Обратный отсчет

Пол А. Тот

Аннотация

   Джонатан Томас, по прозвищу Бродяга, получил письмо, в котором его угрожают убить. Покинув толстуху жену, негритянку Рози, он начинает свое путешествие по бывшим подружкам, пытаясь выяснить, кто же из них написал ему такое жуткое послание…




Пол А. Тот
Обратный отсчет

Восемь

   Я трясся от страха, разорванный напополам, стоял, наполовину слившись воедино, рухнул, лишившись тела. Хотелось одного – пройти вдоль написанной в линию строчки на манер Джонни Кэша,[1] строго, прямо, но строчка сама довела меня до тех букв, а потом, притопнув, споткнулась. Можно сказать, вообще не линейная строчка, а круг или даже дыра.

   Я провел пальцем по словам, глубоко уходившим в бумагу, словно не напечатанным, а выбитым долотом.

...

   «Я бы на твоем месте держала яйца очищенными. Смотри, чтоб не разбились. Может, тогда сумеешь смотреть на одну только девушку. Или так и не сможешь усидеть на месте, пока не умрешь?

   С любовью – М. У. ».


   М.У. Мэри Уиткомб – ментоловая сигарета, на вкус холодная, обжигающая при затяжке, смолистая глубоко внутри. Любила зарываться ко мне под мышку и спать до полудня. Не бревна пилила, а прорубалась сквозь джунгли. Часто говорила: «У тебя такой дикий взгляд, как будто ты вот-вот разревешься». Я старался забыть ее. Но, увидев конверт со штемпелем Сан-Диего, штат Калифорния, сразу понял, что это Мэри Уиткомб.

   Хотел сразу же расспросить Рози насчет письма, однако действительно заскучал еще до его прихода. Она это знала. Не один месяц я средь белого дня грезил о своих прежних женщинах. И когда Рози за дверью спальни говорила по телефону с моей неродной матерью, было ясно – речь идет о воскрешении Бродяги.

   Я два года просидел на месте. Задолго до того, перед закрытием завода «Дженерал моторс» в Сагино в штате Мичиган, получил откупные. Мне предложили пенсию, бесплатное проживание и питание в любом доме отдыха по всей стране. Зная, что завод переводится в Мексику, я с готовностью ухватился за предложение в намерении снова пуститься в бродяжничество, ненавистное матери, которая, видно, себя в том винила. Уехал в Калифорнию, где и остался.

   За несколько лет побывал во всяких золотых местечках, у каждой золотой женщины, включая Сан-Диего и Мэри Уиткомб. Завершил бродяжничество, встретившись с Рози – черной тучей, застилающей солнце. Мне нравилось чувствовать на своей почти белой груди ее тяжесть, которая меня удерживала. Рози нравилась матери. Хотя мать не сильно любила представителей национальных меньшинств, я, наконец, перестал быть Бродягой, как она долго меня называла после закрытия завода.

   Мы с Рози жили в хижине в каньоне в трех часах езды от Сан-Франциско, где слышался только грохот грузовиков, мчавшихся на юг и на север. Я за нее расплатился, передав курортные льготы другому парню, рано вышедшему в отставку. Все равно что себе самому, хотя, по-моему, я изменился. В то время я вытатуировал на груди имя Рози, как поется в песне. А со временем захотелось соскрести его наждаком.

   Наш дом стоял так далеко от цивилизации, что издававшаяся в ближайшем городке Гузберри газета «Дейли сентинел» доставлялась по почте только через два дня. О чем там сообщается, можно было только гадать, потому что вокруг никогда ничего не случалось. Но Рози утверждала, что долбаные ученые ублюдки непременно читают газеты, поэтому непрочитанные стопки росли рядом с диваном.

   Я свернул письмо, сунул в карман рубашки, уже подумывая поехать в Сан-Диего, чтобы постучаться в дверь Мэри Уиткомб. Даже не собираясь уезжать навсегда, я не был уверен, вернусь ли обратно. Рози ела, и ела все больше и больше, а вечерком поглядывала на меня. Я постоянно доверху набивал холодильник и не собирался на нее набрасываться.

   Она выкидывала подлые трюки, стараясь зачаровать меня и удержать на месте, – то соблазняла нижним бельем, то прикидывалась, будто полностью меня игнорирует, читая свои книжки. Порой ныла, орала, порой у постели падала на колени в молитве, шептала: «Черт возьми, Господи, пусть он станет другим».

   Теперь она крадучись вышла из спальни в прозрачной ночной рубашке, окрасившей крупные коричневые соски в красноватый воинственный марсианский цвет.

   – Что за хреновину ты сейчас сунул в карман?

   Я передернул плечами, зная, что она подглядывала у меня за спиной.

   – Ничего.

   – Я и отсюда вижу чертову бумажонку. Любовное письмо?

   Она стояла перед книжной полкой, провисшей под тяжестью произведений Зоры Нил Херстон, Тони Моррисон, Майи Ангелу, Элис Уокер.[2] Посередине красовалось драгоценное первое издание «Хижины дяди Тома» Гарриет Бичер-Стоу. Рози с большим удовольствием твердила:

   – Это моя хижина, а ты – мой дядя Том.

   – Рози, – возражал я, – я ведь не чернокожий.

   – Живешь, как чернокожий. Может, умрешь в сорок лет.

   – Да ведь мне уже сорок…

   – Стало быть, уже умер.

   Мы сотни раз разыгрывали сию одноактную пьесу для так и не появившихся зрителей.

   В чем заключается проблема с Рози? Я так и не понял, какой вариант настоящий – то ли Рози, которая насмехается и оскорбляет меня, то ли Рози, с которой мы вместе охотно занимаемся неправильным самообразованием.

   Для меня оно началось на заводе. Надо было забить чем-то голову, целый день сидя и дергая за рычаг. В свободное от работы время я читал, ходил по музеям и библиотекам, скупал все имевшиеся в продаже пластинки, только чтобы не думать о рабочем графике и о станке. Иногда собирался сам что-нибудь написать, но, заглядывая в книжные магазины, листая новые издания, обнаруживал, что современная литература интересуется, никого больше не интересуя, только домашними и семейными мелочами. Ее излюбленный сюжет – развод, чаще всего между двумя учителями, мир без неба, населенный людьми, погубленными полученным образованием, не имеющими другого выбора, кроме пригородного вальса. Их единственное утешение – собаки и ностальгические воспоминания о бейсболе; единственная надежда – неумело сделанные дети, сидящие на цепи, продетой в кольцо в носу; единственная забота – их будущее, поэтому они без конца твердят мантру: «Дети, дети!..» Любой детектив или полет на Марс гораздо ближе к реальности, чем подобные байки. Когда-нибудь я найду траекторию для собственной фантазии, может быть, даже в этой поездке.

   С другой стороны, Рози читала, чтобы прийти в себя, перетасовать все, что знает, став папой в своем Ватикане с собственным собором. Она верила, что Иисус – Святой Дух, но Богом не признавала. Но ее убеждению, Он иногда, в зависимости от настроения, вмешивается в наши дела. Утверждала, что допустимо вставлять в молитву ругательства, чтобы привлечь Его внимание. Поэтому я часто слышал, как она на кухне орет: «Господи, мать твою, заставь его вымыть посуду хоть раз, черт возьми!»

   Сейчас Рози потянулась ко мне, сверкнув золотым распятием на груди, и выхватила у меня из кармана конверт.

   – Сукин сын, – проворчала она, быстро пробежав глазами листок, – что это за чертовщина?

   – Письмо.

   – Вижу, Том. От какой стервы?

   – Кажется…

   – Что тебе кажется, мать твою?

   – …от одной бывшей знакомой.

   – Белой? В чем дело? Ты ее обрюхатил?

   – Понятия не имею, в чем дело. Хотелось бы выяснить.

   – Да? Вот тебе дорожный атлас.

   Я даже не догадывался, что атлас давно лежал под книжной полкой в ожидании нашего так и не состоявшегося свадебного путешествия. Она сунула его мне.

   – Двигай.

   – Рози, я…

   – Чего – Рози? Хочешь ехать? Катись.

   – Может быть, дашь подумать? Это ведь не любовное письмо, а угрожающее…

   За окнами громыхали грузовики. На меня уставились ее соски – две грозные красные, зловеще сияющие планеты. Наедине с ней меня иногда била дрожь. Нетрудно представить, как Иисус, находясь в данный момент в подобающем настроении, тайком сует ей в руку нож.

   Голова у меня затрещала от желания и боязни уехать. Мне стало слишком скучно, чтобы оставаться, и было слишком страшно отправиться в путь. Одиночество с раннего детства пугало меня. Мать бросала мне под ноги футбольный мяч и кричала: «Пинай! Каждый может в футбол играть! Черт возьми, просто бей по мячу, как мальчишка!»

   Я спал всего с десятком женщин, включая Рози. Лишился девственности лишь в двадцать лет. Уходил, уезжал, когда связь прерывалась. Дольше всего просидел на заводе, жил сам по себе, свихнувшись оттого, что по десять часов каждый день нажимал на рычаг в ожидании сменщика. Связывался время от времени с женщинами, но ни разу не мог влезть в их кожу так, как хотелось бы. Они исчезали, прежде чем возникали.

   В дороге я действовал так: случайно знакомился, заводил разговор. Был бродячим котом, и часто, к своему удивлению, через пару часов оказывался в доме у новой хозяйки, готовой охотно принять меня. Вскоре каждому сторожу было известно, зачем я шмыгаю из дома в дом. Тем не менее меня приглашали в следующий, сперва выставив блюдечко с молоком, потом открыв дверь, потом допустив в постель. К счастью, в кошачьей лапе имелся бумажник, полный пенсионных чеков.

   Зачем, черт возьми, Мэри Уиткомб прислала письмо через столько лет? Если Рози не сможет меня удержать, то кто сможет?

   – Чего в затылке чешешь? – спросила она. – Ничего ты не думаешь. Уже все решил.

   Рози шмыгнула мимо меня в спальню, оставив дверь открытой. Правда, я уже решил. Развернул атлас, отыскал прямой путь к Сан-Диего.

   – Сюда иди! – крикнула она из спальни. – Без секса от меня не уйдешь.

   Через пару секунд подмяла, оседлала меня, настоящей горой взгромоздилась над залитым солнцем каньоном, стянула ночной рубашкой запястья – я не успел опомниться, как руки были привязаны к спинке кровати.

   – Теперь куда денешься?

   Хорошо, что у нас нет соседей, при всех ее воплях и стонах.

   – Давай, ну, Господи Иисусе, давай!

   Геометрия перекосилась, плоть принимала сотни форм, пузырилась, висела в воздухе в окружении спутников из целлюлита. А я все время думал, что с собой надо взять, зачем ехать, что будет по возвращении…

   – О чем задумался, черт побери? – рявкнула Рози, отвесив мне пощечину, словно разъяренная мамаша на ярмарочной распродаже.

   – Извини.

   Я всегда так глубоко проникал в Рози, что практически превращался в нее, больше думая не о собственном удовольствии, а о том, что она чувствует. Постоянно испытываю подобное двойственное ощущение, из-за чего подружки вечно уверяли, будто в сексуальных играх я отличаюсь от других парней. Я считал такое ощущение интуитивным, однако на этот раз оно не возникло. Рози вполне могла скакать и ёрзать в полном одиночестве. Я позволил себе от нее отдалиться, превратившись в пациента, которого вкатывают в «скорую» на носилках, только подозревал, что «скорая» направляется не в больницу, а, наверно, в психушку. Одновременно лежал в фургоне и сидел за рулем.

   Она отвалилась, не позаботившись отвязать мои руки.

   – Готово, мать твою.

   – Может, отпустишь меня? – спросил я.

   – Ох, Том, я тебя отпускаю. Вернувшись, возможно, найдешь меня здесь, а возможно, и нет. Не волнуйся, оставлю стенную обшивку под дерево, дерьмовый ковер, дерьмовый телевизор и чертов компьютер. Заберу только книги.

   – Может быть, тебе надо было выйти за чернокожего, Рози. В культурном смысле, я имею в виду.

   – А что я тебе, дядя Том, говорила минут пять назад?

   – Слушай, я белый, как альбинос.

   – Аль… чего? В тех книгах обо мне говорится. К тебе они ни малейшего отношения не имеют.

   – Ну давай, развяжи, – попросил я.

   – Если встанешь на колени и помолишься вместе со мной.

   – Ты же знаешь, что я не молюсь.

   – Советую начать. Будь послушным мальчиком, становись на колени, или я позвоню твоей маме.

   Она развязала узлы на спинке кровати, через голову натянула ночную рубашку, расправила на груди, опустила до щиколоток, вдвое толще обычных. Мы скатились с кровати, встали на колени.

   – Черт побери, Иисусе, лучше верни обратно трахнутого болвана, пока не уехал. У меня в жизни осталось не так много времени, чтобы тратить его на сукиного сына, поэтому, если Тебе до чертиков не безразлична дальнейшая судьба старушки Рози, принимайся за дело, о Господи.

   Я скрестил на груди руки, но, даже будучи убежденным агностиком, боялся заканчивать эту молитву.

   – Ну? – бросила она.

   – Аминь, – пробормотал я.

   – Правильно, черт побери, аминь. Теперь уноси отсюда свою задницу. Сегодня я одна буду спать. Хорошенько высплюсь, а когда проснусь, чтобы духу твоего тут не было. Не возвращайся, пока не перестанешь изображать из себя частного сыщика.

   Она ушла молиться дальше. Я включил дерьмовый телевизор. По 52-му каналу крутили фильм «Почтальон всегда звонит дважды».[3] На экране плыло черно-белое изображение с полосами и пятнами. От меня до сих пор шел запах Рози. Надо признать, после доброго раунда Рози пахла далеко не розами. Телесные соки смешались в ближнем бою в отсутствие рефери, который вклинился бы между нами, разведя в стороны.

   Тем временем я – частный сыщик – думал о письме и снова обдумывал идею поездки в целом. Фильм нисколько не помогал. Наверно, работники 52-го канала от души посмеялись бы, если б узнали что именно в тот момент я смотрю их программу. Может, кто-то из них сидит у меня на заднем дворе, прослушивая стетоскопом стену, звонит на студию и сообщает: «Вы даже не поверите, тут один тип… ну ладно. Крутите дальше «Почтальона», потом расскажу. Буквально обмочитесь со смеху».

   Не столь невероятно, как то, что Мэри Уиткомб через столько лет написала письмо, откидывая со лба черные волосы, падавшие на запечатываемый конверт. Она носила длинные распущенные девичьи волосы, никогда не меняя стиль. Обкурилась бы до смерти, стараясь сойти за кинозвезду, и, если бы операторы прикатили камеры, чтоб снять ее кончину от эмфиземы легких, ей позавидовала бы сама Луиза Брукс.[4] Но когда Мэри никто не видел, она крепко тискала в объятиях любимых плюшевых зверушек, медведей и тигров, всхлипывая от умиления и похрипывая от избытка мокроты в бронхах.

   Ох, боже, зачем я еду? Меня околдовали, загипнотизировали? Врать нет смысла. Я уже мечтаю разложить Мэри Уиткомб поперек кровати, как рулон бумаги, и завернуться в нее. Стать ее табаком, излив в него весь накопившийся во мне яд. А если Рози останется дома, по моем возвращении рядом с ней наверняка будет стоять Иисус с деревяшками два на четыре и гвоздями.

   Захвачу с собой ноутбук. Я иногда заглядывал по ночам на сайты своих женщин. Все по-прежнему там, где я их оставил. Если кто-нибудь переедет, то из всякой белиберды в Интернете мне стало известно, что настоящий частный детектив «может найти любого в любом месте за 29 долларов 95 центов». Потому что, насколько я понял, кто-то хочет сыграть со мной шутку, заманивая с помощью Мэри Уиткомб в соблазнительную ловушку.

   Когда я задремал на диване, поднялась Рози розовым облаком, дым оставшегося в прошлом завода закрутился спиралью на тысячу миль, хоть завода давно уж не было на месте. В голове пела заезженная пластинка: «О, Рози, о-о-о-о, Ро-о-о-о-зи, уйди незаметно, уйди…» Завод в моем воображении лопнул посередине, меня выплюнула образовавшаяся вагина в виде пулевого отверстия. Доставивший конверт почтальон не позаботился позвонить даже однажды.


   – Вставай, сукин сын.

   На плите жарилось никак не меньше восемнадцати яиц – два для меня, одно на трех хлебцах, по два на восьми половинках сосисок. Выдалось именно то редкое утро, когда в нашем доме пахло, как в блинной, но я завтрака нынче не ждал. Фактически, к тому моменту рассчитывал уехать.

   – Иди ешь, Том.

   Жизнь с Рози пробудила невиданный ранее аппетит. При нашем знакомстве я весил сто пятьдесят фунтов, а теперь двести. В профиль смахиваю на изголодавшуюся беременную – ноги по-прежнему тоненькие, а сверху мячик для пляжного волейбола. Впрочем, я уже запланировал после отъезда опять закурить. В дороге надо чем-нибудь заняться, никотин сэкономит расход на еду.

   – Тащи свою жирную задницу к кухонному столу, – приказала она. – Набей в последний раз толстое брюхо.

   Я склонился в молитвенной позе.

   – Благодарю тебя, Боже, за пищу, которую, как нам известно, посчастливилось добывать ленивому ублюдку. Знаем, Ты ниспослал нам удачу, не он. Нам с Тобой, Иисусе, неведомо, каким образом ему повезло дважды – с деньгами и со мной. Аминь.

   Я, как обычно, перекрестился на манер ребенка, который впервые пытается написать свое имя. Я не религиозен, но, просто на всякий случай, не хотел открещиваться от веры Рози.

   – Вот что ты обо мне думаешь, чертов расист, – заключила она, выжимая тюбик соуса «Тетушка Джемайма»[5] и разливая в тарелке озерцо сиропа. – Я тебе никакая не тетушка, черт побери. А ты все равно дядя Том.

   – Слушай, кончай.

   Она рванулась через стол, чтобы шлепнуть меня, а я вовремя уклонился.

   – Заткни задницу, лопай.

   Несмотря на внешнюю грубость, Рози ни в коем случае не была низменной хамкой. Мне казалось порой, что она обжирается, чтобы осесть на землю вместе со всеми своими безумными космическими идеями. Мать считала Рози практичной, здравомыслящей женщиной, а я видел в ней реактивный лайнер с широченным корпусом на взлетной полосе. Впрочем, было в ней нечто неразличимое с виду. Она зачитывалась книгами, превращая их в нечто новое, подтверждавшее каждым словом не авторский, а ее собственный замысел. Пощечины с каждым годом становились все хлеще. С каждым годом она забирала еще больше власти, пока в конце концов не стала целиком и полностью распоряжаться деньгами и капиталовложениями, указывая, сколько и на что мне можно потратить. Если банковские счета уподобить суставам, то Рози олицетворяла связки и сухожилия. Наконец я сказал то, что сначала хотел опустить:

   – Загляну в банк.

   – Деньги твои.

   – Ты никогда раньше так не говорила…

   – А теперь говорю. – Она ткнула вилкой в хлебцы, которые не колыхнулись, как тростник в озере под названием Сироп.

   – Делай что хочешь. Рози переживет. Неужели ты думаешь, будто я не открыла на случай свой собственный счет? Там хватит. Ты меня не удивишь. Я давно знала, что рано или поздно смоешься. Если не вернешься, всегда могу устроиться поварихой на стоянке для дальнобойщиков. Хорошо знаешь, как я готовлю. Дальнобойщики страдают от одиночества, среди них полно красавчиков вроде тебя. Или, если хорошенько подумать, вообще отдохну от готовки, буду разгуливать по забегаловкам. Не могу сказать, чем займусь после твоего отъезда. Это мое дело, точно так же, как у тебя – свое.

   Я снова призадумался, представив себе парня, повесившего фирменную кепку транспортной компании на спинку моей кровати. Но все было очень легко и просто – Рози отпускала меня, поэтому выходило, что я должен ехать. Сейчас или никогда.

   Я смахнул с губ крошки, тщательно вытер сироп, пошел в спальню. Нашел в стенном шкафу старый чемодан, затолкал туда всю одежду, в которую еще влезал, повесил на плечо ноутбук, умылся, забрал бритву и лезвия. Когда вернусь – если вернусь, – не увижу в раковине щетину другого мужчины.

   Я уезжал до прибытия почты. Если Мэри Уиткомб прислала другое письмо, поплакав и припомнив, что вчера написала, никогда его не получу.

   Рози встретила меня у дверей.

   – Я люблю тебя, Бесс, – сказала она.

   – Ты все перепутала. Я – хромой Порги.[6] Почему ты все время стараешься выставить меня дураком? Знаешь ведь, что я парень.

   – М-м-м…

   Она наградила меня французским поцелуем, влив в горло расплавленную Эйфелеву башню.

   – Ну, – сказала Рози, – прощай.

   – Пока, Рози.

   Бросив на заднее сиденье саквояж, ноутбук и усевшись за руль, я хотел помахать на прощание, но дверца захлопнулась. Я заплакал. Может, Майлс Дзвис[7] сыграет «Люблю тебя, Порги». Поскольку он не мог этого сделать, я включил радио, не найдя ничего, кроме музыки кантри, обожаемой дальнобойщиками.


   Рози никогда не готовила к завтраку кофе. Кофе – деловой напиток. У нас с ней никаких дел не было, кроме моментов покупки и продажи акций, поэтому кофе подавался редко. Не успел я проехать три мили от дома, как после плотного завтрака меня начало клонить в сон, сообразилово рассиропилось в дымке раннего утра.

   Перед выездом на хайвей была только одна стоянка – будущее любовное гнездышко Рози, – Джайант-Тревел-плаза, единственное место на сотни миль, где можно купить спиртное, заправиться бензином, заскочить в ресторан, в бакалею, за презервативами. Могу поспорить, каждый в округе наверняка помнит любое дерево и любую колдобину на Джайант-роуд. Я не составлял исключения и с легкостью нашел дорогу даже с полузакрытыми глазами.

   Вскоре официантка меня проводила в знакомую оранжевую виниловую кабинку.

   – Только кофе.

   – Угу, – проворчала она, словно я был недостоин даже единственного членораздельного слова.

   Кажется, я просидел битый час, проглатывая одну чашку за другой. В промежутке пошел к стойке, купил первую за долгие годы пачку сигарет. Потом сел, распечатал по-прежнему столь привычным движением, что оно казалось равноценным путешествию во времени. И изумился силе никотина. С тех пор как я бросил курить, сигареты стали не менее ядовитыми, чем кислород, а сейчас просто электризовали меня. Вскоре голова закружилась от кофеина и никотина, я совсем сбился с толку.

   Сидел обхватив руками голову, глядя на других посетителей, в основном дальнобойщиков, сплошь в бейсболках, причем с виду никто из них сильно жить не стремился. Я знал, что живется им тяжко, но в душе не находил сочувствия, если их единственным утешением может стать только Рози. Думая об этом, так злился, что кожу щипало.

   Возможный кандидат сидел рядом в кабинке лицом ко мне. Парень того типа, что нравится Рози, – худее меня в момент нашей с ней встречи, тощий, как высококачественная свинина, – то и дело встречался со мной взглядом. По губам я прочел: «Чего пялишься?» Вскоре он задал вопрос словесно.

   – Ничего.

   – И чего тебе надо?

   – Пью кофе.

   – Ну и пей себе, только пялься куда-нибудь в другую сторону.

   Я постарался, но безуспешно. Если есть единственно верный способ направить меня на какой-нибудь путь, то для этого надо поставить ярко-красный дорожный знак: «Проезд запрещен». Поэтому я то и дело поглядывал на дальнобойщика, который вдруг очутился в моей постели под скачущей Рози, с большим наслаждением снова под себя подмявшей костлявого белого парня. Возможно, она пробормочет: «Чертовски Тебе благодарна, Господи Иисусе. Давненько ничего подобного не бывало».

   Утром он позавтракает, глядя мой телевизор. Может, ему понравится стенная обшивка под дерево, гораздо более приятная обстановка, чем в пабе для дальнобойщиков. Закинет на диван ноги, переключая каналы с помощью моего пульта дистанционного управления. Потом они с Рози на минуточку отвлекутся, причем вовсе не на яичницу с тостами.

   Внезапно перед моими глазами предстала пряжка ремня с логотипом «Лед Зеппелин».

   – Я ж тебя только что предупредил!

   Мне немножечко не хватает тестостерона. Я понял, что надо играть в открытую, уладив недоразумение, пока все вокруг не пошло вразнос.

   – Просто беспокоюсь за свою жену.

   – Ну и как ее звать, корешок?

   – Рози.

   – Тогда успокойся: я не сплю ни с чьей женой по имени Рози. И больше на меня не глазей.

   Он вернулся в кабинку.

   – Это еще не все, – добавил я так громко, что слышали все посетители забегаловки. – Не хочу, чтобы кто-нибудь здесь плохо думал о моей жене. Она очень обидчива.

   Теперь все уставились на меня. Я слышал бормотание, не разбирая слов. Впрочем, можно было догадаться. Я забрал свои сигареты, оставил на столе пять долларов, получив от официантки только благодарный кивок, и не больше.

   Новая кассирша, молодая девушка с волосами дикобраза, если дикобразы красятся в пурпурный цвет, спросила из-за прилавка:

   – Еще чего?

   – Лотерейный билет номер 0903-0903-0903.

   – Ну, мистер, ты даешь!

   – Что это значит?

   – Значит, номер несчастливый. Такие никогда не выигрывают.

   – Я всегда покупаю билет с таким номером. Третьего сентября день рождения моей жены.

   – Крикни погромче, чтоб все твои соперники купили ей поздравительную открытку.

   На выходе я вспомнил – сейчас конец августа. Раньше не сообразил, что день рождения Рози наступит вскоре после нашей разлуки. На автостоянке выудил четвертак из кармана, бросил в таксофон.

   – Ты? – спросила она. – Катись, катись. Какого хрена тебе надо?

   – Просто хотел сказать… – начал я и заплакал.

   – Чего хотел сказать?

   – Заранее поздравить тебя с днем рождения…

   – Господи, мать твою, ты что, плачешь? Не звони больше. Как можно дольше. – И шлепнула трубку.

   Пока я рукавом рубашки вытирал глаза, мимо с кивком прошагал мой приятель из соседней кабинки. Через минуту его грузовик с ревом затормозил возле меня.

   – Видно, классная баба! – крикнул он из кабинки.

   – Еще какая, – подтвердил я.

   – Ну, корешок, – попрощался он, прикоснувшись к козырьку бейсболки, – счастливо.

   Я остался на стоянке, глядя вслед отъезжавшему грузовику. Парень высунул руку, помахал на прощание.

   Небо было синее, как на открытке, с алюминиевым отливом. Спереди по сторонам площадки выстраивались грузовики, сзади – непоправимо разбитые машины. Наверно, владелец стоянки покупает их на аукционе, ремонтирует и отправляет на продажу в следующий на моем пути город Гузберри. Зеленые мусорные машины слишком пышно цвели обожженными солнцем глушителями и колесными колпаками. Ярко освещенную и одновременно мрачную стоянку вполне можно сравнить с моими вывернутыми наружу мозгами. Прежде чем куда-либо направиться, надо изгнать облепивших сердце бабочек грусти.

   – Кыш, меланхоличные опылители, я вам не цветок.

   В машине я выключил радио, заглушив Кантри Боба, «Тексас Дэдбитс», или кто еще там дьявольски жалобно ныл: «Я хлебнул виски залпом, она меня прикончила залпом…»

   Не хватало мне в данный момент только думать о выпивке. Я не часто пью – лишь в тех случаях, когда спиртное, вроде медицинского клея, закупоривает нервные окончания. Но потом остатки связывают пальцы рук, ног и все прочее, парализуя меня. Сидя под солнцем на тусклой стоянке, похожей на глянцевый автомобильный журнал, можно было бы раздавить бутылку. Хотя я подорвал бы печенку. Кроме того, вряд ли стоит начинать такую поездку с трехдневного запоя.

   Потом, как частенько бывало, я лучше себя почувствовал, не вопреки, а благодаря причинам расстройства. Хорошо, что Рози ответила по телефону именно так. Кто бы стерпел ее выкрутасы? Будь я Кантри Бобом, дважды подумала бы, прежде чем хлестать по морде. Кантри Боб являлся бы домой из бара «Старлайт» в три часа ночи с воротничком, перепачканным губной помадой, и даже не трудился бы врать по этому поводу.

   Замечу, что именно в тот момент я напялил на себя ковбойскую шляпу. К черту Рози.

   Завел машину, направился в Гузберри, где находится банк. Только нынче утром понял, что стоит проверить ее финансовые распоряжения.

   Поэтому ехал, закуривая и быстро гася сигареты. Туча то и дело закрывала солнце. Это была Рози. Меня снова стало клонить в сон, захотелось положить голову ей на плечо, могучее, как утес, на котором можно высечь изображения не четырех, а еще нескольких президентов. Потом туча ушла, день прояснился. В солнечных лучах замаячила Мэри Уиткомб. Я вспомнил ее узкие бедра, маленькие груди. Полная противоположность Рози – природа уравновешивает размеры. Вспомнил длинные, по-девичьи распущенные волосы.

   Вспомнил и висевшую над нами жуткую помадно-очкастую картину с дешевым ярмарочным лоском, вечно портившую момент.

   – Это Патрик Найджел. Знаменитый.

   – Наплевать. Мне не нравится.

   – Значит, ты художественный критик и одновременно бывший оператор токарного станка? Я не знала.

   – Хорошо бы сбросить этот кусок дерьма с балкона.

   – Давай. Не упускай возможности.

   Время от времени, как уже говорилось, ментоловый холодок становился сладким, нежным, и она начинала плакать.

   – Я эту картину люблю, – шептала Мэри, шмыгая носом. Потом брала себя в руки. – Собери моих дружочков.

   И я собирал плюшевые игрушки, которые среди ночи сбросил с кровати.

   Так бывало не всегда. Как я ни старался отводить взгляд, который обязательно натыкается на что-нибудь нежелательное, кругом видел губную помаду и сетчатые чулки. Я тогда был моложе, пожалуй, вообще в последний раз был молодым. Любил черно-белое кино, особенно поздним вечером, когда Мэри словно таяла в телеэкране. Чем реже мы разговаривали, тем чаще она исчезала под фиговым листом вымысла. Утренние новости, к сожалению, шли в полном цвете. Мэри превращалась в фальшивку двадцать первого века, вполне способную заменить собой женщину на той самой картине. Просыпалась в полдень с планами насчет похода на распродажу, где как-то умудрялась отыскивать фантастическую одежду, в которой выглядела второй Зельдой Фицджеральд.[8] Я обхожусь без всяких распродаж. Они повергают меня в трепет. Банки тоже.

   Поэтому пришлось набраться храбрости перед тем, как направиться в Национальный банк Гузберри, получивший такое название, видимо, для сокрытия того факта, что в Гузберри нет ничего национального – провинциальный городишко, маленький, как рытвина на дороге.

   Войдя, я наткнулся на длинную очередь клиентов. Контролерши сплошь хорошенькие. Могу поспорить, менеджер швыряет резюме в мусорную корзинку и выносит решение в ходе личной встречи, устраивает, так сказать, кинопробы. Я сто раз бывал в этом банке, и хотя почти ничего не знал о своем финансовом положении, контролерши знали еще меньше. Стоявшие в очередях, видно, ничего особенного от них и не ждали. Они лишь раздраженно бросали в ответ на мои вопросы, остававшиеся без ответа: «Прошу прощения, мистер Томас, об этом вам следует поговорить с менеджером». Естественно, все население Гузберри ожидало возможности поговорить с менеджером, и поэтому я каждый раз отступался, так ни разу с ним не поговорив.

   В этот раз дело должно обернуться иначе. Каждый может произвести простую операцию, даже женщина, способная своими ногтями неимоверной длины издали отсчитать мои деньги.

   – Мне хотелось бы, – сказал я, – снять все деньги со счета.

   – Как ваше имя, сэр?

   – Джонатан Томас.

   – Теперь вспомнила – Джон.

   Да, Джон Томас, ха-ха. Мне больше нравится Джонатан. В хорошем настроении годится и Джонни. Рози предпочитает называть меня Том. Никто никогда правильно не называет.

   – Джонатан. Как уже говорилось, просто хочу снять все деньги.

   Я назвал номер счета.

   – У вас на счете три тысячи долларов.

   – Это, должно быть, ошибка. Я положил на счет в вашем банке около трехсот тысяч.

   Триста тысяч, а не три. Прежде чем Рози взяла в свои руки финансовые дела, я сделал несколько удачных капиталовложений. Теперь этим занималась она.

   – Ну, – вздохнула контролерша, – давайте посмотрим последние вклады… М-м-м, последние десять вкладов положены на другой счет, на имя вашей жены. Этот счет не совместный. Получить к нему доступ вы можете только с согласия вашей жены.

   – Я не хочу получать к нему доступ, хочу только выяснить, сколько там. Это вы можете мне сказать?

   – Простите, не могу.

   – Ох, черт. – Я произнес это слово так, чтобы стало ясно, что я редко употребляю его, вообще стараюсь не ругаться. – Даже не знаю, что делать. Какая досада.

   – Извините, мистер Томас, это не допускается нашей по… по…

   – Политикой? Я понимаю. Просто… ну, сейчас не могу объяснить. Дело личное. Войдите в мое положение. Честно сказать, жена меня оставила, я никак не рассчитывал. Пора выплачивать ренту и…

   – Я действительно не могу, мистер Томас.

   Она наклонилась ко мне, поманила рукой.

   – Там много… Очень много.

   – Хорошо, – сказал я, удовлетворенный впервые полученным в Национальном банке Гузберри подобием ответа. Вдобавок была суббота, банк закрывался в час, а уже десять минут первого. Некогда глубже докапываться.

   Через минуту я стоял в другом телефоне-автомате.

   – Я в банке. Ну, Рози, где деньги? Все заработанные и полученные мной деньги?

   – Я же тебе велела больше не звонить.

   – Но мне надо знать. Я думал, у нас счета общие. А ты все забрала и перевела на свое имя.

   – Ты не удерешь со всеми деньгами. Я тебя знаю. Мне твоя мать рассказала. Можешь прозакладывать свою жирную задницу, ты меня не потопишь. Я тебе не «Титаник». У меня полным-полно спасательных шлюпок. Если деньги тебя очень сильно волнуют, начну экономить, первым делом отключу долбаный телефон.

   Она снова грохнула трубкой, а мне вдруг страшно захотелось позвонить матери. Какому заблудившемуся мальчишке не хочется вцепиться в кухонный фартук? Но настоящей матери я не мог позвонить, а другая, растившая меня, как сорняк, оказалась плохой заместительницей. Достаточно сказать, что назвала меня Джоном Томасом. Возможно, война началась в тот же день, когда она принесла меня в дом.

