Фортунат

Средневековая литература

Аннотация

   К числу наиболее популярных и в то же время самобытных немецких народных книг относится «Фортунат». Первое известное нам издание этой книги датировано 1509 г. Действие романа развертывается до начала XVI в., оно относится к тому времени, когда Константинополь еще не был завоеван турками, а испанцы вели войну с гранадскими маврами. Автору «Фортуната» доставляет несомненное удовольствие называть все новые и новые города, по которым странствуют его герои. Хорошо известно, насколько в эпоху Возрождения был велик интерес широких читательских кругов к многообразному земному миру. Народная книга о Фортунате то и дело готова приблизиться к географическому атласу, раскрыть перед читателем широкую панораму западных и восточных стран.

   Фортунат происходил из семьи почтенного горожанина старинного рода, утратившего свое богатство среди суетных развлечений. Для Фортуната начались трудные дни, исполненные лишений и испытаний, пока где-то на севере Франции в дремучем лесу, он не повстречал чудесную Деву – Повелительницу счастья, решившую облагодетельствовать удрученного путника. Ему предложили выбрать из шести сокровищ – мудрость, богатство, сила, здоровье, красота и долголетие. «Выбирай себе одно из шести и не медли, ибо время награждать счастьем вскоре истекает». Фортунат избрал богатство, с этого и начинается поучительная история…




Фортунат


Предисловие

   Как юноша по имени Фортунат,[1] родом из королевства Кипр,[2] впал в чужих краях в нищету и бедность и как повстречала опечаленного Фортуната в дремучем лесу Дева счастья и дала ему кошель, в каковом (никогда не переводились деньги, и с означенным кошельком пересек он вслед за тем многие земли и королевства и побывал даже у короля Солтана[3] в Алькеире,[4] тот пригласил его в гости и показал ему всю свою роскошь, драгоценности и сокровища, а под конец – старую вытертую шляпу, прозывавшуюся чудо-шляпой; ту шляпу Фортунат у него похитил, возвратился с ней домой, в землю Кипр, женился там и по своей кончине оставил двух сыновей, нареченных Ампедо и Андолозием, кои унаследовали от отца и кошель, и шляпу; о том, что Фортунат, а впоследствии оба его упомянутых сына через те два чудесных сокровища испытали и познали, претерпев наслаждения и радость, нужду и печаль до самой их кончины; весьма увлекательно читается; а также о том, что всегда следует выбрать разум и мудрость и предпочесть их всем сокровищам на свете.

   Земля, именуемая Кипром, суть остров и королевство, лежащее в море против восхода солнца. Земля эта изобильна, весела и благодатна, она родит всяческие изысканные фрукты, о чем превосходно известно всем, кто свершил паломничество в святую землю Иерусалим, достиг королевства Кипр и побывал там. Есть на острове великолепный город, именующийся Фамагостой,[5] жил в нем почтенный горожанин старинного рода, его родители оставили ему великое богатство и немалые поместья, так что он был весьма богат и состоятелен, но при этом юных лет и нрав имел беззаботный, презрел он то, как его родители в свое время сберегали и умножали им принадлежавшее. И помыслами он всецело устремился лишь к минутным почестям, увеселениям и плотским наслаждениям. И усвоил он роскошный образ жизни, сражался в состязаниях и турнирах, бывал при дворе короля и вершил прочие подобные дела, из-за чего лишился великого богатства, и друзья его явственно узрели, что тратит он более, нежели позволяют доходы, и задумали дать ему жену, не отвлечет ли она его от подобного, и изложили ему свой замысел. Юноше затея пришлась по душе, и обещал он следовать им, и, когда он на то согласился, друзья его взялись подыскивать ему супругу.

   В городе, прозывавшемся Никозией,[6] столице Кипра, где обыкновенно кипрские короли держали двор, жил некий почтенный горожанин. У него была красивая дочь по имени Грациана, с каковой юношу обручили, не допытываясь о том, что он за человек, а положившись на ходившую о нем славу, будто он весьма богат и состоятелен. Девицу с великой роскошью ввели к нему в дом и устроили там пышную свадьбу, что повсеместно вошло в обычай у людей богатых, каковые в таких случаях и выказывают свое богатство и великолепие и похваляются ими.

   Когда же свадебные торжества завершились и окончились и все угомонились, означенный горожанин, прозывавшийся Теодором, взял девицу и зажил с ней в радости и добродетели, отчего его друзья и друзья его невесты испытывали великое удовольствие, возомнив, что свершили они благое дело, с женской помощью обуздав Теодора, имевшего доселе столь распущенный нрав. Но было им невдомек, что изначально заложенное в природе человеческой не поддается изменению. А меж тем Грациана понесла сына. И не прошло и года со свадьбы, как она родила, чему друзья с обеих сторон вновь порадовались. Младенца крестили и нарекли Фортунатом. Теодор, как казалось, также испытывал от этого великое удовольствие. Однако он вновь взялся за старое – бился на турнирах и в поединках, обзавелся множеством слуг и превосходными жеребцами, ускакал ко двору короля, оставил жену и дитя и не спрашивал, каково им приходится. Сегодня он продаст доходное поместье, назавтра заложит недвижимость. Проделывал он это столь часто и столь долго, покуда не осталось у него более ничего, что он мог бы продать или заложить, и тут впал он в нищету, и понапрасну растратил свою молодость, и обеднял до того, что не мог более держать ни слугу, ни служанку, а его добродетельной жене Грациане пришлось самой варить и стирать, как поденщице, нанявшейся в услужение.

   Как-то раз сели они за стол и собрались обедать, жить хотелось бы им лучше, нежели жили они теперь. Сын сел напротив отца, и тот печально глянул на сына и испустил тяжкий вздох. Это не укрылось от юноши, каковому было в ту пору лет восемнадцать, и не умел он ничего другого, как только начертать и прочесть свое имя. Но зато он был сведущ в соколиной охоте и вообще в звероловстве, за коими и проводил свой досуг. Заговорил он и сказал: «Любезный мой отец, что удручает тебя и вызывает твою печаль? Я вижу, когда ты смотришь на меня, твой взгляд омрачается. Прошу тебя, любезный отец, скажи, быть может, я чем-либо разгневал тебя или веду жизнь, неугодную твоей воле. Скажи мне о том, ибо я хочу во всем повиноваться тебе».

   Отец заговорил и сказал: «О возлюбленный сын, в том, что меня удручает, нет твоей вины. Да и кого мне винить, если горести и нужда, каковые я испытываю, моих рук дело. Я попусту лишился всего, что столь заботливо сберегли для меня родители, как по совести подобало и надлежало свершить и мне, умножив наше прежнее достояние и возвысив наш род, чего я, к несчастью, не сделал. И когда я вспоминаю о великих почестях и богатстве, окружавших меня и, глядя на тебя, разумею, что не в силах помочь тебе ни словом, ни делом, это столь тяжко печалит и удручает меня, что я ни днем ни ночью не нахожу себе покоя. Есть и другая причина, она в том, что меня отвергли все те, с коими я по своей слабости делился богатством и для коих я ныне нежеланный гость». Так с печалью в сердце сетовал он на испытываемую им нужду.

Как Фортунат вопреки воле отца и матери покинул с графом Фландрским[7] землю Кипр

   Сын был удручен бедами отца, заговорил он и сказал: «Любезный отец, оставь свою печаль и не заботься обо мне более. Я молод, силен и крепок, я отправлюсь в чужие земли и наймусь в услужение. На свете еще много счастья, я уповаю на господа, что и мне перепадет его малая толика. Наш король – милостивый господин, пойди к нему на службу, он не оставит ни тебя, ни матушку до самой вашей кончины. И не стыдись этого, ибо тебя принуждает к тому бедность. А обо мне не тревожься, и ты, и моя матушка довольно сделали для меня. Я благодарен вам за то, что вы взрастили меня, и должен всю жизнь молиться за вас богу».

   И с тем встал, и пошел прочь из дома, и взял имевшегося у него сокола, и пришел на берег моря и задумался, что ему свершить, дабы не возвращаться более к отцу и не быть тому в тягость. Меж тем как он разгуливал взад и вперед по берегу, в гавани пристала галера, галера была венецианской, паломники ходили на ней морем в Иерусалим. С галерой был граф Фландрский, у которого умерло двое слуг, и когда граф уладил все свои дела с королем, а вдобавок и хозяин галеры приготовился выйти в море, подали сигнал, что пора подняться на судно и отплыть. Тут прибыл граф, а с ним много других знатных господ, дабы взойти на галеру и не опоздать к отплытию. Опечаленный Фортунат увидел это и подумал: «О, стать бы мне слугой этого господина и уехать с ним так далеко, чтобы никогда более не видеть Кипра». И решил, спрошу его, не надобен ли ему слуга? Приблизился к нему, снял с головы берет и изящно поклонился ему. Граф уразумел при этом, что юноша отнюдь не крестьянский сын. Фортунат сказал: «Милостивый господин, я слыхал, будто ваша светлость лишилась двух слуг? Не надобны ли вашей светлости другие?». В ответ граф спросил: «Что ты умеешь делать?».

   Фортунат ответствовал: «Я могу охотиться, травить зверя и сведущ во всем, что касается звероловства. И вдобавок я могу заменить крепкого слугу, случись в том нужда». Тут граф сказал: «Ты мне вроде годишься. Но я из дальних краев и боюсь, ты не захочешь уехать так далеко от этой земли». «О милостивый господин, – ответствовал ему Фортунат, – так далеко, как мне хотелось бы. вам не уехать. Я желал бы, чтобы это было в четыре раза далее». Тут граф спросил: «Какое жалованье положить тебе?». Фортунат ответствовал: «Милостивый господин, я не гонюсь за жалованьем, когда заслужу, тогда и заплатите мне». Графу его речи пришлись по душе, и он сказал: «Что ж, галера отплывает, готов ли ты отправиться в путь?» – «Да, господин», – ответствовал Фортунат. И подбросил в воздух сокола, что сидел у него на руке, и сокол улетел, а Фортунат без дозволения отца и матери и без их благословения слугой графа поднялся вместе с тем на галеру и отплыл с Кипра, не имея ни гроша в кармане, и в скором времени они благополучно достигли Венеции.

   И когда прибыли они в Венецию, у графа, видевшего все венецианские красоты, не было большого желания оставаться там долее. Всеми помыслами он вновь устремился к своим землям, к своим верным друзьям. Имел он также намерение, коли даст ему господь благополучно возвратиться из святой земли Иерусалим, взять себе супругу, дочь герцога Клевского,[8] каковая была молода и весьма красива. Обо всем этом прежде договорились и отложили дело до его возвращения. Тем сильнее было желание графа поскорее вернуться в свои земли, и велел он купить себе коня и вооружился. Он купил также в Венеции роскошное бархатное платье, золотые украшения и в придачу все прочее, что надобно для пышной свадьбы, и хотя слуг у графа было много, никто из них не владел итальянским, кроме Фортуната, каковой к тому же весьма ловко торговался. Это доставляло графу большое удовольствие, и он проникся к нему любовью. Фортунат заметил это, и чем дальше, тем усерднее старался служить господину. Он всегда был последним у графа вечером и первым утром. Граф это заметил.



   И когда купили для графа большое число коней, меж которых попалось несколько недужных, как обыкновенно и бывает, если в стойле их сразу множество, то всех недужных по приказанию графа выбраковали, и он поделил их меж своих кнехтов,[9] а Фортунату отдал одного из лучших. Это раздосадовало прочих кнехтов, и они тотчас воспылали к нему ненавистью и говорили друг другу: «Подумать только! Не черт ли с итальяшкой[10] околпачили нас?».

   Все полагали, поскольку Фортунат разумел по-итальянски, что он итальянец, хотя он был родом с Кипра и истинным греком из почтенной семьи. Кнехты тем не менее позволяли ему скакать подле графа, и никто не осмеливался ни оклеветать, ни опорочить его пред господином. И граф, исполненный радости, возвратился домой и с великими почестями был встречен всеми своими подданными, ибо они от души любили его. Он был благочестивым господином, который также печется о своем народе. А когда граф возвратился домой, явились к нему соседи и добрые друзья, и сердечно приветствовали его, и воздали господу хвалу, что он столь благополучно завершил свое путешествие, и повели с ним речь о помолвке, о каковой прежде говорили. Он обрадовался, просил и желал, дабы это дело уладили, как вскоре и произошло, и была с ним обручена дочь герцога Клевского. Тут устроили роскошную и пышную свадьбу, о каковой многое можно было бы написать, ибо собралось на ту свадьбу множество князей и господ. Они бились на турнирах и в поединках, соревновались в быстрых скачках и иных рыцарских состязаниях на глазах у прекрасных и знатных дам, что прибыли туда вместе с князьями и господами, а также тех, что обретались там прежде.

   Но каких князья и господа ни взяли с собой на свадьбу кнехтов и слуг, не нашлось меж ними такого, кто своим нравом и услужливостью полюбился бы дамам и господам более Фортуната. И спросили графа, откуда взялся у него слуга, столь сведущий в придворных обычаях? Он поведал им, что Фортунат пристал к нему на обратном пути из Иерусалима, и рассказал, какой он отменный стрелок: ни птицам в небе, ни зверям в лесу – никому нет от него пощады, к тому же он превосходный слуга и всякого почитает таковым, каков тот есть. Через похвалу, коей граф удостоил его, князьями, господами и благородными дамами было преподнесено ему множество даров.

Как Фортунат во Фландрии на свадьбе своего господина одолел всех прочих в поединках и турнирах и завоевал обе награды

   Когда же князья и господа натешились состязаниями, то, вняв совету герцога Клевского и графа, зятя его, они положили выставить слугам господ, прибывших на свадьбу, две драгоценности, за какие те должны были сражаться, поделившись на четыре партии, двум из них предстояло сразиться в один день, а двум прочим на следующий, и каждый из тех, кто окажется лучшим, получит по награде стоимостью в 100 крон.[11]

   Все господские кнехты обрадовались, всяк крепко надеялся одолеть прочих, и слуг, желавших померяться друг с другом силами, было такое множество, что набралось их числом до восьмидесяти, так что должны они были сражаться, разбившись по двадцати. Одним из них по воле и с ведения своего господина был Фортунат. И когда они бились в первый день, то приз завоевал некий слуга герцога Брабантского.[12] А когда они сражались на другой день, вновь двадцать против двадцати, то награда досталась Фортунату. Когда услыхали о том кнехты, которые сражались, а также прочие, не сражавшиеся в турнире, зато числом намного превосходившие тех, что бились, то все они вместе чрезмерно раздосадовались, что Фортунат завоевал один из призов. И все просили Тимотея, слугу герцога Брабантского, также завоевавшего одну из наград, дабы он вызвался сразиться против итальянца, Фортуната, и поставил свой приз против его. Все сообща и каждый особо требовали от него этого. Тимотей не посмел отклонить просьбу, с коей обратилось к нему такое число добрых друзей, и известил Фортуната, что ставит свой приз против его и вызывает его померяться силами пред дамами и девицами, и кто из них победит другого, тому и достанутся обе награды.

   Едва Фортунат услыхал об этом, как, недолго думая, принял вызов» хотя прежде не был опытным воином. Весть о том, что Фортунат и Тимотей желают сразиться друг против друга ради своих призов, дошла до господ. Они одобрили поединок. И те тотчас вооружились и выехали в поле, и отважно помчались друг на друга, и всяк старался одолеть другого, но в четвертый раз Фортунат, всадив в Тимотея копье на всю его длину, пронзил его и тем добыл обе награды стоимостью в добрых двести крон.

   Однако тут разразились против него жгучая ненависть и зависть, а более всего – меж слуг графа Фландрского. Граф же был весьма доволен тем, что один из его слуг завоевал оба приза, и помышлял, что все его приближенные также этому рады, а те предпочли бы, чтобы награды увез с собой чужеземец. Граф и не догадывался о злобе, каковую его слуги питали к Фортунату, да к тому же никто из них и не осмеливался открыть графу на нее глаза.

   Был меж ними некто старый и хитрый, по имени Руперт, который сказал, будь у него двадцать крон, он довел бы итальянца до того, что тот сам поспешил бы убраться прочь, не простившись ни с господином, ни с кем иным, и будто он берется провернуть все так, что никому из них не поставят этого в вину. Тут все они сказали ему: «О любезный Руперт, если ты мог сделать это, то отчего валял доныне дурака?». Руперт ответствовал: «Я не могу свершить это, не имея денег». И сказал: «Пусть каждый из вас даст мне по полкроны, и если я не выдворю его отсюда, то верну каждому по кроне». Все согласились, и у кого не было наличных, тому одолжили другие, и собрали они пятнадцать крон, и отдали их Руперту.



   Он сказал: «Теперь в мои дела не суйтесь и во всем ведите себя, как прежде». И, взявшись за дело, Руперт подружился с Фортунатом, он любезничал с ним и рассказывал ему старые истории, приключившиеся некогда в их землях, как один господин отнимал у другого его земли, и упрочил Фортуната в помыслах, что господин к нему милостив и у него он может оставаться всю жизнь, и потому следует ему знать о прежних делах. Руперт открыл ему также многие свои тайны и повел его к красивым женщинам, до каких сам был великий охотник.

   И когда они пришли туда, Руперт велел принести вина и иных добрых напитков, ибо хорошо разбирался в том, что подают обыкновенно в придворных трактирах, и принялся нахваливать Фортуната, как он богат и благороден и как все хотят быть его друзьями, чему тот охотно внимал И когда возвратились они из трактира домой, взялся Фортунат за кошель, собираясь уплатить свою долю потраченных денег, но Руперт не взял у него ни кроны и сказал, что он милее ему, нежели любой из его братьев, и чем он сам владеет, того и ему желает, и наговорил ему немало подобных льстивых слов. Руперт также превосходно знал, что итальянец неохотно расстается с деньгами, и подумал, нет лучше способа вкрасться к кому-либо в доверие, чем заплатить за него деньги. И проделывали они это весьма часто и долго, покуда Руперт не остался без гроша в кармане.

   Меж тем прочим слугам графа стало известно, что Руперт с Фортунатом зачастили в придворный трактир и наслаждаются жизнью. Тут они стали говорить друг другу: «Неужто Руперт и вправду помышляет выдворить отсюда Фортуната таким образом? Да будь он по ту сторону кипрского моря и узнай там о подобной жизни, он тотчас бы задумался о том, как ему сюда перебраться. Воистину, Руперт и не помышляет исполнить то, что он обещал нам. Пусть вернет нам 30 крон, и чтоб ему пусто было!». Их речи передали Руперту.

   Тот посмеялся над приятелями и сказал: «Ничто другое, кроме ваших денег, не приведет меня в хорошее настроение». Все же когда растранжирили они все деньги, то однажды поздно вечером, когда граф с графиней удалились на покой и в слугах не было более нужды, Руперт пришел к Фортунату в его комнату и сказал: «Господин канцлер, мой добрый друг и благодетель, поведал мне сейчас нечто в тайне, и, хотя он наистрожайше запретил рассказывать это, если мне дорога его милость, я все же не могу и не хочу скрывать от тебя, моего верного друга и доброжелателя, эти вещи, ибо они такого свойства, что касаются и тебя. Дело обстоит так. Наш господин граф, как тебе превосходно известно, взял знатную и красивую супругу, к тому же в дамских покоях множество прекрасных дам и девиц. Вот и запала графу в голову фантазия, и устрашился он за супругу и иных, обретающихся при ней в дамских покоях, и за молодых камердинеров, прислуживающих им, хотя и лелеет он надежду, что слуги благонравны и ни за что на свете не учинят бесчестья, однако не оставляют его помыслы о том, какая это слепая штука – любовь – и как тяжко ее потушить, когда она вспыхнет и разгорится. Ибо двух влюбленных, хранящих друг другу верность, ничто, кроме смерти, не разлучит.

   И дабы это предотвратить, посоветовали ему нечто совпавшее с его собственными помыслами. Он вознамерился поутру скакать в Лауфен,[13] превеликий город, в каковом есть епископат и университет, сиречь высшая школа, где он должен уладить великую тяжбу против некоего графа из-за земли и подданных. Он прибудет на суд со всяческой пышностью и возьмет с собой всех своих слуг, ибо ему доподлинно известно, что граф Сан-Поль, его ответчик, также прибудет с роскошной свитой. И, находясь в городе, условится он о том, чтобы оскопили четверых камердинеров, прислуживающих дамам, хотят они того или нет, ибо как раз в Лауфене есть весьма искусный в том ремесле мастер. Граф замыслил свершить все так, чтобы они не узнали о том друг от друга, и решил, когда он возвратится ко двору, то известит мастера, чтобы тот нанял трех либо четырех дюжих кнехтов, а также снял четыре крестьянских дома в глуши, тогда он пришлет к нему четверых своих слуг, всякий день по одному, и даст слуге коня якобы для того, чтобы отвести его жене мастера. Мастер должен каждого из них поутру встретить, схватить, силой завести в дом и обрезать каждому член либо оба яичка, дабы было то понятнее, и исполнить все добросовестно, без единой оплошности, и приложить всяческое усердие, дабы слуги полностью излечились. А также никому о том не говорить, чтобы слуги не известили друг друга. И как только все закончится, граф возьмет их обратно, определит в дамские покои и велит, как и прежде, служить дамам. И, поведав о том своей супруге, прикажет хранить все в секрете, будучи уверен, что графиня непременно откроет тайну старшей камеристке, следом эта молва пойдет от одного к другому, покуда о том не узнают все. Таким образом замыслил граф преградить любви доступ в женские покои. Ибо ему доподлинно известно, что ни одна женщина на свете не полюбит обрезанного или оскопленного мужчину, так как это совершенно противно ее естеству».

   И когда Фортунат услыхал сказанное Рупертом, он сей же миг ужаснулся и спросил, не ведает ли тот выхода из города, и просил его указать ему таковой, ибо намерен бежать прочь, не дожидаясь, покамест граф осуществит свой умысел. «И отдай он мне все свое богатство, и сделай меня королем Англии, я бы не остался служить ему ни единого дня. Поэтому, любезный Руперт, посоветуй мне, как отсюда выбраться». Руперт ответствовал: «Видишь ли, любезный Фортунат, городские ворота заперты и до завтрашнего утра никто не сможет ни войти, ни выйти отсюда. Но как скоро зазвонят к заутрене, отопрут ворота, прозывающиеся Порта да Ваха,[14] они служат для выгона коров и открываются ранее всех. Однако, любезный Фортунат, кабы этот умысел касался меня, а не тебя, я бы не слишком противился ему, ведь ты проживешь всю свою жизнь истинным господином, и я желал бы, чтобы выбрали меня, я не стану долго размышлять и отдамся им в руки». Фортунат ответствовал: «Да сотворит господь так, чтобы это приключилось с тем, кто этого желает. А я не хочу о том и помышлять, и, если бы мне предоставили выбор – оскопиться и стать через то королем Франции либо неоскопленным всю жизнь просить подаяния, – мне не понадобилось бы ни совета, ни времени на раздумье. Уж лучше я лишусь крова над головой, под коим я проводил ранее свои ночи».

Как Фортуната запугали тем, что сделают его каплуном, отчего он в тайне бежал прочь

   Тут Руперт сказал: «Мне жаль, что я открыл тебе эту тайну, ибо по всему видно, что ты замыслил бежать прочь, хотя я лелеял надежду, что мы будем жить как братья и сообща коротать наш досуг. Но раз уж ты вздумал бежать отсюда, дай мне знать письмом, где обретешь пристанище. И когда наш господин снабдит дамские покои оскопленными слугами, я извещу тебя и ты вернешься сюда, хотя и не сомневаюсь, что ты всюду сыщешь себе милостивого господина». Фортунат поспешно возразил ему: «Не пиши и не жди меня, покуда я жив, ноги моей не будет при дворе графа, И прошу тебя, не говори никому, что я ускакал прочь, прежде чем я не пробуду в отлучке трех дней». Руперт ответствовал Фортунату: «Твоя осторожность похвальна». И тут простился с ним, и прикинулся грустным, будто донельзя огорчен, и сказал: «Пусть милость господа, чистое сердце непорочной девы Марии и благословение всех господних святых направляют тебя и сопутствуют тебе во всех делах и хранят от всех сердечных мук». И на этом расстался с ним. О, что за великодушные слова исторглись из лживого сердца! О Иуда, сколь велико число твоих наследников! Таким образом расстался Руперт с Фортунатом.

   Было это около полуночи, когда обыкновенно все спят. Но Фортунат и не помышлял о сне: его томил всякий минувший час, ибо страшился он, что граф дознается о его намерении бежать и он будет схвачен, и, снедаемый страхом и нетерпением, ждал, покуда не забрезжит рассвет. Тут он вскочил на коня, надел сапоги и шпоры, взял сокола и пса, будто собрался на охоту, и спешно поскакал прочь, и так торопился, что выпади у него глаз, он не остановился бы поднять его. И когда проскакал он с таковой поспешностью миль десять, то купил себе другого коня и вскочил в седло и что было духу помчался далее, а графских коня, пса и сокола, все это, он отослал графу, дабы у того не было причины снаряжать за ним погоню.



   Графу стало известно, что Фортунат, не испросив позволения, ускакал прочь, хотя он не выказывал ему своего неудовольствия и к тому же не уплатил жалованья. Граф впал в недоуменье, допросил слуг, всех сообща и каждого порознь, не ведает ли кто, что явилось причиной его бегства. Они все сказали, что не ведают того, и поклялись, что не учиняли ему никакого зла. Тогда граф самолично отправился к супруге на дамскую половину и спросил ее и всех прочих, не учинил ли кто Фортунату обиды и не известно ли, отчего он бежал прочь не простившись. Графиня и все иные ответствовали, что им о том неведомо и не повинны они в том ни словом ни делом, ибо, покидая их вечером, он был весел и поведал им о своей земле, во что там облачаются женщины, о прочих тамошних нравах и обычаях. «И изложил это столь ужасной немецкой речью, что мы не удержались от смеха. Увидав, что мы смеемся, он тоже расхохотался и так, не закрывая рта, ушел прочь». Граф сказал: «Коли я ныне не дознаюсь, отчего Фортунат бежал прочь, то узнаю это впоследствии. И если я, право, узнаю, что причиной этому один из моих слуг, он будет мною наказан, ибо без причины Фортунат не бежал бы прочь отсюда. Мне известно, что ему причитаются пятьсот крон за то время, что он пробыл тут, ведь я помышлял, что он никогда не уедет отсюда. Но я думаю, что он не намерен возвратиться сюда вновь, ибо все драгоценности, каковые у него имелись, он взял с собой».

   Когда Руперт уразумел, сколь велико огорчение его господина, объял его смертельный ужас, и устрашился он, что кто-либо из друзей проболтается, что он его выжил, и обратился ко всем ним сообща и к каждому особо, и просил нигде никому не говорить, что именно он подговорил Фортуната бежать. Они преданно поклялись ему в том, но все же одолевало их любопытство, какой хитростью Руперт вынудил Фортуната бежать столь поспешно, не простясь, будто свершив нечто достойное хулы. И был меж ними один, более всех пристававший к Руперту, и надоедавший ему расспросами, и желавший узнать, как он избавился от Фортуната. И поскольку Руперт не мог от означенных расспросов отвертеться, он сказал, что Фортунат поведал ему о жизни своего отца, как тот впал в бедность и поступил на службу к королю Кипра. «И я сказал ему, что к королю Англии мчится верхом посол, дабы известить его о кончине короля Кипра, ибо они от рождения были друзьями, и означенный посол поведал мне, что король Кипра, будучи еще в добром здравии, возвел Теодора, отца Фортуната, в графское достоинство и пожаловал ему земли некоего графа, по имени Ансельмо фон Тератцино, каковой умер, не оставив наследников. Теодор был первым, кто обратился к своему господину с просьбой о ленном владении,[15] отошедшем в казну, и король тотчас пожаловал Теодору и наследникам его графство, удостоверив это по всем правилам печатью и грамотой. Когда я поведал ему о том, он не вполне поверил моим речам и заметил лишь: «Мне весьма хотелось бы, чтобы моему отцу хорошо жилось». Все же по этой-то причине он и ускакал прочь». Кнехты графа, услыхав сказанное, говорили друг другу: «Ну и глупец этот Фортунат! Уж коли привалило ему такое счастье, надо было сообщить о том нашему господину, он бы снарядил его со всяческими почестями и послал с ним троих либо четверых из нас и всю жизнь был бы к нему милостив, вот как надлежало ему сделать».

Как Фортунат прибыл в Лондон

   А теперь оставим графа с его слугами, пребывающего в совершенном неведении о том, как Руперт отделался от любопытных ложью, и послушаем, что приключилось с Фортунатом далее. Купив другого коня и отослав прежнего господину, он все же опасался, что по пятам за ним следует погоня. Если ранее он спешил, то теперь он мчался что было мочи, покуда ни прибыл в Калис,[16] там он взошел на судно и перебрался' в Англию, ибо страх, овладевший им, был так силен, что по эту сторону моря он не полагал себя в безопасности, и вновь повеселел, и прибыл в столицу Англии, прозывавшуюся Лондоном, куда со всего света съезжались купцы и где они вели свои дела.

   Тут пришла с Кипра галера, груженная дорогим товаром, а с ней много купцов. Меж ними было двое юношей, имевших на Кипре богатых родителей, каковые послали их с галерой в Лондон, поручив им множество дорогого товару. Те же никогда прежде не покидали пределов Кипра и не очень-то знали, как вести себя и держать в чужих землях, и что они услыхали от своих отцов, давших им добрые наставления, тому они и следовали. И когда галеру с купеческим добром разгрузили и уплатили королю пошлину, дабы всякий мог покупать и продавать, юноши также взялись торговать и выручили за товар наличные деньги, и немалые, чему донельзя обрадовались, ибо внове им было держать в руках наличность К ним и подошел Фортунат, и, встретившись друг с другом на чужбине, преисполнились они радости, стали добрыми друзьями, и тотчас сыскалась шайка никчемных мошенников, с коими повели они знакомство. Те сумели завлечь приятелей красивыми женщинами, игрой и беспечной жизнью, при этом сами жили, ни в чем себе не отказывая, принимали от друзей подарки, пока тем было что дарить. Таким образом они проводили свою жизнь в увеселениях и удовольствиях, и если один обзаводился прелестной любовницей, другой старался превзойти его в том и найти еще прекраснее и платил ей столько, сколько та желала. Так развлекались они около полугода. Меж тем настало время, когда их наличные деньги оказались на исходе. Хотя у одного и оставалось более, нежели у другого.

Как Фортунат угодил в дурное общество, растранжирил с мошенниками и потаскушками все свои деньги и претерпел впоследствии жестокую нужду

   Фортунат, имевший менее всех, первым также и выдохся. Он лишился всех своих ценностей и всего прочего. Равным образом и друзья его все, что они выручили в Лондоне, спустили потаскушкам, а потаскушки делились с мошенниками, да столь часто и столь долго, покуда ни у Фортуната, ни у его друзей не осталось ни гроша в кармане. Тут они возомнили, что любовницы вновь примут их и будут с ними, как и прежде, веселы и щедры, как делали они сами. Однако ничего из того не вышло, потаскушки захлопнули пред ними двери и стали потешаться над ними из окон, выкрикивая: «Коли есть у вас деньги, пожалуйте к нам. А коли кошельки ваши пусты, то ступайте на галеру и возвращайтесь туда, откуда прибыли». Их друзья, те, что до сих пор таскались за ними по пятам и величали их молодыми господами, посмеялись над ними, и один вопрошал – юношу, потратившего на любовницу свыше тысячи крон: «Какой из тебя господин, на что ты годен, коли нет у тебя более денег?». Другой плут вопрошал того же: «Господин сыскался! Ты возомнил, что за две тысячи крон тебя всегда примут тут?». Третий сказал Фортунату: «Ну и глупец же ты! Не имея более денег, кроме пятисот крон, ты не вложил их в товары, а спустил распутным девкам! Сверши ты это, всякая из крон принесла бы тебе прибыль в штоттер».[17] (Штоттер стоимостью равен двум бемишам.[18])



   Меж тем кипрские купцы завершили и куплю и продажу, и хозяин галеры собрался в путь, и каждому надлежало погрузить на галеру то, что у него было, ибо в условленный день он намеревался отплыть прочь. Тут оба молодых купца подсчитали на постоялом дворе и нашли, что выручили немало наличных денег, на какие по наказу отцов вновь должны были закупить товар, но денег не было, они растаяли, подобно сахару в воде, и, будь их больше, все сгинуло бы туда же. Они взошли на галеру и поплыли домой без товаров. И как они были встречены своими отцами, я не берусь описать, но думаю, что встретили их без особой радости, ибо они не привезли домой хорошего счета.

   Когда Фортунат остался в одиночестве и без гроша за душой, подумал он: «Будь у меня две или три кроны, я бы отправился во Францию и нанялся там в услужение к кому-нибудь». И он вновь пошел к своей любовнице и просил ее одолжить ему две-три кроны, он будто бы собрался во Фландрию, к дяде, у коего есть четыреста крон. Он возьмет их, и тогда они вновь предадутся увеселениям. «Если ты знаешь, как получить эти деньги, то можешь, пожалуй, сделать это, но только не за мой счет», – ответствовала она. Тут Фортунат уразумел, что здесь ему не видать ни кроны. И пришло ему в голову: если бы я мог вернуть свои деньги, то никогда бы не стал– тратиться на нее, и сказал: «Дорогая крошка, пошли-ка за вином! Давай хотя бы выпьем друг с другом!». Та приказала своей служанке: «Ступай, принеси пинту[19] пива и напои этого осла!». Такова была благодарность, каковую он заслужил от нее.

   Когда Фортунат остался в одиночестве, решил он в душе: «Я должен служить до тех пор, покуда не заработаю две или три кроны». И утром пошел на площадь, именуемую Ломбардской улицей, где собирается множество всяческого люда, и стал всюду спрашивать, не нужен ли кому слуга. Случилось там быть некоему богатому купцу из Флоренции, державшему многочисленную челядь, к помощи каковой он прибегал в своем ремесле и торговле. Он нанял Фортуната, каковой всем подходил ему, и обязался ежемесячно платить ему по две кроны, и отправился с ним домой. Тут Фортунат сразу стал служить за столом, причем хозяин дома, звавшийся Иеронимом Роберти, заметил, что тот прежде служил у знатных господ. И стал поручать ему, чтобы он отвозил товар грузить на суда, а когда суда приходили, разгружать их, ибо суда не могли подойти к городу ближе, чем на двадцать миль. Все же из города можно добраться до моря судоходной рекой, означенная река именуется Тинисом,[20] и что хозяин ему приказывал, он с усердием исполнял.

   Но замешался, однако, в те дела некий флорентиец, сын богатого человека, каковому отец поручил много добра и послал с ним в Пругк,[21] во Фландрию, он же в краткий срок также пустил его товары по ветру. Но не удовольствовался этим, а взял еще и вексель на отцовское имя, а тому написал, будто собирается выслать ему множество товару, от коего выручит он немалую прибыль, чему добросердечный отец поверил, уплатил за сына и с нетерпением ожидал товары, которые сын должен был послать ему. Долго пришлось бы ему ждать, мошенник всецело погубил и себя, и отца, как еще некоторые сыновья обходятся с теми отцами, каковые чересчур доверяют им и слишком на них полагаются. И когда негодяй, звавшийся Андреаном, всего лишился и потерял доверие купцов, а также потаскушек и плутов, так что никто более не желал ни одалживать ему, ни давать, ни покрывать его, то вздумал он отправиться во Флоренцию, найти там какую-нибудь престарелую вдову, за ее счет и обогатиться. И по пути домой он очутился в некоем городе, во Франции, прозывавшемся Тор в Торенсе,[22] а там держали в темнице богатого дворянина из Лондона, что в Англии. Он услыхал о том от хозяина и сказал: «Любезный хозяин, нельзя ли мне пройти к пленнику?». Хозяин ответствовал: «Я охотно проведу вас к нему. Но на нем столь тяжкие оковы, что он исторгнет у вас жалость».

Как некий флорентиец, по имени Андреан, презлостный мошенник, проник к богатому англичанину, дабы говорить с ним

   Андреан хорошо изъяснялся по-английски. Пленник спросил его, откуда он. Андреан ответствовал ему и сказал: «Я – флорентиец и направляюсь во Флоренцию». Пленник спросил его: «Не знаешь ли ты в Лондоне Иеронима Роберти?». Он ответствовал: «Разумеется, я превосходно знаю его, он – мой добрый друг». Пленник просил: «Любезный Андреан, отложи свое путешествие во Флоренцию, поезжай в Лондон, к Иерониму Роберти, и скажи ему, чтобы он помог мне выбраться отсюда. Он знает меня и знает о том, каким состоянием я владею. Я ездил по поручению короля, и друзья мои решили, что королю и надлежит освободить меня отсюда, однако тот не пожелал этого сделать, сказав, что платил мне большое жалованье и выдавал ежедневно по четыре кроны на пару коней, отчего же я тогда не поскакал в объезд, через что и стал добычей врагов? Другая причина в том, что королю накладно выкупать пленника, ибо если пленника отпускают за тысячу крон, то королю, выкупая его, подобает уплатить десять тысяч. Поэтому они не выкупают меня.

   И, продлись это еще немного, я вконец лишусь здоровья, ибо ты сам превосходно видишь, как отощали мои ляжки. Проси Иеронима Роберти, дабы он помог мне выйти на волю. Они назначили за меня выкуп в две тысячи крон. Но поскольку я всеми забыт и заброшен, полагаю я, они возьмут дешевле, особливо видя, что выкупают меня чужие люди. Надеюсь, что не более как за тысячу крон меня выпустят отсюда. Так и передай Иерониму и скажи при этом, деньги, что он потратит на меня, окупятся ему трижды, И потому, любезный Андреан, поспеши и употреби в этом деле старание, я же обещаю и клянусь, что дам тебе пятьсот крон и к тому же найду доходное место. Скажи также моим друзьям, что ты побывал у меня, и проси их поручиться[23] за меня Иерониму Роберти».

   Андреан ответствовал пленнику, что употребит все свое старание, и с тем отправился в Лондон и довел порученное ему дело до сведения Иеронима Роберти. Тому оно пришлось по нраву, будь он, конечно, уверен, что за одну крону выручит три. Об Андреане же Иероним Роберти отменно знал, что тот – мошенник и негодяй, но тем не менее он сказал ему: «Пойди к его друзьям и ко двору короля! Если ты добьешься того, что мне за него поручатся, я ссужу эти деньги». Андреан справился о друзьях пленника и поведал им, как обстоят его дела и в каких тяжких оковах он томится. Но их это мало тронуло, и они посоветовали ему пойти к королю либо к его советникам и изложить тем свое дело, что он и вознамерился свершить. Но когда он явился ко двору, то не тотчас пробился со своим делом и услыхал шедшие там толки про то, что король Англии отдал свою сестру в супруги герцогу Бургонскому[24] и ему осталось еще послать герцогу драгоценности, но он едва ли может исполнить это, так как украшения чрезмерно дороги. И король поручил их некоему достойному дворянину, что также жил в Лондоне и имел там жену и детей.

   Когда Андреан услыхал при дворе о том, что столь роскошные сокровища доверены дворянину, он подружился с ним и сказал ему, что слыхал, будто король желает переслать с ним драгоценные украшения герцогу Бургонскому. И он любезно просит, если это возможно, показать их ему, ибо он также ювелир[25] (сиречь тот, кто украшения изготовляет). Он услыхал во Флоренции, что король спрашивал о наилучших драгоценностях, и заехал в эту даль в надежде, что король купит и у него несколько вещиц и что он доныне на это надеется. Дворянин ответствовал: «Тогда обождите меня, покуда я не управлюсь с делами, мы пойдем ко мне и я покажу их вам». Когда он уладил свои дела, то поехал с ним домой, время было после полудня, и он сказал: «Прежде мы откушаем, дабы жена моя не рассердилась»., Они откушали вместе, и он принял его с большим радушием, и долгое время они провели за столом, как то в привычке у англичан, сидящих за столом часа по два, а когда у них гости, то и подавно. Когда, отобедав, преисполнились они довольства, он отвел его в свою спальню и открыл шкаф искусной работы, вынул оттуда деревянную шкатулку с драгоценностями и позволил Андреану хорошенько разглядеть их. Было там пять вещиц, стоивших превыше шестидесяти тысяч крон. И чем дольше ими любовались, тем больше они нравились. Андреан похвалил их и сказал: «Есть у меня несколько вещиц, если их оправить, они, пожалуй, посрамят королевские». Дворянин с охотой внимал ему, думая: «Коли у него и впрямь есть драгоценные украшения, то наш король купит еще несколько вещиц». И с тем они вновь отправились ко двору, тут Андреан сказал: «Если вы соизволите завтра отобедать со мной в доме Иеронима Роберти, я также покажу вам свои драгоценности». Дворянину это пришлось по душе.



   Тут Андреан пошел к Иерониму Роберти и сказал ему: «Я отыскал при дворе короля человека, каковой, я надеюсь, поможет мне, чтобы королевская казна представила вам надежное поручительство и чтобы мы выкупили пленника». Иероним Роберти обрадовался, и тут Андреан добавил: «Завтра приготовьте обед получше, я приведу его откушать с нами». Так и случилось. И назавтра к обеду Андреан привел этого мужа, но, прежде чем сесть за стол, он предупредил Иеронима, что о пленнике не следует много говорить, ибо все должно произойти в тайне. Они обедали, веселились и сидели за столом долго. А когда обед завершился, Иероним Роберти удалился в свою контору.

   Тут Андреан сказал дворянину: «Поднимемся в мои покои, я также покажу вам мои драгоценности». И пошли они вдвоем в ту комнату, что располагалась наверху, над залом, в коем они обедали. И когда поднялись они туда, Андреан сделал вид, будто открывает большой ларь, и, схватив нож, вонзил его в дворянина так, что тот рухнул наземь, и перерезал ему горло, снял золотой перстень, какой тот носил на большом пальце и на каком была с роскошью выгравирована его печать, сорвал с его пояса ключи, и поспешил в дом дворянина, к его жене, и сказал ей: «Госпожа, меня прислал к вам ваш супруг, дабы вы послали ему драгоценности, что он показывал мне вчера, и с тем он посылает вам в доказательство этот перстень и ключи к шкатулке, в коей хранятся драгоценности». Женщина поверила его речам и открыла сундук, но драгоценностей там не нашлось. Ключей было трое, они обшарили все закоулки, но ничего не нашли. Женщина вернула ему перстень и ключи и сказала: «Ступайте и скажите моему мужу, что мы ничего не нашли, пусть сам придет и отыщет, где они».

   Андреан ужаснулся, что, свершив такое злодейство, остался без сокровищ, ибо намеревался тотчас бежать с ними прочь. Но пока он пребывал в доме дворянина, кровь из комнаты просочилась сквозь потолок в столовую. Господин узрел это и, ошеломленный, сей же миг кликнул слуг и спросил: «Откуда взялась кровь?». Они кинулись узнать. И тут увидали, что дворянин лежит бездыханный. Они смертельно испугались и от великого ужаса не ведали, что им делать.

Как злодей Андреан убил дворянина, бросил его тело в выгребную яму и бежал прочь

   И когда они стояли так, негодяй со свирепым видом примчался обратно. Они закричали на него: «О злодей, что ты натворил, за что ты убил дворянина?». Он ответствовал: «Этот мерзавец покусился на мою жизнь, ибо возомнил найти у меня драгоценности. По мне лучше, что я убил его, нежели он меня. Поэтому умолкните и не подымайте крика, я брошу тело в отхожую яму и тотчас ускачу прочь отсюда. А если кто о нем спросит, то скажите, отобедав, они вместе покинули дом. С той поры никто из нас их более не видал». В точности так злодей Андреан и поступил: бросил дворянина в выгребную яму и мчался днем и ночью, покуда не выбрался за пределы той земли, и нигде не смел остановиться. Он страшился, что снарядят за ним погоню и постигнет его кара за великое злодеяние, и поспешил в Венецию, и нанялся гребцом на галеру, и отплыл в Александрию,[26] и едва он прибыл туда, как тотчас же отрекся от святой христианской веры. Негодяю жилось там привольно, он пребывал в уверенности, что злодеяние, свершенное им, останется безнаказанным. Умертви он хоть сто христиан, его никто не покарал бы.

   Когда это дело приключилось, Фортуната не было в Лондоне, он отправился по приказанию своего господина в некий город, прозывающийся Сандувик,[27] где грузил товары Иеронима Роберти на судно. И когда он возвратился в Лондон, добросовестно исполнив дело, ему порученное, и прибыл в дом своего господина, то встретили и приветствовали его не столь радушно, сколь прежде, и показалось ему также, что господин, друзья его, слуги и служанки не так веселы, как он их оставил, что его также глубоко опечалило. Он спросил домоправительницу, что приключилось в его отсутствие, отчего все домочадцы столь удручены. Старая, верная домоправительница и экономка, коей господин весьма дорожил, ответствовала ему: «Не предавайся унынию, Фортунат, нашему господину пришло письмо из Флоренции, что умер его вернейший друг, оттого он так и сокрушается. Хозяин не был ему близким родственником и поэтому не носит по нему траур. Но для него было бы лучше, если бы умер его брат, а не этот добрый друг». Фортунат удовольствовался этим, и не стал более расспрашивать, и также предался унынию.



   И когда дворянин не пришел домой ночевать и не известил о том свою жену, она подивилась, но промолчала, но когда он не явился и утром, женщина отправила своего близкого родственника ко двору короля осведомиться о муже, не послал ли его король с поручением и где он теперь находится. Когда советники короля услыхали, что справляются о дворянине, они удивились, отчего он не явился ко двору. Эта весть достигла короля, и он повелел: «Ступайте тотчас к нему домой и удостоверьтесь, не похитил ли он сокровища». Ибо пришло королю на ум, что тот бежал, похитив драгоценности, и, хотя король почитал его человеком честным, тем не менее он заподозрил, что великое богатство сделало его мошенником. И выплыло это наружу, и всяк вопрошал другого, не ведает ли тот, куда подевался дворянин, однако никто о нем ничего не мог сказать, Король с великой поспешностью послал к нему домой, к жене, дабы допросили и разузнали, где драгоценности, и, хотя он благоволил к тому дворянину, все же он велел дознаться прежде о драгоценностях, а потом о достойном муже, ибо' воистину говорят, где речь заходит о деньгах, там всякая любовь кончается.

   И когда женщину спросили, где ее муж и где драгоценности, она ответствовала: «Сегодня третий день, как я его не видела». – «Но что он сказал, когда поутру уходил из дому?» Женщина сказала: «Он собирался обедать вместе с флорентийцем и прислал некоего с печатью и ключами, дабы я послала ему драгоценности. Он будто пребывает в доме Иеронима Роберти, где имеется много роскошных драгоценностей, и они пожелали сравнить их друг с другом. И тогда я отвела его в нашу опочивальню и открыла сундук, к каковому он принес ключи. Однако драгоценностей мы не нашли, и юноша удалился без них и весьма неохотно, умоляя меня поискать еще. Но мы так ничего и не нашли». Спросили они, нет ли у ее супруга какого особого тайника. Она сказала, что другого нет, ибо все, что было у мужа ценного – письма и печать, клал он в этот ларец. «Тут прежде стояла и шкатулка с драгоценностями, но их более здесь нет, если бы они были тут, я бы отослала их ему».

   Когда посланные королем услыхали это, они взломали все сундуки, перерыли все лари и шкатулки. Но драгоценностей не нашли, и женщину повергло в ужас, что в ее доме учинили насилие. Однако и посланники короля ужаснулись, что не нашли ни дворянина, ни сокровищ. Об этом доложили королю. Король огорчился скорее из-за пропажи драгоценностей, чем из-за денег, которые они стоили, ибо купить им подобные не было возможности, даже имей денег в изобилии. Ни король, ни его советники не ведали, как им в том деле поступить, и тут подали им совет схватить Иеронима Роберти и всех его домочадцев, чтобы они дали показания о дворянине. Случилось это на пятый день, как дворянина убили. Тут подручные судьи дождались, чтобы они сели за обед, ворвались в дом Иеронима Роберти и застали там всех их сообща: двух господ, двух писцов, повара, конюшего, двух служанок и Фортуната, числом девять человек. Всех их препроводили в темницу и каждого порознь допросили, куда подевались двое мужей. Все показали одинаково, что, отобедав, они ушли прочь, после чего никто их более не видел и ничего о них не слышал. Но подручные судьи этим не удовольствовались. Они взяли у господ и у всех прочих ключи и пошли в дом и обыскали конюшню, погреба, склады, в коих хранились товары, и повсюду искали, не зарыли ли они где-нибудь дворянина. Однако ничего не нашли.

Как Иероним Роберти и все его домочадцы были схвачены и без вины казнены, спасся лишь Фортунат

   И когда они уже собрались идти прочь, оказался там некто державший в руках большой зажженный светильник или факел, с каким он обыскал все темные закоулки, но не нашел ни дворянина, ни чего другого. Тут он зацепил в конюшне полную пригоршню сырого зерна и поджег его, и бросил в выгребную яму, и следом глянул вниз и увидал торчащие наружу ляжки купца. Тут он завопил: «Убийство! Убийство! Дворянин здесь, в выгребной яме!». И выгребную яму порушили и извлекли оттуда дворянина. И так грязного, с перерезанным горлом положили прямо на улице, пред домом Иеронима Роберти, как он был, дурно пахнувшего и в нечистотах.

   И когда англичане увидали злодейское убийство, то поднялся столь великий крик против флорентийцев и вообще ломбардцев, что те принуждены были попрятаться и накрепко запереться, не то простолюдины, увидав их на улице, забили бы их насмерть. Они оставили мертвеца, дурно пахнущего, три дня лежать прямо на улице к страданиям и вящему стыду ломбардцев. Весть об этом тотчас достигла короля и судьи. Тут было повелено учинить допрос с пристрастием, истязать и мучить их, дабы вызнать тем истинную причину случившегося с дворянином, и пытать всякого порознь, а показания тотчас записывать, особливо же надлежало допытываться о сокровищах. Палач пришел и первым делом взялся за господина, пытал его на дыбе и жесточайше истязал, дабы тот поведал, кто убил дворянина, почему они его убили и где драгоценности короля.



   Добросердечный Иероним по великой неистовости и жестокости учиненных ему пыток тотчас догадался, что они узнали об убийстве, содеянном в его доме без его ведома, о каковом он горько сожалел. И когда он постиг, что молчанием делу не помочь, то сказал и поведал, как все случилось и как Андреан упросил его приготовить хороший обед, намереваясь привести к нему дворянина, каковой поможет ему выкупить почтенного мужа, томящегося в плену во Франции, в Торе, что в Дюренне,[28] «что я и совершил на благо моему милостивому господину королю и на пользу всему его королевству, ни о чем более не помышляя. Когда трапеза подошла к концу, я упустил их из виду, сидел в конторе и писал, а закончив писать, вышел и тут увидал, что из комнаты для гостей в столовую стекает кровь, я смертельно испугался и послал слуг взглянуть, что бы это могло быть. Они поведали мне о представшем им зрелище. Но как дело до этого дошло, я не ведаю. Тем временем примчался злодей Андреан, коего я призвал к ответу за убийство. Он ответствовал, будто тот пожелал его убить, но господь всемогущий ниспослал ему удачу, и он опередил его, и схватил труп, и бросил его в выгребную яму, и тотчас бежал прочь. Куда он устремился, сие мне неведомо».

