Король лжи

Джон Харт

Аннотация

   Через полтора года после загадочного исчезновения Эзры Пикенса, главы юридической империи, найдено его тело. На сына, адвоката Джексона Воркмэна, известного больше как Ворк, падает подозрение, как, впрочем, и на его сестру Джин. Поток лжи прорывает эмоциональную защиту Ворка. Он всегда находился в тени могущественного, властного отца, но жизнь Джин была полностью разрушена Эзрой. И все же – способна ли она стать убийцей? Опасаясь за жизнь сестры, Ворк начинает собственное расследование. Он сражается за спасение Джин, за свое доброе имя и любовь женщины, которой отдал сердце много лет назад.




Джон Харт
Король лжи

   Посвящается Кэти

Слова благодарности

   Ничего не происходит на пустом месте, и публикация романа не является исключением. На это уходит время и требуется вера, а дорога может оказаться очень долгой. Тем, кто прошел со мной этот путь, хочу выразить самую искреннюю благодарность…

   Прежде всего я хотел бы поблагодарить свою жену Кэти, которая всегда была мне опорой и источником бесценных советов, так сказать, самым внимательным литературным глазом, которым писатель просит взглянуть на его произведение. Я люблю тебя, дорогая. Благодарю за веру и предоставленные мне услуги агента – моего хорошего друга Мики Чоата, который не испугался рискнуть с новичком. Огромная благодарность издателю Питу Волвертону, самому непочтительному из тех, кого я встречал, и самому талантливому. Спасибо Кэти Джиллиген, острой, как гвоздик, за то, что терпела меня. Ты – самая лучшая. И самая искренняя благодарность всем сотрудникам издательства Si Martins Press, St. Martins Minotaur и Thomas Dunne Books, кто усердно работал, дабы эта книга вышла в свет.

   Выражаю глубочайшую признательность всем тем, кто читал мою рукопись в ее первоначальном виде и кто продолжает называть меня своим другом. Среди них: Нэнси и Билл Стенбэк, Кей и Норд Уилсон, Джон и Энни Харт, Мэри Харт, Шарлотта и Дуг Скуддер, Стерлинг Харт, Кен Пек, Энни П. Харт, Джон и Меган Стенбэк, Энн Стенбэк, Шарлотта Кинлок, Марк Стенбэк, Нэнси Попкин, Джой Харт, Джон Беттс, Бойд Миллер, Стэн и Эшли Дунхэм, Сэндерс Кокмен, Шон Скапелатто, Джордж Гвиз, Линда Паркер, Дарби Хенли, Дебби Бернхардт Грей и Аллисон Уилсон, а также Дэвид и Дженнифер Уилсон. Особые слова благодарности Слинт и Джоди Робине которые всегда находились рядом, а также Марку Уитту – другу печатного слова, у которого неизменно была в запасе хорошая идея. Благодарю также Джеймса Рэндольфа, адвоката и друга, за то, что нашел время поддержать мою уверенность в том, что многое из области законодательства крепко хранится в моей памяти, и Эрика Эллсвейга – он знает за что. Бели я не упомянул кого-либо, то приношу свои извинения. Уверяю, я помню вас и признателен вам.

   На моем пути встречались самые неожиданные люди, которые помогли мне упорядочить мой опыт. Мои самые теплые слова Марку Бозеку и Расселлу Ньюсу, купившим права на экранизацию книги, и тем прекрасным авторам, которые оказали любезность поделиться своими впечатлениями о книге: Пэт Конрой, Мартину Огарку, Стиву Гамильтону, Томасу Перри, Марку Чилдрессу и Шерри Рейнолд.

   И наконец, отдельное спасибо Сейлор и Софи – моим дочерям – за подвешенную луну.

Глава 1

   Говорят, тюрьма источает жуткий дух отчаяния. Если уж говорить о возникающих здесь эмоциях, то это, скорее, всепоглощающий страх: страх перед тюремщиками, страх быть избитым или изнасилованным заключенными, страх оказаться забытым теми, кто когда-то тебя любил. Но главным образом, как мне кажется, это боязнь времени и тех мрачных мыслей, которые затаились в самых дальних уголках твоего сознания. «Поиметь» время – так называют отбывание срока наказания. Какая насмешка! Я достаточно долго находился поблизости от этих мест, чтобы понять: это время «поимело» тебя, а не наоборот.

   Было время, когда мне довелось погрузиться в запахи тюремного обиталища, сидя лицом к лицу со своим клиентом, упираясь в него коленями, – ему было уготовано пожизненное заключение. Суд признал его виновным, как я, собственно, и ожидал. Улики против него были неопровержимыми, и у присяжных не появилось к нему – трижды судимому, застрелившему своего брата в споре за пульт дистанционного управления, – ни малейшей симпатии. Двенадцать присяжных были фактически его сверстниками, но ни у одного из них не возникло мысли, что он мог быть в стельку пьяным, не контролировал себя и сделал это неумышленно. Никого не интересовало, что его брат был сущим дерьмом и отпетым уголовником, – ни суд, ни тем более меня. Все, что я собирался сделать, это объяснить клиенту его право на апелляцию, ответить на вопросы суда и, черт побери, поскорее уйти. Прошение о выплате гонорара к штату Северная Каролина дожидалось следующего дня.

   Достаточно долго у меня сохранялось двойственное отношение к выбранной профессии, но в такие дни, как сегодняшний, я буквально ненавидел себя за то, что я адвокат. Ненависть проникала в меня так глубоко, что я иногда боялся, как бы со мной не случилось чего-нибудь неладного.) Я скрывал это точно так же, как другие пытаются скрыть свою извращенность. К тому же день оказался на редкость скверным. Вероятно, этому способствовало конкретное дело, или клиент, или обостренное восприятие еще одной бессмысленной трагедии. В этом помещении я бывал сотни раз, но именно сейчас по какой-то неведомой причине все стало восприниматься иначе. Казалось, что стены движутся, и на какое-то мгновение я почувствовал головокружение. Сделав попытку избавиться от наваждения, я откашлялся и встал. Факты были не в пользу клиента, но решение идти в суд принималось не мной. Когда он буквально вывалился из трейлера, окровавленный и рыдающий, в одной руке у него было ружье, а в другой – пульт управления. Это случилось средь бела дня, и он был совершенно пьян. Услышав истошные крики, из окна дома выглянул сосед. Он увидел кровь, ружье и сразу же вызвал полицию. Я много раз говорил клиенту, что ни одному из адвокатов не под силу выиграть такое дело. Я мог бы его вытащить на десятку, но он отказывался подавать прошение о помиловании. Он вообще не хотел говорить на эту тему.

   Вина его была столь велика, и очевидно, что в душе он уже сам жаждал наказания. Каким бы ни было это дело, но сегодня оно уже было закрыто.

   Наконец он оторвал пристальный взгляд от тюремных сандалий, которые уже побывали на тысяче ног, и с трудом посмотрел мне в глаза. Его влажные ноздри блестели при ярком освещении, а в покрасневших глазах плескался ужас, оттого что им довелось увидеть на высветившейся в мозгу картинке. Он нажал курок, и эта жуткая правда в конце концов дошла до него самого. Судебный процесс оставил след судороги на его лице, как если бы он говорил непрерывно последние несколько часов. Его объяснения звучали бессвязно и путано, и я наблюдал за всем этим безучастно, так как умерла всякая надежда. Такое бывало и прежде.

   Начался сотрясающий тело кашель, и правой рукой он размазал мокроту по всей щеке.

   – И что теперь? – спросил он.

   Я не потрудился ответить. Он уже махнул на себя рукой, и я мог прочесть его мысли, как будто они были написаны в промозглом воздухе, повисшем над нами: пожизненное заключение, а ему только неполных двадцать три года. На осознание этой жестокой правды ушли дни, они расплющили крепкого парня… Чаще всего в подобных случаях убийца-придурок требует признать его больным от рождения. Вероятно, такой тип парней сообразительнее, чем я мог предположить. За короткое время, пока судья передавал сверху свое решение, до приговоренного все яснее начинал доходить смысл выражения «пожизненное заключение». Пятьдесят, а может быть, и шестьдесят лет пребывания в плену одних и тех же стен из красного кирпича. И ни малейшего шанса на помилование. Не двадцать лет, не тридцать или даже не сорок, а всю жизнь ходить в робе арестанта. Меня бы это убило, и смерть стала бы Божьим прощением.

   Глянув на часы, я понял, что нахожусь здесь уже почти два часа – это мой предел. Арестантский запах уже наверняка пропитал мою одежду, и на пиджаке остался мокрый след от прикосновения руки этого парня. Увидев подошедшего конвоира, он опустил глаза. Его слова растворились в неподвижном воздухе, упав в образовавшуюся пустоту, когда я встал. На прощание я не протянул ему руки, и он не подал своей, но, несмотря на это, я заметил дрожь в его пальцах.

   Он постарел мгновенно, его жизнь была разрушена в двадцать три года, и то, что могло вызывать хоть малейшую симпатию, проникало в его сердце, думаю, навсегда Неожиданно он разрыдался, и слезы закапали на грязный пол. Я не сомневался, что он убийца, который завтра утром отправится в ад, существующий на земле, но все-таки положил руку ему на плечо. Он не поднял взгляда, но сказал, что ему очень жаль, и я знал, что сейчас он говорит искренне. Я был его последним прикосновением к реальному миру, к тому миру, где растут деревья. Все остальное было срезано острой бритвой обвинительного приговора. Его плечи затряслись под моей рукой, и я буквально физически ощутил свою ничтожность. Именно в этот момент мне сообщили о том, что найдено тело моего отца. Сколько жестокой иронии было в моем положении!


   Судебный пристав, сопровождавший меня из тюрьмы Рауэнского графства до офиса прокурора округа, был высоким ширококостным мужчиной с серой щетиной в том месте, где у большинства из нас растут волосы. Он не докучал мне светской беседой, пока мы продвигались по коридорам здания суда, где толпились осужденные, да и я не был расположен разговаривать. Я никогда не был любителем поговорить.

   Прокурор округа – маленького роста, обезоруживающе откровенный мужчина, мог искусно прятать естественный блеск своих глаз, и это было забавно наблюдать. Для одних он был открытым и сердечным государственным деятелем, для других – холодным безжизненным инструментом своего дела. Те немногие из нас, кто находился за занавесом, видели в нем правильного парня. Мы знали его и любили. У него было два пулевых ранения, и тем не менее он никогда не смотрел на людей свысока, как иногда делал я (отец называл это «ахиллесовой пятой не познавшего войну поколения»). Он уважал моего отца и любил меня как человека, хотя я никогда не знал, за что. Может быть, за то, что я не требовал признать невиновными моих провинившихся клиентов, как это делали многие адвокаты. А может, дело в моей сестре, хотя это уже совершенно другая история.

   – Привет, Ворк, – произнес он, не поднимаясь с места, как только я вошел в комнату. – Мне чертовски жаль, что так произошло. Эзра был великим юристом.

   Будучи единственным сыном Эзры Пикенса, я мало кому был знаком как Джексон Воркмэн[1] Пикенс. Многим нравилось называть меня просто Ворком, потому что, полагаю, так звучало забавно.

   – Дуглас, – кивнул я в знак приветствия и обернулся на звук закрывающейся двери, когда из кабинета уходил пристав, – Где вы нашли тело?

   Дуглас спрятал ручку в нагрудный карман рубашки, и в его глазах появился блеск.

   – Все не так просто, Ворк, поэтому не жди какого-то особенного пояснения. Ты здесь, потому что я посчитал, что тебе надо все услышать от меня, прежде чем эта история закончится. – Он сделал паузу и глянул в окна – Думаю, ты мог бы сказать об этом Джин.

   – Какое отношение имеет к этому моя сестра? – спросил я, сознавая, что мой голос звучит неожиданно громко в небольшой тесной комнате. Он буравил меня глазами, и на какой-то момент мы стали чужими людьми.

   – Я не хочу, чтобы она прочла об этом в газетах. Понимаешь? – произнес он холодно. – Это проявление любезности, Ворк. Мы нашли его тело, и это уже неоспоримый факт.

   – Прошло полтора года, Дуглас, с тех пор как он исчез. Достаточно много времени, черт возьми, чтобы ничего? не слышать, кроме вопросов и шепота, не видеть взглядов, которыми награждают тебя люди. Ты можешь себе представить, насколько это было тяжело?

   – Сочувствую, Ворк, но я ничего не могу изменить. Мы еще даже не закончили работу на месте преступления. Я не могу обсуждать это дело с представителем защиты; Ты знаешь, как плохо это выглядит.

   – Да перестань, Дуглас. Это мой отец, а не какой-то безымянный наркоделец. – Он оставался безучастным. – Ради Бога, ты знаешь меня всю жизнь.

   Да, он знал меня еще ребенком, но если этот факт и являлся поводом для выражения чувств, они не коснулись его потухших глаз. Я опустился на стул и потер ладонью лицо, ощущая зловоние тюрьмы, которое никогда не выветривается, и думая, почувствовал ли он этот запах.

   – Не будем ходить вокруг да около, – продолжил я, смягчив тон, – ты знаешь, что поступил правильно, рассказав мне об этом.

   – Мы думаем, что это убийство, Ворк, которое станет самым громким за последнее десятилетие. Это ставит меня в затруднительное положение, потому что вот-вот начнет безумствовать пресса.

   – Но мне необходимо знать, Дуглас. Это очень тяжело подействует на Джин. Она сама не своя после того дня, ты же видел. Если я должен сообщить ей о смерти отца, то мне необходимы подробности, так как она захочет узнать их. Черт, да ей это необходимо! Кроме того, я желал бы знать, насколько плохи дела. Мне надо ее подготовить. Как ты сказал, она не должна прочесть об этом в газетах. – Я сделал паузу, глубоко вдохнул и сосредоточился. Мне необходимо было побывать на месте преступления, но для этого требовалось его согласие. – Джин следует правильно подготовить.

   Джин была моим козырем, и он это знал. У моей сестры была особенная дружба с дочерью Дугласа. Они выросли вместе, были лучшими подругами, и Джин тоже находилась в том автомобиле, когда пьяный водитель пересек центральную полосу и врезался в них. Джин получила небольшое сотрясение мозга, а дочь Дугласа оказалась практически обезглавленной. Это был один из тех случаев, когда одна могла оказаться на месте другой. На похоронах Джин пела, и ее вид вызывал у Дугласа слезы даже сейчас. Она росла под его крышей, вдали от меня, и я сомневаюсь, чтобы кто-то еще, кроме Дугласа, мог так чувствовать ее боль.

   Молчание затянулось, и я понял, что моя стрела, скользнув по подбородку, пробила его броню. Я надавил на него, не позволяя уйти в размышления.

   – Прошло много времени. Ты уверен, что это он?

   – Это Эзра. Следователь сейчас на месте преступления, он сделает официальное заявление, но я разговаривал с детективом Миллз, и та утверждает, что это именно Эзра.

   – Я хочу увидеть, где это случилось.

   Я поймал его врасплох. Он застыл с открытым ртом. Пришлось наблюдать, как он его закрывал.

   – Как только место будет очищено…

   – Нет, Дуглас, сейчас. Пожалуйста.

   Вероятно, в моем лице появилось что-то особенное а может, просто он слишком давно меня знал и любил. Вполне возможно, дело было в Джин. Но как бы то ни было, разногласие исчезло.

   – Пять минут, – согласился он. – И ты будешь все время на той стороне, где детектив Миллз.

   Миллз встретила меня на стоянке у заброшенного молла,[2] где нашли тело. Радости она явно не испытывала, все в ней – от дорогих туфель до мужской стрижки на голове – излучало недовольство. Маска постоянного подозрения на ее заостренном личике не позволяла причислить ее к красавицам, но у нее была хорошая фигура. На вид она была лет тридцати пяти, моего возраста, все еще одинокая и всегда чем-то озабоченная. Вопреки слухам, витавшим в адвокатских гостиных, она не была лесбиянкой. И она ненавидела тех адвокатов, которые старались помочь ей расследовать мое дело.

   – Поцелуйте Дугласа в задницу, за то что он пропустил вас сюда, Ворк, Не могу себе даже представить, чтобы я на это согласилась. – Благодаря каблукам она казалась сантиметров на пять выше. Недостаток физической силы она восполняла сообразительностью. Я был свидетелем сцен, когда она «разрывала на куски» того из моих коллег, кто осмелился встать на ее пути.

   – Я обещал не уходить с вашей стороны. Мне всего лишь нужно посмотреть. И все.

   Она изучала меня в свете пасмурного дня, и, кажется, ее злость ослабевала. Мягкое выражение ее лица, сменившее маску суровости, было несколько отталкивающим, но все же я оценил этот порыв.

   – Оставайтесь за мной и ничего не трогайте. Я имею в виду – ни одной из этих проклятых вещиц.

   Большими шагами она направилась через заброшенную, заросшую сорняками автостоянку, и я почувствовал, что не успеваю за ней. Мой взгляд скользнул по аллее, автостоянке и наткнулся на ручей. Это был грязный ручей, забитый мусором и красной глиной. Он протекал по цементному туннелю, проложенному под стоянкой. Я до сих пор помню идущее от него зловоние, запах бензина и грязи. На какое-то мгновение я забыл, зачем пришел сюда.

   Вдруг я подумал, что это могло случиться вчера.

   Я услышал голос Миллз, которая звала меня, и оторвал взгляд от этого мрачного места, которое напомнило мне детство. Мне уже тридцать пять, и сюда я пришел по совершенно другой причине Я иду к Миллз, и вместе мы подходим к тому, что было когда-то городским моллом. Даже в своем первоначальном виде он был уродливым – искусственно сделанный в виде полосы, зажатой между башнями электростанции и нависающими высоковольтными линиями передач. Построенный в конце шестидесятых, он годами сопротивлялся неизбежному закрытию. Год назад только у третьей части магазинов были арендаторы, но прошлой зимой сбежал последний. Сейчас на этом месте ползали бульдозеры с тяжелыми круглыми шарами, которыми разбивали строения, и бродили скитающиеся по миру рабочие, один из которых, как сказала Миллз, отнес тело в складское помещение за магазином.

   Я хотел узнать подробности, и она мне их предоставила в виде коротких колких фраз, которые не мог смягчить даже теплый весенний ветерок.

   – Ну, во-первых, все, что он увидел, это были ребра, поэтому он принял их за кости собаки. – Она бросила на меня взгляд. – Не те, что она грызет, а кости ее скелета.

   Я бестолково кивнул, как будто речь шла не о моем отце. Справа от меня гидравлический бурильный молот шумно вгрызался в цемент. Слева простирался участок, засаженный розами вплоть до центральной части Солсбери. Дома казались блестящими, как будто сделанными из золота, хотя в каком-то смысле так оно и было. Солсбери – богатый город со множеством старых «денежных мешков» и достаточно большим числом новых. В некоторых его местах красота была тонкой, как краска, которой не под силу скрыть появляющиеся трещины.

   Миллз приподняла желтую ленту, которой было огорожено место преступления, и предложила мне пройти. Мы вошли в молл через то, что раньше являлось двойной дверью, а сейчас выглядело как разодранный рот с остатками сгнивших зубов. Мы прошли мимо заколоченных витрин магазинов от первого ряда до последнего. Под вывеской «Экзотические и домашние животные» была открыта дверь. На протяжении вот уже нескольких лет ничего экзотического, кроме крыс, за листами клееной фанеры не было – крыс и разлагающегося трупа Эзры Пикенса, моего отца.

   Электричества в помещении не было, но на месте преступления были установлены переносные прожекторы. Я узнал следователя – его вытянутое лицо я запомнил навсегда в тот день, когда умерла моя мать. Тогда пришлось выдержать много трудных вопросов. Находившиеся сейчас здесь полицейские вежливо кивнули мне, хотя большинство из них не были рады видеть меня. Тем не менее они шли рядом, пока Миллз вела меня через грязный магазин к складскому помещению. Чутье подсказывало мне, что они идут скорее из уважения к Миллз и к моему отцу, чем из сочувствия к горю, которое на меня обрушилось.

   Да, это был он. Через длинный разрыв на рубашке, которую я хорошо помнил, виднелись ребра. С отброшенной в сторону рукой и скрещенными ногами он чем-то напоминал разбитое распятие. Большая часть его лица была спрятана под тем, что напоминало затвердевшую рубашку униформы, все еще не снятую с вешалки, хотя когда я увидел фарфоровую полоску челюсти, то вспомнил об усах, которые были раньше на этом месте, бледные и мокрые в последний вечер, когда я видел его живым.

   Я почувствовал на себе взгляды, которые оторвали меня от воспоминаний, и посмотрел на нетерпеливо ждущих полицейских. Одни проявляли интерес из чистого любопытства, другие, и я это знал, находили удовлетворение в причастности к этой тайне. Все они жаждали увидеть мое лицо – лицо адвоката – здесь, в покрывшемся плесенью месте, где убийство было не просто рядовым старым судебным делом с жертвой из плоти и крови, – тень падала на семью.

   Я чувствовал их взгляды. Я знал, чего они хотят, и поэтому повернулся назад, чтобы снова глянуть на пустую одежду, мерцание кости, такой бледной и искривленной. Но я не доставил им удовольствия, и мое тело не предало меня, за что я ему был благодарен. Все, что я ощутил, – поднимающийся гнев и уверенность в том, что это было самое человечное в облике отца.

Глава 2

   Я пристально смотрел на труп, сомневаясь в том, что когда-нибудь смогу забыть эту картину. Я наклонился, как будто для того, чтобы прикоснуться к нему, и почувствовал движение Миллз за спиной. Она положила руку на мое плечо и оттащила меня назад.

   – Хватит, – сказала она, и взгляд ее стал твердым, поскольку она уводила меня от места преступления.

   Я наблюдал за ней, когда она входила в раскрытый зев двери, и она дважды оглянулась на меня. Когда она обернулась в последний раз, я кивнул ей, и после этого она скрылась внутри здания. Затем я позвонил Джин по мобильному телефону. На первый звонок ответила ее соседка по дому, угловатая молодая женщина по имени Алекс. Она была молчаливой и с физическими недостатками. Мы не ладили, и поэтому список моих вопросов был длиннее, чем ее ответов. Ее дружба с моей сестрой давно уже отравила жизнь нашей семье, и поэтому она не скрывала своего отношения ко мне. Во мне она видела опасность.

   – Могу я поговорить с Джин? – спросил я.

   – Нет.

   – Почему?

   – Ее нет дома.

   – Где я могу ее найти? – На другом конце воцарилось молчание, а затем послышалось щелканье зажигалки. – Это очень важно, – настаивал я.

   Я услышал ее затяжку, как будто она размышляла над сказанным. Но я знал, что Алекс не любила сообщать о месте нахождении моей сестры, и не только мне.

   – На работе, – наконец выдавила она, заставив меня задуматься о том, может ли этот голос вообще звучать приветливо.

   – Спасибо, – ответил я, но она уже повесила трубку.

   Меньше всего мне хотелось очутиться лицом к лицу с Джин, особенно на ее работе, где запах упадка глубоко проник в кожу. Еще был запах приправы и грибов, который поразил меня, когда я впервые переступил порог «Хижины пиццы», что на Вест-Инн-стрит. Это был тот запах, который воскрешал в памяти времена юношеских вечеринок и неумелых поцелуев. Прежде мы смеялись над такими людьми, как моя сестра, и память давила мне на плечи, пока я шагал к стойке бара.

   Я определил менеджера по его виду, и мне снова сообщили о том, что Джин занята.

   – Она сейчас на доставке, – сказал он. – Подождите, пожалуйста.

   Я занял место в виниловой кабине красного цвета и заказал себе пиво, чтобы не скучать. Оно оказалось холодным и безвкусным, как раз таким, какое мне было необходимо в этот день. Я потягивал пиво и следил за дверью. В конце концов мой взгляд стал блуждать, изучая людей, собравшихся за столиками. В зале была привлекательная супружеская пара чернокожих, которую обслуживала тощая белая девушка с гвоздиками в языке и со свисавшим с брови серебряным распятием. Они улыбались ей, как будто между ними было что-то общее. Рядом со стойкой бара сидели две женщины, по тонкости и длине незначительно уступавшие ножкам стула, и я наблюдал, как они заставляли своих детей есть как можно больше.

   Трое парней, вероятно из местного колледжа, устроились за соседним столиком, и, похоже, это была их обычная встреча за кружкой пива в полдень. Они говорили громко, вставляя непристойные слова, но им было весело. Я почувствовал ритм их болтовни и попытался вспомнить, чем я занимался в их возрасте. Появилась зависть к их иллюзиям.

   Вскоре входная дверь открылась, пропуская слабый солнечный свет, и я увидел свою сестру, входящую в ресторан. Пока я наблюдал за остальными, моя меланхолия успела созреть. Джин носила на своем лице выражение уныния так, как я носил свой портфель, – по-деловому, и красная коробка пиццы в ее руке выглядела по-домашнему. Ее бледная кожа и отсутствующий взгляд никак не соответствовали моим воспоминаниям о ней, но еще больше не соответствовали им неряшливые ботинки для бега и разодранные джинсы. Я изучал ее лицо в профиль, когда она остановилась возле стойки. Прежде оно было мягким, но постепенно становилось заостренным, с некой напряженностью в глазах и возле уголков рта. Дать определение его выражению было трудно. Больше я ничего не мог в нем прочесть.

   Ей исполнился тридцать один год, и она все еще оставалась привлекательной, по крайней мере физически. Какое-то время она делала все не так. Мне это было понятно, потому что я знал ее лучше всех, но других ее поступки настораживали. Создавалось впечатление, будто она прекратила всякие попытки заняться собой.

   Она положила на стойку горячую коробку и уставилась на грязную печь, где выпекалась пицца, как будто ожидая кого-то. Джин стояла не двигаясь. Я почувствовал, как от нее волнами распространяется страдание.

   Неожиданная тишина за соседним столиком привлекла мое внимание, и я заметил, как трое парней уставились на мою сестру, с отрешенным видом стоявшую в малоосвещенном месте у стойки бара.

   – Привет! – окликнул ее один. Затем уже громче: – Привет!

   Друзья смотрели на него с усмешкой. Он приподнялся на своем месте, обращаясь к моей сестре:

   – Как насчет того, чтобы взять домой немного этого дерьма, что у тебя в коробке?

   Один из парней тихо свистнул. Теперь все таращились на нее.

   Я уже было подскочил – это было рефлекторное движение, – но, увидев, что она повернулась к столику этих пьяных парней и стала на них пристально смотреть, просто остолбенел. На ее лице появилась какая-то гримаса. Впрочем, она могла означать что угодно.

   Или не означать ничего.

   Она подняла руки вверх и повертела ладонями, продержав их в таком положении достаточно долго.

   Затем из кухни материализовался менеджер. Он затянул свой пояс, подтянув живот, и что-то сказал Джин, слов я не расслышал. Пока он говорил, она все время кивала, а ее спина извивалась так, будто она тонула в его словах. Менеджер указал рукой на тот столик, потом что-то произнес, махнув рукой в мою сторону. Джин повернулась, и ее взгляд сконцентрировался на мне. Сначала я подумал, что Джин меня не узнала: ее рот исказился гримасой отвращения. Но когда она пошла ко мне, обходя столик пьяных парней и показав им палец, ее рука была прижата к сердцу, чего менеджер не мог видеть.

   Парни рассмеялись и вернулись к своей выпивке. Она проскользнула в кабинку и села напротив меня.

   – Что ты здесь делаешь? – заговорила она без предисловий и без тени улыбки. Ее глаза были пустыми.

   Я рассматривал ее на близком расстоянии, пытаясь понять, отчего она показалась мне какой-то не такой. У нее была чистая кожа, очень бледная, словно просвечивающаяся, большие, несколько раскосые глаза, аккуратный подбородок и темные волосы, падающие на плечи беспорядочными волнами. Находясь рядом, она выглядела уравновешенной, как будто у нее все прекрасно, тем не менее это было заблуждением.

   Может быть, что-то необычное было в глазах.

   – Что он тебе сказал? – спросил я, имея в виду менеджера. Ее пристальный взгляд остановился на мне, и в нем не было теплоты.

   – Это важно? – парировала она.

   – Думаю, что нет.

   Она подняла брови и положила на стол руки.

   – Итак?

   Я не знал, с чего начать, и тоже положил руки на красную клеенчатую скатерть.

   – Ты никогда не приходил сюда, – произнесла она, – даже поесть.

   В последний год я почти не видел свою сестру и не обвинял ее ни в чем. Неправильно было избегать ее, но это превратилось в привычку. Я не мог признаться себе в том, что ее глаза, глаза раненой лани, причиняли мне боль. В них было так много от материнских глаз!

   Нерешительность свела мне губы.

   – Они нашли тело Эзры, – заявила она. Это не был вопрос, но на какое-то мгновение я ощутил давление. – Вот почему ты здесь.

   В ее лице появилась неожиданная сила, и вместо удивления или раскаяния я почувствовал еще большую нерешительность.

   – Да, – ответил я.

   – Где?

   Я рассказал ей.

   – Как?

   – Они считают это убийством, – произнес я, изучая ее лицо. Ни одного намека на волнение. – Больше никто ничего не знает.

   – Это Дуглас тебе сказал? – спросила она.

   – Да.

   Она наклонилась ко мне ближе.

   – Им известно, кто это сделал? – прошептала она.

   – Нет, – отозвался я. Неожиданно ее руки обхватили мои, и я почувствовал теплую влажность ее ладоней. Ее взгляд блуждал по моему лицу, и она все сильнее сжимала мои руки. Затем она откинулась на потрескавшийся и упругий винил.

   – Итак, – произнесла она. – Как ты ко всему этому относишься?

   – Я видел тело, – проговорил я, потрясенный собственными словами. Вопреки тому, что я обещал Дугласу, я не планировал говорить ей этого.

   – И…

   – Он мертв, – ответил я, погружаясь в молчание, которое продлилось чуть больше минуты.

   – Король мертв, – промолвила она наконец, и ее взгляд застыл на мне. – Надеюсь, он разлагается в аду.

   – Это жестоко, – заметил я.

   – Да, – отреагировала она решительно и стала ожидать от меня чего-то еще.

   – Кажется, ты не удивлена, – наконец обронил я.

   Джин пожала плечами.

   – Я знала, что он мертв, – сказала она, и тут наступила моя очередь пристально посмотреть на нее.

   – Почему? – спросил я, чувствуя острые колики в желудке.

   – Эзра никогда не оставил бы без присмотра свои деньги и престижную практику на столь долгое время. Ничто другое не могло удержать его в этом мире.

   – Но его убили, – напомнил я.

   Она посмотрела в сторону, потом перевела взгляд на ковер.

   – У нашего отца было очень много врагов.

   Я стал потягивать пиво, чтобы выиграть несколько секунд и попробовать понять ее позицию.

   – У тебя все в порядке? – в конце концов произнес я.

   Она беззвучно засмеялась. Веселье никак не отразилось в ее глазах.

   – Нет, – возразила она, – у меня не все в порядке. Но это ерунда по сравнению с его смертью. Для меня он умер в ту же ночь, что и мама, а то и раньше. Если ты считаешь иначе, нам не о чем больше говорить.

   – Я не знаю, о чем ты.

   – Знаешь, – проговорила она таким голосом, которого я никогда не слышал прежде. – Насколько я понимаю, он умер в ту же ночь, в ту же секунду, когда мама упала с лестницы. И если ты не воспринимаешь этого так, то это твоя проблема, а не моя.

   Я ожидал увидеть слезы, а наткнулся на гнев, который был направлен на меня, так же как на Эзру, и это меня беспокоило. Как далеко разошлись наши пути за столь короткое время?

   – Слушай, Джин. Мама упала с лестницы и умерла. Я чувствую эту боль не менее сильно.

   Она снова разразилась смехом, но на этот раз он был отвратительным.

   – Упала, – эхом отозвалась она. – Вот он, богатенький Ворк. Дерьмовый богач. – Она хлопнула рукой себя по лицу и громко зашмыгала носом. – Мамочка… – запричитала она. В уголках ее глаз неожиданно появились скупые слезы – такого проявления эмоций мне не приходилось видеть в ней с тех пор, как мы похоронили мать. Джин взяла себя в руки, подняв на меня ничего не простившие глаза.

   – Он умер, Ворк, а ты все еще остаешься его шутом. – Голос ее зазвенел. – Его правда тоже мертва. – Она высморкалась, скомкала салфетку и бросила ее на стол. – Чем быстрее ты придешь к той правде, которая имеет значение, тем лучше.

   – Прости, Джин, что огорчил тебя.

   Она устремила пристальный взгляд за окно, где повздорили два скворца. Внезапно она разразилась слезами, но если бы не цвет ее лица, никто и не догадался бы, что она расстроена.

   Я почувствовал запах чеснока, и неожиданно на нашем столе появились две коробки пиццы. Я взглянул на менеджера, но он проигнорировал меня и стал разговаривать с Джин.

   – Это твоя любимая пицца, – сказал он. – Извини. – Он повернулся и зашагал обратно в кухню, унося за собой большую часть запаха чеснока.

   – Мне надо идти, – произнесла Джин твердо. – Доставка. – Она встала, задев стол и пролив мое пиво. Наши глаза не встретились, и я понимал, что мое молчание еще больше отдалит нас. Но прежде чем я подумал о том, что сказать, она сгребла в охапку коробки и вышла из кабинки.

   Я провозился со своим кошельком, бросил пару долларовых купюр на стол и поймал Джин уже у двери. Она проигнорировала меня, и тогда я вышел с ней на улицу к ее потрепанному автомобилю. Впрочем, я до сих пор не знал, что сказать. «Как ты смеешь судить меня?… Где ты черпаешь такие силы?… Ты все, что у меня есть, и я люблю тебя».

   – Что он имел в виду? – спросил я, задержав ее руку, пока она садилась в машину.

   – Кто? – не поняла она.

   – Твой менеджер. Когда говорил, что это твоя любимая, что он имел в виду?

   – Ничего, – промолвила она, и на ее лице появилось такое выражение, как будто она проглотила что-то горькое. – Это работа.

   Я не хотел, чтобы она уезжала, но мое воображение ничем тут не могло помочь.

   – Ладно. – Я наконец-то справился с собой. – Можем мы хоть иногда вместе ужинать? Алекс тоже, разумеется.

   – Конечно, – бросила она таким же тоном, какой я слышал много раз. – Я поговорю с Алекс и позвоню тебе.

   Так уже бывало. Алекс пошлет меня к черту, и ужин никогда не состоится.

   – Передай ей привет, – сказал я напоследок, когда она уже заводила изношенный двигатель. Автомобиль тронулся, и я постучал по крыше, думая о том, что ее лицо в окне этой дерьмовой машины со знаком «Хижина пиццы» наверху было самым печальным зрелищем из тех, которые я когда-нибудь видел.

   Я уже почти сел в свой автомобиль, а потом вдруг пожалел. Выйдя из машины, я отправился к менеджеру узнать, что означали его слова и куда поехала Джин. В его ответе я услышал о том, что жизнь моей сестры состоит из мучений, похожих на страдания мотылька, у которого оторвали крылышки (чего я не мог наблюдать со времен колледжа). Я уже выезжал с автостоянки, когда дверь ресторана закрыли.

   Я смотрел на бездомных людей и пытался представить, кем они были раньше. Это было не просто. Люди, на лицах которых лежала сейчас печать деградации, были когда-то любимы своими близкими. Это была правда, она резала глаза, и потому мы отводили в сторону взгляд. Но что-то же случилось с ними, что разрушило их жизнь, сделав ее невыносимой, и это что-то не было таким бедствием, как война, голод или чума. Это было нечто такое, что могло случиться с каждым из нас, но, слава Богу, не случилось. Это была уродливая правда жизни, и моя сестра познала ее очень хорошо. Она не стала бездомной, но судьба и бессердечие других людей будто сговорились сломать ей жизнь, которую, как я знал, она очень любила. Жизнь была прекрасной, даже великолепной, и, стоило мне закрыть глаза, как она представала передо мной даже сейчас. Сестра очень верила в сверкающее обещание тех лет, которые тянулись перед ней подобно серебряным рельсам.

   Но судьба может оказаться несговорчивой сукой.

   Такими же бывают и люди.

   Мои руки сами управляли автомобилем, ведя его по маршруту, который я знал наизусть, а я только смотрел по сторонам. Промелькнул огромный, знакомый с детства дом. Сейчас он был пустой, составляя имущество моего отца, со следами моих редких посещений, когда я проверял сохранность находящихся в нем вещей. Через два квартала появился мой собственный дом. Он стоял на вершине небольшого холма, внизу проходила трасса, а за ним раскинулся великолепный парк. Это был прекрасный старинный дом, как говорила моя жена, выстроенный на хороших костях, однако нуждавшийся в покраске, да и крыша его поросла зеленым мхом.

   За моим домом находился местный клуб Дональда Росса с полем для гольфа, теннисными кортами, клубным домом для развлечений и плавательным бассейном, где в один ряд лежали загорелые тела мужчин и женщин. Моя жена бывала там, поддерживая видимость того, будто мы богаты и счастливы.

   С другой стороны поля для гольфа, если знать, можно выйти к прекрасному кварталу Солсбери, представляющему собой целый ряд великолепных новых построек. Здесь жили врачи, юристы, словом, небедные люди, включая профессора Берта Верстера и его жену Глену (королеву всех сук!). Глена и Джин вместе совершали пробежки, когда Джин еще тоже была замужем за хирургом, у нее были загорелые ноги игрока в теннис, и она носила шикарный браслет с бриллиантами. Собственно, это была компания из шести-семи дам, которые играли в бридж и теннис и долгими уик-эндами без мужей потягивали коктейль «Маргариту» на Воображаемом Восьмом Острове.

   Безымянный менеджер Джин поведал мне, что женщины до сих пор каждый четверг играют в бридж и заказывают пиццу.

   Такой была жизнь моей сестры.

   Я спустился на квартал ниже дома профессора Верстера к каменной башне, обвитой плющом, и наблюдал за тем, как Джин поднималась по ступенькам со своей тяжелой ношей. Мне хотелось взвалить на себя ее бремя, хотелось вытащить из дома Глену Верстер под дулом винтовки. Вместо этого я медленно удалялся, обеспокоенный тем, что мое появление еще больше пригнет ее хрупкие плечи.

   Я ехал домой мимо клуба и не замечал нарядных костюмов, которые сверкали на солнце. Поднявшись на холм, я заглушил двигатель и спрятался за высокими стенами, ободранная краска которых раздражала меня. Удостоверившись, что меня никто не видит, я зашторил окна и стал оплакивать свою сестру.

Глава 3

   Понадобилось двадцать минут, чтобы собраться с духом и пойти в кухню выпить пива. Барная стойка была завалена почтовым хламом, а на автоответчике мигали пять новых сообщений. Меня это заботило меньше всего. Я направился к холодильнику и вытащил за горлышко пару бутылок. Звякнула отлетающая крышечка, и я стал потягивать пиво, одновременно сбрасывая пальто на кухонный стул, затем прошел через пустой дом, в котором никогда не раздавались детские голоса, ко входной двери, распахнутой в лежащий внизу мир. Усевшись на верхней ступеньке, я прикрыл глаза от солнца и сильнее наклонил бутылку.

   Я купил этот дом несколько лет назад, когда само присутствие Эзры придавало нашей адвокатской практике респектабельность и отчаянные головы готовы были дорого заплатить только за то, чтобы коснуться полы его мантии. У нас с ним был один на двоих офис и одна фамилия. Это означало, что я мог браться за выигрышные дела, и через полгода после того, как грузовик местной бакалейной лавки при парковке наехал на восьмилетнего мальчика, я выставил счет на сто тысяч долларов.

   Сделав еще один маленький глоток, я вдруг запаниковал, оттого что не могу вспомнить имя этого бедного ребенка. Минута длилась бесконечно, я мучился мыслью о своем бездушии, а потом вдруг, подобно вновь появившемуся дыханию, его имя наполнило мою память.

   Леон Уильям Мокрей. Память воскресила лицо его матери в день похорон, с потоками слез, которые текли по ее перекошенному от горя лицу и падали прямо на белый воротник ее самого лучшего платья. Я вспомнил сдавленный голос женщины, когда она произносила речь, ее стыд за маленький сосновый гроб мальчика и место на бедном кладбище, в тени водонапорной башни. Как она переживала, что он никогда не сможет почувствовать там тепло послеполуденного солнца!

   Интересно, как она распорядилась деньгами, которые достались ей после смерти сына, но я верил в то, что она это сделала лучше меня. Честно говоря, я не любил этот дом. Он слишком большой и находится у всех на виду. Я громыхал в нем, как двадцатицентовая монета в жестяной банке. Но в то же время мне нравилось сидеть на его пороге в конце дня. Грело солнце. Мне виден был парк, слышалась музыка шелестевшей под порывами ветра листвы дубовых деревьев. Я старался не думать о сделанном мною выборе или о прошлом. Это было место для прощения, и оно редко было только моим. Обычно сюда притаскивалась Барбара.

   Я допил вторую бутылку пива и подумывал о третьей. Отряхнувшись, я пошел в дом. Проходя через кухню, я заметил, что на автоответчике-уже появилось семь сообщений. Неожиданно в голову пришла мысль, что одно из них могло быть от моей жены. Я вернулся на место за домом вовремя: как раз из-за угла появился постоянный посетитель парка, за которым я всегда наблюдал с удовольствием. В его уродливом внешнем виде была какая-то притягательная сила. Независимо от погоды на нем была неизменная охотничья шапка с опущенными «ушами». Изношенные штаны цвета хаки болтались на худых ногах, а руки были как у истощенного голодом ребенка. Тяжелые очки давили на нос, а губы были искривлены гримасой боли. Похоже, у него отсутствовало всякое ощущение времени, ибо гулял он и в полночь под проливным дождем, маршируя по трассе в восточной части города, и ранним утром, шагая с таким видом, будто идет по историческим местам.

   Никто о нем ничего не знал, хотя ходил он здесь многие годы. Однажды я узнал его имя – Максвелл Крисон. Была вечеринка, и о нем говорили. Он стал достопримечательностью города – все видели его гуляющим, но, как оказалось, никто с ним не разговаривал. Никто не знал, на что он живет все предполагали, что он бездомный, один из обитателей городских приютов, может быть, пациент местного армейского госпиталя для ветеранов, но ни одна догадка не имела оснований. Главным образом над ним потешались: над тем, как он выглядел, как был одержим своими прогулками. Не прозвучало ни одного приятного комментария.

   Я никогда не видел его таким, как сегодня. Для меня он был знаком вопроса и в каком-то смысле самым обворожительным человеком в Рауэнском графстве. Я мечтал пересилить себя и спросить: «Что вы видите в тех местах куда направляетесь?»

   Я не услышал открывающейся двери, и поэтому голос Барбары, неожиданно появившейся за моей спиной, заставил меня подскочить.

   – В самом деле, Ворк, – начала она, – сколько раз мне просить тебя пить пиво на веранде? Сидя вот так на корточках, ты выглядишь как белое отребье.

   – Добрый вечер, Барбара, – произнеся, не поворачиваясь и не сводя глаз с загадочного пешехода.

   Видимо поняв, насколько неприятными были ее слова она смягчила тон.

   – Конечно, милый. Прости. Добрый вечер. – Она подошла ближе, и я почувствовал запах ее духов, смешанный с презрением. – Чем ты занимаешься? – поинтересовалась она.

   Я не мог заставить себя ответить. Что мне было ей сказать?

   – Ну разве он не великолепен? – произнес я вместо ответа, указывая рукой на гуляющего старика.

   – Кто? Он? – переспросила она, нацеливаясь на него рукой, как будто оружием.

   – Он.

   – Ради Бога, Ворк. Иногда я тебя не понимаю. Действительно не понимаю.

   Я наконец обернулся, глянул на нее и нашел ее прекрасной.

   – Посиди со мной, – тихо сказал я, – как это бывало раньше.

   Она засмеялась так, что стала уродливой, и я понял, что больше мне не на что надеяться.

   – Раньше я еще носила джинсы. А сейчас мне надо приготовить ужин.

   – Пожалуйста, Барбара. Только на одну-две минуты. – Вероятно, в моем голосе было что-то такое, что остановило ее на полпути и заставило подойти ко мне. На ее губах играла улыбка, и, хотя эта игра была короткой, я вспомнил те улыбки, которые не были ни такими мягкими, ни такими притворными, причем не в столь давние времена, – когда ее улыбка могла ослепить меня. Тогда я ее любил или верил в это и никогда не ставил под сомнение сделанный выбор. Тогда она говорила о нашем будущем с пророческой страстностью. Она утверждала, что из нас получится великолепная пара, у нас будет прекрасная жизнь, и я ей верил. Она сделала меня своим учеником, показывая будущее через свое видение, и оно слепило своим блеском.

   Это было много лет назад, но даже сейчас, стоило мне закрыть глаза, я видел желтую тень ее представления. Казалось, все так просто.

   Я очистил ступеньку от весенней смолы и поправил сломанную плитку. Барбара медленно села, положив руки на колени, и мне показалось, что в ее глазах появилось мерцание прежней любви.

   – У тебя все в порядке? – спросила она, и, глядя на нее, я подумал, что она именно это и имела в виду.

   На какое-то мгновение у меня перехватило горло, и я почувствовал, что готов расплакаться. Вместо слов я еще раз показал на уменьшающийся вдали силуэт старика и снова повторил:

   – Ну разве он не великолепен?

   – О Иисус, Ворк, – воскликнула она, вскочив на ноги. – Он ужасен, этот старик, и я не хочу, чтобы он прогуливался мимо нашего дома. – Она уставилась на меня, будто я был посторонним. – Черт с ним. Почему ты все усложняешь? Возьми пиво и сядь на веранде. Сделай, пожалуйста, это для меня, хорошо?

   Как только она ушла в дом, я потер рукой лицо. Мне трудно представить себя старым, до тех пор пока это не произошло со мной, но странно, почему старик так подействовал на мою жену? Я наблюдал, как он спускался вниз по заросшей травой насыпи к маленькому озеру в центре парка, а затем исчез на детской площадке, которая с каждым годом словно становилась все меньше.

   Внутри дома было холодно. Я позвал Барбару, но, не получив ответа, снова направился за пивом в кухню, потому что знал: лучше напиться, нежели что-то планировать.

   Я увидел Барабару через дверь, ведущую в гостиную, – она склонилась над газетой, перед ней стоял нетронутый бокал белого вина. Мою жену редко можно было видеть такой спокойной.

   – Что-нибудь интересное? – спросил я, и мой голос показался мне очень слабым.

   Я принес пива и уселся на свой любимый ступ. Ее голова по-прежнему была наклонена, кожа бледно сияла, как кости Эзры, и темнота заполнила провалы ее щек. Когда Барбара подняла голову, глаза ее были красными, и краснота все усиливалась. Губы ее стали тоньше, и в какой-то момент она выглядела испуганной, но потом взгляд ее смягчился.

   – О Ворк, – прошептала она, и слезы заскользили по ее лицу, напоминая утечку масла на крупных лайнерах. – Мне так жаль.

   Я увидел заголовок в газете, и мне показалось странным, что она могла плакать, а я не мог.

   В эту ночь, лежа в кровати в ожидании, когда Барбара выйдет из ванной, я думал о статье в газете, о тех вещах, которые там были сказаны, и о тех, что замалчивались. Статья представляла отца святым, защитником людей и опорой общества. Это заставило меня задуматься над тем, что следует считать правдой. Отец назвал бы статью подходящей эпитафией. От этой мысли меня потянуло на рвоту.

   Я вглядывался в ночное небо за окном, на котором сияла словно начищенная воском луна, и повернулся на звук неловкого покашливания Барбары. Она стояла неподвижно, между луной и мягким лучом света, идущим из ванной комнаты. На ней было что-то прозрачное, чего я никогда не видел прежде, и в этом одеянии она напоминала привидение. Барбара поворачивалась под моим испытующим взглядом, и ее груди колыхались в такт движению. Ее ноги сегодня казались еще длиннее, чем всегда, и темнота в месте их соединения заставила меня опустить глаза.

   Несколько месяцев у нас с ней не было секса, и я знал, что она предлагала себя из чувства долга. Странно, что подтолкнуло меня, но я ответил почти болезненной потребностью. Я не хотел ее именно так. Без общения. Без чувства. Но я желал отгородиться стеной из мягкой плоти и ощутить реальность этого дня на своих костях.

   Она взяла мою протянутую руку и молча скользнула под простыню, как будто близость для нее тоже оставалась безликой. Я с трудом ее поцеловал, ощутив на губах соль почти высохших слез. Мои руки двигались по ее телу, и там, где они появлялись, исчезал ее ночной пеньюар. Копна ее волос рассыпалась на моей груди, после чего она подставила свою грудь для поцелуев. Я вошел в нее, услышал сдавленный крик и затем забылся от прилива крови и прикосновения (хлюп-хлюп) влажной плоти.

Глава 4

   Я уже давно почувствовал, что в отсутствие моей жены в доме устанавливается особенная тишина. Кажется, что дом наконец-то выдохнул скопившийся воздух. Так было, когда я проснулся на следующее утро. Еще не открыв опухших глаз, я уже знал, что один. Пока я лежал так несколько секунд, я осознал, что моя жена больше меня не любит. Не знаю, почему понимание этого причинило мне боль, но я не мог оспаривать этот факт.

   Я бросил взгляд на прикроватный столик и ничего на нем не увидел, кроме лампы и стакана воды со следами ее помады. Она оставляла мне короткие записи: «В книжном магазине», «Кофе с девочками», «Люблю». Но такое бывало раньше.

   Любопытно, куда она отправилась. Вероятно, в тренажерный зал, чтобы согнать с себя пот после прошедшей ночи.

   Я сбросил ногами простыню и поднялся. На часах было около семи. Я почувствовал очертания дня и понял, что это будет большой день. Известие о смерти Эзры уже должно распространиться по всему графству, и я надеялся оставить след в течение дня, куда бы я ни пошел. Я вынашивал эту мысль по пути в ванную комнату, где принял душ, побрился и с удовольствием почистил зубы. Единственный свежий костюм висел в платяном шкафу, и я натянул его без удовольствия, думая о джинсах и сандалиях. В кухне я обнаружил кофе в кофейнике, налил его себе в чашку и добавил молока. С чашкой в руках я вышел наружу, под раскинувшееся низкое небо.

   Было еще рано, офис и суд не открывались раньше девяти, и я решил прокатиться, – дороги ведь все равно куда-нибудь ведут, это только вопрос выбора. Эта дорога вывела меня из города и направила через Бухту Гранта. Промелькнула площадь Джонсона, и я увидел написанное от руки крупными буквами объявление, предлагающее бесплатно щенков в хороший дом. Я убрал ногу с педали газа и стал притормаживать. На какое-то мгновение я заинтересовался этим предложением, но затем представил реакцию Барбары и понял, что никогда не остановлюсь. И все же скорость упала, и я продолжал смотреть в зеркало заднего вида, пока объявление не превратилось в маленькое белое пятнышко, а затем исчезло. На повороте дороги ограничение скорости дошло до пятидесяти пяти, и, следуя правилу, я опустил стекла и с тоской подумал о своем псе, который вот уже два года лежал в земле. Я пытался выбросить его из головы, но это было не так просто, он был чертовски хорошим псом. Я сосредоточил внимание на дороге. Я ехал вдоль желтой полосы, оставляя позади маленькие кирпичные дома и новые строения с такими модными названиями, как «Плантация горный хребет» и «Лес святого Джона».

   Провинция приходит в город, как сказала бы жена, забыв, что мой отец был выходцем из белого отребья.

   За десять миль от города я выехал к потертому знаку «Дорога фермы Столенов». Замедлив движение, я сделал поворот, получая удовольствие от шороха гравия под колесами и удерживая руль, который жужжал под моей рукой. Дорога проходила через стоящие стеной деревья и приводила к заброшенному месту.

   Ферма Столенов была такой же старой, как само графство. Здесь жили несколько поколений одной семьи, вместе с ними вырастали кедры, высаженные вдоль забора еще до Гражданской войны. Когда-то ферма была огромной, но времена меняются. Сейчас она ограничивалась девяноста акрами земли, и я знал, что она находилась на грани банкротства, причем не один год. Из всей семьи осталась одна Ванесса Столен, и с самого детства ее причисляли к белому отребью.

   По какому праву я притащил свои неприятности сюда? Как всегда, я не знал ответа. Этого никто не знал. На траве блестела роса, и Ванесса уже пришла с чашечкой кофе на заднюю веранду. Когда она вглядывалась в убегающие вдаль поля, которые могли заставить кого угодно почувствовать себя опять молодым, на ее лице отражалось беспокойство.

   Под старой хлопчатобумажной блузой на ней ничего не было. Я хотел поехать к ней, потому что знал: она меня примет. Положит мои руки на свой теплый живот, поцелует в глаза и скажет, что все будет хорошо. И мне захочется ей поверить, как это уже часто бывало, хотя в этот раз она ошибется в своем обещании, она будет чертовски не права.

   Я остановился на повороте дороги и осторожно стал продвигаться вперед, пока не увидел дом. Дом осел, и я испытал боль, увидев, сколько еще досок появилось на окнах верхнего этажа, откуда когда-то я мог наблюдать ночью за протекающей вдали рекой. Прошло полтора года, когда я последний раз был на ферме Столенов, но я помнил ее руки и то, как они обвивали мою обнаженную грудь.

   – О чем ты думаешь? – спросила она, и ее лицо над моим плечом отразилось в окне, словно призрак…

   – О том, как мы встретились, – ответил я.

   – Не думай об этих неприятностях. Пойдем спать.

   Это было в последнюю нашу встречу, но свет все еще горел на задней веранде, и я знал, что она делала это ради меня.

   Я поставил машину на реверс, все еще не выходя из нее. Я всегда ощущал связь Ванессы с этим местом, знал, что она никогда не покинет его, что придет день, когда ее похоронят на маленьком кладбище в лесу. Я подумал: должно быть, это хорошо, когда знаешь, где проведешь вечность, и удивился тому, что такое знание умиротворяет.

   Я развернул машину и уехал, оставив, как всегда, маленькую часть себя, вернулся на черный асфальт, знаменующий конец мягкой почвы, в офис, кричаще безвкусный и полный шума. Девять лет я проработал в офисе, сделанном в виде узкого дробовика, который местные жители называли «ряд юристов». Он находился за углом здания суда, через улицу от старой англиканской церкви. Кроме пары секретарш по соседству, церковь была единственным привлекательным местом в этом квартале. Я знал наизусть каждый кусочек ее витражных окон.

   Я припарковал автомобиль и заблокировал замок. Небо над головой заметно потемнело, и я подумал о том, что метеоролог в телепередаче, вероятно, был прав относительно утреннего дождя. На пороге офиса я остановился и оглянулся назад» заметив красную глину на колесах, напоминавшую следы губной помады, затем зашел внутрь.

   Единственная из оставшихся секретарш встретила меня у двери с чашечкой кофе и крепким объятием, которое перешло в беспомощные всхлипывания. Не знаю, по какой причине, но она любила моего отца и ей нравилось представлять его где-нибудь на берегу океана, подзаряжавшегося немного, чтобы снова ворваться в ее жизнь. Она сообщила мне о многочисленных звонках, главным образом от адвокатов, выражавших соболезнование, но были и из местных газет, и даже от одного репортера, звонившего все время из Роли. Такой материал, как убийство адвоката, все еще представляло ценность для печатных изданий. Секретарша дала мне стопку файлов, которые требовались для суда. – главным образом, происшествия на дорогах, – и пообещала, что она будет охранять наш форт.

   Я уехал из офиса за несколько минут до девяти, планируя зайти в суд, как только он откроется, и таким образом избежать ненужных встреч с доброжелателями или просто любопытными. Поэтому я вошел в здание через офис судьи. Даже в это время дня в крошечной комнате ожидания было полно подонков и всяких тунеядцев. Двое мужчин были прикованы наручниками к скамье, а арестовавшие их полицейские читали газету и выглядели озабоченными. Супружеская пара явилась с жалобой на сына-подростка, напавшего на них, и было еще двое мужчин лет шестидесяти, окровавленных и оборванных. Я знал почти половину из них по криминальным делам в окружном суде. На профессиональном языке мы называли их «клиентами для жизни» – практически каждые два месяца на них поступало то или иное обвинение: причинение вреда, нападение или еще что-нибудь. Некоторые узнали меня и просили помочь. Я похлопал по пустым карманам и прошел мимо.

   Выйдя из офиса судьи, я направился в новую часть здания, где размещался окружной суд. Прошел через пропускную вертушку, которой управляла полуслепая женщина по имени Элис, затем проскользнул в скромную дверь с табличкой «Только для юристов». За этой дверью была еще одна, с кодовым замком.

   Я вошел в суд с тыльной стороны. Первое приветствие в виде кивка последовало от одного из помощников шерифа. Это словно послужило сигналом к тому, чтобы все юристы в комнате уставились на меня. Я увидел так много искренне сочувствующих лиц, что буквально остолбенел. Когда жизнь – дерьмо, забываешь, сколько в мире хороших людей. Даже судья, привлекательная пожилая женщина, остановила очередной вызов и пригласила меня на скамью, чтобы выразить сочувствие в спокойном и необыкновенно мягком тоне. Впервые я заметил, какие у нее голубые глаза. Она мягко пожала мне руку, и я опустил взгляд в некотором замешательстве, заметив детские рисуночки, которые она делала в судейском блокноте. Судья предложила мне продолжать вести судебные дела, но я отклонил ее предложение. Она снова пожала мне руку, сказав, что Эзра был великим юристом, а затем попросила занять свое место.

   Следующие два часа я занимался грустными, но обычными делами своих клиентов, с которыми мог больше никогда не встретиться, а потом зашел в помещение суда для несовершеннолетних. Моему клиенту было десять лет, его обвиняли в поджоге заброшенного трейлера, куда приходили покурить марихуану и сыграть в карты ребята постарше. Мальчишка, конечно же, совершил преступление, хотя клянется, что это был просто несчастный случай. Я ему не верить Помощник окружного прокурора, ведущий судебное заседание, был небольшого роста дерзкий грубиян, который только два года назад окончил юридическую школу. У него был самодовольный вид, и обвинители испытывали к нему неприязнь, так же как и защитники. Его считали идиотом, который не мог себе представить, что суд несовершеннолетних создан для того, чтобы помогать детям, а не давать им большие сроки наказания. Мы проверяли это дело, прежде чем бывший обвинитель убедил судью изменить свое мнение и не относить его к детскому правонарушению. Как и все остальные, у кого функционирует только одна половина мозга, судья посчитал, что ребенок, вполне вероятно, выполнял работу коммунальной службы, и поэтому позволил ему не отбывать срок в колонии для несовершеннолетних, определив наказание в виде штрафа родителям и указав им на то, что они должны больше заниматься ребенком. На мой взгляд, ребенок нуждался в помощи.

   Помощник окружного прокурора ухмылялся. Он подошел к столу защиты, оскалил свои крупные зубы и сказал, что слышал сообщение о моем отце. Он поцокал фиолетовым языком и заметил, что смерть Эзры вызвала так много вопросов, как и в случае со смертью моей матери.

   Я почти зацепил его, но вовремя понял, что ему бы это понравилось. Вместо этого я показал ему средний палец. Неожиданно я увидел детектива Миллз; она стояла в тени у выхода и, должно быть, находилась там уже некоторое время. Если бы не охватившее меня оцепенение, я мог бы что-нибудь вытворить. Миллз была из тех людей, следовать которым мне нравилось. Когда я сложил бумаги в кейс и направился к ней, чтобы поздороваться, она сделала короткий жест рукой.

   – Выйдем, – предложила она, и я последовал за ней.

   В зале толпились разгоряченные люди, работники суда и юристы останавливались и таращились на нас. Я их не винил в этом: детектив Миллз была ведущим следователем, а я – сыном убитого коллеги.

   – Что случилось? – спросил я ее.

   – Не здесь. – Схватив за руку, она потащила меня против потока людей к лестнице. Мы шли молча, пока не закончился коридор, ведущий к офису окружного прокурора.

   – Дуглас хочет вас видеть, – произнесла она, как будто я задал следующий вопрос.

   – У меня так много предположений, – сообщил я. – У вас есть какие-нибудь зацепки?

   Ее лицо состояло из одних острых углов, заставляя думать, что предыдущий день все еще ее беспокоит; но я знал ее выдержку. Скорее всего, речь пойдет о моем посещений места преступления. Это нарушало все табу. Полицейские не позволяли представителям защиты появляться на месте преступления, чтобы не затоптать улики, Никакой посторонний, включая политика, прикрывающего вашу задницу, не смог бы прихватить файл со свидетельствами других полицейских, к которому у меня точно был доступ, но я его не тронул. Тогда Дуглас тоже был бы упомянут.

   Вот почему ее молчание не вызывало удивления.

   У Дугласа был такой вид, как будто он вообще не спал;

   – Не знаю, как эти проклятые газетчики так быстро нашли материал, – сказал он, выползая из своего кресла, как только я переступил порог его двери. – Проклятье, лучше б я тебя не трогал, Ворк.

   Я уставился на него.

   – Ну входи же, – продолжил он, опять погружаясь в кресло. – Миллз, закройте дверь.

   Детектив Миллз закрыла дверь и заняла место за спиной Дугласа. Она засунула руки в карманы джинсов, расстегнула пуговицы пиджака, так что стал виден пистолет в кобуре. Потом прислонилась к стене и уставилась на меня, словно я был подозреваемым.

   Это был старый фокус, вероятно, вошедший в привычку, но, стоя там, она каждым дюймом напоминала бульдога. Я наблюдал за Дугласом, устраивающимся в кресле, как будто ему предстояло сыграть в дартс. Он был хорошим человеком и знал, что я был таким же.

   – У вас есть какие-нибудь улики? – спросил я.

   – Ничего существенного.

   – Как насчет подозреваемых? – не успокаивался я.

   – Все, кто угодно, – парировал он. – У твоего отца было много врагов. Обиженные клиенты, бизнесмены с противостоящей стороны, да мало ли кто. Эзра занимался многими делами, и ни одно из них не проходило легко.

   Преуменьшение.

   – Кто-нибудь в особенности? – не отставал я.

   – Нет, – сказал он, шевеля бровями.

   Миллз деликатно кашлянула, и Дуглас оставил свои брови в покое. У нее был несчастный вид, и я предположил, что они договорились о том, сколько информации мне предоставлять.

   – Что еще? – поинтересовался я.

   – Мы полагаем, что он умер в ту же ночь, когда исчез.

   Миллз выкатила глаза и начала шагать по офису, подобно человеку, который уже десять лет находится в камере.

   – Откуда вы это знаете? – спросил я. Ни один медицинский эксперт не мог этого определить по прошествии полутора лет.

   – Часы вашего отца, – объяснил Дуглас. – Они заводились механически. Ювелир говорит, что одного завода хватает на тридцать шесть часов, если человек, носящий их, перестает перемещаться. Мы просчитали время.

   Я мысленно вернулся к часам отца, пытаясь вспомнить, была ли у них функция указания даты.

   – Он был застрелен? – спросил я.

   – В голову, – ответил мне окружной прокурор. – Двумя выстрелами.

   Я вспомнил затвердевшую рубашку униформы на голове моего отца, бледный изгиб выступающей кости. Кто-то закрыл ему лицо, после того как убил, – необычный поступок для убийцы.

   Миллз остановилась перед широкими окнами, которые выходили на Мэйн-стрит с видом на местный банк. Пошел мелкий дождь, и тонкие серые облака затянули небо, хотя солнце продолжало пробиваться сквозь них, и я вспомнил, как моя мать говорила мне, что, если идет дождь и одновременно светит солнце, значит, дьявол бьет свою жену.

   Миллз устроилась на подоконнике на фоне темнеющего неба. Исчез последний луч солнца, и я предположил, что жена дьявола уже лежит внизу и истекает кровью.

   – Мы должны обыскать дом Эзры, – заметил Дуглас, и я кивнул в знак согласия, а потом внезапно почувствовал усталость. Дуглас сделал паузу, затем продолжил: – Еще надо проверить его офис Просмотреть файлы и выяснить, у кого могла быть причина для недовольства.

   Я поднял голову, ибо внезапно все приобрело смысл. Эзра был мертв. Дела, которые подразумевал Дуглас и в которых нуждались полицейские, были моими делами. Разрешить силам правопорядка наложить лапу на клиентские файлы представителя защиты было… хорошо, это походило на разрешение представителю защиты попасть на место преступления. Если бы я возражал, им потребовался бы ордер на обыск. За этим последовало бы слушание, и я, вероятно, выиграл бы дело. Судьи обычно не склонны подрывать честь клиента-адвоката.

   Тогда я понял, что окружной прокурор уже моделировал эту ситуацию, приглашая меня в свой офис вчера, и это меня очень расстроило. Услуга за услугу – уродливая штука, когда речь идет о друзьях.

   – Позвольте мне подумать какое-то время, – сказал я, и Дуглас кивнул в знак согласия, бросив загадочный взгляд на детектива Миллз.

   – Мы нашли пули, – сообщил он. – Обе они в туалете. Одна в стене, другая на полу.

   Я знал, что это означало, и сомневался относительно того, что Эзра вошел в туалет добровольно. Вероятно, его вынудили под дулом пистолета. Первый выстрел застал его стоящим, пуля прошла через череп и застряла в стене. Второй выстрел был сделан, когда он уже лежал. Убийца хотел быть уверенным, что жертва мертва.

   – И? – уточнил я.

   Дуглас снова посмотрел на Миллз, и у него стала подергиваться правая бровь.

   – У нас еще нет всех результатов медицинской экспертизы, но пули были выпущены из оружия калибра три пятьдесят семь. – Дуглас наклонился вперед. – Мы проверяли отчеты. У твоего отца был револьвер три пятьдесят семь безупречной марки «Смит-Вессон». – На это я ничего не сказал. – Нам необходимо найти оружие, Ворк. Ты знаешь, где оно?

   Он снова поднял руку и потер бровь. Прежде чем что-то сказать, я все тщательно продумал.

   – Понятия не имею, где оно может быть. Он откинулся назад и положил руки на колено.

   – Поищи его, ладно? Если найдешь, дай нам знать.

   – Хорошо, – согласился я. – Это то, что надо?

   – Да, – сказал Дуглас. – Оно самое. И подготовь для меня те файлы. Нам необходимо получить к ним доступ, и я предпочел бы не беспокоить судью.

   – Понимаю, – произнес я и поднялся.

   – Секунду, – остановила меня Миллз. – Мне необходимо поговорить с вами о той ночи, когда исчез ваш отец. Слишком много вопросов осталось без ответа. Может быть, у вас есть кое-что ценное.

   – Эзра исчез в ту же ночь, когда умерла моя мать. Это не было для меня легкой темой разговора.

   – Позже, – предложил я. – Хорошо?

   Она посмотрела на окружного прокурора, но он промолчал.

   – Позже, но сегодня, – настаивала она.

   – Прекрасно, – согласился я, – сегодня.

   – Поддерживай связь, – сказал Дуглас и махнул рукой, когда детектив Миллз закрывала за мной дверь. В холле под взглядами, которыми окружающие прощупывали меня, словно пальцами, я почувствовал себя очень одиноко.

   Я спустился вниз и снова прошел через офис судьи. Везде уже было почти пусто, и я кивнул женщине, сидевшей в окне за проволочной сеткой. Она шлепнула резиновым штампом и задумчиво посмотрела вдаль. Солнце все еще пряталось, шел мелкий моросящий дождь, а мне больше всего сейчас не хватало ливня. Чтобы вокруг все померкло и плотным потоком, с шипением и хрипом, хлынула вода. Мне хотелось ощущения чистоты на лице и тяжести промокшего костюма, который я относил три сезона и который ветшал без ремонта. Так, чтобы исчезнуть из поля зрения и устроиться там, где бы меня никто не знал и слышался только шепот времени.

   До полудня еще оставалось время, и моя секретарша пришла в недоумение, когда я велел ей идти домой. Она положила в сумку несъеденный завтрак и кипу блокнотов, а затем покинула помещение походкой раненого бойца. Я хотел пойти наверх и обыскать личный офис Эзры, но на лестнице меня остановил его призрак. Я не поднимался туда в течение полугода и сейчас был слишком подавлен, чтобы выдержать зрелище его сомнительной империи, которая столь неожиданно перешла ко мне. Вместо этого я решил сначала позавтракать и набраться храбрости, чтобы вновь войти в дом своего детства и погрузиться в воспоминания, которые, подобно покрытому пятнами ковру, лежат на служебной лестнице.

   В течение двадцати минут мне пришлось кружить в поисках места, где можно было бы поесть, оставаясь неузнанным. В конце концов я сдался и заглушил двигатель возле «Короля бургеров». По дороге я съел два чизбургера, дважды проехав мимо дома моего отца. Этот дом, с его толстыми колоннами, унылыми чистыми окнами и великолепной алебастровой краской, словно бросал мне вызов. Напоминавший больше замок, он как будто седел за зеленым ограждением, среди ящичков с кустарниковыми растениями, напоминавшими коробочки от пилюль. Я вспомнил то время, когда Эзра повез семью в Нормандию. Отец поставил передо мной трудную задачу» продолжать его войну со снобизмом старых «денежных мешков» этого города, которые в течение многих лет стремились лишить яркости глянец его великолепного достижения. Но теперь я точно знал, что этого никогда не случится. Ведение войны требовало убежденности, а я не мог принять мотивов, которые побуждали моего отца вести воину.

   Я повернул на подъездную дорогу, проехал под аркой сплетающихся ветвями деревьев и вернулся во времена, своего детства» которое преследовало меня здесь повсюду, подобно осколкам разбитого стекла. Звякали ключи, а я продолжал сидеть в автомобиле в окружающей меня тишине. Я вспоминал многое, чего уже больше не существовало: свой первый велосипед и игрушки, прослужившие достаточно долго; ранний успех отца; и мать, живую, еще счастливую, пристально глядящую на странную улыбку Джин. Я увидел все это еще не пожелтевшим от времени, а потом глаза моргнули – и все исчезло, как если бы внезапно налетевший ветер развеял пепел.

   Полиция еще не побывала в доме – это стало понятно по тому, как тяжело открывалась дверь. Я вошел внутрь, отключил сигнальную систему и, передвигаясь по дому, везде включал свет. На полу и на ткани, которой была зачехлена мебель, толстым слоем лежала пыль. Когда я медленно шел по нижнему этажу, минуя две столовые, маленькую уединенную комнату, бильярдную, до самой двери, ведущей в винный погреб, я повсюду наблюдал старые следы. Безупречная сталь тупо мерцала в кухне, напоминая о ножах с ручками из черного дерева и тонких бледных руках моей матери.

   Первым делом я обыскал кабинет, думая найти пистолет в верхнем выдвижном ящике, где хранился серебряный консервный ножичек и лежал кожаный журнал, который Джин подарила ему вместо внука. Пистолета там не оказалось. Несколько секунд я сидел в кресле отца и рассматривал единственную фотографию, помещенную в рамку, потускневший черно-белый снимок полуразрушенной лачуги и неулыбчивого семейства рядом с ней. Самым маленьким мальчиком с грязными ногами, в шортах из хлопчатобумажной ткани был Эзра. Вглядываясь в черные зрачки его глаз, я пытался угадать, о чем он думал в тот день. Затем я взял журнал и пролистал его, зная, что отец никогда не доверил бы свою тайну бумаге, и все же на что-то надеясь. Журнал оказался пустым. Мои глаза осмотрели все вокруг, я пытался понять смысл жизни этого человека, которого когда-то, как мне думалось, хорошо знал, но комната ничем мне не помогла. Ее украшали старые карты, кожаная мебель и сувениры, служившие напоминанием о каких-то жизненных событиях, и во всем этом не было ничего, кроме пустоты. Насколько я понимал, сама комната являлась его трофеем, и я представлял отца сидящим здесь и улыбающимся, в то время как его жена обливалась слезами наверху, в одиночестве на огромной кровати.

   Сев в его кресло, я вдруг почувствовал что-то вроде причастности к кровосмешению и не стал задерживаться в нем долго. Выйдя из кабинета, я заметил, что мои следы на пыльном полу не были единственными. Виднелись другие следы, поменьше, и я понял, что Джин уже побывала здесь. Следы вели из кабинета в зал, а затем к широкой лестнице. Они исчезали на ковровой дорожке, которой была устлана лестница, затем вновь появлялись на деревянном полу холла, рядом со спальней родителей. Наверху я не был больше года, и поэтому следы были очень заметны. Они снова пропали на персидском ковре на полу спальни, но у кровати и прикроватного столика, где я надеялся найти оружие, была только половина следа. Я посмотрел на кровать и заметил круглую вмятину на покрывале, как будто какое-то животное пыталось свить там гнездо.

   Поиски оружия оказались безуспешными, и я сел на кровати, чтобы избавиться от тягостных впечатлений. После секундной задумчивости я поднялся и, покидая дом, специально стал волочить ноги, чтобы стереть следы на пыльном полу, на котором когда-то играли два ребенка.

   Выйдя наружу, я прислонился к запертой двери, ожидая приезда детектива Миллз с дюжиной полицейских машин, едущих следом. Я пробовал успокоить дыхание, которое было слишком громким в мире непривычной тишины. Откуда-то шел запах свежескошенной травы.

   Я помнил оружие отца еще с той ночи, когда видел, как он приставил его к лицу матери. Заметив меня в дверях спальни, он попытался превратить все в шутку, но реальностью были заплаканные глаза матери и то, как она хваталась за пояс моей одежды, требуя быстро возвращаться в кровать. Я уходил, потому что она просила меня об этом, но до сих пор помню затихший дом и скрип кроватных пружин, поскольку она знала только один способ восстановления мира в доме. Той ночью во мне родилась ненависть к отцу, и ушло много времени на то, чтобы представить себе масштаб этого чувства.

   Причина их борьбы осталась мне неизвестной, но рана так'и не зажила, и, уходя с этого места, я подумал о слезах и безвольной покорности моей собственной жены в прошлую ночь – жесткое удовлетворение, которое я получил от нее, поскольку использовал ее бесстыдно. Она плакала, и, вспоминая вкус ее соленых слез, я в какой-то момент подумал, что мне знакомо, что чувствовал дьявол. Секс и слезы, как солнце и дождь, не предназначены для того, чтобы соединяться, но для падшей души акт неправедных дел предстает иногда в очень праведном виде, и меня пугала эта темная бездна внутри меня.

   Я сел в автомобиль и запустил двигатель, снова проехав под аркой склонившихся деревьев, охранявших это место, потом направился обратно к парку и к своему дому, полный мрачных мыслей, навеянных заброшенным местом, куда никогда не следует возвращаться.

Глава 5

   Прежде всего мне хотелось сбросить с себя костюм и упасть в кровать, но, возвращаясь в свой квартал, я понял, что это не удастся сделать. Изгибающийся наклон подъездной дороги приветствовал меня блеском начищенных черных и серебряных автомобилей: Акулы были в сборе. Прибыли друзья моей жены со сладкой ветчиной, кастрюлями и нетерпеливыми вопросами. Как он умер? Как тебя, Ворк, поддерживают? Затем вполголоса, чтобы Барбара не могла услышать: «В чем он был замешан? Две пули в голове, так я слышал». А затем еще тише: «Вероятно, заслужил». Рано или поздно один из нас проговорится, как многие думали. Белое отребье, сказали бы они, и их глаза при этом вспыхнули бы. Бедная Барбара, Она действительно должна была лучше их знать.

   В принципе, я не склонен был подвергаться преследованиям в собственном доме, и мой автомобиль отказался сделать поворот на подъездную дорогу. Я решил купить пива и сигарет в магазинчике рядом со средней школой. Мне хотелось пойти с пакетом на стадион, устроиться на открытой трибуне и медленно попивать пиво рядом с прямоугольником коричневой травы. Но входные ворота на стадионе были заперты, и, когда я их подергал, загромыхала цепь. Пришлось ехать назад, в дом отца и выпить пиво в дороге. Я опорожнил шесть банок, прежде чем добрался домой.

   Вернувшись в свой квартал, я увидел» что количество автомобилей выросло, создав вокруг моего дома неуместную атмосферу праздника. Я припарковался на улице двумя домами дальше и пошел пешком. Как я и подозревал, в доме было полно народу: наши соседи, несколько знакомых из города, врачи и их жены, деловые люди и половина местной администрации, включая Кларенса Хэмбли, который во многих делах был самым крупным конкурентом моего отца. Он стоял спиной к стене, облокотившись на каминную полку и держа в руке бокал вина. Кларенс первым заметил меня, но отвел взгляд, когда наши глаза встретились. Я тоже отвел взгляд, почувствовав некоторое раздражение, и стал искать в толпе жену, найдя ее в противоположном углу комнаты. Глядя на нее, я не задумываясь мог сказать, что она красивая женщина. У нее безупречная кожа, высокие скулы и блестящие глаза. Ее волосы были прекрасно уложены в одном из салонов, и выглядела она ошеломляюще в самом дорогом платье последнего сезона. Круг ее общения был достаточно узким: в него входили женщины с холодными и утонченными руками, унизанными драгоценностями. Увидев меня, она замолчала, и ее друзья, все как один, обернулись к мне. Их взгляды рассекли меня, остановившись на бутылке пива в моей руке, и, когда Барбара покинула их круг, они ничего не сказали, хотя я предполагал, что их острые языки сдирали с меня кожу. Я прикурил другую сигарету и подумал, что придется планировать похороны. Потом материализовалась Барбара, и на какой-то миг мы остались одни.

   – Хорошая вечеринка, – проговорил я, а затем улыбнулся так, чтобы мои слова уже не звучали столь жестоко.

   Она прижала твердые губы к моей щеке.

   – Ты пьян, – сказала она. – Не целуй меня.

   Это была последняя капля. Глена Верстер не выбирала момент, когда буквально влетела через переднюю дверь. Она высветила улыбку, от которой создавалось впечатление, будто ее зубы покрыты маслом, ее черное платье было очень коротким и узким. Появление Глены в моем доме вызвало у меня тошноту. Я думал о Джин и ее легкой походке, когда она поднималась по ступенькам особняка Глены Верстер.

   – Что она здесь делает? – спросил я.

   Барбара следила поверх своего бокала за тем, как Глена устроилась в центре небольшой группы в углу, и я заметил волнение в глазах моей жены. Когда она обратилась ко мне, в ее шепоте была свирепость.

   – Будь умницей, Ворк. В нашем городе это очень важно.

   По словом «важно» жена подразумевала то, что Глена Верстер входила в правление местного клуба, была неприлично богата и могла легко разрушить репутацию человека ради своего удовольствия.

   – Я не хочу ее здесь видеть, – произнес я, указывая широким жестом в сторону компании женщин, собравшихся под портретом отца Барбары. – Я не хочу видеть ни одну из них здесь. – Я наклонился ближе, и она отступила так быстро, что это уже походило на инстинкт. Все равно я продолжал: – Мы должны поговорить, Барбара.

   – У тебя рубашка пропиталась потом, – заметила она, щелкнув пальцами по пуговицам ниже моего воротника. – Почему бы тебе не переодеться? – Она собралась уходить, но потом вдруг остановилась, наклонилась ко мне, и я подался вперед. – И побриться, не так ли? – Затем она вернулась в круг своих молчаливых друзей.

   Итак, я остался один, потерянный в собственном доме, и, пока люди произносили добрые слова, я кивал в знак согласия со всем, что они говорили, продолжая ощущать какое-то жуткую тишину. Звуки теплых слов разбивались, не долетая до меня, как звуки прибоя для полуглухого человека. Некоторые из них были искренними, но ни один не понял главного о моем отце – что именно сделало его столь необъяснимым, экстраординарным и таким злым.

   Странствуя среди невнятных слов, я отправился в кухню, где надеялся найти холодное пиво, но увидел лишь заставленную посудой барную стойку. Я заказал «бурбон на скалах» и неожиданно почувствовал руку на плече и услышал напоминающий треснутый лед голос человека, заказывающего бармену такой же бурбон. Это был доктор Стоукс, мой сосед, чьи своеобразные кожаные ботинки и белоснежная борода делали его похожим на Марка Твена.

   – Спасибо, – бросил он бармену. Затем твердой рукой врача увел меня подальше, сказав: – Давай прогуляемся. – Пройдя через кухню, мы направились в гараж, на полу которого пробивающийся солнечный свет рисовал пыльные прямоугольники. Он завел меня в пустое помещение, а затем уселся на ступеньки, ворча и цветисто выражаясь. Стоукс потягивал свой коктейль, причмокивая. – Сейчас это лучший друг.

   – Да, – отозвался я. – Может быть.

   Я следил, как он ставил свой бокал и закуривал сигару.

   – Я наблюдал за тобой, – наконец проговорил он. – Неважно выглядишь.

   – Плохой был день.

   – Я не говорю о сегодняшнем дне. Я переживал за тебя в течение нескольких лет. Не мое дело говорить об этом.

   – Что отличает сегодняшний день от других? – спросил я.

   Он смотрел на меня и пускал синий дым.

   – Я был женат пятьдесят четыре года, – произнес он. – Ты думаешь, у меня никогда не было такого, когда лучший друг давал мне пинка? Для этого не надо быть гением; моя жена тоже это заметила. – Он стряхнул воображаемую пылинку с брюк и продолжил, рассматривая свою сигару: – Теперь я ничего не могу сделать для своей жены, брак – это собственный бизнес мужчины, но есть вещи, которые ты должен слышать и не ждать, когда кто-то другой тебе сообщит о них.

   Не зная, что говорить, я поставил свой напиток на опрокинутую тачку и закурил сигарету. Молчание затянулось, так как я возился с пачкой сигарет, пытаясь засунуть ее обратно в карман рубашки. Когда я поднял взгляд, то увидел, как на глаза доктора набежала тень, что заставило меня загрустить. У него всегда было теплое выражение глаз.

   – Твой отец был самой большой задницей, которую я когда-либо встречал, – признался он, как будто прокомментировал погоду, и сделал затяжку. Я ничего не сказал, и через несколько секунд старик продолжил: – Самовлюбленный ублюдок, который жаждал владеть всем проклятым миром, ты знаешь это.

   – Да, – подтвердил я и прочистил горло. – Я знаю это.

   – Он легко вызывал к себе ненависть, твой отец, и мог бы вонзить нож, глядя в глаза, если ты знаешь, что я имею в виду.

   – Не знаю.

   – Он был честен по отношению к своей жадности. Честные люди могли это разглядеть.

   – Итак? – поинтересовался я.

   – Разве я закончил? – спросил он, и я замолчал. – Тогда позволь мне сказать. Не стоит забывать о Джин. Мне никогда не нравилось, как он ставил на ноги твою сестру. Походило на загрязнение прекрасного ума. Но мы не можем выбирать родителей, и ей крупно не повезло. Я наблюдал за ней тоже, и теперь, когда Эзра мертв, думаю, у нее все наладится.

   Я чуть не расхохотался.

   – Как близко вы были во время наблюдения? – полюбопытствовал я, зная, насколько далека была жизнь Джин от того, что считается налаженным.

   Он наклонился вперед, в глазах вспыхнул резкий блеск.

   – Держу пари, ближе, чем вы, – сказал он, и правдивость его слов обожгла меня. – Я спокоен относительно нее. Ты меня больше беспокоишь.

   – Я?

   – Да, а теперь заткнись. Это то главное, что я хотел тебе сообщить. Обрати внимание. Твой отец был крупной личностью с далеко идущими планами и большими мечтами. Но ты, Ворк, лучше него как человек.

   Я почувствовал, как слезы ужалили мне глаза, и пожалел, что этот человек не был моим отцом. В его лице и движениях толстых рук была неподдельная искренность, и на мгновение я поверил ему.

   – Ты лучше, потому что не жаждешь больших дел ради мелких целей. Ты лучше, потому что заботишься о своих друзьях и семье, а это всегда правое дело, и поэтому ты одобрил путь, выбранный твоей матерью. – Он сделал паузу и покачал головой. – Не пытайся брать преграды Эзры, Ворк. Мне восемьдесят три года, и я достаточно стар, чтобы хорошо знать, что является самым важным. Жизнь, черт побери, коротка. Подумай, чего ты хочешь. Будь самим собой, и это лучше всего.

   Он стал медленно подниматься, и я услышал хруст его суставов. Лед стучал о стенки бокала, поскольку он выпил все содержимое.

   – Похороните своего старика, Ворк, и мы рады будем пригласить вас на ужин. Я хорошо знал твою мать, храни Бог ее душу, и с удовольствием расскажу тебе о ее счастливых временах. И последнее – не теряй бдительности с Барбарой. Она сука по природе; а не по необходимости. Так что не терзай себя.

   Он подмигнул мне, и его губы с зажатой сигарой растянулись в улыбке. Я поблагодарил его, не зная, что еще сказать; потом закрыл за ним дверь и сел на его место, еще хранившее тепло его узких бедер. Я потягивал бурбон со льдом, думал о своей жизни, и мне было жаль, что старик ошибался по поводу всего, что говорил.

   Наконец мой стакан опустел, что я еще был в состоянии зафиксировать. Мои часы показывали почти пять, и, поднимаясь, я вдруг вспомнил детектива Миллз. Я не позвонил ей, и на миг меня это озаботило. Все, чего я хотел, так это напиться. Я прошел через кухню, не проронив ни слова, и если это обидело находящихся там людей, то это очень плохо. Мне уже было достаточно. Поэтому я возвратился в свою сырую клетку, чтобы наблюдать за тем, как ползут тени, и пить свой теплый бурбон.

   Я пребывал достаточно долго в этом ужасном месте, пока не потускнел в глазах свет и не стали наклоняться стены. Будучи пьян, я никогда не сердился, не становился слезливым и не плел невесть что. Мой пиджак попал в ящик с ножницами для стрижки газонов, а галстук закрученным концом был подвешен на гвоздь в стене, вся остальная одежда оставалась на мне, что создавало определенные трудности. Я хотел встряхнуться, потешить свое самодовольство, покатав шар, и в какой-то момент сумасшествия представил себя шагающим по дому совершенно голым. Я поболтал бы с друзьями жены и позволил бы им притворяться во время следующего их бестолкового сбора по поводу общественного события, которого бы уже никогда не произошло. Каждый из них смог бы посмотреть мне в глаза во время коктейля или ужина на следующей неделе, расспросить со всей серьезностью» как идут мои дела, а затем сообщить мне, как прекрасно прошли похороны.

   Мне хотелось смеяться и кого-нибудь убить.

   Но я не сделал ни того, ни другого. Я возвратился в зал, смешался с остальными и о чем-то говорил. Я не устроил представления с раздеванием, а если бы и выбросил какой-нибудь фокус, то никто не сказал бы мне ни слова по этому поводу. В конце концов я уехали, сидя в своем автомобиле с опущенными стеклами и фиолетовым освещением, благодарил Бога только за одно – за то, что я, пьяный как черт, в водовороте лиц и ничего не значащих слов не озвучил ни одной провокационной мысли из тех, что так часто посещали меня. И глядя в зеркало, я дал слово, по крайней мере самому себе, что узнаю, кто убил моего отца.

   Мотив. Средства. Возможности.

   Все это было, если знать, где искать.

   Но я не хотел искать. Никогда не хотел. Так что я повернул зеркало вверх и в сторону. Затем закрыл глаза и стал думать о сестре и о тех временах, которые были не менее трудными.


   – У тебя все в порядке? – спросил я Джин.