   Что-то нас разделило, как снятую банкометом колоду карт. Может быть, карты снял Бог, если Он существует, а может быть, мой отец предпочел армию и Вьетнам – точнее, вьетнамку по имени Сан – той женщине, которую я звал матерью. Как бы там ни было, мы с ней представляли собой Индию и Пакистан, только на кону стоял не Кашмир, а сладость каждой одержанной победы. Моя победа заключалась в том, чтобы ей никогда не звонить и не отвечать на ее звонки. Одна Рози звонила, Рози отвечала. Слушая, я ни разу не замечал ни малейшего положительного оттенка в упоминаниях обо мне. Вечно: «Ваш сын сделал то, сделал это, а потом, а потом, а потом…»

   Карманных денег на поездку более чем достаточно, даже если меня занесет дальше Сан-Диего. А если вернусь домой и увижу, что Рози сменила замки и выглядывает из-за штор вместе с моим заместителем – гиена со сторожем в зоопарке, – покатываясь со смеху, как в детской книжке со счастливым концом?

   «Наконец, нехороший бродяга вернулся домой, думая, что его встретят с распростертыми объятиями. Но вместо того только жалобно простонал: Рози не одинока».

   Вот какие мне рисовались картины. Через этот мост я перейду позже, даже если он подо мною провалится и Рози с дальнобойщиком помашут на прощание из моторной лодки, оставляя за собой пенистый след.

   – Пока, задница! – крикнет Рози. – Благодарю Тебя, Боже, от всей души, черт возьми!

   Я выезжал из Гузберри, гадая, не сама ли Рози прислала письмо, чтобы таким ловким образом безболезненно со мной расстаться. Не оказался ли я загазованным пациентом дантиста, видящим наяву черно-белые сны, которые она наслала тем самым письмом? Моя жадная страсть к кино ей отлично известна, наверняка догадалась, что я готов с головой погрузиться в какой-нибудь фильм. После моего отъезда мигом подыщет нового мужика и либо приберет к рукам хижину, либо спалит дотла, предоставив мне разгадать ее замысел, когда будет уже слишком поздно. Впрочем, трудно поверить в разрыв нашей связи. В конце концов, именно Рози меня привязывает к спинке кровати.

   – Я люблю тебя, Порги, – сказала она, а Рози крайне редко выговаривает слово «люблю».

   Пожалуй, мне нравилось, когда она меня тискала, и я одновременно за это ее презирал. Сидел в вертящемся кресле с ненавистью к происходящему, хотя время от времени наслаждался скачкой и даже жалел всадницу.

   Я становлюсь параноиком. Рассуждаю по законам романа, которых не признает окружающий мир. Мир никогда не напишет: «Конец», – существует по-прежнему, без конца расширяясь в площадку для натурных съемок, которая простирается на двадцать четыре тысячи миль вокруг и вглубь на шесть футов. Под микроскопом пространство между двумя пальцами окажется крупнее и сложнее в сто раз. Кое-кто сужает и ограничивает съемочную площадку. Я тоже безуспешно пробовал. Все представляется одинаково возможным и даже одинаково правильным.

   Рози удерживала меня на месте, а я был в нашей хижине несущей балкой. Возможно, после моего отъезда она обнаружит, что крыша течет.

   – Рози никуда не денется, – сказал я себе, стараясь усмирить собственную фантазию.


   Переночевал я в маленьком мотеле у хайвея. Люблю отели… особняки для путешественников с горничными и дворецким за стойкой. Мотели – временные гетто, полные домашней грязи и пыли. Снял бы номер в отеле, но не мог себе позволить с такими деньгами в бумажнике, по крайней мере, пока не выяснится, сколько продлится мое путешествие. Постель, в которой я теперь спал, постелила Рози. Хорошо, что у меня нет с собой микроскопа.

   Я забрался под покрывало и впервые за многие годы почувствовал себя в кровати просторней, чем надо. Без Рози она превратилась в первоклассную пустую хижину. Обычно я лежал к ней спиной, держась одной рукой за край матраса, памятуя о тяготении, словно гимнаст. Порой она переворачивалась, сталкивая меня с гимнастического бревна. Я тащился к дивану, окруженному ореолом бессонницы. Теперь кровать в мотеле стала тем самым диваном, одиноким, безлюдным. Как бывший олимпийский гимнаст, я понятия не имел, что с собой теперь делать.

   Покосился на телефон. Ясно – Рози звонить не надо. Если ее разбудишь, она возопит с отчаянным гневом Иова:


Поднимайтесь в гору, дети,
Здесь не оставайтесь ни за что на свете.
Если нам с Томом не встретиться уж никогда,
Я посмотрю в день Страшного суда,
Как Джон Томас жарится у вечного огня,
Молится, криком кричит, вспоминая меня,
А Господь милосердный подбрасывает угля.
Ох, это будет великий день!
Господи, мать твою, великий день!
Дядя Том попадет в львиное логово, продолжая молитву,
Ангелы Господни откроют львам пасти, благословив на битву.
Ох, это будет великий день!
Господи, мать твою, великий день!..

   Мне были хорошо известны эти переписанные стихи. Сто раз слышал, как она их распевала.

   Поэтому превратился в собственного сержанта, обучившись этому искусству на заводе. Когда меня под железным небом сверлил в ритме вуду индустриальный шум черной мессы, я повторял про себя: «А ну-ка, рядовой, шагом, шагом, кругом, иначе получишь пинок в зад сапогом!» Если не помогало, перемешивал в голове мысли столовой ложкой, изо всех сил вспоминая стих, заученный дома по книжке:


Вперед, пахарь, и помни, что надо без страха и лени
Пахать ради будущих поколений.
Не медли, не оглядывайся, смотри, что впереди,
Глубже, прямее борозду веди!

   Я вспоминал его, борясь с желанием звякнуть Рози. Вспоминал и предчувствие, будто бы с увольнением с завода все мои беды кончатся. Наверняка каждый мечтает радостно плыть по залитой солнцем речке под тихое пение юных сирен. Потом о дрейфующей в лагуне яхте, свадьбе на борту. Потом о плоте, где нет места супружеской паре, который снова выплывает из бурных вод в тихие. В заключение о корабле на пенсионном якоре, где не допускается никаких игр рискованнее шаффлборда.[9] До той самой реки все стремятся добраться, пока не умрут, потому что, в какую бы даль ни заехал, как бы ни стремился, до нее остается множество миль, как будто она старается уклониться от встречи.

   Позвонить? Разумеется. Но не Рози, а матери. Она по-прежнему живет в Мичигане, на севере, куда умчалась после исчезновения моего отца, в городке с винным магазином и церковью. Ей больше ничего не нужно, кроме церкви для покаяния в воскресное утро и винного магазина для семи вечеров в неделю. Из-за разницы во времени не должна еще спать. Поэтому я набрал номер.

   – Ал-ло-о, – протянула она до того неразборчиво, что стало безоговорочно ясно: в дым пьяная.

   Я отдавал себе отчет, что по мичиганскому времени звоню после заката, служившего выстрелом стартового пистолета, которому она повиновалась настолько беспрекословно, что в летние месяцы опрокидывала первую рюмку не раньше десяти вечера, даже если ее уже всю трясло.

   Зачем звоню – за утешением? Не может она меня утешить. Мать стояла на стороне политиков, настаивавших на новом вторжении во Вьетнам, и просто ради собственного удовольствия уничтожила бы весь вьетнамский народ вместе с китайцами, японцами и корейцами. Держала в позолоченной урне пепел сожженного вьетнамского флага.

   – А-а-л-ло-о…

   У меня чуть раскосые азиатские глаза. Странный мальчик. Остался безымянным на попечении так называемой матери, когда отец вместе с Сан покинул штат Мичиган и исчез. Вернувшись в США, отец ушел со службы в самоволку. Может, они во Вьетнаме, а может быть, в Калифорнии. Остается гадать, мать ли его довела, или он довел ее до сумасшествия. Я был просто очередным снесенным яйцом, причем меня высиживали и петух, и курочка. Только им известен ответ на один загадочный вопрос.

   Война с матерью иногда озадачивала меня. Казалось, будто под известной причиной скрывается другая, которую я не помню и не желаю отыскивать. Надеюсь, что эта война не имеет никакого смысла вместе со всеми другими крупномасштабными войнами, происходящими в мире. В отличие от большинства людей меня очень радует, что жизнь не имеет ни смысла, ни ритма, пространство и время представляют собою бессмысленное открытое игровое поле. Когда-нибудь внедрюсь в геометрию и исчезну. Хорошо бы, чтоб кто-нибудь до тех пор пригвоздил ступни к полу, и я встал как скала.

   – Кто-о-о это-о-о?

   Может быть, она думает, будто отец в конце концов опомнился и вернулся домой? Будем надеяться. Или думает, что я звоню просить прощения? Уже лучше. Или думает, будто звонит моя родная мать, Сан, предупреждая о движущемся с Востока тайфуне кун-фу, который окончательно очистит мир от империалистической американской агрессии мнимой матери?

   – Знаю, кто ты, – объявила она. – Это ты.

   Я бросил трубку. Пускай ее слова остаются нераспечатанным подарком, который больше ценится не за содержимое, а за личность дарителя. Тщательно сберег обертку – старое пьяное мстительное бормотание.

   – Спокойной тебе ночи, приятного сна, – пожелал бы я, если б сумел изменить голос до неузнаваемости. – Отдай себя клопам на съедение.

   А как только зазвонил телефон, вспомнил о том, о чем позабыл, – у нее аппарат с определителем. Зажмурился, мысленно видя гигантские разношенные тапки, в которых она вечно топталась по дому, слыша проклятия, шелест страниц телефонного справочника, где отыскивался номер мотеля, заданный телефонистке вопрос, уточняющий код Калифорнии. Значит, догадалась. Значит, поняла.

   Телефон замолчал и опять зазвонил, продолжая трезвонить всю ночь по десять раз через каждые десять минут.

   Не способный заснуть, я вспоминал свое детство. Что касается Сан, никогда меня не тяготили злобные издевательства других детей насчет моей родной гавани, потому что она не осталась в порту. Что-то ей не позволило стать моей матерью, и очень хорошо, что она это признала. Впрочем, лучше бы меня оставили где-нибудь в другом месте – на автомобильной стоянке, за мусорным контейнером, где угодно, только не у матери.

   Отчасти они могли возложить вину на нее. Насколько мне известно, мать, кроме выпивки, успевала сделать очень много, и, наверно, отец вместе с Сан, словно грипп, подхватили от нее привычку торопиться. Или, как она обычно заявляла в своих монологах после захода солнца: «Косоглазая сучка явилась сюда сияющая, как стеклышко, а теперь уже не так светится, и сама это знает». Но судьба Сан никогда не была слишком светлой. Судя по рассказам матери, до встречи с отцом ее краем задело облако напалма.

   Возможно, отец с Сан исчезли, чтобы избавиться от привычных представлений. Воображаю, как бедная Сан умывается после гонки по грязному сельскому Среднему Западу, недоумевая, почему все мечтают попасть в Америку. Может быть, нашли место, где ей это стало понятней, может, навсегда покинули Штаты. Я знаю, что армейское начальство где-то потеряло их след. Наверно, живут где-нибудь под другими фамилиями. Хорошо понимаю, до чего заманчиво исчезновение, жизнь под прикрытием новой легенды, пока даже образы не испарятся. А мой остается – за ним стоит тень.

   Припомнились рассказы, которые мать мне в детстве рассказывала на ночь – Откровение Святого Иоанна, подпорченное спиртным и безграмотностью. «Настанет день, когда огонь небесный очистит мир от косоглазых, евреев и арабов. А потом, мой мальчик, ты поскачешь на бледном коне сквозь огонь прямо на небеса».

   Как-то сомнительно.

   На следующее утро телефон все звонил. Отключить его было нельзя: розетку прикрывала коробка, привинченная к стене. Звонок выключить тоже возможности не было. Я попробовал просто снять трубку и положить на столик, но голос телефонистки загремел еще громче звонка: «Если желаете набрать номер, положите трубку и перезвоните». Сквозь звонки и подушку, наброшенную на голову, едва слышались крики соседа: «Ты дождешься, что я засуну чертов телефон тебе в задницу!» И дальше: «Немедленно выключи, черт побери! Выключи, выключи, выключи, выключи…»

   Я оделся, не став принимать душ. В ванной плеснул водой в лицо, выключил свет и ушел. Когда закрывал дверь, телефон продолжал звонить.

   – Черт возьми, – крикнул менеджер, – почему он трезвонит всю ночь?

   У него были плечи лесоруба, шире, чем у бейсболиста, и я почти ждал, что он сейчас выскочит, вернется с топором размером со ствол красного дерева и с размаху разрубит меня пополам.

   – Это мне мать звонит.

   Я сказал правду только потому, что это легче, чем выдумывать ложь, в которую он не поверит.

   – Мать? – переспросил менеджер. – Упорная женщина.

   – Я бы так не сказал.

   – А как бы сказали?

   – Лучше промолчу.

   Он пристально взглянул на меня, услышав неожиданный ответ. Я бросил ключ от номера на стойку.

   – Можно было б в номере оставить, – заметил он. – Мне больше понравилось бы.

   Я ушел, оставив его в недоумении, в безнадежных попытках представить себе мою мать. Наверно, почти все сыновья снисходительнее меня, особенно на расстоянии, но никто из них не знает, как я далеко, поэтому я не могу никому объяснить, почему не испытываю никаких сантиментов в День Матери. Между мной и окружающим миром лежит пролив, трещина, провал, которые все расширяются. Я не мог знать, что демаркация границ вызовет землетрясение, предваряемое несколькими ощутимыми, но незначительными толчками. Они случаются ночью, перед самым сном, когда меньше всего ожидаешь, что дрогнут и покосятся стены.

Землетрясение в один балл


Моя неродная мать, почерневшая в приступе белой яростной мести.
Рози летит в ночном небе с медвежонком, тигренком и бегемотиком.
Отец, убегающий с тайной женой.
«Входи в нее, папа, в презервативе, не оброни семя!»
Вторая мать мечтает уничтожить Въетконг,
Расставив урны с пеплом в национальных парках.
Снова слышу, упокой Господи мое детство,
Ее пьяный лепет, чую в крови метиловый спирт.
Засыпай, ангел пнет тебя в зад.
География влечет меня вперед, вперед, дальше.
Потом геометрия, алгебра, физика.
Прочь, мальчишка. Исчезни. Беги, беги.
Вперед! На борт! Залпом пли!

Семь

   Я был чего-то несправедливо лишен, но не знаю, чего именно, вот в чем дело. Одно знаю – мне так это нужно, что само желание стало важнее предмета, причем я долго не мог понять, насколько это опасно.

   Согласно указателю на бесплатной автостраде, до Сан-Диего осталось два часа езды. Вчера я не успел уехать подальше, задержавшись сначала за завтраком, потом на Джайант-Тревел-плаза, в Национальном банке Гузберри, отвлекаясь на постоянные утомительные раздумья о Рози, о матери, Мэри. В любом случае, сегодня слишком поздно подъехал бы к порогу Мэри, хоть пока еще довольно рано. Со своими нездоровыми генами – от блудного отца с полу азиатски ми глазами и неродной матери без молока – постоянно боюсь, чтоб игральные кости не перевернулись, и за рулем обычно повинуюсь ограничениям скорости. А теперь нажал на акселератор, видя, как стрелка ползет к верхним пределам.

   Промчался на полном ходу через Лос-Анджелес, где встретился с Рози. Она стояла прямо передо мной на вечернем концерте. Я пришел туда один. И просто попросил ее сесть – пожалуйста, мэм.

   – Сам сядь, – пробурчала она, тараща глаза, как сова, – сукин сын долбаный. Задним все загораживаешь.

   – Я стою, потому что стоите вы.

   – А я стою, потому что передо мной стоит какой-то другой сукин сын. Не хочешь сидеть, слушай дома пластинки. По-моему, я тебе просто понравилась, вот что я думаю. Если я тебе понравилась, угости меня пивом.

   Так все и началось.

   Вскоре Рози привела меня к себе домой, чего я уже ожидал. Опять выехал из дома отдыха с одним-единственным чемоданом. За одинокие годы бродяжничества удалось накопить капитал, перешедший теперь в руки Рози. Славное было лето под высокими тентами, рыба выпрыгивала из воды… хотя сомнительно, чтобы ее мамаша была необычайной красавицей.

   Рози целыми днями распевала стандартные религиозные песнопения. Крупные храмы Лос-Анджелеса могли себе позволить заключать контракты с лучшими певцами, а она себя считала певчей птичкой в клетке. В то время придерживалась более традиционной веры, основанной на милосердии, которое, по ее убеждению, Бог к ней проявит. Иисус, по ее представлению, охотно подставит ей под ноги спину, причем Рози жутко хотелось проверить Его на выносливость.

   Однажды я пошел с ней на встречу с проповедником Эйконом Джексоном. Он сам бегал по разным студиям, завербовывая не столько верующих, сколько талантливых, но мне нравился. Знал, что многие певцы вернутся, добившись успеха, и внесут в корзинку весомые вклады.

   – Рози, – начал проповедник Джексон, – не знаю…

   – Чего?

   Я закрыл лицо руками. Проповеднику Джексону грозила слишком знакомая мне оплеуха.

   Он тяжело сглотнул.

   – Даже не знаю, стоит ли тебе в хоре петь. То есть в данное время. Многие возмущаются.

   Рози превращалась в тучу гнева, чувствовалось, как стрелка барометра ползет вверх. Проповедник Джексон постучал по столу Библией, напоминая ей о своем сане.

   – Извини, я человек откровенный. Может быть, у тебя есть какой-нибудь другой талант. У каждого есть какой-то талант. А петь ты не умеешь.

   Я удержал бы ее, только был еще слишком худым, рук моих не хватило бы, чтоб ее обхватить. Просто схватил за запястье, надеясь отвлечь.

   – Какого хрена ты хватаешь меня за руку? Исусика из себя корчишь?

   – Хватит, Рози, пойдем.

   – Еще чего.

   И она запела спиричуэл, которого, могу поклясться, проповедник Джексон никогда раньше не слышал.

   Он заткнул уши.

   – Замолчи, пожалуйста.

   Так родилась ее секта на три буквы. Как бы низко ни пала чудесная колесница, она никогда не скрывалась с места происшествия, как предлагалось Рози. Тем временем проповедник заговорил на неведомом языке, прищурился на свою кафедру, заткнул пальцами уши. Я рванул сзади Рози за свитер, стараясь ее усадить. Она вывернулась и открытой ладонью двинула меня под подбородок.

   – Рози, ты что, мать твою?

   – Вы, оба сукиных сына, катитесь каждый к своей долбаной матери! – Она выскочила из кабинета в церковный зал, крича: – Боже, Ты ж обещал! Никому не прощаю нарушенных обещаний…

   С тех пор Иисус стал для нее не Сыном Божьим, а духом. Тем временем мы с проповедником Джексоном глядели друг на друга, как сироты, очутившиеся в незнакомом новом доме.

   – Как вы, – спросил он, – ничего?

   – Дело привычное. Больше мы сюда не придем, но я всегда с удовольствием бывал в вашем храме, хоть и не верую.

   – Господи.

   – Да, знаю. Он потер лоб.

   – Ох, Господи.

   – Помолитесь за нее.

   – Боже, Боже милостивый.

   – Может быть, я вместо вас помолюсь.

   – У меня разрывается сердце.

   – Вы хотя бы оплеуху не получили.

   – Она… часто так себя ведет?

   – Постоянно. Угадать никогда невозможно. Можно сказать, грозовая туча за горами.

   – Я бы убил эту женщину, будь она моей…

   – Взгляните на меня – где мне с ней справиться. Видно, поэтому она меня и подцепила.

   – Я все думал, почему… откуда такой худенький белый мальчишка… никак не мог понять. Иногда думал, стоя за кафедрой…

   – Она держит меня на костре, я стою в нем не только ногами. Наверно, мне нравятся ее колотушки. Может быть, я для нее какой-нибудь фетиш, не знаю.

   – Не объясняйте, прошу вас, слышать не хочу.

   – Пожалуй, я лучше пойду.

   – А мне надо прилечь.

   – Прилягте, проповедник.

   – Прилягу.

   Он вышел из кабинета, отыскав дверь на ощупь. Рози по очкам заработала технический нокаут, а меня ждал настоящий.

   На стоянке я заметил приоткрытую на ширину ступни водительскую дверцу машины, открыл ее одной рукой, прикрыв лицо другой. Повернул ключ зажигания. Она плакала, вздрагивая, обхватив себя руками.

   – Бог обманул меня, гнусный долбаный сукин сын.

   – Рози, ты в своем уме? Разве можно так говорить?

   – Какое тебе дело, мать твою? Ты ни во что не веришь.

   – Правда, только точно никогда не знаешь. Просто на всякий случай не надо говорить таких слов.

   – Нет, нет, всем на меня плевать. Нету никакого Бога.

   – Господи, Рози, тебя вокруг люди слышат!

   – Знаю, Иисусу не все равно, а Богу наплевать. На меня снизошло просветление.

   – Озарение.

   – Нет, я видела свет.

   – Просто солнечный зайчик в зеркальце.

   – Нет, не просто. Это Иисус просиял. В сияющих одеждах. Он мне явился.

   – Ладно, ладно. Поедем домой.

   – Я Его голос слышала.

   Мы выехали со стоянки. По дороге и до конца дня Рози общалась с Иисусом. У нас была тогда маленькая квартирка в Западном Голливуде, и соседи наверняка думали, будто мы с порога набросились друг на друга.

   – Да, Господи! Да, Боже! – кричала Рози. Ей было необходимо то, что она себе воображала, поэтому я тихонько держался в сторонке.

   Ночью в постели вопли вроде заглохли. Она впервые за долгое время заговорила со мной:

   – Мне надо учиться. Все, во что я верила, одно вранье. Мать моя – лживая сука.

   – По-моему, родители детям желают добра. За исключением моей матери, но это совсем другое…

   – Именно она меня уверяла, будто я хорошо пою. Наверно, хохочет сейчас, сумасшедшая пьяная сука.

   – Утихомирься.

   – Сука, а отец – тупоголовый поганый подзаборный пес, который вынюхивает дерьмо, поджав хвост. И не уговаривай меня угомониться, пока я тебя не прибила.

   В тот день в основном было написано Евангелие от Рози – карандашом, чтобы кое-что в случае необходимости можно было б стереть. Не потому ли я сейчас забыл ее на минуту и с большим удовольствием вспомнил почти не обросшие мясом косточки Мэри Уиткомб?


   Показался Сан-Диего. Он почему-то подействовал мне на нервы даже сильнее, чем скалы вдоль берега. Слишком уж аккуратный и чистый, особенно пригороды с настолько одинаковыми отдельными и многоквартирными домами, что соседи наверняка по ошибке входят в чужую дверь: «Что у нас на обед? Ух, извините, снова не туда попал…»

   Мэри обычно предпочитала селиться на первом этаже. Согласно телефонному справочнику, там и теперь жила. Я припомнил дорогу к тому самому дому, одному из двух, где я жил в Сан-Диего, считая дом отдыха. Квартал назывался каким-то там «парком», где шестикратно повторявшиеся здания с тоской и скукой смотрели друг на друга.

   Когда я сворачивал на стоянку, намеченные действия представились импульсивными и чудовищными, опасным началом чего-то неведомого. В крови кипел адреналин, горячил, оживлял, я обливался паническим потом. Всегда старался избегать подобного состояния. Если дело доходило до выбора между дракой и бегством, то пускался в бегство – боксер с проворными ногами и без кулаков.

   Теперь совсем другой случай. Хочется перемен. Не знаю почему – может быть, потому, что щеки постоянно немеют от оплеух, спина разламывается от тяжеленной туши Рози, нутро чует, к чему идет совместная жизнь. Конец нашему браку? Сказать невозможно. Но в бродяжничестве я усвоил одно: разрыву очень часто предшествует непонятная грусть и печаль, как будто я заранее по кому-то тоскую, сомневаясь в собственном решении даже до того, как принял его.

   Я захлопнул дверцу машины, зашагал, как новобранец к полю боя. Окна спальни выходили на стоянку, видимо, для того, чтобы отбить охоту у незваных гостей влезать в квартиру на первом этаже на глазах у проезжающих.

   В открытом окне раздувались на ветру занавески. Мэри похрапывала. Был полдень.

   – Мэри, – шепнул я в окно. – Мэри!..

   – А? М-м-м…

   – Это я, Джонатан.

   – Кто?

   – Проснись!

   – Черт возьми, сколько времени?

   – Впусти меня.

   – Зачем?

   Занавески раздвинулись. Показалась голова с короткой стрижкой 20-х годов. Теперь она стала блондинкой. Совсем другая женщина по сравнению с прежней, замаскированной старой прической – суровее, холоднее, сплошная смола без ментола. Не обрадовалась. Моя поездка подошла к концу. Ничего удивительного.

   – Чего ты тут делаешь, раздолбай?

   У меня за спиной что-то звякнуло. Оглянувшись, я увидел пояс с инструментами, поднял голову.

   Полузнакомый техник-смотритель тоже не сильно радовался.

   – В чем дело?

   – Ни в чем, – ответила Мэри. – Все в порядке, Деннис.

   Минуту он пристально меня разглядывал, а потом удалился. Узнал?

   – Откуда ты знаешь, что я одна? – спросила она. – Ладно, задница, заходи, объясни, зачем прибыл, и сразу же убирайся.

   Я пошел к двери, дождался писка домофона. Как ни странно, вспомнил писк, который произвел на меня более сильное впечатление, чем я сам на Денниса Грозного. Он всегда приходил к нам в квартиру, гордо демонстрируя связки железок, будто носил пояс чемпиона мира по вольной борьбе.

   – Мэри дома? – спрашивал он.

   – Кондиционер накрылся. Мэри нет.

   – М-м-м. Наверно, на работе. Трудится, как весь простой рабочий народ.

   – Я сполна заплатил свой общественный долг на заводе.

   На этот раз она не отперла дверь, не распахнула передо мной, как при первых визитах много лет назад. Вместо того долго демонстративно гремела цепочкой и крутила ручку, словно за дверью стояли десять Мэри, и каждая одной рукой цеплялась за створку. Может быть, превратилась теперь в чернокожую Кали[10] с четырьмя руками, в злобную мстительную кровопийцу?

   – Это не кино, – шепнул я самому себе.

   Дверь открылась, и я не увидел ни ненавистной картины, ни кучи плюшевых зверушек. Все изменилось значительно больше, чем прическа Мэри. На стене висел календарь, на кровати лежали блокноты, планшетки, в углу сложены папки, рядом с монитором компьютера – книги о черепахах.

   Взглянув на нее поближе, я понял, в каком пребывал заблуждении. Без небрежно и мудро распущенных длинных волос передо мной предстало ее истинное лицо. Если Мэри когда-то была кисло-сладкой, то стала теперь просто кислой; прошлое было туго стянуто на затылке в пучок и практически ампутировано из черепной коробки. В тот момент на ней как-то смущенно висел абсолютно бесполый махровый халат размороженного розового цвета. В полуоткрытом платяном шкафу виднелись висевшие в ряд деловые костюмы. Рядом с музыкальным центром, единственным запомнившимся мне предметом, лежал не устаревший диск с панк-роком, а запись голосов природы с изображением морского берега на обложке.

   – Что? – спросила она.

   – Смотрю, ты навела порядок в доме.

   – От тебя воняет. Живешь на колесах? Душ негде принять? Это мой офис. Я секретарь. Исполнительный секретарь.

   – На здоровье, – кивнул я. – А вот это что такое? – И предъявил конверт.

   Когда она за ним потянулась, думал, что разорвет письмо в клочья, рассыплет по ковру вещественное доказательство. И ошибся. Она прочитала листок и вернула обратно.

   – У меня нет пишущей машинки.

   – Могла у кого-нибудь одолжить.

   – У кого – у Хемингуэя? Его мог кто угодно прислать. Я тебе не писала.

   Мэри ждала ответной реплики. Я не знал, что сказать.

   – Неужели ты думаешь, – рассмеялась она, – будто я с ума схожу по тебе и повсюду слежу, постоянно преследую? Фактически, знаешь, ты прав. Я страшно по тебе скучала столько лет. Слава богу, ты вернулся домой, Билл Бейли. Разбитые яйца… Ты меня разыгрываешь? Знаешь, что я думаю? По-моему, ты это сам написал. Кто еще, кроме тебя, печатает на машинке?

   – Ну а кто его прислал? Может, думаешь, я надел форму почтальона и сам его себе доставил? Поэтому сядь, давай вместе подумаем.

   Кроме кровати, в комнате стоял лишь компьютерный стол и два директорских стула. Виднелась крошечная дальняя комнатка, по всему судя, спальня, где Мэри раньше держала самых драгоценных плюшевых зверушек. Теперь, наверно, повзрослела и бросила своих друзей. Интересно, что или кто появился взамен.

   – Ты очень изменилась.

   – А ты разжирел.

   – Рози хорошо меня кормит.

   – Рози? Кто это? Где ты с ней познакомился? Нет, дай-ка, попробую угадать.

   – В Лос-Анджелесе. Она была следующей после тебя. Следующей и последней. Мы поженились.

   – Разве по этой причине она исключается? Если хочешь знать мое мнение, именно поэтому и становится первой подозреваемой.

   – Зачем ей заманивать меня в ловушку, когда я и так в ней живу? Вдобавок она меня по-своему любит. – Я представил Рози верхом на себе. – У нас свои взлеты и падения.

   – Супружеские отношения? Ты меня бросил, теперь сидишь и плачешься, слишком соскучившись на одном месте и боясь с него стронуться? Ну ладно, вычеркнем ее из списка. Кто еще? Может быть, моя предшественница, как ее там, Аналь?

   – Азаль.

   – Точно. Иранка. То есть персиянка, как ты всегда указывал. Тоже из Лос-Анджелеса. Первой была женщина из какой-то поганой дыры под Сан-Франциско. Под названием Мерси. Помню. Имена забываю, а города помню. Бейкерсфилд, Фресно… Там ты имел других до того, как пошел на завод. Такова ведь твоя любовная биография? Значит, ведешь обратный отсчет? Движешься от последней девушки к первой?

   – Почти.

   – Зачем исключать самую первую парочку из Мичигана? Может, обе перебрались в Сан-Диего.

   – Детские увлечения. Они уже замужем. Я их не считаю, и они едва ли на меня рассчитывают. Насколько мне известно, остальные одинокие, по крайней мере, значатся в Интернете под девичьими фамилиями.

   – Сузим круг. После меня ты, наверно, вернулся в Лос-Анджелес, попробовал возобновить связь с Аналь и, не добившись успеха, познакомился с той самой Рози. Вот как, скорее всего, было дело. Попытался и попался. Очень просто. С кем не бывает. Судя по тому, что ты мне рассказывал об Аналь, это она прислала письмо. Говорил, что она сумасшедшая.

   – Ты забыла, ведь это она меня бросила.

   – А потом, видно, услышала, что ты женился. Это поддает любовного жару.

   – Возможно.

   – Кто же предыдущий?

   – Продолжим обратный отсчет.

   – Ответ на загадку узнаешь, как только отыщешь Аналь. Или это только предлог, чтобы еще разок-другой перепробовать бывших подружек?

   – Нет. Но если отыщу Азаль, передам ей от тебя привет.

   Я подумал, что пора откланяться, а она схватила меня за руку.

   – Пока не уходи. Хорошенько подумай. Я должна кое-что доставить. Посторожи квартиру в мое отсутствие, если не возражаешь.

   – Что посторожить?

   – Склад с товаром, я имею в виду, если не возражаешь.

   Возник шанс осмотреться. Пока я ей еще не поверил. Слишком заинтересовалась. С другой стороны, если что-то скрывает, зачем просит остаться?

   Мэри встала, зевнула.

   – Душ приму. Ты не бойся, я быстро. – Дверь демонстративно за собой закрыла, потом створка чуть-чуть приоткрылась, не шире моих надежд. – Неужели действительно искал старых подруг в Интернете?

   – А ты что бы сделала?

   – Посчитала бы письмо каким-то недоразумением.

   Дверь закрылась, она заплескалась под душем. Вода, в отличие от меня, по-прежнему прекрасно знала ее тело, проникала в забытые мною местечки. Есть у нее любовник? Наверняка успела бы упомянуть, хотя бы для того, чтоб от меня избавиться. Хочется ли мне с ней переспать? Невозможно избавиться от инстинктивной потребности выяснить, выйдет или не выйдет.

   Но напротив меня на директорском стуле, который едва ее выдерживал, сидела Рози, скрестив на груди руки, пуская из ноздрей табачный дым, мыча спиричуэл. Мычание становилось все громче. Я увидел несущуюся колесницу и спицы в колесах.

   Женатый мужчина. При всей своей жестокости и расовых конфликтах наш брак имеет некий смысл. Мы с Рози обладаем не совсем обычным мышлением, которое не обеспечивает мирских благ, но наделяет огорчительной привлекательностью. Мы с ней никогда не стали бы инженерами или врачами, не смогли бы служить некой цели. По мирским стандартам наши способности бесполезны, но помогают нам обновляться.

   Иногда мы смеялись при мысли, что можем друг друга убить. Этот факт вписался в наши отношения точно так, как в сознание мачехи вписывается факт существования гиперактивных пасынков. Впрочем, даже за столь короткое время разлуки с Рози механизм начал давать сбои. В нашем браке очень многое было не так. Трава возле дома напротив всегда зеленее, поскольку стрижет ее кто-то другой. Я устал стричь. Но как бы ни зарастала лужайка, любые визитеры наверняка найдут себе дело получше, чем стрижка газона. А у Мэри все вроде в порядке, лезвия идеально заточены. Я чуял что-то нехорошее и все равно хотел сбросить ботинки, пройтись босиком по двору.

   Мэри поспешно выскочила в приоткрытую дверь. Полотенце упало. Одного взгляда на морские раковины ягодиц оказалось достаточно, чтоб Рози грохнулась на пол с опрокинутого в моем воображении стула, уступив место порнографическим видениям.

   Мэри скрылась из вида в конце коридора, юркнув в дверь маленькой комнатки. Вышла оттуда с большой картонной коробкой. Нести ее было не тяжело, однако неудобно. Поставила на пол, закрыла и заперла дверь на ключ. Кто запирает снаружи дверь спальни? В коробку не заглянешь – перевязана электрическим проводом.

   Она высушила феном волосы, наложила макияж. Когда вышла из ванной, было уже невозможно поверить, что я с ней когда-то спал. Стала совсем другой.