   Все прочие показали так же, как и он, как их ни истязали и ни мучили, кроме Фортуната, не сознававшегося ни в чем, сколько его ни били, ибо его не было в доме, когда это дело приключилось, и к тому же он пребывал в неведении о нем. И когда не смогли они ни узнать от них ничего, ни выпытать, куда подевались драгоценности, король впал во гнев и повелел всех казнить, приковав к виселице железной цепью, дабы никто не смог их снять и дабы сами они не свалились оттуда наземь, и повелел возвести для них новую виселицу меж городом и Вестминстером,[29] прекрасным замком, внутри коего возвышаются королевская ратуша и большая красивая церковь, ибо меж городом и замком было оживленнее, нежели обыкновенно в самом городе. В означенное место и был доставлен Иероним Роберти со всеми его домочадцами. И начали с двух служанок, закопали их заживо пред виселицей, после чего взялись за господина, как наиважнейшего меж ними. Когда Фортунат увидал, куда все клонится, он, не полагая о себе ничего иного, как только то, что его казнят, подумал: «О господи, если бы я остался у своего господина, благочестивого графа, и дал себя оскопить, то не очутился бы в беде и опасности». И когда дошла очередь до повара, тот, будучи англичанином, закричал громким голосом во всеуслышанье, что Фортунату ничего не ведомо о тех делах. Хотя судья знал, что Фортунат неповинен, все же он намеревался предать его смерти, ибо рассудил, отпусти он его на волю, его все равно забьют насмерть. Но весьма многие сказали судье, что его не следует казнить, ибо он не флорентиец и к тому же неповинен. И наконец, судья сказал Фортунату: «А ну, живее убирайся прочь отсюда, не то уличные девки изобьют тебя досмерти». И приставил к нему двух слуг, доставивших его к реке, и так двигался он посуху и по морю, покуда не выбрался из пределов той земли.

   ' И когда Иероним со своими домочадцами был казнен, король позволил простому люду учинить разграбление в доме Иеронима, однако пред тем советники короля вывезли оттуда все лучшее. Иероним лишился великого богатства. Было его, а стало другого: не пред кем было отчитываться. Когда прочие флорентийцы и ломбардцы услыхали о том, что учинили грабеж, то объял их смертельный ужас за свою жизнь и свое богатство и послали они королю великие деньги, дабы он выдал им охранную грамоту, ведь они-то неповинны. И король, подвигнутый добросердечием, выдал им охранную грамоту, что они могут разъезжать, продавать и покупать, как и прежде.

   Кто-то, быть может, подивится, отчего столь позорно казнили благородного Иеронима Роберти и всех его домочадцев, ибо и он, и все его слуги были неповинны и весьма скорбели о приключившемся. Дивиться тому, однако, не следует, все имеет свою причину и происходит согласно императорскому праву,[30] что никто не смеет умолчать об убийстве. Кто умолчит об убийстве либо поможет утаить его и не донесет о нем, едва только сможет, сам почитается убийцей, будто свершил он злодеяние своею собственной рукой. По этой-то причине и лишился благородный. Иероним и его домочадцы и своей жизни, и бренного богатства.

Как были найдены и возвращены королю его драгоценности

   После того как это приключилось, короля долго не покидало желание узнать, где его драгоценности и нельзя ли ему заполучить их обратно, он также отдал бы великое богатство за то, чтобы узнать, какой оборот приняло дело, и велел объявить, тому, кто принесет ему доподлинное известие, куда подевались драгоценности, дадут тысячу нобелей;[31] тут написали ко многим королевским дворам, князьям и господам, а также з богатые и могущественные города, не появлялся ли кто, желающий означенные драгоценности продать. Й хотя никто о них не слышал, любопытство разгорелось все же великое, ибо получить деньги всяк был непрочь.

   Так обстояло дело до тех пор, покуда жена дворянина не справила тридцать дней,[32] и вскоре после того скорбь ее день ото дня пошла на убыль, и она стала звать в гости подруг и соседок; и была меж ними одна, также овдовевшая в недавнем времени, она сказала: «Последуйте моему совету, я научу вас, как скорее забыть о смерти мужа. Переставьте свою кровать в другую комнату. Если же вы не можете сделать этого, поставьте ее хотя бы в другой угол спальни и ночью, отходя ко сну, думайте о красивом юном друге, коего вы хотели бы взять в мужья, и с досадой повторяйте: мертвые к мертвым, живые к живым. Так делала я, когда умер мой муж». Женщина сказала: «О любезная подруга, мой муж был столь горячо любим мною, что вряд ли я скоро забуду его».



   Все же эти слова запали ей в голову, и едва женщины покинули ее дом, как она тотчас взялась убирать свою опочивальню и выносить оттуда лари и сундуки своего мужа и на место их расставлять свои и передвинула мужнину кровать с ее места на иное. Но когда кровать отодвинули, то под ней, под одной из ее ножек, оказалась шкатулка с драгоценностями. Увидав шкатулку, женщина тотчас узнала ее и спрятала и велела обставить свою опочивальню так, как она замыслила, и вслед за тем послала за своим близким родственником и поведала тому, как безо всяческих усилий отыскала драгоценности, и, не переставь она кровати, они бы еще долго пролежали в том месте, ибо там их никто не искал. И она просила у своего родственника совета, как ей поступить с драгоценностями. Когда родственник услыхал, что драгоценности отыскались, он обрадовался и сказал женщине: «Коли вам нужен мой совет, я посоветую то, что представляется мне наилучшим, и совет мой таков – немедля возьмите драгоценности, я пойду с вами, и мы потребуем впустить нас к королю, и передадим драгоценности ему в его собственные руки, и поведаем ему истинную правду о том, как вы нашли их, и скажем, что отдаемся на его милость в том, какое он пожалует нам вознаграждение. Кроме того, драгоценности можно было бы утаить от короля, дабы получить от него большие деньги за их находку, либо послать их в чужие земли на продажу, однако по всем землям далеко разошлось, что драгоценности эти утеряны королем, и как скоро это выйдет наружу, все имевшие с ними дело лишатся жизни и имущества, тогда как драгоценности будут возвращены королю».

   Этот совет пришелся женщине по душе, она облачилась в красивое платье, вполне, однако, приличествующее вдове, оплакивающей мужа, и прибыла со своим родственником во дворец, и пожелала быть допущенной к королю. Об этом известили короля, который также пожелал, дабы ее впустили в тронный зал, и когда она предстала пред королем, то пала на колена, воздала ему почести и сказала: «Милостивый господин король! Я, ваша бедная служанка, прибегаю к вашему королевскому величеству и сообщаю, что драгоценности, какие вы держали в моем доме и благосклонно доверили моему мужу передать герцогине Бургонской, моей милостивой госпоже, нашла я сегодня в опочивальне, возле ножки кровати. Я передвигала кровать и тут увидала шкатулку, и едва я нашла ее, как тотчас поспешила передать ее вам, в ваши собственные руки». И с этими словами вручила ему шкатулку.

   Король открыл шкатулку, увидал драгоценности, каким и полагалось быть там, и исполнился радости оттого, что они достигли цели, им предназначавшейся. Король был доволен, что женщина выказала столько усердия, и никому не доверила драгоценностей, и вручила их ему, и подумал, следовало бы вознаградить и утешить женщину в ее горестях, ибо ее благочестивый супруг по милости этих драгоценностей лишился жизни, и призвал молодого дворянина из числа своих слуг, красивой наружности и стройного сложения, и сказал ему: «Я обращаюсь к тебе с просьбой, в которой ты не должен отказать мне». Юноша ответствовал: «Милостивый король, вам подобает не просить, а повелевать, и я подчинюсь вашей воле». И повелел король призвать священника, и тут же в его присутствии сочетал юношу браком со вдовой и богато одарил их. И зажили они друг с другом в радости, и пошла женщина к своей подруге, и от души благодарила ее за совет передвинуть кровать, что та дала ей, и сказала: «Не последуй я вашему совету, ни наш милостивый господин король не обрел бы своих драгоценностей, ни я молодого и красивого супруга. Воистину говорят, следуй совету мудрых людей».

Как Фортунат заплутал в лесу, и заночевал в нем, и испытал великую опасность и страх за свою жизнь

   Итак, вы слыхали уже о том, как Фортунат покинул Лондон и какую опасность и страх он претерпел. А теперь послушайте, что с ним приключилось далее. Когда денег у него более не осталось, поспешил он выбраться из Англии и добрался до Пикардии,[33] там хотел он было наняться в слуги, но не смог отыскать себе господина. Двинулся он далее и пришел в землю Британия,[34] могущественную страну, где много высоких гор и диких лесов. И, вздумав пересечь эту землю, вступил Фортунат в обширный и дикий лес, подобный Богемскому либо Тюрингскому лесу,[35] и когда углубился он в чащу, то заблудился, проплутал целый день и не смог оттуда выйти. Когда стемнело, набрел он на старую хижину, в каковой тому назад много лет варили стекло.

   Тут преисполнился он радости, возомнив, что встретит там людей. Но хижина была пуста. Все же он провел в заброшенной лачуге ночь, изнемогая от голода и тревоги, внушаемой ему дикими зверьми, жившими в лесу, и с великим нетерпением ожидал рассвета, уповая, что господь выведет его из лесу и не даст умереть голодной смертью. И едва забрезжил рассвет, как он поднялся и вновь торопливо пошел по лесу. И хотя надлежало ему идти поперек, он шел вдоль, и чем далее шел он, тем тяжелее было ему выбраться из лесу, так что и другой день истек в великих и тяжких мучениях. Но когда стемнело, он изнемог и выбился из сил, ибо два дня у него не было ни крошки во рту. И случайно набрел на родник, тут с великим наслаждением утолил он жажду, что придало ему сил. А когда присел он у ручья, ярко засветила луна, и тогда раздался в лесу страшный треск, и услыхал он, как рычат медведи, и подумал, что не стоит ему надолго тут задерживаться, но и бежать не было проку, ибо дикие звери вмиг настигли бы его, и пришло ему в голову, что лучше влезть на дерево. И вскарабкался он вблизи ручья на высокое дерево, на каком было к тому же много сучьев, и воззрился на то, как дикие звери всяческого рода приходили на водопой, дрались и кусались, вели друг с другом свирепые игры. Но был меж ними всеми медведь, еще наполовину детеныш, тот учуял Фортуната и полез вверх по стволу.



   Фортунат испугался его и стал карабкаться по стволу ввысь и ввысь, а медведь преследовал его по пятам. Когда, однако, взбираться было уже некуда, он распростерся на суку, и выхватил свой кинжал, и вонзил его в голову медведя, и нанес ему многочисленные раны. Медведь рассвирепел и, оторвав передние лапы от дерева, ударил Фортуната, но поскольку лишился он опоры, то кувыркнулся через голову, и грянул с дерева оземь, и наделал столь великого шуму и столь сильно ударился о землю, что по лесу далеко разнеслось эхо. И когда прочие дикие звери услыхали сильный грохот, кинулись они бежать в разные стороны. Все они умчались прочь, кроме упавшего наземь медведя, лежавшего под деревом и столь сильно зашибшегося, что не мог он двинуться с места, хотя и не испустил еще духа.

   Меж тем Фортунат сидел на дереве и не смел спуститься вниз, но тут стало его клонить ко сну, устрашился он, что уснет, свалится с дерева наземь и покалечится либо вообще убьется до смерти. И с замирающим сердцем он спустился вниз, выхватил кинжал и вонзил его в медведя, приложился губами к его ранам и стал высасывать из него теплую кровь, что его несколько ободрило, и подумалось ему: «Будь у меня сейчас огонь, я бы вволю насытился». Однако он столь нуждался в отдыхе, что лег подле убитого медведя и уснул крепким сном. Когда же он проснулся и открыл глаза, то увидал, что светает, и узрел стоящее пред ним юное создание женского рода.

Как дева, повелительница счастья, одарила Фортуната кошельком, в каковом никогда не переводились деньги

   Он горячо возблагодарил господа бога и сказал: «О боже всемогущий, благодарю и хвалю тебя, что пред своей смертью я все же сподобился узреть человека». И сказал: «О любезная дама или девица, не ведаю, кто вы, заклинаю вас честью господа бога, помогите мне выйти из лесу, ибо сегодня уже третий день, как я плутаю по чаще, не съев ни крошки». И поведал ей о том, что у него приключилось с медведем. Тут она спросила его: «Откуда ты?». Фортунат ответствовал: «С Кипра». – «Чего же ты ищешь здесь?» – спросила она. В ответ он сказал ей: «Бедность принуждает меня бродить здесь и искать, не осчастливит ли меня господь и не надоумит ли, чтобы я смог добыть себе хлеба насущного». Сказала она: «Не пугайся, Фортунат, я – Дева, Повелительница счастья, и при особом стечении на небе звезд и планет[36] дано мне повелевать шестью сокровищами, коими я могу награждать – одной, двумя либо всеми вместе, сообразно часу времени и совпадению планет. Сокровища эти – мудрость, богатство, сила, здоровье, красота и долголетие. Выбирай себе одно из шести и не медли, ибо время награждать счастьем вскоре истекает». Недолго мешкая, сказал он: «Тогда я избираю богатство. Пусть у меня всегда будет вдоволь денег». Тотчас вынула она кошель и протянула его Фортунату, сказав: «Возьми этот кошель и всякий раз, опустив в него руку, в какой бы земле ты ни жил и где бы ни очутился, найдешь в нем десять золотых монет в денежном исчислении той земли. И кошель этот сохранит свое свойство до самой твоей кончины, а также твоих ближайших наследников, но не дольше. Кошель не утеряет своей силы и своего свойства, даже если окажется в чужих руках. Потому дорожи им и береги его!».

   Фортунату, сколь ни терзал его голод, кошель придал надежды, коей он проникся к нему, а также силы, и он изрек: «О добродетельнейшая девица, коли вы столь щедро одарили меня, то справедливости ради мне также подобает свершить нечто в вашу честь и не запамятовать ту доброту, что вы выказали мне».

   Девица заговорила и весьма благосклонно сказала Фортунату: «Коли ты так хочешь отплатить мне за доброту, что я выказала тебе ныне, я повелеваю тебе в продолжение всей твоей жизни исполнять в сей день три вещи. Первая: в этот день ты не должен ни отдыхать, ни заключать и ни расторгать брачного союза и ежегодно, в какой бы земле ты ни был, найти бедняка, имеющего дочь на выданье, и по своей охоте выдать ее замуж и вызволить из нищеты, пристойно одеть ее, одарить и облагодетельствовать девицу, ее мать и отца четырьмястами золотых, имеющими хождение в той земле. Ежегодно доставляй радость какой-либо бедной девице в память о том, как ты был ныне порадован мною».

   Фортунат ответствовал ей, сказал: «О добродетельнейшая девица, уверьтесь и не сомневайтесь более, я буду честно и преданно исполнять эти вещи, ибо ваш наказ запал мне в душу и запечатлелся там неизгладимой заповедью». Все же не покидала Фортуната забота, как ему выбраться из лесу, и он сказал: «О прелестная девица, теперь помоги мне выбраться из чащи». Она ответствовала: «Заблудившись в лесу, ты счел это своей бедой, а она обернулась твоим счастьем». И сказала: «Ступай за мной». И наикратчайшим путем вывела его к проезжей дороге и сказала ему: «Ступай этим путем все время прямо, не оборачивайся и не смотри, куда я пойду. И если ты сделаешь так, то вскоре выберешься из лесу».



   И Фортунат последовал совету девицы, и заспешил как только мог через лес, и вышел из лесу. И увидал пред собой большой дом, то был постоялый двор, где обыкновенно насыщались люди, желавшие пешими либо конными пересечь лес. И когда Фортунат приблизился к постоялому двору, сел он наземь, вынул из-за пазухи дареный кошель и пожелал удостовериться, истинно ли то, что было ему сказано, а заодно чтобы взять оттуда денег, ибо у него не было более ни гроша, и запустил в кошель руку, и вынул оттуда десять крон. Можете мне поверить, сколь великую радость испытал он, когда увидал их, и исполненный великой радости пошел на постоялый двор и сказал хозяину, дабы он накормил его, ибо он донельзя голоден, и дабы он подал ему наилучшие блюда, за что он ему сполна заплатит. Хозяину это пришлось по нраву, он честно подал все лучшее, что у него только было. Фортунат насытился и утолил свой голод, и пробыл у него ночь и утро другого дня, и всецело воспрянул от голода, каковой он претерпел, и заплатил хозяину, сколько тот пожелал, и пустился странствовать далее. В двух милях от леса был небольшой город и замок, где обитал некий граф, прозывавшийся Лесным графом. Герцог Британский[37] пожаловал ему суверенное право охранять тот лес. Фортунат пошел к хозяину лучшего постоялого двора и просил сослужить ему службу и спросил его, не ведает ли он, где купить доброго коня. Тот сказал: «Да, вчера прибыл сюда чужеземный купец с пятнадцатью отменными скакунами, он спешит на свадьбу, что устраивает герцог Британский с дочерью короля Арагонии.[38] Есть у него меж 15 коней три, за коих наш граф дает триста крон, а барышник просит триста двадцать, не сошлись они на двадцати кронах».

   Фортунат украдкой зашел в одну из комнат, и отсчитал из кошелька шестьсот крон, и вновь опустил их в кошель, и пошел к хозяину, и сказал: «Где тот конский барышник? Если его жеребцы и впрямь столь хороши, я хотел бы увидать их». Хозяин ответствовал: «Я опасаюсь, он не покажет вам их. Наш господин граф вряд ли согласится, чтобы он показал их вам». Фортунат сказал: «Если кони мне понравятся, я скорее решусь купить их, нежели граф».

   Хозяину показалось смешным, что Фортунат прикидывается богачом, а не имеет приличествующего тому платья и ходит пешком. Все же он отвел Фортуната к лошадиному барышнику и столь долго уламывал его, что он показал ему коней и опробовал их. Все они Фортунату весьма понравились, но он пожелал взять тех трех, каковых желал купить и граф. Превосходно зная, что спор вышел из-за двадцати крон, он тотчас вынул и вручил барышнику триста двадцать крон, и приказал отвести коней к себе на постоялый двор, и послал за шорником, и велел тому изготовить богатое седло и роскошную сбрую, и просил хозяина подыскать ему двух крепких слуг, каковым положит он хорошее жалованье.

   Но меж тем как он улаживал таким образом свои дела, графу стало известно, что Фортунат купил коней, отчего граф впал в великую досаду и разозлился в душе, ибо кони ему весьма нравились, и он не хотел упускать их из-за двадцати крон, ибо также собирался на свадьбу и желал покрасоваться там верхом. И в гневе послал он некоего слугу к хозяину и велел того спросить, что за человек увел у него коней из-под носа. Хозяин ответствовал, что тот ему неведом, что пришел он на постоялый двор пешком, в бедном платье и сказал, если хозяин добросовестно ему послужит, он сполна ему заплатит. И сказал: «Он пришелся мне по нраву тем, что заранее заплатил за свой обед». Слуга графа разгневался на хозяина, что тот ходил с ним покупать коней. Хозяин сказал: «Я свершил то, что всякому почтенному хозяину подобает свершить для своего гостя, ибо хозяин должен с учтивостью принимать постояльцев. Он просил меня пойти с ним, мне и в голову не приходило, что он в силах уплатить хотя бы за осла».

Как Фортунат перехватил у графа из-под носа отменных коней, через что был схвачен и претерпел великую беду и напасть

   Слуга графа возвратился к графу и поведал ему, что он услыхал. Когда граф уразумел, что Фортунат низкого рода, то, движимый гневом, сказал: «Ступайте и схватите этого человека, ибо деньги он украл, ограбил либо даже убил кого-то». Фортуната схватили, бросили в мрачную темницу и пытали, откуда он прибыл. Фортунат ответствовал, что он родом с Кипра, из города, прозывающегося Фамагустой. Тогда они спросили его, кто его отец. Он сказал: «Обедневший дворянин». Граф был рад, что он из столь дальних земель, и спросил его далее, откуда у него наличные деньги, да еще в таком числе. Фортунат ответствовал, что деньги его и он надеется, что не обязан говорить, где он раздобыл их, но если сыщется человек, каковой обвинит его в том, что он учинил ему насилие либо обман, он готов предстать пред судом его милости. Граф сказал: «Твое тяфканье тебе не поможет. Ты признаешься, откуда у тебя деньги?». И повелел сопроводить его туда, где пытают злоумышленников, и подвесить. Когда Фортунат узрел, как с ним обходятся, пришел он в ужас, однако, в душе решил, что скорее умрет, нежели поведает о свойствах кошелька, и, провисев несколько времени с привязанным к нему тяжким грузом, просил, дабы его сняли, тогда он откроет то, о чем у него допытываются».

   И когда они спустили его наземь, граф сказал: «Ну, живо отвечай, откуда у тебя столько полновесных крон?». Он заговорил и поведал, как заблудился в лесу и три дня изнемогал от голода. «Но тут господь сжалился надо мной, и я вышел на опушку леса и нашел кошель, в коем было шестьсот десять крон». Граф спросил: «Где кошель, в коем были кроны?» – «Когда я сосчитал деньги, то переложил их в мой кошель, а пустой бросил в реку, что течет возле леса». Граф сказал: «Ах, злодей, ты хочешь лишить меня моего имущества? Знай, и твоя жизнь, и твое добро перешли в мое владение, ибо все, что есть в лесу, принадлежит мне и суть мое достояние». Фортунат ответствовал: «Милостивый господин, я и не подозревал о таком вашем праве и потому воздал хвалу всевышнему и счел кошель божьим даром». Граф сказал: «Какое мне дело до того, что ты ничего не знал. Разве неведомо тебе – кто не знает, тот должен спросить. И довольно, готовься к тому, что ныне я лишу тебя всего твоего добра, а назавтра – жизни». Фортунат в душе подумал: «О, несчастный я человек, когда я мог выбрать одну из шести добродетелей, отчего я не предпочел богатству мудрость, тогда я не очутился бы ныне в великой беде и опасности». И принес в душе великие клятвы, и сказал графу: «О милостивый господин, не оставьте меня, несчастного, своим состраданием! К чему вам моя жизнь? Возьмите свое добро, найденное мною, и не губите меня, я же буду преданно молиться за вас господу богу до конца дней моих».



   Графу не хотелось оставлять его в живых, опасался он, что Фортунат опорочит его в глазах благочестивых князей и господ, если пойдет и обвинит его в таковом. Но все же был он настолько подвигнут милосердием, что оставил ему жизнь, и рано поутру, покуда не рассвело, велел он вывести его за городские стены и поклясться там, что до конца дней своих он не ступит на землю графа, что он и свершил, втайне радуясь тому, что так отделался, ибо, знай граф истинную правду, не выбраться бы ему из замка. Слуги просили графа, дабы он дал ему крону на пропитание. Но граф не пожелал того свершить и сказал: «Прежде нежели найти деньги, он жил подаянием, пусть займется этим вновь». И бесчестно отнял у Фортуната и коней, и деньги; на свете еще много подобных ему, каковые лишают людей их добра, не имея на то никаких прав. Прозывался Лесной граф графом Артельхином, Лесным графом Нундрагока.[39]

   Итак, когда Фортунат очутился на воле, он не посмел притронуться к своему кошельку, дабы взять оттуда денег и потратить их, и два дня пути прошел, прося милостыню, ибо опасался, если увидят у него деньги, то вновь схватят его. Все же добрался он до Нантиса, столицы Британии,[40] что лежит у моря и суть морская гавань. Там собралось великое число князей и господ, каковые все ожидали королеву. Они только и делали, что состязались на турнирах, танцевали и вкушали всяческую радость и удовольствия, на что он охотно взирал и думал: «Я владею такой уймой наличных денег, как все они сообща, те, что здесь обретаются, но не могу распорядиться ими по своей воле. Я превосходно постиг, что у них земли и подданные, чего они пожелают, то их подданные и исполнят. Предприми я нечто, оно не всякому может прийтись по вкусу, а у меня нет никого, кто защитил бы меня». И потому сказал он сам себе: «Не следует тебе тут ни прикидываться знатным господином, ни роскошествовать». Запало ему в душу, как Лесной граф беспричинно обошелся с ним и истязал его. Тем не менее купил он двух крепких коней и нанял слугу, сам богато оделся и одел своего слугу, и велел также красиво убрать коней, и поскакал на лучший постоялый двор, какой только имелся в Нантисе, намереваясь полюбоваться свадебными торжествами и дождаться завершения празднества, ибо превосходно видел, что торжество предстоит роскошное и что прибыло верхом великое множество князей и господ. Мне и нужды нет описывать, какое тому сопутствовало великолепие. Превосходно известно, когда простые горожане справляют свадьбу, то неведомо им, сколь разумны должны быть их траты. Некоторые лишаются всего, о чем впоследствии скорбят.

   Однако же свадьба герцога была великолепна, она длилась шесть недель и три дня, и началась свадьба, когда прибыла королева. Можете представить, с какими почестями ее встречали, прибыла она морем, сопровождаемая великим множеством судов, приветствовавших ее в море с великим торжеством. Но с еще большими почестями и великолепием встретил королеву ее господин и супруг, а равно и прочие господа и князья, когда она ступила на сушу.

Как Фортунат прибыл в Нантис, что в Британии, дабы полюбоваться придворными обычаями

   Все это лицезрел Фортунат, и пришлось это ему по вкусу, он только и делал, что ходил и скакал по двору. Но когда удалялся он ко двору, то не оставлял ничего на постоялом дворе. Это не понравилось хозяину, ибо тот не знал его и опасался, что он ускачет прочь, не уплатив, как зачастую случалось с ним прежде и еще случается на подобных свадьбах. Потому он сказал Фортунату так: «Дорогой друг, вы мне неведомы, окажите любезность и уплатите мне вперед за все дни». В ответ Фортунат рассмеялся и сказал: «Любезный хозяин, я не собираюсь бежать, не расплатившись!».

   И вынул из кошелька сотню добрых крон, и отдал их хозяину со словами: «Возьмите деньги и, если покажется вам, что я либо те, что приходят со мной, потратили более, нежели эта сумма, я заплачу вам более. И вам не нужно предъявлять мне на это счета». Хозяин обрадовался, с радостью взял деньги и стал выказывать Фортунату немалые почести, когда тот встречался ему, он снимал пред ним шапку, отвел ему за столом место подле знатных господ, а также более достойную комнату, нежели та, в коей Фортунат пребывал ранее.

   И когда Фортунат обедал с прочими господами и знатными рыцарями, приходили к господскому столу всяческие рассказчики и шпильманы,[41] дабы развлечь господ да и заработать денег. И пришел однажды некий почтенный старец, и посетовал господам на свою бедность, и сказал, будто он дворянин, родом из Ибернии,[42] и семь лет странствует по свету, пересек две империи и двадцать христианских королевств, более чего и нет в христианском мире, и обеднял в такой мере, что просит господ ссудить ему денег, дабы мог он возвратиться в свои земли.



   И сидел за столом некий граф, он спросил его: «А как же прозываются все эти королевства?». Почтенный старец перечислил всех их друг за другом и сказал: «Не все эти земли королевства, там правят также три или четыре герцога, не считая князей и господ, светских и духовных, что имеют земли и подданных, и во всех этих землях я побывал. И во всякой земле, где говорят на своем особом языке, я обучился столь многому, что по мере надобности могу изъясняться с их жителями. Будучи у них при дворе, я записал также, как всякий король именуется и как далеко от одного королевства до другого». Граф сказал: «Мне хотелось бы побывать с вами во всех тех местах, но с таким расчетом, дабы вновь оказаться здесь, и я полагаю, что тому, кто пожелает узреть все эти земли, не помешают крепкое здоровье и большое состояние».

   Почтенный старец ответствовал графу: «Да, господин, он познает добро и зло, не раз обретет убогий ночлег и претерпит великое унижение». Граф подарил старцу четыре кроны и сказал, коли ему угодно, он может остаться тут, ибо покуда длится празднество, он будет платить за него. Тот горячо поблагодарил графа и ответствовал, что его влечет домой, к друзьям, ибо он долго пробыл в отлучке, и благодарил графа за дар, что тот преподнес ему. Меж тем Фортунат, внимая речам, что вел почтенный муж, раздумывал про себя: «Согласись этот человек сопровождать меня через означенные земли, я бы богато одарил его». И как только трапеза завершилась, послал он за ним в его опочивальню и спросил, как звать его по имени. Тот ответствовал: «Люпольд». Фортунат сказал: «Я слыхал, сколь дальнее путешествие ты предпринял и при скольких королевских дворах побывал. Я молод и желал бы в молодые годы, покуда есть силы, пуститься странствовать, и коли ты согласишься стать моим проводником, я дам тебе крепкого жеребца и найму собственного слугу, буду почитать тебя как своего брата и назначу хорошее жалованье, какое пожелаешь». Люпольд ответствовал: «Я бы, пожалуй, мог пойти на то, чтобы меня содержали с честью, да вдобавок вволю платили. Но я стар, и у меня жена и дети, они не имеют обо мне вестей, и природная любовь побуждает меня возвратиться к ним и испустить свой дух подле них». Фортунат сказал: «Люпольд, если ты согласишься исполнить мою волю, я отправлюсь с тобой в Ибернию и щедро одарю твоих жену и детей, коли те еще здравствуют, а когда путешествие придет к концу и мы, с божьей помощью, прибудем в Фамагусту, что на Кипре, я дам тебе собственный дом и обеспечу слугой и служанкой, коли будет у тебя желание завершить свою жизнь подле меня».


Как фортунат нанял в слуги старого кнехта, по имени люпольд, каковой был весьма сведущ, и были ему многие страны известны

   Люпольд подумал: «Молодой человек обещает многое. Будь я уверен в успехе, как было бы хорошо, кабы мне на старости лет выпало на долю такое счастье». И хотя сомневался он в том, что Фортунату по силам будут расходы, ибо превосходно знал, во что обойдется этот замысел, но сказал: «Я подчиняюсь вашей воле, но лишь с тем, что вы в полной мере сдержите свое обещание, а также если вы в силах исполнить его. Не стоит и помышлять о нем, если у вас нет большой суммы денег наличными или если вы не сможете достать их, ибо без денег осуществить это невозможно». Фортунат ответствовал Люпольду: «Не тревожься, я во всякой земле сумею раздобыть вдоволь денег, поэтому обещай не покидать меня и завершить путешествие до конца». Люпольд сказал: «Тогда поклянитесь также исполнить все, что вы сулили и обещали мне». Тут они поклялись друг другу в верности и обязались не покидать друг друга ни в какой опасности.

   И когда они условились о том, Фортунат вынул из кошелька двести крон, отдал их Люпольду и сказал: «Пойди и купи двух крепких коней и не скупись, найми себе слугу, а если он не придется по тебе, возьми другого, и когда ты истратишь все деньги, я дам тебе еще и не оставлю тебя в нужде». Люпольду это пришлось по душе, подумал он, что начало положено вроде бы доброе, и снарядился в путь по своему усмотрению, равно как и Фортунат. И взял он с собой не более двух слуг, а также отрока, так что стало их шестеро, и пришли они к единому суждению о том, коим образом странствовать им через земли и королевства.

   И вознамерились поначалу осмотреть Римскую империю[43] и наикратчайшим путем поскакали в Нюрнберг, а оттуда в Верд, Аугспург, Нерлинген, Ульм, Констенц, Базель, Страсбург, Менц, Кельн,[44] об этом многое можно написать, ибо в немецких землях превыше сотни городов и все они подвластны императору. Тут, пожалуй, заметите вы, что тому, кто пожелает осмотреть все эти города, понадобится чересчур много времени. Но они заворачивали лишь в именитые, а также в те, где есть епископаты, и любовались всеми вещами, о каких Фортунат весьма подробно записывал. Наикратчайшим путем от Нюрнберга до Геллена не более 60 миль, всяк может проскакать их за восемь дней. У них же ушло на то четверть года, ибо добирались они от одного города до другого кружным путем, таким же образом поступали они и в иных королевствах, в одном менее, в другом более, сообразно тому, сколь велики были королевства.

   Вслед за тем двинулись они в Пругк, что во Фландрии, это пятьдесят миль, а из Пругка в Лондон, столицу английского короля, до коей дня четыре пути, земля та суть остров, и путь к нему лежит по морю. А из Лондона двинулись они в Одвюрк, столицу Шотландии,[45] и до нее девять дней пути, и когда прибыли они туда, осталось им еще шесть дней пути до Ибернии, до города, откуда Люпольд был родом, и пожелал он, дабы господин его, Фортунат, отправился туда вместе с ним, на что тот дал ему свое согласие, и поскакали они в Ибернию, и прибыли в город, прозывающийся Вальдриком,[46] где Люпольд и жил. Он застал супругу свою и детей, как оставил их, лишь один из сыновей взял жену, а дочь – та взяла мужа. Все они обрадовались его возвращению. Но, боже мой, как бедны они были! Фортунат тотчас приметил это и дал Люпольду сто Нобелей, дабы он разумно и ладно обустроил все дела, тогда он придет и повеселится вместе с ними.

   И тогда Люпольд обставил все с роскошью, и созвал своих детей, жену сына и мужа дочери и всех своих добрых друзей, и устроил пышное празднество, так что всякий в городе получил удовольствие. Фортунат веселился вместе с ними, а когда пресытился он угощениями, то позвал Люпольда и сказал ему: «Простись с женой и детьми и возьми три кошелька, в каждом из них по 500 нобелей (нобель стоимостью превышает три с половиной рейнских гульдена[47]), один отдай жене, другой сыну, а оставшийся – дочери как отступное, дабы было им на что жить». Люпольд обрадовался и благодарил его за щедрость. Поверьте, что и жена, и дети также обрадовались этому и тем охотнее отпустили его из дому.

   Меж тем стало Фортунату известно, что до города, в коем находится чистилище святого Патриция,[48] что также лежит в Ибернии, скакать всего два дня. И сказал он: «Отсюда не более двух дней пути, поскачем туда». Фортунат лишь тогда уверился в чудесной силе кошелька, когда извлек оттуда великую уйму денег, а кошель все же не истощался. Исполненные радости, поскакали они в город Вернике,[49] где был большой монастырь, а при нем и аббатство. В церкви того аббатства позади святого алтаря господня была дверь, что вела в мрачную пещеру, именовавшуюся чистилищем святого Патриция, и без позволения аббата туда никого не пускали. Но Люпольд пошел к аббату и испросил позволение, каковое и было им даровано. При этом осведомился аббат, из каких земель его господин? Люпольд ответствовал, что Фортунат с Кипра. Аббат, приняв в рассуждение, что тот прибыл из дальних земель, позвал его сообща с его друзьями в гости, что Фортунат почел за великую честь. Когда собирался он на пиршество, то купил бочонок наилучшего вина, какое только смог найти, и преподнес в дар аббату, поскольку вино в тех местах весьма дорого стоит. Аббат принял это с великой благодарностью, ибо в монастыре употребляли мало вина и расходовали его лишь на богослужения.

   И когда они откушали, обратился Фортунат к аббату и спросил: «Милостивый господин, если вам угодно, я желал бы знать, отчего именуют это чистилищем святого Патриция?». Аббат ответствовал: «Я поведаю вам о том. Тому назад многие сотни лет на месте, где ныне высятся монастырь и город, была дикая пустыня. Неподалеку отсюда жил аббат, по имени Патриций, он был человеком весьма благочестивым и удалялся в пустыню, дабы сотворить молитву и покаяться в грехах. Однажды нашел он эту пещеру, что и длинна, и глубока. Патриций забрел столь далеко, что не мог найти обратной дороги. Тогда пал он на колена и воззвал к господу с молитвой, дабы, коли это угодно его божественной воле, помог он ему выбраться из пещеры. Меж тем как аббат со всяческим усердием молил господа, послышался жалобный вой, будто рыдало великое множество грешников, что повергло Патриция в ужас. Однако господь сотворил так, что он выбрался из пещеры и вознес молитву всевышнему и возвратился в свой монастырь. И когда требовалось ему свершить покаяние, удалялся он в ту пещеру. И взял он и воздвиг у входа в нее часовню и обрели люди благочестивое прибежище – сей монастырь, а со временем был тут построен город».

   Фортунат спросил аббата: «Паломники, приходящие сюда, каковым вы даете позволение спуститься в пещеру, что рассказывают они, выходя обратно?». Аббат ответствовал: «Я не допытывался у них о том и не приказывал допытываться. Говорят они, будто слышали жалобные вопли. Но обыкновенно они не видят и не слышат ничего, что устрашило бы их». Фортунат сказал: «Я прибыл сюда издалека, как же мне не побывать в пещере? Я не двинусь отсюда прочь, покуда не увижу чистилища». Аббат ответствовал: «Будь по-вашему, однако не заходите чересчур далеко, в пещере много боковых ходов, и можно легко заблудиться, на моей памяти не раз приключалось так, что люди находились лишь на четвертый день». Фортунат спросил Люпольда, не желает ли, он пойти вместе с ним. Люпольд ответствовал: «Разумеется, я пойду с вами и всегда буду сопутствовать вам, покуда господь дарует мне жизнь». Это Фортунату весьма понравилось.

Как Фортунат и слуга его Люпольд спускались в пещеру Патриция

   И рано поутру оба они исповедались и причастились. Пещера эта освящена святым Патрицием, и тот, кто проведет в ней ночь, получит отпущение всех своих грехов. Потому и велят людям, каковые собрались туда, исповедаться. Стало быть, открыли им пещерный ход, что находится в монастыре позади алтаря господня. Влезают внутрь пещеры, как в погреб, и, как скоро человек спустится в лаз, священники благословят его и запрут за ним дверь и не открывают ее до следующего утра, до того часа, как туда вошли.

   И когда пробрались они в пещеру и спустились глубоко вниз, то очутились на ровной площадке, тут взялись они за руки, дабы не растерять друг друга, и так двинулись во мрак и положили себе дойти до конца пещеры, а оттуда повернуть вспять. И, пройдя долгое время, узрели они, что предстоит им весьма крутой спуск, посоветовались и решили возвратиться ко входу в пещеру. Однако они не смогли добраться до него и плутали столь долго, покуда не выбились из сил, и опустились наземь и стали ждать, чтобы их окликнули у входа, тогда, услыхав крик, они двинутся на него и таким образом выйдут из пещеры. Объял их ужас оттого, что не ведают они, сколь долго обретаются там.



   И поутру, когда настал час отпереть ход, их окликнули, но они были столь далеко, что не услыхали зова. Дверь вновь заперли, а те двое принялись блуждать взад и вперед и не ведали более, как им выбраться из беды. Терзаемые сильным голодом, они впали в отчаяние и устрашились, что лишатся жизни. Тут Фортунат взмолился: «О боже всемогущий, приди нам на помощь, ибо здесь не властны ни золото, ни серебро». И в отчаянии опустились наземь, и ничего не видели и не слышали. И когда настало третье утро, священники вновь пришли ко входу в пещеру и отперли дверь и окликнули их, но никто им не отозвался. Они вновь заперли дверь, и пошли к аббату, и поведали ему о несчастьи, особливо сокрушаясь о Фортунате, преподнесшем им столь доброе вино. Сбежались также их слуги и подняли крик о своих господах. Однако аббат знавал некоего старца, тому назад много лет измерявшего пещеру длинными шнурами, и послал за ним, и сказал, дабы поразмыслил он, не возьмется ли он вывести мужей из пещеры. Слуги обещали ему сто нобелей. Старец ответствовал: «Коли они еще живы, я выведу их». И, вооружившись своим инструментом, влез внутрь пещеры.

   Кто-нибудь, быть может, спросит, отчего не ходят в пещеру с факелами либо светильниками? Да будет тому известно, что подземелье это не терпит света ни в одном из своих закоулков. И старец размотал свое приспособление и исследовал один за другим ходы пещеры, покуда не отыскал их. Тут преисполнились они радости, ибо вконец изнемогли и совершенно лишились сил. И велел он им уцепиться за него, подобно слепцам, цепляющимся за зрячего, и пошел вдоль шнуров. Таким образом, с помощью господа и того старца вышли они на свет божий. Аббат обрадовался этому, ибо не хотелось ему, чтобы паломники сгинули, страшился он, что паломники не станут более посещать этих мест, через что отпадет надобность и в нем, и в божьей обители.

   Слуги поведали Фортунату, что обещали старцу сто нобелей, коли он отыщет их. Фортунат уплатил ему наличными, прибавив сверх того, и горячо благодарил его, и велел с роскошью убрать постоялый двор, и позвал к себе аббата и всех братьев, и воздал хвалу господу, что вновь спасся от страшной беды. И заместо выкупа пожертвовал аббату и монастырской братии сто нобелей, дабы они молились за него господу. С тем они простились с аббатом и приступили к осуществлению своего замысла и для начала повернули вспять и ближайшим путем поскакали в Калис, ибо Иберния земля столь дикая, что далее оттуда дороги нет. И поскакали в Сан-Йобст, что в Пикардии, а следом в Париж, сиречь столицу Франции, что в пятидесяти милях от Калиса.[50] От Парижа до Бианы,[51] лежащей на море, 75 миль. От Бианы до Памплиона,[52] столицы королей наваррских, 25 миль. По левую руку от Памплиона, в 30 милях от него, лежит Сарагосса,[53] столица королевства Арагон. Оттуда до Бурга[54] и святого Сант-Якоба, что в городе, прозывающемся Компостелом,[55] 52 мили. От Сант-Якоба до Финис Терра, что означает «К мрачной звезде»,[56] 14 миль. От Сант-Якоба до Лиссабона, столицы королевства португальского, девяносто миль. От Лиссабона до великого города Сибиллы[57]52 мили, а оттуда до моря десять миль. От Сибиллы до Гранады, языческого королевства,[58] 35 миль. От Гранады до Кордобы,[59] большого города, и обратно от Кордобы до Бургеса[60] 12 миль. От Бургеса до Сарагоссы 50 миль. От Сарагоссы до Барселоны 48 миль, город тот – столица Кателонии.[61] В семи милях от Барселоны стоит на высокой горе, прозывающейся Монсерратом, монастырь.[62] Там милостиво является верующим пресвятая дева Мария, случались там и случаются великие и чудесные знамения, о коих можно было бы многое поведать.

   Из Барселоны двинулись они в Долозу, что в Лангедоке,[63] где покоятся четыре апостола, и на все снизошла великая благодать. Из Долозы в Парпиан, столицу Розолиона,[64] до коего восемнадцать миль. От Парпиана до Монпелье[65] 25 миль. От Монпелье до Афиона[66] 20 миль, это весьма большой город, принадлежит папе, и воздвигнуты там наипрекраснейшие дворец и замок, какие только есть в мире. Есть подалее Афиона еще город, прозывающийся Марсилией, это морская гавань, и живет там король.[67] В четырех милях от того города является христианам святая Мария Магдалина. Неподалеку оттуда лежит еще один город по прозванию Экс, город сей столица Прованса.[68] От Афиона до Женевы пятьдесят миль. Он Женевы до Генуи шестьдесят миль. От Рима до Неаполя, столицы короля неаполитанского,[69] двадцать миль. От Неаполя морем до Палермо, столицы королевства Цецилии,[70] 70 миль. От Цецилии обратно до Рима 100 миль, а от Рима до Венеции 70 миль. На пути из Венеции в Иерусалим первым лежит Рагус,[71] от него до Корфана[72] 60 миль, от Корфаиа до Родоса[73] 70 миль. От Родоса через Никозию, столицу Кипрского королевства, до святой земли в Яффе[74] 60 миль. От Яффы до Иерусалима 8 миль, от Иерусалима до горы святой Катерины[75] 14 дней пути. От земли святой Катерины через пустыни до Аль-Кеира, столицы султана Алькеирского, 6 дней пути. Оттуда до Александрии плыть рекой Нилом четыре дня.

Как Фортунат возвратился в Венецию, оттуда двинулся в Константинополь, дабы увидать коронование молодого императора

   И тут добрались они, наконец, до Венеции, выбрав верный путь, дабы объехать все королевства. Но когда они расположились в Венеции на отдых, то прослышали там, что есть у императора Константинополя[76] сын. Император замыслил его короновать, ибо был весьма преклонных лет и желал, дабы сын взял на себя кормило власти еще при его жизни. О чем венецианцы получили надежные сведения и снарядили галеру и почетное посольство со многими роскошными дарами, кои полагали преподнести новому императору. Тут Фортунат пошел и подрядился со своими слугами на галеру и отплыл с венецианцами в Константинополь, превеликий город. Но съехалась туда такая уйма чужеземцев, что невозможно было найти себе пристанища. Венецианцам отвели отдельный дом. Они не допустили к себе никого из чужеземцев. Фортунат со слугами долго искал прибежище и все же под конец нашел хозяина, каковой оказался вором. Стали они к нему на постой и все дни напролет разгуливали по городу и любовались празднеством и великой роскошью, каковую там выказывали и каковую описать понадобилось бы чересчур много времени. Я же намерен поведать вам, что приключилось далее с Фортунатом.

   Так как Фортунат ежедневно шел любоваться торжествами, комнаты свои, те, что им отвели, они запирали, полагая, что тем надежно о себе позаботились. Но у хозяина был потайной ход в комнаты Фортуната, стояла там подле деревянной стены большая кровать, из стены той хозяин мог с легкостью вынимать и вставлять доску так, что никто этого не замечал, означенным способом он входил и выходил. В то время как они любовались празднеством, он обшарил все их мешки и узлы, но не нашел там наличных денег, что его подивило, и решил он: они носят деньги с собой зашитыми в куртки.

   И когда они простоловались у хозяина несколько дней, то пожелали расплатиться с ним, он тотчас уразумел, в чьей власти деньги, подметив, как Фортунат вынул над столом деньги и вручил Люпольду, каковой и уплатил хозяину. Фортунат наказал Люпольду, дабы тот ни с кем из хозяев не торговался. Люпольд таким же образом обошелся и с этим хозяином, и тому это пришлось по вкусу. Чем он, однако, не удовольствовался, а пожелал заполучить все, в придачу к деньгам и кошель.

   Меж тем близился день, когда Фортунат поклялся выдать некую бедную девицу замуж и одарить молодых четырьмястами золотых в денежном исчислении той земли. И спросил он хозяина, нет ли у него на примете какого-нибудь бедняка, благочестивого и имеющего на выданье дочь, какой по своей бедности не может выдать ее замуж, и сказал, дабы он послал отца к нему, тогда он обеспечит его дочь приданым. Хозяин ответствовал: «Отчего нет, есть, и не один. Утром я приведу к вам некоего благочестивого мужа, он прихватит с собой и дочь». Фортунату это весьма понравилось. Но что замыслил хозяин? «Еще нынешней ночью я украду их деньги, покуда они есть у них, ибо, прожди я дольше, они их растратят».



   И ночью, когда все они крепко спали, он пробрался сквозь лаз и ощупал все их платье, возомнив, что найдет в их куртках приметное утолщение с гульденами. Ничего, однако, не нашедши, он срезал кошель Люпольда,[77] где было дукатов пятьдесят, а также срезал кошель Фортуната. Но, схватив Фортунатов кошель и ощупав его снаружи, а там ничего не было, он зашвырнул его под кровать, и подкрался к трем слугам, и срезал у всех них кошельки, где нашел немного денег, и распахнул настежь двери и окна, будто вор забрался к ним из переулка.

   И когда Люпольд проснулся и увидал окна и двери распахнутыми, взялся он бранить слуг, отчего те столь неосторожно выходили и учинили беспокойство своим господам. Слуги крепко спали и в испуге проснулись. Каждый сказал, что не делал этого. Люпольд испугался и схватился за кошель, но тот был срезан, а на поясе болтались его обрезки. Он позвал Фортуната и сказал: «Господин, ваша комната раскрыта настежь, и ваши деньги, что еще были у меня, украдены». Слуги услыхали об этом. То же самое приключилось и с ними. Фортунат тотчас схватил куртку, поверх какой носил он счастливый кошель, и увидал, что тот также срезан.

   Можете себе представить, в какой ужас он пришел, у него помутилось в голове, и он замертво распростерся ниц. Люпольд и кнехты ужаснулись, и стало им жаль своего господина. Хотя и не ведали они о том великом убытке, какой был учинен ему. И принялись освежать и растирать его, покуда не привели в чувство. Меж тем как пребывали они в страхе и отчаянии, явился их хозяин и, прикинувшись удивленным, спросил, каково им живется.

   Они поведали хозяину, что у них украли все их деньги. Хозяин ответствовал: «Что вы за люди, разве нет у вас в опочивальне крепкого засова, отчего же вы не позаботились о себе?».

   Они сказали: «Мы заперли и окна, и двери, а утром нашли их распахнутыми». Хозяин сказал: «Вам нужно доглядывать, чтобы вы сами не крали друг у друга. Здесь полно чужого народа, и мне неведомо, что у всякого на уме». Меж тем как они столь горько сокрушались, хозяин приблизился к Фортунату и увидал, что тот всецело переменился в лице, и спросил: «А много ли было денег, тех, что у вас украли?». Он ответствовал: «Деньги были невелики». – «Стоит ли тогда сокрушаться из-за малой толики денег? Вы вскоре отдаете замуж бедную девицу, сберегите эти деньги и живите на них». Фортунат в великом изнеможении ответствовал ему: «Мне жаль более кошелька, нежели денег, коих я лишился. Ибо в нем лежал небольшой вексель, что никому не даст и пфеннига». Хозяин, хотя и был злодеем, но все же его души коснулось милосердие, когда он увидел, что Фортунат столь горько сокрушается, и сказал: «Поищем, быть может, кошель найдется, ибо какой кому прок в чужом кошельке». И велел слугам искать. Тут некто полез под кровать и нашел кошель и воскликнул: «Здесь валяется пустой кошель». И принес его господину, спросил, тот ли это кошель. Фортунат ответствовал: «Дай я взгляну, тот ли это, что у меня срезали». Кошель был его, но Фортунат страшился, что он потерял свою чудесную силу из-за того, что его отрезали, и не посмел запустить в него руку на глазах у всех, ибо было бы ему жаль, если бы кто-то прознал о свойствах кошелька. Он опасался, что через него лишится жизни.

   Фортунат вновь улегся в постель, ибо было явственно зримо, сколь он слаб, а под покрывалом раскрыл кошель, запустил туда руку и нашел, что тот, как и прежде, исполнен всей своей силы, чему он донельзя обрадовался.

   Тем не менее его ужас был столь велик, что он не смог скоро войти в свои краски и в свою силу и пробыл весь день в бездействии. Люпольд, желая его утешить, сказал: «О господин, не сокрушайтесь столь горько, у нас есть еще отменные жеребцы, золотые кольца, серебряные цепочки и прочие драгоценности, и, хотя карманы наши пусты, мы, с божьей помощью, так или иначе поможем вам возвратиться домой. Я объехал многие королевства, не имея ни гроша за душой». Люпольд думал, что тот владеет дома немалым богатством и когда возвратится в свое отечество, то никакие убытки не будут ему страшны.

   Фортунат, пребывая в совершенном изнеможении, заговорил и сказал: «Кто лишается своего добра, тот лишается и рассудка. Мне следовало выбрать мудрость вместо богатства, силы, здоровья, красоты и долголетия, ибо мудрость ни у кого не украсть». И на этом он смолк. Люпольд не уразумел его речей, ибо не ведал, что Фортунат некогда мог выбрать одну из всех тех добродетелей. И не стал более расспрашивать его, возомнив, что тот сам не ведает, что в беспамятстве говорит. И заставили его принять пищу, и пришел он в себя, и обрел свои истинные краски, и вновь исполнился радости.

   Однако пред тем, как наступить ночи, он велел слугам купить светильники и не гасить их до рассвета, и каждый взял с собой обнаженный меч, дабы их более не обокрали, как то уже приключилось.

