Я – Шарлотта Симмонс

Том Вулф

Аннотация

   Для написания этого романа Том Вулф специально провел в студенческих кампусах около четырех лет. Открывшийся ему мир он перенес на бумагу.

   Шарлотта Симмонс, умная, скромная и наивная девушка из простой семьи, круглая отличница из крохотного городка, попав в один из самых элитных университетов США, с изумлением обнаруживает, что интересы большинства студентов сводятся к сексу, выпивке, желанию показать себя крутым, как следует оттянуться, а вовсе не к учебе и познанию мира, в котором так много интересного…




Том Вулф
Я – Шарлотта Симмонс

...

   Университет, описанный в этом романе, является полностью плодом творческой фантазии автора. В тексте упоминаются некоторые государственные структуры и институты, однако все герои, занимающие в них те или иные посты, вымышлены.

* * *

   Посвящается двум студентам

   С первых дней своей жизни вы оба не переставали восхищать и радовать меня. В общем-то, нет ничего удивительного в том, что вы так много сделали для меня и для этой книги. И все же – я был просто поражен объемом проделанной вами работы и отношением к ней. И посвятить свою книгу вам – лишь то немногое, что я могу сделать в знак признательности. Это то же самое, что прошептать «спасибо» человеку, который заслужил громогласных восторгов и благодарности.

   Я дал вам рукопись этой книги в надежде на то, что вы проверите меня на предмет правильности употребления студенческого жаргона. И со своей задачей вы справились блестяще. Я, например, узнал, что персонаж, который в минуту удивления говорит: «Господи, да что же это такое?» – определенно воспринимается читателями вашего поколения как человек если не пожилой, то в годах. Точно так же характеризует героя и восклицание «Невероятно, просто обалдеть!». Оказывается, сегодняшние студенты скорее скажут в аналогичной ситуации «Нет, ну ты приколись, да?!» или «Просто супер!» Такая же метаморфоза произошла и с выражениями, дающими отрицательную характеристику обсуждаемому человеку. Слова вроде «придурок» и даже «урод» в конструкции «Ну и… нехороший человек!» уступили место таким шедеврам образности, как «чмо» или «мудак», которых, в свою очередь, в последнее время вытесняет всем хорошо известная, изящная в своей краткости анатомическая метафора. Кроме того, я узнал, что студентки чаще, чем студенты, пересыпают свою речь всяческими «как бы» и «ну ваще». Не без удивления я обнаружил, что такие слова, как «понты» и «ништяк», не являются актуальными в сегодняшнем молодежном сленге, и использование их тем или иным персонажем характеризует его скорее в ироничном, пародийном ключе. В общем, всякий раз, когда я неосторожно бросался в омут совершенно не известного мне современного молодежного жаргона, ваши консультации оказывались просто бесценными.

   Гораздо больше удивили вы меня другим. По крайней мере, я уверен в том, что в ваши годы я не смог бы проявить такую объективность в оценках. Вам же удалось посмотреть на себя и свое поколение как бы со стороны и провести беспристрастный анализ речи ровесников. Благодаря этому мне стало понятно, какие из разговорных выражений рождаются из нормального человеческого желания как-то выделиться, привлечь к себе внимание, быть услышанным, а какие скрыто, «эзотерически» маркируют принадлежность говорящего к той или иной социальной группе. Я рискнул использовать термин «эзотерический», потому что порой этот процесс самоидентификации происходит на подсознательном уровне, и человек использует те или иные жаргонизмы в ситуациях, которые, на первый взгляд, не играют никакой роли в определении его социального статуса Благодаря вашей способности к беспристрастному анализу вашему отцу оставалось только по-новому систематизировать материал, собранный в кампусах по всей стране. Слова бессильны выразить мою благодарность и переполняющие меня чувства. Мне остается только крепко обнять вас обоих.

Vos saluto[1]

   Собирать информацию для этой книги мне великодушно помогали очень многие люди: студенты, спортсмены, тренеры, преподаватели, выпускники университетов, ковбои и жители райского уголка, затерянного в Голубых горах Северной Каролины – округа Аллегани. Я благодарю их и жалею только о том, что не могу перечислить всех поименно. У меня есть возможность назвать здесь лишь тех немногих, без чьей самоотверженной помощи моя книга бы вообще не вышла в свет. Это:


...

   В округе Аллегани: Мак и Кэти Никол, обладающие просто несравненной наблюдательностью и умением понимать другого человека; Льюис и Пэтси Гаскин, которые показали мне потрясающие лесные питомники, где выращивают новогодние елки; в одном из них, оказывается, растет полмиллиона елей; и любезный персонал Аллегани Хай-Скул и Союза предпринимателей округа Аллегани.


   В Стэнфордском университете: декан факультета журналистики Тел Глассер; Джим Стейер, автор «Другого прародителя»; специалист по сравнительному литературоведению Джеральд Джиллеспи; исследователь творчества Малларме Роберт Кон; восходящие звезды науки Ари Соломон и Роберт Ройалти, а также их друзья-студенты.


   В Университете штата Мичиган: большой специалист по средствам массовой коммуникации Майк Трауготт и Пичиз Томас, который любезно познакомил одного старого дурака со студенческой ночной жизнью, открыв ему двери туда, куда здравомыслящие люди предпочитают не соваться.


   В Чэпел-хилл: Конни Ибл, лексиколог, специалист по студенческому жаргону, автор книги «Сленг и социализация»; Дороти Холланд, чья «Учеба и личная жизнь» навеки вошла в золотой список литературы об американских студентах; Джейн Д. Браун, известная своей книгой «Медиа, секс и взросление»; и двое особенно вдумчивых студентов (ныне уже выпускников) Френсис Феннебреск и Дэвид Флеминг.


   В Хантсвилле, Алабама: Марк Ноубл, спортивный консультант, когда-то выводивший в свет, тренировавший и лечивший профессиональных спортсменов Первого дивизиона; Грег и Джей Столт, а также Грег-младший, выступавшие за баскетбольную команду университета Флориды и играющие сейчас в Японии; колоритнейший член муниципалитета Хантсвилла Даг Мартинсон.


   Во Флориде, в городе Гэйнсвилл: Билл Маккин, заведующий кафедрой журналистики, автор книги «Шоссе 61», человек, для которого открыты двери всех злачных студенческих мест, включая «Трясину» – футбольный стадион, под трибунами которого живет своей жизнью целый студенческий город.


   В Нью-Йорке: Янн Веннер, который вновь помог мне проделать трудный путь по сумрачной долине написания очередной книги; советник Эдди Хэйс («А подать сюда этого Хэйса!»), взявший на себя труд отредактировать большую часть рукописи.

* * *

   In domo[2] моя дорогая Шейла, «scribere iussit amor»,[3] как сказал Овидий. Scripsi.[4]

Том Вулф

   Виктор Рэнсом Старлинг (США), лауреат Нобелевской премии по биологии за 1997 год. В 1983 году 28-летний Старлинг, доцент факультета психологии Дьюпонтского университета, провел эксперимент, в ходе которого он вместе с ассистентом хирургическим путем удалил у тридцати котов и кошек особое миндалевидное образование, расположенное в глубине серого вещества головного мозга и управляющее эмоциональным состоянием у высших млекопитающих. Было хорошо известно, что после подобной операции эмоциональное состояние подопытных животных начинает меняться беспорядочными и хаотичными перепадами – животные впадают в тоску в тех ситуациях, когда нормальной реакцией должен быть страх, демонстрируют подчинение старшему или сильному там, где им следовало бы проявлять превосходство, и приходят в сексуальное возбуждение в случаях, когда обычное животное остается совершенно равнодушным. Впрочем, в ходе эксперимента Старлинга выяснилось, что у прооперированных котов и кошек состояние сексуального возбуждения становится постоянным и превращается практически в манию. Оказавшись в одном помещении, животные буквально набрасывались друг на друга и приступали к спариванию, выстраиваясь порой в цепочки – кошка за кошкой – по десять футов длиной.

   Доцент Старлинг пригласил одного из коллег понаблюдать за результатами эксперимента. Тридцать прооперированных кошек содержались в клетках в одном помещении, и в таких же клетках там находились кошки из контрольной группы, то есть те, у которых указанный мозговой центр удален не был. Старлинг начал открывать клетки и выпускать подопытных – прооперированных – животных, чтобы предоставить им возможность сбиться в сладострастную кучу малу посреди лаборатории. Первый же выпущенный кот бросился под ноги к гостю Старлинга, обхватил передними лапами его лодыжку и судорожно оседлал его ботинок. Старлинг предположил, что кот ошибочно принял запах обувной кожи за запах готового к спариванию животного. Впрочем, развить эту теорию он не успел, так как его ассистент удивленно воскликнул: «Профессор, это ведь кот из контрольной группы!»

   С того дня направление работ Старлинга круто поменялось – его открытие, вскоре сформулированное в научных трудах, привело к радикальному изменению в понимании поведения животных и человека: было установлено, что в психике существуют – и при этом навязывают окружающим свое поведение – так называемые «культурные парастимуляторы». Кошки из контрольной группы могли наблюдать поведение прооперированных животных из своих клеток. За несколько недель существования в обстановке гиперманиакальной сексуальной активности их поведение подверглось воздействию той модели, которую демонстрировали и предлагали их прооперированные собратья. Профессор Старлинг сделал вывод о том, что мощно воздействующая социальная или «культурная» атмосфера, пусть даже и совершенно отличная от нормальной, может по истечении некоторого времени подавить генетически запрограммированные реакции абсолютно нормальных, здоровых животных и привести к явно выраженным отклонениям в их поведении и психике. Спустя 14 лет профессор Старлинг стал двадцатым по счету ученым из Дьюпонтского университета, удостоенным Нобелевской премии.

Словарь-справочник нобелевских лауреатов. Под ред. Саймона Маккью и Себастьяна Дж. Р. Слоуна. 3-е изд. Оксфорд, Нью-Йорк: Изд-во «Оксфорд Юниверсшпи Пресс», 2001. С. 512.

Пролог
Человек из Дьюпонта

   Всякий раз, когда дверь в мужской туалет открывалась, в помещение врывались сумасшедший рев и грохот: это группа «Сворм» давала концерт в большом театральном зале этажом выше. Каждая нота так называемой музыки словно пуля рикошетила от всех зеркал и выложенных керамической плиткой стен и пола. От этого казалось, что здесь, в замкнутом пространстве, она звучит вдвое громче. Впрочем, стоило пневматическому доводчику поплотнее прикрыть дверь, как звуки «Сворма» исчезали и в туалете вновь раздавались голоса студентов – опьяненных молодостью и пивом и стремящихся выразить свой восторг и веселье как можно громче, пусть даже дурацкими воплями прямо в стену, стоя перед писсуаром.

   Двое парней нашли себе развлечение: они то и дело прикрывали ладонью фотоэлемент писсуара, отчего вода в фаянсовой чаше сливалась практически непрерывно. При этом ребята оживленно разговаривали.

   – Да с чего ты взял, что она потаскуха? – обратился один к другому с вопросом. – Она сама мне на днях сказала, что ей операцию сделали – восстановление девственности. Это вроде называется рефлорация.

   Это слово показалось приятелям до ужаса смешным, и оба согнулись пополам от хохота.

   – Так и сказала? Рефлорация?

   – Ну да! Рефлорация или антидефлорация, как-то так! В общем, как ни крути, а она теперь снова невинная девочка.

   – Она, небось, думает, что это действует как те противозачаточные таблетки, которые на следующее утро надо принимать! – Приятели снова захохотали. К этому времени большая часть участников студенческой вечеринки была уже пьяна до такой степени, когда любая сказанная фраза кажется невероятно остроумной, и нужно только прокричать ее как можно громче, чтобы осчастливить всех окружающих очередным шедевром своего убийственного чувства юмора.

   В писсуарах клокотали бурные водопады, приятели продолжали развлекать друг друга остротами, за дверцей одной из многочисленных кабинок кого-то уже выворачивало наизнанку. Потом входная дверь снова широко открылась, и помещение наполнилось оглушительным ревом «Сворма».

   Ничто – никакой шум, никакие крики – не могло в эту минуту отвлечь одиноко стоявшего перед вереницей раковин студента, чье внимание было поглощено созерцанием своего собственного бледного лица, отражающегося в зеркале. В голове у парня сильно шумело. Отражение ему понравилось. Он оскалил зубы, чтобы получше их рассмотреть. Какие же они, оказывается, классные. Такие ровные! Такие белоснежные! Они просто блистали совершенством. А чего стоит эта крепкая, мужественная челюсть… а этот шикарный квадратный подбородок… а густые светло-каштановые волосы… а сверкающие, орехового цвета глаза… прямо отпад! И вся эта красотища – его! Вот она, в зеркале – и принадлежит не кому-нибудь, а ему! В какой-то момент парень почувствовал себя так, будто подсматривает через плечо за кем-то другим. Так вот, первый он был просто загипнотизирован своим собственным великолепием. На полном серьезе. Второй же, который внимательно следил за первым, подошел к созерцанию отражения более объективно и даже намеревался критически проанализировать представший перед ним образ. Однако он пришел к тем же выводам, что и первый молодой человек, позволивший так очаровать себя собственному отражению. В общем, смело можно было признать, что выглядит он шикарно. Потом оба придирчиво осмотрели в зеркале свои руки и предплечья, а также крепкие бицепсы, едва не разрывавшие короткие рукава летней рубашки-поло. Повернувшись боком, отражение выпрямило руку и напрягло трицепс. «Круто!» – пришли к выводу оба наблюдателя. Никогда в жизни эта двуединая личность еще не чувствовала себя такой счастливой.

   Мало того, студент, стоявший перед зеркалом умывальника, вдруг понял, что вплотную подошел к какому-то очень важному открытию. К какому именно – он еще не знал, но был уверен, что оно как-то связано с одним человеком – тем самым, который, раздвоившись, смотрел на мир двумя парами глаз. О том, чтобы сформулировать это открытие сейчас, не могло быть и речи. Оставалось только надеяться, что память не подведет, и завтра, проснувшись, он сумеет записать свою новую формулу, переворачивающую мир. Или все же попытаться сегодня? Нет, невозможно. Вот если бы в голове шумело хоть чуть меньше, тогда можно было бы попробовать.

   – Эй, Хойт! Ты чего, уснул?

   Красавец отвел взгляд от зеркала и взглянул на Вэнса – блондина с вечно взъерошенными волосами. Они были однокурсниками и состояли в одной студенческой ассоциации; Вэнс даже числился там президентом. Хойт вдруг понял, что ему позарез нужно рассказать о своем открытии. Он открыл рот, но подходящих слов не нашлось. Впрочем, его голосовой аппарат вообще отказывался произносить какие-либо слова. Ему осталось только развести руками, улыбнуться и на всякий случай пожать плечами.

   – Классно выглядишь, Хойт! – сказал Вэнс, направляясь к писсуарам. – Хорош, ничего не скажешь!

   Хойт знал, что это имеет только один смысл: Вэнс удивляется, что он уже так сильно напился. Но в том возвышенном состоянии, в котором он находился, даже это звучало как похвала.

   – Слушай, Хойт, – заявил Вэнс, стоя перед писсуаром, – я видел тебя там, наверху, на лестнице с этой стервозной девчонкой. Скажи-ка честно, ты в самом деле думаешь, что получится ее уломать?

   – Нует… с ей лом выш, – выдавил из себя Хойт, пытавшийся сказать: «Ну нет, с ней облом вышел». Даже в том состоянии, в котором он находился, ему было ясно, что сформулировать свою мысль не удалось.

   – Звучишь ты тоже классно! – заключил Вэнс. Он отвел было взгляд к писсуару, но потом снова взглянул на Хойта и проговорил уже совершенно серьезно: – Знаешь, что я тебе скажу? По-моему, на сегодня с тебя уже хватит. Шел бы ты домой, баиньки. Сейчас еще есть шанс дотопать самостоятельно, пока у тебя в башке совсем фары не погасли.

   Хойт попытался оспорить это предложение, но не нашел нужных аргументов. Вскоре они вместе вышли из здания театра и направились к общежитию.

   Стоял май, и даже ночью было тепло. Приятный мягкий бриз разогнал облака, и полная луна достаточно сносно освещала территорию университетского городка. На фоне неба вырисовывалась характерно изогнутая крыша театра, официально именовавшегося в университете Оперным театром Фиппса и являвшегося одним из знаменитых творений прославленного архитектора Эзро Сааринена. В пятидесятые годы оно считалось очень модерновым. От обрамленного множеством лампочек входа в театр тянулась через площадь дорожка света. Она доходила до выстроившихся ровной шеренгой платанов, обозначавших границу другой достопримечательности университетского кампуса – ландшафтного парка. Основавший университет сто пятнадцать лет назад Чарльз Дьюпонт – миллиардер, сколотивший состояние на производстве искусственных красителей (не родственник делавэрских дю Понтов), потребовал предусмотреть в проекте целый лесопарк, где, по его разумению, студенты и ученые могли бы прогуливаться, предаваясь созерцанию природы или размышлениям о предмете своих научных исследований. Для планировки парка был приглашен самый известный в то время ландшафтный дизайнер Чарльз Жиллетт. Он сумел добиться, чтобы весь университетский городок через некоторое время просто утопал в зелени. Разумеется, в центре кампуса оставалась пустой Большая площадь, обрамленная правильным каре старых общежитий, отдельной изгородью был обнесен ботанический сад, а все остальное место занимали лужайки, клумбы и оранжереи. Даже парковочные площадки для автомобилей делились на сектора не заборчиками, а рядами деревьев и кустов. И все же главным шедевром создателя парка следовало признать саму Рощу, благодаря которой любой человек, оказавшись в университете, забывал, что тот окружен по периметру трущобными, заселенными по большей частью чернокожими кварталами крупного города, а именно – Честера, штат Пенсильвания. Чарльз Жиллетт продумал, где посадить каждое дерево и каждый куст, где высадить вьющийся плющ, а где разбить клумбу. Все зеленые насаждения поддерживались в наилучшем состоянии вот уже на протяжении века. Единственное, что в парке не совпадало с первоначальным планом его творца, – это протоптанные студентами тропинки. Жиллетт прочертил на своем плане извилистые, порой даже спиральные линии, по которым, согласно его замыслу, и должны были неторопливо прогуливаться будущие поколения студентов и преподавателей. Но увы, праздные прогулки как-то не прижились, и студенты часто пересекали этот шедевр американского ландшафтного дизайна так, как им было удобнее: обычно по прямой – кратчайшему пути между двумя зданиями. Вот и сейчас Хойт с Вэнсом направились к общежитию напрямик через залитую лунным светом Рощу.

   Свежий воздух, ночная тишина и покой огромных деревьев возымели некоторое положительное действие на Хойта. В голове у него слегка прояснилось. Он вдруг почувствовал, что находится в той идеальной точке графика опьянения, которая расположена на максимуме функции хорошего настроения и при этом не приближается к опасно низким значениям координаты здравого мышления… Говоря нормальным языком, в этом состоянии можно чувствовать себя веселым и счастливым без риска неожиданно вырубиться или наблевать где-нибудь в углу. В общем, как казалось в тот момент Хойту, ему удалось вовремя остановиться и спасти веселый вечер от перехода в тупую свинскую пьянку. Он даже все больше склонялся к мысли, что способность здраво, можно сказать, трезво рассуждать возвращается к нему прямо на глазах. Вместе с ней, понятно, должна была вернуться и способность связно излагать мысли и аргументировано убеждать собеседника в своей правоте. Оставалось подождать совсем чуть-чуть – пока не стихнет дурацкий шум в голове.

   Некоторое время парень шел молча, сосредоточенно пытаясь воскресить и закрепить в памяти тот миг восторга, что испытал перед зеркалом. Они с Вэнсом проделали уже немалую часть пути до центральной площади, а этот миг все ускользал… ускользал… куда-то ускользал… и вдруг в сознание Хойта совершенно неожиданно втемяшилась совсем другая мысль. На эту мысль его натолкнула Роща… Роща… знаменитая Роща… так ее называли в университете… и фактически она и стала означать – университет Дьюпонта… Хойт вдруг всей душой, прямо-таки до мозга костей, ощутил себя человеком из Дьюпонта, а значит, практически сверхчеловеком по отношению к любому другому американцу, не имевшему отношения к Дьюпонтскому университету. «Я человек из Дьюпонта», – сказал он себе. Не родился еще ни поэт, ни писатель, способный обессмертить это чувство – восторг, пронизывавший всю его центральную нервную систему, когда он при очередном знакомстве словно невзначай подводил разговор к тому, чтобы сообщить собеседнику, что учится в колледже, и эта информация неизбежно провоцировала нового знакомого (или знакомую) спросить: «А в каком ты колледже?», и тогда Хойт лаконично и как можно более бесстрастно отвечал: «В Дьюпонте», а потом наблюдал за ответной реакцией. Многие, особенно женщины, не скрывали своего восхищения. Они расплывались в улыбке, на лицах вспыхивало выражение благоговейного восторга, и они повторяли вслед за Хойтом: «О! В Дьюпонте!» Другие, особенно мужчины, тотчас же напрягались и прилагали неимоверные усилия, чтобы сохранить на лице невозмутимое выражение, выдавливая при этом краткий комментарий вроде: «Понятно» или: «М-м, ну да» или просто сохраняя молчание. Хойт и сам не знал, какой вариант реакции ему больше нравится. Всем, вне зависимости от пола и возраста, кто когда-либо получил диплом в Дьюпонтском университете или учился в нем сейчас, было знакомо это чувство превосходства над другими, и они его ценили. Они лелеяли его и не упускали случая вновь и вновь почувствовать свою принадлежность к этой особой касте – им хотелось испытывать это ощущение ежедневно, сейчас и до самого конца своей жизни. Тем не менее никому еще не удалось выразить это чувство в словах. Впрочем, одному Богу известно, пытался ли какой-либо человек из Дьюпонта, будь то мужчина или женщина, не только сформулировать свои мысли на этот счет, а попытаться изложить их письменно или хотя бы вслух, пусть даже перед своими. Скорее всего, таких попыток просто не было. Никто из избранных, из этой восхитительной аристократии, не желал ошибиться и осквернить это чувство какими-либо формулировками. «Нашли дурака», – повторял про себя каждый.

   Хойт на миг остановился и огляделся. Они с Вэнсом как раз дошли до середины Рощи и были между общежитиями и театром. Деревья загадочно шелестели в серебристом лунном свете. Шум в голове то стихал, то снова нарастал – и внезапно словно вспышка вдохновения промелькнула в мозгу у Хойта: он вдруг понял, что именно ему суждено выразить словами чувство дьюпонтского братства! Да, именно он станет этим великим бардом! Он всегда подозревал, что в нем кроется талант писателя. Правда, за всю жизнь он не написал ни строчки, кроме разве что домашних заданий и конспектов, ну так у него ведь не было на это времени. А теперь Хойт ощутил сполна уверенность в своих творческих способностях и почти физическую тягу как можно скорее изложить свои мысли в письменном виде. Надо только дотерпеть до утра, и когда он проснется, то сможет выразить это неуловимое чувство на экране монитора своего «Макинтоша». А может, прямо сейчас сказать об этом Вэнсу? Вэнс – он ведь свой парень, с ним о таких вещах вполне можно поговорить… Все эти мысли сбивчиво мелькали в голове Хойта, пока он плелся в нескольких шагах за Вэнсом по заколдованной Роще.

   Внезапно Вэнс глянул на спутника и предостерегающе поднял руку. Хойт даже в том своем приподнятом состоянии понял, что от него требуют немедленно остановиться. Вэнс поднес палец к губам и прижался к стволу ближайшего дерева, явно желая слиться с ним в полумраке. Хойт последовал его примеру. Вэнс сделал выразительное движение рукой, показывая куда-то вперед. Выглянув из-за дерева, Хойт разглядел футах в двадцати пяти два силуэта Незнакомый мужчина, судя по копне седых волос – далеко не первой молодости, сидел на земле, опершись спиной о дерево. Его толстые белые ляжки были расставлены настолько широко, насколько позволяли спущенные ниже колен брюки и семейные трусы. Второй силуэт явно принадлежал девушке. Одетая в шорты и футболку, она стояла на коленях между колен мужчины, лицом к нему. Пышные светлые волосы красиво переливались в лунном свете в такт недвусмысленным движениям вверх-вниз, которые совершала женская голова над мужскими бедрами.

   Вэнс снова спрятался за дерево и прошептал:

   – Охренеть, Хойт, ты хоть просекаешь, кто это? Это же губернатор Калифорнии, Хрен-Знает-Как-Его-Там – ну тот, который должен выступать на вручении дипломов!

   Церемония вручения дипломов была назначена на субботу. А сегодня был четверг.

   – Тогда какого хрена он тут делает сегодня? – спросил Хойт – по-видимому, слишком громко, потому что Вэнс снова прижал палец к губам.

   Потом он чуть слышно фыркнул и прошептал:

   – Как – какого хрена? А то сам не видишь. Угадаешь с трех раз?

   Они чуть высунулись из-за дерева. Мужчина и девушка, видно, услышали их, потому что, прервав свое увлекательное занятие, поглядели в их сторону.

   – Да я же ее знаю, – объявил Хойт. – Она была у нас в…

   – Хойт, твою мать! Тихо!

   Хлоп! Буквально в ту же секунду какая-то невидимая рука сгребла плечо Хойта и сжала его железной хваткой, а над ухом у него раздался голос определенно очень крутого парня:

   – Чем это вы, пидоры, тут занимаетесь?

   Хойт резко развернулся и увидел перед собой невысокого, но очень коренастого и явно чрезвычайно сильного человека в темном костюме и наглухо застегнутой рубашке с галстуком. Ворот рубашки еле сходился на мощной шее незнакомца, которая на вид казалась гораздо шире его головы. Из-за левого уха парня уходил куда-то в неизвестность тонкий, почти прозрачный проводок.

   Адреналин в сочетании с алкоголем настроил Хойта на воинственный лад. В конце концов, он человек из Дьюпонта или нет? Кто это смеет обращаться к нему так по-хамски? Да по сравнению с ним этот урод – просто переходная ступень от обезьяны к человеку.

   – Чем занимаемся? – рявкнул он, непреднамеренно обрызгав незнакомца слюной. – Да смотрим, как делают минет какому-то мудаку с обезьяньей рожей, – вот чем занимаемся!

   Не успел Хойт договорить, как бугай в черном костюме схватил его обеими руками за плечи и изо всех сил швырнул спиной о дерево. На какое-то мгновение у Хойта перехватило дух. В следующую секунду, пока эта низкорослая горилла заносила кулак для удара, Вэнс нырнул на четвереньки у нее за спиной. Хойт вовремя среагировал и успел увернуться от пудового кулака, который с треском врезался прямо в ствол дерева. Охранник губернатора только успел провыть во всю глотку начало предполагаемого ругательства: «Ё-ё-ё-ё-ё-ё!», но его красноречию не дал в полной мере проявиться локоть Хойта, которым тот саданул в грудь оказавшегося вплотную перед ним противника. Человек в костюме потерял равновесие и, споткнувшись о скрючившегося позади него Вэнса, рухнул на землю с глухим стуком, тотчас же перешедшим в еле сдерживаемый сдавленный стон. Охранник так и остался лежать, растянувшись на корнях платана, с лицом, перекошенным от боли. Правой рукой с разбитыми в кровь костяшками пальцев он схватился за левое плечо. Судя по тому, как неестественно была согнута его левая рука, парень при падении либо сломал ее, либо вывихнул.

   Хойт и Вэнс – последний все еще на четвереньках – молча созерцали результат своих согласованных действий. Их противнику, по собственной вине превратившемуся в жертву, явно было очень больно. Он открыл глаза и, удостоверившись, что бить его не собираются, прохрипел:

   – Мудаки… вот мудаки… – Потом, неизвестно почему, он опять закрыл глаза, сжал зубы и сумел снова выругаться только пару секунд спустя: – Козлы… козлы гребаные…

   Поняв, что охранник, по крайней мере в ближайшее время, не представляет опасности, друзья, повинуясь невольному порыву, одновременно развернулись и поглядели в ту сторону, где развлекались мужчина и девушка. Но там уже никого не было.

   – Что будем делать? – шепотом поинтересовался Вэнс.

   – Сваливать отсюда на хрен, – ответил Хойт.

   Предложение было принято единогласно. Они побежали напрямик через кусты и по клумбам, упругие ветки то и дело хлестали их по лицу. Вэнс на бегу все время повторял:

   – Самозащита, самозащита… это была… просто… самозащита.

   Впрочем, скоро он запыхался и, оказавшись перед выбором – бежать или говорить, предпочел первое.

   Добежав до опушки Рощи, откуда уже рукой подать было до общежития, Вэнс сказал:

   – Все… сбавляй ход. – Он настолько устал, что мог произнести между вдохами не более двух слов. – Давай… пойдем… спокойно… как будто… ничего… не случилось.

   Выйдя из тени деревьев, приятели постарались идти как ни в чем не бывало, прогулочным шагом, и все было бы просто замечательно, если бы не слишком громкие хрипы, вырывавшиеся из груди у обоих, и пот, ручьями лившийся по их спинам.

   Вэнс продолжал отдавать распоряжения:

   – Мы не должны, – вдох-выдох, – говорить об этом, – вдох-выдох, – никому. – Вдох-выдох. – Договорились? – Вдох-выдох. – Слышишь, Хойт? – Вдох-выдох. – Эй, Хойт! – Вдох-выдох. – Твою мать! – Вдох-выдох. – Хойт, слушай меня!

   Но Хойт не только не слушал, а даже не смотрел на него. Нет, адреналин не менее бурно заставлял его сердце учащенно качать кровь, чем у Вэнса. Однако этот гормональный всплеск вызвал у Хойта лишь какое-то временное счастливое помешательство, но отнюдь не страх или озабоченность. В голове у него по-прежнему шумело, но этот шум не мешал радоваться жизни, а радоваться было чему. Он вырубил этого козла! Как отлично он швырнул этого качка через спину Вэнса – Боже ты мой! Хойту не терпелось скорее вернуться в общежитие Сент-Рей и всем рассказать о своей победе. Это сделал он! Теперь он станет легендой студенческого союза. Да что там – весь университет будет говорить только о нем. При мысли об этом по телу Хойта пробежала приятная дрожь. Он испытал древнее, известное с первобытных времен чувство – восторг воина, вышедшего из битвы победителем.

   – Вэнс, ты только посмотри, – сказал Хойт. – Вот оно.

   – Что? Какое еще оно? – переспросил Вэнс, который явно не желал тратить время на разговоры, пока они не окажутся в безопасности.

   Хойт обвел рукой открывавшийся перед ними вид.

   Университетский городок Дьюпонта… Лунный свет превратил привычную панораму зданий в безумную композицию из глухих теней и серебристых бликов. Стены, разнокалиберные башни и башенки, шпили, шиферные крыши – все это было так знакомо, так неотразимо прекрасно и так неотразимо величественно. Стены толстые и массивные, словно в замках. Да что там! Это же настоящая крепость. И он, Хойт, принадлежал к узкому кругу избранных – тех счастливцев, которые были допущены в святая святых этой непобедимой цитадели… Больше того: внутри этой крепости он принадлежал к самой избранной касте – студенческому братству Сент-Рей. Членам этого могущественного ордена предстояло быть властителями… властителями… в общем, предстояло повелевать всеми остальными.

   Хойту захотелось как можно скорее поделиться своими поэтическими образами с Вэнсом… но, черт, язык почему-то плохо слушался. Пришлось начинать с самого простого:

   – Вэнс, ты хоть понимаешь, что такое Сент-Рей?

   Неуместность вопроса была настолько очевидна, что Вэнс остановился и уставился на Хойта с открытым от удивления ртом. Наконец он понял, что единственный способ заставить приятеля сдвинуться с места – это поддержать диалог.

   – Нет, а что?

   – Это же «Мастеркард»… золотая кредитка… разрешение делать все что угодно… все что угодно. – В голосе Хойта не было и намека на иронию. Его благоговейное отношение к своей студенческой общине было абсолютно искренним.

   – Хойт, ты только не вздумай рассказывать кому-нибудь, что случилось! Даже и не заикайся об этом! Что там случилось в Роще – мы об этом ничего не знаем и никому не говорим! Договорились?

   – Да хватит тебе дергаться, – чуть покровительственно ответил Хойт и снова взмахнул руками, словно пытаясь обнять раскинувшееся перед ним царство. – Только избранные… узкий круг посвященных, – пробормотал он.

   Что-то подсказало Хойту, что способность связно выражать свои мысли опять изменила ему. Потом он присмотрелся к Вэнсу и заметил на его освещенном лунным светом лице признаки паники. Да что это с ним? С какой это стати Вэнс дрожит от страха, как заяц? Он же сам человек из Дьюпонта. Хойт еще раз обвел влюбленным взглядом умытую лунными лучами знакомую панораму родного королевства Вот большая башня над библиотекой… водосточный желоб с нависшей над ним фигурой какой-то химеры на углу колледжа Лэпхем… чуть поодаль купол баскетбольного зала… новое, все из стекла и стали, здание центра неврологии, нейропсихологии или черт его знает чего там еще – даже эта уродливая коробка сейчас выглядела величаво, как какой-нибудь дворец… Дьюпонт! Наука! Нобелевские лауреаты – штабелями!.. Хотя именно сейчас Хойт не мог вспомнить ни одного имени… Спортсмены – высший класс! Чемпионы страны по баскетболу! В первой пятерке по футболу и лакроссу!.. Хотя он считал, что ходить на матчи других команд и болеть за кого-то – в общем-то потеря времени… А ученые? Какие здесь исследования проводят – закачаешься!.. Пусть даже эти умники и похожи на свихнувшиеся привидения, обитающие где-то на обочине настоящей, красивой университетской жизни… Традиции – грандиозные! Хулиганские выходки и самые разные приколы, что передаются из поколения в поколение… студентов лучшего из всех университетов! Перед внутренним взором Хойта проплыла целая вереница самых разных и почему-то весьма экстравагантных личностей: придурковатых пожирателей книг, академиков со странностями, ученых с нетрадиционной сексуальной ориентацией, виртуозов-флейтистов и прочих извращенцев, которых тем не менее теперь признавали везде и всюду… Как бы то ни было – если ты отучился в Дьюпонте и получил диплом с заветным гербом на обложке – для тебя открыты все дороги… и вот он, этот заветный Дьюпонт: он наш, он принадлежит нам!

   Сердце Хойта до того переполнял восторг и ему так хотелось поделиться им с Вэнсом, но проблема словесного выражения родившегося в голове образа снова не дала это сделать. В итоге Хойт, собравшись с силами, сумел только пробормотать:

   – Он наш, Вэнс. Понимаешь, наш.

   Вэнс закатил глаза и застонал почти так же жалобно, как тот боров со сломанной рукой в Роще:

   – Хойт, ну ты и нажрался.

Глава первая
То единственное обещание

   Округ Аллегани расположен так высоко в горах на западе штата Северная Каролина, что бесстрашные любители гольфа, которые отваживаются забраться в эту глушь, не без оснований называют то, во что им приходится играть, горным гольфом. Единственным источником доходов для округа является сезонная продажа рождественских елок, да и то не столько собственно елок, сколько канадских пихт. Основным более или менее постоянным видом деятельности в этих краях можно считать строительство коттеджей для отдыхающих. В округе имеется только один город. Называется он Спартой.

   Отдыхающих в эти края привлекает некая первобытная красота берегов Нью-Ривер, ограничивающей округ с запада. Эту красоту действительно лучше всего описать именно такими словами, как «первобытная» и «первозданная». Палеонтологи признают, что Нью-Ривер, несмотря на свое название, является одной из двух или трех самых древних рек в мире. Согласно местной легенде, река получила название Новой по той простой причине, что первым белым человеком, увидевшим ее, был двоюродный брат Томаса Джефферсона Питер, и для него сам факт существования этой реки оказался большой новостью. Питер Джефферсон возглавлял группу топографов, занимавшихся съемкой местности в районе Аппалачей, а именно хребта Голубых гор. Добравшись до очередной вершины, он взглянул с нее на противоположный склон, и его взгляду открылся тот самый вид, который и по сей день очаровывает всех, кто впервые приезжает в эти места: широкая, абсолютно прозрачная река прорезает поросший густым девственным темно-зеленым лесом склон и вырывается к подножью Голубого хребта, который издали действительно кажется голубовато-синим.

   Вплоть до недавнего времени эти горы были настоящей стеной, отделявшей округ Аллегани от остальной Северной Каролины так надежно, что власти штата называли этот медвежий угол Потерянной провинцией, да и вообще вспоминали про него довольно редко. Проложенные через горы современные шоссе сделали округ куда более доступным, но при этом тут сохранилась атмосфера удаленности от современного мира. Именно этот дух и привлекал сюда летом множество отдыхающих, туристов с палатками и на байдарках, рыбаков, охотников, игроков в гольф и скупщиков изделий местных народных промыслов. В Спарте нет ни супермаркета, ни кинотеатра, нет даже ни одного биржевого брокера. Если произнести при местных жителях слова «амбициозный человек», в их воображении ни за что не нарисуется образ хваткого бизнесмена в дорогом и унылом костюме, который оживляет только «интересный», а попросту пестрый галстук, – образ, в каком предстает «амбициозный человек» в крупнейших городах штата – Шарлотт и Роли. Родители, имеющие детей школьного и в особенности старшего школьного возраста, которые все как один учатся в единственной на весь округ средней школе – Аллегани-Хай, вовсе не одержимы стремлением добиться, чтобы их чада поступили в какой-нибудь колледж. Разумеется, для подавляющего большинства выпускников местной школы вопроса о продолжении образования где-нибудь в престижном университете даже не возникало. А уж мечтать о том, чтобы отправить своего сына или дочь в такой университет, как Дьюпонт, никому из родителей в Спарте даже в голову не приходило. Вот почему известие о том, что выпускница местной школы по имени Шарлотта Симмонс осенью поедет учиться в Дьюпонт, стало в городе новостью номер один. Ей даже посвятили первую страницу местной еженедельной газеты «Аллегани ньюс».

   Спустя месяц, субботним утром в конце мая, когда в школе уже закончились выпускные экзамены и наступило время вручения аттестатов, Шарлотта Симмонс стала настоящей звездой. Директор школы мистер Томс взошел на трибуну, установленную в торце школьной баскетбольной площадки. По ходу своей официальной речи он уже успел несколько раз упомянуть имя Шарлотты Симмонс, сообщив выпускникам и их родственникам, что эта необыкновенная девушка лучше всех сдала экзамены по французскому и английскому языкам, а также лучше всех написала сочинение. Вскоре дошла очередь и до самой Шарлотты, которой от имени выпускников предстояло зачитать прощальное обращение к учителям и товарищам по школе.

