Смерть и конюший короля

Воле Шойинка

Аннотация

   Воле Шойинка – нигерийский драматург, нобелевский лауреат 1986 года

   Сюжетной основой для этой пьесы послужило действительное происшествие, случившееся в 1946 году на юго-западе Нигерии, в древнем йорубском городке Ойо, когда скрестившиеся жизненные пути Олори Элесина, его сына и регионального инспектора из колониальной администрации привели к трагическому исходу. Автор изменил некоторые подробности, последовательность событий и, разумеется, характеры персонажей, а действие пьесы перенес на два или три года в прошлое – в начало сороковых годов, когда были еще очень сильны стародавние обычаи и обряды. В частности, добровольный уход из мира слуги после смерти своего господина, чтобы сопровождать его и в загробной жизни.

   Документальный отчет об этом происшествии до сих пор хранится в архиве Британской колониальной администрации, а сами события уже породили превосходную пьесу на языке йоруба, созданную нигерийским писателем Дьюро Ладипо, и прескверный фильм, снятый одной из западногерманских телевизионных компаний.




Воле Шойинка
Смерть и конюший короля

   Посвящается моему дорогому отцу Айоделе,

   еще недавно танцевавшему, но уже ушедшему к предкам.

Авторское предуведомление

   Сюжетной основой для этой пьесы послужило действительное происшествие, случившееся в 1946 году на юго-западе Нигерии, в древнем йорубском городке Ойо, когда скрестившиеся жизненные пути Олори Элесина, его сына и регионального инспектора из колониальной администрации – Нигерия была тогда британской колонией – привели к трагическому исходу, описанному в пьесе. Я изменил некоторые подробности, последовательность событий и, разумеется, характеры персонажей, а действие пьесы – из чисто драматургических соображений – перенес на два или три года в прошлое, чтобы оно разворачивалось во время войны.

   Документальный отчет об этом происшествии до сих пор хранится в архиве Британской колониальной администрации, а сами события уже породили превосходную пьесу на языке йоруба, созданную нигерийским писателем Дьюро Ладипо, и прескверный фильм, снятый одной из западногерманских телевизионных компаний.

   Порочность многих произведений на африканскую тему заключается, как правило, в том, что их создатели бездумно пользуются пресловутым шаблоном «столкновения культур», который, даже если отвлечься от его заштампованно неверного понимания, всегда опирается на равноправность исконной и привнесенной культур, хотя сталкиваются они па африканской почве. (Ярчайший пример подобного непонимания продемонстрировал недавно автор рекламного сообщения о публикации моего романа «Сезон беззакония» в американском издательстве, широковещательно ляпнувший, что «это произведение повествует о противоборстве старых ценностей и новых тенденций, о столкновении западных воззрений и африканских традиций».) Именно такие нелепицы и побудили меня призвать потенциального постановщика моей пьесы выявить ее глубинную сущность – предсмертное пресуществление или надгробную драму, – а не только внешнюю, упрощенную и бросающуюся в глаза сюжетную схему.

   Другая облегченная версия, от которой мне хотелось бы предостеречь постановщика, – это упор на то, что региональный инспектор оказывается жертвой безысходно жестокого выбора. Я намеренно избегал диалогов и сцен, способных подтолкнуть постановщика к подобному прочтению пьесы. Правильно срежиссированная постановка должна поведать зрителю о другом, ибо колониальный режим – лишь внешнее обрамление, сюжетный катализатор разыгравшейся драмы. Внутренний смысл случившегося открывается во взаимоотношениях человека, Элесина, с миром традиционного йорубского мышления, населенным живыми, мертвыми и еще не рожденными, который связуется в единое целое последним шагом живущего: развоплощением или мистериальным переходом. Пьеса «Смерть и конюший короля» может быть всеобъемлеюще осмыслена только с помощью реквиема, изливающегося из бездонной пучины перехода.


   В. Ш.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
...

   Величатель.

   Элесин, конюший короля.

   Олунде, его старший сын.

   Ийалоджа, «мать-хранительница» рынка.

   Саймон Пилкингс, региональный инспектор.

   Джейн Пилкингс, его жена.

   Амуса, сержант полиции.

   Джозеф, слуга Пилкингсов.

   Невеста.

   Его королевское высочество наследный принц.

   Наместник губернатора.

   Адъютант.

   Барабанщики, женщины, девушки, участники бала.

   Пьеса должна идти без антрактов. Что-нибудь вроде сценического поворотного круга – весьма удобное приспособление для быстрой смены декораций.

I

   Проход между торговыми рядами на рынке перед закрытием. Циновки свернуты, прилавки почти опустели. Три или четыре женщины расходятся с покупками в плетеных корзинах по домам. На прилавке киоска для продажи тканей все рулоны уже убраны, и только несколько образцов свалены в беспорядке на большой поднос. К проходу приближается Элесин-оба,[1] сопровождаемый свитой барабанщиков и величателей. Он необычайно энергичен, и все его движения, когда он говорит, поет или танцует, словно бы одаряют присутствующих бьющей в нем через край жизненной силой.

   Величатель. О Элесин! Элесин-оба! Куда столь стремительно спешит петушок, обгоняя свой собственный хвост?

   Элесин (смеясь и слегка замедляя шаг). Туда, где ему не нужны украшения.

   Величатель. Слышите? Слышите, люди? Вот как устроен наш мир! Когда человек торопится обвенчаться с новой невестой, он решительно забывает о верной матери его прежних детей.

   Элесин. Конь, почуявший запах конюшни, – разве не натягивает он поводья? Рынок – щедрая обитель моего духа, но женщины уже расходятся по домам. День, омраченный кознями Эсу,[2] сменяют сумерки, начиная наш праздник. Дневное пиршество кануло в прошлое, и я уже отказался от всех моих женщин.

   Величатель. Мы знаем. И все же суетливая спешка, которую можно простить петушку, не к лицу мужчине, и сегодня – особенно. Женщины накроют тебя алари,[3] но помни: поспешливый петушок постигает, кто его истинный друг, лишь в беде: под порывами холодного зимнего ветра.

   Элесин. Олохун-ийо!

   Величатель. А ты уверен, что встретишь друга, подобного мне, когда уйдешь из этого мира?

   Элесин. Олохун-ийо!

   Величатель. Я далек от мысли уничижать жителей иного мира, но судьба дана человеку с рождения, и ему не под силу ее изменить. Я не могу с уверенностью сказать, что мой отец уже ждет тебя там, и не ведаю, кто способен воспеть нынешние события с такою силой, которая превозможет глухоту предков. Но сам я готов к уходу, о Элесин, и если ты скажешь: «Олохун-ийо, мне понадобится в пути твоя помощь», я не замедлю последовать за тобой.

   Элесин. Хватит, не подражай ревнивой жене. Оставайся со мной – но лишь в этом мире. А я оставлю в наследство живым свою незапятнанную честь и славу, поэтому проводи меня, пожалуйста, до порога, и да усладят оставшихся на земле твои медоточивые уста очевидца.

   Величатель. Твое имя, о Элесин, уподобится ягоде, которую кладет под язык ребенок, чтобы вся его пища сделалась сладкой. И мир не откажется от этой сладости.

   Элесин. Смотри же! Рынок – мой уютный насест, и я чувствую себя любимым птенцом, о котором заботится множество матерей. Или монархом во дворце любви.

   Величатель. Женщины готовы баловать свое чадо, однако не забывай, что женская нежность исподволь ослабляет беспечного человека.

   Элесин. Сегодня ночью я крепко усну, положив голову им на колени. А вечером они поддержат мой танец, провожая меня из этого мира. Мне хочется ощутить при последнем вдохе – до встречи с нашими великими предками – запах индиго, пота и плоти, которым пропитаны женские одеяния.

   Величатель. При наших предках течение жизни не выбивалось из привычного русла.

   Элесин. Ибо так было угодно богам.

   Величатель. При них бушевали кровопролитные войны, малые и большие, но наш путь не менялся; при них злодействовали работорговцы – белые люди – и увозили в рабство самых добрых, могучих, мудрых наших сородичей, но наш путь не менялся; при них воздвигались и рушились города, люди переправлялись через горы и реки в надежде найти безопасное место… но, Элесин-оба, слышишь ли ты меня?

   Элесин. Я слышу твой голос, Олохун-ийо.

   Величатель. Наш путь всегда оставался прежним.

   Элесин. Ибо так было угодно богам.

   Величатель. У речной улитки – единственный дом; и у черепахи – единственный дом; у души человеческой – единственная обитель, а у духа нации единственная защита – ее неизменный от века путь. Так, если наш мир свернет с пути и будет ввержен в каменистую бездну, где мы сможем найти пристанище?

   Элесин. Наш путь не менялся при наших предках, наш мир не свернет с пути и при мне.

   Величатель. Петух без перьев – птенец, а не птица.

   Элесин. Как и птица НЕ-Я без собственного гнезда.

   Величатель (утрачивая свой лирико-эпический тон). Мне тяжело сомневаться в твоих словах, но есть ли на свете такая птица?

   Элесин. Как? Ты хочешь меня убедить, что она никогда не являлась к тебе?

   Величатель (с улыбкой). Загадки Элесина не просто орехи, об которые отгадчики ломают зубы: Элесин высыпает орехи в костер, предоставляя людям вытаскивать их оттуда.

   Элесин. А я уверен, Олохунийо, что птица НЕ-Я наведывалась к тебе. Может, ты прятался от нее на чердак, передав через слуг, что тебя нет дома?

   Элесин начинает короткий, слегка шутовской танец. Появляется барабанщик и подбирает к его танцу ритм барабанной дроби. Танцуя, Элесин приближается к рынку и одновременно рассказывает в стихах о птице НЕ-Я; чтобы ярче изобразить своих героев, он, прирожденный сказитель, то и дело искусно меняет голос, а его жизнерадостная насмешливость окончательно покоряет слушателей. Пока он говорит, появляются еще несколько женщин, и среди них – Ийалоджа.


Кто верит в смерть?
Ее сипатую свирель
Все слышали в последнем хриплом стоне
Подрубленной арабы. И однако —
– Не я! – кричит крестьянин, спешно бросив
Свой урожай
И взявши ноги в руки.


– Не я, – бормочет доблестный охотник, —
Но ведь темнеет, а ночная лампа
Того гляди загаснет в небесах
Из-за нехватки масла. Лучше я
Вернусь домой, а поохочусь утром…
Вот дурень! – проклинает он себя. —
Накаркал, и погасла в небе лампа!.. —
Не знает он теперь, куда податься:
Вперед, чтоб отыскать немного листьев
Для этуту,[4] а может быть, обратно,
По направленью к дому, к очагу,
Где у огня светло и безопасно…
Короче, он стоит, как изваянье,
Уже дней десять все на том же месте.


– Не я, – скулит от страха куртизанка,
Чуть приоткрывши рот – едва ли робо[5]
Туда войдет грошовый. Разодевшись
Для ублаженья Сборщика налогов,
Она шлет вестника к нему: «Скажи, мол,
Меня вдруг одолел недуг, хотя,
Надеюсь, месячный, а не смертельный».


А почему рыдает ученик,
Чуть не разбивший лбом костяшки пальцев
Учителю? Тот гневно возопил:
– О сын ехидны и гнилого праха,
Как смеешь ты цитировать Коран,
Но доверять языческим приметам? —
А сам удрал домой и, проорав:
– Не я! – призвал на помощь амулеты.


А то еще жил-был служитель Ифы[6]
С руками как у резчика: в них сила
И чуткость уживались. Но однажды
Они – я видел сам – дрожали, будто
Беспомощные крылья у цыпленка.
Он бросил на доску для ворожбы
Отполированную временем опеле,[7]
А посетитель, попросивший предсказанья,
Возьми да и спроси его: – Не ты ли
Призвал тот вечер, что сломал арабу?
– Не я! – вскричал он. – Где уж мне? Я даже
И ветра не слыхал; оглох, наверно,
От старости. Прощай. – Он запер дверь,
Заделал протекающую крышу
И не решился Ифу вопрошать
Еще раз в тот же день, хотя… Постойте!..
Ведь воплощенную премудрость Ифы
Взял на себя Осаньин.[8] Я не знал,
Что в небе кружит коршун и что Ифа —
Птенец в гнезде у Матери-наседки.


Да, не забыть бы, кстати, о вечернем
Посланце плодовитой пальмы – он,
Присев за нужным делом у дороги
В священной роще, с ужасом кряхтел:
– Не я! Ведь это гадкий Элегбара[9]
Загнал меня сюда!.. – Нет, вы представьте,
Как он в тоске бормочет заклинанья,
Прося прощенья у небес за то,
Чего не собирался делать;
И если кто-нибудь увидит близ дороги
Бутыль из тыквы с пальмовым вином,
А рядом скрюченного человека,
Вокруг которого клубится
Туман тревожных заклинаний,
Пусть знает, что я спас от страха
Поля, жилье и винаря.

   Величатель. Когда ты был с нами, мы не ведали страха – и дома, у очага, и в поле, и на дороге, и даже в лесу мы не ведали страха.

   Элесин


Нет, страх теперь гнездится и в лесу.
– Не я! – уже рычат в своих берлогах
Лесные звери. И гиена, и виверра
Ворчат «Не я», а крохотная птаха,
Которую застигла Смерть в гнезде,
Хотя она слыхала вещий шепот
Лесной листвы о приближенье Смерти,
Считает, что ее зовут Не-Я.
Не-Я уже давно по миру бродит,
И вот сегодня утром я услышал,
Как этот возглас прозвучал в небесных
Чертогах. Вы подумайте, друзья!
Бессмертные и те обречены
На веки вечные
Страшиться Смерти.

   Ийалоджа


А ты, муж многих, что нам скажешь?

   Элесин


Что ж мне сказать?
Когда лесная птаха,
Зовущая себя Не-Я, пугливо
Присела отдохнуть ко мне на крышу,
Я убедил ее найти себе гнездо
В другом лесу. И, улетев, она
Не будет петь живущим, ибо вы
Прекрасно знаете, кто я.

   Величатель


Утес, где гаснут, словно свечи,
Убийственные стрелы молний.
Бесстрашный пешеход, который
С улыбкою идет навстречу
Смертельно ядовитой кобре.

   Элесин


Я, господин своей судьбы,
Уйду, когда мой час настанет,
По суживающейся тропке,
Отполированной стопами
Моих отцов

   .


   Женщины


Уже? Так скоро?

   Элесин


Лесная буря направляет,
Когда желает и куда
Ей хочется, гигантов леса. Дружба
Зовет нас в путь, когда уходит друг.

   Женщины


Ничто тебя не остановит?

   Элесин


Решительно ничто. А вы не знали?
Я связан воедино с властелином
И все решил заранее. Мой рот
Не скажет, что не хочет пить до дна
Он эту чашу. Я его заставлю.
Мы не всегда пьем сладкое вино,
И я не раз довольствовался малым,
Но неизменно вместе с властелином
Моим и вашим… Впрочем, чаще
Нам подавали бронзовые чаши
С такими сочными кусками мяса,
Что наши зубы хищно тосковали
Хоть по какой-нибудь работе. Мы с владыкой
Делили все, и я еще не ведал,
А он уж видел по моим глазам,
Чего мне хочется, – и тут же все являлось.

   Женщины


Тебе принадлежал весь город, вся страна.

   Элесин


Нам, а не мне. Мой властелин и я —
Мы возвели столь прочный замок дружбы,
Что даже время – все сжирающий термит —
И лютая, все разъедающая зависть,
Как ни пытались, не могли его разрушить.

   Величатель


Так это ты в ненастный день однажды
Увидел из окна, как мимо дома
Хромает бог удачи в грязном,
Промокшем до последней вши рванье,
И пожелал ему счастливой жизни?
Он предсказал, что это пожеланье
Преобразится в счастье для тебя,
И предсказание сбылось. Я знаю,
Ты вскоре обнаружил у дороги
Сосуд из тыквы, полный чести, и, решив,
Что он наполнен пальмовым вином,
До капли осушил его.
Ведь так?

   Элесин


Мы смертны все. Но тот, кто пережил
Честь, уважение и дружбу, хуже трупа.
Седой старик, облизывая жадно
Свою тарелку, должен твердо знать,
Что уваженья младших он лишится,
Жизнь – это честь. И вместе с честью
Мы – даже вживе – расстаемся с жизнью.

   Женщины. Мы знаем, Элесин, ты – воплощение чести.

   Элесин. А ну, довольно! Прекратите!

   Женщины (на мгновение умолкнув). В чем дело? Из-за чего он разгневался? Разве мы сказали ему что-нибудь оскорбительное?

   Элесин. Хватит, я сказал! Мне надоели эти излияния. Я достаточно их наслушался.

   Ийалоджа. Мы, должно быть, взяли неверный тон. (Выступив из толпы женщин немного вперед.) Элесин-оба! Не спеши обвинять нас, мы просим прощения.

   Элесин. Я глубоко оскорблен!

   Ийалоджа. Мы темные люди, Элесин. Прости нас. Прости и просвети, как любящий отец.

   Элесин. И в такой день!..

   Ийалоджа. Не надо гневаться, Элесин. Нам понятно, что, оскорбив тебя, мы оскорбили богов. Хуже того – мы оскорбили небеса. О всеобщий отец, прости нас и просвети!

   Она опускается перед Элесином на колени. Остальные женщины тоже.

   Элесин


Даже подернутый пеленою слез,
Глаз остается зрячим. Стыдитесь!
Даже храбрейший из нас, вознесясь
Мыслями ввысь, опускается на колени.
А вы принялись меня унижать,
Едва заметив мое смиренье!

   Ийалоджа. О конюший короля! Я совсем сбита с толку!

   Величатель. Даже строжайший из отцов смягчается, увидев раскаяние провинившегося ребенка. Когда времени мало, людям не до загадок. Плечи женщин, собравшихся здесь, не вынесут бремени тяжкой вины, если ты не простишь их невольное прегрешение. Просвети их простыми словами, о Элесин, чтобы свет раскаяния воссиял в их душах.

   Элесин


Слова и слова! «Мы поняли, Элесин,
Что ты – воплощение чести». Но разве
Только словами чествуют человека?
Я уже целых полчаса среди вас,
А на мне до сих пор мое старое одеяние!

   Элесин заразительно хохочет, и женщины радостно бросаются к своим киоскам в рыночных торговых рядах, чтобы принести ему роскошные ткани.

   Одна из женщин. Боги милостивы. Чем полней раскаяние, тем верней виновный получает прощение. Наши слова претворились в дела, так пусть твое сердце окончательно нас простит.

   Элесин


Вы, дающие нам и жизнь и блаженство, —
Можете ли вы не быть прощены,
Даже смертельно меня оскорбив?

   Ийалоджа (танцуя вокруг него, поет)


Он простил нас! Он простил нас!
Небеса мрачнеют гневно,
Если уходящий к предкам
Проклинает мир живых.

   Женщины


Поначалу мы боялись,
Что он может ввергнуть мир наш
В бездну

   .


   Ийалоджа


Мы его оденем
В алари – ткань чистой чести,
В саниан[10] – ткань доброй дружбы,
В туфли из змеиной кожи.

   Женщины


Поначалу мы боялись,
Что он может ввергнуть мир наш
В бездну.

   Величатель


Разве уходящий
Должен чтить желанья мира?
Нет, он сам небрежным жестом
Изменяет мир живых.
Женщины
Поначалу мы боялись,
Что он может ввергнуть мир наш
В бездну.

   Величатель


А сосуд из тыквы,
Найденный вблизи дороги,
Ты выбрасывать не должен —
Только речка точно знает, что она таит на дне!

   Элесин теперь великолепно и богато разодет; его кушак из алари – ярко-красного цвета. Вокруг Элесина танцуют женщины. Внезапно его внимание привлекает что-то невидимое зрителю.

   Элесин


Мир, который я знаю, прекрасен.

   Женщины


Мы знаем, что ты и оставишь его таким!

   Элесин


Мир, который я знаю, прекрасен
И медоносен, как щедрый улей, —
Даже в мечтах, в сновиденьях богов
Едва ли встречается большее изобилие.

   Женщины


Мы знаем – ты сохранишь изобилие мира!

   Элесин


Для этого я появился на свет.
Пчельник и муравейник не путешествуют. Мы
Не видим огромное чрево земли —
Как дитя не видит беременную им мать, —
Но кто не знает, что она его родила?…
Нас единит бесконечная пуповина
Друг с другом и нашим всеобщим началом,
Так что, если я заплутаюсь в дороге,
Пуповина – моя путеводная нить —
Снова укажет мне верный путь.

   Женщины


Поэтому ты и держишь в руках наш мир!

   Прелестная юная девушка, привлекшая внимание Элесина еще до того, как ее увидели зрители, подходит к рынку той же дорогой, по которой шел Элесин.


   Элесин


Не держу, а ласково обнимаю. Меня
Радует стародавний обряд расставанья,
Введенный нашими праотцами… Если
Мы еще не расстались навеки, если
Вы не бесплотные призраки, если
Я еще не отправился к предкам, если
Этого не случилось, пока я спал…
Скажите, я все еще с вами, на рынке,
Который я знаю с юности, или
Меня обманывают глаза и чувства?