   Она кивнула, и слезы, стекающие каплями с ее крошечного заостренного подбородка, исчезли на ткани белых джинсов, подобно падающему в песок дождю. С каждым всхлипом ее плечи опускались все ниже, пока она совсем не согнулась и ее свисающие волосы закрыли верхнюю часть лица. Я оторвал взгляд от небольших серых слезинок, стараясь не смотреть на кровь, которая текла между ее ног. Красная и влажная, она впитывалась в новые штаны, которыми сестра так гордилась, теми, что наша мама подарила ей утром, когда наступил двенадцатый день рождения Джин.

   – Я позвонил папе, и он сказал, что приедет за нами. Скоро. Я обещаю. Он так сказал.

   Она не проронила ни слова, и я наблюдал за потемневшим красным пятном. Я молча взял свой пиджак и закрыл им ей колени. Она посмотрела на меня так, что я возгордился тем, что являюсь ее старшим братом. Я обнял сестру за плечи и притворился, будто совсем не испуган.

   – Извини, – произнесла она сквозь слезы.

   – Все нормально, – поддержал я ее. – Не волнуйся об этом.

   Мы были в центре города, в кафе-мороженом. Мама высадила нас по пути к Шарлотт в полдень. У нас было четыре доллара на мороженое и планы прийти домой позже. Все, что я знал, так это то, что у девочек бывает менструация. Впервые увидев кровь, я подумал, что Джин поранилась, и только потом понял, потому что ее глаза наполнялись слезами. «Не смотри», – сказала она и наклонила голову.

   Папа не приехал, и после часа ожидания мы отправились домой пешком, повязав Джин пиджак на талии. Предстояло прошагать почти три мили.

   Дома Джин заперлась в ванной, пока не вернулась мама. Я сидел на переднем крыльце, собирая всю свою храбрость, чтобы сообщить отцу, какой он ублюдок, что не позаботился о Джин, сделав из меня лжеца, но в итоге я ничего не сказал.

   Как я ненавидел себя!


   Я проснулся с наступлением темноты. В моем окне появилось лицо, и я увидел толстые стекла очков и тяжелые бакенбарды. Меня инстинктивно оттолкнуло назад, и не только потому, что человек был настолько отвратителен.

   – Хорош, – хрюкнул он. – Я подумал, что вы умерли Он говорил гортанным голосом с сильным южным акцентом.

   – Какого… – выдавил я из себя.

   – Не надо спать в автомобиле. Это опасно. – Он посмотрел на меня сверху вниз, бросил взгляд на заднее сиденье. – Такой шикарный парень должен разбираться в этом.

   Лицо исчезло, и, похоже, он ушел, оставив меня в покое, полусонного и все еще пьяного. Что, черт возьми, это было? Я открыл дверцу и выкарабкался наружу, одеревенелый и больной. Я глянул вдоль улицы и увидел, как он прошел из света в темноту, длинное пальто болталось вокруг его лодыжек, отвороты шапки закрывали уши. Это был мой парковый пешеход, и после стольких лет молчания мы наконец поговорили. Это был мой шанс. Я мог выйти на тротуар, поймать его в темноте и задать свой вопрос. Но я не двинулся с места.

   Я позволил ему уйти, в параличе нерешительности упустив благоприятную возможность. Я вернулся в автомобиль с ощущением клейкости во рту и стал искать жвачку или таблетки с мятой, но не нашел ни одной.

   Вместо этого я закурил сигарету, вкус ее оказался ужасным, и я выбросил ее. На часах было десять, похоже, я проспал два или даже три часа. Я глядел вниз по улице, на свои дом. Автомобили разъехались, но свет все еще горел, и я предположил, что Барбара была дома. Трещала голова, и все, что я действительно желал в тот момент, так это выпить еще пива и лечь в кровать. Хотя то, в чем я нуждался, было совершенно иным, и я понял, что пытался оттянуть неизбежное. Мне необходимо было подняться в офис Эзры, заключить мир с его призраком и поискать оружие.

   Я включил зажигание, вспомнил всех глупых пьянчужек, обвинявшихся в нахождении за рулем в нетрезвом состоянии, которых я успешно защитил, и направился в офис. Вот таким получился день.

   Припарковавшись позади здания, я вошел в узкий коридор, который проходил мимо крошечной комнаты отдыха, копировальной службы и службы доставки. Когда я добрался до главного помещения, то включил лампу и бросил ключи на стол.

   Наверху послышалось нечто похожее на шарканье ног, потом – глухой звук удара, и я застыл.

   Тишина.

   Я прислушался, но звук не повторился. Я подумал о призраке Эзры, нашел эту мысль не забавной и решил, что мне почудилось. Медленно перемещаясь к фасадной части офиса, я повсюду включал свет. Лестничный пролет, ведущий наверх, открыл мне свой зев: гладкие блестящие стены и сплошная темнота. Сердце мое убежало в пятки, и я почувствовал нездоровый запах пота с оттенком бурбона. Не двигаясь с места, я продолжал потеть, и тут-то я задумался: не трус ли я, в конце концов? Немного придя в чувство, я сказал себе, что старые здания успокаивают, а пьяным людям все время что-то мерещится. Сам себе напомнил, что Эзра мертв.

   Я огляделся вокруг, но все выглядело как обычно: столы, стулья и кабинки регистрации – все в порядке. Посмотрев снова на узкий лестничный проем, стал подниматься. Я передвигался медленно, держась за перила. Пройдя пять ступенек, задержался – показалось, что я уловил движение, Я сделал еще один неуверенный шаг, что-то послышалось, и я остановился. Неожиданно нечто громадное и темное стало очень быстро спускаться на меня. Затем оно врезалось мне в грудь, и я начал падать. В какой-то момент меня пронзила слепящая боль, после чего наступила темнота.

Глава 6

   Я увидел свет. Он блеснул и исчез, а потом снова появился. Это причиняло боль. Я не хотел этого.

   – Он приходит в себя, – раздался голос.

   – Хорошо, по крайней мере, хоть что-то, – услышал я знакомый голос. Детектив Миллз.

   Я открыл глаза на яркий размытый свет. Замигал, но боль в голове не уходила.

   – Где я?

   – В больнице, – констатировала Миллз и наклонилась ко мне; Она не улыбалась» но я услышал запах ее духов, напоминающий запах зрелого персика, долго пролежавшего в сумке.

   – Что случилось?

   Миллз наклонилась ближе.

   – Это вы мне расскажите, что случилось, – сказала она.

   – Я не помню.

   – Ваша секретарша нашла вас утром внизу лестницы. Вам повезло, что вы не сломали шею.

   Я сидел среди подушек и озирался вокруг. Вокруг моей кровати висели зеленые занавески. В ногах у меня стояла крупная медсестра с пасторальной улыбкой на лице. Я расслышал больничные голоса и почувствовал запахи больницы. Я искал Барбару. Ее здесь не было.

   – Кто-то бросил в меня стул, – произнес я.

   – Прошу прощения? – не поняла Миллз.

   – Думаю, стул Эзры. Я поднимался вверх по лестнице, и кто-то столкнул меня стулом.

   Миллз выдержала паузу. Она постукивала кончиком ручки по зубам и смотрела на меня.

   – Я разговаривала с вашей женой, – сказала она. – По ее словам, вы были пьяны в эту ночь.

   – Неужто?

   – Очень пьяны.

   Я смотрел на детектива с немым изумлением.

   – Вы предполагаете, что я упал с лестницы? – Миллз промолчала, и я ощутил первый порыв гнева. – Моя жена не могла знать, насколько я пьян, особенно если это не касалось ее задницы.

   – Ее слова подтвердили несколько человек, из тех кто прошлым вечером был в вашем доме, – заметила Миллз.

   – Кто?

   – Это не столь важно.

   – Не столь важно! Боже. Вы напоминаете прокурора, – стал безумствовать я. Главным образом, потому что со мной обращались, как с глупцом. – Вы побывали в моем офисе, детектив Миллз?

   – Нет, – ответила она.

   – Тогда пойдите, – не успокаивался я, – посмотрите, есть там стул или нет.

   Она продолжала меня изучать, и я мог заметить в ней все, кроме сомнения. Была ли эта девица искренней, или она была просто задницей? Если бы она относилась ко мне как к другу, тогда я мог бы заметить, чего в ней больше. Пока что я видел в ее глазах нетерпение и предположил, что на нее оказывали давление. Газеты опубликовали много историй о жизни Эзры и разных спекуляций насчет его смерти, приводили неясные подробности расследования, причем много раз упоминалась Миллз. Я понимал, что это дело для нее, как говорят, «либо пан либо пропал», но что-то подсказывало мне: наши личные отношения могли бы не иметь к делу никакого отношения.

   – Как зовут вашу секретаршу? – спросила она. Я ответил, и она обратилась к медсестре, которая чувствовала себя неудобно, оказавшись в такой ситуации: – Где у вас телефон? – Медсестра предложила ей воспользоваться телефоном в офисе дежурной медсестры, в холле. Миллз оглянулась на меня. – Никуда не уходите, – потребовала она, и я почти улыбнулся, прежде чем понял, что она не шутила.

   Она отодвинула занавески и исчезла. Послышался стук ее каблуков о выложенный плиткой пол, и я остался один с медсестрой. Она поправила мне подушку.

   – Это отделение скорой помощи? – спросил я.

   – Да, но утром в субботу здесь затишье. Все с приступами острой боли и колотыми ранами поступают только к вечеру, – улыбнулась она и внезапно стала реальным человеком.

   – Что случилось со мной?

   – О, только небольшие ушибы и тому подобное. Иначе головная боль держалась бы дольше. – Ее лицо осветилось уже другой улыбкой, и я понял, что был не первой жертвой утренней субботы. – Вас обязательно скоро выпишут.

   Я положил руку на ее теплое, как тесто, предплечье.

   – Приходила моя жена ко мне? Короткие черные волосы. Хорошенькая. – Она молчала. – С твердым взгляд дом, – добавил я полушутя.

   – Сожалею. Нет.

   Я смотрел в сторону, чтобы не видеть жалости на ее лице.

   – Вы замужем? – спросил я.

   – Двадцать два года, – ответила она.

   – Вы смогли бы уехать, если бы ваш муж находился один в отделении скорой помощи?

   Она не ответила, и я подумал: «Нет, конечно».

   – Это зависит… – наконец проговорила она. Медсестра разгладила мое одеяло, при этом ее руки двигались уверенно и быстро, и я подумал, что ей не хотелось заканчивать фразы.

   – От чего? – спросил я.

   Она посмотрела на меня, и ее руки внезапно успокоились.

   – От того, заслужил он это или нет.

   Вот в этом и есть различие между ней и мною, подумал я. Поскольку я был бы рядом независимо ни от чего. Внезапно эта медсестра перестала быть другом, и то открытое проявление теплоты, которое я почувствовал в крошечном, отгороженном занавесками пространстве, испарилось. И хотя она осталась и пробовала продолжить беседу, я все равно чувствовал себя одиноко – наедине с собственной головной болью и бессвязными образами предыдущей ночи.

   Я слышал звук. Колеса на деревянном настиле. Большой кожаный стул Эзры, скатывающийся с лестницы. Я знал, что был прав. Я чувствовал тяжесть!

   Я был не настолько пьян.

   Появилась Миллз – она выглядела свирепой.

   – Я разговаривала с вашей секретаршей, – заявила она. – Внизу лестницы нет никакого стула. Когда она нашла вас утром, там не было стула. Более того, ничего с этого места не уносили. Нет разбитых окон. Ни одного признака насильственного входа.

   – Но стул Эзры…

   – Тот, который за его столом наверху? – уточнила Миллз, – Он там и стоит.

   Я мысленно вернулся на день раньше. Я рано отправил свою секретаршу домой.

   – Возможно, я забыл запереть дверь» – рискнул предположить я. – Слушайте, я это не придумываю. Я знаю, что произошло. – Миллз и медсестра молча уставились на меня. – Черт побери, кто-то сбросил стул с той лестницы!

   – Слушайте, Пикенс. Вы сейчас не на верхней позиции в моем списке приоритетных дел. Вчера я потратила целый час, пытаясь разыскать вас, и не собираюсь больше впустую тратить время, потому что вы решили действовать один. Я понятно объяснила?

   Не знаю, что больше приводило меня в бешенство: то, что Миллз отказывалась верить моим словам, или то, что у моей жены не хватило благопристойности приехать в больницу. Моя голова раскалывалась, а тело, очевидно, походило на тело Тайсона, проигравшего бой, и я почувствовал приступ рвоты.

   – Прекрасно. Все.

   Миллз смотрела на меня, как будто ожидала борьбы и была разочарована. Медсестра сказала, что мне нужно подписать кое-какие бумаги, и пошла за ними. Миллз уставилась на меня, а я глядел в потолок, решив держать рот на замке. События этого дня могли развиваться в двух направлениях. Могло стать лучше или хуже. После достаточно продолжительного притворного изучения белой акустической плитки Миллз наконец заговорила:

   – Нам все-таки придется поговорить о той ночи, когда исчез Эзра. – Ее тон смягчился, как будто с ней что-то произошло и информация, которой я владел, могла оказаться уместной. Я промолчал, и она взорвалась: – Черт возьми, Ворк, он же ваш отец!

   Тогда уже я посмотрел на нее.

   – Вы не знаете главного, – не удержался я и тут же пожалел о сказанном. В моем голосе появилась злоба, и я заметил удивление в глазах детектива.

   – Послушайте. Мне необходимо принять душ. Я должен поговорить с женой. Мы не могли бы перенести наш разговор на завтра?

   Она попыталась возражать, но я остановил ее.

   – В вашем офисе. В три часа. Я приеду.

   – Надеюсь, я не пожалею об этом, – сказала она.

   – Я буду на месте. В три часа.

   После ухода Миллз все еще держался запах зрелого персика. Назначил бы я ей встречу при других обстоятельствах? Возможно. Ночь, о которой шла речь, действительна была ужасной, и я никогда не заговорил бы о ней. Никогда. Бывают тайны, которых вы не открываете, и такая тайна существовала у нас на двоих с сестрой. Это был последний подарок от Эзры – ложь, обернутая в обвинение и умерщвленная бесчестием. Из-за этой лжи я потерял сон и, возможно, душу тоже. Как Джин называла ее? Правда Эзры. Да, правда Эзры была моей правдой; так должно было быть, и если Джин думала иначе, это было с ее стороны ребячеством.

   Я снял простыню. Кто-то надел на меня смирительную рубашку. Великолепно.

   Медсестра позволила мне полежать свободно в течение почти часа. Когда она наконец появилась с моими документами, на мне все еще не было никакой одежды, и она оставила меня еще на двадцать минут, пока собирала мои вещи. День ухудшался, и ощущение грязной одежды на теле все только усугубляло.

   Прихрамывая, я вышел из отделения скорой помощи наружу, день был унылым из-за низко несущихся облаков. Раздражающе влажная жара бросала в пот. Я стал искать ключи от машины, но вспомнил, что у меня нет автомобиля, так что пришлось идти домой пешком. Дома я хлопнул дверью, как будто ее закрыло сквозняком.

   – Я пришел! – крикнул я.

   Дом оказался пуст, как я и предполагал. Автомобиля Барбары не было на месте. Лампочка пришедшего сообщения подмигивала мне своим красным глазом, и на кухонной стойке я увидел записку – бежевый прямоугольник дорогой бумаги с плотным почерком Барбары и ручка, положенная на него по идеальной диагонали. Я бегло прочел, не испытывая никакого интереса.

   «Дорогой Ворк», – так начиналась записка, что меня удивило. Я ожидал кое-что иное.

   «Я пошла за покупками в Шарлотт. Решай сам, как тебе использовать это время. Мне жаль, что вчерашний вечер стал таким тяжелым для тебя. Возможно, мне следовало быть более терпимой. Согласна… нам необходимо поговорить. Как насчет ужина сегодня вечером? Только мы вдвоем. Барбара».

   Я оставил записку на том месте, где она лежала, и пошел принимать душ. Кровать была застелена, что напомнило мне об отсутствии чистого костюма на понедельник. Я глянул на часы – химчистки закроются через двадцать минут. Я бросил грязную одежду в кладовку и принял душ.

   Потом я оделся и отправился в офис. Войдя внутрь, я положил в карман свои ключи и огляделся. Относительно некоторых вещей Миллз была права. Все выглядело нормально. Но кто-то чуть не убил меня, и мне хотелось узнать причину. Если ответ был здесь, я предполагал найти его.

   Офис Эзры размещался вдоль всего здания. Стены из кирпича держали тепло, на полу лежал персидский ковер за двадцать тысяч долларов. Прожекторы, кожаная мебель и лампы с шелковыми абажурами. У Эзры отсутствовал вкус, и он вынужден был оплачивать чужой. Я попытался вспомнить имя женщины-декоратора, но тщетно.

   Она любила картины, написанные маслом, и низко декольтированные топы. Однажды я увидел ее обнаженную грудь, когда она наклонилась, чтобы расстелить образцы ткани. Эзра поймал мой взгляд и подмигнул. У меня поползли мурашки по коже, хотя он обращался ко мне как к равному в первый и последний раз. Как же дерьмово это было?!

   Картины Эзры говорили о деньгах. Глядя на них, вам чудились звуки горна и запахи собак. У людей на этих картинах были свои егеря, оруженосцы и загонщики. Они охотились в прекрасной одежде и возвращались потом к столам, сервированным серебряной посудой. Они охотились на оленей-самцов, а не на олених, которые были пугливее перепелок. Их дома имели свои имена.

   Это был тот зверь, который сел моему отцу на спину. Старые «денежные мешки» унизили его, и это возмутило его. Независимо от того, сколь хорош он был сам, успешен или богат, в нем никогда не было высокомерия. Его погонщиком была бедность. Она толкала его вперед, но он никогда не понимал, насколько сильным это его делало. Стоя на его дорогом ковре, я жалел теперь о том, что не успел сказать ему об этом. Я думал о фотографии его семьи, которую он хранил дома. Эзра часто смотрел на эти утомленные лица и кивал так, будто вел с этими людьми беседу. Он прилагал все усилия, чтобы сбежать из их мира, а не чтобы обеспечить нас, и это больно ранило меня. Те люди на фотографии были бездыханными, слишком холодными и слабыми, чтобы представлять такую важность.

   «Бой с тенью прошлого», – так однажды назвала это Джин, ошеломив меня своим восприятием.

   Я направился к массивному столу и исследовал стул. На его коже оставались следы, как будто его волокли, но они могли быть старыми. Я скатил стул с ковра и послушал скрип колес на деревянном настиле. Это был тот же звук, который я слышал ночью. Я оставил стул и проверил стены лестничной клетки. Они были в некоторых местах потерты, но это могло быть следствием чего-нибудь другого. Вернувшись за стол, я провел рукой по кожаной обивке и удовлетворенно кивнул – ничего мне не привиделось.

   Предыдущей ночью этот стул влетел мне в грудь. Миллз может поцеловать мою задницу.

   Я огляделся вокруг. Кто-то пришел сюда преднамеренно.

   Сидя на стуле Эзры, теперь моем, я положил ноги на. стол. Я искал знак. Что было столь важным?

   После исчезновения Эзры большинство наших клиентов обращались с ходатайством. Эзра вел их судебные дела. Он пожимал им руки. Он оказывал на них давление, и у них никогда не возникало мысли, что большую часть основной работы делал я. «Только бизнес, – говорили они, перед тем как забрать свои файлы и передать их в первую попавшуюся другую крупную городскую фирму. Смерть Эзры сделала многих адвокатов Шарлотт богатыми. Тот факт, что кто-то не выполнил работу, мог убить его. Он ненавидел адвокатов Шарлотт.

   И я был оставлен в назначенном судом списке, в самом нижнем ряду.

   Так что я сомневался, чтобы кто-нибудь был готов предоставить нам его файлы. Честно говоря, меня не заботило, сможет ли Миллз их получить. Ничего там не было. Гораздо раньше я прочесал их вдоль и поперек, пытаясь найти хоть какие-то крохи. Я просто не хотел облегчать им жизнь.

   Тогда я вспомнил, зачем приехал в предыдущую ночь. Я обыскал стол Эзры, его картотеку и даже столы возле длинной кожаной кушетки у стены. Ничего. Никакого пистолета. Я открыл потайной ящичек под окном, потом опустился на колени, чтобы глянуть под стол. Я вернулся вниз по лестнице и обыскал все мыслимые и немыслимые места, где можно спрятать оружие. Через полчаса у меня не было никакого сомнения – в офисе оружия нет.

   Я снова поднялся по лестнице и пошел по дорогому персидскому ковру. Неожиданно я заметил какое-то изменение. Это была маленькая деталь, но она бросилась мне в глаза. Я остановился. Уставился на эту деталь.

   Около ножки длинной кушетки Эзры был завернут угол ковра. Это было видно с моего места: подвернутый угол ковра возле ножки. Я быстро осмотрел остальную часть офиса, но не нашел ничего такого, что показалось бы странным. Потом прошел к тому месту, где ковер был завернут. Семь крупных шагов, и я почувствовал что-то под ногой. Услышал скрип прогибающейся деревянной половицы. Отойдя назад, я увидел небольшой выступ под ковром. Снова наступил на него. Другой скрип.

   Откинув ковер, я обнаружил под ним две широкие половицы, которые поднимались поочередно одним концом, деформированным то ли временем, то ли водой. Они только на четверть дюйма возвышались над остальными и, понижаясь, не лежали вровень с другими половицами. Казалось, что эти концы распилены с какой-то целью; они были шершавыми и до сих пор тусклыми. Все другие половицы почти почернели от времени, трещины между ними были крепко заделаны.

   Я расковырял ногтем поверхность белых шершавых срезанных концов и поднял их. Половицы легко поддались. Под ними был сейф. Я не удивился – мой отец был скрытным человеком – и тем не менее не мог оторвать глаз от сейфа.

   Сейф был длинным и узким и устроен между балками этажа. На его металлической передней части был кодовый замок с цифровой вспомогательной клавиатурой справа. Я стал на колени, пытаясь справиться с новой задачей. Следует ли говорить об этом Миллз? Нет пока, решил я. Пока не узнаю тайну сейфа.

   Итак, я попробовал его открыть. Чтобы определить комбинацию цифр, я стал набирать день рождения каждого члена нашей семьи и каждый номер службы социального обеспечения. Я набирал дату вступления Эзры в адвокатуру и женитьбы на моей матери. Перепробовал телефонные номера, затем вернул все назад. Полчаса прошли впустую, и тогда я накинулся на сейф с кулаками. Я колотил его изо всех сил. Поранил кожу на руках. Сейф походил на своего хозяина – скрытный, молчаливый и небьющийся.

   Наконец я отступил от твердого металла, поставил половицы обратно на место и поправил ковер. Оглядел это место критически. Выступ под ковром уменьшился, но все равно был заметным. Я наступил на него. Раздался скрип.

   Я спустился вниз в кладовку за инструментами. На верхней полке нашел столярный молоток и гвозди, на которых мы имели обыкновение развешивать картины и дипломы. Гвозди оказались слишком маленькими для такого случая, но на дальнем краю полки я отыскал полкоробки больших гвоздей по десять центов – крупных, тяжелых, наподобие тех, что использовались для заколачивания крышки гроба. Я захватил горсть. Поднявшись наверх, я вбил четыре из них в неприкрепленные части половицы, по два в каждую. Удары молотка были достаточно громкими, я прошелся им несколько раз по половицам, оставляя царапины, когда не попадал по гвоздю. Два гвоздя вошли ровно, а два согнулись. Пришлось их выравнивать. Когда я положил ковер на место, никакого возвышения уже не было. Я наступил на половицы. Тишина.

   Положив молоток и оставшиеся гвозди на верхнюю полку книжного шкафа Эзры, я устало опустился на кушетку. Она была глубокой. «Спи один, трахайся вдвоем», – однажды сказал Эзра, и мне эта шутка показалась забавной. Сейчас кушетка была твердой и холодной. Уже сидя в автомобиле, я вытер лицо рукавом рубашки. Я выдохся, у меня дрожали руки, видимо, от похмелья. Странно, что я еще не развалился. Я включил кондиционер в положение «Обдув» и подставил лоб под плотный поток воздуха. Сделал вдох и выдох, потом выпрямился. Необходимо было что-то предпринять. Я завел двигатель и поехал по трассе.

   Пришло время повидаться с Джин.

   В ее доме всегда был слышен шум проезжающих поездов. Она жила в бедной части города рядом с железнодорожными путями, в очень скромном доме. Он был маленький и грязный, с закрытым передним подъездом и зелеными металлическими ролетами, вроде тех, что предпочитали чернокожие, когда мы были детьми. У стены дома стояла ржавая нефтяная цистерна, а легкий ветерок шевелил занавески в окнах. Когда-то я был там желанным гостем. Мы пили пиво и воображали, каково быть бедным. Это не трудно было представить; кудзу[3] вырос под забором, а теперь у него был первоклассный дом кварталом дальше.

   Поезда проезжали до пяти раз на день, да так близко, что ты ощущал вибрацию в груди. И свист поездов был настолько громким, что невозможно было услышать собственный крик. Движение воздуха, когда проносился поезд, создавало эффект его физического присутствия, так что если широко раскинуть руки, воздушный поток мог сбить с ног.

   Выйдя из автомобиля, я глянул вниз по улице. Крошечные здания стояли в молчании, и собака на цепи ходила маленькими кругами по грязному двору. Обычная улица, подумал я, направляясь к дому сестры. Ступеньки подо мной прогибались, и крыльцо было все в грязи. Из открытого окна шел запах плесени, и я увидел за ним очертания сутулой спины. Я постучал в дверь, послышалось движение, и раздался голос женщины:

   – Да, да. Входите.

   Дверь отворилась, и Алекс Шифтен обдала меня сигаретным дымом. Она прислонилась к дверному косяку и посмотрела поверх меня.

   – Это ты, – выдохнула она.

   Алекс была самым реальным человеком, которого я когда-либо встречал. Она носила юбки с глубокими разрезами и блузки на бретельках, не надевая лифчика. Алекс была высокой и тощей, с широкими плечами и довольно красивыми руками. Ее импульсивность и сосредоточенность наводили меня на мысль, что она способна дать пинка под зад. Я знал, что ей хотелось это хоть раз попробовать.

   – Привет, Алекс, – обронил я.

   – Чего тебе надо? – произнесла она с висящей на губах сигаретой, наконец-то глянув мне в глаза. У нее были белокурые, падающие на широкие скулы волосы и узкие утомленные глаза. В правом ухе висело пять колец, на носу сидела толстая черная оправа без стекол. Ничего, кроме откровенного антагонизма, ее глаза не выражали.

   – Я ищу Джин.

   – Да, не какое-нибудь дерьмо. Но Джин ушла. – Она начала двигаться к выходу, положив руку на дверь.

   – Подожди, – задержал я ее. – Где она?

   – Не знаю, – бросила Алекс – Иногда она просто уезжает.

   – Куда?

   Она двинулась на крыльцо, заставив меня попятиться.

   – Я не сторож ей. Она приходит и уходит. Когда мы хотим быть вместе, то мы вместе-, и я не извожу ее. Это бесплатный совет.

   – Ее автомобиль здесь, – заметил я.

   – Она взяла мой.

   Глядя на нее, мне захотелось закурить, и я попросил сигарету.

   – У меня больше нет, – заявила она, и я глянул на пачку, торчащую из ее кармана. В глазах Алекс читался вызов.

   – Я не доставил беспокойства? – спросил я.

   Ее голос не изменился.

   – Ничего личного.

   – Ну так что? – Алекс была рядом в течение почти двух лет, но я видел ее, возможно, не больше пяти раз. Джин не рассказывала о ней ничего: ни откуда она приехала, ни чем занималась в свои двадцать с чем-то лет. Все, что я знал, – где они встретились, и это вызывало серьезные вопросы.

   Она посмотрела на меня и щелчком выбросила сигарету в грязный двор.

   – Ты плох для Джин, – сказала она. – Я бы такого не захотела.

   Ее слова ошеломили меня.

   – Я плох для Джин?

   – Да. – Она придвинулась ко мне. – Ты напоминаешь Джин плохие времена. С тобой она не может забыться. Ты тащишь ее назад.

   – Это неправда, – возразил я. – Я напоминаю ей о счастливых временах. Джин нуждается во мне. Я – ее прошлое. Ее семья, черт возьми.

   – Джин не видит тебя, и тогда к ней приходит счастье. Как только она видит тебя, то вспоминает все дерьмо, которое лилось в той груде кирпичей, где вы росли. Годы она провела, задыхаясь от ерунды, которую нес ваш отец. – Алекс ступила ближе. От нее пахнуло потом и сигаретами. Я снова попятился, ненавидя себя за это. Она понизила голос: – Женщины ничего не стоят. Женщины слабы.

   У меня перехватило горло. Это был голос Эзры. Она повторяла его слова.

   – Трахаться и сосать, – продолжала она. – Не это ли он говорил? А? «Кроме как вести домашнее хозяйство, женщины хороши для двух вещей». Как ты думаешь, что чувствовала Джин? Ей было десять, когда она впервые услышала эти его слова. Десять лет, Ворк. Дитя.

   Я не мог ответить. Эзра сказал так только однажды, насколько я знаю, но одного раза было достаточно. Это не те слова, которые ребенок легко забывает.

   – Ты согласен с ним, Ворк? Ты – сын своего папы? – Она сделала паузу и наклонилась ко мне. – Ваш отец был ублюдком-женоненавистником. Ты напоминаешь Джин об этом и о вашей матери, о том, как та к этому относилась и как поступала, и что Джейн должна была делать так же.

   – Джин любила нашу мать, – выпалил я, не теряя хладнокровия. – Не пытайся создавать бурю вокруг этого. – Мое заявление было неубедительным, я знал.

   Я не мог защитить отца и не понимал, зачем вынуждал себя это делать.

   Алекс продолжала говорить, выплевывая слова вместе со слюной.

   – Ты – камень, привязанный к ее шее, Ворк. Плоский и простой.

   – Это твое мнение, – парировал я.

   – Нет. – Ее речь стала такой же плоской, как и пристальный взгляд, лишенный всяких сомнений. Я оглядел грязный подъезд, но не нашел ничего утешительного для себя – одни мертвые растения и шаткое крыльцо, сидя на котором, как я представлял, Алекс пичкала мою сестру небылицами и ненавистью.

   – Что вы ей рассказываете? – спросил я требовательным тоном.

   – Понимаешь, мне не нужно ей ничего рассказывать. Она достаточно сильная, чтобы все понять.

   – Я знаю, что она сильная, – сказал я.

   – Ты не даешь ей этого почувствовать. Ты жалеешь ее. Делаешь снисхождение.

   – Ничего подобного.

   – А я так не поступлю, – выплюнула она, как будто я прервал ее. – Я приняла ее такой, какая она есть. Я сделала ее сильной, дала кое-что и не позволю тебе все испоганить.

   – Я не отношусь к сестре снисходительно. – Я уже почти кричал. – Я беспокоюсь о ней. Она нуждается во мне.

   – Ты нужен ей как дырка в голове. Ты высокомерный, как ваш отец, и она понимает это. Ты думаешь, будто знаешь, что ей нужно! Правда в том, что ты не понимаешь главного о своей сестре, – то» что она собой представляет.

   – А ты знаешь, не так ли? Ты знаешь мою сестру! Что ей нужно? – повысил я голос. Меня переполнял гнев, и, похоже, это было хорошо. Обозначился враг. Кое-что я смог разглядеть и установить контакт.

   – Да, знаю, – заявила она. – Но не то, что ты считаешь Ей нужны не пустые мечты и иллюзии. Не муж с автомобилем-универсалом и еженедельной клубной игрой. Не проклятая американская мечта. Эта упаковка уже высосала из нее все соки.

   Я уставился в ее блестящие глаза, и мне хотелось проткнуть их пальцами, потому что они видели, как сильно я походил на отца. Я никогда не верил Джин, в то, что она нашла свой собственный путь, и этот факт, брошенный мне в лицо женщиной, которую я едва знал, возмутил меня.

   – Ты спишь с моей сестрой? – спросил я.

   – Пропади ты пропадом, Ворк. Не вижу необходимости объясняться. Мы с Джин теперь вместе. Мы знаем, чего хотим, и ты – не часть этого уравнения.

   – Да кто ты такая? – вскипел я. – Что ты здесь делаешь?

   – Сеанс вопросов и ответов окончен, жопа. Убирайся отсюда.

   – Чего вы хотите с моей сестрой? – отстреливался я. Она сжала кулаки, и я увидел крепкие связки и игру мускулов под ее кожей. Ее шея налилась кровью. Задвигались желваки на нижней челюсти.

   – Ты должен уехать, – настаивала она.

   – Этот дом принадлежит Джин.

   – А я живу в нем! Теперь проваливай к черту.

   – Только после того, как поговорю с Джин, – не сдавался я и скрестил на груди руки. – Я подожду. – Алекс напряглась, но у меня не было намерения отступать. Слишком часто меня выталкивали вон за прошедшие двадцать четыре часа. Мне необходимо было увидеть сестру, чтобы удостовериться, что с ней все в порядке. Нужно, чтобы она поняла: я приехал ради нее, и так будет всегда. На лице Алекс промелькнуло сомнение. Входная дверь распахнулась, и на крыльцо вышла Джин. Я тупо уставился на нее: взъерошенные волосы, бледное одутловатое лицо. Я увидел, что у сестры красные опухшие глаза.

   – Уезжай, Ворк, – произнесла она. – Просто отправляйся домой.

   Потом она повернулась и ушла – ее поглотил пропахший плесенью дом. Алекс усмехнулась, торжествуя, затем хлопнула дверью прямо перед моим лицом. Я положил руки на деревянный отсек, а потом уронил их, и они стали слегка подергиваться. Я видел лицо Джин. Оно появилось в воздухе, как дым. В нем была печаль и не было никакого страха.

   Пронзенный недоверием, покачиваясь, я возвращался к своему автомобилю. Эмоциональный калека. Я уставился на дом и его грязный двор и услышал свист приближающегося поезда. Пришлось задержать дыхание, чтобы не закричать. А потом налетел ветер и меня захлестнул грохот.

Глава 7

   Мне часто доводилось слышать о последнем смехе – главным образом от Эзры. Никогда не думал, что последний смех мог быть чем-то реальным, что запоминалось и о чем скучали.

   Я все еще слышал смех моей сестры. Он всегда был хорошим, даже когда ей было совсем не весело. Обычно начинался мягко, но потом в нем появлялась своеобразная икота. Первым сигналом этого было подергивание губ, когда показывались маленькие белые зубы, как будто она нервничала; но иногда волна смеха быстро нарастала и Джин фыркала через нос. Такой смех звучал редко. Мне он нравился потому, что она никогда не могла остановиться, если начинала смеяться, и слезы катились серебром по ее лицу. Однажды, когда, мы были еще детьми, Джин смеялась так, что у нее из носа летели пузыри, и мы смеялись пока до нас не дошло, что можно было умереть из-за отсутствия воздуха. Это был самый лучший смех в моей жизни. Двадцать пять лет тому назад.

   Я находился рядом, когда Джин смеялась последний раз. Я тогда действительно неудачно пошутил, что-то насчет трех адвокатов и мертвеца. Раздался ее короткий смех, тот, что с иканием. Потом пришел ее муж и сообщил, что отвезет приходящую няню. Никто из нас не знал, что они были любовниками. Поэтому Джин поцеловала его в щеку и пожелала благополучной поездки. Он посигналил ей, выезжая на дорогу, и она улыбнулась, сказав мне, что муж всегда так делает.

   Несчастный случай произошел на небольшой стоянке, в двух милях от границы между штатами. Автомобиль был припаркован. Они сидели голыми на заднем сиденье и, должно быть, находились на вершине блаженства, потому что удар вынес мужа Джин через ветровое стекло, а девушка осталась в автомобиле. У него была сломана челюсть, сотрясение мозга и рваные раны на лице, груди, а гениталии остались нетронутыми. Девушка так и не пришла в сознание.

   Автоинспектор сообщил мне, что пьяный водитель слишком быстро стал выезжать, потерял контроль и врезался в припаркованный автомобиль. Одна из причин, сказал он. Одна из тех сумасшедших причин.

   Джин провела у постели мужа два месяца, пока газеты не сообщили, что семнадцатилетняя девушка, так и не вышедшая из коматозного состояния, была беременной. Тогда она сломалась. Первый раз я нашел ее, когда она попыталась покончить с собой. Из-под двери ванной комнаты шел окровавленный поток воды, и я высадил дверь плечом. Джин была одета, потому что, как я позже выяснил, знала, что я найду ее, и не хотела меня смущать. Эта мысль окончательно разбила мне сердце.

   Эзра отказался вводить ее в дело. Я умолял, доказывал, но он был непоколебим. Это бросило бы тень на семью. Вот почему Джин осталась с ним и с матерью втроем в том большом доме.

   Когда ее муж уехал, он забрал их единственного ребенка. У Джин была слишком сильная депрессия, чтобы противиться этому. Он дал ей официальные бумаги об опекунстве, и она подписала их. Будь это сын, а не дочь, я подозреваю, что Эзра боролся бы за него. Но это была девочка, и поэтому он не предпринял никаких действий.

   Той ночью она сделала новую попытку самоубийства – на сей раз выпила пилюли. Она надела свадебное платье и решила умереть на кровати родителей. После этого ее поместили в клинику на восемь месяцев, и Алекс Шифтен оказалась ее соседкой по комнате. Когда Джин выписывалась домой, Алекс тоже выходила из клиники. Мы никогда ничего не знали о ней. Эти две женщины хранили заговор молчания. Наши вопросы, которые преподносились вежливо, так же вежливо игнорировались. Последовали вопросы более конкретные, но реакция была такой же. Когда Алекс послала Эзру подальше, я подумал, что из-под ног уходит почва. Мы прекратили выяснение отношений. Ни один из нас не знал, как подступиться к другому, мы притворились, что все в порядке. Корабль дураков.

   Пока я выезжал с этой корявой тупиковой улицы, я думал о смехе, о том, что он напоминал дыхание; никогда не знаешь, когда оно станет твоим последним. И то, что последний смех Джин был таким коротким, печалило меня. Жаль, что я не нашел шутки получше.

   Я попытался вспомнить свой последний смех, но все, что приходило в голову, – это Джин и вылетающие из носа пузыри. Иногда память напоминает шлюз – однажды открыв, его трудно закрыть, и, пока я добирался домой, образы и чувства накатывали на меня, словно волны. Я увидел свою мать, разбившуюся, на полу, потом сейф Эзры, его холодную ухмылку и торжествующую улыбку Алекс Шифтен. Я видел Джин ребенком, потом взрослой, плавающей в ванне, как в прозрачном саване из крови, который мерцал, растекаясь по полу и проливаясь вниз, до лестничной клетки. Холодное прикосновение рук моей жены, и неизбежно – образ Ванессы Столен с капельками пота на лице и на бедрах, ее высокую грудь, когда она выгибала спину над влажными фланелевыми простынями. Я чувствовал ее взгляд, слышал клокотание в горле, когда она шептала мое имя, и думал о тайне, которую на протяжении многих лет я ей не открывал. И о том, как сильно я обманул ее ожидания когда-то в том темном туннеле, где обе наши жизни изменились навсегда.

   Были вещи посильнее сомнения или взаимного обвинения. Потребность, например. Быть принятым. Любимым безрассудно. Даже когда я не мог отплатить взаимностью. Снова и снова я возвращался в одно место, к единственному человеку, который бы никогда меня не подвел. Я сделал это, зная, какая боль шла по моему следу. Я принял все и не дал ничего. Сама она никогда ничего не попросила бы взамен, хотя имела на это право. И я пробовал не приближаться, пробовал, но не смог. Я знал также, что и в этот раз меня постигнет неудача. Но моя внутренняя – животная – потребность была так велика!

   Я свернул с дороги и медленно поехал вниз по кратерному следу, оставшемуся на дороге фермы Столен. Казалось, в моей голове щелкает переключатель. Давление падало, беспокойство уходило. Я смог дышать так, как делал это, когда долго находился под водой. Проехал мимо высоких дубов и кедров, где под колесами шуршал гравий. Я увидел сорокопута с ящерицей в когтях и почувствовал природный зов, как будто я тоже здесь был не чужой. Это было хорошее чувство, хотя и ложное, и ничего не было слышно, кроме шелеста ветра.

   Я миновал последний поворот дороги и увидел дом Ванессы. Она стояла на крыльце, в тени, и на мгновение мне показалось, что она почувствовала мое приближение. Грудь моя напряглась, и я ощутил движение тела и души. Эта женщина действовала на меня гораздо сильнее, чем само место. Обедневшая фермерша с льняными волосами и глазами, сияющими подобно лучам солнца в воде. Ее руки были грубыми, но я любил их за то, что они могли делать. Я любил наблюдать, как она сажает растения, а на ее руках остаются темные следы от земли. Это напоминало мне о том, что я знал еще ребенком: грязь земли хорошая, она все прощает. У нее были маленькие груди, плоский живот и мягкий взгляд, он оставался мягким даже в тех случаях, когда трагедия делает взгляд других глаз твердым или безразличным. В уголках глаз и рта Ванессы расходились маленькие морщинки, но они были едва заметными.

   Глядя на нее, я ощущал свою слабость, знал, что никогда не смогу дать ей того, что она заслужила. Я знал это к на какое-то мгновение забеспокоился, но только на мгновение. Потом я вышел из автомобиля и очутился в ее объятиях, мой рот прильнул к ее рту, мои руки больше мне не подчинялись. Я даже не знал, где я, то ли в автомобиле, то ли на крыльце. Все пришло в движение. Она вошла в меня, и я забылся. Никаких опасении или замешательства, только эта женщина и мир, который кружился вокруг нас, словно цветной туман.

   Донесся отдаленный звук, и я расслышал свое имя, оно обожгло мне ухо. Потом я почувствовал, как ее язык охладил этот жар. Ее губы касались всего меня – моих глаз, шеи, лица. Она обхватила мою голову руками и прижала мои губы к своим. Я ощутил вкус сливы и поцеловал ее крепче, и она обмякла в моих руках. Я поднял ее, а она оплела меня ногами. Движение усилилось, и мы оказались внутри дома, поднялись вверх по лестнице и легли на кровать, которая так хорошо знала силу нашей страсти. Одежда исчезла, как будто испарилась, не выдержав разгоряченной плоти. Мой рот нашел ее груди, твердые соски и мягкий низ ее живота. Я вкусил ее всю.

   Роса ее пота, ее глубокая расселина, ее ноги, словно бархатные обручи на моих плечах. Ее пальцы цеплялись за мои волосы, спутывая их, и она тянула меня вверх, произнося слова, которые я, возможно, не мог понять. Она взяла меня своими огрубевшими ладонями и ввела в себя. Моя голова откинулась назад. Ванесса была горячей, как огонь, и снова выкрикивала мое имя, но я не мог ответить, силы и рассудок уже покинули меня.

Глава 8

   Похоже, вот уже на протяжении нескольких часов я находился в состоянии дрейфа. Мы молчали, зная, что так лучше. Такое случалось редко, и это состояние было хрупким, как улыбка ребенка. Она примостилась возле меня; перебросив свою ногу через мою. Ее рука лениво двигалась по моей груди, спускаясь затем вниз. Иногда ее губы щекотали мне шею, напоминая прикосновение чего-то легкого, невесомого.

   Я обнял ее, проводя ладонью по гладкому изгибу ниже спины и глядя на вращающиеся коричневые лопасти вентилятора, закрепленного на белом потолке Легкое дуновение ветра, залетевшего в окно, прикоснулось к нам, словно дыхание кающегося. Но я знал, что это не могло длиться долго, и она тоже это знала. Такого никогда не было. Если бы мы заговорили, то слова вернули бы нас к реальности. Все начиналось с мелочи, смутного зуда памяти, как будто я оставил что-то незавершенным. Тогда ее лицо было тихим, после стремительного вторжения появилось чувство вины – но это не была вина неверного супруга, та вина давно прошла.

   Это была иная вина, рожденная много лет назад темнотой и боязнью вонючего ручья в день, когда мы с Ванессой встретились, когда я влюбился в нее и обманул ее ожидания. Я уехал, ненавидя самого себя, за то что снова использовал единственного в этом мире человека, который любит меня, который желает вернуть мне достоинство, чтобы я смог порвать с прошлым. Оставалось одно, чего я никогда не мот сделать, поскольку если эта вина подобна раку, то правдой могла быть только пуля в голове. Она возненавидела бы меня, если бы узнала. Поэтому я уехал вовремя, как делал всегда; я боялся страдания в ее глазах, если бы пообещал звонить, и того, как она кивнула бы головой и улыбнулась, притворившись, будто поверила мне.

   Я закрыл глаза, позволил себе нырнуть под покров этой мгновенной радости, но внутри меня была пустота, и холод сжал мое сердце в кулак.

   – Один цент за твои мысли, – промолвила она.

   Это началось, но началось хорошо. Я соскучился по ее голосу.

   – Они бы тебе не понравились, – сказал я. Она приподнялась на локте и улыбнулась мне сверху. Я улыбнулся в ответ. – Темные, ужасные мысли, – уточнил я спокойным голосом.

   – В любом случае отдай их мне. Как подарок.

   – Поцелуй меня, – попросил я, и она поцеловала. Я бы отдал ей свои мысли, но только те, которые она могла бы выдержать. – Я тосковал по тебе, – проговорил я. – Я всегда тоскую по тебе.

   – Лгун. – Она взяла мой подбородок в ладонь, сложив ее в форме чашечки. – Противный лгун. – Она поцеловала меня снова. – Ты помнишь, как долго длилась наша разлука?

   Я помнил – год и пять месяцев, каждый день проходил в тоске.

   – Нет, – солгал я ей. – Как долго?

   – Неважно. Давай не будем останавливаться на этом.

   В ее глазах появилась боль. Последний раз я был с ней в ту ночь, когда умерла моя мать. Я все еще помнил отражение ее лица в оконном стекле, когда я всматривался в ночную мглу. Я искал тогда в себе силы, чтобы сказать ей правду. Но меня остановили ее слова.

   – Не думай о плохом, – сказала она тогда.

   Поэтому я не думал.

   – Эзра мертв, – сообщил я ей. – Его тело нашли два дня назад.

   – Я знаю. Мне жаль. Искренне.

   Она никогда не заговорила бы на эту тему. Еще одна особенность, которая отличала ее от других. Она не подталкивала к откровенности и не вырывала ее, не беспокоясь о деталях. Ванесса жила настоящим, я всегда завидовал этому. В этом была ее сила.

   – Как Джин восприняла это?

   Она была первым человеком, который спросил меня о Джин. Не о том, что случилось. Не о том, как я справился с этим. Она подумала о Джин, потому что знала: я буду об этом беспокоиться больше всего. Меня пробила дрожь от глубины ее понимания.

   – Я испугался за Джин, – ответил я. – Она очень отдалилась от меня, и я незнаю, смогу ли вернуть ее. – Я рассказал о своей стычке с Алекс. О появлении Джин на крыльце. – Она ушла от меня, Ванесса. Я не знаю ее больше. Мне кажется, что у Джин неприятности, но она не разрешает мне помочь.

   – Это никогда не поздно сделать. Ради чего-нибудь. Все, что вы должны сделать, – это протянуть друг другу руки.

   – Я это сделал.

   – Вероятно, ты так думаешь.

   – Говорю тебе, я сделал это.

   Я почувствовал силу своих слов, когда произносил их, но откуда появился гнев, не знаю. О ком мы говорили, о Джин или Ванессе? Она села в кровати, скрестила ноги и уставилась на меня.

   – Успокойся, Джексон, – сказала она. – Мы просто разговариваем.

   Ванесса никогда не называла меня Ворком. Она употребляла имя, данное мне при рождении. Однажды я спросил ее, почему так, и она ответила, что я никогда не буду для нее работой. Это было умно и самое лучшее, что я когда-либо слышал. Помню, как она тогда посмотрела на меня. В открытое окно проник огромный поток солнечного света, и я впервые заметил, что она уже не та молоденькая девушка, которую я когда-то знал. Время и тяжелая работа оставили свои следы. Но меня это не беспокоило.

   – Ты права, мы просто разговариваем. Итак, как у тебя идут дела? – поинтересовался я.

   Ее лицо смягчилось.

   – Теперь я выращиваю в основном экологически чистую продукцию, – сообщила она мне. – Клубника, черника, неважно. Сейчас такая продукция пользуется большим спросом. За нее платят.

   – Так что дела идут хорошо? – заметил я.

   Она засмеялась.

   – Да нет, черт побери. Банк все еще преследует меня каждый месяц, но я, можно сказать, впереди на кривой, по которой развивается это направление. Мои руки никогда не оставят ферму. Я тебе обещаю. – Она говорила об экологически чистом сельском хозяйстве, о своем дряхлеющем тракторе и грузовике, в котором надо было менять коробку передач. Рассказывала о своих планах, а я слушал. В одном месте рассказа она встала и принесла из кухни пива.

   Для меня Ванесса стала глотком свежего воздуха. Она переходила из одного сезона в другой, прикасаясь к живой земле каждый день. О том, что идет дождь, я узнавал, когда промокал насквозь.

   – Ты знаешь, время – страшная штука, – произнесла вдруг она, передавая мне пиво. Она проскользнула в кровать и положила на колени подушку. Прядь волос упала ей на левый глаз. Я поинтересовался, что она имеет в виду. – Я думала о наших семьях, – пояснила она. – Подъем и спад их благосостояния.

   Я потягивал пиво.

   – И что именно?

   – Сплошное сумасшествие думать об этом. Где была ваша семья в конце Гражданской войны?

   Она знала точно, где было мое семейство в это время, мы говорили об этом много раз. Пять поколений назад мой предок был пехотинцем в штате Пенсильвания и ему не повезло – он получил пулевое ранение в ногу. Его взяли в плен, и конфедераты посадили его тюрьму в Солсбери, где он пробыл несколько недель, после чего умер от дизентерии и занесенной инфекции. Его похоронили в одной из четырех траншей, где в общей сложности было погребено одиннадцать тысяч солдат. Это было в конце войны. Узнав о его смерти, беременная жена отправилась в Солсбери. Но на месте захоронения солдата не было никакого знака, поэтому кости его затерялись среди тысяч других безымянных костей. Словом, это надорвало ее сердце. Свой последний доллар она отдала врачу, который помог родиться моему прапрадедушке, и умерла через две недели. Я часто думал об этом и задавался вопросом: не иссушила ли смерть этой женщины последнюю истинную страсть нашего семейства.

   Причиной ее смерти стало разбитое горем сердце. Боже мой! Какая сила.

   Ее сын исколесил все графства и большую часть жизни занимался тем, что сгребал удобрения на плантации другого человека. Мой прадед поставлял летом лед, а зимой топливо для печек в дома богатых людей. Его сын был беспробудным пьяницей, который колотил моего отца забавы ради. Пикенсы были бедны, и в этом графстве с ними обращались как с дерьмом, пока не появился Эзра. Он все изменил.

   Семейство Столен являлось полной противоположностью нашему. Двести лет назад эта ферма была размером более чем в тысячу акров и глава семейства заправлял всеми делами в графстве Рауэн.

   – Эта кровать была свидетелем многих исторических событий, – заметил я.

   – Уф, – кивнула она. – И видела много любви.

   Я промолчал, и восстановившаяся тишина означал длинную старую историю. Она любила меня и понимала. что я любил ее тоже, особенно в те дни, когда все было хорошо. Почему я не мог признать, что существовала проблема? Она не понимала, и мне стыдно было объяснять ей Вот почему мы оставались в этом ужасном неопределенном положении, не имея ничего, за что уцепиться, когда наступали холодные и бесконечные ночи.

   – Почему ты здесь, Джексон? – спросила она меня.

   – Мне нужна для этого причина? – ответил я, чувствуя себя неловко.

   – Нет, – сказала она с чувством. – Никогда.

   Я схватил ее руку.

   – Я здесь, чтобы увидеть тебя, Ванесса.

   – Но не для того, чтобы остаться.

   Я не проронил ни слова.

   – Никогда не для того, чтобы остаться, – продолжила она, и в ее глазах появились слезы.

   – Ванесса…

   – Не говори ничего, Джексон. Не надо. Мы об этом говорили прежде. Я знаю, что ты женат. Я не понимаю, что нашло на меня. Не обращай внимания.

   – Это не так, – возразил я.

   – Тогда что? – спросила она, и я увидел на ее лице такую муку, что потерял дар речи. Не надо было приезжать. Я так был не прав!

   Она попыталась рассмеяться, но это желание умерло на полпути.

   – Ну, давай, Джексон. Что тогда?

   Но я не мог сказать ей об этом. Она смотрела мне в глаза целую секунду, и я наблюдал, как угасало пламя ее огня и на лице появлялось смирение. Она поцеловала меня, но это был мертвый поцелуй.

   – Я бегу под душ, – бросила она мне. – Можешь спокойно ехать.

   Я наблюдал за ней, когда она пошлепала босая и голая из комнаты. Обычно мы принимали душ вместе, ее тело извивалось в моих намыленных руках.

   Допивая пиво, я лежал без движения, слушая пение птиц за окном. Послышался шуршащий звук бегущей из душа воды, и я представил лицо Ванессы, которое она подставила под струю. Я хотел вымыть ей волосы, но вместо этого поднялся и пошел вниз по лестнице. В холодильнике было много бутылок пива, и одну я понес на переднее крыльцо. Солнце хорошо прогрело мою обнаженную кожу и высушило пот. Сельские угодья тянулись до видневшейся вдали линии деревьев. Прислонившись к подпорке, я закрыл глаза, ощущая прикосновение легкого бриза. Я не услышал, как Ванесса спустилась вниз.

   – О мой Бог! Что случилось с твоей спиной? – Она быстро вышла на крыльцо. – Как будто кто-то тебя колотил битой. – Она положила свои легкие руки на мою спину и стала рассматривать следы ушибов.

   – Я упал с лестницы, – сказал я ей.

   – Ты был пьян?

   Я засмеялся.

   – Немного, полагаю.

   – Джексон, тебе надо быть осторожным. Ты мог убиться.

   Не знаю, почему я ей лгал. Просто не хотел сообщать всю правду. Ей хватало своих проблем.

   – Все будет хорошо.

   Она взяла мое пиво и отхлебнула немного. На ней все еще было полотенце, и волосы были влажными. Мне хотелюсь обернуть ее собой и пообещать, что я никогда ее не отпущу. Сказать, что люблю ее, что проведу остаток жизни точно так, как сейчас. Вместо этого я неловко взял ее за плечо, и моя рука в этот момент больше походила на руку незнакомца.

   – Я люблю это место, – сказал я, и она приняла мои слова без комментариев. Они были ближе всего к правде, если говорить о моих чувствах к ней, и она знала об этом. Впрочем, реальность никогда не была столь простой.

   – Хочешь есть? – спросила она, и я утвердительно кивнул. – Пошли в кухню. – Мы вошли в кухню, и по пути она вытащила из прачечной одежду. – Надевай свои штаны, – приказала она мне. – Ты можешь делать голым все, что угодно, только не сидеть за моим столом. – Она шлепнула меня по заднице, когда я проходил мимо.

   У нее был стол с табуретами еще 1880-х годов. На столе были вмятины и царапины. Сидя за ним, мы ели ветчину и сыр и говорили о мелочах. Я рассказал ей о сейфе Эзры и об исчезнувшем оружии. Она колебалась минуту, а потом спросила, как он умер. «Две пули в голове», – сказал я ей, и она стала смотреть в окно.

   – Ты чувствуешь какое-нибудь различие? – наконец спросила она.

   – Не понимаю.

   Тогда она повернулась ко мне.

   – Твоя жизнь стала другой теперь, когда Эзра умер?

   Я не знал, что она имела в виду, и сказал ей об этом. Какое-то время она молчала, и я понял, что она размышляла над тем, продолжать ли разговор.

   – Ты счастлив? – проговорила она.

   Я пожал плечами.

   – Возможно. Не знаю. Я не думал об этом.

   В ее глазах появилось что-то необычное.

   – На что ты намекаешь, Ванесса?

   Она вздохнула.

   – Мне кажется, что ты живешь не своей жизнью, Джексон, теперь это продлится недолго.

   Я стал тихим и напряженным.

   – Тогда чьей?

   – Ты знаешь чьей. – Она говорила мягким голосом и отклонялась в сторону, как будто боялась, что я могу ее ударить.

   – Нет, Ванесса, не знаю. – Я начинал почему-то сердиться. Всякое возражение являлось оружием, оно убивало правду, парализовало ум.

   – Черт побери, Джексон. Я пытаюсь тебе помочь.

   – Ты? – крикнул я. – Кому ты пытаешься помочь? Мне или себе?

   – Это несправедливо, – сказала она. Я знал, что она была права, но меня это не беспокоило. Она затащила меня туда, куда я не хотел идти. – Это о тебе я волновалась. Всегда о тебе!

   – Черт с ним, Ванесса. Все это слишком сильно давит.

   – Это твоя проблема.

   Я уставился на нее.

   – Дела не делаются сами по себе. Мы делаем выбор, активно или нет. Ты можешь воздействовать на мир, Джексон. Эзра мертв. Разве ты не чувствуешь этого?

   – Итак, возвращаемся назад к Эзре.

   – Мы никогда его не оставляли, И в этом проблема. И никогда не оставлял его. Ты жил его жизнью больше двадцати лет и никогда не понимал этого.

   Я не донимал, о чем она говорила, и в этот момент, казалось, лицо ее изменилось. В конце концов она стала похожей на всех остальных.

   – Нет, – произнес я. – Неправда.

   – Правда. – Она попыталась схватить меня за руку, но я вовремя ее отдернул.

   – Это гребаная правда! – завопил я.

   – Почему ты женился на Барбаре? – требовательно спросила она, но ее голос оставался спокойным.

   – Ну и что?

   – Почему Барбара? Почему не я?

   – Ты не понимаешь, о чем говоришь.

   – Понимаю. И всегда понимала.

   Я наблюдал, как она поднялась со своего места, положила руки на стол, который кормил несколько поколений ее семьи. Наклонилась ко мне ближе, и я заметил, как вздрагивали ее ноздри.

   – Слушай меня, Джексон, и слушай внимательно, потому что, клянусь Богом, я не повторю этого никогда. Но мне необходимо выговориться. Десять лет назад ты сказал, что любишь меня. Ты хорошо понимал значение этих слов, черт возьми. А потом женился на Барбаре. Теперь я хочу, чтобы ты рассказал мне почему.

   Я раскачивался на стуле, сложив руки на груди, как будто пытался защитить свое сердце от нападения. Голова звенела, и я все время тер виски, но боль отказывалась уходить. – Ты женился на Барбаре, потому что так повелел Эзра. – Она хлопнула ладонью по столу так, что мне показалось, будто сломалась кость. – Признайся в этом один раз, Джексон, и я никогда не буду об этом вспоминать. Ты живешь жизнью Эзры, его выбором. У семьи Барбары доброе имя, она пошла в правильную школу, у нее были правильные друзья. Это так. Признай это. Черт побери, Джексон, будь мужчиной.

   – Нет! – закричал я, внезапно вскочив с места. – Я не буду признавать, потому что это неправда. – Я отпрянул от стола и помчался наверх, чтобы забрать оставшуюся одежду и ключи. Она была не права, и с меня хватит. Ее голос следовал за мной.

   – А как же насчет детей? – кричала она. – Вы всегда хотели детей!

   – Заткнись, Ванесса! – Мой голос сломался, как только я это произнес. Я знал, что она не заслуживала такого обращения, но не мог больше сдерживаться.

   – Чья это была идея? А? Чья идея, Джексон? Вы могли об этом говорить бесконечно. Много детей! Это то, что ты всегда планировал, – полный дом детей, настоящая семья, чтобы получить право быть отцом, как Эзра. Черт побери, Джексон. Не убегай от этого. Это слишком важно!

   Я не хотел слушать ее. Моя рубашка лежала на полу, а ключи я нашел под кроватью. Я надел туфли на босые ноги. В доме мне было жарко, я задыхался, мне нужно было выбраться из него. Не следовало приезжать вообще.

   Она ожидала меня у порога лестницы.

   – Не уезжай, – попросила она. – Хотя бы не так.

   Ее голос и взгляд смягчились, но на меня это не подействовало.

   – Позволь мне пройти, – сказал я. Она встала на первую ступеньку, заслоняя мне путь. Глядя на нее сверху вниз, я видел ее волосы, мелкие веснушки на переносице, широко открытые невинно глядящие глаза.

   – Пожалуйста, – проговорила она тихо. – Пожалуйста, Джексон. Извини. Я все слова беру назад. Пожалуйста, не уходи.

   – Отойди в сторону, Ванесса. – Боль в ее лице резанула меня, но я уже не мог остановиться. Это она затеяла ссору, не я.

   – Джексон, пожалуйста. Все длилось так долго. Я не хочу потерять тебя снова. Останься. Выпей еще пива. – Она взяла меня за руку.

   Лестница стала крениться, я не мог восстановить дыхания и не знал, что со мной происходит. Мне не хватало воздуха, необходимо было выйти на улицу. Я тряхнул свободной рукой и протиснулся мимо нее.

   – Мне не надо было приезжать, – бросил я, ударив по дверной ширме так сильно, что она хлопнула о стену дома.

   Я чувствовал ее за спиной, слышал ее шаги на крыльце и затем по гравию. Она громко дышала, и я знал, что если обернусь, то увижу слезы. Поэтому я, не поворачиваясь, направился прямо к автомобилю, и она поймала меня уже возле него.

   – Не уходи, – повторила она.

   Я не оборачивался. Она положила мне одну руку на плечо, а другой обвила шею, которая была горячей от поднявшейся у меня температуры. Ванесса прислонилась лицом к моей спине, и я заколебался. Ничего я не хотел так сильно, как остаться, но она требовала слишком много. Правда не была на моей стороне.

   – Пожалуйста, не заставляй меня умолять, – сказала она, и я знал, как дорого стоят ей эти слова. Но я не повернулся – Достаточно будет одного взгляда на нее, и я останусь. Будь это возможно, я никогда бы не уехал, но мне нужна была моя ярость. Я не мог сдаться.

   – Мне жаль, Ванесса. Я не должен был приезжать.

   Она уже не пыталась остановить меня. Сев в автомобиль, я двинулся в обратном направлении, не взглянув на нее. Я поехал на большой скорости, и колеса буксовали на гравии. Опустив глаза, я не смотрел в ее сторону до самого поворота дороги и только потом глянул в зеркало – на ее колени в пыли, на лицо, спрятанное в грубых руках. Она выглядела маленькой. Она выглядела сокрушенной горем.

   Гнев ушел и оставил меня потрясенным до самой сердцевины. Она была единственной женщиной, которую я когда-либо любил, и, кроме меня и полной пригоршни слез, у нее не было никого на свете.

   «Боже правый, – подумал я. – Что я наделал?»

Глава 9

   Я остановился на мощеной дороге с болезненным ощущением, будто только что наступил на птенца. Невыносимо было думать о том, что случилось, но это сидело во мне как неизбежность. Я чувствовал ее слезы, легкие пальцы на шее и прикосновение щеки к моей спине Наконец я дотянулся до чего-то твердого: руль, приборная панель, часы, которые показывают только четыре с небольшим. Глубоко вдохнув, я повернул ручку переключения передач назад. Потом вспомнил о детективе Миллз и о нашей с ней встрече в три часа. Я забыл об этой встрече.

   Я нажал на газ. Черной полосой подо мной бежала дорога. Я услышал песню по радио и удивился: когда только я умудрился его включить? Ударил кулаком по кнопке, когда ехал по бугристой проселочной дороге, и из виду исчезали фермерские угодья. Я позвонил домой» чтобы узнать, дома ли Барбара, и положил трубку, когда она ответила. Ее голос походил на сироп, и я решился позвонить, только чтобы проверить, не был ли он кислым. Но если подтвердится, что он кислый, я не был готов отвечать на вопросы. Мне необходимо было успокоиться, восстановить силы. Озноб выбивал меня из равновесия.

   Приехав в офис Эзры, я отправился в душ, чтобы смыть с себя грех, и подумал, сколько раз он пользовался им с такой же целью. Никогда, решил я. Эзра знал женщин, но никогда не знал чувства вины. Неужели я завидовал ему в этом? Нет. Я лелеял свою вину ради души или того, что под этим подразумевалось, и, уходя, показал сейфу Эзры средний палец. Всех к черту. Мне необходимо было какое-то время побыть Ворком. Возможно, в конце концов я приобрел бы собаку.

   Выйдя на улицу, я сделал тот же жест, обращаясь к своему автомобилю, но тут краем глаза уловил движение. Я огляделся.

   – Увидел твой автомобиль. – Это был Дуглас, окружной прокурор. Он выглядел утомленным, с опухшими глазами и носом цвета старого вина. Дуглас странно на меня смотрел, и я подумал, не пьян ли он. – Ты не отвечал на мой стук в дверь, поэтому я ожидал здесь.

   Я промолчал. По какой-то причине мое сердце отказывав лось биться медленнее. Он прошел те десять футов, которые разделяли нас, и остановился прямо передо мной. Его взгляд ощупывал меня всего, начиная от влажных волос до растрепанной одежды. Я почувствовал жар на щеках, но не смог остановить приток крови. Трудно было лгать Дугласу.

   – Все хорошо? – спросил он, запихивая в рот кусок жевательной резинки.

   – Да, – ответил я, обретя голос. – Да. – Я знал, что повторял это для себя.

   – Я спрашиваю, потому что разговаривал только что по телефону с детективом Миллз. Она говорит, что лучше бы тебе быть мертвым. Это единственное оправдание, которое она готова принять. – Его черные глаза блестели не мигая, и я понял, что они были глазами зала суда. – Ты действительно мертв? – поинтересовался он.

   – Близко к тому. – Я изобразил на лице улыбку, которая умерла, не успев расцвести. – Послушай, я сожалею, что так получилось с Миллз. У меня были причины.

   – Поделишься ими? – спросил Дуглас, заводя меня без какого-либо усилия.

   – Нет. – Гнев в моем голосе не произвел на него впечатления. Он засунул руки в карманы и стал изучать меня. Я попытался состроить бесстрастное лицо – лицо юриста, но здесь, в тени здания моего умершего отца, это было трудно. Я не имел ни малейшего понятия о том, что он увидел в моем лице, но знал, что не смог добиться спокойного выражения, хотя когда-то долго тренировался делать это перед зеркалом.

   – Я должен сообщить тебе кое-что, Ворк, и ты меня внимательно выслушаешь. – Я даже не моргнул. – Это последнее, что я могу сообщить тебе как другу. Хороший совет, которым ты должен воспользоваться. – Он сделал паузу, как будто ожидая от меня благодарности, и, не дождавшись, глубоко вздохнул. – Не доставай Миллз, – сказал он мне. – Да, я это имею в виду. Она сейчас зла и расстроена. И это делает ее очень опасным человеком.

   Я почувствовал, как по мне расползается жуткий холод. – О чем ты говоришь, Дуглас?

   – Я ничего не говорю. Этого разговора не было.

   – Неужели я – подозреваемый?

   – На днях я тебе говорил, что каждый является подозреваемым.

   Это не ответ, – настаивал я.

   Дуглас пошевелил плечами и окинул взглядом пустую стоянку, затем снова перевел взгляд на меня. Он поджал губы.

   – Эзра был богатым человеком, – произнес он, как будто это все объясняло.

   – И что? – не понял я.

   – Господи, Ворк. – В его голосе появилось раздражение, и он сделал глубокий вдох, как будто желая охладить свой крутой нрав. – Миллз ищет мотив и допрашивает всех подозреваемых. Я предполагаю, что у Эзры было завещание.

   – Дерьмо, – выругался я. – Ты меня разыгрываешь?

   – У Барбары пристрастие к дорогим вещам, а юридическая практика… – Он сделал паузу и пожал плечами.

   – Продолжай, Дуглас.

   – Я буду говорить только об очевидном, хорошо? Ты – блестящий тактик, Ворк. Ты обладаешь самым острым юридическим умом, который я когда-либо знал. Черт, ты даже прилично себя ведешь в зале суда. Но ты – никакой лоббист. Ты не возьмешься за дело, которое нанесет ущерб твоей личности, и не будешь целовать задницу ради того, чтобы получить крупных клиентов. Это то, что создало клиентуру Эзре и сделало его богатым. Но юридическая практика – это еще бизнес. Даже Миллз знает о том, что ваши клиенты практически не платежеспособны. Послушай. Я уверен, что ты не убивал своего отца. Только не давай Миллз повода следить за тобой. Сотрудничай, ради Христа. Не будь долбаным идиотом. Дай ей то, что она хочет, и продолжай свою жизнь. Это не какая-то сложная математика.

   – Это тупая математика!

   – Один плюс один – два. Добавь шесть или семь нулей, и математика станет еще более неотразимой.

   Меня ошеломили его слова, острый подбородок Дугласа как будто разрезал меня пополам.

   – У Эзры было много нулей, – закончил он.

   Создавалось ощущение, что он накручивал мои внутренности на свои толстые, мясистые пальцы.

   – Миллз уже обсуждала эту тему с тобой? – решил проверить я.

   – Не так подробно, – признался окружной прокурор. – Но для этого не надо быть гением, Ворк. Я знаю, куда она клонит. Так что добивайся самостоятельно ее благосклонности. Склони на свою сторону, сделай это как мужчина и живи своей жизнью.

   – Миллз сообщила тебе, что кто-то пытался убить меня вчера вечером? – спросил я.

   Он нахмурился, оттого что я прервал его.

   – Возможно, она упоминала об этом.

   – И?

   Дуглас пожал плечами, отводя в сторону глаза.

   – Она не верит тебе.

   – И ты тоже, – закончил я его недосказанную мысль.

   – Она – детектив, – категорически заявил он.

   – Ты думаешь, что я упустил это из виду?

   – Я не знаю, чему верить.

   – Кто-то спустил стул вниз по лестнице, Дуглас. Если это не означало желания убить меня, то, черт побери, кто-то хотел по меньшей мере меня покалечить.

   – И ты говоришь, что это связано со смертью твоего отца?

   Я подумал о сейфе и исчезнувшем оружии.

   – Возможно. Вполне возможно.

   – Ты должен знать, что Миллз на это не клюнет. Она считает, что ты специально вносишь сумятицу, не давая сделать правильные выводы. Если бы я думал, что ты этим занимаешься, – я только говорю если, играя роль защитника дьявола, – тогда я был бы склонен согласиться с Миллз. Ворк, это бритва от Оккам. Самое простое объяснение обычно оказывается правильным.

   – Чушь, Дуглас. Кто-то пытался меня убить.

   – Предоставь Миллз свое алиби, Ворк, и то, что она еще захочет. Позволь ей его проверить, и все закончится.

   Я думал о словах Дугласа и, казалось, слышал треск ломающихся шейных позвонков.

   – Ты знаешь, что случилось в ту ночь, Дуглас. – Это было утверждение.

   – Я знаю, что твоя мать трагически умерла, упав с лестницы, и это все, – ответил он категорическим тоном.

   – Этого достаточно, – заметил я.

   – Нет, Ворк, недостаточно. Поскольку в эту же ночь исчез твой отец. Более того – Миллз знает, что вы с Джин были последними, кто видел его живым. Это важно, и никто не собирается делать скидку на вашу чувствительность. Ваш отец был убит. Поговори с Миллз.

   Если бы он повторил слово «убийство» еще раз, я убил бы его самого. Мне не нужны напоминания. Каждый раз, закрывая глаза, я вижу голую челюсть отца, и даже сейчас борюсь с представлением о том, как над его останками трудятся нож и пила судмедэксперта.

   Снова вырисовались очертания Дугласа. Последние его слова требовали ответа, но я не поднимал на него глаз. Он хотел, чтобы я выхаркнул воспоминание об этой ночи, которая представлялась мне кровавым месивом, чтобы Миллз могла запустить в него свою лапу, размазав как краску, и обсуждать это с другими полицейскими за чашкой кофе и с сигаретой во рту. С теми полицейскими, с которыми я боролся каждый день в суде. Я знал, как они сплетничали об изнасилованных жертвах, сидя в комнате, расположенной за залом суда, и разглядывая фотографии, я слышал, как они шутят по поводу того, как люди были убиты: думаете, она умоляла о пощаде? Была ли она жива, когда ее трахали? Находилась ли в сознании, когда нож впервые прикоснулся к ее бледной коже? Он видел, как это происходило? Я слышал, что он обмочился!

   На боли жертв разыгрывалась трагедия. Но на сей раз это была моя боль. Моя семья. Моя тайна.

   Я видел мать внизу лестницы, ее открытые глаза и залитый кровью рот, шею, согнутую как в жестокой шутке. Я видел все это: красное платье, положение ее рук, комнатную туфлю Золушки на лестнице, с которой она упала. Память была беспощадна и причиняла боль, но если бы я посмотрел вверх, то мог бы увидеть Эзру и мне стало бы еще хуже. Я не был готов к этому. Потому что, если бы я посмотрел выше Эзры, то увидел бы Джин. Я увидел бы, что эта ночь с ней сделала, ибо все, что произошло, застыло на ее лице, и эта картина ужаса все еще преследует меня во сне. Ужас и гнев отразились на ее лице с такой животной силой, что оно преобразилось, стало лицом незнакомца – того, кто мог убить. Что та ночь сделала с моей сестрой? Потеряна ли она теперь навсегда?

   Если бы я заговорил об этом с Миллз, то все могло вернуться. Она высунула свой нос полицейского, пытаясь все выведать. Она могла увидеть многое, а я этого не хотел.

   – Без проблем, – сказал я окружному прокурору. – Я поговорю с ней.

   – Будь уверен в том, что делаешь, – ответил он.

   – Не волнуйся, – Я открыл дверцу автомобиля, отчаявшись сбежать. – Благодарю за беспокойство обо мне. – Мой сарказм был напрасным. Я сел в автомобиль, но он задержал мою руку на дверце.

   – Между прочим, – сказал он. – Что ты делал в ту ночь, когда исчез Эзра?

   Я пытался не отводить глаз.

   – Ты спрашиваешь о моем алиби? – Я попытался превратить его вопрос в шутку. Он ничего не сказал, и я засмеялся. – Как друг или как окружной прокурор?

   – Возможно, немного как тот и другой, – парировал он.

   – Ты забавный человек.

   – Побалуй меня, – не отступал он.

   Мне хотелось уйти подальше от его вопросов и спокойных глаз. Поэтому я сделал то, что сделал бы любой человек в таком случае: я солгал.

   – Я был дома, – сказал я ему. – В постели. С Барбарой.

   Он улыбнулся едва заметно.

   – Это не было очень трудно, не так ли?

   – Нет, – ответил я, удивленный. – Совсем не трудно.

   Он улыбнулся уже шире, и я увидел застрявшее у него в зубах волоконце коричневого цвета.

   – Хороший мальчик, – обронил он, стараясь показать дружеское расположение, но произнес это снисходительно. Я попытался ответить ему такой же улыбкой, но не смог. Кивок головы был лучшим из того, что получилось сделать. Он не был уверен во мне. Я видел это по его глазам. Мог ли· я убить Эзру? Для него это оставалось вопросом, и он проверит мое алиби. Я также понимал, что он обсудил его с детективом Миллз. Так что он лгал мне, а я лгал ему, и это означало только одно: наша дружба умерла, хотел Дуглас этого или нет. Он мог завтра же повесить кого-нибудь в наказание за смерть моего отца, но я никогда не умел возвращаться. От того моста осталась груда пепла.

   Он стал уходить, и я наблюдал за его широкой спиной, когда он шаркающей походкой шел через стоянку к своему потрепанному «шевроле-седану». Он сел в автомобиль и уехал, ни разу не оглянувшись, и я понял, что он тоже все знает. Смерть Эзры походила на спичку, брошенную на влажный трут: сейчас она горела медленно, но это был вопрос времени, потом все вспыхнет.

   Я завел свой автомобиль и опустил стекла. Я высушил волосы и выкурил пару сигарет, чтобы избавиться от запаха мыла. Вспомнил лицо Ванессы в дневном освещении. Это то, за что бы я держался. То, как это начиналось, а не как закончилось.


   Было около шести часов, когда я добрался домой. Свечи наполняли ароматом воздух, и звучала мягкая стерео-музыка. Барбара окликнула меня из кухни, и я ответил ей, затем, бросив пиджак на спинку стула, медленно направился в ее сторону. Она встретила меня со стаканом охлажденного белого вина «Шардоне», которое, вероятно, стоило целое состояние. На ней было маленькое черное платье, на лицо натянута улыбка.

   – Добро пожаловать домой, малыш, – сказала она и поцеловала меня. Ее губы раскрылись, и я почувствовал кончик ее языка. Я не мог вспомнить, когда она называла меня малышом, и в последний раз, когда моя жена так меня целовала, она была мертвецки пьяна. Барбара прижалась ко мне и, опустив взгляд, я увидел выпуклость ее груди в низком декольте платья. Она обвила руками мою талию.

   – Ты пьяна? – спросил я без размышления.

   Она не вздрогнула.

   – Пока нет. Но еще два стакана – и тебе может повезти. – Она обосновалась возле меня, создавая некоторое неудобство. Я чувствовал это нутром. Глянув поверх ее головы, я заметил кипящий чайник и сковородку на плите.

   – Ты что-то готовишь? – удивился я. Барбара редко готовила дома.

   – Говядина по-веллингтонски, – ответила она.

   – По какому случаю?

   Она отстранилась, поставив вино на стойку бара.

   – Прошу прощения за то, как я обращалась с тобой вчера вечером. У тебя был не лучший момент в жизни, ужасный момент, и я могла бы быть более благосклонной. – Она опустила глаза, но я ей не верил. – Я должна была, Ворк. Я должна была быть там ради тебя.

   Годами Барбара не приносила мне никаких извинений, ни за что. Я был тупо поражен.

   Она взяла меня за руки и стала вглядываться в глаза, делая вид что обеспокоена.

   – У тебя все в порядке? – спросила она, имея в виду падение с лестницы, как я предположил. – Я должна была приехать в больницу, знаю, но я была все еще безумно рассержена на тебя. – Она надула губки, и я понял, что у нее на уме, почему все так было хорошо. Прежде чем я смог ответить и взять ее бокал, она успела отвернуться. Потом снова повернулась ко мне, прислонившись к раковине, глаза ее сияли. – Итак, – начала она, и ее голос зазвучал слишком громко. – Как прошел твой день?

   Я чуть не рассмеялся. Я готов был шлепнуть ее по щеке, чтобы только увидеть, какое выражение появится на этом великолепно подготовленном лице. «Кто-то пробовал убить меня вчера вечером, и ты не приехала в больницу. Я занимался любовью с другой женщиной, а потом втоптал ее душу в грязь, потому что оказался трусом. Мой отец мертв, у него две пули в голове, и окружной прокурор желает знать, где я находился в ночь его исчезновения. Я действительно хотел бы стереть фальшивую улыбку с твоего лица, которая, думаю, означает, что над нашим браком нависла угроза. Моя сестра, которую я подводил при каждой возможности, ненавидит меня. И самое ужасное, что моя сестра, которую я люблю, моя сестра убила нашего отца, в чем я почти уверен».

   – Прекрасно, – сказал я ей. – Мой день прошел прекрасно. А каким был твой?

   – Точно таким же, – ответила она. – Садись. Газета – на столе. Ужин будет готов через полчаса.

   – Пойду переоденусь. – Я вышел из комнаты на деревянных ногах. Я чувствовал все предметы вокруг себя: стена, перила. Что было реальным? Что имело значение? Если я пойду назад в кухню с дерьмом во рту, поцелует ли она меня и скажет ли, что испытала вкус, подобный шоколаду?

   Я плеснул воды в лицо и надел хлопчатобумажный свитер с воротником, который Барбара подарила мне на Рождество несколько лет назад. Я рассматривал свое лицо в зеркале, пораженный тем, что оно выглядит спокойным. Тогда я улыбнулся, и иллюзия исчезла. Я думал о том, что сказала Ванесса.

   Барбара все еще стояла у плиты, когда я вернулся в кухню. Ее стакан был снова полон. Она улыбнулась, когда я налил себе. Мы чокнулись стаканами без слов и выпили.

   – Еще десять минут, – сказала она. – Я позову тебя, когда будет готова.

   – Ты хочешь, чтобы я поставил стол? – спросил я.

   – Я уже поставила. Иди и расслабься.

   Я отправился в гостиную на глубокую мягкую кушетку. Десять минут прошли хорошо.

   – Дуглас заезжал по пути, – объявила жена. Я повернулся к ней.

   – Что?

   – Да, он сказал – обычный визит. Только поговорить о той ночи, когда исчез Эзра.

   – Обычный, – повторил я.

   – Чтобы выполнить, как сказал он, некоторые формальности.

   – Формальности.

   Она посмотрела на меня насмешливо.

   – Почему ты повторяешь то, что я говорю?

   – Я?

   – Да. Почти каждое слово.

   – Извини. Я не знал.

   – Честно, Ворк, – засмеялась она. – Иногда.

   Она повернулась к плите, держа в руке деревянную ложку. Я стоял как вкопанный, смутно сознавая, что бесчувственность становилась моим нормальным состоянием.

   – Что ты ему сказала? – наконец выговорил я.

   – Правду, – ответила она. – Что еще?

   – Конечно, правду, Барбара, но что конкретно?

   – Не ори на меня, Ворк! Я пытаюсь…

   Она затихла, жестикулируя ложкой в тесной кухне. На стойке бара остались капли после чего-то желтого, и я уставился на них, потому что не мог смотреть ей в глаза. Когда я поднял взгляд, то увидел, что она зажимает рукой рот, а из глаз льются слезы. Другой мужчина подошел бы к ней и заключил в объятия, но моя душа уже почернела от лжи.

   Я выдержал минуту неловкости, и она взяла себя в руки.

   – Что ты ему говорила? – спросил я снова, на сей раз более мягко.

   – Только то немногое, что знаю. Ты никогда не рассказывал подробностей. – Она говорила тихим голосом. – Я сказала ему, что после поездки в больницу с… – Она сделала паузу, не в состоянии закончить фразы: «с трупом твоей матери». – С вашей матерью, ты пошел в дом своего отца. Потом приехал сюда. Я сказала, что вы были расстроены, ты и Джин. – Она снова посмотрела вниз. – Что вы оба спорили.

   Я остановил ее.

   – Я тебе об этом рассказывал?

   – О чем спорили – ни слова. Только то, что вы спорили о чем-то. Вы были очень расстроены.

   – Что еще?

   – Господи, Ворк. Что это такое?

   – Просто расскажи мне, пожалуйста.

   – Нечего больше рассказывать. Он хотел знать, где ты был той ночью, и я ответила, что ты был здесь. Он поблагодарил меня и уехал. Вот так.

   Слава Богу. Но я должен был ее проверить. Мне следовало убедиться.

   Я постарался говорить легким тоном.

   – Ты могла бы поклясться, что я был здесь всю ночь? Могла бы это засвидетельствовать?

   – Ты пугаешь меня, Ворк.

   – Для испуга нет причин, – уверил я ее. – Просто во мне говорит юрист. Я знаю, о чем некоторые люди могли подумать, и будет лучше, если мы проясним все.

   Она подошла ближе, остановившись в двери кухни и продолжая держать в руке ложку. У нее был очень твердый взгляд, и она понизила голос, будто придавая словам особый смысл.

   – Если бы ты уехал, я бы знала, – заявила она просто, и что-то в ее лице заставило меня задуматься, знала ли она правду. Это если бы я уехал. Долгими часами я плакал на плече Ванессы, а потом приползал назад в нашу кровать за час до рассвета, боясь, чтобы Барбара не проснулась.

   – Ты был здесь, – сказала она. – Со мной. Относительно этого не может быть никаких сомнений.

   Я улыбнулся, моля Бога, чтобы выражение моего лица оставалось таким же.

   – Хорошо. Тогда все в порядке. Спасибо, Барбара. – Я потирал руки. – Ужин великолепно пахнет, – добавил я неубедительно, уходя из кухни настолько быстро, насколько позволяли приличия. Я почти дошел до кушетки когда меня остановила другая мысль. – В котором часу Дуглас заезжал?

   – В четыре часа, – ответила она, и я сел на кушетку. В четыре часа.

   За час до того, как я говорил с ним на стоянке автомобилей. В таком случае я не прав. Наша дружба не умерла, когда он подвергал сомнению мои слова; труп был уже холоден и начал разлагаться. Жирный ублюдок проверял меня.

   Ужин предполагал быть великолепным, если бы я мог его вкусить: сыр бри с миндалем, салат Каесара, говядина по-веллингтонски и свежий хлеб. «Шардоне» оказалось австралийским. Моя жена выглядела прекрасно в искусственном освещении, и время от времени я думал, что, возможно, недооценил ее. Она делала умные замечания, говорила о текущих событиях и книге, которую мы оба читали: Случайно ее рука коснулась моей. Вино и надежда разгорячили меня. К половине десятого я уже думал, что в конце концов появился шанс. Но это длилось недолго. Тарелки были убраны и сложены в раковину, дожидаясь тех людей, которые придут завтра. На столе валялись крошки от десерта, мы пили кофе и были на полпути к «Бейли». Меня наполняла тихая удовлетворенность, и я, как никогда прежде, с нетерпением ждал любви. Ее рука лежала на моей ноге.

   – Скажи мне, – сказала она, наклоняясь ближе, словно предлагая себя. – Когда, на твой взгляд, мы переедем?

   Вопрос застал меня врасплох Я ничего не понимал, но ее глаза заблестели по-новому, и почти против своего желания я почувствовал отрезвление. Она потягивала вино, глаза ее темнели над бледным полумесяцем края стакана. Она ожидала молча, будто только ради меня хотела вырвать эту дату из воздуха.

   – Переедем куда? – спросил я, потому что у меня не было выбора. Я боялся ее ответа, главным образом потому, что знал, каков он будет.

   Она засмеялась, но в ее смехе не было ни капли веселья.

   – Не шути, – сказала она.

   Последнее, что оставалось от моего удовольствия, исчезало, пожираемое жестоким голодом в ее голосе.

   – Я не шучу, – произнес я. – А ты?

   Я заметил, как смягчилось ее лицо, но это было вынужденное смягчение. Мышцы когда-то прекрасной линии ее подбородка все еще оставались напряженными.

   – В дом Эзры. В наш новый дом.

   – Что заставило тебя думать, будто мы переедем в тот дом?

   – Я только подумала… я имею в виду…

   – Черт побери, Барбара, мы можем себе позволить только этот дом, а это даже не половина дома моего отца.

   – Это такой прекрасный дом, – пробормотала она. – Я лишь предположила…

   – Ты предположила, что мы переедем в дом площадью восемь тысяч квадратных футов, когда мы не в состоянии заплатить даже за его отопление?

   – Но при желании…

   – Я не знаю то, что подразумевается под этим желанием! – воскликнул я. – У меня даже нет ключа!

   – Но Глена сказала…

   Я взорвался.

   – Глена! Я мог бы догадаться. Это то, о чем вы обе говорили вчера вечером? – Я подумал о тех несчастных часах, которые провел в гараже, в то время как моя жена и ее мерзкая подружка планировали восхождение Барбары на вершину известности. – Вы все это уже предусмотрели.

   В Барбаре произошли изменения помимо ее воли, насколько я видел. Внезапно она стала хладнокровной.

   – Это имеет смысл, если мы собираемся заводить семью, – проговорила она и стала потягивать вино, наблюдая за мной с терпением охотника. Это было несправедливо. Барбара знала, как я хотел детей. Я вздохнул и налил «Бейли» прямо в чашку.

   – Ты меня шантажируешь? Дети ради дома Эзры?