   – …Передать слово той молодой женщине, которая… должен сказать, что обычно мы не упоминаем результаты единых госэкзаменов на открытых собраниях: во-первых, потому, что эта информация является конфиденциальной, а во-вторых, потому, что мы не придаем слишком уж большого значения этим результатам… – Директор сделал паузу и, широко улыбаясь, оглядел всех присутствующих. – Но на этот раз я считаю возможным сделать исключение из правила. По правде говоря, я просто не могу удержаться. Так вот, эта девушка, получившая максимальные тысячу шестьсот баллов и пятерки по четырем профильным тестам по выбору, всего одна из двух девушек во всей Северной Каролине удостоенная чести получить президентскую стипендию, девушка, побывавшая в Белом доме в Вашингтоне – вместе с Мартой Пеннингтон, нашей преподавательницей английского языка, отмеченной в качестве ее наставницы, – девушка, которая вместе с еще девяносто восемью выпускниками и их учителями, представлявшими остальные сорок девять штатов нашей страны, удостоилась чести обедать с Президентом и пожать ему руку, девушка, которая к тому же всегда была одной из лучших спортсменок нашей школы и входила в сборную по кроссу и спортивному ориентированию, девушка, которая…

   Та самая девушка, кому были адресованы все эти дифирамбы, сидела на складном деревянном стуле в первом ряду сектора, выделенного для выпускников, и сердце у нее колотилось, как у пойманной птицы. Нет, по поводу речи, которую ей предстояло произнести, Шарлотта не волновалась. Она перечитала ее столько раз, что выучила наизусть – точно так же, как тогда, когда ей пришлось учить роль Беллы в школьном спектакле «Газовый свет». Сегодня ее куда больше беспокоило другое: во-первых, как она выглядит, а во-вторых, как отреагируют на ее выступление одноклассники. Одеты все выпускники были одинаково: темно-зеленая мантия с белым воротником и такого же цвета шапочка с золотистой шелковой кисточкой. Этот псевдоакадемический наряд, традиционный для выпускников Аллегани-Хай, скрывал все, кроме лица и прически. Но и тут было над чем поработать. Девушка, о которой столь лестно отзывался директор школы, провела несколько часов – часов! – приводя себя в порядок. Чего стоили только ее волосы – густые, темно-каштановые, спускавшиеся до середины спины. Шарлотта вымыла их, высушила на солнце, расчесала расческой, потом щеткой, потом распушила, полагая, что при ее внешности шевелюра остается для нее едва ли не единственным оружием. Что же касается лица – Шарлотта не считала себя уродиной и даже полагала, что ее можно назвать симпатичной. Другое дело, что выглядела она, по ее же собственному мнению, слишком юной, слишком наивной, уязвимой и девственной – девственной! Это слово привычно прозвучало в ее голове как нечто унизительное… а ведь одноклассница, сидящая рядом – Реджина Кокс – едва сдерживала возмущенный вздох при каждом упоминании «той самой девушки, которая». Насколько же Реджина презирает ее и ненавидит? Насколько не любят Шарлотту многие другие одноклассники, сидящие сейчас вокруг в точно таких же зеленых мантиях? Господи, ну почему мистер Томс не мог обойтись без этих бесконечных «девушек, которые»? В этот вроде бы звездный для нее миг, когда на нее смотрели чуть ли не все знакомые ей люди, Шарлотта испытывала едва ли не столь же сильное чувство вины, как и триумфа. Однако в конечном итоге чувство вины в силу его беспричинности было побеждено, поскольку этот миг триумфа был заработан ею честно и по праву, а на зависть и недовольство одноклассников можно было не обращать внимания.

   – …И она, эта молодая женщина, в следующем учебном году впервые в истории нашей школы поедет учиться в Дьюпонтский университет, предоставивший ей полную стипендию. – При этих словах сидевшие в задних рядах взрослые одобрительно зашептались. – Так вот, леди и джентльмены… позвольте пригласить на трибуну Шарлотту Симмонс, которая и произнесет прощальную речь от лица всех выпускников.

   Бурные аплодисменты. Встав со своего места и направившись к трибуне, Шарлотта вдруг поняла, что наверняка выглядит нелепо и двигается к тому же на редкость неуклюже. Чтобы не провоцировать зависть одноклассников, она решила идти, опустив голову с нарочитой скромностью. Вдруг ее взгляд упал на золотистый шнурок с кисточкой, спускавшийся с академической шапочки. Точно такой же золотой шнур с кистями проходил под воротником ее мантии вокруг шеи и свисал до пояса. Это был своего рода знак отличия для тех, кто принадлежал к списку «Бета» почетных выпускников школы Аллегани-Хай. Шарлотта вдруг подумала, что выглядит не столько скромной, сколько скрюченной, когда семенит к трибуне, опустив подбородок почти на грудь. Она выпрямилась и слегка вскинула голову. Этого движения оказалось достаточно, чтобы шапочка, которая была ей немного великовата, угрожающе съехала на затылок. А что, если она свалится? Шарлотта понимала, что в таком случае она не просто будет выглядеть полной дурой, не способной пройти без приключений и нескольких шагов, но ей еще придется нагибаться, чтобы поднять эту чертову шапку и снова водрузить ее себе на голову. О том, что будет с ее прической, лучше и не задумываться. Девушка решила придержать шапочку рукой, но тут как раз потребовалось подниматься на трибуну по ступенькам, для чего пришлось отпустить шапочку и приподнять подол мантии все той же рукой, поскольку в другой она держала текст своей речи. Миновав наконец ступеньки, она оказалась на трибуне. Аплодисменты усилились, но Шарлотта была настолько поглощена мыслями о том, как удержать на голове коварно норовящую упасть шапочку, что далеко не сразу сообразила улыбнуться в ответ мистеру Томсу, который уже давно стоял перед ней с широкой улыбкой, протягивая руку. Она коротко ответила на рукопожатие и вдруг почувствовала, что директор школы не только ласково держит ее ладонь обеими руками, но и ободряюще улыбается ей. Наклонившись и заглянув девушке в глаза мистер Томс негромко сказал:

   – Шарлотта, мы тебя любим, и мы с тобой. – На несколько секунд он прикрыл глаза, словно повторяя про себя внушаемую ей мысль: «Не волнуйся, не нервничай, все будет хорошо». В первый раз за все это время Шарлотта поняла, что она, по всей видимости, действительно нервничает, и это даже бросается в глаза.

   Теперь она стояла на трибуне, лицом к баскетбольной площадке, сплошь забитой складными стульями. Аплодисменты не стихали. Прямо перед Шарлоттой выделялся зеленый квадрат: это сидели плотными рядами ее одноклассники в своих парадных мантиях и шапочках. Реджина тоже хлопала в ладоши, но медленно и как-то механически. Скорее всего она присоединилась к аплодисментам лишь потому, что сидела в первом ряду и не хотела демонстрировать свои подлинные чувства О них, правда, свидетельствовало выражение ее лица, на котором Реджина не сподобилась изобразить хотя бы подобие улыбки. Зато Чаннинг Ривз, сидевший тремя рядами дальше, мог не утруждать себя никому не нужными аплодисментами, да и улыбка его скорее походила на ироническую презрительную гримасу: вздернутый угол рта делал ее холодной и саркастической. Лори Макдауэлл – тоже обладательница золотого шнура списка «Бета» – аплодировала от души. Она смотрела прямо в лицо Шарлотте и улыбалась ей абсолютно искренне, но это и не удивительно: Лори была ее подругой – ее единственной близкой подругой во всем классе. Брайен Круз со своими знаменитыми золотисто-рыжими непослушными кудрями – ах, Брайен, Брайен! – аплодировал вроде бы тоже искренне, вот только смотрел он на нее при этом, почему-то приоткрыв рот, не как на одноклассницу, а как на некий феномен, природное явление… неизвестно что. Зато взрослые, радуясь за Шарлотту, хлопали в ладоши и одаривали ее улыбками и ласковыми взглядами. Тут были и миссис Брайент, хозяйка магазина сувениров «Голубые горы», и мисс Муди из универсама «Баэр», и Кларенс Дин – местный почтмейстер, и мистер Робертсон – самый богатый человек во всей Спарте, владелец лесопитомника, где выращивались рождественские елки. Он тоже улыбался и энергично аплодировал Шарлотте, хотя они даже не были знакомы, а во втором ряду за ним сидели мама с папой, Бадди и Сэм. Папа в своей старой спортивной куртке выглядел особенно неловким и старомодным благодаря выпущенному наружу воротнику спортивной рубашки. Мама по торжественному случаю надела темно-синее в белую полоску платье с короткими рукавами. Оба они выглядели сегодня намного моложе своих сорока с лишним лет и старались аплодировать не слишком усердно, чтобы знакомые не заподозрили их в том, что они чрезмерно возгордились своей дочерью. На самом деле прятать законную гордость было не нужно и бесполезно. Даже Бадди и Сэм в чистых наглаженных рубашках смотрели на сестру, как маленькие детишки на самое настоящее чудо. Через два стула от них в том же ряду сидела мисс Пеннингтон в платье с крупным набивным рисунком – очевидная ошибка для шестидесяти-с-чем-то-летней дамы весьма солидной комплекции. Впрочем, для Шарлотты и габариты мисс Пеннингтон, и ее умение подбирать себе платья не играли никакой роли. Для нее она была дорогой мисс Пеннингтон, любимой учительницей, верным другом и советчиком. Шарлотта вдруг отчетливо вспомнила тот день, когда мисс Пеннингтон задержала ее после урока английского и сказала своим низким, чуть хрипловатым голосом, чтобы девочка задумалась, как ей выбраться из округа Аллегани и вообще из Северной Каролины в большой университет и в безграничный огромный мир, «потому что ты, Шарлотта, достойна большего». Мисс Пеннингтон аплодировала так самозабвенно, что весь ее солидный живот колыхался в такт аплодисментам. Заметив, что Шарлотта смотрит на нее, учительница вскинула неожиданно маленький для ее комплекции кулачок к подбородку и, резко дернув рукой вниз, изобразила столь популярный у молодежи жест, выражающий торжество и радость. Шарлотте стоило немалых усилий вспомнить о том, что она стоит на трибуне и не имеет права ответить своей наставнице ничем, кроме улыбки…

   …Да и улыбаться тоже не следовало, потому что кто-нибудь, например, Чаннинг Ривз или другие одноклассники, могут заметить эту улыбку и решить, что Шарлотте Симмонс просто нравится купаться в лучах славы. В таком случае очередной волны презрения ей не избежать.

   Наконец аплодисменты стихли и настало время произнести речь.

   – Уважаемый мистер Томс, дорогие учителя, одноклассники, ученики, друзья нашей школы… – голос ее звучал вполне нормально, – родители, бывшие выпускники, бывшие ученики…

   Пауза. Господи, как же ужасно жалко прозвучала первая фраза! Она так рассчитывала, что ей удастся сделать свою речь не просто набором дежурных, набивших оскомину прощальных слов, а сказать что-то искренне, не так, как все. Но теперь Шарлотте вдруг стало ясно, что все было придумано совершенно зря – но менять что-нибудь уже поздно!

   – Джон Морли, виконт Блэкбернский, – ну зачем нужно было начинать речь с такого снобистского имени! – однажды сказал: «Успех того, что говорит женщина, зависит от трех вещей: кто говорит, что она говорит и как она это говорит. Из этих трех вещей то, что она говорит, наименее важно».

   Шарлотта снова сделала паузу, чтобы дать возможность аудитории отреагировать на остроумное, как она полагала, вступление к речи. Эту запланированную паузу она выдержала с замирающим сердцем, ей казалось, что слова повиснут в тишине и она просто выставит себя перед всей школой этакой выпендривающейся своими знаниями девицей…

   …Но, к ее изумлению, публика оценила шутку, и над рядами гостей пронесся смех, одобрительный и явно не натужный…

   – В общем, гарантировать успех своего выступления я не могу.

   Еще одна пауза. И снова смех – именно столько, сколько ей требовалось, чтобы перевести дух. Впрочем, тут же Шарлотта поняла, что смеются взрослые. Только они. В зеленом квадрате ее одноклассников смеха почти не было слышно, кое-кто лишь улыбнулся. Многие – включая Брайена, – выглядели явно удивленными, а Чаннинг Ривз повернулся к Мэтту Вудсону, сидящему рядом, и они обменялись холодными циничными усмешками, словно желая сказать: «Ну что она там мелет? Столько лет выпендривалась – неужели не надоело?»

   Шарлотта решила больше не смотреть на одноклассников и, устремив взгляд на взрослых, продолжала чеканить слово за словом:

   – И все же я попытаюсь рассказать вам о некоторых уроках, которые мы, старшеклассники, получили за последние четыре года. Эти уроки не укладываются в границы, определяемые методическими критериями учебной программы…

   Ну зачем, спрашивается, было включать в нормальную человеческую речь всякие «методические критерии учебной программы»? Когда Шарлотта писала свою речь, ей казалось, что все звучит абсолютно естественно и даже эффектно, а вот теперь, стоя на трибуне, она вдруг испугалась, что ее слова прозвучат напыщенно и бездушно…

   …Но все взрослые смотрели на нее с одобрением и даже с восторгом! Ощущение было такое, что они жадно вслушиваются в каждое ее слово! До Шарлотты стало доходить: они воспринимают ее как какого-то вундеркинда, как необыкновенный росток, протянувшийся к солнцу из скудной каменистой почвы графства Аллегани. Судя по всему, взрослая часть аудитории была настроена с восхищением внимать всему, что только могло прийти ей в голову.

   Ободренная этим наблюдением, Шарлотта продолжала говорить:

   – Мы научились ценить многое из того, что раньше принимали как должное. Мы научились смотреть на окружающую природу, воспринимать ее красоту так, словно видим все это впервые. У апачей есть древняя песня: «О великий дух Синей горы, того дома, где рождаются голубые облака, благодарю за то, что мне так хорошо и спокойно здесь, у подножья гор». Мы, выпускники, и сейчас, много веков спустя, благодарны за то…

   Свою речь она, оказывается, действительно вызубрила назубок, слова слетали с ее губ, как с магнитофонной ленты, настолько автоматически, что сама Шарлотта в это время могла думать о чем-то другом… Сколько девушка ни пыталась отвлечься, ее взгляд поневоле обращался к сидевшим прямо перед ней одноклассникам… к Чаннингу Ривзу… В конце концов, какое ей дело до того, что о ней думают Чаннинг и компания его друзей и верных почитателей? Чаннинг вообще не замечал ее в школе, за все время учебы Шарлотта и говорила с ним только дважды – так какое ей до него дело? Чаннинг нынешней осенью не поедет поступать ни в какой колледж. Он вообще скорее всего никуда не поедет, а будет до конца жизни работать где-нибудь на бензоколонке, заправляя машины, жуя резинку «Ред мэн» и плюясь во все стороны. А если его вышвырнут с этой работы за профнепригодность и откровенный пофигизм, владелец лесопитомника из жалости пошлет парня в бригаду мексиканцев, которые давно уже выполняют самую тяжелую и низкооплачиваемую работу. Так и будет он болтаться между елками и пихтами, держа в правой руке бензопилу, а в левой насос для распрыскивания жидких удобрений и сгибаясь под тяжестью пятигаллонного бака с этой отравой, висящего у него за спиной. А по вечерам он будет, как лось во время гона, тяжело дыша, бегать за Реджиной и другими девчонками, которые уже знают, что всю жизнь проработают в отделе заказов лесопитомника Робертсона…

   – Мы научились тому, что многие достижения невозможно измерить холодными цифрами. Эти добродетели не выразишь в графиках доходности и платежеспособности…

   …Реджина… она же дура дурой, и тем не менее входит в «крутую» компанию – ту самую компанию, которая презирает Шарлотту Симмонс уже за одно то, что она вся из себя такая правильная, так любит учиться, не просто получает хорошие оценки, но и радуется этому, да к тому же не пьет, не курит ни сигарет, ни травы, не ездит вместе с ними на ночные гонки по шоссе 21, не говорит направо и налево «мать его…» и «пошло все на…», не дает никому возможности… да, в первую очередь все дело в том, что она никому не дает… Именно это нежелание «давать» и является главным раздражающим фактором, настроившим против нее большую часть класса…

   – Мы осознали, что, действуя вместе, можно добиться гораздо большего, чем по отдельности, и…

   Но почему Шарлотте должно быть от этого больно? Нет для этого никаких причин. И все таки – больно и обидно!.. Если бы все эти взрослые, которые с обожанием смотрят на нее, знали, что думают о ней соученики – да-да, те самые бывшие старшеклассники, так называемые друзья, якобы от имени которых ей и поручено выступить! Если бы они только знали, насколько тяжелее ей говорить, когда она видит перед собой эти равнодушные к ней и ко всему происходящему лица между зелеными мантиями и шапочками… Ну почему, почему человек становится изгоем лишь за то, что он не тупой и не тратит время на какие-то дурацкие и бессмысленные вещи?

   – …Стоит большего, чем усилия двадцати человек, действующих в своих собственных интересах…

   …А теперь Чаннинг еще и зевает – зевает прямо ей в лицо! На Шарлотту накатила волна гнева. Да пусть думают, что хотят! Она-то знает, что она, Шарлотта Симмонс, на голову выше любого из них. У нее нет с ними ничего общего, за исключением того, что ее тоже угораздило родиться в Спарте. Но больше она их никогда не увидит… В Дьюпонте она встретит других людей – похожих на нее, живущих полноценной интеллектуальной жизнью, способных заглянуть в будущее гораздо дальше, чем до ближайших выходных…

   – …Как написал великий натуралист Джон Мьюр в книге «Горец Джон», «в горах рождаются реки, ледники, плодородные почвы и великие люди. Многие поэты, философы, пророки, люди деятельные, люди думающие, чьи мысли и дела изменили мир, – эти люди пришли с гор. Они, горцы, набрались сил вместе с деревьями, растущими в горных лесах, их характер был выкован молотом самой Природы». Благодарю всех за внимание.

   Все закончилось. Бурные аплодисменты, переходящие… в еще более бурные аплодисменты. Шарлотта даже позволила себе на несколько секунд задержаться на трибуне. Она обвела взглядом аудиторию и уже безбоязненно посмотрела на одноклассников, поджав губы. Если бы у кого-то из них хватило ума и проницательности понять, что написано у нее на лице, все они – Чаннинг, Реджина, Брайен… Брайен, на которого Шарлотта когда-то возлагала такие надежды! – пожалуй, он мог бы прочесть ее мысли: «Только одному человеку из нас суждено спуститься с гор ради чего-то большого и важного. Все остальные могут оставаться здесь, да здесь они и останутся, и будут нажираться в хлам и всю жизнь смотреть на то, как растут новогодние елки».

   Собрав листочки с текстом речи – в которые она за время выступления так ни разу и не заглянула, – Шарлотта спустилась с трибуны, наконец позволив себе отдаться пьянящему чувству одержанной победы. Ей действительно рукоплескали десятки людей, за нее радовались, ею восхищались и гордились – взрослые.


   Гости у Симмонсов бывали нечасто, а уж о том, чтобы в доме 1709 по Каунти-роуд устраивалась вечеринка, вообще никто никогда не слышал. Впрочем, и сейчас мать Шарлотты всячески избегала называть предстоящее событие вечеринкой. Она принадлежала к довольно популярной в глубинке ветви евангелистской церкви и считала, что всякие вечеринки и прочие способы праздного времяпрепровождения устраивают ленивые, потакающие своим низменным желаниям люди, у которых денег в кармане больше, чем добродетели в сердце. В общем, и сегодня Симмонсы не собирали гостей, а просто после церемонии вручения аттестатов к ним «кое-кто мог заглянуть», хотя приготовления к визиту этих «кое-кого» длились уже три недели.

   Шарлотта благодарила Бога за то, что погода сегодня выдалась прекрасная, а значит, удастся поставить рядом со спутниковой антенной стол для пикника и принять гостей не в доме, а на лужайке. Лужайкой, правда, площадку за домом Симмонсов можно было назвать лишь условно. Небольшой утоптанный участок с островками упрямой жизнелюбивой травы как-то незаметно, без явной границы упирался в заросли кустарника, окаймлявшие густой лес, начинавшийся всего в нескольких десятках шагов от дома. Сейчас над «лужайкой» растекался легкий запах готовившихся порция за порцией хот-догов. Отцу Шарлотты наконец удалось собрать старый складной гриль, и приготовление еды пошло полным ходом. Помимо хот-догов гостям предложили картофельный салат, яйца под острым соусом, бутерброды с ветчиной, пирог с ревенем, фруктовый пунш и лимонад. Все это было выставлено на том самом столе для пикников. В обычные дни этот стол использовался в качестве обеденного и стоял внутри дома. Если бы пошел дождь, всем этим людям – мисс Пеннингтон, шерифу Пайку, почтмейстеру мистеру Дину, мисс Муди, миссис Брайент, миссис Казинс – той самой, что расписала стены в магазине миссис Брайент в стиле бабушки Мозес,[5] – пришлось бы перебраться в тесный дом Симмонсов, и тогда уже не удалось бы утаить от друзей мамы и папы, что другого стола у них попросту нет, и к тому же с обеих сторон от того места, где он обычно стоит, находятся не стулья, а самодельные скамейки – две доски, приколоченные к старым табуреткам. Случись такое, Шарлотта, наверное, со стыда бы умерла. Мало ей того, что папа по случаю теплой погоды напялил рубашку с короткими рукавами, выставив на всеобщее обозрение татуировку в виде русалки. Это, с позволения сказать, произведение искусства занимало большую часть кожного покрова на его правой руке и являлось вечным напоминанием об одной слишком веселой увольнительной во время службы в армии. Почему именно русалка? Отец и сам понятия не имел. Да ладно хоть бы сделали как следует, а то получилось настоящее позорище.

   Дом представлял собой маленькую одноэтажную деревянную будку, выходившую фасадом на шоссе. На «фасаде» помещались два окна и входная дверь. Единственным элементом декора был небольшой навес из плотно подогнанных друг к другу деревянных планок, накрепко приколоченный над окнами. Входная дверь открывалась прямо в комнату, которая, несмотря на скромные размеры 12 на 15 футов, служила одновременно гостиной, кабинетом, комнатой для семейного просмотра телевизора, детской и столовой. Именно здесь обычно стоял складной стол для пикника. Потолок нависал прямо над головой. Керосиновый обогреватель и угольная плита, издавая присущие им запахи, пропитавшие весь дом, добавляли завершающие штрихи к образу деревенской избушки. Первые шесть лет своей жизни Шарлотта провела вместе с родителями в полуподвале – там, где теперь находился фундамент дома. Ребенком она, естественно, не задумывалась над этим свидетельством бедности ее семьи. Симмонсы были далеко не единственными в округе, кто начинал свою семейную жизнь таким образом. Люди покупали клочок земли, порой не больше пятой части акра, выкапывали яму под фундамент, накрывали ее рубероидной крышей, выводили через крышу трубу от печки, которая использовалась как для обогрева, так и для приготовления пищи, и жили в этих землянках, пока не наскребали денег на строительство хоть какого-то подобия жилья на поверхности земли. Понятно, что построить хоромы мало кому удавалось: обычно получался дом наподобие жилища Симмонсов – маленькая деревянная коробка с пристроенным ржавым выгребным баком и лужайкой в виде расчищенной от леса площадки – вытоптанной или заросшей жесткой придорожной травой.

   Лори Макдауэлл отошла от стола, держа в руках бумажную тарелочку с едой и белую пластиковую вилку и собираясь заговорить с миссис Брайент. Лори была высокая худощавая девушка со светлыми вьющимися волосами, чье лицо, всегда освещенное выражением доброжелательного внимания и добродушия, нисколько не портил даже широковатый крупный нос. Ее отец работал инженером в одном из административных учреждений штата, и их дом был настоящим дворцом по сравнению с лачугой Симмонсов. Но Шарлотту нисколько не беспокоило, какое впечатление произведет ее дом на Лори. Та бывала у нее в гостях уже много раз и прекрасно знала, как живут Симмонсы. Кроме нее, никого из одноклассников Шарлотта не пригласила. Сегодня здесь собрались только родственники и близкие друзья. Похоже, им действительно было хорошо всем вместе; по крайней мере, они всячески старались это подчеркнуть. Вполне естественно, что центром внимания всех собравшихся, звездой вечера, была мисс Шарлотта Симмонс, одетая в платье без рукавов, сшитое из ткани с набивным рисунком – то самое, которое было на ней под зеленой мантией во время вручения аттестатов.

   – Ну, блин, чтоб мне сдохнуть, девочка! – проревел бывший бригадир, с которым отец раньше работал на обувной фабрике Тома Макэна в Спарте – теперь переведенной в Мексику… или в Китай, – высокий, изрядно отъевшийся мужчина по прозвищу Большая Шляпа – Мне все, ну прям все говорили, что ты умница да я, блин, и сам понимаю, но кто ж мог подумать, что ты завернешь такую речь, как сегодня! Это ж надо было так загнуть. Всем нос утерла!

   К хвалебному хору присоединился и шериф Пайк, который был даже еще крупнее Шляпы:

   – Да, вот уж сказала так сказала, ни убавить, ни прибавить. Сколько уже лет я бываю на этих выпускных церемониях, но такой речуги еще никогда не слышал. И это я тебе говорю не просто так, не потому, что ты мне как родная. Ты на самом деле всех умыла, и пусть только кто посмеет сказать, что это не так! Отправляй их сразу ко мне.

   – А я тебя помню, когда ты была фофем крофкой, во-о-от такуфенькой, – вступил в разговор один из настоящих родственников Шарлотты, Дуги Уэйд, – и ты уфе тогда кого угодно фаговорить могла фе лопотала и лопотала! – Кузен Дуги, высоченный и худой как жердь мужчина лет тридцати, лишился двух передних зубов несколько лет назад – понятное дело, произошло это однажды субботним вечером, но где и как именно, вспомнить он не мог, а теперь уже все привыкли к его шепелявости, потому что вставить себе зубы Дуги так и не сподобился.

   Тетя Бетти заявила: она надеется, что, уехав в Дьюпонт, Шарлотта не забудет родной город и всех тех, кто ее здесь так любит, на что Шарлотта вполне предсказуемо откликнулась:

   – Да что вы, тетя Бетти, как вы могли такое подумать! Здесь ведь мой дом, и вы самые близкие мне люди!

   Миссис Чилдерс – единственная из присутствующих, кто удосужился переодеться после утренней выпускной церемонии, назвала Шарлотту «милочкой», сделала ей комплимент по поводу того, как хорошо она выглядит, и выразила надежду, что в Дьюпонте девушка немедленно соберет вокруг себя целую толпу поклонников и воздыхателей; хоть она и из провинции, обаяние и ум уложат к ее ногам мальчиков из самых лучших семей.

   – Ой, ну что вы! – Шарлотта улыбнулась и покраснела от смущения, причем смутилась она вполне искренне, потому что при упоминании мальчиков в ее сознании всплыли образы Чаннинга и Брайена Слава Богу, что никого из класса кроме Лори, здесь не было.

   На счастье Шарлотты, внимание гостей отвлек от ее персоны Джо Мибейн, владелец небольшой закусочной на шоссе 21, где по утрам подавали по-домашнему вкусное жаркое из печенки и почек, а в витрине была выставлена чуть ли не дюжина сортов жевательного и нюхательного табака Джо вдруг пришло в голову громко поинтересоваться у отца Шарлотты, стоящего около гриля:

   – Эй, Билли! А откуда у этой девчонки в голове столько мозгов? Просто ума не приложу! Если это ей передалось по наследству, то уж явно не по отцовской линии, а со стороны Лизбет!

   Отец взглянул на Джо, приценился к шутке и, не найдя ее слишком удачной, улыбнулся слегка натужно, а потом вернулся к своим хот-догам. Отцу было всего сорок два года, и его можно было назвать даже красивым – грубоватой красотой мужчины, всю жизнь занимающегося физической работой на свежем воздухе. После того как обувная фабрика Тома Макэна закрылась, а потом и пилораму Лоу перенесли куда-то в Северный Уилксборо, отцу удалось устроиться только сторожем на подмену в поселке Роринг Гэп, по другую сторону хребта, у каких-то отдыхающих из Флориды. В последние годы семья фактически жила на то, что получала мама, работавшая на полставки в офисе шерифа. Естественно, такое положение дел вгоняло отца в депрессию; впрочем, и в лучшие годы он не был особенно силен в шутливых перепалках, да и вообще стеснялся долго говорить, когда рядом было много народу. Он и за возню с грилем взялся скорее всего для того, чтобы под благовидным предлогом свести к минимуму общение с гостями. При этом отец вовсе не был человеком робким, застенчивым или косноязычным – во всяком случае, в обычном смысле слова. В тот день Шарлотта впервые в жизни почувствовала себя достаточно взрослой, чтобы понять, почему именно папа порой вел себя так странно с точки зрения окружающих. На самом деле он был просто стопроцентным воплощением типичного горца из Каролины, со всеми достоинствами и недостатками, присущими этому типу людей и унаследованными ими от предков. Он был не так воспитан, чтобы демонстрировать эмоции на людях, а уж о том, чтобы выплеснуть свои чувства, когда тебе плохо, и речи не могло быть. В условиях тяжелой жизни в горах это качество не могло не считаться достоинством для любого мужчины. Одновременно то же качество проявлялось и в подсознательном нежелании выражать свои чувства в словах. Чем сильнее были чувства, тем больше отец закрывался и тем менее охотно делился ими с окружающими. Когда Шарлотта была маленькой, он мог, чтобы выразить свою любовь, обнять девочку, подхватить на руки или попробовать поговорить с ней на ее смешном детском языке. Теперь же, когда дочь стала уже не ребенком, а взрослой девушкой, он никак не мог найти подходящих слов, чтобы выразить, как сильно ее любит. Иногда отец подолгу пристально смотрел на нее, и Шарлотта сама не знала, чего в этих взглядах больше – любви или искреннего удивления: неужели это моя дочь? Да это просто какое-то чудо, и без вмешательства сверхъестественных сил здесь явно не обошлось.

   А вот и голос мистера Дина, начальника почтового отделения:

   – Шарлотта, я все-таки надеюсь, что ты полюбишь баскетбол! Потому что мне говорили, в Дьюпонте все просто помешаны на баскетболе! Команда у них – будь здоров!

   Шарлотта слушала мистера Дина вполуха. Ее внимание в этот момент было в основном поглощено младшими братьями – десятилетним Бадди и восьмилетним Сэмом. Мальчишки гонялись друг за другом по двору, обегая взрослых и прячась за ними, хохоча и визжа, явно очень радуясь такому необыкновенному событию – вечеринке у них дома. Бадди пробежал между мисс Пеннингтон и мамой, которая попыталась попридержать его, хотя и не слишком усердно. Насколько эти женщины не похожи друг на друга – мисс Пеннингтон и мама: контраст просто разительный. Мисс Пеннингтон с редеющими седыми волосами и тяжеловесной фигурой – хотя Шарлотте никогда не пришло бы в голову назвать ее толстой или тучной, – воплощала собой образ приближающейся старости. А мама с ее красивой стройной фигурой и густыми темно-каштановыми волосами, заплетенными в косу и затейливо уложенными по случаю праздника, выглядела так молодо, гораздо моложе своих лет. Шарлотта с детства любила, когда мама подкалывала косу именно так, как сегодня.

   В данный момент обе женщины были поглощены разговором, и Шарлотта испытала даже легкое беспокойство. Что подумает учительница о ее доме и семье? За последние четыре года Шарлотта провела немало времени в беседах с мисс Пеннингтон – и в школе, и у нее дома в Спарте, но в гостях у Симмонсов учительница никогда не была. Что она подумает о кузене Дуги и о Большой Шляпе с его вечными «блин», «да чтоб я сдох» и еще более крепкими выражениями, и о маме, которая так по-деревенски говорит «Арландия» вместо «Ирландия», «Детройт» вместо «Детройт», «звонят» вместо «звонят» и тому подобное? Причем в том, что касается материального положения, никакой особой пропасти между мисс Пеннингтон и родителями Шарлотты не было. Дом, доставшийся учительнице по наследству от родителей, не намного больше, чем у Симмонсов. Но у мисс Пеннингтон имелось то, чего у них не было никогда: вкус – новое, только что усвоенное Шарлоттой понятие – и стремление облагородить пространство вокруг себя. В ее доме все было устроено так, чтобы он воспринимался красиво – как снаружи, так и изнутри. Участок земли возле дома был еще меньше, чем у дома Шарлотты, но она сделала из него настоящий дворик, засеяла лужайку мягкой газонной травой, устроила по краям цветочные бордюры и посадила самшитовые деревца. За всей этой красотой мисс Пеннингтон, у которой, ясное дело, не было денег на садовника, ухаживала сама, хотя эта работа порой отнимала у нее последние силы. В свое время Шарлотта немало рассказывала маме о своей любимой учительнице, но в какой-то момент почувствовала себя виноватой. Ей показалось, что мама неосознанно ревнует ее к мисс Пеннингтон. Когда же мама, движимая естественным любопытством, начинала сама расспрашивать, действительно ли мисс Пеннингтон такая умная, так много знает и имеет хороший вкус, Шарлотта старалась перевести разговор на другую тему, а если это не удавалось, делала вид, что не понимает смысла маминых вопросов.

   Мистер Дин продолжал пространно просвещать присутствующих относительно успехов воспитанников Дьюпонта в национальных чемпионатах по разным видам спорта, причем делал это в типично мужской манере, стараясь поразить окружающих своими знаниями. Шарлотта тем временем украдкой поглядывала на маму. Правильные черты волевого лица – маму можно было бы назвать красивой, если бы не отразившиеся на лице долгие годы жизни в тесноте и почти нищете в крошечном домике 1709 по Каунти-роуд. Сама она прекрасно знала, как выглядит, но это ее мало заботило. Внутренне мама давно уже нашла два способа преодолевать в себе уныние и накатывающую порой усталость. Во-первых, она была искренне и глубоко религиозной; а во-вторых, ее отрадой и утешением была Шарлотта – старшая дочь, чей незаурядный ум отмечали все родственники и знакомые еще с тех пор, как малышке исполнилось два года. Пока Шарлотта ходила в подготовительные классы и начальную школу, их отношения с мамой были настолько близкими, насколько это вообще возможно между матерью и дочерью. У Шарлотты от мамы не было никаких секретов – совсем никаких. Мама была ее главным учителем и всегда помогала в любых трудных жизненных ситуациях. Но вскоре после поступления в среднюю школу Аллегани-Хай у Шарлотты начался переходный возраст, и одновременно между ней и матерью словно опустился невидимый занавес. В этот период для девочки нет ничего более важного, чем ее пробуждающаяся сексуальность и непростые вопросы о том, чего ждут от нее мальчики. Когда Шарлотта впервые затронула этот вопрос в разговоре с матерью, та тотчас же сменила тему. Ее религиозные убеждения, ее непоколебимая уверенность в незыблемости моральных норм не позволяли ей увидеть в этих вопросах что-либо, достойное обсуждения. С точки зрения Элизабет Симмонс, в отношениях между мужчиной и женщиной не было ничего противоречивого или неоднозначного, и у нее ни разу не хватило терпения дослушать дочь, когда та начинала разговоры с фраз: «Но, мама, в наше время…» или: «Понимаешь, мама, все остальные…» Шарлотта всегда могла поговорить с мамой о менструациях, гигиене, дезодорантах, груди, лифчиках, бритье ног или подмышек – но не более того. Стоило же ей коснуться скользких тем вроде того, следует ли ей хотя бы в минимальной степени флиртовать с Чаннингом или Брайеном, или не стали ли нынче большой редкостью девушки, которые не делают этого до свадьбы, как мама заканчивала разговор, недвусмысленно давая понять дочери, что все это даже не подлежит обсуждению. Естественно, у мамы было гораздо больше силы воли, чем у Шарлотты, а кроме того, той вовсе не улыбалось довести дело до скандала и в полной мере ощутить на себе авторитарную жесткость маминого характера. Шарлотте приходилось думать обо всем самой и убеждать себя в том, что все именно так и должно быть. Не раз и не два девушка повторяла себе, что никогда не опустится до уровня Чаннинга Ривза и Реджины Кокс; а если они не считают ее крутой и называют недотрогой или тормозом, то она готова нести звание «тормознутой» как почетный знак, отличающий ее от остальных в моральном плане точно так же, как она отличалась от них по уму и начитанности. Тем не менее время шло, и среди одноклассников Шарлотты оставалось все меньше тех, кто хоть в какой-то мере разделял ее убеждения или готов был относиться к ним с пониманием. В итоге настал ужасный момент, когда от нее отвернулись все, даже Брайен.

   Чем меньше Шарлотта говорила с мамой, тем более продолжительными становились ее разговоры с мисс Пеннингтон. Мама, конечно, была в курсе этого, отчего Шарлотта чувствовала себя еще более виноватой. С мисс Пеннингтон они говорили о школьных уроках, сочинениях и литературе, мисс Пеннингтон советовала Шарлотте, какие книги нужно прочесть сверх программы, в том числе по истории, философии и французскому языку, причем девушка поглощала их в таком количестве, что впору было говорить о втором, параллельном образовании, полученном прямо в стенах Аллегани-Хай. Мисс Пеннингтон убедила учительницу биологии миссис Баттрик и преподавателя математики мистера Лоранса, что и по их предметам Шарлотта Симмонс вполне способна заниматься дополнительно по учебникам более серьезным, чем предназначенные для ее одноклассников, и отвечать на вопросы по ним в конце каждого семестра Шарлотта вполне оправдала все хвалебные рекомендации. Как только их беседы с мисс Пеннингтон выходили за рамки текущих школьных тем, учительница сразу же заводила речь о будущем своей любимой ученицы. Она все время настаивала, что та должна стремиться поступить в самый престижный университет, вроде Гарварда, Дьюпонта, Йеля или Принстона, расписывая блестящие перспективы, которые открываются перед их выпускниками. В общем, говорить с учительницей можно было о чем угодно, кроме… Мисс Пеннингтон была старая дева и, несмотря на свою не слишком привлекательную внешность, обладала большим чувством собственного достоинства и прекрасными манерами, а потому вряд ли стала бы опускаться в разговоре со школьницей до рассуждений о том, как, например, той следует вести себя с Брайеном Крузом, если они окажутся вдвоем в машине или где-нибудь в уединенном месте поздно вечером. Единственным человеком, с которым Шарлотта могла обо всем этом поговорить, была Лори – такая же неопытная и невинная, как она сама.

   Шарлотта как раз смотрела на мисс Пеннингтон, когда краем уха услышала – или ей показалось, что она услышала, – как в общий гул голосов и громкие рассуждения мистера Дина о нынешних баскетбольных звездах врезался шум машины, донесшийся из-за фасада дома – хрипловатый рев мотора, явно работавшего на повышенных оборотах. На таких машинах ребята обычно устраивают драг-рэйсинг – гонки на короткую дистанцию по прямому участку дороги. Потом рев мотора прекратился, и Шарлотта снова попыталась сконцентрировать внимание на том, что говорит мистер Дин – просто из вежливости, на тот случай, если он вдруг ее о чем-нибудь спросит.

   Впрочем, не прошло и нескольких секунд, как во дворе дома послышались громкие голоса парней.

   – Эй, Шарлотта, что же ты мне не сказала, что у вас сегодня банкет!

   Обойдя дом со стороны выгребного бака, во двор зашли четверо ребят: Чаннинг Ривз, Мэтт Вудсон и еще двое их приятелей – Рэндалл Хоггарт и Дэйв Косгроув, оба хорошо известные в городе благодаря своим успехам в футболе. Буквально пару часов назад все четверо присутствовали на выпускной церемонии, одетые в темно-зеленые мантии и академические шапочки, но теперь на Чаннинге и Мэтте были футболки, потертые джинсы, кроссовки и бейсболки задом наперед, а Рэндалл Хоггарт и Дэйв Косгроув вырядились в шорты, сандалии и лишь недавно перешедшие из разряда нижнего белья в разряд модной одежды майки. Главным достоинством этого изысканного ансамбля была возможность продемонстрировать в наиболее выгодном свете свои накачанные мышцы, мощные руки и грудные клетки. Чаннинг, Мэтт и Рэндалл жевали табак и время от времени привычно, но демонстративно смачно сплевывали на землю табачную жижу, не стесняясь никого из присутствующих. Они явно выпендривались перед Шарлоттой.

