Расстаемся ненадолго

Алексей Николаевич Кулаковский

Аннотация

   Книга посвящена событиям Великий Отечественной войны. Автор убедительно показывает героизм и непобедимую силу советского народа на фронте, в тылу и на оккупированной немецко-фашистскими захватчиками территории.




Алексей Николаевич Кулаковский
Расстаемся ненадолго
Роман

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

   Ночью буря выворотила на школьном дворе самый высокий раскидистый тополь. Рос он недалеко от домика учителей, в котором жила тогда и Вера Устиновна Лагина. Сильный треск, а затем глухой, будто из-под земли, удар разбудили Веру. Она прислушалась, не открывая глаз. Только что снился странный, тяжелый сон, и Вера не сразу поняла, во сне ей это почудилось или наяву.

   …На второй кровати глубоко и сладко посапывает соседка по квартире Евдокия Филипповна. На туалетном столике, по правую руку от Веры, тонко дзинькает будильник. В квартире обычная для этого времени тишина. Значит, почудилось, напрасно испугалась, напрасно так часто забилось сердце.

   Потом Вера услышала, как за окном, будто с разгона, взвыл ветер, зло хлестнул по стене домика и неудержимой волной промчался дальше. Приподнявшись на кровати, она отодвинула край махровой шторки и выглянула на школьный двор. Там было ненамного светлей, чем в комнате. Густая мутно-белая дымка повисла над оградой, окутала кусты уже отцветшей сирени, небольшую скамейку перед самым окном. Трудно было рассмотреть через стекло, пыль это, поднятая ветром на улице и перенесенная в зеленый школьный двор, или спорая мгла косо и густо падает на землю. Вера опустила шторку: лучше тихонечко полежать до рассвета, – такая непогодь за окном. А хорошо бы опять уснуть и проспать до самого утра, пока не поднимется солнышко над тополями вокруг школы, не засверкает в чистом небе.

   Занятия в школе окончились, можно спокойно спать, но вот уже третью ночь Вера почти не смыкает глаз. Стоит задремать на минуту, как сразу приснится что-нибудь такое страшное или необычное, от чего потом она ворочается на кровати чуть не до утра, одолеваемая невеселыми думами. А уснет, так все равно некрепко и ненадолго. Вдруг что-то прошуршит в доме или на дворе, шевельнется на своей кровати Евдокия – и нет сна, пропал. Какая-то непонятная сила заставляет Веру поднять голову с подушки, приоткрыть шторку и опять смотреть в окно на школьный двор, а то и выйти на рассвете на улицу, долго-долго глядеть на дорогу.

   Вот и сегодня Вере хотелось бы пойти опять на дорогу, но погода, – как поздней осенью. Даже не верится, что лето только началось. Мысли и те грустные, хмурые. Если Андрей вернется нескоро, ей придется второй раз одной встречать осень на новом, еще мало знакомом месте, вдали от родных и от близких друзей. Правда, здесь тоже хорошие люди, с ними подчас и легко, и весело, однако душа всегда просит чего-то еще более теплого и сердечного. Нет рядом одного, самого дорогого человека, а нередко кажется, что не хватает очень многого, без чего трудно жить: той ветхой хатки, в которой родилась и росла, того густого шумливого сосняка, куда в детстве бегала по грибы и ягоды, той школы, где училась, тех светлых институтских коридоров, по которым прогуливалась с девушками во время перерывов.

   …Вера очнулась от дум, прислушалась: неужели нет больше ни ветра, ни дождя? Правда, сейчас ведь лето… Тихонько, чтобы не разбудить соседку, встала с кровати, оделась. Дверь в сени была открыта. Вышла на школьный двор, посмотрела на небо и сразу заметила, что между высокими старыми тополями, стройной полосой огибающими двор, появился довольно широкий просвет. Синевато-серая тучка, похожая на охапку сена, медленно проплыла мимо него. Проплыла и, дойдя до вершины соседнего тополя, вдруг изменила форму, – будто ее раструшило или сама она зацепилась за крону тополя. Вот за деревья спряталась последняя тучка, и в просвете блеснула далекая, может быть, не известная еще ни одному астроному звезда. Свет ее был уже слабый, едва заметный: время близилось к рассвету.

   Вера отошла от домика. Просвет сразу сузился, и ниже, между стволами тополей, превратился в неширокую щель. От нее чуть не через весь двор протянулся поваленный ветром тополь с гладким и прямым стволом. В темноте тополь казался очень крепким, отлитым из металла. Даже не верилось, что буря смогла одолеть его. Ветви у дерева еще совсем живые, на свежих листьях чуть заметно блестит роса.

   Вере стало жаль великана, сроднившегося с красивым рядом столетних собратьев. Только вчера еще и он бросал на школьный двор густую прохладную тень. Под этим деревом, под его сильными зелеными ветвями, любили играть школьники. Ему бы стоять и стоять в своей живописной красе на радость людям, а вместо этого удар жестокого ветра, и – повержен…

   Вера прошлась вдоль толстого, в несколько обхватов, ствола дерева и возле расщепленного пня его увидела гибкие широколистые побеги. Вспомнилось, как вчера один ученик срезал самый длинный из них на удилище и как потом мальчика пробирали за это его же товарищи. Школьники бережно охраняли молодые побеги, чтобы осенью высадить ими аллею от улицы до школы. «Хорошо, что дерево упало ночью, когда здесь никого не было, – подумала Вера, чувствуя, как у нее постепенно становится легче на сердце. – Скоро начнет светать! Пойду в конец деревни встречать Андрея. Пусть хоть не на месяц приедет, как обещал в письме. Пусть на денек прилетит, на час… Посмотреть бы на него, услышать его голос, а тогда пускай и осень приходит…»

   Выйдя из деревни, Вера направилась к ближайшей горке поглядеть с вершины ее, не мчит ли со станции какой-нибудь ранний шофер, не едет ли кто на подводе, не идет ли пешком. С горки открылась широкая полоса леса, похожая на темную, лежащую на горизонте тучу. Оттуда доносился едва слышный, протяжный шум. Здесь ветра как будто и нет, откуда же он в лесу? А может, это машина идет где-то далеко-далеко… На мгновение Вере и в самом деле почудился мягкий, приглушенный рокот мотора. Машины тут ходят редко, и если это действительно автомобиль, так не едет ли Андрей? Вера замерла, с надеждой прислушиваясь всем своим существом, – и напряженным, взволнованно-тревожным взглядом темно-карих глаз, и чуть заметно дрожащими, слегка приоткрытыми губами, и каждой черточкой доверчивого, совсем еще молодого девичьего лица.

   Но не прошло и трех минут, как мягкий, теплый ветерок защекотал ее босые ноги, сдунул с плеча зеленую косынку. Значит, нет, не машина, а ветер шумел вдали. Какой он ласковый, какой приятный, этот разведчик летнего рассвета, несущий с собой запахи сосны, полевых трав и цветов. В такую пору можно вот так стоять долго-долго и не ожидая никого. А если бы Андрей… Но кто знает, когда его встречать: сегодня или завтра. Может быть, что-нибудь изменилось там, в их воинской части, и он совсем не приедет?

   Предрассветный ветерок пролетел над горкой раз, другой, – и понесся дальше. Скоро он повстречает на своем пути деревенские постройки, вишняк у плетней, колхозный сад, тополя вокруг школы. Вере даже почудился привычный шелест тополей. На горке стало почти совсем тихо. За лесом все выше и выше поднималась широкая светло-лиловая полоса, но в самом лесу теперь тоже было тихо и спокойно. С грустью вздохнув, Вера накинула на плечи косынку и направилась домой. Вслед за ней с востока плыл рассвет.

   На школьном дворе, на сваленном тополе можно было уже рассмотреть даже мелкие побеги, сухие веточки, отдельные листья. В школе и в домике, где жила Вера, заблестели окна. Над рекой, протекающей через школьную усадьбу и отделяющей деревню от широкого заливного луга и дальше – от березовой рощи, – повис сизый туман.

   Утихло все на рассвете. Только веселый, хлопотливый щебет ранних птиц доносился из рощи. Вера присела на скамью возле своего окна. В квартиру идти не хотелось, ложиться бесполезно: все равно скоро встанет Евдокия и, сердито сопя, начнет накачивать свой капризный примус.

II

   В деревню Красное Озеро Вера приехала более полутора лет назад. До этого она занималась в Минском учительском институте. На факультете языка и литературы, да и на других факультетах учились тогда люди в большинстве не очень молодые, некоторые уже со стажем педагогической работы. Сесть за парту на четыре-пять лет они не решались, а на два года – куда ни шло. Среди них Вера оказалась чуть ли не самой молодой. Она нигде еще не работала, не было у нее и перерыва в учебе: вместе со своей землячкой и подружкой Аней Бубенко девушка только что окончила рабфак.

   Приехали девчата на занятия с небольшим опозданием – их курс прослушал уже несколько лекций. Дежурная показала им аудиторию группы. Глянула Вера в щелочку в дверях и недоуменно посмотрела на подружку.

   – Не наши это! – решительно сказала она. – Тут, наверное, дипломники какие-то.

   Дождавшись перерыва, они спросили у студентов, какой курс здесь занимается. Оказалось, дежурная была права. Девушки вошли в аудиторию, по рабфаковской привычке быстро определили, какие из свободных мест получше, и сели за первый стол: невысокая Аня всегда норовила занять место впереди. Вера в этом ей обычно уступала. Сели, потупились от смущения, потом заговорщицки глянули друг на дружку и прыснули – чего в самом деле они так застеснялись, не знают, куда смотреть, как положить руки? На рабфаке такого с ними никогда не бывало!

   Вскоре, преодолев смущение, девушки как бы случайно начали посматривать то в одну сторону, то в другую, – присматриваться к однокурсникам. Их удивляло, что никто из присутствующих не ораторствует, не заливается смехом, не показывает фокусов, как это частенько бывает в аудиториях во время перерыва. Студенты держались очень уж самостоятельно и серьезно. Не потому ли, что не успели сблизиться друг с другом, или возраст сказывался? Постепенно Вера почувствовала себя свободнее, хотя смущение ее не совсем прошло. Почему-то подумалось, что все эти студенты знают больше ее, многие, конечно, будут отличниками, а она при всем своем желании не сможет угнаться за ними.

   Вон за четвертым столом кому-то улыбается красивая девушка. Взгляд ее не лишен кокетства, однако и в нем заметна озабоченность. А это совсем не идет к ее стройной спортивной фигуре, к такому, казалось бы, волевому лицу. Девушка повернулась к доске, и Вере показалось, что она вот-вот заговорит. Да, войдет преподаватель, задаст ей какой-нибудь вопрос, и девушка обязательно удивит всех своим продуманным, четким ответом.

   А что, если на второй вопрос придется отвечать ей, Вере? Она, может быть, и двух слов связать не сумеет после этой девушки. А если и отважится, будет отвечать так неуверенно, что преподаватель послушает, послушает да и сочувственно скажет: «Садитесь!»

   От этих мыслей даже не по себе стало: с кем же тут можно подружиться, к кому обратиться за помощью, если самой будет не под силу? Незаметно глянула на подружку: лицо у нее сияет, не осталось и следа недавней растерянности. Аня могла теперь же вот встать и пройтись возле любого из этих столов, заговорить с любой студенткой, рассмеяться так, будто давно уже она здесь своя. И, конечно, меньше всего думает Аня в эти минуты о занятиях, о том, будет ли она тут в числе лучших или самых отстающих.

   «Все годы так проучилась, – с горечью думала Вера, – ни конспекта своего никогда не имела, ни записей каких-либо. Чем дальше, тем труднее будет мне дружить с ней».

   Мысли оборвал звонок. Без шума и толкотни вошли в аудиторию остальные студенты, сели на свои места, в ожидании посматривая на дверь: вот-вот должен появиться преподаватель. В эту минуту вошел еще одпн человек лет двадцати четырех, с зачесанными наверх каштановыми волосами, высокий, статный, хорошо одетый. Вера поспешно поднялась, за ней, шмыгнув носом, встала и Аня. За их спинами послышался смех, а вошедший, догадавшись в чем дело, улыбнулся и дружески, шутливо сказал:

   – Вольно, сам рядовой!

   Аня, поняв ошибку, откинулась на спинку стула и залилась звонким смехом. Вера смущенно потупилась, медленно опустилась на место и несколько минут не могла оторвать глаз от стола. Только спустя некоторое время, когда уже начались практические занятия по русскому языку, она незаметно оглянулась на студента, которого приняла за преподавателя. Парень сидел за четвертым столом, рядом с той высокой красивой девушкой. Опершись локтями на стол, он внимательно слушал преподавателя, время от времени записывая что-то. Его соседка слушала, кажется, еще внимательнее, но Вера подумала, что делает она это лишь потому, что так поступает ее сосед. Думать так не хотелось, ведь мысли эти прежде всего задевали хорошую девушку, а не того слишком самоуверенного студента. Важный какой! Вырядился с иголочки, прическу сделал и в аудиторию является позже всех! Порисоваться хочет? Кто его знает: трудно судить о людях с первого взгляда…

   Преподаватель задал вопрос и в ожидании ответа окинул аудиторию взглядом. Все молчали, – кто отважится выступить первым? Рассудительный, как видно, добродушный педагог, подождав немного, надел очки и раскрыл журнал. Поводил пальцем по строчкам и неуверенно, словно сомневаясь, есть ли такая, сказал:

   – Ну вот, хотя бы… Хотя бы товарищ Милевчик!

   Вера оглянулась: сразу встали две студентки, одна за четвертым столом, вторая за следующим. Вторая Милевчик, девушка небольшого роста, едва видна была из-за спины первой. Преподаватель, не поднимая головы, повторил вопрос, но девушки все еще молчали, надеясь друг на дружку.

   – А какая Милевчик? – спросил все тот же студент за четвертым столом.

   Заглянув еще раз в журнал, преподаватель снял очки и обвел аудиторию взглядом. Только теперь заметив, что встали две студентки, он виновато улыбнулся:

   – Ольга.

   Вторая Милевчик со вздохом облегчения опустилась на стул.

   – Повторите, пожалуйста, вопрос, – слегка покраснев, попросила Ольга.

   Преподаватель встал, шагнул к студентке и, обращаясь только к ней, подробно объяснил, на какой вопрос необходимо ответить.

   Ольга покраснела еще больше, беспомощно заморгала густыми ресницами. На лице ее были такая растерянность и отчаяние, что жалко стало на нее смотреть. Куда девались и недавняя непринужденная независимость, и подчеркнутое равнодушие. Нет, это была совершенно не та девушка, которую увидела Вера, впервые войдя в аудиторию! У Ольги не только лицо, но и глаза покраснели, стали влажными. Преподаватель заметил это, хотел помочь, но смутился сам и поспешил вернуться на свое место.

   Сосед Ольги сначала не реагировал на ее растерянность, делая вид, будто все это естественно и может случиться с каждым. Но когда молчание затянулось, он начал нервно шевелить пальцами, время от времени посматривая на девушку. Стараясь оставаться внешне безразличным, парень принялся тихонько подсказывать Ольге. Та и хотела подхватить его слова, но, не разобрав их, дрожащим голосом пробормотала что-то невразумительное и опять умолкла. Сосед нетерпеливо покачал головой и покраснел.

   – Разрешите мне, – обратился он к преподавателю.

   – Пожалуйста, – с нескрываемой радостью ответил тот.

   Студент встал рядом с Ольгой, – уверенный, спокойный, а девушка все еще казалась растерянной, хотя неожиданная поддержка соседа и ободрила ее.

   – Как ваша фамилия? – спросил преподаватель.

   – Сокольный, – ответил студент.

   Вера почувствовала в его голосе нотку странного удивления, точно преподаватель не смел спрашивать фамилии, а должен был заранее знать ее.

   – Садитесь, товарищ… – преподаватель мельком заглянул в журнал, – товарищ Малевчик.

   – Милевчик, – поправил Сокольный.

   – Простите, – педагог слегка смутился, – Милевчик. Милевчик Ольга.

   «Зазнается Сокольный, – подумала Вера, – в самом деле рисуется».

   – Мы вас слушаем, – сказал преподаватель.

   Вера насторожилась: «Если действительно хвастун, зазнайка, то заговорит сейчас бойко, гладко, коснется десятка вопросов, а на конкретный не ответит. Если же нет, то будет говорить коротко и ясно. А может, он просто хочет выручить Ольгу?»

   Сокольный начал спокойно, совершенно не претендуя на очень гладкие фразы. Выдвинув какое-нибудь положение, он разбирал его, ставил точку и шел дальше. Все выходило просто, ясно, обоснованно, – преподаватель только довольно улыбался и после каждого вывода одобрительно кивал головой.

   «Наверное, учителем был», – подумала Вера. Аня наклонилась к ее уху и горячо прошептала:

   – Попросим потом у него конспектик!

   Во время перерыва Вера исподволь, будто ненароком, глянула на Ольгу. С наигранным весельем девушка оживленно что-то рассказывала Сокольному, а тот слушал ее холодновато, будто не до конца верил всему, что слышал. Ни на лице девушки, ни в ее жестах не было сейчас той некрасивой растерянности и обидной неловкости, которые еще недавно делали ее беспомощной и почти жалкой. Снова Ольга была необычайно красива, проста и естественна. Но вот, капризно дотронувшись подбородком до своего круглого плеча, она встала и легким шагом вышла в коридор. Тотчас следом за ней пошел и Сокольный.

III

   Вера с Аней во время перерывов почти всегда держались вместе. Студенты, как известно, быстро сближаются и потом дружат искренне, долго, а если и нет настоящей дружбы, так все равно стараются быть в коллективе. Так получилось и у них. Вера всегда была немного стеснительной, знакомилась с людьми медленно, осторожно. Аня же хотя и давно знала всех, но из уважения к подруге делала вид, будто вдвоем с Верой ей и удобнее, и веселее. О своих однокурсниках Аня успела разузнать нужное и ненужное: по ее словам Ольга Милевчик поступила в институт лишь ради того, чтобы быстрее выйти замуж. Она и так учительница, без этого института: окончила годичные курсы и после того два года проработала в школе. Сокольный, по сведениям Ани, работал раньше в какой-то редакции, а теперь вот решил доучиваться. Будто слышала она и о том, что у него есть жена, хотя сам он никогда об этом ни полсловом не обмолвился.

   Веру возмущали такие пересуды, однако бывали минуты, когда наивное девичье любопытство брало верх, и она с интересом слушала смешливый шепот Ани. Однажды, увидев, как Сокольный разговаривает в коридоре с девушкой, которая и старше Ольги, и ниже ростом, но тоже статная и красивая, Аня отвела Веру в сторонку и, давясь от смеха, затараторила, что он хочет пересесть за второй стол, вот к этой. Мол, надоело ему вечно подсказывать Ольге и краснеть за нее.

   – А зачем подсказывать? – невольно вырвалось у Веры.

   – А как же сидеть рядом и не подсказать?

   – Ты же мне не подсказываешь!

   – Так ведь я сама ничего не знаю, – искренне призналась Аня, – а вот ты подшептывала мне на рабфаке.

   – То на рабфаке, – твердо сказала Вера, – а тут не стану и не хочу, чтобы мне подсказывали.

   – Ты у нас одна такая, – уже вроде бы подлизываясь, продолжала Аня, – а Милевчик, если б ей не подсказывали, за весь семестр ни одного б слова не вымолвила. Недаром у нее двоек – со всего курса.

   – Ей нужно дома помогать, – сказала Вера. – Шепни об этом Сокольному, ты можешь.

   – Поздно, – залилась мелким смехом Аня, – теперь он вот этой будет помощь оказывать.

   – Перестань! – возмутилась Вера. – Нужно контрольную писать, а ты мелешь невесть что!

   – Напишем как-нибудь, – отмахнулась Аня.

   Вошли в аудиторию. Ольга, сидя на своем месте, с подчеркнутым вниманием что-то читала, и лицо ее выражало такую глубокую озабоченность, будто за десять минут перерыва она должна была проштудировать по крайней мере целый учебник.

   Едва в дверях показался Сокольный, как Аня незаметно толкнула Веру локтем: «Смотри!» Но Вера даже головы не повернула в ту сторону; кому какое дело, где сядет человек. Однако, немного спустя, когда в аудиторию вошел преподаватель и все стали готовиться к диктанту, она все же незаметно глянула на четвертый стол. Сокольный, как всегда, сидел рядом с Ольгой и, перелистывая тетрадь, дружески говорил ей что-то. Ольга слушала и благодарно кивала головой.

   Была одна из тех минут, когда студенты чувствуют себя, как солдаты перед боем: каждому хочется лучше подготовиться, использовать все резервы, которые имеются в его распоряжении. И каждый готовится по-своему: кто наспех просматривает наиболее трудные для него правила в учебнике, кто старается вспомнить пройденное, а кто сидит совершенно спокойно, ожидая диктанта, как очередной лекции.

   Аня не очень волновалась. За многие годы совместной учебы она привыкла надеяться на свою верную подругу. Если «вытянет» подруга, значит, как-то «вытянет» и она. «Вместе поступали, вместе и окончим», – это всегда помнилось. Только бы кончить, а там – хоть трава не расти!

   Сейчас она думала только о том, как бы поудобнее сесть. А удобно сесть – это приспособиться, чтобы можно было подсматривать при любых условиях. Вера, конечно, препятствовать не будет: она, когда нужно, и локоть примет, и совсем уберет руку со стола. А вдруг скажут, чтобы отодвинулись друг от друга, или даже рассадят на время диктанта? Нет, что там ни говори, а в такие моменты очень неудобно на первой парте: торчишь перед самым носом у преподавателя!

   Вспомнив недавний их разговор о подсказках, Аня решила показать, что у нее есть и другая поддержка, – в крайнем случае она сможет обойтись без посторонней помощи. Девушка достала из рукава мелко исписанный листик бумаги и с заговорщицким видом протянула его подруге.

   – Что это? – равнодушно спросила Вера.

   – Сегодняшний текстик.

   – Где взяла?

   – А это уж мне знать!

   – Порви сейчас же. Заметит преподаватель, плохо будет.

   Сказала это, а сама подумала: «Кто его знает, как лучше. Может, пускай с бумажки списывает, чем каждую минуту будет толкать меня под руку».

   Аня спрятала шпаргалку в рукав, засмеялась:

   – Преподаватель ничего вблизи не видит. Хоть в этом мне повезло!

   Контрольный диктант по русскому языку прошел спокойно. Не было лишних вопросов, ненужных жалоб, преподавателю почти не приходилось повторять ни целых фраз, ни отдельных слов. Студенты были в веселом, приподнятом настроении, и преподаватель, кажется, остался доволен ими.

   В перерыв к Вере и Ане неожиданно подошла Ольга Милевчик. Лицо ее светилось тем не очень частым в жизни удовлетворением, какое бывает у человека после отлично завершенного дела.

   – Как вы написали слово «преподнести»? – спросила она. – «Преподнести подарок»?

   Аня быстренько достала свою шпаргалку, заглянула в нее и уверенно ответила:

   – Нужно писать «приподнести». Это и в шестом классе знают.

   Ольга так обрадовалась, что даже не обиделась на Аню за упрек.

   – Я и написала «приподнести»! – просияла она. – Ой, как хорошо!

   Девушка даже взмахнула руками, словно собираясь бежать куда-то, и только тут заметила, что Вера как будто не совсем согласна с Аней. На лице Ольги мелькнула тревожная тень, улыбка сразу стала неуверенной, робкой.

   – А как вы думаете? – спросила девушка.

   – Я написала «преподнести», – твердо ответила Вера.

   – Почему? – голос Ольги упал, улыбка исчезла с ее красивого лица.

   – По-моему, тут в смысле «передать», а не «приблизить».

   Аня снова раскрыла свой текстик.

   – Нужно «при»! – решительно сказала она. – У тебя, Вера, неправильно!

   – Может быть, – мягко согласилась Вера, – но я написала так. Если бы даже пришлось переписывать, все равно написала бы по-своему.

   – Возможно, вы правы, – с грустью сказала Ольга, – пойду поищу это слово в учебнике. Извините.

   И она ушла, опустив голову.

   Аня посмотрела ей вслед, насмешливо заметила:

   – Подумаешь, головоломка: «пре» или «при»!

   Назавтра, в первом же перерыве, Ольга опять подошла к Вере. Аня в это время из широкого окна в коридоре с любопытством подростка следила за чем-то происходящим во дворе. В последние дни она, забыв о Вере, простаивала возле окна чуть ли не целые перерывы.

   – Вчера я вторично не решилась подойти к вам, – начала Ольга. – Так заныло сердце, что свет стал не мил. Всю ночь уснуть не могла… Ну почему я так написала? Теперь все кажется ясным, понятным, а тогда совсем перепуталось в голове…

   – Не огорчайтесь, – посочувствовала ей Вера, – по одной ошибке, наверное, у всех будет.

   – Если бы только одна, – взяв Веру под руку, вздохнула Ольга, – а у меня будет больше. Об одной я уже знаю, а другие?.. Это слово так встревожило меня, что дальше я писала не думая.

   – И, может, как раз хорошо написали, – сказала Вера.

   Ольга крепче прижала к себе Верину руку, заговорила с душевным волнением, с неожиданной искренностью:

   – Если бы ты, Верочка, знала, как мне трудно! Если и теперь получу двойку, брошу все и уеду домой. Сидела в своей начальной школе, и казалось, что знаю все. Я ведь была хорошей учительницей, меня везде хвалили, ставили в пример. А пришла в институт и почувствовала, что почти неграмотная. В первые дни мне не верилось, не могла признаться самой себе в этом. Думала: одного не знаю, на другом возьму. А потом стали опускаться руки, стыдно перед товарищами. Может, я здесь не по праву? Люди кончали десятилетку, рабфак, техникум, работали в старших классах. А я, положа руку на сердце, ничего не кончала. Из семилетки вырвалась на курсы, с курсов пошла работать в первый класс. К экзаменам в институт готовилась с пятого на десятое. Повезло – выдержала, хоть и с грехом пополам. Теперь, за что ни возьмусь, все нужно начинать с азов, а времени не хватает, да и годы не те…

   – Здесь многие старше вас, – чувствуя, что говорит не то, вставила Вера.

   – Зови меня на «ты», – ласково попросила Ольга, – тогда и я буду чувствовать себя моложе…

   …Через несколько дней преподаватель принес тетради с диктантом. Студенты узнали об этом задолго до назначенного расписанием времени, почти с самого утра: кто-то подкараулил приход преподавателя, кто-то зашел в деканат и ухитрился выведать, чьи тетради принесены: первого курса или второго.

   За две-три минуты до звонка все студенты были на своих местах. Кое-кто переговаривался вполголоса, как бы опасаясь преподавателя, который вот-вот должен войти. Все волновались и не скрывали своего волнения: как диктант?

   – Мне двойка обеспечена, – горько вздыхая, говорила какая-нибудь студентка, а сама в это время думала, что уж на тройку она наверняка написала.

   – А мне – кол на весь лист! – шутил студент, и многие смеялись, стремясь показать, что они не особенно волнуются. Мол, будь что будет!

   Преподаватель вошел не спеша, негромко поздоровался, сел за стол. Вид у него был невеселый, и это сразу заметили все. «Значит, написали плохо, – подумалось многим, – двоек сегодня хватит на всех».

   Преподаватель и в самом деле остался недоволен контрольными работами. Однако, когда раздали тетради, выяснилось, что двоек не так уж много. Больше встречались тройки, попадались и четверки. Ольга Милевчик схватила свою тетрадь, растерянно выслушала замечания преподавателя и быстренько отвернула заветную страничку. Лицо ее просияло; глянув в сторону Веры, девушка показала три пальца. Вера успела заметить, как Сокольный тоже заглянул в свою тетрадь и вдруг сразу помрачнел…

   В перерыве Аня Бубенко подбегала то к одной студентке, то к другой и с потрясающим видом сообщала, что Сокольный отхватил двойку!

   – А еще кто? – спрашивали некоторые.

   – А еще я, – отвечала Аня, – но разве я виновата? Меня шпаргалка подвела!

   Сокольный же до конца занятий в тот день ходил хмурый, будто сердился на всех. Правда, на очередной лекции не выдержал, шепнул соседке:

   – Списывают некоторые, вот и пятерки.

   Ольга Милевчик всегда прислушивалась к его словам, но теперь посмотрела на Сокольного с недоверием:

   – Вы о Вере?

   – Разве у нее одной пятерка?

   – Только у нее.

   – Ну, значит, и она списывала.

   – Кто списывал, у того двойка! – вдруг отпарировала Ольга.

   Сокольный покраснел.

   – Простите, – поспешила оправдаться девушка, – я имела в виду не вас, а Бубенко. Она действительно списывала, а Вера – нет, Вера сама может написать.

   Сокольному стало еще тяжелее от осознания, что нелепая гордость мешает ему признаться в своей слабости, в том, что не силен в русском правописании. Эта гордость толкает его на плохие мысли о других студентах. Захотелось посмотреть на Аню, единственную в группе, разделившую с ним сегодня горькую «славу» двоечника. Как она реагирует на такую оценку? «Она хоть списывала, – думал Сокольный, – значит, была убеждена, что ничего не знает, и не надеялась на себя. А я-то был уверен, что пишу без ошибок».

   Он взглянул в сторону первого стола, но там сидела одна Вера и старательно конспектировала лекцию. «Правильно сделала, что не пришла, – подумал Сокольный, – лучше провести этот час где-нибудь в одиночестве, чем торчать у всех на виду».

   После звонка Вера увидела Аню в коридоре. Девушка стояла возле окна и замысловато жестикулировала кому-то.

   – Почему ты не была на лекции? – спросила Вера. – Стеснялась?

   – Вот еще! – беспечно отмахнулась Аня. – У наших соседей в физкультурном институте как раз перерыв был. Подошли два парня к тому вон окну, что напротив, ну и… Веселые ребята, молодые… Не чета нашим!

IV

   Весной Аня вышла замуж за футболиста и сразу утратила прежнюю привязанность к Вере, хотя и продолжала пользоваться ее конспектами. На студенческих вечерах она теперь появлялась с длинноносым загорелым парнем, подстриженным под залихватский бокс. В узких проходах между стульями парень всегда шел впереди, а Бубенко за ним. Он – высокий, с обнаженными выше локтей руками, Аня – маленькая, кругленькая. Эта комичная пара невольно вызывала у студентов улыбки, однако молодожены ничего не замечали. Наоборот, счастливой жене казалось, что многие девушки, особенно старше ее по возрасту, завидуют. Аня нередко искренне сочувствовала им: бедненькие, до сих пор не замужем. Если же ей приходилось знакомить мужа с кем-нибудь из своих однокурсников, она делала это так, словно оказывала большое одолжение, словно от этого знакомства зависело, будет человек счастлив или нет. В таких случаях футболист равнодушно протягивал длинную руку и, глядя в сторону, сообщал:

   – Игорь Кобылянчик.

   Супруга ревниво следила в это время за глазами нового знакомого мужа и, если не замечала в них огонька восхищения, спешила уточнить:

   – Это тот самый Кобылянчик! Разве ты не знаешь?

   – Знаю, знаю! – растерянно отвечал студент, а сам старался побыстрее отойти от футболиста, потому что и фамилии такой никогда не слышал, и не знал, о чем с этой «знаменитостью» говорить.

   …Веру Лагину выбрали в редколлегию курсовой стенгазеты. Редактором был Сокольный. После провала по русскому диктанту он чуть не целые дни просиживал в библиотеке, зубрил грамматику, работал со словарем, – короче говоря, занимался усиленно. Лекции на курсе были во вторую смену, Сокольный приходил усталый, с покрасневшими от чтения глазами. Однако слушал внимательно, тщательно вел конспекты и на практических занятиях был не менее активным. Давно уже не было у него двоек по русскому языку, получал нередко и высокие оценки, но, видно, стоит человеку споткнуться раз, чтобы это забылось не скоро. Как ни старался Сокольный, знал многие предметы даже лучше других, а хорошим студентом его пока не считали. Нужно было совершить нечто равноценное подвигу, чтобы все поняли, что он действительно не без способностей и упорно борется с пробелами в своих знаниях.

   Вскоре это и произошло. Дали на курс несколько тем для самостоятельных работ. Ожидали студенты потом эти работы с еще большим нетерпением, чем обычно ждут тетради с диктантом. Наконец преподаватель пришел, сел за стол, щелкнул замочком портфеля и сразу сказал, доброжелательно улыбаясь:

   – Я хочу вам прочесть одну работу, товарищи. Послушайте.

   Первое предложение насторожило многих: каждый мог ожидать, что это его работа. Но вот студенты начали переглядываться, пытаясь определить, кто же это написал так хорошо. Посматривали на Веру: не она ли? Нет, девушка сидит спокойно, немножко подавшись вперед, и тоже внимательно слушает. На лице ее ни тени волнения, – значит, не она.

   Посмотрели на Сокольного. Сначала он, может быть, и заволновался, но потом взял себя в руки и стал слушать преподавателя с таким видом, будто тот читает совсем чужую работу.

   Посмотрели еще на двух-трех студентов, ничего не заметили и, успокоившись, стали слушать с удвоенным вниманием.

   Работа всем понравилась. Когда преподаватель дошел до середины, кое у кого мелькнула мысль, что это не курсовая работа, а прямо-таки художественное произведение.

   – Наверное, какой-то писатель сочинил, – шепнула Сокольному Ольга Милевчик.

   Аня Бубенко слегка подтолкнула Веру локтем, показала глазами на тетрадь в руках преподавателя и тихо сыронизировала:

   – Роман…

   Закончив чтение, преподаватель снял очки и только было хотел поделиться с аудиторией своими мыслями к впечатлениями, как со всех сторон посыпались вопросы:

   – Кто это написал?

   – Чья работа?

   – Может, не нашего курса?

   – Это работа вашего курса, – сказал преподаватель. – Написал ее студент Сокольный.

   Сокольного хвалили. Он принимал похвалы сдержанно, а на душе было неспокойно. «Уж очень немного нужно нашим студентам, – думалось ему, – если за это хвалят. Материал не мой, сюжет тоже не мой, только написано мною по готовому».

   Вскоре после этого Сокольного и выбрали редактором курсовой стенгазеты. За дело он взялся с душой, как любил делать все. Нередко бывало так: с самого утра сидит в библиотеке, со второй половины дня слушает и записывает лекции, а потом на целый вечер остается в красном уголке, готовит материал для очередного номера. Обрабатывает заметки, пишет эпиграммы, подбирает темы для карикатур. Придут члены редколлегии – помогут, нет – один справляется. Сокольный собирал редколлегию лишь тогда, когда подходил срок выпуска газеты, а так больше тянул сам.

   Вера не одобряла его методы, но винила в этом не одного Сокольного. Слышала же она, как одна студентка, тоже член редколлегии, как-то сказала ему:

   – Ты редактор, Андрей, ты и выпускай!

   Вот почему с тех пор Лагина старалась как можно больше помогать Андрею: просила студентов писать заметки, подсказывала, о чем писать, подбирала в журналах цветные фотоснимки для монтажей.

   …Однажды после занятий они с Аней оделись, хотели было идти по домам, как вдруг со скрипом отворились массивные двери, и в вестибюле появился Анин футболист.

   – Салют педагогам! – крикнул он. – Пошли скорей к нам, у нас в институте вечер!

   – Времени нет, – за обеих ответила Вера, подумав, что Аня уже несколько дней не переписывала конспектов.

   Однако подруга не согласилась:

   – Пойдем, пойдем! Знаешь, как у них весело!

   Игорь тоже начал упрашивать, и Вера пошла, не зная толком, что там за вечер. Оказалось, ребята из физкультурного института устроили танцы на площадке возле своего общежития. Аня, что называется, с места в карьер пустилась в пляс. Любила танцевать и Вера, но ее все время тревожила мысль, что ведь завтра лекции, да и экзамены не за горами. Не до танцев. И, кое-как отделавшись от приглашений, она незаметно выскользнула с танцплощадки и чуть не бегом бросилась домой. Дорога шла мимо учительского института. «Сокольный опять остался там, – вспомнилось Вере, – плащ и кепка его были на вешалке, когда почти все уже ушли».

   Ей почему-то захотелось посмотреть, висит ли еще его одежда. И неудобно от такого желания, но и преодолеть его, казалось, не было сил. Поколебавшись, Вера все же вошла в вестибюль института и в самом деле увидела на вешалке плащ Сокольного.

   Значит, Андрей здесь, наверное, готовит газету. Стало жалко парня: с самого утра в библиотеке, потом, без перерыва, в институт, а после лекций снова за работу. И ведь никто из членов редколлегии не остался помочь ему!

   Представилось, как Сокольный один сидит в Ленинском уголке… Лицо усталое, глаза покраснели, а он продолжает работать. «И что думает профком, что думает комсомольская организация? Почему они не приучают всех студентов любить и уважать общественную работу?» – Вера даже рассердилась и на профком, и на комсомольцев. Но тут же упрекнула и себя: «А разве я лучше?» Стало стыдно: выходит, что только и может других упрекать…

   Лагина быстро поднялась на второй этаж, подошла к Ленинскому уголку и тут вдруг остановилась: дверь в комнату чуть приоткрыта, узкая полоска света пересекает коридор. Заходить или нет? Может, он нарочно уединился, хочет побыть один, или у него какие-нибудь личные дела…

   Однако что-то подсказывало, что все это не так. Сокольный не может быть недоволен приходом своего однокурсника, ведь стремление к одиночеству не присуще ему. Он очень любит работать, тогда нужны и тишина, и другие условия. Однако, если можно повеселиться, принять участие в дружеских спорах, на какое-то время сбросить с себя весь студенческий груз, Андрей охотно идет на это и чувствует себя так же легко и естественно, как за работой.

   Вера осторожно потянула дверь, – светлая полоска стала шире, из комнаты донесся запах свежей краски и олифы. Тишина там царила такая, что слышалось тиканье небольших настенных часов. Если б не свет, можно было бы подумать, что в комнате никого нет.

   Лагина тихонько постучала, – никто не ответил. Она пошире отворила дверь, заглянула в комнату и будто от толчка подалась назад: Сокольный сидел в кресле, опершись грудью о стол, голова его лежала на локте согнутой левой руки, а между пальцами правой торчал цветной карандаш. «Задремал он? Или случилось что?» Девушка нерешительно подошла к столу, прислушалась: дышит ровно, глубоко, как все здоровые люди во сне. Правая щека, на которую падает яркий свет, краешек губ и лоб, прикрытый спущенными прядями каштановых волос, – все обычное, каким Вера привыкла видеть каждый день. Разве только чуть мягче и привлекательнее, чем всегда…

   – Андрей! – тихо позвала Вера и вздрогнула от звука собственного голоса: никогда еще не называла она Сокольного по имени. Если бы он вдруг проснулся, Вера совсем бы растерялась: как объяснить свой неожиданный приход? К счастью, Сокольный не проснулся, только правая рука его чуть дернулась, и карандаш выскользнул из пальцев, упал на пол.

   Андрей вздрогнул и резко поднял голову.

   – Вера?.. – удивленно спросил он и, достав из кармана платок, начал старательно вытирать слегка заспанное лицо.

   – Я пришла тебе помочь, – с неожиданным для себя спокойствием сказала Вера, – не одному же редактору выпускать газету.

   – Вот хорошо! – как-то слишком громко воскликнул Сокольный, явно обрадованный ее словами. – А я, понимаешь ли, чуть не уснул. Даже не слышал, как ты вошла.

   – Я тихонько, – улыбнулась Вера, – дверь была приоткрыта…

   – Ну хорошо, садись.



   На следующий день Аня Бубенко шептала девушкам, что вчера вечером Лагина удрала с танцев и допоздна просидела в Ленинском уголке с Сокольным.

   Аня все еще гордилась перед подружками своим замужеством, однако чувствовала, что Вера ни капельки не завидует ей. Это раздражало ее, злило, но больше всего Аня не могла простить Вере того, что та отнюдь не горит желанием поддерживать дружбу с некоторыми друзьями ее мужа. Чем плохие ребята? Чем не женихи?

   Физкультурники и в самом деле были неплохими ребятами. С одним из них Вера даже познакомилась. Парня этого она видела не раз, он часто вместе с Аниным мужем наведывался в учительский институт, в общежитие. Звали его Генькой. Статный, русоволосый, со светло-голубыми веселыми глазами, он любил майки какого-то особенного цвета: ярко-малинового, красного с белыми полосками на груди, белого с синими полосками. По возрасту, по манере держаться было видно, что он уже отслужил в армии, а может быть, даже в морском флоте. На груди у Геньки, из-под майки, виднелось острие копья и кончик сердца, руки тоже были расписаны разными женскими и мужскими именами.

   Впервые увидев его, Вера вспомнила случай, который мог бы и не остаться в памяти, если бы не татуировка. Примерно с месяц назад она ходила в паспортный стол получать паспорт. В комнате перед окошком, возле которого выстроилась длинная очередь, сидел пожилой человек в милицейской форме и принимал от посетителей документы. Впереди стояла одна женщина, тоже в летах. У нее, как видно, вышла заминка с документами, потому что женщина вдруг просунула голову в окошечко и плачущим голосом взмолилась:

   – Товарищ начальник! Товарищ Толик, посмотрите еще вот эту справочку!

   В очереди захохотали: на толстом, поросшем рыжеватыми волосами пальце «начальника» была наколка: «Толик».

   Часто случается, что какая-нибудь внешняя черточка в человеке напоминает что-либо из прошлого: приятное или неприятное. Вера знала об этом и старалась не обращать внимания на Генькину татуировку. Кто не ошибался в ранней молодости! И когда однажды вечером они впервые гуляли по окраинной улице, тонувшей в вишневых садах, Вера старалась внимательно слушать парня, мысленно прощая ему не совсем красивые, а то и некстати сказанные слова, фразы. Генька ведь не хуже других: молодой, красивый, не развязный. А слова… Ну разве легко найти при первой встрече нужные, самые правильные слова?

   Вернувшись в тот вечер домой, Вера стыдливо улыбнулась Ане, а та многозначительно прищурила глаза. На следующий день Аня сообщила мужу, а потом и другим студентам, что – все, точка: Лагина по уши втюрилась в Геньку Мухова и теперь будет сохнуть от любви!

   Вера отчитала Аню за болтовню, но что-то все-таки тянуло девушку на тихую вишневую улицу. И она стала часто встречаться с Генькой. В теплые весенние вечера и одной приятно побродить по зеленым улицам, а вдвоем – тем более. Парень что-то говорил, Вера слушала и мысленно исправляла его фразы. Говорил Мухов всегда об обычных делах: о футболе, о своих товарищах, о луне, но речь его во всех случаях оставалась какой-то суховато-официальной.

   – Скоро взойдет луна, да?

   Сказав «да», Генька с какой-то настойчивостью смотрел на Веру, словно ожидая, что она обязательно должна ответить «да» или хотя бы кивнуть головой.

   Но Лагина не говорила «да» и не кивала. Поймет же Генька в конце концов, что такой казенный разговор ей не нравится, научится говорить иначе! Однако парень ничего не понимал. Прощаясь, он строго произносил:

   – Завтра я приду в восемь, да?

   Смешная манера, но бог с ней. Правда, в Вере все больше крепло убеждение, что это не та, не их весна, не тот ветерок веет на вишневой улице. Но ведь все могло еще измениться к лучшему.

   И она, проверяя себя, не отказывалась от встреч.

   И вот однажды вечером случилось необычное: парень разговорился – не удержать, со всеми подробностями стал рассказывать о своих татуировках! Вере снова вспомнился старик-паспортист. Вспомнился, встал перед глазами, и она уже никак не могла отогнать это видение.

   – Вот видишь, – говорил парень, – у меня тут на руке. Да? Якорь нарисован. Понятно? А под якорем этим самым имя одно. Ясно?..

   Так и звучало весь вечер «понятно?» да «ясно!». Слушала девушка, а перед глазами паспортист и паспортист. Даже придя домой, Вера не могла успокоиться: не выходит старый «Толик» из головы – и все тут. И поняла тогда, что не сможет больше встречаться с Генькой…

   Вот после этого и разозлилась Аня Бубенко. Нежелание Веры видеться с лучшим другом мужа она расценила как личную обиду и, где только могла, старалась подколоть гордячку. Генька кичливо заявлял друзьям, будто он сам оставил «Верку», и Аня подхватила эту хвальбу, разнесла по всему общежитию. А позднее начала распускать сплетни об Андрее Сокольном.

   Вера же искренне уважала Сокольного. Уважала как человека, старшего по возрасту, честного по отношению к товарищам, очень начитанного. С ним интересно было поговорить. Девушке не приходило в голову, что Андрей может серьезно заинтересоваться ею. Но вскоре она стала замечать, что Андрей чувствует себя в ее присутствии легче и проще, чем со многими другими. Они вместе обсуждали лекции по истории, литературе, языку, готовили материалы для курсовой стенгазеты, активно участвовали в комсомольских и профсоюзных собраниях. Случалось, иной раз поздно уходили из института, вместе шли к трамвайной остановке, а там Андрей прощался и пешком отправлялся домой. Жил он на частной квартире.

   Только однажды, возвращаясь с занятий по топографии, Андрей дошел с девушками до общежития. Ольгу Милевчик, которая была вместе с ними, позвали в комнату, – там ожидал ее земляк-лейтенант. Постепенно разошлись и другие девчата, и Вера неожиданно осталась наедине с Андреем.

   – Кто же теперь меня проводит? – пошутил Сокольный.

   – Побудьте немного у нас, – предложила Вера.

   Они пошли по знакомой вишневой улице. И хоть кончалась уже весна, отцветали вишни, а Вере казалось, что такого чудесного весеннего вечера еще никогда не бывало.

V

   Через год с лишним пришло время расставаться с институтом. В кабинете директора комиссия наркомпросвещения распределяла студентов на работу. Веру вызвали вместе с Андреем, так, как и просили они в своем заявлении.

   Они стояли перед комиссией, слушали, что им предлагали, отвечали на вопросы, а Вера тем временем думала, что, наверное, и в загсе вот так же стоят люди и ожидают, пока им пожелают счастья. После скромной студенческой свадьбы молодожены попали в Красное Озеро на работу в среднюю школу. Кончилась неповторимая студенческая жизнь. В разные стороны разъехались друзья, соседи по общежитию, по столу в аудитории. Началась суровая, неспокойная, но близкая душе учительская работа. В коридорах по-прежнему звенели звонки, вызывавшие теперь уже иные чувства: после звонка нужно идти в класс, но не как раньше, не с теми мыслями, которые иной раз в продолжение всего учебного часа не давали покоя, а являться последним, как еще недавно являлся в аудитории профессор…

   …Недели через две, придя из школы домой, Андрей увидел на столе повестку из военкомата. Это не удивило его: во время очередного призыва была дана отсрочка по здоровью, потом он учился, работал, снова учился. Теперь призывали многих, в том числе тех, кто раньше пользовался льготами или отсрочкой. На западе гремела война: лютый фашизм осуществлял свои сумасбродные замыслы. Шли в армию и люди, только что окончившие вузы, шли и сельские учителя, – шли, повинуясь своему священному воинскому долгу. И Андрей готовился к армейской службе, хотя и не очень надеялся на свое здоровье; улучшилось ли оно со времени первой комиссии? Как будто да… Но твердой уверенности не было.

   Повестки получили еще несколько учителей. Смотрел Андрей на свою повестку и думал: забракуют. От этой мысли становилось грустно, жгучая обида за свою неполноценность точила душу. А если примут? Жаль Веру, трудно ей будет одной. В такие минуты он незаметно посматривал на жену. В глубине Вериных глаз таились печаль, испуг. Все эти дни, пока повестка лежала на столе, Вера старалась не говорить о ней, ни разу не заплакала, не пожаловалась на свою судьбу. Только собирая Андрея в военкомат, будто между прочим, с теплым сочувствием в голосе спросила:

   – А как твоя нога, Андрей?

   В голосе жены слышалось как будто только искреннее, дружеское сочувствие, а в ясных глазах ее Андрей прочитал глубокую, сердцем желанную надежду: хоть бы не разлучили нас так быстро, хоть бы на полгода отложить призыв.

   Больно было Андрею разбивать робкую эту надежду, а пришлось честно сказать:

   – Нога, Верочка, не болит. Я теперь, если сяду на велосипед, могу километров двадцать без передышки отмахать. Да, я совершенно здоров.

   В военкомате Сокольного признали годным к строевой службе, однако определенно не сказали, когда направят в часть. То же объявили и другим учителям Красноозерской школы. Приехали они домой остриженными и, когда на следующий день появились в школе, некоторых из них трудно было отличить от учеников старших классов.

   Вера долго не могла привыкнуть к стриженой голове Андрея: ей казалось, что это не его голова, а чья-то чужая, незнакомая. Сам он по привычке то и дело приглаживал рукой несуществующие волосы, будто они вот-вот должны рассыпаться, как прежде.

   Однако и волосы начали отрастать, а в армию учителей все еще не брали. В первые дни после комиссии Сокольный каждый день ждал вызова, звонка по сельсоветскому телефону или какого-либо другого приказа из военкомата. А потом, чем дальше, тем больше начинал беспокоиться: в чем дело, почему не вызывают. Каждый день он приходил в школу. Его встречали радостно и в то же время удивленно – еще не взяли! Остригли, а не призывают. Зачем же было стричь?

   Сокольный позвонил в военкомат. Оттуда, посмеиваясь, ответили, что напрасно красноозерские учителя «порют горячку», все в порядке, и скоро они будут отправлены в часть. Андрей не сказал об этом Вере, а сам тайком от нее начал собираться. Закруглялся с темами на уроках, подгонял, приводил в порядок домашние дела.

   А Вера как будто не замечала ничего. С занятий приходила веселая, жизнерадостная. Кончалась осень. Дни стояли погожие, но по ночам было холодно, иногда брался морозец. Вера старательно готовилась к зиме, и в каждом жесте ее, в каждом поступке чувствовалось, что все это она делает для Андрея.

   – Ты очень любишь яблоки, – говорила она. – Давай купим в колхозе пару ящиков хороших антоновок и поставим на зиму в погреб.

   – Давай, – соглашался Андрей.

   – И груш ящик?

   – Давай и груш.

   Вера не знала устали в своих заботах. Каждый день Андрей замечал что-нибудь новое в их квартире: то вдруг Вера неизвестно где и как достанет маленькую металлическую вешалку и просит прибить ее в облюбованном месте, то принесет новый письменный прибор, то в минуту покоя вышивает занавески…

   Но вот повестка пришла: такой же листик бумаги, как и предыдущий, только содержание в нем иное. После обычных строчек, определявших обязательность и неотложность явки, крупными косыми буквами значилось: «Для срочной отправки в часть».

   «Зачем это еще „срочной“? – подумала Вера, прочитав повестку. – Без этого слова и легче, и грамотнее». Листок затрепетал в ее руках, словно холодным ветром дунуло на него.

   В тот же день получил повестку и заведующий учебной частью школы Игнат Прокофьевич. Остальные учителя ушли накануне. Завуч был старше Андрея и не думал, что придется ему служить в армии. И в его повестке тоже было написано – «для срочной».

   Андрей узнал о ней раньше, чем о своей, потому что жена Игната, Евдокия Филипповна, подняла на школьном дворе такой вопль, что не только учителя, но и ученики высыпали из классов.

   Дома на низенькой скамеечке возле глиняной плиты сидела Вера и, как опытная хозяйка, старалась делать две работал одновременно: готовить обед и проверять ученические тетради. Она встретила Андрея сдержанной, но теплой и искренней улыбкой.

   – С почты нам ничего не было? – нерешительно спросил Андрей.

   – Нет, ничего, – спокойно ответила Вера. – А что?

   – Да так… – немного замялся Андрей. – Думал, может быть, письмо из дому.

   Вера опустила голову и сделала вид, будто только сейчас заметила в тетради грубую ошибку.

   – Ой, как плохо пишут дети! – воскликнула она.

   Но Андрей думал о другом.

   – Я вот что хотел сказать, – собравшись с духом, начал он. – Может, нам на всякий случай, понимаешь?.. На всякий случай собрать кое-что, чтобы потом не забыть…

   – А что собирать?

   – Ну, самое необходимое, что понадобится в дороге и на первое время в части. На всякий случай, конечно.

   – Придет время, тогда и соберемся, – не поднимая головы, ответила Вера. Она боялась взглянуть на мужа, чувствуя, как неожиданно против воли на глаза наплывает туман.

   После обеда Андрей, будто шутя, вытащил из кладовки чемодан. Это был тот самый дорожный чемодан, с которым еще недавно Андрей ехал сюда на работу. Даже ощущение от круглой отшлифованной ручки его еще сохранилось на ладони, даже багажные надписи не стерлись на стенках.

   Он открыл чемодан и сразу снова закрыл.

   – Что ты? – с грустной улыбкой спросила Вера.

   Андрей удивленно взглянул на жену:

   – Откуда мыло, зубная щетка? Уже все собрала?

   – На всякий случай, – блеснув влажными глазами, сказала Вера. Она тоже хотела, чтобы это прозвучало как шутка, как своеобразная игра слов, но вышло не так, как хотелось. Представилось, что Андрей уже далеко-далеко и что осталась она здесь совсем одна…

   Андрей отнес чемодан обратно в кладовку, быстро вернулся, сел у стола рядом с Верой. Она не плакала, сидела тихая, задумчивая.

   – Еще ведь нет повестки, – сказал он немного погодя.

   Вера взяла со стола книжку, нерешительно повертела ее в руках и вдруг с волнением, с едва ли нужной поспешностью начала говорить. Было видно, что ей хочется сказать очень многое, излить всю свою нежность, всю любовь к близкому, дорогому человеку и хоть в этом найти какое-то успокоение для обоих.

   – Я собрала твой чемодан давно, – говорила она. – Знала, что ты пойдешь в армию, и не просила, чтобы добивался отсрочки. Не просила и о том, хотя, может быть, нужно было попросить, чтобы ты рассказал на комиссии все о своем здоровье. Ведь неправда, будто ты можешь по двадцать километров ездить на велосипеде, неправда. Но я знала, что ты все равно пойдешь. Весь этот месяц, а может, и больше, я в мыслях и снах расстаюсь с тобой, Андрей. Ты и сам, наверное, все дни думаешь об этом, только прячешься от меня. Хочешь, чтобы мне было спокойней, чтобы я не плакала. А мне хотелось, чтобы спокойнее было тебе. Вот почему и про чемодан не сказала, старалась не говорить о призыве. Думала: хоть еще один денек наш… А теперь все, – Вера открыла книжку. – Видишь?

   – Вижу, – Андрей взял повестку.

   – Если бы ты, переступив порог, сразу увидел ее на столе, мы не смогли бы обедать. А мне хотелось еще разок побыть с тобой, как раньше…

   Последние часы дня прошли в сборах, в заботах о маленьком хозяйстве. О сне нечего было и думать: не смогли сомкнуть глаз в эту ночь ни Андрей, ни Вера. Когда все уже было готово к отъезду, Вера уговорила мужа пройтись, прогуляться. За работой, за хлопотами боль близкой разлуки немного отступала, а закончили сборы – и с новой силой нахлынула острая, тяжелая тоска.

   Они вышли в колхозный сад. Большой и густой, он начинался от околицы, возле самой квартиры Сокольных, и уходил к реке, а там еще с полкилометра тянулся берегом. Осень в этом году выдалась теплая, и хотя ноябрь стоял на дворе, на деревьях все еще было много листвы, грустно шелестевшей сейчас от ветра. На тропинках лежали листья – сухие, со сморщенными краями. Они тоже как-то тоскливо шелестели под ногами.

   – Пиши мне часто, – тихо, шепотом попросила Вера. Ее слова почти сливались с шумом листвы. – Пиши обо всем, ничего не скрывай… Пиши, что будешь чувствовать, переживать.

   – Хорошо, – пообещал Андрей. – И ты, смотри, ничего не утаивай от меня: трудности будут – вместе переживем, радости – вместе порадуемся. Пройдет год, отпрошусь на побывку, а там еще годик – и совсем домой.

   – Пройдет год, – вздохнула Вера, – пройдет годик… Целый год, целый годик!.. А как я один день проживу без тебя?..

   Начинало смеркаться. Трудно было понять, всюду так быстро темнеет или только тут, в саду. Вера шла медленно, крепко держась за руку Андрея. Она старалась нащупывать ногами тропинку, но больше доверялась мужу: все равно куда идти, все равно как, а только бы двигаться, только с ним быть. Тепло от руки Андрея вызывало холодок в груди. Чем дальше, тем ощутимее становился этот холодок, Вера все крепче сжимала руку мужа. Хотелось надолго запомнить все, что в эти минуты было рядом: и тепло руки Андрея, и его медленные, размеренные шага, и мутно-серые силуэты деревьев вокруг, листья на них. Вера долго смотрела на листья, но рассмотреть их как следует не могла: на нижних ветвях их поглотила осенняя тьма, а на верхних – небо.

   – Евдокия и завтра будет плакать, – нарушил молчание Андрей.

   Вера не ответила.

   – …А я боюсь слез.

   Подходили к реке. Сад здесь тянулся длинной неширокой полосой. Между деревьями проглядывал горизонт, темно-синий, слегка подернутый туманом. Реки не видно было, однако по влажноватому запаху можно было судить, что она совсем близко. За рекой, на востоке, появилось довольно широкое светлое пятно. Так иной раз ночью светится далекое зарево.

   – Луна всходит, – задумчиво сказал Андрей.

   И в самом деле, очень быстро показался, будто выскочил из-под земли, огненный край луны. Не успела Вера рассмотреть его, как выросла половина диска, а потом и весь лунный шар засиял таинственным неземным светом, перебросив серебряный мостик через водную гладь реки.

   Все вокруг сразу повеселело, стали видны даже листья на яблонях и на грушах, а неподалеку от речки ряды вишняка. Вишни стояли еще густолистые, будто для них и осень – не осень. И хотя не было на них ни цвета, ни завязи, все же вишневые деревья очень живо напомнили Вере одну недавнюю весну.

   Прошла та весна, и уже никогда ее не воротишь, как не воротишь вчерашнего дня. Раньше она почему-то не вспоминалась, не вызывала таких острых ощущений, хоть и не раз Вера проходила через этот вишняк.

   Где-то далеко за рекой, за дубравой, послышались то переливистые, то протяжные голоса гармони. Видно, какой-то влюбленный, возвращаясь с вечеринки, изливал на гармони всю душу и чувства свои. А может, и девушка шла с ним рядом, может быть, и она тихонько подпевала гармони, да только голос ее не долетал сюда. Та, что любит, не может петь громко. Ничего не говорят молодые люди друг другу, – все и без слов между ними понятно и ясно.

   – Слышишь? – прижавшись к мужу, спросила Вера.

   – Слышу, – ответил Андреи. – Вблизи, пожалуй, не так хорошо.

   – А может, наоборот, еще лучше? Иначе почему все хотят слушать музыку только вблизи?

   – Потому что человеку хочется видеть то, что он слышит.

   – У тебя тоже была когда-то скрипка? – немного помолчав, спросила Вера.

   – Была, – тихо ответил Андрей и почему-то вздохнул. – Я подарил ее сыну моей бывшей хозяйки. Пускай учится играть…

   – Я просто так спросила, – будто оправдываясь, сказала Вера. – Когда-то мне Аня писала о твоей хозяйке. Помню, я переживала все каникулы, а потом встретилась с тобой и забыла…

   – Знаю, – Андрей ласково привлек жену к себе. – Аня не может иначе, она, конечно, хотела подколоть тебя. А ты не думай ничего плохого. Мать этого молодого музыканта, о котором я говорю, очень несчастная женщина. На руках у нее было четверо детей, все домашнее хозяйство и горький пропойца-муж. Я жалел эту женщину и, чем мог, помогал ей: занимался с ее детьми, случалось, уговаривал мужа не быть таким бессердечным к семье.

   – Я так и думала, – сказала Вера, – ты не беспокойся.

   Андрей замолчал, шагал по листьям, как и раньше, не спеша, однако Вера чувствовала, что его что-то взволновало, заставило глубоко задуматься. Молчал он несколько минут, а потом, будто пробуя вслух высказать свои нелегкие мысли, приглушенно заговорил:

   – Мальчик тот в самом деле способный, сообразительный… Пускай играет. Из меня музыкант не вышел… Из меня ничего пока еще не вышло…

   Вера насторожилась, но не перебивала.

   – Был маленький, дома говорили: неизвестно, в кого пошел, умнее дяди будет. А дядя мой, по матери, служил когда-то писарем в волости. До двенадцати лет я не ходил в школу, болезненным был. А потому сразу в третий класс поступил, в ту же зиму четвертый окончил. В эти годы и позже писал стихи, рисовал, делал скрипки, играл. Учился потом, – хотел стать бондарем… Но не вышел из меня ни поэт, ни художник, ни музыкант, ни бондарь… Вот, чувствую, что и учитель из меня никудышный. И думаю, что никогда не стану.

   – Почему? Что ты говоришь!

   – Да так… Туго идет у меня учительская работа. Может, это и к лучшему, что в армию забирают. Только тебя жалко. Дня три назад был у меня случай, который и теперь камнем на душе лежит. Писал я на доске пример, а один ученик к моему слову приложил такое словцо, что… В классе поднялся смех, я оглянулся. Все замолчали, а виновник еще не успел согнать с лица торжествующе-ехидной улыбки.

   «Встань!» – сказал я ему. Встал. «Выйди из класса!» – «Это не я». – «Выйди!» – «Это не я, это вон оттуда, с последней парты».

   Тогда я взял парнишку за шиворот и выставил за дверь. После этого тихо стало в классе, но тишина эта, чувствую, не из уважения ко мне, а от страха учеников перед новым учителем. Хорошо ли так?

   – Я думаю, это с каждым может случиться, – спокойно заметила Вера, – особенно в первые годы работы.

   – Кто его знает, – пожал Андрей плечами, – а мне кажется, что только со мной. Может и худшее произойти. Настоящий учитель, Вера, человек особенный. Он не старается слишком, не втискивает себя в определенные педагогические рамки, а все как-то само собой у него выходит. Возьми Анну Степановну. Я по раз разговаривал с ней, присматривался к ее методам. За тридцать лет работы в школе вряд ли выгнала она хоть одного ученика из класса, да еще таким манером, как я.

   – Успокойся, Андрюша, – тихо сказала Вера. – У тебя просто испортилось настроение, и в этом виновата я. Пойдем лучше домой.

VI

   Утро наступило холодное, с легким морозцем. Перед рассветом, видно, кок следует прихватило – даже листья как-то сразу сдунуло с деревьев. Все вокруг было устлано ими – и улица, и дворы, и даже на реке плавали они, тихо колыхаясь.

   Возле школы стояла подвода. Школьная лошадь, падкая на еду, время от времени нагибала голову, стараясь щипнуть жухлую травку у плетня, но дядька Ничипор, школьный сторож, одергивал ее, потому что хомут начинал сползать лошади на уши. Давно уже «воевали» они вот так, а призывники все не показывались…

   Первыми вышли к подводе Сокольные. Ничипору, как всегда, хотелось их встретить очередной шуткой, но сегодня, не решился: не на ярмарку люди собрались. Андрей положил на подводу чемодан, взял из Вериных рук узелок и тоже пристроил рядом.

   – Еще никто не приходил? – спросил он Ничипора, чтобы только не молчать.

   – А кому еще? – мягко отозвался сторож. – Вы да Игнат Прокофьевич остались.

   К подводе тем временем подходили учителя, кое-кто из колхозников, старшеклассники. Пока явился Игнат Прокофьевич, собралось немало народу.

   Евдокия пришла чуть погодя, принесла какой-то маленький ящичек, перевязанный накрест тонкой тесемкой. Игнат Прокофьевич не хотел его брать, но жена так обиженно наклонила голову, что он замахал руками и положил ящичек на подводу. Глаза Евдокии были красными, плотно сжатые губы время от времени вздрагивали. Казалось, она боится слово вымолвить, чтобы не расплакаться, а то и не заголосить от горя. Увидев Веру, Евдокия не выдержала, подбежала к ней, уткнулась лицом в плечо и стала тихо, обессиленно всхлипывать.

   – Хватит вам! – нетерпеливо сказал дядька Ничипор, трогая лошадь. – Я помаленьку поеду, – добавил он, глянув сначала на Андрея, потом на завуча, – а вы догоняйте. Возле леса подожду.

   Призывники распрощались с односельчанами, со своими учениками и пошли следом за подводой. Евдокия вцепилась в рукав мужа и плелась, как больная, едва переставляя ноги. Вера шла рядом с Андреем и все время что-то говорила, говорила…

   Так прошли через всю деревню. Под ногами шелестели желтые листья…

   Все произошло так быстро, будто за одну короткую минуту. В квартире после проводов – тишина, пусто. Ящик с яблоками стоит в углу: вот и подготовились к зиме… Новая вешалка осиротела на стене: здесь висело его пальто… За окном мелькнула чья-то тень: не он ли вернулся?! Задрожало, затрепетало сердце: нет, и не он это, и вешалке долго пустовать на стене, и яблок некому теперь есть…

   На ночь Вера перешла к Евдокии, а потом и вовсе осталась у нее. Перемена эта немного приглушала остроту тоски. В новой квартире не было уголков, которые постоянно будят воспоминания, не было окна, в котором, бывало, каждую минуту мог показаться Андрей. Под окном новой квартиры стояла маленькая, на двоих, низенькая скамеечка. Здесь теперь часто сидела Вера…

VII

   Вот и сегодня, как полтора года назад, она сидит на скамейке и думает: надо ли будет рассказывать Андрею, когда он приедет, обо всем, что пережила она без него? Может, лучше не знать ему ни о чем: стоит ли нагонять грусть, омрачать долгожданную радость встречи?..

   Зашумела за рекой березовая роща, зашелестели листвой тополя. Поваленное ветром дерево тоже хотело присоединить к их предрассветной перекличке свой голос, – затрепетало верхними, еще живыми ветвями, кивнуло тонкими побегами, но откликнуться не было сил…

   Вскоре из-за реки выглянул первый луч солнца и, заблестев на росе, окунулся в реку. Что-то очень далекое, но дорогое сердцу опять вспомнилось Вере…

   По улице, как назло, никто не проходил, не ехал. Услышь она чьи-нибудь шаги, ожила б надежда, веселее было бы ждать. Но вот и утро настало, а мечты так и остались мечтами. И вчера весь день прождала, и сегодня…

   Проснулась Евдокия. Сперва из раскрытого окна донеслись на школьный двор ее по-мужски громкие протяжные зевки, потом и сама вышла на крыльцо. Лицо заспанное, с морщинистыми мешочками под глазами: наверное, хотелось еще часика два понежиться в просторной двухспальной кровати, да неудобно. Увидев поверженный тополь, Евдокия удивленно ойкнула, развела руками. В ту же минуту она подбежала к нему, ощупала ствол, осмотрела ветви. И только возвращаясь назад, заметила на скамейке Веру.

   – Вы уже не спите?

   – Давно… Тополь разбудил.

   – Ага, тополь? Это ж подумать! А я и не слышала. Там столько сухих сучьев. Видели? Полвоза дров!

   Схватив топор, она побежала к дереву, но успела бросить Вере:

   – Все ждете? Меньше б ждали, было б лучше! Не приехал, так и не приедет: служба – не дружба.

   С жадной поспешностью начала она отсекать сухие сучья, а сама в это время думала: «Приедет все-таки, зря я говорю… Вот счастье человеку! Однако ж, калека, наверное: из больницы… Уж лучше пусть мой и не едет, только бы не калека…»

   Вера ничего не ответила на не совсем доброжелательное замечание Евдокии. Вдруг вспомнила, что последние две ночи спала очень мало, даже похудела за это время. И только так подумала, как вдруг страшно захотелось спать, вздремнуть хоть минутку. А тут еще солнце задержало свой ласковый луч на стене домика, – прямо глаза слипаются… Вера ушла в квартиру и, не раздеваясь, прилегла на кровать.

   Казалось, только-только сомкнула веки, а Евдокия уже успела обрубить все сухие сучья на тополе, перенесла их в сарай и прибежала с радостной вестью:

   – Вставайте, Вера Устиновна! Машина остановилась возле МТС, из кузова какой-то военный вылезает!

   У Веры гулко забилось сердце. Вскочила, выбежала в сени: дверь на крыльцо открыта. Глянула на школьный двор, в сторону улицы, сделала шаг на крыльцо, и вдруг какая-то непонятная сила оттолкнула ее назад, в сени: с улицы во двор, прихрамывая и опираясь на палку, входил Андрей. Выглянула Евдокия, бросила взгляд на Веру и тотчас спряталась в кладовку. А Вера не знала, что с собой делать: надо встречать мужа, а нет сил переступить порог.

   «Он же не найдет меня в новой квартире!» – мелькнула испуганная мысль.

   Но Андрей заметил, как жена ступила на крыльцо, и, словно разгадав ее душевное состояние, направился прямо в сени. Вера прильнула к нему, уткнулась лицом в гимнастерку и заплакала.

   Сокольный был в свежей, хорошо подогнанной кавалерийской форме: добротная гимнастерка с синими петлицами, новые диагоналевые галифе, юфтевые сапоги, начищенные так, что блестели не хуже хромовых. Главное, все по росту, будто по мерке шито. Вера заметила это, вспомнила, как муж писал: «На складе мне все легко подобрать, – что ни комплект, то по моему росту. Добрая половина сапог на мою ногу».

   Они вошли в квартиру. Андрей присел, необычно отставив правую ногу, и со счастливой улыбкой начал осматривать новое Верино пристанище. Тихо и неожиданно, будто вынырнув из-под земли, появилась Евдокия. Еще у порога она горестно всплеснула руками, подбежала к Андрею, обняла его. Андрей не успел даже встать.

   – Мои вы родимые, мои дорогие, – запричитала Евдокия, – как вы хоть живете там, как мой Игнатушка?..

   Андрей встал, ласково взял ее за руки.

   – Все у нас хорошо, – тепло сказал он, – не волнуйтесь, Евдокия Филипповна. Вы же знаете, что с первого дня службы мы с Игнатом Прокофьевичем вместе, в одной части. Виделись почти каждый день, не считая моей болезни. Он и в госпиталь ко мне раза два заходил. Привез вам от него письмо и маленькую посылочку.

   – Ой, спасибо, – обрадовалась Евдокия и поспешно вытерла слезы, которых, как заметила Вера, было не так уж много. Еще мгновение, и от слез ее не осталось и следа. Кто знал эту женщину ближе, тот замечал, что настроение ее никогда не отличалось особой устойчивостью: в одну и ту же минуту она могла и поплакать и посмеяться. Случится что-нибудь радостное – сперва поплачет, потом порадуется. Случись беда – снова слезы, а через минуту утешится.

   Схватив письмо и пакет с каким-то солдатским подарком, Евдокия и теперь закружилась по комнате, поцеловала конвертик, потом осторожненько вскрыла его. Прочла несколько строк и опять заплакала, хотя в письме ничего печального, наверное, не было. Так и читала до конца: то посмеется, то поплачет.

   Связный разговор начался только после того как миновали все волнения. Вере самой хотелось поговорить с мужем, но разве поговоришь, если соседка, не умолкая, сыплет и сыплет вопросами о своем Игнате. Пришлось подождать: пусть успокоится.

   А Филипповна все не унималась:

   – Как его здоровье? – она глянула на вытянутую ногу Андрея. – Может, и с ним что-нибудь такое?.. Молчит, не пишет, а ведь на лошадях на этих… Где вы там питаетесь? В столовой? Сами себе носите, или, может, молодухи какие подают? Пускают из казармы куда-нибудь погулять или нет? Верно, в кино каждый день ходите?..

   Посмотрела на петлицы Андрея, и – снова посыпались вопросы.

   – Что, может, и у моего уже такие угольники на воротнике? А что они обозначают? Командир или все еще курсант? Он ведь писал, будто учился там где-то…

   Андрей посчитал не лишним здесь немного и переборщить:

   – У Игната Прокофьевича, – сказал он, – четыре таких угольника. Он лошадей уже давно не чистит.

   – А разве чистил? – охнула Евдокия. – И вы чистили?

   – Чистил. И он, и я, – ответил Андрей. – Больше года чистили. И не по одной лошади, а по три, по четыре. Бывало, так зачистишься, что пар идет от гимнастерки. На дворе мороз градусов двадцать, а мы все мокрые. Иной раз подойдет командир отделения, юнец зеленый из очередного призыва. Надует губы:

   «А ну, стать смирно! Почему хвост у лошади не вычищен? Эх вы! Ученый, а хвост у лошади вычистить не умеете!..»

   Евдокия хотела бы рассмеяться, но сообразила, что не очень-то смешно, когда ее тридцатидвухлетнему Игнату, учителю со стажем, приходится выслушивать не совсем тактичные замечания юнца – командира отделения.

   – И чистили? – снова горестно вздохнула она.

   – Что?

   – Ну, хвост этот… Наново перечищали?

   – Не только перечищали, но и мыли чуть ли не каждый день. С мылом! Вот если бы в наших колхозах так смотрели за лошадьми, – ого! Вы не представляете, что там у нас за лошади. У меня был Вихорчик. Весь серый, в яблоках, ноги точеные, шея крутая, высокая. На манеже все понимал с полуслова. Разве можно не полюбить такого? Я и теперь ради него часто хожу на конюшню.

   – А я думала, – рассмеялась Евдокия, – что только мы, дурные бабы, к коровам привыкаем. А что, у моего тоже какой-нибудь рысак есть?

   – У него – Ворон. Высокий, поджарый скакун, рукой до гривы не достанешь.

   – И что же, Игнат ездит на нем?

   – А как же! Не только ездит, но и препятствия преодолевает: барьеры, канавы…

   Женщина сочувственно, но, пожалуй, не совсем искренне вздохнула:

   – Пускай бы лучше в штаб или на склад какой просился. Не очень-то нужно ему это командирство.

VIII

   В тот день так и не пришлось Вере наговориться с мужем. Не успела высыпать все свои вопросы Евдокия, как в квартиру вошел директор школы Юрий Павлович Жарский. Евдокия посмотрела на него подозрительно, но, поняв, что он пришел не к ней, пересела поближе к кровати и принялась перечитывать мужнино письмо.

   Жарский на миг остановился у порога, широко улыбнулся и размашисто, насколько позволяли его короткие, не очень ровные ноги, шагнул к Андрею. Сокольный встал.

   Перед отходом Андрея в армию директор тоже ожидал повестки. Прождал с месяц, а потом перестал и надеяться. Уже на службе Сокольный узнал, что Жарский все же был призван. О дальнейшей его судьбе Андрею не писали. Вот почему, увидев директора в гражданской одежде, Андрей удивился, хотя и не подал виду. Как неизбежного, стал ожидать вопросов о себе.

   Юрий Павлович, однако, совсем не докучал вопросами. Узнав, как здоровье, и мимоходом, из вежливости, бросив еще несколько вопросительных фраз, он принялся рассказывать о себе. Говорил с воодушевлением, быстро и так образно, с таким множеством интересных и острых эпизодов из своей военной службы, что его рассказом заслушались и Евдокия, и Вера. Далекие, чуть ли не героические походы чередовались в его рассказе с необычными скачками на лошадях, с описаниями оружия, какого и свет не видывал, с воспоминаниями о разных военных, рядовых и командирах, одинаково близких ему и совершенно необыкновенных.

   Слушая директора, Андрей мысленно переносился в свое подразделение и чувствовал, что его служба не так уж богата подобными приключениями. А может быть, сам он не обращал внимания на такое?

   Тем не менее Жарский представал перед ним как человек широких возможностей, способный везде проявить себя, везде найти соответствующее своему характеру место. И как-то сам собой всплыл в памяти рассказ о том, как один солдат царской армии двенадцать лет прослужил в Петербурге, а Петербурга не видал.

   Мелькнула мысль об обидной, хотя и довольно далекой аналогии… В самом деле, срок приближался к концу, а пришлось бы ему вот так, как сегодня Жарскому, вспомнить весь свой воинский путь, и, пожалуй, не нашел бы и пятой доли того, о чем рассказывает директор. Его, Андрея, служба, как и вся жизнь, проходила в каждодневном напряженном труде. Она требовала затраты большой энергии, силы, часто сопрягалась с немалыми трудностями. Преодоление этих трудностей приносило удовлетворение, сохранялось в памяти, однако казалось, что другим не очень-то интересно слушать обо всем этом…

   Сокольный и прежде не раз ловил себя на мысли, что у других всегда получается лучше, чем у него. Он словно бы идет по краю жизни, а не самой серединой ее. Военная служба сначала импонировала его натуре, вызывала стремление стать сильным, волевым человеком. Но потом заболела нога, и все пошло прахом…

   Сейчас он остро чувствовал, что, видно, не быть уже ему в строю, не быть в армии таким, как все, и это болью отзывалось в сердце. Даже неловко стало ощущать на себе красивую военную форму, смотреть на блестящую планшетку. Казалось, будто все это на время лишь одолжил у кого-то, чтобы вот так, в военных атрибутах, показаться дома.

   А у Жарского все по-иному. Вот он сейчас в обычном гражданском костюме, кажется, в том же самом, какой носил до армейской службы: темно-серый, уже не новый пиджак, синие брюки-клеш. И все же выглядит настоящим военным, не хуже любого кадрового! Почему? Возможно, окончил военное училище и пришел на побывку, а может, по какой-нибудь другой причине отпустили, – ну, например, как отличника боевой и политической подготовки. Из рассказа Жарского этого не узнать. Андрею хотелось спросить, почему человек дома, но стоило заикнуться, как Жарский сразу поднимал обе руки, повышал голос и принимал такой вид, будто его собирались обидеть. «Раз человек хочет, чтобы его не перебивали, – подумал Андрей, – пускай говорит». Мало ли на свете людей, которые не любят слушать других, а сами готовы рассказывать хоть двое суток подряд. Над такими людьми часто посмеиваются, однако их не презирают. Возможно, Жарский не такой, – Андрей мало знал его.

   Рассказ директора затянулся до того, что Евдокия, прикрывая рот платком, начала позевывать. У Веры тоже притупилось внимание, она все чаще и чаще выражала свое нетерпение. Андрей слушал хотя и внимательно, но было видно, что он устал, и эта усталость отражалась в его глазах, ощущалась в односложных фразах, которые иногда удавалось ему вставлять в почти бесконечный словесный поток Жарского.

   Наконец директор привстал, будто собираясь уходить, и Евдокия сразу подхватилась, чтобы проводить его. Однако вместо этого он придвинул свой стул поближе к Андрею и вспомнил новый эпизод. Евдокия не выдержала и вышла в сени. Там лежало несколько охапок мелко порубленных сучьев тополя. Тихо и быстро стала она складывать их в темный угол и прикрывать разным домашним хламом.

   Жарский в конце концов заметил, что стал уже надоедать своими рассказами, и вскоре попрощался, пригласив Андрея на школьный выпускной вечер. Едва он стукнул дверной щеколдой, как Евдокия выпрямилась над кучей сучьев, растерянно опустив руки. Директор посмотрел на нее, наклонил голову, прощаясь, и только теперь заметил дрова.

   – Почему же вы не посидели? – опередила женщина его вопрос. – У нас сегодня такая радость…

   – Насиделся уже, надурил людям голову.

   – Ой, что вы! Я так все слушала…

   – Скажите, Евдокия Филипповна… Знаете…

   – Что?

   – Нехорошо, что вы все эти сухие сучья к себе перетаскали. Учителя жалуются! – в голосе директора слышался упрек.

   – Жалуются?

   – Ну конечно.

   – А мне только и беды, что они жалуются!

   – Все же нужно было поделиться, раз так вышло…

   – А с кем мне делиться? – сразу переменив тон, набросилась Евдокия. – Может, с вашей женой? И не подумаю! Ее муж прослужил три дня – и дома, а мой!..

   Жарский махнул рукой и поспешил выйти из сеней.

   Андрей удивленно посмотрел на Веру.

   – Лучше ее не трогать, – тихо сказала та, – никому не уступит.

   – Нет, но ты слышала? Неужели правда то, что она сказала?

   – Про Жарского? О его службе?

   – Да.

   – Правда. Он только месяц прослужил в армии и вернулся домой по состоянию здоровья. Еще и директора нового не успели подобрать. Разве я тебе не писала об этом?

   – Нет, не писала. – Андрей задумался. – Смотри ты, как выходит. А я было… Вот так говорун!

   – Говорить он умеет, – улыбнулась Вера, – особенно перед новыми слушателями.

   Резко открыв дверь, вошла Евдокия.

   – Делиться с ними! – все еще бушевала она. – Сухой сучок принесла со двора, и тем делись. А со мною они делятся? Лучшие огороды позахватывали, школу хлевами, как те ласточки гнездами, облепили. И везде заводилой Жарский со своей кралей!

   Андрей, прихрамывая, прошелся по комнате, сделал медленный, но все же, как заметила Вера, правильный военный поворот и остановился у окна. Вокруг школы на самом деле выросли за это время хлевушки. Были они разных размеров, разной формы, беспорядочно разместились тут и там и этим очень портили как внешний вид школы, так и окрестный пейзаж, когда-то пышный, молодой и веселый.



   Навещали Андрея и многие другие люди. Стоило ему показаться на школьном дворе, как и там здоровались, расспрашивали о службе, о здоровье, приглашали в гости. Так прошла большая часть дня, а потом они с Верой и Евдокией отправились на школьный выпускной вечер.

   В тот год школа впервые выпускала десятиклассников. Выпускников было немного: семеро девушек и восемь парней. Не мудрено, что это были теперь самые уважаемые люди как в школе, так и во всем Красном Озере. Учителя смотрели на них, как на свое счастье, – на первый, такой наглядный результат собственной работы. А колхозникам было приятно, что школа помогает вывести в люди их детей. Приезжает из города студент – ему уважение, но все же не такое: многие в городе учатся. А идет по улице свой десятиклассник – и женщины проводят его теплым материнским взглядом, мужчины здороваются за руку, как с равным, подростки стараются уступить дорогу. Где-нибудь в тенечке, во время перерыва на полевых работах, начнется разговор, и сразу все чуть ли не в спор: куда кому из выпускников идти учиться дальше, где работать, как жить. И чего только не наговорят женщины! Им легче судить, они знают все черточки не только учеников, но и родителей их, и родичей. Ничего не утаить от людского ока в деревне. Если, к примеру, Ваня Трутиков, сын председателя колхоза, часто забегает в МТС посмотреть интересную машину, а потом часами рассказывает о ней, его и метят в механики, в инженеры. Если Маханьков-старший и Глинский-младший не могут дойти до школы, чтобы не остановиться на колхозной пасеке, а дела колхозного садовода интересуют их больше, чем членов правления, значит, про них и говорят: «Агрономы!»

   Девушкам пророчат разное: кому – медицину, кому – педагогику, кому – бухгалтерство в колхозе. А о Варе Ладутьке, дочери председателя сельсовета, у всех одно мнение: эта скоро замуж выскочит, еще в девятом классе засматривалась на парней.

   Десятиклассники знают, что о них только теперь и разговору, что следит за ними много доброжелательных глаз, и стараются быть уважительными к людям, скромными, держатся группками, поближе к учителям. Близкое расставание со школой, со своими воспитателями и беспокоит их, и радует. Хорошо, конечно, что школу окончили, но жаль все же покидать тех, с кем вместе прожиты многие годы, с кем делились лучшими мыслями и светлыми мечтами.

   Когда выпускники вошли в самый большой класс, используемый для собраний и вечеров, все, кто уже сидел за партами, повернулись к ним. Несколько младших школьников встали, стуча крышками парт, но смутились и снова сели, растерянно глядя на старших товарищей и родителей. Директор школы озабоченно посмотрел на столики, составленные в длинный ряд для президиума: скоро ли там все закончат? Анна Степановна, заменявшая заведующего учебной частью, и с нею еще две школьницы торопливо накрывали эти столики отрезами зеленого сукна, расставляли на них букеты свежих цветов.

   Выпускники тихонько разместились поодаль от президиума. Ваня Трутиков, круглолицый, белоголовый, исподлобья посматривал на всех так, будто чувствовал за собой какую-то вину. Миша Глинский с подчеркнутой внимательностью начал перелистывать недавно купленную книжку. Варя Ладутька то и дело окидывала зал блестящими глазами и, казалось, искала лишь повода, чтобы рассмеяться. Остальные десятиклассники с уважением следили за тем, что происходит в президиуме, и с любопытством наблюдали за беготней озабоченных членов комиссии, готовивших неофициальную и для многих, конечно, самую интересную часть вечера.

   Когда стол президиума был наконец подготовлен, к нему подошла дежурная, тетя Фрося, и поставила сначала большой графин с водой, а потом школьный звонок. Ставя звонок, тетя Фрося громко дзинькнула им, наверное, нарочно, однако тотчас же приняла суровый вид.

   – Теперь уже все готово, – шепнула Варя Ладутька своей соседке, – можно начинать.

   – Какой большой графин! – удивилась подружка. – Ведро целое!

   – Выпьют, – рассмеялась Варя.

   В класс входили новые и новые люди: старшеклассники, свои учителя и из окрестных начальных школ. Две молоденькие девушки, как видно, тоже учительницы, долго стояли возле двери, высматривая, где бы удобней устроиться. Глаза их как будто и безразлично блуждали по лицам людей, однако не трудно было догадаться, что обе кого-то искали. Девушки были в ярких цветастых платьях, с пышными прическами. На руке у одной – маленькие, с пуговицу, часики. Они у девушки, наверное, совсем недавно: очень уж часто она посматривала на циферблат.

   В дверях показались Вера и Андрей. Девушки смерили их испытующими взглядами и пошли между партами к середине класса. Вера сделала за ними несколько шагов, потом свернула в проход между рядами парт и заняла два первых свободных места. Осторожно, стараясь не хромать, к жене подошел Андрей.

   В классе было шумно, как перед началом урока. Больше всех шумели, конечно, школьники, но изредка переговаривались и взрослые. К столу важно подошел Жарский. Вид у него был официальный, торжественно-суровый, точно сам он придавал невероятно большое значение своему появлению. Но шум продолжался. Директор взял звонок, и постепенно установилась тишина.

   Жарский задумчиво потер рукою лоб и начал вступительное слово. Едва он заговорил, как в классе опять возник легкий шумок. Юрий Павлович позвонил еще и еще раз потер лоб. Шумок утих, – кто с интересом, а кто просто сочувствуя смотрели в лицо директору. Две молодые учительницы, сидевшие неподалеку от выпускников, тоже с минуту не отрывали глаз от гладкого, слегка красноватого лба директора, а потом наклонили друг к дружке головы с пышными прическами и зашептались.

   Андрей старался внимательно слушать Жарского, мысленно прощая ему некоторую шероховатость речи, только это частое потирание лба вызывало ненужное сочувствие. Удивляла та странная перемена, которая произошла теперь с директором. Несколько часов назад, при их первой встрече, Жарский говорил естественным, своим голосом, со своими жестами и широкой улыбкой. А сейчас и голос у него стал другим, напыщенным, и жесты совсем иными, и на лице окаменело-официальное выражение. Все это казалось очень несвойственным веселому, немного суетливому Юрию Павловичу, а потому и смотреть на него, и слушать его было не совсем приятно.

   Андрей отвел взгляд, стал медленно осматривать класс. На стенах – лозунги, в углу – школьный флаг. Щедро уставлен цветами стол президиума. Все как нужно, и все же бросается в глаза одна маленькая примечательная деталь, от которой школа сразу предстает в ином свете: на столе президиума в разной посуде много свежих букетов, а на крайнем от левого угла окне ютится небольшой вазон с молоденькой пальмочкой. Очень выносливое это растение, много всяких невзгод может перенести, но, наверное, те испытания, которые выпали на его долю в классе, оказались не под силу. Пальмочка не росла, а хирела, против свежих цветов на столе президиума выглядела такой осиротелой, что на нее больно было смотреть. Хотелось встать и, нарушая торжественность, взять со стола большой графин с водой и полить полуувядший цветок.

   Директор закончил вступительную речь и пригласил членов президиума занять свои места. Стало веселее: именно теперь начнется то, ради чего все собрались. Выпускники, чувствуя, что вот-вот наступит самый волнующий для них момент, заметно притихли. Даже Варя Ладутька перестала шептаться с подружками.

   Первыми сели за стол президиума инспектор районо, молодой остроносый человек в зеленом пиджаке нараспашку, и представитель показательной школы в районном центре Илья Ильич Переход. За ними пошли председатель Красноозерского сельсовета Кондрат Ладутька, учителя, представители от родительского комитета и от выпускников. Самым последним направился к столу президиума председатель колхоза Никита Минович Трутиков. Он шел медленно, слегка помахивая чуть отставленной в сторону левой рукой. В этот торжественный день он был одет в новый темно-синий костюм, свежевыглаженную белую рубашку, воротник которой почти целиком закрывала широкая черная борода.

   Вместе с Никитой Миновичем в президиум были приглашены его жена, завуч Анна Степановна, и двое их сыновей: старший Николай, летчик (он гостил в это время дома), и один из младших, Ваня, сегодняшний именинник. У Трутиковых много сыновей: один учился еще в девятом классе, двое в техникумах. Если бы всех избрали в президиум, они бы заняли половину мест. Но и так было приятно, что большая часть семьи приглашена, и притом с полным правом, по выбору присутствующих. Поэтому и аплодировали Трутиковым дольше, чем другим.

   Как только Анна Степановна подошла к столу, директор предоставил ей слово для зачтения приказа о выпуске десятиклассников. Бережно держа в руках гладкий лист бумаги, завуч подошла к самому краю стола и начала читать. Голос у нее был ровный, слегка торжественный, как на уроке ботаники, когда она рассказывала о чем-то новом и очень важном в природе и когда тема урока захватывала и волновала ее самую. Высокая, белолицая, с седыми прядями волос, она казалась одной из тех учительниц, которой больше, чем кому бы то ни было, обязаны и сегодняшние выпускники, и участники вечера.

   Директор тоже подошел к краю стола, в руках он держал папку с разложенными в определенном порядке аттестатами зрелости. По всем правилам первым нужно было назвать Анне Степановне своего сына: у него и оценки лучшие, и первым он шел по приказу. Но неудобно начинать со своей фамилии, – все равно, как с самой себя. И Анна Степановна начала с Миши Глинского. Миша тоже был отличником (сейчас он сидел в президиуме). Услышав свою фамилию, Миша нерешительно встал, подошел к директору и густо-густо покраснел. Директор протянул было ему первый, лежавший сверху, аттестат, но тут же, опомнившись, сунул обратно в папку и начал поспешно перебирать другие, отыскивая нужные. Миша увидел это и покраснел еще больше.