   – Я должна кое-что отнести. Если кто-нибудь придет, скажем, за платежами, за чем-нибудь еще, не знаю, просто скажи, что меня дома нет. Ну-ка, повтори.

   – Мэри нет дома.

   – Скажи, что ты мой брат Джон.

   – Ладно. Я твой брат Джонатан.

   – Просто Джон. Звучит гораздо солидней, чем кажется.

   – Я должен кого-нибудь напугать?

   – Не говори глупостей. У меня есть долги. Иногда кредиторы приходят, стучат. Чтобы начать свой бизнес, надо много денег.

   – А что это за бизнес?

   Вопрос остался без ответа. Она наклонилась, ощупала сбоку коробку, будто хотела убедиться, что та не перегрелась. На ум пришли наркотики, хотя при чем тут температура? Возможно также, что в коробке теперь живут ее плюшевые зверушки вместе с купальниками.

   – Где твои игрушки?

   – Мне надо идти. Я уже опоздала. В холодильнике еда и пиво. Виски в шкафчике. Телевизора у меня нет, можешь включить стерео. В компьютер не лезь, не войдешь без пароля.

   Она направилась к двери, отрицательно покачав головой, когда я хотел встать и помочь. Прижав коробку к стене, повернула ручку.

   – Зачем ты меня оставляешь? Не похоже, что радуешься нашей встрече.

   – У меня телевизора нет, а ты из телевизионного шоу. Скорей всего, из сериала «Шоссе-66».

   Она скользнула в дверь. Как ни страшно было даже думать об этом, я схватил телефонную трубку и позвонил Рози. Казалось, Мэри тепло приняла меня, я пустился в приключение по своей собственной воле, крошка Джонни окунется в него с головой, что б затем ни последовало.

   – Молчи, Рози. Дай мне сказать. Дай хоть словечко вставить, прежде чем начнешь скандалить.

   – Говори. Одним ухом слушаю тебя, а другим почти райские песни.

   – Что это значит? С тобой там уже кто-то есть?

   – Пораскинь мозгами. Судя по определителю, звонишь из Сан-Диего и меня же обвиняешь.

   Проклятые определители. Невозможно сохранить анонимность. Как жить, что делать?

   – Ты знаешь, зачем я здесь, Рози. Вовсе не для того, чтобы с кем-нибудь переспать.

   – Легко врешь, как уличная девка. Звонила твоя мамаша. Говорит, беспокоится.

   – Пусть беспокоится сколько угодно.

   – Тебе психиатр нужен.

   – Я и без того знаю, как себя чувствую.

   – Неужели? Не думаю. Ищешь разгадок, вот что ты делаешь, правда? Разгадал уже что-нибудь? Скажем, чему равняется Джон плюс Мэри? Сумел вписать в круг прямоугольник или просто звонишь, потому что по мне соскучился?

   – Именно поэтому.

   – Мне плевать. Я твоя законная жена, нечего тебе по мне скучать, раз ты настолько свихнулся, что гонишься по всей стране за какой-то белой задницей. Надеюсь, она тебя охладила с помощью кондиционера? Боже мой, пора завтракать. Из проклятого гриля уже дым идет.

   Я посидел секунду, собрался прилечь, как кто-то постучал. Открыв дверь, я увидел пояс с инструментами.

   – Ну, как праздная жизнь? Теперь я тебя вспомнил.

   – Никто не вызывал техника, Деннис. Чего тебе?

   – Мы обязаны присматривать за жильцами. Руководство старается вовремя решать проблемы. Техники все видят. Мы по квартирам ходим. Побьешь женщину, видим дыры в стене. Вынюхиваем травку, дым чуем. Если надо что-нибудь спрятать, наверняка сунешь в кондиционер. Хотя Мэри мне нравится. Дает на Рождество чаевые.

   – Мне она тоже нравится.

   – Кажется, настроение у нее было получше до твоего приезда. Смотрю, какой у нее вид, и думаю – из-за тебя. Во-первых, что за дела с коробкой? Не мог помочь женщине донести? Попробую догадаться: у тебя спина сломана. У-ху-ху. Не против, если я огляжусь?

   – Ордер есть?

   – Ордер? Я могу войти в эту квартиру в любой момент, когда захочу. – Он забренчал ключами на поясе. – Вот тут у меня сотни две ордеров. – И предупредительно посмотрел на меня.

   Я попытался ответить тем же. Он рассмеялся и закрыл дверь.

   Я осмотрел квартиру, толкнул запертую дверь спальни, которая, как и все прочее в доме, была покрыта скользкой пленкой из дерева бальза. В ванной царил беспорядок. Видно, Мэри туда постоянно заскакивала и выскакивала без всякой осторожности. Раковина заляпана лаком для ногтей, зеркало забрызгано лаком для волос, фен валяется на полу, на провисшей занавеске душевой кабины три кольца сломаны. Рядом с унитазом лежала очередная книжка про черепах.

   Снова кто-то постучал. Деннис начинал действовать мне на нервы. Я открыл дверь, готовясь получить удар. Но на пороге стоял не он.

   – Спасибо, зайду, – сказал мексиканец. – Ты кто, дружок Мэри?

   – Не совсем.

   Он закрыл за собой дверь и представился:

   – Хесус.

   Кожа у него была героиновая, в оспинах, мятая и морщинистая, как старый кожаный ремень. На заводе я понял, что время и героин любого превращают в американского индейца с мирной, несмотря ни на что, физиономией аборигена.

   – Ну, Иисус, чем могу служить?

   – Хесус. Ничего смешного. Я эту шутку слышал тысячу раз.

   – Просто у меня жена очень религиозная, вот и все. Я повсюду вижу Иисуса, хотя сам и не сильно верующий.

   – Правда? Мэри твоя жена?

   Он потянулся к компьютеру, наклонился над картонными папками, перебрал, прихватил несколько, провел пальцами по колонкам цифр, бросил, бумаги полетели на пол. Пошел на кухню, открыл холодильник, пошарил там, опрокидывая пачки молока и апельсинового сока.

   – Где яйца? – спросил Хесус.

   – Я не голоден.

   Он подошел ко мне, не предлагая выкурить трубку мира. Дернул за рубашку и выпустил. Как уже говорилось, я всегда был цыпленком, но, как ни странно, то и дело пренебрегал своим физическим здоровьем, словно речь шла о каком-то другом человеке. Время от времени чувствовал себя реальным. Не так долго, чтобы ввязаться в драку, даже в данный момент, чуя его агрессивность. И как обычно, пошел в отступление.

   – Где яйца? – с расстановкой спросил мексиканец.

   – Слушай, не понимаю, о чем идет речь. Я приехал сюда прошлым вечером. Мэри моя старая подруга. Понятия не имею, чем она занимается. Если найдешь яйца, поджарь себе яичницу.

   – Мэри мой бухгалтер. И хранит товар. Сама не должна торговать. – Он сел на диван, почесал подбородок. – Нехорошо.

   – Давай поговорим, как разумные люди. Она скоро придет.

   – Слушай, друг, – проговорил он разочарованным отеческим тоном, – похоже, ты можешь пригодиться. Хотя мне твоей дружбы не надо.

   – Я не слишком храбрый. А ты крупней меня.

   – Как насчет чести?

   – У меня никакой чести нет, стараюсь никого не судить.

   – А самоуважение?

   – Слышал бы ты, как моя жена говорит: «Уважай меня, а не трахай». Она носит трусы сорок второго размера.

   – Господи Иисусе. Слушай, друг, я вот думаю, не выбить ли заднюю дверь? Ты по спине меня не огреешь?

   – Нет, я тут посижу. Только на твоем месте не трудился бы выбивать: вдруг вылетишь в соседнюю гостиную.

   Хесус пошел к двери, толкнул створку, присел, глядя в замочную скважину.

   – Замок с гнутым ключом. – Вытащил из кармана связку ключей, выбрал один, вставил. Замок сопротивлялся слабее меня. – Тяжелый у меня бизнес.

   – Что за бизнес?

   – Были тут, – пробормотал он. – А теперь нету.

   – Можно заглянуть?

   – Лучше не надо.

   Он подошел, встал надо мной с непроницаемым выражением на лице, хотя, насколько я мог догадаться, оно было недружелюбным.

   – Лучше крэком торговать.

   – А ты чем торгуешь?

   – Импортными продуктами.

   – А, глобальная экономика, как говорится…

   – Наверно. Мне нравится. Запомню.

   – Зайдешь еще?

   – О да.

   – Я передам Мэри.

   – Будешь тут? Может, договоримся? Мэри нужен партнер. Она явно принимает неразумные деловые решения.

   – Подумаю, только здесь не останусь. Знаешь, Хесус, меня прозвали Бродягой.

   – У тебя деньги есть?

   – Я не разбираюсь в импортных продуктах. Питаюсь оладьями и тому подобным.

   – Да я не о том. Я твою подружку имею в виду. Запаздывает с платежами. Легко догадаться, что она торгует у меня за спиной, затеяв невинную игру в кошки-мышки. Точно, как азартный игрок. Впрочем, я человек не жестокий, соответственно своему имени. Мать у меня сильно верующая. Но не считаю настоящей жестокостью поджог, вандализм и шантаж. Понял?

   – Понял. Сколько она задолжала?

   – Грубо говоря, одну тысячу долларов.

   Я вытащил бумажник.

   – Вот. А ты посоветуй Мэри выйти из дела.

   – Да, по-моему, с Мэри пора попрощаться. Нынче вечером верну плюшевые игрушки.

   – По-моему, ты не из тех, кто забавляется с плюшевыми игрушками. Извини, конечно.

   – Редко. Чертовы зверушки для нее как дети. Долбаные американцы… Поэтому я их похитил. Я хоть и преступник, но христианин. Фактически, «преступник» – слишком сильно сказано. Просто водонос в пустыне, и все. – Он пересчитал деньги. – Благодаря тебе животные целы. Я делаю дурные дела, но не зверствую.

   – Принесешь вечером игрушки?

   – Только сейчас вспомнил, что надо смотаться к границе. Может, завтра. Ты тут еще будешь?

   – Уеду. Не занесешь ли к технику-смотрителю? Скажи, что я оставил Мэри в подарок. Обязательно вывали на пол, коробку с собой забери.

   – Мне никогда этот техник не нравился, задница.

   – Обязательно вывали, Хесус.

   – Вывалю. Спасибо за деньги.

   Мексиканец ушел, я смотрел на дверь спальни. Теперь что-то не позволяло мне заглянуть туда, а желание знать то возникало, то исчезало.

   Тем временем я раздумывал о выпивке, упомянутой Мэри. Когда в последний раз напился, дело было плохо. Меня трясло так, что я боялся треснуть напополам или спровоцировать землетрясение. До того произошло еще кое-что нехорошее. Рози собралась меня шмякнуть, я перехватил руку, подержал несколько секунд, раздумывая, не вывернуть ли запястье в отместку за все полученные оплеухи. Но так и не принял решения, потому что другая рука рванулась, врезалась в желудок с такой силой, что я повалился на журнальный столик, разбив стакан и чудом лишь поцарапавшись при падении.

   Это была наша последняя двусторонняя домашняя стычка. Рози меня заставила ездить в жуткую даль в Гузберри на курсы, где учили справляться с приступами злобы. Занятия посещали еще два десятка мужчин, ни один из которых, видимо, не получал по морде три тысячи раз. Сомневаюсь, чтоб они объясняли любопытствующим незнакомцам свои синяки падением с подвальной лестницы. У нас с Рози даже подвала не было.

   После этого я ни разу не пил. Пускал в ход фантазию, чтоб заполнить пустоты. Стал чрезмерно чувствительным к солнечному свету и его разнообразным эффектам. Мир долго был кубистическим, а потом перестал. Трудно вспомнить, чего больше дал мне отказ от алкоголя – потерь или приобретений. Я пошел на кухню, открыл шкафчик. Прежде чем откупорить бутылку, вспомнил запах виски, отдающий деревянной бочкой. За выпивку можно пинком под зад вылететь с доски «Монополии»,[11] но Бродяга любил свой напиток, разъезжая по доске в серебристом автомобиле. Выпивка облегчала его совесть, связывала дороги, по которым он ехал, в зигзагообразную головоломку Бабушки Мозес.[12] Я был пасторальным пьяницей, невинным, как горная долина. Однако на следующий день жизнь уже шла на картине Дали.

   Дверь квартиры открылась. Я захлопнул шкафчик. Услышал, как на пол упали ключи, потом раздался плач. Заглянув за угол, увидел Мэри, которая тряслась и дрыгала ногами, как испуганная девочка на качелях. Я сел рядом, обнял ее за плечи, прижал к себе. В тот момент можно было бы поцеловать ее, сочувственно чмокнуть в щеку, потом, чуть подольше, в висок, наконец, в горестно надутые, видимо, из-за нашего южного гостя губы.

   – Хесус только что приходил.

   – Ох, Джон, что он сказал?

   – Сказал спасибо, когда я отдал ему тысячу долларов.

   – Что?

   – Расплатился с ним. Так что за дверью спальни ничего больше не будет. Все кончено. Ищи настоящее секретарское место. Завтра Хесус вернет игрушки, как воскрешенного Лазаря. Деннис их принесет, как только подберет с пола. Я даже не спрашиваю, в чем вообще дело. У меня свои тайны.

   – Настоящий «Мальчишка Харди».[13]

   – Я устал. На сегодня с меня хватит.

   – Дело в черепаховых яйцах.

   – В чем?

   – Я тебе все объясню. Я поставляю черепаховые яйца из Мексики. Мексиканцы воруют их на побережье. Здешние иммигранты жить без них не могут, поэтому шайки контрабандистов толкают их через границу. Наверняка можно толкать побольше. Я их держу в задней комнате, доставляю заказчикам. Если где-нибудь найдешь подпольную забегаловку, спрашивай черепаховые яйца. Официантка, может быть, посмеется, а может быть, чуть улыбнется и принесет на тарелке яйца исчезающего вида. Я выполнила последний заказ, деньги себе оставила и потратила. Даже не знаю, о чем думала – неужели никто не заметил бы, что не получил за ту партию деньги?… А теперь не смогу взглянуть в глаза своим зверушкам.

   – Они плюшевые.

   – Они знают.

   Она снова заплакала, превратившись в знакомую Мэри, которая выпрашивает поцелуи.

   – Хесус не такой плохой парень, – продолжала она. – Не знаю, чем еще занимается, но, по крайней мере, ко мне относится хорошо. Я с ним не сплю, хотя ему хотелось бы. Вот как все началось. У них контора за городом, я пришла на собеседование. Сначала просто записала несколько телефонных сообщений. Сплошь какие-то дикие, международные, по-испански. Потом меня спросили, смогу ли я вести бухгалтерию. Потом спросили, смогу ли работать дома. Потом спросили, смогу ли хранить у себя кое-что и по необходимости доставлять. Объяснили, что именно – я отказалась. Хесус улыбнулся и говорит, что они не выплачивают пособия по безработице. Хрустнул костяшками пальцев и говорит, что пособия по нетрудоспособности тоже не выплачивают. Ему требуется глухонемая белая девушка, которая за хорошую плату с невинным видом носила бы в рестораны коробки.

   – Да ты ведь не глухонемая. Первым делом, зачем тут торчишь?

   Она вывернулась из объятий, вместо сладкой Мэри остался дымящийся окурок.

   – Стараюсь найти себя. – Плечи ее поникли, она прикоснулась к моему лицу, я отдернул голову. – В чем дело? Слушай, я виновата. Страшно злюсь на себя. Может, останешься на ночь – вдруг он вернется?

   – Не вернется, по крайней мере, сюда, на квартиру. Он свое слово держит.

   – Тебе надо отдохнуть с дороги. – Она схватила меня за руки. – Знаешь, что-то опять возникло. Я имею в виду, между нами.

   Я знал – она со мной играет, только не понимал, с какой целью. Все равно, моя старая скрипка давно покоится в футляре в ожидании новой музыки – немного Моцарта, немного Баха, между ними Вагнер. У меня возникла идея, что можно сделать для Мэри. Прежде чем оставаться на ночь, посмотрим, какая Мэри пересилит.

   – Я выйду ненадолго.

   – Можно мне с тобой пойти? Вдруг он…

   – Он не придет, я вернусь через час. Сиди тихо.

   Я запомнил торговый ряд за углом, надеясь найти там, что нужно. Там нашлось то, что мне было нужно… что было нужно Мэри.

   Поехал обратно с другой коробкой, поменьше, чем у нее. Поставил машину, пошел по тротуару. Вышедший из дома Грозный тряхнул головой и буркнул:

   – Раздолбай.

   Ты никогда далеко не отправишься, Деннис, подумал я. Еще лет двадцать будешь разгуливать здесь, потряхивая ключами, вскрывая ящики комодов с нижним бельем, только к женщине в душу не влезешь. Могу поспорить – он знает, какой размер носит Мэри, и, видимо, его фантазия ограничивается меловыми очертаниями моего тела.

   – Не волнуйся, Деннис, долго я не пробуду.

   – Скатертью дорожка.

   Я мысленно представил стоящие вдоль тротуара музыкальные центры. Наконец-то струнный концерт Джонатана Томаса не будут заглушать непристойные спиричуэлы.

   Мэри открыла подъезд на звонок домофона, я пошел к ее двери, на этот раз не запертой.

   – Подарок?

   – Тебе. Чтобы поправить дело.

   Я опустил на пол коробку, открыл дверцу клетки. Самец черепахи высунул голову, видно, гадая, что с ним сейчас сделают проклятые люди.

   – Что это?

   – Он тебе поможет забыть. Так сделал бы Иисус, имя Которого начинается с «И». Хотя я не такой уж и верующий.

   Она села на пол.

   – Выходи, черепах!

   Клянусь, женские прически по-разному вводят мужчин в заблуждение. Одни носят жесткие шляпы, как черепаший панцирь, а подкладка мягкая. У других волосы длинные, гладкие, а на самом деле короткий жесткий ежик. Третьи меняются в зависимости от разнообразных париков, никогда не догадаешься, что под ними скрывается лысина. Мэри принадлежала к черепашьему типу, прячась под широким чепцом, прической секретарши, стараясь избавиться от болезненной чуткости и в конце концов засыпая с плюшевым мишкой под боком. Теперь игрушки исчезли, она смотрела на меня так, словно видела вместо глаз пуговицы и мягкое плюшевое брюшко. Я сказал себе: «Поосторожней, Джон Томас». Собственно, я с собой не разговаривал, просто все прочие части тела не хотели того, чего хотела одна.

   Она вернулась к кровати. Самец черепахи двигался по ковру, видно, желая выяснить, когда кончится пушистая площадка. Он не испытывал никакой полосатой тюремной тоски и усталости, и если бы был выше ростом на несколько футов, бросал бы под солнцем радостные победные крики. Но вместо этого наблюдал, как я готовлюсь лечь в постель, явно считая это неудачной идеей.

   – Иди, – сказала она, похлопав по матрасу.

   – Не наступи на него. Лучше я посажу его в клетку.

   – Пусть побродит немножко. Уж тебе-то известно, чего ему хочется.

   Я вспомнил Рози и мысленно сказал себе и ей:

   – Извини, Рози, но ты так со мной обращалась, что я просто никак не могу отказать той, кто тихо говорит и не держит в руках палки. Твердо надеюсь – она не ударит меня, не привяжет к кровати, а получив удовольствие, не оставит привязанным.

   Потом я, как всегда, почти превратился в Мэри. Секс для меня – река, несущая в другого человека, пока я не стану бесполым. Поэтому знаю, что надо делать: то, что я сделал бы, будучи ею. Свое наслаждение придет само собой. Секс без Рози был невесомой ходьбой по луне. Вскоре я не смог удержаться от мысли, что, может быть, сам прислал себе то письмо для того только, чтоб очутиться здесь, на лунной поверхности.

   У Мэри появилась привычка кусаться. Она стонала, повторяла мое имя, на этот раз: «Джонни, Джонни, Джонни…» Будем надеяться, Деннис подслушивает под окном.

   Я перевернулся. Она прижалась к моей спине. Мог бы поклясться, что вижу за спинкой кровати вытаращенные глаза Рози.

   – В чем дело? – спросила она. – Наверно, теперь ты жалеешь?

   – Не жалею, просто сбит с толку.

   Я оглянулся на самца черепахи в панцире: слишком много впечатлений в один день. Мне было отлично понятно, как он себя чувствует. На улице только стемнело, надо найти способ выбраться из квартиры.

   – Могу включить запись.

   Мэри бросилась к музыкальному центру. Мы послушали имитацию морского прибоя. Она присела на край кровати, не потрудившись прикрыться. Я завернулся в покрывало, свесив с кровати вялую ногу. Фиговый листок под дождем, никакого скрипача на крыше, виолончелист исчез. Древесная лягушка спрыгнула с ветки. Было тихо, лишь неподалеку шумел настоящий прибой.

   Самец черепахи высунулся из панциря и побрел к динамику. Останавливались машины, люди ехали домой с работы. Наш фальшивый прибой заглушал шорох пакетов с едой быстрого приготовления.

   Мэри замкнулась в себе. Наверно, я ей напомнил о Мэри с девичьими длинными волосами, а секретаршей Мэри она уже быть перестала. Разрывалась между двумя ипостасями, стараясь выбрать правильный путь. Смотрела на ковылявшего самца черепахи, не глядя на меня. Я прикоснулся к ней сзади, она стряхнула мою руку.

   – Что теперь, Джон?

   – Когда?

   – Теперь, когда ты здесь.

   Я часто считаю, что люди умеют читать мои мысли. Все время думал – ей известно, что я заскочил всего на несколько часов, даже после всего случившегося. Думал, она знает, что я должен разгадать загадку, не допустив своей насильственной смерти. Был уверен, что, даже лежа со мной рядом, она заранее угадывает мои замыслы.

   – Можно воспользоваться твоим компьютером? – спросил я. – Мой ноутбук в машине.

   – Господи Иисусе. Давай. Пароль – «Я – МЭРИ».

   Я включил машину и стал ждать. Она тихо всхлипывала, а меня охватило то самое холодное чувство, которое не позволяло утешить ее или даже соврать, что6 не ухудшить дело.

   Солнечный свет освещал ее бедра. Какие шутки играет со мной биология. Мне ужасно хотелось зареветь во все горло и в то же время улыбнуться. Я был черной холодной летучей мышью в своей пещере. Хотел, но не мог испытывать чувство вины.

   – Никогда не знаешь, что сказать, да?

   Я покачал головой.

   – Столько фильмов смотрел. Мог бы пару фраз заучить наизусть.

   Я запустил обозреватель, набрал адрес своей электронной почты: «БРОДЯГА-6424». Там была целая куча бродяг вместе с сотней тысяч любителей резных уток, женщин с тремя сосками, бывших девушек с длинными волосами, кусающихся, как щенки, и спящих на искусственных пляжах. А я был номер 6424 и не имел ни единого слова в свое оправдание.

   Точно, пришло бесплатное сообщение по Интернету под именем ЯНЕНАВИЖУДЖОНА. Поступило, когда я лежал на Мэри.

   – Надеюсь, не ты послала?

   – Что за дерьмо!

   – «ТЫ ПОКОЙНИК».

   – Очень умно.

   – Значит, не ты?

   – Отвали.

   – Я должен точно знать, Мэри. Меня кто-то хочет убить.

   – Ну и хорошо.

   Я детально проверил, откуда на ее компьютер поступило это сообщение, пролез все, что было можно, ничего не узнал. Поискал сетевой адрес – безрезультатно. Распечатал текст, сунул в карман. Сел рядом с Мэри. Она чуть отодвинулась, всхлипывая.

   – Я не хочу, чтоб ты уходил.

   – Знаю. Но хочешь, чтоб я остался, потому лишь, что должен уйти. Несколько часов назад ты буквально захлопнула у меня перед носом окно.

   Она взглянула на меня.

   – Хочу, чтоб остался.

   – Не могу.

   – Ладно, – сказала она, указывая на коробку. – Тогда убирайся к чертовой матери и забери с собой эту долбаную черепаху.

   – Брось, Мэри, он тебя утешит.

   – Ты здесь когда-нибудь видел игрушечную черепаху? Ненавижу черепах до чертиков. И откуда ты знаешь, что это самец?

   Она накинула на себя простыню. Представление окончено, занавес закрылся. Я нашел черепаху, посадил в клетку, закрыл коробку. Направился к двери, еще раз оглянулся. Точно знал, что это самец, – знал, и все.

   – Ты наверняка совсем утомился, – добавила она. – Надеюсь, заснешь в дороге и рухнешь в кювет.

   Мы с самцом черепахи ушли. Последнее, что услышали из квартиры, – записанные звуки морского прибоя. В Сан-Диего оставалось сделать еще одно дело, а потом уж нанести визит Азаль.

   Я поставил коробку рядом с собой на сиденье, включил мотор. Должно быть, моему зеленому другу здорово надоели всяческие проказы, но он уже занял место в моей душе. Поэтому мы вместе поехали назад через пригороды, по знакомым мне дорогам. Я заметил позади машину, хотя рядом шли еще две, а я пока еще не стал законченным параноиком.

   Когда мы свернули по авеню к берегу, та самая машина по-прежнему шла за нами. Я въехал на стоянку, а она все держалась сзади. Я посмотрел, как она огибает квартал, решив, что это коп, или подростки гоняются за девчонками, которые возвращаются с пляжа.

   Вытащил из машины Йертла, направился к будке охраны. Открыл коробку, выпустил его на песок. Он пополз и остановился.

   – Беги, – сказал я. – Бродяжничай.

   Он никуда не пошел. Мне почти хотелось забрать его с собой, но нельзя вечно держать черепаху в коробке, а ремнем безопасности его не пристегнешь. Поэтому я стоял и смотрел на него сверху вниз, приговаривая:

   – Давай. Вперед. Все будет хорошо.

   Морской берег осветили фары. Я оглянулся. Свет меня ослепил на секунду, потом послышалось приближавшееся звяканье ключей и инструментов. Деннис Грозный. Он нес мой чемодан, который, наверно, забрал из машины.

   – Привет, – сказал он.

   – Оставь нас в покое.

   – Не могу, – пропел он сопрано, передразнивая меня. – Просто не могу.

   – Извращенец поганый.

   Его сандалии скрипели по песку.

   – Люблю ее единственную.

   – Но, как видишь, ты не в ее вкусе.

   – Забудь об этом. Вот твои дерьмовые шмотки.

   Он зашвырнул чемодан в океан на двадцать футов. Я посмотрел, как он качается на волнах.

   Мы стояли в двух футах друг от друга. На этот раз я не побежал. Во-первых, не хотел наступить на Йертла, во-вторых, в редких случаях все-таки призывал на помощь всю свою оставшуюся гордость. Хотел сказать: «Ты забыл ноутбук», – а вместо того спросил:

   – Наверно, хочешь меня побить?

   – Подумывал об этом. Околачиваешься тут, бросаешь женщин, являешься через много лет, словно тебе кто-нибудь что-нибудь должен. Иди работать.

   – Я работал. Работал вместе с десятью тысячами точно таких же задниц, как ты, потом компания расширилась, перевела завод в Мексику. Но я свое успел получить, поэтому я здесь. Я выиграл.

   – Ты мне должен.

   – За что это?

   – За Мэри.

   Близился удар в живот. Я вышел из себя, ринулся на него, схватил за грудки и быстро провел апперкот. Вместо солнечного сплетения костяшки ударили в гаечный ключ. Кожа лопнула, но я держался, пока он кружил меня, колотя по бокам, отчего я свалился, как закружившийся в хороводе мальчишка. Сумел подняться на песке и начал отступать, стараясь не потерять равновесие. Он схватился за молоток. Убийство стало реальной и скорой возможностью. В голове промелькнуло, что письмо все-таки прислала Мэри, поставив Денниса за дверью, чтобы после моего ухода он привел приговор в исполнение, как и было обещано.

   Впрочем, молоток он выпустил. Подошел и ударил меня в лицо. Темное небо над головой брызнуло искрами, голова завертелась, как взбесившийся спутник. Я рухнул на песок. Настоящий шум океана полностью утих… потом мир снова ожил.

Землетрясение в два балла


Рождение: сильный толчок, свет, лишняя кожа… Эй, земля!
Тучи, ветер, дождичек. Она сказала: «Директорский стиль».
Она – гора виски, высокая в сумерках,
Свободно трактующая библейское учение.
Я поднимаюсь, тараща глаза на мировой конфликт.
Боюсь, но слышу голоса животных.
Никаких преступлений, минус воображение.
Голова забита вопросами, все сильней любопытство.
Кто изобрел электрическую лампочку и самолеты?
Мы строим судьбу с помощью мистики.
Выходим из разбитых яиц – черепахи без панциря.
«Согласись», – говорят. Согласен, только не желаю стать завтраком.
Я пою сопрано во сне.
На выходе лягушки, солнце, индейцы, кровь.
Нет, не говори о судьбе, не говори о выборе.

Шесть

   Позже я часто вспоминал эти видения. Старался прочесть между строк. Разбивал абзацы на слова, складывал и делил на мельчайшие общепринятые единицы. Так и не нашел ответа; задача была некорректной. Если я студент, то свирепый профессор чертит мелом неразрешимые уравнения на черной доске моего сознания, след постоянно исчезает.

   По утрам на пляже в Сан-Диего холодно. Жители Мичигана путают Южную Калифорнию с Таити. По их мнению, утро начинается с кофе, поданного в кокосовой скорлупе. Правда, в надлежащих обстоятельствах в Калифорнии легко живется, но, когда жизнь рушится, голубые небеса навевают тоску, навязчивые, как любовные песни в торговом зале гастронома, откуда тебя только что выкинули. На Западе, когда дела идут плохо, ждешь, соответственно настроению, дождя или снега, все подряд проклинают погоду, киснут в слякоть. В Мичигане несчастья идут косяком.

   Впрочем, со мной покончено не было. Очнулся с забитым песком носом, видя в небе след реактивного самолета. Первым делом принялся отыскивать Йертла, но тот, видимо, разочаровался во мне и исчез. Вместо него ко мне приближался любитель серфинга. Положил свою доску прямо над моей головой, босые ноги остановились в трех дюймах от моего лица.

   – Ты с виду на адвоката похож. Зачем тут ночевать? Может быть, вызвать «скорую»?

   Челюсть до сих пор не двигалась. Я отрицательно покачал головой и взмахом руки отогнал его прочь.

   Через минуту он взлетел на волну. Я сел и понаблюдал за ним. Он – дельфин, я – лягушка. Поймал другую волну, катившуюся прямо к берегу. Взглянул на меня и, наверно, подумал: «Что я тебе только что говорил? Исчезни». Волна доставила его на берег. Он выбрался из воды и вернулся ко мне.

   – В чем проблема?

   – Один ненормальный нокаутировал меня вчера вечером. Я прямо тут отключился. А что, это частная собственность?

   – Наполовину. В дневное время наш участок. Нынче утром я плохо катался. Фактически, ты мне помешал.

   Я попробовал подняться, но потерял равновесие. Он протянул руку и помог мне встать.

   – Ну-ка, давай, держись на ногах.

   – Пойду лучше душ поищу.

   Серфингист указал на постройку примерно за милю.

   – Там общественные купальни. С душем.

   Я похлопал по карманам.

   – Во сколько это мне обойдется, центов в пятьдесят? Вся мелочь из карманов просыпалась.

   – Да ты что, мужик, обалдел? – В данный момент именно обалдел.

   – Лучше езжай в Лос-Анджелес. Видишь, какой тут у нас берег чистый?

   – Ладно, поеду. Но вряд ли смогу вести машину.

   – Вон та стоянка ближайшая. Пешком дойдешь.

   – Не окажешь ли услугу? Если увидишь в воде чемодан – это мой.

   Ноги тонули в песке. Тащась по пляжу, я себя чувствовал Лоуренсом Аравийским[14] в пустыне. Оглянувшись, увидел, что любитель серфинга звонит кому-то по сотовому телефону, возможно, охранникам получастного пляжа, советуя присмотреть, чтобы я ушел после душа.

   Я считал шаги, стараясь не думать о жалобах тела.

   – Иди в душ, – приказывал себе. – Вперед.

   И тут увидел Йертла. Он взглянул на меня и качнул головой. Ну ладно, не качнул, хоть вполне мог это сделать, ибо сидел с презрительным видом.

   – Пошли, Йертл. За мной.

   Он никуда не пошел.

   – Тогда тут обожди.

   Наконец, я дошел до постройки. Дверь каким-то чудом оказалась не запертой. Одежду забрал с собой в душевую кабинку. Вода больно хлестала по телу. Ежась под струями, я, как мог, намылился крошечным кусочком мыла, стараясь забрызгать одежду пеной.

   Через десять минут сунул свой скарб под воду, закрыл кран, выжал охапку как следует. Выйдя из кабинки, подставил ее под сушилку. Простоял голышом еще пятнадцать минут, молясь в стиле Рози, чтоб никто не вошел.

   Дождался, пока с одежды перестало капать, оделся, взглянул в зеркало. Одежда была еще мокрой и сильно помятой, но я теперь выглядел несколько чище, нейтральнее. Начинало казаться, что можно позабыть о вчерашнем вечере и жить дальше, пусть даже мое отражение смахивало на моментальную фотографию.

   На улице потеплело. Хотелось полежать на солнышке, пока одежда не высохнет до конца, и еще пару часов поспать. Однако, посмотрев на берег, я увидел еще четырех серфингистов, собравшихся в кружок и, видимо, совещавшихся по поводу безобразий на пляже. Они взглянули в мою сторону. Я оглянулся, видя между собой и дорогой крутой холм, но это был единственный путь к моей машине, не отрезанный серфингистами.

   Мне как-то удалось преодолеть его. Потом я заметил на автомобиле царапины – через весь капот тянулась надпись: «ЖОПА». Представил себе Денниса с полным набором инструментов, процарапавшего грязное слово так глубоко, что оно сверкало чистым металлом. Хотел было его зацарапать, да сил не хватило.

   Свалился на сиденье, проехал подальше вдоль берега к следующей стоянке. Поставил машину, повернув багажником к солнцу, перебрался на заднее сиденье. Деннис, наверное, как раз надевает сейчас свой пояс с инструментами. А Мэри читает в газете колонку объявлений:

   «Дорогая Фрэн, вчера меня навестил старый друг. Можешь себе представить, что было, я себя теперь чувствую шлюхой. Не знаю, как его забыть и жить дальше, боюсь, как бы он не вернулся. Что делать?» Подпись: «Тиффани из Сан-Диего».