   – Да, мы, конечно, понимаем: наша Шарлотта так волновалась, что просто забыла нас пригласить! Не хотела же она специально нас обидеть, – сказал Мэтт Вудсон все таким же громким и насмешливым голосом, поглядывая на Чаннинга, на чью поддержку он очень рассчитывал.

   Все четверо переглянулись и засмеялись, явно довольные собой – своей смелостью и убийственным сарказмом своих шуток. В руках у Дэйва Косгроува была большая поллитровая банка пива, но судя по голосам, ухмылкам и перемигиваниям всех четверых, становилось ясно, что это далеко не первая емкость, опустошенная ими после выпускной церемонии, а может быть, еще и до того.

   Шарлотту этот визит привел в полное замешательство. Она застыла и уже в следующий миг почувствовала себя униженной и выставленной на всеобщее посмешище. Откуда в ней возникло это ощущение, она и сама бы не могла объяснить. Во дворе стало тихо. Можно было слышать даже, как скворчит на гриле очередная порция сосисок для хот-догов. Шарлотта ощутила страх. Тупо и одновременно нагло ухмыляясь, четверка незваных гостей направилась к ней; при этом парни старательно делали вид, что не замечают взрослых, перед которыми в другой ситуации они вели бы себя куда скромнее. Сама же Шарлотта чувствовала, что не может сделать даже шагу, чтобы уклониться от столь нежеланной встречи. Все происходило как в кошмарном сне. В следующую секунду Чаннинг уже стоял прямо перед ней. Девушке вдруг стало не просто страшно, но и противно: не только из-за огромного прыща на щеке Чаннинга, но и из-за складки кожи у него на лбу, свисающей из-под надетой задом наперед бейсболки.

   Сально посмотрев Шарлотте в глаза, он сказал:

   – Я пришел обнять свою любимую одноклассницу. Как выпускник выпускницу.

   С этими словами парень протянул руку и схватил Шарлотту за предплечье. Та отпрянула, но Чаннинг не собирался так легко сдаваться и снова попытался схватить ее.

   – Чаннинг, прекрати! – вырвалось у Шарлотты.

   Неожиданно между Шарлоттой и подвыпившим парнем сначала возникла огромная и явно очень сильная рука, а потом внушительная фигура шерифа Пайка и полностью скрыла Шарлотту от пьяных глаз Чаннинга.

   – Ребята, – сказал шериф, – сейчас вы все развернетесь и немедленно отправитесь по домам. И чтоб без лишних вопросов. Других вариантов я вам предлагать не намерен.

   Чаннинг определенно не пришел в восторг, обнаружив перед собой здоровяка шерифа, чьи могучие бицепсы туго обтягивали рукава рубашки. В первую секунду он даже смешался и явно намеревался отступить, но потом, собрав всю волю в кулак, решил все же свести этот поединок хотя бы вничью, чтобы не потерять лицо перед своими приятелями.

   – Да бросьте, шериф, – заявил он, изображая на лице якобы добродушную улыбку, – мы так трудились и напрягались последние четыре года, чтобы окончить школу! Вы же сами сегодня слышали, как нас хвалили за это. В конце концов, что плохого в том, чтобы заехать к однокласснице и отметить это событие? Она ведь круглая отличница и зачитывала речь от имени всего класса.

   – Плохо то, что вы, ребята, напились как свиньи, – ответил шериф, – а потому повторяю: либо вы идете по домам, либо я вам обеспечу место, где вы сможете продолжить всей компанией свои теплые воспоминания о школьных годах. Усек, какую гостиницу я для вас приготовил?

   Не отводя глаз от Чаннинга шериф Пайк вытянул руку и взял из лап оторопевшего Дэйва Косгроува банку с пивом. Дэйв сделал глубокий вдох, будто собираясь что-то возразить, но в последний момент передумал и промолчал. Он уставился сначала на шерифа, а потом куда-то поверх его плеча. Оглянувшись, Шарлотта увидела рядом с собой, в одном лишь шаге за спиной шерифа, троих мужчин, стоявших с самым решительным видом – отца, Большую Шляпу и кузена Дуги. Папа все еще сжимал в руке длинную стальную вилку, которой орудовал у гриля. Что касается Дуги, то его комплекция была вполовину менее внушительна, чем у шерифа Пайка, Рэнди или Дэйва. Однако даже при скромных габаритах ему всегда удавалось заставить противника почувствовать к себе уважение еще до начала схватки, сощурив глаза, скривив губы в зловещей ухмылке и приоткрыв черную дыру на месте отсутствующих зубов, благодаря чему остальные зубы смахивали на звериные клыки. Во всем графстве Дуги Уэйд был хорошо известен как любитель подраться. Неважно, шла ли речь о дружеской потасовке субботним вечером или об ожесточенной драке с поножовщиной – пинающийся, кусающийся, умеющий неожиданно ткнуть локтем в кадык Дуги всегда оказывался в самой гуще событий, причем с завидным постоянством держался на ногах до последнего.

   Понюхав пивную банку, шериф поморщился и сказал:

   – Если среди вас есть хоть один трезвый, можете уехать отсюда на машине. Иначе пойдете пешком.

   – Да ладно вам, шериф, хватит нас отчитывать, – попытался возникнуть Чаннинг, но его главное оружие – дерзость – уже куда-то улетучилось. Чтобы придать своим словам солидности, он солидно сплюнул, хотя и без того удовольствия, с каким делал это несколько минут назад.

   – Плеваться нехорошо, – заметил шериф, проследив глазами траекторию полета коричневой жижи. – А плеваться, когда находишься на чужой земле, нехорошо тем более. У себя дома плюйся сколько влезет.

   – Да ну, шериф, – возразил Чаннинг слегка заплетающимся языком, – какая разница, где плюнуть. А если кому-то что-то не нравится…

   Его сбивчивую речь прервал отец Шарлотты, шагнувший к Чаннингу и заговоривший странным, низким, бесцветным голосом:

   – Чаннинг, запомни: если еще раз сунешься к моему дому, ты отсюда уползешь. Я тебе ноги обломаю. А если посмеешь еще раз прикоснуться к моей дочери, тебе больше никогда в жизни не захочется быть с женщиной.

   – Что? Вы мне угрожаете? Слышите, шериф, он мне угрожает.

   – Это не угроза, Чаннинг, – сказал отец все так же зловеще-монотонно. – Это обещание.

   На мгновение во дворе дома Симмонсов воцарилась мертвая тишина. Шарлотта увидела, как Бадди и Сэм смотрят на отца Эту минуту они запомнят до конца своих дней. Может быть, именно в этот миг в их сердца и души и вкладывался тот кодекс чести горца, который действует и по сей день, в двадцать первом веке, точно так же, как действовал во времена их отца, деда, прадеда и более далеких предков на протяжении долгих столетий. Младшие братья Шарлотты не только запомнят этот миг, но и станут вспоминать его с благоговением, потому что именно в эти секунды им стало ясно, что значит быть настоящим мужчиной. Но Шарлотта увидела нечто большее, чего тоже никогда не забудет. Выражение папиного лица оставалось внешне спокойным, почти бесстрастным, но по его немигающему взгляду было понятно: никаким доводам разума, никаким аргументам он больше внимать не намерен. Ледяной взгляд сверлил Чаннинга. На любую попытку что-то возразить он сейчас ответил бы только одним способом: бросившись на противника с кулаками. Поняли ли это Бадди и Сэм? Если да, то они, конечно, еще больше восхищаются отцом. Однако для Шарлотты его слова: «Тебе больше никогда в жизни не захочется быть с женщиной» только усугубили унижение, пережитое в этот момент.

   Шериф Пайк сказал:

   – Не бери в голову, Билли. – После чего внимательно посмотрел на Чаннинга, продолжая говорить, обращаясь к отцу Шарлотты: – Чаннинг ведь не дурак. Он даже сумел окончить среднюю школу, о чем сегодня сам упомянул. Человек он уже взрослый и прекрасно понимает, что вести себя нужно по-взрослому, серьезно, а не выкидывать дурацкие номера, как глупый мальчишка. Правильно я говорю, Чаннинг?

   Пытаясь сохранить хотя бы остатки достоинства, Чаннинг не сказал ни «да», ни «нет», не кивнул и не помотал головой, а в его последнем взгляде, брошенном на шерифа, не было ни уважения, ни наоборот. На отца Шарлотты он и вовсе старался не смотреть. Повернувшись кругом, парень махнул рукой друзьям и голосом, в котором не было ни призыва к капитуляции, ни приказа продолжать сопротивление, сказал:

   – Пошли. Хватит с меня этой х…

   Ругательство вроде бы и было произнесено, а вроде бы и нет. Приятели развернулись и последовали за ним, на подходе к углу дома снова зашагав прежней развязной походкой якобы уверенных в себе ребят. Впрочем, никто из них не рискнул сплюнуть на землю.

   Шарлотта так и осталась стоять на месте, прижав ладони к лицу. Как только незваные гости скрылись из виду, она, не выдержав напряжения, расплакалась, содрогаясь всем телом. Отец поднял руки и посмотрел на них, словно раздумывая, что бы такое ими сделать или чего не делать и что сказать дочери, чтобы она успокоилась. Шериф, Большая Шляпа и кузен Дуги так и остались стоять на месте, как вкопанные. Женские слезы, как и в давние времена, полностью сбили с толку мужчин, словно парализовав их. Естественно, первой бросилась на помощь Шарлотте мама Обняв дочь за плечи, она прижала к себе ее голову, как делала всегда, когда Шарлотта была еще маленькой, и ласково, нежно сказала:

   – Ты моя девочка, ты моя любимая, ты же знаешь, что ты самая лучшая девочка на свете. Поверь, все эти подонки вместе взятые не стоят твоих слез. Слышишь, дорогая? Эти парни – просто дрянь. Генриетту Ривз я всю жизнь знаю. Верно сказано в Писании: что посеешь, то и пожнешь. А я тебе вот что скажу: никто из них больше никогда к тебе не сунется. – С какой же легкостью и даже рвением мать ухватилась за единственный шанс поговорить с дочерью как с ребенком, для которого материнские слова – истина в последней инстанции. – Ты видела, какое лицо было у этого парня, когда папа посмотрел ему прямо в глаза? Папа его одним взглядом насквозь проткнул. Теперь он никогда в жизни не позволит себе ничего лишнего в отношении тебя, деточка моя.

   Ничего лишнего. Мама, ну как же можно понять все настолько неправильно! То, как вели себя здесь Чаннинг со своими дружками, не имеет никакого значения. Важно то, что они – сознательно или нет – догадались, что обидеть Шарлотту можно именно так. Внешность, отношения с мальчиками, популярность – вот три важнейших компонента, и зачем нужна приятная внешность, если ты такая жалкая в двух других отношениях? А папино решение проблемы – его клятва горца кастрировать Чаннинга, если тот только посмеет приблизиться к его обожаемой маленькой дочурке. Господи! Он же сам не понимает, что выставил ее на посмешище! Какой стыд! Да об этой истории к вечеру весь округ будет знать. День великого триумфа Шарлотты Симмонс. Не в силах успокоиться, она так и стояла посреди двора, продолжая рыдать.

   Лори подошла к ним, и мама передала ей право попытаться утешить дочь. Лори обняла Шарлотту и прошептала той на ухо, что хотя в классе и считается, будто Чаннинг Ривз симпатичный и клевый парень, но в глубине души все прекрасно понимают: он редкостная скотина, с которой не стоит иметь никаких дел. О Лори, Лори, Лори, даже ты не понимаешь, какой он, Чаннинг, и почему я теперь плачу. Его лицо до сих пор стояло у Шарлотты перед глазами. Ну почему, почему я?… вернее, почему не я и Чаннинг?…

   Мисс Пеннингтон стояла в нескольких ярдах, глядя на нее, не зная, имеет ли она право лезть к Шарлотте со своими утешениями, чтобы не спровоцировать материнскую ревность. Когда Шарлотта наконец успокоилась, гости попытались общими усилиями вновь продолжить вечеринку, подсознательно желая дать девушке понять, что не позволят четырем пьяным соплякам испортить их веселое общение и непринужденную обстановку. К сожалению, все было напрасно. Бесполезно пытаться вдохнуть жизнь в остывший труп. Почувствовав фальшивость настроения, гости стали прощаться и расходиться – сначала поодиночке, но очень скоро это сменилось картиной всеобщей эвакуации. Мама с папой вышли на шоссе, где вдоль обочины были припаркованы машины гостей. Шарлотта покорно поплелась за родителями, но тут ее остановила подошедшая мисс Пеннингтон. На ее широком лице блуждала чуть загадочная улыбка человека хорошо знающего жизнь.

   – Шарлотта, – проговорила она своим глубоким контральто, – надеюсь, ты сама понимаешь, почему это все произошло.

   – Да, да, конечно, – подавленно кивнула девушка.

   – Неужели? Тогда скажи, почему? С какой стати эти ребята заявились сюда?

   – Потому что… да не знаю я, мисс Пеннингтон, и знать не хочу… Это вообще не имеет теперь никакого значения.

   – Послушай меня, Шарлотта. Они не принимают тебя, а поскольку ты не гонишься за тем, чтобы тебя признали своей, их это злит и раздражает. И в то же время ты им интересна – и с этим они ничего не могут поделать. Если ты скажешь, что сама этого не заметила, я в тебе просто разочаруюсь. Они готовы напиться и выставить себя на посмешище, лишь бы продемонстрировать тебе, до чего ты им неинтересна. Из всего, что было сказано на выпускной церемонии, эти парни усвоили только одно: в числе их одноклассниц есть действительно необыкновенная девушка, до того необыкновенная, что вот-вот уедет из округа Аллегани намного дальше, чем кто-либо из них когда-либо бывал, далеко за хребет Голубых гор. Эта девушка выше их всех, вместе взятых, и ей предстоит прожить совсем не такую жизнь, как остальным. Неужели ты думаешь, что это никого не разозлит, не заставит затаить обиду? Помнишь, как мы с тобой читали о Ницше, немецком философе? Он считал, что люди похожи на тарантулов. Больше всего они бывают довольны, когда им удается сделать гадость тому, кто поднялся выше них, и увидеть его падение. Такие люди всегда будут встречаться тебе в жизни, и ты должна научиться узнавать их с первого взгляда и вести себя с ними соответственно. Все эти ребята, – мисс Пеннингтон тряхнула головой и сделала пренебрежительный жест рукой, – тоже мои ученики, и еще вчера, до выпуска, я бы не стала говорить с тобой об этом, но сегодня уже можно: ни один из них не стоит того, чтобы тратить силы даже на то, чтобы специально не обращать на них внимание.

   – Да я понимаю, – ответила девушка таким голосом, что сразу же стало ясно: ничего-то она не поняла.

   – Шарлотта! – сказала мисс Пеннингтон. Она даже подняла руки, словно хотела взять девушку за плечи и хорошенько встряхнуть, хотя на самом деле никогда не поступала столь демонстративно. – Да проснись же! Скоро все это действительно останется для тебя позади. Не пройдет и десяти лет, как эти парни станут всем хвастаться, что они были хорошо с тобой знакомы – и даже якобы считались твоими друзьями. А уж какой ты была красивой, умной и милой – тут они превзойдут сами себя, расписывая твои достоинства. Да, сейчас им трудно смириться с этой мыслью, но уверяю тебя, в глубине души даже они гордятся тобой, просто выражают это по-своему. Все, понимаешь, все окружающие ждут от тебя чего-то необыкновенного. Знаешь, я сейчас, пожалуй, скажу тебе кое-что, чего говорить, наверное, не следовало бы. Я уже один раз собиралась поговорить об этом, когда мы ездили в Вашингтон, но тогда подумала, что это может быть ошибкой, и решила подождать, пока ты не получишь аттестат. Ну вот… сегодня ты его получила. – Мисс Пеннингтон помолчала и снова улыбнулась той же мудрой улыбкой человека, хорошо знающего жизнь. – Понимаешь, мне ведь прекрасно известно, что думают бывшие старшеклассники о своих учителях, но это меня никогда не обижало и не задевало. Мне даже и в голову не приходило как-нибудь объясняться с ними и доказывать, что они неправы. Радость нашей работы совсем в другом: когда ты видишь, что ребенок чего-то добивается, когда он поднимается на новый уровень в понимании литературы или истории, или… или… да неважно чего, просто когда ты сознаешь, что без тебя ребенок бы этого не достиг, вот в этом и состоит для тебя удовлетворение, награда, которую трудно описать словами – по крайней мере, мне. Хотя бы чуть-чуть, но ты помогаешь становлению новой личности. В этом и заключается главная ценность работы учителя. А если учителю так повезло, что ему встретился ученик – тот самый, один-единственный ученик – вроде, например, Шарлотты Симмонс, и ты с ним работаешь четыре года и видишь, как он растет и превращается в то, чем является сегодня, то, значит, не напрасными были сорок лет, потраченные на преподавание, со всем их напряжением и борьбой. Выпустить такую ученицу, как ты, – это и есть высшее достижение в моей карьере. Так что учти: я просто не позволю тебе оглядываться назад. Ты должна, нет, ты обязана смотреть вперед, в будущее. Обещай мне это. За все, что я для тебя сделала, я возьму с тебя только это единственное обещание.

   Глаза Шарлотты затуманились от слез. Ей вдруг захотелось крепко обнять эту полную женщину с хрипловатым голосом – женщину, ставшую такой родной и близкой, однако в последнее мгновение девушка подавила в себе этот порыв. А что, если мама вдруг выйдет из-за угла дома и увидит ее?


   Папа, мама, Шарлотта, Бадди и Сэм все впятером поужинали за столом для пикника, который папа с кузеном Дуги с трудом затащили обратно в дом. Впечатление было такое, будто стол весит целую тонну. Ужин получился не очень веселым: ни родители, ни Шарлотта никак не могли забыть того, что случилось во дворе при гостях, а мальчикам тоже передалось их настроение.

   Закончив есть, они остались сидеть на самодельных скамейках за столом, и папа включил телевизор. Увидев на экране скучные, с их точки зрения, вечерние новости, Бадди и Сэм отправились играть на улицу. Какой-то корреспондент – не то уже знакомый, не то просто похожий на всех остальных, одетый в куртку в стиле сафари, стоял на фоне полуразрушенной хижины с микрофоном в руках и рассказывал о событиях в Судане. Сегодня Шарлотта была слишком подавлена, чтобы интересоваться мировой политикой, поэтому она встала из-за стола и отправилась к себе в комнату. Впрочем, назвать комнатой чулан футов в пять шириной можно было лишь при наличии некоторой фантазии. Его выгородили из одной из двух спален в доме Симмонсов после того, как родился Бадди. Шарлотта растянулась на кровати с книгой из серии «Знаменитые люди викторианской эпохи», которую взяла в библиотеке по рекомендации мисс Пеннингтон, и стала читать про Флоренс Найтингейл. Она хотела отвлечь себя чтением от грустных мыслей, но ничего не получилось – Флоренс Найтингейл не удалось завладеть ее вниманием. Шарлотта смотрела на пляшущие в луче заходящего и бьющего прямо в окно солнца пылинки и думала о том, что теперь будет. Наверняка уже сейчас по всему округу судачат о том, что случилось сегодня в доме Шарлотты Симмонс после выпускной церемонии. Она была в этом уверена Девушку охватила паника. Ведь люди всё узнают со слов Чаннинга Ривза а какова будет его версия, сомневаться не приходится. Они с Мэттом, Рэндаллом и Дэйвом отправились поздравить Шарлотту после выпуска, и оказалось, что у Симмонсов вечеринка, но их там никто не захотел видеть, и вместо того, чтобы обойтись с гостями вежливо, родители Шарлотты натравили на них шерифа, а отец девушки и вовсе чуть не набросился на Чаннинга с громадной вилкой для гриля и еще угрожал кастрировать парня, если он еще когда-нибудь хотя бы близко подойдет к его ненаглядной гениальной доченьке…

   Из гостиной раздался голос папы:

   – Эй, Шарлотта, иди сюда, посмотри-ка, что тут показывают!

   Шарлотта с недовольным вздохом слезла с кровати и вернулась в большую комнату.

   Отец, все еще сидевший на скамье за складным столом, махнул рукой в сторону телевизора.

   – Дьюпонт, – сказал он, довольно улыбаясь. Папа явно считал, что репортаж об университете непременно улучшит настроение дочери.

   Шарлотта остановилась у стола и посмотрела на экран. Да, это действительно Дьюпонтский университет, поняла она с каким-то чувством опустошенности. Оператор дал панораму главного университетского двора с умопомрачительной башней библиотеки в одном его конце и толпой народу посередине. Шарлотта была в Дьюпонте всего один раз, во время ознакомительной поездки, когда абитуриенты-стипендиаты подавали документы в приемную комиссию, но даже сейчас, спустя несколько месяцев, ей не составило труда узнать знаменитую площадь с шикарно стилизованными под готику зданиями по периметру.

   – …Приехал сегодня в свою «альма матер», чтобы участвовать в церемонии стопятидесятого выпуска студентов в прославленном университете, – донесся до Шарлотты голос телекомментатора.

   Панорама университетского двора сменилась общим планом собравшихся людей. Торжественным маршем через площадь проследовало каре молодых людей, облаченных в лиловые мантии и такого же цвета бархатные академические шапочки. Процессия остановилась у мемориальной библиотеки имени Чарльза Дьюпонта – громадного, словно собор, здания с парящей башней и огромной, высотой в три этажа, аркой, нависавшей над главным входом. Возглавлял процессию человек в лиловом одеянии и с большим позолоченным жезлом. Это зрелище настолько поразило Шарлотту, что она невольно подалась вперед и впилась глазами в экран телевизора, напрочь позабыв о случившихся с нею сегодня неприятностях. Вот кадр сменился… на переднем плане появилась трибуна… перед ней колыхались лиловые мантии; на флагштоках взвились яркие знамена в средневековом стиле. Затем камера приблизилась к трибуне вплотную, и оператор навел объектив на стоявшего за стойкой из полированного темного дерева человека – также облаченного в лиловую мантию, высокого, с волевым лицом и квадратным подбородком, горящим взглядом и густыми седыми волосами. Человек, перед которым на трибуне была закреплена чуть ли не дюжина микрофонов, что-то говорил… Было видно, как двигаются его губы, как он жестикулирует, как развеваются рукава лилового одеяния, но при этом был слышен лишь голос корреспондента телевидения:

   – Выступление губернатора Калифорнии перед студентами, выпускниками и преподавателями родного университета нельзя рассматривать иначе как первоначальные тезисы его предвыборной речи для президентской кампании будущего года, а то, что он собирается выставить свою кандидатуру от республиканской партии, уже ни у кого не вызывает сомнения. Ключевым понятием в его программе, очевидно, станет «переоценка», как называет это он сам, а наиболее ярые его оппоненты считают это «реакционным социальным консерватизмом».

   Наконец губернатора показали крупным планом, сопроводив видеоряд фрагментом его речи:

   – В течение ближайшего столетия скелет старых ценностей обрастет новой плотью, и многое будет заменено, а многое подвергнется серьезному пересмотру. Вашему поколению предстоит определить, что взять с собой из прошлого, а что начать с нуля.

   На экране вновь появилось лицо журналиста:

   – Губернатор призвал нынешнее поколение студентов колледжей и университетов создать новый моральный климат как для самих себя, так и для всей нации. Губернатор прибыл в Честер два дня назад, специально выбрав время, чтобы в живой неформальной обстановке пообщаться со студентами и затем точнее сформулировать для себя тезисы сегодняшнего выступления на выпускной церемонии.

   Следующим событием, о котором ведущие вечерних новостей решили проинформировать зрителей, была авария на сталепрокатном заводе в Акроне, в результате которой резак для стального листа случайно отсек головы двум рабочим. Однако Шарлотта мысленно все еще оставалась там – в сорока милях к юго-востоку от Филадельфии, штат Пенсильвания, в Дьюпонте… Это были не какие-то местные новости, это были новости общенационального канала, и выступал на церемонии выпуска не абы кто, а знаменитый политик, известный всей стране, и этот человек, сам закончивший в свое время Дьюпонтский университет, выступал на Главной площади – в дьюпонтской лиловой мантии! – и он призвал создавать новые моральные устои нынешнее поколение студентов – ее поколение! Прилив оптимизма оживил совсем было упавшую духом Шарлотту. Спарта, Аллегани-Хай, школьные компании, флирт, алкоголь, бойкот одноклассников, пауки в банке – мисс Пеннингтон была абсолютно права. Все это было уже где-то далеко, отделенное от Шарлотты высокими, окутанными туманной дымкой горами, со всем этим было покончено, как с прожитым днем…

   – Ты только подумай, Шарлотта, – сказала мама, обращаясь к дочери с такой же ободряющей улыбкой, как и отец, – Дьюпонтский университет. Каких-то три месяца – и ты тоже будешь там.

   – Да, мама. Я как раз сейчас об этом думала. Нет, до сих пор не верится. Это просто невероятно.

   Шарлотта наконец тоже улыбнулась. Ко всеобщему – включая и ее саму – облегчению, улыбка девушки на этот раз была абсолютно искренней.

Глава вторая
Весь этот черный баскетбол

   На самом верхнем ряду зрительской трибуны огромной, уходившей вниз кратером вулкана чаши баскетбольной арены сидели трое мужчин в рубашках-поло и брюках цвета хаки. Они были так далеко от игровой площадки, что снизу их лица выглядели как три белых теннисных мячика. Ниже на бесконечных рядах сидели тысячи – нет, действительно тысячи людей, которые каким-то образом – знать бы, каким – прознали, что здесь происходит, и набились на сиденья первых двадцати-тридцати рядов. Почти полный зал в межсезонье, в среду, в солнечный августовский полдень – событие в самом деле редкое.

   Лишь немногие из зрителей были студентами. Осенний семестр официально начинался только через две недели. Сегодня лучшие места на VIP-трибуне занимали толстые усатые дядьки в бейсболках и рабочих рубашках, на нагрудных карманах которых красовались их имена. Возможность им представилась редкая: абонемент на эти места на пятнадцать домашних матчей команды Дьюпонтского университета стоил тридцать тысяч долларов. О таком обслуживающий персонал мог только мечтать… подумать только, сидеть на лучших местах Чаши Бастера… получить сюда свободный вход!

   На самой площадке, залитой не отбрасывающим теней светом хитро развешанных по всему потолку люминесцентных светильников, не происходило ничего особенного. Просто-напросто десять молодых парней (восемь черных и двое белых) играли в баскетбол. Матч был неофициальный, и участвовали в нем члены одной и той же клубной команды – разделенные тренером на «Одетых» и «Раздетых». Все пятеро «Одетых» в шортах и футболках, но все футболки и шорты были разные, не относящиеся к клубной форме. Единственным, что объединяло всю команду, был рост. Все выше шести футов, а двое – один черный и один белый – даже подбирались макушками к семи. Это было сразу заметно. Руки и плечи у всех десятерых накачаны, как у культуристов. Трапециевидные мышцы, сбегающие от шеи к спине, выпуклые, как дыни. Эти силачи-великаны, покрытые потом, так и сверкали в свете люминексовских ламп, который переливался на дельтовидных, грудных, трапециевидных и косых мышцах. Особенно эффектно выглядели при этом чернокожие игроки.

   Во время очередной возникшей по ходу игры паузы, когда мяч улетел куда-то далеко за пределы площадки, один из двух белых игроков, игравший сегодня за «Одетых», подошел к другому белому – «Раздетому» – и сказал:

   – Слушай, Джоджо, что происходит? Может, у меня с глазами что-то не в порядке, но по-моему, этот сопляк собирается вышибить из тебя дух.

   Эти слова были сказаны достаточно громко, чтобы тот, кого назвали Джоджо, опасливо оглянулся, проверяя, не услышал ли их кто из чернокожих. Удостоверившись, что вопрос остался незамеченным, он криво ухмыльнулся и кивнул головой в знак согласия – мол, все так и есть. Голова у него была почти наголо обрита с боков и на затылке, и только на макушке оставлено немного коротких светлых вьющихся волос. С такой прической парень слегка смахивал на солдата. Он был крепко сложен, на сильном мускулистом теле, опиравшемся на чрезвычайно длинные ноги, не заметно ни капли жира. Ростом этот баскетболист был шесть футов десять дюймов и весил при этом двести пятьдесят фунтов.

   Кивнув приятелю, он сказал, понизив голос:

   – Если хочешь знать, Майк, это еще полбеды. Этот мудак долбаный еще и херню всякую про меня говорит.

   – Какую такую херню?

   – Да вот такую: «Слушай, что ты за хрен такой хренов? Стоишь на площадке, как хрен вкопанный. Не умеешь двигаться, так вали из спортзала на хрен». Вот такую хреновину он и несет. А сам, между прочим, первокурсник хренов.

   – «Стоишь на площадке, как хрен вкопанный»? Он так и сказал? – Майк не мог не усмехнуться. – Знаешь, Джоджо, подмечено точно, а главное, остроумно, сам прикинь.

   – И не говори, сдохнуть от смеха можно. Да еще толкает меня своими хреновыми локтями, и рубит, и подсекает. Сопляк хренов! Смотри, как под ребра заехал. И откуда он тут взялся?

   Сам того не сознавая, Джоджо говорил на самом модном в нынешнем году среди студентов диалекте, называвшемся среди посвященных «хренопиджином». В этом языке слово «хрен» и его производные использовалось в самых разных значениях, представляя собой все возможные части речи: его можно было использовать в качестве междометия («Вот хрен!» или просто «хрен там» с восклицательной интонацией или без таковой) – для выражения несогласия или реакции на непредвиденное осложнение; в качестве прилагательного («хренов мудак», «сопляк хренов», «хреновы локти») – для выражения отрицательного отношения к тому или иному лицу или предмету; в качестве наречия или категории состояния для усиления прилагательного («ни хрена не понятная книга») или в качестве глагола («охренеть можно», «да ты охренел совсем»); использовалось оно и как существительное самой широкой семантики («ну что это за хрен тупой» или «на кой хрен мне все это нужно?»); вполне возможно было и вычленение отдельного значения этого слова как элемента высказывания, выражающего несогласие с кем или с чем бы то ни было («да иди ты на хрен!»); тот же глагол мог быть использован в значении «устать, быть измученным» – физически, материально и даже политически («совсем я охренел от этих занятий»): список этих понятий чрезвычайно широк – охренеть можно было от безделья, от большого количества спиртного, от обозначенной стоимости того или иного предмета либо услуги («просто охренеть!») и так далее; естественно, нельзя забывать и об императивной конструкции, выражающей намерение говорящего прервать акт коммуникации («пошел ты на хрен!», «а пошло оно все на хрен!»). Иногда – впрочем, это значение слова «хрен» можно уже считать архаизмом – оно использовалось для обозначения мужского полового органа и применялось в вульгарном разговорном стиле («Он вставил ей свой хрен прямо на ковре перед телевизором»). Ботаническо-гастрономическую этимологию данной лексемы можно считать уже практически утраченной.

   Вышеупомянутый хренов первокурсник стоял примерно в двадцати хреновых футах от двух охреневших приятелей. У него было мальчишеское лицо, зато прическу он себе соорудил уже по всем правилам настоящего профессионального баскетбола: волосы заплетены во множество плотно прижатых к черепу косичек-дредов, концы которых свободно болтались на затылке. Такой стиль позволял ему быть похожим на самых «плохих парней» среди черных звезд баскетбола, таких как Латрелл Спрюэлл и Аллен Айверсон. Он был почти такой же крупный и высокий, как Джоджо, и по всей видимости, еще продолжал расти. Его шоколадно-коричневая кожа была туго натянута выпиравшими изнутри мышцами. Не заметить такие бугры мускулов было просто невозможно. Парень даже не отрезал, а просто оборвал рукава своей футболки, отчего оставшаяся ее часть стала напоминать дизайнерскую разработку костюма для какого-нибудь обезумевшего борца-рестлера.

   «Одетый» по имени Майк спросил у Джоджо:

   – Ну и что ты ему на это сказал?

   Джоджо помолчал, словно сомневаясь, стоит ли отвечать.

   – Да ничего. – Пауза… напряженная работа мысли. – Просто вышибу, на хрен, его хреновы мозги прямо сейчас, на этой хреновой площадке.

   – Ну да? И как же?

   – Пока сам не знаю. Вообще-то мы с этим мудилой хреновым первый раз в игре встретились.

   – Ну и что? Ты же сам мне рассказывал, что с детства не терпел унижений и всякой херни от этих… – Майк кивнул в сторону компании чернокожих игроков.

   Сам Майк был смуглее, чем Джоджо, его черные кудрявые волосы были просто и без затей коротко подстрижены. Со своими шестью футами и четырьмя дюймами он был вторым по росту в команде – понятно, если считать с конца.

   Джоджо опять криво усмехнулся и кивнул.

   – Что-нибудь придумаю.

   – И когда же ты собираешься думать? Вроде бы это ты объяснял мне, что в таких делах тормозить нельзя. Решил что-то делать – ну и вперед. С этими ребятами действовать надо быстро.

   Джоджо вновь изобразил на лице подобие улыбки.

   – Твою мать! Надо же, запомнил. И какого хрена я вообще тебе все это рассказывал?

   Он посмотрел куда-то в сторону. У Джоджо были длинные руки с большими кистями, бицепсы и трицепсы так и играли под кожей. Может быть, с точки зрения пропорций у парня были не слишком широкие плечи и грудная клетка, но на любого мужчину обычной комплекции он мог бы – с учетом роста – нагнать страху одним своим видом. Тем не менее в данный момент он казался испуганным и, пожалуй, даже жалким.

   Посмотрев на Майка, парень сказал:

   – Ну неужели каждый год это будет повторяться? Скажи ты мне на милость, неужели каждый год мне придется воевать с очередным хреновым сопляком, которого тренер отроет в каком-нибудь хреновом спортлагере? Ставь потом на место этого охреневшего выскочку.

   – Ну, не знаю. Во всяком случае, в этом году тебе, как я погляжу, скучать не придется.

   Впрочем, много говорить на эту тему не было необходимости. Оба парня прекрасно знали, в чем тут дело. Джоджо был силовым форвардом и единственным белым игроком в стартовой пятерке команды Дьюпонта. Поэтому сегодня он и играл в команде «Раздетых». Тренер всегда «раздевал» стартовую пятерку, а «Одетым» ставилась одна задача: порвать эту пятерку. «Одетый», игравший сегодня персонально против Джоджо – опека выражалась в том, чтобы посильнее двинуть соперника локтем в любое подвернувшееся место и при этом еще сказать ему какую-нибудь гадость, – был чрезвычайно перехваленным первокурсником по имени Вернон Конджерс: типичный представитель разряда юных дарований, блиставших на площадке в старших классах, он появился в команде колледжа, агрессивный, уже привыкший к уважительному, если не подобострастному отношению и вполне освоившийся с ролью маленького божка для целой секты верных поклонниц, готовых на все, лишь бы он обратил на них свое благосклонное внимание. Другой сектой, почитающей юные таланты баскетбола своими богами, были самые известные в Америке баскетбольные тренеры, включая легендарного руководителя команды Дьюпонта, – в спортивных изданиях его всегда называли «тем самым легендарным», – Бастера Рота. Обычно тренеры открывали подобные объекты поклонения на школьных турнирах или в летних баскетбольных лагерях. По большому счету и турниры, и летние лагеря в основном и организовывались как «смотрины» для рекрутеров из колледжей, чтобы те могли собрать свой урожай. Туда приглашались только самые перспективные игроки школьных команд. Спонсорами таких мероприятий выступали крупнейшие производители спортивной одежды и обуви, такие как «Найк», «Энд 1» и «Адидас». Вернон Конджерс стал лучшим игроком сезона в летнем лагере «Энд 1», который всегда славился тем, что там если не приветствовалась, то по крайней мере не преследовалась жесткая игра, именовавшаяся на спортивном жаргоне «хот-доггингом»; судя по виду Конджерса, плетению дредов в этом лагере тоже уделялось большое внимание. Джоджо прекрасно знал этот тип молодых игроков и вполне мог представить себя в шкуре Конджерса, так как всего несколько лет назад сам Джозеф Дж. Йоханссен был лучшим игроком сезона в летнем лагере «Найк». Более того, будучи белым, он тогда стал еще более известен, чем Вернон Конджерс в сезоне нынешнем, а популярность для молодых игроков – это и есть тот наркотик, который заставляет ребят, уже вкусивших его на уровне школьных турниров, вкладывать все силы в игру и тренировки. Каждый тренер, каждый агент, каждый скаут профессионального баскетбола стремится высмотреть Великую Белую Надежду, нового Ларри Бёрда, нового Джерри Уэста, нового «Пистоля» Пита Маравича, способного играть на уровне лучших чернокожих баскетболистов, так явно доминирующих в этом виде спорта. В конце концов, ведь большинство болельщиков – белые. Просто невероятно, сколько восторженных воплей, комплиментов и заманчивых предложений, граничивших с провокацией, обрушилось на восходящую звезду Джоджо Йоханссена в то лето, лучше и не вспоминать; этих заверений в его гениальности и блестящем будущем вполне хватило на то, что он стал воспринимать команду Дьюпонтского университета лишь как место разминки, настройки, своего рода тренажер и трамплин для триумфального заключительного прыжка в Лигу, как игроки уровня Джоджо небрежно называли Национальную Баскетбольную Ассоциацию. Если бы велась такая статистика, то Джоджо в год своего успеха в летнем лагере стал бы рекордсменом по количеству встреч со скаутами, агентами и тренерами. Однако в этих лагерях тренерам из колледжей, которые ошивались тут толпами, было категорически запрещено правилами НАСС – Национальной ассоциации студенческого спорта – самим заводить переговоры с заинтересовавшими их игроками. Спортсмен должен был заговорить с ними первым. Ну и каким образом, спрашивается, тренеру оказаться рядом с подающим надежды игроком, чтобы у того была возможность, как это именовалось в официальных правилах рекрутирования, «инициировать переговоры»? Бастер Рот, как и многие другие тренеры, заваливался вслед за Джоджо в мужской туалет, стоило тому вздумать справить нужду. Тренер Рот славился своим проворством. Джоджо даже не смог бы вспомнить, сколько раз тот «случайно» оказывался рядом с ним у соседнего писсуара, естественно, вытаскивая из штанов свое мужское хозяйство, но на самом деле уделяя главное внимание не физиологическому процессу, а ожиданию того, когда же Джоджо что-нибудь скажет, то есть «инициирует переговоры». Однажды после обеда в туалете около спортзала можно было наблюдать замечательную картину: по обе стороны от Джоджо выстроились с членами наперевес семеро известных на всю страну тренеров – четверо слева и трое справа от него. Бастер Рот, понятно, был на своем обычном посту, у соседнего писсуара рядом с Джоджо, по правую руку. Справа тренер Рот становился потому, что лучше слышал левым ухом и, следовательно, меньше рисковал упустить момент, когда «переговоры будут инициированы» этим сопляком. Будь в туалете больше писсуаров, там, вероятно, выстроились бы все тренеры первого дивизиона НАСС. Джоджо Йоханссен так и не сказал ни слова в тот день. Джоджо вообще не сказал ни слова тренеру Роту или еще кому-нибудь. Однако он, конечно, прекрасно знал, что это за тренер – ведь как-никак это Легендарный Бастер Рот, – и ему было лестно, что тот раз за разом пристраивает свой немолодой член у соседнего писсуара рядом с девятнадцатилетним лучшим игроком сезона лагеря «Найк». Однако если не по собственному опыту, то по крайней мере по рассказам других Джоджо великолепно представлял себе, что все эти тренеры только прикидываются добрыми дяденьками до тех пор, пока не добьются своего и не получат контракт с твоей подписью на выступление за их команду и получение стипендии от университета. Повязав новичка по рукам и ногам юридическим документом, тренер превращается в ходячий ужас. Что ж, его ходячий ужас был Легендой. Благодаря этому кошмарному человеку баскетбольный стадион на 14 ООО зрителей, официально именовавшийся Ареной Фэйрклот, стал называться как в разговорах, так и в прессе Чашей Бастера. Даже сами игроки именовали его так. Вообще-то обычно баскетболисты называют свою арену коробкой или ящиком. Но стадион Дьюпонтского университета имел закругленный фасад, а его трибуны располагались концентрическими окружностями, словно установленные на внутренней поверхности гигантской воронки. В общем, стадион действительно походил на исполинскую чашу с баскетбольной площадкой на самом дне.