   – Конечно, нет, – возмутилась она. – Я просто предполагаю, что дети были бы следующим логическим шагом и мы могли бы использовать дополнительное пространство.

   Я пытался успокоиться. Бессилие сковало меня словно влажный цемент, но, тем не менее, я решил, что пришло время в открытую столкнуться с некоторыми отвратительными истинами. Неожиданно в памяти всплыло лицо Ванессы, залитое слезами. Я думал о том, что она говорила, о тех истинах, на которые она пыталась открыть мне глаза, столь отвратительных, что я предпочел скорее сокрушить ее, нежели признать их.

   – Как так случилось, что у нас нет детей, Барбара? – спросил я.

   – Ты сказал, что тебе необходимо сконцентрироваться на своей карьере. – Ее ответ последовал незамедлительно и неожиданно, и я понял, что она в это верила. Звенящая тишина, подобная безмолвию Арктики, заполнила мою голову.

   – Я никогда этого не говорил, – уверил я ее. Сама мысль об этом была абсурдна. Пустому идолу своей юридической карьеры я принес в жертву более чем достаточно и не собирался класть на его алтарь еще и детей.

   – Нет, ты очень конкретно выразился, – сказала Барбара. – Я точно помню. Ты хотел сосредоточиться на клиентской, практике. «Мне все время приходится воспитывать детей, Барбара», – говорил ты мне. Если бы это зависело только от меня, у нас уже было бы пятеро.

   Странное выражение мелькнуло на ее лице, словно тень понимания.

   – Возможно, дело было в Эзре, – сказала она, затем дернулась, как будто ее ошеломили произнесенные вслух слова.

   – Возможно, дело в Эзре? – повторил я.

   – Это не то, что ты подумал, – проговорила она, но было слишком поздно. Я знал, что имелось в виду, и внезапно в моих ушах зазвенела жуткая какофония, угрожавшая сбить меня со стула.

   Возможно, дело в Эзре.

   Возможно… дело в… Эзре.

   Я с изумлением глянул на свою жену, как будто со стороны, и вдруг все понял. Эзра хотел, чтобы я стал продолжателем его величия. Он хотел, чтобы я зарабатывал больше денег. Дети отвлекали бы меня. В лице Барбары появилось что-то такое, что ужасало. Жена и отец сговорились лишить меня детей, и я позволил им это сделать, уподобившись тупому животному на ферме. Ясность ситуации сокрушила меня. Я встал со стула, ее голос жужжал в отдалении.

   Я нашел бутылку шотландского виски и налил полный бокал. Барбара смотрела на меня. Ее губы шевелились потом она пошла в кухню незнакомой походкой. Время шло спокойно: она ополаскивала тарелки, загружала посудомоечную машину и вытирала стойку бара. Занимаясь делом она продолжала смотреть на меня, как будто беспокоилась чтобы я не исчез. Но я не мог пошевельнуться; не было никого кто мог бы меня увести. Думаю, что я смеялся над этим.

   Когда она наконец пришла за мной, я был мертвецки пьян, потерявшись в таких глубинах, о существовании которых и не догадывался. Украли! Детей, которых я всегда хотел, семью, к которой стремился, начиная с колледжа. Те, кому я верил больше всего на свете, украли у меня мою жизнь. И я позволил этому случиться. Назовите это слепым доверием. Назовите это трусостью. Назовите это соучастием в результате бездействия. Я чувствовал вину, и ее масштаб меня сокрушал.

   Как будто сквозь туман ко мне протянулась рука жены. Она увела меня в спальню, уложила на кровать и стала рядом. Ее губы шевелились, но слова долетали с опозданием. «Не волнуйся, дорогой. Мы все оплатим. Я уверена, что Эзра нас обеспечил». В ее словах было мало смысла.

   Она разделась, аккуратно развесив верхнюю одежду, перед тем как повернуться ко мне, чтобы подставить свою грудь, подобно манне небесной. Она выскользнула из юбки, показывая ноги, высеченные из бронзы. Она была статуей, внесенной в жизнь, трофеем за хорошее поведение. Ее пальцы нащупали застежки одежды, которая должна была защитить меня броней, но не сделала этого; она взялась за мо штаны с улыбкой победителя, попросив расслабиться и став передо мной на колени. Я знал, что это обман, но закрыл глаза, потому что она говорила на чужом языке и оплетала меня чарами ужасной силы; так что я сдался в плен, и в этой сдаче было проклятие непомерной испорченности.

Глава 10

   Ранним воскресным утром я с трудом открыл глаза. Холодный пасмурный свет прятался за шторами, чтобы коснуться кровати, оставляя большую часть комнаты в темноте. Барбара спала рядом со мной, ее потная нога лежала на моей. Я лежал на краю кровати не шевелясь. Я чувствовал себя хрупким. Мои веки и язык были в чем-то клейком и двигались с трудом, рот наполнился вкусом чего-то залежавшегося. Я думал о беспощадной правде, столь часто появляющейся на свет в лучах предутренней зари. Такое случалось со мной не часто, но все сводилось к одному. Я был сам для себя чужим. Я пошел в юридическую школу ради отца, женился ради отца, и ради этого человека и мерзкой женщины, разделявшей мое ложе, я поступился своей мечтой о семье – сутью своей души. Теперь он был мертв, и все, что у меня оставалось, была эта правда: моя жизнь не принадлежала мне. Она принадлежала пустой скорлупе, носившей мое обличье. И все же я отказывался жалеть себя.

   Я приподнял голову, чтобы глянуть на Барбару: спутанные во сне волосы, помятая кожа, открытый рот, блестевший изнутри. Меня передернуло от такого вида, но тем не менее я все-таки должен был признать ее красоту. В свое время я женился на ней не из-за внешности; я говорил себе это и верил тому, что говорил. Я женился на ней из-за ее импульсивности, ее энергии. Попутный ветер ее суждений увлек меня за собой: она могла стать великолепной женой, и только полный дурак позволил бы ей уйти. Так или иначе, я в это поверил, и теперь, думаю, знал причины того, почему все так получилось. Ванесса сказала об этом: я женился на ней ради Эзры. Боже.

   Нащупав ногами пол, я стал искать выход из комнаты В прачечной я обнаружил пару грязных джинсов. Взяв телефон и пачку сигарет, я сел на переднем крыльце. По парку расстилался туман, было холодно. Я дрожал, прикуривая сигарету, а потом выпустил струю дыма в воздух. Все замерло, и на фоне этой неподвижности я чувствовал себя живым. Я набрал номер телефона Ванессы. Раздался голос автоответчика, и я знал, что она уже ходила босиком по влажной траве. В ожидании звукового сигнала я решил сообщить ей правду: что она оказалась права и что я обо всем сожалею. Не о том, что люблю ее. Еще нет. Такое необходимо говорить в лицо, а я не был готов. Существовали другие проблемы, которые ничего общего не имели с правдой или с тем фактом, что моя жизнь была сплошной путаницей. Но мне хотелось, чтобы она знала: я понял это. То, что она была права, а я нет. Что я признаю все. Слова были только словами, но они должны были кое-что значить. И когда я выключил телефон, то почувствовал себя хорошо. Я понятия не имел, что готовило мне будущее, но меня это не заботило.

   Вот так я сидел и курил, и что-то вдруг екнуло внутри меня, как когда-то очень давно. Поднявшееся солнце проникло в меня своими теплыми красными пальцами, и на мгновение я испытал умиротворение. Потом я почувствовал присутствие Барбары – и она появилась на пороге.

   – Что ты здесь делаешь?

   – Курю, – сказал я, не потрудившись обернуться.

   – Шесть сорок пять утра.

   – Неужто?

   – Посмотри на меня, Ворк.

   Я обернулся. Она стояла в проеме двери, завернувшись в накидку из овечьей шерсти. Ее волосы были в беспорядке, глаза опухли, а на губах застыло выражение отверженности. Я знал: она думает о том же, что и я, – о вчерашнем вечере.

   – О чем ты думаешь? – спросила она.

   Я подал Барбаре глазами знак, но знал, что она не в состоянии расшифровать даже это бледное послание. Необходимо было знать меня, чтобы понять его, а мы были чужими. Поэтому я изложил ей свои мысли плоскими словами, которые мог понять любой идиот.

   – Я думаю, что у меня похитили жизнь с требованием выкупа, который я никогда не смог бы заплатить. Я смотрю на мир, который никогда не видел прежде, и удивляюсь, как, черт возьми, я угодил в него.

   – Сейчас ты глупеешь, – сказала она, и я улыбнулся.

   – Я не знаю тебя, Барбара, и, думаю, никогда не знал.

   – Возвращайся в постель, – скомандовала она. – Замерзнешь здесь.

   – Внутри холоднее.

   Она нахмурилась еще больше.

   – Это причинит тебе вред, Ворк.

   – Я понял ту правду, которая часто предлагается, – сказал я и повернулся к ней спиной. Издалека к нам шел по улице человек в длинном пальто и охотничьей шапке.

   – Ты идешь или нет? – настаивала Барбара.

   – Пойду-ка я на прогулку.

   – Ты же полуголый, – заметила она.

   Я повернулся к ней и улыбнулся.

   – Да. И разве это не смешно?

   – Ты меня пугаешь, – сказала она.

   Я снова отвернулся от нее, чтобы наблюдать за своим пешеходом из парка, и почувствовал, что она ушла с крыльца. Целую долгую минуту она пристально смотрела на меня, и я мог только воображать, о чем она думала. Внезапно ее руки оказались на моих плечах, и она стала массировать мне плечи.

   – Пойдем в кровать, – произнесла она голосом оливкового шелка и постельных удовольствий.

   – Я уже проснулся, – ответил я ей многозначительно. – Иди.

   Я почувствовал, как она убирает руки. Барбара стояла молча – злая, озадаченная. Она протянула свои крылья ангела, предлагая поднять меня, а я ее подстрелил. Куда ей теперь идти? Каким рычагом могла она теперь сдвинуть меня, когда самое верное средство – ее прекрасная плоть – подвело? Я знал только, что она никогда не согласится на тихое отступление.

   – С кем ты разговаривал? – спросила она с новой интонацией в голосе. Я глянул на телефон, подумал о Ванессе Столен и холодно удивился своей проницательности.

   – Ни с кем.

   – Можно мне взять телефон?

   Я сделал еще одну затяжку сигареты.

   – Телефон, – настаивала она.

   Посмотрев на нее, я увидел то, что и ожидал увидеть, – тонкие губы на бледнеющем лице.

   – Ты действительно хочешь это сделать? – спросил я.

   Одним движением она наклонилась и схватила телефон. Я не пытался ее остановить. После того как она нажала кнопку повторного набора, я повернулся к странному человеку в длинном пальто. Он приближался ко мне, все его лицо было скрыто, кроме грустных глаз. Я думал о том, ответила ли на телефонный звонок Ванесса, надеясь, что все-таки н Я ничего не чувствовал: ни гнева, ни страха, ни даже сожаления. Я услышал, когда Барбара выключила соединение и сказала напряженным голосом с оттенком гнева:

   – Я подумала, что вы созданы друг для друга.

   – Я тоже так думал.

   – Как долго? – произнесла она требовательным голосом.

   – Я не хочу говорить об этом, Барбара. Не теперь. – Я медленно встал, надеясь увидеть слезы в глазах жены, что говорило бы о чем-то большем, нежели о раненом самолюбии. – Я устал. У меня похмелье.

   – Чья это ошибка? – не отставала она.

   Я сделал глубокий выдох.

   – Я собираюсь на прогулку, – сообщил я. – Мы можем поговорить об этом позже, если у тебя еще не остынет желание.

   – Не уходи далеко от меня!

   – Прогулка не увеличит расстояния между нами.

   – О да. Теперь твое прелюбодеяние – это моя ошибка.

   – Я сейчас говорю не об этом, – сказал я ей.

   – Меня может не оказаться дома, когда ты вернешься, – пригрозила она. Я остановился на середине лестницы.

   – Делай то, что считаешь нужным, Барбара Никто не может винить тебя в этом, и меньше всех я. – Я отвернулся от ее тяжелого дыхания и пошел вниз по тротуару в направлении улицы и парка, который мерцал холодной росой.

   – Она маленькая грязная шлюха. Я никогда не понимала твоей навязчивой идеи относительно нее, – бросила Барбара мне вслед, повысив голос – Никогда! – выкрикнула она.

   – Осторожно, Барбара, – отреагировал я, не поворачиваясь, дабы не столкнуться с ней. – Соседи услышат. – Хлопнула дверь, и мне показалось, что Барбара еще и заперла ее. Меня это мало беспокоило. Когда я покидал пределы своей собственности и переходил на тротуар я становился таким, как все. Я совершил поступок, став на землю. Я чувствовал себя реальным, и мне было хорошо.

   Стоя возле лужайки перед домом, я ожидал этого человека, которого видел тысячу раз и с которым никогда в действительности не встречался. Когда он приблизился я смог лучше его разглядеть. Он был потрясающе непривлекательным, с размытыми чертами лица и гримасой которая растягивала его губы, открывая коричневые зубы видные только с правой стороны лица. Он носил очки с грязными стеклами в толстой черной оправе, и его волосы мягко свисали из-под охотничьей кепки.

   – Не возражаете, если я погуляю с вами? – спросил я когда он уже был рядом. Он остановился и наклонил свою голову ко мне. Зеленые ирисы плыли в желтом море, и он разговаривал голосом курильщика. Я слышал тот же самый тяжелый акцент.

   – Зачем?

   – Просто так, – сказал я. – Чтобы поговорить.

   – Это свободная страна. – Он возобновил ходьбу, и я пошел с ним в ногу.

   – Благодарю.

   Я почувствовал его взгляд на моей голой груди.

   – Я – не гей, – заметил он.

   – Я тоже.

   Он хрюкнул, ничего не сказав.

   – Так или иначе, вы – не мой тип.

   Он разразился лающим смехом, который закончился одобрительным фырканьем.

   – Шикарная задница, а? Кто бы мог подумать?

   Мы спустились вниз по тротуару, проходя мимо больших зданий и вдоль парка. На улицах было немного автомобилей, и дети кормили уток. Утренний туман медленно испарялся над озером.

   – Я видел вас в течение нескольких лет сидящим на крыльце. Оттуда должен быть хороший вид, – наконец сказал он мне.

   Я не знал, что на это ответить.

   – Предполагаю, это неплохое место, для того чтобы наблюдать, как движется мир.

   – Хм. Лучше вам пройти через этот мир.

   Я остановился.

   – Что? – спросил он.

   – Ослепляющая вспышка очевидности, – ответил я ему.

   – Что это означает?

   – Это означает, что вы очень сильный человек.

   – Да, – согласился он. – Думаю, вы правы. – Он смеялся над моим высказыванием. – Пойдемте. Будем гулять, и вы можете говорить мне комплименты. Это хороший план.

   – Я знаю, как вас зовут, – сказал я, когда парк остался позади и мы двигались к Мейн-стрит и скудным окрестностям с проселочными дорогами.

   – Правда?

   – Я просто слышал его повсюду. Максвелл Крисон, так?

   – Просто Макс.

   Он остановился, вынуждая, и меня остановиться рядом с ним. Какое-то мгновение он удерживал мой взгляд, затем поднял руки, выставив их перед моим лицом. Пальцы были сломанными и согнутыми, с кривыми ногтями, и я с ужасом увидел, что большая часть ногтей вырвана.

   – О Господи, – вымолвил я.

   – Вы знаете мое имя, – сказал он. – Я не хочу вас оскорбить, но давайте просто оставим все в покое.

   – Что случилось? – спросил я.

   – Слушайте, я рад поговорить с вами, видит Бог, это было давно, но я ни на что не рассчитываю, я знаю вас достаточно хорошо, чтобы разговаривать на эту тему.

   Я не отводил глаз от его рук. Они висели подобно сухим палкам.

   – Но… – начал я.

   – Что вас интересует? – спросил он резко.

   – Вы меня интересуете.

   – Почему?

   – Не знаю, – признался я. – Потому что вы другой. – Я пожал плечами, чувствуя неискренность своих слов. – Потому что думаю: вы никогда не спросили бы человека, что он делает ради того, чтобы жить.

   – И это важно для вас?

   Я подумал об этом.

   – Полагаю, да.

   Он затряс головой.

   – Я хочу узнать, потому что вы реальны.

   – Что это означает?

   Я посмотрел в другую сторону, потому что в его лице появилась внезапная нагота.

   – Я тоже вас видел, знаете, прохаживаясь здесь и там. Но я никогда не видел вас с кем-либо. Думаю, в этом вашем одиночестве присутствует честность.

   – И вы цените это?

   Я оглянулся на него.

   – Я завидую.

   – Почему вы все это мне рассказываете?

   – Потому что вы не знаете меня. Потому что я хотел бы тоже быть честным – рассказать кому-то, что я готов застрелить свою жену, если увижу ее снова, и с удовольствием задавил бы ее друзей на улице, только чтобы услышать глухой стук удара. И я не думаю, что вы осудили бы меня.

   Макс Крисон больше не смотрел на меня, он отвернулся.

   – Я не священник, – проговорил он.

   – Иногда человеку необходимо выговориться.

   Он пожал плечами.

   – Так сделайте что-то по-другому.

   – Именно так? Это ваш совет? Что-то по-другому?

   – Да. Перестаньте быть киской.

   Это слово повисло между нами, а с другой стороны было его лицо, очень серьезное лицо; и тут я засмеялся. Я смеялся так сильно, будто раскалывался на части, Макс Крисон присоединился ко мне.


   Тремя часами позже я поднимался по своей подъездной дороге, одетый в синюю футболку с надписью черными буквами «ЗРИ В КОРЕНЬ», ведя на поводке рыжего Лабрадора девяти недель от роду, которого решил назвать Боун. В компании «Джонсоне» мне сообщили, что его нашли в мусорном баке, и я им поверил. Он очень напоминал моего старого пса.

   Я повел Боуна на задний двор и увидел жену через окно ванной комнаты. На ней была воскресная одежда для церкви, и она отрабатывала в зеркале свои улыбки. Я наблюдал за ней в течение минуты, затем дал Боуну воды и зашел внутрь. Было 9:45.

   Я нашел Барбару в спальне, застегивающей серьгу, как будто она куда-то спешила, и глядящей на пол в поисках своих туфель или терпения, чтобы иметь дело со мной. Она не подняла взгляда, но у нее был бодрый голос.

   – Я иду в церковь. Ты пойдешь?

   Это была старая уловка. Барбара редко ходила в церковь, а когда шла, то знала, что я никогда туда не пойду Это было искупление вины.

   – Нет. У меня свои планы.

   – Какие планы? – Она наконец посмотрела на меня Никаких других вопросов. Никаких упоминаний о нашем споре или моей неверности.

   – Всякая ерунда, – сказал я ей.

   – Это хорошо, Ворк. – Она стала выходить из комнаты, затем остановилась» – Это великолепно. – Она вылетела как вихрь.

   Я проследовал за ней через дом и видел, как она схватила свою книжечку карманного формата и ключи, хлопнув за собой дверью. Я налил в чашку кофе и ждал. Прошло приблизительно пять секунд.

   Дверь распахнулась, и Барбара с трудом протиснулась в дом. Я прислонился к раковине и потягивал свой кофе.

   – В нашем гараже бродяга! – объявила она.

   – Не может быть, – ответил я с преувеличенным недоверием.

   Она глянула через оконную штору.

   – Сейчас он просто сидит там, но мне кажется, он хочет меня похитить.

   Я выпрямился во весь рост.

   – Я займусь этим. Не волнуйся. – Я прошел через кухню и оттащил Барбару от двери. Я вышел наружу, а позади меня с телефоном в руке суетилась моя жена. – Эй! – окликнул я. Бродяга оторвался от старой газеты, которую он вытянул из бака для переработки бумажных отходов. Его косой взгляд потянул за собой губы по темным, гнилым зубам. – Входите, – сказал я ему. Макс стоял. – Ванная внизу.

   – О'кей, – пробормотал он и зашел внутрь. Нам потребовалось пять минут, чтобы прекратить смеяться, после того как Барбара сожгла покрышки на подъездной дороге.

Глава 11

   Через час я принял душ, переоделся и в моей голове наконец-то появилась ясность. Это было то главное, что я знал: все, что есть в жизни у человека, это семья. Если повезет, сюда входит еще и удачный брак. Я не был настолько удачлив, но у меня была Джин. Я готов был пасть ради нее, если это потребуется.

   Я сделал два телефонных звонка. В первую очередь Кларенсу Хэмбли – после моего отца он считался самым лучшим адвокатом в графстве и составлял завещание Эзры. Он только что вернулся из церкви, поэтому неохотно согласился встретиться со мной. Затем я позвонил Хэнку Робинсу, частному следователю из Шарлотт, которого я привлекал к большинству моих дел по убийству. Его автоответчик сказал следующее: «Я не могу сейчас ответить на ваш звонок, потому что, вполне вероятно, выхожу на слежку за кое-кем. Оставьте свой номер телефона, чтобы я не упустил ваш след». Хэнк был непочтительный ублюдок. Ему было сейчас тридцать, выглядел он на сорок, когда выдавался трудный день, и был самым бесстрашным человеком, которого я когда-либо встречал. Плюс ко всему мне он нравился. Я попросил его позвонить мне на мобильный телефон.

   Я оставил Барбаре записку, в которой сообщил, что не смогу быть дома этой ночью, и посадил Боуна в автомобиль. Мы поехали за покупками. Я купил ему новый ошейник, поводок и собачьи мячи. А также тридцатифунтовый мешок корма для щенка и несколько коробок витаминов. Пока я возвращался обратно, он жевал кожу н одном из подголовников, что озарило меня одной идеей. У меня был BMW, на котором настояла Барбара в качеств приманки для клиентов. Я все еще оставался должен за машину несколько тысяч баксов и негодовал по поводу каждой выплаты. Я направился к тенистой автостоянке в стороне от Хайвэй-150 и выторговал пятилетний пикап в обмен на свой автомобиль. В нем плохо пахло, но Боуну кажется, нравился подобный запах.

   Когда наконец позвонил Хэнк, мы завтракали в парке.

   – Ворк, дружище! Прочел о тебе в газетах. Как выглядит мой любимый костюм?

   – Должен признать, что я лучше.

   – Да уж. Выдумано много.

   – Какой у тебя трафик в эти дни, Хэнк?

   – Всегда занят. Даже работаю иногда. Что у тебя есть для меня? Еще одна трагедия любви и обмана в графстве Рауэн? Конкурирующие дилеры наркотиков? Надеюсь, не убийца с пультом дистанционного управления?

   – Сложнее.

   – Всегда найдется что-то посложнее.

   – Ты сейчас один? – спросил я.

   – Я все еще в кровати, если такой ответ тебя устроит.

   – Нам необходимо поговорить наедине.

   – Солсбери, Шарлотт или где-то между ними. Только скажи, когда и где.

   Это была глупость. Я готов был найти любое оправдание, чтобы только выехать из города и найти место, где легко дышится.

   – Как насчет шести часов вечера сегодня в «Данхилле»?

   Гостиница «Данхилл» находилась на Трайон-стрит в центре города Шарлотт. Там был великолепный бар с уютными кабинками, которые практически пустовали в воскресную ночь.

   – Взять тебя на свидание? – спросил Хэнк, и я услышал хихиканье женщины рядом с ним.

   – В шесть часов, Хэнк. И от этого удара будет зависеть первый раунд. – Я повесил трубку, чувствуя облегчение. Хорошо было иметь на своей стороне такого человека, как Хэнк.

   Адвокат Эзры однозначно дал понять, что я не должен приезжать раньше двух часов. У меня оставалось полчаса. Я положил собачьи мячи и остальной хлам в грузовик и свистнул Боуну. Он был мокрым после прогулки на озеро, но я все равно позволил ему ехать на переднем сиденье. На полпути он уже лежал на моих коленях, высунув голову из окна. Итак, пропитанный вонючими запахами мокрой псины и старого грузовика, я поднимался по широким ступенькам особняка Хэмбли, растянувшегося на несколько акров. Огромный дом с мраморными фонтанами, двенадцатифутовыми дверями, отдельная постройка для гостей с четырьмя комнатами. На мемориальной доске около двери было выгравирована дата строительства – примерно 1788 год. Я подумал: возможно, мне необходимо преклонить колени.

   Судя по лицу Кларенса Хэмбли, мой вид не соответствовал тому, что он ожидал в этот день поклонения святым. Хэмбли был старым, морщинистым и подтянутым мужчиной, в темном костюме и галстуке расцветки пейсли.[4] У него были густые белые волосы и такие же брови, что, вероятно, добавляло еще пятьдесят долларов к его почасовой оплате.

   Хэмбли был настолько благороден, насколько мой отец был агрессивен. Я наблюдал его в суде достаточно долго, чтобы знать, что его позиция «святого полицейского» никогда не соприкасалась с бесстыдным требованием больших долларовых вознаграждений для суда присяжных. Его свидетели были хорошо подготовлены и приятны в общении. Знаменитые десять заповедей не висели на стене его офиса.

   Он был старым «денежным мешком» Солсбери, и я знаю, что отец ненавидел это в нем, но Хэмбли был хорош в работе, а мой отец всегда настаивал на профессиональном ведении дел, особенно если оно касалось денег.

   – Я предпочел бы заняться этим завтра, – заявил он без вступлений, и его глаза стали ощупывать меня – мои изношенные туристические ботинки, испачканные травой джинсы, потертый воротник рубашки.

   – Это важно, Кларенс. Мне необходимо это сделать сейчас. Извини.

   Он кивнул понимающе.

   – Тогда считай это профессиональной любезностью, – сказал он и пригласил меня пройти внутрь. Я ступил в его мраморное фойе, надеясь, что на моих ботинках не было собачьего дерьма. – Давай пойдем в кабинет.

   Я следовал за ним вниз по длинному холлу, замечая через широкие французские двери блики бассейна. В доме пахло сигарами, смазанной маслом кожей и стариками; я готов был держать пари, что его прислуга носит униформу.

   Кабинет был узким и длинным, с высокими окнами, большим количеством французских дверей и книжными шкафами от пола до потолка. Очевидно, Хэмбли любил старинное оружие, свежесрезанные цветы и синий цвет. За его столом висело восьмифутовое позолоченное зеркало филигранной работы; в нем я выглядел растрепанным и маленьким – видимо, зеркало делало это намеренно.

   – Я направлю завтра завещание вашего отца на утверждение, – сказал он мне, закрыв двойные двери и указав рукой на обитый кожей стул. Я сел. Встав за свой стол, он смотрел на меня сверху, как представитель власти, напомнив мне о том, как сильно я ненавидел юридический абсурд.

   – Итак, нет никакой причины, чтобы мы не могли обсудить сейчас детали. Впрочем, я собирался позвонить вам, чтобы назначить встречу на этой неделе для официального оглашения завещания.

   – Благодарю, – проговорил я, потому что он ждал этого. Не сомневаюсь, что Хэмбли назначил огромную плату за составление завещания Эзры. Я сцепил пальцы и сконцентрировался на том, чтобы выглядеть почтительным, хотя мне безумно хотелось положить ноги на его стол.

   – Также примите мои соболезнования по поводу вашей потери. Я знаю, что Барбара будет безутешна. Она вышла из прекрасной семьи. Красивая женщина.

   Я пожалел, что на моих ботинках не было дерьма.

   – Спасибо, – промолвил я.

   – Несмотря на то что ваш отец и я часто сидели по разные стороны стола, я испытывал к нему огромное уважение. Он был прекрасным адвокатом. – Хэмбли. пристально посмотрел на меня с высоты. – К чему он и стремился, – заключил он многозначительно.

   – Мне не хотелось бы долго занимать ваше время, – напомнил я ему.

   – Да, конечно. Тогда к делу. Состояние вашего отца было значительное.

   – Что значит «значительное»? – прервал его я. Эзра был скрытен насчет своих финансов. Мне было известно о них очень немногое.

   – Значительное, – повторил Хэмбли. Я смотрел пустым взглядом и ждал. Как только завещание направлено на утверждение, оно становится достоянием общественности. Не было никакой причины для такой скрытности.

   Хэмбли неохотно уступил.

   – По грубым подсчетам, сорок миллионов долларов, – объявил он.

   Я почти свалился со стула – в буквальном смысле слова. Я мог предположить шесть или семь миллионов максимум.

   – Он был не только превосходным адвокатом, – продолжал Хэмбли, – но и великолепным инвестором. Кроме дома и адвокатского дела, все деньги вложены в ценные бумаги.

   – Сорок миллионов долларов, – пробормотал я.

   – В действительности несколько больше. – Хэмбли поймал мой взгляд и, что делает ему честь, сохранил бесстрастное выражение лица. Он родился богатым, и все же никогда не увидит сорока миллионов долларов. Это должно было его раздражать, и вдруг я понял, что именно поэтому мой отец и обратился к Кларенсу Хэмбли. Я чуть не улыбнулся, но потом подумал о Джин и том убогом доме, в котором она жила. Вспомнил залах несвежей пиццы и представил ее лицо в окне потрепанного автомобиля, лестницу, по которой она поднималась в дом Перетер – каменный памятник жадности его хозяйки Глены Верстер. По крайней мере, это завещание изменит ее положение, подумал я.

   – И? – спросил я.

   – Дом и адвокатское дело переходят непосредственно к вам. Десять миллионов долларов получит благотворительный фонд Эзры Пикенса. У вас будет место в правлении фонда. Кредит в пятнадцать миллионов долларов для вас. Все остальное уходит на налоги.

   Я был ошеломлен.

   – А что получает Джин?

   – Джин не получает ничего, – заявил Хэмбли, затем громко фыркнул.

   Я поднялся.

   – Ничего? – переспросил я.

   – Сядьте, пожалуйста.

   Я подчинился, ибо у меня не было сил стоять.

   – Вы знаете позицию своего отца: женщины не имеют никакого отношения к деньгам или финансам. Может, неблагоразумно сообщать вам об этом, но ваш отец изменил завещание, после того как на сцене появилась Алекс Шифтен. Первоначально он планировал оставить Джин два миллиона в виде кредита, которым управляла бы фирма или ее будущий муж. Но при появлении Алекс… Вы представляете, что чувствовал ваш отец.

   – Он знал, что они спали вместе?

   – Он подозревал.

   – И поэтому вычеркнул Джин из завещания.

   – В основном.

   – Джин это знала?

   Хэмбли пожал плечами, но не ответил на вопрос.

   – Люди порой странно распоряжаются своими деньгами, Ворк. Они используют их по-своему.

   Я почувствовал электрическое покалывание, когда представил, что Хэмбли ничего не скажет относительно Джин.

   – Еще что-то, не так ли?

   – Кредит для вас, – начал Хэмбли, уже сидя.

   – Что о кредите?

   – Вы будете пользоваться полным, освобожденным от налогов доходом от этих денег до достижения возраста шестидесяти лет. Эти деньги должны обеспечить прибыль по крайней мере миллион долларов в год. В шестьдесят лет вы получаете всю сумму.

   – Но? – Я почувствовал ловушку.

   – Есть некоторые условия.

   – Какие именно?

   – От вас требуется не прекращать адвокатской практики до этого возраста.

   – Что?

   – Этот пункт совершенно ясен, Ворк. Для вашего отца было важно, чтобы вы продолжали заниматься адвокатской практикой, чтобы вы удержали свое место в обществе и в профессии. Он боялся, что, как только он оставит вам деньги, вы можете совершить что-то безрассудное.

   – Например, стану счастливым?

   Хэмбли проигнорировал откровенный сарказм, который, должно быть, прозвучал в моем голосе. Даже из могилы отец пытался диктовать мне условия, чтобы манипулировать мною.

   – Он не был оригинальным в этом, – заметил Хэмбли. – Но он очень оригинален в другом. Эта фирма будет действовать как опекун. Она будет над нами, – сказал он с еле заметной улыбкой, – надо мной, фактически определять, действительно ли вы активно занимаетесь адвокатской практикой. Например, одно из требований: вам следует выставлять счет на оплату по меньшей мере двадцать тысяч долларов в месяц с учетом инфляции, разумеется.

   – Я сейчас не выставляю и половины такого счета, и вы это знаете.

   – Да, – еще одна улыбка. – Ваш отец думал, что это условие могло бы оказаться хорошим стимулом для работы.

   – Ни хрена подобного, – выпалил я, и в моем голосе наконец зазвучал гнев.

   Хэмбли поднялся во весь рост и наклонился вперед, опираясь руками на стол.

   – Позвольте мне разъяснить вам одну вещь, мистер Пикенс. Я не допущу оскорбительного обращения в моем доме. Это понятно?

   – Да, – ответил я сквозь зубы. – Я понимаю. Что еще?

   – Если вы не будете выполнять требования трастового документа, доход от кредита пойдет в благотворительный фонд Эзры Пикенса. Если в течение любых двух из пяти лет вы не выполните требования трастового документа, кредитование закончится, и весь капитал траста безвозвратно уйдет в благотворительный фонд. Однако, когда вам исполнится шестьдесят лет – при достойном поведении, – полный баланс станет вашим и вы сможете распоряжаться деньгами по своему усмотрению. Разумеется, я предоставлю вам копии всех документов.

   – Это все? – спросил я, мой сарказм был столь очевиден, что его трудно было не заметить.

   – В сущности, да. Но есть одна последняя маленькая деталь. Если когда-либо станет известно, что вы дали какую-то сумму денег своей сестре, Джин Пикенс, непосредственно или косвенно, кредит закончится и все средства перейдут в благотворительный фонд.

   – Это слишком! – воскликнул я, поднялся и стал прохаживаться.

   – Таково последнее желание вашего отца в завещании, – возразил Хэмбли, поправляя меня. – Его последнее желание. Мало кто пожаловался бы, услышав о том, что является обладателем пятнадцати миллионов. Попытайтесь посмотреть на все с такой стороны.

   – Здесь есть только одна сторона, Кларенс, – сторона моего отца, и она уродливо искажена. – Адвокат начал было говорить, но я оборвал его, наблюдая, как наливается кровью его лицо, поскольку я повысил голос и мое уважение к правилам дома Хэмбли исчезло. – Эзра Пикенс был кривляющимся, манипулирующим другими людьми ублюдком, который никогда не дал и двух кусков дерьма своей собственной дочери и заботился больше о своей тени, чем о крысиной заднице для меня. А теперь он смеется в своей гребаной могиле.

   Я наклонился над столом Хэмбли. С моих губ слетала слюна, но я не замечал этого.

   – Он был первоклассной жопой, и вы можете не отдавать его денег. Вы слышите меня? Держите их!

   Последние слова лишили меня сил. Я никогда не чувствовал такой ярости. На некоторое время воцарилось молчание, которое было нарушено постукиванием по столу сжатых в кулаки рук старого адвоката. Когда он заговорил, его голос был напряженным.

   – Я понимаю, у вас сильный стресс, поэтому постараюсь забыть о вашем богохульстве, но никогда больше не приходите в этот дом. – Его взгляд приобрел силу, которая и сделала его таким хорошим адвокатом. – Никогда, – повторил он. – Теперь, как поверенный в делах вашего отца и исполнитель его завещания, я сообщаю вам следующее: завещание имеет силу. Завтра оно пойдет на утверждение. Когда охладите свой пыл, то сможете определить, изменилась ли ваша позиция по этому делу. Если так случится, позвоните мне в офис. В заключение сообщу вам еще кое-что. Я не планировал этого делать, но ваше поведение заставило меня передумать. Детектив Миллз должна встретиться со мной. Она хотела увидеть завещание вашего отца.

   Если Хэмбли ожидал реакции, он не был разочарован. Мой гнев исчез, взамен появилось нечто менее благородное, холодное и скользкое, что свернулось внутри меня подобно змее. Это был страх, и, когда он сидел во мне, я чувствовал себя голым.

   – Сначала я отказался от встречи с детективом, но она возвратилась с судебным ордером. – Хэмбли наклонился ближе и развел руками; он не улыбался, хотя я почувствовал улыбку. – Я был вынужден подчиниться, – сказал он. – Она была заинтригована. Вы могли бы объяснить ей, почему пятнадцать миллионов долларов не интересуют вас – Он выпрямился и сцепил пальцы в замок. – Теперь моей любезности пришел конец, как и моему терпению. В любое время, когда пожелаете, можете принести свои извинения за осквернение моего воскресного отдыха, и я их приму. – Он указал рукой па дверь. – Хорошего вам дня.

   Мой мозг бурлил, но один вопрос я должен был задать.

   – Знает ли Миллз, что Эзра вычеркнул Джин из завещания? – поинтересовался я.

   – Этот вопрос лучше задать детективу Миллз. Теперь уходите.

   – Мне надо знать, Кларенс. – Я протянул к нему руки ладонями вверх. – Пожалуйста.

   – Я не буду вмешиваться в ее расследование. Занимайтесь им вместе с ней или пусть она ведет его одна.

   – Когда он вычеркнул сестру? Какого числа?

   – Мои обязательства перед вами не простираются дальше исполнителя и главного бенефициария завещания, и трастовый документ это подтверждает. Если учесть обстоятельства смерти вашего отца и интерес полиции к данному делу, было бы неблагоразумно продолжать обсуждение этого вопроса. Как только завещание поступит на утверждение, можете связаться со мной в рабочее время, чтобы обсудить любые уместные вопросы. Кроме этого нам не о чем больше говорить.

   – Какого числа было составлено завещание? – спросил я. Разумный вопрос, в пределах моих прав.

   – Пятнадцатого ноября, – ответил Хэмбли. – Два года назад.

   За неделю до исчезновения отца.

   Я уехал слишком разозленным, чтобы осталось место еще и для испуга. Но я знал, как это на руку полицейским. Если Джин было известно, что Эзра собирается лишить ее двух миллионов из-за отношений с Алекс, то этого было вполне достаточно для мотива убийства. Так могла видеть ситуацию детектив Миллз. Но знала ли Джин? Когда Эзра вычеркнул ее? Мне уже слышалось, как Миллз задает эти вопросы.

   Черт возьми Кларенса Хэмбли и его мелочную мстительность!

   Назад – в грузовик. Боун взобрался мне на колени и облизывал мое лицо. Я почесывал ему спину в благодарность за компанию. Я понял, что за последние дни, пока я пропитывался алкоголем, печалью и гневом, мир сдвинулся. Миллз не была ленивой, она преследовала меня. Я стал подозреваемым. В течение последнего дня я понял очень много вещей, и ни одна из них не была приятной. Теперь это. У меня будет пятнадцать миллионов долларов, но только если я откажусь от того немногого, что осталось от меня самого.

   Я сидел на подъездной дороге под окнами, и мрачные мысли вызвали у меня горестную улыбку: я думал о завещании Эзры и о его последнем усилии манипулировать мною. Моя жизнь все еще была в беспорядке, но я знал кое-что, чего не знал Эзра, кое-что, что он никогда не мог бы себе представить. Черный юмор двинулся туда, где затаилась змея страха, он пузырился, подобно горячему маслу, и освобождал меня. Я представил себе лицо Эзры.

   Я не хотел его денег. Цена была слишком высокой. Эта мысль заставила меня рассмеяться, и смех разбирал меня всю дорогу от дома Хэмбли, выстроенного приблизительно в 1788 году. Я смеялся как идиот. Я завывал от смеха.

   К тому времени, когда я добрался домой, истерика закончилась и я чувствовал себя опустошенным. Боль раздирала меня изнутри, как будто я был наполнен стеклом. Я подумал о Максе Крисоне, о его сломанных пальцах и сорванных ногтях и о том, что он все еще не терял силы и чувства юмора, чтобы пожелать незнакомому человеку прекратить быть киской. Это помогло мне.

   Я отправил Боуна на задний двор, дав ему корма и воды, и отправился в дом. Записка Барбаре лежала там же, где я ее оставил. Я взял ручку и добавил: «Не удивляйся, обнаружив пса на заднем дворе, он – мой. Если захочешь, он может жить в доме». Но я знал, что этого не произойдет – Барбара не любила собак. Тот другой, тоже рыжий Лабрадор, которого я принес в честь нашей свадьбы, никогда не жил в доме. Он был с нами в течение трех лет. Тогда он ушел от своего постоянного хозяина в невыносимые условия. Я поклялся, что такого никогда больше не случится. Наблюдая за Боуном из окна кухни, я чувствовал лживость и пустоту дома и подумал о своей матери.

   Как и мой отец, она выросла в крайне убогой обстановке, но, в отличие от Эзры, была довольна всем. У нее никогда не было желания иметь большой дом, автомобили, престижные вещи. Эзра был алчным, и поскольку он совершенствовал себя, то негодовал на нее за постоянное напоминание о том, кем она была. Эзра ненавидел ее прошлое, стыдился его, и это разделило их постель.

   Такова была моя теория относительно того, как два человека, ушедшие от презренной бедности, родившие двух детей, могли закончить свою жизнь совершенно незнакомыми людьми.

   Годы сделали мою мать столь же опустошенной, как этот дом, она стала тем колодцем, куда Эзра сбрасывал свой гнев, неудовлетворенность и ненависть. Она принимала это, терпела, пока не превратилась в тень, и все, что у нее оставалось для детей, – жесткое объятие и пожелание вести себя тихо. Она никогда не вставала на нашу защиту, только в ту ночь, когда умерла. То была кратковременная сила, сверкнувшая вспышка воли, которая убила ее, и я позволил этому случиться.

   Спор шел об Алекс.

   Когда я закрывал глаза, в памяти всплывал рубиново-красный ковер.


   Мы стояли наверху лестницы, на широкой площадке. Я посмотрел на часы, чтобы отвести взгляд от Джин и отца. Она пыталась ему противостоять, и все предвещало взрыв. Было четыре минуты десятого, стемнело, и я едва узнавал свою сестру. Она уже не была той истощенной развалиной, которую психиатрическая больница вернула нам назад. Далеко нет.

   Мать стояла ошеломленная, зажав рукой рот. Эзра кричал, Джин кричала в ответ, тыкая пальцем ему в грудь. Это не могло закончиться хорошо, и я наблюдал за происходящим, как за аварией поезда-, я видел мою мать, протягивающую руки, как будто она могла остановить поезд своими десятью маленькими пальцами.

   И я ничего не делал.

   – Этого достаточно! – вопил отец. – Именно так все должно быть.

   – Нет, – возразила Джин. – Не теперь. Это моя жизнь! Отец ступил ближе, возвышаясь над ней, Я ожидал, что Джин исчезнет из виду, но она стояла на месте.

   – Твоя жизнь перестала быть твоей, когда ты попыталась убить себя, – заявил он. – И тогда она стала моей снова. Ты только что вышла из больницы. Возможно, ты еще не в состоянии правильно думать ни о чем Мы были терпеливы, приветливы, но теперь наступило время, чтобы она ушла.

   – Алекс – не ваше дело. Вы не имеете никакого права просить об этом.

   – Давай выясним одну вещь прямо сейчас, молодая леди. Я не прошу. Та женщина – воплощение неприятности, и я не позволю ей морочить тебе голову. Она просто использует тебя.

   – Чего ради? Я не богата. Я не знаменита.

   – Ты знаешь, чего ради.

   – Ты даже не можешь произнести это» не так ли? Ради секса, папа. Да. Ради секса. Мы трахаемся все время. Что ты сделаешь с этим?

   Внезапно отец стих.

   – Ты – бесчестие нашей семьи. То, чем вы обе занимаетесь, позорно.

   – Так оно и есть, – сказала Джин. – Но это никак не связано со мной. Это все относится к тебе! Это всегда относилось к тебе! Хорошо, ко мне тоже.

   Джин не смотрела на меня, не смотрела на мать; она просто повернулась и сделала единственный шаг. Тогда Эзра схватил ее. Он затряс ее так сильно, что она упала к его коленям.

   – Не уходи от меня! Никогда!

   Джин вскочила на ноги и выдернула руку.

   – Это последний раз, когда ты касаешься меня своими руками, – заявила она ему.

   Все будто остолбенели, слова Джин повисли между ними, Я увидел на лице матери отчаяние, и снова ее глаза умоляли меня. Но тень отца удерживала меня, и мать, должно быть, почувствовала это.

   – Эзра, – проговорила она.

   – Не вмешивайся, – скомандовал он, устремив на Джин не предвещавший ничего хорошего взгляд.

   – Эзра, – повторила она, сделав памятный шаг к нему. – Просто позволь ей быть самой собой. Она уже выросла, и она права.

   – Я сказал тебе, заткнись! – Он не сводил глаз с Джин и, когда она снова попыталась уйти, схватил ее и встряхнул так, как злой ребенок трясет свою бесхребетную куклу. Но у Джин были кости, и я испугался, что они могут сломаться.

   – Я сказал, никогда не уходи от меня! – Затем он бессвязно что-то пробормотал, и голова Джин свесилась. Я наблюдал, как моя мать взяла на себя весь этот ад.

   – Оставь ее в покое, Эзра. – Она потянула его за руку. Джин пыталась уйти, обессиленная, но он продолжал трясти ее. – Черт побери, Эзра! – закричала мать. – Оставь мою дочь в покое! – Она стала бить его по плечам своими маленькими кулаками, и слезы блестели среди морщинок ее лица. Я попытался двинуться с места, что-то сказать, но меня словно парализовало. Тогда отец нанес удар левой рукой, который снес все, и мать стала падать. Время, казалось, остановилось. Она рухнула на пол у основания лестницы – еще одна бесхребетная кукла, сделанная в доме моего отца.

   Отец уставился на свою руку, а затем на меня.

   – Это был несчастный случай, мальчик. Ты понимаешь, сын, ведь так?

   Я глядел ему в глаза, впервые видя, что он нуждался во мне, и почувствовал, что я застыл в поклоне; это был безвозвратный шаг.

   – Хороший мальчик, – обронил он. Тогда земля ушла у меня из-под ног, и я кувыркнулся в глубокий колодец отвращения к самому себе.

   И все же я должен нащупать его дно.


   Если бы они нашли Эзру с одной пулей в голове, я назвал бы это самоубийством. Как еще можно было справиться с правдой его поступков? И все же самый большой грех состоял в том моем бездействии; таким было мое бремя, которое измерялось жизнью моей матери. Защищать Джин было моей обязанностью. Я знал слабость матери, как знал и силу гнева отца. Безо всяких слов она просила меня вмешаться, умоляла так, как может умолять только слабый человек. Я не знаю, почему я бездействовал, но боюсь, что эта трагическая слабость, появившаяся под влиянием отца, оставила глубокую трещину в моей душе. Это не было проявлением любви к нему – никогда. Тогда что? Я никогда этого не знал, и данный вопрос до сих пор мучает меня. Получается, что я жил со своей виной и спал с воспоминанием об этом танце кувырком вниз по устланной рубиновым ковром лестнице. Джин только приходила в сознание, когда это случилось; она никогда не знала наверняка, что именно произошло, и в моих глазах видела ложь, которая стала правдой Эзры. Когда она спросила, я сказал, что мать поскользнулась, – попыталась вмешаться в спор и поскользнулась.

   Почему я покрывал отца? Потому что он попросил меня об этом, как я полагаю. Потому что впервые он нуждался во мне. Поскольку смерть матери была несчастным случаем и я верил ему, когда он говорил, что ничего хорошего не может выйти из правды. Потому что он был моим отцом, а я – его сыном. Возможно, потому что я винил себя. Кто, черт возьми, знает?

   Полиция задавала свои вопросы, и я говорил ужасные слова; таким образом правда Эзры стала мой. собственной. Но трещина между Джин и мною не исчезала, она превратилась в пропасть, и сестра ушла в свою жизнь на другой стороне. Я видел ее на похоронах, когда последний ком грязной земли, летя на гроб матери, упал и на наши отношения. У нее была Алекс, и для нее этого было достаточно.

   К полуночи в день смерти моей матери полиция ушла. Мы поехали следом за темной санитарной машиной, потому что не знали, что делать. У входа в больницу нас оставили, затем незнакомые люди повели нас через темное безмолвное здание в холодную комнату, где ожидают мертвых в тишине. Мы стояли под моросящим ноябрьским дождем втроем под уличным фонарем и под тяжестью собственных мыслей. Правда ее смерти лежала на нас невыносимым грузом, и наши глаза не желали встречаться. Но я следил за отцом, когда мог, отмечая, как стекает вода по его лицу, как сжимаются мускулы под бакенбардами, которые бледно мерцали в падающем на них свете. И когда наконец появились слова, а они шли от Эзры, я уже знал, что так и должно было быть.

   – Идем домой, – произнес он, и мы поняли: больше нечего было говорить.

   В доме горел свет, и мы сидели в гостиной, пока Эзра наливал напитки. Джин отказалась прикасаться к ним, но мои исчезали как по волшебству, а Эзра наливал снова и снова. Пальцы рук Джин сжимались и разжимались, борясь на ее коленях, и я увидел на ладонях сестры яркие полумесяцы следов от ногтей. Она раскачивалась, раненая, напряженная, и время от времени я слышал ее поминальный плач. Я дотронулся до нее, но она отпрянула в сторону. Я хотел сказать ей, что не был Эзрой, не был тем, что она думает.

   Никто не говорил, и минуты тянулись бесконечно, слышались только стук льда о стекло стакана и тяжелая поступь прохаживающегося Эзры. Когда зазвонил телефон, мы все подскочили. Взял трубку Эзра; он послушал, затем повесил трубку и посмотрел на нас, своих детей. Тогда он ушел из дому без единого слова. Мы были ошеломлены, подавлены, и Джин ушла сразу за ним с таким выражением лица, которое я запомнил навсегда. В дверях она обернулась, и ее слова бритвой провались по моей душе:

   – Я знаю, что он убил ее. И будь ты проклят за то, что защищаешь его.

   Это был последний раз, когда я видел Эзру живым. В течение десяти долгих минут я оставался в этом доме ужасов, в доме сломанных кукол; потом я тоже уехал. Я отправился к Джин, но ее автомобиля не было на месте и на стуки в дверь никто не отвечал. Дверь была заперта. Я подождал в течение часа, но она не возвращалась. Я отправился домой и, сдерживая голос, насколько это было возможно, сообщил жене о событиях той ночи. Потом я еще выпил. В конце концов я уложил Барбару в кровать, а затем тайком ушел. Остальную часть ночи я провел на ферме Оголен, рыдая на плече Ванессы подобно проклятому Богом ребенку. На рассвете я прополз обратно в кровать, повернулся спиной к жене и стал наблюдать за тем, как сквозь штору постепенно проникает солнечный свет. Я все еще продолжал сохранять спокойствие и придерживался правды Эзры, считая, что это стоило того. Однако время может оказаться кровожадной сукой.


   Ощутив боль, я посмотрел вниз на свои руки, так сильно сжимающие край раковины в кухне, что они стали обескровленными. Я расслабил их, и руки стали гореть, но боль уже была не такой сильной. Я стал заталкивать обратно в прошлое образы той ночи, где теперь и собирался их держать. Я был дома, Боун – на заднем дворе, а Эзра мертв. Снаружи послышался шум мотора, и я подошел к окну в прачечной. По подъездной дороге медленно двигался автомобиль, который я узнал, и в этот момент я подумал о судьбе и ее неотвратимости.

   Моя жизнь превратилась в греческую трагедию, но я сделал то, что считал необходимым, – попытался сохранить семью, спасти то, что осталось. Я не мог знать, что Эзра будет убит, что Джин станет презирать меня; но есть бесспорная точность факта. Мать мертва. Эзра тоже. И это уже ничего не изменит – никакое ощущение собственной вины и бесконечной боли. Что сделано, то сделано, конец гребаной истории. Поэтому я еще раз спросил себя, что делал не раз: сколько стоит этот выкуп и где его найти. У меня не было ответа, и я боялся, что, когда придет время, мне не хватит сил заплатить эту цену. Вот так, стоя в этом пустынном доме, я обещал самому себе, что когда все минет и я оглянусь назад, то не буду уже ни о чем сожалеть.

   Я молил, чтобы хватило сил.

   Потом я вышел наружу и увидел детектива Миллз, ожидающую на подъездной дороге.

Глава 12

   – Будет лучше, если в ваших руках не окажется ключей от автомобиля, – сказала Миллз, как только я ступил на твердый бетон и зажмурился от яркого луча света, отраженного от ее ветрового стекла. Я повернул руки ладонями вверх, показывая, что они пусты.

   – Расслабьтесь, – успокоил я ее. – Я никуда не собираюсь уезжать. – На ней были свободные брюки коричневого цвета, ботинки на низком каблуке и солнцезащитные очки. Как всегда, из-под ее пиджака виднелась рукоятка пистолета. Это был автоматический пистолет. Рукоятка была отделана деревом разных цветов – я никогда не замечал этого прежде. Я пытался вспомнить, застрелила ли Миллз хоть раз кого-нибудь. Во всяком случае, у меня не было сомнения, что нажать на спусковой крючок она может.

   – Бог свидетель, Ворк, я не знаю, что делать с вами. Если бы не Дуглас, мы разбирались бы с вами в полицейском участке. У меня нет терпения наблюдать за вашими действиями подстреленной птицы. Все это ерунда. Вы мне расскажете о том, что знаете и что собираетесь делать теперь. Я понятно изъясняюсь?

   На ее лице была заметна усталость, которую не мог скрыть даже толстый стой косметики. Я вытряхнул из пачки сигарету и прислонился к ее автомобилю. Не знаю, как она справлялась с этим делом, но у меня появилась идея.

   – Знаете, почему адвокаты теряют свои дела? – спросил я ее.

   – Потому что находятся на неправильной стороне.

   – Потому что у них глупые клиенты. Я наблюдаю такое все время. Они сообщают полиции о таких вещах, от которых потом не могут отказаться, о том, что может быть неверно истолковано, особенно когда на них оказывают давление, чтобы расстроить дело. – Я прикурил сигарету, посмотрел вниз на проезжающую мимо санитарную машину с отключенной сиреной. – Это всегда поражало меня. Они думают, что их сотрудничество убедит полицейских перевести внимание на кого-то еще. Это так наивно.

   – Но это позволяет таким людям, как вы, держаться в бизнесе.

   – Это так.

   – Вы собираетесь говорить со мной или нет? – требовательно спросила Миллз.

   – Я уже говорю с вами.

   – Не будьте самоуверенны. Не сегодня. На это у меня нет терпения.

   – Я читал газеты, и я в этом бизнесе довольно давно. Я знаю, под каким давлением находитесь вы. – Миллз смотрела в сторону, как будто отрицала то, что я говорил. – Будь я самоуверен, то не открыл бы рта.

   – Вы не захотите быть на моей плохой стороне, Ворк. Это я могу вам обещать.

   – Дуглас мне говорил.

   Углы рта Миллз дернулись от переполнявших ее эмоций.

   – Дуглас не по этой части.

   – Он просто велел мне сотрудничать. – Миллз скрестила руки на груди. – Мы собираемся быть откровенными? – спросил я. – Без дерьма?

   – Никаких проблем.

   – Я буду столь же честен с вами» как вы – со мной. Справедливо? – Она кивнула. – Я – подозреваемый? – задал я вопрос в лоб.

   – Нет, – ответила она без колебаний «и я знал, что она лжет. Я готов был рассмеяться по поводу ее бесхитростности, но получился бы уродливый смех.

   – У вас есть подозреваемые?

   – Да.

   – Кого-нибудь из них я знаю?

   – Всех, – сказала она, механически повторяя слова окружного прокурора. Я думал о Джин и молил Бога, чтобы Миллз не зашла слишком далеко в своем интервью с Кларенсом Хэмбли.

   – Вы разузнали о деловых отношениях Эзры? О бывших клиентах?

   – Я не могу говорить о расследовании.

   – Я знаю, что вы разговаривали с Хэмбли, – заявил я, внимательно наблюдая за ее реакцией и ничего не замечая – тот же упрямо сжатый рот и непреклонный взгляд, который я не мог уже видеть. – Вы знаете о завещании. Кажется, у меня есть пятнадцать миллионов причин, почему вы должны смотреть на меня, как на убийцу.

   – Вот уж этот Хэмбли. Напыщенный пустозвон. Его следует научить держать рот на замке. – Наблюдая за ней, я наконец понял, почему она так ненавидела адвокатов. Она не могла их запутать, и это убивало ее.

   – Точно, – поддакнул я. – Так я не подозреваемый?

   – Дуглас велел отступиться от вас. Он говорит, что вы не могли убить отца, даже из-за денег. Но я не вижу никакого другого мотива.

   – Но вы искали.

   – Искала.

   – И вы согласны с этим?

   – Пока вы откровенны со мной, я позволю Дугласу приводить свои доводы. Пока. Но, в конце концов, это мое расследование. Будете меня дергать, и я наброшусь на вас так, что ваши друзья будут истекать кровью. Это ясно?

   – Совершенно. Что еще вы узнали у Хэмбли? – Я старался не показать ей, насколько эта информация привела меня в отчаяние.

   Миллз пожала плечами.

   – Ваш отец был несказанно богат, и если вы не убивали его, тогда вы – единственный удачливый ублюдок.

   – Это просто деньги, – сказал я.

   – Хорошо, – согласилась она. – Просто деньги.

   – Так мы собираемся заняться делом?

   – Да. Прекрасно. По времени пора.

   – Тогда приступаем, – предложил я«– Барбара, вероятно, скоро будет дома, и я не хотел бы ее в это вовлекать.

   – О, я поговорю с Барбарой, – произнесла Миллз многозначительно, давая понять, что она тем не менее остается полицейским.

   – Но несколько позже, хорошо? Поехали.

   Она сняла пиджак и бросила на заднее сиденье. В ее автомобиле пахло теми же духами, напоминавшими перезрелые персики, запах которых я помнил со времени пребывания в больнице. У нее было обычное радио полицейского и дробовик, закрепленный на приборной панели. По радио неслась всякая болтовня, и она выключила его, пока мы спускалась вниз по подъездной дороге. Краем глаза я изучал ее: наручники, газовый баллончик и запасная обойма на поясе, расстегнутая рубашка, в разрезе которой виднелась светлая бретель лифчика, который не сочетался со всем остальным на ней. Мускулы хорошо выделялись на ее лице, и я подозревал, что ей доставило бы больше удовольствия взять меня под стражу, нежели сопровождать по городу на своем служебном автомобиле. Я подумал о том, что она хороший полицейский и мне следует осторожнее относиться к своим словам.

   Выехав на улицу, она свернула направо, поехав мимо парка. Мы добрались до Мэйн-стрит молча, затем направились из города по длинным, невероятно узким дорогам, столь типичным для графства.

   – Итак, поговорим, – предложила она. – И ничего не пропускайте. Я хочу знать все, что случилось ночью, когда исчез ваш отец. Не выбирайте. Предоставьте все мне.

   Когда мы приехали на место, я стал говорить с большой осторожностью.

   – Почему вы были там, в его доме?

   – Идея моей матери. Ужин. Попытка установить мир, предполагаю.

   Миллз чуть повернулась, отводя глаза от дороги.

   – Мир между?…

   – Джин и отцом.

   – Из-за чего они конфликтовали? – спросила она.

   – Конфликт – слишком сильное слово. Между ними было просто расхождение. Одно из тех, что происходит между дочерью и отцом.

   – Что именно?

   Мне хотелось солгать, чтобы защитить Джин, но я боялся, что Миллз обнаружит правду в другом месте. Ложь могла придать этому факту большую важность. В этом как раз и заключалась проблема при разговоре с полицейским. Никогда не знаешь, что он уже знает. А конец – это то, как они прибивают тебя гвоздями.

   – Я думаю, непонимание возникло из-за Алекс.

   – Подруги вашей сестры?

   – Да.

   – Ваш отец не одобрял этой дружбы?

   – Да, но это был старый спор. Мы наблюдали такое и прежде.

   – Ваша сестра уже не упоминалась в завещании отца.

   – Она никогда не была в завещании, – сказал я, солгав. – У моего отца были старомодные представления относительно женщин.

   – Тогда почему ваша мать вмешалась?

   – Она просто встревожилась. Начался громкий спор. Миллз перевела взгляд на дорогу.

   – Ваш отец бил Джин? – спросила она.

   – Нет.

   Она глянула на меня.

   – Он бил вашу мать?

   – Нет.

   – Кто позвонил ему по телефону?

   – Я не знаю.

   – Но вы были там, когда раздался звонок.

   – Я на него не отвечал.

   – Сообщите мне точно, что говорил по телефону ваш отец.

   Я восстанавливал в памяти.

   – «Я буду там через десять минут», – вот что он сказал. Он ответил на телефонный звонок. Потом слушал. Сообщил, что будет там через десять минут.

   – Он не говорил где?

   – Нет.

   – Он не сообщил вам, куда идет?

   – Нет.

   – О том, кто звонил?

   – Нет. Ничего. Он просто уехал.

   – Как долго он разговаривал по телефону?

   Я подумал немного.

   – Тридцать секунд.

   – Тридцать секунд – это достаточно долго.

   – Может быть, – согласился я.

   – Итак, у кого-то было много что сказать.

   – Как насчет регистрации телефонных звонков? – спросил я. – Вымогательство денег, ПИН-кода, что-нибудь вроде этого?

   – Бесполезно, – сказала Миллз, потом поймала себя на том, что обсуждает дело, и быстро сменила предмет разговора. – Должно быть что-то еще. Он взял что-нибудь с собой? Сказал что-нибудь? Как выглядело его лицо? Был он сердит, грустен, задумчив? В каком направлении он поехал?

   Я думал об этом, действительно, думал. Как он смотрел? Что было в его лице? Кое-что. Решительность, возможно. Определенность. Да. И гнев. Но кое-что еще. Самодовольство, подумал я. Ублюдок выглядел самодовольным.

   – Он выглядел грустным, – сообщил я Миллз. – Его жена только что умерла, и он выглядел грустным.

   – Что еще? – подталкивала Миллз. – Он взял что-нибудь? Он остановился после телефонного разговора, перед тем как выйти из дому? Подумайте.

   – Он остановился из-за своих ключей, – вспомнил я. – Только из-за ключей. – Тут до меня дошло: «Бог мой – его ключи». Эзра вешал свои ключи на дощечку с крючками, которая была прибита на кухонной двери. Один комплект от его машины, один комплект от офиса. Я видел все так же ясно, как и утром того дня. Он прошел мимо меня в кухню, протянул руку к двери – и взял оба набора ключей. Я видел это. Он планировал зайти в офис! Но почему? И зашел ли он туда, прежде чем был убит?

   – У него не было ключей, – сообщила Миллз.

   – И нет никакого следа его автомобиля? – спросил я, стремясь отвлечь ее. Я не хотел говорить о ключах. Пока сам не узнаю, что это все означало. Почему Эзра должен был идти в офис? Я подумал о его исчезнувшем оружии и вспомнил о сейфе. Его необходимо вскрыть.

   – Я не могу говорить об этом. Вы когда-либо получали от него известия?

   – Нет.

   – Телефонные звонки? Письма?

   – Ничего.

   – Почему вы не сообщили о его исчезновении? – спросила она.

   – Я сообщил.

   – Через полгода, – напомнила мне Миллз. – Долго ждали. Это меня беспокоит.

   – Мы предполагали, что он пребывает в трауре, стараясь уйти от окружающих. Он взрослый человек.

   – Взрослый человек.

   – Какая у вас точка зрения?

   – Моя точка зрения сводится к тому, что он даже не появился на похоронах, и тем не менее вы Не стали сообщать о его отсутствии. Достаточно подозрительно. Другого слова не нахожу.

   Как объяснить ей? Отец не был на похоронах моей матери, потому что он убил ее.

   Он столкнул ее вниз с лестницы и сломал ей шею! Я подумал, что эта вина уничтожила его. Он не мог встретить Джин и меня пустыми словами и крокодиловыми слезами. Никто, даже Эзра, не представлял, какого прекрасного человека он убил. Я предположил, что отец был мертвецки пьян или поднимался на корабельные сходни. По-моему, это имело смысл. Много смысла.

   – Печаль заставляет людей совершать странные поступки, – заметил я.

   Миллз бросила на меня язвительный взгляд.

   – Это то, что я не перестаю говорить себе, – сказала она. – Если вы понимаете, что я имею в виду.

   Я не знал того, что она имела в виду, но выражение ее лица помогло мне догадаться. Она все еще держала меня на крючке ради раскрытия преступления. Это было хорошо для Джин, а следовательно, хорошо и для меня. Но я не мог отправляться в тюрьму. Но такого может и не произойти, сказал я себе. Должен быть, выход.

   – Я предполагаю, что это вызывает у вас большое сомнение, – проговорила Миллз. Мы были в парке. Она свернула в переулок и остановила автомобиль. Я мог видеть свой дом, куда пришло ее сообщение: «Вас все еще нет дома». Это она мне уже сама сейчас сообщила.

   Двигатель охладился и прекратил гудеть. Я почувствовал ее взгляд на себе. Она не отводила теперь от меня глаз, чтобы сосредоточиться. Автомобиль начал нагреваться на солнце; воздух внутри стал несвежим, мне хотелось закурить. Я выдержал ее взгляд спокойно, как мог.

   – Где был я в ту ночь? – произнес я.

   – Убедите меня, – потребовала она.

   Решающий момент. У меня было алиби. Ванесса поддержала бы меня в любом вопросе. Осознание этого прошло по мне, подобно прохладной воде. Хорошо продуманное алиби в случае судебного разбирательства было наиболее ценной вещью в мире. Это то, ради чего любой загнанный в угол преступник мог бы убить. Но хотел ли я правды? Ответ – да. Я жаждал правды так сильно, как только мог. Я хотел отвести испепеляющий взгляд Миллз подальше от себя. Я желал спать в своей собственной кровати и знать, что никогда не окажусь в шкуре преступника. Я хотел предъявить ей мое алиби как подарок. Обернуть его в симпатичную бумагу и преподнести с низким поклоном.

   Но я не мог. Пока не прояснится все с Джин. Окажись я вне подозрения, они накинутся на нее. Копни они глубже, и тут же появится причина для совершения ею подобного преступления – смерть нашей матери, завещание Эзры или длительное жестокое обращение. Более того, насколько я знал, она может убить и за Алекс. Мысленно возвращаясь к той ночи, я знал, что Джин была способна на это. Все отразилось на ее лице – гнев из-за смерти матери и смятение от ощущения тотального предательства. Эзра уехал, и она тоже буквально сразу же. Она вполне могла последовать за ним. И, как все мы, Джин знала, где он хранил оружие. Мотив, средства и удобный случай – святая троица для предъявления обвинения в совершении преступления. Дуглас мог бы съесть ее живьем, если бы узнал подробности. Вот почему я должен быть верен, что она в безопасности, прежде чем бить картой алиби. Я взглянул на Миллз – ее лицо сплошь состояло из углов и резких линий. В стеклах ее очков я видел отражение своих собственных очертаний, искаженных и нереальных.

   – Это похоже на то, что я сказал Дугласу. Отец уехал. Я пошел домой. Всю ночь я провел в постели с Барбарой.

   Что-то шевельнулось в ее лице, мелькнул быстрый взгляд хищника, и она закивала, как будто услышала то, что ожидала. Или то, что надеялась услышать. Она улыбнулась, и я занервничал, не знаю почему.

   – Именно тогда? – спросила она. – Подумайте хорошо.

   – Именно тогда.

   – Хорошо. – Она завела автомобиль и отвезла меня домой. – Не уезжайте из города, – сказала она напоследок, когда я выходил из автомобиля.

   – Ха-ха, – сказал я. – Забавно.

   – Кто шутит? – спросила она, сверкнув все той же приводящей меня в беспокойство улыбкой. После этого она отъехала назад по подъездной дороге и умчалась. Я закурил и уставился на пустое место на дороге, где недавно стоял ее автомобиль. И тут наконец-то меня осенило, почему ее улыбка беспокоила меня. Я виделэту улыбку прежде, в зале суда, прямо в тот момент, когда Миллз выдергивала «коврик» из-под ног адвоката, имевшего неосторожность недооценить ее.

Глава 13

   Первое дело об убийстве мне досталось очень рано. Я был молод, идеалистически настроен, и, хотя мой клиент был виновен, я сочувствовал ему. Он убил своего соседа в пьяной драке при разделе подъездной дороги. Он не думал, что оружие заряжено, просто хотел напугать парня, – достаточно обычная история, пока в груди человека не появляется кровавое отверстие.

   На судебное разбирательство ушло восемь дней. Я добивался того, чтобы с клиента сняли обвинение в убийстве, но жюри присяжных возвратилось с приговором о непредумышленном убийстве. Мой клиент получил семь с половиной лет, что не было не так уж плохо. Через два часа после оглашения приговора я получил вызов в тюремную больницу. Мой клиент совершил неудачную попытку самоубийства, проглотив половину галлона очистительной жидкости. Охранники смеялись над этим случаем, называя его внутренней обработкой. В тюрьме, как объяснили они между улыбками, использовались только нетоксичные препараты. В течение недели у него будет идти зеленое дерьмо, затем все будет о'кей. Такое случается. Перемигивание, ха-ха-ха.

   Я нашел своего клиента в больнице. Он был в эмбриональном состоянии и плакал, не обращая внимания на меня и приставленных к нему охранников. Парню потребовалось пять минут на то, чтобы встретиться со мной взглядом, и еще пять, чтобы ответить.

   – Неужели вы ничего не понимаете? – воскликнул он. Я безмолвствовал в неведении.

   – Посмотрите на меня.

   Я покачал головой, чтобы показать, что мне нужно нечто большее.

   Тогда он закричал, вены вздулись на его шее, напоминая веревки.

   – Смотрите на меня!

   Я обратил взгляд на безразличного охранника, но тот пожал плечами.

   – Он – сука, – резюмировал охранник. – Только гляньте на него.

   Мой клиент был маленький, хорошо сложен, с чистой кожей и ровными белыми зубами. Он был привлекателен, пожалуй, даже красив.

   Внезапно вызывающим отвращение интуитивным способом я ощутил это.

   – Я не могу вернуться в тюрьму, – наконец сказал он мне. – Я сразу умру. Я буду убивать себя сам, – поклялся он мне, – так или иначе.

   В конце концов история выплыла наружу. Он отбывал срок до того, как я познакомился с ним. Было нечто такое, чего я не знал. Они сбивались в группу. Иногда по трое или четверо. Иногда их было семеро. Прикрепляли изолентой фотографию размером с журнальный разворот на его голую задницу и вертели им, а чтобы он был послушным, засовывали отвертку в ухо. Парень показал мне шрам, который остался у него, когда он попытался сопротивляться. Он остался глухим на одно ухо.

   Он описывал это между раздирающими кишки рыданиями. Вот куда он должен был вернуться! Иногда его мучили в течение нескольких часов.

   – Я не смогу этого вынести, парень. Просто не смогу.

   На следующий день его перевезли в центральную тюрьму города Роли. Две недели спустя он наконец сумел убить себя. Ему было двадцать семь лет, столько же, сколько и мне в то время. Я никогда не забывал его, поскольку это было самое ужасающее проявление отчаяния из всех, свидетелем которых я когда-либо был. С тех пор в моем представлении тюремная система стала воплощением психического нездоровья, и я никогда не забывал того, что увидел в глазах моего клиента.

   Да, Миллз напугала меня. Фактически навела ужас. Я играл в опасную игру, с реальными ставками. Но Эзра мертв, его тень столь же изодрана, как и его плоть, и я наконец узнал несколько вещей о самом себе.

   Я дал Миллз две минуты, чтобы исчезнуть, затем бросился к своему грузовику. Необходимо было поговорить с Джини предупредить ее о Миллз. Сообщить ей, чтобы не открывала рта. И если бы она не захотела слушать, я заставил бы ее слушать. Так или иначе.

   Сильные слова.

   Я мчался вверх по Мейн-стрит, но дорога была перекрыта из-за приближающегося поезда. Поэтому я срезал кусок справа от Эллис-стрит и проскочил через мост, а поезд мчался подо мной, извиваясь черной змеей. Я не знал, разговаривала ли Миллз с Джин. Она могла быть еще в пути, остановленная этим самым поездом. Поэтому я одним глазом следил за дорогой и набирал номер телефона в доме Джин на своем мобильном. Я услышал гудок занятой линии, подождал и нажал кнопку повторного набора. Затем дважды все повторилось, и наконец линия освободилась. Я находился уже на полпути, а телефон не отвечал. Я насчитал пятнадцать сигналов звонка, но никто не подходил. Я бросил телефон вниз, попытался успокоиться, но напрасно. Я был близок к панике. Меня бросило в жар. Я представил Джин в тюрьме: она не смогла бы этого вынести; это убило бы ее, как пули в голове Эзры.

   Движение на трассе стало уменьшаться, поскольку я переезжал на узкие улицы, где вокруг зданий было мало автостоянок. На тротуаре играли дети, и я сбросил скорость, боясь кого-нибудь сбить. Я проезжал по грязным дорогам, и грязь волочилась следом. Автомобили засоряли дворы, крыши заводских зданий за два столетия своего существования покрылись ржавчиной, обочины превратились в руины. Я уже был на улице Джин. За окном мелькнуло лицо, два глаза и намек на рот, затем все исчезло за шторой горчичного цвета, которая быстро задернулась, когда я обернулся.

   Я припарковался перед домом Джин и заглушил мотор. Алекс Шифтен сидела на переднем крыльце, устроившись в кресле-качалке и положив ноги на перила. Изо рта у нее торчала сигарета, она наблюдала за мной через очки.

   Когда я выходил из грузовика, углы ее рта опустились. Был слышен отдаленный шум поезда, ветер шевелил верхушки деревьев.

   Я выпрямился и вошел во двор, слыша под ногами треск. Алекс не сводила с меня глаз. Подойдя ближе, я увидел, что она строгала ножом кусок дерева. Ее волосы были растрепаны и слиплись в виде остроконечных пучков, а твердые мускулы на руках шевелились, когда она строгала. Она поднялась, прежде чем я успел подойти к ступенькам лестницы, босая, в поношенных узких джинсах.

   – Что ты хочешь? – требовательно спросила она.

   – Почему ты не отвечала на звонки телефона? – резко ответил я вопросом на вопрос.

   – Определитель номера, – сказала она и холодно улыбнулась.

   Я поставил ногу на ступеньку и остановился. Ее улыбка превратилась в ухмылку. Она сложила нож и положила в карман, как будто хотела сказать, что он ей не понадобится, для того чтобы иметь дело со мной. Она прислонилась к опорному столбу, и я почувствовал потрясающий смысл слов «дежавю».

   – Мне необходимо поговорить с Джин, – заявил я.

   – Тебе всегда необходимо поговорить с Джин.

   – Она здесь? Это важно.

   – Уехала, – ответила Алекс.

   – На работу?

   Алекс пожала плечами и посмотрела в сторону, пуская дым вокруг своей головы.

   – Черт побери, Алекс! Она на работе?

   Она поглядела мне прямо в глаза и медленно показала палец. Из моего горла вылетел незнакомый мне прежде звук, и я проскочил мимо нее в дом. Удивительно, но она не последовала за мной. Я ожидал борьбу.

   Раздался звук хлопающей ширмы позади меня, и я оказался в тени, вдыхая заплесневелый запах капусты. Голос Алекс звучал мне вслед:

   – Смотри везде, где хочешь. Это ничего не изменит Джин здесь нет, и она тебе не нужна. Поэтому окинь все взглядом в последний раз и вали отсюда к черту.

   Комнаты были маленькие, с низкими потолками, мебель старая, обивка потертая. Я прошел через провисающий этаж по тонкому зеленому коврику, мимо телевизора увидел там фотографию нашей матери в рамке и направился в кухню. Кастрюли были сложены на подставке для сушки, на подоконнике стояла узамбарская фиалка, ее фиолетовое цветение было подобно яркому всплеску.

   Я позвал Джин, но уже знал, что Алекс права; слишком хорошо мне было знакомо ощущение пустого дома. Я окинул взглядом спальню, уже ни на что не надеясь, и увидел отдельную тщательно убранную кровать. На столе рядом лежали аккуратно сложенная стопка каталогов, лицевой стороной вниз – какой-то роман, стоял стакан воды в подстаканнике. Я вспомнил, как обычно сидел у кровати Джин ночью, и мы говорили о каких-то детских вещах. Даже тогда она использовала подстаканник. Джин объяснила, что древесине, как и людям, нужна защита.

   Я понял теперь, что она тогда говорила больше о себе, нежели о столе. Но я не почувствовал этого.

   Внезапно я затосковал по ней. По той близости, которая существовала между нами прежде, когда мир был меньше и общие тайны было легче хранить. Я положил руки на стол, осмотрелся вокруг и подумал, смеялись ли они здесь, была ли радость в их жизни? Я надеялся, что да, но одновременно сомневался в этом. Алекс не поддавалась управлению. Но Джин хотела придерживаться определенного направления, нуждаясь в нем отчаянно, и ловила любой намек от кого-либо.

   Я искал какой-нибудь знак нашего общего прошлого, что-нибудь, что говорило бы о нем. Взгляд мой блуждал по голым стенам, книжным полкам и затем вернулся назад к кровати. Я собрался уходить, когда поезд прошел так близко, что дом затрясло; раздался жалобный крик и пропал, исчезнув, подобно воспоминаниям детства.

   Я находился почти у двери, когда что-то щелкнуло в памяти. Я остановился, вернулся к высокой узкой книжной полке в углу и наклонился, поджав колени, как старик. Втиснутая в угол полки, как будто скрытая, там была изодранная копия «Хоббитов» – мой подарок Джин на ее девятый день рождения.

   Обложка была засалена, и мои пальцы коснулись поломанного хрупкого хребта книжки. Я поместил надпись на второй странице. Я все еще помнил ее: «Для Джин, потому что у маленьких людей тоже могут быть приключения».

   Я открыл книгу, но вторая страница была вырвана или выпала. Я аккуратно поставил книгу на место.

   На крыльце сидела Алекс в своем кресле.

   – Удовлетворен? – спросила она.

   Я боролся с тем, чтобы не потерять самообладания. Возмущение Алекс меня не трогало.

   – Ты знаешь, когда ожидать ее? – спросил я.

   – Нет.

   Я вытащил визитную карточку из бумажника и протянул Алекс. Она посмотрела на нее, но не взяла. Я положил визитку на перила крыльца.

   – Попросишь Джин позвонить мне, когда ее увидишь? Номер моего мобильного телефона внизу.

   – Она не будет звонить тебе, но я ей сообщу.

   – Это важно, Алекс.

   – Ты уже говорил.

   – Пожалуйста. Просто сообщи ей. – Алекс сцепила руки за головой. – Если она мне позвонит, тогда не надо будет снова беспокоить тебя, – объяснил я. – Подумай об этом.

   – О чем об этом? – переспросила она.

   – Это касается меня и Джин, – сказал я ей.

   – Я узнаю так или иначе.

   – Прекрасно, но не от меня. – Я спустился с крыльца, обернулся и показал на карточку на перилах. – Номер – внизу.

   – Да-да.

   Я пошел через двор, стараясь оказаться подальше от Алекс и ее самоуверенности; именно тогда я услышал, как щелкнуло лезвие открывающегося ножа – и короткий смех.

   – Все равно я об этом узнаю! – крикнула Алекс. Я продолжал идти, утомленный ею, и уже почти подошел к грузовику.

   – Вы имеете право молчать… – сказала она, и я остолбенел.

   – Что ты сказала? – переспросил я, отступая от грузовика, вертя ключи в руке. Ее улыбка распространялась, словно раковая опухоль.

   – Все, что вы скажете, может использоваться против вас в зале суда. – Она стояла, положив руки на перила, подавшись вперед, ядовитая. Я направился к ней, и она все больше наклонялась к перилам, открыв рот и сверкая глазами, – она наслаждалась собой. – Если вы не можете позволить себе адвоката, вам кого-нибудь назначат. – Потом она засмеялась, то ли от моего вопроса, то ли от своей собственной смышленности.

   – О чем, черт возьми, ты говоришь? – воскликнул я.

   Она смотрела на меня сверху, а я на нее снизу. Момент затянулся.

   – Мы встретили очень симпатичную леди, – наконец сообщила она. – Я и Джин.

   – Какую леди?

   – Очень симпатичную леди. Очень любопытную. – Она ждала, что я скажу, но я не мог выговорить ни слова. – Очень хорошо вооруженная леди.

   – Миллз. – Имя сорвалось с моих губ.

   – У нее было много забавных вопросов, – продолжала в том же духе Алекс.

   Я знал, что Алекс забавлялась, вытягивая из меня внутренности ради своего собственного удовольствия. Я сжался от жуткого ощущения неудачи, надвигающейся гибели. Мне необходимо было поговорить с Джин немедленно, после того как я опознал тело Эзры. Следовало предупредить ее, воспользоваться своими юридическими знаниями, чтобы изменить все к лучшему. Но в тот день в «Хижине пиццы» я испугался, что она уйдет, покинет меня навсегда. Испугался прочитать правду в ее глазах – правду о том, что это она убила его. Испугался своих подозрений, которые могли бы стать непоправимым фактом. Испугался мысли о том, что мне необходимо будет это уладить. Тогда в течение нескольких дней я был пьян и полон жалости к себе. Я ничего не сказал и открыл дверь, чтобы все разрушить. Как далеко вниз завела Джин дорога, по которой она шла, в то время как я барахтался в корыте своего зловонного брака и тратил впустую жизнь? Я почувствовал отчаяние, подобное ощущению желчи во рту. Миллз не была дурой. Конечно же, она допросила Джин.

   – Вопросы о тебе, – продолжила Алекс.

   Я немного успокоился.

   – Почему ты так ненавидишь меня? – спросил я.

   – Я вовсе не ненавижу тебя. Просто ты стоишь на моем пути.

   – Ты не хотела бы сообщить мне о Миллз?

   – Как ты сказал?… «Это касается тебя и Джин».

   По ее лицу я видел, что она устала. Последнее слово осталось за ней, и она была довольна. Усевшись в кресло, она подняла кусок обструганной деревяшки и показала жестом на мой грузовик.

   – Поезжай, – бросила она мне. – Я сообщу Джин, что ты заходил.

   Я ушел не оглядываясь, пока не оказался в грузовике с работающим двигателем. Она не подозревала о том, что дала мне кое-что. Больше, чем намеревалась. Я стоял на ее пути, сказала Алекс. Это означает, что Джин все еще беспокоится обо мне, и это было лучше, чем ничего.

   Выехав, я позвонил в «Хижину пиццы» и узнал, что Джин сегодня не работала. В течение следующего часа я проехал по всему городу, разыскивая ее автомобиль. Я проверил молл, кинотеатры и пончиковые магазины. Ее нигде не было. Наконец, придя в тихое отчаяние, я снова позвонил ей домой. Никто не ответил.

   В пять часов я уехал в Шарлотт, чтобы встретиться там с Хэнком Робинсом. Движение по дороге I-S5 оказалось необычно свободным, и время прошло незаметно. Около шести я устроился в обитой кожей кабине в задней части бара. Место было слабо освещено, звучала мягкая музыка, отдаленно напоминавшая кельтскую. Рядом со стеклянной пепельницей лежала полупустая пачка, и я вытряхнул из нее одну сигарету. Прикурил и бросил пачку на покрытый лаком деревянный стол, пока мимо шла официантка. Она напоминала мне Джин – что-то общее было в походке. Улыбка, которую она выдавила из себя, была усталой. Я хотел выпить «Манхэттэн» или что-нибудь покрепче, но вместо этого заказал пиво.

   Для осуществления всех моих намерений, это место вполне подходило, поэтому я потягивал пиво и пускал кольца дыма через тусклую полоску света, пронзавшую мой стол сверху.

   – Прекрасно, – раздался голос Хэнка Робинса, и он проскользнул в кабину, сев напротив меня. Показал на кольца дыма. – Хорошая форма.

   – Опаздываешь, – заметил я ему.

   – Предъяви мне иск, – парировал он.

   Он взял мою руку и пожал пару раз, улыбаясь сквозь дым.

   – Как дела, Ворк? – спросил он, а затем продолжил без паузы: – Я действительно сожалею обо всем, что произошло. Я знаю, что это неприятно.

   – Ты не знаешь и половины всего.

   – Так плохо?

   Я пожал плечами.

   – Что необходимо сделать, чтобы получить здесь спиртной напиток? – произнес он, а затем повысил голос: – Официантка! Еще два.

   Хэнк был необычным человеком. При росте 177 сантиметров и весе приблизительно 64 килограмма это был самый бесстрашный человек из тех, кого я когда-либо встречал. Я никогда не видел своими глазами, но говорили, что он заваливал парней вдвое больше и крепче его. У него были густые черные волосы, веселые зеленые глаза и передний зуб со щербинкой. Женщины любили его.

   Мы отработали вместе дюжину судебных дел, и я знал, что он был хорошим парнем. Мы ладили, потому что ни у одного из нас не было иллюзий; мы были реалистами, но он справлялся со всем, никого не проклиная. На его взгляд, в мире никогда не было здравого смысла, поэтому надо просто смириться с этим. Ничто не удивляло его, и все же он всегда находил место для юмора. Я восхищался этой чертой в нем. Мир, который видел я, был разодранным. Появилась наша официантка со спиртными напитками и той же усталой улыбкой на лице. Она смотрела на Хэнка, поэтому я изучал ее. Лет сорок пять, предположил я, с тяжелыми чертами лица и обгрызенными ногтями.

   – Благодарю, куколка, – сказал Хэнк, одарив ее ослепительной щербатой улыбкой. Она выглядела смущенной, но ушла уже более энергичным шагом.

   – Они тебя когда-нибудь раздражают? – поинтересовался я.

   – Только самоуверенные.

   Я покачал головой.

   – Эй, – воскликнул он. – Все любят комплименты. Это самый дешевый способ сделать мир лучше. – Он потягивал пиво. – Так ято случилось с тобой? Ты выглядишь дерьмово.

   – Где мой комплимент? – потребовал я.

   – Это был твой комплимент.

   – Благодарю.

   – Серьезно, дружище. Как дела?

   Внезапно мой взгляд потяжелел. Я не мог отвести глаз от бутылки. На его вопрос не было ответа, потому что никому не хотелось слышать правду о том, каково мне.

   – Упираюсь, – наконец выговорил я.

   – Держу пари, ты устал отвечать на этот вопрос, заметил он, давая мне знать, что ничего не надо объяснять. Затем улыбнулся, чтобы показать, что все понимает. И если ты передумаешь…

   – Спасибо, Хэнк. Я ценю это.

   – Итак, – начал он. – Давай поговорим о деле. Полагаю, ты хочешь, чтобы я помог тебе вычислить, кто убил твоего отца.

   Должно быть, на моем лице появилось удивление. Ну конечно, именно это он мог подумать; я должен был понять причину его прихода. Следует быть осторожным. Мы с Хэнком были коллегами и случайными собутыльниками, но я понятия не имел, как далеко могла простираться его лояльность ко мне. Он явно был озадачен.

   – Я никогда не любил его горячо, – сказал я. – Полицейским это может быть, на руку.

   – Хорошо, – протянул Хэнк с недоумением, но не желая меня подталкивать. Он дважды побарабанил пальцами по столу. – Итак… – Он ждал, чтобы я заполнил паузу. Я изложил ему свою просьбу.

   – Господи, – сказал он. – Я не знал, что ты такого высокого мнения обо мне.

   – Ты можешь это сделать? – спросил я.

   – Мне жаль, что не могу ответить да, но я действительно не могу. Ты хочешь выяснить, кто спустил этот стул вниз по лестнице, и я не обвиняю тебя. Но я – не техник по отпечаткам пальцев и у меня нет доступа к АВСИС[5]или к какой-нибудь еще базе данных. Все, что тебе необходимо, это полицейский и полный осмотр места преступления. А это за пределами моей компетенции.