   «Привет, Тиффани из Сан-Диего. Не казни себя за ошибочное решение. Если повезет, он заснет за рулем и въедет в кювет. Или ему надерут задницу на получастном пляже. Если вернется, скажи, пускай катится к чертовой матери и прихватит с собой своего долбаного черепаха».

   Минут через пять я передумал, осмыслив развитие событий. Невозможно, чтоб это подстроила Мэри. Я вспомнил, как Деннис схватился за молоток. Может быть, от убийства отказался, но вполне был готов нанести тяжкие телесные повреждения. Может быть, потом, вернувшись домой, пересмотрел решение насчет убийства и на следующее утро отправился меня прикончить. Увидел, что машины нет, а любитель серфинга говорит: «Угу, знаю, о ком идет речь. Он вон туда в купальню пошел. Выглядел плоховато, так что далеко не уйдет. Могу поспорить, вернулся к машине, поехал на соседнюю стоянку. Я предупредил, что в дневные часы этот пляж – наполовину частная собственность». Сейчас Деннис, возможно, сидит на Другом конце стоянки, ждет, когда я засну. Потом прицепит к выхлопной трубе шланг, сунет другой конец на заднее сиденье, включит зажигание, захлопнет дверцы, плотно закроет окна. И в качестве последнего жеста нацарапает на капоте: «ДОХЛАЯ ЖОПА».

   Я понял, что становлюсь параноиком. Попытался расслабиться и задремать.

   На переднем сиденье сидел Йертл. Оглянулся на меня и сказал:

   – Не беспокойся, я поведу. Поспи.

   Я и так уже спал, до того утомившись, что земля остановилась на месте.

   А когда проснулся, все сразу рассыпалось. За один переезд я потратил половину денег. Столько всякого наделал, а ничего не решил. Теперь надо вернуться в Лос-Анджелес. Мне требовался мотель, но нельзя тратить так рано наличные, когда до Лос-Анджелеса всего несколько часов езды.

   Будем надеяться, что Азаль меня пустит в дверь. Может, в каком-нибудь ящике у нее еще лежит моя одежда, хотя она, скорее всего, давно ее спалила.

   Азаль была мстительной женщиной. То, что она против меня предпринимала, реально или в воображении, запечатлелось в памяти. И все-таки из всех моих прежних женщин лучше всех поняла настоящего Джонатана Томаса. Поняла, почему слабый мужчина любит Реймонда Чандлера.[15] То, что я считал слабостью, называла «уникальной женственностью». Как сестра, хотела, чтобы я блистал этим качеством. А как только я думал, что знаю, чего она хочет, принимала весомые меры. Когда дело доходит до весомых мер, я становлюсь невесомым. Даже в ботинках со свинцовыми подошвами не выстою в борьбе.

   В конце концов она превратила меня в мазохиста, который способен стерпеть даже Мэри, в злодея, способного бросить ее так, как я. Наверное, во все персидские пытки, которые я вынес от Азаль, вплетались колдовские заклятия на фарси. Я узнал значение слова «рогоносец» и чокнулся. Теперь возвращаюсь. Деннис, скорей всего, все-таки тюкнул меня молотком по башке.

   Я остановился у ресторанчика, заказал крутые яйца. Официантка взглянула на меня так, словно я попросил черепашьих яиц. Надо было заказать яичницу всмятку в честь расползшихся в омлет мозгов.

   Потом купил сигареты. Не случайно приметил винный магазин, поглазел на разнообразную отраву. Ром под солнцем, джин под луной, вино для успокоения, виски для буйства, водка для похмелья. А в перерывах пиво. Я немало выпил, работая на заводе, а иногда и после того. Когда у меня возникали жизненные проблемы, отравление служило отличной заменой.

   – Чего желаете? – спросил продавец.

   – Просто думаю.

   – Тут не библиотека.

   Я очутился на берегу алкогольной памяти, стоя на песке босыми ногами.

   – Нет, ничего не надо.

   Непросто было ехать по хайвею со сверкавшей на капоте надписью «ЖОПА». Семейство из трех человек, возвращавшееся домой из Диснейленда, потеряв счет на двухтысячной бутылке пива, заметило, принялось тыкать пальцами, мать закрыла рукой глаза ребенку. Я все гадал, остановит ли меня коп. Должен быть закон против эпитетов на машинах. Постановление 35446.2.2.1.1.2.4. (А): «Управление транспортным средством с написанным, нацарапанным или иным способом изображенным на его наружной поверхности словом «ЖОПА» считается нарушением, наказуемым тюремным заключением сроком 30 суток, штрафом в такой-то сумме (на один доллар больше, чем у меня в кармане) или обеими мерами».

   Я объясню судье, что попал в беду, получив за несколько дней два угрожающих послания, и что никто не может меня защитить. «Кроме того, ваша честь, кто станет выцарапывать слово «ЖОПА» на капоте собственной машины?»

   Мне как-то удавалось щуриться сквозь головную боль, выкуривая такое количество сигарет, которое позволяло держать глаза открытыми. Машина то и дело выворачивала на соседнюю полосу, но я снова разочаровал Мэри, пока еще не свалившись в кювет. Казалось, путь длится сто лет. Вести автомобиль прямо было так же трудно, как некогда в пьяном виде.

   Вскоре я очутился в предместьях Лос-Анджелеса, помня дорогу к дому Азаль в Шерман-Оукс. Меня так часто оттуда выкидывали, что лучше было сосредоточиться на нынешнем смиренном возвращении. Я ехал по этой улице, потом по той, потом снова по этой, со сломанным кондиционером. Солнце наваливалось, как медведь. Хотелось прикрыть рукой лицо из опасения, что у меня на лбу написано: «Собственность Азаль».

   Я прибавил газу, боясь отключиться в любую минуту. Вот и ее улица. Господи. Я свернул на подъездную дорожку, взвизгнув шинами, виляя между воспоминаниями, будущим и хвостом ее «мерседеса».

   Бампер машины Азаль почти не пострадал, а мой задымился. Я ударился головой о рулевое колесо, посадив синяк на синяк. Вылез из машины – мир на миг превратился в персидский ковер с затейливыми перекликающимися узорами, меняющимися на глазах от удара.

   Я привалился к собственной машине. Ноги подкосились, затылок уткнулся в колесный колпак. Я просочился сквозь металлическую мандалу, утратив центр тяжести, безнадежно расколовшись на части.

   – Азизам, након, – сказала она, растирая мне голову.

   Азаль – маленькая, мозгов у нее больше, чем тела, – в меру сил повела меня в дом. Я еще сообразил, что захожу в чересчур знакомую дверь, потом очнулся на диване. Она накрыла меня покрывалом. Я чувствовал себя королем, потерпевшим поражение. Она сидела рядом. Мне послышалось, будто сказала: «Меня предупредили», – но не понял, что это значит.

   Не Азаль ли убийца?

   Натянула покрывало повыше, на глаза. Я преображался в коконе, хоть и подумывал, не тряпичный ли это гроб.

   – Спи, мой мальчик.

   Челюсть еще слишком болела, чтобы улыбнуться. С удовольствием умер бы под покрывалом. Вот как надо умирать – ничего не зная, ничему до конца не веря, как простой скромный физик.

   «Заткнись и поспи», – приказал я себе.

   – Азизам, након.

   Мандала перестала расширяться, свернувшись внутрь меня. На миг я почувствовал себя целым. Возможно, из-за принятых побоев понял, что все мои вопросы порождают лишь больше вопросов. Разноцветные искры в глазах растаяли во тьме. Я на секунду увидел слово «ЖОПА», представил, как Азаль преданно счищает его с капота, и услышал свой храп.

   Когда проснулся, на журнальном столике стоял завтрак, десерт, хлеб, лимонад, апельсиновый сок, лежала матерчатая салфетка. Я не мог удержаться, прошелся по дому, откуда был изгнан, по-прежнему слыша, как в комнатном фонтанчике журчит вода, стекая в какой-то желобок, который тянется по всему дому и подает воду обратно. Помню, как я впервые увидел его: «У тебя в гостиной какой-то чудной акведук».

   Иранский шах по-прежнему смотрел на меня сверху вниз, как много лет назад. Семья Азаль была не из тех иранцев, которые в 1970-х годах брали американцев в заложники, а из тех, которые помогали заложникам освободиться в обмен на билет до Америки. Тем не менее шах, даже мертвый, на это плевал и нисколько не испугался моего возвращения.

   – Ты сейчас одна живешь? – спросил я.

   – Мама и папа умерли в…

   Да, я знал – через год один после другого. Не знаю, зачем спрашивал. Видел сведения в базе данных социального страхования. Постоянно вспоминал Азаль, зная, что у отца ее больное сердце, а у матери еще хуже. Всегда подозревал, что она после смерти родителей сойдет с ума – еще сильней свихнется. Нет, с ней все в полном порядке.

   – Я смирилась, – сказала она. – Ешь. Постарела?

   – Нет, – соврал я. Она выглядела так, словно родители передали ей в наследство все свои морщины. – А я наверняка.

   – У тебя по-прежнему лицо маленькой девочки. Только в щетине. Потом можешь побриться. Сначала расскажи, зачем приехал. Тем более после того, как я послала тебе письмо, на которое ты так и не ответил.

   Господи Боже, письмо от Азаль! Крупный сюрприз. Она мне угрожала и раньше. Иногда при ссорах начинала трястись, как двигатель, готовый взорваться. Однажды ночью вызвала копов, после чего я швырнул телефон в стену. «Ухожу, – сказал копам, махнув на них рукой, – свистуны». Вышел в дверь и пошел вниз по улице. Они меня почему-то не остановили. Я бродил и бродил, ночь проспал в парке. Никто меня не разбудил, не признал похожим на адвоката. Вообще никто не будил, потому что я не мог заснуть в ярости, окруженный в темноте невидимыми противниками. На следующее утро пошел искать фонтанчик, пусть даже с гепатитом, пока в конце концов не добрел до «Макдональдса», где выпросил стакан воды.

   – Ты прислала письмо? Так и знал.

   – Знал? Знал о смерти моих родителей и ничего не написал в ответ?

   – Азаль, куда ты его послала?

   – На адрес твоей матери. Думала, что она перешлет.

   – Моя мать даже донорскую почку не перешлет.

   Я вытащил из кармана письмо, протянул ей.

   – Ох, – сказала она. – Кто-то сильно тебя невзлюбил.

   – Не ты ли? А вот еще. – Предъявил распечатку сообщения с электронной почты.

   – Ух ты! Неужели ты думаешь, будто я это прислала?

   – Не знаю, кто прислал. Явно кто-то из бывших подружек. Ты – бывшая подружка. Надо было проверить. Ты сама что бы сделала?

   – Подумала бы на какого-нибудь ненормального.

   – Кажется, все, кроме меня, спокойно относятся к смертельной угрозе.

   – Кто – все? Визит ко мне не первый? Виделся с Мэри, как ее там…

   – Да, сначала был у Мэри. Продвигаюсь в обратном порядке.

   – Как она поживает?

   – Еще не нашла Великого Гэтсби.[16]

   – Последовательная цепочка.

   – Что?

   – Ничего. Что у тебя с лицом?

   – Наткнулся на чей-то кулак.

   – Устал? Хочешь еще поспать?

   – Хочу душ принять. И во что-нибудь переодеться, если найдется.

   – Наверно. Посмотрю, пока моешься.

   Во второй раз в тот день я принял душ. На этот раз нечего было бояться, что кто-то заглянет, заметит у меня под ногами кипу одежды. Вода сильно хлестала, я как будто начинал все сначала в новой коже, с новыми мышцами. В плеске воды меньше думал о Рози, равно как и о сексе с другой женщиной. Чувствовал себя бесполым, еще не родившимся созданием. Может быть, это вода из реки Иордан – она перерождала меня, я в тот момент хорошо себя чувствовал. Только посмотрите, что сделал для Мэри. Вода меня дьявольски освежала, и я запел в скрипичном ключе любимое песнопение Рози:


Мы с тобой оба потеем и тужимся,
Тело ноет, болит, голова кружится.
Делай ставку, повышай залог,
Чуть напьешься, и за тобой щелкнет тюремный замок.
Устал я, опротивело мне пахать и пахать,
Устал от жизни, хотя и боюсь умирать.
А старушка река все течет и течет…

   Азаль стукнула в дверь и сказала:

   – Весьма глупо.

   Она часто произносила подобные устаревшие фразы, вышедшие из употребления. Возрождала их. Они приобретали некую азальную магию ее неродного – второго – английского языка.

   На дверце душа висело большое полотенце, словно она поджидала гостей. Я насухо вытерся. По-прежнему было прохладно, в ванной хлопотливо работал обогреватель. Я постоял перед ним – это лучше массажа, морских вод, полной пересадки тела.

   Азаль открыла дверь, забросила одежду. Я надел красную рубашку-гольф, брюки цвета хаки, носки с рисунком из разноцветных ромбов, приняв вид шестидесятилетнего мужчины, имеющего мелкокалиберное оружие. Точней сказать, пистолет 9-го калибра.

   Потом подумал – не в шестьдесят ли лет…

   – Тебе идет папина одежда. Теперь я рада, что сохранила ее.

   – Могла бы и мою сохранить.

   – Отдала Армии спасения. Свои вещи здесь оставь. Я сегодня кое-куда иду и думаю взять тебя с собой. – И сказала куда.

   – Хочешь, чтоб я в одежде твоего отца явился на его могилу?

   – Какая ему разница? Он ее носить не может. Просто посмеется.

   – Хочешь, чтоб я пошел на кладбище с сумкой на плече, полной клюшек для гольфа? Крикнул там: «Бью!»?

   Она заплакала.

   – Ты что?

   – Он играл в гольф, когда это случилось.

   Тут я вспомнил: сегодня годовщина его смерти. Из всех трехсот шестидесяти пяти распроклятых дней я выбрал именно этот. И только Азаль могла на поминки одеть меня в отцовский костюм для гольфа.

   – Пошли, – сказал я, зная, что все равно согласился бы, даже если б сначала решился поспорить, – давай с этим покончим.

   – Правда?

   Мы направились к моей машине. «ЖОПА» сверкала на солнце.

   – Прелестно.

   – Куда ехать?

   – В Слосон, на кладбище Святого Креста.

   – Разве он не мусульманин?

   – Сколько можно тебе объяснять, что он был светским человеком.

   – Разве католицизм не секта?

   – Просто езжай, Джонни, ладно?

   Одна Азаль часто звала меня Джонни. За ее обычной речью стоял другой язык: из мультфильмов и комиксов, детский, любовный. Я догадывался, что это несветская особенность, приобретенная в частных католических школах, где она была единственной иранкой с черными волосами Ширли Темпл,[17] больше американка, чем девочки из Лос-Анджелеса, которым она велела называть ее Лайзой, чтобы никто не догадывался о ее происхождении.

   Ведя машину, я задумался, нет ли у меня где-нибудь побочного отпрыска. Тут нет ничего невозможного. Я никогда особенно не трудился предохраняться, хотя меньше всего на свете желал стать отцом, даже если это означало хоть кем-нибудь стать. Я не мог поставить на ноги ни себя, ни покойника, ни, естественно, новорожденного. Не хватало определенного гена. Полагаю, к нынешнему времени правительство уже им меня обеспечило.

   Мы пробирались в потоке машин, главным образом, с откидным верхом, до того импортных, что даже выхлопные трубы выбрасывали европейский табачный дым. Хайвеи: постоянно сбиваясь с пути в этом городе, я научился ориентироваться по Голливудским холмам. Не нашел бы дороги к квартире Азаль в Формозе, где мы жили в полной тайне. Мне никогда не позволялось отвечать на телефонные звонки из опасения, что позвонит ее мать, узнает о нашей совместной жизни. Мать была не менее соблазнительной, чем Азаль, ее голос плыл в воздухе, как ковер Аладдина. Я все думал, передается ли такой шарм по семейной линии или это национальная черта. Ломал над этим голову, стараясь отыскать путь к дому, где был официально зарегистрирован только один из нас.

   – Странные были у нас отношения, – сказала Азаль, когда мы въехали собственно в Лос-Анджелес.

   – Жизнь была тяжелая. Я тогда злой был.

   – Нищий, хочешь сказать.

   – Фактически, я и теперь на грани. Деньги не у меня – у жены. Даже не уверен, что и жена у меня еще есть.

   – Я знала, что после меня ты женился. Кто она?

   – Рози.

   – Рози? Что она собой представляет?

   – Около трехсот фунтов несчастья.

   – Я спрашиваю, кто она по национальности?

   – Из каких-то черных.

   – Что за выражения? Разве нельзя сказать – афроамериканка?

   Я нередко гадал, каким будет мое возвращение. Почему-то никогда не видел того Лос-Анджелеса, который все ненавидят. Для меня он по-прежнему оставался испанским форпостом, хоть теперь его населяют два миллиона ослиных задниц.

   Мы подъехали к кладбищу, к счастью почти пустому. Проехали мимо какого-то испанского семейства, представители которого остановились, тыча пальцами в мою машину. Женщина что-то вытащила из сумочки.

   Добрались по круговой дорожке до самого конца стоянки, поставили машину под тенистым деревом и вышли. По пути к могилам мне недоставало лишь мячика для гольфа и метки для мячика. Три могилы располагались в ряд.

   – Вот тут бабушка, а тут папа, тут мама.

   Я боялся, что она снова заплачет, но Азаль вместо этого принялась сметать мусор с могильных плит. Щурясь, кажется, не горевала, а вспоминала покойных. По ее улыбке я понял, что она относится к могилам иначе, чем я. Еще в детстве, бывая на кладбище, никогда не понимал смысла процесса. Если верить в жизнь на небесах, то мертвые всегда среди нас. Если не верить, то их нигде нет. В любом случае, они не там, где похоронены. Это противно. Место занимает. Я бы лучше пошарил в гардеробе покойника. Одежда ближе с ним связана, чем истлевшие кости.

   – Как ты?

   – Все в порядке. А что?

   – У меня на кладбищах мурашки по коже бегают.

   – Так и должно быть.

   – Не люблю мурашки.

   – Меня похоронят рядом с мамой. Не придешь на могилу?

   – Перестань.

   – Мама умерла в душе, прямо под водой. Отец не мог жить без нее, поэтому ушел следом.

   Отец ее в Иране был фокусником, выступал даже в голливудском «Замке чудес». По-моему, он также был настоящим кудесником – Азаль однажды упомянула, что отец в холодильнике держит лекарство от рака. Ну, я научился не задавать слишком много вопросов и сказал себе: «Ладно: у него в холодильнике стоит лекарство от рака».

   Чертовски хотелось убраться с кладбища, и такая возможность представилась в виде мчавшегося прямо на нас пикапа, нагруженного садовыми инструментами.

   Шофер остановился рядом с моей машиной, медленно вылез из кабины, взглянул на мой капот, на меня. Я едва видел его против солнца. Он кивнул. И я тоже.

   – Тут нельзя ставить машину.

   – Понял. Просто хочу, чтоб вы знали, слово нацарапал не я.

   Азель отвернулась от мертвых. Я знал, что надвигается – жизнь.

   – Мы можем ставить машину там, где пожелаем.

   – Нет, мэм, тут нельзя ставить машину, на капоте которой написано «ЖОПА».

   – Не он его написал.

   – Именно так он только что сказал.

   – Тогда мы имеем право здесь ее поставить.

   – Нет, не имеете.

   – Ладно, Азаль. Сейчас мы уедем.

   – Я пока никуда ехать не собираюсь. Пусть этот тип идет в задницу. Черт возьми, мы можем поставить машину там, где пожелаем.

   – Леди, нельзя ставить посреди кладбища машину с непристойной надписью.

   – Почему, мать твою?

   – Потому что здесь кладбище.

   – Знаю, что долбаное кладбище. Тут лежат моя мать, отец, бабка. Им глубоко плевать, что нацарапано на капоте машины.

   – Азаль!..

   – Пускай эта задница катится к чертовой матери.

   – Слушайте, – сказал шофер, – может, мне вызвать полицию? Не хотелось бы.

   – Ну, давай, вызывай, – разрешила Азаль. – Нет никаких законов против парковки машины с ругательным словом.

   – По-моему, должны быть, – вставил я.

   – Ну, тогда пусть звонит. Мне на это дерьмо наплевать.

   – Хорошо, – кивнул он.

   Пошел к своему пикапу, направив его к залу для посетителей.

   – Поехали, – сказал я.

   – Я еще не закончила.

   – Помолишься в машине.

   – Никуда не поеду.

   – Поедешь. Пошли. Садись в машину, или я тебя здесь оставлю.

   – Давай.

   Точно так же, как в прежние времена, только раньше ключи всегда были у нее, поэтому я тащился за ней. Я включил мотор, опустил стекло со стороны пассажирского сиденья.

   – Садись.

   – Нет.

   – Садись, Азаль!

   Она пошевелила губами – нет. Я подал машину назад, но не смог. Не хватило… не знаю чего, но не смог.

   – Поедем, пока не приехали копы.

   Она зашагала к машине.

   – Отвези меня домой.

   – Хорошо.

   – И он тоже сказал: «Хорошо».

   – Хорошо.

   За нами по кладбищу поднималась пыль. Я представил себе прицепившийся к выхлопной трубе хвост из скелетов, большие берцовые и бедренные кости, черепа, подпрыгивавшие и катившиеся в пятидесяти футах за автомобилем. Мог только пожелать, чтоб один из них принадлежал моей матери, не родной, а другой. «Другой» ее называла Азаль еще в средней, а потом в высшей школе, в которой до сих пор училась, на что я легко поставил бы десять тысяч долларов. Изучала философию, точней, феноменологию женской иероглифики. Какое-то дерьмо собачье. Очень искусно ткала свой ковер, причем нити ложились так плотно, что свет сквозь них не просачивался, иллюзия всегда сохранялась. Я вновь вспомнил, почему любил ее и ненавидел. Неразгаданная Азаль стояла где-то между Дурочкой и Другой. Даже тогда я себе говорил: «Не докапывайся. Это пустыня. У тебя нет карты».

   – Как идет учеба?

   – Через год закончу. Много пропустила после печальных событий.

   – Наверняка наверстаешь.

   – Я отлично успеваю.

   Она была не одинока, что тоже доводило меня до белого каления, иссушая в жару. На память пришли литании в барах, где я тысячу раз проводил свои старые религиозные церемонии после подобных случаев.

   Напивался, звонил Азаль из автомата, но мы никогда не выходили из тупика, не говоря уже о заключении перемирия. Я рывком вешал трубку, еще выпивал, вновь звонил. Она все сильней злилась. В конце концов я тащился домой, ждал ее возвращения оттуда, куда она упорхнула. Умирал в ожидании. Кто знает, куда отправилась. Может, вернулась к родителям, может быть, навещает одного из многочисленных «друзей» мужского пола. Выставляла мне подозрительные условия, например, предлагала пойти в гости, прикинувшись, будто мы с ней не пара. Жизнь с Азаль была очень похожа на пьянство: чем больше дерьма она преподносила, тем больше я его принимал, отказываясь понимать, что она со мной делает, постоянно повторяя себе, что дальше будет лучше.

   Когда она сидела за рулем, можно было запросто поставить десять тысяч риалов,[18] что скоро свернет, остановит машину, прикажет мне выйти. Я, как в ловушке, оказывался посреди какого-нибудь пригородного квартала, где не видно ни одного такси, автобусы ходят раз в два часа, а чтоб выйти из того квартала, требуются еще два часа. Однако на этот раз за рулем сидел я, мы ехали домой. Дым шел у нее чуть ли не из ушей – ту-ту-у-у, – поезд в любую секунду грозил сойти с рельсов. Она пыхала гневом. Наша пара составлена вовсе не на небесах.

   Свернули на подъездную дорожку.

   – Дальше что?

   – Ты о чем это? Проваливай в задницу, счастливого пути.

   – Даже переночевать не позволишь? На диване…

   – Имеется в виду, на папином диване?

   – Теперь это твой диван, Азаль. После смерти вещи меняют хозяев. Он хотел, чтобы диван достался тебе.

   Она вылезла из машины. Я знал – хочет проверить, хватит ли у меня духу войти за ней в дом. Так я и сделал, хотя не потому, что духу хватило. Мне предстоял еще долгий путь, который я пока не осмыслил. За два дня проехал больше, чем за много лет. Дома поход в сортир представлял собой десятиборье. Здесь, в угаре, чувствуя, как под ногами дрожит земля перед следующим легким землетрясением, я нуждался в передышке.

   Догнал ее у дверей, она их открыла, не говоря ни слова. Я вошел и упал на диван. Она села в кресло напротив меня, качая головой.

   – Любое личное дело превращается в политическое. Кругом политика.

   – Ох, Боже. Парень просто делал свое дело. Люди, мимо которых мы ехали по дороге к могилам, наверняка сразу выхватили сотовые телефоны. И сообщили типу в фургоне, что тут разъезжают какие-то ненормальные. Он был обязан нас выставить. А если бы мы не уехали, обязан был вызвать полицию. Потом к нам подвалил бы какой-то говнюк из полиции на слоновьих ножищах – так что я поступил абсолютно разумно.

   – Нет, это как раз политика.

   Я часто понимаю обезьянью жажду насилия, желание двинуть кому-нибудь костью в лоб. Азаль мне нередко внушала такое желание, и внушила теперь. Она мне перечила. Угнетала меня. Расстреливала из пулемета мои мозги. Изрешечивала, посмеиваясь над пробитым телом, сквозь которое сочился свет. Я был уткой в никогда не закрывавшийся охотничий сезон.

   Потом она сказала ни с того ни с сего, должно быть, чтоб снова меня испытать:

   – Ну, давай.

   – Чего?

   Азаль стала расстегивать кофточку. Ох, нет, только не сейчас. Джонни, Джонатан и, тем более, Джон Томас сейчас просто не может.

   – Не слишком удачная мысль возобновлять отношения.

   – Кто сказал, будто мы возобновим отношения?

   – Я устал.

   – Сама справлюсь.

   Тут я понял – вот это политика. Все, что угодно, только не секс. Азаль пристроилась рядом, началась возня.

   – Может быть, это я хочу тебя убить, – прошептала она, хоть, наверно, подразумевала герменевтическое[19] исследование лингвистического использования садомазохистских откровений Эдипа на кушетке у психиатра.

   Мне надо было б взглянуть на собственные ступни, не вынесены ли туда сноски. Я сдался – будь что будет.

   А потом вдруг, приложив больше силы, чем намеревался, столкнул ее с себя. Она грохнулась на пол, чуть не ударилась головой о журнальный столик, взглянула на стекло, едва не ткнувшись в него лицом, а потом на меня.

   – Ты сделал мне больно.

   – Дай передохнуть.

   – Ты это сделал нарочно. – Она указала на портрет шаха. – Мой дядя работал в САВАК. Знаешь, что такое САВАК?

   – Угу, угу, секретная шахская служба. Не сумели вернуть его, перебрались сюда. Теперь служат на автозаправках, да? Или спиртным торгуют. Я несколько раз покупал бутылки у пары бывших палачей. Похоже, ты мне угрожаешь?

   – Правильно. А теперь проваливай отсюда к чертовой матери. Раздевайся. В этой одежде ты не уйдешь.

   Я переоделся в ванной, а выйдя, увидел, что она зачем-то направилась в гараж. Бросился к своей машине, повернул ключ зажигания – двигатель не завелся.

   Посмотрел на открытую дверь гаража с алюминиевыми жалюзи, за которыми виднелись ее ноги. Машина не заводилась. Азаль целиком появилась в дверях. С какой-то жестянкой в руках. Зажигание не срабатывало. Она зашагала к машине. При следующей попытке мотор чуть не заурчал, но, хрипнув заглох. Я снова повернул ключ, а она успела сорвать с банки крышку и вывести синей краской на капоте слово «ТРАХНУТАЯ» над «ЖОПОЙ».

   – Какого хрена…

   Мотор затарахтел. Я повел машину задним ходом по подъездной дорожке, она догнала, вцепилась в ручку дверцы, рванула, плеснула мне краской в лицо. Успела испачкать левую щеку, прежде чем выпустить ручку. Я прибавил скорость, убираясь оттуда.

   Ее еще видно было в боковое зеркало, нисколько не ближе, чем на самом деле, – дальше некуда.

   – Азизам, никон, – сказал я, помахав удалявшемуся отражению.

   На планете с синим солнцем у меня был бы типичный крестьянский загар. Я смахнул очередную слезу. Глупый ублюдок, движимый весомой, но бессильной совестью – отказавшим мотором. Казалось, будто все будет правильно, если добавить цифры в одну колонку, а не в следующую. Мы с Азаль спорили насчет своих позиций, пока они не пересеклись на той дороге, по которой я снова от нее ушел.

   Я не механик. Остановился у хозяйственного магазина, купил аэрозоль с краской и растворитель. Выйдя, плеснул в лицо растворителем, вытер рубашкой и пошел к машине с надписью «ТРАХНУТАЯ ЖОПА», на которую глазели люди на стоянке.

   «Извини, Пегая», – попросил я, понимая, что эта машина, старая ослица, мой самый верный и преданный друг.

   Открыл банку с краской и, как мог, замазал капот. Машина словно вышла из магазина уцененных товаров. Лицо у меня покраснело от химического ожога.

   Ночью, отъехав на приличное расстояние, пришлось остановиться, обождать, пока все уляжется в моих бездонных мозгах. Оставалось одно, и я точно знал, где это будет, знал, что будет после того. Ничего предугадать невозможно.

   Я поехал обратно в Лос-Анджелес. По пути к бару «Формоза» остановился перед нашей старой квартирой. Приземистый голубой дом с заросшим кровяной росичкой газоном и тараканьим зоопарком у мусорного контейнера. Двухэтажный. Там все колотили в стены кулаком, требуя тишины, когда кто-то шумел. Над нашей бывшей квартирой какой-то мальчишка с ракеткой постоянно готовился к Уимблдону.

   Однажды я проснулся от землетрясения. От настоящего землетрясения. Стены покосились. Думал, что с похмелья кажется, пока продукты не посыпались с полок. Азаль при этом дома не было. Я не сомневался, что она устроила это землетрясение. После того я решил поскорее от нее уйти, по крайней мере, раньше, чем она уйдет от меня.

   Постоянно гадал, что почувствую, вернувшись сюда. Пяти минут оказалось достаточно.

   Я свернул за угол к магазинчику на бульваре Санта-Моника, прихватил детектив – ничего больше не было, кроме Элмора Леонарда. Его называют детройтским писателем, хотя он из Бирмингема, штат Мичиган. Езды оттуда до Детройта, наверно, минут двадцать, но его родной городок по сравнению с Автоградом все равно что Беверли-Хиллз[20]по сравнению с Комптоном. Выдуманные им аферисты ходят не по тихим улочкам Бирмингема. Эти пригородные мошенники делают деньги законным старомодным способом на подобных мне болванах, которые дергают рычаги, пока их завод не переведут в Мексику. Мне просто требовалась история чьей-нибудь жизни, кроме своей собственной. Что-нибудь стремительное, чтоб мозги мои вновь поспевали за замыслом. Нити его от меня ускользнули, порвавшись быстрее изношенной вдрызг, пропотевшей футболки.

   Въехав на стоянку у «Формозы», я почувствовал себя точно так же, как после первой сигареты в начале пути. Все сразу вернулось. Я почему-то знал, что в конце концов вновь вернусь в этот бар, до которого можно дойти пешком от нашей бывшей квартиры и в котором я сотни раз находил приют и отдохновение.

   «Это ошибка, Джонатан Томас», – сказал я себе.

   Может ли кто-нибудь удержаться, не шмыгнуть в какой-нибудь бар? Сколько трезвенников сидит за стойками, глядя бейсбол или в десятитысячный раз слушая «Мустанг Салли»? Я поддался минутному порыву, слыша привычное тихое шарканье ног, и принял приглашение.

   Мы предварительно заглядываем в щелки. Пытаемся установить ошибочную связь между одним днем и другим. Ползем вниз по веревкам, как геологи в поисках драгоценных камней. Все сверкает, сияет, стены расщелины битком набиты рубинами, сапфирами, изумрудами. На дне пропасти кто-то поет романтическую балладу. Вспоминаются драгоценные камни, запечатленные в нашей памяти, – Азаль, Мэри, Рози, – которые мы потеряли или отдали в залог. Вместо них – двуокись циркония.

   На этот раз меня встретила не фотография бывшего шаха, а снимки знаменитостей с автографами и улыбками: «С возвращением, приятель!» Проклятый греческий хор в составе Джека Бенни, Кларка Гейбла, Лиз Тейлор, Джека Уэбба.[21] Они в любую секунду могли выскочить из рамок, поднять в мою честь рюмку, спеть песню, оплакивая завтрашнее утро.

   – Чего желаете? – спросил бармен, ибо именно так спрашивают некоторые лос-анджелесские бармены, повторяя реплики из сценариев, написанных их подвыпившими клиентами.

   – Джин с тоником.

   Пузырьки, лайм – как всегда. Я разломил свою книжку – разломил, потому что по-прежнему был тем самым геологом с долотом, – и начал читать. Какой-то дешевый флоридский бред, строчки длиной в милю, стремительно развивающийся сюжет, скорей рукописный черновик, чем роман, быстрый, как реактивный самолет и поезда подземки, где его и читают. Я отвлекся от мыслей, барабаня пальцами по своему бумажнику, откуда хлынул поток десятидолларовых бумажек.

   Рядом со мной села женщина. Можно сказать, не мой тип. Как уже было отмечено, мой тип имеет довольно широкое определение. Женщины моего типа носят трусы, отвешивают оплеухи, ругаются чаще меня, несут кучу дерьма, но возбуждают сильный интерес. У них бывает любой цвет кожи, любые размеры; они в каждом случае придерживаются метафизической веры, которая растягивает разум, как порваннал круглая резинка, которой лучше хлестнуть меня по заднице. Таков мой тип. Вообще не тип.

   Черные волосы падали ей на плечи, как локоны парика.

   Бармен подал выпивку со словами:

   – Рад тебя видеть, Лимон.

   – Лимон? – переспросил я, перевернув книжку. – Никогда такого не слышал.

   – Свеженький лимончик.

   – Просто спрашиваю.

   – Не нравится?

   – Предпочитаю лайм.

   – Но лимонад можно сделать из…

   Ну вот, подумал я, уже пьяный. Принял четыре порции и к тому ж совсем спекся. Видимо, в результате какой-то химической ностальгии мысли ринулись к аэропорту, чтобы принять в объятия давно потерянного злодея-любовника. Они целуются, обнимаются, а через два часа швыряют друг в друга настольными лампами.

   Впрочем, в данный момент было одно да-да-да-да-да-да. Объединенные Нации заключили мир во всем мире, написав договор на салфетке в баре.

   – У тебя машина есть? – спросила она.

   – М-м-м.