   Величатель. Элесин-оба, о чем ты спрашиваешь? Почему твой взгляд застыл и остекленел, как у крысы, увидевшей дух отца, отраженный в холодных глазах змеи? Ты стоишь меж нами, на той самой земле, по которой в младенчестве учился ходить. И говорю с тобой я, Олохун-ийо, а вовсе не мой отец в небесах.


   Элесин


Не может быть. Ведь я всю жизнь
Ни в чем не получал отказа.
Да, я, конюший короля,
Ел все, что мне хотелось, и ласкал
Кого хотел. Мой высший титул
Давал мне право и возможность
Преображать мои желанья в наслажденье,
И если б кто-нибудь решил
Упрятать женщину красивую в дупло
Тысячелетнего ироко,[11]
Мое чутье на красоту
Остановило бы меня
У этого припрятанного клада,
Случись мне оказаться в том лесу.

   Величатель. Никто не оспаривает твоей славы, о Элесин. Твоя воистину змеиная мудрость и умение проникать в чуть заметные щели приводили к тому, что даже мужья, которых ты обманывал, восхищались тобой. А застигнутый с сестрою твоей же невесты, ты без малейшего смущения объяснял, что просто по-родственному обнял свояченицу. Ты – охотник, убивающий дичь из любого положения любым оружием. Воин, который никогда не хнычет: как же я буду сражаться голый? – храбрец и в голом, и в разодетом виде. Оке,[12] прячущийся в густой чащобе, – твоя жертва бывает мгновенно побеждена еще до того, как ты на нее напал. Мудрец, который в ответ на слова: «Жеребец не ест траву под собой», говорит: «Но он любит на ней лежать».

   Женщины. Воистину так! Воистину так!

   Величатель. Однако и это еще не все. Вы видели гусениц, поедающих листья, и жучков, питающихся плодами колы? Гусеницам листья и стол, и дом, а кола жучку и панцирь, и пища. Так трудно ли догадаться, что делает Элесин, когда добирается до женской постели, прикинувшись любящим женщин клопом?

   Элесин


Довольно! Хватит! Вы превосходно знаете,
Как мне жилось. Но если вы говорите,
Что я еще здесь, на той самой земле,
Которая породила все наши песни,
То кто та богиня, чьи зубы напоминают
Жемчужины на дне священной реки?
Кто она, Ийалоджа? Я увидел ее, когда
Она подходила к твоему киоску.
Вроде бы я знаю всех твоих дочерей,
Но тут даже Огун,[13] возделывая поле
Или выковывая золотую подкову,
Не смог бы создать – вырастить или выковать —
Такие воистину совершенные формы.
Ее одеяние не смогло от меня укрыть
Такую нежно-волнующую фигуру,
По сравнению с которой океанские волны
И степные холмы – неприглядные скалы.
Ее глаза – как…

   Ийалоджа


Элесин-оба!..

   Элесин


Так где, вы сказали, я нахожусь?

   Ийалоджа


Среди живых.

   Элесин


А эта звезда,
Ослепительно осветившая столь знакомый
Мне рынок, —
Кто она?

   Ийалоджа


Невеста, завтрашняя жена…

   Элесин (раздраженно)


Зачем ты мне это говоришь, Ийалоджа?

   Ийалоджа молчит. Женщины неловко переминаются с ноги на ногу.

   Ийалоджа. Не затем, чтоб тебя оскорбить, поверь. Сегодня твой день, и весь мир – твой. Но любой уходящий – и особенно навеки – должен подумать, как о нем вспомнят.

   Элесин


Кто ж не желает, чтоб о нем вспоминали?
Память – прореха в кольчуге Смерти,
Гибельная для ее всевластия. Мне
Хочется, чтобы люди вспоминали меня
С благодарностью. Путник, отбывающий навсегда,
Должен уходить налегке, не забыв
Оставить людям
То, что им нужно.

   Женщины (с облегчением)


О Элесин-оба! Ты воплощенная честь!

   Элесин


А тогда почему вы не чествуете меня?
Почему не одариваете ложем чести?

   Ийалоджа. Все лучшее принадлежит сегодня тебе. Но мы тебя знаем как человека чести. Ты не из тех, кто вылизывает тарелку, забывая оставить хоть немного детям. Разве ты сам нам об этом не говорил? Я верю, тебе не захочется разрушить счастье других ради минутного удовольствия.

   Элесин


Кто говорит об удовольствии, Ийалоджа?
Удовольствия приедаются. Наши поступки
Должны быть осмысленны. Вспомни! —
У подорожника
Родительский стебель засыхает и отмирает,
Лишь дав начало новым побегам.
Я просто хочу уподобиться подорожнику.

   Женщины. Объясни нам, о чем он говорит, Ийалоджа. Его язык, как у наших предков, слишком глубок и сложен для понимания.

   Ийалоджа


Я не решаюсь понять тебя, Элесин.

   Элесин


Вы, провожающие в последний путь
Человека, который решился на переход,
Должны решиться уважить его
Последнее желание – тем более, что оно
Затмевает мне разум. Отдайте мне должное —
Честь и почет. Я стою у порога,
За которым нет желаний и сожалений.
Я хочу уйти за порог налегке,
Оставив семя в чудесной почве,
Выбранной мною
При уходе
Во тьму.

   Ийалоджа (обернувшись к женщинам)


Голос, который мы с вами слышим,
Уже озвучился могуществом предков,
Я не могу ему отказать.

   Первая женщина


Но как, Ийалоджа…

   Ийалоджа


Нам не дано выбирать.

   Вторая женщина


Она же невеста твоего сына! Скажи ему…

   Ийалоджа. Желание моего сына – мое желание. Я просила ее родителей согласиться на этот брак… но утраты юных восполнит жизнь. А кто восполнит горечь утраты тому, кто стоит у последнего перехода и вправе надеяться, что для него этот день будет отмечен сладостными дарами? Вы говорите – скажи ему, Ийалоджа. Вам хочется, чтобы я обременила его рассудок памятью о несбывшейся перед уходом надежде? Вы просите его – предстателя за всех нас – не оставить наш мир на произвол злых сил и хотите, чтоб я отказала ему, омрачив его дух кощунством неблагодарности?

   Третья женщина


Не каждый отважится заслужить проклятие
Тяжело оскорбленного в своих чувствах мужа!

   Ийалоджа


Проклятие уходящего гораздо страшней.
Голос человека, подступившего к переходу,
Звучит повелительней, чем голос крови,
И не услышать его – смертельное святотатство.

   Элесин


Что говорят мои матери? Неужели
Они омрачат мой уход в неизвестность?

   Ийалоджа. Сама земля требует удовлетворить его последнюю просьбу. Подорожник не должен отмереть всуе. Так пусть же семя, ненужное путнику, укоренится в земле, которую он покинет. Твой дом, о Элесин, звенит, как колокол, голосами твоих неисчислимых детей – да оставишь ты семя в плодоносном лоне, щедро дарующем человеку жизнь, да не пропадут твои последние силы, но вспашут ту почву, из которой ты вышел.

   Величатель


О Ийалоджа, мать многих детей
На великом рынке земного мира,
Как преобразила тебя твоя мудрость!

   Ийалоджа (широко и умиротворенно улыбаясь). Элесин, я уверена, что здесь, на рынке, стоя вплотную к блаженству бессмертных, ты обернешься и с последним вздохом окинешь благодарным взглядом ту плоть, которая даровала тебе блаженство смертных – мгновенное, но, быть может, равное вечности. Твой взгляд никогда не знал пресыщения. И твой последний выбор великолепен. (Женщинам.) Передайте невесте благословенную весть – желание уходящего – и подготовьте ее.

   Несколько женщин отправляются выполнять поручение Ийалоджи.

   Элесин. А сначала твой взор был сумрачен.

   Ийалоджа. Но недолго. Тот, кто стоит у ворот перехода, вправе ждать особой заботливости. И подумай – мой ум трепещет при этой мысли, – какой результат принесет ваш союз! Это будет житель нашего мира не от нашего мира. Небывалый ребенок! Будущий наследник бывшего времени. Неведомая юдоль еще не рожденных в союзе с вневременным бытием праотцев обернется дивным детищем перехода, отвергающим безвозвратное развоплощение человека… Элесин!

   Элесин. Да?

   Ийалоджа. Ты слышал, что я сказала?

   Элесин. Слышал.

   Ийалоджа. Живым надо есть и пить. Когда ты окажешься в безвременье перехода, сделай так, чтобы пища в их ртах не стала пометом всеядных свиней, а роса, когда им забрезжит рассвет, не обернулась жгучим прахом золы.

   Элесин. Это недостойные тебя мысли, Ийалоджа.

   Ийалоджа. Есть орехи авусы нетрудно – гораздо трудней утолить потом жажду.

   Элесин


Если горечь пресыщенности мучает человека,
Соленый источник покажется ему сладким.

   Ийалоджа. Никто не знает, брошен ли муравейник, или муравьи погрузились в спячку, ибо, когда они покидают свое жилище, оно остается таким же, как было; ласточка не проклевывает дыры в гнезде, когда ей приходит пора улетать. Когда человек прощается с жизнью, на земле по-прежнему остаются люди, и крыши должны защищать их от ливней, а стены – от холодного ветра зимой.

   Элесин. Я отвергаю твои упреки.

   Ийалоджа. Тебе захотелось уйти налегке, и сегодня твои желания священны. Но тот, кто засеял чужое поле, рискует пожать лишь хлопоты и проклятия.

   Элесин. Увы, тебе не понять меня, Ийалоджа.

   Ийалоджа. Я и не претендую на понимание, Элесин. Пора подготовить твой брачный чертог и саван, в который завернут тебя поутру.

   Элесин (злобно). Мстительность не украшает женщину, Ийалоджа! (Обуздав себя.) Это воистину великая честь – саван, вытканный твоими руками. Однако пообещай, что именно невеста обмоет мое тело и закроет мне веки, присыпав их горстью нашей земли.

   Ийалоджа. Готовься, Элесин, я ухожу.

   Она встает, и в это мгновение показываются женщины с невестой. Лицо Элесина озаряется нетерпеливой радостью. К нему возвращается его обычная самоуверенность, и, весело встряхивая длинными рукавами агбады, он идет навстречу женщинам. Невеста встает перед Ийалоджей на колени, и сцена погружается в темноту.

II

   Коттедж регионального инспектора. Впереди, на авансцене, открытая веранда; чуть в глубине – распахнутые окна гостиной; слышны звуки танго, и в одном из окон виден патефон. По гостиной, то появляясь в проемах широких окон, то исчезая за стеной, кружится под музыку танцующая пара – это региональный инспектор Саймон Пилкингс и его жена Джейн; на обоих – это сразу бросается в глаза – маскарадные костюмы. Минуту или две они танцуют в одиночестве, но вскоре на веранду поднимается абориген-полицейский из корпуса Национальной полиции; он заглядывает в окно гостиной и ошеломленно замирает. На лице у него явственно проступает ужас. Как бы не веря себе, он слепо подается вперед, опрокидывает цветочный горшок. Шум привлекает внимание танцующих. Они останавливаются.

   Пилкингс. Похоже, кто-то пришел.

   Джейн. Подожди, милый, я сниму пластинку.

   Пилкингс (приближаясь к двери, ведущей на веранду). Я слышал, как что-то грохнулось.

   Полицейский пугливо пятится, нижняя челюсть у него безвольно повисла.

   А, это ты, Амуса? Мог бы просто постучать, вместо того чтобы крушить цветочные горшки.

   Амуса (мучительно заикаясь и указывая трясущимся пальцем на одеяние Пилкингса). М-м-миста Пилкин!.. М-м-миста Пилкин!..

   Пилкингс. В чем дело, Амуса?

   Джейн (появляясь на пороге веранды). Кто там, милый? Ах, Амуса…

   Пилкингс. Да, это Амуса. Только он явно не в себе.

   Амуса (его взгляд прикован теперь к миссис Пилкингс). И вы… в-вы тоже, г-госпожа?…

   Пилкингс. Да что с тобой, парень? Какого черта?

   Джейн. Его ошарашил твой костюм. Наш маскарадный наряд.

   Пилкингс. Фу ты, дьявольщина, я же совсем забыл!

   Он сдвигает вверх маску, открывая лицо. Его жена делает то же самое.

   Джейн. В нем потрясена впечатлительная душа язычника, да поможет ему Господь.

   Пилкингс. Глупости, дорогая, он мусульманин. Успокойся, Амуса, неужели на тебя действует вся эта чепуха? Мне всегда казалось, что ты правоверный мусульманин.

   Амуса. Миста Пилкин, ради аллаха, сэр, вам нельзя в этой одежде, она из царства мертвых, а не для живых!

   Пилкингс. Эх, Амуса, Амуса, ну какой же ты мусульманин? А я-то распинался недавно в клубе: Амуса, говорю, он, слава Богу, не верит всем этим мумбам-юмбам. И вот те на!

   Амуса. Миста Пилкин, ради аллаха, сэр, снимите ее! Она не может служить живому смертному, как вы, это нехорошо!

   Пилкингс. А я вот ее надел, и мне хорошо. Больше того, Амуса, мы заключили пари, что получим с Джейн на маскараде первый приз. Давай-ка, парень, возьми себя в руки и скажи наконец, зачем ты пришел.

   Амуса. Я не могу докладывать вам про это дело, сэр, когда вы в такой одежде. Мне… я не пригоден, сэр.

   Пилкингс. Что за дурацкое представление, Амуса?

   Джейн. Он вовсе не представляется, Саймон. Ты, пожалуйста, поделикатнее с ним.

   Пилкингс. Поделикатнее, чтоб его… Послушай, Амуса, тебе не кажется, что твоя милая шутка немного затянулась? Приди в себя, Амуса! Ты же офицер королевской полиции! Я приказываю тебе немедленно доложить мне по всей форме, зачем ты пришел, – а иначе тебя ждет дисциплинарное взыскание.

   Амуса. Так это же дело о смерти, сэр! Я не могу говорить о смерти человеку в одеянии смерти! Кто решится говорить о правительстве человеку в униформе полиции? Ради аллаха, сэр, давайте я сейчас уйду, а потом вернусь…

   Пилкингс (рявкает). А ну прекратить!

   Амуса вскидывает взгляд к потолку и умолкает.

   Джейн. Ох, Амуса, ну можно ли бояться одежды? Ты же прекрасно знаешь, что ее конфисковали у эгунгунцев, которые учиняли в городе беспорядки. Ты ведь сам участвовал в аресте главных служителей этого культа – и если их джу-джу не покарали тебя тогда, разве они способны отомстить тебе сейчас? А ты вон даже смотреть на нас боишься!

   Амуса (по-прежнему глядя в потолок). Госпожа, я арестовал зачинщиков беспорядка, но эгунгун не прогневил. Нет-нет, госпожа, эгунгун, он на меня гневаться не захочет, я его не трогал. От меня ему оскорблений не было. Зачинщиков я арестовал, но эгунгун не оскорбил.

   Пилкингс. Это безнадежно, Джейн. Мы только потеряем время и опоздаем на бал. Когда они вот так упрутся, их не переупрямишь. Им все наши слова – что об стенку горох. Запиши свой рапорт, Амуса, – или с чем ты ко мне явился? – в этот блокнот и катись. Собирайся, Джейн, а то мы, не дай Бог, еще сильней уязвим его впечатлительную языческую душу.

   Амуса дожидается их ухода во внутренние комнаты, потом склоняется над блокнотом и что-то старательно пишет. Барабанный бой, доносящийся из города, становится громче. Амуса прислушивается, потом делает движение, словно собираясь позвать Пилкингса, но не зовет. Дописывает свой рапорт и уходит. Вскоре на веранде опять появляется Пилкингс; он берет блокнот и читает.

   Пилкингс. Джейн!

   Джейн (из спальни). Минуточку, милый, я уже почти готова.

   Пилкингс. Да я не о том, а ты вот лучше послушай!

   Джейн. Так о чем ты, милый?

   Пилкингс. О рапорте Амусы. Слушай. «Имею честь доложить, что, согласно моим сведениям, влиятельный вождь по фамилии Элесин-оба собирается учинить смерть сегодня вечером на основании местного обычая. Вследствие вышеизложенного покушения на уголовное преступление жду дальнейших приказаний в полицейском участке. Сержант Амуса».

   Пока Пилкингс читает, Джейн выходит на веранду.

   Джейн. Я не ослышалась? У него сказано «учинить смерть»?

   Пилкингс. Он наверняка имеет в виду убийство.

   Джейн. Ритуальное убийство?

   Пилкингс. По-видимому, так. Вот ведь жизнь – тебе кажется, что ты уже напрочь искоренил все их варварские штучки, а они непременно проявятся где-нибудь снова.

   Джейн. Значит, мы не сможем пойти сегодня на бал?

   Пилкингс. Бог даст, сможем. Я прикажу его арестовать. Его и всех, кто хоть как-то замешан в этом деле. А впрочем, тут, скорей всего, и дела-то никакого нет. Просто слухи.

   Джейн. Ты уверен? Ведь, по твоим словам, Амуса никогда не приносит ложных слухов.

   Пилкингс. Оно, конечно, так. Да только откуда мы знаем, чем его напугали именно сегодня? Ты же видела, как он себя вел.

   Джейн (рассмеявшись). Однако согласись, что в его поведении была своеобразная логика. (Понизив голос.) «Я не могу говорить о смерти человеку в одеянии смерти». (Посмеиваясь.) А ты не можешь появиться в полицейском участке, когда на тебе такой наряд.

   Пилкингс. Я пошлю туда Джозефа с моими инструкциями. Вот ведь незадача, черт бы их всех побрал!

   Джейн. А тебе не кажется, что ты должен сам поговорить с этим человеком, Саймон?

   Пилкингс. Так ты, значит, не хочешь идти на бал?

   Джейн. Ну зачем же так нервничать, милый? Мне просто хочется, чтоб ты поступил разумно. Разве справедливо посадить человека под арест – причем не просто человека, а уважаемого вождя – на основании… как это у вас говорится?… ага, вот: на основании неподтвержденных данных сержанта полиции?

   Пилкингс. Ну, это-то мы сейчас уладим. Джозеф!

   Джозеф (из внутренних комнат). Да, хозяин?

   Пилкингс. Ты, безусловно, права, я действительно разнервничался. Возможно, из-за этих дьявольских барабанов. Слышишь – стучат, проклятые, и стучат.

   Джейн. Да-да, я и то уж думала, когда ж ты обратишь на них внимание. Тебе кажется, что они как-то связаны с этим делом?

   Пилкингс. Откуда я знаю? У них неизменно находится объяснение, когда им взбредает в голову учинить шум и гам. (Раздумчиво.) И все же…

   Джейн. Что «все же», милый?

   Пилкингс. Сегодня их барабаны звучат как-то необычно. Я никогда здесь раньше не слышал такого барабанного боя. Он вызывает у меня странную тревогу.

   Джейн. А разве не вся их дикая барабанная трескотня звучит одинаково?

   Пилкингс. Перестань ехидничать, Джейн. Может, именно сегодня нам будет не до шуток.

   Джейн. Прости, милый.

   Встает и, обняв его за шею, целует. Вошедший было слуга поспешно отступает за порог и стучит в дверь.

   Пилкингс (чуть раздраженно). Входи, Джозеф, не валяй дурака. И где это ты, интересно, набрался таких носорожьих понятий о тактичности? Да входи же, тебе говорят!

   Джозеф. Что прикажете, сэр?

   Пилкингс. Скажи, Джозеф, ты христианин или нет?

   Джозеф. Христианин, сэр.

   Пилкингс. И мой наряд тебя не тревожит?

   Джозеф. Нет, сэр, он лишен магической силы.

   Пилкингс. Слава Богу, нашелся хоть один здравомыслящий человек! А теперь скажи, Джозеф, – скажи честно, как подобает истинному христианину, – что должно случиться сегодня вечером в городе?

   Джозеф. Сегодня вечером, сэр? Вы говорите про вождя, который собирается себя убить?

   Пилкингс. Что-что?

   Джейн. Как это так – себя убить?

   Пилкингс. Ты хочешь сказать, что в городе произойдет убийство?

   Джозеф. Нет, хозяин. Никто никого не собирается убивать. Просто этот вождь сегодня умрет.

   Пилкингс. Да почему, Джозеф?

   Джозеф. Таков уж здешний обычай и закон. В прошлом месяце умер король. Сегодня его будут хоронить. Но до похорон Элесин должен умереть, чтобы сопровождать его на небеса.

   Пилкингс. Ох и надоели же мне вечные хлопоты с этим вождем!

   Джозеф. Он конюший короля.

   Пилкингс (уныло). Я знаю.

   Джейн. Саймон, в чем дело?

   Пилкингс. Ну разумеется, кто же, кроме него!

   Джейн. О ком ты говоришь?

   Пилкингс. Неужели забыла? Это тот самый вождь, с которым у меня была стычка три или четыре года назад. Я помог его сыну уехать в Англию, чтобы он поступил там в медицинский колледж. А его отец лез из кожи вон, чтобы мне помешать.

   Джейн. Да-да, теперь я припоминаю. Это был очень чувствительный юноша. Как же его звали?

   Пилкингс. Олунде. Я, кстати, так и не ответил на его последнее письмо. А этот старый язычник хотел удержать своего сына возле себя ради выполнения каких-то их традиционно-семейных обычаев. Мне, признаться, было невдомек, о чем он хлопочет. Я, можно сказать, вызволил его сына из-под строгого домашнего ареста и тайком переправил на корабль. Очень смышленый паренек, на редкость смышленый.