   Анна Степановна терпеливо наблюдала за этой заминкой, потом не выдержала, наклонилась к директору и глазами указала нужный аттестат. Жарский неловко, чуть ли не двумя руками протянул его Мише Глинскому. Раздались аплодисменты. Выпускник взял аттестат, смущенно и растерянно посмотрел на него, опустил вниз сначала в правой руке, потом перехватил в левую, помахал упругим листом, словно высушивая на нем чернила, и дальше уже не знал, что делать с только что полученной драгоценностью, куда ее девать. Целый день он готовил выступление в ответ на вручение аттестата зрелости. С утра написал прямо-таки целый доклад, долго зубрил его, выучил почти наизусть. Думалось – выступление всем понравится, некоторых даже удивит своей искренностью. А пришло время выступить – все мысли вдруг улетучились и слова показались совсем неинтересными: наверное, уже раньше его кто-то сказал обо всем этом, и тот первый был, конечно, умнее и сказал лучше, обстоятельнее. В памяти промелькнула подготовленная речь, но почему-то язык не поворачивался произнести ее. Не вызывали сомнения только самые последние слова, в которых высказывалась благодарность учителям и всему коллективу школы. Об этом Миша и сказал, а усевшись на место в президиуме, старался вспомнить – и не смог: все ли он сказал так, как нужно?

   Анна Степановна назвала фамилию своего сына и на мгновение почувствовала себя неловко, подумала, что лучше было вызвать и на этот раз кого-нибудь другого. Обвела глазами класс, – все внимательно слушают, ни у кого на лице нет ни тени удивления или осуждения. Посмотрела на директора – тот уже нашел в папке нужный аттестат и держал его в левой руке. И только после этого Анна Степановна перевела взгляд на сына. Он поднялся из-за стола и, казалось, слишком смело и независимо подходил к директору. «Что значит – мать рядом», – подумала Анна Степановна. Однако, когда Ваня подошел ближе, она заметила, что сын волнуется не меньше Миши Глинского: вон как заметно дрожит аттестат в его руках. Анна Степановна знала, что и Ваня готовил выступление, но теперь подумала – лучше бы он не говорил. Начнет, а потом собьется, стушуется, – стыда не оберешься.

   Ваня будто понял желание матери, в нерешительности постоял полминуты, поклонился директору, всем присутствующим и вернулся на место. Сел за стол, положил перед собой аттестат и только хотел хорошенько рассмотреть его, как вдруг заветный документ потянул к себе Николай. Ваня улыбнулся, опустил розовый подбородок на локоть брата.

   Прищурив глаза, наклонился к сыновьям и Никита Минович. Трое мужчин из одной семьи долго рассматривали аттестат: Ваня – с веселым любопытством и радостью, Николай – с гордостью за младшего брата, отец – со сдержанной торжественностью.

   Тем временем Анна Степановна назвала фамилию следующего выпускника и, пока тот вылезал из-за парты и подходил к столу, тоже смотрела на своих, пытаясь угадать, что думает в эту минуту Никита Минович, как он оценивает успехи сына. Будь сейчас возможность, и сама она подошла бы к этим своим мужчинам, так же, как они, склонилась над аттестатом, разделила бы с ними тихую семейную радость.

   Выпускники один за другим получали долгожданные документы. Кто произносил речи, а кто, по примеру первых, молчал. И не в одной только семье Трутиковых был сегодня большой праздник. Каждого выпускника, возвращавшегося с аттестатом, встречали родные счастливые глаза: или отец с матерью сидели тут же, готовые подняться навстречу взволнованному, на редкость возбужденному сыну, дочери, или сестра ждала брата, или брат сестру.

   Но были, нечего греха таить, и другие глаза, с другим блеском, с молодыми огоньками. Счастливые эти выпускники! Ведь получение аттестатов узаконивало их настоящую зрелость. Если раньше интимные отношения прикрывались весенним туманчиком, если, стоя у классной доски или географической карты, неудобно было повести взглядом в ту сторону, где сидел или сидела тот или та, – теперь все изменилось. Варя Ладутька с минуты на минуту ожидала вызова, а сама то и дело многозначительно поглядывала на Мишу Глинского. Правда, говорили, что она и раньше не очень робко посматривала на парней, но сегодня Варя смотрела по-особенному, будто нарочно показывала, что имеет на это право.

   Анна Степановна прочла фамилию девушки, и та вскочила, откинула назад светло-русые пушистые косы, еще раз своенравно взглянула на Мишу, потом перевела взгляд на отца. Председатель сельсовета в этот момент не смотрел на дочь, – следил за руками директора, достававшего из папки аттестат. Ладутька видел, как долго директор искал в папке аттестат Глинского, а сейчас думал, что он опять замешкается. Однако Варин аттестат в папке был последним, и Жарский, конечно же, сразу нашел его.

   К столу президиума Варя подошла бойко, без тени растерянности, точно готовилась по вызову учителя отвечать отлично выученный урок. Подошла, остановилась, тряхнула длинными косами. Директор протянул ей аттестат, девушка не торопясь взяла его, краем глаза глянула на оценки, будто надеясь, что они изменились. И, повернувшись лицом к классу, часто моргая глазами, начала говорить. Речь ее лилась гладко, звонко, – отец только улыбался от удовольствия: не сбилась ни разу, слова не проглотила, – не всякий оратор сказал бы лучше!

   – Вот так она и оценки заслуживала, – шепнула молоденькая учительница подружке с часами на руке. – Как начнет сыпать, учитель слушает, слушает и хотя ничего не разберет, а «плохо» не поставит.

   – На тройках, верно, выехала? – предположила учительница с часиками и шепнула что-то смешное, отчего обе они беззвучно рассмеялись.

   Варя тем временем громко выкрикнула несколько подходящих к случаю лозунгов и под аплодисменты вернулась на место. Когда проходила между партами, учительница с часиками все же успела краем глаза заглянуть в аттестат и, делано удивившись, закрыла лицо руками:

   – Мамочки! – со смехом прошептала подруге. – Одни тройки! Так рядышком и стоят.

   Подойдя к своим, Варя хотела положить аттестат в портфель, но одна из подружек перехватила ее руку:

   – Покажи!

   – Да что там смотреть!

   Но показать пришлось, и Варя, будто оправдываясь, будто заранее зная мысли подруг, опередила их:

   – И то хлеб, девочки! Пойду работать, так на черта мне эти тангенсы и котангенсы!

   А минуту спустя, поманив пальцем подруг, она задорно и игриво зашептала:

   – На неофициальной части долго не будем, вот и все! Что нам тут со стариками? Немножко посидим и пойдем. У меня там все подготовлено, хоть разок повеселимся. Приглашайте своих кавалеров!

   Склонившись над школьным портфелем, Варя немного покопалась в нем, нашла какой-то конспект, вырвала из него наполовину чистый лист и написала: «Миша! Сегодня в десять вечера будь у меня! Все!»

   Сложила, сверху написала: «Мише Глинскому» – и передала в президиум.

   Прочитав записку, парень покраснел, не зная, куда девать глаза, что делать с руками, которым и на столе было неудобно и под столом неспокойно. В эту минуту он проклинал себя за то, что сидит в президиуме, на глазах у всех.

   К счастью для Миши слово взял инспектор районо, и взгляды всех обратились к нему. Учителя, старшеклассники и кое-кто из родителей знали, что инспектор любит поговорить. Многим учителям – виноваты они или не виноваты – достается от него. Он часто бывал в школах, проводил собрания, заседания и очень любил давать авторитетные советы, подчас носившие форму приказов.

   Первой же фразой инспектор приковал к себе внимание всех. Фраза была гладкая, рассчитанная на эффект, и брошена в зал с такой легкостью, с такой уверенностью, что все действительно стали ждать чего-то необычного. Вначале так как будто и получалось: хотя инспектор и не хватал звезд с неба, но говорил интересно, факты подавал так, что они действовали на аудиторию и заставляли соответствующим образом реагировать на каждое слово. Учительница с часиками на руках просто глаз с инспектора не сводила: для нее это был очень авторитетный человек, его советы воспринимались ею как закон.

   – А знаешь что? – вдруг прошептала подруга. – Я уже слышала эту речь.

   – Как это? – не поверила та.

   – Очень просто. Слушаю его, а в голове крутится что-то знакомое. Вначале не могла догадаться – что? А теперь вспомнила.

   – Ну?

   – Была я в одной семилетней школе недели две тому назад, тоже на выпускном вечере. Он и там выступал и, поверишь ли, говорил то же самое, слово в слово!

   – Не выдумывай, тебе показалось.

   – Не выдумываю и не показалось. Спорить могу!

   – Ну и спорь!

   – Ну и поспорю!

   Учительницы надулись, умолкли, стали смотреть в разные стороны.

   А инспектор между тем дошел до вершины своего красноречия: голос его звенел, жесты становились все более энергичными, хотя особой выразительностью и не отличались. В зале стояла тишина. Некоторых интересовало существо речи: как нужно учиться, как нужно учить? Некоторые восхищались ораторством приезжего и рассуждали просто: «У нас в сельсовете так никто не скажет, значит, нужно послушать». Только Илья Ильич Переход почему-то не обращал внимания на докладчика и спокойно поглаживал отвисший подбородок.

   После инспектора слово взял председатель сельсовета Кондрат Ладутька. Встал, налил почти полный стакан воды, выпил и тогда приступил к делу.

   В зале начали посмеиваться: ох, и говорун! Председатель сельсовета всегда любил впутывать в свои речи какие-нибудь не совсем приличные шутки, а главное – смешил людей своеобразным отношением к слову. В обычном разговоре находились у него и хорошие слова, и меткие пословицы, поговорки. Но стоило выйти на трибуну, и все исчезало. Ладутька старался говорить как можно политичнее, – так, как пишут в газетах. А газету он читал в основном районную. Понравившиеся выражения вставлял куда надо и не надо. Очень любил слово «боевой», заменявшее ему множество самых различных эпитетов: «хороший», «крепкий», «отличный».

   Вот и теперь Ладутька начал свое выступление так:

   – Товарищи ученики! Сегодня вы получили, можно сказать, действительно боевой и политически важный аттестат вашей зрелости!

   Иных газетных слов он не понимал, но уважал их за новизну. Некоторые же раз и навсегда усвоил неправильно и перекручивал на свой манер, переставляя или добавляя в них буквы. В слове «перспектива», например, он всегда вставлял буквы «е» и «к» и говорил «перекспектива», а выражение «в ближайшее время» переделал на «в ближающее время».

   Нередко бывало так, что выступления Ладутьки прерывались репликами с мест и поправками, но он никогда не слушал их, зная заранее, что стоит поправиться – и скажешь еще хуже. Не помогали и обидные насмешки дочери, которая иногда доводила отца до бешенства. Пока злился, – понимал, где и как нужно поправиться, а проходила злость, и опять забывал обо всем.

   Инспектор, подчеркнуто незаметно, – а поэтому особенно заметно влиявший на ход вечера, – понял, что Ладутька затягивает выступление и подал знак директору. Тот протянул руку к звонку, потом передумал и постучал карандашом по пустому уже графину. Ладутька остановился на полуслове, глянул на круглую лысинку директора и недовольно буркнул:

   – Сейчас кончаю.

   И все же заканчивать, судя по всему, не собирался. Широкое, слегка вспотевшее лицо его снова приняло воодушевленно-смешливое выражение, еще энергичней стали работать руки, резкими взмахами подчеркивая слово «боевой».

   Варя вначале скрепя сердце терпела выступление отца, но после звонка директора, будь на то ее право, совсем лишила бы его слова! Поймав мимолетный взгляд отца, девушка сделала руками кружок, – мол, пора закругляться. Заметив это, отец сразу стал смотреть на тех, кто все еще смеялся, и продолжал в том же духе.

   – Вот горе мое! – чуть ли не вслух пожаловалась Варя.

   – Чего ты? – спросили сидевшие рядом девушки.

   – Да вот, оратор: никак закруглиться не может!

   – Не волнуйся: закруглится…

   Варя снова нажала на замок своего портфеля, на этот раз нетерпеливо, со злостью вырвала из конспекта кусок бумаги и торопливо написала: «Президиуму. Передайте оратору, чтоб закруглялся».

   Директор, получив записку, прочитал ее и, хитровато улыбаясь, положил перед Ладутькой. Тот глянул, узнал руку дочери и заторопился, с горем пополам закончил свою речь.

   В зале еще некоторое время улыбались, потом установилась абсолютная тишина: все ждали, кто выступит следующим. В президиуме посматривали на Никиту Миновича. Тот сидел неподвижно, опустив руки на колени.

   Сквозь листву тополей в окно прорвалась тонкая полоска заходящего солнца. Она сбоку падала на лицо Никиты Миновича, освещая густые седые брови, глубоко сидящие прищуренные глаза. Трутиков не прятался от солнца, глаза его давно привыкли и к яркому солнцу, и к густой тьме. Не отвернулся он и тогда, когда солнце, попав в просеку, всей своей прощальной силой заглянуло в окно. Прижмурив глаза, Никита Минович смотрел на низкое, уже не жаркое солнце и о чем-то думал. Анна Степановна не раз с ласковым ожиданием посматривала на мужа. Ей хотелось, чтобы он выступил. Его здесь все уважали, а главное – Анне Степановне казалось, будто выпускникам чего-то не хватает, что они не слышали еще сегодня такого слова, которое могло бы запомниться надолго. А Никита Минович мог сказать такое очень нужное слово. Выступал он, как правило, редко и только тогда, когда считал, что нельзя не выступить. Даже на заседаниях правления говорил мало, старался перепоручить это другим, а сам подытоживал и делал окончательные выводы.

   – Ты скажешь что-нибудь? – шепнула Анна Степановна.

   Минович повернул к ней голову, будто спрашивая, нужно ли это, пробежал глазами по аудитории и, поймав на себе светлые счастливые глаза выпускников, решил, что нужно.

   Директор предоставил ему слово. Трутиков встал, подошел к ближайшему краю стола, помолчал немного, собираясь с мыслями, и заговорил медленно, негромко.

   – Еще вчера вы были, – он глянул на выпускников и дружески, по-отцовски улыбнулся им, – вчера вы были, если можно так сказать, не совсем взрослыми. Такими же самыми, только не совсем: аттестатов у вас не было. Сегодня их вам вручили. А паспорта у вас уже есть или нет? У моего-то пока нет…

   – И у нас нет, – послышались голоса.

   – Ну, так это и есть ваши паспорта. Настоящие, советские. Те самые, о которых когда-то Маяковский писал. Помните?

   Школьники засмеялись: как не помнить, ведь об этом даже старики знают. Никита Минович тоже засмеялся: конечно же, он был уверен, что школьники назубок знают Маяковского.

   – С таким паспортом, – продолжал Трутиков, – любую дорогу можете выбирать, идти по ней смело и уверенно, преград не будет. Трудности – другое дело: трудности могут быть, а преград – нет. Будете идти, будете ехать – все шлагбаумы перед вами поднимутся!

   Школьники, а за ними и все в зале, зааплодировали. Сыновья Трутикова переглянулись, тоже захлопали. Только Анна Степановна сидела спокойно, хотя по глазам ее было видно, как радовалась она за своего старика.

   Никита Минович, улыбаясь, переждал аплодисменты, положил правую руку на уголок стола и повысил голос:

   – Радостно видеть, – продолжал он, – что вы, наши дети, получили аттестаты зрелости именно в нашей школе, построенной нашими руками. Вы выйдете сегодня из этого обсаженного тополями двора счастливыми людьми, хозяевами своей жизни. А ведь мы тоже когда-то, в ваши годы и еще раньше, выходили из этого двора. Правда, не таким он был тогда красивым, и тополя были не такими… Выходили мы отсюда панскими батраками, панскими пастухами, потому что на этом месте было имение пана. Я сам пятнадцать лет на него батрачил. Панщина съела мое детство, съела и молодость мою. Вы все уже со средним образованием, а много ли пожили на свете. По каких-нибудь полтора десятка лет…

   – Ой, больше! – крикнула Варя Ладутька.

   – Ну, пусть немного больше. А я, считай, почти до тридцаци лет не знал, что такое грамота. Читать кое-как умел, умел буквы сложить, а писать – одну только букву и писал – «Т». И то лишь, когда приходилось где-нибудь расписаться. Сначала ставил крестик: палочку вдоль, палочку поперек. А потом подсказали люди, что можно поперечную палочку поднять немного выше, вот и получится первая буква моей фамилии.

   Дальше моя наука не пошла.

   Только в гражданскую войну, на фронте, сдал я свой первый экзамен: три раза был ранен, три раза лежал в госпитале. Там сестры милосердия да однополчане и научили меня читать и писать.

   Помню, написал я домой первое письмо… – Никита Минович остановился, неуверенно посмотрел на Анну Степановну. Та опустила глаза, смущенно улыбнулась. Трутиков махнул рукой:

   – Ладно, об этом расскажу как-нибудь в другой раз…

   – Расскажите теперь, Никита Минович, – послышалось сразу несколько голосов. – Интересно послушать!

   – Да ничего особенного и не было, – пожал плечами Трутиков, – просто взбрело на ум… Написал, помню, письмо, – дня три я его писал, положил в конверт, заклеил, надписал адрес и бросил в почтовый ящик. Проходит день, два, слышу – спрашивает сестра, проходя по палатам: кто посылал это письмо? Не разобрать – ни кому, ни куда, ни от кого… Почта не приняла!

   Посмотрел я – мое письмо. Взял другой конверт, попросил соседа по койке надписать адрес и опять бросил в ящик.

   Проходит недели две, может, больше, и приносят мне письмо из моей деревни, отсюда, значит, из Красного Озера, – Никита Минович снова с теплой улыбкой посмотрел на жену. – Вскрываю и вижу: одно письмо – не мое, написано большими буквами, а другое – мое…

   – Будет тебе! – запротестовала Анна Степановна. – Кому это интересно!

   – Нет, раз начал, – не согласился Никита Минович, – скажу, пусть люди судят, интересно это или нет.

   – Рассказывайте, Никита Минович!

   – Пишет мне Анна Степановна, – продолжал Трутиков, – тогда она здесь по хатам детей учила, школы еще не было, – пишет, что читала-читала мое письмо, да так ничего и не смогла прочитать. Что это, говорит, за письмо, где одна буква должна обозначать целое слово? Перепиши, говорит, наново, и обязательно слово в слово, чтобы все было ясно. Хочу, говорит, знать, что ты написал. А ты можешь написать лучше, потому что ты уже грамотный! Вот каким образом наша сельская учительница давала мне уроки на расстоянии в тысячу километров.

   В классе сдержанно засмеялись.

   – Позднее, – продолжал Трутиков, – когда стал командиром взвода и вступил в нашу Коммунистическую партию, я считался уже действительно грамотным по тому времени и, возвратясь домой, начал помогать Анне Степановне организовывать народное просвещение.

   Вот как завоевывали мы, люди старшего поколения, свои аттестаты зрелости. Выходит, нам было трудней, чем вам.

   Но и на вашем пути, как я уже говорил, могут встретиться трудности. Вы только начинаете жизненный путь, дорожка ваша не короткая и не менее ответственная, чем была наша. И идти по ней вы должны намного лучше нас, своих отцов. Вот чего мы желаем и требуем от вас!

   Никита Минович глянул на группу выпускников, что сидели на трех средних партах, дружески кивнул им и медленно возвратился на свое место. Все стали опять аплодировать ему, а сыновья смотрели на отца с гордостью, с искренней благодарностью.

   Выступлением Трутикова официальная часть вечера закончилась. В зале сразу стало шумно, вошли члены комиссии, стали приглашать гостей к ужину. Пригласили и Веру с Андреем. Вере, как члену коллектива, надо было присутствовать на вечере, но сесть за стол, значит, не выбраться до ночи. Андрей же почти не отдыхал после дороги, да и настоящего разговора с ним, можно сказать, еще и не было.

   – Останемся? – одними глазами спросила Вера мужа.

   Андрей ласково посмотрел на нее и отрицательно покачал головой.

   Десятиклассники веселой гурьбой направились в тот класс, где были накрыты столы. Только Варя Ладутька отстала от них, делая вид, будто что-то потеряла под партой. На самом же деле она ожидала Мишу Глинского, почему-то задержавшегося в президиуме.

   Андрей с Верой вышли в школьный сад, сливавшийся немного дальше, над рекой, с колхозным. Смеркалось. И в саду, и на реке стояла удивительная тишина, словно все вокруг, накрытое голубым вечерним шатром, замерло, застыло. Неожиданно за рекой послышался выстрел, и, вспугнутые им, в березовой роще и в саду зашевелились птицы, недавно было притихшие на ночь. Вороны дружно взнялись над рощей, покружились, обиженно каркая, и опять опустились на деревья. Дымок от выстрела расстелился по траве густо-голубой скатертью да так и застыл в безветрии. Вдоль реки со свистом пролетела запоздавшая утка, и хотя ее не было видно за камышами, свист крыльев слышался долго.

   Андрей и Вера пошли через сад к реке. Вот и тропинка по которой они бродили когда-то… Как изменилась она, как не похожа на ту, какой была поздней осенью! И не только потому, что пора теперь другая. Андрею казалось, что и яблони стали чуть ли не в два раза больше, и кроны их гуще, – глазом не пронижешь, и кусты появились по обе стороны тропинки. Кусты, правда, могли вырасти, да и деревья тоже, но главное, – это роскошная зеленая листва на них, в самой силе, сочная, свежая-свежая, ни одного жухлого листка не было на земле.

   Вера положила на плечи мужа теплые ласковые руки, порывисто прижалась к нему и почувствовала себя счастливой, как никогда раньше. Все в этот миг отошло, развеялось: острая боль расставания, дни одиночества, бесконечных мечтаний, долгого ожидания встречи. Казалось, ради такой минуты можно было пережить и большее. Тяжелое, выстраданное – все забудется, а такие мгновения останутся в памяти на всю жизнь.

   – Как тут хорошо! – гладя волосы жены, тихо сказал Андрей. – Хочется обнять все это, приголубить, слиться воедино с этой красотой.

   – Ты, может быть, не хотел идти на вечер? – спросила Вера. – Из-за меня пошел?

   – Нет, почему же. Я никогда не бывал на таких вечерах. А там много интересного… С людьми познакомился. Смотри ты – Трутиков! Я не знал, что он такой крепкий человек. Слушал его и удивлялся… Видишь, какой тополь? Вот!

   Андрей подошел к молодому тополю, погладил рукой ствол, слегка встряхнул. Несколько мелких капелек росы скатилось ему на лицо, Вере на волосы.

   – По-моему, его тогда не было? – нежно глянув на Веру, спросил он.

   Вера знала, о каком «тогда», о каких минутах говорит муж.

   – Не было, – подтвердила она, – это мы с детьми посадили после твоего ухода в армию. Вдоль реки теперь много таких…

   Им не хотелось уходить от деревца, такое оно привлекательное, молодое, такой тихий и ласковый вид у него в этот летний вечер. Тонкий и стройный тополек будто на глазах поднимался выше и выше, жадно тянулся к небу. Блеснула звездочка в темно-синей голубизне и остановилась как раз над густой кроной дерева. Казалось, листва по краям немножко посветлела.

   Несколько шагов прошли молча, потом Андрей начал тихо, задумчиво рассказывать:

   – Когда мы стояли в Староконстантинове, там тоже была небольшая тополиная аллейка. С год назад, а то и больше, одним словом, задолго до нашего приезда протянули над молодыми тополями электрические провода. Со временем деревья разрослись, сплелись над аллеей кронами, и провода спрятались в листве. Вечером, когда зажигался свет, листья становились необыкновенно красивыми, а какие удивительные тени падали от них на исхоженную, утрамбованную армейскими сапогами дорожку! Днем там не очень было красиво: аллея совсем небольшая. Зато вечером казалось, что ничего более прекрасного нет на свете. Тянуло погулять там, посмотреть на искрящуюся листву, послушать ее чуть слышный шепоток.

   Как только выпадала свободная минута, я всегда шел на эту аллейку… Иной раз потихоньку ходил, любуясь свежеблестящей полосой в листве, иной раз стоял под молодым тополем и слушал этот едва уловимый его шелест. И всегда мне казалось, что я или с тобой в Минске, на вишневой улице, или мы вместе вот здесь, в этом саду, на этой аллее…

   Вера крепче прижалась к плечу мужа. Пышные темно-каштановые волосы ее мягкими завитками спадали на гимнастерку Андрея.

   Сокольный продолжал:

   – Мало мы прожили здесь, а все здешнее глубоко запало мне в душу… Сколько лесов, сколько пущ видел во время военных походов, а все они почему-то напоминали наш сад, нашу рощу за рекой. Сколько видел рек – всегда казалось, что это наша река. Раньше я не любил воды: не жил при реке, плавать не умею. А теперь, как увижу такое же тихое, прозрачное течение, как тут, у нас, так и отойти не могу. Хочется присесть на берегу, послушать воркование воды, зачерпнуть ладонями свежей, холодноватой и напиться… Что-то близкое сердцу, родное вызывает у меня теперь всякая река с зелеными берегами и с чистой проточной водой.

   – А я люблю вон там сидеть, – вздохнула Вера и указала на берег, где на фоне темно-синего неба виднелись силуэты двух ветвистых деревьев.

   – Между теми вербами? – спросил Андрей, ласково привлекая жену к себе.

   – Ты помнишь их?

   – А как же…

   И Андрею вспомнилось, как после приезда в школу они часто сидели здесь тихими сентябрьскими вечерами. Между двумя старыми вербами когда-то росла еще одна, но ее спилили. Гладкий широкий пень, видимо, служил скамейкой влюбленным, а когда начал подгнивать, чьи-то догадливые руки положили на него доску и укрепили между вербами. Выше была прибита перекладинка. Бывало, не раз сидели они на этой не совсем обычной скамье и говорили о самых близких сердцу вещах. Вот и вздохнула сейчас Вера, вспомнив об этом.

   Подошли к вербам. Скамья между стволами была та же. В ночной тени листвы показалось, что и цвет ее не изменился. Та же перекладина – спинка прибита к деревьям. Вербы росли, отклонясь друг от друга, а перекладина как бы соединяла их в неразлучную пару.

   Когда сели на скамью, Андрей ощутил знакомый запах вербы, увидел тот же знакомый блеск воды, по-прежнему молодое и красивое лицо жены, и вдруг показалось ему, что не около двух лет не был он здесь, а, может, неделю, две – не больше. И перед глазами снова поплыли дни военной службы. Сколько пережито, сколько всяких впечатлений и событий отложилось в памяти. Нет, этого в две недели не уложишь, не перескажешь и за месяц…

   Положив руку на перекладину и радостно заглядывая в глаза жены, Андрей снова начал вспоминать:

   – Прошлым летом мы около месяца стояли под Белой Церковью. Невдалеке был полустанок. Идет, бывало, поезд, а меня так и подмывает выскочить навстречу, посмотреть, не приехал ли кто. Поезд приходил ежедневно, под вечер, и каждый раз у меня возникало такое желание. Чем дальше, тем оно становилось сильнее. Представлялось, что не сегодня-завтра, а все же должна ты приехать этим поездом. И не писала ты мне ничего, и я ни словом не обмолвился в письмах, потому что знал, нельзя тебе приехать, однако ждал. Проходили дни, постепенно это стало моей радостной необходимостью, и я начинал ожидать поезда уже с самого утра. Ожидал, как чего-то особенного, бесконечно желанного. Приближался вечер, я старался на минутку освободиться, чтобы сбегать на полустанок, и так – каждый день. Прибывал поезд, я с волнением стоял на перроне, жадно всматривался в каждого, выходящего из вагона. Незнакомые люди на мгновение впивались в меня глазами, потому что и я смотрел на них…

   Помню, один раз опоздал к поезду: выбежал из городка, а пассажиры уже вышли из вагонов. Смотрю – недалеко стоит девушка. Чемоданчик в одной руке, плащ – в другой. Посматривает в разные стороны, наверное, не знает куда идти. Увидела она, что летит к ней какой-то военный, и – навстречу. Я бегу, а она ко мне, на бегу волосы поправляет. Вижу – твои волосы, твоя походка, даже рост твой! Приблизился, и боязно голову поднять: вдруг не ты?

   Подбежали, глянули друг другу в глаза. У меня внутри все похолодело, а она стоит и смущенно улыбается:

   – Не скажете, как пройти в такую-то часть?

   Оказалось, она даже не в наш городок приехала…

   Из-за реки, из-за густого ивняка набежала на вербы короткая волна ветра, перелетела в сад, поиграла с листвой и исчезла где-то за деревней. Снова стало так тихо, что, казалось, произнеси вслух слово, – в соседней деревне услышат.

   Плеснула в реке рыба. Днем на этот плеск никто не обратил бы внимания, а теперь и он мог прервать разговор, даже испугать. Вера и Андрей взглянули на реку, ожидая увидеть что-то большое, может быть, сома или пудовую щуку, но круги по освещенной луной воде пошли совсем небольшие. Так иной раз ночью в лесу треск сухой веточки может показаться пистолетным выстрелом.

   Кто-то весело заговорил возле школы, потом разговор послышался и в деревне. Видимо, молодежь, вернувшись с поля и поужинав, вышла на улицу. Чей-то звонкий грудной голос завел «И кто его знает». Дружный и слаженный хор подхватил песню, понес по улице.

   Андрей прислушался, в глазах его загорелись живые огоньки.

   – Как хорошо! – с искренним восхищением сказал он. – Сколько раз слушал эту песню, а все мало, хочется слушать и слушать. Ее начали петь, помнишь, когда я только собирался в армию. Запала она мне в душу, так и увез с собою. Долго ехал, а песня эта все звучала в ушах. На новом месте с месяц не слыхал ее, а потом, помню, сменился как-то с ночного поста, лег спать, и вдруг на улице, из рупора – песня! Проснулся я сразу, вслушался, и так тепло стало на душе, так грустно… Всплыло в памяти все домашнее, казалось, будто приблизилось ко мне, стало рядом, вроде никуда я и не уезжал, а живу в родных местах…

   – Ты, бывало, и сам пел ее, – сказала Вера. – Помнишь?

   – Помню, – кивнул Андрей. – И теперь люблю. Вот и наш Игнат Прокофьевич… Есть у нас там еще один, тоже бывший учитель, некто Донской. Родом из Саратова. Соберемся, бывало, и запоем… Или на дежурстве встретимся, или так где-нибудь. Игнат Прокофьевич берет высоко-высоко, под девичий голос. Закинет голову, прищурит глаза да как затянет! Только голос дрожит, переливается. А Донской баском подпевает. Уставится глазами в одну точку, надует губы и ведет спокойно, размеренно, будто о чем-то думает:


«В каждой строчке только точки…»

   Иной раз Игнат Прокофьевич достанет из кармана увесистое письмо жены. И хочется ему прочесть, – рад, что Евдокия пишет горячие и длинные письма, – и стесняется нас с Донским, потому что наши жены, хотя и моложе, а пишут короче и сдержаннее… Повертит конверт в руках – и опять в карман. Вздохнет, покачает головой и все же не вытерпит, перескажет содержание. Потом, улучив минутку, исчезает. А мы знаем: пошел наш Игнат отвечать жене на письмо и, если дела не помешают, два часа будет писать, напакует конверт не меньше, чем четырьмя листами, исписанными с обеих сторон. Если не может ответить сегодня, допишет завтра. Пройдет два-три дня, ну, самое большее неделя, он опять получает письмо и садится за ответ. Хлопцы даже шутят, что ему в армии больше мороки с женой, чем дома…

   – Смотри – звездочка! – вскрикнула Вера, указывая рукой на близкий темно-голубой небосвод. Звезда наискосок полоснула мягкую негустую тьму, отразилась в реке и исчезла…

   – От наших институтских никаких вестей не было? – спросил Сокольный.

   – Аня и Ольга пишут, – ответила Вера. – Недавно письма от них получила. Ольга замужем, муж у нее военный. Сама учительствует где-то в военном городке. А у Ани уже двое деток-близнецов. Живет хорошо.

   Возле школы разговор стал громче. Видно, многие уже встали из-за столов. Девичьи песни на улице тоже плыли по направлению к школе. Заиграла гармонь на школьном дворе, и девушки сразу защебетали, заойкали, наверное, со всех ног бросились к школе.

   – Посмотрим, как танцуют? – предложил Андрей.

   – Посмотрим.

   – А может, и мы осмелимся?

   Вера взглянула на мужа с грустной улыбкой, помолчала, не зная, что ответить. Она бы не прочь потанцевать, как прежде: когда-то очень любила танцы, редкую вечеринку пропускала. И в студенческие годы так было и позже. А призвали мужа в армию, и все переменилось: музыка, песни нагоняли только грусть.

   Они вышли на ту же тропинку, медленно направились к школе. Две тени бесшумно промелькнули впереди и исчезли в кустах.

   – Кто это? – без особого любопытства спросил Андрей.

   – Я не узнала, – неуверенно ответила Вера.

   Андрей почувствовал только, как дрогнула ее рука.

   – Что ты? – удивился он.

   – Так, просто, ветерком потянуло…

   И пока не дошли до школы, Вера не смогла больше вымолвить ни слова. Что-то незнакомое, обидное, не то боль, не то испуг сжало ей сердце: узнала она, кто пересек им дорогу, да только сказать об этом Андрею не могла. Узнала и Евдокию, узнала и Кондрата Ладутьку…

   До слез стало тяжело смотреть Андрею в глаза.

IX

   Сокольный подставил вотру голову с успевшими уже отрасти и чуть заметно потемнеть волосами. Он придерживал рукой Веру и жадно всматривался во все, что открывалось по сторонам дороги: в высокую, колосистую, уже налившуюся рожь, в яровые посевы, стоящие местами зеленой стеной, в перелески, шумящие молодыми дубками и веселыми березками. Смотрел на все это Андрей, покачивался, иной раз подскакивал, если машина на быстром ходу перелетала мостик, переброшенный через осушительную канаву. Сидеть на старом скате было твердо, сзади мешали пустые железные бочки, то и дело с грохотом перекатывавшиеся с места на место. Однако все это не раздражало ни Андрея, ни Веру. Наоборот, им было жаль, что путь их так короток, что до станции недалеко. Оба радовались за людей, своих земляков, хозяев отличного урожая, этих шумливых перелесков, добротных домов, часто встречающихся в придорожных деревнях. Вспомнилось Красное Озеро, откуда они лишь недавно выехали. Проводить Сокольных пришли Никита Минович Трутиков, один из хозяев и создателей вот этих зеленых просторов, и Анна Степановна, и Жарский, и почти все учителя. Пока садились на машину, устраивались, много было веселого, дружеского говора, шутливых советов, намеков, пожатий рук и объятий. Андрея растрогала эта искренность во взаимоотношениях, хорошее чувство людской дружбы. Он понимал, что далеко не все это относится к нему одному, и с особенной теплотой посматривал на Веру: значит, она здесь нужный человек, любят ее в коллективе и уважают…

   …На небольшом лесном полустанке гостей встретил Верин отец, Устин Маркович, потомственный стеклодув, пожилой, слегка сутулый, но, как видно, веселый и жизнерадостный человек. С ним пришли две Верины сестры, – одна еще школьница, вторая – работница стеклозавода, и брат Сашка, самый меньший и, понятно, самый любимый человек в семье. Отец узнал зятя по фотографиям, пригладил усы и первым подошел к нему. Потом обнял дочь за голову и привлек к себе. Поздоровавшись со всеми, Андрей оглянулся было на вещи, привезенные с собой, – хотел что-нибудь взять в руки, но там уже ничего не было: каждый взял по узлу, по чемодану, и даже Саша нагрузился. Хотел было Сашу освободить от ноши, но тот так обидчиво заморгал глазами, что Андрей отказался от своего намерения.

   Шли лесом, до заводского поселка было около трех километров. Протоптанная тропинка то раздваивалась, обминая пень, камень, ложбинку, то петляла, а то тянулась ровно, как по шпуру. Саша с небольшим узелком в руке шагал впереди, время от времени оглядываясь на гостей. Если те отставали, мальчик сворачивал в сторону, шнырял между можжевеловыми и ольховыми кустами, отыскивая землянику. В одном месте, в папоротнике, он увидал множество ягод. Прикрывшись зелеными листочками, они привлекательно краснели, маня к себе, – ой, как их тут много! Саша положил узелок на землю, стал на колени и осторожно, боясь раздавить, начал собирать крупные ягоды. Набрал одну горстку, другую, наконец снял кепку и стал собирать в нее.

   – Сашка-а! – позвала одна из сестер, не видя мальчика впереди. Звучное эхо прокатилось по высокому сосновому бору, и, будто продолжая его, Саша откликнулся:

   – А-у!

   – Не отстава-ай!

   Саша вскоре догнал их, подбежал к Андрею и протянул ему чуть ли не полную кепку ягод.

   Андрей даже остановился, прислонил свою палку к сосне, взял кепку в обе руки:

   – Земляника! Вот спасибо тебе, Сашок! Где же ты столько насобирал?

   – У нас здесь много ягод, – с гордостью посматривая на сына, сказал Устин Маркович. – Всякие есть: и земляника, и черника, а попозже и малина будет. Дожди пройдут – грибы возами вози…

   – А где твой узелок, Сашка? – спросила младшая сестра Валя, почти подросток, и карие чистые глаза ее, очень похожие на Верины, испуганно забегали по сторонам. – Где же узелок?

   Мальчик растерянно заморгал глазами и со всех ног бросился туда, где только что собирал ягоды. Со смехом и криками за ним побежали сестры, а с ними и Вера. На тропинке остались Андрей и его тесть. Прислонившись к толстой, снизу шероховатой сосне, они шутливо посмеивались над случившимся и медленно, смакуя, ели землянику.

   Узелок, конечно, легко нашелся, но хорошее настроение Саши как рукой сняло. Он хмуро плелся сзади, с обидой посматривал на узелок и не решался больше сворачивать с тропинки.

   – Возьми, Саша, кепку, – дружески обратился к нему Андрей, – и не журись. Никуда узелок не делся, да если б и пропал, беда не велика.

   Андрей угостил земляникой Веру и своячениц, а несколько ягодок все еще держал на ладони, с наслаждением вдыхая их аромат. И этот аромат, и протяжный ласковый шум леса вызвали в памяти картинки далекого детства. Когда-то и сам он так же, как сегодня Сашка, бегал по лесу, собирал ягоды, грибы… Роса омывала босые ноги, быстро залечивая проколы, ссадины, крапивные и комариные укусы. Родители тогда еще были молоды. Отец ходил косить сено за двадцать километров от дома. Отправлялся на рассвете, к позднему завтраку был на месте, целый день работал там, а вечером – опять домой. Приносил кусок недоеденного хлеба с сосновыми иглами – подарок от лисицы, и обязательно целый веник черники. Да, именно веник: не было времени собирать ягоды, так он рвал их с кустиками, – надо же порадовать детей! Андрей с меньшими ребятишками объедали с кустиков вначале спелые ягоды, а потом и зеленые, – до чего же вкусно!

   Теперь отца нет, болел он тяжело и умер, а мать и младший брат живут в деревне, в отцовском доме.

   Андрей вызвал брата сюда, к тестю, телеграммой. Побудет несколько дней, а потом, когда немного заживет нога, они вместе поедут домой, к матери, где Андрей и проведет весь отпуск…

   В просветах между деревьями показались деревянные строения заводского поселка.

   – Вот и наше жилье, – сказал Устин Маркович. – Настоящая деревня, зря и поселком называется. И места у нас глухие, – ладно хоть завод рядом. Зато река хороша и лес. У меня лодка есть, сам делаю, а вот ружья нет. А надо бы ружье нажить: зимой здесь зайцев бей прямо с порога…

   Поселок действительно с трех сторон был окружен лесом. Только там, где протекала река, вначале виднелись песчаные холмы, а дальше шли поля и кустарники. Рядом с поселком, по эту сторону реки, вблизи от песчаных холмов, находился стеклозавод, из трубы которого валили темно-сизые клубы дыма.

   На улице гостей встречала мать Веры, Полина Михайловна, миловидная женщина. Поздоровавшись с дочерью и зятем, она хотела помочь кому-нибудь, но зная, что никто из взрослых не уступит, обратилась к Саше:

   – Дай мне, сынок. Ты, небось, и так устал.

   Мальчик живо перебросил узел из одной руки в другую и отошел от матери.

   – Ну, неси, неси…

   В чистой половине дома был добела вымыт и выскоблен пол, из кухни доносился запах жареного и печеного. Вскоре начали собираться родственники и соседи. Устин Маркович знакомил их с Андреем и почти каждому говорил:

   – Мой зять. К нам в гости приехал. Из армии.

   За столом старик разошелся, стал уверять, что не дольше, чем через год – два выдаст всех дочерей замуж и обязательно за командиров или учителей. Зятья у него будут такие, каких ни у кого еще не было! Попробовал затянуть старинную, не то свадебную, не то жнивную песню, да не вышло, сорвался голос: очень уж много разных стеклянных вещей пришлось ему выдуть на своем веку, ушло на это немало сил, ушел и голос. Вдруг Устин Маркович признался, что никогда в жизни не хотелось ему так потанцевать, как сегодня! К сожалению, не нашлось никакой музыки, да и мать шепнула, что приближается время гудка на вторую смену…

   Шел Маркович на завод, излишке старательно присматриваясь, куда ступить. Шел и, если встречал кого по дороге, на заводском дворе и на самом заводе, каждого останавливал и сообщал:

   – Ко мне сегодня, слышь, зять приехал. Из армии!



   На следующий день, как только спала роса, гости и вся молодежь семьи, кроме Саши, отправились в лес на прогулку. Саша собрался с отцом на рыбу. Было воскресенье, почти весь поселок высыпал на солнышко: кто в лес, кто на речку, а кто и за реку. Андреи шел потихоньку: нога хотя и поправлялась после операции, но все еще давала себя знать, особенно после вчерашнего перехода с полустанка.

   По дороге попадалось много ягод, руки сами тянулись к ним, но Андрею тяжело было нагибаться. Концом палки отстранив листочки земляники, он с минуту любовался пригнутым книзу стебельком со спелыми, чуть не прозрачными ягодами и шел дальше. Зато девчата, как дети, бегали наперегонки, прятались в кустах, пели, смеялись, а тем временем собирали то черные, то красные ягоды, и каждая спешила угостить Андрея.

   – Обкормите меня, – шутил Сокольный, ссыпая дары в бумажный кулек. Пока отыскали подходящее место для отдыха, у него собралось немало ягод. Расположились на мураве под толстой разлапистой сосною, где были и солнце, и тенек. Кто хотел, мог загорать, а кто, по желанию, лежать в теньке. На небе ни облачка, но девушки прикинули, что и в случае дождя под такой сосной не промокнешь.

   Андрей расстелил газету и высыпал на нее все свои ягоды.

   Земляника, рдея, искрилась на солнце, черника, пока не высохла, блестела, как лакированная.

   – Теперь угощайтесь, – сказал он. – Выйдет запас, опять пополним.

   – Давайте установим очередь, – предложила Валя.

   – Есть ягоды или собирать?

   – Собирать! – засмеялась девушка, слегка смутившись. – Есть будем вместе, а собирать по очереди.

   – Я первая собирать! – вызвалась Вера.

   – Нет, – возразила Валя, – давайте так: сначала я, потом Галя, потом ты, а потом… – и она опять смутилась и покраснела.

   – Значит, я уже самый последний? – шутя запротестовал Андрей. – Тогда для меня и ягод поблизости не останется.

   – Я вместо вас наберу, – пообещала Валя. – Я далеко могу сбегать.

   – Поживем тут с недельку, – весело сказал Сокольный, – и я совсем поправлюсь. Мы еще побегаем!

   Подошли две чужие девочки: одна лет тринадцати, вторая почти вдвое младше. Старшая, как показалось Андрею, на кого-то похожа, а на кого – не вспомнить.

   – Сестры Ани Бубенко, – шепнула Вера, и все стало ясно. – Подросли вы. – Вера ласково посмотрела на девочек. – Прямо не узнать. Садитесь с нами.

   – А мы по очереди будем ягоды собирать! – сообщила Валя. – Включить вас в очередь?

   Старшая нерешительно улыбнулась, а младшая никак не реагировала на предложение Вали. Она сидела, слегка насупившись, и исподлобья рассматривала незнакомого военного.

   – Аня приедет? – спросила Вера у старшей.

   – Писала, что приедет, – ответила девочка. – Ждем телеграммы.

   – А у нее уже два мальчика есть, – вдруг выпалила младшая, – один – Толя, другой – Владик.

   – Ну, хорошо, – старшей девочке, видно, стало неудобно за болтливость сестры, и она протянула руку к ее плечу, словно предупреждая, чтобы та еще чего не сболтнула. Но девочка, наверное, не собиралась больше говорить. После замечания сестры она надулась, как пузырь, пухлые щеки стали еще толще, а губы сложились в плаксивую гримаску.

   – Идем собирать ягоды! – вскочила Валя и взяла младшую девочку за руку. Та лениво поднялась, и они побежали: Валя – быстро, весело, а малышка тяжело и неохотно.

   Незаметно шло время. Все по очереди отправлялись по ягоды, а с ними приносили то букетик лесных цветов, то молоденький боровичок, то ярко-зеленую дерезу. Место под сосною вскоре приобрело обжитый вид. Андрей даже подумал, не осесть ли тут на продолжительное время, не построить ли шалашик на случай непогоды.

   Когда-то, еще в студенческие годы, он вот так же проводил свои летние каникулы: смастерил шалаш в загородном лесу и почти каждый день ездил туда, – купался, загорал, а в пасмурные дни читал. Случалось, и ночевал в шалаше. Отдохнул не хуже, чем на курорте…

   Откуда-то издалека донесся мальчишеский голос. Все прислушались.

   – Это Сашка! – уверенно сказала Валя, обрадовавшись, что первая узнала брата. – Меня зовет.

   Как птичка, вспорхнула она и помчалась на голос, а немного спустя вернулась вместе с Сашей. Оба задыхались от быстрого бега. Саша от волнения часто моргал глазами. Вера сразу заметила это.

   – Что ты, Сашка? Что случилось?

   Мальчик заморгал еще чаще, казалось, вот-вот заплачет.

   – Садись и рассказывай, – дружески похлопал его по плечу Андрей.

   Саша послушно сел рядом с ним, доверчиво поднял на Сокольного растерянный, но полный надежды взгляд, и выпалил:

   – Тетка Марья сказала, что – война!

   Валя, как подкошенная, упала на колени и на руки, встревоженно уставилась на Сашу:

   – Что-о?..

   – Мы с таткам пришли с рыбалки, – продолжал мальчик, часто глотая слюну и все еще обращаясь только к Андрею, – вошли в хату, а на улицу выбежала тетка Марья Бубенко и давай голосить. Мы тоже бегом на улицу, подумали, может, – пожар, а тетка Марья и сказала, что война. Тогда тата велел мне бежать за вами…

   Андрею вдруг стало больно смотреть на свежие ароматные ягоды, горкой насыпанные на газете, на лесные цветы, на венки из дерезы, лежащие рядом, на только что приготовленную Верой еду: все это сразу утратило свою прелесть. Зашумела сосна над головой, и шум ее показался не ласковым, как минуту назад, а зловеще-суровым.

   Андрей заставил себя спокойно взглянуть на Веру и ее сестер… У каждой из них по-своему выражались не то удивление, не то испуг: у Вали глаза стали круглыми, странно блестящими, Галя сразу посерела, сжалась, девочки Бубенко притихли, прильнули друг к дружке. Только Вера молча и торопливо собирала все в узелок.

   – Подожди! – решительно сказал ей Сокольный. И, обращаясь к Саше, добавил: – Все, что сказала тетка Марья, – неправда. Этого, Саша, не может быть, понимаешь? Вранье! Давайте лучше перекусим, а тогда видно будет.

   И только сказал так, как все окружающее опять приобрело в его глазах будто бы прежний вид.

   Вера послушно разложила еду, подвинула поближе газету с ягодами.

   – Бери! – сказал Андрей Саше. – Вчера ты меня угощал, а сегодня – я, только чужими.

   – Почему чужими? – еще не совсем уверенно улыбнулся мальчик.

   – Потому что, видишь ли, не я собирал их, а Валя, Галя и… Как тебя зовут, девочка?

   – Лала, – ответила младшая Бубенко и недовольно опустила глазенки, слегка заплывшие от полноты щек.

   – Лара? – переспросил Андрей.

   Девочка кивнула.

   – Ну так вот, Лара тоже бегала за ягодами, а я, брат, с места не сдвинулся. Это ничего, ты ешь землянику, ешь! Лара, дадим Саше немного ягод?

   Девочка снова кивнула.

   Все старались шутить, смеяться, пробовали «налечь» на бутерброды, но смех звучал натянуто, а еда оставалась почти нетронутой.

   Только Саша и Лара пригоршнями отправляли ягоды в рот.

   Вскоре Вера опять начала связывать все в узелок, и Андрей не мешал ей на этот раз. Он медленно застегнул воротник гимнастерки, вытащил из кустов свою палку и резко поднялся на ноги. Будто по сигналу, стали собираться и остальные. Вера вдруг поймала себя на том, что уж очень крепко связывает она свой сверточек, будто идти ей с ним куда-то далеко-далеко, не день и не два. Саша по-хозяйски ссыпал оставшиеся ягоды в газету и взял с собой. Лара недобрым глазом посмотрела на него, но ничего не сказала.

   Как только подошли к поселку, девушки с Верой заспешили домой, а Андрей и Саша остановились возле столба с репродуктором наверху. Репродуктор установлен тут недавно, и хотя у каждого есть дома радио, люди ее прочь послушать какую-нибудь передачу походя, по дороге на работу или с работы. А сейчас здесь собрались мужчины, женщины и даже дети. Все слушали молча, с суровым вниманием, словно боялись пропустить хоть одно слово диктора. Замер, весь превратился в слух и Андрей.

   Передавали выступление Молотова.

   Казалось, прямо над рупором стояло ясное июньское солнце. На него все чаще и чаще набегали небольшие облачка. Рваные тени от них ползали по земле, но солнце не становилось от этого менее ярким и теплым. Саша, задрав голову, смотрел на репродуктор, и солнышко светило ему прямо в глаза. Мальчик жмурился, но глаз не опускал. Чтобы понять, о чем говорят, он старался не шевелиться, боялся даже моргнуть. Когда же трансляция кончилась, Саша посмотрел на Андрея и вдруг заморгал часто-часто.

   Домой шли молча. Недалеко от дома Андрей сказал:

   – Тетка Марья, выходит, правду говорила. Но ты, Саша, не бойся: к нам война не дойдет.

   – Я не боюсь, – решительно заверил мальчик. – А что там теперь, на войне? А?

   – Там, брат, фашистские танки, – объяснял Андрей, – лезут на нашу границу, а наша артиллерия бьет по ним. Далеко они не пройдут, не бойся!

   В хату идти не хотелось: что скажешь, что посоветуешь, чем поможешь? У Андрея туманилось в голове. Он знал одно: нужно немедленно, не откладывая, ехать в военкомат! А сам всего душой верил собственным словам, сказанным только что Сашке.

   С тяжелым, тревожным чувством открыл Сокольный дверь в сени, прислушался. Ожидал услышать плач, быть может, нарекания, жалобы. Но в избе было тихо, только кот увивался возле кого-то, мяуканьем выманивая подачку. Не заметил Андрей особенных перемен и войдя: все занимались своими делами, разговаривали спокойно. Устин Маркович, сидя на лавке, кухонным ножом не спеша чистил рыбу, недавно принесенную с речки. Возле него и увивался кот.

   – Что, хорош был клев? – спросил Андрей.

   – Чтобы сказать очень, так нет, – охотно ответил Маркович, – однако ежели с полдня посидеть, так… Не всякий, правда, высидит. Вот этот рыболов, – показал он на Сашку, – только мешал: все жалел, что не пошел с вами в лес. И меня сбил. Я, наверное, еще посидел бы.

   – На одну сковородку хватит, – заметила мать.

   – И в две не вместишь, – подмигнул старик зятю.

   Андрей понял: родные, как и сам он, не хотят говорить о вторжении фашистов, не хотят верить в то, что уже свершилось. Эта война для стариков – не первая: пережили империалистическую, пережили и гражданскую. Не сгладило все это ощущения недоброго, но приучило к стойкости, к умению более или менее спокойно смотреть на любой поворот судьбы.

   – Мне в военкомат нужно сходить, – сказал Андрей, присаживаясь рядом с тестем. – Думал взяться на учет завтра или послезавтра, а раз такое дело…

   – Завтра утром можно, – перебил старик. – Наши поедут, и вы с ними.

   – Думаете, поедут?

   – А как же! Которые сами, кого призовут…

   – А я считаю, большой мобилизации не будет, – сказал Андрей. – Достаточно и тех сил, какие сейчас есть.

   – Кто ж его знает, – уклонился старик от прямого ответа. – Лишний запас штыков делу не повредит.

   Вера нерешительно подошла к мужчинам:

   – Может быть, мне съездить в Красное Озеро? – вполголоса спросила она. – Забрать оттуда все?..

   – Зачем ехать? – удивился Андрей. – Кончатся каникулы, тогда и поедем.



   На следующий день, рано утром, приехал брат Андрея, Костя. Он выехал из дому еще позавчера, о вторжении фашистских полчищ узнал сразу на первой станции, но решил все же проведать Андрея. Братья крепко дружили с детства. Последние два года не встречались, но часто писали друг другу. В первый год службы Андрея Костя доучивался в Минском университете, а во второй – уже учительствовал в средней школе. В письмах к брату он всегда затрагивал какую-нибудь важную для себя жизненную проблему и просил Андрея высказать свое мнение о ней. Андрей отвечал, как мог, как позволяли обстоятельства службы, но и у него письма часто получались длинными, похожими на рефераты. Такая переписка увеличивала глубокое взаимное уважение, укрепляла дружбу.

   Не удивительно, что обоим очень хотелось повидаться. К тому же Андрей приехал после тяжелой операции; как он выглядел, как себя чувствовал – это было очень важно и для брата, и для старушки-матери, – она всегда волновалась и переживала за Андрея.

   Костя пришел с полустанка усталый и заметно взволнованный. Целую ночь он не спал, давно ничего не ел, – кусок застревал в горле. С полустанка тоже не сразу нашел дорогу в поселок, где никогда не бывал. Чтобы поднять настроение брата и придать встрече больше тепла, Андрей сходил в магазин. Водку уже не продавали, и пришлось взять разливного вина, на которое еще не было запрета. Вино – горьковато-кислое, будто с полынью, но, вероятно, последнее, и его особенно охотно пили сейчас стеклодувы.

   Взял этой кислятины и Андрей.

   Сели за стол. Устин Маркович сразу опрокинул полстакана и, поморщившись, покачал головой:

   – Помои! Пускай его черти пьют!

   Он торопливо вылез из-за стола, попросил гостей подождать и исчез за дверью. Вернувшись, поставил поллитровку на стол:

   – Война войною, – сказал старик, – а выпить нужно.

   В полдень братья отправились в лес. Здесь было по-прежнему красиво, тихо, уютно, а спелой земляники, кажется, еще больше, чем вчера: никто ведь сегодня не собирал ее. Шли узкой лесной просекой. Андрей – статный, подтянутый, ничего, что с палкой в руках; Костя – не такой рослый, но более подвижный, с неразлучной папиросой во рту и постоянной привычкой часто приглаживать рукой темно-русые волосы. Братья только начинали разговаривать, как вдруг на перекрестке просеки с дорогой появлялись грузовики, набитые людьми и узлами.

   – В военкомат едут, – отмечал кто-нибудь из них, и разговор прерывался. Запах перегоревшего бензина щекотал ноздри. Снова начинали говорить, и снова что-то мешало.

   Так в молчании и дошли до того места, где были вчера всей компанией. Трава здесь была еще примята. Забытый букетик цветов лежал недалеко от сосны. Цветы завяли, страдальчески сморщились. Андрей поднял их, понюхал, – запах цветов оказался резким и почему-то напомнил бензиновый перегар.

   – Здесь вчера нас застала война, – сказал Андрей, стараясь казаться спокойным. – Присядем.

   Костя сел на траву, скрестив ноги, и опять закурил. Дым от папиросы поднимался вверх, сливаясь с туманно-зелеными сосновыми иглами. Андрей задумчиво смотрел на знакомые, казалось, навсегда запомнившиеся места. Вот тут сидела Вера, тут Валя с маленькой пухлощекой Ларой… Тут была разостлана газета, а на ней – горка красных и черных ягод. Вот тут, почти рядом с Андреем, стоял Сашка и часто, взволнованно моргал…

   Недавно все это было, а кажется, что прошло уже немало времени: очень многое изменилось за сутки.

   – Рассказывай, – попросил Андрей, – как дома?

   Костя, глубоко затянувшись, начал было говорить, и как раз в это время над лесом появились два самолета. Они пролетели над сосной, под которой сидели братья, потом – над поселком, над железнодорожным мостом через року и подались на запад.

   – На фронт пошли, – приподнявшись, сказал Костя, – наши, бомбардировщики.

   Андрей встал, приложил козырьком ладонь ко лбу, долго смотрел вслед самолетам. Потом молча сел, озабоченно понюхал вялый букетик.

   Костя вопросительно следил за выражением его лица.

   – Не похожи на наши, – хмуро сказал Андрей. – Я не авиатор, но, судя по всему…

   – Так ведь на запад пошли! – то ли спрашивая, то ли возражая, отозвался Костя.

   – На запад-то на запад, – согласился Андрей, – но ведь на восток они могли лететь и другой стороной.

   – Неужто так далеко залетели?

   – Мне тоже не хочется верить, что это так, – задумчиво сказал Андрей. – Из военкомата вчера передали: «Отдыхай, поправляйся, в случае чего позвоним». А все же…

   Сокольный снова встал, снова приложил ладонь к пилотке.

   – Что там? – начиная тревожиться, поднялся и Костя.

   – Видишь? – Андрей махнул рукой в сторону запада. – Кажется, возвращаются!

   Прикрывая глаза от солнца, он напряженно смотрел на усеянный белыми облаками небосвод. Рука начала неметь, в глазах покалывало от напряжения, а Андрей все старался не выпустить из поля зрения две загадочные темные точки.

   «Чьи они?»

   Вначале самолеты виднелись в отдалении, так, что трудно было понять, в какую сторону они летят, но потом стали быстро увеличиваться в размерах. Значит, возвращаются! Но ведь и наши могут возвращаться…

   Чем ближе, тем самолеты опускались ниже к земле, о к мосту подходили совсем на бреющем полете.

   – Погоди, погоди, – пробормотал Андрей сквозь крепко сжатые зубы, – сейчас узнаем в чем дело…

   В то же мгновение земля дважды вздрогнула.

   – Садись! – вырвалось у Кости, но сам он не шелохнулся, не отвел глаз от самолетов, со страшным ревом приближавшихся к лесу.

   Стоял под сосной и Андрей. Стоял молча, с посеревшим лицом.

   Самолеты проревели над головой, едва не задев вершины деревьев, а Сокольный все еще смотрел б ту сторону, где послышались взрывы. Наконец сел, осторожно вытянув на примятой траве негнущуюся ногу, и с тревожным удивлением посмотрел на брата. Костя сел рядом.

   – Все понятно, – как-то особенно поспешно пригладив волосы, сказал он. – Метили в мост.

   Андрей утвердительно кивнул.



   Разговор не клеился. Каждый думал о том, чего не хотелось говорить вслух. Как будет дальше? На кого оставить старушку-мать? Как переживает все это Вера? Что сказать, что посоветовать ее родителям? Самому тяжело, мучительно думать об этом, а скажи вслух, и другим станет еще тяжелее. Нет, лучше молчать…

   – А дни какие ясные! – глянув на солнце, сказал Андрей.

   Костя тоже окинул взглядом небо, хотя и знал, что не об этом думает Андрей, не это у него на сердце. Рядом с вытянутой на траве ногой брата лежала его палка, та самая, отшлифованная в руках, с которой Сокольный приехал на побывку. Костя заметил, как потухали у брата глаза, когда он смотрел на палку.

   – А не выпить ли нам еще немного этой кислятины? – предложил Андрей. – Выпьем, потом ты приляжешь, поспишь немного, – ведь не спал целую ночь. Завтра, кажется, рано будет пригородный, вот и поедешь.

   – А сегодня поезда нет? – поинтересовался Костя.

   – Не знаю. Спросим.

   – Вино-то мы допьем, – смущенно улыбнувшись, сказал Костя. – А поеду я сегодня.

   – Ладно, будет видно, – согласился Андрей и взял в руки палку: – Пошли!

   Не успели они сделать и нескольких шагов, как встретили Веру с Сашкой. В руках у Веры узелок, у Саши – бутылка воды.

   – Мы думали, вы здесь и обедать будете, – виновато, будто оправдываясь, сказала Вера.

   – Дома пообедаем. Там ведь у нас вино есть, еще какое! – попытался отшутиться Андрей.

   – Пока вино, может, воды попьете? – улыбнулась Вера. – Саша, дай дяде бутылку.

   – Дяде! – засмеялся Андрей. – Какой же я ему дядя?

   – Я все забываю, – спохватилась Вера и тоже засмеялась.

   Как ни старалась она шутить, Андрей видел, что глаза жены полны тревоги, тяжелого раздумья. Он посмотрел на брата. Костя шел, положив руку Саше на плечо, о чем-то говорил с ним, а с лица его не сходило не свойственное ему выражение беспокойства. Андрей подумал, что, наверное, и у него самого сейчас такой же вид, хоть и старается держаться спокойно.

   Когда подходили к поселку, Вера сказала:

   – Люди в лес идут, а мы из лесу.

   – Почему в лес? – не понял Андрей.

   – Боятся, что опять налетят самолеты, – сразу упавшим голосом пояснила Вера. – Говорят, в городе разбомбили вокзал. А тут вон завод, железнодорожный мост через реку… Ничего, пойдем. Отец тоже дома: сидит возле хаты, лодку конопатит. «Поеду, говорит, вечером бреднем рыбу ловить, не то всю бомбами поглушат».

   Саша услыхал их разговор, вмешался:

   – Бомба в песке глубоченную яму вырыла, – часто-часто моргая и слегка заикаясь, сообщил он. – Хата наша спрячется, вот какую. Мы было залезли туда, так чуть вылезли. А в воду попало возле моста, так белый столб поднялся… Высокий-высокий, как заводская труба! Мертвой рыбы мало всплыло, под мостом она не любит жить, поездов боится.

   Жители поселка в самом деле встречались в лесу, – то семьями, то поодиночке.

   – Откуда они знают, что будут налеты? – тихо спросил Андрей, когда Костя с Сашкой немного отстали.

   – Да ниоткуда, – поспешно ответила Вера. – Пугают люди друг друга… Ну, и потом в двенадцать часов сводку передавали…

   – Что там?

   – Немцы уже возле Баранович…

   – Правда?

   – Правда.

   – Не может быть!

   – Я сама слышала.

   Подошел Костя.

   – Ты не знаешь, – будто продолжая начатый разговор, обратился Андрей к жене, – сегодня есть какой-нибудь поезд в сторону города?

   Вера испуганно взглянула на него, но, поняв, в чем дело, ответила:

   – В восемь часов вечера отправляется пригородный.

   – Вот и хорошо! – обрадовался Костя.



   За час до отхода поезда братья отправились на полустанок. В лесу стояла необычная тишина, и на тропинке, редко когда пустовавшей, тоже не было ни души. Казалось, даже птицы насторожились и притихли, а может, просто улетели из этих мест, где все еще пахнет пороховым дымом и людям угрожает опасность.

   На полустанке тоже было пусто. Возле подъезда важно вышагивал одинокий голубь, выискивал крохи, оставленные пассажирами, а по перрону задумчиво прохаживался дежурный, очень молоденький милиционер, и к чему-то прислушивался. Касса была закрыта. Милиционер сказал, что поездов сегодня не будет. Постучали в окошко начальника станции и услышали тот же ответ.

   Значит, ждать нечего. Братья присели на ступеньку крыльца, подумали, рассудили. Костя задымил папиросой.

   – Двину по шпалам, – решительно сказал он. – Дойду до города, а там будет видно.

   Андрей вынужден был согласиться, что иного выхода нет.

   – Я провожу тебя, – с болью в душе сказал он.

   – Не надо, Андрюша, – отказался Костя. – Натрудишь ногу, хуже будет. Тебе отдыхать нужно.

   – Ничего, пройдусь!

   И они пошли по железнодорожному полотну.

   Шли долго, и если бы не надо было Косте спешить, шли бы, может, до темноты, а то и целую ночь… Никто им теперь не мог сказать, сами же не знали, – встретятся ли когда-нибудь или нет. Может, это была их последняя прогулка, последний братский разговор…

   Железная дорога двумя натянутыми струнами пересекала большой сосновый бор. Вдруг откуда-то появилась тропинка, довольно широкая, хорошо утоптанная. Зажелтела, заметалась между сухими пеньками и пошла прямиком вдоль железной дороги. Андрей и Костя спустились на нее. Идти стало легче и приятнее: не нужно считать ногами шпалы. Прошли так больше километра – речушка. Поперек железнодорожной насыпи для нее проложена бетонная кладка. Журчит речушка светлыми кристальными струями, говорит что-то тихонько и так притягивает своей красотой, покоем, что как ни торопишься, а хоть на минуту остановишься возле нее.

   – Давай, Костя, напьемся, – предложил Андрей.

   – Давай.

   Братья легли на мягкую, шелковистую мураву, оперлись руками на мокрые, отшлифованные водой камни и стали пить. Пили медленно, длинными глотками и видели в воде отражения своих лиц. Родниковые струйки набегали на отражения, шевелили бровями и веками, заставляли смешно гримасничать. Беззаботные струйки! Люди хотят пить, а они шутят!

   А может, не шутят? Может, эти прозрачные струйки знают, что людям не хочется пить? Не хочется, а пьют… Припали губами к свежему, с детства знакомому холодку и не могут оторваться, хочется еще и еще оттянуть расставание с родником и друг с другом.

   Костя поднялся первым, вытер губы, пригладил волосы.

   – Ну, брат, распрощаемся, – с волнением, но бодро сказал он, будто только теперь вернулась к нему решительность. Подошел к Андрею и хотел помочь ему встать.

   – Я сам, – отвел его руку Андрей, ловко, по-военному приподнялся на ладонях, подогнул левую ногу и оттолкнулся от земли.

   – Назад пойду без палки! – решительно сказал он и, уверенно ступая, сделал два шага к брату. – Прощай, мой родной! Увидишь маму, поклонись ей от меня и от Веры. Скажи, что, мол, операция у меня была совсем пустяковая и что я уже совсем здоров.

   – Скажу, обязательно, – заверил Костя, обнимая Андрея. – А палку ты все же возьми, не помешает.

   Он с трудом, будто делая усилие над собой, оторвался от Андрея, без разгона, а лишь взмахнув руками, перепрыгнул речушку и широко зашагал по тропинке, которая и дальше желтоватым шнурочком тянулась вдоль железнодорожного полотна. Шел не оглядываясь.

   Андрей знал, почему он не оглядывается: обернется – и не выдержит, заплачет. Пусть лучше так уходит…

   Постояв еще немного на берегу речушки, посмотрев вслед брату, пошел домой и Андрей. Он тоже не мог оглянуться на щуплую фигуру брата, ставшего в этот день таким близким, каким, кажется, не был еще никогда. Костя сейчас, наверное, уже отошел порядочно, и не видно его среди зеленых кустов. Неужели не суждено им больше увидеться? Неужели расстались навсегда?

   Андрей все же не выдержал, оглянулся. Костя был уже далеко, из густой зелени кустов видна была только его голова. Будто по какому-то наитию, оглянулся и он, стал на что-то высокое, может быть, на пенек и, словно стремясь взлететь, как птица, прощально помахал обеими руками.

   У Андрея закололо в глазах.



   И сегодня, на второй день войны, была тоже удивительно хорошая погода. Когда Сокольный возвращался домой, солнце опускалось уже к самому лесу, но все еще припекало. На тропинку, по которой шел Андрей, выползла годовалая полосатая змея, выбрала нагретое место и свернулась в клубок. Андрей так задумался, что чуть не наступил на нее. Змея подняла голову, вытянулась и пружинисто поползла к железнодорожной насыпи. В другое время Сокольный, пожалуй, только пугнул бы ее чем-нибудь, а теперь со всех ног бросился за змеей. Гадюка прижалась к насыпи, зашуршала телом по заросшему травой песку. Размахнувшись, Андрей ударил ее, но палка переломилась пополам, а гадюка приподнялась, словно намереваясь стать на хвост, и неожиданно метнулась в сторону. Не ощущая боли в ноге, Андрей забежал ей наперерез и обломком палки ударил еще раз. Попал по голове, змея запетляла желтоватым туловищем, свернулась и, пока он успел ударить снова, очутилась на насыпи. Еще момент, и она перекатилась бы на ту сторону, в густую траву и папоротники.

   Покончив со змеей, Андрей почувствовал, что напрасно потратил на нее столько сил. Можно было просто растоптать сапогами. Он с сожалением посмотрел на сломанную палку, с которой вышел из госпиталя и приехал домой. Убитая гадюка лежала на рельсах, высунув раздвоенное жало, и Андрей, подцепив ее обломком палки, швырнул под откос. Сильно прихрамывая, он спустился с насыпи, подошел к густому ольховому кусту и воткнул глубоко в землю наполовину расколотый, блестящий, отлакированный руками обломок. Среди стройных молодых ольшинок его почти не было видно. Попробовал идти без палки, но скоро почувствовал, что не дотянет до полустанка. Пришлось свернуть с тропинки. Высмотрев неподалеку молодую березку, он срезал ее и присел на пенек очистить от сучков. Палка получилась не хуже прежней, только не такая гладкая. Идти сразу стало легче.

   Через несколько минут послышался гул моторов. Он нарастал до того быстро, что можно было подумать, будто самолеты поднялись с земли где-то поблизости. Андрей остановился. Над его головой пролетели шесть бомбардировщиков, и так низко, что видны были черные кресты на их крыльях. Летели они, казалось, как раз вдоль железной дороги.

   Недалеко от полустанка Андрей увидел милиционера, который недавно ходил взад-вперед по перрону. Лежа на земле, он следил за самолетами, но едва услышал шаги Андрея, как сразу испуганно вскочил, отбежал за сосну, пригнулся и дрожащим голосом закричал:

   – Стой! Кто идет?!

   Сокольный не остановился и не ответил.

   Еще больше испуганный его молчанием, милиционер, не разгибаясь, перебежал к другой сосне, потолще, прижался к ее стволу и хрипло скомандовал:

   – Руки вверх!

   Став на одно колено, он начал поспешно вытаскивать из кобуры наган. Кобура почему-то не расстегивалась, и пока милиционер справился с ней, Андрей был уже рядом. Гул самолетов снова стал приближаться, – было видно, как фашистские стервятники совершают некий маневр.

   – Спрячь оружие! – тихо, но твердо приказал Андрей. Из-за гула самолетов постовой не расслышал его и продолжал неуверенно вертеть наган в руке, не зная, что делать.

   – Спрячь оружие! – уже со злостью крикнул Сокольный.

   – А вы кто такой? – чуть смелее спросил милиционер.

   – Командир Красной Армии, – ответил Андрей. – Не видишь?

   – Вижу, – постовой приободрился, – только говорят, будто немецкие десантники тут где-то высадились… Такую, как наша, форму носят…

   – Десантники не станут ожидать, пока ты расстегнешь кобуру, – сурово заметил Андрей. – Да и виделись мы недавно на перроне. Или забыл?

   Милиционер не успел ответить: где-то близко раздалось несколько взрывов. Они грянули не совсем слаженным орудийным залпом, и эхо от них оглушительно раскатилось по озаренному заходящим солнцем лесу, даже заглушив гул самолетов.

   Постовой бросился на землю, быстро пополз к вывернутой ветром сосне. А Сокольный, насколько хватало сил, помчался в поселок. Самолеты еще раз сделали круг и подались на восток, откуда и прилетели.

   «Неужто город бомбить?» – с острой болью подумал Андрей.

   На улицах поселка и возле завода вначале никого не было, но скоро появились встревоженные люди. Они куда-то бежали, что-то искали… В одном из переулков вдруг послышались женские причитания. Андрей бросился туда и возле старого почерневшего забора увидел сумрачного Устина Марковича с Ларой на руках. Девочка лежала, безвольно откинув назад белую головку, ее пухлые щечки осунулись и потемнели. Тетка Марья, Ларина мать, с таким же темным, как у дочурки, лицом, громко плача и сама не понимая, что делает, расшнуровывала ботиночки на ногах мертвого ребенка.

   Подошли еще люди. Устин Маркович понес Лару по улице, а за ним пошли все, и с каждой минутой людей становилось больше и больше…

X

   Накануне войны в Красноозерской школе стала устанавливаться обычная каникулярная жизнь. Большинство учителей разъехались к родителям, в гости, на курорты и в дома отдыха. Поехала к родителям в Барановичскую область и Анна Степановна Трутикова.

   Вдоль школьного двора все еще лежал сваленный бурей тополь. Никита Минович, не надеясь на директора, пришел однажды и принялся сам осматривать дерево. Зашел с одной стороны, с другой, измерил длину, толщину и решил, что из тополя можно смастерить лодки. На доски его не распилишь, пилы такой не подберешь, на что-нибудь другое – не подходит, товар не тот.

   Позвал Минович Жарского и спросил:

   – Будем делать лодки?

   – Давайте, – согласился Жарский. Его не интересовало, на что пойдет выворотень, лишь бы скорее убрали со двора.

   На следующий день пришли колхозные плотники и принялись кромсать ствол на части. На стук топоров вышли некоторые учителя и их жены, прибежали несколько старшеклассников.

   Работа закипела, и вот в это-то время сюда и прилетела весть о войне.

   Школьный двор сразу опустел, одна Евдокия продолжала суетиться – выбирала сучья потолще, очищала их от ветвей и листьев и все перетаскивала в свою пристройку.

   Под вечер всех коммунистов Красного Озера вызвали в районный центр. Трутиков повесил на дверь хаты замок, сел верхом на спокойную, выносливую кобылку и поехал.

   Возвратился он на рассвете. Отдал лошадь конюху, вошел в хату, сел, задумавшись, у стола и неожиданно задремал. Приснилось старику, будто у него полон дом гостей. Жена в самом лучшем платье сидит рядом с ним за столом, держит рюмку, весело улыбается гостям и ему, хозяину. По правую руку от него – старший сын, летчик, по левую руку от матери – младшие.

   Вдруг открывается дверь, входит стройная, высокая девушка, вся в белом.

   – Доченька моя! – вскинулась мать…

   Никита Минович проснулся. В голове шум, в глазах темно. Почему приснилось такое? Ну, известно: о жене и сыновьях думал.

   Уехали все, оставили его одного дома. А почему умершая дочь приснилась? Неужели и о ней были мысли? Возможно, были…

   Трутиков снова опустил голову на руки, но дремоту как рукой сняло, теперь ее нескоро дождаться. В голове теснились суетливые, сбивчивые мысли.

   «Вот прошли войны: одна, вторая… Все пережито. И вдруг третья, а ты – один. Жену отпустил в гости, старший сын уехал в часть, младшие – в город. Заболей отец, и воды подать некому… Может, и в войну придется вступать вот так, одному».

   И теперь не во сне, а как бы воочию, явилась перед ним покойница-дочь: была бы уже совсем взрослой, осталась бы с отцом в тяжкую годину… Но нет дочери: умерла неожиданно от лютой болезни…

   Трутиков встал, надел шапку, прошелся по хате, резко размахивая руками, бормоча что-то себе под нос, и вдруг двинулся в правление.

   – Позови всех бригадиров и звеньевых! – приказал он дежурному.

   На рассвете в колхозе началось собрание.

   Трутиков коротко сообщил собравшимся, о чем говорили в райкоме партии. Перво-наперво – быть готовым к тому, чтобы в случае необходимости помочь всем чем можно Красной Армии. Затем – поддерживать в колхозе самый образцовый порядок и дисциплину, дабы в любой момент осуществить приказ партии и Советской власти.

   Целый день потом Трутиков ездил, ходил по бригадам и фермам, осматривал свинарники, прикидывал запасы зерна и другого колхозного добра. Под вечер вместе с бригадирами выехал в поле. Урожай был везде хорошим, а в Красном Озере – прямо необыкновенный. Рожь стояла в рост человеческий, все наливалось, входило в силу.

   …А успеет ли все это созреть? Будет ли возможность сберечь до конца золотое богатство?..

   Поздно возвратился домой Никита Минович и долго еще сидел один у стола, обдумывая, как сделать лучше для колхоза, как уточнить свое личное место в новой и, наверное, самой суровой войне. Все больше и крепче зрело в нем решение взяться за оружие, встать в ряды воинов, как было и в империалистическую, и в гражданскую. Только возраст теперь не тот: кто возьмет старого человека в армию? Правда, был дед Талаш на Полесье…

   Прошла, промелькнула короткая летняя ночь. Начинало сереть, когда Никита Минович прилег на топчан, чтобы немножко собраться с силами: наступающий день нес с собой много новых забот. А прилег, и опять нахлынули думы. Бередил душу тревожный вопрос: дошли его телеграммы жене и сыновьям или нет? Смогут ли они быстро вернуться домой, особенно жена?..

   Так в ту ночь не навестил сон Никиту Миновича, так и не сомкнул старик глаз до самого восхода солнца. А там нахлынули дела и дела…

XI

   Поздним вечером на второй день войны Андрей по телефону попытался связаться с военкоматом. Днем никто не ответил, позвонил ночью – тоже молчат. Вскоре выяснилось, что военкомат эвакуировался.

   «Не слишком ли рано? – удивился Андрей. – Впрочем, там, на месте, виднее».

   И стал собираться в другой военкомат.

   В хате была вся семья. Отставив в сторону больную ногу, Андрей опустился на здоровое колено и начал скатывать шинель. Вера стояла рядом и внешне спокойно наблюдала за мужем. Она готова была прийти на помощь, но Андрей легко и ловко справился сам.

   Надев скатку на плечи, Сокольный посмотрел на жену:

   – Готово! – тихо сказал он.

   – И у меня готово. – Вера показала рукой на небольшой сверточек на лавке возле стола.

   Андрей неуверенно взглянул на отца. Тот твердо встретил его взгляд. Мать отвернулась, вытерла слезы, однако ни словом не возразила против их ухода.

   На минуту стало тихо. Андрей чувствовал: именно в этот момент нужно что-то сказать, что-то сделать, что-то решить. А не находил нужных слов, не мог сделать нужного шага. Радость за Веру, за ее преданность готова была взять в нем верх над всеми другими чувствами, но как смотреть на главное, что посоветовать жене: идти с ним – дорога не гладкая, оставаться здесь – тяжело и подумать об этом. Что же делать?

   Заговорил Устин Маркович.

   – Когда я шел на войну в четырнадцатом, так вот она, – кивнул на старуху, – провожала меня аж до Синявки, до первых окопов. Я тогда был в силе, мог идти куда хочешь, а она все же провожала. У тебя раны… Ну, не раны, так все равно швы, ходить тебе нельзя. Вот и пусть проводит до военкомата, а нет, так и до части. Вернется потом и, даст бог, нас здесь застанет. Тогда уже вместе: где мы, там и она.

   Андрей подошел к тестю. Тот встал, протянул руку, – попрощаться.

   – Я пойду один! – тихо, но твердо сказал Сокольный.

   Вера вздрогнула, будто холодом обдало ее: как один, разве можно?! Подбежала к мужу, взялась за скатку.

   Андрей ласково обнял жену за плечи.

   – Нельзя иначе, Верочка, – здесь ты со своими. И расстаемся мы ненадолго, фронт задержат. Если завод эвакуируют, и вас с заводом… Мне будет легче от мысли, что все вы вместе.

   – Ну что ж, – Устин Маркович провел рукой по черным от корня усам, – пожалуй, так…

   Андрей попрощался с родителями, с сестрами жены, остановился возле Саши.

   – И я пойду с вами, – попросился мальчик. – Хоть через речку вас перевезу!

   – Через речку? – погладил его Сокольный по выгоревшим на солнце волосам. – Через речку, пожалуй, можно. А далеко ты теперь один не ходи. Ну, будьте здоровы. Смотрите тут друг за другом, вместе будьте, и чтоб…

   – Ну, ну! – подняв ладони, остановил его Устин Маркович. – Тут мы… Вот что… Не стоит об этом…

   – Ясно! – виновато улыбнулся Андрей. – И провожать меня всем, думаю, незачем. Все ведь просто и обычно: я служу в Красной Армии, началась война, и мое место на фронте.

   Он отдал честь, быстро повернулся и вышел.

   – А палка? – догнал его в сенях Сашка.

   – Палка? – Андрей взял свою березовую трость, повертел перед глазами, будто первый раз видел, и сказал: – Что ж, придется, пожалуй, взять.

   Вера провожала мужа до реки, а когда шла назад, песок под ногами казался ей слишком желтым, темные тени назойливыми пятнами мелькали на земле.

   Миновав пышные поля, Андрей вошел в большой лес. Старая, заросшая травой гать пробивалась через ломкий сосняк и плыла вдаль тонкой, чуть заметной полоской. От ранней весны по ней никто не ездил: рядом была более ровная дорога. Андрей шел по этой дороге и старался определить, скоро ли кончится лес или будет тянуться до самого центра соседнего района. В здешних местах он никогда не бывал, и, быть может, какою-то пустотой веяло на него отовсюду. Дорога, дорога, а ни одного пешехода на ней, ни одной машины или подводы. И тишина вокруг, тяжелая, настораживающая…

   …Нога побаливает, не очень гладкая березовая палка натирает руку, солнце, как назло, остановилось над гатью и припекает, припекает, все увеличивает мокрую полосу под скаткой. При других обстоятельствах не нарадовался бы солнцу: снял скатку и гимнастерку, подставил бы лучам голую спину и грудь! А тут нужно шагать и шагать, и не знаешь, когда отдохнешь, когда дашь отойти натруженной ноге.

   Солнце же смалит и смалит…

   По дороге встречаются, притягивают к себе еще покрытые росою теньки: один за одним, один за одним. Однако не тот сегодня день, не те у человека права, чтобы посмел он остановиться. Еще вчера это было бы величайшим наслаждением, а сегодня – только в случае крайней необходимости. Необходимость такая может появиться, ничего не поделаешь, а пока – вперед!

   Километров через пять Андрею повстречался такой тенек, пройти мимо которого было почти невозможно. Возле самой дороги, не тронутый солнцем, он ласково обнимал густую влажноватую мураву. Тут и всякому с руки отдохнуть, а человеку с больной ногой сам бог велел!

   Андрей тяжело опустился на траву и, увидев заросшую мхом кочку, осторожно вытянул ногу. Нога гудела, в жилах до того дергало, будто кто вырывал их. Сокольный снял скатку, и плечам сразу стало легко, живой холодок поплыл по спине. Андрей приставил скатку обручем к ореховому кусту, лег на нее и закрыл глаза. Хотелось полежать так несколько минут, пока утихнет боль в ноге.

   Прошло, верно, с полчаса, когда до слуха его донеслись чьи-то торопливые шаги. Кто-то не шел, а бежал по гати, потому что звук шагов то усиливался, то ослабевал: нога, видно, попадала то на бревно, то на траву.

   Сокольный прислушался, подняв голову. Нигде никого. Закрыл глаза. Шаги затихли, наверное, кто-то сошел с гати на боковую дорогу. Полежать бы еще немного. А в голове мысли разные. О чем думается, то и перед глазами. Вера, очевидно, теперь сидит где-то одна, нахмурив густые брови, молчит, никому не жалуется, милая!.. Не много счастья выпало тебе за эти два года, не много радости…

   Андрей подложил под голову руку, сомкнул веки. Тонюсенький лучик солнца, прокравшись сквозь ореховую листву, робко скользнул по лицу. Андрей повернул голову и вдруг увидел за кустом неподвижную человеческую тень. Как от тревожного сна он подхватился, сел: в двух шагах стояла Вера с узелком в руках и с болью смотрела на шинельную скатку, обрызганную каплями росы, на его лицо.

   – Андрейка, родной! – она бросилась к мужу на грудь и заплакала горько-горько. Впервые в жизни Андрей ощущал плач любимой женщины. Вера вся дрожала. С ней вместе дрожал он сам и все крепче и крепче прижимал жену к себе. Не было нужного слова, да и есть ли они на свете?.. Груди стало горячо от Вериных слез: они пробили гимнастерку.

   – Верочка, не плачь, – целуя жену в голову, умоляюще попросил Андрей. Провел рукой по мягким волосам, поправил голубую косынку, съехавшую на шею… Хотел еще что-то сказать, но почувствовал, – нечем дышать, да и голос изменяет.

   – Не обижайся на меня, Андрюша, – постепенно успокаиваясь, но не поднимая головы, попросила Вера. – Я не могу иначе, не могу… Я пойду с тобой!

   Андрей ничего не ответил, но по тому, с какой нежностью гладил он ее волосы, Вера поняла, что не обижается, хотя и встревожен, но всем сердцем одобряет ее поступок.

   Дальше пошли вместе, и обоим сразу стало легче: не так зло припекало солнце, не так быстро млела нога Андрея.

   – Дай я поднесу скатку, – предложила Вера, заметив, что подсохнувшая было полоса на гимнастерке опять темнеет от пота.

   – Что другое отдал бы, – добродушно ответил Андрей, – а скатку нет. Какой же я воин без скатки? Все равно что без оружия.

   – Так ты ведь и так без оружия, – шутливо подхватила Вера.

   – Без оружия, – согласился Андрей, – а вот если еще и без скатки, так совсем не боец.

   Военкомат соседнего района был еще на месте, хоть возле него уже стояли две нагруженные и покрытые брезентом автомашины.

   Вооруженный часовой в гражданской одежде, с суровым военным видом похаживал возле машин, отгоняя коз, норовивших взобраться передними ногами на колеса и потянуть зубами брезент.

   Военком, простой и ровный в обращении с людьми капитан, принял Андрея почти на ходу, в проходной комнате, и приказал взять его на учет. В отделе проверили документы и направили Сокольного на медицинскую комиссию. Врачи были в сборе. Глянули на швы Андрея, замахали руками и сразу написали заключение: «Старший сержант такой-то освобождается от воинской службы на два месяца».

   Андрей обулся, вышел. Мелкими неслышными шагами за ним выбежала старушка в белом халате. Среди членов комиссии Андрей ее не заметил, наверное, в это время была за ширмой.

   – И вы ходите? – удивленно и предостерегающе спросила она. – Много ходите? – И, не ожидая ответа, категорически посоветовала: – Вам ходить еще нельзя! Послушайте меня: навредите себе и можете остаться инвалидом на всю жизнь… Ваши вены могут не принять на себя функций тех, которые у вас удалили. Я вам говорю как старый врач и как ваша мать…

   В ее голосе действительно слышались мягкие сочувственные нотки.

   Андрей поклонился старушке, направился к выходу, но, сделав несколько шагов, остановился, растерянно заморгал: в коридоре, за фанерной перегородкой, сидела Вера и, конечно же, слышала разговор с врачом!

   – Ну, что? – поднялась она навстречу мужу.

   – Ничего особенного, – обходя неприятное, ответил Андрей. – Будем пока при военкомате. Когда они выедут, и мы с ними.

   – А нога? – понизила голос Вера. – Что сказали на комиссии?

   – На комиссии? – Андрей смутился. – Комиссия, видишь ли, смотрит еще глазами мирного времени, а тут… Сама понимаешь…

   Вера потупилась.

   – Ты же знаешь, – как можно убедительнее продолжал Андрей, – хожу я немало, с каждым днем чувствую себя лучше. Значит, все идет нормально. Может быть, как раз и хорошо, что я хожу смело, тренируюсь.

   Лишь когда они вышли на улицу, Вера сказала:

   – Я слышала, что тебе посоветовали. По-моему, эта старая женщина очень умный врач.

   – Скорее сердечный, – поправил Андрей. – У меня она увидела самое плохое. А в госпитале, наоборот, советовали ходить как можно больше, чтобы заставить вены взять на себя дополнительную нагрузку.

   – Все же ты попроси, – робко начала Вера, – чтобы мне разрешили ехать с тобой. Хоть до какой-нибудь части, до какого-нибудь определенною места.

   – Я попросил, – успокаивая, взял ее Андрей под руку. – Все будет хорошо, родная…

   В местечке еще работали столовая и гостиница. Проезжие и прохожие, военные и гражданские, заходили в столовую, «выбивали» обеды, запасались хлебом и другими продуктами. Все хвалили местные власти за то, что в столовой всего вволю.

   В гостинице Андрею удалось выпросить для Веры койку, а сам он решил переночевать в военкомате. Не столько переночевать, сколько подежурить, чтобы снова не остаться одному. Ночь наплывала медленно, будто раздумывая, стоит ли окутывать все своей тьмой. С наступлением сумерек на проходящих через райцентр дорогах и на улицах усилился гул автомашин, от лязга гусениц дрожали стекла в домах: шли и ехали бойцы Красной Армии.

   Андрей вышел на улицу.

   – Отступаем? – спросил он какого-то бойца.

   – Сам видишь! – зло ответил тот и отчаянно махнул рукой.

   Возле военкомата все еще стояли две нагруженные автомашины. На ступеньке одной из них сидел постовой с винтовкой и, не обращая внимания на уличный шум, клевал носом – усталость брала свое. Андрей чувствовал, что стоит также сесть, как и он задремлет. А хотелось самому разузнать обстановку, не надеяться лишь на то, что скажут в военкомате. Он пошел вдоль главной улицы, на которой ненадолго установилась тишина: одни части уже прошли, другие или еще приближались, или где-то поблизости заняли оборону. В конце улицы Андрей увидел, что кто-то бежит прямо к нему через поле, изредка тревожно оглядываясь назад. Поравнявшись с ним, человек остановился, часто дыша, и, едва выталкивая из себя слова, сообщил:

   – Немцы в Несятах!.. Танки… немецкие!..

   И сразу бросился дальше, а Сокольного как варом обдало: верить или нет? Паникеров нынче хватает…

   Он заспешил назад и вскоре увидел возле калитки какого-то дома пожилую женщину: жители местечка тоже не спали.

   – Далеко отсюда Несяты? – спросил у нее.

   – Семь километров, – ответила женщина и закрыла за собой калитку.

   Нужно было торопиться в военкомат, а потом бежать за Верой.

   Нагруженных автомашин возле военкомата не оказалось. В здании стояла пыль столбом, дверь в кабинет военкома была распахнута настежь и, казалось, чуть заметно качалась на петлях.

   «Уехали! – понял Андрей. – А меня не взяли. Сам виноват, надо было на месте сидеть. Да и вопрос еще, взяли бы меня или нет. Скорее всего нет».

   Что же делать? Если немцы в Несятах, значит, скоро могут появится здесь. Похоже, наши не намерены здесь держать оборону.

   И Андрей решил, что следом за войсками надо уходить и ему с Верой.

   В гостинице везде стояли койки и топчаны: в коридорах, на веранде, даже в умывальнике. Люди лежали и под койками, и между коек так густо, что некуда было ступить. Чтобы добраться до Вериной кровати, Андрею пришлось разбудить несколько человек и попросить приподняться. Военного слушались, старались дать ему пройти.