   – Прокатимся?

   Лимон. Волнует ли меня, что она проститутка? Вообще, хочется ли мне секса? Хочется только, чтобы загадка сама собой разрешилась, придя к знаку равенства, а она только множилась. Я столкнулся с алгоритмами, когда для вычислений простой математики недостаточно.

   Завтра поеду к следующей подозреваемой, на север, и снова в обратном порядке по времени. Но только не сейчас, пока нет.

   «Это ошибка, Джон Томас», – сказал я себе, а потом бросил ей:

   – Поедем в мотель.

   – М-м-м… Дешевле всего на бульваре Сансет.

   – Мы вовсе не обязаны так разговаривать. Не обязаны. Точка.

   Через двадцать минут, заскочив за пятой порцией джина, мы лежали на раскладной кровати в мотеле.

   – Деньги вперед.

   Я расплатился. Мы подурачились, покорячились. Она прильнула ко мне, пробормотав что-то вроде:

   – Какой маленький… маленький… Извини, не надо было говорить.

   Я подумал, что ни одна на свете женщина не должна говорить мужчине такие слова. Но для комментариев был слишком занят, шаря рукой в ее трусиках.

   – По-моему, тебе вовсе не хочется.

   Точно. Ибо я нащупал не сливу, не персик и определенно не розу.

   – Пошел вон.

   Он обиделся.

   – Я думал, ты понял.

   – Следовало догадаться. Деньги получил, а теперь убирайся.

   Он схватил свою сумочку и шмыгнул в дверь. Я проверил, на месте ли бумажник, выглянул из-за штор, убеждаясь, что он уходит. Санта-Моника и Ла-Бреа недалеко.

   Зарегистрировавший нас менеджер – наверняка перс, которых я безошибочно чую отсюда до Ирана. – тащил к своей машине инкассаторский мешок. Я плотно задернул занавески, глотнул спиртного. Прежде чем отключиться, надо похоронить одну мысль: «Азаль подослала агента САВАК».

   В глазах очевидца блестит паранойя.

   Надо ли пересказывать сон, описывать его во всем усатом великолепии – хриплую гортанную любезность САВАК, зависшую Азаль, пианино по имени Рози, свалившееся на меня из окна с фальшивым дребезгом расстроенных струн, парня по имени Хесус, швыряющего мне в лицо черепаховыми яйцами? Под шрапнелью быстрого сна сны разлетаются в щепки, как стволы под топором Пола Баньяна.[22]

   Неужели очередное алкогольное воспоминание? Нет, в памяти сохранились тончайшие детали, например, я – мушка, и другие мушки предупреждают: «Девятый, девятый, внимание, впереди липкая лента». Но я в нее все-таки врезался, чуть не прилипнув, зная, что приближаюсь, с того момента, как глазел на бутылки в винном магазине, стремясь прочно склеить свою историю вспотевшими руками.

   Теперь, в два часа ночи, я, еще выпив, улегся. Пальцы ног пронзила легкая паника. Кто следующий? Черт возьми, не припомню. Где, в каком городе? Пришлось вести обратный отсчет.

   Первая – Рози… или следует сказать, последняя? Перед ней Мэри, перед ней Азаль. Много лет назад я, двигаясь к югу, впервые приехал в Калифорнию. В Лос-Анджелесе познакомился с Азаль, уехал в Сан-Диего к Мэри, вернулся к Азаль и в конце концов попал к Рози. А кто был до Азаль? В каком городе, черт побери?

   Впервые приехав в Калифорнию, я прибыл в курортный городок под названием Мерси к югу от Сан-Франциско. Если загадка не решится раньше, это будет моя последняя цель, где живет первая в моих разъездах девушка по имени Холли, небезосновательно известная под прозвищем «ночная бродяжка». Постоянно выброшенный флаг требовал: «Прошу следовать за мной». В ловушку угодили двое мужей. Она ничего не могла с собой поделать: было в ней что-то паучье, причем она с лихвой обходилась одной парой ног. Каждый знакомившийся с ней мужчина, включая меня, на секундочку думал, что станет последним, но всегда находился окольный путь.

   Потом я все вспомнил. Следующий пункт моего назначения дальше к северу – а именно Бейкерсфилд – можно назвать родившимся в Калифорнии отпрыском-мутантом Сахары и Алабамы. С Божьей помощью еду в Бейкерсфилд. По моим сведениям, там до сих пор живет Керри, девушка – ладно, женщина, больше похожая на девушку, – из Японии, любившая скорость и комиксы, именно в таком порядке. Отражение Сан, только Керри в Штатах родилась и акклиматизировалась, если не прижилась. Каким образом, черт возьми, холодный кусок металла вроде нее мог оказаться в плавильном котле Бейкерсфилда? И что она против меня имеет, прислав такое письмо? Черт побери, Керри даже не охнула бы, получив удар прямо в лицо, если б костяшки пальцев были сбрызнуты амфетамином.

   «Господи Боже мой, дай же поспать!..»

   Наконец, я заснул. И проснулся от стука в дверь. Стучал менеджер.

   Разрешите сказать насчет снов и видений: мне плевать на такое дерьмо. Плевать, что металлический пес кусал меня за ноги. Что на нем был пояс с инструментами. Что у него стальные усы, сиськи, член, он хватал меня за щиколотки, сколько бы я ни брыкался. Что Иисус, имя которого начинается с «Хе», сидел на диване, умирая со смеху, и советовал мне поостыть и дать псу позабавиться. Наплевать, потому что пробился свет, и головоломка, составленная из всего, что можно показать за восемь часов, растворяется в излучении. В начале дня все взрывается перед глазами, стараешься снова собраться. Если повезет, то никто не стучится в дверь, пробудив своим стуком похмелье.

   – Пора съезжать, – сказал менеджер. – Половина первого. А оплачено до двенадцати.

   – Понятно. Проспал.

   – Конечно проспал. Полпервого. – Он взглянул на часы у себя на руке. – Лишние полчаса. Придется взять плату еще за день.

   – Ну нет, – сказал я, – спасибо.

   – Тогда поскорей уезжайте.

   – Сейчас же уеду. – Я жестом поманил его ближе. – Знаете девушку по имени Азаль? Она вас ко мне подослала?

   – Азаль? Имя персидское. Я не иранец.

   – Никогда не слышали про САВАК? Значит, вы не оттуда?

   – Какой такой САВАК? Я только что тебе сказал, черт возьми, – я не перс. Запомни, дурак долбаный, я из Ирака. Теперь за два дня возьму с тебя деньги.

   – Простите, простите. Просто приходится соблюдать осторожность. Знаете, женщины…

   – Угу, знаю. Только я не перс. И САВАК больше не существует. Его нет уже двадцать лет, черт побери. Тамошние ребята наверняка сидят в инвалидных колясках. Зачем говоришь про САВАК?

   – Видите ли, Азаль могла натравить на меня агентов…

   – Проклятые раздолбай персы. Никакого САВАКа нет. Не бойся никакого САВАКа. Меня бойся.

   – Ладно.

   – Все вы чокнутые. Кончайте баловаться наркотиками.

   Я закрыл за ним дверь, снова нырнул под душ. Одежда отпечаталась на коже, как «Крекер-Джек».[23]Меня одолело похмелье, торпедой пробив в корме дыру размером с горлышко бутылки. Если бы у меня были лишние деньги, поехал бы в «Кей-Март»,[24] купил рубашку и джинсы, соврав себе самому, если никому другому, будто после этого чувствую себя гораздо лучше.

   Тут у меня возникла некая мысль.

   Я направился в контору. Иракец швырнул на стол авторучку.

   – Чего еще?

   – Вам тут помощь не требуется?

   – Какая?

   – Не знаю. Любая.

   – Деньги нужны? Сильно?

   – Так же сильно, как вы ненавидите персов.

   – Работу потерял? Вы, американцы, один за другим терпите крах. – Он вытащил бумажник, пересчитал купюры. – Договоримся. Вымой туалеты. Тут сейчас никого нет, шлюхи разошлись. Вымой все туалеты, пол в ванных, стены, раковины, целиком ванные, черт побери. Получишь за это пятьдесят баксов. Дам тебе ведро и тряпку.

   Вскоре мне стало известно – гораздо лучше, чем когда-нибудь в жизни хотелось, – что люди после себя оставляют в ванных мотелей. Наверняка у хозяина есть бригада или, по крайней мере, пара уборщиц, значит, он сделал мне одолжение, хотя я так не Думал, бросая в мусорное ведро использованные презервативы.

   На уборку ванных комнат ушло три часа. На договорную работу не распространяется трудовое законодательство, профсоюзов тут тоже нет. Причем все это благодаря финансовой мудрости Рози, которую я почтил, насвистывая спиричуэле собственного сочинения.

   – Все сделал?

   – Полностью.

   – Хорошо поработал. Знаю, проверил, когда вернулся. Не везде заглядывал, в пару-тройку номеров. Я тебе доверяю. Вот твои пятьдесят баксов.

   Я взял деньги.

   – Вы только что купили мне новую одежду.

   – Ну, удачи тебе в новой одежде. И держись подальше от той женщины. Персидские женщины просто бешеные, будь я проклят.

   Я пошел к своей машине.

   – Привет, Пегая.

   С окончанием подобной работы человек приходит в чертовски хорошее настроение. Она высосала кое-какие соки из моей крови. Я снова выругался. Поскользнулся бы на банановой кожуре, но был обязан заняться другим трудом, не мартышкиным. Следующий пункт назначения – Бейкерсфилд, где надо повидаться с шустрой чудачкой японкой, читающей комиксы со скоростью девяносто страниц в минуту. В очередной солнечный день я сонно обмяк, обвис, как пальмовые листья. Проехав по шоссе пять миль, провалился в сон, рухнув с горы собственных мыслей.

Землетрясение в три балла


Снова пришло время Рихтера. Прошу ударить в барабаны…
Пой о замыслах, соединяй точки, следуй сценарию.
Папа мертв? От тайн мороз пробегает по коже.
Письма, врезавшие по мозгам, – крутые яйца. Не разобьешь.
«Вот, сэр Параноик: морские раковины из Японии».
«От кого, от вашего царя? Я хочу сказать, от императора?»
Грохочущие слова, гроздья винограда из Голливуда и Вайна.
Черт побери, старик, скоро может произойти что угодно.
Самый трясущийся в мире Джон
При землетрясении застрял в трещине.

Пять

   И я поехал в Бейкерсфилд, думая всю дорогу: тебе мать нужна, что ли? Нет, мать тебе не нужна. Просто нужно узнать, чего тебе нужно.

   Найдется ли ответ в Бейкерсфилде?

   Господи Боже мой, Бейкерсфилд показался родным домом, в том смысле, что я был здесь и одновременно в любом другом месте. Сагино – сестра Бейкерсфилда, и я прожил с ней дольше, чем хотелось бы помнить. Промышленные зоны отравили мне сны, во все стороны тянутся склады и фабрики, миллионы готовых изделий, натянутые проволочные струны, бесконечный Гэри,[25] штат Индиана.

   Можно только догадываться, каким образом Керри в конце концов тут очутилась – она никогда не рассказывала. Я подозревал пережитое в детстве насилие, развод родителей, даже киднеппинг. Ей здесь нравилось лишь из любви к отчуждению, а невозможно представить, чтобы кто-нибудь был так чужд Бейкерсфилду, как Керри. Ей место в Манхэттене, где она кололась бы в лапах толкача наркотиков. Впрочем, в Бейкерсфилде полно пригородных лабораторий, готовящих кокаин, трейлеров под древовидной юккой, над которыми птицы, обкурившиеся химикатами, летают со сверхзвуковой скоростью.

   В таком трейлере она и жила. Как-то умудрилась купить кусок земли, поэтому трейлер стоял на ее собственном участке, не стоившем ровно ничего, по крайней мере, пока песок не станет редкостью.

   Последним, мимо чего я проехал по дороге к ней, был пост полиции штата. Интересно, беспокоилась ли когда-нибудь Керри насчет опасного соседства? Интересно, остался ли повод для беспокойства?

   Сверкающему алюминием трейлеру со спутниковой тарелкой было самое место на Марсе. С первого взгляда на мусорный бак я понял, что она его не покинула. Бак был доверху завален пустыми пачками из-под сухого завтрака и картонками из-под молока. У нее еще имелся жучок-«фольксваген», которые плодятся, как тараканы, пока их не истребят. Проживи Керри тысячу лет, может быть, подыскала б машину в рабочем состоянии, предпочтительно небесно-голубую с ржавыми колесными колпаками и двигателем, который за двадцать миль слышно. На бампере, как обычно, красовалась наклейка, однако не предлагала задуматься о том-то или прекратить то-то, а утверждала: «БОГ МОЖЕТ ЖДАТЬ, А ТЫ НЕТ».

   Дверь с опущенными жалюзи приглашала мух, Может быть, и меня пригласит, хоть у меня нет крыльев. Керри вечно оставляла дверь незапертой, никогда не боясь ни воров, ни торговцев, ни насильников, ни убийц. Я всегда спал, крепко прижавшись к ней, зная, что, если явится преступник, она меня спасет. Луч карманного фонарика, ворвавшись в ее редкий быстрый сон, пробудил бы сознание, вызвав взрыв, так что осветителю следовало поскорей улепетывать, пока во все стороны веером не полетело дерьмо. Керри была шести футов ростом, с черными волосами до пояса, которыми в случае необходимости удушила б любого. Сказать, будто она представляла собой только кожу и кости, было б преувеличением. Кости служили ей оружием.

   – Так я и знала, черт побери, – сказала она.

   – Что ты знала? Откуда?

   – Ниоткуда. Входи.

   Керри предоставила мне самому открыть дверь. Удивительно – в трейлере царил полный порядок. В углу стоял телевизор, на журнальном столике ничего не валялось, на полу лежал японский хлопчатобумажный матрас, торчал галогенный торшер, сидела – я не верил собственным глазам – персидская кошка, спрятавшись за занавеской. Чартриз, женщина, с которой я познакомился в дальнейших странствиях, утверждала, будто коллективное бессознательное вместе еще с каким-то синхронизмом[26]подсказывают нам дальнейшую судьбу. Но персидская кошка служила очередным свидетельством, которых и без того предостаточно, что в этом мире почти все прочно связано со случайностью. Автомобильные номерные таблички, прогнозы погоды, индексы Доу-Джонса[27] наглядно показывают, как плетется всемирная паутина. Хотя, глядя на кошку я старался вспомнить, что пауки – это мы. Сами плетем паутину.

   Керри стояла на кухне, я сел на кушетку.

   – Что значит – так и знала?

   – Не хочу объяснять. Просто знала, что меня ждет испытание чем-то. Или кем-то.

   – Не я, а ты прислала письмо.

   – Письмо.

   Я отметил, что это не вопрос.

   – Значит, ты?

   – Нет, я письма не посылала.

   Я вытащил из кармана письмо, домашнее задание для ребенка после игры в футбол на грязном поле и принятого в штанах душа. Протянул листок, держа в обеих руках. Не хотелось, чтоб она его взяла. Керри подошла, прочла, потом вырвала, смяла, как папье-маше.

   – Какой-то дерьмовый ребяческий бред.

   – Ребяческий проступок! – воскликнул я. – Вандализм!

   – Успокойся. Не злись на меня. До чего же я ненавижу адреналин.

   – Давай минутку подумаем. Посиди со мной рядом.

   – Не прикасайся ко мне.

   – Я ни к чему не прикасаюсь.

   Кошка наблюдала за мной. Керри села на другой край кушетки, прикрыв грудь руками, как щитом.

   – А как насчет электронной почты? – спросил я. – У тебя есть компьютер?

   – Бог с тобой, сообщение мог послать кто угодно. Может, ты сам его себе послал в пьяном виде.

   – Я больше не пью. Как правило.

   – Я тоже. Вообще ничего больше не принимаю. Дай подумать. Такие письма пишут слабые люди. По-твоему, я слабая?

   – Нет.

   Даже без торшера Керри светилась галогенным светом.

   – Что-то с тобой происходит, Джон, – заключила она. – Буду за тебя молиться.

   – Ни к чему хорошему это не приведет.

   – А ты?

   – Что?

   – Молишься?

   – Только словами из трех-четырех букв.

   – О господи.

   Кошка шмыгнула ко мне. Сначала я принял ее за Азаль с аэрозольным баллончиком краски в лапах. Она вскочила на кушетку, потом ко мне на колени.

   – Ты ей понравился, – заметила Керри.

   Я состарился телом, а она в мое отсутствие помолодела. Чувствовалось, что утратила жесткость, ноги вытягивались с кушетки все дальше и дальше, пока она совсем не обмякла, полностью расслабившись.

   В нашем совместном прошлом всегда сидела, подавшись вперед, уткнувшись локтями в колени, разъясняя хитросплетение заговоров, паутинные нити которых тянутся из Вашингтона к Берлину, Копенгагену, Рио-де-Жанейро, Лондону, Кейптауну, Рияду, назад в Вашингтон. Это она хорошо уже видела, но история уходила все глубже, словно Керри сидела на корточках позади дикобраза и изо всех сил толкала его вперед.

   Я с ней познакомился не в доме отдыха, а в отеле с названием, вводившим в заблуждение, и плавательным бассейном. По-моему, та самая лужа квалифицировалась именно так. Керри служила там горничной, с выгодой пользуясь своим проворством, работая посменно по двенадцать часов.

   Однажды утром, пока я еще спал, вошла ко мне в номер, чтоб сделать уборку, и почти управилась к мо-ему пробуждению. Села в ногах кровати на мои ноги, я их из – под нее выдернул, но шасси уже были убраны, она воспарила слишком высоко, чтобы это заметить. Обхватила себя руками, с треском на скорости хлопая крыльями. Со стоном повалилась на спину, придвинулась ко мне. Я вынул у нее из рук табличку с надписью «Просьба не беспокоить», бросил на пол.

   – Я за тобой наблюдала, – сказала она.

   – Я просто спал.

   – Меня уволят.

   – Все лучше, чем умереть.

   Я встал, отыскал в чемодане бутылку, сорвал обертку с пластикового стакана, который она постаяла на комод, налил два глотка виски.

   – Держи.

   Ей едва удавалось удержать стаканчик, поэтому я сел рядом, придержал ее руку, направил.

   – Лекарство.

   Она хлебнула, проглотила. Ей требовался валиум,[28] но я надеялся, что спиртное подействует и утихомирит ее. Не подействовало, пришлось плеснуть еще.

   – Тебе надо к врачу.

   Керри снова выпила, села. Точно известно, что будет дальше: в ту же секунду, как ей станет лучше, снова ринется в Финикс, штат Калифорния.

   – Нет, – сказал я, укладывая ее. Сам прилег рядом, прижал ее к себе.

   – Я тебя разглядывала. Похоже, ты совсем одинокий.

   – У меня своя проблема. Ты только что ее хлебнула.

   – Знаю. Мусорное ведро постоянно набито бутылками. Может быть, незаметно выведешь меня? Меня будут искать.

   – Поспи. Я оплатил номер еще на день вперед. Потом сможешь тайком уйти.

   Я подобрал табличку с надписью «Просьба не беспокоить», открыл дверь, прицепил к ручке, посмотрел в обе стороны, откатил тележку горничной в конец коридора, вернулся и лег рядом с ней. Она спала, я гадал, к чему мы с ней движемся.

   Через четыре часа выяснилось, что к трейлеру «Эйрстрим», набитому таким количеством комиксов, что отовсюду практически сочились чернила. Она весь день спала, а я пил и читал. Отключился как раз к тому времени, как она пробудилась. Такими и остались наши дальнейшие отношения.

   – Забавно, – заметила она сейчас, – с виду ты почти совсем белый. Даже по глазам не догадаешься. На самом деле они не азиатские. Недостаток, да? Очень симпатичный. Хотя ты все равно помесь.

   – Постоянно стараюсь разгладить одежду. И каждое утро встаю, весь помятый.

   – Спи голый.

   Смеркалось. Скоро придется спрашивать, можно ли переночевать.

   – Что это за наклейка у тебя там на бампере? – спросил я.

   – М-м-м…

   – Наверняка имеет какой-то смысл.

   – Я это не буду с тобой обсуждать. Речь не идет ни о каких высших силах и прочей белиберде. Все равно посмеешься.

   – Просто интересно.

   – Не желаю рассказывать. – Она пошла на кухню заваривать кофе. По-моему, знала, что я хочу взять ее за руку. – У тебя в голове полная каша, – заметила она, положив на поднос фильтр и наливая в кофеварку воду из бутылки.

   – Что бы ты ни сказала, смеяться не буду. Что мне известно?

   – Ну ладно, дело вот в чем. Видел «фольксваген» на улице? Кроме него, я ничего не могла себе позволить. Мне даже не разрешили пнуть по колесам, на пробу проехаться. Я его просто купила. Приехала к себе, села на ступеньку. Всего пару недель назад бросила амфетамин. Чувствовала себя жутко, в полной отключке, все кругом видела, как в троекратные очки. Думала: кончится это когда-нибудь или нет; может быть, я навсегда повредила мозги, зрение, нервную систему и все остальное. И решила – ладно, Керри, если так продолжается, когда ты собираешься навсегда завязать, почему бы и не развязать? Какой смысл бросать, если все равно находишься в депрессии и паранойе? И тут взглянула на ту самую наклейку. Разглядела, и мне показалось, будто Сам Господь лично мне в этой самой пустыне задает вопрос. И пока Он его задает, чуть ниже на ступеньке сидит дьяволенок из какого-нибудь моего комикса и советует принять дозу побольше. Все равно, мне стало чуть лучше. Казалось, меня кто-то заботливо предупреждает, словно папаша шестидесятых годов объясняет ребенку, что скорость смертельно опасна. В любой другой день нашла бы старое бритвенное лезвие и соскребла наклейку. А тут решила оставить на месте. Вдруг когда-нибудь кто-нибудь будет ехать позади меня в таком же состоянии и увидит. Может, ему тоже станет немножечко лучше, он продержится еще пару-тройку часов. Вот и все.

   Теперь моя очередь, – продолжала она. – Ты женат?

   Слыша этот вопрос, я вдруг понял, что вообще не вспоминаю о Рози.

   – Скорее, формально связан брачными узами.

   – Неразрывными?

   – Ты вступала когда-нибудь в такую жуткую связь, что о ней говорить даже не хочется?

   – Постоянно.

   Керри вынула из карманчика блузки пачку импортных сигарет, вытащила одну и прикурила твердой рукой. Медленно выкурила до самого конца.

   __ Что собой представляет твоя жена?

   – Быка, а я не матадор. Постоянно сижу на рогах. Забудь о ней. Пойдем посидим на ступеньке.

   Казалось, сигарета дымится почти полчаса. Время замедлилось, упиваясь редким моментом. Я покачал головой вверх-вниз – каменистые скалы в пустыне разделились, умножились. Вскоре мы очутились на луне, а другая стояла над нами. Койоты гонялись за кошками, но Азаль в трейлере ничто не грозило.

   – Сигарета с ментолом?

   – Да. А что?

   – Ничего. У тебя есть записи евангельских песнопений?

   – Нет.

   – А приятель по имени Хесус?

   – К чему ты ведешь?

   – Просто хочу убедиться в случайном развитии событий.

   – Оно не случайно.

   Я взглянул на наклейку, но озарение не снизошло на меня. В глазах что-то смутно мелькнуло, просвистело предчувствие решения. То есть я начинал понимать, что задача делится на саму себя, на меня, математика усложняется еще больше, становится неразрешимой. Может, я возвращаюсь назад к какой-то настоящей любви, а письмо – лишь предлог? Нет, Керри я не любил. Восхищался ей, но не любил. На ступеньке не было жара. Сидя рядом, мы ощущали тепло, только вовсе не сексуальное. Стали братом и сестрой. Импрессионистская картина: «Двое на ступеньке: раздумье». Точки, точки, точки. Чтобы соединить их, понадобится десять тысяч эллипсов, и все равно какая-то ускользнет. Я что-то чую и не могу ухватить.

   – Удалось тебе его представить когда-нибудь целиком?

   – Что?

   – Заговор.

   – Я в эти игры больше не играю. Не думаешь, что от края пропасти лучше отойти назад? На почтительное расстояние. На такое, какое нас с тобой разделяет.

   – Не знаю.

   – А я знаю. Смотрю тебе в глаза и знаю: тебе где-то надо переночевать. Знаю: не хочешь просить из опасения нарваться на отказ, боишься, как бы я не подумала, что собираешься спать со мной. Поэтому можешь спать со мной. Не в том смысле. Просто рядом. Вполне близко, правда?

   Мы улеглись в постель. Рядом с нами лежала Азаль. Я имею в виду кошку. Мы втроем были близки, как никогда в жизни.


   Утром выпили кофе, который Керри приготовила прошлым вечером. Все спали не раздеваясь. Опасных моментов не возникало, мы уважали закон, который гласил: «Не сейчас. Больше никогда».

   Я был весь помятый. Мы оба. Но я как-то понял, что значит становиться старше, когда возникает дружеское братское чувство к тому, кого не встречал много лет и кто уже не хохочет до колик над твоим брюшком и наметившимися залысинами.

   Мы потягивали кофе. Дувший в окно ветерок уговаривал: «Не уходи», – закон приказывал: «Уходи поскорее».

   Я поискал глазами умывальник, сушилку – в трейлере не было ни того ни другого. Каким наслаждением казалась чистая одежда, которой у меня никогда теперь не было. На мне постоянно отпечатывался вчерашний день.

   – У меня есть кое-что для тебя, – сказала она.

   Подошла к кухонному шкафчику, встала на цыпочки, вытащила с верхней полки из-за пачки сахара пухлый пакет для продуктов, принесла к столу, сунула мне в руки. Я открыл, заглянул. Цезарский салат из денежных бумажек.

   – После твоего отъезда, – объяснила Керри, – я стала торговать наркотиками, чтобы свести концы с концами – кончик самокрутки с марихуаной с кончиком своего носа. Вот тогда дело пошло совсем плохо, потому что у меня всегда был припрятан запас. Тинейджеры слетались сюда в любое время ночи, богатенькие студенты. Ненавижу маленьких говнюков. Через пятьдесят лет увидишь восьмидесятилетних старцев, разъезжающих в «линкольнах», развалившись на сиденье, держа руль одной Рукой, в надетой задом наперед бейсболке с эмблемой Американской ассоциации пенсионеров. До сих пор сюда заглядывают время от времени. Я говорю: «Проваливайте». Не хочу тратить эту кучу денег. А ты можешь.


   Если сунуть деньги в бумажник, задница станет толще, чем у Рози. Надо спрятать пакет, обменять в банке купюры на крупные.

   Покончили с кофе, сонные, разморенные под теплым солнцем. Я все меньше и меньше чувствовал себя законопослушным, однако закону до моих чувств не было никакого дела.

   – Мне надо…

   – Угу, – кивнула она. – Можешь сделать одно одолжение? Брось свои поиски.

   – Не могу. Я должен знать.

   – Ты сам все это написал.

   – Что? Письма?

   – Историю целиком, черт возьми.

   – Первую страницу ты вырвала прошлой ночью. Я запомнил ее наизусть.

   – Позабудь. В последние годы я писала религиозное эссе, которое никто не принял. До сих пор узнаю что-то новое. Знаешь, Коран советует не спрашивать о том, что, открывшись, может ввергнуть тебя в беду.

   Я направился к дверце.

   – Постараюсь запомнить.

   – Нет, не постараешься.

   Она чмокнула меня в щеку, зашла в трейлер. Я взглянул на бамперную наклейку. Ничего. Сев в машину, запихнул пакет с деньгами под сиденье. Приятно не видеть на капоте надпись «ЖОПА», и хотя я пока получил лишь один новый ответ, что Керри не посылала письма, сердце мое исцелилось наполовину. Плакать не хотелось. Воспоминания о Рози не причиняли боли. Я даже физически чувствовал себя лучше. Засветился на десять секунд галогеном, пока не дернул Пегую за поводья, столкнувшись с кем-то задом.

   – Что за черт? – заорал я, выскакивая из машины.

   – Это ты мне объясни, – ответил водитель.

   Один из тех самых парней, о которых говорила Керри.

   – Ты что, не видел, что я тут стою?

   – Видел твою жирную задницу. А откуда я знал, что ты назад подашь?

   – Оттуда, что все выезжают задом с подъездной дорожки.

   – Бред собачий. Керри дома?

   Он сдвинул шляпу на затылок, продемонстрировав пустые глаза. Ему требовалось подзарядиться, чтобы почувствовать себя настоящим мужчиной.

   – А ты кто, старикан ее, что ли? – спросил он.

   – Она больше не торгует. Бросила.

   – А я другое слышал.

   – Ищи другую кухню, тут больше не варится. Лабораторий кругом полным-полно, гений.

   Он почесал прыщ на носу.

   – Дать тебе пинка под зад, что ли?

   Я пошел к своей машине. Он открыл дверцу, чуть не сбил меня с ног, схватил за плечо и хотел развернуть, но я был слишком тяжел для него.

   На ступеньке появилась Керри.

   – Зайди в трейлер, – велел я.

   – Позвоню копам.

   – Слышал? Она звонит копам.

   – Ладно, задница, – бросил парень. – Я сваливаю.

   Дал задний ход и, должно быть, пятился всю дорогу до мамочкиного дома, чтобы не заблудиться.

   – Все в порядке! – крикнул я Керри, сел в машину и поехал.

   Между нами все очень хорошо кончилось, поэтому не хотелось, чтоб в памяти осталось хоть одно неверное слово, жест, и снова все испортило.

   Я ехал к главному шоссе, но, взглянув в зеркало, увидел позади того самого парня. Он высунул в окно руку под углом в девяносто градусов и приветствен – но махнул самым недружелюбным образом.

   Сукин сын хочет меня запугать. Я прибавил газу, однако не смог оторваться. Как можно скорее и круче свернул к городу, а он держался в дюйме от моего заднего бампера, схватив одной рукой руль, а другой по-прежнему выражая свое недовольство.

   – Давай, Пегая!..

   Мы уже вылетели на прямую дорогу. У меня возникла идея, я направился прямо к цели. Парень, видно, нажал на педаль, подрезал меня, я вильнул вправо. Стараясь сообразить, в какую сторону надо выкрутить руль, принял правильное решение. Физика выправила машину, я пулей полетел под уклон, увеличив дистанцию. В тот момент, когда он чуть меня не догнал, до отказа повернул руль вправо и понесся к полицейскому участку со скоростью сорок пять миль в час. Парень долю секунды следовал за мной, потом сообразил, куда я направляюсь, и вильнул назад к шоссе.

   Теперь коп, стоя в трех дюймах перед капотом моей машины, спрашивал:

   – Какого… черта?…

   – Видели вон того типа? Промчался мимо вас на скорости сто миль в час…

   – Попрошу выйти из машины.

   Похоже, мне, наряду с Керри, предстояло испытание хотя я в подобные вещи не верил. Должно быть, биология, сама природа против меня, и я не намерен умножать свои беды. Тут у меня не возникает никаких проблем. Равно как и у каждого прочего.

   – Вам никогда в голову не приходило, – полюбопытствовал коп, – что не стоит на такой скорости врываться на полицейский участок?

   – За мной шла погоня.

   – Кто же за вами гнался?

   – Один тип, который хотел купить наркотики у моей бывшей подруги.

   Как только я это сказал, сразу понял, что тупей меня в Бейкерсфилде никого нет, хотя многие претендуют на чемпионскую ленточку.

   – Вы наверняка догадываетесь, – продолжал он, – каким будет следующий вопрос.

   – Керри Кацумата.

   – Знакомая личность.

   – Она больше не торгует. Сама даже не принимает.

   – Тоже знаю. По крайней мере, думал, что знаю. Он жестом отмел меня в сторону и осмотрел машину.

   Потом уточнил:

   – А вы? Употребляете? Зачем кому-то гнаться за вами, черт побери?

   – Я с ним столкнулся, выезжая задом с дорожки у трейлера Керри.

   – Пили?

   – Пока нет.

   Я услышал шорох пакета, прежде чем увидел его в руках полисмена.

   – А это что?

   – Деньги.

   – Грязные? Полученные за наркотики?

   – Просто деньги.

   – Сомневаюсь. Пройдемте.

   Я вышел на административный свет. Флуоресцентные лампы освещали участок, словно он представлял собой бюрократические небеса. Мы уселись в кабинке 12В. Я объяснил, откуда деньги. Полицейский записал показания.

   – Она не торгует, – настаивал я. – Сама дала мне деньги. Они теперь мои.

   – Не учли возможности, что это наши деньги – грязные?

   Теперь я попал в их список. И сам их добавил к собственному списку: Деннис, САВАК, парень в надетой задом наперед бейсболке, полиция штата, Рози, Мэри, Азаль и, после того как копы к ней заявятся, Керри.

   – Наверно, попозже отправитесь в трейлер? – спросил я.

   Коп взглянул на меня и качнул головой.

   – Не попозже. Ребята уже там. Она нам только что звонила. Что это был за тип? Фамилию знаете?

   – Нет. Может, Керри знает.

   – Номер машины?

   – Вообще не видел табличку.

   – Какой марки машина?

   – В марках я не разбираюсь. Маленькая, зеленая.

   – Господи Иисусе.

   Он вытряхнул из пакета деньги и пересчитал.

   – Две тысячи двести двадцать три доллара. Любопытно, сколько двоек. Знаете, какой сегодня день?

   – Вторник.

   – Второй день недели. – Он послюнил палец, отсчитал двести долларов, протянул мне. – Депозит. За остальными вернетесь, когда мы их проверим. Или Керри сама заберет.

   – А когда…

   – Ш-ш-ш. Следующий вопрос стоит две тысячи долларов, которые я вам пока не вернул.

   Я проехал полмили и встал на дороге, нацелив нос машины на солнце. На капот сели пчелы, желая проникнуть внутрь, поэтому я не выключил кондиционер, оставил включенным мотор, который работал на деньги, брошенные в щель автомата на бензозаправке. Свидетельство коварного заговора, который разгадывала Керри, – любезность Саудовской Аравии, донесшаяся через полмира до американской пустыни.

   Совесть велела вернуться к ней, но вопрос стоял так: беги или дерись, а наркоманка в паре с алкоголиком не крепче каждого в отдельности. Нервная система грохнула, рассыпая страх. В страхе я представил себе птичку-рыбку, парившую надо мной со словами:

   – Катись, парень, проваливай!

   Что такое трусость и смелость – химические реакции? Если так, то мне требуется переливание крови, потому что я снова бегу. От совести было мало толку. Она говорила о том, чего я уже точно не сделаю.

   Потом рядом с пчелами уселась настоящая птичка – библейский знак, сказал бы кто-нибудь другой. Я нажал на гудок.