   Джейн. А мне он казался чересчур чувствительным – вроде тех юношей, которые жуют поэтическую жвачку из розовых лепестков где-нибудь в мансардах лондонского Блумсбери.

   Пилкингс. Я уверен – из него получится превосходный врач. Он твердо решил этого добиться. И пока ему нужна моя помощь, он может на нее рассчитывать.

   Джейн (помолчав). Послушай, Саймон…

   Пилкингс. Да?

   Джейн. Он ведь старший сын, верно?

   Пилкингс. Вот уж не знаю. Да и как их всех распознаешь у этого старого козла?

   Джейн. А ты знаешь, Джозеф?

   Джозеф. Конечно, мэм. Он старший сын. Поэтому-то Элесин и клял хозяина на все корки.

   Джейн (со смешком). В самом деле, Саймон? Он действительно клял тебя на все корки?

   Пилкингс. По его проклятиям мне бы уже давно пора отправиться к праотцам.

   Джозеф. Не беспокойтесь, мэм, ведь хозяин – белый человек. И хороший христианин. Джу-джу черного человека не могут ему повредить.

   Джейн. Значит, раз он старший сын, его ждала судьба Элесина при новом короле? Это ведь семейная традиция, правильно, Джозеф?

   Джозеф. Да, мэм. И если б Элесин умер до смерти короля, его сыну выпала бы доля отца.

   Джейн. Теперь мне понятно, почему этот вождь так яростно противился отъезду мальчика в Лондон.

   Пилкингс. И это лишний раз убеждает меня, что я правильно поступил.

   Джейн. Интересно, сам-то он знал?

   Пилкингс. Кто – сам? Ты про Олунде?

   Джейн. Да, про него. Вот, наверно, почему он так стремился уехать. Я тоже на его месте постаралась бы удрать – чтоб не угодить в капкан этого кошмарного обычая.

   Пилкингс (как бы размышляя вслух). Н-нет, мне кажется, он не знал. Или по крайней мере не показывал виду. Про него было трудно сказать что-нибудь наверняка. Он, видишь ли, в отличие от большинства своих сородичей был очень скрытный. И почти никогда не раскрывался, даже передо мной.

   Джейн. А разве все они тут не скрытные?

   Пилкингс. Аборигены-то? Бог с тобой, дорогая! Ты еще и моргнуть не успеешь, а они уже выболтают тебе все свои семейные тайны. Да вот на днях…

   Джейн. Но послушай, Саймон, разве они открывают нам что-нибудь по-настоящему для них важное? Что-нибудь сокровенное из своей жизни? Вот, к примеру, этот их обычай – ведь мы даже не подозревали, что он еще существует.

   Пилкингс. Д-да, тут ты, пожалуй, права. Скользкие, хитрые ублюдки…

   Джозеф (угрюмо). Я могу идти, хозяин? Мне нужно убраться в кухне.

   Пилкингс. Иди, Джозеф, иди. И забудь, что я тебя звал.

   Джозеф уходит.

   Джейн. Саймон, ты должен поосторожней выбирать выражения. Для них здесь, понимаешь ли, «ублюдок» не пустое бранное слово.

   Пилкингс. С каких это пор ты стала этнографом, хотел бы я знать?

   Джейн. У меня нет претензий на какие-нибудь серьезные знания, Саймон. Я просто слышу иногда, как ругаются слуги. Вот почему мне стало известно, что это слово считается у них тяжким оскорблением, а не пустопорожней бранью.

   Пилкингс. И действительно – в их пластичных, мягко говоря, семьях не может быть внебрачных детей. Называй свальное сожительство семьей – и никаких тебе ублюдков.

   Джейн (пожав плечами). Считай, если хочешь, так.

   Неловкое молчание. Отдаленный барабанный бой становится все громче. Внезапно Джейн обеспокоен но вскакивает.

   Послушай, Саймон, ты и правда думаешь, что их барабанная свистопляска связана с этим ритуалом?

   Пилкингс. А давай-ка расспросим нашего христианнейшего умника. Джозеф! Можно тебя на минутку, Джозеф?

   Дверь открывается, и снова входит Джозеф.

   С чего это они весь вечер барабанят?

   Джозеф. Я не знаю, хозяин.

   Пилкингс. Как так не знаешь? Тебя же окрестили всего два года назад. Только не уверяй меня, что вся эта чушь со святой водой вытравила из твоей головы родовую память.

   Джозеф (гневно, потрясенный). Хозяин!

   Джейн. Ну вот, опять.

   Пилкингс. Что – опять?

   Джейн. Ладно, неважно. Скажи мне, пожалуйста, Джозеф, связан этот барабанный бой с чьей-нибудь смертью или убийством?

   Джозеф. Я же сказал, мэм, – не знаю. Он возвещает и смерть почитаемого вождя, и его свадьбу. Вот почему я не могу ответить на ваш вопрос.

   Пилкингс. Ну хорошо, ступай на кухню, незаменимый помощник.

   Джозеф. Слушаюсь, хозяин. (Уходит.)

   Джейн. Саймон…

   Пилкингс. Я знаю, что я Саймон. Только нет у меня сейчас настроения выслушивать твои проповеди.

   Джейн. От моих проповедей ты, конечно, можешь отмахиваться, но у тебя нет права обесценивать проповеди миссионеров, которые трудились тут раньше. Когда они обращали здешних людей, те чистосердечно, без всяких сомнений принимали христианство. И, говоря при нашем Джозефе, что крещение святой водой – чушь, ты оскорбляешь его так же глубоко, как оскорбляет католика поношение Девы Марии. Завтра он заявит нам об уходе, вот помяни мое слово.

   Пилкингс. Ну а теперь уж ты несешь явную чушь. (Орет.) Ну а если это всего лишь свадьба? Ты представляешь себе, каким я окажусь идиотом, если начну приставать к уважаемому вождю, когда у него медовый месяц?! (Снова начинает злобно мерить шагами веранду, но вскоре останавливается.) Ну откуда мне знать, чем тут занимаются вожди в медовый месяц? (Берет блокнот и торопливо что-то пишет.) Джозеф! Джозеф! Джозеф!!!

   Джозеф появляется, сумрачный и молчаливый, только после третьего окрика.

   Ты что – не слышал, как я тебя зову? Тебе что – трудно отозваться?

   Джозеф. Я не слышал, хозяин.

   Пилкингс. Не слышал? А почему ж тогда явился?

   Джозеф (упрямо). Я не слышал, хозяин.

   Пилкингс (с трудом сдерживаясь). Ладно, мы поговорим об этом завтра утром. А сейчас передай мою записку сержанту Амусе – только непременно ему самому! Он в полицейском участке. Садись на велосипед и жми туда что есть духу. Я жду тебя обратно через двадцать минут. Ты меня понял? Через двадцать минут!

   Джозеф. Понял, хозяин.

   Пилкингс. И послушай, Джозеф…

   Джозеф. Да, хозяин?

   Пилкингс (цедит сквозь стиснутые зубы). Забудь мои слова про святую воду. Крещение святой водой вовсе не чушь. Это я спорол чушь.

   Джозеф. Понятно, хозяин. (Уходит.)

   Джейн (выглядывая из-за двери). Он откликнулся?

   Пилкингс. Кто?

   Джейн. Джозеф. Ты ведь его звал?

   Пилкингс. В конце концов откликнулся.

   Джейн. Чушь? Да я на что угодно готова с тобой поспорить, что к завтрашнему утру мы лишимся слуги! Ты видел его лицо?

   Пилкингс. Меня гораздо больше беспокоит, лишимся ли мы к завтрашнему утру одного из их вождей. Господи Иисусе! Ты только послушай эти чертовы барабаны! (Шагает из угла в угол по веранде, явно не зная, как поступить.)

   Джейн (встав со стула, на котором она сидела во время их разговора). Я пойду переоденусь и приготовлю ужин.

   Пилкингс. Это еще зачем?

   Джейн. Затем, что нам не удастся пойти сегодня на бал.

   Пилкингс. Вздор! Это будет первый приятный вечер в Европейском клубе за целый год, и пусть меня повесят, если мы его пропустим. Да и бал сегодня намечается совсем особый. Такое происходит отнюдь не каждый день!

   Джейн. Ты ведь и сам понимаешь, Саймон, что смерть вождя необходимо предотвратить. А поскольку предотвратить ее под силу только тебе, ты и должен это сделать.

   Пилкингс. Ничего я никому не должен! Пусть хоть все здешние вожди бросаются в пропасть или травятся из-за какого-нибудь своего варварского обычая, я и пальцем не шевельну. Вот если б намечалось ритуальное убийство, тут мне по долгу службы пришлось бы вмешаться. Да и не могу я уследить за всеми потенциальными самоубийцами нашей провинции. Что же до этого вождя, то он меня очень порадует, если избавит мир от своего присутствия.

   Джейн (рассмеявшись). Ты думаешь, я не знаю тебя, Саймон? Думаешь, не понимаю, что ты обязательно это уладишь – когда вдоволь наворчишься? А чем ты так расстроен? Что у вас тут произошло?

   Пилкингс. Да ничего особенного. Просто я перед ним извинился. Сказал, что святая вода вовсе не чушь.

   Джейн. В самом деле? И как он это воспринял?

   Пилкингс. А мне-то какое дело, гори он адским огнем! Я, видишь ли, вдруг представил себе нашего преподобнейшего Макферлейна, который строчит очередное письмо губернатору о моих кощунственных высказываниях при его прихожанах.

   Джейн. О, я думаю, он давно махнул на тебя рукой.

   Пилкингс. Сомневаюсь, дорогая. И кроме того, я хотел быть уверенным, что Джозеф не «потеряет» мою записку по дороге в участок. Этот христианствующий остолоп вполне способен покарать меня таким образом за мое богохульство.

   Джейн. Если ты уже отбрюзжался, пойдем, я тебя покормлю.

   Пилкингс. Не выдумывай, дорогая. Мы пойдем на бал.

   Джейн. Саймон…

   Пилкингс. Успокойся и надевай свой маскарадный костюм. Я послал Амусе приказ взять этого человека под стражу.

   Джейн. Да ведь никакой стражи в нашем полицейском участке нет! Друзья или приспешники мигом его освободят.

   Пилкингс. Вот и видно, что я гораздо предусмотрительней тебя. Амусе приказано привести вождя сюда. Мой кабинет надежней полицейского участка, и арестованный просидит у нас, под охраной Амусы, до нашего возвращения. Никто из его приспешников не посмеет вломиться в мой дом.

   Джейн. Прекрасная мысль! Я сейчас переоденусь.

   Пилкингс. Послушай…

   Джейн. Да, милый?

   Пилкингс. У меня есть для тебя сюрприз. Я было хотел, чтоб ты узнала об этом прямо на бале, но…

   Джейн. О чем ты, милый?

   Пилкингс. Наследный принц, как тебе известно, решил посетить наши колонии. Его корабль ошвартовался в столичном порту только сегодня, но он уже прибыл сюда, к нам, и его принял у себя в Резиденции наместник губернатора. Так что он почтит своим присутствием сегодняшний бал.

   Джейн. Не может быть!

   Пилкингс. Может, дорогая. Его попросили вручить призы, и он согласился. По-моему, лучшего председателя Клуба, чем старина Энглтон, у нас еще не было. На диво проворный малый!

   Джейн. Потрясающе!

   Пилкингс. Все другие провинции сойдут с ума от зависти.

   Джейн. Интересно, в каком костюме он придет.

   Пилкингс. Едва ли ему удастся найти что-нибудь оригинальней рыцарского облачения с гербом на груди. Так или эдак, а наши костюмы наверняка окажутся занятней.

   Джейн. Значит, нам повезло вдвойне. Если мы получим первый приз. Мне ведь к тому же не придется заботиться о перчатках. Они предусмотрены в наших нарядах.

   Пилкингс (рассмеявшись). Эх, мне бы твои женские заботы, дорогая! Однако переодевайся, и пойдем.

   Джейн (срывается с места). Я мигом! (Внезапно приостановившись.) Теперь понятно, из-за чего ты так взбудоражен. Мне было очень странно, почему это тебе вдруг изменила твоя обычная находчивость… а дело, оказывается, вот в чем.

   Пилкингс (заметно повеселев). Умолкни, женщина, и поторопись.

   Джейн. Слушаюсь, господин!

   Пилкингс начинает насвистывать мелодию танго, под которое они недавно танцевали, и даже делает несколько па. Свет постепенно меркнет.

III

   Внезапно возникший и стремительно усиливающийся гул взволнованных женских голосов. Сцена освещается, и зрители видят задрапированный дорогой материей киоск для продажи тканей. Ведущий к нему проход и ступени перед дверью выложены бархатом. На сцене появляются женщины, неохотно отступающие к этому киоску перед сержантом Амусой и двумя констеблями; констебли обеими руками держат за концы свои полицейские дубинки, оттесняя ими женщин к застеленному бархатом проходу. Однако там, где начинается выложенная бархатом дорожка, женщины сбиваются в плотную группу и больше не отступают. Они язвительно ругают всех трех полицейских, причем каждая произносит лишь две или три реплики.

   Амуса. Я последний раз вам говорю – освободите дорогу! Мы при исполнении долга.

   Первая женщина. При исполнении, евнух, прислуживающий белым? Истинный долг выполняется там, куда ты рвешься, бесполое отродье, но тебе этот долг понять не дано.

   Вторая женщина (цепко ухватившись за дубинку констебля). Этим ты нас не обманешь, холуй! Нас испугает лишь длинный… нож, которого у тебя ни за что не найдешь, сколько ты нам про него ни толкуй!

   Она резко нагибается, словно бы для того, чтобы заглянуть под брючину мешковато сидящих на полицейском форменных шорт. Ошалевший полицейский машинально сжимает колени. Женщины оглушительно хохочут.

   Третья женщина. Неужели там у него ничегошеньки нет?

   Вторая женщина. Да висит кое-что. Ты видела колокольчик, которым белые зовут своих слуг?…

   Амуса (с трудом сохраняя чувство собственного достоинства). Надеюсь, вы знаете, что совать палки в колеса машины общественного порядка строго воспрещается? Я приказываю вам очистить дорогу!

   Первая женщина. А ты ее прокладывал, эту дорогу?

   Четвертая женщина. Ведь ты полицейский, я правильно понимаю? Так тебе надо знать, как именуется на суде насильственное вторжение в чужие владения. Или (указывая на застеленные бархатом ступени к входу в киоск) ты думаешь, что такая дорога проложена для выродка вроде тебя?

   Вторая женщина. А ну катись к своему белому господину и скажи, что мы ждем здесь его самого.

   Амуса. Если я уйду, то приду обратно с подкреплением. С вооруженным подкреплением, учтите!

   Третья женщина. Ага, теперь-то мне стало понятно. Белые отрезают их мужское вооружение, чтоб они могли натянуть свои шорты.

   Пятая женщина. Ну и нахал! Он явился сюда, чтобы показать нам, женщинам, свою силу, а мужское оружие прихватить позабыл.

   Амуса (рычит, перекрывая женский хохот). Я последний раз вам приказываю – немедленно очистите дорогу!

   Четвертая женщина. Дорогу куда?

   Амуса. Туда, к киоску. Я знаю, он там.

   Пятая женщина. Про кого ты толкуешь?

   Амуса. Про вождя, который называет себя Элесин-оба.

   Шестая женщина. Глупец! Не он так себя называет – в нем говорит родовая память. Так же, как она говорила в его отце и будет говорить в сыновьях и внуках. Что бы ни творили тут белые люди.

   Седьмая женщина. Вспомни, разве не один океан омывает земли белых и черных? Иди и скажи своему белому господину, что, куда бы он ни спровадил нашего сына, тот возвратится, когда придет время, – океан принесет его к родным берегам.

   Амуса. Правительство приказало прекратить это беззаконное безобразие.

   Первая женщина. А кто прекратит его? Может быть, ты? Сегодня ночью наш муж и отец покажет, что он неподвластен законам, которыми нас опутали белые.

   Амуса. А я говорю, что никто ничего не докажет – хоть сегодня, хоть когда угодно. Это безграмотно и преступно – показывать, что кто-нибудь неподвластен.

   Ийалоджа (выходя из киоска в сопровождении юных девушек, прислуживавших невесте). В чем дело, Амуса? Почему ты решился нарушить спокойствие людей?

   Амуса. Мадам Ийалоджа, мне сам аллах помог вас тут встретить. Вы меня знаете. Я не люблю учинять людям беспокойство, но долг есть долг. Мне нужно арестовать Элесина за преступные намерения. Скажите этим женщинам, чтоб они не мешали мне выполнять мой долг.

   Ийалоджа. Выполнять долг, Амуса? А по какому же праву ты сам пытаешься помешать вождю, когда он выполняет свой естественный долг?

   Амуса. Что еще за естественный долг, мадам Ийалоджа?

   Ийалоджа. Тебе непонятно, какой естественный долг выполняет мужчина наедине с новобрачной?

   Амуса (сбитый с толку, удивленно смотрит на окруживших его женщин и дверь киоска). Мадам Ийалоджа, не путайте меня, причем тут свадьба?

   Ийалоджа. Амуса, у тебя ведь тоже есть жены. Что бы он над тобою ни учинил, твой белый хозяин, ты еще, говорят, нуждаешься в женах. А если они уже тебе не нужны, он-то женат. Вот и спроси его, раз уж ты сам успел позабыть, чем завершается у мужчины свадьба.

   Амуса. Здесь никакая не свадьба.

   Ийалоджа. И спроси заодно, что бы он сделал, если б ему помешала полиция выполнить в свадебную ночь свой долг.

   Амуса. Мадам Ийалоджа, я еще раз вам говорю, здесь никакая не свадьба!

   Ийалоджа. Тебе хочется заглянуть в их брачную спальню? Хочется увидеть собственными глазами, как невеста становится женщиной и женой?

   Амуса. Мадам…

   Вторая женщина. Похоже, его жены все еще ждут, когда он поймет, как становятся мужем.

   Амуса…Ийалоджа, скажите этим женщинам, чтоб они прекратили оскорблять меня при исполнении долга. Пусть только попробуют еще раз…

   Первая девушка (протиснувшись вперед). И что же ты сделаешь?

   Вторая девушка. Да он просто спятил! Ты разговариваешь с нашими матерями – тебе понятно, прислужник белых? Тут перед тобой не безграмотные крестьяне, которых ты можешь унижать и запугивать! Как он посмел явиться сюда?

   Третья девушка. Ну и мерзавец! Ну и наглец!

   Четвертая девушка. Вы обращались с ним чересчур уважительно. А теперь пора уже ему показать, каково приходится обнаглевшим хамам, когда они оскорбляют хранительниц рынка.

   Девушки (в один голос). Пусть и хозяевам своим закажет соваться на рынок, когда наши матери этого не хотят!

   Пятая девушка. Ты понял нас, шут в накрахмаленном хаки?

   Ийалоджа. Девочки!..

   Девушки. Нет уж, позволь, Ийалоджа, мы его научим уважать матерей. Свою он забыл, так мы ему напомним, как подобает разговаривать с матерью.

   Словно по команде, неожиданно и ловко, девушки выхватывают у констеблей дубинки и окружают их плотным кольцом.

   Шестая девушка. Ну, что вы нам сделаете? Мы отняли у вас дубинки. Что вы нам сделаете? Ну скажите – что?

   Так же внезапно и ловко срывают с полицейских шапки.

   Седьмая девушка. Попробуйте, суньтесь! Мы сорвали с вас шапки. Ну, и что вы сделаете, прислужники белых? Разве хозяева вас не учили, что надо снимать перед дамами шапки?

   Ийалоджа. Это свадебная ночь. Ночь радости для людей. Мир и покой…

   Первая девушка. Да только не для него! Зачем он сюда, незваный, явился?

   Восьмая девушка. Во дворец наместника он без приглашения не пойдет!

   Вторая девушка. Даже на кухню, где прислужники белых пожирают объедки с хозяйских столов.

   Девушки (по очереди и подражая англичанам). Ба, господа, это мистер Амуса! Но позвольте, разве вам выслали приглашение?

   Разыгрывают шутовской спектакль, имитируя англичан. Женщины поощряют их одобрительным хихиканьем.

   – Не откажите в любезности, предъявите ваше приглашение.

   – Кто вы? Мне кажется, вас не представили.

   – Будьте любезны, назовите ваше имя.

   – Прошу прощения, я не расслышал.

   – Извините, можно мне взять вашу шляпу?

   – Если желаете. И позвольте вашу. (Обмениваются шапками полицейских.)

   – Вы очень любезны.

   – Ваш покорный слуга!

   – Присядьте, пожалуйста.

   – После вас.

   – О нет!

   – Я очень прошу вас.

   – Премного вам благодарен.

   – Как вам здесь нравится?

   – Вы про аборигенов?

   – Они дружелюбны?

   – Скорее, покладисты.

   – Чуть-чуть диковаты?

   – О да, чуть-чуть.

   – Немного опасны?

   – Боюсь, вы правы.

   – Но вы справляетесь?

   – В общем справляюсь. Мне помогает мой мул Амуса.

   – Вы хотели сказать – осел, не правда ли?

   – Нет, все же мул. Он обходится без вязки.

   – Лоялен?