   Джоджо и Майк были единственными белыми игроками в команде в этом сезоне, то есть настоящими игроками, которые действительно выступали за университет в чемпионате. Еще в команде числилось трое белых «пиши-читаев»; таким образом, на бумаге в дьюпонтской команде было пятеро белых и девять черных игроков. Другое дело, что пиши-читаев никто всерьез не воспринимал. Настоящее имя Майка было Фрэнк Риотто. Майк было сокращением от слова «микроволновка». Придумал это прозвище один из чернокожих игроков, Чарльз Бускет. Прозвище на редкость крепко пристало к Фрэнку, и теперь уже вряд ли кто и вспомнил бы, как его звали на самом деле.

   Игра возобновилась. Вбрасывали мяч «Раздетые». Джоджо пошел вперед вместе с центровым Трейшоуном Диггсом. В команде Дьюпонтского университета Трейшоун был главной звездой. Вся игра строилась вокруг Трейшоуна Диггса. Джоджо бросил взгляд в его сторону, чтобы проверить занятую позицию. Трейшоун был семи футов ростом, ловкий, с прекрасной координацией, состоящий из сплошных мускулов – шоколадно-коричневый гигант с наголо бритой головой. Белый игрок, конечно, мог накачать мышцы до таких же объемов, как у Трейшоуна, но под светлой кожей они все равно не смотрелись так выпукло и рельефно. А Джоджо был не просто белым, а очень светлокожим, да еще к тому же и блондином, что уж совсем никуда не годилось. Вот почему он стригся так коротко, практически сбривая волосы по бокам головы и на затылке и оставляя лишь короткий светлый ежик на макушке. Он хотел бы побриться наголо, как это делали Трейшоун, Чарльз да и почти все чернокожие игроки в команде – за исключением Конджерса, – подражая великому Майклу Джордану. Увы, Джоджо не мог себе этого позволить. Быть бритым наголо означало не просто походить на Джордана. Это придавало игроку свирепый и внушительный вид, как у одного из рестлеров, специально превращающих себя в сплошной сгусток мышц и тестостерона – бритая голова, могучая шея, буфы мускулов на спине, груди, плечах, руках и всем остальном. Другое дело, что по неписаным правилам баскетбола право стричься наголо было узурпировано черными игроками, а если белый пытался подражать черным, они очень скоро теряли к нему уважение. Вот и пришлось с сожалением оставить на макушке небольшой кружок коротко подстриженных светлых волос, так некстати доставшихся ему от рождения.

   Мяч был в игре. Несмотря на шум, накатывавшийся с трибун, Джоджо слышал все, что происходит на площадке. Он по скрипу кроссовок любого из игроков мог определить, как те делают рывок, останавливаются, маневрируют, меняют направление, даже если это происходило у него за спиной. Защитник Дасхорн Типпет передал мяч Андре Уокеру. «Одетые» поставили заслон перед Андре, и ему пришлось отдать пас Джоджо – а Конджерс уже накрыл его, чуть не на спину лег, толкаясь, пихаясь локтями, наваливаясь, пинаясь коленями и при этом не уставая повторять:

   – Ну что, Дерево? Прыгать не умеешь, бросать не умеешь, двигаться не умеешь, ни хрена ты не умеешь, Дерево.

   Нет, этот сукин сын явно вошел во вкус! Теперь так просто он не отвяжется. Вот урод! Сопляк! Первый сезон в команде играет! И ведь только для того, чтобы выпендриться, заставляет Джоджо почувствовать себя деревом, которое тормозит игру, не в силах оторвать корни от площадки…

   Кантрелл Гвотми и Чарльз – «Одетые», закрывавшие Уокера, – метнулись к Джоджо, и он знал, что должен отдать мяч Уокеру, который открылся для своего фирменного трехочкового броска, или Трейшоуну, сумевшему увернуться от Алана Робинсона, своего опекуна из «Одетых», но Джоджо не стал делать передачу – нет, не в этот раз. У него на ближайшие секунды были свои планы. Баскетболисты первого дивизиона чутки, как собаки, они сразу улавливают страх или нервозность, и Джоджо понял, что этот юный мститель, несмотря на молодость, нащупал слабину в его психологической защите. Теперь есть только одна возможность поставить на место этого самонадеянного сопляка.

   Джоджо оглянулся через плечо. Он словно сфотографировал взглядом все, что ему было нужно – грудную клетку Конджерса. Приготовиться… вперед! Джоджо чуть присел, словно заряжаясь энергией для броска в прыжке. Конджерс вскинул руки, блокируя бросок. Откуда же ему было знать, что Джоджо задумал совсем другое: разгибаясь, он вложил всю накопившуюся энергию, злость и все двести пятьдесят фунтов своего живого веса в тычок локтем под грудь своему опекуну.

   – У-у-у-у-у-у-у-у-у-у-уф, – выдохнул Конджерс. Джоджо метнулся, обошел его, проскочил под кольцо и в прыжке заложил мяч в корзину сверху – это был лучший заброшенный сверху мяч за всю его жизнь, и он даже уцепился обеими руками за кольцо и качнулся на нем в триумфальном ритме. Класс! Этот хренов урод получил локтем прямо в солнечное сплетение! Ничего… будет… знать… как… наезжать.

   С трибун донесся рев болельщиков. Они не могли не оценить этот блестяще проведенный прием.

   Игра была остановлена. Трейшоун и Андре склонились над Конджерсом, который сложился пополам, прижав руки к солнечному сплетению, и медленно, мелкими гусиными шажками направлялся к скамейке запасных, не переставая повторять: «Ух-ух-ух-ух». С каждым «ух» косички у него сзади на шее жалобно вздрагивали. Ему было всего восемнадцать или девятнадцать лет, но в этот момент он выглядел как старик, которого неожиданно хватил удар. Ничего, сукин сын, будет знать, как наезжать.

   Джоджо быстро подошел к нему, тоже наклонился и обеспокоенно спросил:

   – Эй, парень, ты живой? Тебе бы лучше пойти в раздевалку, прилечь и вытянуться. Перевести дух. Скоро полегчает.

   Конджерс посмотрел на Джоджо снизу вверх, и в его взгляде читалось одно чистое неприкрытое чувство – ненависть. Ненависть к одержавшему победу противнику. Но ответить в этот момент он ничего не мог. Все силы его были направлены на то, чтобы заново научиться дышать и передвигаться в разогнутом состоянии.

   «Что, съел? Хрен тебе!» – пронеслось в голове у Джоджо. А как ревет публика! Зрители оценили его умение поставить обидчика на место. Внутренне Джоджо был в состоянии эйфории, но не показывал виду.

   К нему подошел Майк с выражением лица, подобающим прискорбному случаю – травме у товарища по команде. Джоджо также стоял с вытянутым лицом.

   – Охренеть, блин, – сказал Майк, считавший себя большим специалистом в подражании языку чернокожих игроков. Пользуясь тем, что никто из них сейчас его не слышит, он негромко обратился к Джоджо: – Беру свои слова обратно. Ну, ты крутой, урод. Ты, значит, только момента выжидал, хитрый придурок. Он-то решил, сопляк, что тебя так запросто задавить можно.

   Джоджо с трудом сдерживался, чтобы не высказаться в адрес Конджерса в полный голос.

   – Этот мудак… – Он кивнул головой в сторону собравшихся вокруг пострадавшего чернокожих игроков. – Слушай, они там про меня чего-нибудь говорят?

   – Ни хрена. Так, кое-кто покосился в твою сторону, когда этот козел запыхтел, но что они сказать-то могут? Парень сам напросился, это все видели, а ты кру-у-уто его наказал, чувак. Так это тебе даже в плюс.

   Своей контратакой Джоджо тоже вроде бы нарушил неписаные правила. Трюки и раскачивание на кольце традиционно числились прерогативой чернокожих игроков. Таким образом они провоцировали противника, словно говоря: «Я не просто играю лучше тебя, я могу устроить тебе, на хрен, такую головомойку, что тебя, мудака, родная мама не узнает».

   Оба белых парня посмотрели в сторону скамейки запасных, на которой Конджерс сидел, опустив голову между колен. Трейшоун и Андре все еще стояли, склонившись над ним.

   – Не оборачивайся, – сказал Майк. – Там тренер на трибуне встал и смотрит сюда. Чувствую, его так и подмывает спуститься посмотреть, что случилось с его малышом-любимчиком.

   Джоджо до смерти хотелось оглянуться, но он удержался. Три теннисных мячика – тренер Бастер Рот и два его помощника – вынуждены были оставаться там, где сидели, на верхних, самых дешевых местах, далеко от игроков, потому что по правилам НАСС запрещалось проводить регулярные тренировки раньше 15 октября, а теперь был только август. Именно поэтому ребята играли в собственных футболках или раздетыми по пояс. Официальная форма или даже серые тренировочные футболки с надписью «Дьюпонт Атлетикс» были бы неопровержимым свидетельством того, что на площадке происходит… происходит именно то, что на ней и происходит: регулярная тренировка баскетбольной команды за семь недель до начала тренировочного сезона. Конечно, никто не запрещал кому-нибудь из членов команды приехать в университетский городок в августе, еще до начала занятий, немного поиграть в любимую игру или, например, покачать железо в тренажерном зале. Другое дело, что у любого из игроков, который бы не принял это решение абсолютно добровольно, возникли бы серьезные неприятности с тренером Бастером Ротом.

   – Эй, ты посмотри, что творится, – сказал Майк. – Тебе это понравится. Они вызвали ему на замену пиши-читая. Ну, ты даешь. Этот урод играть сегодня больше не сможет.

   Джоджо бросил взгляд в сторону скамейки запасных. Действительно, один из долговязых и худых белых парней поспешил выйти на площадку, чтобы занять место в пятерке «Одетых». Прозвище «пиши-читаи» тоже придумал Чарльз, и теперь все игроки, как черные, так и белые, только так и называли этот балласт команды. Все трое пиши-читаев в своих школах считались отличными баскетболистами, но им и думать было нечего выступать за команду первого дивизиона. У них были другие достоинства – они могли нормально учиться и получать хорошие оценки. По регламенту Конференции требовалось, чтобы средний балл команды – не каждого игрока в отдельности, а команды в целом – был не меньше двух с половиной, то есть не опускался ниже уровня С. Трое ребят, номинально записанных в команду, были настоящими отличниками и таким образом обеспечивали выполнение норматива по среднему баллу. Их называли «спасательными жилетами»: они не позволяли команде пойти на дно с точки зрения академической успеваемости. Другое дело игра. На площадку их во время матча никто бы не выпустил. В команде они только числились.

   Чарльз подошел вплотную к Джоджо с Майком и сказал:

   – Слушай, Джоджо, какого хрена ты руки распускаешь? Посмотри, что ты сделал с бедным малышом Верноном. – Но глаза его улыбались.

   Сохраняя на лице напряженно-обеспокоенное выражение, Джоджо ответил:

   – Ничего я не сделал. Он пытался не дать мне выпрыгнуть с мячом и, видно, просто налетел на мой локоть.

   Чарльз многозначительно хмыкнул, затем встал спиной к Конджерсу и понизил голос:

   – Налетел на твой локоть? Ну, Джоджо, ты даешь. На локоть, значит, налетел? А мне еще говорили, что белые мальчики не умеют жестко играть и не могут постоять за себя на площадке. И какой дурак, интересно, такое придумал? Ну ладно, теперь умнее буду. Не рассчитывай, что и я на твой локоть напорюсь.

   Он отошел, улыбаясь, но Джоджо изо всех сил сохранял прежнее напряженное выражение лица. Злорадствовать он бы не рискнул. Но то, что сказал ему Чарльз, было не чем иным, как похвалой. Его поступок одобрил и высоко оценил не кто-нибудь, а самый крутой чернокожий игрок команды, который уже был здесь, когда Джоджо только появился в университете!

   Игра возобновилась, и Джоджо вздохнул спокойнее. «Одетые» переключили Кантрелла опекать его, а Чарльз взял на себя другого нападающего «Раздетых», Кёртиса Джонса, большого мастера проскальзывать между более крупными и мощными игроками, пользуясь малейшей брешью. Пиши-читаю было велено пытаться ставить заслон Андре Уокеру. Кантрелл, естественно, не давал Джоджо спуску, но действовал вполне корректно и не мешал ему выполнять игровой план тренера, согласно которому Джоджо должен был перехватывать пасы соперников, делать блок-шоты, подборы, а главное, снабжать мячом Трейшоуна и другие машины для зарабатывания очков.

   Игра шла своим чередом, и Джоджо слышал, как игроки все больше и больше заводятся. Катализатором этого был технический нокаут, который он устроил Конджерсу. То и дело до его слуха доносились голоса болельщиков, нараспев выкрикивающих имена любимых игроков: «Трейшоун!..», «Андре!..», «Кёртис – крутой!..» Кто-то завопил: «Давай-давай, Джоджо!» – крик, обычный для Чаши Бастера в разгар сезона. Во время перерыва Джоджо обвел взглядом трибуны. Да тут тысячи людей! Ничего себе! Частью игры на грани фола по отношению к правилам Ассоциации было решение оставлять двери арены открытыми и позволять свободный вход для всех. Это должно было означать, что на площадке идет не тренировка, на которой отрабатываются тактика и приемы игры и которую следует проводить втайне от всех, а обычная приятельская игра случайно собравшихся вместе нескольких членов команды. Но кто же все эти люди? Сотрудники университета? Жители города? Откуда они пришли? Как они узнали? Ощущение было такое, что собравшиеся тут зеваки выросли словно из-под земли, как бывает при дорожной аварии или, например, во время уличной драки, когда на каждого дерущегося приходится по несколько наблюдателей. Вот и сейчас тысячи зрителей материализовались словно ниоткуда в Чаше Бастера, чтобы посреди рабочего дня посмотреть, как будут играть звезды Дьюпонта, условно разделенные на «Раздетых» и «Одетых». Это были не просто спортсмены – это были молодые боги баскетбола По результатам прошлого сезона Дьюпонт занял первое место в чемпионате – за те четырнадцать сезонов, что Бастер Рот возглавлял эту команду, они пять раз играли в финале… трижды выиграли национальный чемпионат… девять раз выходили в финальную четверку. Как же высоко взобрался Джоджо Йоханссен! Как высоко вознесли его над большей частью человечества талант и боевой дух! Кое-кого из людей, сидевших на трибунах, он знал. Как водится, среди зрителей были и неизбежные спутницы баскетбольной команды – девчонки-«группи», почти профессиональные болельщицы и поклонницы. Иногда, впрочем, на трибунах появлялись и внешне незаметные скауты… из самой Лиги… скауты и агенты возникали… и высматривали среди игроков тех немногих, кто достоин попасть в Лигу и зарабатывать миллионы… десятки миллионов… Вот только этот чертов Вернон Конджерс втемяшился в голову Джоджо и никак не давал покоя. Конджерс ушел только с площадки, да и то временно. Из команды, а тем более из жизни Джоджо он никуда не исчез.

   Во время перерыва Майк то и дело перемещался к одной из трибун и перекидывался парой фраз с шикарной блондинкой, сидевшей в первом ряду. Такую девушку не пропустишь. Волосы у нее были вьющиеся и очень длинные. Они придавали ей какой-то дикий вид.

   – Что, Майк, – поинтересовался Джоджо, – понравилась тебе эта девчонка?

   – О чем ты? Ты ж меня знаешь. Я просто всегда стараюсь быть дружелюбным с болельщиками.

   – Ты мне зубы не заговаривай. Кто она такая?

   – Со старшего курса. Имеет какое-то отношение к работе приемной комиссии, занимается размещением первокурсников и посвящением в студенческую жизнь. Завтра же новенькие приезжают, вот и будет им показывать, что тут к чему.

   – Ты с ней знаком?

   – Да говорю же – нет.

   – А как ее зовут?

   – Без понятия. Знаю только, что выглядит она классно.

   Посвящение в студенческую жизнь. Джоджо всякое посвящение в студенческую жизнь миновало, поскольку баскетболисты, поступившие в университет на спортивную стипендию, были избавлены от таких формальностей. Они вообще нечасто видели студентов, не выступавших за университетские команды. На занятия они ходили не так уж часто и в основном знали своих однокурсников и уж тем более однокурсниц в качестве болельщиков и поклонниц. Если ты играешь так классно, что на тебя положил глаз сам Бастер Рот, то тебя ждет посвящение в студенты на баскетбольной площадке. Ну вот… один первокурсник сегодня как раз был посвящен в студенты. Что ж, Вернон Конджерс сам напросился! В другой раз не будет называть Джоджо Йоханссена столбом или деревом, а тем более наезжать исподтишка… В какой-то миг Джоджо снова стало не по себе. Кто его знает, как еще дальше все обернется с этим парнем. В конце концов, вся эта история может только еще больше разозлить его.

   Наконец тренер подал с верхнего ряда сигнал о том, что тренировка закончена, и «Одетые» с «Раздетыми» покинули площадку. Болельщики кубарем скатились с трибун и окружили игроков плотной толпой. Когда еще подвернется такой шанс – оказаться наедине со своими любимчиками! Никаких тебе охранников, мешающих выразить кумиру свое восхищение! До него можно даже дотронуться! Джоджо окружили со всех сторон. К нему отовсюду протягивали ручки, маркеры, блокноты, открытки, просто листки бумаги, прося автограф. Какой-то придурок даже отодрал от входной двери кусок картонной таблички с надписью «Не курить» и теперь требовательно совал этот огрызок под нос Джоджо. Благодаря своему росту, а в какой-то степени и положению Джоджо мог смотреть на беснующихся болельщиков сверху вниз. Рядом один из них орал: «Отличный пас и проход, Кантрелл! Отличный пас и проход, Кантрелл!» Можно подумать, что Кантреллу Гвотми есть дело до того, как какой-то фанат анализирует его игру. Джоджо медленно направился к раздевалке, на ходу раздавая автографы и увлекая за собой гудящий рой болельщиков. Тут была и парочка его постоянных поклонниц в обтягивающих трикотажных топиках, не столько скрывающих, сколько выставляющих напоказ их бюсты. Девчонки улыбались и кричали: «Джоджо! Джоджо!», стараясь встретиться с ним глазами и поймать его взгляд – более глубокий, чем те, которыми он удостаивал обычных фанов. Майк был где-то по соседству. Выступая во второй пятерке, он не мог собрать вокруг себя такую ораву народу, но закадрить ту блондинку с шикарными длинными локонами ему было наверняка по силам. Она улыбалась ему той самой хорошо узнаваемой улыбкой постоянной поклонницы, стараясь придать своему взгляду не только вполне очевидное значение, но и некоторую загадочность. Самый большой рой, естественно, вился вокруг Трейшоуна. Джоджо слышал, как тот повторяет: «Нет проблем, детка», что на его личном жаргоне означало: «Рад познакомиться» для девчонок, благодаривших кумира за автограф. У Трейшоуна все особи женского пола, любого возраста и цвета кожи, именовались детками. Умом спортсмены воспринимали увивавшихся за ними поклонниц как неизбежное зло, которое нужно терпеть, и притом терпеть с блаженной улыбкой на лице, воспринимая его как обязательную часть существования на публике. Но подсознательно они давно уже подсели на это обожание как на наркотик. Если бы в один прекрасный день все эти толпы поклонников и в особенности поклонниц куда-то исчезли и осталась бы просто группа парней, бредущих в раздевалку с баскетбольной площадки, они почувствовали бы себя опустошенными, брошенными, неудовлетворенными и обманутыми в лучших ожиданиях. Самое забавное заключалось в том, что как бы каждый из игроков ни устал, как бы ни надоели и ни утомили его бесконечно пристающие к нему лично болельщики, все прекрасно знали, вокруг кого в команде вьется самый шумный и разноголосый рой. Больше того: любой игрок мог абсолютно точно выстроить всю команду по уровню значимости каждого, используя лишь один критерий: количество поклонников, просящих автограф и сопровождающих баскетболиста до самого входа в раздевалку.

   – Вернон!

   – Эй, Вернон!

   – Вернон, мы здесь, наверху!

   Для Джоджо эти крики были как отрезвляющий холодный душ. Несколько испуганно он посмотрел… наверх. Они – болельщики, поклонницы, сотрудники университета – все они переживали за Вернона Конджерса и поддерживали его. А ведь этот парень еще не сыграл ни одного матча за Дьюпонт и вообще ни за одну команду первого дивизиона! Наверное, он им просто понравился: этакий красавчик, если, конечно, пучок засаленных косичек соответствовал представлениям болельщиков о красоте. Точно, подумал Джоджо, это они кричат авансом, из-за его нестандартной внешности. И потом, нельзя забывать, что этого парня хорошо знали благодаря слухам, прокатившимся среди болельщиков еще весной, полгода назад: тогда говорили, что восходящая звезда баскетбола не пойдет в колледж, а рванет прямо в профессионалы. Естественно, все это были лишь спекуляции журналистов. Но такая шумиха, понятно, пошла сопляку на пользу: вот около него уже ошивается целая орава поклонниц и болельщиков.

   Миновав наконец «полосу препятствий», молодые боги скрылись за дверями раздевалки.


«Знаешь, что я тебе скажу?
Мудак ты хренов и козел, вот так!
Я тебя достану и отымею в рот.
Что поджал член и дрожишь, урод?
Нечего выпендриваться, если кишка тонка.
Въехал, что я тебе сказал?»

   Рэп Доктора Диза перекатывался из одного угла раздевалки в другой. Рэп, включенный на полную катушку, орал и надрывался в раздевалке всегда. Звучал он отовсюду, сразу со всех сторон, и не только потому, что тут был установлен шикарный музыкальный центр со стереозвуком, но и потому, что эта территория принадлежала им – чернокожим гигантам. Привилегия выбирать компакт-диск, который будет проигрываться бессчетное количество раз, принадлежала капитану. В этом году капитаном был Чарльз. Он хотя и перешел из стартовой пятерки во вторую, но по-прежнему пользовался в команде непререкаемым авторитетом. Не было тут никого круче Чарльза, которого игроки могли бы назвать самым отмороженным. Что касается музыки, в этом Чарльз был, по мнению Джоджо, просто циничным соглашателем: хотят ребята слушать рэп – пусть получат рэп… самый отвязный, бандитский, самый грязный и омерзительный рэп, какой только можно найти на CD. Кёртис же клялся, что видел, как Чарльз выходит из Оперного театра Фиппса после концерта, на котором какой-то белый симфонический оркестр из Кливленда «пиликал» Дюка Эллингтона и Джорджа Гершвина. Это доказывало, с точки зрения Кёртиса, что на самом деле Чарльз любит слушать всякое дерьмо. Однако в раздевалке после тренировки Чарльз в очередной раз запустил Доктора Диза. Этот исполнитель был совершенно антисоциальным и к тому же омерзительно безвкусным, и у Джоджо родилось подозрение, что на самом деле Доктор Диз откровенно прикалывается над публикой, на самом деле просто пародируя жанр рэпа. Он рифмовал, например, «пошел на…» с «козел ты…», и это были еще самые приличные слова: встречались у него и другие, которые даже дьюпонтовские победители национального чемпионата по баскетболу никогда не решились бы произнести вслух на людях. Больше того, они даже не всегда понимали, что там поет – или говорит? – Доктор Диз, закручивая очередной матерный оборот…


«Знаешь, что я тебе скажу?
Полицию, козел, собрался вызвать? Да засунь себе член в задницу,
Ты уже обосрался от страха, слышишь, как плюх-плюхается твое дерьмо?
Вытри свой член, он весь в каком-то вонючем шоколаде.
Трахни, мудак, сам себя в задницу, а потом сделай себе минет.
Въехал, что я тебе сказал?»

   Вот такая музыка гремела сейчас в раздевалке. Другое дело, что само помещение, где переодевались игроки и где хранилась их форма, было оборудовано куда более роскошно, чем даже могли себе вообразить тысячи болельщиков, наблюдавших за игрой «случайно собравшихся побросать мяч» студентов. Даже шкафчики для одежды здесь были не металлические, а из полированного дуба, сохранившего свой естественный светлый цвет и текстуру. Каждый шкафчик имел девять футов в высоту и три с половиной в ширину, двустворчатые дверцы были набраны из планок наподобие жалюзи. Внутреннее пространство шкафов было устроено толково и со вкусом: полки, подставки для обуви, плечики из бука и даже лампы подсветки, включавшиеся в тот момент, когда открывались дверцы. Внизу, на самом дне каждого шкафчика, круглосуточно светилась флюоресцентная трубка, благодаря которой все оставленные в шкафу вещи были всегда сухими. На дверцах шкафчиков были привинчены полированные латунные таблички с выгравированными именами игроков, и над каждой из них красовалась большая, высотой в фут, фотография, сделанная на площадке во время игры и вставленная в дубовую рамку. Фотография Джоджо была получена из архива рекламного отдела Студенческой спортивной ассоциации. На этом снимке он был запечатлен взметнувшимся выше частокола вытянутых черных рук и забрасывающим мяч в кольцо. Джоджо очень любил эту фотографию.

   Войдя в раздевалку, он увидел, что четверо чернокожих игроков – Чарльз, Андре, Кёртис и Кантрелл, – все как один бритые наголо, стоят около шкафчика Чарльза и что-то обсуждают. Джоджо просто не мог не подойти. Побороть в себе это искушение было выше его сил… А вдруг удастся получить еще одно подтверждение того, что он, Джоджо Йоханссен, парень не промах и что у него кишка не тонка постоять за себя, хоть он и белый.

   Подойдя поближе, Джоджо услышал возмущенный голос Чарльза:

   – Что он сказал? Да какое дело этому козлу до моих оценок? Какое, на хрен, его собачье дело? И так всем ясно, что он козел хренов, так еще в чужие дела суется.

   Андре издевательски ухмыльнулся:

   – Слушай, Чарльз, мне-то что – за что купил, за то и продаю. Он сказал: ты каждый вечер шляешься в библиотеку и допоздна трахаешь там какие-то книжки. Говорит, видел тебя.

   – Хрен там он меня видел. Как этот мудак мог меня видеть в библиотеке, если сам даже не знает ни хрена, где она находится. Он и слова-то такого не знает. – Чарльзу явно изменили самообладание и всегда присущая ему самоирония. Еще бы: его только что обвинили не просто в том, что он получает хорошие оценки (ходили слухи, что его средний балл перевалил за три с половиной), но что он старается их получить, а это было куда как позорнее. – Да что вы этого кретина слушаете? Говорит, я сижу за книжками? Да этот козел хоть знает, как книжка-то выглядит? На что она похожа? Этот мудозвон до сих пор на пальцах считает, и то дальше одного не продвинулся. – Для иллюстрации своего тезиса Чарльз выставил средний палец.

   – Ой-ёй-ёй! – протянул Кантрелл. – Послушал бы тебя Гил, он бы, наверное, обиделся.

   – Твою мать, да пошел он на хрен со своими обидами. Пусть себе задницу пальцем заткнет, чтобы при людях не обделаться. Он, дебил, до сих пор в кровать писается, а туда же, о моих оценках болтает…

   – Эй, парень, – обратился к капитану Кёртис, – а может, расколешься, какие такие оценки ты в последнее время получать стал? Или это что-то личное?

   – Ха-ха-ха-а-а-а-а-а! – Смех Андре донесся откуда-то из глубин его живота. – Слушайте, парни, а может, нам скоро и пиши-читай не понадобятся? У нас ведь есть Чарльз.

   Джоджо, подойдя к веселой компании, вступил в разговор:

   – Да ты не бери в голову, Чарльз. Что-что, а учиться ты умеешь!

   Он посмотрел на остальных, рассчитывая если не на взрыв смеха, то хотя бы на одобрительную улыбку. Ведь он обыграл обычную присказку, употребляемую в качестве похвалы: «Что-что, а играть ты умеешь». Но реакции на его шутку не последовало. Вообще никакой.

   – Ты чо, Джоджо? – спросил его Чарльз бесцветным голосом. Он всегда и всех так спрашивал: «Ты чо?» вместо «Ты чего?»

   – Да ничего, – ответил Джоджо. – Ничего. Просто умаялся сегодня. – Мысленно он прикинул, что разговор об усталости подтолкнет товарищей подумать, кто же именно так утомил его – и как он поставил этого кое-кого на место.

   Однако никто из ребят не клюнул на эту наживку, и Джоджо решил конкретизировать тему разговора:

   – Этот новенький, Конджерс, меня достал. Всю дорогу прямо на спине висел. Я себя так чувствую, будто три часа занимался какой-нибудь хреновой борьбой сумо.

   Ребята смотрели на него так, как смотрят на какую-нибудь не особо интересную статую.

   Тем не менее Джоджо не спешил отступать и настойчиво перешел к разговору в открытую:

   – Кстати, а кто-нибудь знает, как там этот Конджерс? Очухался?

   Чарльз переглянулся с Андре и сказал:

   – Ну, вроде того. Это же все так, шуточки, а то, что из него чуть дух не вышибло, так это ничего. Молодой, оклемается.

   Шуточки! Чуть дух не вышибло! Каждый раз одно и то же! Всё как всегда! Случись что-нибудь с кем-то из черных игроков – остальные тотчас же распишут дело так, будто его на куски порезали. И еще одна их привычка ужасно раздражала Джоджо: они все время говорили не просто на своем немыслимом жаргоне, но еще и с каким-то специфическим акцентом. За годы общения Джоджо вполне освоился с этим языком и не только хорошо понимал его, но и мог изъясняться не хуже любого из его «носителей». Тем не менее стоило ему подойти к товарищам по команде, как они, желая лишний раз напомнить Джоджо, что не принимают белого за своего, переходили на обычный, общепринятый английский язык. А с учетом их постных физиономий становилось понятно, что сегодня негры его не просто сторонятся, а откровенно отталкивают. Даже на лице Чарльза застыло непроницаемое выражение. И это Чарльз, капитан команды, который, оказавшись наедине с Джоджо и Майком на площадке, первым посмеялся над тем, что произошло, и даже косвенно похвалил Джоджо за решительность! Теперь же, стоя рядом с Андре, Кёртисом и Кантреллом, он даже не хотел говорить на эту тему. Крутой Чарльз Бускет обращался с ним не как с товарищем по команде, а как с назойливым болельщиком, случайно просочившимся в раздевалку.

   В разговоре повисла неприятная пауза. Делать вид, что ничего не происходит, Джоджо больше не мог. Хватит с него.

   – Ладно… пойду приму душ. – Он направился к своему шкафчику за полотенцем.

   – Давно пора, иди помойся, – бросил ему в спину Чарльз.

   А это еще что значит? Даже отыграв в этой команде два сезона, Джоджо до сих пор не мог сказать наверняка, что на уме у этих чернокожих. Вот сейчас, спрашивается, что случилось? Почему они вдруг так демонстративно дали ему понять, что он для них – чужак? Потому что Джоджо вдруг возомнил, что может запросто, войдя в раздевалку, присоединиться к разговору этой четверки, – или чо? Или никто из них не считал уместным говорить при нем о конфликте между черными игроками в присутствии других черных игроков? Или дело в том, что Джоджо позволил себе перефразировать присказку: «Что-что, а играть ты умеешь», считавшуюся принадлежностью языка чернокожих? Черт его знает, что у них на уме, у этих нигге… Джоджо постарался заставить себя успокоиться. Для этого ему пришлось несколько раз повторить про себя, что дело в расизме, свойственном не одним только белым. В конце концов, он всю свою жизнь состязался с черными баскетболистами в той игре, в которой, по их мнению, белые не могли с ними соперничать. Джоджо же доказывал обратное и этим гордился. Эта гордость, кстати, и позволила ему сегодня поговорить с Майком на тему расовых противоречий и предрассудков в профессиональном и студенческом баскетболе. И разве он не прав? Весь его жизненный опыт подсказывал ответ. Джоджо вырос в Трентоне, штат Нью-Джерси. Его отец, ростом шесть футов шесть дюймов, был центровым и капитаном баскетбольной команды «Хэмилтон Ист», которая при его участии выходила в финал чемпионата штата; пару раз его прощупывали рекрутеры, но, по-видимому, он все же играл недостаточно хорошо, чтобы какой-нибудь колледж предоставил стипендию, а без этого ему было не обойтись. В общем, он стал в итоге механиком по установке и обслуживанию систем охранной сигнализации, как в свое время и его отец. Мама Джоджо, достаточно умная для того, чтобы стать врачом или еще кем-нибудь в том же роде, работала техником в радиологической лаборатории больницы Святого Франциска. Джоджо обожал свою мать, но львиная доля ее любви и внимания (по крайней мере, ему так казалось) доставалась его брату Эрику, Его Высочеству Ослепительному Первенцу, который был на три года старше. Эрик был отличником в школе, лучшим учеником класса и имел массу достоинств, о которых Джоджо все уши прожужжали чуть ли не с самого рождения.

   Сам Джоджо относился к учебе без особого рвения. Кроме того, его всегда отличала от брата нестабильность: сегодня он мог блеснуть знаниями и способностями, а завтра полностью провалиться по тем же самым предметам. Что ж, если ему не дано быть отличником вроде Эрика, то стать душой компании, оказаться в фокусе всеобщего внимания для него труда не составляло. С зубрилой Эриком все обстояло как раз наоборот. Джоджо сначала стал главным клоуном в классе, а потом и главным бунтовщиком. Правда, бунтовал он довольно умеренно, не впадая в крайности. А затем Джоджо обрел новое качество: он стал очень высоким.

   К моменту перехода в старшие классы его рост составлял уже шесть футов четыре дюйма, и вполне естественно, что с такими данными он сразу же был принят в баскетбольную команду. Вскоре выяснилось, что парень не только высок, но и обладает задатками классного игрока. От отца он унаследовал отличную координацию движений и драйв. Мама даже стала волноваться по поводу чересчур быстрого роста Джоджо. Ей казалось, что у мальчика могут быть неприятности, поскольку окружающие станут считать его старше, чем он есть на самом деле. Отца же спортивные данные младшего сына только радовали. Он очень рассчитывал, что у Джоджо получится то, чего он сам так и не сумел добиться. Отец считал, что смог определить тайную причину своих неудач. С папиной точки зрения, ему просто не повезло: он начал играть в 70-е годы, когда чернокожие баскетболисты как раз стали доминировать в этой игре на университетском уровне. Все рекрутеры и скауты сбились с ног, разыскивая талантливых черных парней. Вечные, незыблемые баскетбольные цитадели вроде Брэдли и Сент-Бонавентура рискнули выставить против соперников команды, целиком состоящие из афроамериканцев. Отец Джоджо, может, и не блистал интеллектом, но главное сумел сообразить: основным преимуществом чернокожих баскетболистов была абсолютная уверенность в том, что они имеют преимущество в этой игре. Помимо того, что чернокожие спортсмены вообще чрезвычайно ревностно относятся к конкуренции со стороны кого бы то ни было, они воспринимают как оскорбление и унижение, если какой-нибудь белый игрок в чем-то оказывается лучше них.

   В то лето, когда Джоджо исполнилось четырнадцать, отец будил его утром и по дороге на работу завозил на баскетбольную площадку в Кэдваладер-парк, районе, заселенном в основном чернокожими. Джоджо оставался один на один с негритянскими подростками, имея при себе лишь коричневый бумажный пакет с сэндвичами. Площадка была асфальтированная, с металлическими щитами и кольцами из железного прута без сеток. Забирал его отец лишь после обеда, ближе к вечеру, когда возвращался домой с работы. Весь день Джоджо был предоставлен самому себе. Он должен был научиться играть в черный баскетбол. Он был как щенок, которого бросили в воду с целью посмотреть – выплывет или утонет.

   Единственное, что может в какой-то мере оправдать такой жесткий метод воспитания, это то, что в Трентоне Джоджо рисковал меньше, чем где-нибудь в большом городе. Здесь, по крайней мере, появление белого парня в черном квартале не вызывало у местных обитателей мгновенного желания схватиться за пистолет. Но все же воспитание было суровым. Черные ребята играли в баскетбол жестко, абсолютно уверенные в том, что играть нужно именно так и никак иначе. Если ты белый и рискнул прийти сюда, то никто тебе ничего особенного не скажет и не сделает. Местные просто во время игры налетят на тебя и без всякой злобы размажут по асфальту. Так тебе дадут понять, что ты здесь никто и не заслуживаешь не только уважения, но даже снисхождения. Уяснив это в первый же день, Джоджо решил для себя, что никогда в жизни больше не позволит ни одному чернокожему игроку валять себя по земле, по крайней мере – безнаказанно.

   Баскетбол на той площадке вовсе не был командным видом спорта. Скорее это была серия поединков, если не сказать – дуэлей. Если ты, получив мяч, делал пас партнеру, открытому под кольцом, никто не считал этот поступок достойным уважения или благодарности. Упустил возможность сыграть сам – ну и дурак. Суть игры состояла в том, чтобы переиграть того, кто пытался тебе помешать. Прыгнуть выше всех и метко уложить мяч в кольцо тоже не считалось большой доблестью. Смысл игры заключался в том, чтобы обмануть своего опекуна, или запугать его, или задавить физически, или прорваться «в дыру», если таковая имелась, то есть протолкнуть мяч между ног соперника, или прыгнуть выше него, или эффектным финтом обвести его, или забросить мяч через него, если ты достаточно высок, а потом, после попадания в кольцо, посмотреть на противника так, чтобы он понял, что ты про него думаешь (это было первое, чему научился Джоджо): «Понял, сука? Будешь под ногами болтаться – я твою задницу по всей площадке размажу».