   Ни Вера, ни другие женщины в комнате не спали. Увидав Андрея, все насторожились, ожидая, что он скажет. Он сел на кровать жены, снял пилотку.

   – Ты совсем не спала?.. – тихо спросил он.

   – Почему не спала? Спала.

   – А если правду?

   – Немножко вздремнула, потом тебя ждала.

   – А я думал, ты спишь, – ласково и сочувственно зашептал он, – жалко было так рано будить, но нам нужно идти.

   – Нужно?

   – Да…

   – Я готова. – Вера торопливо поднялась.

   На соседних кроватях зашевелились женщины, начали поспешно собираться. Связывали узлы и те ночлежники, которых Андрей разбудил, пробираясь к жене.

   Не успели Сокольные уйти, как уже все люди в гостинице были на ногах.

   …Ночь, места незнакомые. Ни компаса, ни карты. Видел Андрей, по каким дорогам отходили наши войска, пошли и они с Верой в том же направлении, не особенно придерживались какой-нибудь определенной тропинки. Шли наугад.

   За местечком – лес. Дорожка попалась трудная, вся в колдобинах и рытвинах, и километра через четыре Андрей почувствовал, что дальше не потянет, даже если и немцы будут нагонять. Слишком много ходил днем, не успел с тех пор отдохнуть, вот и отказывает нога. Пришлось искать место для привала, а везде кустарники, лощинки, залитые водой, в которой поблескивают отраженные звезды. Чудом удалось найти сухую кочку. Андрей провел по ней палкой, – зашуршала жесткая осока, вспугнутая жаба плюхнулась в воду. Сели. Сыровато, но терпимо: еще бы одну такую кочку, можно бы и прилечь.

   Вдруг все вокруг осветилось, и Андрей с Верой увидели вокруг себя множество луж. Свет стоял над местечком. Оттуда же доносился и гул самолетов. Потом задрожала земля от взрывов, по лесу пронесся испуганный свист. Не успел этот свист замереть, как снова послышались взрывы, потом еще. А огромное зарево все стояло над местечком. И как только оно исчезло, появилось новое, но уже не сверху, а снизу, мигающее, багровое – горели постройки.

   Зарево пылало всю ночь, и чем дальше, тем с большей силой. На рассвете стало видно, как из-за леса поднимаются огромные клубы сизого дыма. К полудню Сокольных стали нагонять жители местечка. Оказалось, вражеские бомбы попали в гостиницу, в военкомат и в другие здания. Выгорело почти все. Но немцев в местечке пока не было.

   На пятый или на шестой день неимоверно трудного пути к Андрею подошел пожилой запыленный майор с двумя бойцами. Андрей остановился, отдал честь.

   – Ваши документы? – спросил майор.

   Сокольный расстегнул планшет и достал из него все, что было. Майор внимательно посмотрел справки, свидетельства, медицинские заключения, потом тепло, дружески взглянул на изнуренную Веру.

   – Жена? – сочувственно спросил он.

   – Да, жена.

   – Недавно встретились?

   – Да.

   Майор взял Андрея под руку, отвел немного в сторону.

   – Знаешь что, старший сержант, – тихо, однако так, чтобы и Вера слышала, заговорил он, – по закону я не имею права тебя задерживать. Ты можешь пробираться в тыл. Но нам приказано занять вот тут оборону и любыми средствами задержать фашистов. Мы должны обеспечить нашим основным силам возможность переправиться через реку и перегруппироваться, понял? Так что решай, старший сержант!..

XII

   Вера несколько минут стояла неподвижно. Андрей удалялся медленно, а ей казалось, – едва не бежит. Рядом с ним шел боец, посыльный майора. Посыльный сильно прихрамывал, и это настолько бросалось в глаза, что хромота мужа почти не замечалась.

   Недалеко от Веры, на дороге, все еще стоял майор. Он молча посматривал на нее и, нерешительно переступая с ноги на ногу, хмурился. Вероятно, ему хотелось что-то сказать, помочь, а как – не знал.

   Андрей оглядывался уже не в первый раз, но теперь трудно было рассмотреть его лицо, трудно понять, улыбнулся он, чтобы приободрить жену, или посмотрел печальнее, чем раньше.

   Майор шагнул к Вере, тихо, как о будничном, спросил:

   – Вы, прошу прощения, давно вместе? – он кивнул в сторону Андрея.

   – Скоро два года.

   – И дети есть?

   Вера отрицательно покачала головой.

   – Не обижайтесь на меня, – майор, глядя себе под ноги, подошел еще ближе, – я поступил по отношению к вашему мужу так, как обязан был поступить по долгу службы. Но я мог и пропустить его, вы слышали…

   – Вы правильно поступили, – твердо глядя на него, ответила Вера. – Иначе нельзя.

   Майор удивленно вскинул глаза. В голосе женщины не слышно ни слез, ни отчаяния.

   – Я могу помочь вам эвакуироваться, – предложил он. – Будут идти машины, остановлю.

   – Спасибо, – отказалась Вера. – Я сама. Спасибо…

   И, перебросив шинель, оставленную Андреем, на левую руку, пошла. Муж отдал ей последнее и, вероятно, самое главное… Дорога вела к недалекому лесу. Вера шла быстро, будто старалась кого-то догнать или от кого-то уйти. Поднимаясь на пригорок, почувствовала, как от усталости сильно бьется сердце, спирает дыхание, но продолжала идти и идти, боясь остановиться хоть на минуту. Остановись она, и еще сильнее заболело бы, запекло в груди. Могла упасть на землю, а тогда, кто знает, хватило ль бы сил подняться, взять себя в руки, идти дальше…

   А лес все ближе, густой, зеленый. Вера не знала, что там, за лесом, не знала даже, куда идти. Дорога сама выведет: люди ведь ходят по ней. И чем дольше всматривалась в дорогу, тем сильней двоились мысли: много тут может быть троп, есть и вперед, есть и назад. Может, лучше вернуться домой и остаться там, с отцом, с матерью? Или остановиться где-нибудь на опушке и подождать: а вдруг не примут Андрея, разрешат пробираться в тыл? Он, конечно, пойдет этой дорогой… Однако день близился к вечеру, страшновато одной в лесу и – надо, надо идти.

   Неуверенно, будто исподволь, созрело наконец решение: остановиться в ближайшей деревне, переночевать, и если за это время или завтра утром Андрей не появится, уходить в свое Красное Озеро. Оно все-таки не так близко, да за тремя реками, не доберется туда враг, но допустит Красная Армия…

   Пока прошла через лес, постепенно стало смеркаться, а деревни все нет. Может, до нее еще очень далеко? Дойти можно, хотя ноги горят, шинель на руке становится все тяжелее. Даже узелок и тот оттягивает руку. Только очень не хочется удаляться от мужа. Если его отпустят, пожалуй, не скоро доберется сюда, придется несколько раз отдыхать.

   Деревня, однако, вскоре показалась. Она выплыла из-за пригорка совсем неожиданно и встала перед Верой большим новым амбаром на обочине, потемневшими в сумерках и, казалось, слишком густыми садами. По обе стороны улицы – хаты, возле них небольшие палисадники, где растут, заглядывая в окна, роскошные георгины и лопушистый табак. Почти у каждого плетня, а то и возле хат – лавочки. Вера миновала одну, вторую, но потом не выдержала, подошла к скамье и провела по ней рукой. На ладони остался густой слой пыли. Вырвав возле плетня несколько лопушин, смела пыль, положила на лавку шинель, узел. Руки стали удивительно легкими, казалось, могли сами взлететь в воздух. Присела на лавку. Приятная легкость разлилась по ногам, мелькнула мысль, что хорошо бы разуться, прилечь, хоть и узенькая лавка, короткая.

   Совсем недавно на каждой из таких скамеек сидели, конечно, парни и девушки. На улице было говорливо, весело. А теперь – ни души. Хоть бы кто-нибудь показался! Неужто все выехали? Ни шороха, ни звука…

   Где же переночевать?

   Во дворе рядом скрипнула калитка, и на улицу осторожно, будто крадучись, выползла сгорбленная простоволосая старушка. Недоверчиво посмотрела в одну сторону, в другую.

   – Добрый вечер вам! – поздоровалась Вера.

   Старушка быстро юркнула во двор, закрыла за собой калитку и только тогда ответила:

   – Добрый вечер, детки.

   – Бабушка, – обратилась к ней Вера, – может, вы посоветуете, где можно переночевать? Мужа провожала в армию, ночь меня тут и застала.

   – Что же я вам посоветую, детки? – печально отозвалась старуха. – Мы и сами теперь дома не ночуем. Пройдите в тот конец, может, кто и пустит…

   И Вера пошла: после такого разговора оставаться возле хаты не хотелось. Даже в этой деревне не хотелось задерживаться! Не заглядывала больше во дворы, не искала глазами жителей. Почему-то казалось, что каждый тут скажет то же самое.

   Крайняя хата была обнесена почерневшим забором. На улице, напротив окон, лежали два больших камня. Они, наверное, заменяли скамейку. Во дворе тоже белели камни, только поменьше. Ни дерева во дворе, ни зеленого куста. Настежь распахнуты ворота…

   Этот последний уголок в деревне, где можно было бы остановиться, показался Вере таким пустым и неуютным, что пропало всякое желание останавливаться здесь на ночь. В хате тоже никого нет. Фронт близко, каждую минуту пролетают вражеские самолеты, вот и покинули люди свое жилье.

   За деревней стеной стояла высокая колосистая рожь. Узенькая, похожая на межу тропинка вилась через поле и в густых сумерках быстро исчезала вдали. На тропинке было до того тихо, что слышался едва уловимый шелест колосьев. Пахло хвощом, желтой ромашкой и полевым клевером. Вера отошла немного в сторону от тропинки, с жалостью примяла ногами рожь и опустилась на свежую скрипящую солому, на жестковатые колосья. От земли тянуло влагой, – место, как видно, низкое, но незачем бояться сырости, есть шинель, а в узле постилка.

   Постилка в клеточку! Вера помнила ее с детства. Когда-то ею по праздникам застилали детскую кроватку, потом стали застилать почти ежедневно. Вытканная из шерстяной разноцветной пряжи, она была удивительно долговечной. Все домашние привыкли к постилке, как к чему-то очень необходимому и в то же время обычному в хате, и если б она вдруг исчезла, пожалуй, появилось бы ощущение, что хата лишилась какой-то части своего тепла.

   Когда неделю тому назад Вера ушла из дому следом за Андреем, мать догнала ее за рекой и упросила взять с собой вот эту постилку. «Может, дождь, может, ветер. Мало что может случиться в такой дороге…»

   Теперь, развязав узел и достав постилку, Вера почувствовала близкий сердцу домашний запах. И вдруг до боли стало жаль своих близких, страшно захотелось увидеть их…

   Постилка создала сразу подобие уюта: вытоптанное во ржи ложе под ней стало похоже на постель, даже напомнило один такой близкий уголок в отцовской избе. Меньше ощущалась и сырость. Но Вера, прежде чем лечь, все-таки набросила на себя шинель Андрея, плотно укуталась ею. Стало так тихо, будто все вокруг уснуло крепким сном.

   Немного спустя на западе, там, где остался Андрей, послышался далекий раскатистый гул. Вскоре самолеты появились и над деревней. Вера еще плотней укуталась шинелью, чтобы не слышать этого ненавистного гула, оставила только маленькую щелочку – дышать. Вдруг в этой щелочке стало светло-светло, и Вера сразу приподнялась. Над деревней висел большой фонарь, ярко освещая все вокруг. Вера уже не раз видела такие фонари и почему-то вспомнила старуху, которая недавно так боязливо закрывала свою калитку. Сидит, наверное, где-то в яме, жмурит от света старческие глаза и со страхом ждет – вот-вот бомба упадет прямо на голову. Стало жалко старушку, обида на нее сразу рассеялась, исчезла: в самом деле сейчас лучше ночевать в поле, чем в деревне!

   Вера снова легла, с головой накрылась шинелью. Если б раньше кто-нибудь сказал ей – пойди в поле, переночуй одна, – ни за что не согласилась бы, не смогла бы даже представить себе, как отважиться на такое. А пришлось – и ничего, никакого страха. Или потому, что рожь густая, как надежный страж, вокруг? Или от сознания, что завтра может быть еще и хуже и не такие трудности ждут впереди?

   Гул моторов то затихал, то усиливался. Неожиданно Вера почувствовала, как под ней раз, другой сильно вздрогнула земля. Вслед за тем и по ржи полоснули резкие, трескучие взрывы. Через секунду земля вздрогнула еще сильнее, и после этого гул самолетов стал постепенно отдаляться. Ночная тишина, быть может, опять попыталась бы распространить на все свою власть, но из деревни внезапно послышался пронзительный и отчаянный крик.

   Вера вскочила. На улице, ближе к этой околице, было светло, но не так, как недавно от вражеских фонарей. Светилось в одном месте, и свет этот был неровный, мигающий.

   Снова закричала женщина. Крик был страшный, он приводил в ужас. До слуха отчетливо долетело: «Спасите!» Женщина кричала и еще что-то, но другие слова ее заглушались плачем. «Наверное, пожар!» Вера скомкала постилку, поспешно сунула в узел, схватила шинель и побежала к деревне. Поравнявшись с крайней хатой, сразу увидела, как неподалеку бушует жаркое, безжалостное пламя, в свете которого камни возле крайнего забора то выступают белыми глыбами, то исчезают во тьме. Горела третья или четвертая от конца деревни изба. Возле нее суетились люди, а какая-то женщина с криком металась между ними, не зная, что делать, за что ухватиться.

   Хату уже нельзя было потушить, и люди старались не пустить огонь дальше. Вера нерешительно глянула на шинель и узел: «Куда девать?» Пламя огромным столбом метнулось вверх, и возле крайней хатки Вера увидела двух девочек. Они сидели на одном из белых камней, тесно прижавшись друг к дружке, и со страхом смотрели на пожар. Старшая плакала, на ее щеках сверкали слезы, а младшая сидела тихо и только плотнее прижималась к ней. Вера подошла к ним.

   – Чего ты плачешь, девочка? – наклонившись, спросила она старшую.

   Та вытерла рукою слезы и недоверчиво посмотрела на незнакомую тетю, а младшая со страхом пояснила:

   – В нашей хате позал.

   – Это в вашей?

   Теперь уже и старшая подняла на Веру заплаканные глаза, утвердительно кивнула головой.

   – Не плачьте, девочки! – сказала Вера. – Сейчас потушим.

   Она оставила возле камня свои вещи, погладила девочек по головкам и побежала к месту пожара. Здесь уже не было суеты и растерянности. Женщины, старики и подростки работали дружно, решительно, подчиняясь распоряжениям одного человека. Без шапки, но в свитке, с распахнутым воротом нижней рубашки, он сидел на соломенной крыше соседней хаты и то и дело зычно подавал команды:

   – Воды сюда, воды!

   Седые волосы и борода его были всклокочены, несильный ветерок над крышей отбрасывал их то в одну сторону, то в другую, а люди по приставным лестницам все подавали и подавали старику ведра с водой.

   – Воды, бабы, воды давай! – неслось с крыши.

   Вера схватила пустые ведра и тоже стала таскать воду. Она подавала ведра одно за другим, старик еле справлялся выливать их на крышу. Другие женщины водой из колодцев наполняли бочки. Ушедших в армию взрослых пожарников заменили подростки, они притащили с колхозного двора пожарный насос, направили тонкую струю из брандспойта на горящую хату, но струя, беспомощно шипя, исчезала в огромных языках пламени.

   – Крышу с той стороны поливайте, крышу! – закричал им косматый дед. – Следите, чтоб там не занялось.

   Ребята с отчаянной старательностью стали качать воду на крышу хаты, противоположной той, которую отвоевывал у огня старик. Там, едва держась за солому, беспомощно плакала женщина: солома могла загореться от первой же искры. Но как только струя воды стала бить по крыше, женщина начала громко подбадривать добровольных пожарных.

   Огонь тем временем разрастался, вот-вот должна была рухнуть крыша горящей избы. Искры и даже угли могли полететь на соседние строения, если не уберечь их, пожар двинется дальше.

   – Берите багры! – подал команду дед, и некоторые старики и, конечно, подростки бросились выполнять ее. Но к огню нельзя было подступиться.

   Хозяйка горящей избы, закрыв лицо платком, подалась было к пламени, хотела зацепить багром за стропила, уже видневшиеся сквозь огонь, но тут же упала на землю. Женщины оттащили ее в сторону, облили водой. Придя в себя, она села, прижалась головой к срубу колодца и с отчаянием застонала. От кофты и волос ее пахло гарью.

   Вера подавала и подавала ведра с водой. Она стояла на верхней перекладине лестницы, ближе к деду. Женщины, одна за другой, подносили ей ведра, и она их передавала на крышу. От сильной жары крыша очень быстро высыхала, и старик с удивительной подвижностью бросался то к одному, то к другому месту, заливая угольки и россыпи искр.

   Но пожар достиг уже огромной силы. Все больше углей и искр летело на крышу. А тут еще начали обрушиваться перегоревшие стропила вместе с остатками пылающей соломы, кострицы и всего, что было на чердаке. После каждого обвала мутно-красное пламя поднималось вверх и тут же опадало на крыши соседних построек. На сады, на головы людей падали сизый пепел и угли. Выпрямившись с очередным ведром, Вера глянула на крышу и едва не закричала, не позвала на помощь, так затянуло все дымом, густо пронизанным искрами. Деда на крыше не было видно. Дым с искрами шуганул на Веру, и она с трудом устояла на лестнице, едва не выронив ведро.

   – Где вы? – задыхаясь, позвала она.

   Ответа не последовало, но через минуту Вера почувствовала, что кто-то выхватил из ее рук ведро. Она приподняла голову и в слегка рассеявшемся дыму опять увидела старика. Глаза его горели решимостью, мокрые волосы и борода слиплись и обвисли, стали черными от сажи и пепла. Отбежав к коньку крыши, дед обдал себя водой из ведра, видно, уже не первый раз, потом сорвал с плеч свитку и принялся бить ею по занимающимся на соломе язычкам пламени.

   – Воды, бабы, воды давайте! – снова закричал он зычным, полным ярости голосом. – Больше воды!

   Еще раз шугануло на Веру горячим дымом, лицо и руки ожгло пламенем. Деда опять не стало видно за дымом, только мокрая свитка его, как чье-то чудесное крыло, поднималась и падала в разных местах. Вера почувствовала, что у нее млеют ноги и руки и с испугом подумала, что свалится, не выдержит, и тогда пожар пойдет по всей деревне. И тогда она в отчаяние закричала что было силы:

   – Воды, воды!

   Но воду подавать стали реже: в ближайших колодцах всю ее вычерпали. К счастью, после того как обвалились стропила, огонь стал уменьшаться. Горел только сруб, и больших огненных взрывов можно было не опасаться. Вера глянула вниз, где несколько человек баграми растаскивали обгоревшие бревна. Повеселевшие мальчуганы энергично качали насос. Им, сменяя друг друга, помогали женщины. Подул ветер, отогнал немного в сторону пламя, и Вере стало несколько легче. Полегчало и деду. Широко расставив босые ноги, он все еще ходил по крыше с мокрой свиткой в руках, иногда бил ею по соломе, но уже не кричал, не подгонял женщин и реже обмакивал свитку в ведро, а когда пожар наконец утихомирился, подошел к лестнице и устало сказал:

   – Все, дочушка. Можно спускаться…

   И тут же сел на краю крыши, прищурил воспаленные глаза и спросил:

   – А ты чья же будешь? Что-то не припомню.

   – Я нездешняя, – с трудом ответила Вера. – Была тут неподалеку, услыхала крик и прибежала вот…

   – Ну, коли так, то спасибо тебе, – мягко сказал дед, и, когда Вера опустилась на землю, осторожно поставил ногу на перекладину лестницы, сошел по ней вниз, заглянул в одно ведро, в другое: все ведра были пусты. Тогда старик опустился на задымленную, истоптанную траву возле обгоревшего огородика и крикнул одному из мальчишек, толпившихся возле насоса:

   – Мишка, принеси-ка воды попить.

   А Вера пошла к крайней хате, туда, где оставила шинель и узел, к девочкам, сидевшим на камне. Но детей здесь уже не было. Вера обошла огородик, выглянула с другой стороны избы. Девочки сидели на траве, в ложбине, хоть рядом тоже был камень, плоский и большой. Шинель и узел лежали рядом.

   – А я чуть нашла вас, – ласково сказала Вера. – Не бойтесь, пожар затушили, уже он совсем маленький теперь.

   – Когда мы сидели, – сказала старшая девочка, – на нас искры так и сыпались. Мне вон руку обожгло.

   – Мама не приходила?

   – Нет, мама там. А разве вы знаете нашу маму?

   – Немножко знаю, – ответила Вера, вспомнив сидевшую у сруба колодца женщину. – Побудьте еще немножко здесь, я приведу ее.

   Женщина, по-видимому, мать этих девочек, в прежней позе сидела там же. Вера узнала ее по густым черным волосам, по клетчатой кофте, от огня и пепла изменившей свой цвет. Рядом стояла какая-то старуха, а остальные люди все еще растаскивали дымящиеся бревна и носили воду. При свете пожара старуха срывала листки подорожника и прикладывала их к обожженным местам на руках и на шее женщины.

   – Вот и все, – приговаривала она, – вот с божьей помощью и пройдет.

   – Думала, глаза обожгло, – устало пожаловалась женщина. – Темно вдруг стало, даже огня не видела…

   – А теперь видишь? – спросила старуха.

   – Лучше б не видеть, – заплакала погорелица. – Боже ты мой, где мои бедные девочки? Убежали от огня, а куда, где их искать?..

   И тут как раз подошла Вера.

   – Я знаю, где они. Пойдем, я вас провожу.

   Женщина подняла голову, снизу вверх посмотрела на Веру, благодарно закивала головой:

   – Вы их видели? Пойдем, скорее пойдем!

   – Они тут, недалеко, – успокаивающе промолвила Вера. – Там и шинель моя и узел.

   – А вы? – женщина растерялась. – Разве вы не здешняя? Я подумала, может, новая учительница или доктор…

   – Угадали: учительница. Только из другого села. Пойдем.

   Старушка, вспоминая, прищурилась, вплотную подошла к Вере:

   – Вы недавно переночевать просились?

   – Я.

   – Вот он какой у нас, ночлег, – старуха горестно развела руки.

   Девочки, увидев мать, бросились к ней, прижались головками одна к одной руке, вторая – к другой.

   – Тихонько, мои маленькие, – ласково говорила мать. – Руки мне обожгло.

   – Голацо твоим луцкам? – сочувственно спросила младшая. – Больно тебе?

   – Больно, доченька.

   – Так идем домой, помазем.

   – Теперь нема у нас хаты, дочушка, будем ночевать на дворе.

   Возле камня, на котором недавно сидели дети, Вера расстелила шинель, достала из узла клетчатую постилку.

   – Ложитесь-ка тут, детки, – предложила она. – А мы посидим возле вас.

   – Где-то у нас в погребе есть кое-что из постельного, – забеспокоилась женщина. – Только там, небось, все закидано.

   – Ничего, пускай так поспят, – сказала Вера. – Все равно до рассвета я никуда не пойду.

   Дети легли и, убаюканные лаской матери, быстро уснули. Обе женщины приютились возле них. Нелегко поддаются сну растревоженные сердца, но усталость и летнее тепло все-таки свое берут: женщины притихли, слушая сладкое сопение детей, и тоже уснули. Сон их был беспокойным, и все же тревоги на какое-то время отступили.

   Рассвет подкрался медленно, исподволь. На пожарище поблекли угли, на нетронутой, не засыпанной золой траве местами блестела роса. Летнее утро наступило тихо, красиво, как всегда в такую пору. Казалось, вот-вот в деревне пробудятся люди и пойдут на полевые работы.

   Однако нигде не было видно ни души. На улицах и в окрестностях царила необычная, настороженная тишина. Девочки под утро замерзли, скорчились под постилкой и прижались друг к дружке, но спали так сладко, что было жалко их трогать. А Вере уже нужно было идти. Она смотрела на свои покрывшиеся росой вещи, и ей было приятно, что приютила детишек, хоть сама почти не спала. Между тем мать девочек, услышав, что Вера встала, тоже поднялась, тихо охнула от боли и начала поправлять волосы, потом прожженную местами одежду.

   – Наденька! – позвала она старшую дочь. – Вставай, дитятко, пойдем. Тете шинель нужно взять.

   – Куда ж вы пойдете? – спросила Вера.

   – Сама не знаю, – подняв к ней глубокие заплаканные глаза, ответила женщина. – К себе во двор пойдем.

   – А если немцы?

   Женщина испуганно заморгала:

   – Неужели придут?

   – Трудно сказать. Фронт ведь близко.

   – Боже мой, боже!

   – Вчера я мужа проводила на фронт, – продолжала Вера. – Он остался километров за десять отсюда.

   – Мужа? – Женщина подошла к Вере.

   – Несколько дней назад встретились и опять расстались. Не знаю, увидимся ли еще…

   – А я своего позавчера отправила, – приглушенным голосом сообщила женщина. – Дети еще не знают: сказала, что в район уехал. Все ожидают, скоро вернется.

   – Может, разбудим девочек и пойдем потихоньку? – неуверенно предложила Вера. – Жалко мне вас покидать.

   – Куда же мы пойдем?

   – Хоть в наш район. Туда, где я работаю.

   – Далеко?

   – Отсюда километров пятьдесят будет.

   – Ой, нет! – вскрикнула женщина. – Как же я тут все брошу? У нас ведь и скотинка, и то да сё…

   На западе, за смутно синевшим вдали лесом, стало что-то греметь. Гром доносился равномерно: то мощные глухие раскаты сотрясали землю, то вдруг они сливались в один сплошной зловещий гул.

   – Опять летят! – испуганно сказала женщина и начала будить девочек, чтобы укрыть их за камнями.

   – Нет, это что-то другое, – вздохнула Вера, – там, видно, бой идет. – У нее больно сжалось сердце: «Там и Андрей. Напрасно я его ожидаю».

   Взяв с земли свои вещи, Вера стала прощаться. Девочки, хмурые и заспанные, уже сидели на камне. Им было зябко, а еще больше обидно оттого, что так рано разбудили. Покидая их, Вера с жалостью посмотрела на шинель и постилку, еще хранившие тепло детских тел.

   Долго потом перед ее глазами были хмурые лица девочек, которые очень хотят спать.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

   В подразделении Андрея встретил молоденький светловолосый лейтенант, командир стрелкового взвода. Он поздоровался с Сокольным просто, за руку, и сразу повел показывать свой участок обороны. По дороге лейтенант разговаривал так дружелюбно и уважительно, будто не он был тут старшим по званию, а Андрей.

   На участке, наверное, с помощью местных жителей уже были вырыты окопы. Осмотрев их, Андрей не мог бы сказать, все ли тут правильно с точки зрения боевой практики, но по тому, как объясняли в училище, оборона была подготовлена хорошо. В каждом отделении оборудованы гнезда для станковых и ручных пулеметов, вырыты окопы для стрелков. Позиции отделений соединены узковатыми, но достаточно глубокими извилистыми ходами сообщения.

   Один ход, тоже узкий, но такой, что двоим бойцам вполне можно разминуться, ведет в небольшой блиндажик. Тут лежат боеприпасы, на стене бинокль командира взвода.

   Все бойцы были на работе. Ускоренно прокапывался ход к командному пункту роты, велась самая тщательная маскировка.

   Лейтенант вызвал командиров отделений и уже суровым (Сокольному показалось – даже слишком суровым) тоном сказал:

   – Вот – старший сержант! Да? Он – наш помкомвзвода! Ясно? – И, повернувшись к Андрею, продолжал уже не так резко, но по-прежнему громко: – Во время боя вы находитесь при первом отделении. Ясно? Я – на своем КП. Будет необходимость – в остальных отделениях. Мой связной – вот, – он показал на коренастого таджика. – Мой заместитель – вы. Ваш – командир первого отделения Адамчук!

   Сокольный козырнул, а сам подумал: «Зачем этот грозный тон? Так и у нас в полковой школе. Неужели нельзя отдать приказания тихо и спокойно?»

   Местность, где первый стрелковый взвод занимал оборону, была сравнительно ровной. Кое-где виднелись небольшие кусты можжевельника, а все остальное было покрыто успевшей отрасти луговой травой.

   Андрей по знаниям и опыту не очень молодого человека подсказывал бойцам, как еще лучше укрепить оборону! Прежде всего он занялся маскировкой, видя, как из-за белых высоких облаков время от времени появляются самолеты противника и пролетают над самыми позициями.

   – Подрежьте дерна, – сказал Сокольный одному из бойцов, – и перемаскируйте вот этот бруствер. Видите – лысина? Весь песок наружу.

   – Что вы, товарищ старший сержант! – начал боец. – Какая же это лысина? Чуток подвинул дерн, вот и в порядке… Сам черт не заметит!

   – Нужно, нужно перемаскировать, – повторил Андрей.

   – Да не нужно, товарищ старший сержант! – настаивал боец. – Говорю вам, что сам черт…

   Он оглянулся на Адамчука, своего командира отделения. Тот стоял сбоку и молча посмеивался. Андрей тоже посмотрел на сержанта и поймал его улыбку. Это вызвало у Сокольного мгновенную вспышку гнева.

   – Выполняйте приказ! – крикнул он так громко и резко, как, наверное, ни в полковой школе, ни в другом месте не кричали.

   Боец моментально бросился резать дерн, а командир отделения все еще продолжал улыбаться.

   – Чему вы радуетесь? – сердито спросил Андрей.

   – Да так, – мягко, тонким голосом ответил сержант. (Андрея даже поразил его голос, никак не вязавшийся с могучим телосложением сержанта.) – Это такой боец… Любит все делать по-своему. Тихий, спокойный, а поговорить, порассуждать не прочь. Пробует иной раз и возражать.

   Андрей понял, что Адамчук умышленно сваливает все на бойца, однако замечания сержанту не сделал.

   – Как фамилия стрелка? – спросил он.

   – Александров, – ответил сержант, – второгодник.

   «Командный голос», – вспомнились Андрею слова из наставлений командиров полковой школы. «Командир должен иметь командный голос. А что такое командный голос? Такой, как у нашего командира взвода или как у меня?»

   Вместе с командиром первого отделения он отправился просматривать поле обстрела с каждой огневой точки. Подходил к ячейке стрелка, опускал карабин на бруствер и смотрел, смотрел… Перед Адамчуком приходилось делать вид, будто изучает зону обстрела, а на самом деле старался приучить себя к мысли о неизбежности боя. Прижимаясь щекой к прикладу и водя мушкой по кустам, кочкам, Андрей представлял себе, что за каждой из них притаился враг, которого нужно уничтожить. Он никогда еще не видел фашистов, не мог представить, какие они, и, быть может, поэтому перед глазами возникали существа, напоминающие мишени для учебной стрельбы. Похожей на мишени представлялась ему и вражеская техника, хотя и понимал, что в действительности все будет гораздо серьезнее и сложнее.

   Метрах в восьмистах от взводной обороны, с левой стороны, находилась небольшая березовая рощица. Днем она вся просвечивалась солнцем, просматривалась в бинокль, а вот как будет выглядеть ночью? Правда, командование все учло, рощица – под прицелом артиллеристов и минометчиков, однако как сложатся обстоятельства дальше, Андрей знать не мог. Он долго всматривался в рощу и вдруг тревожно спросил сержанта:

   – Что это там?

   Тот приложил ладонь к глазам, посмотрел в сторону рощи и безразлично ответил:

   – Наши минеры. Там, за рощей, все заминировано.

   У Андрея немного отлегло от сердца: очень хорошо, значит, не так-то легко будет фашистам подойти сюда.

   Забросив карабин за плечо, Сокольный по траншее направился в соседнее отделение. Нога побаливала, но терпеть можно. Ремень карабина слегка давил на плечо, и ощущение это, знакомое и обычное, действовало успокаивающе. Андрей шел бодро, твердо ступая и почти не прихрамывая. Командир первого отделения, высокий статный парень, спокойно шагал за ним и не совсем дружелюбно посматривал на чистые изящные сапоги помкомвзвода, поскрипывавшие при ходьбе, на синие диагоналевые галифе и на гимнастерку, которая была, пожалуй, новее и лучше, чем у самого командира взвода.

   Вид у Андрея и в самом деле был не фронтовой. Форма чистая, с иголочки, руки белые, даже лицо почти не загорело. Курортник, а не фронтовик! Только прищуренные голубые глаза смотрели задумчиво и решительно, так, как и должны смотреть глаза солдата.

   «Что ж, посмотрим, – думал командир отделения, шагая за ним, – будут ли у тебя после первого боя поскрипывать сапожки».

   Под вечер во всех отделениях установили дежурства. Пулеметчики, сменяясь, дежурили возле станковых пулеметов, стрелки – в окопах. Командир взвода и Андрей находились в блиндаже и тоже посменно проверяли боевые посты: один отдыхал, а второй дежурил.

   Вскоре после полуночи лейтенанта вызвали к командиру роты. Возвратившись, он как-то виновато посмотрел на Андрея и сказал:

   – Приказано провести ближнюю разведку: надо осмотреть рощу. Задача не сложная…

   – Разрешите идти? – спросил Андрей, поднимаясь с земляных нар, устланных сухой травой, в которой кое-где попадался ароматный чебрец.

   – Можете послать Адамчука, – посоветовал лейтенант.

   – Я пойду сам, – не совсем по-военному сказал Андрей.

   – Идите! – разрешил лейтенант. – Возьмите с собой двух бойцов. В случае чего – белая ракета. Вот вам ракетница.

   – Есть!

   Андрей взял карабин, прикрепил к поясу две гранаты и, выйдя наверх, направился в первое отделение. Тут один пулеметчик дежурил возле станкового пулемета, второй – возле ручного, а несколько бойцов находились на посту в окопах. В узких прорезях брустверов лежали их самозарядки, в каждой нише по несколько гранат. Остальные бойцы спали: кто расположился тут же, в окопе, кто – в запасных ходах. У каждого под боком была или сухая трава, или охапка соломы, а под головою – противогаз либо вещевой мешок.

   – Где командир отделения? – спросил Сокольный у одного из бойцов.

   – Тут, отдыхает.

   – Разбудите.

   – Есть!

   Адамчук появился в ту же минуту. Все на нем было в полном порядке, будто не спал сержант только что, а стоял на посту. Подбежав к помкомвзвода, он приставил винтовку к ноге и отрапортовал:

   – Товарищ старший сержант, по вашему вызову…

   – Хорошо, – прервал его Сокольный. – Останетесь вместо меня, я в разведку. Боец Александров где?

   – Здесь! – отозвался из темноты уже знакомый голос, и боец вырос словно из-под земли.

   – Пойдете со мной.

   – Есть идти с вами!

   В голосе Александрова, во всей его фигуре угадывалась готовность выполнить любое задание. Это слегка удивило Андрея.

   – Еще одного бойца! – сказал он командиру отделения.

   Через минуту подбежал низенький, чуть не вровень с винтовкой, стрелок.

   – Ваша фамилия? – спросил Сокольный.

   – Зайцев! – бойко ответил боец.

   – Пойдете со мною!

   Отойдя шагов за сто, они прилегли на траву и прислушались. На мгновение Андрею представилось, что он на учениях, и даже зло взяло на себя: «Неужели не ясно, что, может, тут, в роще, – противник? Не мнимый, не бойцы какой-нибудь своей роты, как на маневрах, а фашист, настоящий фашист!»

   Он объяснил бойцам задачу, и цепочкой пошли дальше: Андрей посередине, а Зайцев и Александров по сторонам. Шли, прислушиваясь и всматриваясь во тьму. Она благодаря редким звездам в небе сгущалась не сразу у ног, а шагах в десяти. Березовой рощи не было видно, и только когда стали приближаться к ней, легкий шумок листвы изредка долетал до слуха.

   Андрей снова подал знак ложиться.

   – Теперь будем добираться ползком, – шепотом сказал он, – там послушаем и решим, как быть дальше.

   – Зачем ползти, товарищ старший сержант? – запротестовал Александров. – Пойдем во весь рост. Все равно там никого нет.

   – Их разведка может там быть, – с легкой злостью сказал Сокольный. – И вообще незачем рисковать зря!

   Однако продвижение по-пластунски, да еще по всем правилам, как того хотелось Андрею, оказалось ему не под силу. Нога не сгибалась, при малейшем усилии согнуть ее страшно болела, – казалось, начинают все швы расходиться. И Андрей полз неуклюже, на боку, боясь оглянуться на немного отставших бойцов: чего доброго, подумают, что помкомвзвода не умеет ползти. Но он все же оглянулся и едва сдержал ругань – оба бойца и не думали ползти, а, пригнувшись, потихоньку шагали следом за ним.

   – Это что?! – возмущенно прошептал он. – Ложись! – Он испугался собственного голоса: показалось, что эхо подхватило его слова и понесло через луг.

   Бойцы поспешно легли и ползком быстро догнали Сокольного. Возле рощи Андрей прислушивался особенно чутко, улавливая малейшие звуки и шорохи. Вот откуда-то издалека, с дороги, донесся слабый стук колес… Вот поближе, в роще, ночная птичка пискнула спросонья… Помкомвзвода понимал, что пора двигаться дальше, что нет никакой необходимости здесь лежать. Но непонятная сила притягивала его к земле, от которой тянуло ласковой прохладой, давила на затылок и плечи. Александров стал нетерпеливо ворочаться, несколько раз еле слышно чихнул, как еж. От этого стало неприятно, нехорошо на душе, а все же вставать не хотелось.

   Прошло еще минуты две, и Андрей наконец заставил себя подняться, почти одним махом достиг ближайшей березы. Тот пень, который недавно казался таким зловещим, отсюда выглядел обыкновенной трухлятиной. За ним бы и заяц не спрятался.

   Возле соседнего дерева уже стоял Александров и спокойно поправлял подвешенные к поясу гранаты. Сокольный посмотрел в другую сторону и удивился: Зайцева не было.

   – Где Зайцев? – тревожно спросил он.

   Александров равнодушно оглянулся и тихо ответил:

   – Наверное, уснул, пока мы там лежали. Бывало, на политзанятиях он часто стоял по команде «смирно»: как сядет, так и уснет.

   В самом деле Зайцев задремал, лежа на траве, и когда догнал их, Андрей не мог спокойно смотреть ему в глаза. Выходило, будто парень нарочно посмеялся над ним.

   – Почему отстаешь?! – с возмущением прошептал Андрей.

   – Кто? Я? – с обидным удивлением отозвался Зайцев. – Но было команды, так я и не вставал.

   – Да спа-ал ты, – протяжно сказал Александров. – Зачем говоришь неправду?

   Боец больше не оправдывался.

   Днем рощица, на опушке которой они сейчас стояли, казалась совсем небольшой, довольно редкой. Лучи солнца пронизывали ее насквозь. А теперь все тут выглядело иначе: деревья сливались в сплошную массу, маленькие кустики представлялись густыми и довольно большими. Как подумаешь, что весь этот лес нужно осмотреть, – мороз по коже!.. Сокольный задумался: как бы лучше и побыстрее выполнить боевую задачу? Но ничего определенного не приходило на ум.

   Почувствовав нерешительность помкомвзвода, Зайцев предложил:

   – Разрешите, я быстренько обегу кругом этот лесок и вернусь.

   – Уснешь где-нибудь! – полушутя, однако не без суровости упрекнул Андрей.

   Александров тихонько, как-то по-старчески хохотнул:

   – На бегу не уснет…

   Рощицу осмотрели, ничего существенного не обнаружили, и когда возвращались назад, на востоке, как раз над позициями наших частей, появилась предрассветная светло-синяя полоска. Шагая уверенно и бодро, Андрей припоминал детали разведки. О некоторых из них нельзя было вспоминать без стыда, но, как говорится, из песни слова не выбросишь – что было, то было. Вывод для себя он сделал один: если придется еще раз идти в разведку, ничто больше не будет двоиться в глазах, ничто не заставит сильнее, чем нужно, прижиматься к земле.

   Спустившись в блиндаж, Андрей доложил командиру взвода о результатах разведки и с его разрешения лег отдохнуть. Нога глухо ныла, но не так, как раньше, и Андрей был рад, что она не подвела его в первом задании, а значит, идет довольно быстро на поправку.

   Приятно пахла трава под головой, сухой чебрец щекотал ноздри. Тихий рассвет мирно заглядывал в маленькое оконце. Так уютно в этом земляном углу, так красиво, будто и нет никакой войны, будто мрачное, нависшее над землей несколько дней назад вдруг исчезло, рассеялось, как кошмарный сон.

   Одолевала дремота, но Андрей всеми силами старался отогнать ее, чтобы хоть немножко помечтать, по-дружески распрощаться с мыслями, которые роем вились в его голове. День и, по существу, вся ночь прошли в заботах, тревогах. Не было свободной минутки, чтобы отдаться своим, таким близким мыслям, подумать о Вере. Где она теперь, что с нею? Вот она, как наяву, стоит перед глазами, опустив руку с узлом. Большие карие глаза смотрят печально, тревожно… В них нет слез, и, быть может, именно потому, что нет в них слез, в глубине Вериных глаз столько горя, что, кажется, никакое человеческое сердце не способно вместить его! Но горе живет рядом с самоотверженностью, рядом с решимостью преодолеть все испытания. Это радует Андрея, вселяет в него уверенность, что Вера не погибнет, найдет свою дорогу в самых трудных, самых невыносимых условиях!..

   Во сне Андрей слышал ее голос, видел стройную небольшую фигурку в темно-синем жакете, с голубой косынкой на голове, с маленьким узелком в руках. Вот она протягивает узелок Андрею, просит взять, но Андрей решительно отказывается… Наоборот, он напряженно думает, нельзя ли что-нибудь отдать ей на дорогу. Осматривает, ощупывает себя и ничего, совсем ничего не находит. Тогда майор, остановивший его и предложивший идти в подразделение, говорит:

   – Отдай ей шинель, сержант. Ты обойдешься, а нет, так в части другую возьмешь, а жене шинель пригодится…

   И радость от сознания, что Вера взяла шинель, набросила на руку, разлилась по всему телу… Стало приятно, светло на душе… Никакой войны нет, Вера просто взяла шинель от дождя: скоро пойдет дождь, уже далекий гром прокатывается по небу… То приближается, то отдаляется…

   Оглушительный грохот разбудил Андрея. В ушах звон, тело дрожит, кажется, вся земля сотрясается. В узком ходу, возле самого блиндажа, стоит командир взвода и настороженно смотрит вверх. Он без пилотки. Белесые волосы шевелит ветер, они то и дело закрывают глаза. Вот командир взвода сдавленно вскрикивает: «Есть одна!» – и тут же падает на утоптанный пол хода. Скорее инстинктивно, чем сознательно, Андрей тоже ложится на пол блиндажа. Что-то надрывно звенит, рвется в уши, и тут же сильно вздрагивает земля. На Андрея сыплется песок, сухая кора со слежавшихся бревен, пучки чебреца, местами воткнутые в щели.

   Все ясно! Андрей подождал, пока перестало сыпаться сверху, и вскочил на ноги. Возле него, еще пригнувшись, стоял командир взвода.

   – Ну вот, – стараясь сохранять спокойствие, сказал он, – опять началось!

   Андрей торопливо, непослушными руками взял с нар карабин, протер его паклей, надел на ремень запасной подсумок.

   Все остальное место на поясе заняли подвешенные гранаты.

   – Ну вот, помкомвзвода, – снова заговорил лейтенант, и Андрей заметил, что начал он с тех же слов, – настало время, когда мы должны… – лейтенант кашлянул и перешел на еще более торжественный тон: – Приказ командования – ни шагу назад! На нас возложена задача… Ясно?

   – Ясно! – почти механически повторил Андрей. – Бойцы на местах?

   – На местах. Я буду на взводном КП. При мне – связной.

   – Следите, чтобы не было перебоев с боеприпасами, – бросил Андрей уже на бегу к позициям и сам удивился своим словам: откуда он знает, будут перебои с боеприпасами или нет? Только логика, ведь практики никакой. Возможно, командир взвода посмеется над таким предупреждением.

   Однако лейтенант совершенно серьезно и почему-то даже фамильярно, будто прощаясь, крикнул вдогонку:

   – Боеприпасов, Андрей, хватит. Не волнуйся!

   В траншеях отделений только пулеметчики были на местах, стрелки почти все сидели на земле и не столько с тревогой, сколько с профессиональным интересом следили за пикировщиками.

   – Все по местам! – подал Андрей команду в четвертом отделении, а потом повторил ее и в трех остальных. В первом отделении он занял окоп рядом с гнездами пулеметчиков, уложил в нишу несколько гранат, чтобы легче было на поясе, и спокойным хозяйским глазом окинул бойцов.

   Самолеты улетели. Командир отделения, стоя по команде «смирно», ожидал распоряжений. Андрей дружески кивнул ему, затем крикнул громко и отрывисто:

   – Зайцев!

   – Я! – послышалось где-то в конце позиции.

   – Ко мне!

   – Есть!

   И, когда Зайцев подбежал, Андрей приказал:

   – Позовите сюда командиров отделений! Потом останетесь при мне!

   – Есть!

   Зайцев побежал, а Андрей подумал, что, может быть, лишние функции он берет на себя. И в то же мгновение появилась другая мысль и заслонила первую: «Кто в бою будет разбираться, кому какой шаг нужно сделать в решающую минуту? Важно, чтобы все было логично, вовремя и служило достижению нужной цели». Минуты через две собрались командиры. Отрапортовав, стали в ряд, и к ним присоединился командир первого отделения.

   – Оружие в порядке? – спросил Андрей. – Пулеметы проверили? Предупреждаю, за задержку огня будете отвечать головой. Боеприпасы на месте? Проверьте! Я нахожусь в первом отделении, командир взвода – на своем КП. Мой заместитель – командир первого отделения.

   – Ясно! – ответили командиры. – Разрешите идти?

   – Идите!

   Тем временем немецкие бомбардировщики сделали еще разворот и снова стали бомбить линию обороны. Бойцы прижались к стенкам траншей, некоторые легли. Пригнулся и Андрей. Случайно или оттого, что оборона первого взвода замаскирована хуже, но бомбы падали тут гуще, а самолеты, казалось, висели над взводными траншеями.

   Бойцы пригибались все ниже, некоторые совсем легли на землю. Андрей старался не терять боевого вида, он знал, что на него смотрят, с него берут пример, однако тяга к земле была такой непреодолимой, что и он опустился на одно колено. Но когда стала видна только полоска неба, страх нахлынул с еще большей силой. Казалось, гул доносится не сверху, а со всех сторон, даже из-под земли. Возникла тревожная мысль: «Вдруг окружат?!.» Не хотелось думать, как это будет, да и трудно было представить такое, но чем дальше, тем больше крепло предположение, а вместе с ним увеличивалась и тревога.

   Андрей оторвал взгляд от неба и посмотрел вниз. Боец Александров тоже стоял на одном колене рядом с ним. Между коленом и правой рукой – винтовка штыком вверх. Руки Александрова были свободны, и, как ни в чем не бывало, он занялся работой – прижался плечом к стене траншеи и спокойно себе вил из пакли веревочку. Работа шла споро, хотя и медленно, пальцы, послушные ей, ни капельки не дрожали.

   – Зачем тебе веревочка? – удивленно спросил Андрей.

   – Пригодится, – не отрываясь, ответил боец, – гранаты связывать.

   – Зайцев! – позвал Андрей так громко, что все бойцы подняли головы. – Передай по отделениям: немедленно подготовить связки гранат! Быстро!

   Зайцев исчез. Через несколько минут самолеты подались в наш тыл, и на линии обороны наступила такая тишина, словно не осталось ни одного живого человека. Только издалека доносились частые выстрелы зениток. Все бойцы поднялись на ноги, заняли свои места. Сокольный всмотрелся в рощицу. Сейчас она казалась такой маленькой и незначительной, что стыдно стало за свой страх во время ночной разведки.

   – Танки! – услышал он чей-то встревоженный голос.

   Андрей оглянулся.

   – Танки немецкие! – повторил только что вернувшийся Зайцев. – Командир взвода передал: подготовиться к бою!

   Андрей поднялся во весь рост, посмотрел по сторонам, но танков нигде не увидел.

   – Да вон же они! – как о совсем обычном сказал Александров.

   Танки действительно показались с левой стороны рощи и гораздо ближе того места, куда смотрел Андрей. «А мины? – вдруг вспомнил он. – Где же мины?»

   Александров со злостью выругался:

   – Обошли, гады! А может, проходы ночью сделали…

   В это время за горкой, с правой стороны рощицы, послышался сильный взрыв, за ним второй, третий. Танки, которые шли там, остановились, и возле них начали появляться белые облачка разрывов. Андрей понял, что наша противотанковая артиллерия открыла прицельный огонь.

   – Прямой наводкой, – одобрительно заметил Александров.

   Нескольким машинам удалось прорваться сквозь зону огня, и теперь они мчались прямо на позиции. Андрей отчетливо услышал их гул и лязг гусениц, удивился, почему же раньше ничего, кроме взрывов, не слыхал. Неужели слух притупился от бомб?

   – Приготовиться! – подал Сокольный команду и глянул на гранаты, связанные Александровым.

   – За танками пехота пойдет, – будто успокаивая кого-то, сообщил боец.

   Сокольный резко повернулся в его сторону. Александров в это время отстегивал патронташ. Поймав недовольный взгляд помкомвзвода, он пожал плечами и медленно повертел головой, будто за воротник попала ость.

   – Знаем, что пойдет! – громко сказал Андрей. – Передай командирам отделений, – обратился он к Зайцеву, – огонь по пехоте! Отрезать пехоту от танков!

   В соседних подразделениях заговорили пулеметы. Огонь противотанковых батарей усиливался с каждой минутой: снаряды со свистом пролетали над траншеями. Танки приближались, но как-то медленно, с опаской. Некоторые остановились и открыли шквальный огонь из орудий и крупнокалиберных пулеметов.

   В рощице показалась пехота. Фашистские солдаты, даже не нагибаясь, перебегали от дерева к дереву. С тайной гордостью Андрей почувствовал, что ему не страшно следить за ними и за танками, – за всем, что происходит перед глазами. А ведь там враг, настоящий враг. И война настоящая. Это – передовая!

   – Прицельный огонь из винтовок! – скомандовал Андрей. И будто услыхав его голос, неподалеку ударила минометная батарея. Мины пролетели над траншеями и с железным звоном разорвались в леске, застлав его дымом. Когда дым рассеялся, вражеской пехоты уже в роще не было.

   – Горит, горит! – радостно закричал один из бойцов на правом фланге отделения. Андрей глянул на танки. Действительно, один из них повернул назад, и из него показалась пока еще едва заметная струйка черного дыма. Горит или нет? Дымок увеличивался на глазах. Танк остановился, из люка его стали выскакивать немцы.

   – Огонь, огонь! – закричал Андрей. От радости замахал руками в сторону подбитого танка, стал уже не командовать, а просить, просить по-своему, по белорусски:

   – Браточки, огонь! Дорогие! Бачите, выскакивают? Выскакивают, холера им в бок! Припекает!..

   На глазах его блестели слезы, лицо горело от непонятной, неизведанной до сих пор радости и возбуждения.

   Командир первого отделения выхватил из рук не слишком расторопного бойца пулемет Дегтярева, приложился, дал шквальную очередь. Александров целился терпеливо, метко, посылая пулю за пулей. Станковый пулемет рядом застучал так бодро и уверенно, что казалось, ни один танк не устоит против его огня.

   «Вот тебе и неживой враг!» – подумал Андрей, и ему представилось, как все это обыкновенное колхозное поле, с которого и на которое летят снаряды, пули и мины, будет сплошь устлано такими же вражьими трупами, какие валяются сейчас возле подбитого танка.

   Прибежал связной и передал благодарность от командира роты. Андрей тут же объявил ее всему отделению.

   Между тем противник, разведав оборонительные позиции подразделений, ввел в бой минометы. В первом отделении сразу контузило двух бойцов. Зайцев доложил, что в третьем отделении первый номер станкового пулемета убит, а второй ранен. Огонь с нашей стороны заметно слабел, а вражеские танки приближались. За ними ползла пехота. Было похоже, что враг начинает брать перевес.

   Один миномет противника как будто нащупал пулеметную точку первого отделения. Мины ложились одна за другой, хотя пока и не попадали в цель: то недолет, то перелет.

   – Командир отделения! – громко позвал Андрей.

   Адамчук появился мгновенно, весь в песке и глине, черный от порохового дыма.

   – Переставьте пулемет в запасное гнездо! – приказал Андрей, не отрываясь от бруствера.

   – Есть!

   Вражеский огонь становился таким густым, что невозможно было поднять голову. А танки все ближе, ближе… Если им удастся подойти к траншеям, наша артиллерия вынуждена будет прекратить огонь, чтобы не бить по своим. Вероятно, на это и рассчитывали фашисты, а скорее всего они ожидали панического бегства противника, как это было в Европе. Но сопротивление наших частей оказалось ожесточенным: фашистские танки выбывали из строя один за другим, пехота залегла, отстала от них. Наши минометы и прицельный огонь стрелковых подразделений парализовали ее действия.

   Вскоре из-за рощи стали доноситься глухие, протяжные залпы: противник подтянул тяжелую артиллерию и начал бить по тылам. Это несколько ободрило танки: петляя из стороны в сторону, они ринулись вперед. Андрей смотрел в прорезь бруствера и ощущал затылком, спиной, – всем своим существом, что бойцы опять, как во время бомбежки, прижимаются к земле. Некоторые даже перестали стрелять. Значит, иссякает уверенность, а это самое худшее, что может быть в критический момент боя!

   – Встать! – закричал Сокольный, повернувшись к бойцам и подняв над головой карабин. – Гранаты к бою! Связками! Зайцев! Передать по отделениям!

   – Есть передать по отделениям! – гаркнул боец так громко, что у Андрея в ушах зазвенело. Он лихо повернулся, взмахнул руками, точно хотел подняться в воздух и пролететь над траншеями; смешно подогнув короткие ноги, перепрыгнул через распластавшегося бойца и кубарем покатился между боевыми точками.

   Александров, размахнувшись, швырнул связку гранат и, схватив Андрея за руку, потянул к земле.

   – Танк! – тихо, чтоб не услышали другие, сказал он.

   Раздался оглушительный взрыв. Андрей вскочил, глянул за бруствер и совсем рядом, шагах в двадцати от траншеи, увидел танк. Он стоял, зло урча мотором и то и дело выпуская снаряды, – стоял на месте, а почему, не понять. Александров еще раз отвел руку со связкой гранат, сделал глубокий вдох, швырнул, – дальнейшего Андрей уже не видел. Что-то со страшной силой ударило его в плечо, сбило с ног, сухой песок и твердые комья земли посыпались сверху. В ушах звенело, стонало, дыхание перехватило от горького дыма.

   В первую минуту Андрею показалось, что и все вокруг разлетелось вдребезги, и его раздавило. От этого навалился парализующий страх: встать нет сил, а песок все сыплется, сыплется и скоро засыплет совсем…

   – Гранаты-ы!.. – вдруг услышал Сокольный.

   Голос показался ему знакомым, но далеким-далеким…

   – Огонь, огонь! – повторил тот же голос, и на этот раз Андрею представилось, что и выстрелы, и этот голос доносятся откуда-то с высоты, поднимаются выше, выше, а сам он проваливается в мрачную бездну…

   – Товарищ старший сержант! – тронул его за плечо Александров.

   Андрей услышал голос бойца и встрепенулся: человек – рядом, вот тут, он слышит его слова, его горячее встревоженное дыхание! Вот и рука его осторожно притрагивается к раненому плечу. Слабая мысль мелькнула в голове: «Раз чувствую, значит, все в порядке».

   Сокольный открыл глаза, – Александров действительно был рядом. Он стоял на коленях, на свежем пласту обрушенной взрывом земли и держал в руке походную флягу, обшитую серым шинельным сукном.

   – Выпейте немножко воды! – буднично, спокойно, словно ничего особенного не произошло, предложил он.

   И когда Андрей потянулся к фляге, обрадованно добавил:

   – А танк ведь горит, гитлерина чертова!

   – Горит? – отстраняя флягу, переспросил Андрей и почти не услышал собственного голоса. – Горит? – уже крикнул он, испугавшись, что потерял слух. Но сейчас услышал себя и успокоился: – Командир первого отделения! – громко позвал он.

   – Я! – отозвался Адамчук, и теперь Андрей узнал голос, только что подававший команду. Он уже не казался таким безнадежно далеким.

   – Следить за боем! – приказал Сокольный. – Не ослаблять огня!

   – Есть!

   Андрею казалось, что он кричит изо всех сил, а Александров почему-то опустил глаза и снова попросил:

   – Выпейте немножко воды!

   Боец помолчал, пошарил рукой по карманам и добавил:

   – Нужно перевязать вас. Вот и пакетики нашлись…

   Минуты через две в траншею прямо с насыпи скатился Зайцев.

   – Товарищ старший сержант! – едва переводя дыхание, с тревогой начал он, но увидев, что Сокольный, подогнув ногу, сидит на земле и его перевязывают, испуганно искривил тонкие губы, осторожно попятился.

   – Что, Зайцев? – торопливо спросил Андрей.

   – Товарищ старший сержант, – повторил боец уже тише и спокойнее, – командир взвода ранен по дороге к нам. Старший лейтенант приказал ему идти в тыл, а вам…

   Зайцев растерялся.

   Андрей шевельнул рукой, торопя Александрова с перевязной, потом оперся левой рукой на карабин и встал. Вражеский танк горел, повернувшись к траншее тылом. Густые клубы дыма, разрастаясь, охватывали сперва только башню, но вот уже начали рваться к земле, словно затем, чтобы прикрыть синие, навеки застывшие лица тех, что еще недавно были хозяевами этой машины и несли смерть взводу. Поблизости больше танков не было. Из-за рощи длинными очередями бил станковый пулемет, вражеские пехотинцы под прикрытием его огня время от времени вскакивали и, показывая спины и ранцы, откатывались за горку.

   Наши минометы беспрерывно преграждали им путь к отступлению.

   – Передать командирам отделений, – не сводя глаз с поля боя, приказал Андрей, – готовиться к контратаке!

   – Есть! – звонко отозвался Зайцев возле самого уха Андрея. Сокольный не видел его лица, однако почувствовал, что боец обрадовался приказанию, даже залихватски подмигнул.

   – Будешь вестовым командира взвода! – добавил Сокольный.

   – Есть!

   – Командир первого отделения!

   – Я!

   – Будете помкомвзвода!

II

   Атака фашистов на этом участке была отбита, повторить ее они не решились и, судя по всему, готовились совершить обходный маневр. В минуту передышки Андрея вызвал к себе командир роты. Рослый, подтянутый старший лейтенант, стоя одной ногой на выложенной дерном ступеньке блиндажа, а второй – на свежей земле от близкого разрыва снаряда, с ног до головы окинул Сокольного внимательным, как бы оценивающим взглядом, на мгновение задержался глазами на его подвешенной руке и суховато спросил:

   – Вы ранены?

   Андрей молча кивнул головой.

   – Что?

   – Ранен, товарищ старший лейтенант, – спохватившись, ответил Сокольный.

   – Почему не доложили? – моложавое лицо командира посуровело, однако чувствовалось, что он не сердится.

   – Не имел возможности, товарищ старший лейтенант.

   – Сдадите взвод и пойдете в медсанбат.

   Андрей не ожидал такого приказания. Он машинально переступил с ноги на ногу, ствол карабина дрогнул в здоровой руке.

   – Рана легкая, товарищ старший лейтенант, – неуверенно попросил он, – разрешите остаться в строю!

   Командир роты нахмурился, сделал несколько шагов вниз по ступенькам в блиндаж.

   – Пискунов! – позвал он.

   Из блиндажа выскочил худощавый боец с длинной шеей и лихо козырнул.

   – Позови санинструктора!

   Санинструктор, молодая светловолосая девушка в новой, с иголочки, комсоставской форме осмотрела руку Андрея, перевязала ее по всем правилам, потом, явно перенимая тон бывалых медиков, привыкших ничему не удивляться, сказала:

   – Слепое осколочное. Твердая ткань не задета.

   – Значит, не страшно? – спросил Андрей, чтобы подкрепить свою надежду на быструю поправку.

   – Не страшно, – согласилась санинструктор, – однако требуется госпитальное лечение.

   – Что вы? – пытаясь обратить все в шутку, запротестовал Сокольный, – разве госпитали для таких раненых? Бывало, отец мой пробьет ногу, бродя по болоту, залепит ранку грязью и пошел себе дальше как ни в чем не бывало. А тут…

   – То на болоте, – перебила санинструктор, – а здесь…

   – А здесь фронт! – подхватил Сокольный. – У меня взвод.

   – Вы – командир первого взвода?

   – Исполняю обязанности.

   Девушка блеснула глазами, улыбнулась. Улыбка ее была светлой, красивой, именно такой, какой и должна быть настоящая человеческая улыбка. Только трудно по этой улыбке понять, что санинструктор думает о нем: одобряет ли его стремление остаться или считает позером, который по-настоящему не знает, что значит фронт, а вставляет это слово чуть ли не в каждую фразу.

   – Я поговорю с командиром роты, – мягко сказала она и исчезла в блиндаже. Андрею показалось, что санинструктор все же неплохого мнения о нем.

   Легко, будто на крыльях выпорхнув из блиндажа, девушка сказала, что, учитывая обстоятельства, она согласна оставить Андрея в строю, только надо немедленно сходить в полковую санчасть, чтобы там достали осколочки.

   Пошли они вместе. По дороге санинструктор подбежала к небольшому взводному блиндажу и беззаботным серебряным голоском, словно дело касалось самого обыденно домашнего, прощебетала:

   – Галя! Ты оставайся, я быстро!.. Мы здесь вдвоем, – пояснила она Сокольному. – Медиков в части больше, чем нужно. У нас ведь сборная часть. Мы с Галей раньше служили фельдшерами в медсанбате, а теперь перешли в стрелковую роту. А вы где раньше были?

   – В кавалерийском полку, – охотно ответил Сокольный, – приезжал домой на побывку.

   – Куда?

   – Сюда, в Белоруссию.

   – Так вы – местный?

   – Недалеко отсюда.

   – А я воронежская, – сказала санинструктор, торопливо шагая впереди по узкой тропинке, протоптанной бойцами через вспаханное поле и небольшие луга, покрытые густой жесткой травой. Изредка оглядываясь на Андрея, девушка продолжала рассказывать о себе, вероятно, почувствовав расположение к незнакомому командиру.

   – Моя деревня, – мелодично говорила она, – называется Старая Чигла. Птичье название, правда? А наш район – Анненский. Станция Анна у нас есть. Говорят, когда-то Анна Каренина там бросилась под поезд, вот и назвали так.

   Рассказывая, спутница незаметно прибавляла шаг. Вначале Андрей кое-как успевал за ней, но постепенно начал отставать. Санинструктор оглянулась и, заметив это, посмотрела на него более внимательно.

   – Вы хромаете? – удивленно спросила она.

   – Нет, – ответил Андрей, – это так… После операции.

   – Как после операции?

   – В части мне делали операцию.

   – И что же, свежие швы, рубцы?

   – Да нет… Один только рубчик…

   – А ну, покажите!

   – Что вы! – улыбнулся Андрей. Не стоит задерживаться. Пустяк… Мне почти не мешает…

   – Нет, покажите, – настаивала санинструктор, – снимайте сапог. Садитесь, я сама сниму.

   С трудом удалось Андрею уговорить ее отложить осмотр до прихода в санчасть.

   Когда они возвращались, санинструктор долго молчала и, только подходя к ротной обороне, не то упрекнула Андрея, не то высказала вслух собственные мысли:

   – Никакие правила не разрешают вам быть на фронте. Никакие! Но я дала слово, что сама вас буду лечить. А о ноге промолчала, если говорить правду, – обманула врача. Не знаю, хорошо ли поступила?..

   Андрей ничего не смог ответить на эти слова. Он лишь попытался идти рядом, но девушка прикосновением руки заставила его шагать не пашней, а по утоптанной тропинке. Рука ее была маленькой, с ласковой розовой ладонью.

   – Как вас звать? – тихо спросил Андрей.

   Санинструктор не оглянулась, сделала вид, будто не расслышала вопроса, однако немного спустя сказала:

   – Звать меня Марией, Маней. А дома звали Манякой.

   – Так вот, Маняка, – глубоко вздохнув, сказал Андрей, – вы хорошо сделали, что не оставили меня в санбате.

   Возле ротного блиндажа, построившись в две шеренги, стояли бойцы. Напротив их медленно прохаживался старший лейтенант, отдавая какие-то распоряжения. Смысл его слов пока разобрать нельзя было, до слуха Андрея долетали лишь наиболее отборные словечки, которыми командир роты сыпал, видно, в адрес Гитлера и потому произносил их с особенным смаком. Словечки были такими, что Мария невольно остановилась, не зная, подходить с докладом или нет.

   Заметив ее, командир роты слегка умерил пыл, просеял свою речь, и санинструктор смогла наконец по всем правилам доложить о результатах маленькой медицинской операции.

   На правом фланге стояли бойцы первого взвода. Андрей заметил внимательный взгляд Александрова, добрую, почти неуловимую улыбку нового помкомвзвода, Адамчука, который приступил к своим обязанностям еще в разгаре боя. Зайцева почему-то в строю не было. Почему? По правилам вестовой всегда должен находиться при командире, но, когда Андрей уходил в штаб роты, Зайцев спал. Спал так сладко, в таком обнадеживающем спокойствии лежали на траве его короткие, немного согнутые в коленях ноги, столько покоя и нетронутого здоровья ощущалось в тихом, почти детском сопении, что Сокольный, уходя, пожалел будить парня. Неслышно собрался, взял карабин и вышел из блиндажа.

   А сейчас Зайцева нет в строю. Неужели все еще спит? Не время, но – ничего.

   Хуже, если другое… Или, может, послали куда-нибудь? Перевели?

   Андрей поймал себя на мысли, что жалеет Зайцева, который успел стать для него близким человеком.

   Так нередко бывает на фронте. Суток не прошло, как встретились, познакомились, а кажется, будто год вместе. С этими людьми не страшно идти куда угодно. Страшно отстать от них, не оправдать их доверия, показать себя плохим товарищем…

   Передышка была небольшой, – это все знали и ожидали новых приказов. Андрей чувствовал, что вот-вот командир роты обратится к нему; покосившись на санинструктора, проглотит соленое словцо и отдаст какой-нибудь суровый, неожиданный приказ. Пускай, только бы не разлучил со взводом, с этими, ставшими такими близкими, людьми. Но командир пока не думал об Андрее, он все более резко говорил с бойцами и почти после каждого слова энергично взмахивал рукой. Видно было, что он любил поговорить, а то и порисоваться.

   Не до речей теперь… Это ощущение сразу появилось у Андрея, как только он услышал несколько знакомых, изрядно надоевших слов о ротных порядках, о тех мелочах военной жизни, о которых по десять раз на дню говорил, бывало, старшина эскадрона. В первой шеренге, прямо на глазах у командира роты, стоял тоненький невысокий боец. Он внимательно следил за движениями командира, но во взгляде его был холодок. Штанина на левой ноге красноармейца была разодрана так, что колено, покрытое засохшей, смешанной с песком кровью, выглядывало наружу…

   Командир роты почему-то не видел этого. Возможно, потому, что боец старался спрятать свою ногу, а быть может, и просто по своему безразличию к внешнему виду рядовых.

   Но Сокольному боец сразу бросился в глаза, тем более что и ростом, и некоторыми чертами лица он чем-то напоминал Зайцева. Осмотреть бы всех перед боем, помочь каждому, кому нужна помощь, – вот что должен был бы сейчас сделать командир! Однако подсказывать старшему не положено, да и вряд ли послушает командир роты его, Сокольного. Если бы был приказ свыше – тогда другое дело.

   Андрей подошел к санинструктору и хотел было заговорить, но девушка опередила его.

   – Посмотрите вон на того бойца! – чуть не тоном приказа сказала она. – Что же это такое? Он весь истек кровью! Почему же в строю?

   – По-моему, содрана только кожа, – заметил Андрей, – наверное, полз и наткнулся на что-то острое.

   – Что вы? – запротестовала Мария, и в ее круглых голубых глазах мелькнуло негодование. – Он ранен, и рана, конечно же, осколочная, сквозная!

   Бойким шагом санинструктор направилась к командиру роты.

   – Товарищ старший лейтенант, – решительно обратилась она, – позвольте взять на перевязку вот этого бойца.

   – Какого?

   – Не видите?

   – А-а… этого? Два шага вперед! – обращаясь к бойцу, приказал комроты. – Отправляйтесь в распоряжение санинструктора!

   Когда девушка взяла под руку слегка удивленного таким отношением стрелка, Андрей спросил ее:

   – Ну что?

   Мария недовольно сверкнула глазами и ничего не ответила.

   Между тем старший лейтенант распустил бойцов и подозвал к себе командиров взводов. Увидев Андрея, он сухо спросил:

   – Ну как? Повоюем?

   Но пока Андрей собирался с ответом, уже обратился к другому командиру взвода. А потом, опять взглянув на Андрея, как бы вспомнил:

   – Так, так… Повоюем!

   И вдруг засуетился, стал осматриваться, искать кого-то.

   – Где же мой старшина? Ага… Ну вот что… – командир роты показал на карабин, висевший у Андрея на плече, – придет старшина, возьмите у него пистолет, а это недоразумение сдадите на склад. Что за оружие? Ни винтовка, ни полвинтовки. Нам, пехотинцам, ни к черту такое оружие!

   – А у меня уважение к нему, товарищ старший лейтенант, – осторожно запротестовал Андрей. – Привык. Разрешите не сдавать? Своему вестовому отдам.

   – Вестовому? Ладно, отдавайте! Потом вот что: гимнастерку с этими вашими петлицами смените. И пилотку! Вы теперь пехотный командир, а не эскадронник. Все!

   Андрей подошел к своему взводу, и его сразу окружили бойцы и младшие командиры. Один раз побыл он с ними в бою, и люди искренне приняли Сокольного в свою небольшую армейскую семью. Чувствовалось, что они пожалели бы, если б Андрея оставили в санбате или откомандировали в другое подразделение.

   Невдалеке показался старшина роты. За ним шли трое бойцов, так нагруженных разным обмундированием, что самих не было видно. Среди них Андрей узнал Зайцева, узнал по медленной утиной походке. Подойдя к ротному блиндажу, Зайцев сбросил ношу, облегченно вздохнул и, увидев своих, засмеялся весело и задорно. Потное лицо его сияло здоровьем, на голове новенькая пилотка с маленьким блестящим значком, немного длинноватая и тоже новая гимнастерка обтягивала тугие плечи.

   – Пока нас, а себя не забыл, – незло подколол Александров.

   – Подумаешь, а что тут такого? – дружелюбно улыбнулся боец. – Был на складе, вот и поменял с разрешения старшины.

   Взвод построился и должен был двинуться на новое место, но в это время к блиндажу подошел лейтенант, бывший командир первого взвода, а с ним санинструктор Мария. Увидев Андрея, лейтенант кивнул ему и протянул левую руку: правая была забинтована. Андрей тоже подал левую и оба улыбнулись такому совпадению.

   – На новую оборону? – вроде бы с грустью спросил лейтенант.

   – Ускоренным маршем, – ответил Сокольный.

   – А мне туда. – пожаловался лейтенант. – После первого же боя – и в госпиталь. Обидно, черт побери!

   – Вот ваше направление, – сказала Мария, выйдя из блиндажа и протягивая лейтенанту бумажку. – Торопитесь, не то медсанбат уедет, и не найдете.

   И когда лейтенант, попрощавшись, ушел той же тропинкой, по которой недавно ходил Андрей, Мария презрительно посмотрела ему вслед:

   – Рана почти такая же, как и у вас, а все время стонет, – сказала она. – Маменькин сынок!

   …Взвод занял временную оборону под старыми деревьями, что стояли по обе стороны дороги, дорога эта раньше была проезжей, а теперь заросла и стала похожа на широкую лесистую межу, разделяющую два поля. С правой стороны от нее лежал скошенный клевер, другой же участок – слева – пустовал: поросшая редкой высохшей травой земля ожидала культиватора. За вспаханным полем виднелась небольшая деревня, хат на тридцать – сорок. Она утопала в зелени, из-за которой почти не видно было строений. Только силосная башня возвышалась над садами, да ветряная мельница чуть не цепляла своими крыльями пышнозеленых ветвей деревьев. Скошенный клевер источал густой сладкий запах, и от него становилось душно, несмотря на то что дневная жара уже спадала.

   По указанию Андрея бойцы начали быстро окапываться – кто под деревом, кто возле старого березового пня или у межи, заросшей жесткой травой. Зайцев старался за командира взвода и за себя. Андрей хотел ему помочь, хоть и одной рукой, но боец отнял у него лопатку и заверил, что гораздо лучше справится сам.

   Когда оборона была уже почти готова, неожиданно пришла Мария. Зайцев, поняв, что санинструктор не слишком скоро покинет взвод, молча стал рыть третий окоп. Сокольный же слушал краткие объяснения девушки и не мог скрыть своего удивления, хотя в душе был рад ее приходу.

   – У вас – самый большой взвод, – поправляя на себе санитарную сумку, говорила девушка, – а к тому же, – она сочувственно улыбнулась, – командир во взводе однорукий и одноногий.

   Андрей быстро опустился на траву под кудрявой березой и пригласил санинструктора присесть рядом.

   – Нога у меня уже ничего, – признательно посмотрев на Марию, сказал он, – воевать можно. А вот с рукой дело хуже, ноет в плече. Ну, да через пару дней поправится, а? Тем более под наблюдением такого врача, как вы.

   – Я только фельдшер, – покачала головой Мария, – а теперь просто-напросто санинструктор. Могу перевязать, смазать рану йодом, а большее… Мечтала стать врачом, с самого детства… У меня и отец старый фельдшер, там же, в Старой Чигле.

   – Вам бы хирургом быть, – после короткой паузы сказал Андрей.

   – Почему?

   – Руки у вас… – Сокольный запнулся. – Такие руки не причинили бы боли. Смелее отдавался бы человек во власть таких рук…

   У Марии чуть заметно дрогнули ресницы, она слегка покраснела.

   – А разве вас, – тихо начала девушка, – оперировали… плохие руки?

   – Возможно, и хорошие, но не ласковые. Жесткие руки.

   – Больно было?

   – Очень.

   – Я не раз видела хирургов, – снова перешла на шутливый тон Мария, – у которых были руки, как грабли, а операции они делали хорошо. Тут, наверно, не в руках дело.

   В это время Зайцев принес Сокольному запасную лопатку.

   – Пусть будет у вас на всякий случай, – рассудительно сказал он. Мария невольно обратила внимание на руку бойца. Большая и плоская, как эта лопатка, она словно бы принадлежала другому человеку. И черная, вся в земле. На ладони стали еще более заметными застаревшие мозоли. Зайцев уже отошел, опять принялся за работу, а Мария все еще продолжала наблюдать за ним. Медленный, неторопливый в ходьбе, Зайцев работал ловко и красиво. За что ни брался он, дело двигалось споро.

   – Для кого он роет окоп? – не отрывая глаз от Зайцева, спросила девушка.

   – Для вас, наверное, – ответил Андрей.

   Мария еще минуту смотрела на бойца, на его сгорбленную спину, на мокрый от пота лоб, потом сняла с себя медицинскую сумку, взяла лопатку Андрея и подошла к наполовину вырытому окопу.

   – Давайте я сама, – сказала она. – Вы отдохните.

   Зайцев распрямил спину, недоверчиво посмотрел на саниструктора.

   – Давайте, давайте! – повторила Мария. – Думаете, я не умею?

   – Уметь тут особенно нечего, – со снисходительной ноткой в голосе ответил Зайцев, – да ведь вам придется перевязывать, всякие бинтики и ватки в руки брать. А тут – земля, лопатка…

   – Ничего, – дружелюбно возразила Мария, – нужно будет, руки вымою. Спирт для этого есть.

   – Мы бы спиртик на другое, – засмеялся боец, – мы его за ваше здоровьечко употребим, а сейчас лучше сами покопаем.

   Только после вмешательства Андрея Зайцев выбрался из окопа, и Мария начала рыть сама. Лопата в ее руках и в самом деле не казалась чужой. Движения девушки были уверенными и сильными. Зайцев вначале с недоверчивой иронией следил за работой санинструктора, но вскоре выражение его лица изменилось, стало откровенно восхищенным, он чуть ли не повторял ее движения. Еще минута, и, не выдержав, боец схватил свою лопатку и бросился помогать. Окоп быстро расширялся и углублялся: Мария решила сделать его таким, чтобы в случае необходимости в нем можно было перевязать раненых, дать им временное пристанище.

   К Андрею один за другим подходили командиры отделений, докладывали: окапывание закончено. Сокольный, стоя возле толстой старой березы, выслушивал рапорты и отдавал распоряжения. Потом сам направился осматривать взводную оборону и возвратился примерно через полчаса. Мария и Зайцев все еще копали: над бруствером окопа то и дело мелькали отшлифованные землей лопатки, – одна в жесткой, большой, почерневшей от земли и пота руке, вторая – в маленькой, белой и, наверное, нежной и мягкой.

   Солнце еще ниже опустилось над деревней, видневшейся из-за недалекой горки. Скорей бы оно скрылось, скорей бы пришла такая необходимая сейчас летняя ночь! Под ее защитой лучше можно собраться с силами для предстоящего боя, обо всем подумать, а возможно, и отдохнуть… Своя, с детства знакомая, такая близкая ночь! Звезды в ней светят только своим людям, а для врага потухают, заслоняются густыми темными тучами. Они и дорогу указывают только своим, а для врагов исчезают, падают в недосягаемую даль, оставляя на небе лишь светлую полоску…

   Мысли Андрея прервал связной, он доставил письменный приказ командира роты. Сокольный внимательно прочел все написанное на листке из блокнота и медленно подошел к незаконченному окопу санинструктора.

   – Ого! – с ноткой добродушной шутливости в голосе удивился он. – Не окоп, а целый блиндаж!

   – Скоро окончим, – весело отозвался Зайцев, а Мария подняла к Андрею раскрасневшееся от работы лицо, улыбнулась.

   – Придется кончать немедленно. Иди, Зайцев, зови командиров.

   – Та-ак, – кивнул Зайцев и принялся пучком травы вытирать лопатку.

   Ни по голосу его, ни по выражению лица нельзя было определить, что означает это «та-ак».

   Когда он ушел, из окопа выбралась Мария. Увидев листок бумаги в руках Андрея, она спокойно спросила:

   – Новый приказ?

   – Да, – подтвердил Сокольный. – Нужно подойти вон к той деревушке, посмотреть, что там. Если все будет хорошо, к сумеркам вернемся. Одним словом, – он протянул санинструктору приказ, – «маленькая разведка боем».

   – Ну что ж, боем, так боем, – сказала Мария. – Жаль только, что не удалось закончить нашу работу.

   – У вас и так, наверное, мозоли на руках.

   – Нет, – Мария показала ладони, – мои руки привычные ко всему.

   Командиры пришли быстро. Андрей объяснил им задачу и порядок наступления. К горке, пока есть маскирующие места, подбираться цепочкой: первое отделение – впереди, за ним – остальные. Не поднимаясь на горку, развернуться и дальше двигаться редким строем. Где идти, где ползти, – в зависимости от рельефа местности, от обстоятельств. Приблизившись к деревне, первому отделению во главе с Адамчуком вступить в нее, а остальным занять оборону на удобных позициях.

   Сокольный с Зайцевым решили следовать за взводом.

   «А вам лучше бы остаться, – хотелось ему сказать Марии. – Закончили бы пока свой окоп, а нет, подождали бы на командном пункте роты». Он и повернулся к девушке сказать все это, но Мария бросила на него такой взгляд, что Андрей не смог произнести ни слова.

   Они пошли втроем. Медленно продвигались бойцы, осторожно. Каждый держал наготове оружие и мог принять бой в любую минуту, если возникнет необходимость. Даже Зайцев, ко всему относившийся без страха и особых раздумий, был теперь невесел, шел озабоченный, не рвался по обыкновению вперед, и, хотя пока признаков опасности как будто не было, с лица его не сходило выражение настороженности и тревоги.

   Взвод шагал зеленой низиной, не вспаханной, вероятно, потому, что весной она была залита водой. Под ногами шуршала редкая, с красноватыми стебельками трава. Низина тянулась до горки, а дальше начиналось ровное поле.

   Чтобы удобнее было наблюдать за первым отделением, Андрей отошел немного в сторону. Рядом с ним – санинструктор, поодаль вестовой и телефонист с аппаратом. Вдруг из-под самых ног Сокольного выпорхнула чубатая птичка, взлетела над землей, потом опустилась, побежала по борозде. Андрей невольно сделал вслед за ней несколько шагов, но тут же спохватился: как мальчишка!

   А Мария нашла гнездышко.

   – Смотрите! – радостно вскрикнула она и нагнулась над едва заметной кочкой.

   В гнезде сидели птенцы. Они уже были покрыты довольно густым пухом и казались одним светло-серым пушистым мячиком. Но стоило Марии нагнуться пониже, как этот мячик разделился на пять крошечных существ с небольшими желтоватыми ротиками. Все пять ротиков доверчиво раскрылись…

   Первое отделение почему-то замедлило продвижение.

   – Узнай у Адамчука в чем дело, – обратился Андрей к Зайцеву.

   Тот, сбегав, доложил, что помкомвзвода просит разрешения, не доходя горки, развернуть отделение к бою, а на горку послать одного-двух бойцов для предварительной разведки.

   – Передай, я согласен, – кивнул Андрей.

   С горки разведчики ничего подозрительного не заметили, и взвод двинулся дальше. Бойцы поползли по-пластунски, на горке осмотрелись, прислушались и стали спускаться в низину. По ней пошли, лишь слегка пригнувшись, пока не добрались до вспаханного поля, протянувшегося почти до самой деревни. «Тяжело здесь ползти, но зато удобно окапываться, – подумал Сокольный. – А может, и не придется окапываться?»

   Ветряная мельница неторопливо вертелась за деревьями. И ветра сильного нет, а она не останавливается.

   – Никого в деревне, – уверенно сказала Мария.

   – Как сказать, – усомнился Зайцев, – зачем бы тогда посылали взвод?

   – Может, раньше был кто, да ушел.

   – Скоро выясним.

   Отсюда к деревне вела узкая полевая тропка. С левой стороны ее лежало чистое вспаханное поле, с правой – зеленели края длинного и довольно глубокого оврага. Увидев его, Андрей почувствовал себя еще увереннее: «В случае чего, – подумал он, – всем в овраг, закрепиться и стоять до последнего».

   – Взять правее! – вполголоса передал Сокольный по отделениям.

   Зайцев поравнялся с командиром, нерешительно заглянул в глаза.

   – Что ты? – спросил Андрей.

   – Товарищ старший сержант, – заговорил боец, – давайте в овраге остановимся. Лучше я один схожу в деревню, если позволите.

   – Если дойдем, то остановимся, – согласился Андрей, – но ты будешь при мне.

   – Я могу сходить, – предложила Мария, услышав их разговор.

   Сокольный холодновато посмотрел на нее.

   – Это разведка боем. Никому ходить не нужно: выберем позиции и откроем огонь.

   – По деревне? – брови девушки шевельнулись.

   Андрей смутился: в самом деле, не стрелять же по ветряной мельнице!

   И только собрался прояснить свою мысль, как вдруг где-то совсем близко полоснула пулеметная очередь. Андрей даже не разобрал, откуда она, но, заметив мгновенную растерянность Зайцева и удивление санинструктора, подал первую же команду, пришедшую на ум:

   – Вперед! Скорей в овраг!

   Слова эти вырвались сами собой. И только по тому, как бойцы выполняли команду, он понял, что поступил правильно.

   Уже в овраге вспомнил о ракетнице. Выпустив две красные ракеты, Андрей услышал, что строчит не один, а несколько вражеских пулеметов, в разных местах. Все ли бойцы успели вскочить в овраг? Сокольный осмотрелся: кажется, все, но, по меньшей мере, трое ранены. Вон там, в сторонке, один вытянул ногу и морщится от боли. У второго вся рука до плеча в крови. Третий не может повернуть шеи… Мария растерянно бегает от одного к другому, не зная, кому в первую очередь оказать помощь…

   Андрей выпустил еще две ракеты, чтобы все знали, где противник, следили за его огневыми точками и оказывали помощь взводу. Хотел приказать окапываться, но бойцы уже сами догадались об этом. И вдруг с острой, леденящей душу отчетливостью понял, что не менее десяти бойцов первого отделения остались по ту сторону оврага и противник ведет по ним прицельный огонь! Нет в овраге Адамчука. Нет Александрова. Значит, и они там…

   Сокольный осторожно выглянул из оврага.

   Бойцы беспорядочно лежали на пашне: кто где упал. Живы ли они? У некоторых раскинуты руки, иные прижались головой к земле. Там же стоял станковый пулемет, стоял так, как его тащили, дулом назад. Андрей стал следить за бойцами в бинокль. Все лежали совсем, совсем неподвижно.

   Огонь по первому отделению на мгновение прекратился. Разрывные пули трещали только на горке возле оврага. Андрей продолжал наблюдать. Вот один красноармеец чуть заметно шевельнул рукой, осторожно согнул ее, словно бы собираясь рвануться в более безопасное место или хотя бы разок копнуть лопатой. Невдалеке от него виднелась глубокая борозда, она как будто продолжала овраг. Колхозники пропахали ее для спуска воды. Если бойцы доберутся до борозды, пули их не достанут.

   Но стоило одному тронуться с места, как сразу опять полоснула пулеметная очередь. Нет, не уйти: местность пристреляна отлично, и все бойцы находятся на прицеле. Андрей понял, что вражеские пулеметчики залегли где-то на возвышенном месте, а потому и видят все так хорошо.

   «Как помочь? – лихорадочно думал Сокольный. – Что же делать?»

   Пока противник вел только пулеметный огонь, но с минуты на минуту мог применить и другое оружие, в первую очередь минометы. Тогда овраг, где залег взвод, станет плохим убежищем. А могут фашисты и броситься в атаку или еще хуже – окружат и постараются захватить в плен. Трое раненых… Что делать, как их вынести? Нигде не видно телефониста, наверное, тоже ранен или убит.

   Неясные, путаные вопросы и еще более сложные задачи возникали одна за другой. И не с кем посоветоваться обсудить их: Андрей один, он и отвечает за жизнь полусотни людей. Не только дальнейшая судьба, но и жизнь каждого из них зависит от его слова, его приказания. Бойцы смотрят на командира с надеждой и тревогой. С надеждой на то, что он найдет выход из положения, проявит смелость, отвагу. С тревогой, – что растеряется в сложных условиях, и тогда не миновать беды.

   И вдруг Андрея осенило: нет смысла сидеть в укрытии и ожидать ответа на сигналы! Трудно, очень трудно, но нужно действовать самому.

   Командиры отделений держались поблизости, неизвестно – по собственной ли инициативе или собрал их догадливый Зайцев. Андрей приказал приготовиться к круговой обороне, твердо решив, если придется, вести бой до последнего. Пулеметчикам и лучшим стрелкам он приказал выявить огневые точки противника и открыть по ним огонь, чтобы этим облегчить отход красноармейцев, оставшихся на поле.

   Покончив со всем этим, Андрей повернулся к Зайцеву. С минуту помедлил, не решаясь сказать то, что обязательно должен был сказать. Вот стоит перед ним человек – близкий, молодой, здоровый. В его глазах – жизнь, уверенность в себе, желание бороться и победить. А скажешь слово, и, быть может, через минуту этого человека не станет. Погибнет от одного твоего слова! Так имеет ли право Сокольный не сказать этого слова? Имеет ли право подвергать смертельной опасности не одного Зайцева, а более полусотни человеческих жизней. А может, не Зайцеву сказать это слово, а кому-нибудь не такому близкому? Но ведь сейчас все близки в эти минуты опасности. И потом – не каждому доверишь то, что можешь доверить Зайцеву.

   Вестовой заметил заминку командира. Заметил и душой почувствовал, – тот собирается сказать ему что-то особенное, очень важное для всех.

   – Я слушаю вас, товарищ старший сержант, – спокойно произнес он.

   И Сокольный решился.

   – Пойдешь на КП роты, – стараясь преодолеть дрожь в голосе, начал он, – и доложишь обстановку. Скажешь, – Андрей понизил голос, – что взвод в опасности. Есть раненые, первое отделение прижато к земле, парализовано и едва ли вернется в строй. Нас могут окружить. Передай, что я прошу немедленной помощи.

   – Есть! – лицо Зайцева слегка потемнело. – Разрешите выполнять?

   Взяв карабин, он побежал в конец оврага, вылез на пашню и быстро пополз на горку, всем телом прижимаясь к земле. Горка тут была пониже, чем напротив центра оврага, вражеские пули то и дело свистели над ней, но Зайцев все полз и полз. Каким-то особым чутьем он выбирал то борозденку, то ямку, то вдруг рывком перебрасывал тело в сторону. Бойцы в овраге невольно прекратили работу, наблюдая за маленькой, гибкой фигуркой на открытом месте. Переползет Зайцев горку или не переползет? Выберется ли из-под огня?

   Андрей думал не только об этом: ведь если Зайцев не переползет, придется посылать другого. Кого? Скольких еще придется послать? И самое главное: есть ли смысл посылать людей на верную смерть?

   Разрывные пули на горке трещали все чаще. Даже на поле, где лежало первое отделение, их сейчас было меньше. Бойцы по-прежнему не шевелились. «Не знают, что в эту минуту ползет Зайцев. Знали бы – оглянулись, – подумал Андрей. – Кому трудней сейчас, Зайцеву или им?»

   А Зайцев ползет и ползет. Отсюда, из оврага, уже не видно его лица, не видно ног. Только чуть заметна пилотка, да попеременно приподнимается то одно, то другое плечо. Вот он нырнул в борозду, приостановился, застыл. Ранен?! У Андрея похолодело в груди: убит! И на мгновение помутилось в глазах: надо посылать второго…

   Он глянул на песчаное дно оврага и увидел Марию. Отложив в сторону медицинскую сумку, она осторожно перевязывала раненого. «Ее? – вдруг подумал Сокольный и вздрогнул от этой мысли. – Нет! Лучше уж самому».

   Андрей закрыл глаза и представил себе девушку, стройную, светловолосую, с красивыми ловкими руками, услышал и свой, и ее голос. «Дойдете до КП, – мысленно говорил ей, – назад не возвращайтесь, ожидайте нас там».

   «Нет, я обязательно вернусь, – отвечает Мария, – разве можно оставить раненых без помощи?»