   – Предан, как дрессированный пес.

   – Отдаст за вас жизнь?

   – Без малейших колебаний.

   – О, понимаю. Это крайне удобно. У меня такой был. Я доверял ему бесконечно.

   – Но вообще-то они порядочные лгуны.

   – О, безусловно. Я не видел аборигена, способного вымолвить хоть словечко правды.

   – Вы не находите, что здесь душновато?

   – Вполне терпимо для этой поры.

   – Но возможен и дождь, не правда ли, старина?

   – В этом году дожди запоздали.

   – Здесь все запоздалое.

   – Ха-ха-ха!

   – Ха-ха-ха!

   – В Африке меня убивает влажность.

   – А в Англии убивало виски, не так ли?

   – Вы дьявольски остроумны. Ха-ха-ха!

   – Ха-ха-ха!

   – Какую фору вы даете мне, старина?.

   – А скачки здесь есть?

   – И поле для гольфа.

   – Мне положительно нравится этот край.

   – А наш Европейский клуб – лишь для избранных.

   – Честь Британии превыше всего.

   – Мы не посрамим британское знамя.

   – Служить своей родине – великая радость.

   – Позвольте налить вам.

   – Сделайте милость.

   – Почту за честь. А где же официант? (Внезапно выкрикивает.) Сержант Амуса!

   Амуса (вытягиваясь по стойке «смирно»). Слушаю, сэр! Первая девушка. Уведите своих людей!

   Женщины истошно хохочут.

   Амуса (сообразив, что он одурачен, впадает в неистовую ярость из-за «потери лица»). Я последний раз предупреждаю вас!..

   Вторая девушка. Так он еще смеет грозить, этот евнух? Пора сорвать его хаки со… чресел!

   Девушки медленно сжимают кольцо.

   Ийалоджа. Девочки, я прошу вас…

   Амуса (угрожающе приосанившись). Первая из женщин, которая меня тронет…

   Ийалоджа. Девочки!..

   Третья девушка. Пусть улепетывает отсюда. Здесь наши матери, и мы не желаем, чтобы устроенный их руками праздник был опоганен этими подъедалами, которым белые швыряют свои отбросы.

   Ийалоджа (Амусе и констеблям). Вы слышали? Вам лучше уйти.

   Девушки. Мы ждем!

   Амуса (начиная отступать). Я сделал вам последнее предупреждение, так потом не отнекивайтесь, что не слышали…

   Девушки. Мы ждем!

   Четвертая девушка. И прежде, чем ты нам объявишь «Акт об охране общественного спокойствия», у тебя и минутки спокойной не будет.

   Амуса (констеблям). Отступаем. (Пятится все поспешней.)

   Женщины радостно вздымают руки вверх и хлопают в ладоши.

   Первая женщина. Девочки, неужто вас научили этому в школе?

   Вторая женщина. А я-то, глупая, не пускала туда Апинке!

   Третья женщина. А слышали? Ну просто белые, да и все тут!

   Четвертая женщина. Аи голоса, и тон, и слова… Удивительно! Вот, бывают же чудеса на земле!

   Ийалоджа. Наши мудрые предки сложили присловье: «Неважно, что старший с годами слабеет: его наследник силен и бесстрашен».

   Пятая женщина. А в следующий раз, если белый человек посмеет сунуться к нам на рынок, я напущу на него Вуаролу. (Начиная ликующий танец и запевая песню.)


Кто вопрошает, где наш защитник?
Пусть помолчит!
У нас есть защитник:
Наследник – вот наш славный защитник!

   Остальные женщины тоже начинают танцевать; некоторые из них берут девушек на закорки и танцуют с ними, как если бы те были их малолетними детьми. Другие женщины танцуют вокруг них. Танец становится всеобщим. Появляется Элесин в наброшенном на голое тело покрывале. В руках у него – атласная простыня, словно бы укутывающая какой-то хрупкий предмет.

   Элесин (радостно возглашает). О матери наших прекрасных невест!

   Танцующие женщины останавливаются и замирают: их взгляды прикованы к атласной простыне. Ийалоджа приближается к Элесину и бережно забирает его ношу.

   Да-да, возьми ее! Здесь не просто кровь девственной девушки, бывшей невесты, – это символ слияния поколений: награда стоящему у последнего перехода и дар уходящего будущей жизни. Все подготовлено. Слушайте! Слушайте!

   В отдалении слышится негромкая и размеренная барабанная дробь.

   Да! Приближается заветное время. Любимый пес короля – в пути. Любимый конь собирается в путь. Мои братья вожди ничего не забыли – все подготовлено к последнему переходу.

   Вслушивается. Между тем на пороге киоска появляется новобрачная: она застенчиво замирает в проеме двери. Элесин обращает к ней взор и взволнованные слова.

   Наш брак, о жена, пока что не завершен; он завершится лишь после того, как путник, посеявший в твоем лоне жизнь, упокоится прахом во чреве земли, чтобы весной молодые побеги скрыли ресницами шелковистой травы черную пропасть последнего перехода. Это мгновение все завершит, а пока твой удел – оставаться со мной. Мои верные барабанщики, послужите мне напоследок! Я сам избрал для прощания это место – сердце жизни, звенящий улей, который хранит в своих малых пределах все приметы большого мира. Здесь я познал любовь и радость – гораздо острей, чем в своем дворце. Приедаются самые отборные яства, но тут, на рынке, мне не грозит пресыщение: слишком короток срок наслаждений. Слушайте последние удары сердец коня и пса, отбывающих с королем, – вскоре их понесут королевские слуги на своих плечах в плетеных корзинах по главной артерии города к рынку: я передал им, что жду их здесь.

   Все прислушиваются к барабанному бою. Глаза Элесина затуманиваются; он проводит по ним ладонью, словно для того, чтобы снять с них пелену, мешающую ему видеть женщин и девушек; на губах у него появляется слабая улыбка.

   Все идет хорошо: мой дух в нетерпении. Когда орел, реющий над землею, чувствует, как крепчает попутный ветер, что он может подумать, кроме: прекрасно, ибо чем быстрее, тем лучше? Однако повремени немного, мой дух. Немного повремени: мне надо дождаться, когда прибудет конь короля. Друзья, удел верховного коня – носить на своей спине человека, и только сегодня, единожды в жизни, черный скакун, а верней, его сердце пустится в путь на плечах человека. Я видел это необычайное зрелище, когда уходил с королем мой отец. Быть может, сегодня – в последний раз – мне снова выпадет это увидеть. И если конь на плечах человека прибудет сюда хоть немного раньше, чем я услышу, как ритуальные барабаны пробили в лесу мой последний час, конь передаст от меня алафину,[14] что я готов уйти вслед за ним. А если мой час настанет чуть раньше – что ж, тогда все сложится превосходно, и дух моего земного владыки отправится к предкам вместе с моим. (Слушая барабанную дробь, он впадает в транс; его взгляд обшаривает небо, но оно скрыто туманной дымкой. Все дальнейшее он говорит как бы немного задыхаясь.) Луна насытилась; ее полное чрево ревностно освещает небо и землю; но все-таки мне не видно узких ворот, открывающих путь к последнему переходу. О друзья мои, проводите меня – я должен уйти, не чувствуя одиночества, шагая быстро, легко и упруго, как юноша с легким пушком на лице, но твердо и мерно, как зрелый воин. Матери, укажите мне путь к воротам – ведь вы делили со мною кров, – направьте мой танец к последнему переходу.

   Движения Элесина приобретают характер танца; он движется вперед, рассекая толпу женщин, которые предупредительно уступают ему дорогу. Ясно слышен барабанный бой. Танец Элесина исполнен замедленной, царственной плавности; каждое его движение кажется внушительным и завершенным. Женщины тоже принимаются танцевать; их танцевальные па повторяют Элесиновы, однако выглядят более легкими и грациозными. Женщины поют погребальную песнь, заглушаемую репликами Элесина и Величателя.


   Величатель


Элесин-алафин, ты слышишь меня?

   Элесин


Стараюсь, мой друг, стараюсь.

   Beличатель


Элесин-алафин, ты слышишь мой зов?

   Элесин


Стараюсь, король, стараюсь.

   Величатель


Быть может, память твоя нема?
Быть может, я должен ее разбудить,
Щекоча травинкой былого?

   Элесин


Нет, моя память не спит, но что
Хочешь ты мне поведать?

   Величатель


Лишь то, что сказано однажды, лишь
То, что когда-то сказал нам всем
Уходящий отец праотцев.

   Элесин


Это укоренилось в моей душе,
Как семя в земле, и дожди утверждают,
Что настала пора собирать урожай.

   Beличатель


Клянись, что если ты не пойдешь за мной,
То пошлешь моего коня, чтобы я
Добрался на нем до ворот.

   Элесин


Мое посланье доставят тебе,
Когда мое сердце перестанет стучать.

   Величатель


Клянись, что если ты не пойдешь за мной,
То пошлешь мне пса, ибо я не могу
Слишком долго ждать у ворот.

   Элесин


Пес не отважится уйти далеко
От рук, всю жизнь кормивших его,
И скинувший всадника конь не пойдет
Искать другого. Элесин-алафин
Не доверит животным напутственные слова!

   Величатель


Если ты не дойдешь, то мой верный пес
Найдет для меня затерянный путь.

   Элесин


Перекресток семи дорог смутит
Лишь слабого чужака. А конюшие короля
Мужают в сердце страны.

   Величатель


Я знаю людские слабости, и тебя
Может опутать семейный кушак,
Как тяжкая цепь, или недруги короля
Скуют эту цепь, чтобы нас разлучить…

   Элесин


Скуют? О нет, достославный король,
Ибо мой темно-пурпурный кушак
Из алари вовсе не цепь. Ты видал
Слона на цепи? Он не стал бы ходить
На привязи даже у могучего короля!

   Величатель


И все же ты не развеял мой страх:
Мое новое обиталище непроглядно черно —
Пронижет ли черную тьму твой взгляд?

   Элесин


Какой бы тьмой ни накрыла нас ночь,
Разве мы не найдем дорогу домой?

   Величатель


Что ж, теперь я почти убежден —
Чудо свершается. Царственный слон
Не вызовет слов «Я увидел в ночи
Зыбкую тень». О владыке лесов
Говорят лишь со страхом благоговения:
Слон.

   Элесин (словно бы цепенея)


Темно. Я не чувствую тяготенья земли.
Странные голоса направляют мой путь.

   Beличатель


Река никогда не бывает столь глубока,
Чтоб рыбы не видели неба. И тьма
Чернейшей ночи не может сбить
Белесого от проказы человека с пути.
Ребенок найдет дорогу домой.
Ряженый скроется за густою листвой
На исходе дня, не умножив зла.

   Оцепенение Элесина усиливается; его движения замедляются, будто у засыпающего.


   Ийалоджа


Воину уготована смерть на войне,
Купцу – на рынке, пловцу – в реке,
Ленивец от праздности примет смерть,
Сеча затупит булатный меч,
Красавца сгубит его красота,
И только Элесин уйдет к праотцам,
Возжаждав смерти: лишь конюшему короля
Удастся уйти на исходе дня
По собственной воле и не умножив зла —
На исходе дня, не умножив зла.

   Величатель. Как я смогу рассказать об увиденном? Конюший опережает и пса, и коня, – как я смогу рассказать об увиденном? Он говорит, что пес короля рискует сбиться с правильного пути, почуяв запахи небесных существ, вот почему конюший владыки должен первым уйти в небеса, – как я смогу рассказать об услышанном? Он говорит, что конь короля рискует сбиться с верной дороги, беспомощно охромев среди валунов, которые не встречались ему на земле, вот почему конюший владыки должен раньше уйти в небеса. Он обещает не замешкаться при уходе, а это главное на проводах короля, – о, как я смогу рассказать об услышанном? Но слышишь ли ты слова мои, Элесин, слышишь ли ты, о верный конюший?

   Судя по движениям Элесина, можно предположить, что он ощущает, откуда звучит обращенная к нему речь Величателя; однако он продолжает сомнамбулически танцевать, все глубже впадая в транс.

   Элесин-алафин, ты утратил плоть. Барабаны еще звучат, но ты уже далеко. Посмотри, Элесин, луна еще не в зените, но те, кто думает иначе, чем мы, могут уходить – зачем они нам? И все же, Элесин, почему ты спешишь, словно утративший терпение жених, чтоб Олохун-ийо остался один?

   Элесин в глубоком трансе; он уже не ощущает, где он и что творится вокруг.

   Неужто басовитые голоса гбеду – королевских барабанов – совсем тебя оглушили, как топот слонов на торной тропе? Королевские барабаны глушат все звуки – значит, мой голос тебе не слышен, значит, он бесполезно шуршит во тьме, будто гонимый ветром листок? Значит, ты уже не чувствуешь свою плоть, ибо развоплощение началось, и земля, которую я насыпал в твои сандалии, чтоб ты задержался у нас подольше, рассыпалась прахом и не удерживает тебя? Значит, барабаны иного мира сплетают свой голос с нашими гбеду, встретившись в сокровенной роще осугбо?[15] Значит, их голос, неслышимый людям, грохочет вокруг тебя, словно грозный гром, вторя шагам наших славных предков и сотрясая купол небес? Значит, тьма уже накрыла тебя? Так видишь ли ты отсвет сияния, которое озаряет конец перехода, – сияния, запретного для оставшихся на земле? Значит, оно уже высветило тех, чьи голоса мы столь часто слышим, чьи прикосновения иногда ощущаем и чьею мудростью разрешаем недоумения, когда наиболее мудрые из людей бессильно бормочут «это необъяснимо»? Элесин-алафин, поверь мне, я знаю, отчего у тебя пересохли губы, отяжелели руки и задубели ноги, как дубеет и усыхает пальмовое масло от дыхания харматтана. О, я призвал бы тебя обратно, если б не знал, что слон неостановим – разве его удержишь за хвост? – когда он решил удалиться в джунгли. Солнце, спускающееся вечером к морю, не станет слушать просьбы крестьян, если им понадобится, чтоб оно задержалось. Там, где река вливается в океан, чтобы отведать соленой воды, нам неведомо, кому молиться – Олохуну или богине реки. Стрела никогда не возвращается к лучнику, и ребенок не может вернуться в чрево, из которого он появился на свет. Элесин-оба, ты меня слышишь? Твои глаза отражают небо – значит ли это, что ты уже видишь Хозяина жизни, о достославный вождь? Ты уже встретился с моим отцом? Передай же ему от меня поклон и скажи, что я был с тобой до конца. Слышишь ли ты мой голос, о Элесин, сможешь ли вспомнить Олохуна-ийо, даже если музыка иного мира превзойдет мастерство земных музыкантов? Узнают ли тебя в том мире, о Элесин? Оценят ли по заслугам? Полюбят ли и поймут ли, что безупречная честь – вот твое истинное одеяние, Элесин? Если же этого там не случится, если предназначенный тебе в пищу ямс будут отрезать крохоборским ножом и выберут маленький сосуд для вина, возвращайся к нам, о доблестный Элесин, – мы встретим тебя с почтением и любовью. Если бы мир был ничуть не больше, чем желания земного Олохуна-ийо, мы не отпустили бы тебя…

   Голос Величателя пресекается. Элесин продолжает сомнамбулический танец. Погребальная дробь королевских барабанов заглушает все остальные звуки. Танец Элесина не теряет своей плавности, однако его движения тяжко замедленны. Свет постепенно меркнет.

IV

   Бал-маскарад. Широкая галерея, опоясывающая просторный зал дворца, уходит вправо и влево за кулисы. Претенциозная обстановка отдаленного, но стратегически весьма важного пограничного региона Колониальной империи. Пары в маскарадных костюмах, выстроившись вдоль стен, смотрят туда, откуда должен пожаловать почетный гость. На заднем плане – полицейский духовой оркестр, составленный из музыкантов-аборигенов, но с белым дирижером. Почетный гость вот-вот должен прийти. За несколько минут до его прихода оркестр, часто сбиваясь, начинает играть «Правь, Британия». Наконец появляется наследный принц и его свита. Когда он проходит мимо дожидавшихся его появления пар, мужчины и женщины склоняются в почтительном реверансе. На принце и людях из его свиты – европейские одеяния семнадцатого века. Наместник губернатора и его партнерша – они следуют за свитой принца – в таких же костюмах. Когда принц приближается к возвышению на заднем плане, где сидят оркестранты, музыка обрывается. Принц приветствует всех присутствующих общим поклоном. Оркестр начинает играть «Венский вальс», и принц открывает бал. За ним, строго соблюдая должностную иерархию, принимаются вальсировать остальные пары. Игра оркестра далека от совершенства.


   Через несколько минут принц опять появляется на авансцене, и наместник отводит его в сторону, а потом начинает представлять ему танцующих гостей – однако далеко не всех – и порой торопливо проталкивается между танцующими, чтобы отвести избранных счастливцев к принцу. Многие всячески стараются быть узнанными, делая вид, что этому мешают их маскарадные костюмы. Вскоре принцу представляют Пилкингса и его жену. Принц явно поражен их одеянием, и они демонстрируют различные приспособления – кнопки, крючки, застежки, – которые им понадобились, чтобы превратить ритуальные африканские одежды в маскарадные костюмы, а потом опускают на лица маски, показывая, как в полном облачении выглядят участники шествия эгунгун, и не только имитируют танец этого шествия, но даже сопровождают его, на манер туземцев, гортанными криками, причем увлекшийся до самозабвения Пилкингс мешает другим парам вальсировать, а Джейн пытается умерить его неистовый пыл. Всем нравится наряд Пилкингсов, и принц, чтобы выразить свое восхищение, начинает аплодировать; свита, а потом и остальные гости вторят ему.

   В это мгновение появляется ливрейный лакей с письмом на подносе; наместник почти машинально берет его, вскрывает и читает. Несколько раз деликатно кашлянув, он привлекает внимание Пилкингсов и отводит их в сторону. Принц галантно подает руку партнерше наместника, и прекратившиеся было танцы возобновляются. По пути на галерею наместник подзывает своего адъютанта и дает ему какое-то поручение, а когда они выбираются из толчеи вальсирующих пар, предлагает Пилкингсу прочитать доставленное лакеем письмо.

   Наместник. Я увидел на конверте пометку «срочно» и позволил себе вскрыть его, потому что вы очень заинтересовали вашим нарядом его высочество, и мне не хотелось вам мешать, пока я не уверюсь, что письмо действительно срочное.

   Пилкингс. Да-да, сэр, я понимаю.

   Наместник. А происшествие и правда чрезвычайное? Что хоть случилось?

   Пилкингс. Речь идет об одном их странном обычае. Похоже, что, когда умирает король, один из вождей должен совершить самоубийство.

   Наместник. Король? Вы говорите о короле, который умер примерно месяц назад?

   Пилкингс. Да, сэр.

   Наместник. Так его еще не похоронили?

   Пилкингс. У них это всегда делается отнюдь не сразу. Предпохоронные обряды длятся около месяца, сэр. И, кажется, сегодня они должны завершиться.

   Наместник. Но при чем тут женщины с рынка? Из-за чего они буйствуют? Мы ведь отменили разозливший их налог, разве нет?

   Пилкингс. Я пока не уверен, что они по-настоящему разбушевались. Сержант Амуса склонен иногда к преувеличениям.

   Наместник. Он явно чем-то очень встревожен. Это видно даже по причудливой грамматике в его письме. А где он сам? Я приказал адъютанту привести его ко мне.

   Пилкингс. Ваш адъютант едва ли сможет его найти, сэр. Я сам за ним схожу.

   Наместник. Нет-нет, оставайтесь здесь. Давайте попросим вашу жену найти их. Вы не откажетесь, миссис Пилкингс?

   Джейн. О, ваше превосходительство, конечно, нет. (Уходит.)

   Наместник. Вам следовало предупредить меня, Пилкингс. Представляете себе, какие могли обрушиться на нас неприятности, если бы при его высочестве в городе начались беспорядки?

   Пилкингс. Да я и сам ничего об этом не знал до сегодняшнего вечера, сэр.

   Наместник. Нужно держать нос по ветру, Пилкингс, да-да, нужно постоянно держать нос по ветру. Если б такие случаи ускользали от нашего внимания, что произошло бы с империей? Подумайте, Пилкингс! Что бы мы сейчас делали?

   Пилкингс (в сторону). Спали бы, я думаю, как ни в чем не бывало у себя дома.

   Наместник. Что вы сказали, Пилкингс?

   Пилкингс. Больше это не повторится, сэр.

   Наместник. Это не должно повториться. Ни в коем случае не должно. Однако где же ваш растреклятый сержант? Мне необходимо как можно скорее вернуться к его высочеству и придумать, почему я так поспешно и невежливо скрылся. Что мне, по-вашему, ему сказать?

   Пилкингс. Может быть, правду, сэр?

   Наместник. Правду, Пилкингс? Да вы с ума сошли! Нет, нет и нет! Хорош бы я был, если б сказал ему, что в двух милях от него взбунтовались аборигены! Нашу колонию считают вполне спокойной в империи его величества, Пилкингс.

   Пилкингс. Вы, безусловно, правы, сэр.

   Наместник. Ага, вот и они. А впрочем, нет… Так это вы зачинщики бунта?

   Пилкингс. Это полицейские из Национального корпуса, сэр.

