Дьяволы Фермана

Джо Фауст

Аннотация

   В рекламном бизнесе совесть – понятие устаревшее.

   А уж чтобы провести успешную кампанию очередного моющего средства – и вовсе все средства хороши.

   Участие в ролике настоящей уличной банды? Великолепно!

   Настоящее, реальное избиение в кадре? Гениально!

   Потому что цель оправдывает средства.

   Потому что победителей не судят!




Джо Клиффорд Фауст
Дьяволы Фермана

   Судьба западной цивилизации зависит от исхода нашей борьбы со всем, что символизирует собою Мэдисон-авеню.

Арнольд Тойнби
Пембрук, Холл, Пэнгборн, Левин и Харрис.
«Мы продаем Ваши товары по всему миру с 1969 года».
Офисы в крупнейших городах: Нью-Йорк, Монреаль, Торонто, Сидней, Лондон, Токио, Москва, Пекин, Чикаго, Осло, Филадельфия, Амарилло.

...

   МУЖЧИНА; Отче наш, сущий на Небесах, да святится имя Твое! Дай нам наши психотропы на сей день…


   ДИКТОР: Вы заметили, что вы постоянно молитесь о качестве и безопасности ваших психотропов?


   МУЖЧИНА: Да будут они качественными, и да будут они безопасными…


   ДИКТОР: Вы давно уже устали от бесконечных процедур контроля качества; ведь это означает, что вы теряете драгоценное время – а в ином случае рискуете отравиться.


   МУЖЧИНА: И да принесут они мне отдохновение…


   ДИКТОР: Вы пользуетесь дорогими синтетическими суррогатами, которые обещали вам наслаждение, но только облегчили ваш кошелек?


   МУЖЧИНА: И да поддержат они меня…


   ДИКТОР: Значит, вам нужны Психотропы на Каждый День от Фармацевтика Интернешнл. Психотропы на Каждый День производятся здесь, в Соединенных Штатах, и соответствуют строжайшим стандартам, установленным Администрацией Контроля Наркотиков. Не важно – курите ли вы, нюхаете, глотаете или колетесь – будьте уверены: только Психотропы на Каждый День гарантируют вам безопасность и качество!


   МУЖЧИНА: И пожалуйста, Господи, не заставляй меня пользоваться тем рынком на углу…


   ДИКТОР: Плюс… вы будете удивлены нашими ценами – при полном соблюдении всех рекомендаций Федеральной Торговой Комиссии.


   МУЖЧИНА: Аминь!


   ДИКТОР: Психотропы на Каждый День… Только самое лучшее – для вас.

1
Все дальше и дальше – в глубь вражеской территории

   В тот миг, когда я услышал голос за спиной, я понял, что совершил очередную ошибку. Я немало их натворил за последние пару дней. Однако на сей раз я, кажется, превзошел сам себя…

   И эта ошибка могла оказаться последней…

   Итак, я вывалился из бара «У Огилви» и зашагал куда глаза глядят. Да, чувствовал я себя худо. Слишком много всего свалилось за краткий промежуток времени. Глупость? Несомненно! Я слишком близко к сердцу воспринял эти идиотские проблемы. А между тем я здесь ни при чем. Просто так вышло…

   Отчасти виноват Хотчкисс и его депрессия. Не то чтобы беды Хотчкисса когда-либо влияли на меня подобным образом, но сегодня мне показалось, что он говорит правду, и мир в самом деле катится в пропасть. Конечно, может быть, Хотчкисс расклеился из-за ссоры с Дансигер, и все же это явно не единственная причина.

   Затем последовало обескураживающее заявление о конце света, исходившее от одного из наших «стариков». Само собой, речь идет не о том самом конце, а всего лишь об окончании эпохи, говорил «старик». И еще: разумеется, есть способ спастись – но выживает сильнейший!

   Вот здесь-то и начинались сомнения… Сейчас, шагая по мокрым нью-йоркским улицам, я отнюдь не был уверен, что отношусь к этим самым «сильнейшим».

   К примеру, мне до сих пор не хватило духу сказать Бэйнбридж, что между нами все кончено. Или же в глубине души я этого вовсе не хотел?… Возможно, меня вполне устраивало ее присутствие, хотя манера Бэйнбридж лебезить частенько заставляла напрягаться. Ее компания годилась только на крайний случай. Хотя она очень полезна в агентстве, поскольку всегда оказывается на подхвате… Меня это угнетало. Я понимал, что просто-напросто использую ее. И при этом сама Бэйнбридж своего недовольства никогда не показывала. Возможно, она полагала, что рано или поздно мы переговорим начистоту, и я наконец паду к ее ногам.

   С другой стороны, может быть, однажды я завоюю расположение Хонникер из Расчетного отдела… Правда, здесь мои шансы равнялись возможности выиграть Большой Джекпот в Китайской Лотерее. Все мужчины агентства – женатые или холостые – считали себя ее поклонниками, а Хонникер спокойно ухитрялась их игнорировать. По агентству циркулировали многочисленные предположения о причинах ее холодности. Теории выдвигались самые разные – от невероятных до непристойных.

   Однако Хонникер любила творческих людей, а я к таковым относился. Как и пара сотен прочих сотрудников агентства. Но никто из них не удостоился ее внимания дважды за один день. Впрочем, когда это произошло в первый раз, я выставил себя круглым идиотом… А уж что до второго…

   «Второй раз» случился у Огилви, когда Хонникер попыталась вовлечь меня в свой змеиный танец. Перед глазами вновь встало ее лицо, и я невольно улыбнулся. «Пойдем-ка, тряханем этот мир», – сказала она. Это был момент, который хочется навеки сохранить в памяти – и возвращаться к нему раз за разом, когда обуревают тяжелые мысли или просто похабно себя чувствуешь. В конце концов сколько парней в Пембрук-Холле могут похвастаться тем, что. Хонникер из Расчетного сама предложила взять ее за задницу и потанцевать?

   Размышляя о произошедшем, я вспомнил и странную женщину, в одиночестве сидевшую в баре. Она накачивалась выпивкой и постоянно заказывала музыкальному автомату песни одной из самых дурацких групп последнего столетия. А потом заявила Огилви, что сегодня ее последняя ночь на Земле. И как это следовало понимать?…

   Что еще? Ах да. Весельчак и его розы… Заказ от «Бостон Харбор»… Суета вокруг «Мира Нанотехнологий»… Бедолага Пэнгборн…

   И – самое главное – дом в Принстоне. Бесподобный дом, который я не мог заполучить…

   На миг я остановился посреди улицы и тяжко вздохнул. Дыхание вырвалось изо рта облачком пара.

   Да. Я отправился в Принстон, всерьез надеясь, что сумею обойти условности и хитрые пункты контракта. Первая большая ошибка…

   Темнело. Я шагал по улице, минуя квартал за кварталом. Все дальше и дальше…

   Определенно во всем виноват дом в Принстоне Он стал средоточием моей жизни и обратил эту жизнь в хаос. Я был очарован, захвачен, влюблен… И все свалилось на меня, когда от проблем и так не продохнуть.

   Этот дом – ошибка. Громадная ошибка. Такая же, как пить, не пригласив Бэйнбридж, как идти на работу с похмелья, как покупать розу у Весельчака или слушать излияния Хотчкисса. Я прохлопал ушами все, что говорилось на общем собрании, и в итоге, когда ко мне подошла Хонникер, выставил себя законченным кретином. В довершение всего – я готов держать пари – моя беседа со «стариком» тоже оказалась ошибкой.

   Я вынужден был согласиться когда Хотчкисс попросил меня прийти к Огилви. Я позволил ему купить выпивку. Я слишком долго смотрел на женщину без будущего и влюбился в ее глаза. Мне следовало отправиться с ней. Или же потанцевать с Хонникер… А вместо этого я ушел. Последнее, вне всяких сомнений, самая большая из ошибок. Я часто спрашиваю себя – как бы все повернулось, если б мы «тряханули мир» вместе с Хонникер из Расчетного отдела или если бы я пошел ублажать Мисс Без Будущего. Одним словом, если бы я не поддался вселенской депрессии и не отправился на прогулку…

   Я дошагал до конца квартала и остановился на тротуаре. Проезжая часть была пустынна, но я не двигался с места, терпеливо дожидаясь зеленого света для пешеходов. Я расслабил пальцы в карманах брюк и выдохнул облако пара. Почему я стою столбом, дожидаясь зеленого света, когда в обозримом пространстве нет ни единого намека на движение? Возможно, в этом заключалось предостережение свыше, но я не сумел его разгадать. И перешел улицу.

   Оказавшись на другой стороне, я понял, что мог прождать зеленого еще очень и очень долго: светофор кто-то разбил вдребезги. Я огляделся по сторонам и захлебнулся ужасом. Только теперь до меня дошло, куда я попал. И сразу же стало ясно: я совершил очередную ошибку.

   По всей длине улице лавки и магазинчики щерились решетками на окнах; за пуленепробиваемыми стеклами витрин мигали огоньки сигнализаций… Доверху переполненные мусорные баки. Вход на станцию метро надежно заперт, двери выглядяттак, словно никогда и не открывались. Большинство фонарей не работало – в лучшем случае горел один фонарь на квартал. Было невероятно, невозможно тихо.

   Сделав еще несколько шагов, я вдруг увидел на стене дома картинку, нарисованную красной светящейся краской-аэрозолем. Портрет человека с козлиной бородкой и зубастой ухмылкой. Нос с горбинкой, горящие яростью глаза, заостренные уши и маленькие рожки надо лбом. Под этим лицом синим цветом сверкала надпись «Дьяволы», а оранжевый знак рядом указывал на принадлежность Дьяволов к сообществу Манхэттенских уличных банд.

   А я стоял на улице, находившейся в самом центре их владений,…

   Я двинул себя кулаком по бедру и выругался. Потом поднял глаза на указатель, пытаясь определить – где же я, черт побери, нахожусь.

   Я стоял на пересечении Шестьдесят шестой и Амстердам. Очень, очень далеко от Мэдисон-авеню, от Огилви – и отовсюду, где я бы мог почувствовать себя в безопасности. Хуже того: самый краткий путь между этими точками пролегал через Парк.

   Темнота словно бы сделалась гуще. Мозг иглой прошил страх. Меня затрясло, но тут же на ум пришел один из моих собственных рекламных роликов. Ты попал в беду? Ты в серьезной опасности? Не паникуй! Что бы ни случилось, помощь всегда рядом, ведь…

   Правой рукой я схватил запястье левой. Часов не было. Я закрыл глаза и мысленным взором увидел их – лежащими на рабочем столе. Так и есть; уходя с работы, я забыл надеть часы.

   Никаких проблем. Это означало только то, что я лишился возможности позвонить в службу спасения. Право слово, какие мелочи!..

   Большое спасибо, Боддеккер, сказал я себе.

   Несколько секунд я стоял неподвижно, похолодев, и силился вдохнуть хоть толику воздуха. Звук моего дыхания – единственное, что нарушало могильную тишину улицы. Помимо воли мои губы искривились в ухмылке. Что ж, не это ли достойное завершение подобного дня?…

   Нужно что-то делать. Самое лучшее – повернуть и отправиться туда, откуда я пришел. Проблема заключалась лишь в том, что я не имел ни малейшего понятия, как я здесь оказался. И сколько территорий, принадлежащих уличным бандам, мне придется пройти, прежде чем я достигну своей цели. Ситуация выглядела премерзко. И называлась она «Жри, покуда не съели тебя». Любопытно, как я буду смотреться на блюде с запеченным яблоком во рту?…

   Я повернул назад, направив свои стопы на юг. А в следующий миг уголком глаза уловил мимолетное движение где-то впереди и чуть сбоку – как раз в той стороне, куда намеревался пойти.

   Просто отлично! Мне перекрыли последний путь к отступлению.

   Спокойнее, спокойнее. Беспечность. Немного развязности… Делаем вид, что так и надо… Я снова засунул руки в карманы и зашагал по Шестьдесят второй в сторону Парка.

   – Не думаю, что тебе следует туда идти.

   Не могу сказать с точностью, услышал я на самом деле эти слова, или это произнес Глас Рассудка, зазвучавший у меня в голове. Сердце заколотилось как сумасшедшее, и лишь неимоверным усилием воли я заставил себя не припустить со всех ног.

   Добравшись до Колумбии, я повернул на юг, но призрак не отставал. Он вывернул из-за угла и прямиком направился ко мне. Я замер и покосился в сторону Парка. Нет уж. Я лучше умру. Подобный исход представлялся весьма вероятным – и не имеет значения, куда я пойду. Что ж, кому суждено утонуть – того не повесят… Я повернулся на каблуках и побежал обратно по Шестьдесят шестой, стараясь держаться середины улицы.

   – Разумный выбор.

   Я действительно услышал это. Голос раздался за спиной, а говоривший двигался за мной следом. Он бежал медленно и лениво, словно ни на миг не сомневался, что сумеет меня поймать. Впрочем, так оно и было…

   Добавьте к перечню моих прочих глупостей попытку удрать от члена банды на его собственной территории. На моей могиле будет написана следующая эпитафия: «Здесь лежит Боддеккер, умерший в возрасте двадцати восьми лет от хронического идиотизма».

   Если тому и быть, то напоследок хотя бы заслужи уважение своего палача. Я перешел с середины улицы на тротуар и замедлил шаги. «Призрак», напротив, заспешил. Я сделал вид, что споткнулся, и, неловко балансируя, наклонился над переполненной урной. Уголком глаза я уловил движение, и едва лишь «призрак» приблизился – резко взмахнул урной, высыпав ее содержимое под ноги противнику. Он вздрогнул от неожиданности; глаза сверкнули яростью.

   Я метнул урну. Она покатилась под ноги «призраку», и тот подскочил. Запнулся о край, пошатнулся и рухнул навзничь. Я попятился. «Призрак» взвыл и отшвырнул от себя урну. Я двинул его в живот и кинулся прочь. Вновь выскочил на середину улицы; на перекрестке рванул на север, делая вид, что собираюсь бежать в Амстердам. Потом затормозил, повернул на юг и понесся со всех ног.

   Когда я опять попал на перекресток, кто-то внезапно навалился на меня сзади. Я увернулся и ударил врага плечом. Толчок отбросил его на мостовую, а я прыгнул на тротуар – к западной стороне улицы.

   Обернулся назад. Оба моих противника лежали в неестественных позах, скорчившись от боли. Я стиснул кулаки. Меня переполняло торжество, кровь бурлила от невероятного притока адреналина. Тело было легким; я качнулся с пятки на носок, примериваясь сделать спринтерский рывок до конца квартала. Поднял голову, прикидывая путь… И вскрикнул. Прямо передо мной стоял большой, очень большой чернокожий парень. На его темном лице не отражалось и тени эмоций; он взглянул на меня, неуловимо быстрым движением вскинул руку и вцепился в мое горло…

   …Когда цветные пятна перестали мелькать перед глазами и звон в ушах несколько стих, я обнаружил, что лежу на спине, распростершись на мостовой. Что-то тупое тыкалось мне в бок.

   – Ты его ухайдакал, Джет? – проблеял тонкий, гнусавый голосок.

   – Не-а. – Еще один тычок. – Пока что жив.

   – Терпеть не могу, когда ты так делаешь.

   – А ты чё, хочешь его отпустить? – спросил голос Джета. – После того как он прибил двоих из вас?

   – Прекратите. – Новый голос был тихим и зловещим. От него у меня по спине побежали ледяные мурашки. Я постарался унять дрожь и лежать смирно, не подавая признаков жизни. Может, они просто обшарят мои карманы и бросят, посчитав мертвым. О большем не стоило и мечтать.

   – Убьем его, Ферм? – спросил гнусавый.

   – Пока не знаю, – отозвался тихий голос. – Он цивил.

   – А чё он здесь делает в такое время? – проговорил Джет. – Я думал, он из Милашек. Мы можем стрясти с него денег.

   – Формально – да, – вступил еще один голос – странно мягкий, по контрасту с холодным голосом Ферма. – Или убить его, поскольку он в нашей зоне. Гулял здесь, в такой час… Он, должно быть, законченный самоубийца.

   Об этом я не задумывался.

   – Или законченный кретин, – заметил Ферм.

   Увы, вот это гораздо ближе к истине…

   – Я согласен с Джимми Джазом, – сказал гнусавый: – Пустим ему кровь.

   – Я не утверждал, что мы обязаны его убивать, – поправил Джимми Джаз. – Я всего лишь указал на то, что мы имеем на это право.

   – Не дело, – сказал Джет. – Он неплохо дрался. Для цивила.

   – Говори за себя, – буркнул гнусавый. – Он дрался, как эти чертовы Милашки.

   – Он дрался лучше любого из Милашек, – сказал Ферм. – Он тебя сделал, не так ли, Шнобель?

   Послышался звук подзатыльника, и гнусавый голос недовольно пробурчал:

   – Он и Ровера завалил.

   – Ровер ничего не умеет. Ты умеешь. – И вновь подзатыльник.

   – Что будем делать, Ферман? – спросил Джет.

   – Вырежем ему печень и скормим Роверу, – предложил Шнобель.

   – Я полагаю… – сказал Ферман и пнул меня в бок. – Полагаю, нам следует порасспросить этого парня.

   Шнобель разочарованно заворчал.

   – А потом вырежем его печень и отдадим Роверу.

   Просто отлично, подумал я. Меня предназначили на обед какому-то псу. Подумать только, а я в своей жизни не сочинил ни одной рекламы собачьего корма…

   – Очнись, спящая красавица! – Эти слова сопровождались еще одним пинком в бок.

   – Джет угробил его, – надулся Шнобель.

   – Нет, – сказал Ферман. – Он только прикидывается. Надеется, что мы обчистим его карманы, заберем бумажник и оставим в покое. – Чьи-то руки вцепились в отвороты куртки, приподнимая мою голову и плечи над тротуаром. В нос ударил запах чеснока, табака, каенны и какого-то из многочисленных психотропов. – Не так ли?

   Я расслабил мышцы. Голова, мотнувшись, откинулась назад, словно я был без сознания.

   Ферман вздохнул, вновь обдав меня ужасающей вонью.

   – Ну что ж. Если Ты такой несговорчивый, пожалуй, я позволю Шнобелю отрезать тебе яйца, и мы организуем барбекю на открытом воздухе.

   Я вскинул голову и распахнул глаза.

   – Умеешь ты разговорить человека, Ферман!

   Он отпустил руки, и я стукнулся головой о тротуар. Меня обступили пятеро, обескураженно разглядывая мое неподвижное тело. Я опознал мальчишку, поименованного Шнобелем, – у него оказалось чумазое лицо, украшенное огромным носом, и серьга в одном ухе. Это его я сшиб урной. Еще одного я определил как Джета – огромная гора мускулов, повергнувшая меня на землю. Что же до трех остальных – здесь я не мог понять, который из голосов кому принадлежит. Высокий, смазливый паренек в очках, то и дело нервно оглядывавший пустынную улицу. Лицо второго почти полностью скрывала грива волнистых волос, а нервное подергивание губ выдавало лицевой тик. Третий был самым низкорослым. Его короткая стрижка даже не скрывала сети шрамов на черепе. А скупая растительность над верхней губой и на подбородке наводила на мысль, что ему не суждено приобрести нормальную бороду и усы.

   Все пятеро носили белые камуфляжные куртки зенитчиков времен Норвежской войны, густо усаженные заклепками. На каждой куртке, на правой стороне груди, виднелось слово «Дьявалы» – за исключением парня в очках, у которого слово было написано правильно, и бедного Шнобеля, у которого оно вообще отсутствовало. Я вздрогнул и невольно задумался – где же их пес…

   Парень с обритой головой открыл рот и голосом Фермана проговорил:

   – Так как? Расскажешь нам, что все это значит? Или хочешь, чтобы мы приготовили барбекю? Тогда Шнобель наконец-то получит свой значок.

   – Я предпочел бы иметь дело с кем-нибудь из Милашек, – заныл Шнобель.

   – Ты предпочел бы отыметь кого-нибудь из Милашек, а? – оказал Джет, сложив пальцы в недвусмысленном жесте.

   – Прекратите! – холодно сказал Ферман и уставился на меня. – Дайте сказать нашему гостю.

   А я молчал. Я прикидывал, в какую сторону легче рвануть, когда я вскочу на ноги…

   – Итак?

   Что делать? Хорошую мину при плохой игре? Возможно, бравада окажется наилучшим образом поведения. Может быть, мне удастся заслужить их уважение… И я решился.

   – А что я должен говорить, Ферман? – Я оттолкнулся локтями от асфальта и сел. – Что-нибудь эдакое? Играешь в вождя дикарей, который говорит жертве: «А ну-ка, задай мне загадку. Если не отгадаю – отпущу. А отгадаю – съем…» Так, что ли?

   – Чё это он болтает? – спросил Джет.

   – Если мы и приготовим сегодня какое-то блюдо… – Шнобель покосился на меня, – то его подам я.

   Ферман развел руками, словно говоря: «Ну, что я могу поделать?»

   – Похоже, придется его замочить, ребята.

   Смазливый паренек обвел улицу настороженным взглядом и переступил с ноги на ногу.

   – Не думаю, что стоит это делать, – сказал он голосом Джимми Джаза. – То есть… Он же цивил.

   – Ну и что? – Ферман скрестил руки на груди, – Я мыслю так: пусть он убедит нас не убивать его.

   – О, вот это я понимаю, – фыркнул я. – Играла кошка с мышкой… Сперва вы глумитесь над людьми, лишаете их последних остатков человеческого достоинства – а потом пытаете и убиваете, чтобы дать выход своим садистским…

   Шнобель шагнул ко мне и двинул ногой в скулу. Меня отшвырнуло назад, и я приложился спиной о тротуар.

   – Слишком много болтаешь, – буркнул он.

   Вот тебе и бравада…

   Эту единственную мысль я и успел сформулировать, прежде чем они накинулись на меня разом. Посыпались пинки и удары. Я скорчился на мостовой, защищая лицо и промежность, но тут же кто-то саданул меня по почкам. Пришлось перекатиться на» спину – и меня ударили в живот и под ребра. Помню, в голове пронеслась странная мысль: «Н-да, эти ребята – настоящие профи».

   А потом все закончилось. Я предположил, что атака была всего лишь предупреждением, а Ферман тут же подтвердил эту мысль. Он сунул руку в карман своей солдатской куртки и извлек какую-то длинную костяную штуковину.

   – Давай! – крикнул Шнобель. – Барбекю!

   – Тебе следует кое-что уяснить, – сказал мне Ферман. – Мы готовы предоставить… – Он принял озабоченный вид и обернулся к Джимми Джазу. – Я правильно употребляю это слово?

   Джимми Джаз кивнул.

   Ферман улыбнулся, очевидно, страшно довольный собой.

   – …Предоставить тебе шанс, сэр. Возможность спасти свою вонючую жизнь, которая сейчас не стоит дырки от бублика, поскольку ты – на вражеской территории. Так вот, возможно, ты скажешь что-то такое, что заставит нас не убивать тебя.

   – Понял, – прохрипел я.

   – Ну так начинай. И запомни: это должна быть правда. Иначе мы рассердимся всерьез.

   Я поперхнулся.

   – Итак?

   Мне ничего не приходило в голову. Я представления не имел, какие слова заставят их сохранить мне жизнь.

   – Не, – пробурчал Джет. – Он скучный.

   – Давай же, – сказал Джимми Джаз. Парень заметно побледнел и, кажется, не был готов к убийству. – Неужели нет ничего?

   Я пожал плечами.

   – У тебя есть жена? Дети?

   Я рассмеялся. Будь у меня жена и дети, разве я торчал бы сейчас здесь? Если б они знали!..

   – Во, идея! – предложил Джет. – Ты большой доктор и делаешь важное исследование, чтобы избавить мир от Проникаюшей Хламидии.

   – Извини, – выдавил я.

   – Я придумал, – радостно сказал Шнобель – так, будто он участвовал в игре. – Иго бедная старушка-мама умирает в больнице и ждет, когда он придет навестить ее.

   Чудная мысль. Вот только моя матушка не лежала в больнице. Она жила с одним джентльменом, который сделал капитал на махинациях с отчетностью во время спасения затонувших домов Лос-Анджелеса и Сан-Франциско. Впрочем, моя бабушка жила в Вудстокском приюте альтернативного образа жизни повышенной комфортности, и я регулярно навещал ее. Хотя «Дьяволам» об этом знать не следовало…

   Я покачал головой.

   Ферман обошел меня, почесав свою лысоватую голову.

   – Ни жены, ни детей. Ты никакой не большой и важный доктор. У тебя даже нет близких родственников, о которых можно было бы заботиться. Тогда зачем ты нужен? Я хочу сказать: что у тебя есть в жизни? Ты хотя бы чем занимаешься, паря?

   Настало время неизбежного. Надо признаться, позволить им забрать мой бумажник и покончить с этим.

   – Я занимаюсь рекламой, – сказал я.

   – Такты из этих… Ну, что болтаются от дома к дому со своими товарами? – помрачнел Джет.

   – Нет, – поспешно отозвался я. – Я сочиняю ролики.

   – Спам, постоянно лезущий в мой компьютер? – спросил Джимми Джаз.

   – Нет, в моей фирме этим занимаются другие люди. – Здесь я погрешил против истины, но в подобных обстоятельствах ложь казалась вполне допустимой. – Я создаю видеорекламу.

   Джимми Джаз кивнул.

   – Хорошая причина оставить его в живых.

   – Недостаточно хорошая, – покачал головой Ферман.

   – В каком агентстве ты работаешь? – спросил Джимми Джаз.

   – «Пембрук, Холл, Пэнгборн, Левин и Харрис».

   – Да! – воскликнул Джаз и оглядел остальных. – Ребята, Пембрук-Холл! У него отличная репутация.

   – Ты рекламировал музыкальные группы? – быстро спросил Шнобель.

   – Ну, вообще… – сказал я. – Как раз сегодня мне поручили написать ролик… – Они глядели полными надежды глазами. – Для… э… «С-П-Б».

   Парень со спутанными волосами отвернулся и сплюнул на тротуар. Лица остальных потемнели.

   – Надеюсь, не эти старые «С-П-Б»? – нахмурился Джет. Я беспомощно развел руками.

   – А как насчет «Исполненных ненависти»? – Джимми Джаз уставился на меня тяжелым взглядом. Впоследствии я пришел к выводу, что он пытался подать мне какой-то знак. В тот момент я был слишком испуган, чтобы это заметить.

   – Нет… э… Ими занимаются другие.

   – А может, «Безжалостный убийца»? – спросил Джет. Они переглянулись и принялись напевать, пощелкивая пальцами в такт словам: «Мне плевать, плевать, плевать на тебя! Мне плевать на весь мир…»

   Это было уже чересчур. Я собрался оборвать их, но тут же пришел к выводу, что лучше предпринять активные действия – пока они отвлеклись. Я перекатился на бок и врезал неряшливому парню в пах. Он сложился пополам, а я тем временем долбанул Джета по ногам, заставив его потерять равновесие. Остальные заорали и ринулись на помощь своим друзьям. К тому времени, как они сообразили, что происходит, я вскочил на ноги и во весь опор мчался в сторону Амстердам.

   – Держи его! – завопил Ферман.

   Я вылетел на Шестидесятую и повернул к Колумбии, и тут кто-то ухватил меня за руку, толкнув к тротуару. Я споткнулся о бордюр и растянулся на мостовой, свалив урну и засыпав улицу мусором.

   – Доверься мне, – прошептал над ухом чей-то голос, – и я вытащу тебя из этого дерьма…

   В поле зрения показался Ферман. Он вывернул из-за угла и направился ко мне. Вся его доброжелательность куда-то улетучилась.

   Ферман остановился, осмотрел меня, упер руки в боки и рассмеялся.

   – Так-то, – проговорил он. – Я вижу, ты понял: наш Джимми Джаз – мастер быстродействия.

   Недействительно, на меня навалился тот самый смазливый мальчишка. Заломил он мне руку вполне профессионально.

   – Прости, – прошипел парень сквозь сжатые зубы.

   Шнобель подошел к Джимми Джазу, а Джет присоединился к Ферману. Неряхи я не видел.

   – Я тебе все кости переломаю, – сказал Ферман. – Ты неплохо разделал Ровера. Лучше молись, чтобы он не умер, Он – наш лучший пес.

   Ровер… Наконец-то до меня дошло.

   – Ты испортил нам веселье, – продолжал Ферман, вертя в пальцах свою костяную штуку. – И теперь нет ни единой причины оставлять тебя в живых. – Из костяшки выскочило яркое серебристое лезвие. Присев на корточки, Ферман поднес нож к моему горлу. Жуткий букет запахов снова обдал меня. – Что ты на это скажешь?

   Вот так-то. На двадцать девятом году жизни быть зарезанным уличной бандой… Я ждал, когда вся моя жизнь пронесется перед глазами, однако ничего подобного не происходило. Вместо этого в голове завертелся меланхолический ролик, который я никогда уже не напишу для страховой компании. Тем более что моя творческая группа и не работала со страховыми компаниями…

...

   Маленький мальчик играет посреди улицы. Он смотрит на зрителя и говорит: «Мой папочка сделал глупость: он вышел на улицу после наступления темноты. Его убили плохие парни».

   «…Но действительно глупо другое… – Откат камеры. Теперь мы видим мать мальчика и то, что их окружает. Мы видим, что живут они в жалкой лачуге, а отнюдь не в роскошном доме Принстона. – …то, что в его страховку не внесли пункт, оговаривающий нападение уличных банд…»

   Снова крупный план мальчика.

   «Поэтому мы и оказались в этом аду», – говорит он.

   Затемнение. На черном экране – название страховой компании. Голос диктора за кадром: «С нами вы будете в безопасности. Присоединяйтесь!»

   Конечно! Просто блестяще! Почему подростки вступают в уличные банды? Комплекс неполноценности… Самоутверждение…

   Слова сорвались с моих губ прежде, чем я успел сообразить, что говорю. Судя по выражению лица Фермана, он крайне удивился.

   – Чего?

   – Я предлагаю вам сниматься в рекламе. Видеоролик, для какого-нибудь товара. Мультирынок, десять крупнейших кабельных сетей – не говоря уже о дюжине дочерних. Твое лицо будет повсюду, в каждом городе мира.

   – Мое? – снова переспросил Ферман.

   – И твоих ребят. – Я обвел их рукой. – Джимм Джаза, Джета, Шнобеля и… – тут я заметил их припозднившегося сотоварища. – И Ровера.

   – А нам за это заплатят? – спросил Джет.

   – Разумеется. – Я кивнул. – По высшему разряду. В обиде не останешься.

   Ферман чуть отодвинул лезвие.

   – Ну, не знаю. Как я могу быть уверен, что ты нас не кинешь?

   – Конечно же, нет, – поспешно встрял Джимми Джаз.

   – Я возглавляю творческую группу, – сказал я. – Сам напишу ролик. Буду курировать съемку. Я настою на том, чтобы вас пригласили, и мы заключим контракт.

   – А что за товар? – Шнобель взглянул на меня с подозрением. – Может, потом все станут потешаться над нами?

   – Нет. Сказать по правде, я и сам пока не знаю, что это будет за товар. Но могу поклясться, что в состоянии устроить все наилучшим образом.

   – Только никаких геморройных штуковин, – сказал Джет.

   – И никаких нравоучительных роликов, вроде «Не трахайся – заработаешь сифилис», – предупредил Ферман.

   – Никакого геморроя, никакой социальной рекламы, никаких проблем.

   Ферман покачал головой.

   – Я все еще сомневаюсь. Проще тебя прирезать.

   – Брось, Ферм, – сказал Шнобель. – Звучит совсем неплохо.

   Джимми Джаз послал мне озабоченный взгляд, затем его лицо прояснилось.

   – Подумай о девчонках, Ферм.

   Джету тоже понравилась такая перспектива.

   – Ага, точно.

   – Ты обеспечишь нам девочек? – спросил Ферман.

   – Честно сказать, не могу гарантировать этого Шнобелю или Роверу, – сказал я. – Хотя, думаю, после того, как вы окажетесь на видео, долго искать их не придется.

   Джимми Джаз чуть заметно кивнул мне.

   – Все, что нужно сделать, – продолжал я, – это небрежно упомянуть в присутствии какой-нибудь девушки: «Я снимался в ролике такой-то компании» – и она ваша. Без всяких сифилисов и тому подобного.

   Ферман посмотрел на свою банду. Все шло к тому, что они примут мое предложение. Ферман криво ухмыльнулся и неуловимым движением прижал лезвие ножа к моему горлу.

   – Лучше не дури нас.

   Я сунул руку в карман, вынул пластиковый прямоугольник и протянул Джимми Джазу.

   – Это визитка, Ферм.

   – Как его зовут?

   Джимми прочитал. Я поправил произношение.

   – Боддеккер. – Ферман улыбнулся. – Что ж, у нас есть твой номер. – Он обернулся к Джимми Джазу. – Откуда мужик?… Из какого, говоришь, агентства?

   – «Пембрук, Холл, Пэнгборн, Левин и Харрис», – прочитал Джимми Джаз.

   – А ты не привираешь, Джимми? Ты всегда был чересчур добреньким.

   – Прочитай сам, – предложил я.

   Ферман бросил на меня хмурый взгляд.

   – Нет, – сказал он резко. – Я собираюсь тебе поверить.

   Обжигающе холодное лезвие коснулось моей щеки.

   – А если обманешь… Мы знаем, где ты работаешь. Мы найдем тебя и переломаем все кости. Осознал?

   Я кивнул. Ферман убрал нож.

   – Джет, – рявкнул он. – Пригляди за нашим новым другом. Он должен уйти с нашей территории целым и невредимым.

   – Можно я тоже пойду? – спросил Джимми Джаз.

   Ферман покачал головой.

   – Ты присмотришь за Ровером. Убедишься, что с ним все в порядке.

   Джимми опустил глаза.

   – Ладно, – сказал он с несколько разочарованным видом.

   На меня снизошло невероятное облегчение. Я судорожно сглотнул, чтобы промочить пересохшее горло.

   – Спасибо.

   – Будь поосторожнее, когда пойдешь назад, – предупредил Ферман. – Остроголовые хозяйничают на территории от Паркуэй до Восьмидесятой и от Пятьдесят девятой до Пятьдесят пятой. Пачкуны ходят от Пятьдесят пятой до Пятьдесят второй, между Амстердам и Седьмой, и с ними лучше не сталкиваться. Если поймают, мигом разделают. Будешь в безопасности, когда доберешься до Бродвея.

   – И обходи Милашек, – предупредил Шнобель.

   Ферман сплюнул.

   – Милашки – полные лохи. – Он посмотрел на меня. – Не беспокойся. Сейчас у них даже нет ни с кем договора. Они паразиты.

   – Ладно.

   Только теперь меня начала бить дрожь. Джет зашагал по Шестидесятой, я шел следом за ним, держась в добрых десяти футах позади. Проводник оставил меня на углу – там, где Бродвей пересекался с Парком.

   Я долго брел по Бродвею, пока не поймал велорикшу, а потом трясся в коляске всю дорогу до Огилви. Там я приказал водителю купить бутылку скотча и всю дорогу домой огромным глотками вталкивал спиртное в себя, отчаянно стараясь расслабиться.

   Казалось бы, стоило гордиться тем, как ловко мне удалось провести банду хулиганов. Но этого не происходило. Даже оказавшись в квартире, завернувшись в одеяло и включив видео для создания шумового фона, я не мог выкинуть эту историю из головы.

   Беда не приходит одна. Это как цепная реакция. Как падающие одна за другой фишки домино. Наверное, никто не сумел бы сказать с точностью, когда это закончится. Зато я наверняка знал, когда все началось.

   Все началось с того дома в Принстоне…

Пембрук, Холл, Лэнгборн, Левин и Харрис.
«Мы продаем Ваши товары по всему миру с 1969 года».
Офисы в крупнейших городах: Нью-Йорк, Монреаль, Торонто, Сидней, Лондон, Токио, Москва, Пекин, Чикаго, Осло, Филадельфия, Амарилло.

...

   ДИКТОР: Когда-то давным-давно содержать ванную комнату в чистоте было проще простого, поскольку под рукой всегда находилась бытовая химия. Но в нашу эпоху экологического безумия и жестких законов по охране окружающей среды, уход за раковиной, биде или унитазом может свести с ума. Как же тогда совладать с постядерными болезнями вроде ретро-парво симплекса IV, трансформации лайма, ВИЧ-12, проникающей хламидии и тому подобных? Ответ прост: вычистить их также, как мы вычистили замерзшие фьорды Норвегии!


   СОПРОВОЖДЕНИЕ: грохот ядерного взрыва.) Интенсивная чистка с использованием радиоактивных гамма-лучей Атомная Капсула. Просто киньте ее в унитаз и на час покиньте дом. Дело сделано! Вы и ваши родственники могут больше не опасаться коварных болезней. Если ваша ванна не очень чиста – пусть поработают атомы!

   «Атомные Капсулы!» Теперь доступны для всех!

2
Мой дом – не моя крепость

   Это была любовь с первого взгляда.

   Дом находился в полутора часах от Нью-Йорка, если лететь на цеппелине. На поезде – и того меньше. При условии, что вы можете позволить себе поезд. Я добирался по железной дороге; впрочем, уже наступили выходные.

   На станции я поймал велосипедную коляску, и хмурый индеец-водитель довез меня до самого Принстона. Я извлек ноутбук, вывел на экран карту местности, предоставленную агентом, и с ее помощью растолковал парню, куда надо ехать.

   Следуя моим инструкциям, водитель привез меня в средней руки район – уютный и милый. Я посмотрел на часы. До приезда агента оставалось еще пятьдесят минут, так что я выбрался из коляски и приказал водителю подождать. Парень заметно обрадовался. Он не мог прочитать надпись на плакате, выставленном перед домом, но и без того ясно, зачем я сюда приехал: дом продавался. Так что водитель присел на корточки рядом с коляской, вынул из сумки портативный телеэкран и углубился в созерцание игры «Хьюстонские гладиаторы» против команды Чайнатауна.

   А мне на месте не сиделось. Я ступил на тротуар и направился к дому, озираясь по сторонам. Передний двор обрамляли деревья и синтетическая живая изгородь. Нижний этаж дома строители сложили из округлых камней – вроде тек, что встречаются на морском побережье или же возле озер. Плавные формы ласкали взгляд. Во дворе в художественном беспорядке валялись валуны, и самый мелкий из них был не меньше моего кулака… Очень удачный размер. Залог того, что местные детишки не станут швырять их друг в друга.

   Вокруг царила тишина. Агент говорил мне, что дом давно пустует, однако же здание имело вполне ухоженный вид.

   Есть что-то гнетущее в опустевших жилищах. Лишившись жильцов, дом словно начинает умирать. Гнить. Разлагаться. Я повидал немало домов за последние полтора года, и многие из них годились разве что на снос; Но здесь все оказалось иначе…

   …Здесь было чудесно. Теплый терракотовый цвет штукатурки, роскошная панорама на юго-западе… Я обнаружил, что на окнах нет занавесок, и немедленно воспользовался этим, чтобы заглянуть внутрь. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что занавески и не предполагались. Окна закрывались при помощи опти-блокады. Агентство оставило их полностью открытыми – чтобы покупатели могли в деталях рассмотреть интерьер. Иные компании непременно запечатали бы окна, чтобы не дать возможность составить предварительное впечатление. Иначе сказать – впечатление, не прилизанное и не приглаженное их собственным агентом. Эта же компания предпочитала более гибкий подход. Собственно говоря, потому я ее и выбрал. Ибо по долгу службы искушен в подобных тонкостях.

   Внутри я увидел пустую гостиную. Пол покрывал огромный ковер, цвет которого я не сумел разглядеть. Зато я обнаружил великое множество розеток с дополнительными портами для телефонов и модемов, кабельными доступами и сетевыми входами. В углу помещало сложенный из кирпичей камин, а при нем – лицензия на использование. В окно виднелась и маленькая столовая; дверной проем из нее мог вести только на кухню. Напротив двери располагалась лестница с деревянными перилами Она уводила наверх и заворачивала вправо.

   Там располагались спальни. Три штуки плюс ванная – как сказал мне агент. А на нижнем этаже – гостиная, столовая, кухня, прачечная и еще одна ванная.

   Я все более убеждался, что дом подходит мне как нельзя лучше. Я повидал чертову уйму домов, и ни один из них не тронул мое сердце. Здесь же все было не так. Я начал влюбляться в это место. Я оглядывался кругом «с визгом и писком», как любила говаривать Бэйнбридж. С довольной: улыбкой я отошел от окна и обогнул дом, дабы осмотреть сзади. Уже зная, что куплю его.

   Оказавшись на заднем дворе, я принялся разглядывать водосточные желоба, окна, дорожки. Это место в отличном состоянии – сомневаться не приходилось. Прежний владелец заботился о доме, и, что более важно, агентство следило за зданием, сохранив его в первозданном виде. Штукатурка казалась совсем новой, хотя агент говорил, что в последний раз дом ремонтировали лет тридцать назад. Наверное, при ремонте использовалась одна из этих кислотостойких добавок. Так или иначе, штукатурка не поблекла и не поцарапалась. После того как годы и годы здесь хозяйничали дожди и ветры, она сохраняла свой цвет и текстуру.

   Я замер, прижав руки к груди. Сделал глубокий вдох и отчитал себя. Оставь эти шаблоны и словоформы для работы! Тебе это ни к чему! Я продолжил осмотр.

   Задний двор… Стол. Солярный гриль плюс батареи – на случай пасмурного дня, если солнечного света окажется мало. Задний двор покрывал невыцветающий астро-дёрн, и когда я ступил на него, он мягко спружинил под ногами. Еще одна кладовка-погреб. Прежние владельцы, должно быть, имели детей и предприняли некоторые шаги, чтобы обеспечить безопасность своих чад.

   О да, прекрасное место, чтобы завести семью. Если однажды до этого дойдет.

   Я снова осмотрел дом. Крышу покрывали панели солар-плюс. Я подошел к одному из окон и заглянул в кухню. Здесь тоже было полно розеток; кухня оказалась снабжена когда-то высокотехничными приборами, некоторые из которых вышли из употребления еще в то время, когда я окончил высшую школу. Отлично. Все это, конечно, поднимет цену, но я избавлюсь от лишних трат, когда выйдет новый закон об экономии энергии.

   Я изучал кухню, воображая, будто я там, внутри. Брожу по ней, заглядываю в холодильник, обследую атомную плиту и микроволновку, поворачиваю краны, чтобы проверить, течет ли вода… Щелкаю выключателями, открываю буфеты, провожу пальцем по столу, пробую ногой поливиниловое покрытие… Вынимаю из холодильника пиво и упаковку белой китайской растворимой лапши; открываю бутылку и вдыхаю бесподобный аромат. Я делаю огромный глоток, открываю крышку коробки и добавляю немного воды; запечатываю его и бросаю в печь на три-четыре минуты. Потягиваю пиво, а кухня постепенно наполняется божественным запахом клиантро… Или эстрагона… Или паприки… А может, кайенны…

   Дом все более притягивал меня. Он был великолепен. Дом выглядел той самой «крепостью», которой мне так давно не хватало. Он не шел ни в какое сравнение с моей жалкой квартирой, где стесняешься заниматься любовью, ибо каждый шорох слышен за стенкой. А соседи так и норовят заглянуть в любую щелку, дабы впоследствии разложить твою жизнь по полочкам. И домовладелец может вторгнуться на твою территорию в любое время дня и ночи… О нет! Определенно. здесь все иначе. Здесь трава и округлые камни, тишина и умиротворение. Огромное пространство отделяет тебя от соседей, и, может быть, поэтому вы так дружны. Вы захаживаете друг к другу, чтоб одолжить какую-нибудь мелочь, а временами собираетесь вместе за кружечкой пива и смотрите спортивную передачу.

   Решено: это то, что мне нужно. Я воображал, как холодным зимним вечером я выхожу из кухни, держа в руках две чашки чая «Бостон Харбор», и усаживаюсь на коврик перед камином рядом с кем-нибудь, вроде Хонникер из Расчетного отдела. Огонь гудит в каминной трубе, а мы пьем чай, смеемся и болтаем о ничего не значащих вещах. Потом слова заканчиваются, и мы сидим, слушая треск пламени, а снаружи неторопливо падают хлопья снега, медленно покрывая землю. Да, чудесные, золотые мгновения, которыми следует наслаждаться как старым вином. Бесценное сокровище… Воплоти свою мечту. Будь уверен, что…

   Я резко отпрянул от окна и потряс головой. Хватит! Оставь эти ухищрения для очередного ролика. «Бостон Харбор» наверняка придется по вкусу подобное, так что имей в виду…

   – Это место, – проговорил я с улыбкой, – оно…

   – Ограбление!

   Сердце ёкнуло. Я подскочил от неожиданности и резко обернулся. Девушка ахнула и отступила, прижав руку ко рту.

   – Ой! – воскликнула она. – Мистер Боддеккер. Простите меня, пожалуйста.

   – О! – воскликнул я в свою очередь. – Вы, должно быть, Джен. – Я протянул девушке слегка подрагивающую руку. – Здравствуйте. Не ожидал вас так скоро.

   – Извините, я опоздала, – сказала она, обмениваясь со мной рукопожатием, а свободной рукой прижимая к груди кейс. – У меня был форс-мажор, а мой водитель оказался тупее любого неандертальца.

   – Вы опоздали? – Я рассмеялся и взглянул на часы. Оказывается, прошло полтора часа. Надо же. – Ну, ничего страшного.

   – Мне очень неловко, что вам пришлось начать осмотр самому. Правда, неловко.

   – Не беспокойтесь, – отозвался я. – Я не в обиде. И уже успел освоиться. Даже не заметил, как пролетело время…

   – Мой босс предпочитает, чтобы клиент имел возможность составить собственное впечатление… Надеюсь, он прав. Все же мне в самом деле очень жаль.

   Я начал опасаться, что поток извинений никогда не закончится, а потому предпринял решительные меры. Я взял агента за руку и оттащил от окна.

   – Послушайте, Джен, у меня полно вопросов относительно этого дома. Не покажете ли вы мне для начала наружную часть?… – Я спросил, насколько стара крыша, и повел девушку к той части дома, которую не успел рассмотреть. Джен полезла в свой кейс, вынула ноутбук и набрала запрос. Тем временем мы уже приблизились к двери, так что я притормозил и терпеливо ожидал ответа. Меня упорно преследовало одно искушение – взять и напрямую спросить агента: «Вы же новичок в этой работе, не так ли?»

   Джен нажала еще несколько клавиш и подняла на меня взгляд.

   – Крышу перекрыли кислотостойкими материалами тридцать два года назад.

   – Отлично. – Я кивнул. Придется кое-что подлатать, Но мне это по силам: У меня имелся кредит. Говоря откровенно, мне хватило бы денег, чтобы отремонтировать дом от подвала до крыши. Однако я сохранял этот козырь для своего Мига Триумфа.

   Я улыбнулся Джен и намекнул, что пора бы войти внутрь. Она порылась в своем кейсе в поисках ключа, нашла его и принялась отпирать дверь. А я окинул взглядом улицу. Ее водитель коляски пристроился рядом с моим; теперь они на пару пялились в телевизор.

   Дверь наконец-то распахнулась. Следом за Джен я шагнул на порог и глубоко вдохнул.

   Джен нервно взглянула на меня.

   – Что-то не так?

   – Нет, – сказал я. – Просто нюхаю воздух.

   Девушка смутилась и пожала плечами.

   – Все в порядке, честное слово. Здесь пахнет пустым домом. Его, конечно, долгое время не выставляли на продажу, мистер Боддеккер. Если вас что-то не устраивает, я могу пригласить уборщиков, и… Ну, они наведут здесь порядок, и… э… мы назначим новую встречу на следующей неделе. Э… думаю, я буду свободна… – И она уставилась в свой ноутбук.

   Я знал, что ее агентство гордится тем, что предоставляет максимум удобств своим клиентам – не важно, перспективны они или нет. Но слушать такое было просто смешно. – Джен, – сказал я, беря ее под локоток и вводя в дом. – Расскажите мне о кухонном оборудовании.

   Она побрела на кухню, не отрываясь от ноутбука. Я же задержался возле камина. Да, именно так все и должно быть. Хонникер, пушистый коврик, несколько огромных подушек, чай от «Бостон Харбор» или, возможно, немного по-настоящему хорошего вина…

   Джен что-то мямлила на кухне. Я позволил ей поведать мне о кухонных приборах. Затем открыл холодильник. Он не работал – электричество отключили. И все же внутри стояла одинокая банка пива. Может, отдать ее водителю-неандертальцу?…

   Тем временем Джен начала обходить дом, и я поплелся за ней, разглядывая розетки и слушая разглагольствования агента по поводу гостиной, столовой и ванной. Дверь из кухни вела в помещение, некогда служившее гаражом. Впоследствии его переделали в небольшой вестибюль, через который можно было попасть в просторную кладовку, прачечную, маленькую ванную и подсобку, где располагались батареи генератора.

   – Не желаете включить энергию? – спросила Джен, сверившись с ноутбуком. – Все в рабочем состоянии.

   Я покачал головой.

   – Я вам верю. – Это не имело ровным счетом никакого значения. Если что-то здесь не будет работать, я справлюсь самостоятельно или найму профессионала.

   Мне показалось, что девушка вздохнула с облегчением. Видимо, потому, что не могла отыскать в своем ноутбуке инструкций по активизации батарей. Мы вернулись в гостиную и направились на верхний этаж. Джен казалась странно рассеянной, словно ее мучил нерешенный вопрос, ответ на который она не могла разыскать в компьютере и который не осмеливалась задать. Я догадывался, в чем дело. Должно быть, ее данные, касающиеся кредита, указывали на то, что мое семейное положение может оказаться камнем преткновения. Впрочем, меня это не беспокоило. Я приготовился к Мигу Триумфа.

   – Три… э… Здесь наверху три комнаты, – сказала Джен, завернув за угол и остановившись в начале коридора. – Ванная. И… э… вход на чердак.

   Я притормозил и заглянул в первую из комнат. Весьма и весьма просторная. Достаточно велика, чтобы вместите мои вещи, плюс полно розеток. Напротив располагалась ванная. Отдельно – душ, туалет и биде. Две высокие раковины, мягкое освещение и безукоризненно чистое зеркало.

   – Как видите, здесь очень милая ванная, – монотонно сказала Джен. Затем она сделала попытку пошутить: – И целых две раковины – на тот случай, если вы вдруг поругаетесь с женой.

   – Великолепно. – Я улыбнулся. Джен закинула удочку на предмет моего семейного положения, но я не желал на нее попадаться. Это напоминало игру: она знала, что я знаю, что она знает… Она, конечно, вытрясет из меня эти сведения. Однако я не скажу ни словечка, пока не настанет подходящее время.

   – Отличная идея. – Я продолжил осмотр.

   Прямо передо мной в конце коридора размещалась лестница, ведущая на чердак. Справа и слева – еще две комнаты. Заглянув в одну, я обнаружил, что из нее открывается бесподобная панорама… Это место. преподносило все новые сюрпризы. Я стоял у окна, разглядывая соседние дома, улицы и дворы. И двух водителей, азартно размахивающих кулаками в такт зрелищу в телевизоре.

   Я чувствовал это место. Я уже сроднился с ним. Оно содержало в себе великое множество возможностей. Огромный потенциал…

   Это было то самое место – то, которое я искал все эти годы. Здесь безопасно. Здесь присутствовало ощущение единения. Это место имело свою историю. Свой собственный университет. Величественный Принстон, место первого и очень важного контакта – чуть менее ста лет назад, – когда люди впервые осознали свою духовную хрупкость перед лицом самого мощного нам известного оружия. Что за благодатное место для человека рекламы! Как только я переселюсь сюда, первым делом свершу паломничество в Гроверс Милл…[1]

   – То, что надо, – вынес я свой вердикт. – Мне здесь нравится.

   – Очень хорошо. – Джен улыбнулась и перевела взгляд на компьютер. – Теперь… э… позвольте вопрос. Как вы собираетесь распорядиться этими комнатами?

   – Ага. Еще одна удочка, еще один крючок… Я решил подыграть ей.

   – Вот на этой, напротив ванной, просто написано «кабинет». Вот эта, большая, выходящая на улицу, станет спальней. Последняя… – Я заглянул внутрь, – Здесь будет комната игр.

   – Для детей? – спросила она. Отличный ход. Попалась на мою провокацию!

   – Для секса, – отчеканил я, глядя ей в глаза. Джен потупилась. Раунд остался за мной.

   – Шутка, – сказал я. – Я пока еще не придумал, что с ней делать. – Я положил руку на плечо Джен, и она вздрогнула – возможно, решив, что я намерен сделать ее своей первой-партнершей для «игр». – Давайте спустимся и обсудим детали.

   Мы вернулись на кухню, и Джен пристроила ноутбук на столе. Она установила маленькую спутниковую антенну, и та вращалась, пока не поймала базу данных. Экран компьютера замигал.

   – Так… э… Текущая цена дома… э… двадцать шесть.

   Я кивнул. В чем-то Джен оказалась права: это определенно грабеж.

   – В настоящее время базисная ставка составляет тридцать восемь процентов от общей стоимости покупки. – Она помедлила и нажала клавишу. – Сколько вы готовы внести в качестве первого взноса, мистер Боддеккер?

   Вот оно. Мгновение моего торжества. Я вскинул руку с растопыренными пальцами. Я надеялся, что это ее впечатлит, но так и не понял – оправдались ли мои ожидания.

   – Пять миллионов, – сказала Джен, округлив глаза. – Ух ты!

   Да. Я произвел нужное впечатление.

   – Пять. Э… прекрасно. Очень хорошо… Со страховкой, налогами и оформлением платежных обязательств ваша месячная оплата составит тридцать три тысячи шестьсот сорок один доллар, семнадцать и двадцать восемь сотых цента.

   – В бюджет укладываюсь, – сказал я. – Не знаю только, как управиться с семнадцатью и двадцатью восьмью сотыми.

   – А? – Она вскинула голову и поглядела на меня.

   – Шутка, – сказал я. – И не очень-то остроумная. Давайте продолжим.

   – Мне нужно взглянуть на ваши документы.

   Я передал Джен удостоверение личности, пять основных кредитных карточек, справку с работы и подтверждение недавнего места жительства. Она пропустила их через слот в ноутбуке, информация высветилась на экране, и Джен кивнула. Я между тем выглянул в гостиную.

   – Лицензия на камин еще действует?

   Джен снова кивнула, не отрывая глаз от экрана.

   – Э… да. Да, действует. Если вы подождете немного, мистер Боддеккер, то у меня будет подтверждение запроса и ответ на него…

   Я опять повернулся к камину. Охлажденное вино, два бокала и Хонникер из Расчетного отдела. Хонникер, одетая в одни только отблески живого огня, зажженного на настоящих дровах… или на синтетических дровах. Но огонь – огонь будет настоящим. И его отблески – тоже. Хонникер… Я протянул руку, чтобы тронуть одну из ее переливчатых грудей, и…

   Дзиннь!

   – Какие-то проблемы? – озадаченно спросил я, отрываясь от своих мечтаний.

   Ноутбук Джен снова задребезжал, и она ткнула пальцем в одну из клавиш, принуждая его замолчать.

   – Видите ли… – Кажется, и в самом деле какие-то проблемы. Я заметил досаду во взгляде Джен. Этот «дзинь» стоял между ней и комиссионными, которые она могла бы получить за столь крупную сделку.

   – Прошу прощения, но база данных не выдает ответа на запрос. Мне необходимо уточнить несколько вещей.

   Я ожидал чего-то в этом роде. Ну, да и черте ним! Пусть Джен задает свои вопросы.

   – Слушаю вас.

   – Вы женаты?

   – Нет.

   Она нажала клавишу.

   – У вас есть дети – и если да, то сколько?

   – Нет.

   Джен стукнула по той же клавише и уставилась на экран. Мне страшно хотелось оглянуться на камин и выяснить, ждет ли меня еще Хонникер, но я не осмеливался…

   Вместо этого я посмотрел на Джен.

   – Какая-то загвоздка?

   Она кивнула.

   – Кредит?

   – Семейный. – Джен горестно вздохнула. – У вас его нет.

   Спокойно. Спокойно. Растолкуй ей, что она не права.

   – Мои родители и прочие родственники очень возмутились бы, услышав ваши слова.

   – Это семья предков, мистер Боддеккер. – Голос Джен разом стал разочарованным и очень-очень официальным. От нее будто повеяло холодом. – У вас нет потомков. Нет детей и, поскольку вы не женаты, в настоящий момент их даже не предвидится.

   – Поэтому я не могу пользоваться кредитом? Из-за такой ерундовой детали?

   – Сточки зрения компании, это весьма важная деталь, мистер Боддеккер. Вы покупаете дом ценой двадцать шесть миллионов долларов, со сроком выплаты в сто лет. Компания должна быть уверена, что получит свои деньги.

   – Давайте будем реалистами, Джен. Я выкладываю пять миллионов долларов. Я получаю сто тридцать тысяч долларов в месяц. Я – глава творческой группы, с огромными перспективами роста, и мне всего двадцать восемь лет. У меня впереди еще лет шестьдесят. Не исключено, что со временем я стану полноправным партнером в своей фирме – и тогда мой месячный доход окажется больше, чем этот дом вообще стоит. Ваши хозяева издеваются, что ли? Или они действительно думают, что чьи-то дети будут платить за родительский дом?

   – У вас убедительные аргументы, мистер Боддеккер. Однако моя компания полагает, что молодость не обязательно означает долговечность. И даже если так – вы все равно не проживете сто лет. А стало быть, кому-то придется выплачивать деньги после вашей смерти.

   – Даже учитывая предоплату?

   – Даже учитывая предоплату. Подобные проблемы преследуют нас всю жизнь. Вдруг вы переусердствуете с психотропами и окончите дни в доме скорби. Или же ваш труп обнаружат в какой-нибудь канаве. Или вы прямиком отправитесь в рай в результате очередного террористического акта. Вы можете стать следующим пунктом в статистике некачественных изделий. «Мистер Боддеккер умер, используя ваш товар. К сожалению, его случай говорит сам за себя, поскольку мистер Боддеккер не имел семьи, которая могла бы сказать за него…» Вы понимаете, что я имею в виду?

   – Да, – кивнул я. – Компания должна получить свои деньги.

   – Иначе нет смысла работать.

   – Послушайте, но, может быть, в случае моей смерти компании выплатят деньги по страховке?

   Джен посмотрела на меня как на безумца.

   – Ладно, забудьте. Знаю, это дурацкое предложение.

   Она отключила компьютер и принялась складывать экран.

   – Хорошо, – сказал я, когда ноутбук щелкнул, закрываясь с неотвратимой фатальностью. – Что я могу сделать, чтобы получить дом?

   – Самый простой способ – завести семью, мистер Боддеккер.

   – Ну конечно. Вот что я вам предложу: выходите за меня. Мы поселимся здесь, а потом разведемся. Вам достанутся дети, а мне…

   Джен вскинула голову и смерила меня холодным-взглядом. Этот взгляд говорил, что ей отнюдь не смешно. Более того: он говорил, что Джен слышала эту хохму раньше. И неоднократно.

   – Ладно, ладно. Еще какой-нибудь способ?

   – Более крупная предоплата, например.

   – Насколько большая?

   Она пожала плечами.

   – Не могу сказать с точностью, но дополнительные пять миллионов, возможно, решат вопрос в вашу пользу.

   – Пять миллионов долларов за еще одно может быть?

   Джен кивнула.

   Несколько секунд я стоял столбом. Миг Триумфа разлетелся вдребезги. Я возненавидел эту женщину. Если б она знала, сколько времени, сил и нервов мне это стоило! Сколько лишений я испытал, прежде чем приобрел то, что имел.

   – Я этого так не оставлю! Вам ясно?

   – Не надо нервничать. Это всего лишь дом.

   – Для вас – может быть, – сказал я. – Но не для меня. Мне необходим этот дом'. И я найду способ его заполучить.

   – Прекрасно, – отозвалась Джен, заталкивая ноутбук в кейс. – В таком случае я рекомендую вам поторопиться. При подобной цене дом не будет ждать вас вечно.

   Вечно не будет, подумал я. Но, может, хотя бы часть вечности… Он ведь не вчера выставлен на продажу, и до сих пор на него никто не позарился. У меня еще есть время. Я найду способ…

   – Мистер Боддеккер?

   Я поднял глаза. Джен убирала антенну.

   – Мне нужно идти. Вам придется выйти, чтобы я могла запереть дверь.

   – Хорошо. – Я посмотрел на камин. Хонникер из Расчетного отдела хмуро оглянулась. Ей придется допивать свое вино в одиночестве.

   – Есть и другие возможности, мистер Боддеккер. Если вы готовы внести пятьдесят процентов стоимости, это сократит сроки выплат.

   Ну да, конечно! Можно подумать, я так и рвусь взять контрактную ссуду в Пембрук-Холле и ишачить на него до конца своих дней!

   – О! – Я саркастически ухмыльнулся. – Может, мне имеет смысл заплатить наличными?

   – Как вам будет угодно. Хотя должна вас предупредить, что вместе с налогами и прочими дополнительными расходами общая цена значительно превысит двадцать шесть миллионов.

   Я промолчал.

   – Или же вы можете подождать несколько лет и проверить – принесет ли какую-нибудь пользу президентская программа по борьбе с перенаселением в городах. Не исключено, что в результате цены на подобные дома заметно снизятся. Как бы там ни было, если в будущем я смогу… э… быть вам чем-то полезна, дайте мне знать. Мы предлагаем замечательные городские дома. Вы можете приобрести один из них всего лишь с депозитом годичной ренты…

   Я посмотрел на нее укоризненно.

   – Хорошо. Если случится, что вы женитесь в ближайшее время, это будет самым простым выходом из положения. Дети тоже сгодятся, но наличие семьи гарантирует вам гораздо более серьезные перспективы… – Она отвернулась и принялась запирать дверь.

   – Спасибо, Джен, – сказал я и направился по дорожке прочь от дома – к ожидавшему меня рикше. Я похлопал рукой по коляске, дабы привлечь внимание водителя. Он выключил телевизор, и «возничий» Джен досадливо вздохнул.

   – Ну как, сэр? – жизнерадостно спросил индеец, взгромоздившись на велосипед. – Приобрели свою крепость?

   – На станцию, – велел я, забирая у него телевизор. Включив его, я принялся созерцать, как «Гладиаторы» и чайнатаунцы убивают друг друга. Зрелище вполне соответствовало моему настроению.

   Явно настал один из тех самых дурацких периодов. Черная полоса без просвета. Времена, в которые судьба подсовывает тебе сандвич с дерьмом и требует, чтобы ты сожрал его без кетчупа. Когда неизбежно получаешь пинки под зад – не важно, куда наклонишься. Когда весь мир плюет тебе в лицо, а у тебя нет жалкой бумажной салфетки, чтоб утереться. И единственное, что здесь можно сделать – взять и надраться в зюзю. Да, друзья, выпивка – панацея от всех несчастий…

   С меня довольно! Проделать такой путь лишь затем, чтобы Миг Триумфа обернулся позорнейшим поражением!.. Я даже не обратил внимания на то, что моя последняя мысль вполне сгодится для слогана алкогольной компании, буде мне придется писать ей ролик. Зато у меня родилась другая отличная мысль.

   – Останови у первого бара, который увидишь, – сказал я водителю, – и я куплю тебе выпить.

   Он горячо поблагодарил меня и поднажал на педали.

* * *

   Когда я добрался до железнодорожной станции, то был уже изрядно навеселе. В баре поезда я еще немного добавил, поэтому в Нью-Йорк прибыл совсем тепленьким. И вернувшись в свою проклятую тесную квартирку, я пустился во все тяжкие…

   Одним словом, воскресный день прошел в похмелье, которое я смаковал и лелеял. Я даже радовался, что завтра придется идти на работу. И еще… Еще я не мог отвязаться от ощущения, что позабыл сделать нечто важное…

Пембрук, Холл, Пэнгборн, Левин и Харрис.
«Мы продаем Ваши товары по всему миру с 1969 года».
Офисы в крупнейших городах: Нью-Йорк, Монреаль, Торонто, Сидней, Лондон, Токио, Москва, Пекин» Чикаго, Осло, Филадельфия, Амарилло.

...

   (СОПРОВОЖДЕНИЕ: Звук шагов на оживленной улице Манхэттена.)


   МУЖЧИНА № 1 (Грубоватым, насмешливым голосом): Привет, Билл! Ты в курсе, что сюда идет наш голубенький дружок?


   МУЖЧИНА № 2 (С теми же интонациями): Да… Пра-ативный.


   (СОПРОВОЖДЕНИЕ: Двое громко, искренне хохочут. МУЗЫКА.)


   ДИКТОР: Давайте посмотрим правде в глаза: гомосексуальность – не только пережиток прошлого. В наше время она просто смешна! Но вам больше не придется страдать из-за своих нетрадиционных сексуальных пристрастий. Транс-Майнд Центр Сексуальной Переориентации решит ваши проблемы! К вашим услугам новейшее оборудование, квалифицированные специалисты, непринужденная атмосфера, любезный персонал и – разумеется – полная анонимность! «Транс-Майнд технолоджис» стояла у истоков переориентации, и сегодня они – лучшие в мире. Но это еще не все. «Транс-Майнд технолоджис» – единственная компания, предоставляющая гарантию на сто восемьдесят дней! Если в течение шести месяцев после завершения курса лечения вы вернетесь к своим прежним сексуальным привычкам, «Транс-Майнд» вернет ваши деньги или же продолжит лечение до достижения желаемого результат! Клиники «Транс-Майнд» – во всех основных районах города. «Транс-Майнд» принимает оплату по всем кредитным сетям! Сделайте свою жизнь полноценной!

   МУЖЧИНА № 3 (С теми же интонациями, что и двое первых): Пошли, выпьем пивка, ребята!

   ДИКТОР: «Транс-Майнд»! Позвоните сегодня!


   (СОПРОВОЖДЕНИЕ: Звуковой логотип «Транс-Майнд».)


   ГОЛОС: «Транс-Майнд технолоджис»… Мы знаем, как устроен ваш мозг!

3
Роза как символ Вечности

   В понедельник утром, пока я ехал в метро, слова Джен относительно моей финансовой ситуации вертелись у меня в голове – на пару с остатками похмелья. Я сидел, держа на коленях ноутбук и не испытывая ни малейшего желания читать диск, купленный в конце прошлой недели. «Переоборудование вашей квартиры». Это слишком удручало.

   Я пялился в окно, созерцая черное ничто. Каждый раз, когда поезд тормозил, подъезжая к остановке, голова начинала кружиться. К горлу подкатывала тошнота, и я не мог сказать с точностью, откуда это берется. Может, своеобразная форма депрессии. А может, всему виной вчерашняя невоздержанность. Или меня просто укачивает в вагоне.

   Я бросил взгляд на часы. Еще пятнадцать минут, и этот кошмар закончится. Если мне повезет.

   Поезд, покачиваясь, шел по туннелю. Я меланхолично играл с кнопками своих часов, и вдруг на экранчике выскочил номер агентства недвижимости. Агентства Джен. Я занес палец над кнопками, размышляя – не удалить ли номер? В конце концов вряд ли я буду иметь с ними дело дальше. По крайней мере Джен недвусмысленно намекнула, что мне ничего не светит. С другой стороны, это был вызов. Сродни азартной игре. Если у меня есть хоть малейший шанс заполучить этот дом, я отыщу его и использую. Я напишу ролик, которому не будет равных. Я стану полноправным партнером в компании. Я женюсь на Хонникер из Расчетного отдела.

   Последняя мысль вернула меня с небес на землю. На самом деле у меня нет ни шанса получить этот дом. Я с таким же успехом мог выкинуть тысячу баксов на билеты Китайской Лотереи и пожинать плоды своего безумия. Не стоит радикально менять жизнь из-за глупого порыва, возникшего в вагоне метро.

   Я не позволю этому сумасшествию победить меня. Я не стану брать у Пембрук-Холла контрактную ссуду и не собираюсь оставаться в своей гадкой квартирке на ближайшие девяносто лет. Я слишком хорошо помнил, как прошли предыдущие десять. Я сидел сиднем, я плыл по течению, позволяя событиям развиваться так, каким заблагорассудится. Слишком много времени я потратил зря. Больше этого не будет.

   Собственно, альтернативы всего две: либо я заполучу дом в Принстоне, либо стану принимать психотропы и погрязну в них до той степени, что мне станет все равно – где и как я живу. До сих пор я испытывал отвращение к подобным средствам, хотя многие в Пембрук-Холле регулярно их принимали. По словам ребят, современные технологии сделали психотропы совершенно безопасными. Впрочем, при моей наследственности… В детстве и ранней юности мои деды и бабки принимали наркотики, которые в те времена еще запрещал закон. Видимо, под кайфом бабушка по материнской линии и дала своей дочери имя Солнышко. Да и на матери психотропы отразились не лучшим образом. В те моменты, когда у меня начинает дергаться веко или мои мысли помимо воли отрываются от реальности и уплывают вдаль, я спрашиваю себя: не генетическая ли память тому виной? Не события ли, произошедшие десятки лет назад и превратившие потенциальных революционеров и бунтарей в биржевых маклеров, мучимых громадным комплексом вины…

   Мой палец замер над циферблатом, а затем я перевел часы обратно, к их основной функции – «определение времени». Агентство Джен осталось в безопасности – до тех пор, пока я не найду способ купить этот дом…

   Поезд подкатил к моей станции. Я закрыл ноутбук и вышел из вагона.

   Через пятнадцать минут я уже входил в здание на Мэдисон-авеню, где расположился Пембрук-Холл. Это была здоровенная стеклянная башня, выглядевшая точь-в-точь, как и другие строения, возведенные за последнее столетие. Массивный вестибюль изобиловал мрамором и кафелем. Упавшая на пол иголка грохотала здесь как гром небесный. И по понедельникам толпа, вливающаяся в здание, производила неимоверный шум.

   Задержавшись, чтобы взглянуть на трафик-монитор, я решил воспользоваться одним из служебных экспресс-лифтов до тридцатого этажа, чтобы потом пройти оставшиеся семь пролетов до офиса. Я повернулся, направляясь к ближайшей линии, когда за спиной послышался знакомый голос:

   – Эй, мистер Боддеккер! Мистер Боддеккер!

   Даже не обернувшись, я уже знал, что это Весельчак. Посмотрев на него, я не разочаровался. Весельчак щеголял по меньшей мере трехдневной щетиной (забыл побриться нынче утром?), был одет в джинсы и весенний пиджак поверх фланелевой рубашки (еще немного холодновато, чтобы одеваться таким образом, верно?) и держал в руке нечто походившее на букет цветов (что там у тебя на этот раз?). И, разумеется, присутствовал его «товарный знак» – дежурная улыбка, словно примерзшая к лицу. День ото дня, зимой и летом, в солнце и в непогоду – каждый раз, когда я видел Весельчака, он неизменно улыбался. Не исключено, что во время утраченной революции предки некоторых людей сохранили больше отваги…

   – Привет, Весельчак, – сказал я. Разумеется, это не его реальное имя. Но не думаю, чтобы кто-нибудь в здании знал настоящее. Весь Пембрук-Холл называл его Весельчаком – и никак иначе. Я ткнул пальцем в его сторону. – Забыл побриться нынче утром?

   Весельчак тронул лицо рукой с зажатым в ней букетом, Потер щеку, потом другой рукой ощупал подбородок.

   – О, – сказал он. Кажется, открытие его ничуть не обескуражило. – Да-да. Полагаю, так и есть. – Весельчак пожал плечами и рассмеялся.

   – Еще немного холодновато, чтобы одеваться таким образом, верно? – сказал я, кивая на его наряд.

   Улыбка не сократилась ни на миллиметр. Она обескураживала и лишала присутствия духа… Слишком искренней она выглядела.

   – Кажется, сегодня теплее. И босс… он хочет, чтобы я сделал что-то там, снаружи здания. «Надо ввинтить лампочки», – сказал он, пробегая мимо. Так что, видно, придется попотеть. «Отлично», – ответил я. Тогда оденусь полегче.

   – Что там у тебя на этот раз?

   Весельчак опустил глаза и поковырял пол носком ботинка.

   – А, вы не забыли, мистер Боддеккер? Вот. Цветы. Я сделал их по картинкам, которые нашел в книгах. Они называются розы. – Он протянул мне букет, дабы я мог как следует все осмотреть. Цветы с ювелирной тонкостью изготовили из какой-то жесткой зеленоватой проволоки. – Только эти розы… У них нет шипов, в отличие от настоящих.

   Я тронул пальцем один из лепестков. Раздался скрежет, пронзивший меня до корней зубов.

   – Да уж, по крайней мере не уколешься, – согласился я, все еще внутренне дрожа. – Из чего они?

   – Жесть, – гордо сообщил Весельчак. – Такой легкий металл. Я его откопал среди утильсырья у брата. Тонкий материал, который можно пальцем проткнуть. И одновременно как бы жесткий, понимаете?

   Он ожидал, что я пойму, так что я согласно кивнул.

   – Мой брат говорит, что этот металл использовали для изготовления тарелок и чашек, а потом забраковали. Шутка оказалась в том, что материал пережил своих создателей. Брат сказал, что жесть пятьдесят лет пролежала в земле – и хоть бы что. Так что я взял немного домой и сделал несколько роз. И они останутся в первозданном виде очень и очень долго.

   – Если не вечно. – Я посмотрел на эрзац-букет в его руке. Работа была безупречна. – Сколько?

   – Э-э… – Общаясь со мной, Весельчак всегда запинается на этом месте. Будь здесь кто-то другой, он выдал бы цену незамедлительно. – Пять. Пять сотен. Если хотите, мистер Боддеккер…

   – Брось, – сказал я, извлекая из кармана карточку, – Это одна из красивейших вещей, которые ты когда-либо делал. Не стоит брать ни долларом меньше.

   – Ладно. – Весельчак запихнул карту в свой карманный ретранслятор и повертел передо мной букетом. – Какой предпочитаете цвет?

   – Красный смотрится лучше всего. – Я вытянул розу из его руки, и Весельчак возбужденно кивнул.

   – Спасибо, мистер Боддеккер. Я надеюсь… Я хочу сказать: я знаю, что вам это действительно нравится. Потому что вам вообще нравятся всякие штуковины, которые я делаю.

   – И эта, пожалуй, лучшая из того, что я видел, – сказал я и внезапно поймал себя на том, что подношу розу к носу, готовясь ощутить запах. – Ты сотворил нечто потрясающее.