   В самом деле, а как же раненые?.. Те, что есть, и те, что наверняка еще будут… Может, и в первом отделении большинство раненых?..

   Вспомнился Александров: вот кто пополз бы, будь он тут! Этот мог бы заменить Зайцева. А может…

   Андрей невольно посмотрел туда, где только что лежал Зайцев. Там его уже не было. Сначала Сокольный не заметил вестового. Только глянув на рядом лежащего бойца, по выражению лица того все понял. Перевел взгляд подальше и чуть не вскрикнул от радостного изумления: вестовой полз, казалось, еще быстрее и увереннее, даже не слишком приноравливаясь к местности. Он подобрался уже к самой вершине горки, к самому трудному и опасному месту. Андрей приподнялся от напряжения, словно бы хотел помочь ему, и вдруг боец рядом с Сокольным вскрикнул, радостно замахал рукой: Зайцев вскочил и, пригнувшись так, что рука с карабином чуть не доставала земли, бегом бросился на вершину горки и исчез за ней. Но Андрей не знал, радоваться ему или нет: жив ли Зайцев? Не ранен ли, не убит ли в самое последнее мгновение?

   Гадая об этом, Сокольный не в первый раз упрекнул себя за неопытность: надо было договориться с ним об условных сигналах.

   И тут же он не смог удержаться от радостного вздоха, услыхав выстрелы из-за горки – один, второй, третий! Все сразу стало ясно: Зайцев подает знак, что жив и задание выполнит. Настоящий боец, замечательный хлопец, догадался, что надо сделать, почувствовал тревогу командира!

   И хотя огонь противника заметно усилился, у Андрея на душе стало легче. Зайцев остался жив!..

   Было видно, что и весь взвод почувствовал облегчение. Пулеметчики открыли шквальный огонь по точкам противника, стрелки из укрытий тоже выслеживали, высматривали фашистов и били уверенно, спокойно, теперь уже твердо надеясь на победу.

   Андрею и самому захотелось прилечь к брустверу, выпустить несколько пуль по живой, ненавистной цели, – ничего, что придется стрелять левой рукой. Но в эту минуту к нему, пригнувшись, подошла Мария. Вид у нее был решительный и странно суровый. И, прежде чем она успела что-то сказать, Сокольный понял: не все еще хорошо, – в том положении, в каком недавно был Зайцев, находятся бойцы первого отделения. Да и раненые тоже страдают.

   – Что у вас? – тревожно спросил Андрей. – Как раненые?

   – Перевязала, – коротко сказала Мария, – дала для подкрепления по глотку спирта. А теперь…

   – Что?

   – Пойду в первое отделение. Там, наверное, тоже есть раненые.

   – Как пойдете? Под огонь?

   – Поползу. Из нашего оврага борозденка через вспаханное поле проложена…

   – Запрещаю!

   – Почему? – удивленно спросила девушка.

   – Потому что считаю бесполезным, – избегая ее глаз, заявил Андрей. – В данный момент никому там помочь нельзя.

   Мария замолчала, однако Андрей видел, что она не согласна. И действительно, спустя некоторое время девушка подтянула на себе желтый командирский ремень, поправила медицинскую сумку и тихо, но твердо сказала:

   – Я все-таки поползу, товарищ старший сержант.

   Андрей хмуро молчал.

   – Что, стрелять по мне будете? – с неожиданной издевкой спросила она.

   – Буду! – вспыхнул Сокольный. – А скорей всего прикажу не пустить вас. И вообще, не советую вступать в пререкания… Особенно теперь.

   – Я старше вас по званию! – повысив голос, заявила Мария и, забыв об опасности, встала во весь рост. – Я старшина!

   – Не высовываться! – приказал Андрей, и его широковатый, загоревший подбородок задрожал.

   Мария глянула ему в глаза и медленно стала опускаться на правое колено.

   Немного успокоившись, Сокольный тихо заговорил:

   – Если на то пошло, попробуйте подползти вон к тому бойцу. – Он хотел показать, к какому, но левая рука была занята винтовкой, взятой у раненого. Андрей вытащил из марлевой повязки правую руку и механически протянул ее в сторону поля.

   – Что вы делаете! – встревоженно вскрикнула Мария.

   Андрея кольнуло в плечо, он виновато посмотрел на санинструктора.

   – Положите руку на перевязь! – сказала девушка.

   – Ах да, – Сокольный только сейчас понял в чем дело. – Хорошо… Так вот – ближайший к нам боец: он ближе всех и к борозде, по которой вы будете ползти. Это, по-моему, Адамчук. Поговорите с ним, узнайте, как там вообще, и быстро назад. Ненужный риск запрещаю!

   – Разрешите идти? – все еще стоя на одном колене, спросила девушка и смешно поднесла руку к уху. На мгновение показалось, что она издевается, но потом Сокольный догадался, что она просто козырять не умеет.

   Ответить Андрей не успел: начали бить минометы противника. Взводу нужно было срочно углублять траншеи и гнезда. Первые мины разорвались, не долетев до взводной обороны, потом со зловещим свистом стали перелетать овраг и разрываться на склоне пригорка. Оттуда едва ощутимо наплывал предвечерний холодок, будто хотел немного охладить землю, покрыть росой траву. Но на своем пути ветерок повстречал горечь минного дыма. И рад бы обминуть ее, загнать в темный лес, в топкое болото, да сил не хватило.

   Горечь увязалась за ветерком, ядовитой лавиной ползла по земле, начала спускаться в овраг, на взводную оборону, затрудняя бойцам дыхание, щекоча ноздри.

   И все же Мария двинулась по борозде, по пашне. Мины еще не долетали до первого отделения, но возле ручья они уже ложились довольно кучно, и можно было ожидать чего угодно. Андрей подумал о том, как бы вернуть санинструктора, однако, посмотрев в конец оврага, убедился, что сделать этого уже нельзя: девушка перебралась через дорогу и вот-вот должна была достичь цели.

   В эти минуты ударила наша батарея. Снаряды разорвались, не долетев до деревни. Еще залп, – и снова недолет. Андрей заволновался: неужели Зайцев не дошел до КП, не доложил обстановки? Или артиллеристы жалеют деревню? Она такая зеленая, красивая… Силосная башня и ветряная мельница высятся над всей округой. Но что же делать, на башне, вероятно, установлен пулемет, а мельница подает воду уже не колхозу, а врагу! Нет, как видно, у артиллеристов точных координат. Вот что значит идти в наступление без технической связи! Как же их направить, как показать? Ударят, чего доброго, по своим…

   Андрей на пробу выпустил в направлении деревни две белые ракеты, и третий залп сразу задержался. В это время из ближайшего пулеметного гнезда противника вырвался такой огонь по полю, по ручью, что даже издалека было видно, как вздымаются фонтанчики пыли от разрывных пуль. Наверное, вражеские пулеметчики заметили Марию. «Напрасно уступил, – подумал Андрей, – не нужно было пускать ее».

   Привалившись грудью к краю щели, Андрей в бинокль продолжал напряженно следить за Марией и бойцами первого отделения. Винтовка одного раненого бойца лежала рядом. И вдруг показалось, что боец, ближайший к станковому пулемету, шевельнулся, будто хотел приподняться. Или это померещилось?

   Сокольный присмотрелся внимательнее, – нет, в самом деле шевелится. А что, если он кричит, зовет на помощь, только голоса его не слышно из-за стрельбы? И снова закралась в душу тревожная мысль: услышит Мария крик, бросится на помощь, и – конец, бойцу не поможет и сама погибнет. Хотелось рвануться в первое отделение, переиначить все по-своему, взять всю тяжесть на себя. Но разве оставишь взвод?

   И тут Андрей чуть не вскрикнул от неожиданности: боец вскочил, метнулся к пулемету и повернул его дулом на врага. Еще секунда, и пулемет яростно застрочил, часто-часто задрожал в руках красноармейца. В бинокль было хорошо видно, как дымился кончик пулеметного дула.

   Будто по сигналу, снова отозвались наши орудия. Снаряды ложились теперь там, где нужно, – у крайних построек деревни. В одно мгновение по взмаху руки Адамчука первое отделение энергичным броском метнулось вперед, залегло во рву, начало окапываться. Вот и еще один боец подбежал к пулемету, лег рядом с первым, и вместе они быстро покатили пулемет ко рву, откуда можно выбраться на новую, более удобную позицию.

   – Вот молодцы! – крикнул кто-то чуть не над самым ухом Сокольного.

   Андрей оглянулся: рядом торопливо устраивал для себя позицию один из раненых стрелков.

   – Дайте винтовку, товарищ старший сержант! – попросил он.

   – Так вы же…

   – Ничего, стрелять могу, руки целые! – боец попробовал улыбнуться, но улыбку исказила острая боль в раненой ноге. – Дайте, для меня это дело привычное.

   Отдав винтовку, Андрей снова навел бинокль на пулеметчиков первого отделения и, затаив дыхание, стал следить за ними. По пашне пулемет катился с трудом, а в довершение нужно было следить, чтобы в канал ствола не попал песок. Что стоит повернуть его дугой вперед, перелететь последние полсотни шагов и – в ров? Но рисковать не следует: щиток прикрывает от вражеских пуль.

   Почти у самого края рва один из бойцов оторвался от пулемета и распластался на земле. Второй схватил пулемет за дугу и вместе с ним скатился в ров. А к оставшемуся наверху уже кто-то пополз, изо всех сил прижимаясь к земле. Сначала Андрей не мог понять, кто это: ползет быстро, по всем правилам, будто рыба в воде плывет. Не Адамчук ли послал кого-нибудь на помощь? Начинало смеркаться, не разобрать… И вдруг Сокольный едва не вскрикнул: сумка, санитарная сумка с красным крестом!

   – Не прекращайте огня! – обернулся Андрей. – Что там с пулеметом?

   – Ленты меняют, товарищ старший сержант!

   Наши артиллеристы били метко и часто, снижая активность врага. Это вселяло какую-то надежду на спасение тех двух бойцов, – нет, пожалуй, не двух, а одного, второму едва ли уже нужна помощь.

   Сокольный вдруг выругался сквозь зубы: еще один пополз! Куда смотрит Адамчук, почему разрешает людям идти на такой риск? Или это сам Адамчук и пополз к санинструктору?

   …Приблизившись к неподвижному пулеметчику, Мария попыталась тащить его в ров, но у девушки не было для этого ни сил, ни опыта. У подоспевшего бойца тоже не клеилось: протащил немного и остановился, выпустил раненого. В ту же минуту Мария обхватила пулеметчика за плечи, приподняла и, пригнувшись к самой земле, бросилась в ров. Боец, помогавший ей, с видимым усилием медленно-медленно пополз следом. Как-то болезненно, неуверенно, но пополз.

   У Андрея отлегло от сердца. Вскоре пулемет в первом отделении заработал яростно и ожесточенно. Бойцы окопались и поддержали его дружным огнем из винтовок и ручных пулеметов. Стреляли прицельно, по-хозяйски экономя боеприпасы. Фронт взвода сразу расширился, стал сильнее, а густеющий сумрак еще больше укреплял уверенность в благополучном исходе боя.

   Все больше крепла эта уверенность и у Сокольного. Он был на правом фланге, определял место для запасного пулеметного гнезда, когда туда пришла Мария.

   – Ваше задание выполнила, – устало доложила она, неумело и смешно приставив к уху забинтованную руку.

   – Вы ранены? – спросил Андрей.

   – Нет, – ответила санинструктор, – на острый камень напоролась.

   – Что касается задания, – сдерживая невольную дрожь в голосе, продолжал Андрей, – так вы его даже перевыполнили. Сделали то, чего я не приказывал. Между прочим, такое перевыполнение не всегда рекомендуется.

   – Иначе я не могла, – тихо и просто сказала Мария.

   – Что в отделении? Кто из бойцов первым бросился к пулемету?

   – Александров.

   Андрей побелел.

   – Что с ним?

   – Убит, – Мария поникла. – Рана очень тяжелая, сквозная, в грудь.

   – Убит?.. – Андрей растерянно, словно бы с недоверием, смотрел на девушку. Смотрел долго, молча. Ему не верилось, страшно было поверить, что вражеская пуля оборвала жизнь человека, который успел стать таким близким. Неужели не будет больше во взводе этого спокойного, рассудительного и бесстрашного бойца? Казалось, взвод опустеет без него, а сам Андрей неизбежно утратит уверенность в своих силах и поступках. Александров погиб в ту минуту, когда, возможно, проявил самую высшую силу духа и самопожертвования, поднялся на такую ступень отваги, на которую не каждый способен подняться!

   Мария как будто почувствовала состояние Сокольного, прочла его мысли.

   – Если придется умирать, – тихо, почти торжественно сказала она, – надо умереть, как этот боец. Я и раньше так думала.

   Андрей повернул к ней задумчивое, все еще бледное лицо, но молчал, как бы решая что-то важное и неотложное для себя.

   – Там еще один пулеметчик ранен, – продолжала девушка. – Дважды. Второй раз, когда помогал мне. А остальные все в строю. Их спасло то, что под обстрелом притворились мертвыми. Но стоило ударить нашим орудиям, как Адамчук подал команду. И тогда Александров…

   Совсем рядом разорвалась мина, с восточного края оврага посыпалась земля, и вместе с ней сверху кубарем скатился человек. Сокольный оглянулся. Перед ним, старательно счищая с карабина землю, стоял на коленях Зайцев. Он был без пилотки, на темени белели две плешинки, одна большая, другая поменьше, пряжка ремня блестела на боку. Увидев Андрея, боец весело заморгал песочными от солнца ресницами, поправил ремень, вытащил из кармана и надел на голову пилотку.

   – С корабля на бал! – бодро сказал он. – Как раз к вам попал. Задание выполнил, товарищ старший сержант!

   – Спасибо! – от души поблагодарил Андрей и протянул ему раненую правую руку. Мария сверкнула глазами, однако сдержалась, ничего не сказала.

   – Командир роты приказал, – продолжал Зайцев, – держаться до темноты, а потом сняться с этой обороны и ожидать приказа на прежнем месте.

   – Ясно! – Сокольный с повеселевшим лицом повернулся к санинструктору. – Навестите раненых!

   – Есть!

   Мария ушла, но вскоре вернулась и сурово спросила:

   – Вы приказали раненым занять боевые позиции?

   – А что?

   – Как представитель медицины я отменяю ваш приказ!

   Андрей пожал здоровым плечом.

   – Но такого приказа не было.

   – Однако ж и запрещения не было, – мягче сказала девушка. – А я запрещаю.

   – Думаете, послушаются?

   – Обязательно.

   – Ну что ж, приказывайте! – и Андрей широко улыбнулся.

   Медленно, будто с оглядкой, густели сумерки. Редким синеватым туманом постепенно заволакивались заметно искривленная нашими снарядами ветряная мельница и силосная башня. Пулеметчики все еще вели по ним огонь, хотя рассчитывать на точность его было уже трудно. Крайние хаты деревни стали словно бы отдаляться, расплывались вдали. Дым от разрывов снарядов стлался возле них по земле и, сливаясь с туманом, был почти незаметен. Почернела пашня, на которой недавно лежали бойцы первого отделения. На обрывистом краю оврага, изборожденном щелями для стрельбы, покрылась росой густая, не тронутая скотом трава. Лежа на краю окопа, Андрей повел по ней рукою и ощутил на ладони свежий, влажноватый холодок. От этого ощущения страшно захотелось пить. Видно, жажда давно уже мучила его, но все время заглушалась другими заботами, другими, самыми неотложными делами. А теперь во рту стало сухо от неприятной горечи порохового дыма, смешанного с пылью.

   Приползли по рву бойцы первого отделения. Адамчук, да и все, кто не первый день участвует в боях, знали, что ночью немцы не сунутся в атаку. Во взводе стало веселее: слышался сдержанный, но бодрый разговор, обмен шутливыми приветствиями, репликами.

   Что значит самая маленькая победа в бою!

   Еще не разбит враг, – ничего, все равно он не прошел дальше. Притих, затаился. И поэтому маленькая победа кажется большой и значительной. Рождается уверенность, что живет она не только тут, в своем подразделении, среди небольшой группы людей, а будет и дальше жить на всей советской земле, в каждом подразделении, в каждой части великого советского фронта! Конечно, впереди горячие, трудные бои, и завоеванная взводом передышка может оказаться очень короткой, и все же от этого радость не становится меньше.

   Пусть будут бои, даже самые тяжелые, – они уже не страшны.

   Можно взяться за оружие хоть сейчас, пока еще не остыл ствол пулемета.

   К Андрею подошел Адамчук.

   – Как быть с Александровым? – спросил он.

   – Что? Ах, да… – командир взвода опустил глаза: Александров убит, четверо ранены.

   Вот она – война. Вот горькая цена этой маленькой победы…

   И помрачнела недавняя радость. Андрей молча пошел туда, где лежал Александров.

   Под охраной сумерек Адамчук вывел первое отделение на склон взгорья. Теми же лопатками, которыми недавно рыли боевые окопы, бойцы теперь выкопали небольшую, по росту Александрова, могилу. И когда опустили в нее своего фронтового товарища и друга, когда накрыли шинелью, вокруг могилы собрался весь взвод. Сняли пилотки, в молчании постояли несколько минут. Потом Андрей первым бросил в могилу горсть земли. За ним каждый тоже бросил по горсти, несколько раз кинул лопаткой, и над могилой вырос свежий холмик земли. Четверо бойцов вернулись в овраг, принесли оттуда большой плоский камень и положили сверху. Пускай лежит этот камень до тех пор, пока идет война. Придут сюда после войны, после нашей победы советские люди и поставят Александрову настоящий, вечный памятник бессмертной славы!..



   Взвод редкой цепочкой двинулся на взгорье. Двое легкораненых шли сами, двоих бойцов вели под руки. За взгорьем построились и направились в сторону прежних своих позиций. Андрей шел впереди. Время от времени он непроизвольно оглядывался. Ничего не было видно, кроме бойцов, в молчании шагавших следом за ним, однако Сокольному казалось, что в сизой мгле вечера он все еще различает овраг, который недавно был местом взводной обороны и спас взвод, видит могилку Александрова с серым плоским камнем на ней.

   И хоть недолго пришлось пробыть тут, а стало место это близким и дорогим на всю жизнь. Дорогим памятью о товарище, боевом друге, который жизнь свою отдал во имя победы.

III

   После полуночи уже на третью позицию взвода приехал Зайцев верхом на приблудной армейской кобылке. Трудно было сказать, чья она, немецкая или наша. Скорей всего немецкая, потому что недавно наши артиллеристы метко обстреляли вражеский обоз. Но седло на кобылке было наше.

   Зайцев ездил верхом неплохо, но в седле сидел, неуклюже пригнувшись, совсем по-деревенски. Андрею это сразу бросилось в глаза, едва он подошел к неожиданно вынырнувшему из темноты всаднику. Кобылка тяжело дышала и недовольно пожевывала удила. По привычке кавалериста Андрей просунул руку под потник седла, проверил подпруги.

   – Слазь! – коротко приказал он вестовому, а сам отпустил подпруги, разнуздал кобылку. И его неудержимо потянуло в седло, захотелось проехаться по-настоящему, по-кавалерийски: и Зайцеву показать, как нужно держаться в седле, и самому насладиться ощущением быстрой езды. Ведь давно уже не ездил, а за годы службы привык все-таки к лошадям, даже сам себе не верил, что временами скучал по ним.

   Только ехать-то некуда, да и темно. Все равно никто не увидит. Вдруг стало стыдно от таких мыслей: «Как маленький, захотелось похвастаться».

   Вокруг кобылки собрался чуть ли не весь взвод. Бойцы поглаживали ее по горячей шее, по ровной спине с черной полоской посередине. Стоило поднять руку, и кобылка доверчиво вытягивала шею, тянулась к руке губами.

   – Чем бы ее покормить? – озабоченно спросила из темноты Мария.

   Словно почувствовав упрек в голосе санинструктора, бойцы разбежались, через несколько минут у ног кобылки лежала свежая, влажная от росы трава, зеленый, а ночью казавшийся черным овес, налитые колосья ржи. Но кобылка не хотела есть, видимо, успела напастись, прежде чем Зайцев поймал ее. Мария поднесла ей на ладони кусочек хлеба. Лошадь прижала уши, пошевелила губами и, взяв хлеб, принялась жевать. А когда Мария попыталась уйти, кобылка, помахивая хвостом, двинулась следом за нею.

   Новое место взводной обороны находилось километрах в двух от прежнего: небольшой лесок между двумя дорогами. Росли тут молодая ольха, орешник и крушинник, кое-где дубки, кленик, а по краям – самый обычный вишняк. Быть может, когда-то на этом месте были хутора, а то и деревня. Бойцы наскоро окопались, но глубоких траншей пока не делали: никто не знал, здесь или в другом месте доведется встречать рассвет. В леске нашли обмурованную яму, нечто похожее на разрушенный подвал. Связисты протянули к нему телефон. Учитывая, что первый взвод становится почти самостоятельной боевой единицей, – оборона его теперь находилась далеко от командного пункта, – комбат распорядился дать Сокольному наилучшую связь.

   Летняя ночь коротка: не успеешь оглянуться – уже рассвет. Выставив постовых, Андрей разрешил бойцам отдых, и только собрался вздремнуть сам, как его срочно вызвал командир роты. Срочно-то срочно, но КП – не близко!

   – Возьмите кобылку, – посоветовал Зайцев.

   Андрей и сам об этом подумал.

   – Где она?

   …Усевшись в седло и держа повод левой рукой, он нащупал правой ногой стремя, проверил, хорошо ли оно подогнано под его рост.

   Почувствовав на себе настоящего седока, кобылка задрала голову, закружилась, затанцевала на месте.

   От легких шпор она сразу взяла в галоп, и Сокольный исчез в темноте, – только топот копыт, постепенно замирая, доносился издали.

   – Вот это кавалерия! – восхищенно воскликнул Зайцев и пошел к яме смотреть, как связисты устанавливают телефон.

   Вернувшись, Сокольный привязал лошадь к дереву и молча направился к своему импровизированному блиндажу. Оттуда доносился веселый и звонкий смех Марии. «С кем это она так развлекается?» – подумал Андрей и решил немедленно оборвать неуместное веселье. Но, спустившись в блиндаж, увидел, что Мария, отбросив на плечи пышные волосы, держит возле уха телефонную трубку, дует в нее и кричит чуть ли не изо всех сил. Скажет фразу и рассмеется, услышав ответ, а то и сама говорит и хохочет, казалось бы, беспричинно.

   Увидев командира, девушка понизила голос, однако разговора не прекратила и даже не изменила интонации. Наконец попрощалась с собеседником на высокой ноте, положила трубку и сказала, будто оправдываясь перед Сокольным:

   – Подружка там у меня, Галя. Такая веселая…

   – И не спит? – равнодушно спросил Андрей.

   – Ну кто теперь спит?

   – А вот вам-то и нужно поспать. До рассвета.

   – Посплю еще. Успею.

   Андрей повернулся к Зайцеву:

   – Бойцы отдыхают?

   – Так точно.

   Сокольный глянул на ручные часы:

   – Еще сорок минут и – подъем.

   – Есть!

   Андрей присел на полусгнившую, с метр длиною доску, которую где-то нашел и приспособил под скамейку Зайцев. Телефон стоял на каком-то чурбаке. Под ним и везде возле стен толстым слоем были настелены скошенный зеленый овес, чебрец, ромашка, папоротник. Смесь самых разнообразных запахов наполняла блиндаж приятным ароматом луга, сенокоса, несмотря на то что был он почти весь открыт. Только над телефоном виднелись покрытые плесенью плиты, то ли из бетона, то ли остатки кирпичного свода, – в темноте не разобрать. Зато совсем не ощущалось сырости, будто не в подвале находишься, а где-нибудь на травке среди деревьев.

   Тусклый серп месяца стоял прямо над блиндажом и, когда ему не мешали тучи, стремился заглянуть во все углы. Этот расплывчатый свет не встречал преград на поверхности земли рядом с блиндажом. Тут росла только одна вишня, старая и почти безлистная. В этом, по мнению Сокольного, был главный изъян облюбованного Зайцевым взводного КП. Но предусмотрительный вестовой учел все и подготовил на всякий случай маскировку: под вишней уже лежала добрая охапка зеленых ветвей со свежей листвой.

   На позициях отделений было тихо-тихо, казалось, тут нет ни души. Ничто не нарушало безмолвия леса: ни шелест листвы на деревьях, ни шорох неведомых зверьков в густом и высоком папоротнике вокруг блиндажа, ни сонные голоса птиц. Все погрузилось в тот спокойный и сладкий сон, который приходит обычно перед рассветом. Только кобылка, привязанная к дереву, без устали жевала принесенную бойцами траву, и мирный хруст ее все время слышался Андрею в блиндаже.

   Откуда-то издалека, из-за овсяного поля, послышался первый, пока еще неуверенный свист какой-то ночной птахи. С каждой минутой он становился смелее, громче, будто нарочно, чтобы в блиндаже не уснули. Сидя на траве у телефона, Мария заслушалась. С песней ночной птички прилетели к ней воспоминания о далеком отсюда крае, где родилась и выросла.

   Перед глазами возник густой, огромный зеленый лес, полосой поднимавшийся по ту сторону неширокой речушки с не совсем привлекательным названием Битюг. Сколько там было соловьиных песен и ночью и днем, как любила Мария их слушать!

   Вот родительский домик с высоким резным крыльцом. Вторая половина в нем неоконченная, жили только в одной. За домиком сад, а в нем несколько яблонь, в основном ранеты, груши, вдоль забора – вишни, сливы, крыжовник.

   К их садику примыкал школьный сад, не очень урожайный, но зеленый-зеленый. Еще маленькой Мария, бывало, каждую весну с нетерпением ждала, что соловей прилетит в их садик, совьет гнездышко и начнет петь. Так думалось всегда весной, и девочку огорчало до слез, что певец, вопреки ее такому сильному желанию, не хочет селиться ни в садике, ни в школьном саду, предпочитая лес за рекой.

   Сейчас мама, если жива-здорова, хлопочет, небось, в огороде, а сама нет-нет да посматривает на самолеты в небе, стараясь распознать, какие из них наши, а какие – фашистские. Сбросит такой бомбу, и вместо домика, вместо огорода останется глубокая яма-воронка…

   Зайцев, дремавший в углу, вдруг закричал, обрывая мысли о доме.

   – Чего ты? – спросил Андрей.

   – А?

   – Чего кричишь?

   – Кто, я?

   Мария поняла, что боец вскрикнул спросонья, он, конечно, не слыхал птички. А командир, наверное, тоже слушал. Забыла Мария проследить за ним, заслушалась. Андрей в самом деле не спал. Вот уже третью ночь почти совсем не удавалось ему отдохнуть: одну – перед боем, вторую – в бою, теперь третья.

   Две-три ночи! Что значат они в обычной жизни? Иногда проходят незаметно, как мгновение, не оставляя никакого знака. А эти три ночи кажутся целой жизнью, так много событий вобрали в себя…

   …Мария стала незаметно наблюдать за Андреем. Сидит, прислонившись спиной к стене, закрыв глаза. Глядя на сосредоточенное его лицо, трудно понять, думает он о чем-то или тихо, настороженно дремлет. Пальцы правой руки иногда шевелятся, что-то перебирают. «А ведь рука еще должна быть на повязке, – думает девушка. – Куда он девал повязку? Раз шевелятся пальцы, значит, не дремлет…» И Мария смотрит теперь только на пальцы, они освещены луной.

   – Вот кобылка, так кобылка! – Это опять во сне глуховато произнес Зайцев. А кобылки совсем не слышно. Может, отвязалась и забрела куда-нибудь? Девушка улыбнулась: «Тут овсяное поле близко, от овса никуда не уйдет…»

   Пальцы на руке Андрея застыли, опустились чуть ниже. Голова начала медленно клониться на сторону. Точно почувствовав это, командир встрепенулся, посмотрел на часы и встал.

   – Вы не спите? – спросил он девушку, почувствовав ее взгляд.

   – Спала.

   – Разбудите Зайцева, а сами отдыхайте, – сказал Андрей, поднимаясь по ступенькам наверх.

   Ветра по-прежнему не было, однако, выйдя из блиндажа, Сокольный почувствовал холодок на шее и на лице. Холодок был приятный, будто после мытья. Неподалеку от блиндажа прохаживался часовой. Он то мелькал среди кустов, то опять исчезал. Андрей направился прямо к нему, по дороге тронул рукой обвисшую ветвь ольхи, и его обдало мелкими брызгами росы. На шее и на ушах еще ощутимее стал холодок.

   Рядом с часовым стоял Адамчук.

   – Что, не спится? – спросил командир взвода.

   – Пробовал, – кивнув в сторону позиций, ответил помкомвзвода, – да сон не берет.

   – Почему?

   – Думаю, не на том месте нас поставили. Тут две дороги; перед нами, судя по всему, горка. Чем не плацдарм для противника? А отходить некуда: за нами чистое поле.

   – Отходить не будем! – твердо сказал Сокольный. – Соберите командиров отделений!

   И когда помкомвзвода ушел, Андрей обратился к часовому:

   – На дорогах тихо?

   – Ничего не слыхал, – ответил тот. – Вот уже около часа стою.

   И только Андрей выбрал подходящий пенек, собираясь сесть, как с той стороны, где стояла кобылка, послышались топот и звон удил. В ту же минуту кобылка сипло, по-ослиному загигикала.

   – Посмотрите, что там, – сказал Сокольный.

   – Есть! – и часовой с винтовкой наперевес бросился вперед.

   Собрались командиры отделений. Выслушав их короткие рапорты, Андрей стал проводить инструктаж. Его прервал подбежавший часовой:

   – Командир роты приехал!

   Из-за кустов показался всадник в высокой пилотке, за ним вестовой, тоже на лошади. Старший лейтенант держался в седле ровно, выпятив грудь, как в пешем строю. Хоть это и придавало ему довольно молодцеватый вид, но лучше слов говорило о том, что командир роты отнюдь не кавалерист.

   Андрей подошел и вполголоса доложил обстановку.

   – Почему шепотом? – подчеркнуто громко, даже насмешливо спросил старший лейтенант.

   Сокольный промолчал.

   – Немчуры боитесь? – продолжал командир роты. – Напрасно: они за тридевять земель отсюда, не услышат, хоть из орудия пали!

   – Я думаю, они недалеко, – спокойно ответил Андрей.

   – Вы думаете? – старший лейтенант, как заправский наездник, оперся локтем на луку седла. – А у меня сведения полковой разведки… – И, немного помолчав, добавил: – Признаться, я тоже слабо доверяю этим данным. Разведчики не были у вас?

   – Нет, не были.

   – Ну вот, а ведь вы – самая ближайшая от врага точка! Куда же им еще идти… Кстати, что у вас там? – командир показал хлыстом на темное пространство между дорогами перед леском.

   – Поле, – ответил Сокольный.

   – Что посеяно?

   – Овес.

   – Овес? – командир то ли удивился, то ли задумался, хотя ни для того, ни для другого, казалось, не было оснований.

   – И, верно, хороший овес, правда? А возле моего КП рожь, да какая рожь!.. Я ведь когда-то начальником участка в совхозе был… А что, тут ровное поле?

   – Недалеко горка, за ней деревня.

   – Населенный пункт? Знаю! Карта есть?

   Андрей достал из планшетки карту, командир роты включил фонарик и кончиком хлыста показал нужное место:

   – Вот он, поселок, вернее, филиал совхоза. Возможно, и немцы там. Поеду за горку, присмотрюсь, прислушаюсь.

   – Зачем же вам ехать? – удивился Сокольный. – Пошлем разведку.

   – Солнце успеет взойти, пока ваши разведчики вернутся. А мне нужно знать все немедленно, – старший лейтенант натянул поводья, и красивый, темной масти конь переступил с ноги на ногу.

   – Разрешите и мне с вами? – предложил Андрей.

   – Оставайтесь на месте, – дружелюбно отказался командир роты, – готовьте позиции. Да смело держитесь, если вдруг горячо придется: я подтянул сюда остальные взводы, за нами – батарея и рота минометчиков, а с правой и левой сторон надежные соседи.

   Он хлестнул коня хлыстом, еще сильнее натянул поводья. Конь подался назад.

   – Дайте ему шпоры, – не удержался Андрей, – и отпустите поводья.

   Но вместо этого старший лейтенант ударил коня по крупу, и тот метнулся в сторону. Всадник схватился обеими руками за луку седла, изо всех сил сжал согнутые ноги. Андрей заметил это, почти с досадой вскрикнул:

   – Дайте я отпущу стремена!

   – Ни черта! – сердито буркнул командир роты. – И так хорошо.

   Он поскакал, помахивая хлыстом, а Сокольному как-то не по себе стало, когда он представил, что может быть дальше. Выскочив на дорогу, конь понесется быстрой рысью, и пехотинцу на нем придется раскачиваться в седле, как на качелях. Непоздоровится ни лошади, ни всаднику!

   Вестовой командира роты, круглощекий статный парень, проезжая мимо Андрея, самодовольно отдал ему честь. Конь его шел послушно и быстро, хотя всадник совсем не подгонял его, не натягивал поводья.

   «Этот из наших, – одобрительно подумал Андрей, с удовольствием посмотрев вслед бойцу. – А может, в артиллерии служил».

   Командиры отделений неодобрительно молчали. Пока старший лейтенант разговаривал с Сокольным, они стояли по команде «смирно» и внимательно слушали, ожидая, что командир роты вот-вот обратится непосредственно к ним, возможно, скажет что-то важное, отдаст какое-нибудь приказание. А тот даже глазом не повел в их сторону. Думай, как хочешь, случайно это получилось или нет.

   Андрей приказал немедленно поднять взвод и до рассвета наладить оборону, окопаться как можно глубже. Вместе с помкомвзвода прошел он по отделениям, указал, что нужно доделать, поправить, укрепить. Бойцы после сна посвежели, повеселели, хотя отдых их был совсем коротким. На позициях стояла тишина, разговаривать громко не разрешалось, и все же нет-нет, а послышится ядреная шутка, вспыхнет негромкий, но дружный смех.

   – Кухня к нам приедет? – спросил Сокольного один из бойцов.

   – Эх, хорошо бы горяченького! – подхватил другой.

   «А ведь командир роты ни слова не сказал о кухне, – подумал Сокольный. – И я сам не спросил у него. Кто ж, как не я, должен был спрашивать!»

   Стало стыдно перед бойцами: почему бы не дать людям по котелку свежей горячей пищи?

   Из четвертого отделения Андрей направился в блиндаж. Шел, стараясь держаться поближе к дороге. Робкая тьма летней ночи чуть заметно начинала редеть, но до рассвета было еще далековато. Спали птицы, в спокойной дреме стояли деревья. На дороге, в направлении командного пункта роты, послышался быстрый топот копыт, и Андрей понял, что старший лейтенант возвращается из разведки. Спешка его не предвещала ничего хорошего, однако это и не встревожило Андрея. Да и чего хорошего можно ожидать? Думай не думай, а на рассвете не избежать решительного и беспощадного боя…

   В блиндаже возле телефона по-прежнему сидела Мария, а Зайцев спал, похрапывая безмятежно и сладко.

   – Почему вы его не разбудили? – недовольно спросил Сокольный.

   – Жалко стало, – откликнулась девушка с виноватой улыбкой. – Очень уж крепко спит.

   – Звонков не было?

   – Нет.

   – Разбудите Зайцева!

   Наклонившись над четырехугольным деревянным ящиком, Андрей начал доставать из него гранаты, а Мария подошла к Зайцеву и осторожно взяла за руку.

   – Зайцев! – негромко позвала она. – Надо вставать!

   Но вестовой даже не шелохнулся, только еще сильней захрапел.

   – Вставайте, слышите? – повторяла Мария.

   – Зайцев! – крикнул Андрей, и вестовой сразу вскочил, поправил на себе ремень, пилотку и вытянулся.

   – Поедешь в роту и доставишь оттуда кухню.

   – Есть!

   Зайцев стремглав выскочил из блиндажа. Тут же послышался частый топот кобылки, а минут через десять вестовой вернулся и радостно доложил:

   – Кухня едет! Встретил по дороге!

   – Хорошо, – сдержанно отозвался командир взвода, – сообщи по отделениям…

   Вскоре с разных сторон послышался звон котелков. Сейчас бойцы никак не могли сохранить тишину…

   …Бой начался почти с восходом солнца. Первые минуты рассвета были столь же красивыми, как и тревожными. Вот-вот ожидали бойцы, что из-за горки покажутся фашисты. Они могут идти и по одной дороге, и по другой, а скорее всего по обеим сразу: ведь дороги параллельные.

   Однако время шло, разгоралось утро, а все еще было тихо. По зеленому густому овсу перекатывались влажные от росы волны. Они шли от южной дороги к северной, ветерок подувал с теплой стороны. Из-за овса не видно было дорог, особенно северной: зеленые волны перекатывались через нее, не встречая никаких преград, будто заливали дорогу.

   Когда эти волны стали светлеть, а все вокруг с тихой торжественностью ожидало первых лучей солнца, у бойцов появилась надежда, что, возможно, никакого боя и не будет. От томительного и гнетущего ожидания лопалось терпение, хотелось вскочить, броситься за горку и выгнать зверя из логова, если только он там! Неужели опять повторится, как бывало раньше не раз? Ждали, ждали, готовились, оружие чуть только само не стреляло, а тут снимайся и иди в другое место.

   Посветлело, заискрилось на востоке небо. Ветерок поднялся над овсами и прошелся по лесу, встряхнув чуткие ветви деревьев. Мелкие росинки посыпались с листьев, и, почувствовав их ласку на своем лице, не один боец вздохнул, вспомнив лучшее в своей жизни…

   И вот в эту минуту из-за горки вынырнули немецкие мотоциклисты. Сначала они показались на одной дороге, потом на второй. Создавалось впечатление, что едут они прямо по овсу.

   Стоя на нижней ступеньке блиндажа, Андрей смотрел в бинокль на дороги, на посветлевший от солнца овес. В просветах между кустами и деревьями видно было все поле до самой горки. Так же хорошо просматривались и дороги. Увидав мотоциклистов, командир взвода поднялся по ступенькам, приподнял над головой маскировку.

   – Передайте по телефону, – всматриваясь в поле, сказал он, – немецкая разведка на мотоциклах. – И тут же обратился к Зайцеву: – Сообщи по отделениям: разведку пропустить!

   Мария позвонила в роту и услышала такой же приказ старшего лейтенанта.

   «Что же дальше? – старался угадать Андрей. – Танки? Нет, они не пойдут после мотоциклистов! Скорей всего сунется пехота. Как видно, немцы не считают этот участок важным».

   Мотоциклисты остановились около самых позиций взвода и полоснули по леску из пулеметов. Кобылка вздрогнула, навострила уши и встревоженно подняла голову. Никто из бойцов не шевельнулся. Маскировка была настолько безукоризненной, что вражеские разведчики ничего не заметили и поехали дальше.

   Вслед за ними сразу пошли новые отряды мотоциклистов, потом – моторизованная пехота с тяжелыми пулеметами. Все это лавиной ринулось по дорогам и без дорог прямо на лесок, рубчатыми шипами тяжелых колес вдавливая в землю изумрудные овсяные волны…



   Андрей с трудом разомкнул неимоверно тяжелые веки. Разомкнул, или, может, просто наступила минута, когда к нему вернулось зрение. Прежде всего он увидел свою, чуть согнутую в локте, дрожащую левую руку. Кисть ее показалась синей-синей, совсем неживой. «Почему она дрожит?» – как сквозь туман, пробилась какая-то мысль, а какая – не разобрать. Что-то про бой или что-то про смерть. Неужели смерть?!

   Снова все исчезло, лишь в ушах зазвенели, забились колокольчики: тонко, пронзительно, больно. А когда перед глазами снова появилась кисть руки, она уже не показалась такой синей. И на шее почувствовалось прикосновение чьей-то холодноватой, мягкой и нежной ладони. Андрей напрягся, стараясь повернуться, и не понял, повернулся или только пошевелился. Но что-то произошло, возле самого его лица появились чьи-то глаза, полные сочувствия и страдальческой ласки. Верины? Сердце затрепетало в груди. Нет, у Веры не такие глаза…

   Над Андреем склонилась Мария. Она только что подползла к нему, едва смогла подползти. Ее руку и почувствовал Андрей на своей шее, ту самую, которой вчера любовался, когда она так ловко работала походной лопаткой.

   – Вы ранены в шею, – тихо проговорила санинструктор. – Ничего, не волнуйтесь: рана маленькая, осколком ниже уха задело.

   «Маленькая? Да пусть хоть какая!» – Андрей слышит санинструктора, понимает ее, а это главное. Значит, он не убит, скоро встанет на ноги и будет все видеть! Но почему так тихо вокруг? И почему – от этого вопроса закружилась голова, – почему Мария перевязывает его одной рукой?

   Андрей снова напрягся, поднял голову, и возле уха сначала кольнуло, потом запекло-заныло. Увидев опущенную руку девушки, он опять лег на траву.

   – У вас рука? – чуть слышно пошевелил Андрей сухими запекшимися губами.

   – Ничего, – ободряюще ответила Мария, – рана тоже не тяжелая. Лежите спокойно.

   – Значит, рука, – словно бы про себя повторил Андрей. – Ваша рука… А где Зайцев?

   – Он тут, недалеко. Скоро придет. Скоро все придут… Бой окончился, перевяжу вас, и встанете. А пока нельзя шевелиться, лежите, не волнуйтесь.

   Через несколько минут Андрей приподнялся на локтях. Мария поддерживала его одной рукой и сама поднималась вместе с ним. Рука ее дрожала от напряжения.

   – Не нужно, – ласково, но твердо сказал Андрей, – я сам!

   С величайшим напряжением он поднялся на ноги и, чтобы не упасть, ухватился рукой за вишню. «Откуда вишня? Та, что возле блиндажа? – Перед глазами все прыгало, кружилось. – Нет, это другая вишня. Вся иссеченная, перебиты ветви. И блиндажа здесь нет».

   Сокольный не мог вспомнить, как он сюда попал. Перед глазами мелькали разрозненные эпизоды боя. Вот овсяное поле… Недавно оно было утыкано немецкими касками… Из-за горки били минометы… Тогда поле было зеленое, а сейчас все черно-серое, изрыто минами и снарядами, укатано шинами. Фашистские каски и теперь еще лежат на нем, но только не вперед козырьками, а как попало, многие перевернуты… Из-за горки валит дым, там что-то горит.

   – Командир роты!

   Андрей удивленно оглянулся. В двух шагах от него с трудом взбирался на пенек Зайцев. Сокольный шагнул к нему и чуть не упал.

   – Тише! – испуганно вскрикнула Мария.

   Зайцев сел на пенек, поставил карабин между колен, вытер рукавом потный лоб.

   – Старший лейтенант вот тут убитый лежит, – повторил он.

   Андрею вспомнилось, как в самый разгар боя появился на передовой линии командир роты и с ним два взвода стрелков. И когда оккупанты, поднявшись в овсе, ринулись на лесок, старший лейтенант первым бросился вперед:

   – За Родину! За мной!

   Все тогда устремились за ним. Побежал и Андрей. А потом все затянулось, заплыло туманом…

   Сидя на пеньке, Зайцев старался не шевелиться.

   – Что с тобой, Зайцев?

   – Бок поцарапало.

   – Там у него двенадцать осколков, – ослабевшим голосом пояснила Мария. Она лежала на том же месте, где увидел ее Андрей, когда очнулся и открыл глаза. Лицо девушки как-то сразу осунулось, похудело, большие голубые глаза неестественно блестели. Голова ее клонилась к земле, но Мария настойчиво опиралась на руку, стараясь внимательно слушать Андрея и Зайцева.

   Сокольный скользнул рукой вниз по вишневому стволу, опустился возле Марии на одно колено.

   – У вас не только рука? – спросил он. – Трудно вам?

   – Трудно, – едва слышно призналась девушка и потупилась. По ее глазам Андрей понял, что у нее ранена еще и нога и, наверное, гораздо тяжелее руки.

   «Кто ей помог? Кто перевязал?»

   Командир взвода страдальчески нахмурил лоб. На миг вспомнилась их первая встреча в тот, самый первый, день. Вот Мария ведет его в медсанбат, быстро, деловито шагает по тропинке, красиво жестикулирует… Вот она наклонилась над птичьим гнездышком. Сложив трубочкой свежие, почти детские губы, дует в желтые ротики птенцов, ласково смеется…

   Взгляд падает дальше. Возле овсяного поля лежит мертвый боец. Сокольный не видит его лица, но по мощным очертаниям тела, по месту, где он лежит, догадывается, что это Адамчук. Вокруг него еще несколько убитых стрелков…

   – Прорвались они там или не прорвались? – Мария медленно показала здоровой рукой влево от недавнего поля боя.

   – Нет, – заверил Андрей и взял ее за руку, пробуя нащупать пульс. Голос его прозвучал неуверенно, он не знал, прорвались немцы или нет. Сам же с болью подумал как раз обратное: фашисты, наверное, прорвались и теперь уже далеко отсюда. Взвод отрезан. А где же взвод?..

   Он повел взглядом по недавним огневым позициям и увидел еще нескольких своих бойцов. Мертвых бойцов…

   Скорбь, безысходная горькая скорбь сжала его сердце. Хотелось плакать, кричать. Совсем недавно были здесь бойцы, товарищи, друзья, такие друзья, каких еще никогда у него не было. А сейчас…

   Над горкой и над овсяным полем на миг показалось солнце и сразу опять затянулось тучами. Изредка наведывался в лесок и на поле небольшой ветерок. Неподалеку, на ветке ольхи, совсем невысоко над землей Сокольный увидал солдатский котелок. Пуля пробила его, но не смогла сорвать с ветки. Прислушавшись, можно было различить, как ветер слегка посвистывает в пулевой дырочке.

   «А котелок удержался, и ольховый куст не пострадал», – почти с удовлетворением отметил Андрей: становилось легче, когда смотрел он на куст.

   – Товарищ старший сержант, – позвал Зайцев, – смотрите, кобылка наша! Я ее отвязал перед боем, думал – пускай удирает, а она тут! И ничего, не ранена. Э, да я теперь на этой кобылке весь мир объеду!

   Андрей посмотрел в глубину леска. Там, между ореховыми кустами, слегка растопырив передние ноги, стояла кобылка и спокойно щипала траву.

IV

   Пока Вера добралась до поворота на Красное Озеро, стало ясно, что до школы ей не дойти. Встречные люди говорили, что враг обошел некоторые наши укрепления и теперь находится недалеко. Нужно было действовать не откладывая, так как опасность очутиться в плену увеличивалась с каждой минутой. До этого Вера не пыталась сесть на попутную машину, не выбирала дорог напрямик. Ей все время казалось, что вдруг догонит Андрей и они вместе обсудят, как быть дальше, какое принять решение. Но теперь на это не оставалось никакой надежды.

   Выйдя на шоссе, Вера стала присматриваться к грузовым автомашинам, и когда на какой-нибудь было немного людей, поднимала руку. Поскольку время приближалось к вечеру, и духота спала, для большего авторитета у шоферов, набросила на себя шинель. Вскоре ей в самом деле удалось устроиться на машину, которая и довезла ее до станции, откуда почти беспрерывно отправлялись поезда. Не на пассажирский, так на товарный тут можно было сесть. И Вера решила любыми путями, любыми способами, где в вагоне, где на платформе, машиной или пешком, но пробраться в Воронеж. Там, в пединституте, сестра Алина, три года назад подружки уговорили ее поехать именно туда. Война помешала девушке приехать домой на каникулы. Вдвоем им легче будет жить дальше.

   Ближе к полуночи Вере вместе со многими женщинами и детьми удалось забраться на железнодорожную платформу. Куда шел товарный поезд, никто не знал. Ясно было лишь то, что на товарняке можно доехать до какой-нибудь другой станции, подальше от фронта, а там, может быть, пересесть на нужный поезд.

   Товарный шел медленно, подолгу стоял на разъездах и просто на перегонах. Только на вторую ночь он дотащился до большой станции. Пассажирам объявили, что дальше состав не пойдет, но зато тут есть эвакуационный пункт, где все должны пройти регистрацию. Пункт работал и ночью, но Вера не пошла искать его. На станции было темно, только фонари путейцев иногда мелькали на железнодорожном полотне. Людей же везде толпилось так много, что невозможно было найти место для отдыха. Отойдя подальше от платформы, Вера присела возле какой-то кирпичной стены между чужими узлами, укуталась шинелью. Тут тоже было немало людей. Некоторые спали, иные перешептывались, тяжело вздыхали. Где-то недалеко до боли жалобно заходился плачем грудной ребенок. Мать, наклонившись над ним, страдальчески уговаривала малыша взять грудь.

   – На, мое золотце, возьми, – молила она, – ну хоть капельку, мое дитятко…

   А ребенок все плакал, и голосок его заметно слабел.

   – Покажите доктору, – послышался из темноты сочувственный женский голос.

   – Где я его найду, – горько всхлипывая, ответила мать. – Где теперь тот доктор?

   – Целую ночь мучается, – сказал кто-то из мужчин. – Лучше б конец, легче б и ему и матери…

   Сказано это было совсем тихо, очевидно, соседу, но безжалостные слова точно хлестнули Веру. Услышала их и мать, она сразу перестала причитать и только тихо плакала над малышом.

   Мужчина говорил еще что-то, но Вера старалась не прислушиваться. Человека не видно было в темноте, но почему-то представилось его злое и некрасивое лицо, колючие, безжалостные глаза, костлявые желтые руки.

   А ребенок плакал не переставая. Прошел час, второй, начинало светать, а бедная мать все еще мучилась с малышом. Наконец дитя умолкло. Вера испугалась. И спросить страшно, вдруг случилось непоправимое…

   Тот же мужской голос, будто между прочим, заметил:

   – Сколько их теперь перемрет. Сколько без родителей останется…

   «Типун тебе на язык», – чуть не крикнула ему Вера, только не хотелось беспокоить намаявшихся за день людей. Нелегко выкроить в такие часы минутку для сна. Ей и самой не мешало бы вздремнуть, но судьба ребенка так взволновала, что Вера не могла успокоиться: напрягала слух, стараясь уловить дыхание малыша, но этому мешал то близкий шепот, то разговор, то чей-нибудь храп. В редкую секунду полной тишины удавалось услышать дыхание не ребенка, а его матери, – ровное, хотя еще не слишком глубокое, как у человека, у которого только-только сняли с души тяжкий камень. «Значит, все хорошо». И самой от этой мысли стало легче, захотелось уткнуться в воротник шинели и забыть обо всем. Только раз еще мелькнуло перед глазами личико малыша, только раз померещились колючие, злые глаза мужчины, и Вера уснула.

   Перед самым рассветом на станцию налетели фашистские бомбардировщики. Они появились неожиданно, будто свалились сверху. Спикировали на вокзальные здания, на железнодорожные составы и подались к городу. Вскоре и оттуда донеслось несколько взрывов. Люди по соседству с Верой не вставали, не искали безопасного места, а только теснее прижимались к стене. То же сделала и Вера. А когда самолеты ушли, она заснула опять и проснулась утром. Хотелось подремать еще, но все уже вставали и собирали свои узлы.

   Открыв глаза, Вера прежде всего глянула в ту сторону, где ночью плакал ребенок. Мать его еще спала, а под правой рукой ее шевелилось дитя. Вере так захотелось посмотреть на малыша, что она не удержалась, встала и подошла к соседке. Ребенок лежал на спине и задорно помахивал освобожденными из пеленок ручками. Увидев над собой незнакомое, но ласковое лицо, он широко улыбнулся, обнажив совсем еще голые десны и беловатый от жажды язычок. Мать, словно почувствовав детскую улыбку, сразу проснулась. Она тоже радостно улыбнулась, посмотрела на Веру еще заспанными, но счастливыми глазами и, как давно знакомому человеку, начала рассказывать о своих ночных муках, о страхе за ребенка. Только, наверное, животик болел. Конечно, в такой дороге, а тут еще так тревожно…

   Вера дружески смотрела на женщину и жалела, что не подошла к ней ночью, не попыталась помочь. А ребенок все еще ловил Верин взгляд, доверчиво улыбался. И трудно было оторваться от этой чистой детской улыбки.

   Мать взяла малыша на руки, и Вера встала: нужно было идти. День наступал нерадостный, трудный, от мыслей о нем все вокруг меркло. Попрощавшись с матерью, Вера еще раз глянула на ясное круглое личико, на светлую детскую улыбку и отправилась разыскивать эвакуационный пункт. Людей на станции теперь меньше, чем ночью, и все же удивительно много. Длинные очереди выстроились возле каждого вокзального здания: у кассы, у багажного отделения, у проходных дверей на перрон. С первого взгляда не сразу определишь, где тут регистрируют эвакуируемых. Осмотрев очереди, она увидела домик на отшибе, со всех сторон его обступили люди. Наверное, это и есть эвакуационный пункт. Перед домиком – довольно обширная площадь. Раньше на ней что-то росло, но теперь не осталось и следа зелени, все превратилось в грязный песок. Эту невеселую площадь вдоль и поперек перечертили окопы, возле которых сидели взрослые и бегали дети. Еще издали Вера заметила женщину с ребенком на руках. Она растерянно ходила от щели к щели, заглядывая в каждую из них, будто разыскивала что-то. Вера вначале подумала, что это ночная соседка. Рост, одежда, ребенок – все похожее. Неужели она успела сюда прийти? Только что она ищет?

   Вера остановилась и стала всматриваться: показалось, что женщина хрипло, обессиленно рыдает. Перед глазами вдруг появилось лицо человека, пророчившего ребенку смерть. Злые глаза, черные всклокоченные волосы, узкий тонкогубый рот… Таким представлялся в воображении этот человеконенавистник…

   Когда женщина подошла поближе, черты ее заплаканного лица показались очень знакомыми. За многие сутки своего невеселого путешествия Вера не раз встречала вот такие заплаканные женские лица. Случалось и так, что человек пытался улыбнуться, а казалось, вот-вот заплачет. Только, видно, этой женщине с ребенком на руках было сейчас очень плохо. Слезы застилали ее глаза, она ходила, как заводная, туда – сюда. Какой-то согбенный старик с палкой в руках неотступно следовал за нею. Вера услышала, как одна из женщин рядом с ней сказала своей соседке:

   – Все, бедная, переживает, все ищет. С самого того налета… А разве найдешь в такой сумятице?

   «Что она ищет? – не поняла Вера. – Чего не может найти?»

   Она снова посмотрела на женщину с ребенком. Спеленутое в белую простыню дитя спокойно, даже безразлично посматривало вокруг черными, как угольки, глазами. «Живое дитятко!» Это было главное. На душе отлегло. Потом Вера заметила, что ребенок не тот. Значит, и женщина не та.

   – Что же тут случилось?

   В эту минуту женщина обернулась, и Вера удивленно вскрикнула, узнав постаревшую, осунувшуюся Аню Бубенко.

   – Анечка, ты? – рванулась она к подруге и крепко обняла ее с малышом.

   – Я, Верочка, – странно безразлично ответила Аня и начала медленно опускаться на землю. Ребенок остался на руках у Веры.

   – Что с тобой, Анечка? Что ты ищешь? – дрожащим голосом спросила Вера.

   Аня упала головой к ней на колени, заплакала, зарыдала так сильно, что люди поблизости оглянулись на нее. Губки малыша тоже искривились горькой гримаской, – вот-вот заплачет.

   – Тише, мой маленький, – зашептала Вера, ласково прижимаясь к нему щекой, – тише, мой милый… – а сама чувствовала, как слезы горьким комком подступают к горлу, и трудно произнести слово. Но понимая, что плакать нельзя, что надо как-то утешить, успокоить подругу, она обняла ее свободной рукой за плечи.

   Аня точно очнулась от своего горя, вскочила, потянула Веру за руку:

   – Идем! Скорее пойдем, слышишь?

   – Куда?

   – Искать моего Толика!

   И тут же, словно лишившись сил, опять упала на землю, начала сбивчиво рассказывать.

   Во время ночного налета на станцию Аня стояла в очереди у эвакопункта. Одна бомба разорвалась совсем близко, и несколько человек были ранены осколками. Поднялась паника, люди метнулись в разные стороны. Схватив своих малышей, бросилась бежать и Аня. Бежала куда глаза глядят. Водоворот толпы неумолимо нес и ее. Она не могла остановиться, на бегу спотыкалась, падала, вскакивала и снова бежала…

   Когда наконец удалось втиснуться в щель, где и для них нашлось местечко, вдруг увидала, что на руках у нее один ребенок. Где же второй? И вспомнила, что несколько минут назад какой-то мужчина крикнул ей: «Как вы несете? Головой вниз… Давайте я помогу!» А теперь нет ни мужчины, ни ребенка…

   – Где он, этот человек?.. Где же он?.. О боже!..

   Не обращая внимания на близкие разрывы бомб, Аня выскочила из щели. Бросилась туда, откуда, казалось, слышала голос мужчины. Люди бежали, кричали, суетились, падали, а того, кто нужен, среди них не было… Стала кричать, звать, – никто не откликался. Зазвенело-застучало в голове, ходуном заходила земля под ногами… Если бы не малютка на руках, так хоть под бомбы бросайся…

   Аня вернулась к той же щели. А вдруг мужчина упал где-нибудь тут? Он ведь бежал рядом… Может, ранен, засыпан землей?

   Все пересмотрела, руками перещупала, – нигде никого. Упала в бессильном горе на землю и заплакала. И дитя вместе с ней…

   Встала, когда бомбежка кончилась. Дрожащей паутинкой возникла-затрепетала надежда: может, еще объявятся из какой-нибудь щели, малыш голос подаст…

   Люди засуетились, кто пошел в город, кто – поближе к поездам. Послышались разговоры. Во все углы медленно, осторожно, с оглядкой, но начала возвращаться жизнь. Только Аня не находила покоя.

   Стало светать, и появилась новая надежда. Аня бродила по площади, по вокзалу, подходила к городу. Ноги подкашивались от усталости, дитя плакало голодное…

   – Ты тут, на вокзале, у всех спрашивала?

   – У всех…

   – Пойдем еще! Сейчас же пойдем!

   – Была я уже на вокзале, Верочка.

   – Ничего, пошли! Нужно поговорить с дежурным, с работниками охраны. А потом побежим в город.

   – Что ж, давай мне малыша, – покорно согласилась Аня.

   – Ничего, я сама понесу. Бери свой узел, может, больше не вернемся сюда.

   Вера встала и чуть ли не бегом устремилась к вокзалу. Малыш, увидев, что мать отстала, встревоженно захныкал.

   – Не плачь, дитятко, не плачь.

   – Он ведь голодный, – печально пожаловалась Аня, догнав подругу.

   – Давно кормила?

   – Только начала, а тут самолеты…

   – Так вот что, – Вера бросила на землю шинель, – садись и покорми, а я тем временем еще похожу, осмотрю все.

   Аня склонилась над ребенком и набросила на себя полу шинели. Дитя мерно посапывало заложенным от простуды носиком, а мать будто задремала, будто забыла от усталости обо всем и молча слушала, как утоляет голод малыш. Потом он уснул. Головка в розовом чепчике слегка откинулась назад и беспомощно упала на руку матери.

   Так они пролежали несколько минут. Вдруг мать тревожно зашевелилась, схватила мальчика и в испуге начала оглядываться по сторонам.

   Вскоре подошла Вера. Аня снова опустилась на шинель и заплакала.

   – Чего ты? О чем? – спросила Вера, хотя прекрасно знала, чего плачет подруга.

   – Я только что видела во сне, будто оба мальчика со мной, – стала рассказывать Аня. – Я их держала на руках и кормила. Потом рядом расступилась земля, появилась щель, та самая, в которой мы прятались от бомб. И начала она, эта щель, вдруг вытягиваться в длину, становиться все глубже и глубже… Ногам стало холодно. Глянула, а там бездонная чернота. Подошла какая-то женщина с двумя ребятишками и стала плакать, кричать, рвать на себе волосы…

   – Ну, хватит, хватит!

   Вера взяла на руки сонного мальчика, помогла встать и Ане.

   – Мы найдем Толю, вот увидишь, найдем! А этого как звать?

   – Владик.

   – Он уже ест что-нибудь сам?

   – Еще только два зубика сверху, но, проголодавшись, ест, сосет.



   Все же они не нашли мальчика, хотя искали весь день. Вернувшись поздним вечером из города, усталые, уселись возле щели, где случилось несчастье, и стали думать, что делать дальше. Малыш, лежа у матери на коленях, посматривал на нее круглыми глазенками и время от времени шевелил спеленутыми ножками. Лежать ему, видно, было приятно, тоже устал за день, сидя на руках у незнакомой тети. А тетя и мать едва доплелись сюда. В городе они побывали везде, куда им советовали обратиться: в милиции, горсовете, детских домах и яслях. Нелегко было чего-нибудь добиться в это тревожное время. Все были страшно заняты: шла эвакуация стариков, детей, материальных ценностей. Спешно готовились к обороне города. В течение дня несколько раз налетали вражеские бомбардировщики. В такие минуты люди прятались, а потом снова оживали улицы и переулки.

   На людях горе переносится легче. В городе было много женщин с детьми, они тоже куда-то спешили. Спешила и Вера, она то и дело оглядывалась:

   – Аня, не отставай! Не отставай!..

   В сравнении с городом на привокзальных улицах было значительно спокойнее. Может быть, потому, что многие тут сидели и лежали. Вера окинула взглядом площадь: никого из тех, кто был утром, уже нет, все пассажиры новые, и собралось их значительно больше, чем было раньше. Прибавилось и щелей, и воронок от бомб тоже. Товарные поезда приходили и уходили: одни в сторону фронта, другие – в тыл.

   – Я думаю, нам нужно ехать, – твердо сказала Вера.

   – Куда?

   – Со мной поедем. По дороге будем смотреть и спрашивать, а вдруг кто-нибудь увез Толика. Ведь немало людей с детьми уехало отсюда. А устроимся на месте, разошлем письма во все концы Советского Союза.

   – Я не уеду отсюда, – снова заплакала Аня. – Если он жив, так где-то здесь… Как же я уеду?..

   – Если б был тут, мы бы нашли его. Не плачь!

   Через Верины ноги переступил костлявый сгорбленный мужчина и бросил на ходу кому-то из своих:

   – Помяни мое слово: раз прошлой ночью они были тут ровно в двенадцать, значит, и этой ночью будут в двенадцать.

   Голос у человека грубый, скрипучий и резал слух. Вере вспомнился тот голос, который прошлой ночью пророчил смерть ребенку.

   – Нужно ехать! – решительно повторила она. – Оставаться тут больше нельзя!

   – А регистрация? – Аня вытерла глаза.

   – Обойдемся! Поедем к моей сестре, к Алине.

   После бесконечных уговоров Аня наконец согласилась ехать, но поклялась, что вернется сюда снова, если на ближайших станциях не найдет Толика.

   В углу дощатой платформы, на которую с большим трудом удалось забраться, лежало немного потертого, перемешанного с угольной пылью сена. Вера с Аней кое-как устроились на нем и быстро уснули.

   Проснулись от сильного взрыва. Поезд шел, на платформе что-то ритмично позванивало, – наверное, в тех длинных, накрытых брезентом ящиках, которые стояли тут же, а может, и между ящиками. Взрывы повторялись, и вроде недалеко. Много проехали или мало? Похоже, что долго стояли на месте. Вере вспомнились слова костлявого мужчины на станции, и она подумала, что теперь, наверное, как раз двенадцать часов ночи. Хорошо, что отъехали от города. Анин малыш спал, прижавшись к материнской груди. Аня осторожно поправила на нем чепчик и обратилась к подруге.

   – Что это бомбят, как ты думаешь?

   – Кажется, город.

   – Откуда выехали?

   – Ну да!

   – О боже, боже!..

   Она лежала на сене, закинув руки за голову. Плечи касались податливых фалд брезента, казавшегося ночью совсем черным от пыли и сажи.

   На платформу лила свой свет луна, изредка дым из паровозной трубы собирался в черное облако и сажей падал на брезент. Тогда становилось темнее и в том углу, где лежала Аня. Она почти вся спряталась под шинелью. Вера же укуталась в постилку. Женщины не спали, разговаривать им не хотелось. Лежали молча. Каждая думала о чем-то таком, что трудно выразить словами, можно только сердцем почувствовать.

   При спокойном свете луны Ане казалось, что Вера нисколько не изменилась за два года. То же чистое, свежее лицо, такие же ясные, открытые для всех глаза. А Вере думалось, что Аня повзрослела, лицо уже не такое круглое, меньше стали беззаботные ямочки на щеках. И все же была Аня по-прежнему красива. Засмейся она, снова станет той же хохотуньей, с которой Вера когда-то училась вместе.

   Но ошибались и Вера, и Аня: их обманывала луна. Она всех делает моложе и красивей. В действительности Верино лицо теперь не было таким свежим, как раньше, глаза запали, вокруг них паутиной расходились чуть заметные морщинки.

   У Ани на щеках были не ямочки, а маленькие впадинки. От них к остренькому подбородку шли, хотя пока и не настоящие, но довольно заметные складки. Соломенного цвета волосы беспорядочно вылезали из-под черного, а днем синего берета. Берет этот был надет не набок, как любили носить модницы, а на всю голову.

   Некоторое время подруги молча рассматривали друг друга, потом постепенно разговорились. Только теперь и поговорить, когда никто не мешает, времени свободного много, а поезд идет себе потихоньку и идет, суховато, но не назойливо постукивая колесами на стыках рельс.

   – А где же твой Андрей? – спросила Аня.

   Вера ответила. На какое-то время женщины снова умолкли. Вера оттого, что ей тяжело было говорить: лишнее слово могло разрушить возникший перед глазами образ самого близкого человека. Андрей представлялся чаще всего с шинельной скаткой на спине, хотя шинель его была тут. А скатка казалась то совсем чистой, такой, какою была она, когда муж уходил в военкомат, то вдруг вымазанной в глину, то зеленой от мокрой травы.

   Аня молчала, понимая, что Вера сейчас никого не видит, кроме Андрея, ничего не слышит, кроме его голоса.

   Наконец Аня зашевелилась, пощупала ножки мальчика. Вера очнулась от дум, взяла ее за руку:

   – Прости, Анечка…

   – Ничего, ничего. Я понимаю.

   – Расскажи теперь ты, – попросила Вера. – Я еще днем хотела расспросить, да не до того было. Почему ты одна?

   – А с кем же мне быть? – вздохнула Аня. – Игоря забрали в армию в первый же день войны, а больше у нас никого не было. Его родители где-то в Минске, мои – ты ведь знаешь. Да, ты же недавно была там. Как у них?.. Мы с Игорем тоже хотели ехать, да вот…

   – Видела тетку Марью, маму твою, – Вера невольно понизила голос. – Девочек видела: Нину, Лару… Вместе в лес по ягоды ходили… Ничего, живут, как и все.

   – Ой, Ларочка! – Аня наклонилась к Вере. – Я так давно не видела ее. Прошлым летом тоже не выбралась. А отчима моего не встречала?

   – Нет, не пришлось. Он все больше на заводе был.

   – Наверное, в армию пошел, как и Игорь.

   – Может быть.

   – Верочка!

   – Что?

   – Так ты Лару видела?

   – Да, я же говорю, что ягоды вместе собирали.

   – Ты знаешь, – Аня прижалась лбом к головке ребенка, – мне кажется, мой Толик как две капли воды на нее похож!

   – Он скорей такой, как Владик, – мягко запротестовала Вера.

   – А мне кажется, нет. Владик меньше, дробнее. А тот был полненький, щечки пухленькие…

   – Почему ты говоришь «был»?

   – Ой, молчи!.. – Аня всхлипнула, не удержалась, заплакала громко.

   Начинало светать. Проснулся Владик. Сначала зевнул, потянулся, потом громко и требовательно заплакал.

   – Есть хочет, – прижимая к себе ребенка, печально сказала мать, – а мне нечем накормить его. Понимаешь, после этого несчастья молоко пропало.

   – А мы ему сейчас вот что, – Вера торопливо развязала свой узелок, достала оттуда кусочек черного хлеба, – мы ему корочку. На, Владик, ешь!

   Мальчик, дернув ножками и сложив губы трубочкой, жадно схватил хлеб, потянул его в рот одной ручкой, а потом и обеими. Зачмокал, засосал корочку, а вместе с ней и пальчики.

   Поезд, постепенно замедляя ход, застучал буферами и остановился. Сквозь предрассветный туман виднелись какие-то деревенские постройки и невысокий блок-пост. Мимо вагонов изредка проходили люди: одни старались пристроиться на платформу, другие, возможно, приехали на работу. Двое пожилых мужчин в резиновых сапогах, с лопатами в руках, поравнялись с платформой, и один из них сказал, наверное, продолжая разговор:

   – Прет немец, страшно прет. Говорят, к самому городу подходит.

   – Этакий зверюга, – ответил второй. – Всю Европу сожрал.

   – Однако подавится, будь он трижды проклят!

   Они пошли дальше, обсуждая положение на фронтах.

   С платформой поравнялся совсем еще молодой, высокий парень в выгоревшей кепке, в мокрых от росы сандалиях. В одной руке он держал путейский фонарь, в другой авоську с горбушкой хлеба и бутылкой молока. Парень молча прошел мимо платформы, не заметив на ней людей. В это время заплакал Владик.

   – Далеко едем? – остановившись, громко спросил железнодорожник.

   – В Воронеж, – ответила Вера так определенно, точно они находились в маршрутном пассажирском вагоне.

   Владик, услышав голоса, перестал плакать и, держа в руке корочку хлеба, с любопытством уставился на парня.

   – А ты что, завтракаешь, карапуз?

   Малыш улыбнулся, показав свои единственные два зуба.

   – Так, может, молочка тебе дать? На, бери бутылку!

   Владик замахал ручками, и обсосанная корочка упала в сенную труху.

   – Спасибо, что вы, – запротестовала Аня, – вам ведь самому нужно.

   – Ничего, обойдусь. Возьмите, оно свежее.

   – Спасибо, – сказала и Вера.

   Парень кивнул малышу и пожелал женщинам, уходя, счастливо доехать.

   – Теперь мы богатые, – погладила Вера теплый детский животик. – Сейчас дадим тебе вторую корочку да обмакнем ее в молочко…

   Вера видела, что Аня смотрит на бутылку, как на величайшую ценность, прямо глазам своим не верит. И в то же время беспокойство не покидало ее.

   – Может, здесь узловая станция? – спросила она наконец, когда Вера посадила Владика к себе на колени.

   – Нет, судя по всему, не узловая.

   – А то бы сойти, поспрашивать…

   Но поезд неожиданно вздрогнул, застучал буферами, стал медленно набирать скорость. Аня всматривалась во все встречавшееся на пути, пока проезжали станцию, а когда потянулись с обеих сторон дороги ряды молодых елей, легла и с головой накрылась шинелью. Вера молча кормила малыша и старалась не беспокоить подругу: пусть уснет, хоть на время успокоится.

   Но уснуть Аня не могла. Она крутилась с бока на бок, тяжко вздыхала. Вера попыталась заговорить с ней:

   – Ты кого-нибудь из наших встречала за эти годы?

   Аня приоткрыла лицо, печально посмотрела на Веру. Ей, очевидно, ни о чем не хотелось вспоминать.

   – Нет, никого не встречала, – сдержанно ответила она. Помолчала немного и добавила: – Генка Мухов пару раз писал…

   – Какой Генка?

   Вера не помнила на своем курсе такого студента, а потому и не догадалась, о ком Аня говорит.

   – Забыла уже? – Аня вяло улыбнулась. – Дружок моего Игоря.

   – Ах, вон кто! – удивилась Вера. – Я думала, ты о наших…

   – А он чужой?

   Вера промолчала. Ей вспомнился физкультурник с татуировками, с которым она когда-то встречалась на вишневой улице. И снова перед глазами встал рыжий «Толик» из паспортного стола. Неприятными были воспоминания, хотелось отогнать их, но самое близкое и родное было связано с этим. Она и раньше вспоминала дни своей ранней молодости, но что теперь вспомнилось, невольно нагоняло тоску. Вера чуть не расплакалась, только ради подруги заставила себя сдержаться. У Ани и так не высыхают глаза, а увидит чужие слезы, совсем поддастся отчаянию.

   Аня молча всматривалась в раннюю синь неба, и Вера видела, что она постепенно тоже отдавалась воспоминаниям.

   …Пусть… Какими бы они ни были, а все же помогут хоть на минуту горе забыть.

   Немного погодя Аня заговорила:

   – Они очень крепко дружили, Игорь и Генка. Когда мы уезжали из Минска, Генка хотел тоже ехать, хотя был только на третьем курсе. Просился в наш городок. Работы там хватало: Игорь в двух школах физкультуру преподавал… – Аня болезненно улыбнулась: – Не знаю, что пришло в голову, но вдруг бросил Генка институт и поехал в военное училище. Писал не так давно, что выпустили командиром взвода…

   – А о девчатах наших ты ничего не слыхала?

   – Почти ничего…

   Аня снова умолкла, и ей показалось, будто поезд идет совсем медленно и удивительно плавно… И будто бы не вперед, а назад…

V

   Хата Никиты Трутикова, где когда-то было так людно, теперь почти совсем опустела. Старшие сыновья на каникулы не успели приехать, не вернулась и Анна Степановна. Добрались пешком, вначале один, потом второй, только младшие Ваня и Леня. Первому пришлось считать шпалы из-под самых Горок, куда он ездил знакомиться с сельскохозяйственной академией, а второй пропутешествовал из самого Минска.

   Сейчас сыновья почти все время были с отцом, а хата оставалась на замке, как и правление колхоза, и сельсовет, и кооператив. Дня три назад люди видели в окне кооператива большого разномастного кота, который облизывался и грустно посматривал на прохожих. Потом откуда-то появился бывший продавец Крол, открыл дверь, выпустил кота и снова запер магазин.

   Трутиков с сыновьями и самыми надежными колхозниками, членами правления, вывозил и прятал в лесу муку, крупу, мед, крепко просоленное сало. Из сельсоветского актива вначале об этом знал один Кондрат Ладутька, а потом сообщили директору школы Жарскому. До оккупации района директор несколько раз ходил в военкомат, показывал свой белый билет, хотел эвакуироваться, да пока советовался с женой, пока собирал, укладывал пожитки, фашисты запрудили все дороги на восток.

   По приказу Трутикова колхозники разобрали все близлежащие мосты, перекопали гати, а лесные дороги вдоль и поперек завалили сосной. В этих местах больше, чем где-нибудь, пахло смолой, и когда на желтые пни и срезы стволов падали солнечные лучи, свежие смолистые капли блестели крупными слезами.

   Немцы, стремясь вперед, не особенно обращали внимание на проселочные дороги, тем более что нередко они оказывались с сюрпризами. Поэтому хоть район и был уже оккупирован, а в Красном Озере фашистов еще не было. Не задержались они и в соседних деревнях и даже в районном центре, куда несколько дней назад наведался Трутиков. Он нашел там близких людей, связался с секретарем райкома, ушедшим в подполье.

   …Домой возвращался ночью, неся за пазухой «Правду» с выступлением Сталина от третьего июля и десятка два листовок, отпечатанных в подпольной типографии. Шел Трутиков стороной от дороги, своими, мало кому известными тропами, и когда останавливался закурить, слышал, как невдалеке грохочут грузовики и орут вражеские солдаты. Со времен империалистической не слышал он их.



   Как-то поздней ночью к Трутикову тихонько постучались в окошко. Хлопцы спали крепко и ничего не слышали, а Никита Минович проснулся сразу. Услышь он такой стук раньше, когда колхоз жил еще своей мирной жизнью, ни капельки б не удивился, а теперь не только ночью, но и днем к нему никто не стучал, не заглядывал.

   Стук повторился, – осторожный, настойчивый. Трутиков встал, подошел к окну. Ночь была темная, не совсем погожая. Сквозь оконное стекло Никита Минович увидел во дворе две тени: одну с одной стороны окна, вторую – с другой.

   – Кто там? – глухо спросил.

   – Свои, – ответил мужской голос. – Откройте, пожалуйста!

   Никита Минович решил открыть, хоть ни голос человека, ни его внешний вид не показались ему знакомыми. Он набросил пиджак, вышел. Люди стояли уже на крыльце. На обоих военная форма, один ростом выше среднего, второй совсем маленький.

   – Добрый вечер, Никита Минович, – устало проговорил высокий.

   – Добрый вечер, – спокойно ответил Трутиков, теряясь в догадках, с кем говорит. – Проходите в хату!

   Он пошел впереди, показывая дорогу, нащупал на припечке спички, чиркнул и двинулся в передний угол, где на застланной газетой полочке стояла лампа. Оглянулся на пришельцев только тогда, когда в хате стало светло.

   – Не стоило зажигать свет, – заметил высокий, протягивая старику руку. – Не узнаете, Никита Минович?

   И когда человек, с трудом улыбнувшись, приблизил к свету лицо, Никита Минович удивленно спросил:

   – Наш учитель? Веры Устиновны муж?

   – Да.

   – А это ваш товарищ?

   – Да.

   – Садитесь, садитесь… Ай-яй-яй! Узнать вас совсем нельзя, – Никита Минович опустил руки на мокрые от пота плечи Зайцева. – Садитесь, товаришок, и вы. Отдыхайте…

   Андрея действительно трудно было узнать. Похудевшее вытянувшееся лицо его желтело при свете керосиновой лампы только лбом из-под пилотки да кружочками щек возле суховатого носа, а дальше все покрылось густой щетиной, черной над губой и на подбородке и немного светлее у висков. Даже губы едва выглядывали из нее, если Андрей не улыбался, не говорил. Глаза Сокольного запали, их почти не видно было из-под таких же черных, как борода, бровей. Расстегнутый ворот просоленной потом, во многих местах разорванной гимнастерки не сходился на шее, обмотанной чем-то похожим на мокрую мочалку. Но на боку у него все же висела планшетка, а на петлицах блестели треугольники: на одной три, на второй два.

   – Немцы тут есть?

   – Не на ночь будь сказано! – отмахнулся старик. – Нет пока никакого черта.

   – Все же лампу давайте потушим, – предложил Андрей, – мало ли кто может заглянуть.

   – Не потушим, а сделаем вот как. – Почти неслышно ступая босыми ногами, Трутиков подошел к полочке, где стояла лампа, прикрутил фитиль, а потом с чисто женской подвижностью метнулся к окнам, задернул занавески.

   Зайцев тем временем уселся на лавку возле двери, и по тому, как пристроил он свой пустой вещевой мешок, как положил трофейный автомат, было видно, что парень не прочь прилечь тут же. Его широкое белобрысое лицо тоже обросло щетиной: где пучками, где совсем редко. Одежда вестового выглядела еще хуже, чем у его командира, особенно брюки. Нельзя было определить, из чего они сшиты – их кусков черного брезента или из дерюги.

   – Чем вам помочь, говорите без стеснения, – остановился Никита Минович напротив Андрея. – Может, перво-наперво перекусите с дороги? Вижу, не с курорта возвращаетесь… Располагайтесь, как дома. А? – старик посмотрел на Зайцева.

   Тот незаметно облизал губы, но ничего не ответил, ждал, что скажет командир.

   – Признаться, не откажемся, – благодарно ответил Сокольный и присел рядом с Зайцевым.

   – Так прошу ближе к столу, прошу! – засуетился Трутиков. – Хозяйки у меня теперь нет, вот и приходится все самому… Сейчас!

   Никита Минович схватил спички, выбежал в сени и вскоре вернулся с большим горлачом.

   – Прошу для начала кваску хлебного. И вреда не принесет, и жажду утолит. Воды вам нельзя много пить после такой дороги. Давайте просто из горлача, чего там…

   Он принес еще один горлач, на этот раз с молоком, кусок старого, хорошо просоленного сала.

   За столом Андрей рассказал, кто такой Зайцев. Никита Минович пожал бойцу руку, налил ему кружку молока, а потом все время понемногу подрезал, подкладывал, подливал, потчуя гостей, пока те рассказывали о своих военных днях. Разговор в основном вел Сокольный, а Зайцев только иногда вставлял короткие уточняющие фразы.

   Они объясняли, как попали сюда. После разгрома взвода Сокольного в леске Андрею, Зайцеву и Марии еще несколько дней пришлось провести на месте недавнего боя. Мария совсем не могла ходить, а Сокольному и Зайцеву надо было собраться с силами. Немцы сразу не заметили их среди убитых, да и не особенно тут останавливались, а потом все время пришлось прятаться и маскироваться. Лечились сами, чем могли и как могли помогали друг другу. Мария с величайшим трудом, одною рукою, но все же вытащила осколки из ран Зайцева и Андрея. Пока были бинты, меняла повязки и им и себе Зайцев удивительно быстро поднялся на ноги и взял на себя все хозяйственные заботы: носил в блиндаж холодную воду, свежую траву, добывал хлеб. Верхом на кобылке он пробирался в ближайшую деревню, заводил там знакомства с надежными людьми и у них доставал все самое необходимое.

   Как-то наведался в деревню и Андрей. Зашел в одну неприметную хатку возле гумна, разговорился с хозяином, колхозным сторожем. Старик на пару с женой и теперь сторожил колхозные амбары, хотя в них и немного осталось. Охранял добро не только от чужих, но и от своих: не разрешал самовольно брать колхозное. Жили они со старухой вдвоем, сыновья ушли в армию, дочери давно уже замужем.

   Старики понравились Андрею, им можно было верить.

   Вскоре после этого Зайцев случайно во время своих разъездов наткнулся на разбитый крестьянский воз. Все в нем было поломано, искромсано, а передок с оглоблями уцелели. Дождавшись темноты, боец притащил его в лесок. Два дня они с Андреем мудрили над передком, пристраивали к нему что-то похожее на полукош, а потом впрягли в эту самодельную бричку кобылку и двинусь в путь: сами пешком, а Мария на бричке. Больше нельзя было оставаться в леске: раны ее не заживали, девушка слабела и слабела.

   Зайцев вел кобылку. Он успел хорошо изучить здешние места и теперь старался выбрать дорогу поровнее, чтобы не очень беспокоить раненую, не трясти ее, не причинять лишних страданий. Андрей шагал рядом с бричкой, держась за самодельное оглобельце. Держался не потому, чтобы легче было идти самому, а чтобы придержать бричку, если вдруг она попадет колесом в ямку или наткнется на пень. При каждом толчке у него внутри все замирало: казалось, Мария не выдержит, застонет от боли. Но девушка терпеливо молчала, и только дыхание ее становилось все чаще и глубже.

   – Вам больно? – наклоняясь, озабоченно спрашивал Андрей. – Может, остановимся?

   – Нет, – тихо отвечала девушка, – мне хорошо. Едем дальше.

   Поздней ночью добрались к колхозному сторожу. Зайцев тихонько постучал в окошко. Старик не спал, сразу вышел и отворил ворота…

   Там, на руках у стариков, и осталась Мария на поправку. На прощание она протянула Андрею левую, не раненую руку и сказала, скорее утверждая, чем спрашивая:

   – Больше, наверное, не увидимся. – Подумала, печально посмотрела на Андрея и добавила: – Неужели никогда не увидимся?

   Время близилось к рассвету, стекла на окнах светлели, в избе начинали очерчиваться углы побеленной печи. Андрею показалось, что в глубоко запавших, печальных глазах Марии блеснул какой-то укор. И он стал думать, почему укор? Стоял возле кровати, держал ее слабую руку. «Почему? Разве они не могли поступить иначе?»

   – Увидимся, Мария, – уверенно сказал он. – Обязательно увидимся!

   Старик проводил их к реке, показал, где лучше переправиться, и пожелал счастливой дороги. За кобылку с бричкой поблагодарил и заверил, что лошадь будет беречь.

   Двое суток Андрей и Зайцев шли преимущественно напрямик, полями и лесами. Шли больше ночью…

   …Никита Минович оглянулся на свободную кровать у противоположной стены. На ней лежали подушка в белой наволочке и серое, окаймленное двойными синими полосами одеяло. Как застелила Анна Степановна, так с того времени и осталось.

   – Может быть, у вас какая-нибудь пристройка есть? – спросил Андрей, догадавшись, о чем думает хозяин.

   – Есть, – ответил Никита Минович, – но в ней пусто.

   – Ничего, мы там и устроимся. Или лучше наверх? – Андрей показал глазами на потолок.

   – Там получше, – согласился Трутиков. – На чердаке у меня и соломка кулевая: яблоки осенью лежали. Спокойно будет и не душно.

   – Спасибо вам за ужин, – поблагодарил Андрей, поднимаясь из-за стола.

   – Большое спасибо, – повторил и Зайцев, доедая ломоть хлеба с салом.

   На чердаке пахло яблоками, несвежей соломой и сухой кострицей.

   Трутиков сел на солому напротив Андрея, заговорил об Анне Степановне. Ждал он жену со дня на день, наводил справки, а теперь и ждать перестал: жива ли…

   Андрей сочувственно смотрел на него. Во мраке Трутиков казался маленьким, сгорбленным, только черная, с проседью борода казалась необыкновенно большой для его коротко остриженной головы, жилистой тонкой шеи и нешироких плеч с острыми, торчащими из-под нижней рубашки лопатками.

   – Никита Минович, – стараясь не выдать своего волнения, обратился к старику Сокольный, – скажите, Вера Устиновна не наведывалась сюда? Может быть, вы что-нибудь слышали о ней?

   Трутиков опустил голову.

   Андрей понял, что старику нечего сказать, и почувствовал тупую, холодную боль в груди.

   – Пока не было тут Веры Устиновны, – чтобы окончательно не лишить его надежды, заговорил Никита Минович. – Не слыхал. Однако все еще может быть. Поговорю с директором, возможно, ему что-нибудь известно…

   Трутиков спустился с чердака и убрал за собой лестницу. Сокольный прилег на разостланную поверх соломы постилку. Лежал удобно, под головой была подушка, отдыхали разутые ноги, а уснуть не мог. Нахлынули, сжали голову тяжелые, противоречивые мысли. «Может, и не следовало идти сюда, раз жены нет… Но ведь тут знакомые, свои люди… А не лучше ли было пробираться за линию фронта?.. Там можно бы найти Веру или хоть узнать, где она, что с ней?»

   И в который уже раз представил себе жену. Перед нею дорога, дорога. То идет по этой дороге, то бежит, спасаясь от немцев. Ноги босые, туфли в руках. Далеко ли так убежишь? Вдруг выбилась из сил, упала от усталости в чистом поле или в лесу…

   Зайцев, как лег, так сразу и уснул, засопел, засвистел носом. Андрея беспокоил этот свист: как бы кто не услышал. Всякие теперь люди есть. Ему и самому хотелось бы уснуть: настанет день, тогда не до отдыха. Трудно, конечно, предугадать, что принесет с собой наступающий день. Андрей сомкнул веки, стараясь забыться, и хотя во всем теле ощущалась неимоверная усталость, сон не приходил.

   В последнее время вообще мало спали по ночам: они с Зайцевым на смену отдыхали днем, а ночью почти всегда работали, невыносимо тяжело работали.

   Как неожиданно, непредвиденно получается иногда в жизни. Давно ли они с Верой уезжали отсюда? Наливались в садах яблоки, в палисадниках цвели цветы…

   И вот – вернулся. Один, без Веры. Лежит на чужом чердаке. Заряженный пистолет в кармане… Вернулся домой, – а где дом, где счастье, которое так недолго сопутствовало им? Где Вера?

   Перед мысленным взором появилось что-то далекое-далекое и в то же время близкое, дорогое. Постепенно оно заслонялось редким сизым дымком.

   Зайцев шевельнулся, всхрапнул так громко, что Андрей невольно посмотрел на него. Посмотрел и удивился, увидев его лицо, руки, автомат возле груди. А ведь раньше смотрел и, кажется, ничего этого не видел.

   Лето, богатое лето! Андрей поднял голову и глянул на маленькое, в одно стекло, оконце. Уже засветилась свежей просинью летняя заря. Значит, ночь проходит. Он встал, подошел к оконцу. Заря отступала, рассеивалась, с востока медленно плыл рассвет. Из окошка виден был школьный двор, колхозный сад, вербы над рекой и даже кусочек реки. Казалось, она течет медленно-медленно, как этот рассвет, и своим течением шевелит дымку тумана среди прибрежных кустов. Вскоре на школьном дворе стал обрисовываться сваленный тополь, лавочка под Вериным окошком, в саду угадывалась знакомая тропинка. А вон там, на противоположной стороне, виден домик, в котором когда-то жили Андрей и Вера…

   Живыми картинками промелькнули в памяти многие дни того времени. Вот идет Андрей в конец улицы. Рядом с ним Вера. Желтый слой опавшей листвы шелестит под ногами…

   Это было их расставание. А как же недавняя встреча? Была она или нет? Сдается, и не было никакой встречи, – все промелькнуло, как быстротечный сон, как красивая сказка…

   Андрей долго стоял у маленького оконца, через которое только что так хорошо увиделось многое…



   Евдокия и жена Жарского раздобыли где-то длинную поперечную пилу и начали пилить тополь, давно очищенный от сучьев. Пила попалась тупая, с плохим разводом, работать ею было нелегко. Отпилили три поленца сверху, кое-как одолели четвертое, а потом пила заклинивалась, хоть ты плачь.

   – Пропади она пропадом, такая жизнь! – злилась Евдокия. – Руки повыдергиваешь, пока полено отпилишь. Кого бы попросить, чтобы наточил пилу? Может, ваш муж дома?

   – Он и дома и не дома, – посматривая на свои красные ладони, ответила жена Жарского, – его ли это дело? Сколько живем, ни разу не взял топора в руки.

   – А кто дрова колол? Вы?

   – Почему я? Ничипора просили, а то и ученики…

   – Ага, было кому. Ну, конечно! А теперь где черти носят этого Ничипора? Может, и он в лес подался?

   – Кто его знает… Наверное, там.

   Пила торчала в тесной прорези, а женщины, сидя на толстом гладком стволе, разговорились. Евдокия в фартуке, с растопыренными пальцами на обнаженных до локтя руках, с раздраженным смуглым лицом, разговаривая, поднимала нижнюю губу, а верхнюю вытягивала и в профиль становилась похожей на коршуна. Жена директоpa – полная, розовощекая, голые до самых плеч руки, на голове пестрая косынка.

   Поговорить обе любили. Нередко случалось, что разговор их оканчивался бурной ссорой, но бывало и так, что одно слово влекло за собой второе, третье, после одной новости шла другая, и у женщин возникало взаимное доверие. Тогда каждая старалась угодить собеседнице и выкладывала не только то, что сама знала, но и слышанное из десятых уст.

   – Что Ничипор! – Евдокия подняла руку с растопыренными пальцами и, как граблями, повела ею по черным растрепанным волосам. – Говорят, и Трутиков в лесу ночует, одни хлопцы дома. И Ладутька куда-то исчез. Шатаются люди кто где, только бы не на фронт!