   Наместник. О, прошу прощения, господа. Но вид у вас… они одеты по форме, Пилкингс? Я-то считал, что им полагаются яркие пояса. Если память мне не изменяет, я сам их рекомендовал в первые годы моей службы здесь. Аборигенов привлекает цветастая одежда. Я, помнится, писал об этом в своем докладе. Однако к делу, господа, к делу. Доложите нам, что у вас происходит.

   Пилкингс (подступив почты вплотную к Амусе, сквозь зубы). И забудь про свои дурацкие предрассудки, а не то я посажу тебя на гауптвахту и буду целый месяц кормить свининой!

   Наместник. Это еще что? При чем тут свинина?

   Пилкингс. Я просто приказал ему докладывать покороче, сэр. Вам ведь нужно как можно скорее понять, в чем дело, не так ли?

   Наместник. О да, вы совершенно правы. Докладывай, парень. А кстати, разве им не полагаются по форме яркие фески? С такими, знаете ли, цветными кисточками?

   Пилкингс. Сэр, я думаю, что, если мы выслушаем доклад до конца, Амуса, вероятно, расскажет, как они потеряли фески.

   Наместник. Ах да, вполне вероятно, вполне вероятно. Можно даже, пожалуй, доложить об их потерях его высочеству – потеряли, дескать, шапки при подавлении бунта. (Ухмыльнувшись.) Так не забудьте прислать мне поутру рапорт, Пилкингс. Не забудете, голубчик?

   Пилкингс. Нет, сэр.

   Наместник. И что бы там ни было, держите пальцы на пульсе событий, а нос по ветру. Глядите в оба и держите нос по ветру, Пилкингс. Ясно? (Уходит по направлению к залу.)

   Пилкингс (ему вслед). Слушаюсь, сэр.

   Адъютант. Я вам нужен, сэр?

   Пилкингс. Нет, Боб, спасибо. Я думаю, нужды его высочества гораздо важнее наших.

   Адъютант. У нас есть воинское подразделение из столицы, сэр. Охрана его высочества.

   Пилкингс. Вряд ли нам понадобятся солдаты… но все же спасибо, Боб, я буду иметь это в виду. И вот еще что – вы не могли бы послать ординарца за моим плащом?

   Адъютант. Конечно, сэр. (Уходит.)

   Пилкингс. Ну, сержант…

   Амуса. С-сэр… (Пытается заговорить, но сразу же умолкает. И упорно смотрит в потолок.)

   Пилкингс. Прекрати, Амуса!

   Амуса. Я не могу против смерти, сэр, когда стою перед смертью! Это одеяние… в нем сила мертвых, сэр!

   Пилкингс. Ладно, придется мне самому… На сегодня ты свободен, Амуса. Явишься ко мне завтра утром.

   Джейн. Мне пойти с тобой?

   Пилкингс. Да нет, зачем? Я вернусь попозже, если смогу. А если не смогу, скажи Бобу, чтоб он проводил тебя до дома.

   Джейн. Ты поосторожней, Саймон. Не руби сплеча.

   Пилкингс. Все будет в порядке, дорогая. (Констеблям.) Вы двое пойдете со мной.


   Едва он делает первый шаг, во дворце наместника начинают бить часы. Пилкингс взглядывает на свои и, приостановившись, с немым страхом смотрит на жену. Ей в голову пришла та же мысль, что и ему. Пилкингс как бы с трудом проглатывает застрявший в горле ком. Ординарец приносит его плащ, и он снова обретает дар речи.

   Значит, день кончился – пробило полночь. А я и не знал, что уже так поздно.

   Джейн. Но ведь они… ведь у них… едва ли они определяют время по часам, как мы. У них, наверно, другие приметы – луна… солнце… что-нибудь в этом роде.

   Пилкингс. Я… я не знаю.

   Внезапно он срывается с места и убегает. Констебли бегут вслед за ним. Амуса, глядя в потолок, дожидается, когда затихнут их шаги, и, не опуская взгляда, прощается с Джейн.

   Амуса. До свидания, мэм.

   Джейн. Послушай… (После паузы.) Послушай, Амуса…

   Амуса, словно бы не слыша, быстро уходит.

   Бедный Саймон…

   На галерею поднимается молодой негр в обычном европейском костюме. Он пытается рассмотреть, что делается в зале.

   Кто тут?

   Олунде (выходя на свет). Я не хотел вас напугать, мадам. Мне нужно найти регионального инспектора.

   Джейн. Подожди-ка… Да мы ведь, кажется, знакомы! Ты Олунде, юноша, которого…

   Олунде. Миссис Пилкингс? Как удачно, что я вас тут встретил. Мне надо разыскать вашего мужа.

   Джейн. Олунде! Дай-ка я на тебя посмотрю! Ты замечательно выглядишь – импозантно, но вполне солидно. Когда ж ты вернулся? Саймон ничего мне не говорил… Да, Олунде, ты великолепно выглядишь. Ну просто великолепно!

   Олунде. А вы… вы тоже прекрасно выглядите, миссис Пилкингс… Хотя в этом одеянии вас нелегко узнать.

   Джейн. Ох уж это одеяние! Оно принесло нам массу хлопот… и весьма неприятных, надо сказать, хлопот. Тебя-то оно, надеюсь, не шокирует?

   Олунде. О нет, миссис Пилкингс, не беспокойтесь. А вам не жарко в таком облачении?

   Джейн. Да, признаться, жарковато, но у меня была веская причина…

   Олунде. Какая причина, миссис Пилкингс?

   Джейн. Ну, все это. Бал-маскарад. Приезд его высочества…

   Олунде (спокойно). И по этой причине вы решили осквернить одеяние наших предков?

   Джейн. Значит, тебя все же шокирует мой костюм? Мне очень жаль.

   Олунде. О нет, миссис Пилкингс, ничуть. Я ведь провел у вас на родине четыре года. И понял, что ваши соотечественники презирают все им непонятное.

   Джейн. Значит, англичане вызвали у тебя враждебные чувства? Это грустно, Олунде. Мне очень жаль.

   Неловкая пауза.

   Так ты осуждаешь нас?

   Олунде. Вы неправильно истолковали мои слова, миссис Пилкингс. Меня даже восхищают некоторые черты характера англичан – к примеру, их самоотверженность и храбрость на этой войне.

   Джейн. Да, ведь идет война. Здесь, правда, это почти незаметно. Время от времени у нас объявляют воздушную тревогу и проверяют светомаскировку – чтобы напомнить нам о бдительности. Ну, и порой в столичный порт заходят морские транспорты под охраной военных кораблей. Хотя нет, и у нас иногда случаются опасные происшествия – вроде недавней гибели корабля.

   Олунде. Здесь? Его подорвал противник?

   Джейн. Нет, Олунде, война все же не подступает к нам так близко. Корабль взорвали по приказу капитана. Я, признаться, не поняла как следует – зачем, хотя Саймон и пытался мне объяснить. Корабль пришлось взорвать, потому что он стал опасным для других кораблей. И даже для города. Для сотен прибрежных жителей.

   Олунде. Может быть, он был загружен боеприпасами и на борту начался пожар? Или смертоносным газом, с которым проводились тут какие-нибудь опыты…

   Джейн. Да, что-то в этом роде. Капитан погиб вместе с кораблем. По собственной воле. Как объяснил мне Саймон, кто-то должен был остаться на корабле, чтобы поджечь запальный шнур.

   Олунде. А шнур подлинней они не могли найти?

   Джейн (пожав плечами). Я мало что в этом понимаю, Олунде. Вроде бы у них не было иной возможности спасти людей. Капитан сам принял решение и сам же его выполнил.

   Олунде. Меня это не удивляет. Мне приходилось встречаться с англичанами, похожими на этого капитана…

   Джейн. А впрочем, что ж это я? Рассказываю тебе в день твоего возвращения столь мрачные новости. Да и новости-то у меня бог знает какие замшелые. По меньшей мере шестимесячной давности.

   Олунде. Ну, не такие уж они замшелые и мрачные. Скорее наоборот – вдохновляющие и жизнеутверждающие.

   Джейн. То есть как? О чем ты говоришь?

   Олунде. О самоотверженности капитана, который пожертвовал своей жизнью…

   Джейн. Что за чушь? Нельзя сознательно отказываться от жизни.

   Олунде. Даже ради спасения сотен людей?

   Джейн. Ну, обычно ведь невозможно все заранее учесть. А если опасность была преувеличена?

   Олунде. Он, видимо, решил, что не вправе рисковать жизнью других… Но у меня к вам просьба, миссис Пилкингс, – вы не могли бы позвать вашего мужа? Мне надо с ним поговорить.

   Джейн. Вот как? (Ей вдруг приходит в голову, что появление Олунде – очень важное событие при создавшихся обстоятельствах.) Да он, понимаешь ли… в городе не совсем спокойно, и его вызвали туда прямо с бала… А ты-то когда вернулся? Саймон знает, что ты здесь?

   Олунде (чрезвычайно серьезно). Мне нужна ваша помощь, миссис Пилкингс. Я всегда замечал, что вы понимаете нас немного лучше, чем ваш муж. Пожалуйста, миссис Пилкингс, разыщите его, а когда разыщете, помогите мне с ним объясниться.

   Джейн. Я… мне что-то не совсем понятно, Олунде. Ты уже виделся с моим мужем?

   Олунде. Я заходил к вам, и ваш слуга сказал мне, что вы здесь. (Усмехнувшись.) Он даже объяснил, как вас узнать.

   Джейн. Значит, ты наверняка уже слышал, что Саймон пытается тебе помочь.

   Олунде. Помочь? Мне?

   Джейн. Тебе и твоим сородичам. Притом он даже не подозревает, что ты вернулся. Мы как раз сегодня вечером сетовали, что до тебя четыре тысячи миль. Но скажи, каким образом ты здесь очутился?

   Олунде. Я получил телеграмму.

   Джейн. Телеграмму? От кого? Саймон только сегодня вечером узнал, что происходит с твоим отцом.

   Олунде. Мне прислал телеграмму один из моих родственников. Недели три назад. Но он даже не упоминал о моем отце. Он просто известил меня, что умер король. Ну, и я понял, что время не ждет.

   Джейн. Слава богу, хоть тебя-то не коснулась эта нервотрепка! Саймон непременно все уладит.

   Олунде. Об этом я и должен с ним поговорить. Он хлопочет впустую. Четыре года назад он очень мне помог, и я не хочу, чтоб мои сородичи возненавидели его. Он ничего не добьется – кроме их ненависти.

   Джейн (не веря своим ушам). Ты… ты тоже, Олунде?…

   Олунде. Миссис Пилкингс, я вернулся домой, чтобы похоронить отца. Как только пришла телеграмма, я начал собираться. Ну, и мне, можно сказать, чертовски повезло. Мы шли в одном караване с принцем под защитой королевского конвоя.

   Джейн. А тебе не кажется, что твой отец тоже имеет право на защиту?

   Олунде. Ох, миссис Пилкингс, ну как бы мне вам получше все объяснить? Он прекрасно защищен. Его поступок просто немыслим без надежнейшей, всеобъемлющей защиты. А вы… что вы можете предложить ему взамен безмятежной совести и умиротворенного рассудка, незапятнанной чести и почитания сородичей? Что вы подумали бы о вашем принце, если б он отказался сейчас, не желая рисковать жизнью, от посещения колоний – увильнул бы от участия в демонстрации британской мощи под королевским флагом?

   Джейн. Понятно. Значит, ты изучал в Лондоне не только медицину.

   Олунде. Вот вам одна из характернейших ошибок англичан. Вы считаете, что здравому смыслу можно научиться только у вас.

   Джейн. Подожди, Олунде, не торопись. Ты научился спорить, с этим я согласна, но твои суждения вовсе не кажутся мне здравыми. Как бы ловко ты ни вел разговор, а речь-то все равно идет о варварском обычае. Я бы даже сказала – о дикарском. Умирает король, и верховный вождь должен быть похоронен вместе с ним. Ну не дичь ли это, посуди сам?

   Олунде (указав рукой на принца, который опять приблизился к авансцене). А это? Как назвать подобное действие, когда мир сотрясают корчи остервенелой войны?

   Джейн. Терапией в британском стиле. Попыткой сохранить разум, когда весь мир сошел с ума.

   Олунде. Или, скажем, балом во время чумы, театрализованным безумием. Но вообще-то меня это не интересует. Белые умеют выживать – вот что я в конце концов понял. По естественным – и природным, и логическим – законам они должны бы истребить друг друга в этой войне, должны уничтожить свою пресловутую цивилизацию и вернуться к варварству, которое они приписывают черным, – так мне сначала казалось. Но потом я осознал, что умение выжить – вот ваше высочайшее искусство. Будьте, однако, немного скромней – предоставьте другим выживать по-своему.

   Джейн. Например, с помощью ритуальных самоубийств?

   Олунде. А чем ритуальное самоубийство хуже массового? Ну скажите, миссис Пилкингс, как вы назовете то, что делают наши молодые люди на этой войне по приказу их генералов? Надо, правда, признать, что у вас процветает еще одно высокое искусство – искусство подбирать определения, которые ничего не определяют.

   Джейн. Разговорился! Могучие легкие да окольные речи – вот все, что нужно таким, как ты.

   Олунде. Такие, как я, не называют по крайней мере черное белым. В ваших кинохрониках и радиопередачах страшные, гибельные поражения постоянно именуют стратегическими победами. А я ведь не только слушал радиопередачи и смотрел кинохроники – нас всех посылали на практику в госпитали. Через госпитальные палаты, которые я обслуживал, проходили сотни и сотни раненых. Я разговаривал с ними. Мне случалось долгими вечерами сидеть у их коек и слушать кошмарную правду об этой войне. Теперь-то я знаю, как делается история.

   Джейн. Ну, во время такой войны, для поднятия боевого духа…

   Олунде. Чудовищные, непостижимые уму бедствия следует называть блистательными достижениями? А впрочем, я говорю даже не об этом. Как вы назовете ликующие вопли под окнами у людей, которые оплакивают своих близких? Разве это не святотатство?

   Джейн (помолчав). Да, теперь я, кажется, понимаю, в чем дело. Мы выбрали неудачное время, и тебе пришлось увидеть отнюдь не самые лучшие черты нашего мира.

   Олунде. Я говорю не только о войне. Мне удалось посмотреть на ваш мир, на ваших людей и в мирное время. И я не нашел ничего – решительно ничего! – что давало бы вам право судить и осуждать другие народы, с иными, чем у вас, обычаями и законами.

   Джейн (после секундного колебания). Ты говоришь о проблеме… цветных? Да, я знаю, расисты у нас встречаются.

   Олунде. О, все отнюдь не так просто, миссис Пилкингс! Ведь по-вашему получается, что, когда я приехал в Англию, у меня ничего не было за душой.

   Джейн. Да, в этом ты, пожалуй, прав. Саймон и я, мы только сегодня вдруг поняли, что нам было неизвестно, с чем ты уехал.

   Олунде. А мне, думаете, было известно? Я и сам осознал это только там, у вас, и буду благодарен за мое открытие вашей стране до последнего вздоха. Но теперь уж из меня мое открытие не вытравишь!

   Джейн. Олунде, у меня есть к тебе одна очень важная просьба. Пообещай мне, что ты никогда не откажешься от своего призвания – призвания врача. Мы с мужем считаем, что из тебя получится замечательный врач – благожелательный, умелый, участливый. Дай мне слово, что ты не откажешься от своего дела.

   Олунде (искренне удивленный). Разумеется, не откажусь. Что за странная идея? Я непременно вернусь в Англию, чтобы завершить мою практику. Сразу же после похорон отца.

   Джейн. О Господи!..

   Олунде. Миссис Пилкингс! Давайте выйдем отсюда. Тут из-за этой музыки мы ничего не услышим. (Увлекает Джейн с галереи на лужайку перед дворцом наместника.)

   Джейн (спускаясь по лесенке). О чем ты?

   Олунде. О барабанах. Их говор меняется. Слушайте!

   Звучит отдаленная, но более громкая, чем раньше, барабанная дробь. Ее ритм учащается, отдельные удары почти сливаются в монолитный гул – и вдруг наступает тишина; а потом, после паузы, раздаются редкие, словно бой глухого колокола, удары.

   Ну вот. Все кончено.

   Джейн. Так он…

   Олунде. Да, миссис Пилкингс, мой отец умер. Его воля всегда напоминала мне гранитную скалу; у меня нет никаких сомнений – он мертв.

   Джейн (срываясь на истошный крик). Бесчувственный носорог! Бездушный чурбан! Ты объявляешь о смерти отца, как циничный хирург над телом… над трупом бездомного бродяги! Дикарь! Все вы тут дикари!

   Адъютант (выскочив из дверей танцевального зала и спустившись на лужайку). Миссис Пилкингс! Миссис Пилкингс!

   Джейн обессиленно всхлипывает.

   Что с вами, миссис Пилкингс?

   Олунде. Не беспокойтесь, она сейчас придет в себя. (Поворачивается, чтобы уйти.)

   Адъютант. А тебе что здесь надо? Кто ты такой?

   Олунде. Вы правы – мне ничего здесь не надо. (Собирается уйти.)

   Адъютант. Ты что – оглох? Тебя спрашивают, кто ты такой!

   Олунде. Мне, извините, некогда.

   Адъютант. Некогда, вонючий ниггер? А ну отвечай!

   Олунде (не останавливаясь). Я тороплюсь на похороны…

   Адъютант. Я тебе сейчас устрою похороны! Стража!

   Джейн. Не надо! Пожалуйста, не надо! Со мной все в порядке. Ради Бога, не делайте глупостей, Боб! Он друг семьи.

   Адъютант. Друг не друг, а должен отвечать, когда его спрашивают. Ишь ведь – понадевали европейские костюмы, да и возомнили о себе черт-те что!

   Олунде. Я могу идти?

   Джейн. Нет-нет, не уходи! Мне надо поговорить с тобой. И прости меня за мои дурацкие слова.

   Олунде. О, не беспокойтесь, миссис Пилкингс. Но я и правда тороплюсь. У меня не было возможности повидаться с отцом – наследнику и преемнику королевского конюшего это запрещено после смерти короля. А теперь… теперь мне хочется прикоснуться к его телу, пока оно не остыло.

   Джейн. Ты успеешь. Я обещаю, что не задержу тебя надолго. Но мне будет очень тяжело, если ты уйдешь прямо сейчас. Извините, Боб, нам надо поговорить.

   Адъютант. Вы уверены, что вам не нужна моя помощь?

   Джейн. Уверена, Боб, конечно, уверена. Я услышала неприятное известие, но теперь вполне оправилась. Со мной все в порядке, Боб.

   Адъютант, чуть помедлив, неохотно уходит.

   Олунде. Мне надо торопиться.

   Джейн. Пожалуйста, Олунде, я скоро тебя отпущу. Дело в том… ты видел, что здесь происходит с людьми. Адъютант наместника хотел мне помочь – и вот что из этого получилось… Я не в силах возвратиться сейчас на бал, но, если я останусь тут одна, кто-нибудь непременно явится меня утешать. Пожалуйста, поговори со мной немного, и я тебя отпущу. Мне просто необходимо прийти в себя.

   Олунде. О чем же вы хотите поговорить?

   Джейн. Ну… вот, к примеру, о твоем спокойствии – как ты его объяснишь? Это же неестественно. Я не могу этого понять. А хотелось бы.

   Олунде. Да вы сами все объяснили. Вероятно, я уже закален моей врачебной практикой. Мне слишком часто приходилось видеть смерть. Многие раненые умерли у меня на руках.

   Джейн. Нет. Это не объяснение. Я чувствую, что твоя выдержка объясняется именно тем, чего мы не можем понять в твоих сородичах. Попытайся, пожалуйста, мне объяснить.

   Олунде. Тут все взаимосвязано, миссис Пилкингс. Отец умер для меня почти месяц назад. В тот момент, когда мне сообщили о смерти короля. Я уже сжился со своей утратой, и возвещенный барабанами уход ничего, в сущности, не изменил. На борту корабля я думал только об обрядах, которые мой долг повелевает мне совершить над телом ушедшего. Я перебирал в памяти все то, чему учил меня с детства отец. Ведь, соверши я какую-нибудь ошибку, под угрозу будет поставлено благоденствие моих сородичей.

   Джейн. Но отец отрекся от тебя. Когда ты исчез, он публично объявил, что сына у него больше нет.

   Олунде. Я уже говорил вам, что он отличался непреклонной волей. А непреклонность – родная сестра упрямства. Однако у нас не так-то просто отречься от сына. Даже если б я умер до его ухода, то был бы похоронен как старший сын вождя. Ну вот, миссис Пилкингс, а теперь мне пора.

   Джейн. Спасибо, Олунде. Я уже почти успокоилась. И понимаю, что не должна больше отрывать тебя от исполнения сыновнего долга.

   Олунде. До свидания, миссис Пилкингс.

   Джейн. До свидания, Олунде, я рада, что ты вернулся домой.

   Она протягивает ему руку, и, когда он пожимает ее, на дорожке, ведущей к дворцу, слышится шум шагов, а через несколько секунд – всхлипывание плачущей женщины.

   Пилкингс (пока еще невидимый). Сторожите их здесь, я скоро вернусь. (Выходит на лужайку и сразу же замечает Олунде, но обращается к жене.) Слава Богу, что ты еще здесь!

   Джейн. А в чем дело, Саймон? Что случилось?