   – Ну… – Весельчак смущенно улыбнулся. – Пора возвращаться к работе. – Он махнул мне и побрел к мраморной колонне, где оставил тощую метлу и совок. Затем направился к лифтам, смахивая по дороге воображаемые пылинки.

   Чья-то рука хлопнула меня по плечу.

   – Пошли, мечтатель. У нас сегодня общее собрание.

   Передо мной стоял Хотчкисс, еще один автор Пембрук-Холла, – тощий парень, проработавший в агентстве на год больше, чем я. Последний факт он никогда не позволял мне забыть.

   – Собрание… – машинально повторил я, и внезапно на меня снизошло озарение. Я понял, что именно мой затуманенный похмельем разум отказывался вспомнить в воскресенье. Общее творческое собрание. «Старик» хотел сообщить нечто важное. Что-то произошло. – Да, конечно же…

   Хотчкисс принялся пихать меня к открытым дверям лифта.

   Внезапно мне в голову пришла новая мысль. Я оглянулся на Весельчака.

   – Мне нужна еще одна роза. – Я представления не имел – зачем. Однако точно знал, что через пару минут соображу.

   – Нельзя заставлять «старика» ждать, – сказал Хотчкисс, заталкивая меня в кабину, которая незамедлительно повлекла нас вверх. – Как ты думаешь, в чем дело?

   Я одарил Хотчкисса бессмысленным взглядом. Моя субботняя невоздержанность еще давала себя знать. Я был не в настроении читать и угадывать чужие мысли. В особенности – мысли Хотчкисса.

   – Ты о чем?

   – О собрании, Боддеккер. Говорят, будет горячо. Лично я полагаю, что грядет конец света.

   – Об этом не обязательно объявлять во всеуслышание, – буркнул я. – Подобные вещи говорят сами за себя. Когда взрываются Галактики, рекламщики выходят за дверь.

   – Полегче, – сказал Хотчкисс. – Расслабься. Что не так? Не нашел себе дом?

   – Дом… – отозвался я. – Я нашел дом. Он прекрасен, Хотчкисс. Он находится в Пр… находится в Джерси. Казалось, это средоточие моей мечты…

   – Судя по употреблению прошедшего времени, что-то не заладилось?

   Кабина вздрогнула. Двери разъехались в стороны, и мы вышли наружу. Я направился к лестнице, но Хотчкисс снова сгреб меня и подтолкнул в сторону очередного лифта. Подъемник, выглядел так, словно не использования с прошлого столетия.

   – Не заладилось, – сказал я, поежившись.

   Глупо ухмыляясь, Хотчкисс потряс перед моим носом ключом.

   – Я получил Право Пользования на эту неделю.

   – А еще что нового?

   Хотчкисс поволок меня прямиком к лифту. Затем в упор посмотрел на меня и заговорил, основательно понизив голос – самым заговорщическим тоном:

   – Я подозреваю, – заявил он, – что скоро нам всем здесь придется употреблять прошедшее время. И гораздо чаще, чем раньше. Я думал об этом, Боддеккер. То, что мы делаем, не может продолжаться долго. Что-то должно измениться. Если «старики» достаточно прозорливы, они тоже это поймут и предпримут меры.

   – Что поймут? – спросил я.

   – А, ладно. Не бери в голову, – бросил Хотчкиса Лифт начал плавное торможение. – Ну так как? Ты купил свой дом?

   – Пытаешься переменить тему? – Двери открылись. Мы вышли наружу.

   – В пятницу только об этом и говорили. Я ожидал, что к понедельнику ты заделаешься этаким лендлордом и домовладельцем, полностью довольным собой. Что стряслось, Боддеккер?

   – Такие вещи быстро не делаются. – Я вздохнул. – А как насчет твоего уик-энда? Жажду услышать все пикантные подробности ваших с Дансигер приключений. Формы, размеры, позы…

   – Теперь ты пытаешься переменить тему, – поспешно сказал Хотчкисс. Мы завернули за угол, миновали двойные стеклянные двери и оказались в приемной зале «Пембрук, Холл, Пэнгборн, Левин и Харрис». Мы раскланивались с секретарями, приветствовали знакомых, а когда вышли из зоны их слышимости, допрос возобновился.

   – Ты ведь не отстанешь, да?

   – Давай-давай, колись. – Я ткнул его локтем под ребра.

   – Если тебе так уж надо знать, – произнес он с покорным вздохом, – то у нас ничего не было.

   – О! Ну да, точно. – Я строго кивнул. – Еще что скажешь? Предложишь купить участок на Луне?

   Хотчкисс застыл посреди коридора.

   – Я выкинул ее номер из часов, ясно тебе?!

   Я опасливо глянул на приятеля.

   – Извини. Я… э… Не знал, что это все настолько серьезно.

   – Да, серьезно. – Он говорил слишком громко. – Конец. Баста. И никаких вопросов. Договорились?

   – Прости. Я не знал.

   – Никто не знал. Мне жутко не хотелось приходить сегодня сюда. И теперь я намерен это продемонстрировать. Всем без исключения.

   – Прими мои соболезнования. – Хотчкисс, само собой, ни на грош мне не поверил, однако я не кривил душой. Мне нетрудно его понять. Разве я не ушел с работы в пятницу, поклявшись привнести толику феодализма в двадцать первое столетие? Хотчкисс же обещал вернуться с занятной историей о своих эротических приключениях.

   – Если б не это собрание, – говорил он между тем, – я похерил бы все дела и остался дома спать.

   В конце холла мы разошлись. Я отправился в свой офис и начал пропалывать сообщения, скопившиеся в электронной почте. Одно из них, стилизованное под рукописный текст, состояло из больших вычурных букв, гласивших: «Не забудь!» В следующий миг я увидел и автора послания, дефилирующего по коридору. Память внезапно прояснилась любезно сообщив, что именно я позабыл, а также – зачем мне понадобилась вторая роза. Заботы, погребенные под кучей моих личных проблем, наконец-то всплыли на поверхность.

   – Боддеккер, – сказала Бэйнбридж. – Привет, Боддеккер.

   Невысокая и круглолицая. Волосы – длинные каштановые кудряшки. Ее глаза могли быть глубокими и проникновенными, если она того желала – но, разумеется, не в данный конкретный момент. А нежный и в целом приятный голосок сейчас срывался на капризный визг.

   – Ты что, не получил мою записку?

   Бэйнбридж. Она училась на старшем курсе колледжа и стажировалась в моей группе. Бэйнбридж интересовалась лингвистикой и мечтала стать специалистом по синтезу различных языков, обычаев и культур в рекламе. Она надеялась, что ее возьмут в Пембрук-Холл после окончания колледжа. И, сдается мне, заблуждалась.

   – Э… – Я указал пальцем на экран.

   – Я оставила сообщение в пятницу, чтобы ты не забыл. Просила лишь позвонить! – Бэйнбридж остановилась возле стола, держа ноутбук наподобие щита.

   – Слушай, – промямлил я. – Извини. Этот уик-энд… – В такт моим мыслям опять заныли виски: похмелье возвращалось.

   – Ты не позвонил мне, – настаивала она. – А сказал, что позвонишь, Боддеккер. Ты обещал, но не позвонил. Ты никогда мне не звонишь. Никогда. Что надо сделать, чтобы дождаться от тебя звонка?

   Я откинулся на спинку кресла.

   – Бэйнбридж, это жуткое свинство с моей стороны. Уик-энд прошел совсем не так, как я надеялся… – Я на секунду задумался: не объяснить ли ей все как есть? Сказать, что я провел уик-энд, сперва надравшись в стельку, а затем мучаясь похмельем… Хм. Боюсь, это не самая хорошая идея.

   Однако если я буду сидеть с разинутым ртом, это не улучшит моего положения. Бэйнбридж осуждающе покачала головой.

   – Честно, Боддеккер, я не могу понять, куда заходят наши отношения. В самом деле. Могу ли я на тебя положиться? Могу ли я зависеть от тебя? Предполагается, что мы друзья, верно? Но как же мне быть? Я хочу сказать: ты даже не взял на себя труд позвонить.

   Полагаю, я мог ей позвонить, будучи пьян, как свинья, хотя вряд ли ей такое пришлось бы по вкусу. Конечно, еще можно было позвонить в воскресенье… Правда, это означало, что Бэйнбридж припрется ко мне домой и будет играть во Флоренс Найтингейл, пытаясь избавить меня от всех недугов разом. Вдобавок она неизбежно принялась бы трещать как сорока и пороть всяческую чушь… Вот уж воистину приятное времяпрепровождение.

   – Ну-у? – Бэйнбридж нависала надо мной, уткнув руки в боки.

   Я молчал.

   – Тебе нечего сказать мне, Боддеккер?

   Я кивнул. Я понимал, что она ожидает извинении, и попытался сформулировать подходящую фразу. Мне даже показалось, что я преуспел. Вот только по пути мои мысли каким-то причудливым образом преобразились и сорвались с губ словами, о которых я пожалел, едва они достигли моих ушей.

   Я сказал:

   – Бэйнбридж, ты выйдешь за меня замуж?

   В другом месте и в другое время это могло бы оказаться забавным. Сейчас же Бэйнбридж оскорбленно переспросила:

   – Что?!

   Я окончательно застопорился. Шутка вышла не лучше той, что я выдал Джен. Вдобавок Бэйнбридж не знала, что произошло в Принстоне. Дальнейшая беседа о браке и детях не принесет мне никакой пользы. Так что я быстро осекся, и это еще более разожгло ее праведный гнев.

   – Яне понимаю. Правда, не понимаю. Ты мне не звонишь. Ты вытираешь об меня ноги. А потом выдаешь такие вот вещи. Я тебе не слишком-то нравлюсь, а, Боддеккер?

   Совершенно верно – если кто-то желает знать правду. Говоря откровенно, она сама повесилась мне на шею и болтается там уже несколько месяцев. Один раз я проявил к ней участие, и это обернулось для меня кошмаром. По-хорошему, мне следовало бы сказать нечто вроде: «Бэйнбридж, не то чтобы я тебя больше не любил… Я никогда тебя не любил». Интересно, почему люди не могут оставаться проста друзьями?

   – Честно, – продолжала Бэйнбридж. – Я не понимаю. Не знаю, что и думать. Прикажешь мне сидеть и обрывать лепестки с цветка: любит – не любит, любит – не любит…

   Я невольно стрельнул глазами в сторону розы и так совершил очередную ошибку. Бэйнбридж, как ястреб, проследила за моим взглядом и увидела цветок. И тут же растаяла.

   – Боддеккер, – пролепетала она, прикасаясь к розе. – Тебе не следовало…

   Я и не собирался, подумал я. Я вспомнил о тебе постфактум. Случайно.

   Бэйнбридж принялась нянчиться с розой, будто с мягкой игрушкой.

   – О, она такая красивая, – щебетала она. – Как настоящая. О! Она красная – на любовь.

   – На любовь? – Я сглотнул.

   – Ты что, не знаешь? Красная – значит, любовь. Желтая… Ну, для чего-то там еще. И белая – тоже для чего-то. – Бэйнбридж увидела, что я окончательно растерялся. – Ладно, не важно. Откуда ты ее взял?

   – Э… Весельчак – уборщик с первого этажа. Он делает такие вещи.

   – Такая красивая, – повторила Бэйнбридж. – А ты такой заботливый. А я так ужасно себя вела. О, Боддеккер, извинения приняты.

   В очередной раз я оказался в идиотской ситуации. Бэйнбридж просила прощения за свое недопустимое поведение и восхищалась моим великодушием. Все, что мне оставалось, – сидеть с кретинским выражением на лице, время от времени вставляя: «Ах… Ну… Э-э…», и параллельно размышлять, как бы половчее выпутаться из всего этого.

   Потом Бэйнбридж сказала:

   – Я должна блюсти себя. Поэтому я никогда не завязывала ни с кем серьезных отношений, понимаешь? Я заканчиваю колледж, и там, конечно, есть парни, но ты же знаешь, каковы они в этом возрасте. Жуткие сексуально озабоченные скоты. Боже, я уверена, что ты знаешь – потому что сам таким был. Но ты уже повзрослел, Боддеккер, и выше этого. Поэтому я знаю, что ты способен понять мои чувства…

   Я попытался отвлечься от этой изощренной пытки и углубился в собственные мысли. С одной стороны, все обернулось к лучшему: мне больше не приходилось придумывать оправданий своим недопустимым действиям. С другой стороны, монолог Бэйнбридж с каждой секундой раздражал меня все больше. Спас положение Гризволд – делопроизводитель нашей группы. Он сунул голову в мой кабинет и предупредил:

   – Пошли, ребята, собрание через пять минут.

   – Спасибо тебе, Гризволд, – сказал я абсолютно искренне. Потом перевел взгляд на Бэйнбридж. – Нам пора.

   Я вышел, ухитрившись не коснуться Бэйнбридж, что было непросто. С тех пор как роза Весельчака настроила ее на мирный лад, она льнула ко мне, изыскивая любую возможность для физического контакта. По пути Гризволд вспугнул Хотчкисса, который сидел в своем кабинете, мрачно глядя на часы. В ответ на призыв коллеги он поднял голову и отозвался:

   – Хорошо, хорошо. Иду навстречу концу света.

   Мы вчетвером направились к лестнице, спустились на тридцать пятый и вошли в громадный конференц-зал одними из последних. Двое из трех «стариков» – Левин и Харрис – сидели за столом в глубине маленького амфитеатра. Рядом находились Финней и Спеннер, два старших партнера и наследника Пембрук-Холла, чьи имена, по слухам, скоро возникнут в списке руководства компании. Я пропустил Бэйнбридж вперед, она спустилась на несколько ступенек и уселась на единственное свободное сиденье за столом в двух рядах от двери. Сообразив, что натворила, Бэйнбридж послала мне беспомощный взгляд; роза все еще пламенела в ее руке. Я пожал плечами и остался наверху. Гризволд последовал за мной, и мы заняли места за столом, где уже восседали братцы Черчи. Хотчкисс застыл у самой двери, хотя свободные места еще оставались. Мне стало не по себе: кажется, я каким-то образом здорово его уязвил. Этот уик-энд выдался неудачным для всех нас.

   – Если все в сборе, – громко провозгласил Финней, – то пора начинать.

   Похмелье снова заволокло мозги густой пеленой. Определенно сегодня не мой день.

   – Интересно, где Пэнгборн, – сказал Апчерч, подталкивая меня локтем.

   И впрямь «старика» Пэнгборна за столом не было.

   – Может, покупает зерно своим птичкам, – предположил Черчилль.

   – Скорее уж у него недержание, – возразил Апчерч.

   – Запор, – поправил Черчилль.

   – Очередная шуточка от «Транс-Майнд», – констатировал Апчерч.

   Голова гудела. Остроты братцев Черчи отнюдь не улучшали моего настроения.

   – Тише! – рявкнул Гризволд, и братцы Черчи одарили его нелюбезными взглядами. Он остался невозмутим. В мире нет такой силы, которая может поколебать душевное равновесие старины Гризволда.

   – Тем из нас, кого всерьез волнует карьера, не мешает послушать.

   Братцы Черчи всерьез разобиделись и наконец-то умолкли.

   – …предполагает обычную схему, – меж тем говорил Финней. – Творческие группы будут предоставлять доклад руководителям, которые, в свою очередь, отчитываются перед низшим руководством, а затем…

   Послышались шепотки, когда Финней передал слово «старику» Левину. Сегодня не планировалось индивидуальных докладов, а это обозначает короткое собрание. Короткое же собрание всегда не к добру. Что-то случилось. Что-то необычное.

   Желудок свернулся в тугой комок. Я откинулся на спинку сиденья и покосился на Хотчкисса, который прошептал одними губами: «Конец света». Когда я повернулся к столу, Левин уже начал речь.

   – …годы, и это было на руку Пембрук-Холлу. А со времени Десятилетия Разрушения наш взлет просто невероятен. Открывались новые рынки, прежде законсервированные. Более молодые члены нашего коллектива вспоминали об этом периоде, только готовясь к экзамену по ретроистории. Но так было на самом деле. Огромный потенциал для эксплуатации. Все народы Земли поняли, что такое капитализм, узнали цену доллару и научились покупать то, что продавали другие. Наша компания переживала свой расцвет. Открытие Польши. Объединение Германии. Коммерциализация Арабских Эмиратов. Возникновение Конфедерации стран Балтии, Волги и Белоруссии, а в начале века – Китайской Империи. Настоящий Золотой Век, который предоставлял нам возможность продавать товары всему миру. Что за чудесные времена!..

   Холодок пробежал у меня по спине. Я припомнил слова Хотчкисса насчет прошедшего времени, и вот, пожалуйста, Левин рассказывает об истории компании так, словно все уже в прошлом. Я затылком чувствовал пристальный взгляд Хотчкисса, но не осмеливался обернуться. Мне оставалось лишь надеяться, что «старики» устроили собрание для того, чтобы найти пути преодоления кризиса.

   – Теперь же, – продолжал Левин, – все движется к своему завершению… – Обеспокоенные шепотки из толпы. «Старик» вскинул руку, призывая к тишине. – Я бы не назвал это концом света в том смысле, в каком мы привыкли его понимать, дети мои. Однако грядет конец эпохи – конец Золотого Века рекламы. Пембрук-Холл высоко взлетел, и только от нас самих будет зависеть – останемся ли мы в прежнем качестве или окажемся за бортом – в числе неизбежных жертв естественного отбора. Само собой, это случилось не вдруг, крах предвидели во всем мире, ибо, друзья мои, мы знаем, как будут выглядеть граффити на стене еще до того, как нарисуем…

   – Выставленный средний палец, – сказал Апчерч, старательно копируя левиновские интонации. – И этот палец зловеще грозит нам.

   – Ты перемешиваешь метафоры, – пожаловался Черчилль. – «Старик» прорицает, ты что, не видишь…

   Гризволд послал им еще один убийственный взгляд, и они снова заткнулись.

   – …цифры указывают на некоторый спад продаж западной продукции. Отчасти это можно было предвидеть, поскольку промышленность начинает заметно ускоряться, и все же эта тенденция – вне пределов нормального спада восточной индустриализации. Диаграммы показывают, что сопутствующий эффект затрагивает бытовые средства вроде посуды, кастрюль, микроволновых печей, солнечных панелей, велосипедов, электронных железнодорожных контролеров и прочих товаров, которые может производить преуспевающая нация. В самом деле: мы поощряли молодые государства, помогали им развиваться и пользовались ими.

   Братцы Черчи уже собрались снова повыпендриваться, когда Левин сказал:

   – Леди и джентльмены, наша база данных гласит начался спад на рынке западных товаров широкого потребления…

   Братцы Черчи немедленно затихли – как и все мы. В конференц-зале теперь услышали бы любой вздох – если б кто-то отважился его сделать.

   – Да-да, – продолжал Левин. – Братья и сестры мира рекламы, я говорю о коллекциях кантри и музыки вестернов. Я говорю об ортопедических башмаках, сокровищах ортодонтики, роботетках и сыре в вакуумных упаковках. Тридцать один процент кинофильмов, созданных в Белоруссии за последний год, переведены на английский. Три фильма номинировались на «Оскара», и мне не надо напоминать, который из них оказался победителем. Союз Монгольских Государств сегодня – крупнейший в мире производитель фигурок из лакированного навоза, а крупнейший их распространитель – индийский «Слон Дампти». В этом году Владимир Джонс назван Лучшим Исполнителем Ассоциации музыки кантри. «Кускусные хрустики» возглавили первую десятку мирового производства закусочной еды, а «Франс Е-С Бри» захватил оставшийся рынок. «Чудеса Висконсина» почти разорены, и штат вынужден вернуться к производству сырной сыворотки, иначе ему не удержаться на плаву. Я полагаю, нет нужды передавать вам последние новости из жизни профессионального реслинга или рассказывать, где имел место последний всплеск популярности Рональда Рейгана. А когда я вижу кого-нибудь из вас в этих ужасных китайских забегаловках – клянусь, мне просто хочется перерезать себе вены…

   Послышались вежливые смешки. Левин помедлил немного, а затем продолжал:

   – У нас, представителей западной цивилизации, сложилась благородная и великая традиция. Мы называем ее «потреблением». А наша с вами профессия, друзья мои, сыграла громаднейшую роль в ее формировании. Ибо без нас потребление никогда бы не достигло своих нынешних масштабов. Мы привлекаем внимание людей к товарам, мы заставляем их потреблять. К примеру: детское питание далеко не всегда продавалось в стаканах по шестьдесят четыре унции и в «Гига-Галпс» по семьдесят две. Были времена, когда ребенок довольствовался восемью унциями своего напитка. Можете себе представить? Восемь жалких унций! – Он захихикал. – Я не знаю ни единого ребенка (и готов держать пари: никто из вас не знает), который довольствуется меньшим, нежели «Кидди-Сип» в тридцать две унции…

   По залу прокатился смех. Левин подождал, пока он уляжется:

   – Друзья мои, мы здесь, на Западе, давно умеем потреблять. За прошедшие годы мы научили и остальной человеческий зоопарк потреблять, потреблять и потреблять. Ну и каков же результат? Мы сделали западным весь мир, и наш Запад – сердце этого мира. Молодые буржуазные рынки успешно развиваются, и теперь они желают продавать свои товары нам. В целом это неплохо: человечество устанавливает прочные связи внутри своего сообщества. Однако есть и обратная сторона медали. Темная сторона. Мы, люди, чересчур быстро достигаем насыщения. Сколько еще имитаций «Кускусных хрустиков» сможет принять рынок? Сколько еще консервированных плавленых сыров выдержат магазинные полки? Как долго наши желудки будут терпеть еду китайских забегаловок? Вот о чем я вас спрашиваю! Компании платят нам, чтобы мы поведали миру об их продукции. Они жаждут результатов. Они ожидают продаж, а также того, что эти продажи возрастут. Нужно ли мне 'напоминать вам, что множество отработанных линий производства оживилось в начале нашего века? Почему? Потому что в то время, когда мы уже перенасытились всем этим, восточные нации открыли для себя наши товары. Арабы, поляки, украинцы, белорусы и прибалты – все хотели получить свое. Они покупали картины на бархате, пятые переиздания музыкальных антологий и все эти дурацкие штуки для чистки картошки, производства хлеба, варения супов, дезинфекции воздуха и электрохимической обработки воды. Покупатели хотели эти вещи. Хотели немедленно. И в этом была наша заслуга. Мы предоставили четырем пятым мира шанс приобрести тапочки на гидроподошве.

   Не забывайте, что именно рынок Союза Монгольских Государств спас «Сони» после краха головидения. Да будут благословенны эти люди! Девяносто восемь процентов передач головидения теперь исходят из Монгольского Союза. Практически все мастерские ремонта голоприборов находятся в пределах этого государства. Они приняли технологии, более никем не востребованные. И ведь это не единственный пример. Мы опустошили наши склады, продав все бамбуковые модели пароходов, ножи из углеродной стали, подгузники, карманные телевизоры, наручные рации, домашние лазерные кинотеатры, роботеток «Рабы любви» и еще неимоверную кучу всего. И мы процветали. Четыре пятых мира стремились приобрести то, что мы уже имели, и наши прибыли были невероятны. Девяносто девять процентов всех известных миллионеров мира сделали свой капитал в начале нашего века.

   Но теперь, друзья мои, все это в прошлом. Золотой Век подошел к концу. Мир перенасытился ширпотребом. И наши клиенты – компании, которые по-прежнему все это производят, – скоро обнаружат, что слова «предложение, превышающее спрос» – не пустой звук. Их товары пылятся на складах по всему миру – и они обвинят в этом нас.

   Мы стоим над пропастью, взирая на новый дивный рекламный мир. Сегодня недостаточно просто поведать людям о товаре и сообщить, где его можно достать. Наша задача – заставить их захотеть этот товар, пожелать его всей душой, сходить по нему с ума. Мы должны продавать вещи. И если вещь у потребителя уже есть, нам следует продать ее еще раз. Нам нужно всучить еще одну пару тапочек на гидроподошве, еще один бамбуковый кораблик, еще одну картину на бархате, еще одну банку сыра. А потребители должны захотеть наши товары, а не их собственную доморощенную версию того же самого.

   Наш долг состоит в следующем. Первое и основное: надо убедить потребителей покупать те или иные товары. Второе: поскольку перенасыщение рынков становится критическим, нам придется доказать людям, что та или иная вещь им совершенно необходима – пусть даже она у них уже есть. Проще с товарами регулярного потребления – вроде посещения забегаловок или покупки мультивитаминных капсул; сложнее с вещами типа электростатических водных фильтров или плазменных панелей – тех, что служат долгое время. Придется пошевелить мозгами. Третье: нам нужно сделать так, чтобы люди приобретали Товары в подарок друзьям или же убеждали друзей их купить. Четвертое: заставьте клиента купить еще одну вещь и оставить нераспечатанной. Зачем? По любому поводу, какой вы только сумеете состряпать: чтобы укрыть во временной капсуле на случай мировой катастрофы, чтобы сохранить для детей или детей их детей… Все, что угодно. А если мы не придумаем ничего из вышеперечисленного, тогда мы должны суметь продать товар просто потому, что ролик, его рекламирующий, необычайно красив. Что это – развлекательное зрелище, настоящее шоу, а посему потребители должны вложить деньги в товар, чтобы держать рекламщиков на плаву.

   Вам придется стать яркими и остроумными, находчивыми и изобретательными. Вам необходимо завладеть вниманием покупателя, заворожить его товаром или производящей фирмой как таковой. Это, разумеется, потребует переосмысления наших творческих процессов, однако надо продумать их, отработать и адаптироваться в кратчайшие сроки. Наши эксперты пришли к выводу, что уровень перенасыщения рынка перевалит за пятидесятипроцентную отметку через восемнадцать – двадцать месяцев. Не так мало времени, чтобы внедрить новые программы. Однако перед лицом вечности – не так уж и много…

   Подобные перспективы пугают, но вы все, дети мои, изобретательные, творческие люди. Я более чем уверен: мы выйдем из кризиса, став еще сильнее, чем были.

   Левин чуть поклонился и развел руки в стороны.

   – Благослови вас Бог! – прибавил он и сел на место.

   В воздухе повисло гнетущее напряжение. Никто не шевельнулся, не заговорил, даже не вздохнул. Я думаю, все ждали, когда Левин скажет нечто вроде: «И если вы все прониклись проблемой, то позвольте продать вам электромагнитный тонометр…»

   Мне становилось все хуже, и я не знал, что это – очередной раунд похмелья или реакция на дурные новости Левина. Я бросил взгляд на Хотчкисса. Тот размеренно кивал головой, словно в такт своим мыслям. И в этот миг мысленным взором я увидел дом в Принстоне, улетающий на закат…

   За столом, где сидели «старики», послышалось шушуканье, а потом на ноги поднялся Спеннер.

   – Что ж, – начал он. – Это, несомненно, интересная пища для размышлений…

   – Ну да, ну да, – сказал Апчерч, – прелестное маленькое пирожное, слегка приправленное цианидом.

   – К счастью, – продолжал Спеннер, игнорируя смешки, пробежавшие по верхним рядам, – как справедливо заметил мистер Левин, у нас еще есть время подготовиться к кризису. Ну а сейчас, чтобы немного поднять настроение, мы предоставим вашему вниманию занимательный проект. Товар, который еще долго останется новинкой на рынках. «Мир Нанотехнологий» намерен представить покупателю свой новый продукт. Спешу вас уверить: он заметно отличается от всего, что создано ранее. Поэтому «Мир Нанотехнологий» предпочел не обращаться в агентство, обслуживавшее его до этого. Компания объявила конкурс на лучший рекламный ролик своей продукции, и нам предоставляется возможность…

   Снова начала гудеть голова; в желудке потяжелело. Боже, как же мне худо! В ушах зазвенело, спина покрылась холодным потом.

   Я прикрыл глаза и в тот же миг опять унесся назад, в Принстон. Я снова сидел в коляске, ехал от станции и вновь видел этот дом. Чудный особняк с тремя просторными комнатами на втором этаже и камином, где может гореть настоящее пламя. Бесподобный дом, который мог бы стать моим… Место, куда можно вернуться… Моя крепость… Дом, где можно укрыться… Спрятаться, словно в раковине. Дом, защищающий от всех невзгод… Но кто защитит его самого? Кто приглядит за закладной и защитит права домовладельца? Ответ очевиден.

   Я ухватился за эту мысль… Однако рекламой страховых компаний недвижимости у нас занималась другая творческая группа. Вдобавок в виду нынешнего кризиса подобный ролик не имеет права на существование…

...

   Старый дом, живой огонь, мерцающий в камине… Камера откатывается назад, и камин виден целиком – вместе с приложенной к нему лицензией. Еще один откат. Теперь зритель глядит на гостиную – большую, просторную, красивую… А в это время проникновенный голос диктора вещает о страховке и правах домовладельца…

   Увы! Это невозможно воплотить в жизнь из-за того, что происходит на мировом рынке.

   Единственный выход – стать лучшим из лучших в Пембрук-Холле. Раньше мне бы хватило нескольких недель, чтобы сварганить какой-нибудь достойный проект. Теперь же… Теперь все изменилось. Перед нами замаячил конец света. Жестокие времена, когда придется зубами выдирать свое место у конкурентов. Злобно. Безжалостно… Хотчкисс, должно быть, что-то знал; а может, просто предвидел. Ощущал шестым чувством. Он мыслил глобальными категориями, видел ситуацию в целом… И увидел конец света.

   С другой стороны, пока Левин говорил, я сумел уловить его основную идею. Превосходство Пембрук-Холла над другими агентствами внезапно оказалось очень легким. До сих пор мы работали, мало задумываясь над смыслом слов. Мы пользовались заготовленными шаблонами или переводили фразы типа: «чистит, как черт» на хорватский язык. Это более не годилось. Крах Пембрук-Холла не за горами. Он произойдет, как только производители поймут: для того чтобы всучить людям товар, мало броских, бессмысленных слоганов. Нужно нечто захватывающее. Нечто принципиально новое. Несообразное с закосневшим мышлением Пембрук-Холла.

   Да, грядет тяжелая битва…

   Время от времени в жизни бывают моменты, когда все твои устремления сводятся к одной-единственной цели. Тебе стоит думать о работе, беспокоиться оперспективах, а ты сидишь и размышляешь о дымящейся чашке чая от «Бостон Харбор»…

   Внезапно я осознал, что люди вокруг меня переговариваются, поднимаются с мест и выходят из зала. Братцы Черчи уже направлялись к двери. Я услышал насмешливый голос кого-то из них:

   – На-на клин? Что это еще за название – «На-на клин»? Звучит как-то неприлично…

   Гризволд по-прежнему сидел за столом, вперившись в свой ноутбук. Я обвел глазами амфитеатр, изучая лица людей. Что бы там ни сказал Спеннер, это не особенно подняло настроение аудитории.

   – Еще один прекрасной образчик логики нашего руководства, – бросил я Гризволду.

   – Что? – проворчал он, поднимая глаза от компьютера.

   – Им легко указывать, что делать, а чего не делать…

   – Извини, – сказал Гризволд, переводя взгляд обратно к экрану. – Меня заинтересовал этот Наноклин. Все только о нем и говорят. Поэтому я хочу кое-что выяснить… – И он застучал по клавишам.

   Я отошел от Гризволда и направился к Хотчкиссу, который вслед за толпой пробирался к выходу.

   – Конец света, – сообщил он мне.

   – Слышал. Поздравляю с пророчеством.

   – Ты знаешь, – протянул Хотчкисс, – может, оно и к лучшему? Мне кажется, мы стали слишком самодовольными. Теперь же ситуация переменилась. Радикально.

   – Гигантский шаг назад, – заметил я.

   – Прыжок с обрыва. – Хотчкисс пожал плечами. – Извини. У меня дела.

   Я ухватил его за руку.

   – Хотчкисс, как тебе это удается? Ладно, положим, ты поругался с Дансигер. Однако ты получаешь ключ от лифта в третий раз за этот год. Ты в отличной форме. Предсказал конец света раньше, чем кто бы то ни было. У тебя есть будущее в Пембрук-Холле.

   – Я предсказал конец света, но недостаточно быстро, Боддеккер. Вот в чем проблема.

   Я разжал пальцы, и Хотчкисс испарился, бормоча что-то себе под нос. Я покосился туда, где в последний раз видел Бэйнбридж, но та уже ушла. Наверняка поджидает меня в нашем отделе и засыплет градом дурацких вопросов, на которые я не сумею ответить.

   Кризис рынка… Страшные и зловещие слова. Даже если они касаются одного товара, это достаточно неприятно. Что же сказать о времени, когда кризис потрясет всю вселенную? Пембрук-Холл притих и затаился, потрясенный роковым пророчеством Левина…

   – Что ж, – сказал я, ни к кому конкретно не обращаясь. – Почему бы не пойти навстречу судьбе? – И с этими словами я направился за уходящей толпой.

   – Боддеккер?

   Я и не подумал остановиться. Менее всего сейчас мне хотелось общаться с Бэйнбридж.

   – Боддеккер!

   Я сделал еще шаг, а затем до меня долетел запах – чудной и пьянящий. Я знал лишь одного человека во всем Пембрук-Холле, которому незачем было использовать галлюциногенные духи. Ибо они не могли сравниться с эффектом ее собственных феромонов. Я остановился. И обернулся.

   Ко мне шла Хонникер из Расчетного отдела.

   Я смотрел на нее, не в силах вымолвить ни слова. Я знаю, что отражалось у меня на лице: всю жизнь я ожидал этой минуты. Только ее. Почему, ну почему поблизости нет братцев Черчи? Им стоило бы поглядеть…

   – Вы ведь Боддеккер, верно?

   Будто ушат холодной воды! Я моментально спустился с небес на землю. Хонникер выглядела абсолютно по-деловому, и я проклял себя за самодовольные и похотливые мысли. И даже сегодня я неизбежно краснею, вспоминая этот момент.

   – Да, – отозвался я, принуждая себя отвести взгляд от невероятно темных глаз, цвет которых, как я знал, меняется в зависимости от настроения их обладательницы.

   – Отлично. – Ее голос звучал мягко и шелковисто – даже сейчас, когда она говорила о делах. – Меня попросили передать, что «старик» хочет вас видеть.

   Я уронил челюсть и некоторое время стоял столбом. Может быть, близость Хонникер путала мысли, а может, я просто не верил своим ушам. Наконец ее слова дошли по назначению.

   – «Старик»? – переспросил я. – Пэнгборн?

   Она качнула головой; мелодично звякнули сережки.

   – Левин.

   – О, – глупо сказал я. – Хорошо. Спасибо.

   Хонникер повернулась и ушла. Ее феромоны по-прежнему не давали мне покоя. Я стоял посреди опустевшего зала – усталый, растерянный и похмельный, стараясь осознать, что же произошло.

   По спине тяжело хлопнула чья-то ладонь, и я шатнулся! вперед – иначе не удержал бы равновесия. На меня пялился Норберт – красивый парень, бывший, как и я, лидером творческой группы.

   – Тебя вызывает «старик», а, Боддеккер? Хреново. Но ведь грядет конец света, не так ли?

   Кажется, я пытался придумать остроумный ответ, однако разум будто окутал туман. К тому времени, когда слова сорвались с моих губ, Норберт уже удалился. И поблизости не оказалось никого, кто сумел бы оценить реплику по достоинству.

   «Старик» вызывает.

   Да. Хорошо.

   Хотчкисс предсказал конец света, но недостаточно быстро. По крайней мере он его предвидел…

   Я снова смешался с толпой, проклиная злую судьбу. Похоже, я единственный человек в агентстве, который не подозревал никакого подвоха этим утром в понедельник.

Пембрук, Холл, Пэнгборн, Левин и Харрис.
«Мы продаем Ваши товары по всему миру с 1969 года».
Офисы в крупнейших городах: Нью-Йорк, Монреаль, Торонто, Сидней, Лондон, Токио, Москва, Пекин, Чикаго, Осло, Филадельфия, Амарилло.

...

   ДИКТОР (размеренным и ровным голосом): Иногда вами овладевает странное чувство – оно изводит вас, но вы не можете, никак не можете понять, в чем' же дело. Вы ощущаете нечто внутри, и вам кажется – упорно кажется, – что это нечто знает о вас всё. Иногда чувство захлестывает вас с головой, переполняет, и вы не знаете – что же вам делать. В иные моменты оно так смутно, что почти исчезает, и тогда вы понимаете, что вам чего-то недостает. Это может быть ощущение чужого присутствия рядом с вами – в тот момент, когда вы идете в ночи по вымоченной дождем улице города: небо пасмурное и темное, горит лишь каждый третий фонарь. Это гнетущее чувство приходит, когда вы лежите в постели посреди ночи – без сна – и осознаете, что нечто дурное, зловещее – здесь, в этой комнате… вот, оно уже возле самой кровати… Миг – и оно оказывается в постели рядом с вами; оно становится частью вас… А потом со вздохом облегчения вы понимаете, что это просто звенит у вас в ушах…

   Это мы. Вот почему мы здесь. Мы – как звон у вас в ушах.

4
Время, проведенное в компании «старика»

   Может быть, это издержки человеческой природы, а может – моя собственная натура, но, сталкиваясь с перспективой чего-то неприятного, я принимаюсь тянуть время, дабы отсрочить неизбежное. Мой племянник, десяти лет от роду, наделен тем же качеством. Наверно, это наследственное.

   И ведь я знал, что промедление не в моих интереса Однако, когда Хонникер сообщила, что Левин хочет переговорить со мной в своем кабинете, я автоматически переключился на более медленный режим движений. Сперва я привел в порядок рабочий стол. В конце концов, если уж я собираюсь неожиданно уйти, пусть он опрятно смотрится. И если я приберу его сейчас, потом не придется к этому возвращаться.

   Я активировал компьютер, намереваясь переслать все личные файлы на свою домашнюю машину – вместе с копиями лучших работ, которые я сделал в Пембрук-Холле. Послышалось бибиканье, терминал мигнул, как ему и положено, но вслед за этим раздался голос:

   – Здравствуйте, мистер Боддеккер! Знаете, вам несказанно повезло, что я не вирус и не транс-код, иначе ваша система могла оказаться в серьезной опасности!

   Я застонал. Вот уж верно: беда не приходит одна!

   – Например, – продолжала программа, – если бы я оказался вирусом мюнхенской серии, я бы уже стер ваши файлы «Эй-Эн-Эс Продактс», включая и тот замечательный ролик, который вы создали для Атомной Капсулы! В конце концов загрязнение – оно и есть загрязнение, даже при наших драконовских законах об охране окружающей среды…

   Учитывая, как ловко он внедрился в личные файлы и использовал мои собственные записи, я предположил, что вирус изготовили в «Маулдин и Кресс» – у наших главных конкурентов в области производства интерактивных программ. Я раздраженно фыркнул.

   – Я мог бы зарезать все ваши записи и отчеты по «Бостон Харбор». Я мог бы заморозить ваши небольшие счета – что-то около трех тысяч двухсот шестидесяти одного доллара семидесяти одного цента…

   Да, подобное впечатляло. Я не пользовался этими счетами довольно давно и похоронил их в одной из дальних субдиректорий. Вирусу пришлось изрядно поработать, чтобы туда забраться. Я вызвал феррета.

   – …Я мог бы злонамеренно стереть записи из вашего блокнота, и вы позабыли бы позвонить мисс Бэйнбридж в субботу вечером. Но я не стал. Теперь же назовите меня сострадательным, назовите меня слабовольным… потому что все проделано с одной-единственной целью. Доказать вам, что вынуждаетесь в более совершенной защитной программе. Такой, которую не сумеют обеспечить примитивные ферреты. В программе, которая перехватывает вирусы прежде, чем они добираются до системы. Вот почему мои создатели из «Эревон программинг» пришли к выводу, что…

   – Что ты там сказал насчет примитивных ферретов? – вступил новый голос.

   – Феррет! – Я едва не кричал. – Это ты?

   – Да, сэр. Мистер Боддеккер, сэр. Простите, что задержался, но этот тупой вирус блокировал все биты входа доступа, и мне пришлось произвести реконфигурацию…

   – Не извиняйся. Просто запусти программу очистки.

   – Да, сэр.

   – И, феррет, – добавил я, – определи автора этого… этого безобразия. Очень любопытно узнать.

   – Будет сделано, мистер Боддеккер, сэр. Есть. Этот вирус…

   – Вы, разумеется, шутите, мистер Боддеккер; – перебил вирус. – Не думаете же вы, что эта жалкая программка сумеет совладать со мной. Чушь! Вот почему вам так нужен новый продукт «Эревон программинг»…

   – Я более чем уверен, что феррет избавится от тебя – сообщил я вирусу, – Если же нет, тогда твое агентство ответит непосредственно перед Федеральной торговой комиссией…

   – Приготовься сдохнуть, скотина, – сказал феррет.

   – Отформатируй сам себя, урод. – Вирус издал неприличный звук.

   – Вон, – приказал феррет.

   Раздался громкий свист.

   – Недурственно, – признал вирус. Потом он тонко взвизгнул. – У тебя корневая база резервных копий управления! – Теперь его голос звучал недоуменно. – Как ты скрыл ее от меня?

   – Модернизированная версия двенадцать-два, – похвастался феррет. – А теперь выметайся отсюда.

   И все бы ничего, если бы создатели вируса не приготовили напоследок еще один неприятный сюрприз. Программа внезапно издала леденящий душу вопль, который тупым сверлом ввинтился мне в мозг.

   – Вот и все, – гордо заявил феррет. – И по правде сказать, не слишком трудно.

   – Спасибо, феррет.

   – Источник – агентство «Маулдин и Кресс». Идея и разработка Бена Уолтерса, программист – Паскаль Кларк.

   – Спасибо, феррет. Ты свободен.

   Послышался щелчок, и феррет отключился. У меня возникло странное чувство, будто кто-то вышел из комнаты, – и я остался один. А впереди неотвратимо маячил разговор со «стариком».

   Я быстро сделал заметку в личном разделе ноутбука – насчет «Маулдина и Кресса». Мне стало смешно. Вот ведь штука, подумал я, мне не понадобился вирус, чтобы забыть о свидании с Бэйнбридж. Моя собственная глупость прекрасно об этом позаботилась.

   Покончив с записями о вирусе, я залез в компьютер компании и принялся загружать прощальные послания. Впрочем, в последний миг я передумал и решил их не отправлять, твердя себе, что слишком болезненно отреагировал на ситуацию. Может, Левин просто хотел сообщить, что один из моих роликов завоевал награду. В Пембрук-Холле всем известно о том, как трепетно я отношусь к своим творениям. Об этом шептались в коридорах, это обсуждали «в узких кругах». Не исключено, что слухи дошли и до «старика». Если я выиграл приз, Левин мог вызвать меня, дабы лично сообщить приятную новость. Не так уж и плохо, если вдуматься… Впрочем, я быстро сообразил, что в этом месяце не создал ничего более или менее достойного поощрения.

   Нет, ничего хорошего не произойдет. Это конец света, и я просто первым «попал под раздачу». Я уже вознамерился отправить прощальные послания – и снова не сделал этого. За исключением Бэйнбридж, со всеми людьми, которым я искренне хотел сказать «до свидания», я предпочел бы встретиться лично.

   Я вздохнул, в последний раз оглядел кабинет, а потом вышел. Шагнул в ближайшую кабину лифта и поднялся на тридцать девятый этаж.

   Тридцать девятый – этаж правления компании. Здесь обитают «старики», их избранные ассистенты, секретари и вице-президенты. Все очень роскошно: свежий воздух и милый декор. Сюда невозможно попасть с основных этажей, если у вас нет ключа от особого лифта – подобного тому, которым сейчас владел Хотчкисс. Так называемое Право Пользования – на неделю, на месяц, на год… Простые смертные входят на тридцать девятый, минуя всю остальную компанию. Сперва – через главную приемную, расположенную на тридцать пятом. Потом – через промежуточную приемную на тридцать седьмом и, наконец, сквозь приемную Правления, в которой я сейчас и стоял.

   Первое, что бросалось здесь в глаза, – это две голограммы: Пембрук и Холл, основатели компании. К тому времени, когда технологии продления жизни начали завоевывать мир, они уже слишком состарились. Им нельзя было помочь… Оба изображения размещались на моторизованных платформах, которые медленно поворачивались, анимируя голограммы. Пембрук (всегда казавшийся мне более дружелюбным из двоих) стоял, молитвенно сложив ладони. Затем он раскидывал руки в стороны – и возникало изображение вращающейся Земли. Холл (внешне напоминающий уличного разносчика) держал в левой руке банку чего-то. Он указывал на нее правой рукой, поднимал большой палец в извечном жесте «отлично» и подмигивал зрителям. Великолепное исполнение. Жаль только, что людям пришлось умереть, чтобы обрести такой памятник…

   Секретарша наконец заметила факт моего существование. Я сообщил, что вызван к Левину. Она не подняла взгляда и даже не сверилась с ноутбуком, чтобы выяснить – назначено ли мне.

   – Вы Боддеккер?

   – Да.

   – Проходите.

   Несколько секунд я стоял, не в силах двинуться с места. Секретарша кивнула головой в нужную сторону.

   – Он вас ждет.

   Я обошел стол и зашагал по коридору, минуя кабинеты вице-президентов и старших партнеров. Туда, где свет лился из окон, выходящих на Мэдисон-авеню. К открытой двери по правой стене, снабженной табличкой с надписью «Левин». Я вступил внутрь, и меня остановила личная секретарша «старика» – последняя преграда в бесконечной череде инстанций.

   – Вы…

   Она ждала моего ответа.

   – Боддеккер.

   Девушка подняла палец.

   – Пятнадцать секунд.

   Десять секунд спустя дверь в святая святых Левина распахнулась, и наружу выступила лощеная женщина, навечно законсервированная в возрасте пятидесяти. Харрис. Она тоже входила в число «стариков». Харрис улыбнулась и кивнула мне.

   – Вы из авторов, не так ли?

   – Боддеккер. – Я согласно качнул головой.

   – Да. – Она улыбнулась, взяла мою руку и крепко пожала. – Вы же написали этот аудиоролик для «Виткинс-Маррс», верно?

   – Ну, моя творческая группа…

   – Вы курируете рекламу? Аудио и видео?

   – Да, – сказал я.

   – Прекрасная работа, – сказала Харрис. – Привлекает внимание. Реклама «Виткинс-Маррс» – моя любимая в этом квартале. Так держать.

   – Благодарю, – выдавил я, опуская глаза. Но и Харрис уже отпустила мою руку, заговорив с секретаршей…

   Я повернулся и шагнул в кабинет. Его хозяин восседал за огромным столом. Он беседовал с посетителем, которого я не узнал. Левин увидел меня и улыбнулся.

   – Проходите, – пригласил он. – Пожалуйста. Располагайтесь.

   Я вошел внутрь. Человек, с которым общался Левин, очевидно, уже собирался уходить, и их разговор близился к концу. Левин указал мне на стул, так что я прошел и уселся.

   – Одним словом, я провел порядка шести часов в полицейском участке, – говорил гость Левина. – Я помог офицерам составить фоторобот, и в итоге мы получили довольно пристойный портрет этого парня. – Гость поерзал на стуле, повернувшись к Левину. Я разглядел его лишь мельком: темные глаза и узкий нос.

   – Так вот, они запустили специальную программу – нечто вроде портретной галереи преступников… И как ты думаешь, Левин, что выдал компьютер? Что, по-твоему, он нашел?

   Левин ничего не сказал. Через полсекунды гость продолжил:

   – Компьютер выдал какой-то портрет. Главаря банды, как сообщили мне копы. Я гляжу на экран и говорю: «Да-да, это тот самый тип. Тот преступник». А они сказали… они сказали…

   Гость печально улыбнулся, словно в ответ своим собственным невеселым мыслям.

   – Они сказали, что этот парень мертв, Левин. Убит в драке между бандами за кусок территории с китайской забегаловкой посередине. Или что-то в этом роде.

   – Что ж… Высшая справедливость, – сказал Левин.

   – Неужели? Нет справедливости в том, чтобы…

   – Справедливость – вещь относительная, – вставил «старик». – Если твой обидчик умер – не важно по какой причине, – стало быть, кара настигла его.

   – Левин, мне заявили, что парень мертв уже две недели. Мы не могли пересечься с ним в момент нападения. Это меня доконало. Я сумел только развести руками и сказать: «Ладно, не знаю. Может, это его брат-близнец». А офицер смотрит на меня с этакой улыбочкой и отвечает: «Мистер Робенштайн, если у этого парня и есть близнец, то он работает в Вашингтоне, округ Колумбия». Пренебрежение! Насмешки! Снова и снова… К черту! В этом мире нет справедливости. Нету ее! Больше нет!

   – Полиция… – начал Левин.

   – Нет! – Робенштайн резко дернул головой. – Больше не хочу о них говорить. Даже думать не хочу! С меня довольно! Да, у них не укомплектован штат. Да, проблема уличных банд сегодня стоит наиболее остро. И полиции недостает технического оснащения – которым преступники располагают в полной мере. Да! Но какая разница? Чем эти оправдания помогут нам с тобой? Уровень преступности превышает норму на сто тридцать четыре процента! А это означает, что ты, я и любой гражданин подвергнется нападению по крайней мере один и три десятых раза в своей жизни. Гарантированно. Такова статистика по стране. В Нью-Йорке рейтинг выше. Это даже не обсуждается, Левин!

   – Издержки жизни в большом городе, – наставительно заметил «старик».

   – Пф-ф! – Робенштайн снова дернул головой. – Слепые, беспечные глупцы! Подожди, вот случится это с тобой, Левин! Однажды кто-нибудь из этих малолетних хулиганов доберется до тебя. Посмотрим, что ты тогда скажешь о нашей дорогой полиции! – Робенштайн отвернулся и медленно вышел из кабинета, наконец-то оставив меня наедине со «стариком».

   – Робенштайн, – сказал мне Левин. – Один из старших партнеров, которого мы перевели в наш офис в Осло. Я временно вызвал его назад: надо кое-что доделать… – «Старик» подвигал какие-то мелкие предметы на своем столе. Затем выглянул за дверь, чтобы убедиться, что предмет разговора уже вне пределов слышимости. – С ним ведь вот как: он очень… очень кинематографичный, что ли. Словно не живет, а играет роль. И чем дальше я наблюдаю его, тем ярче это проявляется. У меня появилось ощущение, что он вовсе не разговаривал со мной. Он эмоционировал. И мне кажется, что я не слушал его – так, как это обычно бывает во время беседы, – а смотрел представление. Такое же нарочитое и продуманное, как наши ролики, – только менее увлекательное. Я называю это «эффектом экрана». Возникает странное чувство, когда сталкиваешься с этим в жизни.

   – Понимаю, – вежливо сказал я. Рассуждения Левина не имели ко мне отношения. Я слышал, что его хобби – смотреть старые кинофильмы. Видимо, отсюда и проистекали его мысли.

   – Вот только бедный Робенштайн не знает, что мне случалось сталкиваться с уличными бандами. Дважды за последний год. И хотя оба раза я опознал нападавших, ни одного из них так и не поймали. И что же, это меня беспокоит?

   «Старик» замолчал. Очевидно, теперь должна была последовать моя реплика.

   – Думаю, нет, – сказал я.

   – И вы совершенно правы. А знаете почему? Потому что в этом есть справедливость. Я видел набросок законопроекта, который готовит Департамент исследования и разработки. Закон запретит любому преступнику – и особенно членам банд – пользоваться технологиями продления жизни. Только вообразите: дожить до состояния, когда твое тело начинает хиреть, понять, что конец недалек, и лишь потом умереть. Вот справедливость. Вот она! А бедняга Робенштайн полагает, что ему нужно поплакаться по этому поводу. Он был на Норвежской войне, знаете? Битва за Осло. Я подозреваю, что у него в мозгах до сих пор засели кусочки металла.

   – Поразительно, – сказал я. – Неужели ветеран войны не справился с мальчишками из банды?

   – А, не в этом суть. Люди вечно чем-то недовольны – не одним, так другим. Им необходимо пожаловаться на жизнь… – Левин махнул рукой и откинулся на спинку кресла. – Итак, к делу. Вы…

   – Боддеккер, – сказал я. – Из творческой группы.

   – Очень хорошо. – «Старик» улыбнулся и пометил что-то в ноутбуке. – И что вас привело ко мне, Боддеккер?

   – Вы меня вызвали. Э… Вообще-то Хонникер из Расчетного отдела сказала, что вы хотели меня видеть.

   Левин покосился на свой ноутбук. На миг он приобрел растерянный вид, затем кивнул.

   – Ах да. Так оно и есть. Простите меня, Боддеккер. Вообще-то я ожидал, что вы придете утром… – Он нажал еще несколько клавиш.

   – Вы произнесли впечатляющую речь, – брякнул я и тут же пожалел об этом.

   – Да… Э… Проблема давно назрела, и следует назвать вещи своими именами прежде, чем настанет конец света, верно?

   – Верно. – Я медленно выдохнул воздух из легких стиснув кулаки так, что побелели костяшки. Несколько секунд Левин не делал ничего – только смотрел на экран ноутбука и постукивал пальцами по столу. Он явно ждал какую-то информацию. Я же воспользовался паузой, чтобы прийти в себя и расслабить напряженные до предела нервы.

   – Да, – наконец произнес Левин. – Боддеккер. Вижу. Вы – автор и глава творческой группы, так?

   – Я автор-специалист, сэр. Аудио– и видеореклама. В нашей группе также есть специалисты по интерактивному программному обеспечению и подсознательной рекламе.

   – Да. – Левин кивнул. – Да-да-да. В таком случае вы, должно быть, тот самый Боддеккер, который написал рекламу «Радостям любви» для распродажи товаров линии «Самые сексуальные роботетки».

   Я поерзал на стуле. Этот ролик я создавал не в лучший момент своей жизни. Кажется, меня что-то расстроило… Ну да, я очередной раз разругался с Бэйнбридж. Помню, тогда больше всего я хотел пойти и купить одного из этих роботов для себя…

   – Да.

   – И вы… – Левин замолчал и откашлялся. – Вы написали эту рекламу: «Только в конце года! «Радости любви» предлагают вам свои самые популярные модели – со скидкой пятьдесят пять процентов и более! Спешите воспользоваться! Время распродаж ограничено».

   Я слегка дернул плечом, вспоминая о черном часе моей карьеры.

   – Да…

   Губы Левина сложились в улыбку.

   – Мне очень понравилась эта реклама, Боддеккер…

   – Сэр, прошу меня понять. Видите ли, в тот момент…

   – Я осекся. – Что?!

   Левин оживленно кивнул.

   – Я слышал запись, – сказал он. – Мое радио настроено на волну Уолл-стрит. Я услышал этот прекрасный ролики решил позвонить человеку, который его написал, чтобы выразить свое восхищение – к какой бы компании он ни принадлежал. Представьте себе мой восторг, когда я выяснил, что «Радости любви» оказались нашей работой, и ролик создан одним из моих людей!

   – Но, мистер Левин, это просто случайность. Ролик недоработан, и я не успел исправить его…

   – Не скромничайте, Боддеккер, дорогой мой! Давайте называть вещи своими именами! Это ролик с двойным дном. Первое: для простого слушателя со средним или низким уровнем интеллекта вы просто обозначили факт, что «Радости любви» выбрасывают на рынок модели со скидкой более чем в пятьдесят пять процентов. «Спешите воспользоваться!» Здесь же просматривается явный двойной смысл. С одной стороны – это пониженные цены. С другой – сексуальный подтекст. Роскошные тигрицы становятся доступными. И это привлекает людей.

   Далее. Есть и другая категория покупателей. Более здравомыслящие, более утонченные. Вы их тоже прихватили этим роликом, Боддеккер! Я провел опрос среди людей, которые впервые приобрели роботеток. К тому времени, как появился ваш ролик, они принадлежали к заинтересованно-скептической категории. И знаете, что они сказали об этой рекламе? Они сказали, что человек, написавший ее, – идиот. И если «Радости любви» оказались достаточно глупы, чтобы пустить ролик в эфир, то они могут сделать и другую глупость: действительно продавать роботеток со скидай в пятьдесят пять процентов. Разумеется, после этого «Радостям любви» не потребовалось дополнительно стимулировать покупателя. По факту, они начали скидки с сорока процентов, намереваясь закончить на пятидесяти пяти, так что реклама полностью соответствовала их стратегии. В то же время люди думали, что получают скидки от пятидесяти пяти до семидесяти процентов «Радостям любви» пришлось всего лишь немного поднять цены на свои товары…

   Одним словом: великолепный ролик, Боддеккер! Более того: ваша работа заставила меня в полной мере осознать, для чего вообще нужна реклама.

   Я сглотнул.

   – Спасибо, сэр. – К этому времени я более или менее успокоился и даже сумел улыбнуться Левину.

   – Был и еще один ролик, Боддеккер. На этот раз я знал, что он принадлежит Пембрук-Холлу, и вновь дал себе слово переговорить с его автором. Вообразите мое удивление, когда мне опять назвали ваше имя.

   Он нажал клавишу на своем ноутбуке. Я мог только надеяться, что на этот раз речь пойдет о какой-нибудь действительно заслуживающей внимания работе.

   – Ага. Компания «Виткинс-Маррс». Вы делали для них видеоролик о… – Левин уставился на экран. – Минутку, – сказал он, стуча по клавишам, – я выведу текст.

   Я поерзал на стуле, но Левин ничего не заметил. – Вот оно. Видеоролик для «Виткинс-Маррс» номер двадцать один. – Он покосился на экран и приобрел задумчивый вид. – Так, посмотрим… «Вами овладевает странное чувство… оно захлестывает вас с головой… идете по улице города… звон у вас в ушах…» Я не знаю, о чем этот ролик, но мне он нравится. Отличная работа. Вы должны гордиться своими творениями.

   Я поблагодарил его, хотя гордости не испытывал. Здесь Левин промахнулся: я был преисполнен самых что ни на есть мрачных мыслей.

   – Имейте в виду, мальчик мой, – сказал он. – Наша профессия – гордая профессия. Мы держим мировую экономику на плаву, заставляем золото крутиться. Мы продаем роботеток диким бразильским мужикам, а деньги тратим на китайские и японские забегаловки. Японцы получают доход и покупают права на производство углерода в какой-нибудь маленькой африканской стране. А потом посылают нам, к примеру, музыкальные диски. Двадцать пять лучших хитов Акиро Якамото. Мы отправляем гонорары в Осаку… Цикл непрерывен.

   Позвольте сказать вам, Боддеккер: ваши работы – это нечто выдающееся. Вы сами можете этого не понимать, но уж поверьте мне. Ваша реклама идет во всем мире, вы заслужили поощрение. Вы далеко пойдете, друг мой, и я надеюсь, что при этом прихватите с собой Пембрук-Холл.

   На миг мною овладело искушение попросить повышения гонорара – так увеличились бы шансы заполучить дом в Принстоне. Однако здравый смысл возобладал, и я ограничился тем, что промямлил слова благодарности.

   – Жаль, вас не было рядом, когда я только-только присоединился к компании, Боддеккер. С таким чувством слова вы бы стали гением печатной рекламы. Или наружной. В те времена реклама еще вывешивалась на больших уличных щитах. Вы ведь проходили это в школе, верно?

   Я кивнул.

   – Реклама тогда была гораздо примитивнее. Мы не нуждались в многочисленных экспертах из различных областей производства. Не приходилось создавать творческие группы и заставлять всех этих капризных типов уживаться друг с другом. Это ведь просто невыносимо, верно, сынок? Мы вынуждены нанимать художественного редактора и лингвиста, зная, что они моментально сцепятся с программистом и консультантов по программному обеспечению. Нам необходим музыкальный редактор, специалист по средствам массовой информации и делопроизводитель рекламного отдела. И все они – толпа самодовольных пижонов. И каждый из них полагает, что лишь он знает, как надо работать. Эх! – Левин помолчал и в упор посмотрел на меня. – Однако есть исключения. Вы не кажетесь самовлюбленным пижоном, Боддеккер. Ваше отношение к делу недвусмысленно свидетельствует об этом. Нет, сдается мне, вы – из другой породы. Поэтому-то я вас сюда и позвал.

   – Сэр?

   – Сейчас Пембрук-Холл надеется заполучить большой контракт. Очень большой. Все собираются работать над роликом Наноклина и выжимать из мозгов то, что там еще осталось. Надеюсь, вы примете в этом участие и порадуете нас очередным шедевром. Но не напрягайтесь излишне, поскольку у меня есть один проект, который я хотел бы вам. поручить. Ну как, заинтересовались?

   Я откашлялся.

   – Честно говоря, сэр, все зависит от того, что это такое. Левин расплылся в улыбке.

   – Хорошо. Очень хорошо. Мне нравится. Да, так я и думал. Отлично, просто отлично. – Он расправил плечи и потянулся. – Что ж, Боддеккер, кажется, пора вас просветить и несколько расширить ваши горизонты. Некий музыкальный ансамбль, которым мы владеем, собирается вернуться на большую сцену. Я хочу, чтобы вы написали для него что-нибудь выдающееся.

   – Ансамбль?

   – Не надо пугаться. Вам не придется иметь дело с авторскими правами и проблемами менеджмента. Это не ваша забота. Вы со своей командой должны обработать проект и позаботиться о том, чтобы снова привлечь к этой группе внимание публики.

   – Но что за группа, сэр?

   – «С-П-Б», – сказал Левин, словно это было само собой разумеющимся.

   Вот так поворот. «С-П-Б» никогда не относились к чему-то из ряда вон выходящему. Когда они исчезли со сцены, почти никто этого и не заметил. Их практически успели забыть, и менее всего мир нуждался в том, чтобы они вернулись. Предложение Левина выглядело странным – более чем странным, – принимая во внимание тот факт, что группа находилась под покровительством «старика» Пэнгборна. А он всегда настаивал на том, чтобы писать их ролики самостоятельно.

   – Сэр, – осторожно проговорил я. – Это действительно большая честь для меня, но…

   – Но вы терпеть их не можете, и вам ненавистна мысль о том, что они опять вернутся на сцену.

   – Нет. – Я потряс головой, вопреки тому, что «старик» говорил истинную правду. – То есть я действительно их не люблю, но я – профессионал, сэр, и в состоянии отставить личные пристрастия. Дело в том… – Я покосился на дверь и опасливо оглядел приемную, словно готовился выдать Левину страшную тайну. – Разве «С-П-Б» – не один из личных проектов мистера Пэнгборна?

   Левин кивнул.

   – Это еще одна причина, по которой я ратую за свежую кровь в нашем агентстве, Боддеккер. Помните наш ролик для «Жарких небес»?

   – Да, сэр. – А вот это группа, с которой я бы не казался поработать. Своего рода пост-поп-ретропанковский ансамбль, пользующийся невероятной популярностью.

   – И вы, конечно же, запомнили слоган, сочиненный для них мистером Пэнгборном?

   Кто бы забыл? Теперь этот слоган использовал каждый комик от Москвы до Монреаля.

   – «Отныне вы сможете иметь «Жаркие небеса», когда пожелаете».

   Левин кивнул.

   – Так-то, Боддеккер. Вы – творческая личность. Вы знаете, что происходит, когда у человека заканчиваются идеи. Скука. Рутина. Серость. Опасное однообразие. Вам ясно?

   – Да, сэр.

   – Прекрасно. И выкиньте из головы сумасбродные идеи насчет того, что мистер Пэнгборн сумел бы сочинить более удачный ролик, нежели вы.

   Я выпрямился на стуле и несколько секунд думал о словах «старика». Опасное однообразие? Может быть, даже дорогой мистер Пэнгборн подустал от постоянных возвращений этих ребят?

   – Неужели он написал «Старые «С-П-Б» – снова»?

   – Близко, – отозвался Левин. – Очень близко. «Старые добрые «С-П-Б» снова с нами». Именно поэтому нам и нужна свежая кровь, Боддеккер.

   Я заерзал на стуле. Не то чтобы я активно возражал против своего участия в проекте. Просто отнюдь не был уверен, что у меня достанет вдохновения соорудить что-то приличное для такого ансамбля. Блистательная реклама кучки бездарных парней, эксплуатирующих имена своих отцов и играющих безнадежно устаревшую музыку… Впрочем, есть человек, у которого может получиться то, что надо.

   – А как насчет Хотчкисса, сэр? Он…

   – Ба! – «Старик» презрительно хмыкнул. – Хотчкисс – зажравшийся тунеядец. Он получил кучу премий лишь потому, что великолепно наловчился подхалимничать. Если бы он занимался делом хоть половину времени, которое тратит на заигрывание с людьми, – цены б ему не было. Мне понравилась его идея утилизации отходов, и все же это, пожалуй, единственное, за что его можно похвалить. Нам нужен новый подход, Боддеккер. Я видел ваши ролики. И если кто-то сумеет вдохнуть жизнь в работу Пэнгборна, так только вы.

   Я снова задумался, и внезапно у меня в голове завертелись невидимые счетчики наличности. Идея начала оформляться, и она все четче принимала форму дома в Принстоне.

   – Вы знаете, – сказал я Левину, – пожалуй, я возьмусь за этот проект.

   – Отлично. Если вы соорудите достойный ролик для «С-П-Б», то впоследствии сможете поиметь и «Жаркие небеса». – Левин хихикнул над собственной шуткой.

   – Пожалуй, это будет новый полезный опыт. Впрочем, я все же хотел бы обговорить детали с мистером Пэнгборном.

   «Старик» покачал головой.

   – Извините, Боддеккер. Конечно, подобная беседа оказалась бы для вас поучительной, но, боюсь, это невозможно. Видите ли, есть еще одна причина, из-за которой нам нужен новый исполнитель этого проекта. Мистер Пэнгборн мертв.

   – Что?! – Да, Пэнгборна не было на собрании, но я и подумать не мог…

   Левин мрачно кивнул.

   – В эти выходные. В субботу, кажется. Он пошел в зоомагазин за семенами для своей канарейки, а там взорвалась бомба. Несколько экстремистских группировок взяли на себя ответственность за теракт: «Фронт за права животных», «Политическая организация освобождения зверей», «Организация зашиты животных». Короче работа кого-то из этих чокнутых ребят.

   Я уставился в пол, не зная, что сказать.

   – Это настоящая трагедия, – выдавил я. – Как несправедливо, что ни в чем не повинный человек гибнет таким вот образом… Сэр, а почему вы не объявили об этом на собрании?

   Левин пожал плечами.

   – Этого не было в повестке дня. К тому же мистеру Пэнгборну уже все равно – наступит конец света или нет. Верно?

   – Верно.

   – Вот и ладно. Мы должны делать свое дело, а не переживать. Всем сообщат в надлежащее время. Думаю, после того, как мы подпишем контракт относительно Наноклина.

   Я поднял голову и бросил взгляд на запястье.

   – Что ж… Кажется, мне придется стереть его номер из часов.

   – Давайте не будем слишком торопиться, – посоветовал Левин. – Пусть его сперва оплачут.

   – Конечно.

   – Итак, дорогой мой Боддеккер, вы возьметесь за ролик для «С-П-Б». Мистер Пэнгборн собрал некоторую информацию о том, что именно они собираются исполнять, и оставил ее в общей базе данных. Так что можете отправить за ней свой феррет.

   Я кивнул.

   – Не переутомляйтесь, не перегружайте себя. Если возникнут сложности – позвольте поработать своей группе. Однако не давайте слишком много свободы музыкальному редактору. Сами знаете, как независимы музыканты. Они смертельно обижаются, если кто-нибудь из работников агентства пытается ими командовать.

   – Да, сэр.

   – Далее. Есть ли у вас в настоящий момент другие заказы, которые могут помешать в работе?

   – Ничего особенного, сэр. Я делаю рекламу чая для «Бостон Харбор», но это не слишком сложная работа.

   – Если будут какие-то проблемы – сообщите мне, я подсоблю. «С-П-Б» для нас очень важны. Вряд ли они станут хитом сезона, но мы ожидаем, что в людях пробудится ностальгия, которую мы используем для получения чистой прибыли. Лет через пять мы смело сможем отправить группу на свалку и предоставить агентствам помельче доить их, пока исполнители не перемрут от старости. Правда, к этому времени вы уже подниметесь в компании.

   – Благодарю вас, сэр, – сказал я абсолютно искренне. Я встал со стула, пожал Левину руку и отправился восвояси. Не успел я дойти до двери, как он окликнул меня.

   – Да, сэр?

   – Боддеккер, как вы полагаете, когда можно ожидать от вас каких-нибудь результатов по наноклиновскому проекту?

   Наноклин? Что бы это могло быть?

   – Прошу прощения?

   – «Мир Нанотехнологий».

   Ах да, конечно. Грандиозная кампания Пембрук-Холла, Часть, которую я прослушал во время собрания. Видимо, я недооценил ее значимость для агентства.

   – Ну… – Я заговорил, тщательно подбирая слова. – Нужно как следует осмыслить. Спешка здесь неуместна. Через некоторое время, полагаю, я смогу вам ответить.

   Левин скрестил руки на груди и улыбнулся.

   Великолепно. Я знаю, что вы приметесь за работу засучив рукава. Сейчас я вас отпущу – хотя напоследок позвольте сказать еще одну вещь.

   Я подождал несколько секунд. Тишина.

   – Сэр?

   – Наблюдая, как вы работаете, я делаю вывод, что у вас есть чувство ответственности и вы не подведете тех, кто на вас рассчитывает. Я бы не стал требовать подобной отдачи ни от кого из сотрудников, но вы, Боддеккер… Я рад, что вы у нас есть, и я хочу, чтобы вы знали: мы возлагаем на вас большие надежды.

   Я еще раз поблагодарил его и попятился в направлении двери. Мысли неслись стремительным потоком. Я не знал, что мне со всем этим делать. Я пережил встречу с одним из «стариков». Более того: «старик» призвал меня к себе, чтобы похвалить и поручить важный проект. Ладно, допустим, Пэнгборн мертв, а его наследство навряд ли можно считать приятной работой. И это только зачин. Я сумею превратить доброе отношение Левина в кругленькую сумму… Ну а сумма станет домом в Принстоне.

   Я производил мысленные расчеты, шагая по коридору, – прочь от святая святых. Надо будет поподробнее изучить эти «С-П-Б». А еще мне нужна информация относительно «Мира Нанотехнологий». И то и другое добыть несложно.

   В вестибюле я попросил у секретарши разрешения воспользоваться компьютером. Она уступила мне место и исчезла – кажется, довольная тем, что у нее есть повод уйти. Удостоверившись, что я остался один и некому меня услышать, я позвал свой феррет.

   – Боддеккер! – возопил он. – Что вы делаете на тридцать девятом этаже? Надеюсь, вы не влипли в неприятности, а?… О, знаю! Это все из-за того ролика «Роботетки – рабы любви»…

   – Замолчи, – велел я. Феррет перестал трещать. – Слушай, ты должен кое-что для меня раскопать. Старик Пэнгборн располагал блоком информации по группе «С-П-Б». Я хочу, чтобы ты нашел все, что у него в свободном доступе, и перенес в память моего компьютера. А также сгодятся любые пикантные подробности о группе, гуляющие по сети. Это может нам помочь.

   – Что еще?

   – Мне нужен текст речи, которую произнес Спеннер на сегодняшнем собрании, а также сведения о компании «Мир Нанотехнологий». Задача ясна?

Пембрук, Холл, Пэнгборн, Левин и Харрис.
«Мы продаем Ваши товары по всему миру с 1969 года».
Офисы в крупнейших городах: Нью-Йорк, Монреаль, Торонто, Сидней, Лондон, Токио, Москва, Пекин, Чикаго, Осло, Филадельфия, Амарилло.

...

   …вы слушаете, вы слушаете, вы слушаете музыку, вы слушаете эту музыку, но этого недостаточно, вы слушаете свой плеер, но этого недостаточно, музыки недостаточно и плеера недостаточно, нет, этого недостаточно, и вы чувствуете опустошенность, вы чувствуете желание, потому что этого недостаточно, нет, этого никогда недостаточно, и у вас есть деньги, наверняка у вас есть деньги, на них вы приобрели музыку, и на них вы приобрели плеер, вы купили их за деньги, вы не укради их, нет, вы не украли, вы никогда не должны ничего красть, потому что воровство – это дурно, воровство – это зло, не крадите деньги, не крадите плеер, не крадите музыку, даже если ее недостаточно, да, это верно, ее недостаточно, вы знаете, что недостаточно – ни денег, ни музыки, ни плеера, ничего никогда недостаточно, ничего – ни денег, ни музыки, ни плеера, потому что у вас все еще есть это желание, у вас все еще есть эта опустошенность, иона заставляет вас жаждать не денег, музыки или плеера, и вам ни к чему ваша школа, ваши родители, и даже ваша любовь, и даже ваша работа, нет, ничто не изгонит это желание и эту опустошенность, и чувство, что всего этого недостаточно, и лишь одна вещь может прогнать прочь это ощущение пустоты, прогнать это желание, избавить вас от сознания того, что всего этого недостаточно, что работы, любви, и школы, и родителей, и денег, и музыки недостаточно, нет, и секса никогда недостаточно, и ваших стимуляторов недостаточно, и лишь одна вещь освободит вас от чувства, что ничего никогда недостаточно, ибо чего-то достаточно, чего-то достаточно – не секса/не стимуляторов, не работы, не любви, не школы, не родителей, не работы, не денег, не музыки, не плеера, только одна вещь, которую вы слушаете, только одна вещь, которую вы внимательно слушаете, только одной вещи достаточно, чтобы заполнить пустоту, только одна вещь удовлетворяет желание, только одной вещи достаточно, только одна вещь удовлетворяет, вы можете чувствовать их, чувствовать их на зубах, теперь – да, вы можете чувствовать их, они хрустят на зубах, их не заменит ни секс, ни стимуляторы, ни любовь, ни работа, ни школа, ни родители, ни деньги, ни плеер, ни музыка – это Кускусные хрустики, это Кускусныехрустики, Кускусные хрустики удовлетворяют, Кускусных хрустиков достаточно, Кускусные хрустики удовлетворяют желания, Кускусные хрустики заполняют пустоту, Кускусные хрустики от «Азербайджан Аппетайзерс», Кускусные хрустики от «Азербайджан Аппетайзерс», Кускусные хрустики, Кускусные хрустики, Кускусные хрустики заполняют пустоту, удовлетворяют желания, их достаточно – не секс, стимуляторы, работа, любовь, семья, школа, деньги, плеер, музыка, только Кускусные хрустики от «Азербайджан Аппетайзерс», вы слушаете, вы слушаете, вы слушаете…

   (Возвращение к началу.)