   Фортунат вновь накрепко пришил отрезанные клочки к кошельку и до конца своих дней не носил его более поверх куртки, но всегда пекся о нем столь рачительно, что никто более не смог его украсть. Поутру он встал рано, вместе со слугами, и пошел в Церковь Святой Софии,[78] где есть весьма красивая часовня, освященная в честь пресвятой Девы Богородицы. Там он дал священнику два гульдена, дабы свершили они благодарственную мессу во славу пресвятой Богородицы и хвалебный гимн Те deum laudamus.[79] И когда месса и гимн были исполнены, он пошел со слугами на площадь, где находились меняла и торговцы, и, остановившись там, велел слугам возвратиться домой, приготовить обед и позаботиться о конях, а Люпольду дал денег и сказал: «Пойди и купи пять новых крепких кошельков, я же отправлюсь к своему меняле и принесу денег, меня мало радует то, что у нас нет ни гроша». Люпольд свершил все, что было ему велено, и принес пять порожних кошельков, и Фортунат тотчас положил в один кошель сто дукатов[80] и дал его Люпольду, дабы он расплачивался и делал припасы и никому не чинил никакой нужды, когда же Люпольд все потратит, он даст ему еще. Каждому слуге Фортунат вручил новый кошель и вдобавок десять дукатов и сказал им, чтобы они развеселились, ибо их одолевали заботы, чтобы он не понес никакого убытка, как приключилось с ним накануне. Слуги от души поблагодарили его и сказали, что заботы они с охотой претерпят.

   Фортунат опустил четыреста гульденов в пятый кошель, послал за хозяином и сказал: «Как я прежде уговорился с вами, если некий благочестивый муж имеет дочь на выданье, я дам его дочери приданое». Хозяин ответствовал: «Как не знать, знаю, и не одного. Я приведу сюда некоего, а с ним и его дочь, дабы вы увидали и узнали ее». Это пришлось Фортунату по душе. Хозяин пошел к некоему богомольному человеку и сказал, что у него остановился богатый постоялец, чтобы он взял свою дочь и шел с ним, ибо он крепко надеется, что дела его поправятся.

Как Фортунат выдал замуж дочь некоего бедняка и дал ей в приданое четыреста гульденов

   Отцом девицы был столяр, человек набожный и суровый. Он сказал: «Я никуда не поведу свою дочь. Может, он хочет обесславить ее и купит ей разве что юбку. Этим не поможешь ни дочери, ни мне. Скажи ему, коли он желает свершить для нее доброе дело, пусть сам придет к нам». Его речи повергли хозяина в досаду, и он пересказал их Фортунату, понадеявшись, что он также раздосадуется. Но Фортунату это пришлось по нраву, и он просил: «Отведи меня к тому человеку». И взял с собой также Люпольда, и пошел в дом к тому человеку, и сказал: «Я прослышал, будто у тебя дочь на выданье. Вели же ей прийти сюда, а с ней и ее матери». Тот спросил: «Что вам от нее угодно?» – «Вели ей прийти, ибо это ее счастье». Столяр позвал мать и дочь. Обе пришли, сгорая от стыда, ибо платье на обеих было изношенным, дочь стала позади матери, дабы тем меньше бросался в глаза ее ветхий наряд. Фортунат сказал: «Девица, выйди вперед». Она оказалась красивой и стройной. Он спросил отца, сколько дочери лет. Они ответствовали: «Двадцать лет». Удивился он: «Что же вы позволили ей так состариться и не выдали замуж?».[81] Мать, не дожидаясь ответа отца, сказала: «Она вполне созрела еще шесть лет назад. Но у нас не было ничего, что мы могли бы дать ей в приданое». Фортунат спросил: «Коли я дам ей достойное приданое, найдете ли вы ей мужа?». Мать ответствовала: «Я знаю много таких, у нашего соседа есть сын, он по душе ей. Имей она нечто, он охотно возьмет ее». Фортунат обратился к девице и спросил: «По нраву ли тебе соседский сын?». Дочь ответствовала: «Я не хочу своевольничать, на кого укажут мне отец и мать, того и возьму в мужья. Пусть я умру девицей, но ни за кого не пойду по своей воле». Мать, не в силах более молчать, сказала: «Господин, она лжет, я знаю, что она ему по душе и что он люб ей». Фортунат послал хозяина за юношей, и когда тот предстал пред ним, то весьма ему понравился. Он взял кошель, куда загодя опустил четыреста дукатов, и вытряс их на стол, и сказал юноше (также лет 20 отроду): «Желаешь ли ты взять в жены эту девицу? А вы, девица, желаете ли вы стать супругой этого юноши? Тогда я дам вам эти деньги в приданое». Юноша ответствовал: «Если это не шутка, так по мне дело решенное». Мать поспешно сказала: «Что касается моей дочери, так тоже решено». И послал он за священником, и велел на глазах у отца и матери сочетать их обоих браком, дабы доподлинно знать, что супружество заключено,[82] и дал им принесенные с собой наличные деньги и десять дукатов отцу невесты, чтобы тот оделся сам и одел жену, и дал им еще десять дукатов, чтобы устроили они свадьбу. Все они от души обрадовались этому, и благодарили Фортуната, и преданно восхваляли господа, говоря: «Этого человека ниспослал нам господь».



   И когда супружество было заключено, они возвратились на постоялый двор. Люпольда взяло удивление, что его господин был столь щедр и столь легко расстался с большими деньгами, хотя сам так убивался из-за малой их толики, что была у него украдена. Хозяин сильно раздосадовался, что не нашел кошель с четырьмястами дукатов, хотя и обшарил всю их поклажу, и злился он в душе, думая, коли он может отдать столько, то не попытаться ли мне еще раз опустошить их карманы. Но хозяин знал, что ночью они зажигают большие светильники, особо для них изготовленные. И когда они вновь отправились на императорское празднество, хозяин вновь прокрался в их комнаты, и просверлил дыры в свечах, и налил туда воды, и заделал их, и подстроил со свечами все так, что, погорев часа два, они сами собой угаснут. Меж тем пришло время, когда императорские торжества пошли на убыль. Хозяин рассудил, Фортунат вряд ли задержится в городе дольше, и ему нет проку медлить, и положил себе этой же ночью, дождавшись, когда погаснет свет, вновь нанести урон своим гостям, и напоил их на ночь лучшим вином, какое только смог раздобыть, и сам также веселился с ними, отчего мнил он, уснут они мертвым сном (как обыкновенно и случается, ибо люди после щедрых возлияний крепко и скоро засыпают). Когда они отходили ко сну и зажгли ночные светильники, то всяк положил с собою рядом обнаженный меч, мысля уснуть без каких-либо забот, что они и свершили.

Как хозяин Фортуната в Константинополе пробрался ночью в их покои, дабы учинить кражу, а Люпольд заколол его насмерть

   Хозяин, однако, не спал, а помышлял осуществить свой замысел, и едва он увидал, что свет потух, как вновь проскользнул сквозь лаз в стене, подкрался к Люпольду и принялся шарить у него в изголовье. Но Люпольд не спал, и лежал у него поверх одеяла остро отточенный кинжал, к тому же обнаженный, он поспешно схватил его и вонзил в вора. Вор согнулся по пояс, и Люпольд нанес ему столь жестокую рану в шею, что он не мог ни охнуть ни вздохнуть и повалился замертво.

   Люпольд в сильном гневе кликнул кнехтов и спросил: «Зачем вы потушили светильники?». Отвечали они все вместе и каждый порознь, что светильников не тушили. Люпольд сказал: «Быстро ступай кто-нибудь и зажги свечи, прочие станьте у двери с обнаженными мечами и никого не выпускайте. В наших покоях вор». Один из слуг сей же миг кинулся и принес свечу и сказал: «Заприте хорошенько двери, дабы вор не ускользнул от нас». И стали они искать вора, и вскоре оказались у того места, где спал Люпольд. Тут они нашли хозяина, лежащего бездыханным, с зияющей на шее раной. Когда Фортунат услыхал об этом, можете себе представить, он испугался так сильно, как никогда в жизни, но сказал: «О господи, чтобы я когда-нибудь еще раз собрался в Константинополь! Лишиться всем нам имущества – невелика потеря, но теперь мы лишимся и имущества, и жизни. О боже всемогущий, приди нам, несчастным, на помощь, ибо никто другой не сможет и не захочет нам помочь. Мы – чужеземцы, даже если мы представим дело в истинном свете, никто нам не поверит. Если мы предложим тогда большие деньги, рассудят те, прежде пусть они поплатятся жизнью, ибо, взяв их деньги, мы разбогатеем, но ведь эти деньги все равно достанутся нам».

   Господин и слуги стояли и взирали на бездыханное тело и от страха и отчаяния содрогались так, что никто из них не мог вымолвить ни слова, и сильнее всех Фортунат, ибо он-то знал, что однажды приключилось с ним в Лондоне, когда в некоем доме убили дворянина, чему он не был свидетелем, никоим образом не был в том повинен и о чем пребывал в совершенном неведении. Фортунат сказал Люпольду: «О, горе, какое ты учинил нам зло, насмерть поразив хозяина! Если бы ты смертельно ранил его, а не заколол насмерть, то мы с помощью господа и наличных денег выручили бы наши жизни!». Люпольд ответствовал: «Это приключилось ночью, и я не видел, в кого попал. Я метил в вора, рывшегося у меня в изголовье и накануне обокравшего нас. Его я и поразил, и будь на то божья воля, мы бы знали в чьем обличье вор будет заколот насмерть и не опасались бы ни за свою жизнь, ни за добро». Фортунат сказал: «О, никогда нам не добиться, чтобы хозяина признали вором. Друзья его воспрепятствуют этому, и не помогут нам ни речи, ни деньги».



   Фортунат в страхе подумал: «Будь у меня верный друг, коему я осмелился бы доверить кошель и открыть его силу! И когда мы были бы схвачены и поведали, как обернулось дело, и когда нашли бы у нас малую толику денег, явился бы тут верный друг и предложил бы за нас судье великие деньги, я не сомневаюсь, судья взял бы четыре-пять тысяч дукатов и оставил бы нас в живых». Но покуда размышлял он о том, пришло ему далее в голову: «Кому я дам кошель, тому он станет так мил, что он не вернет его мне и преподнесет судье богатый дар, дабы тот не медлил и скорее колесовал нас, чтобы злодейское убийство не осталось неотмщенным, и скажет, стыд и позор, если пойдет молва, что постояльцы убили хозяина, а их не колесовали». И решил в душе, что не следует того делать – расставаться с кошельком, но в отчаянии воззвал к господу искренне и от всего сердца.

   Когда Люпольд увидал, что и господин и слуги столь сильно удручены и напуганы, сказал он: «Что вы так сокрушаетесь? Печаль тут не помощник. Содеянного не воротить, и вора нам никогда не воскресить. Надобно нам пораскинуть умом, как из сего дела выпутаться». Фортунат ответствовал, не видит он никакого выхода, в душе сожалея лишь о том, что не предпочел мудрость богатству, хотя и мог свершить это, и сказал Люпольду, коли он знает, как помочь горю, пусть сделает это, ибо он превосходно видит, сколь сильна в том нужда. Люпольд ответствовал: «Тогда вверьтесь мне и делайте то, что я прикажу вам, в этом случае я, с божьей помощью, выведу вас отсюда живыми и невредимыми безо всяческих препятствий». И возрадовались они утешительным речам.

Как Люпольд бросил ночью мертвое тело в колодец и спаслись они бегством оттуда

   Люпольд сказал: «Ну-ка, умолкните все, не говорите ни слова и укройте свет!». И он взвалил тело хозяина себе на спину, и снес его вниз к конюшне постоялого двора. Там был глубокий колодец. В него Люпольд и бросил труп хозяина головой вниз, воды было столь много, что никто его не мог узреть. Приключилось это около полуночи, так что никто ничего не увидел и не услышал. С тем он возвратился к Фортунату и сказал: «Я избавил нас от вора таким образом, что еще долгое время не дознаются, куда он подевался. Я всецело уверен, что он никому не сказал о том, что направится сюда, чтобы обокрасть нас, стало быть, никто не ведает, что погибель ему учинили мы. А посему возрадуйтесь!».



   И сказал слугам: «Пойдите к коням, седлайте их, и следом запевайте песни и болтайте о прекрасных женщинах, и глядите, чтобы ни у кого не вырвалось ни единого печального жеста. Так же поступим и мы. И едва начнет светать, как мы двинемся в путь и проскачем шесть часов кряду, и тогда, заколи мы и старого и молодого императоров Константинополя, мы выберемся отсюда».

   Фортунат с охотой внял его речам и повеселел более, нежели помышлял. И когда кнехты развеселились и оседлали коней, то созвали они слуг и служанок хозяина и послали за мальвазией,[83] что слыла там доброй, всяк напился допьяна, и Фортунат оставил слугам по дукату, а также и служанкам по одному, и все сошло превосходно. Люпольд сказал: «Я надеюсь, спустя месяц мы возвратимся сюда вновь, вот тогда мы повеселимся как следует».

   Фортунат сказал слугам и служанкам: «Кланяйтесь от нас хозяину и хозяйке и передайте, я хотел было послать им в постель мальвазию, но рассудил, что покой им желаннее». И с такими шутливыми намеками вскочили они на коней и что было сил поскакали прочь, в Турцию. Страшились они, не снарядят ли за ними погоню, но никто не скакал им вслед. А о том, что приключилось далее с– хозяином, они не расспрашивали.

   И прибыли, стало быть, в земли турецкого императора, в город, прозывающийся Карофой.[84] В городе турецкий император посадил наместника, коему было велено давать купцам-христианам или паломникам, что скачут к нему либо вообще через его земли, охранную грамоту. Люпольд хорошо знал о том, и как скоро он туда прибыл, то пошел к наместнику и сказал, что их пятеро паломников и надобна им охранная грамота и толмач,[85] что поскачет с ними. Тот сказал: «Я дам вам охранную грамоту. Но каждый из вас даст мне четыре дуката, вдобавок вы будете давать слуге всякий день по дукату и обеспечите ему пропитание». Люпольд для виду поторговался и, не тратя слов понапрасну, уплатил ему деньги. Наместник дал ему загодя исполненную грамоту и послал его к некоему сведущему мужу, чего, как полагал он, для них вполне достаточно, и с тем они поскакали через Турцию.

   Когда Фортунат увидал, что ему нечего более опасаться, и ужас, каковой он претерпел в Константинополе, также сошел с него, он исполнился веселья и принялся балагурить со слугами, и так поскакали они ко двору турецкого императора, дивясь на несметное богатство и великое число подданных, коих собирал тот, выступая в поход. Взяло Фортуната удивление, что человек единолично может собрать такое скопище народа, а также что меж его слуг столь много христиан, отрекшихся от веры, что ему донельзя не понравилось. Пробыв недолго при дворе императора, двинулись они через Валахию,[86] через малые и великие города, где главенствует Траколе Вайда,[87] и прибыли в королевство Боссен,[88] что в милях 160 оттуда. Из Боссена направился он в королевство Кроацию,[89] до коей 60 миль. От Кроации до королевства Далмации[90] 30 миль. От Далмации до Офена,[91] столицы венгерского королевства, 60 миль. От Офена до Гракка,[92] столицы короля польского, 100 миль. От Гракка до Копенгагена, столицы королевства Дании, около 200 миль. От Копенгагена до Стаксхалина,[93] столицы королевства шведского, миль 80. От Стаксхалина до Пергона,[94] что в королевстве Норвегия, 70 миль. Из Норвегии через Швецию и Данию 200 миль до Праги, столицы королевства Богемской земли.[95]

   А когда странствовал он через все эти земли и королевства, то наблюдал и тотчас замечал их обычаи и привычки и их веру, завел сам книжицу, куда вписывал всех королей и герцогов, графов, свободные державы и владения оных, а также кто там князья веры, епископы, аббаты, прелаты, и про людей и земли, кои он пересек и увидал, и что у всякого есть и каково всякому живется, употребив великое старание с помощью и по совету Люпольда, ибо тот ранее побывал во всех этих землях. Он добился также дружбы королей и драгоценностей, коими те награждают, он дорожил ими не по причине их стоимости, но потому, что всех их он добыл и заслужил сам, своею собственной персоной, всех их он привез домой и чтил, подобно фамильным сокровищам.

   Когда он выехал из Праги, то двинулся сперва через герцогство Саксонское[96] и через земли франков.[97] Всякий, кому случалось странствовать, возможно, подумает, будь известно о столь изобильном Фортунатовом кошельке, понадобилась бы ему крепкая охрана, а особливо в тех землях, где множество обедневших рыцарей и разбойников с большой дороги. Но господь даровал ему удачу, так что он их пересек, вслед за чем поскакал он в Аугспург, откуда сообща с некими купцами, коим выказывал он отменные любезности и оплачивал все счета, в краткий срок достиг Венеции.

Как Фортунат возвратился на Кипр, весьма разумно уладил свои дела и построил великолепный дворец

   И когда он прибыл в Венецию, то обрадовался и подумал: «Здесь много богатых людей, здесь ты также можешь не скрывать, что у тебя водятся деньги». И спросил про великолепные драгоценности, все они и были ему показаны; меж ними было много таких, что ему понравились. Когда же драгоценности ему предлагались, он не уходил оттуда с пустыми руками, через что венецианцы выручили немалую и приметную сумму наличными, и был он высоко и глубоко почитаем. Он превосходно знал, что немного оставил домашней утвари – платья и прочего, когда уехал из Фамагусты, и что покинул он отца своего Теодора и свою мать Грациану в горькой нищете. Взял и приказал он пошить себе красивое, богатое платье, и накупил множество домашней утвари, и в чем есть нужда в домашнем обиходе, то купил он в двойном числе, и нанял для себя и своего добра галеру, отправился на Кипр и достиг Фамагусты.

   И пробыл он в отлучке добрых пятнадцать лет. И когда он возвратился в город, ему тотчас же сказали, что отца и матери его нет в живых, о чем он горько пожалел. Снял он тут в аренду дом, велел снести туда свое добро и нанял еще слуг и служанок, весьма разумно повел хозяйство, и всякий с великими почестями принимал его и держался с ним. Но многие дивились, откуда у него столь великое богатство, ведь народ большей частью знал, что уезжал он оттуда в жалкой нищете. И, вновь обосновавшись в Фамагусте, пошел он и купил отцовский дом и в придачу к тому множество иных домов, и старые велел снести, и построил на том месте великолепный дворец. Возвел он дворец наипрекраснейшего обличья, ибо довелось ему повидать многие великолепные постройки. Подле дворца воздвиг он весьма красивую церковь, и вокруг церкви возвел и соорудил тринадцать домов, и основал там приход, и двенадцать капелланов должны были там беспрерывно петь и читать, и вдобавок купил процентные бумаги, доходные места и ренту, дабы кафедральный пастор ежегодно получал триста дукатов, и если кто из них умрет, то изберут они из своего числа другого, а если умрет пастор, то папа пришлет им нового. Он украсил церковь со всевозможной роскошью, и купил ценные бумаги и ренту, дабы церковные доходы вечно множились, и соорудил в церкви две прекрасные гробницы, вырыл прах отца и матери оттуда, где они были погребены, и захоронил в одной из гробниц, другая же пустовала в ожидании его самого и его наследников.

   А когда дворец и церковь были вполне завершены сообразно с его желаниями, отчего он испытал великое удовольствие, то пришло ему на ум: таковому дворцу подобало бы присутствие благородного создания, и вознамерился взять себе супругу. И когда разнеслась весть о том, что он желает взять себе супругу, то всяк обрадовался. Было много их, богатых и бедных, знатных и простолюдинов, имевших красивых дочерей, они справили им платья и драгоценности, всяк как можно лучше, и каждый помышлял про себя: как знать, быть может, господь пошлет моей дочери счастье скорее, нежели другой, ибо многие видели, что там налицо несметное богатство, и каждый охотно отдал бы туда свою дочь. Таким образом, многие девицы были одеты в красивое платье, иначе пришлось бы им еще долго обходиться без столь красивых нарядов.



   А меж тем как столько народу вело приготовления, жил неподалеку от Фамагусты некий граф, у него было трое дочерей, каковые превосходили своей красотой прочих девиц. Король и посоветовал ему просватать одну из дочерей за Фортуната, и, коли это ему угодно, он о том условится. Граф не был слишком могущественным, однако он сказал. «Господин король, коли он выберет одну из моих дочерей, советуете ли вы мне дать свое согласие? У него нет ни земли, ни подданных, если и было у него много наличных денег или тому подобного, то вы превосходно знаете, что он много денег употребил на постройку, от каковой нет проку, так же он может лишиться и остального и впадет в нищету, как впал его отец, ибо большая наличность скоро расходится попусту». Король сказал: «Я слыхал от людей, видевших его, будто у него столь много великолепных сокровищ, что на них можно купить графство, и ведь ни одно из этих сокровищ он не продает. Я также наслышан о том, сколько объехал он земель и королевств, и оттого я почитаю его мужем, каковой, не будучи уверен в благополучном завершении своих дел, не выстроил бы ни роскошного дворца, ни столь великолепной церкви, каковую он с такими почестями на вечные времена одарил ценными процентными бумагами. И мой тебе совет, коли будет ему угодно, отдай за него одну из твоих дочерей, и, коли тебе это по душе, я приложу к тому свое усердие в надежде, что это свершится, ибо Фортунат мне по нраву, и я желал бы, чтобы у чего была знатная супруга, а не крестьянка, и меня досадовало бы, если бы простолюдинка владела дворцом и жила в нем».

   И когда граф уразумел, что королю деяния Фортуната столь милы, заговорил он и сказал: «Милостивый король, из ваших речей я понял и постиг, что вам доставит удовольствие, коли я выдам за Фортуната одну из моих дочерей. И наши жизни, и добро – все это в вашей полной власти». Когда король услыхал это, он сказал прозывавшемуся графом Нимианом: «Пришли своих дочерей к моей супруге, королеве, я велю их одеть и надеюсь, что какая-либо из них приглянется ему. Но выбор я оставляю за ним, пусть он возьмет ту, которую захочет. Тогда ради тебя я устрою свадьбу так, чтобы тебе не было нужды тратиться на нее. И коли потребуется дать приданое, я сделаю это сам, поскольку ты отдал в полную мою власть и ваши жизни, и добро».

   Граф Нимиан поблагодарил его королевскую милость и сказал, что его королевская милость ни прикажут, то он и свершит, и простился с королем, поскакал домой, к своей супруге, и поведал ей обо всех тех делах, что приключились меж ним и королем. Графине все это пришлось по душе, кроме того лишь, что сочла она Фортуната не достаточно знатным, а также того, что ему отдано право выбирать, ибо одна из трех была ей особенно мила. Граф спросил ее, какая именно. Но она никоим образом не пожелала сказать ему этого. Все же она исполнила его волю и собрала дочерей ко двору, приставила к ним воспитательницу, слугу и служанку, как это и подобает высокородной знати.

   И прибыли они ко двору короля. Там все три и те, кто с ними явился, были любезно и учтиво встречены королем и королевой и были им преподаны придворные манеры и иные вещи, знать каковые подобает девицам высокого рода, чему они и прежде в изрядной мере были обучены, вдобавок они были весьма хороши собой и день ото дня все более расцветали. И когда король счел час благоприятным, направил он к Фортунату почетных послов, дабы тот прибыл в Фамагусту. Не сказали ему, из-за чего за ним послали. Но он знал, что его король – милостивый господин, и спешно снарядился, и, исполненный радости, поскакал к своему королю, и был весьма любезно принят. И сказал ему король: «Фортунат, ты – мой вассал, и я льщу себя надеждой, что ты последуешь совету, каковой я дам тебе, ибо я желаю тебе добра. Я слыхал, будто ты выстроил столь великолепный дворец и церковь, а теперь вознамерился взять себе супругу. Опасаюсь я, ты выберешь ту, которая не придется мне по душе, и положил дать тебе супругу знатнейшего рода, благодаря чему тебя и твоих наследников будут высоко чтить».

   Фортунат сказал: «Милостивый король, воистину так, я хочу взять супругу. Но поскольку я уразумел, что ваша королевская милость столь снисходительны ко мне, столь милостиво и благосклонно желают обо мне позаботиться, то я не стану более ни выведовать, ни расспрашивать о ком-либо, ибо всецело доверяюсь вам и полагаюсь на вашу королевскую милость».

   И король, получив согласие Фортуната, а также графа Нимиана и имея в своей власти девиц, подумал про себя: «Тут мне удастся заключить супружество». И сказал Фортунату: «Есть у меня три прелестные девицы, и все три по отцу и матери графского рода, старшей – восемнадцать лет, прозывается она Гемианой, средней – семнадцать лет, она именуется Марзепией, а третьей – тринадцать лет и зовется она Кассандрой. Я хочу, чтобы из этих трех ты и выбрал себе супругу. Ты можешь также выбирать, как тебе увидеть их – порознь или всех вместе». Фортунат, недолго размышляя, ответствовал: «О милостивый король! Поскольку вы предоставили мне такое право, то я желаю увидать их стоящими друг подле друга и слышать речи каждой». Король сказал Фортунату: «Да будет так, как ты желаешь». И послал известить королеву, дабы она красиво убрала дамские покои, а также и девиц, ибо он желает прийти туда и привести с собой гостя. Королева исполнила это, и исполнила с усердием, ибо знала, с какой целью это вершится.

   И, сочтя время удобным, взял король одного лишь Фортуната и хотел было идти с ним. Но Фортунат сказал: «Милостивый король, если вам угодно, позвольте этому старому слуге пойти со мной». Король дал на то свое согласие, и взяли они с собой Люпольда, мужа преклонных лет, и пришли в дамские покои. Тут королева встала, а равным образом и все ее девицы, и встретили они короля, а также и его гостей с великими почестями. Король опустился в кресло, и стал Фортунат подле короля.

Как король представил Фортунату трех знатных девиц, весьма красивых собою и приходящихся друг другу сестрами, из коих тот младшую, по имени Кассандра, взял в жены

   И сказал король: «Пусть три девицы – Гемиана, Марзепия и Кассандра – приблизятся ко мне». Они тотчас встали и двинулись через зал. Но прежде нежели приблизиться к королю, они трижды присели в реверансе и преклонили пред королем колена, что они превосходно умели делать и что подобало им от рождения. Король повелел им встать, что они и свершили, он обратился к ним и спросил старшую девицу, Гемиану; «Скажи мне, где тебе более нравится, у королевы или у графа Нимиана, твоего отца, и графини, твоей матери?». Она сказала королю: «Милостивый король, мне не подобает отвечать на ваш вопрос, и коли надлежало бы мне выбрать одно из двух, то я не стала бы своевольничать, но что ваша королевская милость и мой отец приказали бы, тому бы я и повиновалась». Тут он сказал другой: «Марзепия, открой мне истину! Кого из двух ты любишь сильнее, графа, твоего господина и отца, или графиню, твою матушку?». Девица ответствовала» сказав: «О милостивый король, не к лицу мне отвечать на такой вопрос, ибо я всей душой люблю их обоих. Если бы одного я любила горячее другого, я бы сожалела о том и таила бы это в своей душе. Но если бы уста выдали мою тайну, это повергло бы меня в великий стыд, ибо я замечаю и нахожу в них обоих всяческую преданность».

   Тут спросил он третью и самую младшую: «Кассандра, ответствуй мне, если бы теперь устроили во дворце веселые танцы для князей, благородных господ, множества знатных девиц и дам и пребывали бы тут граф и графиня, твои отец и мать, и один из них приказал бы: „Дочь, пойдите танцевать". А другой воспретил бы: „Не ходите". Которому из приказаний ты бы повиновалась?».



   «Всемилостивейший король, – ответила Кассандра, – вы видите и разумеете, что я весьма юных лет. А мудрость не приходит прежде времени, и ваш высокий королевский ум может доподлинно постичь и уяснить желания юных лет, и посему не след мне ответствовать на ваш вопрос, ведь если я предпочту одно другому, то в любом случае кого-то разгневаю, чего мне вовсе не хотелось бы делать». Король сказал: «Но если все же следует выбрать одно?». Сказала Кассандра: «Тогда прежде, нежели дать ответ, я желаю размышлять о том год и день[98] и получить совет мудрых людей». Тут король оставил Кассандру и более не вопрошал ее. Когда король простился с королевой и прочими, что были в дамских покоях, он отправился на свою половину, а Фортунат и Люпольд последовали за ним, и, когда они очутились в покоях короля, сказал король Фортунату: «Ты пожелал увидеть трех девиц и услыхать их речи. Но я свершил для тебя более, нежели ты просил. Ты видел их, как они стоят, ходят, долго и вволю беседуют. Теперь подумай, какую из них ты возьмешь в законные супруги?».

   Фортунат ответствовал: «Милостивый король, все три мне весьма нравятся, и я не ведаю, которую из них предпочесть, и прошу вашу королевскую милость пожаловать мне немного времени, дабы я мог поразмыслить над этим с моим старым слугой Люпольдом». На это король сказал: «Я позволяю тебе удалиться». И они пошли вдвоем в укромное место, и Фортунат сказал Люпольду: «Ты видел и слышал трех девиц столь же хорошо, сколь и я. И тебе превосходно известно, кто сам не может разумно уладить свои дела, тому надобно просить совета. Вот я и прошу тебя дать мне в этом деле верный совет, будто речь идет о твоей собственной душе».

   Люпольд донельзя испугался, что его столь вознесли, и сказал: «Господин, не пристало мне советовать в подобных делах, ибо зачастую кому-то весьма нравится вещь, каковая не по вкусу даже собственному его брату. Так, один охотно ест мясо, другой же рыбу. Посему в этом деле вам никто не сможет дать совета, кроме вас самих, ибо вы – тот, кому нести сию ношу». Фортунат сказал: «Все это мне превосходно известно, что я беру жену себе, а не кому иному. Но я желаю, дабы ты открыл мне тайники своей души, ибо ты познал стольких людей, не заметил ли ты печати верности или коварства в их облике и наружности?». Люпольду не хотелось давать в этом деле совета, он опасался, коли укажет не на ту девицу, что приглянулась Фортунату, то лишится через это его благосклонности, и заговорил и сказал: «Господин, все три мне весьма понравились, я со всяческим старанием разглядывал их одну вслед за другой, и по их облику кажется мне, что они либо родные сестры, либо кузины, в их наружности я также не приметил коварства». Фортунат спросил: «Но которую из них ты посоветуешь мне взять?». Люпольд ответствовал: «Я не хочу давать совета первым, но и вам также не след первым называть ту, которая вам нравится, ибо будет досадно, коли она не понравится мне». И сказал: «Возьмем мел, и вы напишите ее имя на столе в вашем углу, а я напишу в другом». Фортунату это пришлось по душе, и каждый начертал свое суждение, и когда они написали его и всяк прочел написанное другим, то вышло, что оба они написали: Кассандра, Фортунат обрадовался, что Люпольду приглянулась та же, что понравилась и ему, но еще довольнее был Люпольд, оттого что надоумил его господь и указал он на девицу, более прочих приглянувшуюся его господину.

   И когда они, наконец, обрели в том деле единодушие, возвратился Фортунат к королю и сказал: «Милостивый король! Поскольку ваша королевская милость удостоила меня выбора, которого я не заслужил и которого почитаю себя недостойным, но какового я с величайшей признательностью и неизменной преданностью надеюсь заслужить, то я желаю, дабы вы соблаговолили отдать мне Кассандру». – «Да будет так», – сказал король и известил королеву, чтобы она явилась к нему и привела с собой Кассандру, что и случилось.

   И прибыла королева в сопровождении Кассандры. Тут послали за капелланом и сочетали их браком, что повергло Кассандру в досаду, ибо выдали ее замуж без ведома ее отца и матери, каковые не могли при сем быть. Но король остался непреклонен, и сочетали их браком. И когда брачный союз меж ними был заключен, явились прочие дамы и девицы и сестры невесты и пожелали новобрачной счастья. Обе сестры горько расплакались. Фортунат спросил, отчего они так плачут. Тут было ему сказано, что девицы – кровные сестры невесты по отцу и по матери. И подошел он к ним, утешил их и сказал: «Не печальтесь, за всю вашу досаду вы будете вознаграждены». И тотчас послал в Фамагусту за драгоценностями, что он привез с собой из Венеции, и две лучшие преподнес королю и королеве, вслед за тем невесте и ее сестрам и с великой роскошью одарил всех дам и девиц, каковые были в дамских покоях королевы, что те с большой благодарностью и приняли.

   И послал король за графом Нимианом и за графиней. Когда Фортунат услыхал о том, поспешил он к Люпольду и дал ему наличными тысячу дукатов, дабы он высыпал их графине в ее подол и сказал ей, ее зять дарит их ей, дабы прибыла она на свадьбу исполненная радости. Графиня же негодовала, что Фортунат выбрал младшую дочь, ибо та была ее любимицей. Но когда Люпольд высыпал ей в подол тысячу дукатов, она сменила гнев на милость и тотчас с честью снарядилась вместе с графом, взяла с собой богато одетую челядь, кареты и все, что приличествует знати, и прибыла к королю.

   Тут их встретили с почестями, и постоялый двор их был весьма изысканно убран и уставлен всяческими блюдами и напитками, какие только могут понадобиться, отчего граф Нимиан сказал супруге: «Жена, нам часто приходилось бывать тут, но такой чести нам никогда не выказывалось. Обрели ли мы милостивого короля или могущественного зятя через нашу дочь Кассандру, но нам следует восхвалить господа, возблагодарить его и восславить, что он ниспослал нам такую милость».

   И когда они прибыли, сказал король Фортунату: «Я велю устроить свадьбу и желаю, дабы свадьба состоялась тут». Фортунат ответствовал: «Милостивый король, позвольте мне устроить свадьбу в Фамагусте, в моем новом доме, он покуда не освящен, и стены его не видели веселья». Король сказал: «Я оттого желал свершить это, чтобы тем менее вышло затрат для графа Нимиана и для тебя». Фортунат ответствовал: «Я не раскаиваюсь в затратах и не сожалею о них и прошу ваше королевское величество, дабы вы своею собственной персоной соблаговолили пожаловать в Фамагусту вместе с королевой и всеми вашими придворными. Если я и не смогу оказать вам и тем, кто прибудет с вами, почестей, каковые подобали бы вам, но вы ни в чем не претерпите нужды, как бы мала она ни была».

Как король с королевой упомянутую девицу, по имени Кассандра, ввели в дом к Фортунату, и как с великой пышностью праздновалась богатая свадьба

   Когда король услыхал, что Фортунат так кичится своим богатством, подумал он, хотелось бы мне все же взглянуть на его бытие, и дал ему свое согласие: «Да будет так, скачи туда и готовься, мы с королевой привезем тебе твою супругу, тестя и тещу изволю придворных». Фортунат обрадовался этому, и благодарил короля, и сказал: «Не медлите долго, через три дня все будет готово». И спешно ускакал в Фамагусту, посмотрел, чего ему не достает или что на исходе. Все это он приказал купить.

   Ну а король часто наезжал в Фамагусту, так что не было ему внове явиться туда, и прибыл король с большим числом слуг, и был с радостью, как и подобает, встречен своими подданными. И началось там шумное веселье с танцами, пением, слушанием прекрасной струнной музыки. Как скоро кончалось одно, затевалось другое. Длилось это всю ночь напролет, и была девица Кассандра введена к Фортунату в его новом роскошном дворце, располагавшем ко всяческим удовольствиям. Кто входил туда, тот диву давался прекрасному убранству, что там было. И хотя мать невесты видела, что все обставлено с роскошью, ее, однако, досадовало, что у него нет ни собственных земель, ни подданных, и она сказала о том своему господину, графу Нимиану. Граф ответствовал: «Не горюй, я надеюсь, он достойно обеспечит нашу дочь».



   И рано поутру явились король, его тесть и теща и потребовали утреннего дара для новобрачной. Фортунат сказал: «У меня нет ни земель, ни подданных, я дам ей пять тысяч дукатов наличными, на какие можно ей купить замок либо город, они будут ее обеспечением». Король сказал: «Я знаю, как это дело уладить. Тут обретается граф фон Лигорно, он бедствует и нуждается в наличных деньгах и имеет в трех милях отсюда замок и город, прозываемые Лархонубе, означает то же, что и „К радуге".[99] Их мы и откупим у него, и землю, и подданных, и все владение».

   И послали за графом, и выкупили у него город и замок за семь тысяч дукатов. Тут Фортунат дал Люпольду ключ от шкатулки, что стояла у него в опочивальне, тот уплатил за них наличными и сделка была заключена, вручена купчая, и граф фон Лигорно пред лицом короля передал свои права в руки Кассандры, обязуясь никогда более не претендовать ни на означенный замок, ни на город. Тут пошло о сделке множество толков. Некто говорил, что уплачено было десять тысяч дукатов, другой уверял: «Имей я столько наличных денег, никогда бы не потратил их на это». И лишь когда это приключилось, мать невесты повеселела и принялась облачаться в церковь. А церковь, что он построил вблизи дворца, была убрана с великолепием.

   И когда обряд завершился, король, жених и невеста и всяк пошли сообразно со своим званием во дворец на пиршество, приготовленное с такой роскошью, что о нем можно было бы многое поведать, ибо каждый, верно, примечал, где денег вдоволь и нет нужды опасаться, что придет им конец, там можно вовсю насладиться роскошью и богатством, как то и дело происходило на свадьбе, ибо там ни на что не скупились.

Как Фортунат, чтобы доставить удовольствие королю и королеве, учредил три драгоценности, ради которых господа, рыцари и дворяне бились три дня

   И когда все развеселились, Фортунат подумал, что бы такое измыслить, дабы король и королева не предавались скуке, и учредил для состязаний три драгоценности. Первая была стоимостью в шестьсот дукатов. За нее господа, рыцари и все дворяне должны были состязаться три дня. Кто одолеет всех иных и прославится, тот эту драгоценность и получит. Еще он выдал драгоценность стоимостью в четыреста дукатов. За нее должны были биться горожане со своими товарищами также три дня, и кто окажется лучшим, тот означенную драгоценность и получит. Еще назначил он драгоценность в двести дукатов. За нее должны были померяться силами все дюжие кнехты, принадлежали ли они тем господам или были из города, также три дня, и кто выйдет победителем, тому и достанется награда. Можете себе представить, какие тут разгорелись страсти, ибо в душе всяк был не прочь одолеть других ради славы меж прекрасных дам и девиц, что были в городе на свадьбе, а также ради сокровища и добычи. И там то сражались часа два-три, то танцевали, то вкушали угощения. Подобной жизнью и увеселениями наслаждались четырнадцать дней, тут король не пожелал долее остаться, и, когда он двинулся в путь, многие поскакали с ним.

   Фортунат был бы рад, останься они дольше, а особливо он был рад видеть тестя и тещу, но они не пожелали свершить этого, ибо видели большие расходы, каковые он нес, и опасались, что он впадет через это в нищету, и не остались. И когда король поскакал прочь, то Фортунат также двинулся в путь и проводил короля далеко за пределы города, приблизился к королю и благодарил его, что он не пренебрег им и соизволил прибыть на его свадьбу. И учтивейше простился с королем и королевой, графом Нимиаком и графиней, своими тестем и тещей, и со всеми придворными, поблагодарил всех, что они почтили своим присутствием его празднество, и поскакал вспять, к своей прекрасной Кассандре. А когда весь пришлый люд удалился прочь, он начал свадьбу заново и тогда созвал лишь горожан и горожанок и устроил для них веселое празднество. Так провел он восемь дней, через что снискал великую милость и благосклонность всего города Фамагосты.

   И когда означенному празднеству и благоденствию также настал конец, он пожелал вкусить спокойствия и сказал Люпольду: «Верный друг, открой мне, каково твое желание. Я предлагаю тебе на выбор три вещи. Выбирай из них ту, что захочешь, она будет исполнена. Если ты пожелаешь отправиться домой, то я приставлю к тебе четырех слуг, каковые с почестями доставят тебя домой, в Ибернию, и позабочусь о том, чтобы ты до конца своих дней жил в достатке. Быть может, ты хочешь остаться тут, в Фамагусте, тогда я куплю тебе собственный дом и в придачу дам столько, чтобы ты смог держать трех слуг и двух служанок, они будут ухаживать за тобой, дабы ты ни в чем не терпел нужды. А может, ты желаешь остаться со мной, в моем дворце, где о тебе будут заботиться так же хорошо, как обо мне самом? Что ты выберешь, то и будет тебе пожаловано и добросовестно исполнено».

   И заговорил Люпольд, и благодарил его за великую честь и выбор, коими он удостоил его, что не заслужил он ни от господа, ни от него, дабы ему на склоне лет выпало на долю столько почестей и благ, и сказал: «Мне нет проку возвращаться домой, я стар и слаб и в пути могу умереть. Но и случись мне добраться до дому, я все равно умру, так как Иберния – суровая и жестокая земля, где не произрастает ни винограда, ни прочих благородных фруктов, к коим я отныне стал привычен. Я не могу также поселиться у вас. Я стар и безобразен, у вас же прелестная супруга, много красивых служанок и красивых слуг, они все могут доставить вам множество развлечений, для коих я не гожусь, ибо старцам не всегда по нраву деяния молодых. Хотя я и не сомневаюсь в нашем великодушии и доброте, но избираю и предпочитаю, коли вам угодно, дабы вы предоставили мне собственный дом, где я мог бы окончить свои дни. Однако я прошу и желаю, чтобы вы не обделяли меня ни вашей любовью, ни советами, покуда господь дарует нам жизнь». И Фортунат держал с ним совет до самой его кончины и купил ему собственный дом, дал слугу и служанку и вдобавок посылал всякий месяц по 100 дукатов. Люпольд радовался, что ему не требовалось более исполнять службы, но ложился он и вставал, ел и пил так рано или так поздно, как ему хотелось, и дела его были улажены. Тем не менее он шел всякое утро в церковь, в каковую ходил и Фортунат и ревностно молился господу, благодаря этому Фортунат неизменно ощущал его преданность. И, прожив в такой чести полгода, Люпольд занемог, и настиг его смертельный недуг. Тут позвали многих врачевателей, но никто не сумел ему помочь, и добрый Люпольд преставился. Это повергло Фортуната в великую печаль, и он похоронил его с большими почестями в своей церкви.

Как родился у Фортуната сын, нареченный Ампедо, а вслед за тем сын, нареченный Андолозием

   И когда Фортунат и его супруга Кассандра бок о бок и душа в душу зажили в великой радости, имея вдоволь всего того, что надобно в жизни, и ри в чем не терпя нужды, просили они смиренно господа, дабы тот соблаговолил послать им наследников, ибо Фортунат превосходно знал, что кошель лишится своей силы, если он не обретет законных, плоть от плоти, наследников. Однако Кассандре он не открыл этого, но дал ей уразуметь, как хотелось бы ему иметь от нее наследников. И как господь внимает молитвам всех страждущих, так внял он и им, и женщина понесла и родила сына, чему Фортунат и многие вместе с ним были рады, крестили его и нарекли Ампедо. Вскоре после того Кассандра вновь затяжелела и родила другого сына, также с радостью крещеного и нареченного Андолозием, таким образом, Фортунат обрел двух здоровых и прелестных мальчиков, коих он и его возлюбленная Кассандра растили с великим попечением и любовью, однако Андолозий всегда был более дерзок, нежели Ампедо, что впоследствии в полной мере и проявилось.



   И хотя Фортунату хотелось от Кассандры более наследников, она все же не смогла более родить, что ее донельзя огорчало, ибо ей хотелось также одну или двух дочерей.

   И когда Фортунат пробыл подле Кассандры двенадцать лет и уверился, что более наследников ему никоим образом не обрести, стало ему в тягость житие в Фамагусте, хотя он и развлекался всячески верховыми прогулками, отменными жеребцами, звероловством, соколиной охотой, гоном и травлей. Тут ему пришло в голову, что он пересек все королевства, какие ни есть в христианском мире, и устремились его помыслы к тому, чтобы пред смертью объехать также земли сарацинские, язычество, земли пресвитера Иоганна,[100] сиречь Индии,[101] все три – великую, среднюю и малую, и заговорил и сказал Кассандре, своей жене: «Есть у меня к тебе просьба, я желаю пуститься в странствие. И прошу тебя соблаговолить и дать мне на то свое согласие». Она спросила, куда же влекут его помыслы? Заговорил он и поведал ей о своем намерении и о том, что не смог уложиться с путешествиями в три года. Кассандра ужаснулась, но тут возомнила, что говорит он шутки ради, и сказала: «Куда же вы собрались, где вы найдете более радостей, удовольствий и лучшее пристанище, как ни здесь, подле жены и детей? Но вы, конечно, можете удалиться, коли вам тут не слишком по нраву». Фортунат сказал: «Я удаляюсь не для того, чтобы добыть богатство и не наслаждений и удовольствий ради. Я повидал половину мира и с тем желаю узреть также ее оставшуюся часть, и пусть я поплачусь за это своей жизнью, но не выкину путешествия из головы. И потому дай мне на это свое согласие, ибо никто в мире не сможет этого изменить, разве что господь бог да смерть».

   Лишь когда Кассандра постигла, что намерение его серьезно, лишь тогда она донельзя испугалась и принялась умолять его, дабы он оставил свою затею, ибо он раскается в ней, ведь все те земли, каковые он прежде объехал, лежали в христианском мире, он был молод и крепок и в силах многое снести, что ныне более невозможно, ибо старость не способная на то, что в молодости дается без труда. «Вдобавок вы привычны к спокойной жизни. Что вы только возомнили о себе, намереваясь странствовать среди коварных сарацинов? Ведь вы каждодневно слышите о том, что сарацины не хранят никому из христиан ни верности, ни преданности, напротив, они от природы склонны к тому, чтобы лишить христианина жизни и имущества, как только представится им подходящий случай». И весьма ласково заключила его в объятья и сказала: «О любезный Фортунат, о возлюбленный и верный супруг, о ты, услада моего сердца, кому я предана и душой и телом, я заклинаю вас честью господа и девой Марией, пожалейте меня, несчастную женщину, и ваших любимых детей, и выкиньте замысленное путешествие из души и сердца, и останьтесь тут, подле нас, и если я вас в чем-то прогневала либо свершила нечто такое, что исторгло ваше неудовольствие, вам стоит только сказать мне об этом, это тотчас же прекратится и никогда впредь не повторится». И горько заплакала и огорчилась чрезмерно.

   Фортунат сказал: «О возлюбленная супруга, не сокрушайся столь горько. На это не понадобится много времени, и тогда я с радостью возвращусь домой и обещаю тебе ныне, что, возвратившись, никогда более не расстанусь с тобой до самой нашей кончины». Кассандра возразила: «Будь я уверена в вашем возвращении, я бы с радостью ожидала вашего прибытия, и, устремись вы только куда-нибудь в иные края, а не к коварным и алчущим христианской крови язычникам, я бы не терзалась столь тяжко». Фортунат сказал: «От путешествия меня никто не отвратит, кроме господа бога и смерти. Но, уезжая отсюда, я оставлю тебе столько наличности, дабы и ты, и дети, случись мне не вернуться домой, всю жизнь прожили в довольстве». Когда Кассандра уразумела и постигла, что просьбы тут бессильны, она заговорила и сказала: «О возлюбленный супруг, раз по-иному быть не может и вы непременно уедете столь далеко от нас, да будет так, однако возвращайтесь сюда как можно скорее и верность, и любовь, что доныне выказывали нам, не гоните прочь из вашего сердца. Мы же денно и нощно будем молиться за вас господу, чтобы он ниспослал вам здоровье, согласие, и хорошую погоду, и благоволение всех тех, в чьих руках и власти вы окажетесь». Фортунат ответствовал: «Дай бог, чтобы молитвы обо мне были произнесены, я уповаю на господа, что тогда возвращусь сюда прежде, нежели положил себе. Я надеюсь, что, с божьей помощью, завершу свое путешествие весьма скоро и благополучно».

Как Фортунат вновь покинул Кипр, дабы повидать еще более земель и королевств, и прибыл в Александрию

   Фортунат велел весьма спешно соорудить себе крепкую галеру, полную всяческих совершенств. Покуда галеру мастерили, он собрал также купцов и послал их за товаром, чтобы накупили они всяческого товару, того самого, в коем, как он отменно знал, нужда в сарацинских землях. И ломал Фортунат голову над тем, что привезти ему в дар Солтану, ибо было ему ведомо, что нации, прибывающие в Александрию, все сообща и каждая порознь привозят весьма роскошные дары, особливо же много затканного золотом платья из всевозможных сортов шелка дарят ему венецианцы и флорентийцы в таком числе, какое ему угодно.

   И Фортунат спешно послал за многими золотых дел мастерами и велел им смастерить из серебра и золота роскошнейший буфет со всевозможной домашней утварью, как-то: кубками, бокалами, графинами, блюдами, тарелками, подносами, вертелом, жаровней, крюком для котла и всем, что только требуется королю в его обиходе. И позолотили иные изнутри, прочие снаружи, как это им лучше годилось и подходило. И когда галера была готова, он велел нагрузить ее и собрался, простился с супругой и чадами и с божьим именем на устах взошел на галеру и отбыл в Александрию.

   И когда он пришел в Александрию, то бытовал там со старины обычай, когда судно приближается к Александрии, но еще пребывает в открытом море, навстречу ему высылают небольшое суденышко и спрашивают, откуда судно идет, что они везут и каков их промысел. Те ответствуют, означенную весть передают королю. А когда судно зайдет в гавань, никому не дозволяется ступить на сушу, прежде нежели пришлют им охранную грамоту. Так и ему была послана и вручена надежная охранная грамота. Он сошел со своими купцами на берег, и тут сарацины пожелали узнать, кто хозяин галеры. Он ответствовал им, что прозывают его Фортунатом из Фамагосты, что на Кипре, и он единственный хозяин галеры. И пожелал Фортунат, дабы его препроводили к королю, так как он привез ему дары. Слуги короля Солтана с усердием помогли ему в этом, ибо он пришел не с пустыми руками. При дворах всяческих господ еще происходит так – кто несет, того скоро впустят, но, кто желает получить, тот должен долго стоять пред дверьми.



   И когда Фортунат прибыл в королевский дворец, он велел накрыть большой красивый стол и расставить на нем сокровища, каковые с виду были весьма роскошны и красивы, и послал за Солтаном. Когда Солтан увидал сокровища, он подивился их числу и красоте, и возомнил, что Фортунат привез их сюда для того, чтобы он купил их у него, и приказал спросить его, во сколько он ценит свою утварь. Фортунат спросил Солтана, вполне ли понравились ему сокровища? Тот ответствовал: «Целиком и полностью». Фортунат, услыхав, что сокровища Солтану понравились, обрадовался и просил его, дабы он не пренебрег ими и принял их от него в дар. Когда Солтан услыхал это, показалось ему удивительным, что купец единолично преподнес ему столь драгоценный дар, и оценил утварь в пять тысяч дукатов, и рассудил, что это, пожалуй, слишком даже для больших коммун, таких, как Венеция, Флоренция и Генуя. Все же он принял этот дар, но подумалось ему, чересчур это дорого, не вознаградить ли мне его за подарок, и повелел дать Фортунату сто каргов перцу,[102] стоивших столько же, сколько и сокровища, каковые тот преподнес ему.