   – Трутиков уже старик, – поморщилась директорша. – А Ладутька… Кто ж его знает! Мой вот тоже хотел идти в армию вместе со всеми…

   – Хотел, а сам дома сидит, – подколола Евдокия. – Только мой, бедный, где-то там… Один за всех! – она захлюпала носом. – Ни весточки от него, ничегусеньки…

   Жена Жарского пропустила упрек мимо ушей, вздохнула, подвинулась к соседке и таинственно зашептала:

   – Они в лес, знаете, чего ходят? Не просто так ходят. Мой там тоже пэру раз был. Только это секрет!

   – Какой секрет? – Евдокия подняла на соседку покрасневшие, но сухие глаза. – Фронта испугались, вот и секретничают.

   – Нет, не испугались, тут другое. Они прячут в лесу лучшие продукты колхозные и другое добро.

   – Что прячут?

   – Сало, мясо, муку, крупу, мед… Из колхоза…

   – В лесу?

   – В лесу.

   – Дураки набитые! Раздать нужно людям, а не прятать. Все равно пропадет!

   – Так они же для Красной Армии, когда вернется. И для партизан.

   – А кто эти партизаны? Трутиков или ваш Ничипор?

   – Я не знаю. Говорю, что слышала.

   К тополю подошел Ваня Трутиков. Попросив извинения, он отозвал в сторону директоршу и шепотом сказал ей что-то.

   – Ты пилу бы нам не наточил? – попросила Евдокия. – Мучаемся тут с нею.

   – У меня нет времени, – сказал Ваня и побежал к квартире директора.

   – Неумека! – зло бросила ему вслед Евдокия. – Что он спрашивал?

   – Какая-то книжка понадобилась.

   – Ну, книжек у него своих хватает, нечего врать.

   Директорша покраснела.

   …Ваня же сообщил директору школы, что, как только стемнеет, у них соберутся коммунисты. Когда хлопец вернулся домой, Никита Минович велел ему побыть во дворе, а сам остался наедине с Андреем.

   – Тут и коммунистов у нас осталось, – говорил Никита Минович, словно жалуясь, – четыре человека. Анны Степановны нет, а она у нас была секретарем. Маханько, бригадир, и заведующий фермой Глинский в тыл погнали коров. Почти все председатели колхозов ушли в армию. Но соберем, сколько есть. Нужно посоветоваться. Мы уже один раз собирались.

   Они сидели за столом, покрытым серой клеенкой: Трутиков в синей расстегнутой косоворотке, Андрей в своей форме, только шея забинтована, казалось, очень уж белым бинтом. Окна как с одной стороны стола, так и с другой были до половины задернуты белыми занавесками с вышитыми по ним вазончиками. Разговаривая, Трутиков изредка привставал, посматривал на улицу и на свой двор, обнесенный дощатым забором и обсаженный вишняком, видел, как под окнами прохаживался Ваня, как он поправлял на голове серую кепку.

   – Мы под вечер уйдем, – как о твердо решенном, сказал Андрей. – Отдохнули у вас. Спасибо. Будем пробираться к своим.

   – Оставайтесь. И у нас настоящее дело найдется.

   – Мы люди военные, – не согласился Сокольный, – присягу давали.

   – А разве тут нельзя воевать?

   – Можно, но наше место там. Вот только…

   – Что?

   – Тут такое дело, Никита Минович: не мешало бы нам переодеться. Там, – Андрей кивнул в сторону школьного двора, – у меня есть кое-что из гражданской одежды. Может, послать Ваню?

   – Ему Евдокия ничего не отдаст, – покачал головой Трутиков, – а я не пойду. Да и кому это нужно? Только выболтать, что вы пришли? Соберутся коммунисты, тогда и обсудим. А мое мнение, – вам нужно остаться. И в райкоме бы сказали то же самое.

   – Не доберешься теперь до райкома, не найдешь его, – задумчиво проговорил Андрей. – А посоветоваться не мешало бы…

   – Можно добраться… Я недавно встречался с секретарем райкома… Вот, почитайте!

   Трутиков достал из-под клеенки «Правду» с выступлением Сталина. Сокольный глянул на заглавные буквы, бросил удивленный взгляд на последние строчки и встал. Читая на ходу, вышел из хаты.

   Взобравшись на чердак, он показал газету Зайцеву, чистившему свой автомат. Оба вдумчиво и долго вчитывались в выступление Сталина, думали, советовались.

   Вернувшись в хату, Сокольный придвинул табурет поближе к Трутикову, сел, посмотрел старику в глаза:

   – Как же мне быть, Никита Минович? – нерешительно спросил он. – Мне очень хочется послушать, что будут говорить коммунисты на партийном собрании, но ведь я беспартийный.

   – И не кандидат?

   – Нет. Вот только рекомендации при мне. Все три.

   Андрей расстегнул нижние пуговицы гимнастерки, правой рукой оторвал что-то напротив бокового кармана и достал оттуда маленький конвертик из тонкой глянцевой бумаги. Трутиков, прищурившись, долго рассматривал конвертик, наконец осторожно вскрыл его. В нем лежали три аккуратно сложенных листика бумаги. Никита Минович развернул их, разложил перед собой на столе. Текст начинался с самого края листков и по краям же кончался, лишняя бумага была обрезана. Ровные, но разные почерки, одни и те же слова на каждом листке сверху и совсем не похожие друг на друга подписи снизу. За подписями – номера партийных билетов.

   Никита Минович внимательно прочел каждую рекомендацию, потом сложил их и отдал конвертик Андрею.

   – Это документы, – сказал он и улыбнулся. – А у меня когда-то была одна рекомендация, только подпись и можно было разобрать. В каждом слове нескольких букв не хватало. А как дорога она была мне! Шел в бой, не знал, куда ее положить, как сберечь… Так я думаю, коммунисты разрешат вам присутствовать на собрании. А Зайцев тоже беспартийный?

   – Комсомолец.

   – Тут уже, как вы сами скажете: можно сразу его позвать, а можно и погодя. С комсомольцами мы думаем говорить немного позднее.

   – Если буду на собрании я, пускай и Зайцев придет, – попросил Андрей. – Привыкли мы друг к другу. Все решаем вместе.

   …Жарский не отличался особой точностью, и Ване Трутикову пришлось сбегать за ним еще раз. Возвращаясь домой, он неожиданно увидел на школьном дворе Юстика Балыбчика. Сидя верхом на колоде тополя невдалеке от квартиры Евдокии, он держал в руках пилу. Евдокия устроилась тут же, на лавочке под окном. «Нашла мастера, – подумал Ваня и поспешил к дому, где должен был караулить вместе с Леней.

   Директор появился почти следом за посланцом.

   – Давно ожидают? – спросил он у Вани, который уже стоял у ворот и посматривал на улицу.

   – Давненько, – ответил парень.

   Увидев в хате двоих военных, Жарский смутился, растерянно посмотрел на хозяина. Начинало смеркаться, а военные сидели не очень-то на виду, поэтому Юрий Павлович не узнал Андрея. Почему-то подумалось, что это представители из военкомата, и он даже вздрогнул. Но тут же понял свою ошибку: немцы уже вон где, какой тут может быть военкомат!

   Сокольный поднялся с места, и Жарский узнал его, широко улыбнулся, порывисто шагнул навстречу.

   – Андрей Иванович! – тихо сказал он, пожимая Сокольному руку. – Едва узнал вас.

   За столом, кроме Трутикова, сидели Кондрат Ладутька и еще один человек, которого Андрей раньше не встречал. Ладутька давно не брился, светло-рыжая редкая борода и усы торчком делали его лицо широким и смешным. Одет он чуть не по-военному: добротные юфтевые сапоги, черное суконное галифе. Серая, уже не новая толстовка перетянута широким, потрескавшимся ремнем с блестящей бронзовой пряжкой. Ничего этого он прежде не носил, теперь же старался придать себе более внушительный вид.

   Вторым человеком был сельский врач, Виталий Вержбицкий, заведующий Красноозерским медицинским пунктом. Рядом с Ладутькой он выглядел почти мальчишкой, а необычная бледность его лица без слов говорила о том, что этому человеку будет нелегко во время войны: молодой, а болезненный. Знакомясь с Андреем, врач восхищенно посмотрел на эмалевые треугольники, на потрепанную в боях форму и дружески спросил:

   – Вы уже воевали?

   – Только два дня.

   – И ранены? Сколько раз?

   – У кого мало опыта, – улыбнулся Андрей, – у того и ран всегда больше.

   – А мне, подумайте, не повезло: заболел как раз перед самой войной! Наши уходили в армию, а я лежал без сознания. Раскрыл глаза, и первое, что услышал от хозяйки: «Немцы в районе!» Тогда снова впал в беспамятство. Одним словом, еле выкарабкался. И вот остался. Теперь не знаю, что делать, что решить, куда податься. Я ведь тоже наполовину военный, мне обязательно нужно быть в армии!..

   Перед началом собрания Трутиков сообщил членам партии о рекомендациях Андрея и о том, что Зайцев комсомолец. Все это он сам проверил, – все правильно. Коммунисты разрешили военным присутствовать. Как всегда, выбрали председателя собрания, и тогда Никита Минович начал тихо, торжественно читать текст выступления Сталина.

VI

   Анну Степановну Трутикову война застала в одном из небольших городков бывшей Западной Белоруссии. Около четырех дней уходила она оттуда, шла почти без отдыха, не выбирая дорог. Шли люди, шла и она.

   Узелок в руках, а что в узелке – не до того. Не хлеб, понятно, не вода, без чего не обойтись в дороге.

   И не вспомнить, была ли во рту за эти дни хоть махонькая маковка?.. Мучила жажда, в горле – противная горечь. Перед встревоженным мысленным взором часто вставали сыновья, Никита Минович со своими добрыми беспокойными глазами. Хватит ли сил, успеет ли добраться до дома, повидать, обнять сыновей?.. Представлялся родной дворик, будто все еще ухоженный, зеленый, не тронутый войной. И колодец в углу дворика, под сенью старой груши-дички. Во всей деревне не сыскать такой прозрачной, студеной воды. Один бы маленький глоточек сейчас из своего колодца!..

   На рассвете пятого дня дороги Анна Степановна попала под бомбежку. Военные подобрали ее, раненую, тут же, на машине, оказали первую помощь, довезли до одной из областных больниц.

   Больница вскоре эвакуировалась, и Анна Степановна очутилась в далеком тыловом городке. Больше месяца ее лечили здесь. А когда и этот городок стал прифронтовым, эвакуационные органы направили ее в Воронеж.

   Жизнь в то время в Воронеже была напряженно-кипучей, тревожной. Сверх всяких мощностей, круглые сутки работали предприятия, хотя вокруг них и на подступах к городу уже стояли зенитные батареи. Посты противовоздушной обороны дежурили беспрерывно. В какое учреждение ни зайди, в любое время дня и ночи застанешь там людей: работа не прекращалась.

   В областном отделе народного образования Анну Степановну приняла молодая женщина в темно-коричневом, ладно скроенном платье, со скромной гладкой прической, с бледным, усталым лицом – отдыхать, бывать на свежем воздухе, видно, доводится урывками. Просмотрев документы Анны Степановны, она посоветовала ей податься в Анненский район области, заметив, что туда уже направлены некоторые учителя из Белоруссии.

   Могла ли Анна Степановна не поинтересоваться, не узнать, кто туда направлен!

   И женщина начала поспешно, вроде как нервно даже, переворачивать кипы бумаг на столе, в шкафах, перелистывать подшитые и неподшитые листы в папках. Копалась она в них долго, и Анна Степановна уже поняла, что не так-то просто найти тут что-либо из искомого: память у женщины, видать, неплохая, а вот любви к порядку в делах нет.

   – Не ищите уж очень-то, – попробовала Анна Степановна остановить ее, – стоит ли время тратить!

   – Нет, почему же? – не согласилась женщина. – Здесь у меня все должно быть.

   А Трутиковой как-то не по себе стало: вспомнила – в коридоре, за дверью этого кабинета, в ожидании приема толпятся люди…

   – Вот, нашла одного! – довольно воскликнула женщина. – Балашов Иван. Не знаком?

   Анна Степановна разочарованно покачала головой.

   – Короче говоря, поехали туда ваши, – заверила женщина, – несколько человек поехало.

   Вечером того же дня Анна Степановна села в пригородный поезд. В вагоне было тесно, темно, широкие верхние полки опущены так, что получились чуть не сплошные нары. Люди наперебой стремились занять их, потому что там, хоть и в темноте, и пожитки свои можно пристроить, и самим прилечь.

   Анна Степановна тоже протиснулась на полку, возле самой стенки. Рядом, уткнувшись в мешки, лежали две женщины, за ними какой-то старик с петухом в кошелке, дальше – парень в старой шинели и толстушка-молодица. Эти двое, разместившись, долго и восторженно о чем-то шептались, как видно, радуясь, что повезло рядком лечь, занять местечко поуютнее.

   Из кошелки, прервав сладкий шепот молодых, подал свой голос петух.

   – Что тут еще такое? – как-то смешно возмутился парень из-под шинели, которой и сам успел укрыться, и молодицу укрыть. Старик промолчал, а одна из соседок ответила:

   – Курица. Не слышишь, что ль?

   – Не курица, а петух, – раздраженно уточнил старик.

   – Спихну я тебя отсюда вместе с петухом! – незлобиво пригрозил парень.

   – Смотри, чтоб я тебя не спихнул!

   – Ну-ну! – парень резко поднял голову.

   – Ти-их-хо, – зашептала на него молодица, – зачем он тебе, этот старик?

   С минуту они лежали молча, но вот парень снова накинулся на старика:

   – Сверну я голову твоему петуху, икнуть не успеешь!

   – Смотри, чтоб я тебе не свернул.

   – Что-о?

   – Ти-ихо ты, тихо!

   Кто-то из тех, что рассаживались в конце полок, придавил парню ноги, и он, забыв о старике, обрушился на него:

   – Куда лезешь, морда? Ослеп, что ли? Расселся!

   – А ты разлегся. Гляди, а то за ноги да вниз!..

   – А ну попробуй! – парень приподнялся на локте. – А ну тронь!

   – Ти-их-хо! – опять послышалось из-под шинели. Молодица высвободила свою пухлую короткую руку и, словно крюком, зацепила парня за шею, притянула к себе.

   Но вот послышались дробный стук по полкам и голос кондуктора. За кондуктором шел контролер, проверяя билеты.

   Парень тотчас закутался в шинель, притих.

   – Ваши билеты, граждане, ваши билеты! – оповещал кондуктор, светя фонарем и постукивая свернутыми флажками по полкам. – Ваш билет, гражданин! – обратился он к парню в шинели и постучал флажками по каблукам его сапог.

   Тот не отозвался, притворившись спящим. Проводник еще раз постучал по его каблукам, и тогда подхватилась молодица: – Вот наши билеты!

   Она протянула контролеру картонку.

   Контролер взял билет, поднес к фонарю, проверил на свет компостер с одной и другой стороны и спокойно заметил:

   – Так это один билет, а где второй? Гражданин! – уже громче произнес он. – Гражданин, проснитесь!

   – В чем дело? – отозвался наконец парень, подбирая под себя ноги.

   – Проверка билетов, гражданин, прошу ваш билет!

   – Я вам не гражданин, а военнослужащий. Не видите?

   – А темно, товарищ, темно. Кто вас знает, кто вы такой. Нам ваш билет, и только.

   – Я военнослужащий, ясно?

   – Все равно, билет…

   – Нету у меня никакого билета. Я имею право!..

   – Предъявите ваш воинский документ, – потребовал контролер.

   Парень ответил, что он не показывает документы всяким штатским, и с головой накрылся шинелью.

   Вскоре пришли двое военных и сняли его с полки как самозванца.

   – Ага, кто кого спихнул? – возликовал ему вслед старик.

   Анна Степановна в гневе наблюдала за всем этим из своего угла. Парень в старой шинели – и ростом невысок, худенький, с чистым и приятным лицом – показался ей омерзительным, страшным. Вспомнился случай, рассказанный соседкой по больничной палате. Шла она, эта соседка, на восток пробиралась… Сколько таких шло! Присоединился к ней парень, вроде вот этого, в военной форме, с перевязанной рукой. Два дня шел. Прикинулся раненым в бою, помогал нести, везти. А потом, ночью, обокрал и исчез.

   Когда, наконец, Анна Степановна сошла на станции, ей показалось, что в вагоне, в котором только что ехала, совсем не было воздуха. Так легко теперь дышалось, так легко шагалось! Ночь выдалась нетемной, потому хоть и нет нигде фонарей, и дощатый перрон, и маленький вокзальчик просматривались довольно хорошо. На фронтоне вокзала белела вывеска с большими черными буквами: АННА. Вот ведь как – станция-тезка! Никогда и не слышала о ней. А довелось приехать… Кто знает, может, и работать приведется тут…

   Анна Степановна получила направление в деревню Старая Чигла, что в тридцати километрах от районного центра, в школу-семилетку. Учителей там не хватало и до войны, а в войну так и подавно.

   Где на лошадях, где на волах добиралась она в эту Старую Чиглу. И пешком порядком прошагала. Не раз по дороге набегали тучи, хлестал дождь, Анна Степановна промокала до нитки и снова просыхала. И когда наконец, после очередного дождя, встречные люди подсказали, что за следующей горкой – Чигла, она почувствовала такую усталость, такую тяжесть в ногах, что казалось, с места не сдвинуться, а чтоб на пригорок забраться – страшно и подумать.

   Выбрала зеленую прогалинку у дороги, опустилась на колени, на руки, легла. Трава мокрая, но ведь и одежда – хоть выжимай, так что все равно… Полуденное солнце светило весело, грело и сушило старательно, и холодок от мокрой одежды почти не ощущался. Потянуло даже на дрему, тихую, истомную.

   Но Анна Степановна переборола себя, поднялась. На ноги больно ступить, в плечах ломота, правый бок, раненный, в каком-то тупом одеревенении.

   Сколько же нынче пройдено? И сколько случалось проходить, пробегать до ранения? Наверняка меньше… Намного меньше! Значит, силы уже не те. Да и во рту со вчерашнего дня – ни росинки…

   Есть не хотелось. Мучила жажда, хоть день дождливый, в колее и обочь дороги поблескивают лужи. Зачерпнуть бы пригоршней из лужи, напиться, да вдруг хвороба какая привяжется? Совсем некстати – в чужих-то местах, где и работы будет по горло, и, понятно, трудностей всяких тьма.

   С пригорка в самом деле открылась деревня. Большой зеленый выгон тянулся к речке, прямо-таки белея от гусиных стад. Речка сверкала за выгоном и исчезала за постройками, за густыми изумрудными зарослями каких-то деревьев – издали не определить. По рассказам спутников Трутикова знала, что это речка Битюг. Кое-где с пригорков она и раньше проглядывалась.

   Где же тут школа? Вон церковь, высокая, белая, без крестов. Поодаль от деревни желтеет новый амбар. А дома, который можно было бы принять за школу, не видно.

   Подле деревни ни души, не у кого спросить. Лишь мальчуган лет шести гоняется с хворостиной за гусями. Анна Степановна и подозвала его:

   – Есть тут у вас школа?

   – Есть, – мальчишка махнул хворостиной в сторону улицы, – вон она!

   Анна Степановна еще раз посмотрела на деревню, но и теперь ничего, похожего на школу, не увидела.

   – Это Старая Чигла? – спросила она.

   – Нет. Новая.

   – А где же Старая?

   – Да вон же! – И малыш снова махнул хворостиной куда-то в сторону деревни.

   Только на деревенской улице Анна Степановна узнала, что до Старой Чеглы еще три километра. Она испугалась их больше, чем утром тридцати. Ни за что не дойти… Может, спуститься к речке, разуться, напиться воды и полежать часок-другой, отдохнуть? А в Старую Чиглу прийти вечером. Не сегодня ведь занятия в школе…

   За деревней речка отдалилась, и Анна Степановна уже было повернула к ней, как вдруг увидела – по дороге, боковой, кто-то едет на арбе, подгоняя волов длинным прутом.

   – Цоб-цобе, цоб!

   Анна Степановна прошла к этой дороге, остановилась: если погонщик повернет в Новую Чиглу, она спустится-таки к речке, а если в Старую, то попросит подвезти.

   – Цоб-цобе, цоб!

   Волы брели медленно, лениво помахивая хвостами. Повозка приближалась.

   А голос у погонщика вроде бы знакомый… Но… мало ли что может померещится в таком-то состоянии да еще в чужих краях!

   …На арбе ехала Вера. Анна Степановна, враз забыв об усталости, жажде, обо всем на свете, с радостным криком бросилась навстречу. Вера не сразу догадалась, что это к ней бегут, не узнала своего завуча.

   – Вера Устиновна! Верочка, милая!..

   Анна Степановна ухватилась за грядки арбы, заплакала. Вера остановила волов, спрыгнула, обняла ее и целовала, целовала, как родную мать.

   Потом сели рядышком на арбу, поехали. Анну Степановну уже не волновало, куда повернут волы, в Старую Чиглу или в Новую: она никак не могла унять буйной радости, что после таких-то дорог, после стольких мытарств нежданно-негаданно повстречала землячку. Где б ни жила Вера, близко ли, далеко, все равно теперь будут они вместе, а значит, все идет к лучшему.

   Волы повернули на Старую Чиглу.

   – Вы там, Верочка?

   – Там, в школе, – Лагина махнула прутом на правого вола, повернувшего было с дороги. – Это ж мы горох в скирды свозили, да вот дождь навалился…

   – А меня тоже сюда направили, – радостно сообщила Анна Степановна. – Будем вместе, как дома. – И вдруг помрачнела: – Как-то сейчас у нас дома?

   Взгляд ее упал на свежую траву, которой была выстлана арба, на свои стоптанные туфли. Рядом – чьи-то старые чувяки из прелых шнурков иль веревочек, подшитые сыромятной кожей. Босые, исцарапанные стерней ноги Веры успели загореть до черноты…

   – Как здорово, что вы приехали, – вздохнула Лагина, и в голосе ее столько душевности, тепла, что Анна Степановна снова обнимает Веру и едва не плачет от радости.

   – Вы будете у нас вместо матери, – говорит Вера, – здесь, кроме меня, еще две молодые учительницы из Белоруссии. Попали сюда и не знаем, за что браться, с чего начинать. А делать что-то надо: школа здешняя далеко не из передовых.

   Анна Степановна снова, уже мельком глянула на чувяки и с болью подумала: «Неужели это Верина обувка?» Рядом с ними ее туфли выглядели совсем роскошно. И чтобы Вера не разгадала ее мыслей, заговорила о другом:

   – Почему у вас вожжей нет?

   – А волы и так идут. Махни прутом с правой стороны – пойдут налево, махни с левой – вправо пойдут.

   Издали Старая Чигла выглядела беднее Новой Чиглы, хоть деревня эта была намного большей. Лежала она в лощине меж холмов, пологими склонами сходящих к самой речке. С околицы – несколько маленьких, доживающих свой век изб. Ни выгонов, ни лесных угодий. Ухабистая дорога вползала прямо в улицу и тут раздваивалась, виляла, обминая телеграфные столбы и лужи. И все же, когда въехали, Анна Степановна почувствовала, что в этой деревне есть что-то симпатичное, уютное, есть то, к чему быстро привыкаешь, а потом долго вспоминаешь, жалеешь, когда приходится расставаться. В каждом дворе – фруктовые деревья. Хоть и небольшие они, и, пожалуй, не лучших сортов – ранеты, сливы, вишни, однако украшают дворы, палисадники, улицу. За гумнами, особенно в сторону речки, тянутся черноземные, видно, щедрые на урожай огороды. А дальше зеленеет бахча. Сторожка, словно копна сена, стоит посреди огромной плантации…

   Переехали мостик на улице, под которым тонким ручейком струилась ключевая вода, и волы остановились, хотя ярмо под напором арбы полезло им на рога.

   – Цоб-цобе-е! – закричала Вера, угрожающе взмахнув прутом. Волы равнодушно мотнули хвостами и пошли дальше.

   – Здесь кооператив наш, – объяснила Вера, – вот в этом доме с закрытыми ставнями. Кооперативщица, верно, на обед ушла. Мужики, как едут, частенько останавливаются здесь, забегают… Вот волы и привыкли.

   Анну Степановну это рассмешило.

   – Неужто такие понятливые?

   – О, хитрые! А сильные какие! Не знаю, почему это у нас не додумаются использовать волов на полевых работах.

   – И бегать умеют?

   – У нас, женщин, нет, не бегают. Только мужчины, бывает, поднимают им настроение. Есть тут один старый вол, большущий, как слон, так его никакими силами не заставишь бежать. Живет по своим законам: хочет – везет, не хочет – развалится на дороге и будет лежать. Хоть тресни – не поднимешь! Бывает, послушается, встанет, если принесешь чего-нибудь вкусненького, а иной раз и это не помогает… А вон и школа наша! – Вера приподнялась, села на било. – Там и сельсовет, и почта, и медпункт. Главный центр! Трибуна посреди площади. Видно, и митинги здесь проходят, и все…

   В конце улицы, на самом высоком месте, Анна Степановна увидела одноэтажное, но довольно приметное здание школы. Некогда оно было покрашено охрой и, верно, украшало всю площадь. Теперь охра облезла, лишь в пазах остались желтые полосы. И все-таки здание издали радовало глаз, выглядело почти новым.

   Подле школы паслись свиньи, утки, куры.

   – Директорская ферма, – кивнула Вера.

   – Ничего себе фермочка! – засмеялась Анна Степановна. – Пожалуй, побольше, чем у нашего Жарского.

   Подъехали к небольшому домику с высоким крыльцом.

   – Тпру-у, – протянула Вера. – Вот здесь мы и живем! – Ловко соскочила с воза. – Пошли к нам! – Взяла чувяки, подхватила Анну Степановну под руку.

   От входных дверей сквозной коридор вел к другим, через которые можно выйти на огород. В коридоре стояли ведра с водой, на стене висели подойник, решето, несколько пучков укропа, связка чеснока. По правую руку – двое дверей: одна в большую комнату, где жил хозяин, старый фельдшер, с женой, и вторая в меньшую, Верину.

   В продолговатой, еще не оклеенной обоями комнате с одним окном на огород женщин встретила черноглазая девушка с ребенком на руках. Босоногая, как и Вера, но в хорошо отутюженном платье с узеньким пояском. Прическа гладкая, с проборчиком посередине, на плечи спадают две красивые темно-каштановые косы.

   – Моя сестра, – представила Вера, – будет преподавать здесь математику.

   – Алла, – назвалась девушка, когда Трутикова с ласковой и чуть удивленной улыбкой подала ей руку.

   – А это Анна Степановна, – сказала Вера сестре, – заведующая учебной частью прежней нашей школы. Садитесь, Анна Степановна, небось, обезножили с такой-то дороги. Я молочка принесу… А может, перекусить чего-нибудь? Алина, ты варила затирку?

   – Варила, она и сейчас еще тепленькая: я недавно малыша кормила.

   – Нам пшеничной муки выписали в колхозе, «пашаничной», как здесь говорят. Вот и варим затирку.

   – Ничего мне не надо, девочки, – с благодарностью отказалась Анна Степановна. – Водички разве малость: жажда всю дорогу мучила.

   Вера все же принесла гостье молока. Анна Степановна взяла жестяную кружку, поднесла к губам и тут же опустила руку.

   – Ну зачем вы мне молока? – с укором произнесла она. – Есть ведь на него у вас охотник, было бы ему вволю.

   – Ничего, ничего, – успокоила Вера, – молока пока что здесь хватает, и не дорогое. Люди, спасибо им, сами приносят. И у хозяйки нашей, Антонины Глебовны, корова есть.

   Анна Степановна выпила.

   – Ну, а теперь посидите, поговорите без меня чуток, – попросила Вера, – а я загоню волов.

   Алина ходила по комнате, от русской, с широким шестком, печи до окна, и тихо баюкала на руках ребенка.

   – Почему вы его не положите? – посочувствовала Анна Степановна. – Спал бы себе в кроватке…

   – Не спит, плачет, – озабоченно ответила Алина. – Приучили к рукам, а теперь еще и мамки нет…

   На добром, ласковом лице Анны Степановны отразилось недоумение.

   – Извините меня, Аллочка… Алина Устиновна, – тотчас поправилась она. – А я смотрю, смотрю и спросить не осмелюсь… Знаю, что у Веры Устиновны не было детей. Ну, а вы… Вы еще вовсе не похожи на маму.

   – Это одной нашей учительницы ребенок, – покраснела девчина. – Вдруг бросила все и уехала. Даже нам ничего не сказала.

   Вернувшись в комнату, Вера застлала газетой столик у окна и снова исчезла. Спустя минуту принесла целый кувшин молока.

   – Свеженькое, парное! Тут два раза на день коров выгоняют, не так, как у нас.

   И принялась выставлять на стол все, что было из посуды: миску, жестяную кружку, три ложки. Поискала глазами, что бы еще подать, но ничего больше не нашла. Хоть бы еще одну миску!

   И опять куда-то выбежала. Наверное, к хозяйке.

   А когда вернулась, неся тарелку, Анна Степановна упрекнула:

   – Ну зачем еще тарелку? Обошлись бы и миской. Что тут у нас, званые гости?

   – Но ведь одной не хватает, – оправдывалась Вера. – Вы уж извините, Анна Степановна…

   – Не извиню. Почему нет сервиза на двенадцать персон? Почему эвакуировались без серебряных подносов и хрустальных ваз? Эх, Вера Устиновна, будто вы не знаете! Да я и дома не больно-то переборливой была! Где ваша затирка?

   Анна Степановна живо сняла с себя еще влажную жакетку и сразу словно бы помолодела. Запросто, по-домашнему подошла к печке, взяла горшок с затиркой.

   – Давайте ложку, – приказала она, ставя горшок на стол. – Вот это Алине с малышом… Как зовут его?

   – Владик.

   – Алине с Владиком, – продолжала Трутикова, накладывая густую белую затирку в миску, – а это нам с вами. Будем есть из одной. Мало – добавку сообразим…

   – А я молочка подолью, – сказала Вера. – Чем не обед?

   – Еще какой! – улыбнулась Анна Степановна и, зачерпнув ложкой, попробовала затирку, даже губы облизнула. – Еще какой обед!

   Кто-то тихо постучался в дверь. Вера поднялась:

   – Да-да, войдите!

   Вошел мужчина лет под шестьдесят, в соломенной шляпе, в рыжеватом поношенном костюме. Вошел – не пригнулся, как это делают очень высокие люди, но и на порог, как низкорослые, не встал. Лицо, чуть одутловатое, почти без морщинок, на первый взгляд производило впечатление, будто человек этот давно знаком тебе, что с ним ты где-то уже встречался, разговаривал и остался доволен встречей.

   – Не помешаю? – спросил он, закрывая дверь.

   – Заходите, Любомир Петрович, – пригласила Вера, – заходите!

   – Доброго дня вам, – поздоровался Любомир Петрович и снял шляпу. Редкие, подернутые сединой волосы его, видимо, утром были зачесаны набок, с пробором, но сейчас растрепались и жидкими прядями спадали на лоб.

   – Ну, как моя теща? – улыбнувшись, спросил он. – Еще ничего или уже это самое?..

   – В силе еще, Любомир Петрович, – в тон ему ответила Вера. – Вот начали трапезничать. Присаживайтесь, прошу вас.

   – Спасибо. Мне говорят – учительница новая на волах приехала, ну вот я и решил: дай загляну, проведаю, познакомлюсь.

   – Это наш директор, – представила его Вера Анне Степановне. – А новая учительница, как видите, перед вами. Прошу знакомиться.

   – Вы обедайте, обедайте, – забеспокоился директор, заметив, что все прервали «трапезу». – Я очень рад, Анна Степановна, вашему приезду… Обедайте, пожалуйста, а я тут займусь чем-нибудь. Вот мы с малышом… – Он подошел к кроватке, застланной постилкой. – Ага, спит? Ну, пускай, пускай. А то я за няньку мог бы сойти.

   – Любомир Петрович! – Вера глянула на Анну Степановну, Алину, как бы приглашая их помочь ей. – Любомир Петрович, может, и вы с нами ложечку затирки? А?

   – Нет-нет, спасибо, я обедал.

   – Ну, за компанию, Любомир Петрович!

   – За компанию? – Директор в дружеской усмешке прищурил глаза. – Разве что за компанию, вас не обидеть. Я, значит, такой человек, люблю хорошую компанию.

   Вера выбежала из комнаты, а Анна Степановна, чтоб поддержать директора, сказала:

   – В самом деле, и нам веселее будет!

   На столе появилась еще одна тарелка, ложка. Директору отдали табуретку, а Вера с Анной Степановной устроились на второй. Любомир Петрович, едва попробовав затирки, сразу начал хвалить и обед и хозяйку.

   – Эх, хорошо! Куда тем макаронам!.. Особенно мне, беззубому… Моя вот старуха не сообразит такую вкуснятинку, да и не сумеет…

   – Что вы, Любомир Петрович, – рассмеялась Вера, – варить затирку, как и репу парить, всяк сумеет.

   – А моя жена – нет…

   Тут рассмеялась и Анна Степановна.

   После обеда директор сообщил, что намедни принял по телефону свежую сводку Совинформбюро, и грустно покачал головой.

   – Сдали наши Кривой Рог и еще несколько населенных пунктов. Да, да… В голове не укладывается! Мне вначале послышалось: Таганрог. Еще горше, ведь я родом оттуда… Впрочем, сердцу одинаково больно… Одинаково… А вы, Анна Степановна, из каких краев?

   Трутикова коротко поведала, как и откуда она попала сюда.

   – Ну, тогда я вам квартирку подыщу, – пообещал директор. – А завтра прошу к нам. Познакомитесь со школой, с учителями. Думаю, вам понравится здесь. Люди у нас хорошие, правда, Вера Устиновна? Вы уже пообжились…

   Вера молча кивнула.

   – Хорошие у нас люди, – продолжал директор, – коллектив дружный. Правда, многие в армию ушли… Ну, и от директора вам очень-то попадать не будет: я человек тихий, со всеми в ладу живу. У меня и фамилия под стать характеру: Тихонравов.

   Анна Степановна улыбнулась!

   – В больнице я встречалась с одним человеком по фамилии Черт, а он был мягок, добр, внимателен – ну чистый ангел!

   – Бывает, конечно, и так, – согласился директор. – Значит, уже четверо у нас из Белоруссии? Что ж, мы рады… А где ваша четвертая? Ей дополнительно конституцию придется вести: языка и литературы на вас двоих, Вера Устиновна, не хватит.

   Любомир Петрович подумал еще о чем-то, втянул воздух сквозь зубы, будто обжегся.

   – Человек никогда не может знать, как сложится его судьба. Когда-то вот тоже, только при иных обстоятельствах, попал я в здешние края. Учился в Таганроге, там одно время и работал. И теперь там многие родственники живут. Молод был, крепок. Казалось, вся жизнь впереди, всего успею достичь! А вот пролетели годы…

   – Так вы и на меня тоску нагоните, – мягко улыбнулась Анна Степановна. – Я ведь тоже старуха…

   – Ну, вы – другое дело. Во-первых, вы моложе меня, а во-вторых, я думаю, и здоровьем покрепче. Своему врагу не пожелал бы я такого здоровья, как у меня. И куда все девалось? Кажется, и жил вроде бы не так уж плохо. Да-а… Бывало, с двухпудовой гирей одним пальчиком жонглировал. Да что гиря! Вот стол… Побьемся, бывало, об заклад под чаркой, грохну кулаком – и угла нет.

   Вера с Анной Степановной переглянулись. Алина отвернулась, пряча улыбку, пересела на кровать, поближе к ребенку.

   – Раньше я как-то меньше задумывался над этим, – продолжал Любомир Петрович, – а теперь часа не проходит, чтоб не помянуть. Война, весь народ воюет, а я на что гожусь? Коснись, так ни в армию, ни в партизаны… Да-а… А хочется, поверьте, ой как хочется взять в руки винтовку! Хотя, признаться, и не держал ее ни разу.

   – Но в тылу человек… люди нужны, – сбивчиво проговорила Алина, склонилась над малышом, будто спохватившись, что несуразное что-то сказала.

   – Так-то оно так, – согласился Любомир Петрович, – однако я и в тылу работничек неважнецкий. Недавно вот взяли да секретарем партийной организации избрали. Кроме школы, надо еще и на территории бывать… А каково это мне, если день хожу, день лежу?.. Ох, заболтался я у вас совсем! Извините, что явился незваным. – Директор встал, взял в руки шляпу. – Спасибо за гостеприимство, за угощение. Пойду уже, а то старуха моя со свету сживет. Не пускает никуда без особого на то разрешения, хоть плачь.

   – Хороша старуха! – с легким раздражением заметила Алина, когда директор вышел. – В два раза моложе его.

   – Правда? – Анна Степановна сдержанно рассмеялась. – Я так и подумала. Когда человек на каждом шагу подчеркивает, что жена у него старая, значит, жди обратного.

   – Молодая у него жена, – подтвердила Вера. – Но видно – под каблуком у нее он, хоть с виду такая уж тихоня! Говорят, и в школе не против покомандовать.

   – Кулаком по столу – и угол отлетает! – Анна Степановна снова рассмеялась, теперь уже громко, всласть. – Старик, видно, любит прихвастнуть, когда о себе речь ведет.

   Ребенок завозился в кроватке, закряхтел, засопел спросонья.

   – Ой, простите, – спохватилась Анна Степановна, – совсем забыла о нем. У нас в доме давно уже нет маленьких, отвыкла.

   Алина покачала, сколь было возможно, кроватку, что-то прошептала, что-то пропела, и малыш успокоился, опять заснул.

   Не менее часа еще сидели они втроем, тихо, задушевно разговаривая.

   И не были они в этот час в Старой Чигле, не потчевались пшеничной затиркой… Они были в Белоруссии – в Красном Озере, где осталась семья Анны Степановны, в далеком рабочем поселке, где родители Веры; в той воинской части, где Андрей…

   Смеркалось.

   Но света не зажигали: нечего зажечь, нечем и окна завесить.

   Удивительная тишина… Даже в больнице Анне Степановне не всегда бывало так тихо и покойно. И так захотелось подольше побыть в этой тишине, в этом дивном покое, ни о чем не говорить, не думать…

   Дрогнуло окно. Один раз, второй.

   Неужто и здесь?..

   Послышались взрывы, далекие, глухие, словно из-под земли.

   – Бомбят? – тихо спросила Вера, всматриваясь в окно. – И что тут бомбить-то? Кажется, на десятки верст в округе нет ничего…

   – И здесь бомбят, – Анна Степановна встала, нащупала на стене жакетку, набросила на плечи.

   Вдруг резко распахнулась дверь – в комнату вбежала соседка Валентина Захаровна, здешняя учительница географии.

   – Вера Устиновна, Верочка! – панически закричала она. – Боюсь я одна!.. Бомбят! Слышите?

   Завидев незнакомую женщину, осеклась, закончила чуть спокойнее:

   – Они и сюда могут прилететь. Куда нам тогда деваться?

   – А что они бомбят? – спросила Вера. – Как вы думаете? Что в той стороне?

   – Там станция и конезавод, – ответила Валентина Захаровна. – Километров пятнадцать отсюда.

   Окно засветилось, замерцало.

   – Пожар! – подхватилась Валентина Захаровна.

   – Далеко горит, – вздохнула Анна Степановна, – но пожар большой.

   Они смотрели в окно, представляя, как где-то там полыхает безжалостный огонь. Взрывы слышались все ближе.

   – И где это наши самолеты? – с тоской прошептала Валентина Захаровна.

   – На каждую деревню самолетов не наберешься, – заметила Анна Степановна. – На фронтах они, а в тылу – более важные объекты охраняют.

   Дверь открыл фельдшер, коротко бросил:

   – Если что, так тут у нас погреб на огороде!

   Вера начала одеваться.

   – Алина, возьмешь Владика. А мы в погреб не полезем. Надо бы ведра приготовить.

   – И я так думаю, – поддержала Анна Степановна.

   – А мальчик спит? – спросила Валентина Захаровна и подошла к кроватке.

   Владик не спал, он уже сидел на постельке, держась ручонками за пеленку, которой были спеленуты ножки. Рассмотрев Алину, радостно засмеялся.

   – Надо его покормить, – забеспокоилась девчина.

VII

   Никита Минович с двухстволкой на плече стоял на опушке, возле старой высоченной сосны. Сюда, в условленное место, должен прийти Жарский.

   Близился вечер. По знобкой, уже изрядно порыжелой траве под сосной ходили хилые, рыхлые тени. Можжевеловые кусты поодаль сливались в темную округлую стену. Под одним из кустов изготовился с автоматом Зайцев. Никита Минович знал, что Жарский постарается прийти один, никому не скажет о вызове, однако на всякий случай прихватил с собой Зайцева. В Красное Озеро не раз наведывались немцы, уже Юстику Балыбчику и еще кое-кому из своих прихвостней они выдали винтовки – нести по ночам «охрану» деревни.

   Давно миновал назначенный час, а директора все не было. И Никита Минович решил: если Жарский вот-вот не явится, несмотря ни на что сходит в школу. Поговорить с ним нужно во что бы то ни стало, и обязательно сегодня.

   Сумрак под старой сосной вовсе сгустился, и на прилесном поле за сотню шагов уже трудно было разглядеть человека. Никита Минович тихонько кашлянул, подзывая Зайцева.

   – Вернешься в лагерь, – приказал ему, – передашь Сокольному, что я пошел в деревню на встречу с Жарским. К полночи вернусь.

   – И я с вами, Никита Минович!

   – Слушай приказ!

   – Есть!

   Зайцев повернулся идти, но Минович тронул его за рукав:

   – Погодь трошки!

   Справа, совсем не там, откуда ждал Трутиков директора, треснула ветка. Никита Минович прислушался. Зашелестел кустарник, послышались шаги, в темноте промаячила чья-то фигура. Промаячила, укрылась за кустами.

   Трутиков замер. Он чувствовал, что идет не кто иной – Жарский, и уже догадывался, почему директор сделал такой большой круг. Осторожно, боязливо, но человек приближался к сосне.

   – Это ты, Юрий Павлович? – тихо спросил Трутиков.

   – Я, Никита Минович!

   – Один?

   – Один.

   – Балыбчика нет с тобой?

   – Ну что вы, Никита Минович, как могли подумать?

   – Подходи… Почему опоздал?

   – Да Балыбчик этот самый и еще пятеро с винтовками перекрыли все выходы из деревни. Пришлось огородами пробираться да вот круг такой отмахать.

   – Давай сядем. Отдохнешь заодно.

   Никита Минович сел на один толстый корень сосны, Жарский на другой.

   – Так в чем дело? – сразу начал Трутиков. – Почему не выполнил решение партийного собрания?

   Жарский замялся, подтянул под себя ногу.

   – Я выполню, Никита Минович. Сейчас, понимаете, беда у меня дома приключилась.

   – Какая беда?

   – Жена заболела. Никак не могу оставить ее, и вообще… Сами подумайте, что делать? У Ладутьки, к примеру, нет жены. Ну… у вас… у вас жена тоже не дома.

   – У Ладутьки дочь, у меня сыновья! – резко оборвал его Никита Минович. – Делай так, как мы делаем. А не можешь – отвези жену к родичам.

   – Да вот не знаю, – снова заерзал Жарский. – Если б хоть не белобилетник я, могли бы подумать, что в армию ушел… А так кто ж поверит? Все равно немцы догадаются. А жена хворая сейчас…

   – Значит, до сей поры ты отмалчивался, на партийном собрании поддерживал наше предложение, а как дошло до дела, хвостом завилял? Мы так и подумали, что с тобой что-то неладно. Смотри, не пришлось бы каяться потом. Верили тебе как человеку, как кандидату партии. Тебе известны наши планы, наши конспиративные места. Что же это получается?

   – Не подведу я партийную организацию, Никита Минович! Клянусь, не подведу!

   – Я думаю… – Трутиков потупился. – Пока, быть может, я один так думаю, что ты подвел всех нас.

   – Я приду, Никита Минович, скоро приду. Вот лишь управлюсь со всем дома…

   – Дело даже не в этом, – отмахнулся Никита Минович. – Вчера кто-то выкрал добрую половину наших продовольственных запасов. Кто? О базе знали немногие, но в том числе и ты.

   Трутиков почувствовал, что Жарский насторожился, испугался, вроде даже передернуло всего.

   – Базу раскрыли? Что вы говорите?!.

   – А то и говорю: пронюхали и обокрали. Правда, и мы виноваты: доверились…

   Этот прозрачный намек и вовсе поверг Жарского в смятение. Страшная догадка обожгла его, но о ней сейчас он не мог, конечно, сказать.

   – Не чувствую я вины за собой, Никита Минович, под присягой могу поклясться!

   Трутиков поднялся.

   – Ну, вот что, некогда мне с тобой тут рассусоливать. Это не совещание и не педсовет. Если ты с нами, завтра в эту пору должен быть здесь. Придет Ладутька. Разведай и передай ему, кто и при каких обстоятельствах выкрал наш запас. А через два дня опять придешь, и тебя проведут в лагерь. Зайцев!

   Боец в тот же миг вырос перед Трутиковым.

   – Пошли! Тебе все ясно, Юрий Павлович?

   – Все, Никита Минович…

   – Бывай здоров. Свидимся.

   По дороге в лагерь Зайцев то покашливал, то носом шмыгал, в нетерпении ожидая, когда Никита Минович заговорит с ним. Но старик шел молча, твердо, по-хозяйски ступая по стежке, которую знал так же хорошо, как улицу своей деревни.

   Наконец Зайцев не выдержал:

   – Никита Минович…

   – Чего ты?

   – Не сердитесь, я слышал весь ваш разговор с этим типом…

   – Ну и что с того? Только это не тип, а наш директор школы.

   – А я думаю, Никита Минович, что тип.

   – Ты ж его не знаешь.

   – Не знаю. Но слышал весь разговор. По-моему, его надо… – Зайцев хлопнул ладонью по автомату.

   – Что? – Никита Минович не заметил жеста.

   – Расстрелять как изменника. Думаю, он во всем виноват.

   – Ну, это ты уж слишком, перехватил. Я не согласен. Человек он все-таки давно у нас известный, учил наших детей…

   Вернувшись в лагерь, Никита Минович все же приказал сменить все конспиративные явки, известные директору школы.



   Жарский вернулся домой где-то за полночь. Тяжкие думы одолевали его по дороге, скребло на сердце, звенело то в одном ухе, то в другом. Шел не поспешая, хотелось, пока суд да дело, все обмозговать. Нарочно свернул в конец улицы, чтоб встретить Балыбчика, посмотреть ему в глаза. Нечего бояться сморчка – второгодника, три года назад исключенного из школы за кражу.

   Но Балыбчика не было. Лишь один парень с винтовкой, тоже из бывших учеников, повстречался на середине улицы. Он проводил взглядом директора и ничего не сказал, подался в чей-то двор, видимо, почувствовав неловкость. Дальше, до самой школы – ни души.

   И вдруг на школьном дворе столкнулся с Балыбчиком. Тот шел от квартиры Евдокии. Жарский остановился, строго спросил:

   – Чего ты здесь ходишь?

   – Чего надо, того и хожу.

   – Поставили тебя на выгоне, там и стой!

   – Стою, где хочу. Я тут старший. И вы мне не указ…

   Балыбчик подался на улицу, растаял в темноте.

   На крылечке школьной пристройки-квартиры сидела жена Жарского. Ждала его. В ногах развалился огромный, косматый, как баран, мопс. Вскочил, наставил уши, побежал навстречу хозяину.

   – Почему так долго, Юра? – обрадовалась жена. – Я жду, жду…

   Жарский присел рядом с женой. Ночь была теплой. По верхушкам тополей, по верболозу у реки шастал дерзкий, почти осенний ветерок, но до крыльца он не доставал.

   – Давно здесь сидишь? – устало, сухо спросил Юрий Павлович.

   – Нет, не очень. Я у Евдокии была. А что?

   – А то, что давно пора тебе спать!

   – Не могу без тебя, Юра. Ей-богу, не могу! – Она обвила его шею своими теплыми обнаженными руками, склонила голову на плечо.

   – Балыбчик был у Евдокии?

   – Был. А что? – Голос жены дрогнул.

   – Ничего!

   Он долго молчал. Жена смотрела на него в растерянности. Возле ног ее снова примостился пес.

   Наконец Юрий Павлович заговорил. Голос его был глух.

   – Скажи мне, Надя… Только чистую правду! Ты говорила когда-нибудь и кому-нибудь о том, что Никита Минович возил в лес продукты?

   У жены тревожно забегали глаза, сразу наливаясь слезами. С минуту она молчала, не в силах ответить, лишь дышала тяжело и часто.

   – Юра! – всхлипнув, произнесла наконец. – Скажи, случилось что-нибудь тяжкое? Да?

   – Понятно, не легкое.

   – Только Евдокии однажды сказала… Не думала я ничего плохого. Разговорились, я и сказала. Никогда ни о чем дурном не думала.

   – И про место, куда возили, сказала?

   – Про место тогда не сказала. А потом она у меня все допытывалась… Говорила, что ее вызывал Никита Минович и как жене командира Красной Армии предлагал стать подпольщицей.

   – Никогда ее Никита Минович не вызывал!

   – Боже мой, что же я натворила!

   – Тут, пожалуй, не столько ты, сколько я натворил. Эх, голова! Сколько раз давал себе слово, зарекался!..

   – Что же все-таки, Юра… что случилось?

   – Партизанскую базу обокрали, вот что!

   – Ой-ей, вот беда-то! Кто же это мог сделать?

   – Теперь и думай кто. Ты сказала ей, она еще кому-то… Ищи ветра в поле! Ну да я дознаюсь! В лепешку расшибусь, все на свете переверну, не жить мне, если не дознаюсь! А тебя прошу: учись держать язык за зубами, будь похитрее, поумней. А ты… Ну что мне теперь делать? Из-за меня такая кутерьма!.. Даже домой не хотелось идти. Всю жизнь стремлюсь как-то выбиться, плечи распрямить, начать смотреть людям прямо в глаза, а все не получается. То сболтну что-нибудь лишнее, то еще какую глупость отмочу… А тут еще жена… Хорошо мне помогаешь, нечего сказать… Кругом одни неприятности.

   – Ну кто ж думал, что так выйдет, Юра! Прости меня, родной мой…

   – Тебе-то прощу, а вот как себе простить? Почему я стал таким ничтожеством перед товарищами, перед коммунистами? Было же сказано: хранить тайну как действительно военную. Доверился тебе… А сегодня снова покривил душой: сказал, что ты больна. А ты у Евдокии сидишь да языком чешешь.

   – Юрочка, прости меня, ну прости! Пойдем спать. Ляжешь, успокоишься, и все пройдет. В колхозе еще продукты есть…

   – Эх ты-ы! – Жарский всплеснул руками, схватился за голову. – Самому дьяволу не понять, что ты за человек. Брошу все к черту и уйду в партизаны, а ты езжай на Полесье, к своей матери. Пойду, буду умолять, чтоб приняли. Простят – кровью смою вину. И, может, погибну, зато чистым, без единого пятнышка…

   – Юрочка, что ты говоришь! Юрочка!

   – Только так и надо, только так! Я же советский учитель, кандидат в члены партии! Что мне, ждать, когда немцы повесят меня? Или идти в услужение к ним? Нет-нет, помолчи лучше!..

   – Юрочка, милый!..

   Она снова обхватила его за шею руками и начала навзрыд, красиво, как девочка, плакать. Кудлатый мопс поднял голову, посмотрел на свою щедрую на куски и ласку хозяйку и равнодушно зевнул.



   Назавтра поздним вечером Кондрат Ладутька рассказывал в лагере об очередной встрече с Жарским.

   Пришел Юрий Павлович вовремя, весь потный, верно, бежал, чтоб не опоздать. О случившемся на партизанской базе принес такие вести… После того как его жена выболтала Евдокии тайну, та стала обдумывать, как бы прибрать продукты к рукам. В сообщники позвала Балыбчика. Тот подобрал помощников, осмотрели базу, улучили время – пригнали подводы. Часть добра поделили между собой, остальное отдали Евдокии.

   Жарский, рассказав об этом, попросил, чтобы через два дня его встретили, взяли в лагерь.

   У Ладутьки созрел заманчивый, на его взгляд, и довольно простой план: пойти ночью в деревню, поотбирать винтовки у этих вновь испеченных вояк-полицаев, набить им морды и вернуть продукты. Он доказывал, что справится со всем этим сам, но на всякий случай согласился взять кого-нибудь в подмогу.

   Никита Минович, теребя усы, неслышно посмеивался, а Андрей слушал эти наивные, с военной точки зрения, рассуждения Ладутьки и хмурился, недовольно посматривая на Зайцева, который время от времени пожимал плечами и улыбался. Ну, а молодые подпольщики готовы были горой стоять за предложение Кондрата. И когда дело дошло до назначения помощников, первыми вызвались идти Ваня Трутиков и Миша Глинский. Леня Трутиков промолчал, верно, не хотел перебегать дорогу старшему брату, но по глазам его видно было, что и ему неймется пойти с дядькой председателем.

   Сам же Ладутька с прохладцей отнесся к порыву комсомольцев. Не хотелось ему брать с собой местных ребят, да и не очень-то надеялся на них. По взглядам-молниям Зайцева Кондрат понял, что боец тоже не прочь пойти, но ждет, что скажет Андрей.

   Наконец Ладутька попросил послать с ним одного Зайцева. Никита Минович глянул на Сокольного.

   – Все-таки здесь много риска, – начал Андрей. – Ведь в шести километрах от деревни, в районном центре – немецкая комендатура. Под боком – шоссейные дороги. Что будет, если нарветесь на немцев?

   – Я все разведал у Жарского, – заверил Ладутька. – Никаких немцев там сегодня нет.

   – Стоит полицаям поднять стрельбу, – возразил Андрей, – и немцы тотчас вышлют отряд. Тогда и вам несдобровать, и мы ничем не сможем помочь.

   – Кто… кто поднимет стрельбу? – удивился Ладутька. – Эти сопляки? Да они и стрелять-то еще не умеют!

   – Раз им выдали винтовки, значит, научили. Чего же они торчали шесть дней в комендатуре?

   – Сопляки, и все! – стоял на своем Кондрат. – И глазом не моргнут, как мы их…

   Трутиков разрешил, и Ладутька с Зайцевым ушли.

   – Прихвати веревки, – шепнул Кондрат Зайцеву.

   Было уже за полночь, когда они добрались до деревни. Ночь выдалась темной, тучи закрыли небо, по земле, словно поздней осенью, стлался густой туман. Хата Ладутьки стояла с подлесного конца улицы, и сперва он решил пробраться на огороды, незаметно пройти двором на улицу, подкрасться к дежурному полицаю не с той стороны, откуда тот мог ждать.

   В конце улицы, однако, никого не оказалось. Партизаны укрылись за ворота, затаились.

   «Хорошо бы, сразу Балыбчик попался, – думал Ладутька, – тогда все проще… А пройдет другой полицай – с Балыбчиком придется отдельно управляться. Двойная работа…»

   Вскоре недалеко от двора Ладутьки кто-то свистнул. В ответ раздался свист откуда-то со стороны школы. Кондрат дернул Зайцева за гимнастерку. Тот взял автомат на изготовку. По самой середине улицы кто-то тянулся ко двору Ладутьки, бормотал себе под нос, видно, дрему отгоняя. По фигуре, походке Ладутька угадал: Балыбчик! Не по себе даже стало, что приходится прятаться от такой дряни. Сколько раз ему, председателю сельсовета, доводилось штрафовать Балыбчика за всякие хулиганские выходки, передавать дела в суд, в милицию! Лайдака этого в деревне никто и за человека-то не принимает. Подойти вот сейчас, да в морду! Иной управы на него теперь нет. Но коль выдали дурню оружие…

   Балыбчик брел в конец улицы, брел, как пьяный. Винтовка висит на правом плече, обе руки – у подбородка, верно, цигарку сворачивает. Да, вот похлопал по карманам, нащупал спички, отвернулся от ветра, спиной к Ладутьке, начал прикуривать.

   Кондрат неслышно шагнул к нему и с размаху огрел по шее. Балыбчик – носом в землю, а винтовка – в руках Зайцева.

   – Цыц, паскуда! – прошипел Кондрат, когда Балыбчик, перевернувшись на спину, хотел было заорать. – Пристрелю, как собаку!

   Увидев перед собой дуло нагана, полицай зашлепал губами, но кричать не отважился. Зайцев ловко скрутил назад и связал ему руки.

   – Вставай, дубина! – бросил Ладутька и пнул Балыбчика сапогом. – И не вздумай бежать, догоню – прибью выродка!

   Балыбчик закряхтел, широко разинув рот, поджал ноги и, перекатившись на бок, начал с трудом подниматься.

   – Кто еще на улице? – тихо, но грозно спросил Ладутька. – Говори правду, а то печенку отобью.

   – Павел Швед, – кривясь от боли, ответил Балыбчик.

   – Иди за мной!

   Ладутька завел полицая к себе во двор, закрыл калитку.

   – Вот что! Будешь топать впереди и скажешь Шведу, что идут свои. Понял?

   Балыбчик кивнул головой.

   – Пароль есть?

   – Есть.

   – Какой?

   – Ракета.

   – Потом покажешь, где спят остальные. Слышь? И смотри, морда, начнешь крутить – шкуру на барабан! Хватит мне цацкаться с тобой!

   Зайцев нахлобучил на голову Балыбчику его кепку с коротким козырьком и пуговичкой наверху.

   – Иди! – приказал Ладутька.

   Павла Шведа обезоружили без труда, сам отдал винтовку, увидев перед собой председателя сельсовета да еще настоящего красноармейца с винтовкой и автоматом.

   – Я только сто… стор… сторож, – дрожал в страхе он. – Дядька председатель! Я ж только… как бы пожарная ох-храна на улице!..

   – Я тебе дам, «охрана»! – прикрикнул Ладутька. – Батька, может, голову на фронте сложил!.. За тебя, дурака! А ты – «охра-ана»! Кого охраняешь-то?

   – Матери коня обещали… земли немножко… – плакался хлопец. – Я и не хотел идти… Боится мать, что не прожить нам…

   – Ладно, я поговорю с твоей матерью, – пообещал Кондрат. – А теперь – марш!

   Остальные «охранники» были обезоружены в их же хатах. Ладутька скомандовал всем идти к сельсовету. Сам шел впереди.

   На дверях сельсовета висел обыкновенный плоский замок. Ладутька достал из кармана ключ, открыл. Знакомым скрипом отозвалась дверь. Некогда Кондрат чертыхался от этого скрипа, ругал секретаря, что не накажет кому-нибудь смазать петли, а теперь скрип приятно отдался в его сердце. Из первой комнаты повеяло горьковатым: тут всегда прежде бывало многолюдно, от махорочного дыма – не продохнуть…

   Проходил, бывало, председатель через эту комнату в свой кабинет и всякий раз задерживался с людьми, закуривал, перебрасывался словом, другим. Секретарь тем временем информировал, кто и когда звонил из района, что нового слышно в колхозах, когда заявится очередная пара молодоженов для оформления гражданского брака.

   Пустота, темень в сельсовете были непривычны, но и не тяготили. Казалось, только рассветает – и опять соберется полно народу, зазвучит говор, поплывет дымок самосада…

   В кабинете председатель легко нащупал в шкафу лампу, снял со стола лист картона, изрядно, он помнил, залитый чернилами, и заставил им окно. Потом зажег лампу, сел за стол. Перед ним стояли пятеро односельчан, пятеро близко знакомых ему людей. Все они сейчас смотрели на председателя с надеждой на сочувствие, на прощение. Знали, что хоть и умел он покричать, однако жестоким не был.

   Похоже, по каким-то делам пришли сюда люди. Пригласить сесть, расспросить, зачем пришли, какая помощь нужна?

   Но у людей этих связаны руки, Зайцев с автоматом застыл за их спинами, у дверей…

   Председатель встает, задержанные испуганно пятятся назад.

   – Вы что же это, растакую вашу!.. – гремит его сильный, хозяйский голос. – Советскую нашу власть забыли?!.

   Ладутька грозно вышагивает между полицаями, едва не шоргает плечом по их носам, заглядывает каждому в глаза.

   – Где спрятали то, что украли в лесу?

   – Я ничего не знаю, – пищит Павел Швед.

   – И я не знаю, – хнычет другой полицай.

   Ладутька шагнул к Балыбчику, и тот трусливо вобрал голову в плечи.

   – Где?

   – У меня в погребе, – хрипло ответил Балыбчик. – А еще у него, – кивнул на соседа слева. – И у Евдокии Филипповны, тоже в погребе.

   Подмигнув Зайцеву, Кондрат вышел.

   Он долго не возвращался, и Зайцев все это время не спускал глаз с арестованных и оружия, составленного пирамидой в углу. Арестованные стояли в один ряд у глухой стены.

   Боец не кричит на них, не грозится, но они стоят смирно, не шевелясь. Соображают – не надо шевелиться.

   Расхаживая у дверей, Зайцев вроде бы и не смотрит на полицаев, а все видит, замечает каждый взгляд их. Расхаживает спокойно, словно тут не враги перед ним, которых надо стеречь, а просто люди: постоят да пойдут.

   Время затягивалось, и Зайцеву до чертиков надоело молчать. Он решает, что не мешало бы поговорить с этими арестованными, может, есть среди них и неплохие парни.

   – В армии кто-нибудь из вас был? – спрашивает, продолжая все так же беззаботно расхаживать.

   – Никто, – за всех ответил Павел Швед.

   – Никто? – боец бросил на него насмешливый взгляд. – А почему теперь не пошли?

   Полицаи молчат.

   – Значит, решили Гитлеру послужить? Ну и дурни же вы, сукины дети! Перестреляют вас наши, как собак. И правильно сделают! Вы что думали, по головке погладят? Вы фактически изменники Родины, наши враги. Стало быть, те же самые фашисты. А с врагами как мы поступаем?.. Я вот из этого самого трофейника не одного порешил. Встреть я вас в другом месте – одну очередь на всех, и кончен бал.

   Балыбчик кашлянул раз, другой, потом пригнул голову и вовсе раскашлялся. Кашляя, переступал с ноги на ногу, поближе к окну. И когда Зайцев на миг отвернулся, звериным прыжком метнулся в окно. Зазвенело стекло, и в то же мгновение прогремел выстрел. Балыбчик свалился на пол, глухо застонал.

   – Тихо! – не повышая голоса, сказал Зайцев. – А то совсем прикончу. Сказано было тебе, дураку, что я не таких видывал? Кажется, ведь яснее ясного: боец Красной Армии стоит на посту, несет свою службу, значит, не шути с бойцом, не хитри, ничего хорошего из этого не получится. А ты, видать, настоящий фашист и форменный дурень!

   Полицаи стояли как вкопанные, с позеленевшими лицами. На Балыбчика смотрели со страхом и удивлением. Тот сидел у стенки, подобрав под себя правую ногу, дрожал, как вытащенный из воды кот, время от времени будто кланяясь своей плешивой головой. По щекам его текли слезы, кепка с пуговичкой валялась рядом.

   – Подойди ко мне! – приказал боец Павлу Шведу. – Ага, вот ты!

   Швед подошел.

   – Встань ко мне спиной!

   Зайцев развязал ему руки.

   – Заставь окно картоном. Да смотри у меня!.. Теперь перевяжи раненого. Ничего особенного с ним не должно быть, я по ногам бил. Сними веревку с его рук.

   Наконец вернулся Ладутька. Раскрасневшийся лоб под вздернутым козырьком поношенной военной фуражки блестел от пота. Увидев на полу перевязанного Балыбчика, коротко глянул на Зайцева.

   – Хотел схитрить, – равнодушно пояснил боец.

   Ладутька сгреб винтовки, подал ему знак выйти.

   – Никому не трогаться с места, – предупредил Зайцев, – буду стоять под окном!

   На крыльце председатель вынул из кармана ключ, запер сельсовет.

   – Пошли! – шепнул он Зайцеву. – В конце деревни телега, старого конюха пришлось поднять…



   На рассвете Никита Минович слушал, поглаживая усы, доклад Ладутьки и со смешинками в глазах поглядывал на Андрея. Больше всего он был рад тому, что в лагере прибавилось еще пять винтовок. Оружие сейчас – дороже харчей.

   Потом оказалось, что продукты привезены не все, менее половины. Где остальные?

   Ладутька не сразу сказал об этом, лишь дня через два признался Никите Миновичу, что у Евдокии продукты отбирать не стал.

   – Пожалел? – нахмурился Никита Минович.

   – Реветь стала, упрашивать, – оправдывался Кондрат. – Опять-таки – одинокая она, муж в армии. Как будет жить? Рука моя не поднялась…

   – А она? Может делать, что хочет? – Никита Минович насупился, отошел. – Посмотрим, не придется ли тебе раскаиваться…



   Из лагеря исчез Миша Глинский. Долго его не было. Как выяснилось потом, ходил встречать Варю Ладутьку, которая в тот день должна была возвращаться с очень важного задания. Встречать ее Глинскому никто не поручал.

   Врач Вержбицкий наведался ночью с поста в лагерь – за коробкой спичек.

   А еще – бывший школьный сторож Ничипор, никому не сказав, ушел в заречную деревню проведать свою старуху. Возвращался засветло и навел на след тамошних полицаев и немцев. Заметил их уже возле самого леса, стал убегать, да с перепугу не сообразил повернуть куда-нибудь, а помчался прямо в лагерь.

   Хорошо, что в тот день в дозоре стоял Зайцев. Он поднял тревогу, вступил в бой. Подоспели Андрей с десятиклассниками, Никита Минович, Ладутька. Завязалась весьма небезопасная для красноозерского подполья схватка. Двум военным пришлось отчаянно маневрировать, с риском для жизни перебегать с места на место, так как у десятиклассников после первых же выстрелов отказали затворы. Разошлись не только патроны, что были при себе, в ход пошли и гранаты.

   Фашисты побоялись ночью лезть в чащобу. И хотя у партизан обошлось все без потерь, однако лагерь пришлось срочно перебазировать.

   Андрея очень тревожило все это. Он понимал: если так и дальше пойдет, то красноозерское подполье треснет, как сухая бочка, развалится. Снова думалось, что напрасно остался здесь, надо было все-таки пробираться за линию фронта.

   Однажды ночью эти мысли так одолели его, что ни сна ни отдыха… Выбрался из своего шалашика, где «квартировал» с Зайцевым, подошел к шалашу Трутикова. Ночью их не разглядишь, не обнаружишь, если не знаешь, где они. Шалаши упрятаны в густом можжевеловом кустарнике, сверху их укрывают, свисая, роскошные ветви огромных разлапистых сосен.

   В лесу затишно, хоть чувствуется, где-то в поле уже надо бы укрываться от ветра, застегиваться на все пуговицы, а то и воротник поднимать торчком. Пройдет еще неделя, другая – и не усидишь в этих шалашах, не заслонит от холода и лес.

   Заслышав шаги Андрея, выбрался из шалаша и Никита Минович: тоже, видно, не спалось. Сели на пеньки, помолчали, обменялись замечаниями о погоде и, наконец, перешли к тому, что волновало обоих.

   – Вчера проверил у Вержбицкого винтовку, – хмуро проинформировал Сокольный.

   – И как?

   – Снаружи терпимо, а внутри – ржавчина. Затвор еле двигается.

   – Да-а…

   – Нам надо решительно перестраиваться, иначе потеряем людей и сами погибнем. Пока у нас не партизанская группа, не воинская единица, а что-то вроде захудалой артели: всяк делает, что вздумается, всяк сам себе хозяин, словно не понимают, что мы в тылу врага, что задача наша – воевать с этим врагом. Пошли сейчас немцы сюда подразделение своих головорезов, что сталось бы? Только одно подразделение!..

   – Понимаю, Андрей Иванович, – глухо отозвался Трутиков, – все понимаю. Сам хотел посоветоваться с тобой…

   – Первым делом надо наладить дисциплину, установить настоящий воинский распорядок, – продолжал Андрей. – Дисциплину – от старшего к младшему, как в армии. Должен быть приказ, а не решение артельного правления! Приказом определять все, даже хозяйственные дела, сон, питание, отдых!

   – Тогда Ладутька первым удерет из лагеря. Он, по-моему, и сегодня ночует у Евдокии.

   – Пусть лучше один удирает сегодня, чем завтра беду накличет на всех! Вот лагерь наш, – Андрей повел рукой вокруг себя. – Шалаши, люди живут, как когда-то на сенокосах… А дальше что? Ни обороны продуманной, ни разведки, ни связи с населением. Доведись обороняться, так и стрелять ведь, считай, никто не умеет. А нам нужно не только про оборону думать. Наступать надобно! Вон Зайцев наш и тот хочет сматываться. Говорит, скучно здесь, нету настоящей работы, размаха.

   Андрей не признался, что сам подумывал об этом.

   – Есть у меня кой-какие соображения, – выслушав его, сказал Никита Минович. – Но их надо бы еще обмозговать, взвесить все. Воевал я давненько, а председателем колхоза был недавно. По совести говоря, иной раз забываю, что я тут не председатель. Люди все свои, свой лес, свои тропки, свои поля. Согласен, рука тут требуется твердая, стало быть, не моя или не только моя.

   – Не-ет, Никита Минович, – не согласился Андрей, – командиром вы будете хорошим. Только надо вам хоть чуток, однако немедля почувствовать себя военным.

   …Следующей ночью Никита Минович снова наведался в расположение группы районных работников под началом секретаря райкома партии. Тут с начала войны он встречался с Климом Филипповичем Васильевым, секретарем обкома. Задачи красноозерских подпольщиков обсуждались на бюро подпольного райкома.

   Вернулся он перед самым рассветом и сразу позвал к себе Андрея. Зажгли в шалаше свечи огарок и, просмотрев листовки, только что выпущенные обкомом партии, долго колдовали над топографической картой района, принесенной Никитой Миновичем, обсуждали планы боевых операций красноозерской партизанской группы, которая в самое ближайшее время должна перерасти в отряд.

   Так и не дождался Миша Глинский в тот день Варю, зря ходил встречать. Из разведки в Красное Озеро, передневав у надежных людей, Варя явилась в лагерь не в тот час, когда Миша ждал ее.

   Время далеко не раннее, но в лагере никто не спал. Никита Минович сидел возле своего шалаша и чуть ли не на ощупь чпстил винтовку. Намедни поступило донесение, что в ближайшей деревне заночевал немецкий обоз – несколько пароконок с оружием, боеприпасами и амуницией. На рассвете он выходит. Принято решение устроить на дороге засаду.

   Варя тихо подошла к Трутикову. Убедившись, что это он (старик стал что-то не похож сам на себя), хотела встать по-военному и спросить разрешения обратиться, но передумала, сказала просто:

   – Добрый вечер, Никита Минович!

   Трутиков поднял на нее глаза, вгляделся: по голосу, видно, не узнал.

   – А, Варя? – обрадовался. – Добрый вечер, добрый! Пришла? Ну, садись, – кивнул он на пенек. – Устала, небось, голодная? Может, сказать, чтоб покормили сначала, тогда уже поведем разговор?

   – Я не голодна, – весело отказалась Варя, – и не устала. Я дневала тут, у своих.

   – Ну, тогда рассказывай! Первым делом – как наша девчина, докторша наша? Андрей Иванович чуть не каждый день спрашивает о ней. Долго ли еще придется наведываться туда, или скоро сама заявится к нам? Как ты думаешь?

   – Думаю, через недельку, другую вместе придем, – сказала Варя. – Долечится тут, в лесу.

   – Как там ей, спокойно? Тихо там?

   – Пока тихо. Да в хате той такие люди, что случись беда, сами погибнут, а ее в обиду не дадут. Спрашивал дед, нужна ли подвода партизанам? У меня, говорит, кобылка есть, военные хлопцы подарили, наши, красноармейцы.

   Никита Минович довольно потеребил кончики усов, хотел по старой привычке и бороду разгладить, да сразу отнял руку: бороды-то уж нет… Еще в районной группе заметил: почти все, даже совсем молодые хлопцы отпускают бороды. И Ладутька туда же… Вот чтоб не быть похожим на всех, Трутиков взял вчера да и сбрил свою. Оставил только усы – пышные, под стать атаманским.

   – Вот и ладно, – похвалил он Варю, – придет девчина, будет у тебя хорошая подружка, а у нас еще один доктор. Вержбицкий вряд ли отложит винтовку…

   – Никита Минович, – Варя понизила голос до шепота, – в той деревне хлопцев много… Комсомольцев. Слышала я, ищут случая с партизанами связаться. Может, попробовать?

   – Попробуй, только смотри, осторожно… Что у тебя еще? Дома как?

   – После того как батька мой побывал в деревне, приезжали туда фашисты из местечка. Балыбчика забрали, слышно, в больнице теперь. Остальных допрашивали, били. Допрашивали и других. А Павел Швед удрал из деревни, где-то скрывается, дома ни разу не ночевал. Немцы сход провели, хотели старосту назначить, да никого такого не нашли. Потом забрали директора в комендатуру.

   – Вот как?

   Последнее больше всего заинтересовало Никиту Миновича.

   – А мы ждали Жарского. Должен был прийти в условленное место. Вот человек! Говорил же ему, не раз говорил… Ну, ладно, Варя, сходи к Сокольному, доложи обо всем. Он там, с хлопцами.

   – Доложу, – Варя легко поднялась, поправила на голове зеленую, будто специально подобранную под цвет листвы, косынку.

   – Никита Минович!

   – Что?

   – А вам лучше без бороды.

   – Ат, нашла о чем! – отмахнулся Трутиков. – Не смейся над стариком, иди.

   – Право слово, я без смеха, Никита Минович!

   Андрей озабоченно расхаживал под старой сосной. Перед ним шеренгой выстроились партизаны. В полной военной форме, туго подпоясанный ремнем, с пистолетом в кобуре, Сокольный вполголоса разъяснял задачу первой партизанской операции.

   – Андрей Иванович, – обратилась к нему Варя, – мне надо с вами поговорить!

   Андрей обернулся, увидел девушку и сразу направился к ней.

   – Зайцев! – кликнул на ходу. – Проверь у всех затворы и выдай боеприпасы!

   …Незадолго до выхода из лагеря Миша Глинский, смущенно улыбаясь, подошел к Варе.

   – Почему ты так к нему обращаешься? – с легким упреком спросил он. – Это ж командир отряда!

   – Правда? – Варя удивленно вскинула брови. – А Трутиков?

   – Никита Минович – секретарь подпольной партийной организации и комиссар отряда. Есть постановление бюро райкома партии.

   – Ну, что ж, – сказала Варя, сверкнув глазами на Андрея, – хороший будет командир. Молодой, стройный. Смотри, как на нем все ладно сидит! А учитель из него был неважнецкий, правда?

   – Ну, сколько он проработал у нас? – вступился за командира Миша. – Просто не успел проявить себя.

   – Не успел? – Варя смешливо приложила к щеке руку, будто заслоняясь от тех, кто мог ее услышать. – А помнишь, как он турнул из класса этого самого Павла Шведа? Так треснулся тот в коридоре башкой о стенку… Школу бросил… Может, из-за этого и бросил?

   – Лодырь он, этот Швед!

   – Слушай, Миша, а у Никиты Миновича все равно будет много забот, правда?

   – Конечно! Еще больше чем было: вся партийная работа теперь на нем, да и хозяйственной хватает.

   – Слушай, Миша, а моего отца кем-нибудь назначили?

   Хлопец опустил глаза.

   – Чего ты, Миша?

   – Пока… нет, – с заминкой ответил Глинский.

   – Почему? Обидится батька. Привык в начальниках ходить. Хоть небольшим… Где он сейчас?

   – Пошел за радиоприемником, Никита Минович послал. В час ноль-ноль должен вернуться.

   – Так уж точно?

   – У нас теперь настоящая воинская дисциплина, понимаешь? Все по приказу. И на занятия ходим, и стрелять учимся.

   Варя хихикнула, прикрывая ладонью рот:

   – Хорошо, что вас хоть немного поприжали. А я никакой дисциплины не боюсь. Ни капельки!

   – Мне уже влетело за нее, за дисциплину, – виновато улыбаясь, признался Миша.

   – Приказа не выполнил?

   – Не-ет… Тебя ходил встречать без разрешения.

   – Ну, за это, по-моему, десять нарядов следовало влепить, не меньше! – Варя приняла серьезный вид, а глаза искрились счастливо и благодарно. – Слушай, Миша, а батьке моему не всыпали за дисциплину? А?

   Миша не ответил.

   – Эх, вы, недисциплинированные! – девушка игриво запустила пальцы в жесткую шевелюру Миши, притянула его к себе. – Так где ты хотел меня найти, а?

   Они перешли на сладкий шепот.



   Приближалось время выхода на задание – начало первого организованного боевого похода. Все готовились к нему с волнением, с какой-то торжественностью. Делали вид, будто спокойно отдыхают перед выходом, как было приказано, а в самом деле каждый тревожился: не упустил ли чего-нибудь, не забыл ли?

   Андрей лежал у своего шалаша, с тревогой думал об операции. Может, конечно, пройти легко и просто. Ну, а вдруг сведения разведки не точные, и в обозе окажется подразделение фашистов?

   «Не вступать же в бой с такими силами, как у нас, да с таким вооружением…»

   Недавно проводил инструктаж, уверенно давал указания, наставления, а как хотелось бы сейчас самому расспросить кого-нибудь о многих-многих деталях партизанского боя!

   Ночь не благоприятствовала красноозерским партизанам. Уж очень тихая и светлая, словно в канун лета. Андреи слышал, как перешептывались партизаны, как Никита Минович сдержанно хвалил Ладутьку за то, что тот своевременно выполнил задание. Это здорово, что в лагере теперь есть радиоприемник, а главное – человек начал признавать дисциплину!

   Вот и голос Вари – все еще милуется с Глинским. Ну, девчина, неужто не слышит, что батька пришел? Эх, дочки, дочки!..

   Неловко подслушивать, о чем они там шепчутся, да ведь и не убегать отсюда!

   Вдруг… Что это? Никак Варя назвала имя его жены? Почему назвала, в связи с чем? А Миша Глинский чем-то возмущается, не верит.

   – Сама, своими глазами видела! – злится Варя, повышая голос. – Чего ты – вот какой! – удивляешься? Слушай! Это кофточка Веры Устиновны – вышитая, беленькая, я ее хорошо помню!

   – Евдокия не наденет так скоро, – не соглашается Миша. – Она хитрая, может присвоить, а надеть – так скоро – не наденет. Ведь узнают люди, осрамят.

   – А я тебе говорю – надела! Слушай! Евдокия думает, мало кто у нас знает эту кофточку…

   У Андрея защемило сердце: когда-то на студенческом вечере, который все называли их свадьбой, в этой вышитой кофточке Вера встречала гостей. Кто-то заметил – какая красивая! – и у Веры засветились глаза. Много ли надо человеку для такой вот радости!

   …А что сейчас на Вере? Близится осень, скоро грянут холода… Верхней одежды нет… Шинель? Разве только… Перешьет на себя – все лучше, чем ничего.

   За час до рассвета был подан сигнал сбора, а спустя минуту отряд уже вышел на операцию. Впереди, следом за Никитой Миновичем, шагал Андрей. И как ни волновали столь уже близкие боевые дела, перед глазами все еще стояла Вера в белой вышитой кофточке…

VIII

   Аня Бубенко поднялась на крыльцо, нерешительно тронула щеколду. Дверь оказалась на засове изнутри. Погремела щеколдой – кто-то вышел, зашаркал чувяками.

   – Кто там?

   – Это я.

   Открыла Антонина Глебовна, жена старочигольского фельдшера. Какое-то время они с удивлением рассматривали друг друга. Аню, видно, поразило, что хозяйка как-то постарела, осунулась… А хозяйка не могла оторвать глаз от необычной одежки Ани.

   В самом деле, вид у Ани был странный. Платье с закасанными размохрившимися рукавами выгорело, пропылилось так, что не угадать уже, какого оно цвета. На шее не то шарфик, не то старый чулок с бахромой на концах. На голове – ни шапочки, ни косынки, волосы какие-то пепельно-седые… Ноги босые, и, верно, не первый день: вон как потрескалась, задубела кожа.

   – Заходи, голубушка, заходи! – с болью и сочувствием проговорила Антонина Глебовна. – Что же это с тобой такое, а?

   Бубенко не ответила, бросилась в коридор, к двери комнаты, где жила Вера.

   – Погоди, я ключ дам, нет никого там сейчас.

   Аня нервно взяла ключ, повернула в замке, толчком распахнула дверь, подскочила к кровати. На ней, понятно, никого… Заглянула на печь, в запечек. В глазах – какой-то жуткий блеск.

   – Где мой Владик, где? Схватили, унесли!

   – Кто схватил, кто унес? – хозяйка удивленно смотрела на странное выражение лица Ани, на ее нервные жесты. – Говорю тебе – нету никого дома: Вера Устиновна и Алина в школе, а малыш спит у меня на кровати.

   – А-а? Ой!.. Вот хорошо!..

   Аня влетела в комнату фельдшера, увидела на кровати Владика, хлопнулась перед ним на колени.

   – Ты здесь, мой маленький, здесь, мой Владичек, мой Толенька, дорогой!

   И зарыдала. Голова, руки, плечи – будто в судорогах.

   – Чего ты, Аня, чего ты? – успокаивала ее хозяйка. – Встань, сядь посиди, не трогай малого, пусть поспит, он только что уснул. Сейчас воды горячей выну из печи, помойся. Отдохнешь, проснется малыш – на руки возьмешь…

   Аня подняла голову, грязным рукавом вытерла слезы и, продолжая всхлипывать, спросила:

   – А где Владик, не знаете?

   – Бог с тобой, голубушка! – вконец встревожилась хозяйка. – Вот же он, на кровати твой Владик, перед твоими глазами! Чего ты спрашиваешь? Не узнаешь или не видишь?

   – А я искала, все искала, искала… Полсвета объездила…

   – Кого ты искала, кого?

   – Кого? Ой, теточка, и Толика, и Владика искала…

   Пришел с медпункта хозяин. Антонина Глебовна шепотом рассказала ему обо всем. Фельдшер взял под руки Аню, уговорил подняться, посадил на лавку.

   – Вы доктор? – спросила Аня.

   – Фельдшер, фельдшер я, милая, только фельдшер.

   – А вы не видели?.. Ой, что я говорю? Почему я так говорю?

   Аня закрыла руками лицо, опять разрыдалась.

   Хозяин проверил у нее пульс, потрогал лоб.

   – Страшное переутомление, – сказал он жене. – Ты постели ей, а я дам капли. Первым делом надо выспаться. Успокоятся нервы, и все пройдет. – Он взял ложку, нацедил из самовара в стакан воды и подошел к Ане. – Я капелек тебе дам, милая. Выпьешь – полегчает.

   Налил в ложку воды, накапал туда из маленького пузырька.

   – На, милая.

   Аня послушно выпила.

   – А теперь запей водичкой. Вот так, один-два глотка… Довольно.

   – Еще, – Аня схватила фельдшера за руку, – еще капельку!

   Она жадно выпила всю воду и, возвращая стакан, умоляюще склонила набок голову:

   – А еще немножко нельзя?

   – Тоня, налей молока! – будто о чем-то догадавшись, приказал фельдшер.

   Когда Аня крепко и сладко заснула, Антонина Глебовна смочила в теплой воде полотенце, заботливо протерла ей лицо, руки, положила на голову мокрый компресс, хоть муж об этом и не просил.

   Вскоре пришли домой учительницы, а с ними и Анна Степановна, которая жила на другой квартире, но у Веры бывала часто.

   – Вот мы и с работы! – оживленно заговорила Анна Степановна, бросив на подоконник книжки. – Еле дождалась, думала, на целый месяц отложат начало занятий. Ну, а теперь, как все честные граждане, мы имеем право пообедать. Верно? Где еще один член нашего семейства, мама?

   – У Антонины Глебовны, – улыбнулась Алина.

   – Что мы сегодня будем есть, а, девчата? У меня дома вареные початки и половинка арбуза… Сбегать?

   – Я просила Антонину Глебовну картошки натушить, – сказала Вера, – молочка кринку возьмем.

   – О-о! – Анна Степановна направилась к двери. – У нас сегодня как на масленицу когда-то. Побегу!

   Застелив скатертью стол, Вера пошла к хозяйке забрать из печи чугунок с картошкой. Пошла и Алина – за Владиком. И едва переступили порог, как Антонина Глебовна поспешила к ним, подавая знаки не шуметь, не топать… Возле печи стояла Валентина Захаровна, одной рукой придерживая на чьей-то голове мокрый компресс. На ее глазах блестели слезы. Вера и Алина подошли ближе, узнали Аню и застыли в удивлении, испуге.

   Антонина Глебовна принялась шепотом рассказывать, что произошло. Вернулась Анна Степановна и тоже стала слушать этот печальный шепот хозяйки.

   – А где же Кирилл Фомич? – озабоченно спросила Вера.

   – Ушел, – ответила хозяйка, – позвали к роженице. Дал Ане капель, сказал, что все пройдет. Только отоспаться надо.

   – Может, в больницу отвезти? – чуть слышно предложила Валентина Захаровна. – Беда-то какая!..

   Проснулся Владик, потянулся, зевнул, уцепился ручонками за шерсть двух кожухов, которыми был обложен, чтоб не было ската, и встал. Зажмурился от дневного света, под длинными густыми ресницами блеснули узенькие щелки черных глазенок. А раскрыл глаза, увидел Алину – радостно загугукал, захлопал по кожуху. Алина подбежала к нему, взяла на руки, прижалась губами к пухленькой, розовой со сна щечке.

   – Мой ты маленький, мой хорошенький!..

   Обед прошел без того энтузиазма, с каким к нему готовились. Разговора об Ане избегали, однако все думали о ней. Если хоть доля истины есть в том, о чем поведала Антонина Глебовна, – это страшно. Сможет ли Аня пережить, перенести столь жестокий удар судьбы?..

   А может, выспится, отдохнет, и беда отойдет? Хорошо хоть, Вера ни разу не проговорилась Ане о сестре ее – Ларе, иначе еще горше было бы.

   Но что с ее мужем? Неужто и с ним беда, и Аня знает об этом?..

   Анна Степановна угощала арбузом Владика. Малыш старательно брал сладкую мякоть в ручку, сжимал ее так, что из кулачка брызгал сок, и подносил к широко раскрытому ротику. Смакуя, морщился, как от кислого, горького, но не переставал сосать.

   – Молодчина, хлопец, молодец! – похваливала его Анна Степановна. – Вижу – героем станешь!

   А сама думала, глядя на малыша: «Что ж с тобой станется, бедняжечка, коль мать и в самом деле заболеет? Алина ласкова к тебе, но ведь – молода! Полюбит, выйдет замуж, муженек нахмурится – от тебя и откажется она. К Вере Устиновне привыкай, малыш: она крепче опора-то, надежнее… Две у тебя мамки, да, знамо, разные…»

   Отгоняя безрадостные мысли, обратилась к Вере:

   – Вы заметили у хозяйки на стене фотографию? Красивая девушка… Не дочка ее?

   – Дочь, – подтвердила Вера. – Младшая. У них есть и сын, в армии.

   – И дочка в армии? В военной форме…

   – Да. Фельдшером была в санчасти, а сейчас неизвестно где. Вы ж видите, как почернела Антонина Глебовна.

   – Вижу… У каждого теперь свое горе, своя беда.

   …Аня Бубенко проспала и остаток дня, и всю ночь. Проснулась с восходом солнца, пришла в свою комнату, поздоровалась с Верой и Алиной, взяла на руки Владика. Малыш смотрел на нее грустно, недоверчиво, однако не плакал, не вырывался. Аня рассказала, где была, какие справки наводила, что предпринимала, чтоб найти Толика. В Воронеже ее уложили в больницу, но она убежала оттуда и с горем пополам добралась домой. Во время своих мытарств продала с себя все, что прихватила в дорогу из одежды и обуви. А взяла ведь почти все свои вещи.

   Все были рады, что Аня поправилась. Так и ушли Вера и Алина в школу с мыслью и надеждой, что беда миновала. А когда вернулись, Аня снова была в хозяйской комнате, и около нее озабоченно хлопотал Кирилл Фомич.



   Занятия в старших классах начались на две недели позже обычного: ученикам пришлось поработать на уборке урожая. Так было не только в Старой Чигле – во всех школах области.

   Перед началом уроков Любомир Петрович собрал всех учащихся в большой класс, представил им нового заведующего учебной частью Анну Степановну, Веру и Алину, других новых учителей, потом, расхаживая у доски, несколько минут говорил о войне, призывал ребят быть высокосознательными и учиться на «отлично».

   Позже всех в класс вошел стройный парень в военной, кажется, даже комсоставской форме. Правую руку он держал в кармане брюк. Любомир Петрович прервался в своих главных рассуждениях, объявил, что это Анатолий Ксенофонтович, новый физрук школы – был на фронте, демобилизован по ранению.

   Первых уроков у Любомира Петровича не было, и он удалился в свой кабинет, пустовавший все лето, – ни стула, ни стола: Людмила Титовна, жена директора, забрала их к себе.

   Сейчас, правда, стулья в кабинете были – и самому, и посетителям есть на что сесть, но не те, не прежние, а похуже, разномастные.

   Глянув в окно, директор остался доволен: технички на сей раз выполнили его распоряжение – подровняли землю, дорожки посыпали желтым песком, а главное – отогнали куда-то от школы уток и поросят.

   Под конец урока Любомир Петрович заглянул в учительскую, где в одиночестве сидел Анатолий Ксенофонтович, рассматривая модель гранаты. В начале учебного года у директора всегда рождался зуд рачительности, поэтому он поспешил рассказать физруку, что кроме этой гранаты есть еще мелкокалиберка, а больше в военно-физкультурном кабинете ничего нет, так как бывший физрук был человеком нерадивым, и дети все растащили. Посоветовал собрать у ребят все эти принадлежности и вообще – навести в кабинете образцовый порядок.

   Физрук поморщился:

   – По чьей вине растащили, тот пусть и собирает! – и сунул правую руку в карман.

   Прозвенел звонок. В учительскую вошла Алина, и Любомир Петрович отправился к себе, за учебником: следующий урок был его. Он с Алиной делил уроки математики и физики.

   Анатолий Ксенофонтович отложил в сторону модель гранаты, встал и незаметно, одной рукой, одернул гимнастерку.

   – Садитесь, пожалуйста, – и подвинул Алине стул.

   В дверях показалась Валентина Захаровна с книгой и указкой в руках, глянула в один угол, в другой и, живо повернувшись, исчезла.

   Она искала Веру, с которой успела подружиться. Встретив теперь ее в коридоре, увлекла к дальнему окну, восторженно принялась читать «Витязя в тигровой шкуре». Томик Шота Руставели Вера видела у Валентины и раньше.