   Как-то раз Джоджо выпало противостоять долговязому агрессивному черному парню по имени Лики. Делая финт, он не забывал боднуть Джоджо в плечо или толкнуть его локтем в грудь. В очередной раз он прорвался под щит и прыгнул, намереваясь забросить мяч в кольцо сверху. Но Джоджо прыгнул выше и сумел заблокировать этот бросок. Лики завопил: «Фол!» Они заспорили, и Лики не нашел лучшего аргумента, чем удар в лицо, которым сбил Джоджо с ног. Джоджо вскочил, глядя на мир сквозь кровавую пелену – в буквальном смысле. Красный туман плыл у него перед глазами, и не ожидая, пока он рассеется, Джоджо бросился на Лики. Они обменялись несколькими яростными ударами, потом повалились на асфальт и стали кататься в пыли. Следуя неписаным правилам, остальные игроки не вмешивались. Они энергичными возгласами поддерживали Лики, но главным образом просто радовались неожиданному развлечению. Впрочем, вскоре интерес зрителей пошел на убыль: Лики и Джоджо вымотались и их возня перестала быть столь зрелищной и привлекательной. Большая часть ребят предпочла вернуться к игре. Когда все было кончено, Лики встал на ноги и, едва продышавшись, начал осыпать ругательствами сидевшего на асфальте Джоджо, у которого к тому времени уже стал заплывать глаз, была разбита губа, а струйка крови из носа капала на подбородок. Тем не менее он поднялся на ноги, вытер кровь с лица тыльной стороной ладони и вышел на середину площадки, давая тем самым понять, что готов продолжать игру. Краем уха он услышал, как один из парней вполголоса сказал другому: «Смотри-ка, этот белый удар держать умеет». Это был самый лучший комплимент за всю его молодую жизнь. Еще бы – чтобы белому мальчишке заслужить уважение среди чернокожих сверстников, ему надо было показать себя действительно крутым парнем.

   Если все так, то почему Чарльз, да и все остальные так холодно отнеслись к Джоджо сегодня? В конце концов, если все именно так должно быть, то пусть и идет, как идет. Нельзя допускать, чтобы отношение этих черных портило ему настроение… Но ведь портит же, черт подери! Джоджо прекрасно осознавал, что чернокожие спортсмены давно уже доминируют в баскетболе, но не мог понять, почему они держат на расстоянии его. В конце концов, там, на площадке, никакого разделения по цвету кожи не существовало. Команда работала как единый механизм, все подшучивали друг над другом, как и подобает товарищам по оружию, и вместе с этими ребятами, которые на площадке были ему ближе, чем родные братья, Джоджо выиграл национальный чемпионат в прошлом сезоне; больше того, он в стартовой пятерке занимал почетное, хотя и чреватое синяками и шишками место силового форварда. Он бросил взгляд на фотографию на дверце своего шкафчика… Вот он, Джоджо Йоханссен, взлетевший над частоколом черных рук и укладывающий в кольцо решающий мяч в игре против «Мичиган Стейт» в финале четырех в марте. В той игре он разбил невидимую стеклянную стену отчуждения между собой и чернокожими игроками… или ему так казалось.

   Обо всем этом Джоджо думал не переставая все время, пока мылся в душе и одевался. Он настолько погрузился в свои мысли, что даже не заметил, как остался в раздевалке один. Все ушли, оставив Джоджо наедине с полированными дубовыми шкафчиками и матерящимся Доктором Дизом, чей голос звучал, как ему казалось, отовсюду. Доктор тем временем надрывал глотку:


«Знаешь, что я скажу?
Сука ты последняя, для кого бережешь ту дыру, что у тебя между ног?
Все выслеживаешь богатого мудака, который на тебя купится?
Да у этого козла все равно хрен не встанет, разве что на твою задницу,
Так что не трахай мне мозги, лучше я сам тебя трахну.
Въехала, что я сказал?»

   Неожиданно в раздевалку вернулся Майк, одетый в футболку и джинсы.

   – Ты еще здесь? – удивился он, подходя к своему шкафчику. – Вот на хрен, ключи забыл.

   – Куда направляешься?

   – У меня свидание, – загадочно ответил Майк. – С моей девушкой.

   – С какой еще девушкой?

   – С девушкой, в которую я влюблен… – Он сделал неопределенный жест куда-то в направлении баскетбольной площадки.

   – Слушай, да ладно, неужели ты уже договорился с той… да ты же меня разводишь на хрен. Нехорошо, Майк, парить старого приятеля.

   – Никто тебя не парит, Джоджо. Лучше скажи, что ты-то собираешься делать?

   – Ну, Майк, ну, действительно, просто печка микроволновая, горячий ты у нас парень. – Джоджо покачал головой и улыбнулся Майку так, как родители улыбаются неуправляемому, но очаровательному ребенку. – Я-то? Да хрен его знает. Устал я что-то. Пойду, пожалуй, пивка попью. Я уж думал, сегодняшняя тренировка никогда не кончится. Глянешь на трибуну, а тренер все сидит там как ни в чем не бывало…

   – И не говори.

   – Ты хоть врубился, что мы там гонялись за мячом и друг за другом три часа кряду? Без единого хренова перерыва? Охренеть можно.

   – Да, пожалуй, это покруче бега будет, – ответил Майк. – Хотя кто его знает. Помнишь, в прошлом августе чертова жарища стояла, а мы все наматывали по стадиону круг за кругом.

   – Да, у каждого есть своя любимая хрень, – заключил Джоджо.

   – Хрень?

   Джоджо оглядел помещение, словно хотел еще раз убедиться, что кроме них с Майком тут никого нет.

   – В тот день, когда у нас начнутся официальные тренировки, я, наверное, не побоюсь и задам всей нашей компании один простой вопрос: мы тут, на хрен, тренируемся или грыземся не на жизнь, а на смерть? Ты посмотри на наших придурков: все играют так, будто их жизнь зависит даже не от того, как команда сыграет по ходу сезона, а от того, удастся ли произвести впечатление на тренера прямо в августе. Чтобы прогнуться перед ним, каждый готов тебе если не башку оторвать, то уж ноги оттоптать – это точно.

   – Ты про Конджерса?

   – И про него, конечно, тоже, но не только про него. Устал я от всего этого черного баскетбола Почему заведомо считается, что они лучше нас? Вот тренер – он же белый. И большинство тренеров белые. Но поставь перед ними двух игроков абсолютно одинакового класса, черного и белого – они обязательно скажут, что черный лучше. Почему-то они все считают, что у чернокожих какой-то особый талант к баскетболу. Понимаешь, о чем я?

   – Ну, вроде того.

   – Когда я был в летнем лагере «Найк», так из кожи вон лез, разве что ногой мячи в корзину не забрасывал, и только тогда на меня обратили внимание.

   – Но ведь обратили же, а если бы не обратили, хрен бы ты оказался в лагере, а уж тем более хрен бы тебя взяли в эту команду.

   – Да не делай вид, будто не понимаешь, к чему я веду. Сам знаешь, как обстоит дело. Все думают – и главное, так и тренеры думают, – что в критической ситуации, например, на последних секундах матча, нужно отдать мяч черному – пусть, мол, он сделает последний бросок. У черных, мол, нервы крепче, и бросают они лучше. Он, видите ли, не промахнется. Вот белый игрок такого же класса – он, конечно, промахнется и подведет команду. Возьмет да и облажается в последний момент. Вот так все они и думают, и это я говорю о белых тренерах. По-моему, мы уже смело можем заявлять о расовой дискриминации, основанной на каких-то идиотских предрассудках.

   – Да с чего ты все это взял? Почему решил, что дела обстоят именно так?

   – А что тут думать-то? Глаза разуй и посмотри, что творится у нас в команде. Взять хоть тебя: ты трехочковые бросаешь лучше всех в команде. В этом меня никто переубедить не сможет. Да что там я: если поговорить начистоту, этого и Андре отрицать не станет. Вот устроил бы тренер соревнование между нами по трехочковым броскам, как на «Турнире всех звезд», так я уверен, ты бы порвал этого Андре безо всяких. Но он вот выходит в стартовой пятерке, а ты – нет.

   – Ну… тренер, наверное, считает, что он лучше в защите.

   – Вот именно – считает. В этом-то все и дело. А ты знаешь, что это хрень собачья, и я тоже знаю. Двигаешься ты нисколько не медленнее, чем Андре, может, даже и быстрее. Но тренер уже заранее считает, что Андре быстрее – просто по определению, и что он может быть более агрессивным, и в жесткой ситуации, когда придется действовать против какого-нибудь крутого черного игрока, он не испугается и не спасует.

   – Слушай, ну я даже не знаю…

   – Вот почему, ты думаешь, они прозвали тебя Микроволновкой?

   – Да я уж не помню, – сказал Майк, пожимая плечами. Но в следующую секунду он улыбнулся, видимо, наскоро порывшись в памяти и все-таки вспомнив, откуда пошло это прозвище.

   – Думаешь, это комплимент? Ну да, в некотором роде. Все знают, что тренер может выпустить тебя на площадку, и ты тут же запросто изменишь счет, забрасывая свои фирменные трехочковые. Все как с микроволновой печкой: кидаешь туда кусок мяса – и через несколько минут еда готова. Но никто – и тренер в том числе – не считает, что ты сможешь переломить ситуацию, например, в последней четверти какого-нибудь трудного матча. Тренер выпустит тебя на площадку в третьей четверти, и ты сделаешь всю черную работу, наберешь для команды кучу очков. Но в конце игры, когда важен каждый бросок, хрен он тебя выпустит, а ведь ты бросаешь лучше всех в команде, а может, и вообще лучше всех в студенческом баскетболе!

   – Ну ты и загнул, Джоджо…

   – А мне, думаешь, легче приходится? Вроде бы жаловаться не на что: я играю в первой пятерке, но если присмотреться, сразу становится понятно, что тренер не считает меня по-настоящему классным игроком. Трейшоун, Андре, Дашорн, Кёртис – черные ребята – вот они, конечно, настоящие игроки. А я что – я у них на подхвате. Стоит мне разыграться, как тренер сразу же делает замечание. Он не хочет, чтобы я бросал по кольцу. Не для этого меня выпускают на площадку. Очки должны набирать другие. Стоит мне только попытаться сделать что-то самому, а не просто перехватывать мяч, обводить защитников и отдавать пас нашим черным красавчикам, как тренер сразу же начинает психовать! Причем психует даже тогда, когда у меня все получается. Бросок в прыжке с пятнадцати футов? Да он об этом и слышать не хочет. Я набираю очки, а он устраивает мне выволочку! Меня выпускают на площадку только для того, чтобы я делал финты, подборы, блок-шоты, перехватывал отскоки, а потом снабжал мячом Трейшоуна, Андре и Кёртиса – настоящих игроков!

   – Ну и что в этом особенного? – спросил Майк. – Думаешь, ты один такой? Вспомни этого парня Фокса из «Мичиган Стейт» или Янисовича из «Дьюка». Они что, не настоящие игроки? Хрен там. Отлично играют.

   – Вот именно, они отлично играют, они самые настоящие игроки, мастера, но тренеры не воспринимают их как настоящих игроков. С точки зрения тренеров, по-настоящему играть могут только черные. Такие, как мы с тобой, играем только заранее написанную роль. Ты в команде работаешь микроволновкой. Почему? Да потому, что тренер не может перешагнуть через предрассудки у себя в мозгу и признать, что лучший атакующий защитник во всем студенческом баскетболе – не черный.

   – Джоджо, – попытался урезонить приятеля Майк, – ты как-то уж очень мрачно все это себе представляешь.

   – А что тут представлять-то? Открой глаза – и сам все увидишь.

   – Зря ты паришься, Джоджо. Какого хрена ты так взъелся? Можно подумать, тебя кто-то недооценивает. А то я не слышал, как сегодня народ на трибуне орал: «Давай-давай, Джоджо, вперед-вперед, Джоджо!» Я бы не сказал, что на этой хреновой площадке тебя никто не замечает.

   С этим Джоджо не мог мысленно не согласиться. Что правда, то правда. «Давай, Джоджо, вперед!». Майк не мог скрыть своего удовольствия от того, что ему дали прозвище по аналогии с микроволновкой. А Джоджо тоже сиял всеми своими шестью футами роста и двумястами пятьюдесятью фунтами веса. Не в первый раз он слышал эту речевку болельщиков: «Давай-давай, Джоджо, вперед-вперед, Джоджо!»


   Майку не терпелось поскорей увидеться с девушкой своей мечты, и он вскоре направился к выходу из Чаши Бастера Джоджо заканчивал одеваться. Натягивая свои армейского покроя брюки цвета хаки, он вдруг почувствовал какую-то тяжесть в правом кармане. Странное дело, мелькнуло у него в голове, но в следующий миг Джоджо ясно понял, что ничего странного тут нет. Он знал, что это могло быть, оставалось только выяснить детали. Но заранее раскатывать губу ему не хотелось… Хотя, если здраво рассудить, в прошедшем сезоне его признали лучшим разыгрывающим в национальном чемпионате… В общем, у Джоджо возникло такое чувство, какое бывает у детей под Рождество. У него хватило силы воли, чтобы не испортить сюрприз и не посмотреть прямо сейчас. Он почти залез внутрь шкафчика, чтобы дотянуться до лежавшей в глубине футболки, рукава которой не лишали зрителей удовольствия посмотреть на его накачанные мышцы рук. Внутри дубовые стенки шкафчика не были покрашены или покрыты полиуретаном, а оставлены в натуральном виде, только отполированы и пропитаны каким-то маслом. Натуральное дерево давало приятный аромат, ассоциировавшийся с роскошью и шикарной жизнью. Вот и сейчас, засунув голову внутрь шкафчика, Джоджо с удовольствием глубоко вдохнул этот запах. Он был возбужден, как ребенок, и все на свете, даже внутренности собственного шкафа, стало казаться ему чудесным, гораздо лучше, чем еще несколько минут назад.

   Джоджо дошел до служебного выхода из спортзала, огромным усилием воли заставив себя не вынимать из брючного кармана тот предмет, который вроде бы неожиданно там появился за время тренировочной игры. Временами ему казалось, что этот предмет даже излучает тепло и вибрирует всей своей тяжестью. Но вот наконец Джоджо распахнул одну из створок широких дверей – и вот оно, чудо! Вот он, роскошный подарок! На великолепном фоне зелени каштанов и кленов, которые в свою очередь потрясающе выглядели на фоне безупречно чистого, без единого облачка голубого неба, – твою мать, слишком хорошо, чтобы это было правдой. Но не поверить своим глазам баскетболист не мог: действительно, прямо у выхода на подъездной дорожке, где вообще-то парковка была запрещена, стоял тот самый подарок: новехонький джип-пикап «крайслер-аннигилятор»… белый, сияющий на солнце, массивный, огромный автомобиль, идеально подходящий для лучшего разыгрывающего национального чемпионата, имевшего рост шесть футов десять дюймов и вес двести пятьдесят фунтов, четырехдверный пикап с полногабаритной двухрядной кабиной и пятифутовым кузовом, прикрытым белой сверкающей крышкой. А еще – охренеть, охренеть, охренеть! – на колесах были просто роскошные хромированные диски фирмы «Спрюэлл»! Едва ли когда-нибудь раньше Джоджо мог рассматривать, а уж тем более примерять на себя такую внушительную и дорогущую машину. Это был настоящий монстр, но монстр роскошный, отделанный по высшему классу, с мотором в 425 лошадиных сил, а в списке дополнительного оборудования имелось абсолютно все, что только может предложить американская автомобильная промышленность обеспеченному и взыскательному покупателю. Джоджо некоторое время постоял футах в пятнадцати от машины, благоговейно созерцая это воплощение красоты и мощи, затем медленно вытащил из правого брючного кармана… да, все правильно: набор ключей на кольце и маленький брелок управления сигнализацией и дистанционным открыванием дверей. На том же кольце висел металлический, длиной всего в дюйм, ромбик, одна сторона которого была покрыта той же эмалью, что и машина, а на другой был выгравирован ее регистрационный номер.

   Джоджо нажал кнопку открывания дверей и услышал, как короткой пулеметной очередью сработали все четыре блокиратора, открывшие дверцы пикапа-великана. Затем он нажал кнопку открывания багажника, и белая сверкающая крышка медленно поднялась над бортами кузова. Джоджо опустил ее и распахнул водительскую дверь. Внутрь пикапа он мог не влезть, а почти войти – еще бы, крыша этого монстра возвышалась над землей чуть ли не на уровне его головы. Одним движением парень скользнул за руль. Коричневые кожаные сиденья… а запах! Этот аромат даже еще больше соответствовал представлениям Джоджо о шикарной жизни, чем тот, который ощущался внутри дубового шкафчика в раздевалке. Казалось, еще один вдох – и он просто опьянеет от этого запаха роскоши. На пассажирском сиденье он обнаружил маленькую белую кожаную папочку размером не больше обычного бумажника. Внутри папки должны, наверное, лежать… впрочем, он уже знал, что там находится: регистрационные документы на машину и страховой полис на имя его отца, Дэвида Йоханссена. Наверняка клуб болельщиков, известный как «Круглый стол Чарли», оформил все как в прошлый раз, когда Джоджо достался тот самый «додж-дуранго», на котором он, собственно, и приехал сегодня сюда, к Чаше Бастера. Квитанции на оплату кредита за машину ежемесячно поступали на имя его отца, но клуб болельщиков каким-то хитроумным образом находил возможность их оплачивать. Как именно это делалось и какие при этом нарушались статьи налогового и финансового законодательства, Джоджо не знал и знать не хотел. Вообще-то ему нравился «дуранго». Что там говорить, отличный джип. Но это! Тут и сравнивать нечего. «Аннигилятор», чисто-белый, так и сверкал перед глазами, сверкал не переставая. Такая громадина! Он ведь даже больше и мощнее, чем «кадиллак-эскалад» или «линкольн-навигатор».

   Джоджо просто влюбился в эту машину. Это было как во сне. Он почувствовал себя как будто на капитанском мостике океанского лайнера или на диспетчерской вышке, возвышающейся… над всем миром. Приборная панель в его машине выглядела примерно так, как он представлял себе внутренность кабины истребителя F-18. Он повернул ключ зажигания, и спавшее чудовище пробудилось, издав низкий приглушенный рык. Джоджо пришла на ум аналогия с подземным ядерным взрывом. Вот это мощь! Нет, в эту машину нельзя не влюбиться. На козырьке приборной панели была прикреплена квадратная, четыре на четыре дюйма, ламинированная карточка. В середине ее гордо и даже грозно красовались две крупно напечатанные буквы: СК – спортивная кафедра; аббревиатура помещалась в центре круга цвета желтой кукурузы, отделенного черным кольцом от общего фиолетового фона карточки. СК – и этим все было сказано. Ни единого лишнего слова, ни единой лишней буквы… если не считать пропечатанного в уголке мелким шрифтом номера машины. Парковочный пропуск спортивной кафедры считался едва ли не самой завидной привилегией во всем университетском городке. Его обладатель мог парковать машину практически везде и в любое время.

   Игроки баскетбольной команды вообще редко ходили по кампусу пешком. Они тут ездили – как Джоджо сейчас. По большей части баскетболисты предпочитали джипы и полноприводные пикапы. Эти крупные машины словно служили продолжением их самих – крупных, сильных, уверенных в себе и умеющих радоваться жизни молодых людей. Случайно так получилось или нет, но эти машины и спецпропуска стали еще одной деталью, отделявшей спортсменов от мира обычных студентов, да и вообще простых смертных.

   Впрочем, иногда на любого избранного накатывает желание напомнить о себе тем самым простым смертным и тщеславно порадоваться эффекту, произведенному на этих бедняг. Вот и сейчас Джоджо захотелось, чтобы на него обратили внимание, чтобы ему позавидовали, чтобы им повосхищались. Это дополнило бы блаженство, которое охватило его в этот чудесный солнечный летний день.

   Он прокатился по дорожкам между корпусами университетского городка, чтобы продемонстрировать всем встречным и поперечным своего могучего, грозно ревущего бегемота о восьми цилиндрах и тридцати двух клапанах; мать твою, подумал он, надо же, почти никого нет, учебный год-то еще не начался. Впрочем, и те немногие, кто попадался навстречу, почему-то не были достаточно поражены ни размерами его новой машины, ни даже хромированными колесными дисками. Джипов своих приятелей по команде он тоже не заметил.

   Да и не удивительно: парни наверняка сразу пошли на стоянку и уже уехали по своим делам. По правде говоря, Джоджо тоже следовало бы заехать на стоянку, пересесть в «дуранго» и отвезти его в салон «Крайслер/Додж», где клуб болельщиков обычно покупал джипы для своих звезд.

   Тем не менее расстаться с новой машиной сейчас Джоджо просто был не в силах. Он также не хотел расставаться и с чувством резко возросшей собственной значимости, которую придал ему белоснежный «крайслер». Сам не зная, куда и зачем он едет, Джоджо прокатился по дорожке, ведущей к его общежитию, и свернул в проезд между корпусами, который привел его на Главную площадь. Все это время Джоджо смотрел на мир сверху вниз. Неожиданно, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, он остановил машину у правой обочины – естественно, стоянка там была категорически запрещена, но какое ему до этого дело? – и вышел из кабины. Потянувшись всем своим длинным телом, он пешком направился к противоположному концу Главной площади, но остановился на полдороге, на самой ее середине. «Давай-давай, Джоджо, вперед-вперед, Джоджо!» – мысленно слышал он крики болельщиков. Он чувствовал себя победителем, триумфатором, вернувшимся с войны, которому просто необходимо, чтобы его встречали с почестями и оркестром. Впрочем, все это время он пытался обмануть самого себя, делая вид, что просто решил прогуляться, наслаждаясь свежим воздухом и солнышком. «Давай-давай, Джоджо!» Черт, никого нет. Студентов вообще не видно, только какие-то старики, явно посторонние – не то туристы, не то просто прогуливающиеся пенсионеры из города бродят вокруг и разглядывают старые корпуса. Эх, знали бы они, на что нужно смотреть!

   Нет, ну не может же быть, чтобы никто из знакомых так и не нарисовался. Вот он стоит здесь, в сердце одного из лучших университетов мира, и он один из пяти самых знаменитых людей в этом городке… Никто, пожалуй даже ректор университета или председатель попечительского совета, не мог похвастаться такой популярностью, как стартовая пятерка команды-победительницы национального чемпионата. «Давай-давай, Джоджо!» Да, конечно, Дьюпонт – это лишь ступенька, этап на пути к настоящему триумфу – к переходу в Лигу. Но это в будущем, а пока и в Дьюпонте очень даже клево. Стоит только сказать кому-нибудь, что ты бросаешь мяч в команде Бастера Рота, и у собеседника челюсть отвиснет. Да что там баскетбол – людей поражает одно то, что ты вообще студент Дьюпонта. Приятная для Джоджо ирония судьбы заключалась в том, что он сумел пробиться в гораздо более крутой университет, чем Эрик. В конце концов, случись то, чего он больше всего боялся в жизни, и не попади он ни в одну из команд Лиги, – что ж, для начала неспортивной карьеры диплом Дьюпонтского университета уже был неплохой отправной точкой. Впрочем, это будет иметь смысл только при условии, что удастся худо-бедно заработать зачетные баллы по всем предметам и действительно получить диплом. Ну да ладно, для этого в конце концов и существуют преподаватели и кураторы, разве нет?

   Джоджо вдруг стало не по себе. А что, если такое действительно случится? Ну, не сложится баскетбольная карьера – удастся ли ему тогда закончить университет? Учителя в средней школе часто говорили мальчику, что с мозгами у него все в порядке, но толку от них будет мало, если не развивать способности и не искать им применения. В один прекрасный день, считали учителя, Джоджо еще пожалеет, что не занимался нормально, как все остальные. К этим словам он относился не слишком серьезно, а порой даже расценивал эти предостережения как своего рода изощренный комплимент. Ему действительно до сих пор еще не потребовалось искать применения своим мозгам, развивать их и вообще заниматься подобной лабудой. Джоджо был на особом положении среди студентов. Он был звездой баскетбола, и этим все сказано. Школа позаботилась, чтобы у него в аттестате были оценки, позволяющие формально претендовать на получение стипендии в университете, за что учителям большое спасибо. Впрочем, за время обучения в старших классах Джоджо несколько раз всерьез увлекался тем или иным курсом. Если предмет был ему интересен, то и учеба шла хорошо. Впрочем, надолго эти порывы не затягивались. Однажды, было дело, он до того хорошо написал работу по истории, что учительница даже зачитала ее фрагмент перед всем классом. Джоджо и по сей день помнил, как он тогда себя чувствовал – восторг и гордость смешались в нем с каким-то смущением и неловкостью. В общем, он был даже рад, когда выяснилось, что никто, кроме одноклассников, не был в курсе этого сомнительного фрагмента его биографии.

   Его старший брат Эрик относился к учебе совершенно иначе. Заработав высокие баллы, он поступил учиться в колледж Норт-Вестерн, а потом в Высшую юридическую школу Чикагского университета – да и Бог с ним. За последние четыре года – два в старших классах и два в Дьюпонте – Джоджо полностью заслонил своей персоной Его Высочество Ослепительного Первенца. В общем-то, если разобраться, никто действительно не знал, кто такой этот Эрик Йоханссен, зато десятки, сотни тысяч людей прекрасно знали, кто такой Джоджо Йоханссен. Вот только… а вдруг что-нибудь случится и никто не выберет его на драфте НБА? Проблема с Верноном Конджерсом состояла даже не в том, что он мог в обозримом будущем занять место Джоджо в стартовой пятерке, но тренер мог начать все чаще выпускать Конджерса на площадку, урезая таким образом игровое время Джоджо. Тогда его имя будет постепенно исчезать с первых мест в статистике принесенных команде очков, выигранных подборов и прочих показателей. Если дело пойдет так – об НБА можно будет забыть. Вот тогда-то Джоджо на своей шкуре ощутит, что такое быть жалкой тварью, бывшим студентом колледжа, пусть даже и получившим кусок красивой гербовой бумаги из Дьюпонта, но при этом абсолютно ни на что не годным. Он будет просто ничтожеством. Максимум, на что Джоджо сможет рассчитывать – это тренировать баскетбольную команду типа «Трентон Сентрал», а вот Эрик – у того уже сейчас все в порядке, он адвокат в Чикаго с самыми благоприятными перспективами… И ведь при этом следует честно признать, что этот хренов Конджерс действительно умеет играть, мать его, ничего не скажешь! Здоровенный, сильный, быстрый, агрессивный и главное – абсолютно уверенный в том, что ему нет соперников в игре! Джоджо не столько успел произнести все это про себя, сколько почувствовал, как еще не сформировавшиеся до конца мысли втыкают острую иглу страха ему в сердце. Да, на этот раз парень мог признаться себе, что терзают его уже не сомнения или подозрения, а самые настоящие страхи.

   Все, хватит об этом думать. Джоджо обвел взглядом Главную площадь. Яркие лучи послеполуденного летнего солнца неожиданно выигрышно высветили готические здания, окружавшие площадь: суровые каменные строения словно потеплели – желтые, охристые, коричневые и пурпурные отсветы на стенах делали их еще более величественными и значительными. Здание библиотеки с высокой башней сейчас особенно походило на огромный собор… Джоджо редко бывал внутри, разве что его загонял куратор. Впрочем, пару раз он заглядывал туда по вечерам, едва ли не за полночь, чтобы как будто случайно повстречать там одну девушку, которая, как ему было известно, имела привычку засиживаться в библиотеке допоздна…

   Навстречу Джоджо шел какой-то человек. Лицо вроде знакомое, но кто же это такой, черт возьми? Чуть старше сорока, в рубашке-поло с короткими рукавами, шортах цвета хаки и кроссовках… фигура просто кошмарная… мускулатура совершенно не развита… над ремнем брюшко свешивается… ноги тощие и костлявые, как жерди. Джоджо знал за собой этот грешок – снобизм по отношению к физическим кондициям окружающих, но ничего не мог с этим поделать. Ну, спрашивается, как может нормальный здоровый мужик довести себя до такого состояния? Да еще этот идиотский кейс в руке… Мужчина подошел ближе… Вот хрен, почему же никак не удается вспомнить, где он видел этого кривоногого урода? Человек, шедший навстречу, улыбнулся и кивнул. Джоджо непроизвольно улыбнулся в ответ. Когда они поравнялись, незнакомец посмотрел Джоджо прямо в лицо и сказал:

   – Здравствуйте, мистер Йоханссен.

   Джоджо вынужден был ограничиться неопределенным и оттого не слишком убедительным:

   – Здрасьте… как дела?

   Потом каждый пошел своей дорогой. Мистер Йоханссен? Болельщики так к нему не обращаются. Вдруг, когда было уже поздно, его осенило: да это же профессор социологии, который вел у них занятия в прошлом году в первом семестре. Как и большинство студентов-спортсменов, Джоджо числился на факультете социологии, известном своими дружественными отношениями со спортивной кафедрой. Вспомнить бы еще, как зовут этого типа?… Вроде Перлстайн, что ли… Мистер Перлстайн. Да, точно, мистер Перлстайн. Неплохой, кстати, дядька… В конце семестра он поставил Джоджо зачет за письменную работу, хотя прекрасно знал, что написал ее кто-то другой. Любому преподавателю было понятно, что студент-спортсмен не в состоянии связно излагать на бумаге даже простые мысли, а уж тем более написать курсовик. Вот только… Джоджо опять стало не по себе. Интересно, это ему показалось, или в голосе препода он действительно услышал некоторый оттенок иронии? «Здравствуйте, мистер Йоханссен, дебил с мячом вместо головы!»

   Джоджо походил еще немного по университетскому городку, эффектно перекатывая крепкие мышцы плечевого пояса и все-таки надеясь, что кто-нибудь заметит его. Как-никак, парень он был видный. Удачно подобранная футболка не столько скрывала, сколько подчеркивала мускулатуру. Твою мать!.. Ну надо же! Никого!.. Может, хоть из окон кто-нибудь наблюдает? Джоджо обвел взглядом здания… Никого… нет, минуточку. На первом этаже колледжа Пейсон были открыты два окна – и что же он увидел там, за окнами, на стене? Он подошел ближе. Неужели? Точно! Так и есть! Это он – собственной персоной! Огромный, как минимум фута в четыре постер: Джоджо Йоханссен, триумфально взмывающий над частоколом тянущихся вверх черных рук. Да, судя по этой фотографии, надрать им всем задницу было для него плевым делом. Баскетболист подошел еще ближе, насколько это позволяли приличия, чтобы никто не мог заподозрить, что он проявляет нездоровый интерес к комнате какой-нибудь студентки или, того хуже, студента. Он был поражен… просто не мог оторвать глаз… Тот, кто жил в этой комнате, восхищался Джоджо Йоханссеном, более того, даже поклонялся ему. Постояв некоторое время неподвижно перед этими окнами, парень лишь большим усилием воли заставил себя наконец отвернуться и пойти прочь, понимая, что еще немного, и его поведение может показаться какому-нибудь случайному наблюдателю странным. Дальше по дорожке Джоджо шел, обуреваемый каким-то новым, близким к восторгу чувством, до сих пор неведомым ему, но от этого не менее ясным, чем обычные пять чувств…

   Он еще раз оглядел Главную площадь… никого. Не отвлекаемый и не развлекаемый случайными знакомыми, он вдруг почувствовал себя очень усталым. Сегодняшняя тренировка, когда игра то и дело переходила в физическую борьбу, действительно вымотала его. Неожиданно Джоджо поймал себя на мысли о том, что с тоской думает о большом телевизоре и удобных креслах, которые ждут его в люксовом крыле общежития, где они с Майком занимали один из блоков. Вдруг он ощутил, что это самая приятная вещь на свете, что ему просто абсолютно необходимо плюхнуться в одно из кресел, уставиться в экран и выкинуть из головы… все то, что происходило сегодня на площадке, и все те невеселые мысли, которые одолевали его с тех пор, как он вошел с площадки в раздевалку…

   Джоджо быстро пошел обратно по дорожке Жиллетта, вернулся к «аннигилятору» и поехал в сторону колледжа Крауниншилд. Устраивать отдельные общежития для спортсменов, согласно новым правилам НАСС, больше не разрешалось. Официально полагалось размещать их вместе с остальными студентами. Таким образом администрации университета приходилось хитрить. Например, игроков баскетбольной сборной поселили в одном крыле на пятом этаже общежития Крауниншилд. Ради удобства молодых спортивных дарований даже провели частичную перепланировку: стены между двумя соседними спальнями обычных помещений снесли, так что каждый игрок получил одну большую спальню – со специальной кроватью гигантской длины – и собственную ванную, а гостиная была одна на двоих. Чтобы восполнить пространство, потерянное из-за удвоения спален спортсменов, некоторые кладовки и неиспользуемые кухни переоборудовали в маленькие одноместные комнаты для обычных, рядовых студентов, не блиставших спортивными успехами. Помимо прочей роскоши, комнаты баскетболистов были оборудованы централизованной системой кондиционирования воздуха.

   Еще на подходе к своей комнате Джоджо ощутил, с каким удовольствием он сейчас бросит свое большое усталое тело в кресло и, вдыхая охлажденный кондиционером воздух, будет лениво щелкать пультом, переключая каналы на огромном телеэкране в их с Майком гостиной, отвлекаясь от дурацких мыслей. Надо промыть мозги, или что у него там в черепе вместо них. Он открыл дверь…

   …На ковре, застилавшем пол в гостиной, прямо посреди комнаты лежала абсолютно голая молодая пара, оба белые. Кругом были беспорядочно разбросаны футболки, джинсы, нижнее белье и кроссовки. Руки и ноги парочки были переплетены, и из всего увиденного Джоджо мог сделать только один вывод: ребята трахаются прямо на ковре перед телевизором. Раз-два, раз-два, и девушка ритмично вскрикивает: «Ах-ах-ах». Оба лежали на боку, ногами к входной двери, так что в основном видны были мясистые ягодицы и налитые ляжки, а грива вьющихся светлых волос закрывала лицо Майка. Внезапно Джоджо стало интересно, бреет ли эта девчонка свою киску. За последние полгода он повидал их немало, и большинство из них было побрито наголо – хотя девчонка, которую он подцепил пару дней назад, сообщила кавалеру, что пользуется не бритвой, а каким-то «бразильским воском». Больше всего его интересовало, насколько быстро эта мода распространилась среди студенток в университете. Будучи игроком баскетбольной сборной, Джоджо без труда мог бы собрать вполне репрезентативную статистику относительно того, как распространяется мода на интимные стрижки и бритье среди студенток разных факультетов, но вот как сами девчонки оказываются в курсе всего этого? Обсуждают между собой такие вещи, или что?

   – Это ты, Джоджо? – спросил Майк, не поднимая головы.

   – Ну.

   – Хорошо. В смысле – хорошо, что ты, а то я уж подумал, что это уборщица. – Говоря все это, Майк не прервал своего приятного занятия и даже не сбился с ритма. – Эй, поздоровайся с Джоджо.

   Но девчонка тоже не хотела отвлекаться и хотя бы на миг возвращаться к реальности из мира яростных страстей, так что она по-прежнему прижималась лицом к Майку и продолжала свои «ах-ах-ах».

   – Джоджо, поздоровайся с… как тебя зовут-то?

   – Ах-ах-ах… Эшли… ах-ах-ах.

   – Поздоровайся с Эшли, Джоджо.

   – Я вообще-то телевизор хотел посмотреть, – сказал Джоджо. – Где пульт? Извиняйте, ребята.

   Он переступил через парочку, внимательно глядя под ноги, чтобы не наступить на них, и прошел в глубь комнаты. Девушка при этом даже не открыла крепко зажмуренных глаз. Майк, однако, бросил на Джоджо если не раздраженный, то по крайней мере неодобрительный взгляд.

   «Твою мать, – подумал Джоджо, – совсем уже охренели». (Сам того не замечая, он и думать стал на хренопиджине.) Взяв пульт, лежавший на телевизоре, он снова буркнул что-то вроде «извиняйте» и перешагнул назад через сгоравшую от страсти парочку. Добравшись наконец до своего любимого кресла, Джоджо развернулся и только начал опускаться в него, но так и завис – не опустив свою пятую точку на подушку кресла, о которой столько мечтал. Нет, вот уж действительно охренеть так охренеть. Вот ребята дают. Майк и эта, как ее там, Эшли, так и остались на полу между креслом и телевизором, издавая все те же звуки и продолжая свои «раз-два», явно намереваясь закончить начатое дело, не сходя с места.

   И при всем этом Майк еще смеет бросать в его сторону недовольные взгляды. Нет, вообще-то Майк всегда отличался трезвостью суждений и в качестве соседа по общежитию был едва ли не идеален, но иногда… Вот спрашивается, чего такого особенного он нашел в этой телке, что повалился с ней прямо на пол в гостиной, не дойдя трех шагов до своей спальни? В конце концов, любой из членов команды мог ткнуть пальцем в любую девчонку в кампусе, и через десять минут она уже будет в его комнате. Так что хвастаться ему перед Джоджо особо нечем. Как-то раз здесь у них собрались сразу четыре девицы… все четыре, кстати, в интимных местах были чисто выбриты… Эти воспоминания на какой-то момент встряхнули Джоджо, но усталость и нервное напряжение сделали свое дело. Джоджо отчетливо понял, что ему сейчас не до развлечений. Уж больно тяжелый выдался денек. Последние десять минут он мечтал только об одном: как вернется домой, сядет в любимое кресло в гостиной и уткнется в телевизор. И что же он получил? Прямо перед ним, а вернее, между ним и телевизором, извивалось в безумной похоти двуединое существо, стонущее, чавкающее и всхлипывающее.

   Осуждающе вздохнув, Джоджо швырнул пульт на кресло и отправился в свою комнату, хлопнув напоследок дверью. Далеко не сразу он сумел избавиться от навязчивого образа парочки, развлекающейся на ковре в гостиной. Не успел Джоджо отключиться от этого, как в его памяти всплыли воспоминания об одной старой обиде и незажившей ране, хотя он постарался как можно быстрее избавиться от них.

Глава третья
Краснеющая русалка

   В кабине пикапа они сидели втроем: отец за рулем, мама с краю у пассажирской дверцы, а Шарлотта – втиснувшись между ними, как начинка в сэндвиче. Старенький грузовичок осторожно выехал на Астор-вэй – самую шикарную подъездную дорогу к Дьюпонтскому университету. Его украшали два ряда выстроившихся по обочинам раскидистых платанов. Ветви деревьев сплетались над дорогой, образуя сейчас, летом, изумрудно-зеленый туннель, сквозь свод которого то и дело пробивались солнечные лучики. Платаны росли двумя безупречно ровными линиями на одинаковом расстоянии друг от друга. Шарлотте они напомнили колоннаду, виденную в Вашингтоне, где они были с мисс Пеннингтон.

   – Вот это да! – воскликнула мама. – Никогда в жизни…

   Ей, видимо, не хватило слов, чтобы закончить фразу, и она раскинула руки и сомкнула их перед собой, показав этим жестом и улыбкой, какой восторг охватил ее, когда они въехали под своды зеленых платанов. Было около двух часов дня. С половины пятого утра – с того момента, как они еще затемно выехали из Спарты, мама мысленно готовила себя к встрече с Дьюпонтом и готова была восторгаться любой ерундой.

   Папа свернул на затененную деревьями парковку, обозначенную указателем «Малый двор». Вокруг творилось что-то невообразимое. Их старенький пикап стал частью целого парада, который составляли легковушки, мини-вэны, джипы и даже по меньшей мере один взятый напрокат грузовик «райдер». Они выстроились здесь бесконечными рядами. Из автомобилей выгружались только-только поступившие в университет первокурсники, их родители, дорожные сумки, рюкзаки, чемоданы на колесиках, настольные лампы, стулья, телевизоры, музыкальные центры, коробки… коробки на коробках… еще коробки… коробки всех возможных форм и размеров, даже таких, какие Шарлотта и вообразить не могла. Господи, да сколько же всего можно напихать в эти коробки? Интересно, чем их набили ее новые соученики – и самое главное, что такое важное не взяла с собой она? Впрочем, поток свежих впечатлений быстро отвлек девушку от набежавших было сомнений.