   Когда венецианцы, флорентийцы и генуэзцы – владельцы складов, располагавшихся в ту пору в Александрии, услыхали, что король сделал Фортунату, каковой отродясь тут не бывал, столь роскошный дар, взяла их досада на Фортуната. Король никогда не одаривал ни многим ни малым ни городов, ни их подданных, хотя они единожды либо дважды в год преподносили ему великие дары и, постоянно находясь в его землях, творили и приносили ему и всему его государству великую пользу. Вдобавок Фортунат всем им чересчур дорого обходился. Чем бы он ни торговал, продавали он и его купцы все товары, какие они привезли с собой, дешевле их, а покупали все дороже. Это составило немалый урон, и нанес он им великие убытки, и страшились они еще больших потерь, каковые могли проистечь от товаров и пряностей, что он грузил в Александрии и вез обратно, в христианские земли.

   И держали днем и ночью совет, не сыщут ли они какую-нибудь несправедливость или обиду, которую учинит ему король либо его наместник, с тем чтобы не обходились с ним столь любезно и радушно. И преподнесли Адмиральдо, наипервейшему в государстве вслед за королем, немалые дары, дабы он не выказывал ни Фортунату, ни слугам его милости, но учинил ему и его народу многие злодеяния через побоища, грабежи, обсчитывание и всяческое тому подобное бесчестье, на что итальянцы великие мастера и к чему они склонны от природы, когда могут не опасаться кары Адмиральдо.

   Фортунату, однако, стало известно о том, что они возненавидели его и вознамерились таким образом отравить ему нахождение в тех землях, дабы не было у него более желания отправиться туда. Но что свершил Фортунат? Когда четыре нации, сиречь: венецианцы, флорентийцы, генуэзцы и каталонцы[103] – сложились вместе и преподнесли Адмиральдо десять дукатов, то Фортунат единолично подарил ему втрое больше. Для Адмиральдо это обернулось доходной забавой. Он взимал деньги с обеих сторон и для тех делал то же, что и прежде, и лишь для Фортуната поверх обыкновенного, что тому было мило и надобно, ибо желал, дабы тот чаще и дольше бывал в Александрии.

   И когда Фортунат пробыл в Александрии несколько времени, держась весьма достойно, король позвал его в гости, а с ним некоторых купцов с его галеры и с великолепием принял их, ибо таков обычай, что Солтан единожды зовет хозяина всякой галеры в гости, если путь того пролегает через его земли. Адмиральдо также приглашал Фортуната и чаще, нежели велит обычай, и выказали ему почести, намного превосходящие те, каковыми удостаивали хозяев иных галер. Вот тут-то четыре нации раздосадовались и вознегодовали, видя, что их дары пропали втуне.

   И тут пришло галере время отплыть из Александрии, ибо обычай таков, что всякое судно, приходящее в Александрию с купеческим товаром, не может оставаться там долее шести недель, успели они купить и продать или нет, о чем Фортунат превосходно знал. Они также полностью приготовились к этому, и Фортунат назначил вместо себя другого и приказал ему, чтобы он с прочими купцами и всем товаром, с божьей помощью, шел на галере в Каталонию, Португалию, Испанию, Англию, Фландрию, и чтобы они там покупали и продавали, из одних земель перебирались в другие и умножали свою прибыль, что, как он надеялся, было им по силам, ибо товар они везли с собою немалый. Вдобавок Фортунат с усердием наказал старшине, дабы он не запамятовал и спустя два года возвратился на галере в Александрию, и никоим образом не откладывал этого, ибо он намерен два года странствовать по чужим землям, и проложит он свой путь так, чтобы к означенному сроку возвратиться в Александрию. И коли об эту пору они не найдут его там, то пусть не почитают его более в живых, и пусть старшина отведет галеру с товаром его супруге Кассандре и сыновьям его в Фамагосту, что тот и обещал ему, и двинулись они своим путем, и что с ними далее приключилось, о том долго рассказывать.

Как Фортунат достиг индии и объехал многие чужие земли, а под конец возвратился в Алькеир

   Когда Фортунат остался в одиночестве, он повел дружбу с Адмиральдо и упросил его раздобыть ему у Солтана охранную грамоту через его владения, толмача и рекомендательные письма к князьям и господам, чьи земли он желал повидать, как-то: земли персидского императора, великого хама Катая[104] и пресвитера Иоганна и прочие страны, прилегающие к их владениям и окружающие оные. Адмиральдо добился от короля Солтана, дабы тот выдал ему превосходные и весомые письма, а также приставил к нему многоопытных людей, знавших все ходы и выходы и чужеземную речь. Все это, однако, за счет Фортуната, чему ан был рад и не помышлял о другом, ибо не испытывал нужды в деньгах. Он снарядился в дорогу с теми, кого к нему приставили. Если они советовали ему, что эта вещь необходима либо она пригодится в пути, он покупал ее, платя за все наличными. И с кем он имел дело, полюбили его из-за того, что он со всяким обходился по чести. Кому он мог заплатить один гульден, тому давал он два. И двинулись они, стало быть, в путь.



   Сперва он прибыл в земли императора Персии и объехал их. Вслед за тем двинулся он в земли великого хама Катая, а следом через пустыни в Индии – земли пресвитера Иоганна. Он владеет тремя землями, и все три прозываются Индией: первая – великая Индия, в коей чрезмерная жара, другая – средняя Индия, та прохладнее и жара в ней не столь сильна, третья прозывается малой Индией, такие там холода, что и зимой и летом вода к ночи замерзает, и эти три Индии столь велики, обширны и просторны, что во власти пресвитера Иоганна и острова и суша, подвластны ему 72 короля, и всякий владеет обширными землями и подданными, могущественными городами и замками. Величину и непомерную широту трех Индий невозможно описать. Были найдены их описания, в которых говорится, что они превосходили своей величиной земли персидского императора, великого хама Катая, Солтана и турецкого императора, вместе взятых, а ведь это четыре могущественных государя, владеющие большим, нежели все князья христианской церкви, папа и все духовные прелаты, и в придачу все короли и мирские князья.

   Какие чудеса, приключения и обычаи повелись в тех землях, о том можно было бы написать особую и немалую книгу. Кто, однако, пожелает о том узнать, пусть прочтет книгу Иоганна де Монтевиллы[105] и еще другие книги тех, кто все эти земли прошел и о каждой земле написал, что там за обычаи и вера и каково всякому живется. Кто-нибудь, быть может, подивится, коли есть столь великие земли, то почему купцы из немецких земель также не ходят туда за сокровищами их властителей, а также за изысканными фруктами и огромными богатствами, которые имеются в этих землях. Бросается это на полпути, ибо эти земли чересчур далеки от нас. Во-вторых, путь туда весьма опасен из-за гор и пустынь, из-за убийц и грабителей. В-третьих, никто не желает рисковать своей жизнью и учинять себе столь великие невзгоды. В-четвертых, этому препятствует также то, что не у всякого вволю денег, как у Фортуната, хотя я и верю, нашелся бы такой гордец, какой, имей он Фортунатов кошель, не сидел бы дома, а пустился странствовать из одной земли в другую до тех пор, покуда из одной части света не очутился бы в противолежащей. Некие, быть может, подивятся, отчего те, из Индии, и из прочих земель, не бывают в наших краях. Причина такова: они слыхали рассказы о том, что наши земли неприветливы из-за холодов, а также не родятся в них изысканные фрукты. Они опасаются тотчас же умереть, вдобавок они рассудили, что их сочтут глупцами, коли они из благодатных земель отправятся в скудные и поменяют добро на зло. Дело еще и в том, что им ведомо, какие страшные опасности подстерегают их в пути.

   И когда Фортунат в полной мере объехал те земли, он все же не удовольствовался этим, а пожелал также отправиться туда, где растет перец, и преподнес пресвитеру Иоганну в дар роскошнейшие драгоценности, каковые в его землях были редкостью. Он одарил также его камердинеров и просил их оказать ему помощь людьми и письмами, дабы он смог достичь страны Лумбета,[106] земли, где произрастает перец. И желание его удовлетворили и доставили к морю, через каковое надобно переправиться прежде, нежели попадешь в Лумбет. Его перевезли, и он прибыл туда, где произрастает перец. Растет он в диких зарослях, именуемых Тобар,[107] к тому же нигде в целом мире не растет более перца, как только там.

   И когда Фортунат все это увидал, он не пожелал отправиться далее, вспомнил о своей возлюбленной супруге Кассандре и о двух своих сыновьях и всей душой потянуло его домой. Он повернул вспять и направился домой и проскакал на обратном пути через многие земли, какие прежде не проезжал. Сперва через пустыни он добрался до Горы Святой Катерины, что в горах Синайских, оттуда пустынями достиг Иерусалима, дабы поклониться святым местам, и, хотя он все объехал, у него осталось все же полных два месяца до срока, назначенного для прихода галеры, и он надумал скакать тем временем в Алькеир, поблагодарить короля Солтана за его толмача и рекомендательные грамоты, что пришлись ему весьма кстати. И возвратился в Алькеир, откуда и выступал в путешествие. Но Солтан прежде него другим путем ускакал в Александрию. Фортунат также поспешил туда и вновь явился к своему доброму другу Адмиральдо. Тот обрадовался и оказал ему великие почести, ибо слыхал, как он, подобно истинному рыцарю, отважился пересечь и объехать столь дальние земли. Но когда Фортунат вновь пробыл в Александрии восемь дней, имея в своем распоряжении многих диковинных зверей и прочее тому подобное, напала на него тоска по дому. Тем временем пришла в Александрию его добрая галера, каковой, как и прежде, выдали охранную грамоту. И хотя Фортуната с ними не было, они выручили все же большую прибыль и привели галеру доверху груженной столь дорогим и богатым товаром, что он втрое превосходил тот, который Фортунат послал с ними. Он этому весьма обрадовался, а особливо тому, что нашел всех своих слуг бодрыми и здоровыми. Они к тому же привезли ему письма от его возлюбленной супруги Кассандры, что пребывает она в добром здравии, равно как и его сыновья.

   И Фортунат сказал некоему из своих купцов, дабы они поторопились с куплей и продажей, ибо ему не терпится возвратиться домой, что те и свершили. Они дешевле распродали свой товар, а кто продает по сходной цене, тому святой Николай помогает,[108] а кто покупает товар, как он ему предлагается, тот тоже скоро оборачивается. И если прочие галеры и суда простаивали в Александрии по шести недель, покуда их разгрузят, купят и продадут, то они управились со своими делами в три недели, ибо знали о желании своего господина. О том, что они так спешат, проведал король Солтан, он не пожелал, чтобы Фортунат уехал прочь, не откушав с ним, и позвал его вечером пред тем, как тому утром отбыть. Фортунат не мог отказать ему в этом. И велел всем взойти на галеру и вывести ее в открытое море и сказал, что явится к ним тотчас, как пиршество завершится, и чтобы они были готовы тотчас поднять паруса, что они и сделали. Тем временем Адмиральдо заехал за Фортунатом, и они вместе поскакали во дворец и замок, лежавший на возвышении, откуда был виден город и простиравшееся за ним широкое море.

   И когда они явились ко двору, король весьма любезно встретил его, Адмиральдо был его приближенным, и король спросил Фортуната о том, что приключилось с ним в чужих землях, и Фортунат обо всем ему поведал и усердно благодарил короля за рекомендательные письма, он сказал ему, что через его письма был с почестями принят всеми государями и что через эти письма все прочие господа неизменно оказывали ему покровительство, и, не будь их у него, навряд ли завершил бы он свое странствие. Солтану это пришлось по душе. Но я добавлю, что Фортунатов кошель был ничем не хуже королевских писем. Покуда они беседовали, накрыли богатый стол, ведь вам известно, могущественные властители всюду живут в роскоши, а тем паче Солтан, у кого одних лишь мамелюков,[109] сиречь наемников, что прислуживают ему за столом, полторы тысячи.

Как Фортунат был приглашен королем Солтаном в гости, как были оказаны ему великие почести и как он одарил мамелюков Солтана

   И когда они отужинали, и мамелюки, сиречь христиане, отрекшиеся от веры, числом около тысячи двухсот все еще оставались в зале, ожидая приказаний, Фортунат сказал королю Солтану, коли ему угодно, даст он каждому мамелюку по десять дулей, всякий из которых стоит три четверти рейнского гульдена. Солтан ответствовал, что дозволяет свершать это.

   Тут Фортунат велел всем мамелюкам поочередно подойти к нему, ибо он желает всех их наградить, и велел явиться также повару и хранителю погребов. И держа кошель раскрытым, чтобы можно было с легкостью запускать и вынимать руку, спрятал его под столом, чтобы никто не догадался, что кошель чудесный, ибо даже в ста кошельках не могло поместиться и половины тех денег, какие он так быстро раздал им.



   И когда он оделил всех и никого более там не осталось, взяло Солтана удивление, как он смог принести с собой столько тяжкого золота, и рассудил, что Фортунат выказал ему большую честь, столь богато одарив его мамелюков. И сказал: «Вы – благородный человек, и мне надлежит отплатить вам тем же. Ступайте за мной, я покажу вам свои сокровища». И он повел Фортуната в высокую башню, сплошь сложенную из камня, со многими нишами. В одной нише было там множество серебряных изделий и высились кучи серебряных монет, подобно тому как насыпают рожь и овес. Следом Солтан подвел его к другой нише, она была полна драгоценными золотыми изделиями. Стояли там огромные сундуки, доверху наполненные золотыми монетами, гульденами, потом король показал Фортунату еще одну нишу, где были сундуки, ломившиеся от изысканных драгоценностей и великолепных убранств, в кои король облачался, когда желал предстать пред своими подданными во всем своем королевском величии, они были усеяны драгоценными камнями – рубинами, бриллиантами, сапфирами, изумрудами, превосходными жемчугами, и всему тому не было числа. И еще стояли там два особенных золотых светильника, украшенных парой огромных карбункулов, столь красивых, что ночью казалось, будто горят свечи. Фортунат от души подивился этому. Он и не помышлял, что король может владеть столь великими прекрасными и роскошными драгоценностями в таком непомерном числе, и похвалил королю его сокровища. И когда король услыхал, что они так пришлись ему по душе, он сказал: «У меня в опочивальне есть одно сокровище, каковое мне дороже всего того, что вы здесь видели». Фортунат спросил его: «Что же это такое, раз оно столь драгоценно?» – «Я покажу тебе это», – сказал Солтан и повел его в свою опочивальню, просторный, светлый и прекрасный покой, все окна какого выходили на широкое море. И Солтан склонился над неким ларцем и вынул оттуда невзрачную на вид потертую фетровую шляпу, подобные ей носят обыкновенно монахи, бродяжничая по землям, и сказал Фортунату: «Эта шляпа мне милее всех тех сокровищ, какие вы видели. Причина этого в том, что хотя она сама и не сокровище, но зато с ее помощью их можно раздобыть. Не в силах она добыть лишь себе подобной шляпы». Фортунат сказал: «О всемилостивейший король, коли это угодно вашему королевскому величеству, я все же хотел бы знать, что может эта шляпа либо каким она обладает свойством, раз вы ее столь дорого цените?». Король ответствовал: «Я скажу тебе это. Она дорого обошлась мне, дороже, чем стоит сейчас твоя доверху груженная галера. Свойство ее таково, если я либо кто иной наденет ее, то окажется там, где пожелает. Это меня всячески развлекает, более, нежели мои сокровища. Если я пошлю слуг на охоту и мне захочется быть с ними, я надеваю шляпу и задумываю отправиться к ним и тотчас оказываюсь подле них. И коль скоро есть в лесу зверь, мне стоит только захотеть, как я оказываюсь вблизи него и гоню его им в руки. Когда я веду войну и мои наемники пребывают на поле битвы, тогда если я пожелаю, то могу очутиться с ними. И стоит мне захотеть, как я вновь здесь, в моем дворце, куда все мои сокровища не в силах меня перенести». Фортунат спросил: «Жив ли еще мастер, изготовивший ее?». Король ответствовал: «Сие мне неведомо. Это был некто из Спарги, из города Аламанелия,[110] там и поныне есть высшая школа великого искусства нигромантии,[111] где ей обучают. Жил там ученый и многосведущий в искусстве нигромантии доктор, коему я дал много добра и богато одарил его и с великими почестями отослал домой. Жив ли он еще, мне это неведомо». Фортунат подумал: «О, если бы эта шляпа стала моей, она так подходит к моему кошельку!».

Как Великий Солтан показал Фортунату свои драгоценные сокровища, в их числе и чудесную шляпу, каковую Фортунат у него похитил

   И с тем сказал королю: «Я полагаю, что, раз шляпа обладает столь великой силой, она чересчур тяжела и давит на того, кто ее наденет». Король ответствовал: «Она не тяжелее любой другой». И велел ему снять берет, и собственноручно водрузил шляпу ему на голову, и спросил: «Неправда ли, она не тяжелее любой другой?». Тот сказал: «Воистину так, я и не помышлял, что она столь легка, а вы столь глупы, что наденете ее на меня». И тотчас пожелал очутиться на своей галере, со своими слугами, где в сей же миг и оказался. И едва он очутился на галере, как приказал ставить паруса, и, поскольку дул крепкий ночной ветер, они весьма быстро поплыли прочь.

   Когда король Солтан уразумел, что Фортунат похитил у него его. любимейшее сокровище, он застыл у окна, глядя вслед уплывающей прочь галере, и не ведал, как ему поступить, и приказал всем своим слугам броситься в погоню за Фортунатом и доставить его плененным, дабы он поплатился жизнью за то, что обманул и обокрал его. Они бросились вслед ему. Но прежде чем они снарядились, галера ушла столь далеко, что никто ее не мог увидеть. Ибо в море никого не настичь по следам. В самом дремучем на свете лесу легче отыскать кого-то, нежели в широком море. И когда они прошли вслед за галерой несколько дней и не догнали ее, нагнал на них страх, что им встретятся каталанские морские разбойники, они же не были вооружены для схватки и предпочли не дразнить гусей, и повернули вспять, и поведали Султану, что не смогли догнать галеру. Тут Солтан донельзя огорчился. Когда же венецианцы, флорентийцы и генуэзцы услыхали о том, что Фортунат бежал с его любимейшим сокровищем прочь, они до смерти обрадовались и рассуждали меж собой: «По справедливости досталось королю и Адмиральдо, они не ведали, какую еще честь выказать Фортунату. Он по заслугам отблагодарил их. Зато отныне нам не надо тревожиться, что он вновь явится сюда и учинит нам куплей и продажей такие же великие убытки, как учинил прежде».



   Меж тем Солтан, лишившись сокровища, горячо желал вернуть его обратно, и не ведал, как ему к этому приступиться, и подумал: «Если я пошлю к нему Адмиральдо либо кого-то из моих князей, то они неугодны христианам. К тому же по пути их могут захватить в плен». И он замыслил послать к Фортунату на Кипр высокое посольство и просил о том старшину христиан, каковой был у них в Александрии, ибо всякая нация имела там консула, эти самые избирали старшину, коему все они повиновались. Солтан послал за ним и просил его, дабы тот сослужил ему службу и отправился по его поручению. Поведал ему о причине, из-за чего это надобно.

   Старшина дал ему свое согласие, что он готов ехать по его поручению туда, куда тот пожелает. И король спешно приказал дать ему судно и набрать на него мореходов-христиан и повелел ему идти в Фамагусту к Фортунату и сказать тому, чтобы он прислал ему обратно его шляпу. Он показал ему шляпу, полагаясь на него, и с благодарностью примет ее обратно. Солтан велел вдобавок, если Фортунат согласится это исполнить, тогда пусть он обещает ему великое богатство и поручится за него. Если Фортунат вернет его сокровище, то он пришлет ему его галеру доверху груженную благородными пряностями. Но если он не сделает этого, тогда старшина должен подать на него жалобу королю Кипра, его господину, и просить, дабы король заставил Фортуната возвратить ему это сокровище, каковое он столь бесчестно у него похитил. Старшина был венецианцем и прозывался Мэрхоландо. Он обещал Солтану постараться и добросовестно исполнить его посольство. За это Солтоьг дал ему много добра, богато снарядил его и обещал щедро вознаградить, если он привезет ему обратно его сокровище.

   Солтан так убивался из-за шляпы, что не находил себе покоя, отчего все его мамелюки пребывали в печали. Все они, получив от Фортуната деньги, сперва восхваляли eго, но, когда он обманул их господина и короля, сказали они, он – величайший злодей на свете. Всяк говорил, попадись ему Фортунат, он съел бы сырым его сердце, и пребывали все в ярости.

   Мархоландо отплыл на Кипр и прибыл в гавань Фамагосты, но Фортунат пришел туда десятью днями ранее его. Можете себе представить, с каким радушием и пышностью был встречен Фортунат своей возлюбленной супругой Кассандрой, а также каким великим счастьем исполнился он, что с торжеством вновь возвратился домой. Весь город радовался вместе с ним, ибо в городе было много жителей, у каковых всех имелось множество друзей меж теми, что пристали к берегу с Фортунатом и выручили немалую прибыль. А где всего вдоволь, тем более там причин веселиться и наслаждаться жизнью, как все они в городе и сделали. И когда Мархоландо пристал на своей галере к берегу, взяло его великое удивление, что в городе царит такое веселье. И когда Фортунат узнал, что в Фамагосту прибыло из Александрии посольство короля Солтана, он тотчас уразумел, из-за чего он к нему прибыл, и велел снять для него лучший постоялый двор, и отвести его туда, и принести то, что может понадобиться, и еды и напитков, за все это заплатил Фортунат. И когда Мархоландо пробыл в Фамагосте дня три, то известил он Фортуната, что имеет к нему одно поручение, на что Фортунат дал ему милостивое согласие, и пришел он в его прекрасный дворец и сказал:

Как Солтан послал к Фортунату на Кипр за шляпой посла, тот ни с чем должен был уехать прочь

   «Король Солтан Вавилонский, повелитель Алькеира и Александрии, шлет тебе, Фортунат, через меня, Мархоландо, свой привет. Окажи такую любезность, и позволь мне быть вестником добра, и отошли ему со мной его сокровище». Фортунат ответствовал и сказал: «Меня удивляет, что король Солтан был столь неразумен, что поведал мне, каким свойством обладает шляпа, и что он сам водрузил ее мне на голову. Из-за этого я испытал великий страх и ужас, какие, покуда я жив, не смогу и не захочу забыть. Моя галера стояла в открытом море, я пожелал очутиться там. И если бы я промахнулся мимо галеры, то лишился бы жизни, каковая мне дороже, чем королевство короля Солтана, и по этой причине я не намерен расставаться с сокровищем до самой своей кончины».

   Когда Мархоландо выслушал речи Фортуната, он подумал про себя, что с помощью богатств, каковые он пообещает ему, он изменит его намерения и переиначит его помыслы, заговорил и сказал: «Фортунат, соблаговолите внять моему совету, что вам в этом сокровище? Я доставлю вам взамен него то, что и вам, и детям вашим многим лучше и полезнее, чем жалкая шляпа. Имей я даже целый мешок шляп, каждая из которых имела бы свойство, подобное вашей, я бы отдал их за треть того, что я устрою вам взамен нее. Итак, позвольте мне стать вестником добра, тогда я обещаю и клянусь, что король Солтан нагрузит вашу галеру отменными пряностями,[112] как-то: перцем, имбирем, гвоздикой, мускатным opeхом и корицей и многими другими, их цена составит сто тысяч дукатов. Вдобавок вы можете оставить шляпу у себя, покуда не получите удовлетворения и вознаграждения и покуда галеру с товаром не передадут в руки, кои вы сочтете надежными. Коли вам угодно, я сам пойду на вашей галере за товаром в Александрию и приведу ее сюда нагруженной. Уверившись, что я вернулся обратно и привез то, что обещал вам, вы возвратите мне сокровище моего милостивого повелителя, короля Солтана. Я также превосходно знаю, что нигде в целом мире за эту шляпу вам не дадут и трети того, что дает взамен нее король Солтан, и если бы прежде она не побывала у него в руках, то сейчас он не испытывал бы в ней такой нужды».



   Когда Мархоландо выговорился, Фортунат сказал Мархоландо: «Дабы не расточать нам слов понапрасну, скажу, мне хотелось бы сохранить дружбу короля Солтана и вашу, однако никто не уговорит меня выпустить шляпу из рук. Впридачу к шляпе у меня есть еще одно сокровище, коим я весьма дорожу, они останутся у меня, покуда я жив». Мархоландо спросил, нельзя ли все же еще потолковать о том. Ответствовал Фортунат, что тут совершенно не о чем ни толковать, ни помышлять, и коли он хочет нечто предпринять, то может сделать это.

   Мархоландо не захотел удалиться оттуда, он пожелал завершить прежде то, что приказал ему король Солтан, и поскакал к королю Кипра, повелителю Фортуната, и принес ему на Фортуната жалобу, и просил, дабы король приказал ему возвратить либо отослать сокровище, поскольку он присвоил его бесчестным путем. А если этого не случится, опасается он, что тогда разразится великая война. Но ведь они долгое время жили в мире и были добрыми соседями, и было бы хорошо, если бы они сохранили дружбу, так как война принесет великие убытки и немалый урон. Король должен остерегаться этого, да будут на то его воля и желание, ибо всякому государю следует содержать свое королевство и подданных в мире, покуда это возможно. Король ответствовал Мархоландо и сказал: «В моем королевстве мне подвластны и князья, и господа, что я велю им, то они и свершат. Но если королю Солтану есть в чем обвинить Фортуната, пусть он сделает это, тогда я позволю ему начать против него тяжбу, так будет гораздо лучше и справедливее».

   Мархоландо, услыхав, что его господину и королю предлагают повести судебную тяжбу, всецело постиг и уразумел, что в христианском мире мавр немногое может отнять у христианина, и в душе подумал, что ему незачем более оставаться там, и возвратился в Фамагосту на свою галеру, и велел снарядить ее, и собрался прочь.

   Но Фортунат был столь добр, что пригласил его в гости, и с великой роскошью принял его, и одарил также многими дарами и драгоценными сокровищами, и велел вдоволь снабдить его галеру наилучшими кушаньями и напитками, и сказал: «Я не держу на тебя зла, за то, что ты исполнил поручение Солтана. Но я надеюсь также, что и ты не стал мне врагом из-за того, что я не возвращаю его шляпы. Я рассудил, что никто из мавров не любит христиан и не желает им добра. И по правде говоря, если бы король Солтан завладел шляпой, принадлежащей мне, он никогда бы не вернул ее назад. Его придворные не посоветовали бы ему возвратить ее обратно, равным образом и мне никто не посоветует отослать ему шляпу».

   Мархоландо благодарил его за честь и дары, преподнесенные ему, и сказал, он хорошо видит, что ему ничего не добиться ни лестью, ни дарами. Он поведает Солтану, что поступил в этом деле так, как счел наилучшим, и с тем двинулся в путь, не исполнив того, ради чего был послан, и Фортунат отпустил его, не спросив, разгневал он короля Солтана или нет, так как более в его земли не собирался.

   И когда Фортунат объехал все эти земли, получив от того немалое удовольствие, он повел роскошную жизнь. Он вывел в свет обоих своих сыновей, содержал их с великими почестями и роскошью и нанял им слуг, обучивших их рыцарским состязаниям, сиречь поединкам, турнирам, быстрым скачкам и прочему, что к тому относится. Они много упражнялись в этом. Младший сын был весьма склонен к этим делам и выказал немалую отвагу, поэтому Фортунат выдал много призов для того, чтобы в Фамагосте происходили рыцарские турниры. Младший сын неизменно побеждал всех других и завоевывал призы, и каждый говорил, Андолозий делает честь всей земле, что Фортунату доставляло большую радость.

   И жили они в большой радости, ибо Фортунату множество развлечений доставляла его шляпа, соколиная охота, а также его сын Андолозий и возлюбленная супруга Кассандра. И когда они прожили несколько лет во всяческих удовольствиях, ни на что не жалуясь, то постиг прекрасную Кассандру тяжкий и смертельный недуг, и никто из врачей не смог и не сумел ей помочь, хотя не жалели на это ни денег, ни добра, все же должна она была умереть. Недолго мешкая, испустила она дух. Тут Фортунат велел схоронить ее с великими почестями, подобающими королеве. Она была мила ему при жизни, но и после ее смерти он выказал любовь к ней, свершив для нее много доброго. Все его мужество покинуло его, и не было для него более ни в чем радости, хотя его добрые друзья и товарищи, желая ободрить его, пришли к нему и просили, дабы он поскакал с ними на прогулку, охотиться, травить зверя, как он делал ранее. Ничего из этого он не сделал, но сидел в затворничестве и скорбел о своей возлюбленной супруге. И, пребывая в одиночестве, он спорил сам с собой: «О Фортунат, что толку в том, что у тебя вволю денег и что ты утаил от Солтана его наилучшее сокровище, пересек все империи, а ныне не ведаешь, в какой час придет смерть и унесет тебя так же, как унесла она твою возлюбленную супругу, вовсе о ней не помышлявшую! О ты, ужасная смерть, ты столь жестока и безжалостна, что не умолить тебя и не спастись от тебя ни дарами, ни смелостью! Молодым и старым, богатым и бедным, красивым и безобразным не схорониться от тебя ни в высоких замках, ни в горах, ни в глубоких долинах!».

   И лежал так, размышляя о неизбежности смерти и неведении часа ее прихода. И покуда он столь жестоко страдал, никто не сумел и не смог отвлечь его от тех фантазий, и впал он также в жестокий недуг, чахотку, каковую именуют Ethica,[113] и день ото дня спадал с тела. Когда он ощутил, что означенная хворь у него день ото дня усиливается, он разослал во все концы за наилучшими врачевателями, какие только сыщутся, дал им и обещал великое богатство, чтобы они помогли ему. Но они не смогли утешить его и исцелить, хотя и свершили все наилучшее, что было в их силах, дабы продлить ему жизнь, и употребили в том свое усердие, взяли за это немалые деньги. Фортунат, однако, не испытал облегчения, он хорошо видел, что смерть его близка и ему не отринуть ее.

Как Фортунат умер, напутствовав на смертном ложе обоих своих сыновей и поведав им о силе и свойстве кошелька и шляпы

   И когда настал его смертный час, то, лежа в постели, послал он за обоими своими сыновьями, Ампедо и Андолозием, заговорил и сказал: «Видите, любезные сыны, матушка ваша, с таким прилежанием взрастившая вас, опочила. Настало время и мне проститься с этим миром, не откладывая надолго, и я хочу наказать вам, как вам вести себя после моей кончины, дабы наслаждаться почестями и богатством, как наслаждался я до самой своей смерти». И поведал сынам, что у него есть два сокровища – кошель и шляпа. Он открыл им, каким свойством обладает кошель до конца их дней, но не дольше, а также какое свойство имеет шляпа и сколько добра давал взамен нее Солтан. Фортунат приказал им, пусть они не делят сокровища меж собой, никому не говорят о кошельке и берегут его, как ничто иное. Если они возьмут себе жен, каковых будут горячо любить, то и им ничего не говорят про кошель. Ибо едва о том прознает один человек, как следом узнают многие. «И коли это станет известно, вас будут осаждать и днем и ночью, так часто и так долго, покуда не лишат вас через то жизни. И знайте, я владел кошельком шестьдесят лет, но ни разу никому не сказал о нем, и вы ныне первые, кто слышит об этом из моих уст. Будьте осторожны, если вы лишитесь его, вам не вернуть его назад. Было бы весьма жаль из великого богатства очутиться в нищете. Еще одно я наказываю вам, любезные сыны, чтобы в честь девицы, одарившей меня счастливым кошельком, отныне и ежегодно вы праздновали первый день июня и в означенный день не вершили брачных дел, будь то заключение супружества или расторжение оного. Вы должны также дать четыреста золотых в денежном исчислении той земли, где кто-либо из вас окажется с кошельком, бедной девице, каковую отец и мать не могут выдать замуж. Я делал это, и покуда кошель был у меня, я всегда исполнял клятву». И немногое сказал он после тех слов, был приведен ко всем причастиям и испустил дух. Тут сыновья с большими почестями схоронили его в прекрасной церкви, каковую Фортунат выстроил сам. Состоялось там много богослужений с мессами, раздачей милостыни, и умри сам король, то я ему не выказали бы больших почестей.

   Теперь же послушайте, что через те два сокровища приключилось далее с Ампедо и Андолозием, обоими сыновьями Фортуната. Когда их господин и отец преставился, они носили целый год траур, а по прошествии года устроили пышные поминки, как и подобало. И поскольку Андолозий целый год бездействовал и не мог ни состязаться в поединках, ни исполнять иных придворных обычаев, он налег на книги своего отца, прочел их и постиг, какое множество христианских королевств тот объехал и как много пересек земель, принадлежащих маврам. Это показалось ему заманчивым и доставило такое удовольствие, что он также всерьез вознамерился пуститься странствовать. Заговорил он и сказал своему брату Ампедо: «Любезный брат, как жить нам далее? Давай отправимся странствовать и добьемся славы, что и сделал наш отец. Если ты не читал, какие дальние земли он объехал, так прочти о том».

   Ампедо весьма добродушно ответствовал брату, сказав: «Кто хочет странствовать, тот пускай странствует. Меня это вовсе не прельщает, ведь я легко могу очутиться там, где мне не будет так же привольно, как тут. Я хочу остаться здесь, в Фамагосте, и окончить свою жизнь в этом прекрасном дворце». Андолозий сказал: «Если твои намерения и помыслы таковы, давай поделим наши сокровища». Ампедо ответствовал и сказал: «Неужто ты хочешь преступить завет отца? Разве ты не знаешь, сколь серьезным было его последнее желание, чтобы мы не делили сокровища меж собой?». Андолозий возразил: «Мне нет дела до его речей, он мертв, а я жив, и я желаю их поделить». Ампедо сказал: «Тогда возьми шляпу и отправляйся, куда хочешь». Андолозий ответствовал: «Возьми ее сам и оставайся тут!». И не могли прийти в том деле к согласию, ибо всякий желал оставить себе кошель.

   И сказал Андолозий: «Любезный брат, я знаю, как нам это дело уладить. По совету отца мы никого не позовем на наш дележ, давай наполним гульденами из кошелька два сундука. Возьми их себе и прощай, тебе не потратить их до самой твоей кончины. Оставь у себя также шляпу, дабы всячески развлекаться, а мне отдай кошель, я отправлюсь странствовать и добывать славу и шесть лет пробуду в отлучке, а когда вернусь сюда вновь, то дам тебе кошель также на шесть лет, и тогда мы будем сообща владеть и пользоваться им». Ампедо, будучи человеком добросердечным, позволил всему случиться так, как замыслил его брат.

Как Андолозий, взяв кошель, покинул Фамагосту и благополучно прибыл ко двору французского короля

   Когда Андолозий уразумел, что брат уступает ему кошель и позволяет взять его с собой, он всем сердцем обрадовался и повеселел, обзавелся добрыми слугами и крепкими конями, велел снарядить себе повозку, на какой должны были всюду следовать за ним его доспехи и то, что употребляется в придворном обиходе. Он простился с братом и с сорока красавцами, восседавшими на отменных конях и от первого до последнего одетыми в богатое платье одного цвета, выехал из Фамагосты поначалу ко двору французского короля и повел дружбы со знатью, с графами и баронами. Он был богат и весьма охотно позволял себя обирать, отчего многие держались с ним очень благосклонно, он служил так же королю, как будто поступил к нему на службу. И когда он там находился, приключилось так, что устроили состязания, скачки, борьбу и прыжки. Он превзошел в этом всех других, и пошла о нем слава, что он во всем сильнее прочих. А после состязаний устраивались обыкновенно веселые танцы со знатными дамами, в чем он также весьма преуспевал, и ему также отдавали первый танец. Дамы спросили, как прозывается он и откуда. Тут он поведал им, он – знатного рода и именуется Андолозием из Фамагосты, что на Кипре. И благородные дамы вызывали его на то, чтобы он любезничал с ними. Ему это также нравилось и было по вкусу. Король пригласил его в гости.



   Так как он пришелся им по нраву и знати его компания и общество были приятны, он позвал благородных господ со всеми их женами в гости и дал им роскошный обед, чем донельзя угодил знатным дамам. Лишь тогда они поверили, что он благородного происхождения. Меж тем как предавались они увеселениям, обретался при дворе короля некий дворянин, у него была жена, воплощение красоты, своею прелестью несравненно превосходившая других дам. Супруг означенной дамы был товарищем Андолозия в состязаниях, и разумели они друг друга лучше, нежели прочие.

   Андолозий воспылал к означенной даме чрезмерной страстью, и начал всерьез ее домогаться, и обещал ей дать тысячу крон, если она переспит с ним ночь. Дама подумала, что можно было бы скоро заработать тысячу крон, но она была столь благонравна, что не пожелала сделать этого и сказала о том мужу. Муж ответствовал: «О женщина, тысяча крон нам не помешала бы, мы бы нашли ей употребление. Однако делать этого не подобает, ибо честь превыше всяческого богатства». И сказал ей: «Как тебе это понравится, у нас красивая и статная соседка, она – привлекательная конкубина[114] и за деньги никому не отказывает в обладании своим телом. Скажи ей, с каким делом к тебе обратились, но твой супруг строго блюдет свою честь, и ты не смеешь пойти на это, ибо страшишься лишиться жизни».

   Дама исполнила наставление мужа и сказала соседке. «Коли ты решишься взяться за одно дело, то я устрою так, что ты в моем доме и в моей постели переспишь, будто это я, с дворянином, доблестным воином, что ныне здесь. Он обещает дать мне тысячу крон, коли я проведу с ним ночь. Если ты сделаешь это, я дам тебе сто крон».

   Добрая девица отвечала: «Мне это не суть важно, с подобным воином я готова спать и даром. Но я боюсь, что, коли исполню это, вы не дадите мне ста крон, а быть может, расплатитесь со мной одной либо двумя кронами, поскольку с девицами такого нрава не церемонятся». Дама сказала: «Я дам тебе сто крон загодя, прежде нежели ты заслужишь их». Это пришлось ей по вкусу, и она сказала, чтобы дама все устроила, тогда она исполнит ее желание и употребит в том деле немалое усердие. И дама поведала своему мужу о том, как она уговорила соседку исполнить ее волю. Это супругу весьма понравилось. Андолозий вновь явился к даме и стал усердно домогаться ее, как и поступают любовники, и вновь сказал про тысячу крон. Дама ответствовала ему: «Коли намерение ваше серьезно, то приходите завтра к ночи и принесите с собою деньги, мой муж ускачет завтра на службу к королю». Андолозий донельзя обрадовался этому, ибо деньгами, каковые он должен был принести, нимало не дорожил. На другой день, к ночи, он явился один, крадучись проскользнул мимо слуг и принес с собой тысячу крон.

Как Андолозий домогался знатной дамы и подарил ей тысячу крон, она обманула его и положила ему в постель вместо себя другую

   Дама ожидала Андолозия и приняла его, а впридачу и тысячу крон, лежавшие в кошельке, она не стала их пересчитывать, ибо по их тяжести решила, что это воистину так, и отвела его в свою опочивальню и сказала, чтобы он лег в постель и лежал тихо, она же сейчас явится. И спешно послала за соседкой, каковой дала сто крон наличными. Добросердечная девица старательно подготовилась к этому, дочиста вымыла и надушила благовониями руки, а также свершила все иные приготовления, ибо превосходно знала, что в подобных делах требуется. И когда они лежали друг подле друга, наслаждаясь любовью, помышлял Андолозий, что возлежит он не иначе как с женой своего товарища по состязаниям. Однако, когда покладистая девица уразумела, что она так понравилась Андолозию и он воистину принял ее за другую, рассудила она, несправедливо, что дама получит девятьсот крон, а она не более ста, взяла и сказала Андолозию, как супруга приятеля обманула его и наняла ее спать с ним вместо себя, за что дала ей сто крон.



   Когда Андолозий услыхал о том, как коварно он обманут, то не столько из-за денег, коих он лишился, сколько из-за того, что предвидел, как толки о том пойдут по всему городу и станет он посмешищем из-за того, что две бабы обвели его вокруг пальца, встал, дал девице еще сто крон и пошел к себе на постоялый двор, разбудил всех своих слуг, велел им собираться, ибо он намерен седлать коня и скакать прочь, и дал себе зарок остерегаться впредь хитрости коварных женщин. И с тем, исполненный досады, устремился прочь, не благословясь и ни с кем не простясь.

   И когда удалился он от Парижа на один день пути, дело все еще удручало его, и он направил одного из своих слуг к той, с которой спал, и послал ей еще двести крон, и наказал, дабы она подала жалобу на супругу дворянина королю либо его судейской палате, именуемой парламентом,[115] и обвинила ее в том, что та присвоила себе деньги числом девятьсот крон, кои ей вовсе не принадлежат, а она – и есть та самая, кому деньги причитаются, ибо они – плата за ее труд. Услужливая девица обещала слуге взяться за это дело и просила известить Андолозия, что она употребит в том старание. И две женщины накинулись друг на друга так, что предстали пред судом и потеряли, верно, столько же, сколько приобрели, и даже сверх того. Тяжба их была доходной игрой для адвокатов и прочих писцов и прокураторов,[116] ибо большая часть тех денег перепала им.

   И когда Андолозий покинул короля Франции и его двор, рассудил он, хорошо еще, что коварные бабы не выманили у меня кошель, и выбросил это дело из ума, и решил сперва приободряться духом и развеселиться, и разом домчался до двора короля Арагонии. Долго рассказывать, как отличился он при дворе каждого короля в рыцарских состязаниях, во всяческой учтивости, а особливо в великой роскоши, с каковой он содержал свой дом.

   И поскакал к королю Наверреи,[117] к королю Кастилии,[118] Португалии, а следом к королю Испании,[119] что был весьма могущественным королем и держал большой двор. Он также вел непрестанную войну против короля Гренады, с коей соприкасались его владения, и против короля, располагавшегося по ту сторону моря и прозывавшегося королем Дамази из Барбарии,[120] оба были двумя мавританскими государями. И когда Андолозий прибыл туда, то ему сразу же понравился народ, а также его обычаи, ибо испанцы донельзя горды, хотя они черные либо коричневые люди. И взял и оделся сам, а также одел всех своих слуг по обычаям их земли, и велел подобно им убрать коней, и подружился со знатью, и добился того, что был также принят на службу к королю, сражался, и гарцевал, и бился во всех рыцарских состязаниях. Вдобавок он раздавал драгоценности, и приглашал знатных дам, и задавал им роскошные пиршества, а когда король выступил против своих врагов, нанял он впридачу к своим слугам еще сто наемников, и все за свой собственный счет. И служил королю столь усердно, что тот всецело проникся к нему любовью, ибо он во всех ратных битвах был впереди, во главе войска, и свершил множество подвигов, за что король посвятил его в рыцари.

   И обретался при дворе короля некий престарелых лет граф, была у него единственная дочь. Король пожелал, чтобы Андолозий взял графскую дочь в супруги, тогда он произведет его в графы вместо того старца. Но Андолозий не пожелал сделать этого, ибо дочь графа ему не нравилась, была она дурна собой, к тому же Андолозий вовсе ее гнался ни за графским титулом, ни за богатством, ибо он был богат и достаточно имел в своем кошельке.

   И когда он пробыл у короля несколько лет, ему наскучило там, а в особенности потому, что он не видел при дворе короля никого, кто понравился бы ему так, чтобы он взял ее в жены либо полюбил. Тут он испросил у короля позволения удалиться, каковое король милостиво пожаловал ему, и подарил ему свои почетные регалии, и сказал ему, что он может возвратиться, когда пожелает, он всегда найдет в нем милостивого господина.

   Итак, Андолозий нанял крепкое судно и уговорился с его владельцем, что тот доставит его вместе со слугами и всем его добром в Англию, за что он ему хорошо заплатит. И простился со многими, сообща с коими делил он свой досуг. Некие при дворе короля были донельзя рады, что он устремился прочь, так как они не могли более видеть роскошную жизнь, каковую он вел. Но многие также и опечалились, те, что были его друзьями.

   И ускакал он оттуда и вполне благополучно достиг Англии и великого города Лондона, где в ту пору король держал двор, Он снял там большой красивый дом, велел купить для него в изобилии все, что может понадобиться в обиходе, и зажил, точно герцог, и приглашал придворных короля в гости, одаривал их. Они были к нему благосклонны, сражались с ним, состязались в скачках, бились на турнирах. И какие бы рыцарские подвиги не надлежало свершить, он неизменно превосходил в этом всех иных, так что дамы и мужи, знать и простолюдины всегда присуждали приз ему. Сами король и королева также часто видели, как он храбр, его деяния пришлись им по душе, и они повелели спросить его, не желает ли он пойти к ним на службу. На это Андолозий ответствовал: да. он хотел бы служить им верой и правдой. А когда он поступил на придворную службу, приключилось так, что король Англии выступил в поход против короля шоттов.[121] Тут Андолозий выступил с ним против короля шоттов, вооружив на свой счет множество воинов, и свершил столь доблестные рыцарские подвиги, что восхваляли его более всех прочих, хотя воистину нет на свете народа более гордого и высокомерного, никому, кроме себя самих, не желающего почестей и не воздающего их. Однако Андолозию они воздали хвалу из-за его отменной доблести, каковую он выказал в битвах. Хотя и говорили они, им всегда было жаль, что он не англичанин, ибо мнили, что нет на свете народа лучше, нежели они сами.

Как Андолозий покинул Францию, прибыл к королю в Англию и был радушно там принят

   И когда война была выиграна и все разъехались по домам, Андолозий также возвратился в Лондон и был отменно встречен королем. И по прошествии нескольких дней, когда конное войско отчасти также ускакало прочь, король пригласил Андолозия в гости и усадил его за свой стол, где не было никого, кроме короля и королевы и их единственной дочери, красавицы, прелестнее которой не сыскать в целом свете, столь белой я нежной, что уподобляли ее прекрасной Амалии, которая некогда также была королевой Англии. Означенная прелестная девица звалась Агриппиной усадили ее за стол против Андолозия, и, когда Андолозий увидал ее, подумал он, будь она ангелом, ниспосланным на землю господом, то и тогда она не имела бы более прекрасного обличья, и воспламенился к ней пылкой любовью. Его сердце объяло такое сладострастие, что он не мог ни есть ни пить. Он то краснел, то бледнел, как обыкновенно случается с истинно любящими сердцами, и, когда король говорил с ним о чем-то, он отвечал ему невпопад. Старая королева заметила это и уразумела, что поразил его ангел любви.

   Агриппина окидывала его порой взглядом, еще сильнее распалявшим его любовь, и он вообразил, что в душе она питает к нему то же, что и он к ней, но ока была от того далека. Наконец пиршество завершилось, а покуда вкушали яства, то, как обыкновенно случается за господскими столами, звучала веселая струнная музыка[122] и всяческие занятные шпрухи,[123] коих Андолозий не удостоил вниманием, ибо Агриппина всецело завладела его помыслами. Словом, возвратился он домой, отягощенный любовью более, нежели верблюд, на каком перевозят перец из Индии в Алькеир и какого тогда тяжко нагружают. Возвратившись домой и оставшись в одиночестве, он размышлял: «О, пожелай, господь, чтобы был я отпрыском королевской четы, я служил бы королю столь преданно, что завоевал бы его доверие и он отдал бы прекрасную Агриппину мне в супруги» Ибо чего мне еще желать, как не красивую жену? И пусть я рожден не столь знатным, но все же я не отступлюсь, я добьюсь ее благосклонности и любви, и будь что будет!».



   И начал изо всех сил сражаться в поединках и биться в прочих рыцарских состязаниях, ибо хорошо знал, когда это происходит, королева и ее дочь видят это. Он употребил великое старание, чтобы прославиться, и пригласил на трапезу королеву и ее дочь и всех знатных дам, что были при дворе короля, и задал им столь роскошное пиршество, что о нем рассказывали чудеса. Королю сказали о том, какой роскошный пир он устроил и вдобавок подарил королеве изящную драгоценность, равно как и юной королеве Агриппине, служанкам королевы и ее камеристкам. Всем им он преподнес богатые дары, дабы тем лучше его принимали, когда он являлся ко двору, как и было. Когда он приходил, его допускали к королеве и прекрасной Агриппине, что его весьма радовало. И когда он явился раз ко двору на обед, король сказал ему: «Королева и прочие поведали мне, какой роскошный пир ты задал им. Отчего же ты не пригласил на него и меня?». Андолозий ответствовал: «О милостивейший король, если ваше королевское величество не пренебрежет мною, своим слугой, и свершит это, какой великой радостью это будет для меня!». Король сказал: «Так пригласи меня, я пожалую к тебе утром и приведу с собой добрый десяток».

   Андолозий весьма обрадовался этому, поспешил домой и дал своим слугам вдоволь денег, чтобы они пошли и купили, что увидят доброго. И приказал также повару, чтобы он постарался и приготовил наивкуснейший обед, какой когда-либо готовил, чтобы он также ни на что не поскупился и из-за денег не упустил ничего из виду. Словом, было приготовлено великолепное и обильное пиршество, а когда все было готово, прибыл король с графами и господами и состоялся богатый пир с превосходными напитками и всяческими яствами, чему король и прочие, что прибыли с ним, подивились.

   Король подумал, этот Андолозий, хотя и не владеет ни землями, ни подданными, денег ни на что не жалеет. Я должен ему доказать каким-либо способом, что он не столь могуществен, сколь о том помышляет. И вскоре после того, однажды утром, король известил Андолозия, что желает отобедать с ним, чему Андолозий вновь обрадовался и послал слуг купить, что они увидят доброго, как и случилось. Но король под страхом смерти приказал, чтобы никто не смел продать ему ни дров, ни каких-либо деревянных поделок, ни судна, ни прочего тему подобного.

   И когда слуги его все купили и собрались парить и жарить, то не нашлось у них дров. Андолозий послал купить дом, судно либо изгородь, что попадется, на чем можно было бы приготовить блюда, но, куда посланные ни приходили, всюду им ничего не захотели продать. Когда Андолозий услыхал о том, он тотчас постиг, что таков приказ короля, и спешно послал к венецианцам, имевшим в Лондоне склады, и велел скупить у них гвоздику, мускат, сандал и корицу, все это ссыпали в очаг и зажгли и на том сварили и приготовили угощение, как будто это были обыкновенные дрова.

   Когда настало время обеда, король подумал, обед вряд ли готов. Тем не менее он вскочил на коня, взял господ, что сопровождали его ранее, и поскакали они к пристанищу Андолозия. И когда они приблизились к его дому, навстречу им повеяло столь изысканным и тонким ароматом, что взяло их удивление. И чем ближе они подъезжали, тем крепче становился благовонный запах.[124] И король велел спросить, готовы ли кушанья и напитки. Сказали ему «да» и поведали, как варили и жарили на благородных пряностях, это показалось королю удивительным. И если Андолозий прежде всецело угодил королю, то на этот раз он угодил ему и придворным его и того более. Когда же пиршеству был положен конец, явились слуги короля и кнехты прочих господ с пятьюстами коней, чтобы проводить короля во дворец. Когда они прибыли, сказал Андолозий королю: «Милостивый король, если вам угодно, я желал бы дать вашим слугам, всякому из них, по десять крон». Король ответствовал: «Я всецело позволяю тебе свершить это, если ты желаешь раздать деньги». И Андолозий созвал их в некий зал, тут стал он в дверях и всякому поочередно дал по десять крон. Слуги были этому весьма рады и начали всюду превозносить Андолозия. И когда все это завершилось, король поскакал домой, во дворец.