   – Нет, вы послушайте, как тут написано, послушайте!

   Читала с волнением, со вздохами, чуть не со слезами.

   – Ну как, как он мог написать такое? Неужели сильней любил, чем мы, или его так любили?.. Читаешь – сердце замирает. Верочка, я уверена, что не выживу, если мой Коля… Ой, что за глупости я говорю! Лучше не думать об этом. Вчера Коля опять прислал с фронта письмо. Пишет, что их танковая часть зашла в тыл немцам, и не пишет, сколько, но очень много техники и живой силы захватили. И вроде бы ничего особенного не пишет, а читаешь – сердце вот-вот выскочит. Радость-то какая!.. А я начинаю писать, и ничегошеньки не получается. Глупая я, что ли? Бывает, думаю, думаю, а ничего не могу придумать. Что ни напишу, все не то. Лишь плачу, слезы на бумаге…

   Зазвонили на урок. Валентина на миг прижалась к Вериной щеке:

   – Верочка, когда уже придешь ко мне? Я у вас чуть не каждый день бываю, а ты…

   – Приду, Валя, приду.

   – Может, тебе дать этот томик почитать?..



   Воронежчину обложили затяжные дожди. Невесело в эту пору шагать полевой дорогой или старочигольской улицей: на обувь пудами налипает грязь, ноги – словно колоды.

   Колхоз управился со всеми полевыми работами, лишь кое-где еще оставались неубранными крохотные участки свеклы да позднего подсолнечника. Опустела бахча. Чтоб кто-нибудь не подпалил пустую будку, сторож содрал с нее задубевшую солому, и остались у реки торчать только ребра из гнутого верболозника.

   Управилась с приусадебным хозяйством и Людмила Титовна, хотя и нелегко ей это далось. Кроме своего довольно урожайного огорода, надо было убрать и со школьного, засеянного картошкой. В школьном саду яблок уродилось – тьма-тьмущая. Лучшие сорта созрели раньше, но из них директорше досталось негусто: деревенские мальчишки тоже не дремали. Было еще несколько дичек, буквально усыпанных грушами. Разве плохо намочить бочки три? Однако как ни старайся, самой со всем этим не управиться. И пришлось Людмиле Титовне звать на помощь старшеклассников.

   В этот вечер она допоздна провозилась с коровой, другой домашней живностью. Домой пришла уже в сумерках. Любомира Петровича не было. Накормила младших детей, уложила их спать и сама прилегла. Подремала, проснулась, а мужа все нет. Начала прикидывать: где бы он мог так задержаться? На территорию вряд ли пошел: далеко по такой грязищи пешком не уйдешь. У белорусок? Те ложатся рано – утром чуть свет вставать, помогать хозяйке по дому. Не иначе, на угощение забрел к кому-нибудь. Этого он не пропустит. Но ведь сегодня вроде бы никто не собирался зазывать гостей!..

   И когда, наконец, Любомир Петрович явился, Людмила Титовна перво-наперво постаралась выяснить, крепко ли он стоит на ногах. Потом, будто ненароком, прошлась поближе, принюхалась – не несет ли луком? Знала, муж любит закусить после чарки остреньким… Да нет, кажется, не в подпитии.

   – Ужинать будешь, папка? – спросила ласково и нежно.

   Любомир Петрович не отказался.

   И вид у него был какой-то пасмурный, хотя обычно, приходя домой, муж старался казаться бодрым, жизнерадостным, даже пошутить любил.

   Одним словом, ни одна из догадок не подтверждалась, и тогда, выдержав соответствующую паузу, чтоб не мешать человеку подкрепиться, Людмила Титовна начала допрос исподволь:

   – А что, эту бедную белоруску фельдшер уже отвез в больницу?

   – Днем не возил, – равнодушно ответил директор. – Может, под вечер? Не знаю…

   – Разве ты не там был, папка?

   – Нет, не там.

   Людмила Титовна малость помолчала, принялась прощупывать с другой стороны.

   – А кооперативщица сегодня, – словно о какой-то мелочи сообщила она, – домой шла – целую кошелку водки несла. Чтоб вечером не открывать кооператив. Для кого она несла, как ты думаешь?

   – Кто ж ее знает!

   – Холодно на дворе, правда?

   – Холодно.

   – А грязищи сколько! Где ты влез в эту грязь? Хорошо, что галоши не потерял.

   – Я в сельсовете был.

   – Так поздно в сельсовете? Что вы там, в шашки играли?

   – Ай, хватит тебе! Надо будет, сам все расскажу. Представитель от райкома партии приехал, собирал коммунистов…

   Людмила Титовна невинно и ласково, покорно посмотрела на мужа и глубоко вздохнула. Все это следовало понимать примерно так: я ведь не должна интересоваться, о чем говорилось на партийном собрании, тут я и не жена своему мужу, а посторонний, совсем посторонний человек…

   И неприступность Любомира Петровича понемногу стала таять.

   – Ничего особенного там не было, – сдержанно сказал он. – О ближайших задачах говорили.

   – Ради этого и приезжал? – будто между прочим спросила Людмила Титовна.

   – Кто?

   – Ну, представитель райкома!

   – Вот ради этого и приезжал – поговорить о ближайших задачах.

   – А-а… Ну, давай будем ложиться спать.

   Любомир Петрович лег и сделал вид, будто сразу уснул. Но долго молчать он не смог. Кашлянув, заговорил:

   – Ходят слухи, будто Воронеж эвакуируется, все удирают оттуда… Да ведь неправда, враки все это! Паника! Представитель сказал, эвакуируются лишь отдельные заводы, все остальные на месте… И чтоб никакой паники! Чтоб все работали спокойно и уверенно!..

   – Значит, и нам пора собираться, – после некоторого раздумья проговорила Людмила Титовна.

   – Почему?

   – А чтоб не попасть в лапы немцам.

   – Вот-вот, это и есть паника!

   – Нет, папка, это не паника, а трезвый взгляд на вещи. Если представитель приехал специально для того, чтобы проинформировать, что Воронеж не эвакуируется, значит, эвакуируется Воронеж. А сколько от него до нас? Сотня с хвостиком?

   – Вот это и есть паника! – повторил Любомир Петрович, а сам подумал: «Догадывается, нутром своим чует. Только вилять начни, всегда почувствует… Представитель действительно сказал так, но по секрету, чтоб паника не поднималась».

   – В школе не говори об этом, – посоветовала Людмила Титовна.

   – А зачем? – заволновался директор. – Зачем болтать? Он же сказал, ничего опасного нет, значит, и нет. А панику надо гасить!

   – Может, и войны уже нет? – Людмила Титовна тяжело вздохнула. – Или у вас на партийном собрании о мире говорили?

   – Хоть и не о мире, но ни слова о какой-то там опасности для нашего района сказано не было.

   – Ничего-то не понял ты, папка. Верно, и сегодня дремал на собрании?

   – Когда это я дремал?

   Людмила Титовна промолчала, не желая затевать ссоры. И заговорила только тогда, когда почувствовала, что муж не обижается и вроде бы ждет даже, что она заговорит.

   – Тяжко и подумать об этом, – полушепотом продолжала она. – Сколько лет на одном месте… Прижились, привыкли… Да что ж поделаешь?..

   – Если что и случится, я никуда отсюда не поеду!

   Любомир Петрович высказался твердо и убежденно, а Людмила Титовна словно бы и не расслышала. Тактика у нее была отменной.

   – Надо проведать, куда лучше ехать, да подумать, как ехать, на чем ехать, чтоб забрать все…

   – Никуда я не поеду! – повторил директор.

   – Что же, мне одной?

   – Поезжай!

   – А дети?

   – Меньших забирай!

   – Как же ты будешь тут один, папка?

   – Как все: школа на моих плечах, партийная организация всего сельсовета…

   – Школу ты этой старухе эвакуированной передай, а себе до поры до времени оставь только уроки. Ты же больной, папка.

   – Пустые слова! – возразил Любомир Петрович. – Давай-ка прекратим этот разговор.

   – Сегодня прекратим, – без тени обиды согласилась Людмила Титовна, – а завтра продолжим. Не ждать же нам, когда фашисты район оккупируют.

   – Этого никогда не будет!

   – Теперь всего можно ждать…

   – В случае чего, – Любомир Петрович приподнялся, решительно повел рукой, – всей школой в партизаны уйдем! Душа горит: бросил бы все, и завтра же – воевать!

   – Не с твоим здоровьем, папка.

   – Почему не с моим? Все теперь воюют! Сколько партизан, слышно, в Белоруссии! Что же, по-твоему, там все молодые да здоровые? Каждому дело найдется! Читала сегодняшнюю сводку? Партизанский отряд под командованием товарища С. из засады разбил немецкий обоз. Уничтожено много немцев, взяты большие трофеи – оружие, боеприпасы, амуниция… Из засады, понимаешь? А из засады и я не промахнусь! Так бы ударил, что…

   – Нет-нет, не с твоим здоровьем, папка…

IX

   Поздним вечером красноозерские собаки встретили на околице незнакомого им человека и с заливистым лаем провожали чуть не до середины деревни. Тут человека остановили трое полицаев. Включили фонарики, проверили документы и почтительно пропустили. Один, видать, старший, даже под козырек взял. Собаки снова с лаем накинулись на пришельца и проводили его до школы. И только когда он завернул во двор, они, побрехав еще вслед, угомонились.

   В квартире Жарского было темно. Если б горел свет, он пробивался бы через какую-нибудь щелку в маскировке.

   Пришелец постучал в окно и взошел на скрипучее в мороз крылечко.

   – Кто там? – послышался настороженный женский голос.

   Человек назвался и назвал хозяина. Женщина удалилась, и вскоре к дверям подошел Жарский:

   – Кто тут?

   – Это я, Юрий Павлович. Я, Переход.

   – Илья Ильич?

   – Да.

   – Одну минуточку! Надя, зажги лампу!..

   В передней гость поставил в угол желтую трость, снял лохматую, заиндевевшую шапку и погладил большую, со лба до макушки, лысину. Заодно пригладил остатки волос на затылке.

   – Подмораживает, – одобрительно произнес он и с помощью Жарского снял бобриковое пальто, воротник которого также подбелила легкая изморозь.

   – Вы, я вижу, не из дому, Илья Ильич?

   – С дороги, Юрий Павлович, с дороги. Был тут в одной школе, да поздновато выбрался оттуда.

   – Что же вы пешком, да еще и один?

   – Не хочу быть просителем. И с конем этим возиться… А так – палку в руку и пошел себе помаленьку. Немцы меня пока не трогают. И люди свои везде.

   – Прошу, Илья Ильич!

   В комнате стоял круглый столик неведомо на каких ножках: скатерть спускалась до самого пола. На столике – дорожка, вышитая петушками. Вокруг – кресла в белых чехлах. Все это придавало комнате больничный вид. Впечатление нарушала лишь боковушка за узкими открытыми дверями, в которые была видна кровать с двумя пышными подушками.

   По знаку хозяина жена сняла со стола дорожку, постелила газету. Затем принесла масленку, тарелку с нарезанным салом и еще тарелку с кружочками колбасы. Выставила полную, чуть не до затычки, бутылку и лишь после этого подала мужчинам ножи, вилки и каждому по граненой рюмке.

   – Я думаю, Илья Ильич, – широко улыбнулся Жарский, кивнув на бутылку, – с мороза не помешает…

   – Наверное, – потерев отвислый, раскрасневшийся по морозу подбородок, согласился Илья Ильич. – Только я недавно перекусывал.

   – Да и мы недавно ужинали, однако за встречу…

   – А что же хозяйка? – как бы рассматривая стол, пригласил Илья Ильич. – Попросим и хозяйку с нами.

   – Возьми, Надя! – коротко бросил, словно приказал, Жарский.

   Жена послушно вышла в переднюю, побренчала там посудой и вернулась с маленькой, как наперсток, рюмочкой.

   – Своя? – выпив и откашлявшись, спросил Илья Ильич.

   – А где же теперь?.. – держа в руках еще полную рюмку, вздохнул Жарский. – Своя, конечно. Не домашняя, но тут, по соседству…

   – Однако хороша-а! Ух, хороша! – Илья Ильич склонился над столом, повертел бутылкой перед своим длинным красным носом. – А посудинка-то еще та самая, даже этикетка, градусы… Но градусов, пожалуй, больше, ей-ей… Огонь!

   Надя скоро ушла в боковушку, закрыла за собой дверь, а мужчины повели долгий, обстоятельный разговор. Илья Ильич после нескольких рюмок впал в глубокомысленные рассуждения. Жарскому нелегко было выслушивать их, нестерпимо хотелось самому говорить, но он сдерживался, слушал. «Помогал» возраст Ильи Ильича, преклонение перед его большим педагогическим авторитетом.

   – Я вот хожу теперь и хожу, – говорил Илья Ильич. – Хожу, как говорится, в народ. А что сейчас делать в отделе народного образования, если его еще можно так назвать? Сидит там один человек, мой, стало быть, заместитель, и довольно. Пусть сидит, наслаждается!

   – А кто у вас заместитель? – спросил Жарский.

   – Да все тот же бывший инспектор районо. Златоуст, как некоторые его называли, но, по-моему, пустой человек. Он бывал тут у вас. Помните, на последнем выпускном вечере?

   – Помню, помню!

   – Так вот он и сидит. Придет какая-нибудь бумага – подошьет, скажут власти где-то выступить на собрании – выступит. А я вот хожу, беседую с людьми, коллегами… Встречаюсь с некоторыми весьма уважаемыми особами. Школы везде пустуют, учителя, кто остался, совсем пали духом, руки опустились… Дети же – собак по улицам гоняют. Да разве их винить?.. Если уж говорить начистоту, в том, что чужеземцы оккупировали страну, виноваты мы, их отцы. Мы и должны нести ответственность за все, и обязаны, что называется, это самое… Детям надо учиться… Мы с вами учителя, Юрий Павлович, проводники культуры. Вы историк, я математик. И надо нам смотреть на развитие событий с надлежащей, так сказать, точки зрения. Что будет, если, представим, оккупация затянется? Ну, пусть на год, на два… Вы слышали о параде войск в Москве?

   – Нет, не слышал. Где же я могу?..

   – А я слышал. Сам слушал! Я, между нами говоря, все слушаю. Есть у меня радиоприемничек, нелегальный, конечно… Так вот, о параде. Сильны мы! Вспомним, за последние столетия никто не одолевал наш народ, не одолеет и теперь. Но ведь может случиться, что война затянется? Повторяю – на год, на два. Так что же – эти год-два, а может, и три-четыре, дети нашего народа, те дети, что не по своей воле остались тут, не должны учиться? Дети наших воинов! Ну, ладно… Сделаем скидку тем, кто учился в средних и высших учебных заведениях. Многие из них так или иначе, а доучатся после войны. Но что делать, спрошу я вас, с теми, кому сегодня семь-восемь лет? Сейчас они не учатся, пройдет еще год, два – в первый класс идти будет стыдно. И останется большинство из них неграмотными, неучами. А кому это нужно? Толку не будет… Нет.

   – В самом деле неладно получается, – согласился Жарский.

   – Не только неладно, а из рук вон плохо! – Илья Ильич достал платок, вытер свой высокий морщинистый лоб, на котором уже поблескивала испарина. – Это, по сути, настоящий регресс. Подумайте, Юрий Павлович! Мы с вами знаем историю… На протяжении двухсот лет на Руси были татаро-монголы… И если бы все эти двести лет в России были закрыты школы, учреждения культуры, что сталось бы с нашими людьми? Или возьмите нашу Беларусь! Была она и под поляками, и под литовцами, а свою культуру развивала. Верно я говорю?

   Жарский задумался.

   – Так-то оно так… Но прежняя культура – не та культура, что нам теперь нужна.

   – А грамотность? Скажите, элементарная грамотность нам нужна?

   – Не спорю, нужна.

   – Так давайте будем учить детей хотя бы читать, писать и считать! Это необходимо каждому. А вернется Советская власть, и грамотный человек быстро наверстает то, чего мы не можем дать ему сейчас. Наконец, мы же советские люди: будем стремиться не ограничиваться лишь букварем и задачником. Что можно, возьмем из наших идей, а что нельзя – заменим общечеловеческой культурой, полезной всем и во все времена.

   – Боюсь, не разрешат немцы открыть наши школы…

   – Почему не разрешат? Разрешение уже есть!

   – А если разрешат, то введут свои программы.

   – Не думаю! Немецкая нация – агрессивная нация, это верно. Но не надо забывать, что она и высокообразованная нация, с большими культурными традициями. Вот почему и не будет она мешать развитию культуры других народов. Некоторое ее влияние, я считаю, может принести даже пользу нам, как все-таки более отсталым в культурном отношении.

   – Смотря какое влияние, Илья Ильич.

   – Я имею в виду полезное влияние.

   – Не знаю… Что-то пока я в этом сомневаюсь…

   – Ну, ладно. Посомневались мы месяц, два, полгода… Давайте и дальше сомневаться! Люди воюют, а мы сидим и сомневаемся. Или должны мы действовать, что-то делать как педагоги, по той или иной причине оставшиеся в зоне оккупации? Если мы истинные педагоги, то наша святая обязанность – учить детей. Отцы этих детей не осудят нас за это, если, бог даст, живыми вернутся с войны!

   – Илья Ильич, – нетерпеливо перебил его Жарский, – а пойдут ли дети к нам? Пустят ли их родители? Вот еще о чем надо бы подумать.

   – Пойдут, если заставим поверить в себя, докажем свою правоту. Вон и в моем доме война идет. Жена против меня, дети против. А убедятся в нашей правоте, примолкнут. Сил придется приложить немало, само собой ничто не приходит. А время сейчас таково: не нашел себе подобающего места, так и будешь торчать у каждого проходимца бельмом в глазу. Вот вы, Юрий Павлович… Если, не дай бог, не прознал бы я, что вы арестованы, загнали бы вас в гестапо, и конец…

   – Спасибо вам, Илья Ильич. Но я и теперь минуты покоя не знаю.

   – Ну, теперь-то вам бояться нечего. Здесь вас никто не тронет, – Илья Ильич кивнул в сторону местечка. – И там, – кивок к лесу, – не должны. Вы же будете делать полезное дело, учить детей!

   Жарский поник в сомнениях.

   – Значит, так и порешим, Юрий Павлович, – закруглялся Переход, – ваша школа будет работать. Я оформляю вас, а вы готовьтесь, подбирайте надежных людей, осмотрите помещение. И вот еще что… Дабы завтра к этому не возвращаться, у меня к вам еще один вопрос. Скажите, Юрий Павлович, между нами, конечно, вы хорошо знакомы с этим самым Сокольным?

   Илья Ильич заговорщицки кивнул еще раз в сторону леса.

   – Вместе работали, – сдержанно, еще не совсем доверяя, ответил Жарский.

   – Много разговоров идет о нем в народе, очень много. По всему району. Мне даже в волости кивали: твои, мол, кадры, кто за них ответственность несет? Шутили, конечно… Дело не в этом. И все-таки, Юрий Павлович, что можно о нем сказать как об учителе?

   – За два месяца человеку трудно проявить себя, но мне кажется, педагог он серьезный, хотя и молод еще.

   – Тэк, тэ-эк-с… А скажите, Юрий Павлович, каким образом он снова оказался здесь? Насколько мне известно, он служил в армии.

   Жарский ответил.

   – Тэк, тэ-эк-с… – повторил Илья Ильич. – Он командир?

   – Помкомвзвода, а на фронте был командиром взвода.

   – Член партии?

   – Был беспартийным, а сейчас – не знаю.

   – Ага! Ну, это не так уж и маленькая сошка, но и не сказать, чтоб большая… А кто там еще из таких, наиболее заметных? Поверьте, Юрий Павлович, любопытствую только как ваш друг!

   Жарский заерзал на стуле, потер руки, словно они озябли, пробормотал:

   – Многие там, Илья Ильич…

   Переход в удивлении откинулся на спинку стула.

   – Уж не думаете ли вы, что я отсюда пойду в комендатуру? – с укором спросил он.

   – Нет-нет, что вы, Илья Ильич!

   – Ну так что же?

   – Я скажу, что знаю. Пожалуйста… Ну, кто там у нас еще? Председатель сельсовета Ладутька, председатель колхоза Трутиков. Врач, опять же… Да еще почти все мои выпускники этого года. Человек тридцать исчезло из деревни в минувшие недели. Надо думать, и они там.

   – Спасибо, – Илья Ильич сделал вид, что услышал аккурат то, что и хотел услышать. – Трутикова я знаю по его жене. Анна Степановна, да?

   – Да.

   – Человек он известный в районе. О Ладутьке наслышан, но лично не знаком. Слушал только, как выступал он на вашем выпускном вечере. Ну да это не столь существенно! Одним словом, вот что: докучал я вам расспросами для того, чтобы сделать один вывод. И, кажется, сделал: ясно, что Сокольный у них не первая скрипка, а возможно, и не вторая даже.

   – Нет-нет, Илья Ильич, нет! – горячо запротестовал Жарский. – Не могу согласиться с вами, никак, никак не могу! Сколько всяких налетов они уже совершили, мостов взорвали!.. Сегодня тут, завтра там… И повсюду разговоры о Сокольном, как об очень отважном и умном командире.

   – Так это же всегда так, – Переход мягко опустил свой отвислый подбородок на серый, как воробей, узел галстука. – Если кто-то стоит наверху, он и виден всем дальше, и слава других падает на него. А здесь какую ситуацию мы имеем? Местные люди не хотят выявлять себя: у кого семья, у кого родственники. Небезопасно! У Сокольного же никого нет, он нездешний. О нем можно смело шуметь, легенды слагать. Потому-то и поставили его за командира, и разрисовывают ореол… Подставное лицо!

   – Совсем, совсем не так! – стоял на своем Жарский. – Я абсолютно убежден – не так!

   – Ну, тут мы с вами немножко расходимся, – продолжал Илья Ильич. – Что такое Сокольный? Учитель, волею судьбы попавший в окружение. Пробирался потом в знакомые места в надежде жену отыскать, приют какой-нибудь и все такое… Повстречайся на пути ему школа, наверняка, пошел бы в школу. Вы сами утверждаете, что педагог он серьезный. А в партизаны его затянул Трутиков. Крепкий старик, упрямый!

   – Сокольный хотел идти за линию фронта, – заметил Жарский.

   – Никуда он не пошел бы! Факт!.. Позвольте еще один, последний вопрос: у вас найдется какая-нибудь оказия передать ему мое письмо?

   – Попробую…

   – Отлично, Юрий Павлович! Попрошу листок бумаги и ручку. Напишу ему, и, если он придет в вашу школу, поверьте, это будет неплохим примером не только для вас.

   Илья Ильич сидел еще около часа, писал письмо. В сжатой, лаконичной форме, называя Андрея коллегой, он изложил в своем послании почти все, о чем говорил с Жарским, а внизу проставил свои фамилию, имя, отчество и почетное звание «Заслуженный учитель школы БССР».



   Андрей и Зайцев сидели в горнице и сосредоточенно разбирали-собирали немецкий парабеллум: оружие, прежде чем пустить в ход, надо хорошенько изучить.

   Во дворе, возле повети, стояло двое саней, под поветью – четверка коней: пара тяжеловозов, пара верховых. Подле них хлопотал сухонький старичок в валенках и в коротком кожушке, верно, хозяин хаты. Подкладывал сено, следил, чтоб не грызлись между собой.

   В хату вошел Миша Глинский – теперь уже адъютант командира, козырнул, щелкнул каблуками, протянул Андрею синий запечатанный конверт. Сокольный разорвал его, вынул ровно исписанный листок бумаги и начал читать. Чем дальше читал он, тем веселее в глазах его прыгали чертики-смешинки.

   – Целая философия! – усмехнулся он, вложил листок в конверт, стал одеваться. – Пойду к комиссару, – сказал Зайцеву, – а ты раздай парабеллумы командирам взводов. Один себе возьми, один – вот адъютанту за хорошую службу.

   Миша Глинский вытянулся в струнку, просиял:

   – Спасибо, товарищ командир отряда!

   Он был в новом бушлате, в красноармейской ушанке, немецких сапогах.

   – Прикажете идти с вами? – обратился Миша к командиру, когда тот был уже у порога.

   – Оставайтесь здесь, – разрешил Сокольный, – отдыхайте!

   Узенький проулок лесной деревушки рассугробил свежий снег. Он выбелил крыши, колодезные срубы, в шапки нарядил столбы заборов.

   Андрей шел не спеша, заглядывая в те дворы, где стояли сани со станковыми пулеметами и боеприпасами. Возле них дежурили партизаны. В белом полушубке, в комсоставской зимней шапке со звездой Андрей выглядел словно бы подросшим, возмужавшим. Обветренное лицо – совсем не то, осунувшееся, что было, когда он вышел из окружения, круглый подбородок – сама свежесть, уверенность, незастоявшееся спокойствие.

   У хаты, где остановился комиссар, к нему подошел начальник караула, один из тех бойцов Красной Армии, что, подлечившись в деревнях от тяжких ран, пришли в отряд. Начальник караула доложил: посты с ручными пулеметами выставлены на околицах, в наиболее опасных местах у дороги.

   Никита Минович брился, когда Андрей зашел к нему. Увидев Сокольного в маленьком зеркальце, комиссар повернулся к нему намыленной щекой.

   – Садись, погоди малость, – махнул бритвой на лавку, – я сейчас. А может, тоже побреешься? У хозяйки моей отменный кипяток, намылишься – борода сама слезает.

   – Нет уж, как-нибудь обойдусь, – в тон ему ответил Андрей. – Вот возьму – в пику вам – отпущу бороду…

   – Такой, как у меня была, тебе не иметь, – усмехнулся Трутиков. – Твоя пойдет клином, как у козла.

   – Почему же, – не согласился Андрей. – И вширь пойдет, щеки-то мои за два-три дня обрастают.

   Комиссар закончил бриться, подошел к умывальнику, и к нему живо подбежала хозяйка с кружкой воды.

   – Кипяток? – с деланной недоверчивостью спросил Трутиков.

   – Не-ет, теплая!

   – Покажи-ка, красавица, а то ошпаришь еще. – Никита Минович тронул воду пальцем, поморщился. – Нет, девонька, эта мне не подойдет. Слей куда-нибудь, пригодится.

   Он зачерпнул из ведра холодной, со льдом, воды, шумно фыркая, умылся, растер лицо до яркого румянца.

   – У тебя дело, Андрей Иванович?

   Сокольный протянул ему письмо:

   – Вот послание – философский трактат!

   – Да ты разденься, Андрей Иванович, – пригласил комиссар, принимаясь за письмо. – Посиди.

   Прочитав, коротко заметил:

   – Знаю я этого человека. Фанатик своего рода. Втемяшится что-либо в голову – колом не выбьешь.

   – А как насчет теории?

   – Не теоретик я, но вижу: ни на теории этой, ни на практике такой далеко не уедешь. Немцы используют школы в своих интересах.

   – А как же иначе! – подхватил Андрей. – Этот человек уже служит немцам и, пожалуй, сам это отлично понимает. Скорей всего – прикидывается патриотом.

   – Знаешь, Андрей Иванович, – мягко возразил Трутиков, – это такой человек, что может и не прикидываться, а упрямо, как одержимый, верить в то, что задумал.

   – Напишем ответ?

   – Думаю, лучше переслать в райком партии, там решат, что делать. Игнорировать это нельзя: человек может изрядно дров наломать. Если б вот утречком письмо пришло, посыльный забрал бы его…

   Никита Минович поднялся, подошел к окну. Андрей еще раньше заметил, что комиссар часто поглядывает на улицу, стараясь делать это незаметно. Теперь уж не скрывал, что ждет кого-то, волнуется. И Андрей знал, кого он так ждет, за кого волнуется. Первый раз с ответственным поручением был послан Леня, младший сын Трутикова. Послан утром, а теперь уж далеко после полудня. Правда, путь неблизкий, но ведь хлопцу дали самого быстрого коня – срочно доставить секретарю райкома донесение о последней операции по уничтожению отряда фашистской карательной экспедиции, получить новые указания.

   Леня был участником той операции, проведенной на гати довольно бойкой дороги. Разведка донесла, что именно этой дорогой фашисты будут возвращаться из деревни, где они учинили зверскую расправу над мирным населением. И гати им не обминуть. Обочь дороги – топь непролазная, лишь кочки да ракитник кое-где торчит. С одного конца гати и с другого – густой ольшаник, сосняк. Там-то и были устроены засады.

   Когда конный отряд карателей втянулся на гать, тыловая засада открыла по ним пулеметный огонь. Фашисты рванулись вперед – напоролись на вторую засаду. Кони вздыбились, шарахнулись в болото. Снега тут много намело, топь под ним не успела замерзнуть, и кони начали проваливаться. Часа не прошло, как почти весь отряд был уничтожен. В числе других трофеев Зайцев и подобрал здесь несколько парабеллумов.

   Лене было приказано устно сообщить обо всем этом в райком, новые указания секретаря, если будут, также заучить хорошенько.

   И вот нету хлопца. Трутиков волнуется, и волнение его передается Андрею…

   В дверь кто-то постучал. Никита Минович резко обернулся, шагнул навстречу.

   В хату вошел Павел Швед. Стал у порога, не зная, кому докладывать – комиссару ли, командиру.

   – Что тебе? – спросил Трутиков, и в голосе его Андрей уловил нотки острого разочарования: не тот пришел, кого так ждал.

   Швед приложил руку к виску и резко бросил вниз:

   – Командир хозяйственного взвода приказал спросить – готовить сегодня ужин или выдать людям сухой паек?

   – Передай, что надо готовить, – приказал комиссар.

   – Есть передать, что надо… что надо… – запутался хлопец и пулей вылетел из хаты.

   Никита Минович хмуро усмехнулся:

   – Думаешь, не знает, что надо делать?

   – Кто?

   – Начхоз Ладутька. Лодырь! Только бы без хлопот… Самому, небось, хозяйка уже всего наготовила.

   – Не на месте, – заметил Андрей.

   – А что ему поручить? Тут он хоть под присмотром. Достать, что надо, может, коль захочет, и организаторская струнка у него есть.

   Трутиков начал делиться своими соображениями относительно других людей отряда: как к кому относиться, кого куда поставить.

   В это время на улице раздался конский топот.

   – Ленька! – Никита Минович бросился к двери. Но сдержался, вернулся к окну.

   Конь Лени взмылен, из-под уздцов на снег срываются хлопья пены. Юный партизан ловко, как заправский кавалерист, спешился. Откуда-то вынырнул Ваня Трутиков. Одобрительно похлопав разгоряченного ездой братишку по плечу, принял из рук в руки уздечку, увел коня.

   – Задание выполнено! – громко доложил Леня, едва открыв дверь в хату, и лишь после этого взял под козырек.

   Отец подошел к сыну, обнял, ласково потрепал по щеке:

   – Молодец, хорошим партизаном будешь!

   Андрей тоже подошел, пожал хлопцу руку.

   Леня – рослый, но щупленький, с пухлым по-детски лицом, курносый, глотая в волнении и спешке слова, начал докладывать, как добирался до соседнего отряда, как потом его задержали и завели к секретарю райкома. Хотел было рассказать и о том, как возвращался, выбирал дороги, чтоб на немцев не напороться, но вспомнил, что дело-то у него не терпит разговоров.

   – Разрешите раздеться? Душно с дороги…

   Снял бушлат, повесил на гвоздь в стене, а ушанку придержал в руках.

   – Здесь у меня важный приказ. – Отвернул уголок стеганой подкладки. – Вот.

   Никита Минович взял свернутый в трубочку листок папиросной бумаги, развернул.

   – Приказы в шапке больше не вози! – строго приказал сыну.

   Пока они с Андреем читали тесную машинопись, Леня стоял с шапкой в руках и выжидательно поглядывал то на комиссара, то на командира. В гимнастерке, без бушлата, он и вовсе смахивал на подростка. Волосы – льняные, мягкие, будто девчоночьи. Только по сипим глазам и угадаешь юношу, у которого есть уже и свой взгляд на жизнь, и воля, и настойчивость.

   Прочитав приказ, Андрей споро выхватил из планшетки карту, глянул на нее, сделал пометку и сразу же стал одеваться.

   – Я знаю, где это, – сказал Трутиков. – И дороги туда знаю. Километров двадцать отсюда.

   – Вызови ко мне командиров взводов, – сказал Сокольный Лене. – И весь начсостав!

   Хлопец рывком нахлобучил шапку, козырнул:

   – Есть вызвать командиров!

   Через несколько минут хату командира заполнили партизаны. Кондрат Ладутька в добротной немецкой шинели, врач Вержбицкий, медицинская сестра отряда Мария… Она сейчас мало походила на ту милую девчушку в стрелковой роте, а потом и во взводе Сокольного. Верно, из-за бледности – после тяжелого ранения. В зимнюю форму недавно облачилась. Из деревни, где лечилась, пришла в простеньком поношенном кожушке, в сером шерстяном платке, что связала ей добрая хозяйка.

   Остальные – не из местных. Трех командиров стрелковых взводов и командира пулеметчиков Андрей назначил из армейцев, оставшихся в этих края по ранению. На первых порах партизанской войны без этого было не обойтись: военные, прежде всего, хорошо знали технику и могли обучить других. А техника в отряде – самая разношерстная, в большинстве своем иностранная, в которой не сразу и разберешься.

   Строевые командиры все молоды, с обветренными лицами, в красноармейских шинелях, которые удалось сберечь в дни тяжких испытаний. Сберегли и оружие, воинские документы, комсомольские билеты и со всем этим явились в отряд.

   Андрей зачитал полученный приказ, наметил время и порядок выступления. Ставилась задача – прибыть сегодня к полуночи в деревню Залужье для совместных действий с другими отрядами. Неподалеку от Залужья, в соседнем районе, находился большой лесозавод. Немцы свозили туда лес, делали шпалы и по узкоколейке отгружали их на станцию. Там довольно сильная охранная группа, оборонительные укрепления. И рабочие команды вооружены. Партизанские отряды совместными усилиями должны выбить фашистов с завода, снять и закопать оборудование, в крайнем случае – уничтожить. Общее руководство операцией взял на себя секретарь обкома партии Васильев.

   – Все ясно? – спросил Сокольный.

   Поднялся командир первого взвода, смуглый остроносый паренек.

   – Прошу! – Андрей задержал на нем взгляд.

   – Товарищ командир, а на станции немцы есть?

   – В приказе не сказано, но думаю, что есть. От станции до завода восемь километров. Еще вопросы?

   – Ужинать здесь будем? – спросил Ладутька.

   – Здесь. Еще?

   – Все ясно! – словно подытожил обычно медлительный, во всем уравновешенный командир пулеметного взвода.

   Вошел комиссар. Все встали.

   – Садитесь! – разрешил Никита Минович и бодро прошагал к столу. Лицо его светилось еле сдерживаемой глубокой радостью, под роскошными усами блуждала улыбка.

   – У тебя все, Андрей Иванович? – тихо спросил он.

   – Все.

   – Я задержу вас на минутку, товарищи! – Никита Минович машинально поправил на ремне желтую, под цвет полушубка, кобуру. – Только что радист принял свежую внеочередную сводку. Наши войска разгромили немцев под Москвой, товарищи! Провалился немецкий план окружения и взятия Москвы! Освобождены… Не успел запомнить всего, что освобождено. Вот она, сводка, товарищи!

   Комиссар достал из бокового кармана исписанный листок бумаги. Все вскочили с мест, бросились к столу. Сводку читали, передавали из рук в руки. Вошел в хату старик, присматривавший за лошадьми, и тоже протиснулся к столу, попросил дать листок и ему. Хоть несколько слов, хоть по слову в минуту, но прочитал и он.

   Мария с тихой торжественностью смотрела – глаза в глаза – на Андрея. Ни слова не сказала, но Сокольный понял ее радость – как светлое предчувствие… На миг представилась она тяжело раненной в иссеченном осколками лесочке, в плетеном коробе на передке телеги… В ее глазах и тогда светился вот этот огонек… Но как бурно сейчас он светится, сколько в нем неукротимой веры!..

   – А трофеев! – вскрикнул Ладутька, разглядывая сводку. – Братцы вы мои, сколько трофеев!.. Вот это да-а!..

   – Прошу вас, товарищи, – продолжил комиссар, – сообщить об этом партизанам своих взводов, всем нашим людям, кого встретите. Кроме того, я поручу комсомольцам подготовить специальную листовку, и мы разошлем ее во все подпольные организации. Поздравляю вас, товарищи, с первой нашей большой победой!..

   Когда все разошлись, к столу, за которым склонились над картой Трутиков и Сокольный, несмело приблизился Кондрат Ладутька.

   – Никита Минович, Андрей Иванович! – обратился он к командирам. – Может, по такому случаю… по случаю такой радости хлопцам по фронтовой?.. А?

   Трутиков тронул усы, глянул на Андрея. Тот тихо засмеялся.

   – А хватит у тебя на всех? – спросил Никита Минович.

   – Да вроде должно хватить, – лукаво сощурился Ладутька. – Может, и останется еще чуток…

   – Ну, смотри, чтоб только в норме.

   – Это – как в аптеке! – заверил Кондрат. – И поужинают по-боевому, и в дороге потеплее…

   – А ужин готов? – спросил Сокольный.

   – Сварганим мигом! – махнув рукой туда, где должна быть кухня, ответил Ладутька. – Там у меня Шведиха заворачивает всем. Боевая повариха!



   Перед рассветом отряд Сокольного, оставив в укрытии транспорт и несколько человек из хозяйственного взвода, вышел на исходную позицию. Отряду было приказано вести наступление на гарнизон с запада. Здесь рос густой соснячок, но перед самой территорией завода было открытое место. Лишь кое-где торчали из-под снега пни-гнилушки да какие-то коряги. Тут-то и были главные укрепления врага.

   Отряд, при котором находился райком партии, наступал с севера, два отряда из других районов – с юга. Остальные силы были расставлены так: один отряд оставлен в засаде на восточной дороге, откуда наступление не велось, еще два оседлали дороги от станции на случай прибытия вражеского подкрепления. Четвертый отряд и несколько боевых групп оставались в резерве. Атаку предполагалось начать затемно, до побудки гарнизона, до прихода на завод сезонных рабочих, которых немцы принудили работать под угрозой расстрела.

   Отряд Сокольного остановился в сосняке, принял боевой порядок. С левого фланга, напротив немецкого дзота, сосредоточилась специально выделенная Андреем штурмовая группа гранатометчиков, рядом с ней – два станковых пулемета, два ручных и взвод стрелков. Тут же находился и сам Андрей. Другие два взвода и часть пулеметчиков, а с ними и комиссар, были на правом фланге.

   Наступление началось по сигналу Васильева, секретаря подпольного обкома. Охрану снять рассчитывали без шума, для этого и люди были выделены, но то ли произошла осечка у кого-то, то ли сноровки не хватило – один из немецких часовых почуял опасность, тремя выстрелами поднял гарнизон.

   – Вперед! – подал команду Андрей.

   Не успел отряд пробежать и двух десятков метров, как из дзота длинно застучал пулемет.

   Залегли, открыли ответный огонь. Зайцев укрылся за пеньком, рядом с Андреем, и, надеясь на свои снайперские способности, пытался по вспышкам выстрелов нащупать пулей амбразуру. Плотно, словно сросся с ним, прижал к плечу приклад автомата, размеренно и хладнокровно нажимал на пусковой крючок.

   Вражеский пулемет на какое-то время замолчал.

   И вдруг тревожно заревел заводской гудок, вызывая подкрепление со станции, а возможно, и из других мест.

   – По гудку! – стараясь перекрыть гул пальбы, крикнул Андрей.

   – Дай-ка мне! – перекатился Зайцев к ближайшему пулеметчику.

   С необычайной ловкостью он навел пулемет на белую струйку пара, вырывавшегося из сирены, выпустил одну короткую очередь, вторую, и гудок оборвался.

   – Гранатометчики, за мной! – по узкой заснеженной канавке Андрей бросился в обход дзота.

   Пулеметы взвода прикрывали их. Шла пальба и на севере. Андрей выбрался из канавки в стороне от дзота, с гранатой в руке подполз к нему, а за ним, командиром, еще восемь партизан.

   Рывок – группа словно взлетела, вмиг оказалась шагах в тридцати от дзота. Андрей швырнул одну гранату, вторую. Кто-то из бойцов подполз совсем близко к амбразуре…

   Пальба переросла в сплошной гул, едкий дым затуманил все вокруг.

   – Вперед! – послышалась поодаль решительная команда, и Андрей узнал голос комиссара.

   Вот и заводской двор. Сокольный влетел в него с пистолетом в одной руке и с гранатой в другой. Бойцы стремились опередить его. За каким-то черным зданием – выстрелы, крики. Андрей инстинктивно отскочил в сторону, за водокачку.

   Навстречу шла толпа людей с поднятыми руками, без оружия, многие без верхней одежды, с непокрытыми головами.

   – Мы свои, свои! – крикнул один из них по-польски.

   От ограды, подоткнув полы шинели, что есть духу мчался с автоматом наперевес Зайцев. Рядом с ним – командир первого взвода и группа бойцов. Хлопцы бегут на подмогу к Андрею.

   Мелькнули знакомые лица, и Андрей бежит дальше. Перед ним поднятые руки, испуганные глаза…

   – Взять под стражу! – кричит он Зайцеву и поворачивает к черному дому.

   Швырнуть в окно гранату? Припав к углу, Андрей прополз под окнами к распахнутой двери. Почти у самого порога – двое убитых, в темноте не разберешь, кто они. Вдруг зазвенели рамы, из дома начали стрелять. Андрей метнул гранату в дверь, упал под стенку. В доме грохнули взрывы. Значит, и хлопцы швырнули гранаты.

   Дальше бежать не было смысла, и Андрей приказал занять оборону. Партизаны залегли под стенами дома. Стрельба слышалась теперь только на северном участке, за корпусом завода, за штабелями леса. На заставах пока тихо.

   Лежа на снегу, вдруг показавшимся теплым, как летом песок, Андрей пытался рассмотреть свою штурмовую группу. Один партизан, второй, третий… Екнуло сердце: вроде одного нет…

   Неподалеку лежал Никита Минович с двумя стрелковыми взводами. Все перемешалось в темноте, поди разберись, кого нет…

   Попались на глаза те двое убитых, возле двери. Понял – фашистские офицеры. «Боя здесь не было», – подумал он и по какой-то еще не осознанной логике вспомнил о пленных.

   – Эй, там! Свои? – послышался зычный голос с северной стороны. – Пароль?

   – Свои! – приподнявшись, ответил Сокольный и назвал пароль.

   Подбежали партизаны из отрядов, наступавших с севера. Бой затих и с южной стороны, зато поднялась пальба на восточной засаде, куда, видимо, прорвалась часть оккупантов. Андрей встал, пошел к комиссару. Партизаны также подымались с сугробов, разбирались по взводам.

   Брезжил рассвет. Мимо Андрея прошел высокий грузный человек в длинной черной бекеше. От группы автоматчиков, следовавших за ним, отделился один, подбежал к Андрею:

   – Вы товарищ Сокольный?

   – Я. – Отведите отряд, прикройте подступы с запада. Приказ секретаря обкома.

   – Есть!

   Андрей снова окинул взглядом партизан, и снова что-то кольнуло под сердцем. Никита Минович встретил его на правом фланге, хмурым взглядом смерил с ног до головы.

   – Отвага отвагой, а рисковать так нельзя. Считаю неверным это!

   – Необходимость была, Никита Минович, – как бы оправдываясь, сказал Сокольный.

   – Не было такой необходимости! – возразил Трутиков. – По твоему приказу это могли сделать хлопцы. Выходит, что мы не доверяем людям?

   Андрей не успел ответить: подошел Ваня Трутиков и молча приставил к ноге винтовку.

   – Что, Ваня? – ласково спросил Никита Минович. – Подойди ближе. Как ты?..

   Хлопец шагнул к нему, все так же молча, не подымая на отца глаз.

   – Чего ты, ну?.. Вот вояка! – комиссар шутил, заметно мрачнея.

   Испуганный взгляд Вани упал на Андрея, и Сокольный, перехватпв его, понял то, о чем боялся подумать.

   – В отряде, наверно, есть потери… – тихо проговорил Ваня.

   – Не верю! – чуть не крикнул Никита Минович. – Может, в штурмовой группе? Здесь я сам проверял… А ну, пошли!

   – Леню я искал, искал… – чуть не шептал Ваня, шагая за отцом.

   – Что? – Трутиков резко обернулся. – Леню? Ты что плетешь? – Быстро зашагал к дому, который теперь уже не казался таким черным. – Паникуешь? – кричал старик на сына, верно, чтоб приглушить свою тревогу. – Где ты его искал? Вояки! В одной группе были, а не видели друг друга!

   Андрей передал приказ о передислокации отряда, побежал за комиссаром. Мимо пролетел Кондрат Ладутька с какими-то мешками под мышками, за ним – Павел Швед и еще несколько бойцов, и у каждого по такой же ноше.

   «Не перестарался бы Ладутька», – подумал Сокольный, однако не остановил его, не спросил, что несут. Догнав Никиту Миновича, он направился к разбитому дзоту. Чутье подсказывало – если случилась беда, так только там, ведь дальше уже все происходило не в столь большой горячке…

   Леню нашли почти под самой амбразурой дзота. Он лежал вверх лицом, льняные волосы пали на черный снег. Рядом, склонившись над ним, стояла на коленях Мария.



   Около полудня к Сокольному прискакал посыльный с запиской от секретаря обкома… Отряд временно разместился в небольшом населенном пункте, который ни деревней не назовешь, ни хутором. Хат немного, и стояли они так далеко друг от дружки, что с одного двора не разглядеть другой.

   Андрей занимал хату посередке, пожалуй, самую меньшую.

   – Что, приказ? – равнодушно спросил Зайцев, поглядывая на листок бумаги в руках командира.

   – Нет, – ответил Сокольный, – дружеское послание. Надо бы сходить к комиссару.

   Зайцев вздохнул и склонился над схемой новой немецкой гранаты, которую снял со стены в том черном доме – фашистской казарме. Он всегда был в работе: то разбирал что-нибудь, изучал, то собирал, ремонтировал.

   – А ничего комиссар, – не поднимая головы, заметил боец. – Почернел весь, но держится…

   – Мне Леня – не сын, – с трудом проговорил Сокольный, – а поверишь, места себе не нахожу… Хлопец только-только жить начинал! Главное – со мной был… Зачем я разрешил ему пойти в штурмовую группу?..

   – Кто ж знал, что так получится? Тут, видать, никто не виноват. Один Гитлер.

   – Мария говорила – Леня еще несколько минут дышал, – вспомнил Андрей. – Но помочь ему уже ничем нельзя было: пуля прошла под сердцем…

   Хату, где остановился комиссар, разделяла дощатая перегородка. В первой половине никого не было. От большой свежевыбеленной печи веяло теплом и чем-то вареным.

   Андрей постучался во вторую комнатку. Никто не ответил.

   Но вот послышались вялые шаги.

   – А, это ты, Андрей Иванович? – как-то потерянно спросил Никита Минович, приоткрыв дверцу. – Заходи, брат. Я подумал, из домашних кто стучится…

   Комиссар был в обычной своей форме, даже пистолет висел под телогрейкой. Но Андрею показалось, что чего-то ему не хватает, того, к чему привык, без чего не обойтись. Словно был он не в той одежке, не в той обувке. Что-то вдруг переменилось в этом человеке, а что именно, сразу не понять. Андрей невольно заглянул в глаза Трутикову и почувствовал уже знакомую боль в груди. Глаза у Никиты Миновича покрасневшие, глубоко запавшие, будто вовсе провалились. Плакал комиссар, и, верно, долго, мучительно…

   – Хорошо, что пришел, а то вот задумался по-стариковски да взгрустнул малость. Когда выступаем?

   – Приказа нет, – ответил Сокольный, – но, думаю, день постоим. Пусть люди отдохнут, придут в себя.

   – Ну-ну, – покивал головой Трутиков. – Можно и постоять, если все тихо будет.

   – Думаете, попрут сюда немцы?

   – На завод-то примчат обязательно, а в лес поглубже, может, и побоятся совать нос… Куда это мой старший исчез, не видел?

   – Не видел. А что, давно нет?

   – С час назад посылал за ним, нигде не нашли.

   – Я узнаю, Никита Минович, – пообещал Андрей и повеселей добавил: – Нас с вами сегодня вроде как в гости приглашают.

   – Куда? – удивленно заморгал комиссар.

   – Вот, почитайте.

   – На чашку чая, стало быть?.. – Ну-ну!.. – Трутиков задумчиво перевернул записку. – Он человек хороший, к нему можно и съездить…

   – Далеко ли туда?

   – Километров шесть, видать… Вот только кого мне… Ты, конечно, Зайцева за себя оставишь? А у меня…

   – Оставьте Ладутьку, – посоветовал Андрей.

   – Ладутьку? – Никита Минович задумался. – Может, врача лучше? А может, правда твоя: пусть останется Ладутька…

   Секретарь подпольного обкома партии Клим Филиппович Васильев принял гостей радушно, с легким оттенком домашней шутливости, что присуще обычно людям простым и хлебосольным. В просторной хате-пятистенке никого, кроме него, не было, лишь у крыльца стоял часовой. На столе, вынесенном почти на середину комнаты, лежала большая карта республики с многочисленными пометками красным и синим карандашами. Края ее свисали чуть не до пола. После того как Сокольный и Трутиков разделись, Клим Филиппович подставил им табуретки к столу, сам сел напротив.

   Говорил он, как всегда, небойко, ровным голосом, а улыбался широко, до блеска крепких белоснежных зубов. При улыбке подбородок его двоился, щеки собирались в морщины. И все же он молодел, когда смеялся, а глядя на него, хотелось смеяться и самому. С Никитой Миновичем они были почти одногодки, но Васильев выглядел значительно моложе.

   – Не успели, небось, и отдохнуть, а я уж со своими записками, – облокотившись на стол, говорил Клим Филиппович. – Что значит – начальство!

   – Вот вместе и отдохнем, – сказал Никита Минович.

   – Да, по всем статьям у нас есть право на этот отдых. Поработали на совесть. Могут, конечно, помешать, однако и мы в долгу не останемся. Ну, а у вас, товарищи, мне кажется, больше чем у кого бы то ни было прав на отдых.

   Андрей смущенно глянул на Никиту Миновича.

   – Не спорьте, друзья, я наблюдал, слышал, знаю. Одно скажу… Вам, товарищ Сокольный, следовало бы поменьше рисковать в бою.

   – Во, и я ему то же говорил! – подхватил комиссар.

   – Видите? Два старика говорят одно и то же, значит, есть тут доля истины.

   – Мне кажется, – сдерживая волнение, так некстати охватившее его, заговорил Сокольный, – что каждый на моем месте в такой обстановке действовал бы так же.

   – А вот мы с Никитой Миновичем, думаю, действовали бы иначе.

   – Вы – дело другое…

   – Почему же другое?

   – Прошу извинить меня, – Андрей заговорил более спокойно, – но сейчас здесь откровенный, дружеский разговор… Ни сегодня, ни прежде я не бравировал, не вылезал перед бойцами. Я просто выполнял, как умел, свои обязанности, и все. И тут мне трудно было бы стать, скажем, на ваше место. Вы – люди местные, вас все знают, у вас авторитет. Для вас не обязателен личный пример: вам поверят на слово. А меня тут почти никто не знает. Отсюда – все! Боец многое может простить командиру, особенно малознакомому, но трусость, нерешительность не простит никогда.

   – Верно, – согласился Клим Филиппович. – Однако не надо отрицать и нашей истины. Личный пример в бою – великое дело, но он не отменяет ответственности командира за исход всей операции.

   Секретарь обкома задержал долгий, внимательный взгляд на Трутикове, затем медленно отвел глаза, понурил голову. С минуту сидел молча, встал, подошел к Никите Миновичу, положил на его плечи обе руки.

   – Друг ты мой, старина! – тихо сказал Клим Филиппович. – Знаю, какое горе постигло тебя в том бою. Тяжело мне говорить об этом, а тебе еще тяжелее слушать… Знаю, мой дорогой комиссар!..

   Снова отошел, стал к окну, как бы всматриваясь в даль.

   – Сколько лет было сыну? – не отрывая глаз от какой-то далекой точки на горизонте, спросил он.

   – Шестнадцать, – чуть слышно ответил Никита Минович.

   – Ровесник моему… – Клим Филиппович сочувственно взглянул на комиссара, досказал: – Мой… тоже погиб… Вместе со всеми моими во время налета на город.

   И опять стал вглядываться во что-то далекое-далекое, недосягаемое глазу…

   В комнате повисла неизбывная тишина…

   Какие слова могут заменить молчание двух горюющих отцов!..

   В хату неслышно вошла пожилая, высокая, статная женщина. Через открытую дверь в первую половину было видно – принесла миску сочных крепких огурцов и нечто в пузатом графинчике.

   Клим Филиппович повернул голову на скрип двери, чуть заметно улыбнулся женщине, пригласил зайти.

   – Прошу знакомиться, – обратился он к Трутикову и Сокольному.

   – Наталья Игнатьевна, наша хозяйка, а вообще – знатная льноводка области.

   – Да мы знакомы, – поднимаясь, сказал Никита Минович, – встречались ва областных совещаниях. Да и портреты в газетах…

   – Вы… вы… – смутилась Наталья Игнатьевна. – Вот и знакомо лицо, а убей – не вспомню…

   – Председатель красноозерского колхоза, – напомнил Клим Филиппович.

   – А-а! – всплеснула руками хозяйка. – Тот самый, бородатый?

   – Совершенно верно, – подтвердил секретарь, – была у него когда-то борода. Большая, пышная, гордость всей области.

   – Вот-вот! – Наталья Игнатьевна схватила за руку Трутикова. – Почему, думаю, не могу узнать? Добрый день, добрый день!.. Куда там – разве узнаешь! Помолодел, да таким комиссаром стал, ого!..

   – А он и в самом деле комиссар, – усаживаясь на прежнее место, заметил Клим Филиппович. – А это командир отряда, товарищ Сокольный.

   Наговорив мужчинам немало шутливых и приятных слов, хозяйка вышла в свою половину, но почти тотчас вернулась.

   – По-моему, пора бы и подкрепиться, а? – обратилась она к секретарю обкома. – Вечер не за горами.

   – А что вы думаете, Наталья Игнатьевна! – охотно поддержал ее Васильев. – В вашем предложении есть что-то рациональное. Несите, что бог послал, на стол. А эту стратегию, – он взялся обеими руками за края карты, – мы пока снимем, попросим разостлать что-нибудь более подходящее для такого случая.

   – Я сейчас!

   Хозяйка принесла скатерть с прошивкой посередке, застлала ею стол.

   Тотчас появилась та миска с огурцами, блюдечко меду, несколько кусочков сала на мелкой тарелке. А потом уже и главная «сдоба» стола: маленький графинчик с пробкой и три стакана.

   – В записке шла речь о чае, – усмехнулся Никита Минович, – а тут, по всей видимости, нечто другое…

   – Тоже горяченькое! – отозвалась хозяйка.

   – Это хлопцы мне принесли. Как старику, на прогрев нутра, – засмеялся Васильев. – Наталья Игнатьевна, и вы с нами!..

   Хозяйка пришла с кружкой – видимо, стаканов больше не было, подсела с уголка стола.

   – Давайте, я вам капельку… – Клим Филиппович поднял графин за тонкое граненое горлышко.

   – Разве только капельку, – согласилась женщина, – чтоб донышко закрылось…

   Никите Миновичу и Андрею Васильев налил по полстакана, аккурат столько же и себе.

   – Командиру надо бы двойную, – еще держа в руках графин, сказал Клим Филлипович, – вдвое все-таки моложе.

   – Нет-пет, это бы осилить, – возразил Андрей.

   – Ну, за ваше здоровье, товарищи! За твою крепость духа, Никита Минович!

   – Спасибо! – поблагодарил комиссар. – И за ваше здоровье!

   – За нашу победу! – Андрей в два глотка опрокинул стакан и сам удивился, что выпил с охоткой: ведь прежде избегал застолья. В груди приятно запекло, острым духом шибануло в нос. Взял огурец, откусил – полегчало.

   – Медку с огурцом возьмите, – приглашала хозяйка, – ой ладно после чарки!

   – Спасибо! – Сокольный, отведав меду, потянулся все же к салу – что в самый раз сейчас.

   Выпили еще по одной. Хозяйка вынула из печи картошку, высыпала ее из чугунка в миску, подала на стол.

   – Наверное, не помешало бы еще по капельке, – предложила она, – бог троицу любит.

   Андрей заметил: Никита Минович сегодня выпил бы и третью; хоть водка подняла как-то настроение. Снова подумалось о его беде: может, с горя человек пьет, ведь не пил же до сих пор. И третья чарка вдруг стала совсем нежеланной. Клим Филлипович, верно, тоже подумал об этом, ибо предложил третьим разом выпить понемножку, как говорится, для закругления.

   Хозяйка тем временем потихоньку сняла свою кружку со стола.

   – Это что за хитрости? – остановил ее Васильев. – Сама же вносила предложение…

   – Так я ради гостей, – оправдывалась хозяйка, – а с меня уже будет. Забот полон рот, хлопцы мои где-то загулялись, надо бы уже звать в хату.

   – Это вы, не иначе, старика своего боитесь, – засмеялся Клим Филиппович. – Придет – мы заступимся за вас.

   – А где хозяин? – спросил Никита Минович, держа стакан под столом.

   – У нас, – ответил за хозяйку Клим Филиппович. – Скоро и она к нам перейдет. Ну, за доброе здравие!

   На дворе смеркалось. По времени, так верно, еще светло было б, но к вечеру небо заволокло тучами, повалил густой пушистый снег. Он падал до того споро и такими хлопьями, что через окно казалось, будто кто-то стоит на крыше хаты и веником сметает его оттуда. Клим Филлипович глянул на улицу, довольно покивал головой:

   – Пускай, пускай подсыпает! Это нам на руку.

   – Только бы не оттепель, – заметил Никита Минович.

   – Не будет! Наоборот, старики уверяют – вот-вот морозы ударят трескучие, не по нутру оккупантам. – Васильев отложил в сторону ложку. – Хотел я вот посоветоваться с вами. Вижу, сани у вас… Все люди на санях?

   – Все, – ответил Трутиков.

   – Ну и как, не очень хлопотно? Не накладно? – глянул на Андрея секретарь обкома.

   – Хлопот, понятно, прибавляется, – пояснил Андрей, – зато маневренность отряда намного увеличивается, а значит, и боеспособность.

   – Вот! Вот это и есть то самое, о чем мы сейчас думаем! – подхватил Клим Филлипович. – Есть мнение бюро обкома: что, если посадить нам все отряды на сани?.. Многоснежная зима, морозы… Мы – по любым дорогам и бездорожью, а немец в снегу завязнет… Думаю, колхозники пошли бы нам навстречу.

   – Санный транспорт в отрядах так же необходим, как и оружие, – поддержал Никита Минович. – Чтоб завоевать еще больший авторитет у населения, каждодневно пополняться, собираться с силами, мы не должны сидеть на одном месте. Иначе нас наверняка сомнут.

   – Я недавно внес предложение на бюро, – продолжал секретарь. – Может, стоило бы нам собраться всем вместе, вот так, как сегодня, только, понятно, еще с большими силами, да пройтись определенным маршрутом по области? Установили бы связи с партизанами других районов, закалились бы сами и, бесспорно, нанесли бы немалый урон врагу. Нашей армии сейчас, как никогда, нужна наша помощь.

   – Маловато еще нас для этого, – заметил Андрей, хотя мысль о рейде очень понравилась ему: в ней – перспектива, широкий размах для действий.

   – Ну, тут у вас вроде всякие секреты пошли, – сказала хозяйка, – так я раскланяюсь. Спасибо вам за внимание, за все.

   – Это мы вас должны благодарить, – поднялся Трутиков.

   За ним встал и Андрей.

   – Большое спасибо, – сказал он и хозяйке и Климу Филипповичу.

   – Наверное, и нам пора, – повернулся к командиру Никита Минович.

   – Посидите еще малость, – пригласил секретарь обкома. – Заодно обговорим, как вы будете развивать свой опыт. Мы – вслед за вами, постараемся не отстать. И смотрите, чтоб это не стало помехой росту: из-за нехватки лошадей, чего доброго, не захотите принимать в отряд стоящих людей. Люди – прежде всего! И не только те, что сами идут в отряд. Нельзя чураться и тех, которые на месте остаются. Не все могут уйти в отряды, не всех мы можем вооружить винтовками да автоматами. Для советского человека, скажем, обыкновенная спичка, – разве не оружие? А топор, пила, лопата, лом? Все это должно стать оружием в борьбе с врагом. И тогда на борьбу поднимутся сотни тысяч людей во всех уголках республики.

   – Я думаю, – не спеша заговорил Никита Минович, присев на минутку на краешек табуретки, – что нам надо смелее и чаще встречаться с людьми, проводить собрания. Листовок побольше выпускать, да и насчет газет не мешало бы подумать. У фашиста листовки на каждом заборе, на каждом столбе, а у нас почти ничего нет.

   – Да, чуть не забыл! – Клим Филиппович наклонился через стол к Сокольному. – У нас тут группа пленных. Кажется, вы задержали их?

   – Мы, – подтвердил Андрей.

   – А где они вам попались, в каком месте?

   – У казармы.

   – Сопротивлялись?

   – Нет. Бросив оружие, сдались добровольно. Там, по-моему, один поляк есть.

   – Словак, – уточнил Васильев. – Большинство словаков и несколько венгров. Из рабочих команд. Весьма показательный факт: люди при первой же возможности перестреляли своих офицеров и сдались в плен. Правильно сказано насчет агитационной работы. Наше, советское, слово должно звучать повсюду. И не только в деревнях, поселках и городах, но и во вражеских частях, где есть люди, подобные тем, что перешли к нам сегодня.

   Вошел партизан и доложил секретарю обкома, что его ждут связные из районов.

   Клим Филиппович глянул на наручные часы.

   – Сейчас, – сказал партизану и поднялся. – Извините, друзья, – обратился он к Никите Миновичу и Сокольному. – Спасибо, что наведались.

   В соседнем дворе Андрею и Трутикову подали оседланных лошадей. Уже совсем стемнело. Снег валил пуще прежнего. Следом за командирами ехали два автоматчика. Лошади застоялись, остыли – не удержать. За деревней перешли на резвую рысь. Снег слетал с плеч конников, с шапок.

   Сокольный и Трутиков ехали рядом. И почти всю дорогу молчали: оба заметно устали, особенно Никита Минович, который не очень-то жаловал верховую езду. Лишь перед своей деревней Андрей заговорил – тихо, чтоб слышно было только Трутикову:

   – Понимаете, Никита Минович, с самого утра все думаю, не могу разобраться в своих чувствах… Скажите честно, по-партийному, как мужчина мужчине: держите вы тяжесть на душе за то, что я взял с собой Леню? Я хочу знать только чистую правду!

   – Нет, Андрей, не держу… Мне было бы еще тяжелее, если б мой сын погиб от шальной пули, не в бою.

   – Ну, все! Спасибо, Никита Минович!..

   Едва переступив порог своей квартиры, комиссар спросил о Ване. Ему доложили, что Ваня еще не отыскался. Проверили по всем хатам, везде, где бы мог приютиться хлопец. И не нашли.

   …Явился Ваня лишь на следующее утро. И сразу к отцу.

   – Где был? – строго спросил Трутиков.

   – Ходил туда, где Леня… – виновато моргая измученными бессонницей глазами, ответил хлопец. – Могилку поправил…

   – Кто разрешил уходить?

   Винтовка в руке Вани заметно подрагивала.

   – Где ночевал?

   – Ночь застала в лесу, – грустно проговорил хлопец, – я не знал пароля и решил переждать у лесника. Не мог я вчера показаться в отряде… Тяжко мне, отец, если б вы знали, как тяжко!..

   – Знаю, – глухо, понурившись, сказал Никита Минович.

   – Хотелось побыть одному, рядом с Леней…

   Хлопец так побледнел, что на него жалко было смотреть.

   – Ты теперь… на военной службе, – прерывисто, выделяя чуть не каждое слово, начал Трутиков. – Ты принял присягу… и никакие причины не могут… оправдать нарушения… нарушения воинской дисциплины.

   Никита Минович встал, тяжело прошел по хате, повернулся к сыну и сурово добавил:

   – За самовольство пять нарядов вне очереди! Повтори приказ!

   Ваня не смог повторить. Постоял минуту молча, тихо повернулся и вышел. Комиссар не стал винить его за это. Тяжко было отдать такой приказ, но если б сын повторил его, было б еще горше.

   Ваня побрел к своему взводу. Он не обижался на отца, но, пожалуй, напрасно ушел вот так из хаты, оставив старика одного. Как прожил отец минувшие сутки? Очевидно, и в эту ночь ни на минуту не сомкнул глаз… Были бы вместе, может, легче стало обоим… Пусть бы отец за это упрекнул его, а то ведь подумал, наверное, но все свел к дисциплине. Конечно, не надо было опаздывать. Да так уж вышло, что, когда был на могиле Лени, как-то внезапно темень наплыла. А он еще носил куски дерна, выкладывал звезду на свежем песчаном холмике…

   Следовало доложить командиру взвода о своем возвращении, о приказе комиссара. Но снова потянуло к отцу. Не для того, конечно, чтоб просить об отмене приказа, совсем не для этого!..

   Могила брата все еще стояла перед глазами. И отец над могилой. Суровый, молчаливый, с шапкой в руках.

   Когда отец пошел, боязно было смотреть на него, казалось, вот-вот споткнется, упадет. Но он держался крепко, только раза два остановился – оглянуться на могилку. Ваня шел следом. И, когда могила уже скрылась из глаз, вдруг почудилось, что Леня где-то тут, совсем близко, вот сейчас зазвенит его мягкий, словно девичий, голос, а то и сам он прибежит сюда…

   Вот и теперь слышится голос его. Вроде как за деревней или далеко-далеко, в Красном Озере, возле школы, у речки…



   Чуть позже Ваня рассказал во взводе, что у лесника, у которого он ночевал, живет какой-то человек, очевидно, из военных, и что человек этот уж слишком настойчиво расспрашивал о партизанском отряде, его командире.

   Узнав об этом, Сокольный взял двух автоматчиков, поехал к леснику.

   Дверь открыла курносенькая девчина в лыжных брюках, в короткой синей юбке и белой вязаной кофточке. Открыв, испугалась, в зеленых глазах забегали тревожные огоньки.

   – Кто еще есть дома? – по-свойски спросил Андрей.

   – А никого, – неуверенно улыбнувшись, ответила девчина. – Только мама…

   В хате, склонившись над каким-то шитьем, сидела пожилая черноволосая женщина. Лицо как лицо – обычное для такого возраста, но в сравнении с лицом девчины оно выглядело особенно старообразным, сумрачным.

   – А где хозяин? – спросил Андрей так, словно не раз бывал тут и знает не только хозяина, но всех и вся в округе.

   – Пошел в лес, – ответила женщина, отложив в сторону шитье. А девчина все еще стояла посреди хаты, с тревогой глядя на незнакомого военного.

   – Я командир партизанского отряда, – назвался Сокольный. – У вас живет один из наших военных. Я хотел бы с ним переговорить.

   – У нас никого… никого нету! – едва не плача, попыталась заверить его девчина. – Кто вам сказал, что у нас кто-то есть?.. Кто вам сказал?..

   Щеки ее зарделись, на лоб упали светлые кудряшки.

   – Я только повидаться хочу с ним, – успокоил Андрей и, не ожидая приглашения, сел на лавку. – Поговорю с человеком и уеду, зачем же волноваться?

   – Лёдя, – обратилась мать к дочери, – позови Геньку. Вижу я, что товарищ командир не замышляет ничего плохого.

   Девчина расплакалась, закрыла лицо руками и выскочила в сени.

   Спустя несколько минут в хату нерешительно вошел молодой человек в полной военной форме, только без петлиц и знаков различия. С ним вернулась и девчина, стала у порога, с мольбой посмотрела на Андрея. Военный козырнул, всмотрелся в Андрея и вдруг обрадованно протянул ему руку.

   – Лёдя! – крикнул он девчине. – Поди сюда, чудачка! Мы с этим товарищем хорошие знакомые!..

   В глазах девчины сквозь слезы вспыхнула незамутненная, почти детская радость.

   – Вы Сокольный? – спросил военный. – Вот неожиданность! Ну, как ваше здоровье, как наш взвод, чем все там кончилось? Как выбрались оттуда?..

   Андрей почему-то не очень удивился, встретив тут Геньку Мухова, своего бывшего командира взвода, хотя и не ожидал этой встречи. На вопросы его отвечал коротко, сдержанно. Сам пока не спрашивал ни о чем.

   – Вот где довелось повстречаться, – вздохнул Тенька, изображая улыбку на свежих губах. – Это ваш боец сегодня тут ночевал?

   – Мой, – сухо ответил Андрей.

   – Дисциплинированный! – заметил Генька. – Как ни старался я что-нибудь выведать, ни словом не обмолвился.

   Он кивнул женщинам, и те послушно вышли в сени, а потом, наверное, в ту хатенку иль каморку утепленную, откуда только что явился их примак.

   – Знаете, – продолжал бывший командир взвода, – забросила меня судьба сюда после окружения, сижу, как на северном полюсе… И ничегошеньки, честно говоря, не знаю… Слышал от старика, что партизанский отряд временно дислоцируется неподалеку, хотел пойти посмотреть, да передумал: а вдруг это провокация немецкая. И сижу, жду: неужто не станет фронт, не соберутся наши с силами?.. А люди, знаете, хорошие попались, подлечили меня, выходили. Да-а… Как за сыном ухаживали, жалели… Семья для меня, знаете, если говорить о родной семье… В жизни не встречал я такой семьи! Воспитывался в детдоме: зимой там, а летом колесил с блатняками по свету. Потом учеба, армия, снова учеба, снова армия!

   – Где учились? – спросил Андрей.

   – В последний раз в Минске, – ответил Генька, – в физкультурном институте.

   Андрей удивленно поднял глаза: так вот почему прежде ему всякий раз казалось, что он где-то видел этого человека.

   Тихо, без скрипа отворилась дверь, в хату вошли обе хозяйки с мисками в руках. Вскоре весь стол был заставлен посудой; Андрей не видел, что в ней, но догадывался, что живется в этой хате вольготно.

   – Присядем? – пригласил молодой хозяин.

   – Благодарю, – холодно ответил Андрей.

   Напомнить бы этому человеку о его воинском долге, приказать немедленно явиться в отряд! Но, глянув еще раз в зеленые зареванные глаза девчины, на заметно округлившийся, словно уже материнский стан молодицы, Андрей решил промолчать. Встал, сдержанно попрощался и вышел.

   Зимнее солнце как-то нехотя, натужно поднималось над лесом. Андрей ехал узенькой тропкой, за ним, гуськом, два бойца: рядом двум лошадям не пройти. По обе стороны тропинки стыли гибкие березки, клены, густой орешник. Изредка попадались сосны, но они почему-то не так бросались в глаза. Снег в лесу – будто только что выпал. И смотреть приятно, и дышится легко. Сверкает на упругих ветвях деревьев и на самых маленьких стебельках… Стоит присмотреться повнимательней, и взору открываются чудесные белые арки, за которыми угадывается что-то чарующее, таинственное. Стройные елочки похожи на сказочных снегурок в белых-пребелых шубках и шапочках. А вот над тропинкой низко-низко свисают ветки старых сосен, и, чтоб не задеть их головой, надо пригибаться. А может, и не надо вовсе – пусть сыплется снег на шапку, за шею, на плечи…

   О хате лесника не хотелось думать: неприятный визит, лучше бы его совсем не было.

   Тихий зимний день с морозцем, тихий, горделивый и величественный в своем необычайном уборе лес навевали близкие сердцу воспоминания, которые случайно не нахлынут, для них, может, только и нужен такой вот день, такой лес, снег…

   Когда-то в детстве Андрей ездил с отцом в такой лес за дровами. Отец брал большой топор и шел по колено в снегу в чащу искать сухостой. Андрей с маленьким топориком топал следом, увязая в снегу чуть не по пояс. Отец рубил тонкие вязы, ольху, Андрей очищал их от сучьев, укладывал на сани. Работая, присматривался, который кленик иль березка не только на дрова пойдут, но и на поделки сгодятся. Заметив рогатину, спрашивал:

   – Тата, это, может, на вилы?

   – Там посмотрим, сынок, клади!

   …Когда Андрей сегодня собирался из лагеря к леснику, Миша Глинский доставил распоряжение Васильева: подобрать падежного партизана в группу, которая будет направлена для связи с нашими регулярными частями, с Центральным Комитетом партии. «Кого же послать? Надо поговорить с Трутиковым… А может, Никита Минович уже нашел такого человека?..»

   Вручить бы партизану письмо! Устное, конечно. Будет заучивать донесения обкома, выучит, хоть последним, и одно личное послание:


   «Секретарю Воронежского обкома партии.

   Дорогой товарищ! Прошу вас проверить, нет ли среди учителей, эвакуированных в вашу область, Веры Устиновны Лагиной, моей жены. Если есть, то передайте ей, что я жив и здоров, всем сердцем верю, что скоро встретимся.

   Андрей Сокольный,

   командир партизанского отряда

   на территории Белоруссии».


   Письмо потом можно будет записать и опустить в почтовый ящик, если, конечно, посланец доберется до Большой земли.

   И снова затеплилась надежда, что Вера должна быть где-то в том краю. Не раз ведь рассказывала о сестре, воронежской студентке.

   Послушный конь шел тихо, изредка задевая опушенные снегом низкие ветви. Тропинка вилась отглаженной белой лентой.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

I

   Владик учился ходить. Антонина Глебовна осторожно ставила его на ножки, помогала взять равновесие, а потом, держа наготове руки, отходила чуточку назад. Малыш старательно топал к ней. Ступал сначала боязливо, будто по узкой кладочке, но когда достигал финиша, заливался счастливым смехом и падал женщине на руки. Затем, притихший, снова брал равновесие.

   Пришел домой фельдшер, не спеша снял с себя отороченный черным сукном полушубок, вытер полотенцем седые усы, брови.

   – Издалека? – спросила Антонина Глебовна, сидя с Владиком на разостланной на полу постилке.

   – Да нет, – как-то удрученно ответил Кирилл Фомич. – Из сельсовета иду.

   – Чего же тебя так инеем разукрасило?

   – Мороз… И с директором малость постояли.

   – А мы с Владиком бегать учимся, – похвалилась Антонина Глебовна и прижала ребенка к груди.

   – Бегать? – Кирилл Фомич подошел к малышу и смешно пошевелил усами. – Так ты, оказывается, уже бегаешь, герой, бойко бегаешь? Ну-ка, докажи, как ты умеешь, покажи!

   – Не льни, – сказала ему хозяйка, – ты еще морозный, с улицы-то!

   Кирилл Фомич отступил, опустился на край постилки.

   – Ну, беги ко мне, герой, беги!

   Малыш повернул головку, затопал ножками, засмеялся. Антонина Глебовна помогла ему выровняться, шагнуть… Но он не добежал до деда, покачнулся, шлепнулся на постилку.

   – Ой, молодец! – протянув навстречу руки, восхищался дед. – Хорошо шагаешь! Скоро пойдем мы с тобой на улицу, наперегонки бегать будем. Иди же ко мне, иди!

   Уже не пытаясь вставать, малыш пополз к нему на четвереньках.

   – А теперь ко мне, Владичек, – выставила руки Антонина Глебовна. – Иди ко мне.

   Он потопал к бабке и преодолел дистанцию без аварий. Антонина Глебовна и Владик весело смеялись, а фельдшер грустно наблюдал за ними. Покрасневшие в жилках, веки его чуть заметно вздрагивали.

   Потом Кирилл Фомич долго носил малыша на руках, показывая ему и называя разные вещи, попадающиеся на глаза.

   – Вот это дзинь-дзинь, – говорил старик, показывая на большие настенные часы. – А это коль-коль, – на санитарную сумку с инструментами.

   На сумку малыш смотрел с опаской, ручонками даже не шевелил.

   Антонина Глебовна тем временем накрыла на стол.

   Охотно пообедал и Владик, а потом уснул на кровати, где спал теперь почти каждый день. Фомичу бы тоже вздремнуть – рано встал сегодня, банки ходил ставить захворавшему физруку. Но печаль на сердце брала верх. Все, о чем он только что узнал, мучительной болью отдавалось в груди.

   Заговорил чуть не шепотом, словно боясь, что проснется Владик, услышит, поймет все и начнет горько плакать.

   Из районной больницы звонили – вчера во время вражеского налета погибла Аня Бубенко. Самолетов было много, прежде ни разу столько не налетало. В больнице поднялась паника, врачи и сестры разбежались кто куда. Выскочила на улицу и Аня, начала «искать» своего Толика…

   Кирилл Фомич рассказал обо всем этом жене и горестно уронил голову на руки. Малыш спал, посапывая чуть заложенным носиком. И сопение это казалось таким громким, будто оно рассекало повисшую в комнате тоскливую тишину.

   – Тинь-тинь! – вдруг проговорил спросонок Владик.

   Антонина Глебовна заплакала.

   В школе о гибели Ани узнали более часа назад. Вера сразу же выехала в районный центр, благо туда направлялись подводы с продуктами для раненых. На уроках ее подменил директор.

   Любомир Петрович – в теплом зимнем пальто, валенках – стоял у доски и диктовал ученикам пятого класса предложения. Перед самым звонком в класс заглянула Алина. Руки, лицо, посинели: жакетка на ватине греет слабо, а больше у девчины нет ничего. Правда, есть еще кожушок один на двоих, выдали в районо, но в нем поехала Вера.

   – Вы придете в седьмой? – спросила Алина.

   – Нет, – ответил директор, – идите вы. У меня здесь еще один урок.

   Не хотелось идти директору в седьмой, самый холодный класс.

   Алина пошла. Вела урок, дрожала – от холода, от трагической вести о матери Владика…

   Потом еще два урока провела – в других классах. После занятий подалась было домой присмотреть за Владиком, но Валентина Захаровна сказала, что надо бы проведать больного физрука, а то неудобно как-то получается, все-таки член нашего коллектива… Алина согласилась, что действительно член коллектива и что давно бы надо проведать, но, может, кому-то другому, ведь в их доме сегодня такое горе!



   Вера приехала поздно ночью. Алина еще не ложилась, сидела за столом, читала. В плетеной колыбельке у печи, выпростав ножки, спокойно посапывал Владик.

   – Ты не спишь? – удивилась Вера. – Сколько ж времени сейчас?

   – Испортились часы у наших, – спеша прикрыть руками книгу, сообщила Алина, – бьют то три раза, то два.

   – А что ты читаешь, покажи?

   – Да так… – смутилась девчина. – Валентина Захаровна была у нас, оставила…

   – А-а, знаю, – догадалась Вера.

   – Ужинать будешь? – предложила сестра.

   – Не хочется, – отказалась Вера, – только спать…

   Она, заглянув в колыбельку, улыбнулась, но улыбка получилась какой-то безрадостной, губы дрогнули, вот-вот слезы брызнут. Алина заметила это и, когда улеглись и Вера прижалась к ней, шепотом спросила:

   – Что, Верок, неужто все правда?

   – Правда, Алиночка… Спи!

   И заплакала.

   Алина еще крепче прижалась к сестре – согреть, горе разделить.

   – Какие у тебя руки холодные, Верочка! – опять зашептала она, стараясь отвлечь сестру от печальных дум. – Хоть бы не простудилась! Надо бы чаю напиться.

   – Ничего, – тоже шепотом ответила Вера, – я не боюсь простуды.

   – А завтра Анна Степановна субботник организует.

   – Какой?

   – По заготовке дров для школы.

   – Ты оставайся с Владиком, я поеду.

   – И я с тобой!

   – Во что же мы оденемся?

   – Попрошу ватник у Антонины Глебовны.

   Уснули сестры не скоро, а встали, как всегда, чуть свет, вместе с Владиком.

   Когда они пришли на колхозный двор, там уже были Анна Степановна, отпускник Топорков в пехотинской шинели да конюхи. Вскоре прибежала и Валентина Захаровна.

   – Я так боялась опоздать! – задыхаясь, сообщила она. – Всю дорогу бегом…

   …После полудня к школьному двору притянулся целый обоз с дровами. Правда, дрова не очень, валежник да сучья, но зато – береза, дуб, клен, лишь изредка ольха. Сбросили все это у дровяника – основательная груда получилась.

   Любомир Петрович тоже ездил в лес. Грелся там у костра, цигарок прорву перевел. Теперь суетился вокруг груды дров, довольно пощипывал застывший подбородок и каждому встречному говорил:

   – Хорошо, хорошо, ну прямо отлично! Правда?

   Подошел и к Вере:

   – Хорошо, правда, Вера Устиновна? И знаете что? Теперь и вы можете пользоваться дровами: у вас же школьная квартира.

   – Мы себе привезем, – сухо ответила Вера. И заспешила: заиндевела вся, промерзшие валенки – как деревянные колодки.

   Выбежала посмотреть и Людмила Титовна. Разглядев тонкий березник, умильно закивала головой:

   – Все сухонькое, все легонькое!..

   Заметила фронтовика с пилой в руках, удивилась:

   – И вы ездили в лес?

   – А как же! – весело ответил Топорков. – Вместе со всеми.

   – На два дня домой, и уже в лес? Я на месте вашей жены ни за что не пустила бы!

   – Мой сын мерзнет в школе, – уже иным тоном произнес фронтовик.

   Вскоре из школьных труб повалил дым, как из сушилки.

   Дома первую новость учительницы услышали от Антонины Глебовны. Владик собственным ходом, держась за лавку, самостоятельно добрался до умывальника и столкнул большую глиняную миску. Рассказывала об этом Глебовна как о самом что ни на есть героическом поступке.

   – Он вам теперь всю посуду перебьет, – весело заметила Анна Степановна.

   Она зашла к Владику с лесными подарками: принесла две красивые еловые шишки и несколько желудей, найденных на снегу под дубом. К шишкам малыш остерегался притрагиваться, однако вскоре осмелел, взял в руки и озорно смеясь, начал стучать ими друг о дружку. Попробовал на язык – не понравилось. И бросил их, как только увидел желуди. Эти игрушки и во рту не казались горькими.

   Вечером, когда Владик уснул, Вера и Алина сели за планы уроков на завтра, проверять тетради с домашними работами. Часы за стеной пробили двенадцать, а чуть позже – десять.

   – Не в ту сторону идут, – пошутила Алина.

   – Удивляюсь, – прошептала Вера, – как это наш Кирилл Фомич, мастер на все руки, не может починить часы.

   – Значит, не может!

   – Попросил бы кого-нибудь.

   Алина, поморщившись, перечеркнула решение какого-то алгебраического примера, удивленно покачала головой. Заговорила тихо, ровно, будто читая в тетрадке:

   – Если хочешь знать, и в жизни подчас бывает так. Идет, идет все вперед, а потом – стоп! – и поползло назад. Вроде этих часов. Как все хорошо было, как люди жили, а теперь?.. Все вверх тормашками… Люди разбрелись по свету…

   – Как бы там ни было, – спокойно возразила Вера, – а хода назад, как ты думаешь, не будет.

   – А помнишь, – Алина вздохнула, словно собираясь с мыслями, – помнишь, когда мы еще маленькими были, играли дома во всякие игры? Аня в этих играх всегда хотела быть или королевой, или солидной мадонной, у которой куча детей, внуков, правнуков. Пойдем куда-нибудь – старается дальше всех уйти, начнем по деревьям лазить – забирается выше всех. Залезет, бывало, на самую верхушку высоченной сосны и кричит оттуда! «Девочки-и! Я месяц отсюда вижу, тот самый, что утречком зашел! Я все отсюда вижу-у: вон моя мама пойло корове понесла!..» Эх, если б не война…

   – Война, конечно, не приносит счастья, – подхватила мысль сестры Вера. – Тем более такая, когда враг стремится проглотить все, всех нас. Судьбы многих людей дали трещину, и сколько еще будет тяжких испытаний, а все равно жизнь наша в конце концов пойдет так, как надо. Того, что сделано нами, не подмять никакой черной силе. И не стоим мы на месте, как тебе показалось. Прочти в газетах: то, что раньше заводы выпускали за месяц, теперь – за неделю. А ведь многие из них демонтировались, потом заново, по сути, строились, обустраивались в других районах страны.

   – А в нашем колхозе половину коров под нож пустили. Проходят деревней саперы – корову, проходят связисты – корову…

   – Ну, тут в самом деле что-то неладно. Кирилл Фомич обещал поставить этот вопрос перед партийной организацией: должен быть порядок в поставках продуктов для Красной Армии. Ну, а если шире взглянуть? Люди готовы жертвовать всем, чтоб хоть как-то помочь фронту. Уборку, здешние говорят, провели лучше и быстрей, чем в прошлом году. А в колхозе одни женщины! И как рвутся к работе! Даже вот этот наш сегодняшний субботник… Без трудодней он, без ничего, а видела – сколько женщин пришло на колхозный двор. Вдесятером на сани, и то не поместились бы все.

   Завозился в колыбельке Владик, поморщился, заплакал. Вера подошла к нему, поправила подушку, убаюкала.

   – Вот растет малыш, – сказала, вернувшись к столу, – и ничегошеньки-то не ведает о войне…

   Тихо в комнате. Тишина покойная, будто застоявшаяся… Чуть слышно потрескивая, горит лампа на столе. Огонек – с ноготок: керосин приходится беречь. Где-то в запечке шуршит шашель, за стеной размеренно вышагивают часы: так-так, так-так, так-так…

   Алина заговорила, когда Вера уже написала все планы и взялась за проверку тетрадей. Заговорила не ради спора, а просто так, порассуждать, поразмышлять с сестрой.

   – Вера, знаешь что?

   – Ну?

   – Я вот подумала: сидим мы с тобой, в тетрадях копошимся. Потом приходим в школу, говорим что-то посиневшим от холода ученикам, а они не слушают… Кому нужна такая работа, когда все воюют, выматываются на заводах, дежурят на крышах домов, сбрасывая оттуда термитки, великие муки в блокаде переносят? Анатолий Ксенофонтович хоть стрелять ребят учит, а мы…

   Алина не закончила, надеясь, что Вере и так все понятно.

   – Что же ты предлагаешь? – отложив тетрадь, задумчиво спросила Вера. – Я тоже недовольна своей работой. И мне хотелось бы чего-нибудь потруднее да посложнее. Многие из тыла рвутся на фронт, на передовую. Даже наш Любомир Петрович и тот, говорят, грозится своей «старухе», что бросит все и уйдет на фронт. Но ведь всех-то на фронт не пошлешь! Кому-то и в тылу надобно оставаться… Думаю, вся соль в том, как работаешь. Если всю себя отдавать работе, всякой работе, лишь бы пользу Родине приносила, некогда будет и плакаться.

   – Так разве я не стараюсь, Вера?

   – Стараешься, но еще не прикипела всей душой к своей работе.

   – Как это?

   – А так, что у тебя иной раз урок только ради урока. Ты больше о детях думай. Присматривайся, привыкай к каждому ученику, следи, как он слушает тебя, как растет на твоих глазах. Думай о том, как светятся глаза родителей, когда ученик приносит домой хорошую отметку, выставленную твоей рукой.

   Алина растерянно посмотрела на сестру, понурилась, словно почувствовав за собой какую-то непоправимую вину. Несколько минут молчала. И вдруг задала еще вопрос, но уже совсем о другом:

   – Скажи, Вера, а ты смогла бы, если б довелось, сбрасывать бомбы с крыш?

   Вере не понравилось, что сестра отошла от спора, даже не попыталась доказать свою правоту.

   – Если б довелось, смогла бы!

   – А я, наверное, нет. Места себе не нахожу, жду случая, чтобы совершить что-нибудь героическое: на фронт пойти, на самую передовую, или попроситься в тыл врага. А сердцем чувствую – не хватит у меня на это ни сил, ни стойкости. А тебе я верю: у тебя всего хватит…

   – Бомбы я могла бы сбрасывать, – повторила Вера, – а насчет «всего» – не скажу… Ты ведь знаешь, не такая уж я храбрая. Ночью и теперь боюсь одна ходить.

   – А я – помнишь? – овечки в огороде испугалась! – рассмеялась Алина.

   – Ну, это мы уже совсем не о том.

   – Почему не о том? – не согласилась Алина. – Мужественный человек ничего не боится. Вот Анатолий Ксенофонтович рассказывал, как еще подростком ходил ночью на кладбище, набрасывал на себя белую простынь и бегал среди памятников и могил… А на фронте его часто в разведку посылали, в тыл врага. Один ходил! Начнет рассказывать – сутки напролет будешь слушать.

   – Мужество не только в храбрости, – заметила Вера.

   Алина не возразила, и сестры молча продолжали работать.

   Вера все листает, листает тетради, лицо ее то засветится, то захмурится… И не угадать уже, сколько времени теперь: своих часов нет, а соседские, за стенкой, все так же бессовестно врут.

   Алина закончила работу раньше сестры, однако из-за стола не поднималась, что-то старательно выискивая в тетрадях. Верно, чтоб поддержать компанию… Наконец решительно собрала тетрадки в стопку, подошла к кровати. Оттуда вопросительно посмотрела на Веру: разбирать постель или еще рано? И, видно, решив, что рано еще, достала из-под подушки книгу.

   Начала читать – все сомнения и тревоги растаяли, испарились. Сидела поодаль от стола, чтоб колыбельку покачать при надобности, свет лампы туда едва доставал. Вера заметила это, подвинула лампу на самый край стола; книга и голова Алины оказались в желтом полукружье света, но все равно, так читать – глазам слепнуть.

   – Садись ближе, – предложила Вера, – там темпо.

   – Что? – Алина не сразу оторвалась от книжки.

   – Не видно тебе там, – повторила Вера.

   – Ничего! Зато тепло около печки.

   «Не стоило б мешать ей, если бы не позднее время, – подумала Вера. – Что-то неспокойно у нее на душе, коль так потянулась к этой книге».

   Проверив все тетради, она тоже переставила стул к печке, прижалась к ней спиной. Алина захлопнула книгу.

   – Хочешь спать? – спросила сестру.

   – Нет, – ответила Вера. – Так просто, замерзла… Интересно читается?

   – Очень! Забываешь обо всем на свете! И сон пропадает, и… Ты читала ее?

   – Читала когда-то… Еще в институте.

   Алина задумалась, уставившись в темное окно, закрытое с улицы ставнями. Книга лежала на коленях. Пожухлый от времени корешок почти сливался с коричневым переплетом, на котором белели Алинины руки.

   – Вера! – тихо, не разбудить бы Владика, но как-то очень уж проникновенно обратилась Алина к сестре. – Когда ты первый раз увидела Андрея… – пальцы ее нервно дрогнули, – ты как… он как?.. Сразу понравился тебе?