   – Полицейские туда не пойдут, – возразил я. – Они мне не верят, и я не уверен, что хочу обратиться к ним.

   – Тогда ты повязан, дружище. Мне жаль.

   Я пожал плечами. Его ответ действительно не удивил меня. Но я хотел знать, кто сделал это и ради чего. Возможно, к этому какое-то отношение имела смерть Эзры, а возможно, нет; в любом случае, это было важно.

   – Как насчет сейфа? – спросил я.

   – Для этого нужен слесарь или преступник. Я – не тот и не другой.

   – Я думал, что, возможно…

   – Что? Что я мог знать кого-нибудь? – Я кивнул. – Как только этого парня выпустят, – сказал он, – я приведу его. Но он сейчас в карцере. Почему ты не хочешь воспользоваться слесарем?

   – Потому что я не знаю, что находится в сейфе, и не желаю, чтобы об этом стало известно какому-то незнакомому человеку. Особенно когда полицейские так в этом заинтересованы.

   – Ты надеешься найти оружие?

   Я кивнул. Если оружие, в сейфе, тогда, возможно, Джин не убивала его. И если она не… тогда я избавился бы от доказательства. Кроме того, кто знал, какие еще тайны, прятал Эзра в том сейфе?

   – Мне жаль, Ворк. У меня такое чувство, будто я тебя подвожу. Это все, что я могу сообщить тебе. Люди предсказуемы. Когда они устанавливают замки с кодом, то обычно используют важные для себя числа. Ты должен подумать об этом.

   – Я уже пробовал. Дни рождения, номера социального обеспечения, телефонные номера.

   Хэнк печально покачал головой, и его глаза светились по-доброму.

   – Я сказал предсказуемые, Ворк, не глупые. Подумай о своем отце. Просчитай, что было важным для него. Возможно, тебе повезет.

   – Возможно, – отозвался я эхом, не будучи в этом убежден.

   – Слушай, дружище. Мне жаль, что ты впустую потратил время. Прости, что я не могу помочь.

   – Ладно, есть другая вещь, – сказал я ему. – Это личное.

   – Я могу выполнить личную просьбу. – Он потягивал пиво, ожидая.

   – Речь идет о Джин.

   – О твоей сестре.

   – Правильно. – Я рассказал ему, что хотел.

   Он взял лист бумаги и ручку.

   – А теперь скажи мне все, что ты знаешь об этой Алекс Шифтен.

   Я передал ему все, что знал. Это не заняло много времени.

   Он сунул лист бумаги в карман своей рубашки, и в это время в бар зашли две женщины. Им было лет по тридцать пять, обе красивые. Они смотрели на нас, и одна из них постоянно обмахивала себя рукой. Хэнка это развеселило, но меня не увлекло.

   – Не хотите ли присесть здесь? – спросил я, жестом подзывая женщин.

   Усмешка Хэнка выдала его, прежде чем он заговорил.

   – Думаю, ты мог бы воспользоваться моментом и повеселиться.

   – Ну спасибо, у меня было достаточно женщин в жизни. Еще одна – это последнее, что мне необходимо. – Я начал выбираться из кабины. Он остановил меня, положив руку мне на плечо.

   – Такого не должно быть в твоей жизни, Ворк. Поверь мне.

   – В любом случае спасибо, – сказал я. – Возможно, в следующий раз.

   Хэнк пожал плечами.

   – Оставайся при своем мнении. Но послушай меня, прежде чем уйти. – Его голос стал низким и серьезным. – Будь осторожен, хорошо? Это дело получает большую огласку, даже здесь, в Шарлотт. Кто бы ни занимался им, он не будет ходить на цыпочках. Так что побереги свою задницу.

   На мгновение я подумал, что зря так разоткровенничался. Но в его глазах не было ничего, кроме простой доброжелательности.

   – Буду стараться, – ответил я и положил двадцатидолларовую купюру на стол.

   – Эй, дружище. Я угощаю.

   – Мы поговорим позже.

   День угасал медленной пурпурной смертью, последним дыханием которой был вздох ветра на почти пустынных улицах. Пока я наблюдал, узкое лезвие грозы разрезало темнеющие облака, а затем исчезло. Я ощутил жару дня, исходящую от бетона под моими ногами; это заставило меня подумать об аде, пусть даже остывающем.

   Если я должен спасти Джин, то хотел спасти ее окончательно, а это означало иметь дело с Алекс. Мне требовалась информация. Вот куда направился Хэнк. Я хотел, чтобы он выведал тайну, которая позволила Алекс впиться в мою сестру как клещ. Джин любила эту Алекс. Прекрасно. Но чего хотела Алекс? Как ни старался, я не мог обнаружить в ней способности любить. И все же что-то она нашла в моей сестре. Я хотел удостовериться, что в этом не было ничего плохого.

Глава 14

   Возвращаясь на пограничную территорию между штатами я гнал свой фургон с такой скоростью, какую только он мог выдержать, и через сорок минут уже был на улице Джин. Уличные фонари то ли перегорели, то ли были разбиты, но я заметил мерцание света в ее окне. Я вылез из кабины на звук отдаленного лая и стрекотанье сверчков в кустах вдоль трассы. Где-то работал телевизор. Я поднялся по маленькой лестнице на крыльцо и заглянул в узкую щель между занавесками. В комнате было темно, но я увидел их в кухне за столом. Джин сидела ко мне спиной; лицо Алекс выступало тусклым пятном над ее плечом. На столе мигали свечи, и я слышал смех Джин. Кто я такой, чтобы судить Алекс? Я не мот заставить смеяться свою сестру начиная с той давней ночи, когда ее муж уехал с приходящей няней и ее мир испарился на стоянке для отдыха по трассе 1-85.

   Я чуть не уехал, но вспомнил о трупе и о том, что Миллз не сидит сложа руки. Я постучал в дверь и услышал, что смех стих и заскрипели стулья. Затем показалась Джин, она с удивлением произнесла мое имя. Позади нее стояла Алекс с нахмуренным и раздраженным лицом, рука ее соскользнула с шеи Джин, опустившись на плечо.

   – Привет, Джин, – произнес я. – Извини за беспокойство.

   – Что ты здесь делаешь?

   Ее лицо было более приветливым, нежели в последний Раз, когда я здесь был, и я бросил взгляд на бесчувственные черные точки – так называемые глаза Алекс.

   – Алекс говорила, что я заходил, разыскивая тебя? – Джин изменилась в лице, и я увидел, что Алекс 'сильнее сжала ей плечо.

   – Нет, – протянула неопределенно Джин, наклонив голову чуть вбок. – Она не упоминала об этом.

   Я смотрел на них обеих, на бледное лицо Джин и грубые черты ее возлюбленной. Глаза Джин были влажными, и я почувствовал запах вина.

   – Можно мне войти? – спросил я.

   – Нет, – вмешалась Алекс, прежде чем Джин успела ответить. – Уже поздно.

   Джин положила руку на предплечье Алекс и сжала его.

   – Все в порядке, – сказала она. – Ему можно войти. – Она сдержанно улыбнулась мне, и я почувствовал прилив благодарности.

   – Благодарю. – Я вошел в ее дом, почувствовав запах духов Алекс, когда протискивался мимо нее. Джин включила свет, и я увидел, что она в платье, с бледно-розовой помадой на губах. Алекс тоже была хорошо одета. В доме все еще пахло едой.

   – Неудачный момент? – проговорил я. Джин колебалась, но Алекс заполнила пустоту.

   – Мы празднуем годовщину. – Она сделала паузу, как будто хотела, чтобы я уточнил. – Два года вместе. – Она положила руку на шею Джин.

   Я обратился к Джин:

   – Мне необходимо поговорить с тобой. Это важно. – Я увидел презрительную усмешку Алекс и вспомни ядовитые слова во время моего предыдущего визита. – Я знаю, что сейчас не самый удачный момент, но я не задержу тебя надолго. – Алекс оставила мою сестру и улеглась на кушетке, сцепив руки за головой. – Я хотел бы поговорить наедине, – добавил я.

   Джин в замешательстве переводила взгляд от меня на Алекс, и я вспомнил, что когда мы были детьми, она всегда шла со мной куда угодно.

   – Вы должны разговаривать здесь, – велела Алекс.

   – Мы должны разговаривать здесь, – эхом отозвалась Джин, и я наблюдал, как она села рядом с Алекс – О чем ты хочешь поговорить?

   – Да, Ворк, – вмешалась Алекс – О чем ты хочешь говорить? – Ее глаза смеялись. «У тебя есть право вести себя тихо».

   Я старался придумать, как лучше коснуться столь деликатной темы, но все отрепетированные варианты, все умные идеи, которые приходили мне в голову во время поездки в Шарлотт и обратно, улетучились.

   – Тебе не следует говорить с полицией; – сказал я. Она напряглась встревоженно и глянула на Алекс – На самом деле, лучше, чтобы ты этого не делала.

   – Я не понимаю, что ты имеешь в виду, – с трудом выговорила она, старательно подбирая слова. – Полиция? О чем ты говоришь? – Она казалась испуганной, возбужденной. Алекс положила руку ей на ногу, и Джин успокоилась. Наконец, как будто принимая неизбежное, она сказала: – А, ты имеешь в виду детектива Миллз?

   – Правильно, – кивнул я. – Она ведущий детектив в расследовании убийства отца. Мы должны были поговорить об этом раньше… я просто хочу, чтобы ты поняла, как это все работает. Что входит в твои права…

   Джин оборвала меня, в ее глазах появилась исступленность.

   – Я не хочу говорить об этом. Я не могу говорить об этом. – Она слезла с низкой кушетки.

   – Яне…

   – Детектив Миллз велела не разговаривать об этом ни с кем. Она сказала, что я должна сохранять спокойствие.

   Ее поведение озадачило и обеспокоило меня.

   – Джин, – начал я.

   – Я ничего не сообщила ей о тебе, Ворк. Честно. Она задала кучу вопросов, но я ничего не сказала относительно тебя.

   В это время заговорила Алекс:

   – Расскажи ему, Джин. Это единственная причина, почему он здесь.

   – О чем вы? – требовательно спросил я, и Джин уставилась на меня, как будто впервые видела. Она открыла рот; на ее губах остались следы слюны.

   – Миллз думает, что это сделал ты, – выпалила Алекс. – Вот о чем она хотела поговорить с нами. Она думает, что ты убил Эзру.

   – Так она сказала?

   – Не так многословно.

   – Что ты ей ответила? – спросил я, устремив взгляд на Алекс хотя вопрос предназначался Джин. Алекс молчала, а Джин, казалось, ускользала от меня еще дальше. Несколько раз она кивнула.

   – Я не могу говорить об этом, – произнесла она. – Я не могу. Просто не могу.

   Я видел, как ее глаза налились слезами. Она смотрела, охваченная паникой, расхаживая по комнате, подобно животному в клетке.

   – О'кей, Джин, – сказал я ей. – Все хорошо.

   – Нет! – закричала она. – Нет, это не так.

   – Успокойся.

   – Отец мертв, Ворк. Он мертв. Убит. Он убил маму, и кто-то убил его. Кто-то, кто-то. – Ее голос затихал, а взгляд бесцельно блуждал по полу. Она прекратила хождение и начала раскачиваться, сцепив пальцы так, что они побелели.

   Глядя на Джин, на ее восковое лицо, я наконец согласился со своим худшим опасением. Она убила Эзру. Она нажала на курок, и эта правда лишает ее сейчас душевного равновесия.

   Ее мысли плыли по течению, и внезапно в глазах отразился отвратительный ужас. Как долго она пребывала в таком состоянии? И насколько далеко зашла?

   Я поднялся, протянул ей руки, чтобы успокоить, коснулся ее плеча.

   – Не прикасайся ко мне! – выдохнула она. – Пусть все оставят меня в покое!

   Она двинулась в сторону, вытянув руки. Нашла дверь спальни спиной и толкнула ее.

   – Ты должен уйти домой, Ворк. Я не могу говорить с тобой.

   – Джин, – умолял я ее.

   В тусклом свете лампочки были видны ее влажные безжизненные глаза. Она еще дальше продвинулась спиной в спальню, держа руку на двери, чтобы закрыть ее.

   – Отец всегда говорил: «Что сделано, то сделано». Я рассказала только о своем, Ворк. Я ничего не сказала той женщине о тебе. Теперь иди домой. Что сделано, то сделано. – Странный булькающий звук вырвался из ее груди – то ли рыдание, то ли смех. – Отец мертв… что сделано, то сделано. – Ее взгляд переместился от меня к Алекс. – Ведь так, Алекс? – сказала она. – Ведь так, а?

   Потом с тем же диким выражением глаз она закрыла дверь.

   Я почувствовал облегчение. Сказанное Джин заняло мои мысли – ее слова и лицо, выражение которого я не смог бы никогда забыть. Я стал собираться, когда почувствовал руку Алекс на своем плече. Входная дверь была открыта, и она указала мне на нее.

   – Не возвращайся, – пригрозила она мне. – Я это имею в виду.

   Я беспомощно показал на дверь, за которой скрылась моя сестра.

   – Что ты с ней сделала? – воскликнул я, зная, что на этот раз Алекс не была виновата. Моя рука повисла вдоль тела. – Ей нужна помощь, Алекс.

   – Не от тебя.

   – Ты ничего не можешь сказать или сделать такого, что заставило бы меня отказаться от нее. – Я ступил ближе. – Или ты оказываешь ей некоторую помощь, иди я сам этим займусь. Я понятно выразился?

   Алекс не отступила, и я почувствовал ее твердый палец на своей груди.

   – Держись подальше от Джин! От нас и от этого дома! – Она толкала меня пальцем, глядя свирепым взглядом. – Ты! – Она снова ткнула в меня пальцем. – Ты являешься проблемой!

   Мы продолжали там стоять. Черта была подведена, но в ее глазах я видел мерцание ужасной правды. Я был проблемой. Не полностью, но отчасти. Я мог ощутить вкус вины.

   – Я не закончил, – сказал я ей.

   – Проваливай! – крикнула она.

   На этот раз я не спорил и просто вышел на сладкий ночной воздух. Хлопнула закрывающаяся за мной дверь, и я услышал, как ее придавили задвижкой.

   Выйдя за ворота, я почувствовал себя очень одиноким.

   Я вновь переживал ухудшение состояния Джин, глядя на погрузившийся в темноту дом и думая о том, как долго она продержится, пока снова не попытается убить себя. Тревожные признаки были налицо, и в темной части моего мозга возникали кошмарные слова.

   «В третий раз все сбудется».

   И я боялся, что это только вопрос времени. Я завел фургон, и вибрация двигателя отозвалась внутри меня. Я почувствовал, как забарахлило мое сердце, поскольку открывшаяся правда начала сжимать его. Сомнений не оставалось. Джин убила его. Моя младшая сестренка. Она выпустила ему в голову две пули и оставила гнить. Ее слова звенели в моей голове: «Что сделано, то сделано». Я знал более чем когда-либо, что именно на меня падет ответственность ее спасения. Она не сможет вынести тюрьмы. Это ее убьет.

   Но какой курс выбрать? Как помешать Миллз сложить два и два?

   Эта операция не относилась к области элементарной математики, и я мог придумать только один ответ. Перевести ее внимание на себя. Я готов был пасть ради Джин, если это требовалось, но это был последний способ.

   Должен быть выход.


   Добравшись до парка перед своим домом, я понял, что не могу вспомнить, как я очутился здесь. Только что я был У Джин, а теперь уже возле парка. Мигом. Приехал. Жуткое состояние.

   Я свернул в переулок, который шел вдоль озера по направлению к дому, и увидел грузовой пикап, припаркованный на обочине. Подъехав ближе, я узнал его. На спуске я снизил скорость. Это был пикап Ванессы.

   Я остановился рядом. Заглушил двигатель. Я видел ее через окно: она сидела, обхватив руками руль и уронив голову на руки, как будто спала или молилась. Если она и знала, что я был рядом, то не показывала этого, и в течение долгих секунд я наблюдал за ней, слыша свое дыхание в тишине. Медленно, неохотно она подняла голову и обернулась в мою сторону. В темноте я не мог ее как следует разглядеть, видел только так хорошо знакомые мне очертания. Я опустил стекло.

   – Что ты здесь делаешь? – спросил я.

   – Ты меня испугал, – ответила она натянуто.

   – Я не хотел. – Она шмыгнула носом, и я понял, что она плакала, глядела на мой дом и плакала.

   – Я получила твое сообщение, – всхлипывала она. – Я подумала, что хочу увидеть тебя. Но… – Она жестом показала на дом, и я только сейчас заметил, что на подъездной дороге стояла вереница странных автомобилей, и у всех горели фары. Она смахнула слезы со щек, и я знал, что смутил ее.

   – Ты подумала… – начал я.

   Она не произнесла ни слова. На дорогу выехал автомобиль, и в свете его передних фар она выглядела подтянутой и красивой.

   – Ты сделал мне больно, Джексон. – Пауза. – Не думала, что смогу позволить тебе снова обидеть меня подобным образом. Но тогда ты оставил это сообщение… – Потом она сломалась и, прежде чем снова взять себя в руки, коротко всхлипнула.

   – Я подразумевал это. Все это.

   – Мне необходимо ехать, – внезапно объявила она. Рука сама нашла ключ зажигания.

   – Подожди, – попросил я. – Позволь мне поехать вместе с тобой. Обратно на ферму. – Я бы ей все рассказал: о Джин, Эзре, но главным образом о моих чувствах к ней и том позоре, который скрывал от нее все эти годы. – Мне так много надо сказать.

   – Нет. – Ее голос был резким и громким. Потом смягчился: – Я не могу поехать туда. Нет.

   – Ты можешь.

   – Нет, не могу. Если бы я так сделала, боюсь, ты бы уничтожил меня, и я решила: ничто не заслуживает этого уничтожения. – Она завела пикап. – И даже ты.

   – Ванесса, подожди.

   – Не следуй за мной, Джексон.

   Она уехала, а я смотрел на задние фары ее пикапа: вот они стали меньше, повернулись и исчезли. Я закрыл глаза и продолжал видеть красный свет. Наконец я поехал домой, припарковался между «мерседесом» и BMW и вошел в кухню через гараж. Из гостиной доносился смех; он прокатился через меня, пока я шел в комнату.

   – О, вот и ты, – произнесла моя жена. – Как раз ко второму блюду.

   Потом она поднялась и стремительно направилась ко мне, улыбка изменила ее лицо, и я не смог понять его выражения. В доме были две супружеские пары: Верстеры и еще кто-то, чьей фамилии я не знал. Они удивленно улыбались, и внезапно Барбара оказалась рядом со мной, пахнущая духами и вином. Она слегка прикоснулась к моей рубашке. Я увидел, что она волнуется. Нет, подумал я, она выглядит испуганной. Барбара наклонилась ко мне, обняла и сказала очень спокойно:

   – Пожалуйста, не устраивай сцены. – Потом отклонилась назад. – Мы волновались о тебе.

   Я глянул поверх ее головы – каждый кивал и улыбался, безукоризненно выглядя на фоне льняной скатерти и полированного серебра. В свете дюжины свечей сверкало красное вино в хрустальных бокалах, и я подумал о Джин и о растаявшем воске на ее шатком кухонном столе. Я представил ее в оранжевом тюремном френче в очереди за завтраком – теплой смесью коричневого цвета, которую шлепали заключенным на металлический поднос. Этот образ был таким ярким, что пришлось закрыть глаза. Когда я их открыл, Берт Верстер все еще сидел в моем кресле.

   – Пойду переоденусь, – сказал я, повернулся и ушел. Захватил в кухне бутылку бурбона и вышел через черный ход. Как только за мной захлопнулась дверь, я услышал взрыв смеха. Вдыхая аромат ночного воздуха, я глядел на небо, пытаясь снять напряжение. До меня непрерывно доносился громкий раскатистый смех, напоминавший шум загруженной трассы, и я знал, что будет не так легко возвратиться к ним. Любопытно, как долго я вынужден буду не возвращаться, чтобы они это поняли? Какое оправдание несовершенству своего брака предложила Барбара?

   Я пошел на задний двор, где нашел Боуна, пытающегося пробраться под забор. Посадил его в пикап, и мы поехали прочь от этого места, не оглянувшись. Я не мог спасти Джин, не сегодня вечером. Хотя Ванесса страдала от боли, я решил, что пришло время покончить с этим дерьмом раз и навсегда. Следя за дорогой, освещаемой фарами, я думал о том, что скажу Ванессе. Вспомнил тот день, когда мы встретились. В этот день мы прыгали ради Джимми через скакалку. Мне было двенадцать лет, и они сказали, что я – герой. Назвали меня храбрецом, о чем я даже не догадывался. Помню, как испугался, и потом мне было стыдно.

   Его звали Джимми Вейкастер. Все называли его Джимми-Одно-О.

   На то была причина.

Глава 15

   У Джимми было только одно яичко, и этот факт следовал за ним по пятам, даже когда он переезжал с одного места на другое. Первая игра сезона – и Джимми взял один мяч на второй подаче. Когда он опустился, установилась ошеломляющая, абсолютная тишина. Пока он не начал кричать.

   Когда все это началось, семейство Джимми было бедным. А операция для спасения его последнего яичка стоила дорого. Кто-то из родителей других детей организовал ему операцию, и две недели спустя мы устроили сбор денег для Джимми. Это происходило за городским моллом, когда он только открылся и наверх, в помещения его магазинов, еще не поднимали товар. План был прост. Делали ставки, а потом все прыгали через скакалку командами по четыре человека – какая команда сделает больше подскоков за час. Предполагалось, что это продлится весь день. Было двадцать команд. Восемьдесят детей.

   Ванесса была одной из них. И я тоже.

   Она была красивая.


   Я предположил, что ей около пятнадцати, новенькая или второкурсница, причем очень спокойная. Как оказалось, не очень многие дети согласились прыгать в честь «ореха» Джимми. Я заметил ее платье пурпурного цвета буквально через минуту, как только вошел. Она стояла в конце длинного коридора, по диагонали от Скай-сити. Один или два раза она поймала на себе мой взгляд и даже улыбнулась, но это была хорошая улыбка, а не какая-то развратная. После этого я думал главным образом о ее улыбке и о том, как бы с ней поцеловаться. Я долго думал об этом. Вот такая у нее оказалась улыбка.

   Туда пришли многие родители, но никто не уделял нам особого внимания. Просто кучка детей, прыгающих через скакалку. Каждые десять минут мы менялись, поэтому до следующей замены всегда было время, чтобы пойти в галерею магазинов, поболтать с друзьями и понаблюдать за девочкой в пурпурном платье. Потом подходила очередь прыгать, и ты прыгал. И так весь день.

   Прошло два часа, а я все еще думал о ней. У нее были белокурые волосы и большие синие глаза. Ее длинные ноги ниже бедер становились немного толще. Она много смеялась и была любезной с детьми поменьше. Для меня она была самой красивой из всех, кого я когда-либо видел.

   – Не трать впустую время, – услышал я голос и узнал ее не глядя – Делия Уолтон, чья-то наглая сучья дочь. С парой других девчонок она верховодила в школе. У них была безупречная кожа, а на шее мерцали золотые бусы.

   – Как ее зовут? – спросил я.

   – Ванесса Столен, – проинформировала меня Делия – Она старая. Из средней школы.

   Я кивал, а глаза не отрывались от Ванессы Столен. Делии это не понравилось.

   – Она – белое отребье, – не отступала Делия.

   – Разве сейчас не твоя очередь прыгать? – спросил я.

   – Да, – сказала она и махнула мне.

   – Тогда иди попрыгай, – бросил я ей и ушел.

   Пришло и прошло время ланча, а дети продолжали скакать. Я слышал, как кто-то из взрослых сказал, что, ев' роятно, мы собрали более восьми тысяч долларов.

   Было приблизительно три часа, когда я увидел, что девочка в пурпурном платье уходит. То, что я последовал за ней, меня не удивило, только испугало немного. Но день не мог длиться вечно.

   На улице дул горячий ветер; он разносил запах выхлопных газов со стоянки автомобилей. Птицы наблюдали за всем, сидя на проводах высоковольтных линий. Тогда я увидел ее, идущей вдоль ручья в том месте, где он спускался под стоянку автомобилей. Она смотрела вниз, разбрасывая ногой крошечные камни. У нее был серьезный вид, и мне было любопытно узнать, о чем она думала. Я не знал, что сказать ей, когда мне наконец хватит мужества подойти.

   Она прошла мимо последнего на стоянке автомобиля. Мы находились уже далеко от молла. Никого вокруг не было. Ни детей. Ни родителей. Только мы вдвоем. Она была почти у ручья. Вдоль крутого, заросшего травой откоса простирался темный туннель, куда входил этот ручей. Облака закрыли солнце, и это усилило темноту. Ветер понемногу стихал, и на мгновение я поднял взгляд.

   Тогда я увидел испуганную Ванессу, ее летящие руки, как будто желающие поймать что-то, – она не издала ни звука, только сделала шаг назад. Потом из глубины туннеля вышел мужчина – длиннорукий и согнутый. В грязной одежде, с красными глазами и бородой. Он схватил ее, зажал рот и потащил в туннель.

   Я стал искать помощи, но видел только пустые автомобили и молл, который был слишком далеко. Меня парализовало, но потом я услышал приглушенный крик. Прежде чем что-то сообразить, я находился уже внизу откоса, причем настолько испуганный, что едва мог дышать; потом я услышал ее снова, теперь это больше походило на хныканье, и темнота поглотила меня. Я думал о пурпурном платье и об улыбках, которые она мне подарила. Я сделал еще один шаг в черную дыру, и затем нас уже было там Щое. Но я подумал о ее лице, о синих глазах, широко раскрывшихся над схватившими ее грязными пальцами. Как вспышка, мелькнули перед моими глазами ее ноги – он тащил ее, и она в ужасе дрыгала ими, а я не мог сдвинуться с места, как во сне…


   Я опустил стекла, впуская ветер. С течением времени эти образы теряли свою силу, и сегодня все воспринималось иначе. Я думал о синих маргаритках, которые напоминали ее открытые глаза, и затем вернулся обратно в то время, назад в темноту, как будто это случилось теперь, а не двадцать три года назад.


   …Черная вода перекатывалась в темноте, словно смола. Я почувствовал это по тому, как она стекала по моим голеням Я слышал их впереди, высокий единственный визг, и затем только ручей – его рокот, несколько слабых всплесков. Я остановился и оглянулся на квадрат света, который остался уже далеко позади.

   Я хотел возвратиться, но это был бы поступок труса. Поэтому я продолжал передвигаться, и вокруг становилось еще темнее. Я вытянул руки, как слепой, камни под ногами делали мою походку шаткой, темнота пыталась снести меня, но мысленно я продолжал видеть эту девочку. Затем далеко впереди забрезжил свет, и мне показалось, что я их вижу.

   Во время трудного спуска меня трясло. Мои руки погрузились в какую-то мерзость, и я почувствовал, как в лицо плеснуло илистой водой. К моей руке что-то прикоснулось, и я чуть не закричал. Но вместо этого встал. «Будь сильным», – сказал я себе и снова вытянул руки вперед и пошел к отдаленному свету.

   Это походило на состояние слепого, но было хуже. Намного хуже…


   Слепой человек не сделал бы того, что сделал я, и я повторил это, переводя дух при подъезде к дому Ванессы и заглушая двигатель грузовика:

   – Слепой человек не сделал бы это.

   Я наклонил голову и глянул через ветровое стекло. В ее доме горел свет; он разливался через окна и, словно лезвием, разрезал темноту. За исключением тех окон, что были заколочены, подумал я. Те были темными и слепыми.

   Как пустые глазницы.

   Слепые.


   …Девочка кричала – длинно, растянуто слово «Н-Е-Т», звук которого терялся; тогда я слышал мужской голос, низкий и настойчивый.

   – Заткнись ты, маленькая грязная шлюха. Заткнись или…

   Остальное пропало. Грубое бормотание.

   Потом я увидел их – темные сцепленные фигуры в прямоугольнике слабого освещения. Она брыкалась, поднимая волнами воду, а он тряс ее, волоча за собой. Ее голова была под его рукой. Ее руки колотили его, но это было слабое оружие. Она снова закричала, и он ударил ее. Один, два, три раза, и она опять затихла, повиснув на его руке. Она была беспомощна, и я знал, что вокруг никого нет. Только я.

   Вдруг я снова задрожал, тяжело упав лицом в воду, которая оказалась смесью бензина и грязи. Когда я посмотрел вверх, ослепленный, то понял, что мужчина услышал шум. Он затих… оглянулся назад. Я спешно опустился, кровь громко пульсировала в моих ушах. Я не знал, долго ли он простоял так, но мне показалось, что прошла вечность.

   Он мог пойти назад. Он мог найти меня и убить.

   Но он этого не сделал. Наконец он повернулся и продолжил идти. Я готов был вернуться, но меня удерживала ее улыбка, и я молился Богу так, как никогда не молился в церкви. Я не знал, слышала она или нет, но я пошел вперед, а не назад. Я все еще не мог забыть звука удара по ее лицу. Один, два, три удара кулаком…

   «Не позволь ей умереть».

   Очень хорошо были слышны его шаги, шлепающие по воде, как будто он бежал. Постепенно прибавлялось освещение, переходя от черного как смоль к темно-серому, так что я смог различить свои руки. Свет был все еще далеко, но я уже мог видеть. Появился ливневый сток, и я знал, что мы должны сейчас находиться глубоко под стоянкой автомобилей. Добравшись до стены, я почувствовал под рукой скользкий бетон, напоминающий сопли.

   Они остановились под стоком, освещенным тем полумертвым светом. Бетонная балка возвышалась над ручьем подобно алтарю, и мужчина бросил ее вниз. Он смотрел в мою сторону, но я знал, что он не мог меня видеть. И все же он не отводил пристального взгляда, будто чувствовал меня. Почти панически я оглянулся назад – туннель за мной тянулся довольно далеко.

   Мужчина неторопливо заговорил, бормоча себе под нос, и в его голосе послышалось ожесточение.

   – Да, да, да. Ода…

   Его пальцы шарили по ней. Я услышал треск разрываемой ткани и подошел ближе. Звук голоса постепенно нарастал, по мере того как все сильнее трещало пурпурное платье. Оно стелилось под ней, как разорванные крылья, ее тело сияло подобно холодному мрамору. Мужской голос повышался и падал, он скандировал, выкрикивая частушки сумасшедшего человека:

   – Спасибо, Господи. Спасибо. Да. Так долго, так долго, так долго. О, моя конфетка, сладкий Бог…

   Он двигался спиной ко мне, так что я видел ее лицо и ступни ее ног. Снова рвалась ткань, и я слышал его голос:

   – Охххх…

   Это был стон. Ее трусики проплыли мимо меня по тихой воде. Я смотрел вниз и наблюдал за ними, синие маргаритки на черном поле напоминали глаза, смотрящие в темноте. Они проплыли возле моей ноги, кружась и направляясь вниз по ручью туннеля…

   Я разодрал глаза, понимая, как близко подошел к ним, почти на двадцать футов, и луч света коснулся меня. Ее глаза были открыты, рот разорван, и я увидел, куда он ее бил. Ее губы дергались, и из горла вырывалось бульканье. Ее пальцы дрожали, протягиваясь в моем направлении; тогда он ударил ее снова, и ее губы после этого уже не шевелились. Ее глаза все еще были открыты, но виднелись только белки. Я почувствовал волну гнева и стал его лелеять, нуждаясь в нем. Гнев сделал меня сильным.

   Моя нога коснулась чего-то под водой, и я понял, что это такое.

   Я наклонился, схватил булыжник размером с голову младенца…


   Я уставился на освещенные окна дома Ванессы, но этот свет не прогнал страшные образы, поэтому я закрыл глаза и потер их руками.


   …Подняв булыжник над головой, я шагнул, ожидая, что мужчина повернется и увидит меня. Но этого не произошло. Все, что он видел, была только эта девочка.

   Следующий шаг – и страх стал расти вместе с гневом, становясь все сильнее. Мужчина убил бы нас обоих. Я видел это. Мне следовало уйти. Этот мужчина был громадный, и он был сумасшедший. Уверен, он разделался бы с нами, как с дерьмом. Я уже собирался бежать. Стал поворачиваться в другую сторону.

   Тогда он двинулся. И я увидел ее – мраморную статую на цементном пьедестале.

   Она была совершенна.

   Я не мог оторвать от нее глаз. Я никогда не видел голой девочки прежде, особенно такой. Это было нечто нереальное. Глядя на нее, униженную, грязную, я почувствовал себя смешным, но уже не мог остановиться. Булыжник свободно лежал в моей руке, а голова стала пустой. Мое дыхание было странным. Я смотрел на ее грудь, а потом взгляд пополз вниз, к мягким светлым волосам между ее ногами. Я забыл об этом мужчине, об опасности, обо всем, кроме нее, распростертой на том алтаре. Это длилось всего несколько секунд, но мне казалось, что гораздо дольше, и все, что я делал, – пристально смотрел на нее.

   Потом грязные пальцы поползли по ее животу, скользнули вниз, подобно змеям в гнездо; затем он оказался на ней, хрюкая, как животное, темными зубами цвета печеных бобов касаясь ее бледной беспомощной груди.

   Я не мог двигаться.

   Когда я увидел ее глаза, в них уже не было ничего; и в этой пустоте моя рука сжалась; булыжник стал на место.

   Я вышел на свет. Сделал два шага, прежде чем увидел его лицо и его сумасшедшие глаза. Они глядели на меня. Прямо на меня! Его губы растянулись, обнажив зубы, он заулыбался, а его тело все еще качалось. Когда он заговорил, его слова прошли сквозь меня:

   – Тебе нравится то, что ты видишь, так, мальчик?

   Я застыл.

   – Я видел, как ты наблюдал.

   Краснота, заполнившая глаза мужчины, делала его мало похожим на человека. Но его тело продолжало двигаться. Вверх и вниз. Вверх и вниз. Хряк. Хряк. Хряк. Глаза его заволокло сальной пленкой. И снова эта ужасная улыбка. Он сказал ей:

   – Ладно, получи взгляд хорошего мальчика… потому что он будет следующим.

   А затем он оторвался от нее, смеясь, подошел ко мне, как будто собирался положить руку мне на плечо.

   – Бог, сладкий Бог.

   Его рот – темная вонючая дыра. Дергающиеся пальцы. Волна жуткого запаха, подобного тому, что шел от мертвой собаки, которую я когда-то нашел на обочине.

   – Адам и Ева! – закричал он. – Ева и снова Адам. – Он наклонился вперед, согнулся, став похожим на огромную крысу. – Позволь помолиться.

   Он повторял одни и те же слова много раз, пока они не перешли в одно бесконечное слово, которое закончилось, когда он разогнулся. Тогда искривленными губами он стал говорить медленно: «Позволь поиграть… Позволь поиграть».

   Затем его пальцы оказались на мне, и я начал кричать, размахивая булыжником, ударил его куда-то, но от этого смех мужчины стал еще более тяжелым. Я попытался ударить его, но он вырвал у меня булыжник и выбросил его, Я услышал всплеск воды. Тогда он ударил меня лицом о стену, и я почувствовал кровь. Он бил меня снова и снова, пока не осталось сил кричать. Я чувствовал его руки на себе повсюду, но не мог двигаться. Я был едва в сознании, только едва, но все еще… чувствовал его руки. Гладкость его языка на своей щеке.

   …И я рыдал.

   Но потом вспыхнул свет, и послышались отдаленные крики. Я видел его косые глаза, оттянутые губы, вывалившийся язык. Он оглядывался назад, лаская мое лицо одной рукой.

   – Ты удачливый маленький мальчик, – сказал он. – Да, Господи. – Моя голова снова врезалась в стену, и я увидел звезды. Когда они прорывались, он все еще был там, согнувшийся надо мной с пылающими, испуганными глазами, сжимая руку на моей промежности. – Но я буду помнить тебя. Адам на кресте.о да. Ты всегда будешь моим маленьким Адамом.

   После этого он пошел вниз по туннелю, волоча ноги, подальше от света и голосов, которые звучали пока далеко, но приближались. Я думал о девочке, голой и беспомощной, но на сей раз это было нечто другое. Я пополз через грязь и приблизился к ней. Собрав обрывки ее платья, я прикрыл ее. Затем положил ее руки ей на живот, закрыв окровавленные ноги.

   Вот когда я увидел, что она смотрела на меня: через раздувшуюся плоть пробивался синий свет только одного ее глаза.

   – Спасибо, – проговорила она, и я едва слышал ее.

   – Он ушел, – успокоил я ее. – Все будет о'кей.

   Но я в это не верил, и думаю, что она тоже.


   Я думал, что с этим покончено, но другое воспоминание, подобно хищнику, быстро мчалось следом за этим прошлым.

   Это было то, что сказал мой отец. Я лежал в кровати; было поздно, но я не мог заснуть. Я действительно не спал в течение двух недель, с тех пор как нас вытащили из этой дыры и бросили на растерзание любопытствующей толпы, которая придала событию такую остроту, что мы не могли видеть людей. Девочка – поломанная, собранная по частям и обернутая в пиджак. Я – с окровавленными стучащими зубами, старающийся не заплакать.

   Мои родители спорили в холле, недалеко от моей двери. Я не знал, что вызвало спор. Сначала говорила мать.

   – Почему ты так суров с ним, Эзра? Он – только мальчик, да к тому же очень храбрый.

   Я подполз к двери, открыл ее и выглянул. Отец держал в руке стакан. Его галстук был развязан.

   – Никакой он не герой, – пренебрежительно сказал отец. – Мало ли что пишут в газетах.

   Он выпил залпом содержимое стакана и положил руку на стену чуть выше головы матери. Так или иначе, он знал мой позор, сердечные муки, которые терзали меня ночью. Не знаю, как он узнал, но это было так, и я почувствовал, как горячие слезы катятся по моим щекам.

   – У него трудное время, Эзра. Ему необходимо знать, что ты гордишься им.

   – Горжусь! Ха! Он просто придурковатый ребенок, который должен был соображать лучше. Ты нянчишься с ним, как с больным…

   Я не слышал остального. Я закрыл дверь и заполз обратно в кровать.

   Он не знал.

   Никто не знал. Только я. И тот мужчина.

   «Я видел, как ты наблюдаешь…»


   Обессиленный, я открыл глаза, потому что не мог больше терпеть это. Теперь я должен сообщить Ванессе, как подвел ее. Ее изнасиловали в пятнадцать лет, а я наблюдал за этим и позволил этому случиться.

   Я должен был сделать больше.

   Посмотрев на ее дом, я почувствовал внезапный приступ тошноты. На ее крыльце стоял мужчина, глядя мне прямо в глаза. Я не видел, когда он вышел. Не знаю, как долго он там стоял, кто он был и почему там находился. Он медленно спустился по ступенькам. Я вышел из кабины и встретил его перед домом. Он был моложе меня, вероятно лет тридцати, с густыми каштановыми волосами и близко поставленными глазами, высокий, широкоплечий, с крупными тяжелыми руками, которые свисали, подобно железу, из рукавов хлопчатобумажной рубашки.

   – Госпожа Столен не желает вас видеть, – коротко сообщил он, выставив вперед руку и растопырив пальцы. – Она хочет, чтобы вы уехали.

   – Кто вы такой? – спросил я.

   – Не ваше дело. – Он ступил ближе, его рука была в нескольких дюймах от моей груди. – Почему бы вам не вернуться в грузовик и не поехать домой?

   Я посмотрел мимо него и увидел лицо Ванессы в окне кухни. «Я видел, как ты наблюдаешь…»

   – Нет, – сказал я сердито. – Это не ваше дело. – Я стал резко жестикулировать, показывая на ферму, на себя… – Я хочу поговорить с Ванессой. – Я двинулся вперед, и его выставленная рука, как гиря, легла мне на грудь.

   – Я так не думаю.

   Внезапно меня охватила ярость. Все мои жизненные неудачи, казалось, вскипели за одну секунду, и этот безымянный человек стал их воплощением.

   – Убирайся с моей дороги. – Это прозвучало холодно и опасно даже для моих ушей.

   – Не собираюсь, – уперся он.

   Гнев. Ярость. Я был переполнен этим так, что мог взорваться. Его лицо оставалось твердым и тяжелым, давление внутри меня усиливалось. Убийство. Расследование. Жгучая потребность поговорить с Ванессой. Во вспышке, которая дохнула пророчеством, я увидел детектива Миллз, которая надевала наручники на Джин, и свою младшую сестренку – она сидела в темной тюремной камере и резала себе запястья куском тупого зазубренного металла. Все разваливалось на части, и в этот момент не оставалось ничего, кроме ярости, которая и определила мое поведение. Вот почему, когда мужчина толкнул меня, я отделал его так, что он упал на землю, а я возвышался над ним, надеясь, что он поднимется и принесет мне извинения. Но, перекатившись на спину, сидя в грязи, он посмотрел на меня удивленно.

   – Черт побери, мистер. Зачем вы это сделали? – Внезапно, он показался мне гораздо моложе. Скорее двадцатилетним.

   Мой гнев улетучился.

   Ванесса спрыгнула с крыльца, встав передо мной и уперев руки в бедра.

   – Что, черт возьми, случилось с тобой, Джексон? Какая, к черту, у тебя проблема?

   Я чувствовал себя смущенным, пьяным.

   – Как ты смел приехать сюда и вести себя подобным образом? Я хочу, чтобы ты уехал. Немедленно, Поезжай домой. Убирайся отсюда.

   Она помогла парню встать на ноги, ее рука выглядела крошечной в его руке. Я представил их спящими вместе и почувствовал новую боль.

   – Я хотел поговорить с тобой, – вымолвил я, и это прозвучало абсолютно неубедительно. Я был потерян, подавлен.

   – Я сказала, не ходи за мной.

   И она ушла от меня, задержавшись на крыльце, чтобы придержать перед мужчиной дверь, пока он заходил внутрь. Потом она повернулась и посмотрела на меня, как будто с огромной высоты, освещенная иллюзорным светом.

   – Убирайся с территории моей собственности, Джексон. Я именно это имею в виду!

   Я стоял безмолвно, напуганный болью, которая нахлынула, чтобы поглотить меня; это произошло, как только она ушла, и дверь между нами стала глубокой трещиной во Вселенной.

   Через окно я видел ее за кухонным столом. Она плакала, склонившись на плечо мужчины.

   Я уехал, чувствуя тяжесть тех слов, которые она не позволила мне сказать. Я выехал с фермы на черный асфальт и только тут понял, что мне некуда идти ночевать. Я отправился в офис Эзры и при одной включенной лампе, отбрасывающей теплый свет на потолок, растянулся на кожаной кушетке, положив Боуна себе на грудь. Он закрыл глаза и быстро заснул. Я уставился в потолок и лежал так до самой полуночи, затем мой взгляд скользнул по длинному старинному ковру. Я протянул руку, чтобы коснуться его.

   Я думал о сейфе и о тайнах, которые хранил мой отец. Наконец сон меня настиг, но не раньше того, как я понял, что наступил понедельник и мне нужно быть в суде. Это казалось нереальным.

Глава 16

   Пробудившись в темноте, я не мог сообразить, где нахожусь, и продолжал удерживать сон: две сплетенные руки, зеленые поля, лай собаки и смех; вспышка синих небес, которые отказывались заканчиваться, и белокурые волосы, словно шелк, возле моего лица.

   Во сне явилась Ванесса и все то, чего никогда не будет.

   Там был еще ребенок с золотой кожей и васильковыми, как у матери, глазами. Малышке было четыре или пять лет. Она сияла.

   – Расскажи мне сказку, папа…

   – Какую сказку?

   Она засмеялась.

   – Ты знаешь какую, папа. Мою любимую…

   Но я не знал. Не было никакой сказки, никакой любимой, и не могло быть. Сон ушел. Я подумал, что Ванесса будет всегда там. Думал, что у меня есть время. По некоторым причинам я полагал, что все решится само собой.

   Какой гребаный идиот.

   – «Расскажи мне сказку, папа…»

   Я сел на кушетку и свесил ноги, растирая лицо. Это никогда не бывает слишком поздно, сказал я себе; но в темноте слова звучали неубедительно, и я вспомнил о том мальчике, каким был когда-то. Тогда я произнес это снова, вслух, более выразительно:

   – Это никогда не бывает слишком поздно.

   Я посмотрел на свои часы. Пять пятнадцать. Понедельник. Три дня назад я стоял у тела моего отца. Теперь Эзра ушел, и комфорт иллюзии исчез вместе с ним.

   Ванесса была так права! Эзра был структурой и определением, и я удивлялся, откуда у него бралась такая сила? Было ли это подарком, который я ему сделал, или кое-чем другим, что он украл? В конце концов, это не имело значение. Моя жизнь была как карточный домик, и под ветром Эзры он развалился.

   Натягивая ботинки, я думал о том, что уж очень чувствителен такой день, как понедельник.

   Боун лежал в мягком кресле, и я понял, что ночью храпел. Он был теплым и расслабленным. Приехав домой, я включил кофейник, чтобы взбодриться, пока принимал душ и одевался. Когда я выходил, Барбара уже ждала меня. Она сидела за стойкой бара, завернувшись в ту самую накидку из овечьей шерсти, которую надевала в прошлый раз.

   – Доброе утро, – сказал я уклончиво. Она наблюдала за мной, пока я вытирался полотенцем. Интересно, что она видела?

   – Вряд ли, – ответила она. – Я действительно не спала. – Я обернул полотенце вокруг талии, и она заявила очевидное: – Ты не приходил домой.

   – Нет. – Я почувствовал потребность сказать больше, но решил не делать этого.

   – Ты был… – Она колебалась. – Ты был у нее дома? Ей не следовало вдаваться в подробности.

   – Нет.

   – Тогда…

   – В офисе.

   Она кивнула и затем тихо наблюдала, как я рылся в шкафу. Я забыл, что у меня не было ни одного чистого костюма, поэтому пришлось натянуть штаны и мятую хлопчатобумажную рубашку, которую я обычно надевал для работы по дому. Я чувствовал ее взгляд на себе, но не знал, что говорить, и десять лет нашего брака делали мое одевание в тишине неуклюжим.

   – Ворк, – наконец выговорила она. – Я не хочу, чтобы все продолжалось подобным образом. – Я услышал, как она заставляла себя быть спокойной. Разговаривая, я смотрел на нее – так требовалось.

   – Ты хочешь развода? – спросил я.

   Она поднялась из-за стойки, пораженная. Ее голос стал выше.

   – Боже милостивый. Нет! Зачем ты придумал подобную вещь?

   Я пытался скрыть разочарование, только сейчас поняв, как отчаянно хотел избавиться от этого брака.

   – Тогда что?

   Барбара подошла и положила руки мне на грудь. Она пробовала улыбаться, но это было жалкое зрелище. Ее дыхание касалось моего лица, и мне хотелось отвернуться. Она взяла мои руки и положила их себе на талию, прильнув ко мне.

   – Я хочу, чтобы все было именно так, как было, Ворк. Я хочу все скрепить. – Она сжимала меня, пытаясь казаться игривой, но все было напрасным. – Я хочу сделать тебя счастливым. Хочу, чтобы мы оба были счастливы.

   – Ты думаешь, это возможно?

   – Разумеется.

   – Мы уже не те, кем были, Барбара. Мы изменились. – Я убрал руки с ее талии и отстранился. Когда она заговорила, в ее голосе появилась все та же знакомая особенность. Он снова стал резким и быстрым.

   – Люди не меняются, Ворк, меняются только обстоятельства.

   – Теперь ты понимаешь, что мы разные. – Я натянул пальто. – Мне нужно идти, – бросил я. – У меня заседание суда сегодня утром.

   Она последовала за мной через весь дом.

   – Не уходи от меня, Ворк! – кричала она, и я видел лицо своего отца. Я схватил ключи с барной стойки в кухне, игнорируя кофе, который вдруг пахнул желчью. Уже в двери она вцепилась руками в мое предплечье и заставила меня остановиться. – Пожалуйста. Подожди минуту. – Я сделал уступку и прислонился к стене. – Еще есть надежда сохранить наш брак, Ворк.

   – Почему ты так считаешь, Барбара?

   – Потому что так должно быть…

   – Это не ответ.

   – Браки сохраняются при небольших усилиях. – Она прикоснулась рукой к моему лицу. – Мы можем сделать эту работу.

   – Ты все еще любишь меня, Барбара?

   – Да, – произнесла она незамедлительно. – Я все еще люблю тебя. – Но я видел ложь в ее глазах, и она это знала.

   – Мы поговорим позже, – предложил я.

   – Я приготовлю ужин сегодня вечером, – сказала она, внезапно улыбнувшись. – Ты увидишь. Все будет прекрасно. – Она поцеловала меня в щеку и проводила, как делала это в первое время нашего брака. Улыбка была такой же, каким было ощущение ее губ на моем лице, – как это бывало уже тысячу раз прежде. Я не знал, что она имела в виду, но не ожидал ничего хорошего.

   Я пошел позавтракать и выпить кофе. Взял бекон, яйцо и бутерброд с сыром, великолепным на вкус. Потом нашел экземпляр воскресной газеты. История смерти Эзры и продолжающееся расследование все еще оставались на первой странице, хотя и не так много было чего сказать. По определенным причинам газетчики поместили фотографию его дома. Теперь моего. Я просмотрел статью и успокоился, не найдя в ней своего имени.

   Я расплатился и вышел. День был бодрящий: небо стального цвета, порывистый ветер. Засунув руки в карманы, я наблюдал за движением транспорта и совсем не удивился, увидев автомобиль детектива Миллз, поворачивающий на стоянку. Это была одна из тех вещей, которые воспринимались правильно, как нечто предопределенное. Я наклонился к ее окну, когда она съезжала вниз.

   – Преследуете меня? – спросил я. Она не улыбнулась.

   – Совпадение, – ответила она.

   – Да что вы?

   Она показала жестом на ресторан за мной.

   – Я ем здесь два раза в неделю, – объяснила она. – По средам и пятницам.

   Я рассматривал ее: на ней были джинсы и облегающий коричневый свитер. Оружие лежало на сиденье рядом с ней. Я не мог слышать запаха ее духов.

   – Сегодня – понедельник, – напомнил я ей.

   – Все так, как я сказала. Совпадение.

   – Действительно?

   – Нет. Я заезжала к вам домой. Ваша жена сказала, что вы можете быть здесь.

   Я ощутил холод предчувствия и не знал, что послужило причиной: то, что детектив Миллз разыскивала меня, или то, что они с моей женой дышали одним воздухом.

   – Чего вы хотите?

   – Мы с Дугласом все еще хотим собраться вместе с вами и поговорить относительно файлов вашего отца. У вас была возможность просмотреть их?

   – Я работаю над этим. – Ложь.

   – Вы будете в офисе сегодня? – поинтересовалась Миллз.

   – У меня утром заседание суда. Потом я собираюсь съездить на час в тюрьму, повидать некоторых клиентов. Я буду в офисе к полудню.

   Миллз кивнула.

   – Мы будем на связи.

   Она уехала, а я продолжал стоять, глядя ей вслед. Наконец я сел в пикап и приехал в офис. Было еще рано, моей секретарит не было на месте, за что я ей был благодарен. Я не мог выносить ее жалостливых глаз и того разочарования, которым, казалось, веяло от нее всякий раз, когда она смотрела на меня. Я проигнорировал лестницу, ведущую к большому офису, и обосновался в кресле в своем собственном маленьком офисе, в противоположном углу здания.

   Лампочка на автоответчике мигала до тех пор, пока я, вздохнув, це нажал на кнопку. На то, чтобы прослушать все сообщения, большинство которых были от разных репортеров, ушло десять минут. Все они гарантировали предельную деликатность… если только я найду время сделать несколько комментариев по поводу гибели отца. Впрочем, одно сообщение выделялось среди остальных. Звонок поступил тем же утром, часом раньше.

   Репортера звали Тара Рейнолдс; я ее хорошо знал. Она работала в «Шарлотт обсервер», занималась криминальными делами Северного Мекленбурга и округов, которые граничили с Шарлотт на севере… Кабаррус, Иределл и Рауэн. Время от времени наши пути пересекались. Она всегда точно цитировала меня и не злоупотребляла моим доверием. Дела об убийствах часто муссировались в прессе, и я не возражал сотрудничать с ней, когда этого требовали обстоятельства. Между нами всегда существовала невидимая граница, которую ни один из нас не переступал. Так называемое взаимное уважение. Возможно, даже симпатия.

   Тара была крупной женщиной лет сорока пяти с блестящими зелеными глазами и прокуренным голосом. Она не выглядела разочарованной, ожидая худшего от каждого, и верила в то, что ее работа самая важная на свете. Возможно, она была права. Тара подняла трубку после второго звонка.

   – Я хочу, чтобы вы знали: я никогда этого не сделаю. Это было первое, что она мне сказала.

   – Что? – спросил я.

   – Только выслушайте. Я собираюсь сообщать вам некоторые вещи, а потом мы никогда не будем упоминать об этом.

   – В чем дело, Тара?

   – Секунду… – Я слышал, что она прикрыла рукой телефонную трубку. До меня доносились приглушенные голоса, а затем наступила тишина. – Сожалею о случившемся, – сказала она. – Я собираюсь все сделать быстро. Вы знаете, что у меня есть источники?

   – Знаю. – Тара обычно знала об убийствах в этом графстве больше, чем все остальные, кроме полицейских и работников окружной прокуратуры. Я не имел понятия, как она добывала информацию, но это было так.

   – Из достоверного источника в Солсбери поступило сообщение: все предвещает, что ваше имя станет известным… очень.

   – Что?

   – Ходит много разговоров, Ворк. На вас смотрят, причем довольно уверенно, как на убийцу.

   В ее низком голосе прозвучала поспешность, как будто она думала, что я ей не поверю.

   – В любом случае я не удивлен.

   – Слушайте. Есть несколько вещей, о которых вы могли не знать. Сначала идентифицировали пули, которыми убили вашего отца. Пули серии «черные когти», довольно редкие, да еще недавно причислены к незаконным. Само по себе это мало что значит, но следствие проверило отчеты местного магазина оружия. Ваш отец купил три коробки «черных когтей», до того как их сняли с продажи.

   – Итак…

   – Итак, все сводится к тому, что использовалось его оружие. Они считают, что у вас был доступ к нему. – Пауза. – Его уже нашли?

   Она проверяла мою информированность.

   – Я не знаю.

   – Хорошо, оно не найдено, и, пока его ищут, все выглядит подозрительно.

   – Что еще? – спросил я, зная, что должно быть еще кое-что. Я слышал ее дыхание на другом конце, щелканье зажигалки и короткий вдох – она начала курить.

   – Говорят, что ваше алиби не будет принято. – Следующая затяжка. – Говорят, вы солгали о своем местонахождении.

   Так оно и было.

   – Почему они в это верят? – спросил я, пораженный тем, что мой голос звучал спокойно на протяжении всего разговора.

   – Не знаю, но это твердое убеждение. Добавьте сюда фактор денег, и все станет на свои места.

   – Вы говорите о…

   – Да, да. О пятнадцати миллионах.

   – Слухи распространяются быстро, – заметил я.

   – Вы не знаете и половины всего.

   – Есть ли другие подозреваемые? – поинтересовался я.

   – Вы знаете, я беспокоилась, что вы не спросите об этом.

   – Так есть? – нажал я.

   – Да. Есть. Было несколько сделок, в которых другого парня настиг быстрый конец. Простите мое высказывание, но ваш отец был настоящей задницей. Непорядочным человеком. Он выкрутил руки многим людям.

   – Кому особенно?

   – Нескольким. Но ни у кого пока не обнаружено очевидного мотива. Несколько преступников, которые освободились приблизительно в то время, когда ваш отец был убит. Их проверили. Окружной прокурор использовал все зацепки, пока не появилось сомнение относительно вашего алиби. Теперь Миллз зажала ему руку. Он больше не может вас поддерживать.

   Я не удивился. Миллз, должно быть, все время была недовольна Дугласом, который позволил мне прибыть на место преступления. Она разрешила мне быть там, потому что он попросил ее об этом. Естественно, я ужасно чувствовал себя по отношению к Дугласу, потому что наша дружба явилась тогда причиной этой проблемы, но не сейчас.

   Дуглас будет рассматривать это дело в судебном порядке, независимо от того кого они арестуют: Джин или меня. Это означало, что Дуглас преследует семью, и прошлое не относилось к делу. Я вспомнил его на стоянке автомобилей, его обвисшие щеки, нос цвета спелой сливы. Теперь я был для него куском мяса; он проглотит меня или выплюнет точно так же, как кого-либо другого.

   – Кто говорит, что у меня плохое алиби? – спросил я, понимая, что Тара не могла помочь мне.

   – Не знаю. Кто-то, у кого есть причина. Полицейские в это верят. Миллз говорит, что вы ей понравились вначале. Она почти обвиняет вас в противодействии расследованию. Но на нее было оказано давление. Все знают, что она разрешила вам попасть на место преступления. Теперь она видит трещины в вашей истории и, скажем так, походит на ребенка в кондитерском отделе.

   – Миллз – сука.

   – Не могу не согласиться с вами. Я знаю, что она ненавидит адвокатов, но не могу винить ее за это. – Тара сказала это в шутку, но шутка не произвела впечатления. – Сожалею, – добавила она. – Просто пытаюсь вас ободрить.

   – Моя жена может поклясться, что я был с ней всю ночь.

   – Пристрастное свидетельство, Ворк. Любой обвинитель с удовольствием продырявит его еще до завтрака.

   Она была права. Свидетельство Барбары было лучше, чем ничего, но мало что значило, особенно с учетом завещания Эзры. Жюри могло легко представить себе, что жена будет лгать, выгораживая мужа. Бросок в пятнадцать миллионов долларов – и все готово.

   – Во всем этом есть светлая сторона, – успокоила меня Тара. – Хотите услышать? – Она продолжила, прежде чем я что-то ответил. – Вы знакомы с адвокатом Кларенсом Хэмбли?

   – Да.

   – Он говорит, что вы ничего не знали о завещании. Что ваш отец составил исчерпывающие инструкции, о которых вы не должны знать о нем при любых обстоятельствах. Это позволяет немного спустить паруса детектива Миллз. Хэмбли очень надежный.

   Я представил себе этого старика, пристально глядящего на меня, с перекошенным от неприязни аристократическим ртом. Хэмбли не поступал так просто потому, что верил в это. Это то, что Дуглас доказывал бы жюри. Я даже слышал его слова: «Я никогда бы не усомнился в правдивости слов этого честного джентльмена». Он мог радостно улыбаться жюри и положить руку на плечо старику, чтобы показать, что они на одной стороне. Я совершенно уверен, что он никогда не обсуждал бы завещания с этим ответчиком. Он остановился бы и погрозил своим мясистым пальцем, проклиная меня. Но есть и другие стороны, леди и джентльмены. И ответчик – сильный, образованный человек. Здесь бы он повысил голос Адвокат! Который в течение десяти лет работал в одном офисе с покойным. Который в течение тридцати пяти лет имел доступ в дом этого человека… Его собственный отец!

   Вот так бы он играл. На мой взгляд. Ему необходим был мотив.

   Пятнадцать миллионов долларов, леди и господа. Много денег…

   – И не забывайте очевидного, – напомнила репортер. – У них до сих пор нет орудия убийства. Это большая дыра.

   «Не столь большая по сравнению с той, что в голове моего отца», – подумал я, поражаясь своему цинизму. Что и говорить, моя неприязнь к этому человеку выросла со времени его смерти.

   – Что еще? – спросил я.

   – Да, еще одна вещь, – сообщила она мне. – Это важно.

   – Что?

   – Я не думаю, что вы это сделали. Именно поэтому мы с вами разговариваем. Не заставляйте меня пожалеть об этом.

   Я понял, что она имела в виду. Если просочится наружу хоть одно слово из всего, что она мне сказала, ее источники информации высохнут. Она могла быть обвинена в преступлении.

   – Я понимаю, – сказал я ей.

   – Слушайте, Ворк. Вы мне нравитесь. Вы похожи на маленького мальчика, играющего в переодевание. Не допускайте, чтобы вас поймали со спущенными штанами.

   Не зная, что на это ответить, я поблагодарил ее.

   – И когда придет время, – добавила она, – вы расскажете мне, и только мне. Если получится история, я хочу эксклюзив.

   – Все, что пожелаете, Тара.

   Я услышал, как она прикурила следующую сигарету и что-то пробормотала. Затем голос ее окреп.

   – Последняя моя просьба причинит вам боль, Ворк, и поэтому прошу прощения. Но это выше моих возможностей.

   У меня засосало под ложечкой, и я почувствовал, как упало сердце. Я знал, о чем она собиралась говорить, прежде чем она открыла рот.

   – Не делайте этого, Тара, – попросил я. – Не делайте этого.

   – Это запрос моего редактора, Ворк. Колонка актуальных событий. Источники, приближенные к расследованию, говорят… о вещах такого сорта. Здесь не будет сказано о том, что вы подозреваемый, только что вас допрашивают в связи с убийством.

   – Но вы же используете мое имя?

   – Я могу купить у вас день, Ворк, возможно, два, но особенно не рассчитывайте на это. Это пойдет в колонке актуальных событий на первой полосе.

   Я не мог сдержать горечи в своем голосе:

   – Спасибо и на том.

   После длинной паузы Тара сказала:

   – Я вообще не должна была говорить вам об этом.

   – Знаю. От этого не становится легче.

   – Я собираюсь уходить, Ворк. Берегите себя. – Она повесила трубку.

   В течение долгого времени я сидел в тишине, размышляя над ее словами. Я пытался представить случившееся как крушение поезда, который обрушился на меня, но не смог. Я подумал о другой вещи из того, что она сказала, потому что должен был подумать. Абсолютно точно должен.

   «Черные когти». Их трудно было достать. То, что против Эзры было использовано его собственное оружие, теперь не вызывало сомнений. Я подумал о последнем посещении его дома, о кровати наверху и том месте, где кто-то лежал, свернувшись калачиком. Джин была там, как я предполагал, чтобы обрести некоторый мир. Это было там, где все началось ночью и теперь казалось таким далеким. Она могла пойти туда за оружием, все мы знали место, где он хранил его. Я много раз задавался вопросом: возвращалась ли она к этому месту и о чем думала? Уничтожила бы она прошлое, если бы могла?

   Тогда было пятнадцать миллионов. Никто не предполагал, что я решительно ничего не мог с ними сделать. Это казалось очевидной ложью. Ради корысти. И полицейские знали, что я не был дома с Барбарой. Откуда поступает информация? Внезапно я подумал о Джин, о том, как двигался ее влажный рот… «Что сделано, то сделано…»

   Но я не мог избавиться от мысли о Таре. Почему она помогала мне? Что это она такое сказала? Что я походил на «маленького мальчика, играющего в переодевание». Она видела меня маленьким мальчиком в костюме отца. Тара была права, я понял, но совершенно по другой причине. Это напоминало переодевание, потому что костюм моего отца никогда не подойдет мне. Впрочем, проблема заключалась не в комплекции человека, а в выборе костюма, и я постепенно стал приходить к этой истине. Стервятники кружились, ища каркас, тело, чтобы накормить лязгающую машину, которая звалась правосудием. И мне известно было, что отец никогда не стал бы его жертвой Я молил Бога, чтобы у меня хватило сил сделать то, что я должен сделать. Но паника не уходила, ожидая, и я стал выталкивать мысли, выбивая их чем-то вроде ненависти Джин была права. Старик мертв, и что сделано, то сделано. Только одна вещь сейчас имела значение.

   Я откинулся назад в том самом кресле, которым пользовался на протяжении многих лет, и начал изучать стены, где висели дипломы и моя юридическая лицензия; я смотрел на офис, как будто видел его впервые. Здесь не было никаких личных предметов, никаких картин или фотографий, даже фото моей жены. Было так, как будто некая часть меня никогда не жила моей жизнью, и я воспринимал все это как нечто временное. До того момента, пока все шло нормально. Я знал, что мог выехать из этого офиса за пять минут и будет так, словно прошлых десяти лет никогда не было. Комната мало изменилась. Как тюремная камера, решил я. Одна камера была почти такой же, как другая.

   На стенах должны висеть картины, подумал я, потом позвонил на ферму Столен. Сказал сам себе, что звоню, дабы принести извинения и попробовать еще раз вернуть прошлое, но это была не вся правда. Мне необходимо было услышать ее голос. Я хотел услышать от нее, что она меня любит, – хотя бы еще один раз.

   Никто не ответил.

   Вскоре я поехал в суд, день закончился сам по себе; небо было затянуто тяжелыми облаками, которые грозили разразиться дождем. Казалось, я клонился под тяжестью этого неба и к тому времени, когда вошел в здание суда, почти совсем согнулся. Я ожидал другого обращения, представил себе худшее – избегающую меня публику, но это был просто еще один день в суде. Я сидел молча, подчиняясь порядку и обращаясь к суду, когда мои дела вызывали к слушанию: одно для апелляции, одно для судебного разбирательства. Затем я пошел встречать своих клиентов в битком набитом людьми коридоре.

   Это были мелкие дела – достаточно было беглого взгляда на документы, чтобы вспомнить, в чем обвинялись мои клиенты. Типичные дела, кроме дела одного парня, который, как я думал, мог быть невиновен. Я взял его дело для судебного разбирательства.

   Мы стояли возле пропахшей табаком мусорной корзины у моего стола. Сначала я занимался делом об апелляции. Клиенту было сорок три года, он был разведен. Пока я говорил, он беспрерывно кивал, его нижняя губа свисала, открывая коричневые от табака зубы, его рубашка уже пропиталась болезненно сладким запахом пота.

   «Страх потеет» – так мы это называли. Я наблюдал это явление все время. Для большинства людей уголовный суд был незнакомым местом, чем-то таким, где они никогда не оказались бы в действительности. Потом внезапно он стал реальностью, и вы слышали свое имя, произносимое там, где полно преступников, вооруженных помощников шерифа и где восседает судья с жестоким лицом. К полудню атмосфера накалялась. В тот день было принято к слушанию пятьсот сорок дел – микромир жадности, гнева, ревности и похоти. И весь этот мир перемещался вокруг вас, бесконечное море людей, каждый в поисках своего адвоката или свидетеля. Кто-то слонялся, выискивая место, где можно покурить и убить время, пока будет объявлено их дело. Многие проходили через эту систему так часто, что это напоминало им старую шляпу. Другие, подобно моему парню, потели от страха.

   Мой клиент был обвинен в нападении на женщину – проступок класса A1, попытка совершить преступление. Он жил через дорогу от очень привлекательной молодой женщины, у которой были супружеские проблемы с ее мужем пастором. Как мой клиент узнал об этом? В течение нескольких месяцев он с помощью сканера прослушивал их разговоры по переносному телефону. За это время парень решил, что причина супружеских проблем соседей крылась в безумном увлечении женщины им – мысль была абсурдной, что мог сказать любой нормальный человек. И все же он верил в это. Он верил и теперь, как шесть недель назад, когда принудил ее пойти в трейлер, прижал к барной стойке и терся об нее. Не было никакого насилия, никакого проникновения; одежда осталась цела. Мой клиент был сдержанным, вот почему он в конце концов уехал. Я подозревал преждевременную эякуляцию. При нашей первой встрече он собирался идти в суд. Почему? Потому что считал: женщина сама хотела, чтобы он это сделал. Его нельзя наказывать за это. Не так ли?

   – Это неправильно, говорю вам. Она любит меня. Она сама хотела этого, – настаивал он.

   Я ненавидел потеющих. Они слушали вас, но всегда хотели подойти так близко, как будто вы могли действительно их спасти. Тремя неделями раньше мы встретились в моем офисе, и он рассказал мне свое видение этой истории. Со стороны жертвы история выглядела иначе, что не удивило меня. Женщина только знала его имя, находя его физически отталкивающим, и не спала ни одной ночи с того дня, когда это случилось. Я нашел ее полностью вменяемой. Один взгляд на нее, и судья опустит молоток на голову моего парня. Никакого сомнения.

   В конечном счете я убедил клиента, что апеллирование к простому нападению будет в его интересах. Это менее тяжкое обвинение, и я вел уже разговор с окружным прокурором. Он оказал бы услугу адвокатскому сообществу. Очень быстро.

   Стоя в коридоре, мужчина облизывал губы, и в углах его рта была видна засохшая слюна. Я хотел объяснить ему, как надо обращаться к суду. Однако он желал говорить только о ней. Что она рассказывала о нем? Как смотрела? Во что была одета?

   Я предупредил его: судья прикажет, чтобы он держался подальше от жертвы, приближение к ней будет нарушением порядка. Он не понимал этого или делал вид, что не понимал, но я выполнил свою работу, каким бы отвратительным это ни было, и он мог возвращаться в свою дыру и к своим темным фантазиям относительно жены проповедника.

   Второй клиент был молодой чернокожий мужчина, обвиняемый в сопротивлении властям. Полицейский утверждал, что он препятствовал аресту, подстрекал наблюдавших зевак, выкрикивая в сторону полицейских оскорбления. Мой клиент изложил другую историю: четверо белых полицейских поймали одного чернокожего, чтобы арестовать. Дежурный офицер проходил мимо и курил при этом сигарету, в связи с чем мой клиент заметил:

   – Вот почему вы не можете никого поймать – потому что курите.

   Полицейский остановился и спросил:

   – Хочешь в тюрьму?

   Мой клиент рассмеялся.

   – Вы не можете арестовать меня за это, – сказал он ему. Полицейский надел на него наручники и бросил в патрульный автомобиль. И вот мы здесь.

   Я верил своему клиенту, главным образом потому, что знал полицейского. Он был заядлым курильщиком. Судья тоже знал это. Я думал, что у нас был хороший шанс на оправдание.

   Судебное разбирательство продлилось меньше часа. Мой клиент ушел. Иногда легко найти обоснованное сомнение. Иногда нет. Пока я пожимал ему руку, перемещаясь дальше от стола защиты, я увидел Дугласа, стоящего в глубине зала суда. Он никогда не приезжал в окружной суд без причины. Я по привычке поднял руку в знак приветствия, но свои руки этот грузный человек продолжал держать скрещенными на груди. Я отвел взгляд от его выпуклых глаз, чтобы попрощаться с сияющим от радости клиентом, а когда оглянулся, Дугласа уже не было.

   Вот так ушла последняя моя иллюзия, поставив меня перед истиной, которую я отвергал все утро. Комната накренилась, и неожиданно мое лицо и ладони стали влажными – «страх вспотел», на сей раз изнутри. Я выходил из зала суда на ослабевших ногах, спотыкаясь и пропуская других адвокатов, не слыша или не видя их. Словно плуг проходил через битком набитое человечество в коридоре, ища свою дорогу. Я почти ввалился в дверь ванной, не потрудившись закрыть кабинку. Документы выскользнули незамеченными на пол, когда мои колени ударились о влажную, испачканную мочой плитку. В течение одного бесконечного спазма я блевал в зловонный унитаз.

Глава 17

   Наконец я поднялся на ноги. Вышел на обдуваемую ветром сторону; порывистый ветер бил мне в лицо, как будто стараясь очистить его. Позади меня возвышалось здание суда, бледнеющее на фоне монолитного неба. Свет был серебристым и тусклым – холодный свет, – по тротуару струился поток людей. Нормальные люди, делающие нормальные вещи, и все же казалось, что они согнулись под тяжестью неба, нависшего над тротуаром. Медленно поднимаясь к ресторанам и магазинам, никто из них не смотрел в сторону здания суда. Вероятно, им такая мысль даже не приходила в голову, и в некотором отношении я ненавидел их, но скорее это была зависть.

   Мой взгляд устремился вверх по улице к двери местного бара в центральной части города. Хотелось поесть и выпить чего-нибудь покрепче. Желание было настолько сильным, что я физически ощутил вкус всего этого. Стоя там и мечтая о холодном пиве, я неожиданно понял, как много пил за последние несколько лет. Меня сей факт не обеспокоил. Это была самая незначительная из проблем, маленькое откровение среди остального уродливого множества. Но я решил отказаться от идеи зайти в бар и направился в офис, спустившись по широкой лестнице здания суда.

   Я вышел на тротуар и повернул в сторону офисов юридических фирм. Я замечал вокруг себя странные взгляды, а потом почувствовал их. Когда я проходил, люди останавливались и смотрели на меня, – люди, которых я знал: пара адвокатов, дама из обслуживающего персонала, двое полицейских, направлявшихся в здание суда на процесс. Поравнявшись со мной, они прекращали смотреть на меня, и это получалось неестественно, словно они на какое-то время застывали. Я хорошо различал выражение каждого лица: недоверие, любопытство, отвращение.

   Доносились также разговоры шепотом, ибо адвокаты, которых я знал на протяжении десяти лет, отводили глаза и говорили, прикрыв ладонью рот. Когда я шел через эту странную массовку, мои ноги заплетались и шаг замедлился, – в какой-то момент мне стало казаться, будто я бормочу себе что-то под нос или что у меня расстегнута ширинка. И как только я свернул за угол к офисам адвокате все стало понятным.

   Мой офис был окружен полицией. Патрульные автомобили освещали фарами входную дверь. Транспортные средства без номеров стояли, накренившись, как пьяные – два колеса на тротуаре, два на проезжей части, Входили и выходили офицеры с коробками в руках. Отдельными группами расположились свидетели, и я узнал почти каждого из них. Все они были адвокатами, кто-то работал рядом со мной. Их секретари. Их практиканты и помощники. В какой-то момент они напомнили мне жену, прижавшую руку к своей шее, как будто я мог украсть ее драгоценности. Я застыл на месте, пытаясь сохранить достоинство. Только один человек не отвел взгляда, и я понимал, что так оно и будет. Дуглас стоял на расстоянии, массивный, в длинном сером пальто, которое мешком висело на нем. Наши глаза встретились в молчаливом согласии. Встряхивая головой, он рассекал толпу, направляясь ко мне. Мне потребовалось сделать усилие, чтобы двинуться вперед и встретить его.

   Он поднял руки, раскрывая ладони, но я заговорил первым. Люди держались на расстоянии и наблюдали молча.

   – Я полагаю, у вас есть ордер на обыск, – потребовал я.

   Дугласа не смутила моя внешность, и я знал, что он видел то, что ожидал увидеть. С красными глазами, нервничающий, я выглядел виновным. Когда он заговорил, в его глазах не было никакой печали.

   – Мне жаль, что все пришло к этому, Ворк, но ты не оставил мне выбора.

   Полицейские продолжали ходить туда-сюда, и, глянув через плечо Дугласа, я впервые увидел свою секретаршу – она выглядела маленькой и побитой.

   – Всегда есть выбор, – заметил я.

   – Но не на сей раз.

   – Я хотел бы увидеть ордер.

   – Конечно. – Дуглас предъявил ордер, и я посмотрел на него, не видя. Что-то было не так в этой картинке, и мне требовалось время, чтобы понять, что именно. Когда до меня дошло, я поразился.

   – Где Миллз? – огляделся я вокруг. Ее автомобиля нигде не было видно.

   Дуглас заколебался, и я увидел в этом суть всего происходящего.

   – Она у меня дома? Не так ли? Она обыскивает мой чертов дом!

   – Успокойся, Ворк, угомонись. Давай сделаем все по правилам. Мы оба знаем, как это делается.

   Я подошел ближе, впервые заметив, что был выше Дугласа.

   – Да. Я знаю, как это делается. Ты разочарован, и я связан. Думаешь, люди это забудут? – говорил я, жестикулируя. – Посмотри вокруг. Нет никакого движения назад.

   Дуглас оставался бесстрастен. Он уставился на мой подбородок, оказавшись так близко, что я мог вытянуть губы и поцеловать его.

   – Не усугубляй ситуацию. Хорошо? Никому из нас не хочется находиться здесь.

   Я не мог удержаться от сарказма:

   – Ты забываешь о Миллз.

   Дуглас вздохнул, обнаружив наконец хоть какой признак эмоции.

   – Я сказал тебе, не доставай ее. Я предупреждал тебя. – Он колебался, как будто вел дебаты, – Ты не должен был ей лгать.

   – Какая ложь? – воскликнул я, и мой голос подскочил выше, чем мне хотелось бы. – Кто говорит, что я лгал?

   Возмущаясь, я заметил, как изменилось его лицо. Казалось, оно смягчилось. Дуглас взял меня за руку и отвел в сторону от наблюдающей толпы. Вместе мы спустились вниз по тротуару, пока не оказались вне предела слышимости. Со стороны все выглядело обычно: двое поверенных обсуждают судебное дело или делятся банальной шуткой. Но сегодняшний день не был обычным.

   – Я сообщаю тебе, что ордер выдан под присягой. Мы не могли бы получить ордер без обоснования…

   – Не читай мне лекции, Дуглас. Говори только по сути.

   – Алекс Шифтен, Ворк. Она опровергает твое алиби. Тьг сказал Миллз, что в ночь, когда умерла ваша мать, вы с Джин и Эзрой уехали из больницы и возвратились в дом Эзры. Еще ты сказал, что, оставив дом Эзры, поехал прямо домой и был всю ночь с Барбарой. Алекс утверждает, что это не правда; она клянется в этом.

   – Правда или нет, как могла знать об этом чертова Алекс?

   Дуглас снова вздохнул, и я понял, что именно эта часть причиняла ему боль.

   – Джин сказала ей. Той ночью Джин пришла в ваш дом позже. Как она утверждает, хотела поговорить с тобой. И застала тебя там в тот момент, когда ты уезжал. Было поздно, после полуночи. Она посмотрела„как ты уехал, и затем возвратилась домой и рассказала все Алекс. Та сообщила об этом Миллз, и вот мы здесь. – Он сделал паузу и наклонился ко мне. – Ты лгал нам, Ворк. Ты не оставил нам выбора.

   Я закрыл глаза, чтобы прояснить события той ночи. Джин последовала за Эзрой к моллу и убила его. Потом пришла в мой дом, когда я уезжал на ферму Оголен. Она знала, что я уехал. Она рассказала Алекс так много. Но они не знали, ни куда я уехал, ни что делал. Меня интересовало, почему Джин отправилась ко мне домой? И было ли у нее оружие Эзры, когда она приехала?

   Открыв глаза, я увидел выражение снисходительного самодовольства на лице Дугласа. Я холодно улыбнулся ему.

   – Ты выдал ордер, основываясь на слухах, Дуглас.

   – Я тоже не нуждаюсь в лекции, Ворк. Алекс была вызвана первой; потом мы говорили с Джин. Она отказалась отвечать – ты должен знать это, но подтвердила рассказ госпожи Шифтен.

   Вновь я почувствовал себя больным, холодный пот скатывался вдоль моего позвоночника. Я видел лицо Джин, безграничное отчаяние в ее глазах, когда она рыдала.

   «Отец мертв… что сделано, то сделано… Ведь так, Алекс?…» Впрочем, меня сокрушало знание того факта, что она сообщила об этом полиции. Дуглас понимал это – я видел по его глазам.

   Я ощутил пальцы Дугласа на своей руке.

   – Ты же не собираешься утверждать, что Джин лгала, Ворк? Джин не солгала бы.

   Я смотрел мимо Дугласа, наблюдая за толпой людей, которые в худшем случае были коллегами, в лучшем – моими друзьями. Кто кем был сейчас? Потерянные для меня. Покинувшие меня, как будто я уже находился в тюрьме. Змея страха распрямлялась в моем животе, но я проигнорировал это и ответил окружному прокурору самым лучшим образом:

   – Не могу представить себе, чтобы она могла это совершить, Дуглас. Не Джин.

   Это было правдой. Я уехал среди ночи, и, очевидно, Джин меня видела. Но во что она верила? Неужели она убедила себя в том, что я убил отца? Как далеко она зашла в своем убеждении? Или она поддерживала меня? Если смерть являлась наказанием для человека, убившего ее мать, то какое правосудие уготовано мне? Я сделал правду Эзры своей собственной. Как сильно она ненавидела меня за это?

   – Барбара подтверждает мое алиби, Дуглас. Я был с ней всю ночь, и она засвидетельствует этот факт. Просто спросите ее.

   – Мы спрашивали, – сказал Дуглас.

   – Когда? – спросил я, ошеломленный.

   – Этим утром.

   – Миллз, – пробормотал я. – Она говорила с Барбарой Этим утром. – Я вспомнил Миллз возле ресторана. Она знала тогда, что ордер будет подписан. Вот почему она хотела узнать мой график работы. – Вы возьмете меня под стражу?

   Дуглас надул губы и посмотрел вдаль, как будто вопрос смутил его.

   – Это было бы преждевременно, – наконец произнес он, что означало: оснований для ареста недостаточно.

   Тогда я понял. Если бы Барбара сказала что-нибудь другое, Дуглас подписал бы ордер на арест. Вот почему они оттягивали разговор с ней. Они знали, что именно она будет говорить, и алиби могло бы помешать им запросить ордер на обыск. Судья мог бы начать колебаться. Теперь, если Барбара скажет что-то другое, не то, что предполагалось, у нас с Дугласом состоится беседа совершенно иного рода, Я кивал, изучая напоследок уличную сцену, дабы запомнить все мелочи, которые всегда считались само собой разумеющимися.

   – Прекрасно. Тогда я уйду с вашего пути.

   Я начал поворачиваться, но Дуглас заговорил:

   – Если ты хочешь сделать заявление, Ворк, сейчас самое подходящее время.

   Иностранные военные стажеры на практике в США.

   Я повернул обратно, наклонившись вперед.

   – Да пошел ты, Дуглас.

   Дуглас не моргнул глазом.

   – Ты не помогаешь себе, Ворк.

   – Хотите заявление в письменной форме? – спросил я.

   Дуглас нахмурился и. оглянулся на мой офис.

   – Не говори с Джин об этом, – попросил он. – На ее долю пришлось достаточно. Я не хочу, чтобы ты впутывал ее в эти проблемы. Она сделала заявление под присягой, и это главное.

   – У вас нет таких полномочий, Дуглас. Вы не можете приказывать мне держаться подальше от сестры.

   – Тогда назови это еще одним предупреждением. Будешь вмешиваться каким-либо образом в расследование, и я наброшусь на тебя так, что не обрадуешься.

   – Что-нибудь еще? – поинтересовался я.

   – Да. Кое-что. Сегодня Хэмбли официально утвердил завещание вашего отца. Поздравляю.

   Я наблюдал, как он шел назад. К моему офису. К моей жизни. Так, как это бывало раньше.

   Он исчез внутри, и толпа сбилась у дверей офиса. Я был слишком разъярен, чтобы испугаться того, с какой легкостью гарантия безопасности моей жизни была разорвана в клочья. Снова ко мне были прикованы взгляды, но они не были любопытными. И это больше всего возмущало меня, вызывая отвращение. Все это были люди, которых я знал, люди, которые знали меня. И все же в каждом взгляде сквозило равнодушие. Я был больше чем подозреваемый. Я был осужденный, один во враждебном стане. Поэтому я ушел. Прошел квартал и возвратился на стоянку автомобилей позади здания. Я сел в кабину пикапа и уехал в неизвестном направлении.

   В конце концов я приехал в парк, мой дом казался мне чужим. Он сверкал в жутком свете и принимал причудливые очертания на фоне свинцового неба. Там тоже были полицейские, не меньше дюжины, и соседи, подобно моим коллегам, собрались словно на банкет. Молва разлетелась по всему городу за какой-то час. Я видел на лицах выражение шокирующего недоверия, хотя затаенные эмоции там тоже присутствовали: мрачный трепет от ощущения того, что полный крах потерпел кто-то другой. Эзра выглядел как мученик, трудолюбивый блестящий поверенный, который вытянул семейство из бедности, чтобы в заключение получить такую награду. Я видел это. По их мнению, я убил его ради денег.

   Я представил полицию в своем доме. Особенно ярко – Миллз, которая роется в моих вещах, ящиках стола. Осматривает все в моем туалете, под кроватью и на чердаке. Моя жизнь была бы раздета донага, снабжена ярлыком и помещена в мешок. Я знал этих людей, черт возьми! И теперь они копались в моих вещах, до которых никому не было дело, кроме меня. Анализируют, что я ел, что пил, какой зубной пастой пользовался. Рассматривают нижнее белье моей жены. Все это настолько бесило меня, что, вместо того чтобы уехать, я направился к дому. Барбара была там, прохаживаясь по подъездной дороге в панике и отчаянии.

   – Слава Богу! – воскликнула она. – О Господи, спасибо! Я пыталась тебе дозвониться. Я пыталась…

   Я обнял ее по старой привычке.

   – Мне жаль. Я был в суде. А мобильный телефон выключен.

   Она начала рыдать, уткнувшись мне в грудь.

   – Они здесь уже несколько часов, Ворк. Они просматривают все. И забирают вещи! Но они не сказали, что именно забирают. – Она отступала, у нее были бешеные глаза. – Сделай что-нибудь! Ты – адвокат. Сделай же что-нибудь!

   – Они показали тебе ордер? – спросил я.

   – Да. Они что-то мне показывали. Думаю, это он и был.

   – Тогда я ничего не могу сделать. Сожалею. Я ненавижу это так же, как и ты. – Я попытался снова ее обнять – это то, что я мог ей предложить, но она вырвалась, упершись руками мне в грудь.

   – Черт возьми, Ворк! Ты жалок! Клянусь Богом. Эзра никогда не позволил бы этому случиться. Он был бы на такой вершине, что эти полицейские не посмели бы встать у него на пути! – Она отвернулась, обхватив себя руками.

   – Я не отец, – сказал я, вкладывая в это так много значений.

   – И ты, черт возьми, прав! – выплюнула Барбара. Потом она показала в сторону собравшейся толпы. – Они собираются провести здесь весь день. Это самое большее, что я могу тебе сообщить.

   – Да пошли они, – бросил я.

   – А не пошел бы ты, Ворк? Это наша жизнь. Моя жизнь. У тебя есть хоть какая-нибудь идея, что это означает? Есть?

   – Думаю, я знаю лучше тебя, что это означает. – Но она не слышала меня. Я попытался снова: – Слушай, Барбара. Они будут делать свое дело – с нами или без нас. Нет смысла оставаться здесь. Давай я отвезу тебя куда-нибудь. Я зайду внутрь и попытаюсь добраться до каких-нибудь твоих вещей. О'кей? Тебе необязательно это видеть. Потом мы отправимся в отель.

   Она отрицательно покачала головой.

   – Нет. Я поеду в дом Глены. – Мимолетное сочувствие, которое я испытал к своей жене, испарилось, сделав меня безразличным.

   – В дом Глены, – повторил я. – Конечно.

   Когда она обернулась ко мне, ее лицо было суровым.

   – Завтра, Ворк. Мы поговорим завтра, а сейчас я должна уйти. Мне жаль.

   Она отвернулась. Словно реплика прозвучал гудок автомобиля, и я увидел черный «мерседес» Глены Верстер у обочины дороги ниже дома. Барбара повернулась ко мне, и я решил, что она передумала.

   – Сделай так, чтобы они ушли, Ворк. – В ее голосе чувствовался холод зимы. – Сделай так, чтобы они ушли. Я не могу взять это на себя.

   – Барбара…

   – Завтра я тебя найду. До тех пор, пожалуйста, оставь меня одну.

   Я наблюдал за ней: она шла вниз по подъездной дороге, потом села в глянцевый седан. Она обняла Глену, и затем они поехали, свернув за угол, к местному клубу и крепости дома Глены. Когда я смотрел на парк, мне пришла в голову ужасная мысль. Барбара никогда не спрашивала меня, действительно ли я это сделал. Ни разу даже не заговорила на эту тему.