   Пилкингс. Потом, Джейн, потом. Боб здесь?

   Джейн. По-моему, здесь. Ему некуда было деться.

   Пилкингс. Постарайся вызвать его, но так, чтоб никто не заметил. Скажи ему, что он срочно мне нужен.

   Джейн. Конечно, Саймон. А ты помнишь?…

   Пилкингс. Помню, дорогая, помню. Я его сразу узнал. Вызови поскорее Боба!

   Джейн торопливо уходит. Пилкингс поворачивается к Олунде.

   Сначала-то мне почудилось, что у меня начались галлюцинации…

   Олунде. Мистер Пилкингс, я понимаю – вы хотели выполнить свой долг и действовали из самых лучших побуждений. Но если б вам это удалось, вы стали бы виновником великих бедствий.

   Пилкингс (несколько раз открывает рот и силится что-то сказать, но произносит в конце концов нечто совершенно невразумительное). Мне?… Я?… Для кого?…

   Олунде. Для нашего народа.

   Пилкингс (вздыхает). Вот как? Хм…

   Олунде. Но сейчас мне надо идти. Я должен увидеть его, пока он не остыл.

   Пилкингс. Так-так… Оно конечно… Естественно… А я, стало быть, решил – допсиховался, голубчик, до галлюцинаций. У меня ведь сомнений никаких не было, что ты сидишь себе, слава Богу, в Лондоне…

   Олунде. Я добрался на почтовом корабле. В караване принца.

   Пилкингс. Вот, значит, как… Ну да… Понятно…

   Олунде. Я вижу, все это не легко вам далось. Но вы себя не ругайте – никто из чужаков ничего тут не смог бы понять, а тем более – изменить.

   Пилкингс. Д-да… Только тебе-то, понимаешь ли, придется подождать. Там стоят вооруженные полицейские, которым приказано никого не пропускать. Так что ты подожди, а я… я дам тебе сопровождающего.

   Олунде. Большое спасибо. Но это меня надолго не задержит?

   Пилкингс. Да нет. Я пошлю Боба и еще кое-кого, чтоб они провели тебя через полицейский кордон по пути… по пути на место происшествия. А вот, кстати, Боб. Извини, я на минутку.

   Адъютант. Что-нибудь непредвиденное, сэр?

   Пилкингс (отводит его в сторону). Послушайте, Боб, вы помните тот подвал во дворце – под крылом, которое сейчас пустует, – где раньше держали рабов до отправки на побережье?

   Адъютант. Конечно, сэр. Там у нас ненужная мебель.

   Пилкингс. А решетчатые ворота сохранились?

   Адъютант. Конечно, сэр. Что им сделается?

   Пилкингс. Ну так принеси ключи от замка на этих воротах. Я потом тебе все объясню. И сегодня ночью нужно усилить охрану дворца.

   Адъютант. Я понимаю, сэр. Подразделение из столицы…

   Пилкингс. Только не ставьте солдат возле ворот. Рассредоточьте их у подножия холма, подальше от дворца, чтобы здесь, если им придется действовать, ничего не было слышно.

   Адъютант. Понятно, сэр.

   Пилкингс. Незачем тревожить его высочество.

   Адъютант. Вы думаете, бунтовщики попытаются прорваться к дворцу?

   Пилкингс. Едва ли, но риск все-таки есть. Они, надеюсь, думают, что арестованного доставили ко мне домой – такой у меня был сначала план, – и, возможно, уже вломились в дом. Сюда-то мы пришли тайно и не по главной дороге, так что опасаться практически нечего – по крайней мере до рассвета. Но из дворца никого нельзя выпускать – я говорю про аборигенов. Они, конечно, вскоре учуют что-то неладное и молчать, если им удастся выбраться отсюда, не станут.

   Адъютант. Все понятно, сэр.

   Пилкингс. Я сам отведу арестанта в подвал. И до рассвета с ним будут сидеть двое полицейских. Прямо в камере.

   Адъютант. Все ясно, сэр. (По-военному отдает честь и, торопливо, но четко печатая шаг, уходит.)

   Пилкингс. Джейн, Боб вернется через несколько минут с вооруженной охраной. Займи, пожалуйста, до его прихода Олунде. (Предостерегающим взглядом дает ей понять, чтоб она ни о чем не расспрашивала.)

   Олунде. Мистер Пилкингс…

   Пилкингс. Мне жаль задерживать тебя, старина, но у нас тут сегодня не совсем спокойно. Это связано с делом твоего отца. И как раз когда здесь гостит его высочество. Я отвечаю за его безопасность, так что тебе придется выполнять мои распоряжения. Надеюсь, это ясно? (Быстро уходит.)

   Олунде. Что случилось? Я понимаю, ему не удалось предотвратить смерть моего отца, но из-за этого не мог подняться такой переполох.

   Джейн. Я и сама ничего не знаю, Олунде. Может, наше вмешательство вызвало бунт?

   Олунде. Да нет. Если бы вмешательство оказалось успешным, тогда другое дело. Тут, видимо, вклинились какие-то побочные обстоятельства. Вы не слышали – может, были раздоры среди вождей?

   Джейн. По-моему, не было.

   Элесин (в его пронзительных, почти звериных воплях с трудом угадывается голос гордого вождя). Убери руки! Тебе мало, что ты покрыл меня позором? Не смей ко мне прикасаться, белесый насильник!

   Олунде застывает на месте. Джейн, которая поняла наконец, в чем дело, пытается его увести.

   Джейн. Пойдем в дом, Олунде. Здесь что-то стало слишком прохладно.

   Пилкингс (которого пока не видно). Тащите его!

   Элесин. Верни мне имя, которое ты отнял у меня, белесый стервятник!

   Пилкингс. Тащите его! Живо! Да заткните ему глотку, чтобы он не всполошил тут всех гостей!

   Джейн. О Господи!.. Пойдем в дом, Олунде. Прошу тебя!

   Олунде не двигается с места.

   Элесин. Убери руки, белесая гни…

   Слышен шум борьбы. Вопль Элесина обрывается – видимо, ему заткнули кляпом рот.

   Олунде (едва слышно). Это голос отца.

   Джейн. Боже мой, Олунде, и зачем только ты вернулся домой?

   Шум бешеной потасовки и потом – тяжкий топот бегущего человека.

   Пилкингс. Держите его, кретины!

   Сразу после выкрика Пилкингса показывается Элесин в наручниках, а следом за ним – два констебля и сам Пилкингс. Элесин выбегает на лужайку перед дворцом и, увидев неподвижного, словно изваяние, сына, замирает. Взгляд Олунде направлен вдаль, поверх головы отца. Констебли бросаются к Элесину, но их останавливают истерические восклицания Джейн.

   Джейн. Не трогайте его! Саймон, скажи им!

   Пилкингс. Ладно, не трогайте его. (Пожимает плечами.) Может, так оно и вправду будет лучше. Может, он успокоится.

   Несколько секунд все стоят молча и неподвижно. Потом Элесин делает несколько шагов вперед, как бы не веря, что перед ним его сын.

   Элесин. Олунде? (Недоверчиво всматривается.) Олунде! (Медленно оседает у ног сына.) О сын мой, да не ослепит тебя вид твоего отца!

   Олунде (нарушив свою мертвенную недвижимость – впервые с тех пор, как он услышал голос отца, – опускает голову и смотрит на скорчившегося возле его ног человека). У меня нет отца, пожиратель объедков.

   Он медленно уходит; Элесин, высвеченный лучами постепенно гаснущих прожекторов, обессиленно всхлипывает, уткнувшись лицом в землю.

   Почти во всю сцену – широкие решетчатые ворота подвальной камеры, куда заперли Элесин а. На его руках – массивные металлические браслеты, скованные тяжелой цепью; стоя лицом к воротам, он держится за ржавые прутья. Снаружи, у ворот, молча сидит на земле его бывшая невеста; она опустила голову, и взгляд ее устремлен вниз. Внутри камеры, чуть позади Элесина, стоят два констебля, напряженно следящие за каждым его движением. Бесшумно появляется Пилкингс – на этот раз в униформе офицера полиции; сначала, незамеченный, он молча смотрит на Элесина, а потом, нарочито кашлянув, подходит к воротам и, по-прежнему молча, опирается плечом у края сцены на прутья ворот – в профиль к зрителям и Элесину. Он явно пытается постичь настроение узника.

   Пилкингс (немного помолчав). Я вижу, тебя заворожила луна.

   Элесин (тоже не сразу). Да, белесый призрак, твоя бледнолицая сестра приковала к себе все мои помыслы.

   Пилкингс. Чудесная ночь.

   Элесин. Тебе так кажется?

   Пилкингс. Свет луны на листве, мирная ночная тишина…

   Элесин. Она не мирная, инспектор.

   Пилкингс. Не мирная? А по-моему, ты ошибаешься, вождь. Прислушайся – тишина…

   Элесин. По-твоему, тишина всегда означает мир?

   Пилкингс. Почти всегда. Бывают, конечно, исключения…

   Элесин. В этой ночи нет мира, белесый призрак! На земле нет мира. Ты навеки его разрушил. Этой ночью никто не спит.

   Пилкингс. Что ж, цена, по-моему, сходная – одна бессонная ночь за спасение человеческой жизни.

   Элесин. Ты не спас мне жизнь, инспектор. Ты ее погубил.

   Пилкингс. Пока человек жив…

   Элесин. Погубил, инспектор, – и не только мою, но многих и многих людей. События этой ночи не завершатся к рассвету… и к началу будущего года… и к началу следующего… Если б я желал тебе добра, то посоветовал бы как можно скорее убраться отсюда, чтоб не видеть всех бедствий, которые ты обрушил на нашу землю.

   Пилкингс. Я сделал только то, чего требовал от меня мой долг. Мне не в чем раскаиваться.

   Элесин. Раскаяние никогда не приходит сразу.

   Две или три минуты молчания.

   Ты ждешь рассвета, белый человек. Я мысленно слышу, как ты говоришь себе: скоро настанет утро, и опасность сойдет на нет. Главное – не дать ему умереть до рассвета. Тебе не все понятно, но ты решил: то, что должно случиться, должно случиться нынешней ночью. А я еще больше успокою твой рассудок, ибо важна не вся нынешняя ночь, а только одно мгновение в ночи, и оно уже миновало. Луна была для меня путеводной звездой. Она указала бы мне, если б ты не вмешался, то мгновение, ради которого столь благословенно текла моя жизнь. Я не знал заранее, когда наступит это мгновение, и стоял тут, уповая на свое чутье, – но тщетно. Взгляд одного человека не способен уловить то, что открывается лишь духу старейшин в священной роще осугбо, и глашатаи с помощью барабанов-гбеду возвестили мне из священной рощи, что скоро наступит сокровенное мгновение. Я услышал их и отринул все мысли о земной жизни. Мгновение приближалось, луна уже почти достигла ворот, открывающих доступ к жилищу богов… и тут явился ты, прислужник белого короля – разносчик проказы, – чтобы осквернить насилием выбранное мною место для ухода…

   Пилкингс. Мне жаль, что так получилось, вождь, но каждый из нас выполнял свой долг.

   Элесин. У меня уже нет сил, чтобы проклинать тебя, белый. Ты украл моего первенца и отправил его за океан, чтобы переделать на свой лад. Видимо, в голове у тебя давно роились зревшие замыслы, и кража моего сына была лишь первым шагом на этом пути – так мне порою кажется теперь. Тот, кого судьба назначила моим преемником, отправлен за океан. Я – твоими усилиями – лишен возможности вовремя завершить свой земной путь. Да, ты наверняка измыслил все это заранее, чтобы сбить наш мир с пути и порвать пуповину, которая связывала нас с нашим великим прошлым – изначальным происхождением.

   Пилкингс. Ты ведь и сам не веришь этим словам, вождь. А я, если даже у меня и был замысел изменить твоего сына, не сумел добиться своего.

   Элесин. Ты добился своего в главном, белесый призрак. Мы знаем – крыша прикрывает неструганные стропила, и одежда скрывает изъяны тела. Но нам не удалось вовремя понять, что белая кожа скроет от нас наше будущее – смертельную западню, уготованную нам врагами. Наш мир вытеснен из привычного русла, а его обитатели попали в бездонную западню. Их поглотила бездна.

   Пилкингс. Твой сын смотрит на жизнь совсем не так мрачно.

   Элесин. Не бредишь ли ты, белый человек? Разве не при тебе увенчал я себя позором? Разве не видел ты, как наша жизнь выхлестнулась из берегов – хлынула вспять – и отец припал к стопам сына, моля о прощении?

   Пилкингс. Тут просто полнейшая неожиданность была всему причиной. Я говорил с твоим сыном, и он готов отрезать себе язык за вырвавшиеся у него слова – он сам мне так сказал, если хочешь знать.

   Элесин. Ты ошибаешься, белый. Его слова утешили меня. Презрение сына отчасти искупило мой позор, на который я обрек себя с твоей помощью, белесый призрак. Ты помешал мне выполнить мой долг, но теперь я знаю – у меня есть истинный сын. Когда-то я усомнился в нем из-за его стремлений войти в круг людей, которых я считал – и по праву – нашими врагами. Но сегодня мои сомнения развеялись. Я понял – человек должен знать тайны своих врагов. Сын отомстит за мой позор, о белесый. Его дух окажется более могучим, чем твой.

   Пилкингс. Едва ли стоит продолжать этот бесплодный разговор. Если ты не хочешь услышать мои утешения…

   Элесин. Нет, белый человек, не хочу!

   Пилкингс. Что ж, вольному воля. Но все-таки знай – твой сын надеется тебя утешить. Он просит прощения. Когда я сказал ему, что нельзя презирать отца, он ответил: «У меня нет права судить его, а значит, я не могу его презирать». Он хочет прийти к тебе – попрощаться и попросить благословения.

   Элесин. Попрощаться? Так он возвращается в страну белых?

   Пилкингс. А тебе не кажется, что сейчас это самый разумный для него поступок? Я посоветовал ему покинуть ваш мир еще до рассвета, и он согласился, что так будет лучше всего.

   Элесин. Наверно. Да если б я и думал по-другому, у меня все равно не было бы права дать ему отеческий совет «Я утратил эту честь – быть отцом своего сына.

   Пилкингс. И однако он почитает тебя. Иначе зачем бы ему твое благословение?

   Элесин. Увы, белый. Даже скакун жалеет прах, который он попирает подковами своих копыт. Когда хотел прийти ко мне Олунде?

   Пилкингс. Он решил подождать, когда в городе станет поспокойней, – я убедил его, что это необходимо.

   Элесин. Да, белый, я верю, что он послушался твоего совета. Ты постоянно советуешь нам, как надо жить, только вот неведомо мне, какие боги дали тебе право быть нашим советчиком.

   Пилкингс (хочет что-то сказать, однако молча поворачивается, чтобы уйти, и – останавливается; потом, преодолев колебания, все же спрашивает). Можно мне задать тебе напоследок один вопрос?

   Элесин. Я слушаю, белый.

   Пилкингс. Мне хотелось бы, чтоб ты чистосердечно сказал – разве мудрость твоего народа не таит в себе множество противоречий?

   Элесин. Спроси яснее, белый.

   Пилкингс. Я достаточно долго живу среди вас и запомнил пару-другую ваших пословиц. Одна из них пришла мне в голову сегодня вечером на рынке, когда я убедился, что тебя подстрекают к самоубийству те самые люди, которые любят повторять: «Старик угрюмо приближается к смерти, а ты его нагружаешь приветами предкам, хотя ему и без этого тяжко тащиться», – и вот тут-то я окончательно решился.

   Недолгая пауза; Элесин набирает в грудь воздуха, собираясь что-то сказать, но не успевает: тишину взламывает торопливая дробь каблуков о гравийную дорожку.

   Джейн (за сценой). Саймон! Саймон!

   Пилкингс. Что за… (Убегает навстречу Джейн.)

   Элесин взглядывает на свою жену и несколько секунд молчит, а потом начинает говорить.

   Элесин. О моя юная жена, ты слышала, что сказал этот белый? Я знаю – твое сердце плачет, хотя уста молчат. Сначала я проклинал белого человека, потом – наших богов, которые оставили меня без поддержки. А сейчас мне кажется, что я должен проклясть тебя, ибо ты исподволь, тайно лишила меня воли. Но проклятия – странный дар для человека, желающего отрешиться от вражды с миром и его обитателями, которых он сбил с пути. О юная мать, я познал многих и многих женщин, но ты была мне нужна не только для утоления плотской жажды. Ты словно сама бездна, которую я наполнил землею и засеял, прежде чем уйти. Ты была прощальным даром живых уходящему, и, быть может, твоя пылкая юность осветила для меня мир, который я покидал, новым светом, отняв у меня силу и решимость уйти. Да, я должен признаться тебе, что не только насилие белого, который ворвался к нам, когда этот мир уже терял для меня очертания, но и моя жажда задержаться возле тебя приковали мои ноги к земле у края истинной бездны, разделяющей обиталища смертных и вечно сущих. Быть может, я пересилил бы желание задержаться рядом с тобой, мне уже казалось, что я преодолел его, но тут вмешался белый, и бледная немощь парализовала меня.

   Слышны голоса приближающихся Пилкингсов – Саймона и Джейн.

   Джейн. Саймон, ты должен ее впустить!

   Пилкингс. А тебе не надоело вмешиваться в мои дела?

   Пилкингсы появляются перед решетчатыми воротами; на Джейн – халат; Саймон по-прежнему в полицейской форме; он то и дело взглядывает на записку, которую держит в руках.

   Джейн. Господи, да меня же заставили вмешаться! Я спала… верней, пыталась уснуть, когда слуга принес мне эту записку. Разве я виновата, что даже во дворце наместника нельзя спокойно поспать?

   Пилкингс. Он принес бы ее и к нам домой, так что дворец наместника тут ни при чем. Дело в тебе самой – он понадеялся на твою хваленую сердечность.

   Джейн. Ох, ну будь же ты справедливым, Саймон! Он хочет тебе помочь. Ты забыл о его хорошем отношении к тебе – он просто решил отплатить добром за добро.

   Пилкингс. Не нужна мне его помощь! Мне нужно, чтоб они оставили Элесина в покое – хотя бы до утра.

   Джейн. Ему можно верить, Саймон. Он дал слово, что все обойдется мирно.

   Пилкингс. Вот-вот! Я не люблю, когда мне угрожают.

   Джейн. Угрожают? (Берет у Пилкингса записку.) Тут нет никакой угрозы.

   Пилкингс. Нет, есть. Скрытая, но есть. «Единственный способ избежать завтра утром восстания…» Ну и наглец!

   Джейн. Я уверена, что это не угроза.

   Пилкингс. Угроза не угроза, а словечко подобрано весьма умело. Восстание! Я не удивлюсь, если он связался в Англии с леваками или анархистами. Он очень мягко стелет. – не для того ли, чтобы меня усыпить? Вот ведь черт, и надо ж было принцу приехать к нам именно сейчас!

   Джейн. Да, но чем ты, собственно, рискуешь, Саймон? Так или иначе, а восстание – или, скажем, бунт – тебе сейчас, при его высочестве, совсем ни к чему.

   Пилкингс (приближаясь к воротам). Ладно, посмотрим, что скажет он сам. Послушай… э… вождь Элесин, тебя хочет увидеть одна женщина. Она тебе не родственница, так что я не обязан допускать ее к тебе. Но она принесла записку от твоего сына – он просит, чтоб я пустил ее; а ты-то хочешь увидеться с ней?

   Элесин. Я понимаю, про кого ты говоришь. Значит, она узнала, куда меня упрятали. Да и неудивительно – мой позор так смердит, что мне даже при всем желании трудно было бы спрятаться, ищейки тут не нужно.

   Пилкингс. Если тебе незачем с ней встречаться, то скажи – мы ее быстренько отсюда выпроводим.

   Элесин. Мне все равно, пусть придет. Я уже свыкся со своим позором – к чему его скрывать?

   Пилкингс. Ладно, я сейчас ее приведу. (Уходит.)

   Джейн (сначала колеблется, но потом подступает почти вплотную к решетчатым воротам). Поверьте, Элесин, муж хотел сделать – да и сделал – как лучше.

   Элесин (со странной пристальностью разглядывает ее, будто стараясь понять, кто она такая). Ты жена регионального инспектора?

   Джейн. Да, Элесин. Меня зовут Джейн.

   Элесин. Вон видишь? – сидит моя жена. Она молчит. Мой разговор – с твоим мужем.

   Пилкингс (подходя к воротам с Ийалоджей). Вот твоя посетительница. Но ты должен дать мне честное слово, что не наговоришь глупостей.

   Элесин. Честное? Ты сказал, что хочешь услышать от меня слово чести, белый?

   Пилкингс. Да, вождь. Тебя называют человеком чести. Вот и дай мне честное слово ничего не брать у нее, если она попытается что-нибудь передать тебе.

   Элесин. Ты же наверняка обыскал ее – обыскал так, как никогда не решился бы обыскивать свою мать. Да и тут, в камере, стоят за моей спиной два твоих змееныша, которые угрожающе выпучивают все четыре глаза, даже если мне только хочется почесаться.

   Пилкингс. Ну а я сяду на это бревно и буду следить за тобой в оба глаза, даже если тебе захочется моргнуть. И все-таки я требую, чтобы ты дал мне честное слово ничего не брать у нее.