   – Пошла к чертям.

   Может, поехать домой? Но при мысли о Рози я съежился, словно она и за столько миль могла хлестнуть меня ремнем.

   Птичка вернулась. Пришлось прогудеть десять раз, прежде чем совсем улетела. Несколько пчел раскисли на капоте, слишком утомленные, не в силах умчаться с жужжанием, не успев вонзить жало.

   Мне что-то нужно. У меня одна задача. Без нее остается вернуться назад, но дом, где царит хаос, вообще не дом, там не ждет приветливая перина. Он становится больницей. Я бы поблагодарил медперсонал за заботу, но изо всех сил ждал выписки.

   – Прощайте, сестра Рози. Я – Одиссей, не готовый ржаветь от безделья, хотя мои знания утекают с каждой секундой.

   Я поехал к «дому отдыха», где впервые встретился с Керри. Кредитной карточки у меня не было – Рози еще до женитьбы потребовала уничтожить ее, – поэтому я заплатил за ночлег. Войдя в номер, увидел в постели Керри. Потом она растаяла.

   Я включил в розетку ноутбук, подзарядил, пока дисплей не засветился. Там оказалось единственное сообщение, на этот раз от имени ПРОЙДОХА-ДЖОНТОМАС: «Ты меня еще не нашел? Я тебе ничего не скажу. Может, вернешься домой, чтоб я тебя сама нашла? Обоим будет легче. И еще: если скоро меня не найдешь, я покончу с собой и свалю на тебя. Не спрашивай как. Сумею. Тут кругом твои отпечатки».

   Ох. М-м-м.

   Той, кто это пишет, известно, что я уехал из дома. Известно, что я ее ищу. Значит, вполне могла написать какая-то женщина, у которой я уже побывал, только точно не скажешь, кто именно. Мэри подозревать неразумно, если только она в день моего визита не отправилась в другое место, чтоб послать сообщение по электронной почте, захватив с собой коробку с яйцами для отвода глаз – хитрая уловка. Хотя тут же явился Хесус, отлично осведомленный о коробке. Керри уверена, что нашла утешение в бамперной наклейке, была ко мне добра, вдобавок мы не совершили того, что закон природы считает кровосмешением. Остается Азаль. По-моему, также нельзя исключать Денниса Грозного и САВАК.

   Невозможно ехать домой. Что-то происходит. Я по-прежнему верю – что б это ни было, все равно лучше, чем ничего. А как только упал на матрас, почувствовал приближение четырехбалльного землетрясения.

Землетрясение в четыре балла


Нам, паукам, приходится лезть по сотканной паутине.
Добрались до Луны, но по-прежнему держимся за слова, услышанные в пустыне.
Не хотим разгонять колдовские чары мертвецов,
Не обращаем внимания на подсказки в клубах
реактивного выхлопа, на сверхзвуковые секреты.
Это что, рукотворная трещина? Я для этого слитком стар.
Пришел час: вот что тебе приказано сделать.
Одиссей, я в восторге от твоей последней задачи,
Но на этот раз сам призван на службу, пустился в свое путешествие.
Париж, Берлин: куда еще деться экспатрианту?
Выстроим лагеря для интернированных персидских кошек.
Просто на всякий случай. Никогда точно не угадаешь.
Заснув в летящем трейлере, вижу бобовые стебли в троекратных очках, птицу-рыбу.
Сам стряпаю сны.
Спи, матадор, спи. Просьба не беспокоить.

Четыре

   Никогда не забывай повесить на дверь табличку «Просьба не беспокоить». Иначе постучат и откроют дверь. Завидев тебя в постели, бормочут: «Вот черт», – уборку надо сделать немедленно. Но я подумал, а вдруг дверь откроет самая сверхъестественно одаренная на белом свете горничная, возьмет меня за руку и скажет: «Знаю, что с тобой происходит. Все написано вот тут на ладони».

   Вместо того я откинул отельные простыни цвета осенних листьев и вышел на балкон. Мысленно нарисовал карту Калифорнии, прикинув, далеко ли до Фресно, следующей моей цели. Интересно, покину ли я когда-нибудь Золотой штат? Почему не доехать До Флориды, доплыть оттуда брассом или кролем до Кубы? Или из Мичигана перескочить через мост в Канаду? Или отправиться во Вьетнам, поискать парочку идолов с исколотыми венами под деревянной кожей? Можно легонько сдвинуть на столе джокер, посмотреть, как теперь легли карты, или срезать уголок игральной кости и бросить, щелкнув пальцами, или склеить монеты решками, глядя, как каждый раз выпадают орлы. Я мог многое сделать, но выбор казался неограниченным и поэтому бесполезным. Потом рассудок сузил безграничное поле возможностей, свел почти на нет, до размеров зубочистки, которую легко сломать. Все равно бесполезно.

   Теперь к списку моих будущих наказаний добавилось самоубийство или убийство какой-то неизвестной степени. Убийство за опоздание, засвидетельствованное часовыми стрелками. Разве это наказуемое преступление?

   Я чувствовал себя лучше, избавившись от похмелья, дыша сегодняшним кислородом, а не вчерашним метиловым спиртом. Никаких стреляющих нервов, никакого лобзика внутри. Я переживал не затмение при вчерашней ночной луне, а озарение при нынешнем ярком утреннем солнце. Вспомнил тот момент, когда ступил на другой путь. Бросив пить, совершил достижение, которого у меня не отнять. Когда бы ни поддавался зову крови, вспоминал, что выдержал много битв и опять выдержу. Окончательный исход сражений определит моя воля и долбаные опаленные напалмом гены. Меня принесли в этот мир, заранее задумав интригу, спланировав заговор. В определенной степени можно было повлиять на исход, но в процессе губка времени, видно, впитала меня в себя. Следовало бы понять, а я так и не понял: только что выбор был, и уже его нет.

   Я решил промотать остатки денег из пакета Керри – не из легкомыслия, а как бы принеся их в жертву. Полученные сюрпризом деньги надо тратить на сюрпризы, а минимальную зарплату – на оплату электричества и жилья.

   Заказал еду в номер, съел грандиозный завтрак, как у Рози, исключая оплеухи. Он обошелся в двадцать раз дороже, чем сто обедов в Бейкерсфилде, но дело того стоило – пятнадцать баксов за еду, пятнадцать за мир и покой.

   Позавтракав, я растянулся на кровати, глядя в телевизор. Снова вызвал обслугу, отдал в стирку одежду. Дочитал роман Элмора Леонарда, заменяя его фразы своими и просто подумывая: может быть…

   Потом принял душ, не взглянув в зеркало, чтоб отражение вдруг не испортило хорошего расположения духа. Мне никогда не стать порнозвездой, пускай даже фамилия несколько намекает на это – впрочем, обманчиво, ибо в замочную скважину я никогда не подглядывал,[29] хотя вполне достаточно видел и знал.

   Наконец, из прачечной прибыли вещи, я оделся, сунул в ящик с Библией книжку Элмора Леонарда – свой вариант бамперной наклейки Керри. Страдающие бессонницей постояльцы вознесут хвалу небесам, обнаружив в ящике нечто кроме Гидеона.[30]

   Я снова направился к Пегой, бедненькой моей ослице. Она как бы со стоном на меня взглянула, когда я повернул ключ зажигания. Все, что угодно, кроме ослиного рева. Она не стремилась к цели. Я не стал ее пришпоривать, только дернул поводья. Мы покатились, оба помятые в приключениях.

   До Фресно было два часа езды – мы возвращались к хайвею. Хорошо бы иметь при себе Санчо чтобы перевязывал раны. Через десять минут я лишился и Пегой.

   Она намертво испустила дух на въезде на бесплатную автостраду с громким воплем и мультипликационным облаком дыма. Мотор сдох. Вскрытия не требовалось: я все понял и пошел пешком. Никогда не умел менять масло. Наверно, последними словами машины были следующие: «Может, ты хотя бы отбуксируешь меня на кладбище?»

   «Слышала, что я говорил о костях?» – напомнил я ей.

   Прошагал пять миль назад к городу, поспрашивал окружающих, кто-то меня направил к автобусной станции, где я купил билет в оба конца куда-нибудь и откуда-нибудь в Калифорнии. На последние деньги.

   Автобус был набит престарелыми горожанами, ехавшими на какую-то ярмарку в Фресно. Я сидел рядом с типом, больным раком. Подсознательно регистрировал признаки химиотерапии, думая об Аквамарин, которую так назвала рано постаревшая пьяница-мать, державшая бутылки в каждом ящике и шкафчике, наполовину индианка из Индии, наполовину истинная американка, «белая кость». Неся на шее ярмо подобного имени, ее дочь каким-то образом уговорила всех и каждого звать ее Марни, производным от Марин, сокращенного варианта Аквамарин, и алфавитный трюк сработал. Я имею в виду, это действительно была Марни – умненькая американская девушка, еще не женщина, несмотря на официальный возраст, которую никогда в жизни не спутаешь с ее матерью. Обычная девчонка, совсем не того типа, который обычно украшает мое полусуществование.

   Мы познакомились в ресторане «Биг-бой», где она служила официанткой. Я заскочил туда впервые за долгие годы, после ухода от Керри, и, привлеченный веснушками, окрестил ее Пегой. Не успел даже зарегистрироваться в доме отдыха, когда мы нашли меж собой нечто общее. Регистрация была отложена, мы болтали, пока я дожидался счета.

   Она рассказала, что ее зовут Аквамарин, ребята звали просто Марин[31] до того момента, как она объявила, что ее отец, морской пехотинец, убит во Вьетнаме. Соврала. Ребята спросили, как ее теперь называть. «Никак», – сказала она, отправилась в библиотеку, попросила книжку «Как назвать ребенка». Увидела имя Марни и все поняла. Впоследствии официально зарегистрировалась в магистрате под этим именем, хотя мать упорно звала ее Аквамарин. Вместо супа «Кэмпбелл» и лапши «Рамон» она еженедельно одаривала дочь мешочками кристаллов и целебными ароматическими маслами.

   В тот вечер мы оторвались от души, хоть я еще не оправился после дневной поправки в баре. И полностью выложил Марни историю Керри. Она привела меня к себе домой. Я стал ее однодневным домашним Животным, которому она позволила спать в своей постели. У нас была абсолютно разная химия, ибо Марни ни разу не выезжала из Фресно. Была так довольна местом официантки, что ее никогда не манили непроторенные тропы.

   – У меня роговые бородавки от химии, – сообщил сидевший рядом со мной мужчина.

   Остаток пути я старался прослушать дальнейшее. Есть люди, которые разбираются решительно во всем: в разнообразных медицинских инструментах сканерах, лучевых пушках, иглах и уколах, пиявках и внутривенных капельницах. Я еще час слушал его диссертацию, а по окончании сказал:

   – Желаю вам удачи.

   На том он успокоился. Знал, наверно, что практически все готовы говорить о чем угодно, кроме его болезни, а поскольку я вообще молчал, признал меня исключением.

   – Хороший ты парень, сынок.

   До Марни топать еще три мили. Я шагал, погрузившись в мечты, как в двенадцать лет, разъезжая на велосипеде, мечтал в конце концов оказаться в местечке получше. Но тогда каждый раз был обязан вернуться домой, где мать постоянно по любому поводу делала замечания – не так стоишь, не так держишь ложку, корректировала бы даже мою манеру писать, если б я не запирал за собой дверь туалета.

   Я помнил дорогу к дому Марни. Вскоре дошел до комплекса дешевых кооперативов в квартале для стесненных в деньгах людей. Здесь жили главным образом матери-одиночки и разведенные отцы. Прекрасная площадка для постельных игр между потерпевшими крах. Я замечал, как один тип неделю ходит в одну квартиру, следующую неделю в другую и так далее. В определенном смысле подобное место, где можно бродить туда-сюда, не выезжая из Рима, было бы для меня идеальным. Больше простора для эффективной деятельности.

   Я постучал – никто не ответил. Потом появилась какая-то женщина с маленькой дочкой.

   – Марни еще тут живет?

   – Нет. Съехала месяц назад. Не знаю куда. Просто собралась и исчезла.

   Существовали два возможных варианта. Как уже говорилось, Марни никогда не уехала бы из Фресно. Либо она в «Биг-бое», либо делает карьеру в Эпплби, либо дома у матери – иди ищи.

   Поэтому я отправился к матери, еще за милю. Найти не трудно – на окнах всегда висело столько ниток, унизанных кристаллами, что астронавты из космоса наверняка замечали сверкание. Однако, преодолевая расстояние, я не видел алмазного блеска. Стоял обычный дом, точно такой, как соседние. Мне пришло в голову, что Америка давно старается сделать каждый квартал, город, район похожим на любой другой, чтобы ни у кого не возникло желание ехать куда-нибудь в другое место.

   На мой стук дверь открыла мать. Теперь она была наполовину не индианкой из Индии, а африканкой. В дрянном пестром многонациональном наряде и шляпе до потолка, зажаренная в микроволновке до оранжевого цвета. Вид умиротворенный до сумасшествия, довольный, как после лоботомии. На стенах развешаны маски. Деревянные жирафы и тигры отели пройтись по ковру, но были парализованы, Сидя в штукатурке, как в клетке зоопарка.

   – Ты к Аквамарин? – спросила она. – Захода дорогой.

   Я сел на табуретку, чувствуя, как розничная Африка давит мне на мозги. Она принесла чашку чаю от которого шел пар с ароматом корицы.

   – Она скоро придет.

   – Что у вас за акцент? Были в Африке?

   – Конечно. Ездила со своей группой из заочного колледжа. В конце концов осталась там на год. Моя жизнь полностью переменилась.

   – А Марни как?

   – Кто такая Марни?

   – Аквамарин.

   – Ты имеешь в виду Акилу? Это значит «та, кто размышляет». Слишком много размышляет. Все старается обосноваться, устроиться. Мне хотелось бы, чтоб она повидала мир.

   – А вас мне как теперь называть?

   – Дека. «Та, кто несет наслаждение».

   Как она на меня посмотрела… Давным-давно Дека – мать – с удовольствием и со смехом касалась моей руки, иногда прижималась, время от времени поглаживала по плечу, пока оттуда до самого паха не пробегали мурашки. Я чувствовал эротические позывы. Все это творилось на глазах у Марни, которая просто дымилась от возмущения.

   – Зачем ты здесь, мальчик?

   – Ищу вашу дочь. Мне с ней надо поговорить.

   – Тебя так долго не было, я по тебе скучала.

   Несмотря на искусственный акцент и загар, я начинал верить, что она действительно африканка-Квартира была пропитана незнакомыми запахами. Я ждал каких-нибудь племенных ритуалов, предчувствуя, что она вскоре вытянет мою шею до размеров жирафьей или проколет в мочках ушей дыры величиной в полдоллара.

   – Акила вернется через два часа. У меня для тебя есть подарок.

   Она ушла в спальню, вернулась с кулоном. Если я не ошибся с первого взгляда, в центре медальона сверкал не цирконий.

   – Очень ценная вещь. Я познакомилась с одним торговцем алмазами. Он начал меня снабжать. Но не могу же я все носить! Вдобавок они мне напоминают о родине. Я должна вернуться. И вернусь. А пока дарю это тебе.

   Она остановилась у меня за спиной, пальцы, прежде чем застегнуть цепочку, пробежались по шее – нежно, медленно, – добрались до груди. Мать изогнулась, обвила меня – Африка поглотила Америку.

   – Ах, – вздохнула она, тискаясь так, что я не мог противиться, – два часа у нас есть. Потом оденемся. Акила ничего не узнает.

   Мы направились в спальню. Она меня раздела, осмотрела, толкнула в постель. Разделась сама без труда, поскольку под шелком ничего больше не было. Светилась оранжевым светом, но у меня в глазах стояло красное пятно – Марни. А синее? Синее пятно – последний раз с предыдущей женщиной, лучше любого текущего унылого момента. – Ты все-таки знаешь, что делать.

   – Что значит – все-таки?

   – Инструмент небольшой, но работает споро.

   Мы двигались все быстрей и быстрей, континенты сближались, сливались, география переворачивалась. Поглотив меня, она сказала:

   – Давай одеваться. Иногда Акила приходит пораньше. Быстро, быстро.

   Я пошел в ванную, стараясь снова стать американцем. Но как бы ни обливался водой, волосы на подушке свалялись, от меня по-прежнему пахло чужестранными запахами.

   – Выходи, выходи, – кликнула она из зоопарка. Марни вернулась. Я вышел и остолбенел в гостиной деревенским идиотом.

   – Что ты тут делаешь? – спросила она.

   – Просто…

   – Соскучился по тебе, дорогая, – подсказала мать. – И приехал к нам в гости.

   – Незваный гость.

   – Что это ты говоришь, Акила, любовь моя?

   – Марни. Меня зовут Марни.

   – Ох, – рассмеялась мать, – ведь это просто прозвище.

   Вот так мы и стояли – я в шмотках из «Кей-Март», Марни в униформе «Биг-боя» и Дека в шелках. Я практически слышал, как в голове у Марни тикает калькулятор.

   – Мама, оставь нас.

   – Пойду в спальню.

   – Нет, пойди куда-нибудь еще. В магазин. Купи пюре из ямса, пшено, крахмал, тесто, зеленые бобы, дыню, арахис. Устроим праздничный обед.

   – Как скажешь, Акила.

   – Африканский праздничный обед. Ха!

   – Уже иду.

   – Поторопись, пожалуйста. Наш незваный гость явно проголодался.

   Дека нашла свою сумочку, подмигнула мне и ушла.

   – Трахался с моей матерью? – спросила Марни.

   – Что это за вопрос?

   – Разве в первый раз ты удрал не потому, что она все время вокруг тебя мурлыкала, как Билли Холидей.[32] Может быть, пробовал удержаться, но ведь меня дома не было, так что, какая разница, правда?

   – Иисусе! – В данный момент моими устами говорила Керри. Поправочка: «Господи Иисусе!»

   – Зачем тогда ты явился сюда? Зачем приехал в Фресно? Хотя меня это не удивляет.

   Она пошла к себе в комнату переодеваться, а голос по-прежнему звучал громко и четко.

   – Почему мой приезд тебя не удивляет?

   – Мама вступает в контакт с африканскими духами. Откуда мне знать? Почему я должна объяснять тебе? Просто знаю. И что ты женат, тоже знаю. Никак не можешь усидеть на месте?

   Она вышла в свитере пастельных тонов, в брюках цвета хаки, в грошовых мокасинах, настоящая американская девушка – женщина, но все равно девушка. Образец практичности, бездетная мать футболиста. Без всяких материнских чувств.

   – Не устоял, пустился бродяжничать, никого не разыскиваешь? Ровно наоборот. Никогда не замечал, что все твои женщины остаются на месте? Многих можно найти, не выходя из дома. А ты мотаешься туда-сюда, повсюду, никогда ничего нового не находишь. Просто бежишь. Как моя мать.

   Я ее поцеловал. Должно быть, к губам Map ни меня потянула какая-то моя единичная суперменская частичка. Мне хотелось проникнуть в самую глубь женской сути, просверлиться в древо их сексуальности, в семена, корни, ветви, листья. Однако поиметь мать и дочь с перерывом в несколько минут – это нечто, хотя я никогда не ставил рекордов и не вел счет на ринге.

   На секунду почувствовал, что она уступила, потом стиснула губы и оттолкнула меня.

   – Не так быстро.

   – Извини… не пойму, что я такого сделал.

   – Первым делом принял душ.

   – Ты что, правда думаешь, будто я…

   – Молчи. Мама рано ложится. Я могу переспать с тобой. Только хочу сначала узнать, зачем… что ты тут делаешь.

   Я полез в карман за письмом и вспомнил, что оно уничтожено.

   – У меня уже нет вещественных доказательств, но кто-то прислал письмо и сообщения по электронной почте. Не слишком приятные сообщения. Меня может преследовать только кто – то из бывших знакомых. Сначала грозили убийством, теперь самоубийством, то есть самоубийством под видом убийства, которое будто бы я совершил, потому что… потому что…

   – Стоп. Знаешь, почему я работаю в «Биг-бое»? Потому что люблю мир таким, как есть, со всеми безобразиями, даже с униформой из полиэстера и стариками в буфете. Люблю дешевые автомобили, люблю счета оплачивать вовремя. Не люблю матерей, которые воображают, что нашли себя в Африке, и возвращаются, словно беженцы, к первому пирсу. Меня не особенно интересуют бродяги, беглецы, осужденные – вы все неудачники, проигравшие. Да, куда бы ни шли и ни ехали. Бежите, чтоб с ума не сойти. Разве ты мог так долго просидеть на одном месте и не свихнуться? Или уже свихнулся? Похоже на то. Убийство, самоубийство, убийство… Зачем ты удрал от жены, если так уж боишься?

   – Затем, что это бригада дорожных рабочих из одной женщины, которая долбит передо мной дорогу отбойными молотками.

   – Может, дорогу надо забетонировать.

   – Я опять по ней еду.

   Я сел за обеденный стол, стоявший посредине гостиной. Марни прилегла на диван, скрестив тощие ноги, уставшая, потрепанная, помятая в ресторанном хаосе. Вздохнула, возможно, надеясь сдуть меня в Тихий океан. Может быть, там я найду чемодан, приплыву на нем, как на плоту, к островам Полинезии. Вновь обрету невинность в бананово-спелом раю, сведу дружбу с пигмеями, буду метать в обручи кокосовые орехи, раскачиваться на лианах, надеясь, что диспетчер пошлет к черту сигнал пролетающего спасательного самолета, пилотируемого Рози, который едва способен держать высоту с чертыхающимся неподъемным грузом. Я задумался над банальным утверждением Марни, что куда бы ни шел и ни ехал, и прочее, но мог бы возразить: где бы она сама ни была, постоянно остается здесь, ничего в процессе не видя, кроме рыбы, жареной картошки, тройных гамбургеров, стопок оладий, сосисок, нескончаемого потока людей, готовых, подобно лососю, прыгнуть навстречу смерти с вилкой в одной руке и счетом «Биг-боя» в другой.

   – У вас в ресторане найдется работа?

   – Для тебя? Не смеши.

   – Мне нужна машина и немного денег. Приехав сюда в автобусе, я узнал о раке больше, чем хотелось бы.

   – Кулон у тебя на шее стоит две тысячи боксов. Видно, ты неплохой трахальщик, Джон. Сколько девушек еще осталось?

   – Три. А Пегая сломалась под Бейкерсфилдом. Я имею в виду свою машину.

   – Куплю у тебя кулон за тысячу пятьсот. Идет? Может быть, мой папаша достаточно туп, чтобы его купить. Однажды уже покупал на пособие.

   – Знаешь кого-нибудь, кто продает машину за тысячу долларов?

   – Обожди минуточку. – Она села. – Откуда ты знаешь, что не я прислала письмо?

   – Нутром чую.

   – Да ну? Что ж, ты мне тоже нравишься, хоть не настолько, чтобы позволить трахать мою мать. Тебя в самом деле интересует, кто написал письмо?

   – Хочешь сказать, будто я что-то другое ищу?

   Она пожала плечами. Тут послышался топот и дребезг.

   – Черт побери, – буркнула Марни, – вернулась. Готовить не умеет. Я бы на твоем месте не ела.

   Мы говорили об Африке, пока Дека стряпала нечто вонявшее дымом из выхлопной трубы Пегой. Марии вздыхала при каждом упоминании о церемониях и ритуалах, о ночах под звездами с обвившимися вокруг деревьев змеями, о носорогах, рыщущих в поисках пропитания; лопоухих слонах, которые знают, что превратились теперь в современных рабов, поджидая корабли Ф.Т. Барнума,[33] которые увезут их к другим берегам; о махинациях на алмазных жилах, откуда поддавшийся соблазну маклер предлагает путешественнику добытые камни; о духах буша[34] и зельях, вызывающих галлюцинации; о сексуальных играх с мужчинами, у которых уши падают на плечи; об уроках танцев, расползающихся городских трущобах, о ласковой хватке глобальной экономики. В наказание мы съели нечто несъедобное. Я не стал пить стоявшую передо мной бурду, а Марни с Декой выпили и быстро опьянели, стреляя друг в друга через стол глазами.

   Наконец Дека сказала:

   – Я ложусь спать, а вы делайте что хотите, будто я ничего не знаю. Только не шумите. Никаких воплей, слышите?

   Мы в ту же секунду свалились на диван, но Марни скоро заснула, ворочаясь и брыкаясь. Мать ее из другой комнаты словно подавала сигнал тревоги перед землетрясением. В квартире стоял гул, издаваемый на взлете «Боингом-747». Я думал о многом, особенно о том, что правильно сделал, не переспав с Марни. Подобные ситуации отчасти и составляют проблему. Не знаю, что их порождает – инстинкт, обратный самосохранению или стремлению Джонни Яблочное Семечко[35] населить мир бродягами. Знаю, я слишком беспечен, никогда не предохраняясь при всех бушующих в мире болезнях, не говоря уж о том, что моя рыбка-брассистка так и стремится нырнуть в женскую форму в надежде распространить на свете новые незнакомые формы жизни. Что за дьявольское потомство я породил бы – разноцветных зебр, которые бегают сразу в восемь сторон? Жирафов, потягивающих из бассейнов спиртное, открыто приманивая сочувственных женщин? Разве можно не задумываться о последствиях, попросту реагировать, тащась, топая и приплясывая, скача, как осел, от одного дурацкого приключения к другому? Неужели я никогда не пойду по прямой, вечно буду петлять зигзагами вроде обкурившегося обалдуя, вечно ввязываясь в неправедную войну. «Дурачок, не Корея – Вьетнам!» В любом случае, в ту войну, которая уже кончилась, проиграна, описана в учебниках истории.

   Отец? Мать? Где они, чтоб объяснили мое появление на свет? Почему меня подбросили на колени психопатки, которая не знает полного набора эвфемизмов, обозначающих гениталии? Куда они отправились? Где они – глубоко в джунглях, забравшись туда сквозь лазурные мечтания Джозефа Конрада? Или трудятся в Уолмарте, покупая по большим праздникам пиццу? Думают ли когда-нибудь, что со мной стало? Или я превратился для них в смутную стершуюся штриховку на земной гравюре?

   На эти вопросы я ищу ответы, или они побочные? Не для того ль я пустился на поиски, пересматривая историю своей сексуальной жизни, чтобы прорвать дыры в ткани своей биографии, куда хлынет свет? Вдруг он так ослепит меня, что я выйду из тела в некую воздушную сферу, стану атомами и протонами, оставив за собой только следы в пыли, заметные на солнце лишь под определенным косым углом?

   – Дурной ты мой, – пробормотала Марни. – Удалый малый. М-м-м-м. Ладно. Не возражаю. – Она лягнула меня в бедро, заплясала дьявольский чарльстон, заскакала, запрыгала. – Полегче на поворотах… ух… девочка, мальчик… Мага машанини. Видно, Дека тебя замучила. Высосала и выбросила. Вот тебе Камасутра.

   Она засмеялась безумным, лишенным всякого притворства смехом, свойственным людям, которые говорят во сне, саркастически забормотала, распаленная подсказками подсознания. Я не мог расшифровать этот лепет. Может быть, она тоже только что вернулась из Африки, сполна впитав птичий язык и напившись зелья.

   Я перелег на пол и ненадолго заснул, стараясь получить откровение. Но сон напоминал рвущуюся кинопленку, мелькал, дрожал, останавливался, начинался, пока не сорвался с катушки. Я трижды просыпался, бежал в туалет. Завтра буду на грани галлюцинаций от недосыпания, мир раздуется от непереваренных быстрых снов. Я пару раз принимал ЛСД, который не рекомендуется алкоголикам. Мы предпочитаем ватные одеяла и легкие сны утыканным гвоздями ложам и практике йоги. Но когда я долго не мог заснуть, наркотик ввинчивался в мозги и выпускал сны на волю.

   Минул не один час, прежде чем Марни проснулась. Один спит, как заколдованный, другой бодрствует, как проклятый, а потом они вместе проводят дальнейшее время так, словно в их восприятии нет никакой разницы. Почему один стоит на автобусной остановке, другой проплывает мимо в «кадиллаке» и на пересечении их точек зрения время и пространство не рушатся от полного несовпадения?

   – Мне бы лучше убраться отсюда, – сказал я, – пока твоя мать не проснулась.

   – Она во сне просматривает «Нэшнл джиографик».[36] Долго еще не управится.

   – Надо поскорее продать кулон. Я должен ехать. Конец уже близок. Если, конечно, не ты прислала письмо.

   – Нет, Джон, я его не посылала. Я не восьмиклассница. Отрабатываю смены по десять часов, стараясь в перерывах помешать матери выбрать, где лучше, чем в Фресно, – в Индии или в Тимбукту. Наверно, надо, наоборот, помогать, потому что я ее терпеть не могу. Но она…

   – Но она твоя мать.

   – Ты никогда ничего такого не чувствовал?

   – К какой матери?

   – К той, которую знаешь.

   – Та не считается. В насмешку прозвала меня Бродягой.

   – И все-таки ты не можешь дождаться, когда снова прыгнешь в машину и помчишься– по свету?

   – У меня кулаки не железные. И я определенно совсем не так счастлив, как идиот.

   – Ты и есть идиот. Что толку, даже если ты выяснишь, кто написал письмо? Если бы тебя кто-то хотел убить, ты уже был бы покойником. Трудно ли тебя прикончить? Сам дело наполовину сделал.

   Я содрогнулся. Что я пытаюсь сделать – найти себя или совсем потерять? Неужели такой сдвиг пластов породили уколы, добрые советы, замечания, что надо сбросить или набрать вес, коротко подстричься или отпустить волосы, носить или не носить шляпу, не обращать внимания на мнение окружающих или, наоборот, внимательнее к ним прислушиваться? «Не стой, подбоченившись, Богом клянусь, просверлю дырку в двери туалета, своими глазами увижу, как ты писаешь сидя. Это все твой отец виноват, он или косоглазая. Знать не знают, что ты бросил футбол, только гоняешь на чертовом велосипеде по всяким задворкам. Далее с мальчишками в мяч не играешь. Когда-нибудь, Джон, окажешься на кухне в ночлежке с другими бродягами, там поймешь, что неприспособленный ни к чему не приспособится. Недостающие части головоломки полностью собраны в одной вонючей комнате, только они из разных головоломок. Кто-то тычет друг в друга ножами, пока проповедник в трапезной отбивает мясо, кто-то перебирается в другую ночлежку поблизости, кто-то в конце концов учится защищаться, вроде мужчин, дерущихся на городских улицах. Лопочут на своем потайном языке, позабыв общепринятый. Вылетел из программы, и мы тебя с позором вычеркнули. Мы ведем войны, смысла которых никто не знает, но считаем их общим, хоть и неприятным делом, тогда как ты вместе со своим отцом смотрите на дождь в джунглях так, будто сами его сотворили, а заодно насекомых и змей». Ну, мать, конечно, никогда ничего подобного не говорила, хотя вполне могла бы сказать.

   – О чем ты думаешь, скажи на милость? – спросила Марни.

   – Я должен идти. Надо ехать.

   – Денег у меня мало. Немного могу тебе дать – обналичила чек по дороге домой.

   – Сколько?

   – Пятьсот.

   – А потом что – кулон продашь?

   – Отдам отцу, он продаст. Он его заслужил. Я бы все продала, что она привезла с собой. Продала б ее кости и кожу. За мозги вряд ли кто-нибудь много заплатит.

   Миры рушились, сталкивались континенты, трещали линии сброса породы. Приступ паники? Но подобное объяснение затемнило б тот факт, что мир проецируется во всей своей полноте, мерцающие образы сливаются в бесконечный поток, неотличимые от того, что разыгрывается за экраном – фильм с участием всех и каждого. Владелец кинотеатра – кто, я? – тычет в затылок дуло пистолета: «Сиди и смотри, понял? Другого кина не будет, ясно? Смотри. Я пошел». Голос САВАКа. Приказы в ночи. Кто-нибудь наверняка посмеется, но в данном случае паранойя похожа на ревность. «Думаешь, я с ним спала?» Только смех превращается в нечто другое – в очередное свидетельство, в доказательство существования более тонких замыслов, заговора, обмана, хитрых козней. Что-то вроде китайских наручников – чем сильней рвешься, тем туже они замыкаются и тем громче хохочет шутник.

   – Что с тобой?

   – Можешь подвезти меня кое-куда?

   – Разумеется. А куда?

   Я сказал, и она посмеялась. Просто больше нет сил трястись в «раковом экспрессе», в «опухолевом прицепе». Такого количества колес я больше не вынесу и не могу себе позволить четырех собственных. А два могу.

   Мы нашли магазин. Продавец уделил нам максимум внимания – кроме нас, покупателей не было. Он рвался продемонстрировать каждую модель начиная с 1963 года.

   – К чертовой матери, – сказал я, – дайте самый лучший, какой можно купить у вас за пятьсот баксов. Пусть даже с розовыми кисточками, наплевать.

   – Вот этот за такие деньги неплох.

   – Доедет еще до двух девушек?

   – А?

   – Выдержит пару сотен миль?

   – Обязательно. И бесплатный шлем. С Богом.

   Я протянул деньги, взял шлем.

   – Джон, – заметила Марни, – ты на нем далеко не уедешь.

   – Черта с два.

   Что-то вылупилось из яичной скорлупы моей памяти. Крылышек я пока почти не видел, а клюв четко проглядывал и долбился в мозгу. Смутная туманная картина, а в центре, конечно, она – Она. Мы были в трейлере. Я слышал голос. Она что-то сказала, вездесущая Она, Шива в женском обличье, Она говорила: «Разве я тебя не предупреждала? Не трогай мои вещи, пока меня нет, не то хорошенечко надеру тебе задницу».

   В данный момент я сидел во дворе магазине на той самой заднице и теперь ее поднял.

   – Джон, мы даже поговорить не успели…

   – Ты чиста и невинна.

   – Хочу понять, что происходит. Знаешь, – крикнула она мне вслед, – ведь письма еще рассылаются по цепочке…

   Слишком поздно. Я с ревом умчался от этой фразы на полной скорости, на какую способен ревущий мопед, вышиб пинком калитку, вопреки ожиданиям сохранив равновесие, вовремя позаботившись не свалиться назад. Если не набрать скорость, птичка вылупится из скорлупы и спикирует на меня.

   Я вылетел на шоссе на предельном ходу в сорок пять миль в час, с заброшенным за спину ноутбуком. Направился к двухполосному хайвею, гадая, имею ли законное право там ехать. Подо мной был сын Пегой, надо мной сиял солнечный свет озарения. Я опустил защитную маску, глядя на позеленевший мир. Очутился в тумане и, собственно, ехал не быстро. Что мне требовалось, так это выпивка, но я решил терзать себя демонической тенью, пока стакан спиртного не покажется чашей Святого Грааля.