   Множество молодых людей в шортах защитного цвета и лиловых футболках с желтой надписью «Дьюпонт» на груди помогали вновь прибывшим выгрузить багаж, складывали на солидные, как на каком-нибудь складе, тележки и везли все это барахло со стоянки по направлению к ближайшему зданию. В документах, полученных Шарлоттой, было сказано, что ее поселят в Эджертон-Хауз. Слово «хауз» специально использовалось администрацией Дьюпонта вместо безликого бюрократического оборота «секция Е, общежитие первокурсников». Уничижительное «общага» тоже вряд ли было применимо к этому зданию. Это был действительно дом, выходивший фасадом на площадь, называемую Малый двор. Малый двор и окружающие его здания ежегодно становились домом для тысячи шестисот поступивших в Дьюпонт ребят и девушек. Это были самые старые общежития в университете. Впрочем, лет сто назад одного Эджертон-Хауза хватало на всех студентов Дьюпонта.

   Парковка была так тесно заставлена машинами, а деревья имели такую густую листву, что Шарлотта едва могла разглядеть само здание общежития. На самом деле оно было огромное и выглядело более чем внушительным благодаря тому, что стеньг его были облицованы грубо обтесанными коричневатыми камнями. Ближайшая к парковке стена вытянулась на целый квартал, и никакая крепость не могла бы выглядеть более неприступной. Впрочем, сейчас Шарлотте Симмонс было не до восхищения архитектурными красотами. Во время десятичасовой поездки из Спарты она только и думала о том, какой окажется ее соседка по комнате, и с еще большей опаской – о том, что же это на самом деле за штука, которая называлась таинственным термином «совмещенное общежитие».

   Всю весну и все лето Дьюпонт был для нее какой-то абстракцией, вознаграждением, почетным призом всей жизни для девочки из затерянного в горах маленького городка, в общем – воздушным замком. И вот Шарлотта оказалась у стен этого замка, и здесь ей предстояло прожить, по меньшей мере, ближайшие девять месяцев. Что же ее тут ждет? Ее соседкой по комнате должна была быть девушка по имени Беверли Эймори из города Шерборн в штате Массачусетс, имевшего население 1440 человек. Больше о Беверли Эймори Шарлотта ничего не знала. Оставалось утешать себя тем, что соседка тоже из маленького городка, а не из мегаполиса. А значит, скорее всего у них будет много общего… О совмещенном общежитии и о правилах поведения в нем Шарлотта знала еще меньше. Единственное, в чем она могла признаться себе, так это в том, что это выражение при всей своей нейтральности настораживало, если не сказать – пугало ее.

   Шарлотта и ее родители выбрались из пикапа, и папа направился к заднему борту кузова, на который он перед поездкой даже не поленился водрузить фибергласовый кожух с двумя крошечными окошечками, гордо именовавшийся в семье Симмонсов кемпером. Едва отец открыл багажник, как около пикапа словно из-под земли вырос молодой человек с тележкой и сказал:

   – Добро пожаловать! Будем заселяться?

   – Ну, типа того, – осторожно ответил отец Шарлотты.

   – Могу я вам помочь?

   Молодой человек добродушно улыбался им, но выражение папиного лица оставалось непроницаемо-серьезным.

   – Нет, спасибо.

   – Вы уверены?

   – Я же сказал.

   – Ну ладно. Если передумаете, зовите любого из нас. – С этими словами парень взялся за тележку и покатил ее к следующей машине.

   Обернувшись к маме, отец наставительным голосом сказал:

   – Чаевые бы пришлось давать.

   Мама многозначительно кивнула, гордая той проницательностью, с которой ее супруг встретил очередную провокацию враждебного и порочного мира, начинавшегося сразу за перевалами Голубых гор.

   – Вряд ли, папа, – возразила Шарлотта. – Мне кажется, это просто студенты.

   – Какая разница, – отрезал отец. – Вот увидишь. Сейчас поднимемся в твое общежитие, и там эти «студенты» будут ждать, пока люди роются в карманах и ищут чаевые. А потом, у нас и вещей не так много, чтобы нужна была помощь. Сами управимся.

   Отец открыл фибергласовый «кемпер» и откинул задний борт. Багаж у Шарлотты и в самом деле был довольно скромный – большая дорожная сумка, два чемодана и коробка с книгами. Пластиковую крышку папа надел не столько для того, чтобы защитить вещи от непогоды (судя по прогнозам, в ближайшие дни дождей не ожидалось по всему Восточному побережью), сколько для того, чтобы обеспечить хоть какое-то подобие крыши над головой, если им с мамой вдруг по каким-то причинам пришлось бы остаться здесь ночевать. В глубине кузова лежали спальные мешки, а в самом дальнем углу был закреплен большой термос-холодильник с запасом бутербродов и воды.

   Отец, никогда не бросавший слов на ветер, взялся лично перенести в общежитие два самых тяжелых места их багажа. Большую сумку он повесил на плечо и каким-то образом умудрился подхватить другой рукой тяжеленную коробку с книгами. Как ему это удалось? Да кто его знает, но если учесть, сколько физической работы этот человек переделал в своей жизни, то неудивительно, что он стал силен как бык. В брошюрке, присланной из Дьюпонта, было сказано, что приезжать в университет рекомендуется в одежде, подходящей «для заселения», и отец Шарлотты воспринял эту рекомендацию буквально: сегодня он красовался в старой выцветшей фланелевой рубахе с короткими рукавами, которую надел навыпуск поверх столь же заслуженных, неоднократно порванных и заштопанных брюк, в которых обычно ходил на охоту. Шарлотта тотчас же оглядела ближайшую часть парковки и с облегчением обнаружила, что отцы первокурсников по большей части одеты в таком же духе, как и папа: обычные повседневные рубахи, далеко не новые брюки, а в некоторых случаях и шорты… хотя некоторая разница в одежде с ее отцом все же была. Конечно, присмотрелась девушка и к тому, как одеты другие первокурсницы. Первый беглый осмотр немного успокоил ее. По правде говоря, Шарлотта опасалась, что остальные студентки явятся в университет при полном параде, хотя и надеялась на обратное. Почти все девушки были в шортах – как и сама Шарлотта. Собственно говоря, на ней были джинсовые шорты с высокой талией и хлопчатобумажная блуза без рукавов с цветным рисунком – «блузой» ужасно старомодно называла этот предмет одежды мама; с точки зрения мамы, этот «ансамбль» должен был выгодно подчеркнуть не только длинные и по-спортивному сильные ноги дочки, но и ее тонкую талию. Что касается обуви, то Шарлотта тотчас же отметила, что большинство девочек носят шлепанцы или кроссовки. Ее белые кеды не должны были казаться чем-то из ряда вон выходящим на фоне кроссовок. Другое дело мама: никто из матерей первокурсниц не мог сравниться с ней по оригинальности наряда: на ней была футболка, а поверх нее – джинсовый балахон длиной ниже колен. От полосатых кроссовок навстречу подолу балахона поднимались спортивные гольфы. За всю свою жизнь Шарлотта так и не набралась духу, чтобы высказать некоторые… ну, что ли сомнения… относительно маминых предпочтений в одежде. Подвергнуть сомнению мамин вкус было равносильно тому, чтобы оспорить ее главенство и авторитет в доме. Мама – она и есть мама, и это все, что можно сказать о ней в такой ситуации.

   Мама взяла один чемодан (тот, что побольше), а Шарлотта другой. Оба они были довольно тяжелые, но то, за что взялся папа, было сродни если не подвигу, то уж, по крайней мере, рекорду. Попадавшиеся навстречу люди глазели на него – скорее всего, подумала Шарлотта, удивляясь тому, что один человек может тащить такую тяжесть; Шарлотта испытала что-то вроде гордости, но тут же получила щелчок по носу: ее взгляд упал на руку отца, которой он держал коробку с книгами. Тяжесть заставляла папу напрягать все мышцы, и при этом становилась еще заметнее, чем обычно, проклятая вытатуированная русалка… К напряженным мускулам сильнее приливала кровь, и чертова русалка вдруг покраснела, словно от смущения. А может, как раз на эту картинку они все и смотрят? Шарлотта мысленно отругала себя за то, что позволила себе усомниться в отцовском вкусе и устыдиться чего-то в его облике, в частности – русалки, однако ничего не могла с собой поделать. Чувство неловкости не покидало девушку.

   Вместе с целым караваном тележек Симмонсы прошли через высокий арочный вход и каменный коридор в пятнадцать футов высотой и очутились в Малом дворе, который оказался, несмотря на свое название, квадратной площадью размером с футбольное поле, представлявшей собой сплошную зеленую лужайку, тут и там украшенную клумбами с крупными красно-оранжевыми маками в обрамлении лавандово-голубых незабудок и обсаженную кустами и старыми деревьями. Соединяя корпуса друг с другом, по лужайке раскинулась целая сеть узких пешеходных дорожек и тропинок, проложенных аккуратно, как будто они всегда были тут. Присмотревшись повнимательнее к зданиям, окружавшим площадь со всех сторон, Шарлотта обнаружила, что построены они в разное время и в разных стилях. Больше всего это напоминало старинную крепость, плац в центре которой каким-то волшебным образом превратился в уголок райских кущ со всеми полагающимися атрибутами в виде мягкой травки, разнообразных цветов и даже чистенькой, будто подметенной рощицы. Грохот, скрип, звон, скрежет и лязг перегруженных багажных тележек – все эти звуки словно рикошетом отражались от стен, из-за чего становились еще громче. Молодые люди в лиловых футболках тянули, толкали и тащили на себе груды, нет, целые горы самых разнообразных вещей. На входе в Эджертон-Хауз эти же парни грузили вещи первокурсников в лифт. Естественно, отец Шарлотты решил обойтись без этой услуги, посчитав ее провокацией. Он втащил свою ношу сам, не позволив никому на себе нажиться. Папа весь вспотел, и теперь красотка-русалка не только разрумянилась, но и залоснилась.

   Шарлотта перехватила взгляды двух молодых парней в дьюпонтовских футболках, явно заметивших татуировку. Один негромко сказал другому: «Вот чувак дает. Клевая наколка». Второй студент не без труда удержался от смеха. Девушка готова была провалиться сквозь землю.

   Комната Шарлотты – № 516 – находилась на пятом этаже шестиэтажного здания. Выйдя из лифта, они оказались в конце длинного мрачного коридора, по которому от одной двери к другой суетливо бегали хмурые родители первокурсников, как всегда, недовольные Бог знает чем. Сам коридор казался несообразно узким и даже извилистым из-за загромождавших его пустых коробок, имевших порой совершенно гигантские размеры. Вскрытые, с поднятыми крышками и вывалившимися пенопластовыми или бумажными внутренностями, они напоминали не то разрушенный бомбежкой город, не то каких-то неизвестно почему взорвавшихся изнутри мертвых животных. В дверях своих комнат флегматично стояли парни и девушки, старательно делая вид, что все происходящее их ни в коей мере не волнует и не может вывести из равновесия. Мысленно же все они, пусть и в разной степени, сгорали от стыда за то, что их родители осмелились появиться здесь в первый день их новой студенческой жизни и «засветиться» перед соседями и однокурсниками.

   Ребята в лиловых футболках прокладывали себе путь, толкая тяжелые тележки сквозь этот картонный хаос, как ледоколы, пробивающие льды для каравана судов. На лестничной площадке у самого лифта стояла исполинских размеров мусорная корзина цвета слегка обветрившегося мяса, уже до краев заполненная смятыми коробками, целлофаном, оберточной бумагой, кусками пенопласта и прочим мусором – неизбежным спутником любого переезда. На полу холла, по крайней мере, там, где он не был скрыт слоем «культурных отложений», перекатывалась собравшаяся в шарики пыль… Господи, да столько пыли Шарлотта за всю свою жизнь не видела… а тут пыльные шарики были повсюду. Неожиданно в дальнем конце коридора девушка заметила двоих парней. Оба были босиком. На одном были лишь рубашка-поло с коротким рукавом и полотенце, обмотанное вокруг бедер. У другого на плечи была наброшена рубаха с длинными рукавами, которая свисала над боксерскими трусами, а полотенце было перекинуто через плечо. Боксерские трусы? Судя по полотенцам и туалетным принадлежностям в прозрачных пакетах, ребята направлялись в мужскую душевую. Но… где же их брюки? Шарлотта была шокирована. Она опасливо посмотрела на маму и с облегчением вздохнула, поняв, что та ничего не заметила. Мама была бы не просто шокирована, а потрясена, да что там – просто убита таким зрелищем. Зная маму… Шарлотта в ужасе представила себе, как та взывает к Богу, прося его обрушить все громы, молнии и прочие кары небесные на головы тех, кто осмелился показаться на людях в таком виде. Чтобы избежать ненужных жертв, Шарлотта поспешила завести маму в комнату 516, до двери которой они как раз дошли.

   Учитывая величие и славу Дьюпонтского университета а также то, что не в последнюю очередь он славился именно своей роскошью, можно было удивиться скромности, чтобы не сказать – бедности обстановки в комнате, которая вообще выглядела запущенной. Ремонта тут, как и в коридоре, явно не было уже много лет. Два высоких, расположенных рядом двустворчатых окна с желтоватыми жалюзи, но без занавесок выходили в университетский двор. Отсюда с высоты, этот двор казался еще больше, чем снизу, а через высокие окна комнату заливал свет. Но это, пожалуй, было единственным ее достоинством. Яркий свет не только не скрывал, но наоборот, подчеркивал убожество и ветхость находившейся тут мебели, которой, впрочем, и было немного: пара узких односпальных кроватей с дешевыми металлическими сетками и далеко не новыми матрасами, два деревянных комода, явно знававших лучшие времена, два маленьких деревянных стола, которые лишь с большой натяжкой можно было назвать письменными, а также пара деревянных стульев с прямыми спинками. Некогда окрашенные охрой и имевшие приятный золотистый цвет стены буквально взывали к людям с просьбой пройтись по ним валиком или кистью, плинтуса и потолочные бордюры некогда наверняка были вполне презентабельными и даже могли считаться элементами декора, но теперь представляли собой жалкое зрелище. Что же касается деревянного пола, то о его истинном цвете можно было только догадываться: он равномерно посерел… и на нем там и сям виднелись шарики пыли.

   Отец расстегнул молнию на дорожной сумке, тем самым дав женщинам понять, что пора приступать к делу – доставать постельное белье и застилать кровать, но Шарлотта осторожно возразила, что не стоит ей одной, без соседки решать, кто какую половину комнаты будет занимать, и мама согласилась. Потом мама подошла к окну и сказала, что отсюда видны верхние этажи библиотеки и две дымовые трубы. Папа высказал предположение, что, судя по этим трубам, в Дьюпонте есть собственная котельная, что и неудивительно, если учесть размеры университетского городка. И они стали ждать.

   Из холла и коридора доносились грохот тележек и треск вскрываемых и сминаемых картонных коробок. Было слышно, как вздыхают, пыхтят, а временами и негромко чертыхаются ребята в лиловых футболках, ставшие на время грузчиками. В какой-то момент по всему этажу прокатился радостный визг двух девушек, выразивших таким образом взаимный восторг от встречи старых знакомых. Шарлотте стало не по себе. Ей как-то не приходило в голову, что здесь, в общежитии для новичков, могут оказаться знакомые и друзья. Затем где-то в районе лифта послышался голос парня:

   – Здорово, чувак! Ну чо, типа, приехали?

   На это последовал ответ:

   – Да, блин, конкретно, чего-то не в кайф мне пока здесь.

   Наставительно-манерный голос взрослой женщины проговорил:

   – Аарон, будь любезен… избавь нас от своей любимой «цветной» лексики.

   Ребята попытались отшутиться, но даже не видя их, Шарлотта поняла, что такая демонстративная грубость в разговоре была нужна им обоим, чтобы скрыть свои страхи и нервозность и доказать соседям, особенно мужского пола, что они уже взрослые крутые мужики, а психовать по поводу какого-то там поступления в университет им и в голову не придет.

   Вдруг где-то совсем рядом заговорила, будто сама с собой, какая-то девушка:

   – Да, в Эджертоне. Ну вот, только что приехали. Ну-у-у-у-у, слушай, просто помойка какая-то, все мусором завалено, а уж пылища… Интересно, здесь везде так? Если честно, пока что мне кажется, это больше на какие-то трущобы похоже… – Незнакомка явно приближалась к двери их комнаты. – М-м-м, что? Да, успела… Ничего, симпатичный… Вроде бы Кен – или Ким? Я не расслышала. А парня разве могут звать Ким?… Скажешь тоже! Не могу же я так запросто подойти и спросить: «Так как тебя все-таки зовут?»… М-м-м, да нет, вряд ли, хотя еще посмотрим… – Теперь голос раздавался прямо за дверью. – В качестве свежатинки? Да, пожалуй…

   На пороге комнаты появилась высокая девушка с прижатым к уху мобильником и холщовой сумкой через плечо… Она была такого роста, что Шарлотта мысленно сразу же определила ее в фотомодели! Высокая, густые и длинные прямые каштановые волосы с мелированными светлыми прядями… Большие голубые глаза, эффектный загар на лице… но до чего же лицо-то у нее худое, вдруг дошло до Шарлотты, когда она присмотрелась получше, до того худое, что нос и подбородок незнакомки выглядели слишком крупными, придавая лицу несколько лошадиный облик. Длинная, до ужаса тонкая шея девушки торчала из ворота бледно-голубой, словно выцветшей футболки… Эта демонстративная потертость ткани не могла обмануть даже неискушенную в тонкостях моды Шарлотту – футболка из тонкого хлопка явно не из дешевых; она была надета навыпуск поверх шорт цвета хаки… от которых до земли тянулись загорелые, длинные-предлинные, о-о-о-очень тонкие ноги… до того тонкие, что колени казались для них слишком крупными… впрочем, как и локти чересчур костистыми для невероятно худющих рук. Не отрываясь от мобильного телефона, девушка каким-то пустым взглядом смотрела прямо перед собой, как будто не видя комнаты… Неожиданно она как-то хищно, даже чуть злорадно усмехнулась и сказала в телефон:

   – Ну-у-у-у-у, все в кайф, Аманда! Не успела приехать, а уже подцепила свежачка.

   Только сейчас она посмотрела сверху вниз, обнаружила Шарлотту, ее маму и отца, и – не отрывая мобильника от уха – широко раскрыла глаза, улыбнулась во весь рот и в знак приветствия махнула свободной рукой. Потом снова уставилась куда-то в пустоту, будто переключившись на другой канал, и произнесла в трубку:

   – Аманда, Аманда… Аманда… извини, мне пора. Как раз нашла свою комнату. Ага, конечно. Ну, перезвони попозже. Пока.

   Наконец она нажала кнопку на мобильнике, сунула его в сумку и снова широко, во все тридцать два зуба улыбнулась маме, папе и Шарлотте.

   – Привет! Извините! Ненавижу эти телефоны. Я Беверли. А ты Шарлотта?

   Шарлотта поздоровалась и даже изобразила на лице улыбку, хотя на самом деле ей стало страшно. Эта девушка вела себя так уверенно, словно переселяться в общежитие было для нее привычным занятием. Она как-то сразу заполнила собой комнату, сделав ее своей. Кроме того, у нее здесь, в Дьюпонте, уже появились, по всей видимости, друзья. Девушки пожали друг другу руки, и Шарлотта робко сказала:

   – Познакомься, это мои родители.

   Беверли лучезарно улыбнулась папе, посмотрела ему прямо в глаза и протянула руку со словами:

   – Привет, мистер Симмонс.

   Папа открыл было рот, но так и не нашелся, что ответить на это приветствие. Он только молча кивнул с неожиданно церемонным видом и пожал руку соседки… так неловко, что к чувствам Шарлотты помимо страха прибавился и стыд за отца О Боже, еще и русалка! Шарлотте показалось, что взгляд Беверли скользнул по предплечью папы… Ее ладонь практически исчезла в папиной медвежьей лапе. Интересно, что она ощущает при прикосновении этой мозолистой ладони к своей тонкой коже?

   Девушка тем временем обернулась к маме.

   – Привет, миссис Симмонс.

   Вот мама нисколько не собиралась пугаться. Пожав руку, она чуть нараспев сказала:

   – Здравствуй, здравствуй, Беверли! Очень рада с тобой познакомиться! Мы уже давно тебя здесь дожидаемся!

   Послышался женский голос:

   – Вот это вроде бы пятьсот шестнадцатая?

   Все обернулись к дверям.

   На пороге появилась женщина средних лет с копной светлых, явно крашеных волос персикового цвета, начесанных и как-то по-особому взбитых, а за ней возник высокий, заметно лысеющий мужчина примерно такого же возраста На женщине было простое платье без рукавов, чуть-чуть не доходившее до колен, на мужчине – белая рубашка-поло с открытым воротом, обнажавшим целый каскад из второго, третьего и так далее подбородков, брюки защитного цвета и кожаные мокасины на босу ногу. Вслед за ними вошел молодой человек в лиловой футболке… довольно симпатичный, как отметила Шарлотта… с большим трудом вкатил в комнату тележку, сверх всякой меры нагруженную багажом. Весила тележка, должно быть, не меньше тонны, поскольку груда коробок достигала шести, а то и семи футов в высоту.

   – Мамочка, – сказала девушка, – познакомься, это Симмонсы. Папа…

   С широкой, доброжелательной улыбкой мужчина подошел к отцу Шарлотты, и они обменялись рукопожатиями – Шарлотта могла бы поклясться, что тот бросил взгляд на русалку.

   – Здравствуйте, очень приятно. Давайте знакомиться, я Джефф Эймори!

   – Билли, – ответил папа.

   Это было все, что он смог выдавить из себя: «Билли». Шарлотта чуть со стыда не померла. Мистер Эймори бросил взгляд на папины серые рабочие брюки. А Шарлотта посмотрела на защитного цвета брюки мистера Эймори и на платье миссис Эймори. Для девушки, свалившейся с Луны, равно как и приехавшей из Спарты, штат Северная Каролина, они были одеты примерно так же, как ее родители. Она совершенно не могла понять, что в их облике…

   Мистер Эймори поспешил представиться и маме:

   – Здравствуйте, меня зовут Джефф Эймори!

   Затем он обернулся к Шарлотте, откинул голову, расплылся в еще более широкой улыбке и, раскинув руки, будто готовясь встретить и обнять друга, с которым не виделся много лет, воскликнул:

   – Ну, а ты у нас, наверное, Шарлотта?

   Девушка, хоть убей, не могла придумать, что на это ответить, кроме:

   – Да, сэр.

   Чувствовала она себя при этом как маленький ребенок в обществе взрослых.

   – Сегодня очень важный день в вашей жизни, – сказал мистер Эймори. – Ну что, вы готовы ко всему этому? – Он повернулся к окну и раскинул руки, словно намереваясь обнять весь кампус.

   – Думаю, да, – ответила Шарлотта. – По крайней мере, я надеюсь.

   Да что это такое, почему ей никак не удается придумать что-нибудь в ответ, кроме этих инфантильных формул вежливости?

   – Я помню тот день, когда сам приехал сюда и стал первокурсником Дьюпонта…

   – Это было еще во времена раннего Средневековья, – съязвила его дочь.

   – О, спасибо, дорогая. Вот видишь, Шарлотта, какая у тебя будет любезная соседка! И все-таки, насколько я припоминаю… – он криво усмехнулся дочери, – …сквозь окутывающий меня густой туман болезни Альцгеймера… – он подмигнул Шарлотте, – мне тогда показалось, что я попал в огромный новый мир. Может, это только казалось, но во всяком случае я думаю, что вы быстро освоитесь здесь, в университете.

   Тем временем мать Беверли подошла к отцу Шарлотты:

   – Добрый день, меня зовут Валери Эймори. Я так рада с вами познакомиться. Вы давно приехали?

   Прежде чем папа успел собраться с мыслями и что-нибудь сказать, мистер Эймори заявил:

   – Ах да, мы же совсем забыли про нашего младшего брата. Слушай, старина, давай прикинем, куда сгружать все это барахло.

   Эти слова были обращены к молодому человеку, стоявшему, опершись на ручку тележки. Он был высокий, стройный, спортивного вида… несколько прядей выгоревших на солнце волос небрежно спадали на лоб. Шарлотта подметила про себя каждую деталь. Тележка была действительно сверх меры нагружена всяким… как выразился отец Беверли, барахлом.

   Миссис Эймори тем временем познакомилась с мамой. Она пожала ей руку и сказала с улыбкой, заглядывая в глаза и голосом давая понять, что она прониклась к матери Шарлотты каким-то необъяснимым, но совершенно искренним доверием:

   – Миссис Симмонс… я Валери Эймори. Очень приятно с вами познакомиться.

   – Ой, что вы, Валери, – всплеснув руками, ответила мама, – мы тоже… мы ужасно рады, что с вами познакомились. Зовите меня Лизбет. Меня почти все так зовут.

   Шарлотта краем глаза заметила (или ей это все-таки показалось?), что Беверли неодобрительно разглядывает ее джинсовые шорты с высокой талией.

   – Беверли, – обратился мистер Эймори к дочери, – ты точно ничего не забыла? Не маловато вещичек взяла? – Он в очередной раз оглядел груду коробок на тележке, покачал головой, а потом улыбнулся маме и папе Шарлотты. Затем оглядел комнату и спросил: – А куда, собственно, ты собираешься все это распихать?

   По надписям и картинкам на коробках Шарлотта смогла опознать в груде багажа мини-холодильник – для холодильника он, может, и был небольшой, но коробка выглядела огромной, – микроволновку, ноутбук, факс, цифровую видеокамеру, электрическую зубную щетку, телевизор…

   Миссис Эймори обернулась к Шарлотте и, взяв ее ладонь обеими руками, сказала:

   – Ну что ж… Шарлотта. – Она наклонилась ближе и глубоко заглянула ей в глаза. – Мы так хотели с тобой познакомиться. Я тоже помню свой первый день в колледже. Я училась, правда, не здесь, а в Уэллсли, а уж когда это было, позвольте мне умолчать! Но четыре года пролетят незаметно, – она щелкнула пальцами, чтобы показать стремительность бега времени, – и вы оглянуться не успеете…

   – Ну папа, – воскликнула Беверли, – что ты вечно во все лезешь! Сложи коробки, да и все. Я сама разберусь, куда что поставить, а если что-нибудь забыла, так сейчас все равно уже нет смысла говорить об этом.

   Миссис Эймори резко обернулась к Беверли:

   – Очень смешно, дорогая. – Затем она сменила тон и обратилась к маме Шарлотты: – Надеюсь, ваша Шарлотта более организованная и…

   В этот момент что-то ударилось об пол.

   – Твою мать! – воскликнула Беверли.

   Все присутствующие посмотрели на нее. Девушка наклонилась и подняла свой мобильник. Выпрямившись, она, удивленная повисшей в комнате тишиной, недоуменно поглядела на остальных. Шарлотта видела, что миссис Эймори краем глаза смотрит на маму, которая просто окаменела. Если бы кто-нибудь сказал: «Твою мать!» у них дома в присутствии мамы, та не потерпела бы таких выражений.

   Миссис Эймори натужно рассмеялась и, покачав головой, проговорила:

   – Беверли, мне показалось, или ты действительно сказала: «Ой, что случилось?»

   Было видно, что Беверли совершенно не понимает, в чем дело. Потом до нее дошло, и она, словно испугавшись, широко раскрыла глаза и прижала пальцы к губам, пародируя традиционный жест извинения.

   – Упс, прошу прощения, – произнесла она с такой иронией и презрением, не заметить которых мог только слепой и глухой. Нисколько не смутившись, девушка обернулась к симпатичному молодому человеку в лиловой футболке, который как раз начал разгружать тележку. – Ставь их как придется… Кен. – Она кокетливо улыбнулась ему. – У меня ужасно плохая память на имена Ты ведь Кен, правда?

   – Ставь как придется? – переспросил мистер Эймори. – Да если ставить твое барахло как придется, тебе целого этажа не хватит.

   – Ким, – сказал молодой человек.

   – А-а… ну да. Я так и подумала: вроде бы мне послышалось – Ким, но я решила, что… А меня зовут Беверли. – Шарлотте показалось, что соседка смотрит в глаза парню чуть дольше, чем это позволительно в момент знакомства. Потом Беверли поинтересовалась несколько игривым голосом: – А ты на каком курсе?

   – На последнем. Мы все, – он показал на тележку, – все тут старшекурсники.

   Миссис Эймори поспешила обратиться к папе, желая, видимо, как-то разрядить ситуацию и найти тему… впрочем, ей было абсолютно все равно, о чем говорить:

   – Прошу прощения, так когда, говорите, вы приехали?

   – Да вроде как с полчаса назад. Ну да, типа того.

   – Вы ведь живете в западной части Северной Каролины? – Она улыбнулась, и Шарлотте показалось, что собеседница тоже стрельнула глазами на татуировку.

   – Ну. Это, если будете в Северной Каролине, то так и рулите все время на запад аж до самой границы. Отсюда-то далековато будет, мы ведь часов десять сюда ехали.

   – Боже мой. – Миссис Эймори участливо улыбнулась.

   – А вы-то, ребята, как сюда добирались из Массачусетса? – поинтересовался папа.

   – Мы прилетели самолетом. – Она опять улыбнулась.

   Шарлотта видела, как глава семьи Эймори тем временем внимательно оглядел ее отца с ног до головы… загорелое от многолетней работы на свежем воздухе лицо, покрытые таким же красновато-коричневым загаром руки… русалку… спортивную рубашку навыпуск, потрепанные серые брюки, старые стоптанные кроссовки…

   – А куда ж вы прилетели? – спросил папа.

   – Да тут есть аэропорт, милях в пяти-шести от города… Джефф, как называется этот аэродром, где мы приземлились?

   – Бутвин, – ответил мистер Эймори, улыбаясь маме Шарлотты, которая, однако, и не подумала улыбнуться ему в ответ.

   – Ну ничего себе, – искренне удивился папа. – В жизни бы не подумал, что здесь и аэропорт есть.

   Шарлотта в этот момент заметила, как Беверли во все глаза разглядывает ее маму… Особенно девушку, видимо, поразил мамин балахон до колен, так эффектно сочетавшийся со спортивными гольфами.

   – Да нет, никакой это не аэропорт в обычном смысле слова – пояснила миссис Эймори с улыбкой. – Просто взлетно-посадочная полоса, домик диспетчера – и все. Он и годится-то только для маленьких частных самолетов. – И она улыбнулась снова.

   Улыбки на лицах становились все шире, но все больше было заметно, что они не радостные, а просто терпеливые.

   – Ну что, могу я еще чем-нибудь вам помочь? – спросил исполняющий обязанности носильщика Ким. Он уже разгрузил вещи с тележки, и теперь коробки заняли всю центральную часть комнаты, громоздясь, словно какой-то айсберг.

   – Да нет, вроде бы больше ничего не нужно, – сказал мистер Эймори. – Большое спасибо, Ким.

   – Не за что, – ответил молодой человек, толкая тележку обратно к дверям. Не останавливаясь, он произнес: – Всего хорошего. – Затем посмотрел на Беверли и Шарлотту: – Желаю успешной учебы на первом курсе.

   – Мы уж постараемся, – сказала Беверли, многозначительно улыбаясь.

   Ну ничего себе! Она ведь успела уже практически свести с ним знакомство. Шарлотта окончательно почувствовала себя не в своей тарелке. Сегодня ей никак не удавалось подыскать подходящего ответа на чей-либо вопрос, да и вообще в голову не приходило ни одной удачной фразы, чтобы поддержать разговор – не говоря уж о том, чтобы вот так запросто поболтать с симпатичным старшекурсником.

   Мама поправила волосы и выразительно посмотрела на папу. Тот поджал губы и удивленно поднял брови. Действительно, прокол вышел – Киму и в голову не пришло задержаться в комнате и хоть каким-либо образом намекнуть на ожидание чаевых.

   Внезапно раздался негромкий телефонный звонок, напоминающий перебор струн арфы. Мистер Эймори вынул из кармана брюк маленький мобильник и поднес его к уху.

   – Алло?… Да что ты? Не может быть… – От его восторженного настроения мгновенно не осталось и следа. Изменившись в лице, он жестко проговорил: – Да как это могло получиться?… Ладно, понял… Слушай, Ларри, мне пока не до этого. Мы сейчас в общежитии, в комнате Беверли, тут с нами ее соседка с родителями. Я тебе позже перезвоню. Поспрашивай там, ради Бога, кого-нибудь. В конце концов, Ботвин – не такая уж дыра, чтобы нельзя было найти механиков.

   Закрыв крышку телефона, он пояснил жене:

   – Это Ларри. Говорит, там утечка в гидравлической системе рулевого управления. Вот только этого нам сейчас и не хватало.

   В комнате воцарилась тишина. Затем мистер Эймори снова улыбнулся с терпеливым выражением лица и спросил:

   – Ну хорошо… Билли… где вы с… Лизбет… остановились?

   Папа сказал, что они вообще не собираются тут останавливаться, а намерены сразу же ехать обратно в Спарту. Мама и миссис Эймори затеяли небольшую дискуссию по поводу тягот столь длинной дороги в течение одного дня. Миссис Эймори заявила, что они тоже собираются улететь сразу же, как только «отвяжутся» от Беверли, пусть девочки сами тут устраиваются, и потом, вспомнила она, ведь буквально через пару часов должно состояться общее собрание первокурсников, разве нет? Она вроде читала об этом в присланном из университета расписании. Это правда, согласилась Беверли, но родителям не удастся отвязаться от нее, пока они не сведут ее куда-нибудь поесть – всем ясно? – потому что она, между прочим, умирает от голода. Мистер и миссис Эймори строго посмотрели на дочь, а потом мистер Эймори улыбнулся маме и папе Шарлотты с выражением, достойным аллегорической статуи Терпения, взирающей на аллегорическую же статую Печали. Ну хорошо, сказал он, им действительно стоит пойти куда-нибудь перекусить, и если мама, папа и Шарлотта не возражают, он был бы рад их пригласить. Если память ему не изменяет, здесь неподалеку в городе есть небольшой ресторанчик под названием «Лё Шеф».

   – Ничего выдающегося, – сказал он, – но кухня неплохая, и притом обслуживают быстро.

   Папа выразительно посмотрел на маму. Шарлотта прекрасно понимала причину его беспокойства. Любой незнакомый ресторан под названием «Лё Шеф» или «Лё Еще что-нибудь» угрожал семейному бюджету непосильными тратами. Тем не менее мама нашла в себе силы кивнуть папе, выражая согласие посидеть где-нибудь вместе с родителями будущей Шарлоттиной соседки, раз уж те их приглашают, и даже заказать какое-нибудь одно блюдо. В конце концов, просто отказаться было бы невежливо.

   Вдруг папа обратился к мистеру Эймори:

   – Слушайте, тут же вроде прямо перед въездом в кампус есть «Скворчащая сковородка». Точно-точно, отсюда, наверное, не больше полумили. Я как-то обедал в «Скворчащей сковородке» недалеко от Файетвилля, и мне там очень даже понравилось: кормят на убой и обслуживают на самом деле быстро.

   Еще одна неловкая пауза. Все трое членов семейства Эймори переглянулись в полном замешательстве, а затем мистер Эймори изобразил на лице еще более терпеливую – если это только возможно – улыбку и сказал:

   – Ну что же, решено… почему бы нам всем не сходить в «Скворчащую сковородку».

   Шарлотта исподтишка смотрела на мистера и миссис Эймори. У обоих была очень загорелая и абсолютно гладкая, прямо-таки лоснящаяся кожа. По сравнению с мамой и папой они выглядели такими ухоженными… и прямо-таки прилизанными, словно вылезшие из воды бобры.

   Папа извинился и вышел из комнаты. Через пару минут он вернулся с озадаченным выражением лица.

   – Вот странное дело, – обратился он к присутствующим. – Пошел я, значит, поискать это… мужской туалет. А какие-то ребята мне и говорят, что нет у них никаких отдельных мужских туалетов и ванных комнат. Это, мол, совмещенное общежитие, и поэтому туалетные комнаты, мол, тут тоже совмещенные. Я туда заглянул – и правда, хотите верьте, хотите нет, там были вместе и мальчики и девочки.

   Мама сурово поджала губы и нахмурилась.

   – О, не стоит слишком беспокоиться по этому поводу, – сказала миссис Эймори. – Я вас уверяю, они очень быстро к этому привыкнут. Эрика ведь об этом говорила, правда, Беверли? Эрика – это школьная подруга Беверли, она сюда, в Дьюпонт, поступила в прошлом году.

   – Да, на самом деле Эрика очень быстро привыкла, никаких проблем, – подтвердила Беверли беспечным тоном.

   – Я думаю, мальчики здесь воспитанные и умеют проявить такт по отношению к девочкам, – предположила миссис Эймори. Шарлотта прекрасно понимала, что она говорит это, чтобы успокоить ее деревенских родителей – старомодных и ограниченных.

   Мама и папа переглянулись. Судя по лицу мамы, она сдерживалась уже из последних сил.

   Все вшестером они вышли на парковку. Папа ткнул пальцем в их пикап с крышкой-кемпером и сказал:

   – Ну что, поехали все на нашей машине? Я с девчонками могу сесть в кузов. – Он посмотрел на Беверли с выражением оптимизма на лице, словно рассчитывая на ее поддержку. – У нас там спальные мешки лежат, так что будет на чем сидеть.

   – Спасибо за предложение, это очень любезно с твоей стороны, Билли, – сказал мистер Эймори с приклеившейся к лицу терпеливой улыбкой, – но я рискну предложить нашу машину. У нас найдется шесть мест прямо в салоне. – Он махнул рукой в сторону гигантского белого внедорожника «линкольн-навигатор».

   – Вот это да, просто обалдеть! – не удержавшись, выпалила мама – Послушайте, но… да где вы его взяли-то? В самолет же такой автомобиль, наверное, не впихнешь?

   – Мы его взяли напрокат, – ответил мистер Эймори и, предвосхищая следующий вопрос, пояснил: – Можно заранее позвонить, и машину подгонят прямо к самоле… я хотел сказать, прямо в аэропорт.

   В общем, они поехали в «Скворчащую сковородку» в «линкольн-навигаторе». Внутри салон был весь кожаный, темные стекла, как в солнечных очках, все отделано деревом – не каким-нибудь полиуретаном под дерево, а настоящими полированными пластинками из древесины редких пород. Шарлотта в душе была очень рада, что этим людям не довелось заглянуть под крышку в кузов их пикапа, да и в кабину тоже.

   «Скворчащую сковородку» было видно издалека: на крыше красовалась огромная рекламная вывеска – та самая черная сковородка футов в восемь или девять диаметром, по окружности которой шли громадные кривые буквы: «СКВОРЧАЩАЯ СКОВОРОДКА». От черного диска разбегались концентрические кольца красных и желтых неоновых огоньков.

   Стоило зайти внутрь, как на посетителя обрушивался со всех сторон водопад ярких, кричащих красок. Все здесь было… очень большое… включая гигантские, ужасающего масштаба фотографии на стене прямо напротив входа, изображающие во всех деталях фирменные блюда данного заведения: огромные куски мяса с кровью и не менее исполинские пирожки с фаршем… ух ты!.. накрытые громадными ломтями тающего сыра, залитые целой лавой жира снабженные в качестве гарнира горами картофеля-айдахо или просто картошки-фри и жареного лука; не обошлось тут и без куры-гриль, включая местную разновидность этого блюда, носящую название «Смачный Чиккейс Сэма» и представляющую собой огромный открытый пирог с жареной курятиной, щедро политый сметанным соусом; к счастью, на многих фотографиях присутствовали также нарезанные кольцами помидоры – единственная представленная здесь растительная пища, помимо листового салата и жареной картошки с луком: эта деталь помогала визуально более точно определить масштабы гастрономического бедствия, но даже с учетом поправки на фотоувеличение выходило, что на порциях администрация заведения предпочитает не экономить.