5
Краткий перечень вероятных исходов

   Остаток дня прошел неудачно. Абсолютно и полностью. Я полагаю, все в Пембрук-Холле были деморализованы речью Левина, хотя еще оставалась надежда. Среди черных туч, закрывших горизонт, горел серебристый свет «Мира Нанотехнологий», Единственная лазейка, на которую мы уповали.

   После ленча я выяснил, что же все-таки представляет собой «Мир Нано». Феррет продемонстрировал мне запись речи Спеннера… Да, это было нечто.

   В конце прошлого века группа ученых разработала идею машин микроскопического размера. Покуда они изучали возможности нанотехники, один из них оказался достаточно дальновиден, чтобы разглядеть коммерческий потенциал отрасли. В маленькой комнате своей квартиры он основал «Мир Нанотехнологий»…

   Компания выросла из небольшого и отвратно организованного научного центра. Несколько незнакомых друг с другом людей общались посредством компьютеров и модемов. Однако всех их объединила одна цель: использовать наномашины для блага человечества и собственных банковских счетов.

   К тому времени, когда наномашины стали реальностью, «Мир Нанотехнологий» занялся медицинскими проблемами. Его сотрудники латали сердечные клапаны, ликвидировали тромбы в кровеносных сосудах; мало-помалу они становились все искуснее, и вскоре уже без труда удаляли раковые клетки… Затем компания принялась за улучшение условий жизни. «Мир Нанотехнологий» научилась сохранять свежесть питьевой воды, не используя консервантов. Компания нашла способ ускорить распад «долгоиграющих» химических элементов. В «Мире Нанотехнологий» создавали тончайшее компьютерное оборудование и работали с волокнистой оптикой. Их продукцию использовали в промышленности для уничтожения самых вредоносных отходов.

   Люди «Мира Нанотехнологий» стали профессионалами в микрохирургии и технологиях продления жизни. Они справились с гемофилией и диабетом, излечивали язвы и геморрои, микромашины успешно охотились на опаснейшие бактерии – вроде тех, что вызывают менингит. В скором времени крошечные машины настолько поднаторели в охране окружающей среды, что даже очистили подземные водотоки в районе озера Эри.

   Если бы даже «Мир Нанотехнологий» остановился на этом, он уже мог почивать на лаврах – такие достижения обеспечили ему место в истории. Но компания намеревалась полностью реализовать свой потенциал. В тот момент, когда все решили, что нанотехника исчерпала все возможности, кто-то из глав корпорации разархивировал бережно сохраненные файлы и выступил с новым проектом.

   Последняя разработка предполагала внедрение наномашин в повседневную жизнь людей. То была область, в которой «Мир Нанотехнологий» не работал ранее, и, надо заметить, что никому не приходило в голову применять нанотехнику подобным образом. Сегодня компания собиралась представить миру новую марку стирального порошка, предназначенного не только выводить пятна с ткани, но и препятствовать загрязнению одежды.

   Он назывался «Наноклин». В обычный порошок специалисты «Мира Нанотехнологий» добавили секретный ингредиент – активируемые водой микропористые элементы. Стирка одежды в «Наноклине» предполагала проникновение в структуру ткани микроскопических машин. Путешествуя по волокнам, наночастицы отстирывали одежду лучше, чем любой иной порошок. Более того: наномашины реагировали на загрязнение ткани и сами предпринимали шаги по возвращению ей первозданного вида.

   «Наноклин» выглядел великолепным изобретением. Вне всяких сомнений, такой товар заставит людей во всем мире разбиться в лепешку, лишь бы его приобрести. Поскольку наномашины являлись активными элементами» стирка одежды оказывалась очень и очень простым делом. Достаточно просто обмакнуть ткань в холодную воду – и «Наноклин» начинает Свою работу. Соединившись с водой, наномашины расползаются по вашей одежде, быстро и эффективно удаляя любые пятна. Единственное, что от вас требуется, – окунать вещь в «Наноклин» каждые три-шесть месяцев, чтобы впитать наноэлементы. И с точки зрения экологии всё в ажуре, поскольку использование «Наноклина» резко сократит потребление мыла.

   Возникал здесь и еще один-интересный аспект. До сих пор ни одна из прочих компаний, специализировавшихся то нанотехнике, не предполагала, что «Мир Нанотехнологий» так целенаправленно займется коммерцией. Если и возникнет конкуренция, то этим фирмам потребуется не менее трех лет, прежде чем они смогут создать столь же работоспособный продукт широкого потребления. За это время «Наноклин» полностью оккупирует рынок.

   Руководство «Мира Нанотехнологий» искало агентство, которое могло раскрутить их кампанию. Раскрутить основательно. Не важно, сколько людей понимало, что такое наномашины и как именно им удается отчищать пятна с одежды… Реклама – единственное, что имеет значение. Реклама поведает публике о «Наноклине» и сообщит людям, что порошок обеспечит качественную стирку лучше любых других средств. А то агентство, которое создаст самый удачный проект рекламного ролика, представит «Наноклин» миру…

   Пембрук-Холл собирался выиграть состязание. Левин мечтал об этой сделке, желал ее всеми фибрами души. Ради победы он был готов принести в жертву единство и целостность агентства. «Старик» объявил конкурс на лучший ролик среди всех творческих групп Пембрук-Холла, что автоматически означало удары в спину, подсиживания, ссоры и открытую вражду. И одному Богу известно, что может произойти, прежде чем «Мир Нанотехнологий» изберет для себя агентство.

   …А когда осядет пыль, Левин получит свой дивный новый рекламный мир. Возможно, ему придется пожертвовать доброй четвертью сотрудников компании, однако «старик» готов на это пойти. Он выбрал будущее – для себя и за нас. «Давайте избавимся от Хотчкисса, и тогда, может быть, Боддеккер выживет…»

   Пембрук и Холл давным-давно умерли, а Пэнгборн умер недавно… Не осталось никого, кто сумел бы остановить Левина. Он владел значительно большей частью компании, нежели Харрис, и вообще сомнительно, чтобы она попыталась ему противостоять. И, вполне возможно, Харрис полностью разделяет точку зрения Левина на дальнейшую судьбу компании.

   Все это не имело значения. В особенности для меня. Левину я нравился. У меня есть это преимущество – разумеется, до тех пор, пока я не подведу его. Если я сочиню что-нибудь для «Наноклина», моя репутация только улучшится. И я отлично знал, зачем я все это делаю: дом в Принстоне манил меня.

   Проблема состояла в том, что зов оказался недостаточно громким. А может, я всего лишь не мог расслышать его за стонами агонизирующего единства Пембрук-Холла. И вместе с тем меня охватила острая жалость к себе, ибо я понял, что вещи для переезда упаковывать не стоит.

   По крайней мере в ближайшее время…

   Я снял часы и вызвал на экран номер Джен, готовясь стереть его. Потом передумал. Швырнул часы на стол и помассировал запястье.

   Может быть, написать ролик в виде очередного бесконечного потока сознания?…

   Из этого ничего не вышло. Я выдумал несколько глупых, бессмысленных фраз, занес их в ноутбук и на том застопорился. Тогда я попытался отвлечься и переключился на «Бостон Харбор». Это лишь усугубило творческий кризис.

   Я сделал попытку пересмотреть рекламу «Психотропов на Каждый День». Не помогло. Я пребывал в ступоре и отлично это сознавал. Единственный выход – отложить работу и дожидаться вдохновения. Это означало, что мне придется искать занятие на остаток дня или же бездельничать. Может, завтра будет лучше?

   Поэтому я убил кучу времени, охлаждая воду, залез в душ, покопался в архивах и в поисковой базе компьютера, а потом немного пошатался по зданию, прячась от Бэйнбридж. Так прошел день. К тому времени, как я решился еще раз взглянуть на «Психотропы», Хотчкисс сунул голову в мой кабинет «щелкнул выключателем.

   – Эй, Боддеккер, что это ты сидишь во мраке? Прячешься от нас, что ли?

   – А? – Я поднял глаза.

   – Если ты не заметил: все агентство страдает от творческого запора, и есть лишь одно лекарство, друг мой. Мы собираемся воспользоваться им для повышения жизненного тонуса. Полагаю, ты с нами?

   Я поднял бровь.

   – Огилви?

   Хотчкисс кивнул.

   – Хонникер из Расчетного отдела тоже туда собирается.

   Я пожал плечами. Она постоянно там бывает. И в связи с этим к Огилви заявится половина мужского населения Пембрук-Холла. Неплохая идея в том случае, если можешь выдержать конкуренцию. Я не мог.

   – Какая разница? – сказал я. – Впрочем, готов к вам присоединиться.

   – Я на тебя рассчитываю.

   – Постой. Бэйнбридж идет?

   Хотчкисс покачал головой.

   – Она рано ушла. У нее сегодня занятия или что-то такое. Обидно, да?

   – Да. Непременно там буду.

   Он ухмыльнулся.

   – Волокита.

   – Жертва переориентации.

   – Куриные мозги.

   – Морда кирпича просит.

   – Тьфу на тебя.

   – Подумаешь!..

   – Это еще что такое? – поинтересовался Апчерч, возникнув в дверном проеме и хлопнув Хотчкисса по плечу. – Ссора любовников?

   – Нет. Думаю, драчка за руку прекрасной Хонникер из Расчетного отдела, – послышался из коридора голос Черчилля.

   – Еще чего! – сказал Апчерч. – У них нет ни шанса.

   – А у кого есть? – сказал я.

   – Ах-ах, – отозвался Черчилль. – Видишь ли, мой друг как раз работает над слиянием компьютерной и человеческой составляющей – так мы это называем.

   – А Хонникер, – подхватил Апчерч, – прекрасный образчик человеческой составляющей…

   – К делу, – сказал Хотчкисс. – Мы собираемся к Огилви за творческой клизмой. Вас это интересует?

   – А то! – немедленно отозвался Апчерч. – Там же будет Хонникер из Расчетного.

   – Как насчет твоего злобного напарника? – Хотчкисс кивнул на Черчилля.

   – Я тоже иду, – сообщил Черчилль. – Но сперва приму парочку стимуляторов.

   – Правильно. Я тоже. – Апчерч кивнул нам. – Встретимся на месте.

   И Черчи испарились.

   – Не переживай, – сказал Хотчкисс. – С Хонникер им ничего не светит.

   – А кто переживает? – сказал я. – Только не я.

   – У тебя больше шансов, чем у Черчи. Она терпеть не может компьютерщиков.

   – Черчилль – не компьютерщик.

   – Наркоманов она тоже не любит.

   – Благодарю, – сказал я, одарив Хотчкисса нелюбезным взглядом. – Звучит ободряюще.

   Он рассмеялся.


   Заведение Огилви располагалось неподалеку от Пембрук-Холла – в том же квартале, где находится спуск в метро. Много лет назад сотрудники Пембрук-Холла приспособили этот бар для себя. Это было уютное местечко, изукрашенное деревом и бронзой и набитое всякого рода аттракционами, предоставляющими возможность выпустить пар. Дартс и боулинг, видео и головидеоигры; даже бильярд и карты. Каждый вечер здесь отиралось множество людей из агентства. У Огилви обсуждали новые проекты и свежие сплетни, играли и пили, ссорились и мирились. Немногие посетители, не принадлежавшие Пембрук-Холлу, оказывались в состоянии находиться здесь после окончания рабочего дня. Они смывались и шли в современные рестораны, кафе или специализированные бары для компьютерщиков, где терминалы встроены прямо в столешницы.

   Нынче вечером бар Огилви заполнился сотрудниками Пембрук-Холла. Все они выглядели неважно; куда бы мы ни посмотрели – везде натыкались на задумчивые, ищущие и растерянные взгляды. Судя по шуму, царящему в зале, наши коллеги ударились во все тяжкие. Музыкальный автомат громко трубил «Песню Атеистов»; все игровые места были заняты.

   – Что ж, – заметил Хотчкисс с улыбкой. – Я вижу, проблемы не только у нас.

   – Нет ничего хуже, чем пить в одиночестве, – сказал я. – Разве что пить с тем, кого терпеть не можешь.

   Хотчкисс изобразил вульгарный жест.

   – А кто заставляет тебя это делать? Смотри.

   Я проследил за его взглядом. В одном из углов бара посетители сдвинули вместе несколько столов, и в центре компании находилась Хонникер из Расчетного отдела – на губах блуждающая улыбка, в руке полный стакан.

   – Своего рода стимулятор творческого мышления. – Хотчкисс подтолкнул меня локтем в бок.

   – Чего ты пихаешься? – спросил я. – Насколько я помню, однажды ты изъявлял желание…

   – У меня горе! – завопил Хотчкисс. – Или ты забыл?

   – Тогда тебе тем более необходимо утешение.

   – Забудь об этом, приятель. Сегодня твоя ночь. Я видел, как она разговаривала с тобой после собрания.

   Я покачал головой.

   – Не думаю. У меня был тяжелый день.

   – Ты что, мне не веришь? Держу пари: к концу вечера она окажется в твоих объятиях.

   – Будь реалистом, Хотчкисс.

   – Ладно. – Он выглядел несколько разочарованным. – Может, мне удастся тебя напоить до состояния, в котором ты попытаешься к ней подкатиться?

   …Ничего нет хуже, чем ощущать себя похмельным идиотом – вроде меня давешним утром…

   – Это лучшее предложение за весь день. Мы с Хотчкиссом направились к бару. Я позабыл, что всего несколько часов назад очухался от воскресных страданий. Пока Хотчкисс покупал первую порцию, я послонялся по бару и прихватил по дороге две табуретки, хотя мне и сообщили, что они заняты. Потом я немного понаблюдал за царящим в зале бедламом, а Хотчкисс тем временем вернулся с двумя коктейлями. Я начал ныть.

   – Хочу пива…

   – Брось, – сказал мой приятель. – Мир валится в бездну. Тебе нужна ночь, о которой потом придется жалеть. Иначе все это не имеет смысла.

   В ретроспекции Хотчкисс оказался прав насчет сожалений, хотя он и представить себе не мог, как именно это произойдет.

   – Нет уж, с меня хватит. – Я осторожно глотнул бурды, которую он приволок, и тут заметил длинноногую блондинку, слонявшуюся подле музыкального автомата. На наших глазах она решительно подошла к нему и заказала какую-то песню.

   – Кто это?

   – Кто? – спросил Хотчкисс, поднимая глаза Он почти прикончил свою порцию.

   Я указал на блондинку.

   – Раньше я ее здесь не видел.

   Хотчкисс пососал кубик льда.

   – Она не из агентства.

   – А знаешь, она бы тоже подошла на роль музы.

   Хотчкисс открыл рот, чтобы ответить, однако в этот момент знакомый и торжественный аккорд перекрыл людские голоса. Лицо Хотчкисса исказила гримаса.

   – О нет! – сказал он. – Только не эти «С-П-Б»!

   Женщина отошла от автомата, явно довольная своим выбором. Она не слышала неодобрительных восклицаний, прокатившихся по залу.

   – Теперь мы знаем про нее по крайней мере одну вещь, – провозгласил Хотчкисс. – Она начисто лишена художественного вкуса. – Он покачал головой и взял пригоршню льда. – Паразиты.

   Я повернулся на табурете, оказавшись лицом к бару, и помахал Огилви – красивому мужчине, носившему повязку через глаз.

   – Боддеккер, – сказал он. – Повторить?

   Я покачал головой.

   – Мой друг желает знать, почему в твоем музыкальном автомате до сих пор записан «Эй, Джон»?

   Огилви непонимающе пожал плечами.

   – Вы же из Пембрук-Холла.

   – Но это не значит, что мы мечтаем слушать принадлежащие ему группы, – сказал Хотчкисс. – Особенно эту. Ребята из «С-П-Б» – творческие падальщики.

   – Некоторым людям они по-прежнему нравятся, – заметил Огилви. – В частности, вон той женщине. Она ставит их снова и снова, весь день.

   – Кто она? – спросил я. – Дневной завсегдатай?

   – Если говорить о нескольких последних днях, то да, – . сказал хозяин бара, протирая полотенцем стойку. – А раньше я ее никогда не видел.

   – Стареешь, – сказал Хотчкисс. – Раньше ты знал всех клиентов по именам. Наверняка она знакома с кем-то из наших. С ним и пришла.

   – Она здесь одна и пьет в одиночестве, – отозвался Огилви. – Может быть, я старею, и мне недостает прежней хватки, но кое-что я сохранил. И это «кое-что» – умение любоваться женскими прелестями. Джентльмены, эта дама достойна второго взгляда.

   Мы с Хотчкиссом как по команде обернулись к женщине. Огилви прав. Более чем.

   – Глаза, молодые люди. Только посмотрите в эти глаза.

   В старых романах именно в этот момент женщины поднимают взгляды и протягиваются невидимые нити. Разумеется, сейчас ничего подобного не произошло. Нам с Хотчкиссом пришлось подождать шесть или семь минут, пока закончится «Эй, Джон». Я допил коктейль, взял пиво и принялся наблюдать, как несколько человек окружили музыкальный автомат, чтобы не дать женщине снова поставить «С-П-Б». Женщина побрела прочь, затем круто изменила направление, миновала наш столик и подошла к стойке. Мы с Хотчкиссом исподволь наблюдали за ней.

   Огилви и впрямь умел ценить красоту. Невероятно синие глаза женщины смотрели на мир настолько пронзительно-тоскливо, что мои руки начали покрываться гусиной кожей.

   – Ишь ты! – прошептал Хотчкисс.

   – Это преуменьшение, – отозвался я.

   Женщина повернула голову, глядя мимо нас. Если она и заметила, что мы пялимся на нее с разинутыми ртами, то не подала виду. Она взяла выпивку и пошла назад к своему столику, стоявшему возле музыкального автомата. К тому моменту большинство народа из агентства уже отошли, и никто ей не мешал. Мы стыдливо следили за ней, а когда она вздрогнула, почувствовав взгляд, поспешно отвернулись к бару.

   – Итак, – сказал Хотчкисс» когда Огилви принес третью порцию, – расскажи-ка нам что-нибудь.

   Огилви пожал плечами.

   – Она почти ничего не говорит. Она платит за свою выпивку карточками банка «Золотой Стандарт». Заказывает только те напитки, в которые положено вставлять всякие зонтики или шпажки. Из-за нее я впервые захандрил под «Эй, Джон» и «Детка, детка, детка, детка». Не думал, что такое возможно.

   – Неплохой повод для знакомства, – сказал я.

   – Постой-ка, – запротестовал Хотчкисс. – Я думал, ты посвятишь этот вечер Хонникер из Расчетного отдела.

   – Давай посмотрим правде в глаза, – сказал я, со стуком поставив стакан на стол. – Ты видел, как эта женщина глядела сквозь нас с тобой? Хонникер делает это постоянно. Она даже не знает нас по именам.

   – Тебя она знает, – сказал Хотчкисс, сделав большой глоток.

   – Остынь, Хотчкисс. Это ровным счетом ничего не значит. После собрания у нас был деловой разговор.

   Хотчкисс оторвался от своего стакана и посмотрел на меня безнадежным взглядом.

   – Это правда, – сказал я. – Слушай, ты говоришь о ней больше, чем я. Может, это тебе стоит надраться до того состояния, когда ты решишь к ней подкатить. Ты расстался с Дансигер, так что тебе нужна Хонникер. Больше, чем мне. Почему бы тебе не заняться этим, Хотчкисс? Может, сработает эффект Флоренс Найтингейл, и ты в итоге запишешь ее номер в свои часы.

   Хотчкисс аккуратно поставил стакан. Он размышлял.

   – А ты что собираешься делать, Боддеккер?

   – Я-то? – Я стер капли жидкости с кружки. – Я тут подумал… Дождусь окончания очередной песни, потом поставлю «Детка, детка, детка, детка» и погляжу – не удастся ли завести беседу с Леди Фатальные Глазки.

   – Ты настоящий друг, Боддеккер. – Хотчкисс сполз с табуретки и побрел к задней стенке бара.

   – Удачи, – сказал я ему вслед и негромко добавил: – У тебя столько же шансов, сколько и у меня. – А это, само собой, означало отсутствие всяческих шансов.

   Я продолжал восседать на табуретке, наблюдая, как бар мало-помалу погружается в пучины хаоса. Над залом витали, перемешиваясь друг с другом, ретро-поп, металл, фолк и старые песни. Оказывается, люди до сих пор это слушают… Пембрук-Холл уже успел наводнить заведение Огилви. Показались Черчи – вместе с дюжиной других, включая компьютерщиков и людей из Расчетного отдела, коллег Хонникер. Если часов в пять здесь еще и находились посетители, не принадлежащие агентству, теперь они явно ретировались туда, где царила более цивилизованная атмосфера. А здесь и сейчас происходило празднование конца света.

   Однако женщина с пронзительными синими глазами и не думала уходить. Она продолжала пить – неторопливо и раздумчиво, по-прежнему в одиночестве. Время от времени Огилви или кто-нибудь из его работников подносили ей выпивку. Она же неотрывно созерцала музыкальный автомат, оживляясь только при звуках старых песен, которые, как я думал, давно уже никто не слушает. Женщина не поднимала глаз, иначе бы давно увидела меня. Она тихо сидела на своем стуле, безнадежно уставившись в пространство.

   – Она опасна, Боддеккер, – сказал Огилви у меня за спиной.

   – Я просто смотрю.

   – Ты делаешь это слишком навязчиво. Ты бы себя со стороны видел!

   – Что подсказывает твоя барменская интуиция на этот раз?

   – Ничего. Впрочем, дама кое-что мне сказала. – Огилви улыбнулся.

   – Ну так не тяни. Я что, должен из тебя это клещами вытаскивать?

   – Когда она покупала свою очередную порцию… Она сказала, что это – ее последняя ночь на Земле.

   – Она не похожа на самоубийцу.

   – Об этом я и не думал, – отозвался Огилви. – Мне кажется, она ждет, когда кто-то… или что-то подхватит ее и увезет отсюда.

   Я поднял голову и заглянул ему в лицо.

   – Это что же? Летающая тарелка?

   Огилви пожал плечами.

   – Этого я не говорил.

   – Разве эмулятор Стивена Хокинга не доказал, что их не бывает?

   – Я ничего не утверждаю, сынок, кроме того, что следует дважды подумать, прежде чем приближаться к этой женщине.

   Я перевел на нее взгляд.

   – Ну дважды я уже подумал. Сейчас делаю это в третий или четвертый раз.

   Оставив стакан на стойке, я соскользнул с табуретки и неторопливо направился к музыкальному автомату. Время настало, думал я. Пора поставить «Детка, детка, детка, детка» и посмотреть, не привлечет ли это внимание таинственной незнакомки.

   Я прошел уже половину зала, когда в поле зрения возникла Хонникер из Расчетного отдела. Она шагала к центру бара, издавая громкие возгласы, дабы привлечь всеобщее внимание. Я остановился. Все выглядело так, будто она направляется прямиком ко мне, но я не собирался дважды наступать на одни и те же грабли. Хонникер дошла до музыкального автомата и огляделась вокруг. Сунула в рот два пальца и издала пронзительный, закладывающий уши свист. Бар моментально погрузился в тишину.

   – Что здесь, черт возьми, происходит? – вопросила она, озираясь по сторонам. – Мы – агентство номер один в плане творческого потенциала! Нам нет равных! А вы все плачете и рыдаете, как толпа переориентированных уродов! И все оттого, что кто-то там сказал, будто грядет конец света. Так послушайте, люди, что скажу я. Мы получим контракт с «Миром Нано» и сделаем им лучшую рекламу, какая только может быть на свете. Все агентства в мире возненавидят, нас. А потом падут к нашим ногам и будут умолять сделать их частью Пембрук-Холла!

   Послышались аплодисменты. Некоторые прониклись ее речью. Правда, далеко не все.

   – Ладно же, – сказала Хонникер с отвращением. – Я вижу, от нашего морального духа мало что осталось. Нужна боевая песня. Такая, которая напомнит, что мы собираемся промаршировать по залам «Мира Нанотехнологий» и выйти оттуда, держа в руках контракт. И мы это сделаем! Потому что мы – «Пембрук, Холл, Пэнгборн, Левин и Харрис»!

   Послышались шепотки, а Хонникер подошла к музыкальному автомату и набрала код. Секундой позже над залом раскатился оглушительно-громкий, ритмичный рокот барабана.

   – Вот оно, люди! – воскликнула Хонникер. – Метьте свою территорию!

   Посетители бара мгновенно разделились на два лагеря. Один – не столь многочисленный – откликнулся на призыв Хонникер и выстроился вслед за ней в длинную линию танца конга: встав в затылок и держась друг за друга. Лагерь большинства, в который попал и я, наблюдал за этим, не зная, что подумать. Танцоры принялись маршировать в такт музыке.

   Солист пел что-то вроде: «Все будет отлично… это только вопрос времени», а «змея» струилась по залу, удлиняясь и вбирая в себя все новых участников. Хотчкисс, который уже успел присоединиться к ним, распевал: «Здесь моё, все моё, ты моя, ты так и знай… Этот мир – мой мир, так и знай, да, так и знай». И далее следовал гимн «своей территории».

   Хонникер из Расчетного отдела вскинула в воздух сжатый кулак и возгласила:

   – Да! Да, люди, вот оно! Пойте, пойте! – И танцоры дружно принялись подтягивать «Безжалостному убийце»:


Мне на всех плевать.
Этот мир – мой мир.
И ты станешь, станешь моей!

   Танец затягивал в себя все новых людей; «змея» удлинялась, заполняя собой зал. Мои коллеги давно уже находились во власти этой злобной, жесткой песни, и песня теперь принадлежала им. Они наплевали на всех прочих. Я не знаю, был ли «Безжалостный убийца» произведением Пембрук-Холла, если нет – значит, какое-то несчастное агентство вскоре будет рвать на себе волосы, узнав, что хит их группы превратился в нашу боевую песню.

   Далее последовали другие вирши: «Вам меня никогда, ни за что не позабыть… В вашу жизнь, в вашу жизнь быстрым вихрем я ворвусь», а затем вступил хор. Снова, и снова, и снова… Началась война, и мы намеревались одержать в ней победу. Огилви, как я заметил, отозвал из зала своих людей, и сейчас они ждали за стойкой бара, наблюдая, как танец начинает жить своей собственной жизнью.


Мне на всех плевать!
Этот мир – мой мир!..

   Песня длилась едва ли не вечность. Несколько человек из агентства до сих пор не присоединились к вакханалии, но их становилось все меньше. Огилви улыбался и покачивал головой, а женщина с синими глазами взирала на буйство с отвращением и любопытством. Так средневековый миссионер мог бы созерцать языческий ритуал; ее зачаровало и одновременно испугало это зрелище. Если я и впрямь собирался действовать, то наступил самый благоприятный момент.

   «Мне на всех плевать».

   У меня сжалось горло. Что, черт возьми, я скажу этой женщине?

   Не желаете ли пойти в какое-нибудь местечко потише? Простите моих коллег – у них был тяжелый день?

   Чтобы я ни собирался произнести, мне следовало бы поспешить. Поскольку «последняя ночь» этой женщины на земле подходила к своему логическому завершению.

   «Этот мир – мой мир…»

   Я еще раз посмотрел на «змею», которая раскачивалась из стороны в сторону, извиваясь по маленькому залу бара – мимо столов, мимо стойки, мимо игровых автоматов… Все уже изрядно напились. Люди стояли длинной вереницей, по большей части чередуясь – мальчик-девочка, мальчик-девочка, – и прижимались друг к другу потными, разгоряченными телами. Каждый держал стоящего впереди за бедра, вцепившись в них так, словно от этого зависела жизнь. И во всех глазах я видел один и тот же безумный блеск.

   Напряжение витало в воздухе. В нем словно скапливалось электричество – стихийная сила, готовая в любой момент вырваться наружу. Не это ли конец света, которого мы ждали? Внезапно мне стало страшно. Но я был убежден, что женщина со странными глазами не растеряется перед лицом опасности.

   Я сделал шаг к ее столику, и тут кто-то преградил мне дорогу. Хонникер из Расчетного отдела. Она разрумянилась, темные волосы обрамляли лицо. Одежда облепила тело.

   Сверкали влажные губы.

   Она улыбалась. Мне.

   Змея приостановилась. За спиной Хонникер не оказалось «мальчика», а взгляд явственно говорил, что для полного счастья ей требуются лишь мои руки на ее бедрах.

   – Боддеккер, – со смехом сказала она. – Давай же. Тряханем этот мир.

   Все это обрушилось на меня в единый миг. Не так много времени минуло с тех пор, как я избавился от похмелья, И вот теперь я снова напился, провоцируя новое. Воздух был густым и тяжелым, но мне внезапно сделалось холодно. Меня охватила дрожь. За столиком возле музыкального автомата сидела женщина с глазами богини, и я отчаянно хотел поговорить с ней… А между нами стояла Хонникер из Расчетного отдела.

   Жаль, что в баре отсутствовала Бэйнбридж. Тогда бы я точно знал, что мне делать.

   Теперь же я растерялся и подозревал, что какое бы решение ни принял, оно окажется неверным. И в итоге я совершу самую страшную ошибку в своей жизни. Осознав это я выбрал единственное, что может сделать мужчина, обнаруживший, что разрывается между двумя женщинами…

   Я еще раз глотнул спертого воздуха бара, перевел взгляд с моей богини на Хонникер из Расчетного отдела и с вежливым кивком, адресованным сразу двоим, вышел на улицу.

   Здесь только что закончился дождь. Свежий воздух несколько протрезвил меня – по крайней мере тогда мне так показалось. Я ударил ногой по луже, засунул руки в карманы и решил, что прогулка пойдет мне на пользу.

   И засим направился по улице в случайно выбранном направлении – навстречу Дьяволам Фермана.

Пембрук, Холл, Пэнгборн, Левин и Харрис.
«Мы продаем Ваши товары по всему миру с 1969 года».
Офисы в крупнейших городах: Нью-Йорк, Монреаль, Торонто, Сидней, Лондон, Токио, Москва, Пекин, Чикаго, Осло, Филадельфия, Амарилло.

...

   ПЕВЦЫ:


В тепле и комфорте любовной обители
Вы ночку вдвоем провести не хотите ли?
Вы не остановитесь ни на миг,
Но не забудь

...

   (СОПРОВОЖДЕНИЕ: шипение аэрозольной струи в такт музыке)


сделать «пшик».


Окутай партнера «Любовным туманом»
И наслаждайся вашим романом.
Проблемам надежный барьер он воздвиг.
Если ты

...

   (СОПРОВОЖДЕНИЕ: то же)


сделал «пшик».

...

   СОЛО (гитара? уточнить у Деппа)


   ДИКТОР: (поверх музыки) Это проще простого! Две струи «Любовного тумана» от «Новаторской химии» защитят вас даже от самых опасных сексуальных заболеваний! Срок действия – двенадцать часов. Нигде не трет, не давит и не режет! Никаких побочных эффектов!


   ПЕВЦЫ:


Ты проведешь ату ночь будто в сказке,
Ты защищен – люби без опаски.
«Любовный туман» – он доступен всем,
Пшикни —

...

   (СОПРОВОЖДЕНИЕ: то же)


и нет проблем!

...

   ДИКТОР: «Любовный туман» от «Новаторской химии»! Доступен и в концентрированном состоянии!

6
Час волка

   Минула неделя…

   За неделю я ухитрился начисто позабыть о Дьяволах Фермана. Я помнил некоторых своих школьных недругов и старых подружек лучше, чем их. Дьяволы ушли в небытие, забились в самый дальний уголок сознания, и я надеялся, что там они и останутся на веки вечные.

   Естественно, навалились и другие проблемы, о которых я был бы и рад позабыть, да не мог. К ним прежде всего относились «Наноклин» и зловещее предзнаменование рока, черным облаком нависшее над Пембрук-Холлом… И все вытекающие отсюда последствия… Бой начался. Мы сражались за право предоставить свой ролик на суд «Мира Нанотехнологий», и с того самого вечера у Огилви отношения между творческими группами сделались принципиально иными. Мы не только изыскивали идеи, но и стремились опередить на этом поприще своих коллег. Увы, вдохновение не приходит по заказу. Поэтому спешка давала результаты, обратные желаемым. Даже те из нас, кто обычно фонтанировал идеями, ныне пребывали в творческом ступоре.

   Я отлично знал, что бывают времена, когда следует избегать определенных людей. Однако по прошествии небогатого событиями утра, которое я провел, таращась в экран компьютера или шатаясь по этажу, я направил свои стопы к Огилви. Изначально я намеревался взять пару сандвичей и отбыть восвояси, но вскоре обнаружил, что восседаю за стойкой бара рядом с Хотчкиссом.

   Выглядел он, мягко говоря, неважно. Хотчкисс слепо глядел в стакан, наполненный «жидким ленчем» – и я говорю не о высококалорийном неопротеиновом «жидком ленче, который предпочитают девять из десяти бодибилдеров». «Жидкий ленч» Хотчкисса венчала белая шапка пены, а разместился напиток в высокой кружке, покрытой капельками конденсата. Он был нежно-золотого цвета, и от Хотчкисса уже здорово несло этим самым «ленчем».

   Я заказал сандвич. Хотчкисс проигнорировал меня. Тогда я сказал:

   – Не рановато ли начинаешь, а?

   Он сделал большой глоток.

   – Я влюблен.

   – Может, ты выбрал не то лекарство? Эта штука тебе вряд ли поможет…

   – Мне не нужна помощь, – сказал Хотчкисс. – Я просто хочу забыть.

   Я протянул руку и аккуратно отодвинул от него стакан.

   – Я думаю, ты забываешь не то, что нужно. Например, ты позабыл, что мы – Пембрук-Холл, а это значит, что заполучим клиента, на которого положили глаз.

   – Не благодаря мне, – угрюмо заметил Хотчкисс. Он протянул руку и снова придвинул пиво к себе.

   – Ты слишком строг к себе, Хотчкисс. Кто постоянно получает ключ от лифта? У кого вся стена увешана почетными медалями?

   – Это не имеет никакого значения.

   – Почему?

   – Помнишь, как я сломал ногу, когда мы играли в софтбол против «Маулдина и Кресса»?

   Я кивнул.

   – В тот раз я тоже получил ключ от лифта. А вдень после перелома мне не пришлось идти на работу…

   – Ты хочешь сломать ногу?

   – Я хочу сказать, что предпочту сломать ногу, нежели получать все эти глупые значки и премии, которые выдают «старики»…Хотя кому я об этом рассказываю? – Он пожал плечами, залпом допил стакан, поманил пальцем бармена и заказал добавку.

   – Ты знаешь, в чем моя проблема, Боддеккер? Я ничего не смыслю в рекламе. Это правда. Ни черта не смыслю! Чем больше я смотрю на всю эту нанотехнику и чем дольше думаю, как бы ее продать, тем отчетливее это осознаю. Всю свою жизнь я просто произносил то, что хотел клиент. Заказчику достаточно было сказать, что они желают, и я выполнял их распоряжения. Такая реклама не обязана быть качественной. Она не должна быть умной. Ей не обязательно влиять на подсознание. Короче говоря, этой рекламе вовсе не обязательно быть хорошей. Все, что от меня требовалось, – это сообщить потребителю, где и как можно купить товар. И дело в шляпе. Мне никогда не приходилось продавать. Я не привлекал внимание клиента. Пока люди сами желали приобрести товар, это все не имело значения. Они хотели купить; реклама не убеждала их сделать это. Я просто гнал словесный поток. А сейчас грядет конец света, и я больше ничего не могу сделать. Теперь я бессилен. Бесполезен. – Хотчкисс печально улыбнулся. Подошел Огилви и вновь наполнил его кружку. – Я остался у разбитого корыта.

   Благодарение богу, Огилви промолчал, и я тоже держал рот на замке, зная, что крайне неблагоразумно пытаться обратить все это в шутку. Мне пришло в голову, что я, возможно, совершаю очередную ошибку, слушая Хотчкисса, пребывающего в депрессии. Это заставило меня припомнить тот факт, что я и сам отнюдь не гений. А также и то, что на мне «висит» множество срочных и необходимых дел, включая «Наноклин», «Бостон Харбор», «С-П-Б», старые файлы Пэнгборна и собрание творческой группы, для которого следовало бы набросать хоть какой-то конспект…

   Собрание творческой группы… В голове у меня что-то щелкнуло, я панически бросил взгляд на часы и ахнул.

   – Что-то не так?

   Огилви стоял надо мной, держа в руках тарелку с сандвичами и чипсами.

   – Упакуй их для меня, – сказал я, швырнув ему кредитку. – Мне нужно идти.

   – Мне тоже. – Хотчкисс улыбнулся. – Правда, с другой-то стороны, в Пембрук-Холле от меня сейчас толку мало. Поэтому я намерен послать все к черту. – Он высосал пиво и поставил стакан. На верхней губе у него «выросли» усы из белой пены. – Остаюсь здесь.

   – Хотчкисс, – сказал я, пока Огилви упаковывал сандвичи, – если ты не собираешься возвращаться, может, одолжишь мне ключ от лифта?

   Ключ со звоном лег на стойку бара!

   – Спасибо, – сказал я, забирая коробку с едой. Потом слез с табуретки и направился к двери. – Если я могу что-то для тебя сделать…

   Хотчкисс залепетал нечто о Дансигер, но я вышел прежде, чем он закончил. Сунув еду под мышку, я помчался с максимальной скоростью, какую можно развить на людной улице.

   Неужто от этого никак нельзя избавиться? Я полагаю, у каждого есть свой персональный демон, с которым необходимо бороться. У Хотчкисса – творческая импотенция. Или по крайней мере убежденность в оной. Что до меня – я предпочитаю забывать или же игнорировать вещи, которые мне неприятны. В частности, именно поэтому я так далеко ушел от агентства в поисках ленча. А уж усевшись за стойку в тихом, спокойном баре, я тут же выкинул из головы грядущее собрание.

   К тому времени, когда я ворвался в вестибюль, я начал задаваться вопросом: «А к чему, собственно, вся эта спешка?» У меня столько же плодотворных идей по поводу «Наноклина», сколько и у всех остальных. Иначе – сказать: нисколько. Тогда к чему же все это? Для чего я вообще созвал собрание? Может быть, оттого что я знаю: моя группа зависит от меня. Я обязан ободрить их, уверить, что все будет неплохо… Может быть, потому, что Левин на меня рассчитывает… Нет, решил я. Не то, не то. Я не хотел демонстрировать им свою слабость – вот в чем дело. Я не желал, чтобы они узнали, что на самом деле я подобен всем остальным…

   По пути к лифтам я врезался в Весельчака, извинился и поскакал дальше, не имея возможности взглянуть – что он продает на этот раз. В лифте Хотчкисса я посмотрел на часы. Нужно заскочить в кабинет хотя бы на пару минут, хоть я и безнадежно опаздываю на собрание.

   Лифт остановился. Я рванул по коридору, едва лишь открылись двери, пулей пролетел холл, на ходу приказав терминалу активизироваться. Стоило мне шагнуть в кабинет, как до меня долетел механический голос.

   – Добрый день, мистер Боддеккер, – протарахтел вирус. – Просматривая ваши файлы, я обнаружил, что вы совершенно не заботитесь о своих страховках. Это недопустимо для человека в вашем положении. Только подумайте, что может случиться с вашей бедной женой – леди Солнышко, если вы вдруг умрете от ретро-чумы?…

   – Это моя мать! – проревел я, оскалившись на экран. – Если б ты потрудился выяснить мою дату рождения, то и сам бы допер! – Я воззвал к феррету и приказал изгнать зловредный вирус, что и произошло через секунду.

   – Ты совершаешь промах за промахом, феррет. Подумать только: снова пропустил какую-то слезливую программку.

   – Эта слезливая программка настолько совершенна, что ей удалось пролезть сюда вместе с кодами ручного ввода, – ответил он. – Может быть, изменить авторизацию?

   – С его стороны не слишком умно было влезать в мои третичные файлы. Забудь об этом.

   – Хорошо. Мистер Боддеккер, я должен напомнить вам, что на полдень назначена встреча творческой группы. Вы опаздываете на семь минут.

   – Я знаю. Слушай-ка, феррет: войди в мою базу данных, открой группу архивов «Дождливый день».

   – Сделано.

   – Найди файл под названием «Праздники», но не открывай без моей команды. Выведешь его на терминал в комнате для собраний.

   – Будет исполнено, сэр. – Феррет издал фирменный звон и отключился, а в следующий миг задребезжал телефон. Из интеркома донесся не менее знакомый голос:

   – Боддеккер, – сказала Бэйнбридж. – Боддеккер! Ты где шляешься? Мы тебя ждем.

   Я не ответил. Прихватил сандвичи выскочил из кабинета. За спиной разливался возмущенный голосок Бэйнбридж:

   – …я знаю, что ты здесь. Я слышу, как ты ходишь…

   За несколько секунд я преодолел расстояние, отделявшее мой офис от комнаты собраний, и застыл в дверях. Вся моя команда собралась. Только Бэйнбридж еще сидела у телефона, продолжая изрыгать угрозы в адрес моей персоны:

   – …не надо никого дурить, Боддеккер. Я слышу шум. Ты же там жрешь, верно? Жрешь, пока мы, как идиоты, торчим здесь и ждем твоих ценных указаний…

   Я кашлянул. Бэйнбридж резко обернулась, и я протянул ей коробку с сандвичем.

   – Хочешь откусить? – спросил я. Бэйнбридж покраснела как помидор, и все, кроме Дансигер, рассмеялись. Дансигер была исследователем нашей группы, и мы с ней частенько ругались, поскольку она полагала, что я постоянно поручаю феррету ее работу. Вдобавок именно я в свое время познакомил их с Хотчкиссом. Одним словом, я не без оснований полагал, что в ближайшее время наши отношении окажутся по меньшей мере натянутыми.

   Дансигер меня не разочаровала.

   – Приветствуем тебя, о наш отважный лидер! – сказала она.

   – Аплодисментов не надо, – отозвался я. – Право же…

   – Никто и не предлагает, – сказала Харбисон, наш персональный консультант по программному обеспечению.

   Я отодвинул кресло от стола и плюхнулся в него.

   – Вы, возможно, спрашиваете себя, зачем я вас здесь собрал…

   – Это я настаивал на совещании. – Голос принадлежал художественному редактору группы, Сильвестеру. Он относился к типу людей, склонных менять пол каждую неделю. Должно быть, ему приходили астрономические счета из клиники Переориентации. Сегодня Сильвестер выглядел мужчиной и делал все возможное, чтобы попасть в центр внимания. – Все, кроме тебя, кажется, об этом осведомлены. И раз уж ты милостиво откликнулся на мою просьбу, стало быть, тебе есть что нам сообщить.

   Старый добрый Сильвестер с извечно хмурой физиономией. Мне зачастую казалось, что, если бы он попытался улыбнуться, его неподвижное лицо пошло бы трещинами, как глиняная маска.

   – Он шутит, Боддеккер, – поспешно встряла Бэйнбридж.

   Дансигер хмыкнула, а Мортонсен – программист ИИ – брезгливо поморщилась. Мортонсен всей душой ненавидела Бэйнбридж. Ее отношения со мной программистка квалифицировала как попытку подлизаться к начальству и откровенно об этом говорила. Мне же, как лидеру группы, приходилось зорко следить, чтобы мои сотруднички не перебили друг дружку. Если вы не были главой творческого коллектива, то поверьте мне на слово: восемь человек всегда способны найти повод, чтобы переругаться между собой…

   – Итак, – сказал я. – Мы с вами имеем «Мир Нанотехнологий». И «Наноклин». Современное чудо науки двадцать первого века, которое сделает безотрадные дни стирки пережитком прошлого…

   Депп – музыкальный редактор – громко фыркнул. Потом он неодобрительно покосился на меня.

   – Надеюсь, ты не собираешься сделать такое слоганом? – буркнул Сильвестер.

   Я покачал головой.

   – Предложи-ка что-нибудь сам! – выпалила Бэйнбридж. Ее глаза светились как два фонарика. Ничего себе, она решила меня защитить…

   – Что тут предложишь?

   – Тогда давайте послушаем Боддеккера, – сказал Депп.

   Я скрестил руки натруди и медленно обвел их взглядом – Мортонсен, Дансигер, Сильвестер, Гризволд, Бэйнбридж, Депп и Харбисон, которая нервно постукивала ногтями по крышке стола. Я напустил на себя важный и таинственный вид, словно намеревался поведать им некое тайное знание. На самом деле это был тактический ход: я тянул время, собираясь с мыслями.

   – Ну? – спросил Сильвестер.

   – Ролик не должен выглядеть слишком коротким, – проговорил я наконец. – Этот товар будет хитом сезона. Подумайте: десятикилограммовой коробки стирального порошка хватает человеку на всю жизнь.

   – Я бы не стала так торопиться, – заметила Харбисон. – Департамент Охраны Окружающей Среды еще не сказал свое слово.

   – А по-моему, уже сказал, – отозвался Депп. – Этот товар поступает на рынок. Стало быть, он экологически безопасен.

   – Я думаю, называть его экологически безопасным – это преуменьшение, – встряла Бэйнбридж. Терпеть не могу подобные речи. Создается впечатление, что Бэйнбридж говорит только ради того, чтобы согласиться со мной. Однако на сей раз она была права. – Сколько мыла – даже экологически чистого – средний потребитель использует за год? Теперь сравните это с десятью кило за целую жизнь…

   – Это лишь приблизительные цифры. Они не отражают истинного положения дел на рынке, – парировал Сильвестер.

   – Ладно, – вступила Харбисон. – Давайте исходить из наихудшего варианта. Предположим, у нас есть мот и транжира, который ухитряется изводить по килограмму в год. Десять килограммов за десять лет – пусть даже десять килограммов экологически чистого…

   – Да подождите вы! – сказала Мортонсен. – Я не понимаю. Если эти штуки добавлять в холодную воду, значит, потом они вместе с ней попадают в экосистему. И что происходит дальше?

   – Они запрограммированы на вторичную и третичную защитную систему, – сказал я, опираясь на недавно добытую ферретом информацию. – Когда наночастицы попадают в экосистему, они еще некоторое время остаются активными и продолжают уничтожать неэкологичные компоненты. Затем распадаются.

   – И сколько времени эти штуки живут, оказавшись в экосистеме? – спросил Депп.

   – Неизвестно. Единственная экспериментальная модель изготовлена для озера Эри. Эти наномашины создавались для выживания в неблагоприятных экологических условиях. Они распались через несколько часов…

   – Но если миллионы людей будут использовать «Наноклин», – сказала Бэйнбридж, – даже несколько часов – это уже что-то.

   Сильвестер отхлебнул кофе и водрузил чашку на стол.

   – Миллионы людей не будут использовать «Наноклин» до тех пор, пока кто-нибудь не продаст им его. Мне бы хотелось – так же, как и мистеру Левину, так же, как и мисс Харрис, – чтобы именно мы стали той компанией, которая это проделает. А потому вернемся к нашим баранам. Если мы закончили обсуждать экологичность продукта, может, займемся работой, ради которой нас здесь держат? Иначе сказать: попытаемся заполучить контракт с «Миром Нано», чтобы обезопасить Пембрук-Холл и обеспечить себе место в агентстве.

   – Ну прямо мои слова, – сказал я. – Право, не знаю, что там «Наноклин» может или не может сделать для экосистемы. Меня больше интересует, что он может сделать для среднего обывателя.

   Мои коллеги переглянулись. Я видел, как они мучительно пытаются соображать, но, кажется, только Депп уловил мою мысль.

   – Харбисон, сколько времени ты тратишь на стирку каждую неделю?

   – Нисколько, – отозвалась она. – Отдаю белье в прачечную.

   – А ты, Дансигер?

   – Тоже отдаю в прачечную.

   – Бэйнбридж?

   – Несколько часов.

   – И чем ты занимаешься, когда приходится приглядывать за бельем?

   – Читаю книжку. Или учебник.

   – Положим, человек не учится. И не любит читать…

   Сильвестер?

   – Я не понимаю, к чему ты все это, Боддеккер.

   – Я это к тому, что пора произвести некоторые подсчеты. Сколько денег Харбисон и Дансигер тратят на стирку? Сколько времени теряет Бэйнбридж? А ведь всего этого можно избежать: достаточно просто бросить грязную одежду в емкость с холодной водой! Речь более не идет о простом удобстве. Мы говорим о свободе.

   – Вставь это в ролик, – усмехнулся Сильвестер.

   – Феррет, – сказал я.

   Один из динамиков немедленно отозвался:

   – Здесь, мистер Боддеккер.

   – Пожалуйста, открой файл «Праздники» и зачитай его нам.

   – Один момент.

   – Внимание, – сказал я. – Сейчас мы поговорим о самой давней и освященной веками традиции, обеспечивающей наши продажи. Огромные, грандиозные продажи…

   – Готов, – сообщил феррет.

   – Давай.

   – Нижеследующий текст – это перечень праздников типичного календарного года, который может быть использован для стимуляции розничной торговли. Или – как назвал это мистер Боддеккер – перечень поводов, активно использующихся для приобретения разного рода товаров.

   Итак. Новый год. День Стивена Хокинга. День Войны. День Мартина Лютера Кинга. Практически весь февраль, включая дни рождения президентов – Вашингтона, Линкольна, Рейгана и Смитерса; День Святого Валентина, Рамадан, начало Православного Великого Поста и День Вице-президента. День Святого Патрика. Весеннее Равноденствие. День Тещи. Вербное Воскресенье. День Вторжения в Норвегию. Страстная Пятница. Еврейская Пасха. Пасха. Пасхальный понедельник. Пасхальный вторник. Православная Пасха. Канун Дня Налогов. День Налогов. День Земли. Неделя Матери. – День Вооруженных Сил. День Победы. День Памяти. День Знамени.

   – Что ты пытаешься доказать? – поинтересовался Сильвестер.

   Я махнул на него рукой, призывая к тишине.

   – …День Отца. Летнее Солнцестояние. День Иоанна Крестителя. День Детей. День Канады. День Независимости. День Элвиса. Гражданский Праздник. День Хиросимы. Неделя Падения Стены. День Знамений. День Женского Избирательного Права. День Труда. День Бабушек и Дедушек. День Граждан. Рош-а-шана.[2] Осеннее Равноденствие. Йом Киппур.[3] День рождения Мухаммеда. День Святого Франциска Ассизского. День Колумба. День Объединенных Наций. День Всех Святых. День Гая Фокса. Самый Сладкий День…

   – Терпеть его не могу, – буркнула Мортонсен.

   – День Выборов. День Ветеранов. День Геттисберга. День Ассоциации Кеннеди. Канун Дня Благодарения. День Благодарения. День Перл-Харбора. Ханука.[4] Зимнее солнцестояние. Канун Рождества. Рождество. День Бокса. Канун Нового года.

   Этот перечень составлен на основе общенациональных торжеств Северной Америки и не включает местные праздники, вроде Дня Канталупы. Он также не включает различные даты, относящиеся к личной жизни потребителя – юбилеи, дни рождения, свадьбы, религиозные инверсии, радикальную хирургию или смерть. На этом текст заканчивается.

   – Боддеккер, – сказала Дансигер, поднимаясь на ноги. – Я протестую против использования феррета для подобных вещей. Всю эту информацию я могла бы найти сама…

   – Успокойся, – сказал я как можно мягче.

   – И не подумаю, – отозвалась Дансигер. – Я получаю деньги за свою работу. Это – моя обязанность. А феррет – всего лишь груда железа.

   – Это не исследовательская задача, – возразил я. – Он написал этот перечень, просто просмотрев несколько календарей. Когда придет время разрабатывать эту идею, я попрошу тебя составить более полный список, включающий интернациональные торжества и праздники других государств.

   – Итак, – сказал Сильвестер, – что все это означает?

   – Мы дадим им настоящий праздник, – сказал я. – День Свободы.

   – У многих восточных наций такой уже есть, – заметила Дансигер. – А мы празднуем его как Неделю Падения Стены.

   – Я говорю о таком празднике, который останется с людьми до конца их жизни. Мы подарим им время. Два часа в неделю в прачечной. Сто часов в год. Сколько же дней это отнимает в нашей жизни – дней, которых не вернуть? Эти дни нам вернет «Наноклин»!

   – Не так плохо, – усмехнулся Депп. – Может, начать с чего-то вроде: «Послушайте, ваши дни сочтены…»

   – Кажется, я уловила идею, – сказала Бэйнбридж. – А дальше можно так: «Зачем проводить столько времени в прачечной? Позвольте «Наноклину» трудиться за вас». – Она огляделась по сторонам, ища одобрения. Безрезультатно. – Ну… или что-то в этом роде.

   – Неплохо, – кивнула Харбисон. Я думаю, она пыталась быть великодушной.

   – Можно и лучше, – невозмутимо сказала Мортонсен.

   – Не просто лучше, – возбужденно подхватила Дансигер. – Живее. Горячее. Это должно цеплять.

   – Определенно ты уже разгорячилась, – поддразнила Бэйнбридж.

   – Кажется, до меня начинает доходить. – Гризволд наконец-то вступил в разговор, и это был хороший знак. – я понимаю, куда клонит Боддеккер. – Он перевел взгляд на меня. – Поправь меня, если я ошибаюсь, но ты видишь это как противопоставление рекламы и антирекламы. Сперва ты рассказываешь людям об их же собственных праздниках: бац, вот тут у нас день рождения Хокинга; бам, вот здесь Летнее Солнцестояние; бум, а вот – Четвертое июля. Однако все эти праздники ничего не значат в сравнении со свободой, которую вы приобретаете, пользуясь «Наноклином»…

   – Да, – сказал Депп. – Любой другой праздник – это повод что-то купить друзьям. Открытку, подарок, цветы… А с «Наноклином» вы можете сделать себе самый дорогой подарок на свете…

   – Время, – докончила Бэйнбридж.

   – Лучше, – кивнула Мортонсен. – Уже гораздо лучше.

   – А мне не нравится то, что вы затеяли, – сказала Харбисон.

   – Может, найти ничем не занятую дату в календаре и объявить настоящий «День Свободы». Совместим его е днем, когда «Наноклин» появится на полках магазинов. – Гризволд выпрямился в кресле, явно довольный своей идеей.

   – Нам не удастся протащить это через Правительство и Сенат, – буркнул Сильвестер.

   – Да брось, – сказала Бэйнбридж. – Заставим «Мир Нанотехнологий» заплатить.

   Все замолчали и уставились на нее.

   – Они покупают время, не так ли? С какой стати мы должны оплачивать проведение законопроекта? Боддеккер пишет текст, мы причесываем и приглаживаем его, обеспечиваем оформление и мультимедиа… Остальное – не наша забота. Мы пишем им слоган, вот такими вот буквами. – Она широко развела руки, точно желая продемонстрировать размер будущих букв. – Девятнадцатое июля – День Свободы. Ждите его, и он придет!

   Задумка выглядела недурно. Если бы еще Бэйнбридж не выбрала свой собственный день рождения в качестве даты грядущего праздника… Впрочем, начало положено: группа подхватила мою идею и начала работать мозгами… Ну по крайней мере некоторые из группы.

   – Люди будут считать это праздником, – сказала Бэйнбридж в заключение своей речи. – Он войдет в их жизнь. Таким образом «Миру Нано» ничего не останется, как провести, билль через официальное законодательство. Дело в шляпе.

   Депп кивнул.

   Гризволд улыбнулся.

   – Хорошо, – сказал я и оглядел остальных. Отнюдь не все разделяли мой энтузиазм.

   Харбисон покачала головой. Мортонсен нахмурилась.

   – Нет, – сказал Сильвестер.

   – Почему – нет? – спросил Депп.

   – Вы и впрямь думаете, что нужен еще один вонючий праздник, чтобы продать порошок? – спросил Сильвестер.

   – Это освященная веками традиция, – сказал я. Вдобавок это было мое давнее, затаенное желание: стать человеком, который принесет в жизнь новый праздник. Сейчас у меня появился великолепный шанс.

   – Это недостаточно глобально для такого ролика, – сказала Харбисон.

   – Это недостаточно глобально? – изумленно выдохнула Бэйнбридж. – Чего же тебе надо? Возвращения пророка Мухаммеда? «Наноклин», который удалит пятна с его одежд?

   – Нет! – выкрикнул Сильвестер. В комнате повисла тишина; мы разом обернулись к нему. – Это плохо кончится. Вы что, хотите джихада? Или фетвы? Помните, что случилось с «Азербайджан Алпетайзерз», когда они представили чипсы «Мухаммед»?

   – Это не их вина, – сказала Харбисон. – Это ошибка агентства. Товар должен был называться «Чипсы Мухаммеда».

   – Не имеет значения, – отрезала Дансигер. – Чипсы выполнили в виде силуэта пророка. Это осквернило исламские законы.

   – Мы не имеем никакого отношения к политике, – заметил я.

   – Вот именно, – сказала Мортонсен. – «Наноклин» Должен стать настоящей сенсацией. Если же мы переусердствуем, то бросим тень на продукт и на его производителя.

   – Но это же грандиозный товар, – сказал Гризволд.

   – Грандиозный ровно настолько, насколько об этом позаботится реклама, – хмыкнул Сильвестер.

   – Он должен быть грандиозным, – сказал я. – Гигантом. Исполином. Потому что «Мир Нано» хочет его таковым видеть. Задумайтесь. Сотни и сотни раз они спасали мир. А теперь хотят заработать деньги.

   – Осторожнее, – сказала Дансигер. – От таких слов попахивает кровью.

   Мортонсен и Харбисон рассмеялись.

   – Надо думать, у вас есть идея получше, – фыркнула Бэйнбридж.

   – Вообще-то кое-какие мыслишки у нас водятся. – Харбисон неловко поерзала в своем кресле. – Мы думаем, что «Наноклину» нужен информационный, а не сенсационный ролик.

   Внезапно я понял, что происходит. Дело вовсе не в смысловом содержании ролика. На карту оказалась поставлена власть, и очевидно, что Дансигер, Мортонсен и Харбисон действуют заодно, желая урвать кусок побольше. Если «Мир Нанотехнологий» выберет Пембрук-Холл, а наша группа обеспечит этот контракт, славная троица окажется тут как тут. А если и Сильвестер у них в кармане, то они оказываются в беспроигрышной ситуации. В таком случае голосование неизбежно зайдет в тупик. В случае, если идея праздника все же пройдет и мы выиграем состязание – результат очевиден. Однако вдруг идея провалится и ролик не принесет дохода компании… Тогда они сумеют сказать, что голосовали против, в то время как моя репутация окажется под вопросом…

   Я нацепил одну из своих самых искренних улыбок и посмотрел на Дансигер.

   – Хорошо. Я слушаю предложения. Что у тебя?

   – Я думаю, ты получишь более доходчивое объяснение, если я не скажу, а покажу. Не возражаешь, если я продемонстрирую группе результаты своего исследования?

   – Вперед.

   Она взяла пульт и нажала на кнопку. По стене спустился экран, и мы развернули к нему свои кресла. Свет начал меркнуть. По экрану побежали помехи, и Дансигер приказала своему феррету начать демонстрацию, Феррет отозвался – гораздо более деловым тоном, нежели мой собственный, – и на экране замелькали цифры, производя обратный отсчет. Прежде чем мы успели увидеть цифру «один», экран потемнел и возникла картинка. Компьютерная анимация пещерного человека, который стирал в море шкуру и развешивал ее на скале для просушки…

   Я посмотрел на Дансигер.

   – Постой-ка. Это то, о чем я думаю?

   – Просто смотри, – сказала она.

   Голос за кадром проговорил: «Тысячи лет назад стирка отнимала целый день». Быстро замелькали кадры, изображавшие процесс стирки в различные исторические периоды. В финале появилась стиральная машина образца 1950-х.

   «И с тех пор мало что менялось…»

   Новый кадр. Стирка в современной Америке.

   «…до сегодняшнего дня!»

   Бац! На экране возникла коробка «Наноклина» и сопровождающая ее надпись: «Новое слово в стирке». В кадр вплыла женская рука. Она взяла коробку, и камера отъехала назад, являя зрителю женщину в деловом костюме. Женщина осмотрела новинку и подняла голову, взглянув в камеру.

   – Это же просто стиральный порошок!

   – Ах, – сказал голос невидимого диктора, – это не просто порошок. Это «Наноклин»!

   – «Наноклин»? – переспросила женщина.

   Диктор пустился в пространные объяснения о том, как работает «Наноклин». Его рассказ сопровождался компьютернойанимацией наномашин, пробирающихся через волокна ткани, расстреливая пятна и грязь из крошечной лазерной пушки. Снова возникли слова: «Новое слово в стирке».

   Современная прачечная и современная дама исчезли, и диктор произнес: «Новое чудо от «Мира Нанотехнологий». «Наноклин». Последнее достижение суперсовременных технологий. Долгая нудная еженедельная стирка стала анахронизмом. Спешите приобрести!»

   Депп заворчал и помотал головой.

   Экран потемнел; снова зажегся свет. Я вскочил с кресла.

   – Это ролик другой группы, – сказал я. – Где ты его взяла?

   – Тебе обязательно знать? – Дансигер поморщилась.

   Я подумал полсекунды, и все встало на места. Она приказала своему феррету украсть ролик из файлов Хотчкисса. Ключом к разгадке был пещерный человек. Хотчкисс любил их и совал куда ни попадя.

   – Дансигер, тебе не следовало этого делать…

   – Боддеккер, – фыркнула Мортонсен, – а собственно, почему?

   – А потому, – сказал я, – что у нее из-за этого могут возникнуть большие проблемы.

   Дансигер откинулась в кресле и звонко расхохоталась.

   – Нет, ты серьезно, Боддеккер? Ты считаешь, что этот ролик способен завоевать внимание «стариков»? Не говоря Уже о «Мире Нано»? Если кто-то и способен заполучить контракт для Пембрук-Холла, так это ты.

   – Хотчкисс знает?

   – А если даже и знает… Думаешь, ему есть до этого дело? Он сейчас озабочен совсем другими вещами… Впрочем, здесь нет ничего личного. Это не из-за наших с ним отношений.

   – Тогда объяснись.

   – Я велела Феррету выкачать все ролики, уже занесенные в файлы…

   – Дансигер!

   – Дай ей закончить, – сказала Харбисон.

   – …и выяснила, что восемьдесят три процента из них базируются на детали, которую ты совершенно упускаешь из виду. Этот ролик – лучший пример. И мы считаем, что существует аспект, который ни в коем случае нельзя оставлять в стороне.

   Она ждала, когда я попадусь на удочку. Я молчал. В конечном итоге Бэйнбридж не выдержала и предположила:

   – Эволюция стирки.

   – Неверно, – сказала Дансигер. И я вместе с ней. Поэтому Дансигер рассмеялась и проговорила: – Хотчкисс прав насчет тебя, Боддеккер.

   Я не стал ждать, пока она огласит, в чем именно он оказался прав. Я повернулся к Бэйнбридж.

   – Вместо того чтобы создавать ролик-сенсацию, они хотят рассказать, как этот чертов «Наноклин» работает.

   – Именно так, – сказала Харбисон, пожалуй, чуточку слишком громко. Дансигер и Мортонсен разом повернулись к ней и взглядами заставили замолчать.

   – Это можно сделать и позже, – заметил Депп. – На первом этапе нам нужно только пообещать, что «Наноклин» будет работать лучше, чем все остальное, вместе взятое.

   – Тогда они не узнают, насколько он необычен, – возразила Мортонсен.

   – Бэйнбридж, – сказал я. – Как работает стиральный порошок?

   Она вздрогнула и вскинула на меня глаза.

   – Ну… Э-э… Ты кладешь порошок вместе с одеждой и включаешь машину, взбивается пена…

   – Но как он работает? – Я отвернулся от Бэйнбридж. – Как он работает, Харбисон?

   – Так же, как и пена для мытья посуды, – ответила она. – Наливаешь пену в жирную воду, и на поверхности формируется пленка. Грязь оседает на краях раковины, а посередине…

   – Отлично, – сказал я. – А теперь скажи мне, почему это происходит? С научной точки зрения? Упругость поверхности? Может, эта пена легче воды, но тяжелее жира? Они реагируют на молекулярном уровне?

   Тишина.

   – Люди не знают, как работает обыкновенный порошок. И им нет до этого дела до тех пор, пока он выполняет свою функцию.

   – Люди из «Мира Нанотехнологий» желают разъяснить потребителю, как действует их продукция, – сказала Дансигер.

   – У них ничего не выйдет, даже если кто-то и напишет им качественный рекламный ролик, – отозвался Гризволд. – Люди уже в курсе, что такое нано, они знают, что наномашины сделали для мира. Все, что от нас требуется, – сообщить покупателям, что это чудо теперь будет работать в их прачечных.

   – Нужно учесть, какова наша клиентура… – начала говорить Мортонсен.

   – Прошу прощения, – сказал я. – Но мне казалось, что делопроизводством у нас занимается Гризволд. – я перевел взгляд с Дансигер на Харбисон, затем – на Мортонсен. – Возможно, вы трое кое-что позабыли, и я считаю своим долгом вам напомнить. Зачем мы вообще делаем рекламу? Чтобы развлечь потребителя? Получить деньги? Увидеть образец товара? Выиграть приз для нашего агентства? Или мы делаем это, чтобы увеличить объемы продаж?

   Дансигер скрестила руки на груди.

   – Я вам говорила. – Она обращалась к Харбисон и Мортонсен.

   – То, что вы предлагаете, вовсе не плохо. Просто вы слишком торопитесь. Когда товар появится в магазинах, люди не станут просить у продавцов «этот революционный прорыв в нанотехнологии». Они скажут: «Дайте нам штуку, которая отстирывает белье лучше, чем все прочие порошки».

   – Ты действительно в этом уверен?

   Я пожал плечами.

   – Не согласна? Хорошо, мы можем провести голосование.

   Дансигер улыбнулась. Я уже понял, что совершил ошибку. Предлагая голосование, я автоматически исключал себя из участия в нем. Один-единственный взгляд на лица моих коллег – Харбисон, Дансигер, Мортонсен и Сильвестера, – и стало ясно, что мне не победить.

   Я вздохнул, стараясь сделать хорошую мину при плохой игре.

   – Хорошо. Те, кто предпочитает освещать сенсационность товара, а не его технические возможности, поднимите руку.

   Гризволд, Бэйнбридж и Депп.

   – Теперь, – сказал я, стараясь скрыть разочарование, – те кто стоит за информационный ролик.

   Дансигер, Харбисон, Мортонсен и…

   Сильвестер постукивал пальцами по крышке стола.

   – Сильвестер! – рявкнула Дансигер.

   – Что ты выбираешь? – спросил я.

   – Я думаю, – отозвался он.

   – Ах ты! – выдохнула Харбисон. – Ты – сволочной, вонючий кастрат!..

   – Нет. Сегодня – нет, – резко сказал Сильвестер. – И я тебе это припомню.

   – Как ты будешь голосовать, Сильвестер? – снова спросил я.

   – Я воздерживаюсь.

   – Ты же обещал, – потрясенно сказала Харбисон. – Мы же договорились… – Она заткнулась, осекшись под грозными взглядами своих союзниц.

   – Голоса сравнялись, – подвел я итог. – Значит, нам придется продолжить дискуссию.

   – Забудь об этом, – сказала Дансигер, резко захлопывая ноутбук. – Здесь присутствуют люди, которым тебе не следует доверять.

   – Это уж точно, – хмыкнула Бэйнбридж.

   – Да что ты понимаешь, жалкая маленькая подхалимка, – прошипела Мортонсен. – Наглоталась спермы и, видно, утратила способность думать.

   Депп разразился хохотом.

   – Чего тут смешного? – возмутилась Бэйнбридж.

   Он покачал головой.

   – Если б ты видела Морти на новогодней вечеринке, то не принимала бы ее слова близко к сердцу.

   – А ты-то чем лучше? – начала заводиться Харбисон.

   Я ударил Ладонями по столу и заорал, требуя тишины. Когда все замолчали, я перевел Дыхание и мягко сказал:

   – Послушайте. Нам всем сейчас нелегко. В Пембрук-Холле творится черт знает что. Все грызутся между собой, и нашу группу эти настроения тоже не обошли стороной. Я обеспокоен не меньше, чем вы, – а может, и больше, учитывая, что один из «стариков» дышит мне в затылок. Он желает видеть результат. Он хочет, чтобы я вложил душу в эту рекламу… Не поймите меня превратно. Я очень хочу, чтобы агентство заполучило этот контракт. Но еще важнее, чтобы мы оставались вместе и могли работать как полноценная творческая группа. И я не допущу, чтобы мы разбежались в разные стороны, потому что… – теперь я смотрел прямо на Дансигер, – потому что успехом я буду обязан вам. Всем вам. И я не продам никого из вас. Никогда.

   Пока я говорил, мне пришло в голову, что все это вызовет очередные трения между мною и Бэйнбридж. Однако отступать поздно.

   – Мы все болеем за этот ролик. Каждый хочет работать. Каждый знает, как велики ставки. И я скажу вам, что собираюсь сделать дальше. Я принял во внимание все, что вы сказали. Теперь я запрусь в своем офисе и не выйду из него до тех пор, пока не напишу ролик, который устроит всех.

   – Невозможно, – сказал Сильвестер.

   Я жестом остановил его.

   – Если у меня ничего не выйдет, придется делать это совместными усилиями. А пока вы должны дать мне возможность попробовать.

   Дансигер и ее клика начали протестовать.

   – Дослушайте меня, – сказал я. – Нам необходимо придумать ролик. Нам нужно показать его Пембрук-Холлу. Так предоставьте действовать мне. Если наш ролик пройдет, если «старики» выберут именно его, тогда мы разделим славу. Если же все обернется жалким поражением, тогда каждый из вас сможет «умыть руки». Вы скажете «старикам», что я проявил себя бесталанным идиотом и испоганил ролик нашей группы, поскольку, будучи лидером, настоял на собственном мнении…

   Я медленно обвел их взглядом. Они молчали.

   – Это действительно беспроигрышная ситуация, – сказал я. Дансигер вздрогнула, словно обеспокоенная тем, что я прочитал ее мысли. – Свет не сошелся клином на этом контракте. У Пембрук-Холла будут и другие проекты – в конце-то концов. Все, что от вас требуется, это сохранять между собой мир. И поверить мне – на этот раз. Мы договорились?

   К моему удивлению, первым кивнул Сильвестер, опередив Бэйнбридж на целых две секунды. Затем – Депп и Гризволд, Мортонсен и Харбисон.

   – Мы договорились? – повторил я.

   – Да, – ломающимся голосом ответила Дансигер.

   Я посмотрел на часы. Самое начало пятого.

   – Так. Мы проторчали здесь целый день. Не пора ли к Огилви?

   Предложение настроило всех на веселый лад. Они поднимались с кресел и направлялись к дверям, дружелюбно улыбаясь друг другу. Я перехватил Деппа и оттащил его сторонку.

   – Я хочу быть уверен, что выиграл первый раунд, – сказал я. – Пригляди за ними. А я позвоню Огилви и попрошу его тебе подсобить.

   – Как? – сказал Депп. – А ты, что же, не пойдешь?

   Я рассмеялся.

   – Нет. Запрусь в офисе и буду исходить кровавым потом.

   Депп принялся протестовать, но я выпроводил его и вернулся в кабинет. Я сам вырыл себе могилу? теперь следовало подумать, как же быть дальше.

   Сперва я позвонил Огилви и предупредил его насчет выпивки. Потом уселся в кресло, откинулся на спинку и уставился в потолок, размышляя – с чего бы начать. Нужно что-то броское. Яркое. Притягивающее внимание. Сперва мне следует успокоить ребят, а потом придумать нечто, что удовлетворит «Мир Нано». И то, что позволит продавать миру «Наноклин». Я потер глаза. Вдохновение не приходит по заказу…

   Что привлечет внимание к товару? Может быть, универсальный человеческий опыт, относящийся к стирке? С другой стороны, не так уж много людей стирают сами. Если человек не занимается стиркой, как всучить ему «Наноклин»? Можно, конечно, потрясти аудиторию оригинальным роликом, но что делать потом – когда товар окажется на полках магазинов?

   – Феррет, – сказал я.

   – Да, сэр?

   – Я хочу, чтобы ты покопался в архивах. Мне нужна классификация универсального человеческого опыта и его обобщение в западных культурах. Если в последние годы добавилось что-то новое – обрати на это особое внимание.

   – Нет проблем. Что-нибудь еще?

   – Да. Включи мой терминал и открой новый файл. Назови его «Наноклин-1, версия 1». Поставь на него самый высокий уровень секретности. Если вдруг засечешь феррет Дансигер в моей системе, приказываю тебе его сжечь.

   – Сжечь феррет Дансигер?

   – Ты меня слышал.

   – Да, сэр.

   Терминал мигнул. Вверху экрана появился ярлык нового файла.

   – Дай мне стандартный формат для видеозаписи. – Экран изменил конфигурацию. – Хорошо. Клиент – «Мир Нанотехнологий». Идентификация автора по голосу, шестьдесят секунд, тип клипа – видео. – Я смотрел на экран, и на меня снизошло вдохновение. – Видео. Инструкции. Первый кадр: дюжина людей, которые занимаются стиркой. У всех одинаково озабоченное выражение лица. Аудио. Диктор: «Нудная, монотонная стирка. Изо дня вдень. Каждый раз, когда…»

   Зазвонил телефон. Я не стал его отключать, решив, что раз уж вся группа смоталась из Пембрук-Холла, меня никто не побеспокоит.

   – Ответь, – велел я, глянув на телефон.

   – Мистер Боддеккер, – сказал феррет, – на линии неизвестный мужчина, который утверждает, что должен поговорить с вами, поскольку это вопрос жизни и смерти.

   Как всегда. Скорее всего – очередной студент, с которым я общался в День Карьеры. Теперь он готовится к выпуску и желает узнать, не передам ли я его резюме кому-нибудь из «стариков».

   – Перекрыть линию, мистер Боддеккер?

   Я перечитал надиктованный текст, мерцающий на экране. Он мне не нравился. Совершенно не нравился.

   – Сэр, мне перекрыть линию?

   Я ошибся. Вдохновение и не думало приходить. Все это было чертовски плохо.

   – Нет, все в порядке. Я отвечу.

   Замигал зеленый огонек. Я нажал кнопку и приложил трубку к уху.

   – Боддеккер слушает.

   – Привет, большой начальник с Мэд-авеню. – Меня охватила дрожь, Я думал, что выкинул эту встречу из головы, но теперь сразу же вспомнил этот зловещий, ледяной голос – стоило его услышать.