   Вдруг я почувствовал чье-то присутствие за спиной и, до того как повернуться, уже понял, что это Миллз. Она была в синих брюках и пиджаке соответствующего цвета; пистолета не было видно. Ее лицо было спокойным, что удивило меня. Я ожидал натолкнуться на враждебность, увидеть торжество. Мне следовало знать ее лучше. Миллз была профессионалом; она не стала бы злорадствовать до предъявления обвинения. После этого все ставки исключались. Вероятно, я получал бы от нее в тюрьме поздравительные открытки к Рождеству.

   – Где ваш автомобиль? – спросила она.

   – Какой? – Ее вопрос застал меня врасплох.

   – Ваш BMW? Где он?

   – Не понимаю.

   – Не будьте ослом, Ворк. Он включен в ордер. Мне он нужен.

   Разумеется, она хотела увидеть автомобиль. Кто знал, что мог показать полный судебный анализ? Волосы Эзры на коврике. Пятна крови в багажнике. Даже пока я говорил, я думал о том, как будут звучать мои слова.

   – Я продал его.

   Она изучала мое лицо, как будто могла что-то прочесть.

   – Это удобно, – заметила она.

   – Совпадение, – парировал я.

   – Когда его продали?

   – Вчера.

   – Вчера, – повторила она. – У вас был этот автомобиль несколько лет. Вы продали его через день после того, как нашли тело Эзры, за день до обыска, и хотите, чтобы я поверила в совпадение? – Я пожал плечами. – Почему вы продали автомобиль? Для отчета. – Ее угроза была более чем очевидной.

   Я беспечно улыбнулся.

   – Потому что кто-то велел мне перестать быть киской.

   – Вы играете в опасную игру, Ворк. Я предупреждаю вас.

   – Вы находитесь в моем доме! Вы находитесь в моем офисе! Предупреждайте меня, сколько хотите. Для отчета: я продал автомобиль, потому что походил на него, потому что он больше не соответствовал мне; кое-что вы никогда бы не поняли. Но если хотите потратить впустую время, можете найти его на той свалке автомобилей, что к западу от города, по шоссе 1-50. Помогите себе.

   Она была взбешена. Ценность такого доказательства, как автомобиль, находящийся вне моего контроля, могла резко упасть. Я знал, что автомобиль не имел никакого отношения к смерти Эзры, но она не знала этого, и какое-то мгновение я наслаждался ее растерянностью. Моя победа была ничтожной, но я готов был ею воспользоваться.

   – Я хочу также осмотреть грузовик, – заявила Миллз указывая на старый пикап. В настоящее время это было все, что у меня оставалось.

   – Он есть в ордере?

   Колебание.

   – Нет, – наконец выдавила она.

   У меня вырвался гадкий смешок.

   – Вы просите моего согласия?

   Миллз сверлила меня глазами.

   – Вы уничтожаете всякое доброжелательное отношение к себе.

   – Ох! Мы перешли через тот мост. Хотите мой грузовик – получите другой ордер.

   – Получу.

   – Прекрасно. Пока не получите, ничего не выйдет. Наши взгляды скрестились, ее распирало от сдерживаемых эмоций, и я знал, что это выходило за рамки профессионализма. Она ненавидела меня. Миллз хотела посадить меня под замок, и мне было интересно, происходит ли с ней нечто подобное в других случаях. Или это связано только со мной? Что-нибудь личное?

   – Вы там уже закончили? – спросил я ее, указывая на дом.

   Миллз обнажила свои зубы. Они были маленькие и белые кроме одного переднего, чуть желтоватого.

   – Даже не приблизились к концу, – заявила она, и я понял, что она довольна собой. – Пожалуйста, заходите и наблюдайте. Это ваше право.

   Мое самообладание истощалось.

   – Какая у вас проблема со мной, детектив Миллз?

   – Ничего личного, – парировала она. – У меня есть мертвец, не найдено оружие убийства, и я вижу человека, имеющего пятнадцать миллионов причин солгать, отвечая на вопрос, где он был в ночь убийства. Этого достаточно для меня и было достаточно для ордера. Будь что-то еще, я арестовала бы вас. Поэтому входите в дом и оставайтесь там сколько угодно. – Она быстро отвернулась, и так же быстро подскочил вверх ее палец подобно эрекции. – Но знайте. Я найду тот автомобиль. И если выяснится, что вы солгали, у меня появится другая проблема с вами.

   Я шагнул ближе, мой голое повысился.

   – Прекрасно. Выполняйте свою работу. Но я сделал карьеру на опровержении правомерности ордеров на обыск. Не только потому, что знаю, как их вытягивают, но и потому, что их плохо исполняют. Будьте осторожны. В вашем деле уже есть один большой пробел в этой части.

   Речь шла о моем присутствии на месте преступления, и я видел, как мой комментарий поразил цель. Я знал, о чем она думала. Любое физическое свидетельство, соединяющее меня с местом преступления, можно было отнести ко дню, когда нашли тело, а не когда Эзра был убит. Любой поверенный защиты, заслуживающий своей юридической лицензии, мог использовать это, чтобы склонить на свою сторону жюри. У Миллз появилась причина для волнения, много раз мы с ней стояли друг против друга в суде, и она знала, что я умел срезать углы. Если она провалится с этим, ордером, судья может закрыть дело, прежде чем оно дойдет до судебного разбирательства. Черт, она даже не смогла бы получить обвинительный акт. Наблюдая за движением ее рта, я почувствовал некоторое удовлетворение. Да, я должен был защитить Джин, мало того, сделать это незаметно для Миллз, Дугласа или кого-либо еще. Это требовало филигранной работы.

   – Я иду на задний двор, чтобы забрать собаку, – объявил я ей. – Если вы не хотите обыскать его тоже. – Она ничего не сказала, только сильнее сжала челюсти. – И когда это будет подтверждено и исполнено, я буду ждать от вас извинений. – Я блефовал – эта история не могла закончиться для меня хорошо.

   – Увидим, – сказала она, затем повернулась и широким шагом ушла прочь.

   – Заприте дверь, когда все закончите! – крикнул я ей вслед, но это был пустой жест. Я провел пару ударов, но она выиграла бой и знала это. В проеме двери Миллз обернулась. Она подарила мне все ту же холодную желтозубую улыбку и зашла внутрь.

Глава 18

   Я забрался в свой грузовик и поехал. Пропускал другие автомобили, останавливался на знаки и переезжал с одной улицы на другую, потому что некуда было идти – все дороги вели назад, к той же самой жизни. Наступили плохие времена, времена уродливых вопросов и презренных истин. Так что я возвратился к парку, полному детей, стариков и разносимого порывами ветра мусора. Миллз все еще находилась в моем доме. Я припарковался на обочине и наблюдал за передвижением полицейских в доме, распределяющих все на две категории: подозрительное и не имеющее значения. Это вызывало во мне гнев, но то был гнев беззубый. В данной ситуации я был беспомощен, и мои пальцы сжимали руль так, как будто это была шея Миллз. Когда зазвонил мобильный, мне потребовалось время, чтобы найти телефон и ответить на вызов.

   – Алло.

   – Эй, Ворк. Как дела?

   Потребовалась секунда, чтобы узнать голос.

   – Хэнк?

   – Ну, кто же еще? – Его голос звучал напряженно. Неужели прошел только один день с того момента, как мы с ним встречались в Шарлотт? Казалось, минула целая неделя. Я постарался сосредоточиться.

   – Извини. Что случилось?

   – У тебя все в порядке? – спросил он.

   – Да. – Я делал паузу, зная, что разговаривал с ним слишком сухо. – Поговори со мной. – Я потер глаза.

   – Я звонил в твой офис, – сообщил он. – Ответил полицейский. Он спросил мое имя. – Хэнк запнулся, предоставляя мне возможность ответить что-нибудь, но я молчал. Что я мог сказать? Я почти смеялся. – Тогда я позвонил тебе домой. Угадаешь результат?

   – Я знаю. Сижу сейчас в своем автомобиле, наблюдаю затем, как полицейские бегают туда-сюда, как во время студенческих волнений.

   – Не представляю, что и сказать по этому поводу.

   – Не говори ничего.

   – Неудобно, Ворк. Это ставит меня в трудное положение. – Он помолчал. – У них есть ордер?

   – Думаю, они надеются найти оружие убийства, – отозвался я. – Или что-нибудь еще, что можно инкриминировать мне. – Я догадывался, о чем он думал: требовалось основание для получение ордера. Следовательно они имели кое-что против меня.

   – Насколько реальна возможность обвинительного акта? – спросил он.

   – Очень реальна.

   Хэнк стих. Принимая во внимание появившиеся новости, я не обвинял его. Мы были приятелями на случай выпивки, но никак не друзьями. Я едва мог понять его расчет. В своей работе он полагался на адвокатов, но никто в его положении не мог позволить себе игнорировать полицию.

   – Это серьезно? – наконец произнес он. Я знал, что меньше всего он хотел оказаться вовлеченным в мое дело.

   – Может быть. Главный следователь хочет добиться моего обвинения. Вероятно, в завтрашней газете ты прочтешь об этом.

   – Миллз? – спросил он, не нуждаясь в ответе. Я предположил, что он играл какое-то время, пытаясь выработать позицию. – Я могу что-нибудь для тебя сделать?

   Его колебание было очевидным. Участие в моем деле могло причинить ему только вред. Хэнку делало честь уже одно то, что он спросил, не может ли чем-то помочь, но я знал, какой он ждал ответ.

   – Не сейчас, Хэнк. Но я признателен тебе за сочувствие.

   – Эй! Твой отец был задницей, но я не думаю, что ты убил его.

   – Ну спасибо. Это кое-что значит, Хэнк. Не многие сейчас говорят так.

   Появилась бодрая интонация.

   – Не позволь им грохнуть себя, Ворк. Ты видел все это прежде. Ты знаешь, как это работает.

   «Ты знаешь, как это работает». Дуглас использовал те же самые слова.

   Я решил сменить тему.

   – Итак, как дела, дружище? Есть ли шанс получить хорошие новости?

   Хэнк не был дураком. Он понял. Мне необходимо было перевести беседу на нейтральные рельсы.

   – Я побывал утром в Чартер Хиллзе, – сообщил он. – Потратил пару часов на то, чтобы пошуровать везде.

   Чартер Хиллз – психиатрическая клиника в Шарлотт, одна из лучших в штате. То место, куда Эзра поместил Джин после ее второй попытки самоубийства. Даже сейчас я представлял ее совершенно отчетливо. Теплые тона и свежие цветы не могли уменьшить боли тех, кого заключили за ее высокие кирпичные стены; эти люди оставались заключенными, независимо от того было ли их пребывание в клинике добровольным или нет. Я посещал там Джин много раз; она никогда не разговаривала со мной, и врач сказал, что это нормально. Я не верил ему. Как я мог поверить? Джин была моей сестрой!

   Долгие месяцы она провела в том месте. Именно там она встретила Алекс Шифтен.

   – Слушай, Хэнк… – начал я.

   – У них нет никаких записей о пациентке по имени Алекс Шифтен, – сказал он, прервав меня.

   – Как?

   – Вообще ни одной записи.

   – Этого не может быть! – воскликнул я. – Именно там они встретились.

   – Я не думаю так, если только она не находилась там под другим именем.

   Я постарался сконцентрироваться, но это было трудно.

   – Что ты говоришь?

   Хэнк вздохнул.

   – Я не знаю. Это неприятно. Ничего не складывается, и мне недостает информации, чтобы хотя бы поразмышлять; но что-то здесь не так. Я чувствую плохой запах.

   Мои мысли настолько были заняты Миллз, что я никак не мог сосредоточиться, но ничто не будет иметь значение, если Джин переживет расследование только ради того, чтобы остаться с Алекс. Она была источником беспокойства. В любом случае я знал, что мне необходимо выяснить эту деталь. Прежде чем это станет слишком поздно. К сожалению, я пребывал в недоумении.

   – Что ты думаешь? – спросил я.

   – Мне нужна фотография Алекс, – сказал он твердо.

   – Что ты намерен предпринять?

   – Я съезжу еще раз в Чартер Хиллз. Там посмотрим.

   Меня захлестнула волна благодарности. Прекрасно, Хэнк не пересечется с полицией; но он шел на это ради меня и Джин. Это делало его самым выдающимся парнем в мире, где так не хватало хороших парней.

   – Спасибо, Хэнк. – Я сделал паузу.

   – Забудь. Это мелочь.

   – Ты хочешь, чтобы я переслал тебе фотографию? – спросил я с трудом.

   – Не спеши. Положи ее в почтовый ящик, когда уйдут полицейские. Сегодня вечером я поеду в Солсбери. Это может быть поздно. Если будешь дома, то увидимся. Если нет, я заберу ее и уеду. В любом случае я позвоню тебе, если что-нибудь узнаю.

   – Это путает, Хэнк. Я буду осторожен.

   Хэнк начал говорить что-то, а затем остановился. В течение долгих секунд я слышал его дыхание.

   – Ты понимаешь? Не так ли, Ворк? – Он не говорил об Алекс или о Джин.

   – Эй. Жизнь – сука. Я признателен тебе за то, что ты делаешь.

   – О'кей. Я позвоню.

   Потом он исчез, и я отключил телефон. Я посмотрел на Боуна, спящего на сиденье рядом. Как могло случиться столько всего сразу? Как в один день мир мог быть действительно нормальным, а на следующий день – стать грязной ямой? Я закрыл глаза и представил траву, которая пригнулась под ветром, налетевшим откуда-то издалека. Когда я открыл глаза, то увидел в окне человека, пристально глядящего на меня через стекло. Я был слишком опустошен, чтобы испугаться. Это был Макс Крисон – та же охотничья шапка, то же возвышенное уродство. На нем было яркое красное пончо, как будто он ожидал дождя. Я опустил стекло.

   – Привет, Макс, – сказал я. – Как дела?

   Он внимательно рассматривал меня через толстые грязные стекла очков, и глаза его сверкали. Он жестом показал на мой дом.

   – В твоем доме полицейские.

   Его тон был больше вопросительный, нежели утверждающий, но я не клюнул на приманку. По тому, как растянулись его губы, какой странный звук родился в его горле, я понял, что он разозлен. Он наклонился ближе.

   – Встретив тебя, я не знал, кто ты. Не знал, что ты сын этого убитого адвоката, о котором пишут каждый день в газете. – Его слова звучали как обвинение. Он посмотрел на дом и затем снова на меня. – А теперь полиция в твоем доме. Они думают, что это сделал ты? Ты подозреваемый?

   – Я не хочу говорить об этом, Макс. Все очень запутанно.

   – Разговор – это хорошо.

   – Нет. Разговор – это болезненно. Я рад снова видеть вас, но сейчас неподходящие времена.

   Он проигнорировал мои слова.

   – Пошли, – бросил он, отходя от грузовика. – Пойдем погуляем.

   – Спасибо, не надо.

   Макс словно не слышал меня. Он открыл дверцу кабины.

   – Нет, это будет хорошо. Только оставь собаку на месте. Ты выйдешь и пройдешься со мной. – Он жестикулировал, заставляя меня выйти из грузовика, и я сдался. В любом случае мне некуда было спешить.

   Так что я оставил Боуна спать в машине и побрел с Максом. Он привел меня к подножию холма, на узкую грязную пешеходную дорожку, которая бежала вдоль озера, далеко от моего дома. Я не оглядывался назад. Он шагал широкими шагами, и пончо болталось у его ног. Мы шли девять или десять минут мимо озера, общественных теннисных кортов, через покрытую гравием стоянку. Ни один из нас не произнес ни слова, пока парк не остался за маленьким холмом. В узком переулке стояли скромные дома. Одни дворы были замусорены детскими игрушками, другие были безупречно чистыми.

   – Я собираюсь рассказать тебе одну историю, – наконец проговорил Макс выкатив на меня глаза. – Это важно, так что слушай внимательно. Я расскажу тебе о моих руках. – Он поднял их и затем опустил вдоль тела – они были грязными, но на фоне красного пончо казались бледными.

   – Помнишь, ты спрашивал меня прежде? Теперь я расскажу.

   – Почему теперь?

   – У меня есть свои причины. А сейчас заткнись. Никто в этом городе не слышал моей истории, и мне нелегко говорить о ней.

   – Хорошо.

   – Я получил их во Вьетнаме, – сказал он, подразумевая свои руки. – Я был обычным парнем, ничем не отличающимся от других. Нас схватили, когда мы были в карауле, и мы потеряли почти всех. Не многие уцелели. Я получил автоматную очередь в ногу и попал в концентрационный лагерь, в северо-вьетнамский лагерь. Полковник, Начальник лагеря, думал, что я знаю больше, чем говорю.

   Я видел, как дергались его руки.

   – То ли это заводило его, то ли он был полным ничтожеством. В конце концов, это действительно не имеет значения. Он работал со мной в течение нескольких недель, изуродовал мне руки, а потом бросил в яму на пять лет. Я буквально умирал там. – Голос Макса стих. – Пять проклятых лет, – сказал он снова и замолчал. Мыслями он находился сейчас очень далеко.

   – Пять лет в тюремной камере, – произнес я в пустоту, пробуя представить себе это. Когда он ответил, в его голосе была горечь.

   – Не было никакой тюремной камеры, черт возьми. Это была грязная клетка восемь футов шириной. Пять лет, дружище. Они выпускали меня два раза в месяц. Остальное время я мог только спать, испражняться или прохаживаться. Главным образом, я прохаживался. Четыре шага и поворот. Четыре и поворот. – Он посмотрел на меня. – Я не могу находиться в закрытом пространстве, Ворк. Именно поэтому я все время хожу. Когда стены близко от меня, я просто выхожу наружу. Потому что никогда не мог позволить себе этого прежде. – Он жестикулировал своими изуродованными руками, показывая на деревья, небо, на все вокруг. – Вам никогда не понять, каково это. – Он закрыл глаза.

   Я кивал, думая, что в один день смогу хорошо почувствовать это.

   – Но почему вы мне рассказываете об этом? – спросил я.

   Макс открыл глаза, и я видел, что он не был сумасшедшим. Замученным и растерзанным, но не сумасшедшим.

   – У меня проблемы с властью, – вымолвил он. – Понимаешь? Я не выношу вида униформы. И полицейские ничего не сделали, чтобы заставить меня относиться к ней иначе. Они уж точно не относятся ко мне с должным уважением. – Усмешка расколола его лицо. – Я не могу разговаривать с полицейскими. И не буду. Понимаешь?

   Я понял, но меня его слова не убедили. Какое это имело отношение ко мне? Я спросил его. Он не сразу ответил. Вместо этого повернулся и пошел. Я поспешил за ним.

   – Вы видите, как я гуляю, – сказал он. – Все время. В любую погоду. Днем и ночью. Неважно. Стены близко, и я хожу, потому что должен.

   Мы повернули направо, на опрятную улицу, где у каждого дома был свой шарм. Макс остановился перед одним – маленьким коттеджем с зеленой травой и живой изгородью, которая с двух сторон отделяла его от соседей. Дом был желтого цвета с синими ставнями и парой кресел-качалок на переднем крыльце. Розы обвивали решетку, которой был огорожен каменный дымоход. Я посмотрел на Макса, внезапно поняв, насколько высоким он был.

   – Я говорю с тобой, потому что не пойду к полицейским. Твой отец убит в ночь после Дня Благодарения, правильно? Шел дождь.

   Я кивнул, и в моем животе появилось странное ощущение.

   – И его тело нашли в Таун-молле, том, что опустел? Где протекает ручей под стоянкой для автомобилей?

   – Что… – начал я, но он мне не отвечал. Выглядело так, будто он говорил сам себе, не сводя с меня глаз, столь горячих, что я мог чувствовать их жар.

   – Я рассказываю тебе эту историю, потому что ты понимаешь. Это важно.

   – Что важно? – не понял я.

   – Я рассказываю тебе, поскольку не думаю, что ты убил того человека.

   Неприятное ощущение в моем животе разрасталось, жаром охватило все мои члены, начало покалывать в пальцах.

   – Что вы говорите?

   – Я все время гуляю. Иногда по дорогам. Иногда в парке. – Пауза. Я понял, что схватил его за руку, но он даже не заметил этого. – Я помню ту ночь из-за дождя и потому, что это происходило сразу после Дня Благодарения. Было поздно, после полуночи. И я увидел автомобили около молла. Там никогда нет ночью автомобилей. Это темное место, где могут слоняться бездельники, наркоманы. Однажды я видел там драку, давным-давно, но никогда не замечал автомобилей. Не так поздно.

   Мое сердце сильно стучало, губы пересохли. Что он говорил? Я глядел на его толстые грязные линзы, пытаясь найти за ними что-нибудь.

   – Вы слышали что-нибудь? – спросил я. – Видели что-нибудь? Что? – Я сообразил, что больно сжал ему руку, так сильно, что сам почувствовал боль, но он не сделал ни малейшего движения. Я расслабил руку.

   – Возможно, это важно. Возможно, нет. Не знаю. Но думаю, что полицейские должны знать. Кто-то обязан им сообщить.

   – Сообщить что? – Это был почти крик.

   – Я видел, как кто-то вышел из молла той ночью, быстро, но не бегом. Этот человек передвигался мимо автомобилей и бросил что-то в водосточную канаву, затем сел в один из автомобилей и уехал.

   – В прошлом году, – уточнил я. – Ночь после Дня Благодарения. Вы видели, что вышел человек из Таун-молла, бросил что-то в водосток и затем уехал в автомобиле?

   Макс пожал плечами.

   – Так я и сказал.

   – Вы видели, на кого этот человек был похож?

   – Нет.

   На меня нахлынула волна облегчения. Он не мог узнать Джин.

   – Было темно, шел дождь, и этот человек находился далеко, к тому же был в пальто и шляпе. Весь темный. Но я не думаю, что это был ты.

   Я выпустил его руку, но он не обратил на это никакого внимания.

   – Почему не я?

   – Тот человек был ниже. Среднего роста. Ты слишком высокий.

   – Мужчина или женщина?

   – Кто может сказать? Могло быть так или иначе.

   – Но вы уверены, что это был не я?

   Макс снова пожал плечами.

   – В течение многих лет я видел тебя. Ты никогда ничего не делаешь. Сидишь на своем крыльце и пьешь пиво. Я знал многих убийц, видел много мертвых людей, я не считаю, что ты способен убить человека. Но это только мое мнение.

   Мне следовало обидеться, но я не чувствовал обиды. Он был прав. Несмотря на свое образование, женитьбу и юридическую практику, я никогда ничего не делал. Я катился.

   – Во что тот человек был одет? – спросил я.

   – На нем была темная одежда. Шляпа. Это все, что я могу сказать.

   – Как насчет автомобилей? Вы можете сообщить мне что-нибудь о них?

   – Один большой. Один не очень. Не черный, я думаю. Но оба темные.

   Я думал в течение минуты.

   – В каком автомобиле уехал этот человек?

   – В меньшем. Мне жаль, что я не могу сообщить подробности. Они стояли в стороне, и я действительно не обращал внимания.

   – Что случилось с большим автомобилем?

   – Этот находился все еще там, когда я уходил. Я просто гулял, не останавливаясь. Через два дня я проходил тем же самым местом, но автомобиля там не было.

   – Что этот человек бросил в коллектор, Макс? Вы видели?

   – Нет, но я предполагаю то же, что и ты. Когда человек бросает что-нибудь в канаву, значит, это то, что не должно быть найдено. Газеты говорят, что полицейские ищут оружие, которым убили твоего отца. Думаю, если ты посмотришь в водосточную канаву, возможно, найдешь его там. Но это просто мои слова.

   Я видел все это его глазами. Словно сам находился там Конечно, это было оружие. И если бы полицейские нашли его? Игра закончилась бы. Когда они нашли Эзру в Таун-молле, это было достаточно плохо, но оставались воспоминания о том ужасном дне, который случился очень давно. Это был туннель, горло, и я должен был идти туда доставать оружие, прежде чем это сделают полицейские. Прежде чем Макс решит, что должен сообщить еще кому-нибудь. Боже, помоги мне.

   – Вы правильно сделали, что рассказали мне, Макс. Спасибо.

   – Ты собираешься сообщить полицейским?

   Я не мог лгать ему в лицо, поэтому выдал ему ту правду, какую мог.

   – Я сделаю все, что следует. Спасибо.

   – Мне надо было рассказать тебе. – В голосе Макса появилось что-то недосказанное. Я повернулся к нему, пока нас пропускал автомобиль. Его глаза задержались на этом автомобиле, и он наблюдал за ним, пока тот не уехал; тогда он посмотрел вниз на меня.

   – Я прожил в этом городе девятнадцать лет, Ворк, почти двадцать. Вероятно, прошел десять тысяч миль за это время. Ты единственный человек, кто попросил меня пойти вместе… единственный, кто захотел поговорить со мной. Это не кажется тебе чем-то важным, но это кое-что означает для меня. – Он положил покалеченную руку на мое плечо; его глаза твердо смотрели в мои. – Сейчас мне нелегко об этом говорить, но это должно быть сказано.

   Меня тронула его искренность, и я понимал, что мы шли по нашим собственным мучительным дорогам в этом городе. Они были разными, наши дороги, но, возможно, похожими в своем одиночестве.

   – Вы хороший человек, Макс, я рад, что мы встретились. – Я протянул ему руку, и на сей раз он пожал ее. Итак, пошли, – сказал я. – Давайте погуляем. – Я стал поворачиваться, но он не последовал за мной.

   – Это то место, где я останавливаюсь, – заметил он. Я осмотрелся вокруг на пустынной улице.

   – Где?

   Он показал на желтый коттедж.

   – Вот мой дом.

   – Но я думал… – К счастью, я остановился. – Это прекрасный дом, Макс.

   Он рассматривал свой дом, как будто ища какой-то изъян, и затем, не обнаружив ни одного, оглянулся на меня.

   – Моя мать оставила его мне, когда умерла. С тех пор я здесь. Пойдем внутрь. Захватим пару бутылок пива и посидим на крыльце.

   Я стоял расслабленный и спокойный, смущенный всеми теми годами, когда я видел его проходящим мимо моего дома, и всеми предположениями, которые тогда делал. В некотором смысле я не лучше Барбары, и этот факт унижал меня.

   – Макс?

   – Да. – Его лицо, искривленное в улыбке, больше не выглядело столь ужасным.

   – Я могу попросить об одолжении? Это важно.

   – Валяй. Я мог бы даже сказать, пожалуйста. – Другая улыбка.

   – Если что-нибудь случится со мной, мне хотелось бы, чтобы вы забрали моего пса. Позаботьтесь о нем. Берите его с собой гулять.

   «Это была бы хорошая жизнь», – подумал я.

   Макс посмотрел на меня внимательно, прежде чем ответить.

   – Если что-нибудь случится с тобой, – произнес он с большой торжественностью, – я буду заботиться о твоем псе. Мы – друзья, правильно?

   – Да, – сказал я, имея в виду именно это.

   – Тогда хорошо. Но ничего не случится. Ты сообщишь полицейским об оружии и будешь заботиться о своем псе сам. Теперь давай. Я купил пиво только ради тебя.

   Так что мы сидели на переднем крыльце его дома, смотрели на опрятные лужайки к потягивали пиво из бутылки Мы говорили о разном несущественном, и в течение того краткого времени я не был одинок, как, думаю, и он тоже.

Глава 19

   Боун спая в грузовике, свернувшись под лучами солнца. Одного взгляда на холм оказалось достаточно, чтобы понять, что дом пуст, но я не смог бы в него войти. Поэтому я отправился в офис. Он все еще был офисом Эзры, и я подумал, что легче начинать именно там.

   Было чуть больше четырех часов, улицы были пусты и тротуары тоже. Я вошел через черный ход и сначала увидел свой офис. Ящики были выдвинуты, картотека выпотрошена. Судебные дела, личные документы, все остальное. Моя финансовая информация, медицинские отчеты, фотографии. Даже личный дневник, который я написал однажды при свете луны. Вся моя жизнь! Я задвигал ящики на место, и они издавали хлопающие звуки, подобно треску пальцев в тихом здании. Окинув взглядом разоренную комнату, я увидел, что полицейские поддерживали себя спиртными напитками из моего холодильника. Банки и обертки от конфет до сих пор валялись на маленьком поцарапанном столе, в комнате воняло сигаретами. Я сгреб мусор и яростно бросил его в полиэтиленовый пакет. Очистил половину комнаты от грязи, затем бросил мешок на пол. Все не имело никакого смысла.

   Я пошел наверх в офис Эзры. Там тоже был беспорядок, но я не обратил внимания на грязь и направился прямо к углу ковра, под которым был скрыт сейф. Взявшись за край, я оттащил ковер. Все выглядело без изменений: две продавленные половицы держались на четырех гвоздях, два из которых аккуратно вошли в древесину, а два других были согнуты.

   Полицейские не обнаружили этого места, чему я был несказанно рад. Если у кого и было право сокрушить последнюю тайну старика, так это у меня.

   Молоток-гвоздодер лежал на том месте, где я его оставил, и я воспользовался им, чтобы вытащить гвозди. Согнутые вышли, но другие два не поддались. Гвоздодер почти вошел в трещину между половицами, я сильным рывком поднял их с животным визгом и склонился над сейфом. Хэнк велел мне подумать о том, какие события представляли важность для Эзры, если я собираюсь открыть сейф без слесаря. Итак, я стал усиленно думать о мертвеце, которого судьба сделала моим отцом.

   Что было для него важным? Простой вопрос Власть. Вес в обществе. Выдающееся положение. Все это в конце концов сводилось к деньгам.

   В центре дома моего отца стоимостью миллион долларов находился его кабинет, и там на столе стояла одна-единственная фотография в рамке. Она была там всегда – как напоминание и побуждение к деятельности. Сколько раз я заставал отца пристально вглядывавшимся в нее? На снимке был он – такой, какого он стремился похоронить, но все же не мог. В глубине своего сердца, несмотря на ошеломляющие успехи, мой отец так и остался неряшливым мальчиком с содранными коленками. Темные глаза никогда не менялись. И родился в комфорте, и мы оба знали, что мне недостает его голодного детства. Тот голод сделал его сильным, но и жестоким. Жестокость была достоинством, и нехватка этого мне являлась для него безусловным доказательством тот что он вырастил слабака. Поэтому там, где я искал смысл, во искал власть. Его жизнь была определенным подъемом к вершине, но все сводилось к деньгам, они были фундаментом Деньги позволили приобрести самый лучший в окрестности дом. Деньги давали возможность покупать автомобили оплачивать свиту и финансировать политические кампании Это был инструмент, рычаг, и' он использовал его, чтобы перевернуть мир и манипулировать людьми. Я думал о своей карьере, зная, что выбрал легкий маршрут. Эзра подкупил меня. Возможно, он купил бы нас всех, если бы не Джин. Для нее нагрузка оказалась слишком тяжела, и она сломалась под ее весом. Так в конце концов Эзра заплатил эту цену.

   Я изучал сейф. Я обнаружил его случайно, мог бы прожить остаток жизни, не подозревая о его существовании, и все же оно давило на меня своим грузом.

   Деньги и власть.

   Я вспомнил первый миллион долларов моего отца – вознаграждение жюри. Мне было десять, и он повез всю семью в Шарлотт, чтобы отпраздновать это событие. Я до сих пор вижу его с сигарой в зубах, гордо заказывающим лучшую бутылку вина в ресторане, и то, как он обратился к матери.

   – Теперь ничто не сможет меня остановить, – сказал он. И я помнил также лицо матери, ее растерянность.

   Она обняла Джин, и, взглянув назад, я понял, что она напугана.

   Тот приговор был вынесен. Это было самое большое вознаграждение жюри в истории графства Рауэн, и пресса сделала моего отца известным. После этого люди приходили на судебный процесс ради Эзры Пикенса.

   И Эзра оказался прав. Ничто не могло остановить его. Он был знаменитостью, иконой, и его эго росло вместе с известностью и благосостоянием. После этого все изменилось для него.

   И для нас тоже.

   Я все еще помнил дату приговора. В тот день Джин исполнилось шесть.

   Я набрал дату на клавиатуре. Ничего. Я положил на место половицы и прибил четырьмя новыми гвоздями. На это ушло время, но гвозди погружались в древесину прямо и аккуратно. Я расстелил ковер со вздохом и отвернулся.

   Это было бы слишком легко.

   Я ходил по офису, задвигая ящики, выключая свет, и уже собирался уходить, когда зазвонил телефон. Я долго не реагировал на звонок.

   – К черту все великодушие! – Это была Тара Рейнолдс, звонившая из своего офиса в «Шарлотт обсервер». – Мой редактор собирается все вычеркнуть.

   – О чем вы говорите, Тара?

   – Вы видели «Солсбери пост»? – В отличие от «Обсервера», эта газета выходила в полдень. Она появилась меньше часа назад.

   – Нет.

   – Хорошо, вам следует приобрести экземпляр. Вы там в новостях на первой полосе, Ворк, и это долбанная несправедливость, вот что это такое. Я разбила себе задницу на вашей истории, все установила, и теперь все поломалось из-за какого-то идиота из «Пост», которому поступил звонок о том, что в вашем офисе полицейские. Он прошелся туда, чтобы взять вашу фотографию.

   Мой голос был холоден.

   Извините, что беспокою вас.

   – «Полиция обыскивает дом, офис сына убитого адвоката». Вот такой заголовок. Помещена ваша фотография, где вы стоите с окружным прокурором перед своим офисом.

   – Это было четыре часа назад, – прокомментировал я.

   – Да, хорошие новости разлетаются быстро. Короткая статья. Хотите, чтобы я прочла ее вам?

   Итак, история приняла официальный оборот. У «Пост» пятьдесят тысяч подписчиков. Через двадцать четыре часа информация была бы в «Обсервере», у которого около миллиона читателей. Странно, но я чувствовал себя спокойно. Как только теряешь свою репутацию, озабоченность приобретает более конкретную форму: жизнь или смерть – свобода или тюрьма. Все другое блекнет.

   – Нет, – сказал я. – Я не хочу, чтобы вы читали мне ее. У вас была еще какая-то причина звонить мне, кроме желания окончательно испортить мне день?

   – Да Я хочу, чтобы вы оценили меня. Поскольку сейчас я единственная, кто приносит какую-нибудь пользу.

   – Оценить что? – спросил я с горечью.

   – Новости. С прежним условием: вы не сообщаете никому, где это услышали, а я получаю эксклюзив, когда это будет сказано и сделано.

   Я помолчал. Внезапно появилась раскалывающая головная боль. Ничего из этого не вышло бы.

   – Вы должны где-нибудь еще побывать? – саркастически спросила Тара. – Если так, просто скажите мне, и я ухожу. Я не играю в игры.

   – Никаких игр, Тара. Мне необходима одна секунда. Был трудный день.

   Должно быть, она уловила отчаяние в моем голосе.

   – Эй, я понимаю. Я быстро схватила суть дела – надругательство над личностью тяжести А. Извините.

   В ее голосе не слышалось особого сожаления, и мои слова были краткими и язвительными:

   – Это хорошо. Вы используете меня. Я использую вас. Нет причин для того, чтобы принимать все на свой счет. Правильно?

   – Именно так, – отозвалась она рассеянно. – Вот мои новости: полиция вычислила, почему Ваш отец оказался в том старом молле.

   – Что?

   – Точнее: они вычислили, как именно он оказался там.

   – Что вы имеете в виду?

   – Собственность переходила в другие руки в связи с лишением владельца права выкупа закладной. Ваш отец должен был представлять банк. У него были ключевые позиции по этой собственности.

   Меня это удивило. Хотя я многого не знал о клиентуре отца, но о судебном деле должен был хотя бы кое-что знать.

   – Кто владел собственностью? – поинтересовался я.

   – Я проверяю. Все, что я знаю сейчас: это была группа инвесторов, одни местные, другие нет. Они выкупили молл несколько лет назад, когда его должны были уже сворачивать. Вколачивали миллионы в реконструкцию, но арендаторы так никогда и не появлялись, Это оказались «геморрагинные»[6] деньги, когда банк наконец резко сократил ассигнования.

   – Есть ли какая-нибудь вероятность связи? – спросил я. – Копаются ли в этом полицейские?

   – Не думаю.

   – Серьезно? Эзра препятствовал миллионным операциям, его убили на этой территории, и полицейские не видят связи?

   Я услышал, как Тара прикурила сигарету, делая паузу прежде чем ответить.

   – Зачем им это, Ворк? У них есть свой человек.

   Она выдохнула, и я представил себе ее морщинистые губы и ярко-розовую помаду на них.

   – Они не видят связи, – повторил я. – Еще нет.

   – Ладно, это будет у меня во второй части новостей.

   Я почувствовал беспокойство.

   – Что?

   – Дело в том, что они нашли кое-что в вашем доме, что будет вам инкриминировано.

   – Это невозможно, – возразил я.

   – Я просто сообщаю вам то, что слышала.

   – Но… Вы должны знать больше.

   – Неужели, Ворк? Только эта Миллз приблизилась к оргазму – цитирую свой источник.

   Я подумал о всех тех людях, которые побывали в моем доме, после того как исчез Эзра, – на вечеринках, ужинах или случайно. Джин приходила один или два раза, Алекс. Даже окружной прокурор. Боже, половина города прошла через наши двери за прошедшие полтора года. О чем, черт побери, Тара говорит?

   – Вы ничего не скрываете от меня, не так ли? – спросил я. – Это важно.

   – Я сказала вам все, что знаю. Это сделка. – Еще один длинный выдох, и я знал, что у нее было кое-что еще. – Вы мне все сказали? – наконец проговорила она.

   – Что вы хотите знать?

   – Все возвращается к оружию, Ворк. Они хотят найти орудие убийства. У вас есть какие-нибудь мысли на сей счет?

   Я представил лицо Макса и ощутил сырость того туннеля. Запах грязи вперемешку с бензином, и внезапно я стал задыхаться. На мгновение забылся.

   – Никакого намека, – наконец вымолвил я.

   – Не хотите ли сделать заявление? Я с удовольствием представила бы вашу версию этой истории.

   Я думал о Дугласе.

   – Это было бы преждевременно, – возразил я.

   – Позвоните мне, если передумаете.

   – Вы будете первой.

   – Вы хотите сказать – единственной.

   – Правильно.

   Она сделала паузу, и я почти чувствовал запах сигаретного дыма; она любила ментоловые таблетки.

   – Слушайте, – сказала она. – В действительности я вовсе не холодная стерва. Просто за тридцать лет научилась паре вещей: например, никогда не принимать близко к сердцу истории, которыми занимаюсь. Тут нет ничего личного. Я просто должна сохранять дистанцию. Это вопрос профессионализма.

   – Успокойтесь, вы очень профессиональны, – заверил ее я.

   – К сожалению, мой профессионализм не востребован. – Возможно. Но я, кажется, окружен сегодня одними профессионалами.

   – Все наладится, – сказала она, но мы оба знали правду. Невинные люди попадали в тюрьму, и хорошие парни харкали кровью.

   – Будьте осторожны, – попросила она, и это был тот момент, когда она говорила то, что подразумевала.

   – Хорошо. Вы тоже.

   На линии все смолкло, и я положил трубку на рычаг. Все вдруг оказалось не таким ясным, как я полагал. Почему той ночью Эзра отправился в этот заброшенный молл? Только что умерла его жена. Его семья трещала по швам.

   Кто звонил ему и что было сказано в той тихой беседе? Ведь было уже за полночь. Пошел ли он сначала в офис и если так, то зачем? Мой отец ездил в черном «линкольне», так что большой темный автомобиль, который видел Макс, был, вероятно, автомобилем Эзры, но чей еще там находился? У Джин был темный автомобиль, как и у тысячи других людей в городе. Может, я ошибся? Могла ли быть другая причина смерти моего отца? Я вернулся к уродливой действительности – к той, которой избегал, потому что просто не хотел видеть ее. Старый молл находился меньше чем в миле отсюда. Он был почти полностью разрушен, но место для стоянки автомобилей осталось нетронутым, поскольку там проходил низкий сырой туннель. Если Макс прав и убийца бросил оружие в ливневый коллектор, тогда оно все еще должно лежать там, подобно тем мрачным воспоминаниям, что осквернили мои мечты, если не всю мою жизнь. Мне следовало возвратиться, чтобы найти то, что осталось от последнего вздоха моего отца, но я не знал, мог ли это сделать. Однако выбора не было. Я узнаю, было ли это оружие Эзры. Тогда я смогу распорядиться им так, чтобы Миллз никогда не использовала его против Джин. А если это было не его оружие? Если все-таки я ошибся и это не моя сестра нажала на спусковой крючок?

   Я подумал о Ванессе, вспомнил ее лицо таким, каким видел в последний раз. Она прогнала меня, проливая слезы на плече другого человека. Смогла бы она сделать шаг навстречу, если бы я попросил? Сделала бы она заявление, чтобы освободить меня?

   Я верил, что так и будет. Несмотря на боль, которую я ей причинил. Она была хорошей женщиной. На моих часах было почти пять. Я взглянул на разгром, учиненный в моем офисе, и в какой-то момент передумал делать уборку, – это уже была не моя жизнь, и я запер офис, оставив место нетронутым. По небу плыли разорванные облака, и сквозь них просачивался унылый свет. Люди покидали свои офисы, собирали вещи и отправлялись домой, к тем же самым мечтам, которые так много когда-то значили для меня.

   Никто со мной не разговаривал. Никто не поднял в знак приветствия руку. Я приехал домой и поставил машину под высокими стенами с облупившейся краской, около таких же бесцветных, словно присыпанных песком окон. Когда я наконец вошел внутрь, это походило на прогулку по открытой ране. Наша кровать была раздвинута, мой стол распотрошен, и по всему этажу валялась одежда. В каждой комнате я наблюдал ту же картину, но в последней было хуже всего. Я закрыл глаза и увидел Барбару, с ее самодовольной улыбкой, когда она оставила меня на подъездной дороге.

   Я блуждал по дому, прикасаясь к некоторым личным вещам, потом перебрался в кухню и достал бутылку бурбона и стакан. Усевшись за кухонным столом, я опустошил полстакана, прежде чем увидел то, что лежало прямо передо мной на столе. Я стукнул стаканом по столу так сильно, что оставшийся бурбон вынесло словно взрывом из стакана, и он разлился мокрой дутой по газете, которую Миллз так тщательно разложила специально для меня.

   Это была «Пост Солсбери», и я там был на первой странице. Не заголовок стад причиной моего гнева, а то, что Миллз положила газету так, чтобы я не мог не заметить ее. Все было рассчитано на то, чтобы причинить мне боль. Миллз поймала меня дома, застала врасплох и располосовала меня газетой за пятьдесят центов.

   Мой стакан разлетелся вдребезги, ударившись о стену. Затем я вскочил на ноги.

   У автора не было многих фактов, но они читались между строк. Под следствием оказался сын погибшего богатого адвоката. Он одним из последних видел убитого живым и согласился пойти на место преступления. На кону было завещание: пятнадцать миллионов долларов.

   Не много, подумал я, но более чем достаточно, чтобы общество распяло тебя на кресте. И скоро они добудут кучу незавидной информации, которую выведают у соседей или коллег.

   Я опять посмотрел на газету и, будто увидел будущие заголовки:

«МЕСТНЫЙ АДВОКАТ ПОДВЕРГСЯ СУДЕБНОМУ ПРЕСЛЕДОВАНИЮ…
ОБВИНЕНИЕ ОТДЫХАЕТ…
ЖЮРИ НАЗЫВАЕТ ВИНОВНОГО В ДЕЛЕ ОБ УБИЙСТВЕ ПИКЕНСА…
ВЫНЕСЕНИЕ ПРИГОВОРА СЕГОДНЯ…»

   Зазвонил телефон. Я схватил трубку.

   – Что! – дико и коротко рявкнул я.

   Сначала стояла тишина, и я подумал, что там никого нет. Но потом я услышал влажный сопящий шум и сдерживаемое рыдание.

   – Привет, – сказал я.

   Крик. Рыдание. Беспомощный шепот, который поднимался до такой острой и высокой ноты, что я не мог себе и представить. Я слышал тупые и ритмичные удары и понял, что это была Джин, которая то ли билась головой о стену, то ли в отчаянии сильно раскачивалась в своем кресле. Мои собственные проблемы отступили куда-то далеко.

   – Джин, – произнес я. – Все хорошо. Успокойся.

   Я слышал сдавленное дыхание, как будто ее легкие морили голодом, перед тем как набраться храбрости для одного последнего большого усилия. Воздух ворвался в них, и, когда он выходил, прозвучало мое имя, но так слабо, что я его едва услышал.

   – Да. Это я. У тебя все хорошо? – Я пытался быть спокойным, но Джин никогда не говорила так плохо, и я представил, как по полу растекается ее кровь или бьет струей в горячий розовой воде. – Поговори со мной, Джин. Что такое? Что случилось?

   Более влажное сдавленное дыхание.

   – Где ты? – настаивал я. – Ты дома?

   Она снова произнесла мое имя. Проклятие. Благословение. Мольба. Возможно, все вместе. Потом я услышал другой голос, голос Алекс, но он звучал отдаленно.

   – Как дела, Джин? – Прозвучали быстрые шаги по деревянному полу, они ускорялись, становились громче. – С кем ты разговариваешь? – Джин не ответила. Даже ее дыхание остановилось. – Это Ворк, да? – требовательно спросила Алекс, ее голос повышался, а я все сильнее сжимал трубку в руке словно топор. – Дай мне телефон. Дай сюда.

   Потом на линии появилась Алекс, и я мне захотелось достать ее и избить.

   – Ворк?

   – Передай трубку Джин! Сейчас же, будь ты проклята!

   – Я знала, что это ты, – сказала она невозмутимым голосом.

   – Алекс, я говорю настолько серьезно, что ты не можешь себе представить. Я хочу поговорить с сестрой и немедленно!

   – Это последнее, что тебе необходимо немедленно.

   – Не тебе решать.

   – Джин слишком расстроена, чтобы понимать, что делает.

   – Это не твое дело.

   – Чье тогда? Твое?

   Я промолчал, и в этот момент услышал плач Джин. Я чувствовал себя ужасно беспомощным.

   – Ты знаешь, через что она прошла; Алекс. Ты знаешь ее историю. Ради Бога, она нуждается в помощи.

   – Да, нуждается, но не в твоей. – Я попытался возразить, но Алекс прервала меня. – Позволь мне прояснить одну вещь. Джин расстроена, потому что увидела твою фотографию в газете, ты – тупое дерьмо. Там черными буквами написано, что ты причастен к убийству ее отца. Теперь понятно, почему она расстроена?

   Тогда до меня дошло. Я понял. Статья снимала обвинение с Джин. Она убила отца, а на ее брата возлагалась вина за это. Неудивительно, что ее раздирало на части. Такое могло случиться с ней – в тот день она говорила с детективом Миллз, – но реальность оказалось иной, и это ее разрывало. Открытие поразило меня. Я был вне себя и знал, что сейчас мог причинить ей больше вреда, чем помочь. Бедная Джин. Что еще она должна вынести?

   – Если с ней что-нибудь случится, Алекс, ты за это ответишь.

   – Теперь я вешаю трубку. Не приезжай сюда.

   – Передай ей, что я ее люблю, – сказал я, но Алекс уже исчезла. Я опустил трубку телефона и продолжал сидеть за столом в дальнем углу кухни, уставившись в стену, а затем опустил голову на руки, как в колыбель. Казалось» рушится все, и я думал о том, какую еще печаль может принести этот нескончаемый день.

   Когда я поднял взгляд, то увидел бутылку бурбона. Я дотянулся до нее и стал пить прямо из горлышка. Горячий ликер пьянил, и я пил слишком много, до отупения. Закрыв глаза от обжигающего ощущения, утирая что-то похожее на слезы, я услышал едва доносившийся тихий стук по стеклу в двери гаража. Я посмотрел испуганно и увидел лицо доктора Стоукса. Я пристально вглядывался в него, и он открыл дверь. Стоукс был в льняном пиджаке в полоску, белой рубашке и джинсах. Его белые волосы были аккуратно причесаны.

   – Я не буду спрашивать, вовремя ли я пришел, – заявил он. – Не возражаешь, если я войду?

   У него было доброжелательное лицо, морщинистое, теплое и искреннее, и я кивнул. Он вошел, осторожно ступая и проходя через узкое пространство, дверь тихо закрылась за ним. Он прижался спиной к ней, заложив руки за ремень и медленно оглядывая кухню, но это было короткое путешествие. Немного больше времени он потратил на меня.

   – Где вы держите стаканы? – спросил он. Доктор был величествен и изящен. Я указал на шкаф, сомневаясь в способности собственного голоса. Стоукс прошел дальше в кухню и остановился рядом с мной. Я думал, что он протянет мне руку или похлопает по спине. Вместо этого он дотянулся до газеты, свернул ее и проследовал дальше. Он переступил через осколки разбитого стакана и наполнил два новых стакана, положив лед. – У тебя нет случайно имбирного эля? – поинтересовался он.

   – Под стойкой бара, – ответил я, поднимаясь.

   – Сиди, Ворк. Ты наклюкался. – Он возвратился к столу. – Тебе нравится имбирный эль с бурбоном?

   – Конечно. Да. – Я остался стоять. Все было настолько прозаичным, что не воспринималось как реальность.

   Он снова стал рассматривал меня, когда закончил приготовление напитков.

   – Собираешься сжечь свои внутренности, пьешь прямо из бутылки? – Он вручил мне стакан. – Почему бы нам не пойти в кабинет?

   Мы прошли через холл в кабинет – маленькую комнату, отделанную темным деревом, с зелеными стенами и кожаными креслами-близнецами с двух сторон холодного камина. Я зажег несколько ламп, чтобы место не казалось таким мрачным. Доктор Стоукс сидел напротив меня и потягивал бурбон.

   – Я бы не пришел, будь Барбара здесь, – проронил он и поднял одну ладонь вверх. – Но…

   – Она ушла, – сказал я.

   – Как оказалось.

   Несколько секунд мы пили в тишине.

   – Как поживает ваша жена, Стоукс? – спросил я, зная, насколько абсурдно звучит мой вопрос.

   – Прекрасно, – ответил он. – Она играет в бридж.

   Я посмотрел в глубь холодной коричневой жидкости, которой был наполнен мой стакан.

   – Она была дома, когда полиция прибыла сюда?

   – О да. Она все это видела. Трудно пропустить, действительно. Их было так много, и пребывали они здесь столь долго. – Он сделал глоток. – Я видел тебя в твоем грузовике, внизу у озера. Сердцем я был с тобой, мальчик. Я неловко себя чувствую, оттого что не спустился, но в то момент этого нельзя было делать.

   Я улыбнулся старому джентльмену и его сдержанному высказыванию.

   – Из меня была бы плохая компания, да.

   – Мне жаль, что такое случается, Ворк. Ради чего все это? Я не верю, что ты это сделал, ни одной секунды. И я хочу, чтобы ты знал: если мы можем чем-нибудь помочь, ты должен только сказать нам об этом.

   – Спасибо, сэр.

   – Мы твои друзья. Мы всегда будем твоими друзьями. Я кивнул в знак благодарности за эти слова, и мы смолкли на мгновение.

   – Ты когда-либо встречался с моим сыном Уильямом? – спросил доктор Стоукс неожиданно.

   – Он кардиолог в Шарлотт. Я встречал его. Но вот уже лет пять мы не виделись.

   Доктор Стоукс глянул на меня, а затем в свой стакан.

   – Я люблю своего мальчика, Ворк, больше жизни. Он моя гордость и радость.

   – О'кей.

   – Потерпи меня сейчас. У меня еще не наступило старческое слабоумие. История движется, и в этом есть послание – О'кей, – повторил я, озадаченный.

   – Когда мы с Мэрион впервые приехали в Солсбери, я сразу же открыл офис в Джонс Хопкинсе. Во многих отношениях я был полным идиотом, но в то время не догадывался об этом. Я любил медицину. Я любил все, что ее касалось. И я был нетерпелив, ты понимаешь, стремясь создавать клиентуру. Мэрион мечтала о том, чтобы у нас была семья. Она терпела мое постоянное пребывание в офисе, но она так же стремилась к семье, как я к своей карьере, и у нас появился сын.

   – Уильям, – заявил я во внезапной тишине.

   – Нет, – не сразу отреагировал доктор Стоукс. – Не Уильям. – Он сделал еще глоток, осушив стакан полностью, до самого тающего льда. – Майкл родился в пятницу, в четыре утра. – Он смотрел на меня. – Ты никогда не знал Майкла. Он родился задолго до твоего рождения. Мы любили этого мальчика. Он был прекрасным ребенком. – Стоукс засмеялся ожесточенным смехом. – Разумеется, я видел Майкла только урывками. Общий обед несколько раз в неделю. Иногда сказка перед сном, В субботу в полдень прогулки там, в парке. – Он махнул головой в сторону парка, который мы так хорошо знали. Я Я работал очень много, не замечая времени. Я любил его, ты понимаешь, но я был занят. У меня была процветающая хирургическая практика. Обязанности.

   – Я понимаю это, – сказал я, но он, кажется, не слышал меня. Он продолжал, не останавливаясь.

   – Мэрион, разумеется, хотела еще детей, но я сказал «нет». Я все еще выплачивал долг за медицинскую школу, и времени у меня доставало только для одного ребенка, который уже был. Я был просто слишком занят. Мне трудно об этом говорить, но так было. Мэрион это не понравилось, представь себе, но она согласилась.

   Я следил за движением теней на лице доктора Стоукса, за тем, как он вертел стакан в своих сморщенных тяжелых пальцах, наблюдая движение жидкости в кубиках льда. – Майклу было три с половиной года, когда он умер. За семь месяцев его убил рак. – Он посмотрел на меня, и я увидел, что его глаза были сухими. Это не избавляло от боли. – Тебе не нужны подробности, Ворк. Достаточно сказать, что нам было так плохо, что трудно даже представить. Никому не пожелаешь пережить такого. – Он покачал головой и сделал паузу. Когда он заговорил, его голос звучал слабо. – Но если бы Майкл не умер, у нас никогда не появился бы Уильям. Об этом тоже трудно говорить, но очень долго мне казалось, будто это была сделка. Теперь Майкл остался в памяти неисполненным обещанием, но Уильям реален. Я не могу представить, какой была бы моя жизнь. Возможно, лучше. Я никогда не узнаю об этом. Знаю единственное: у меня есть сын, и я не могу отделить его от своей жизни.

   – Я не понимаю, зачем вы рассказываете мне это, доктор Стоукс.

   – Неужели?

   – Сожалею. Но я сейчас не могу ясно рассуждать.

   Он наклонился и положил руку мне на плечо. Я ощутил жар его руки и напряжение в глазах.

   – Ад не вечен, Ворк. Всегда остается надежда. Вот чему научила меня его смерть: никогда не знаешь, что ожидает тебя на другой стороне. Для меня это был Уильям. Для тебя тоже что-то будет. Все, что тебе нужно, – вера.

   Я проникся его словами.

   – Я давно не был в церкви, – сказал я и почувствовал крепкую хватку его натренированной руки, когда он поднялся на ноги. Когда он заговорил, его лицо светилось.

   – Не о той вере идет речь, сынок.

   – Тогда о какой? – не понял я.

   Он повернулся и положил ладонь мне грудь, чуть выше сердца.

   – Какой бы она ни была, она должна пройти вот здесь, – сказал он.

Глава 20

   Было четыре утра, холодно и сыро. Я вглядывался в это отверстие – разрыв в земле, – никогда я не видел ничего более черного. Вокруг него мир выглядел серым, и я чувствовал себя голым в том бледном свете, Я сидел на корточках среди сорняков на самом краю стоянки. Крутой спуск, покрытый папоротником-орляком, вел к мерцающей светом воде, и я слышал ее бульканье вокруг вынесенного ливнем мусора. Что касается молла, то он оставался всего в сотне ярдов отсюда. Как и все остальное, он казался недобрым в скелетообразном свете, разрушенной крепостью в окружении бульдозеров и грузовиков, тяжелых и неподвижных. Слышался отдаленный шум, но здесь он стихал. Только вода говорила, причем устами двенадцатилетнего мальчика. Она шептала; «Давай, входи, не бойся».

   Я припарковался за магазином головных уборов, на самом краю мола. Разумеется, он был закрыт, но там были припаркованы другие машины, и грузовик не вызовет никаких подозрений. Для работы я облачился в темную одежду и резиновые сапоги. Захватил с собой биту, и, будь у меня оружие, я принес бы и его. У меня также был тяжелый ручной фонарь, хотя батареи были небольшими. Я не проверил их сразу и понимал, что если поеду за новыми, то могу не вернуться.

   От места, где я находился, ручей бежал по диагонали под стоянкой автомобилей. Он проходил в сотне футов от молла, а потом сужался, уходя далеко на Иннс-стрит. Первый ливневый сток был тот самый, который мне требовался. Он находился напротив входа, где нашли Эзру. Именно там бросили оружие. Я знал, что находилось под этим стоком: бетонная плита, которая возвышалась подобно алтарю, и красноглазая память, лишающая меня мужества.

   – Пропади ты пропадом, – сказал я. – Это было давным-давно.

   Я шел на ощупь, ноги ослабли, и я почувствовал опасность под собой. Один раз я упал, но быстро, поднялся на ноги, ударив по воде с всплеском, который прозвучал слишком громко. Мое лицо было поцарапано кустами ежевики, но в руках я все еще держал фонарь и биту.

   Я был связан обязательством. Слабый шанс или никакой, но полицейские могли появиться в любую секунду. Если меня здесь найдут, все кончится. Возникнет слишком много вопросов, на которые не будет ответов. Так что на сей раз черный мрак и туннель были моими друзьями, святыней, хотя дышать становилось все труднее.

   Я поклялся, что ни за что не отступлю.

   Включив освещение, я нагнулся и зашел внутрь. Вход оказался ниже и уже, чем тот, что я помнил. Вода доходила до середины голени, и на дне я почувствовал то же самое – булыжники и глубокий слой грязи. Я посветил вниз вдоль туннеля: он простирался далеко, квадратный и мокрый, затем исчезал во мраке. Было много старого мусора и мертвых веток, в некоторых местах виднелись узкие дорожки грязи, которые поднимались из воды, как спины аллигаторов. Я провел пальцами по стене. Бетон был гладкий и влажный. Я помнил все отчетливо и думал о крови, слезах и криках. Направив свет фонаря на стену, я продолжил движение.

   После пары десятков шагов туннель превратился в унылый металлический квадрат, подобно четырехгранникам, которые я ребенком надевал на рельсы и вытаскивал из гравия, после того как прошел поезд. Я находился глубоко в горле туннеля, дыхание мое было ровным, и сердце работало нормально. Я чувствовал себя сильным и понимал, что должен был стать таким много лет назад. Какая-то часть меня хотела найти того ублюдка, который почти разрушил меня. Но он ушел.

   Я спешил, и каждый шаг все дальше отводил меня от старых ужасов детства.

   Но когда я дошел до плиты под стоком, там оказалось пусто. Никакого оружия. На мгновение я забылся. В конусе слабого желтого света на плите виднелись пятна, как будто крови, я смотрел на них, и прошлое вырастало передо мной подобно призраку, столь реальному, что можно было прикоснуться. И я переживал все снова – страх боль, отвращение. Но на сей раз это не относилось ко мне. Это было о ней и о том, что я видел, – липкая кровь, выглядевшая черной на ее бедрах, ее открытые глаза и краткое синее мерцание в них, когда она благодарила меня.

   Милый Боже. Благодарила меня.

   У меня закружилась голова, мои руки оказались на бетоне, скребя его пальцами, как будто сдирая прошлое. Однако это был только бетон, а мои пальцы – просто плоть. Я думал о ребенке на детской площадке, вопящем из-за игрушки. Но это не было детство, и там не было никаких игрушек. Что сделано, то сделано.

   Я поставил фонарь на плиту и вытер рот внутренней стороной рукава. Погрузил руки в воду и стал водить ими по дну, мои поиски становились отчаянными. Я обнаружил много грязи и камней, но не оружие. Свет фонаря мерцал. В том месте, где свет встретился со мглой, я заметил движение – крыса. Две крысы: одна присела возле стены, другая плыла против течения.

   Опустившись на колени, я расширил место поиска. Оружие должно быть там! Если оно упало в воду, то его не могло унести далеко. Течение здесь не сильное. Но я подумал о ливнях, и о последнем, самом сильном, который занес хлам так глубоко в туннель. Могло ли унести оружие так же далеко? Вынести его отсюда?

   Я качнулся назад, посветив вниз туннеля, – он тянула на полмили, прежде чем закончиться на другой стороне стоянки. Длинный путь.

   Я искал крыс. Одна ушла. Другая наблюдала, глядя меня с каким-то презрением.

   Возможно, Макс ошибся. Возможно, это был не тот ливневый сток. Возможно, оружия вообще здесь не было. Кто-то мог уже найти его. Если я искал место, чтобы замазать свою трещину, такое мог бы сделать любой другой. Время от времени люди должны находить свою дорогу в это место.

   Я посветил на воду, осматривая место вокруг бетонной плиты.

   Ничего.

   Я сидел на плите, побитый, тяжело дыша, и свет снова замерцал. Меня это не обеспокоило. Пусть уходит. Оставит меня слепым. Теперь туннель не наводил на меня ужаса. Мои демоны остались в прошлом, у них не было основания вредить мне. Я прислонился к холодной влажной стене и положил ладонь на то место, где лежала Ванесса. Запомнило ли это место ее?

   Посветив по стенам вокруг, я усомнился в этом. Обычное место, у которого нет никакой потребности в памяти. Затем я поднял взгляд. Потребовалась секунда, чтобы зафиксировать увиденное, но, когда это произошло, я ощутил новую надежду. Содержимое ливневого стока не спускалось прямо в туннель; существовал другой выступ три фута шириной, рядом с крышей туннеля.

   Согнувшись почти пополам, я вскарабкался на плиту, грязную и мокрую. Это было больше чем выступ. Скорее, еще один маленький туннель. Он уходил за стену на три или четыре фута. В самом его конце был виден свет из ливневого стока. Место было завалено прутьями, сухой растительностью, мусором. Я начал разгребать все, Я выгребал и выгребал. Быстро. Отчаянно. Я почти добрался до задней стены. Напряжение росло, мое лицо упиралось в бетон, сухожилия натянулись. Наконец я почувствовал что-то твердое. Мои пальцы стали расчищать место, притягивая это «что-то». Они вцепились в него, зная, что это такое, и вырвали его оттуда. Это был револьвер. Макс оказался прав.

   Я спускался на корточках вниз на плиту, как первобытный человек. Посветил на оружие, уже зная, что это было оружие Эзры. Он никогда не позволял мне подержать его в руках, нельзя было даже прикоснуться к нему, но я знал его с детства. Видя, как он тыкал им в лицо моей матери, разве мог я забыть его? Он был из нержавеющей стали, «Смит-Вессон» с изготовленной на заказ жемчужной рукояткой. Среди жемчужин была серебряная пластинка с выгравированными инициалами моего отца. Он очень гордился им, оружием богатого человека, и это объясняло, почему я помнил его так долго.

   Джин знала, где хранилось оружие.

   Барабан открылся со скрежетом: шесть ячеек, две из них пусты. Я увидел крошечные царапины, сделанные бойком взрывателя. «Такие маленькие метки, – думал я, касаясь их, – проделали такую большую дыру в моей вселенной». Я перевернул пистолет. Он был тяжелым и грязным. Я не сомневался, что пистолет выстрелит, если нажать на спусковой крючок. На мгновение я отчетливо представил себе это.

   Я захлопнул барабан, и на какой-то момент реальность открытия ошеломила меня. Это был инструмент смерти моего отца, последний предмет, который он видел на земле. Мои пальцы обхватили твердый металл, я пытался представить глаза отца. Они были умоляющими? Выражали презрение? Или наконец в них появилась любовь? Чем прогневил он судьбу, что она заставила дочь использовать его собственное оружие против него? Взял ли он на себя ответственность или отказался даже в самом конце? Я водил пальцами по барабану, зная ответ, и это причиняло мне боль. Джин жила с его презрением – это было единственное чувство, которое у отца нашлось для нее.

   Какой позор. Какой ужасный, гребаный позор.

   Вдруг я почувствовал, что должен выйти из этого ада, подальше от крыс, запахов и воспоминаний. Следовало избавиться от оружия и просчитать свой следующий шаг. Но сначала нужно вытереть оружие носовым платком. Я открыл пистолет и протер его изнутри. Извлек все пули и вытер их тоже. Многих людей поджарили из-за того, что они не проделали такой работы. Потом я перезарядил пистолет и обернул тем же платком.

   Если бы полицейские нашли меня с оружием, Джин была бы чиста. Хоть здесь я достиг бы чего-то, но этого было недостаточно, еще нет.

   Напоследок я окинул взглядом это мрачное место, затем повернулся и стал уходить. Мне казалось, что я почувствую что-нибудь, но ничего не было, только эхо шагов, которые выводили меня на свежий воздух и под луну, осветившую все окрестности. И в том серебряном месте между откосами высоких берегов, которые походили на стены, мне захотелось стать на колени и вознести благодарность Господу – увы! Я продолжал карабкаться вверх, продираясь через шипы кустарника, пока не добрался до вершины туннеля и голос воды стал едва слышен, словно шепот.

Глава 21

   Итак, это произошло. В моей руке было оружие убийства. Грязный, мокрый, в крови, я был напуган тем, что полицейские найдут меня, прежде чем я успею сделать то, что должен. Это было плохое место, чтобы оставаться здесь. Я еще не находился в розыске, но уже чувствовал петлю на шее и знал, что это только вопрос времени. Прошло пять дней с тех пор, как нашли тело моего отца, – целая жизнь, в течение которой я узнал кое-что о том, как и чем жил этот старик. Бывало, он говорил, что всем достаются змеи, которых надо убить, и мне казалось, что я понимаю смысл этого высказывания, Но человек не может убить своих змей, не открыв глаза, дабы увидеть их, – правда, о которой он забыл упомянуть.

   Я стоял один на мосту в пяти милях от города. Солнце почти подошло к зениту, и я мог слышать шум реки. Я перегнулся через поручень, как будто желая получить от нее силу. Прощупывая пальцами пистолет, я думал о Джин, о том, каково это было ей нажать на курок, уйти, пытаясь справиться с проблемами. Я наконец понял ее состояние во время попыток самоубийства, и было жаль, что нельзя сейчас сообщить ей об этом. То, что прежде казалось безумным, теперь приобрело точный смысл. Забвение. Облегчение. В конце концов, что мне было терять? Карьеру, о которой я так беспокоился? Семью? Ответную любовь женщины, которую любил? Только невыносимую близость Ванессы и веру в то, что это могло быть чем-то потрясающим.

   Если и оставался у меня кто-то, то это Джин. Она была последней из всего моего семейства, и в этом одиночестве я мог сделать что-нибудь хорошее для нее. Убей я сам себя здесь этим оружием, и они обвинили бы меня в смерти Эзры. Дело закрыли бы. Возможно, тогда Джин смогла бы обрести какое-то умиротворение, оставив Солсбери и уехав в то место, где призраки одних утраченных любимых посещали бы других, но не ее. Смог бы я сделать то же самое, случись подобное с Ванессой?

   Но такое никогда не случилось бы. Ванесса шла дальше, и так правильно. Тогда к черту все это! Одно мгновение храбрости.

   Я взвел курок пистолета, и в его звуке была завершенность.

   Неужели я приехал сюда, чтобы сделать это? Нет. Я приехал, чтобы выбросить в канаву оружие, увериться, что его никогда не найдут и не смогут использовать против Джин. Мысль о заключительном действии казалась правильной. Одно мгновение, возможно, вспышка боли – и Джин была бы свободна. В конце Миллз получила бы фунт ее плоти и мою жизнь.

   Я пристально смотрел на реку, наблюдая за тем, как легко туман садится на воду, придавая ей новую глубину. Золотой край солнца всплыл из-за деревьев, мое последнее солнце, и я не сводил с него глаз. Мир распрямлялся с решительной ясностью, и я так отчетливо все это видел: зеленые поля, темные деревья, грязную змею реки, которая двигалась так, будто ее тоже уничтожали.

   Я приставил дуло к подбородку, плотно прижал его и ждал, пока достанет мужества нажать на курок, я искал силу в нахлынувшей волне лиц. Увидел мать, когда под ней провалился пол. Джин, проклинающую меня за то, что правду Эзры я сделал своей собственной. Я видел ее лицо на похоронах, отвращение, когда я попытался взять ее за руку. Потом Ванессу – жестоко избитую и изнасилованную в вонючей грязи. Я почувствовал стыд, настолько всеобъемлющий, что даже сейчас он отравлял меня. Я позволил увести Ванессу так далеко и дал случиться этому. Во взрыве ненависти к самому себе я наконец нашел силу, которую искал. Спусковой крючок двинулся под пальцем, чтобы сжечь меня, и я ткнул дулом в подбородок так сильно, что пришлось вскинуть голову. Я открыл глаза, чтобы снова посмотреть на небо. Оно простерлось надо мной как Божья длань, и в небесном куполе неподвижно парил один-единственный ястреб. Он сделал круг, и я стал наблюдать за ним. Тогда он издал крик и улетел, и я понял, что не смогу нажать на курок.

   Оружие сдвинулось в сторону – теперь оно висело на моем пальце, и я наконец заплакал в тишине. Слезы жгли мне щеки, падали на сведенные вместе колени. Я уронил оружие в реку, даже не подняв головы. Став на колени, я прижался лбом к холодным металлическим перилам, мои плечи тряслись. Я плакал от нахлынувших воспоминаний, оттого что столь многое в жизни не состоялось, и это открыло мне огромную и ужасную правду. Я был жив и оплакивал ту свою жизнь. Там было все, что я оставил, и слезы все прибывали.

   И вот таким я ушел от реки – чувствуя прилив новой силы, что-то похожее на надежду. В дороге я понял, что случилось. Я снова ударился о дно, но на сей раз успел подскочить. Я остался живым не потому, что мне не хватило храбрости. Я мог спустить курок, но не сделал этого. Почему? Потому что жизнь не была совершенной и никогда таковой не будет. В этом Макс оказался прав.

   Я отправился домой. Остановился в начале подъездной дороги и проверил почтовый ящик. Фотографии Алекс, которую я оставлял для Хэнка, не было, очевидно, он уже приезжал. В некотором смысле я был рад тому, что мы не встретились; в его голосе чувствовалось недоверие, и я не смог бы вынести, увидев недоверие еще и в его глазах. Позже, возможно, но сейчас я был без сил.

   Только войдя в кухню, я почувствовал, насколько опустошен. Все, что я мог сделать, это стащить с себя сапоги. Дом был пуст, но я и не ожидал ничего другого. Мне хотелось есть и выпить кофе, но в кресле было так хорошо! Поэтому я уселся за маленький стол, где Барбара проводила много времени, составляя короткие записки и разговаривая с друзьями по телефону. Я почти физически ощущал ее там, ее запах и привычный смех. Я положил ноги на стол. Мои мокрые и грязные штаны испачкали бумагу для принтера. Сидя так, я не сводил глаз с мигающего красного глаза автоответчика. Наконец я нажал кнопку, и механический голос сообщил мне о том, что поступило семнадцать сообщений.

   Тринадцать пришли от репортеров. Я их стер. Одно было от Хэнка, подтверждающее, что он забрал фотографию, и три – от Барбары. В первом она была приветлива. Во втором – вежлива. Но в своем последнем сообщении голос звучал сердито. Она не кричала, но я узнал контролируемые, четкие интонации: где был я? Вот в чем вопрос и я знал, что она себе вообразила: я находился у Ванессы.

   Я стер и ее сообщение, а потом глянул на часы. Было 6:30 нового дня. Спать уже поздно, и я отправился варить кофе. Когда зазвонил телефон, у меня в руке был кофейник, куда я набирал воды из-под крана. Я позволил аппарату принять звонок. Через мгновение пришло сообщение от Барбары. Закрыв кран, я занялся кофеваркой. И вдруг застыл на месте, услышав голос Джин. Он был слабым и напряженным.

   – Ворк, ты дома? – Ее голос прерывался. – Ворк, пожалуйста… – Она кашляла.

   Я выронил кофейник в раковину и схватил телефон.

   – Я слушаю, Джин. Не вешай трубку.

   – Хорошо, – проговорила она едва слышно. – Хорошо. Я хотела… – Она начала кашлять. – Я хотела сказать тебе…

   – Джин. Что? Мне не слышно тебя. 1де ты?

   – …сказать тебе, что все о'кей. Что я прощаю тебя. Ты запомнишь это?

   – Джин! – вскрикнул я, внезапно ужаснувшись, – Где ты? У тебя все хорошо?

   Какое-то время звучал только мой голос и слышал ее дыхание. Когда я заговорил снова, то уже умолял ее:

   – Пожалуйста. Скажи мне, что происходит.

   – Обещай мне, что будешь помнить. Мне необходим это услышать.

   Я ответил, зная, что ей надо было это слышать, а мне нужно было это сказать:

   – Я буду помнить.

   – Я люблю тебя, Ворк, – прошептала она. – Не позволяй Алекс говорить, что ты другой. – Ее голос исчез, затем возвратился, немного окрепнув. – Мы всегда были семьей. Даже когда я ненавидела тебя.

   Я знал, что она тогда сделала, и не мог вынести этого.

   Затем ее голос появился снова, перейдя почти на шепот.

   – Это должно было значить больше. Я должна была…

   – Джин! – закричал я. – Ради Бога!

   Я подумал, что она положила трубку, поскольку после моего взрыва установилась тишина, но потом услышал ее тонкий хрип, перераставший в слабый смех, похожий на шелест травы.

   – Это забавно, – сказала она. – Бог. – Потом сделала вдох. – Я сообщу ему.

   Я различил, как выпала телефонная трубка из ее руки и упала на пол, и потом ее голос, как будто на расстоянии.

   – Ради Бога, – проговорила она, но больше не смеялась.

   – Джин! – не переставал кричать я. – Джин! – Но она не отвечала, и те ужасные слова всплыли в моей памяти: «В третий раз все сбудется».

   Я положил трубку телефона, не прервав связи. Набра 911 со своего мобильного, сообщил диспетчеру, что случилось, и назвал адрес Джин. Диспетчер уверила меня, что немедленно отправит туда ИВС,[7] и я повесил трубку. Затем набрал номер домашнего телефона Джин, но линия была занята. Вот где она находилась.

   Я натянул грязные сапоги, захватил ключи и выскочил в дверь. Грузовик не был предназначен для езды по такой дороге, но здесь не было интенсивного движения, и я добрался к дому Джин раньше санитарной машины. Шаткие доски вибрировали под моими ногами, когда я взбегал на крыльцо. Я навалился на дверь, но ничего не получилось. Собака лаяла на меня с другой стороны улицы. Я выбрал подходящее место и ногой ударил в дверь. Древесина раскололась, и я оказался внутри, в темноте и затхлости, зовя Джин, выкрикивая ее имя. Внезапно из спальни вышла Алекс. На ней были боксерские шорты и футболка, ее волосы торчали во все стороны. Похоже, она только что проснулась.

   – Где Джин? – потребовал я.

   – Какого черта ты здесь? – завопила она в ответ. – Ты разбил мою дверь?

   В три прыжка я пересек комнату, схватил Алекс за плечи и тряхнул ее так сильно, что услышал стук ее зубов.

   – Где Джин, Алекс? Где она?

   Алекс вырвалась, шагнула за дверь спальни и вновь появилась с оружием в руке, направив его на меня.

   – Проваливай из моего дома, Ворк, пока я не продырявила тебя.

   Я проигнорировал угрозу, не обратив внимания на оружие, будто никогда не видел его прежде.

   – Черт побери, Алекс. Что-то случилось с Джин. Она мне звонила. Она в беде. Где она?

   Мои слова наконец дошли до Алекс, и оружие дрогнуло в ее руке.

   – О чем ты говоришь?

   – Я думаю, она пытается убить себя.

   В ее лице появилась растерянность, взгляд метался по дому.

   – Не знаю, – сказала она. – Ее нет в кровати.

   – Что ты имеешь в виду? Давай, Алекс.

   – Я не знаю. Я спала. Ты разбудил меня. Ее нет в постели.

   – Телефонная трубка снята. Джин должна быть здесь.

   – Мы снимаем трубку каждую ночь.

   Я внимательно осмотрел маленький дом. В нем были только спальня, кухня, ванная и комната, где мы стояли. Я проверил всюду, Но Джин не было нигде.

   – Ее автомобиль! – воскликнул я, подбежав к окну кухни и отбросив пыльную занавеску. Но там стоял только автомобиль Алекс. В том месте, где должен был находиться автомобиль Джин, я увидел следы от колес и масляное пятно.

   – Проклятье! – Я возвратился к Алекс, увидел, что оружие лежало на телевизоре. – Где она может быть? Думай, Алекс.

   Но та была в недоумении и лишь что-то бормотала себе под нос, качая головой.

   – Она бы не сделала этого. Она не оставила бы меня. – Алекс дотянулась до моей руки, в ее глазах появилась жесткость, голос окреп. – Джин не сделала бы это без меня.

   – Ну, вот появились и новости. Куда бы она пошла? Алекс затрясла головой, и вдруг до меня дошло, я абсолютно точно понял, куда ушла моя сестра.

   – У Джин есть мобильный телефон? – спросил я.

   – Да.

   – О мой Бог. Она в доме Эзры.

   – Откуда ты знаешь?

   – Просто знаю и все. – Я повернулся к двери, мысли бежали наперегонки. – Ты знаешь адрес Эзры?

   – Да.

   – Позвони 911, дай им этот адрес.

   – Что потом?

   – Оставайся здесь, на случай если появится санитарная машина. Когда они приедут, направь их к дому Эзры.

   – Нет, – заупрямилась Алекс. – Я ей нужна. Я должна быть там.

   – Не сейчас.

   – Ты не сможешь меня остановить, Ворк.

   Я направился к двери.

   – Она позвонила мне, Алекс. Не тебе.

   Алекс сжалась от этих слов, но я не получил никакого удовлетворения от причиненной ей боли. Тем не менее необходимо было сказать еще одну вещь.

   – Я предупреждал тебя, Алекс. Я говорил тебе, что ей нужна помощь, и я не снимаю с тебя ответственности.

   Потом я выскочил на улицу и помчался к грузовику. Дом отца находился всего в паре миль отсюда, но дорога была забита автомобилями. Я трижды выезжал на сплошную желтую полосу со скоростью двести двадцать километров в час. Развернулся прямо на дороге, поехал вниз по улице навстречу одностороннему движению, срезав таким образом два квартала. Я притормозил при въезде на подъездную дорогу, зацепив ящик с кустарником, и остановился за автомобилем Джин. Дверь черного входа была заперта. Проклятье! Я лихорадочно искал ключи, понимая, что оставил их в грузовике и должен бежать за ними. Потом я повернул ключ в двери, и она открылась. Я вбежал внутрь, крича и включая повсюду свет. Ее имя эхом отлетало от мраморных полов, стекало с облицовочных панелей коридоров и возвращалось, как будто для того, чтобы идти за мной по пятам.

   Я передвигался так быстро, как только мог: кухня, кабинет, бильярдная. Это был большой дом, но он никогда раньше не казался мне настолько большим. Сестра могла быть где угодно, и я подумал о кровати наверху; поняв, где она может быть, я побежал в холл. Свернув за угол, я увидел Джин в начале лестницы. Она лежала неподвижно, мертвенно-пепельная, ковер под ней пропитывался кровью.

   Я упал на пол рядом, мои колени погрузились в ее кровь. На запястьях Джин были длинные продольные разрезы, и я увидел на ковре лезвие бритвы, блестящее и красное.

   Кровь все еще слабо пульсировала из порезов, и я окликнул ее. Тишина. Стянув с Джин ботинки, я вытащил шнурки я туго перетянул ей руки выше порезов. Поток крови прекратился, я хотел проверить ее пульс, но не мог найти его. Нажав сильнее, я обнаружил его – пульс был неустойчивым, слабым, но все-таки прощупывался, и я возблагодарил Бога. Я не знал, что делать дальше, никто меня этому не обучал. Поэтому я сложил ей руки на груди, приподнял Джин голову и положил себе на колени, поддерживая, как мог.

   Я рассматривал ее лицо, пытаясь найти признаки жизни, но оно было бескровным и бледным, как фарфор. Сквозь кожу ее закрытых век просвечивали синие вены. Рот Джин обвис, и я видел искусанные места – яркие красные полумесяцы на потрескавшихся губах. Тем не менее это была все та же Джин, моя сестра. Когда-то мы смеялись вместе, и, черт побери, я поклялся себе, что сделаю все для нее, если она останется живой.

   Я убрал волосы с ее лица и стал разговаривать с ней. В моих словах не было никакого смысла, они расплывались, длились минутами, которые тянулись так долго, как будто проходили часы, и позже я никак не мог вспомнить их, кажется, это было: «Пожалуйста, не оставляй меня одного».

   Потом вокруг меня начался шум, раздался грохот носилок и прозвучали спокойные уверенные голоса. Я чувствовал на себе чьи-то руки, кто-то увел меня и сделал так, чтобы я мог видеть. Джин была окружена людьми в белом, они что-то делали с ней, перевязывая запястья, прокалывая иглой руку, и накрыли ее одеялом, чтобы последнее тепло не оставило ее. Кто-то спросил меня насчет жгутов: была ли это моя работа, и я утвердительно кивнул.

   – Возможно, это спасло ей жизнь, – сказал мужчина. – Похоже, что так.

   Я закрыл лицо руками, не в состоянии поверить, что Джин будет жить. Подняв глаза, я увидел Алекс. Наши глаза встретились, и у носилок ее возлюбленной прежняя Алекс отступила, исчез ее гнев, потому что в этот момент мы думали об одном и том же: если Джин останется жить, это произойдет благодаря мне. Алекс подтверждала этот факт взглядом и всем своим видом: ее пальцы дрожали У рта, как будто она желала взять обратно брошенные мне жестокие слова. Я кивнул ей, и она кивнула мне в ответ.

   Затем Джин увезли. На мгновение я остался наедине с Алекс, она подошла туда, где я сидел, опустившись у стены. Под сжатыми челюстями Алекс ходили желваки, стуча кулаками по костяшкам бедер, она подбирала слова.

   – Ты поедешь в больницу? – наконец выговорила она.

   – Да. А ты?

   – Конечно.

   Я кивнул, посмотрел вниз и заметил, что Алекс была босая. Она переступала с ноги на ногу.

   – Оттаешь, что с ней все будет хорошо? – спросила она.

   Я помолчал, раздумывая.

   – Я думаю, что она будет жить, – произнес я. – Медики тоже так полагают. – Я сделал паузу, изучая ее лицо, и увидел, что она плачет. – Ты считаешь, с ней все будет о'кей? Я имею в виду… ну, ты знаешь что.

   – Она сильная, – сказала Алекс. – Мне казалось, что достаточно сильная. Но теперь уже не знаю. У меня такое ощущение, что я ничего не знаю. Мы всегда говорили…

   Ее голос затих, она вытерла нос. Я думал о том, что она говорила в доме Джин, и понял ее слова, но это понимание обдало меня прохладой.

   – Вы говорили, Что всегда будете вместе? Так?

   Алекс отстранилась от меня, как будто ее ударили, и я увидел кровавый след на деревянном полу от ее красивой небольшой ступни.

   – «Не без меня». Это то, что ты сказала.

   – Что? – Ее голос стал громким, и я понял, что оказался прав.

   – «Она не сделала бы этого… без меня». Это были твои слова. Мне хотелось бы знать, что они означают.

   Я поднялся на ноги, становясь злым.

   – Вы говорили об этом? Собирались сделать это вместе? Это то, что ты имела в виду?

   – Нет. – Алекс отступила на шаг.

   – Это та помощь, которую ты оказала бы ей? Да? – закричал я, – Тогда это чудо, что она вообще жива и что, проклятье, позвонила мне, а не тебе!

   Алекс застыла на месте, и в том, как она стояла, и в тоне ее голоса внезапно появилась решительность. Она больше не оборонялась, она была недовольна собой, взбешена – теперь это была та Алекс, которую я хорошо знал.

   – Это не так, – отрезала она.

   – Она звала на помощь, Алекс, и позвонила мне. Почему не тебе?

   – Ты никогда не мог понять ее. Не льсти себе. Вы все одинаковые.

   – Кто все? – требовательно спросил я. – Мужчины? Гетеросексуалы?

   – Мужчины Пикенсы, – ответила Алекс. – Все мужчины. Но главным образом ты и ваш проклятый отец.

   – Интересно, – заметил я. – Объясни мне это.

   – У вас нет никакого права судить нас.

   Мой голос повысился, я был разъярен, напуган. И я не мог вынести сравнение, которое она сделала. Я указал на дверь, ведущую в холл, через которую вывезли мою сестру к машине «скорой помощи».

   – У меня есть право! – закричал я. – Будь ты проклята, Алекс. Я" имею право. Она только мне его дала, и ты не сможешь этого изменить. Если Джин останется жива – молись, чтобы так оно и было, – мы посмотрим, кто имеет право. И я собираюсь сказать ей, чтобы она обращалась ко мне за помощью, когда потребуется.

   – Если ты будешь поблизости, – бросила Алекс, и ее глаза блеснули.

   – Ты мне угрожаешь?

   Алекс пожала плечами.

   – Я просто говорю: можно подумать, будто у тебя нет других забот и ты не занят другими делами.

   – Что ты имеешь в виду?

   – Ничего я не имею в виду. Я заявляю очевидное. Теперь, если ты закончил свою тираду, я отправляюсь в больницу, к Джин. Но не забывай о моих словах. – Она подошла ближе. – У тебя никогда не было власти надо мной, никогда, и, пока я рядом, у тебя никогда не будет власти над Джин.

   Я смотрел на Алекс, едва сдерживающую гнев, и чувствовал свое поражение. Как мы до этого дошли?

   – Она сказала, что любит меня, Алекс. Несмотря ни на что, она все еще любит своего старшего брата. Так что, как видишь, мне не нужна власть над ней. Я не хочу этой власти. Она позвонила мне, и я спас ей жизнь. Точно так же, как я это делал прежде, до того как она встретила тебя. Подумай над этим. И давай решим, что можно сделать, чтобы помочь человеку, которого мы оба любим.

   Если я и надеялся, что Алекс отступит, то мне следовало продумать свои действия лучше.

   – Это не то, что я имела в виду, Ворк, и ты знаешь. Перестань быть таким гребаным адвокатом.

   Она повернулась и ушла, беззвучно ступая босыми ногами. Я услышал хлопанье двери, приглушенный звук ее автомобиля и затем остался один в огромном доме, который знал с детства. Я смотрел на ковер, расстеленный у лестницы, на лужу крови, от которой распространялся специфический запах. Следы от колес каталки тянулись, уходили далеко, становились меньше, прозрачней и наконец полностью исчезали. Я увидел мобильный телефон Джин, поднял его и, держа в руках, рассматривал засохшую кровь, а потом положил телефон на маленьком столе у двери.

   Я сказал себе, что должен пойти в больницу, хотя зная по горькому опыту, что жизнь и смерть Джин не зависят от того, буду ли я там присутствовать. К тому же я был так утомлен и так не хотел снова иметь дело с Алекс. Я думал о большой кровати наверху, представил себя на белоснежных простынях; мне хотелось закутаться в них, коснуться их чистоты и притвориться ребенком, у которого нет никаких забот. Но я больше не был тем ребенком и не умел притворяться. Поэтому я лег на ковре рядом с высохшим пустырем жизни моей сестры.