   Возвратившись во дворец, король не переставал дивиться, откуда у Андолозия столь неисчислимое и непомерное богатство, и рассудил, что так роскошествовать не под силу королю, владеющему землями и подданными. И меж тем как пребывал он в удивлении, к нему явилась королева. Король поведал ей, какой роскошный пир задал ему Андолозий, приготовленный заместо дров на благородных пряностях, и что его слугам и всем прочим он дал по десять крон. И взяло его удивление, откуда у него столько денег, ибо он ни на что не скупится и, чем далее, тем более роскошествует. Королева сказала: «Я не знаю никого, кто выведал бы это скорее и лучше, нежели Агриппина. Он страстно влюблен в нее, и я полагаю, коли она спросит его о том, он ей все откроет». Король сказал: «Если бы я мог узнать об этом. Я думаю, он черпает их из колодца. Знай я источник, откуда черпают деньги, я бы сам занялся этим». Королева ответствовала: «Я постараюсь, не смогу ли я о том узнать».

Как молодая королева Агриппина, прикинувшись влюбленной, выманила у Андолозия кошель

   И когда королева возвратилась в дамские покои, она позвала к себе Агриппину и поведала ей наедине, какую роскошную жизнь ведет Андолозий. «Это удивляет короля, а также и меня, ведь он не имеет ни земель, ни подданных, откуда у него великое богатство. Он страстно влюблен в тебя. Я вижу это по всем его поступкам, и, когда он явится в другой раз, я позволю тебе дольше говорить с ним, не сможешь ли ты выведать, откуда у него столь непомерное богатство». – «Я попытаюсь», – сказала Агриппина.



   И когда Андолозий явился ко двору, его приняли весьма любезно и допустили в дамские покои, отчего он испытал великую радость. И подстроили так, что он смог побеседовать с прекрасной Агриппиной наедине. Заговорила Агриппина и сказала: «Андолозий, вам воздают хвалу, что вы дали королю столь роскошный обед и вдобавок столь богато одарили его слуг. Скажите мне, не опасаетесь ли вы что ваши деньги придут к концу?». Он ответствовал: «Милостивая госпожа, покуда я жив, деньги у меня не переведутся». Агриппина сказала: «Тогда хорошенько помолитесь за своего отца, оставившего вам столько». Андолозий ответствовал: «Я также богат, как и мой отец, он никогда не был богаче, чем я сейчас. Однако им владело некое пристрастие, его радовало лишь путешествие по чужим землям, а меня ничто так не радует, как прекрасные дамы и девицы, у коих я могу добиться любви и милости». Агриппина сказала: «Вот теперь я постигла, вы бываете при дворе короля потому, что здесь прекрасные дамы и девицы. Вы не увидали никого, кто понравился бы вам?». Андолозий ответствовал: «Я служил при дворах шести королей и повидал многих прекрасных дам и девиц. Но вы намного превосходите всех их красотой, любезным обхождением и отменными манерами, воспламенившими в моем сердце страсть к вам, так что я не могу терпеть и должен признаться вам в страстной и невыразимой любви, каковую я питаю к вам. Мне превосходно известно, что я не вправе требовать от вас взаимности, поскольку род мой не столь знатен. Однако любовь, не ведающая никаких преград, столь жестоко обуревает меня, что я не в силах противиться ей и должен просить вашей любви. Соблаговолите не отказать мне в оной, и о чем бы вы меня тогда не просили, я также исполню ради вас». Агриппина, недолго размышляя, как ответить на его любовь, сказала: «Андолозий, открой мне истину, дабы я и вправду знала, уразумела и постигла, откуда у тебя столько наличных денег и такое богатство. И если ты свершишь это безо всяческого обману и хитрости, я также исполню твое желание». И когда Андолозий услыхал ее речи, он обрадовался и, ничего не подозревая, с сердцем, исполненным радости, отвечал: «Возлюбленная Агриппина, я поведаю вам то, что вы хотите от меня, с преданностью и без утайки. Но все же поклянитесь мне в верности!». Она сказала: «О мой возлюбленный Андолозий, тебе не нужно сомневаться ни в моей любви, ни в моем обещании. Что обещают тебе мои уста, все это исполнится на деле».

   В ответ на добрые слова Андолозий сказал прелестной девице: «Подымите край вашего платья». И вынул счастливый кошель, показал его Агриппине и сказал: «Покуда я владею этим кошельком, у меня всегда будет вдоволь денег». И отсчитал ей в подол юбки тысячу крон и сказал: «Они подарены вам, и если вы захотите получить больше, я дам вам больше. Верите ли вы, что я поведал вам истинную правду?». Она ответствовала: «Я вижу и разумею, что это правда, и ваша роскошь меня более не удивляет». Он просил: «Теперь удовлетворите меня, как я удовлетворил вас». Она ответствовала: «Я и собираюсь это сделать, мой возлюбленный Андолозий. Королева нынешней ночью возлежит с королем, я устрою так с моей камеристкой, чтобы вы легли со мной, без ее помощи мне не обойтись. Вы же преподнесите ей богатый дар, благодаря ему все останется в тайне». Он дал ей согласие прийти к ночи, что и сделал.

   Но едва Андолозий удалился прочь, как Агриппина с тысячью крон в подоле поспешила к королеве и с великой радостью поведала ей, что она узнала, откуда берутся у Андолозия деньги, а также о том, что она обещала ему и как позвала его провести с ней эту ночь. Королеве это понравилось, ибо она была женщиной хитрой. Она спросила Агриппину: «Ты в точности помнишь, каков тот кошель с виду, а также каковые его цвет и величина?». Та ответствовала: «Да». И королева спешно послала за кожевенником и велела ему сшить кошель по образу и подобию Андолозиева кошелька, сделать его мягким, будто он давно в употреблении. Вдобавок королева спешно призвала своего доктора, сведущего в искусстве врачевания, и приказала ему составить крепкий напиток, именующиися мандолисом.[125] Этот напиток таков, что человек, едва испив его, засыпает мертвым сном и спит семь либо восемь часов кряду. И когда напиток был приготовлен, они отнесли его в спальню Агриппины и наказали старшей камеристке, когда к ночи явится Андолозий, она должна его любезно встретить и провести в опочивальню Агриппины и обещать, что тотчас пришлет Агриппину к нему. А когда они встретятся, пусть принесет им множество сахарных конфет и подождет, покуда Агриппина предложит ему выпить. Она должна приметить это и тотчас вылить напиток в кубок Андолозия. И как дело замыслили, так оно и случилось.

   Андолозий в великой тайне явился и был препровожден в покои Агриппины. Та вышла и села подле него, и они весьма любезно беседовали друг с другом. Тут внесли множество конфет и подали им напитки. Агриппина подняла кубок и сказала Андолозию: «Я поднимаю кубок в вашу честь». (Что в обычаях этой земли.) Он поднял кубок и выпил, дабы угодить ей. Так она поднимала кубок в его честь раз за разом, покуда он не испил напиток до дна. И едва Андолозий осушил его, как сник, повалился и уснул столь крепко, что не ощущал более, как с ним обходятся. Агриппина, увидав это, тотчас склонилась над ним, рывком раскрыла его куртку, сорвала счастливый кошель и пришила на его место другой. О Андолозий, сколь неравной была эта замена!

   Рано поутру Агриппина отнесла кошель королеве, и та испытала его, не лишился ли он своей силы, попав к ней в руки, и отсчитала оттуда много гульденов. Им не было числа. Королева, набрав полный подол гульденов, пошла к королю и сказала ему, что они сделали с Андолозием. Король просил королеву, дабы она уговорила Агриппину отдать кошель ему, ведь она может потерять его. Королева исполнила это. Но Агриппина не пожелала этого сделать. Тогда королева просила отдать кошель ей. Но Агриппина не захотела исполнить и того, сказав, что ради него рисковала жизнью, ведь, проснись он, когда она таким образом обрабатывала его, «он убил бы меня насмерть, и поделом».

   Когда Андолозий выспался и проснулся, он огляделся вокруг и не увидал никого, кроме старой камеристки. Он спросил ее, куда подевалась Агриппина. Камеристка ответствовала: «Она только что поднялась, моя милостивая госпожа королева прислала за ней. Господин мой, как же крепко вы спали. Я долго будила вас, дабы вы насладились и развлеклись с Агриппиной, но не смогла добудиться. Воистину, вы спали так крепко, что, не ощути я испускаемого вами дыхания, я бы подумала, что вы мертвы». Андолозий, услыхав, что он проспал любовь прекрасной Агриппины, начал браниться и проклинать себя страшнейшими проклятиями, какие только мог измыслить. Старая камеристка, желая утихомирить его, сказала: «Господин, не убивайтесь так жестоко! Чего не случилось ныне, то может случиться потом». Андолозий ответствовал: «Накажи тебя господь, старая ты карга, почему ты не постаралась разбудить меня? Никогда в своей жизни я не спал столь крепко. Ко мне стоило лишь прикоснуться, как я просыпался». Она в ответ горячо поклялась, что будила его, и ласково утешила его, ибо накануне вечером он преподнес ей двести крон, и любезными речами выпроводила его из спальни Агриппины и из королевского дворца.

   Андолозий возвратился домой, к своим слугам, опечаленный сильнее, нежели в другие разы. Его огорчало, что он проспал заутреню, и не ведал того, что проспал он свое счастье и благо.

Как Андолозий лишился кошелька, чрезмерно ужаснулся, распустил всех своих слуг и пешим в тайне устремился прочь

   И когда король узнал, что кошель у Агриппины, он подумал, быть может, у Андолозия есть еще кошель подобного же свойства, ибо если такового у него нет, то он, право, глупец, что не позаботился о кошельке лучше и позволил женщине украсть его. Король дорого оценил кошель и решил: «Отныне мне нет нужды тратить деньги, ведь я могу не давать дочери приданого, она с честью позаботится о себе сама». И подумал: «Как мне узнать, есть ли у Андолозия еще кошель или нет?». И известил его о том, что завтра он поскачет на верховую прогулку и хочет, чтобы он сопровождал его. Однако прежде он желал бы откушать с ним. Когда Андолозий услыхал о том, отвечал он королю, ему нужно не просить его, а повелевать им во всем, как своим слугою, ибо он неизменно готов повиноваться ему. И сообщили о том королю. Тот подумал, у него, вне сомнения, есть еще такой же кошель.

   Когда Андолозий услыхал, что король вновь желает откушать с ним, он позвал одного из слуг, коему неизменно давал по триста – четыреста крон, чтобы он снабжал хозяйство всем, в чем была нужда, и сказал ему, чтобы он приготовил роскошное угощение, ибо король вновь соизволит обедать с ним. Слуга его ответствовал: «Господин, я думаю, мне не хватит денег, ибо это дорого стоит». Андолозий, будучи в дурном расположении духа, распахнул куртку и вынул счастливый кошель, намереваясь дать слуге четыреста крон. Когда он по своему обыкновению запустил в кошель руку, то ничего там не нашел.

   Он поднял взор, перевел взгляд с одной стены на другую, вывернул кошель наизнанку, но денег там более не было. Тут он прекрасно понял, что обманут Агриппиной. Можете себе представить, в какую он впал досаду! Тотчас исполнился он страха и опасения и вспомнил о наставлениях, каковые отец его, Фортунат, столь радетельно дал ему и брату его на смертном одре, дабы они до самой своей кончины никому не говорили о кошельке. Ибо едва прознает о нем хоть один человек, как они утратят его, что, к несчастью, и приключилось. Он возомнил также, что король в насмешку известил его о том, что вновь желает откушать с ним, подумалось ему также, что кошель нельзя потребовать назад и от короля ничего не добиться, разве что позора, стыда и великой насмешки. Терзаясь душевными муками, он решил, не придумать ему ничего лучшего, как отправиться к брату, «для коего я буду нежеланным гостем, ибо явлюсь без кошелька».

   И, придя к таковому решению, он созвал всех своих слуг и сказал: «Скоро уже десять лет, как я стал вам господином, и с честью содержал вас, и ни в чем не давал нуждаться. Вдобавок я никому из вас не должен. Всем вам уплатили вперед. Теперь настал час, когда я не могу более держать слуг и быть господином ни вам, ни прочим, как было доныне. У каждого из вас есть конь и крепкие доспехи, осталась еще лишь малость, коей я поделюсь с вами». И сказал своему казначею: «Ну-ка, сосчитай, сколько у тебя еще денег наличными?», Тут казначей насчитал сто шестьдесят крон. Слуг было всего сорок, всякому из них дал он по две кроны и сказал им: «Пару крон, коня и доспехи я оставлю каждому из вас в собственность и всецело освобождаю вас от клятв, каковые вы дали мне. Мы в расчете, и отныне пусть каждый сам позаботится о себе, сообразно с тем, что почитает наилучшим, ибо я не могу оставаться здесь дольше и к тому же у меня нет более денег, кроме тех, коими я поделился с вами».

   И когда он кончил свою речь, слуги донельзя испугались, воззрились один на другого, немало удивившись тому, что столь роскошная жизнь и столь великолепное бытие так легко, в одну ночь, переменились. Тут одни из слуг встал и сказал: «Верный, любезный господин, не учинил ли вам кто-нибудь зла? Дайте нам знать о том, он умрет от наших рук, даже если это сам король и если все мы лишимся через то жизни». Андолозий ответствовал: «Никто не должен сражаться из-за меня». Они сказали: «Мы не расстанемся с вами, продадим коней, доспехи и все, что у нас есть, но не покинем вас». Андолозий ответствовал: «Благодарю вас всех, дорогие и благонравные слуги, за любезность. Коли счастье вновь улыбнется мне. я отплачу вам за это. Но как я сказал, так и поступите, а мне тотчас оседлайте коня; я не желаю, чтобы кто-либо из вас ехал либо шел за мной». Все слуги опечалились, им было донельзя жаль своего благородного господина, так часто приободрявшего их. Жалуясь один другому, с глазами полными слез они подвели ему коня.



   Тут он поочередно простился с каждым из них, вскочил в седло и ближайшим путем, известным ему, поскакал в Фамагосту, к своему брату, Ампедо. И когда он подъехал к прекрасному дворцу и постучал, его тотчас впустили. Когда Ампедо узнал, что прибыл его брат, Андолозий, он весьма обрадовался и возомнил, что теперь он также насладится кошельком и отныне может более не скупиться, как поступал десять лет, и пошел брату навстречу и принял его с великой радостью, спросил его, отчего он явился один и где он оставил своих слуг. Тот ответствовал: «Я всех их отпустил; и благодарение богу, что я возвратился домой!». Ампедо спросил: «Любезный брат, что же, однако приключилось с тобой? Скажи мне о том, ибо мне не по душе, что ты прибыл в одиночку». Тот сказал: «Давай прежде откушаем». И когда они завершили трапезу, то пошли вместе в некий покой. Тут Андолозий заговорил и с печальными жестами и смиренным голосом поведал: «О возлюбленный брат, мне жаль, что я должен объявить тебе ужасную весть о великом зле, учиненном мною. Я лишился нашего счастливого кошелька. Ах, боже, я скорблю о нем всем сердцем, но ничем не могу помочь горю».

   Ампедо ужаснулся до глубины души, так что чуть было не свалился в беспамятстве, и с великой горечью спросил: «У тебя отняли его силой или ты потерял его?». Он ответствовал ему и сказал: «Я преступил завет, что дал нам отец, прощаясь с этим миром, и поведал о нем человеку, коего полюбил. И едва я открыл ему это, как он украл у меня кошель, чего я вовсе не ждал от него». Ампедо сказал: «Если бы мы исполнили завет нашего отца, то не растеряли бы сокровища! Единственным желанием, владевшим тобою, было изведать чужие земли. Видишь, как далеко ты преуспел в этом деле и насколько они раскрылись пред тобою?».

   Андолозий сказал: «О возлюбленный брат, горе мое столь велико, что я опасаюсь лишиться в скором времени жизни, потеря какой меня весьма мало огорчит».

Как Андолозий возвратился домой, на Кипр, позаимствовал у своего брата чудесную шляпу и с ее помощью очутился в Англии

   Ампедо, услыхав эти слова, заговорил, желая его утешить, и сказал: «Возлюбленный брат, не принимай этого столь близко к сердцу. У нас есть еще два сундука, полные дукатов, И поскольку у нас осталась шляпа, мы напишем королю Солтану, он даст нам взамен нее великие богатства. И хотя отныне нет у нас кошелька, все же мы вволю обеспечены до конца своих дней и вдобавок можем провести их в достатке. Ибо о вещах, кои более не вернуть, отнюдь не следует горевать». Андолозий ответствовал: «С нажитым добром тяжко расставаться, и я хотел бы, чтобы ты дал мне шляпу, я надеюсь тогда, что с ее помощью вновь раздобуду наш кошель». Ампедо сказал: «Говорят, кто теряет добро, тот теряет и рассудок. Это превосходно видно по тебе, лишив нас богатства, ты захотел также лишить нас и шляпы. Воистину, не будет ни моей воли, ни желания на то, чтобы ты увез шляпу прочь. Я позволяю тебе лишь развлекаться ею».

   И когда Андолозий постиг, что брат не позволит ему увезти шляпу, он подумал, тогда я обойдусь и без его позволения. И сказал Ампедо, своему брату: «Итак, мой возлюбленный и верный брат, коли я содеял зло, то отныне я буду жить по твоей воле». И послал слуг в лес, чтобы они устроили охоту, якобы тогда он к ним присоединится. Когда те удалились прочь, Андолозий сказал: «Возлюбленный брат, одолжи мне нашу шляпу, я собрался в лес». Брат послушался и принес ему шляпу. Едва заполучив ее, он забыл про лес и предоставил охотникам заниматься своими делами, и с помощью шляпы очутился в Генуе, и спросил о наилучших и роскошнейших драгоценностях, что там были, и велел доставить их ему на постоялый двор. И когда принесли ему много их, он стал упорно торговаться из-за них, и сложил их в носовой платок,[126] словно желая испытать, насколько они тяжелы, и, не заплатив, умчался оттуда прочь. И подобно тому как в Генуе, сделал он также во Флоренции и в Венеции и таким образом собрал наилучшие и роскошнейшие драгоценности, что имелись в трех городах.

   Когда он раздобыл драгоценности, то направился в Лондон, что в Англии. Он превосходно знал, каким путем молодая королева Агриппина ходит в церковь, снял на означенном пути лавку и разложил в ней свои драгоценности. А когда Агриппина шествовала в церковь, ее сопровождало спереди и сзади множество слуг и служанок, а также старая камеристка, каковая опоила его усыпляющим напитком. Андолозий прекрасно узнал их всех; они же не могли его узнать, содействовало этому то, что он поверх своего носа приладил фальшивый, столь искусно смастеренный, что никто не мог его узнать. И когда Агриппина шествовала мимо, он схватил два чудесных кольца и преподнес их двум старым камеристкам, каковые, что он хорошо знал, никогда не оставляли Агриппину, и просил их совета, и умолял, чтобы они выказали ему милость и уговорили королеву позвать его к себе во дворец. Тогда он принесет с собой столь роскошные драгоценности, равных каковым они никогда не видели. Они обещали ему исполнить это, и едва Агриппина возвратилась из церкви домой, как они показали королеве два чудесных кольца и сказали ей, что кольца преподнес им купец, стоявший пред церковью и просивший, дабы они устроили так, чтобы за ним послали, ибо у него есть великолепнейшие драгоценности. Королева ответствовала: «Я верю вполне тому, что его драгоценности превосходны, раз он подарил вам обеим столь роскошные кольца. Так пошлите за ним и велите ему прийти, ибо я желаю эти драгоценности увидеть».



   И когда за купцом послали, он долго не мешкал и был препровожден во дворец, в зал пред покоями Агриппины. Там он разложил свои драгоценности, каковые весьма понравились Агриппине. Она стала выбирать те, что понравились ей более всего. Меж ними были сокровища стоимостью в тысячу крон и многим дороже. Но она не предложила и половины их цены. Купец сказал: «Милостивая королева, я слыхал, будто вы – самая богатая королева на свете, потому я и выискал прекраснейшие украшения, какие только можно найти, чтобы доставить их вашей королевской милости, но вы даете мне за них чересчур мало. Они обошлись мне, разумеется, дороже. Не заставляйте меня терять время понапрасну. Я долго пробирался к вам с великими заботами, дабы не быть из-за этих драгоценностей убитыми. И сказал: «Милостивая королева, сложите вместе то, что вам по душе, и на что я смогу или пожелаю скинуть цену, я скину». Тут она выбрала те, что поправились ей более всего, большие и малые, добрый десяток штук. Купец сосчитал их всех поочередно, что цена им пять тысяч крон, но она не пожелала платить за них столько. Купец подумал про себя: «Не драться же мне с ней, пусть только принесет кошель». Сошлись они все же на четырех тысячах крон. С тем королева сложила драгоценности в подол и пошла в свою опочивальню за ларцом, в коем был счастливый кошель. Она весьма старательно укрепила его у себя на поясе и так вышла обратно, желая расплатиться с купцом.

Как Андолозий умчал королеву Агриппину вместе с кошельком в дикий лес в Ибернии

   Тут купец исхитрился, чтобы стать вблизи нее, и, когда она принялась считать, он обнял ее, крепко прижал к себе и пожелал перенестись с ней в дикий лес. где не было бы человеческого жилья. Едва он пожелал того, как в сей же миг они перенеслись по воздуху на пустынный остров, граничащий с Ибернией, и опустились вместе под деревом, в изобилии усыпанном яблоками. И королева, сидя под деревом и держа драгоценности, что купила она, в своем подоле, а счастливый кошель на поясе, глянула поверх себя и увидала висящие над ней чудесные яблоки. Тут она сказала купцу: «Ах, боже, ответь мне, где мы и как мы очутились здесь? Я так ослабла, дал бы ты мне одно из этих яблок, чтобы я несколько пришла в себя». И не ведала, что пред ней Андолозий. И когда он услыхал, что ей так хочется яблока, то взял поспешно драгоценности, какие у него еще оставались, сложил их ей в подол, а чудесную шляпу, какая была на нем, водрузил ей на голову, чтобы она не помешала ему влезть на дерево.



   И вскарабкался на дерево, и принялся высматривать яблоко получше. Агриппина же сидела под деревом, не ведая, ни где она, ни что с ней приключилось. Тут она заговорила и сказала: «Ах, если бы господь привел так, чтобы я вновь очутилась у себя в опочивальне!». Едва она произнесла эти слова, как тотчас перенеслась по воздуху и безо всяческого урона очутилась у себя в опочивальне. Король и королева, а также все их придворные от души обрадовались и спросили, где она была? Ответствовала Агриппина, сие ей неведомо. Или где купец, похитивший ее? Она сказала: «Я оставила его на дереве, и не спрашивайте меня более, мне надобно отдохнуть, ибо я всецело лишилась и сил, и рассудка».

   Теперь послушайте, что приключилось с Андолозием. Когда он, сидя на дереве, увидал, что Агриппина унеслась прочь с кошельком, со шляпой и вдобавок со всеми теми драгоценностями, что он раздобыл в трех великих и могущественных городах, то можете себе представить, что он ужаснулся превыше всяческой меры, тотчас слез с дерева, окинул его взором и сказал: «Будьте прокляты это дерево и плоды, что оно родит, и тот, кто взрастил тебя здесь, и час, когда я сюда явился». Он осмотрелся вокруг, не ведая, где он и куда ему устремиться, чтобы выйти к людям, и принялся клясться и браниться и сказал: «Будь проклят час, когда я появился на свет, и дни, и часы, что я прожил. О ужасная смерть, отчего ты не задушила меня прежде, нежели я познал этот страх и отчаяние? Будь проклят день и час, когда я впервые увидал Агриппину! О всемогущий боже, сколь велики чудеса, творимые тобой, сколь многолика природа, если под столь прелестным женским обликом скрывается столь лживое и коварное сердце! Кабы я смог пронзить взглядов твое лживое сердце, дивясь твоей прекрасной и совершенной наружностью, я не испытал бы ныне страха и отчаяния».

   И, блуждая так взад и вперед, в злобе изрек: «Кабы дал господь очутиться со мной в пустыне моему брату, я бы задушил его и повесился сам. А когда бы мы умерли, кошель лишился бы своей силы, и старая королева, исчадие ада, и Агриппина, коварное сердце, не смогла бы более наслаждаться драгоценным сокровищем». А покуда блуждал он взад и вперед, настала ночь и стемнело, он ничего более не видел и улегся наземь, под дерево, и немного отдохнул.

   Однако спать он не мог из-за страха, владевшего им. Он возомнил не что иное, как то, что умрет он в этой чаще и преставится безо всяческого отпущения грехов, ибо хорошо видел, что там и в помине нет следов, указывавших, что в давние времена тут пролегал путь. И покоился так, впав в отчаяние и предпочитая умереть, чем жить далее.

   А когда настал день, он поднялся и волей-неволей побрел дальше. Однако он никого не увидел и не услыхал и наткнулся на дерево, усыпанное чудесными красными яблоками. Его терзал сильный и жестокий голод и, движимый им, метнул он в дерево камень, два яблока упали наземь, и он съел их на ходу. Когда он съел яблоки, то выросли у него на голове длинные рога, подобные козлиным. Схватившись за них, а также увидав по тени, что у него два подобных рога, он принялся бегать и биться рогами о деревья, желая сбросить их. Однако все было тщетно, и бегал он с рогами на голове и роптал: «О, бедный и несчастный я человек, о, несчастный я и страждущий человек, как случилось, что на свете такое множество людей, а здесь нет никого, кто помог бы мне выйти к людям». И громко возопил: «О боже всемогущий, о ты, пресвятая дева Мария, придите мне на помощь в этой моей великой беде».

Как Андолозий лишился кошелька и шляпы, а также выросла у него на голове пара огромных и безобразных рогов, претерпел он великие мучения, и как пришел ему на помощь отшельник, и он вновь избавился от рогов

   И когда возопил он столь жалобно, услыхал это некий отшельник или затворник, он прожил в чаще добрых 30 лет и ни единого разу не увидал человека. Пошел он на крик и вышел к Андолозию и сказал: «О несчастный ты человек, кто звал тебя сюда и что ты ищешь в этой чаще?». Он ответствовал: «Возлюбленный брат, мне жаль, что я очутился здесь, ибо приключилось со мной несчастье». И заговорил, желая о многом поведать ему, но тот не захотел его выслушать и сказал: «За тридцать лет я не слыхал и не видал никого из смертных. Мне не хотелось бы, чтобы я ты не оставался тут». Андолозий спросил: «Любезный брат, я весьма голоден, нет ли у вас какой пищи?». Отшельник привел его в свою хижину, где не было ни хлеба, ни вина, и не имел он ничего, кроме овощей и воды. Это и служило ему пищей. И, превосходно разумея, что Андолозию этим не насытиться, он сказал ему: «Я укажу тебе путь туда, где ты найдешь вдоволь еды и питья». Тот спросил: «Любезный брат, как мне быть с рогами, что я ношу? Ведь меня могут принять за морское чудище».

   Отшельник отвел его недалеко от хижины, и сорвал с другого дерева два яблока, и сказал: «Любезный сын, возьми и съешь это». Едва Андолозий съел яблоки, как рога у него полностью исчезли. Увидав это, он спросил отшельника, как могло случиться, что он столь быстро заполучил рога и столь же быстро от них избавился. Отшельник сказал: «Творец, создавший и небо, и землю, и все, что на ней ни есть, сотворил и создал это дерево и наделил его свойством родить такие плоды, вдобавок подобного ему нет во всем свете, единственно в этой чаще». Андолозий сказал: «О возлюбленный брат, позвольте мне сорвать несколько таких яблок и взять их с собой».

   Затворник ответствовал: «Возлюбленный сын, возьми, сколько тебе надобно, и не спрашивай у меня о том, они не мои. У меня нет ничего своего, кроме несчастной души. Я желал бы вновь вручить ее творцу, наделившему меня ею, ибо я вдосталь повоевал в этом мире. По тебе видно, что твои разум и душа чрезмерно отягощены вещами суетными и тленными. Гони их прочь и обратись душой к господу, утрата невелика, ибо это самое малое удовольствие, что есть в этой суетной и быстротечной жизни».



   Речи эти не тронули души Андолозия, он помышлял лишь о своих великих убытках и набрал немного тех яблок, от коих рога растут, а также несколько яблок, каковые рога вновь изгоняют, и просил отшельника во имя господа указать ему путь, которым он смог бы выйти туда, где найдет пропитание, ибо за два дня ничего не съел, кроме четырех яблок. «И найди я в чаще вдоволь груш и яблок, я не осмелился бы отведать этих фруктов». Отшельник вывел его на дорогу и сказал: «Так вот, ступай этой дорогой, никуда не сворачивая, и ты выйдешь к широкой реке, это залив Испанского моря,[127] и если, когда ты придешь туда, вода стоит высоко, то обожди, не ходи далее, ибо это прилив, но настанет отлив, а как скоро он настанет, то подымайся и поспеши к высокой башне,[128] она будет тебе хорошо видна, и долго не мешкай, чтобы прилив не захватил тебя, иначе тебя унесет потоком. А когда выйдешь к морю, неподалеку оттуда найдешь зажиточную деревню, там есть хлеб, мясо и прочая телесная пища». Андолозий горячо и старательно благодарил отшельника, и простился с ним, и свершил так, как тот наказал ему, и, переждав прилив, благополучно добрался до башни и до деревни. Там он ел и пил, подкрепляя свои телесные силы, ведь был он слаб и изнурен.

   А когда он пришел в себя, то спросил, как попасть ему ближайшим путем в Лондон, что в Англии. Поведали ему, сколь долог путь туда, ведь он покуда в Ибернии. Ему надлежит пересечь королевство Шотландии лишь тогда начнется Англия, Лондон же лежит в середине ее. Когда Андолозий услыхал, что Лондон столь далеко, он раздосадовался, ибо полагал, что пребывает он не иначе как в десяти милях от Лондона. К тому же ему было жаль яблок, что он нес, страшился он, коли пробудет долго в пути, яблоки испортятся либо сгниют. И когда люди приметили, что ему очень хотелось бы очутиться в Лондоне, то они указали ему на большой город неподалеку оттуда, что лежал у моря и был морской гаванью, куда приходили суда из Англии, Фландрии и Шотландии. Там он и найдет судно, каковое доставит его в Лондон. Он быстро собрался и пришел в город, на какой указали ему, и нашел там, к своему счастью, судно, пришедшее из Лондона. Он взошел на него и поплыл и благополучно, целым и невредимым добрался туда.

   И как прибыл он в Лондон, то велел заклеить себе глаз и нацепил на голову искусно сделанные фальшивые волосы, стал благодаря этому неузнаваем и взял столик, сел пред церковью, ибо превосходно знал, что Агриппина, молодая королева, пойдет туда. Разложил яблоки на красивом белом платке и закричал: «Яблоки из Дамаска!». И когда спрашивали его, сколько стоит одно, ответствовал он: «Три кроны». Тут всякий уходил прочь. И было ему досадно, что всяк хотел их купить. Меж тем прибыла королева, а с ней и ее камеристка. Тут он вновь заорал: «Яблоки из Дамаска!». Королева спросила: «Почем ты отдаешь одно?». Он ответствовал: «По три кроны». Она спросила: «Что в них особенного, что ты столь дорого продаешь их?». Он ответствовал: «Эти яблоки придают человеку красоту, а также острый ум». Когда молодая королева Агриппина услыхала это, она приказала своей камеристке купить пару яблок, что та и сделала. Андолозий вновь сложил свой скарб, ибо никто более не пожелал купить у него яблок.

   И когда королева возвратилась домой, она, недолго мешкая, съела оба яблока, и едва она съела их, как у нее тотчас с нестерпимой головной болью выросла пара огромных рогов, так что она принуждена была лечь в постель. Однако, когда рога достигли полной величины и головная боль утихла, она встала, подошла к зеркалу, что было у нее в спальне, и тут увидала, что заполучила пару безобразных и длинных рогов. Она тотчас схватилась за них обеими руками, понадеявшись сорвать их с головы, чего, однако, не случилось. Тут она позвала двух знатных девиц. Когда они увидали королеву в подобном обличье, то донельзя ужаснулись и осенили себя крестным знамением и многократно перекрестили ее, точно явился им злой дух. Королева столь сильно испугалась, что лишилась речи. Сказали они: «О милостивейшая королева, как случилось, что ваша высокородная персона обрела столь безобразное обличье?». Она ответствовала им, что не ведает того. «Я полагаю, это божья кара либо это передалось мне с яблоками из Дамаска, проданными коварным торгашем. Ну-ка, постарайтесь и помогите мне избавиться от рогов». Девицы с силой потянули за рога. Но те не шелохнулись. Тогда они принесли веревку и привязали ее к рогам, и подвесили Агриппину к балке,[129] и повисли у нее на стопах, понадеявшись сорвать рога с ее головы. Она терпеливо снесла все. Но, видя, что рога столь крепко держатся и ни единое усилие не помогает, то чем дальше, тем горше она сокрушалась и сказала: «О, несчастное я создание, что мне проку в том, что я – королевская дочь и богатейшая девица изо всех на свете и красотой прославилась более других женщин, ведь ныне я выгляжу подобно неразумной твари! О, зачем я только родилась на свет! Если мне не помогут избавиться от уродства, я утоплюсь в Динисе[130] (это большая судоходная река, текущая мимо дворца), ибо я не хочу, чтобы меня видели». Некая из старших камеристок принялась утешать Агриппину и сказала: «Милостивая королева, нет нужды так отчаиваться. Коли вы смогли обрести рога, стало быть, они могут вновь исчезнуть. Дайте также обет принести великие пожертвования пресвятой Богородице Вестминстерской, творящей великие и чудесные знамения, и святому Томасу Кандельбергскому.[131] Они помолятся за вас господу, дабы к вам возвратилось ваше прежнее обличье. Вдобавок в Лондоне много искусных и высокоученых лекарей, и вполне может статься, что они ведают либо отыщут в книгах, по какой причине произрастают подобные рога и каким средством можно от них избавиться». Эти речи пришлись ей по душе, и она сказала: «Итак, никому о том ни слова, а ежели кто меня спросит, скажите, будто я нездорова и никого не допускаю к себе». И приказала изготовить из золота драгоценные пожертвования и отослала их, как и обещала. А старуха, ее камеристка, расспросила также врачей и поведала им, как у некоей особы, ее родственницы, выросла пара рогов, можно ли от них излечиться или нет. Когда врачеватели о том услыхали, взяло их удивление, что у человека выросла пара рогов, и всяк с великим любопытством пожелал того человека увидеть. Камеристка сказала: «Эту особу видеть нельзя, вы должны лишь помочь ей, и кто сумеет это, тот будет сполна вознагражден». Не нашлось меж ними столь храброго, кто взялся бы излечить от рогов. Никогда они о том еще не слыхивали, не читали и подобного не видали. И когда врачеватели напрочь отвергли просьбу служанки, она пришла в досаду, ибо ей хотелось возвратиться с добрыми вестями.

Как Андолозий прикинулся врачом, отчасти вылечил королеву от рогов, благодаря этому вновь раздобыл кошель и шляпу

   И когда она вконец отчаялась найти врача и повернула ко дворцу, собираясь возвратиться домой, то Андолозий, облачившийся, подобно лекарю, в высокий красный берет и пунцовую шарлаховую мантию,[132] приладивший себе огромный нос, вымазавшийся несколькими красками, так что никто из тех, кто прежде хорошо знал его, не узнал бы его ныне, заговорил и сказал: «Любезная хозяйка, я проследил, как вы заходили в дома трех докторов, сведущих в искусстве врачевания, получили ли вы от них годный вам совет? И не гневайтесь на мои расспросы, ибо я также доктор медицины. И если вас гложет забота, соблаговолите открыть мне ее. Недуг должен быть никому неведом либо велик, чтобы я с божьей помощью не сумел изгнать его и исцелить от него человека».

   Гофмейстерша решила, что доктора ниспослал ей господь, и ответствовала ему, сказав, что с некоей именитой персоной приключился странный недуг и выросли у нее на голове два больших рога, подобные козлиным, и означенную персону это столь жестоко удручает, что о том невозможно сказать. «И коли вы сможете той особе помочь, то будете сполна вознаграждены, ибо она не терпит недостатка ни в деньгах, ни в добре». Андолозий, прикинувшийся на сей раз доктором и врачевателем, снисходительно рассмеялся и сказал: «Это дело мне известно, я владею искусством совершенно безболезненно изгонять рога, но это стоит немалых денег, ибо в том деле употребляются весьма дорогостоящие снадобья. Мне ведома также причина, из-за чего подобные рога вырастают».

   Она спросила: «Досточтимый доктор, отчего произрастают эти удивительные наросты?». Доктор Огромный Нос[133] ответствовал старой камеристке: «Приключается это тогда, когда один человек учинит другому страшное вероломство, и чрезмерно обрадуется содеянному злу, и означенную радость не посмеет выказать открыто. Тогда она прорывается наружу несколькими путями, и человеку, у коего это выходит наружу, сильно везет, ибо если они извергаются иначе, то человек испускает дух. Так, некоторые люди умирают, хотя ничем и не страдали, и никому не ведомо, отчего он умер. А кто одного из них разрежет, тот найдет лежащие внутри него рога, каковые не смогли найти верного исхода и насквозь пронзили сердце либо другой орган, отчего человек и преставился. Не истекло еще и двух лет, как я обретался при дворе испанского короля, была там у некоего могущественного графа дочь чрезвычайно нежного телосложения. У нее выросли на голове два огромных рога, от коих я совершенно избавил ее, хотя все прочие врачи излечить рога отказались».

   И когда гофмейстерша выслушала речи доктора, она спросила, где его дом, ибо вскоре она придет к нему. Он сказал: «Я покуда не снял дома. Я прибыл сюда лишь три дня тому назад и обретаюсь на постоялом дворе „К лебедю", где вы можете спросить меня, зовут меня там Доктор Огромный Нос, и, хотя у меня есть и свое собственное имя, все же я больше известен там под этим прозвищем».

   Гофмейстерша с великой и неописуемой радостью поспешила к опечаленной королеве и сказала: «Милостивая королева, воспряньте духом и. приободритесь, ваши дела вскоре уладятся». И поведала ей, как три врачевателя отпустили ее безутешной, но вслед за тем отыскала она некоего, вселившего в нее надежду. И поведала королеве обо всех тех вещах, о коих сказал ей врачеватель, и что он поможет ей так же, как помог одной графине. Он открыл мне также, что служит причиной вырастания подобных рогов, в чем я ему всецело верю». Меж тем королева в горькой печали покоилась в постели и столь глубоко стыдилась своего обличья, что не могла самую себя видеть и не желала, чтобы ее видели служанки. И она сказала гофмейстерше: «Отчего ты не привела доктора с собой, разве тебе неведомо, как я жажду избавиться от рогов? Ступай тотчас обратно и приведи его, скажи ему, дабы он принес с собой все, что в таких делах употребляется, и не скупился. И отнеси ему тогда столько, сколько он пожелает».

   Гофмейстерша облачилась в чужое платье, пошла туда, где она отыскала доктора, и дала ему сто крон и сказала: «Итак, собирайтесь, к особе, к коей я поведу вас, вы должны прийти ночью и никому о том не говорить, ибо ее собственные отец и мать не ведают о том». Доктор ответствовал: «Не тревожьтесь из-за этого. Я сохраню все в тайне и пойду с вами. Но прежде мне надобно в аптеку, купить то, что потребуется. Итак, либо дожидайтесь меня здесь, либо возвращайтесь сюда спустя два часа». Она сказала, что обождет его, ибо явиться одна не смела. Доктор с огромным и безобразным носом пошел в аптеку и купил немного слабительного и приказал наполнить слабительным и сахаром половину яблока, изготовив лакомство, весьма приятное на вкус, купил также в склянке малую толику мази, и взял крепкого мускуса, и возвратился обратно к гофмейстерше. Та провела его ночью к королеве, лежавшей на ложе за пологом.



   Она встретила его смиренно, точно она вконец выбилась из сил. Доктор сказал: «Милостивейшая госпожа, приободритесь. С помощью господа и моего искусства дела ваши вскоре поправятся. А теперь встаньте и позвольте мне осмотреть и ощупать ваши рога, ибо тем лучше я смогу помочь вам». Агриппина глубоко стыдилась того, что ей придется показать рога, но все же она села на ложе. Доктор без робости ощупал рога и сказал: «Для каждого из рогов надобен меховой мешочек из обезьяньей шкуры, вдобавок теплый, когда я разотру рога, их следует держать в тепле».

   Гофмейстерша быстро устроила так, что при дворе умертвили старую обезьяну, содрали и принесли шкуру и по наказу врачевателя изготовили пару мешочков. Он взял и обильно натер ее рога обезьяньим жиром, это наилучшее средство при подобном изъяне. А когда он растер рога, то натянул поверх них меховые мешочки и сказал: «Милостивая госпожа, то, что я сейчас предпринял с рогами, размягчит их и изгонит через опорожнение. Для этого я принес с собой пилюлю, вы проглотите ее и следом поспите и тогда уверитесь, что дело подвинулось к лучшему».

Как Андолозий невзначай нагнулся, чтобы поднять свой берет, и нашел свою чудесную шляпу

   Агриппина поступила как недужная, жаждущая исцеления, а то, что дал ей врачеватель, было половинкой яблока, каковое изгоняло рога. Когда она съела ее и уснула, то слабительное взыграло в ее теле и побудило ее опорожниться, а когда она возвратилась на свое ложе, врачеватель сказал: «Поглядим, не принесло ли снадобье облегчения». И ощупал меховые мешочки вверху. Тут рога на четверть исчезли. Но Агриппине они были столь ненавистны, что она не смела коснуться их. Однако, когда ей сказали, насколько они уменьшились, она дотронулась до них и тотчас удостоверилась, что рога стали тоньше и короче, чему она весьма обрадовалась, просила доктора постараться и далее. Он сказал: «Сегодня ночью я приду опять и вновь принесу все, что требуется». Пошел в аптеку и опять просил наполнить половину яблока, придав ей иной вкус, и ночью его вновь провели к королеве, и прикинулся он, будто невдомек ему, где он находится, и сделал то же, что и ранее, натер ей рога и велел уменьшить мешочки, дабы они плотно прилегали к рогам, и дал ей пилюлю. И когда она поспала и вновь опорожнилась, они осмотрели рога, те вновь намного укоротились и вполовину исчезли. И если прежде она была рада, то теперь возрадовалась она еще более и просила доктора не отступаться и потрудиться в этом деле, ибо она сполна вознаградит его за его труды. Он сказал, что потрудится не щадя своих сил, и что он делал в две предшествующие ночи, то же сделал и на третью. И сидя подле нее, размышлял он про себя: «Чем она может вознаградить меня? Она даст мне, возможно, две или три тысячи крон, для любого доктора это была бы немалая награда, но все это не сравнить с тем, что она получила от меня. И прежде нежели совершенно изгнать рога, я побеседую с ней и объявлю ей свое суждение. Если она не пожелает исполнить его, полагая, быть может, что я все равно избавлю ее от рогов, я изготовлю ей пилюлю, от какой ее рога вновь обретут ту длину, что и прежде. А затем поеду во Фландрию и извещу ее, коли она желает избавиться от рогов, пусть явится ко мне и привезет с собой то, что я потребую. Как скоро она проснется, я скажу: «Милостивая госпожа, вы видите, что ваши дела намного улучшились. Но теперь настал черед свершить наисложнейшее и искуснейшее – удалить рога из черепной коробки, тут надобно употребить особливо ценные и тонкие снадобья, стоящие вдобавок немалых денег, и пусть это исторгнет у вас досаду, но я принужден оставить дело так, как оно есть. И поскольку я доктор врачевания, вы, быть может, мыслите расплатиться со мной небольшими деньгами, о чем мне хотелось бы знать. Да будет вам известно, что я также доктор нигромантии, сиречь черной магии,[134] я заклинал злого духа, чтобы он дал мне совет, что потребовать от вас в награду. Он открыл мне, что у вас есть два сокровища – кошель и шляпа, одно из них мне и следует просить. Полагает он, вы отдадите мне шляпу и сверх того будете ежегодно платить столько, чтобы я мог жить подобно знатному господину».

   И меж тем как он раздумывал о том, что ему предпринять, вошла гофмейстерша со светильником и пожелала взглянуть, что поделывает королева. Но та еще спала. Доктор снял свой берет, он упал наземь, и когда он наклонился, желая поднять его, то увидал валявшуюся на полу под кроватью чудесную шляпу, каковую никто не удостаивал вниманием, ибо никто не ведал о ее чудесном свойстве. Королева также не знала, что возвратилась домой из лесу действием этой шляпы. Уж поверьте, знай она о могуществе шляпы, она подыскала бы ей иное место. Доктор послал гофмейстершу за склянкой, в коей было целительное снадобье. Покуда та ходила за склянкой, он быстро поднял шляпу, с величайшей поспешностью и радостью спрятал ее у себя под мантией и подумал: «Вернуть бы мне еще и кошель!».

   Меж тем королева проснулась и уже привстала. Доктор стянул с ее рогов мешочки. Рога почти вовсе исчезли, чему королева донельзя обрадовалась. Гофмейстерша сказала: «Осталось потрудиться еще ночь. Тогда вы всецело исцелитесь и мы избавимся от безобразного доктора с ужасным носом, он один вселяет отвращение ко всем мужчинам». Доктор, замысливший сказать Агриппине, что он доктор дважды,[135] оставил свой умысел, так как шляпа была у него, и сказал: «Милостивейшая госпожа, вы превосходно видите, насколько улучшились ваши дела. Теперь черед за наитруднейшим – предстоит удалить рога из черепа. Тут не обойтись без тончайших снадобий, и коли они не сыщутся здесь, то либо я должен ехать за ними сам, либо послать другого доктора, каковой уразумеет дело, если я наставлю его. На это уйдет немало денег. Мне хотелось бы знать, что вы соблаговолите дать мне в награду, когда совершенно избавитесь от рогов и голова ваша станет такой же гладкой, как и прежде». Королева сказала: «Я нахожу, что вы многоопытны и искусны в своем деле. Прошу вас, помогите мне и не скупитесь в деньгах». Доктор ответствовал: «Вы велите мне не скупиться, но я принужден скупиться, ибо у меня их нет».

Как Андолозий похитил королеву Агриппину вместе с кошельком в другой раз

   Агриппина была скупа, хотя владела кошельком, истощить каковой не было возможности. В раздумье она склонилась над ларцем, стоявшим подле ее ложа, где хранились любимейшие ее сокровища, а меж ними и прикрепленный к добротному поясу кошель. Она опоясалась им и подошла к столу, стоявшему возле красивого окна, и начала отсчитывать деньги. И когда насчитала она крон триста, доктор пошарил у себя под мантией, точно нащупывая кошель, чтобы переложить туда деньги, и сделал вид, будто берет деньги, выхватил свою шляпу, сбросил берет, надел шляпу, и схватил королеву, и пожелал очутиться в диком, дремучем лесу, где не было бы людей. И как он того пожелал, так оно тотчас действием шляпы и случилось.

   Когда Агриппину похитили, старая гофмейстерша бросилась к ее матери, королеве, и поведала ей о том, что Агриппина вновь похищена, а также о том, что приключилось у нее с рогами и с доктором и как она сообща с доктором унеслась прочь.

   Королеву, ее мать, это повергло в ужас, но она подумала, как скоро дочь вернулась в прошлый раз, так же, должно быть, приключится и на сей раз. Вдобавок она взяла с собой кошель, у нее вдоволь денег, она может многих достойно наградить, чтобы ей помогли возвратиться домой. Но когда они прождали день и ночь, а она не возвратилась, то королева, будучи матерью, всей душой обеспокоилась, что она лишится своей красивой дочери, и с удрученным сердцем пошла к своему господину, королю, и поведала обо всем, что с ней приключилось и как доктор и врачеватель ее похитил. Король сказал: «О, это мудрый доктор, он способен на большее, нежели прочие доктора. Это не кто иной, как Андолозий, какового вы столь коварно обманули. Я полагаю, что тот, кто наделил его таким сокровищем, наделил его также и мудростью, дабы он мог вернуть себе кошель, если лишится его. Судьбе угодно, чтобы кошель был его, и ничей более, и пожелай судьба, то подобный кошель был бы также у меня либо у кого другого. Много в Англии мужей, но лишь один меж ними король, это я, как суждено мне богом и судьбой. И так же предназначено Андолозию, чтобы он один владел кошельком, и никто другой. Лишь бы к нам возвратилась наша дочь!».



   Королева сказала: «Милостивый государь, будьте столь милосердны и разошлите указ, не сможет ли кто разведать, где она находится, дабы не постигли ее бедность и нищета». Король ответствовал: «Я не разошлю указа, этим мы навлечем на себя позор, что плохо пеклись о ней».

   Когда же Андолозий очутился наедине с Агриппиной в дикой и пустынной чаще, где людей не было и в помине, он грубо скинул с себя наземь докторскую мантию, сорвал с лица огромный и безобразный нос и в ярости шагнул навстречу прекрасной Агриппине. Она тотчас уразумела, что пред нею Андолозий, и ужаснулась всем сердцем так, что ке могла сказать ни слова, ибо он закатил глаза на лоб и скрипел зубами и решился немедля ее убить. Он схватил нож и срезал пояс с ее тела. Ему так не терпелось, что он сорвал с пояса кошель и дерзко зашвырнул пояс далеко в сторону, распахнул свою куртку и прикрепил кошель на то место, где всегда его носил. Несчастная Агриппина, сидевшая там, все это видела, и от страха и ужаса, в кои она была повергнута, ее прекрасное тело содрогалось, подобно осиновой листве под налетевшим ветром.

   Андолозий, обуреваемый страшным гневом, заговорил и сказал: «О лживая и коварная баба, отныне ты в моих руках, сейчас я отплачу тебе такой же верностью, какую ты явила мне, отторгнув счастливый кошель и укрепив вместо него дрянной. На, полюбуйся, он вновь обрел свое прежнее место. Теперь зови на помощь и совет свою мать и старую гофмейстершу и вели подать тебе добрый напиток, коим ты опоила меня, и, даже если оба чудовища окажутся рядом с тобой, все их искусство не поможет им вновь выманить у меня кошель. О Агриппина, как ты могла затаить в сердце столь ужасное коварство, тогда как я был столь верен тебе. Я отдал в твою власть сердце, душу, тело и добро. Как ты замыслила низвергнуть в горькую нищету столь доблестного рыцаря, каковой неизменно сражался в твою честь, скакал и бился во всяческих рыцарских состязаниях, и не испытать ко мне ни капли милосердия? А король и королева дурачили меня и разыгрывали надо мною карнавальные шутки, что еще живо в моей памяти, ибо через зло, учиненное мне тобой, я впал в отчаяние и повесился бы, кабы Мария, матерь божья, в своем милосердии не пришла мне на помощь в том злом искушении. Я также с верностью буду служить ей до самой кончины. И уступи я искушению, ты послужила бы причиной того, что я лишился и души, и тела, и чести, и достоинства, и имущества.[136] И хотя чудесный кошель был в твоей власти и тебе было доподлинно известно, что я остался ни с чем, распустил всех своих слуг и в одиночку ускакал прочь, ты даже не соизволила послать мне денег на пропитание, дабы я несколько пристойнее возвратился домой, к друзьям. Суди сама, не праведно ли выказать тебе то же милосердие, какое ты выказала мне?».

   Агриппина, объятая всяческими страхами, не ведала, что ей ответить, она вперила свой взгляд в небо и с сердцем, исполненным ужаса, повела свою речь и сказала: «О добродетельный и праведный рыцарь Андолозий, я сознаюсь, что учинила против вас великое и тяжкое бесчестье, но прошу вас принять в рассуждение слабость, неразумие и легкомыслие, кои от природы более свойственны женщинам, и молодым, и старым, нежели мужскому роду, и не обращать те вещи мне во зло и гнев ваш против меня, несчастной девицы, утихомирить. Отплатите добром за зло, как всецело и подобает праведному и благородному рыцарю!». Он ответствовал ей и сказал: «Лишения, страдания и позор, выпавшие мне от вас, еще столь удручают мое сердце, что я не могу отпустить вас безнаказанно».