   – Ферман?

   – Он самый.

   Я хотел спросить, откуда он взял мой номер, как тут же понял: я же сам его дал.

   – Сдается мне, ты решил кинуть нас, большой человек с Мэд-авеню. Сдается мне, что я – и Джет, и Шнобель, и Ровер, и Джимми Джаз – придем и переломаем тебе все кости.

   – Кинуть? – переспросил я, сдерживая дрожь в голосе.

   – Ты дал нам слово. Хочешь сказать, что не собираешься выполнять обещание?

   – Я все отлично помню. – Я попытался изобразить искреннее возмущение, хотя, по правде говоря, уже позабыл о Фермане и его шайке.

   – Почему ж до сих пор не взял нас в дело?

   – Слушай, Ферман, – сказал я, – ты, я боюсь, ничего не смыслишь в рекламном бизнесе, и в этом нет ничего странного. Так вот: я и не думал вам лгать. Постарайся понять, что это не такое быстрое дело. От написания сценария ролика до воплощения его на экране проходят недели, а иногда и месяцы.

   – Но прежде рекламу нужно снять. Так?

   – Да. Однако этот процесс сам по себе может занять несколько недель. А иногда и дольше, если касси не удовлетворяет ожидаемым результатам…

   – Касси?

   – Это жаргон, Ферман. Компьютерная модель рекламного ролика, показывающая, как будет выглядеть готовая реклама на экране.

   – Ты собираешься позвать нас сниматься, да?

   Я тихонько вздохнул и опять пробежал глазами текст на экране терминала. Если так пойдет дальше, я скоро присоединюсь к Весельчаку. Буду околачиваться в вестибюле и продавать снующим мимо людям вечные розы…

   – Да, – сказал я.

   – Угу. И когда же это будет, а, Боддеккер? То есть что я хочу сказать… Мне-то это по фигу, сам понимаешь. Парни хотят знать. Они подозревают, что ты нас дуришь.

   Самое лучшее, подумал я, это назначить им встречу и пригласить отряд полиции, чтобы те забрали сопляков, едва они приблизятся к двери. Эта мысль молнией пронеслась у меня в голове и исчезла. Менее всего мне хотелось усложнять свою и без того непростую жизнь. Я снова посмотрел на экран и принялся вдохновенно лгать:

   – Вообще-то говоря, я думаю, это займет не так много времени, Ферман. Я как раз работаю над вашим роликом.

   – Нашим роликом? – переспросил он почти заискивающе.

   – Ну да. Само собой, я не собираюсь рекламировать вашу банду, – фыркнул я. – Я собираюсь позвать вас на съемки рекламы… Рекламы одной такой штуки…

   – Какой штуки?

   – Пока что не могу тебе рассказать. Но уверяю тебя: это по-настоящему большой проект… – И здесь я не преувеличиваю, подумалось мне. – Вдобавок это не социальная реклама и не имеет никакого отношения к геморрою.

   На том конце провода повисло молчание.

   – Ладно, – наконец сказал Ферман. – Я позвоню тебе через неделю. Или около того.

   – О боже, нет, – выдавил я. – Мы пока только обдумываем проект…

   Вся эта беготня вокруг «Наноклина» должна занять не более месяца. Я велел Ферману позвонить ровно через четыре недели. Вот тогда я его и приглашу. А копы уже будут наготове.

   – Заметано, – сказал он.

   – А если вы понадобитесь раньше, то я знаю, где вас найти.

   – Лады. О, вот еще что, Боддеккер. Может, нам можно зайти пораньше? Поглядеть, как продвигаются дела?

   Я рассмеялся. Пусть они лучше потратят это время на поиски адвоката.

   – Нет, – сказал я. – Подождем. У нас полным ходом идет работа над проектом. Если сочтем, что он достоин воплощения, Пембрук-Холл пригласит вас.

   – Ладно, – сказал Ферман. – Хорошо. – Еще одна пауза, а затем… – Ты ведь не врешь нам, а, Боддеккер?

   – Это правда, клянусь могилой мамочки.

   – Лады. Потому что если врешь, то мы с ребятами переломаем тебе кости.

   – Дело верное, – сказал я. – Расслабься. Будь на связи.

   – Хорошо, – сказал Ферман и положил трубку.

   Несколько секунд я сидел в неподвижно, созерцая телефонный аппарат и давясь от смеха. Я переиграл их даже не единожды, а дважды. А в третий раз нанесу финальный удар. Отправлю их всех в тюрягу. Интересно, что скажет об этом Робенштайн? Я стану героем…

   Впрочем, все мое победоносное настроение улетучилось, едва я взглянул на терминал. Мне еще предстояла тяжелая битва. Сражение с «Наноклином».

   – Так, – сказал я компьютеру. – Стираем все видео. – Экран мигнул, милосердно убрав написанные мною идиотские фразы. – Начнем с аудио. Диктор говорит…

   – Мистер Боддеккер, – объявил феррет. – Я собрал информацию относительно универсального человеческого опыта, которую вы запросили.

   – Отлично. – Я нетерпеливо вздохнул. – Давай посмотрим, что там у тебя.

   – Я готов, – сказал феррет. – Начинаю изложение.

   – А ты не можешь дать краткую выжимку?

   – Блоки информации разбиты на категорий, мистер Боддеккер, и категорий достаточно много. Сперва идет восприятие первого порядка, как-то: появление на свет, голод, боль, дискомфорт и…

   – Пропусти это.

   – Если отставить примитивную животную шкалу и перейти сразу к интеллектуальному уровню, то следует начать с интимно-физиологических восприятий, усложненных…

   – Короче, с секса.

   – Именно так.

   Я не мог придумать, как связать секс со стиркой – иначе как очень косвенным образом…

   – Пропустить.

   – Затем следует эмоциональная шкала. Она включает все – от потери горячо любимого человека вплоть до вполне объяснимого раздражения после нападения хулиганов. Впрочем, если хулиганское нападение предполагает серьезные последствия – вроде утраты части тела, – оно принадлежит уже к другой категории…

   – Как можно ко всему этому привязать прачечную феррет?

   – Позвольте, я произведу быстрое сканирование. Прачечная…

   И тут в мозгу у меня щелкнуло. Робенштайн и Ферман совместились в одной точке пространства и времени.

   – Стой! – рявкнул я феррету так громко, что терминал отреагировал на слова и поместил их в центре экрана.

   – Да, мистер Боддеккер?

   – Что ты сказал? Последняя реплика?!

   – «Да, мистер Боддеккер?»

   – Не то. Перед этим. Ты сказал, что произведешь сканирование слова «прачечная» в аспекте универсального человеческого опыта… А до того?

   – Видимо, вы имеете в виду «…от потери горячо любимого человека вплоть до вполне объяснимого раздражения после нападения хулига…»

   – Стой! – Терминал скрупулезно зафиксировал слова. – Дай мне статистику по нападениям… Нет, не то. Роль уличных банд в социальной жизни. Вот что! Сопоставь универсальный человеческий опыт с уличными бандами.

   – Уличные банды как часть социума…

   – Уличные банды как сборище хулиганов, – сказал я.

   – Один момент.

   Я глянул на терминал, улыбнулся и приказал феррету стереть все, что он написал раньше.

   – Этот раздел относится ко взрослому опыту, то есть такому, который человек приобретает после двадцати одного года. Итак: криминогенная обстановка превышает допустимую на сто тридцать четыре процента. Это означает, что каждый человек обязательно подвергнется, нападению по крайней мере один и три десятых раза в жизни. Это статистика по стране. Рейтинг Нью-Йорка…

   – Еще выше, – сказал я, потирая руки. Вот оно! Та самая точная статистика, о которой говорил Робенштайн. Вряд ли он понимает, на какую золотую жилу напал…

   – Мне продолжать?

   – Оставь данные по бандам, – распорядился я. – Все остальное сотри. Затем можешь быть свободен. Хотя… феррет…

   – Да, мистер Боддеккер?

   – Спасибо.

   – Я просто следую своей программе.

   Феррет отключился. Я посмотрел на экран и расхохотался. Вот оно… Вот оно! Я отомщу Ферману, отомщу Дансигер, отомщу Левину и его дивному новому рекламному миру. И если меня выставят из Пембрук-Холла, я пойду в другое агентство и сделаю его лучшим из лучших.

   Отсмеявшись, я повернулся к экрану и принялся диктовать.

Пембрук, Холл, Пэнгборн, Левин и Харрис.
«Мы продаем Ваши товары по всему миру с 1969 года».
Офисы в крупнейших городах: Нью-Йорк, Монреаль, Торонто, Сидней, Лондон, Токио, Москва, Пекин, Чикаго, Осло, Филадельфия, Амарилло.


7
Один день из жизни

   – Боддеккер, ты охренел?!

   Это сказал Хотчкисс. Он читал мой сценарий, выведенный на экран ноутбука. Мы сидели в малом конференц-зале на тридцать девятом этаже вместе с выжившими «стариками», старшими партнерами Финнеем, Спеннером и Робенштайном, а также лидерами творческих групп – Бродбент, Норбертом и Биглоу. Присутствие последних означало, что здесь представлены пять ведущих творческих групп агентства. Хотя я и попал в их число, это еще не означало победу.

   Темой заседания было рассмотрение написанного творческими группами материала по проекту «Наноклин». Мы вкалывали все утро, отлаживая последние детали и ожидая момента, когда придется предъявить изделие «старикам».

   По большей части получилось не ахти что такое. Мы просмотрели около дюжины файлов. Большую часть из них прислали другие филиалы агентства, но здесь же оказались ролики Хотчкисса, Биглоу и Норберта Ролику Хотчкисса не повезло. Нельзя сказать, что его изготовили плохо, однако едва Левин увидел на экране слова «пещерный человек», его палец тут же ткнул в кнопку удаления. Сценарий исчез из наших ноутбуков прежде, чем мы успели его дочитать. После этого «старик» покачал головой и сказал:

   – Не надо зацикливаться на одном и том же, сынок.

   Затем последовал ролик Биглоу. Предполагалось, что он будет выполнен как анимация в стиле ретро – реминисценции из 1960-х. Группка маленьких человечков, похожих на роботов в броне, танцевала вокруг куч грязи и расстреливала их из хоботов-пушек, напевая мелодию, которую Биглоу назвала «Хоки Поки»:


Вы в стиральную машину
Положите «Наноклина».
Он и чистит, и стирает
Ловко пятна удаляет…

   – Ну и ну, – прокомментировал Левин. Это самая короткая фраза, которую я когда-либо слышал от него в качестве критики ролика. Пока я пытался понять, одобрение это или порицание, сценарий исчез из моего ноутбука. Я судорожно сглотнул, и мы продолжили.

   Ролик Норберта умер такой же страшной смертью всего несколькими минутами позже. Домохозяйка шла к своей стиральной машине, держа в руках груду белья и пачку «Самой Популярной Мировой Торговой Марки стирального порошка», когда коробка «Наноклина» принялась прыгать вокруг нее и кричать тоненьким голоском: «Выбери меня! Выбери меня!»

   – Кто ты? – спрашивает женщина.

   Крупным планом показана крышка коробки, она с хлопком открывается и являет миру толпу крошечных человечков.

   – Мы веселые волшебные маленькие феи, живущие в твоей стиральной машине!

   Левин и я, должно быть, читали с одной скоростью. Когда я дошел до этой строчки, то услышал сдавленный стон, вырвавшийся у «старика». Я поднял глаза и увидел, что Левин в изумлении взирает на свой ноутбук.

   Сказать, что в комнате повисла тишина, – значит ничего не сказать. Наступило полнейшее и абсолютное безмолвие. Когда все прочие увидели реакцию «старика», воздух чуть не зазвенел от повисшего напряжения.

   – Во-первых, – спокойно сказал Левин, – эти веселые, волшебные маленькие ребята используют слишком много описательных прилагательных. Во-вторых: они живут в коробке с порошком, а не в стиральной машине. И в-третьих: отправь копию этого ролика в городскую клинику. Я слышал, у них там закончились рвотные средства.

   Сценарий исчез с экранов.

   – Следующий.

   Я вздрогнул. Следующим был мой текст. Я взглянул в ноутбук и прикрыл глаза, опустив палец на кнопку «Page down», чтобы сделать вид, будто читаю. Я слышал каждый звук в комнате: шорохи, сопение, скрип стульев.

   И наконец, слава богу, тишину разорвал резкий голос Хотчкисса…

   – Боддеккер, ты охренел?!

   Его слова эхом разнеслись по комнате; Хотчкисс виновато взглянул на Харрис, Бродбент и Биглоу.

   – Ох, простите за выражение, леди. – А потом снова мне: – Боддеккер, где были твои мозги, когда ты это писал?

   – Я не уверена, что хочу знать ответ, – сказала Биглоу с кислым лицом.

   Норберт пробормотал, что ему нравится. Я проигнорировал его мнение. Я мог взять сто случайных имен из Манхэттенской телефонной базы данных, выстроить их в случайном порядке, обозвать это роликом, и он сказал бы то же самое. Это его стиль – двигаться по пути наименьшего сопротивления и предпочитать добротность творчеству. Норберт завоевывал награды – поэтому-то и сидел сейчас здесь, – однако его работы продавали не так много товаров.

   Я смотрел на Левина. Его глаза превратились в узкие щелочки, как и всегда, когда он сосредоточивался на том, что читал.

   Минула вечность, прежде чем «старик» оторвался от экрана и улыбнулся.

   – В какой-то степени мне даже нравится, – сказал он. – Ярко. Динамично. Я думаю, это привлечет внимание зрителей.

   Харрис послала ему недоверчивый взгляд. Она всегда недоброжелательно относилась к роликам, которые по той или иной причине не могли попасть в компьютерные сети и поступали только к индивидуальным пользователям.

   – Это слишком жестоко, – сказала она.

   – Зато с юмором, – возразил Финней. – И визуально демонстрирует, как работает этот продукт. Причем делает это живо и не занудно. Тем самым выгодно отличаясь от прочих сценариев…

   Затем вступил Робенштайн.

   – Вы меня извините, – проговорил он, – но вам не кажется, что это слишком вольное изложение? В конце концов цель ролика – продать товар. Заставить потребителя его приобретать. Я не вижу, как данный ролик может обеспечить…

   Левин взглянул на него.

   – Вашей работы, мистер Робенштайн, мы вообще не видели.

   – Верно, – согласился он. – И все желанный ролик от этого не становится лучше. Вряд ли он способен что-то продать.

   – Я не согласен, – сказал Спеннер. – По-моему, в этом что-то есть.

   – Да, – сказал Норберт. – Конец Пембрук-Холла.

   – Здесь присутствует все, о чем говорил мистер Левин в своей речи, – возразил Финней. – Я думаю, мы можем послать его «Миру Нано».

   – Вы выжили из ума, – сказал Хотчкисс. – Извините конечно, но…

   Левин оперся ладонями о стол, поднялся и обвел всех взглядом. А затем уставился прямо на меня.

   – Я прошу вас простить Хотчкисса, – сказал он мне. – Этот мальчик до сих пор шевелит губами, когда читает. – Потом, обращаясь ко всем: – Друзья, мы не первый год работаем вместе. Пембрук-Холл не достиг бы нынешних высот, если бы не рисковал. Я заявляю, что именно это внутреннее состязание позволит нам выиграть конкурс и представить «Наноклин» миру. Надеюсь, не требуются пещерные профессора с палками вместо указок, чтобы объяснить вам, о чем вообще речь?

   Хотчкисс поерзал на стуле.

   – Назовите это предчувствием, если хотите, но я подозреваю, что подобным образом работают все прочие агентства. Их авторы напишут нечто вроде: «Идут маленькие машинки! Бла-бла-бла… вот как это работает». А мы должны оказаться лучше других компаний, и только тогда мы можем рассчитывать на благосклонность «Мира Нанотехнологий». Это тот самый случай – ешь или съедят тебя.

   – Нет. – Харрис резко захлопнула ноутбук. – Это другой случай: ешь, расшвыривая по сторонам объедки. Это отвратительно.

   – Это ярко, – сказал Финней.

   – Так никто никогда не делал, – вставила Биглоу.

   – Именно поэтому нам стоит этим воспользоваться, – ответил Спеннер.

   – Я могу назвать вам сотню причин, по которым данный ролик нельзя использовать – сказал Робенштайн, – однако не стану этого делать. Все и так очевидно.

   – Почему же? – Финней ухмыльнулся. – Назови хотя бы одну.

   Робенштайн облизнул губы и оглядел своих антагонистов: один из «стариков» и двое старших партнеров. Он сделал глубокий вдох, но не успел вымолвить и слова, как заговорила Харрис.

   – Этот язык неприемлем, – сказала она.

   – Язык! – воскликнул Левин.

   – Язык? – переспросил я.

   – В рекламе недопустимы столь вульгарные выражения.

   На канале анимации – сколько угодно, но это – реклама стирального порошка…

   – Ну-у, язык… – сказал Спеннер.

   – Специфичен, – вставил Норберт. – В тексте использовано слово «задница». Дважды.

   – Один раз слово появляется только в описании ролика, – сказал Финней. – Эту «задницу» не будут произносить.

   – Да, – ответила Харрис, – ее просто покажут.

   – Даже единожды, – заметил Робенштайн, – вы не имеете права употреблять в ролике слово «задница», Боддеккер.

   – Почему нет? – спросил Левин. – Я слыхивал «черт» и «блин».

   – Они использовались для рекламы развлекательных мероприятий и пива. Это разные вещи. Цензура не пропустит. – Робенштайн резко ударил по крышке ноутбука.

   – А я однажды слышал слово «ублюдок», – сказал Финней. – И ролик показывали достаточно долго.

   – Да, – вспомнил Спеннер. – Реклама презервативов. Очень неплохой ролик, кстати сказать. А все эти сперматозоиды, выстроенные в ряд и напевающие…

   Левин ритмично постучал пальцами по столу.

   – Мы никогда не станем тобой, маленький ублюдок, – пропел он.

   Финней улыбнулся.

   – Вот-вот. Ролик агентства Штрюселя и Штрауса. Один из лучших.

   – А что случилось с автором? – спросил Спеннер.

   – Она работает в Чикаго, – гордо сообщил Левин.

   – Послушайте, это все не имеет значения, – сказала Харрис. – «Ублюдок» в том ролике был оправдан. Это приемлемо в соответствующем контексте. А в данном случае «задница» – явный перебор.

   – Здесь действует грубая уличная банда, – подчеркнул Левин. – Это предполагает соответствующий настрой. Или ты ожидала, что диктор скажет «попка»?

   Харрис закрыла глаза руками и покачала головой.

   Бродбент, которая до сих пор помалкивала, постучала по столу, привлекая всеобщее внимание.

   – Давайте скажем, что контекст не соответствует употребляемой лексике, – сказала она. – Что еще?

   – Чересчур вульгарно, – отозвался Норберт.

   – Оставим в покое редактуру, – сказала Бродбент, – и представим себе самый худший исход. Согласны?

   Я беспокойно поерзал на стуле. Я не понимал, куда она клонит, и не был уверен, что хочу это знать. Но, с другой стороны, что бы она ни имела в виду, такое обсуждение несравненно лучше, чем грызня моей собственной творческой группы по поводу этого же текста.

   – Слушаю, – сказал я.

   Остальные тоже кивнули в знак согласия.

   – Допустим, контекст не соответствует…

   – А ты хочешь сказать, что это не так?

   – Погодите вы, – рявкнул Левин. – Дайте ей закончить.

   – Ну, вот что. – Робенштайн неловко пошевелился, и стул скрипнул под его весом. – Если контекст не годится, то и говорить больше не о чем. Можно прекратить бесполезный спор прямо сейчас. Это уже давно следовало сделать.

   Бродбент подняла руку.

   – Итак. Оставив в покое редактуру, давайте предположим, что мы приняли ролик Боддеккера и представили на рассмотрение «Миру Нано». Что будет в худшем случае.

   – Они нас обсмеют, – сказал Робенштайн. – И я очень удивлюсь, если впоследствии хоть раз пригласят к сотрудничеству.

   – Ладно. – Бродбент улыбнулась. Длинные зубы придавали ей лошадиный вид, но на сей раз я не обратил на это внимания. Слишком заинтересовался и все еще не понимал – что она хочет предложить.

   – Нет. Скажем, они приняли ролик. Что происходит потом? В самом худшем случае?

   – К чему ты? – спросил Робенштайн.

   – Сетевые цензоры ни за что его не пропустят, – встрял Норберт.

   Я покачал головой.

   – Это никогда не было проблемой. С каких пор ролики подвергаются цензуре прежде, чем попадают в эфир? Разве что анонсы к «Рекламному веку», да еще реклама на коммерческом канале, больше нигде. Проблемы начнутся, когда рекламная кампания выплеснется на улицы.

   – Вот в этом-то и дело, – сказала Биглоу. – Будет беда.

   Бродбент глянула на нее.

   – Что за беда?

   – Огонь, вода и острый дефицит, – сказал Финней. Бродбент возмущенно посмотрела на него, но Финней примирительно вскинул руки и проговорил:

   – Расслабься. Я на твоей стороне. Только понять бы, которая из сторон твоя.

   – Так что за беда? – еще раз спросила Бродбент у Биглоу.

   – Ты хочешь полный перечень проблем? Сначала начнутся публичные протесты. Потом поднимется шум в сети. Потом эксперты начнут выяснять, как эту пародию вообще осмелились пропустить, тем более в качестве рекламной кампании. За этим последует полное правительственное расследование и, возможно, взыскание согласно Акту Кальвина Клейна.

   – А что происходит тем временем?

   – Мы окажемся под перекрестным огнем…

   – Нет, – сказал Спеннер. – Агентство под огонь не попадет. Все шишки достанутся автору.

   – Точно, – кивнула Бродбент.

   – И ты хочешь предложить «Миру Нано» эту пародию, – сказал Робенштайн.

   – А что тем временем творится в «Мире Нанотехнологий»? – продолжала Бродбент как ни в чем не бывало.

   Финней сказал:

   – Это просто. Огласка. Публичность. Такая, какую не купишь за деньги. Ролик оказывается во всех электронных журналах. Репортеры рассказывают об этом в новостях. Как ты и сказала, Биглоу, эксперты задают свои вопросы. «Мир Нано» и «Наноклин» привлекают к себе такое внимание, которое им не обеспечит ни один рекламный ролик.

   Бродбент постучала себя пальцем по кончику носа.

   – Именно то, чего мы добиваемся, – заключила она. – Если вы возьмете на себя труд немного подумать, то поймете, что наихудший вариант оборачивается наилучшими последствиями.

   – Если это так, – сказала Харрис, – то, что же мы будем иметь в лучшем случае?

   – Ролик, который завоевывает все награды, но не может продать товар, – сказал я. – Пока вы не примете одно решение на всех.

   – А если все пойдет… как бы это сказать… нормально?

   – Ролик выполнит свою миссию, и «Наноклин» займет положенную нишу на рынке.

   Бродбент кивнула.

   – Если мы примем этот ролик, то окажемся в беспроигрышной ситуации.

   – Нет-нет-нет, – сказал Робенштайн. – Эта вещь выглядит слишком вызывающе.

   – Она просто ассоциируется у тебя с тем хулиганским нападением. Вот и все, – заметил Левин.

   Робенштайн поперхнулся.

   – Левин, это переходит всякие границы.

   – Ладно, – сказала Бродбент опасно мягким голосом. – Просвети нас. Скажи нам, что плохого в этом ролике?

   – Пембрук-Холл лишится доверия, – заявил Робенштайн.

   – Доверия? – переспросил Спеннер.

   – У нас имеется репутация, которую следует поддерживать, а это… это…

   – Прошу прощения, – сказал Левин, – но что такое наша репутация, мистер Робенштайн? Со дня основания мы воротили носы от всех традиций, существовавших в рекламном бизнесе. Принцип объединения людей в творческие группы был неизвестен, покуда мы его не ввели. Мы заставляли своих же собственных людей соревноваться друг с другом, чтобы увидеть, чей ролик лучше… Над нами смеялись. Нас проклинали. И несмотря ни на что, Пембрук-Холл стал силой, с которой приходится считаться.

   – Хотя это благополучие и выстроено на крови, – пробормотала Харрис себе под нос.

   – Я все слышу, – сказал ей Левин. А потом – Робенштайну: – Ты можешь осуждать молодого Боддеккера. Ты можешь считать, что его ролик никуда не годится. Но помни одну вещь: допустим, это пародия, допустим, у нас возникнут проблемы, но это в рамках традиций Пембрук-Холла. Мы должны показать «Миру Нано» образчик нашей продукции, а не банальщину, которую может сделать любое другое агентство мира.

   Некоторые из присутствующих согласно кивнули – Финней, Спеннер, Бродбент.

   – Итак, – сказал Левин. – Я выставляю этот ролик на голосование.

   – Минутку, – снова встрял Робенштайн. – Мы еще не видели работы мисс Бродбент.

   – Тем не менее я призываю голосовать, – отозвался Левин. – Что же касается мисс Бродбент, она, кажется, не имеет ничего против. Не так ли, мисс Бродбент?

   Она кивнула.

   – Вы не можете этого сделать!

   – Мистер Робенштайн, – прошипел Левин, – я возглавляю компанию. Это означает, что я могу делать все, что пожелаю. Когда вы встанете во главе Пембрук-Холла – если это вообще произойдет, – тогда вы тоже сможете делать все, что. захотите. Я доступно излагаю?

   Робенштайн помрачнел и кивнул.

   – Объявляю голосование. Предлагается выбрать ролик «Их было десять» в качестве проекта Пембрук-Холла для «Мира Нанотехнологий», – проговорила Харрис. – Пусть каждый скажет свое слово.

   – Автор воздерживается, – сказал я. В данном случае действовали те же правила, как и при голосовании внутри творческой группы.

   – Против, – сказал Робенштайн. – Однозначно.

   – Мисс Бродбент?

   – Вообще-то в произведении есть недочеты, которые следовало бы…

   – Давайте не будем больше анализировать, – сказала Харрис. – Ваше слово?

   – За. Ваше?

   – Против. Мистер Левин?

   – Кому-то неясна моя позиция?

   – Мистер Левин – за, – подчеркнула Харрис. – Двое за, двое против, один воздержавшийся.

   – За, – сказали Финней и Спеннер чуть ли не хором.

   – Мисс Биглоу?

   – Против.

   – Мистер Норберт?

   – Против.

   – Четверо – за, четверо – против, один воздержавшийся. – Харрис перевела взгляд на Хотчкисса. – Остались вы.

   Он смотрел в свой ноутбук, избегая встречаться глазами с кем бы то ни было.

   – Мистер Хотчкисс, – сказал Левин, – нам нужен ваш голос, чтобы принять решение.

   – Нет, – сказал он.

   – Нет? – переспросил Левин. – В каком смысле «нет»? Вы голосуете «против» или отказываетесь голосовать?

   – Я голосую «против», – выдавил Хотчкисс. И прежде, чем я успел хоть как-то отреагировать, он добавил: – Прости, Боддеккер, ничего личного. Просто я не думаю, что этот сценарий…

   – Мистер Хотчкисс, – зашипел Левин. – Мы тут не «Оскара» вручаем. Вы не обязаны излагать свою мотивацию.

   – Да, сэр, – промямлил Хотчкисс.

   Результаты голосования: четверо – за, пятеро – против. Не принято.

   Словно ветер пронесся по комнате, когда все разом выдохнули. Харрис смотрела на Левина; мне показалось, что она довольна исходом событий.

   – Впрочем, другие агентства далеко не так демократичны, как наше. Они не используют систему голосования.

   Левин пожал плечами.

   – Никто не совершенен.

   Я откинулся на спинку стула, ослабев от облегчения и радуясь, что все наконец закончилось… Нет. Если честно: я пытался убедить себя, что радуюсь. И если совсем честно: я был уязвлен и расстроен. Мое самомнение получило здоровенную плюху, и, что самое ужасное, я сознавал – мои бандиты ничуть не лучше пещерного человечка Хотчкисса, Хоки-Поки Биглоу или веселых феечек Норберта. Я убеждал себя, что половине моей творческой группы нет дела до этого ролика, поскольку они все равно останутся на плаву. Это не очень помогало. Вторую половину я в любом случае подвел. Они зависели от меня, они на меня рассчитывали, а я… Слабак, шепнуло мое агонизирующее достоинство. Слабак, слабак, слабак…

   Я попытался отмахнуться от этих мыслей. Случалось, мои ролики проваливались, но это никогда не превращалось в трагедию. Я продвигался дальше и достигал успеха. Правда, теперь все это в прошлом. После речи Левина о конце света и о значимости наноклиновского проекта не так-то просто смириться с поражением.

   Однако я продолжал твердить себе: моя группа еще преуспеет в Пембрук-Холле, и я заполучу этот чудесный дом в Принстоне.

   А пока я должен выбрать ролик, который был бы лучше, чем мой собственный. Тот, который будет представлять Пембрук-Холл в «Мире Нано». К счастью, это нетрудно и займет от силы насколько минут. Остались лишь ролики Робенштайна и Бродбент.

   Реклама Робенштайна начиналась звуками органа. Посреди бесплодной африканской равнины стояло множество стиральных машин, выстроенных полукругом. Они пыхтели и подрагивали, переполненные бельем. Вокруг сидели обезьяны. Они выискивали друг у друга блох и ожидали, пока машины закончат. Торжественно затрубили фанфары, и обезьяны оживились. Что-то привлекало их внимание и вызывало дикий восторг. Когда рев фанфар поднялся до верхнего крещендо, стало ясно, что предмет их радости – не что иное, как коробка «Наноклина» футов пяти в высоту. Тем временем село солнце и на небо выкатилась луна. С обезьянами же произошло нечто странное: они дружно двинулись вперед, подобрали с земли кости и начали колотить ими по стиральным машинам. На заднем плане другие обезьяны вынули из машин деловые костюмы и надели на себя. Теперь вступил весь оркестр и главная из обезьян, облаченная в стильный полосатый костюм, зубасто улыбнулась, подняла кость и отшвырнула ее от себя. Кость взвилась в воздух, камера следила за ее полетом, пока та не исчезла среди мерцающих звезд. Музыка постепенно стихла, остался лишь орган, и на экране возникла надпись: НАНОКЛИН – СЛЕДУЮЩИЙ ШАГ В ЭВОЛЮЦИИ СТИРКИ…

   – По крайней мере не пещерный человек, – буркнул Левин. Текст мигнул и сменился сценарием Бродбент.

   – Левин, – запротестовал Робенштайн.

   – Мы к этому вернемся, – сказал старик с опасной ноткой в голосе.

   Ролик Бродбент начался с показа некой рекламы, которая внезапно сменялась помехами на экране, а затем надписью: СПЕЦИАЛЬНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ. Следующий кадр представлял задыхающегося корреспондента новостей, который говорил о том, как упрощается теперь процесс стирки, и об уникальном новом продукте, который это обеспечивает. Далее появлялись кадры, снятые в прачечных самообслуживания, потом – чудаковатый ученый в аудитории, излагающий принцип работы порошка. Интервью с женщиной, которая приобрела столько свободного времени, что начала брать уроки игры на фортепиано и устраивать приемы. Затем снова появился корреспондент, объяснявший, где можно купить «Наноклин». В финале ролик возвращался к прерванной рекламе чего-то.

   Мне понравилось. Компактно, лаконично и за шестьдесят секунд передавало огромный объем информации. Я, не задумываясь, проголосовал «за», и ролик стал несомненным победителем, получив семь голосов против двух. Несогласными оказались Робенштайн, раздраженный провалом собственной работы, и Хотчкисс, сделавший это, чтобы проголосовать против еще какого-то ролика, помимо моего. Я пришел к этому выводу, поскольку Хотчкисс ждал, когда ролик Бродбент наберет пять позитивных голосов, и лишь затем высказал свое мнение.

   – Что ж, ладно, – сказал Левин. – Я думаю, мы сделали хороший выбор. Мисс Бродбент, ваша группа должна к понедельнику подготовить касси. Люди из «Мира Нанотехнологий» желают получить три копии, нам, разумеется, тоже нужна одна – и еще одна для вашего личного архива. Всех остальных я хочу поблагодарить за участие в проекте и за проделанную работу. Это наш шанс заполучить контракт с «Миром Нанотехнологий», и если это случится… Прошу прощения: когда это случится, никто из сотрудников нашей компании не останется обиженным. – Левин слегка наклонил голову, давая понять, что он закончил. Одновременно закончилось и собрание.

   У меня заныло сердце. Плохо… Ах, как все плохо. Дом в Принстоне ускользал от меня, потому что я не отстоял свой ролик. Я попытался напомнить себе, что Пембрук-Холл – это земля нереализованных возможностей. Поскольку мой ролик не прошел в качестве проекта для «Мира Нано», я должен оставаться в хорошей форме. «Старики» знают, кто я такой. Я не один из легиона сотрудников агентства; я привлек их внимание. Они поручили мне многообещающий проект, хотя я понятия не имел, что с ним сделать… Так или иначе, Левин верил в меня – в отличие от того же Хотчкисса.

   Выбор сделан, и это подстегнет события. Возможно, неудача убережет меня от падения в пропасть, которое часто следует после слишком высокого взлета. Хотя существовали еще и Дьяволы Фермана. Интересно, как бы я стал объяснять Левину, что ролик написан лишь для того, чтобы пригласить на съемки уличную банду? Может, я зря расстраиваюсь? Может, мне, наоборот, повезло?

   – Да, – сказал я и чертыхнулся себе под нос. – И если я поверю в эти бредни, то могу сразу уходить из агентства и заниматься уличной торговлей.

   Я перенервничал. Надо успокоиться и прийти в себя. Запрусь в офисе и немного посижу в одиночестве. Это должно помочь…

   Увы, моей затее не суждено было осуществиться. К тому времени, как я спустился на свой этаж, всем уже стало известно, что совещание закончилось. Моя группа в полном составе ожидала в кабинете, и вопросы обрушились на меня лавиной.

   – Ну?

   – Как все прошло, Боддеккер?

   – Ролик принят?

   – Можно начинать касси?

   – Когда нам придет отзыв от «Мира Нано»?

   Как будто мне мало препирательств с собственным оскорбленным самолюбием!

   – Ну, Боддеккер? Ну?

   Не похоже, чтобы они собирались облегчить мне жизнь.

   – Мы не получим отзыва от «Мира Нанотехнологий», – промямлил я.

   – Что?

   – И нам не нужно начинать касси, потому что наш ролик не прошел. С точки зрения Пембрук-Холла собрание закончилось на весьма оптимистической ноте. Но для нас оно обернулось поражением. Я думаю, что это ответ на все ваши вопросы.

   Мортонсен выругалась, помянув недобрым словом мою родословную до седьмого колена.

   – Что стряслось с этим роликом, который ты считал идеальным, Боддеккер? Ты просил нас довериться тебе, и что же? Ты обманул нас. Ты всех нас подвел!

   – Следи за своим языком, Мортонсен, – сказал Гризволд. Как и всегда, его слова прозвучали очень веско.

   – Если наш ролик не прошел, – проговорила Харбисон, – тогда чей же?

   – Бродбент. Весьма неплохой. Пембрук-Холл у есть чем гордиться. Он начинается с якобы рекламы, которую перебивает срочное сообщение.

   – Фи, – буркнула Дансигер. – Тоже мне!

   – Ладно, не беда, – сказал Депп. – Не вышло в этот раз – выйдет в следующий.

   – В следующий? – взвыл Сильвестер. – А что, если не будет «следующего раза»? А мне понадобятся деньги – для очень важных вещей…

   – Знаем мы твои важные вещи, – буркнула Мортонсен. – Если ты однажды сподобишься привести в порядок мозги…

   – Тихо! – рявкнул я. – Слушайте, мне ничуть не лучше, чем вам. И я не менее вашего хотел, чтобы наш ролик прошел…

   – Наш ролик? – процедила Харбисон. – Твой ролик. Это твой дурацкий ролик, Боддеккер, этот омерзительный, гнусный сценарий…

   – Прекрати, – сказал Гризволд.

   – Вы все его прочитали, – заметил Депп. – И все дали добро.

   – С оговорками, – сказала Харбисон.

   – Это был уродский ролик, – бросила Мортонсен.

   – Ладно, – сказал я, поднимаясь со стула. – Мы это уже обсуждали. Дважды. Вы читали сценарий, все высказали мне свое мнение. И если вы вдруг забыли: все согласились со мной. Решение принималось сообща. Да, мы ошиблись, но надо жить дальше. Мы сдюжим…

   – Это же «Мир Нано»… – заскулил Сильвестер.

   Тут я не выдержал:

   – Я бы и пальцем не шевельнул, если б это была Китайская Лотерея! – заорал я.

   Повисла тишина, и я продолжил:

   – Я просил вас всех мне поверить, и вы это сделали. Я дал вам прочитать ролик и просил вашего благословения. Я получил его. Теперь, когда нас постиг неудача…

   – Не просто неудача, – сказала Мортонсен. – Мы ли шились возможности представлять компанию.

   – Слушай, – фыркнул я. – Давай не будем в третий раз заводить этот спор. Мы все сидим в одной лодке, вместе преодолеем кризис и еще создадим свой шедевр… – Харбисон открыла рот, но я жестом остановил ее. – Так что у каждого из вас есть два выхода: либо смириться и продолжать работу, либо уйти из моей группы. Вы хорошо меня поняли?

   – Однако ролик… – начала Мортонсен.

   – Я не желаю больше слышать об этом, Морти, – заорал я. – И я не буду перед тобой оправдываться. Если желаешь уйти, дай мне знать – и побыстрее. Группе Хотчкисса нужен новый ИИ-программист, и я буду счастлив подписать бумаги, чтобы ты могла нас покинуть. – Я оглядел своих коллег, поочередно встречаясь взглядом с каждым из них. – И это касается каждого, кто полагает, что ему со мной не по пути. Если потребуется, я начну с нуля и даже наберу новую команду, если потребуется…

   – Боддеккер, – сказала Дансигер, – прости.

   У меня сжалось горло. Уж кому-кому, а ей совершенно не за что извиняться.

   – Мы все выложились на этом ролике, – продолжала она. – Кажется, мы позабыли, каково пришлось тебе.

   – Простите, что подвел вас, – сказал я.

   – Фигня, – улыбнулся Депп.

   – Эй, – сказал Гризволд. – Сохрани идею. Мы сможем использовать эту «надранную задницу» для какого-нибудь другого товара.

   – В любом случае это был наш лучший ролик, – сказал Депп.

   – И они ошиблись, не приняв его, – прибавила Дансигер.

   А затем они втроем направились к выходу и исчезли.

   Бэйнбридж посмотрела на меня глубоким, задушевным взглядом и проговорила:

   – Спасибо, Боддеккер. – Потом она тоже ушла.

   Я посмотрел на оставшихся – Харбисон, Мортонсен и Сильвестера.

   – Ну? – сказал я. – А вы что же? Желаете покинуть группу?

   – Нет, – буркнул Сильвестер и выскочил из кабинета.

   Я поудобнее устроился на стуле, скрестив руки на груди, и следил взглядом за Харбисон и Мортонсен, пока они не исчезли за дверью. Никто не сказал ни слова.

   Я откинул голову на спинку стула и выдохнул. Затем выругался – на этот раз шепотом. Я все более убеждался, что надо мной висит танталово проклятие. Разве что вместо виноградной грозди я пытался достать ключ от дома, свисавший с бледной, нежной руки Хонникер из Расчетного отдела. Стоило мне потянуться за ним, как рука исчезала. Пара огромных глаз смотрела на меня в кокетливой манере европейской женщины, а в ушах стоял завораживающий, дразнящий смех бразильской экзотики.

   Теперь главное – самому поверить в то, что я наговорил своим людям. Это была наиболее сложная задача из тех, с которыми я сталкивался за последнее время.

   – Не буду сегодня этого делать.

   – Феррет, – сказал я.

   Он активизировался с характерным звоном.

   – Да, мистер Боддеккер?

   Я отключил телефонную функцию часов.

   – Переведи время так, чтобы складывалось впечатление, будто я пробыл здесь остаток дня. Подгони запись к концу рабочего дня; никто не должен знать – во сколько я ушел на самом деле.

   – Слушаюсь, мистер Боддеккер. Ролик для «Наноклина» не прошел, да?

   Я резко выпрямился.

   – А ты откуда знаешь?

   – Высокая сетевая активность феррета мисс Бродбент. Входящая информация от клиента по «Миру Нанотехнологий». Ясно, что эти шаги предприняты для подготовки полного касси.

   – Феррет, разве я не предупреждал тебя…

   – Простите, мистер Боддеккер, но эта информация передана мне от феррета мисс Дансигер. Она попала в разряд полезной информации, которой я должен располагать.

   Я закрыл глаза и потер пальцами виски.

   – Ладно, феррет, порядок. Спасибо.

   – Мне следует наблюдать за вашим кабинетом, или вы уведомите меня, когда соберетесь уходить?

   – Предположим, я ухожу прямо сейчас, феррет.

   – Хорошо. Удачного дня.

   Послышался щелчок, и он отключился. Я снова откинул голову на спинку стула, усиленно массируя виски. Стоило мне стиснуть их покрепче, и перед глазами словно взорвался фейерверк. Бледно-желтые пятна с рваными краями были окаймлены красным и синим. Круги и прямоугольники вращались в бешеном танце, выделывая невероятные пируэты. Я охнул, захрипел и придушенным голосом выдал поток непристойных ругательств.

   Первое, что предстало моим глазам, когда я открыл их, – Бэйнбридж, заглядывающая в дверь кабинета.

   – Мне действительно жаль, что у тебя ничего не вышло, Боддеккер.

   – Мне тоже жаль, что у нас ничего не вышло, – сказал я.

   – Куда это ты идешь?

   – Иду? Я?

   – Мой феррет утверждает, что ты собрался уходить.

   – Правда? У моего феррета слишком длинный язык. Бэйнбридж покачала головой.

   – Да нет. Просто нужно настраивать феррет определенным образом, если хочешь, чтобы он улавливал те или иные параметры.

   – И ты настроила свой феррет так, чтобы он шпионил за моим?

   – Ты бы видел себя, когда пришел после разговора со «стариками». Я решила за тобой присмотреть. Но даже я не ожидала, что ты так быстро соберешься уходить.

   – Что ж. – Я ухмыльнулся. – Можешь считать меня трусом и слабаком.

   – Нет, – сказала Бэйнбридж. – Ты отступаешь только затем, чтобы броситься вперед. Завтра ты вернешься, готовый к новым сражением.

   – Да неужто?

   Она кивнула.

   – Надо думать, ты знаешь обо мне больше, чем я сам…

   Бэйнбридж непринужденно пожала плечами.

   – Может быть, я сумею помочь тебе восстановить силы.

   – Как это?

   – Я иду с тобой.

   – Так, так. А тебе не кажется, что сначала следовало меня спросить?

   Она проигнорировала мой вопрос.

   – Так куда мы пойдем?

   – А ведь тебе не очень-то хочется меня сопровождать, – сказал я.

   – Я думаю, что сейчас не стоит оставлять тебя одного.

   – Ты всерьез считаешь, что я собираюсь сделать какую-то глупость? За кого ты меня принимаешь? За Хотчкисса?

   – Я вовсе не думаю, что ты сделаешь глупость.

   – Это самая лучшая вещь, которую я слышал за последние дни, – сообщил я.

   – Тем более тебе не стоит быть одному. Возьми меня с собой, Боддеккер.

   Наверное, стоило убедить Бэйнбридж отказаться от своих намерений, однако я не очень хорошо соображал и долго не мог придумать – как это сделать. В конечном итоге я сообщил, что направляюсь в Вудстокский Приют Альтернативного Образа Жизни Повышенной Комфортности – навестить свою бабушку. Увы, это не помогло. Бэйнбридж еще больше вдохновилась и долго рассказывала мне, какой я замечательный и заботливый человек. Даже в столь тяжелые для меня времена я не забываю о своей семье… И так далее, и тому подобное… Короче, остаток дня она провела со мной.

   К полудню мы добрались до Цеппелин-порта. Я зарезервировал два места на рейс к северной границе, заплатив за билет Бэйнбридж, – вопреки се протестам. Меня неотступно преследовало чувство вины: я был не в состоянии сказать ей, что между нами все кончено. Нужно работать над собой, думал я, заказывая билеты с оплаченным ленчем. воспитывать в себе мужество. Я перехитрил пятерых членов банды, которые легко могли убить меня, – а теперь не могу справиться с одной-единственной девушкой, которая мне в тягость, а у меня не хватает смелости послать ее к черту.

   Путешествие на цеппелине не добавило мне радости. Поднялся ветер, воздушный корабль мотало из стороны в сторону Большинство пассажиров, включая и меня, чувствовали себя крайне некомфортно. Бэйнбридж без умолку трещала, рассказывая мне о приключениях ее собственной бабушки с материнской стороны. Я не прерывал ее, хотя, честно говоря, очень хотелось.

   За этим занятием настало время ленча. Нам подали кусочки чего-то, напоминавшего хлеб из кислого теста – твердые, как гранит. К ним прилагались пакетики овощной пасты («Еда, идентичная натуральной»), которую следовало размазывать сверху. Сверх этого нам досталась большая бутылка винного напитка «Миньют Мэйд». К концу ленча я познакомился с историей семьи Бэйнбридж аж за последние семьдесят лет. Правда, дольше всего я буду помнить кусок полупережеванных овощей, застрявший у Бэйнбридж в щели между зубами. Там он и торчал, покуда она травила свои бесконечные байки. Поэтому, когда Бэйнбридж отправилась в дамскую комнату, я притворился спящим. Она, несомненно, смутится, едва лишь взглянет в зеркало, и ей будет проще, если не придется смотреть мне в глаза.

   Сиденье скрипнуло, Бэйнбридж уселась рядом со мной, и мною овладело странное чувство, которое возникает от чужого пристального взгляда. Она смотрела целую вечность, а потом положила руку мне на лоб. В следующий миг чувство пропало. Бэйнбридж пошевелилась, послышался характерный щелчок монитора: она загрузила электронный журнал…

   Мы опустились на станции Кингстон, обслуживающей Вудсток, и взяли велосипедную коляску, которая подвезла нас к самому комплексу. Это место выглядело как небольшой поселок, захватывающий часть исторического Вудстока. Здесь находились жилые дома, сгруппированные по виду услуг, оказываемых их обитателям: самостоятельное проживание, проживание с уходом и заботой, повышенная забота, полная забота и отделение наркотически зависимых. Дома окружали административные здания и вспомогательные строения, вроде станций техобслуживания или столовых. Вдоль опушки были разбросаны теннисные корты, чуть поодаль виднелся комплекс бассейна. Повсюду протянулись прогулочные дорожки. На въезде располагались два магазина сувениров: один – для современных вещей, другой – специализирующийся на антиквариате и ручной работе. Все необычайно красиво и уютно… Вот только дорожки вовремя дождя превращались в непролазную грязь.

   По пути я остановился у магазина ручных работ, поскольку Бэйнбридж выразила желание его посетить. Домотканые рубашки не пришлись ей по вкусу, зато она влюбилась в ожерелье с зажимами для штор вместо бусин. Бэйнбридж собиралась купить его, пока я не объяснил, для чего изначально использовались зубчатые «крокодилы». Тогда она остановилась на паре сережек в форме птичек, сидящих на грифе гитары.

   Мы прошли через поселок к зданиям «повышенной заботы». По мере того как приближалась наша цель, Бэйнбридж шагала все медленнее и медленнее. В конце концов я остановился и обернулся к ней.

   – Слушай, – сказал я. – Тебе не обязательно идти туда. Некоторые люди справедливо полагают, что это место навевает депрессию…

   – Да не в том дело, – сказала она. – Я беспокоюсь о тебе.

   – Обо мне?

   – У тебя все будет в порядке? Я хочу сказать, твоя бабушка живет в отделении повышенной заботы, и все такое…

   – Бэйнбридж, – сказал я, – все в норме. Это же не полная забота, верно? И не уход за наркоманами. Ей там очень удобно.

   – Тогда я не понимаю, зачем ты сюда приехал. Тебе нужно отдохнуть, развеяться…

   Мне хотелось сказать, что это ей стоило бы развеяться. А еще лучше – испариться. Я приехал сюда, потому что путешествие давало мне возможность провести кучу времени в одиночестве. Я собирался сесть в цеппелин и спокойно поразмышлять о жизни, своих неудачах и о том, что делать дальше с «Миром Нано». Разумеется, с Бэйнбридж под мышкой я не мог себе этого позволить. Ее трескотня, бесконечные семейные истории, овощи, застрявшие у нее в зубах, – все это не оставляло мне возможности сосредоточиться.

   Я не сказал ничего. Пожал плечами и отвернулся, надеясь, что она воспримет этот жест так, как ей понравится. Бэйнбридж вздохнула и проговорила с покорностью в голосе:

   – Что ж, ладно. Я понимаю, что на подобный вопрос нелегко ответить сразу. Особенно мужчине.

   Я невольно поморщился. Она не уставала напоминать мне, что мы с ней – мужчина и женщина. И разумеется, в этом слышался определенный подтекст, хотя предполагалось, что мы – просто друзья. В любом случае сейчас мне было определенно не до этого. Впрочем, с другой стороны, я отдавал себе отчет, что подобные вопросы будут следовать снова и снова. Особенно учитывая, что заинтересованное лицо – женщина. И уж тем более учитывая, что эта женщина – Бэйнбридж…

   Вудстокский Приют Альтернативного Образа Жизни Повышенной Комфортности, отделение Повышенной Заботы выглядело не так, как бы вы ожидали. Наверняка вы читали в книгах о домах престарелых, и у вас сложилось о них определенное впечатление. Место с однообразными белыми стенами, где изможденные старики в инвалидных креслах собираются в холле возле единственного телевизора, поскольку это – их единственная отрада. Иные уже слишком дряхлы, чтобы адекватно воспринимать окружающую действительность. Они неподвижно сидят в своих креслах, полностью погруженные в собственное прошлое. Некоторые пытаются перехватить вас, когда вы проходите мимо, с единственной целью: попросить поговорить с ними о чем-нибудь. Мрачная, гнетущая атмосфера и ощущение безысходности… Я не знаю, существуют ли где-нибудь подобные места, но Вудсток точно на него не похож. Мама и дядя Кент платили немалые деньги за содержание бабушки Мизи. Я думаю, они чувствовали себя виноватыми, избавившись от нее, и посему попытались по крайней мере обеспечить ей максимальный комфорт.

   К тому же и персонал Вудстока имел большой опыт. Они были профессионалами и знали, как заботиться о людях вроде Мизи.

   Вестибюли зданий казались высокими и светлыми. Благодаря специальному покрытию рассеянное солнечное сияние проникало через крышу, освещая холлы. Звучала музыка; жизнеутверждающие, оптимистичные песенки и мелодии сменяли друг друга. Повсюду стояли диванчики, стулья с высокими спинками и терминалы для чтения журналов. Здесь же располагались два гигантских аквариума и столько растений, что вестибюль напоминал небольшие джунгли. Все это преследовало единую цель: создать спокойную, веселую и жизнерадостную атмосферу.

   Бэйнбридж проследовала за мной в приемную, где я огласил намерение повидать Мелиссу Мерчесон. После того как служитель проверил наши имена (мы ни в чем вас не подозреваем, но осторожность прежде всего), мы вошли в лифт и поднялись на этаж, где располагалась комната бабушки Мизи. Здесь музыка гремела еще громче. Некоторые из обитателей Вудстока бродили по коридору, подпевая серенаде.

   – Что такое «радарный любовник»? – спросила Бэйнбридж по пути к комнате.

   – А?

   – Вон тот старичок пел что-то про радарную любовь.[5]

   Я пожал плечами.

   – Это музыка, которую они слушают. Для меня это просто шум.

   Песня сменилась другой мелодией. Мы остановились перед дверью комнаты бабушки. Я постучался и окликнул ее по имени, затем вошел. В комнате царила полутьма, но я уловил движение в районе кровати. Я подошел поближе и заметил странные манипуляции, которые она совершала. Правая рука двигалась над животом, зажав что-то невидимое отсюда между большим и средним пальцами.

   Бэйнбридж посмотрела на меня. Я пожал плечами и двинулся внутрь.

   – Бабушка Мизи?

   Она прекратила свои движения и глянула на меня. Бабушка принадлежала к той категории людей, которых старость облагораживает. Злоупотребления психотропами, которые она позволяла себе в молодые годы, не оставили следов на ее лице. Глаза бабушки оставались ясными и живыми, что позволяло предполагать, будто она находится полностью в здравом уме. Однако это не вполне соответствовало действительности. Улыбка демонстрировала великолепные зубы: все до одного – ее собственные. Наследство ее родителей, принадлежавших к поколению, родившемуся после Второй мировой войны. Лицо бабушки обрамляли длинные белые волосы, ниспадавшие на плечи. Интерьер комнаты был выполнен в естественной гамме; пахло натуральной сосной, клонированные ветви которой росли в горшках, развешанных по стенам. Шторы опущены, видеоэкран темен, и всепроникающая музыка льется из динамиков под потолком.

   Бабушкины губы сложились в ее фирменную улыбку.

   – Ну, здравствуй, здравствуй. Подойди, дай-ка я на тебя посмотрю.

   Я покосился на Бэйнбридж.

   – Кажется, она сегодня в хорошем настроении, – прошептал я. Затем подошел к кровати и взял старческую руку в свою. – Как поживаешь, бабушка?

   – Почему ты не пишешь? – спросила она.

   – Не пишу? – промямлил я.

   – Да-да. Сейчас все делается через эти маленькие экраны, верно? Что ж, я могла ждать, что ты хотя бы напишешь? Могла?

   – Бабушка…

   Ее голос сделался мрачным и угрожающим.

   – Хоть дождалась, что приехал – в кои-то веки!

   – Бабушка, я приезжал две недели назад.

   С ошеломляющей быстротой она выдернула руку из моей ладони и стиснула мое запястье. Острые ногти врезались в кожу так, что я невольно вскрикнул.

   – Не лги мне!

   – Я не лгу. Вспомни, я сидел здесь, и ты мне рассказывала, как вы с друзьями развели костер на…

   Ее пальцы продолжали сжиматься, пока боль не сделалась нестерпимой.

   – Кент Стейт Мерчесон! Сколько раз я говорила тебе: нельзя лгать матери!

   Я покосился на Бэйнбридж.

   – Она принимает меня за своего сына…

   Бабушка проследила за моим взглядом, и лицо ее просветлело.

   – Солнышко! Это и впрямь ты? Иди сюда и поцелуй свою мамочку!

   – Не делай этого, – прошептал я, и бабушка дернула меня за руку так, что едва не оторвала ее.

   – Не слушай этого жалкого негодяя, – сказала она Бэйнбридж. – Вообрази: недавно он сообщил мне, что собирается голосовать за Джорджа Буша!

   Бэйнбридж сделала шаг вперед. Я попытался ее отодвинуть.

   – Миссис Мерчесон, это не ваш сын. Это ваш внук…

   Бабушка отпустила запястье, но в следующий же миг ухватила меня за ухо:

   – Послушай ее! Послушай-ка, что говорит твоя сестра! – Она вопила, мое ухо горело огнем, и я едва не охнул от боли. – Вы – гадкие, гадкие дети. Вы опять лазали в мамину заначку?! Я ЖЕ СКАЗАЛА ВАМ, ЧТОБЫ НЕ СМЕЛИ ТРОГАТЬ МОЙ ПОРОШОК! – Она потянула мою голову вниз, приблизив к своим губам. – Я ЖЕ ГОВОРИЛА: ЕСЛИ ЖЕЛАЕШЬ ШИРЯТЬСЯ – КУПИ СВОЙ СОБСТВЕННЫЙ!

   Уголком глаза я видел, как Бэйнбридж попятилась к двери, а потом повернулась и кинулась вон.

   Бабушка кричала:

   – СОЛНЫШКО, НЕМЕДЛЕННО ВЕРНИСЬ! ГАДКИЕ ДЕТИ РАСТУТ, ЧТОБЫ СТАТЬ ПОХОЖИМИ НА РИЧАРДА НИКСОНА!

   – Бабушка! – взвыл я, молясь, чтобы она перестала орать мне в ухо. – Это я…

   Внезапно бабушка охнула и согнулась пополам. Рука, стискивающая мое ухо, задрожала. Бабушка резко дернулась, ее колено угодило мне в висок. В голове вспыхнули яркие звезды…

   – Оуууууууууааааааааааааа!

   – Бабушка, что…

   – Я НЕ МОГУ ВСПОМНИТЬ! – выкрикнула она. А потом заскулила. – Не могу вспомнить, не могу вспомнить, не могу вспомнить…

   – Что ты не можешь вспомнить?

   Бабушка схватила меня за щеки и повернула мою голову к себе, принуждая встретиться с ней глазами.

   – Один День из Жизни, – сказала она.

   – Один день из жизни?

   – Я не могу вспомнить, Кент. Это из «Эбби Роад»? Или из «Белого Альбома»? – Свободной рукой бабушка принялась колотить себя по лбу. – «Эбби Роад»? «Белый Альбом»? «Эбби Роад»? «Белый Альбом»? «Эбби Роад»? «Белый Альбом»…

   Из холла донесся грохот, и в комнату ворвалась невысокая коренастая женщина. За ней по пятам следовала Бэйнбридж.

   – В чем дело?

   – Она чуть не оторвала мне ухо…

   Женщина обогнула меня и заглянула бабушке в глаза.

   – Мелисса, в чем дело?

   – Оливия. – Бабушка улыбнулась. – Это «Эбби Роад»? Или это из «Белого Альбома»?

   Женщина одной рукой погладила бабушку по волосам, порылась в кармане своего халата и извлекла тонкую серебристую трубочку.

   – Что это, дорогая?

   – «Один День из Жизни», – сказала бабушка. – Это из «Эбби Роад» или из «Белого Альбома»?

   – Мое ухо… – вставил я.

   – Это из «Клуба Одиноких Сердец Сержанта Пеппера»,[6] – отозвалась Оливия. – Я дам тебе лекарство, и ты все вспомнишь.

   – Хорошо, – сказала бабушка. – Спасибо, Оливия.

   Женщина прижала трубочку к бабушкиной шее. Раздался щелчок; послышалось негромкое шипение. Хватка цепких пальцев заметно ослабла.

   – Теперь оставь в покое сына.

   Внезапно ощутив свободу, я поспешно отскочил от кровати, запнулся о край ковра и растянулся на полу. Бэйнбридж присела на корточки возле меня; я осторожно коснулся пострадавшего уха.

   – Я внук, – сообщил я.

   Оливия покачала головой, не переставая поглаживать бабушку по голове.

   – Она не единственная. Время от времени с нашими пациентами случаются подобные вещи – особенно когда в репертуар попадают песни Джимми Хендрикса. Я даже жаловалась менеджеру.

   Бэйнбридж посмотрела на Оливию.

   – Неужели ничего нельзя сделать?

   – Просто у нее неважное настроение, – сказал я.

   Бэйнбридж по-прежнему не отводила глаз от Оливии.

   – Видите ли, он приехал из Нью-Йорка, чтобы повидать ее…

   Медсестра пожала плечами:

   – Нью-Йорк не так уж далеко. У нас здесь полно пациентов, чьи…

   – Все в порядке, – сказал я. – У нее просто выдался плохой день. Такое может случиться с каждым из нас.

   Оливия улыбнулась и кивнула мне.

   – Знаете, он прав.

   Я поднялся с пола и еще раз ощупал пострадавшее ухо.

   – Спасибо за помощь, – сказал я Оливии.

   Она снова кивнула, и я вышел из комнаты. Бэйнбридж потребовалось несколько секунд, чтобы это осознать. Она догнала меня только у лифтов.

   – Как ухо?

   Я тронул его кончиками пальцев… Неприятно.

   – Еще побаливает.

   – Я так тебе сочувствую. Ты проделал далекий путь, и вон как все обернулось. Особенно после такого ужасного утра, которое у тебя было.

   Меня обуял ужас. Я знал, к чему идет дело. У Бэйнбридж опять пробудился синдром Флоренс Найтингейл, и она собиралась позаботиться обо мне. Несчастная жертва чрезмерного рвения – я буду вынужден терпеть это всю дорогу до Нью-Йорка. А может быть, и не только. Я не зная, что мне делать и куда деваться. Я нажал на кнопку вызова лифта…

   – Боддеккер…

   Изощренная пытка началась с того, что она положила руку мне на плечо… Когда мы вышли из корпуса, я попытался обратить все в шутку. Я вспомнил забавного старичка. Я смеялся над бабушкиными манипуляциями с моим ухом… Бэйбридж хранила на лице стоическое выражение.

   По пути на станцию Кингстон мне пришла в голову великолепная идея. Возможно, немного алкоголя запудрит ей мозги, и она отстанет от меня… Нашел первый попавшийся бар и приказал водителю остановиться. Это тоже оказалось ошибкой. Бэйнбридж сообщила, что не собирается пить и мне не советует, учитывая моей без того подавленное состояние духа. Я собрался е духом и даже ухитрился выдать несколько остроумных шуточек на эту тему. Не помогло.

   Ближе к вечеру гелиевый «Константинополь» поднял нас в воздух. Полтора часа полета. Стюардессы подавали еще более мерзкий хлеб и овощную пасту. Я воротил нос от еды. Голодание казалось мне более радужной перспективой, нежели поглощение подобного ужина. Хотя, возможно, следовало это съесть – вкус пищи вполне соответствовал моему настроению… Бэйнбридж пронаблюдала за тем, как я отставил тарелку, и понимающе покивала.

   – Депрессия, – сказала она.

   Я вопросительно посмотрел на нее.

   – Отсутствие аппетита. Верный признак депрессии.

   – Слушай, у бабушки просто неудачный день…

   – У тебя тоже.

   Я мог бы сказать, что мой день в наибольшей степени испорчен именно ею… Но не стал… Бэйнбридж полагала, что знает причины всех моих бед – лучше меня самого. Тысячу раз я открывал рот, намереваясь послать ее подальше. И тысячу раз не смог это сделать.

   Почему? Почему?!

   Я бросил на нее быстрый взгляд. Бэйнбридж выглядела серьезной и озабоченной, хотя в глубине души она была счастлива. Ей нравилось заботиться обо мне. Она чувствовала себя нужной, приглядывая и ухаживая за мной. Интересно, а почему Бэйнбридж до сих пор не нашла себя на поприще общественных работ? Скажем, заботясь о детях, оставшихся сиротами после Норвежской войны?…

   – Боддеккер? – сказала она.

   Я взглянул ей в лицо – коротко и как бы между прочим. А то еще, не дай бог, Бэйнбридж придет в голову, что я послал ей многозначительный взгляд. Казалось, немой вопрос написан у нее на лбу, в уголках глаз и губ. От уголков разбегались лучики, вернее, не лучики даже, а крохотные трещинки – такие маленькие, что наномашина могла проползти через них и срастить кожу, используя субатомного размера инструменты. Это придавало ее лицу странную хрупкость. Если я скажу, что желаю выйти из игры, лицо расколется по этим трещинкам, и Бэйнбридж разразится слезами.

   Я не могу вынести слез. И не хочу связывать свою жизнь с этой девушкой. И при этом я так и не придумал способа отделаться от нее.

   Иначе сказать, я увяз между Бэйнбридж и собственной трусостью.

   – Ты в порядке, Боддеккер?

   Я пожал плечами.

   – Как-нибудь переживу. У меня еще все впереди. В отличие от моей бабушки.

   Она кивнула.

   – Понимаю. – А затем произнесла слова, которым суждено повторяться еще не раз на протяжении второй половины дня. – Мы поедем домой и там обеспечим тебе полное исцеление.

   Зная Бэйнбридж, можно смело ожидать буквально чего угодно. Она великолепно осведомлена обо всех этих новомодных средствах медицины, лекарствах и препаратах. Я уже почти видел, как она роется в моем кухонном шкафу, разыскивая специи, чтобы добавить их в специальную припарку, которую следует класть на грудь специальной лопаточкой…

   Одним словом, я притворился, что не расслышал.

   Впрочем, Бэйнбридж это ничуть не смутило. Она намеревалась довести медленную пытку до конца. В течение всего полета Бэйнбридж держалась за слово «исцеление» и периодически стукала меня им позже. Будто дубинкой по голове – дабы я не забыл, что она намерена облегчить мои страдания.

   …После того как цеппелин приземлился на станции Род-Айленд: «Скоро будем дома, Боддеккер. Исцеление уже близко».

   …Пока мы стояли под ледяной изморосью и ловили коляску: «Выше нос, Боддеккер. Скоро окажемся в тепле, и там тебя ждет исцеление».

   …Во время поездки в коляске: «Нет, Боддеккер. Мы поедем к тебе. Там и начнем исцеление».

   …В ответ на мои протесты и робкое предложение отвезти ее домой: «Это не то исцеление, которое можно обеспечить по телефону».

   …После того как мы вылезли из коляски возле моего дома: «Я оплачу проезд. А ты готовься к исцелению».

   На лестнице, по пути к двери, я уже надеялся, что ее «исцеление» будет иметь для меня летальный исход.

   К тому времени, как мы добрались до дома, на улице уже вечерело, а в квартире вообще царила непроглядная мгла. Я зажег маленькую лампу и высунулся в окно, любуясь видом на Манхэттен. Стояла величественная, внушающая благоговение ночь.

   Бэйнбридж показалась в дверях.

   – Будет новый день, – сказала она, скользнув внутрь.

   – Не беспокойся, я не собираюсь прыгать.

   Она рассмеялась.

   – Прежде чем заняться твоим исцелением, мне нужно принять ванну. Это ненадолго.

   – Сколько угодно. – Я включил телефон в часах, и он высветил цифру «4».

   – У меня тут новые сообщения, надо бы их просмотреть, – бросил я. – Ванная через спальню, направо.

   Бэйнбридж исчезла в спальне, и я услышал ее голосок:

   – Ты живешь совсем один. Это просто отлично.

   Я проигнорировал ее замечание. Уселся напротив окна – так, чтобы видеть городские огни, и нажал кнопку прокрутки сообщений. Раздался мелодичный звон.

   – Боддеккер, это Дансигер. Мне очень жаль, что сегодня все так вышло. Кажется, я не слишком внятно это обозначила, когда мы находились у тебя в кабинете. Я собиралась переговорить с тобой позже, но Депп сказал, что эта маленькая шлюшка Бэйнбридж куда-то тебя уволокла…

   Я осторожно выглянул из двери, чтобы выяснить, в ванной ли еще Бэйнбридж. Она была там. Я уменьшил звук в часах до минимума.

   – …Я понимаю твои чувства. Я тоже огорчена, и мне стыдно за то, как я с тобой обошлась. Поэтому прошу прощения. Я очень хотела, чтобы наш ролик прошел в «.Мир Нано», но нет – так нет. В любом случае ты сделал все, что мог. В следующий раз у нас все получится. Пока, Тигр.

   Тигр? Я вздрогнул. Уж от кого-кого, а от Дансигера менее всего мог ожидать подобных слов. Или ей не терпится заполнить пустоту, образовавшуюся в ее жизни после исчезновения Хотчкисса?…

   Еще один звоночек.

   – Мистер Боддеккер, это ваш феррет. Я подумал, вы захотите узнать, что в Пембрук-Холле сегодня отмечена высокая активность в сети. По большей части это попытки вторжения в ваш компьютер. Мне удалось задержать нескольких лазутчиков низкого уровня, однако «Теч-бойз» проломились внутрь, используя ваш персональный ход, и я ничего не смог поделать. Теперь я по умолчанию включил полную защиту, и буду поддерживать ее, пока вы не отдадите иного распоряжения.

   Я закрыл глаза.

   – Куда они пытались вломиться?

   Молчание.

   – Феррет? – Я открыл глаза и вспомнил, что это всего лишь запись автоответчика.

   Звоночек.

   – Боддеккер? Это Хотчкисс. Мне нужно поговорить с тобой. Перезвони, как Только включишь телефон.

   Дансигер называет меня Тигром. Хотчкиссу нужно срочно со мной переговорить. Что с ними обоими произошло? Может, они пытались помириться и это вызвало какой-то странный побочный эффект?

   Следующий звоночек послышался одновременно с голосом Бэйнбридж, окликавшей меня из ванной. Я поставил часы на паузу.

   – Если ты хочешь получить свое исцеление, я готова его обеспечить.

   – Буду через несколько минут, – крикнул я. – Мне нужно сделать несколько звонков. – Я помедлил, собираясь спросить, что за исцеление она мне готовит, и в этой паузе я услышал…

   Пш-ш! Пш-ш!

   Я откинулся на спинку стула и прошептал вульгарное и полностью подходящее к ситуации слово. Потом осторожно приподнялся и заглянул в спальню.

   Освещенная льющимся из ванной светом, Бэйнбридж обошла кровать и откинула покрывало. Она была раздета. В полумраке я рассмотрел, что ее фигурка не лишена приятности, хотя далеко не идеальна. Бэйнбридж нельзя назвать толстой, но несколько лишних фунтов в области живота и бедер портили общее впечатление.

   Я похолодел, надеясь, что тусклого света лампы недостаточно, чтобы она меня заметила.

   Бэйнбридж скользнула в кровать и положила голову на мою подушку.

   – Приходи, когда будешь готов, Боддеккер.

   Я снова тихо выругался.

   – Кретин! – прошептал я. – Ты должен был догадаться. Идиот! Идиот!..

   – Боддеккер?

   – Я еще звоню, – сказал я. Дрожащей рукой я нажал значок последнего сообщения.

   – Здравствуй, сынок. Это Левин.

   Мое сердце чуть не выскочило из груди.

   – Здесь у нас кое-что произошло, и это «кое-что» требует твоего внимания. Я хочу, чтобы ты перезвонил мне, как только получишь сообщение – не важно, в какое время дня или ночи это произойдет. Я прилагаю к сообщению код своего личного номера, так что слезь со своей маленькой студентки и нажми на кнопочку.

   Я выругался еще раз. Это что же получается? Я оказался единственным, кто не распознал намерений Бэйнбридж?…

   А затем я нажал на кнопку.

   Левин ответил через три секунды.

   – Это Боддеккер, – сказал я. – Перезваниваю, как вы просили.

   – А, да! – Послышался сухой щелчок. – Сынок, что это за слово из девяти букв, которое обозначает «интенсивное общение на повышенных тонах»?

   Я сглотнул и невольно обернулся в сторону спальни. Б-э-й-н-б-р-и-д-ж.

   Потом Левин сказал:

   – О! Дискуссия! – Щелчок и стук пальцев по клавиатуре. – Этот кроссворд чуть не свел меня с ума своими бредовыми определениями. Может, именно поэтому я их так люблю.

   – Вы просили позвонить вам, сэр, – сказал я хрипло.

   – Конечно. Да. Боддеккер, после того как ты ушел из офиса, у нас тут последовало интересное продолжение истории…

   Да, сынок. Бэйнбридж пока несовершеннолетняя, так что теперь федералы будут преследовать тебя по Акту Михальевича.

   – Сэр? – каркнул я.

   – Да. Забавная вещь. Кстати, не возражаешь, что я обращаюсь по-простому, на «ты»? После того как закончилось собрание и все разошлись, я уже нацелился заняться своими делами. Вдруг мне сообщают, что меня хотят видеть. Кто бы ты думал? Мисс Бродбент. И вот она заявляется и говорит, что ее ролик – не лучший в Пембрук-Холле и не стоит посылать его в «Мир Нанотехнологий».

   – Время от времени такое случается с каждым из нас, сэр. Сперва мы выигрываем конкурс, а потом начинаем думать: «Мой ролик на самом деле вовсе не так хорош, мне просто повезло». У меня тоже так бывало.

   – Она долго талдычила, что это твой ролик должен был одержать победу. Я с ней целиком и полностью согласился, однако мы уже проголосовали и приняли решение…

   – Хорошее решение, – сказал я. – Мы можем гордиться ее роликом.

   – …и тут ко мне в офис позвонил Хотчкисс. Он, дескать, долго обдумывал ситуацию и пришел к выводу, что проголосовал неправильно.

   Само собой. Хотчкисс голосовал против ролика Бродбент, только убедившись, что ей это не повредит. Так что ей ничего не терял.

   – Теперь он изменил решение и отдает свой голос за «Их было десять». Таким образом, твой ролик стал победителем и именно он и будет представлен «Миру Нано».

   – А как же Бродбент?

   – Она отозвала свой ролик, чтобы дать дорогу твоему, – сказал Левин.

   Я подобрал отвалившуюся челюсть и не сказал ничего. Потом заглянул в спальню. Бэйнбридж лежала, повернувшись ко мне спиной.

   – Сэр…

   – Я знаю, что ты изумлен и потрясен – и в то же время счастлив. Так и должно быть. Поздравляю!

   – Я…

   – Со следующей недели у тебя будет много работы. Тебе и твоей команде придется сделать полный касси для «Мира Нано».

   – Э…

   – Сынок, я не могу выразить свой восторг. Ты и твоя группа на этот раз действительно превзошли самих себя. И я уверен в нашей победе.

   – Ну-у…

   – Вперед, сынок! Когда ты стал лидером группы, это был только первый шаг. А теперь… Все изменится – и очень скоро. Все в твоих руках, юный Боддеккер. Все!

   Я обратил взгляд к окну. Оно выходило на юго-запад – туда, где лежал Принстон.

   Левин еще раз поздравил меня и распрощался. А я еще долго сидел – ошеломленный, не понимая ровным счетом ничего. Слишком странно, слишком неожиданно. И еще…

   Звонок Дансигер… Тигр… Звонок Хотчкисса… Срочно.

   Я вернулся к первому посланию и нажал кнопку вызова. Она мигала, мигала и мигала, пока, в конце концов, Дансигер не ответила.

   – Алло, – сказала она сонным голосом.

   – Это Боддеккер.

   – Боддеккер? Ты знаешь, сколько времени? Куда эта маленькая шлюха тебя…

   – Что ты сказала Хотчкиссу? – перебил я.

   – Что я сказала…

   – Что ты велела Хотчкиссу сделать?

   – Боддеккер, ты пьян или как?

   – Если я и пьян, то у меня есть уважительная причина. – Я встал и принялся прохаживаться по комнате. – Послушай, мне нужно…

   – О, поняла! Ты в тюрьме. Из-за шлюхи ты попал в беду. Теперь нужно, чтобы я приехала и вытащила тебя.

   – Хотчкисс переголосовал, – сказал я ей. – По поводу нашего ролика. Наша реклама пойдет в «Мир Нано».