Глава 22

   В больнице мне сказали, что она будет жить. Если бы я приехал минутой позже, ее не смогли бы спасти. Вот каким тонким был край – всего около семидесяти биений сердца. Возле нее разрешалось быть только одному посетителю, поэтому мне пришлось обратиться к медсестре, чтобы та попросила Алекс выйти на пять минут. Мы столкнулись друг с другом в коридоре у палаты Джин, и постарались быть приветливыми. Это выглядело неуклюже.

   – Как она? – спросил я.

   – Врачи говорят, что она справится.

   – Повреждение мозга?

   Алекс покачала головой, засунула глубже руки в карманы своих неряшливых джинсов. Я видел: кровь Джин засохла между пальцами ее ног.

   – Врачи так не думают, но не могут в этом поклясться.

   – Они говорят как адвокаты, – заметил я, но Алекс не улыбалась.

   – Да.

   – Она пришла в сознание?

   – Нет.

   – Слушай, Алекс. Когда Джин очнется, она должна увидеть рядом людей, заботящихся о ней, а не враждующих друг с другом.

   – Ты предлагаешь притвориться?

   – Да.

   – Я сделаю это для Джин, но граница между нами прочерчена. Не старайся меня одурачить. Ты плох для нее, даже если она не видит этого.

   – Все, о чем я забочусь, – чтобы ей было хорошо и я хочу, чтобы она знала: ее любят.

   Алекс смотрела куда-то вдоль коридора.

   – Пойду выпью кофе. Меня не будет десять минут.

   – О'кей. Спасибо.

   Она прошла два шага и обернулась.

   – Я бы не выстрелила в тебя, – бросила она.

   Ее заявление удивило меня. Я уже забыл о том случае, когда в ее руке было оружие и она выглядела достаточно уверенной.

   – Спасибо, – повторил я.

   – Я просто хотела, чтобы ты это знал.

   Больничная палата Джин была точно такой, как та, в которой она очнулась после прежней неудавшейся попытки самоубийства. Кровать была узкая и низкая, со стальными перилами, жесткими простынями и ярким покрывалом, которое все равно казалось бесцветным. Трубки вползали в ее тело, мигал зеленый свет мониторов, и шторы были задернуты. Я обошел вокруг ее кровати и раздвинул их. Утренний свет был теплым, и в его лучах Джин напоминала мертвенно-бледную восковую статую. Мне хотелось завернуть ее, выжившую, во что-нибудь еще, но не хватало все того же умения, и я по-прежнему чувствовал прикосновение дула под собственным подбородком. Только тогда до меня дошло, как близко мы с ней подошли к грани, и, стоя у кровати сестры, я пытался понять смысл того, что произошло. Я просто знал, что живы, – и в этом была единственная правда. Я сел и взял руку Джин. Глаза ее были открыты, и она смотрела на меня. Губы Джин зашевелились, и я наклонился ближе.

   – Я жива? – спросила она шепотом.

   – Да, – ответил я надтреснутым голосом. – Ты жива. – Я закусил губу. Она была еще очень слаба.

   Она отвернула голову от меня, но я успел заметить, как из-под ее плотно закрытых век выкатились слезы. Когда Алекс вернулась, Джин снова спала, и я ушел, не сказав ни слова. Возможно, я был эгоистичен.

   Похоже, я долгое время стоял в коридоре, прислонившись к стене. Перед тем как уйти, я заглянул в комнату через маленькое окно. Занавески снова были задернуты, и Алекс сидела, держа Джин за руку. Моя сестра не двигалась, отвернувшись лицом к стене, и мне было интересно, продолжает ли она слать. Отвернулась бы она от Алекс, как от Меня? Или Алекс действительно составляла ее жизнь, а ко мне она обратилась только когда жизнь подходила к концу?

   Я уже уходил, когда вдруг заметил, что Джин повернулась, увидела Алекс и закрыла лицо руками. Алекс что-то сказала, и Джин начала дрожать, трубки затанцевали у ее предплечий. Тогда Алекс поднялась и склонилась к ней; она прижалась лицом к лицу Джин, и обе они замерли. Я уехал, чувствуя себя нежеланным членом маленькой семьи.

   Подъехал лифт, и, когда он поднялся, я обнаружил детектива Миллз, стоявшую у выхода. Она смотрела в окно, но я знал, что она ждала меня. Я направился к ней и увидел патрульный автомобиль на обочине. Офицер в форме опирался на капот, держа руку на рукоятке пистолета. Он был молод и выглядел нетерпеливым.

   – Вы здесь из-за меня? – спросил я. Миллз обернулась на звук моего голоса и стала рассматривать меня. Я был испачкан кровью и грязный. Ее туфли сияли, а на брюках были отутюжены стрелки. Когда она заговорила, я услышал запах жидкости для полоскания рта.

   – Да, – сказала она.

   – А он? – указал я на молодого полицейского снаружи. Миллз пожала плечами, но не ответила.

   – Дешевое представление, – заметил я. – Не было никакой надобности.

   Полицейский сел в свою машину и уехал, не глянув ни на Миллз, ни на меня. Миллз наблюдала за тем, как он отъезжал, а потом повернулась ко мне.

   – Немного нервничаете, да, Ворк?

   – Это не имеет к вам отношения.

   Она улыбнулась.

   – Я никогда не говорила, что полицейский со мной.

   – Как вы нашли меня? – поинтересовался я.

   – Услышала о вашей сестре. Поняла, что вы будете здесь.

   – Спасибо за предупредительность. – Я не мог сдержать горечи в голосе.

   – Ваш сарказм совершенно напрасен.

   – У меня не то настроение, чтобы общаться с вами, детектив. Не сегодня утром. Не в этой больнице. Поэтому извините меня.

   Я обошел ее, прошел через выход и направился к стоянке автомобилей.

   Утро прогрелось, и небо было ясным и синим. Движение транспорта за подстриженной живой изгородью было шумным, вокруг меня двигались люди, но я чувствовал Миллз позади себя. На ней были туфли на каблуках, шаги ее были громкими и быстрыми. Я знал, что она не позволит мне легко соскочить с крючка, поэтому повернулся, чтобы посмотреть ей в лицо.

   – Чего вы хотите, детектив?

   Она остановилась в нескольких футах от меня – безопасное расстояние, – и я увидел рукоятку пистолета, выглядывавшего из-под ее пиджака. Она подарила мне еще одну холодную улыбку.

   – Думаю, мы могли бы поговорить. Есть некоторые вещи, которые необходимо обсудить. Возможно, вы хотели бы что-то рассказать. В любом случае лучше это сделать прямо сейчас.

   – Ладно, – согласился я.

   – Что случилось с вашим лицом? – спросила Миллз.

   – Что? – Я обернулся.

   – Ваше лицо. Оно порезано.

   Мои пальцы быстро дотронулись до лица, как будто они были виновны в каком-то грехе.

   – Царапины, – пробормотал я. – Просто царапины.

   – Как вас угораздило поцарапаться? – удивилась Миллз.

   – Я был на прогулке в лесу.

   Она смотрела вдаль и кивала.

   – Поэтому вы так испачкались?

   – У вас в связи с этим есть вопрос?

   – Зачем вы ходили в лес?

   – Закапывал тела.

   – Снова сарказм, – отметила Миллз неодобрительно.

   На сей раз я пожал плечами.

   – Возможно, нам следует обсудить это в участке.

   – В участке… – повторил я.

   Миллз оглядела стоянку автомобилей, потом глянула на чистое синее небо, как будто находила во всем этом что-то неприятное. Когда ее глаза остановились на мне, выражение осталось таким же.

   – Там наша беседа могла быть более продуктивной, – сказала она.

   – Ордер на арест у вас есть? – поинтересовался, а Миллз покачала головой. – Тогда мой ответ: нет.

   – Итак, вы хотите сказать, что никогда не видели завещания своего отца?

   Внезапный вопрос сбил меня; это было неожиданно и на ее лицо опустилась завеса, когда она задала вопрос, Я ощутил опасность.

   – Почему вы спрашиваете?

   Миллз пожала плечами.

   – Так вы говорили раньше. Я только хочу удостовериться, что все мои факты верны. Вы сказали, что никогда не видели завещания, не знали ничего о его содержании.

   Это все правда?

   Я знал, чего она хотела. Мое знакомство с завещанием означало мотив, и сигналы тревоги начали звенеть у меня в затылке. Полицейские похожи на адвокатов. Самым лучшим вопросом был тот, на который уже известен ответ.

   – Я не готов это обсуждать. Моя сестра только что пыталась покончить с собой. Я до сих пор весь в ее крови. Для вас это что-нибудь значит?

   – Я просто хочу правды, Ворк. Как любой другой.

   – Я знаю, чего вы хотите, детектив.

   Она проигнорировала мою враждебность.

   – Действительно?

   – Если вы хотите правды, тогда почему не изучите дело об аннулировании права выкупа закладной на молл? Там на кону были миллионы долларов, к тому же – обозленные инвесторы и мой отец. Ведь он был убит в этом проклятом молле! Или это не относится к вам?

   Миллз нахмурилась.

   – Я не знала, что вы осведомлены об этом.

   – Могут быть и другие вещи, о которых вы не осведомлены. Вы это рассматриваете или нет? Вы знаете инвесторов?

   – Я буду вести расследование так, как считаю нужным.

   – Несомненно.

   – Не наглейте, Ворк. Дело того не стоит.

   – Тогда снимите шоры и делайте свою работу!

   Ее голос понизился.

   – Ваш отец был всего лишь посредником. Его убийство не могло бы остановить дело об аннулировании права выкупа закладной. Вы адвокат и знаете это.

   – Убийца редко бывает хладнокровен; люди убивают в эмоциональном состоянии. Ненависть, гнев, месть, похоть. Если вы не знаете игроков, то как можете это исключать? Там могла быть тысяча других причин.

   – Вы забыли одну, – поправила меня Миллз.

   – Какую?

   – Жадность.

   – Мы закончили?

   – Да. На данное время.

   – Хорошо, – сказал я. – Мне нужно принять ванну. – Я собрался уходить.

   – Не выезжайте из города, – бросила Миллз мне вслед. Я круто развернулся и направился к ней.

   – Не играйте со мной в свои игры, детектив. Я тоже знаю систему. Арестуйте меня или не трогайте, а пока не можете арестовать, я буду делать все так, как мне нравится.

   Что-то вспыхнуло в ее глазах, но она ничего не возразила, поэтому я пошел к своему грузовику и хлопнул дверцей, протестуя против Миллз и всех, кого она представляла. В маленькой кабине воняло грязью, бензином и кровью, и все же запах ее тошнотворно-сладкой жидкости для полоскания рта перебивал все. Я завел двигатель и выехал со стоянки. Направился домой, осознавая, что всю дорогу Миллз будет следовать за мной. Я понял ее взгляд: я мог делать все, что заблагорассудится, но послед. нее слово останется за ней.

   Я припарковался в конце подъездной дороги и вылез из кабины. Миллз остановилась на улице рядом, у моего почтового ящика. Дважды посигналила и отъехала, но не уезжала совсем; проехав квартал, она припарковалась в переулке рядом с озером. Я видел ее, и она видела меня, и это продолжалось до тех пор, пока я не зашел внутрь. В кухне я вцепился в стойку бара, пока мои руки не задрожали, а гнев не заставил трястись всю комнату. Последние силы покинули меня. Тело казалось мертвым, в то же время мозг лихорадочно решал одну-единственную задачу. Правильно или неправильно, хорошо или плохо, но я знал, что мне нужно.

   Телефонная трубка согревала мне ухо, и в какое-то мгновение я чувствовал биение сердца Ванессы, как будто моя голова лежала у нее на груди. Я сел на пол и набрал номер. Раздался звонок, и я слышал его так, будто находился там› а не в своем собственном доме: резкий звук в кухне, мягкий – в зале. Я представил ее мчащейся к телефону, стук дверной ширмы, запах земли и мыла, которым она пользовалась. Видел изгиб ее губ, когда они произносили мое имя. Но она не подошла, я услышал только голос автоответчика, и он не был тем же самым. Даже приблизительно. Я не мог заставить себя оставить сообщение.

   Положив трубку телефона на рычаг, я устало поднялся с пола. Полчаса, простоял под душем, но так и не смог согреться. Выйдя из-под струи горячей воды, я обернулся полотенцем и забрался в кровать, думая, что слишком встревожен, чтобы заснуть. Однако я ошибся.

   Доне снился черно-белый сон: тени на полу, простиравшиеся, словно прутья, через мои босые ноги. Пальцы ног были темными от крови; я бежал, ощущая боль, и тени неслись за мной. Свет, потом темнота, быстрее и быстрее, а затем только темень. Я прекратил бежать. Я был слепым. Я был глухим. Что-то приблизилось ко мне.

   – Привет, Барбара, – сказал я, не поворачиваясь.

   – Три часа, – напомнила она.

   – Прошлой ночью я мало спал, – заметил я ей.

   – Я знаю, – ответила Барбара.

   Я нехотя обернулся. На ней был розовый костюм от Шанель и шляпа в виде домика. Великолепное лицо, если не считать крошечных теней в углах рта.

   – Откуда ты знаешь? – спросил я.

   Она положила свой кошелек на комод с зеркалом и стала включать свет. Она все время передвигалась, пока говорила, как будто не хотела, чтобы я видел ее лицо.

   – Ты не поднимал трубку телефона, и я приехала. Приблизительно в четыре часа. Я волновалась. Мне было неловко, что я не здесь с тобой. – Барбара включила последнюю лампу и стояла в нерешительности, разглаживая на юбке невидимые морщинки. Она все еще не могла решиться посмотреть на меня. – Ты не можешь представить, как я была удивлена, увидев пустой дом.

   – Барбара, – начал я, не зная, что сказать.

   – Я не хочу слышать никаких оправданий, Ворк. Я не могу терпеть оскорбления. Можно согласиться с тем, что ты пошел к ней, потому что меня не было рядом, – я признаю часть своей вины. Но я не желаю говорить об этом и не желаю» чтобы ты лгал мне. Ты не такой уж умелый лжец.

   Я оперся на спинку кровати.

   – Садись, Барбара. – Я разгладил рукой место на кровати около себя.

   – То, что я говорю с тобой, не означает, что я тебя простила. Я здесь для того, чтобы объяснить тебе, как мы должны пройти через все и остаться одной семьей. Во-первых, я не думаю, что ты убил своего отца.

   Я прервал поток ее слов.

   – Ну, спасибо за это.

   – Я говорю без иронии. Пожалуйста, позволь мне закончить.

   – О'кей, Барбара. Давай.

   – Ты не будешь больше видеться с этой Ванессой, а я останусь здесь и помогу тебе пройти через все. С чем бы ни пришлось столкнуться, мы справимся с этим вместе. Я принесу клятву, что ты был со мной, когда, по их словам, Эзра был убит. – Она наконец посмотрела на меня. Странный свет горел в ее глазах, а голос, когда она продолжила, был ломким и твердым, как сланец. – Мы будем улыбаться нашим соседям. Перестанем скрываться от них, будто стыдясь чего-то. Когда люди спросят, как наши дела, мы ответим: великолепно. У нас все великолепно. Я буду готовить тебе, и, наконец, я буду спать с тобой. Все пройдет, и, когда это случится, мы будем продолжать жить в этом городе.

   Ее голос не изменился, в нем звучала все та же непоколебимая монотонность, и я глядел на нее с недоверием. – В основном мы будем дома, но иногда, ради приличия, отправляться куда-нибудь. Все будет так, как всегда. Глена сделала несколько звонков. Дела плохи, но все наладится. Как только это минет, у нас все будет хорошо.

   – Барбара, – начал я.

   – Нет! – закричала она. – Не прерывай меня! Не сейчас! – Она собралась, посмотрела на меня свысока и нарисовала улыбку на Своем лице. – Я дарю тебе шанс Ворк. Как только все закончится, мы сможем вернуться назад.

   – Назад к чему? – спросил я.

   – К соответствию норме.

   Она выбрала момент и положила руку мне на ногу. Я начал смеяться – мой смех казался сумасшедшим даже мне самому, и я увидел, будто в зеркале заднего вида, как Барбара отскочила в замешательстве.

   – Соответствие норме, – повторил я, как попугаи. – Наша старая жизнь. Это вовсе не подарок, Барбара. Или ты настолько вошла в роль, что даже не понимаешь этого?

   Она стояла не двигаясь.

   – О чем ты говоришь?

   Я медленно поднялся с кровати, голый и немного не в себе. Я смотрел на эту женщину, свою жену, и думал о прошлом, ощущая пустоту наших мелких радостей. Положил руки ей на плечи.

   – Есть несколько вещей, о которых я точно знаю, и одна из них вот какая. Я никогда не возвращусь к тому, что было. – Я подумал о тенях из моего сна. – Это просто другая тюрьма. – Я отстранился, уронив руки с ее плеч. Рот Барбары приоткрылся, затем захлопнулся. Я посмотрел вниз на себя. – Мне нужно найти какую-нибудь одежду, – сказал я и прошел мимо нее. Она последовала за мной в ванную.

   – Это ее работа, не так ли?

   – Чья?

   – Эта сука уже настроила тебя против меня.

   Я повернулся и бросил холодно:

   – О какой суке ты говоришь?

   – Не играй со мной в эти игры. Я не позволю делать из себя посмешище и не отдам тебя какой-то деревенской неряхе.

   – Я не знаю ни одной женщины, которая соответствует твоему описанию, а если бы такая и существовала, то я не имел бы к ней никакого отношения. Это можно сказать обо мне! О нас! О выборе и приоритетах. Это о твоих гребаных глазах и наблюдении за правдой, в которой мы тонем! Наша жизнь – насмешка. Мы сами – насмешка. Разве ты не видишь этого? Мы вместе, потому что не можем признать ошибку, которую сделали, и потому что правда слишком неприятна, черт возьми.

   – Правда! – воскликнула она. – Ты хочешь правды? Ну, получай. Ты думаешь, что больше не нуждаешься во мне. Все деньги переходят к тебе, поэтому теперь ты можешь сбежать со своей деревенской шлюхой.

   – Какие деньги?

   – Это забавно, Ворк. Мы десять лет живем в бедности и сейчас, когда за углом виден конец этой бедности, я стала недостаточно хороша для тебя. Я читала газеты и знаю о пятнадцати миллионах, которые Эзра оставил тебе.

   Я хохотал над нелепостью ее слов.

   – Прежде всего, только ты могла думать, будто мы живем в бедности. Тебе никогда не приходило в голову, что я отдавал тебе каждые десять центов из тех, что зарабатывал. Что касается завещания Эзры, то я никогда ничего не получу.

   – Правильно, потому что я – твое алиби, а ты заставляешь меня раздражаться.

   – Я не нуждаюсь в алиби. Иди, поддерживай свои собственные гребаные приличия. Избавь меня от этого.

   Между нами установилась прозрачная тишина; отвернувшись, я одевался. Когда Барбара заговорила снова, я натягивал носки.

   – Думаю, нас обоих немного занесла Я не хочу ссориться, и знаю, что ты очень расстроен. Возможно, тебе надо было сорваться на мне. Давай просто на минуту остынем.

   – Прекрасно, – согласился я. – В любом случае прекрасно. – Я засунул ноги в потертые кожаные ботинки и застегнул ремень.

   – Давай переживем эти неприятности и затем посмотрим на проблему более спокойно. Мы были вместе долгое время. Значит, есть на то причина. Я думаю, что мы все еще любим друг друга. Я чувствую это. Когда все останется позади и наши заботы о деньгах исчезнут, ситуация будет выглядеть иначе.

   – Никаких денег не будет, Барбара. Для этого я должен был бы продать свою душу, принести в жертву оставшуюся жизнь, а я не могу на это пойти. Я не могу позволить, чтобы он смеялся последним.

   – Какой последний смех? О ком ты говоришь? Ради Христа, Ворк. Это пятнадцать миллионов долларов!

   Я пробрался мимо нее.

   – Мы могли бы поговорить позже, но я не знаю, о чем еще говорить.

   – Такая ситуация всего лишь вопрос времени, Ворк. – Барбара шла за мной через весь дом. – Все пройдет. Вот увидишь. Все наладится.

   Зайдя в кухню, я захватил свои ключи и бумажник.

   – Я так не думаю, Барбара. Не на сей раз.

   – Ты мой муж, Ворк. Не уходи от меня.

   Я завел двигатель.

   – Черт возьми! Ты мой гребаный муж!

   Я поехал, зная, что моя жена была права в одном. Все пройдет.

Глава 23

   Надо было чем-то занять себя, и я отправился в офис. В противном случае я начал бы лить и непременно напился бы. Эта мысль ужаснула меня своей соблазнительностью. Но выпивка – это бегство от действительности.

   Я сидел за своим столом, не обращая внимания на беспорядок, и просматривал материал для судебно-медицинского эксперта в Чапел Хилле – бывшего футболиста, бывшего курильщика и бывшего мужа. Он был хорошим медицинским экспертом и приличным свидетелем в суде. Мы устраивали консультации по нескольким судебным делам и удачно справлялись с ними. Он не боялся выпивки.

   Его секретарь соединил меня.

   – Не знаю, должен ли я с вами говорить, – произнес он без предисловий. Его тон меня удивил.

   – Почему нет?

   – Мы не живем где-то на небе, вы знаете. И читаем газеты.

   Я знал, к чему он ведет.

   – Итак? – спросил я.

   – Я не могу обсуждать свои результаты с вами.

   – Он мой отец.

   – Ради Бога, Ворк. Вы – подозреваемый.

   – Слушайте, я знаю, что в него стреляли дважды. Мне известен тип боеприпасов. Я только хочу знать, есть ли что-нибудь еще. Что-нибудь необычное.

   – Мы идем в обратном направлении. Я признаю это. Но вы ставите меня в трудное положение, Я ничего не могу сообщить вам, пока ведущий детектив или окружной прокурор не выяснят все. Черт побери, Ворк! Вы это прекрасно знаете.

   – Вы считаете, что это сделал я?

   – То, что считаю я, не имеет значения.

   – Вы судмедэксперт. И ваше мнение не может не иметь значения в деле об убийстве.

   – Мы это не обсуждаем, Ворк. Я сейчас повешу трубку.

   – Подождите, – взмолился я.

   Пауза.

   – Что?

   – Я должен организовать похороны. Когда вы сможете отдать тело?

   Последовала довольно длинная пауза, прежде чем он наконец заговорил.

   – Я отдам тело, когда получу документы из ведомства окружного прокурора. Все как всегда. – Он снова сделал паузу, и мне показалось, что его беспокоило что-то.

   – В чем дело? – спросил я.

   – Я предпочел бы отдать тело вашей сестре, – проговорил он медленно. – По тем же самым причинам.

   – Она в больнице, – сказал я. – Пыталась убить себя этим утром.

   – Я не знал ничего.

   – Ну, теперь знаете.

   Молчание затянулось. Пару раз он встречал Джин.

   – Я вынесу это на рассмотрение, Ворк. Пока не поступят документы. Тогда посмотрим.

   – Спасибо за целую уйму ничего, – отозвался я.

   – Я сделаю пометку насчет документов, и кто-нибудь из ведомства свяжется с вами, когда документы будут готовы. Пока нет полной ясности, я не хочу, чтобы вы звонили сюда.

   – Какая у вас проблема?

   – Не дергайте меня, Ворк. Я слышал о вашей поездке на место преступления. Вы поиграли Миллз, и теперь она расплачивается за это. Это ей могло стоить дела, возможно, даже работы. Надеюсь, меня больше не побеспокоят и не станут пытаться манипулировать мною. А теперь до свидания.

   Он повесил трубку, а я еще долго смотрел на телефонную трубку в своей руке, пока наконец не положил ее на рычаг. Что он видел, закрывая глаза, держа трубку телефона у своего уха и слыша мой голос? Не профессионала. Не коллегу, и друга. Он видел и слышал нарушителя, убийцу, который заполнял его рабочий день химическими запахами и холодом, застывшей кровью. Я знал его на протяжении восьми лет, а он считал, что я убил Эзру. Я был осужден и признан способным на убийство Дугласом, Миллз, женой. Всем этим проклятым городом.

   Я закрыл глаза и увидел тонкие синие губы – с них слетали слова, которых я не мог слышать, но тем не менее распознал: «Белое отребье». Это были губы женщины в алмазных серьгах, сверкающих, подобно солнцу. Я видел, как эти губы скривились в безрадостной улыбке: «Бедная Барбара. Ей действительно следовало знать лучше».

   Не зная, что делать, я вскочил на ноги. Сорвал телефон со стола и бросил его через всю комнату. Аппарат ударился о стену и разлетелся на части, оставив на стене дыру размером с мой лоб. Мне хотелось заползти в нее и исчезнуть. Вместо этого я подошел и стал собирать куски разбитого телефона. Я не мог соединить их вместе, поэтому сложил на полу. Прикоснулся к отверстию в стене. Все разваливалось на части.

   Я направился к столу секретарши, потому что не мог вынести даже мысли об отце. Позвонил в похоронное бюро. Гробовщик сообщил мне, чтобы я не волноваться. Все, что мне надо было сделать, это указать дату предоставления ритуальных услуг. Остальное было уже улажено.

   – Кем? – удивился я.

   – Вашим отцом. Он предусмотрел все.

   – Когда?

   Гробовщик сделал паузу, как будто разговор о мертвых требовал не только уважения, но и большой осторожности.

   – Некоторое время назад, – произнес он.

   – А гроб?

   – Выбран.

   – Участок?

   – Тоже.

   – Хвалебная речь? Музыка? Надгробная плита?

   – Вашим отцом предусмотрено все, – заверил гробовщик. – Ручаюсь вам, он весьма тщательно все подготовил. – Он сделал паузу. – Во всех отношениях истинный джентльмен и великолепный клиент. Он не экономил.

   – Да. Иначе он не мог.

   – Могу ли я быть еще чем-то полезен вам в это трудное время?

   Он задавал этот вопрос столько раз, что я почувствовал неискренность его слов даже по телефону.

   – Нет, – сказал я. – Нет, спасибо.

   Его голос стал более глубоким.

   – Тогда могу ли я попросить вас позвонить еще раз? Как только все уляжется. Все» что я прошу, это дата, когда вы желаете получить данную услугу.

   – Прекрасно, – согласился я. – Сообщу обязательно. – Я почти положил трубку, но потом задал вопрос, который возник у меня в последнюю минуту. – Кого мой отец выбрал для произнесения хвалебной речи?

   Гробовщик казался удивленным.

   – Ну конечно же вас. Что-нибудь еще?

   – Нет. Спасибо.

   Я положил трубку телефона и сидел в тишине. Смогу ли я произнести хвалебную речь? Возможно. Но смогу ли я сказать то, что он хотел? Когда Эзра делал свой выбор, я был другим человеком – мальчиком-обезьянкой и доверенным лицом его правды. Через меня он прожил бы еще одну жизнь и сделал бы это так, чтобы все ныне живущие запомнили бы и смирились. Вот почему он выбрал меня: он сделал меня и был уверен во мне. Все же мои слова были только словами, а воспоминания тускнеют со временем. Поэтому он создал благотворительный фонд Эзры Пикенса, благодаря которому его имя сохранилось бы навечно. Но всего этого было недостаточно, и появилась взятка в пятнадцать миллионов долларов, чтобы гарантировать продолжение, его великой традиции.

   Мне хотелось заключить его в объятия, а затем избить до полусмерти. Ради чего назначена такая цена тщеславию? Имя – это просто имя, будь то имя живого человека или высеченное на мраморе; его можно запомнить многими способами, и не все они хороши.

   Я не отрывал головы от столешницы стола, которая была прохладной и твердой. Прижался к ней щекой и раскинул руки. Память перенесла меня в школьные годы. Я закрыл глаза, почувствовал запах резинки, и комната растворилась. Я оказался в прошлом.

   Это был наш первый раз: мне было пятнадцать, Ванессе чуть больше. Дождь с перебоями стучал по жестяной крыше, но сарай на ферме Столен был сухим, и ее кож тускло мерцала в наступивших сумерках. Когда вспыхнула молния, она осветила мир вокруг и соединила нас. Мы были первооткрывателями, и, когда гром гремел, он это делал каждый раз громче, не отставая от движения наших тел. Ниже нас в загонах, пахнувших соломой, лошади стучали копытами, как будто одобряли наши действия. Я до сих пор слышал ее запах, мог слышать ее голос.

   Ты любишь меня?

   Ты знаешь, что люблю.

   Скажи это.

   Я люблю тебя.

   Повтори это снова. Не прекращай говорить.

   Так я и делал – три слова, ритм, подобный ритму наших тел. Тогда ее голос звучал в моем ухе. Мягко. Она снова и снова повторяла мое имя – Джексон, пока ее голос не заполнил меня, мою душу.

   И затем зазвучал громче.

   Я открыл глаза и снова оказался в своем офисе. Подняв взгляд, я увидел ее во плоти, стоящей в дверном проеме. Я боялся моргнуть, потому что она могла просто исчезнуть.

   – Ванесса?

   Она обхватила себя руками и вошла в комнату. Казалось, что она ступает все тверже, пока приближалась ко мне. Я протер глаза, все еще боясь спугнуть видение.

   – Я подумала, что тебе, возможно, хочется увидеть дружеское лицо, – сказала она, и ее голос прошел сквозь меня, словно призрак любимой, давно умершей. Я думал о тех вещах, которые ей необходимо услышать: о моей неправоте и о моем горе.

   Но голос подвел меня и прозвучал резко:

   – Где твой новый мужчина? – спросил я, и ее лицо смягчилось при упоминании об этом незнакомце.

   – Не набрасывайся на меня, Джексон. Я едва пришла.

   – Не знаю, зачем сказал это. Мне жаль. В любом случае это не мое дело. – Я сделал паузу, посмотрел на нее, как будто она все еще могла исчезнуть. – Я идиот, Ванесса, думаю только о себе – Я протянул к ней руки, но она остановилась в другом углу комнаты. – Все разваливается на части.

   Я прекратил говорить, но она закончила мою мысль:

   – Было трудно.

   – Да.

   – Мне тоже было трудно, – проговорила она, и я чувствовал искренность ее слов. Кожа на ее лице натянулась, оно казалось напряженным. Я увидел новые морщинки вокруг ее рта.

   – Я пробовал позвонить тебе, – объяснял я. – Никто не ответил.

   Она вздернула подбородок.

   – Я не хотела говорить с тобой. Но потом случилось все это. Я подумала, что, возможно, тебе кто-то нужен. Думала… что если…

   – Ты правильно подумала, – сказал я.

   – Позволь мне закончить. Я тут не для того, чтобы быть твоей подругой или любовницей. Я здесь потому, что я твой друг, потому что никому не справиться с этим в одиночку.

   Я опустил глаза.

   – Все ведут себя так, как будто это сделал я. Люди отворачиваются от меня.

   – А Барбара?

   – Она использует это против меня. – Я отвернулся. – Все кончено между нами. Я не вернусь к ней.

   – Она знает об этом? – спросила Ванесса. У нее была причина для скептицизма: я часто говорил, что уйду от Барбары.

   Подняв голову, я нашел глаза Ванессы и заглянул в них. Мне хотелось, чтобы она знала правду.

   – Барбара не согласилась с этим. Но она об этом знает.

   – Предполагаю, она обвиняет меня?

   – Да, хотя я говорил ей о другом. Она не может принять правду.

   – Какая ирония, – заметила Ванесса.

   – Что?

   – Совсем недавно я готова была приветствовать обвинение. Если бы оно означало, что мы можем быть вместе.

   – Но не теперь, – сказал я.

   – Нет. Не теперь.

   Я хотел добавить что-нибудь, чтобы стереть те слова, но так боялся потерять ее, что мысль об одиночестве парализовала меня.

   Лицо Ванессы побледнело, губы превратились в тонкую линию, когда она наблюдала за тем, с каким трудом я подбирал слова.

   – Мне тридцать восемь лет, – произнесла она. – Почти сорок. – Она прошла через комнату, остановившись напротив меня у стола. – В этой жизни мне хотелось иметь только три вещи, Джексон, только три: ферму, детей и тебя.

   Она все больше бледнела, как будто из нее внезапно вытекла кровь. Ее глаза стали громадными. Я знал, чего ей стоили ее слова.

   – Я хотела, чтобы ты был отцом моих детей. Чтобы мы были семьей. – Она быстро смахнула слезу. – Я любила тебя больше, чем женщина могла любить мужчину. Начиная с детства, Джексон. Всю свою жизнь. То, что было между нами, мало у кого вообще бывает. А потом ты оставил меня, точно так же, как почти десятью годами позже. И женился на Барбаре. Это чуть не убило меня, но я справилась. Я пережила это. Потом ты начал приходить – один или два раза в месяц, но я не беспокоилась. Ты был снова со мной, и только это имело значение. Я знала, что ты любишь меня. Затем исчез Эзра, и ты пришел ко мне той ночью, в ночь, когда умерла ваша мать. Я отдала тебе все, что имела. Я поддержала тебя, прониклась тобой, сделала твою боль своей собственной. Ты помнишь?

   Я едва мог глядеть ей в глаза.

   – Помню.

   – Я подумала, что с уходом Эзры ты обретешь себя снова – станешь тем мальчиком, в которого я была влюблена Мне так хотелось этого, хотелось, чтобы ты был сильным, и я ждала тебя. Но ты не пришел. За полтора года от тебя не было ни слова, никакого знака, и я снова должна была смириться с потерей. Полтора года, Джексон! Я почти справилась и с этим. Но ты, ублюдок, приехал снова на прошлой неделе, и, несмотря ни на что, я снова поверила. «А почему нет?» – спросила я себя. Ты чувствовал это. Полтора года, а наша страсть была прежней, словно и не прошло этих полутора лет. Но они были. Я наконец взяла себя в руки, пошла дальше. У меня была своя жизнь. Я чувствовала себя такой счастливой, как никогда и не надеялась. Это не было блаженством, но я могла ощутить нормальную жизнь. Тогда ты появился из ниоткуда и разорвал меня на куски.

   Она смотрела на меня, и ее глаза были сухими.

   – Не думаю, что сумею простить тебя. Я научилась кое-чему, получила жестокий урок, который запомнила навсегда.

   – Пожалуйста, не надо, – попросил я, но она продолжала говорить, безжалостно пронзая меня своими словами.

   – У тебя есть кое-что неприкосновенное, Джексон, – некоторая часть тебя, которая стоит стеной между нами; высокая и крепкая, она чувствовала боль, когда я ударяла по ней. На той стене осталась моя кровь. Я не могу больше биться об нее. И не буду.

   – Что, если тебе не понадобится это?

   Ванесса выглядела удивленной.

   – Ты признаешь, что есть стена?

   – Я знаю, из чего она сделана, – сказал я.

   Ее лицо выразило сомнение.

   – Однажды я скажу тебе, что ее больше нет. Она уродливая, и я стыжусь ее, но я пытался рассказать тебе об этом.

   – Почему не рассказал? – спросила Ванесса.

   Я колебался.

   – Потому что ты разлюбила бы меня.

   – Это не могло быть таким плохим.

   – В этом причина всего плохого между нами. Поэтому я не мог открыться тебе. Я позволил Эзре уговорить меня жениться на Барбаре, потому что не мог рассказать тебе эту вещь. Даже теперь она пугает меня. – Я изучал ее глаза и знал, что никогда мои чувства не были настолько обнажены. – Ты возненавидишь меня за это.

   – Как ты можешь говорить такое?

   – Потому что я сам ненавижу себя.

   – Не говори так.

   – Но я ненавижу.

   – Ради Бога, Джексон. Почему?

   – Потому что я подвел тебя, когда ты во мне нуждалась больше всего, и потому что причиной твоей любви ко мне послужила ложь. – Я перегнулся через стол и схватил ее руку. – Я – не то, что ты думаешь, Ванесса. И никогда не был.

   – Ты ошибаешься, я точно знаю, кто ты и что собой представляешь.

   – Ты не знаешь.

   – Знаю. – Она убрала свою руку. – Ты не такой сложный, как думаешь, – сказала она.

   – Так ты хочешь это услышать?

   – Да, мне это необходимо. – Но я понял: есть различие между потребностью и желанием, несмотря на храбрые слова, она не хотела слышать это.

   Я обошел стол, и она напряглась. Я боялся, что она отвернется, но она только сжалась, и в ее глазах перемещался зеркальный глянец.

   Я сел на стол, но она постаралась не встретиться со мной глазами. Я хотел обнять ее, зная, что так лучше, но вместо этого взял ее за руки. Они были слабыми и безвольными – от страха, предположил я, – она замкнулась внутри себя.

   – Ванесса, – проговорил я.

   Наши лица были в нескольких дюймах друг от друга, ее дыхание было невесомым, она повернулась ко мне и медленно накрыла своими руками мои руки. Я хотел принести извинения, все объяснить и умолять о прощении, но ничего из этого не вышло.

   – Я всегда любил тебя, – сказал я. – С самого первого раза, как только увидел. И никогда не прекращал любить, ни на одно мгновение.

   Она начала дрожать, маска, которую она натянула на свое лицо, растаяла, будто сделанная из песка. Слезы заполнили ее глаза. Я знал, что ничего не смогу утаить, но эмоции сдавили мне горло, и в тишине ее стало еще больше трясти, потом она наклонилась и прильнула ко мне. Она дрожала, я прижал ее к себе – и плотина прорвалась. Она разрыдалась, так что с трудом выговаривала слова, как будто они выходили откуда-то из глубины и требовали всего ее дыхания, чтобы быть услышанными.

   – Я говорила себе, – начала она и затем повторила: – Я говорила себе, что не буду плакать.

   Я прижался к ней теснее, мало что соображая и только бормоча ей, как ребенку:

   – Это хорошо. Все будет хорошо.

   Я хотел поверить в эти слова, поэтому повторял их снова и снова, как в тот давний день в сарае на ферме Оголен, когда слова и жар тела выжигали из наших душ нечто великолепное. Это было как и тогда, поэтому я сказал ей:

   – Все будет хорошо.

   Я не заметил, как открылась дверь. Я не мог ни видеть, ни слышать своей жены, пока она не заговорила.

   – Ну, – произнесла она, и ее голос смял бумажный дом, который был выстроен из моих слов. – Разве это не приятно?

   Это не было вопросом.

   Ванесса отпрянула, повернулась на голос, в котором была свирепость. Барбара стояла в десяти футах: в одной руке – цветы, в другой – бутылка вина.

   – Должна сказать, Ворк, что я немного удивлена. – Она бросила цветы в корзину для бумаг и поставила бутылку на боковой стол.

   – Что ты здесь делаешь, Барбара? – В моем голосе не было поддельного гнева. Ванесса двинулась к двери, но Барбара продолжала, как будто не слыша меня.

   – То, что ты говорил мне дома об этой маленькой неряхе, я думаю, сказал и ей. – Взгляд Барбары был направлен поверх головы Ванессы, как будто она хотела сфокусировать высокую температуру и легковоспламеняющуюся плоть. – Я предполагаю, что вы собирались еще один раз расслабиться перед расставанием. – Я видел, как поникла Ванесса, и почувствовал сбой в ритме своего сердца. – В честь былых времен. – Барбара ступила ближе, не сводя с Ванессы глаз. – Полагаю, я не ошиблась.

   – Это не так, – сказал я. – Ничего подобного. – Но Ванесса уже направлялась к двери. Ее имя сорвалось с моих губ, но ноги медлили. Она прошла мимо Барбары, прежде чем я смог до нее дотянуться.

   – Ты действительно думала, что можешь конкурировать со мной?

   Ванесса повернулась, поймала мой взгляд на мгновение, затем хлопнула дверью. Барбара вопила у закрытой двери;

   – Держись подальше от моего мужа, ты – белая шлюха!

   И тут я не узнал себя. Гнев бросил меня в сторону Барбары, и я схватил ее за руку. Гнев поднял мою руку. Но я вовремя опустил ее и стал изо всех сил колотить по полу. Гнев захлестнул меня так, что хотелось пнуть ее, сокрушить окончательно. Гнев жаждал крови. Гнев искал выхода. И гнев был сильным.

   Я должен был подавить его. Иначе, как мне казалось, я мог бы убить Барбару.

   Должно быть, она заметила огонь в моих глазах, поскольку не произнесла ни слова. До сих пор она видела перед собой того самого мужчину, за которым была замужем десять лет и к которому привыкла. Тот был пустым человеком, скорлупой.

   Если бы она могла прочесть в моих глазах правду, то никогда не открыла бы рта.

   – Ты закончил? – спросила она. – Как ты считаешь, каким должно быть последнее действие мужчины?

   – Полагается причинить боль?

   – Правда иногда причиняет боль.

   – Слушай, Барбара. Я уже говорил тебе. Между нами все кончено.

   Она потерла внешней стороной ладони щеку.

   – Мы закончим, когда решу я. Я не позволю делать из меня посмешище. Ни той женщине, ни тебе.

   – Ты так похожа на моего отца, – заметил я и собрался уходить. Она улыбнулась, и я был поражен тем, что не заметил этого раньше. Она была как мой отец. Те же ценности. Та же отчужденность.

   – Я принимаю это как комплимент, – высокомерно усмехнулась она, поднимаясь на ноги и одергивая одежду.

   – Мои слова ничего не значат.

   Она глубоко вдохнула через нос. Ее лицо вспыхнуло, глаза стали блестящими и твердыми, как новые десятицентовые монеты.

   – Один из нас должен быть сильным, – сказала она. – И мы оба знаем, кто именно.

   – Не смеши. Можно назвать лунатика гением, но в конце дня он снова станет лунатиком.

   – Что это означает?

   – Это означает, что навязчивая идея управлять не то же самое, что сила; это просто навязчивая идея. – Я думал о Ванессе. – Я знаю, как выглядит сила.

   Не знаю, что она видела в моем лице: отвращение, возможно жалость. Моя жена никогда не была сильной, она просто злая, и в этом огромное отличие.

   – Я тебе нужна, Ворк. Знаешь ты это или нет, но ты всегда будешь во мне нуждаться.

   Пока я шел через пустой холл за Ванессой, вслед мне звучали финальные слова Барбары.

   – Ты знаешь, где меня найти! – кричала она, и я ускорил шаг. – Ты вернешься. – Я побежал. – Ты всегда так делаешь! – На сей раз она ошиблась.

   Я ударился о выходную дверь плечом. Она легко открылась, и полуденный свет, ослепил меня. Прищурившись, я увидел Ванессу за рулем грузовика. Она выезжала со стоянки и спешила к выходу. Притормозила на улице I но не остановилась, затем повернула направо и прибавила скорость, изрыгнув синий клуб дыма. Я бежал за ней, звал ее, слыша свое дыхание и биение собственного сердца. Люди вокруг оглядывались, но меня это не волновало. Я бежал по желтой полосе и звал Ванессу.

   Она не остановилась.

   Но я не собирался позволить ей исчезнуть и побежал к своему грузовику. Я догнал бы ее на дороге или дома. Где угодно. И мы закончили бы то, что начали.

   Я выбился из сил, дышать было трудно, поэтому я упал на траву у дороги. Я споткнулся, потом взял себя в руки и спустился вниз. Стал возиться с ключами, нашел подходящий, вставил его в замок и повернул. Ванесса не могла уехать очень далеко, больше чем на милю.

   Открыв дверцу, я поднял глаза и увидел Барбару, стоящую у стены дома и с бесстрастным лицом наблюдающую за мной. Мне нечего было ей сказать. Возможно, мои глаза сказали все.

   Потом я забрался в кабину, завел двигатель и нажал на газ. Я сдал назад и направил грузовик к выходу. Внезапно моя вселенная изменилась: откуда-то наехали автомобили, заполнив стоянку. Зажженные фары. Униформы. Меня заблокировали, окружив транспортом.

   Никто не вытащил оружия, но я видел пистолеты, и мое сердце екнуло. Мне стало трудно дышать; я знал, что случилось. Потом Миллз появилась возле моей дверцы и постучала в окошко, ее лицо было удивительно пустым.

   Бесчисленное количество раз я мысленно проигрывал эту сцену: лежа с открытыми глазами ночью, чувствуя скрежет колес, такой резкий и неослабевающий. Тем не менее я думал, что этого никогда не случится, однако всегда представлял себе, как будет ликовать Миллз. В любом случае неизвестность была невыносима.

   Я опустил стекло, не чувствуя своих рук.

   – Не могли бы вы заглушить двигатель и выйти из автомобиля, пожалуйста. – Голос незнакомца.

   Я сделал то, что меня попросили, и земля под ногами показалась мне эластичной.

   Миллз захлопнула за мной дверцу грузовика, и я отчетливо слышал этот звук – хлопок закрывшейся металлической двери. Офицеры в форме расположились по обе стороны от меня; я их не знал и понял, что Миллз, должно быть, выбирала их лично.

   Миллз продолжила, и, пока она говорила, мне скрутили руки, положили на капот моего собственного транспортного средства.

   – Джексон Пикенс, вы арестованы в связи с убийством Эзры Пикенса. Вы имеете право хранить молчание…

   Металл был твердым и холодным. Я увидел ржавчину, которую никогда не замечал прежде. Услышал запах собственного дыхания. Услышал бормотание и понял, что это обращено ко мне:

   – Все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде…

   Подняв глаза, я увидел Барбару. Она все еще стояла у стены дома. Ее лицо было таким же пустым, как у Миллз, но что-то исказило его черты, – что-то, напоминавшее гнев.

   Я почувствовал, как наручники сжали мои запястья. Кто-то потянул меня вверх, схватив сзади за рубашку. На тротуаре собрались люди. Я посмотрел назад, когда Миллз закончила зачитывать мне мои права.

   – Вы имеете право на адвоката. – Здесь она оторвалась от карточки и заглянула мне в глаза. – Если вы не можете позволить себе ни одного, вам будет назначен тот кто будет вас представлять.

   Мне не хотелось смотреть на нее, поэтому я уставился в небо, внезапно вспомнив о ястребе, которого видел с моста. Но сейчас небо было пустым, и если в нем было спасение, то оно находилось в том месте, которое я не мог видеть.

   – Вам понятны ваши права, как я вам объяснила?

   Наконец я посмотрел на нее.

   – Да. Понятны. – Голос еще одного незнакомца.

   – Обыщите его, – велела Миллз, и снова на меня легли чьи-то руки. Они прощупали меня внизу, раздвинули ноги, ощупали промежность и подмышки. Они вытащили у меня бумажник и перочинный нож. У всех на виду сняли с меня ремень. Я не был больше человеком. Я был частью системы.

   И я знал, как она работала.

   Меня усадили в один из патрульных автомобилей, на заднее сиденье. Снова в мои уши взрезался металлический лязг захлопнувшейся двери. Звук держался долго, когда он стих, я увидел, что толпа выросла, а Барбара ушла. Она не хотела, чтобы ее заметили, но я представил себе, как моя жена смотрит в окно – одним глазом на меня, другим – на толпу. Ей необходимо было знать, кто стал свидетелем моего публичного позора.

   Миллз разговаривала с несколькими офицерами в форме: мой грузовик следовало обыскать, а затем конфисковать. Меня должны были отвезти в тюрьму графства Райуэн и обработать. Я знал эту процедуру.

   Меня бы раздели, прощупали все части тела и одели в свободный оранжевого цвета комбинезон. Мне дали бы одеяло, зубную щетку, рулон туалетной бумаги и пару ношеных шлепающих сандалий. Мне присвоили бы номер. Затем выделили бы камеру.

   Скорее всего, сразу же провели допрос, и я бы знал, к чему следовало готовиться.

   Но именно сейчас это не имело значения. Я не мог этого видеть. Я видел Ванессу и то, какую она испытывала боль, оттого что я не сумел поехать следом за ней.

   Как долго бы она ждала, прежде чем закрыть дверь навсегда?

   Ответ был предрешен.

   Не долго, подумал я.

   Если вообще ждала бы.

   Я подумал о Джин и постарался сохранить спокойствие. Причины, сказал я себе. На это есть причины. Хорошие. Если не я, то Джин. Я сосредоточился на этом. Это был только первый шаг. Они везли меня в камеру предварительного заключения, не в тюрьму. Еще никто не обвинил меня.

   Но я не мог дурачить себя долгое время и, как только мы поехали, стал ожидать, когда меня настигнет «страх, который потеет».

Глава 24

   Комната была квадратная, лампы в проволочных сетках, пахло потными ногами. Согнутые от времени черные плиты линолеума пружинили на полу и создавали странное ощущение, будто их скрутили гигантские руки и я не понимал, было ли оно результатом плохой конструкции или моего настроения. Комната находилась в дальней части отделения полиции, и, подобно таким же комнатам в тюрьме, она была с зелеными стенами, в ней стояли два стула и металлический стол. Еще здесь имелось зеркало, и я знал, что Миллз стоит позади него. Она тоже знала, что я осведомлен об этом, и все выглядело ужасно глупо.

   Несмотря ни на что, я почувствовал, как странная улыбка расплылась на моем лице. Возможно, потому что я знал о своем алиби. Если бы я сломался, у меня появился бы предлог, все стало бы сюрреалистичным. Вероятно, я не понимал, насколько близко к краю я находился.

   Меня провели по бетонному коридору, сняли наручники и оставили одного. Я сидел там в течение часа, но не прикоснулся к кувшину с водой на столе. Слышал, как полицейские шутили по поводу этой методики. С полным мочевым пузырем люди спешили поскорее закончить разговор и добраться до сортира. Длительное ожидание также было обычным приемом: полицейским нравилось «зарядить» человека, они любили, когда «страх потеет».

   Так что я сидел не двигаясь и пытался подготовить себя, но вот чего мне действительно хотелось, так это курить. Я думал о всех своих клиентах, которым довелось до меня побывать в этой комнате.

   Вошла Миллз, принеся с собой запах спелого персика. Следом за ней шел еще один детектив, я знал его в лицо, но не знал имени. Миллз села напротив меня, а он прислонился к стене, рядом с зеркалом. У него были крупные руки и маленькая голова; сунув большие пальцы в карманы, он наблюдал за мной немигающим взглядом.

   Миллз выложила на стол обычные вещи – блокнот, ручку, магнитофон, манильскую[8] папку-скоросшиватель. Затем положила передо мной лист бумаги, и я узнал форму отказа Миранды. Она включила магнитофон и произнесла дату и время, идентифицировала всех присутствующих и посмотрела мне в глаза.

   – Господин Пикенс, вас предварительно уведомили относительно ваших прав. Это верно?

   – Можно взять сигарету? – спросил я.

   Миллз глянула на детектива Маленькая Голова, и он вытащил пачку «Мальборо лайте». Я взял одну сигарету, зажал между губами. Он наклонился через стол, щелкнул дешевой розовой зажигалкой и вернулся обратно на свое место у стены.

   Миллз повторила вопрос:

   – Были ли вы заранее осведомлены о своих правах?

   – Да.

   – Вы понимаете эти права?

   – Да, понимаю.

   – Перед вами стандартная форма отказа штата Северная Каролина. Здесь объяснены ваши права. Пожалуйста, прочтите форму вслух.

   Я поднял лист бумаги и прочел на магнитофон, поскольку судью могли попросить досконально исследовать законность допроса.

   – Вы понимаете эти права? – повторила Миллз.

   – Понимаю.

   – Если вы желаете говорить с нами, я прошу указать вашу готовность на форме отказа, потом поставить дату и подпись.

   Во всех таких формах отказа есть место, которое вы должны отметить: желаете ли вы продолжать говорить на допросе. Согласно закону, когда подозреваемый находится в заключении и требует присутствия юриста, полиция должна немедленно приостановить допрос. Все, что будет сказано после этого времени, не примут в суде; теоретически любое свидетельство полицейские считают основанным на таком заявлении.

   Я говорил всем своим клиентам то же самое:

   – Никогда не подписывайте этот проклятый отказ. Требуйте адвоката и держите рот закрытым. Ничего не говоря, вы тем самым помогаете себе.

   Проигнорировав свой собственный совет, я подписал отказ и передал его. Если Миллз и была удивлена, то хорошо это скрыла. Она сунула подписанную форму в манильскую папку, как будто опасаясь, что я передумаю и разорву ее. В какое-то мгновение она показалась мне неуверенной, и я подумал, что она не ожидала моего согласия сотрудничать. Однако мне нужна была информация, и я не получил бы ее, не подыграв. Они что-то нашли. Я хотел знать, что именно. Это была опасная игра.

   Я взял инициативу в свои руки.

   – Мне предъявлено обвинение?

   – Это мой допрос. – Ее поведение оставалось спокойным; она была беспристрастным профессионалом, но так не могло продолжаться долго.

   – Я всегда могу отречься от своего отказа, – заметил я.

   Немногие понимают это. Можно подписать отказ отвечать весь день на вопросы и затем изменить свое мнение. Тогда следует остановить допрос – то, чего не хочет делать ни один полицейский, – пока допрашиваемый не будет готов. Я видел, как подергиваются мышцы на лице Миллз. Колода подтасовывается в пользу полицейских, и они часто извлекают выгоду из незнания людей системы.

   – Нет. Нет никакого обвинительного акта.

   – Но у вас есть ордер на арест?

   Она снова заколебалась, но потом ответила:

   – Да.

   – В котором часу вы получили его?

   Ее рот сложился в узкую складку, и я заметил, как выпрямился у стены детектив Маленькая Голова.

   – Это не имеет значения.

   Я мог прочитать на ее лице внутреннюю борьбу. Я знал Миллз: она хотела, чтобы я говорил, хотела этого так сильно, что уже ощущала вкус победы. Если бы я стал говорить, она могла бы сбить меня с толку, добившись быстрой победы. Если бы я воспользовался своим правом молчать, она не получила бы этого удовольствия. Но она собиралась нанести быстрый удар. Миллз жаждала крови и верила в свою способность добиваться этого.

   – В час дня, – наконец произнесла она.

   – Однако вы подождали до пяти, чтобы арестовать меня.

   Миллз смотрела вниз на свой блокнот, обеспокоенная тем, чтобы зафиксировать нашу беседу как часть официального допроса. У полицейских тоже есть правила: не позволяйте подозреваемым брать допрос под свой контроль.

   – Я хочу лишь удостовериться, что мы понимаем друг друга, – продолжил я. – Я знаю, почему вы ждали. – И я действительно знал. Арестовывая меня после пяти, она не оставляла мне шанса просить судью выпустить меня под залог. Это означало, что по крайней мере одну ночь я проведу в камере заключения, и в этом было личностно подобно газете, которую она оставила у меня в кухне. Он хотела, чтобы я почувствовал на своей шее петлю, ровную и простую.

   – Вы закончили? – спросила она.

   – Лишь бы мы поняли друг друга.

   – Тогда давайте продолжим. – Она начала систематизировать и, должен признать, вполне умело. При минимальном диалоге она установила мою идентичность, связь с покойным и род моего занятия. Она хотела чистой, четкой расшифровки стенограммы. С особой тщательностью спросила меня о ночи, когда умер отец. Она хотела учесть каждый момент, ия изложил ей ту же самую историю, что и прежде. Несчастный случай с матерью. Больница. Дом Эзры. Телефонный звонок. Его внезапный отъезд. Я приуменьшил серьезность его спора с Джин и подтвердил еще раз, что после того как оставил дом Эзры, остальную части ночи провел дома.

   – Нет, – сказал я ей. – Я не видел больше отца.

   – Как насчет его оружия? – спросила она.

   – Что именно?

   – Вы знали, где он хранил его?

   – Многие люди это знали.

   – Это не ответ на мой вопрос.

   – Я знал, где он хранил его.

   – Вы умеете стрелять из пистолета?

   – Прицеливаешься и нажимаешь на курок. Это тебе не запуск ракет.

   – Вы знаете, где оружие сейчас?

   – Нет. Не имею понятия.

   Она возвратилась к началу. Снова прошлась по каждой детали, подошла к моей истории с различных сторон, ища противоречия, крошечные элементы лжи.

   – В котором часу вы легли спать? А ваша жена? О чем вы говорили? Расскажите о вашем споре. Расскажите, что случилось в больнице. Что еще говорил ваш отец, прежде чем уехал? Что он говорил насчет телефонного звонка? Давайте вернемся к этому.

   И так, не прерываясь, в течение нескольких часов.

   – Как вы ладили со своим отцом? Какая у вас была финансовая договоренность в отношении клиентуры? Вы были партнером или служащим? Имелся ли у вас ключ от его дома? Запирал ли он офис на ночь? А свой стол?

   Я попросил воды, и Миллз налила в стакан воду из кувшина. Я отпил маленький глоток.

   – Когда первый раз вы узнали о завещании?

   – Я знал, что он оставлял мне дом, но больше ничего, пока не встретился с Хэмбли.

   – Ваш отец никогда не обсуждал его?

   – Он был скрытным человеком, особенно, когда дело касалось денег.

   – Хэмбли сказал мне, что вас рассердили условия завещания. Он говорит, что вы осыпали проклятиями своего отца.

   – Джин не была включена в завещание.

   – И это обеспокоило вас?

   – Я считаю, что это жестоко.

   – Давайте поговорим о вашей матери, – сказала Миллз. Я напрягся.

   – О чем именно?

   – Вы любили ее?

   – Можно ли в этом сомневаться?

   – Ответьте на вопрос, пожалуйста.

   – Конечно, я любил ее.

   – А ваш отец?

   – Он любил ее тоже.

   – Это не то, что я имею в виду.

   – Он был моим отцом.

   – Это не ответ на вопрос – заметила она.

   – Я полагаю, что ответ.

   Она откинулась в кресле, наслаждаясь властью, которую имела надо мной.

   – Вы были друзьями?

   Я думал об этом и почти солгал. Не знаю, почему правда ушла, но так случилось.

   – Он был моим отцом и деловым партнером. Мы не были друзьями.

   – Почему?

   – Он был трудным человеком. Я не думаю, что у него было много друзей.

   Миллз листала страницы своего блокнота, просматривая некоторые предыдущие записи.

   – Ночь, когда умерла ваша мать.

   – Это был несчастный случай, – произнес я несколько громче обычного.

   Миллз подняла глаза, все еще держа между пальцами листы.

   – Так вы сказали. Но были заданы вопросы. Было следствие.

   – Разве вы не читали отчета? – удивился я.

   – Читала. В связи с этим появились некоторые вопросы.

   Я пожал плечами.

   – Где была Алекс Шифтен? – спросила она.

   Вопрос застал меня врасплох.

   – Алекс?

   – Да. Во время спора. После спора. Где была она?

   – Я не знаю, – искренне признался я.

   Миллз сделала пометку в блокноте и затем плавно изменила линию поведения.

   – Вы никогда не видели завещания своего отца. Это правда?

   Она спрашивала об этом прежде.

   – Я никогда не видел его завещания, – повторил я. – Никогда не знал никаких деталей. Пока не поговорил с Кларенсом Хэмбли, я понятия не имел, что состояние отца было таким огромным. – Я почувствовал движение и посмотрел на детектива Маленькая Голова. Он стоял на месте, но угол его рта, как край бритвы, приподнялся, и внезапно я почувствовал истинную опасность игры, которую затеял. Я не мог разглядеть западню Миллз, но ощущал ее. Мои следующие слова были произнесены медленно: – Я, разумеется, не знал о том, что он оставил мне пятнадцать миллионов долларов.

   Я перевел взгляд на детектива Миллз и увидел первый признак торжества. Неизвестно, что у нее было в рукаве, но я собирался это выяснить. Она открыла манильскую папку и вытащила какой-то документ в прозрачном пластиковом пакете для свидетельства. Детектив зачитала для отчета номер свидетельства, вытащила документ и положила его передо мной. Я понял, что это было, прежде чем оно было брошено на стол. Быстрый взгляд подтвердил мои подозрения.

   – «Последнее желание и завещание Эзры Пикенса», – гласило оно.

   – Вы никогда не видели этого документа? – спросила она.

   – Нет, – сказал я, ощутив пустоту в животе. – Я никогда не видел этого.

   – Но согласно названию, это завещание вашего отца. Является ли данное утверждение правильным?

   – Да, оно претендует на то, чтобы быть последним желанием и завещанием моего отца, да. Чтобы подтвердить это, вам необходим Кларенс Хэмбли.

   – Он подтверждает, – произнесла Миллз, ставя едва заметную точку. Все было бы подтверждено. Каждое сказанное мною слово. – И вы никогда не видели этого прежде?

   – Нет.

   – Нет, вы не видели этого?

   – Так точно.

   Миллз подняла документ.

   – Я перехожу к странице номер пять. Здесь есть предложение, которое отмечено желтым фломастером. Последние три слова подчеркнуты трижды красными чернилами. Я собираюсь показывать их вам и спросить, видели ли вы когда-либо это?

   Она показала документ, положив его лицевой стороной вверх. Чувство сюрреалистического спокойствия, которое охватило меня, начало рушиться.

   – Я никогда не видел этого прежде.

   – Пожалуйста, прочтите подчеркнутую часть.

   Я заметил краем глаза, что детектив Маленькая Голова отделился от стены. Он пересек комнату и встал за спиной Миллз. Плоским голосом я читал слова моего отца; был голос из могилы, и он проклинал меня.

   «Моему сыну, Джексону Воркмэну Пикенсу, я оставляю в трасте сумму в пятнадцать миллионов долларов». Красными чернилами была подчеркнута долларовая сумма. Я не мог заставить себя поднять глаза. Я знал, каков будет следующий вопрос, и вот Миллз его произнесла:

   – Не могли бы вы объяснить нам, как этот документ, который вы никогда не видели, оказался в вашем доме?

   Я не мог им ответить. Я мог только дышать. Завещание отца было найдено в моем доме.

   У них был свой мотив.

   Внезапно передо мной по столу резко ударили рукой. Я подскочил на стуле, посмотрел на Миллз.

   – Черт побери, Пикенс! Отвечайте на вопрос. Как этот документ оказался в вашем доме?

   Миллз не останавливалась, обстреливая меня словами, как только что обстреляла стол своей открытой ладонью.

   – Вы знали о завещании, – объявила она. – Вы нуждались в деньгах, и вы убили его!

   – Нет, – выдавил я наконец. – Все это неправда.

   – Хэмбли сказал нам, что ваш отец планировал изменить завещание. Он вычеркивал вас, Пикенс. Пятнадцать миллионов долларов должны были вылететь в трубу, и вы обалдели. Поэтому вы всадили две пули ему в голову и ждали, когда найдут тело. Так все это произошло, да? Признайтесь!

   Я был ошеломлен. Отец собирался вычеркнуть меня? Хэмбли никогда не упоминал об этом. Я отбросил эту проблему, сконцентрировавшись на настоящем. Это был тяжелый удар. Я должен был подумать. Мне следовало успокоиться. Я сделал медленный, глубокий вдох, заставил себя подумать о расшифровке стенограммы этого интервью, подумать о будущем жюри. Это было приобщение к материалам дела, сказал я себе. Ничего более.

   Я почти поверил в это.

   – Вы закончили? – произнеся, откинувшись на спинку сиденья. Мой голос был тихим, и это подчеркивало наигранность Миллз. Она поднялась и, наклонившись над столом, пристально посмотрела на меня, потом выпрямилась. – Могу я взять это? – спросил я, указывая на завещание.

   Миллз утвердительно кивнула, сделала шаг назад и села. Краска сошла с ее лица.

   – Если вы собираетесь говорить со мной, – сказала она.

   Я уклонился от ответа. Взял документ и начал медленно просматривать страницы. Мне нужно было кое-что. Что-нибудь.

   Я нашел то, что искал, на странице для подписи.

   – Это копия, – объявил я, возвращая документ на место и разглаживая его края.

   – Итак? – Я видел, как сузились ее глаза от напряжения.

   – Итак, у любого завещания есть несколько оригиналов. Обычно один у клиента, а другой у поверенного. Два оригинала. Возможно, три. Но копий может быть бесчисленное множество.

   – Это не относится к делу. Имеет значение только то, что вы знали условия завещания.

   Вступление в спор со мной – ее первая реальная ошибка. Она открыла дверь, дала мне лицензию на то, чтобы строить версии, и теперь пришла моя очередь наклониться вперед. Следующие мои слова касались расшифровки стенограммы; я говорил понятно.

   – Вы приобрели копию завещания у Кларенса Хэмбли. До этого вы искали завещание в моем доме. Вот уже один известный нам человек, у которого есть копии, – это вы. Я могу также предполагать, что вы дали копию окружному прокурору. Итак, уже двое. Кларенс Хэмбли, владеющий оригиналом, тоже мог сделать копию. В итоге мы имеем трех людей с копиями завещания, которые побывали в моем доме в течение прошедших нескольких дней. – Я вел подсчет, загибая пальцы. – Хэмбли был на опознании тела Эзры в ночь, когда его обнаружили. Окружной прокурор заезжал на днях поговорить с моей женой. Он приезжал специально, чтобы побеседовать с ней дома. Не где-нибудь еще, а дома. И вы были там во время обыска. Любой из Вас троих мог подбросить копию завещания.

   – Вы ставите под сомнение мою честность? – возмутилась Миллз. – Или честность окружного прокурора? – Я видел, как к ее щекам прихлынула кровь. Мои слова поразили цель. Она рассердилась.

   – А вы бросаете вызов моей честности. Не так ли? Все три человека, у кого были копии завещания, побывали в моем доме за прошедшие несколько дней. Трудная проблема для вас, детектив Миллз. Люди любят предположение о сговоре. И не будем забывать о персонале офиса Хэмбли. У него пятнадцать служащих плюс пять адвокатов. Любой из них мог снять копию с документа. Вы их проверили? Держу пари, что за сотню долларов можно купить копию завещания мертвеца, если найти нужного человека. Какой в этом вред, правильно? За прошедшие полтора года у нас с Барбарой в доме побывало бесчисленное множество людей. Один из них мог купить копию завещания и подбросить ее, нам. Все очень просто. Вы должны проверить их также.

   Миллз разъярилась, как я того и хотел. Когда она заговорила, ее голос повысился.

   – Вы можете закручивать, как хотите, но никакое жюри не клюнет на это. Жюри доверяют полицейским, доверяют окружному прокурору. Завещание находилось в вашем доме. Вы знали о пятнадцати миллионах.

   – Я не спешил бы оскорблять жюри графства. Они гораздо серьезнее, чем вы думаете, и могут преподнести вам сюрприз.

   Миллз чувствовала, что теряет контроль надо мной, по тому, как я улыбнулся. Я был спокоен. Она нет. Она назвала жюри глупым. Я выдал им искренний комплимент. Все записывалось на магнитофон.

   – Эта часть допроса закончена, – сказала Миллз. В ее глазах горела настоящая ненависть.

   Я не собирался позволить закончить. Еще нет. Мне хотелось записать еще одну версию.

   – Кроме того, существует человек, который пролез в офис Эзры, – произнес я. – Тот, кто пытался убить меня стулом. Интересно, что он там делал? Возможно, выкрал копию завещания?

   – Этого достаточно. – Миллз снова поднялась на ноги, вцепившись руками в край стола. Стало ясно: мне не получить от нее ничего больше.

   Поэтому я сказал единственную вещь, оставленную напоследок:

   – Очень хорошо. Я настаиваю на своем праве молчать. На этом мой допрос закончен.

   Миллз переполняли эмоции, ее лицо налилось кровью. Она уже чувствовала вкус победы и торжествовала, а я остановил ее, проделав брешь в ее теории. Разумеется, я знал, что этого недостаточно, но зато теперь она выглядела не такой уверенной. Она не учла до конца значения завещания, являющегося копией. Оригинал имел бы гораздо больший вес. Она получила то, что хотела. Мои слова записаны. Я никогда не видел завещания, хотя оно было найдено в моем доме.

   И пятнадцать миллионов долларов могут поколебать большую часть членов жюри.

   И все же, когда Миллз стремительно вышла и оставила меня наедине с этими мыслями, мне необходимо было решить еще два важных вопроса. Почему отец хотел вычеркнуть меня из завещания и почему Хэмбли не сказал мне об этом?

   Я потер руками лицо, которое как будто принадлежало другому человеку. Щетина, глубокие морщины; я прикрыл ладонями влажные глаза и открыл их, когда услышал приближение детектива Маленькая Голова. Он поставил на стол телефон.

   – Один звонок по телефону, адвокат.

   – Как насчет того, чтобы мне остаться одному?

   – Ни единого шанса, – бросил он и отошел, чтобы прислониться к стене.

   Я смотрел на телефон и вспоминал лицо Ванессы, когда она убегала от Барбары. У меня было право на один звонок по телефону, поэтому я перебрал в уме всех известных мне адвокатов, затем набрал единственный номер, который вообще имел смысл. Я слышал звонки телефона на ферме Оголен и сжал трубку так сильно, что заболела рука. Беспокоился ли я о своем алиби? Возможно, но больше всего мне хотелось, чтобы она знала: я не отказался от нее. «Пожалуйста, – умолял я тихо. – Пожалуйста, подними трубку!» Но она не сделала этого, только ее безразличный голос попросил оставить сообщение. Но что я мог сообщить? Поэтому я положил трубку на рычаг, отметив вскользь любопытный взгляд детектива и тот факт, что далеко отсюда бесчувственный механизм зафиксировал мое мучительное дыхание.

Глава 25

   В моем представлении тюремные камеры всегда были холодными, но камера, куда меня поместили, оказалась горя чей. Это было первое, что я заметил, и еще ее размер: узкая и низкая, восемь на шесть, с маленьким окном, где всегда как я считал, должны быть решетки. Но в этом окне была проволока. Я обнаружил это, когда прижался лицом к стеклу, пытаясь разглядеть, куда меня определила Миллз. Я не видел ее, после того как она выскочила из комнаты, но она не оставляла меня одного на долгое время. Детектив Маленькая Голова и двое офицеров в форме снова надели на меня наручники и провели через набитые людьми коридоры к тяжелой стальной двери, которая вела в гараж отделения полиции. Затем в полицейской машине меня доставили в тюрьму графства, где я подвергся обработке.

   Эта процедура была хуже, чем я мог себе представить. Они забрали мое имя, мою одежду и с помощью фонарика и резиновых перчаток обследовали каждый кусочек моего тела. Детектив Маленькая Голова наблюдал и курил, когда полицейские растягивали мне щеки.

   В конце концов кто-то бросил мне оранжевый комбинезон, и я быстро надел его, стыдясь своего усердия. Штаны оказались слишком короткими, ширинка висела чуть ли не до колен. Мои пятки выходили за край задников сандалий. Детектив Маленькая Голова улыбнулся и проговорил: «Спите хорошо, адвокат». Потом он ушел, и я остался один с охранниками, которые вели себя так, словно никогда не видели меня прежде, хотя в последние десять лет мы встречались по меньшей мере два-три раза в неделю.

   Я стоял там еще минут десять, пока охранник постарше заканчивал оформлять документы. Более молодой откровенно игнорировал меня. Никто больше не вошел и никто не вышел. Десять минут, нас трое, и ни одного произнесенного слова. Ручка скрежетала по листу бумаги, заполняя три экземпляра. Мясистая рука охранника оставила влажное пятно на столе. Даже макушка его головы выглядела скучной. Мне хотелось сесть, но на стульях были толстые кожаные ремни с пятнами пота и крови, и я отошел подальше.

   – Собираешься куда-то? – с кривой ухмылкой спросил охранник постарше. Я покачал головой. – Расслабьтесь, адвокат. Время – это то, чего у вас в избытке. – Зачтем он снова вернулся к своей работе, а молодой сидел на краю стола и чистил ногти.

   Я рассматривал стены и пол, стараясь не смотреть на дверь, ведущую в комнаты для собеседования, через которую проходил тысячу раз. На сей раз они повели меня через другую дверь, в общее отделение, и пока я стоял там, то почувствовал правоту охранника. Время было единственной вещью, которая у меня оставалась, и в этом заключалась действительность. Я находился в тюрьме, был обвиняемым, на себе ощутил, что такое, когда «страх потеет». Комната деформировалась, у меня засосало под ложечкой, и я с трудом поборол внезапно нахлынувшую тошноту.

   Я был в тюрьме. Мне предстояло идти на судебный процесс.

   Наконец старший охранник закончил оформлять документы и поднял взгляд. Его глаза неожиданно заморгали, и я понял, что он узнал меня, но не подал виду. Все это он уже наблюдал прежде. Слишком много раз.

   – Четвертый отсек, – сказал он, указывая молодому охраннику, куда тот должен меня отвести.

   Я последовал за охранником в мир, где ничто не воспринималось как реальность. У меня забрали часы, но я чувствовал, что уже поздно.

   Я потерял счет поворотам, впуская в свое сознание только звуки и запахи: начищенные ботинки охранника скрипели на бетонном полу, шлепали изношенные сандалии, скрежетал металл. Звуки отдаленного спора резко оборвались. Пахло антисептическими средствами, рвотными массами и скученностью.

   Мы передвигались в глубь данного учреждения, спустились на лифте, прошли еще один коридор, отдаляясь от последнего намека на свежий воздух. Я шел за спиной охранника, и он вел меня все дальше. Однажды он глянул на меня и что-то спросил, но мне нечего было ответить; мои мысли истекали кровью, разрушенные. Уклоняясь от тупиковых углов и темных углублений, я слышал запах своего страха и завидовал высокомерию охранника. В той длинной прогулке он был богом, и я боялся, как бы он не оставил меня одного в этом месте.

   Поэтому я покорно следовал за ним, пока он не привел меня в четвертый отсек – восьмиугольное помещение с дверьми по периметру. Их было восемь, и я увидел лица, прижатые к маленьким оконным стеклам. Одна дверь была открыта, и охранник жестом указал мне на нее. Стоя в проеме двери, он повернулся, и я обнаружил, что он вовсе не был богом. Охранник выглядел неуверенным. Наконец он поймал мой взгляд.

   – Я сожалею, господин Пикенс, – сказал он. – Вы всегда были очень вежливы со мной.

   Затем он сделал мне знак войти внутрь, закрыл за мной дверь и оставил одного. Я слышал звук хлопнувшей двери отсека и думал об охраннике. Я не мог вспомнить, когда видел его раньше, но мне нужно было вспомнить: его добрые слова в этом недобром месте почти сломали меня.

   Подобно многим безымянным обвиняемым огромного штата Северная Каролина, я прижался лицом к стеклу, как будто одно это движение могло расширить черную дыру, ставшую моим миром. Рассматривая отсек, я нашел другое лицо: пара темных глаз, приплюснутый стеклом нос и черная прорезь рта. В какой-то момент наши взгляды встретились; тогда он слегка отодвинулся от стекла и поцеловал его тонкими губами, над которыми темнели усы. Я отшатнулся, когда же неизвестный опять появился за стеклом, я заметил, что он смеется. Я подмигнул ему в ответ и опустился на узкую твердую койку. Мое сердце отчаянно стучало, частое дыхание словно окутало меня туманом. Я пролежал так в течение минуты, затем через плотные металлические стены моего нового мира пробился резкий гудок. Звук исчез, когда погасли огни, оставив меня в глубокой темноте. Мир сжался вокруг меня, и в эту ужасную секунду я снова стал мальчиком, оказавшимся под землей. На мне были те руки, в ушах звучал тот голос, я чувствовал залах дыхания, напоминающий гнилое мясо.

   Но это было иначе. Охрана обращалась ко мне по имени, называя господином Пикенс, и тот эпизод детства потерялся где-то далеко. Я заставил себя встать на ноги, держась за стальную раковину, пока не выровнялось мое дыхание, и затем стал прохаживаться в черной мгле, подобно слепому человеку. И вдруг я вспомнил о Максе Крисоне. В течение пяти лет – четыре шага и поворот, четыре и поворот. Он дал мне силу, и я начал прохаживаться по камере, зная, что не только смогу пережить это, но и никогда не проведу свою жизнь за решеткой. Лучше нажму на курок на мосту. Поэтому я шагал и шагал, и к ночи одна вещь стала мне ясна: если удастся выйти отсюда, я никогда не буду воспринимать свободу выбора как нечто самой собой разумеющееся. Большую часть своей жизни я провел в собственной тюрьме сидя за решеткой страха, ожиданий и мнения других, и ничто из этого не имело абсолютно никакого значения Тот факт, что для понимания столь простой истины должны были произойти такие события, как убийство моего отца и мой собственный арест, вызывал у меня смех, хотя тут было далеко не веселое место. Я искал способ выйти отсюда. На следующий день меня должны доставить в суд для первого слушания. Мне наверняка дадут возможность внести залог. Тогда у меня появится какое-то время до начала судебного процесса. Я должен был понять кое-что, иначе я возвратился бы к мосту.

   Ночь истиралась, пока не стала тонкой, как кожа, и, когда это произошло, я стал опять шагать и думать; я думал об очень многих вещах.

Глава 26

   Зал суда был полон юристов, репортеров и других ответчиков. Были тут семьи, друзья, свидетели, но главным образом я видел адвокатов; они заполнили места за барьером, неподвижные, как будто за мое отсутствие среди них они требовали права осуждения. Я искал их лица, когда вошел в помещение, сопровождаемый охранниками и в наручниках на запястьях. Что я ожидал увидеть? Дружескую улыбку. Приветствие. Какой-нибудь знак из моей жизни. Но не получил ничего. Одни отводили глаза, у других они казались стеклянными, как будто глядели на незнакомца. Меня провели мимо них, затем к столу защиты, за которым я сидел тысячу раз как один из их числа; там сидел и Дуглас, который был моим другом, и с ним детектив Миллз. они наблюдали за мной от стола судебного обвинения и, подобно другим, опустили завесу на своих глазах.

   Я готовился к этому моменту короткими предутренними часами, и поэтому держал спину прямо, занимая позицию за стулом обвиняемого. Звякнули наручники, когда я положил руки на спинку стула, и помощник шерифа отстранился. В комнате воцарилась тишина, замечательная в своей завершенности. Обычно тут стоял общий гул, так как адвокаты что-то говорили, подняв руки, помощники шерифа пытались поддерживать порядок, ответчики же отрабатывали линию поведения, надеясь поколебать судью. Я слышал, когда люди молились, и слышал, когда люди плакали. Некоторые выкрикивали оскорбления, и тогда их выводили из зала суда. Я слышал всю эту ежедневную какофонию, от которой любой юрист научился отключаться, но никогда не сталкивался со столь выжидающей тишиной.

   Судьей была та самая пожилая женщина, которая выражала мне сердечное соболезнование на следующий день после того, как обнаружили тело моего отца. Даже теперь ее глаза были добрыми. Я перевел взгляд на Дугласа, который на мгновение показался мне неуверенным. Но потом он повернулся в мою сторону и выпрямился, приняв воинственный вид, когда заметил, что я наблюдаю за ним. С этой стороны нечего ждать помощи; у него есть обязательство, и он будет сражаться со мной за каждый шаг пути.

   Судья заговорила, и, хотя она говорила мягко, в этой тишине ее слова падали, как лавина.

   – Помощник шерифа, – скомандовала она. – Снимите наручники с мистера Пикенса, пожалуйста.

   По рядам поверенных, сидевших перед барьером, пронесся ропот. Дуглас оперся о стол судебного обвинителя.

   – Возражаю, Ваша честь. Ответчик обвиняется в убийстве.

   Судья оборвала его.

   – Вы предполагаете, что адвокат Пикенс представляет некоторую физическую угрозу суду? – Ее насмешка была тонко замаскирована, и я увидел, как слабый румянец пополз по шее окружного прокурора.

   – Ответчик находится в тюремном заключении. Он обвиняется в убийстве своего собственного отца.

   – Ответчик является членом сообщества, находящегося за этим барьером! С ним будут обращаться так же, как и раньше, пока не будет доказана его виновность, Я понятно изъясняюсь?

   Я почувствовал комок в горле и непомерную благодарность за ее слова.

   – Да, Ваша честь, – сказал окружной прокурор. – Совершенно понятно.

   – Хорошо. Помощник шерифа, снимите наручники. – Помощник шерифа выступил вперед, и я протянул ему руки. Наручники отпали. Я хотел поблагодарить ее, но смог только кивнуть.

   Судья посмотрела на меня более пристально.

   – Пусть поверенные подойдут к судье, – произнесла она. Я смутился, не уверенный, обращены ли ее слова и ко мне. – Это касается и вас, господин Пикенс, – уточнила она. Я обошел стол, почти коснувшись плечом Дугласа, и мы вместе приблизились к судье. Дуглас тут же обратился к судье громким шепотом:

   – Я протестую, Ваша честь. Этот человек находится здесь как ответчик, а не как адвокат. Эта демонстрация подрывает мое положение в зале суда и в этом судебном деле.

   Судья наклонилась вперед.

   – По-моему я определила свою позицию насчет данного дела весьма ясно. В отличие от вас, я буду ожидать доказательств, прежде чем обвиню этого человека. Он является чиновником этого суда в течение десяти лет, и я не желаю притворяться, будто этого не было.

   – Я хочу, чтобы мое возражение внесли в протокол.

   – Прекрасно. Внесено в протокол. Но это мой зал суда, и я буду вести заседание так, как считаю нужным. С мистером Пикенсом не будут обращаться, как с обычным уличным головорезом.

   – Правосудие, как предполагается, должно быть слепым, Ваша честь.

   – Слепым, но не глупым, – парировала судья. Она посмотрела прямо на меня. – И не без некоторого чувства.

   – Спасибо, Ваша честь, – только и сумел я выговорить.

   Она рассматривала мое лицо несколько долгих секунд, затем сказала:

   – Откуда у вас взялся синяк под глазом, мистер Пикенс? Мои пальцы сами собой стали двигаться, касаясь раздутого фиолетового синяка под левым глазом.

   – Ничего серьезного, Ваша честь. Разногласие с другим заключенным. Сегодня рано утром.

   – Помощник шерифа? – Она направила взгляд на помощника шерифа.

   Он прокашлялся.

   – Один из заключенных пытался его напутать, Ваша честь. Но только устно. Мистер Пикенс сам начал.

   – Это не вся история, Ваша честь.

   Она оглянулась на меня.

   – Вы хотели бы уточнить?

   – Это неважно. – Я додумал о заключенном в камере напротив. Мне приходилось видеть его в течение нескольких лет: он был наркоманом и истязал жену. Он направился прямо ко мне, как только двери камеры открылись и мы выстроились на завтрак. Судья не сводила с меня глаз, и было ясно, что она желала услышать ответ, поэтому я пожал плечами. – Он захотел моего апельсинового сока, Ваша честь. Судья направила свой ястребиный взгляд на окружного прокурора.

   – Вы уверяли меня, что этого человека не будут держать в общей камере, – произнесла она, и, глядя на ее напрягшиеся черты лица, я понял кое-что. Она подписала ордер на арест и чувствовала ответственность.

   – Я так и сделал, Ваша честь. Но я не могу управлять событиями внутри тюрьмы.

   Снова ее глаза нашли меня; они изучали лицо, и в них была глубокая печаль.

   – Очень хорошо, – изрекла она. – Достаточно.

   Мы возвратились каждый на свое место, й судебная процедура продолжилась. Судья уведомила меня относительно выдвинутых против меня обвинений – убийство первой степени, потом проинформировала о праве на адвоката.

   – Желаете ли вы иметь адвоката, который будет представлять вас, мистер Пикенс?

   – Нет, Ваша честь. – Мои слова вызвали небольшую рябь волнения среди адвокатов за моей спиной, и я сделал другое открытие. Каждый из них хотел получить это дело; оно обещало быть высококлассным, с большим количеством прессы. Телевизионные интервью, газеты, радио – даже проигрыш работал бы на репутацию моего адвоката. Достаточно было бы одного имени Эзры. – Я намерен представлять себя сам, – объявил я.

   – Подпишите отказ, – сказали мне. Помощник шерифа вручил мне форму отказа от адвоката, назначенного судом.

   Это была простая формальность. Только нуждающимся в защите назначались оплачиваемые государством адвокаты. Я подписал документ, и помощник шерифа передал его судье.

   Наконец мы добрались до сути дела. Обычно это ограничивалось первым появлением ответчика перед судьей. После этого должно было последовать слушание вероятной причины правонарушения: на штат возлагалась обязанность убедить судью в том, что таковая существовала, чтобы обязать ответчика предстать перед верховным судом и пройти через судебное разбирательство. Пройдя через процедуру слушания вероятной причины, человек мог просить освободить его под залог, но на все это уходило время. Была одна существенная проблема, и я знал только один путь, как ее решить.

   – Ваша честь, – заявил я. – Я ходатайствую об ускоренном слушании дела о залоге.

   Дуглас вскочил на ноги.

   – Возражаю, Ваша честь. Я настаиваю на своем.

   – Сядьте, – сказала судья, на ее увядающем лице появилось явное раздражение. – Разумеется, вы возражаете. – Она направила все внимание на меня, сцепив руки и подчеркивая каждое слово. – Это весьма необычно, мистер Пикенс. Вы знаете это так же хорошо, как и я. Есть процедуры, которым нужно следовать. Мы должны провести слушание вероятной причины. Ваше дело должно пройти через верховный суд. – Она сделала паузу, как будто сбитая с толку собственной лекцией. Судья явно была озадачена.

   – Я отказываюсь от процедуры слушания вероятной причины, – сказал я, и мои слова вызвали бурю среди адвокатов, расположившихся позади меня. Судья откинулась на спинку кресла, удивляясь, как и все остальные. Ни один поверенный защиты, идущий на судебное разбирательство, не отказывается от слушания вероятной причины. Штат должен показать свое судебное дело во время этой процедуры. Это была великолепная возможность проверить сильные и слабые стороны. Кроме того, судья мог найти вероятную причину недостаточно убедительной и отклонить обвинения. Разумеется, я знал об этом, но знал и кое-что еще. Дуглас возразил бы против любого местного судебного слушания вопроса. Слишком много предубежденности, заявил бы он. Судье пришлось бы отказаться от участия в деле. Тогда ввели бы другого судью, из другого округа. И на это уйдет время, продлится время пребывания в тюрьме, время за решеткой.

   Постепенно гул затих, и в зале суда снова установилась почти совершенная тишина.

   – Вы хорошо осведомлены относительно своего запроса? – спросила судья, шурша судебной мантией. – Слушание вероятной причины – один из краеугольных процедурных камней процесса. Я не желаю допускать нарушения в этом пункте, мистер Пикенс. Боюсь, вы не вполне понимаете значение данной процедуры.

   Я уставился на некую точку над головой судьи и не смотрел ни вправо, ни влево, когда говорил:

   – Могу ли я возобновить свое ходатайство, Ваша честь?

   Она вздохнула, и ее слова спустились в зал суда, словно утяжеленные сожалением.

   – Очень хорошо, мистер Пикенс. Позвольте занести в протокол; что ответчик отказался от своего права на слушание вероятной причины и ходатайствует перед этим судом об ускоренном рассмотрении варианта залога. – Она повысила голос, когда Дуглас поднялся на ноги. – Ходатайство о том, чтобы суд пошел на уступку.

   – Я возражаю! – Дуглас почти кричал.

   Судья снова удобно устроилась в кресле и махну узкой рукой.

   – Подойдите, – скомандовала она. – Вы оба.

   Она смотрела на нас свысока, с неодобрением школьной учительницы и накрыла рукой микрофон. Дуглас открыл рот, чтобы что-то сказать, но она подавила его своими чеканными словами.

   – В чем проблема, Дуглас? Вы арестовали его, обвинили и поставили перед судом. Вы действительно считаете, что у него есть возможность сбежать?… Нет? И я так же думаю. Я видела ваше доказательство, и, между нами говоря, в нем есть дыры. Но это ваша юрисдикция, не моя. Что является моим – вот это решение. – Она посмотрела многозначительно на меня, и я заметил, что ее глаза задержались на синяке.

   – Вы намереваетесь опровергнуть обвинения против вас, не так ли, мистер Пикенс?

   – Да.

   – И вы намереваетесь сделать это в суде. Это так?

   – Да.

   – Поэтому вы будете здесь.