   Элесин. Моей честью распоряжаешься теперь ты. Она заперта у тебя в ящике письменного стола, где лежит твой рапорт о сегодняшних событиях. А честь всего нашего народа перечеркнута строчками тех предательских договоров, которыми твои хозяева связали по рукам и ногам наших бесхитростных людей.

   Пилкингс. Что ж, тебе видней, вождь. Я не хотел придерживаться буквы закона, но, раз ты ударился в политику, мне придется строго выполнять инструкции. (Проводит на земле черту концом веточки, которую он держит в руках.) Мадам, вы должны стоять за этой линией и не приближаться к воротам. Стража!

   Констебли вытягиваются по стойке «смирно».

   Если посетительница переступит эту черту, дайте мне знать свистком. Пойдем, Джейн.

   Пилкингсы уходят.

   Ийалоджа. Как отважно чванится перед голубем уж, похвалившийся выйти на битву с орлом!

   Элесин. Мне не нужна твоя жалость, Ийалоджа. Я знаю – у тебя есть какое-то известие для меня, иначе ты не пришла бы сюда. Даже если это проклятия моих сородичей, я готов их выслушать.

   Ийалоджа. Ты храбр с прислужником белого короля, который помог тебе укрыться от смерти. Вернувшись, я расскажу твоим собратьям вождям, как искусно ты сражаешься с ним – на словах.

   Элесин. У тебя есть все основания презирать меня, Ийалоджа.

   Ийалоджа (гневно). Элесин, я предупреждала тебя: тот, кто засеял чужое поле, рискует пожать лишь хлопоты и проклятия! Как ты посмел притвориться отцом, не посмев отправиться потом к праотцам? Кто тебя научил столь дерзостному притворству?

   Невеста горестно всхлипывает, и, заметив ее, Ийалоджа еще презрительней обращается к Элесину.

   Пустобрех-подорожник чванится пустоцветом, скрывая свою бесполую сущность, и мерзостно оскверняет плодородное лоно – да как ты решился на такое кощунство?

   Элесин. Моя воля предала меня. Мои амулеты, мои предрешения, даже мой голос и мои заклинания не помогли мне, когда я должен был собрать все свои силы для последнего перехода. Ты видела, Ийалоджа. Ты видела, как я пытался одолеть прислужников чужака, чья тень преградила мне путь к небесным воротам, ввергнув меня в слепящую тьму, где я мгновенно заплутался, как беспомощный щенок. Мои чувства онемели, когда у меня на запястьях сомкнулись железные скрепы. Я не сумел спастись.

   Ийалоджа. Ты предал нас всех, а не только себя. Мы тебе предлагали щедрые трапезы, достойные жителей иного мира, но ты предпочел земные объедки. Мы тебе говорили: ты великий охотник, львиная доля добычи – тебе; но ты скулил: я лишь пес охотника, меня привлекают отбросы и потроха. Мы ждали тебя из джунглей с добычей – буйволом на плечах, – но ты утверждал, что тебе по плечу убить лишь сверчка. Мы хотели, чтоб ты, раньше всех остальных, получал свою чашу искристого вина, которое выманивает из лесу духов, жаждущих урвать свою порцию до рассвета; мы готовили тебе столь хмельные напитки, что они свалили бы даже слона, но ты пьянел, лакая опивки, выдохшиеся за ночь на пиршеских столах. Мы думали, что тебе омывает ноги чистая, словно честь, предутренняя роса, но ты топтался в блевотине кошек, сожравших отравленных своим калом мышей, – у тебя хватало сил и решимости лишь на драку за гнойные помои мира.

   Элесин. Хватит, о хватит, Ийалоджа!

   Ийалоджа. Мы считали, что ты наш верховный вождь, что тебе видней, куда нам идти, – и куда ты привел нас, трусливый шакал? Только шакал хватает кусок, не подумав, сумеет ли он его проглотить!

   Элесин. Хватит, о хватит! Мой позор – тяжкое бремя.

   Ийалоджа. Нет, мое бремя тяжелей твоего.

   Элесин. Оно уже почти раздавило меня.

   Ийалоджа. Ты достоин жалости, но у меня ее нет.

   Элесин. Я не молю о жалости. Мне нужно лишь понимание. Ибо я и сам не понимаю себя. Ты была свидетельницей моего поражения. Больше того – ты положила ему начало. Не с твоей ли помощью я вновь привязал себя к земной жизни, не ты ли помогла мне завязать роковой узел земной любви?

   Ийалоджа. Вспомни – я предостерегала тебя. Если нас предупредили о наводнении, мы можем утонуть лишь по собственной воле.

   Элесин. Эх, Ийалоджа, разве помогают нам предостережения, когда мы ощущаем на ладони живительную влажную плоть земли? Разве помогают нам предостережения, когда нас жжет жажда, изначально заложенная в сердце человека? Однако даже и жажда, искушающая нас растянуть миг наслаждения, может быть преодолена. А вот если вражье вмешательство растлевает волю надеждой, разрушая решения рассудка, – о, тогда человек способен предать самого себя, способен святотатственно измыслить, что козни врагов, извращающих его мир, направлялись велениями богов. Я знаю – именно эта кощунственная мысль истощила мои силы и сделала меня жалкой игрушкой в руках чужестранцев, одержимых враждою к нашим обычаям. Я вновь и вновь повторял заклинания, но мой язык бренчал, как никчемная погремушка. Я перебирал пальцами свои заветные амулеты, но влажная земля на моих ладонях гасила искры, которые должны были сжечь путы, привязывающие меня к земной жизни. Мою волю растоптали, растерли, словно плевок, подошвы враждебных нам чужаков – а все потому, что вмешательство чужестранцев святотатственно представилось мне помощью богов.

   Ийалоджа. Надеюсь, оправдания облегчат твою совесть. Крыса, отринувшая закон своей жизни, прибегает на рынок и горестно причитает: «Я погибаю, спасите меня», – подобают ли такие причитания тому, кто прижизненно носит одеяние предков? «Меня преследует зверь, помогите!» – этих ли воплей мы ждем от охотника?

   Элесин. Да облегчатся мои страдания прощением, о котором я молю мир!

   Ийалоджа. Но я-то пришла к тебе с тяжким бременем. Оно приближается, оно почти у ворот, бдительно охраняемых вражьей стражей, которая – отныне и до твоей кончины – будет делиться с тобою объедками. А ты, кого мы еще недавно звали Элесин-оба – знаток подорожника, – скажи мне, отцовский ли отмирает стебель, чтоб дать расцвести сыновним побегам, или теперь твоя новая мудрость утверждает, что все происходит наоборот?

   Элесин. О чем ты толкуешь мне, Ийалоджа?

   Ийалоджа. Я не толкую, а задаю вопрос. Какие побеги должны отмереть – старые ради новых или наоборот?

   Элесин. Старые ради новых.

   Ийалоджа. Ага. Значит, у тебя прежние взгляды? Но есть приметы, что они изменились и течение нашей жизни повернуто вспять. Так хочешь ли ты, одряхлевший болтун – бывший конюший, вождь и мужчина, – узнать, к чему ты приговорен богами?

   В волнении она переступает линию, начерченную Пилкингсом, и воздух взрезают пронзительные трели полицейских свистков. Оба констебля бросаются вперед и ухватывают Элесина под руки. Ийалоджа изумленно замирает. Через несколько секунд вбегает Пилкингс, а за ним – Джейн.

   Пилкингс. В чем дело? Что они натворили?

   Один из констеблей. Она переступила черту.

   Элесин (надломленно). Оставьте ее в покое. Она сделала это без злого умысла.

   Ийалоджа. О Элесин, посмотри, что с тобою сталось! Раньше ты молча – лишь мимолетным взглядом – мог усмирить вонючих козлов, которых изводит похотная чесотка. И даже самый отчаянный наглец едва ли осмелился бы тебя хватать, если б к тебе приблизилась женщина. Позорное зрелище. Ты мне жалок, Элесин!

   Пилкингс. Я думаю, тебе лучше уйти. По-моему, твой визит отнюдь не успокаивает его. И уж я позабочусь, чтобы больше тебя к нему не пускали. А впрочем, мы все равно переведем его поутру в другое место, так что не пытайся сюда проникнуть.

   Ийалоджа. Мы предвидели это. И тяжкое бремя, которое мы несем, почти у ворот, охраняемых твоими служаками, белый.

   Пилкингс. О чем ты говоришь?

   Ийалоджа. Разве тебя не предупредил наш сын? Тогда спроси у этого, за решеткой, ему уже, наверно, понятно, в чем дело. Надеюсь, он позабыл не все свои клятвы.

   Пилкингс. Тебе понятно?

   Элесин. Ступай к воротам, белесый призрак. И что бы ты ни обнаружил там, прикажи принести сюда.

   Ийалоджа. Нет, еще рано. Наше тяжкое бремя легло на слабые плечи женщин. Но как бы медленно они ни несли его, тебе за ним не угнаться, Элесин. Ибо ты слишком труслив для этого.

   Пилкингс. Ну а теперь-то про что она говорит? У меня нет времени разгадывать ваши загадки.

   Элесин. Скоро узнаешь, белый, скоро узнаешь. Прикажи своим стражникам открыть ворота.

   Пилкингс (недоверчиво). Нет уж, сначала я сам схожу к воротам и посмотрю, что там делается, собственными глазами.

   Ийалоджа. Увидишь. (Страстно.) А этого, что сидит в подвале, даже тяжелые решетчатые ворота не отгородят от нашего бремени. Скажи мне, белый, если б вашему принцу, который, мы знаем, приехал сюда, выпало умереть на нашей земле, разве вы допустили бы, чтоб его дух – неприкаянный, одинокий – томился без погребения? У вас ведь тоже есть обряды для мертвых – так стали бы вы совершать их у нас, если мы нелюди, по вашим понятиям?

   Пилкингс. Похоронные обряды у нас, конечно, есть. Но мы не заставляем приближенных короля кончать жизнь самоубийством, чтобы составить ему компанию.

   Ийалоджа. Белый, я не ищу твоего понимания. (Указывает рукой на Элесина.) Знай – лишь его шакалье непонимание заставило меня повстречаться с тобой. Но он, если хочешь, тебе объяснит – ему это ведомо, он рожден не вчера, – какими навеки непоправимыми бедами может обернуться для наших людей гнев короля, который ушел, чтобы предстательствовать за нас перед предками, а теперь ждет и знает, что предан. Королевские барабаны возвестили о том, что ворота в святилище праотцев приоткрываются, но, как предсказал нам разум, захлопнутся, пока презренный и трусливый прислужник – бывший верховный вождь и конюший – с сальными от гнилых объедков губами будет выдирать отяжелевшие ноги из блевотины и дерьма, в которые он залез. Да, его трусость обрекла короля на блуждания в бездонной пучине зла – бок о бок с лютыми врагами жизни.

   Пилкингс. Так-так. Но послушай…

   Ийалоджа. Мы просим очень немногого, белый. Разреши, чтобы тот, таящийся за решеткой, послал королю напутственные слова – их передаст надежный посыльный, – и больше нам от него ничего не нужно.

   Вбегает адъютант.

   Пилкингс. Что случилось, Боб?

   Адъютант. Сэр, у подножия холма собрались несколько человек, главным образом женщины, и они поют какие-то унылые песни.

   Пилкингс (резко повернувшись к Ийалодже). Если твои люди задумали что-нибудь опасное…

   Джейн. Саймон! О них-то, наверно, и говорит в своей записке Олунде.

   Пилкингс. Он прекрасно знает, черт бы его подрал, что я не могу допустить сюда толпу аборигенов! У меня же дьявольски трудное положение, я ведь ему объяснил. Нет, видимо, настало время выпроводить его из города. Боб, прикажите двум или трем солдатам съездить за ним на машине. Кажется, чем скорее он распрощается с отцом и сгинет отсюда, тем будет лучше.

   Ийалоджа. Не трудись, белый, и не трать слов. Если ты говоришь об отце заключенного, который еще недавно был его сыном, – короче, если у вас речь об Олунде, – то он дожидается, когда его впустят, чтобы попрощаться и отбыть навсегда. А женщины просятся сюда вместе с ним, ибо они несут на плечах это бремя.

   Пилкингс в нерешительности.

   Адъютант. Так что приказать охране, сэр? Мы легко можем задержать их у подножия холма.

   Пилкингс. А как они выглядят?

   Адъютант. Вполне мирно, сэр. Их совсем немного.

   Пилкингс. А мужчины среди них есть?

   Адъютант. Всего двое или трое, сэр.

   Джейн. Послушай, Саймон, я готова поручиться за Олунде. Он не стал бы нам врать.

   Пилкингс. Пусть бы только попробовал!.. Ладно, Боб, впустите их. Только предупредите, чтобы они вели себя смирно. И поторопите Олунде. Да скажите ему, чтобы он прихватил свой багаж. Я не отпущу его обратно в город.

   Адъютант. Слушаюсь, сэр.

   Пилкингс (Ийалодже). Надеюсь, ты понимаешь, что тебе придется отвечать, если они начнут здесь какую-нибудь заваруху? Я приказал своим людям стрелять без предупреждения при малейшей опасности.

   Ийалоджа. Ты хочешь смертью предотвратить смерть? Мудрость белых бездонна и безгранична! Однако отринь свои страхи, белый. Мы не разбудим вашего принца. А нашего никому не дано разбудить. Нам ничего от тебя не нужно – только разреши тому, за решеткой, выполнить долг пред его отцом, которого он недавно называл своим сыном, и мы покинем твои владения, чтоб воздать последние почести королю.

   Джейн. Она наверняка говорит правду, Саймон.

   Пилкингс. Похоже на то.

   Элесин. Не бойся, белесый. Я передам напутствие королю, и твоим тревогам придет конец.

   Ийалоджа. Олунде мог бы это сделать и сам. Вожди облекли его почетным правом передать напутствие королю от себя, но он сказал, что, пока ты жив, напутствие следует произнести тебе.

   Элесин. Даже из смрадной бездны, куда ввержен мой дух, я радуюсь, что эту малость оставили для меня!

   Появляются несколько женщин, глухо поющих погребальную песнь; они раскачиваются из стороны в сторону, как бы подчеркивая ритмизованную мелодию. На плечах у них большой продолговатый сверток, похожий на рулон ткани, обернутый покрывалом. Они кладут его на землю – там, где стояла Ийалоджа, – а сами обступают свою бывшую ношу полукольцом. Рядом со свертком, в центре образованного женщинами полукруга, становятся Величатель и Барабанщик; однако Барабанщик не барабанит, а едва слышно вторит погребальному плачу.

   Пилкингс (увидев сверток). А это еще что?

   Ийалоджа. Бремя, которое легло нам на плечи из-за твоих безумных поступков, белый. Но мы пришли сюда не для мщения, успокойся.

   Пилкингс. Я спрашиваю, что это такое?!

   Элесин. Белый, тебе придется выпустить меня. Мне надо выполнить мой последний долг.

   Пилкингс. Ну уж нет!

   Элесин. Перед тобой – посыльный короля. Выпусти меня, чтобы я сделал то, что должен.

   Пилкингс. Ты сделаешь то, что должен, из-за решетки – или вообще ничего не сделаешь. Я и то уж чересчур много вам разрешил.

   Элесин. Человек, зажигающий свечу у вас в церкви, возносит молитвы вашему богу шепотом и преклонив лицо свое к пламени свечи. Разве не так, белый? Голос молящегося не гремит на всю церковь. Мои слова – не для чужих ушей. Их не следует слышать даже людям, которые принесли сюда наше тяжкое бремя. Я должен произнести свое напутствие шепотом – как шептал его мне на ухо отец, – я не могу доверить мои последние слова ветру, чтобы он разгласил их на весь мир.

   Джейн. Саймон!..

   Пилкингс. Не вмешивайся, Джейн! Прошу тебя.

   Ийалоджа. Любимый конь и пес короля готовы сопровождать его – их жизнь завершилась. Они проплыли на плечах у мужчин по главным артериям нашей земли, чтобы везде звучали молитвы за короля. Но конюший избрал иную судьбу – ему не под силу сопровождать властелина. Мы просим очень немногого, белый: пусть он скажет напутственные слова – от сердца к сердцу – истинному посыльному, который не устрашился сопровождать короля. Неужели так трудно выполнить нашу просьбу?

   Пилкингс отворачивается, отвергая дальнейшие переговоры.

   Элесин-оба, ты видишь, несчастный, – даже чужаки отвергают тебя. (Подает знак Величателю.)

   Величатель. Элесин-оба, этот почетный титул ты слышишь сегодня в последний раз. Помнишь, я говорил тебе, Элесин-оба: «Клянись, что если ты не пойдешь за мной, то пошлешь мне вслед моего коня»?

   Элесин молчит.

   Что? Я не слышу твоего голоса, Элесин. Вспомни, я говорил: «Если ты не пойдешь, то шепни напутствие моему коню». Элесин, может, ты проглотил язык? Меня захлестнула черная тишина – может, она глушит твои слова? Помнишь, я говорил: «Если путь будет труден, если ты встретишь неодолимые горы, мой черный скакун доставит тебя ко мне»?

   Элесин молчит.

   Элесин-оба, некогда твой язык легко заглушал барабанную дробь. Я тебе говорил: «Если ты заблудишься, мой любимый пес проторит мне тропу. Быть может, память моя слабеет, но я все же помню, что ты мне ответил: «Я уже нашел тропу, алафин!»

   Погребальная песнь звучит то громче, то тише.

   Ты помнишь мои слова: «Если недруги короля задержат тебя, скажи моему коню, что тебя опутала тяжелая цепь, – ибо я не могу слишком много ждать»?

   Погребальная песнь звучит то громче, то тише.

   Перед тобою посыльный короля – его ничто не задержит в пути, – передай же ему напутственные слова, чтобы мой дух не томился без спутника. Перед тобой голова и сердце доблестного посыльного, любимца богов – шепни ему в ухо слово напутствия. Если бы ты не промедлил у порога, конь не опередил бы всадника в пути. Если бы ты не промедлил у порога, пес не бросил бы своего господина. Если бы твоя воля не утратила твердости, ты разрубил бы – по знаку барабанов – цепи, которыми опутала тебя жизнь, ты не обернулся бы собственной тенью у ворот в небо и на празднестве предков. Охотник на буйволов, убивший сверчка, скажи, что тебе осталось в жизни? Когда не хватает летучих мышей, их заменит жертвенный голубь. Шепни напутствие голубю, Элесин, ибо от тебя осталась лишь тень.

   Элесин. И все же я не могу протиснуться сквозь решетку. Снимите покрывало. Мое напутствие прозвучит в молчании – от сердца к сердцу.

   Ийалоджа (выступает вперед и снимает покрывало). Вот посланец, заменивший тебя, – взгляни на достойного спутника короля!

   Под покрывалом – завернутое в циновку тело Олунде; когда Ийалоджа снимает покрывало, видны его ступни и голова.

   Его деянье спасло от бесчестья весь наш народ, о бывший конюший. Он пожертвовал жизнью, чтоб спасти нашу честь. Сын стал отцом, а отец – тенью.

   Величатель. Элесин, мы вручили тебе нашу жизнь, и ты едва не вверг ее в пропасть. Когда чужаки – прислужники зла – сбивали наш мир с естественного пути, ты сидел сложа руки и беспомощно бормотал, что один человек слишком слаб для борьбы, а мы, как слепцы, брели в неизвестность. Твой сын не дал нам ослепнуть навек, взяв на себя твое бремя, Элесин. Куда приведет нас эта дрога, знают лишь боги, но мы понимаем: когда молодой, полный сил росток отдает свои соки одряхлевшему стеблю, течение жизни обращается вспять. Наш мир по воле враждебных нам чужаков качается на краю каменистой пропасти.

   Элесин стоит совершенно неподвижно, крепко обхватив прутья решетчатых ворот; его взгляд прикован к лицу сына. Тяжкое молчание; все замерли, будто парализованные, даже Пилкингс, повернувший голову к Элесину. Внезапно Элесин стремительным движением оборачивает цепь от наручников вокруг шеи и молниеносно затягивает ее, словно петлю. Констебли бросаются вперед, чтобы помешать ему, но успевают лишь поддержать и осторожно опустить на землю уже обмякшее, безжизненное тело. Пилкингс, метнувшийся к замку на воротах, отпирает его, подскакивает к Элесину, отмыкает браслеты наручников и, приподняв его, пытается посадить, но безуспешно: Элесин мертв. Женщины негромко поют погребальную песнь, не обращая внимания на случившееся.

   Ийалоджа. Ради чего ты себя утруждаешь? Никто – даже тот, ушедший вслед за тобой, – не скажет тебе за это спасибо. Ему наконец удалось уйти – но он непростительно долго медлил. За пиршественным столом на празднестве предков уготовано место сыну, а не отцу – отец обречен довольствоваться костями, которые будет швырять ему сын. Переход загажен навозом коня – опоздавший прибудет на праздник предков по уши вымазанный конским дерьмом.

   Пилкингс (устало и невнятно). Ну что – ты добилась, чего хотела?