   Я услышал шорох, когда Дансигер подскочила на кровати.

   – Наш ролик? «Их было десять»?

   – Все десять из них, – сказал я.

   – И ты решил, что я…

   – Зная, какое влияние ты до сих пор оказываешь на Хотчкисса, – да. Прости, Дансигер. Время от времени я переоцениваю твою амбициозность.

   – Наш ролик прошел? – переспросила она.

   – Он прошел, Дансигер, – прошептал я. – Мы снова на коне.

   Мы поговорили еще с полчаса, обсуждая грядущую работу над касси. Следующая неделя обещала быть трудной – заполненной длинными рабочими днями, плохой едой, дешевыми стимуляторами и недосыпом.

   Счастливейший момент в моей жизни.

   Закончив беседу, я повернулся в сторону спальни, уже намереваясь отправиться в постель, как вдруг замер в дверях.

   В моей кровати лежала маленькая толстушка и сладко посапывала во сне.

   Я вернулся в гостиную и расположился на диване.

   Перед сном я подумал: «Надо же – такая удача! И дважды за один короткий день».

Пембрук, Холл, Пэнгборн, Левин и Харрис.
«Мы продаем Ваши товары по всему миру с 1969 года».
Офисы в крупнейших городах: Нью-Йорк, Монреаль, Торонто, Сидней, Лондон, Токио, Москва, Пекин, Чикаго, Осло, Филадельфия, Амарилло.


Пембрук, Холл, Пэнгборн, Левин и Харрис.
Официальная почта.

8
Некоторые проблемы с определением ориентации

   Как я и думал, следующая неделя потонула в трудах и заботах.

   Утром я проснулся от того, что Бэйнбридж окликнула меня по имени. Памятуя, что в прошлый раз, когда я видел ее, она была раздета, я поостерегся сразу открывать глаза. Посему я провел насколько минут, уткнувшись лицом в подушку и стряхивая с себя остатки сна.

   – Мне очень жаль, – сказала она без тени раскаяния в голосе, – но уже утро, и мне пора возвращаться домой.

   Ее кислый тон уверил меня, что опасаться нечего, и я осмелился взглянуть на Бэйнбридж. Она застегивала последнюю пуговицу на блузке.

   – Мне нужно переодеться. Я хочу сказать – не нужно, чтобы люди подумали, будто мы…

   – Наш ролик прошел в «Мир Нано», – перебил я.

   – …то есть, ты понимаешь, люди всегда воспринимают подобные вещи… – Она осеклась. – Что ты сказал?

   – Одно из сообщений пришло от Левина.

   – Старик позвонил тебе?

   – Хотчкисс передумал относительно нашего ролика. Бродбент сняла свою работу с конкурса, поскольку тоже решила, что наш ролик сильнее.

   Лицо Бэйнбридж расплылось в широкой улыбке. Напускной обиды как не бывало.

   – Это просто чудесно. Неудивительно, что ты так ужасно выглядишь. Ты поздно лег вечером, а я выдернула тебя из постели. – Она наклонилась и поцеловала меня в лоб. – В таком случае тебе лучше туда вернуться и еще немного поспать.

   Я покачал головой.

   – Я собирался прийти на работу пораньше. Дансигер тоже там будет. У нас прорва дел.

   – Тогда и я приду пораньше.

   – Не выйдет. – Я указал на нее. – Одежда; Помнишь?

   Бэйнбридж, оглядев себя, покраснела.

   – Да… Ты прав…

   – Приходи в обычное время. Несколько следующих дней обещают быть напряженными. И весьма вероятно, что уик-энд нам тоже не светит.

   – Я понимаю. Ладно. – Она взяла свою сумочку, направилась к двери, а затем внезапно остановилась. – Ты повел себя как джентльмен этой ночью, Боддеккер. Настоящий джентльмен. Но если кто-то вдруг спросит, что мне сказать?

   – Скажи, что это останется нашей маленькой тайной.

   – Верно. Ты опять прав. – И с этим она удалилась.

   Ах, если бы все мои проблемы оказалось так же легко разрешить!..


   Я верно предвидел, что на этой неделе нам придется забыть про покой и отдых. Мы работали с раннего утра до позднего вечера, а иногда и ночевали в офисе. Носились как сумасшедшие, споря до хрипоты пытаясь перекричать друг друга. Мы вкачивали в себя тонны стимуляторов и жрали по большей части еду из забегаловок и сандвичи от Огилви. Однако, благодаря всему этому, мы закончили касси раньше, чем намеревались: все было готово к половине четвертого субботнего дня. После этого я послал всех к черту. В том числе и Бэйнбридж, которая предложила поехать к ней и нормально поесть. Без зазрения совести я отправился домой и бухнулся в постель.

   Когда я проснулся, было четыре часа воскресного утра, и я ощущал зверский голод. Я отправился в ближайшую забегаловку, а в семь снова вернулся в кровать. Остальную часть дня я вставал только за тем, чтобы поесть, сходить в туалет или включить радио – дабы увериться, что конец света еще не наступил. Явившись на работу в понедельник, я обнаружил, что остальные члены моей группы жили в том же ритме. Все – включая Харбисон, Мортонсен и обыкновенно мрачного Сильвестера – смотрели на меня ясными глазами, выглядели бодрыми, жизнерадостными и переполненными энергией. В кабинете Дансигер произошла маленькая церемония, в ходе которой коллеги наградили меня овацией с аплодисментами и торжественно отправили к секретарше Левина для передачи записи касси.

   Весь день мы выпускали пар, расслабляясь после кошмарного напряжения. К полудню всеми овладела обычная сонная депрессия, накатывающая после окончания сумасшедшей гонки. Поэтому мы сбежали с работы пораньше, и я повлек свою команду к Огилви. Мы пили. Я благодарил их за поддержку и понимание. Потом заинтриговал, сообщив, что нам поручен еще один проект, а значит, расслабляться не нужно. Я знал, как и все они, что главная битва еще впереди. Теперь «Миру Нанотехнологий» предстоит выбрать ролик, и победителем мог оказаться отнюдь не Пембрук-Холл. Хотя от нас это уже не зависело, я все же не должен почивать на лаврах, зная, что главный приз может достаться «Штрюселю и Штраусу», «Маулдину и Крессу» или «Мак-Маону, Тейту и Стивенсу». А коли так, нам нужно двигаться дальше.

   Итак, пока «Мир Нано» принимал решение, я заставил свою группу не думать о возможных результатах, а работать, работать и работать. У нас были и другие проекты, требующие к себе внимания.

   Поэтому я решил не ходить и на предварительный показ конкурсных клипов, решив тщательнее заняться рекламой «Радостей Любви». Проблема усложнялась возмутительным поведением роботетки, которую компания прислала нам в качестве образца продукции. Будучи пробной моделью, роботетка не имела программного управления, заставлявшего ее полностью подчиняться владельцу. В итоге она творила что хотела. Каждый раз, когда мы оставляли «Неприступную Варриоретт» без присмотра, она стремилась добраться до терминала и вскрыть базу данных нашей компании. Когда мы ее ловили, она предлагала нам допросить ее, заявляя: «Можете делать что хотите. Вы все равно не заставите меня говорить. Никогда. Ни за что. Только попробуйте!» Затем она нахально попыталась соблазнить Гризволда, чем вызвала яростное возмущение Бэйнбридж, не желавшей понимать, что роботетка – просто игрушка.

   На просмотр пошел Депп, а вернувшись, он лишь качал головой и бормотал: «Не знаю… Не знаю…» Реакция Хотчкисса оказалась еще хуже: он взял месячный отпуск и улетел на Банф. Я ничего не понимал, пока не переговорил с Дансигер. «Хотчкисс совершенно раздавлен этим, Боддеккер, – сказала она. – Первый ролик, который они продемонстрировали, был от «Штюселя и Штрауса». И там присутствовал пещерный человек»…

   Одним словом, я выкинул все это дело из головы – насколько вообще смог. Вкалывать, нагружая себя работой выше головы, – все лучше, чем по ночам лежать в собственной постели без сна и спрашивать – не ошибся ли я? Не переборщил ли? Может быть, Хотчкисс прав, предпочитая не выпендриваться и делать работу по известным, проверенным канонам?

   В результате, когда через несколько недель «Мир Нанотехнологий» сказал свое слово, я узнал об этом одним из последних.

   Я сидел в офисе вместе с Деппом, который излагал свои идеи относительно нового ролика «Любовного тумана». Копаясь в архивах, он обнаружил музыканта по имени Чак Берри.[7] Тот в свое время написал песню, которая по сути своей являлась завуалированным описанием сексуального марафона.

   – Действительно забавная композиция, – говорил мне Депп – Рассказчик смотрит на часы, и каждый час делает это в следующей комнате дома.

   – Звучит интересно. – Я и впрямь заинтересовался, хоть и по другой причине, нежели Депп…

   – В архиве взялись переписать песню с этого древнего поливинилового диска. Когда будет готово, я тебе проиграю эту штуку. Думаю, потом можно забацать отличный ролик для «Любовного тумана». Песня просто идеально подходит к нашему видению.

   Я уже начал говорить что-то в ответ, когда Черчилль засунул голову в мой кабинет.

   – Эй, Боддеккер, я хочу знать одну вещь.

   – Какую?

   – Не перекушал ли ты своих стимуляторов? Это же уму непостижимо!

   Засим Черчилль заржал и испарился.

   – О чем это он? – спросил Депп.

   – Понятия не имею.

   Депп пожал плечами.

   – Так вот, нам придется получить права на использование музыки, а потом ее надо будет оцифровать. Надеюсь, диск не рассыплется в процессе работы. В то время средства звукозаписи были еще очень примитивными. Если все получится, проблема музыкального сопровождения окажется полностью решена. Придется только добавить шипение и сделать его ритмичным. То есть сделать эти «пшик, пшик, пшик» как бы частью песни…

   – Неплохая идея, – сказал я, – только надо соблюдать осторожность. Я использовал шипение дважды, поскольку стандартная доза «Любовного тумана» предполагает именно это. А у тебя тут – четыре раза. Из-за этого могут возникнуть проблемы. Вдобавок действие «тумана» длится двенадцать часов. Если мы будем пшикать каждый раз, как этот парень посмотрит на часы, люди нас неправильно поймут.

   – Верно, – сказал Депп, – но… – Он внезапно осекся.

   – Но что? – Я проследил за его взглядом, направленным в сторону двери. Там стоял Хотчкисс. – Да?

   Хотчкисс показал мне поднятые вверх большие пальцы. Затем удалился.

   – Сегодня День Странностей? – спросил Депп.

   Я пожал плечами.

   – Ладно, – продолжил Депп. – Так вот, если мы сумеем сделать оцифровку, то вслед за этим перепишем музыку как надо и воспоем достоинства «Любовного тумана». Можно скомпоновать несколько стилей, как ты сделал со «Звоном и Лязгом». Вдобавок не исключено, что впоследствии удастся сделать эмулятор для Чака Берри, и тогда он будет петь новые песни.

   – Звучит заманчиво, – сказал я. – При подобном раскладе агентство сможет получить доход из двух разных источников. Так мы еще привлечем внимание пожилой аудитории и любителей ретро. Заведи файл и сообщи, когда библиотека пришлет запись. А пока выясним, за кем закреплены права на музыку этого Берри и попытаемся их получить.

   – Отлично, – кивнул Депп.

   – А кстати, ты прослушал новые записи от «С-П-Б»?

   Депп закатил глаза.

   – Я знаю, о чем ты думаешь, – поспешно сказал я. – Можешь не озвучивать. Твоя оценка?

   Он вздохнул.

   – Это жуткий плагиат, Боддеккер. Как, впрочем, и все вещи группы. Они эксплуатируют музыку, которую написали их отцы… – На этом месте Депп снова уставился в сторону двери. Я обернулся. Теперь там стоял Апчерч.

   – Ты разминулся со своим братишкой, – сообщил я.

   Апчерч покачал головой.

   – Ты не в своем уме, Боддеккер, ты в курсе? Весь Пембрук-Холл стоит на ушах и наседает на Бэйнбридж. Ты просто рехнулся.

   Я посмотрел на Деппа.

   – История о том, как банда хулиганов избила какого-то парня, не годится для стирального порошка, приятель. Может, тебе прослушать парочку курсов Бэйнбридж, чтобы снова вернуться к реальности? Настоятельно рекомендую сделать это побыстрее. Прежде чем ты окончательно дискредитируешь себя и компанию. – Он развернулся на каблуках и удалился.

   Депп рассмеялся.

   – Кажется, весь мир сошел с ума из-за этого ролика.

   – Самое время, – заметил я. – Прошло уже несколько недель с тех пор… – Я осекся.

   Мы с Деппом уставились друг на друга. В наших глазах читалась одна и та же мысль.

   – Пошли! – рявкнул он, вскакивая со стула.

   Я устремился следом. В холле Депп притормозил, сунул голову в кабинет Гризволда и сказал:

   – Что-то происходит. Собери всех.

   Гризволд неразборчиво буркнул в ответ, и мы помчались дальше. Я завернул за угол и оказался лицом к лицу с Хонникер из Расчетного отдела.

   – Ох, – сказал я, стараясь половчее ее обогнуть. – Привет. Извини.

   – Боддеккер. – Она улыбнулась. В любой другой миг я бы затрепетал от восторга, но сейчас… – Я тебя не видела с того вечера у Огилви. Право же, тебе стоило остаться.

   В этот миг Депп тоже завернул за угол и врезался мне в спину. Мгновением позже до меня долетел его шепот:

   – Ишь ты!

   – А… Слушай-ка… – Я протянул руки, намереваясь взять Хонникер за плечи и отодвинуть со своего пути, взглянул ей в глаза и замер. Сегодня они были льдисто-голубыми; их взгляд напомнил мне, что эта женщина подобна драгоценной вазе, которую следует водрузить на пьедестал и любоваться ею на расстоянии. Я бледно улыбнулся. – Извини.

   – Вообще-то я шла за тобой, – сказала Хонникер.

   – Ишь ты! – повторил Депп.

   – Мистер Левин желает тебя видеть. Прямо сейчас.

   – Да?

   Хонникер кивнула и повертела в руках свой слэйт.

   – Прости, – сказала она очень деловым тоном, – мне нужно идти.

   – Да, – промямлил я. – Спасибо.

   – Увидимся позже, Боддеккер.

   – Ишь ты, – сказал Депп в третий раз, когда мы двинулись дальше. – Как ты популярен, Боддеккер! Я хочу сказать, она разговаривала с тобой!. А это «увидимся позже»? Это должно что-то зна…

   Я резко остановился, и он снова воткнулся в меня.

   – Так. Планы меняются. Ты и остальная группа идете в комнату совещаний и ждете меня там.

   – А ты куда?

   Я ткнул в потолок.

   – Шутишь.

   – Отнюдь. Как ты думаешь, почему Левин послал кого-то за мной?

   – Не кого-то, а Хонникер из Расчетного отдела.

   – Почему он просто не приказал секретарше позвонить мне? Почему Хонникер постоянно приходится быть его официальным посыльным? Это дурно попахивает, Депп. И все же я доведу дело до конца. Я сообщу группе о результатах, как только смогу.

   В холле появился Гризволд.

   – Вы не туда идете.

   – Боддеккера вызывали наверх, – сообщил Депп. Гризволд вздрогнул.

   – Я думаю – мы проиграли, – сказал я. – По всей видимости, «Мир Нано» дал нам от ворот поворот. И могу поспорить: старик хочет устроить образцово-показательную казнь.

   – Мы этого не допустим.

   – Да, ты совершенно прав. – Депп усмехнулся. – Планы меняются. Пойду скажу остальным, чтобы подтягивались к лифту. – Он повернулся ко мне. – Мы идем с тобой.

   – Ты спятил, – пролепетал я. – Я же велел тебе…

   – Мы слышали, что ты велел. – Гризволд тоже улыбнулся. – Но лично мне представляется, что настала пора проявить солидарность. Мы обязаны доказать, что можем сплотиться перед лицом очередной угрозы со стороны этого наноклиновского дерьма.

   – Да все в порядке…

   – Вот уж нет, – сказал Депп. Его голос становился все громче. – Старикан не имеет права натравливать нас друг на друга! Мы все на одной стороне, не так ли?

   – Мы согласились представить этот ролик, – заметил Гризволд. – И все вместе делали это кассии.

   – Уж лучше оставить все как есть, – сказал я. – В этом случае они всего лишь повесят меня…

   – Что происходит? – спросила Бэйнбридж, которая слегка припозднилась на праздник.

   – Боддеккера вызывают наверх, – сказал Гризволд.

   – Хонникер из Расчетного отдела передала послание от Левина, – прибавил Депп. – Мы предполагаем, что наш ролик пролетел.

   – Нет, – прошептала Бэйнбридж, бледнея.

   – Да.

   – Я иду с тобой, – сказала она.

   «О нет!» – подумал я.

   – Мы все идем, – заявил Депп. – Позови остальных.

   – Конечно, – отозвалась Бэйнбридж и направилась назад по коридору.

   Через несколько минут Гризволд, Депп и я загрузились в лифт. Мы ждали нашу группу, гадая, кто из них согласится прийти. И к своему изумлению, я увидел всех. Сильвестер, который вследствие очередных гормональных пертурбаций обрел небольшой бюст, Дансигер, Харбисон. Процессию замыкала Бэйнбридж, тащившая на буксире Мортонсен.

   Двери лифта закрылись, и в тот же миг все разом загалдели.

   – Что происходит?

   – Что с роликом…

   – …«Старики»?

   – …Его отвергли?

   – …Кто это сделал?

   – Это все из-за насилия, – сказал (или – сказала?) Сильвестер. – Я уверена: они сочли, что ролик неоправданно жесток.

   Я перевел взгляд на Дансигер.

   – Ты знаешь, что я хочу спросить.

   – Не предпринимала ли я шагов, чтобы выяснить, какой ролик выбрал «Мир Нано», – сказала она. – А ты сам-то как думаешь?

   – Я думаю, что ты была хорошей девочкой. Я думаю, ты понимала, как важен для нас этот клиент. И думаю, что ты играла чисто.

   Она кивнула.

   – Мне нравится ход твоих мыслей, Боддеккер.

   Я вздохнул.

   – А жаль. В этом состояла наша единственная возможность узнать все заранее и подготовиться…

   Посыпались новые вопросы, так что я объяснил припозднившимся, что происходит. Тем временем лифт привез нас в вестибюль тридцать девятого этажа, и здесь я сообщил своей группе, что у них есть последний шанс остаться.

   – Никогда! – последовал единодушный ответ.

   – Ладно. Тогда хотя бы предоставьте говорить мне.

   – Постой, – сказала Бэйнбридж. – Разве нам не нужно выработать стратегию или что-то в этом роде?

   – Нет времени, – заметил Депп.

   Мы ввосьмером проследовали мимо стола секретарши к кабинету Левина.

   – А что, если они выкинут всех нас на улицу? – спросила Бэйнбридж дрожащим шепотом.

   Гризволд покачал головой.

   – Не посмеют. Мы – опытные и талантливые работники. Они окажутся глупцами, если решат избавиться от нас.

   – Однако они могут разделаться с тобой, – сказала мне Харбисон.

   – Нет, – отозвалась Дансигер. – Пусть только попробуют! Они потеряют нас всех.

   – Тебе не стоит…

   Дансигер покосилась на меня.

   – Все согласны?

   – Согласны, – сказали Гризволд и Депп.

   – Согласны, – кивнула Харбисон.

   – Согласны, – заявила Мортонсен.

   – Это может стоить мне будущей карьеры, – вздохнула Бэйнбридж, – но я согласна.

   – Ты молода, – огрызнулась Дансигер. – У тебя еще все впереди.

   – Даже не знаю, – пожаловалась Сильвестер. – Как же я стану платить за свою переориентацию?

   – Если ты приведешь в порядок мозги, эта проблема отпадет сама собой, – фыркнула Мортонсен.

   – Эх, ладно. – Сильвестер вздохнула. – Согласна.

   Вот так мы и продолжали шагать по коридору – лемминги на пути к массовому самоубийству. Я провёл свою гвардию в дверь кабинета Левина, и мы сгрудились возле стола личной секретарши. Она посмотрела на нас с заметной долей отвращения.

   – Мы пришли увидеться с мистером Левином.

   – Кто… э… – Секретарша повертела головой, пытаясь осмотреть всех нас. – Как мне доложить?

   – Боддеккер. А это моя творческая группа.

   – Он нас ждет, – заявила Дансигер.

   Секретарша сверилась с компьютером и кивнула. Затем подняла трубку и набрала номер Левина.

   Я повернулся к остальным.

   – Последний шанс.

   – Если уж нам ничего не светит, – сказала Дансигер, – я хотя бы получу удовольствие, сообщив ему все, что думаю. В частности, что конец света – не такая уж страшная катастрофа, какой он желает его представить.

   – Бросьте, Левин просто говорил, что грядет конец эпохи, – заметила Сильвестер. – Конечно, теперь все валится в пропасть из-за этого жестокого ролика, который написал Боддеккер.

   – Заткни пасть, – приказала Мортонсен.

   – Так, – сказала секретарша со вздохом облегчения, – мистер Левин готов вас принять… Всех.

   – Один из «стариков»! – прошептала Бэйнбридж в священном ужасе.

   Я прошествовал к двери кабинета и распахнул ее, чувствуя странную легкость. Страха не было. Вот уж и впрямь – сила в количестве.

   – Мистер Левин, – сказал я. – Боддеккер из творческого отдела.

   – Боддеккер! – Левин широко улыбнулся. – Заходи.

   – Позвольте познакомить вас с моей группой, – сказал я и представил их по именам: Дансигер, Гризволд, Мортонсен, Сильвестер, Харбисон и Бэйнбридж. Они обогнули меня, подошли к столу, обменялись рукопожатиями со «стариком» и чинно отступили назад.

   – Прелестно. – Левин улыбнулся. – Чем обязан вашему визиту?

   – Вы вызывали нас, сэр. – Я вежливо склонил голову. Левин заглянул в свой ноутбук.

   – А, да. Конечно же. – Он встал и протянул руку. Я решил, что настала пора оставить свой посту двери. Пожал ему руку и встал перед полукругом, выстроенным из моих коллег.

   – Боддеккер, несколько последних недель для нашей компании вышли очень непростыми. Уверен, ты прекрасно об этом осведомлен. Думаю, ты знаешь и по крайней мере одного человека из тех, кто покинул нас в последние две недели.

   – Честно говоря, нет. Зато я знаю одного, который находится на грани нервного срыва.

   – Побочный эффект. – Левин махнул рукой. – Обычные симптомы. Этого следует ожидать, когда пытаешься перекроить стиль работы большого коллектива. То, что ты можешь наблюдать в агентстве, – это только начало, сынок. Всякая ерунда, которая не будет соответствовать нашим стандартам, вскорости вылетит отсюда.

   Я слышал, как за спиной зашевелилась моя гвардия. Все ждали, когда я задам животрепещущий вопрос. Так я и сделал.

   – А… э… Это причина, по которой вы позвали меня… э… нас сюда, сэр?…

   Левин ткнул костистым пальцем в клавишу ноутбука и нахмурился.

   – Что ж, довольно-таки очевидно, молодой Боддеккер. Я хотел поговорить о твоем ролике. Я внимательно изучил ваше касси, и у меня имеется его текст.

   Я собрался с духом.

   Левин, все еще хмурясь, покачал головой.

   – Люди из «Мира Нанотехнологий» нашли в этом ролике несколько серьезных недочетов. Честно говоря, я удивлен, что сам не заметил их в момент прочтения сценария. Полагаю, тогда все мы были слишком взбудоражены.

   Я кивнул.

   – Впрочем, эти недостатки можно устранить…

   – Устранить? – Похоже, Дансигер.

   Левин снова кивнул.

   – Вам придется пересмотреть лексический набор, Боддеккер. В процессе общения между этим парнем и его женой они слишком часто используют слово «дорогая» или же «милый». Один раз – это прекрасно. Более чем достаточно. У тебя же эти словечки встречаются трижды или четырежды. Это вызывает рвотный рефлекс.

   – Хорошо, – сказал я, сделав над собой усилие, чтобы мой голос звучал покорно. Надо полагать, худшее впереди. – Что еще, сэр?

   Несколько секунд Левин смотрел на экран.

   – Это все, что я записал после совещания с представителями «Мира Нанотехнологий». Так что внеси коррективы в касси и верни мне его самое позднее в четверг.

   – Сэр?

   – Боддеккер, «Мир Нано» выбрал твой ролик, чтобы представлять миру «Наноклин».

   За спиной я услышал затрудненное дыхание и тихое перешептывание.

   – Это правда?… – выдавил я.

   – Совершеннейшая правда, – с улыбкой отозвался Левин. – И я уверен, что ты нас не подведешь. Это блистательная работа. Уникальная работа. В самом деле. Все другие группы попытались объяснить, как эта штука работает – с помощью мультфильмов, проклятых пещерных человечков и прочей чуши. Они выбрали рекламную технику, которая использовалась уже семьдесят пять лет. У меня это уже вот где сидит! Д-о-с-т-а-л-о.

   Я оглянулся на Дансигер. Она подмигнула и улыбнулась мне.

   – Посредственность работ – вот наш бич. То, что сделали вы, – это действительно прорыв. Смелый шаг. Незаурядная вещь. Твоя группа будет рекомендована «Миру Нанотехнологий» в качестве твоих помощников.

   – Они – умные и незаурядные люди, мистер Левин.

   – Это чудесный оригинальный ролик, Боддеккер. Ошеломляющее видение… И достоверность сцен. Словно ты сам там стоял, перед шайкой этих хулиганов.

   – Вообще-то так оно и было… Недавно…

   – Да! – вскричал Левин. – Я знал! Я так и знал!

   Я внезапно припомнил обстоятельства, которые в итоге навели меня на мысль об этом ролике. Желудок свернулся в тугой комок. Я слегка согнулся, чтобы ослабить внезапное напряжение, и постарался перевести беседу в более спокойное русло.

   – Конечно, каждый подвергается бандитскому нападению по меньшей мере один и одна треть раза в своей жизни – а рейтинг по…

   – Несомненно, – отозвался Левин, пребывая в самом что ни есть радужном расположении духа. – Этот ролик привлекает своим универсальным негативным опытом. Ты знаешь, как это непросто? Знаешь, сколько авторов вынуждены были покинуть агентство, потому что не сумели сделать чего-то подобного?

   Я имел представление, сколько авторов покинуло агентство по той или иной причине. Но этот вопрос лежал за пределами данной беседы.

   – Четкость видения, Боддеккер, четкость видения. Ты, разумеется, исходил из собственного печального опыта встречи с шайкой.

   – Ну…

   – И прототипами образов, описанных в касси, стали эти самые твои бандиты. Скажешь, нет?

   Прежде чем я успел раскрыть рот, вступила Бэйнбридж:

   – Конечно же, да! Он черт знает сколько времени описывал Мортонсен каждого из членов банды. – Бэйнбридж понесло. Она завоевала внимание одного из «стариков», и это вскружило ей голову.

   – Что ж, – заключил Левин, – мы обязаны сохранить видение вашего лидера. Этот ролик должен быть именно таков, каким его представляет Боддеккер. На сто процентов. Касси великолепно передает соответствующую атмосферу. И это должно остаться.

   – Касси не настолько близко…

   – Он скромничает, – заявила Харбисон. – Боддеккер говорил Мортонсен и мне, что у нас никогда еще не было столь живого касси…

   – У мистера Левина есть идея, – перебил я.

   Действительно, Левин поднялся с места и простер руки ко всем нам.

   – Боддеккер, если для этого ролика у тебя на примете есть какие-то особые люди, мы должны непременно их использовать. Ясно? А теперь отведи свою группу в один из ваших любимых притонов, и вы отлично проведете время… Затем найдешь своих «особых людей» в одном месте, и они будут сниматься в нашей рекламе.

   – Сэр, я описал банду подростков. Мне кажется, профессиональные актеры могли бы…

   – Чушь! Представь себе общественный резонанс: «Пембрук, Холл, Пэнгборн, Левин и Харрис» – не только профессионалы рекламного бизнеса. Они еще и помогают заблудшим вернуться на путь истинный! Реабилитация злобных членов уличной банды… Пять мальчиков, которые потом еще нас же будут благодарить. Как тебе такая идея, а, Боддеккер? Готов ты воплотить свое видение в жизнь и сделать так, чтобы твоему родному агентству завидовал весь рекламный мир?

   Левин сказал слишком много. И сложно было бы ответить: «Нет, сэр. Есть другой путь, и нам следует им воспользоваться». Хотя, с другой стороны… Я мог рассказать Левину, что Дьяволы Фермана весьма кровожадны, а я написал ролик скорее от безысходности, чем движимый желанием продать несколько коробок стирального порошка… Но я даже не собирался заикаться о своем обещании, данном Дьяволам. Уж это-то Левину знать совершенно не обязательно.

   Я уже собирался сказать «нет», однако обернулся и взглянул на свою команду. Они впали в экстаз. Гризволд, обладавший недюжинной выдержкой, ограничился тем, что дружески шлепнул ухмыляющегося Деппа по спине. Харбисон и Мортонсен держались друг за друга. У Дансигер и Бэйнбридж на лицах застыло одинаковое идиотски-счастливое выражение. А бедная Сильвестер, кажется, собиралась расплакаться. Если этот ролик обеспечит Пембрук-Холлу контракт с «Миром Нано», ей достанет денег, чтобы избавиться от хронической нерешительности и решить свою извечную проблему.

   Поэтому я кивнул и сказал:

   – Ладно.

   Послышались одобрительные восклицания. Все разом зашевелились. Члены моей команды пожимали друг другу руки и обнимались. Дансигер и Гризволд ухватили меня за руки и триумфально провели по всему этажу. Потом мы заглянули, к Хотчкиссу, забрали у него ключ от лифта, спустились вниз и всей гурьбой прошествовали мимо Весельчака. Наш путь лежал к Огилви, где и начался пир.

   Я еще не успел опомниться от своих треволнений. Мной овладело странное чувство – будто я разом здесь и не здесь. Я участвовал в мероприятии и одновременно словно бы видел себя со стороны. Может быть, в этом и заключался тот самый эффект экрана, о котором толковал Левин. А может, подобным странным образом я реагировал на недавнее нервное напряжение.

   Я произнес тост за победу, мы сдвинули наши бокалы, а потом выпили за каждого члена команды в отдельности:. Затем Огилви немного поворчал, но мы заказали очередную порцию, и он до краев наполнил наши стаканы. И тоже поздравил, вдохновившись на тост. После этого Огилви сразу же стал почетным членом нашего круга.

   В дальнейшем официальная часть как-то сама собой завершилась, и мы разбрелись по залу, чтобы поболтать с коллегами, поразвлечься или просто спокойно посидеть. Мортонсен и Харбисон принялись обследовать многочисленные игровые автоматы Огилви, выбирая что-нибудь себе по вкусу. Бэйнбридж вместе с Гризволдом устроились за столом. Гризволд купил бутылку и неустанно подливал в ее бокал, попутно травя байки из жизни Пембрук-Холла. Депп направился в заднюю комнату и уселся за пианино, использовавшееся во время музыкальных вечеров. Он принялся наигрывать песню собственного сочинения о неразделенной любви. Эта песня непременно бы стала хитом, если бы только Депп взял на себя труд предложить ее агентству. Дансигер заняла место рядом и медленно потягивала выпивку, закрыв глаза и внимая мелодии Деппа.

   Сильвестер и я осели в противоположных концах бара. Она вынула бумажный зонтик из своего коктейля, раздавила его в кулаке, который пока еще оставался в большей степени мужским, и уставилась в стакан, очевидно, разглядывая свое отражение. Потом Сильвестер опустила голову и спрятала лицо в ладонях.

   – Повторить? – спросил у меня Огилви.

   Я кивнул.

   – Ты знаешь, – сказал он, кивком указывая в сторону Сильвестер, – чудные вещи может творить наука. Особенно что касается этой штуки – переориентации, гормонов и всего такого. Правда, ты знаешь, к чему все это сводится, Боддеккер?

   – К чему? – спросил я, поднимая до краев наполненный стакан.

   – К человеческой природе. Что б ты ни делал со своим телом, если Бог сотворил тебя женщиной, все равно будешь мыслить по-женски.

   – Ты что же, полагаешь, Сильвестер изначально был женщиной? – Эта тема часто и горячо обсуждалась в нашем кругу. Разумеется, не в присутствии Сильвестера.

   – Так мне кажется, – сказал Огилви, подмигивая мне. – Человек мыслит определенным образом и следует определенным установкам. Они всегда в его душе.

   – И что ты видишь, Огилви?

   – Я вижу сентиментальную слезливую бабу. Даже в те моменты, когда у нее мужское тело. Мужчины, как правило, так себя не ведут. Конечно, бывают исключения, но, как правило, так поступают переориентированные типы. Уверенные в себе люди идут другим путем.

   – Может, ты и прав.

   – Смешная это штука – переориентация. Знаешь, вроде как краска, наляпанная на холст. Ты соскребаешь ее и обнаруживаешь оригинал картины.

   – Ну, в ее случае… – я бросил задумчивый взгляд на Сильвестер, – картина еще сыровата.

   Огилви посмотрел мне в лицо.

   – Осторожнее, – предостерег он.

   Я вернул ему взгляд и рассмеялся.

   – Непросто быть лидером, – сказал я. – Тебе приходится приглядывать за всеми.

   – Не всегда удается увидеть то, что нужно. А иногда, – сказал он, указывая на повязку у себя на глазу, – один глаз видит лучше, чем два.

   – Ты пытаешься на что-то намекнуть мне, Огилви?

   – На твою слезливую подружку в том конце бара. Ты хочешь помочь ей?

   – Думаю, да. Я – лидер, и у меня есть обязанности перед моими людьми.

   – Ну а я – хозяин заведения, и это тоже налагает кое-какие обязательства.

   – Что-то вроде доверия между клиентом и барменом? Он кивнул.

   – Если хочешь ей помочь, тебе придется взять кисть в свои руки.

   Я улыбнулся.

   – Теперь понимаю.

   – С другой стороны, ты можешь передать мне полномочия. Тогда я подойду к ней и скажу: «Боддеккер просил узнать, не желаете ли, чтобы я вызвал для вас коляску». Так ты останешься на пристойной дистанции и одновременно сохранишь свои позиции.

   – Передаю полномочия.

   Я потягивал свою выпивку, наблюдая за Огилви. Он прошел в конец бара, где сидела Сильвестер – все еще пребывавшая в расстроенных чувствах. Огилви оперся о стол, наклонился к ее уху и начал говорить, бросив взгляд в мою сторону. Она выпрямилась и взглянула на меня. Я пожал плечами и послал ей обеспокоенный взгляд. Сильвестер улыбнулась и кивнула Огилви. Я ощутил торжество, хотя заслуга полностью принадлежала моему верному бармену. Он похлопал Сильвестер по плечу, ненадолго отошел к телефону, а потом вернулся ко мне. Я к тому времени как раз опустошил стакан.

   – Вот, – усмехнулся бармен. – Вот как это делается.

   – Огилви, – сказал я, – почему, во имя всего святого ты прозябаешь в баре? Ты мог бы стать богачом.

   – Был одно время. Мне не понравилось.

   Он вновь наполнил мой стакан, а я не осмелился расспрашивать его о прошлом. Через некоторое время в зал вошел водитель велосипедной коляски и проводил Сильвестер наружу. Победа, подумалось мне. Еще одна маленькая победа. Может быть, в следующий раз, когда возникнет необходимость, Сильвестер проголосует за меня.

   Я прикончил и эту порцию выпивки, пытаясь вспомнить, которая она по счету. Чья-то рука хлопнула меня между лопаток, и Депп забрался на соседнее сиденье.

   – Бесстрашный вождь, – сказал он. – Что-то не так?

   Я пососал кубик льда и с хрустом раскусил его.

   – С чего ты взял?

   Депп широким жестом обвел бар. Дансигер присоединилась к Гризволду и Бэйнбридж за круглым столиком. Харбисон и Мортонсен направлялись к ним, держа в руках по порции спиртного.

   – Люди здесь не пьют в одиночестве, если на то нет причины.

   Я пожал плечами.

   – Хочешь поговорить об этом?

   Я вздохнул.

   – Сырая краска.

   Депп посмотрел на меня непонимающим взглядом.

   – Долго объяснять. Я хочу сказать: когда ты пытаешься помочь кому-то, приходится пачкать руки. Во всяком случае, я думаю, что Огилви имел в виду именно это.

   – Мне кажется, у тебя руки чистые.

   Слова застряли в горле. Как мне объяснить, что он, и Дансигер, и остальные – все выпачканы сырыми красками? Я покачал головой.

   – Я не знаю, Депп. Тебе не кажется, что мы слегка поторопились праздновать? Нам еще предстоит завоевать сердца всего мира от имени «Наноклина», и огромная пропасть разделяет «сейчас» и «тогда». Мало ли, что может случиться. Бомба в зоомагазине – и забвение…

   – Ты всегда такой веселый после победы?

   – Рано говорить о победе. У нас как минимум проблема с этой уличной бандой, которую хочет Левин.

   – Ты же сам их хотел, Боддеккер.

   – Вовсе нет. Я всего лишь использовал их как прототип.

   – Ну да. А теперь «старик» хочет использовать их в самом деле и не успокоится, пока не получит их с потрохами.

   – Они преступники, Депп. Они едва не убили меня. – Я рассмеялся. – Они бы и убили, если бы я не… – Я осекся.

   – Не что?

   – Забудь, – поспешно сказал я. – Напомни мне завтра чтобы я просмотрел базу данных и нашел актеров, которые подходят под типажи, описанные в касси. А еще лучше – я поручу это Дансигер. Она исследователь и отлично проведет время, работая над этим.

   Депп снова хлопнул меня по спине.

   – Знаешь, Боддеккер, кажется, ты забыл о такой штуке, как солидарность.

   – Да? – сказал я. – О чем это ты?

   Он махнул рукой в сторону стола, где собралась моя группа.

   – Глянь туда. Мортонсен и Дансигер разговаривают с Бэйнбридж и даже в мыслях не держат ее придушить. Харбисон, кажется, забыла, что она ненавидит Гризволда. Все отлично проводят время.

   – Кроме Сильвестер. Я отправил ее домой.

   – И кроме тебя. Ты осчастливил семьдесят пять процентов свой творческой группы. Не так плохо. Если бы ты тоже развеселился, рейтинг оказался бы еще выше. Из-за чего вся эта печаль?

   – Я не знаю. Я думаю о том, как будет продаваться товар… – Я помахал Огилви и попросил его наполнить мой стакан. Он послал мне один их своих косых взглядов, который означал, что, по его мнению, выпито достаточно. Я пообещал, что порция будет последней. Тогда он кивнул и выполнил мой заказ. – Ты ведь знаешь, что это самое важное, Депп. Правда. Не признание и не награды. Самое важное происходит в магазинах. Главное – с какой скоростью товар исчезает с полок.

   – Боддеккер, ты неисправим. Ты сотворил шедевр, хит сезона, а теперь хандришь из-за этого. Может, тебе стоит попроще смотреть на вещи – так, для разнообразия?

   – А может быть, тебе стоит пойти и еще разок спеть твою печальную песню? О женщине, которая не желает с тобой разговаривать?

   – Послушай-ка. Если для тебя самое важное – продать товар клиента, почему бы не попробовать силы в розничной торговле?

   Я покосился на него. Кажется, Огилви прав насчет моего нынешнего состояния. Или он ошибается насчет состояния Деппа.

   – Сдается мне, ты здорово пьян.

   – Почему ты не займешься розничной торговлей, Боддеккер?

   – Потому что это я умею делать лучше. Почему ты не создашь собственный ансамбль?

   – Мы говорим о тебе. Что ты умеешь делать лучше?

   – Сочинять ролики.

   – Но если единственное твое стремление – продать кому-то что-то, почему бы тебе не пойти в «Уорлд-Март»? Будешь работать с потребителем напрямую.

   – Ты шутишь? То, что я делаю, здесь оплачивается куда лучше.

   – Точно. Твой ролик, Боддеккер, принесет агентству невероятную кучу денег. Мы все хотим, чтобы Пембрук-Холл делал деньги, потому что они потекут и в наши карманы. Поскольку исход кампании зависит от нашей группы, «старики» хотят удостовериться, что мы получим положительный результат. С агентством, которое ворочает миллиардами долларов, шутить не стоит. Особенно во времена перемен. От нас ожидают убойного ролика для этого треклятого «Наноклина». И теперь, мой друг, ты знаешь, почему я не создам свою группу. Красная нить всего мероприятия, Боддеккер, – деньги. Вот почему все так ликуют. Ты уже столько всего сделал для нас. Теперь сделай еще одну малость: не разрушай ощущение праздника. Они все наблюдают за тобой, и твой похоронный вид не останется незамеченным. И если ты станешь выглядеть хоть чуточку более счастливым, тебе не придется поглощать свою выпивку в одиночестве. Ты вспомнишь, что взялся за эту работу, чтобы делать деньги. И когда ты проникнешься этой мыслью, ты обеспечишь старому Левину именно такой ролик, какой он хочет. Единственное, что тебе не стоит делать, Боддеккер, это пытаться прыгнуть выше себя. Не надо настаивать на каком-то стандарте, который не потянет ни одно агентство в мире. Ты только все испортишь. Не забывай, что наши с тобой гонорары напрямую зависят от успеха кампании…

   Депп еще раз хлопнул меня по спине.

   – Без обид, приятель. Это всего лишь дружеский совет.

   Он оставил меня возле стойки в компании полупустого стакана. В ушах звенело, кружилась голова. То, что сказал Депп, было правдой, но оставалась во всем этом какая-то незавершенность. И я никак не мог сообразить, в чем же дело. Поэтому я поднял руку и помахал Огилви.

   – Что угодно?

   Я улыбнулся ему. Учитывая мое состояние, улыбка скорее всего выглядела жутко.

   – Пора завязывать.

   Эти сырые краски окончательно выбили меня из колеи. Тебе не составит труда вызвать еще одну коляску? Мне нужно домой.

   – Конечно. – Огилви кивнул. – Одну минуту, мистер Боддеккер.

   Я прикончил последний на этот вечер стакан и сполз с сиденья, отправившись туда, где собралась моя группа. При моем приближении все разразились аплодисментами. Я смутился, но Депп улыбнулся и ободряюще кивнул, как бы говоря, что я все делаю правильно… Где бы я очутился, если о эти люди не поддержали меня в тяжелую минуту?

   Я добрался до стола и положил одну руку на плечо Гризволду, а другую – на спину Харбисон. Это выглядело как дружеский жест, хотя на самом деле я поступил так из корыстных соображений: старался удержаться на ногах.

   – Друзья мои, – сказал я, – много всего случилось сегодня, и много чего еще случится впоследствии. Некоторые из этих вещей будут хорошими, а другие хорошими не будут. Может быть, меня прославят, а может быть – заклеймят… Не это важно. А вот что – если я проиграю, то отвечу за все сам. Один. Мне не привыкать. Я то и дело влипаю в глупые положения и связываюсь с людьми, от которых потом не могу отделаться. – Здесь я покосился на Бэйнбридж, но она не поняла намека и продолжала взирать на меня глазами, полными восхищения. – Если меня ждет взлет, я поднимусь на ваших плечах. Я поднимусь к славе, потому что вы все помогали мне. И я этого не забуду. Если я поднимусь, я возьму вас всех с собой. Потому что без вас – пожалуйста, поверьте, друзья мои, – без вас я бы не сделал ничего.

   Снова раздались аплодисменты, и Гризволд сказал:

   – Слушайте, слушайте.

   Я торжественно кивнул, и это движение выбило меня из равновесия. Я зашатался и едва не рухнул на колени Харбисон. Только мне удалось снова принять более или менее устойчивое положение, как в зал вошел водитель велосипедной коляски.

   – Боддеккер, – провозгласил он.

   – А теперь я прошу меня простить – мне нужно удалиться.

   Снова послышались аплодисменты. Я сделал шаг, и рядом возник Депп. Обхватив рукой меня за плечи, он повел к двери. Водитель осуждающе покачал головой при нашем приближении; они с Деппом помогли мне выйти под дождь и усадили в коляску.

   Крытый верх коляски был поднят, капли дождя стуча, ли по нему уютно и успокаивающе. Я высунул голову наружу, и дождь ударил мне в лицо. Депп сунул что-то в руку водителю, тот закрыл дверь, и в следующий миг коляска тронулась с места.

   Я вытер с глаз дождевые капли. Холод заметно прояснил мои мысли. Я чувствовал странное оцепенение и головокружение, понимая, что причиной тому не алкоголь. Меня раздирали сомнения, и я не знал, что предпринять. Я мучительно размышлял над требованием Левина относительно Дьяволов Фермана. Ничто не мешает пригласить на их роли профессиональных актеров. Ничто… Однако Левин – «старик», а «стариком» не станешь до тех пор, пока не приобретешь профессиональную хватку. Пока не научишься инстинктивно понимать, что лучше, а что хуже для продажи товара. Может, Левин разглядел в моем тексте нечто, чего не увидел я сам?

   С другой стороны, разве Левин не похвалил также и мой ролик для «Виткинс-Маррс»? Он счел его одним из лучших, хотя, по правде сказать, это совсем не так. И некоторые из моих жутких ошибок он окрестил «блистательными идеями». Я терялся в догадках. Я недоумевал.

   Усилием воли я выгнал из головы алкогольный туман и постарался сосредоточиться. Может быть, дело просто в том, что я нравился Левину. Он заметил во мне неплохие профессиональные навыки, счел меня перспективным и вставил в свой персональный список людей, которых стоит поднять к верхам власти. В чем же здесь дело? Левин поставил на меня, надеясь, что я сумею создать убойный ролик для «Наноклина»? Поставил – и не промахнулся… Или он с самого начала был уверен, что получит гениальное творение?

   Все-таки он выбрал меня неспроста. Это не могло быть случайностью. Ролик же действительно хорош. Ему удалось избежать ловушки, в которую угодили все прочие рекламные агентства.

   Предположим. И все же – как быть с Дьяволами Фермана? Может, им нужна передышка? Не исключено, что они разбойничают на улице просто из-за нехватки денег. И если им заплатят за ролик, они завяжут е прежней жизнью? Я мог бы в это поверить в случае Джимми Джаза. Он разительно отличался от всех. Но Джет? Шнобель? Сам Ферман? Или Ровер? Может, я несправедлив к ним, но мне они показались неисправимыми. Больше всего на свете я бы хотел позабыть о Дьяволах. Фермана. Я хотел, чтобы они все – включая и Джимми Джаза – исчезли из моей жизни, что бы там ни говорил Левин.

   Я откинул голову на спинку сиденья. Коляска катилась по улице, дождь стучал по натянутому верху. Воздух пахнул сыростью, и шины мягко шелестели по мокрой мостовой. Я опять высунул голову наружу, дождался, когда она немного намокнет, а затем снова скрылся в коляске, вытирая капли с лица.

   Почему я должен это делать? С какой стати я вообще об этом беспокоюсь?

   Ради Деппа и всех остальных? Не исключено. Депп пытался что-то сказать мне у Огилви, не так ли? Что-то очень важное, напрямую связанное с нынешней проблемой… Я постарался припомнить.

   «Красная линия, Боддеккер, это деньги».

   Ладно. Я знаю. Это Деньги. Деньги – это Всё. Деньги означают продолжение функционирования Всего На Свете, включая саму Жизнь. Жизнь Такую, Какой Мы Привыкли Ее Видеть. Не это ли пытался сказать мне Хотчкисс, рассуждая о приближении конца света?

   «Наши с тобой гонорары напрямую зависят от успеха кампании… Это принесет агентству невероятную кучу денег».

   Хорошо. Продажи означают деньги. Означают деньги для Пембрук-Холла. Я это понимал, но есть и что-то еще. Я что-то упустил… Я попытался начать сначала.

   Продажи означают деньги. Деньги для Пембрук-Холла. Деньги для Деппа. Деньги для Дансигер, Бэйнбридж, Мортонсен, Харбисон, Гризволда и бедной Сильвестер. И деньги для меня. Депп справедливо полагал, что именно из-за денег я начал работать на Пембрук-Холл. Деньги можно потратить у Огилви. Деньги можно истратить на изысканные творения Весельчака – вроде розы из проволоки, которую его брат-археолог раскопал на свалке прошлого века. Деньги можно пустить на Бэйнбридж, хотя это приводит лишь к тому, что она неверно понимает мои намерения. Деньги можно потратить на…

   В романах на этом месте обычно ударяет молния. Если бы так и случилось, подобное происшествие несомненно добавило бы ситуации драматизма. Лил дождь, бушевал ветер, и мною владело странное, неосознанное до конца предчувствие. Как славно в такой вот момент узреть бело-голубое пламя, яркой молнией прорезавшее небеса и окружившее громады зданий причудливым ореолом. Как хорошо было бы услышать гулкий, рокочущий глас грома, который донес бы до меня смысл жизни и уверил, что конец света еще далеко.

   Вместо этого раздался голос. Высокий, гнусавый тенор Я настолько запутался в рассуждениях о бесполезном использовании денег, что не заметил, как коляска остановилась, и мокрый водитель открыл для меня дверцу. И это он сказал голосом грома:

   – Приехали, сэр.

   Я уже отрешился от своих дум, как вдруг почувствовал странную пустоту внутри. Я открыл рот, вылез и оглядел здания, возвышавшиеся вокруг меня.

   – Вы мне ничего не должны. Ваш друг заплатил.

   Сверкнула молния, и здание осветилось. Вместо огромного зверя я увидел раздувшегося паразита, пожиравшего мои финансы.

   – Да, – сказал я, в благоговейном страхе взирая на жалкое строение, которое лишь по необходимости называл своим домом. – Да. Теперь понимаю. – Я кивнул. – Понимаю.

   Уголком глаза я уловил движение: водитель медленно пятился от меня. Я повернулся к нему, и он застыл на месте.

   – Я пошел, – испуганно пролепетал водитель.

   – Что-то не так?

   – Нет-нет. – Он отступал к обочине, пока его рука не нащупала руль велосипеда. – Как насчет вас, мистер? Вы в порядке?

   – А что? – быстро спросил я.

   – Вы так выглядите, будто углядели что-то здорово чудное. Ваши глаза… Они, знаете, какие-то безумные. И светятся. Словно вы только что увидели Бога.

   – Бога? – Я рассмеялся. – Нет. Не Бога. Маммону.

Пембрук, Холл, Пэнгборн, Левин и Харрис.
«Мы продаем Ваши товары по всему миру с 1969 года».
Офисы в крупнейших городах: Нью-Йорк, Монреаль, Торонто, Сидней, Лондон, Токио, Москва, Пекин, Чикаго, Осло, Филадельфия, Амарилло.


9
На пути в иные места

   Полдень следующего четверга мы с Бэйнбридж встретили посреди Мэдисон-авеню, на территории департамента полиции. Я давал последние инструкции:

   – Так, не забудь свою роль. Ты – наивная студентка. Я буду разговаривать, а ты помалкивать и кратко записывать информацию, если ее удастся найти.

   – Но… – Бэйнбридж была против этого плана с тех самых пор, как я изложил его.

   – Бэйнбридж, – перебил я, – мы с тобой знаем, что некоторые вещи ты умеешь делать профессионально. Также тебе нужно получить диплом, чтобы иметь возможность по-настоящему зарабатывать деньги и делать карьеру. Однако пока что ты здесь и тебе еще нужно кое-чему научиться. А мне нужно, чтобы ты помолчала. Можешь в течение получаса играть эту простую роль?

   – Но…

   – Я знаю, что ты стремишься создать положительное первое впечатление везде, где оказываешь, и все же этот офицер…

   – Сержант Араманти, – сказала Бэйнбридж, сверившись со своим слэйтом.

   – Сержант Араманти. Спасибо. Так вот, он не должен ничего заподозрить. Поэтому постарайся напрячь свои умственные способности и сделать то, что от тебя требуется, молча. И без глупостей.

   – Звучит не очень-то лестно, – заметила она.

   – Если ты не хочешь сделать это для агентства, сделай для меня. Пожалуйста.

   – Ладно, – сказала Бэйнбридж. Впрочем, она так и не пришла в восторг от предстоящего мероприятия.

   – Подумай о деньгах, – предложил я.

   Бэйнбридж пробормотала что-то насчет проституции, и мы направились к лестнице. Только вошли в двери участка, как она опять капризно обернулась.

   – Черт возьми, мистер Боддеккер, – прошипела Бэйнбридж, – вы имеете в виду, что для поиска нужно что-то еще, кроме приказа программе феррета? Я должна делать это вручную?

   Я кивнул и шепотом предостерег ее:

   – Будь осторожнее. Смотри не переусердствуй.

   Я огляделся по сторонам, обозрел обстановку и изумился. По телевизору постоянно показывают какие-нибудь фильмы и шоу с участием полицейских, поэтому у зрителя формируется в голове определенный образ. Как правило, полицейский участок – это грязное, до отказа забитое людьми, неопрятное помещение. Здесь всегда полно пострадавших, которые громко жалуются и требуют к себе внимания, и слишком мало полицейских, чтобы навести хоть видимость порядка. Участок всегда выглядит так, словно здесь вот-вот разразится скандал, и лишь большими трудами удается держать ситуацию под контролем…

   Я никакие мог ожидать, что участок в центре города и в самом деле будет выглядеть подобным образом. Нет, меня не удивило старое здание, поскольку во многих местах старые дома реставрируют только внутри, сохраняя прежний фасад – чтобы придать району определенный колорит. Однако я думал, что внутри увижу современную обстановку, чистые, вылизанные помещения, множество стекла и пластика, ноутбук на каждом столе. Я полагал, что пострадавшие будут сохранять чувство собственного достоинства, станут спокойно брать свои номерки и ждать в очереди, дабы поведать свою историю. Я надеялся, что преступник, если он вдруг мне встретится, окажется дорого и опрятно одет. Хотя, возможно, у него и будет несколько зловещий вид: белоснежный воротничок и глумливый изгиб губ под тонкой полоской усов…

   Я заблуждался. Участок Мэдисон-авеню смотрелся так же, как эти места выглядят в кино. Если не хуже. Внутри царил ад. Как и в кино, здесь толклась масса народу, и полицейские с трудом сохраняли контроль над ситуацией. Я обхватил Бэйнбридж за талию; она поняла намек и придвинулась поближе. Вот так, не выпуская ее из объятий, я попытался проложить путь в этом бедламе. В конце концов нам удалось протолкнуться к столу, где замороченный сержант разбирался с группой осаждавших его уличных торговцев. – Прошу прощения, – сказал я, ввинчиваясь между двумя толстыми мужчинами, пропахшими жареными колбасками. – У меня назначена встреча с сержантом Араманти.

   Сержант за столом поднял глаза и посмотрел на меня как на спасителя, который в последний миг бросил его на произвол судьбы. Он с отвращением поморщился и указал толстым пальцем на длинный холл.

   – Которая дверь? – спросил я.

   – Там одна дверь.

   Я взял Бэйнбридж за руку и зашагал по коридору к деревянной двери с непрозрачным окошком. Мы опять протолкались сквозь толпу вопящих торговцев, обогнули привинченную к полу скамью, к которой были прикованы наручниками несколько хулиганов, и наконец добрались до желанной двери. Наученный горьким опытом, я ожидал увидеть комнату с массивными столами, древними электрическими машинками и кипами настоящей бумаги в картонных папках…

   Нет. К счастью, эта комната соответствовала моим представлениям о том, как должен выглядеть современный полицейский участок. Новые столы, Ноутбуки и огромные мониторы, высвечивающие информацию или изображения преступников. Я приблизился к первому попавшемуся столу и обратился к сидящему за ним грузному мужчине с круглым лицом и редеющими волосами.

   – Простите, не подскажете ли, где найти сержанта Араманти? У меня назначена встреча…

   Мужчина улыбнулся и поднялся на ноги, протянув пухлую ладонь.

   – Я сержант Араманти. А вы, должно быть, мистер Боддеккер…

   – Боддеккер, – поправил я. – А это мисс Бэйнбридж, практикантка из моего агентства.

   – Рад познакомиться, – сказал сержант, пожимая ей руку.

   – Как это мило – встретить настоящего, живого полицейского, – выдала Бэйнбридж. Я злобно покосился на нее.

   Араманти потер руки, словно пытаясь избавиться от невидимой грязи на ладонях, и обошел свой стол.

   – Итак, мистер Боддеккер, насколько я понял, вас интересует наша программа фоторобота?

   – Совершенно верно. Некая служба знакомств наняла нас, чтобы изготовить для них рекламу. Я решил пойти законным путем…

   Араманти посмотрел на меня непонимающе.

   – Я придумал сценарий для рекламного ролика, – разъяснил я. – В нем женщина описывает офицеру некоего человека, а полицейский заносит его данные в эту программу…

   – Фоторобот.

   – Ну да. Фоторобот.

   – Аппаратное обеспечение у нас здесь, – сказал Араманти, ведя нас в глубь обширной комнаты. – Если не секрет как все это может быть связано с рекламой для службы знакомств?

   Я ухмыльнулся.

   – Ну, вот как я это вижу. Женщина сидит в полицейском участке, и они с офицером используют фоторобот. Она описывает, как выглядит этот парень, а офицер вводит информацию. Наконец на экране появляется лицо некоего парня, и женщина говорит: «Да, это он». Офицер спрашивает: «И что же он натворил?» А она отвечает: «Ничего, я просто хочу выйти за него замуж». Затем диктор объявляет: «Есть более надежный способ разыскать мистера Райта. Обратитесь в такую-то службу знакомств».

   – И для этого вам нужно знать, как действует фоторобот?

   – Совершенно верно.

   – Чудесно. – Араманти рассмеялся. – А в какую же «такую-то» службу знакомств следует обратиться?

   – Это пока закрытая информация, – сказал я. – На данном этапе я не имею права разглашать настоящее имя клиента.

   – О! – Араманти кивнул. – Хорошо.

   Он остановился возле терминала, соединенного с широким видеоэкраном.

   – Так, мистер Боддеккер, если вы и мисс Бэйнбридж соблаговолите присесть, мы можем начинать демонстрацию. Представьте себе человека, которого вы хотели бы увидеть, и мы соорудим его лицо на экране. Например, кого-нибудь из ваших коллег?

   – Боже, – сказал я. – Может, не надо коллег? Лучше я выдумаю кого-нибудь из головы?

   – Как насчет того мужика в ресторане? – предложила Бэйнбридж.

   – В ресторане? – переспросил я.

   – Неужели не помнишь? – Ее локоть ткнулся мне в бок. – Того жуткого типа, который нарывался на драку, пока они его не выкинули? – За этим последовал еще один тычок.

   – Да! – воскликнул я. – Отличная мысль. Только это был не мужик. Скорее, мальчишка.

   Араманти возложил руки на клавиатуру и пробежался по ней пальцами.

   – Приблизительный возраст?

   Я пожал плечами.

   – Шестнадцать-семнадцать.

   – А почему вы не используете голосовые команды? – спросила Бэйнбридж.

   На экране перед нами возник удлиненный овал.

   – Программа еще не доработана, поэтому иногда выкидывает фокусы, – объяснил сержант. – Мы выяснили что ее проще контролировать, если вводить данные вручную. Итак. – Он указал на ряд фрагментов лица в левой части экрана. – Я вошел в базу данных городской сети. Это означает, что если преступ… э… подозреваемый зафиксирован в каком-то из районов города, или в национальной сети, или в интернациональной…

   – Может быть, остановимся на этом районе? – спросила Бэйнбридж. – Я не думаю, что этот парень – международный преступник.

   Араманти нажал несколько клавиш.

   – Район Манхэттен, мужчина, все расовые категории, возраст от шестнадцати до двадцати одного.

   – Кавказский тип лица, – сказал я.

   Сержант кивнул.

   – Манхэттен, белые мужчины от шестнадцати до двадцати одного.

   Экран высветил: «Готово». Араманти отпихнул в сторону клавиатуру и положил ладонь на мышь.

   – Форма головы?

   Я закрыл глаза и представил себе Фермана.

   – Слегка грушевидная.

   Когда я открыл глаза, Араманти пялился на меня.

   – Я занимаюсь фотороботом шесть лет, но еще не слышал о ком-нибудь, у кого голова была бы грушевидной формы.

   Даже Бэйнбридж послала мне изумленный взгляд, словно говоривший: «Ну и кто здесь занимается глупостями?»

   – Понимаете, – сказал я, – у него худое лицо. Изнуренное. Голова выглядит большой, а вокруг скул и подбородка лицо обтянуто кожей.

   – Форма черепа, – сказал Араманти, Его ладонь коснулась мыши. Овал начал раздаваться сверху и утягиваться снизу.

   – Вот оно! – сказал я.

   Араманти нажал кнопку. Форма застыла.

   – Так?

   – Так.

   – Хорошо. Цвет волос?

   – Не могу сказать.

   Он перевел взгляд на Бэйнбридж, но она лишь пожала плечами:

   – Извините. Я там не присутствовала.

   – Может быть, вы все-таки выберете кого-нибудь из своего офиса?

   – Нет. Я не могу сказать вам цвет волос, потому что они сбриты. Оставался только тонкий пух.

   Сержант поколдовал над программой.

   – Длина, – сказал я. – Чуть короче. Вот так.

   – Светлые или темные?

   Воспоминание снизошло на меня.

   – Светлые. И у него шрамы на голове. Целая куча, они пересекаются друг с другом… Как схема метро.

   Араманти пробежался по клавиатуре. В углу экрана возникла надпись: «Экстенсивные шрамы (область черепа)».

   – Лоб? – сказал он.

   Работа шла своим чередом. Мы начали с прыщеватого лба Фермана и закончили редкими волосками на подбородке. Лицо – на экране чуть большего размера, нежели в жизни – медленно обретало знакомые черты. Когда я закончил диктовать и принялся рассматривать изображение, у меня перехватило дыхание. Я словно опять оказался там – прижимаясь лопатками к холодной мостовой и глядя вверх, в эти холодные, злые глаза.

   «…Я и мои ребята придем, чтобы переломать тебе все кости».

   – Выглядит впечатляюще, а? – сказал Араманти.

   – Вы даже не представляете, насколько впечатляюще.

   – Погодите. – Сержант несколько раз кликнул мышью. Голова уменьшилась и переместилась в верхнюю часть экрана. Араманти передал мне тяжелую черную перчатку с каким-то прибором прикрепленным сверху. – Теперь, мистер Боддеккер, я хочу, чтобы вы надели это и прошлись по экрану. Внимательно посмотрите налицо нашего джентльмена и покажите мне рукой – какого он приблизительно роста.

   Я поднялся и подошел к громадному монитору. Оглянулся на сержанта.

   – Смотрите на экран. – Он улыбнулся.

   Я повиновался. Голова Фермана парила на уровне моих коленей. Я посмотрел на свою опущенную руку в перчатке. По ней прыгали красные отсветы от лазера мыши.

   – Вы шутите…

   Я поднял руку к голове. Голова Фермана переместилась на самый верх экрана.

   – Я не шучу, мистер Боддеккер.

   Я на пробу помахал рукой в разные стороны, наблюдая, как голова без тела скачет по экрану.

   – Все так, – сказал Араманти, оборачиваясь к Бэйнбридж, – как только понимают принцип работы, сразу начитают играть.

   – А, – отозвалась она. – В ролике женщина этого делать не будет. Не то создастся впечатление, что она уже имела дело с фотороботом.

   – Хорошая мысль, – сказал Араманти.

   – Поэтому-то мы и пришли, – объяснила Бэйнбридж.

   – Замечательно, – сказал я, поднося руку к подбородку, – этот приятель примерно вот такого роста.

   – Не напрягайтесь. Программа предполагает, что вы определяете рост от уровня глаз, так что она автоматически помещает их на уровень вашей руки и корректирует соответственно.

   Я услышал, как он нажал клавишу. Голова Фермана замерла на одном месте, и яркая красная линия протянулась от подбородка и вниз.

   – Телосложение? – сказал он.

   Я посмотрел на изображение. Голову мужчины словно приклеили к телу пингвина.

   – Тощий. Узкий в кости. Стройный.

   Картинка менялась.

   – Тощее, – сказал я. – Еще тощее.

   – Этот парень доставил вам неприятности?

   – Пытался. Можно как-нибудь сделать его худобу пропорциональной лицу?

   Картинка, опять изменилась.

   – Отлично.

   – Как насчет одежды?

   – Рубашки нет. Э… Военная куртка.

   Поверх торса Фермана возникло изображение камуфляжа.

   – Белый, – сказал я. – Норвежская война.

   Картинка изменилась.

   – Штаны… э… джинсовые. И высокие ботинки. Вот так.

   – Спасибо. Можете сесть.

   Я отступил. Изображение на экране начало подрагивать.

   – Идет поиск. Подождите немного.

   Я так и не успел дойти до стула. Внезапно картинка на экране начала сама собой изменяться. Голова покрылась знакомой паутиной шрамов. Прыщи на лбу изменили расположение. Глаза слегка раздвинулись в стороны, нос стал прямее, пух на подбородке немного жиже. На куртке возник «логотип» банды, штаны покрылись жирными пятнами. И с левой стороны экрана появился столбец текста.

...

   Имя: Мак-Класки, Френсис Герман

   Возраст: 17

   Раса: Кавказский тип

   Рост: 5 футов, 21 дюйм

   Вес: 99 фунтов

   Цвет глаз: голубой

   Цвет волос: блондин


   Пол: Мужской

   Сексуальные пристрастия: не определены (предположительно гетеросексуальные)

   Обвинения: Нанесение телесных повреждений I (подозревается – 23/ обвиняется – 11/ осужден – 3)

   Нанесение телесных повреждений II (9/7/1) Нанесение телесных повреждении III (5/2/0)

   Нанесение телесных повреждений IV (2/0/0)

   Ограбление I (18/13/2)

   Ограбление II (12/6/0)

   Ограбление III (4/0/0)

   Кража со взломом (1/0/0)

   Ограбление магазина (6/2/0)

   Угон велосипедной коляски (1/0/0)

   Сбыт краденого (4/0/0)

   Ношение оружия I (6/2/0)

   Ношение оружия II (1/1/0)

   Драка (5/2/0)

   Состояние алкогольного опьянения

   (Нет сведений/20/13)

   Членство в банде (1/1/1)

   Обладание правом голоса в банде (1/1/1)

   Лидерство в банде (1/1/1)

   Попытка изнасилования (8/1/1)

   Изнасилование (1/0/0) Сопротивление полиции (2/2/0)

   Вандализм (метро) (11/6/2)

   Вандализм (иные места) (2/2/0)

   Покупка секса (Нет сведений/8/6)


   Время, проведенное в тюрьме: 271 (из последних 1000 дней)

   Приговорен к штрафу: 21$, 464$, 938.17$ (за последние 1000 дней)

   Оплаченные штрафы: 00$,0.26$, 004.26$

   Известные сообщники:

   Дональд Альберт Александр (мертв)

   Мартин Мальком Джорджсон

   Джеймс Джозеф Джаскзек

   Рудольф Алан Пирпонт III

   Питер Ричард Свишер

   Дрю Стенли Томас (мертв)

   Кевин Макки Йанг (мертв)


   Более полная информация находится в файле № FHM160610/221NY-16-1844/MANH.

   У меня перехватило дыхание. Это был Ферман – в полный рост. И история его жизни…

   – Впечатляет, не правда ли?

   – Да уж, – сказал я, созерцая общие суммы штрафов. Я сначала удивился и лишь потом сообразил, что речь идет не о его доходах. Это деньги, которые Ферман задолжал обществу.

   Араманти с гордостью кивнул.

   – Перед нами действительно солидное программное обеспечение. Разумеется, некоторые пытаются использовать его для всяких дурацких рекламных роликов…

   – От этого программа не испортится. – Я нервно рассмеялся и покосился на Бэйнбридж. Она настойчиво переводила взгляд от Араманти к экрану – и обратно. Я слегка кивнул ей, шагнул к изображению и протянул к нему руку.

   – Удивительно четкая картинка…

   – Не прикасайтесь!

   Мой маневр сработал. Араманти резко вскочил места.

   – Пожалуйста, – сказал он, моментально сбавив тон. – Там сенсоры для механизма перчатки и всякие штуки.

   – Простите. Не хотел вас пугать. – Я отошел в сторонку, отвернулся от экрана и встал между Араманти и Бэйнбридж'. – Послушайте, сержант, я очень благодарен вам за то, что вы потратили на нас свое драгоценное время. Я думаю, мы сделаем эту рекламу.

   – Отправьте мне копию ролика. – Он ухмыльнулся.

   – Непременно, – сказал я. – Обязательно. И вот еще… Позвольте сделать вам маленький подарок… Просто сувенир на память. – Я сунул руку в карман и вытащил маленький предмет. Сержант машинально опустил глаза, глядя на мою руку, и поэтому не увидел, как изменилась картинка на экране дисплея.

   – Это музыкальный чип, – сказал он.

   – Верно, – отозвался я. – Мое агентство сотрудничает с «С-П-Б», и это – запись их последнего альбома «Неспетые песни»…

   Араманти протянул руку.

   – Я польщен, – сказал он. – Честное слово.

   «И пусть после этого мне посмеют сказать, что уже никто не любит этих ребят», – подумал я.

   – На самом деле это раритет. Экспериментальная обработка музыки. Мелодии не предполагают эффекта влияния на подсознание, и потому рекламный бизнес не заинтересовался этими парнями.

   Лицо Араманти просветлело.

   – Коллекционный предмет…

   – Да. Именно так. Для данной конкретной группы он останется таковым лет эдак на тысячу.

   – Что ж. – Сержант принял у меня микрочип. – Думаю, я найду этому применение.

   – Отлично. – Араманти сунул вещицу в карман, и мы пожали друг другу руки.

   – И еще раз огромное вам спасибо, – сказал я. – Вы даже не представляете, как помогли нам.

   Мы с Бэйнбридж распростились с любезным сержантом, вышли за дверь и направились к выходу из участка.

   – Нашла? Я видел, как ты изменила данные.

   Бэйнбридж смотрела прямо перед собой.

   – Боддеккер, ты знаешь мое мнение. Я не уверена, что мы поступаем правильно.

   – Только не заводись снова. Я тоже ни в чем не уверен.

   – Ты же видел эту запись! Ты видел список! Его место в тюрьме!

   – Однако он не там.

   – Он преступник…

   – Четкость восприятия, Бэйнбридж. Разве ты не слышала, что сказал Левин? Это его шанс реабилитироваться…

   – Боддеккер, даже интенсивная переориентация не реабилитирует этого парня, Мак-Класки. Он неисправим. Все эти жуткие вещи – а ведь он всего лишь мальчишка. Семнадцать лет!

   – Да. И ты тоже не древняя старуха…

   – Не переводи стрелки, Боддеккер!

   Я взял ее за руку и заставил остановиться.

   – Ты хочешь, чтобы Пембрук-Холл остался на плаву к тому времени, как ты получишь диплом?

   – Только вот этого не надо. Пембрук-Холл никуда не денется.

   – Верно. Но в каком виде он будет существовать? Как сильное рекламное агентство? Или находясь на задворках, рекламируя песни в радиосетях и запуская свои ролики между врезками для нового альбома «С-П-Б»? Здесь большая разница, Бэйнбридж, и это действительно имеет значение. Ты знаешь, скольким людям пришлось покинуть агентство?

   Она посмотрела на меня телячьими глазами.

   – Обожаю, когда ты произносишь мое имя.

   Я ощутил, как мое лицо против воли начинает кривиться. Невероятным усилием я совладал с собой.

   – Бэйнбридж, мне нужна эта информация, – сказал я. – Все будет в порядке. Бэйнбридж, дай мне адрес.

   Она вынула слэйт. Ее записи, стилизованные под рукописный текст, появились на экранчике.

   – Он живет в Квинсе, – сказала Бэйнбридж мечтательно.

   Я выдернул слэйт у нее из рук.

   – Квинс. Терпеть не могу преступников, которым удалось избежать наказания.

   Мы юркнули в первый попавшийся вход в метро и вновь вышли на улицу уже в новых кварталах района Квинс. Здесь поднимались высотные здания, а длинные аллеи казались прямыми как стрелы. Бэйнбридж успела оправиться от своего возмущения и принялась жаловаться на голод. Я думаю, она хотела, чтобы наш ленч состоялся в ресторанчике с приглушенным светом и мягкой музыкой, А я мог предложить только ближайшую китайскую забегаловку, в которой мы перекусили рисовыми шариками и острым мясом. Впрочем, глядя на выражение лица Бэйнбридж, можно было подумать, что мы сидим в самом роскошном ресторане Нью-Йорка.

   Затем мы поймали коляску, и она отвезла нас в более старую часть района. Кварталы здесь состояли из длинных рядов совершенно одинаковых домов, с двориками, украшенными искусственным дерном и камнями разнообразных форм. Время от времени нам встречались обшарпанные скелеты автомобилей и небольшие участки растительности – засаженные по большей части кислотостойкими цветами. Если не считать граффити на стенах и мусора в водосточных канавах, район выглядел более или менее ухоженным. Небеса затянули облака, а воздух наполнил неописуемый букет запахов: химикаты, дым от стоящих во дворах грилей и мангалов, пот водителей велосипедных колясок. Таков этот район.

   – Как только люди могут здесь жить? – Бэйнбридж вздрогнула.

   – Что ты имеешь в виду? – переспросил я. – Разве ты не знала о таких местах раньше?

   – С какой стати?

   – Тебе не преподавали ретроисторию в университете? Это поле битвы – расовой и экономической. Одно время таким был весь Нью-Йорк.

   – О, – сказала она резко. – Да. Период Миграций. Я читала об этом.

   Читала об этом, ха-ха! Разумеется, для нее это ничего не значило. Это не ей сравнялось семь лет, когда начался Период Миграций. Она не видела, как мир валится в хаос анархии. Отец не увозил ее в глушь Коннектикута и не учил наводить красную точку лазера на молочный пакет, наполненный песком. И не сопровождал обучение словами: «Представь, что это – бандит, напавший на твою маму». Ее отец не говорил, когда она попадала в мишень девять раз из десяти: «Молодец. Теперь, если со мной что-то случится, ты сумеешь защитить сестру и мать…»

   Прежде чем я успел отогнать волну внезапно нахлынувших эмоций, коляска остановилась, и водитель сказал:

   – Приехали.