   Она заговорила и сказала: «О Андолозий, хорошенько поразмыслите, какую хулу возведут на вас, что вы, пребывая в лесу наедине с несчастной дамой, расправились с ней, как с пленницей. Воистину, коли пойдет о вас такая слава, это покроет позором вашу рыцарскую честь». Андолозий ответствовал: «Так и быть, я не поддамся гневу и клянусь тебе рыцарской верностью, что не надругаюсь ни над твоей честью, ни над телом. Но у тебя еще осталась моя отметина, носить тебе ее до гробовой доски, чтобы помнить обо мне». Агриппина пребывала в столь великом страхе и опасении за свою жизнь, что о рогах, еще торчавших у нее на голове, всецело забыла. Но когда Андолозий поручился за ее жизнь и честь, она тем скорее пришла в себя, заговорила и сказала: «О, если бы было угодно богу, чтобы я избавилась от рогов и очутилась во дворце отца!». Когда Андолозий услыхал, что она начала выказывать желания, шляпа же лежала неподалеку от нее, он тотчас подскочил и схватил ее, ибо надень Агриппина шляпу, она бы вновь очутилась дома, и взял он шляпу и крепко привязал ее к своему поясу. При этом Агриппина всецело постигла, что шляпа дорога ему превыше меры и что действием этой шляпы она была дважды похищена. Она разозлилась про себя и подумала: «Оба сокровища были в твоей власти, и ты не смогла сберечь их». Но не посмела показать Андолозию свой гнев, заговорила и смиренно просила его, дабы он вовсе избавил ее от рогов и вновь доставил ее домой, к отцу. Он сказал: «Дело сделано, носить тебе рога до конца твоих дней. Но я охотно доставлю тебя к отцовскому дворцу столь близко, что ты сможешь его увидеть, однако я туда более не пойду». Она просила его в другой раз и в третий. Но все было тщетно.

Как Андолозий отдал молодую королеву в женский монастырь в Ибернии, препоручив ее аббатиссе оного

   Когда Агриппина увидала и постигла, что ни одна просьба более не поможет, она сказала: «Если я обречена носить рога и быть столь безобразной, тогда я не желаю возвращаться в Англию и не хочу, чтобы меня видели люди, коим я известна, ни отец, ни мать, никто иной. Отвези меня в чужие земли, где меня никто не узнает». Андолозий спросил: «Где тебе будет лучше, чем у отца и матери, короля и королевы?». Но она не пожелала этого и сказала: «Отдай меня в монастырь, дабы я могла затвориться от мира сего». Он спросил: «Воистину ли ты желаешь этого и серьезны ли твои речи?». Она ответствовала: «Да».

   Тут он собрался и доставил ее в Ибернию, на самый край земли, что неподалеку от чистилища святого Патриция, там, в поле, вдали от людей, возвышается большой и красивый женский монастырь, куда никого, кроме знатных дам, не берут. Там он оставил ее сидящей в одиночестве в поле, пошел в монастырь, к аббатиссе, и поведал ей, что привез с собой благочестивую и знатную девицу, красивую и здоровую, лишь на голове у нее произросло нечто, чего она стыдится и не желает потому оставаться с друзьями, а жаждет уединиться в таком месте, где ее никто не знает. «И коли вы примите эту девицу, то я заплачу за ее содержание втрое больше». Аббатисса ответствовала: «Желающий поступить в монастырь должен внести за это двести крон, ибо я для всякой держу служанку и предоставляю им все, чего они ни пожелают. И раз вы желаете уплатить за нее втрое больше, то ведите ее сюда». Андолозий пошел и привел Агриппину к аббатиссе. Она приняла Агриппину, и та поблагодарила ее весьма учтивым и изящным поклоном, и аббатисса тотчас увидела, что она знатного рода, приглянулась она ей также своей наружностью, аббатисса пожалела, что прелестная девица носит на голове проклятые рога, и спросила: «Агриппина, желаешь ли ты, чтобы этот монастырь стал твоей обителью?». Та с великим смирением ответствовала: «Да, милостивая госпожа аббатисса». Она сказала: «Тогда ты должна повиноваться мне, ходить на мессы и во всякое время в хор и обучиться тому, чего не умеешь. Наш орден не слишком строг: те, кто желают перейти в иной монастырь либо взять супруга, могут это сделать. Но деньги, что даются за вступление, сколько ни уплачено, никому не возвращаются назад». Агриппина ответствовала: «Милостивая госпожа, какими бы ни были обычаи, привычки, а также давнее происхождение вашего почтенного монастыря, они не будут мною ни нарушаться, ни изменяться».

   И Андолозий уплатил аббатиссе шестьсот крон и просил ее взять Агриппину на свое попечение, что она и обещала сделать ему, ибо была весьма рада, что получила столь много денег наличными. И Андолозий простился с аббатиссой, каковая от рождения была графиней. Она сказала Агриппине: «Пойди, проводи своего друга». И с тем он пошел прочь, и когда они подошли к воротам, он сказал ей: «Ну, Агриппина, благослови тебя господь и дай тебе бог долго пребывать во здравии и обрести в этом монастыре вечную радость!». Она ответствовала: «Аминь. Да будет так!». И жалобно расплакалась и взмолилась: «О добродетельный, праведный рыцарь, вы испытали на мне, несчастной девице, вашу волю и непреклонность. Но год долог, и в нем много дней, и часы не равнозначны один другому, я всецело уповаю на господа, настанет еще счастливый час, когда ваше благородное сердце обратится к доброте, а ваши душа и разум исполнятся сострадания. Вспомните тогда обо мне, несчастной пленнице, томящейся в глуши, и поделитесь со мной милосердием и исцелите меня, ибо я не могу служить ни господу, ни миру, столь ненавистны мне рога».



   Эти речи тронули сердце Андолозия, но он ничего не сказал ей, кроме как: «Да свершится божья воля!». И с тем пошел своей дорогой. Удрученная Агриппина затворила ворота и пошла к аббатиссе, та дала ей девицу, ставшую ей служанкой, и отвела келью, где она пребывала в одиночестве и с усердием, как только могла, молилась господу, хотя душа ее витала далеко от молитв.

   Когда Андолозий расстался с Агриппиной, он приободрился духом, надел свою шляпу и пустился странствовать из одной земли в другую, покуда ни прибыл в Пругк, что во Фландрии, где можно всячески развлечься красивыми женщинами и прочими тому подобными вещами, и посмеялся над отчаянием, каковое он испытал прежде, и вновь по всей чести вооружился, и купил сорок превосходных коней, и нанял вдобавок много добрых слуг, одел всех их в платье одного цвета, и снова начал сражаться и биться в рыцарских состязаниях, и объехал Германию, и любовался прекрасными городами, что лежат в Римской империи, а оттуда поскакал в Венецию, Флоренцию и Геную, и послал за купцами, у коих он скупил драгоценности, и уплатил всем им наличными, после чего погрузился с лошадьми и слугами на судно и с радостью отправился домой, в Фамагусту, к своему брату.

   Тот сердечно встретил его, и понравилось ему, что он прибыл с таким великолепием, и, когда они откушали, взял Ампедо своего брата, Андолозия, и отвел в некий покой и спросил, что с ним приключилось. Тут он обо всем поведал ему, как в придачу к кошельку лишился он и шляпы. Но Ампедо столь сильно испугался, что свалился в беспамятстве наземь, когда услыхал, что в придачу к кошельку была утеряна и шляпа, и не дал ему досказать до конца. Андолозий растер своего брата и, когда тот вновь пришел в себя, поведал, как однажды, лишившись всего, он хитростью заполучил все назад. «Потому не печалься так». И снял с пояса кошель, вынул из дорожной сумы шляпу, положил оба сокровища пред ним и сказал: «Любезный брат, бери оба сокровища и благоденствуй, услаждайся ими, как пожелаешь, я всей душой даю тебе на то согласие и ни в чем не стану перечить». Ампедо ответствовал: «Кошель мне даром не нужен, ибо кто им владеет, тот принужден во всякое время терпеть страх и опасение, я прочел о том, что за страх и заботы испытал наш блаженной памяти отец».

   Когда Андолозий услыхал эти слова, он весьма обрадовался и в душе подумал, возьми брат кошель в свои руки, то не пройдет много времени, как я вновь должен буду просить его о том. Теперь же он мой. Андолозий не осмелился поведать брату, как купил роскошнейшие драгоценности и не уплатил за них и как он, враз лишившись всего – кошелька, шляпы и драгоценностей, оставшись ни с чем, да к тому же в чаще, где не было ни еды, ни питья, хотел удушить его, а также повеситься сам. Подумал он, не скажу я ему о том, он перепугается до смерти либо впадет в опасный недуг.

   И повел веселую жизнь, наслаждаясь поединками, скачками, устраивал так, что всяк танцевал и веселился. И вышло через божью милость и его благородство, что удостоился он великих похвал, и всяк его чтил, и весь народ просил его никогда не покидать их. Проведя несколько времени в Фамагосте, он поскакал, взяв свои доспехи, к королю (что в добрых двадцати милях от Фамагосты), к королевскому двору, дабы там развлечься. И когда он туда явился, король и его слуги весьма приветливо встретили его и спросил его король, где он столь долго был. Он поведал ему о многих королевствах, каковые он все объехал. Король также расспрашивал его дольше, нежели кого иного, оттого что он был его подданным, а также оттого, что отец его, Фортунат, души в нем не чаял, и спросил его король, не был ли он незадолго пред этим в Англии. Он ответствовал: «Да, милостивый король!». Спросил тот: «У короля Англии прекрасная дочь, единственное дитя, прозывающаяся Агриппиной. Я хотел взять ее в супруги моему сыну. Но дошла до меня весть, будто девица исчезла. Скажи, ты ничего не слыхал о ней, отыскалась она или все еще отсутствует?».

   «Милостивый господин, об этом я могу вашей милости доподлинно поведать. Воистину так, у него чудесная дочь, вдобавок она весьма красива собой, и некими ухищрениями нигромантии очутилась она в Ибернии. Там, в женском монастыре, где нет никого, кроме благородных и знатных дам, я беседовал с ней незадолго пред этим». Король спросил: «Не может ли случиться так, что ее вновь возвратят отцу? Я стар и желал бы позаботиться о сыне и королевстве до своей кончины».

Как королевские послы стараниями Андолозия прибыли с Кипра в Англию, дабы увидать прекрасную девицу

   «Милостивый господин король, ради вас и вашего сына, всецело достойного всяческих почестей, я употреблю в этом деле старание и вскоре с божьей помощью возвращу ее во дворец ее отца». Король просил его, дабы он сделал это и не пожалел на это денег, ибо он воздаст ему и слугам его всяческими благами. Андолозий сказал: «Милостивый король, снарядите высокое посольство и отошлите его четырнадцатью днями позже меня, и тогда они найдут девицу, королеву, в Лондоне, во дворце ее отца. И коли он обещал вам ее, то с честью отошлет ее вам». Король спросил: «Андолозий, мой добрый друг, устрой дело так, чтобы не вышло никакой оплошности, ибо я направлю туда весьма знатных и высоких послов, дабы они не попусту явились туда». Он ответствовал: «Не тревожьтесь, но велите изобразить сына на полотне и пошлите портрет с послами, тогда вы будете знать, что королю и королеве это доставит радость, и тем сильнее будет их желание выдать свою прелестную дочь за столь красивого юношу». И когда молодой король услыхал, что Андолозий послан за его супругой, он подошел к нему и весьма усердно просил его взяться за дело всерьез, чтобы оно уладилось и чтобы не случилось в нем отказа, ибо он весьма наслышан о красоте и совершенствах, коими обладала Агриппина.

   Андолозий обещал ему приложить всяческое старание, и простился с ним, и поскакал со своими слугами вспять, в Фамагусту, просил своего брата, дабы тот вновь одолжил ему шляпу, ибо он вскоре возвратится. Ампедо согласился и опять позволил ему взять шляпу. Андолозий наказал своему казначею не чинить слугам нужды, дабы они были веселы, ибо вскоре он возвратится к ним, и, взяв шляпу, двинулся из одной земли в другую, и пожелал оказаться в чаще, где были яблоки, от коих вырастали и вновь исчезали рога. В сей же миг он очутился там, и, когда он подошел к деревьям, они были усыпаны отменными плодами. Он же не ведал, каковы из них те и другие, и с великой неохотой пришел к тому, чтобы съесть одно. Он не желал иначе удалиться оттуда, так как не смог бы излечить Агриппину от рогов, кабы не принес с собой яблока. Все же, поразмыслив, взял он одно яблоко и съел его. Тут вырос у него рог, следом съел он другое, тут рог вновь исчез. И взял он от означенных яблок несколько и с ними устремился оттуда, и прибыл в Ибернию, к монастырю, и постучался. Его вскоре впустили, пошел он к аббатиссе, спросил Агриппину, будто должен поговорить с ней кое о чем.

   Аббатисса послала за Агриппиной и сделала это с великой охотой, ибо она превосходно узнала Андолозия. И когда Агриппина явилась, встретила она его настороженно, ибо не ведала, зачем он прибыл к ней и ужаснулась из-за его появления. Андолозий сказал: «Милостивая госпожа, позвольте Агриппине несколько времени побеседовать со мною наедине». Та охотно позволила ей это, и удалился он с Агриппиной в укромное место и спросил ее: «Агриппина, так же ли ненавистны тебе рога, как и тогда, когда я расставался с тобой?». Она ответствовала: «Да, и чем далее, тем более». Он спросил ее: «Будь ты всецело свободна, куда бы устремились твои помыслы?». Она сказала: «Куда же еще мне устремиться, как не в Лондон, к возлюбленному господину моему, королю, и к королеве, моим отцу и матери?». Андолозий сказал: «Агриппина, господь внял твоей молитве, и чего ты желала, то сбудется». И тотчас дал ей съесть половину яблока и следом велел ей ненадолго прилечь и вновь подняться, и тут она совершенно исцелилась от рогов.

   Служанка, что была к ней приставлена, расчесала ее и красиво убрала ее волосы, в чем понимала толк. И Агриппина предстала пред аббатиссой, и, когда она увидала Агриппину так красиво и мило убранную, она созвала из келий всех женщин, обитавших тогда в монастыре, дабы они подивились на Агриппину, как она за столь краткое время так похорошела. Все женщины удивились этому, а особливо тому, что она в столь краткий срок исцелилась от рогов. Андолозий сказал: «Не дивитесь этому столь сильно! Все в божьей власти, для господа нет невозможного. И потому глядите, кому господь желает блага, против того никто не устоит. Агриппина – королева, отпрыск королевской четы, и я вновь передам ее отцу и матери. Не пройдет и месяца, как выдадут ее замуж за молодого короля и прекраснейшего из юношей, что ныне здравствуют на свете». Эти речи Агриппина тотчас приметила.

   Андолозий уплатил аббатиссе сто крон. Он оставил их ей и прочим дамам как выкуп и поблагодарил их за то, что они столь достойно содержали Агриппину. Равным образом и Агриппина поблагодарила их весьма учтиво. И простились они, и пошли из монастыря. Когда он вышел в поле, то надел на себя шляпу и перенес королеву в Лондон, ко дворцу короля, и вновь устремился в путь, ибо дворец, в коем учинили ему столь великое коварство, повергал его в ужас, и вновь отправился в Фамагосту, к брату и слугам.

Как прекрасная Агриппина по совету Андолозия была выдана замуж за молодого короля Кипра

   Когда Агриппина возвратилась домой и стало о том известно королю и королеве, они обрадовались, как и все, кто был с ними, и началось там великое торжество, что отыскалась пропавшая дочь. Они нарядили Агриппину со всяческой роскошью и великолепием. Меж тем как предавались они всевозможному веселью, дошла до короля весть, что прибыли с многочисленной свитой посланные королем Кипра послы и посланы они для того, чтобы просить его выдать Агриппину, молодую королеву, за их юного наследника, о чем короля и известили.

   И когда послы прибыли в Лондон, их весьма любезно приняли и сняли им постоялый двор, в коем было все, что им требовалось. И когда пробыли они там четыре дня, король послал за ними. Они явились и были весьма изысканно одеты в богатое платье, всяк сообразно своему званию. Были меж ними два графа, один герцог и множество рыцарей и слуг, и повели они речь о свадьбе. Когда королева услыхала, что держат совет об Агриппине, стало ей весьма тягостно выдавать замуж свою любимую и красивую дочь в столь отдаленные земли, да тому, о коем не ведали, кривой он или хромой, зрячий или слепой, и, когда она пожаловалась на это, дошли ее речи до ушей тех, что с Кипра. Они явились к королю и пожелали, дабы он послал за супругой. И когда она пришла, они вынули своего юного короля, как был он изображен, и показали его. Когда они увидали его наружность, что он столь прекрасен, спросил король, так ли это. Тут они поклялись королю и королеве, что он гораздо краше и весьма строен и высок ростом, к тому же не старше 24 лет. Это им понравилось. Королева взяла портрет молодого короля и отнесла его Агриппине и сказала ей, что ее хотят выдать замуж за юного короля, каковой стократ прелестнее и краше того, чей облик зрит она на портрете. Она слыхала об этом прежде от Андолозия, и доверилась она портрету, и дала свое согласие. Что король и королева свершат, тому она и подчинится.



   Когда король и королева услыхали волю Агриппины, они повели далее разговор с теми, что с Кипра, и свадьба была вконец решена, и повелел король снабдить многие суда надежными людьми, провиантом и всем прочим, что необходимо, и по всей чести дал королеве приданое – роскошное платье и драгоценности, как и приличествует могущественному королю поступать сообразно со своей честью. Он определил туда также множество верных и знатных людей, а особливо послал он с королевой графиню, супруг каковой был морским разбойником,[137] и много благородных и знатных дам.

   И устроил король великий праздник для своей дочери и того народа, коему предназначалось двинуться с ней в путь. И когда суда были полностью оснащены и все добро погружено, благородная девица простилась со своим отцом, королем, и со своей матерью, королевой, и сказала: «Милостивый король и милостивая королева, да хранят вас вовеки веков господь всемогущий из небесного царствия и мать его. пресвятая дева Мария, и ниспошлют они вам здоровье и долголетие». И преклонила пред отцом колена, и, тяжко вздыхая, со слезами на глазах сказала: «Прошу вашего благословения, ибо ныне я расстаюсь с вами и знаю, что никогда более не увижу ни вас, ни мою матушку». Король ответствовал: «Агриппина, возлюбленная дочь моя, да хранит тебя от всех душевных горестей благословение отца и сына и святого духа, извечной троицы, и ниспошлют они тебе и всем тем, кто возжелает тебе добра, мир, здоровье, долголетие, и изобилие всяческих плодов, и благорасположение всех и вся!». Королева, мать ее, не прибавила ничего более, кроме того, что сказала: «Да будет так. Аминь!».

   Агриппина поднялась с колен и направилась к морю, к своему судну, а за ней и слуги, что должны были плыть с ней, и сверх того последовала за ней несметная толпа народа, проводившая ее вплоть до судна, и многие жалели, что прекрасная королева расстается с ними и они никогда более ее не увидят.



   Когда Агриппина и те, кто ей сопутствовал, взошли на судно, матросы подняли паруса и во имя господа отплыли, и тот ниспослал им хорошую погоду, так что все шло у них весьма удачно, ибо тот, кто хочет из Англии попасть на Кипр, должен идти Испанским морем, каковое, пожалуй, для мореходов изо всех прочих морей наисвирепейшее. Но они, с божьей помощью, благополучно пристали к берегам Кипра, где к тому же ожидали их прибытия. И когда Агриппина, прелестная, юная королева, и все слуги ее бодрыми и здоровыми достигли Кипра, то король Кипра созвал и собрал вместе герцогиню, четырех графинь и многих знатных дам и подобных им мужей, каковые с великими почестями встретили королеву. Там были также наготове изысканные кушанья и напитки, каждому воздали сполна, и чужеземцам и соотечественникам, и стар и млад радовался, что к их молодому королю прибыла столь красивая супруга. Было там наготове множество коней, карет и повозок, и всяк с честью снарядился, и прибыли они так в Медузу,[138] где король держал двор. Поскольку он знал об их прибытии, то собрал благороднейших и знатнейших во всем королевстве дам и мужей, и, как ни великолепно встретили их в Фамагусте, в Медузе их приняли вдесятеро почетнее и роскошнее, и то, как старая королева выехала ей навстречу с пышным двором, весьма богато одетым, было бы чудом описать. И встретили они королеву Агриппину.

   Следом прискакал молодой король также с великолепными слугами. Все они с головы до пят были облачены в доспехи и блистали, подобно зеркалам на солнце. Они также приветствовали королеву, и, когда приветствовал ее молодой король, Агриппина, едва увидав его, по портрету, каковой пред ней держали, уразумела, что это юный король, который станет ее супругом, и изящными поклонами, веселой улыбкой и учтивыми речами она благодарила короля. И с великой радостью они поскакали к королевскому дворцу, каковой был наироскошнейшим образом убран. И началось веселое празднество. И с роскошью прискакали все князья и господа, подвластные королю Кипра. Все они привезли богатые дары и подношения, каковые желали подарить к свадьбе своему господину и королю, всяк по мере сил и возможностей, и свадьба началась.

   Она длилась шесть недель и три дня, и всякому воздали сполна, и сколь величественным было шествие в церковь и многие другие вещи, что там приключились, и о том, что всяк подарил королеве, можно было бы многое поведать. Но наравне с другими дарами послал Андолозий в Кандию[139] за судном с мальвазией и мускателем,[140] он подарил его на свадьбу, осушили его, будто то было гельденвейнское из Кельхейма,[141] ибо было его вволю, и ни в чем не было там нужды, сколько ни длилась свадьба и долгое время спустя.

Как Андолозий неизменно превосходил всех в состязаниях и скачках, чем снискал великую благодарность дам, но и великую зависть неких господ

   И покуда длилась свадьба, князья и господа только и делали, что скакали и состязались, бились на турнирах и развлекались. И в первый день бились король и герцоги, на другой день – графы, бароны и рыцари, на третий – кнехты и слуги знатных князей и господ. И всякую ночь награждали призом того, кто днем победил всех иных. Случалось это ночью, во время танцев, королева возлагала на того прекрасный венок, отчего всякий, с кем это приключалось, почитал себя донельзя счастливым. И всяк старался прославиться и быть награжденным прекрасной королевой Агриппиной.

   Андолозий также бился в состязаниях, и, когда сражались графы, бароны и рыцари, выезжал он в поле всегда богаче и лучше вооруженный, нежели любой другой, лишь королю не смел он уподобиться, и неизменно брал верх во всех рыцарских состязаниях, что там устраивались, и часто и дамами и мужами удостаивался славы. И выдалось однажды так, что графы, бароны и рыцари, а меж ними и Андолозий вновь сражались в турнире, и если прежде свершил он немало рыцарских подвигов, то напоследок он сражался что было сил. Когда настала ночь и вновь вручали приз, по праву принадлежавший Андолозию, то гостеприимства ради его отдали графу Теодору Английскому, прибывшему с королевой из Англии. Андолозий нимало не дорожил призом и эту честь ему уступил.

   Но весь народ сообща сказал, графу Теодору отдали приз, каковой честнее отдать Андолозию. Это дошло до графа Теодора, и он тайно воспылал к Андолозию жгучей ненавистью и не ведал, как учинить ему бесчестье, позор и убытки, ибо к тому склонялись его разум, помыслы и душа. Меж тем как пребывал он в земле Кипр чужеземцем, не имеющим ни владений, ни замков, ни подданных, оказался на королевской свадьбе другой граф и вдобавок морской разбойник, по имени граф фон Лимози, имевший на небольшом острове неподалеку оттуда замок. Его общества граф Теодор и стал искать.

   И как говорится, рыбак рыбака видит издалека, так случилось и на сей раз. Один пройдоха нашел другого, и, когда они подружились, граф Теодор возьми и скажи своему другу, графу фон Лимози, как тут некто, прозывающийся Андолозием, столь роскошествует и выказывает столь чрезмерное высокомерие, не будучи знатен от рождения, что это повергает его в досаду, выказываются ему великие почести и чествуют его прежде графов и иных людей знатного рода, хотя он не владеет ни землей, ни подданными, и не оскорблен ли он этим также. Граф фон Лимози ответствовал: «Да, я и прочие знатные господа также досадуем на это. Однако король столь благоволит к нему, он ссужает и дарит ему все, чего тот ни пожелает, и тем, что он отдает ему предпочтение, король навлек на себя великую неблагодарность своих дворян».

   Граф Теодор сказал: «Дивлюсь я, что вы и прочие, вам подобные, терпите таковое и не велите его убить. Кабы я мог его похитить, он не стоял бы поперек дороги ни графам, ни дворянам при дворе короля». Словом, они прекрасно уразумели один другого и заключили меж собой уговор, когда свадьба придет к концу, он поскачет назад, в Фамагосту. Тут они схватят его, заколют его слуг и перевезут его из королевских земель на остров Лимози, где у графа был весьма крепкий замок, и там станут его бить и истязать. Пусть даст им вдоволь денег, чтобы они могли, подобно ему, жить в роскоши. И последовали они уговору, каковой заключили меж собой.

Как Андолозий поскакал домой, в Фамагосту, и был пленен двумя графами, а слуги его были заколоты

   Андолозий, пребывающий о тех вещах в совершенном неведении, поскакал вслед за тем, как свадьба миновала, в Фамагосту. Тут два графа наняли слуг, и схватили Андолозия, и закололи всех его слуг, и отвезли его на остров Лимози, в замок. Там его надежно стерегли, чтобы он никогда не выбрался оттуда. Тогда он предложил дать тем, кто стерег его, великое богатство, чтобы они помогли ему выбраться из темницы. Они не решились поверить ему в том и возомнили, что, выйдя оттуда, он ничего им не даст. Но и Андолозий не посмел показать им кошель, опасался он, что они отнимут кошель и не помогут ему, и пребывал в великом страхе.

   И дошла до короля весть, что все слуги Андолозия заколоты и никому не ведомо, взят он в плен, жив или мертв. Не ведали они также, кто это сделал, и сочли, что это дело рук турецких всадников, совершивших набег, ибо земли турок граничили с владениями кипрского короля. А два графа, каковые свершили это, вновь прискакали ко двору и держались тихо, будто ничего о том не ведали.

   После того как Андолозий исчез, дали знать о том брату его, Ампедо. Он спешно послал к королю послов и просил его, дабы он помог ему отыскать брата. Король известил его, что ему весьма жаль, но он не ведает, где его брат, Андолозий, жив он или мертв, он постарается, не сможет ли он узнать, где тот, и не пожалеет никаких денег, дабы выкупить его, даже если это обойдется ему в половину его королевства, и это послание короля они доставили Ампедо.

   Когда он выслушал его, пришло ему в голову, что он лишился брата из-за кошелька, каковой тот имел у себя, и будут его бить и истязать, из-за чего он поведает также и о шляпе, что у него есть. Тогда они нападут на Ампедо, чтобы завладеть и шляпой. Воистину, этому никогда не бывать! И в гневе и досаде он схватил драгоценную шляпу, и изрубил ее в мелкие клочки, и бросил их в огонь, и ждал подле, покуда они не обратились в пепел, дабы никто более не смог и не пожелал ею тешиться. По дороге к королю он держал постоянно гонцов, и, сколько их ни прибыло, ни один из них не принес доброй вести о брате, что узнали, куда он подевался, и оттого взяла его такая досада и охватили такие душевные муки, что он впал в смертельный недуг, и никто из врачей не смог исцелить его, и он умер, и не помогли ему ни роскошный дворец, чи наличное золото.



   И когда по прошествии нескольких дней два графа услыхали, что король столь печалится о своем благородном рыцаре Андолозий, они прикинулись, будто также донельзя огорчены. Король повелел объявить, тому, кто принесет ему доподлинное известие о том, куда подевался Андолозий, он даст тысячу дукатов наличными, будь тот живой или мертвый. Тут стали усердно о нем разузнавать. Но никто ничего не смог разведать. А кто об этом знал и в том помогал, не смел ничего сказать, ибо опасался лишиться через это жизни.

   Меж тем граф фон Лимози простился с королем, и отправился в свои владения, и прибыл в замок, где томился в заточении Андолозий. Там он нашел его сидящим в глубоком подземелье, вдобавок руки и ноги его были закованы в колодку, и, увидав графа, он обрадовался и возомнил, что упросит графа выпустить его на волю. И принялся его молить, дабы он смилостивился над ним и освободил его из темницы, будто он не ведает, чей он пленник и почему тут с ним столь сурово обходятся. Если он учинил кому несправедливость, то готов возместить тому урон, а также служить и душой и телом.

   Граф сказал: «Андолозий, тебя не для того привезли сюда, чтобы вновь отпустить. Ты – мой пленник, и ты скажешь мне, откуда у тебя столько денег, что ты тратишь их круглый год. И не медли, или я так изобью тебя, что ты будешь рад, что сказал мне это». Когда Андолозий услыхал его слова, он донельзя испугался и потерял всякую надежду и не ведал, что ему ответить, кроме того, что сказал: «В Фамагосте, в моем доме, есть потайная яма, каковую показал мне отец, когда собрался умирать». И сколько бы денег он оттуда ни черпал, им нет конца. И если граф плененным доставит его в Фамагосту, то он покажет ему эту яму. Но граф не пожелал этим удовольствоваться, и высвободил Андолозия из колодок, и начал его бить, учинил ему великие мучения, тот долго сносил их, упорно держась того, что сказал изначально. Однако муки и истязания, каковые граф велел учинить ему, были столь тяжки, что он из-за боли не смог дольше терпеть и открыл ему, что у него за кошель.

   И когда граф о том услыхал, он тотчас взял у него кошель и испытал его и нашел, что он прав, и приказал вновь посадить несчастного Андолозия в колодку, и препоручил его тому, на кого всецело полагался.

   И кому граф был должен, тому он послал денег, и со всеми расквитался, и снабдил всем свой замок, и преисполненный радости возвратился ко двору короля, к своему другу, графу Теодору, также с радостью встретившему его, и они о многом беседовали друг с другом, как прежде делали. И он поведал графу Теодору, как он обошелся с Андолозием, как жестокими истязаниями и пытками отнял у него кошель и в каком суровом плену он содержит его. Тут граф Теодор сказал: «Это мне не по душе. Лучше бы он умер. Я слыхал при дворе короля, будто он – доктор нигромантии и может летать по воздуху. А вдруг он выберется из темницы, и услышат от него, как мы обошлись с ним. Тогда либо мы лишимся милости короля, либо он велит казнить нас». Граф фон Лимози сказал: «Он столь крепко закован, что не учинит нам никакого зла».

   С тем они объединились и взяли из кошелька столько денег, сколько хотели, и всякий желал оставить кошель в своем распоряжении. Все же сошлись они на том, что один из них будет распоряжаться кошельком полгода, следом также полгода другой, а тот, у кого будет кошель, не даст другому испытывать нужду в деньгах. Граф фон Лимози был старшим, и он должен был владеть кошельком первые полгода.

   Отныне у двух графов имелось вдоволь денег, но они не осмеливались тратить их ни чрезмерно роскошествовать, дабы не навлечь на себя подозрений. И хотя они жили припеваючи, все же графа Теодора неотступно тяготило, что было бы лучше, если бы Андолозий умер, ибо он опасался, что они лишатся кошелька. Было у него также на уме устремиться с кошельком, когда тот окажется в его власти, столь далеко, чтобы стать всецело недосягаемым для короля и для графа фон Лимози. Таковое и побудило его сказать графу фон Лимози, чтобы тот дал ему одного из своих слуг, каковой отправился бы с ним на остров, а также написал, чтобы его впустили в темницу к Андолозию. И как он пожелал, так граф и совершил и дал ему вдоволь денег, слугу и письмо.

Как Андолозий был лишен своего кошелька и в темнице убит, а брат его, Ампедо, изрубил чудесную шляпу и с горя умер

   Итак, граф Теодор простился с королем и королевой и сказал, он желает осмотреть эти земли. Это было ему дозволено, и он отправился туда, и прибыл на остров Лимози, и был проведен в замок, в темницу, где томился в плену Андолозий. Когда он вошел к нему, несчастный и безутешный Андолозий, чьи руки и ноги в колодка к тому часу наполовину истлели, испытал утешение и возомнил, граф фон Лимози для того прислал к нему графа Теодора, чтобы тот выпустил его, и пришло ему на ум, раз кошель у них, им нечего более взять с меня.



   Тут, однако, граф начинает и говорит: «Поведай, Андолозий, нет ли у тебя еще такого кошелька, какой ты дал моему другу. Дай мне тоже такой». Он сказал: «Милостивый граф, у меня нет такого более. Имеет я его, вам не было бы в нем отказа». Граф спросил: «Говорят, будто ты – доктор нигромантии и можешь летать по воздуху и заклинать черта. Почему ты не заклинаешь его теперь, чтобы он помог тебе выбраться отсюда?». Он ответствовал: «О милостивый граф, я не умею этого и никогда и не умел, я тешился лишь кошельком, что ныне у вас. Пред господом и миром я отдаю его вам и вашему другу, и обещаю вовеки не предъявлять к вам притязаний, и умоляю вас честью господа и пресвятой девы Марии, дабы вы помогли мне, бедному и несчастному человеку, выбраться из этой суровой темницы, дабы не сгинул я тут столь жалким образом без покаяния и святого причастия». Граф сказал: «Ныне ты печешься о спасении души, почему ты не сделал этого, когда похвалялся пред королем и королевой своей роскошью, чрезмерным высокомерием и чванством и покрывал всех нас бесчестием? Где же прекрасные дамы, коим ты столь преданно служил? Все они отдавали тебе призы, к ним и взывай теперь о помощи. Но я хорошо вижу, что ты желал бы выбраться из темницы. Не томись ожиданием, вскоре я помогу тебе выйти отсюда».

   И отвел кнехта, каковой стерег Андолозия, в укромное место и предложил ему пятьдесят дукатов наличными, чтобы он удушил его. Стражник не пожелал того свершить и сказал: «Он человек благочестивый и донельзя слаб, вскоре он умрет собственной смертью, я не возьму греха на душу». Граф сказал: «Тогда дай мне веревку, я сам удушу его и не уйду отсюда, покуда он не испустит духа». Кнехт также не пожелал сделать этого и принести ему веревку, тогда граф Теодор снял с себя пояс, что опоясывал его, и обвил им вкруг шеи несчастного Андолозия, руки и ноги которого были закованы в колодку и который не мог шевельнуться. И рукоятью своего кинжала граф закрутил пояс до упора и так задушил благочестивого Андолозия, и дал кнехту денег, дабы они убрали тело прочь, и, не медля более в замке, ехал и скакал до тех пор, пока не возвратился на Кипр, ко двору короля.

   Там он был отменно принят и подошел к своему другу, графу фон Лимози. Он также приветствовал его и спросил, что с ним приключилось и как ему понравились остров и королевство. Он ответствовал, они весьма ему понравились. И в тайне спросил его, как обстоит дело с Андолозием. С радостью он поведал: «Дело обстоит так, что мы более не претерпим от него убытка. Я умертвил его своими собственными руками. Мне не было покоя, я должен был доподлинно знать, что он мертв, как я это теперь доподлинно знаю». И возомнил, что он сделал это очень хорошо. Ах, боже, не ведал он, однако, что сделал это дурно. Прошло три дня, как они не брались за кошель, дабы взять оттуда денег.

   А по истечении трех дней довершалось полугодие, и граф Теодор также должен был взять кошель на полгода. Он с радостью пошел к своему другу, графу фон Лимози, и сказал, дабы он принес ему кошель и взял оттуда денег, чтобы некоторое время тратить их, и следом отдал кошель ему, ибо настал его черед распоряжаться им. Граф не противился этому и сказал, он охотно сделает это, и добавил: «Когда я беру кошель в руки, мне становится жаль Андолозия. Я не хотел, чтобы ты убивал его, он и без того умер бы вскоре сам». Граф Теодор сказал: «Мертвец не наделает шума».

   И пошли вместе в некий покой, где он хранил в сундуке кошель, он вынул его и положил на стол, который стоял в этом покое. Граф Теодор взял кошель в руки и хотел отсчитать оттуда денег, как делал он прежде, однако кошель был пуст. Не ведали оба, что кошель потерял свои силу и свойство, как только оба они, Ампедо и Андолозий, умерли. Тут и силе кошелька настал конец. Знай они это, содержали бы они Андолозия с великими почестями и делали бы ему добро, чтобы он дольше жил, либо, по меньшей мере, наполнили бы золотом один-два сундука, из-за чего до конца дней своих жили бы в богатстве.

   Но когда они не смогли добыть из кошелька денег, взглянули они друг на друга. Граф Теодор в свирепом гневе воскликнул: «О ты, коварный граф, ты, стало быть, захотел, обмануть меня и дать мне другой, скудный кошель вместо столь совершенного! Этого я ни в коем разе не потерплю от тебя. Поэтому не мешкай и неси чудесный кошель!». Граф фон Лимози ответствовал ему и сказал, что это тот кошель, каковой он взял у Андолозия, и иного у него нет. И как случилось, что он более не таков, как прежде, ему неведомо. Но граф Теодор не удовольствовался этим, и чем далее, тем более свирепствовал, и сказал, что он хотел учинить ему злодейство, но ничего из того не выйдет, и обнажил меч. Видя это, граф фон Лимози также обнажил меч, и набросились они друг на друга с такой яростью, что всяк желал зарубить другого насмерть, и наделали такого шуму, что в покой ворвались кнехты. Тут они увидали своих господ сражающимися друг против друга, встряли меж ними и разняли их. Но покуда их разнимали, граф Теодор смертельно ранил графа фон Лимози. Слуги оного узрели это и схватили графа Теодора. И дошла до короля, до двора его, весть, как два графа, что прежде были как один, рассорились меж собой. Король повелел, дабы ему спешно доставили их обоих плененными, чтобы он допросил их о причине распри. И когда взялись повеление короля исполнить и доставить ему графов, то раненого фон Лимози никоим образом привести не смогли и доставили ему лишь графа Теодора.

Как два графа рассорились меж собой из-за кошелька и через то открылось убийство, поэтому оба они были казнены

   Тут король вскоре узнал, что злоба эта разгорелась единственно из-за Андолозиева кошелька, и тотчас повелел, дабы привели палача, и, запасясь свидетелями, допросили графа Теодора далее, и весьма тщательно дознались у него обо всех тех делах, как он все сотворил. И пытали его, и с великой жестокостью били, так что он волей-неволей поведал им, как в темнице собственными руками удавил Андолозия, и обо всем деле с начала и до конца.

   Когда король услыхал, как они обошлись с благочестивым Андолозием, он опечалился всем сердцем и разгневался на убийц и злодеев и, недолго думая, вынес приговор и повеление: обоих их колесовать и, коли граф фон Лимози столь недужен, принести его на место казни, коли он мертв, мертвым его и колесовать. И как гласил приговор, так с обоими графами-убийцами и поступили, предав их обоих казни, что было для них заслуженным воздаянием, они по праву заслужили ее, убив благочестивого Андолозия.



   И когда убийцы милостью кошелька, каковым и наслаждались-то они лишь краткий миг, были колесованы и убиты, король немедля послал слуг на остров Лимози и повелел занять замок, город и деревни и остров целиком, особливо же замок, в каком томился в плену добросердечный Андолозий, повелел схватить там женщин и мужей, всех, кто ведал об убийстве, был в нем повинен и умолчал о том, и приказал казнить их пред замком безо всяческого милосердия. Он узнал также, что труп Андолозия они бросили в ров с водой вблизи замка. Он повелел извлечь его оттуда, и с великими почестями и горящими факелами доставить в Фамагосту, и захоронить означенный в том чудесном соборе, что заложил и выстроил его отец, а также устроил по нему пышную мессу, поминовение на седьмой день и на тридцатый в той мере, как подобало бы некоему из могущественнейшего и высочайшего рода его королевства. И были на его поминовении старый и молодой короли, а также старая королева и молодая королева Агриппина, каковая на сей раз сожалела о верном Андолозии.

   И вследствие того что оба они, Ампедо и Андолозий, не оставили после себя наследников, король взял роскошный дворец себе и нашел там великое богатство и роскошь – домашним убранством, драгоценностями и наличными, и в означенном дворце поселился молодой король и жил в Фамагосте вплоть до кончины своего отца.


   История эта весьма поучительна: кабы молодой Фортунат пожелал и потребовал в лесу от Девы Счастья мудрость вместо чудесного кошелька, ему воздалось бы за нее сторицей, ибо это сокровище никто не смог бы у него похитить. Через мудрость и разум он раздобыл бы также бренное богатство, достойное пропитание и немалые поместья. Но поскольку в юности, гонясь за весельем и наслаждениями, он превыше всего любил и ставил мирское богатство и роскошь, как, без сомненья, еще многие предпочли бы подобный кошель всяческой мудрости, то уготовил он себе самому и сыновьям своим страдания и язвительную горечь, и, хотя краткий миг жилось им сладко и припеваючи, возымело это все же такой конец, о каковом вы тут услыхали. Поэтому всяк, кому предоставят подобный выбор, не раздумывай долго и следуй разуму, а не своей дерзкой и прихотливой душе и выбери вместо богатства мудрость, как и совершил Соломон, благодаря чему стал он богатейшим королем на свете. Но должно полагать, Дева Счастья, предоставляющая такой выбор и давшая Фортунату кошель, изгнана из наших земель, и в этом мире ее более не найти.

Приложения
Б. И. Пуришев. «Немецкие народные книги»

   В первой книге «Поэзия и правда» (1811), вспоминая о детских годах, проведенных во Франкфурте-на-Майне, И.-В. Гёте называет печатные издания, приобщившие его к миру литературы. Тут и «Метаморфозы» Овидия, и «Приключения Телемака» (1699) Ф. Фенелона в стихотворном переводе Нейкирха (1739), и «Робинзон Крузо» Д. Дефо, и другие увлекательные произведения XVIII в., в том числе «Остров Фельзенбург» (1731–1743) И. Шнабеля, популярное в свое время подражание знаменитому роману Дефо.

   Затем Гёте пишет: «Но мне предстояла жатва еще более обильная, когда я наткнулся на множество писаний, устарелая форма которых, конечно, похвал не заслуживала, что, однако, не мешало им, при всей их наивности, знакомить нас с достойными деяниями былых времен.

   Издательство, вернее, фабрика этих книг, впоследствии заслуживших известность, даже славу, под названием «народных книг», находилась во Франкфурте. Из-за большого спроса они печатались со старого набора, очень неразборчиво и чуть ли не на промокательной бумаге.

   Итак, мы, дети, имели счастье ежедневно видеть эти бесценные останки средневековья на столике возле двери книгопродавца; более того, за несколько крейцеров они становились нашей собственностью. «Эйленшпигель», «Четыре Гаймонова сына», «Прекрасная Мелузина», «Император Октавиан», «Прекрасная Магелона», «Фортунат» и все их родственники вплоть до Вечного жида были к нашим услугам на случай, если нам вдруг вздумается вместо сластей приобрести книжки. Тут надо упомянуть еще об одном преимуществе: разорвав или как-нибудь повредив такую книжонку, мы могли тотчас приобрести новую и снова ею зачитываться».[142]

   Говоря о том, что книги, которыми зачитывались подростки во Франкфурте в середине XVIII столетия, впоследствии заслужили известность, даже славу, под названием «народных книг», Гёте имеет в виду немецких романтиков, восторженно оценивших эти старомодные произведения и прочно введших их в литературный обиход. Писатели-просветители XVIII в. поглядывали на них свысока, как на достояние невежественной толпы, предпочитающей легковесные побасенки плодам трезвого разума. Со своей стороны церковные круги с давних пор относились к народным книгам весьма отрицательно, усматривая в них дьявольский соблазн, отвлекающий верующих от истинного благочестия.

   Впрочем, нельзя сказать, что немецкие народные книги совершенно не привлекали к себе внимания литературных кругов. Неутомимый издатель Г. А. О. Рейхард (1751–1828) включил ряд народных книг в свои антологии «Книга любви» и «Библиотека романов». Но только Йозеф Гёррес (1766–1848), журналист и естествоиспытатель, близкий к гейдельбергским романтикам, широко используя домашнюю библиотеку своего друга Клеменса Брентано, в работе «Немецкие народные книги» («Die Deutschen Volksbucher», 1807) впервые дал обстоятельную, а главное – сочувственную характеристику народным книгам. Именно ему принадлежит и сам термин «народные книги», вызывавший подчас сомнения, но сохранивший свое значение до наших дней.

   Конечно, немецкие «народные книги», создававшиеся в XV и XVI вв., не всегда возникали в демократической среде и не всегда являлись проводниками собственно демократических воззрений, но все они в большей или меньшей степени снискали себе популярность в низовой читательской среде и в этом отношении были действительно народными. И хотя объемистый труд Й. Гёрреса не лишен многочисленных ошибок, заблуждений и преувеличений, он все же достиг главной цели: «он обратил внимание многих современников на это презираемое литературное явление и даже сумел, не без воздействия присущего автору риторического таланта, возбудить к нему симпатии».[143] В своей работе бывший якобинец (в дальнейшем перешедший в лагерь реакции) радуется тому, что рассматриваемые им книги прочно вошли в жизнь народа, стали его живой плотью.

   Но, пробудив у современников интерес к народным книгам, Гёррес не занялся публикацией текстов. За это его укорял Л. А. Арним, который совместно с К. Брентано как раз в эти годы обнародовал замечательную антологию немецких народных песен «Волшебный рог мальчика» (1806–1808).

   И все же большое дело было сделано. В кругу писателей и ученых пробудился интерес к немецким народным книгам. Ими заинтересовались братья Гримм. Но к работе не приступили, предоставив заняться обработкой и публикацией этих книг другим [Ф. Г. фон дер Хаген (1780–1856), Людвиг Улакд (1787–1862), Густав Шваб (1792–1850), Карл Зимрок (1802–1876), Освальд Марбах (1810–1890)]. Правда, нередко поздние обработки, особенно обработки «для юношества», лишали старинные тексты силы и яркости, придавали им банальный характер.

   На волне этого возросшего интереса к немецким народным книгам и появилась в 1839 г. в газете «Немецкий Телеграф», издававшейся в Гамбурге Карлом Гутцковым (1811–1878), статья молодого Фридриха Энгельса (подписанная Фридрих Освальд) «Немецкие народные книги». Энгельсу было в то время всего лишь девятнадцать лет, и в статье его чувствуется юношеский задор и начитанность, делающая честь молодому человеку.

   Рассматривая старинные народные книги как литературу, не утратившую своего значения для современного читателя, Энгельс писал: «Народная книга призвана развлечь крестьянина, когда он, утомленный, возвращается вечером со своей тяжелой работы, позабавить его, оживить, заставить его позабыть свой тягостный труд, превратить его каменистое поле в благоухающий сад; она призвана обратить мастерскую ремесленника и жалкий чердак измученного ученика в мир поэзии, в золотой дворец, а его дюжую красотку представить в виде прекрасной принцессы; но она также призвана, наряду с библией, прояснить его нравственное чувство, заставить его осознать свою силу, свое право, свою свободу, пробудить его мужество, его любовь к отечеству».[144]

   В связи с этим Энгельс отвергает те книги» которые, по его мнению потворствуют низкопоклонству перед знатью, утверждают покорность в качестве высшей добродетели или наполнены рабскими суевериями. Зато «История о неуязвимом Зигфриде», наполненная «превосходной поэзией», сочетающей «величайшую наивность» с «прекраснейшим юмористическим пафосом», привлекает его тем, что «здесь есть характер, дерзкое, юношески-свежее чувство, которое может послужить примером для любого странствующего подмастерья, хотя ему и не приходится теперь бороться с драконами и великанами».[145]

   Весьма сочувственно Энгельс отзывается о многих других народных книгах, в том числе о тех, которые входят в состав настоящего тома. Его привлекает ряд шуточных книг, перечень которых он начинает с «Уленшпигеля». «У немногих народов, – пишет он, – можно встретить такую коллекцию. Это остроумие, эта естественность замысла и исполнения, добродушный юмор, всегда сопровождающий едкую насмешку, чтобы она не стала слишком злой, поразительная комичность положений – все это, по правде сказать, могло бы заткнуть за пояс значительную часть нашей литературы».[146]

   «Слезливым историям о страдании и терпении» («Гризельда», «Геновефа») Энгельс противопоставляет истории, прославляющие любовь («Магелона», «Мелюзина» и «Тристан»), и добавляет: «В качестве народной книги мне больше нравится „Магелона"».[147]

   И далее он пишет: «„Дети Хеймона" и „Фортунат", где мы снова видим в центре действия мужчину, – опять-таки две настоящие народные книги. В „Фортунате" нас привлекает исключительно веселый юмор…; в „Детях Хеймона" – дерзкое своенравие, неукротимый дух оппозиции, который с юношеской силой противостоит абсолютной, тиранической власти Карла Великого и не боится отомстить собственной рукой, даже на глазах государя, за нанесенные оскорбления. В народных книгах должен царить подобный юношеский дух, и ради него можно не обращать внимания на многие недостатки».[148]

   Естественно, что Энгельс касается вопроса о литературной обработке старинных народных книг. Он выражает неудовольствие тем, как это получается у Освальда Марбаха, который лишает публикуемые тексты самобытной яркости, делает их совершенно тусклыми и бесцветными. Сетует Энгельс также на вмешательство прусской цензуры, от которой сильно пострадал «Уленшпигель». По мнению Энгельса, только братья Гримм, обладающие достаточной критической проницательностью и художественным вкусом, могли бы успешно справиться с этой работой. Но, как известно, они так и не занялись немецкими народными книгами.

   «Необычайной поэтической прелестью обладают для меня эти старые народные книги, с их старинной речью, с их опечатками и плохими гравюрами»,[149] – признается молодой Энгельс в заключительной части своей статьи.

   Как уже отмечалось выше, немецкие народные книги складывались преимущественно в XV–XVI вв., или, точнее сказать, во второй половине XV, на протяжении всего XVI и в начале XVII в. Отдельные книги появились и позднее. Так, только в 1726 г. в печать попала «История о роговом Зигфриде», столь полюбившаяся молодому Ф. Энгельсу.

   Народные книги, жадно поглощавшиеся массовым читателем, представляли собой причудливый сплав исторических воспоминаний, поэзии шпильманов, плутовских, рыцарских и сказочных историй, задорных шванков и площадных анекдотов.[150] Многие из них непосредственно восходили к средневековым и очень часто к иноземным источникам либо тесно связаны с традициями той эпохи. Средневековая литература продолжала оставаться богатой кладовой, из которой создатели народных книг охотно черпали свой разнообразный материал. Однако шли века, менялась обстановка, менялась социальная среда, и в новых исторических условиях традиционные сюжеты подчас приобретали новый смысл. С конца XV в. Германия вступала в эпоху Возрождения, отмеченную интенсивным ростом бюргерской культуры. Былые феодальные идеалы теряли свое значение. Реформация, вспыхнувшая в 1517 г. и в 1525 г. переросшая в Великую крестьянскую войну, явилась первым опытом буржуазной революции в Европе, правда, опытом, завершившимся неудачей. Поэтому нет ничего удивительного в том, что феодальный мятеж превращался в народной книге «Сыновья Хеймона» (1535). восходившей к французскому героическому эпосу средних веков, в бунт против тирании,[151] в бунт, вызывавший восхищение «бурных гениев» и молодого Энгельса. За то по постановлению властей в начале XIX в. книга эта была конфискована.