   – Нет, не сразу, – просто ответила Вера.

   – А как? Расскажи мне.

   – Сначала совсем не понравился. – Вера вздохнула, скрестила на груди руки. – Теперь-то кажется, что мы с самого детства знали друг друга. Но когда начинаешь ворошить в памяти все нами пережитое… А вспоминается часто… Более полугода я смотрела на Андрея просто как на старшего товарища. Если б кто-то сказал тогда, что он станет таким дорогим для меня, рассмеялась бы. А потом все пришло как-то само собой…

   – Целых полгода!.. И каждый день виделись, каждый день разговаривали…

   – Разговаривали очень редко, – уточнила Вера.

   – Что за глупости я болтаю? – вдруг спохватилась Алина. – Не сегодня ведь родилась, встречалась и я… На нашем курсе много ребят было. Ходим, бывало, гуляем вместе, а как с глаз долой, так и из памяти вон. Но тут…

   Вера не стала расспрашивать, что именно тут, понимая, что вопросы сейчас неуместны. Соберется сестренка с духом, расскажет сама, а не расскажет, и так все ясно. Нетрудно догадаться – любит сестрица, и, верно, давно уже любит. И страдает… Ведь далеко не всегда приносит радость это чувство, ведомое всем, у каждого разное.

   – Долго я сама себе не верила, – повернувшись к сестре, продолжала Алина. – Чудилось, будто я давным-давно знаю его, виделись мы уже при каких-то необыкновенных, но очень красивых обстоятельствах… Едва дождалась в тот день конца занятий. Хотелось побыть одной, перебрать все в памяти. Чуть не дотемна ходила и ходила вдоль речки, вспоминала, да так ничего и не вспомнила. Додумалась только до того, что стала ждать его там же, у речки. Пусть бы, думала, свершилось чудо, пусть бы явился Анатоль. Хоть на минуту! Гляну на него разочек и решу окончательно, знала его прежде или нет?

   И что ты думаешь, Верка?.. Начало смеркаться – вижу, идет берегом человек, и прямо ко мне. Всматриваюсь – он, Анатоль! Я бегом, удирать. Сама не знаю, чего испугалась. Бегу, не оглядываюсь, а сама жду, что вот сейчас он окликнет, как-то остановит меня. Уже горка, огород наш, а никто не окликает, не бежит за мной. Тогда я остановилась, глянула на берег: идет человек своей дорогой и даже не смотрит в мою сторону. Одна рука в кармане, в другой то ли трость, то ли прут… Идет и помахивает прутиком, речку разглядывает. И потянуло меня вниз, к реке. Сошла на берег, тут человек обернулся. Как пелена с глаз долой: вижу я, не Анатоль вовсе и ни капельки не похож на Анатоля. Сердце зашлось, до того стало обидно, такая злость меня взяла на этого человека, что я даже заплакала.

   А потом, дома, все как-то встало на место. Начала играть с Владиком, вроде успокоилась. Только уж очень долго тянулся тот вечер, а еще – ночь бессонная. Утро назавтра выдалось хмурое-хмурое, знобкое. Помню, ты говорила, даже в школу не хочется идти, а я не могла дождаться минуты, когда выйду из дома. Ни дождя не замечала, ни холода. Как на крыльях неслась до школы, а влетела в коридор – опять какой-то страх обуял, хоть ты провались иль назад поворачивай.

   Бегу по коридору, ученики только-только собираются, здороваются со мной, а я спешу, будто на урок опаздываю. Добежала до окна, постояла немного, и обратно… Не знаю, куда деться, как звонка дождаться. Заметила – двери в учительскую приоткрыты, а там он, стоит у стола и спокойно, обеими руками скручивает цигарку. Меня даже передернуло всю: вчера ведь управлялся одной рукой! В учительской больше никого не было. Заглянула я туда – он словно бы испугался чего-то, так поспешно сунул руку в карман, что рассыпал махорку. Сам на себя не похож – ссутулился, смотрит на махорку и чему-то печально улыбается…

   В тот день я старалась больше не встречаться с ним. И уж совсем не казалось мне, что знала его прежде. Все в нем было чужим: и лицо, и фигура, и раненая рука… Я даже обрадовалась, что так быстро оборвались все мои муки. Не пошла на речку после занятий, не думала о нем весь вечер. И назавтра поутру вышла в школу вместе с тобой только с мыслью о работе. Но перед самой школой опять обуял меня какой-то страх. В тот момент, помню, ты спросила что-то об уроках, и я перемогла себя… А на уроках – писала на доске примеры – все мел крошился, но Вадя Топорков сидел тихо и слушал. Это в первый раз он сидел у меня тихо, не знаю, как у других…

   После звонка не пошла я в учительскую. Нарочно не пошла, из-за него, Анатоля. Осталась в классе. А тут влетает Топорков и кричит, что физкультуры не будет, Анатолий Ксенофонтович не пришел. Тоскливо как-то стало мне. Так тоскливо, что все вокруг потемнело… Пришлось заменять физкультуру арифметикой. Стояла у доски, что-то объясняла, что-то писала, а сама все думала: почему, почему он не пришел? Злилась на себя, а думать не переставала. Топорков начал перешептываться с мальчишками и, когда у меня нечаянно выпал из рук мел, громко засмеялся. Я набросилась на него и чуть не выгнала из класса!

   Так я боролась с собой несколько дней, а потом начала заходить в учительскую. Анатоль каждый раз приветливо здоровался со мной, старался чем-нибудь угодить: то стул подаст, то место на диване уступит. Потом достанет из кармашка гимнастерки папиросу, курить уходит. А я все дрожу, жду – вот сейчас зазвенит звонок…

   Алина передохнула, смущенно покосилась на сестру. А увидела – нет на лице Веры ни тени иронии – глаза засветились надеждой на добрый совет, участие.

   Но Вера долго молчала. За стеной, на улице, завывал, бесновался ветер. Налетела вьюга с севера, разбушевалась. Даже во дворе, в затишном месте, билась, скреблась об углы дома, трепала ставни, забивая сугробиками переплеты оконной рамы. Вера слушала завывание ветра и пыталась представить, что теперь делается в степи, в чистом поле, думала о том, как неуютно должны чувствовать себя люди, которым идти в эту ночь, стоять на посту, в снегу лежать, высматривая врага. Как держать в руках оружие, как дышать в такую завируху?..

   Думалось о тысячах, о миллионах людей, а перед глазами стоял один Андрей – в такой вот шинели, какою укрыт сейчас Владик, в заснеженной шапке, в какой-то обувке, не понять – в какой, ведь ни разу не видела Андрея в зимней форме. Вот он вместе с этими тысячами и миллионами других воинов сегодня ночью, может, в еще большую вьюгу метр за метром ползет вперед по нашей земле. Ползет продрогший, заиндевелый, воспаленные глаза слипаются от усталости и колючего ветра. На снегу – следы локтей и колен, следы, окропленные кровью… Той кровью, которая не застынет ни при каком морозе. И эта пядь советской земли, мереная-перемереная локтями, коленями советского бойца, политая кровью его, уже никогда не будет сдана врагу. Назавтра весь мир услышит, прочтет сообщение Советского информбюро, что наши части, отбив яростные контратаки противника, снова пошли вперед на запад от родной Москвы, снова освободили несколько населенных пунктов. Сколько матерей, жен и сестер увидят в ту минуту своих сыновей, мужей и братьев – так же, как Вера только что видела Андрея! А кому-то представятся совсем жуткие картины. Павшими или обессилевшими от ран смертельных увидят своих родных и близких… Лютый холод сожмет сердца. Но свежая сводка Информбюро смягчит их великое горе…

   Теперь почти каждое утро слушала Вера сообщения с фронтов. Наши войска наступали. Каждый день возвращал свободу и счастье советским людям. А сколько людей еще ждет этой свободы! Родители Веры и Алины, мать, а может быть, брат и сестра Андрея… Придет такое счастливое время, и они тоже будут свободны. Скоро придет! Надежда на освобождение крепнет день ото дня, и с нею легче вставать по утрам, приниматься за работу, мерзнуть в классе, бежать по вьюге в конец деревни к ученику, чтоб узнать, почему не пришел в школу, а то брести и в другую деревню…

   Вчера утром передали особенно радостное сообщение: войска Западного фронта освободили множество населенных пунктов, захватили большие трофеи. Возможно, и сегодня будут вести, еще более радостные. Теперь в этих сводках все: и здоровье, и настроение, и хороший сон, и любовь, и солнце, свет над землей!..

   Вера заговорила о себе. Да, она полюбила не сразу, не с первого, как говорится, взгляда. И полюбила, пожалуй, не так, как Алина. Андрей входил в ее сердце постепенно, вроде незаметно даже. Осенью, в первый год учебы, он был для Веры таким же студентом, как все. При случае с ним интересно было поговорить, и только.

   Но вот однажды – уже весной это было! – выдался вечер, который останется в памяти, наверное, на всю жизнь. После занятий Андрей сказал, что наведается в общежитие. Веру это не удивило: в интернате он бывал и прежде. По дороге из института она старалась представить себе, каким этот вечер сложится. После обеда, который вполне можно счесть и за ужин, несколько часов – работа по учебной программе, потом – легонький стук в дверь, и войдет Андрей. Они отправятся на прогулку и будут гулять до тех пор, пока не зародится в небе серп месяца-молодика, пока не ляжет на нежную траву такая роса, что начнут промокать балетки.

   И вот пришел этот час. Пришел и стал потихоньку таять… В дверь никто не стучал. Вера сидела на кровати с книгой в руках, сидела в своем лучшем платье. Все время тянуло прилечь, да жаль было мять это платье. Читала и каждую минуту ловила себя на том, что ждет желанного стука. Чем дальше, тем невыносимее становилось ожидание. Строчки прыгали перед глазами…

   Наконец кто-то постучался. Вера вскочила, чуть не выронила книгу из рук. Вошел длинноволосый председатель ячейки Осоавиахима.

   – Членские взносы будешь платить?

   – Нету денег! – раздраженно бросила Вера.

   – Ну какие там деньги! Хочешь – займу?

   – Не надо! Сама заплачу! – Вера подняла подушку, достала старенькую, с рукавичку, сумочку.

   – Чего сидишь в одиночестве? Все на волейбол пошли…

   – Мне и одной хорошо!

   Парень задерживался, норовил завязать разговор, а Веру это злило: с минуты на минуту мог послышаться безгранично желанный стук в дверь!

   Председатель ячейки Осоавиахима наконец ретировался. Вера снова села за чтение, закрыв на ключ дверь.

   – Думала так, – рассказывала сейчас Алине, – будет стучаться, не открою, пусть идет куда хочет. А завтра скажу, если спросит, что спала или ходила гулять.

   Однако недолго дверь оставалась запертой. Не выдержала Вера, вышла на улицу, решив, что Андрея мог кто-нибудь задержать, могли девчата подшутить: нет, мол, ее дома.

   Студенты в разноцветных майках играли в волейбол. Другие стояли, видно, ожидая своей очереди поразмяться с мячом, сидели на примятой, порядком запыленной траве.

   Слева, с вишневой улицы, доносилось неспокойное щебетание птиц, облюбовавших себе там уютные гнездышки.

   Андрея не видно…

   Вечер был тоскливый, мучительный, бестолковый. Не прочла Вера больше ни строчки. И долго не могла уснуть. Иногда думалось, что Андрей не пришел нарочно, что ему не интересно сюда ходить, и эта жуткая догадка так начинала бередить сердце, что дышать нечем, в пору подняться с постели, выйти на свежий воздух…

   Погасли на улице фонари, и в комнате стало так темно, что Вера растерялась: никогда не видела такой темени, в это время она обычно крепко и сладко спала. Закрыла глаза, еще раз попыталась забыться, успокоиться… Прошла вроде одна минута, а открыла глаза – в окна исподволь вползал рассвет…

   – И я поняла, – продолжала Вера, – что полюбила Андрея. Полюбила сильно, всем сердцем, навсегда.

   – А были ли у тебя сомнения? – взволнованно спросила Алина. – Переживала ли потом от всяких мыслей? Понимаешь?..

   – Всякое было, – тихо ответила Вера. – Сомневалась, подчас разное думала, мучилась, но ни на минуту не переставала любить.

   – А мне все время тяжело, – призналась Алина. – То чувствую, близок он мне, и становится страшно, сомнения одолевают, будто иду не в ту сторону. В другой раз он кажется странно далеким, и я места себе не нахожу… За что ни возьмусь, ничто не мило. Читать сяду – между строчек его вижу.

   – Ты не веришь ему? – прикоснувшись к руке сестры, сочувственно спросила Вера.

   – Сама не знаю, – чуть не в отчаянии заговорила девчина. – Иной раз вроде верю, иной… Нет-нет, скорей всего – не верю! А хочу верить, хочу видеть его самым лучшим на свете! Понимаешь?..

   – Он знает о твоем чувстве?

   Алина отложила книгу на остывший припечек, склонилась к сестре:

   – Мы ни разу не встречались с глазу на глаз, ни разу не разговаривали как близкие люди, но мне кажется, что он все знает, видит.

   – А может быть, и ему тяжело? Как думаешь? Теперь-то я хорошо знаю, что в те часы, когда я переживала, Андрею тоже бывало нелегко. Сколько тех горьких часов прошло, пока улыбнулось счастье! Зато настоящим оно стало. Андрей навеки мой… Давно мы не вместе, но и сейчас я представляю, вижу его только таким.

   – Счастливая ты, Верка, счастливая! – Алина по-детски доверчиво обхватила руками сестру за шею, прижалась щекой к ее плечу. – Иди уж, ложись, отдыхай, а я еще чуточку почитаю…

II

   Ночь наступила раньше, чем ждали ее. Пройдено совсем немного – еще встречаются посты и дозоры соединения, а лес уже окутали густые сумерки.

   Впереди Андрея идет проводник – связной одного из местных отрядов. Пожилой, лет шестидесяти, высокий, сутулый, длинноногий. Вроде бы колени не сгибаются, а шаг его широк, походка спорая. Андрею трудно шагать за ним след в след, маленькому Зайцеву и того труднее, а Миша Глинский, не привыкший к походам, так совсем еле поспевает, не отстать бы. Снег в лесу глубок, местами чуть не по пояс. Проводник ведет их малоприметными, одному ему известными тропами, а то и вовсе без троп. Надо остерегаться: путь лежит мимо немецких гарнизонов.

   Зима уже подходила к концу, но морозы иной день еще держались крепкие, метели выдавались затяжными, лютыми. Отряд Сокольного был теперь далеко от своих баз. Вот уже два месяца, как он вместе с десятком других отрядов под командованием Васильева идет рейдом по районам своей и соседних областей. И когда довелось остановиться неподалеку от родной деревни, Андрей решил осуществить то, о чем не раз мечтал: сходить проведать мать, встретиться с братом. Началась война – не привелось повидаться с матерью, даже справиться о ее здоровье не удалось, а сейчас самый удобный случай.

   С этим и наведался Андрей к Климу Филипповичу. Секретарь обкома выслушал просьбу без вдохновения, озабоченно глянул в окно на тревожный, прямо-таки алый закат, сказал:

   – Не могу отказать тебе, Андрей Иванович, а всякому другому, пожалуй, отказал бы. Дорога неблизкая, – провел он пальцем по квадратику карты под слюдой планшета, – и не больно-то гладкая.

   – Я быстро обернусь! – заверил Андрей.

   – И чтоб легче тебе было слово сдержать, советую взять с собой одного здешнего человека. С завязанными глазами выведет, куда скажешь. Знаю его давно.

   Проводник в самом деле шагал по лесу, будто по накатанному тракту, есть ли тропинка, нет ли. Не останавливали ни темень, ни чаща непролазная, ни глубокий, подчас с сюрпризами, снег. Только на одной прогалинке утишил шаг.

   – Слева – бункер, – тихо сказал Андрею, – а справа – гарнизон.

   И снова пошел – споро, размашисто, будто его совсем не трогало, что с обеих сторон враги.

   – К рассвету будем на месте, – проинформировал он, когда миновали опасную зону, – а немцев в вашей стороне не слышно, так что можно будет и отдохнуть.

   – А эта деревня… Не слышали, как она теперь? – стараясь не выдать тревоги, спросил Андрей.

   – Не скажу наверняка, – ответил проводник. – Бои там были, пожары были, а как сейчас – не могу сказать.

   Андрею представилось самое худшее: придешь домой – ни кола, ни двора. Может, и деревни нет.

   Но далеко еще идти, и не надо бы спешить настраивать себя так мрачно.

   Тьма вроде бы стала еще гуще. К счастью, проводник все чаще и чаще выводил на протоптанную стежку, а то и вовсе на проселок. Когда тропинка вилась меж стройных настылых сосен, Андрею временами казалось, что не два человека идут за ним, а целый взвод, даже рота. Сколько всяких заданий, походов выпало на его долю в последние два месяца! И целым отрядом, и отдельными группами…

   В эти месяцы каждый день был полон неожиданных событий и происшествий. Бывает, и за год такого не переживешь. И каждый этот день на долгие годы останется в памяти. Будет что вспомнить.



   …Короток зимний день! А партизанская жизнь – больше ночная. К примеру, та – недельной давности – встреча со словаками тоже ночью состоялась. Заранее были согласованы время и место встречи. Об этом позаботились те словаки, что сдались в плен при партизанском налете на лесозавод. Теперь они в отряде Сокольного.

   Клим Филиппович приказал, чтоб на встречу с представителями командования словацкого батальона пошли Андрей и Никита Минович, ибо вся тяжесть операции, готовившейся с помощью словаков, могла лечь на отряд Сокольного. Кроме группы автоматчиков – на всякий случай! – и словака-переводчика Андрей взял с собой Кондрата Ладутьку. С месяц назад это могло бы вызвать удивление в отряде, но теперь распоряжение командира было одобрено и Никитой Миновичем, и всеми партизанами.

   Дело в том, что Ладутька уже давно стал потихоньку «принюхиваться» к профессии подрывника. Сначала он делал это незаметно, «без отрыва от производства» в хозяйственном взводе – изучал разные системы гранат, читал соответствующую литературу. А однажды принес в отряд сразу килограммов десять тола.

   Где взял? Да нашел, говорит, наткнулся на немецкую неразорвавшуюся бомбу, разобрал, выплавил тол.

   Тут уж Варя встревожилась, хоть до этого в обиде была за отца, что сидит при кухне, только и бегает, что в Красное Озеро, к Евдокии.

   – Ты же подорваться можешь!

   – Не бойся, дочка, – смеялся Кондрат, – тебя еще на свете не было, когда я в кузнецах уже ходил.

   – Не в кузнецах, а молотобойцах.

   – Ну, это все равно.

   После случая с толом Кондрат попросился на курсы подрывников при штабе соединения. Учился недели три, ходил на задания.

   Проведав о встрече со словаками, Ладутька обрадовался, сказал Павлу Шведу, своему первому помощнику по хозяйственному взводу:

   – Я с ними поговорю по-боевому! Надо будет – по-нашему, а нет, так и по-ихнему найду что сказать.



   Словаки пришли втроем, в ночи не разобрать их чинов.

   – Майор …ннек! – козырнув, представился один из офицеров и протянул Андрею руку. Начало своей фамилии произнес неразборчиво, лишь на последнем слоге сделал четкое ударение.

   – Капитан Сокольный! – козырнул в ответ Андрей и почувствовал, что в его устах это прозвучало как-то удивительно, непривычно: только вчера Клим Филиппович вручил ему принятый по радио приказ о присвоении звания.

   Словацкий майор поздоровался с Никитой Миновичем, стоявшим рядом с Андреем, представил командиру и комиссару своих коллег.

   – Поручик Шепик! – громко назвался первый офицер, шагнув к Андрею и Никите Миновичу.

   – Подпоручик Будька! – отрекомендовался второй.

   – Лейтенант Ладутька! – прорапортовал Кондрат, когда Андрей кивнул на него.

   Никита Минович удивленно покосился на новоиспеченного лейтенанта и тут же отвел взгляд.

   Переводчик не понадобился: словаки сносно говорили по-русски. Условились, что их батальон «обойдется без выстрелов», когда партизаны придут взрывать железнодорожный мост на очень важной магистрали. А если и придется открыть огонь, пули и снаряды полетят не в партизан.

   Возвращались за полночь. Только светлее было, чем вот сейчас, луна тогда светила чуть не с вечера.

   – Ну что, лейтенант, – обратился Никита Минович к Ладутьке, – скоро знаки отличия будешь нашивать?

   Ладутька захохотал:

   – А что я, должен пасовать перед ними? Пусть знают, что и у нас не абы-кто командует! Мне еще перед войной собирались присвоить звание, да не успели.



   Ладутьку назначили командиром подрывной группы. С первым заданием он справился так, что лучше не надо. Только рассказывали потом, что и сам чуть не взлетел на воздух вместе с мостом. Когда под прикрытием снегопада и мощного партизанского огня подрывная группа добралась до моста, Кондрат собственноручно заложил толовые заряды, сам проверил детонаторы, бикфордов шпур, соединявший заряды, и, подав команду всем отходить, начал поджигать его. Чиркнул спичкой – не горит, второй, третьей – то же самое. Отсырели, когда полз, в карманы снегу набилось…

   И Ладутька вытащил свою знаменитую зажигалку, большущую, как висячий замок. Шаркнул ладонью по колесику – только искры посыпались, а фитиль не задымил. Шаркнул еще раз, еще… В отчаянии Кондрат готов уже был треснуть зажигалкой по детонатору, да вспыхнул, на счастье, фитиль.



   Однажды явился в отряд Генька Мухов. Перед самым рейдом. Привели его к Сокольному.

   – Думаю, мог бы полезным быть, пока вы тут, на месте, – холодно и независимо сказал он.

   – Чем же вы хотели бы помочь нам? – спросил Андрей.

   – Как чем? – усмехнулся бывший командир взвода. – Могу провести инструктаж, проверку, разработать план военной операции, если у вас бывают такие. Все-таки я – средний комсостав! Так?

   – Это можно, – терпеливо выслушав его, сказал Андрей. – Только попозже. А пока, если хотите помочь нам, прошу во взвод, рядовым партизаном. И завтра в поход.

   На лице Геньки проступила оскорбленная бледность. Он попытался иронически улыбнуться, да только судорога покривила его тонкий рот.

   – Я вас понимаю, – уже в ином тоне заговорил он. – Я вас очень хорошо понимаю! Человек ничем себя не проявил, не заслужил доверия, так? Скажу: согласился бы я… Пошел бы к вам рядовым, несмотря на то что вы – мой помкомвзвода. Так? Партизаны – не регулярная армия, тут свои законы. А то и вовсе никаких законов. Однако…

   – Я думаю, – перебил его Андрей, – что в регулярной армии вам теперь предложили бы то же самое.

   – Ну, в армии мы еще послужим, – самоуверенно усмехнулся Мухов. – Армия – дело другое. А тут… Однако повторяю, что пошел бы к вам на любых условиях, все равно моя жизнь никак не сложилась… Меньше бы мучался по ночам, не переживал… Но теперь я не могу этого сделать по простой причине. Вы, кажется, человек одинокий, вам трудно будет понять меня, но я скажу. Я верил вам с нашей первой встречи. Будем мужчинами! Я не могу сейчас, именно сейчас оставить свою семью. Вы видели ее, мою девчинку-лесовичку, бесконечно доверчивую… Она не выживет, если я покину ее. Скоро мы ждем… – глаза Геньки увлажнились. – Одним словом, мы ждем… понимаете? Не знаю, у кого хватило бы сил уйти в такое время…

   – Я вас не неволю, – холодно заметил Андрей. – Не сказал я вам ничего, когда был у вас, не скажу и сейчас, хотя, кажется, мог бы и должен бы сказать.

   «Вы человек одинокий, вам трудно будет понять…» Тогда эти слова взорвали Андрея, невольно вспомнился один старшина из полковой школы, который считал, что все, кто ниже его по званию, обязательно и глупее.

   Сейчас, в тихой ночной дороге, снова всплыли в памяти эти слова. Где он теперь, бывший командир взвода? Верно, сидит у колыбельки и расчувствованными глазами смотрит на сына. Рядом – девчинка-лесовичка, бесконечно доверчивая…

   Почему бы этому не быть, почему бы каждому человеку не порадоваться своему счастью?..



   С месяц назад Андрей с группой партизан возвращался из разведки – проверяли дорогу через открытое место в дальнем районе. Рассвет застал их в лесу. Утро занималось морозное, тихое, лишь сыпала сухая снежная пороша – не разобрать, с неба она летела или с верхушек деревьев осыпалась.

   За встречным поворотом тропинки вдруг послышались шаги и скрип полозьев. Андрей подал знак остановиться. Прислушались. Кто-то шел навстречу, и не один. Решили уступить людям тропинку, изготовиться: одной группе ближе к идущим, другой – чуть поодаль.

   Вскоре показались три человека в обыкновенных гражданских кожухах, в разных, совсем не военного покроя шапках, но с карабинами за плечами. Двое шли впереди, везли высоко нагруженные и чем-то темным накрытые длинные санки; третий – сзади – подталкивал санки палкой.

   – Задержитесь ненадолго! – тихо проговорил Андрей, когда люди подошли совсем близко. Они сразу остановились, повернули головы на голос. А голос этот был до того мирным и дружеским, что никак не вызвал тревоги: путники даже не схватились за оружие.

   Андрей вышел на тропинку, за ним остальные партизаны. Встречные немного растерялись, увидев настоящих военных (вся группа была в отменной зимней военной форме и хорошо вооружена), однако сохраняли прежнее спокойствие и доверчиво смотрели на командира.

   – Куда идете? – дружелюбно спросил Андрей, бросив взгляд на санки.

   – Да вот… прямо, – ответил один из путников, пожилой, худощавый, и махнул рукой вдоль тропинки…

   – Пароль?

   Человек ответил правильно.

   – Вам еще далеко добираться, насколько мне известно, – сказал Сокольный.

   – Да не близко, – согласился человек.

   Андрей подошел ближе к санкам, накрытым старой крестьянской буркой, сквозь дыры которой торчало сено. И бурку, и сено, и даже полозья запорошило снежной крупой.

   – Что тут у вас?

   – Человек, – спокойно ответил незнакомец.

   – Я командир партизанского отряда, – сообщил Сокольный. – Вы можете мне довериться.

   Путник промолчал, но бурка вдруг зашевелилась, и из-под нее проглянуло бледное красивое лицо. Большие голубые глаза уставились на Андрея, в них – тяжкая мука и глубокое удивление.

   – Неужто ты, Андрей? – послышался тихий, совсем слабый женский голос.

   Андрей опустился на колени, приподнял бурку. Тусклый предутренний свет не помог рассмотреть…

   – Я сразу узнала тебя по голосу, – сказала женщина, – но не поверила, пока не увидела. Такая неожиданная встреча!..

   – Ольга! – узнал наконец Андрей. – Что с тобой? Ранена? Тяжело? – Он взволнованно смотрел то на нее, то на ее спутников.

   – Ранена, товарищ командир, – ответил тот самый партизан, что говорил уже с Андреем. – На задании были. Он, сволочь, как чесанул о двух сторон, так едва выбрались. Им вот по ногам попало…

   – Зато нефтебаза факелом пылает! – довольно вставил второй партизан, кивнув в ту сторону, откуда шли они. – Если бы не лес, так и отсюда дым увидали бы.

   – Сначала на носилках мы их несли, – продолжал пожилой партизан, с уважением глядя на Ольгу, – а потом взяли у одного знакомого вот эти санки.

   – Ты замерзла? – спохватился Андрей. – А раны? Как раны? – обратился он к пожилому партизану.

   – Обмотали как могли, – грустно ответил тот.

   – Куда везете? Что думаете делать? Есть там у вас хоть какая-нибудь медицина?

   – Нету, товарищ командир, – еще больше понурился партизан. – Думаем искать.

   – Вот что! – поднялся Андрей. – Раненую мы забираем с собой. У нас есть врачи. Вашему командиру я напишу записку. Кто из вас пойдет с нами?

   – Тогда уже мне придется как старшему, – сказал пожилой партизан и благодарно улыбнулся, обнажив широкую щербинку, которая однако совсем не портила его улыбки. И уже довольно распорядительным, волевым голосом приказал своим спутникам: – Доложите командиру обо всем, скажите, вернемся при первой возможности.

   – Можешь ли ты хоть приподняться? – обратился Андрей к Ольге. – Надень мою телогрейку. Неужели не можешь встать.

   – Встану, почему же нет, – уверенно проговорила Ольга, выпростала из-под бурки руки в мокрых рукавицах.

   Попыталась встать, но не смогла, побледнела, глаза болезненно погасли.

   – Не надо, Ольга, не надо! – вскрикнул Андрей. – Лежи спокойно, а мы вот так сделаем… – Он снял с себя полушубок. – Мы просто теплей накроем тебя… А как ноги? – спросил он у партизана.

   – Мы их сеном укутали, – ответил тот.

   К Сокольному подошел Ваня Трутиков.

   – Товарищ командир, – нерешительно обратился он. – А вы мою шинель наденьте. Аккурат и по росту подойдет.

   – А сам в чем?

   – У меня под низом ватник, быстрее буду бежать до места.

   – Ну, спасибо, Ваня, – горячо поблагодарил Андрей.

   Хлопец почувствовал, что не командир сейчас перед ним, а уважаемый учитель Андрей Иванович. Тот учитель, которого Ваня любил за душевную простоту на уроках, за активное участие в школьной самодеятельности.

   Везти санки вызвались сразу несколько партизан.



   Об Ольге Милевчик, бывшей своей однокурснице, Андрей слышал и раньше. Знал и о том, что Ольга в партизанах, – один разведчик рассказал.

   В канун войны у Ольги родился сын. Ребенок был крепышом, уже на третьем месяце начал с любопытством провожать людей голубыми, как у матери, глазами и улыбаться. Отец приходил со службы и часами простаивал над детской кроваткой, забавлял малыша, тешился. В первый же день войны его воинская часть была по тревоге отправлена на фронт, и он не успел даже забежать домой, проститься с сыном, женой.

   Осталась Ольга одна. В семье была еще бабушка – свекровь. Как-то старушка вывезла ребенка на скверик, поставила коляску в тенек, под кустом отцветшей сирени. Налетели стервятники. Сильной взрывной волной перевернуло коляску, повалило бабку, мелкими, как мак, осколками посекло тело мальчика.

   Это был второй день войны.

   Ребенок еле-еле выжил. Когда снова начал улыбаться, мать вступила в местную подпольную организацию. Спустя некоторое время она препоручила малыша бабушке, проплакала над ним ночь и ушла в партизанский отряд.

   …Ольга лечилась в отряде Сокольного. Андрей навещал ее чуть не каждый день.

   Приехали друзья Ольги – забрать ее в отряд. Мария долго не соглашалась выписывать свою пациентку, хоть Вержбицкий уже не находил в ранах ничего угрожающего.

   – А что вы скажете? – почему-то спросила она у Андрея, и ее ресницы дрогнули.

   – Я не медик, – сухо ответил Сокольный.

   Ольга попрощалась и уехала, а Андрею казалось, что вот только что произошла их первая, военная, встреча, что он слышит ее слабый голос, ощущает на себе удивленный взгляд таких близких голубых глаз…



   Проводник остановился.

   – Тут вам уже знакомы места? – спросил Андрея.

   – Знакомы, – ответил он, – но я очень давно не был дома, что-то изменилось, что-то позабылось.

   – Ну, – продолжал проводник, – как бы вы подошли к деревне? С того края или с этого? – махнул рукой на запад, потом на восток.

   – Лучше с запада, там у нас кладбище близко, а на подходе к кладбищу – луг, поросший можжевельником.

   Так и пошли.

   Чем ближе подходили к деревне, тем больше овладевало Андреем чувство тревоги, ожидания чего-то такого, как бывало при возвращении домой на каникулы, на короткую побывку. Пусть ночью, но родные места остаются родными: их легко узнать, они вызывают воспоминания, волнуют. Вот – Древоскеп, последний участок леса. Здесь сосняк, береза-чечетка и старый можжевельник, удивительно урожайный на никому не нужные ягоды. Теперь он поредел, вырублен, а некогда был очень густым, неуютным – земля тут песчаная, трава не растет, грибы тоже не очень. С детства запомнилось Андрею это место по одному случаю. Однажды здесь заблудился отец. Вез зимой сено с дальнего болота, застигла в дороге ночь, поднялась пурга. Хилая на память и силу кобылка сбилась с дороги, потянула, видать, совсем не в ту сторону. Далеко за полночь блуждал отец по Древоскепу. Когда кобылка вовсе выбилась из сил, лазал меж кустов, надеясь напасть на дорогу, нащупать ее ногами. Наконец у самого голова пошла кругом, понял, что, если и найдет какой-нибудь проселок, все равно беда: в какую сторону ехать?

   И пришлось заночевать в Древоскепе. Мороз был лютый, даже в чаще ветер ходуном ходил. Потную кобылку отец накрыл своей буркой, а сам грелся у костра – разложил в затишке.

   Перед рассветом пурга унялась, стало слышно, как где-то горланят петухи. А когда рассвело, отец увидел, что ночевал чуть ли не возле самой деревни, в каких-нибудь десяти шагах от дороги.

   Дома отец не стал рассказывать об этом, но односельчане все равно как-то дознались. И судили-рядили потом по-разному. Одни утверждали, что заснул человек на возу и не слышал, как кобылка зашилась в кусты и стала. Другие верили в «нечистого» – мол, водил Ивана по лесу…

   Андрей шел рядом с проводником и напряженно вслушивался, всматривался вдаль. По давним временам он помнил: вот-вот должны показаться его родные Грибки. И опять забередило душу: может, нету уже деревни, как сложилась судьба матери и брата, где их теперь искать?..

   Где-то недалеко подал голос петух, и Андрей вздрогнул – от радости.

   – Знакомый голосок, – скупо улыбнулся проводник. – Значит, не зря идем.

   – Хоть кто-нибудь, да есть… – согласился Андрей.

   – Это значит также, – добавил проводник, – что Гитлеру не часто удается запускать сюда свои когти. Там, куда он повадится ходить, от куриного царства и следа не остается.

   Деревня показалась, когда вышли на край кладбища. По виду – так и не Грибки вовсе: знакомый тополь не маячит при входе в улицу, не машет старыми крыльями мельница на противоположной околице. Постройки тоже не похожи на те, что помнились Андрею. А может, эта предвесенняя дымка туманная, наплывшая с востока вместе с бледно-сизым рассветом, так переиначила деревню, что не узнать?.. В лесу-то без дымки, а тут вся прогалина от кладбища до крайних построек закутана в белое знобкое марево.

   – Вот вы и дома, – сказал проводник.

   – Да-а, дома, – вздохнул Андрей и чуть не бегом бросился вперед.

   – Погодите! – остановил его Зайцев. – Сначала я схожу туда один.

   – Зачем же? – не согласился проводник. – Я схожу, мне сподручнее. Ни оружия у меня, ничего. Если нету никого, чиркну спичкой, а если кого встречу, подам голос.

   – Никакого дьявола там сейчас нет! – уверенно заявил Андрей. – А если кто и есть, то спит сейчас как пеньку продавши. Пойдем вместе, только свернем вон к тем плетням на выгоне. А вам большое спасибо, – повернулся он к проводнику. – Возвращайтесь, до утра вам надо бы все «кордоны» пройти.

   – Нет, товарищ командир, – запротестовал проводник, – не могу вас тут оставить. Наказано мне довести вас до места, а то, не приведи господь, случится что-нибудь, как я в глаза Климу Филипповичу посмотрю?

   И пошел проводник в деревню один. Пошел прямо по дороге.

   А обратно отправился только тогда, когда Андрей был уже возле своего двора.

   Двор… Там, где когда-то была изгородь, стоят лишь обгоревшие столбы. С левой руки, если идти двориком к хате, был садик, объект неустанной заботы отца Андрея. Место тут низменное, каждую весну заливало водой. Несколько лет отец таскал сюда землю. Таскал корзиной – кобылку берег для более важных работ. Не будь снега, и сейчас можно бы увидеть большой пруд, который отец когда-то выкопал. Землю также выносил корзиной: лучший пласт – на сад, глину и гравий – во двор, в пригуменье.

   Теперь садика нет, из-под снега торчит лишь старая седельчатая малиновка, памятная Андрею с самого детства. На нее удобно было залезать, потому летом не могло созреть ни одно яблоко, а зимой на ветви ставили силки и клетки для синиц.

   Все здесь было близким, родным, каждая поделка просилась, чтоб глянули на нее знакомые глаза, вспомнили ее прошлое… Вон хатка в конце дворика. Андрея так и тянет к ней. Вроде засветилось в окнах. И тотчас погасло. Окна слились с потемневшими стенами.

   Прильнув к окну, Андрей заметил через щелку, что свет в хате не погас, просто окна занавешены постилками. У припечка стоит мать и, держа толкач обеими руками, толчет что-то в ступе. Рядом дежурит опаленный «дед» с зажженной лучиной в зубах.

   Все это Андрей видел в годы детства, в гражданскую войну. Только мать тогда была моложе, толкач держала одной рукой…

   Он тихо побарабанил в окно. Мать перестала толочь, насторожилась. На полушубок Андрея стучится капель о крыши: тук-тук-тук… Показалось, будто мать тоже услышала это. Вот она осторожно, не зацепить бы ненароком, обходит «деда» с лучиной. Тихими, мелкими шажками подходит к окну. Нагибаться ей почти не надо. Была небольшого роста, а теперь вроде еще меньше стала. Ждет, всматривается в ту же щелку, в которую смотрит Андрей. Лицо изможденное, глубокие морщины видны и при неровном дрожащем свете лучины. Из-под черного платка выбились пряди седых волос.

   Андрей постучал еще раз. Старушка отпрянула от окна, спросила обрадованно:

   – Костя, ты?

   – Это я, мама, – сказал Андрей. – Откройте…

   …В хате старушка суетилась, хваталась то за одно дело, то за другое, не зная, чем и как угодить таким нежданным гостям. И всякий раз с какой-то опаской обходила «деда». Видать, была у него дурная привычка падать при самом малом прикосновении, а спичек в хате – небогато. Андрей взял «деда» за «шкирку», поставил в угол возле стола. Тут не так сподручно ему падать.

   – Я сейчас печь затоплю, – снова захлопотала мать, – да сварю вам чего-нибудь горяченького.

   – Не беспокойтесь, мама, – остановил ее Андрей, – кое-что мы прихватили с собой… Да и не знаю, как хлопцы, а я еще не проголодался.

   – Мы тоже, – подтвердил Зайцев, внимательно разглядывая ступку и толкач. – Что это у вас за фабрика такая? – заинтересованно спросил он у хозяйки.

   – А разве у вас нет таких? – в свою очередь спросила старушка.

   – Не встречал.

   – Откуда же вы, коль так?

   – Из Сталинграда, мамаша, – ответил Зайцев.

   – И у нас уже много лет не было таких, как вы говорите, фабрик, – сказала мать, – а теперь вот снова довелось…

   И вдруг умолкла, заспешила в сени.

   – Это как же надо?.. – любопытствовал Зайцев. – Вот так? – Высоко поднял толкач и с силой опустил в ступу. Сухой ячмень брызнул на пол.

   – Э-э, брат, не так, – засмеялся Андрей. – Сначала надо потихоньку, и бить посередке, а не сбоку. Вот, гляди! – Он взял у Зайцева толкач, оперся левой рукой на край ступы, поплевал на ладонь правой и начал не спеша, равномерно толочь.

   – И долго так тюкать? – спросил Зайцев.

   – Смотря как толочь.

   – А что же потом?

   – Выйдет кутья, – сказал Андрей. – Так у нас говорят, а вообще – ячменная крупа, каша.

   – Не хотел бы я такой каши, – собирая с пола зерна, заявил Зайцев.

   Вошла мать.

   – О, уже и помощники у меня объявились! – шутливо сказала она. – И ты не забыл, Андрейка? Хотя в детстве вроде мало толок.

   – Кутью мало, – согласился Андрей, – а пшено приходилось. Еще и теперь больше всего люблю пшенную кашу с молоком.

   – Как же ты, сынок?.. – начала мать, но вот повернулась к Зайцеву: – Да не собирайте с пола, сейчас подмету.

   Лицо ее стало еще озабоченнее, морщины глубже.

   – Давно я тебя, сынок, не видела. Откуда идете? Верка где?

   – Не знаю, где Вера, – с грустью ответил Андрей, – расстались мы с ней на одной дорожке, далекой-далекой… Поговорим, мама, обо всем поговорим! Давайте сначала мы вам поможем в чем-нибудь. Дрова у вас есть?

   – Да есть, есть, – успокоила мать. – Я сама все сделаю. Вы раздевайтесь да приляжьте с дороги, пока я готовлю.

   – А у вас тут из фашизма никакого антихриста нет? – деланно равнодушно, словно о каком-то пустяке, спросил Зайцев.

   – Это из немцев? – переспросила мать.

   – Вот-вот!

   – Из немцев не было эти дни, а так есть… Не переводятся, – мать словно смутилась, чего-то не досказав.

   – А Костя дома? – спросил Андрей. Спросил и вздрогнул. Но вида не показал. Вопрос прозвучал так по-домашнему, будто всего лишь час-два назад они виделись с братом.

   – Нет, нету, – ответила мать. Ее голос тоже был таким, как и в те давние времена, когда в хате шел будничный семейный разговор… Только руки, когда она отставляла заслонку, заметно задрожали.

   – Где же он? – приглушая тревогу, спросил Андрей.

   – Поехал вчера в лес, дров хотел привезти, да что-то задержался.

   – А вообще-то он дома?

   – Был, слава богу, дома, – удивленно глянув на старшего сына, ответила мать. – Где же ему быть? Приедет, поговорите.

   Зайцев все-таки принес дров. Хотел сходить и за водой, но далеко колодец, не отважился. Спать боец не ложился, ватника не снимал. Все время держался поближе к печке и, понятно, больше мешал хозяйке, чем помогал. Время от времени он выбегал в сени, выглядывал в оконце на улицу: из окоп хаты просматривались только двор и огород. Слазил он и на чердак, и хозяйка не удивилась этому, поняв, что на всякий случай хлопец должен знать все ходы и выходы.

   Когда стало светать и с окон сняли маскировку, мать увидела, что у хлопца под ватником желтеет кобура, а на поясе висит несколько круглых граненых железяк величиной с гусиное яйцо. Потому в сумерках хлопец и выглядел таким полным. Железяки приторочены к ремню блестящими зацепками, и когда Зайцев нагибался – подать полено, поднять на припечек чугун с водой, они сползали по ремню на бок. Заметив это, мать стала опасаться своего помощника, не позволяла нагибаться: мало ли какое оружие бывает, упадет да разорвется…

   Припомнилось ей, как в гражданскую войну к ним в хату зашел один красногвардеец. Сел к столу, начал оправлять одежду, а у него и выпало что-то круглое и длинное, как скалка. Хлопнулось об пол и покатилось под припечек, возле которого в это время стояла хозяйка, дети путались под ногами в ожидании горячей картошки. Красногвардеец подхватил эту скалку, приложил к своему уху. Послушал, послушал, да и спрятал за пазуху.

   Дети тогда ничего не поняли, а мать чуть не обомлела от страха.

   Андрей, раздевшись, лежал на крайней от печи кровати, завешенной рядном. Во всем теле чувствовалась усталость. Хорошо бы вздремнуть, да сон не шел. Миша Глинский рядом сладко посапывает, Зайцев беспрестанно балагурит… А его, Андрея, одолевают неспокойные, противоречивые мысли. Думалось о Косте: почему он дома, почему мать говорит о нем вполголоса?..

   Зайцев вышел в сенцы. Через реденькую ткань рядна Андрей видит: к кровати подходит мать, стоит, скрестив на груди руки, смотрит на него с умилением, хоть, верно, и ничего не видит сквозь рядно. Губы чуть-чуть шевелятся – старушка тихонько шепчет что-то – понятно, душевно-ласковое, материнское. На родном лице прибавилось морщин да бледности… Некогда так же вот подходила она к детской постельке, склонялась над сонным Андреем и тихо-тихо шептала: «Спи, мои сынок, спи, мой маленький…»

   А Андрей иной раз не спал в такие минуты, слышал все, что она шептала. И хотелось обхватить руками материнскую голову, крепко-крепко прижать к себе.

   Старушка тяжело вздохнула, медленно отошла к печке. Андрей слышал, как она что-то сгребает с припечка, поправляет кочергой поленья. Когда вернулся в хату Зайцев, она еще долго возилась у печи, потом потихоньку начала расспрашивать хлопца и про него самого, и про сына.

   – Вы, небось, только по пути сюда зашли, а сами идете куда-то далеко?

   – Не знаю, мамаша, не знаю, – отвечает Зайцев, – однако думаю, что дальше никуда не пойдем.

   – Откуда же вы идете?

   – Из леса, вестимо.

   – Ну, а кто же у вас за старшего? Вы или Андрей? Или, может, этот молоденький?

   – Все на одной линии, мамаша.

   – Как это?

   – А так, что все мы тут старшие. Младшего между нами никого нет.

   Старушка поняла, что хлопец не хочет серьезно отвечать на ее вопросы, и замолчала. Нет, не обиделась: кто знает, может, по ихней-то военной службе так и положено говорить с незнакомыми? Только уж больно тяжело на душе. Она так рада сыну, чует сердце, что пришел он к ней и к своему брату. Сердце чует, что он и теперь такой же, каким был, но не оставляют ее тревожные мысли об одном соседском сыне. Он тоже не так давно пришел домой, сначала будто бы на побывку, проведать родителей, но миновали день, неделя, вот уж скоро месяц пойдет, а он все сидит и сидит за печкой. Теперь уже мать его при встрече с людьми говорит: болен, мол, сынок-то. Скажет, а сама опускает глаза, не может смотреть людям в лицо от срама. Старик-отец почернел за эти недели. До войны не упускал случая похвалиться, что сын скоро будет командиром и останется в Красной Армии надолго. Об Андрее как-то с насмешкой сказал, мать это хорошо запомнила: «Ну, что твой? Поставят над детьми командовать. А моему целую роту, а то и батальон настоящих бойцов могут дать!»

   – Полк дадут, – подсказали со стороны.

   – Могут и полк дать при некоторых обстоятельствах, а что вы думаете?

   Все дни перед приходом Андрея мать, бывая на улице, старалась не заглядывать на соседский двор, таким мрачным он ей казался, будто только что оттуда вынесли покойника.

   Избави бог, она не думала так о своем сыне, но сердцу хотелось незамутненной правды. Когда все ясно, тогда и муки меньше.

   Мать снова тихонько подошла к кровати, и Андрей отвернул рядно.

   – Присядьте, мама, на минутку, – попросил он.

   – Так у меня там в печке все… – забеспокоилась старушка. – А разве ты не спишь? Чего же ты?.. Целую ночь, поди, шли, притомились.

   – Посидите минутку.

   Мать присела на краешек кровати.

   – Вы не ждали, что я приду, – спросил Андрей, – и ничего не слышали обо мне?

   – А где же я услышу? – зашептала мать. – С той поры, как пришел Костя и сказал о тебе, ничегошеньки мы не слышали и не знали. Я было слегла тут, думала – не встану, когда доведались, что у тебя так с ногой было. А как начала двигаться, стала выправлять Костю к Вериным родителям. «Иди, – говорю, – сынок, проведай, как там. Дорогу ты знаешь. Где пешком, а где, может, подвезут. Дома с работой я сама как-нибудь управлюсь…»

   – И Костя ходил туда, к нашим?

   – Ходил, да никого не застал. Я же говорю: придет, сам все расскажет. А как у тебя, Андрейка, теперь с ногой? Она у тебя и в детстве побаливала.

   – Сейчас не болит, – заверил Андрей, – совсем не болит. Приходится и ходить много, и верхом ездить – пока ничего!

   – Ну и слава богу, сынок, – обрадовалась мать, – дай бог, чтобы не болела.

   Она положила на плечо Андрею огрубевшую, но по-прежнему ласково-теплую ладонь, склонилась к его лицу. Потом провела рукой по боку до пояса и вдруг отшатнулась, стала осматривать одежду Андрея.

   – Чего вы? – не догадываясь, в чем дело, спросил Андрей.

   – И у тебя, сынок, эти самые, как их?.. Вон, что у хлопца на ремне…

   – Гранаты? – засмеялся Андрей. – Без них, мама, нельзя на нашей службе, да еще в дороге.

   – А я их очень боюсь, – призналась старушка. – Еще, не дай бог, ненароком упадет или ударится обо что-нибудь.

   – Ну и что?

   – Так разорвется ж!

   – Нет, сама не разорвется, – объяснил Андрей. – Тут все так сделано, что она разрывается только тогда, когда сорвешь одно приспособление да бросишь ее далеко.

   – Кто же вы, мой сынок? – не в силах больше скрывать своих сомнений, взволнованно спросила мать. – То ли красноармейцы-командиры, то ли партизаны эти самые, то ли, не дай бог…

   Андрей ласково взял старушку за руку. Рука ее дрожала.

   – Я слышал мама, как вы допытывались об этом у Зайцева. Он ничего не мог сказать, а я скажу. Мы партизаны, я командир партизанского отряда. Идем мы большой силой по районам, по таким местам, где много фашистских гарнизонов, складов, мостов… Подошли сюда, под наш район, я и решил забежать домой, проведать вас. Но мы уже так привыкли к своему положению, что и не подумали… Одним словом, нам казалось, что партизана каждый сможет узнать.

   – Да я и узнала! – радостно зашептала мать. – Я так и подумала! Однако ж, Андрейка, время теперь такое неспокойное. Вон Захаров-больший, не при нас будь сказано, тоже пришел домой. А кто он теперь, чего пришел, никто не знает.

   В печке что-то зашипело, Зайцев растерянно забренчал ухватом. Мать бросилась к нему на помощь.

   – Дайте я сама, сама! – отнимала она ухват. – Вам не с руки моими инструментами… перевернете чугунок.

   – Тут чуть ли не вредительство с моей стороны, – шутливо оправдывался Зайцев, – считай, что сон на посту. Недосмотрел.

   – Ничего, ничего, – успокоила хозяйка, – и у меня так бывает…

   Потом она снова вернулась к Андрею.

   – Вот я и говорю… Что человек думает, что собирается делать, об этом, может, и родители его не знают.

   – Это Адамик? – спросил Андрей. – Так его вроде звали?

   – А кто же! Он! Так что не обижайся на меня, сынок. Счастлива я, что ты наведался. Хоть нагляжусь на тебя… Кто знает, как дальше будет… Старая я… А сейчас такое время, что бог знает…

   – Я не обижаюсь, – ласково сказал Андрей и прижался щекой к видавшей всякую работу материнской руке, – понимаю вас. Это хорошо, что мы поговорили, и мне радостно за вас. Встречал и я таких, как этот Адамик. Немало встречал. Только по мне лучше не жить, чем быть похожим на таких людей.

   – Я же знаю, Андрейка, – тихо согласилась мать, – ты с малолетства такой вот… Растревожила я тебя? Поспи хоть маленько. Скоро картошка сварится, еще там кое-что, да будем есть.

   К завтраку приехал Костя. Когда мать сказала об этом, Андрей встал, подошел к окну посмотреть: как он приехал, на чем? Оказалось, транспорт его – длинные сапки, похожие на те, на которых партизаны везли Ольгу Милевчик. Самотужный транспорт остановился у самого порога сеней. На них лежали сухие сосновые сучья, чисто отеребленные. На Косте поношенный кожух, подпоясанный веревкой, за которую сзади засунут топор, сапоги со множеством разных заплат, одна на другой. Парень вспотел, лицо, всегда бледно-матовое, порозовело, из-под шапки с опущенными, снизу вздернутыми ушами выбивалась прядь мокрых потемневших волос. Мать выбежала навстречу, шепнула младшему сыну, что в хате гости, и Андрей увидел, как просиял Костя, смахнул рукавом с лица пот. Андрей тоже обрадовался: Костя остался таким же, каким был в минуты прошлой встречи и памятного прощания на берегу гомонливого ручья.

   – Вот мой брат! – с гордостью представил Андрей своим спутникам Костю, когда тот вошел в хату. Он шагнул от окна, бросился к нему в объятья. Кожух и шапка брата холодные, а щеки горячие… Одежда, руки его пахли смолой и древесной корой.

   – А мне сегодня говорили о тебе! – сдавленным от волнения голосом сообщил Костя. – Я и раньше догадывался, по сводкам, но это ж догадки только… Добрый день, товарищи! – от души, как давним друзьям, пожал он руки Зайцеву и Мише Глинскому.

   Некоторое время спустя Зайцев лег отдыхать, Глинский заступил на дежурство, а Андрей попросил мать, чтоб она любыми способами отваживала от хаты соседок и вообще посторонних. Если же кто зайдет, на виду будет только Костя, все остальные – по разным углам: дежурный в сенях за шкафом или на чердаке, Андрей и Зайцев – за занавеской у печи.

   Братья примостились у той кровати, на которой спал Зайцев, повели долгий, задушевный разговор. Костя сидел на скамеечке, прибитой к печке, Андрей – напротив – на табуретке.

   – От кого слышал о нас? – спросил Андрей.

   – От наших партизан… Ты, конечно, догадываешься, что я не за дровами ездил. Дрова у меня заготовлены еще с лета. Все время держу связь с нашими хлопцами, помогаю, чем могу, а вот как дальше быть, правду сказать, сам еще не знаю. Совесть мучает, что очень мало делаю, хоть даже за это могу попасть черту лысому в лапы. Мать жалко! Хорошо, что ты наведался: так хотелось посоветоваться с тобой! Сколько думал, вспоминал наши прежние разговоры при встречах, в письмах!..

   – А как здесь? Примечают, кто куда отлучается?

   – Кое-кто уже косо посматривает, чего это я так часто езжу за дровами, – продолжал Костя, – почему иной раз исчезаю из дому. Есть тут гадина одна, Рожка. Вряд ли ты его знаешь! Он не из Грибков, в поселке живет. Старостой его немцы поставили. Такая паскудная душа, что за копейку родного отца продаст. К людям пока не очень вязался, потому что все время государственным добром торговал. Ты же знаешь, у нас тут большая стройка перед войной начиналась. Осталось много цемента, не успели наши вывезти. Вот и наложил Рожка лапу на него, начал продавать. Нашлись такие, что покупали. Пришел однажды к нам – меня не было дома, тоже за дровами ездил – и говорит старухе: «Одолжи мешки, так я тебе пудик цемента подброшу».

   Не дала мать мешков и от цемента отказалась. Понравилась жулику такая торговля, прибрав цемент, начал прикидывать, что бы тут еще продать. Разобрал эмтээсовскую кирпичную мастерскую, а недавно спилил все тополя у нас, тоже – на продажу. Распродаст все что есть, тогда, видно, и людей начнет продавать.

   – А нельзя его?.. – Андрей поднял на брата глаза.

   – Собираются хлопцы, – сказал Костя. – Однако найдется другой такой же на его место.

   – И другого уничтожить! Третий побоится. Надо, чтобы эта нечисть боялась вас, а не вы ее. Ты поговори со своими хлопцами. Мы так все время придерживаемся такой линии. Не мешало бы вашим встретиться с Васильевым. Слышали, подпольный обком сейчас здесь?..

   – Знаем, – подтвердил Костя. – Я передам своим наш разговор. Может, даже сегодня ночью.

   – А тебе, Костя, – продолжал Андрей, – надо все-таки переходить в отряд.

   – А мать? Как оставишь старуху, на кого покинешь? Думал я об этом, и не раз.

   – А говорил с мамой?

   – Говорил! Плачет, бедная: «Все меня покидаете на старости, не переживу, помру – никто знать не будет…»

   – Мать, само собой, нельзя оставлять, – твердо сказал Андрей, – особенно здесь, в деревне. Мы решили крепко потрепать здешние гарнизоны. Понятно, с помощью местных отрядов.

   – Один гарнизончик уже сам сбежал, – усмехнулся Костя. – Слухи идут, что огромные силы движутся, с мощным вооружением, чуть ли не регулярная Красная Армия.

   – Сила у нас и в самом деле немалая, – согласился Андрей. – Ну, значит так: дальше видно будет, как все сложится. Может, все повернется так, что можно будет потом матери дома жить или у кого-нибудь из близких людей на Полесье. А пока надо идти в отряд обоим.

   – Вряд ли согласятся хлопцы, – усомнился Костя.

   – Как это не согласятся? А если другого выхода нет?.. Давай тогда я заберу мать с собой.

   – Тоже не дело, – заметил Костя. – Вы все время в рейдах, да и трудно будет старухе оторваться от родных мест: нигде за свой век не бывала. Но посоветуемся, поговорим втроем.

   – Кстати, чем тут занимаются учителя? – спросил Андрей. – Я как-то всю дорогу интересуюсь этим. Может, потому, что и сам имею к ним некоторое отношение…

   – Большинство в партизанах, – ответил Костя. – Один завел лошадку, копается понемногу в земле. Ждет, что откроются школы, пойдет учить.

   – А что, здесь собираются открывать школы?

   – Кое-где, слышно, собираются. Есть тут у нас несколько «ходатаев» – ходят, агитируют.

   Андрей засмеялся.

   – Кого же они учить хотят и каким наукам? В районе, где наши базы, тоже появился один «защитничек народного образования», да еще какой! Неутомимый, глубоко убежденный в своей правде «агитатор» и «философ». До войны преподавал математику в средней школе, заслуженный учитель. Ходит теперь по деревням, уговаривает, подбирает себе кадры. И с кем попало не заговорит, старается завербовать самых лучших, самых опытных и авторитетных учителей. Даже соцпроисхождение проверяет и, если находит что-нибудь несовместимое с требованиями советской школы, не принимает на работу. Трубит повсюду, что фашисты не будут совать носа в народное образование, и сам этому верит.

   – Пришел бы он сюда, – зло заговорил Костя, – показал бы я ему… как вон в детском доме уже сейчас висят фашистские портреты и плакаты, а детей заставляют кричать «хайль Гитлер». Нет, наши местные «защитнички» чувствуют, что без Гитлера не обойтись, а ратуют за школу, пожалуй, только для заработка. Учителям и в самом доле не с чего жить. Особенно у кого большая семья.

   – Тебе и самому, верно, нелегко? – спросил Андрей. – Голодаете?

   – Пока не очень, но бывает, что и под скатертью ни крошки, постимся, – признался Костя.

   Андрей грустно вздохнул:

   – И мать?

   Костя потупился.

   Оба долго молчали.

   Старушка тем временем тихонько, без скрипа, вошла в хату, подошла к умывальнику, неслышно поставила на лавку маленькое корытце. Так же тихо вынула из печи теплую воду. По всему видно, наибольшей ее заботой было – не мешать разговору сыновей, не разбудить того, кто так сладко спит за домотканой ширмой.

   Андреи глянул на корытце, увидел картофельные очистки. Не спрашивая понял, что с ними будет делать мать. Нальет теплой воды, промоет, поставит сушить. А потом истолчет на муку…

   Костя догадался, о чем думает брат, и с нарочитой бодростью сказал:

   – Вот, ходил на днях по миру, выменял малость картошки да ячменю на кутью. Перебьемся несколько дней, а там опять схожу. Все равно мне ходить… надо.

   – Как же ты ходишь? Разрешают?..

   – Рожка справку пишет, – ответил Костя. – Подмажешь, так он хоть черту напишет.

   Разговор опять оборвался. Незаметно для брата Андрей начал прикидывать, что бы из своей одежки оставить дома для поддержки семьи?

   Позвал мать, и они еще долго советовались втроем.

III

   Поздней ночью Костя проводил брата в отряд. Шли уже знакомыми тропками.

   Не так давно Андрей провожал его самого. Намного тяжелее были те проводы, совсем незнакомы тропки.

   – Значит, будем жить, как решили? – остановившись за Древоскепом, спросил Андрей.

   – Только так, – подтвердил Костя.

   – Пиши мне, – попросил Андрей. – Из отряда нетрудно будет пересылать мне весточки.

   Когда Андрей зашагал дальше без брата, скоро почувствовал – идти стало значительно труднее: каждую минуту присматривайся, следи, чтоб не сбиться с тропинки, не наткнуться, не споткнуться. С Костей было иначе: шел быстро, уверенно, даже под ноги не смотрел, а тропинка все время перед ним. Сразу видно, не раз хаживал человек по этим лесам и болотам и днем и ночью. Такие люди очень полезны в отрядах. Андрей с гордостью подумал о том, что из брата может получиться хороший партизан, и в отряде будут любить его за ровный характер, за неподкупную честность, стремление быть всегда в действии, в работе. Когда мать сказала, что Костя ходил к родителям Веры, Андрею вначале это показалось странным. Но теперь стало ясно, что ничего тут странного нет: Костя может пойти куда только понадобится и, безусловно, дойдет, доберется.

   Не многое Костя разузнал в том дальнем заводском поселке, где в первые дни войны встречался с Андреем и Верой. Об Андрее ему сказали, что перед самым приходом сюда немцев он исчез. Не попал, слава богу, в лапы оккупантам. И все. Куда исчез, при каких обстоятельствах, дознаться не удалось. Говорили местные люди, что одновременно оставила родной дом и Вера, однако с Андреем она ушла или одна, никто не знал. Видно, не знали этого и родители.



   Ни родителей Веры, ни ее сестер Костя не застал. На месте их хаты стояла лишь обугленная печь с длинной трубой. Рядом лежала охапка сухих поленьев, снег возле припечка был вытоптан. Мало домов уцелело в поселке. Горел он за время войны раз десять, а сколько раз бомбили, никто и сосчитать не мог. Завод, наполовину разрушенный, не работал, рабочие разбрелись кто куда. Хотели оккупанты согнать оставшихся на ремонт завода, но ничего из этого не вышло. Начнут ремонт в одном корпусе, тотчас в другом случится или пожар, или взрыв.

   Расспрашивая о Вериных родителях, Костя узнал обо всем, что тут было. В первый день, ворвавшись в поселок, фашисты бросились к обрыву над рекой и открыли огонь по людям, которые на лодках, на челнах, на чем только можно было переправлялись на другой берег.

   Сашка сидел в это время в пещерке, выкопанной им же самим под обрывом. Выстрелы над головой, жуткие крики женщин и детей на реке раздирали мальчику душу. На тихом плесе колыхались, плыли по течению узлы с одеждой, домашний скарб, а между ними мелькали, всплывая, исчезая, головы людей, руки, кончики пальцев детей… Лодки и челны, пробитые пулями, медленно наполнялись водой. На некоторых лежали люди, и Сашка не мог разобрать, живые они или нет. Он дрожал от волнения, страха. За пазухой у него были две гранаты, подобранные у железнодорожного моста. Еще вчера там несли охрану красноармейцы, все до единого знакомые мальчику: он часто носил им ягоды. «Бросить одну гранату на обрыв?» Нагретые на солнце, они почти не слышны были за пазухой, можно только догадываться, где их кольца. Вынуть кольцо, и готово… Сашке показывали, как надо бросать гранаты.

   Вдруг неподалеку из воды вынырнула головка с маленькими косичками. Булькнула в ужасе открытым ртом и снова исчезла. В косичках ленты, не то черные, не то вишневые. Сашка быстро вытащил из-за пазухи гранаты, сложил в пещерке, нырнул в воду и скоро поймал тонкую косичку…

   Чуть не до сумерек не вылезал он из пещерки, как мог ухаживал за посиневшей девочкой. Она лежала бочком на желтом песке, тихо стонала и дрожала.

   – А тут у тебя не болит? – спросил Сашка, трогая мокрую косичку.

   – Нет, – ответила девочка.

   Мальчик вспомнил, как еще вчера он оттаскал ее за косы: она показала ему язык и поморгала часто-часто, так, как это делает Сашка. А сейчас жалко было девочку: не верилось, что не болит голова от того, что, спасая, он тащил за волосы…

   Потом, в последующие дни, фашисты шарили по хатам, по сараям, всевозможным закуткам, искали красноармейцев и оружие. Какой-то гад шепнул им, что у Вериных родителей жил красноармеец, даже командир. В избу ворвались трое фашистов, начали обыск. Устин Маркович был в это время дома, сколачивал какой-то ящик, а Полина Михайловна штопала старый мешок. Был тогда дома и Сашка, но он спрятался в сенцах, боясь, как бы немцы не арестовали его за гранаты. Галя и Валька еще утром побежали на хутор к тетке.

   Перевернув все, что было в хате, фашисты нашли запасной комплект обмундирования Андрея. Яростно заболботав, долговязый, плосколицый немец брезгливо взял в руки гимнастерку с синими петлицами и подошел к Устину Марковичу.

   Хозяин встал. Пред ним – холодные стеклянные глаза, сухая шея с выпяченным кадыком. Вспомнилось, как однажды в прошлую войну он, Маркович, в рукопашном бою схватил за кадык вот такого людоеда-немца, свалил под ноги. Может быть, вот этот самый фашист сбросил бомбу на маленькую Ларку, избивал старых рабочих за отказ идти на завод, лежал на желтом обрыве над рекою и расстреливал женщин, детей…

   Устин Маркович глянул фашисту в глаза, и тот заморгал, невольно попятился.

   – Дгей! – сквозь зубы прохрипел фашист. Что это означало: «дай» или «где»?

   – Он пошел на фронт, – спокойно ответил Устин Маркович, хотя и видел, что немец по-русски не понимает.

   – Дгей! – уже изо всех сил крикнул фашист и хлестнул гимнастеркой старика по лицу. Устин Маркович с места не сдвинулся, даже глазом не повел. Только редкие седые пряди волос смахнулись на лоб, прикрыли вдруг ставшие глубокими морщины.

   В лютой злобе фашист поддал ногой ящик, который мастерил Устин Маркович. Железный, с длинной ручкой, молоток отлетел с ящика под скамейку.

   – Дгей! – повторил фашист свое, очевидно, единственное «русское» слово и потряс гимнастеркой перед лицом хозяйки. Старушка испуганно смотрела на Устина Марковича, не зная, что ответить, что надо делать.

   – Дгей, дгей, дгей! – закричал фашист в бешенство и начал хлестать ее по лицу гимнастеркой.

   Сашка выбрался из своего тайника между шкафом и стеноп, заглянул в открытую дверь. В этот момент долговязый ударил мать кулаком, и она упала. Жалость к матери, ненависть к фашисту пересилили страх, и мальчик с криком вскочил в комнату. Фашисты били мать лежачую. Стиснув кулаки, Сашка коршуном бросился на врагов, но отец опередил его: выхватив из-под скамейки молоток, он с размаху опустил его на голову долговязого, а другому рассадил перепосицу…

   Третий успел выстрелить.

   – А-а-а! – иступленно закричал мальчик и выхватил из рук упавшего отца молоток.

   Третий фашист выстрелил еще раз, пхнул Сашку ногой и вышел из хаты.

   …Сашка не мог вспомнить, как очутился под кроватью, сколько времени прошло, когда он опять увидел фашистов. Теперь их было много. Пороховой едкий дым щекотал в носу, сдавливал дыхание. Немцы суетились возле стола, и автоматы их время от времени, сталкиваясь, позвякивали. Сашка чуток пошевелился, почувствовал, что мог бы встать, и вдруг похолодел от страха: неужели только он один остался в живых? Фашисты с холодным равнодушием переступали через лежащего отца, а мать затолкали под скамейку. Что здесь произошло?.. В голове какой-то противный шум, в левом боку глухая боль… Вспомнились выстрелы, крики, замелькали злые стеклянные глаза… На миг все это закрыло огромное холодное дуло какого-то оружия… Черт знает, что это за оружие. Из дула идет вот этот едкий, вонючий дым…

   Немцы хлопочут над своими двумя убитыми солдатами. Все они очень похожи на долговязого. Вот один фашист вертит в руках отцовский молоток, хлопая глазами. Сашке кажется, что молоток сейчас вырвется из рук немца и ударит по затылку того фашиста, что склонился над долговязым…

   …Немцы берут трупы своих на руки, выносят. Сашка слышит, как они запирают двери сначала в хате, потом в сенях. Становится тихо до жути, и Сашка даже свое дыхание слышит, частые, трепетные удары сердца. Он не рад, что все это чувствует, слышит, ибо хочет прислушаться к другому. Ему кажется, что поблизости еще кто-то дышит, очень слабо, прерывисто.

   Вдруг видит, мать чуть-чуть шевелит рукой. И снова перед глазами – черное дуло, отец с длинным молотком в руках. Отец высокий, чуть не под потолок. Немцы против него – коротышки…

   Сашка напрягает силы и словно взлетает с места. В боку сильно закололо, но он уже на ногах, он бросается к матери. Руки у нее холодные, а лицо теплое. Тут же, рядом, отцовская рука, пальцы крепко сжаты в кулак. Мальчик припадает щекой к ней, потом вскакивает и бежит за водой. В ведре воды нет, фашисты всю извели, отливая своих, и Сашка, схватив ведро, бросается к двери. Но они подперты чем-то снаружи. С разгона бьет ведром в дверь – не помогает. Тогда он открывает окно и видит немцев неподалеку от хаты. Верно, сгрудились вокруг своих мертвецов. Один замечает Сашку, кричит, но… Сашка уже за хатой. Выстрелов он почти не слышит, только представляет, как сыплются от пуль оконные стекла.

   – Дедушка, воды! – кричит он старому паромщику, который бежит навстречу и кому-то машет рукой.

   – Вижу, сынок, вижу!

   – Воды, воды!

   Бегут и еще люди, некоторые с ведрами. И Сашка поворачивает обратно, к своей хате, чтоб открыть запасную дверь, ту, что от леса, в темную каморку. Отец прорезал ее уже в войну.

   По крыше хаты сизыми клубками перекатывался дым.

   – Вода не поможет уже, – говорит Сашке старик и, пригнувшись, ныряет в каморку.

   – А-а, дедушка! – в отчаянии кричит мальчик.

   …Люди отлили водой Сашкину мать, наспех перевязали рану у отца на груди. Перевязали на счастье, не зная, живого или мертвого.

   Отца и мать вынесли через узенькую дверцу, спрятали в землянке, что в гуще леса. Старый паромщик еще несколько раз забегал в хату, вытаскивая кое-какие пожитки. Сашка снова подскочил к пылающей хате, когда старик в последний раз, давясь дымом, протиснулся в дверцу с охапкой каких-то лохмотьев. Густой черный дым валил из дверцы с таким напором, что казалось, вот-вот рухнет стена. Сашка пригнулся, вытянул вперед руки и нырнул в дым, как в речку.

   Скоро он вылетел из каморки, разбивая жадные ползуны горячего дыма, побежал к противоположной стороне хаты. Немцы отхлынули подальше – пожар припекал. Подъехали две легковые машины. Сашка выскочил из дыма, бросил одну гранату, за ней вторую и опять исчез в дыму-пламени. Грохнул сдвоенный взрыв.

   Перебежав на подлесную сторону хаты, мальчик шмыгнул в густой папоротник. Пока гитлеровцы опомнились, открыли стрельбу, он был уже далеко, в глубоком овражке, пули свистели над головой. Пересохшим ручьем он бежал дальше и дальше, пока не упал, обессиленный, на землю.

   В лесу была удивительная тишина, слышно, как зяблик скачет по стволу старой сосны и клюет, теребит клювом сухую кору. Пахнет прелью, прошлогодней листвой. Лежать приятно, только очень хочется пить, жаль, не глотнул водички, когда был у колодца. Сильно жжет в боку, вроде выше того места, где болело раньше. Сашка посмотрел, что там, и увидел большой синий кровоподтек, а над ним подсохшую красную полосу. Значит, рана. Сильный удар немецкого сапога и рана… Сейчас ранили или раньше? Верно, раньше.

   Чтобы скорее зажило, Сашка приложил к ране длинный блестящий листок, который сразу же прилип к телу. Полежал еще немножко и пошел искать своих. Сколько раз он бывал в этом лесу, нет, наверное, дерева, на которое не взбирался бы, куста, под которым не искал бы птенцов, а все равно казалось, будто места совсем незнакомые, и кто знает, в какую сторону идти.

   Солнце село еще тогда, когда Сашка был в овражке, а теперь в лесу – не ко времени зыбучий сумрак.

   Брел, брел Сашка и набрел на то место, куда прибегал в первый день войны. Он сразу узнал его. Вот тут, под развесистой сосной, сидел дядя Андрей, напротив него – Вера, рядом – Валька, Галя и маленькая Ларка. Хоть и жутко было тогда от истошного крика тетки Марьи, однако кругом были свои, а со своими не так страшно. А сейчас никого…

   Сашка сел под сосной, где сидел когда-то Андрей. Теперь можно не бояться: отсюда он уже попадет в любое место. Сквозь густую затуманенную листву просвечивало далекое зарево. Далекое и широкое. Сашке казалось – шире поселка.

   «Неужели зажгли все дома? Со злости, что меня не нашли… А добросил я гранату в самую ихнюю середку или не добросил?»

   И вдруг Сашке подумалось, что, наверно, много-много немцев шарит сейчас по лесу, ищут его. Скоро эти стеклянные глаза засверкают здесь… Мальчик прижался к комлю сосны, ему стало страшно. Взгляд пронизывал самые густые, сумрачные уголки, слух ловил самые тихие шорохи.

   Никого не видно, ничего не слышно… Стыдно стало – испугался! Вспомнил, взрослые говорили, что немца ночью в лес рожном не загонишь. Но ведь враги могут подкарауливать и на опушке леса!.. И Сашка решил подождать, пока стемнеет совсем.

   На самом деле фашисты удрали из прилесного поселка еще засветло, нагрузив свой транспорт собственной мертвятиной. Грузить было что: к тем двум, которых убил Устин Маркович, Сашка добавил еще троих.

   Перед отъездом фашистские изверги подожгли поселок.

   Когда Сашка пришел домой, хаты и в помине уже не было, осталась только печка. Вместо стен курились огромные головешки, да дышали груды угля, подернутого легким, как пух, пеплом. Мальчик застыл у пожарища, горестно опустил руки. Вот тут, в этом уголочке, где теперь темнеет соломенный пепел, еще сегодня стояла его кроватка, сделанная руками отца. Минувшей ночью Сашка спал на ней… Чуть дальше, в красном углу, стоял стол, на котором лежал под белой салфеткой хлеб…

   Еще горше стало, когда вспомнил о хлебе. Очень захотелось есть. А кто даст поесть, если мамы нет?..

   Он пошел вокруг пожарища. Ничего не искал – что тут мог он найти! – однако и глаз не оторвать от головешек, пепла… Сил нет уйти отсюда, все-таки здесь – своя хата… И никакого дома теперь нет нигде. Надо идти искать родителей, надо скорее узнать, что с ними. Неодолимое детское чутье подсказывает, что все должно быть тут, все должно быть дома. Вот что-то знакомое средь неостывших угольков. Мальчик всматривается: ага, отцовский молоток! Надо забрать его.

   Сашка находит длинный прут и пытается подцепить им обгоревший, еще горячий обушок…

   В это время к нему подошли Валька и Галя. Мальчик заслышал их шаги, обернулся. Сестры удивленно, несмело-радостно смотрели на него зареванными глазами.

   – Ты здесь, Сашка? А где папа и мама?..



   О дальнейшей судьбе Вериной семьи Косте не все удалось разузнать, потому и Андрею рассказал только то, что рассказали ему. Все они остались живы. Мать поправилась быстро. Устин Маркович долго не приходил в себя, рана оказалась тяжелой, но могучая сила стеклодува одолела беду. С помощью друзей-товарищей, что уберегли его от фашистской расправы, был найден приют, даже лечение велось, насколько позволяли условия. А встал Устин Маркович на ноги – семья Лагиных ушла к партизанам.

   До отряда еще далеко было идти, когда Андрея и его бойцов встретил их вчерашний проводник. Ждал он, как видно, долго: морозец невелик, и затишно в лесу, но, как заметил Андрей, продрог проводник изрядно. Как-то совсем ссутулился… Шагая впереди по стежке, размахивал руками, то и дело поднимал воротник подшитой овчиной домотканой свитки. Прогалинку, где ждал их, вытоптал вдоль и поперек. Знать, пришлось потоптаться, боялся разминуться с партизанами.

   – Задержались вы, – добродушно упрекнул проводник.

   – Давно ждете?

   – Давно, почти с самого вечера.

   – А почему тут ждете нас?

   – Потому что отряд…

   Проводник не договорил: впереди прогремело несколько взрывов, видно, гранатных, поднялась автоматная трескотня.

   Зайцев рванулся было туда, но Андрей остановил его.

   – Погоди! – И повернулся к проводнику: – Что там?

   – В деревне каратели, – ответил тот. – Наши их окружают. Комиссар потому и послал меня…

   – Ясно, – спокойно проговорил Андрей. – Пошли!

   Он не пошел, а побежал, на бегу вытаскивая пистолет, поправляя на поясе гранаты. Проводник опередил его, бежал, пригнувшись, как-то странно поводя головой из стороны в сторону, размахивая руками. Остановился на опушке и, тяжело дыша, сказал:

   – Наши должны быть по тот бок деревни, – проводник махнул на запад, – а с этого, от леса, дорога немцам открыта. Здесь их встретят…

   В деревне гремела пальба, частые взрывы, в последнюю минуту заговорил крупнокалиберный пулемет.

   – Что у них – танки? – тихо спросил Андрей.

   – Вроде есть один, и бронемашины есть.

   Вдруг совсем близко раздался хлесткий треск автомата. Проводник отскочил за сосну, а Андрей распластался на снегу, чтоб лучший обзор был. По экономичности стрельбы он чувствовал, что тут, наверное, свои, однако разглядеть ничего не мог. Подал знак своим хлопцам и пополз на выстрелы. Вслед за Глинским и Зайцевым полз и проводник.

   Скоро Андрей заметил две фигуры в бушлатах, с белыми повязками на рукавах. Люди лежали рядышком в сугробе возле плетня. Вот они опять начали стрелять. Андрей глянул в ту сторону, куда они стреляли, и увидел: на дороге показалась кучка немцев. Показалась и вмиг исчезла: в темноте не разобрать, упали фашисты на снег или укрылись за постройку. Минуту спустя на дорогу выскочила бронемашина, за ней вторая… Видать, в суматохе водитель угодил в ухаб, машина забуксовала. Вторая хотела обминуть ее, вырваться вперед, но на обочине соскользнула в засыпанный снегом глубокий кювет. За машинами короткими перебежками наступали пехотинцы. Люди в бушлатах открыли огонь по ним, в ответ им застрочили сразу два пулемета.

   – Прекратите огонь! – крикнул Андрей, и по тому, как автоматчики обернулись, тотчас выполнили приказ, стало ясно, что они узнали его голос. Командир кивнул Зайцеву. Тот вытащил из-за пояса две гранаты и ужом пополз к передней бронемашине. За ним рванулся и Глинский.

   – Миша! – услышал Андрей радостно-восхищенный вскрик.

   Кто это вскрикнул, он не успел определить по голосу. Но кто-то из тех, кто лежал в нескольких шагах от Андрея.

   Вокруг бронемашин в панике метались каратели, их становилось все больше, некоторые бешено рванули вперед, опережая друг друга, путаясь в полах расстегнутых шинелей. Пальба в деревне усиливалась и заметно приближалась сюда, на восточную околицу. Стрекота крупнокалиберного пулемета уже не было слышно. Вот прогремели взрывы подле бронемашин. Андрей приподнялся. Слева во главе группы стрелков с белыми повязками на рукавах бежал комиссар отряда. Ушанка его сбилась на затылок, отпущенная за время рейда борода раздваивалась, прикрывая щеки и уши.

   – Никита Минович! – подхватившись, крикнул Андрей.

   – Ты? – без удивления отозвался комиссар. – А кто там? – он махнул пистолетом в сторону бронемашин.

   – Зайцев, – ответил Андрей. – И Миша Глинский.

   Никита Минович побежал дальше. Двое, что лежали поблизости, живо подхватились и побежали вслед за группой. Теперь Андрей наконец догадался, что это были за люди.

   К Сокольному подбежал проводник.

   – Товарищ командир, – взволнованно попросил он, – дайте хоть одну гранату! Одну!..

   – А вы… – Андрей неуверенно посмотрел на него.

   – Не бойтесь, бросал!

   Чуть не выхватив из рук Андрея гранату, проводник во весь рост помчался за группой Никиты Миновича.

   Когда Андрей подошел к подбитым бронемашинам, Трутиков, разгоряченный боем, стоял возле Марии и Вари и тихо, но властно спрашивал:

   – Вам кто разрешил сюда идти? Где было ваше место? Вы что, дисциплины не понимаете?

   Мария молчала, а Варя все порывалась что-то сказать, верно, оправдаться, но комиссар не позволял ей. Наконец она перебила Никиту Миновича:

   – Минутки не прошло, как мы сюда прибежали!.. Все время там были, около саней!

   Вдруг заметила Андрея, запнулась.

   – Знаю, где вы были! – строго, но не так уж сердито остановил ее Никита Минович. – А за обман старого человека ты у меня еще поплатишься!

   Где-то поблизости грохнул раскатистый хохот Кондрата Ладутьки, и все повернулись в ту сторону.

   – Я их, сволочей, знаешь!.. – кричал кому-то Кондрат. – Я их мигом заставил замолчать!.. Связку гранат ка-ак фуганул! Один, в рот ему дышло, прямо за-а… ха-ха!.. прямо задом хотел выбраться из люка… Не выбрался!

   Кондрат показался из-за крайнего дома, и в уже поредевших сумерках Андрей заметил: рядом с Ладутькой идут двое партизан, а сам он, опершись на их плечи, прыгал на одной ноге.

   Мария и Варя бросились к нему.

   – И ты здесь? – Ладутька с напускной строгостью посмотрел на дочь. – Может, обошлись бы хоть раз без тебя?

   – Ты ранен, папа? – испуганно спросила Варя и нагнулась, чтоб осмотреть ногу. Рядом с ней присела на снег Мария.

   – Где у вас рана?

   – По голени, в рот ему дышло, саданул, когда я крался к гусеницам. Да чепуха! Молодец Вержбицкий – как ангел-спаситель явился, перевязал. Боевой хлопец! Я ему говорю: по твоему характеру тебе бы в подрывниках ходить, а не в докторах. А он смеется…

   Увидев Никиту Миновича, Ладутька снял правую руку с плеча партизана, небрежно козырнул:

   – Задание выполнено.

   – Хорошо, – глухо проговорил Никита Минович. – Только как же?.. Тяжелая рана? Кости хоть целы? Что сказал Вержбицкий?

   – Кость цела! – опять засмеялся Ладутька. – Черта с два им пробить мою кость. Непробиваемая!

   Никита Минович тепло улыбнулся:

   – Ну, ладно, ладно, иди, Кондрат, на сани, не форси больно-то. – И повернулся к Марии: – Сбегайте к Вержбицкому, помогите ему. Возможно, там еще есть раненые бойцы.



   Попозже Андрей узнал о необходимости этого боя. Под вечер того дня, когда Сокольный был в своей деревне, разведчики донесли Никите Миновичу, что по направлению к временной стоянке их отряда движутся фашистские каратели с танками и бронемашинами. Комиссар решил боя тут не принимать, по тревоге поднял отряд и отвел в лес. Ночью, посоветовавшись с Климом Филипповичем, он начал готовиться к налету. Наметили сделать это перед самым рассветом, когда немцев особенно морит сон. Соседние отряды тоже заняли позиции, изготовились к бою.

   Отряд справился с задачей, считай, в одиночку, другим отрядам достались только те гады, которым было удалось улизнуть.

   Когда Никита Минович рассказывал Андрею о некоторых перипетиях боя, к ним подошел Миша Глинский. Он доложил, что в деревне враги намеревались провести злостную расправу над местными жителями, что обнаружено несколько избитых до потери сознания женщин и детей. Сказал Миша и о том, что наведался в хату проводника. Два внука его, невестка и жена-старуха лежали на полу без чувств, окровавленные. Окна в хате высажены, повсюду битое стекло, постели и одежду фашисты растрясли, что получше – унесли.

   Андрей приказал послать в деревню Марию, Вержбицкого и группу партизан, а потом и сам отправился вслед. Высокий, сутулый проводник как бы стоял перед его глазами – с добрым лицом, длинными, до колен руками. Спокойно топтался на лесной стежке, ожидая возвращения Андрея… Теперь-то можно было представить, что творилось у него на душе, чего стоили ему это спокойствие, необыкновенная выдержка.

   Андрею захотелось как можно скорее встретиться с этим человеком, разделить его тяжкое горе.

IV

   Весна сорок второго года пришла в Красное Озеро с запозданием. В редкие разрывы низких, почти неподвижных туч время от времени проглядывало солнце, бросало несмелые лучи на мокрые крыши, на мутную в половодье речку и снова пряталось, будто убедившись, что светить сюда нет никакого смысла. С севера и запада дул знобкий ветер, часто нагоняя к рассвету заморозки. И все же пора брала свое: земля оттаяла, в низинах пробивалась трава, на школьных тополях набухали почки. Но все это словно не по своей воле.

   Под окнами домика в котором когда-то жила Вера, стояла все та же скамеечка. Почернела за этот год, скособочилась, но, как и прежде, в погожие вечера приходили сюда на посиделки, поделиться новостями посплетничать, Евдокия и жена Жарского.

   В школе теперь жили полицаи, несколько немцев. Пройдет по двору Юстик Балыбчик, еще кто-нибудь из полицаев – женщины проводят коротким, равнодушным взглядом. Немец пройдет – соседки долго его провожают глазами, а Евдокия чего-то даже и вздохнет. И не понять, что означает этот вздох: то ли грусть по прошлой жизни, так не похожей на теперешнюю, то ли, вроде бы, симпатию к немцу.

   Последние два-три дня Евдокия не показывалась на школьном дворе. Не видно было ее и на огороде, где многие хозяйки уже гнули спины с лопатами, мотыгами. Директорша под большим секретом шепнула мужу, что соседку за что-то отшомполовали немцы, а за что, Евдокия и сама не знает. Директор в ответ, еще под большим секретом, шепнул жене, что били Евдокию вовсе не немцы, и предупредил еще: если жена и дальше будет дружбу водить с соседкой, то, может статься, не миновать шомполов и ей.

   Надя рассердилась на мужа и долго ходила надувшись, хмыкая тонким, веснушчатым по весне носом. Уже не в первый раз она слышит подобные предупреждения! Слышала и упреки. А за что? Никогда она так не уважала мужа, не заботилась о нем, как в этот год войны, а он все недоволен, раздражен, чего-то боится. С тех пор как поселились здесь незваные соседи, пз квартиры ни разу не вышел: все ему мерещится, что придут немцы или полицаи и начнут приставать к его жене.

   Позже директорша дозналась: перепало Евдокии от Кондрата Ладутьки. Давно уже до него доходили слухи, что она путается с немцами, гонит для полицаев самогон, торгует чем придется. Сначала рейд мешал ему приструнить ее, потом рана на время вывела из строя. Теперь Ладутька через верных людей узнал, что какой-то унтер чуть не каждую ночь захаживает к Евдокии по доброму ее согласию. И такая злость взяла Кондрата, что решил он пойти на риск, даже на новое нарушение дисциплины, а негодницу проучить.

   Как-то в полночь разбудил он Павла Шведа, потихоньку отвел в кусты, подал узелок с немецким обмундированием.

   – Переодевайся! – приказал хлопцу. – Пойдешь со мной!

   Сам тоже снял и спрятал свою одежду, надел форму немецкого офицера.

   Во мраке, по протоптанным Ладутькой тропкам они без помех добрались до квартиры Евдокии. Швед встал за углом караулить, а Ладутька тихонько постучался в окно.

   – Это ты, Курт? – послышалось из комнаты.

   – Я-а, – шепотом ответил Ладутька.

   Женщина открыла дверь, горячо обняла «немца», как только тот переступил порог, и вдруг отшатнулась: не та фигура, запах одежки не тот!

   – Я тебе дам «Курт»! – не помня себя от злости, зашипел Ладутька и начал угощать ее шомполом.

   После этого случая директорша стала побаиваться водить дружбу с Евдокией, а у Юрия Павловича появилась страшная бессонница. Партизаны, мерещилось по ночам, придут и к нему. Придут и спросят: «А какую пользу ты принес Советской власти?» Он слышал, отряд Сокольного вернулся из дальних мест, да еще и не один. И если за спиной у Ильи Ильича Жарский, особенно в последнее время, не очень боялся оккупантов, то партизаны начали представляться ему прямо-таки беспощадными. Даже некогда близкий, привязанный к нему Андрей казался теперь суровым, страшным. Вот заходит он в комнату, садится к столу, ничего не говорит, ни о чем не спрашивает. А Жарскому хочется говорить, высказать Андрею очень многое. И о собственном слабоволии рассказать, и о том, что он всегда интересуется партизанскими делами, даже знает, что во время рейда было разгромлено около трех десятков вражеских гарнизонов, наконец, о большом авторитете Ильи Ильича и необычных условиях своего существования.

   Кажется, все от души говорит, а командир отряда не подымает головы, лицо его не смягчается. И жутко становится от мысли, что все это не то, совсем не то! Слушает Сокольный, слушает, а потом и говорит: «Изменили вы, Юрий Павлович. Забыли о Родине».

   А разве это так?..

   Жизнь бывшего директора школы в самом деле сложилась неладно. И если для жены его это проявлялось в том, что подчас нечего было на стол подать, то для самого Жарского – все-все в ином свете. Бестолковость своей жизни он начал ощущать с того самого дня, когда пришел со встречи с Никитой Миновичем. Не раз задумывался он в этот год: а прежде была в его жизни такая вот пустота или нет? И с болью в сердце признавался себе: пусть не совсем такая, но была. Когда-то, еще подростком, покинул в беде своего товарища-конопаса. Сговорились они, повели коней на чужой выгон. Заметив, что идут сторожа, вскочил на коня и ускакал, а товарища поймали, избили до полусмерти.

   Скребло на сердце и после того, как с помощью отцовского кармана убедил кое-кого из медицинской комиссии в своей недолеченной тугоухости, добившись таким образом отсрочки от призыва в Красную Армию. Но тогда хоть так долго не переживалось, а теперь – ни днем ни ночью покоя нет. На какое-то время вернул ему душевное равновесие Илья Ильич Переход. Появилась цель, какое-то оправдание своего положения. Жарский подбеливал, проветривал школу, вел переговоры с некоторыми учителями, что жили поблизости, с отцами первоклассников. Но пришли из района немцы и заняли школу под казарму.

   Ходил Юрий Павлович к Илье Ильичу, жаловался. Ничто не помогло. У того у самого не очень-то клеилось со школьными делами. Путешествовал он много, уговаривал людей, убеждал, но открыть школу в прошлую зиму удалось только в районном центре. Учащихся в ней было ее густо, да и учителей – раз-два и обчелся. Редко кто соглашался идти в такую школу, и далеко не каждого Илья Ильич брал на работу.