   Я велел ему подождать и вышел наружу. Бэйнбридж следовала за мной по пятам. Я обозрел дом из красного кирпича, как две капли воды похожий на клонов-близнецов, тянущихся до самого конца квартала. Мальчик лет десяти сидел перед домом среди разбросанных камней и пытался провести через завал игрушечный вездеход – из тех, что были широко разрекламированы «Маулдином и Крессом». Пацан азартно верещал, несомненно, сражаясь с тучей воображаемых врагов, и заметил чужого, лишь когда моя тень упала на землю прямо перед ним. Он вскинул глаза, испуганно уставившись на меня.

   – Привет. Это дом Мак-Класки?

   Глаза мальчика расширились от страха. У него были густые разлохмаченные волосы; ясные глаза блестели на пухлом лице. Он походил на Фермана не более, чем Ферман – на меня.

   – Я ищу Фермана. – Никакой реакции. Потом я сообразил, что это не имя, а прозвище, которого здесь могли и не знать. – Э… Я хочу сказать… Френсиса.

   Мальчонка схватил свой вездеход и прижал к груди.

   – Фрэнка. Фрэнки.

   Пацан вскочил на ноги и с воплями скрылся в доме.

   – Начало хорошее, – заметила Бэйнбридж.

   – А что я должен был сделать?

   – Не подходить к странному ребенку и не заводить с ним беседу.

   – Это тот дом?

   Она показала мне запись в своем слэйте. Адрес правильный.

   – Что ж, пойдем прямо к хозяину, – решил я.

   Мы поднялись на четыре бетонные ступеньки и остановились на пороге. Я уже поднял руку, чтобы постучать, но Бэйнбридж остановила меня. Она указала на бронзовую пластинку, прикрепленную под дверным звонком. Я кивнул и нацелил палец на кнопку. Бэйнбридж снова остановила меня.

   – Ты прочитай сначала.

   Я еще раз посмотрел на табличку с кнопкой. Там оказалось выгравировано имя Закер.

   – Ты же сказала, что это его адрес.

   – Я сказала, что это его последний известный адрес, – поправила она.

   – Отлично. Тогда объясни мне… – Я снова посмотрел на именную табличку. – Может быть, он Френсис Герман Мак-Класки Закер?

   – Как ты собираешься это проверить?

   Я пожал плечами.

   – И что будем делать?

   Я нажал на кнопку звонка.

   – Выясним в этом доме все, что сумеем.

   Мне пришлось позвонить еще дважды, прежде чем за дверью раздался шорох. Открылось окошечко, и моему взору предстала невысокая женщина с морщинистым лицом и черными волосами, сквозь которые уже начала пробиваться седина. Она подозрительно переводила взгляд е меня на Бэйнбридж и явно не собиралась открывать нам дверь.

   – Да?

   – Добрый день, – сказал я. – Мое имя Боддеккер. Я – лидер творческой группы из Пембрук-Холла…

   – Что вам надо? – перебила она. – Вы приходите сюда, пугаете моего сына до полусмерти… – Изнутри доносились азартные крики ребенка и жужжание вездехода.

   – Компания поручила мне разыскать одного человеку – объяснил я. – Видимо, он жил здесь раньше. Может быть, вы сумеете нам помочь?

   – С какой стати мне вам помогать? Вы из полиции?

   – Нет. Разумеется, нет. Мы только хотим предложить этому человеку выгодную работу, поэтому и пытаемся его найти.

   – И кто же это?

   – Френсис Мак…

   Глаза женщины расширились. С губ сорвался глухой невнятный звук. Ее рука вцепилась в заслонку окошечка и распахнула ее. Женщина высунула наружу голову, одарила нас полным ненависти взглядом и сплюнула мне под ноги.

   – Френки! Всем нужен Френки! Он что, должен вам денег? Или желаете, чтобы он продал вам наркотики? Может, свел вас с бабой, которая вас заразила? Тогда так вам и надо! Это проклятие за то, что вы с ним познакомились! – Она снова плюнула. – У меня нет сына по имени Френсис! Френсис мертв. Пусть сатана в аду раздерет его душу! А вы… – Она поглядела на Бэйнбридж, потом на меня. В глазах женщины я увидел чистую, ничем не замутненную ненависть. – Если вы хотите как лучше – оставьте его мертвым. Раскапывать могилы – преступление!

   С этими словами она исчезла в доме и с грохотом захлопнула окошечко.

   – Ну и ну, – сказала Бэйнбридж несколько секунд спустя, когда миновал первый шок. – Ничего не скажешь, веселый парнишка.

   Из глубины дома голос женщины прокричал:

   – Если вы сию же минуту не уберетесь, я вызову полицию.

   – Я бы сказала: интервью окончено, – заметила Бэйнбридж.

   – Согласен.

   Бэйнбридж первой вернулась в коляску. Я плелся следом, думая об очередном поражении. Отчаяние накрыло меня тяжелой волной. Бэйнбридж приказала водителю отвезти нас к станции метро, я же откинул голову на спинку и закрыл глаза. Я пытался думать.


   Ты потерял свою работу из-за молодой вертихвостки, которая спит с твоим боссом? Твоя карьера погибла? Так что же тебе делать? Принять двойную дозу твоего любимого психотропа из числа Стимуляторов на Каж…


   – Боддеккер?

   Я открыл один глаз. Бэйнбридж нависла надо мной.

   – Что ты собираешься делать дальше?

   – Обдумать все это. – Я закрыл глаз.

   Слишком много несчастий обрушились на тебя в единый миг. Твоя жена сбежала с каким-то переориентированным уродом? Рабочие под видом ремонта испоганили твою квартиру? Шеф собирается командировать тебя в Союз Монгольских Государств? Тебе нужен выход. Выход наружу. Не временное укрытие, которое, возможно, предоставят тебе Психотропы на Каждый День… Нет. Настоящий выход. Путь к бегству. Это – Транс-Майнд…

   – Боддеккер?

   Я снова открыл глаз.

   – Да?

   – Может, оно и к лучшему, а? Я хочу сказать, этот Мак-Класки – такой тип, которого не любит даже родная мать…

   Я не смог понять, что именно «к лучшему» – то, что нам будет лучше без. Френсиса Германа Мак-Класки, или то, что родная мать, может быть, уже не любит его. На всякий случай я решил не говорить ничего.

   – Правда, Боддеккер, разве тебе не кажется, что все обернулось хорошо. А, Боддеккер?


   Иногда это состояние твоей души. Иногда – странное тревожащее чувство, которое не желает оставить тебя в покое. Но ты никогда не можешь полностью обрести над этим контроль. Ты ощущаешь эффект на себе, ты знаешь, что время от времени это происходит с тобой… Но ты не в состоянии понять, что же это такое. И ты не сумеешь разобраться, пока не отважишься встретиться с этим лицом к лицу. Это напоминает чувство, которое…


   – Боддеккер?

   На сей раз я открыл оба глаза и уставится на Бэйнбридж.

   – Что тебе еще?

   – Мы приехали к метро.

   Я осторожно вылез, расплатился с водителем, и мы с Бэйнбридж спустились на платформу. Она постоянно болтала, рассказывая о своих занятиях в колледже. «…К вопросу о ретроистории: все это не так уж и жутко, как мы себе представляем… Дело в том, что все оно случилось так, как случилось…» Я что-то отвечал ей. Не знаю точно, что именно, но думаю, я ухитрился изыскать какие-то подходящие к случаю фразы. В итоге Бэйнбридж прониклась ко мне еще больше.

   Я вымотался. У меня заболела голова, и я пытался думать о роликах, которые начал сочинять во время поездки в коляске. Два из них никуда не годились, но был и третий. Может, использовать его для «Виткинс Маррс»? Или поместить в рекламу «Неспетых Песен»… Интересно, о чем они?…

   Напряжение покидало меня. Затем вдруг прошла и головная боль. Я почувствовал, как Бэйнбридж стискивает мою руку; ее пальцы переплелись с моими. Да сколько ж можно?!

   – Ты в порядке?

   – Все отлично, – сказал я. Сердце заколотилось в груди. А в голове зрело решение.

   – Точно все в порядке, Боддеккер?

   – О да. – Я сглотнул. – Куда поедем?

   – Может, к реке. Слушай, ты уверен, что все в порядке, Боддеккер?

   Что там я собирался ей сказать? Я ненавижу, когда ты произносишь мое имя.

   – Серьезно, Боддеккер. У тебя рука внезапно сделалась липкой.

   Я воспользовался этим, чтобы вынуть руку из ладони Бэйнбридж. Тщательно осмотрел кисть со всех сторон.

   – Я думаю, это сердечная недостаточность. – Прежде чем она успела что-нибудь сказать, я прибавил: – Шутка.

   Насей раз она промолчала, но отступать явно не собиралась.

   – Бэйнбридж, почему бы тебе не вернуться в офис? Я не очень хорошо себя чувствую и, наверное, поеду домой…

   …Не стоило этого говорить…

   – Если ты себя плохо чувствуешь, я исцелю тебя лучше, чем любые лекарства…

   Я скривился. Флоренс Найтингейл снова здесь.

   – Вообще-то, – поспешно сказал я, – мои дела не настолько плохи.

   Может быть, мне все-таки удастся сплавить ее в офис.

   – Ты выглядишь бледным, Боддеккер. Если хочешь, давай прогуляемся. Здесь спертый воздух. Толпа, жара…

   Я отчаянно искал выход. Мне пришел в голову маневр, который я видел в одном старом фильме.

   – Отлично. Выходим на следующей остановке.

   – Двумя минутами позже поезд затормозил. Люди начали продвигаться к дверям, готовясь выходить. Я не торопился, пропустив часть толпы впереди себя, а затем присоединился к ней вместе с Бэйнбридж. Поезд остановился, люди хлынули из вагона наружу, а когда мы приблизились к дверям, я громко чертыхнулся и крикнул Бэйнбридж, что забыл ноутбук на сиденье. С этим словами я ринулся обратно в вагон, а тем временем людской поток подхватил Бэйнбридж и вынес ее из вагона. Он беспомощно кричала: «Боддеккер! Боддеккер!», напоминая какую-то странную, невиданную птицу.

   – У тебя же не было с собой ноутбука!

   Двери вагона закрылись и разделили нас.

   – Ты абсолютно права, – процедил я.

   Поезд отвалил от остановки, а Бэйнбридж осталась стоять на платформе. Последнее, что я увидел, – беспомощное пожатие плеч. Потом я сел, засунул руки в карманы и принялся хохотать как безумный…

   Конечно же, она встревожится. И несомненно, отправится назад в Пембрук-Холл, чтобы рассказать всем и каждому, как в метро со мной приключился нервный срыв. Не исключено, что даже вернется к сержанту Араманти и заявит о пропаже человека. И может быть, выйдет замуж за этого сержанта, убедившись, что я никогда не вернусь.

   Что ж. Надежда умирает последней.

   Я пересел на другой поезд и в конечном итоге добрался до нужной мне станции. Я немного помедлил, дожидаясь покуда схлынет толпа; на пути к выходу я остановился, чтобы загрузить последний выпуск «Таймс». Не то чтобы я собирался ее читать; просто это способ убить время.

   Когда я вышел на Круг Колумбии, уже наступила темнота. Несколько человек, оказавшихся на улице, спешили поскорее убраться оттуда и не будить лихо. Интересно все-таки – как разительно меняется город, переходя к темному времени суток. Днем он наполнен жизнью во всех ее проявлениях, а ночью здесь властвует темное нечто – одновременно не мертвое и не живое…

   Вспыхнул фонарь, каким-то чудом до сих пор уцелевший. Я зашагал от Колумбии на север, в направлении Амстердам, стараясь припомнить названия банд, которые называл мне Ферман, и подвластные им территории. Увы! Все, что мне удалось вспомнить: Пачкуны, размещавшиеся южнее, да еще непопулярные Милашки, которых, кажется, считали отверженными, поэтому они и бродили, где вздумается. Я надеялся попасть по назначению и разыскать Дьяволов прежде, чем на меня обрушатся неприятности. С другой стороны, я мог бы стать одним из немногих рекламщиков, и вправду погибших во имя своего искусства.

   По мере приближения к Амстердам я начал успокаиваться. Я добрался до нужного места. Теперь следовало пройтись по Шестидесятой или Шестьдесят первой и где-нибудь я непременно их встречу. Мне нужно найти хотя бы одного из Дьяволов – предпочтительно Джимми Джаза – и передать хорошие новости. Да, это должно сработать.

   Я завернул за угол и тут же нос к носу столкнулся с привидением. Я вскрикнул и отступил. Отступил еще немного. Ощутил спиной стену здания…

   И тут призрак заговорил.

   – Извини, приятель, – сказал он.

   В призраке было футов семь росту. В тусклом свете уличных огней я разглядел длинную, заостренную голову, со светящимся черепом вместо лица, с пустыми глазницами и провалом рта. Казалось, что череп висит в воздухе. Вот он приблизился ко мне.

   – Эй, – сказал призрак, – да ты цивил.

   Я заморгал. Картина прояснилась. Фигура просто облачена в черную одежду, череп – нарисован на лице. Глазницы не пусты, а рот растянут в улыбке.

   – А ты…

   – Остроголовый, – сказал призрак и изобразил куртуазный поклон. – Тебе сейчас лучше валить отсюда, парнишка. Я разведывал территорию Дьяволов, и…

   – Дьяволы? – перебил я. – Где они?

   Остроголовый недоуменно передернул плечами.

   – Ты ищешь…

   Прежде чем он успел договорить, от Амстердам послышался крик:

   – Вот он!

   – Их там двое!

   – Взять их!

   Остроголовый сгреб меня за плечи, развернул и начал подталкивать в сторону, откуда я пришел.

   – Беги, – сказал он. – Для твоего же блага…

   Я принялся протестовать, но тут раздался громкий хлопок. Остроголовый споткнулся и рухнул мне на руки. Толчок отбросил меня от стены, я подхватил парня под руки, поднял и потянул за собой.

   – Все в порядке, – сказал я. – Я их знаю. Ты сможешь уйти…

   Остроголовый грустно посмотрел на меня. Он уже открыл рот, чтобы заговорить, как спазм скрутил его тело, и на меня хлынул поток горячей жидкости, заливая грудь лицо, руки. Голова безвольно повисла и упала мне на плечо. И в этот момент я вдруг понял, что странный острый конус – это его собственные волосы, тщательно уложенные и выкрашенные…

   Я отступил назад, мои руки разжались, и Остроголовый мягко сполз на тротуар. А за углом уже слышались шаги и мелькали быстрые тени.

   – Минус один Остроголовый, – закричал чей-то голос.

   – И цивил в придачу, – сказал другой.

   – Ферман! – рявкнул я. – Это Боддеккер.

   Я огляделся. Я не мог понять, что за жидкость заляпала меня с ног до головы, но подозревал, что мне этого лучше не знать.

   – Тебе не кажется, что ваша глупая игра слишком далеко зашла?

   – Ферман? – внезапно переспросил чей-то голос. – Коротышка?

   Один за другим тени выходили в круг света единственного фонаря.

   – Ты выбрал неудачное время дня, приятель.

   Болезненно тощие, с длинными обесцвеченными волосами. Впалые бледные лица с прозрачной кожей, будто никогда не знавшей солнца. Глаза подведены темной тушью, а губы выкрашены кроваво-красной помадой. Банданы телесного цвета, которые носили некоторые из них, выделялись на белых лбах темными пятнами. И все одеты в безрукавки, из-под которых виднелось женское белье, кожаные штаны и черные высокие ботинки. Ногти сияли безупречным маникюром. И в каждой паре рук я видел оружие.

   Я судорожно сглотнул, вспомнив предупреждение Фермана.

   – Пачкуны? – спросил я.

   – Как же! – ухмыльнулся один.

   – Это не твоя ночь, верзила, – засмеялся другой.

   Ужас парализовал меня. Милашки.

   Я знал, что это бесполезно, и все же повернулся и кинулся бежать. Раздался еще один выстрел. Я ожидал удара и боли, однако ничего не произошло. За спиной послышался возглас и слаженный топот. Я усиленно работал ногами, хотя страх скрутил меня, не давая дышать. Я чувствовал, что слабею. Возникло знакомое ощущение безысходности: я подозревал, что преследователи могут поймать меня в любую секунду – когда им заблагорассудится. Я невольно спросил себя: а не попадутся ли эти ребята на ту же приманку, которую я использовал для Фермана.

   Я уже приблизился к Колумбии, когда послышался, еще один сухой хлопок. Что-то просвистело мимо меня, но – странное дело – кажется, стреляли не сзади, а спереди. Я попытался сморгнуть слезы с глаз, попытался взглянуть и не смог. Силы оставили меня; я рухнул на середине улицы.

   Я уже закрыл глаза, ожидая смерти, как что-то схватило меня за ворот пальто и приподняло над землей.

   Что-то знакомое и уверенное в своей силе.

   – Мы разберемся с ними, мистер Боддеккер.

   …На этот раз Дьяволы Фермана явились, чтобы спасти меня.

Пембрук, Холл, Пэнгборн, Левин и Харрис.
«Мы продаем Ваши товары по всему миру с 1969 года».
Офисы в крупнейших городах: Нью-Йорк, Монреаль, Торонто, Сидней, Лондон, Токио, Москва, Пекин, Чикаго, Осло, Филадельфия, Амарилло.

...

   ХОР: Покупай! Джалука сливы!


   Заметки: Депп сочинит 57-секундный инструментал, в котором должны органично переплетаться тяжелый лязг И мелодичный звон. В:26.5 музыка резко обрывается и сменяется хором (длительность:03). Непосредственно вслед за этим (в:31.5) музыка возобновляется (из расчета:60).

   «Звон и Лязг» будет использоваться для всех роликов. После наступление предельного насыщения (приблизительно через шесть месяцев) звон якоря должен использоваться для всех полетов. После максимального насыщения, которое будет достигнуто примерно через шесть месяцев, ввести вариации звона.

10
Городское «барбекю»

   Эта драка оказалась самым прекрасным зрелищем, которое мне довелось увидеть в жизни.

   Вечно невозмутимый Джет опустил руку, поставил меня на землю, а затем усадил на кучу мусора. Я попытался вырваться, но он мягко положил ладонь мне на плечо, удерживая в сидячем положении.

   – Мистер Боддеккер, вам повезло, что мы вас нашли. Я мгновенно оценил обстановку и повиновался, оставшись сидеть, используя кучу мусора как укрытие.

   – Это много времени не займет, – уверил Джет и отправился на середину улицы, где Ферман и все остальные уже стояли перед Милашками. Со своего удобного наблюдательного пункта я видел, что один из моих преследователей безжизненно распластался на мостовой. Кровь еще текла из небольшой дырочки в центре лба.

   – Вонючие трусы! – крикнул один из Милашек. – Вы убили нашего пса!

   – Он умер лучше, чем заслуживал, – ответил Ферман. – Он принес пушку в нашу зону. И замочил здесь Остроголового.

   – Да я и забыл, что у вас, ребята, с ними какой-то договор. Что ж, мы позаботимся о них, как только разберемся с вами. Вы ответите нам за Лесси.

   – По крайней мере Лесси не стал главным действующим лицом в очередном ритуальном барбекю. А ты, кажется, именно это собирался сделать, Бинджи.

   Бинджи ухватил себя за промежность и шевельнул бедрами в неприличном телодвижении.

   – Я тебя отымею во все дыры, Коротышка. Ты еще побежишь в «Этические решения» и будешь умолять, чтобы тебя обслужили.

   Два отряда стояли друг напротив друга, перегораживая улицу. Дьяволы были в меньшинстве – пятеро против восьмерых, но это их, кажется, вовсе не смущало, поскольку обладатель пистолета лежал мертвым посреди улицы. Впоследствии я не раз спрашивал себя – что помешало мне в тот момент просто тихонечко сбежать и спокойно вернуться домой через территорию Остроголовых. Я мог бы сказать, что один из них отдал свою жизнь, спасая меня от Милашек. И Остроголовые скорее всего разрешили бы мне пройти. Я бы даже мог предложить им поучаствовать в рекламе «Наноклина»… Только в тот момент, когда я лежал на куче мусора, наблюдая за развитием событий, все это даже не пришло мне в голову. Разумом я понимал, что Дьяволы могут проиграть многочисленным Милашкам, и тогда те наверняка займутся моей персоной. Но я не мог уйти. Я завороженно наблюдал за разворачивающимся действом. Ферман стоял в непринужденной позе и дразнил своих противников. Остальные Дьяволы кружили неподалеку, двигаясь с удивительной грацией. Я мог бы поспорить, что никогда больше не увижу ничего подобного.

   Дослушав угрозы своего противника, Ферман заложил руки за спину, выпятил грудь и издал пренебрежительный звук. Потом рассмеялся.

   – Еще одна пустая угроза, – непринужденно сказал он. – То, что у тебя в штанах, чего доброго придется искать с лупой и пинцетом.

   Бинджи прищурился. Насмешка очевидно задела его. Она что-то значила для Милашек, учитывая их название и внешний вид.

   – Ты заплатишь за это кровью, Коротышка. Еще – какое-то время ты будешь жить – чтобы хорошенько прочувствовать все, что мы с тобой сотворим.

   Ферман прикрыл глаза и сделал вид, что с трудом подавил зевок. Затем глянул на свою команду, повернувшись к Милашкам спиной.

   – Эй, Джимми Джаз, правда, что у Бинджи начинается кровотечение каждые двадцать восемь дней?

   Оп! Одним проворным ударом Ферман выбил у Бинджи почву из-под ног: некоторые из членов его банды рассмеялись. Бинджи заорал, приказывая им заткнуться, и набросился на Фермана.

   Вернее, попытался наброситься. Пока Бинджи находился в полете, Ферман крутанулся влево; из-за отворота норвежской куртки прямо ему в руки выпала заостренная палка. Бинджи попытался избежать столкновения и все же не успел. Конец палки воткнулся, ему в солнечное сплетение. Бинджи охнул, выпучил глаза, побледнел и начал складываться пополам. Ферман сгреб его за безрукавку и дернул на себя. Запустив руку ему под рубаху, он вытянул наружу сперва одну лямку, а затем и весь лифчик. Дьяволы радостно загомонили, когда Ферман триумфально взмахнул многострадальным предметом белья и сунул его в карман. Потом он хрипло рассмеялся, плюнул Бинджи. В лицо и толкнул его на землю.

   – Настал твой час, Шнобель! – позвал Ферман.

   С радостным возгласом Шнобель извлек из ботинка длинный охотничий нож и наклонился к беспомощному Милашке.

   Ферман оглянулся на остальных семерых и скорбно покачал головой.

   – И это все, на что вы способны? Мой книжный мальчик разделает твоих засранцев в одиночку. – Он вновь отвернулся от них и зашагал прочь, бросив напоследок: – Джимми Джаз, покончи с ними.

   Джимми Джаз кивнул и направился к Милашкам, взявшись за дужку очков.

   – Тебе не обязательно их снимать, – сказал Ферман. – Этих деток всего семеро.

   – Хорошо. – Джимми Джаз сделал еще один шаг, и Милашки сломали строй. Угрожающе вопя, они кинулись на Дьяволов. Джимми пригнулся, и когда первый из атакующих приблизился, резко выбросил кулак и всадил его в пах противнику. Милашка сложился пополам, Джимми ухватил его за плечо, вздернул на ноги и резким толчком швырнул на асфальт. На Джимми насели еще двое, но тут же рядом возник Джет. Огромный кулак ударил в лицо одному из атакующих, а в следующий миг – и второму. Оба рухнули, как подкошенные. Ровер перехватил очередного из Милашек. Тот оказался неожиданно прыток и обрушил на Ровера град ударов, целя в лицо. Ровер замешкался, и соперник прыгнул ему на спину. Он стиснул его коленями, словно пытаясь укротить лошадь. Ровер закинул руку за спину, схватил нападающего за волосы и резко дернул вниз. Когда головы противников оказались на одном уровне, Ровер ухватил его зубами за ухо. Мелькнуло что-то белое, бандит закричал и разжал руки. Ровер схватил его и резко ударил в челюсть.

   И в этот момент Джимми Джаз закричал:

   – Нарушение договора!

   Все замерли. Я быстро посчитал противников. Шестеро Милашек, считая того, кто валялся с простреленной головой, лежали на земле. Шнобель по-прежнему нависал над Бинджи, готовый пустить в дело свой нож. Все Дьяволы оставались на ногах. Никто серьезно не пострадал, кроме Ровера, чье лицо было основательно залито кровью. Впрочем, я не мог сказать с точностью, чья это кровь.

   Из шайки Милашек лишь трое оставались дееспособными – те, кто находился в тылу к моменту начала схватки. И вот теперь один из них поднял пистолет мертвеца и навел его на Фермана.

   А Френсис Герман Мак-Класки засмеялся.

   – Джимми Джаз, – сказал он, – неужто ты не знаешь, что Милашки – самые что ни на есть бессовестные лохи. Они не могут не нарушить соглашения.

   Раздался выстрел. Фермана шатнуло назад, и он рухнул на мостовую. Джет взревел и кинулся к троим оставшимся врагам. Те сорвались с места и бросились бежать. Джет догнал одного и со всей силы врезал ему по шее, немедленно свалив на землю. Миг он стоял в нерешительности, потом рванулся следом за убегавшими. Но тут же кто-то из Дьяволов окликнул его.

   Ферман сидел на земле и сыпал замысловатыми проклятиями, рассматривая новую дырку в своей куртке. Он вынул нож с костяной рукояткой, выпустил лезвие и вытащил маленький кусочек металла.

   – Это не убило бы меня, даже если б попало. – Ферман покачал головой и сплюнул на землю. – Вонючие лохи и засранцы.

   Я медленно поднялся и подошел к Дьяволам.

   – Думаю, тебе больше не придется о них беспокоиться. Ферман поднял глаза, улыбнулся и покачал головой.

   – Не. Они вернутся. Они всегда возвращаются. Кто-нибудь другой станет лидером и скажет: «Не пора ли извести Дьяволов?» А остальные будут следовать за ним, пока мы его не прикончим. Хуже, чем вонючие вампиры. Отрежь одну голову, и на ее месте вырастут две.

   – Прошу прощения, – сказал Джимми Джаз, – вы не о том думаете… – Он начал уточнять, когда восторженный крик прервал его слова.

   Шнобель стоял, вскинув голову к небесам, и кричал:

   – Барбекю! Барбекю! Барбекю! – Он воздел вверх обе руки. Одна из них сжимала нож. Стиснутый кулак другой покрывала кровь.

   Ферман оглядел свою команду.

   – Хорошо. У нас есть работа, ребята. Давайте-ка приберемся здесь. Живо.

   Ровер, Джет и Джимми Джаз взялись за дело. Они шагали от жертвы к жертве, нащупывая пульс и сообщая о состоянии каждого из них. Кроме застреленного пса Милашек, все оказались живы – включая и Бинджи, которому еще предстояло пожалеть об этом. За несколько секунд Дьяволы перетащили павших в темную аллею и уложили на манер поленницы дров. Потом они выудили из кучи мусора кусок полиэтилена, завернули в него тело Лесси и аккуратно припрятали под отбросами.

   – Разве мы не будем разделывать его и Остроголового? – разочарованно спросил Джет.

   Ферман покачал головой.

   – Слишком много дел. Шнобель должен получить свое барбекю. А у меня и мистера Боддеккера есть что обсудить. – Он обратил ко мне взгляд своих ледяных глаз. – Не так ли, мистер Боддеккер?

   – Это зависит, – отозвался я, – от того, собираетесь ли вы переломать мне все кости.

   – Серьезный вопрос. Видишь ли, ты дал мне повод. Я был уверен, что ты собираешься нас наколоть. Однако оказывается, ты просто был занят. – Ферман отвернулся и понаблюдал за работой своей банды. Все, кроме Шнобеля, занимались делом. Шнобель же жизнерадостно скакал по улице, наматывая круг за кругом. Его явственно снедало нетерпение. – Ребята, скоро там?

   – Почти готово, – крикнул Джимми Джаз.

   – Лады, – сказал Ферман. – Можно потихоньку двигать.

   С этими словами он направился на запад, в сторону Колумбии. Мне пришлось идти следом, чтобы расслышать дальнейшие слова.

   – Дело всегда найдется, – говорил Ферман. – Мы заключили мир с Остроголовыми, хоть они по-прежнему шарятся в нашей зоне. Нельзя этого сбрасывать со счетов. Но одного из них замочили здесь, а вот это совсем другое дело. Вместо того чтобы разделывать, думаю, стоит переправить тело на территорию Остроголовых под знаком перемирия. Мы сделаем это позже.

   – Разделать его? Ферман пожал плечами.

   – Подумай сам, Боддеккер. Мы не можем допустить, чтобы в нашей зоне валялись трупы. Посторонние люди могут подумать, что мы убиваем людей.


   – А разве вы так не делаете? Вы же убили Лесси.

   – Ненамеренно. Родители сходят с ума, когда их дети присоединяются к бандам и возвращаются домой в виде жмуриков. Они наседают на копов, требуя приструнить нас и угрожают подать на полицейских в суд. Чтобы этого не было, не должно быть тел.

   – Вы уничтожаете их?

   – Выбить зубы, – сказал Джет. – Вынуть глаза. Срезать подушечки пальцев. А потом – сбросить в реку на корм рыбам.

   – Этого может оказаться… – начал я.

   – Еще мы сжигаем тела и топим прах.

   – Таким образом, – заключил Джимми Джаз, – все эти штуки, вроде кусков костей, которые могут сохранять остаточное количество ДНК, перемешиваются с сотнями других. Никто не сможет положительно идентифицировать останки, и имя погибшего остается в списке пропавших без вести.

   – Кажется, ты все предусмотрел, Ферман.

   Он цинично рассмеялся.

   – Боддеккер, ты не выжил бы на улице и часа.

   – Ты сто раз прав, – сказал я. Если б я разбирался в жизни улицы, то уж точно не оказался бы в компании банды, рядом с преступником, который едва меня не убил.

   – Так как? – спросил Джет. – Мы будем сниматься в рекламе?

   Ферман отмахнулся.

   – Всему свое время, Джет, – сказал он. – Давай вернемся на базу.

   Базой оказалось полуразрушенное здание церкви на Вест-Энд-авеню напротив Вест-Энд-Клинтон-Парк. Камень сильно выветрился, и время неумолимо разрушало его. Окна зияли черными провалами; нигде, насколько хватал глаз, не было заметно ни одного огонька.

   – Здание покинуто около сорока лет назад, – сказал Ферман. – Они построили церковь, потом решили, что им не нравятся соседи, и передвинулись в другое место. – Он ухмыльнулся. – Наилучшее место для обитания дьяволов.

   – Пришли, увидели, ушли. – Я шагал следом за Ферманом по длинной лестнице. Затем, сквозь ветхие двери, которые едва не вываливались из петель, мы вступили в зал. Внутри здание напоминало пещеру. В бочке горел огонь, скупо освещая помещение. Дым вился над ним, уходя к дыре в потолке.

   – Могу поспорить, жить здесь зимой – одно удовольствие, – сказал я, рассматривая кучи тряпья, заменявшие Дьяволам постели.

   – Зимой мы спускаемся вниз. Классные комнаты. Мой кабинет тоже внизу. – Ферман рассмеялся. Этот странный звук, напоминавший трескучее кудахтанье, долго еще отдавался под сводом пустого здания. Мы наконец остановились, и Ферман бросил мне продолговатый сверток. Сверток оказался пакетом одноразовых полотенец.

   – А это зачем?

   – Ты весь в крови.

   Я оглядел себя, и у меня свело живот. Ферман был прав.

   – Всегда их здесь держу. Не желаю, чтобы мои ребята ходили по уши в дерьме. Даже если они только что выбрались из крутой потасовки.

   – Спасибо. – Я вынул из коробки первое полотенце и начал приводить себя в порядок, не выпуская из поля зрения других Дьяволов.

   Джет закрыл входные двери и запер их тяжелым засовом. Джимми Джаз сдвинул в угол кучи лохмотьев потом извлек откуда-то обшарпанный футляр и мягкой тряпочкой принялся полировать предмет, находившийся внутри. Я разглядел желтоватый блеск меди. Ровер уселся на матраце. Он тоже что-то полировал. Какую-то маленькую темную штуковину, которую я рассмотреть не сумел. А Шнобель устроился возле бочки: держал над огнем металлический прут с куском мяса и ждал, когда оно приготовится.

   Ферман скрестил руки на груди и удовлетворенно улыбнулся.

   – Мне нравится, когда события происходят по плану. Когда все получается так, как ты ожидаешь. Ненавижу сюрпризы.

   – Разве это не зависит от сущности сюрприза?

   Ферман покачал головой.

   – Любые сюрпризы. Их природа не имеет значения. Тебе надо привыкнуть. Но, кажется, это уже произошло. Ты приспособился. – Он послал мне косой взгляд. – Не стоит думать о том, о чем ты сейчас думаешь, мистер Боддеккер. Тебе не удастся меня удивить.

   – Не удастся.

   – Нет. – Он скрестил руки на груди и повернул ко мне лицо. – Ты можешь находиться здесь по одной из трех причин. Ну, ты уже доказал, что ты не самоубийца. Я не думаю, что ты пришел, чтобы присоединиться к Дьяволам. Вряд ли ты нам подойдешь. – Он оглянулся на Шнобеля.

   – А вдруг?

   – К чему связываться с кучкой детей, которые годятся тебе в сыновья? У тебя есть друзья, твое большое агентство, чистая женщина, ленчи из дорогих ресторанов… Всегда под рукой чистая одежда и чистые деньги в банке, и ты можешь купить все, что пожелаешь. У тебя есть квартира, там тепло и имеются все удобства. Ты можешь чистить зубы, когда захочешь, включать видик, когда тебе скучно, и трахать робота, если твоя баба наставила тебе рога. Ты покупаешь коктейли со льдом, и женщины в баре глядят на тебя так, будто чего-то от тебя ждут. Ты сочиняешь ролики, которые смотрит весь мир – чтобы заставить людей покупать то, что им на фиг не нужно. Все эти штуки, вроде «С-П-Б». Ты все это имеешь и потому считаешь, что у тебя есть сила и власть.

   Ферман замолчал и сплюнул на пол.

   – А я скажу тебе, где настоящая власть, мистер Боддеккер. – Он вынул свой нож и выпустил лезвие. – Власть в том, что ты приставляешь это кому-нибудь к горлу и чувствуешь, как он замирает, и видишь ужас в его глазах, поскольку он знает, что ты собираешься сделать. А потом кончик лезвия приникает к его артерии, и тогда его бросает в жар, а ужас превращается в панику. Он уже знает, что жизнь вытекает из него, и ни фига не может сделать. В этот момент ты не бог, но настолько близок к нему, насколько вообще возможно.

   На лице Фермана блуждала странная улыбка. Я посмотрел на него и припомнил список его прегрешений. Теперь я знал больше.

   – Ты же сам никогда ничего подобного не делал. Ферман вскинул глаза. Я все-таки удивил его. Серебристое лезвие исчезло внутри рукоятки.

   – Мои ребята не в курсе. – Он улыбнулся, и я увидел двойной ряд неровных, пятнистых зубов. – А ты, кажется, знаешь улицу лучше, чем я думал.

   Может, в прошлой жизни я был психологом?

   – И вес же ты прав, – сказал я. – Я здесь, и ты знаешь почему.

   – Да. – Ферман кивнул. – Пойми, я не для себя стараюсь. Для них. В ночь, когда мы тебя захватили, я и подумать не мог, что твое предложение так здорово их заведет. Они только об этом и говорят в последнее время Меня уже достало это выслушивать. Постоянно строят планы насчет того, что будут делать после рекламы. Лично я не хочу, чтобы они в это ввязывались. Я долго жил бок о бок с этими парнями.

   – Вдобавок мое предложение – серьезная угроза твоему лидерству.

   Ноздри Фермана дрогнули.

   – Что ж, может быть. И все же я не стал тебя убивать. Ради них. Вот что тебе надо понять, Боддеккер. У этих ребят нет ничего, кроме дерьма. Теперь у них появилась надежда. Если она опять обернется дерьмом – для них все кончится.

   Со стороны бочки долетел громкий крик. Дьяволы сгрудились вокруг Шнобеля, который взмахнул своим шампуром, загримасничал и принялся усердно жевать. Остальные ритмично хлопали в ладоши и распевали: «Виват, виват, виват, виват!..» Шнобель крепко сжал челюсти, опустил голову и открыл глаза. Потом он сделал глубокий вдох, и по залу раскатилось эхо его пронзительного вопля. Дьяволы взвыли от восторга. Подхватив Шнобеля, они подняли его на плечи, поднесли к Ферману и поставили на пол. Шнобель смущенно улыбался. Сок от барбекю тек у него по подбородку.

   Ферман протянул руки и положил их на плечи Шнобелю.

   – Питер, ты сделал последний шаг. Теперь у тебя ест право носить значок Дьяволов. – С этими словами он взял Шнобеля за уши, притянул к себе и поцеловал в губы. Дьяволы снова взвыли. Движением руки Ферман призвал их к тишине и обвел взглядом. – Настало время дарить подарки. Кто первый?

   Ровер шагнул между Ферманом и Шнобелем и протянул блестящий металлический цилиндрик.

   – Отличный выбор, – улыбнулся Ферман. – Шнобель, это гильза от пули, которая убила Милашку в ходе нашей сегодняшней конференции.

   – Конфронтации, – поправил Джимми Джаз.

   – Спасибо, – сказал Ферман. – Сегодняшней конфронтации. Береги ее, Шнобель. В ней душа этого парня.

   Шнобель широко распахнул глаза и бережно принял дар. Вперед выступил Джет.

   – Шнобель, я буду польщен, если ты позволишь мне нарисовать для тебя значок.

   Шнобель быстро кивнул, снял свой видавший виды жилет и протянул его Джету.

   – А Джимми Джаз поможет мне правильно написать слова.

   – Буду рад, – отозвался Джимми Джаз. – И Шнобель, пока Джет будет рисовать, я бы хотел сыграть тебе серенаду из композиции Джона Колтрена, над которой я работал.

   Шнобель улыбался. На глазах у него выступили слезы.

   – Это будет чудесно, Джимми Джаз.

   – Шнобель, – сказал Ферман, засунув руку в карман, – ты получил свое звание за то, что навсегда опозорил нашего заклятого врага. А наш заклятый враг – это Милашки!

   Все они, включая Шнобеля, радостно завопили.

   – Я бы хотел, чтобы у тебя хранился этот символ двойной победы. – Ферман вытянул красный лифчик, который носил Бинджи. – Нынешний лидер Милашек пал. Словами мы лишили его уважения его же людей. В драке мы лишили его символа лидерства. – Он взмахнул лифчиком, и все загомонили еще сильнее. – А ты навсегда изменил его природу, лишив Бинджи естества и отправив туда, откуда он вылез. И даже там он не сможет вернуться к прежнему порядку вещей. Он выстенен…

   – Вытеснен, – поправил Джимми Джаз.

   – …вытеснен из этого порядка. Он лишился всех своих атрибутов, и его собственные люди пустят ему кровь. Это, Шнобель, твоя победа. – Он протянул лифчик, и Шнобель принял его, почтительно наклонив голову. Дьяволы все впятером издали победный вопль: «Йип-йип-йулллл!» Затем Шнобель, Джет, Ровер и Джимми Джаз разбрелись по разным углам и занялись своими делами.

   – Сегодня ты наблюдал очень специальную вещь, Боддеккер, – сказал Ферман, стирая с губ следы барбекю. – Ни один цивил никогда этого не видел.

   – Польщен. И мне неловко, что я пришел без подарка.

   Ферман подозрительно посмотрел на меня, но я успел подготовиться, стерев с лица малейший намек на иронию.

   – Твой приход – сам по себе дорогой подарок, – сказал он, – если твои намерения честны.

   Я оглядел Дьяволов. Один за другим они возвращались к бочке. Шнобель уселся на ящик и держал свой жилет поближе к свету, а Джет открыл коробку с красками и извлек крошечные кисточки. В другом углу Ровер свернулся на куче тряпья и наблюдал художника за работой. Джимми Джаз подошел к Шнобелю, держа в руках изрядно потасканный тенор-саксофон. Он принял позу, которую я часто наблюдал у Деппа, набрал в грудь побольше воздуха и принялся дуть. Мне даже удалось уловить мелодию среди какофонии шипения и фальшивых нот.

   – Прогресс, – сказал Ферман, не глядя на меня. – Когда мы его встретили, все, что он мог издать, была вонючая «Ода к радости». И мы заставляли ее играть, пока у него слезы из глаз не начинали литься.

   – Зачем?

   – Он тогда не был Дьяволом. – Ферман обвел взглядом зал – генерал, обозревающий свои войска на поле битвы. – Он был испуганным маленьким ребенком, вынужденным ходить через нашу зону, чтобы брать уроки саксофона.

   – Кто же отпускал ребенка среди ночи для…

   – Средь бела дня, Боддеккер. Мыс парнями встречали его каждую среду и вытрясали деньги, которые давали ему на уроки. Каждую среду. В дождь или солнце, А он все равно шел на урок. Так что мы начали подкарауливать его на обратном пути и спрашивать: «Йо-хо, Джеймс, что ты сегодня выучил?» Заставляли раскрывать футляр, вынимать этого монстра и играть «Оду к радости». Только эту мелодию он и знал наизусть. А потом мы отбирали у него ноты и разбрасывали отсюда аж до самого парка.

   Но странное дело, Боддеккер: он никогда не сдавался. Он опять шел на урок, каждую среду. И мы опять отбирали у него деньги. И после урока мы ловили его, окружали и заставляли играть «Оду к радости», пока он не начинал захлебываться собственными слезами. Дьяволы смеялись над ним. А он не сдавался.

   А потом… однажды я шел… в общем, по своим делам Я спустился в метро и в одном из переходов услышал знакомые звуки. Там стояла толпа. Они собрались вокруг музыканта, у него на платформе лежал футляр, и все кидали ему деньги. Это был Джеймс, и он играл ту же самую песню, оду к этой гребаной радости, и играл прекраснее, чем я когда-либо слышал. Колтреновский стиль – так он мне потом сказал. Смотри: первые несколько недель мы стрясали с него деньги, и он не платил за уроки, обещая отдать позже. А мы всегда, всегда, всегда отбирали у него деньги, которые давали ему родители. Так что он наплел родителям что-то там о своих отлучках и ходил играть в метро, чтобы продолжать уроки. Можешь себе представить, что я почувствовал?

   – И ты сделал его Дьяволом.

   – Не так быстро. Сперва должен был получить значок Джет. Джет пришел к нам из Гарлема. Бросил свою тамошнюю банду, сказал, что они хотели попользоваться его сестрой, а он не желал в этом участвовать. Они пытались настаивать, и тогда он сломал шею их главарю. Тот чудом выжил, Так что Джет послал все к черту и взял ноги в руки. Так вот, он шел аккурат мимо этой церкви в три часа ночи, а мы случились по пути. У нас была непростая ночка, но запал еще не прошел. Так что мы решили на него наехать, а Джет разделал нас под орех. Уложил четверых парней. Мне показалось, что он убил одного нашего, и я просто взбесился. Джет оказался хорош. Он имел какое-то представление о рукопашном бое. Не профессионал, конечно, но он был опасен. Я поглядел на моих парней – все в крови и синяках… Я мог сделать только одно, чтобы сохранить лицо. Я предложил ему присоединиться.

   Ну вот, и теперь он должен был получить свой значок, а стычек никаких не предвиделось. Милашки тогда еще не стали такими сучарами. Просто кучка парней, которые собирались в секретном клубе и трахали друг друга. Мы только что заключили договор с Остроголовыми, и нападать было не с чего. И мы не хотели наезжать на цивила. В общем, полная труба.

   А все это произошло после того, как я увидел Джеймса в метро. Я никогда не говорил об этом другим и до сих пор не сказал. И Джимми Джаз тоже ничего не знает. Так вот, мы немного расслабились и пропустили несколько сред. А к тому времени, как мы соскучились по «Оде к радости», Джимми перестал появляться. Мы решили, что он стал ходить другой дорогой. Тогда мы выяснили, где он берет уроки, и подвалили к дому в тот момент, когда Джимми оттуда выходил. И увидели, как он садится в коляску вместе с одним сволочным торговцем, который жил по соседству. Ну, мы раньше видели этого парня: он часто захаживал в секретный клуб Милашек, поэтому мы знали, что он педиатр…

   Джимми Джаз все еще играл на саксофоне, так что мне пришлось взять на себя его обязанности.

   – Ты хочешь сказать – педераст?

   – Да. – Ферман кивнул. – Именно так. Педераст. В любом случае этот парень, как мы знали, любит сначала подружиться со своей жертвой, а потом уже ее обрабатывает. И этого нельзя было допустить, потому что Джеймс принадлежал нам. То есть мы, конечно, не собирались его трахать… А даже если бы и собрались – это наше право, а никак не его. Так что мы решили вмешаться.

   – И тогда Джет получил свой значок.

   – Ага. – Ферман зубасто улыбнулся. – Одна из лучших вещей, что мы когда-либо сделали. Заодно мы выяснили, что Джет умеет рисовать. – Он рассмеялся. – Тебе надо бы видеть, как Дьяволы выглядели раньше. Как герои какого-то вонючего детского шоу. Одним словом, этот торговец очень скоро отсюда уехал, а дальше было вообще круто. Через несколько дней… Ну, мы здорово повеселились, и вот три часа ночи, все порядочно нажрались и вдруг слышим жуткие звуки. Мы вываливаем наружу, готовые удавить того кто это делает. Стоим на ступеньках церкви, а Джеймс стоит внизу и играет «Оду к радости». Видит нас и заканчивает. Не прерывается, обрати внимание. Заканчивает. А потом кричит нам: «Идите сюда, вонючие трусы, я вас отымею одного за другим! Вы хотели меня убить, так идите сюда. Я буду драться».

   Я велел всем оставаться на местах, спустился и говорю: «Ты с ума сошел, Джеймс? Мы пытались спасти тебя от этого парня». Но он – нет, нет, и все тут. Это все из-за нас, сказал он. Его родители взбесились из-за денег на уроки и из-за того, что он где-то шляется допоздна. Скоро не будет вообще никаких уроков, а мы напугали единственного человека, который мог за них заплатить. Для него словно наступил конец света.

   – О, вот это я могу понять, – сказал я.

   – Я велел ему успокоиться. Поднялся назад по лестнице и сказал своим парням: «Я знаю, что он из нормальной семьи, но на этот раз мы можем нарушить правила. Мы нужны этому парню, а он нужен нам». Они дали добро, так что я спустился и сказал: «Джеймс, твоя взяла. Мы заплатим за твои вонючие уроки саксофона».

   – И он стал вашим «книжным мальчиком».

   – Точно. – Ферман наклонился ко мне так, что я ощутил его дыхание на лице. – Только ребята не знают, что я плачу за эти уроки. Въезжаешь?

   – Все понял.

   – Я забочусь о своих людях. А вот всем остальным не обязательно знать, как именно я это делаю. Например, Шнобель. Никто не в курсе, что он пришел от Милашек. Спутался с ними, потому что… Одним словом, так уж получилось. Потом они начали заниматься любовью, а Шнобель решил, что он – гетеро. Не очень-то ладная картинка.

   – А Ровер?

   Ферман покачал головой.

   – Не так уж много я о нем знаю. У его родителей есть деньги: До черта вонючих денег. Потом они развелись. Любовники тут, любовники там, новые браки… Полная жопа. Кто-то из родителей вздумал послать частных детективов, чтобы его найти. Мы убрали троих, прежде чем до них допёрло оставить его в покое. Лучший пес» который у нас был. – Несколько секунд мы сидели молча, глядя на умирающий огонь и слушая мелодию сакса Джимми Джаза. Он играл все лучше… – Каждому из них нужно что-то свое. И я справедлив. Все в равном положении. Другие компании постоянно дерутся за власть. Некоторые Остроголовые даже просились к нам, потому что знают, как мы здесь живем, и хотят стать частью этого всего…

   – А как насчет тебя, Ферман?

   Он едко рассмеялся.

   – Мой отец – ирландец. Ирландский католик. А мать – еврейка. Так что с обеих сторон я унаследовал десять тысяч лет радиоактивного чувства вины, от которого никак не избавиться.

   – Ретроактивного, – сказал я.

   – Верно. – Он замолчал, глядя на своих ребят. Я вздохнул.

   – Что ж. Если все пойдет как надо, может быть, Джимми Джаз заплатит за уроки саксофона. Джет сможет брать уроки живописи. Шнобель наконец определится со своей ориентацией, а Ровер…

   – Ему не нужны деньги.

   – Мы что-нибудь придумаем, – сказал я. – И Ферман, если ты захочешь, мы сможем найти тебе психоаналитика.

   Он снова рассмеялся. Не саркастически, а так, словно это предложение действительно его позабавило.

   – Вот что я тебе скажу, Боддеккер, – проговорил он. – Если бы я мог найти себе хорошую девчонку, это сделало бы меня счастливым. Настоящую – а не одного из этих роботов, понимаешь.

   – Этого желает каждый человек, – рассеянно произнес я, вспоминая недавний разговор со «стариком».

   Боже, неужели Левин прав? Или, может быть, всем этим мальчикам просто нужно чуть-чуть отдохнуть. И тогда все встанет на свои места. Тогда они разберутся в себе. Может быть, «Наноклин» и впрямь сделает наш мир чуточку чище?..

   Разумеется, я заблуждался. Но в тот момент я никак не мог этого знать; Поэтому я сел поближе к Ферману и принялся рассказывать ему о ролике…

Пембрук, Холл, Пэнгборн, Левин и Харрис.
«Мы продаем Ваши товары по всему миру с 1969 года».
Офисы в крупнейших городах: Нью-Йорк, Монреаль, Торонто, Сидней, Лондон, Токио, Москва, Пек Чикаго, Осло, Филадельфия, Амарилло.

...

   ДИКТОР: Вот объективные, сухие факты. Если вы принимаете психотропы, то существует шанс, равный одному к тринадцати тысячам, что произойдет сбой, и вы умрете. Не важно, насколько вы осторожны: подобная возможность остается всегда. А как насчет денег, которые вы вкладываете в свои психотропы? В среднем вы тратите на них от одной четверти до трети вашего годового дохода! Теперь подсчитайте, насколько дешевле вам обойдется Стим-Ворк от «Транс-Майнд технолоджис». Стим-Ворк – это портативный прибор, стимулирующий мозговую деятельность. Стим-Ворк работает по тому же принципу, что и мозговые стимуляторы в психиатрических клиниках, но в отличие от них прибор доступен всем и поддается регулировке. Вам больше не понадобятся галлюциногены, стимуляторы, антидепрессанты, возбудители цента удовольствий – ведь теперь у вас есть Стим-Ворк. Просто задайте ему соответствующую программу, и любая комбинация ощущений станет доступна. Вам не потребуются особые права для доступа и регуляции. Просто ложитесь поудобнее, и Стим-Ворк будет работать для вас! Вам больше не нужно ничего вкалывать себе в вены. Не нужно глотать, не нужно вдыхать! Только легкое, едва слышное жужжание: Стим-Ворк работает для вас! И еще Стим-Ворк заботится о вашем бюджете: его приобретение окупится за каких-то три года! Так что не тратьте лишних денег и не рискуйте своей жизнью! Позвоните в «Транс-Майнд технолоджис» прямо сегодня и убедитесь, что жизнь стоит того, чтобы ее прожить… Прожить со Стим-Ворк!


   (СОПРОВОЖДЕНИЕ: звуковой логотип «Транс-Майнд технолоджис».)


   ГОЛОС: «Транс-Майнд технолоджис»… Мы знаем, что любит ваш мозг!

11
В погоне за видением

   В среду пятнадцатого июня мы запустили проект «Их было десять». Ролик собирались снимать в старом сводчатом здании, некогда бывшем штаб-квартирой масонской ложи. Депп сообщил, что в свое время это место приспособили под студию для записи оркестровой музыки. Потом он пустился в пространные объяснения о замечательной акустике и разных особенностях подобного типа музыки, так что я моментально запутался и в итоге сбежал от Деппа, смешавшись с персоналом съемочной группы. Все суетились, в последний раз проверяя антураж и декорации на съемочной площадке, подготовленной дл ролика.

   Я в который уже раз спрашивал себя: чем все закончится? Я вылизал текст и, как велел Левин, убрал из него «милых» и «дорогих». Моя команда привела в порядок касси и долго препиралась с актерским департаментом, выясняя, кто же будет участвовать в ролике, помимо Дьяволов (поскольку я описал оставшиеся типажи лишь самыми общими словами). Еще нам предстояло решить, кто станет режиссером ролика. Эту работу возложили на меня, и на сей раз я отверг помощь группы, хотя раньше частенько перекладывал такие проблемы на их плечи. Надо было осознать, кто из современных режиссеров способен воплотить мою концепцию в жизнь, и я предпочел сделать это самостоятельно…

   Так или иначе, сегодня наши проекты должны были воплотиться в жизнь. И если говорить начистоту: лично я преследовал одну-единственную, но вполне определенную цель. Мой дом в Принстоне. Старое здание, выкрашенное в теплые тона. Дом, который сделался моей тайной любовью. За то время, пока мы готовили ролик, я ухитрился трижды смотаться в Принстон и полюбоваться мечтой. Словно в насмешку надо мной, агентство сменило рекламный плакат. Простая надпись: «Дом продается. Цена 26 миллионов» сменилась на гораздо более завлекательное объявление: «Камин с действующей лицензией. Бесконечное количество розеток. Позвоните сегодня, и завтра дом станет вашим!»

   Внезапно я почувствовал себя ужасно одиноким. Я пересек зал, переступая через извивы кабеля и проволоки – туда, где сидели Дансигер и Бэйнбридж, напряженно уставившись в ноутбук.

   – Сообщения очень мило составлены, – сказала Дансигер, указывая ногтем на экран. Этим она сразу напомнила мне Джен и мой первый визит в Дом. – И большая часть послания хороша, за двумя исключениями: Первое: ты не вставила Позитивный Ориджин. Никакое послание без него не пропустят.

   – Да-да, – отозвалась Бэйнбридж, – но я не знала точно, что можно употребить в данном случае.

   – Любую из десяти заповедей, – сказал я, – не ошибешься.

   Бэйнбридж покаянно кивнула, и Дансигер продолжала:

   – Другая проблема в том, что нельзя в подобных обстоятельствах просто взять и сказать: «Покупайте этот товар». Правила стали гораздо жестче.

   Она передала ноутбук Бэйнбридж.

   – Не переживай, – встрял я. – Существуют сотни способов обойти это правило.

   – Правила создают для того, чтобы их нарушать.

   – Не нарушать. Переиначивать. Причем весьма эффективно…

   – Если не считать этих недочетов, – сказала Дансигер, – ролик прекрасен. Доведи его до ума и предъяви Боддеккеру.

   Я бросил на Дансигер испепеляющий взгляд. Она невозмутимо разглаживала складки на пиджаке. Затем Дансигер отвлеклась от своего занятия и обернулась к Бэйнбридж.

   – Если вдуматься, ты можешь приступить к работе прямо сейчас. А нам с Боддеккером надо кое-что обсудить.

   С этими словами она взяла меня под руку и повела прочь.

   – Если ты собираешься говорить о Хотчкиссе, – начал я, – то не могу обещать…

   – Расслабься, – отозвалась Дансигер, ускоряя шаги. – Мне просто нужно ненадолго уйти. Знаешь, некоторые люди не понимают намеков.

   – Ты собираешься прочесть мне нотацию?

   – Я собираюсь поговорить о Бэйнбридж.

   – Ах, вот как!

   – Она слишком зациклена на использовании рекламы, влияющей на подсознание.

   – Ну, что ж поделаешь?…

   Дансигер резко остановилась и глянула мне прямо в глаза.

   – Иными словами, ты готов на любые жертвы ради этого ролика? Именно поэтому ты пригласил Чарли Анджелеса?

   – Дансигер, не впадай в паранойю. – Я двинулся дальше и ненавязчиво потянул ее за собой. – «Старик» спросил меня, кого я хотел бы видеть режиссером ролика. Я выдал ему список. Имя Анджелеса стояло первым. Я вовсе не настаивал на его кандидатуре.

   – Да ладно, Боддеккер. Я прекрасно знаю, как ты относишься к этому проекту. Ты пользуешься благосклонностью Левина и «Мира Нано». Ты желаешь, чтобы все было снято так, как ты это видишь.

   – Верно. Именно поэтому они и выбрали Анджелеса. Я рекомендовал его, поскольку полагал, что он сумеет адекватно воплотить в жизнь мое видение.

   – Если б я знала тебя хоть чуточку хуже, я бы поклялась, что ты используешь свои связи в личных целях.

   – Я? Дансигер, ты всерьез считаешь, что я способен так поступить? – Подвернулся неплохой повод развернуться и уйти. Я бы так и сделал, если бы Дансигер не схватила меня за руку и не принудила остановиться.

   – Хочу спросить тебя еще кое о чем. Нет ли во всем этом элемента мести?

   – Мести?

   – Я говорю о кругленькой сумме, в которую обойдет компании Чарли Анджелес. Вряд ли он станет занимать благотворительностью.

   – А кто из режиссеров станет?

   – Он – педант. И один из самых дорогих режиссеров рекламы.

   – Нет, – сказал я Дансигер, – он самый дорогой режиссер рекламы. Между прочим, он занесен в базу данных рекордов Гиннесса.

   – И как я понимаю, Пембрук-Холл будет вынужден выплатить ему гонорар.

   Я развел руками.

   – «Старики» обговаривали это с ребятами из «Мира Нано». У них какие-то свои мысли относительно бюджета, поэтому они и не взялись платить Анджелесу. Пембрук-Холл решил покрыть расходы самостоятельно. Чистота видения, ну, ты понимаешь…

   – А Макси Спилберг или кузины Коэн не могут сделать то же самое? За меньшие деньги? Я чую здесь какой-то подвох, и мне кажется, дело попахивает местью. Ты не успокоишься, пока не сделаешь самый дорогой ролик в мире.

   – Остынь. – Я принял самый что ни на есть скромный вид. – Подумай, ну зачем мне это? – Затем я взял Дансигер за плечи и наклонился к ее уху. – Давай лучше назовем это страховкой. Если что-то пойдет не так, у них будет иной «козел отпущения» – помимо нашей творческой группы.

   Дансигер уставилась на меня.

   – А ты, пожалуй, прав… Похоже, я немного погорячилась.

   Я махнул рукой.

   – Наконец-то ты поняла мою мысль. Отсюда я делаю тол, что мне стоило бы почаще оглядываться назад… А теперь извини. Есть кое-какие неотложные дела.

   Я ушел, оставив Дансигер критиковать очередную работу Бэйнбридж.

   Шагая через зал, я увидел, как техники устанавливают цифровые датчики и видеооборудование. В качестве теста они сняли одного из работников обслуживающего персонала, вывели изображение на экран, а затем заставили его взорваться. И следили за тем, как мельчайшие частички тела сползаются вместе и воссоединяются воедино. Впечатляющее зрелище. Не настолько эффектное, как при помощи эмуляторов, но для нашего ролика вполне достаточно.

   Я мог бы еще долго наблюдать за процессом, но тут ко мне приблизился Сильвестер со слэйтом в руках.

   – Боддеккер, – сказал он. – У нас проблема. Твои друзья до сих пор не появились.

   – Кто? Дьяволы?

   Сильвестер кивнул, и я взглянул на него. (На этот раз он снова был мужчиной.) Кожа на щеках и подбородке уже приобрела характерный голубоватый оттенок. Я сообразил, что пялюсь на него в упор, и поспешно отвел глаза. Не хватало еще, чтобы Сильвестер неверно истолковал мои взгляды. Этот человек и без того достаточно неуравновешен.

   – Не переживай. Они явятся.

   Сильвестер глянул в свой слэйт.

   – Нужно успеть подогнать на них костюмы. Потребуется время.

   – Костюмы?

   – Атрибутика банды, – сказал он. – Ну, ты знаешь, ботинки, куртки, перчатки – вое такое.

   – Сильвестер, я ценю твои усилия, однако костюмы им ни к чему. Я попросил их прийти в «униформе» банды.

   – Просто отлично. – Он тяжко вздохнул. – Придется потратить время на то, чтобы их отмыть…

   – Они – уличная шайка, – сказал я. Пожалуй, излишне раздраженно. – Чего ты ожидаешь? Они не будут выглядеть как счастливая невеста в день свадьбы.

   Сильвестер набросал что-то в слэйте и пожал плечами.

   – Извини, Боддеккер. Надо бы сперва посоветоваться с тобой, но на меня навалилось столько дел! Мистер Дрейн, например, недоволен своим костюмом. Нам пришлось постараться, чтобы выбрать дизайн, который его удовлетворил.

   – Постой, – сказал, я. – Мистер Дрейн? Норман Дрейн?

   Сильвестер кивнул.

   – Этот человек сумел продать тысячи товаров.

   – Он что, играет мужа в нашем ролике?

   – Именно так.

   Я невольно отступил на шаг и округлил глаза. Что там говорила Дансигер о самом дорогом ролике в мире? Неудивительно, что «Мир Нано» предоставил нам расплачиваться с Чарли Анджелесом. Он брал дорого, но его запросы даже не приближались к тем астрономическим суммам, которые требовал Норман Дрейн. Надо ли говорить, что этот факт только усугубит и без того непростую ситуации». Чарли Анджелес, предпочитавший снимать ролики, скрупулезно выверяя каждый кадр, и Норман Дрейн, неустанно стремящийся к совершенству…

   Съемка, которую мы планировали провести за день, могла растянуться на недели.

   – Ладно. Норман Дрейн – так Норман Дрейн. Хотя, если он как обычно начнет выпендриваться…

   – Его пригласил «Мир Нано». Ролики с участием Дрейна способствовали продажам самых разных товаров.

   – Ну да. В том числе головидение «Сони» и те хирургические инструменты.

   – Совершенно верно.

   – Ты прав, Сильвестер. Кстати, ты не заметил, как часто люди повторяют шутки Нормана Дрейна и роли Нормана Дрейна? И все потому, что Норман Дрейн стал патетической пародией на самого себя. Он словно опытная проститутка – продает себя тем, кто в состоянии заплатить больше. И ему не важно, какой товар рекламировать… – Я посмотрел Сильвестеру в глаза. Он послал мне скептический взгляд. – Хорошо, пусть будет так. Все в норме. Мы обязаны это преодолеть. Вот почему я пригласил Чарли Анджелеса.

   – Если уж говорить о приглашении людей…

   Сильвестер внезапно замолчал, глядя на что-то у меня за спиной. На его лице застыло странное мечтательное выражение. А я не был уверен, стоит ли мне оборачиваться. Это зависело от того, приспособилась ли уже сексуальная ориентация Сильвестера к его внешности – или нет. Тем не менее я оглянулся. К нам направлялась Хонникер из Расчетного отдела. Она улыбалась.

   – Пошли отсюда, – прошептал я Сильвестеру. – Каждый раз, как она возникает у меня на пути, мне приходится отправляться туда, куда идти совершенно не хочется.

   Сильвестер не ответил. Выражение его глаз свидетельствовало о том, что ориентация соответствовала полу.

   – Слушай, – сказал я, направляясь в противоположную от Хонникер сторону и делая вид, что ужасно тороплюсь. – Когда ты получишь наш материал, позаботься о том, чтобы Чарли Анджелес его просмотрел…

   На мое плечо легла рука. Кожа под рубашкой запылала, словно охваченная огнем…

   – Боддеккер.

   Невозможно обмануть судьбу.

   – Что ж, – сказал я, оборачиваясь. – Мой персональный Ангел Смерти. Рад тебя видеть. Как мне кажется…

   Хонникер выглядела несколько озадаченной.

   – Я что-то упустила?

   Теперь ее взгляд стал иным. Цвет глаз изменялся, переливаясь, будто расплавленный металл. Она была не столько взволнована, сколько уязвлена. Мое сердце немедленно разбилось, и я возненавидел себя.

   – Ничего подобного, – беззаботно сказал я. – Я просто говорил Сильвестеру… Ты знакома с художественным редактором моей группы, не так ли?

   Я представил их друг другу, и они обменялись рукопожатиями. Какая-то из составляющих Сильвестера – мужская или женская – очевидно, влюбилась. Удачи, подумал я. А затем продолжил:

   – Каждый раз, когда ты показываешься, я вынужден идти туда, куда меня совершенно не тянет.

   Хонникер опустила глаза и порозовела. Невероятный эффект! Я был бы готов пожертвовать своей работой ради такого выражения ее лица.

   – О! – сказала она. – Видимо, для тебя это именно так и выглядит, Боддеккер. Мне очень жаль. Относительно же того, чтобы стать твоим личным ангелом… Ну…

   Я беспомощно развел руками.

   – Это шутка… Просто шутка.

   – Так уж вышло, что я отчитываюсь перед Левином, – сказала Хонникер. Потом она посмотрела мне прямо в глаза, словно говоря: «И лучше бы тебе хорошенько уложить в голове то, что я сейчас сообщу». – Я знаю тебя и в курсе твоей работы. Поэтому после того общего собрания…

   – …где я выставил себя полным идиотом…

   – Левин упомянул твое имя и попросил передать тебе его просьбу. А когда они выбрали твой ролик, я опять оказалась рядом, и «старик» сказал мне в этой своей обычной манере…

   – Не будете ли вы любезны проинформировать Боддеккера, что он нужен мне здесь и сейчас, – сказал я, старательно копируя интонации Левина.

   Хонникер рассмеялась, и внезапно мне стало гораздо, гораздо лучше.

   – Слово в слово. – Она улыбнулась, и я растаял.

   – Итак. Какие вести ты принесла на этот раз?

   – Я отпросилась. Сказала, что хочу узнать, как продвигается съемка. Мне кажется, на это стоит посмотреть. – Хонникер обвела зал взглядом широко распахнутых глаз. – И знаешь, я растерялась. Все это в новинку для меня.

   Боковым зрением я заметил, как Сильвестер неловко пошевелился. Его лицо стало пунцовым.

   – Видишь ли, какое дело, – сказал я Хонникер. У меня сейчас очень много дел, но я уверен: Сильвестер будет счастлив растолковать тебе что к чему.

   Сильвестер сделал решительный шаг вперед.

   Хонникер снова мило покраснела.

   – Мне бы хотелось остаться, но, боюсь, я принесла еще и плохие новости, Боддеккер. Я должна отправить тебя туда, куда ты, возможно, не захочешь пойти. – Она махнула рукой в сторону личных комнат персонала. – Один неприятный маленький человек настаивает на том, чтобы переговорить с автором ролика.

   Сильвестер побледнел.

   – Должно быть, Норман Дрейн, – прошептал он едва слышно. – Прости, Боддеккер, но тебе лучше пойти к нему. Я покажу эти материалы мистеру Анджелесу, как только он появится.

   Я улыбнулся Хонникер.

   – О'кей. Давай послушаем, что скажет мне всемогущий Дрейн.

   Мы зашагали через зал, переступая через кабели и обходя аппаратуру. Я с наслаждением вдыхал запах Хонникер – в те моменты, когда, огибая очередное нагромождение оборудования, мы оказывались достаточно близко друг к другу. В конечном итоге мы приблизились к ряду дверей, предусмотрительно помеченных: «Ч. Анджелес», «Сиобан Сиобан», «Бригада Пембрук-Холла», «Прочие (Дьяволы)» и «Н. Дрейн». Помедлив минуту, я обернулся к Хонникер.

   – Напомни мне распорядиться, чтобы слово «Прочие» стерли с двери. – И, не дожидаясь ее вопроса, прибавил: – Поскольку в этом случае нам будет гораздо проще жить.

   А потом я постучал в дверь Нормана Дрейна.

   – Проваливайте! – откликнулся из комнаты раздраженный голос.

   – Это Боддеккер из Пембрук-Холла, – сказал я, открывая дверь и заходя внутрь. В комнате меня встретила невероятная роскошь. Кругом зеркала и хромированная мебель. Яркий свет и множество растений – толстых зеленых лиан. Однако не это ошеломило меня. Посреди комнаты я увидел нагую женщину, стоявшую на коленях перед Норманом Дрейном. Даже Хонникер из Расчетного невольно ахнула. Я поспешно захлопнул дверь.

   – Я – автор ролика.

   – Входите, – сказал Норман Дрейн.

   Никто из нас не двинулся с места.

   – Все в порядке, правда. Я ее выключил.

   – Выключил? – переспросила Хонникер.

   Я открыл дверь и снова вошел. Норман Дрейн накидывал простыню на коленопреклоненную женщину. Она не шевелилась.

   – Вы знаете, я много путешествую, часто снимаюсь. А разного рода жесты для меня – обязательная часть работы. Актеру нужны ухоженные руки. – Норман Дрейн пошевелил пальцами с идеальным маникюром. – Предполагается крупный план вашего порошка, и я буду держать коробку в руке, верно? Так пусть рука выглядит красиво… Но, увы! В наше время не так-то просто отыскать приличного стилиста. Так что я пошел в «Радости Любви», и они запрограммировали для меня роботетку. Мне остается только открыть коробку – и мои ногти в полном порядке… – Дрейн замолчал и принялся любоваться своей правой рукой.

   – А не могли бы вы… – осторожно сказала Хонникер, – купить этой женщине… этому роботу… какую-нибудь одежду?

   Дрейн выдал свою знаменитую лучезарную улыбку, известную по тысячам рекламных роликов.

   – Зачем, моя сладкая? Это же просто игрушка. – Он посмотрел на Хонникер, и взгляд его сделался сальным. Было ясно, что Дрейн мысленно раздевает ее. Хонникер отодвинулась подальше и взяла меня под руку.

   Пора было менять тему.

   – Насколько я понимаю, вы желали обсудить со мной текст сценария, – проговорил я.

   Дрейн вышел из мечтательного состояния.

   – Да. Верно. У меня есть кое-какие вопросы, Бонникер… – Я не стал его поправлять. Норман Дрейн включил свой ноутбук.

   – Да, – сказал он, глядя на экран. – Каковы мотивации моего персонажа, Бохекер? Вы можете себе представить, что нормальный здравомыслящий человек вдруг начнет задирать банду хулиганов? Это же чушь собачья! С какой стати мне это делать? И потом, почему я должен лгать жене? Почему я вообще ей об этом рассказываю? С чего вы взяли, что моего персонажа это волнует? Дружок, я думаю, ролик нуждается в серьезной переработке.

   – Вот что, дружок…

   Это сказал не я. Это вступила Хонникер из Расчетного отдела. Она ринулась в битву, прежде чем я успел раскрыть рот.

   – Единственная вещь, которую стоит переработать, – это твое отношение к ролику. Или, может, у нас на повестке дня стоит переориентирование?

   Я с трудом удержался, чтобы не рассмеяться. И только ценой невероятных усилий мне удалось справиться с собой.

   Тем временем Хонникер продолжала:

   – Это отличный интересный сценарий, который понятен любому школьнику. Вы лжете вашей жене, поскольку не желаете сознаваться, что совершили глупую – глупейшую – ошибку и пострадали исключительно по собственной вине. Ложь преследует двоякую цель. Во-первых, вы преподносите произошедшее как бессмысленный акт насилия, тем самым сохраняя статус семейного героя. Во-вторых, вы используете прием, который в рекламном бизнесе называется «смеховая разрядка». Она работает как противовес жестокости и способ привлечь внимание. Что же до мотивации того, почему вы начали задирать хулиганов – я думаю, если б вы взяли на себя труд хоть немного пошевелить мозгами, то и сами бы догадались. Или эта машина под простыней запрограммирована заодно и на то, чтобы кормить вас с ложечки?

   Дрейн смерил Хонникер странным взглядом. Его губы изогнулись, словно он собирался выплюнуть ответ, и только элементарная порядочность принуждает его сдерживаться. Наконец актер проговорил:

   – Слушай, моя сладкая, кто здесь автор?

   – Я, мистер Дрейн, – отозвался я. – Однако коллега все правильно вам объяснила. Могу только прибавить, что если вы называете себя профессионалом и требуете подобных гонораров, то должны выполнять работу, за которую вам платят, и самостоятельно изыскивать ответы на вопросы по сценарию. Если они у вас возникают. Также я буду вам крайне признателен, если вы не станете именовать эту интеллигентную женщину – равно как и любую иную женщину в этом месте – «моей сладкой».

   – Ну-у… – сказал Норман Дрейн, снова скривив губы.

   – Почему бы вам не просмотреть текст еще раз? – предложил я. – Если у вас будут проблемы к тому моменту, как начнется съемка, мы посмотрим, что можно сделать.

   У Дрейна задергалось веко. Он отвернулся от нас и выдавил:

   – Хорошо. Отлично.

   – А пока, – сказала Хонникер, – вам стоило бы заняться своей левой рукой. Неизвестно, в каком ракурсе вам придется держать коробку.

   – Да, конечно, – отозвался Дрейн без особой уверенности в голосе. – Конечно. – Он закрыл за нами дверь, и через несколько секунд из комнаты донеслось жужжание шестерней.

   Я повернулся к Хонникер, и мы одновременно сказали: «Спасибо» – а потом рассмеялись. Слова были не нужны. Я обнаружил, что смотрю на нее – а она на меня. Наступило одно из тех удивительных мгновений, когда неуверенность обращается неуловимым стремительным движением. И губы начинают сближаться, притягиваясь друг к другу, подобно магнитам…

   – Приехал Чарли Анджелес, – вдруг сказал кто-то, и слова эхом разнеслись по залу, повторяясь как мантра.

   – Приехал Чарли Анджелес.

   – Приехал Чарли Анджелес.

   – Приехал Чарли Анджелес.

   – Приехал Чарли Анджелес.

   Мгновение было упущено. Я давно уже ожидал Чарли Анджелеса. И не я один. Хонникер отвернулась от меня и уставилась на дверь. Все взгляды в студии обратились в ту же сторону, дабы не пропустить прибытие Чарли Анджелеса. Однако Чарли вошел не сразу, и установилась длинная, томительная пауза. В ходе ее пришло осознание того, что человек, вдруг соединившийся с тобой этим интимным контактом, на самом деле совершенно чужой. Я думаю. Хонникер тоже это почувствовала: она напряглась так же, как и я. И мы разжали руки в тот момент, когда вошел Чарли Анджелес.