   Ийалоджа. Нет, это ты получил, что хотел, это ты играешь чужими жизнями и даже присвоил одеяние мертвых, забыв, что со Смертью шутить нельзя, а трупный яд всасывается в поры и его бессмысленно потом отмывать, ибо Смерть не прощает шутовских маскарадов. Боги требовали усыхающий стебель, но ты послал им юный росток, чтобы насытить свое тщеславие. Насыщайся, твой пир удался вдвойне! (Яростным окриком, похожим на охлест кнута, резко останавливает Пилкингса, который хотел бы закрыть Элесину стекленеющие глаза.) Отойди от него! Он погряз в долгах, но твои подачки ему не нужны! С каких это пор торопливые чужаки принимаются красоваться траурными одеждами до начала надгробного плача родичей? (Оборачивается к невесте, которая ни разу до сих пор не шевельнулась.) Дочь моя…

   Юная женщина подымается, берет горсть земли, неспешно входит в камеру, закрывает Элесину глаза, присыпает веки землей и так же неспешно возвращается на свое прежнее место.

   А теперь позабудь о мертвых, больше того – позабудь о живых. Обрати все помыслы свои к нерожденному.

   Ийалоджа уходит, сопровождаемая невестой. Погребальная песнь становится громче, и женщины продолжают раскачиваться из стороны в сторону.

   Затемнение

Вместе с древними богами – на современный Олимп

   В очерке жизни знаменитого человека даты его рождения и смерти определяют не только тот временной отрезок, в который было совершено то, что и сделало его знаменитым. Эти границы позволяют включить его деятельность в тот культурно-исторический контекст, без которого невозможно понять человека, основные особенности его творчества. По счастью, в данном случае говорить о второй дате еще рано – Воле Шойинка полон творческих сил, которых с избытком хватает и на работу над пьесами, и на общественную деятельность. Но вот первая дата представляет в данном случае особый интерес, и вот почему.

   Нигерийский драматург, поэт, прозаик, режиссер и актер родился 13 июля 1934 г. в городе Абеокута, который расположен на самом юго-западе огромной западноафриканской страны. В те, теперь уже далекие, времена Нигерия была британской колонией и в политико-административном отношении делилась на три части: Север, населенный народностью хауса, Восток, где расселились энергичные и предприимчивые игбо, и Запад, где с незапамятных времен была родина народа йоруба, к одному из племен которого и принадлежит Шойинка. Это в наши дни Африка вошла в сферу интересов политиков, экономистов, историков, – а в тридцатые годы она была своего рода «затерянным миром», о котором достоверные сведения могли сообщить разве что чиновники колониальной администрации да редкие специалисты, изучавшие традиционные культуры.

   Народ, который дал Африке талантливого драматурга, давно привлекал внимание археологов и искусствоведов. Йоруба всегда играли заметную роль в истории Западной Африки, они создали уникальную культуру Ифе – центр всемирно известных скульптур из терракоты и бронзы, построили самые большие в Тропической Африке города. Отмечают, что в современной культуре латиноамериканских стран, например Бразилии и Кубы, чувствуется сильное йорубское влияние. Материальная и духовная культура йоруба настолько своеобразна, что породила в головах очень серьезных исследователей немало догадок о ее происхождении – гипотез оригинальных, а иногда и просто фантастических. Так, говорилось, что йоруба ведут свое происхождение от выходцев из Ханаана, потомков Нимврода, изгнанных из Аравии. Известный немецкий этнограф Лео Фробениус находил в их культуре следы мифической Атлантиды, а современный йорубский исследователь Д. Лукас считает, что его народ происходит из Древнего Египта. Все это очень интересно, но не выходит за границы догадок и предположений. Но есть факт, который нас не может не заинтересовать, коль скоро речь идет о современной культуре йоруба. А факт этот парадоксальный: в то время, когда появился на свет будущий лауреат Нобелевской премии по литературе, никакой литературы в точном значении этого слова в Нигерии не было! Подчеркнем – литературы, какая столетиями существовала в Европе, т. е. роман, повесть, драма, лирика. Ни йоруба, создавшие высокоразвитую цивилизацию, ни другие народы Африки к югу от Сахары не выработали на протяжении своей долгой истории тех жанров, которые являются привычными для многих и многих поколений европейцев и американцев. На протяжении столетий африканцы создавали устную повествовательную традицию, вобравшую в себя исторические предания, перемешанные с вымыслом, сказочный эпос, отличающийся у народа йоруба исключительной причудливостью образов, охотничьи и обрядовые песни, и т. п. (Одну из таких фольклорных книг, написанных йорубским литератором Фагунвой, Воле Шойинка мастерски перевел на английский язык под названием «Лес тысячи демонов».) Скажем к слову, что первое произведение, возвестившее о зарождении современной нигерийской литературы, было написано в 1952 г. человеком, которого можно назвать скорее традиционным сказителем – Амосом Тутуолой, тоже йоруба, искусно соединившим в приключенческую повесть мифопоэтические и сказочные сюжеты.

   Так что же – творчество Воле Шойинки возникло на пустом месте? В некотором смысле – да. Конечно, придирчивые литературоведы припомнят факты, делающие это «да» не безоговорочным. Так, в начале века в британской колонии Золотой Берег (теперь Гана) было написано произведение, которое можно условно назвать романом; в сороковые годы там же была опубликована дидактическая повесть. В нигерийских газетах время от времени публиковались очерки на бытовые темы, в тридцатые – пятидесятые годы получила некоторое развитие публицистическая поэзия, в которой смутно звучали лозунги будущей антиколониальной борьбы. Все это интересные факты, – но только для историка литературы. Но для человека, избравшего путь в литературе, они как бы не существуют. Для него первостепенное значение имеет литературная традиция, на которую можно опереться и в русле которой идет развитие его дарования. Традиция и индивидуальный талант – вот движущие силы литературного процесса, и это мнение известного американского поэта Т. Элиота никем не оспаривается. Воле Шойинка, как и многие начинающие африканские литераторы, был вынужден обратиться к опыту чужой, европейской литературы, которую он начал изучать в Ибаданском университете, куда поступил в 1952 г. В этом университете учились в разное время люди, впоследствии ставшие основоположниками нигерийской литературы: Чинуа Ачебе, Кристофер Окигбо, Джон Пеппер Кларк. Литературные пристрастия Шойинки в это время еще не определились, он только готовился к долгому пути в искусстве и в 1954 г., завершив курс обучения, переехал в Англию, где поступил в университет в Лидсе, на факультет английского языка и литературы. Именно в Лидсе начинается его серьезное увлечение театром. Молодой нигериец перечитал множество книг, так или иначе связанных с историей театра, мастерством режиссера и актера, познакомился с произведениями крупнейших драматургов прошлого и настоящего. Увлечение театром было так велико, что уже через год после окончания университета, в 1958 году, Воле написал сразу две пьесы, одна из которых «Лев и Жемчужина» была тогда же поставлена в одном из театров Лондона, а через год в Нигерии, в Ибаданском университете – и в обоих случаях была принята зрителями с обнадеживающей благожелательностью. В 1960 г. драматург вернулся на родину, где сразу же с присущей ему энергией и деловитостью включился в творческую деятельность тогда еще немногочисленных театральных коллективов Нигерии, которая в то время стояла на пороге независимости.

   Что представляла собой в тот период молодая художественная словесность этой страны? Уже появились первые ростки современной литературы, среди них роман Чинуа Ачебе «И пришло разрушение», ставший к настоящему времени классикой западноафриканской прозы и переведенный на многие языки. Пробовали свои силы в поэзии талантливые Джон Пеппер Кларк и Кристофер Окигбо. С 1958 г. издавались два литературных журнала: студенческий «Хорн» при Ибаданском университете и при активном участии крупного немецкого литературоведа У. Байера «Черный Орфей», сыгравший заметную роль в развитии западноафриканской словесности. Театральная жизнь страны к тому времени еще не вышла из младенческого состояния. В миссионерских школах, через которые прошли практически все африканцы, получившие хоть какое-либо образование, учащихся знакомили с такими произведениями, которые ясно и просто доносили до сознания основы христианской этики. Так, во всех британских колониях дети знали или, во всяком случае, слышали о романе английского проповедника XVII века Джона Баньяна «Путь паломника», но не знали, кто такой Бернард Шоу. В миссионерских школах поощрялась художественно-театральная самодеятельность: ставились пьески на библейские и евангельские сюжеты. Театральное искусство двигалось вперед силами студентов университетов и колледжей, опиравшихся не столько на традиции европейской драматургии, сколько на обрядовое действо, совершаемое по случаю знаменательного дня: аллегорический сюжет, песнопения-импровизации и непременные танцы.

   Читателю, быть может, будет интересно узнать, что в некоторых городах Восточной Нигерии в 40-е годы зародилась своеобразная простонародная литература, предназначенная для тех слоев населения, которые худо-бедно приобщились к чтению, но до «серьезной» литературы не доросли. В России такая литература существовала до начала нашего века, в Нигерии существует и процветает до сих пор, давая выход на литературное поприще и честолюбивым начинающим литераторам, и ремесленникам-поденщикам. Среди пьес, которые составляют почти половину этой печатной продукции, особым успехом пользуются нравоучительные, где персонажи, четко разделенные на хороших и плохих, попадая подчас в ситуации самые невероятные, доносят до доверчивого читателя (или зрителя) свой поучительный опыт, облеченный в мысли типа «Жизнь трудна, деньги трудны, но многие женщины этого не понимают» (дословное название одной популярной пьесы).

   Пьеса Шойинки «Лев и Жемчужина» во многом напоминает комедии нигерийских «книжных базаров», хотя ее художественный уровень заметно выше. Жемчужина – это простодушная деревенская красавица, получившая такое завидное прозвище после того, как ее фотография, случайно сделанная туристом-европейцем, была опубликована в нигерийском журнале. Она становится местной знаменитостью, к ней сватаются деревенский старейшина (местный «лев») и школьный учитель. Европейский зритель увидел в пьесе только комическое противоборство соперников, африканский – нечто большее. Для него это противостояние – борьба «старого» и «нового», тема чрезвычайно актуальная и для простонародной словесности, и для самых серьезных романов. Старое, т. е. патриархальный уклад жизни с его консерватизмом, отступает неохотно и во многих случаях еще цепко держит человека в своих объятиях. Старейшина на словах за прогресс, на деле – уговаривает местного инженера-строителя провести дорогу подальше от деревни, без нее спокойнее. Молодой учитель, получивший европейское образование, излишне самоуверен, он персонаж комический, хотя временами вдруг выпадает из этой роли и, например, уговаривает многочисленную прислугу при дворе старейшины «создать профсоюз работников дворцовой обслуги». Вождь подкупом и лестью склоняет молодую красавицу выйти за него замуж, учитель остается со своими передовыми идеями. Это заметный разрыв с трактовкой этой темы в простонародной литературе, там «новое» всегда побеждает. Шойинка своей пьесой как бы говорит: не так все просто. Эта же мысль выражена в мрачноватой по колориту пьесе «Обитатели болот», постановка которой была осуществлена в студенческом театре Лондонского университета.

   1960 год был для миллионов нигерийцев временем радостных надежд и ожиданий: на 1 октября было намечено провозглашение независимости этой британской колонии. Резко активизировалась деятельность политических партий, обострилось соперничество кандидатов в будущий парламент. Воле Шойинка, вернувшийся из Англии, сразу же включился в бурную жизнь страны – написал пьесу на злобу дня «Испытания брата Иеронима», которую предназначил для созданной им тогда же театральной труппы «Маски – 1960». Брат Иероним – пройдоха, бродячий проповедник, с выгодой для себя дурачащий свою легковерную паству, и особенно тех, кто в бурные дни ставит далеко идущие политические цели. «Меня не покидает чувство, – говорит он, – что я хозяин магазина, в котором полно покупателей». «Покупатели», т. е. его доверчивые клиенты, никогда не уходят от «пророка» разочарованными, – и в этом секрет его популярности. «Одному я говорю, что он станет старостой в своей деревне – это надежное предсказание. Такое же надежное, как пообещать, что другой доживет до восьмидесяти лет. Если мое предсказание не сбудется – он-то ведь этого уже не узнает!» Образ брата Иеронима – остросатирический, и эта маска, конечно же, скрывает не уличного проповедника, каких много в африканских городах, но новый социальный тип, который появился на стыке исторических эпох в жизни Нигерии и впоследствии стал одной из самых заметных фигур нового времени. В статье, опубликованной в журнале «Транзишн», с которым впоследствии на много лет будет связана редакторская деятельность Шойинки, он так и называет политиков – «новые пророки», явно вкладывая в это понятие смысл, связанный с образом брата Иеронима.

   Чтобы не возвращаться к теме политики и политиков, скажем, что у Шойинки всегда были очень непростые взаимоотношения с этой областью общественной жизни. При всей своей увлеченности театром и литературой Шойинка всегда занимает активную гражданскую позицию и нередко вносит политику в свои произведения, а произведения делает активным инструментом общественно-политической жизни. Достаточно упомянуть его пьесу «Урожай Конги» (1967), острый политический гротеск, который, несомненно, был одной из причин, приведших к аресту драматурга и его двухлетнему тюремному заключению – он был обвинен в «антиправительственной деятельности». Обо всем этом писатель рассказал в своих «тюремных заметках», опубликованных в Лондоне в 1972 г. под названием «Человек умер», предпослав им в качестве эпиграфа выдержку из Нобелевской речи А. Солженицына, где говорится о том, что мировой литературе под силу помочь человечеству «верно узнать самого себя вопреки тому, что внушается пристрастными людьми и партиями». Годом раньше он написал пьесу «Безумцы и специалисты», в которой дал остросатирическую картину деградации человеческих отношений в обществе, атмосфера которого насквозь пропитана враждой, подозрительностью и политическим интриганством.

   Вернемся в 1960 год, в атмосферу предпраздничных ожиданий и приготовлений к грядущему знаменательному дню. Много тогда говорилось о мрачном колониальном прошлом, еще больше – о светлом будущем. Молодой драматург тоже сказал свое слово – написал по случаю Дня независимости пьесу «Танец леса», которой поразил, восхитил и, главное, озадачил многих зрителей. Шойинка преподнес не праздничный подарок, приятный и приличествующий случаю, а произведение очень острое и настораживающее своими совсем непраздничными предостережениями. Драматург тоже говорит о прошлом и настоящем, точнее – о двуединстве прошлого и настоящего, – но что он говорит!

   В некоем государстве происходит Празднество Поколений. Современные живые люди обратились к Лесным Духам с просьбой вызвать из небытия давно умерших предков, и те явились. Простым смертным представляется, что это тени героического прошлого, но в горестных исповедях пришельцев, в их воспоминаниях воскрешается совсем другая картина. В середине пьесы действие опрокидывается в далекое прошлое, и бесплотные тени превращаются в социальные типы того исторического времени. На сцене – дворец властителя Мата Карибу – и вместо героического прошлого зритель видит хитросплетение интриг, неправедный суд, лесть, ложь и жестокость. Так, один из военачальников говорит властителю, что «война бесчеловечна», и сразу же навлекает на себя гнев тирана и скорую расправу. Убивают и его жену, ждущую ребенка, интриги и клевета губят многих невинных людей. Зритель видит, что жившие «сто поколений назад» отличались от них, современных, разве что внешне – суть же человеческих взаимоотношений была такая же. Даже скульптор Демоке, выдающийся мастер, тоже не безгрешен – он в слепом гневе погубил своего ученика. Образ Демоке занимает в пьесе особое положение – и не только в этой пьесе. Для Шойинки скульптор, художник, вообще создатель духовных ценностей – фигура знаковая, это одно из главных действующих лиц в создании нового общества. Эта современная мистерия звучит как предостережение: не идеализируйте прошлое, не благодушествуйте в отношении будущего.

   Можно спорить – лучшая это пьеса Шойинки или нет. Но вот что несомненно: «Танец леса» – это зеркало, в котором в полный рост отразился Шойинка – драматург. Парадоксальность замысла, причудливость образов, нередко доходящая до гротеска, люди и боги, свободно общающиеся в едином мифологическом пространстве, вневременные категории бытия и злободневность политического вопроса, мягкий юмор и едкая сатира – вот основные черты драматургии этого темпераментного, а порой и неистового человека. Его пьесы выносят на сцену ту фольклорно-мифологическую стихию, в которой до сих пор живут миллионы африканцев. Миф для африканца – это не забавный осколок прошлых веков, не сказка, которую рассказывают детям европейцы: миф – это то мировоззренческое пространство, в котором боги и духи предков соседствуют с простыми смертными, поучая их, предостерегая или наказывая. И ритуал – это способ общения с богами, когда приходит время просить у них совета или отвести от себя их гнев. Элементы мифа составляют структурную основу многих пьес Шойинки, а сгущенно-напряженная атмосфера, достигнув кульминации, разряжается в ритуальном танце и грохоте барабанов, сложные ритмы которых означают искупление вины одних персонажей, раскаяние других и неминуемость наказания тех, кто нарушал законы божие и человеческие.

   Действие пьесы «Смерть и конюший короля», которая предлагается вниманию читателя, происходит в Нигерии начала сороковых годов, когда были еще очень сильны стародавние обычаи и обряды. Один из таких обычаев – добровольный уход из мира слуги после смерти своего господина, – чтобы сопровождать его и в загробной жизни. Колониальный администратор пытается предотвратить ритуальное самоубийство Элесина, королевского конюшего, – но оно все же происходит, пусть и без соответствующего случаю обряда. Кто-то увидит все, что происходит в пьесе, глазами английского колониального чиновника – и по-своему будет прав. Но драматург видит в Элесине не жертву древнего и жестокого обычая, но прежде всего сильную личность, человека, для которого долг чести, как он его понимает, превыше всего (ведь он сформировался в системе совершенно иных этических норм). Наконец, Шойинка видит в нем бунтаря, для которого запрет, налагаемый чужеземцем, только дополнительный стимул к совершению того, что завещано обычаем. Человек, ценою своей жизни искупающий чужую или свою вину (как в пьесах «Сильные духом», «Танец леса» и других), и бунтарь, отстаивающий – в одиночку – свои права или честь всей общины, – вот любимые герои Шойинки, чей бунтарский дух проявляется и в творчестве, и в полемике о судьбах африканской литературы, и в актах гражданского неповиновения.

   Быть может, неистовая натура Воле Шойинки еще полнее проявилась в его стихах. Мифологическая стихия разгулялась в них в полную силу, так что даже сам поэт нередко оказывается вовлеченным в ее силовое поле: он общается с Огуном, грозным богом йоруба, черпает силу из энергии лесов, рек и молний. Его стихи – не лирические зарисовки состояний природы, в них всегда зримо или незримо присутствует человек, оглушенный громами и молниями современной цивилизации, то равный своим механическим богам, то раздавленный ими, то торжествующий, то растерянный.

   Шойинка написал два романа: «Интерпретаторы» (1965) и «Время беззакония» (1973). Как правило, люди с поэтическим складом дарования, обращаясь к прозе, больших успехов не достигают. Воле Шойинка в данном случае не исключение…

   16 ноября 1986 года Воле Шойинке, первому из писателей Африки, была присуждена Нобелевская премия по литературе «за создание широкой культурной панорамы и поэтическое изображение драмы жизни».[16] По этому случаю один из шведских журналистов написал в «Дагенс Нюхетер»: «Шойинка, подобно гигантской скульптуре, поддерживающей портал, держит на своих плечах негро-африканскую литературу… У него много трудно сочетающихся друг с другом качеств, что делает его типичным представителем культуры современной Африки. Ему одинаково хорошо знакомы как архаическая рутина деревенской жизни и священные ритуалы, так и академические перебранки по поводу должностей в университетах. Обостренное восприятие помогает ему описать радость человека, кожей ощущающего благословенный дождь, необходимый людям и земле; он – непримиримый критик коррупции, политической диктатуры и образа жизни бюрократического высшего класса». Примем – при всей его избитости – сравнение журналиста со скульптурой, держащей на плечах африканскую литературу. Уточним только: в настоящее время ее держат на своих плечах многие очень значительные писатели. Шойинка, очевидно, самый замечательный среди них, вместе с ними создавший прозу, поэзию и драму, которых в годы его молодости в Нигерии не было.


   Вл. Вавилов

   1998


Примичания

Примечания

1

   Господин, вождь. – Здесь и далее прим. перев.

2

   Эсу (или эшу) – божество, олицетворяющее зло и хаос.

3

   Дорогая тканая материя яркой расцветки.

4

   Обряд, задабривающий злые силы, или целительная волшба.

5

   Пища, запеченная в форме небольших шариков из предварительно истолченных семян арбуза (считается лакомством).

6

   Ифа – один из богов и система ворожбы; у системы этой множество служителей – оракулов и богов, а главный из них – Орунмила.

7

   Бусы (наподобие четок), используемые для ворожбы служителями Ифы.

8

   Бог врачевания, почитаемый целителями и прорицателями; относится к системе Ифа.

9

   Одно из имен Эсу, бога зла и хаоса.

10

   Саниан (или саньян) – дорогая тканая материя.

11

   Долголетнее, достигающее больших размеров дерево с необычайно твердой древесиной.

12

   Бог гор.

13

   Бог железа, покровитель воинов и земледельцев.

14

   Король, властелин.

15

   Тайный культ, наделяющий его служителей пророческим даром благодаря их общению с предками; священная роща, где встречаются служители этого культа.

16

   Свою Нобелевскую лекцию лауреат посвятил южноафриканскому борцу против апартеида Нельсону Манделе.