   Надеялся, что одежда проветрится или хоть освежится выхлопными газами. Двухколесный мопед – не самое мужское транспортное средство, но мне не подошел бы никакой «харлей», смехотворно выглядели бы наколки, серьги и прочие прибамбасы, все равно что домохозяйка вырядилась бы в дочкины наряды, а клаксон мопеда с успехом распугает лягушек, белок, кроликов, осмелившихся перебежать мне дорогу. Даже шлем представлялся ненужным – упасть можно лишь на медленном ходу, а если влетишь в ветровое стекло трейлера, то расквасишься, как москит. Единственно полезной была затененная маска, милосердно лишавшая мир утомительных красок. Не сказать чтобы я несся с громом и треском, скорее дребезжал, с одними бейсбольными билетиками на спицах.

   Теперь двигался строго на запад к трем оставшимся городам – если не найду разгадки в первом и втором. Возможно, последним пунктом назначения станет третий, неподалеку от Мерси.

   Нелегко ехать от одной женщины к другой в обратном порядке – время между ними ускорялось и замедлялось. Первые два городка, до которых мне предстояло добраться, очень похожи на мой родной город и стоят где-то посередине. Представители в конгрессе понятия не имеют, как они называются, даже не знают о существовании тамошних избирателей. До первого оставался всего час пути, еще час до второго, а до третьего и того меньше.

   Я вдруг взглянул на мир глазами ястреба, зорко и хладнокровно, повсюду отыскивая потенциальное место гнездовья. В определенном смысле мое продвижение ускорялось, хоть ход и замедлился. Я сложил головоломку почти до конца, только чуял, что последняя деталь пропала.

   Хайвей номер такой-то был не самым гладким. Может быть, это дорога 666.[37] В подтверждение подобного подозрения первый и единственный обнаруженный мною бар оказался жалкой лачугой в окружении мотоциклов. Я остановился между двумя «Харлеями» и снял шлем. Не совсем Питер Фонда.[38] Из бара вышли два байкера, сухопутных пирата. Оставалось надеяться, что они не родственники Чартриз, которая жила в двадцати минутах езды отсюда в доме-шалаше, называя его индейским вигвамом и рассылая оттуда астрологические прогнозы. Моя Чартриз с волшебными пальцами, никогда не просившими и не дававшими пощады. Я жаждал встречи с ней и ужасно боялся увидеть. В конце концов, в какой-нибудь из ближайших дней она может оказаться права насчет будущего, но прошлое почти насквозь видит.

   Между тем байкеров, видно, не занимало ни прошлое, ни будущее.

   – Машина для обдирки риса, – заметил один.

   – Дурак долбаный, – хмыкнул второй, – да ведь это ж мопед.

   – Значит, испанский. Наверно, на нем прямо вброд переправляются через реку.

   – Итальянский, дубина. Эй, мужик, чего ты на нем ездишь? Яйца сотрешь начисто.

   – Выбирать не приходится, – ответил я.

   – Угости вон того парня выпивкой. Зайдем, угости.

   Я зашел, очутившись в окружении мужчин, которым недоставало только рогатых шлемов викингов. Их было человек двадцать, каждый следующий пьянее соседа все сплошь в коже, с трещинами в штанах и куртках забитыми дорожной пылью, с мозгами забитыми чем-то другим. Однако они меня приняли не как олуха на мопеде, а как собрата-путешественника, хоть и не особенно разбирающегося в тонкостях двухколесной техники. Я получил не одно предложение обменять мопед на старый мотоцикл. Наверно, хотели подарить мой мопед своим заброшенным детям для тренировок.

   Наперебой принялись угощать меня пивом между рюмками текилы, и мы подружились. Я рассказал о своей неотложной задаче, выслушал всевозможные советы насчет оружия, недоступного детективам места захоронения, фальшивых документов, способов законно сменить имя, фамилию и исчезнуть, а также узнал, как на слишком самоуверенную супругу покойного Макбета может подействовать визит байкера в три часа ночи за две сотни долларов.

   Когда я отверг предложения, меня даже еще угостили, высоко взмахнув стаканами. И как только я почувствовал себя в безопасности, думая, что они охотно умрут друг за друга без всякого повода, только чтобы доказать, что умрут, бармен выложил на стойку сантиметр и сказал:

   – Пора мерить.

   После чего все расстегнули кожаные штаны.

   – Ты куда? – крикнул кто-то. – Это ж просто игра, черт возьми.

   Но я, уклоняясь от всяких осмотров, не желал получать приз за последнее место. Выскочил на стоянку, пинком завел мопед. Видел в зеркало заднего обзора, как они повыскакивали и ракетами понеслись за мной, за ходунком. Через минуту пятеро меня окружили.

   – Мы тебя проводим.

   – Зачем же… – начал я, потерял равновесие и упал, свалившись на обочину самым нетеатральным образом, после чего мой эскорт рассмеялся, помахал на прощание, пожелал удачи. Пострадал один ноутбук. Включив его, я увидел зеленый свет своего одиночества и красный свет собственного воображения – только в воображении.

   Невозможно поверить, но мопед завелся. Я направился к дому Чартриз. Никогда не верил предсказательницам с их дерьмовым бредом, но начинал думать, что они в меня верят. В любом случае, вот что я спросил бы у предсказательницы: «Расскажи о том, что уже произошло. Ведь это, наверно, не трудно». Она почти готова выдержать экзамен. Поэтому его лучше не проводить. Впрочем, я знал, что при встрече отношения ученика и учительницы полностью переменятся. Она попытается соблазнить меня, сама начнет экзамен. Я всю жизнь старался его оттянуть, потому что он не предлагал особого выбора, не был ни ложным, ни истинным. Я почти понял, что правильный ответ всегда одновременно и ложный, и истинный.

   Я ехал с полузакрытыми глазами, дремал наяву. На полсекунды стал Магриттом,[39] видя проплывающие перед глазами шляпы-котелки.

Землетрясение в пять баллов


Я сижу в глубокой заднице.
Пока еще трепыхаются залежалые и просроченные мозги.
Не могу ни укрыться, ни замаскироваться:
Все городские крысы – самки.
Со старых хайвеев хорошо виден ад.
Вышел из чрева, зачат во Вьетнаме.
Созрел, как банан, в Бейкерсфилде – будь проклят.
Вырастаешь – расплачивайся. Ветер разносит семена по свету.
Меня приговорили к жизни в трех миллионах миль отсюда.
Только я с птичкой-рыбкой, мы плаваем и летаем.
Мимо проплывают пигмеи, не ведая об алмазах.
Они нам не нужны, здесь никто не торгует.

Три

   Правда: у меня нет границ. Фактически, я – не страна. Я – резервация, подразумевающая, что ей принадлежит нечто большее. Что-то зарезервировано и никогда не будет отдано. Конечно, у мира тоже кое-что припасено на мой счет, а у меня – на его. Мы представляем собой два лагеря, и вскоре однажды послышится крик: «Пли!»

   Впрочем, в данный момент надо развесить шляпы-котелки на соответствующих крючках. Я слез с мопеда на подъездной дорожке Чартриз в мире, затянутом дымчатой пеленой солнечного света, под пение птиц.

   Дом представлял собой современную пирамиду, оду прошлым суеверным эпохам. В нем жила женщина – может быть, дьявол, если правы фундаменталисты, – которая облегчала дорогу в ад, усыпая розовыми лепестками, смазывая ступни зельем, от которого покалывает пальцы ног. С помощью массажа ног избавила бы Адольфа Гитлера от всех его и наших страданий. Я с волнением ждал, что она скажет мне, так как ее предсказания почему-то оправдывались. Я уже говорил, что не верю в сверхъестественные силы – ни в экстрасенсорное восприятие, ни в психотронику, даже в синхронность. Но верю, что Чартриз забрасывает семена в хорошо подготовленные мозги. Семена прорастают, и тут ничего не поделаешь – приходится взбираться на стебли, которые ведут к предначертанной ею судьбе, к событиям, которые она привела в движение толчком ярко-зеленого пальца.

   Чартриз вышла в дверь в астральной пижаме с переливавшимися на шелке звездами и планетами. Дотронулась до моего плеча. Всегда умела меня тронуть.

   – Я знала, что ты явишься. Птичка предупредила, как в Библии. Покажи ладонь. – Она взяла меня за руку и сразу бросила. – Слишком грязная. Теперь вспомнила, это был черный дрозд. Велел передать, чтоб ты дальше не ездил.

   – А кролики что говорят?

   – Сарказм – признак страха. Впрочем, я почти не слышу лжи, правда звучит в твоих устах громче. Заходи.

   Казалось, будто никакого времени не прошло с момента нашей встречи много лет назад, когда я по рекомендации заправщика с бензоколонки заскочил погадать для забавы и тут же влюбился. Без всякой мистики, простое притяжение обратно заряженных частиц или что-нибудь вроде того. Она прикоснулась ко мне, обняла мальчика и сказала:

   – Ш-ш-ш. Все хорошо.

   Мальчик слушал. Ему было приятно. Но раньше или позже должен был повзрослеть и понять, что все вовсе не так хорошо. Даже тогда надеялся, что мать-колдунья его переделает.

   Помню, как против моей воли она дотронулась до неприкосновенного. Память сопротивлялась прощупыванию. В любом случае, мне быстро осточертел бред собачий с магическими кристаллами, и я ушел, страдая похмельем после нескольких опытов с галлюциногенами, с ощущением, будто меня допрашивали под их воздействием.

   Однако первая неделя запомнилась навсегда. Страстно хотелось еще раз ее пережить, свернуться в петле, позволив тем дням навсегда заключить меня в объятия. Это невозможно. Чтобы кто-нибудь понял, что я хочу узнать, он должен понять, зачем мне это нужно, а этого я сам не хочу понимать. Как только приблизятся к моему потайному местечку, игра в прятки закончится. Но меня не поймать. Я бегу слишком быстро.

   – Обожди меня там, – велела Чартриз. – Сейчас выйду.

   Я нашел садовый стульчик, глядя с него на задний двор с редкими деревьями, который приветливо меня встречал и где можно было увидеть любых животных в пейзаже, словно в каждую тварь вселился сам Иисус, обещая каждому исполнить одно желание.

   – Господи, сделай так, чтоб мы больше не охотились друг на друга, – сказали бы животные.

   – Дай мне знать все, – сказала бы Чартриз.

   – Избавь меня от кожи и костей, – взмолился бы я, – пусть я стану воздушным.

   Размягчившись, расслабившись в пух и прах, почувствовал, что моя просьба исполнена, ибо мог дышать, не думая, ни в чем не нуждаясь, ничего не желая. Ничего знать не надо. Чем меньше я знаю, тем лучше. Чартриз вышла из дома с чайником. Я знал, что там не бодрящий чай, а какой-нибудь жидкий наркотик – вероятно, грибной отвар, может быть, ЛСД. Я был все еще пьян, хотя быстро трезвел. Напряженное стремление добраться сюда живым на самокате преодолело интоксикацию. Она села рядом со мной на стул, налила два стакана, один протянула мне.

   – Пейот? Псилоцибин?

   – Какой недоверчивый. Пей, не бойся.

   Она никогда мне ничего плохого не сделает. Специально – не сделает. Мне будет плохо только от озарения. Как сверху, так и снизу.

   Я выпил. Сначала вроде ничего не случилось. Но в прежние времена проходил час, прежде чем мир начинал удваиваться и утраиваться, рушились подпорки, поддерживающие небеса, время шло вразнос, произнесенные слова превращались в чистую каллиграфию. Грибной галлюциногенный отвар связывал нас молекулярными связями. Возникала возможность трансмутации. Мы могли расплавить металл, пройти сквозь стены, обменяться телами, сделать все, что угодно. По-моему, в лучшие моменты она вполне могла принять меня за мужчину, отвечающего любым мировым стандартам.

   Но пока нас еще двое, разумно обратиться к реальности.

   – Ты собираешься меня убить?

   – Я даже пауков и мух не убиваю.

   – Не ты надо мной подшутила, послав письмо с угрозой и зловещие сообщения по электронной почте? Если да, добро пожаловать в монашеский клуб. Жаркое у меня никогда не кончается.

   – Джон, – сказала она, – дотронувшись до моей руки, – неужели ты подозреваешь меня?

   – Нет, но у меня заканчиваются подозреваемые. Я уже сам в одного превращаюсь. Похоже, маленькая рыбка хочет поймать большую – меня, – обвязав петлю вокруг собственной шеи, а потом, когда ее перережут, набросив на меня.

   – Ты ешь слишком много копченой селедки.

   – Я ничего слишком много не ем. И предчувствую, что примерно через три минуты совсем лишусь аппетита.

   – Знаешь, ты очень часто используешь эту цифру. Три – магическое число во всяких шутках, но это и завершение некоего процесса.

   Она взяла меня за руку, перевернула ладонью вверх, принялась обрабатывать чакру или силовую точку – не знаю, – пока кровь моя не превратилась в поток успокоительного лекарства, питающего организм.

   – Ну, давай. Ты же знаешь, что можно.

   – Мир воюет со мной, моя страна расколота. Жена – демон, распевающий евангельские песнопения, прошлое меня преследует. Чувствую себя Ахавом,[40] поменявшимся с китом местами, у меня в заднице торчит гарпун. Я остался без денег. Жена прибрала к рукам банковские счета. Слышу во сне непристойные спиричуэле. Сплю с оранжевыми женщинами. Только что шайка байкеров хотела измерить мое мужское достоинство. Даже откровения на бамперных наклейках меня не спасают.

   – До сна еще много миль.

   – Прошу тебя.

   – Впрочем, не так далеко. Могу помочь. Я богатая. Держу целое стадо гадалок на телефоне по всему штату.

   – Хочешь сказать, ты стала сутенеркой?

   – Мы говорим людям то, что они сами знают, но не могут признаться, что знают.

   – А если предпочитают не знать?

   – Тогда мы помалкиваем. Неужели ты действительно думаешь, будто легкий слой пыли не позволил мне все прочитать у тебя на ладони?

   Ее окружил ореол, сияние доброй колдуньи. То, что она подмешала в напитки, подняло клубы другой пыли.

   – На ручке твоего кресла сидит букашка, смотрит на тебя. Богомол молится или охотится?

   Я прихлопнул насекомое ладонью.

   – Ни то ни другое.

   – Не слишком любезно ты с ним обошелся.

   Мы молча посидели еще десять минут или, может быть, шесть часов. Мошки носились воздушным парадом. Парили стрекозы в шесть футов длиной. Над головой пролетела летучая мышь, уселась на дереве в позе Бэлы Лугоши.[41] Формировались новые созвездия – все в форме гениталий.

   – Видишь?

   – Раздеваюсь, – сказала она.

   Пижама слетела. Она завертелась, запрыгала, как Ширли Темпл, по траве, по грибам – теперь я точно понял, что выпил, желудок съежился в спазме, как всегда бывает от трюфелей. Я хохотал, хохотал, но ее это лишь заводило. Она была Джинджер Роджерс, Барышниковым, Нижинским, меняла пол, словно в очко играла.

   – Можешь лучше? – поддразнила Чартриз.

   – Я балерина, Сабрина.

   Я сбросил одежду, поскакал Фредом Астером прямо по небу. Мы плясали еще полчаса или три, а потом повалились в траву. Астрономия сверху и – при моем везении – ад снизу. Может быть, мы танцевали в плоскости чистилища? Если христианство право, а Бог, надеюсь, нет, я бы согласился остаться в чистилище – там должно быть спокойно и тихо, очень тихо. Едва ли я вынесу рай с бесконечными семейными пикниками и хором, распевающим: «Боже, Боже, Боже, славим Тебя, аллилуйя, аллилуйя», и прочее, что кончается на «я». Через 6,9 миллиона лет или через неделю все это благолепие слегка наскучит, даже полеты ангелов станут однообразными. «Не окажете ли любезность засунуть вон ту трубу в задницу Гавриилу? Он далеко не Майлс Дэвис».

   Точно так же не хочется заниматься содомией с козлами, пачкаться с головы до ног кошачьей кровью, трахаться задницей с ведьмами и сосать сатанинскую сиську. Я в сделки не вступаю, а если б вступил, то задешево продал бы душу.

   Нет, мне больше всего подходит чистилище – сиди себе за оградкой, ни от кого не завися. Можно и на забор влезть, никто тебя не пристрелит, пока не перескочишь на ту или на другую сторону. «Ха-ха-ха, я и тут, и там, в обоих твоих частных владениях, что ты со мной сделаешь?»

   – О чем думаешь, скажи на милость? – спросила Чартриз.

   – О том самом.

   Мы трахались, как подростки. Сплошная химия. Койоты пели голосом Эдит Пиаф, светлячки, сбившись в стаю, светили настоящим прожектором, муравьи весело нас щекотали.

   Потом спали под провисшим протекшим небом, надутым воздушным шаром галактики, полным воды, что должно было внушать панический страх, а вместо того меня успокаивало. Я знал, что обязан бежать со всех ног по песку и грязи, скользя, спотыкаясь, гонимый каким-то внутренним механизмом, который от мыслей сбоит и дает задний ход. Гаечный ключ тут пока не поможет. Сейчас я – Дитя Природы, да, больше не сверхчеловек, сотворенный мозгами, которые формулируют неразрешимые загадки. Я уволил безумного банкомета, державшего в руках синие карты с вопросами на одной стороне без ответов с другой. Но его снова придется нанять.

   В чем главнейшая ошибка обезьяны? В том, что, сгорбившись, встала на задние ноги, головой к небу, стала искать ответа. Каким был первый вопрос, сформулированный на просторечном языке? «Зачем ты, мать твою, двинул меня по башке этой костью? Я тут просто сижу, никому не мешаю, дурак долбаный. Приятно будет, если я эту самую кость запихну тебе в задницу?» Отсюда начинаются все наши беды. Но если можно поместиться в центре сомнения, в действительной точке, отмеченной картографией, расположенной по долготе и широте в точном месте великого смятения, разве мы не избавимся в конце концов от проблемы, отказавшись от попытки к бегству? Не следует вырываться из китайских наручников.

   Шарик лопнул, звезды ссыпались в нос, задушили меня. Я готов был кого-то убить. Голова кружилась от воспоминаний. Я был рыбаком со связкой слюнявых сомов. От них пахло сексом.

   Я вошел в дом, отыскал буфет с выпивкой, пил скотч, пока не выблевал всю эту рыбу на пол, потом, пошатнувшись, упал в воображаемую лужу, потому что меня не стошнило физически.

   – А если ты еще чего-нибудь хочешь сказать, – сказал я далекой своей половине, желавшей узнать то, чего знать нельзя и не надо, – я вобью твою же ключицу прямо в долбаное сердце.

   Кто-то помог мне встать, разумеется Чартриз. Не знаю, возможно ли это, но могу поклясться, она излучала любовь, а мне требовалась совершенно особая химиотерапия.


   Назавтра я проснулся на диване в два часа дня.

   – Я тебя сюда притащила, – объяснила Чартриз с другого дивана. – Жалко, только на рассвете нашла.

   Она сидела на хромом стуле, облупленном, перекосившемся под неестественными углами. Курила, что делала, только когда понимала, что сверхъестественное обмануло ее, а то, что она называла судьбой, отвешивало оплеухи, нашептывая: «Все эти твои шаманские штучки – бред собачий, причем ты это знаешь». За короткое время, которое я с ней прожил, на нее как-то ночью нахлынули подобные сомнения, и она вытащила сигареты. Разожгла в себе тоску и досаду, выпуская в дымовую трубу. Выдохнула признание, что живет не в Средние века, и только идиоты клюют на современного Мерлина. Рассказала об этом той ночью в постели, требуя от меня заверения, что она не мошенница. Поэтому я сказал:

   – Чартриз, ты не мошенница. Ты настоящая.

   Хотел добавить: вроде кока-колы, пенится, одуряет, а все равно дерьмо. Кофеин не волшебство, а химия, как мы с тобой.

   А теперь я увидел у нее в руке письмо. Неужели она? Последняя из женщин, на кого я мог подумать, считая чистосердечной, за исключением ее занятия. Неужели она угрожала сначала лишить меня жизни, а потом выдать за убийцу?

   – Зачем ты это сделала? Зачем толкнула меня в дурацкую поездку?

   – Что за чертовщину ты мелешь? – спросила она.

   – Разве у тебя в руках не очередное угрожающее письмо?

   Чартриз швырнула его на пол. Оно приземлилось в трех шагах от меня. Я полз до него три минуты. Увидел на конверте официальный штемпель армии США с датой многолетней давности. Конверт не распечатан.

   – Куда б я его переслала? – спросила она. – Кто знал, куда ты отправился? Помнишь, в последний момент, четырнадцатого апреля, ты отсюда налоги платил? Наверно, поэтому и доставили на мой адрес.

   Что ж, я отлично помнил прошлую ночь, галлюцинацию, и все, что усвоил из этого, велело разорвать письмо, чтобы лежавший там ответ, каким бы он ни был, оставался клочками, как прежде. Но проклятое существо, сидевшее во мне, предъявило собственные требования. Я распечатал конверт и прочел.

   – Ну?

   – Там обычно деревни жгли. Их нашли в ее родной деревне, в погребе под лачугой. По зубам опознали. По зубам, черт возьми. Вьетнамцы их выкопали через несколько лет. Тут ничего не сказано о похоронах, ни слова соболезнования, никакой трепотни вообще. Они сгорели, Чартриз.

   Она раздавила свою сигарету. Как Супермен, внезапно услышала просьбу о помощи и бросилась в телефонную будку.

   – Устрою тебе ванну.

   – Хорошо.

   – Со свечами.

   До той минуты я даже не соображал, что по-прежнему голый. Чартриз помогала влезть в ванну. Мне пришлось полностью сосредоточиться, чтобы сесть туда, не свернув себе шею. Она пустила воду, из кранов хлынули годы, наполнили ванну, окружили меня. Я мок в грязи безумного мира, плавал в водах гнева. Сан стала горящей свечой, а мой отец – дымком, летучим фимиамом в память о мертвых. Они бросили меня одного, я по-прежнему один.

   Присев на крышку унитаза, Чартриз наблюдала за мной. Кто способен одновременно лечить и причинять боль? Да, она необыкновенная целительница.

   – В любом случае, – сказал я, – не предсказывай мне будущее.

   Я засыпал под ее наблюдением. Как уже было сказано, мне глубоко плевать на сны. К черту их тайный смысл, вольные ассоциации, идиотские намеки. Но этот сон был другой, ибо вместо Чартриз на крышке унитаза сидела Сан. Наклонилась ко мне, обхватила ладонями щеки, поцеловала в лоб.

   – Успокойся, беби из напалма, – сказала она.

   – Пора идти, – сказал невидимый отец. – Тайн, которые надо открыть, не осталось.

   На меня снизошло непривычное чувство прощения. Я родился, чтоб помнить войну, историю столь же бессмысленную, как моя автобиография, но, Господи Ты Боже мой, до чего беспорядочно я утыкал свой жизненный путь дорожными знаками. Неудивительно, что с него сбился. Неудивительно, что не могу усидеть на месте. Лос-Анджелес был Вьетнамом, Сагино в штате Мичиган – Сайгоном, а колдобины между ними, по которым я ехал, были на самом деле черными дырами, швырявшими меня туда-сюда со скоростью света.

   Я очнулся с мыслью о том, как хорошо, что не случилась очередная тряска. И тут она началась.

Землетрясение в шесть баллов


До свиданья, отец, до свидания, Сан. Пока, призраки.
Я увернулся от вьетнамских черных дыр.
Но эта страна беспокоит меня.
Мы смотрим на Гитлера, полеживая на диване перед телеэкраном.
Я должен избавиться от ассоциаций.
Мое сердце? История опоила его наркотиком.
Из выросших маковых зерен, сброшенных с бомбардировщиков «Б-52».
Христос спалит нас при Апокалипсисе?
Христианская история отравила райский сад.
Все живое ушло в тень, даже Сан.[42]
Поэтому я говорю – здесь мы даруем прощение.
Объевшись копченой селедки, я не дам благословения.
Спокойно вздохну – о-о-ох, то есть ом-м-м, – и закрою рот.
Бегу к землетрясению. Не слышишь его зов?

Два

   Куда я бежал – к уничтожению? Нет, к возрождению. По крайней мере, так думал. Но гражданская война еще не кончилась.

   Покинул «город», когда Чартриз еще спала. Было бы слишком трудно сказать «прощай», поскольку она казалась воплощением моей тайной веры, будто некий внутренний металлургический процесс превращает меня в сильного, лучшего человека. А если бы я прислушался к ее замечанию насчет цифры – что ж, она могла быть той самой, кого я ищу. Но какая-то сила во мне, порожденная, видимо, эволюцией, требовала по договоренности с кровью дойти до конца… или, может быть, до начала? Я, как ребенок, уже знал, что печка горячая, и никак не мог удержаться, чтоб еще раз ее не потрогать. Собственно, в данном случае два раза, ибо мне предстояло навестить двух женщин, потом вернуться к Рози, если она еще дома. Если нет, стану монашествующим монахом, волосатым старым Бодхисатвой, бормочущим мантру: «ооо-ооо-аххх-аххх», – опираясь на банан вместо палки. Ко мне заскочит женщина, я расскажу, что узнал – скорее, не узнал, – нажимая кнопки соковыжималки и получая в награду стакан фруктового сока.

   Было легко и в то же время невозможно сохранять хорошее настроение, катясь на мопеде к дому Кейтлин, имя которой, как она мне объясняла, означает «девственная красота». Если спросит, кого я люблю больше и крепче всех, вряд ли я разорву рубашку на груди, показав имя Рози. То есть, конечно, если Кейтлин не ушла в монастырь, куда клялась уйти после моего ухода, заявляя, будто в постели со мной в ней пробуждались лесбийские желания и опасение, что она скоро будет расклеивать на бензоколонках объявления: «Приглашается здоровая опытная профессионалка, желательно бисексуальная». Поэтому я ехал от дома Чартриз к дому Господа Бога. Всего час езды.

   Все эти женщины совершают паломничество. Думают, что черепашьи яйца, бамперные наклейки, ключи от «Биг-боя», волшебная пыль даруют спасение. Но, по-моему, мы и так живем в горделивой земле пилигримов.[43] Разве Господь милостиво не простер над тобой Свою руку? Разве Бог не исправляет все наши ошибки, укрепляя наши души для самоконтроля? Разве не проложены дорожки в диких дебрях мыслей? Но когда камни нарушат молчание и дадут нам понять, что сделка заключена? Все в проклятой стране перепутано, деревенские идиоты ведут бег с барьерами, поэтому легко простить тысячу мистиков и алабамских заклинателей змей, с нетерпением ожидающих Апокалипсиса, – все равно что приколоть синюю ленточку к футболке ребенка-инвалида, проскользнувшего под барьером и выигравшего параолимпийские игры.

   Напалмовое небо Вьетнама, ради напалма и ради небес… Как далеко я уехал от родной страны. Другая полукровная связь с другим полом должна направить меня по туннелю к некой известной памятной дорожной развязке.

   Теперь я стою в двух шагах от решения еще одного вопроса: может быть, я действительно сам написал письмо. Вполне возможно при тех фокусах, которые выкидывает моя память. Может быть, я запутался в обратных кадрах, прокрученных Чартриз. На протяжении самой первой прожитой вместе недели она столько раз взбивала мне мозги, что желтка уже не осталось – один яичный белок.

   Тормознув на подъездной дорожке Кейтлин, я испустил единственный агностический вздох. Католики мне родня со свихнутой психикой, омраченной бесконечными тайнами, воспламеняемой чувством вины, хотя газопровод глубоко спрятан. Мой тоже остается скрытым. Даже исповеднику не признаюсь, откуда идет газ. Я не уверен, что сам в том виноват. Впрочем, во мне что-то было испорчено с самого начала. Хотелось не столько искупить вину, сколько выяснить, в чем она состоит. К этому времени я уже понял, что истина – это провал, трещина, которая заполняется чем угодно; но до краев заполнить ее невозможно. Я ее засыпаю и засыпаю, она расширяется и расширяется, точно так же, как и перед любым другим, пока не проглотит нас, а потом выплюнет с новой религией, с новой прической.

   Вот я снова стою у огромной бездонной дыры.

   Она ждала меня на веранде в небесно-голубом спортивном костюме, словно Богоматерь в фитнес-клубе. Наверно, даже Непорочной Деве приходилось следить за талией и бедрами. Кейтлин стояла, склонив набок голову, с вопросительным взглядом – не с удивленным, а с экстатическим, как в восемнадцатом веке, – и я вдруг понял, почему все, кажется, знают о моем приезде. Вспомнился обрывок последней фразы Марни, обращенной ко мне. «Знаешь, – крикнула она вслед, – ведь письма еще рассылаются по цепочке…»

   Много лет назад я, как девочка-школьница, подробно и взахлеб рассказывал очередной женщине о предыдущей, и теперь, видно, каждая, выслушав предъявленное обвинение, предупреждает других: «Едет. Придурок считает, будто кто-то из нас собирается его убить. А теперь еще думает, будто мы хотим свалить на него вину за убийство. Он чему хочешь поверит. Явится, как только доедет. Двери заприте. Бретельки бюстгальтеров заклейте липкой лентой».

   Кейтлин притоптывала ножкой – топ-топ-топ, – по-прежнему самая нетерпеливая из живущих на свете псевдодевственниц. Псевдо – потому что в тот самый момент, когда я прокладывал путь внутрь, мне был дан от ворот поворот. Потом она меня сбросила и прямо на глазах завершила преображение. Заскакала, запрыгала, залепетала про маму и папу, я почти ждал, что сейчас она предъявит карточку для проезда в школьном автобусе, удостоверяющую, что ей четырнадцать лет, а не двадцать один, как она мне сообщила. Потом Кейтлин меня заставила спуститься по лестнице и уйти. Объяснила, что мужчины, кажется, никогда ей особо не нравились, и до нашего сверхскоростного секса, длившегося ровно столько времени, сколько требуется космическому кораблю, чтоб пересечь Миссисипи, на минуту представила меня женщиной. Видно, этот ошеломляющий образ действительно ошеломил ее. Потому что она напоследок сказала:

   – Уйду в монастырь.

   Должен признать, в тот момент я почувствовал некую гордость. Сотворил монахиню. Мигом. Если меня покинет удача, а великий Бог Страшного суда действительно существует, я заработал выигрышное очко, общественный защитник, назначенный небесами, приведет в мою пользу смягчающее обстоятельство, и меня отправят в чистилище для наполовину проклятых.

   Топ-топ-топ, топала ножка. Я еще не успел слезть с мопеда, как Кейтлин крикнула:

   – Я не посылала письма. А теперь уезжай.

   Я направился к ней, она попятилась. Я был черным парнем в лифте, полном белых старушек. Все равно шел. Хочется узнать, что она теперь ищет, какой горшок с искупительными сокровищами зарыла на своем священном жизненном пути.

   – Хочешь меня ударить? Говорю тебе, это не я. Никто из нас письма не писал. Может, оставишь нас в покое?

   – Мария, я просто поговорить хочу.

   – Кейтлин.

   – Извини… дело в цвете твоего костюма… Просто поговорить хочу, Кейтлин.

   – Да? Ну, тогда зайди на пять минут. Я смотрю на часы. У тебя четыре минуты пятьдесят секунд. Сорок, тридцать девять…

   – Тридцать девять шагов в никуда?

   Мы зашли. Она забилась в угол, я застрял в дверных жалюзи, словно муха. Оглядел комнату – кругом церковные свечи, ангелочки на стенах. Интерьер, оформленный легкомысленным священником.

   – Ты монашка?

   – Нет. Ушла из монастыря.

   – Поддалась искушению?

   – Оставь меня в покое. Впрочем, благослови тебя Бог на обратном пути.

   – Господь меня благословит? Как насчет дополнительной платы?

   – Атеист.

   – Агностик. Даже это не отражает суть…

   – Никакой разницы. Может, уйдешь теперь?

   – А нельзя ли присесть на минутку?

   – Попытаешься соблазнить меня? Не смеши.

   – На одну минуточку.

   – Ну, давай, говори. А я здесь постою.

   Похоже, все мои бывшие подружки выдумали свою религию. Это шаг в правильном направлении, но им тоже идти еще много миль. Наверно, общая проблема для всей страны – чересчур много миль. На таких расстояниях расползутся любые одежды, не выдержит никакое стеганое одеяло, оставив тебя на холодной равнине. В городах то же самое – авеню продуваются ветром. Вот почему так хорош алкоголь: нечто вроде печки, временно поддает жару. Иллюзия, хоть всегда лучше, чем ничего.

   – Вчера я узнал, что мои родители погибли во Вьетнаме.

   – Сочувствую. Надеюсь, они покоятся в мире. Помолюсь за них… Или это тебе неприятно?

   – Я уверен, они не отреагируют на молитву. Видишь ли, коммунисты работают на другую сторону. Тоже, конечно, религия, но они, по крайней мере, старались.

   – Ты, должно быть, все время гадал, что с ними стало.

   – Знал, что они превратились в прах. Гадал только, где он развеян.

   – Господи, какое хладнокровие. Ты хоть что-нибудь на свете любишь?

   – Очень многое, только в руки оно не дается. Мне его не удержать. Я – ломбард, все проходит через и мимо меня. Или музей, до отказа забитый туристами с жирными…

   – Что касается той ночи – я по-прежнему считаю себя девственницей.

   – Ну, считай на здоровье.

   – Это не считается.

   – Твой Бог к деталям не внимателен.

   – Тебе не надоело воображать себя… персоной? Ты же вовсе не тот, кем себя представляешь. Даже не смог лишить меня девственности. Не сорвал цветок.

   – Но помял лепестки.

   – Ладно. Куда теперь?

   – Ты уже догадалась. К Холли.

   – К Холли. К последней, да?

   – Ну, письмо отправлено из Калифорнии, а две мои первые девушки никогда не выезжали из Мичигана, никак не могут расстаться с озерами. Застряли в ловушке. Этот штат – настоящая бейсбольная перчатка. Поэтому Холли – последняя.

   – Что ж, она тебя поджидает. Собственно, я получила от нее сообщение по электронной почте. Прочти, если хочешь.

   Она протянула мне листок бумаги.

   «Когда тебя навестит Джон, пожалуйста, передай ему мое приглашение. Я его жду и готовлю сюрприз – неожиданную встречу, на которую я вас всех приглашаю. Будет очень забавно собраться всем вместе, да? Потом откроем правду. Можешь об этом ему рассказать».

   – Какую правду?

   – Обожди, узнаешь.

   – Вы все собираетесь меня убить, а потом на самого повесить убийство?