   Он не походил на Моисея, спускающегося с горы Синай, и все же у меня возникла такая ассоциация. Чарли шагнул в зал, огляделся по сторонам и одобрительно кивнул. Невысокий, полный человечек с намечающимся животиком, подвижным темным лицом и густой гривой седых волос. Его вид поразил меня. Анджелес выглядел молодым – много моложе, чем на фотографиях, которые я видел, – и невысоким. Я никогда не мог отделаться от убеждения, что люди, которыми я восхищаюсь, должны быть выше меня ростом. К тому же я считал, что обветренное лицо и седые волосы принадлежат человеку, который уже слишком стар, чтобы пользоваться средствами продления жизни. Теперь же я обнаружил, что его лицо лучится здоровьем. Анджелес выглядел на сорок, не больше.

   – Да, да, отлично, да, – говорил он Сильвестеру, похлопывая его по спине. Лицо Сильвестера зарделось от удовольствия: сам Анджелес похвалил его.

   Было приятно наблюдать, как работает этот человек. Он быстрыми шагами двигался по залу, ухитряясь кивнуть, улыбнуться или сказать пару слов каждому из присутствующих. Анджелес обозрел студию, и его взгляд остановился на мне. Он круто изменил курс, а его лицо расплылось в широкой улыбке.

   – Вы Боддеккер?

   – Да, сэр, – сказал я тонким голосом. Затем представил Хонникер из Расчетного отдела. Анджелес галантно взял ее руку и поцеловал.

   – Польщен. – Он посмотрел на меня. – А что это еще за «сэр» такой? Зовите меня «Чарли». Ко всем остальным это тоже относится.

   – Спасибо, – отозвалась Хонникер.

   – И Боддеккер, вот что я хотел сказать: прелестный сценарий. Он меня заинтересовал. Это вызов. Думаю, мы с ним развлечемся. У меня уже есть кое-какие идеи насчет его реализации.

   Я пожал ему руку, поблагодарил, и Анджелес отошел от меня. За несколько минут, что он пробыл здесь, этот человек очаровал всех. Его манера общаться потрясла меня.

   Хонникер стояла рядом; она ощутила то же, что и я… Я почувствовал ее дрожь. Рука Хонникер коснулась моей. Она крепко стиснула мои пальцы.

   Тем временем Чарли Анджелес прошел в центр зала, где техники работали с камерами, аппаратурой звукозаписи и цифровыми датчиками. Несколько минут они оживленно общались, причем в ходе этого разговора Чарли произнес большеслов, чем за все остальное время своего присутствия в студии. Техники продемонстрировали ему результаты теста. Чарли кивнул. Затем он вышел в центр зала и остановился там, засунув руки в карманы.

   В студии повисла мертвая тишина.

   Я ожидал речи или же какого-то объявления или – на худой конец – молитвы. Но Чарли Анджелес огляделся по сторонам и, убедившись, что все взоры обращены к нему, проговорил:

   . – Что ж, друзья, давайте займемся делом.

   И все. Студия теперь безраздельно принадлежала ему. Все вернулись к своим занятиям, и закипела работа.

   Насколько я мог судить, Анджелес собирался создать два разных варианта ролика. Один из них будет снят по голливудским канонам, а именно: самые сложные кадры – в нашем случае, избиение персонажа Нормана Дрейна – оставят «на потом». Более простые сцены – разговор с женой и процесс стирки пиджака – снимут в первую очередь. Костюмы, в которые будет облачен персонаж, дизайнеры украсят грязью и кровью, используя соответствующую компьютерную программу. Во время драки та же программа будет добавлять на ткань пятна по мере избиения героя. Этот ролик станет «запасным вариантом» – на случай, если что-то пойдет не так.

   Вторую версию снимут в строго хронологической последовательности событий – начиная с момента, когда Дрейн в чистом костюме встречается с Дьяволами. Кадры избиения следуют один за другим, и костюм пачкается естественным образом. Затем его действительно выстирают в «Наноклине» и зафиксируют результаты. Это будет «истинная» версия, полностью отвечающая строгим требованиям рекламного бизнеса.

   И если выяснится, что «Наноклин» работает не так, как от него ожидают, ролик не пойдет в эфир…

   Съемка началась спокойно и мирно. Норман Дрейн и Сиобан Сиобан вышли из своих личных комнат и отправились на площадку. Он – завернутый в полотенце, она – облаченная в облегающий деловой костюм в тонкую синюю полоску.

   Первые несколько кадров сделали достаточно просто. Сиобан заглянула в камеру и подняла большие пальцы. Дубль два: она подмигнула. Дубль три: она совместила два этих действия? Затем сняли каждого из актеров с коробкой «Наноклина». Дрейн сжимал ее в своих замечательно наманикюренных руках.

   Однако, пока готовили финальную сцену, в которой Сиобан вынимает чудесно спасенный пиджак из машины, у меня возникли проблема. Сильвестер подошел ко мне и чувствительно ткнул под ребра.

   – Боддеккер, твои Дьяволы так и не появились.

   Я взглянул на часы.

   – Они не понадобятся раньше одиннадцати.

   – Ты что, не слушал меня? – разгневанно вопросил Сильвестер. – Их вызвал костюмер.

   – Мы это уже обсуждали.

   – А теперь они пропускают встречу с хореографом.

   – С хореографом? С каким еще хореографом?

   – Который должен поставить сцену драки.

   – Извини, – сказал я, обращаясь к Хонникер. А затем обхватил Сильвестера за плечи и отвел в сторонку. – Ты что, чокнулся? Какая, к черту, постановка? Ты показываешь им, как надо имитировать удары. Потом приказываешь Ферману двинуть Дрейну в зубы. Он делает это. Затем велишь Шнобелю пнуть Дрейна по яйцам. Он это выполняет. Ты говоришь Джету и Роверу, что они должны ухватить Дрейна за ноги и протащить по улице. Потом Джимми Джаз мочится на него – и дело в шляпе. Они берут свои чеки и исчезает из моей жизни.

   – Но хореограф желает сделать постановку псвевдорукопашного боя с элементами балета…

   Я наклонился к уху Сильвестера и прошептал:

   – Эти ребята – уличная банда. Ты полагаешь, они станут слушать, что им говорят какие-то там танцоры? Ты думаешь, они станут выяснять – зачем нужно сделать пируэт прежде чем дать человеку в морду?

   Сильвестер озадаченно поглядел на меня. До него явно не доходило.

   – Оставь хореографа в покое. Заплати ему… или ей… или кто он там – дневную ставку и успокойся. И не вздумай говорить Дьяволам, что они должны были иметь дело с хореографом.

   – Если эти твои Дьяволы вообще покажутся, – сказал Сильвестер и удалился, всем видом демонстрируя оскорбленное достоинство.

   Я поспешил назад к Хонникер из Расчетного отдела.

   – Много я пропустил?

   Она прижала палец к губам и указала на площадку, где камеры следили за Норманом и Сиобан. Норман прижал к груди свой костюм и принялся декламировать:

   – Я еще никогда не видел настолько чистую одежду. Даже старое пятно… – на мгновение он умолк. – Старые пятна… – Дрейн воздел руки в воздух, – Я не могу этого сделать!

   Анджелес махнул рукой. Зажужжал зуммер. Сиобан Сиобан ссутулилась, и толпа заметно расслабилась. Режиссер засунул руки в карманы и направился к Норману Дрейну, стоявшему на фоне декорации прачечной. Чарли заговорил с актером, основательно понизив голос. Впрочем, на площадке было так тихо, что все слова отчетливо долетали до нас.

   – Норман, у тебя какие-то проблемы?

   Дрейн потер пальцами переносицу и болезненно скривился.

   – Слушай, я очень извиняюсь…

   – Говори прямо, – холодно велел Чарли.

   На лице Дрейна появилось испуганное выражение. Он схватил ноутбук и вывел на экран текст сценария.

   – У меня проблема с мотивацией персонажа, – сказал Дрейн.

   Хонникер тихонько вздохнула.

   – Я пытался переговорить с автором, однако он настаивает на своем. Если ты взглянешь… – Норман уже начал совать ноутбук Анджелесу, как вдруг режиссер резко оттолкнул его руку.

   – Норман, я прекрасно знаю, о чем идет речь в сценарии. И лично я полагаю, что он прекрасно написан. Слова которые ты должен произносить, – замечательные слова, Они производят нужный эффект, потому что автор знал, чего хочет добиться. Он сделал то, что должен был сделать, В настоящий момент я нахожусь здесь, чтобы выполнить свою задачу. И прекрасная мисс Сиобан делает то, что следует делать. Фактически, Норман, единственный человек, который не делает того, что нужно, – это ты.

   – Мотивация…

   – У тебя было шесть дублей, чтобы ее понять, – сказал Чарли Анджелес, не повышая голоса. – А ты, очевидно, не взял на себя этот труд. Что ж, в таком случае подумай о том, как проживешь в следующем месяце без возобновления кредита. Поскольку именно это и произойдет, если в следующем дубле ты по-прежнему будешь валять дурака.

   – Ну-у! – негодующе возопил Дрейн. – Может, я вообще не собирался брать плату за эту съемку…

   Чарли Анджелес пожал плечами.

   – Как тебе угодно. – Он отвернулся от Дрейна и оглядел толпу. Его взгляд остановился на молодом человеке наушниках, который помогал оцифровщику, – пожалуйста, подойди сюда.

   Кэси повиновался.

   Анджелес перевел взгляд с Кэси на Дрейна и обратно.

   – Ты выглядишь как спившийся диск-жокей.

   Тот самый типаж, который описали эти добрые люди из Пембрук-Холла. И что самое важное… – Анджелес бросил на Кэси последний оценивающий взгляд, – у тебя почти такие же пропорции, как и у мистера Дрейна. – Он обернулся к актеру. – Норман, не мог бы ты передать Кэси свой костюм?

   Я так и не узнал, как закончилась тягостная сцена, поскольку в этот момент рука Сильвестера легла мне на плечо.

   – Извини, Боддеккер, – проговорил он. – Пришли Дьяволы. Они хотят тебя видеть.

   Я извинился и, сопровождаемый Хонникер из Расчетного отдела, отошел от съемочной площадки. Сильвестер поймал меня за рукав и покачал головой.

   – Они ждут тебя в аллее. Одного.

   Ну да, разумеется. Это имело бы смысл в случае непредвиденного поворота событий. Поблагодарив Сильвестера, я направился к задней двери.

   Небо затянули тучи, начинал накрапывать дождь. Я огляделся по сторонам и увидел лишь пустую аллею. Я уже решил, что со мной сыграли дурацкую шутку, когда внезапно шелохнулись кусты, и появился Ферман. А следом – я его ребята. Они двигались тихо и осторожно, напряженно оглядываясь по сторонам.

   – Итак, Боддеккер, – сказал Ферман. – Ты здесь.

   – А ты кого ждал? – Я улыбнулся.

   – Вонючих копов, – буркнул Шнобель.

   Я принудил себя рассмеяться.

   – Да нет, все в норме. В данный момент мы снимаем одного не очень-то хорошего актера с невероятно разбухшим самомнением… – Я оглядел их лица и внезапно понял, что они – все, кроме Фермана, – уже не заботятся о бдительности и осторожности. Сейчас они напоминали детей, получивших неограниченный кредит в магазине игрушек. Дьяволы жаждали видеть…

   – Э, что я вам рассказываю, – сказал я, разводя руками. – Заходите и взгляните сами.

   Я повел их к двери и преспокойно открыл ее. Кто-то из обслуживающего персонала остановил меня и приложил палец к губам и жестами показал, что включена камера.

   – Придется подождать, – сказал я. – Идет съемка.

   Ферман поднял руку и ухватил меня за ворот.

   – Лучше тебе не дурить нас, Боддеккер. Иначе мы переломаем тебе все кости.

   Я встретил его взгляд. Так вы иной раз смотрите на не в меру брехливую собаку…

   – Если окажется, что я вас обдурил, – сказал я, – ты имеешь полное право переломать мне кости. Все.

   Затем я провел их внутрь – Джимми Джаза и Шнобеля, потом Джета и Ровера и последним – Фермана. Увидев, что происходит в большом зале, они распахнули глаза и завертели головами. Стараясь никому не мешать, я повел Дьяволов к, съемочной площадке и остановился рядом с декорацией дома. Отсюда они могли понаблюдать за процессом.

   Мы узрели Чарли Анджелеса, руководящего съемкой. Операторы терпеливо ждали его распоряжений. Едва он произнес: «Мотор», как Норман Дрейн ринулся в битву.

   «Черт возьми, – говорил он. – Я никогда еще не видел такую чистую одежду! Даже старые пятна сошли! Как тебе это удалось?» А камеры снимали его с выбранного Анджелесом ракурса… Так прошло три или четыре дубля, а потом режиссер наконец сказал: «Снято!» Дрейн замер и поклонился аудитории, словно ожидая аплодисментов.

   Ферман привстал на цыпочки и приблизил губы к моему уху.

   – Кто этот парень? Знакомая физиономия.

   – Норман Дрейн, – отозвался я. – Король рекламы. Ты смотришь в лицо, которое продало тысячи товаров.

   Ферман обозрел Дрейна и нерешительно глянул на меня.

   – Если это король, – сказал он, – то почему он такой хлипкий?

   – Хлипкий? – Я озадаченно посмотрел на Фермана.

   Тем временем Чарли Анджелес объявил перерыв и прямиком направился к нам. Он вежливо кивнул мне и сказал:

   – Боддеккер, почему бы вам не познакомить меня с этими молодыми людьми?

   Я заколебался, но Чарли Анджелес смотрел на меня требовательно и выжидающе. Я откашлялся.

   – Мистер Анджелес, эти молодые люди составляют банду Дьяволов Фермана. Их предводитель… э… Ферман.

   Ферман выступил вперед, учтиво кивнул и пожал руку Анджелеса.

   – Ферман – а дальше?

   – Ферман, – сказал он подчеркнуто.

   – Прекрасно, – Анджелес улыбнулся. – А как насчет твоих друзей?

   Ферман вытянул руку и, поочередно указывая на каждого, представил их всех.

   – Джеймс Джаскзек. Только это нелегко выговорить, поэтому мы зовем его просто Джимми Джаз. А это Шнобель, и он не желает называть свое настоящее имя. Потому что оно звучит, как имя кого-нибудь из Милашек. Дальше Руди. Только он все больше помалкивает, так что это наш пес и отзывается на Ровера. И наконец – наш большой парень. – Ферман поклонился, сделал галантный жест в сторону самого большого из Дьяволов и продекламировал: – Встречайте Джета Джорджсона!

   Потом он выпрямился, откинул голову назад и разразился кудахчущим смехом.

   Джет пожал руку Чарли Анджелесу и сказал:

   – Он постоянно так делает, когда представляет меня. Не знаю почему, наверное, это клево. Потому что потом он всегда смеется.

   – Прекрасно. – Режиссер улыбнулся. – Что ж. Я – Чарли Анджелес, невеликого полета птица, хотя некоторые люди попытаются убедить вас в обратном. Только я надеваю штаны, поднимаясь с кровати поутру, – точно так же, как это делаете вы, мальчики. Я намереваюсь с вами работать, и мы займемся делом, как только закончим снимать в интерьере. Я думаю, что мы проведем наружную съемку в том месте, где аллея переходит в улицу, а основные боевые действия развернутся в самой аллее. Как вам идея?

   Все – за исключением Ровера – Дьяволы кивнули.

   – Мы не будем калечить мистера Дрейна; все необходимые эффекты обеспечат нам оцифровщики. Вы же, мальчики, должны позаботиться о том, чтобы его одежда как следует испачкалась. Надеюсь, вам это покажется достаточно увлекательным занятием…

   Четверо из пяти голосов отозвались одновременно: «Конечно, мистер Анджелес; непременно, мистер Анджелес; хорошо, мистер Анджелес; просто отлично, мистер Анджелес». Анджелес снова пожал им руки и прошептал что-то на ухо Джету. Тот кивнул, и Чарли вернулся оцифровщику просматривать очередную сцену.

   Дьяволы проводили его взглядами, а потом сблизили головы и зашушукались.

   – Это всё правда, да? Старина Боддеккер нас не надул, он и впрямь привел нас сюда. Нужно его как-то отблагодарить. Может, сделаем его Дьяволом и дадим ему почетный значок?

   Шнобель попытался наложить вето на эту идею. Он сам не слишком давно получил значок, и ему претила мысль, что мне он достанется безо всяких усилий. Однако Дьяволы так и не успели принять решение, потому что в этот момент к нам приблизился Норман Дрейн.

   – Что ж, мистер Боддеккер, – сказал он, остановившись передо мной. – Съемка проистекает весьма успешно, невзирая на мелкие недочеты сценария.

   – Вам не пора подправить ногти? – спросил я.

   Дрейн рассмеялся.

   – У вас отличное чувство юмора. Вообще-то я пришел познакомиться с молодыми актерами, с которыми мне предстоит работать.

   – О, мы не актеры, – гордо заявил Шнобель.

   Я поморщился. Дрейн перевел на меня взгляд.

   – Парень хочет сказать, – объяснил я, – что они – члены подлинной уличной банды и будут работать над созданием адекватной атмосферы. Правда, они пока не получили профсоюзных билетов.

   Казалось, Дрейн принял это за чистую монету, но тут вступил Ферман:

   – Боддеккер, что это еще за лажа насчет вступления в профсоюз?

   – Ты не помнишь? – быстро сказал Джимми Джаз. – Лично я бы не отказался. Я же говорил тебе. Может, ты был занят или еще что, но я отчетливо…

   – Заткнись, – зловеще прошипел Дрейн, отпихивая Джимми Джаза с дороги и надвигаясь на меня. – Что ты пытаешься тут устроить, Боддеккер? Тебе известно, что я думаю о работе с…

   – Эй! – рявкнул Фермам, стараясь вклиниться между нами. – Этот парень – наш друг!

   Я покосился на Чарли Анджелеса и команду оцифровщиков. Они просматривали отснятый материал и полностью погрузились в обсуждение деталей. Все были слишком заняты, чтобы обратить внимание на Дьяволов.

   – Мне плевать, кто ты и что о себе думаешь, – заявил Ферман, – Если ты хоть пальцем его тронешь, я переломаю…

   – Засранец, – перебил Дрейни и сгреб Фермана за борта его норвежской куртки. – Я снимался в рекламе еще в те времена, когда тебя и в проекте не было, сосунок. И если ты думаешь, что мне не достанет сия разделать тебя под орех, то ты глубоко заблуждаешься.

   Ферман отступил и попытался вцепиться в лацканы Дрейна, но тот, не отрывая взгляда от его лица, схватил Дьявола за руки, стиснув его тонкие запястья большими и указательными пальцами. Свободными же пальцами актер вновь уцепил Фермана за борта куртки и притянул поближе к себе.

   – Смекаешь, о чем я? Я бы подмел вами эту комнату. Только вы такие вонючие худышки, что, пожалуй, переломитесь. Так что отправляйтесь-ка лучше по домам к своим мамочкам…

   Слова застряли у меня в горле. Прежде чем я успел хотя бы сдвинуться с места, Ферман отшатнулся и резко поджал под себя ноги. Внезапно возникший вес принудил Дрейна податься вперед. Когда он потерял равновесие, Ферман стремительно ударил его головой прямо в нос. Дрейн дернулся от боли и разжал руки, а Дьявол изящно отступил и двинул его ногой под коленку. Актер начал заваливаться набок; Шнобель ткнул его коленом в висок, а Джет огрел по спине. Рухнув на пол, Дрейн угодил солнечным сплетением точно на подставленный носок ноги Ровера.

   – Не надо! – Я наконец-то опомнился и ринулся к свалке, как тут кто-то ухватил меня за плечо и оттащил назад. Я резко обернулся, ожидая обнаружить за спиной Джимми Джаза, но вместо этого увидел добродушное лицо Чарли Анджелеса.

   – Не берите в голову, – сказал он. – Мальчишки есть мальчишки.

   Я указал рукой на драку. Дьяволы подняли Дрейна на ноги и били его кулаками в живот. Кровь залила актеру губы и подбородок, стекая на грудь и пятная безукоризненный, чистейший костюм.

   – Вы что, не видите?!

   Анджелес покрепче стиснул мое плечо, наблюдая, как Дрейн неуклюже бежит через зал, спотыкаясь и кривясь набок. Он натолкнулся на столик и неловким движением смахнул кофейник, окативший актера своим содержимым.

   – Вижу, а как же, – отозвался Анджелес. – И не собираюсь упускать момент.

   – Что?! – Я взглянул Анджелесу в глаза… Нет, его лицо выражало вовсе не добродушие. Теперь я понял, что эхо выражение обозначает нечто иное.

   – Камеры работают, – сказал он.

   – Вы что, с ума…

   Режиссер приложил палец к губам.

   – Навряд ли мы сумеем заставить этих ребят сыграть нечто подобное. Это великая вещь, Боддеккер. Называется – реальная жизнь. Она передаст дух вашего ролика лучше, чем все, что мы сумели бы срежиссировать. Ваши мальчики не лицедействуют, их эмоции неподдельны. Это то, что Норман Дрейн не смог бы сделать даже под угрозой пистолета… – Анджелес помедлил. В отдалении раздался странный звук – словно сломалось что-то металлическое. Я так и не узнал, что это было. Я не мог заставить себя посмотреть в ту сторону.

   – Этот ролик, Боддеккер, сотворит чудо. Истинное чудо, поверьте мне. А впрочем, вы увидите сами…

Пембрук, Холл, Пэнгборн, Левин и Харрис.
«Мы продаем Ваши товары по всему миру с 1969 года».
Офисы в крупнейших городах: Нью-Йорк, Монреаль, Торонто, Сидней, Лондон, Токио, Москва, Пекин, Чикаго, Осло, Филадельфия, Амарилло.

...

   ДИКТОР № 1. (Медленным, ровным голосом): Вы полагаете, что сделали выбор окончательно и бесповоротно Но уверены ли вы, что вы правы? Вот почему «Этические решения» работают для вас. Двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, триста шестьдесят пять дней в году наши консультанты готовы помочь вам принять правильное решение. Мы поможем разобраться в ваших мотивах. Вам не хватает внимания? Вы хотите отомстить всему миру? Или вы и впрямь обдуманно и расчетливо готовитесь покончить с жизнью? Консультант «Этических решений» уделит вам столько времени, сколько понадобится – и поможет принять решение, которое является наиболее правильным для вас. Если жизнь не входит в ваши планы, консультант из «Этических решений» поможет вам выбрать наиболее подходящую смерть. Мы можем взять на себя те заботы, что всегда возникают после смерти человека – от уведомления родственников в любой манере, которую вы сочтете приемлемой до пристраивания вашей канарейки в добрые руки. Любые и всевозможные услуги! И все потому, что мы заботимся о вас. Итак, если вы пришли к выводу, что настало время сделать выбор… убедитесь, что ваше окончательное решение будет верным!


   ДИКТОР № 2 (Быстро): «Этические решения» обслуживают клиентов, достигших двадцати одного года. «Этические решения» распоряжаются останками по своему усмотрению. Наши услуги недоступны в штате Юта. Клиенты обязаны пройти тест на адекватность сознания. «Этические решения» имеют лицензированную поддержку Союзного Банка Органов и работают в строгом соответствии со всеми правилами и постановлениями Федеральной Торговой Комиссии.

12
Дергая за ниточки реальности

   В Нью-Йорке 5 июля празднуют День Канталупы. Город заполнен туристами, большинство из которых направляется на Бликер-стрит, где и проводятся торжества. Я раздумывал, не пойти ли и мне туда вместо того, чтобы принять рюмочку-другую у Огилви. Но я не был уверен, что это станет достойным завершением дня. Ибо пятое июля стало тем самым днем, когда «Их было десять» впервые выходили в эфир, представляя миру новый отличный продукт от «Мира Нанотехнологий».

   Со времен съемки мы жили в напряженном ожидании. В тот день, после взбучки, полученной от Дьяволов, Норман Дрейн оказался не в состоянии продолжать работу. Впрочем, он честно пытался играть дальше, поскольку – по его же собственным словам – являлся профессионалом, который в состоянии совладать с собой, как бы худо ему ни пришлось.

   К сожалению, выбитые зубы, кровоточащий нос, сломанные ребра, исцарапанное лицо и поврежденная мошонка говорили обратное. Едва закончив свою прочувствованную речь, Норман Дрейн потерял сознание и рухнул на пол. После этого он наконец-то получил свои долгожданные аплодисменты, хотя оказался не в состоянии их услышать. Дьяволы стояли вокруг, стряхивая пыль с курток, указывая на Дрейна и хихикая над делом своих рук.

   Чарли Анджелес велел кому-то из персонала посидеть возле неподвижного тела, Дрейна и дать нам знать, если он придет в себя. Затем режиссер созвал производственное совещание. Мы обсуждали различные варианты действий и в конечном итоге сошлись на том, что следует закончить съемку, используя Кэси, как дублера Нормана Дрейна. А в процессе редактирования мы предполагали использовать компьютерную обработку, дабы придать Кэси вид Нормана.

   Также решили, что нам необходим костюм, в который был одет Дрейн во время драки – ради сохранения подлинности. Мы отправили за ним несколько человек из персонала, а Хонникер тем временем вызывала «скорую помощь».

   – Эй, Боддёккер, глянь-ка сюда, – сказал Депп, демонстрируя мне костюм. – Пятна просто отличные. И все же мы не сможем использоваться этот костюм в окончательной версии ролика. Посмотри.

   Я посмотрел. Помимо крови, краски, мочи и грязи, на ткани виднелись разрывы, потертости и вытянутые нитки.

   – О, – протянул Чарли Анджелес, созерцая костюм. – К сожалению, он действительно не годится для финальной сцены.

   – Может быть, сделаем несколько снимков – спереди и сзади? – спросил я. – А при компьютерной обработке наложим эти пятна на чистый пиджак?

   Анджелес кивнул.

   – Вообще-то мы обязаны снять этот же костюм после того, как его выстирают.

   – Само собой, – согласился я. – Мы не собираемся лгать людям.

   К тому времени, как приехали медики, мы сфотографировали костюм со всевозможных ракурсов и засунули в стиральную машину, наполненную «Наноклином». Медики полезли к нам с вопросами о причинах печального состояния Дрейна, но Хонникер взяла их на себя Думаю, она сказала, что Норман упал с лестницы.

   Затем мы одели Кэси в аналогичный костюм и занялись ключевыми эпизодами, которые не сумел докончить Дрейн. Кэси играл великолепно, хотя и несколько сконфузился во время короткой сцены, в ходе которой Сиобан Сиобан обнаружила у него на заднице отпечаток грязной подошвы.

   После этого Чарли Анджелес приказал перенести камеру в аллею и снять ее под разными углами. Тем временем Кэси и Дьяволы отпускали шутки относительно мужа, который так рьяно заботился о рекламе «Наноклина», что постарался посадить побольше пятен себе на одежду.

   Съемка заняла весь день, а затем целая неделя ушла на редактирование ролика. Я вместе с Чарли Анджелесом и оцифровщиками сидел в маленькой студии в центре города, изучая жесты Дрейна и тщательно подгоняя под них движения Кэси. Мы придавали голосу Кэси тембр и интонации Дрейна и рассматривали расположение пятен на ткани с тем, чтобы адекватно расположить их на новом костюме. Все шло как надо, пока Норман Дрейн внезапно не заявил, что не разрешает использовать нам его изображение в ролике, который он не сумел завершить. Актер утверждал, что никогда не прибегал к помощи компьютера в процессе съемки тех тысяч реклам, в которых участвовал, и не собирается делать это теперь. Вдобавок он здорово разозлился на Дьяволов, съемочную группу и весь белый свет. Дансигер сообщила мне, что «старики» получили официальное уведомление от адвоката Дрейна, и в Иембрук-Холле началась тихая паника.

   Однако еще через день стороны достигли соглашения, которое устроило всех. Пембрук-Холл выкупил адвокатскую контору Дрейна – вместе с торговым пассажем, где она размещалась. Затем к актеру в больницу направили делегацию из агентства, которая сумела убедить Дрейна, что щекотливую ситуацию стоит разрешить мирно – для всеобщего блага.

   – Представьте себе, – сказала ему Хонникер, – заголовки в сети: «ДРЕЙН БЕЗ ОСТАТКА ОТДАЛ СЕБЯ ИСКУССТВУ»; «НОРМАН ДРЕЙН ПОЛУЧИЛ РЕАЛЬНЫЕ ФИЗИЧЕСКИЕ ТРАВМЫ, ЧТОБЫ СОЗДАТЬ РЕКЛАМУ НОВОГО УНИКАЛЬНОГО ТОВАРА». Вы сможете дать интервью и сказать всему миру, что решили поэкспериментировать с компьютерной обработкой – хоть это и немалая жертва с вашей стороны.

   Передача авторских прав приносила Дрейну меньше дохода, чем гонорар за отснятый ролик, но мысль об общественном резонансе польстила самолюбию. Так что Хонникер и все остальные вышли из больницы с его подписью в слэйте.

   И все же самое потрясающее событие касалось непосредственно «Наноклина». В субботу после съемки Чарли Анджелес, редакторская группа и я заперлись в студии, чтобы выверить диалоги и подогнать их под отснятый материал. Неожиданно ко мне подошел охранник и сообщил, что снаружи меня ждет какой-то человек. Я уже собрался попросить охранника послать этого парня подальше, но в следующий момент мне в голову пришла новая мысль. Если это Ферман или кто-нибудь еще из Дьяволов, мы можем лишиться нашего охранника. Если же меня ждет кто-то иной, возможно, его проблема действительно требовала внимания.

   И вышел и увидел Деппа, который нервно прохаживался по тротуару, зажав под мышкой какой-то сверток.

   – Боддеккер, ты должен это видеть, – сказал он и направился внутрь.

   Я провел Деппа в приемный зал.

   – В чем проблема?

   – Позови Чарли Анджелеса. Тут кое-что стряслось с костюмом.

   Просто отлично, подумал я. Наверняка эти микромашинки разъели ткань. Только этого не хватало. Неужто люди из «Мира Нано» его не тестировали?

   Несколько секунд Депп молча обводил нас взглядом – включая охранника, который делал вид, что здорово занят, запирая ящик стола.

   – Надеюсь, ты принес хорошие новости, – сказал я. – У меня выдалась жуткая неделька.

   Депп возбужденно кивнул.

   – Боддеккер, ты сам велел проследить за съемочным реквизитом, пока ты копался со всей этой редактурой…

   – Короче, – приказал я.

   – Короче, мы кое-что забыли. А именно – костюм, замоченный в «Наноклине». Мы отсняли пленку, начали обрабатывать пятна на компьютере, а костюм пролежал в стиральной машине до сегодняшнего дня. Один рабочий стал убираться на площадке. Потом он вдруг подходит ко мне и говорит: «Эй, а вы знаете, что в стиральной машине полно воды?» А я думаю: ну да, там же костюм, мы про него забыли…

   – Еще короче.

   – Вот, – сказал Депп. – Я думаю, тебе лучше самому на это посмотреть.

   Депп вынул из-под мышки пакет, открыл его и извлек узел ткани. Развязал веревочку и расстелил перед нами костюм.

   – Все в полном порядке, – сказал Чарли Анджелес.

   Он это сказал, потому что костюм был чист. Кровь, краска, грязь и мириады прочих бесчисленных пятен – все сошло. Исчезло. Я прищурил глаза и посмотрел поближе. Не осталось ни следа.

   – Он чистый. – Я рассмеялся. – Он и впрямь чистый. Эта штука действительно работает.

   Я оглянулся на Чарли Анджелеса, который кивнул с довольным видом.

   – Вы кое-что упустили, – сказал Депп. – Взгляните еще раз.

   Мы повиновались.

   – Посмотри поближе, Боддеккер. И подумай. Вспомни, как выглядел этот костюм, когда ты видел его в последний раз.

   Я покачал головой, еще не понимая, что имеет в виду Депп, как тут вмешался Чарли Анджелес.

   – Он прав! – воскликнул наш режиссер. – Посмотрите на костюм. Посмотрите на костюм!

   Теперь и я увидел то, о чем говорил Депп. Разрывы. Потертости. Вытянутые нитки. Все исчезло.

   – Это не тот костюм, – сказал я.

   Депп швырнул его мне в руки. Ткань еще оставалась влажной. Я вывернул пиджак и посмотрел на лейбл под воротником. «Реквизит Дрейна M 1 – «Наноклин», съемка № 336».

   – Эти микромашины… – начал я, ощущая громаднейшее облегчение.

   – Починили его, – докончил Чарли Анджелес, проведя рукой по ткани. – Эти маленькие штуковины заделали поврежденные участки, пока он отмокал в стиральной машине.

   – После того, как уже стал чистым?

   – Возможно. Если они запрограммированы на поиск аномалий в структуре материи и починку, почему бы этой программе не распространяться на физические повреждения так же, как и на пятна?

   – Интересно, ребята из «Мира Нано» сами-то об этом знают?…

   Мы отправились заканчивать ролик, а в начале следующей недели я сел на телефон и долго беседовал с инженерами из «Мира Нанотехнологий». Тем временем Чарли заснял Кэси в чудесно спасенном костюме – в эпизодах до драки и после стирки.

   Как выяснилось, техники из «Мира Нано» подозревали, что подобная ситуация может возникнуть. Однако они предполагали, что эффект проявится лишь после нескольких стирок. Вместе с тем стирки в «Наноклине» должны были происходить гораздо реже, чем в случае обычного порошка. Поэтому техники решили, что идея починки не реализует себя. Их исследования воздействий наномашин на ткань производились на неповрежденной одежде и сосредотачивались на выведении пятен. Никому не приходило в голову класть ткань в «Наноклин» на такой долгий срок, поскольку даже самые сложные пятна выводились гораздj быстрее.

   Пембрук-Холл и «Мир Нано» срочно организовали конференцию, на которой решили выпустить ролик в эфир, включив в него определенные дополнения относительно новых способностей «Наноклина». Поэтому работа несколько застопорилась – пока специалисты из «Мира Нанотехнологий» проводили дополнительные исследования. В конечном итоге мы сошлись на том, что последующие ролики будут включать в себя более развернутую информацию о феномене «Наноклина».

   Итак, нам пришлось в очередной раз переписать ролик. Потребовался еще один раунд оцифровки, чтобы сменить речь диктора и переделать несколько реплик Нормана Дрейна. Затем нам нужно было создать компьютерный вариант рекламы – для мультирынка, десяти крупнейших кабельных сетей и дюжины дочерних…

   Не успел я толком расслабиться, как объявили о премьере ролика. А к тому времени я делал все возможное, чтобы позабыть «Их было десять» как кошмарный сон. В конце концов у меня хватает других дел – включая ролик для «Бостон Харбор». Вдобавок я терпеть не могу присутствовать на премьерах собственных работ, слушая, как коллеги обсуждают мельчайшие детали, достоинства и недочеты. Это как сидеть голым перед всем агентством. Даже хуже. Я бы лучше разделся перед всем штатом Пембрук-Холла, нежели отправился созерцать свой новый ролик. Но следовало играть по правилам.

   Так что я пошел на премьеру – правда, не в конференц-зал, где собралось большинство сотрудников компании. Вместо этого я отправился в комнату для собраний моей творческой группы. Когда я тихо скользнул внутрь, часы показывали 16.15; рекламная пауза должна была последовать в 16.22.

   Телевизор уже включили. Шел матч между «Рико-контрабандистами» и «Московскими Большевиками», и в комнату набился народ. Моя собственная творческая группа присутствовала далеко в не полном составе. Бэйнбридж укатила в университет – сдавать какой-то из своих выпускных экзаменов. Харбисон и Мортонсен сидели в главном конференц-зале, где Левин произносил предваряющую премьеру речь, Сильвестер в очередной раз лег в свою клинику, поскольку постоянные изменения пола вызвали гормональный дисбаланс. Таким образом, от моей группы остались лишь Дансигер, Гризволд и Депп. Помимо них в комнате присутствовали братцы Черчи, категорически не желавшие выслушивать излияния Левина. Тут же находился Хотчкисс, одним глазом глядевший в телевизор, а другим – на экран ноутбука. И еще я увидел здесь Хонникер из Расчетного отдела – этот факт одновременно удивил и в то же время не удивил меня.

   Я опустился в кресло, которое Хонникер заняла для меня, и улыбнулся. Краем глаза я заметил, как напыжились братцы Черчи.

   – Ты села не на свое место, не так ли?

   Она подняла глаза и вернула мне улыбку.

   – С чего ты взял?

   – Что, если «старику» понадобится поговорить со мной…

   Хонникер рассмеялась.

   – Тогда ему придется прийти самому. Я хочу быть здесь.

   Я уверен, что на этом месте братцы Черчи уже собирались взорваться, но по некоторым причинам этот факт больше не имел значения. Я сказал:

   – Через несколько минут реклама пойдет в эфир. И пока все ее будут смотреть, я умру самой медленной смертью в мире. Правда, потом все они уйдут, и жизнь вернется в нормальное русло.

   – Да? – Хонникер посмотрела мне в глаза.

   – Ну, – признал я, – по большей части.

   – А если этого не произойдет?

   – Тогда жизнь станет… интересной.

   Это чувство снова овладело мной. Ее наркотическая привлекательность… Она будто притягивала меня каким-то гипнотическим магнитом. И вместо того, чтобы разрушить магию, поцелуй только углубил бы ее…

   – Сейчас начинается! – громко объявил Депп и включил звук телевизора. Как раз вовремя, чтобы услышать счет игры: «Контрабандисты» – восемь с половиной, «Большевики» – тринадцать.

   Экран мигнул и потемнел. Потом возникло изображение. Женщина в интерьере кухни – Сиобан Сиобан при деле. «Дорогая, я дома!» Она оборачивается, и на ее лице отражается смятение. Норман Дрейн в ореоле света, льющегося из дверного проема. И выглядит он худо. Правда, худо. Так худо, что Черчилль присвистнул.

   – Они действительно его разделали, да?

   – Тихо, – зашипела Дансигер.

   Они даже не заметили того факта, что Дрейн, со всеми своими пятнами и ранами, при помощи компьютера наложен на фигуру Кэси. Хотя в принципе это возможно понять, если только знаешь заранее. Я был в курсе, поскольку присутствовал при редактуре. Дансигер и Черчилль это знали, но Дрейн произвел на них такое сильное впечатление, что они начисто позабыли о видеоуловках.

   – Что с тобой стряслось? ~ спросила Сиобан Сиобан. – Ты только погляди на свой костюм!

   – О, – сказал Кэси голосом Нормана Дрейна. – На напала уличная банда. Их было десять…

   А в следующий миг мир впервые узрел Дьяволов Фермана. Быстрая вспышка осветила их всех – словно позирующих для семейного портрета. И Чарли Анджелес, следуя моим инструкциям, сумел показать, что число хулиганов сильно преувеличено мужем.

   – Десять? – переспросила Сиобан.

   – Десять или двенадцать, – отозвался Кэси/Дрейн. – Я шел по своим делам, когда они окружили меня…

   Последовала серия быстрых кадров, перетекающих из одного в другой, как коллаж. Кэси/Дрейн задирает человека в темной аллее. Человек злобно глядит на него. Это Джет. Массивной рукой он сгребает актера за воротник.

   – И что дальше?

   – Я их уделал.

   Кадр: Джет бьет Дрейна слева. Голова Дрейна откидывается назад, течет настоящая кровь. Драка произошла в студии, однако Чарли наложил ее на кадры кирпичной стены и переполненных мусорных баков.

   – Я погляжу, заодно ты уделал и свою одежду.

   – Не пытайся ее спасти. Даже если ты сможешь свести пятна и зашить порванные швы – эта одежда безнадежна.

   – Не беспокойся, дорогой… Я выстираю ее в «Наноклине»! – Сиобан протягивает руку, указывая на коробку. Внизу экрана появляется титр: «Эти микромашины стирают и чистят!» Внезапно Дансигер сказала:

   – О-о! – И я очнулся от своих раздумий. Дьяволы Фермана колошматили Кэси Дрейна… Нет… На этот раз присутствовал только Дрейн. Та самая драка в студии, смонтированная с фоном аллеи. Это смотрелось великолепно. Чарли Анджелес действительно хорош в своем деле.

   Депп изумленно выругался. Избиение кончилось, диктор начал зудеть насчет «Наноклина», а Дьяволы поволокли Кэси/Дрейна по улице, дабы посадить на его костюм пятна, которые должен удалить новый феноменальный порошок. Я осознал, что красота этой сцены исходит не из моего сценария. И не от компьютерной обработки. Я видел отрывистые, стремительные движения Дьяволов, подобно грифам роившихся вокруг Нормана Дрейна. Конечно же, нужно отдать дань и работе Чарли Анджелеса. Сцена выглядела великолепно, она создавала ощущение присутствия на месте боевых действий. Кульминацией сцены стало низвержение Дрейна на землю и продолжение атаки, во многом похожее на то, что они сделали со мной давней апрельской ночью – кажется, тысячу лет назад. А диктор все жужжал насчет «Наноклина», который так замечательно разрешает ежедневные проблемы со стиркой. О да. Чарли Анджелес мастер своего дела…

   Ролик подходил к концу. Дрейн стоял перед камерой в идеально чистом костюме, с настоящими ранами и синяками на ненастоящем лице, разглагольствуя о достоинствах «Наноклина». «Костюм выглядит как новый», – говорил Норман Дрейн. Это не вполне верное утверждение: костюм после стирки выглядел лучше нового. Последовала новая надпись, гласившая: «Для починки одежды требуется более длительная стирка». Сиобан сказала: «Я управилась!», а затем последовала остроумная фраза, которую я добавил в последний момент:

   – Ах, если бы «Наноклин» также эффективно справился с твоими ранами!

   Поднятые большие пальцы, крупный план коробки, голос диктора:

   – Стирайте с «Наноклином»… Современное чудо от «Мира Нанотехнологий»!

   Экран погас. Игра между «Большевиками» и «Контрабандистами» возобновилась. Она шла на удивление тихо. Затем послышался голос:

   – Итак, мы снова на стадионе Сан-Хуан, где продолжается действие. И кстати о действии. Тед, как тебе реклама?

   Ответ Теда мы не услышали, поскольку Депп вырубил звук.

   – Ну-у, – сказал Апчерч. – Это… Это нечто, Боддеккер.

   – Типа того, – кивнул Черчилль, быстро поднимаясь на ноги. – Ладно, нам надо возвращаться.

   – Точно.

   Они поспешили выйти из комнаты, больше не сказав ни слова. Хотчкисс проследил за их отступлением и фыркнул.

   – Что ж, – проговорил он, – я думаю, этот ролик… – Он помахал руками, словно проверяя, сможет ли воздух выдержать его слова.

   – Блистательно. – Это сказала Хонникер. Все остальные как по команде повернулись к ней. – Это было… Ты знаешь, – продолжала она. – Я не такая творческая натура, как ты, не мне известны основы рекламного дела. Для чего вообще нужна реклама? Для того, чтобы привлечь внимание. Думаю, все согласны с тем, что ролик приковал к себе ваше внимание?

   Один за другим присутствующие кивнули.

   – Конечно, да еще как! Далее: реклама должна отражать суть товара. В данном случае это сделано при помощи графики: «Наноклин» бьет грязь в ее собственной игре. Не так ли?

   – Она права, – оказал Хотчкисс. – Это блистательно.

   Хотчкисс начал аплодировать, и остальные последовали его примеру. Гризволд свистнул.

   Я кивал, улыбался и говорил, что у меня ничего бы не вышло без их помощи. Затем Депп прочистил горло и выступил вперед с большим свертком в руках. Остальные немедленно затихли.

   – Что это? – спросил я.

   – Ну, – нерешительно сказал Депп, – наша группа, включая тех, кого сейчас здесь нет, потому что они заняты политиканством…

   Дансигер зашипела на него.

   – …И несколько других свидетелей твоего головокружительного взлета… – он сделал жест в сторону Хотчкисса и Хонникер – …Все вошли в долю, чтобы преподнести этот символ признательности за грандиозную работу, которую тебе удалось проделать и обеспечить агентству контракт с «Миром Нано».

   С этими словами Депп протянул мне сверток. Он оказался тяжелым. Я поднес его к уху, словно бы ожидая услышать тиканье. Все рассмеялись.

   – Право же, не стоило…

   – Открывай, – велела Дансигер. В уголках ее глаз блестели слезы. Может, ее растрогала речь Деппа, а может, все дело в присутствии Хотчкисса… Я развернул пакет и разорвал обертку.

   – Подарок тоже завернут. Это на удачу.

   Я снял обертку и увидел белую коробку с ярким оранжевым стикером посередине. Послание было напечатано плоскими черными буквами.

ВНИМАНИЕ!
Неосторожное обращение с этим продуктом может привести к травмам.
Потребление продукта внутрь может привести к отравлению токсичными металлами (ртуть).
Огнеопасно! Ни в коем случае не использовать рядом с открытым огнем.
Хранить в сухом прохладном месте. Продукт может испортиться или заплесневеть в сырости.
Требуется осторожное обращение с отходами! Продукт является загрязнителем окружающей среды категории VI. Соблюдать все необходимые антизагрязняющие нормы!

   – Это точно бомба, – сказал я, и они снова рассмеялись. Я открыл крышку и заглянул внутрь. В коробке лежали идеальные белые прямоугольники. Сотни плоских белых прямоугольников, уложенных аккуратной стопочкой.

   – Мы решили, – сказала Дансигер, – что тебе не хватает единственной вещи, чтобы оказаться в одном ряду с великими писателями мира. Бумаги. Теперь у тебя есть немного.

   У меня запылали щеки, и к горлу подкатил ком. Запинаясь, я пробормотал какие-то слова благодарности и засмеялся. Я, всю жизнь работавший со словами, на этот раз не сумел сочинить достойную речь. В конце концов, я проговорил:

   – Позвольте мне написать вам благодарственное послание. На этой самой бумаге. – Я заглянул в коробку в поисках чего-нибудь пишущего.

   – Ручка, – услышал я голос Дансигер. – Ручка? Карандаш? Ему нужно что-нибудь, что может оставлять след на бумаге.

   Депп похлопал себя по карманам, словно надеясь отыскать в них что-то этакое. Потом он беспомощно развел руками.

   – Как насчет стилуса?

   – Он работает только на слэйте, – возразил Гризволд.

   – Извини, – сконфуженно пробормотал Депп. – Мы добудем тебе ручку.

   – Ничего страшного, – сказал я. – Все и так здорово. Вы слишком добры ко мне…

   – Что ж, – сказала Дансигер после долгой паузы. – Боддеккер, мы знаем, что в такие моменты, как сейчас, ты предпочитаешь оставаться один. И я полагаю, тебе надо о многом подумать. Поэтому не будем мешать…

   Прежде чем я успел возразить, она поднялась на ноги. Депп, Гризволд и Хотчкисс последовали ее примеру и вышли из комнаты – тепло прощаясь и говоря мне «до завтра». Сердце болезненно сжалось. Моя репутация упредила меня. Верно, мне нравилось оставаться в одиночестве после премьер своих творений, однако на этот раз все было иначе.

   Но оказалось, что меня покинули не все. В комнате осталась Хонникер из Расчетного отдела.

   – Итак, Боддеккер, – улыбнулась она. – Шестой час. Каковы твои планы?

   Я поймал себя на том, что, не отрываясь, гляжу на нее. Не исключено, что я разинул рот. Я до сих пор не мог поверить в реальность происходящего. Наш несостоявшийся поцелуй – в студии, несколько недель назад – казался мне теперь призрачным и ненастоящим.

   – Э-э… – Я пожал плечами. Женщина, подобная Хонникер, должна презирать плебейские праздники, вроде дня Канталупы. И все же я решил сказать ей правду и покончить с этим раз и навсегда. Я прочистил горло.

   – Да вот, я подумал, что стоит немного расслабиться после всей этой гонки. Я собираюсь заглянуть на Бликер-стрит и поглядеть, что там творится.

   Лицо Хонникер посветлело.

   – Знаешь что, Боддеккер? Я прожила в этом городе девять лет и ни разу не участвовала в торжествах на День Канталупы. Говорят, все это выглядит грандиозно, и думаю, что настало время убедиться в этом лично. Поэтому, если ты не против моей компании…

   Я сделал глубокий вдох и наконец-то собрался с мыслями.

   – Буду рад.

   …В вестибюле здания меня перехватил Весельчак, желавший поделиться впечатлениями по поводу новой рекламы. Я остановился и представил его Хонникер, а потом выслушал его резюме относительно ролика. С точки зрения Весельчака, в нем говорилось о человеке, которого жестоко побили за то, что он использовал не тот стиральный порошок.

   – Спасибо. – Я кивнул ему. – Мы идем, на Бликер-стрит. Хочешь, я принесу тебе канталупу?

   – Не. – Он переступил с ноги на ногу и отвел глаза. – Мы с отцом и так идем туда. И еще там будет Дженни с мамой. Дженни нравится со мной танцевать.

   – Может, увидимся там?

   – О боже, нет! Дженни наверняка заставит меня танцевать. Я буду смущаться.

   – Тогда мы не станем смотреть, обещаю.

   Мы вышли и направились к метро. Я внезапно заметил, что Хонникер притихла и смотрит себе под ноги. У меня опять защемило сердце: что-то пошло не так, что-то было неправильно. Настало время проявить благородство.

   – Слушай, если тебе что-то не нравится или если ты не хочешь идти…

   Хонникер подняла глаза и крепко стиснула мою руку.

   – Все в порядке. И я действительно хочу пойти с тобой.

   – Но что-то не так.

   Она остановилась посреди тротуара и уставилась на меня.

   – Ты здесь ни при чем. Я сама во всем виновата. Знаешь, ты заставил меня устыдиться.

   – Если тебя что-то не устраивает, я пойму, правда. Все мы иногда встаем в позы…

   – За годы, что я проработала в Пембрук-Холле, я сотни раз проходила мимо этого бедного человека и замечала, как он на меня смотрит. Мне казалось, он думает обо мне что-то ужасное, и я начала избегать его. Намеренно. А оказывается, он такой обаятельный – если можно так выразиться. И скорее всего он не думал обо мне ничего плохого… – Хонникер вскинула ресницы, а потом снова беспомощно опустила их, закусив губу. – Уведи меня отсюда, Боддеккер.

   Недолго думая, я поймал коляску. Я постарался усесться на почтительном расстоянии от Хонникер, однако она решительно придвинулась поближе и взяла меня за руку, стиснув ее из всех сил.

   Водитель высадил нас в начале Бликер-стрит. Улицу загромождали лотки, повсюду сновали торговцы и разносчики. Хозяева лавок вытащили наружу столы и разложили на них свои товары. Воздух наполнял острый запах мяса, лука и перца, жаренных на угольных грилях колбас и пива. Музыка доносилась разом из полудюжины мест. На помостах молодые люди играли рок/ ретро-поп и металл. В отдалении мы увидели тучного музыканта с аккордеоном в руках, приглашающего всех желающих танцевать польку.

   Едва мы вступили на улицу, нас окружили торговцы пытаясь всучить нам разом три канталупы. Они словно шутливо сражались за право вручить дыню Хонникер из Расчетного отдела. Мы разрешили их спор, ускользнув на середину улицы. Протолкались мимо отплясывавших польку парочек, отыскали на тротуаре незанятый столик и, хохоча, рухнули на стулья.

   Потом мы несколько объелись, поскольку стремились попробовать всё: колбаски с луком, колбаски с квашеной капустой, цыплячьи ребрышки, рыбу и соевые протеиновые палочки, приготовленные в виде шиш-кебаба. Каждый выпил невероятное количество пива, поскольку нам предлагали огромное число сортов. Темное и светлое, красное и зеленое; «Алес» и «Лагер» – с любым уровнем содержания алкоголя. К моему удивлению десертов было не так уж и много: сырно-морковные пирожки да несколько приготовленных на месте пончиков. Зато повсюду присутствовали свежие фрукты – особенно тот, который и дал название празднику.

   Обед закончился, и прежде чем я опомнился, мы снова оказались на улице. Мы танцевали до упаду. Потом слушали, как невысокая смуглая женщина поет чувственную латиноамериканскую балладу. Хонникер слизала соус барбекю с моих пальцев. Я поцеловал ее в маленькое пятнышко горчицы на щеке. Мы устали, наша одежда запачкалась, а дыхание пахло пивом. Постепенно стемнело, и улица озарилась романтичным мерцанием фонарей.

   В конце концов, сжимая в руках свои дыни, мы побрели прочь от ликующих толп. Через некоторое время мы обнаружили, что стоим перед небольшим отелем в Вилладж – странным и величественным зданием, не всегда являвшимся гостиницей. Правительство приобрело его в начале века, поскольку надеялось на немалые доходы от туристов с тех пор, как День Канталупы объявили настоящим праздником.

   Мы с Хонникер смотрели на здание, на неоновую надпись «ОТЕЛЬ», горящую над входом и окрашивающую стены в фантастические, яркие цвета. Потом мы посмотрели друг другу в глаза. Мы знали…

   Меня охватила эйфория. Не моргнув глазом, я выложил за комнату двадцать пять тысяч долларов – деньги, которые я мог бы сохранить для своего дома в Принстоне. Но в данный момент это не имело значения…

   Комната оказалась небольшой, но уютной – с широкой бронзовой кроватью посередине. На маленьком столике стояла ваза с двумя канталупами, и еще две – те, что мы принесли с Бликер-стрит – присоединились к ним. Я выглянул на кухню, а когда вернулся, увидел, что Хонникер слоняется вокруг телевизора.

   – И думать забудь, – сказал я.

   – Уже забыла. – Она подошла к окну и распахнула шторы. Мы выглянули наружу, обозревая панораму – крыши Вилладж и реку, над которой вспыхнул фонтан огней – яркие белые сполохи и алые линии, стрелами вонзившиеся в ночное небо.

   Я обошел Хонникер и поцеловал ее в шею. Над рекой расцвел еще один фейерверк – на этот раз серебряный и лиловый. Хонникер восторженно ахнула, вторя толпе, беснующейся на улице далеко внизу. Я обвил ее руками, не прекращая поцелуев, и принялся расстегивать блузку. А она все смотрела на каскады света и цвета, тихо мурлыча что-то неразборчивое под нос.

   А потом мы сидели на кровати, и я на мгновение отвернулся, освобождаясь от одежды и горько сожалея, что не удосужился подумать о «Любовном тумане». Я лихорадочно искал выход из этой ситуации, когда Хонникер неторопливо подняла с пола сумочку, извлекла оттуда баллончик и сунула его мне в руку.

   Я забрался в постель, где она уже ожидала меня. Она сжала ладонями мои щеки, поцеловала, а потом проговорила:

   – Не беспокойся обо мне, Боддеккер. Это для тебя. Это для тебя.

   Я нежно поцеловал ее. Я был не в настроении спорить.


   Никто из нас не побеспокоился задернуть шторы, и поэтому я проснулся от солнечного света, залившего комнату. Я осторожно вывернулся из объятий Хонникер и встал с кровати. Сперва я намеревался лишь задернуть шторы и вернуться назад, но, подойдя к окну, залюбовался видом утреннего города и тонкой фигуркой Хонникер в потоках света. Так что я приподнял подушку, чтобы загородить ее лицо от солнечных лучей, и уселся за стол. Я разрезал одну из канталуп и съел несколько кусков, не отрывая взгляда от окна.

   Оглянулся на спящую Хонникер, посмотрел в зеркало, и на глаза мне попался телевизор. В тот же момент я вспомнил о наноклиновском ролике. Впервые за последние недели я спокойно проспал всю ночь вместо того, чтобы ворочаться в кровати, ожидая такой важной первой реакции. Первая реакция очень много значит для рекламы. Она показывает, как сработало твое творение и будет ли данный конкретный ролик продавать товар… Я рефлекторно взглянул на запястье – часы исчезли. Они валялись где-то в комнате.

   Что ж, судя по свету снаружи, уже довольно много времени, а стало быть, в базе данных Пембрук-Холла появились первые отзывы. Я оглядел комнату, раздумывая, куда могли запропаститься часы, а обнаружив их, – немедленно включил.

   Потом я замер.

   Действительно ли я хочу этим заниматься? Особенно сейчас? Здесь?

   Да, хочу. Я активировал телефон. На экранчике высветилась цифра «один».

   Одно сообщение. Первая реакция. Я включил запись.

   Из крошечного динамика донесся бодрым голос:

   – Боддеккер! Это Рингволд из «Маулдина и Кресса». Помнишь меня?

   Еще бы. Я осторожно оглянулся, дабы убедиться, что звуки не разбудили Хонникер. Она спала.

   – Слушай, я только что увидел твой ролик для «Наноклина». Поздравляю! Отличная работа, малыш. Я даже Рад, что вы сумели обойти нас с этим контрактом. И вот еще что… – последовала томительная пaуза. – Более всего я рад, что кто-то наконец надавал по яйцам этому вонючему подонку Норману Дрейну…

   Раздался мелодичный звон. Конец сообщения.

   Затем – еще три, что означало: новых сообщений нет.

   Никто не занимается анализом первой реакции, и тому может быть только одна причина: Никакой первой реакции не последовало. Ролик провалился.

   Я решил, что нужно сообщить об этом Хонникер. Вот только вряд ли она оценит мои откровения. Вряд ли ей понравится тот факт, что нынче ночью она спала с неудачником.

   Плохо твое дело, Боддеккер.

   Эти слова звенели у меня в голове. Я слышал их – произнесенные сотнями разных голосов. Их повторяли Хотчкисс, Робенштайн, Норберт. Я слышал эти слова от Хонникер. Она произносила их, уходя из этой комнаты и из моей жизни. И я слышал их от Левина, стирающего мой персональный файл из базы данных сотрудников Пембрук-Холла. И еще я услышал их от Фермана, видя, как он задумчиво взирает на меня, похлопывая по ладони бейсбольной битой.

   Я отключил телефонную функцию и уставился в окно. На горизонте я увидел черную полосу – словно преддверие несущейся на нас бури…

Пембрук, Холл, Пэнгборн, Левин и Харрис.
«Мы продаем Ваши товары по всему миру с 1969 года».
Офисы в крупнейших городах: Нью-Йорк, Монреаль, Торонто, Сидней, Лондон, Токио, Москве, Пекин, Чикаго, Осло, Филадельфия, Амарилло.

13
Их было пятеро

   Временами в нашем бизнесе происходят события, которые не поддаются законам рекламной физики. Реклама не производит эффекта, которого от нее ожидают – а ожидают, что она будет продавать, развлекать или же информировать. Когда этого не случается, результаты оказываются поистине бедственными. Однако иногда все оборачивается к лучшему.

   «Их было десять» стал одной из подобных реклам. Первая реакция еще не означала, что ролик целиком «мертв», но он, несомненно, агонизировал. Хотя в таких случаях я обычно склонен обвинять себя и свой сценарий, в этот раз я проклинал людей из «Мира Нано», настоявших на привлечении Дрейна. Дрейн маячил повсюду, Дрейн мелькал тут и там, он был везде. Неудивительно, что покупатели отторгали этот «новый чудесный товар». Я бы на их месте поступил точно также. Просто из принципа. Просто потому, что его продает Норман Дрейн.

   Прошла неделя. Становилось все более очевидно, что конец света и вправду не за горами. Один за другим члены моей группы переставали со мной разговаривать: Мортонсен, Харбисон и Сильвестер – практически одновременно. Затем, через несколько дней – Дансигер, Депп и обыкновенно неприхотливый Гризволд. Лишь Бэйнбридж общалась со мной по-прежнему, отдавая дань неистребимому оптимизму и приспособленчеству. Мы до сих пор ничего не сказали друг другу относительно неудачной поездки в Вудсток, и Бэйнбридж несомненно считала, что между нами осталось незавершенное дельце. Я продолжал прикидываться равнодушным – хотя Дансигер наверняка бы сказала, что я прикидываюсь идиотом.

   Вне группы дела шли еще хуже. В один прекрасный день братцы Черчи при виде меня сделали вид, что пытаются спрятаться, а когда я прошел мимо, зашептали вслед: «Прокаженный! Прокаженный! Нечистый! Пария!» В другой раз Апчерч обнял Черчилля за плечи, указал на меня свободной рукой и нравоучительно проговорил: «Вот, малыш. Вот на что похожи неудачники. Посмотри на него хорошенько, чтобы знать, как ни в коем случае не надо выглядеть!»

   От Хотчкисса и вовсе не приходило вестей, чему я был скорее рад. Он скорее всего впал в очередную депрессию, так что в его обществе я нуждался меньше всего в мире. Ничего я не услышал и от лидеров прочих творческих групп. У Огилви по-прежнему регулярно собирались вечеринки, но меня не пригласили ни на одну. Да я и сам не особенно рвался участвовать. Алкоголь только усугубил бы мое состояние.

   И что хуже всего: молчали «старики». Если наша компания умерла и отправилась в ад – а ситуация именно так и выглядела, – они бы, разумеется, предприняли усилия по нейтрализации нанесенного агентству вреда. И первым делом уволили бы меня. Однако же от «стариков» не приходило никаких вестей. Я не мог согласиться с Бэйнбридж, утверждавшей, что «отсутствие новостей – хорошие новости». Молчание парализовало меня. Узнать, что я лишился работы, казалось легче, чем не знать ничего.

   И единственный человек вне нашей творческой группы, который держался со мной как обычно, была Хонникер из Расчетного отдела. Все утро после нашего Дня Канталупы я оставался вял и недееспособен. Менее всего хотелось рассказывать ей о несуществующей первой реакции. Поэтому я вызвал для Хонникер коляску и отправил еe домой. Махнув ей на прощание, я подумал, что вижу Хонникер последний раз в своей жизни.

   Но утром понедельника я вошел в кабинет и обнаружил, что она оставила подарок: ручку, предназначенную для записей на бумаге. Более того: Хонникер взяла один из листов и написала записку – свой телефонный номер и подпись: «Для твоих часов».

   Вместо того чтобы возликовать, я расстроился еще больше. Если ситуация такова, какой я ее вижу, то наши с Хонникер отношения закончатся, не успев начаться. Она оставит меня, едва осознает глубину моего падения. Пожалуй, в скором времени я окажусь в компании Робенштайна в нашем офисе в Осло. Так что я не стал заносить номер Хонникер в свои часы. В тот момент я просто не мог заставить себя это сделать. Куда там! Я не осмелился бы даже взглянуть на нее: ведь я отплатил черной неблагодарностью на ее благородство. В конечном итоге я завернул бумагу и упрятал ее в ящик стола под старые пыльные чипы «С-П-Б».

   Тем временем стало очевидно, что «Их было десять» не возымели действия. Взвесив все произошедшее, я пришел к выводу, что офис в Осло – непозволительная для меня роскошь. Все указывало на то, что моя карьера в Пембрук-Холле окончена. Если я не сумел продать настолько чудесный и необычный товар, как «Наноклин», тогда на что я вообще годен? Пребывая в черной тоске, я вызвал феррет, приказал обновить мое резюме и подобрать список потенциальных работодателей. Причем следовало избегать фирм, где от сотрудников требовалось умение писать и вообще заниматься творческой работой.

   – Мистер Боддеккер, – сказал на это феррет, – у вас снова плохой день из-за контракта с «Миром Нано»? – А затем эта проклятая штуковина попыталась отговорить меня от принятого решения. В конечном итоге я сдался – хоть и не потому, что надеялся остаться в Пембрук-Холле. Я сделал это лишь для того, чтобы чертова груда железа наконец-то заткнулась.

   А к следующему понедельнику я был рад, что не стал торопиться с увольнением.

   Неделя началась с той же мрачной ноты, на какой закончилась прошлая. Первая реакция по-прежнему напоминала пустой город призраков. Исследователи рекламы не могли или не желали говорить о ролике.

   Однако, когда появилась более полная статистика, произошло нечто странное. Сличив цифры исследования реакции с цифрами продаж, выяснили, что анализ реакции произведен неверно: «Их было десять» – и сам «Наноклин» – наконец-то восприняло сознание населения.

   По первоначалу я даже ничего не понял. В понедельник я проснулся поздним утром и отправился заканчивать ролик для «Бостон Харбор», который, как я полагал, должен стать моей последней работой в Пембрук-Холле. Не желая спускаться в сутолоку метро, я поймал коляску, огласил девушке-водителю пункт назначения и пообещал надбавку за скорость. Она поднажала на педали, а я, углубившись в ноутбук, даже не заметил, как мы остановились возле здания Пембрук-Холла. Я выдал обещанную таксу и даже кое-что сверх того, рассыпаясь в благодарностях. Запыхавшаяся девушка подняла большие пальцы:

   – Я управилась!

   Я повторил ее жест и направился в вестибюль, когда внезапная мысль заставила меня замереть на месте. Повернувшись на каблуках, я побежал обратно к тротуару, но девушка уже катила по улице в поисках следующего пассажира.

   Я что-то не так понял? Это могло быть простым совпадением. Множество людей могут сказать; «Я управился» по многим разным причинам. И это подходящие слова, чтобы сопроводить их поднятыми большими пальцами.

   Не так ли?

   Совпадение.

   По пути к лифтам мне встретился Весельчак. В руках он держал какие-то золотистые штуковины, выполненные из того же материала, что и розы. Он запустил один из них в мою сторону. От неожиданности я взмахнул рукой, отталкивая предмет. И только когда мои пальцы соприкоснулись с миниатюрным аэропланом, я понял, что это – очередное произведение искусства Весельчака. Я расслабил руку, опасаясь сжать аэроплан слишком сильно, и все же оказалось слишком поздно. Я услышал треск, и на пол посыпалась пыль.

   – Прости, – сказал я Весельчаку. – Я не хотел его ломать.

   Весельчак перевел взгляд на уничтоженный аэроплан, а потом поднял глаза.

   – Ничего страшного, мистер Боддеккер, – сказал он. – Кажется, заодно вы уделали и свою одежду.

   Я машинально оглядел рубашку. Потом слова Весельчака дошли до моего сознания, и я вскинул взгляд.

   – Что-то не так, мистер Боддеккер?

   – Что ты сказал?

   У него дернулась щека.

   – Я не сказал ничего дурного. Если б я знал что это плохо, то не стал бы этого говорить. Сказал бы что-нибудь вроде: «он был крепкий»; только этот аэроплан, который я сделал, легко ломается. Так что это неправда.

   – Ты сказал…

   Он попытался припомнить. Мне показалось, что прошла целая минута, прежде чем Весельчак выдал:

   – Ага, вот: «кажется, заодно вы уделали свою одежду».

   – Почему ты это сказал? – Я взглянул ему в лицо и попытался успокоить. – Ничего плохого ты не сделал. Мне просто интересно.

   Весельчак вздохнул и переступил с ноги на ногу.

   – Я услышал это от моего босса. Он иногда говорит такие вещи, вы знаете. Я протирал пыль в малом вестибюле, ну там, куда приходят люди, которые ищут работу и все такое, и разбил плафон от лампы. А босс… Он здорово разозлился… А потом кто-то сказал, что он целый день не в духе. Босс спросил меня, что случилось, и я сказал, что собирался протереть плафон, и тот выскользнул у меня из рук, я попытался его поймать, но он упал на пол и разлетелся на куски… А босс посмотрел на него и сказал: «Кажется, ты заодно уделал и свою одежду», хотя у меня на одежде никакого стекла не было. А Мерси, ну, секретарь в малом вестибюле, куда приходят люди, которые ищут работу… она сказала, чтобы я не переживал, потому что босс говорит это всем целый день. А потом он сказал мне это еще несколько раз, когда ему казалось, что я делаю что-то неправильно. Поэтому я решил, что люди говорят эти слова, когда вроде бы сердятся, но как бы не всерьез. Ведь это не плохие слова, нет, мистер Боддеккер?

   Я вкачал головой.

   – Нет. Это прекрасные слова.

   Я заплатил ему за сломанный аэроплан, поспешил к лифту и вошел в кабину вместе с группой клерков, направлявшихся в «Пайн, Кридл и Уолш» – компанию, расположенную на семнадцатом этаже.

   – Ну что, – сказал один из них, – думаешь, на этот раз Трилби женится?

   – Состоялась вчера вечеринка?

   – О да.

   – И как?

   – Это было нечто. – Последовала пауза. – Я управился.

   Остальные рассмеялись.

   – А заодно уделал свою одежду, – сказал третий из них.

   – Да пошел ты!

   – Сам пошел. Я видел, как ты блевал на лужайке перед домом Трилби…

   Нет, подумалось мне. Это уже не может быть совпадением. Что-то происходит, и это «что-то» неразрывно связано с нашим роликом.

   Я поднялся на свой этаж и собрал экстренное совещание группы, дабы обсудить положение дел. Не успели мы начать, как в комнату ввалились наши коллеги во главе со Спеннером и Фйннеем. У них возникли те же вопросы, что тревожили и меня. Определенно происходило нечто.

   А потом словно прорвалась плотина. Если люди и не понимают, что есть «Наноклин», они, без сомнения, осведомлены о рекламе. Коль скоро они произносят фразы наподобие: «Я управился!», значит, они обратили внимание на ролик. И в следующий раз, увидев его, они сообразят, что к чему. «Наноклин» медленно, но верно овладеет их умами.

   За этим собранием последовали другие. И я был свидетелем того, как после одного из них кто-то из аналитического отдела взял шестимесячный отпуск за свой счет, осознав, что проведенное им исследование первой реакции абсолютно не соответствует реальному положению вещей.

   – …Цифры говорили об этом, – протестовал он. – Я лично просматривал базы. Я знал, насколько важна эта кампания, поэтому работал очень тщательно. Все зафиксировано, все данные, все… И я провел все необходимые анализы.

   Спеннер посмотрел на него, почесал подбородок и отчетливо выговорил:

   – И еще ты уделал свою одежду…

   – Может, тебе стоит взять отпуск? – вежливо предположил Финней.

   На бедного парня было жалко смотреть. И ведь он оказался не виновен в случившемся. Ему просто не повезло, ибо ролик стал исключением, подтверждающим правило.

   На прочих собраниях основной темой стало планирование дальнейшей политики Пембрук-Холла в области нашего грандиозного проекта.

   Первое и основное решение состояло в том, что необходимо и дальше иметь под рукой Дьяволов Фермана. Особенно если мы планируем снимать другие ролики для «Наноклина».

   – Приведи их сюда, – сказал мне Спеннер, – и мы предложим им замечательные контракты. Если Дьяволы захотят работать на кого-то другого, мы предложим им больше денег. Намного больше. Достаточно, чтобы купить недурственный домик!

   Я посмотрел на Спеннера без особого уважения – невзирая на то, что он являлся старшим партнером.

   – Надеюсь, ты отдаешь себе отчет, что Дьяволы – не безобидные подростки, которые нанимаются в кондитерские лавки, чтобы заработать немного карманных денег? – сказал я. – Они – уличная банда. И я сомневаюсь, чтобы они имели право на покупку дома, учитывая их преступное прошлое.

   – Да, – беззаботно отозвался Спеннер. – Но они – наша уличная банда. Ты сделал им имя, в конце концов.

   И я не сумел возразить. Лучше всего было бы пригласить Дьяволов в Пембрук-Холл и свести их со «стариками». Я бы с удовольствием на это поглядел. А с еще большим удовольствием я бы вернул Пембрук-Холл к привычному ритму жизни. И в конце концов я автор, а не администратор!

   Однако, спустя двенадцать дней после того, как Фермана и компанию впервые представили миру, я шел вместе с ними к лифтам Пембрук-Холла. Весельчак увидел нашу странную процессию и тут же опознал Дьяволов. Они, само собой, его даже не заметили: в величественном вестибюле компании их охватил благоговейный страх. Но я видел, как Весельчак наблюдает за нами из-за колонны – видимо, опасаясь, как бы Дьяволы не избрали его своей очередной жертвой.

   Как только мы вышли из лифта в коридор, нас немедленно окружили сотрудники компании. Они построили нас как перед дракой: Ферман, Джет, Джимми Джаз, Шнобель, Ровер и я, а затем нацелили на нас камеры. Потом им пришло в голову поменять нас местами, так что Фермана поставили перед Джетом, а я оказался между Шнобелем и Ровером.

   – Отлично, просто отлично, – говорили они.

   – Зачем все это? – спросил я, а спустя две секунды нас ослепили лазерные лучи камер. Я думаю, вы видели нашу фотографию – особенно если когда-нибудь изучали рекламное дело. Она уже давно стала классикой, Ферман, с суровым и несколько испуганным выражением, Джет, темной скалой вздымающийся над ним. Джимми Джаз, который пытается придать лицу вежливое выражение, Шнобель, с широкой, восторженной улыбкой, присущей только подросткам. И Ровер, глядящий угрюмо и злобно – так, словно он собирается накинуться на вас, вырвать сердце и сожрать его. И я: взволнованный и озадаченный одновременно. Таков этот кадр, запечатлевший нашу мрачную компанию…

   Отсюда нас повлекли в конференц-зал и выставили на обозрение Левина, Харрис, Спеннера, Финнея, Робенштайна и моей творческой группы. Несколько секунд спустя в зал вошла Хонникер из Расчетного отдела. Она заметила меня и тут же послала ободряющий взгляд. В комнате присутствовал еще аналитик, которого звали Макфили; двое людей из адвокатской конторы – Абернати и чопорная женщина по фамилии Джустман; и мужчина, чья улыбка показалась мне настолько же зловещей, насколько бесхитростной была улыбка Весельчака. Имя его выветрилось у меня из памяти. Имя, но не профессия…

   – Итак, – сказал Спеннер, когда мы расселись. – Полагаю, все заинтересованные лица в сборе, так что можем начинать. Прежде всего я счастлив сообщить, что нашего маленького полку прибыло.

   Все, за исключением Дьяволов, удивленно заохали и задали, и большая часть моей группы перевела взгляды на незнакомого мужчину.

   – Этим утром мы официально приняли на работу выпускницу Колумбийского университета, эксперта-лингвиста, которая уже давно занимала место в штате, хоть и неофициально. С сегодняшнего дня все будет иначе. Так что прошу Пембрук-Холл поприветствовать Кассандру Бэйнбридж.

   Будучи в радужном расположении духа, Ферман и Дьяволы зааплодировали. Это вышло кстати, поскольку большая часть членов моей труппы – включая и меня – стояли как громом пораженные. Ни с кем из нас не проконсультировались по этому поводу, и никто не хотел видеть Бэйнбридж в наших рядах. Ода, конечно, оказывалась полезна, но теперь, в свете наших с Хонникер отношений, я вряд ли мог рассчитывать на Бэйнбридж.

   Моя группа быстро спохватилась и внесла свою лепту в аплодисменты, после чего Спеннер продолжил:

   – Теперь позвольте передать слово ведущему партнеру компании «Пембрук, Холл, Пэнгборн, Левин и Харрис». Он огласит повестку дня.

   | Снова раздались аплодисменты. Дьяволов поймали врасплох – всех, кроме Джимми Джаза, который хлопал, пока не заметил, что я затих. Я улыбнулся и кивнул ему.