   У входа в ресторан можно было видеть довольно много людей, присматривавшихся к фотографиям, но не торопившихся войти внутрь, и мистер Эймори с надеждой сказал:

   – Похоже, там слишком много народу, а? Думаю, нам стоит поехать куда-нибудь в другое место.

   Шарлотта повернула голову, чтобы посмотреть на реакцию Беверли – и ее глазам предстала следующая картина: девушка впилась в руку матери и, прижавшись всем своим тощим костлявым телом к ее плечу, с ужасом тыкала пальцем в сторону картинок, буквально истекавших потоками жира и сметаны. Уверенная, что Симмонсы на нее не смотрят, она стояла с таким лицом, будто ее вот-вот стошнит.

   Но папа, проявив неожиданную разговорчивость – по его меркам, даже излишнюю, – заверил мистера Эймори, что столик для них освободится гораздо быстрее, чем можно предположить с первого взгляда Вон там, видите? – нужно подняться к этой стойке, там вас запишут, а потом и оглянуться не успеете, как все быстренько будет готово. В общем, мистеру Эймори ничего не оставалось, как стиснуть зубы и возглавить процессию в направлении центральной стойки, которая представляла собой нечто вроде подиума, очень широкого и длинного, сколоченного из массивных досок Да уж, все, абсолютно все в «Скворчащей сковородке» было… очень большое. У стойки стояла небольшая очередь, но она действительно быстро продвигалась.

   За стойкой находилась расторопная, вся словно на пружинах, молодая женщина, одетая в красно-желтые – по-видимому, это были фирменные цвета «Скворчащей сковородки» – рубашку и брюки. Рубашку украшала брошь внушительных размеров – на самом деле не меньше трех дюймов в длину, – изображавшая в миниатюре эмблему «Скворчащей сковородки», которую посетители уже могли видеть над входом в ресторан.

   Она игриво улыбнулась мистеру Эймори:

   – Вас сколько?

   – Шестеро. Фамилия – Эймори. Эй-мо-ри.

   Девушка ничего не стала записывать, а вместо этого вручила ему какую-то штуковину, по форме и размерам напоминающую пульт дистанционного управления от телевизора. На одном ее конце было несколько маленьких линзочек, расположенных кружком, а на другом номер – 226.

   – Когда ваш столик освободится, мы дадим вам сигнал. Желаю вкусного скворчащего обеда!

   Мистер Эймори смотрел на загадочную штуковину, как на какое-то неизвестное животное, вскарабкавшееся по его ноге. Вдоль боковой стороны пультика тянулся рекламный слоган: «Попробуйте наш скворчащий швейцарский стейк. Съедите – мигом запоете йодль!»[6]

   – Когда столик освободится, они нам сообщат прямо через это устройство, – пояснил папа на тот случай, если мистер Эймори чего-то недопонял. – Вот видите, в очереди и стоять не придется. Пока можно зайти в магазин подарков или еще куда-нибудь.

   И папа повел их в магазин подарков. Все, что там продавалось – сувениры, куклы, даже конфеты – было подобрано по одному признаку: оно было гигантских размеров. Даже конфеты. Мистер Эймори молча держал это самое… сигнальное устройство прямо перед своей супругой, которая невразумительно мычала и улыбалась так, что Шарлотте почему-то стало не по себе.

   Семейство Эймори разглядывало остальных посетителей ресторана. У многих в руках тоже были сигнальные устройства. Прямо перед папой и четой Эймори возник тучный мужчина лет сорока пяти в футбольном свитере с номером 87 на спине. Свитер был подрезан снизу, так что получилось нечто вроде топа. Между нижним бахромчатым краем свитера и верхним краем баскетбольных шорт можно было видеть немалое количество рыхлой, состоявшей главным образом из жира человеческой плоти. Рядом с толстяком стояла молодая женщина в черных обтягивающих брюках. Обтягивать этим брюкам было что: на талии женщины отложилось такое количество жира, что она могла не держать локти на весу, а положить их на эти ломти сала, и ее ручки при этом торчали в стороны, как маленькие крылышки.

   – Слушай, а ты с предками часто в эту «Сковородку» ходишь? – поинтересовалась Беверли у Шарлотты.

   В этом вопросе Шарлотта сразу почувствовала снисходительность и высокомерие.

   – У нас в Спарте ничего такого нет, – ответила она.

   На некоторое время обе семьи задержались у большого застекленного окна, через которое можно было видеть, что происходит в кухне. В это время рядом раздался неожиданный резкий свист, и в ту же секунду заморгала целая россыпь красно-желтых огоньков. Как оказалось, это сработала сигнальная штуковина в руках стоявшей неподалеку крупной женщины, одетой в нечто похожее на рабочий комбинезон автомеханика. Нетерпеливо кивнув сопровождавшим ее двум маленьким девочкам, она направилась в огромный, уставленный множеством столов обеденный зал.

   – Видали? – радостно сказал папа. – Сейчас она подойдет к этой… ну, к стойке, и покажет девушке, что у нее горят лампочки, ну, та посмотрит, какой у нее номер, и кто-нибудь проведет их прямо к столу.

   В этот момент… совершенно неожиданно… в общем, визг сигнального устройства застал мистера Эймори врасплох.

   – Ну, что я говорил? – не унимался папа. – Совсем недолго ждать пришлось. И уж поверьте мне на слово, голодными вы отсюда не уйдете.

   Он улыбался всем троим Эймори – всем троим и каждому по очереди.

   Миссис Эймори коротко улыбнулась в ответ, но глаза у нее оставались какими-то остекленевшими.

   Мистер Эймори в глубине души, наверное, был зол на себя, хотя и старался этого не показывать. Нельзя же в конце концов взрослому человеку так испуганно подпрыгивать только из-за того, что какая-то штуковина у тебя в руках начинает свистеть и мигать красными и желтыми огоньками. Папа Шарлотты просто не мог удержаться от смеха. Мистер Эймори одарил спутника более чем прохладной улыбкой и одним-единственным хмыкающим звуком:

   – Уф.

   Он направился к стойке, держа устройство двумя пальцами – большим и указательным: так можно нести дохлую птицу, взяв ее за кончик крыла.

   Выделенный им столик оказался покрыт скользким желтым виниловым пластиком. В обеденном зале яблоку негде было упасть. В воздухе висел гул от множества ведущихся одновременно энергичных разговоров. По залу то и дело прокатывались волны хихиканья, заливистого смеха или вообще утробного гогота. У официанток с неизменными брошками-сковородочками на блузках в руках были не блокнотики для записи заказов, а какие-то черные пластмассовые штуки, похожие на карманный калькулятор с антенной. Меню в светлых пластиковых обложках были внушительного размера, футов пятнадцать в длину, и содержали те же самые цветные фотографии предлагаемых блюд, что в чудовищно увеличенном масштабе украшали стены зала. Внимательно изучив предложенные картинки, миссис Эймори заказала жареного цыпленка, попросив при этом не слишком передерживать его на сковородке, а самое главное – подать его без этого кошмарного пережаренного лука. Официантка извинилась и сообщила, что, к сожалению, не может ничего изменить в заказываемом блюде, потому что, – с этими словами она потрясла перед носом миссис Эймори своим радиокалькулятором, – в ее обязанности входит только набрать номер блюда на клавиатуре, откуда он и передается на кухню. Мистер и миссис Эймори переглянулись и смиренно приняли этот очередной удар судьбы. Все заказали кто что хотел и посмотрели, как официантка нажимает соответствующие кнопки.

   Заказ был выполнен с рекордной скоростью, что позволило папе одарить мистера Эймори широкой, приятельской, если не сказать – покровительственной улыбкой, как бы говорящей: такие места знать надо, со мной, парень, не пропадешь.

   Порции были… очень большие.

   – Ну что, Джефф, что я тебе говорил! – По такому случаю папа даже решил перейти на «ты», как будто они уже сделались закадычными друзьями.

   На каждой тарелке возвышалась целая груда изрядно прожаренной на тех самых скворчащих сковородках еды. Папа с огромным удовольствием вгрызся в свой «Смачный Чиккейс Сэма», утопающий в лаве сметаны. Миссис Эймори осматривала поданного ей цыпленка с таким видом, словно он был живой и в любую минуту мог проснуться и заклевать того, кто неосторожно разбудит в нем дикого зверя. Разговоры за столом окончательно стихли, улыбки погасли.

   Наконец мама, судя по всему, все-таки пришедшая в себя после инцидента с сорвавшимся у Беверли «твою мать!», решила нарушить показавшееся ей немного неловким молчание. Она была уверена, что за столом положено вести светскую беседу, а потому обратилась к мистеру Эймори:

   – Ну, Джефф, а теперь расскажите нам, что за город ваш Шерборн. Очень уж мне любопытно узнать, как вы там живете.

   Усталая смиренная улыбка.

   – Это… это на самом деле небольшой поселок, миссис Симмонс. Очень маленький городок. Население всего… точно не припомню… наверное, тысяча человек… или немного больше.

   – Да зовите меня просто Лизбет, Джефф. Так это… вы, значит, там и работаете?

   Еще одна усталая улыбка, сопровождаемая озабоченной складкой на лбу.

   – Нет, я работаю в Бостоне.

   – А что же у вас за работа?

   Терпение, достигшее наивысшей точки.

   – Да в одной страховой компании. «Коттон Мэзер».

   – А, «Коттон Мэзер»! Ну да, слыхала, слыхала. – Не «слышала», а именно «слыхала». – Ой, Джефф, расскажите, а что же вы там делаете, в своей «Коттон Мэзер»? Очень было бы интересно узнать, правда.

   Мистер Эймори явно сомневался. Наконец он собрался с духом:

   – Моя должность называется – главный управляющий. – В следующую секунду, явно желая избежать дальнейших расспросов, он умело перешел в контратаку и, не теряя темпа, спросил у папы: – А ты, Билли, сам-то ты чем занимаешься?

   – Я-то? Ну, это… я по жизни, – да-да, именно так и было сказано: «по жизни», – в основном за дачами присматриваю. Чего там поправить, починить и вообще. Но это не у нас, а там… ну, по ту сторону хребта. Раньше-то что? Раньше у нас с работой лучше было: я вот… работал на такой машине, которая обувные колодки вырезает, ну это, на фабрике Тома Макэна, у нас в Спарте была такая фабрика. А потом Том Макэн взял да и перевел ее в Мексику, вот. Да ты, Джефф, сам небось в курсе по поводу таких дел. По телевизору нам только и твердят, что эта, мол, «гло-ба-ли-за-ция» ужасно хороша для американцев. Не знаю, каким местом они там думают, – вы уж простите меня за выражение, – но я вам так скажу: никто не может знать, хорошо это для нас или плохо. А раз так, то и нечего капать на мозги. Вот я лично знаю, что ничего хорошего нам от этого не светит – нам, кто живет в округе Аллегани, в Северной Каролине. От нас в Мексику три фабрики перевели. Потом, в две тысячи втором году, «Мартин Мариетта» построили завод – так там всего сорок человек работает. Ну, как говорится, и на том спасибо, а все-таки: от нас в Мексику – три, а в округ Аллегани – один, что вам тут еще сказать…

   – Билли, – сказала мама.

   Папа застенчиво улыбнулся.

   – Ты права, Лизбет, права как всегда. Не позволяй мне говорить об этой дряни. – Он взглянул на миссис Эймори. – Знаете, Валери, мой батя всегда мне вот что говорил: «Знаешь, сынок», – он никогда не называл меня Билли, а только «сынок», – так вот, он говорил: «Знаешь, сынок, не говори за столом ни о политике, ни о религии. Либо людям будет скучно, либо ты с ними насмерть перессоришься».

   На это миссис Эймори заметила:

   – Похоже, что он был мудрый человек – ваш отец.

   Папа ответил:

   – Да уж, и не говорите, котелок у него варил; другое дело, что не всегда он своей репой по делу пользовался.

   Во время этого разговора Шарлотта испытывала противоречивые чувства: с одной стороны, она была в некотором роде горда за папу, который абсолютно не тушевался перед незнакомыми людьми и не стыдился того, как он зарабатывает свои деньги и как живет в своем медвежьем углу. Было видно, что сам он чувствует себя вполне комфортно. С другой же стороны, Шарлотта просто съеживалась, осознавая, какая пропасть разделяет ее и семью Эймори. Она в общих чертах представляла себе, что это за должность – главный управляющий, а то, что «Коттон Мэзер» являлась одной из крупнейших страховых компаний, было известно абсолютно всем.

   На все рассуждения папы мистер Эймори отреагировал только несколькими невнятными междометиями, раза четыре или раз пять произнесенными себе под нос.

   По-женски чувствуя, что вялую беседу вот-вот опять сменит молчание, миссис Эймори взяла инициативу на себя:

   – Шарлотта, а ведь о тебе самой мы, кажется, почти ничего не знаем. Как так получилось, что ты оказа… то есть почему ты выбрала Дьюпонт? Какую гимназию ты заканчивала?

   – Гимназию?

   – Я имею в виду – среднюю школу.

   – Я училась в Спарте. Аллегани-Хай – так называется наша школа. Моя учительница по английскому посоветовала мне подать документы в Дьюпонт.

   – И они дали ей полную стипендию, – поспешила объявить мама. – Вы знаете, мы на самом деле так гордимся нашей девочкой. – Шарлотта почувствовала, как ее щеки заливаются краской – и не из скромности. А мама решила активно поддержать беседу: – А ты в какую школу ходила, Беверли? Сколько у вас в Шерборне средних школ?

   Беверли бросила взгляд на мать, потом ответила:

   – Вообще-то я училась в другом городе. Он называется Гротон.

   – И далеко от дома?

   – Ну, миль шестьдесят. Я училась в интернате.

   Шарлотта чувствовала, что Беверли чего-то недоговаривает маме, но чего именно – понять не могла, а вот покровительственный тон уловила безошибочно.

   – Слушай, Джефф, – сказал папа, пережевывая последний ломоть своего гигантского «Смачного Чиккейса Сэма» и подбирая с тарелки кусочки картошки и помидора, – отлично ты все придумал! Поесть перед дорогой – это самое то. Теперь не придется пилить десять часов на голодный желудок и жевать бутерброды всухомятку. Нам ведь до нашей Спарты, в Северную Каролину, допоздна ехать придется. Но уж решили вернуться сегодня, так решили. Зато я оказался прав насчет этой «Скворчащей сковородки» – они тут умеют накормить человека, голодным отсюда еще никто не уходил.

   С тарелки миссис Эймори за все время «обеда» исчез только маленький ломтик куриной грудки – размером, наверное, не больше одного квадратного дюйма, и то она с него тщательно сняла до хруста прожаренную кожицу. Вся остальная груда еды осталась нетронутой. Беверли с опаской и недоверчивой гримасой отправила в рот крохотный кусочек гамбургера величиной не больше пятицентовой монеты и долго, сосредоточенно жевала его, словно надеясь понять что-то важное. Неожиданно, не говоря ни слова, она встала из-за стола и направилась к выходу из обеденного зала. Когда через несколько минут девушка вернулась, лицо у нее было пепельно-серого цвета. Миссис Эймори посмотрела на нее сочувственно – или с некоторой долей порицания.

   Шарлотта, впрочем, этого почти не заметила. Сама того не ожидая, она чуть не расплакалась при словах отца, что им с мамой «сегодня придется ехать обратно до самой Спарты, в Северную Каролину». И уж конечно, эти слезы едва не навернулись на глаза не у надежды всей Спарты, не у лучшей ученицы местной средней школы за всю ее историю, не у девушки с самыми блестящими перспективами на будущее здесь, по другую сторону гор, а у самой обыкновенной девочки, которой впервые в жизни предстояло расстаться с родителями.

   Вскоре чета Эймори и Симмонсы разошлись в разных направлениях, и Шарлотта оказалась на парковке у общежития наедине с родителями. Настало время прощаться.

   Мама улыбнулась и сказала:

   – Ты, главное, не забывай писать нам почаще. У нас ведь там всем будет интересно, как ты здесь…

   Не дослушав, Шарлотта бросилась маме на шею и прижалась к ней. По ее щекам текли слезы, часть из них даже перекатывалась на мамину щеку.

   Мама проговорила:

   – Ну что ты, что ты, девочка, все будет хорошо. – Шарлотта прижалась к ней еще крепче. Маме хотелось еще раз повторить самые главные слова. – Ты, главное, не волнуйся, милая, я буду думать о тебе каждую минуту. Мы тобой так гордимся, ты у нас необыкновенная, и у тебя тут все будет замечательно. Вот увидишь, дела у тебя здесь быстро наладятся. Но самое важное знаешь что? Я всегда буду тобой гордиться, независимо от того, как сложится твоя жизнь и где ты будешь учиться или работать. Я-то знаю, что это не Дьюпонт тебе сделал одолжение, приняв тебя, на самом деле это ты оказала ему честь, что согласилась здесь учиться. Этот хваленый Дьюпонт еще может оказаться недостойным тебя.

   Шарлотта подняла голову и удивленно посмотрела на маму.

   – Тут наверняка не все и не всегда будут поступать так, как ты того хочешь, – продолжала мама. – Кто-то может оказаться и плохим человеком, но я хочу, чтобы ты всегда помнила: ты родилась и выросла в горах, твои предки и с папиной стороны, и с моей – Симмонсы и Петтигрю – жили в наших горах с незапамятных времен, и хоть у нас есть свои недостатки, но мы всегда ведем себя так, как считаем правильным, никому не позволяем навязывать нам свою волю. Уж чего-чего, а упорства и даже упрямства нам не занимать. Если нам что-то не нравится, никому на свете не удастся заставить нас это делать. А если это кому не по вкусу, то так им все и объясни. Тебе только и нужно взять и сказать: «Меня зовут Шарлотта Симмонс, и я не собираюсь делать то, что мне не по нраву». Тебя за это только уважать будут. Я тебя люблю, девочка моя, и папа очень тебя любит, и что бы ни случилось, куда бы тебя жизнь ни забросила в этом огромном мире, ты всегда останешься нашей славной, славной девочкой.

   Шарлотта снова опустила голову на мамино плечо и всхлипнула. Папа стоял рядом с ними, она повернула к нему заплаканное лицо и бросилась ему на шею, чем определенно его смутила. Папа всегда чувствовал себя неловко, если люди слишком открыто выражали свои чувства. Продолжая всхлипывать, Шарлотта прошептала ему на ухо:

   – Папа, я люблю тебя. Если бы только знал, как я тебя люблю!

   – Мы тоже тебя любим, – ответил папа.

   Вот уж действительно – если бы он только знал, как много значило для Шарлотты, скажи он ей не «мы», а «я» – «я тоже тебя люблю».

   Шарлотта все махала рукой, и мама махала ей в ответ через открытое окно пикапа, пока бедный, жалкий, храбрый грузовичок с пластиковой крышкой не скрылся в тени деревьев. Когда его совсем не стало видно, Шарлотта повернулась и побрела к воротам каменной крепости, которой предстояло стать ее домом. Чувствовала она себя как никогда одинокой.

   Навстречу через высокий арочный вход шли двое студентов, парень и девушка, скорее всего, тоже первокурсники. Они прошли мимо, о чем-то оживленно болтая. Арка, ведущая к университетской площади, была такой длинной и высокой, что их голоса эхом отражались от каменных сводов. Интересно, эти двое были знакомы раньше или успели подружиться уже здесь, в этот самый первый день?… «Меня зовут Шарлотта Симмонс… Ты необыкновенная. Ты одна такая. Ты… ты Шарлотта Симмонс…» Маме и мисс Пеннингтон всегда удавалось совместными усилиями внушить ей хотя бы необходимый минимум уверенности в себе. Не без сомнений и трудностей, но она все же могла противостоять зависти одноклассников в Аллегани-Хай, их нежеланию принять ее в свой круг… пусть они считали ее не продвинутой и не крутой… но она сумела пойти своим путем… и ей удалось добиться того, о чем никто из них не мог даже мечтать, взять первую настоящую высоту в своей жизни: поступить в один из лучших университетов мира. И теперь ее уже никто и ничто не сможет сломить или остановить… ничто. Если ей суждено всего в жизни добиваться самой, без чьей-либо помощи и поддержки, значит, она сама всего добьется.

   И все-таки… Господи… как же ей было одиноко.


   Беверли, оказывается, вернулась в комнату 516 раньше Шарлотты. Девушки быстро решили, кому какая сторона комнаты достанется – тем более, что делить тут было нечего, обе стороны были абсолютно одинаковые: одинаково голые, пустые и обшарпанные, – так что они начали стелить постели и распаковывать багаж. Ну и ну, сколько же у Беверли… всего! Свой компьютер, факс, телевизор, холодильник, микроволновку и остальную электротехнику она пока что оставила в коробках посреди комнаты, но зато распаковала столько обуви, сколько с точки зрения Шарлотты ни у какой девушки и быть не могло – по меньшей мере дюжину пар, – а также не менее дюжины свитеров (в основном из чистого кашемира), юбки, юбки, юбки, блузки, блузки, блузки, куртки, куртки, куртки, джинсы, джинсы, джинсы… У Шарлотты не было даже самого маленького электроприбора из множества тех, что имела Беверли. Что касается компьютера, вещи в Дьюпонте совершенно необходимой, Шарлотте приходилось рассчитывать только на компьютеризированные рабочие места в читальном зале главной библиотеки университета (такая возможность упоминалась в присланной из Дьюпонта брошюрке для первокурсников). Обуви у нее была, конечно, не дюжина пар, а намного меньше. Три, если говорить точно: мокасины, жесткие кожаные сандалии – Реджина Кокс называла их «сандалии Иисуса» – и те кеды, что были на ней сейчас.

   Беверли общалась с Шарлоттой явно лишь в силу необходимости. В том, что и как она говорила, не было ни малейшего намека на какой-либо энтузиазм, ни малейшего желания поделиться с другой девушкой, новой соседкой, приехавшей к тому же из другой части страны, своими переживаниями по поводу того приключения, которое им предстояло: четыре года учебы в прославленном университете. Обращаясь к Шарлотте, она говорила вроде бы дружелюбно, но совершенно определенно сохраняла дистанцию. Сразу было ясно: будучи девушкой воспитанной, она проявляет интерес – не более того. Например, когда Шарлотта вполне искренне сказала, что было бы очень здорово пройти указанный в дьюпонтском каталоге специальный интенсивный курс французского языка, Беверли заявила, что французы в наше время до того не любят американцев, что это просто витает в воздухе, как только начинаешь с ними общаться. И вообще французы в основном ужасно скучные.

   Беверли не успела повесить в шкаф и разложить по ящикам комода и половины своих вещей, когда настало время спуститься на первый этаж на собрание первокурсников. В главном зале Эджертон-Хауза, называемом по старинной дьюпонтской (восходящей к британской) традиции Общим залом заседаний, собралось около двухсот парней и девушек. Зал действительно производил впечатление своими (опять-таки напоминающими о древности традиций) пропорциями и декором: высотой футов пятнадцать или шестнадцать, со сводчатым потолком и красивыми резными деревянными панелями на стенах. Шарлотта даже не могла припомнить, как называются все эти архитектурные и орнаментальные детали. По всему залу были расставлены большие, обитые коричневой кожей диваны и стулья с такими же сиденьями. Их было огромное количество, и все они были расставлены широким полукругом, занимая большую часть площади зала, пол которого, кстати, весь был покрыт целыми акрами восточных ковров. Некоторая часть стульев стояла в декоративных нишах вдоль стен, освещенных поразившими Шарлотту торшерами на кованых железных ножках и с обтянутыми пергаментом абажурами. Первокурсники, поселившиеся в Эджертон-Хаузе, явились на собрание в основном в шортах и теперь либо развалились на кожаных диванах и стульях, либо стояли позади этого полукруга в несколько рядов. Некоторые даже позволили себе небрежно усесться по краям тяжелых дубовых столов. Едва войдя в зал вместе с Шарлоттой, Беверли поспешила «затеряться в толпе», оставив соседку в одиночестве. Сама же она направилась к двум девушкам, с которыми явно была уже знакома. Ну и ладно… Шарлотта и так уже поняла, что с соседкой по комнате у нее нет ничего общего, и попытка таскаться за нею следом вряд ли что-нибудь изменит. Наоборот, оказавшись внезапно в самой гуще толпы незнакомых девушек и парней, Шарлотта даже почувствовала себя больше… в своей тарелке. Она внимательно наблюдала за своими будущими однокурсниками. Ничего пугающего она в них не обнаружила. Да и кого тут бояться? В своих шортах, шлепанцах и футболках они выглядели совершенно как дети-переростки. В общем, Шарлотта постаралась убедить себя в том, что все эти люди не слишком отличаются от нее, и им не меньше, чем ей, любопытно, ради чего их всех собрали в этом зале. И все они точно так же, как и она, в восторге от того, что у них начинается совершенно новая жизнь. Теперь, с этого самого момента, все они студенты, и не просто студенты какого-нибудь провинциального университета, а люди из Дьюпонта, что немедленно возвышало их над подавляющим большинством ровесников.

   В центре зала лицом к первокурсникам стояла молодая женщина в джинсах и мужского покроя рубашке на пуговицах. Шарлотта была просто очарована ею. Та просто потрясающе уверенно держалась перед толпой из двух сотен абсолютно незнакомых людей. А еще она была очень красивая – причем эта красота проявлялась в ней небрежно, как бы сама собой. У женщины была спортивная фигура – а какие роскошные светлые волосы! Очень длинные и сильно вьющиеся, явно непослушные, они все же были должным образом причесаны и уложены. Незнакомка казалась Шарлотте просто воплощением университетского шика. Она представилась как старшекурсница и ассистент-воспитатель, отвечающий за общежитие Эджертон-Хауз. В ее обязанности входит помощь в решении любых возникающих вопросов. Первокурсники могут обращаться к ней по телефону, посылать письма по электронной почте или просто стучать в дверь в любое время. Зовут ее Эшли Даунс.

   – Университет в наше время уже не пытается заменить собой родителей, – сказала она, – и я тоже не собираюсь этого делать. Вы взрослые люди и будете предоставлены сами себе. Но в университете и в нашем общежитии в частности существуют некоторые правила поведения – их немного, но они есть, и с моей стороны было бы медвежьей услугой сделать вид, что за их нарушение вам ничего не будет. Правило первое: в Эджертоне и во всех зданиях Малой площади запрещен алкоголь. Это относится не только к употреблению спиртных напитков в общественных местах, но и в ваших комнатах. Точка. Для многих из вас, разумеется, не будет сюрпризом, если я признаюсь, что алкоголь в университетском городке Дьюпонта имеется. – Она улыбнулась, и многие первокурсники понимающе засмеялись. – Но здесь, повторяю, этого быть не должно. Всем ясно? – Она опять улыбнулась. – Если кто-то из вас переживает по этому поводу, уверяю вас, что это не так уж страшно: ваша общественная жизнь от этого ничуть не пострадает.

   Радости Шарлотты не было предела. Вот это здорово! – подумала она В Спарте ей столько пришлось натерпеться, когда приходилось вечно уходить домой и сидеть над книгами или перед телевизором, лишь бы избежать общества вечно поддатых и от этого еще более отвратительных Чаннингов Ривзов и Реджин Кокс! По правде говоря, Шарлотта опасалась, что и здесь пьяные компании будут отравлять ей жизнь. О развеселой жизни студентов в колледжах и даже здесь, в Дьюпонте, ей много рассказывали. Ну что ж, кто как хочет, тот пусть так и отдыхает, главное, что она будет избавлена от общения с пьяными однокурсниками здесь, в здании, где им всем предстоит жить. Слава Богу. Шарлотта стала с удвоенным вниманием прислушиваться к словам ассистента-воспитателя в надежде, что та развеет и еще одно ее опасение…

   К сожалению, оказалось, что собрание уже подошло к концу, и первокурсники потянулись к выходу из Общего зала заседаний, куда более оживленные и воодушевленные, чем когда пришли. Многие уже успели перезнакомиться и продолжали делать это прямо на ходу. Шарлотта осталась на месте, надеясь спросить Эшли Даунс кое о чем наедине. К сожалению, около десятка первокурсников уже собралось вокруг нее, а Шарлотте не хотелось задавать свой вопрос при посторонних. Она ждала… ждала… прошло пять минут, потом десять, и наконец девушка сдалась.

   К тому времени, когда Шарлотта вернулась в комнату, Беверли успела вытащить откуда-то из коробки и установить на комоде большое зеркало на подставке с лампочками подсветки по краям. Услышав звук открывающейся двери, она обернулась. На ней были черные брюки и светло-сиреневая шелковая блузка без рукавов. Три или даже четыре верхние пуговицы на блузке были расстегнуты. Такой наряд, с одной стороны, выгодно подчеркивал загар Беверли, но с другой – выставлял напоказ ее тонкие, словно высушенные руки. Шарлотте она показалась похожей на разодетого в пух и прах аиста. Никакая косметика не могла ничего сделать с ее носом и подбородком. Наоборот, при накрашенных глазах и губах они стали казаться еще крупнее. Ногти Беверли уже успела намазать лаком персикового цвета; теперь ее длинные загорелые пальцы смотрелись просто великолепно.

   – Я иду в ресторан с друзьями, – сообщила она, – и уже опаздываю. Так что все это барахло я уж потом разберу, когда вернусь. – Она махнула рукой в сторону груды сумок и коробок, занимавших едва ли не все свободное место в комнате.

   Шарлотта просто онемела от изумления. Первый день в университете еще даже не закончился, а Беверли уже собирается куда-то в ресторан. Такого Шарлотта и представить себе не могла. Во-первых, она тут ни одной души не знает. А если бы даже и знала, что с того? На все непредвиденные расходы у нее было с собой пятьсот долларов – и это на весь семестр, на четыре с половиной месяца. Каждый день, включая выходные, она могла завтракать, обедать и ужинать в студенческой столовой. Это было включено в стипендию. Что же касается всего остального, то если не случится чуда и кто-нибудь куда-нибудь ее не пригласит, то сегодняшнее посещение «Скворчащей сковородки» должно стать последним визитом в ресторан на долгое время вперед.

   Беверли ушла. Шарлотта присела на краешек кровати, обхватила голову руками и задумалась. Сначала она по инерции разглядывала груду коробок и сумок, разбор которых Беверли оставила «на потом», затем ее взгляд устремился к окну, за которым уже начали сгущаться сумерки. Из коридора доносились голоса; ее соседи знакомились друг с другом, о чем-то говорили и много смеялись. Собрав наконец в кулак всю силу воли, Шарлотта направилась к двери. Ей предстояло одно очень важное дело, для чего нужно было перешагнуть через смущение и боязнь показаться глупой и отсталой. Эшли, ассистент-воспитатель, говорила, что заходить к ней можно в любое время, но не будет ли невежливо явиться к ней сразу же, буквально спустя час после общего собрания? Сомнения снова стали одолевать Шарлотту. Тем не менее она все-таки вышла в коридор. Или она спросит об этом сейчас, или – никогда.

   Комната Эшли Даунс находилась на втором этаже. Проходя по коридору, Шарлотта едва увернулась от выскочившего из одной комнаты парня в шортах, без рубашки, который стремительно побежал вдоль по коридору, чуть не сбив Шарлотту с ног. В руках он держал маленький блокнот на пружинке-спирали, и при этом ему явно было смешно до слез, хотя он и оглядывался через плечо с притворным испугом на дверь, из которой только что выбежал. Задев Шарлотту, он на бегу произнес: «Ой, извини!», даже не взглянув на нее. Следом за ним из той же двери выскочила девушка в шортах и футболке, крича на весь коридор:

   – А ну отдай мой блокнот, скотина такая!

   Девушка почему-то не смеялась. Она пробежала мимо Шарлотты, даже не заметив ее. Шарлотта обратила внимание, что она была босиком.

   Перед нужной дверью Шарлотта на миг замешкалась. Потом, подавив желание повернуться и уйти к себе в комнату, все-таки постучала. Через несколько секунд дверь открылась, и на пороге появилась Эшли Даунс во всем своем великолепии, с гривой вьющихся светлых волос. Она уже успела переодеться, и теперь на ней были облегающие брюки и довольно смелый, низко вырезанный топ без бретелек.

   – Привет, – сказала она, явно озадаченная этим визитом.

   – Привет, – ответила Шарлотта. – Я прошу прощения, мисс Дауне…

   – Да ладно тебе, можно просто Эшли.

   – Вы уж меня извините. Я была на собрании и еще там хотела подойти к вам и поговорить кое о чем, но там было так много народу. – Шарлотта совсем смутилась, покраснела и опустила голову. – Вы сказали, что к вам можно обращаться в любое время, но я на самом деле не собиралась приходить вот так, сразу. Извините, пожалуйста.

   – Слушай, пришла так пришла, – сказала Эшли. Она улыбнулась Шарлотте так, как взрослые улыбаются потерявшемуся плачущему ребенку. – Как тебя зовут-то?

   Шарлотта назвалась, переступила порог, и как только за ней захлопнулась дверь, начала сбивчиво и путано объяснять, насколько важным и полезным было для нее прошедшее собрание, сколько она там всего нужного узнала. При этом она сразу же обратила внимание на царивший в комнате беспорядок. Естественно, ассистент-воспитатель жила в комнате одна… Единственная кровать была не заправлена, а по всему полу валялись одежда и даже белье, включая маленькие трусики-стринги, явно не вынутые из шкафа, а снятые с того места на теле их владелицы, которое они были призваны если не прикрывать, то по крайней мере подчеркивать.

   – Но у меня есть еще один вопрос помимо тех, о которых вы говорили…

   Добравшись наконец до сути своего обращения к Эшли Дауне как к представительнице администрации университета, она поняла, что ей не удастся сформулировать в словах то, что ее так волнует.

   – Ну проходи же, садись, – сказала Эшли и, придвинув Шарлотте стул, сама присела на край неубранной кровати.

   Шарлотта собралась с мыслями и наконец заставила себя сказать:

   – Вы совсем ничего не сказали о том, что касается правил жизни в совмещенном общежитии. То есть вы говорили, но одну вещь я так и не поняла… – Ей вновь не хватило слов.

   Ассистент-воспитатель смотрела на гостью как на шестилетнего ребенка. Наклонившись, она негромко задала наводящий вопрос:

   – Ты имеешь в виду… секс?

   Шарлотта и сама чувствовала себя как тот самый потерявшийся шестилетний ребенок, с плачем зовущий маму.

   – Да.

   Эшли наклонилась еще ближе, положила руки на колени и сцепила пальцы.

   – Ты сама-то откуда?

   – Из Спарты. Это в Северной Каролине.

   – Из Спарты, говоришь, в Северной Каролине? Ну и что, большой город – эта твоя Спарта?

   – Примерно девятьсот человек, – ответила Шарлотта. – Это довольно высоко в горах, – зачем-то пояснила она. Чем именно эта географическая информация могла быть полезна в разговоре с Эшли Даунс, Шарлотта не могла бы объяснить даже самой себе.

   Эшли на мгновение отвела глаза и задумалась, а потом сказала:

   – Хорошо, давай я тебе объясню. Да, у нас совмещенное общежитие, и секс не находится под запретом в совмещенных общежитиях здесь, в Дьюпонте. Ты, кстати, на каком этаже?

   – На пятом.

   – Хорошо. Общежитие совмещенное, но это вовсе не означает, что мальчики будут бегать по коридору и прыгать в постели к девочкам. Это касается ребят как с твоего этажа, так и из других частей Эджертона. По крайней мере, предполагается, что такого не должно быть. Понимаешь, официального правила на этот счет нет, запретить вам заниматься сексом никто не имеет права, но помимо официальных правил есть еще и неписаные. Здесь, в Дьюпонте, считается дурным тоном, да что там – просто жлобством спать с кем-нибудь из своего же общежития. Для этого даже есть особый термин: «общажный инцест».

   – Какой-какой инцест?

   – Общажный. Ну, в том смысле, что спать с кем-то из соседей по общежитию – все равно что с близким родственником. Если хочешь знать, в конце первого курса каждый студент, проживший год в Эджертоне, получает специальную футболку со списком всяких смешных и дурацких ситуаций, которые произошли в нашем общежитии за этот учебный год. В прошлом году там была такая строчка: «Общажный инцест: три случая». Понимаешь, три случая на двести студентов. Так что, как видишь, это дело здесь совсем не приветствуется.

   Шарлотта чувствовала, что теперь выглядит как тот самый шестилетний потерявшийся ребенок, который наконец перестал плакать и заулыбался, но ничего не могла с собой поделать. Она улыбалась, кивала и выражала благодарность и извинения за то, что отняла время у мисс Эшли Даунс и отвлекла ее от дел в первый же вечер пребывания в университете.

   Шарлотта встала и повернулась к дверям. Эшли тоже поднялась и, обняв ее за плечи, спросила:

   – Извини, как ты сказала, тебя зовут?

   – Шарлотта Симмонс.

   – Ну так вот, Шарлотта, что я тебе скажу. Это тебе, конечно, не Спарта в Северной Каролине, но все-таки не думай, что тут Содом и Гоморра.


   В половине девятого вечера, сидя в своей комнате номер 516, Шарлотта чувствовала себя усталой, как никогда в жизни. Сегодня она была на ногах с трех утра, и притом весь день на нервах. Встреча главного управляющего бостонской страховой компании «Мэзер» и его супруга Валери с почти безработными Билли и Лизбет из дома 1709 по Каунти-роуд, Спарта, не прошла даром. При одном воспоминании о встрече и совместном обеде двух семейств Шарлотту начинала бить мелкая дрожь. Это знакомство и, с позволения сказать, беседа вытянули из нее все силы. В общем, девушка решила принять душ, забраться в постель, почитать немного и спать.

   Вдруг все у нее внутри оборвалось. О Господи… принять душ? Что, в совмещенной ванной комнате? Сама мысль об этом казалась Шарлотте убийственной, но выбора не было. Она переоделась в пижаму, тапочки, натянула халат из искусственной фланели в шотландскую клетку, достала пластиковую сумку с банными принадлежностями, взяла полотенце и, сжав зубы, вышла в коридор. Слава Богу, здесь все было тихо. По дороге она поздоровалась с двумя однокурсниками – одной девушкой и одним парнем, которым здесь, в общежитии, явно было так же одиноко, как ей самой.

   В умывальную Шарлотта зашла медленно и осторожно, словно собираясь что-то украсть. Помещение было большое, без окон, тускло освещенное висевшими под потолком лампами. Вдоль стен тянулись ряды некогда белых, но пожелтевших от времени раковин и писсуаров, а напротив выстроились в шеренгу металлические дверцы туалетных кабинок и узкие, как стойла, душевые с выцветшими, когда-то имевшими лиловый цвет занавесками, создававшими иллюзию некоторой изолированности от остального пространства… В одной из душевых слышен был шум воды… Вроде бы, судя по царившей в помещении тишине, здесь больше никого не было. Может, если поторопиться, то можно и успеть… Шарлотта поспешно проскользнула в ближайшую туалетную кабинку. Она просидела там не больше пятнадцати секунд и вдруг услышала, как ей показалось, негромкое натужное кряхтенье. Не успела она как следует испугаться, как раздался великолепный в своей омерзительности сфинктеро-анальный взрыв, сопровождаемый блаженным стоном, серией громких «плюх-плюх-плюх» и буквально в следующую секунду раздосадованным низким мужским голосом:

   – Твою мать! Задолбал уже этот унитаз! Опять всю задницу забрызгал!