   – Не совсем.

   Я на минуту задумался. Кому еще выпадает возможность, как в каком-нибудь запрещенном викторианском романе, собрать всех бывших любовниц в одном доме, в деревенском доме, где еще должен сто – ять второй дом покойного мужа Холли? Неподалеку от Сан-Франциско, собственно, не среди виноградников, но близко. Там и произойдет развязка. Должна произойти, если заговор должен распутаться, если мое путешествие-оригами[44] должно в конце концов соединить заранее расставленные точки. Может быть, выйдет Эркюль Пуаро – естественно, в гостиную, – разгладит усы и скажет: «Леди и джентльмены, перед нами тайна. Впрочем, собственно, и не тайна. Скорее, загадка. Даже не загадка, а детская проказа, ибо все преступники – дети. Так или иначе, один из вас преступник. Кто-то сунул руку в банку и, хотя начисто смыл с нее шоколад, Пуаро знает, кто это сделал. Сейчас расскажу».

   – Хорошо, – сказал я. – Приглашение принимаю. Только не соглашаюсь трястись на проклятом мопеде еще два часа. Садись за руль, вези меня.

   – Ладно, довезу. Только сядешь на заднем сиденье.

   – Со мной ты в полной безопасности. Я не лесбиянка.

   – Уверен?

   Когда мы выходили, парнишка сунул нам газету. Я схватил ее и взял с собой в машину. На выезде с подъездной дорожки сполна начитался о радиоактивном загрязнении, метеоритах, вертолетах на израильской границе, пригородных террористах, обанкротившихся епископах, пятидесятишестилетних женщинах, родивших по десять детей, о связующей все на свете дезоксирибонуклеиновой кислоте, о краже у местного жителя мощной электрической пилы, познакомился с гороскопами, узнал о крупном скандале в мировом спорте, о торнадо на Среднем Западе, раздорах на Филиппинах, потрясениях на мировом финансовом рынке, сокращении поставок устриц, о лунных фазах в текущем месяце, прочитал некрологи и объявления о рождении незнакомых людей, сведения о выигрышах в боулинг, всевозможную рекламу, предложения об обмене всего на все, о пропавших и найденных собаках и кошках, о безнадежном загрязнении окружающей среды.

   И представил себе другое объявление: «Бродяга имитировал самоубийство местной женщины. Разыскивается по подозрению в убийстве первой степени».

   Скомкал газету в серый ком и выбросил в окно. Он запрыгал по хайвею, скорчился в выхлопе грузовика и слова разлетелись в клочки, раскрошились, переставились, снова разъединились навеки. Развод состоялся, а споры остались.

   Господи, я все время уставший, сон каждую секунду стоит наготове, терзая разбитое сердце. Мог бы даже заплакать, но сны стали просачиваться. Им плевать, сплю я или нет. Они меня так или иначе достанут.

Землетрясение в семь баллов


Что могут сделать всеамериканские дети,
Играя в полях, описанных в Божьем романе?
Я все еще в яйце и не могу разбить скорлупу.
Эта дверь закрыта. Не стучи в нее, мальчик, клювом не долби.
В любом случае, мир тоже сделан из скорлупок.
Разобьешъ одну, перед тобой другая, как в русской матрешке.
Яйца несут в себе другие яйца.
Каков наги приговор? Виновны в связи с биологией?
Темными ночами в Африке на круглом берегу океана,
Не представляя себе Землю круглой,
Мы строим цивилизацию на вымыслах и фантазии.
Воюем в романном времени, стремясь написать: «Конец».

Один

   Яйца, яйца, яйца. Сны сварились вкрутую.

   Вполне естественно, что машину вела полудева, а я сидел на заднем сиденье, глядя на дорогу, как делает каждый, кто приближается к конечной цели. «Где все твои обещания, дорога? Нарушены ко всем чертям, а я снова поверил». Впрочем, посмотрев на карту и отметив место нашего пребывания, я понял, что одно обещание остается – решение, разрешение.

   – Я счастлива, – сказала Кейтлин.

   – Правда? Никогда не ощущала… позыва?

   – У меня куча всяких позывов. Но как только научишься сопротивляться позыву, отказ становится гораздо увлекательней подчинения.

   – Может, ты просто в этом себя убедила?

   – Заткнись.

   Я подумал, не позвонить ли, в конце концов, Рози, уведомив, что я почти уже дома. Хотя все же хотелось ее наказать за все полученные пощечины и тычки. Хрястнуть в ответ по спине. Могу поспорить, она была уверена, что я даже двадцати миль без нее не проеду. Потом подняла ставку до пятидесяти, и, возможно, теперь думает, что я домой вообще не вернусь. Очень даже может быть. В зависимости от обстоятельств.

   – Дом стоит посреди ничего, – заметила Кейтлин.

   – Здесь мы трахались, чтоб изгнать память о ее покойном муже.

   – Ты меня шокируешь, Джон Томас.

   – Джонатан.

   – Не нравится укороченное имечко, родное, настоящее?

   – Тогда называй меня Джонни. Мы же спутники, путешествуем вместе.

   – Нет, мы с тобой друзья. Мы все друзья. Зачем иначе ехать за столько миль?

   – Может, ради группового убийства?

   – Интересно бы знать, что ты видишь своими глазами.

   – Койотов, которые поют голосом Эдит Пиаф.

   – Должно быть, дурачишь самого Создателя.

   – Надеюсь, черт побери, потому что никого на свете не дурачили так, как меня.

   – За это твои родители отвечают.

   – А за них кто отвечает?

   – Их родители. Так и действует дьявол.

   – Дьявол. Знаешь, священников ловят на том, что они в нефах играючи перебрасываются облатками с мальчиками, прислуживающими у алтаря? Но когда доходит до дела, такой грех становится простительной тайной. Не так ли говорит римский папа?

   – Папа мне не нужен.

   – Но он при тебе, на веревочке.

   – У меня свои правила по своему пониманию.

   – Это не католический, а протестантский образ действий.

   После этого мы прибавили скорость. Потом она сказала:

   – Тебе просто нравится сбивать людей с толку. Думаешь, будто перехитрил всех и каждого, а на самом деле сам себя перемудрил.

   – Я себя перемудрить не могу. Если стараюсь сбить тебя с толку, то лишь для того, чтоб стать с тобой на равную ногу.

   – Скорее на скользкий склон.

   – По которому катишься в ад?

   – Не мне о том говорить. Расскажи-ка побольше о той самой Холли. Ты раньше никогда о ней особенно не рассказывал, только мельком.

   – Все и было мельком, в полном смысле этого слова. Можно сказать, она была первой главой в моей Книге странствий. В тот момент недавно овдовела, торчала в каком-то баре. Мы заговорили, она на меня запала. Я понял, что это самообман, способ, который помог бы забыть покойного мужа. Ложь была честной: я старался забыть свою мать. Поэтому мы очутились в ее доме, вместе стараясь многое забыть. Она всегда носила сетчатые чулки, вечно мычала: «М-м-м-м», – будто только что разгадала кроссворд, над которым раздумывала тридцать лет. По-моему, он состоял из имен ее любовников. Через короткое время сказала: «Ну…» – и я понял, пора уходить. Она была точно таким же ребенком, как ты, только опытным. Может быть, чуть умнее.

   – Спасибо.

   – Угу, только если пересчитать древесные кольца, это был совсем не ребенок. Интересно, что с ней стало. Меня всегда интересовало, что с вами со всеми стало, потом я подумал, что вы мной, наверно, вовсе не интересуетесь.

   – Хочешь услышать, что я интересовалась?

   – М-м-м.

   Мы свернули в какой-то туннель, перекрытый ветвями деревьев, сквозь которые проникал слабый свет.

   – Скажу тебе еще кое-что, – продолжал я. – Не Холли придумала созвать гостей. Ну, может быть, решила принять в этом доме. Только могу поспорить, инициатива принадлежит кому-то другому.

   – Кому, например? Мне?

   – Нет, не тебе, сестра Кейтлин. Какой-нибудь подлянке вроде Азаль. Возможно, именно она пытается меня уничтожить. Я играю в игру «Оперейшн», а она щипчиками перекусила две проволочки, отключила два зуммера… специально.

   Я на секунду подумал, что прав, потом передумал со страху – мы выехали из туннеля к дому Холли.

   Подъезжая и ставя машину, Кейтлин, наверно, не могла дождаться развязки. Я разрабатывал планы бегства. В случае необходимости выбью дверь и помчусь по шоссе, вскинув обе руки с поднятыми большими пальцами. Если встретится на дороге какой-нибудь психопат, нам будет о чем потолковать, прежде чем он меня придушит и вышвырнет на обочину в мусорном мешке.

   – Ну, приехали, – сказала Кейтлин. – На храм похоже, правда?

   – Как раз то, что мне надо. Высади меня, пойду исповедуюсь. Через четыре года заезжай за мной.

   Мы вышли из машины. Я на минуту остановился. Холли была моей первой настоящей любовью, или стала бы, если б у нас было больше времени. Тело ее было создано для мужчин вроде меня, которых надо нянчить, холить, лелеять, только не было предназначено для ребенка, что доказывает отсутствие у нее детей. Ее место в Музее современной женщины Джонатана Томаса, но кому хочется стать музейным экспонатом, который нельзя трогать руками? Только не Холли. Она как раз разрешала себя трогать и активно реагировала в ответ.

   Кейтлин потащила меня к дверям, позвонила. Открыла Холли, все в тех же сетчатых чулках, в черном с ног до головы. За ней стояли Мэри, Азаль, Керри, Аквамарин, Чартриз. Все в черном, кое-кто под вуалью. Я ждал, что Джонни Кэш восстанет из мертвых и сыграет «Огненное кольцо».

   – Ой, – спохватилась Кейтлин, – а я даже и не подумала одеться в черное.

   – Ничего, – сказала Холли. – Заходи, Джон.

   – Заходи, Джон, – повторили все.

   – Садись, – предложила Холли.

   Я сел на диван. Все засуетились, забегали, попивая кофе. Некоторые держали в руках Библию. Я принял это за очередную угрозу, но был абсолютно трезв. Более или менее неловко себя чувствовала только Керри, словно вся затея вызывала у нее сомнение. Она подмигнула мне, улыбнулась, как бы говоря: «Не принимай всерьез, Джон».

   Остальные мельтешили. Мы с Холли на миг остались наедине – возможно, это предусмотрено планом.

   – Ну, – сказала она, – как дела?

   – Не так плохо, учитывая обстоятельства.

   – Какие обстоятельства?

   – Те, что ты меня хочешь убить.

   – М-м-м.

   – Вот именно: м-м-м. Если помнишь, именно так ты промычала в первую ночь: м-м-м. Словно ответила на мой вопрос.

   – Фактически, да.

   – Не слишком вразумительный ответ.

   – Тебе нужны ответы? Хорошо. В сексуальном смысле ты не совсем нормален.

   – То есть?

   – Не могу точно сказать. Поэтому и промычала м-м-м.

   – Тогда зачем я здесь?

   – Все равно ведь явился бы, правда?

   – Откуда ты знаешь?

   – Слушайте, – сказала Азаль, – начинается.

   И началось. Выкатилось на колесах. Как раз нужной длины, футов шесть, и широкий в ногах. Кто-то вытолкнул его из тайника.

   – Добро пожаловать на свои похороны, – сказала Азаль. – Вот твой гроб. Не надо ложиться, ты уже мертв.

   Первым делом на ум пришла фраза: «Что за хреновина?» – но я не мог вымолвить ни единого слова. Всегда гадал, кто будет присутствовать на моих похоронах, смогу ли я сверху увидеть и перечесть оставшихся друзей. Впрочем, здесь друзей не было.

   – Ты мертв, Джонатан Томас, – сказала Чартриз. – Бояться нечего, ибо мы много раз возрождаемся в этой жизни.

   – Аминь, – сказала Кейтлин.

   – Даже тот, кто этого не заслуживает, – сказала Мэри.

   – Даже тот, кто вечно бежит от каждого, кого любит, – сказала Аквамарин.

   – Даже диктаторы, – сказала Азаль.

   – Если б ты еще не умер, – сказала Холли, – можно было б заняться любовью в последний раз. М-м-м.

   – Немного потеряли, – сказала Мэри.

   Потом они заговорили между собой, точно меня тут не было. Я и сам не совсем был уверен, что есть. Может быть, я действительно мертв. Как все это случилось? Неужели я действительно проделал такой путь, навещал этих женщин одну за другой? Покрыл каждую милю? Проник в побочный заговор, задуманный параноиком хуже Джо Маккарти?[45] Или все это выдумал? Может, я умер еще до того, как все это случилось? Скончался задолго до женитьбы на Рози? Может быть, я в аду, предназначенном для бродяг? А где же Джонни Кэш? Я ведь попал как раз в тот круг ада, и пламя разгорается выше и выше.

   – Он был не так плох.

   – Порой даже забавен.

   – Надо было только закрыть глаза на его многочисленные недостатки, ха-ха.

   – Помните, как он смеялся?

   – Он часто смеялся. Его смешили странные вещи.

   – Конечно. Он смеялся над тем, над чем другие плачут.

   – Он был особенный. Ох, не в том смысле, ха-ха-ха.

   – Не самый лучший любовник в моей жизни.

   – Размер важен.

   – Не знаю. Фактически, я никогда…

   – Ох, знаешь. Просто не знаешь, что знаешь.

   – Джонни Кэш, – сказал я, – помоги мне, Джонни.

   – Слышите?

   – По-моему, я слышу призрак.

   – Ш-ш-ш. Может, он здесь, среди нас.

   – Девочки, имейте совесть.

   – Почему он зовет Джонни Кэша? Имеет в виду Дайона. Того, который поет свою песню.

   – Теперь он считает себя Джонни Кэшем. Но он не Джонни Кэш.

   – Это мы в черном.

   Тогда у меня еще были ноги – так, по крайней мере, я думал, и бросился бежать.

   Керри схватила меня за руку.

   – Я не хотела сюда приезжать, они меня уговорили. Разве не видишь – мы просто стараемся напугать тебя, обновить, сделать лучше. Напугать, чтобы выгнать из мира, который ты построил.

   – У меня нет бамперных наклеек! – крикнул я, словно у меня еще был рот, и вырвался в дверь на большую дорогу. – Вы все хотите меня убить. Все заодно.

   Они гнались за мной – призраки или любовницы, или то и другое, – но я бежал быстрее, меня несли сверхъестественные ноги или, возможно, вид гроба, где, по их утверждению, лежал какой-то старый я.

   Увидел в миле на дороге восемнадцатиколесный трейлер, чертовски похожий на тот, что стоял на стоянке у Джайант-Тревел-плаза. Даже наверняка узнал бейсболку дальнобойщика. Я бежал и бежал средь машин, размахивая руками, как флагами. А потом скушал семьдесят тысяч фунтов стали и стекла.

Землетрясение в восемь баллов – сильное


Слушай. Ш-ш-ш. Ш-ш-ш. Еще чуть потерпи.
Погрейся на галогенном солнце Господнем. Пыхни трубкой,
Спой оду. Скоро все откроется.
Увидишь своих слетающих ангелов – белого, красного.
А пока пусть зреет виноград, звучит песня.
Ступай по свежей траве. Время есть, полным-полно времени.
Просто зовите меня Джонни Бодхисатва.
Это не самоубийство. Совсем наоборот.
Угу, вот каков замысел. Включи телевизор.
Пролистай Коран, Библию, испытай трепет.
Чудо? Нет. Сюда. Скорей…

Ноль

   Я стал бродягой другого типа – на каталке по больничной палате. Бывшие любовницы навещали, но я предупредил сестру:

   – Никого не пускать, кроме Джейни и Фло.

   – А?

   – Это моя песня.

   – Какая песня?

   Я парковался на койке несколько недель, потом началась реабилитация. Руки окрепли. У меня появились железные кулаки, но я никуда не двигался. Прочие части тела ослабли, ног почти не осталось – ампутированы по колено. Парализован ниже пояса. Нечего и говорить, репродукция исключена, нечего даже пытаться. Они мне отомстили или я им? Мать постоянно звонила, я бросал трубку.

   Страшно хотелось домой. Хотелось увидеть Рози, убедиться, что на этом переломном повороте мы снова сойдемся, помиримся. Но Рози так и не появилась. В машине она уже не поместится, в самолете – тем более.

   Зимой, наконец, меня выпустили. Отвезли в аэропорт в специальном фургоне, погрузили, как груз. Через час выгрузили и в другом специальном фургоне доставили домой.

   Рози не сильно была рада видеть меня.

   – Дорогой Джон, – сказала она.

   Я не понял, потому что это прозвучало как: «Дорогой Джон, что я наделала?»

   – Все женщины хотели меня убить, а не просто одна.

   Она смотрела на меня, качая головой.

   – Почему ты не отвечал, когда мать звонила в больницу? И почему мне сейчас не отвечаешь? Почему никому не хочешь отвечать?

   – Зачем мне с ней разговаривать? Что она может сказать, кроме му-му, ля-ля-ля, надо истребить косоглазых, евреев, арабов?

   – Вот телефон. Сам звони. Просто поговори с ней. Пожалуйста, Джон.

   Что мне терять, кроме рук, туловища выше пояса и головы? Не придется слишком далеко идти, прежде чем я засну, но, с другой стороны, дольше добираться. Ради бога, надеюсь, что не слишком долго.

   – Чего тебе надо? – спросил я у своей мнимой матери.

   – Ну, это…

   Проклятый голос, антиматеринский рев из поддельной утробы, кухонный фартук, обмотанный вокруг моей шеи, скалка над моей головой.

   – Это… была как бы шутка, – объяснила она.

   – Пожалуй, я сейчас брошу трубку.

   – Нет, Джон, ты не все знаешь. Это я написала письмо. Один мой приятель послал его из Сан-Диего. Начнем с того, что об этом знали только мы с Рози. Знали, что ты вот-вот отправишься бродяжничать.

   Мне бы следовало удивиться. У меня должен был бы случиться сердечный приступ. Но порой знаешь, что будет, прежде чем понимаешь, что знаешь.

   – Теперь я уже никогда не буду бродяжничать, да?

   – Но ведь ты же не знаешь, почему бродяжничаешь. Одна я знаю. Ну, Рози тоже – я ей рассказала, только ей. Потом она, наверно, связалась с одной твоей старой подружкой и предупредила, а та дальше передала. – Мать вздохнула. Как сказать то, что она собиралась сказать? Потому что она собиралась сказать нечто такое, чего мне не хотелось бы слышать. – Помнишь? Мне приходилось жестоко пороть тебя, чтобы ты не носил мои вещи. Бывало, прихожу домой… Что ж, чего от тебя еще ждать? Поэтому твой папаша со своей шлюхой тебя бросили. Тоже просто не знали, что делать, когда увидели. Чуть мозги не свихнули, черт побери, когда врачи преподнесли им бомбу. И подбросили ее мне. Тебя, я имею в виду.

   – Ты о чем это, черт побери? Я был еще младенцем.

   – Младенцем, да только никто не мог разобрать, мальчиком или девочкой. Неудивительно, что с тобой было столько хлопот. Сплошная кожа, вся в складках. Откуда мне было знать? Доктор Спок на этот счет ничего не пишет.

   – А свидетельство о рождении? В графе «пол» написано «мужской».

   – Загляни. Там написано «амбивалентные гениталии».

   – Что это за чертовщина – амбивалентные гениталии?

   – Двойственные, – подсказала Рози. – Она имеет в виду, двойственные.

   – Наверно, решили, что это врожденный дефект от напалма. Понимаешь, ты мог родиться и мальчиком, и девочкой, или вообще никем. Таким твой отец с его сукой тебя и оставили – вообще никем.

   Я посмотрел на Рози, а та на меня не взглянула. Теперь память вернулась: я прокрадывался в комнату матери, натягивал ее колготки до самой шеи. Вспомнилось, будь я проклят, как она их с меня стаскивала и хлестала, не глядя, лупила так часто, что нечего удивляться, почему я не протестовал, получая от Рози сучьи оплеухи. Секс тоже разъяснился – я знал, чего хотят женщины. Разумеется, знал, чего они хотят, практически будучи одной из них. Взмахом ножа принужденный носить трусы вместо колготок, вечно стремился забраться в тело, где, пожалуй, чувствовал себя спокойнее, чем в своем собственном взбудораженном тестостероном доме далеко от дома.

   – Мне пришлось принимать решение. Я подумала, что ты больше похож на мальчика, чем на девочку. Врачи сделали все возможное. Тогда еще не было таких продвинутых методов, как теперь. У меня оставалась армейская страховка твоего отца, мы нашли хирурга. Подтянули там, подшили тут, где-то залатали, что-то вывернули наизнанку. Не знаю, что за хреновину они сделали, но превратили тебя в мальчика.

   – Наверно, ты для потехи назвала меня Джоном Томасом?

   – Как тебя надо было назвать – Ричардом? Все лучше, чем какая-нибудь идиотская кличка для косоглазых.

   Мне лишь одно осталось сказать.

   – Твой муж мертв. Знаешь?

   – Конечно знаю. Давным-давно письмо пришло.

   – Спасибо, что сообщила.

   – Какая разница? Он умер задолго до смерти.

   – Может, Сан еще была жива, прежде чем ее развеяли в прах.

   Я швырнул трубку. Телефон должен был бы разбиться, но уцелел. Я был импотентом во всех отношениях.

   – Не все так плохо, – сказала Рози. – Беде сопутствует кое-какая удача.

   – Надеюсь, ты шутишь.

   – Я не шучу. Смотри.

   Она схватила газету с этажерки у дивана и прочла:

   – «Выиграл пока непредъявленный лотерейный билет». Видишь? А номер совпадает с датой моего рождения. Разве не ты его купил? Мы разбогатеем, Джон. Обещаю даже больше не называть тебя дядей Томом. Господь милосердный послал нам удачу, мать твою.

   Я оторвал страницу, свернул, сунул в нагрудный карман, где теперь держал бумажник.

   – Мы не разбогатеем. Разбогатею я.

   – Это что еще за хренотень?

   – Я ухожу, Рози. Оставляю тебя и всех прочих. Можешь жить в этой хибаре. Забери себе стенные панели под дерево, дрянной ковер, дерьмовый телевизор.

   Я покатился к дверям, наткнулся мертвыми ногами на ее ляжки, проехал прямо по пальцам.

   – Гад долбаный.

   Она покачнулась и упала на пол. Я подъехал к ней.

   – Не вынуждай меня задавить тебя. Эта коляска въезжает на лестницу. Вполне с тобой справится.

   Рози откатилась в сторону. Я выехал в открытую дверь, поехал дальше. Был уже на полпути к дороге, когда ей удалось встать, и проехал еще четверть мили, когда она задохнулась, пытаясь догнать меня.

   – Трахнутый черномазый! – орала она. – Косоглазый ублюдок!

   Я катился, но не бродяжничал. У меня была цель. Телефон на Джайант-Тревел-плаза. Оттуда позвоню в лотерейную комиссию, на следующий день получу выигрыш. Потом обращусь к агентам по недвижимости и спрошу, не желают ли быстренько получить комиссионные.

   Агент – очень симпатичный парень, молодой, полный жизненных соков.

   – Если вдруг почувствуете себя одиноко, – сказал я ему, – у меня целый список девушек, которым можно звякнуть в любую минуту.

   – Ну… – сказал он.

   – Ну да, вот так вот: всем трещинам трещина.

   – Что?

   Я покачал головой.

   – Ничего. Я чертовски устал, засыпаю прямо на ногах.

   Ему хватило такта не поправлять меня.


   Зачем? Зачем они это сделали? Начну с Рози. В процессе развода мой адвокат получил возможность показать мне копию медицинского свидетельства. Диагноз: шизоаффективность. Вот чем объясняется ее так называемая религия и песни. Объясняется многое, хоть и не все.

   А мать? Думала, будто Рози в конце концов сделает меня мужчиной, если надолго удержит, точно так же, как много лет назад сделали врачи и сестры. Рози должна была довести дело до конца, сшить вместе две половинки сознания и во второй раз шлепнуть по попке. И – вот он я, стопроцентный мужчина с газонокосилкой, поклонник профессионального спорта.

   У матери была темная мысль, распространившаяся словесным путем. Еще одна пророчица. Вместе с прочими она меня окутала своими горячечными снами о конце света, который «мы-все-встретим-вместе». Планировала неторопливо, шаг за шагом: «Теперь ты верующий, не забудь асбестовый костюм».

   А похороны? У каждого такое событие должно быть лишь раз в жизни: День влюбленных. Все приходят к тебе домой. Ты смеешься, плачешь, заводишь ностальгические беседы, точно как на похоронах, только еще живой. Гроб был шуткой, которая должна была встряхнуть меня со шлепком: «Давай, Джонни, мальчик. Добро пожаловать в этот мир еще раз. Еще раз, с днем рождения!»

   С телефонной игры – вот с чего это все началось, причем каждая женщина подкатывала меня ближе и ближе вот к этой коляске. На каждой остановке был свой ограничивающий момент: Самое Худшее в Джонатане Томасе, тома с первого по восьмой, и на премиальном двустороннем диске женщины, которые меня даже не помнят, целые толпы, краткие одноразовые ночевки.

   Что значит любить мужчину, который сам себя ненавидит? Не знаю. Следовало бы послать каждой благодарственную открытку: «Извините, я умер. Желаю утешиться в миг скорби».

   Да, теперь я полон сочувствия. Может быть, думал я, они знали начало истории, но могли лишь догадываться о конце, вроде притчи, которую слышали и только наполовину запомнили. Все равно, половина притчи ближе к истине, чем целая, потому что остаешься на том самом месте, с которого начал, не притворяясь, будто попал в другое, получше. Сколько матерей ждут блудных сыновей? Сколько отцов усмехаются над похождениями своих отпрысков, повторяющими их собственные, пока забавы не перестают забавлять? Лет в сорок прекращаешь смеяться, прошлая ночь превращается в сказку, которую никогда себе не расскажешь, а тем более всем приятелям в городе. Когда-нибудь, думают отцы, пообломают себе ноги. И точно.

   Рози, не стану благодарить тебя за воспоминания. Мэри, ищи счастья в 1920-х годах. Азаль, ты была бы единственной, если бы мы не стремились друг друга прикончить. Керри, между нами закон. Марни, спасибо за мопед. Чартриз, мы подошли близко к тройке. Кейтлин, я прислал бы свадебный подарок, да сомневаюсь, что свадьба состоится. Холли, живи беспечно. Папа? Вряд ли мы с тобой поладили бы. Мама, кто тебя может винить? К счастью, вы оба вовремя исчезли.

   Я зла ни на кого не держу, кроме одной. Мать – «мать» – извини за дыры в колготках. Забавно: все сводится к дырам. Должно быть, ты думаешь, что солнце целый день садится. Нарушь свое правило, выпей с утра. Какая разница, черт побери? Наверняка уже руки трясутся. Я сказал, что прощаю тебя? М-м-м…

   А я? Я живу в новом доме в каньоне. Дом белый, полон гула и звона безвременья. Почтальон звонит, доставляя почту. Слишком поздно. Кроме официальных сообщений от адвокатов, ничего ни от него не слышу – тут нет телефона. Сам перерезал провода. Что я могу сказать?

   Вместо этого пишу, почти дописал. Слова вроде прочно стоят, однако остаются в движении. Если присмотреться поближе, иероглифы пляшут прямо на странице.

   Я достиг конечной цели и подошел к концу описания – двойному мотиву своего существования. Некуда идти, нечего сказать.

   Собственное тело меня больше не занимает. Потребностей у меня нет, кроме испражнения. Болеутоляющие помогают. Так замечательно убивают боль, что я даже забыл, что живу. Отправляюсь обратно в то место, где жил до рождения. Фактически, пока не кончится обратный отсчет.

   Слушайте мои последние слова.


   Как себя чувствует неродившийся?

   Мне приснилось, будто это не сон. Я выполз из кожи, как гусеница. Иду туда, где будет очень спокойно и тихо.

   Стены растворяются. Я плыву в молоке. Направляюсь назад, в яйцо и уже скоро выйду в заднюю дверь наружу, что б меня там ни ожидало. Подбираюсь все ближе и ближе. Момент приближается. Можно прямо сейчас.

   Видишь? Последний восход. Хорошенько смотри. Я не волнуюсь: нервы скоро превратятся в плюшку.

   По небу текут реки спермы. Мимо меня прыгают головы богов. Я пинаю их, как футбольные мячи. Тычу булавкой в дьявольский воздушный шарик. Лечу вверх и дальше. Вижу именно то, что задумал увидеть, только с выбранного мной самим расстояния. Вижу первые вспышки, несколько туч в виде гриба, потом все пропадает, все и вся. Вовремя убрался, в самый подходящий момент.

   Стрелой взлетел к звездам, исчез в напалмовой пыли. Больше никаких дней рождения, никаких похорон. Может быть, свет мой виден, но я давно исчез.

   – Након, азизам, – говорю я себе всякий раз, как оглядываюсь назад. – Након, мальчик мой, мой малыш.


Примичания

Примечания

1

   Кэш Джонни (р. 1932) – американский певец, гитарист, автор нарочито грубоватых песен в стиле кантри, получивший прозвище «человек в черном» за пристрастие к черной одежде. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

   Известные писательницы афроамериканского происхождения.

3

   Одна из многочисленных экранизаций романа 1920-х гг. о молодой женщине, задумавшей с помощью любовника избавиться от мужа.

4

   Брукс Луиза (1906–1985) – американская киноактриса, томная и загадочная красавица.

5

   Тетушка Джемайма – персонаж негритянского фольклора, рабски покорная негритянка, женский вариант дяди Тома.

6

   «Порги и Бесс» – классический мюзикл о чернокожих жителях Южной Калифорнии.

7

   Дэвис Майлс Дьюи (1926–1991) – музыкант, трубач, создатель собственного стиля «холодного» джаза.

8

   Фицджеральд Зельда – жена писателя Фрэнсиса Скотта Фицджеральда, известная своей экстравагантностью.

9

   Шаффлборд – настольная игра, в ходе которой монеты или металлические фишки щелчком передвигаются по доске из девяти клеток.

10

   Кали – в индуистской мифологии грозная жена бога Шивы, которая в конце определенного периода губит мир, окутывая его тьмой.

11

   «Монополия» – популярная во всем мире с середины 1930-x гг. настольная игра, участники которой должны на изначально полученный капитал приобрести как можно больше недвижимости и предприятий, разорить соперников и стать монополистом.

12

   Бабушка Мозес (Энн Мэри Робертсон, 1860–1961) – художница-самоучка, работавшая в примитивном стиле, впервые выставив свои работы в 80 лет.

13

   «Мальчишки Харди» – серия повестей для детей и юношества, созданная в начале XX века американским писателем Эдвардом Стратимейером.

14

   Лоуренс Томас Эдуард, по прозвищу Аравийский (1888–1935) – английский ученый, переводчик, служивший в военной разведке в Египте.

15

   Чанддер Реймонд (1888–1959) – автор классических детективов, создавший образ сурового рыцарски – благородного частного сыщика.

16

   Великий Гэтсби – герой одноименного романа Ф. Скотта Фицджеральда, блистательный загадочный миллионер.

17

   Темпл Ширли (р. 1928) – американская киноактриса, с раннего возраста прославившаяся исполнением детских ролей.

18

   Риал – денежная единица Ирана.

19

   Герменевтика – учение о принципах толкования и интерпретации древних текстов.

20

   Автоградом называют Детройт, центр автомобильной Промышленности; Беверли-Хиллз – фешенебельный район Лос-Анджелеса.

21

   Американские кинозвезды.

22

   Пол Баньян – знаменитый фольклорный герой, лесоруб, символ американской силы, размаха и оптимизма.

23

   «Крекер-Джек» – фирменный попкорн в карамели.

24

   «Кей-Март» – сеть недорогих магазинов.

25

   Гэри – крупнейший центр черной металлургии, где развито также тяжелое машиностроение, металлообработка, нефтепереработка, производство цемента.

26

   Учение о коллективном бессознательном разработал швейцарский психолог и философ Юнг, видевший в его образах (архетипах) источник общечеловеческой символики, в том числе мифов и сновидений; синхронизм – точное совпадение во времени двух и более явлений и процессов, например частот периодических процессов, чисел оборотов машин, механизмов.

27

   Индекс Доу-Джонса – фондовый индекс, который Рассчитывается на нью-йоркской фондовой бирже по котировкам акций крупнейших промышленных, транспортных компаний и компаний коммунального обслуживания.

28

   Валиум – транквилизатор.

29

   По легенде, портной по прозвищу Любопытный Том (Томас) подглядывал за леди Годивой, которую муж заставил проехать по городу верхом на коне обнаженной, и внезапно ослеп.

30

   Так называемая «Гидеоновская Библия», которую издает и бесплатно распространяет межконфессиональное религиозное общество, находится в каждом номере американских отелей и мотелей.

31

   Марни (Marine) – корпус морской пехоты США.

32

   Холидей Билли (1915–1959) – джазовая певица, отличавшаяся неповторимым стилем и даром импровизации.

33

   Барнум Финиас Тейлор (1810–1891) – импресарио, «отец рекламы», создатель цирка, впервые привезший в Нью-Йорк живого гиппопотама.

34

   Буш – невозделанная земля, заросшая кустарником.

35

   Джонни Яблочное Семечко – герой американского фольклора, насадивший яблочные сады на Среднем Западе.

36

   «Нэшнл джиографик» – ежемесячный научно-популярный журнал, посвященный географии, путешествиям и пр.

37

   По дороге 66 во времена Великой депрессии 1920-х гг. разорившиеся фермеры перебирались на юг; автор меняет номер на 666 – знак Зверя в Апокалипсисе.

38

   Фонда Питер (р. 1939) – американский актер, режиссер и продюсер, снимавшийся, в частности, в фильме «Беспечный ездок».

39

   Mагритт Рене (1898–1967) – бельгийский художник-сюрреалист, автор картины «Голконда», на которой изображаются падающие с неба мужчины в котелках.

40

   Ахав – капитан китобойного судна, охотившийся за белым китом Моби Диком в романе Г. Мелвилла.

41

   Лугоши Бэла (1881–1956) – американский киноактер венгерского происхождения, исполнитель роли Дракулы, снимавшийся и в других известных фильмах ужасов.

42

   Сан (sun) по-английски «солнце».

43

   Пилигримами называют первых переселенцев из Европы в Северную Америку, основавших Плимутскую колонию.

44

   Оригами – древнее японское искусство складывания из бумаги куколок и птичек.

45

   Маккарти Джозеф (1908–1957) – сенатор, возглавлявший в начале 1950-х гг. кампанию по борьбе с «антиамериканской деятельностью».