   Следует отметить, что среди народных книг и особенно ранних значительное место занимает рыцарский роман. Как и все другие народные книги, созданные в этом жанре, они пишутся прозой. Впрочем, надо иметь в виду, что от изысканной стихотворной формы к более обыденной прозе шло развитие всего европейского романа.[152]

   Чем, однако, рыцарские романы могли привлечь составителей немецких народных книг? Собственно феодальный элемент, связанный с вопросами придворной куртуазии, их занимать не мог и, в сущности, не занимал. Поэтому прославленные куртуазные романы Гартмана фон Ауэ (ок. 1170 – ок. 1210), представлявшие собой вольный пересказ романов выдающегося французского эпического поэта XII в. Кретьена де Труа, не вошли в состав немецких народных книг. Не привлекли к себе также внимания этические искания Вольфрама фон Эшенбаха (ок. 1170 – ок. 1220), автора «Парцифаля», одного из глубочайших произведений европейского средневековья. Зато восходивший к французскому источнику роман графини Елизаветы Иассау-Саарбрюкенской (1397–1456) «Гуг Шаплер» (1500), повествовавший о том, как худородный племянник парижского мясника в силу своих личных достоинств занял королевский престол, стал народной книгой и имел успех у широкого круга читателей. Названный роман, выдержавший в XVI в. пять изданий, являлся знамением времени Он свидетельствовал о том, что даже в произведения, создававшиеся представителями господствующего сословия, вторгались новые взгляды, соответствовавшие духу времени. Ведь, согласно этим взглядам, ставшим основой гуманистической этики, личные достоинства человека перевешивали знатность происхождения.

   Что касается традиционного рыцарского романа, то, превращаясь в народную книгу, он приобретал очертания нарядной сказки, занимательного рассказа об удивительных событиях и приключениях. В рыцарском романе сказочные и авантюрные элементы всегда играли значительную роль. Можно даже сказать, что сказка стояла у его колыбели. С самого начала он охотно прислушивался к фольклорным мотивам, и они, трансформируясь и облекаясь в изысканные формы, продолжали играть значительную роль в его последующем развитии. В народных книгах эта аристократическая изысканность уступала место наивной простоте. Правда, рыцари и принцессы оставались, оставались и великолепные дворцы и замки. Но ведь и в русских народных сказках, увлекавших слушателей в чудесный мир красоты и удачи, всегда находилось место для какого-нибудь безупречного Ивана-Царевича, которому служить готов даже серый волк.

   Эта новая жизнь европейского рыцарского романа, вышедшая за пределы узкого феодального круга, была очень любопытной и в то же время характерной чертой эпохи Возрождения. К началу XVI в. рыцарство в странах Западной Европы уже утратило свое былое значение. Явным анахронизмом являлись поэтому мечты немецкого гуманиста-рыцаря Ульриха фон Гуттена (1488–1523), стремившегося накануне Великой Крестьянской войны вернуть немецкому рыцарству утраченную им силу и значение. Правда, кое-где еще продолжали устраиваться рыцарские турниры, но они все более превращались в декоративный парад, а затем и вовсе исчезли. Рыцарство и его культура становились эффектным мифом, который хотя и не мог соперничать с мифами классической древности, тем не менее продолжал привлекать внимание деятелей ренессанской культуры. На это хотя бы указывают великолепные, овеянные рыцарской романтикой бронзовые статуи легендарного короля Артура и короля Теодориха, отлитые в мастерской Питера Фишера Старшего (1512–1513), вероятно, по рисункам А. Дюрера[153] (Инсбрук, дворцовая церковь). Примечательно, что выбор немецкого скульптора, современника Эразма Роттердамского и Томаса Мора, остановился на фигуре короля Артура, неизменно возглавлявшего в куртуазных романах мифическое братство Рыцарей Круглого стола. Впрочем, тут надо считаться и с тем, что статуи изготовлялись для гробницы Максимилиана I, охотно называемого «последним рыцарем на троне».

   Но не только в бронзе в стране Северного Возрождения в XVО в, заявлял о себе нарядный рыцарский миф. Он прочно вошел в литературу ряда стран. В Италии он засверкал в поэтическом фейерверке «Неистового Роланда» (1507–1532) Лодовико Ариосто. В Англии на его гранях остановил свою мысль Эдмонд Спенсер в поэме «Королева фей» (1590–1596), в которой, хотя и в качестве аллегорий, вновь появились король Артур и его доблестные сподвижники. В Испании, начиная с «Амадиса Галльского» (1508), страну буквально наводнило множество прозаических рыцарских романов, пока М. Сервантес не завершил их шествие чудачествами Дон-Кихота.

   Но разве Л. Ариосто, влюбленный в сказочную пестроту рыцарских авантюр, хотел вернуть Италию к феодальному средневековью? Его рыцарский мир – это яркий поэтический вымысел, высоко поднятый над плоской повседневной жизнью, это романтический мир, в котором злые волшебники в конце концов терпят поражение, а люди, наделенные сильными чувствами, одерживают победу. Это мир огромных, почти неограниченных, возможностей человека. Но ведь именно об этом мечтали европейские гуманисты, начиная с Марсилио Фичино (1433–1499). Рыцарский миф оказывал поэтам Возрождения большую услугу. Он наделял их испытанными героями, воплощавшими в себе красоту и энергию земного мира, а если нужно, то и способными полететь на луну, как веселый рыцарь Астольфо в поэме Ариосто.

   И конечно, сверкание рыцарских лат, озаряющее поэму великого итальянского поэта, не делает ее произведением ушедших средних веков. «Неистовый Роланд» – одна из самых высоких вершин литературы итальянского Возрождения и одно из самых ярких произведений, примыкающих к романтическому направлению той эпохи.

   В Германии в XVI в. не появлялось таких жизнелюбивых, вольнодумных, занимательных и одновременно элегантных поэм, как поэма Ариосто. Последние немецкие рыцарские поэмы относятся к XV в., в том числе обширная (около 41 500 стихов) обработка романов артурова цикла «Книга приключений Рыцарей Круглого стола» Ульриха Фюетрера (умер после 1492 г.), но это были эпигонские отзвуки средневековой рыцарской поэзии, произведения, лишенные былой поэтической силы. Правда, в начале XVI в. император Максимилиан I сделал попытку на новой культурной основе возродить жанр стихотворного рыцарского романа. Ему принадлежит замысел романов «Белый король» («Weisskunig», 1514) и «Тейерданк» (1517), облеченных в поэтическую форму двумя приближенными императора (М. Пфинцингом и М. Трейтцзаурвейном). Посвященные прославлению Максимилиана Габсбурга, выступающего в облике «доблестнейшего, справедливейшего и милосерднейшего» «Белого короля», романы эти не оставили заметного следа в литературе немецкого Возрождения. Их авторы, хотя, видимо, и являлись искусными царедворцами, искусными поэтами все же не были. Зато в истории книжной графики появление названных книг, иллюстрированных превосходными ксилографиями Ганса Буркмаира, Леонарда Бека и других мастеров, было несомненно событием весьма заметным.[154]

   Романы Максимилиана, стремившегося прославить династию Габсбургов, по самой своей «деловой сути» были далеки от романтических тенденций эпохи Возрождения. Впрочем, нельзя сказать, что к этим тенденциям заметно тяготела немецкая «большая» литература XVI в. Развиваясь в годы Реформации, Великой Крестьянской войны, а затем феодально-католической реакции, она предпочитала жесткую сатиру, конфессиональную полемику вольному полету поэтического вымысла. Мир благородных человеческих чувств, мир самоотверженной любви и дружбы, правда, изображался в романах Иорга Викрама «История о Рейнхарте к Габриотто» (1551) и «Золотая нить» (1557), только надо иметь в виду, что Викрам опирался в них на традицию народных книг, широко известных в тогдашней Германии.

   Не следует при этом думать, что народные книги возникали где-то на задворках европейской литературы XVI в. Нельзя не согласиться с А. Д. Михайловым, что они как в Германии, так и в других европейских странах являлись специфическим видом ренессанской литературы,[155] достигшей наиболее широкого развития в XVI в. Правда, народные книги Франции или Нидерландов еще как следует не изучены и не собраны, а ведь из французской народной книги «Великие и неоценимые хроники о великом и огромном великане Гаргантюа» выросло колоссальное творение Франсуа Рабле, одно из самых замечательных созданий европейской литературы эпохи Возрождения.

   С немецкими народными книгами дело обстоит гораздо лучше. Со времен романтизма они прочно вошли в читательский обиход. А в XVI в… пожалуй, именно в Германии народные книги достигли наибольшего расцвета. Можно даже сказать, что как раз в народных книгах, во всяком случае в ряде народных книг, литература немецкого Возрождения обрела свои самые яркие краски. Здесь отчетливо проявились романтические тенденции, присущие эпохе, здесь разноцветными огнями переливался рыцарский миф, здесь доблесть и любовь украшают жизнь людей.

   К числу ранних образцов этих книг относится «Прекрасная Мелузина», восходящая к роману Жана из Арасса, клирика герцога Беррийского, написанному в 1387–1393 гг. Героиней этой книги является очаровательная Мелузина, превращавшаяся в наяду со змеиным хвостом. Ее сыновья сражаются с рыцарями, великанами и драконами, приходят на помощь к притесняемым принцессам, а затем женятся на прекрасных девушках. Народная книга то и дело превращается в волшебную сказку. Удивительны подвиги, совершаемые доблестными богатырями, удивителен и их внешний вид. У одного из них глаза были красного и зеленого цвета, у другого на скулах росла львиная грива, а у Жоффруа, прозванного Острозубым, во рту рос только один огромный острый зуб. Встретив великана, он без промедления заявлял ему громовым голосом: «Слуга дьявола, нечего мне с тобой долго разговаривать, с помощью божией намерен я одолеть тебя и еще сегодня отсечь твою голову; посему защищайся, ибо пробил твой последний час». И последний час злокозненного великана неминуемо наступал.

   К более позднему времени относится «Прекрасная Магелона» (рукопись – 1527 г., первое печатное издание – 1535 г.) – это одна из самых поэтических народных книг, посвященных любви. Так же как «Прекрасная Мелузина», восходит она к французскому рукописному оригиналу, написанному в середине XV в. Известен автор немецкого текста. Это Фейт Варбек (до 1490–1534), выходец из бюргерской семьи, изучавший в Париже право и теологию, ставший воспитателем принца и советником при саксонском дворе. В книге сохраняется рыцарский миф с его нарядными декорациями, но отсутствуют волшебные мотивы. У героини романа, дочери неаполитанского короля, Прекрасной Магелоны, нет змеиного хвоста, а рыцарям, появляющимся на страницах книги, не приходится сражаться с великанами и драконами. В этом привлекательном мире много красоты и вовсе нет уродства и злодейства. Даже сарацинские пираты, подобравшие в открытом море героя романа, сына графа Прованса, Петера Серебряные Ключи, высоко оценили его привлекательность, а Вавилонский султан, которому пираты подарили молодого рыцаря, полюбил его будто родного сына.

   Никто не причинил никакой обиды Прекрасной Магелоне, внезапно очутившейся одной в дремучем незнакомом лесу, ни хищные звери, ни злые люди. Под видом паломницы ей удалось беспрепятственно добраться до острова близ берегов Прованса, где она соорудила небольшую богадельню, в которой стала самоотверженно служить людям бедным и недужным.

   В романе все время подчеркивается нравственная красота героев. О Петере мы узнаем, что превосходил он «всех прочих в битвах, рыцарских состязаниях и иных деяниях, так что представлялось это скорее божественным, нежели человеческим. Он был любим и почитаем не только знатью, но и всем народом. Его подданные благодарили господа всемогущего за такого властелина, к тому же для графа, отца его, и для матери не было ни в чем иной радости, кроме как в их сыне, столь храбром, учтивом, красивом и разумном» (гл. 1). Когда же под именем Рыцарь Серебряные Ключи Петер прибыл в Неаполь на турнир, устроенный королем в честь Прекрасной Магелоны, он привлек к себе всеобщее внимание, поскольку был он «белее лилии, имел приветливый взгляд и светлые, как золото, волосы. Оттого всякий говорил, что господь отметил его многими особенными совершенствами» (гл. 12).

   Говоря о Магелоне, автор неизменно отмечает ее целомудрие, стойкость, душевную красоту.

   При этом в романе нравственная красота героев неизменно сочетается с их замечательной телесной красотой. Магелона не случайно названа Прекрасной Магелоной. По словам Петера, ее красота «не поддается описанию» (гл. 11). Меж красивых дам и девиц, собравшихся на рыцарский турнир в Неаполе, «Прекрасная Магелона блистала подобно утренней звезде пред восходом солнца» (гл. 12). В другом месте Магелона уподобляется дивному цветку, своей окраской и ароматом превосходящему все прекраснейшие цветы, произраставшие на лесной поляне. Не ограничиваясь этими пышными сравнениями, автор позволяет читателю увидеть алые губы красавицы и ее белоснежную грудь, «каковая своей белизной превосходила хрусталь» (гл. 16).

   Традиционным элементом книги, естественно связанным с рыцарским мифом, является почтительное отношение к знатности. Ведь все основные персонажи романа входят в круг высшей знати. Но знатность в романе не столько сословный, сколько морально-поэтический признак. Она украшает героя, как красота, душевное благородство и стойкость. Подобно красоте, благородству и стойкости, она поднимает его на самую высокую ступень человеческого бытия. Прославляя героя, автор прославляет не рыцарское сословие, но земного человека и его большие нравственные возможности.

   В связи с этим следует отметить, что, хотя Петер Серебряные Ключи и является доблестным рыцарем, не рыцарские подвиги образуют основу его жизни. С огромным успехом, «учтиво и любезно» сражаясь на турнирах (гл. 12), он не нападал на соседей, не захватывал чужих земель, не разорял городов и деревень. Все помыслы его были обращены к Прекрасной Магелоне. Ей он хотел служить, с ней мечтал сочетаться брачными узами. И не военная неудача, не коварство феодалов круто изменили течение его жизни.

   На какой-то момент, находясь со спящей Магелоной в лесу, он поддался влечению плоти и уже. близок был к тому, чтобы нарушить торжественное обещание, данное им добродетельной девушке (гл. 15). Но небо не пожелало быть свидетелем нравственного падения столь достойного юноши, и в роман вторгается цепь происшествий, разлучающих влюбленных и как бы вынимающих их из привычной рыцарской среды, С этого момента роман все более сближается с эллинистическим романом, вызывавшим в странах Западной Европы подражания как в средние века, так и в эпоху Возрождения. Характерная для эллинистического, а также византийского романа сюжетная схема – влюбленных разлучают роковые обстоятельства, пока они благополучно не соединяются, – просматривается и в «Прекрасной Магелоне».

   Впрочем, уже с самого начала ведущей темой романа является горячая любовь двух достойных молодых людей. Рыцарские турниры и суета придворной жизни образуют лишь нарядный эпический фон. Правда, автор не упускает случая сообщить, сколько копий было сломано на великолепном неаполитанском турнире и каких рыцарей Петер Серебряные Ключи выбил из седла. Но не это самое главное в книге. Самое главное в ней – это чувства героев, история их молодой и искренней любви.

   Любовь сразу овладела сердцем Петера, лишь только он увидел Магелону и услышал ее приветливый голос. В свой черед Магелона пленилась столь привлекательным рыцарем. Своей кормилице она признается в том, что от любви к Петеру она не может «ни есть, ни пить, ни спать» (гл. 6). Читатель узнает, что она в тяжелом беспамятстве падает на ложе либо исполняется огромной радости, когда до нее доходят благоприятные вести. Как при встрече с возлюбленным лицо ее алеет, подобно розе, а сердце бьется в груди от восторга (гл. 11). Автор неотступно следит за душевным состоянием своей героини. Ведь именно Магелона, именем которой была названа книга, является наиболее драматической фигурой повествования. Королевская дочь, втайне от родителей, нарушая вековые традиции, бежит из дому с иноземным рыцарем навстречу опасностям. Человеческая любовь, таким образом, попирает в романе куртуазные нормы и даже, пожалуй, здравый смысл.

   В связи с этим следует отметить, что далеко не все мотивировки в романе достаточно убедительны. Не совсем понятно, почему высокородный Петер так упорно сохраняет свое инкогнито, почему решает он бежать вместе с возлюбленной, а не просить открыто ее руки. Ведь у неаполитанского короля не было, в сущности, никаких оснований отвергать подобного претендента.

   Но конечно, восторжествуй здравый смысл в романе, последний утратил бы не только свою пленительную занимательность, но и ту нравственную сердцевину, которая для него так важна. Ведь как раз Петер в поэтической концепции романа явился причиной последующих злоключений молодых людей. Небо его покарало, но и вывело на верный, надежный путь. Нравственные достоинства Петера и Магелоны, закалившиеся в горниле испытаний, приводят их в конце концов к светлой радости.

   С поэтической концепцией романа тесно связана также полюбившаяся Петеру эмблема Серебряных Ключей. Собираясь принять участие в неаполитанском турнире, он велел для своего шлема изготовить «два серебряных ключа на свой шлем, по коим можно было распознать в нем почитателя небесного князя – святого Петра, Апостола», именем которого он был наречен (гл. 4). Согласно христианской легенде, апостол Петр являлся привратником рая. Своими ключами он открывал и закрывал райскую обитель. Под знаком этих драгоценных ключей и протекала земная жизнь Петера. Обретя любовь Прекрасной Магелоны, он приблизился к вратам рая, затем бродил вдалеке от них, пока, наконец, не обрел желанной благодати. Тем самым религиозная эмблема, звавшая к отречению от земных соблазнов, в народной книге превращается в апофеоз земной любви, только любви, достойной человеческого благородства.

   Есть в романе еще несколько драгоценных предметов, как бы вплетенных в жизнь героев. Это золотая цепочка, которую Магелона повесила на шею возлюбленному в знак неизменной преданности (гл. 11). Благодаря этой цепочке Петер стал доверенным лицом Вавилонского султана (гл. 17) и сохранил свою жизнь. Наконец, это три золотых кольца, которые Петер подарил Магелоне и которые самым удивительным образом отмечали их сложные пути и перепутья. Во всех этих случаях народная книга приближается к сказке. К сказке приближает ее и та светозарная атмосфера, которая пронизана мечтой о торжестве доброго начала, красоте и гармонии. Сам рассказ автора и многочисленные тирады персонажей, плавные, немного цветистые, усугубляют ощущение нарядности и праздничности, которое возникает у читателя этой популярной книги, издававшейся 15 раз в XVI в., 6 раз в XVII и 11 раз в XVIII в. Слава «Прекрасной Магелоны» вышла далеко за пределы Франции и Германии. В 1608 г. появился русский перевод под названием «История о храбром рыцаре Петре Златых Ключей и о прекрасной королевне неаполитанской Магилене». За этим последовали другие русские издания «Прекрасной Магелоны», театральные обработки, лубочные книжки (XVIII–XIX вв.) (см.: Кузьмина В. Д. Рыцарский роман на Руси. М., 1964).

   К числу наиболее популярных и в то же время самобытных немецких народных книг относится «Фортунат». Первое известное нам издание этой книги датировано 1509 г. Автора мы не знаем. Но есть основание предполагать, что им был аугсбургский бюргер, может быть, местный хронист Бургхарт Цинк (ок. 1450). Во всяком случае, действие романа развертывается до начала XVI в., оно относится к тому времени, когда Константинополь еще не был завоеван турками, а испанцы вели войну с гранадскими маврами. Аугсбургское происхождение книги сказывается как в языковых особенностях произведения, так и в том «городском духе», который овевает страницы обширного романа.

   Во-первых, автору «Фортуната» доставляет несомненное удовольствие называть все новые и новые города, по которым странствуют его герои. Это именно города, а не замки, как обычно бывало в рыцарских романах артурова цикла. Вознамерившись «поначалу осмотреть Римскую Империю», уроженец Кипра Фортунат и его спутники «наикратчайшим путем поскакали в Нюрнберг, а оттуда, в Вёрд, Аугсбург, Норлинген (Нёрдлинген), Ульм, Констанц, Базель, Страсбург, Менц (Майнц), Кельн…». Повсюду они «любовались всеми вещами, о каких, Фортунат весьма подробно записывал». В дальнейшем любознательные путешественники попадают во Фландрию, в Лондон, столицу английского короля, в шотландский город Одвюрк (Эдинбург), в Кале, Париж, в Сарагоссу, столицу королевства Арагонского, в Лиссабон, Севилью, Гранаду, Константинополь, Александрию и т. д. Автор охотно сообщает о расстояниях, какие надлежит преодолеть путнику. Так, читатель узнает, что Париж расположен в 50 милях от Кале, а «от Парижа до Бианы (Байонны), расположенной на море, 75 миль. От Бианы до Памплиона (Пампилоны), столицы королей наваррских, 25 миль» и т. п. Упомянув Лондон, автор не забывает отметить, что в столицу Англии «со всего света съезжались купцы», чтобы вершить там свои дела.

   Герои средневековых рыцарских романов также не любили сидеть на месте. Только в погоне за рыцарскими подвигами они не останавливались на географических и этнографических деталях своих странствий. К тому же и легендарное царство короля Артура, по которому они обычно продвигались, не имело реальных границ и точных временных признаков. Это было, говоря словами сказки, некое царство, некое государство. И уж конечно, среди дорожных вещей странствующего рыцаря мы тщетно будем искать записную книжку, которую имел при себе любознательный Фортунат, аккуратно записывавший в нее «всех королей и герцогов», светских и духовных магнатов, через земли которых он проезжал, равно как и обычаи, привычки и вероисповедание, а также разные сведения о людях, с которыми он встречался «и каково всякого ремесло». Записная книжка так умиляет автора «Фортуната», что он дважды упоминает о ней в своем произведении.

   И разумеется, этот интерес к земным реалиям, в частности к торговым связям и ремеслу, так понятен в книге, сложившейся в вольном городе Аугсбурге, который в XV и XVI вв. являлся одним из наиболее развитых торгово-промышленных и культурных центров Германии. Хорошо известно, как велик в эпоху Возрождения был интерес широких читательских кругов к многообразному земному миру. Огромный успех немецкой «Космографии» Себастиана Мюнстера (1543), содержавшей сведения о странах и народах мира, переведенной на многие языки и выдержавшей за столетие 24 издания, на это указывает с большой ясностью. Народная книга о Фортунате, при всей откровенной сказочности своего сюжета, уже впитала в себя новые веяния. То и дело она готова приблизиться к географическому атласу, раскрыть перед читателем широкую панораму западных и восточных стран.

   Во-вторых, герои романа – а это киприот Фортунат и его младший сын Андолозий – вовсе не были знатного происхождения. Фортунат происходил из семьи «почтенного горожанина старинного рода, его родители оставили ему великое богатство…». Только богатство это отец его среди суетных развлечений с годами утратил. Для Фортуната начались трудные дни, исполненные лишений и испытаний, пока где-то на севере Франции в дремучем лесу, столь же обширном и диком, как Богемский или Тюрикгский лес, он не повстречал чудесную Деву – Повелительницу счастья, решившую облагодетельствовать удрученного путника. Сказала она: «Не пугайся, Фортунат, я – Дева, Повелительница счастья, и при особом стечении на небе звезд и планет дано мне повелевать шестью сокровищами, коими я могу награждать – одной, двумя либо всеми вместе, сообразно часу времени и совпадению планет. Сокровища эти – мудрость, богатство, сила, здоровье, красота и долголетие. Выбирай себе одно из шести и не медли, ибо время награждать счастьем вскоре истекает». Не долго мешкая, Фортунат избрал богатство, получив от Девы волшебный кошель, всегда наполненный золотыми монетами.

   Привыкший с детских лет к нищете, Фортунат получил то, что ему казалось самым нужным. Теперь у него и у его сыновей было все в изобилии.

   Однако у этих потомственных бюргеров, уроженцев «великолепного» города Фамагусты, было неодолимое тяготение к рыцарству, стоявшему на более высокой ступени социальной лестницы. Находясь на службе у графа Фландрского, Фортунат успешно выступает на турнире. Увлеченность рыцарством и его обычаями еще сильнее сказывается у Андолозия. Став приближенным короля Испании, он «повел дружбу со знатью», «сражался, и гарцевал, и бился во всех рыцарских состязаниях… И служил он королю столь усердно, что тот всецело проникся к нему любовью, ибо Андолозий во всех битвах был впереди, во главе войска, и совершил множество ратных подвигов, так что король посвятил его в рыцари».

   Тут, а также в ряде других моментов народная книга о Фортунате и его сыновьях соприкасается с рыцарским мифом, придающим ей нарядность и даже пышность в фиксации богатых одежд, придворных празднеств и женской красоты. Вместе с тем книга не стала апологией рыцарства и его элитарных добродетелей. В ней все время ощущается бюргерский дух. При всем своем сказочном богатстве Фортунат не пренебрегает интересами торговли. Его купцы успешно проводят свои торговые операции в Александрии, во владениях Вавилонского султана, принося великие убытки торговцам из Венеции, Флоренции и Генуи, бойко торговавшим в тех местах. Автор книги не упускает возможности сообщить об этом своим немецким читателям. В другом месте он рассуждает о том, почему немецкие купцы не едут за ценными товарами в Индию и иные далекие земли. Вопросы, связанные с международной торговлей, его явно занимают.

   Впрочем, если Фортунат и особенно Андолозий преклонялись перед знатью, то этого все-таки нельзя сказать о создателе книги. Ведь часто за внешним блеском представителей феодальных кругов, изображаемых в «Фортунате», нет достойных человеческих качеств. Они корыстны, надменны и вероломны. Даже английский король более интересуется исчезнувшими драгоценностями, нежели трагической судьбой своего приближенного, ибо, «где речь идет о богатстве, там всякая любовь кончается». Феодальный произвол изображен в эпизоде с Лесным графом, который готов обобрать и даже убить Фортуната на том основании, что тот не знатного рода. И даже английская принцесса Агриппина, которая пленила Андолозия своей замечательной красотой и аристократическим вежеством, по наущению алчной матери как проворная авантюристка захватила волшебный кошелек молодого влюбленного. И хотя с помощью сказочных плодов и волшебной шапки, которую в свое время Фортунат забрал у Вавилонского султана, Андолозию и удалось вернуть драгоценный предмет, жизнь его вскоре завершилась трагически. Два подлых графа, высокомерных и корыстных, – граф Теодор Английский и граф фон Лимози с Кипра, воспылавших к Андолозию великой ненавистью из-за того, что он, не будучи отпрыском феодальной знати, покорял сердца людей и утопал в богатстве, схватили его, бросили в глубокое подземелье замка, терзали, отобрали злополучный кошелек и наконец убили. С гибелью Андолозия завершается в книге история семьи Фортуната.

   Перед нами своего рода роман-притча, состоящий из многочисленных эпизодов, связанных единой мыслью. Книга должна дать ответ на вопрос: удачен ли был выбор Фортуната, который мудрости предпочел богатство? И читатель по воле автора неизбежно приходит к выводу, что выбор Фортуната был ошибочным. Ведь прошло совсем немного времени, как Фортунат столкнулся с алчным Лесным графом, который чуть не погубил его. Тогда впервые Фортунат понял, на какой роковой путь он вступил. «О, несчастный я человек, – воскликнул он, – когда мог я выбрать одно из шести сокровищ, почему я не предпочел мудрость богатству, тогда я не очутился бы ныне в великой беде и опасности», И в дальнейшем Фортунат не раз возвращался к этой горестной мысли. Страшная гибель Андолозия подвела последнюю черту под судьбой семейства Фортуната.

   Не следует полагать, что автор народной книги являлся поборником средневекового аскетизма, что скудное существование анахорета он готов был предпочесть радостям земной жизни. Вовсе нет. Он, несомненно, был человеком нового времени, отнюдь не чуждавшимся этих радостей, Его привлекают нарядные празднества, пестрый калейдоскоп стран и народов, многоликая природа. И богатство он не отвергает. Только богатство не должно попирать человеческую мудрость. Ведь кошелек, наполненный золотом, всего лишь бездушный предмет, в то время как мудрость – это и есть человек. Кошелек может быть похищен, а мудрость никто похитить не может. И автор в заключение призывает людей не вступать на ложный путь. «… Не раздумывай долго, и следуй разуму, а не своей дерзкой и прихотливой душе, и выбери мудрость вместо богатства, как и совершил Соломон, благодаря чему стал он богатейшим королем на свете».

   За сказочными декорациями «Фортуната» отчетливо проступают очертания весьма реального мира стяжательства, погони за богатством, всего того, что сопутствовало быстрому подъему немецких городов в XV и XVI вв. В круговорот сребролюбия вовлечены бюргеры, дворяне, клирики и короли. Даже любовь, которая в средневековом рыцарском романе занимала такое заметное, а то и главенствующее место, сопрягается в «Фортунате» с меркантильным расчетом.

   Дочь кипрского дворянина выдали замуж за отца Фортуната, «даже не осведомившись о том, что он за человек, а положившись на ходившую о нем славу, будто он весьма богат…». К добру это, однако, не привело. В свой черед разбогатевший Фортунат по воле короля взял себе в жены дочь одного графа, и тут богатство сыграло огромную роль. Сын Фортуната Андолозий, домогаясь одной знатной дамы, готов был купить ее близость за тысячу крон, но дама ловко его обманула. Обманула его и принцесса Агриппина, получившая от него также тысячу крон. Хитрость и ловкость не раз возникают на страницах романа, сообщая ему шванковые черты. При этом хитрят, обманывают, присваивают чужое добро не только закоренелые грабители, но и прекрасные дамы высокого ранга. Кстати, ведь и сам Фортунат очень ловко обобрал Вавилонского султана, похитив его волшебную шляпу, с помощью которой можно было переноситься в любое место. Но с басурманом нечего было церемониться.

   Отношение к богатству, к золоту не было в романе, как уже отмечалось, однолинейным. Золото способно украсить жизнь, сделать ее более разнообразной и нарядной. Оно отправляет купцов в далекие плавания, расширяет границы известного мира. Оно заявляет о себе в красивых нарядах, в блеске самоцветов, в убранстве пиршественного стола. Но оно же способно пробудить в человеке и самые темные инстинкты, несовместимые с мудростью, чтить которую призывает автор «Фортуната». В погоне за золотом люди превращаются в преступников, грабителей и убийц. В связи с этим в роман вплетены три кровавые «уголовные новеллы». Первая из них повествует о том, «как злодей Андреан убил дворянина, бросил его тело в выгребную яму и бежал прочь» и как были казнены невинные люди, заподозренные в преступлении. Вторая новелла повествует о том, как хозяин постоялого двора в Константинополе, покушавшийся на богатство Фортуната, был заколот Люпольдом – верным спутником Фортуната. И наконец, в третьей новелле излагается история трагической гибели Андолозия, ограбленного и убитого в замке графа фон Лимози, а также колесование обоих графов по приказу возмущенного короля.

   По своему художественному составу книга о Фортунате многообразна и многоцветна. Сказочные эпизоды свободно переплетаются в ней с выразительными и точными бытовыми зарисовками. Рыцарские турниры и пиршества уступают место мрачным преступлениям, совершаемым из алчности. То автор торжественно возвещает, что Андолозия «поразил ангел любви», и тут же через несколько строк как бы опускается с куртуазной высоты на купеческое торжище, замечая, что возвратился Андолозий домой, «отягченной любовью более, нежели верблюд, на каком перевозят перец из Индии в Алькеир и какого порой тяжко нагружают».

   Да и сам автор книги, пожалуй, напоминает энергичного купца, бороздящего просторы мира и повсюду находящего то, что представляет для него интерес. Ведь в «Фортунате» можно найти множество отзвуков различных сказок, легенд и занимательных историй как Запада, так и Востока. Тут и популярное в Ирландии средневековое сказание о чистилище св. Патрика, привлекшее впоследствии внимание великого испанского драматурга Кальдерона. Любопытно отметить, что в народной книге оно дает материал для рискованного приключения, лишенного всякого мистического порыва. Речь здесь идет всего только о глубокой пещере, в которой любознательный Фортунат и его спутник заблудились. Тут и распространенное в середине века сказание о легендарном пресвитере Иоанне, владеющем обширными территориями Индии. К восточным сказкам восходят волшебные кошелек и шапка, играющие такую большую роль в народной книге. С Востока в книгу проник и сказочный мотив, использованный позднее Гауффом в сказке «История о маленьком Муке». Это волшебные плоды, от которых растут и исчезают длинные рога на голове людей (у Гауффа – уши).

   Увлекательная книга, содержавшая обличительные и нравоучительные тенденции, имела заслуженный успех у широких читательских кругов. В XVI в. она выдержала 18 изданий. К XVII в. относятся 11 и к XVIII в. – 9 изданий.

   Среди немецких народных книг XV–XVI вв. весьма заметное место занимают книги комического, нередко обличительно-комического характера. Выше уже приводилось сочувственное мнение о них молодого Ф. Энгельса, ценившего естественный задор, крепкое остроумие этих веселых побасенок. Далекие от рыцарского мифа и изысканного куртуазного романа, они вобрали в себя терпкие соки народной смеховой культуры, которая еще в середине века врывалась в сборники насмешливых шванков, наполняя их площадным весельем, шутовским острословием, шумом и гамом.

   Собственно, таким сборником залихватских шванков и была веселая книжка о Тиле Уленшпигеле и его озорных похождениях, оставившая глубокий след в европейской литературе ряда веков. Первое дошедшее до нас издание «Уленшпигеля» было напечатано на верхненемецком языке в Страсбурге в 1515 г. Но оно вовсе не являлось первой публикацией книги. В основе этого издания лежала несохранившаяся нижненемецкая обработка «Уленшпигеля», напечатанная в 1500 г. в Любеке, которая в свой черед восходила к более раннему любекскому нижненемецкому тексту (1478). Есть основания утверждать, что в основе этого варианта все же лежал верхненемецкий текст, появившийся, вероятно, около 1450 г. К верхненемецкому варианту и вернулась книга в 1515 г. Что касается раннего варианта, то мы можем судить о нем на основании английского и нидерландского переводов, сделанных с утраченных текстов.[156]

   Подобно доктору Фаусту, Тиль Уленшпигель (или Эйленшпигель) не был вымышленной фигурой. Согласно преданию, он жил в Германии в XIV в. Как местную достопримечательность в XVI в. в Мёльне (Шлезвиг) показывали его надгробье с изображением совы (Ule) и зеркала (Spiegel). Выходец из крестьянской семьи, Тиль был неугомонным бродягой, балагуром, пройдохой, озорным подмастерьем, не склонявшим головы перед власть имущими. Именно таким запомнился он простым людям, любившим рассказывать о его проделках и дерзких шутках. Со временем из этих рассказов сложился сборник веселых шванков, в дальнейшем пополнявшийся анекдотами, заимствованными из различных книжных и устных источников. Тиль Уленшпигель становился легендарной собирательной фигурой, подобно тому как на Востоке такой собирательной фигурой был Ходжа Насреддин. Дополнить сборник не составляло особенного труда, так как к началу XVI в. в немецкой литературе уже немало было книг, посвященных проделкам находчивых сорванцов и плутов.[157] Прообразы Тиля можно было найти в «Попе Амисе» Штрикера (ок. 1250) и в «Попе из Каленберга» (ок. 1400). Во всяком случае, составитель народной книги о Тиле Уленшпигеле, напечатанной в 1515 г., не скрывает того, что жизнеописание Тиля он дополнил «некоторыми историями о попе Амисе и попе Каленберге» (предисловие). Здесь также следует упомянуть народную книгу «Саломон и Маркольф» (1487) и «Баснословную жизнь Эзопа», переведенную в XV в. Г. Штейнхевелем. Подобно Тилю Уленшпигелю, простолюдины Маркольф и Эзоп насмехаются над своими господами, переворачивая смысл их приказаний, фигуральные выражения толкуя буквально. Уленшпигель питал к этим проделкам неодолимую склонность.

   Так, нанявшись в Берлине в услужение к одному скорняку, он вместо того, чтобы шить волчьи шубы, которые хозяин простодушно назвал «волками», изготовил множество волчьих чучел, набитых сеном, нанеся тем самым мастеру большой материальный урон (ист. 53). В другой раз, выполняя указания портного: «Вот, прикинь-ка рукава к кафтану, а потом и в постель», Уленшпигель всю ночь кидал рукава в кафтан, истратив ради этого несколько свечей (ист. 47).

   С ранних лет склонен был Тиль возмущать спокойствие патриархальной Германии. Еще будучи совсем маленьким, приводил он в негодование односельчан, показывая им голый зад (ист. 2). Повзрослев, он довел до драки две сотни парней, намеренно перепутав их башмаки (ист. 4), и т. п. Озорство его стало его естественной стихией. Оно было ему столь же необходимо, как рыцарские авантюры героям куртуазного романа. При этом смекалка заменяла ему рыцарское копье. Сообразительный плебей все время добивался успеха в столкновении с обстоятельствами. Неиссякаемое озорство, которое даже почтительно названо в книге «сказочным» (ист. 72), поднимало Тиля над тусклыми житейскими буднями. Он сам о себе и о своем нраве ясно сказал одной женщине, которая однажды уже пострадала от его проказ: «Что верно, то верно – если он куда-нибудь придет, так не уйдет, не созорничав» (ист. 82).

   Его озорство нередко результат свободной игры ума, намеренно ищущего преград и препятствий. Бросая вызов средневековому обществу, Уленшпигель в шутовстве находит драгоценную свободу. Он воплощение неоскудевающей народной энергии, изобретательности и вольнолюбия. Его шутки и забавы несут в мир апофеоз личной инициативы, ума и бурного жизнелюбия.[158]

   И вот в книге один плутовской шванк быстро следует за другим. Их смена обычно мотивирована тем, что изменилось местопребывание Уленшпигеля. На новом месте, где Уленшпигеля еще недостаточно знали, он обращается к новым проделкам. То он в родном Кнетлингене, то в городе Штрассфурте, то в окрестностях Магдебурга, то в самом Магдебурге, то в Хилъдесхейме, то в прославленном Нюрнберге и т. д. Количество шванков все умножается. Среди них мелькают истории, приобретшие особенную известность. Это рассказы о том, как Уленшпигель обещал совершить полет с крыши (ист. 14), как без помощи лекарств он излечил всех больных в госпитале (ист. 17), как он для ландграфа Гессенского рисовал невидимую картину (ист. 27), как в пражском университете он вел диспут со студентами (ист. 28), как он учил осла читать (ист. 29), как у портного он шил под кадкой (ист. 47), как он обманул слепых (ист. 70), как он со скупым хозяином расплатился звоном монеты (ист. 89) и др.

   Нередко его проделки являлись укором скупости и жадности, оскорбительной для бедняка-плебея (ист. 10). Занимая место на низших ступенях социальной лестницы, Уленшпигель мстил тем, кто готов был унизить его человеческое достоинство. Так на свой гробианский манер отомстил он одному благочестивому богачу, который, презирая шутов и скоморохов, не желал пригласить его к себе в гости (ист. 76).

   Нельзя сказать, что Уленшпигель был всегда бескорыстен в своих проделках. Нищий бродяга знал цену деньгам. Замечательная находчивость и изобретательность помогали ему на время расставаться с нищетой. Четыреста гульденов получил он за невидимую картину с доверчивого ландграфа Гессенского (ист. 27). Много пожертвований собрал он, выдавая себя за странствующего продавца реликвий, всюду показывая какой-то череп, якобы принадлежащий святому Брандану. Еще больше денег ему перепало, когда он начал собирать на построение храма у добродетельных женщин. Желая прослыть добродетельными, дурные жены проявляли особую щедрость, и Уленшпигель «получал самые богатые пожертвования, о каких прежде и не слыхали» (ист. 31).

   Впрочем, главный смысл приведенных шванков заключается в их сатирической направленности. В первом случае народная книга насмехается над раболепием придворной знати, которая, заботясь о своем происхождении, готова увидеть живописное изображение княжеской родословной там, где была всего лишь пустая белая стена. Второй шванк представляет собой выразительную зарисовку из жизни предреформационной Германии, когда по стране бродили ловкие обманщики, с выгодой для себя пользовавшиеся простодушием верующих.

   Атмосфера десятилетий, непосредственно предшествующих реформации, переросшей в Великую крестьянскую войну, ощущается в народной книге. На ее страницах неоднократно появляются фигуры католических клириков, достойных осуждения. Попы погрязают в чревоугодии (ист. 37) и алчности (ист. 41), нарушают законы целибата (безбрачия), разглашают тайну исповеди (ист. 38), охотно принимают участие в мошеннических проделках (ист. 67). Упоминаются в книге рыцари-грабители, от которых на рубеже XV и XVI вв. сильно страдали немецкие города. К одному такому «благородному господину» Уленшпигель даже поступил на службу, и тот разъезжал вместе с ним «по многим местам, заставляя грабить, красть, отнимать чужое, как было в его обычаях» (ист. 10). С какой ненавистью горожане относились к этим феодалам-грабителям, ясно уже из первой главы народной книги, где упомянут замок Амплевен, который был магдебуржцами с помощью жителей другого города разрушен «как вредное разбойничье гнездо».

   О неустройстве, царящем в германской империи, прямо говорится в известном шванке об очечном ремесле (ист. 62). Как-то раз Уленшпигель начал выделывать очки и на вопрос трирского епископа стал жаловаться на упадок очечного ремесла. По его словам, это ремесло стоит на пороге гибели, потому что «высокие господа, папы, кардиналы, епископы, император, короли, князья, советники, правители, судьи во всех городах и весях (спаси их господь!), в нынешнее время смотрят сквозь пальцы на то, что законно или незаконно, и это порой зависит иногда от денежных даяний». Иное было в прежние времена, когда на земле царили закон и правда. Тут нельзя не вспомнить призывы народной оппозиции накануне Великой крестьянской войны вернуть страну «к старой правде», т. е. к временам более справедливым, когда трудовому люду жилось не столь тяжко. Эти призывы начали звучать уже в XV в., по мере того как в Германии поднималось народное движение, направленное против возрастающего феодального произвола.

   Герой народной книги неугомонный Тиль Уленшпигель не связывал свою судьбу с этим движением, с мятежными тайными обществами, возникавшими в Германии еще в XV в. («Бедный Конрад», «Башмак» и др.). Лихой бродяга, шут, фигляр, озорник, он, как вольная птица, перелетал с места на место, нигде долго не задерживаясь. Он не был участником политической борьбы, хотя и сочувствовал обездоленным, к числу которых сам принадлежал. И озорство его подчас бывало просто озорством, лишенным осознанной цели. К тому же оно довольно часто выступало в гробианской форме, содержащей немалую долю цинизма.

   И все-таки проделки Уленшпигеля обладали немалой взрывчатой силой. Они бросали вызов куртуазным традициям, продолжавшим заявлять о себе в немецкой литературе, а также расшатывали устои патриархального мира, под благолепным покровом которого скрывались рутина и социальная несправедливость, основанная на господстве имущего над неимущим. В этом плане весьма примечательны многочисленные шванки, в которых Уленшпигель выступает в качестве подмастерья, сводящего счеты со своими хозяевами. В шутовскую форму обличен здесь социальный протест, имевший вполне реальную историческую основу. Ведь, подобно Уленшпигелю, немецкие подмастерья XV и XVI вв. протестовали против чрезмерно длинного рабочего дня, против ночной работы, плохой пищи, низкой оплаты и т. п. Первая «производственная» история (ист. 19) в народной книге повествует о том, как Уленшпигель в Брауншвейге нанялся подмастерьем к пекарю и в отместку за то, что тот заставил его работать всю ночь, испек ему взамен хлеба мартышек и сов. В следующий раз в деревне Ульцен хозяин вновь заставляет Уленшпигеля работать всю ночь. Тот должен просеивать муку, чтобы к раннему утру все было готово. При этом в огне мастер ему отказал, предложив проводить работу в свете месяца. И Уленшпигель сеял муку во дворе, где светил месяц (ист. 20). В Ростоке у кузнеца Уленшпигеля вновь ожидала ночная работа, и он отплатил хозяину тем, что пробил в потолке большую дыру (ист. 39). Забавным образом отплатил, Уленшпигель портному, заставившему его работать в то время, когда он сам отправился спать (ист. 47). В Стендале Уленшпигель отомстил суконщику, заставлявшему подмастерьев работать полную неделю без выходных дней (ист. 50). А в одной деревне он отплатил скупому кузнецу, предложившему ему питаться из выгребной ямы (ист. 40). В своей ненапечатанной статье «К вопросу о народной книге XVI века о Тиле Уленшпигеле» (1953) Р. В. Френкель пришла к выводу, что «шванки» о Тиле-подмастерье отразили острую социальную борьбу между ремесленниками-мастерами и их подмастерьями. Тиль действует в них за собственный страх и риск, но требования, которые он отстаивает, – право на свободный от работы день раз в неделю, отмена ночной смены работы, ограничение работы при свечах, получение доброкачественной пищи – являлись обычными требованиями подмастерьев, которые они отстаивали в борьбе с мастерами, соединяясь в союзы, братства и товарищества».

   В годы Великой крестьянской войны эти требования звучали особенно громко, зато после поражения народной революции Тиль Уленшпигель, продолжавший появляться на страницах немецких шванков, утратил свои мятежные чувства. Он стал заурядным гулякой, обжорой и лентяем. Таким изобразил его И. Фишарт в своем «Новом рифмованном Эйленшпигеле» (1572). Правда, немецкий сатирик конца XVI в. не уставал бичевать пороки, процветающие в германской империи. Последняя представляется ему царством плутов, из которых особенно выделяются ростовщики, приносящие огромный ущерб народу. Бичует он также алчных чиновников, купцов, утопающих в роскоши, невежественных врачей, католических попов и монахов.

   И только великий бельгийский писатель XIX в. Шарль де Костер, правильно уловивший мятежный дух неугомонного Тиля, в замечательном романе «Легенда о Тиле Уленшпигеле и Ламме Гудзаке» (1867) превратил героя народной книги в смелого борца за общее дело.[159]

   Об огромном успехе народной книги свидетельствуют ее переводы на иностранные языки. Помимо английского, фламандского и голландского, «Уленшпигель» был переведен на языки французский, датский, шведский, латинский, чешский и польский, В конце XVIII в. книга была переведена с польского на русский язык.

   На немецком языке книга только в XVI в. выдержала 16 изданий.

   Как уже отмечалось выше, по словам Гёте, характерной особенностью народных книг являлась их дешевизна, их доступность широким кругам покупателей. И так было не только в конце XVIII в., но и в XVI в., когда народные книги пользовались особой популярностью. Занимательные истории светского характера, образующие основу немецких народных книг, печатались уже в XV в. Но это были обычно дорогие, «роскошные» издания большого формата, богато иллюстрированные тщательно выполненными ксилографиями, доступные только узкому кругу состоятельных любителей чтения. Они как бы подражали дорогим, великолепно оформленным рукописным книгам, обращенным к высшим слоям общества. По мере того как росли города и крепла бюргерская культура, происходила демократизация книжного дела. Книгоиздатели начали выпускать книги, рассчитанные на массового читателя. Они печатались на дешевой бумаге в небольшом формате и украшались незатейливыми гравюрами, нередко переходившими из одного издания в другое и даже иногда не вполне соответствовавшими данному тексту. Чтобы устранить возможные нарекания, вместо указания года издания в книге иногда указывалось: «Напечатано в этом году».

   В связи с возросшим спросом на дешевые книги предприимчивые издатели в Страсбурге, Аугсбурге, Франкфурте-на-Майне, Мюнхене и Нюрнберге начали снабжать ярмарочных продавцов ходовым товаром. Так, на ярмарках Германии появились «народные книги», охотно раскупаемые горожанами, а то и грамотными крестьянами. До нас дошел любопытный документ, дающий представление о том, как в XVI в. шла торговля этими книгами. Франкфуртский книгопродавец Михаэль Хардер отметил в своем торговом реестре, что в 1569 г. на ярмарке им продано около 2400 книг. Из них 233 – «Семь мудрых мастеров», 202 – «И в шутку, и в серьез», 196 – «Фортунат», 176 – «Магелона», 158 – «Мелузина», 157 – «Понт», 144 – «Гальми», 135 – «Октавиан», 118 – «Отврати печаль», 97 – «Гуг Шаплер», 85 – «Апполоний», 77 – «Уленшпигель», 70 – «Луцидарий», 56 – «Тристан и Изольда», 52 – «Флорио и Бианчеффоре», 39 – «Барбаросса», 37 – «Фиерабрас», 34 – «Роговой Зигфрид», 32 – «Маркольф», 39 – «Шильдбюргеры», 24 – «Оливье», 17 – «Герцог Эрнст», 18 – «Оливье и Артур», 8 – «Поп из Каленберга».[160]

   Реестр М. Хардера дает живое представление о том, как бойко шла торговля народными книгами на немецких ярмарках XVI в., как разнообразны были запросы покупателей, проявляющих интерес и к сборникам популярных шванков, и к старинным героическим сказаниям, и к рыцарским любовным историям, и к волшебным сказкам.

   И конечно, значение народных книг не только в том, что на протяжении столетий они являлись излюбленным чтением простых людей Германии, но и в том, что в истории немецкой литературы они занимают прочное место. С ними связана традиция, которую по справедливости можно назвать романтической. От «Прекрасной Магелоны», «Мелузины» и «Фортуната» с его волшебным кошельком через любовно-авантюрные романы эпохи барокко к писателям времен романтизма тянутся прочные нити. Ведь не случайно «открытие» народных книг было совершено романтиками, непосредственно к ним обращавшимися. Другая линия литературного развития восходит к сборникам шванков, преодолевавшим «романтическое» двоемирие и прочно утверждавшимся среди земных реалий.[161] Такие книги, как «Уленшпигель», стояли у истоков реалистической немецкой прозы, поначалу еще весьма наивной, не знавшей сложных характеров. Ведь фигура Уленшпигеля лишена развития, с самого начала до конца она нарисована в контурной ксилографической манере. О движении времени мы узнаем только потому, что умножается количество похождений Тиля.

   Вместе с тем уже в «Уленшпигеле» ясно намечены признаки бурной эпохи, завершившейся Реформацией. Да и сам Уленшпигель при всей его художественной статичности являлся воплощением неугомонной энергии, выступавшей чаще всего в форме плутовства. От народной книги путь перебрасывался к плутовским романам Гриммельсгаузена с незабываемой фигурой Симплициссимуса и его соратников, а затем и к другим произведениям немецкой литературы, в которых подчас скрещивались обе художественные линии.