   – Я не пропустил бы этого, – сказал я.

   – Вот так, Дуглас, – произнесла судья. – Он не пропустил бы этого. – Мне казалось, что я услышал скрежет зубов. – Теперь мы говорим не для протокола, а в частном порядке, и поскольку я не буду возглавлять суд, то собираюсь сказать то, что должна. – Свои следующие слова она адресовала мне. – Я подписала ордер, потому что не имела выбора. На бумаге вероятностная причина для ареста существовала, и если бы ордер не подписала я, это сделал бы другой судья. – Она обратилась к окружному прокурору; – Я не думаю, что он это сделал, но если вы будете ссылаться на мои слова, я буду все отрицать. Я знала этого человека десять лет и не могу поверить, что он убил своего отца. И не поверю. Так что можете встать и привести свои доводы против залога. Можете разглагольствовать и неистовствовать. Это ваше дело. Но я не позволю вернуть этого человека в общую камеру. Таково мое решение. И эта моя прерогатива.

   Я смотрел на Дугласа, мускулы на его лице едва двигались.

   – Это смахивает на покровительство, Ваша честь, – заявил он.

   – Мне шестьдесят девять лет, и у меня нет планов баллотироваться на переизбрание. Думаете, мне наплевать? Теперь идите. Оба.

   Ноги сами принесли меня к столу защиты. Я сел и рискнул бросить взгляд на Дугласа, намеренно игнорируя детектива Миллз.

   – Мистер Пикенс, – обратилась ко мне судья. Я встал. – У вас есть что-нибудь еще, что вы желаете предложить суду в поддержку своего ходатайства?

   – Нет, Ваша честь. – Я сел, признательный судье за многие вещи. Стоять перед этой толпой, чтобы доказывать причины, почему мне нужно находиться вне тюремной камеры, было по меньшей мере неприятно. Она избавила меня от унижения.

   – Что-нибудь есть у представителя округа? – спросила она. Если бы Дуглас хотел устроить заваруху, ему удалось бы. Он мог оспорить множество пунктов, мог сделать так, что судья выглядела бы не с лучшей стороны, но я надеялся, что он не станет этого делать. Медленно поднявшись, он не отрывал глаз от стола, оттягивая момент, пока наконец не выговорил:

   – Штат просит, чтобы залог был разумным, Ваша честь.

   Снова возбуждение охватило набитый людьми зал суда, волна этой энергии ударила мне в спину, завершившись напряженным предвкушением развязки.

   – Залог установлен в размере двухсот пятидесяти тысяч долларов, – сказала судья. – До того момента, пока этот залог не будет удовлетворен, ответчик не освобождается от обязательства предстать перед верховным судом и быть снова подвергнут тюремному заключению. Объявляется перерыв судебного заседания на пятнадцать минут. – Она ударила молоточком и поднялась, маленькая и уставшая.

   – Всем встать! – прогремел помощник шерифа, что я и сделал, молча наблюдая за тем, как судья проскользнула в дверь и зал суда наполнился шумом: публика обменивалась мнениями.

   Я глянул на Дугласа – тот не двигался. Желваки на его скулах ходили ходуном, пока он пристально смотрел на дверь, через которую вышла судья. Потом он повернулся в мою сторону, жестом дал указание помощникам шерифа, и через несколько секунд наручники снова защелкнулись на моих запястьях. Наши взгляды скрестились. Миллз что-то шепнула ему в ухо, но он продолжал ее игнорировать. Что-то мелькнуло в его глазах, причем что-то неожиданное, но я не мог понять, что именно. Знал только, что это не был обычный взгляд, каким он смотрел на других ответчиков. Изобразив улыбку, он шагнул в мою сторону, и его голос походил на теплое масло.

   – Я бы сказал, что все разворачивается довольно удачно для тебя, Ворк. – Миллз сидела за столом с непроницаемым лицом. Несколько адвокатов повернулись, но ни один не подошел ближе. Казалось, мы существовали в каком-то вакууме. Даже помощники шерифа воспринимались иллюзорными. – Ты должен будешь выйти на улицу на пару часов.

   Я пытался пронзить его взглядом, но в оранжевом комбинезоне и в стальных наручниках я не обладал той властью. Его улыбка расцвела, как будто он тоже пришел к этому выводу.

   – Почему вы говорите со мной? – спросил я.

   – Потому что могу, – ответил он.

   – Вы – настоящая задница, Дуглас. Интересно, как я не замечал этого раньше?

   Его улыбка исчезла.

   – Ты не замечал, потому что тебе так хотелось, как всем адвокатам защиты. Вам нужна сделка. Вы хотите быть моими приятелями, потому что я могу облегчить вам работу. Это игра, и так было всегда. Ты знаешь это, так же как и я. – Он подмигнул мне и слегка повысил голос – Но игра закончена, мне не нужно больше в нее играть. Так что наслаждайся своей небольшой победой. Следующий судья не будет таким легким для тебя, и, можешь быть уверен, я тоже.

   Снова что-то странное показалось в его глазах. Я пытался понять, что именно, когда внезапно все прояснилось: Дуглас играл на аудиторию. Адвокаты наблюдали, и Дуглас говорил для них. Я никогда не видел его игры прежде Слова вылетели у меня до того, как я успел их взвесить.

   – Почему вы позволили мне пойти на место преступления? – спросил я.

   Дуглас почувствовал себя неловко. Он метнул взгляд на слушающих нас адвокатов, потом направил его на меня. Его голос понизился.

   – О чем ты говоришь?

   – О том дне, когда нашли тело, когда я попросил разрешения пойти на место преступления. Я не думал, что вы согласитесь, ни один благоразумный окружной прокурор не позволил бы такого. Но вы разрешили. Вы почти приказали Миллз показать мне тело. Почему вы это сделали?

   – Ты знаешь, почему я разрешил тебе пойти, – возразил он.

   – Ради Джин.

   – Ради Джин. Правильно.

   Установилась тишина. Джин была тем единственным общим, что еще осталось у нас.

   – Это не поможет тебе, как ты надеешься, – сказал он, имея в виду мое присутствие на месте преступления. – Я не позволю.

   – Возможно, уже помогло.

   – Что ты хочешь сказать?

   – Что у человека в тюремной камере появляется много времени для размышлений, Дуглас. Целый ворох времени.

   Я насмехался над ним, и он наконец это понял. Но я выиграл очко: заставил его на мгновение усомниться. Его лицо было закрыто, как дорога, по которой проходило карнавальное шествие. Силы были израсходованы. Некоторое время мы продолжали разговаривать с помощью глаз, как это уже бывало в моей жизни. Подобно тюремной камере, его глаза были пустыми, темными и бездонными. Его рот сложился в жесткую улыбку, и, кивнув помощнику шерифа, он отослал меня.

   В ожидании часы тянулись бесконечно долго – возможно, для того, кто должен был забрать меня под залог, они шли иначе. Мне снова дали телефон, и я позвонил единственному человеку, которому мог позвонить. Но Барбары не было дома или она решила не отвечать. Поэтому я оставил ей сообщение и ждал, чтобы увидеть, бросит ли она меня гнить в тюрьме.

   Меня поместили в обитую войлоком камеру для душевнобольных и наркоманов в холле у центральной обработки. «Указание судьи», – предположил я. Когда-то стены там, наверное, были белыми. Теперь это была смесь коричневых цветов, похожих на сгнившую древесину. Время от времени мне хотелось броситься на дверь, закричать, как будто я действительно был ненормальным. День никогда не тянулся для меня так долго, с каждым часом комната как будто сжималась, и я задумался о том, как сильно, должно быть, Барбара меня ненавидела. Хотела ли она оставить меня в тюрьме из злости? Честно говоря, я не мог сказать.

   В конце концов они пришли за мной, обработав меня в обратном порядке. Я высыпал содержимое желтого конверта на стойку: мои часы, бумажник, в котором были деньги, кредитные карточки, идентификационные данные. Все было на месте и просчитано; я подписал несколько бумаг. Мне возвратили одежду, ремень, ботинки. И пока я надевал все, я чувствовал, как во мне происходили изменения. Я снова стал человеком и вновь прошел через двери тюрьмы, на сей раз направляясь в пропахнувшую плесенью приемную, где нормальные люди ожидали таких, как я. На что я рассчитывал? На Барбару? На залог безликого гаранта? Честно говоря, я не думал об этом, пока не почувствовал нижнее белье на теле. Охваченный растущим волнением от своего возвращения к человеческой расе, я хотел побыстрее выбраться под синее небо, вдохнуть свежего воздуха и прилично поесть. Мое 6удушее было настолько сомнительным, что я мог ожидать всякого. Но я не ожидал Хэнка Робинса. Я не ожидал того, что он мне сказал.

   – Что ты делаешь здесь? – удивился я.

   Он криво улыбнулся, показав свой щербатый передний зуб.

   – Это мне надо спросить у тебя.

   – Да. Я тоже так думаю.

   В комнате находилось еще два человека. Одной из них была утомленная женщина, которой могло быть и тридцать, пятьдесят лет. Она сидела на твердом пластмассовом стуле с открытым ртом, от нее сильно пахло табаком и тяжелой жизнью; ее загорелые бедра выглядывали из-под юбки, слишком короткой даже для подростка. Она сжимала в руках кошелек, словно талисман, и. мне стало любопытно, как долго она ожидала и кого. Другим человеком был полицейский в форме. Я наблюдал за тем, как он расписывался в пуленепробиваемом окне, затем положил свое оружие в одну из стальных коробок с замком, установленных в стене. Он ни разу не повернулся к нам спиной, и Хэнк следил за ним с нескрываемой жалостью. Я знал, что Хэнку не хотелось быть связанным со мной при настоящих обстоятельствах, и мне было интересно, что заставило его прийти ко мне.

   – Пошли, – предложил я. – Поговорим на улице. С меня достаточно этого места.

   Хэнк кивнул уже с другой улыбкой.

   – Не заставляй меня говорить об этом дважды. Это место вызывает у меня нервную дрожь.

   Снаружи воздух был бодрящим, и мы прислонились к высокой, на уровне груди, бетонной стене, наблюдая за движением транспорта по Мэйн-стрит. Полдень был в разгаре, солнце казалось низким и золотым. В двух окружных судах все еще продолжались заседания, и несколько ответчиков томились в ожидании судебного решения. Я видел двух адвокатов в зале, когда мы уходили, но на улице не было ни одного, чему я был весьма благодарен.

   – У тебя нет сигарет? – спросил я.

   – Нет, извини. Но можем стрельнуть. – Прежде чем я успел попросить его не делать этого, Хэнк подошел к одному из немногих людей, стоявших у стены. Он вернулся с раздавленной пачкой «Мальборо» и коробкой спичек в руках.

   – Парень оттуда, – сказал Хэнк и показал большой палец. – Он был в суде сегодня, в том же, что и ты. Он сказал: «Пошли их к черту».

   Я прикурил сигарету и поинтересовался вскользь, какое у парня было нарушение.

   – Пойми это правильно, Хэнк. Но ты не тот человек, которого я ожидал увидеть.

   Хэнк прислонился к стене, спиной к движению, и скрестил на груди руки. Он не сразу посмотрел на меня.

   – Я тоже был сегодня утром в суде, – наконец произнес он. – Приехал, чтобы поговорить с тобой, подумал, что кто-то должен позвонить твоей жене, увидев, что ее там не было. Кто-то должен сообщить ей о залоге.

   – Я пытался дозвониться.

   Хэнк понимающе кивнул, посмотрев на меня с некоторой жалостью.

   – Я тоже. Никакого ответа, и я поехал увидеть ее. – Хэнк посмотрел на крышу тюрьмы, где она соединилась со зданием суда. – Я позвонил в дверь, но Барбара не вышла, и, обойдя дом сзади, я нашел ее в открытом внутреннем дворике, потягивающей холодный чай и читающей «Космо».

   Мы оба молчали, и я видел, что Хэнк испытывает неловкость.

   – Возможно, она ничего не знала, – предположил я, подразумевая свое появление в суде.

   – Она знала, – сказал Хэнк. – Она выглядела чертовски виноватой, когда увидела меня.

   – Она знала и не собиралась вытаскивать меня, внеся залог?

   – Не столь плохо, как кажется. Она сделала несколько запросов, как говорит, и ожидала, когда поступят все деньги.

   – Какие запросы? – спросил я. Хэнк пожал плечами.

   – Не спрашивай. Не знаю. Но она интересовалась, увижу ли я тебя.

   – Именно так?

   Хэнк дернулся, а затем похлопал по карману.

   – Почти забыл. Она попросила меня отдать тебе это. – Он вручил мне записку, сложенную пополам. Я узнал ее бумагу для принтера. У моей жены было обыкновение обрызгивать бумагу духами. Потому что любила меня, говорила она. Я прочел записку. Она была краткой и без запаха.

   – Барбара хочет, чтобы я знал: она все еще любит меня, очень, и что какой-то грязный бродяга украл мою собаку.

   – Я знаю, – сказал Хэнк. – Я читал ее.

   Я свернул записку и положил в карман.

   – Мне жаль, дружище, – произнес Хэнк. – Жизнь – сука.

   Я кивнул.

   – И твоя жена тоже.

   – Почему ты здесь, Хэнк? – спросил я снова.

   – Возможно, чтобы спасти твою задницу, – ответил он, и я оторвал взгляд от своих ботинок, ища в его лице подвох. – Я серьезно. Слушай. Да, у меня были сомнения. Интересно, у кого их не было? Пятнадцать миллионов долларов – куча денег. Поэтому, разумеется, я подумал, что ты мог шлепнуть его. Но я сказал тебе, что проверю Алекс, и я это сделал.

   Если бы я шел, то непременно споткнулся бы Будь я за рулем, попал бы в аварию.

   – Причем здесь Алекс?

   – Возможно, здесь нет никакой связи. Возможно кое-какая. Это то, что необходимо выяснить.

   – Давай прокрутим все назад, Хэнк. О чем, черт воз ми, ты говоришь?

   Хэнк взял меня за руку и повел к широкой лестнице с мелкими ступеньками, которая шла вниз от бетонной платформы.

   – Не здесь, ладно? В автомобиле.

   – Мы едем куда-то?

   – В Роли.

   – В Роли, – повторил я.

   – Чтобы задать несколько вопросов…

   – Кому? – спросил я. Мы подошли к краю лестницы. Я медлил, желая получить ответ. Хэнк опустил руку мне на плечо, торопя.

   – Только не останавливайся, – заметил он, и что-то в его голосе заставило меня повернуться. Хэнк оглядывался через плечо, и я проследил за его взглядом. Солнечный свет отражался в стекле двери здания суда, и я ничего не видел. Когда тонкая ткань облака прикрыла лицо солнца, я увидел его там, за стеклом – Дуглас наблюдал за нами, сосредоточенно нахмурив лицо.

   – Забудь о нем, – сказал мне Хэнк. – Он – завтрашняя проблема.

   Я отвернулся, позволив частному следователю вести меня вниз по лестнице.

   – Я припарковался тут, – объяснил Хэнк.

   Мы спустились с холма, прошли мимо трех припаркованных автомобилей шерифа, мимо входа с системой охраны и бригады рабочих, которая работала с каким-то шумным оборудованием, разрывающим асфальт на маленькие куски. Мы повернули налево, и шум позади нас начал постепенно стихать. Я снова стал походить на себя самого, больше напоминая бойца в состоянии шока. Мы дошли до автомобиля Хэнка, темно-зеленого «бьюик-седана». Он отпер дверцу для пассажира, и я успел поймать его взгляд.

   – Алекс? – спросил я, но Хэнк промолчал, и я услышал, как хлопнула дверь автомобиля. Я уселся рядом вместе со своим вопросом.

   – Это ненастоящее имя, – заговорил Хэнк через пять секунд. – Вот почему я не мог найти ее карточку в больнице Шарлотт. Джин была там, ясное дело, но никакой Алекс Шифтен не было. Я чувствовал, что отдает душком, но не мог понять, что именно пахнет. Пока не приехал с той фотографией, что ты мне дал.

   – Итак, ты получил фотографию? – спросил я, переходя к подробностям, потому что не мог сосредоточиться на чем-то важном.

   – Рано, – ответил Хэнк. – Чуть позже пяти, а затем я добрался до Шарлотт, как раз во время пересменки в больнице. Я показывал фотографию, задавал вопросы и в конце концов нашел нужного парня, санитара.

   – Что он сказал тебе?

   – Он хорошо знал Алекс, но под другим именем. Если верить ему, ее зовут Вирджиния Темпл. Она жила в Чартер Хиллзе за три месяца до того, как неожиданно появилась Джин. Очевидно, они довольно быстро подружились. На протяжении двух месяцев твоя сестра больше ни с кем не разговаривала.

   – Вирджиния, – повторил я. Имя явно придуманное. Алекс Шифтен была слишком твердой для Вирджинии, слишком острой, подобно лезвию ножа.

   – Что хуже всего, ее перевели из Доротеи Дикс, – добавил Хэнк.

   – Из клиники в Роли?

   – Это государственная больница в Роли. Там держат невменяемых преступников.

   – Не каждый там – преступник, – возразил я. – Только некоторые.

   – Правильно. Только некоторые. Но некоторые из них в конце концов выходят, и обычно их переводят в места вроде Чартер Хиллза. Постепенное продвижение к нормальному проживанию, как если бы находиться на полпути к дому.

   – И ты думаешь, что это происходило и с Алекс?

   Хэнк пожал плечами.

   – Хорошенькое дерьмо, – бросил я.

   – Точно. – Хэнк стал заводить автомобиль. – Это то, что я подумал.

   Он перевел ручку передач в рабочее положение.

   – Мне не разрешается выезжать за пределы округа, – напомнил я. – Это стандартная часть условий о залоге.

   Хэнк поставил автомобиль обратно на стоянку и повернулся ко мне.

   – Как скажешь, Ворк. Я могу отвезти тебя домой, если хочешь, и проверить все сам. Никаких проблем.

   Мне не хотелось, чтобы судья пожалела о своей доброте. но это было слишком важно для меня, и я не мог играть по правилам, ж тому же, как я недавно понял, они не обязательно были хорошими. Я всю свою жизнь поступал по учебнику, и эта жизнь сейчас не выглядела очень симпатичной.

   – К черту. Поехали.

   – Вот это по-нашему.

   – Но нам нужно сделать пару остановок по пути.

   – Это твоя жизнь, – сказал Хэнк, набирая с места скорость. – Я просто водитель.

Глава 27

   Это была короткая поездка в офис Кларенса Хэмбли. Как и большинство адвокатов в городе, он работал рядом со зданием суда. Хэнк въехал на тесную стоянку для автомобилей – унылое место с кирпичными акцентами, чтобы потрескавшийся бетон не выглядел таким серым.

   – Так что мы собираемся делать? – поинтересовался Хэнк.

   – Я должен задать несколько вопросов. Это не надолго.

   Приемная была набита подсудимыми, которых Хэмбли сбросит кому-нибудь из младших партнеров долларов за двадцать пять в час или за твердую сумму гонорара в зависимости от обвинения и вероятности оправдания. Там был черный ход и имелась лестница для особенно важных клиентов. Им разрешалось проходить прямо наверх к личному помощнику Хэмбли. Я знал, что никогда не пройду без доклада, поэтому даже не беспокоился. Одна из помощниц Хэмбли, пожилая женщина, спросила, чем может помочь, потом отстранилась, как только узнала меня.

   – Я хотел бы увидеть Кларенса, – сказал я.

   – Это невозможно, – ответила она.

   – Я хотел бы видеть его сейчас. И у меня огромное желание повысить голос. Так что, пожалуйста, просто дайте ему знать, что я здесь.

   Она посмотрела на меня сверху вниз, раздумывая. Через несколько секунд она подняла телефонную трубку и сообщила помощнику Хэмбли, что я пришел повидаться с шефом. На это ушла целая минута.

   – Можете подниматься, – обронила она.

   Хэмбли встретил меня в двери своего офиса и отступил в сторону, впуская внутрь. Офис был длинным и изящным, из окон открывался вид на здание суда с другой стороны Мэйн-стрит. Он не предложил мне сесть, просто изучал меня.

   – Большинство людей договаривается о встрече, – заметил он.

   – Это не продлится долго, – ответил я, закрывая дверь. Я подошел к нему ближе и широко расставил ноги. – Я хотел бы знать, каким образом копия завещания отца попала в мой дом.

   – Я не представлял себе, что у кого-то она была.

   – У кого была копия?

   – Это крайне неуместный разговор, – заявил Хэмбли.

   – Я задал простой вопрос.

   – Очень хорошо. Я дал два оригинала вашему отцу и один хранил здесь. Если он сделал копии, то это его дело. Я понятия не имею, как копия оказалась в вашем доме.

   – Вы видели тот экземпляр, который полиция хранит у себя под замком?

   – Я видел, но не могу говорить наверняка, что это тот, который найден в вашем доме. Меня попросили идентифицировать его, и я это сделал.

   – Тем не менее, это точная копия, – настаивал я. – Вы заверили ее.

   – Да, – уступил он.

   – Почему вы не сообщили мне, что Эзра собирался вычеркнуть меня из завещания?

   – Кто вам сказал это?

   – Миллз.

   Хэмбли сдержанно улыбнулся, блеснув глазами.

   – Если Миллз сказала вам это, то она сделала так по собственной инициативе. Да, ваш отец предусматривал некоторые незначительные изменения, но он никогда не намеревался удалить вас из завещания. Он был достаточно тверд в этом. Я подозреваю, что Миллз пыталась толкнуть вас на опрометчивый шаг.

   – Какие изменения?

   – Ничего существенного. Ничего такого, что затрагивало бы вас как наследника его состояния.

   – Принимается ли во внимание ваша копия оригинала? – уточнил я.

   – Зарегистрирована судом по делам о наследстве. Я уверен, что они показали бы ее вам, если бы вы спросили.

   – Все же вы сделали копии.

   – Конечно, я сделал копии. Это контора адвокатов.

   – Кому еще вы давали копии? Миллз? Дугласу? Кому еще?

   – Не повышайте на меня голос, молодой человек. Я не допущу этого.

   – Тогда прикиньте, Кларенс. Если меня обвинят в убийстве Эзры, смогу ли я быть наследником согласно законам Северной Каролины?

   – Вы знаете, что государство не позволит убийце получать прибыль от его преступления.

   – Тогда кто сохраняет контроль над активами Эзры?

   – На что вы намекаете? – воскликнул Хэмбли.

   – Кто? – настаивал я.

   – Все активы вашего отца переходят к фонду.

   – И кто управляет этим фондом?

   – Я не признаю вашей инсинуации.

   – Вы получили бы контроль над сорока миллионами долларов. Не так ли?

   Хэмбли уставился на меня, его лицо напряглось от едва сдерживаемой ярости.

   – Я нахожу вас и ваши мелкие махинации невыносимыми, Ворк. Выйдите из моего офиса.

   – Вы были в моем доме. Впервые, с тех пор как я купил его, вы прибыли в мой дом. Почему?

   – Потому что Барбара пригласила меня. И потому что это было знаком уважения. Я не должен вам объяснять Теперь выйдите, – велел он и взял меня за руку. Выйдя из офиса, на глазах у молодой помощницы, которая вдруг вскочила на ноги, я выдернул свою руку.

   – Кто-то подкинул этот документ в мой дом, Кларенс. Он должен был откуда-то появиться.

   Хэмбли выпрямился во весь рост, глядя на кончик своего носа. Я видел румянец на его лице и то, как пульсирует у него кровь в больших венах на шее.

   – Сегодня я почувствовал некоторую жалость к вам, Ворк. Но это прошло. Я буду ожидать даты вашего судебного процесса. – Он указал тонкой рукой на лестничную клетку, и я заметил, что она дрожала. – Теперь, пожалуйста, уходите.

   – Очень хорошо, Кларенс. Спасибо, что уделили мне время. – Я спустился по лестнице, не оглянувшись назад. Хлопнула дверь его офиса.

   Я нашел Хэнка в автомобиле, его рука торчала из открытого окна.

   – Как все прошло? – спросил он.

   – Не знаю.

   – Действительно?

   Я посмотрел на Хэнка.

   – Действительно.

   – Итак, куда теперь?

   – Шоссе шесть-ноль-один, на Моксвилль. Я покажу тебе, где повернуть.

   Мы выкатились из города, и чем ближе мы подъезжали к ферме Столен, тем сильнее натягивалась струна внутри меня. Моя голова потяжелела от плотно упакованных эмоций. Мы приблизились к дому Ванессы и остановились перед ним.

   – Подожди здесь, – попросил я Хэнка, выходя из автомобиля и наклоняясь в открытое окно.

   – Господи, Ворк.

   – Последний раз, – сказал я ему.

   Ферма Столен находилась в тени соседнего леса. Тонкие лучи света тянулись к сельскому дому, но достигали только красной стены старого сарая. Мы припарковались на изрезанной колеями дороге: слева дом, справа сарай. Я не заметил автомобиля Ванессы, но ее безымянный мужчина был недалеко – он наблюдал за мной из дверей сарая. Если бы я посмотрел вверх, то увидел бы дверь на чердаке, где мы с Ванессой нашли то, что, как полагали, будет длиться вечно. Я глядел на мужчину. Он работал на тракторе. В испачканных маслом руках он держал тяжелый гаечный ключ. Мужчина прислонился к высокой покрышке и изучал меня е видом собственника, пока я шел к нему по высохшей грязи. Он выглядел крупнее, чем я его себе представлял: мускулистый и как-то уныло молодой, но определенно это был тот же самый парень.

   Я остановился в десяти футах от него и показал свои руки.

   – Я не ищу никаких неприятностей. Мне всего лишь нужно поговорить с Ванессой.

   Он положил гаечный ключ на капот трактора и двинулся ко мне, вытирая руки о штаны. На его лице отразилось волнение.

   – Я думал, что она с вами, – проговорил он.

   Я опустил руки, чувствуя себя дураком.

   – О чем вы говорите?

   Он остановился, возвышаясь надо мной, потом растерянно глянул на дом. Я проследил за его взглядом, надеясь увидеть Ванессу, но везде было спокойно и темно.

   – Вчера вечером она не пришла домой.

   – Что?

   – И я не видел ее весь день.

   У меня в животе возникла пустота. Что-то шевельнулось в глазах молодого человека, и я знал, что это было Я подошел ближе.

   – Начните сначала, – сказал я ему. – Расскажите мне все.

   Он кивнул и тяжело сглотнул. В его глазах плескался страх? молодой человек боялся, и внезапно я испугался тоже.

Глава 28

   – Так что это все означало? – Мы находились в десяти минутах езды на север от города. Хэнк начинал говорить раз пять, но что-то в моем лице остановило его. Я не хотел отвечать ему. Я не хотел произносить слов, однако почему-то сделал это. Возможно, я надеялся, что они не будут звучать настолько плохо, если произнести их вслух.

   – Кое-кто важный для меня пропал.

   – Кое-кто важный? О ком ты? О, понимаю. Подруга?

   – Больше чем подруга.

   – В море много рыбы, Ворк. Поверь мне.

   – Я опустил стекло, потому что мне необходим был глоток чистого воздуха. Порыв ветра ударил мне в лицо, и на мгновение у меня перехватило дыхание.

   – Ты не прав, Хэнк, – наконец выговорил я.

   – Тогда мы плаваем на разных водных просторах.

   Не плаваем, подумал я, а тонем, и на миг ощутил это.

   – Так кто был тот парень? – Я не отвечал, и Хэнк повторил вопрос: – Тот парень?

   Я удобнее откинулся на подголовник, мягкий и душистый.

   – Следи за дорогой, Хэнк. Не возражаешь? Мне нужно подумать.

   Его слова пришли откуда-то издалека.

   – Разумеется, дружище. Как пожелаешь. Это долгое путешествие.

   Он оказался прав.

   Уже поздно в сумерках мы добрались до переполненной стоянки клиники Доротеи Дикс. Мы не разговаривали до тех пор, пока он не заглушил двигатель. Я смотрел сквозь ветровое стекло. Из всех несчастных мест в этом мире, думал я, в этом, должно быть, витают самые темные тайны.

   – Ты бывал здесь прежде? – спросил я.

   – Один или два раза. – Он не вдавался в подробности.

   – И?

   – И я никогда не был на безопасных этажах. Хотя остальная часть этого заведения точно такая же, как в любой другой больнице.

   Я рассматривал здание.

   – Если бы не колючая проволока, – заметил я.

   – Есть такое.

   – Что теперь? – поинтересовался я.

   – Сколько у тебя есть денег?

    Я машинально проверил свой бумажник, забыв о что уже считал деньги, когда мне его возвратили.

   – Триста семьдесят долларов.

   – Дай их мне. – Он взял триста долларов, вернув остальные. – Этого должно хватить. – Я наблюдал за те как он свернул купюры и сунул их в передний карман джинсов. – Готов? – спросил он.

   – Как никогда, – ответил я. Он легко стукнул меня кулаком по плечу.

   – Расслабься. Будет весело.

   Когда мы вышли из автомобиля, он надел ветровку и что-то проверил во внутреннем кармане. Я не мог сказать, что это было, но он еле слышно бурчал, как будто бы всем доволен. Я посмотрел на больницу, черную, с острой кромкой на фоне темно-фиолетового неба. Казалось, что свет отскакивал от его окон и умирал по пути вниз.

   – Пошли, – произнес Хэнк. – Попробуй успокоиться. Мы подошли к главному входу больницы.

   – Постой здесь, – велел мне Хэнк, Я смотрел, как он побежал назад к автомобилю, открыл его и нагнулся внутрь. Он возвратился с фотографией Алекс, которую я оставлял ему в почтовом ящике.

   – Возможно, она потребуется, – объяснил он.

   Фотография блеснула при слабом освещении, но я прекрасно видел лицо Алекс. Подобно этому зданию, у него были острые грани, и мне стало интересно, что привело ее в это место. Что привело ее сюда и что она отсюда вынести? Что принесла в дом моей сестры и было ли это столь зловещим, чтобы волноваться?

   Мне необходим был ответ, и, глядя на Хэнка, я думал, что нам подвернулась прекрасная возможность найти его.

   Мы вошли в приемную. Коридоры расходились в нескольких направлениях. Лифт находился прямо перед нами. Запах больницы был непреодолим.

   Хэнк подошел к ряду автоматов с газетами и вытащил мелочь, из карманов.

   – Ты читал сегодняшний номер газеты?

   Я отрицательно покачал головой.

   – Нет.

   Он опустил монеты в автомат, продававший «Шарлотт обсервер». Вытащил газету и вручил ее мне.

   – Тебе понадобится, – прокомментировал он.

   Я не понял.

   – Зачем? – удивился я, держа газету так, как будто никогда не видел ее прежде.

   – Ты серьезно? – спросил он и отвернулся.

   – Ох. – Я сунул газету под мышку. Хэнк посмотрел на приводящее в замешательство количество указателей и, казалось нашел то, что хотел. Я не знал, что это было, но когда он велел мне следовать за ним, я пошел. Скоро мы скрылись в лабиринте коридоров, и вездесущие указатели привели нас в глубь больницы. Хэнк глядел вниз, как будто точно знал, куда шел. Он не смотрел ни на кого, и никто не смотрел на него. Я пробовал следовать его примеру. Наконец мы вошли в холл, в конце которого была маленькая комната ожидания. В углу на стене телевизор показывал нам свой чистый экран. Прилепленная записка сообщала, что он неисправен.

   Вдоль стены шел ряд виниловых сидений. Еще два холла уходили в противоположных направлениях, их полированные полы мерцали, отражая свет флуоресцентного освещения. Эхом разлетались вокруг нас голоса: проходящих мимо медсестер, студентов медицинских факультетов, голос репродуктора на стене для оповещения врачей. По диагонали от нас была синяя качающаяся дверь с надписью «Только для служащих».

   – Вот здесь, – произнес Хэнк. Я огляделся вокруг, боясь что-то пропустить. Хэнк выудил пластмассовый служебный значок из кармана пиджака и прицепил его на рубашку. На нем была фотография, имя, которого я никогда не слышал прежде, и название больницы. Все выглядело так же, как у других служащих больницы.

   – Где ты это достал? – прошептал я.

   – Подделал, – ответил он коротко.

   – Но…

   Хэнк изобразил кривую усмешку.

   – Я говорил тебе, что уже был здесь раньше.

   Я кивнул.

   – Ладно. Что ты хочешь, чтобы я делал?

   – Жди здесь, – велел он. Я проследил за его внимательным взглядом в сторону виниловых сидений красного цвета, – Читай газету. У меня это займет какое-то время.

   – Я хочу пойти с тобой, – сказал я.

   – Люди обычно бывают разговорчивы с одним человеком. Это как дружеская беседа. Когда же с ним беседуют двое, это выглядит как допрос. – Он прочитал недовольство на моем лице: зная, насколько важно это было для меня. – Расслабься, Ворк. Читай газету. Если здесь есть ответ, я найду его. О'кей? Это моя работа. Поверь мне.

   – Мне это не нравится.

   – Не думай ни о чем. – Хэнк отвернулся, затем так же быстро повернулся обратно. – Дай мне спортивный раздел, – попросил он. Я вытащил лист из газеты и вручил ему. Он свернул газетный лист и сделал им приветственный жест.

   Я сидел напряженно на твердом сиденье и наблюдал как смело, не оглядываясь Хэнк вошел в дверь, предназначенную только для служащих.

   Я открыл газету и безучастно смотрел на слова, которые расплывались у меня перед глазами. Когда мимо проходили люди, я старался делать вид, что читаю, как если бы являлся одним из них, хоть это было и трудно, поскольку в моем мечущемся сознании я был преступником.

   Часы показывали, что я просидел только пятьдесят пять минут. Часы лгали. Прошла вечность.

   Снова и снова распахивалась синяя дверь. Сначала появился чернокожий мужчина, затем вышли белая женщина и толстый мужчина, которого никак нельзя. было, принять за Хэнка Робинса. Еще одна женщина. Двое мужчин. Бесконечный поток людей с бейджиками на халатах. Каждый раз, когда дверь открывалась, во мне все сжималось. Хэнк не приходил; наверное, его поймали.

   Потом я увидел его в краткой вспышке, когда дверь качнулась, пропуская старика, проталкивающего ведро. За ним появился Хэнк. Он не улыбался, но в его глазах я видел удовлетворение. Он взял меня под руку, прежде чем я успел вымолвить хоть слово; звуки наших шагов громко разносились в облицованных плиткой и резонирующих коридорах – артериях этого места.

   – Тебе не было слишком плохо, не так ли? – спросил он абсолютно нормальным голосом, что удивило меня: я ожидал услышать шепот.

   – Ты получил его? – Я имел в виду ответ на наш вопрос.

   Он жестко улыбнулся.

   – О да. Я получил его.

   Мне не терпелось услышать Хэнка.

   – И еще кое-что.

   Мы шли молча, что убивало меня, но в конце концов добрались до автомобиля. Хэнк скользнул за руль, завел двигатель и нажал кнопку замка на дверце. Он все еще не произнес ни одного слова. Вырулив через море припаркованных машин, он наконец глянул на меня.

   – Пристегнись, – бросил он.

   – Ты издеваешься надо мной? – возмутился я. – Это не самое подходящее время. – Хэнк не отвечал, и его глаза продолжали смотреть на дорогу.

   – Я просто собираюсь с мыслями, Ворк. Слишком много надо сказать, и я обдумываю, как это лучше сделать. Я не хочу дурачить тебя.

   – Но ты прямо сейчас это делаешь.

   Однако Хэнк не раскрыл рта, пока мы не выехали на межштатное шоссе 40, повернув на запад точно в девяти милях от знака ограничения скорости.

   – Ты когда-либо слышал об Истен Бенде? – наконец спросил он.

   – Возможно. Думаю, да.

   – Это небольшое местечко. Симпатичное, с лошадьми. Оно находится на реке Ядкин, недалеко от Уинстон-Сейлема.

   Свет фар встречных машин освещал лицо Хэнка, и я видел размытый профиль его лица. Потом он повернулся и посмотрел на меня.

   – Ты должен как-нибудь там побывать. Справа от реки есть небольшой виноградник… – Он снова посмотрел на меня, и свет фар заполнил пространство вокруг нас. – Алекс родом оттуда. Там она росла. По крайней мере, первые четырнадцать лет.

   – Слушай, Ворк… все, что у меня есть, это разрозненные детали, то, что рассказал помощник медсестры, а купленная информация не всегда надежна. Я не смог получить подтверждение.

   – Прекрасно. Ты не несешь ответственности за дезинформацию. Просто расскажи мне все, что услышал.

   – Она убила своего отца, Ворк. Пристегнула его наручниками к кровати и подожгла.

   – Что?

   – Ей было четырнадцать. Ее мать тоже была в кровати, но она выжила. Отец достал ее. – Он сделал паузу. – И она достала его. Поджарила прямо в кровати.

   Я чувствовал взгляд Хэнка на себе – он следил за моей реакцией, но никакой реакции не последовало; тогда Хэнк продолжил, его голос был ровным.

   – Она ждала, когда отец прекратит кричать, и затем вызвала 9-1-1 и ушла из дома; она наблюдала, как он горит. Когда прибыли пожарные, она встретила их на обочине и сказала, что мать, возможно, еще жива. Ее нашли под окном спальни, у нее было обожжено более семидесяти процентов кожи. К тому же она сильно порезалась, выпрыгивая через окно. Когда появилась полиция, девочка во всем призналась. Она не лгала, но и не злорадствовала; Говорят, что у нее выкатилась одна-единственная слеза. Помощник медсестры не знает, была ли она под следствием или нет, но штат отправил ее в психиатрический карцер. Девочка пробыла четыре года в клинике Доротеи Дикс, а когда ей исполнилось восемнадцать, ее направили в Чартер Хиллз, где она встретилась с Джин.

   – Это случилось только три года назад, – сказал я.

   – Она молодая.

   – Она не выглядит молодой.

   – У нее была трудная жизнь. Она старит человека.

   – Ты сочувствуешь ей? – спросил я.

   – Нисколько. Но мне не могли рассказать, через что она прошла прежде, чем убила его. У нее должна была иметься причина, и нетрудно предположить какая.

   Остаток пути мы проехали молча. Я не знал подробностей, но знал, что детство Хэнка было далеко не пикник. Тишина растянулась. Автомобили пропускали нас.

   – Это все? – допытывался я. – Это все, что мы знаем?

   – Я пытался купить копию ее файла, но парень не пошел на это. Он сказал, что одно дело посплетничать и совсем другое – украсть документы. Однако он был довольно уверен в правдивости своей информации. Скажем так: это была версия персонала больницы.

   Хэнк глянул в зеркало и пропустил пикап. Одна из фар пикапа не работала, поэтому казалось, что он подмигнул нам, когда мы его пропускали. Я увидел знак межштатной территории 85, и мы притихли, пока не проехали шоссе 1-40 и не направились на юг, к Джин и к той женщине, которая хранила тайну своего преступного прошлого. Хэнк достал из кармана две стодолларовые купюры и отдал мне.

   – Оказалось достаточно одной, – объяснил он.

   – Это все?

   – В основном.

   Я чувствовал недосказанность в его словах.

   – Что значит «в основном»?

   Хэнк пожал плечами.

   – Парень ее боялся.

   – Алекс?

   – Алекс. Вирджинию. Он сказал, что все очень боялись ее.

   – Кроме Джин, – заметил я.

   Я вновь ощутил на себе его взгляд, оценивающий меня в темноте.

   – Кроме Джин, – наконец сказал он. – Джин любила ее.

   Я тихо кивнул, затем посмотрел на Хэнка. Было что-то особенное в его голосе.

   – Еще что-нибудь осталось, чего ты мне не рассказал?

   Он покачал головой.

   – Нет, действительно. Просто кое-что я слышал в Чартер Хиллзе.

   – Что именно?

   – Кое-что рассказал один парень, работающий на другом этаже, из тех, с кем я говорил на днях. Я спросил его о Джин и Алекс, и он сообщил мне такое, от чего я долго не мог отделаться. Он сказал, что Джин любила ее, как проповедник любит своего Бога.

   Хэнк отвел глаза от дороги.

   – Это сказал он, а не я.

   Я представил их вместе.

   Проповедник и его Бог. Повиновение. Раболепие.

   – Она действительно могла любить ее так сильно?

   – Кто, черт возьми, знает? У нее никогда не было ничего подобного. – Его голос звучал неуверенно. Долгое время я не мог проронить ни слова, и Хэнк, казалось, тоже был поглощен своими собственными мыслями.

   – Ты думаешь, Алекс могла убить моего отца?

   – То, чего ты никак не мог предположить?

   – Очень забавно. – Я не смеялся.

   – Тебе известно, где она была в ту ночь, когда ушел Эзра и его застрелили?

   – Нет.

   – У нее была причина желать его смерти?

   Я думал об Эзре и его нескрываемом презрении к Алекс Я был свидетелем ссоры между ним и Джин в ту ночь. когда все превратилось в дерьмо. Скандал произошел из-за Алекс Эзра пытался заставить их разойтись.

   – Значит, у нее была причина, – заключил я.

   – И семь лет назад она испекла своего отца прямо в его кровати.

   Я кивал своим мыслям.

   – Полагаю, что такое возможно.

   – Тогда поезжай туда.

Глава 29

   Примерно после полуночи мы въехали в Солсбери. В городе было тихо, на дорогах появлялись редкие автомобили, и меньше горело огней. Даже Хэнк смягчился, и я предположил что его, как и меня, не могла не потрясти картина того, что сотворила Алекс.

   Когда Хэнк подъехал к моей подъездной дороге, я вышел из автомобиля и, обойдя вокруг, подошел к его окну. Он опустил стекло.

   – Слушай, Хэнк. Я действительно признателен тебе за то, что ты сделал, это много значит.

   – Я вышлю тебе счет, – усмехнулся он.

   – Чем раньше, тем лучше, – ответил я в тон ему.

   – Ты не отправишься обратно в тюрьму, Ворк. Мы оба знаем, как все это закончить. Сообщи то, что мы узнали, Миллз и заставь ее проверить информацию.

   – Возможно. Посмотрим. – Мне все равно необходимо было поговорить с Джин. – Слушай, насчет счета…

   – Он будет большим.

   – Больше, чем ты думаешь, – добавил я.

   Он глянул на меня.

   – Что ты имеешь в виду?

   Я сложил руки на раме его окна и прислонился к автомобилю.

   – Мне нужно, чтобы ты нашел кое-кого. Это важно.

   – Твою подругу?

   – Ее зовут Ванесса Столен. Ты знаешь, где она живет. Я должен найти ее. Я должен поговорить с ней. Мне нужно… – Мой голос стих, затем вернулся. – Мне просто нужна она.

   Меня ошеломило подозрение, что она может быть мертва.

   «Она никогда так не уходила, как в этот раз. – Это была последняя фраза молодого мужчины, которую он произнес, разговаривая со мной на ферме Столен. – Не оставив корма животным. Она никогда не поступила бы так».

   – Чем займешься? – спросил я.

   «Я просто здесь работаю, мистер. Когда я ей нужен, чтобы последить за домом на время, она всегда звонит. У меня тоже есть дом, за которым надо следить. Она это знает».

   Мысленно я увидел их вместе: ее живое тело в его грубых мозолистых руках. Я думал о том, что она отдала себя ему, и эта мысль убивала меня.

   – Найди ее ради меня, Хэнк. Есть вещи, которые необходимо ей сказать.

   – Что еще ты можешь сообщить о ней? Что-нибудь такое, что могло бы помочь найти ее. Семья. Друзья. Места, куда она могла бы пойти.

   – У нее нет никакой семьи. Никого не осталось, я не знаю, есть ли у нее друзья, и, насколько мне известно, она редко покидает ферму. Это место – вся ее жизнь.

   – Когда ты видел ее последний раз?

   Перед тем как был арестован.

   – Мне крайне неловко спрашивать об этом, – сказал Хэнк. – Но, возможно, она не хочет, чтобы ее нашли? Люди приходят к такой точке, Ворк. Иногда нам просто необходимо исчезнуть на некоторое время. – Он посмотрел вдаль, как будто должен был закончить свою мысль. – Ты женат. Тебя арестовали за убийство. Вероятно, все уже не имело смысла, цена была слишком высока.

   – Все было не гак, – возразил я. – Не старайся повернуть дело таким образом.

   – Успокойся, дружище. Я сталкиваюсь с этим все время. Я должен был спросить.

   – Нет, это было не так.

   Хэнк только кивнул, все еще не глядя на меня, и между нами повисла неловкость. Он глянул на свои часы.

   – Поздно. Я еду домой… Завтра буду искать твою пропавшую подругу. О'кей? Я найду ее.

   – Ты хороший человек, Хэнк. Я признателен тебе.

   – Я позвоню тебе позже.

   Он поднял стекло и уехал, и только тоща я заметил, что нет автомобиля Барбары. На стойке бара в кухне я нашел одну из ее записок: Барбара осталась на ночь в доме Глены.

   Я был слишком взвинчен, чтобы уснуть. То, что Алекс ответственна за смерть Эзры, становилось все более и более вероятным. Она убила своего собственного отца. Почему бы не убить и моего? Но эта история была гораздо серьезнее, и мне хотелось узнать все. Я должен был. Создавалось впечатление, будто какая-то часть мозаики отсутствовала. Как только я ее найду и как только Хэнк обнаружит Ванессу, я отправлюсь к Миллз. Но не раньше.

   Я включил компьютер и стал искать Ист Бенд, штат Северная Каролина. Нашел двух Темпл, внесенных в список, мужа и жену, и Ронду Темпл. Я записал ее адрес но вдруг вспомнил, что у меня нет машины. Миллз конфисковала мой грузовик во время ареста. Я не собирался ждать до утра в этом пустом доме. В конце концов я позвонил доктору Стоуксу. Он встретил меня у черного хода. На нем была полосатая пижама, волосы взлохмачены.

   – Мне неудобно будить вас, доктор Стоукс но это очень важно.

   Он махнул рукой.

   – Я ведь сказал, что помогу, подразумевая именно это. К тому же давно меня никто не беспокоил по срочному делу среди ночи. Я соскучился поэтому.

   Он вышел из дома, и мы стояли на бетонной дороге, доктор казался совсем маленьким.

   – Какой автомобиль ты хочешь? – Он показал на два припаркованных автомобиля: темно-синий «линкольн» и облицованный деревянными панелями микроавтобус.

   – Какой угодно. Мне все равно.

   – Тогда лучше возьми мой, – решил он, вошел в дом и вернулся с набором ключей.

   Я смотрел на большой полированный «линкольн», Я знал, что он доставит меня быстра.

   – Я буду очень осторожен, – заметил я.

   Доктор Стоукс хихикнул.

   – Это автомобиль Мэрион, Ворк. Я езжу на микроавтобусе. – Похоже, что этому автомобилю было не меньше девяти лет.

   – О'кей. Я возвращусь к утру.

   – Не торопись. У меня нет никаких планов на завтра.


   Я нашел город Ист Бенд в 2:30 утра. Он упирался в шоссе 67, за тридцать миль от Уинстон-Сейлема, Там всего было немного: ресторан, контора по недвижимости, несколько небольших магазинов. Я зашел в единственный магазин который был открыт, заказал чашку сомнительного кофе и спросил, где можно купить карту Ист Бенда. Парню было лет двадцать, на нем была камуфляжная охотничья кепка, из-под которой свисали длинные волосы. Он посмеялся над моими словами.

   – Хороший вопрос – сказал он. – Я не забуду его.

   – Я ищу дорогу к Тринити-лейн, – объяснил я, расплачиваясь.

   – Вы никогда не найдете ее.

   – Именно поэтому я спрашиваю карту.

   – Это не настоящая дорога. Вот почему вы не найдете ее. Это просто тропа грязи, отсюда и название, но вместо зеленого там стоит синий знак. Таким образом всегда можно определить, настоящая дорога или нет. Зеленый – значит настоящая. В этих двух словах есть буква е – зеленый и настоящий. Так лучше запомнить.

   – В синем тоже есть эта буква.

   – Дерьмо. Вы правы.

   – Я ищу женщину по имени Ронда Темлл, – Парень. мне не ответил. – Я не собираюсь причинять ей вред, если вас это беспокоит.

   Он снова засмеялся, показав гнилые зубы.

   – Вы можете убить ее, меня нисколько это не беспокоит. Та женщина – без сомнения, самая подлая сука из всех, которых я когда-либо встречал. О чем вы хотите говорить с ней?

   – Она обгорела во время пожара семь или восемь лет назад?

   – Да, это она.

   – Вот о чем я хочу расспросить ее.

   – Черт, здесь каждый может рассказать вам об этом. Ее сумасшедшая дочь подожгла дом. Пристегнула наручниками ее старика к кровати и оставила гореть там.

   – Алекс.

   – Нет, не Алекс.

   – Вирджиния, я имею в виду. Имя дочери Вирджиния.

   – Совершенно верно.

   – Вы знали ее?

   – Не совсем. Она только на год или два старше, но уже была испорченным товаром. Ей было около четырнадцати, когда ее отослали отсюда.

   Я облокотился на прилавок.

   – Есть идеи, почему она это сделала? – спросил я.

   Он снял кепку и почесал голову.

   – Просто подлая, как я полагаю. И безумная, как гадливая крыса.

   – Так как же мне найти дом этой женщины?

   – О, идите вниз по той дороге и поверните налево возле мигающего желтого знака. Ищите синий знак слева, дорога грязи. Ее дом – в конце этой дороги.

   Я посмотрел на него.

   – Я думал, что никогда не найду его.

   – Ну, вы бы не нашли, если бы я не подсказал. Вы пойдете туда сегодня вечером?

   – Возможно, – сказал я. – Еще не решили.

   – Ну, на вашем месте я бы не пошел. Когда отправляются на дорогу с синим знаком в три утра, значит, хотят от чего-то избавиться.

   Я поблагодарил его и собрался уходить.

   – Эй, мистер!

   – Да.

   – Не испугайтесь ее. Она уродливая, как черт.

   Я потягивал кофе в припаркованном автомобиле и думал о том, как я справлюсь с этим. Я думал о докторе Стоуксе и его рассуждениях относительно веры, ада и спасения. В конце концов я задремал.

   Я нашел Тринити-лейн чуть раньше семи утра там, где и предполагалось, хотя чуть не проехал мимо. Когда-то автомобиль ударился о синий знак, и теперь он стоял накренившись, покореженный и почти скрытый низким кустарником, растущим по обе стороны щебеночно-асфальтового покрытия. Сам Тринити-лейн был изрытой грязной колеей глубокой раной в лесистом краю. Он изгибался далеко от меня – тусклый переулок в слабом утреннем свете. Я продвигался глубже в лес, проезжая мимо заброшенных домов. Одни были сожжены, другие просто обветшали и были брошены на произвол судьбы. Это было мрачное место.

   Дорога закончилась через пятьсот ярдов, возле заднего бампера двадцатилетнего «доджа-омни». Он был припаркован в голом грязном дворе у последнего трейлера, единственного здесь жилого места со спутниковой антенной сбоку. Я осторожно вылез из автомобиля. Позади трейлера, в том месте, где земля сходила в реку, лежала груда мусора. На веревке висело кое-какое белье. В одном из окон горел свет.

   Я постучал в алюминиевую дверь.

   Открывшая дверь женщина определенно была той, которую я искал. Ее лицо и руки были сильно изуродованы огнем и стеклом, когда она прыгнула в окно, чтобы спастись от огня. Правая сторона ее лица представляла собой сплошной кошмар, длинные шрамы, сморщенные и белые, шли через все лицо. У нее были растрепанные седые волосы, очки с толстыми стеклами в розовой оправе, во р У сигарета с пластмассовым мундштуком.

   – Кто вы, черт возьми? – воскликнула она. – И что вы делаете в моем доме так рано в это гребаное утро?

   – Мэм, меня зовут Ворк Пикенс. Я приехал из Солсбери. Извините, что беспокою вас в столь ранний час, но это очень важно, я хочу поговорить о вашей дочери.

   – Какого черта я должна говорить с вами?

   – Честно сказать, у меня на это нет ответа. Вы не знаете меня и ничем мне не обязаны. Я просто хочу кое-что спросить.

   – Вы желаете говорить о моей дочери? Вы полицейский, репортер или кто-нибудь еще? – Она посмотрела на меня сверху вниз.

   – Нет. Я ни один из этих троих.

   – Тогда кто вы?

   Я проигнорировал ее вопрос.

   – Вирджиния Темпл. Это ваша дочь, правильно?

   Она сделала затяжку через пластмассовый мундштук, изучая меня глазами рептилии.

   – Она вышла из меня, если это то, что вы подразумеваете. Но она мне никакая не дочь.

   – Я не понимаю, – сказал я.

   – Та девочка уже была окончательно разрушена, когда ей исполнилось десять. Она больше не являлась моим ребенком, даже тогда. Но когда она это сделала со мной, когда устроила пожар и убила мою Алекс ну, в общем, я решила, что она больше не моя дочь.

   Я не мог отвести взгляд от шрамов и думал о том, каково это – пробудиться в пылающем огне.

   – Я сожалею по поводу вашего мужа.

   – Вы действительно тупой? – спросила она. – Меня не волнует он – это ничего не стоящее дерьмо. Он получил по заслугам, и мне лучше, когда он мертв. Я говорю о своей Алекс – Ее глаза затуманились слезами, и она смахнула их.

   – Алекс? Я не понимаю.

   – Алекс была тем единственным, что оставалось хорошего в моей жизни.

   Я стоял смущенный и ничего не понимающий.

   – Мэм…

   – Черт побери! Алекс – это моя другая дочь, мой ребенок. Ей было семь, когда все случилось. Та сука Вирджиния убила ее тоже. Разве вы не знали этого?

Глава 30

   После своей вспышки Ронда Темпл стихла. Она вообще не говорила много, ни о Вирджинии, ни о том, почему та сделала то, что сделала. Но она рассказала мне о том, как ее младшая дочь Алекс умирала. Потрясение от этой истории не покидало меня на протяжении всего пути назад в Солсбери, и я знал, что пришло время противостоять Джин. Мне необходимо было задать вопрос. Я должен был его задать.

   Припарковав автомобиль доктора Стоукса, я направился в отделение скорой помощи. Я кивнул доктору, курившему у входа, затем вошел в ярко освещенную больницу. Там было тихо, и на мгновение она показалась мне мавзолеем. Место дежурной медсестры пустовало. Никто не сидел на длинных скамейках или стульях в комнате ожидания. Я слышал гул флуоресцентного освещения и шипение пневматически открывающейся двери. Я увидел движение за стеклянной перегородкой, белое пятно больничного халата, но и все. Место было мертвым. Чувствуя себя призраком, я прошел через приемное отделение в длинный коридор. Миновал торговые автоматы, телефоны и закрытые двери маленьких, похожих на клетки офисов, где с девяти до пяти трудились рядовые администраторы. Я нашел лифт и зашел внутрь. Нажал кнопку третьего этажа.

   Пост медсестры в том крыле, где находилась Джин, был пуст, и я быстро прошел мимо. Как только я достиг палаты сестры, из-за угла вышла медсестра, направляясь ко мне, но она не заметила меня, так что я зашел внутрь и закрыл дверь. После освещенного коридора комната казалась темной. Свет немного просачивался снаружи, и от мониторов шел зловещий отблеск. Я не ожидал встретить там Алекс и, честно говоря, не знал, как поведу себя, если встречу. К счастью, ее там не оказалось. Мне необходимо было внимание Джин, а не разные долбаные трудности.

   Я взял руку Джин, она казалась высушенной, как будто не переставала кровоточить; но она была горячей, и я смотрел на Джин, пока держал за руку. Мне было интересно, что она видела во сне. Наверное, что-то плохое. Ее жизнь была кошмаром. Я хотел разбудить ее, но не смог. Сев на стул, я продолжал держать ее пылающую жаром руку. В конце концов я положил голову на край кровати, удобнее устроившись на жестком стуле, и заснул.

   В какой-то момент я тоже, должно быть, видел сон. Я чувствовал руку Джин на своей голове и слышал ее голос: «Как ты мог, Ворк? Как ты мог сделать это?» Ее рука упала, и сквозь сон я чувствовал, что она плакала.

   Проснувшись, я вздрогнул. Кожа Джин была цвета вымытого древесного угля, вместо глаз – две темные щели, но, когда она моргнула ими, я понял, что она проснулась и наблюдала за мной.

   – Когда ты пришел? – Голос Джин был таким же сухим, как ее руки. Я протер глаза.

   – Хочешь воды? – спросил я.

   – Да, пожалуйста.

   Я налил немного воды в пластмассовую чашку, стоявшую на ночном столике.

   – Льда нет.

   – Неважно. – Она выпила воду, и я снова наполнил чашку.

   Я посмотрел на висевший пакет с соляным раствором, от него шла трубочка, игла которой входила в руку Джин ниже белой ленты. Мне вспомнилось красное море ее крови на полу в доме наших родителей. Вероятно, она была обезвожена.

   Глядя на ее вялое лицо, я предположил, что она к чему-то подключена. Может быть, антидепрессанты? Успокоительные средства? Она заметила мой взгляд и отвернулась.

   Я уже не хотел спрашивать о том» что собирался спросить. Джин была прозрачной, и мне казалось, что я никогда не видел более хрупкого человека.

   – Как дела, Джин? Тебя здесь хорошо поддерживают?

   Она закрыла глаза, и на мгновение я подумал, что она не будет отвечать. Джин подтянула к себе колени, как будто намеревалась повернуться ко мне спиной, как в прошлый раз.

   – Они говорят, что ты спас мне жизнь. – В ее голосе не было и следа эмоций. «Они говорят, что ваш автомобиль синий». Что-то в этом роде.

   Я почти солгал. Мне не хотелось, чтобы она ненавидела меня за то, что я сделал.

   – Вполне возможно, – произнес я.

   – Даже Алекс так говорит; Она утверждает, что ты нашел меня и наложил жгуты на мои руки, что, случись это минутой позже, я бы умерла.

   Я разглядывал свои пальцы, вспоминая, какой скользкой была ее кровь; как сильно я надавливал этими пальцами, чтобы найти пульс.

   – Ты позвонила мне, – сказал я. – И я приехал.

   – Это уже в третий раз, – заметила она. Я почувствовал ее движение и вовремя глянул на нее, пока она не отвернулась. – Ты должен ненавидеть меня, – промолвила она.

   – Нет. – Я накрыл своей рукой ее руку. – Никогда, Джин. Даже не думай так. Я никогда не мог бы тебя ненавидеть, – Я говорил те слова, которые должны были приходить легко, но у меня это не получалось.

   – Ты моя сестра. И я люблю тебя.

   Теперь пришла ее очередь кивать. Она делала это судорожными рывками, и слезы собирались на ее впалых щеках, прежде чем пролиться вниз двумя длинными горячими дугами. Она смахивала слезы рукой, протирая лицо тяжелым бандажом, который покрывал ее запястье. Она приоткрыла рот, собираясь что-то сказать, но затем закрыла, не произнеся ни слова. Вместо этого она продолжала кивать. Но я понял. Слова были трудными. О том, как мы воскресли.

   Тебе что-нибудь нужно? Еще воды? Другую подушку? Я думал спросить об этих вещах, но сказал другое. Оставался более важный вопрос, опасный. И дольше тянуть было нельзя. Я не мог пойти к Миллз, пока не услышу все от самой Джин.

   – Ты это сделала? – задал я прямой вопрос.

   Джин выглядела испуганной.

   – Что? – Раздался стон, и слезы потекли быстрее, но я не мог останавливаться. Каждое действие прошлой недели основывалось на моем предположении, что Джин нажала на курок. Из-за этого предположения я отправился в тюрьму. Из-за него я вкусил тюремной жизни.

   – Ты убила его? – спросил я снова. – Ты убила Эзру?

   Рот Джин широко открылся от изумления.

   – Я думала, это сделал ты, – проговорила она. Это был голос ребенка, настолько наивный, что я не сомневался в искренности ее слов. Она действительно верила точу что я убил отца.

   – Это тебе сказала Алекс? Поэтому ты считала, что я это сделал?

   Джин качала головой, так что волосы свесились на глаза. Я видел, как она подтянула простыню к горлу. В ее глазах появилось замешательство.

   – Ты сделал это, Ворк. Ты должен; был это сделать.

   – А я думал на тебя, – пробормотал я, и Джин закачалась, как будто мои слова были пулями. Ее глаза расширились, она зарылась глубже в подушки.

   – Нет. – Джин снова покачала головой. – Это должен быть ты.

   – Почему? – спросил я, наклоняясь ближе. – Почему я?

   – Потому что… – Ее голос стих. Она сделала еще одну попыталась. – Потому что…

   Я закончил ее мысль.

   – Потому что если ты этого не делала и я не делал, тогда это совершила Алекс. Именно это ты собиралась сказать?

   На этот раз она откатилась далеко, свернулась калачиком, как будто я мог пнуть ее. Я пребывал в недоумении: Джин этого не делала. Не зная всей правды об Алекс, мне не следовало думать, будто Джин убила Эзру.

   Но я был так уверен!

   – Мне кое-что известно об Алекс, Джин. Кое-что, чего ты могла не знать. – Я должен был встряхнуть ее, заставить принять правду.

   Она говорила, находясь на другом краю пропасти, которую я проложил между нами.

   – Я знаю все, что необходимо знать об Алекс, Ворк. Нет ничего такого, что ты мог бы мне сообщить еще.

   – Ты знаешь, что это не ее настоящее имя?

   – Не делай этого, Ворк. Не пытайся встать между мной и Алекс.

   – Ты знала? – настаивал я.

   Джин вздохнула.

   – Вирджиния Темпл. Таково ее настоящее имя. Она изменила его, когда освободилась.

   – Ты знаешь, что она убила своего отца? – спросил я.

   – Знаю, – ответила она.

   – Ты знаешь об этом? – Я не мог поверить своим ушам. – Ты знаешь, как она его убила? – Джин кивнула, но я не мог остановиться. Во мне все еще было свежо впечатление от этого ужаса. Испеченное мясо. Обугленные легкие. Наблюдающая за всем Алекс – Она пристегнула отца наручниками к кровати и подожгла. Сожгла его живьем, Джин. Ради Христа, она сожгла его живым!

   Внезапно я вскочил на ноги. Джин съежилась еще больше. Она сильно прижала колени к груди, согнувшись пополам, и я увидел, как трубочка от пакета с соляным раствором скрутилась в узел. Вид сестры вынудил меня смирить свои бушующие эмоции. Я знал, что проиграл. Слишком много случилось всего. Я сделал глубокий вдох, затем наклонился, чтобы распустить узел, но, когда моя рука коснулась руки сестры, она вздрогнула.

   – Я сожалею, Джин. Действительно сожалею. – Она не склонна была отвечать мне, ее грудь вздымалась, когда она делала глубокий вдох. Я уселся на стул и спрятал лицо в ладонях, прижав их так сильно к глазам, что в них появились искры. В комнате установилась тишина, слышалось только влажное дыхание Джин. Я отнял руки от лица и посмотрел на нее. Она все еще не могла расслабиться.

   – Это пугает меня, Джин. Меня пугает, что она убила своего отца и что она обладает властью над тобой. – Я сделал паузу, подбирая слова. – Это просто страшит меня.

   Джин не отвечала, и я долго наблюдал за ней в тишине. Через несколько минут мне захотелось наконец что-то сделать. Я поднялся, подошел к окну и, отодвинув штору, стал смотреть на стоянку. Въехал автомобиль, зажглись его передние фары.

   Когда Джин заговорила, я едва мог расслышать ее слова.

   – У нее был водоем. Когда она подросла, у нее был водоем.

   Я вернулся к кровати. Когда она отрывала лицо от подушки, я видел на ее щеках влажные следы от слез.

   – Водоем, – повторил я, давая знать, что рядом и готов слушать.

   Я смотрел ей в спину и ждал продолжения. Наконец она заговорила:

   – Это был один из тех небольших водоемов, подобных тем, где мы забавлялись, когда были детьми. Водоем бедного ребенка. Ее не беспокоило, что он был мелкий и неказистый. Ее не беспокоило, что он находился позади заброшенного дома и его было видно с дороги. Она была ребенком» понимаешь. – Джин сделала паузу. – Когда ей исполнилось семь, отец установил новые правила. Он так прямо и сказал: «Мы устанавливаем новые правила водоема». Он пытался представить это как шутку: если она хотела гулять возле водоема, то должна была надевать туфли на высоких каблуках и наносить на лицо косметику. Таковы были правила. – Джин помолчала, и я услышал ее прерывистое дыхание. – Вот так все началось.

   Я знал, к чему все шло, и ощутил отвращение. Хэнк оказался прав.

   – Правила не касались матери. Только Алека Она сказала мне однажды, что после этого мать прекратила гулять у водоема. Она просто не хотела ничего видеть. В том году ее отец остался без работы, поэтому у них было много времени. Они околачивались возле водоема. Летом, полагаю, этого было достаточно. Наблюдать, я имею в виду. Но через две недели, когда водоем закрыли на зиму, все и началось.

   Я не желал слышать этого. Я хотел, чтобы она остановилась. Но я должен был слушать, и она должна была мне рассказать. Мы пытались найти дорогу.

   – Он не просто ласкал ее, Ворк. Он ее насиловал. Он занимался с ней содомией. Когда она сопротивлялась, он бил ее. После того лета ей не позволяли надевать пижаму. Она должна была спать голой. Это начиналось постепенно, а потом вошло в правило. Все случилось как взрыв. Когда ей исполнилось семь. С этого времени все стало повторяться регулярно. Таково было его условие. Через какое-то время стало еще хуже – вроде того, что ему все надоело и хотелось чего-то новенького, чтобы сделать это забавой. Даже теперь она не может говорить о некоторых вещах, которые он проделывал с ней. Она – самый сильный человек, которого я когда-либо знала. Такие вещи продолжались несколько лет. Отец не работал. Он больше пил и чаще играл на деньги. В трех случаях он расплачивался ею за свои карточные долги. Сотня долларов здесь, двести там. Ей было одиннадцать, когда это произошло впервые. Парень работал сменным диспетчером на каучуковом заводе в Уинстой-Сейлеме. Он весил сто тридцать шесть килограммов. Алекс весила чуть больше тридцати двух.

   – А ее мать… – начал я.

   – Один раз она попыталась рассказать матери, но та не хотела ничего слышать. Она обвинила дочь во лжи и ударила. Но мать знала все.

   Джин затихла.

   – Она могла обратиться к властям, – возразил я.

   – Алекс была ребенком! Она ничего не знала. Когда ей исполнилось тринадцать, все стало немного лучше. Отец досаждал ей меньше, но больше и бил. – Джин глядела на меня. – Алекс становилась слишком старой для него. Она достигла половой зрелости, и он начал терять к ней интерес.

   – Но ей было всего четырнадцать, когда она убила его!

   Из горла Джин вырвалось клокотанье – то ли смех, то ли сдавленный крик. Она повернулась, приподнялась на одном локте, как будто хотела заглянуть мне прямо в глаза.

   – Тебе не понять этого, Ворк.

   – Если он прекратил насиловать ее…

   – У нее была сестра! – Джин перешла на крик. – Именно поэтому она сделала то, что сделала. Семилетняя сестра по имени Александрия.

   До меня вдруг дошло. Я понял все.

   – В тот день, когда Алекс убила отца, ее сестре только что исполнилось семь лет. Ее день рождения отмечали днем раньше. Угадай, что подарил ей отец.

   Я знал ответ.

   – Туфли на высоких каблуках, Ворк. Туфли и тюбик губной помады. Для папиной маленькой девочки. И той это понравилось. Она не знала, что все это означало; ей просто хотелось нарядиться, выглядеть как старшая сестра. Именно поэтому Алекс убила его.

   Я не хотел говорить. Я не хотел больше травмировать свою сестру, но знал, что, вероятно, все же придется это сделать. Хэнк мне говорил, что Джин любит Алекс так, как проповедник любит своего Бога. Пусть будет так. Но та вовсе не была божественным существом или даже доброжелательной душой. Она была ущербной, убийцей, и Джин должна была понять истину. Ради своего собственного благополучия.

   – Что случилось с ее сестрой? – спросил я. – Алекс когда-нибудь рассказывала об этом?

   Джин громко засопела, но ее голос был более спокойным.

   – Она не говорит о своей сестре. Я предполагаю, что они потеряли контакт, после того как Алекс упрятали в клинику. Ее сестра, вероятно, не понимала, не тот возраст.

   Я должен был сделать это быстро, прежде чем меня бросит в дрожь. Она должна знать.

   – Ее сестра умерла, Джин. Она забежала в дом и сгорела вместе с отцом.

   Рот Джин превратился в черный крут.

   – Был это несчастный случай или нет, но она убила свою сестру. И по определенным причинам взяла ее имя. Александрия, Алекс. Это не может быть совпадением. Она убила отца, убила свою сестру и, как мне кажется, Эзру.

   Тело Джин сотрясалось.

   – Она бы сказала мне, – выговорила она; затем вдруг глянула подозрительно. – Зачем ты это делаешь?

   – Мне жаль, Джин. Я знаю, что тебе это доставляет боль, но я должен был рассказать. Ты заслуживаешь того, чтобы знать правду.

   Я не верю тебе.

   – Клянусь, Джин. Именем нашей матери клянусь, что это правда.

   – Уходи, Ворк. Уходи и оставь меня одну.

   – Джин…

   – Ты всегда был на стороне отца. Вы ненавидели ее.

   – Она убила нашего отца и хочет, чтобы меня поджарили за это преступление.

   Джин поднялась на постели – серая и дрожащая тень самой себя; простыни спустились на. пол, и она стояла раскачиваясь на узкой кровати. Я испугался того, что она свалится и разобьет голову о твердую плитку. Ее палец уткнулся в меня, и я расценил это как жест отречения: я подтолкнул события слишком поспешно.

   Я потерял ее.

   – Убирайся! – закричала она и разрыдалась. – Убирайся! Убирайся отсюда, проклятый лгун!

Глава 31

   Все, что я мог, – выбежать из комнаты, другого выбора не было. Джин обезумела; я подтолкнул ее к опасной грани. В этом мире у нее остались двое: Алекс и я. Но сейчас Алекс воплощала для нее все то, что имело значение, а я попытался лишить ее этого.

   Но мне наконец-то открылась правда. Джин не убивала Эзру. Она не была убийцей, и этот груз не лежал на ее совести, поэтому она вышла бы из шокового состояния. Тем не менее альтернатива могла оказаться разрушительной. Ведь кого-то посадят в тюрьму за убийство Эзры, и теперь все выглядело таким о6разом, что это будет либо Алекс, либо я. Сможет ли Джин перенести любую из этих потерь? Должна.

   Для меня ситуация изменилась кардинально. Я готов был нести наказание за Джин, но не за Алекс Только не в пекло.

   Прислонившись спиной к твердой и холодной стене, я закрыл глаза. Мне казалось, что я слышу ее плач, но потом все стихло. «Почудилось», – сказал я себе. Нечистая совесть.

   Открыв глаза, я увидел перед собой медсестру. Она смотрела на меня с тревогой.

   – С вами все в порядке? – спросила она. Вопрос застал меня врасплох.

   – Да.

   Она рассматривала меня.

   – Вы бледный как полотно и еле держитесь на ногах.

   – Со мной все о'кей. Просто устал.

   – Я не собираюсь спорить, – сказала она мне. – Но если вы не пациент, тогда должны уйти. Время посещения закончилось.

   – Благодарю. – Я направился к выходу. Оглянувшись, я увидел, что она продолжает наблюдать за мной с озадаченным лицом. Я мог прочесть ее мысли: откуда я его знаю? Где видела его? Затем она отвернулась.

   По пути к лифту я думал об Алекс. Я не собирался отступать, поэтому мог только приблизительно определить, что с ней происходит, вероятно, нечто подобное катастрофе. Зачем было менять имя? Я мог понять желание забыть ужасное детство, но почему она взяла имя погибшей сестры? Потому что та умерла нетронутой и неиспорченной, очищенная своей невинностью и огнем, который убил ее? Или это было ощущение вины и желание продлить ей жизнь хоть таким образом? Вероятно, я никогда об этом не узнаю. Но одна вещь была предельно ясна, и именно это меня пугало: Алекс Шифтен отчаянно преданна Джин и пойдет на любые меры, чтобы смести все преграды, утрожающие их с Джин отношениям. Она убила своего отца, чтобы защитить сестру. Она убила Эзру, чтобы защитить свои отношения с Джин. Теперь угрозу представлял я, и это было основанием, чтобы уничтожить меня. Она настроила Джин против меня. Она лишила меня алиби, каким-то образом получив копию завещания и подкинув ее в мой дом.

   Я застыл на месте, парализованный внезапной мыслью. Алекс знала, что я не был дома с Барбарой, когда застрелили Эзру. Неужели она знала, где я был той ночью? Неужели она знала о Ванессе? Боже милостивый! Неужели она понимала, что Ванесса обеспечит мне алиби? Теперь Ванесса исчезла.

   «Вчера вечером она не приходила домой».

   Я не мог закончить эту мысль. Но должен был. Не оставалось времени на страх или на раздумье. Поэтому возник вопрос. Если бы Алекс знала, что Ванесса может разрушить ее планы, убила бы она ее?

   Ответ был однозначным.

   Безусловно.

   Дверцы лифта открылись. Я протолкнулся через толпу людей в зеленых рубашках и белых халатах и почти бегом устремился к выходу. Выскочив на улицу, я сообразил, что у меня нет никакого плана. Некуда идти. Я глянул на свои часы. Было 10:30. Я позвонил на ферму Столен – лучше знать точно, чем жить надеждой. «Подними трубку. Пожалуйста, подними». Телефон прозвенел четыре раза, и каждый безответный звонок гвоздем вонзался мне в сердце. Алекс ее убила. Она мертва.

   Меня переполняла печаль, но даже через боль, предательски нашептывая, на ум пришла одна эгоистическая мысль: у меня теперь нет никакого алиби, меня могут отправить в тюрьму на всю оставшуюся жизнь. Я подавил эту мысль, и она больше не возвращалась, чему я был несказанно рад.

   Затем я позвонил Хэнку. Мне сейчас как никогда прежде необходимо было поговорить с ним. Его домашний телефон не отвечал, поэтому я набрал номер мобильного.

   – Я собирался тебе позвонить, – сказал он.

   – Хэнк, слава Богу.

   – Заткнись на минуту. У нас огромные проблемы. – Я услышал, как он прикрыл рукой микрофон трубки, откуда доносились приглушенные голоса. Прошла почти минута, прежде чем он заговорил снова. – О'кей. Я вышел наружу.

   – Слушай, Хэнк. Мне кажется, я понял кое-что насчет Ванессы.

   – Ворк, я хотел сообщить тебе об этом в более осторожной форме, но у нас нет временит, чтобы заниматься твоей пропавшей подругой. Я сейчас в отделении полиции.

   – В Солсбери?

   – Да. Я приехал сюда, чтобы проверить сообщения о несчастных случаях, прежде чем искать твою подругу. Но это осиное гнездо. Нам надо поговорить, но не по телефону. Ты где сейчас?

   – В больнице: Стою у входа в отделение скорой помощи.

   – Оставайся там. Я буду через пару минут.

   – Хэнк, подожди. – Я остановил его, прежде чем он успел отключить телефон. – Что, черт возьми, происходит?

   – Они нашли оружие, Ворк. То, что ты бросил в реку.

   – Что?

   – Никуда не двигайся. Две минуты. – Он отключил телефон, и я в течение, возможно, самых длинных в своей жизни двух минут разглядывал телефонную трубку, смолкнувшую в моей руке.

   Они нашли оружие. Могла ли Алекс к этому быть причастной?

   Хэнк повернул к автостоянке, я встретил его у обочины и залез к нему в седан. Он не взглянул на меня, не заговорил. Он поехал влево от автостоянки, сделал несколько, по-видимому случайных, поворотов и затем остановился. Мы находились на соседней территории. Кругом было тихо, в поле зрения – никого. Хэнк, молча глядел через ветровое стекло.

   – Я жду, когда ты заговоришь, – наконец произнес он, взглянув на меня.

   – Что ты имеешь в виду?

   Его лицо было неприступным; таким же отрешенным было выражение его глаз. Когда он заговорил, его голос также показался мне бесстрастным.

   – Какая река? Какое оружие? Вот какие вопросы ты должен был задать. Меня беспокоит то, что ты их не задал.

   Я не знал, что говорить. Он был прав. Невиновный человек спросил бы именно об этом.

   – Я не убивал его, Хэнк.

   – Расскажи мне об оружии.

   – Нечего рассказывать.

   – На твоей стороне не так много людей, Ворк, и ты можешь остаться в полном одиночестве. Я не помогаю тем, кто мне лжет; это так просто. Так что у тебя есть минута, и подумай, прежде чем произнесешь следующие слова.

   Я никогда не видел Хэнка таким напряженным, как будто он мог ударить меня кулаком в лицо. Это было больше чем гнев. Он чувствовал себя обманутым, и я не мог его за это винить.

   Если Джин не нажимала на курок, то у меня уже не было никакой причины лгать насчет оружия. Собственно, я даже хотел, чтобы оно было у полиции, если это позволит признать виновной Алекс Но я вытер пистолет и бросил в реку, что само по себе уже являлось преступлением. Но самым важным для меня было найти Ванессу, и, если бы Хэнк помог мне в этом, я рассказал бы ему все, что он хотел знать. Но сначала мне нужно было задать один вопрос.

   – Как они нашли оружие?

   Мне показалось, что Хэнк собрался уезжать, поэтому я снова обратился к нему:

   – Клянусь Богом, Хэнк. Расскажи мне только это, и я отвечу на все твои вопросы.

   Мои слова заставили его задуматься.

   – Был анонимный звонок: полиции сообщили, что видели, как кто-то бросил оружие в реку. Водолаз из отдела шерифа спустился в реку утром и нашел пистолет прямо в том месте, где указал звонивший. Это было час назад. В полиции знают, что это оружие Эзры, потому что на нем его инициалы.

   – Им известно, кто позвонил? – Я думал об Алекс Она должна была знать, что оружие уже чистое, прежде чем сделать нечто подобное. Она не захотела бы, чтобы следы привели к ней.

   – Парень не назвал себя, но описал того, кто чертовски похож на тебя. То же самое телосложение, тот же возраст волосы, автомобиль. Они пробуют вычислить этого парня. Если его найдут, ты первым узнаешь об этом. Миллз тебя накроет так быстро, что не успеешь и глазом моргнуть, И он тебя опознает, непременно, тогда ты будешь обвинен.

   – Это был парень? – удивился я. – Позвонивший?

   – Ты что, не слышал меня? Тебя пробуют связать с этим оружием.

   – Но позвонивший… Это был мужчина?

   Не женщина?

   – Слушай. Это все, что я слышал, понятно? Я не говорил с ним по телефону. Теперь расскажи об этом гребаном оружии. Я не хочу повторять.

   Я тщательно изучал его лицо. Он хотел, чтобы я оказался невиновен. Не потому что любил меня, хотя такое тоже не исключено, а потому что не мог ошибиться в таком деле, как это. Хэнк Робине никогда не помог бы убийце и как любой другой, ненавидел, когда его разыгрывали.

   – Ты хочешь знать, почему я выбросил в реку оружие, если не убивал его. – Это было утверждение, не вопрос.

   – Теперь кое-что проясняется.

   И я наконец заговорил, я не останавливался, пока не объяснил ему все. За все это время он не проронил ни слова.

   – Итак, ты собирался поджариться ради Джин.

   Я кивнул.

   – Именно поэтому ты выбросил оружие.

   – Да.

   – Расскажи мне еще раз, почему ты подумал, что Джин нажала на курок.

   Ничего конкретного я не мог рассказать. Я ни с кем не мог обсуждать ту ночь, когда умерла мама, – ни с Хэнком, ни с кем-нибудь другим. Я не знал, примет ли он мое объяснение без понимания того, что могло заставить Джин убить Эзру, но это был шанс, который нельзя было упускать.

   – У Джин долгое время не все было в порядке с психикой. У них с Эзрой были проблемы.

   – Хммм, – протянул Хэнк. – Проблемы.

   – Это семейные дела, Хэнк. Я не могу говорить об этом. Можешь верить мне или не верить. Помочь мне или нет. Но это все, что я могу сказать.

   Он стих на целую минуту, глядя куда-то мимо меня.

   – Ты много чего мне не говоришь.

   – Да. Но, как я сказал, это семейные дела. – Я колебался. Мне не хотелось просить, но, кажется, я был близок к этому. – Я не убивал его, Хэнк. Он был лживым и высокомерным ублюдком. Хорошо. Я признаю это. Но он был также моим отцом. Во многих случаях я готов был избить его – но не убить. Поверь мне.

   – А пятнадцать миллионов долларов? – напомнил Хэнк, и сомнение снова омрачило его лицо.

   – Я никогда не стремился заработать как можно больше денег, – ответил я.

   Хэнк поднял бровь, глядя на меня.

   – Заработать деньги – это не то же самое, что их иметь. Ваш отец родился бедным. Держу пари, он понимал это.

   – Я не хочу этих денег, – повторил я. – Никто их не получит. Он оставил мне также дом и офис. Это, вероятно, стоит около двух миллионов. Так что я продам их, отдам половину Джин и буду богаче, чем когда-либо планировал в своей жизни.

   – Шестьсот штук баксов – не пятнадцать миллионов.

   – Вполне достаточно, – произнес я.

   – На такое может пойти один парень из миллиона. – Хэнк сделал паузу. – Ты тот самый парень, Ворк?

   – Думаю, что да.

   Хэнк откинулся назад на своем сиденье.

   – Я бы взял эти пятнадцать миллионов, – сказал он, и я понял, что Хэнк поможет мне.

   Он завел автомобиль и отъехал от обочины. В течение нескольких минут мы ехали молча.

   – Так что ты хочешь, чтобы я сделал? – спросил Хэнк. – Насколько я понимаю, у нас ограниченный выбор. Мы роем глубже под Алекс или отправляемся к Миллз, чтобы она проверила Алекс Теперь я понимаю: если ты не хочешь говорить с Миллз, то я с удовольствием сам организую все. Чем больше я думаю об этой идее, тем больше она мне нравится. Ты можешь прийти с повинной насчет оружия, хотя никто не говорит, что это надо сделать немедленно, Как только Миллз убедится в том, что необходимо открыть дело против Алекс возможно, мы сообщим ей обо всем Конечно, если найдут того, кто звонил, эта версия будет спорной. Миллз готова изгрызть тебе лицо, ее будет нелегко убедить. Она хочет обвинить, тебя. Это почти личное.

   Я только слушал; мои мысли были далеко.

   – Я думаю, что Алекс будет меня искать, – сказал я.

   – Что ты имеешь в виду?

   – Я рассказал Джин о своих подозрениях. Алекс не станет сидеть сложа руки. Она появится, чтобы найти меня.

   Хэнк покачал головой.

   – Если она убийца, то это последнее, что она сделает. Алекс будет ждать, пока все успокоится, чтобы приземлиться на тебя. Вся трудная часть дела сделана. Она может расслабиться и наблюдать за своими налоговыми поступлениями от выполненной работы.

   – Возможно. – Я не пытался разубедить его.

   – Так ты хочешь, чтобы я поговорил с Миллз?

   – Я хочу, чтобы ты нашел Ванессу, – сказал я. – Это остается неизменным.

   – Черт возьми! Сейчас не время тратить впустую силы, разыскивая какого-то человека. Неважно, что ты чувствуешь к ней. Как только Миллз найдет автора анонимного звонка, тебя арестуют, и, насколько мы знаем, полиция уже отслеживает его. Ей достаточно легко сделать фотографию для опознания. За тобой уже могли приехать, и на сей раз не будет никакого залога. Никакой действующий судья не освободит тебя. Ты будешь гнить в тюрьме, Ворк. Так что определись наконец со своими приоритетами! Время истекло.

   – Я хочу, чтобы ты нашел ее, Хэнк.

   – Тысяча чертей, Ворк! Зачем?

   Я не хотел говорить этого, потому что не это было главным, к тому же я довольно плохо себя чувствовал. Но Хэнк должен был услышать.

   – Она – больше чем моя подруга, о'кей? Она – мое алиби.

   – Что? – Лицо Хэнка выразило недоверие.

   – Я был с ней, когда застрелили Эзру. Я был на ферме Столен.

   – Ну, Господи, Ворк. Почему ты сразу не сказал мне?

   – Из-за Джин, Хэнк. Но есть еще кое-что. Надеюсь, что ошибаюсь.

   – Что именно? – спросил Хэнк.

   – Думаю, Алекс знала, что Ванесса является моим алиби. Возможно, она следила за ней или даже убила ее.

   Хэнк проникся моим открытием.

   – Я найду ее, Ворк. – Он не улыбался. – Живой или мертвой. Я найду ее.

   – Найди ее живой, Хэнк, – попросил я, но он не ответил. Он глянул на меня и перевел взгляд на дорогу.

   – Твой автомобиль возле больницы? – спросил он.

   – Да, там.

   Когда мы подъехали к больнице, я показал на микроавтобус доктора Стоукса.

   – Я хочу, чтобы ты съездил домой, – сказал мне Хэнк.

   – Зачем? Там у меня ничего нет.

   – Действительно, – согласился он. – Но кое-что все-таки есть. Зубная щетка, бритва, одежда. Возьми все это дерьмо и найди комнату в мотеле, подальше от трассы Не слишком далеко, там, где ты сможешь отлежаться дет, или два. Вымойся. Поспи немного. Как только я найду Ванессу, мы пойдем к Миллз. Но я не хочу этого делать, пока у нас не будет подтвержденного под присягой алиби.

   Я вышел из автомобиля, облокотился на открытую дверцу.

   – Что ты собираешься делать?

   – Свою работу, Ворк. Если ее можно найти, я найду ее. Как только устроишься, дай мне знать, где ты. Позвони на мобильный.

   – Не думаю, что я смогу сидеть просто так. – Я подбирал слова, чтобы выразить то, что чувствовал. Это было трудно. – Я не хочу больше прятаться.

   – Двадцать четыре часа, Ворк. Тридцать шесть максимум.

   – Мне это не нравится. – Я стал закрывать дверцу.

   – Эй! – окликнул меня Хэнк. Я обернулся, и тогда он сказал: – Не задерживайся дома, хорошо? Вошел и вышел. Миллз уже может искать тебя.

   – Я понимаю, – кивнул я и проследил за тем, как он уезжает.

   Сев в микроавтобус, я поехал домой. Я смотрел на высокие стены, когда-то выкрашенные белой краской, которая затем посерела и облупилась. Барбара всегда говорила, что у этого дома хорошие кости, и в этом она была права; но сердце его билось вместе с нами, проживающими внутри. Вместо смеха, тепла и радости была пустота, своего рода гниль, и я поразился собственной слепоте. Интересно, может быть, алкоголь сделал все это терпимым? Или кое-что еще, некоторая внутренняя неудовлетворенность? Возможно, ни то, ни другое. Говорят, если опустить лягушку в кипящую воду, она из нее выпрыгнет. Но поместите ту же самую лягушку в холодную воду и медленно нагревайте ее, тогда лягушка будет сидеть спокойно, пока ее кровь не закипит. Она позволит сварить себя живьем. Вероятно, так же было со мной и я походил на ту лягушку.

   Я подумал о том, что сказал Хэнк. Его сердце билось в правильном месте. В этом отношении его голова тоже работала правильно. Но я не мог идти в гостиницу. Не мог спрятаться и ждать, что все пройдет само собой. Если Миллз приехала за мной, значит, так тому и быть. То же самое касалось Алекс.

