Презрительное прозвище американцев в Латинской Америке.

19

   Скверные типы, сеньор, очень скверные (исп.).

20

   Мертвых индейцев. Индейцев-шайенов, сеньор. Да, я все помню (исп.).

21

   для вас ванну, сеньора (исп.).

22

   этого вечера (исп.).

23

   банкет для вашего ужина (исп.).

24

   очень элегантной, сеньора (исп.).

25

   очень хорошо (исп.).

26

   Спасибо (исп.).

27

   Ты само совершенство, любимая (исп.).

28

   1 фут = 30, 48 см.