   Да еще и сейчас старинные немецкие народные книги могут привлечь читателя своей непосредственностью, наивной занимательностью и ярким вымыслом.[162]

Комментарии

   Наиболее раннее издание немецкой народной книги о Фортунате и его сыновьях датировано 1509 г. Как показал сравнительный анализ шрифта, оно увидело свет в типографии аугсбургского печатника Иоганна Отмара.[163] Более ранних изданий и рукописей до настоящего времени не обнаружено. Издание 1509 г. сохранилось в четырех экземплярах, иллюстрированных гравюрами на дерезе, наиболее выразительная из которых помещена на титульном листе книги. Предположительно эти гравюры относятся к ранним работам средневекового немецкого художника, современника А. Дюрера, Йорга Брейя-Старшего (Jörg Breu der Ältere, ок. 1475–1537), осевшего в Аугсбурге после длительных скитаний в 1502 г.[164]

   Имя создателя этой народной книги установить не удалось. Известно лишь то, что он не принимал участия ни в одном из предпринятых в XVI в. изданий «Фортуната». Поначалу книга существовала, видимо, лишь в рукописи. В конце книги имеется любопытное замечание, что «распорядился напечатать» ее некий Иоганнсен Хеблер Аптекарь в «имперском городе Аугсбурге» (Johannsen Hehbler Appotegker). Выдвигалось предположение, что эта книга, как и многие другие немецкие народные книги, возникла как перевод на немецкий язык гипотетического источника, сложившегося либо в романских странах, либо на Востоке. Сомнение в немецкой этимологии книги вызывалось некоторыми содержательными и языково-стилистическими особенностями «Фортуната»: избранием родиной героя Кипр, романскими именами персонажей, обилием заимствований из итальянского в ее лексике. В числе ученых, разделявших эту точку зрения, был и молодой Энгельс.[165]

   Кроме того, литературоведение выявило в «Фортунате» свыше двух десятков мотивов, параллельных с европейской и мировой (восточной) литературой. Сказочные элементы, способствующие сюжетному развитию «Фортуната», – счастливый кошель и волшебная шляпа – заимствованы, возможно, из арабских сказок «Тысяча и одной ночи». Тем не менее обнаружить источник, послуживший основой перевода «Фортуната» на немецкий язык, не удалось. Напротив, все иностранные обработки и переложения на эту тему прямо или косвенно восходят к немецкому оригиналу, а приведенная выше аргументация свидетельствует лишь о широкой начитанности и незаурядном творческом даре автора книги.

   Все фактические сведения, в какой-либо степени отражающие историю возникновения «Фортуната», связаны с южнонемецким городом Аугсбургом. Это и место издания книги, украшающие ее гравюры аугсбургского художника, баварско-швабский диалект, а также описанные в книге реалии средневекового немецкого быта. Южногерманское происхождение книги подтверждается также некоторыми деталями, содержащимися в ее тексте, В частности, описываемые в ней события, земли и страны даются под углом зрения немецкого бюргера, избравшего мерилом, критерием своих оценок и сопоставлений немецкие земли. Так, подчеркивая обширность лесов в Бретани, исходной точкой сопоставления он избирает Тюрингский и Богемский леса. В Лондон переносится действие «императорского права», функционировавшего в Священной Римской империи германской нации, а отнюдь не в Англии, родным языком графа Фландрского оказывается немецкий язык и т. п. Безыскусный тон повествования эмоционально окрашивается лишь тогда, когда речь заходит о Германии, о красе и величии ее городов.

   Автором книги, по всей видимости, был одаренный житель Аугсбурга, выходец из обеспеченных слоев города, не принадлежащий, однако, к дворянской знати. Литературоведы ГДР выдвигают предположение, что он, возможно, был юристом и находился на службе городского самоуправления, благодаря чему превосходно разбирался в торговых делах своего города (см.: Тексты, 1, с. 292). Стилистическое сходство «Фортуната» с «Аугсбургской городской хроникой» (ок. 1453) Буркхарда Цинка, некоторая общность лексического состава обеих книг послужили основанием для гипотезы, согласно которой Буркхард Цинк является автором этого народного романа. Однако точных доказательств этому не найдено.

   О времени создания книги можно утверждать лишь то, что она была написана во второй половине XV в., о чем свидетельствуют встречающиеся в тексте «Фортуната» реальные исторические факты и события, происходившие в ту эпоху. Хронологически наиболее ранним из них является упоминание о том, что Константинополем правил император. Константинополь был завоеван турками в 1453 г. Благодаря этому возникло предположение, что книга была написана либо до 1453 г., либо вскоре после этого события, иначе правитель Константинополя не именовался бы в романе императором. Однако анализ историко-географических представлений автора «Фортуната» показывает, что они зачастую были почерпнуты из источников, возникших столетием ранее. Автор книги указывает как на авторитет в области географии на Джона Монтвилла (ок. 1300–1372) (см.: «Фортунат», примеч. 106). Наряду с этим в книге упоминаются события, происходившие позднее 1453 г. Наиболее позднее из них – война испанского короля против Гранады и отражение набегов мавров из Северной Африки. Гранадский эмират, последний оплот мавров на Пиренейском полуострове, пал в 1492 г., следовательно, роман мог быть написан в конце XV в., иначе присутствие этого события в тексте книги невозможно объяснить.

   По своему жанру немецкая народная книга о Фортунате и его сыновьях – роман-хроника трех поколений одной семьи. Взлет и падение ее изображены на реальном историческом фоне Европы XV в. с ее феодальной усобицей, нескончаемыми войнами и переделом границ (в примечаниях к отдельным пунктам текста мы попытались представить реальную историческую карту Европы той эпохи, на которой развертываются описанные в «Фортунате» события). Роман, несмотря на волшебные превращения и чудесные раритеты, в реалистической форме воплотил социальный пафос той эпохи – борьбу зарождавшейся буржуазии за свою самостоятельность. Это проявилось и в трагическом конфликте Андолозия, сына Фортуната, и в комментариях автора, не скрывавшего своей ненависти к знати. Волшебные кошель и шляпа, помимо воли автора, явились метафорическим переосмыслением ценностей, к которым вожделела нарождавшаяся буржуазия, – быстрому обогащению и преодолению в этих целях обширных пространств. Чудесные раритеты послужили автору «Фортуната» лишь инструментом, позволившим ему перемещать героев в пространстве и бытописать реальные нравы и реальную жизнь той эпохи. Таким образом, «Фортунат» относится к тем народным книгам, которые следует рассматривать как первоначальную ступень в становлении европейского реалистического романа.

   Наряду с «Доктором Фаустом», «Уленшпигелем», «Прекрасной Магелоной» «Фортунат» был одной из популярнейших в Германии народных книг. Начиная с XVI столетия он издавался и переводился на различные языки. Одним из первых немецких поэтов, обратившихся к этой теме, был Ганс Сакс, переложивший его в 1533 г. на драму. В 1600 г. английский драматург Томас Деккер создал на основе немецкой народной книги драму «Фортунат». Эта драма представлялась не только в Англии, английские комедианты давали ее и в Германии, где она была вновь переведена на немецкий язык и переделана в кукольный спектакль.

   В XIX в. эта народная книга занимала воображение романтиков. В 1816 г. Людвиг Тик написал на основе «Фортуната» пьесу-сказку. Адальберт Шамиссо использовал мотив счастливого кошелька в своем «Петере Шлемиле» (1814). Явное воздействие оказал «Фортунат» на творчество Вильгельма Гауффа, использовавшего в своих сказках некоторые сюжетные повороты, описание наружности персонажей «Фортуната» и т. д.

   Художественное своеобразие «Фортуната» и «Прекрасной Магелоны», как и немецких народных книг в целом, определялось в значительной степени двумя факторами – традициями эпического повествования и особенностями лингвистического процесса, происходившего в немецком языке в XV–XVI вв., явившихся периодом заключительного становления единого верхненемецкого языка. Поскольку аналогичные процессы происходили и в других европейских языках, их тождественность не могла не сказаться на облике европейской литературы и наряду с закономерностями собственно литературного развития вызвала стилевую общность западноевропейской литературы, проявлявшуюся в использовании сходных оборотов, приемов и принципов построения текста. Эти особенности, в значительной степени составляющие своеобразие немецких народных книг, также характерны и для литературы других стран Европы. В качестве примера можно привести английский роман XV в. «Смерть Артура» Томаса Мэлори. Переводчик этого романа на русский язык И. М. Бернштейн полагает, что использование художественных приемов фольклорного, доавторского повествования было для Томаса Мэлори своего рода стилизацией под старину и особенностью его личного, авторского стиля. Однако художественно-стилистические приемы, о которых пишет И. М. Бернштейн, – асиндетон, анафора, парные речения и т. д., хотя и уходили своими корнями в фольклорное, доавторское повествование, были характерны для европейской литературы XV–XVI вв. в целом и являлись не «стилизацией» под старину, а свойственными ей в тот период художественными средствами. Томас Мэлори использовал эти приемы не оттого, что так писали в старину, а потому что так писали в его время, и не только в Англии, а некоторые стилистические приемы использовались даже много позднее.

   Литературоведы ГДР отмечают, что роман о Фортунате, как и «Аугсбургская городская хроника» Буркхарда Цинка, написан «канцелярским языком» (см.: Тексты, 1, с. 292). Это определение не тождественно, однако, современным представлениям о канцелярском языке как одной из областей стилистики. Оно определяет лингвоисторический феномен – место выработки единого литературного верхненемецкого языка, складывавшегося в канцеляриях германских императоров и курфюрстов. Роман о Фортунате (а также «Прекрасная Магелона», отстоящая от него на несколько десятилетий) написан сложившимся единым верхненемецким языком, отличающимся тем не менее архаической лексикой и орфографией и грамматической алогичностью. Последнее особенно характерно для текста «Фортуната».

   Текст обеих народных книг построен по принципу анафоры. Повтор зачинов организует весь текст в единое целое и составляет его внутреннюю структуру. Зачины начинаются обычно с союза do, но встречаются и союзы Do nun, Ais nun, Da. Анафора, унаследованная от эпического повествования, пронизывает текст обеих народных книг – и «Фортуната», и «Прекрасной Магелоны» – и придает ему очарование старины.

   Ритм, музыкальность и поэтическую выразительность придает народным книгам и полисиндетичное построение текста, также характерное для немецкой повествовательной литературы того периода. Эта черта прослеживается в тексте как «Фортуната», так и «Прекрасной Магелоны». Приведем пример из «Фортуната»:.. vnnd gieng ungesegnet und on Urlaub vaters und der müter mit dem graffen als sein knecht in die galee und für also von land und het lützel pargelt beh im und kamen in kurzer zeit mit allem glück gen Venedig (Тексты, 1, с. 7).

   О, влиянии на немецкие народные книги традиций фольклорного повествования свидетельствует также прямое обращение к читателю как «рудимент» той для XV–XVI вв. далекой эпохи, когда сказания, песни произносились автором или певцом. Так, например, в «Фортунате» автор обращается к читателю: «Nun hörend, wie es Ampedo und Andolosia, den zwen sünen Fortunati, Fürbass ganngen ist mit den zwahen klainalen» (Тексты, 1, с. 96).

   Этот же прием использует Вейт Варбек в «Прекрасной Магелоне»: «Nun wollen wir von ihm lassen zu reden und von der schonen Magelonna sagen» (Тексты, 1, с. 211). Текст «Фортуната» отличается от текста «Прекрасной Магелоны» гораздо большей архаичностью в отношении как лексики, так и грамматики, особенно синтаксиса. Многие слова еще употребляются в «Фортунате» в значении средневерхненемецкого языка, например слово sach, означавшее прежде «спор», «вражда», «ссора», «тяжба»: «…da hat er zu rechten mit ainem grafen umb ain grosse sach» (Тексты, с. 12).

   Также в старом значении употребляется в тексте «Фортуната» и производное от sach – ursach, означавшее причину спора, повод для враждебных действий: «…hetten tag und riacht rack, ob si im etwas ursach oder unglimpff… möchten finden…» (Тексты, 1. с. 80).

   В «Фортунате» союз da употребляется лишь в пространственном значении, свойственном для средневерхненемецкого: «…da der graft ain fast gut schloss het…» (Тексты, 1, с. 144).

   А союз dö во временном: «Do sacht aber der graff an und spricht…» (Тексты, 1, с 148).

   Впоследствии do и da слились в современное da, объединившее оба значения – и пространственное и временное. В тексте «Прекрасной Магелоны» нет строгого разграничения этих союзов, союз da употребляется в обоих значениях, хотя все же во временном значении союз dö употребляется гораздо чаще: «Do sie solches hörte, danket sie der Ammen…» (Тексты, 1, с. 189).

   Употребление союза dö, входящего в устойчивые словосочетания типа Do nun, Do als, весьма характерно как для текста «Прекрасной Магелоны», так и текста «Фортуната».

   Асиндетон, употребление которого было для европейской литературы XV–XVI вв. весьма характерно, в тексте «Фортуната» и «Прекрасной Магелоны» встречается довольно редко. В Текстах обеих народных книг встречается также форма Präsens Historicum – употребление настоящего времени в освещении событий прошлого.

   Кроме того, о связи немецких народных книг с эпическим повествованием говорит и употребление устойчивых формул типа: fing an und… sagt (Тексты, 1, с. 114).

   В тексте «Фортуната» прослеживается также влияние итальянского языка, за счет которого шло пополнение лексического состава южногерманских диалектов в XIV–XVI вв. В этот период особенно усиливаются деловые и торговые связи купечества Южной Германии с Италией. Торговля была ведущей стороной в жизни Аугсбурга, и, как всегда, иностранное влияние при подобных контактах сказывалось на языке купечества. Благодаря этому латынь, которой пользовались ранее купцы в торговых операциях, вытесняется итальянским, вследствие чего в XIV–XVII вв. резко сокращается число заимствований из французского языка и возрастает число заимствований из итальянского, носивших прежде единичный характер.[166]

   Хотя в обеих народных книгах были использованы языково-стилистические средства, свойственные немецкой прозе XIV–XV вв. в целом, «Фортунат» и «Прекрасная Магелона» отличаются друг от друга по своей художественной манере, и объясняется это не только тем, что между временем их возникновения пролегли десятилетия. Поэтическая оригинальность обеих народных книг обусловлена не только традициями эпического повествования и особенностями лингвоисторического процесса, но и своеобразием авторского стиля их создателей.

   Для стиля Вейта Варбека характерна попытка проникнуть в психологию героев, изобразить их душевные страдания. Пронизанный лиризмом текст «Прекрасной Магелоны» насыщен возвышенными эпитетами и изысканными сравнениями. Язык романа эмоционально-напряженный и, несмотря на то что автор не правил своей рукописи, книжный к литературный.

   Обладая незаурядным творческим даром, автор «Фортуната» не был столь высоко ученым мужем, как Вейт Варбек. Об этом свидетельствует не только ошибочное толкование латыни, но и то, что «Фортунат» написан разговорным, бытовым языком. Та часть его лексического состава, которая вошла в современный немецкий язык, представляет собой ныне разговорную, бытовую речь – Umgangssprache. В тексте этого народного романа нет возвышенных эпитетов, патетических монологов героев. Его язык менее условен и менее надуман. «Фортунат» характеризуется безыскусностью, наивностью повествования, сдержанным, размерным тоном изложения, которое эмоционально окрашивается лишь тогда, когда речь идет о величии Германии. Язык «Фортуната» ближе к устному народному творчеству, он отличается народной меткостью и точностью выражения, употреблением пословиц и поговорок, например: «…den fuchss nit behssen…» (Тексты, 1, с. 89).

   Иногда автор пытается философствовать по бытовым и социальным проблемам, и часто в авторских реминисценциях звучит подлинная боль и горечь за судьбу народа.

   Таким образом, «Фортунат» и «Прекрасная Магелона» представляют собой два различных направления в немецких народных книгах: «Фортунат» – литературу бюргерского толка, «Прекрасная Магелона» – куртуазный рыцарский роман.

   Народная немецкая книга о Фортунате и его сыновьях на русский язык переводится впервые. Перевод выполнен по вышедшему в 1914 г. под редакцией Ганса Гюнтера оригиналу 1509 г. Издание 1509 г. являет собой образец минускульного письма, в котором начало глав, а также абзацы обозначались не заглавными буквами, а минускулом. Переиздавая оригинал «Фортуната», Ганс Гюнтер не подвергал текст изменениям, он проделал весьма щадящую корректуру. В частности, начало глав и абзацы стали писаться с заглавных букв, так же как и имена собственные. Далее, знаки препинания были расставлены в соответствии с современными правилами, но таким образом, что большие или маленькие начальные буквы следующего слова сохранялись. Римские цифры были заменены арабскими. Ганс Гюнтер раскрыл также наиболее часто встречающиеся сокращения: vïi – und, genant – genannt, beqebn – begeben. Были исправлены также немногочисленные ошибки первого печатного издания типа Foltunato – Fortunato.

   Переводчиком использовался также текст «Фортуната», вошедший, как и «Прекрасная Магелона», в трехтомник немецких народных книг, вышедший в 1968 г. в ГДР. Литературоведы ГДР, готовившие сборник к печати, проделали большую к кропотливую работу по приближению оригиналов народных книг к современному читателю. Внесенные ими изменения представляют собой чисто внешнее упорядочение орфографии, в основном консонантизма – системы согласных немецких диалектов XV–XVI вв., и не затрагивают ни содержательных, ни стилевых особенностей народных книг. Методика, в соответствии с которой эти изменения производились, изложена в заключительном томе издания.[167]

   Оригинал немецкой народной книги о Фортунате и его сыновьях издания 1509 г. хранится в настоящее время в Библиотеке Школьного совета г. Цвиккау (Ratsshulbibliothek, Zwickau).

* * *

   При переводе народной книги на русский язык использовались следующие тексты:

   1. Fortunatus, herausgegeben von Hans Günther. – In: Neudrucke deutscher Literaturwerke des 16. und 17. Jahrhunderts, nr. 240/241, Halle, 1914.

   2. Fortunatus. – In: Deutsche Volksbücher: In: 3 Bd. Berlin; Weimar: Aufbau-Verlag» 1968. Bd. 1.


Примичания

Примечания

1

   Фортунат – в переводе на русский – счастливчик (от лат. fortuna – судьба, удача, счастье). В выборе этого имени прослеживается не только интенсивное влияние итальянского языка на немецкий, происходившее в период создания народной книги, но и несомненный фатализм ее автора.

2

   Кипр был самостоятельным королевством с 1192 по 1489 г. В результате феодальных междуусобиц Кипр потерял независимость и очутился под властью Венеции. Описанные в «Фортунате» феодальные распри отражают реальную историческую обстановку на острове в ту эпоху.

3

   Титул выступает в данном случае как имя собственное. Ср. у А. С. Пушкина «Царь Салтан…».

4

   Алькеир – Каир (араб, el Kâhira) – во время создания народной книги о Фортунате был столицей Египта, управлявшегося последней династией мамелюков. Мамелюки – вначале – проданные в Египет белые рабы – тюрки, грузины, черкесы, из которых формировалась армия. В 1250 г. командная верхушка мамелюков свергла династию Айюбидов и захватила власть в Египте, основав собственную правящую династию. Мамелюки вели успешные войны и правили Египтом до 1517 г., когда страна пала под натиском турок.

5

   Фамагоста – Фамагуста (Ammochöstes) – город-порт, лежащий на восточном побережье Кипра. В средние века он играл важную роль в торговле. Иногда в оригинале встречается другой вариант названия – Фамагуста.

6

   Поначалу верно указав столицу острова, автор во второй части книги, повествующей о приключениях Андолозия, переносит столицу в вымышленный им город Медузу.

7

   Фландрия (флам. Viaanderen), историческая область в Западной Европе, в XII–XV вв. была одной из богатейших и экономически наиболее развитых областей Европы, о чем свидетельствует и текст «Фортуната».

8

   Клев (нем. Kleve) – город и герцогство в те времена в западной части Германии

9

   Кнехт – слуга, холоп, нанявшийся в услужение.

10

   В оригинале велх или велш (нем. welch). Это слово имело уничижительный оттенок. Поначалу немцы называли так кельтов, а позднее – романские народы, вытеснившие кельтов и занявшие их земли. Выбор переводчика объясняется в данном случае тем, что Фортунат находился в этот момент в Италии и, как следует из оригинала, хорошо говорил по-итальянски, из-за чего его и сочли итальянцем.

11

   Крона – золотая монета, чеканившаяся поначалу во Франции (XIV–XVII вв.), затем в Англии (XVI–XVII вв.). Название происходит от нем. Krone – корона, изображение которой выбивалось на монете.

12

   Брабант – историческая область Бельгии и Голландии. Титул герцогов Брабантских получили в 1190 г. графы Лувенские и Брюссельские. Автор пишет о Брабанте как о самостоятельном герцогстве, но Брабант, как и Фландрия, вел войну за свою самостоятельность с Испанией. В конце XV в. Брабант разделился, северный Брабант отошел к Голландии, а южный вошел в состав Бельгии.

13

   Лауфен (нем. Lauf fen) – город с таким названием располагается на р. Неккар, притоке Рейна. Но литературоведы ГДР предполагают, что автор, скорее всего, имел в виду г. Левей в Брабанте.

14

   Порта да Ваха (от лат. porta do vacca) – ворота для выгона коров.

15

   В средневековой Германии лен – ленное владение – представлял собой земельный надел, который жаловался сюзереном вассалу на условии выполнения последним какой-либо службы. Но начиная с XIII в. лен стал передаваться по наследству, что и нашло свое отражение в книге: земли графа Ансельмо фон Тератцино отошли к королю лишь потому, что он не оставил наследников после своей смерти.

16

   Калис – Кале (фр. Calais) – город-порт на севере Франции, на берегу пролива Па-де-Кале. В IX–X вв. был рыбачьей деревушкой.

17

   Штоттер – мелкая монета.

18

   Бемиш (нем. hehmisch) – мелкая монета, имевшая хождение в Богемии, откуда она и получила свое название. Богемия – по-немецки Böhmen.

19

   Пинта – принятая в различных странах единица емкости, ее величина колеблется от 0.5 до 1 л.

20

   Тинис – Темза (англ. Themse) – река, пересекающая Лондон, столицу Англии. В оригинале встречается также другой вариант этого же названия – Динис.

21

   Пругк – Брюгге (флам. Brügge) – начиная с XI в. крупный торговый центр Европы. Географически Брюгге расположен в Западной Фландрии (ныне Бельгия). В эпоху создания «Фортуната» Брюгге достиг своего наивысшего расцвета, о чем и свидетельствует текст народной книги.

22

   Тор в Торенсе – город Тур (фр. Tours) в среднефранцузской местности Турень (фр. Touraine).

23

   Поручительство – один из способов обеспечения исполнения обязательств, чрезвычайно распространенный в средние века и сохранившийся также до нашего времени. Поручитель отвечает своим имуществом перед кредитором за исполнение должником своих обязательств. В «Фортунате» друзья пленного англичанина должны были поручиться Иерониму Роберти, что пленник, возвратившись в Англию, вернет ему долг.

24

   Бургонь – Бургундия (фр. Bourgogne) – историческая область на востоке Франции. В средние века – сильное герцогство, сохранявшее свою самостоятельность до 1477 г. Вошла в состав французского королевства после Бургундских войн 1474–1477 гг.

25

   В оригинале Zorclier от ит. gioielliere. Пример воздействия итальянского языка на южногерманские диалекты.

26

   Александрия – город-порт в Египте, лежащий при впадении р. Нил в Средиземное море. В средние века – крупный торговый центр, связывавший Европу с Востоком.

27

   Сандувик – Сэндвич (англ. Sandwich) – город на юго-восточном побережье Англии.

28

   См. выше Тор в Торенсе (примеч. 22).

29

   Вестминстер (англ. Westminster) – исторический район Лондона. В дословном переводе – Западный монастырь. Там находилась первоначальная резиденция английских королей. Вестминстер и Лондон сначала существовали автономно друг от друга и лишь впоследствии слились. Об этом свидетельствует и текст «Фортуната», где говорится, что движение меж Лондоном и Вестминстером было оживленнее, чем в самом Лондоне. Автор описывает также знаменитые архитектурные памятники, находящиеся на его территории, – аббатство и церковь в готическом стиле, возведение которой началось в 1245 г., а закончилось лишь в 1745 г.

30

   Императорское право – законодательство, существовавшее в Священной Римской империи германской нации, так называемое «римское право германской нации». Автор распространяет его действие на Англию, не подозревая, видимо, о том, что в Англии германские законы недействительны.

31

   Нобель – золотая монета английского происхождения.

32

   Согласно обрядам западной церкви, поминовение усопших происходит на седьмой и тридцатый день после смерти.

33

   Пикардия – (фр. Picardie) – область на севере Фракции, вошла в состав французского королевства в 1482 г.

34

   Британия – Бретань (франц. Bretagne) – полуостров на северо-западе Франции, получивший свое название от племен бриттов, согнанных англосаксами с о-ва Британия. Бретань имела статус герцогства до 1532 г., а затем была присоединена к Франции.

35

   Богемский, Тюрингский леса – Богемский лес (нем. Böhmer Wald, чеш. Шумава) – обширный горный район Чехословакии, поросший густыми лесами; Тюрингский лес (нем. Thüringer Wald) – знаменитый горный массив в Германии, также заросший густыми лесами.

36

   Один из принципов астрологии – науки, заменявшей в средние века астрономию. Астрология зародилась в Ассирии. В средние века и эпоху Возрождения получила широкое распространение в Европе. Астрологи предсказывали будущее человека по положению светил на небе и их расположению относительно знаков зодиака.

37

   Герцог Британский – правильно было бы герцог Бретонский.

38

   Королевство Арагон располагалось на северо-востоке Испании и играло важную роль в Реконкисте.

39

   Граф Артельхин, так же как и земля Нундрагон, вымышлен автором. Название земли Нундрагон образовано автором, видимо, по аналогии с именами, содержащимися в цикле романов о короле Артуре, – Пендрагон и т. п. Хотя имена и вымышлены, однако прототипом свирепого Лесного графа мог послужить знаменитый в те времена нидерландский дворянин Гийом де ла Марк, прозванный Диким Арденнским Вепрем. Король Франции обязал его охранять Арденнские леса. Избрав их своим убежищем, он наводил ужас на население грабежами и разбоем. Казнен в 1485 г. в г. Сен-Троне (ныне Бельгия).

40

   Здесь автор «Фортуната» называет центр Бретани – город-порт Нант (фр. Nantes), лежащий в устье реки Лез.

41

   Шпильман. – В средние века и эпоху Возрождения – актеры, бродячие музыканты, фокусники, жонглеры, гимнасты, хранившие традиции народного творчества.

42

   Иберния – Ирландия (лат. Hibemia).

43

   Священная Римская империя германской нации, образовавшаяся в 962 г., после того как германский король Оттон I захватил Рим, Северную Италию и был коронован папой императором. Реальным государственным образованием являлась до 1-й половины XIII в. Позднее представляла собой довольно неустойчивый конгломерат европейских государств. Формально существовала до начала XIX в

44

   Нюрнберг (нем. Nürnberg) – город на юге Германии. В XIV–XV вв. играл, как и Аугсбург, важную роль в торговле с Италией; Верд (кем. Worth) – город в Нижнем Эльзасе; Аугспург (нем. Augsburg) – один из старейших немецких городов. Основан в 14–15 гг. н. э. римлянами. Крупный торговый центр, играл важную роль в торговле Германии с Италией. Крупнейший культурный центр немецких земель, где было сильно развито книгопечатание; Нордлинген (нем. Nördlin-gen) – город в Швабии, одной из областей Германии; Ульм (нем. Ulm) – город-порт на р. Дунае. В средние века – значительный торговый центр, в XVI в. был одним из очагов Реформации в Германии; Констенц (нем. Konstanz am Bodensee) – город на юге Германии, на берегу Боденского озера. Он играл важную роль в торговле Германии с Италией в XIV–XV вв.; Базель (нем. Basel) – в средние века богатый торгово-промышленный город. В Базеле жил выдающийся писатель-гуманист средневековья и Возрождения Эразм Роттердамский; Страсбург (фр. Strasbourg) – столица Эльзаса. В эпоху создания «Фортуната» был крупным экономическим центром Европы; Менц – Майнц (нем. Mainz) – город на левом берегу р. Рейн, близ впадения в него р. Майн. В средние века был важным культурным и клерикальным центром Германии. В городе имелся университет, а также находилась резиденция епископа; Кельн (нем. Köln) – один из старейших немецких городов. Возник на месте римского военного укрепления в 1 в. до н. э. Крупный торгово-экономический и клерикальный центр средневековой Германии. В Кельне находилась резиденция архиепископа, а также имелся университет.

45

   Одвюрк – Эдинбург (англ. Edinburg) – в эпоху средних веков и Возрождения столица Шотландии.

46

   Вальдрик – название города точной идентификации не поддается.

47

   Гульден (от нем. gold – золото) – золотая, а впоследствии и серебряная монета ряда европейских стран.

48

   Ирландский святой Патрик (372 – ок. 466) по преданию христианизировал кельтов, оказавшись у них в плену. Пещера, в которую он углублялся для совершения молитв, находилась в графстве Донегол (Ирландия). Легенда о нем и его пещере была широко распространена в средние века. Оборотистые монахи-августинцы превратили пещеру в место паломничества христиан. Когда в Риме стало известно об их злоупотреблениях, паломникам (в 1482 г.) запретили посещать эти места.

49

   Вернике – название города точной идентификации не поддается.

50

   Расстояние между городами, указываемые автором народной книги, действительности не соответствуют. Они либо вымышлены им, либо почерпнуты из источников, не отличавшихся точностью. В оригинале расстояния между городами обозначаются иногда арабскими цифрами.

51

   Биана – Байона (фр. Bayonne) – город-порт на юго-западе Франции.

52

   Памплион – Памплона (исп. Pamplona) – столица располагавшегося в средине века на севере Испании Наваррского королевства.

53

   Сарагосса (исп. Zaragoza) – город на северо-востоке Испании. В ходе Реконкисты была отвоевана у арабов и стала столицей Арагонского королевства.

54

   Бург (фр. Bourg) – город с таким названием лежит во Франции, в области Берри.

55

   Автор книги допускает тавтологию, дважды повторяя «святой» на немецком и французском языках. Сантьяго-де-Компостела – город на северо-западе Испании. По преданию там погребено тело апостола Иакова, покровителя Испании. Собор, названный в честь него, в средние века был одним из важнейших в христианском мире центров паломничества.

56

   Мыс Финистерре расположен на северо-западе Испании. В действительности Финистерре (от лат. finis terra) означает край света. Перевод автора ошибочен, он сделан в духе псевдонаучной этимологии, характерной для средних веков. Ошибку повлекло, видимо, созвучие нем. Finsternis, что значит мрак, сумерки, темнота, с лат. finis – конец, край – и Stella – звезда.

57

   Сибилла – Севилья (исп. Sevilla) – город на юге Испании, важный торговый и культурный центр. В 1026 г. стала столицей одноименного эмирата. Отвоеванная у арабов, она вошла в состав королевства Кастилии и Леона.

58

   …до Гранады, языческого королевства… (исп. Granada) – южноиспанский город, ставший в 1283 г. столицей Гранадского эмирата, последнего оплота мавров на Пиренейском полуострове. В 1492 г. отвоевана у арабов.

59

   Кордоба – Кордова (исп. Cordoba) – город, расположенный в южноиспанской провинции Андалузия, на р. Гвадалквивир. В 756 – 1236 гг. была под властью арабов. В 1236 г. Кордовский халифат пал и Кордова вошла в состав королевства Кастилии и Леона.

60

   Бургес – Бургос (исп. Burgas) – город, лежащий на северо-востоке Испании, первоначальная столица Кастильского королевства.

61

   Барселона (исп. Barcelona). – Центр Каталонии, области, лежащей на северо-востоке Испании. Географически выгодно расположенная, Каталония рано приобрела важное значение в средиземноморской торговле. Смешение в Каталонии различных народностей – французов, арабов, испанцев – способствовало возникновению особой, каталанской нации и особого, каталанского языка. В «Фортунате» кратко говорится о том значении, которое имела Каталония в средиземноморской торговле, в частности, что с пиратами из Каталонии не всегда вступали в бой даже корабли султана.

62

   Монсеррат – вершина в Каталанских горах в Испании, находящаяся в 9 км от Барселоны. На юго-восточном склоне этой вершины орден бенедиктинцев воздвиг в 880 г. монастырь. Знаменитое аббатство с давних пор лежит в руинах.

63

   …в Долозу, что в Лангедоке… – Тулуза (фр. Toulouse) – город в исторической области Франции Лангедоке.

64

   Перпиньян (фр. Perpignan) – столица Руссильона (Roussillon), области, примыкающей к восточным Пиренеям. В состав Франции входит с 1659 г. Автор «Фортуната» говорит об этой области как о самостоятельном государственном образовании.

65

   Монпелье (фр. Montpellier) – город в Лангедоке, на юге Франции, на р. Лез.

66

   Афион – Авиньон (фр. Avignon) – город, расположенный на юго-востоке Франции, на р. Рона, с 1307 по 1377 г. был резиденцией пап (так называемое авиньонское пленение пап). Позднее являлся папским владением, в 1791 г. был присоединен к Франции.

67

   Автор народной книги имеет в виду Марсель (фр. Marseille) – южнофранцузский портовый город. Во времена создания «Фортуната» Марсель действительно являлся столицей небольшого государства, королевства Арелат, лежавшего у южных границ Франции. В XV в. это королевство постепенно отошло к Франции.

68

   Экс-ан-Прованс (фр. Aixen-Provence) – столица Прованса.

69

   Неаполь являлся столицей самостоятельного Неаполитанского королевства с 1282 по 1442 г.

70

   Палермо (ит. Palermo) – столица Сицилии (ит. Sizilien), до 1282 г. столица Королевства Обеих Сицилии, куда наряду с Сицилией входил Неаполь.

71

   Рагус – Рагуза (Ragusa), ныне Дубровник, – портовый город, расположенный на Адриатическом побережье Югославии. Прежде Рагуза находилась на перекрестке многочисленных торговых путей.

72

   Корфан – Керкира (Kérkyra) – остров в Ионическом море, вблизи албанского побережья того же названия. В настоящее время остров принадлежит Греции.

73

   Родос (Rhodos) – греческий остров, лежащий неподалеку от берегов Турции.

74

   Яффа – город в Палестине, название его впервые упоминается в древнеримских документах XVI в. до н. э. В средние века Яффа была культурным и торговым центром палестинских арабов, а также местом паломничества христиан.

75

   Гора святой Катерины – гора Катерин – вершина Синайских гор. На ее склоне в IV в. был основан монастырь святой Екатерины, по имени которой гора, возможно, и получила свое название.

76

   Т. е. император Византии, чьей столицей был Константинополь. С конца XIV в. турки не раз осаждали город, но пал он лишь в мае 1453 г

77

   Наиболее распространенная форма кошелька в эпоху средневековья представляла собой кожаный мешочек, стягивающийся вверху ремешком и укреплявшийся на поясе, чаще всего поверх одежды. Изображение «счастливого кошелька» имеется на титульной гравюре народной книги.

78

   Церковь Святой Софии – по сведениям, почерпнутым из других источников, автор описывает замечательный памятник византийской архитектуры – Собор Святой Софии, построенный в Константинополе в 532–537 гг. Своим великолепием и гармоничностью собор поражал воображение как современников, так и последующих поколений. В 1453 г. турки перестроили собор в мечеть Айя-София.

79

   Те deum laudamus – «Тебя, господи, славим» – одно из наиболее известных песнопений католической церкви. Создание гимна приписывается разным авторам. Наиболее вероятный автор – святой Амвросий (340–397), один из отцов западной церкви и талантливый писатель. Исполнение католического гимна в храме греческой церкви немыслимо и объясняется невнимательностью автора «Фортуната».

80

   Дукат (от ит. ducato) – старинная серебряная, а впоследствии золотая монета. Впервые выпущена в Италии.

81

   Характерная черта средневековья, когда женщин выдавали замуж в 13–14 лет. Свидетельствует о зависимом положении женщин в ту эпоху.

82

   Во время возникновения книги для заключения брака не обязательно было венчаться в церкви. Хотя Карл Великий (802 г.) издал строгое распоряжение о введении церковного брака, но фактически он стал обязательным лишь в конце XV – начале XVI в. До того брак считался заключенным, если брачующиеся в присутствии священника и свидетелей утвердительно отвечали на вопрос о своем желании вступить в супружество.

83

   Мальвазия – вино, производившееся на юге Европы, свое название оно получило от греческого города Napoli di Malvasia. где оно приготовлялось.

84

   Города с таким названием не найдено. Возможно, Карофа – трансформированное название эмирата Караси, в 1350 г. завоеванного турками-османами.

85

   В оригинале trutzelmann от ит. turcimanno – переводчик. Этимологически и немецкий, и итальянский варианты восходят к турецкому tilmac, которое проникло в немецкий язык двумя путями – через итальянскую форму turcimanno (Trutzelmann) и через венгерскую tolmacs (Dolmetscher). Однако заимствование из итальянского в немецком языке закрепилось и осталась лишь форма Dolmetscher. Русское «толмач» заимствовано, скорее всего, из немецкого (Dolmetscher).

86

   Валахия – область, входящая в настоящее время в состав Румынии, располагается между Карпатскими горами и р. Дунаем. В XV–XVI вв. находилась под властью Турции.

87

   Траколе Вайда – город с похоже звучащим названием, Триккала, есть в Греции, в провинции Фессалия. Но, скорее всего, автор имел в виду какую-нибудь крепость в древней Фракии, территория которой ныне почти полностью совпадает с территорией Болгарии.

88

   Королевство Боссен – Босния – самостоятельное королевство с XII в. по 1463 г., когда ее захватили турки и превратили в округ Оттоманской империи.

89

   Кроация – распространенное в западной историографии название Хорватии.

90

   Далмация – историческая область Югославии, включала территорию, вытянувшуюся полосой вдоль Адриатического моря (исключая Дубровник), и многочисленные острова у побережья. С 1420 по 1797 г. находилась под властью Венеции.

91

   Офен – Буда – теперь часть Будапешта, столицы Венгрии.

92

   Гракка – Краков – древняя столица Польского государства.

93

   Стаксхалин – Стокгольм – столица Швеции.

94

   Пергон – Берген – крупная гавань на юго-западном побережье Норвегии.

95

   Королевство Богемской земли – Богемское королевство, вокруг которого складывалось чешское государство. Ныне Богемия – территориальный центр Чехии.

96

   Герцогство Саксонское – герцогство, объединявшее племена саксов, известно с IX в. В начале XII в. распалось на ряд владений. Часть территории бывшего Саксонского герцогства – курфюршество Саксен-Виттенберг – в 1423 г. перешла к маркграфам Мейсенским Веттинам, за владениями которых постепенно закрепилось название Саксония.

97

   Франция, получившая свое название от франков – группы западногерманских племен, завоевавших римскую Галлию до р. Соммы и заложивший территориальные основы французского государства.

98

   Согласно старинным германским обычаям, на размышление полагалось давать к установленному сроку дополнительное время – год и день, которое и потребовала Кассандра.

99

   Перевод сделан автором в духе народной этимологии. В действительности Лархонубе в переводе с латыни представляет собой набор отдельных слов, не связанных между собой смысловым значением. Так, лары (лат. lares) – домашние боги, домовые, слог «хо», очевидно, предлог «к» (лат. hoc), «нубе» (лат. nubes) – облако. Таким образом, ассоциативно с радугой связан лишь последний компонент этого словосочетания – облако.

100

   Пресвитер Иоанн, легендарный христианский правитель огромной державы, включавшей в себя три Индии (Великую, Среднюю и Малую) и всю Юго-Восточную Азию. Легенда о его существовании получила широкое распространение в Европе начиная с 1145 г. Вера в существование христианской державы на Востоке была столь сильна, что папа даже пытался писать к нему. Как полагают некоторые исследователи [Гумилев Л. Н. Поиски вымышленного царства: Легенда о «Государстве пресвитера Иоанна». М., 1970.], причиной распространения этих слухов был разгром на Катванской равнине войск сельджукского султана Санджара ополчением центрально-азиатских племен, возглавляемых киданьским гурханом Елюем Даши в 1141 г. Среди его воинов были христиане-несторианцы, отчего и возник слух о христианском государе.

101

   Географический термин, принятый в средние века и эпоху Возрождения. Он распространился в Европе, возможно, благодаря легенде о пресвитере Иоанне, будто бы правившем тремя Индиями: Великой Индией, т. е. Индостаном, Малой Индией, т. е. Индокитаем, и Средней Индией – Эфиопией. Автор «Фортуната» прямо следует этим географическим понятиям, заимствованным им, видимо, из сочинений Джона Монтвилла, на которого он и ссылается в своей книге.

102

   Карг (от ит. cargo) – единица веса, приблизительно равная 3 центнерам.

103

   Автор народной книги перечисляет четыре морские державы, главенствовавшие в ту эпоху в средиземноморской торговле.

104

   Великого хана Китая. Титул Великого хана учредил в 1206 г. Чингис-хан, завоевавший Северный Китай. Его внуки овладели Южным Китаем. После его смерти Великим ханом на всеобщем совете – курултае – был избран внук Чингис-хана Хубилай. Его столицей с 1263 г. стал китайский город Пекин. Сведения почерпнуты автором «Фортуната», возможно, из «Книги Марко Поло», относящейся к этому периоду китайской истории. Любопытно, что в «Фортунате» Китай именуется Катаем, а не China, как в большинстве прочих литературных памятников средневековья. Название Катай, или Китай, этимологически восходит к кидакьским племенам, враждовавшим с Китаем и одно время подчинившим себе значительную часть его территории.

105

   Джон Монтвилл (sir John Mandeville, Jean de Bourgogne, ок. 1300–1372) – реально существовавшее в средние века лицо, о происхождении и жизни которого тем не менее сохранилось мало достоверных сведений. Джон Монтвилл написал книгу о якобы предпринятых им длительных путешествиях по Азии и Африке. Книга эта была впервые издана на французском языке в 1350–1352 гг. В средние века ее неоднократно издавали в Англии, дважды в Германии, что свидетельствует о ее широкой популярности. Некоторые исследователи полагают, что его сочинение является не чем иным, как поверхностной компиляцией, составленной на основе различных источников.

106

   Это географическое название точной расшифровке не поддается.

107

   В книге Джона Монтвилла неоднократно упоминается Татар, дикая и неведомая земля на краю света. Татар, возможно, и трансформировалась в «Фортунате» в Тобар.

108

   Святой Николай считается у христиан покровителем моряков и торговцев.

109

   Мамелюки – мамлюки (см.: примеч. 4).

110

   Вымышленный город и вымышленная местность, где якобы обучали искусству нигромантии.

111

   Hигромантия – некромантия (от лат. necros – мертвый) – прорицание, предсказание будущего с помощью мертвых. Позднее стала называться нигромантией (от лат. nigros – черный), видимо, по ассоциации с черной магией.

112

   Пряности начали завозить с Востока в Европу в средние века, после крестовых походов. Стоили они чрезвычайно дорого. В «Фортунате» они являются синонимом несметного богатства.

113

   Eihica – этика, учение о нравственности. Автор «Фортуната», не владея латынью, ошибочно использует этот термин для описания скорби, охватившей его героя.

114

   Конкубина – сожительница, наложница.

115

   Французский парламент в XIII–XVIII вв. был высшим судебно-административным учреждением страны. Парламент выделился при Людовике IX (1226–1270) из королевского совета как судебная палата. В 1790 г. в ходе буржуазной революции был упразднен.

116

   Прокуратор – попечитель, домоправитель в Риме (от лат. procurator). В эпоху средневековья так называли чиновников, состоявших при суде, доверенных лиц в судебных и коммерческих делах.

117

   Король Наверрен – см. примеч. 52.

118

   Кастилия (исп. Castilla) – королевство, образовавшееся в 1035 г., неоднократно объединялось с Леоном – Королевство Кастилии и Леона. Поначалу его столицей был Бургос, затем Толедо. В XI–XV вв. это королевство играло ведущую роль в Реконкисте.

119

   До 1479 г. Испанского королевства не существовало. Оно образовалось в 1479 г. посредством династического союза между Леоно-Кастильским и Арагоно-Каталонским королевствами. Это позволило Испании успешно повести борьбу против Гранадского эмирата и изгнать мавров с Пиренейского полуострова.

120

   Королем Дамаска из Берберии. Дамаск был столицей халифата Омейядов, которому подчинялись завоеванные арабами территории Пиренейского полуострова. В состав арабского войска, захватившего полуостров, бходили североафриканские племена берберов. Северная Африка, населенная этими племенами, – Берберия – входила в дамасский халифат Омейядов. Поэтому автор «Фортуната» и утверждает, что король Испании воевал против короля Дамаска из Берберии. Но эти сведения относятся к более ранней эпохе, так как в момент возникновения «Фортуната» дамасского халифата Омейядов уже не существовало, он был разгромлен во 2-й половине XIII в. аббасидами. В действительности король Испании после разгрома Гранадского эмирата сражался лишь против отдельных набегов берберийских племен.

121

   То есть против короля шотландцев.

122

   Наиболее популярными в средние века были три музыкальных инструмента – однострунная скрипка, арфа и так называемая «ротте» (нем. Rotte) – семиструнный музыкальный инструмент, соединяющий в своем устройстве особенности арфы и гитары.

123

   Шпрух (от нем. sprechen – говорить) – тост, поговорка, пословица. Шпрухи были очень популярны в средние века, немецкие печатники издавали сборники шпрухов, иллюстрированные ксилографиями.

124

   Автор «Фортуната» ошибочно полагает, что сжигаемые пряности испускают благовонный аромат. В действительности при сгорании пряностей появляется едкий и удушливый дым, способный отравить живое существо.

125

   Название «мандолис» не поддается точной расшифровке. Возможно, этот усыпляющий напиток готовился на основе масла, выжимавшегося из ядер миндаля. Миндаль – по-немецки Mandel.

126

   В оригинале Facelet (от ит. f azzeletto). Пример заимствования из итальянского языка, происходившего в конце XV в. в немецком языке.

127

   Испанское море – так в средние века именовали Атлантический океан.

128

   Судя по описанию, высокая башня, стоящая на берегу морского залива и хорошо видная издалека, была средневековым маяком.

129

   Характерной чертой архитектуры средневековых замков были балки, не закрывавшиеся потолком и выступавшие даже в жилых помещениях на всеобщее обозрение. Именно к такой балке и подвесили Агриппину, так как доступ к этому креплению был свободен.

130

   Динис – см. примеч. 20.

131

   Томас Кандельбергский – Томас Бекет, архиепископ Кентерберийский (1118–1170), примас английской церкви, защищавший ее интересы от посягательств королевской власти. По наущению короля Генриха II Плантагенета был убит рыцарями во время богослужения в Кентерберийском соборе и в 1172 г. причислен к лику святых.

132

   Шарлах – красный цвет, а также употреблявшаяся в средние века краска для окрашивания тканей. Слово имеет длинный этимологический ряд: нем. Scharlach восходит к средневерхненемецкому scharlät, который, в свою очередь, является производным от средневековой латыни – scarlätum. Изначально, в персидском языке, это слово означало женское платье, окрашенное в красный цвет. Скарлатина (febris scarlatina) также получила свое название от лат. scarlätum из-за сыпи красного цвета, выступающей на коже при этом заболевании. В настоящее время как в русском, так и в немецком языках это слово малоупотребительно. Оно встречается в ботанике, например цинния шарлаховая, а также в определении цвета некоторых минералов.

133

   Доктор Огромный Нос – персонаж был использован Вильгельмом Гауффом в его сказках («Карлик Нос»).

134

   Черная магия – колдовство, чародейство (от лат. magia, греч. mageia). В средние века недостаточная изученность различных явлений и процессов, происходящих в природе, приводила ученых к занятиям магией – колдовством, волшебством. В первом приближении магия делилась на белую, если за помощью обращались к добрым силам, и черную, если обращались к силам зла. Занятия черной магией преследовались церковью, уличенные в ней сжигались на кострах.

135

   Т. е. доктор медицины и доктор нигромантии. В средние века двойной и даже тройной докторат был довольно распространенным явлением.

136

   Самоубийство считается христианской церковью одним из смертных грехов. Над самоубийцами не производят отпевания и прочих обрядов, запрещается также хоронить их на территории кладбища.

137

   Узаконенное пиратство было характерной чертой того времени. Английские моряки нередко сочетали свою службу на море с грабежами судов иностранных держав. Эта практика продолжалась и позднее, достаточно вспомнить сэра Френсиса Дрейка.

138

   См. примеч. 6.

139

   Кандия – совр. Ираклион, большой город-порт на восточном побережье о-ва Крит.

140

   Мускатель – вино сорта мускатных, вырабатывается из винограда того же названия.

141

   Кельхейм (нем. Kelheim) – город, лежащий при впадении р. Альтмюль в Дунай.

142

   Гете И.-В. Из моей жизни. Поэзия и правда. – Собр. соч.: В 10-ти т. М., 1976 г т. 3, с. 32–33.

143

   Geschichte der deutschen Literatur von den Anfängen bis zm Gegenwart. В., 1978, Bd. VII, S. 511.

144

   Маркс К., Энгельс Ф. Из ранних произведений. М., 1956, с. 344.

145

   Там же, с. 346.

146

   Там же, с. 348.

147

   Там же, с. 349–350.

148

   Там же, с. 351.

149

   Там же, с. 352.

150

   История немецкой литературы: В 5-ти т. М., 1962, т. 1, с. 218.

151

   Suchsland P. Einleitung. – In: Deutsche Volksbücher: In 3 Bd Berlin; Weimar: Aufbau-Verlag, 1968, Bd. 1, S. VIII.

152

   Михайлов А. Д. Французский рыцарский роман. M., 1976, с. 260 и сл.

153

   Либман М. Я Немецкая скульптура, 1350–1550 гг. М., 1980, с. 352.

154

   Zoege К. von Manteuffel. Der deutsche Holzschmtt, München, 1921, S. 84–96.

155

   Michadov Л. D. Ritterroman und Volksbücher: (Renaissance-Liter atur imd frühbürgeir-liche Revolution), Berlin; Weimar: Aufbau-Verlag, 1976, S. 128.

156

   Deutsche Volksbucher: In 3 Bd. Berlin; Weimar: Aufbau-Verlag, 1968, Bd. 2, S. 345

157

   Meiners J. Schelm und Dümraling in Erzаlungen des deutschen Mittelalters. München, 1967.

158

   История немецкой литературы, т. 1, с. 223–224.

159

   Шарль де Костер. Легенда об Уленшпигеле и Ламме Гудзаке / Пер. Н. Любимова, вступ, ст. Б. И. Пуришева. М., 1978.

160

   Grundposition der deutschen Literatur im 16. Jahrhundert. Weimar, 1976, S. 252–253.

161

   Spnewald J. Vom Eulenspiegel zum «Simplizissimus»: Zur Genesis des Realismus in den Anfängen der deutschen Prosaerzählung. В., 1974, S. 28 etc.

162

   В настоящем томе воспроизведены ксилографии из «Прекрасной Магелоны» издания Генриха Штейнера, 1535 г; гравюры на дереве (факсимиле) первого издания «Фортуната» (1509 г., Аугсбург), автором которых предположительно является Йорг-Брей Старший, гравюра на дереве (титульный лист) «Тиля Уленшпигеля» (1515 г., Страсбург), а также ксилографии из стихотворной обработки «Тиля Уленшпигеля» И.Фишарта (1573 г.).

163

   Götze A. Die hochdeutschen Drucker der Reformationszeit, 1905.

164

   Büchner E. Der ältere Breu als Maler. Augsburg, 1928; Catalogue of early German and Flemisch woodcuts preserved in the Britisch Museum. L., 1911, vol. 2, p. 111.

165

   Энгельс Ф. Немецкие народные книги. – В кн.: Маркс К., Энгельс Ф. Из ранних произведений. М., 1956.

166

   Бах А. История немецкого языка / Пер. с нем. Н. Н. Семенюк. М… 1956; Гухман Н. От языка народности к немецкому национальному языку: Становление немецкого литературного национального языка. М., 1959.

167

   Zur Textgestaltung. – In: Deutsche Volksbücher: In 3 Bd. Berlin; Weimar: Aufbau-Verlag, 1968, Bd. 3, S. 339–341.