   «Что сделано, то сделано», – подумал я и вошел внутрь.

   Я нашел Барбару в кухне – она застыла от неожиданности в десяти футах от двери. На долю секунды ее лицо приняло растерянное выражение, потом ее губы растянулись в полуулыбке, и она побежала навстречу мне. Я стоял на месте, выпрямившись и одеревенев, пока она обнимала меня и прижимала к себе.

   – О Ворк! О дорогой! Мне так жаль, что я не встретила тебя в тюрьме. Я просто не могла. – Слова быстро сыпались из ее чрезмерно подвижного рта, так что я ощущал их на своей шее с глубоко въевшейся тюремной грязью, и это выбивало меня из колеи. Она отступила на шаг, взяла мое лицо в руки. Ее слова набирали скорость на скользкой трассе. Они наезжали друг на друга, сталкивались и падали. Слова были мягкими и слишком сладкими, подобно забытому на солнце шоколаду, – Люди смотрели на меня, ты знаешь, – говорила она. – По тому, как иногда люди смотрят, я знаю, о чем они думают. Я понимаю, что это не оправдание, если учесть то, через что ты прошел, но тем не менее… Я не могла пойти туда, в тюрьму, чтобы порадовать тебя, поскольку знала: нам от этого не будет хорошо. Поэтому, когда появился мистер Робине, я попросила его встретить тебя. Надеюсь, что все было о'кей. Но ты не пришел домой и не позвонил, и я не знала, что думать, – Она набрала воздуха. – Мне так много хотелось сказать тебе, что я не могла ни о чем думать.

   Она затихла, но я ничего не отвечал, и наступила неловкость. Барбара убрала руки с моего лица, погладила меня по плечам и опустила руки.

   – Что это было? – спросил я. Она выглядела удивлен ной, как будто не ожидала, что я в конце концов заговорю. – Что это было, о чем ты хотела поговорить со мной?

   Барбара рассмеялась, но этот смех секундой позже умер. Она не смотрела мне в лицо.

   – Ты знаешь, милый. Главным образом только о том, что я люблю тебя. Что верю в тебя. Вот это. – Наконец она рискнула взглянуть мне в глаза. – Я надеялась, что именно это ты хотел бы услышать, особенно в такое трудное время.

   – Очень деликатно с твоей стороны, – сумел я сказать из любезности.

   Она действительно покраснела и улыбнулась. Опустила глаза, как будто ее тщательно ухоженные ресницы все еще могли соблазнить меня. Когда она подняла взгляд, ее неуверенность исчезла. Голос окреп, и она схватила меня за плечи.

   – Послушай, Ворк. Я знаю, что это трудно. Но мы пройдем через это, о'кей? Ты невиновен. Я знаю. Обратной дороги в тюрьму нет. Все пройдет, и у нас все будет прекрасно. Мы снова будем великолепной парой, как в прежние времена. Люди станут смотреть на нас и говорить: «Какая великолепная пара!» Надо только подождать, пройти через это вместе.

   – Вместе, – механически повторил я, думая о лягушке.

   – Это просто жизненное затруднение. Огромное и прискорбное, но затруднение. И все. Мы сможем с ним справиться.

   Я моргнул и на сей раз чуть ли не воочию увидел лягушку. Вода пузырилась, и ее кровь начала закипать. Я хотел крикнуть, дабы предупредить ее, но не сделал этого; и пока я наблюдал, ее глаза испарились. Уф! Прямо из глазниц.

   – Мне необходимо принять душ, – заявил я.

   – Хорошая идея, – согласилась Барбара. – Прими горячий душ, и, когда выйдешь из душа, мы выпьем. Выпьем, и все будет хорошо. – Я повернулся, но она заговорила снова, причем настолько мягко и тихо, что я почти ничего не слышал. – Как в былые времена, – шептала она, Я посмотрел ей в глаза, но они были непроницаемы, а губы изогнулись в ту же самую полуулыбку. – Я люблю тебя, милый, – проворковала она. Я вышел из кухни, иона продолжала говорить мне вслед еле слышным голосом. – Добро пожаловать домой.

   Я зашел в спальню, где увидел великолепно убранную кровать и вазу с цветами. Шторы были раздвинуты, и комната была заполнена светом. В зеркале над комодом я выглядел постаревшим и напряженным, но в глазах была решительность; я смотрел на свое отражение, пока освобождал карманы и сбрасывал с себя одежду.

   Стоя под душем, я пустил горячую воду, какую только мог выдержать. Дверь кабинки неслышно открылась. Я почувствовал сквозняк и затем ощутил ее руки – они легли на мою спину, подобно осенним листьям. Я вздрогнул.

   – Тшшш, – мягко проговорила Барбара. – Стой спокойно. – Я стал поворачиваться. – Не крутись, – велела она.

   Она прижалась ко мне и подставила руки под струю душа. Затем намылила их и положила мне на грудь. Должно быть, Барбара чувствовала мое сопротивление по напряженной позе, неподатливым мускулам, возможно, по жесткости моего молчания, но, видимо, решила игнорировать мое поведение, и ее руки провели мыльную дорожку от моей груди к животу. Она прижалась к моей спине, и я чувствовал твердое давление ее тела. Вода каскадом лилась по нашим соединенным телам. Барбара скользила по мне проникая своей стройной ногой между моими ногами; рука ее спустилась к тому месту, где раньше всегда была желанной.

   – Барбара. – Мой голос был чужим. Ее пальцы заработали сильнее, как будто только настойчивость могла пробудить во мне желание, что, как она думала, было в ее власти.

   – Позволь мне сделать это, – сказала она.

   Я не хотел обижать ее. Мне вообще ничего не хотелось от нее.

   – Барбара, – повторил я снова, в этот раз более настойчиво, и убрал ее пальцы. Она тянула меня к себе.

   – Я могу это сделать, Ворк.

   Ее волосы впереди намокли, но спина все еще оставалась сухой, а лицо было настолько серьезным, что я чуть не рассмеялся; и все же в ее глазах читалось отчаяние, как будто это было все, что она могла предложить. Я не знал, что сказать ей. Она опустилась на колени.

   – Ради Бога, Барбара. – Я не мог скрыть отвращения в голосе. Грубо шагнув мимо нее, я открыл дверь и схватил полотенце. В кабинке установилась угрожающая тишина. Вода перестала литься. Я не оглядывался. Барбара вышла следом за мной, даже не потрудившись прикрыть себя.

   Она не обращала внимания на воду, которая, стекая с нее, капала на пол; и я знал, что моя жена просто так не уйдет. Поэтому я повернулся ей навстречу, мое полотенце стало тяжелым от впитавшейся влаги и так же тяжело было у меня на сердце.

   – Моя жизнь разваливается, – проговорила она. Но в ее голосе не было печали, которую я видел в ее глазах. В нем был гнев.

Глава 32

   В своей кладовке я нашел ряд пустых вешалок, что уже было прекрасно. Никогда снова я не надел бы костюм, тут я был вполне уверен. Я натянул джинсы, старую рубашку на кнопках и кроссовки, которые носил много лет назад. На верхней полке лежала потрепанная бейсбольная кепка, и я надел ее тоже.

   Я нашел Барбару в кухне. Она готовила кофе; на ней было плотное платье.

   – Что мне сделать, чтобы все было хорошо? – спросила она. – Я хочу, чтобы с нами все было хорошо, Ворк. Просто скажи мне.

   Будь это неделей раньше, я дрогнул бы. Я сказал бы, что люблю ее и что все будет в порядке. Какая-то часть меня тогда еще верила в это.

   – Я не люблю тебя, Барбара. И думаю, что никогда не любил. – Она открыла рот, но я продолжил, не давая ей заговорить: – Ты тоже не любишь меня. Возможно, полагаешь, что любишь, но это не так. Давай не будем больше притворяться. Все кончено.

   – Как все просто, – усмехнулась она. – Ты сказал – и все кончилось. – Ее гнев был очевиден, хотя, вполне возможно, это было уязвленное самолюбие.

   – Много лет наши отношения шли по нисходящей.

   – Я не дам тебе развода. Мы прошли через очень многое. Ты мой должник.

   – Твой должник?

   – Именно так.

   – Мне не нужно твое согласие, Барбара, мне даже не нужна причина. Все, что требуется, это год раздельной жизни.

   – Я тебе необходима. Ты ничего не сможешь осуществить в этом городе без меня.

   Я покачал головой.

   – Ты даже представить себе не можешь, как мало я в тебе нуждаюсь.

   Но она проигнорировала мои слова.

   – У нас есть проблемы, Ворк, но ведь мы – команда. Мы можем справиться со всем.

   Она притронулась ко мне.

   – Не трогай меня, – сказал я.

   Барбара медленно опустила руки. Посмотрела на меня И уже, казалось, отступила.

   – О'кей, Ворк. Если ты этого требуешь. Я не буду бороться с тобой. Я даже постараюсь действовать цивилизованно. Это как раз то, что ты хочешь, не так ли? Сухое, бесчувственное расставание. Естественная пауза. Чтобы ты смог устроить свою новую жизнь, а я – свою. Так?

   – Моя новая жизнь могла бы закончиться, в тюрьме, Барбара. Возможно, это было бы самым большим благом.

   – Тебя больше не отправят в тюрьму, – обронила она, на что я просто пожал плечами.

   – Относительно денег: я сделаю для тебя все наилучшим образом.

   Барбара засмеялась, и я увидел в ее глазах прежнюю горечь.

   – Ты никогда не мог зарабатывать достаточно денег, Ворк, даже когда Эзра был жив, никто не может делать деньги так, как это делал он.

   Ее слова звенели у меня голове, и вдруг что-то щелкнуло.

   – Что ты только что сказала?

   – Ты слышал. – Она отвернулась, взяла пачку сигарет и прикурила одну.

   Я не знал, когда она начала снова курить. Последний раз я видел у нее сигарету, когда она еще училась в колледже. Пока она говорила, сигарета танцевала у нее во рту.

   – Ты мог делать деньги только с Эзрой, который подыскивал тебе клиентов. Насколько я знаю, в городе есть только один адвокат, который делал чуть меньше денег, чем вы. – Она пустила дым в потолок. – Поэтому придержи свои пустые обещания. Я знаю, чего они стоят.

   Но это было не то, что зацепило меня.

   «Делать деньги – не то же самое, что их иметь». Слова Хэнка.

   – Ты хотела сказать, что Эзра любил делать деньги? – спросил я. – Или он любил их иметь?

   – О чем ты говоришь, Ворк? Какое это теперь имеет значение? Он мертв. Наш брак мертв.

   Но я нащупал кое-что. Не все части были на месте, но кое-что там было, и я не мог этого упустить.

   – Деньги, Барбара. Процесс зарабатывания их или обладание ими? Что важнее?

   Она выпустила большой клуб дыма и пожала плечами, как будто ничто не имело превалирующего значения.

   – Наличие их, – вымолвила она. – Они были для него инструментом.

   Она была права. Эзра зависел от этого инструмента. и внезапно я понял. Не точную комбинацию цифр к его сейфу, а то, где найти ее. Это было то, что я должен был сделать, и я знал, как это сделать.

   – Мне нужно идти, – сказал я, положив руку ей на плечо, и она не отстранилась. – Мне жаль, Барбара.

   Она кивнула и уставилась в пол, выпустив дым передернутыми губами.

   – Мы поговорим позже. – Я взял ключи. Остановившись в двери гаража, я оглянулся назад, ожидая от Барбары каких-то действий. Моя рука уже легла на ручку двери, когда голос Барбары остановил меня.

   – Один вопрос.

   – Какой?

   – Как насчет твоего алиби? – спросила она. – Тебя не беспокоит потеря алиби?

   В какой-то момент наши глаза встретились. Она приподняла с них завесу, и я увидел то, что было в глубине ее глаз. Вот тогда я понял, что она знала. Она это знала всегда; поэтому, когда я говорил, слова теряли вес по мере того, как я их произносил, и даже Барбару они не затронули».

   – Ты никогда не была моим алиби, Барбара. Мы знаем это.

   Она кивнула слегка, и в этот раз в ее глазах появились слезы.

   – Было время, когда я готова была убить из-за тебя, – сказала она и оглянулась. – Чего стоила эта небольшая ложь?

   Слезы прибывали, и ее плечи задрожали, как будто не выдержав какого-то невидимого груза.

   – С тобой все хорошо? – встревожился я.

   – Мы делаем то, что должны делать, правильно?

   – Вопрос только в том, где это следует делать. Возможно, мы сумеем остаться друзьями.

   Она громко фыркнула и рассмеялась. Потом вытерла глаза.

   – Это было бы нечто?

   – Думаю, да, – согласился я. – Слушай, я уеду в офис. Ненадолго. Когда вернусь, мы еще поговорим.

   – Зачем ты едешь в офис? – спросила она.

   – Ничего особенного. Я просто понял кое-что.

   Она обвела рукой заполненное болью пространство вокруг нас: комнату, дом, возможно, целостность нашей совместной жизни.

   – Более важное, чем все это? – спросила она.

   – Нет, – солгал я. – Конечно, нет.

   – Тогда не уезжай, – попросила она.

   – Это просто жизнь, Барбара, и она становится грязной. Не все решается так, как ты хочешь.

   – Все решается, если сильно этого хотеть.

   – Только иногда, – сказал я и вышел, закрыв за собой дверь в прошлую жизнь. Я завёл автомобиль и обернулся. В парке все еще гуляли дети, они бежали и кричали что-то, и это выглядело как крошечные вспышки цвета. Я выключил радио, выехал во двор и затем увидел Барбару в гараже. Она наблюдала за мной, и в какой-то момент показалась мне совершенно другой. Но потом она махнула, чтобы я подождал ее, и легким шагом подошла к окну автомобиля.

   – Не уезжай, – произнесла она. – Я не хочу, чтобы все закончилось так.

   – Я должен.

   – Черт побери, Ворк. Что для тебя настолько важно?

   – Ничего, – ответил я. – Ничего из того, что касается тебя.

   Она обхватила себя руками и согнулась, как будто ощутив боль в желудке.

   – Все закончится ужасно. Я знаю, что так будет.

   Ее глаза уставились вдаль. Она смотрела вниз на парк как будто вид резвящихся детей тоже действовал на нее.

   – Десять лет нашей жизни потрачены впустую. Просто ушли.

   – Каждый день люди движутся, Барбара. Мы ничем не отличаемся от других.

   – Именно потому это никогда не могло получиться, – сказала она, и я услышал нотки вины в ее голосе. Она смотрела на меня. – Ты никогда не желал быть своеобразным и я никак не могла заставить тебя захотеть этого. Ты привык довольствоваться малым. Когда ты подбирал отходы со стола Эзры, для тебя это был банкет.

   – Эзра был прикован к тому столу. Он не был счастливее меня.

   – Нет, был. Он брал то, что хотел, и получал удовольствие от того, что брал. Он был в этом смысле мужчиной.

   – Ты хочешь причинить мне боль? Это достаточно неприятно.

   Барбара хлопнула рукой по крыше автомобиля.

   – А ты думаешь, что мне приятно? Ничего подобного!

   Внезапно меня охватило желание оказаться далеко от этого места, но кое-что оставалось невысказанным. И я это сказал:

   – Знаешь, в чем наша проблема, Барбара? Ты никогда не знала меня. Ты видела то, что хотела видеть. Молодой адвокат из богатой семьи со знаменитым отцом, и ты решила, что знаешь меня. Кем я был? Чего хотел? Что меня беспокоило? Ты вышла замуж за незнакомца и старалась превратить его в кого-то, кого ценила. В течение десяти лет ты подавляешь меня, и я позволяю тебе это делать, но я никогда не смог бы стать тем, кем ты хотела. Поэтому ты и ожесточилась. Я попытался спрятаться от самого себя, как будто проблема могла рассосаться, и стал таким же отвратительным, как и ты. Наш брак был ошибкой, достаточно распространенной ошибкой, и будь я мужчиной, то покончил бы с этим много лет назад.

   У Барбары искривился рот.

   – Меня тошнит от твоего самодовольства, – зло сказала она. – Ты не лучше меня.

   – Я не претендую на то, чтобы быть лучше.

   – Поезжай, – бросила она. – Ты прав. Все кончено.

   – Мне жаль, Барбара.

   – Припрячь свое гребаное сожаление, – проговорила она и направилась к дому.

   Я оставил ее в покое, и мне казалось, что я плыву по течению, но мне предстояло еще кое-что сделать. Я поехал к офису.

   Вероятно, психиатр мог бы объяснить мою навязчивую идею насчет сейфа Эзры, Чтобы раскрыть его последнюю тайну, мне надо было поставить себя на его место, представить себя им. Или попытаться понять его. Превзойти его. Честно говоря, это не было бы очень сложно. Десять лет, даже тринадцать, я работал в этом здании, если учесть работу летом во время учебы в юридической школе. За все это время отец ни разу не упоминал о сейфе. Мы были семьей. Мы были партнерами. У него не должно было быть секретов от меня. Да, я был любопытен, но еще больше я был встревожен и полагал, что, узнав эту тайну» я узнаю своего отца до конца. Истинная суть человека часто раскрывается, когда он наедине с собой. Находясь среди других, мы все редактируем, идем на компромисс и изворачиваемся.

   Я хотел увидеть этого человека, приподняв занавес.

   Эзра заботился о наличии денег; это было проклятие крайне убогого человека. За деньги покупали продукты питания. Деньги позволяли построить крышу над голову Они давали возможность выжить. Поэтому вознаграждение жюри в размере одного миллиона долларов, которое сделало его знаменитым и богатым, не было самым важным. Я ошибался относительно этого. Решения жюри, касающиеся огромных сумм, пересматриваются, и даже если этого не произошло, никто не может выписать чек в день вынесения приговора; Процесс делания денег против наличия денег. В этом уравнении только одна дата имеет значение: день, когда вы переводите деньги на депозит.

   Я не знал, когда это произошло, но должны были сохраниться отчеты. Где-нибудь в офисе лежал отчет, где показывалось поступление наличных, – третья часть одного миллиона долларов. К тому времени, когда он умер, несколько сотен штук баксов изменили сумму колоды, но это уже были те деньги, которые сделали его. Я должен был увидеть отчет.


   Я припарковался и посмотрел на высокое узкое здание. Я уже чувствовал себя там чужим, и слова Барбары эхом отдавались в моем сознании: «Десять лет… потрачены впустую. Просто ушли».

   Я вышел: из автомобиля. Вокруг не было ни души, но где-то на расстоянии я услышал звук сирены и подумал о Миллз. Найди она автора анонимного звонка, и меня бы уже вычислили, арестовали, допросили и обвинили. Все, что у меня было, – это Хэнк и угасающая надежда на то, что Ванесса Столен спасет мое тело и душу.

   Внутри офиса пахло плесенью, как будто с тех пор, как я был там последний раз, прошли месяцы. Через задернутые шторы протянулись тени, и в луче света в воздухе висел столб пыли. Место было тихим и неприветливым. Я ему не принадлежал.

   Я запер за собой дверь, спустился в небольшой холл и вошел в главную приемную. Звук был приглушенным; я проталкивался через воздух, как будто сквозь воду, и понял, что многое из того, что я чувствовал, было бесформенным страхом. Я попытался избавиться от него.

   Полицейские забрали мои компьютеры, поэтому мне пришлось спуститься по узкой скрипящей лестнице на цокольный этаж, где высились ряды коробок, а над ними, как будто на виселице, висела единственная лампочка. Здесь хранились файлы со старыми судебными делами, налоговые отчеты и банковские счета. Валялись сломанная мебель, тренажерное устройство еще семидесятых годов и множество разных сумок для гольфа. Кругом был беспорядок, и самый старый материал находился далеко у стены. Я пробирался через эти завалы, пытаясь понять систему. Коробки были сложены хаотично, но в то же время сгруппированы по датам. Так что файлы одного года должны быть погребены в братской могиле.

   Я собрал все, что, на мой взгляд, относилось к нужному году, и начал разрывать коробки. Меня удивило полное отсутствие какого-либо порядка. Эзра всегда был аккуратным в своих делах. Внутри больших коробок я нашел коробки поменьше с календарями, квитанциями, бланками для сообщений, ручками и скрепками для бумаги. Там были наполовину использованные юридические блокноты и бракованные карты Ролодекса. Похоже было на то, что Эзра каждый год освобождал свой стол «затем наполнял его свежими канцелярскими товарами. Я открыл его ежедневник за декабрь, увидел маленький восклицательный знак рядом с датой 31 декабря и понял, чем этот день отличался для него от других.

   Он завершал год, и, подобно многому из своего прошлого, Эзра отбрасывал его подальше, чтобы забыть. Эзра всегда заботился о будущем. Все остальное его не интересовало.

   Я нашел то, что искал на дне седьмой коробки, похороненной глубоко под коробками с делами о разводе. Я узнал сильно потрепанную толстую бухгалтерскую книгу, которую Эзра всегда держал у себя. Когда я открыл ее, раздался сухой треск, я потрогал пальцем зеленую бумагу, потемневшую по краям, и увидел ряды чисел. Ничего особенного – редкие записи, небольшие суммы. Я нашел поступление на депозит на тридцать третьей странице. Выше была записана сумма пятьдесят семь долларов, ниже – ровно сотня. Глядя на поступление в триста тысяч долларов, я мог только представить себе удовлетворение, которое он испытывал. Тем не менее он подавлял любые проявления радости или удовольствия, он был очень дисциплинирован. Однако я хорошо помнил тот вечер, когда он взял нас отпраздновать событие. «Ничто теперь не сможет остановить меня», – сказал он. Если бы Алекс не прострелила ему голову.

   Уходя с цокольного этажа, я выключил свет. Пока я добирался к офису Эзры, меня не покидал запах картона. В футе от лестницы я остановился, вспомнив звук летящего вниз тяжелого стула; но сейчас наверху лестницы была тишина. Ковер выглядел иначе, возможно, из-за освещения, но мне показалось, что он слегка сморщен в дальнем углу. Я тряхнул головой, решив, что у меня разыгралось воображение. Половица была обломана с краю, выбита вокруг шляпок гвоздей. Следы были незнакомыми, маленькими, как будто после отвертки с плоской головкой. Я провел кончиками пальцев по дереву, недоумевая, кто бы еще мог побывать здесь.

   Я отбросил эту мысль. Время работало на меня. Взяв гвоздодер, я начал вытаскивать гвозди. Я выбил древесину вокруг блестящих шляпок гвоздей, но не мог их вытащить. Просунув гвоздодер между половицами, я нажал, но они не поддавались.

   Я помчался назад на цокольный этаж, под слабый свет этой одиноко висящей лампы, к картонному кладбищу, где я видел инструменты: совок для снега, приставную лестницу, сломанные грабли и старый автомобильный домкрат. В домкрате я нашел длинный гаечный ключ с острым суженым концом. Вернувшись назад, тяжело дыша, я засунул острый конец ключа между половицами, стуча по другому концу молотком. Сталь проскользнула в трещину, где желто-белая древесина, казалось, улыбалась мне. Я стучал молотком по основанию ключа, действуя по принципу рычага, а затем всеми своими восьмьюдесятью шестью килограммами налег на инструмент. Послышался треск дерева, отлетели щепки. Наконец я вырвал половицу, занозив ладони, но не обратил на это внимание. Я отбросил разрушенные половицы в сторону.

   Сейф бросал мне вызов, и на мгновение я испугался, но тут же представил себе бухгалтерскую книгу моего отца, зная, что там стояло правильное число. Я опустился на колени, тихо прочитал молитву и набрал дату, когда он сделал самый большой вклад своей жизни.

   Дверца тихо закачалась на петлях, открыв вход в темноту; и я заморгал, потрясенный.

   Первое, что я увидел, – наличные деньги, большое количество, перевязанные вместе пачки по десять тысяч. Я вытащил их. У меня в руке были твердые деньги, кирпич валюты, которые я мог ощутить по их затхлому запаху. На первый взгляд там было тысяч двести. Я положил их на пол рядом, но не мог отвести взгляд. Мне никогда не приходилось видеть так много наличной валюты. Но я был здесь не ради денег, поэтому вернулся к открытому зеву сейфа.

   Там были фотографии его семьи. Не жены и детей. Не той семьи.

   Той, что подняла его из бедности. Поблекшая фотография Эзры и его отца. Еще одна его отца и матери. На одной – несколько грязных ясноглазых детей, возможно родных братьев. Я никогда не видел их прежде и сомневался, что Джин тоже видела их. Люди выглядели измученными, даже дети, и я понял, что сделало Эзру другим. Было что-то особенное в его глазах, как на той фотографии, стоявшей на его столе дома. В них читалась сила, как будто уже ребенком он мог перемещать миры. Его братья и сестры, вероятно, ощущали эту силу, поэтому на фотографиях они сгруппировались вокруг него.

   Для меня они все были незнакомыми людьми. Я никогда не встречал ни одного из них. Ни разу.

   Я положил фотографии рядом с деньгами и возвратился к сейфу. В большой бархатной коробке я нашел часть драгоценностей моей матери – не те, что были на ней, когда она умерла, а действительно дорогие вещи, которые Эзра однажды назвал «чертовыми безделушками» и вытаскивал только тогда, когда хотел, чтобы мать произвела впечатление на человека. Мама очень не любила надевать их и когда-то сказала мне, что похожа в них на любовницу дьявола. Не потому, что они не были красивыми, – они были красивыми. Но они также являлись инструментом для Эзры и никогда не предназначались для чего-нибудь другого. Я отложил коробку, планируя отдать ее Джин. Возможно, она могла бы продать драгоценности.

   Видеокассеты лежали на самом дне, три из них не были надписаны. Я держал их, как змею, опасаясь, что там могли быть такие вещи об отце, о которых сын никогда не должен знать.

   Зачем он держал видеозаписи в сейфе?

   Видеомагнитофон и телевизор стояли в углу. Я выбрал кассету наугад. Включил телевизор и нажал кнопку.

   Сначала ничего не было, затем появилась кушетка. Мягкий свет. Голоса. Я глянул на длинную кожаную кушетку за спиной, потом снова на экран. Там была та же обстановка.

   – Я не знаю, Эзра. – Очень знакомый женский голос.

   – Я шучу. – Это был Эзра.

   Я услышал звук нежного шлепка, взрыв девичьего смеха.

   Ноги женщины, длинные и загорелые. Женщина пробежала мимо камеры, бросилась на кушетку – голая, смеющаяся. На мгновение я увидел вспышку белых зубов и бледные груди. Потом появился Эзра, заполнив экран. Согнувшись, он двигался к кушетке, и я слышал, как он что-то бормотал. Затем ее голос: «Ну, давай уже». Ее протянутые руки, лицо в тени. Ее ноги раздвинулись, левая легла на спинку кожаной кушетки, правая закинута за спину Эзры.

   Он обрушился на нее, придавив своим массивным телом; но я видел ее ноги и то, как она поднималась под ним.

   – О да, – сказала она. – Вот так. Трахай меня вот так.

   И он это делал, врезаясь в нее с грохотом, направляясь вниз. Тонкие руки выскользнули из-под него, нащупали его спину и оставили на коже следы от ногтей.

   Я чувствовал себя больным, но не мог перестать смотреть. Это был тот голос. Мне было знакомо то, как соединились эти ноги. И краткая, ужасная вспышка белых зубов.

   В гнетущей тишине я с недоверием наблюдал, как мой отец пригвоздил к кушетке мою жену.

Глава 33

   То, что я видел, было сокрушительным ударом. Он использовал ее, грубо обращался с ней, а ее глаза пылали, как глаза животного. Не было никакого офиса, никакого мира: все ушло, стерлось, и я не почувствовал, как пол побежал навстречу моим коленям. Мне скрутило желудок, а рот наполнился желчью. Моя жена – на спине, затем на руках и коленях. Мой отец – волосатый, как животное с фермы, мычащий, будто под ним была бессловесная тварь, а не жена его единственного сына.

   «Как долго?» Эта мысль настигла меня. «Как долго это продолжалось?» И затем: «Как я мог пропустить это?» И только когда я не мог больше воспринимать происходящее, экран застыл. Все внутри меня опустилось, я ожидал краха, который, однако, не произошел. Я буквально онемел, пораженный тем, что увидел. Ее голос, когда она заговорила, окончательно добил меня:

   – Ты прибил половицы.

   Я повернулся и увидел ее. Она стояла рядом со столом Эзры. Я не слышал, как она поднималась по лестнице. и не имел ни малейшего понятия, долго ли она была здесь. Она положила пульт дистанционного управления на стол. Я поднялся. Моя жена выглядела спокойной, но глаза у н были безжизненными, а губы влажными.

   – Ты знаешь, сколько раз я пыталась открыть этот проклятый сейф? – Она сидела на краю стола и смотрела на меня; ее лицо было бледным, а голос бесцветным. – Поздно вечером, пока ты спал. Быть замужем за пьяницей – очень удобно. Ты всегда крепко спал. Конечно же, я знала об этих записях. Мне не следовало позволять ему их делать, но он настаивал. Я не знала, что он хранил кассеты в сейфе, пока не стало слишком поздно.

   Ее глаза были потухшими, и, когда она моргала, казалось, что наклоняется все тело. Похоже, она наглоталась наркотиков, возможно, так оно и было. Я не знал ее. Никогда не знал.

   – Слишком поздно для чего? – спросил я, но она проигнорировала мой вопрос. Одной рукой она теребила свое ухо, а другую держала за спиной. Тогда я понял, что ошибался относительно очень многого.

   – Это была ты, – догадался я. – Ты сбросила стул по лестнице.

   Я огляделся вокруг. Здесь был только один выход.

   – Да, – произнесла Барбара. – Я сожалею. Но думаю, что рано или поздно это должно было случиться. Я бывала тут много раз. – Она пожала плечами. Из-за спины у нее появилось оружие. Увидев его, я остолбенел. Маленький серебряный автоматический пистолет. Она почесала дулом щеку.

   – Зачем тебе оружие, Барбара? – Я пытался насколько возможно говорить спокойно. Она снова пожала плечами и посмотрела на пистолет, склонившись над ним, как будто завороженная игрой света на его блестящих плоскостях. Черты ее лица расслабились. «Она не в себе», – подумал я.

   – Я приобрела его на некоторое время, – проговорила она. – В эти дни в городе становится опасно» особенно женщине, которая ночью одна в доме.

   Я знал, что в опасности находился сейчас я, но меня это не волновало.

   – Почему ты убила его, Барбара?

   Внезапно она подскочила, тыча оружием в мою сторону, спокойствие исчезло из ее глаз, на смену ему пришло что-то совершенно иное. Я вздрогнул, ожидая пули.

   – Я сделала это ради тебя! – вскрикнула она. – Ради тебя! Как ты смеешь сомневаться во мне? Я все сделала ради тебя, неблагодарный ублюдок!

   Я поднял руки.

   – Извини. Попытайся успокоиться.

   – Сам успокойся! – Она сделала три неверных шага ко мне, держа пистолет наготове. Остановилась, но не опустила оружия. – Тот сучий сын собирался изменить завещание. Я трахала его в течение полугода, пока он согласился сделать так, как надо. – Она засмеялась, и ее смех был похож на барабанный стук пальцев по доске. – Вот чего мне это стоило. Но он собирался вернуть старое завещание, каким оно было прежде. Я не могла этого допустить. Так что не притворяйся, будто я никогда ничего не делала для тебя.

   – Именно поэтому ты спала с моим отцом? Ради денег?

   – Не ради денег. Деньги – это тысяча долларов или десять тысяч. Он никогда не доверил бы тебе пятнадцати миллионов долларов. Он планировал оставить тебе только три. – Она горько усмехнулась. – Только три. Можешь поверить в это? Такой богатый! Но я переубедила его. Он изменил сумму на пятнадцать. Я добилась этого для тебя.

   – Ты это сделала не ради меня, Барбара.

   Оружие начало дрожать в ее руке, и я увидел, как побелели ее пальцы, державшие пистолет.

   – Не притворяйся, что знаешь меня. Ты не понимает через что я прошла, зная, что записи здесь и что случил бы, найди их кто-нибудь.

   – Ты можешь опустить оружие, Барбара?

   Она не отвечала, но ствол опускался ниже, пока не уставился в пол. Взгляд Барбары был прикован к нему, и на какой-то момент я позволил себе вздохнуть, но когда она подняла на меня глаза, они горели ненавистью.

   – Но потом ты снова стал видеться с той деревенской шлюхой.

   – Ванесса не имела никакого отношения к нам, – возразил я.

   Оружие подскочило вверх, и Барбара закричала.

   – Та сука пыталась украсть мои деньги!

   Меня озарила ужасная догадка.

   – Что ты с ней сделала?

   – Ты собирался бросить меня. Ты сам так сказал.

   – Но это не имело отношения к ней, Барбара. Это касалось только нас.

   – Она была нашей проблемой.

   – Где она, Барбара?

   – Она ушла. Это все, что имеет значение.

   Я почувствовал, как внутри у меня что-то оборвалось. Ванесса была единственным смыслом моего существования. Поэтому я сказал то, что думал.

   – Я спал с тобой довольно долго, чтобы научиться понимать, когда ты фальшивишь. – Я направился к ней. Моя жизнь была закончена. У меня ничего не осталось. Эта женщина забрала все, и я дал своему гневу прорваться. Я показал на потухший экран, хотя мысленным взором все еще видел ее и то, как она кричала. – Тебе это нравилось. Тебе нравилось трахать его. Он был настолько хорош? Или тебе просто доставляло удовольствие причинять мне боль?

   Барбара рассмеялась, и оружие поднялось.

   – О! Теперь ты мужчина. Теперь ты крутой парень. Ну, тогда позволь мне сказать кое-что. Да, мне нравилось эта Эзра знал, чего хочет, и знал, как получить это. У него была власть. Я не имею в виду силу. Я имею в виду власть. Трахать его – было самым большим удовольствием, которое я когда-либо испытывала. – Она презрительно скривила губы.

   Я увидел кое-что в ее лице, и это стало следующим открытием.

   – Он бросил тебя, – сказал я. – Ему нравилось заниматься с тобой сексом из-за той власти, которой он обладал над тобой. Он управлял тобой, манипулировал, но потом понял, что тебе это нравилось, и однажды случилось так, что ему наскучило все. Поэтому он бросил тебя. И именно поэтому ты застрелила его.

   Я был прав. Я знал, что все было так. Видел это по ее глазам и по тому, как дернулись ее губы. На мгновение я почувствовал злорадное удовлетворение, но это продлилось недолго.

   Я увидел, как она нажимала на курок.

Глава 34

   Мне снились раздольные зеленые поля, смех маленькой девочки и щека Ванессы, мягко прижатая к моей; но сны – коварные обманщики, они никогда не длятся долго. Я поймал мимолетный последний взгляд васильковых глаз и услышал совсем слабый голос как будто он доносился через океаны. Затем последовал такой удар боли, словно я очутился в аду: Чьи-то пальцы подняли мне веки – повсюду был красный свет, ударяющий в окружающий мир. Чьи-то руки разорвали на мне одежду, и я почувствовал на своей коже металл. Я сопротивлялся, но меня вынудили опуститься и связали. Повсюду мерцали пустые лица; они плыли, люди говорили на языке, который я не понимал, затем уходили, чтобы снова вернуться. И боль не прекращалась; она пульсировала, подобно крови, проходила через меня, а потом вокруг меня появилось множество рук, и я попытался закричать.

   Я ощутил движение, и белое металлическое небо качалось надо мной, как будто я был в море. Я увидел лицо, которое ненавидел, однако Миллз меня больше не мучила. Ее губы шевелились, но я не мог ответить – не понимал. Тогда она уехала, насколько я понял, и я что-то выкрикнул. Последовал ответ. Чьи-то руки вынудили ее отойти, пока она не отвела их и наклонилась, чтобы слышать мои слова. Мне надо было кричать, потому что я находился в глубокой скважине и быстро падал. Я кричал, но ее лицо ушло навсегда в белое небо, и я врезался в вязкую краску, которая была на дне скважины. Когда вокруг меня образовалась темнота, моя последняя мысль была о белом небе в аду.

   Но даже в той черноте время не остановилось и иногда появлялся свет. Боль приходила и уходила, подобно приливам и отливам, и, когда она ослабела, я стал узнавать лица и голоса Я слышал Хэнка Робинса, спорящего с Миллз, которая, как я чувствовал, хотела задать мне больше вопросов. Потом доктор Стоукс, постаревший от волнения. Он держал зажим и разговаривал с незнакомым мужчиной в белом халате. И Джин была там – она плакала так надрывно, что я не мог этого вынести. Она говорила мне, что все поняла, что Хэнк ей все рассказал – о тюрьме и моей добровольной жертве. Говорила, что любит меня, но никогда не смогла бы провести жизнь в тюрьме ради меня. Она сказала, что я лучше ее, однако это уже не имело смысла. Я находился в аду, но это был ад, сотворенный моими собственными руками. Я пробовал объяснить ей это, но мне сдавило горло. Так что я наблюдал молча и ждал, когда скважина затянет меня.

   В какой-то момент мне показалось, что я видел Ванессу. но то, наверное, была самая жестокая шутка ада, и я не возвращался к этому видению. Закрыв глаза, я оплакивал ее потерю, и, когда поднял взгляд, она исчезла. Я лежал в темноте – одинокий, замерзший. Холод, казалось, будет вечным, но наконец тепло нашло меня, причем так, чтобы я это запомнил. Я снова очутился в аду. Теперь ад был горячим, не холодным. И адом была боль, поэтому, когда я пробудился и обнаружил, что все ушли, мне показалось: сон возвращается. Я открыл глаза, но не увидел ни ребенка, ни зеленых полей, ни Ванессы.

   Когда я окончательно проснулся, я лежал в прохладном воздухе и слышал шелест движения, надо мной наклонилось чье-то лицо. Сначала оно было расплывчатым, но я моргнул, чтобы сфокусироваться. Это была Джин.

   – Расслабься, – сказала она. – Все хорошо. У тебя все будет о'кей.

   Рядом с ней появился незнакомец, мужчина в белом халате. У него были темные глаза и борода, которая блестела, как будто смазанная маслом.

   – Меня зовут доктор Юзеф, – сообщил он. – Как вы себя чувствуете?

   – Пить. – Я издал сухой хриплый звук. Я не мог поднять голову.

   Доктор обратился к Джин.

   – Ему можно дать маленький кусочек льда, но только один. Потом минут через десять другой.

   Я услышал, как звякнула ложка, и Джин наклонилась ко мне. Она протолкнула кусочек льда мне в рот.

   – Спасибо, – прошептал я. Она улыбнулась, но в улыбке была боль.

   – Как долго? – спросил я.

   – Четыре дня, – ответил врач. – Вам повезло, остались живы.

   Четыре дня.

   Он гладил меня по руке.

   – Вы поправитесь; будет больно, но вы выкарабкаетесь. Мы переведем вас на твердую пищу, когда будете к этому готовы. Как только к вам вернутся силы, приступим к восстановительной терапии.

   – Где я?

   – Это баптистская больница. В Уинстон-Сейлеме.

   – Что с Барбарой? – спросил я.

   – Ваша сестра может сообщить вам то, что вы хотите знать. Постарайтесь успокоиться. Я вернусь через час. – Он обратился к Джин: – Не утомляйте его. Он пока еще слаб.

   Джин вновь появилась у кровати. Ее лицо было одутловатым, вокруг глаз темные круги.

   – Ты выглядишь утомленной, – проговорил я. Она печально улыбнулась.

   – Ты тоже.

   – Этот год оказался жестоким, – сказал я, и она рассмеялась, а затем отвернулась.

   – Прости меня, Ворк. – Ее слова ломались, и казалось, что их острые края резали ее. Лицо Джин покраснело, из глаз потекли слезы. Плач перешел в рыдание.

   – За что?

   – За все, – сказала она, и я знал, что эти слова были просьбой о прощении. – За ненависть к тебе. – Ее голова склонилась, и, сделав невероятное усилие, я коснулся ее. Нашел ее руку и попытался сжать.

   – Ты тоже прости меня, – прошептал я. Хотелось сказать больше, но мне снова сдавило горло, и мы долго сидели так в сладостно-горькой тишине. Она держала мою руку, а я смотрел поверх ее головы. Мы не могли возвращаться к той дороге, которая была уготована нам; то место было садом, который остается в прошлом. Но, глядя на нее, я как никогда прежде ощутил близость к нашему детству. И она чувствовала это тоже, как будто мы вернулись в то время когда извинения имели значение и надувные шары были просто улетающим словом. Я увидел это в ее глазах, когда она посмотрела.

   – Ты заметил, сколько у тебя цветов? – спросила она с робкой, ломкой улыбкой.

   Я смотрел, как Джин прошла, и впервые увидел комнату. Цветы были повсюду, множество ваз с открытками.

   – Вот открытка от местной коллегии адвокатов – все адвокаты графства подписали ее. – Она вручила мне открытку, но я не хотел ее брать. Я все еще видел, как эти люди смотрели на меня в суде, готовые осудить.

   – Что с Барбарой? – поинтересовался я, и Джин положила открытку обратно на стол. Ее взгляд блуждал по комнате, и я собрался повторить вопрос.

   – Ты уверен, что готов говорить об этом?

   – Я должен.

   – Она арестована.

   Во мне бушевали смешанные чувства: и облегчение, и отчаяние; мне продолжало казаться, что ее предательство было сном.

   – Как? – спросил я.

   – Тебя нашла Миллз. В тебя стреляли дважды – в грудь и в голову. – Ее взгляд пополз вверх, и я притронулся к своей голове. Она была перевязана. – Пуля, попавшая в грудь, прошла через легкое. Второй выстрел только слегка задел голову. Сначала она думала, что ты мертв. Ты и был почти мертв. Она вызвала «скорую», и тебя отвезли в окружной госпиталь графства. В конце концов перевезли сюда.

   – Так что с Барбарой?

   – В санитарной машине ты пришел в сознание и сумел сообщить Миллз, кто в тебя стрелял. Она арестовала Барбару через два часа.

   Голос Джин стих, она отвела взгляд.

   – В чем дело? – Я знал: было что-то еще.

   – Она обедала в местном клубе, как пи в чем не бывало. – Ее рука накрыла мою руку. – Мне жаль, Ворк.

   – Что еще? – Мне необходимо было перейти к следующему. Я представил мою жену так ясно – потягивающей белое вино с наклеенной на лицо фальшивой улыбкой. Обед с девочками.

   – Они нашли оружие в вашем доме, спрятанное на цокольном этаже вместе со значительной суммой денег и драгоценностями мамы.

   – Надеюсь, Миллз не подумает, что это я положил их туда и выстрелил в себя. – Я не мог удержать горечь в своем голосе.

   – Она чувствует себя ужасно, Ворк. Миллз была здесь много раз и не боится признать свою ошибку. Она хотела, чтобы я сказала тебе: она сожалеет об этом.

   – Миллз сказала это?

   – И оставила кое-что для тебя. – Джин встала и прошла через комнату.

   – Когда она возвратилась, в руках у нее была стопка газет.

   – Больше всего местных. Некоторые из Шарлотт. Ты хорошо выглядишь на снимке. Миллз даже принесла публичное извинение. – Она взяла верхнюю газету в стопке. Я увидел фотографию Барбары, которую выводили из полицейской патрульной машины. Она была в наручниках и пыталась спрятать лицо от камеры.

   – Положи их вниз, – попросил я.

   – О'кей. – Она сложила газеты на полу возле кровати, и я закрыл глаза. Фотография Барбары всколыхнула во мне боль от ее предательства. Некоторое время я не мог говорить. Когда я наконец посмотрел на Джин, ее глаза были словно закрыты завесой, и мне было интересно, что она видела.

   – Ты знаешь? – спросил я.

   – О Барбаре и папе?

   Я кивнул.

   – Да, знаю. И не смей приносить извинения.

   Я промолчал: что бы я ни сказал, это ничего не могло изменить. Теперь это стало частью нас, так же как цвет моих волос, который достался мне от него по наследству.

   – Он был ужасным человеком, Джин.

   – Но теперь он ушел, поэтому позволь положить этому конец.

   Я согласился, хотя сознавал, что конца не будет. Его присутствие среди нас было, подобно запаху мертвого, но не погребенного.

   – Хочешь еще льда? – спросила Джин.

   – Было бы хорошо.

   Она кормила меня льдом, и, когда ее руки появлялись передо мной, я видел свежие шрамы на запястьях, тугие и розовые, как будто кожа на венах была сильно натянута, чтобы лучше их защитить. С Джин мы никогда этого не делали, но я подумал, что, возможно, неплохо было бы нам помолиться.

   – У меня все хорошо, – произнесла она, и я понял, что она поймала мой взгляд.

   – Действительно?

   Она улыбнулась и снова села.

   – Ты продолжаешь спасать мне жизнь, – сказала она. – Значит, она должна представлять какую-то ценность.

   – Не шути, Джин. Так не шутят.

   Она вздохнула, отклонилась назад, и на мгновение мне показалось, что я вспугнул ее. Граница между нами была неопределенной, и я не хотел переступать через лее. Но в голосе Джин не было никакого негодования, и я понял, что она обо всем подумала и требовала от меня понимания.

   – У меня ощущение, будто я иду через длинный темный туннель, – откликнулась она. – Если встать прямо, он уже не пугает, словно какая-то часть внутри меня освободилась. – Она сцепила руки и затем разжала их. – Трудно объяснить, – вздохнула она, но мне казалось, что я понял. Эзра ушел; возможно, это и было освобождением. Но в мои обязанности не входило устроить жизнь Джин. Она сама должна была это сделать, и, глядя на ее улыбку, я подумал, что истина у нее внутри.

   – А как же Алекс? – спросил я.

   – Мы уезжаем из Солсбери, – сообщила она. – Нам надо найти свое собственное место.

   – Ты не ответила на мой вопрос.

   Глаза Джин были выразительными.

   – У нас есть проблемы, как и у всех остальных, но мы пытаемся их решить.

   – Я не хочу терять тебя, – сказал я.

   – Мне кажется, что мы только нашли друг друга, Ворк. Алекс понимает это. И хотя ей не избежать проблем с людьми, она клянется, что для тебя будет делать исключение.

   – Сможет ли она простить мне копание в ее прошлом?

   – Она знает, почему ты это делал. Она уважает твои причины, но никогда не напоминай ей об этом.

   – Так что у нас все о'кей?

   – Где бы мы ни были, ты всегда будешь желанным гостем.

   – Спасибо, Джин.

   – Еще немного льда?

   – Хорошо.

   Она дала мне льда, и я почувствовал, как веки мои стали тяжелыми. Я закрыл глаза, пока Джин ходила по комнате, я почти забылся, когда услышал ее слова:

   – Есть одна открытка, которая может тебе понравиться. Фактически это письмо. – Я разодрал глаза. Джин держала конверт. – Оно от Ванессы, – сообщила она.

   – Что?

   – Она была здесь недолго, сказала, что не может больше оставаться. – Джин вручила мне конверт, который был тонким и легким.

   – Но я думал… – Я не смог закончить фразы.

   – Хэнк нашел ее в больнице графства Дэвидсон. Она поехала в продуктовый магазин в Лексингтоне, и, когда переходила улицу, кто-то ударил ее.

   – Кто? – воскликнул я.

   – Неизвестно. Все, что она помнит, это черный «мерседес», взявшийся непонятно откуда.

   – С ней все в порядке?

   – Сломаны ребра и ушибы по всему телу, но она поправится. Ее продержали в больнице всю ночь, накачали болеутоляющими.

   – Я думал, что она погибла.

   – Как видишь, нет, но она довольно сильно пострадала.

   Я ничего не видел. Письмо в моей руке было надеждой на будущее, тем, что, как мне казалось, я утратил. Мне хотелось прочесть его, увидеть слова, выведенные рукой Ванессы. Но мои пальцы были неуклюжими.

   Джин взяла конверт из моих рук.

   – Позволь мне, – сказала она.

   Она разорвала конверт, вытащила сложенный лист и положила мне в руку.

   – Если понадоблюсь, я буду снаружи. – Я услышал, как за ней закрылась дверь. Письмо Ванессы было коротким.


   «Жизнь – это мучительное путешествие, Джексон, и я не знаю, смогу ли еще выдержать боль. Но я никогда не буду сожалеть о том дне, когда мы встретились и когда ты был готов говорить, а я слушать. Возможно, из всего этого получится что-то хорошее. Я так надеюсь на это, но мне слишком хорошо знакомо, насколько беспощадна судьба. Что бы ни случилось, запомни одно – я каждый день благодарю Бога за то, что ты жив».


   Я прочел письмо три раза и заснул с ним на груди.

   Когда я снова открыл глаза, то почувствовал себя в десять раз лучше. Было поздно, на улице темно, но кто-то зажег лампу в углу. Я увидел Миллз в кресле и с трудом сел. Она оторвалась от книги, которую читала.

   – Эй, – обратилась она ко мне, поднимаясь, – Надеюсь, вы не возражаете против моего присутствия, но Джин была здесь все время и устала. Я сказала ей, что посижу вместо нее. – Она выглядела неуверенной. – Я подумала, что у вас могли возникнуть кое-какие вопросы.

   – Полагаю, я должен поблагодарить вас, – ответил я. – За спасение моей жизни.

   Миллз смутилась еще больше, если такое было возможно.

   – И я задолжала вам извинение.

   – Забудьте об этом, – вымолвил я, удивляясь самому себе. – Прошлое умерло. Я не намерен думать об этой слишком много. – Я жестом показал ей на стул рядом с кроватью. – Садитесь.

   – Благодарю. – Она села и положила свою книгу на стол. Я заметил, что это был детективный роман, и меня это позабавило.

   – Я действительно не знаю, что хочу услышать, – сказал я ей. – У меня не было много времени для размышлений.

   – Я хотела бы задать пару вопросов, – отозвалась Миллз. – Тогда я сообщу вам все, что вы хотите знать.

   – О'кей.

   – Где вы нашли оружие своего отца? – спросила она, и я рассказал ей о ручье, о моем ночном поиске внутри туннеля.

   – Я посылала людей пройти через тот туннель, – заметила она, явно расстроенная. – Они должны были найти пистолет.

   Я объяснил, как нашел оружие, рассказал, что оно было втиснуто в забитую мусором глубокую расселину, но отказался сообщать ей, как догадался посмотреть там. Она, конечно, подталкивала меня к этому, но я не собирался сдавать ей Макса.

   – Кое-кто меня надоумил, детектив. Это все, что я могу вам сообщить.

   Она наконец согласилась, представив это как одолжение, своего рода компенсацию нанесенного мне вреда. Но беседа продвигалась трудно, отпущение грехов давалось Миллз нелегко.

   – Итак, вы делали это, чтобы защитить Джин, поскольку думали, что она могла быть причастна к убийству?

   – Правильно.

   – Но почему? Почему вы могли подумать, что Джин убила его?

   Я раздумывал о ее вопросе. Сколько информации я мог ей дать? Сколько она действительно хотела знать? И главное: являюсь ли я все еще хранителем правды Эзры? Я смирился в душе с тем, что случилось, с тем, как моя мать ушла в мир иной. Но сгодилась бы эта правда для любой цели? Мне следовало спросить самого себя: стала бы Джин от этого спать лучше? Успокоилась бы душа моей матери?

   – Джин не была Дома, после того как она покинула дом Эзры. Я пошел туда искать ее.

   Миллз прервала меня:

   – Джин была расстроена и отправилась на прогулку. Потом пошла к вам домой, чтобы обсудить то, что случилось. Она застала вас в тот момент, когда вы уезжали.

   Я кивнул. Это было самое простое объяснение, но оно никогда не приходило мне на ум.

   – Какое-то время Джин была рассержена, взвинчена. Я не мог рисковать.

   Я придерживался правды Эзры, но не ради него. Некоторые истины лучше оставить в покое; это действительно было так просто.

   Миллз была явно разочарована.

   – Вы многое не рассказываете мне, Ворк.

   Я пожал плечами.

   – Не так много, как вы думаете, и ничего такого, что касалось бы дела, которое вы расследуете.

   – Вы действительно захотели посетить место преступления из-за Джин? – наконец спросила она, и по ее глазам я видел, что она уже знала ответ. На место преступления я отправился только по одной причине, и, хотя я так сказал Дугласу, Джин не была тому причиной. Я позволил себе скромную улыбку.

   – Нет.

   Миллз не ответила улыбкой. Мои манипуляции причинили ей массу неприятностей и могли стоить большего – дела, репутации, работы. Но я видел, что она поняла. Я отправился на место преступления по одной очень определенной причине – воспрепятствовать возможному судебному преследованию меня самого. Я желал взять на себя вину Джин, но не хотел идти в тюрьму, пока у меня не останется выхода Я просчитал, как мог использовать на судебном процессе свое присутствие на месте преступления чтобы запутать проблему, – возможно, склонить на свою сторону жюри или получить оправдательный приговор.

   – Я должен был это сделать, – сказал я ей. – Когда Эзра исчез, я уже понял, что он мертв, и думал, что Джин убила его. Я не мог допустить, чтобы ее упрятали в тюрьму. – Я сделал паузу, думая о долгом отсутствии Эзры и о темных мыслях, которые часто посещали меня все то время. – У меня было полтора года, чтобы все обдумать.

   – Вы все рассчитали уже в тот день, когда Дуглас вызвал вас в свой офис. В день, когда мы нашли тело, у вас уже сложился план. Именно поэтому вы подтолкнули Дугласа разрешить вам прийти на место преступления.

   – План – слишком громкое слово. Я просто подумал, что это не повредит.

   – Вы знаете, что я думаю? – спросила она. – Вы гораздо более опытный адвокат, чем Эзра рекомендовал вас.

   – Никакой я не адвокат, – возразил я, но Миллз, казалось, не слышала меня.

   – Еще вы хороший брат. Надеюсь, Джин знает, что вы хотели ради нее сделать.

   Обеспокоенный, я посмотрел в сторону.

   – Давайте поговорим о том, как вы спасли мне жизнь, – перевел разговор я.

   – Хорошо. Я начну, и, если кое-что придет вам на ум, остановите меня.

   – О'кей.

   Она подалась вперед и положила локти на колени.

   – Я приехала, чтобы арестовать вас, – произнесла она.

   – Из-за оружия? Потому что вы идентифицировали меня?

   Она выглядела пораженной, но потом рассердилась.

   – Хэнк Робине сказал вам. Этот маленький ублюдок. Я знала, что он вынюхивал везде, но думала, что мне удалось заблокировать информацию.

   – Не держите на него зла, детектив. Не все думали, что я виновен.

   Миллз выглядела так, будто тон моего голоса причинил ей боль.

   – Замечание принято, – отреагировала она. – Но все-таки как забавно поворачиваются события!

   – В каком смысле?

   – Если бы мы не вычислили вас, я не поехала бы вас арестовывать. Вы так и остались бы лежать на полу офиса, истекая кровью.

   – Примерно так, – согласился я.

   – Это случается.

   – Кто опознал меня?

   – Какой-то парень из рыбаков. Он находился приблизительно в сотке футов вверх по реке, сидел на старом ведре, ожидая поклевки. Поначалу он не желал идентифицировать вас, потому что пил всю ночь и не хотел, чтобы об этом узнала его жена.

   – Плохой свидетель, – сказал я, и мне стало интересно, смог бы он также засвидетельствовать мое отчаяние, видел ли ствол, прижатый к моему подбородку. Я попытался изучить лицо Миллз, понять, догадывалась ли она об этом, но ее лицо было непроницаемым.

   – Плохой свидетель, – согласилась она, взгляд ее устремился мимо меня. И я знал, что она догадывалась.

   – А Барбара? – Я старался держаться невозмутим и не показать волнения в голосе, но это было нелегко. Хорошо или плохо, но я провел десять лет жизни с ней и не мог притворяться, что мне все равно.

   – Мы арестовали ее в местном клубе. Она сидела у бассейна, обедала вместе с друзьями.

   – С Гленой Верстер? – спросил я.

   – Да, она была там.

   – У Глены Верстер черный «мерседес».

   – И что?

   – Ванессу Столен ударил черный «мерседес».

   Внезапно Миллз снова стала полицейским.

   – Вы думаете, что госпожа Верстер причастна к этому?

   – Считаю ли я, что она рискнула подвергнуть себя опасности, чтобы помочь кому-то из своих друзей? Нет. Их дружба была потребительской. Барбара использовала Глену для собственного престижа, а Глена обращалась. с Барбарой как с тряпкой для мытья посуды. Но я верю, что Барбара хотела убрать Ванессу со своего пути, и она достаточно сообразительна, чтобы не использовать свои собственный автомобиль.

   – Вы полагаете, госпожа Верстер могла знать об этом.

   – Думаю, не помешает спросить ее.

   – Я спрошу, – пообещала Миллз.

   Мысль о том, что Глена Верстер будет иметь дело с детективом Миллз, заставила меня улыбнуться.

   – Жаль, что не смогу присутствовать при этом, – обронил я.

   – Вы не беспокоитесь о госпоже Верстер?

   – Нет, не беспокоюсь.

   – Тогда мне легко будет выйти на нее, – сказала Миллз с полной серьезностью.

   – Вы дадите мне знать?

   – Непременно.

   – В таком случае вернемся к Барбаре, – предложил я.

   – Сначала она вела себя вызывающе. Но когда на нее надели наручники, заплакала. – Миллз обнажила зубы в знакомой мне усмешке животного. – Я получила удовольствие от этой картины.

   – Вы всегда получаете удовольствие.

   – Вы хотите, чтобы я снова принесла извинения?

   – Нет, – сказал я. – Продолжайте.

   – Я потратила на вашу жену много времени.

   – Допрашивали ее?

   – Обсуждали некоторые вещи, – уточнила Миллз.

   – И?

   – И она отказалась признавать вину. Сказала, что я совершила серьезную ошибку. Угрожала предъявить иск. Подобный спектакль я видела сотню раз. Но когда она узнала, что вы живы, кое-что в ней, кажется, сломалось.

   – Она призналась? – не понял я.

   – Я имела в виду несколько другое.

   – Что тогда?

   – Я хотела сказать, что она сломалась. Она говорила несвязно.

   Я пытался проникнуть в смысл ее слов.

   – А вы уверены, что это не спектакль?

   Миллз пожала плечами.

   – Вероятно, нет, но не уверена.

   – Почему?

   – Она что-то бессвязно лепетала. Говорила странные вещи, которые никакой нормальный человек не стал бы сообщать полицейским. Мы соединили в одно целое обрывки ее информации. Завещание, ее дела с Эзрой. И потом вместе с деньгами и драгоценностями обнаружили видеокассеты.

   Я колебался, не зная как спросить.

   – Это уже всем известно?

   – О ней и Эзре? Боюсь, что так.

   Установилась тишина, и я обдумывал все, что сказала Миллз.

   Наконец она нарушила молчание.

   – Откровенно говоря, я удивлена тем, что Барбара не уничтожила записи. Они довольно отвратительные.

   – Она любила его, – заметил я. – Каким-то извращенным образом, который я никогда не пойму. Но любила. – Мысленно я видел ее лицо и то, как сверкали ее глаза.

   – Полагаю, всякое возможно.

   Я снова подумал о той ночи, когда все началось, – ночи, когда умерла моя мать.

   – Значит, это Барбара звонила Эзре, когда мы вернулись из больницы?

   – На самом деле это была Алекс. – У меня от удивления отвисла челюсть, но Миллз продолжала говорить невозмутимо: – Она знала о ссоре Джин с вашим отцом и причину этой ссоры. Алекс позвонила Эзре. Она согласилась уехать из города за пятьдесят тысяч долларов. Сказала, что исчезнет, оставит Джин в покое, и назначила встречу у стоянки автомобилей, с условием, что Эзра придет с наличными, чтобы она могла сразу же покинуть Солсбери. Я полагаю, что Эзра пошел в офис за деньгами, а также, вероятно, за оружием. Потом он заплатил, и Алекс уехала. Это был последний раз, когда кто-то видел его живым, за исключением, конечно, Барбары.

   – Не могу поверить, что Алекс на это решилась бы. – Возьми деньги. Оставь Джин. – Ничего из всего этого, по-моему, не имеет смысла.

   – Она не потратила деньги, как сделал бы любой другой человек. Ей просто нужно было показать Джин, что представлял собой ее отец. Она хотела» чтобы они уехали отсюда. И такое могло у них получиться, держу пари, но в этом отпала необходимость.

   – Эзра исчез, и все стало на свои места. Алекс получила то, что хотела. А именно мою сестру.

   – Легко и естественно, – заключила Миллз.

   «Если бы не я», – пришло мне на ум.

   – После того как Алекс уехала, он позвонил Барбаре или она ему?

   – Многое из того, что я скажу, – предположения, но они соответствуют рассказу Барбары и информации, которую я собрала во время расследования. Вот как я это вижу. В ночь, когда умерла ваша мать, вы вернулись из больницы и были втроем в доме. Эзре позвонили. Как мы теперь знаем, это была Алекс; он уехал, чтобы взять в офисе деньги и встретиться с ней. Джин уехала сразу после него, вот почему вы подумали, что она могла быть причастна к убийству. Если он отправился к моллу, Джин могла последовать за ним. Вы проверяли ее дом и обнаружили, что автомобиля Джин не было на месте. Это вызвало подозрение, если принять во внимание то, что у нее был мотив. – Миллз испытующе посмотрела на меня. – Но меня все еще беспокоит то обстоятельство, что вы не хотите объяснить, какой это мог быть мотив… – Я ответил ей таким же пристальным взглядом, но промолчал. – Однако я предполагаю, что все будет идти своим чередом, Итак, Эзра отправился в офис и взял пятьдесят тысяч наличными из сейфа. Возможно, он достал и оружие. Возможно, оно было у него в доме или в автомобиле. Этого мы никогда не узнаем. Но он встретился с Алекс возле молла и отдал ей деньги. Алекс уехала, удовлетворенная тем, что ее план удался. Теперь у нас Эзра возле молла. Это как раз то время, когда вы отправились домой и уехали на ферму Сходен, скажем, где-то утром или немного позже. Я не думаю, что Эзра позвонил бы вам домой, зная о том, что вы могли быть там. Это означает, что Барбара позвонила ему фазу после того, как вы уехали. Она хотела поговорить с ним о смерти его жены или о завещании. Вероятно, она просто хотела трахаться. Я не знаю этой части дела. Но давайте предположим, что звонок телефона застал Эзру в тот момент, когда он был у молла…

   – Она любила его, – напомнил я.

   – Вы уже говорили это.

   – Возможно, она думала, что он женится на ней, если она уйдет от меня. Должно быть, у нее появился последний шанс после смерти моей матери. Может быть, она хотела поговорить с ним как раз об этом.

   Пока лился поток моих слов, Миллз изучала меня.

   – С вами все будет о'кей, если мы продолжим говорить об этом? – спросила она.

   – Со мной все о'кей, – успокоил ее я, хотя все было иначе.

   – Хорошо. Итак, они встречаются у молла. Эзра только что сделал все, чтобы убрать Алекс из своей жизни. Его жена мертва. Мое предположение заключается в том, что ему надо было разрядиться и он наговорил вашей жене много лишнего. Думаю, что он вызвал ее, сказал, что все кончено и что он собирается изменить завещание. Он использовал ее, правильно? Поэтому руки вашей жены потянулись к оружию. Он не мог видеть, как это произошло. Она приказывает ему идти в туалет и стреляет. Для надежности делает контрольный выстрел в голову. Потом закрывает дверь туалета, выходит из пустого здания и бросает оружие в ливневый сток. Садится в свой автомобиль и направляется домой, приехав задолго до того, как вы вернулись. К этому времени Джин возвращается домой, зная, что вы уехали из дому по какой-то таинственной причине. Никто не видел, как уехала и возвратилась Барбара; вот почему, когда Эзра исчез и затем его нашли мертвым, Джин решила, что к убийству причастны вы. К тому же Джин знала, что ваше алиби – фальшивое.

   Я уже кивал самому себе.

   – Вполне логично.

   Все выглядело очень похоже на правду. Насколько похоже? Кто знает? Только Барбара может рассказать нам все определенно. Но она не расскажет. Я не знаю, сумеет ли. Возможно, по прошествии времени…

   – Что известно об автомобиле Эзры?

   – Вероятно, украден. Барбара хотела, чтобы завещание прошло утверждение, поскольку тело обнаружили своевременно. А автомобиль в конце концов мог привлечь внимание, поэтому она оставила его там. Ключи от автомобиля, вероятно, остались внутри, как знак, чтобы его украли. – Миллз улыбнулась, обнажив зубы. – Эти полтора года после исчезновения Эзры убили ее: она знала, что получит деньги, только если кто-то обнаружит тело.

   – И все же есть одна вещь, которой я не понимаю.

   – Что именно? – спросила Миллз.

   – Если Барбара была замешана во всем этом из-за денег, почему она пыталась убить меня? Она не может наследовать их в случае моей смерти. Так почему она не взяла деньги и драгоценности из сейфа и не уехала? Зачем подвергала себя опасности?

   В глазах Миллз появилась боль, и она молчала, опустив голову и глядя на свои руки.

   – Детектив? – Я никогда не видел ее в таком замешательстве. Наконец она подняла глаза.

   – Это правда, что вы никогда не читали завещания своего отца?

   – Я видел его единственный раз, когда вы мне его показали.

   Она кивнула и опять посмотрела на свои руки.

   – В чем дело? – спросил я.

   – Барбара убедила Эзру увеличить сумму денег, оставленную вам в виде траста. Она не лгала, когда рассказала вам об этом. Но кое о чем она умолчала. В завещание был включен необычный пункт. Должно быть, по просьбе Барбары. Как говорит Хэмбли, ваш отец добавил его в завещание приблизительно за полгода до смерти. Это было то, после чего они стали бы спать вместе, Эзра и Барбара. Но Эзра передумал. Хэмбли говорит, что он намеревался удалить этот пункт. Возможно, сообразил, каким это могло быть стимулом.

   – Не понимаю.

   – Думаю, ваш отец понял, насколько опасна ваша жена. Я не знаю этого, Ворк, но чувствую. Он увидел, что подвергает вас опасности. Ваш отец попросил, чтобы Хэмбли составил новые документы; они договорились о встрече, чтобы подписать их. Барбара убила его, прежде чем он смог внести официальное изменение.

   – Что представляет собой этот пункт?

   Голос Миллз звучал ровно, но было видно, что слова причиняют ей боль.

   – В случае вашей смерти эти пятнадцать миллионов должны были перейти вашему потомству. Барбара стала бы исполнителем траста и получила бы почти неограниченные возможности распоряжаться этими деньгами.

   – Не понимаю, – проговорил я, но вдруг понял. – Барбара беременна.

   Миллз посмотрела на меня открыто.

   – Она была беременной, Ворк. Вчера у нее случился выкидыш.

Глава 35

   Однажды ко мне заехал Дуглас; он стоял в дверях, пока я не увидел его, затем изобразил улыбку, которая скорее походила на гримасу. Кожа под его глазами и подбородком обвисла. Он напоминал исчадие ада. Дуглас пытался принести извинения, объясняя, что это его работа, ничего личного. Он прятал от меня глаза и, в отличие от Миллз, не говорил того, что думал. Я видел в суде, как он вцепился в меня зубами и наслаждался этим, как он улыбнулся, когда помощники шерифа надели на меня наручники. Его нынешнее сожаление объяснялось тем, что не за горами были следующие выборы. Ни одному избирателю графства Рауэн не мог понравиться дурак, и газеты набросились на него. Дуглас сообщил, что не будет преследовать меня в судебном порядке за попытку уничтожить улику, потом посмотрел в сторону и добавил, что, тем не менее, обязан сообщить о моем поведении в адвокатскую коллегию. Мы оба знали, что такое сообщение может кончиться исключением меня из адвокатуры. Но меня это не беспокоило, и он был весьма удивлен, когда я сказал ему это. Он попытался улыбнуться снова, но я пожелал ему хорошего дня и велел убираться из моей палаты.

   Ко мне приходили и другие посетители: адвокаты, соседи, даже некоторые старые школьные друзья – все, кого, вероятно, мучило любопытство. Они говорили одно и то же, их слова звучали неискренне. Я знал тех, кто верил в меня, и несколько цветистых фраз никогда не заставили бы меня забыть, кто есть кто. Однако я сделал то, что должен был, – поблагодарил за посещение и пожелал удачи. Что касается доктора Стоукса, то это была другая история. Он заходил несколько раз, и мы говорили о разных мелочах. Он рассказывал мне о моей матери и о том, что я вытворял ребенком. Мне было хорошо с ним, и после каждой беседы я чувствовал прилив сил. Во время последнего его визита я сказал, что у него теперь есть настоящий друг на всю жизнь. Он улыбнулся и ответил, что никогда не сомневался в этом и следующая выпивка за ним, потом торжественно пожал мне руку.

   Джин и Алекс пришли за день до моей выписки из больницы. Они упаковали вещи и готовились к отъезду.

   – Куда? – спросил я.

   – На север. Возможно, в штат Вермонт.

   Я посмотрел на Алекс, которая ответила мне прежним твердым взглядом. И все же в этот раз в нем не было враждебности, и я понял, что Джин не солгала мне, когда сказала, что я всегда буду у них желанным гостем.

   – Позаботься о ней, – попросил я Алекс.

   Она протянула мне руку, я пожал ее.

   – Я всегда буду заботиться о ней, – пообещала она. Я оглянулся на Джин.

   – Пришли мне ваш адрес. Как только я продам дом и офис, у меня появятся для тебя деньги.

   – Я хочу, чтобы ты пересмотрел свое решение. Нам не нужно ничего из того, что принадлежало ему.

   – Это не будет от него. Это будет от меня.

   – Ты уверен?

   – Я хочу, чтобы у тебя были деньги, – сказал я. – Распорядись ими правильно. Построй свою жизнь.

   – Это слишком большие деньги.

   Я пожал плечами.

   – Я задолжал тебе больше, Джин. Деньги – самое малое, чем я могу помочь.

   Джин снова посмотрела на меня, причем таким глубоким взглядом, что я не мог не ощутить пустоты своего одиночества. Каждый раз, когда я смотрел на нее, меня переполняло чувство вины. В конце концов я отвернулся.

   Я услышал ее голос, в нем появилось что-то новое. Сила, возможно? Или понимание самой себя?

   – Дашь нам минуту, Алекс?

   – Разумеется, – ответила она. – Выздоравливай, Ворк. – И затем мы остались одни в больничной палате. Джин подвинула стул и села рядом.

   – Ты не должен мне ничего, – произнесла она.

   – Должен.

   – За что?

   Меня изумило одно то, что она задала такой вопрос.

   – За все, Джин. За то, что не защитил тебя. За то, что не был хорошим братом. – Мои слова падали в узкое пространство, разделяющее нас…

   Мои руки судорожно вздрагивали под тонкой простыней, и я попытался начать снова, потому что хотел, чтобы она поняла.

   – За то, что не верил в тебя. За то, что позволил Эзре так обращаться с тобой.

   Тогда она засмеялась, и этот звук причинил мне боль; те слова не дались мне легко.

   – Ты серьезно? – спросила она.

   – Серьезно.

   Улыбка сошла с ее лица. Она удобнее устроилась на стуле и стала изучать меня своими влажными глазами.

   – Позволь задать тебе один вопрос, – наконец вымолвила она.

   – О'кей.

   – И я хочу, чтобы ты подумал, прежде чем ответить.

   – Хорошо.

   – Как ты думаешь, почему Эзра привлек тебя к практике?

   – Какой?

   – Почему он посоветовал тебе пойти в юридическую школу? Почему дал тебе работу?

   Я раздумывал.

   – Не знаю, – в конце концов признался я. – Никогда не думал об этом прежде.

   – О'кей, еще вопрос. Было ли такое время, когда ваши отношения изменились? Я говорю о давних временах.

   – Ты подразумеваешь детство?

   – Да, точно.

   – Мы бывали близки.

   – И когда это прекратилось?

   – Слушай, Джин, какой смысл в твоих вопросах?

   – Когда изменились ваши отношения?

   – Я не знаю. Не знаю.

   – Господи, Ворк. Ты действительно бываешь иногда непробиваемым. Все изменилось внезапно, в тот день, когда мы скакали, чтобы заработать денег для Джимми. До этого ты был чипом старого блока, но потом вошел в тот туннель. После этого между вами все изменилось. Я никогда не понимала причины. Но я думала об этом и, мне кажется теперь понимаю.

   Я не хотел больше ничего слышать. Правда была слишком чудовищной. После того дня чувства отца ко мне изменились – вот о чем она говорила. Он стал стыдиться меня, непонятно почему, перестал уважать меня. Он чувствовал мою деградацию, как если бы ощущал запах залежавшегося мусора, и поэтому отвернулся от меня. Даже сейчас я знал, что он умер, презирая меня.

   Я вопросительно посмотрел на свою сестру.

   – Ты знаешь? – спросил я.

   – Ты начал тот день мальчиком, Ворк, маленьким мальчиком Эзры – его отражением, не больше того. Тем, на кого он мог смотреть свысока, на кого мог указать с гордостью и сказать: «Это мой сын. Это мой мальчик». Но ты вышел из того туннеля мужчиной, героем – человеком, которым все восхищались, и он не мог смириться с этим. Ты был в центре внимания, и он возненавидел тебя с такой силой, что мог превратить в прах. Ему хотелось подавить тебя так, чтобы ты никогда не посмел превзойти его снова, как это случилось сейчас. Вот когда все изменилось.

   – Я не уверен, Джин.

   – Как ты полагаешь, много ли взрослых мужчин спустилось бы туда в одиночку? Не много, это я могу сказать точно, и, конечно, не наш отец. Я видела его лицо, когда вас вывели и толпа начала вас приветствовать.

   – Нас приветствовали? – удивился я.

   – Разумеется, люди ликовали.

   – Я не помню этого, – сказал я, и это было действительно так. Я помнил презрительные взгляды, насмешки и указывающие пальцы. Я помнил Эзру пьяным и то, как он сказал матери, что я просто придурок. «Никакой он не гребаный герой», – вот что он сказал.

   – Ванесса Столен, вероятно, умерла бы в тот день, изнасилованная в пятнадцать лет. Сколько двенадцатилетних мальчиков спасли кому-нибудь жизнь? Сколько взрослых мужчин? Это редкость, и тут требуется храбрость. Только наш отец мог отрицать это, и то, что он делал, он делал специально.

   Ее слова убивали меня. Никаким героем я не был. Отец был прав.

   Но то, что моя сестра сказала затем, пробилось сквозь туман моего сознания, заполнив его.

   – Эзра взял тебя в свое дело, чтобы держать под собой, контролировать тебя.

   – Что?

   – Ты не создан быть адвокатом, Ворк. Ты сильный, как черт, и умный, без сомнения, но ты – мечтатель. У тебя большое сердце. Никто не знал этого лучше, чем Эзра. Он знал, что ты никогда не смог бы стать таким головорезом, как он, и никогда не будешь прежде всего заботиться о деньгах. Это подразумевало, что ты никогда не преуспел бы в адвокатуре, как он. Удерживая тебя рядом, он оставался в безопасности: ты никогда не поднялся бы до его уровня. – Она сделала паузу и наклонилась ко мне. – Никакой угрозы для него.

   – Ты действительно веришь в это? – спросил я.

   – Поверь и ты мне.

   – Несмотря ни на что, я все еще в долгу у тебя.

   – Ты просто не понял ничего. Отец обращался с тобой хуже, чем со мной. Я была женщиной и поэтому не представляла для него большой ценности. Но отношение к тебе было личностным. Он вел кампанию против тебя, Ворк. Он пошел на тебя войной, и никто не поступил бы так, как наш отец. Хорошей или плохой, но он был силой. – Она снова засмеялась – в ее смехе были ожесточение и беспокойство. – Ты говоришь, что должен был защитить меня от него. Господи, Ворк, у тебя никогда не было на это шанса.

   – Возможно, – согласился я. – Мне надо подумать об этом.

   – Что ты и делаешь, – заметила она. – Отец мертв. Не позволяй ему тащить тебя за собой.

   Внезапно я почувствовал, что утомлен и не могу продолжать говорить об Эзре. Вероятно, потребуются годы, чтобы разобраться в том беспорядке, какой он устроил в моей голове, но кровавая бойня, кажется, уже заканчивалась. И, возможно, Джин была права. Вполне вероятно, мне нужен перерыв. Мне было только двенадцать, когда все случилось.

   – Я буду тосковать по тебе, Джин.

   Она встала и положила руку мне на плечо.

   – Ты собирался отправиться в тюрьму из-за меня, Ворк. Это означает, что ты очень хороший человек. Лучше любого другого, кого я когда-либо знала. Не забывай об этом, когда тебя потянет вниз.

   – Я люблю тебя, Джин.

   – И я люблю тебя, – ответила она. – Именно такой и должна быть семья. – Она прошла через комнату и остановилась у двери. Открыла ее и оглянулась. – Я позвоню тебе, как только мы доберемся до места.

   Потом она вышла, и, когда закрывалась дверь, я увидел рядом с ней Алекс Она обняла мою сестру и повела ее вниз. Я наблюдал за ними и в последнюю секунду увидел как Джин заплакала; но это были хорошие слезы. Я почувствовал себя уютно.

   На следующий день, когда я упаковывал свои вещи, в двери моей палаты появился Макс. Он выглядел точно так же.

   – Ты хочешь забрать свою собаку назад? – спросил он без предисловий.

   – Да, – сказал я.

   – Проклятье! – воскликнул он. Я слушал его высокий голос – Ты приходишь ко мне» когда хочешь, оставляешь пса, а теперь забираешь его. Возможно, я позволю ему уйти, а возможно, и нет, но независимо от этого мы выпьем пива.

   Я впервые засмеялся.

   Часом позже я вернулся в дом, который грохотал, когда я ходил по нему. Взяв пиво, сел на переднее крыльцо, где всегда любил сидеть, и стал наблюдать, как солнце опускается на парк. Когда оно коснулось верхушек деревьев, я подумал о еще одном пиве, но не двинулся с места, любуясь заходом солнца. Я сидел там долго в ночи и слушал звуки вокруг – обычные звуки города.

   На следующий день Эзру положат в землю, и, когда все закончится, я собирался разыскать Ванессу. Я должен был сказать ей то, что должен, дать обещания, которые были необходимы. Я хотел вернуть ее, если она меня примет, но только после того, когда будет высказана вся правда. Если придется умолять, я буду умолять. Это была цена, которую я охотно заплатил бы. Цена за то, что теперь я видел многое как никогда ясно. Я был готов проложить свою собственную дорогу, но хотел, чтобы Ванесса шла по ней рядом.

   Когда взошло солнце, я тщательно выбрился, почистил зубы и долго расчесывал волосы. Потом надел свой любимые джинсы и пару крепких ботинок. Похороны намечались на десять, но у меня не было никаких планов ехать на кладбище. Джин сказала, что так будет лучше, когда я спросил, собирается ли она присутствовать на похоронах.

   – Для меня он умер той ночью, Ворк. Я всегда тебе говорила. Они не могут похоронить его глубже.

   Проезжая мимо, я увидел длинный черный автомобиль, который должен был отвезти тело Эзры на кладбище. И когда похоронная процессия вышла, я все еще стоял там. Наверное, я был не таким, как Джин, и мне нужно было все увидеть. Независимо от причины я направился за вереницей автомобилей к кладбищу за городом. Когда черный автомобиль въехал в главные ворота, я последовал за ним. Вдоль горной гряды шла дорога, и я поехал по ней, пока не нашел место, откуда можно было наблюдать. Там стояло высокое дерево, и я прислонился к его шершавому стволу, глядя вниз на участников похоронной процессии, выходивших из своих дорогих автомобилей. Они топтались вокруг прямоугольной ямы, которая отсюда выглядела слишком маленькой, и я видел мужчину, вероятно проповедника. Он протянул руки, как будто прося тишины, но его слова потерялись во внезапно налетевшем ветре.

   Я оставался на месте, пока они не засыпали, землю, а когда все ушли, спустился вниз, чтобы посмотреть на могильный холм. Еще не было никакого надгробного камня, но я знал, что там будет написано:

«Эзра Пикенс. Его правда странствует с ним».

   Я долго стоял там, но главным образом смотрел на место, где покоилась моя мать. Поблагодарила бы она меня за то, что отца положили рядом с ней? Или предпочла бы лежать подальше? Я думал, что она не возражала бы. Рядом с ним она безропотно прожила жизнь, пусть все останется так и после смерти. Но в глубине души я знал, что всегда буду подвергать сомнению мудрость такого выбора. То, что я сказал Барбаре, было правдой: жизнь становится грязной, и смерть, кажется, не является исключением.

   Услышав отдаленный звук двигателя, я не придал ему никакого значения. Вероятно, мне следовало бы догадаться, кто это, так чтобы, когда появилась Ванесса, у меня была бы на лице улыбка. Однако я видел только свежу могилу, землю вокруг нее и твердые грани надгробия с высеченным на нем именем моей матери. Я очнулся, когда Ванесса заговорила и тронула меня за плечо. Я повернулся к ней, произнес ее имя, и она обняла меня. Ее руки были тонкими и сильными, и она пахла рекой. Я наклонился к ней – ее рука погладила меня по спине. Я на секунду отстранился, желая увидеть ее глаза, узнать, можно ли мне надеяться. Надежда там была, как и ясность, и прежде чем заговорить, я понял: у нас все будет о'кей.

   Все же слова должны были быть произнесены, однако не в тени могильного холма Эзры. Поэтому я взял ее шершавую руку и медленно повел вверх по холму. Я первым сказал ей, что люблю ее, и она посмотрела вдаль, на ряды резко очерченных камней. Ванесса пыталась что-то говорить, но я остановил ее, прижав к губам палец. Я думал о том дне, когда мы встретились, когда все началось, а потом изменилось и чуть было не закончилось. Если у нас появился шанс быть вместе, ей необходимо было услышать о том дне, и я сказал то, что должен был, и более правдивых слов никогда не было произнесено.

Эпилог

   Прошло много месяцев, и боль почти исчезла. Я все еще беспокойно спал по ночам, но не обращал на это внимания; мысли мои больше не были тревожными. В ящике ночного столика я храню письмо Ванессы и время от времени, обычно ночью, перечитываю его. Оно напоминает о том, как близко я подошел к пропасти, и говорит, что жизнь не дарована мне просто так. Оно помогает мне оставаться честным и поддерживать то, что я называю «эта драгоценная ясность».

   Часы показали чуть больше пяти, и хотя мой день теперь начинается рано, в нем нет никакой спешки. Я спускаю ноги на прохладный пол и выхожу из комнаты. В прихожую проник свет луны, и я отправляюсь по лунным следам к окну. Я смотрю вниз на поля, потом направо – на реку. Ветер гуляет над серебряной лентой реки, и я думаю о течении времени и о вещах, которые были им уничтожены.

   Суд постановил, что наличные деньги и драгоценности из сейфа моего отца являются частью его состояния. Их передали благотворительному фонду. Но дома были быстро проданы и за более высокую цену, чем я ожидал. В конце концов я отослал Джин восемьсот тысяч, и она купила на них небольшой домик на лесистом берегу озера Шамплейн. Я еще не был у нее. Очень скоро Джин сообщила мне, что мир полностью принадлежит им. Но мы поговорим об этом на Рождество.

   Возможно.

   Что касается моей доли наследства, то я использовал его самым лучшим образом: восстановил старый дом на ферме, купил приличный трактор и разрешение на возделывание двух смежных сотен акров земли. Это хороший участок, с плодородной почвой и рекой рядом. Я также положил глаз на восемьдесят акров, расположенных южнее, однако продавцы знают мои амбиции и назначили слишком высокую цену Но я могу быть терпеливым.

   Я слышу, как распахивается позади меня дверь, и улыбаюсь про себя. Пока я шел к окну, Ванесса проснулась и теперь стоит рядом, глядя вместе со мной на сад, который мы посадили. Ее руки тепло скользят по моей груди. и я вижу ее лицо – лицо Ванессы, моей жены.

   – О чем ты думаешь? – спрашивает она.

   – Я снова видел сон.

   – Тот же самый?

   – Да.

   – Возвращайся в постель, – говорит она.

   – Через минуту.

   Она целует меня и идет в спальню.

   Нащупав руками подоконник, я чувствую прохладу, идущую от него. Я думаю о том, что узнал, и о тех вещах, которые еще должен понять. Фермерская жизнь сурова, полна риска я во многом мало мне знакома. Я похудел, мои руки огрубели. Однако такая жизнь приносит мне удовлетворение. Я свободен в суждениях и в поступках, не испытываю никакого давления, и это, возможно, стало причиной изменений во мне, за исключением единственного.

   Несмотря ни на что, я остаюсь сыном своего отца, от этого невозможно уйти. Знаю, что никогда не смогу простить его. Но судьба, такая своенравная, тем не менее, может проявить справедливость. Эзра играл в свои игры с Барбарой, манипулируя ею. Поддавшись ее настойчивости, он изменил завещание, вставив пункт, согласно которому мой ребенок унаследует пятнадцать миллионов долларов в случае моей, смерти. Это была идея Барбары, ее защитный барьер, и я совершенно уверен, что отец планировал исключить этот пункт, как только порвет с ней. Но она убила его, прежде чем он смог подписать новые документы. Возможно, именно поэтому она застрелила его. Мне этого никогда не узнать. Когда я наконец прочел его завещание, то понял, что там не было никакого временного ограничения. Изучив его, я пришел к следующему заключению: в случае моей смерти, когда бы это ни случилось, мой ребенок унаследует большую часть миллионов Эзры. Я подал протест по данному пункту, добиваясь декларативного решения. Разумеется, Хэмбли противился этому, и проигрыш все еще озлобляет его. Но завещание было конкретным, и была принята моя интерпретация.

   Вскоре я вернулся в спальню и проскользнул под одеяло. Ванесса была теплой, и я успокоился рядом с ней. С каждым разом сон становился все более реальным и более продолжительным. Мы идем по зеленой траве, втроем.

   Расскажи мне сказку, папа.

   Которую из них?

   Мою любимую.

   Я тянусь к Ванессе, моя рука нащупывает ее живот. Она прячется глубже под одеяло и прижимается ко мне спиной.

   – Я надеюсь, что это девочка, – шепчу я.

   – Да, – говорит она и кладет свою руку на мою.

   Не могу сказать, знает ли она это или просто чувствует. Для меня достаточно ее слов. Я слышу ее голос из сна – голос своей маленькой девочки – и думаю об огромной состоянии, которое однажды перейдет к ней. Последний раз я вспоминаю о своем отце, его чувствах к женщинам и страсти к деньгам. Круг замкнулся, и мне интересно остался ли отец таким же неугомонным в своей темной могиле.

   Еще несколько минут я нежусь в постели, но день зовет, и неугомонным становлюсь я. Натягиваю джинсы и свитер, мой пес Боун следует за мной вниз. Я стою на крыльце в предутреннем свете, вдыхаю холодный воздух, который заполняет меня, и смотрю на тихие поля. По еще не возделанной земле стелется низкий туман, и вершины холмов поднимаются навстречу восходящему солнцу.


Примичания

Примечания

1

   [i] Работяга. – Здесь и далее примеч. пер.

2

   [ii] В США галерея магазинов в одном здании.

3

   [iii] Широко распространенный сорняк» используемый в пищевых добавках.

4

   [iv] Особая расцветка ткани (по названию города в Шотландии)

5

   [v] Служба информации Вооруженных сил США.

6

   [vi] Геморрагин – содержащийся в некоторых ядах токсин, вызывающий кровоточивость тканей.

7

   [vii] Иностранные военные стажеры на практике в США.

8

   [viii] Бумага желтоватого цвета для пересылки многостраничной корреспонденции.