   Еще зимой, когда пошел было слух, что и в Красном Озере откроется школа, подала Жарскому заявление Евдокия. Сколько жила в Красном Озере, никогда в школе не работала, никто ее и за учительницу не считал. А теперь раскопала справку, что когда-то сколько-то училась и столько же учительствовала в первом классе. Это было первое заявление, пожалуй, во всем районе! Жарский готов был ухватиться за него, но когда дело дошло до Ильи Ильича, тот решительно отклонил кандидатуру. Ходила тогда Евдокия сама к Илье Ильичу, носила еще какие-то характеристики, какие-то рекомендации. И все напрасно: Илья Ильич сказал, что при теперешнем кризисе в народном образовании он, пожалуй, мог бы допустить Евдокию в школу даже с такими документами, но…

   – Что – но?.. – растерялась Евдокия.

   – Самогонку вы гоните? – напрямик спросил Илья Ильич. – Самогоном торгуете? Какая же вы учительница для наших детей?!.

   В школе Ильи Ильича работали только те учителя, которых он хорошо знал, на которых мог положиться. Все они прежде преподавали в советских школах, пользовались авторитетом, а теперь всеми силами старались держаться подальше от всякой политики, от оккупационных властей. Такую линию Илья Ильич считал единственно жизненной, правильной.

   Но однажды в школу заявились гестаповцы. Без какого бы то ни было разрешения отдела народного образования. Средь урока вошли в класс, спросили у учительницы фамилию одной девочки. Учительница показала на нее глазами, девочка встала. Гестаповец схватил ее за руку и увел…

   Узнав об этом, в школу прибежал Илья Ильич. Глаза его горели бешеным огнем, побледневшие щеки, обвисший подбородок тряслись, будто лихорадка его одолела. В директорский кабинет были созваны все учителя.

   – Почему пустили гадов в класс? – гневно набросился он на заведующего учебной частью. – Вы бессовестный человек, трус, вы – предатель!..

   – Они у меня не спрашивали разрешения, – тихо оправдывался завуч, – я даже не видел, как они вошли в школу.

   – Чей был урок? – спросил Илья Ильич.

   – Мой, – повинилась учительница.

   – И вы показали на эту девочку?

   – Что же мне было делать?

   – Негодница-а! – схватившись за голову, закричал Илья Ильич и выбежал из кабинета.

   Через час в школе висел приказ о снятии с работы заведующего учебной частью и учительницы, которая выдала гестаповцам девочку.

   В тот же день Илья Ильич направился в комендатуру. В приемной дежурили два жандарма, и, когда он объяснил им, с чем пришел, один из них кивнул на глухой угол комнаты, велев стать туда. Илья Ильич встал в этом углу – сесть тут не на что было – и принялся рассматривать приемную. Не раз бывал он здесь. Прежде на окнах, теперь зарешеченных, висели гладкие белые шторы, стол меж окон накрывался красным сукном. Обои на стенах были всегда свежие, без единого пятнышка… А вот тут, в углу, где сейчас его ноги, стояла проволочная корзина. Люди бросали сюда окурки, всякий мусор. Когда, бывало, Илья Ильич заходил сюда по какому-нибудь делу, секретарша сразу докладывала о нем. Председатель райисполкома принимал заслуженного учителя с почтением, а потом провожал его чуть не до самого выхода. Так было… А теперь тут жандармы сидят, возле решеток, о чем-то рассуждают между собой.

   Из кабинета коменданта вышел маленький остроносый офицерик. Жандармы вскочили, лица их вытянулись, стали еще более постными, тупыми. Потом один из них зашел в кабинет, скоро вышел и снова сел у решетки, даже не глянув на Илью Ильича.

   Переход издавна привык уроки проводить стоя, никогда не чувствовал усталости. Тут же простоял совсем недолго, а в коленях появилась какая-то неприятная слабость, ноги будто оловянные…

   Попробовал было пройтись по комнате, размяться, но жандарм выставил руки, категорически преградив ему путь.

   С вынужденной покорностью Илья Ильич вернулся на свое место, подумал: если через несколько минут не пригласят его, то придется оставить этих жандармов, а коменданту написать письмо.

   Но вот за дверью послышался резкий выкрик. Один из жандармов ошалело ринулся в кабинет. Оттуда вышел не спеша, подал разрешающий знак посетителю.

   Комендант поднялся Илье Ильичу навстречу, пригласил сесть, сам сел лишь тогда, когда посетитель принял приглашение, склонил голову в ожидании начала разговора. Небольшого роста, тучный, коротконогий. Голова гладко выбрита, хоть и брить-то было нечего. На плоских щеках, раздвоенном подбородке, если приглядеться, торчала реденькая и, верно, жесткая рыжеватая щетинка.

   – Я прошу сделать мне извинение, – заговорил он по-русски, – что не мог принять вас раз-раз… Чем могу служить?

   Илья Ильич изложил суть дела и потребовал, чтобы школьница была сейчас же освобождена. Комендант потрогал пальцем подбородок, потом оберские нашивки на воротнике кителя, сделал вид, что весьма озабочен делом, о котором только что услышал.

   – Мне очень, очень жалею, – подняв безбровое лицо, заговорил он. – Я пришел тут, чтобы делать русские люди добро. Мой фатер это… отец, долго жил в России… Он фермер, в прошлую войну попал в русский плен. Русские он долго вспоминал, научил меня говорить, как вы. Я очень, очень жалко и буду постарайся сделать все, что будет есть. Только гестапо не раз-раз слушать меня, у них свой глаз, ухо, нос. Я ваш служба, – заключил он и протянул Илье Ильичу руку.

   Проходя мимо жандармов в приемной, Переход посмотрел на них с презрением. Он уже не очень сожалел, что пришлось так долго простоять на том месте, где когда-то стояла мусорница. Он был уверен, что девочку скоро освободят, она вернется в школу, и все встанет на круги своя.

   Он только на минуту заглянул в свое ведомство, чтобы передать кое-какие распоряжения заместителю, и сразу направился в школу. Надо было восстановить порядок, провести несколько уроков вместо сорванных.

   Однако едва Илья Ильич вошел в школу, как все его надежды рухнули: в школе – ни души, лишь уборщица понуро слонялась по пустым классам с длинной метлой в руках.

   Всю ночь Илья Ильич не спал. Встал он чуть свет, поспешил на улицу: не терпелось посмотреть, начнут ли собираться ученики. А если кто-либо не придет, надо будет зайти к директору школы, посоветоваться, что делать. Может, послать учителей к родителям, да и самому сходить, поговорить с людьми, убедить их, что школа будет работать без помех.

   Предвесенний рассвет робко, как бы нехотя, но все больше и больше уступал место знобкому слякотному утру. На улице черным-черно, хоть небо сыпало что-то похожее на снег. Первый месяц весны, а подмораживало… Холод в эту пору сильней донимает человека, чем даже в разгар зимы. Илья Ильич поднял воротник своего надежного в подобных случаях пальто, однако все равно холодило, дрожь так и пробирала все тело.

   Он быстро пошел по улице к школе. Озноб по оставлял его, под ногами хлюпало. Чтоб не ввалиться впотьмах в какую-нибудь яму, Переход все время смотрел под ноги.

   …На дороге стоял столб, какого раньше здесь не было, и Илья Ильич чуть не стукнулся об него лбом. Столб мокрый и, верно, до неприятности холодный…

   Илья Ильич удивленно поднял голову и – отшатнулся, словно чем-то острым ударили его в грудь: на перекладине вверху что-то висело… Озноб сковал ноги и руки, страх вдавил голову в воротник, и уж не поднять глаз, чтобы рассмотреть…

   Он бросился бежать. Бежал, не разбирая дороги, брызги грязи разлетались из-под ног. И не знал Илья Ильич в ту минуту, почему он бежал: то ли спасался от жуткого зрелища, доселе невиданного, то ли за помощью к людям, то ли просто хотел убежать из местечка, чтоб никогда больше не видеть ни этой школы, ни учителей, которые пустили в класс фашистов, ни семьи своей, которая вот уже скоро год не дает ему жизни…

   Не заметил, как добежал до квартиры директора. Остановился под окном на улицу, постучал. По лбу, щекам, за шею текло что-то холодное, и не понять, пот это или снежная пороша, сыпавшаяся с хмурного неба.

   – Одевайтесь! – закричал Илья Ильич своему коллеге. – Скорей одевайтесь, бежим!

   Директор выскочил с пальто в руках.

   – Что такое, Илья Ильич, что случилось?

   – Бежим!

   Илья Ильич побежал к школе. Директор едва поспевал за ним, надевая на ходу пальто.

   Неподалеку от школы Переход остановился, подождал директора.

   – Видели? – спросил он, показывая на виселицу. – Когда они это сделали?

   – Не знаю, Илья Ильич, – растерянно, плаксиво, испуганно ответил директор. – Вчера я здесь почти не был…

   Плечом к плечу, словно держась за руки, они приблизились к столбу. Илья Ильич глянул на перекладину и задрожал еще больше: он узнал девочку, которую день назад увели из школы гестаповцы. Скорбно понурил голову, снял шапку и долго стоял, глядя лишь на мокрый комель столба. Небо все сыпало и сыпало порошу с дождем, воротник пальто обвис, ледяные струйки стекали по седым волосам, за шею. Но он не чувствовал этого, он думал о девочке. И представлялось ему – девочка и сейчас дома с отцом и матерью. Только не такая, как тут, а маленькая, с беленькими и мягкими, как шелк, волосенками, с сине-голубыми глазами. Когда-то Илья Ильич носил ее на руках. Отец ее тоже учитель. Работали они в одной школе, дружили, хоть тот был помоложе. В первые дни войны много спорили, даже ссорились. Сейчас он в партизанах… А мать, верно, и не знает… Или знает, да не может прийти, или уже нет в живых…

   – Наденьте шапку, – сказал директор, дрожа от холода, комкая в руках кепку с подшитыми наушниками. – Голову застудите.

   Он не так жалел эту голову, как сам хотел скорее надеть кепку: появилось ощущение, будто волосы, брови начали смерзаться.

   Илья Ильич молчал. Директор заглянул ему в лицо и отвернулся, вздохнул глубоко: теперь только заметил, что его давний друг горько плачет.



   Жарский оставил мысль о школе, переживал, мучился и совсем не знал, куда кинуться, куда податься, к кому обратиться за советом, у кого просить помощи. Илья Ильич к концу лета возобновил свои хождения по деревням. Он пришел к убеждению, что, если бы не комендант, не его чудовищное вероломство, школы могли бы работать в местечке. Вся беда, гарнизон здесь большой, комендант попался никудышный, с черной душой. Там, где нет гарнизонов или поменьше они, не будет подобных помех.

   И пошел Илья Ильич с этой убежденностью по школам, квартирам учителей. В неустанных скитаниях своих попал он и в хату лесника, где жил Генька Мухов.

   Был уже вечер. Над хатой тихо шептался осинник, изредка сбрасывая на обросшую мохом крышу желтый лист. Поодаль тускло отсвечивал густой ольшаник, а еще дальше поднимался, закрывая горизонт с запада, молодой ельничек. Возле хаты ни души, хоть явно хозяйка где-то здесь: на огороде, что тянется в глубь леса, стоит корзина с молодой картошкой, рядом лежит лопата. Из хаты доносится капризный плач ребенка.

   Илья Ильич толкнул дверь, но она оказалась на засове. Побренчал щеколдой, и детский плач утих. Но никто к двери не подошел. Может, в окно смотрели на пришельца? Илья Ильич постучал еще раз и хотел уже повернуть назад, как вдруг к ногам шмыгнула, поднялась на задние лапы огромная, с доброго волка, собака.

   – Гол, гол! – закричал кто-то из леса, и собака присела, виновато высунув язык.

   Илья Ильич обернулся. Из сосняка вышел с корзиной на локте молодой, до черноты загорелый человек в военной гимнастерке и в черных штатских брюках, забранных в сапоги. Головки сапог были влажны от росы.

   – Неужели такой урожай на грибы? – удивился Илья Ильич, заглянув в корзину, словно человек этот знаком ему давным-давно.

   – Грибов-то много, да собирать некому, – ответил Генька. – А вы к леснику?

   – Нет… – Илья Ильич замялся. – Я, видите ли… Давайте сразу познакомимся, – он протянул полусогнутую руку, будто хотел что-то взять. – Я Переход, заслуженный учитель.

   – Мухов, – назвался Генька.

   – Товарищ Муха?

   – Мухов, – повторил Генька.

   – Ага, извините, тогда я, пожалуй, к вам.

   – Лёдя! – крикнул парень в окно, и в тот же миг дверь в сенцы отворилась.

   В хате Лёдя боязливо уставилась на незнакомца, но, узнав, что это не полицейский и не партизан, успокоилась. В белом легоньком сарафанчике, босая, смугленькая от загара, она чуточку напоминала куклу. Возле кровати висела люлька, прикрытая тонкой домотканой постилкой.

   – Старики наши где-то загостились, – улыбаясь, сказал Генька, – вот мы и остались вдвоем.

   – Втроем, – поправил Илья Ильич. – Это же ваша? – с умилением глянул он на люльку.

   – Мой наследник, – с гордостью ответил Генька, а молоденькая мама свесила косички над люлькой, засмеялась, счастливая.

   – У меня к вам чисто профессиональное дело, – начал Илья Ильич.

   Генька слушал, чувствуя себя неловко: никогда никаким учителем себя не считал, хоть проучился три года в физкультурном институте.

   – Будете преподавать физкультуру, – говорил ему Илья Ильич, а он понятия не имел, как это преподавать ее: учить детей играть в футбол или объяснять им, что такое спорт и для чего он нужен?

   – Если не физкультуру, то военное дело, – продолжал Переход. – Теперь таких людей поискать…

   Военное дело было Геньке больше по душе, только обидно даже думать, что придется детьми командовать.

   Разговор, пожалуй, затянулся бы, но в хату вошел полицай, напился воды, кивнул хозяину, чтоб вышел.

   – Это что за тип? – спросил он в сенях так, что и Илья Ильич услышал.

   – Заведующий отделом народного образования, – ответил Мухов, – заслуженный учитель школы.

   – Наплевать, что он заслуженный! – прохрипел полицай. – Документы проверял?

   – Я и так ему верю! – раздраженно проговорил Генька. – Он мой гость.

   – Смотри, а то голова в петлю гостить пойдет! – пригрозил полицай и грохнул дверью. В окно было видно, как хозяйская собака завиляла хвостом перед ним, не брехнула, не преградила дорогу, как обычно, когда кто-то из чужих выходил из хаты.

   Генька вернулся растерянный, глянул на гостя смущенно. Лёдя сделала вид, что перепеленывает ребенка, ни на что не обращая внимания.

   – Что ему надо? – брезгливым тоном спросил Илья Ильич.

   – А черт его, извините, знает! – ответил Генька. – Шныряют тут то одни, то другие. Минуты спокойной нет: сегодня полицаи, завтра партизаны. Дверь не закрывается, даром что место считается тихим, неприметным.

   – И партизаны бывают? – заинтересовался Илья Ильич.

   – Бывают, – продолжал Генька, – тут их лагерь неподалеку. Они и зимой наведывались. Командир отряда заезжал. Посидели, поговорили…

   – Может, Сокольный? – глаза Ильи Ильича засветились любопытством.

   – А? Что?.. – Генька будто язык прикусил. – Вы знаете Сокольного? Знакомы? Так?

   – Наш учитель, – довольно и даже с оттенком гордости объяснил Переход. – В Красном Озере преподавал язык и литературу.

   – Ах, вот как… Значит, он и заезжал. Мы с ним когда-то учились в одном городе, хотя и не были знакомы. Так? Потом встретились в воинской части в первые дни войны…

   Мухов замолчал, как-то болезненно скорчился на табуретке, исподлобья посматривая на Лёдю.

   – Меня весьма и весьма интересует этот человек, – доверительно заговорил Илья Ильич. – Был бы рад встретиться с ним. Некогда я посылал ему письмо, но ответ получил от райкома. Правда, не так скоро, но получил… Девочка одна передала…

   И тоже замолчал, грустно-потерянно понурившись. И, наверное, уже в тысячный раз пред ним замаячила виселица возле школы, девочка, светлая, худенькая, та, которую когда-то носил на руках…

   – Неприятным для меня было то письмо, – снова заговорил Илья Ильич, – весьма неприятным. Хотел даже отыскать райком, объясниться… Меня бы пропустили, меня тут все знают. Понимаете, обозвали авантюристом, чуть не провокатором! А разве это так? Я хочу добра людям, отдаю все, что у меня есть, а они говорят – партизанских детей учи, если хочешь заниматься педагогической деятельностью. Но какая разница?..

   Начинало смеркаться. Во дворе кто-то прошмыгнул мимо окон – один раз, второй… Илья Ильич настороженно приподнялся, а Генька подошел к окну, уставился в полумрак. Долго смотрел.

   – Нечистый их тут носит! – зло проговорил он и неуверенно вернулся на свою табуретку. Лёдя побледнела, дрожащими руками принялась укутывать ребенка.

   – Кто там? – как мог спокойнее спросил Илья Ильич.

   – Полицаи, сволочи!

   – Что же они, каждый день тут?..

   – Да не сказал бы, что каждый. Раньше побаивались лазить, если и приходил который, то тайными тропками, да и то на минуту. А сегодня что-то много их, давно торчат.

   – Много? – Илья Ильич забеспокоился.

   – Целая свора! – возмущенно продолжал Генька. – Залегли в кустарнике. Шел я сюда – останавливали. Осмелели, сволочи, так? Верно, что-то чуют… Вы оттуда? Правда ли, что идет большая сила на этот лес?

   – Какая сила?

   – Ну, немецкая, какая же еще!

   – Не знаю, не слышал. – Илья Ильич хмуро поскреб подбородок. – Мне об этом не говорят, и я такими вещами не интересуюсь. Понимаете?

   Мухов понурил голову.

   – И я не очень-то интересуюсь, – вздохнув, пробормотал он. – Однако же куда денешься? На небо не прыгнешь на это время. Так? Лёдечка! – подошел к жене. – Ты обуйся на всякий случай и маленького одень.

   – Значит, у них здесь засада, так я понимаю? – начал догадываться Илья Ильич. – На кого же?.. Ага, понятно, на кого… Товарищ Муха… Мухов! Может, нам не следует сидеть сложа руки? Может, мы должны… А? Товарищ Мухов!

   – Что должны? – Генька судорожно поглаживал одной рукой косы жены, а другой помогал ей закутывать ребенка. – Что мы или, к примеру, вы должны?

   – Ну, вы же сами… вы же сами говорили… – растерянно продолжал Илья Ильич. – Тут недалеко наши. На ваших и на моих глазах готовится что-то страшное… А как же мы?..

   – Вы считаете, что нужно сбегать к партизанам? – вдруг мягче и теплее спросил Генька. – Так?

   – Надо, товарищ Мухов, надо!

   – В самом деле, – согласился Генька. – Только как это сделать? Эти сволочи, что тут сидят, наверняка следят за нами. Но перехитрить их можно… У меня тут есть одна норка на всякий случай. Знаете, беда всему научит: выкопал в свободное время. По ней можно проползти до самого ельника, а там – тропинкой – в глубь леса.

   – Вот и ладно! – одобрил Илья Ильич. – На дворе стемнело, никакой бандит не заметит. Надо так и сделать, товарищ Мухов. И немедленно! Это, знаете, наш долг. Может, все это и зря, полицейские псы отойдут отсюда не солоно хлебавши, но партизаны должны знать, где роется для них яма. Раз мы с вами вот теперь знаем, то и они должны узнать.

   – Тихо, не плачь, – шепнул Генька жене, прижимавшейся к его руке щекой. И повернулся к Илье Ильичу: – Вы сказали то, о чем и я думал. Так? Мы советские люди. Что до меня, то я готов на все. Успокойся, Лёдя!.. Я покажу вам свой подземный ход, выведу в лес, к тропинке на их заставу. Тут недалеко…

   – Позвольте, – удивленно забормотал Илья Ильич. – Вы человек, так сказать, местный, знаете здесь все… Да и моложе меня… Как же так? Я никогда здесь не ходил, могу заблудиться. Какая же помощь будет от меня?..

   – Да тут и ребенок не заблудится! – заспорил Генька. – Я бы и сам пошел, но войдите в мое положение… Разве могу я покинуть их в такую минуту? Так? Лёдя, да успокойся ты, ребенка разбудишь! Были бы вы на моем месте… Семья у меня, понимаете? Семья!..

   Илья Ильич задумался. Была и у него когда-то семья, хорошая, дружная. Любили его, уважали… А теперь нет никого… И дома все, на месте, и – нет семьи, нет прежней теплоты, безграничного доверия.

   Потерев подбородок, он наконец сказал:

   – В крайнем случае, проводите меня хотя бы до половины дороги, а дальше я сам доберусь. Вернетесь сразу домой.

   Генька решительно поднялся и, видимо, резко отнял от Лёди свою руку, потому что она в отчаянии упала на кровать и начала громко, безудержно рыдать. Хлопец подошел к окну, с минуту всматривался во мрак, потом повернулся к Илье Ильичу, неприветливо сказал:

   – Пошли, выведу вас в чащу!

   Переход тяжело встал, а Генька еще долго что-то искал в потемках, собираясь.

   Когда они вышли в сени, в лесу прогремели первые выстрелы. Генька тотчас прыгнул назад в хату. Лёдя с ребенком на руках панически заметалась по комнате.

   – Сюда! – крикнул ей Генька и ловко откинул широкую половицу.

   Выстрелы участились, послышались взрывы гранат. Вбежал Илья Ильич, тоже бросился к щели в подпол.

   – Нет-нет! – безжалостно оттолкнул его Генька. – Здесь больше нету места. – И заложил за собой половицу.

   Илья Ильич упал на пол. Из лесу доносился шум затяжного боя, а из-под пола – плач ребенка. Страха почему-то не было. Возможно, из-за необычайности обстановки, от того, что совесть как-то очень уж грызла нутро. Снова со всей очевидностью предстала жуткая бессмысленность всех его скитаний, упорного стремления осуществить то, что задумал однажды. И вот – итог: лежит, как червяк, на полу, а рядом гибнут настоящие люди, а он не имеет возможности помочь им… Знать, что они не погибали бы, если б этот молодой педагог, что теперь в подполе, был настоящим педагогом, если б он сам, заслуженный учитель, имел больше решительности там, где она наиболее необходима!..

   Что за человек скрывается под полом? Илья Ильич подумал, что, собственно, ничего не знает о нем. Говорили, бывший командир, некогда студент физкультурного института, а больше, считай, ничего. Может быть, он совсем никчемный человек, может быть, даже враг? А вышло так, что Илье Ильичу, учителю, которого знал весь район, приходится валяться рядом с ним. Да если бы еще рядом, а то отшвырнул, негодяй, от себя, как грязную тряпку, как гадкое существо. Неужели и в этом какая-то закономерность, жуткая неизбежность судьбы?..

   Выстрелы и взрывы гремели почти у самой хаты, Илья Ильич слышал даже голоса команд.

   Вдруг до слуха донесся отчаянный, пронзительный стон, от которого похолодело в груди, зашевелились волосы под кепкой. Сильнее задрожали оконные рамы, что-то зазвенело, брызнуло, и Илья Ильич почувствовал резь в затылке. Хотел и не мог пошевелиться, словно его вдруг пригвоздили к полу. Ни ног, ни рук не чувствовал, в голове стоял тягучий, стеклянный звон.

   Уже и в лесу затихло, приподнялась половица, из-под пола донесся глубокий вздох Лёди, а Илья Ильич все еще ощущал, что тяжело ранен, парализован. Но вот кто-то постучал в окно, и он невольно поднял голову. Поднял – и ничего, никакой боли! Пощупал рукой затылок, а там в волосах запуталось несколько осколочков стекла. Горько усмехнулся Илья Ильич: не думал он, что может такое приключиться, и приписал все это своей старости.

   – Кто в хате? – послышалось за окном. – Откройте!

   Илья Ильич встал, послушно прошел в сени, на ощупь изучил систему запоров, открыл дверь. Его осветили электрическим фонариком, и один из вооруженных людей спросил:

   – А где же старый лесник?

   – Его нету дома, – ответил Илья Ильич, вспомнив слова Геньки.

   – А там кто? – вооруженный посветил фонариком на дверь в хату.

   – Товарищ Муха с женой.

   – Това-арищ!.. – Человек легко переступил порог, пошел в хату. – Лампа есть? – спросил на ходу.

   – Есть, есть! – услужливо ответил из комнаты Генька. – Я сейчас…

   Он зажег лампу и, когда повернулся к вошедшему, вдруг побледнел, испуганно захлопал глазами. Перед ним стоял Никита Минович, а у порога – еще два партизана.

   – Занавесьте окна! – приказал комиссар и поспешно вышел.

   Спустя две-три минуты он вернулся, а вслед за ним партизаны ввели раненого Андрея. Штанина на левой ноге до самого голенища была в крови. Сурово, с тяжким упреком посмотрел он на хозяина и сел на лавку у стены. Зайцев и Миша Глинский начали делать ему перевязку.

   Под полом заплакал ребенок.

   – Что такое? – хмуро спросил Никита Минович.

   – А это… знаете… Пули тут свистели, так мы… – Генька споро поднял половицу. – Лёдя, вылезай, тут свои… Наши!

   – Ваши? – брезгливо бросил Никита Минович. – Кстати, вы знали, что тут была засада?

   – Да откуда же? – еще больше задрожал Генька, держа на руках спеленутого ребенка, помогая жене выбраться из подпола. – Их черт принес совсем недавно, мы никого не видели…

   – Мы видели! – вдруг заявил Илья Ильич. – И знали.

   Никита Минович взглянул на него внимательнее:

   – А вы, кажется, из волости? Заведующий отделом народного образования?

   – Да, – тихо ответил Илья Ильич.

   – Все ходите, ищете единомышленников?

   – Да, да…

   В хату начали вталкивать раненых полицаев. Некоторые сразу падали, перевалившись через порог, иные добирались до стены и там опускались на пол. За ними вошел Кондрат Ладутька.

   – И ты здесь, чертов мотылек? – загремел он, заметив под рукомойником красноозерского Балыбчика. – Ну, здесь я тебя, выродка, доконаю! – Кондрат занес ногу над изменником. Полицай застонал, заныл, и Илья Ильич вспомнил тот отчаянный, пронзительный стон в лесу.

   – Кондрат! – тихо сказал Никита Минович.

   Ладутька сдержался, но так погрозил полицаю кулаком, что тот заныл еще громче.

   – Как приплелся сюда?

   – Перевели меня, – приподняв потную, взлохмаченную голову, покаянно ответил Балыбчик. – Мобилизовали…

   – Какой антихрист тебя сюда мобилизовал? – вдруг подхватился полицай, сидевший в темном углу. – Сам напросился!

   Генька глянул в угол и узнал того самого, что под вечер заходил в хату. Взгляды их встретились. Полицай смотрел на Геньку из полумрака волком. Казалось, даже глаза холодно и ядовито светятся. Генька смотрел на него спокойно, с презрением. Вот он заметил, что полицай погрозил ему грязным кулаком, провел пальцем по горлу… Видно, считал Мухова повинным в провале их черной операции. «Если б так было! Пусть бы тогда и думали, и угрожали. А то…» Генька бросил взгляд на Лёдю, сидевшую на кровати, горемычно сгорбившуюся над ребенком, на торчащую одним концом половицу. И в памяти всплыло, как радовался он, когда забрел в этот тихий, казалось, надежный угол, как чувствовал себя счастливым, с каким упорством копал эту щель, кротиную нору в сенцах…

   Плюнуть бы полицаю в глаза. А заодно и себе самому. Противно было не то, что «бобик» словно в самом деле накинул на его шею петлю, а то, что этой фашистской гниде, по сути, не за что мстить бывшему командиру взвода.

   – Это жена ваша? – услышал Генька голос Никиты Миновича и растерянно поднял на него мутные, будто наполненные туманом, глаза.

   – Жена, – ответил за хозяина Андрей.

   Рана у него была выше колена. Хлопцы перевязали ее как могли, подставили под ногу маленькую скамеечку. Андрей привалился к стене.

   – Может, вам подушечку? – вдруг подхватилась, подбежала к командиру Лёдя с ребенком. Лицо бледное, заплаканное, распущенные косы упали на руки, будто специально прикрывая ребенка.

   – Спасибо, не надо, – сказал Андрей.

   Ладутька вышел и скоро вернулся с Павлом Шведом.

   – А ну, встань к свету! – приказал он.

   Хлопец встал, и все увидели, что гимнастерка его в крови.

   – Плечо человеку зашибли, – проворчал Ладутька, – а он, чудак, молчит!

   – Да нет, не зашибло, – Швед пошевелил рукой. – Только царапнуло, совсем не больно.

   Никита Минович кивнул Ладутьке и пошел из хаты. За ними вышли все партизаны, кроме Миши Глинского.

   – Вот что, хлопцы, – заговорил комиссар, когда все встали рядом с ним. – В обком на совещание я иду один, раз такое случилось с командиром. Дело, чувствую, важное, Клим Филиппович будет ждать. Андрея Ивановича отвезите на место под надзор Вержбицкого. Попрошу Клима Филипповича прислать и своего доктора. Полицаев – в лагерь, там разберемся. – Повернулся к Ладутьке: – Кондрат, все это за тобой!

   – Есть!

   – Зайцев! Ты пойдешь со мной. Возьми еще двух хлопцев.

   – Есть!

   – А… это самое? – Ладутька отвел комиссара чуть в сторону. – Примачка этого захватить с собой или пока оставить?

   – Об этом я хотел особо, – сказал Никита Минович. – Забрать его обязательно! И под крепкий замок! Приду, будем разбираться.

   – А божью коровку с лысиной? Тоже надо бы прихватить…

   – Его оставь!

   – Почему, Никита Минович?

   – Он не то, что этот… Пусть старик идет домой.



   …И он пошел. Шел ночью, лесом, один. Жутко было, но и заночевать у лесника не мог: опротивело это место, ненавистным стало, проклясть бы его на веки вечные!

   Шел и так глубоко задумался, что уже перестал обращать внимание на темень, на чащобу по обе стороны тропинки, не замечал, что тропинка-то ведет не туда, куда надо. В хате страшнее было, думалось, вот-вот Сокольный или Трутиков подмигнут кому-то из своих – арестуй этого приблудника! Но Сокольный лишь глянул на него недобро, с презрением, а Никита Минович припомнил письмо из райкома партии: «Писали тебе, говорили, что надо делать…»

   И не сдержать обиды: почему не арестовали, не увели, как других? Пусть бы лучше забрали, связали руки… Легче было б на душе.

   Илья Ильич потихоньку начал разговаривать вслух, сам с собой. «Они посчитали меня не совсем виновным. А неправда, виноват я! Объективно виноват. Я так и сказал… Вот ранили человека… на моих глазах. Встретились… Сколько мечтал о встрече!.. А сидел, опустив глаза. Куда ж ты глянешь?.. Может, человек калекой останется, а из-за кого?.. Нет-нет, что ты!.. Этого не может быть. Это только кажется, мерещится…»

   Снова вспомнилось, как командир отряда поглядел на него. Да, в глазах – удивление, презрение. И решимость, выдержка необычайная. Потемнел от боли, а не подал виду, не стонал. Оперся рукой на плечо партизана и поскакал на одной ноге. У порога на миг обернулся – не разобрать, на хозяйку с ребенком или на Илью Ильича. И опять этот его укоряющий взгляд! Так, наверно, и смотрел бы все время, приведись с ним разговаривать.

   А партизан, что неотступен был от командира, совсем молоденький… Глядел на все любопытными, почти детскими глазами. Может, ученик Красноозерской школы? Один – настоящей учитель, другой – настоящий ученик…

   Илья Ильич почувствовал мучительную боль, стыд, когда подумал о себе, о своих теперешних скитаниях. «Куда ты, человече, идешь, куда придешь, чего ты хочешь?»

   Где-то в полночь заметил, что идет не той тропинкой. Если бы правильно шел, давно бы открылось поле, а тут все лес да лес, густой, как прежде. Попробовал взять в сторону, – найти другую тропинку, но заплутал еще больше. Ходил, искал, то вправо сворачивал, то влево… Хоть бы как-то из чащобы этой выбраться! Может, тогда хватило бы сил добрести хоть до Красного Озера, до Жарского… Поговорить с ним, душу отвести… Да вот нету дороги… Где же дорога?..

   А лес все гуще, гуще. Сыплет холодная изморось. Ноги скользят по мокрой жухлой траве, заплетаются от усталости.

   Илья Ильич споткнулся, упал на колени, на руки. Кепка куда-то отлетела. Казалось, подняться не хватит сил. Нащупал пенек, сел, горестно уронив голову на грудь. Перед глазами опять возникла из тумана белоголовая девочка, которую он некогда носил на руках. Вспомнились жена, сын, дочь. Они не ждут его домой. Никто теперь не ждет его!

   В груди сильно закололо, стало душно, еще более душно, чем там, у виселицы.

   Колючая изморось сыпалась за воротник…

V

   В Старую Чиглу, после долгого перерыва, пришло первое письмо с фронта. Прислал его муж Валентины Захаровны. Почти с самой весны сорок второго года Старая Чигла не имела связи с фронтом. Оккупанты заняли Воронеж, подошли под самый Анненский район. Где-то оборвалась почтовая связь…

   Валентина Захаровна была, что называется, на седьмом небе. Сегодня первый день занятий (хоть на дворе октябрь), и она побежала в школу. В переменке ее тотчас окружили учителя, ученики с первого до седьмого классов. Все ликовали, чувствовали, что на фронте стало лучше, что враг дальше не пройдет, а может, скоро и вовсе вспять покатится.

   Вера подумала, что теперь и от Андрея должна прийти весточка. Она стояла у окна с Алиной и Анной Степановной и читала Валино письмо. Читала долго, будто изучая, останавливаясь мысленно чуть не на каждом слове. Так давно не держала она в руках писем, что один вид вот этого помятого, проштампованного листка, его какой-то особенный запах вызывали необычайное волнение.

   – Почерк знаешь на чей похож? – Алина протянула руку к письму.

   – Погоди…

   Анна Степановна наклонилась поближе к Вере, с минуту всматривалась в неровные строчки и, вздохнув, заметила:

   – У моего Николая почти такой же.

   Подошел Анатолий Ксенофонтович, и Вера поспешно свернула письмо, даже как-то отшатнулась. Алина глянула на нее удивленно.

   – Дайте мне взглянуть, скажу, из какой части, – предложил физрук.

   – Ничего вы не скажете…

   – Вера! – недовольно воскликнула Алина.

   Физрук взял письмо, повертел его в руках, но так ничего и не определил.

   Весь день Валентину Захаровну искали, старались с ней встретиться чуть ли не все старочигольцы. Всем хотелось самим убедиться, что письмо пришло с фронта, а если можно, то и узнать, о чем там прописано.

   Позже всех прослышал о письме Любомир Петрович: Людмила Титовна, обеспокоенная его затянувшейся болезнью, оберегала старика от всяких треволнений, даже от приятных. И еще – в его болезни она винила одну себя.

   Любомир Петрович читал письмо и плакал в радости. Плакал и в горести: такую непоправимую ошибку в своей жизни совершил он по слабости характера! Людмила Титовна, пока он читал, сидела на кровати рядом, пыталась утешить мужа, а при случае и забрать, спрятать письмо. Но Любомир Петрович невежливо смахивал ее руку со своей груди и в разговор не вступал. Боялся вступать, ибо знал по опыту: стоит только заговорить с ней, обязательно уломает его, настоит на своем.

   В начале лета, когда угроза оккупации Воронежской области стала совсем реальной, Любомир Петрович не устоял, поддался уговорам жены, согласился на эвакуацию. Загрузили подводы домашней утварью и живностью – одеждой, продуктами, мебелью, курами, гусями, поросятами, да еще привязали к телеге корову и телушку. И со всем этим скарбом, с детьми тронулись ночью на восток. Провожал их лишь Анатолий Ксенофонтович.

   В школе было еще много работы, не все экзамены завершились, учителя за несколько прошлых месяцев и начинающиеся каникулы не получили зарплаты… Немало было и других хлопот, неполадок. А еще, как на ту беду, простудилась на ночных оборонительных работах, слегла Анна Степановна. Пришлось все заботы взвалить на свои плечи Вере и Валентине Захаровне. Днем – в школе, ночью – на окопах. И выяснилось скоро, что далеко не все дела можно уладить. Стало известно, что Любомир Петрович прихватил с собой ту самую, не полученную учителями зарплату.

   Внезапный отъезд директора школы вызвал в деревне панику: «Значит, плохи дела, если актив удирает!»

   Под вечер на колхозном дворе собралась толпа женщин. Начали самовольно разбирать лошадей и волов – запрягать да немедля тоже подаваться на восток!

   Вера наказала быстренько собрать в школу старшеклассников. Валентина Захаровна побежала к Анне Степановне.

   – Паника в деревне, – как можно спокойнее сообщила она.

   Анна Степановна попыталась встать.

   – Куда вы? – забеспокоилась Валентина, уже раскаиваясь, что прибежала. – Вам нельзя!

   – Надо идти, – слабым голосом, но решительно заявила Анна Степановна. – Это все Любомир Петрович натворил!

   – Лежите! – обняла ее за плечи Валентина Захаровна. – Что только можно, все с Верой Устиновной уладим.

   Учащиеся собрались споро, как бойцы по тревоге. Вера построила их, спросила: кто сегодня пойдет с учителями рыть окопы? Подняли руки все. Сбегали за лопатами. По улице шли строем. Когда поравнялись с колхозным двором, крики и споры там поутихли. Вера увидела у ворот председателя колхоза, бригадиров, Кирилла Фомича. Кое-кто из женщин уже держал на поводу волов, но выводить со двора не решались: Кирилл Фомич и председатель перегораживали каждой дорогу, уговаривали, убеждали не совершать преступления. Заметив в колонне своих детей, женщины смутились. Семиклассник Вадя Топорков подошел к матери, взял у нее из рук залычаг и повел вола к стойлу. Мать не протестовала, с удивлением глядя на сына.

   – Надо не удирать, – громко заявил мальчишка, – а всем бороться до последнего. Ясно?

   – Разве мы против? – растерялась женщина. – Только ведь… некоторые-то убегают…

   – А вы не смотрите на некоторых! – сказала Вера. – Ваш муж пришел на побывку – минуты не отдыхал, днем и ночью работал. Теперь, может, тут, рядом, с оружием в руках защищает нашу Родину, нас с вами.

   Когда школьная колонна тронулась дальше, к месту работы, все, кто был на колхозном дворе, высыпали на улицу проводить ее. Кирилл Фомич долго махал вслед рукой, восхищенно улыбался, а потом повернулся к женщинам, тихо сказал:

   – Вы как себе хотите, а я беру свою старую сумку и – за ними. Мое место там.

   – А кому нужны лопаты или еще что, – добавил председатель колхоза, – получите на складе!

   Трое суток, без сна и отдыха, работали старочигольцы на запасной линии обороны. Работали под бомбежкой, обстрелом дальнобойных орудий. Кирилл Фомич, наскоро овладев специальностью маскировщика, нарезал дерн, выкапывал, переносил на брустверы зеленые кустики. Каждый вечер, препоручив Владика соседке, приходила к нему безгранично внимательная, всегда заботливая Антонина Глебовна с двумя узелками в руках. Один узелок отдавала своему старику, со вторым блуждала средь траншей и блиндажей в поисках Веры и Алины.

   А когда возвращались домой, колонну встретила у своей квартиры Людмила Титовна. По ее словам, они с Любомиром Петровичем думали, думали да порешили никуда не ехать: «Будь что будет, останемся дома!..»

   Отдельно учителям сообщила, что, возвращаясь из так называемой эвакуации, Любомир Петрович заехал в районо, получил зарплату на всех.

   На самом деле было «чуточку» не так. Отколесив километров двадцать от дома, Любомир Петрович по неопытности не смог на каком-то мостике справиться с волами, и те вывернули почти весь скарб в речку. На счастье, речка оказалась неглубокой, спокойной, и все-таки немало пришлось полазить в воде, пока все вытащили.

   Кое-как управившись, Любомир Петрович, мокрый, усталый, сел на край мостика, проглотил слезу отчаяния и заявил, что дальше никуда не поедет. Умрет на этом месте, а не поедет!

   – Что ты, папка? – принялась уговаривать Людмила Титовна. – Одумайся!..

   Но Любомир Петрович вдруг погрозил ей кулаком. Такое случилось, пожалуй, впервые в жизни, и Людмила Титовна испугалась, вытаращила глаза:

   – Что-о ты, папка?..

   – Отдавай деньги учителей, и я пойду! – закричал Любомир Петрович. – Пусть прахом пойдет вся твоя нажива вместе с эвакуацией! Погубила ты меня, осрамила перед всем миром!

   И пошел потихоньку домой, шаркая по сухой тропке тяжелыми, в грязи, сапогами. Людмила Титовна постояла с минуту на мостике, обиженно-разочарованно поджав губы, вытерла едва успевшую блеснуть слезу и начала разворачивать волов в обратную дорогу.

   Дома Любомир Петрович дня три почти не вылезал из квартиры, стонал, плакался на свою судьбу, а потом и вовсе расхворался, слег. Людмила Титовна сообщила в школу, что муж простудился. Лежал он все лето. Временами чувствовал себя совсем плохо, однако без устали заставлял Людмилу Титовну готовить ему добротную одежку, обувь, белье, сушить сухари, потому что решил: только оклемается – уйдет из дому. Пойдет в армию или в партизаны. Довольно мук, хватит гнить душой! Только порох, огонь могут вернуть ему настоящую жизнь!

   Каждую новость с фронта он воспринимал как весть о своей жизни или смерти. От сообщений Советского информбюро зависел его пульс, повышение или понижение температуры. Взяв в руки письмо с фронта, письмо, которого так долго ждали, которое так встревожило, взволновало всех старочигольцев, Любомир Петрович столь возрадовался, будто фронт уже откатился за тысячи километров. Он твердо решил: через день-два обязательно встанет, отвесит низкий поклон всем учителям, чтоб поскорее забыли о его вине, и подастся в военкомат.

   К сожалению, линия фронта, что неподалеку от Старой Чиглы, никак не отдалялась, и старочигольцы по-прежнему считали себя прифронтовыми. Из ночи в ночь дежурили на улице, на колхозном дворе. Чуть ли не ежечасно над деревней кружили вражеские стервятники, сбрасывали шрапнельные бомбы и термитки. Алина еще недавно боялась даже думать о фашистских самолетах, теперь возглавляла женскую команду противовоздушной обороны и не одну «шипучку» погасила собственными руками. Часто над крышами завязывались жестокие воздушные бои. Анна Степановна всегда с дрожью в сердце следила за ними, и все ей казалось, что в одном из наших самолетов обязательно сидит за штурвалом, бьет врага ее Николаи. «Только бы уцелел, только бы уцелел он, мой сынок…»

   За рекой в перелесках, по всей округе стояли тыловые части. Колхозники поставляли им овощи. За летние месяцы в деревню понаехало много семей из ближайших областей и районов Воронежчины. Некоторые из них эвакуировались уже во второй, а то и в третий раз. В каждом дворе жило по десятку и более человек. Все шло под жилье: бани, сараи, погреба. На каждом огороде вырыли землянки. Жили эвакуированные и в школе, только три класса удалось сохранить для учащихся. Анна Степановна организовала занятия в две смены.

   Во второй день начавшегося учебного года в деревню приехала женщина с двумя детьми, с которой Анна Степановна когда-то лежала в больнице. В прошлом случайные знакомые, теперь они встретились как родные сестры. С вечера наговорились, нарадовались неожиданной встрече, а ночью, во время очередной бомбежки, приезжая была убита… Сбежались люди, пришел Кирилл Фомич. Выяснилось, что под шум бомбежки женщину кто-то застрелил из пистолета. Поднялась паника, особенно среди эвакуированных, зародились подозрительность, недоверие друг к другу. Председатель колхоза сообщил об убийстве в воинскую часть.

   Приехали работники контрразведки, долго вели следствие, но убийцу не нашли.

   Бурно обсуждался трагический случай в школе. На Анну Степановну все это так подействовало, что она едва нашла в себе силы вести уроки. У приезжей осталось двое детишек. Проплакав всю ночь, утром пошли они по деревне искать свою маму. Анна Степановна забрала их к себе, утешала, успокаивала – ничто не помогало. Девочка, младшенькая, даже посинела в плаче и горе, чего доброго, заболеет, не выдюжит…

   Какие только догадки не высказывались по поводу случившегося! Некоторые считали, что убийство – лютая лесть за что-то. Иные склонны были предполагать несчастный случай – в женщину угодила шальная пуля. А физрук доказывал, что на вражеских бомбардировщиках есть теперь такие пулеметы, у которых пули очень похожи на пистолетные.

   У Анны Степановны возникли и другие соображения. Вечером они долго сидели в Вериной комнате, советовались, обсуждали, взвешивали все детали и обстоятельства. Алина была на дежурстве. Вера рассказала: ночью, после налета, она видела, как кто-то волчьими прыжками мчался с соседнего огорода, а потом шмыгнул в их кукурузник. Показалось, знакомый… Но только показалось…

   Решили переговорить с председателем колхоза, Кириллом Фомичом и начать исподволь следить, наблюдать – помочь специальным работникам воинской части…

   Антонина Глебовна принесла сонного Владика, спросила учительниц, не видели ли где Фомича.

   – Поверите, третью ночь не спит старик, – пожаловалась она. – Пойду поищу.

   Вскоре ушла и Анна Степановна. А Вера еще долго не ложилась, ждала Алину. Сложные, противоречивые мысли роились в голове – и о сегодняшнем случае, и о разных других обстоятельствах.

   Вчера пришли в школу свежие газеты, тоже после долгого перерыва, как и письмо Валентине Захаровне. В «Правде» помещена небольшая заметка о действиях одного партизанского отряда на территории Белоруссии. И снова, как уже не раз бывало, в сводке – командир отряда С. А вдруг это Андрей? Светом счастья и надежды озарилась бы жизнь!.. Но разве мало на свете фамилий на «С»? Изныло, изболелось сердце… Сколько надеялась получить хотя бы какую-нибудь весточку, не письмо – записку!.. Не верила, понимала, что чуда быть не может, а все-таки ждала. Без надежды и вовсе жизни нет…

   В час ночи вернулась домой Алина и прежде всего – как самую важную новость! – сообщила, что видела директора школы. Расхаживал с палочкой около своей квартиры, а как заслышал ее шаги, спрятался за угол: стыдно встречаться с людьми. А после рассказала про случай из ряда вон… В двенадцать часов ночи, когда обычно налетают на эти места вражеские самолеты, тот пост, где стояла Алина, заметил, что неподалеку от складов воинской части кто-то выпустил одну за другой три синие ракеты. Алина с дружинницами бросилась туда, хоть над складом уже начали кружить бомбардировщики. Никого не нашли. Наши зенитки ударили по самолетам, сбили их с курса: бомбы упали вдалеке от складов. Прибежали патрули из воинской части:

   – Кто пускал ракеты?

   – Не знаем, сами его ищем…

   Потом прибегает запыхавшийся Анатолий Ксенофонтович и тоже к девчатам:

   – Кто пускал ракеты? Я, – говорит, – с дежурства шел и увидел. Надо искать!

   Рассыпались девчата и армейцы по всей околице, обшарили все и вся, но никаких следов шпиона не обнаружили. Анатолий Ксенофонтович сказал, что завтра он сам будет дежурить всю ночь.

   Вера слушала молча, не перебивая сестру: пусть говорит, пусть расскажет во всех подробностях. Ведь даже слово, словечко может прояснить догадку. Или просветлить тяжелые мысли Веры, развеять предчувствия, что так давно уже беспокоят ее, а сегодня – особенно. Но слов этих у Алины не нашлось. И у Веры рождались свои… Их надо было произнести вслух, глядя сестре в глаза, зная, что на такое-то время от этих слов погаснут глаза Алины. Ведь Алина теперь у Веры – единственный родной человек. Чем дальше, тем больше меркнет надежда увидеть когда-нибудь мать, доброго, ласкового отца, дружных сестер, своевольного, но безгранично милого Сашку…

   Нет, не может Вера промолчать, коль на душе вот так растет тревога. Ведь все это – высказанное – в помощь нашей армии, фронту. Чем только не пожертвовала бы ради фронта! Даже собой.

   – Где сегодня собирался дежурить Анатоль? – тихо, с нескрываемым волнением спросила Вера.

   – А что? – Алина мгновенно изменилась в лице, руки ее задрожали. – Почему ты так спрашиваешь об этом, Верка?.. Ну, к сараям, так что?..

   – Алиночка, милая, прости и не пугайся, но мне почему-то кажется, что это он…

   – Что?!.

   – Это он сегодня пускал ракеты.

   – О боже, что ты говоришь? – Глаза Алины налились слезами, в них было столько отчаяния, что Вера не смогла продолжать разговор. Не спеша разобрала постель, села на кровать, тяжело задумалась.

   – Чего ты, Верочка, ну чего? – пуще прежнего заволновалась Алина. – Ну говори же, говори! Как он мог отойти от амбаров, если там был еще один человек? И вообще – как ты могла подумать такое об Анатолии Ксенофонтовиче?

   – Я уважала твои чувства к нему, – тихо заговорила Вера, – потому что люблю и жалею тебя. Уважала, но больше не могу, хотя и знаю, как нелегко тебе будет это пережить и простить меня. Возможно, и не простишь, возможно, скажешь, не сестра я тебе, однако я решила больше не скрывать от тебя того, что начало так жестоко мучить меня. У этого человека все какое-то неестественное – внешность, походка, голос и даже то, как все время держит он левую руку в кармане. Что бы он ни говорил, мне кажется – говорит неправду. Что бы ни делал – все выглядит фальшью. Грызет, грызет предчувствие, что этот человек способен на любую гадость, даже на преступление. Только хитер он, как дьявол, маскируется ловко! Я долго сомневалась, не верила ни своим наблюдениям, ни даже фактам. Тут во многом была повинна и ты. Душа у тебя чистая, и я думала, ты быстрее почувствуешь, что наш физрук не тот, за кого мы его принимаем. И вот постепенно накапливались новые факты, которые все больше и больше рассеивали мои сомнения. Вспомни: были мы на окопах в те самые трудные дни. И он приходил с лопатой, а разве копал? Ходил по обороне, делал вид, будто тебя ищет, а в самом деле интересовался чем-то, запоминал. Вчера ночью, после этого жуткого случая с женщиной, я тоже видела его… Не на дежурстве, понятно. Это был он, теперь я уверена!

   Алина зарылась головой в подушку, плечи ее судорожно задрожали.

   – Почему ты так говоришь, почему так думаешь?..

   – Мне это виднее, Алина, – покрепчавшим голосом продолжала Вера. – Виднее потому, что я смотрю на него совсем не такими глазами, как ты. Сегодняшний случай, о котором ты рассказала, еще больше убедил меня. Гневайся, делай что хочешь… И если я ошиблась, рада, счастлива буду. А теперь не могу переиначить своих мыслей, пойми меня, родная моя девочка!

   – Я не сержусь, – с душевной болью произнесла Алина. – Я и сама все время света белого не видела от дум об этом человеке. Но как же можно поверить в то, о чем ты сейчас говоришь?!.



   Анатолий Ксенофонтович утром был арестован, а чуть позже в деревне дознались, что прошлой ночью возле амбаров второго сторожа не было. Он почувствовал себя плохо, и физрук уговорил его пойти домой. Уговорил, а сам в двенадцать часов ночи побежал с ракетницей к воинским складам.

   Под вечер в деревню прибыли следователи. Долго беседовали с жителями, с Анной Степановной, подружились с девочками, дочерьми намедни убитой женщины, увезли их к себе в гости.

   Спустя несколько дней не только по Старой Чигле, но и по всем деревням окрест разнеслась жуткая весть: физрук старочигольской школы оказался совсем не тем человеком, за кого выдавал себя. Это был тот самый пройдисвет, который некогда прикинулся добрым спутником и обворовал женщину, позднее ставшую соседкой Анны Степановны по больничной койке. Потом, боясь быть опознанным, застрелил эту женщину, уже в Старой Чигле. Он и сигналил вражеским самолетам, и сообщал немцам по передатчику важные сведения о наших тыловых укреплениях и воинских частях. Никогда он не был ни Анатолием, ни Ксенофонтовичем, не был он, понятно, ни на каком фронте, а беспалым стал с той поры, как в детстве по дурости всадил руку в соломорезку.

   Любомир Петрович, узнав обо всем этом, снова занедужил, хотя в последние дни уже вставал, собирался даже за дело приниматься. В школе дня два царил какой-то удушливый мрак, учителя и ученики, испытывая непонятную неловкость, с удивлением и печалью заглядывали друг другу в глаза.

   Алине было тяжелее всех. После недолгого, но мучительного перерыва пришла она на занятия в первую смену. Которую ночь не спала, глаза глубоко запали. Объясняет ученикам правила по геометрии, а сама едва на ногах держится. И силится взять себя в руки, и не может. Класс чувствует это: вяло слушает, вяло воспринимает. Алина видят все, а поделать с собой ничего не может… Скорей бы звонок прозвенел, пошла бы снова домой – думать, передумать все сначала: почему, ну почему выпало из памяти то, что удивляло, пугало ее в первые встречи с этим человеком? И почему не хотелось говорить об этом с Верой? Страшно было услышать что-то неприятное, тревожное?..

   Поговорить бы с ней после уроков. Или с Антониной Глебовной, Анной Степановной… Или с Владиком поиграть, все полегчало бы на душе.

   На передних партах ребята вдруг весело заулыбались. А за ними вслед и те, что на «Камчатке». Поднимались с мест, глядя на дверь. Алина обернулась. В щелке приоткрытой двери она увидела знакомые – хитрющие и лукавые – глазенки, которым и удивилась, и обрадовалась. Владик! Следил, что в классе делается…

   Алина распахнула дверь. Ученики повскакивали с мест, окружили мальчонку, принялись одаривать его кто карандашом, кто интересной картинкой, кто корабликом бумажным. Девочки звали его к себе на руки. Класс наполнился веселым гомоном, смехом. Урок был сорван, но кто об этом жалел?..

   На переменке Владик важно шагал по коридору с подарками в руках, и все расступались перед ним, встречали, провожали теплым словом.

   В эту же переменку зашел в школу Кирилл Фомич. Увидев Владика, удивленно развел руками:

   – Ты как это попал сюда, а? Удрал от бабушки? Ну, задаст она тебе перцу!

   Мальчик остановился, прижмурив глазенки, смешливо посмотрел на деда и побежал. До конца коридора не успел добежать: в дверях показалась Антонина Глебовна.

   – Вот тебе и бабушка! – с шутливой угрозой закричал Кирилл Фомич. – Прячься скорее!

   Фельдшер принес из сельсовета пакет, адресованный на школу. На конверте – военкоматовский штамп. Анна Степановна вскрыла письмо, и все, кто был в учительской, сгрудились вокруг нее. Несколько копий разных отношений… Писали из штаба фронта, из эвакоуправленая, из облвоенкомата, наконец, из райвоенкомата. Все это было написано и разослано в связи с ходатайством Игоря Кобылянчика, отца Владика, помочь найти его семью. Учителей просили подробно отписать, что они знают об Ане Бубенко и маленьких сыновьях Толе и Владике. Тут же указывалась полевая почта той части, где служил Игорь.

   Как же об этом отпишешь?..

   После занятий все учителя собрались у Веры и до позднего вечера писали письмо Игорю.

   Владик сперва играл на полу с игрушками, которыми одарили его сегодня ученики, потом забрался на колени к Вере, свернулся котеночком и уснул.



   Старочигольцы отправились копать противотанковый ров на дальнем участке обороны. Когда уже вышли со школьного двора, из своей квартиры поспешно выбежал с лопатой Любомир Петрович, пустился догонять их. Никто его не поприветствовал, никто и не оттолкнул. Зашагал он в последнем ряду колонны, никак не попадая в ногу.

   Вера шла задумчивая, грустная: в это утро она простилась с Алиной, решившей идти в военкомат проситься в Красную Армию.

   Надвигались новые перемены в жизни, новые испытания…

VI

   Рана Андрея заживала быстро, и все-таки проваляться пришлось больше месяца. Вержбицкий и Мария держали его все время при себе, и что горше всего, не разрешали ходить, в иные дни – даже вставать.

   А лежать уже невмоготу. Партизанское соединение вело почти беспрерывные бои с карателями, наседавшими на отряды то с одной стороны, то с другой. Случалось, за день штаб отряда менял несколько стоянок. Никита Минович, бывало, заскочит на минуту, не успеет присесть, перекинуться словом с Андреем, как уже мчатся посыльные от командиров с передовой линии. Лошади санитарной повозки почти не выпрягались, да и скакун Сокольного редко когда бывал не под седлом.

   Иной раз Андрею казалось, что за всю войну ему не было так тяжело, как сейчас. В более или менее спокойные минуты, когда Мария молча, не больно, вроде бы даже не слышно перевязывала рану, его одолевали мысли – чаще всего грустные, печальные. Жизнь его вообще была не очень-то гладкой. Теперь же и вовсе посложнела… Но Андрей видел самую-самую даль пути, и это не могло не радовать, воодушевляло, прибавляло сил, уверенности.

   За день до этой паскудной засады Андрей побывал в подпольном обкоме, где Клим Филиппович вручил ему временный партбилет. Каким счастливым, окрыленным возвращался он в свой отряд, как пело, ликовало все вокруг, хоть ночь выдалась дождливой, темной. Никита Минович вышел встречать его, а с ним почти все коммунисты отряда. Отказаться бы от сна, отдыха, отдать все, что можешь, борьбе… И вдруг – рана! Обидно, что выбыл из строя в бою, который и боем-то не назовешь.

   Как-то поздним вечером, когда оккупанты, как правило, затихают и на боевых заставах, если нет никаких операций, наступает передышка, в санчасть пришел Никита Минович. Андрей располагался в небольшой, человек на пять, землянке – не зимней, не летней: траншейку копали глубиной по колено. На столике со скрещенными ножками стояла сплющенная пушечная гильза небольшого калибра – лампа самой последней фронтовой конструкции, светильники пока что считались принадлежностью лишь землянок командиров да штабов.

   Андрей сидел на земляных парах, густо устланных сеном, и читал сводку Совинформбюро, только что доставленную Мишей Глинским. «Наши войска, – говорилось в ней, – вели бои с противником в районе Сталинграда, северо-восточнее Туапсе и юго-восточнее Нальчика. На остальных фронтах никаких изменений…» Дальше шел рассказ об отдельных боевых эпизодах под Сталинградом.

   Никита Минович сел на противоположные нары, тоже к столику, коротко познакомился со сводкой и тотчас заговорил, предчувствуя, что такое удобное для разговора время едва ли протянется долго.

   – Вот что я хотел тебе сказать… Передавала мне Мария, что ты спрашивал об этом самом примаке. Намедни его судили в нашем соединении.

   – И что суд? – спросил Андрей.

   – Вынес суровый приговор. Послали на трудное задание. Не выполнил, сбежал. Поймали…

   – И что?

   – Расстреляли!

   Андрей оперся локтями на столик, опустил голову на руки. Тихо в землянке… За оконцем, у которого сидел Никита Минович, расхаживал часовой, напевая какую-то бесконечную песенку без слов. Слышно было, как пожухлая трава шуршала под его сапогами. Ветра не было, и погода для поздней осени пока что стояла совсем не плохая. Правда, густые тучи словно придавили лес. Комиссар побаивался их: польет дождь – трудно будет с передислокацией, без которой, видно, не обойтись.

   Андрей встал, сделал шаг, другой – первые самостоятельные шаги после ранения.

   – Я был бы неоткровенен, – заговорил он, остановившись у столика, – если бы сказал, что мне легко услышать это. Вы понимаете, о чем я говорю. Ранили в этой дурацкой операции только меня, если не считать царапины у Шведа. К тому же, как забыть, что встречались мы с этим человеком… И не раз. Учились в одном городе. Вот почему и не мог я отдать раньше сурового приказа: жалко было. И потом… это могло выглядеть как личная месть, а значит, тяжелым камнем легло бы на мою совесть. Но теперь я не каюсь, я согласен с решением суда. Полностью согласен! Полицаев всех осудили?

   – Нет, не всех, – ответил Никита Минович. – Некоторых силой затянули в полицию, поэтому мы послали их на задания с испытанием. А один, лихо на него, помешался в ожидании приговора. Наш, красноозерский. Очень уж заядлый был, пес, а здоровьем совсем плюгавенький…

   – Не Ладутькин ли «крестник»?

   – Он самый! Привели на суд, а он как затянет голосом блаженного «Маруся отравилась», так хоть разбегайся! Навели экспертизу – и впрямь с ума сошел, бандит. Отпустили, бродит теперь по селам, поет чертям отходную. Ну да пропади он пропадом, только и разговора о нем! Человек слова доброго не стоит… У меня к тебе еще дела есть: хочу сразу все, может, потом и не удастся поговорить как следует. Сегодня вечером пришел ко мне Зайцев и начал проситься за линию фронта.

   – Что-о? – Андрей только что сел перед этим, а тут снова подхватился. – Как это – проситься?

   – Ты не волнуйся, Андрей Иванович, – попросил комиссар, – сиди и слушай. Говорит, под Сталинград пойду, на большой фронт, свой город защищать. Накричал я на него, а сам вот… Надо бы нам подумать об этом хлопце.

   – На большой фронт, – задумчиво повторил Андрей. – И раньше замечал я, вроде как тоскует он в отряде, будто тесно ему у нас. Спокойный с виду, с ленцой даже, а какая силища в человеке! Покричать на него надо, Никита Минович, надо, однако должны признать: есть доля истины в рассуждениях Зайцева. Меня самого, правду сказать, редко оставляет мысль, что мало мы делаем, можем и должны делать значительно больше. Сколько времени уже ведем преимущественно оборонительные бои, а разве это правильно? Так мы сузимся, нарушим связь с массами, ослабим свой авторитет среди населения. Наконец, могут и вовсе зажать нас фашисты. Наступать надо, проводить операции крупного масштаба, держать инициативу в своих руках, а не прислушиваться каждый раз к намерениям оккупантов. Мы здесь хозяева, а не они!

   – Верно, – согласился Никита Минович, – это и есть третья часть моего сегодняшнего разговора с тобой. Недавно был у нас представитель штаба соединения. Тот самый, что приходил тогда, перед засадой. В обкоме, передал он, есть очень важные задания Центрального Комитета Компартии Белоруссии и Штаба партизанского движения. Сегодня начинаются работы по организации партизанского аэродрома. Срок дали самый минимальный. Будем принимать самолеты с Большой земли. Подбросят оружия, боеприпасов, а главное – тола. Ладутька аж запрыгал от радости, как узнал об этом. Задача: не пропускать ни одного вражеского эшелона по нашим магистралям. В обкоме разрабатывают планы широких наступательных операций. Вот пополнимся оружием – станем расширять свои зоны, чтоб целые районы превратить в партизанские. Наш район намечается освободить в самые ближайшие месяцы. Полностью освободить! Затем – охрана населения. Надо всеми силами оберегать наших людей от всяких людоедских поползновений оккупантов, от угона в полон. Уже сейчас немец, слышно, гонит наш народ, особенно молодежь, к себе в неволю. А нам надо отбить у немца охоту гоняться за нашими людьми! Надо, чтоб нос боялся сунуть туда, где живут наши люди, чтоб пятки горели у него, пока стоит на нашей земле! А для этого – пополняться нам, расти, чтоб партизанское движение в тылу врага стало массовым, всенародным!

   Андрей еще раз прошелся по землянке, в глазах его светилась жажда действия.

   – Сообщите Зайцеву, – сказал он Никите Миновичу, – что он назначается командиром роты. И передайте всем, что я сегодня приступаю к исполнению своих обязанностей!



   – Варенька, и я пойду с тобой! – Миша Глинский стоял в углу женской землянки и покорно смотрел на девушку.

   – Что, опять захотел на гауптвахту?

   – Так я же и тогда не сидел на гауптвахте!

   – Теперь посидишь, коль пойдешь.

   – Я попрошусь у Андрея Ивановича…

   Варя рассмеялась:

   – Он разрешит – я не разрешу. Я для тебя еще большее начальство!

   – Ну, товарищ начальник, разреши!

   – Молчать! – шутливо прикрикнула Варя. – Кругом, марш!

   Миша дважды повернулся на месте и шагнул строевым шагом, но не к двери, а к Варе, ласково обнял ее:

   – Начальник ты мой милый, я же каждую минутку буду волноваться за тебя.

   – Сядь, Миша, посиди! – попросила Варя. – Не метай мне собираться.

   Она собиралась на весьма ответственное и срочное задание. В штабе соединения разрабатывали план разгрома вражеских гарнизонов в Красном Озере и районном центре. В городке скопились большие силы оккупантов, возведены довольно сложные укрепления. Чтобы разорить это фашистское гнездо, требовались усилия всех отрядов соединения, и потому Андрей попросил разрешения идти на Красное Озеро только своим отрядом. Вот и понадобились дополнительные, самые подробные разведданные.

   Когда уже стемнело, Миша обратился к Андрею с неожиданной для него просьбой:

   – Разрешите, товарищ командир, пойти в разведку и мне.

   – Почему это тебе в разведку? – удивился Андрей. – Ты мой адъютант, считай, начальник штаба. И без тебя уже пошли…

   – Разрешите, Андрей Иванович! Мне очень, очень нужно, прошу вас, разрешите!

   – Ах, вот оно что! – догадался Андрей и улыбнулся. – Теперь понимаю… Тревожишься за нее? Ну, что ж, иди. О задании пусть расскажет по дороге сама. Пришли ко мне Ваню Трутикова!

   Миша схватил маскировочный халат, добавил обойм к парабеллуму и бросился догонять Варю. В лесу уже было много снега, намело за последние дни, а до этого мороз просушивал, сковывал после осенних дождей голую землю.

   Бежал Миша долго, ибо Варя с места взяла быстрый темп и зашла уже далеко. Услышав, что ее догоняют, по привычке разведчицы она сошла с тропинки, укрылась за деревом. Мимо прошел Миша… Узнав его, обрадовалась, озорно помахала вслед кулачком в легкой рукавице, но не окликнула: пусть бежит, догоняет, кого догонит!

   Однако жаль стало неугомонного парня, бросилась сама догонять.

   В Красное Озеро они добрались чуточку позже, чем рассчитывали, но без особых помех. Было часа два ночи. От ближайшего кустарника до загумений проползли в маскхалатах, а потом Миша постучался в оконце какой-то постройки. Не зная, так и не разберешь – какой. Стояла она на дворе Глинских, служила когда-то баней доброй половине красноозерцев. Только она и уцелела на дворе, все остальное фашисты сожгли. Мать давно покинула дом, чтоб не попасть коршунам в когти, отец как погнал в тыл колхозное стадо, так с той поры – ни слуху ни духу…

   Дверь открыл дед, Мишин дед, до того старенький, согбенный, что даже в халупке этой выглядел маленьким. Летом кое-как он перебивался ягодами, грибами, зимой – рыбой. После большого пожара в деревне старик оглох: спасая детишек, сам чуть не сгорел. С чем бы ни обращались к нему – из ненадежных людей, он лишь беспомощно махал рукой – не слышу, мол! – и шел своей дорогой. Но если наведывались свои из лесу, дед слышал каждое слово и делал все, что ему поручали.

   Не успели разведчики присесть в халупке, передохнуть, как с улицы донесся противный, жуткий вой. Прислушались – не то ругань, не то пение, не то просто скулеж бешеной собаки. Миша тронул оружие.

   – Не бойся, – спокойно сказал дед. – Это свихнувшийся Балыбчик голосит. Нету ему, злодею, ни дня ни ночи…

   – Разве он тут сейчас? – удивилась Варя.

   – Тут, а где ж ему… Забрали в жандармерию, подержали да выпустили, дурницу. Вот плетется, верно, к директору. Будет скрестись под окном, пока не впустят на ночь… Ну, что вы мне скажете, внуки мои, правнуки?

   …Старик помог Варе и Мише раздобыть необходимые данные, а перед рассветом провел разведчиков за огороды. Прощаясь, снял с головы обшарпанный треух:

   – Дай боже вам счастья, внуки мои, правнуки.

   Неподалеку от кустарника разведчиков заметили с полицейской заставы, и хоть наугад, было еще темно, обстреляли из ручных пулеметов. Разведчики попадали в снег, за какой-то бугор, и пули прошелестели выше.

   Варю ранило уже возле самого кустарника: пуля попала в левое плечо. Несколько метров девушка еще пробежала, потом застонала, упала.

   Миша подхватил ее на руки:

   – Бежим, Варенька, бежим! Нас могут догнать!..

   Ему стало жарко: удастся ли спасти девушку, хватит ли сил доставить в отряд разведданные? Бежал, не разбирая дороги, только бы подальше от выстрелов, поглубже в лес! Варя держалась правой рукой за его шею…

   Наконец он остановился за толстой разлапистой елью, осторожно, придерживая Варю на колене, снял с себя маскхалат и полушубок, усадил на них девушку. Пока сделал перевязку, начало светать.

   – Что же нам делать, Варенька?

   Вопрос вырвался невольно, об этом только подумать хотел.

   Рана оказалась тяжелой, девушка совсем ослабла. Идти, даже медленно, не могла. А нести на руках – опоздаешь в отряд, да и вряд ли сил хватит на полтора десятка километров. Но и оставить ее, беспомощную, нельзя.

   – Беги, Миша, – настаивала Варя. – Надень на меня свой маскхалат и беги. Я тут побуду… Добежишь до первых постов, скажешь, чтоб пришли за мной.

   – Не могу я так, Варя!

   – Делай, что тебе говорит начальник! – попробовала она перейти на шутливый тон, но голос прозвучал далеко не шутливо.

   – Не могу… Берись за шею!

   Миша снова пошел, все чаще и чаще спотыкаясь о кочки, пни, на присыпанных снегом ямках. Все это отдавалось страшной болью, но Варя крепилась, не стонала, чтоб не терзать хлопца, не подрезать его сил… Не знала она, что Миша, на вид еще подросток, может быть таким выносливым, и в душе радовалась за него, родного, гордилась им.

   – Хватит, Мишенька, – благодарно просила она. – Пусти, теперь, может, сама смогу.

   – Я только передохну немного, вон на том пеньке, – шел на уступки хлопец, – и ты передохнешь. И не говори ничего, не волнуйся. Мы дойдем, мы должны дойти!..

   И Миша дошел. Уже в зоне отряда, в трех-четырех километрах от штаба опустил он Варю на снег и сам свалился рядом. На его сигнал прибежали партизаны.



   Отряд Сокольного выступил спустя несколько часов. До наступления темноты надо было занять исходные позиции. В ту же ночь вышли на свои боевые рубежи все отряды партизанского соединения.

   Красное Озеро непросто было атаковать. Только одним концом примыкало оно к кустарнику, редколесью, а так вся огромная деревня, дворов на триста, лежала в поле. За речкой прежде был березняк, но немцы вырубили его. Теперь от речки до деревни – совсем открытое место.

   С учетом всего этого и создавалась фашистская оборона. Напротив леса, откуда подход партизан был бы наиболее легким, чернели амбразуры двух дзотов. Здесь же была расквартирована основная часть полицаев. Немцы оставались в школе, а другим сильным участком обороны был высокий берег реки, напротив колхозного сада, где тоже торчали два дзота. Вообще за последние месяцы оккупанты сильно укрепили этот гарнизон, служивший заслоном для основного скопища немцев в районном центре.

   Андрей с двумя ротами пошел со стороны реки. Партизанам удалось подползти довольно близко: при штурме не до трудностей и сложностей. Что может быть страшнее смерти? Однако партизаны и об этом научились не думать.

   Все трудное, сложное, даже трагическое, что довелось пережить в атаке, осмысливалось лишь после боя. Андрей каким-то чудом остался жив. Когда взбежал на берег с вражескими дзотами, отметил: полушубок его и даже ремень посечены осколками разрывных пуль. Ладонь правой руки в крови, но боли не было. Повел левой рукой по щекам – лицо окровавлено, но где рана, не мог ощутить. И еще отметил: один дзот поставлен как раз между тех двух верб, где когда-то была скамеечка, та, заветная, на которой любили они с Верой проводить вечера. Видать, из этого дзота и били немцы по партизанам.

   Под этим дзотом была тяжело ранена Мария. Ей показалось в шуме боя, что немцы берут перевес, что среда наших штурмовиков много раненых, и она просилась под пули, на помощь друзьям. Вержбицкий поднял Марию на руки, растерянно глядя на командира: куда нести?

   – В школьный домик! – приказал Андрей.

   Вержбицкий понес Марию через колхозный сад, через школьный двор… Нес осторожно, бережно, а сердце стучало, стучало в отчаянии, в неизбывном горе. Навстречу, посвечивая электрическими фонариками, бежали партизаны группы Никиты Миновича, гнали перед собой пленных полицаев со связанными за спиной руками.

   Вержбицкого нагнал Ладутька. Он тоже бежал к школьному домику.

   Вдруг кто-то пальнул из-под тополевой колоды.

   – Гранатами! – крикнул Ладутька, и сразу несколько партизан упали на снег, поползли к колоде.

   – Дай я помогу тебе, брат, – предложил Ладутька, узнав Вержбицкого. – Кто это у тебя? Мария? А брат ты мой!..

   На двери домика висел огромный замок.

   – Сбежала! – зло выругался Кондрат и так саданул плечом в дверь, что пробой вылетел из косяка. – Сюда, брат, сюда! – он осветил фонариком сени, заваленные всякой всячиной, распахнул дверь в комнату. Оттуда пахнуло теплом. «Значит, недалеко сбежала», – подумал Кондрат.

   Марию уложили на кровать. Ладутька, как свойский тут человек, быстро нашел лампу, зажег. Вержбицкий приступил к перевязке, а Кондрат побежал в школу.

   Там же были Андрей, Зайцев, Ничипор, а также Миша Глинский, Ваня Трутиков и еще несколько бывших десятиклассников. Вернулись в школу – не учителями, не учениками. В коридорах и классах стоял смрад порохового дыма, гари. Ни одной парты уцелевшей, все, конечно, пошли на дрова. На полу валялись пустые котелки, противогазные коробки, узлы одежды, одеяла, подушки; звякали, перекатываясь под ногами, стреляные гильзы.

   …Квартира Жарского тоже оказалась запертой. Ладутька хотел и здесь приложиться плечом, но Андрей не позволил. Кондрат посоветовал тогда осмотреть большой цементированный погреб – главный объект директорского вдохновения в годы войны. За узкими дверцами пристройки слышалось хриплое стенание, что-то вроде собачьего лая. Стукнули в дверцы – стенание усилилось, стало похоже уже на какое-то безалаберное пение.

   – Все ясно! – сказал Ничипор и, подняв из-под ног большущий камень, грохнул им в дверцы. Они распахнулись. В пристройку сразу засветило несколько фонариков. Толстая, кудлатая, как баран, собака забилась в дальний угол и, повизгивая, угодливо виляла хвостом. На широкой доске, что закрывала лаз в погреб, сидел, скорчившись от холода, Юстик Балыбчик и тоже по-собачьи скулил, раскачиваясь из стороны в сторону.

   – Пшел вон! – крикнул на него Ладутька.

   Балыбчик скоренько сполз с доски, шмыгнул в угол, к собаке.

   Первой показалась из погреба Евдокия, но, увидев Ладутьку, тотчас подалась назад.

   – Вылезай, вылезай! – крикнул ей Ладутька и, нагнувшись, посветил в погреб. Там увидел и Жарского с женой. Жмурились от света, боясь шелохнуться.

   – Вылезайте и вы! – приказал Кондрат. – Поговорим чуток, трясца вашей матери!..

   …Когда Андрей пришел в школьный домик, там уже был Никита Минович. Мария лежала тихо, но по лицу ее видно было, что девушке очень тяжело.

   – Как? – скорее взглядом, чем словом, спросил Сокольный у Вержбицкого.

   Врач горестно понурился. А Никита Минович шепотом объяснил: у Марии перебита ключица, верно, легкое задето.

   – Обе наши девушки вышли из строя, – вздохнув, добавил он. – Ну, та быстро поправится, а эта…

   Комиссар не договорил.

   Прилетел на взмыленном коне посланец из штаба соединения и передал приказ Васильева срочно выделить в его распоряжение группу конных автоматчиков.

   Андрей глянул на Мишу Глинского, и тот вихрем вылетел из хаты.

   Спустя несколько минут конники поскакали к районному центру. Впереди группы галопом мчался Андрей.

   – Опять повел сам! – возмутился Никита Минович.

   …Андрей с группой автоматчиков вернулся только к полудню, к «квартире» Никиты Миновича подскакал прямо на коне. Он сообщил, что и районный центр находится в руках партизан. Клим Филиппович провел летучку-совещание командиров и комиссаров. Перед каждым отрядом поставлены новые конкретные боевые задачи. Красноозерскому отряду приказано удерживать деревню, оборонять подходы к районному центру с юго-запада.

   – Что это у тебя? – спросил Никита Минович, увидав в руках командира что-то похожее на конверт.

   – Письмо! – с гордостью проговорил Андрей.

   – Неужто?.. – Никита Минович поднялся. – Откуда?

   – От брата. По партизанской почте пришло. Один передал.

   – Интересно… Покажи! А я думал, может, оттуда, – кивнул комиссар на восток. – Дождемся ли мы с тобой весточки оттуда, командир?

   – Дождемся, Никита Минович. Уверен!

   – Хорошо, что уверен. И я верю… Так что же тебе брат пишет?

   Никита Минович вынул из самодельного конверта исписанные листки. С ними выпала маленькая фотокарточка.

   – Ага, тут, стало быть, всего понемногу. – Он поднял с пола карточку, подошел к единственному оконцу. С мутноватого любительского снимка пытливо смотрел на него мальчишка с двумя гранатами на поясе. Лицо его было до того живым, открытым, что казалось, вот-вот заморгает паренек.

   Поднялся, подошел к оконцу и Мишин дед.

   – На моего младшенького похож, – глянув, довольно проговорил он, – на внука.

   Глянул бы еще кто-нибудь на юного партизана и тоже сказал бы наверняка, что это его сын или внук…

   Это был Саша. Андрей рассказал, что узнал от брата о партизанских подвигах мальчишки. Оба старика долго, задумчиво молчали, а потом комиссар коротко заметил:

   – Растут люди-соколы!..

   Костя сообщал в письме, что, хоть и с большими трудностями, ему удалось встретиться с Сашей, что хлопчик теперь лучший разведчик в отряде.

   Были в конверте письма и от Устина Марковича, от матери Андрея. Маркович писал, что он, бывший красногвардеец, командует сейчас партизанским взводом. Почерк его, как острый частокол, еще можно было разобрать, а вот над письмом матери Андрей изрядно покорпел, пока прочел, по догадкам, каждое слово. На двух сторонах листка, смоченного слезами, мать желала сыну счастья, здоровья, всякой радости, а о самой себе написать забыла, да и местечка на листке не хватило. Только из письма брата Андрей узнал, что живет она при нем, в отряде.

   …Марии под вечер стало хуже, и Андрей, переговорив утром с Вержбицким, отдал распоряжение связаться с партизанским аэродромом, узнать, когда прилетит первый транспортник. Видать по всему, Марию придется эвакуировать на Большую землю. Некоторое время Сокольный таил эту мысль, ни с кем не делился ею. Понимал: нелегко будет эвакуировать Марию.

   Никита Минович, как выяснилось позже, думал так же, как и Андрей. Решили заказать место в самолете, а сообщить об этом Марии командир пошел сам.

   Шведиха открыла дверь и предостерегающе приложила к губам пальцы:

   – Тише, товарищ командир, она спит…

   Подле Марии сидела Варя. Завидев командира, хотела встать, что-то сказать, но Сокольный остановил ее. Неслышно прошел к небольшому топчану рядом с кроватью, снял ушанку, сел.

   – Ну, как? – одними губами спросил у Вари.

   – Чуть лучше, – шепотом ответила девушка. – Ночью спала, а утречком выпила теплой водицы с медом.

   – Температура высокая?

   Варя горестно кивнула головой.

   Мария дышала часто, прерывисто. Глаза закрыты, ресницы кажутся неестественно длинными и густыми, лоб – от зачесанных назад волос – высоким, не в меру ухоженным. Вместо былых морщинок – чуть заметные тонюсенькие лиловые черточки.

   Веки чуть дрогнули, Мария открыла глаза. Будто слышала, что Андрей здесь, повернула голову, глянула на него, улыбнулась через силу. Во взгляде – горесть и боль, но Андрей уловил в нем и радость, и что-то ласковое…

   – Как вы себя чувствуете? – едва сдерживая душевное волнение, спросил он.

   – Скоро поправлюсь, – слабым голосом ответила Мария, и ресницы ее неестественно задрожали. Видно было, что и сама не верит тому, что говорит.

   – Мы все не сомневаемся в этом, Мария, – твердо произнес Андрей. – Только бы вот подлечить вас хорошенько.

   – Может, покушаете? – подошла Шведиха. – Или выпьете чего-нибудь?

   – Не хочется, – отказалась Мария, – спасибо. Почему ты все время сидишь возле меня? – спросила она у Вари. – Тебе самой еще надо лежать.

   – Я уже здорова, – улыбнулась Варя, приподняв забинтованную руку. – Днями в отряд уйду.

   – И меня здесь вылечат, – промолчав минуту, сказала Мария, доверчиво и вместе с тем вопросительно глянула на Андрея.

   – Вылечат, – осторожно начал он, радуясь, что разговор завязался не так уж трудно, – только нет у нас необходимых лекарств. И условий…

   – Вы были не в лучших, – заметила Мария.

   – У меня рана была не такой, – решил не отступать Андрей, – да и выхода тогда другого не было.

   Мария отвернулась к стенке.

   – Окончательного решения еще нет, – попытался смягчить Андрей, хоть чувствовал, что не надо бы говорить неправду. – Еще, может, знаете… Вот приедут врачи из штаба соединения, посоветуемся, подумаем… Вы только не волнуйтесь, Мария… Я вас очень прошу!..

   – Чего же тут думать, советоваться? – чуть слышно проговорила девушка. – Если надо лететь, я готова…

   В уголках ее глаз собирались слезы.

   Варя склонилась над подругой, легонько погладила.

   – Не плачь, Машенька, – зашептала она. – Никуда ты не полетишь, мы не пустим! Здесь поправишься, как и я, как другие. Не плачь, родненькая!

   – Разве я плачу? – сдерживая дрожь в голосе, сказала Мария. – Что ты, Варенька, я не плачу. Это так…

   – Мария, – глухо заговорил Андрей и поднялся. – Мне нелегко было сказать вам об этом, поверьте! Но ваше здоровье очень дорого всем нам. Не мог я иначе. Не обижайтесь на меня, и не надо так волноваться…

   – Я не обижаюсь, Андрей Иванович, – вроде бы спокойно ответила девушка. Но вдруг обхватила одной рукой Варю за шею, стала горячо целовать ее.

   Обе залились слезами.

   – Посидите еще чуток, товарищ командир, – попросила Шведиха.

   Андрей сел, но через минуту снова поднялся. Как же тут быть?.. И дела неотложные ждут, и людей неловко оставить в таком положении.

   – Я не обижаюсь на вас, Андрей Иванович, – повторила Мария, уже не стыдясь своих слез.

   Сокольный тихонько вышел. Но не успел отойти от дома, как его догнала Варя.

   – Что это вы? – удивился Андрей. – Раздевшись… Мороз вон какой!

   – Андрей Иванович, – прижав руку к сердцу, возбужденно заговорила она. – Не отсылайте Марию в тыл, Андрей Иванович! Она здесь вылечится, как и мы все с вами! Не отсылайте!..

   Еще не просохшие от слез глаза девушки смотрели на командира с надеждой, мольбою.

   – Не могу, Варя, – твердо сказал Андрей. – Не могу! Нельзя рисковать ее здоровьем.

   – Товарищ командир, – уже в отчаянии зашептала Варя, – милый, хороший! Я прошу вас! – Заплакала, уткнулась лицом ему в грудь. – Она же вас любит, Андрей Иванович! Любит! Только я одна об этом знаю…

   – Что ты, что ты, Варя! – растерялся Андрей.

   – Правду я говорю, Андрей Иванович, правду!

   – Иди в хату, Варенька, простудишься…

   – А вы послушаетесь меня, а? Послушаетесь?

   – Иди в хату, Варя!

   Андрей медленно зашагал через дворик. И так хотелось ему, чтобы сейчас никто не встретился по пути, чтобы этот пустынный дворик растянулся на километры…



   Чуть не половина отряда Сокольного пришла провожать ее. Марию привезли на санях, перенесли в землянку.

   Самолет должен был прибыть в два часа ночи, однако шел уже третий, а в небе – ни звука. Начальник аэродрома, бывший летчик, волнуясь, то и дело выбегал из землянки, слушал небо. Его волнение невольно передалось Андрею, Никите Миновичу, Зайцеву, Ладутьке, Варе, которая вырвалась-таки на аэродром. В нетерпении выбегал к посадочной площадке и Вержбицкий. Его трудно было узнать, похудел, даже как-то сгорбился за эти дни.

   На последних минутах третьего часа начальник аэродрома выскочил чуть ли не на середину площадки. Еще никто ничего не слышал, а он уже отдал команду готовиться к приему самолета. Вскоре глухой заоблачный гул дошел до всех. Начальник, опять-таки только он один, заметил издали сигнализацию, и тотчас на площадке были зажжены огни.

   Большой двухмоторный самолет садился плавно, точно, хоть всем казалось, что он вот-вот зацепится хвостом за высоченный дуб на восточном краю аэродрома.

   Заглохли моторы, а из самолета никто не выходил, лишь чуть-чуть приоткрылись боковые двери. Но вот спущена лестница, и по ней сходят на землю командир экипажа, штурман. Оружие у них наготове…

   Начальник аэродрома назвал пароль, и командир спрятал пистолет в кобуру, улыбнулся, протянул руку. С такой же откровенной радостью начал он здороваться со всеми подошедшими к самолету. Увидел Никиту Миновича, замер, будто не веря глазам своим, и вдруг бросился к нему, обнял за плечи.

   – Отец! Родной ты мой!! Как я рад!..

   – Здоров, Микола, здоров! – вроде бы и сдержанно ответил Никита Минович, а сам так заволновался, что хоть разревись на людях. – Прилетел? К нам?.. Ну, хорошо, очень хорошо!..

   – Товарищ капитан! – обратился к Николаю один из членов экипажа. – Самолет разгружать?

   – Разгружайте! – приказал Николай. – И побыстрее, мы опаздываем. Ну, как вы здесь? – повернулся он к отцу. – Где мама? Где наши мальчики?

   – Старушки дома нету, вот что, – стараясь говорить спокойно, ответил Никита Минович. – А меньшие тут, при мне. Ваня сегодня на дежурстве, а Леня… – Голос комиссара дрогнул. – Леню вечером послали на задание… Да ты что, не видишь? Вот же наши! Командир отряда, начальник подрывной группы…

   Николай поздоровался с ними.

   – И Варя здесь, – продолжал Никита Минович. – Вержбицкий тоже. Они в землянке. Тут у нас, видишь ли, раненая есть, медсестра наша. Надо, чтобы ты ее туда, на Большую землю доставил… Вот что…

   – Но где же мама? – забеспокоился Николай. – Может, что-нибудь…

   – Она эвакуирована, – перебил его Никита Минович. – Правда, адреса ее у меня нет. Тебе там ближе, напиши, куда надо, пусть ответят, куда направили. Мы вот и медсестру свою хотим попросить, чтобы поискала наших, как поправится.

   – Я напишу, – задумчиво проговорил Николай, – все сделаю, что надо. Но я думал…

   – Да ты не волнуйся, – снова перебил его Никита Минович. – Тебе же лететь еще. Все будет хорошо. Скоро освободимся от фашиста и всех разыщем, со всеми встретимся… А как там старшие, не пишут тебе?

   – Были треугольнички – с месяц назад. Воюют! На Сталинградском фронте оба.

   – Ну, будешь писать – напиши, что встречался с батькой, поклон от меня… Смотри же, не волнуйся там, в небе. Не на земле ведь… Ну, давай, сынок, поцелую тебя. Думаю, теперь уж чаще будем видеться.

   К самолету подносили и подвозили тяжело раненных партизан из разных отрядов. Пронесли на носилках и Марлю. Следом молча шли Варя и Вержбицкий.

   – Все готово? – спросил Николай у стоявшего рядом летчика.

   – Все, товарищ капитан!

   – Начинайте посадку!

   – Есть!

   – Может, и меня с собой прихватите? Товарищ капитан!..

   Николай обернулся. Перед ним стоял и смущенно улыбался Зайцев.

   – Это куда вам? – поняв шутку, спросил капитан.

   – Да вот, до Сталинграда довезли бы, а там я дома. Это мой родной город.

   – Думаю, вам и тут работы хватает, – добродушно заметил Николай.

   – Да хватать-то хватает, – согласился Зайцев, – только бы хоть в полглаза глянуть, что сейчас в городе моем делается.

   – Геройски стоит ваш город. И выстоит!..

   Никита Минович подошел к носилкам Марии. Подле стоял Андрей и тихо, с чувством говорил, склонившись:

   – Это все для здоровья вашего, понимаете?.. Иначе мы не могли… Поправляйтесь и возвращайтесь. Думаю, скоро не только самолетом – поездом можно будет сюда приехать. Не поминайте лихом нас, Мария. Мы будем ждать вас и всей душой верить, что встретимся, обязательно встретимся!

   …Когда самолет, сделав круг над аэродромом, взял курс на восток, красноозерцы направились в чащу, туда, где стоял их санный транспорт. В это время из аэродромной землянки выскочил паренек в одной гимнастерке, без шапки и с радостным криком: «Товарищи, товарищи!» – побежал на площадку, где возле доставленных самолетом грузов толпились партизаны.

   – Что такое, Петров? – окликнул его начальник аэродрома.

   – Товарищи, сводка! – еще громче заорал парень и повернул к красноозерцам. – Победа под Сталинградом! Большая победа!..

   Он подал начальнику аэродрома листок. Андрей включил фонарик, и все сгрудились вокруг.

   «В последний час… – было написано на листке спешным почерком. – Наши войска полностью завершили ликвидацию немецко-фашистских войск, окруженных в районе Сталинграда… Раздавлен последний очаг сопротивления противника в районе Сталинграда».

   Взгляды всех встретились, и не было сил отвести их… Обнялись мужчины в великой радости, поздравили друг друга с огромным, неизбывным счастьем.

   А потом по какой-то необъяснимой логике повернулись к востоку, в ту сторону, куда только что улетел самолет. Там, над густым стройным лесом, разрасталась широкая, светло-лиловая, с далекими и уже не яркими звездами полоса.

   Занималась заря.