   – Благодарю вас, – сказал Левин, смахивая воображаемую пылинку со своего пиджака. – Друзья мои, я бы хотел представить нашу новую сенсацию: Дьяволов Фермана. – После этого он быстро назвал каждого его уличным именем, а в завершение указал на меня, как на «шестого Дьявола и творца этого невероятного феномена».

   Пока длились аплодисменты, Ферман наклонился ко мне и заговорил, понизив голос:

   – Что здесь происходит, Боддеккер? Может, мне тебя накормить твоими же кишками? Это не ты нас сотворил, ясно? Мы сотворили тебя.

   Никто в зале не знал этого так же хорошо, как знал я.

   – Так принято говорить, – объяснил я ему. – В конце концов, сценарий принадлежит мне. Но вы, ребята, – те самые люди, которым достанутся большие деньги и красивые женщины. А для меня будет вполне достаточно, если мне уделит время кто-нибудь вроде нее. – Я чуть заметно кивнул в сторону Хонникер Из Расчетного отдела. Она заметила этот жест и улыбнулась.

   Левин тем временем продолжал.

   – Мальчики, – сказал он, явно обращаясь к пятерым Дьяволам. – Я попросил мистера Боддеккера пригласить вас сюда, поскольку мы заинтересованы в том, чтобы вы стали частью – совершенно особенной частью – большой семьи Пембрук-Холла.

   – Ну, спасибо, – буркнул Ферман, не заботясь о том, что пауза Левина была риторической. Все повернулись к нему, и Ферман заткнулся.

   – Мы понимаем, что подобная перспектива смущает, поскольку вы далеки от стремления честно работать и получать за это деньги. Должен признаться: мы после некоторых колебаний решились сделать вам данное предложение. Однако мы верим, что ваша Деятельность на благо компании оправдает наше необычное решение.

   У Фермана дернулась щека, пальцы рук скрючились: он словно собирался незамедлительно подписать все что угодно. Впрочем, парень тут же осознал, что никто не торопится выдать ему контракт, и расслабился в своем кресле.

   – Итак, – продолжал Левин, – я надеюсь, вы отнесетесь к нам с пониманием и рассмотрите предложение которое мы собираемся сделать. Также я смею надеяться, что оно придется вам по вкусу, и вы с радостью станете частью нашей компании. И посему без дальнейшего промедления я собираюсь передать дело в руки моих экспертов, которые обсудят с вами условия контракта.

   Ферман, Шнобель и Джет принялись аплодировать, но тут же утихли, осознав, что никто их не поддерживает.

   Макфили поднялся на ноги, включил ноутбуки подождал, пока информация появится на экране.

   – Джентльмены, – начал он, – «Пембрук, Холл, Пэнгборн, Левин и Харрис» подготовил для каждого из вас контракт, предполагающий эксклюзивную оплату в размере двухсот тысяч долларов в месяц…

   Мое сердце замерло, когда я услышал цифру.

   – …плюс гонорар в размере дополнительных двухсот тысяч долларов за каждую последующую рекламу. Иными словами, каждый из вас будет еженедельно получать пятьдесят тысяч долларов. Взамен вы обязуетесь не принимать никаких предложений от других рекламных агентств. Вы станете эксклюзивными работниками Пембрук-Холла. Данный договор гарантирует ваши обязательства перед нами и нашу лояльность к вам. Специально отмечу, что вы дополнительно получаете двести тысяч долларов за каждый снятый с вашим участием ролик' Это ваш гонорар. Вы можете заметить, что он значительно превышает сумму, которую вы получили за «Их было десять» и которая составляла… – Макфили поглядела экран и сделал паузу.

   – Сто пятьдесят тысяч долларов, – сказала Хонникер из-за своего ноутбука. – На всех.

   Дьяволы издали радостный вопль.

   – Плюс, – продолжал Макфили, – вы получите возможность приобрести недвижимость в соответствии с законами о жилье. Есть какие-нибудь вопросы?

   – Прошу прощения. – Бэйнбридж подняла руку. – Мне пришло в голову, что эти молодые… – Ее верхняя губа искривилась в невольной усмешке. – Молодые люди имеют… как бы это сказать… темное прошлое, таким образом лишены прав на покупку жилища. Это может стать проблемой.

   – Хм. – Левин потер подбородок большим пальцем. – Предложения?

   – Может быть, исключим из контракта жилищный пункт? – сказал Макфили.

   – Нам понадобится нормальный дом, если уж мы будем звездами, – буркнул Шнобель. В зале повисла тишина. Все взоры устремились на него. – Я чего хочу сказать: если будут большие съемки, а не тот козел, которого мы тут побили, я думаю – мы станем знаменитыми, да? И нам тогда нужно типа место, куда можно привести девочек…

   Бэйнбридж издала странный звук, словно пыталась прочистить горло и сглотнуть одновременно.

   – Я, кажется, знаю, что пытается сказать Шнобель, – вступил Ферман. Сперва он «дал петуха», затем его голос становился все громче – по мере того, как Ферман обретал уверенность. – Хорошо ли будет для Пембрук-Холла, если выяснится, что его новые звезды живут в заброшенной часовне?

   – Церкви, – поправил Джимми Джаз.

   – Вы живете в заброшенной церкви? – с изумлением переспросил Спеннер.

   – Похоже на то, – отозвался Финней.

   – Какая романтичная картина! – Спеннер сделал пометку в ноутбуке. – Надо это использовать для прессы.

   – Так, насчет церкви, – сказал Левин. – Здесь есть определенная проблема. Романтичная картина приведет к тому, что возле этой церкви начнут околачиваться фанаты наших Дьяволов. Хорошо ли это?

   – Конечно, нет, – ответил Макфили. – Мы купим место и приведем его в порядок. Будем брать деньги за вход, а внутри – продавать сувениры. Возможно, мы сделаем это место Музеем рекламы.

   – Последняя вещь, в которой сегодня нуждается мир, – заметил Гризволд, – это еще один Музей рекламы.

   – Мы не о том говорим, – снова вступил Левин. – Мальчикам нужно пристойное место для жизни, и церковь им не подходит.

   – Что ж, – сказал Абернати, – мы и раньше сталкивались с подобной проблемой. Она разрешается следующим образом: люди выбирают для себя квартиру, после чего Пембрук-Холл нанимает ее за скромную плату, покрывающую стоимость и административные расходы… Скажем, пятьдесят тысяч долларов в месяц.

   Макфили постучал по клавишам.

   – Шестьдесят две тысячи пятьсот тридцать четыре доллара девяносто один и шестьдесят четыре сотых цента. – Он поднял глаза. – Нам придется компенсировать налог на жилищную собственность в Нью-Йорке.

   – Мы можем автоматически вычитать эту сумму из их месячной оплаты, разделив на недельную оплату, – предложила Хонникер.

   – Звучит неплохо, – одобрил Левин.

   – Просто супер, – сказала Бэйнбридж.

   – Погодите-ка! – Ферман уперся ладонями в стол и встал на ноги. – Я, может, и ничего не смыслю в шоу-бизнесе, но не вчера родился. Не надо меня дурить.

   Все присутствующие в зале потрясенно замолчали.

   – Я говорил с Боддеккером на эту тему. – Ферман торжествующе оглядел зал. – Я хочу иметь агента, который поможет нам вести дела.

   Я поперхнулся. Я попытался сказать, что Ферман лжет однако быстро одумался. Действительно, я как-то упомянул, что он может завести агента для сделок. Правда, тогда это предложение составляло часть ловушки, в которую я его заманивал.

   – Ага, – сказал Левин, собравшись с мыслями. – Да. Конечно.

   Он посмотрел на Абернати, и тот опять поднялся на ноги.

   – Мы предвидели подобное развитие событий, и это вполне естественно, – заявил он. – Поэтому здесь находится моя коллега, мисс Джустман. Она согласилась стать вашим агентом.

   Джустман поднялась на ноги.

   – Мистер Ферман, – вежливо сказала она.

   – Мак-Класки, – поправил Ферман.

   – Очень хорошо. Так в чем ваша проблема, мистер Мак-Класки?

   – Эта проблема с жильем. – Ферман снова обвел глазами зал. – Я думаю, вы и сами все отлично понимаете. Вы считаете, что заполучили нас с потрохами, потому что у нас такая репутация и мы не можем купить собственный дома. По крайней мере до тех пор, пока нам не исполнится восемнадцать и мы не сумеем вернуть себе доброе имя. И вот вы собираетесь поймать нас в ловушку и вставить жить в квартирах, которые нам предоставят, и платить за это…

   – Напротив, мистер Мак-Класки, – сказала Джустман. – Такая ситуация является выигрышной для вас. Видите ли, Пембрук-Холл дает вам возможность выбрать жилище по собственному усмотрению. Он берет на себя заботу о технической стороне дела, а деньги, которые вычитаются из ваших гонораров, – это сумма, которую вам в любом случае пришлось бы потратить на оплату жилья. Я могу сообщить вам, мистер Мак-Класки – как и прочим Дьяволам, – что большинство агентств, куда вы могли бы обратиться, ограничено в своих возможностях и скорее всего предоставит вам гораздо меньший выбор. Вы можете жить в квартире, которой владеет агентство, или же возвращаться обратно в свою церковь.

   – Я лучше вернусь в церковь, – сказал Джет.

   – Вам же не придется этого делать, мистер Джордж-сон, – отозвалась Джустман, – если вы сможете выбрать жилище по своему вкусу. Вы будете жить все вместе, если пожелаете, или же выберете отдельную квартиру. Это не имеет значения для Пембрук-Холла.

   – Я думаю, что хотел бы жить самостоятельно, – сказал Шнобель.

   – Тогда ладно. – Ферман улыбнулся. – Спасибо.

   – По всем последующим вопросам, пожалуйста, без колебаний обращайтесь к мисс Джустман, – сказал Левин. – Теперь, возвращаясь к вопросу контракта, я снова передаю слово мистеру Абернати.

   Абернати кивнул.

   – Благодарю вас. Как вы и сами знаете, учитывая замедленную первую реакцию на этот ролик, мы опасались самого худшего. Сейчас обстановка стабилизировалась, и «Наноклин» быстро исчезает с магазинных полок во всем англоязычном мире. И это лишь начало. – Он хихикнул. – Огромную популярность приобретает не только товар, но и сам рекламный ролик как таковой. Иными словами, мы имеем возможность приобрести двойную выгоду. Поэтому я полагаю, что настает время, когда мы должны использовать иную, неожиданную сторону этой кампании. А именно: популяризацию упомянутого ролика и его героев.

   – Прошу прощения, – сказал Гризволд как обычно спокойно. – Вам не кажется, что это будет несколько преждевременно? «Мир Нанотехнологий» вложил значительные средства в распространение своего продукта. Популярность самого ролика может оказаться проходящей вещью, и кампания зачахнет, когда исчезнет новизна. Обращаться сейчас к «Миру Нано» с предложением финансирования фазы популяризации просто глупо.

   – Я так не думаю, – отозвался Абернати. – И если вы сейчас переключите свои ноутбуки на совмещенную базу данных, то сможете увидеть информацию, которая обыкновенно доступна не всем.

   Я перевел ноутбук в режим совмещенного субканала. На экране появился яркий заголовок, а под ним – длинный перечень имен, адресов и цифр, сопровождаемых значком доллара. Я пододвинул ноутбук к Ферману, но он смотрел в сторону. А вот Джимми Джаз наклонился ко мне и с любопытством уставился на экран.

   – Мы не ожидали ничего подобного, не правда ли? И все же факт имеет место. Перед вами перечень предложений, который мы получили от лицензионных торговых компаний. Они начали приходить в прошедший четверг.

   – Замечательно, – сказал Гризволд.

   – Одно из самых занимательных: белые штаны с отпечатком грязной подошвы на ягодицах…

   – О, ради всего святого! – вскричал я, с отвращением тряся головой. – Почему не напечатать там слова «Здесь были Дьяволы Фермана» и не остановиться на этом, а?

   Финней нахмурился.

   – Не будь идиотом, Боддеккер. Если ты не можешь сказать ничего конструктивного, пожалуйста, воздержись от комментариев.

   – Остынь, – сказал Левин. – Дай Боддеккеру высказать свое мнение. В конце концов он имеет право. И в этом нет ничего плохого. Кто-нибудь, зафиксируйте его слова.

   Финней неохотно сделал пометку в своем ноутбуке.

   – Предприниматели неистощимы в своих идеях. Один хочет запустить линию новых женских блузок на пластиковой основе. Причем на месте грудей оставить открытые отверстия, чтобы можно было их выставить. К самой же блузке будет приделано еще восемь искусственных грудей. Предприниматель даже связывался с «Радостями любви» и справлялся – сумеют ли они изготовить нечто в этом роде… А на спине блузок расположат надпись: «Их было десять». Это ли не прекрасно?

   – Нет, – сказала Харбисон, прежде чем я сумел выговорить хоть слово. Я бросил взгляд на Хонникер, и у меня начали гореть щеки. Я стыдливо отвернулся, и до меня донеслись слова Мортонсен:

   – Можно заодно отменить и Поправку о равных правах. Чего уж там мелочиться…

   – Ну, – с сомнением произнес Абернати, – тот же самый джентльмен выступил с довольно необычным слоганом: «Я управился». Впрочем, не могу с точностью сказать, к чему это относилось.

   – И на том спасибо, – фыркнула Хонникер.

   – Так или иначе, это лишь два примера из дюжины предложений, которые мы получили за два прошедших дня. И совершенно очевидно, перед нами только верхушка пресловутого айсберга.

   – Действительно, очень мило, – кивнул Левин.

   – Постойте-ка, – сказал Ферман. – Что-то я не понял. Каким боком это касается меня… нас, Дьяволов?

   – Ну, – сказал Макфили, – предложения, которые мы обсуждаем, кажутся специфичными, хотя сами товары таковыми не являются. Все они связаны с популяризацией идей, которые мы использовали для «Наноклина». Вроде «Их было десять» и «Я управилась». Учитывая популярность ролика, такая кампания последовала бы неизбежно. Когда это произойдет, вы, джентльмены, несомненно, будете играть в ней ведущую роль. Для того чтобы связать ее с исходным товаром, потребуются ваши изображения.

   – О чем он толкует? – спросил Джет Джорджсон.

   – Наши лица, – отрешенно сказал Джимми Джаз. – Им нужны наши лица.

   – Он быстро соображает, – улыбнулся Макфили.

   – Они собираются поместить наши фотографии на эти штуки, Ферман. На всякие разные товары, вроде футболок. наволочек, коробок для завтраков. Или даже на саму коробку с порошком.

   – Возможности бесконечны, – сказал Абернати. – Любые товары. Все заинтересованы в вас в связи с растущей популярностью «Наноклина» и его рекламы.

   – Нам нужно будет обыграть это в следующем видеоролике, – сказал Левин. – Боддеккер, пометь себе.

   – Готово. – Я притворился, что заношу это в ноутбук.

   – И разумеется, – прибавил Абернати, – поскольку это неразрывно связано с прибылью, мы заплатим вам использование ваших изображений.

   – Два процента от общей суммы доходов Пембрук-Холла, связанных с «Наноклином», – подытожил Макфили.

   – Не фигово, – одновременно сказали Джет и Шнобель, хлопая в ладоши.

   В этот момент я случайно бросил взгляд на Дансигер Определенно ей что-то не нравилось. Она стиснула кулаки и обводила зал гневным взглядом.

   – Постойте, один момент, – сказал Ферман. – Вы хотите засунуть нас повсюду, да?

   – Вы и так уже повсюду, – ответил Финней.

   – Я не говорю о самом ролике. Вы имеете в виду, что будете помещать наши фото на… я не знаю… на зубные щетки. Пижамы. Глупые штуки вроде этих…

   – И вы будете получать за это деньги.

   – Да, но я бы хотел контролировать это. Я хочу сказать, что если это товар, который мне не нравится, или он настолько идиотский, что даже Милашки животы надорвут… Я имею в виду… Я не хочу, чтобы так получилось: я барахтаюсь с какой-нибудь девчонкой, а на вонючей пачке презервативов моя морда. Я желаю сам решать – куда можно воткнуть мою физиономию.

   Джустман поднялась на ноги.

   – Я полагаю, мой клиент в своем праве, мистер Левин. Это проблема. Нам нужен некий компромисс, дабы мои клиент не претерпел оскорбления достоинства.

   Левин кивнул.

   – И что вы предлагаете, мисс Джустман.

   – Я предложила бы исправить соответствующий пункт контракта этих джентльменов и оговорить право на запрещение использования их изображений на товарах, которые они сочтут неприличными или же несовместимыми с убеждениями и образом жизни.

   – Значит… – начал Ферман.

   – Если вам не нравится товар, где планируют разместить ваше изображение, вы имеете право отклонить его, – объяснил Левин.

   – Это приемлемо для вас, мистер Левин? – спросила Джустман.

   – Вполне. Считайте, уже сделано.

   У Фермана отвисла челюсть, и он посмотрел на Джустман чуть ли не с суеверным ужасом.

   – Включите в контракт право отклонения товара и два процента доходов от товаров, связанных с «Наноклином».

   – Готово, – сказал Абернати.

   Дансигер с шипением выдохнула воздух. Она наклонилась вперед, будто собираясь подняться на ноги, затем снова расслабилась в своем кресле.

   – Мне это не нравится, – прошептала Дансигер тихо.

   – Итак, – сказал Левин, кажется, очень довольный собой. – Мистер Абернати, если вы будете так любезны, загрузите исправленный контракт на слэйты, чтобы эти джентльмены могли его подписать…

   – Постойте-ка минутку. Вы кое-что упустили из виду.

   Дансигер наконец совладала с собой и – что более важно – привлекла внимание «стариков».

   – Есть еще один пункт, который пока не упомянут, и мне интересно знать – когда же вы вспомните о нем, джентльмены.

   Левин вежливо кивнул.

   – Да, мисс Дансигер?

   Дансигер взмахнула руками в такт своим словам.

   – Сейчас много всего было сказано о гонорарах для присутствующих здесь молодых людей, Дьяволов Фермана. Они несомненно, достойны поощрения, поскольку они – кровь и плоть этой кампании. – Дансигер взглянула на Дьяволов, – Прошу прощения за выражение.

   – Данные расценки находятся в пределах установленных норм для актеров подобного типа, – сказал Абернати.

   – И я не сомневаюсь, что вы наградите их сообразно заслугам, – помедлив, продолжила Дансигер. – Но как насчет скелета, на который наросла эта плоть? И который, как ни крути, обеспечил ей успех?

   – Вы, конечно, имеете в виду писательский талант мистера Боддеккера, – сказал Левин.

   Само собой. Дансигер могла быть моим жесточайшим оппонентом внутри творческой группы, однако ей нельзя было отказать в чувстве справедливости. Вот только в этом случае чувство справедливости вело ее не туда… Я поспешил вмешаться.

   – Думаю, мисс Дансигер имеет в виду всю группу в целом, сэр.

   – Если эта кампания возымеет успех, – сказала Дансигер, – Пембрук-Холл получит астрономическую прибыль. И хотя публику привлекает исключительно «плоть», успех невозможен без усилий творческой группы.

   Левин склонился к остальным представителям руководства. Некоторое время они перешептывались, а потом закивали головами.

   – Разумеется, вы правы, мисс Дансигер. С нашей стороны оказалось, мягко говоря, нечестно принять во внимание текущий источник успеха и забыть про исходный. Я не вправе сейчас огласить размеры ваших гонораров, поскольку мы решили придержать эту информацию до момента общего собрания агентства. Но могу вас заверить: в конце недели вы убедитесь, что размер успеха – если так можно выразиться – отразится на вашем личном счете. Вдобавок, поскольку мы ожидаем новых доходов, ваши гонорары станут более частыми и соразмерно… большими.

   Это сообщение вызвало оживление среди членов моей группы. Я улыбнулся. Я был счастлив за них.

   – И кстати, – продолжал Левин, – возможно, будет уместно упомянуть, что завтра мы ожидаем репортера из «Рекламного века». Он намеревается взять интервью у мистера Боддеккера. Его интересуют самые разные вопросы – начиная от лидерства в творческой группе и заканчивая тем, как ему вообще пришла в голову идея привлечь Дьяволов Фермана.

   Сообщение возымело действие. Послышались восхищенные возгласы, которые переросли в аплодисменты. Я тоже зааплодировал, поскольку все складывалось как нельзя лучше. Публичная известность мне очень на руку, ибо это еще один козырь, на один шаг приближающий меня к дому в Принстоне. Левин тоже выглядел довольным.

   – Ну что же, если мы наконец во всем разобрались, думаю, настала пора перейти к нашему контракту с Дьяволами.

   – Несомненно, ~ усмехнулась Дансигер.

   – Стойте. Мы еще не во всем разобрались.

   Теперь это сказал Джимми Джаз. Он медленно поднялся и обвел комнату тяжелым взглядом. Могу поклясться: я слышал, как по крайней мере три разных человека потрясенно выдохнули. Не помню, был ли я одним из них.

   Джимми Джаз в упор смотрел на Левина.

   – Вы отдаете себе отчет, что именно вы делаете?

   – Дело, – отозвался Левин, – которое, как я надеюсь принесет нам всем немалые доходы.

   – Да уж, – усмехнулся Джимми Джаз. – Я долго думал. Мы – не рыцари в сияющих доспехах, сэр. Наши репутации здорово подмочены. Можно мне говорить прямо?

   Левин кивнул.

   – Мы – преступники.

   – Сядь, Джимми, – с угрозой сказал Ферман.

   – Мы не милые добрые ребята и, уж конечно, не профессиональные актеры, как тот парень, которого мы вываляли в дерьме, – Норман Дрейн.

   – Джимми, мы собираемся заключить отличную сделку, а ты хочешь все испоганить…

   – Мистер Ферман, – мягко сказал Левин, – прошу вас, позвольте вашему коллеге закончить. Мы желаем исключить любое недопонимание между нами и заключить договор, который окажется равно приемлем и выгоден для всех. – Ферман откинулся на спинку стула. – Пожалуйста, продолжайте, мистер Джаз.

   – Ну… – пробормотал Джимми. Его гнев рассеялся, теперь он говорил тихо. – Вы, ребята, вроде как величайшее мировое агентство, да? А мы… вы знаете… мы отбросы общества. – Он поднял руку и указал на Хонникер из Расчетного отдела. – Ну, к примеру, она подойдет и скажет, что хочет прогуляться со мной. А я подумаю: «Почему такая красивая девушка согласна находиться рядом с кем-то вроде меня?»

   – Законный вопрос, – сказал Левин. – Правда, вопрос не ко мне. Я переадресую его человеку, который пришел сюда специально для того, чтобы разрешить подобный конфликт, буде он возникнет. Вы согласны?

   – Конечно, – кивнул Джимми Джаз.

   – Очень хорошо. – И Левин представил его – того человека, чье имя я теперь позабыл. «Старик» сказал, что это правовед, нанятый Пембрук-Холлом.

   – Извините меня, – проговорила Сильвестер, услышав слова Левина. – Я не очень хорошо себя чувствую. – И она поспешила покинуть помещение.

   Правовед пожал плечами так, словно его только что оскорбили.

   – Джентльмены, – сказал он, активируя ноутбук, – и в особенности вы, мистер Джаз. То, что вас сейчас беспокоит, это – несоответствие между восприятием публики и вашим реальным обликом. В действительности они очень близки, поскольку этот замечательный ролик в котором вы участвовали, создал вам адекватный имидж Вы – грубая и низко павшая уличная банда. Однако в глазах публики вы являетесь грубой и жестокой бандой не лишенной чувства справедливости. Ибо как бы там ни было, персонаж Нормана Дрейна наказан за дело. И самое главное – острота ощущений. Вы являетесь самой настоящей, взаправдашней уличной бандой. Это слишком драгоценный товар, чтобы от него отказываться, я готов держать пари: рейтинг продаж «Наноклина» достигает теперешней отметки в большой степени за счет ваших выживших жертв.

   – Милашек, что ли? – спросил Джет.

   – Наша задача – совместить два образа в единое целое. Некоторые потребительские группы могут счесть привлечение уличной банды знаком морального разложения общества. Это снизит эффективность Дьяволов Фермана, как инструмента продаж. Выход из положения? – Он огляделся по сторонам, словно выискивая того, кто сумеет ему ответить. Естественно, никто из нас не имел ни малейшего представления, к чему клонит правовед.

   – Выход из положения, – сказал он, складывая вместе ладони и переплетая пальцы, – состоит в том, чтобы слить эти два образа в один. В единое, понятное всем, морально приемлемое целое. Мы сделаем это, органично введя в естество твердокаменных мальчиков определенную мягкость.

   – Никаких наркотиков, – предупредил Ферман. – Я не позволю своим ребятам принимать психотропы.

   Правовед рассмеялся.

   – Успокойтесь, мистер Ферман, это всего лишь образное выражение. Все, что нам нужно, – это добавить к вашему имиджу несколько деталей. Нас вполне устраивает то, что видит публика. Необходимо лишь слегка причесать этот образ. Немного деталей. Что, по вашему мнению, мы хотим показать массам?

   – Нашу прическу? – робко спросил Шнобель.

   – Нет, – сказал правовед. – Что объединяет вас всех? Единственная и самая главная деталь?

   – То, что мы – преступники, – предположил Джет.

   – Да, – согласился мужчина. – Верно. Но есть нечто более важное. По существу, кем, мальчики, вы все пятеро являетесь?

   – Людьми, – сказала Хонникер.

   – Да! Все вы – люди. Вот к чему я веду, друзья мои. – Правовед тронул клавишу ноутбука, и тот проиграл короткую мелодию. – В Лоуренсе, штат Канзас, живет семилетний мальчик по имени Тимоти Кёртис. Его заветная мечта – стать нападающим «Бостонских вояк», однако это вряд ли произойдет. Видите ли, маленькому Тимоти поставлен диагноз: рак мозга. Опухоль начинает расти; врачи используют наномашины, чтобы остановить ее распространение. Около года мальчик живет нормально, затем все начинается сызнова. Мало-помалу деятельность мозга нарушается. Врачи говорят, что, даже если они сумеют предотвратить рак, ментальное развитие мальчика остановится на двенадцати годах – не более того. При этом, разумеется, они не прекращают своих усилий.

   – Ну что ж, мясорубка судьбы, – сказал Ферман.

   Джимми Джаз поднял руку и пихнул Фермана в бок.

   – Это ужасно, – сказал он. – Но при чем тут мы?

   – Очень просто, – улыбнулся правовед. – Смотрите: в один прекрасный день вы, ребята, узнали, что Тимоти – ваш верный поклонник. И еще вы узнали о его беде. Теперь вы можете поехать к нему и исполнить его величайшую мечту.

   – Сделать его нападающим «Бостонских вояк»?

   – Лучше. Вы сделаете его почетным Дьяволом, вручив куртку с этим чудесным неграмотным значком.

   – Эй, – сказал Шнобель, будто защищаясь. – Мне пришлось через многое пройти, чтобы заработать значок. – Он подчеркнул свои слова, ударив себя кулаком по эмблеме.

   – Вы же сказали, что он хочет стать нападающим «Вояк», – недоуменно сказал Джет.

   – Это мечта, – отозвался правовед. – А мечты могут видоизменяться. Отец Тимоти – инженер. Ему неплохо платят, но специализированные наномашины очень дороги – как и любая техника, используемая воздействий на мозг. Лечение обходится в кругленькую сумму. Я уверен, что Тимоти будет счастлив встретиться с вам мальчики, если сообщить ему, что это здорово поможет его семье.

   – Нет, – сказал Джимми Джаз. – Ни в коем случае.

   Правовед сверился с ноутбуком.

   – Что ж, может быть, вот это покажется вам более приемлемым? Двенадцатилетняя девочка. Занималась прыжками в воду и повредила себе позвоночник. Его так и не удалось полностью восстановить. Нет? А как насчет пятнадцатилетнего паренька, который воспользовался «Стим-Ворком» своего отца и сжег большую часть коры головного мозга? О, а вот еще один крайне печальный случай. Семья из шести человек в Логане, штат Юта. Все дети больны ретро-парво. Медицинские законы штата слишком строги, и им некому помочь. Что скажете?

   – Хватит! – вскрикнул Джимми Джаз. – Прекратите! – Он глубоко вздохнул, стараясь взять себя в руки. В глазах у него стояли слезы. – Мы не сумеем ничего исправить, и вам это отлично известно! Это вроде как переодеть нас в Милашек. Вы хотите представить нас такими, какими мы никогда не были и не будем. Ничего у вас не выйдет! – Он указал на остальных Дьяволов. – Вы не знаете, что представляют собой эти ребята. Вы не знаете, каково это для них – жить в страхе, изо дня в день. А я знаю! И не собираюсь сидеть здесь и наблюдать, как вы делаете из них… что-то вроде святых хранителей для безнадежно больных!.. – Он сдернул с себя белую куртку и швырнул на пол, под ноги Ферману. – Можешь оставаться и заглатывать эту чушь, если угодно, но я – не желаю. Ты – как дурман, Ферман. Наконец-то я понял. Я не мог сказать этого раньше, потому что ты никогда не заходил так далеко. Теперь все встало на свои места. И вот еще что: я никогда не хотел становиться Дьяволом. И я больше не собираюсь им быть! – С этими словами он плюнул на куртку и зашагал к двери.

   – Так, – сказал правовед. – Это еще что за фокусы?

   Ферман погрыз ноготь.

   – Нельзя просто так взять и слинять, – объявил он и, вскочив с места, метнулся к двери. – Я ему все кости переломаю.

   Я кинулся следом за Ферманом.

   – Подождите минутку, – бросил я остальным уже на бегу.

   Я выскочил из конференц-зала, побежал по коридору и успел к тому моменту, когда Ферман нагнал Джимми Джаза и схватил его за плечо. Рука Фермана сжалась в кулак, готовая нанести удар.

   – Не надо! – крикнул я.

   – Да ладно, – сказал Джимми Джаз, разворачиваясь лицом к своему преследователю. – Давай, бей, Френсис, если тебе станет легче.

   – Ты не можешь этого сделать, – выплюнул Ферман. – Не имеешь права выйти из игры. Никто не уходит.

   – Верно. Никто не уходит из Дьяволов. Ты успеваешь убить их раньше.

   Ферман подался вперед. Я поймал его за руку и крепко стиснул запястье. Обхватил его поперек груди и оттащил от Джимми Джаза.

   – Не смей так говорить о Фадде и Маске! Они умерли справедливо, в бою.

   – А как насчет Друла, Ферман? – Кривая ухмылка прорезала лицо Джимми. – Ах нет, я же забыл. Ты ведь приказал Джету его убить.

   Ферман задергался у меня в руках, пытаясь вырваться, и я покрепче сжал его. Он оказался неожиданно легким; я мог бы без усилий швырнуть его через весь коридор.

   – Отпусти его, – сказал я. – Это не тот путь, которым Джимми хочет идти. Подумай, Ферман. Может, это также и не твой путь. Возможно, это твой последний шанс пойти на попятный. – Очень медленно я ослабил хватку. – Что скажешь?

   Ферман тяжело дышал от ярости.

   – Джимми не может так просто уйти, Боддеккер, – сказал он, переминаясь с ноги на ногу, как боксер на ринге. – Никто из тех, кто съел свое барбекю, не покинул Дьяволов. Приятель, это дорога в один конец.

   Джимми Джаз рассмеялся.

   – Да неужели?

   – Ты знал правила, Джимми.

   – Здесь мне нечего возразить.

   Ферман улыбнулся мне.

   – Я знал, что сумею выбить эту дурь у него из головы.

   – Только дело в том, что я никогда не ел уличное барбекю.

   – Ты что, последнего ума лишился, Джимми Джаз? Я видел, как ты отрезал их у одного из Молотков.

   – Копченые устрицы, – сказал Джимми Джаз. – Я украл из магазина банку копченых устриц, в бою порезал себе руку бритвой, и они покрылись кровью. Ловкость рук, Ферман. Просто фокус. Я никого не покалечил а твои ребята начали относиться ко мне как к человеку. – Он поднял руку и показал бледный шрам, пересекающий ладонь.

   – Ты! – заорал Ферман. – Ты! Ты… ты… ты…

   Я кивнул Джимми, давая понять, что ему лучше уйти Потом взял Фермана за плечо, развернул его на сто восемьдесят градусов и повел обратно к конференц-залу.

   – Поверить не могу! Вонючий маленький хорек! Он… он…

   – Позволь ему в последний раз посмеяться над тобой, посоветовал я. – Мне кажется, он это заслужил.

   Ферман потрясенно покачал головой.

   – Что он собирается теперь делать? Устроиться на работу? Вот смех-то! Если я, еще раз увижу, как он дует в свою дуделку в метро…

   – Ты обойдешь его по большой дуге, и ты сам это знаешь, Ферман. – Я остановился перед дверью конференц-зала. – У тебя есть более серьезная проблема: вот в этой комнате сидят паразиты, которые собираются выжать из тебя все соки. Тебе надо решить, что ты будешь делать.

   – Да, – сказал Ферман, глядя в пол. – Копченые устрицы, надо же. Вот она, мясорубка судьбы…

   Я вознамерился открыть дверь, но Ферман неуловимо быстрым движением вскинул руку и поймал меня за запястье.

   – Да?

   – Насчет Друла. Мне пришлось это сделать. Он раньше был лидером, понимаешь? Он меня и в грош не ставил и рано или поздно развалил бы Дьяволов. Боддеккер, Дьяволы – это вся моя жизнь.

   – Дьяволы Друла? – спросил я.

   – Ага. – Он рассмеялся. – Не самое ли кретинское имя, какое только можно придумать?…

   …В конференц-зале правовед разъяснял свою хитрость остальным.

   – Мне не нужно напоминать вам, что благодаря нашим усилиям самые жуткие асоциальные явления, вроде «Безжалостного убийцы» или «Марширующих идиотов» превратились в замечательные…

   – С Дьяволами Фермана этого не случится, – заявил Ферман. – Джентльмены, моя организация слишком много для меня значит. Я не желаю смотреть, как она сообразуется в нечто «замечательное», как обрисовал здесь этот парень.

   – Преобразуется… – тихонько поправил я.

   – Так что вам придется принять Ровера, Шнобеля, Джета и меня такими, какие мы есть. С нашим преступным прошлым и всем остальным. Только в этом случае вы сможете заключить сделку с Дьяволами.

   В зале возникла некоторая суматоха, по большей части спровоцированная правоведом, начавшим протестовать против столь неудачного поворота событий. Все остальные более или менее расслабились и ожидали вердикта «стариков».

   В конечном итоге «старики» передали Ферману слэйт вместе со стилусом и сообщили, что он может просматривать контракт сколь угодно долго, прежде чем подписать его. Ферман уставился на первую страницу, мерцавшую на экране, обвел взглядом зал, посмотрел на стилус. Он пожевал губами, а затем его лицо внезапно просветлело.

   – Я думаю, – объявил он, – что мы предоставим нашему агенту разобраться со всеми сложностями, и давайте наконец покончим с этим.

   – Что ж, прекрасно, – обрадованно отозвалась Джустман. – Я обо всем позабочусь, как только получу права вашего поверенного адвоката.

   – À тогда, – сказал Ферман, – может быть, вы заодно разберетесь с теми обвинениями, которые на мне висят…

   …Послышалось громкое «хлоп», и потекло шампанское, заливая пеной мраморные крышки столов и наполняя высокие; тонкие бокалы.

   Остаток дня канул в ничто, и вскорости я обнаружил себя сидящим на табурете у стойки Огилви. Хонникер снова вела свои войска в битву, маршируя в такт словам «Этот мир – мой мир!» Время от времени в музыку ввинчивались громкие крики «Победа!» и «Мы – агентство номер один!».

   Я уже успел достичь состояния приятного оцепенения. Близилась полночь. Скоро стрелка на замечательных старинных часах Огилви подвинется на несколько делений, и Бэйнбридж станет на год старше. Мой новый полноправный лингвист. У Бэйнбридж день рождения: в кармане у нее диплом, начинается ее новая карьера и вся жизнь перед ней. Не стоит ли это отпраздновать с человеком, которого ты любишь? И поскольку человек, которого ты любишь… о! – такой особенный…

   Я потряс головой. Я что, сочиняю новый ролик? Или, может, свою эпитафию?

   Ни то и ни другое, решил я.

   – Боддеккер! Эй, Боддеккер!

   Я повернулся на источник шума и пролил выпивку. Передо мной стояли Дансигер и Депп. Их лица раскраснелись» они обнимали друг друга.

   – Ты – творческая натура, – невнятно проговорил Депп. – Поэтому мы пришли к тебе за ответом на Вопрос Века.

   – Мудрец постарается вам помочь, – отозвался я.

   – Наш новый эксперт-лингвист, – сказала Дансигер. – Мы разошлись во мнениях, как ее следует называть.

   Я думаю, ее нужно именовать Касси, – заявил Депп. – По названию этого видеоматериала, который есть не что иное. как суррогат. Заменитель, который мы используем, пока не появляется настоящий ролик.

   – О, – промямлил я и тряхнул головой, будто отгоняя назойливую муху.

   – А я, – гордо сказала Дансигер, – считаю, что ее надо называть Кассандрой. Самое лучшее имя для предвестницы погибели!

   Они рассмеялись, и старинные часы принялись отбивать полночь. Еще один год, бедная Бэйнбридж. Дорога в один конец.

   И тут на меня снизошло озарение.

   – Постойте минутку, – сказал я. – Вы оба не правы.

   Дансигер и Депп забились в откровенной истерике.

   – Мы знали, что можем рассчитывать на тебя, Боддеккер!

   – Ее нужно по-прежнему называть Бэйнбридж. Лучше ничего и не придумаешь. Не она ли отравила нам все существование?[22]

   Они принялись улюлюкать и аплодировать. Тем временем большое количество алкоголя, выпитого на пустой желудок, возымело свое действие. Адреналин, поддерживающий меня на протяжении последних жутких дней, схлынул. А изнеможение и усталость превозмогли волю. Прежде чем Депп и Дансигер успели объявить меня Мастером Имен, комната расплылась перед глазами. Я почувствовал, что сползаю со стула и медленно, медленно плыву куда-то…

   Я вырубился раньше, чем хлопнулся на пол.


   Когда я проснулся на следующее утро, во рту было сухо, раскалывалась голова, и надо мной парило странное женское лицо.

Пембрук, Холл, Пэнгборн, Левин и Харрис.
«Мы продаем Ваши товары по всему миру с 1969 года».
Офисы в крупнейших городах: Нью-Йорк, Монреаль, Торонто, Сидней, Лондон, Токио, Москва, Пекин, Чикаго, Осло, Филадельфия, Амарилло.

...

   Музыка Деппа.


   ПЕВЦЫ:


От насморка и простатита,
От менингита и бронхита
Вас непременно исцелят
Специалисты «Хил-О-Мат»!


Когда в больнице нету места,
И у врача в приемной тесно,
Другие там пускай сидят,
А вам дорога в «Хил-О-Мат»!

...

   ДИКТОР: Давайте посмотрим правде в глаза: вы не можете знать наперед, когда болезнь одолеет вас. Это не обязательно случится между пятью и девятью часами… Это не обязательно произойдет во время Ленча. Вы никогда не знаете этого заранее. Между тем правительственные медицинские службы не отличаются оперативностью, и вот это вам известно отлично.


   ПЕВЦЫ:


Ваше здоровье – наша забота!
Ваше здоровье – вот результат
Работы врачей «Хил-О-Мат»!

...

   ДИКТОР: «Хил-О-Мат» – это последнее достижение в регулированной заботе о здоровье, где врачи обращаются к новейшим научным открытиям – и не по каким-то постановлениям правительства – а чтобы определить ваше состояние! Они никогда не закрываются, вы можете пойти туда, когда вам совсем плохо, В «Хил-О-Мат» вы получите все, что вы можете себе позволить и если они вас не вылечат – вы не платите!


   ПЕВЦЫ:


К чему вам страдать и испытывать муки?
Болезнь исцелят наши добрые руки!
Поверьте, друзья, что надежней стократ
Доверить здоровье свое «Хил-О-Мат»!

...

   ДИКТОР: Не ждите, пока вы начнете умирать, поставьте ваш Маяк Жизнедеятельности на частоту семь или на двойное С – и в следующий раз, когда вы заболеете, Мед-Транс доставит вас в ближайший к вам «Хил-О-Мат»!


   ПЕВЦЫ:


Доверьте здоровье свое «Хил-О-Мат»!

14
Наслаждаясь перерождением

   У женщины оказалось круглое, бледное лицо, короткие черные волосы и глубоко посаженные серьезные глаза. Черная водолазка подчеркивала ее бледность. На груди я увидел два значка. Один – ярко-оранжевый. На нем сияли черные буквы: «Я не помыла свою тарелку!» Другой был плоским, черным, с голографическими буквами ARF.[23] Качая головой, женщина озадаченно смотрела на меня – так, что мне не составило труда догадаться, как выглядит моя физиономия. Я сделал попытку отвернуться, но она положила руку мне на лоб, подождала еще пару секунд, а потом громко проговорила:

   – Он проснулся. И стоило бы добавить: он жив.

   – Хорошо, – долетел до меня спокойный голос, и моя голова снова загудела.

   Я закрыл глаза и попытался сообразить, что все это означает. Похищен Фронтом За Права Животных, поскольку моим коллегой являлся известный канарейковладелец Пэнгборн? Мне пришлось признать, что это маловероятно. Женщина не походила на записную сумасшедшую. Если бы у нее были заостренные уши и значок Церкви Перехода, я, возможно, обеспокоился бы больше. Однако она выглядела самой что ни на есть обыкновенной… Когда я снова открыл глаза, серьезная женщина исчезла из поля зрения, и на ее месте возникла Хонникер из Расчетного отдела.

   – Привет, Боддеккер, – сказала она доброжелательно и негромко, – я бы спросила, как ты себя чувствуешь, но думаю, это глупый вопрос. Верно?

   Я попытался кивнуть или заговорить, выразив согласие. Хонникер поспешно положила руку мне на лоб и прижала к нему ладонь.

   – Нет. Не шевелись. Не делай ничего. Мы о тебе позаботимся. – Она посмотрела на запястье с часами и вздрогнула. – Или, вернее, Моллен о тебе позаботится. Мне пора бежать на работу.

   На работу. Отлично.

   – Мне тоже, – каркнул я.

   – Нет, – настаивала Хонникер. – Я тебя прикрою. Что-нибудь придумаю. Полагаю, ты заслужил отдых. А Моллен – хороший человек.

   Я проследил за ее взглядом и обнаружил Моллен, стоящую чуть поодаль. Она посмотрела на меня и серьезно кивнула.

   Тем не менее я сделал еще одну попытку подняться. В результате тело пронзила боль – и ничего сверх этого.

   – Тебе лучше ее послушать, – сказала Моллен. – Она права. С работой придется погодить. Это так типично для современной науки. Они находят лекарство от всех болезней и ничего не могут сделать с обычным похмельем.

   – Угу, – пробурчал я, несколько смутившись.

   – Поправляйся, – сказала Хонникер, запечатлев поцелуй на моем лбу. – Ничего страшного не случилось. Ты бы удивился, узнав, сколько людей сталкиваются со сходной проблемой. И гораздо чаще.

   – И в более тяжелой форме, – добавила Моллен.

   – Спасибо, – опять прокаркал я. Я надеялся, что это прозвучит саркастично. Не знаю, что получилось.

   Хонникер исчезла из поля зрения, и до меня долетел мелодичный голос, говорящий «До свидания». Прежде чем я сумел ответить, Моллен сказала:

   – До свидания от нас обоих! – Затем она повернулась и принялась разглядывать меня.

   Я обозрел комнату. Тут явно потрудилась женская рука – об этом свидетельствовали шторы и обои. Впрочем, на мой вкус, было чересчур темно. Повернув голову, я обнаружил еще одну подушку рядом со своей. Подушку, еще сохранявшую легкую вмятину по форме головы. Только теперь до меня дошло, что я лежу на двуспальной кровати. И спали в ней двое.

   – О, – сказал я, пытаясь разрядить ситуацию, – ты – ее соседка?

   Моллен одарила меня задумчивым взглядом. Я не мог понять, раздумывает ли она над моим вопросом или просто нагнетает обстановку.

   – Подруга, – сказала она наконец. – Мы вместе снимаем квартиру.

   – Тогда скажи мне, – попросил я, – она всегда так заботится о людях?

   – Только если ты ей понравился, – напрямик заявила Моллен. – Если же нет – она не испытывает жалости. И не берет пленных. Вот и весь сказ.

   Я попытался облизать губы, хотя язык был слишком сух. Судя по тону ее голоса, Моллен вложила в слова немалую долю своего личного отношения к проблеме.

   – Однажды, – продолжала Моллен, – она привела домой парня из агентства, какого-то своего коллегу из вычислительного департамента. Он выглядел так же плохо, как ты Может, немного хуже. – Она помедлила, вглядываясь в мое лицо. – Не смотри на меня этим жалостливым щенячьим взглядом. Ничего такого не случилось.

   Моллен снова меня подловила.

   – Она сделала это только потому, что пожалела парня. Она понимала, что сам он ни за что не доберется домой. И еще у него будут крупные неприятности, поскольку он не сумеет ничего объяснить своей жене. Да-да, Боддеккер, своей жене. Так что она оставила его здесь спать и попросила еще одного знакомого парня перезвонить жене и сочинить историю о какой-то срочной работе в офисе. Однако наутро все было совсем иначе. Как я сказала, ее вовсе не привлекал этот парень, она просто пожалела его. То есть она не залезала к нему в постель, если ты понимаешь, о чем я…

   Моллен замолчала и улыбнулась своим воспоминаниям.

   – Тем утром она поджарила самый громкий омлет в истории кулинарии. Она взяла сковороду, крышку и начала бить ими друг о друга. А парень, конечно, пришел в неописуемую ярость, потому что голова у него и без того гудела. Когда она дала бедняге этот омлет, его чуть не вывернуло прямо в тарелку. А Хонникер размахивает сковородкой у него перед носом и говорит: «Надеюсь, ты правильно истолковал мои действия. Это только акт взаимовыручки между коллегами – и ничего более. И если ты примешься об этом трепаться, я позвоню твоей жене и расскажу ей много-много пикантных подробностей». – Моллен рассмеялась. – Можешь считать себя счастливчиком.

   – Ты хочешь сказать, что мне с ее стороны ничего не угрожает?

   – И лучше бы тебе ее не разочаровать. Потому что иначе ты будешь иметь дело со мной.

   Я выдавил из себя смешок.

   – Верю.

   Закрыв глаза, я откинулся на подушку. Послышался шорох: Моллен перемещалась по комнате.

   – Я слышала, ты отличный специалист, – сказала она. Я поднял руку и загородил глаза предплечьем.

   – В самом деле?

   – Ты создал этот фермановской ролик, не так ли? – Новый шорох. Я не мог понять, что она делает. – И еще я слышала, что ты курируешь контракт с музыкальной группой. А ведь до недавних пор это делали только «старики».

   – Ты, кажется, наслышана обо мне, – сказал я, придавая голосу вопросительные интонации.

   – Ну, ты – не основная ее тема, – уверила меня Моллен. – Хотя, несомненно, находишься в первой десятке.

   Мы помолчали.

   – Что касается группы… что ж, у меня не было выбора.

   – А что за группа?

   Я уже почти смирился с тем, что эти ребята будут преследовать меня до конца моей карьеры в Пембрук-Холле.

   – «С-П-Б».

   – Кто это?

   Я поднял голову и уставился на Моллен.

   – Шутишь. Ты что, их не знаешь?

   Моллен покачала головой.

   – Ну… – Когда я взялся за ролик, то велел Дансигер произвести исследование их дискографии. Так что теперь легко выдал необходимую информацию. – «Старые песни Битлз», – объяснил я. – Леннон, Зак Старк, некто по имени Маккартни и еще один парень, Джордж Харрисон. Они выпустили несколько хитов в начале века. Например «Эй, Джон» и «Детка, детка, детка, детка».

   Моллен пожала плечами.

   – Я не разбираюсь в таких вещах.

   – Поверь мне, – сказал я. – Я тоже не фанат «С-П-Б».

   Моллен рассмеялась. Кажется, еще остались в нашем мире люди, для которых подобная шутка будет новой.

   – Лично я полагаю, что Дьяволы Фермана – ролик для «Мира Нанотехнологий» – венец моего творения. Эта кампания обеспечит мне…

   – Обеспечит тебе что?

   Я похолодел. Я намеревался сказать: «Обеспечит мне популярность, поскольку «Рекламный век» желает взять у меня интервью». Но моя популярность еще под большим вопросом. Интервью-то пока не состоялось. И не состоится, если я останусь здесь и буду дальше трепаться с Моллен. «Старики» впадут в ярость, и я смогу лишь помахать ручкой дому в Принстоне…

   – Проблема, – сказал я. – Мне нужно уйти.

   Я откинул одеяло и встал. Тысячи раскаленных игл вонзились мне в мозг, и я упал на кровать, словно привязанный к ней невидимыми нитями.

   – Так. Для этого придется постараться.

   – Важные дела на работе, а? – спросила Моллен.

   – Да, – просипел я, прижимая ладони к глазам.

   – Ну, тогда, – сказала она беспечно, – тебе, наверное, понадобится вот это. – Моллен наклонилась, взяла что-то лежащее на стуле и швырнула мне на колени. Я опустил глаза. Передо мной лежала моя одежда. – Знаешь, ей потребуется «Наноклин». Много-много «Наноклина»…

   Не знаю, как мне удалось не сгореть от стыда. Возможно, я был слишком слаб, боль притупила все прочие чувства, и я оказался не в состоянии остро реагировать на внешние раздражители. Так или иначе я оделся, а потом прошел в ванную и ополоснул лицо ледяной водой. Хонникер оставила на раковине стакан воды; к нему прилагалось немного аспирина и витаминов, и еще пара таблеток, которые я не опознал. Впрочем, я не сомневался, что все это предназначено для меня, и я заглотал их, не задумываясь. Здесь же я обнаружил тюбик мужского бритвенного крема. Хонникер оказалась очень предусмотрительна.

   Через некоторое время я вышел из ванной в гостиную. Хонникер и Моллен делали одну из этих многоярусных квартир, где все комнаты будто нанизаны на одну вертикальную линию. Гостиная располагалась прямо над кухней, и Моллен занималась уборкой.

   – Итак, Боддеккер, – сказала она, – ты готов рискнуть, а? Выйти в свет в таком вот виде?

   Я кивнул.

   – Как ты и сказала: важные дела на работе.

   – А что, разве тебя не каждый день преследуют важные дела?

   Я пожал плечами. Моллен подошла к дивану и начала прибирать его; простыня, несколько одеял, подушки, комфортер… Она аккуратно свернула все и уложила на кофейный столик.

   – Надеюсь, я не причинил тебе неудобств, – сказал я, оглядываясь по сторонам, дабы убедиться, что ничего не забыл.

   Моллен помедлила несколько секунд, посмотрела на меня и пожала плечами.

   – Нет, – ответила она после паузы.

   – Мы все ищем оптимальное место для жизни, – произнеся.

   – Мне подходит любое. – Она собрала постельное белье и понесла его в спальню.

   – Ну что же, – проговорил я, чуть громче обычного, чтобы она могла меня услышать. – Спасибо за помощь. Был рад познакомиться, Моллен. – Она вернулась в комнату, и я понизил голос. – Может, мы встретимся при более удачных обстоятельствах? Может, я буду в лучшей форме?

   Она издала еще один смешок – на этот раз более дружелюбный. А потом пожала мне руку.

   – Ладно, Боддеккер. Ловлю тебя на слове.

   Моллен еще раз смерила меня взглядом, словно желая что-то сказать, но никак не отваживаясь. Затем вынула руку из-за спины и предъявила мне крошечный чип, который легко помещался в ее ладони.

   – Взгляни-ка сюда. – Она поколебалась. – Ты только не подумай, что я пытаюсь воспользоваться ситуацией. Просто это важно для меня, и я думаю, ты мог бы помочь. Это последние работы ARF. Пока еще не изданные. Они вроде как… в сыром виде.

   Я кивнул.

   – И ты полагаешь, что я сумею поспособствовать изданию?

   – Вроде того.

   Я засунул чип в карман.

   – Сделаю что смогу. Это срочно?

   – Нет, – сказала она, – вовсе нет.

   Я мог бы поспорить, что – да, но Моллен не желала быть навязчивой.

   – Попытаюсь просмотреть в кратчайшие сроки.

   – Спасибо…

   Выйдя наружу, я потратил несколько секунд, чтобы сориентироваться. Определив направление, я выбрал кратчайшую дорогу к Пембрук-Холлу и оказался там в самом начале одиннадцатого. А затем мне пришлось объяснять доброй полудюжине людей, с какой стати я оказался на работе, хотя сегодня меня никто не ждет… Да, Хонникер постаралась на совесть.

   В конце концов я добрался до своего кабинета. Вытащив из кармана чип Моллен, я засунул его в свой компьютер и вывел документы на экран. Засветилась картинка, из динамиков послышались голоса…

   – …Мистер Боддеккер?

   – Да, феррет?

   – У вас дома – огромное количество электронного оборудования?

   Я вперил взгляд в монитор.

   – Вообще-то да, но… как ты узнал?

   Феррет не ответил на мой вопрос. Вместо этого сказал:

   – И будет крайне обидно, если все оно разом испортится, не так ли? Вдумайтесь: один-единственный террористический акт с использованием электромагнитного излучателя – и всей вашей технике крышка. Этого можно избежать, если…

   Я закатил глаза и воззвал к своему настоящему феррету.


   – Да, кстати, ваша ферретовская программа заблокирована. И документы ARF тоже заблокированы. Вся ваша система будет уничтожена. К счастью для вас, «Обоюдный Цинциннати» сумеет…

   – Феррет! – завопил я.

   – Ваша страховка станет залогом вашей безопасности! Это правда, мистер Боддеккер! Пусть бомба террориста уничтожит всю вашу драгоценную собственность, «Обоюдный Цинциннати» покроет все!

   Я ринулся к терминалу и нажал несколько клавиш. Никакого результата.

   – Наш компания – прямо здесь, на Манхэттене – предоставляет самое быстрое обслуживание. Так зачем тянуть? Введите ваш личный код прямо сейчас и спите спокойно потому что о вас позаботится…

   Из динамиков послышался вскрик, похожий на звук крушения базы данных. Я невольно спросил себя – не повинен ли в этом очередной террорист с электромагнитной бомбой. И даже инстинктивно взглянул в окно, чтобы проверить свою версию.

   Секундой позже послышался голос феррета:

   – Я очень сожалею, мистер Боддеккер. Не волнуйтесь: я изничтожил эту штуковину.

   Я поспешно отвернулся от окна.

   – Это действительно ты, феррет?

   – Без всяких сомнений. Прошу меня простить. Эта штука проскользнула как стандартная подпрограмма. Я засек ее, когда она переписывала мои директивные коды, но она заставила меня проверить систему подачи воздуха на шестьдесят первом этаже. Я должен был закончить диагностику, чтобы иметь возможность выйти из программы, а потом тестер окружающей среды не пожелал меня выпускать. Проклятые вирусы никакие…

   – Это все, что ты можешь сообщить, феррет? ~ нетерпеливо спросил я.

   – Да, сэр. – Он вздохнул. – О нет! Здесь репортер из «Рекламного века», и он хочет поговорить с вами. Впустить его?

   – Да, пожалуйста.

   В интервью не оказалось ничего удивительного или неожиданного. Все так, как я и предполагал. Даже то, что журналист использовал одну из этих убогих голограмм, которые вечно искажаются, попадая на экран к читателю. Он закидал меня кучей острых и язвительных вопросов, после чего я долго разглагольствовал о своих чувствах по отношению к работе, о наградах, которые мне довелось получить, а также о достоинствах и недостатках рекламного бизнеса в целом. Затем репортер ловко подвел все это к кампании Дьяволов Фермана – и здесь мне пришлось поправить его, указав на то, что вообще-то это кампания «Мира Нанотехнологий». Закончил же я тем, что слоган, персонаж или же песенка не могут популяризироваться, пока они не привязаны к очередному рекламному ролику.

   Наконец все завершилось. Я пожал репортеру руку и проводил его до лифта. Когда я шагал обратно к своему кабинету, меня изловили члены моей команды, и я поклялся, что во время интервью упомянул их всех поименно. А будут ли они включены в публикацию, зависит исключительно от каприза редактора. Все захихикали и вернулись к делам.

   В кабинете я уселся за стол. Болезненное состояние снова овладело мной. Комната перед глазами дрожала и расплывалась. Я поставил локти на стол, закрыв лицо ладонями и пытаясь справиться с этим ощущением.

   – Так, так. Кажется, я наблюдаю типичный пример мазохизма.

   Мне не нужно было поднимать голову, чтобы опознать этот голос. Хонникер.

   – Не могу выразить словами, – отозвался я, – как мне досадно, что ты наблюдаешь меня в таком состоянии.

   – Уязвленное самолюбие? – Я мог легко представить выражение ее лица: легкая улыбка, ни единого намека на обиду или насмешку. Она и впрямь хотела знать, как я себя чувствую.

   – Нет, – сказал я и, невзирая на боль, покачал головой. – Будучи мужчиной, я стараюсь выглядеть как можно лучше в те моменты, когда ты рядом. А вот мое текущее состояние – полная противоположность желаемому образу.

   Хонникер мелодично рассмеялась.

   – Это и есть уязвленное самолюбие.

   – Если ты так говоришь. В любом случае я выгляжу омерзительно. Могу только воображать, на что я походил прошлым вечером. Прежде чем ты отвезла меня к себе домой.

   – Ты не хотел, чтобы я это делала?

   – Не в подобных обстоятельствах. У нас все равно ничего бы не вышло – учитывая присутствие Моллен.

   Я услышал, как Хонникер хмыкнула.

   – И это заставляет меня задать вопрос недели. Может, даже месяца.

   – А именно?

   – Дверь закрыта?

   – М-да. Не хотелось бы мне услышать твой вопрос года. – Ее шаги прошелестели по ковру, и дверь захлопнулась.

   – Думаю, теперь нас никто не подслушает. Итак, что происходит между нами?

   Тишина.

   Я заставил себя поднять голову и открыл глаза. Все как в тумане. Я попытался сфокусировать взгляд.

   – Я хочу сказать, мы… ну… у нас сложились определенные отношения, по большей части платонические. И это очень мило с твоей стороны – отвезти меня к себе домой… Но я не могу забыть… ну… то, что произошло в День Канталупы. Думаю, мне оказалось бы гораздо проще жить, если бы я знал – что это означало?

   Образ Хонникер по-прежнему затягивал туман, и все же я видел ее лицо и не могу сказать, что она выглядела растерянной.

   – Послушай, я знаю, что начинаю говорить, как Бэйнбридж…

   – А ты сам-то, – сказала Хонникер, – чего хочешь от наших с тобой отношений?

   – А чего хочешь ты?

   – Ты первый.

   – Ты знаешь мой ответ. Отчасти здесь дело в моих гормонах… – «и твоих феромонах», захотелось прибавить мне. Только я понимал, что для этого еще не время. – Помимо основной части, мне бы хотелось человеческих отношений. Ты очаровываешь меня.

   Она с улыбкой приняла комплимент и кивнула.

   – Что там насчет основной части?

   – Давай не будем обсуждать две темы одновременно. Я еще пытаюсь понять, что означал День Канталупы.

   – Ладно, – сказала Хонникер, – что собираешься делать дальше?

   – Поехать домой и отдаться во власть своей болезни. – Я спрятал лицо в ладонях.

   – Понятно, – сказала она. – Я тоже намеревалась сбежать из агентства. Я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделал, если можешь. Ну как?

   – Смотря что. Я чувствую себя развалиной.

   – Это будет не очень сложно. Я хочу, чтобы ты куда-нибудь меня отвез.

   – Куда?

   – На твой вкус. Отвези меня в такое место, которое отражало бы твою истинную сущность, Боддеккер. Я хочу побольше узнать о тебе.

   – Прямо сейчас?

   – Совершенно верно.

   Я поднял голову и мутным взором уставился в пространство.

   – А могу ли я ожидать того же самого от тебя?

   – Когда-нибудь – обязательно. И учти: никаких приключений, кроме как по обоюдному согласию.

   – День Канталупы был обоюдным согласием? Хонникер рассмеялась, показав великолепные белоснежные зубы.

   – В День Канталупы ты стал моим.

   – Я стал твоим? Это что-то новенькое. – В голове по-прежнему клубился туман. Я неловко поднялся на ноги и задвинул стул.

   – Ты готов идти?

   – Десять минут – чтобы прибраться на столе.

   – Встречаемся у лифта.

   Минуло двадцать минут, прежде чем я оказался на месте. Впрочем, так всегда бывает, когда очень спешишь. Дансигер в свое время вывела теорию, что в те моменты, когда человек спешит, он испускает определенные феромоны, оказывающие влияние на окружающих. Это одна из тех вещей, о которых все говорят, но никто не проверял ее истинность. Увы! Я полагаю, что множество гениальных открытии так и не сделали, поскольку люди поленились проверить свои предположения.

   Возможно, что-то верное заключалось и в этой феромонной теории, поскольку, как бы поздно я ни пришел, Хонникер опоздала еще больше. Я отвез ее на Центральный вокзал, где мы безуспешно попытались сесть в поезд, а в итоге воспользовались старым добрым цеппелином «Остров Баффин», который в полдень летел в Принстон.

   Я ничего не сказал ей, пока мы находились в воздухе. Не стал я разглашать информацию и на станции в Принстоне, где нанял коляску и приказал отвезти нас в старый район. Осознав, что мы приближаемся к дому, я повернулся к Хонникер:

   – Как и все прочие, я стремлюсь к уюту. И сейчас ты увидишь, ради чего я старался все последние месяцы.

   Коляска завернула за угол; инерция кинула нас друг на друга.

   – Третий дом слева, – сказал я, глядя в лучистые глаза Хонникер.

   Ее губы изогнулись в улыбку.

   – Боддеккер! О, Боддеккер, это чудесно! Ты никогда не говорил мне, что у тебя есть семья.

   Я не успел ответить. Внезапно к горлу подкатил ком, и сердце бешено застучало о ребра. Часть моей «семьи» располагалась во дворе моего принстонского дома. Многочисленные «племянники» и «племянницы» бегали между валунами, играя в войну или баюкая своих «чуть живых» кукол. Мальчишки и девчонки размахивали разрекламированным «Мак-Маоном, Тейтом и Стивенсом» игрушечным орудием: «Точная копия стандартной автоматической винтовки! Оружие, которое выиграло Норвежскую войну!» Горячая битва то и дело перебивалась диспутами о том, кого убили первым, и женская часть войск оглашала двор возмущенными воплями, готовясь вцепиться друг другу в волосы.

   – Мне остановиться здесь, сэр? – фыркнул водитель коляски.

   Я попытался ответить, хотя слова застряли у меня в горле. Глаза наполнились слезами. Мой собственный жилищный агент предал меня. Какого черта Джен мне не позвонила?

   – Боддеккер?

   Я мотнул головой и махнул водителю, приказывая продолжать движение. Потом откинулся на сиденье, отвернувшись от Дома, от Хонникер и от всего белого света.

   – Боддеккер, что случилось? Ты не хочешь познакомить меня со своей семьей?

   Дрожа, я прошептал:

   – Это не моя семья.

   Хонникер положила одну руку мне на плечо, а другой мягко провела по волосам.

   – Они – не твоя семья, но мы с тобой проделали весь этот долгий путь, чтобы увидеть их?

   Ее пальцы сжались у меня на плече, и я потерял контроль над собой: из моей груди вырвалось сдавленное рыдание.

   – Нет, – проговорила она. – Это не семья. Вместе с тем здесь есть что-то, что ты не мог показать мне в ином месте. Что-то особенное. Уникальное… Дом. Ты хотел показать мне дом.

   Я не ответил.

   – Это был дом, да? Его выставили на продажу и… Мне ведь не нужно говорить очевидное? Я знаю, что этот дом значил для тебя, Боддеккер. Возможность вырваться из Нью-Йорка, не так ли? Ты выбрал его, и он был особенным. Очень особенным, да? Ради этого ты приехал сюда, Боддеккер… О, мне так жаль! Мне действительно очень жаль.

   Ее руки обвились вокруг моей шеи, Хонникер попыталась притянуть меня к себе, но меня оказалось слишком трудно утешить.

   – Извините, – проговорил водитель, – я понимаю, что сейчас некстати… И все-таки мне-то что делать? Куда… э… куда мне вас теперь отвезти?

   – Назад, – распорядился я.

   – Нет, – сказала Хонникер. – Если ты свалился с велосипеда, надо забираться обратно и ехать дальше.

   – Что? – переспросил я одновременно с водителем.

   – Это препятствие, Боддеккер. Небольшое и раздражающее. Именно такие вещи делают жизнь невыносимой для большинства людей. Только ты – не большинство, Боддеккер. Нет? Конечно же, нет. Ведь ты – творец Дьяволов Фермана.

   – Дьяволов Фермана? – Лицо водителя просияло. – Эй! – Он поднял вверх большие пальцы. – Я управился. – Коляска вильнула, и водитель поспешно схватился за руль.

   Я взял себя в руки. Повернувшись к Хонникер, я глянул ей в глаза.

   – Я хочу уехать.

   – Отлично. Итак, все разговоры о велосипедах прошли впустую? Или все-таки мы заберемся на них и поедем дальше? И падение нас не остановит. А, Боддеккер?

   – Я понял метафору, – сказал я, – но пойми и ты. У меня нет ни времени, ни средств искать нового жилищного агента. Да, это препятствие, хотя и не конец света. Я найду место…

   И в этот момент я в полной мере осознал, о чем именно говорила Хонникер. Водитель коляски подвез нас прямо к дому, где война во дворе уже окончилась, и ее бывшие участники теперь пытались решить, какой картридж «Чуть живой куклы» вставлен ей в спину.

   Хонникер и водитель – оба улыбались. Я знал, чего они от меня ждут. Я вылез из коляски и направился к дому.

   – Знаю! – сказал один из юных диагностиков. – Это пляска святого Витта!

   Я коротко оглянулся назад. Они уже не смотрели на меня. Теперь водитель размахивал руками и что-то показывал Хонникер. Видимо, рассказывал ей о городе.

   Что ж, ладно. Выпятив грудь, я подошел к двери и нажал звонок. Через пару секунд мне ответил мужской голос, и я объяснил ему, что заинтересован в покупке дома.

   – Да, я понимаю – вы только что сюда переехали… И все же, если вы согласитесь, я перекрою ваши расходы. – И я назвал цену, которая была не так уж мала для меня, но не слишком высока за право владеть этим дом. Сумма впечатлила хозяина.

   – Э… Мне надо обсудить это с женой. Ее сейчас нет, поскольку она работает в Нью-Йорке. Как только она появится…

   Я пожал хозяину руку, горячо поблагодарил его, оставил номер телефона и с триумфом вернулся обратно к коляске.

   – Тогда это какой-то вид медленной токсемии, – говорил один из детей.

   – Ну? – спросила Хонникер, хотя я уверен, что она могла, прочитать ответ по моему лицу.

   – Ничего определенного, – сказал я. – Но, надеюсь, обещанная Левином награда поможет мне решить дело.

   Она издала радостный вопль и крепко обняла меня.

   – Я знала, что ты это сделаешь!

   Коляска тронулась, и мы упали на сиденья. Обнявшись, мы ехали через предместья Принстона.

   – Что же, – проговорил я, – теперь твоя очередь.

   – Для чего?

   – Отвезти меня в место, которое говорит о тебе правду.

   – Давай не будем делать два дела одновременно, Боддеккер.

   Я рассмеялся.

   – Ладно. В таком случае позволь хотя бы…

   Хонникер покачала головой.

   – Давай же, – настаивал я. – Мне не хочется возвращаться в Нью-Йорк.

   – Мне тоже, – сказала она. – Тем более я знаю место получше Нью-Йорка.

   – И что же лучше Нью-Йорка?

   – Принстон.

   Я поднял брови.

   – Что-то я не поспеваю за твоей мыслью.

   – Я собиралась купить тебе ужин. Теперь мне пришло в голову кое-что получше: я намерена снять для нас номер.

   Водитель коляски подкатил к стоянке, располагавшейся возле большого круглого отеля.

   – Вот здесь, – сказал он.

   – А вы сможете подъехать сюда утром? – спросила Хонникер.

   – Только позвоните.

   Я уже начал рыться в карманах в поисках монетки, когда водитель замахал руками.

   – Рассчитаемся завтра, мистер Боддеккер. Если я расскажу ребятам, что возил создателя Дьяволов Фермана, они подохнут от зависти.

   Нас охватило возбуждение – может быть, даже более сильное, чем в День Канталупы. Клерк, записавший наши фамилии, имел все основания принять нас за пару подростков, ищущих место для эротических развлечений.

   Мы вошли в лифт и поднялись на свой этаж. Едва я закрыл дверь и набрал код «не беспокоить», Хонникер сказала:

   – Это для тебя, Боддеккер.

   А затем набросилась на меня.

   Мы провели в постели часа три, а то и больше, и лишь потом Хонникер заказала обещанный ужин. После еды мы немного поболтали, а потом Хонникер заявила, что хочет пойти и проинспектировать джакузи.

   «Это для тебя, Боддеккер».

   Ее слова все еще отдавались у меня в ушах, когда мы окончательно забрались в постель. Борясь с дремотой, я натянул одеяло до подбородка и повернулся к Хонникер. Она лежала ко мне спиной, созерцая в окне огни Принстона и далекое мерцание на северо-востоке – отсветы Нью-Йорка. Я положил руку на ее обнаженное бедро.

   – Ты в порядке, Боддеккер?

   – Я больше беспокоюсь о тебе.

   – Со мной все отлично, – сказала она сонно.

   – Я не о том…

   – И я неплохо зарабатываю, Боддеккер, поэтому наша маленькая эскапада меня не разорит.

   – Нет, я не об этом. Мне… – Так, Боддеккер, посмотрим, как ты умеешь управляться со словами. Это тебе не ролики писать – на тему сексуально ориентированных товаров. Давай поглядим, как ты справишься со своими собственными интимными переживаниями.

   – Я так и не понял до конца, – проговорил я.

   – Что ты не понял?

   – Ты была со мной в День Канталупы. И сегодня. Но я так и не понял – что ты чувствуешь ко мне. Ты не…

   Я стушевался, коснувшись темы, которую никогда не взялся бы озвучивать иначе, чем в собственных роликах. Хонникер перекатилась на кровати, лицом ко мне.

   – Все в порядке. Правда. Ты же не думаешь, что я бы осталась здесь, если б это было не так?

   Здесь я не мог ей возразить. Теоретически она в состоянии получить любого мужчину в агентстве, если бы только захотела.

   – Конечно, ты так не думаешь, – ответила Хонникер за меня. Потом придвинулась поближе, поцеловала меня в щеку и положила мою руку себе на грудь. – Это для тебя, Боддеккер.

   – Спасибо, – прошептал я.

   Мои веки начали слипаться. Я попытался сопротивляться, но не сумел. Я вымотался и устал. Мне нужно хоть немного поспать…

   Я счастливчик, подумал я, закрывая глаза и касаясь пальцами мягких грудей Хонникер. Я – удачливый талантливый парень.

   Я побил Дьяволов Фермана в их собственной игре. Вместо того чтобы отдаться на их милость, я сделал их пленниками Пембрук-Холла.

   Скоро я получу свой дом.

   Теперь я – ведущий автор Пембрук-Холла. Через некоторое время название нашей компании может измениться на «Пембрук, Холл, Пэнгборн, Левин, Харрис и Боддеккер».

   И я обладаю самой прекрасной женщиной нашей компании. Хонникер из Расчетного отдела.

   Наверное, то, что я к ней испытывал, не было любовью.

   Но, скажите на милость, кто в наши дни знает, что такое любовь?


Примичания

Примечания

1

   В 1938 г. молодой американский режиссер поставил на радио пьесу по мотивам романа Г. Уэллса «Война миров», где речь идет о нападении на Землю кровожадных марсиан. В радиоспектакле место действия было перенесено в городок Гроверс Миля штат Нью-Джерси. Слушатели приняли спектакль за изложение реальных событий. В стране началась паника.

2

   Рош-а-шана – Еврейский Новый год.

3

   Йом Киппур – День Искупления, еврейский праздник.

4

   Ханука – «Освещение», или «Праздник Огней», еврейский праздник.

5

   Radar Love – песня группы Golden Earrings.

6

   Эбби Роад (Abbey Road), Белый Альбом (White Album), Клуб Одиноких Сердец Сержанта Пеппера (Sgt. Pepper's Lonely Heart Club Band) – альбомы группы «Битлз».

7

   Чак Берри (род. в 1926 г.) – рок-музыкант.

8

   Для съемок данного интерьера использовать определенный дом. Обращаться к Боддеккеру за консультацией.

9

   Необходимо дать зрителю понять, что шкура полярного медведя – искусственная. В ином случае существует опасность агрессивных действий со стороны террористов из группировок защиты животных.

10

   Эта картина создается при помощи цифровой обработки.

11

   В версии для Союза Монгольских Государств эти кадры выполняются в цветах 2-D.

12

   В версии для СМГ рука и чашка выполняются в виде 3-D, пар медленно преобразует комнату также в 3-D.

13

   Для съемок данного интерьера следует использовать определенный бар. Обращаться к Боддеккеру за консультацией.

14

   См. пункт 4.

15

   См. пункт 5.

16

   Для съемок данного интерьера следует использовать определенный отель. Обращаться к Боддеккеру за консультацией.

17

   См. пункт 4.

18

   См. пункт 5.

19

   См. пункт 4.

20

   В версии для СМГ черно-белый пар поднимается из чашки, но он должен выйти из телевизора зрителя и сформировать облако под потолком.

21

   Нельзя ли как-нибудь избежать этого последнего куска? Он разрушает всю атмосферу ролика (Извини Боддеккер, никак нельзя ФТК. В этом отношении неумолима. А теперь дай мне немного передохнуть и перестань стекать, а? Честерфильд.)

22

   Bane (Бэйн) – отрава; трен, погибель, несчастье (англ.).

23

   ARF (Advitihg Research Fedeiation) – Федерация рекламных исследований.