   Какой кошмар! Какой ужас, вульгарность, грубость – но самое страшное, что буквально рядом, через три или четыре кабинки от нее сидит… и испражняется… мужчина, или пусть даже парень!

   – Ну ты и горазд срать! – сказал еще один низкий мужской голос в кабинке чуть подальше. – Из тебя не дерьмо, а просто кирпичи лезут! Что за хренью ты питаешься, Винни? Может, тебя кормят просроченными суши? – Чтобы продемонстрировать неприятие такой диеты, человек в дальней кабинке сделал вид, что его тошнит, просто выворачивает наизнанку. – Ну ты, на хрен, и навонял здесь… чувак. Хоть противогаз надевай.

   В этом незнакомец был абсолютно прав – отвратительная вонь заполнила к этому времени все помещение.

   Шарлотта задрала ноги и прижала их ступнями к дверце кабинки, чтобы эти животные не заметили ее девчоночьи тапки между дверцей и полом. Главное, чтоб они не догадались, что она тоже здесь, трясясь от страха, думала Шарлотта.

   – Какой же ты, на хрен, бесчувственный, – с усмешкой пожаловался первый голос. – Я тут того и гляди жопу отморожу. Сам понимаешь, снизу эта хренова вода идет без подогрева.

   Второй голос рассмеялся.

   – Ну ты и урод, Винни, просто, на хрен, редкостный урод.

   – Ну да?

   – А то. Я тебе серьезно говорю, чувак: устроил из своего сранья целое представление! И притом охренеть какое идиотское! Эх, всему-то тебя учить надо. Хочешь посмотреть на дерьмо идеальной формы и консистенции? Я серьезно. Если желаешь, могу тебе показать образец, нет, даже эталон какашки. В общем, когда слезешь с унитаза, не забудь заглянуть сюда ко мне. Я сливать не буду.

   – А ты-то, Хилтон, знаешь кто после этого? Самый настоящий извращенец.

   – Ты мне зубы не заговаривай. Хочешь не хочешь, а зайти сюда тебе придется: надо же когда-то учиться срать правильными какашками.

   Шарлотта не знала, что делать дальше – оставаться здесь с задранными ногами или бежать, пока не поздно. В конце концов, вечно сидеть так, подняв ноги и упираясь в дверцу, она не может. Она встала, застегнула пижаму и, снова набросив на плечи халат, схватила сумку с банными принадлежностями и выскочила из кабинки, бросившись как можно скорее к раковинам. Ей ведь нужно помыть руки! В этот момент за ее спиной раздался шум спускаемой воды и щелчок отодвигаемой щеколды на дверце туалета. Затем эти же звуки повторились еще раз.

   – Эй! Ну что, чувак, так и не зашел ко мне поучиться уму-разуму?

   – Нет, ты точно извращенец. Пошел ты на хрен со своим дерьмом. Почему бы тебе не взять и не повесить его в рамочке над кроватью?

   Все те же низкие мужские голоса… Шарлотта подняла глаза и увидела в зеркале двух мальчишек – самых настоящих мальчишек! Выглядели они оба лет на пятнадцать-шестнадцать, не старше! Судя по всему, ребята специально старались говорить басом, на пару октав ниже нормального голоса, чтобы придать себе как можно больше солидности и мужественности. У обоих в руках было по банке пива. Но ведь это не разрешается! Оба подростка были по пояс голые. На одном были только обмотанное вокруг талии полотенце и шлепанцы. Именно он выглядел особенно по-детски благодаря почти младенческой пухлости щек, шеи, да и всего тела При взгляде на этого «мужика» Шарлотте вспомнились памперсы и детская присыпка На втором парне были шорты и спортивные ботинки. Он был более худощавым, чем его приятель, и выглядел, может быть, чуть взрослее, но все равно находился еще в том дурацком возрасте, когда носы у подростков кажутся непомерно большими, потому что подбородки их еще недостаточно развиты. Второй парень запрокинул голову, поднес банку ко рту и стал пить пиво. Это продолжалось довольно долго, причем его кадык все время дергался вверх-вниз, как маленький насос. Допив, парень вдруг резко согнулся пополам, как складной нож, затрясся в экстазе и во всю глотку завопил очередной рекламный слоган новой марки баночного пива: «Когда она касается твоих губ, ты получаешь глубокое удовлетворение!»

   Младенец в полотенце довольно захохотал.

   Они направились прямо к Шарлотте и остановились у раковин в паре шагов от нее. Оба с грохотом поставили пивные банки на полочку перед зеркалом. Шарлотта домыла руки и взялась за полотенце. Боковым зрением она заметила, что парень с детским лицом и столь же детским телом смотрит на нее.

   – Привет, – сказал он. – Симпатичный халатик.

   Девушка сделала вид, что не слышит.

   – Серьезно, – подхватил второй – худой и с подростковым носом. – Шикарная шотландка. Ты из какого клана?

   Пухленький младенец опять рассмеялся и сказал, предвкушая удовольствие от собственной шутки:

   – Наверное, из Макдушей.

   Длинноносый загоготал во все горло.

   Шарлотта, демонстративно не обращая на них внимания, собрала свои вещи в прозрачную сумку. Лицо у нее горело. По опыту она знала, что оно красное, как помидор.

   Длинноносый прикрыл ладонью рот и сказал громким, разнесшимся по всей комнате шепотом:

   – Нихт ферштейн. Небось, иностранная студентка. А что, шотландцы разве считаются иностранными студентами? Наверное, раз ни хрена по-нашему не понимают.

   Смех, смех и смех – ребята веселились до упаду.

   Уже собравшись уходить, Шарлотта заметила в зеркале девушку, направляющуюся к раковинам. На ней тоже не было ничего, кроме полотенца, но ей как-то удалось обвязаться большим куском ткани таким образом, что он закрывал ее тело от подмышек почти до колен. Шарлотта сообразила, что это она, по-видимому, мылась в душе, поскольку нигде в душевых вода больше не лилась. У девушки было круглое веснушчатое лицо, а ее рыжеватые мокрые волосы облепляли голову и спускались на спину.

   Когда девушка подошла к раковинам, пухлый мальчишка сказал:

   – Эй, привет. Мы тут с тоски помираем и отчаянно ищем дружеского разговора и немножко симпатии.

   Девушка едва глянула в их сторону. Она повернулась к зеркалу и, наклонившись к нему почти вплотную, развела веки на одном глазу, пытаясь рассмотреть, не попало ли что-нибудь в глаз. Глядя прямо перед собой, она сказала:

   – Ну ищите, ищите. Может, и найдете.

   Оба парня стали придумывать, как бы разговорить и рассмешить девушку, которая по-прежнему не обращала на них внимания, а Шарлотта, воспользовавшись моментом, поспешила выйти из умывалки в коридор.

   Пока она шла к себе в комнату, сердце готово было выскочить у нее из груди. Она была просто… в ужасе. В изложении мистера и миссис Эймори концепция совмещенной ванной комнаты выглядела вполне благовидно, хотя и не слишком привлекательно. Но то, что она увидела, превзошло самые худшие ее ожидания. Вульгарность, грубость, бесстыдство, фактически нагота – люди появляются при посторонних в одних полотенцах… и пьют… пьют буквально через два часа после того, как ассистент-воспитатель Эшли предупредила всех первокурсников, что в помещении общежития не должно быть никакого алкоголя, а уж о том, чтобы пить при всех, и речи быть не может… Да, то, что Шарлотта увидела, уже не просто напугало ее, а действительно привело в ужас. Как же можно так жить? – без всякой приватности, без всякой скромности, без всякого стыда… Ее сердце по-прежнему колотилось, как сумасшедшее… Неужели это все правда? И это Дьюпонт… Чаннинг, Мэтт, Рэнди Хоггарт и Дэйв Косгроув – да даже в самом пьяном состоянии те ребята никогда не могли быть настолько вульгарными.

   Вернувшись в свою комнату, Шарлотта снова быстро переоделась – опять в джинсовые шорты и блузку. Взяв прозрачную сумку и полотенце, она спустилась в Общий зал заседаний, представлявший собой по вечерам общую гостиную для всех студентов общежития. Шарлотта вспомнила, что там около входа есть дамская комната. В самом зале… ну и шум же там стоял: смех, веселые голоса… Диваны и стулья, собранные для собрания в середину, студенты растащили по углам и вдоль стен, где, по-видимому, им и положено было находиться. Компании ребят и девушек, ее однокурсников, рассевшись по диванам и расставленным вокруг них стульям, болтали, знакомились… шутили и смеялись… Шарлотта была в таком состоянии, что ей и в голову не пришло бы присоединиться к одной из этих компаний и познакомиться хоть с кем-нибудь… Кроме того, она очень рассчитывала, что ей удастся проскользнуть мимо входа в зал незамеченной. Что подумают люди, если увидят, что она идет в дамскую комнату с полотенцем и принадлежностями для ванной? Какие догадки и домыслы начнут строить?

   Дамская комната оказалась настолько маленькой, насколько вообще может быть помещение такого рода. Шарлотта тщательно заперла за собой дверь и присела на стульчак. К сожалению, системы, предназначенные выводить из ее организма продукты жизнедеятельности, на нервной почве объявили забастовку и отказались выполнять свои функции. Она встала. Следующей задачей, которую девушка перед собой поставила, было помыться – помыться настолько, насколько это возможно в таких условиях. Сняв блузку и лифчик, Шарлотта посмотрела на себя в зеркало… Измученное, истерзанное страхом полуобнаженное создание… Губку она, конечно, забыла в комнате. Пришлось намочить конец полотенца в крохотной раковине уголком и капнуть на него гелем для душа. Взбив худо-бедно подобие пены, Шарлотта начала мыть себе подмышки…

   Кто-то попытался открыть дверь… и обнаружил, что она заперта…

   Шарлотта старалась побыстрее закончить свой импровизированный туалет. Теперь ей нужно было спустить шорты и трусики, но комната была такая маленькая, что стоило Шарлотте наклониться, как она упиралась ягодицами в противоположную стену. Так она и осталась стоять прямо, пытаясь вилянием бедер помочь себе стянуть нижнюю часть одежды и белья…

   Дверная ручка снова повернулась – несколько раз кряду… Получилось это как-то… упрекающе? Кроме того, из-за двери до слуха Шарлотты донесся демонстративный осуждающий вздох.

   Вдруг с другой стороны двери (а Шарлотте показалось, что прямо у нее над ухом) раздался голос девушки:

   – Эй, там кто-нибудь есть?

   Звучит не слишком-то вежливо.

   Шарлотта, взвинченная и сбитая с толку, сказала:

   – Нет еще!

   Голос прозвучал удивленно:

   – Нет еще?

   – Я хочу сказать, что еще не закончила!

   Долгая пауза. Затем вновь тот же голос:

   – А побыстрее нельзя?

   Но Шарлотте ведь нужно еще почистить зубы! Это нужно, обязательно!.. Наконец ей удалось выдавить немного пасты на зубную щетку, и она начала яростно тереть зубы.

   Голос за дверью некоторое время молчал, а затем вдруг громко воскликнул:

   – Да ты что там, зубы чистишь, что ли?

   Это добило Шарлотту. Обернувшись к двери, она что было сил рявкнула:

   – Заткнись ты! Отвяжись от меня! Хватит в дверь ломиться!

   Наступила тишина… причем эта тишина затянулась… Шарлотта с трудом могла поверить, но снаружи ее действительно больше никто не беспокоил. Тем не менее девушка не стала испытывать судьбу и побыстрее закончила с чисткой зубов. Больше торчать в туалете нельзя, да и вообще это не выход. Сколько времени она сможет использовать дамскую комнату в качестве ванной? Хотя, если вставать утром пораньше и не забывать брать с собой губку…

   Она вышла из дамской комнаты, держа в руках сумку с набором для ванной и влажное полотенце. Буквально в двух шагах от двери в коридоре стояла сложив руки на груди, невысокая, очень сердитая девушка. Она мрачно посмотрела на полотенце и прозрачную сумку с гелем для душа и прочими принадлежностями. У нее было широкое, смуглое, почти оливкового цвета лицо с застывшей на нем суровой гримасой, длинные, очень густые темные волосы, расчесанные на прямой пробор. Когда Шарлотта быстро прошла мимо, та негромко, но с чувством пробормотала:

   – Ты бы там еще поселилась!


   Ну наконец, наконец-то. Шарлотта поправила подушку и, сев на кровати, углубилась в чтение недавно изданной в мягкой обложке книги, которую рекомендовала ей мисс Пеннингтон: это был роман Эдит Уортон «Этан Фром». По мере того, как страница сменяла страницу, страсть, пылавшая в Этане и Мэтти, становилась все более пылкой и трогательной. Шарлотта, сама того не замечая, подобрала ноги, прижала колени к груди и плотнее – словно защищаясь от чего-то, – закуталась в халат. Бедный Этан! Бедная Мэтти! Вы ведь только хотели помочь им, сказать им, что они могут сделать в такой ситуации. И вы вполне заслужили право обняться и объявить о своей любви, и покинуть этот холодный – не по климату, а по царившим здесь отношениям – городишко в Новой Англии, который стал для вас настоящей западней!

   Чтение так поглотило Шарлотту, что она почти не заметила как в коридоре и в холле стало очень шумно. Даже сквозь закрытую дверь до нее доносился визг девушки, а иногда двух или трех девушек сразу, причем это не был радостный визг подружек, встретившихся после долгой разлуки. Нет, такой визг обычно издавали девчонки в знак восхищения остроумием или, наоборот, осмеяния тупости парней, выдававших какую-нибудь дурацкую шутку. Поскольку все эти визги и вопли отвлекали ее от «Этана Фрома», Шарлотта старалась по возможности не обращать на них внимания.

   Усталость довольно быстро взяла свое – глаза Шарлотты стали слипаться. Она отложила книгу, встала, закрыла жалюзи, выключила свет, сняла халат и нырнула под одеяло. Ей казалось, что уснет она тотчас же, но шум – неизбежный спутник любого молодежного веселья – доносился из коридора все громче. Ну что ж… в конце концов, все сегодня перенервничали, переволновались, и вовсе не каждый готов поддаваться усталости, как она. Если кто-то хочет сбросить нервное напряжение с помощью шумного веселья – это его право. Она услышала, как какой-то парень громко проорал: «Только не с ней – еще подцепишь на хрен какую-нибудь гадость!» Шарлотта вздрогнула, но решила, что ослышалась. Вряд ли эта фраза могла быть чьей-нибудь шуткой. По крайней мере, смеха или визга за ней не последовало. Мало-помалу шум все-таки стал стихать. Вот кто-то пробежал по коридору, играя в пятнашки, кто-то со всего размаха врезался в стену холла. Что было дальше, Шарлотта затруднилась бы сказать, потому что сон начал одолевать ее. После такого дня ей было уже не до анализа звуков, доносившихся из-за двери. В какой-то момент Шарлотте показалось, что она видит красивые загорелые пальцы Беверли с ногтями, покрытыми лаком персикового цвета, но даже в полусне она сумела убедить себя в том, что все эти видения… ничего не значат. С этой здравой мыслью она в конце концов и уснула.

   Пробуждение оказалось не из приятных – резкое и неожиданное. Раздался стук открывшейся двери, и на стеганое одеяло упал луч яркого света. В комнату ворвались тяжелый синкопированный ритм и чей-то хриплый голос. Неужели здесь слушают рэп? А времени-то сколько? Шарлотта приподнялась на локте и посмотрела в сторону двери. В этот момент…

   – Эй, подруга, чо валяешься-то?

   В дверном проеме она разглядела силуэт долговязого парня в футболке на вырост и мешковатых брюках. У него была длинная шея и густые кудрявые волосы, свисавшие на уши. В вытянутой руке, почти рядом с ее головой, он держал предмет, легко определяемый даже в полумраке, – пивную бутылку.

   – Я тебя это… разбудил?

   – Да…

   Шарлотта еще не вполне пришла в себя и не нашла никакого достойного ответа на этот дурацкий вопрос.

   – Визит вежливости, подруга. Спокойной ночи пожелать зашел. – Парень поднес бутылку ко рту и сделал хороший глоток. – Ха-ха-ха.

   – Я вообще-то хотела поспать, – слабым голосом заметила Шарлотта.

   – Да все путем, можешь дрыхнуть, – заявил парень. – Можешь не извиняться, хрен с тобой, прощаю. – Тупо ухмыльнувшись, он задергался в такт музыке и завопил: – Ого-го-о-о-о, ого-го-о-о-о!

   Шарлотта, по-прежнему опираясь на локоть, недоуменно глядела на него. Да что он тут делает?! Тяжелые басы становились все громче – да, это был рэп. Видно, кто-то в холле врубил музыкальный центр на полную мощность. Шарлотте пришлось кричать, чтобы стоявший на пороге парень услышал ее жалобный вопрос:

   – А сколько… сколько времени?

   Парень поднял левое запястье к самым глазам. Впрочем, разглядеть что бы то ни было он уже был не в состоянии.

   – Щас… щас скажу… дай разобраться… щас… ну, кое-кому пора баиньки.

   Из-за его спины, из холла, донесся оглушительный треск ломаемой мебели, сопровождаемый воплем кого-то из парней:

   – Охренеть, ты же эту штуку вконец расхерачил!

   Эти слова были встречены взрывом хохота. Рэп продолжал греметь.

   Кудрявый парень оглянулся, затем снова повернулся к Шарлотте.

   – Варвары, – сказал он. – Убивать таких надо. И убивать, я тебе скажу… уф-ф-ф, еще до церемонии посвящения…

   На Шарлотту накатила волна злости, и, сев на кровати, она заорала что было сил:

   – Я же тебе сказала, я спать хочу!

   – Понял! – ответил парень, откидывая голову назад и выставляя перед собой руки, комично изображая беззащитность. – Ну ты сильна орать! Ладно, извиняй! – Преувеличенно шатаясь, он вышел в коридор и уже оттуда продолжил: – А я там даже не был! А там был совсем не я! – Он исчез в холле, распевая: – Ого-го-о-о-о, ого-го-о-о-о…

   Шарлотта встала и захлопнула дверь. Ее сердце грозило разорвать изнутри грудную клетку. Интересно, а запереться изнутри можно? Впрочем, если и можно, то ведь Беверли еще не пришла. Шарлотта включила свет. На часах было десять минут второго. Она легла в постель и попыталась успокоиться и унять сердцебиение, прислушиваясь к доносившемуся шуму. «Никакого алкоголя в корпусах на Малой площади». Да ведь этот парень пьян в стельку, еле на ногах стоит! И это уже третий пьяный парень, которого она встретила с того момента, как ассистент-воспитатель торжественно объявила, что пить в общежитии запрещено. Можно не сомневаться, что эти трое – далеко не единственные, кто нарушил запрет. Шарлотта ужасно испугалась, что сегодня ночью вообще не сможет заснуть.

   Прошел, наверное, час, пока грохот и крики наконец-то стали стихать. И куда запропастилась эта Беверли? Шарлотта лежала, глядя в потолок, потом глядя в окно, повернулась на один бок, затем на другой. Дьюпонт. Она думала о мисс Пеннингтон. Она думала о Чаннинге и Реджине… Волевое, мужественное лицо Чаннинга с такими правильными чертами. Реджина была девушкой Чаннинга. Лори рассказывала, что у них уже «было все». О Чаннинг, Чаннинг, Чаннинг. Сколько времени прошло, Шарлотта не знала, потому что все-таки уснула, думая о Чаннинге Ривзе с такими правильными чертами волевого, мужественного лица…

Глава четвертая
Болван

   Большинство из них не виделись друг с другом все лето, занятия же начались только сегодня утром, но все ребята в общежитии Сент-Рей уже погрузились в состояние апатии, близкой к полному отключению мозгов. Начало учебного года, первый день занятий – вечер понедельника всегда оставался самым тихим и спокойным в еженедельном цикле светской жизни Дьюпонта.

   Из большой гостиной доносился звук игры в «четвертаки». Скрытый смысл этой игры сводился к тому, чтобы выпить как можно больше пива. Все остальное заключалось в том, чтобы сделать это времяпрепровождение как можно более веселым и разнообразным. Правила же были таковы: студенты рассаживались вокруг стола более или менее правильным кругом, и каждый ставил перед собой большую прозрачную пластиковую кружку пива. Затем каждый ставил на ребро четвертак – монету в двадцать пять центов и щелчком большого пальца старался забросить ее в чью-нибудь кружку. Если трюк удавался, тот игрок, в чье пиво опускалась монета, должен был запрокинуть голову и залпом выпить все двадцать унций пенистого напитка. Помимо этого, еще одна кружка стояла в центре стола. Если удавалось забросить монету в эту мишень, пиво пили все сидевшие за столом, кроме того, кто «подавал». Понятно, что если игрок промахивался, то кружка пива доставалась ему самому. Излишне упоминать, что столы в этой комнате – замечательные старинные деревянные столы, находившиеся тут с того самого дня, когда этот храм знаний был построен и впервые меблирован (а это случилось еще до Первой мировой войны), не только насквозь пропитались пивом, но и были иссечены следами от падающих монет. По правде говоря, нынешним студентам трудно было поверить, что когда-то братство Сент-Рея было настолько богатым и в достаточной мере бескорыстным с точки зрения религии, чтобы оставить будущим поколениям не только шикарное здание, но и отличную, способную пережить самое жестокое обращение мебель. Они – первые студенты – тоже были люди неглупые и прекрасно понимали, что на их век в Дьюпонте хватило бы и куда менее прочной обстановки; так нет же, позаботились и о тех, кто придет им на смену.

   На террасе, где обычно устраивали танцы, надрывалась в двух мощных колонках группа «Сворм». Вообще-то все уже начали уставать от стиля «бэнг-бит», в котором неизменно работала эта группа; однако никому и в голову не пришло сходить на террасу и поменять компакт-диск в музыкальном центре. Огромная терраса, большая гостиная, несколько малых гостиных, столовая, внутренняя галерея (с нишами, в которых стояли столики для бесед в узком кругу), бильярдная (со старинным столом для пула, сукно которого было покрыто пятнами не только от старости, но и от того, что в один слишком веселый вечер компания студенческого братства надумала сыграть в «четвертак» прямо на нем), комната со столиками для карточных игр, бар – такое количество помещений для самых разнообразных развлечений вряд ли когда-либо еще будет построено и обустроено в каком бы то ни было здании.

   В тот вечер примерно дюжина молодых людей собралась в библиотеке: кто развалился на кушетках, кто сел в кресла, на стулья, а кто и занял удобные подоконники, специально приспособленные для того, чтобы на них сидели. Одеты все были практически одинаково – в шорты цвета хаки и шлепанцы. Формальным центром внимания был огромный телевизор – плазменная панель имела диагональ явно больше метра, – на котором сейчас, как, впрочем, и почти всегда, был включен канал «Спорт-Центр». Парни смотрели американский футбол, потягивали пиво, подшучивали друг над другом, комментировали игру и время от времени высказывались в том смысле, что, мол, эти ребята – то есть профессиональные футболисты – играть, конечно, умеют. Лет десять назад потоп, случившийся в душевой этажом выше, уничтожил книги в библиотеке – в основном старые, не самые нужные и подобранные довольно случайно. Теперь некогда неприкосновенные стеллажи орехового дерева в викторианском стиле были сплошь заставлены пивными банками и пустыми коробками из-под пиццы, от которых еще долго после опустошения исходил сильный запах искусственного сырного ароматизатора. Таким образом, в последние годы главным средоточием человеческой мысли в этой бывшей библиотеке стал телевизор.

   – Во дает! – воскликнули одновременно двое или трое парней. Действительно, на экране было на что посмотреть: знаменитый нападающий, громадный парень по имени Бобо Болкер, только что так эффектно сбил с ног куотербэка из команды противника, что тот рухнул на поле рядом с ним, как мешок – нет, как комплект футбольной формы, набитый костями. Бобо пересек линию и исполнил короткий победный танец, вскинув здоровенные лапы и грозно повиляв задницей.

   – Представляете себе, сколько этот хренов бугай весит? – обратился к приятелям сидевший в кресле молодой человек со взъерошенными светлыми волосами и банкой пива в руке. Звали его Вэнс. – Триста десять хреновых фунтов. И при этом он еще бегать способен, да так быстро, что охренеть можно.

   – Да чему тут удивляться-то? Все эти бугаи только наполовину люди, а наполовину из креатина состоят, – ответил ему Джулиан – настоящий качок, своими короткими толстыми руками и длинным тяжеловесным туловищем похожий на профессионального борца. Он сидел на диване и сполз так низко, что мог поставить банку с пивом себе на живот без риска, что она опрокинется.

   – Креатин? – переспросил Вэнс. – Да ты что, смеешься? Креатин – это отстой, кто ж его, на хрен, в наши дни принимать будет? Сейчас они все сидят на тестостероне, полученном от горилл, и на прочем таком же дерьме. Слушай, Джулиан, ну что ты на меня так смотришь? Я, по-твоему, шучу? Не хочешь – не верь, но это правда: тестостерон хреновых горилл – вот, на хрен, главный допинг сегодня.

   – Вот именно, на хрен. Тестостерон горилл? – сказал Джулиан. – А откуда они берут эту хрень? Как его раздобыть-то?

   – Очень просто: пошел и купил. Места только знать надо. Этот препарат, конечно, запрещен, но на черном рынке спокойно достать можно, у любого наркодилера. – Вэнс выдал эту достаточно длинную тираду, ни разу не употребив ни слова «хрен», ни одного из его производных. Впрочем, эту оплошность, свидетельствующую о непродвинутом и некрутом характере беседы, восполнил Джулиан.

   – Ну ладно, на хрен, – сказал он, – тогда скажи мне вот что: я так понимаю, что сами они эту хрень не добывают, но тогда возникает другой вопрос – где, на хрен, берут обезьяньи гормоны твои хреновы наркодилеры? И не говори, что им эти хреновы таблетки привозят из-за границы, это ведь не трава тебе и не кока. Кто, скажи на милость, попрется в джунгли гоняться за хреновыми гориллами, которых на всю Африку осталось – раз, два и обчелся? И как получить от них твой хренов тестостерон?

   Компания оценила шутку, но прежде чем рассмеяться в полный голос, почти все повернулись на мгновение к парню, сидевшему в большом мягком кресле, словно желая уточнить его мнение: «Что скажешь, Хойт, думаешь, это смешно?»

   Хойт абсолютно искренне порадовался остроумию Джулиана, но гораздо больше ему нравилось то, насколько в последнее время друзья стали ценить его собственное мнение. Стоило кому-нибудь в их компании пошутить или высказать интересное наблюдение, особенно в отношении крутизны или, напротив, отстойности того или иного человека, вещи или явления, как все оборачивались к нему, словно желая узнать, что по этому поводу думает Хойт. Получилось это как-то само собой, что радовало его еще больше. Начинали сбываться его самые дерзкие надежды. С того самого дня, как они с Вэнсом отделали телохранителя большой шишки (а тот день, точнее, вечер получил в народе, то есть в Сент-Рее, кодовое название «Вечер хренова скальпа»), оба они стали легендами нашего времени.

   Хойт рассмеялся, сознавая, что таким образом он словно благословляет чувство юмора Джулиана, и, лихо запрокинув голову, влил в себя еще глоток пива.

   – Охренеть, – заявил Бу Макгуайр – довольно упитанный парень, лежавший на одном из диванчиков, перекинув ногу через подлокотник и подложив руку под голову. – Но только мне плевать, что они такие здоровые бугаи. Я думаю, если они принимают тестостерон горилл, то собственные яйца у них скоро станут, как у хреновых мартышек.

   На это вся компания тоже отреагировала довольным гоготом: эти студенты все как один любили посидеть часок-другой перед телевизором, глядя «Спорт-Центр», а многие были знакомы со спортом и лично. Поэтому для них не было секретом, что при использовании для накачки мышц препаратов тестостерона выработка этого гормона собственным организмом сокращается и яички постепенно атрофируются. Ребята снова все дружно посмотрели на Хойта, требуя от того удостоверить, что Бу Макгуайр действительно умеет при случае выдать остроумную шутку.

   В этот момент в дверном проеме нарисовался Айви Питерс – парень, известный прежде всего количеством жира на боках, а также густыми черными бровями, сросшимися на переносице. В одно ухо у него был вставлен наушник, а возле подбородка болтался микрофон от гарнитуры мобильника «хэндз фри».

   – Ребята, порнухи ни у кого случайно нет?

   Такой вопрос не поверг никого из присутствующих в изумление. Многие ребята открыто рассказывали, как они мастурбируют, кто время от времени, а кто и каждый день. Согласно господствующим в этой компании взглядам, это дело очень даже способствовало саморегуляции психосексуальной системы. С другой стороны, среди более продвинутых членов братства Айви Питерс слыл если не «ошибкой природы», то уж по крайней мере «меньшим неразумным братом». Все, конечно, помнили, что его отец, Хортон Питере, был председателем совета директоров компании «Гордон Хэнли», а большинство членов братства Сент-Рей, не проявлявших склонности к какому-то определенному виду деятельности, собирались стать именно сотрудниками инвестиционных компаний – в том числе и Хойт. Самого Айви Питерса сначала за глаза, а в последнее время и в открытую стали называть Айви Пидорсом, Мистером Пидорсом, или просто Ай-Пи. При этом все старательно убеждали Айви в том, что Ай-Пи ни в коем случае не является пренебрежительным сокращением его имени. Появление Ай-Пи в большой гостиной почему-то не порадовало Хойта В последнее время он стал замечать, что любая встреча с Мистером Пидорсом портит ему настроение… Ну да, конечно, «Гордон Хэнли»… В наше время, чтобы устроиться на работу в инвестиционный банк, диплом с отличием просто необходим… а у него оценки, прямо скажем… Но и паниковать раньше времени нет смысла. Эта проблема реально встанет перед ним лишь в следующем июне, а сейчас только сентябрь.

   Вэнс жестами изобразил что-то непристойно-отрицательное и, даже не глядя в сторону Ай-Пи, сказал:

   – Сходи на третий этаж. Там вроде у ребят есть журнальчики, над которыми можно неплохо подрочить.

   – У меня к журналам уже иммунитет выработался, – доверительно сообщил «меньший брат». – Мне нужно видео. У вас нет?

   Не удостоив «ошибку природы» ответом, Бу Макгуайр спросил:

   – А зачем тебе микрофон, Ай-Пи? Чтобы звонить сестренке, пока дрочишь и у тебя руки заняты?

   Ай-Пи сделал вид, что не расслышал вопроса. Тем временем Джулиан встал с дивана и вышел из гостиной.

   Хойт лениво, не торопясь, сделал еще пару глотков пива и сказал:

   – Слушай, Ай-Пи, я тебя умоляю: сейчас уже десять. Максимум через час сюда начнут слетаться отличные кандидатки на то, чтобы перепихнуться в свое удовольствие. Чего, спрашивается, силы тратить раньше времени? А если никого из девчонок затащить в койку не удастся, всегда можно рассчитывать на помощь верного друга. Вот скажи, Вэнс, разве я не прав? – Комично изобразив на лице выражение похоти, он взглянул на Вэнса, облизнулся и снова повернулся к Ай-Пи: – А ты ходишь по общаге и выпрашиваешь видео, чтобы подрочить в кулачок.

   «Меньший брат» пожал плечами и выставил перед собой руки, словно говоря: «Я просто спросил насчет порнухи, чего привязались-то?» Он не видел, что сзади к нему подкрадывается Джулиан… Есть! Джулиан подскочил к Ай-Пи, обхватил его, прижал тому руки к бокам и начал энергично двигать своим борцовским тазом, прижимая его к заднице «ошибки природы», весьма убедительно пародируя при этом занимающихся любовью собак в парке.

   Компания откликнулась громогласным взрывом хохота.

   – Да отпусти ты меня, мерзкий педик! – верещал Ай-Пи, пытаясь вырваться и, судя по выражению лица, понимая, что сохранить достоинство в такой ситуации ему уже не удастся.

   Все сидевшие в библиотеке продолжали загибаться от смеха.

   – Даже не понимаю, Джулиан, что он, на хрен, нашел в тебе такого мерзкого? – спросил Бу Макгуайр в перерыве между приступами смеха. Слово «мерзкий», произнесенное с должной интонацией, вновь повергло присутствующих в состояние смеховой истерики.

   Ай-Пи удалось наконец вырваться из железных объятий Джулиана, который состроил горестную мину и жалобно поинтересовался:

   – Что, и не поцелуешь на прощанье?

   «Меньший брат» обвел злобным взглядом комнату, покачал головой и, не сказав ни слова, скрылся в галерее по направлению к лестнице.

   Здоровенный, с грубыми чертами лица игрок сборной университета по лакроссу Харрисон Ворхиз проорал ему вслед:

   – Да не подведет тебя твой кулак, младший брат! – И эта заключительная реплика, естественно, не могла не вызвать приступа веселья.

   Такое символическое «лишение чести», устроенное Джулианом, являлось традиционным дружеским наказанием, которое в Сент-Рее применялось к провинившимся братьям, например, к тем, кто был замечен за выполнением домашнего задания в то время, как по «Спорт-Центру» передавали интересный матч, или к тем, кто в десять вечера являлся в библиотеку спросить насчет порновидео, особенно если этот кто-то был ошибкой природы.

   – Нет, он совсем охренел. Какого хрена ходить по общаге с микрофоном на морде? – сказал Бу. – Наш Ай-Пи решил превратиться в беспроводной придаток к компьютеру. Вы бы видели, что у него в комнате творится, сколько у него там всякой хрени.

   Как только компания пришла в себя после столь удачного спектакля, Харрисон, воодушевленный успехом шутки насчет «верного кулачка», обратился к Хойту:

   – Да, кстати, насчет тех, кто толпами слетается перепихнуться, я бы хотел спросить…

   Его перебил Бу:

   – Да, Хойт, что это ты вдруг какими-то хреновыми намеками заговорил? Вот скажи, неужели не из твоей комнаты сегодня в полвосьмого утра выбралась одна пышечка в том же самом прикиде, в котором я видел ее вчера на дискотеке? Как же тебе не стыдно!

   – Позо-о-о-о-о-о-о-о-о-ор! – донесся из всех углов вой осуждения.

   Харрисон сказал:

   – Вот я про что и…

   – Я имел в виду – вообще, как оно у нас бывает, а не насчет кого-то конкретно, – пояснил Хойт. – Лично у меня в комнате кто попало ночевать не остается. Я человек разборчивый.

   Естественно, эти слова были встречены лошадиным ржанием.

   – Да что ты говоришь… Разборчивость, Хойт, всегда тебя отличала… Где ты эту девку отрыл-то?… Кто такая, колись!

   – Да за кого вы меня принимаете, – возмутился Хойт, – за хренова плейбоя? Я человек порядочный и ни за что не назвал бы вам имя этой скромной девушки. Даже если бы знал.

   – Вот я про что и… – Харрисону опять не удалось закончить фразу. Ржание, адресованное Хойту, теперь заглушило его.

   – Да про что ты, на хрен, говоришь-то, Харрисон? – спросил Вэнс.

   – Вот спасибо, – сказал Харрисон. – Вообще всегда приятно встретить в этой хреновой медвежьей берлоге настоящего джентльмена. Вот я про что и говорю. – Он многозначительно взглянул на Вэнса, а потом на Хойта – Вам, ребята, уже известно, что Кроудон Маклеод начал клеиться к одной хорошо вам известной любительнице облизывать эскимо?

   – Кроу? – не поверил Хойт. – Да ты шутишь!

   – Какие уж тут шутки.

   – А он-то знает, кто она, на хрен, такая?

   – Я без понятия. Может, он просто не устоял перед ее чарами. В конце концов, в некоторых сферах деятельности, надо признать, этой девочке равных нет.

   Казалось, еще немного – и вся компания просто сползет на пол с диванов и кресел, умирая от смеха Мясистая физиономия Харрисона просто сияла от удовольствия. Судя по реакции друзей на его приколы, сегодня он был на высоте.

   Джулиан спросил:

   – Слушайте, парни, а она-то в курсе, что вы ее видели… ну, с этим хреновым губернатором?

   – Хрен его знает, – ответил Хойт. Он запрокинул голову и влил в себя последний глоток пива из банки. «Из очередной», – подумал он и попытался прикинуть, сколько этих емкостей он уже успел опорожнить за вечер. – Скорей всего, ни хрена она не в курсе. Она-то нас просто не успела увидеть, мы ведь за деревом стояли. – Парень широко развел руки, демонстрируя, какой толстый ствол был у дерева, за которым они прятались.

   Потом он вдруг заметил, что Вэнс смотрит на него пристально и очень строго. Этот суровый взгляд стал с некоторых пор хорошо знаком Хойту. Дело в том, что Вэнс вовсе не желал становиться легендой нашего времени. Наоборот, он делал все, что мог, чтобы об инциденте, имевшем место в Роще, все забыли. И в первую очередь для этого им с Хойтом надо было действовать согласованно. В общем-то пока что им везло. По крайней мере, никто вроде не пытался их разыскать или куда-то вызвать. А может, и пытался – хрен его знает, не решит ли этот хренов губернатор отомстить им как-нибудь позаковыристее. Политики – у них ведь свои игры. Хойт внимательно посмотрел на Вэнса и взвесил, насколько позволяло его состояние, все «за» и «против». В голове уже приятно шумело, тянуло если не на новые подвиги, то во всяком случае на повторение старых, но он внял голосу разума, еще не окончательно утонувшего в пиве, и решил сменить тему разговора.

   Но, как выяснилось, у остальных были другие планы на этот счет. Джулиан осведомился:

   – Слушайте, а как вы думаете, искать-то вас не будут?

   Вэнс встал и прошел к дверям, крайне недовольный происходящим. На пороге он остановился и без тени улыбки на лице сказал Хойту:

   – Ну давай еще об этом потреплемся. – Он указал на телевизор и добавил: – Давай пригласим журналистов, пускай про тебя передачу сделают. Пусть вся страна узнает про своего героя хренова. – С этими словами он развернулся и вышел в галерею.

   Хойт помолчал, подумал, а потом сказал Джулиану, мысленно обращаясь при этом к Вэнсу:

   – Да никого они искать не будут. Для них еще важнее, чем для нас, чтобы это хреново дело поскорей забылось и чтоб наружу ничего не выплыло. Посуди сам: устроить гадость кому угодно здесь, в Дьюпонте – это уже само по себе большой риск. Вот пронюхают журналюги, что случилось, – и что они расскажут своим зрителям? Хренов губернатор затащил в лес молоденькую девчонку, чтобы она сделала ему минет. Этой Сайри лет девятнадцать-двадцать, а ему уже пятьдесят с хреном, и он, между прочим, губернатор этой долбанной Калифорнии. Она – маленькая блондиночка-студенточка, а он – большая шишка, чуть ли не кандидат в президенты, и притом вдвое, да нет, почти втрое старше нее. Вот это действительно мерзко, – повторил он столь удачно обыгранное сегодня слово.

   Однокурсники смотрели на Хойта широко раскрыв глаза Хойт с Вэнсом больше не были мальчишками, как все остальные. Они прошли обряд инициации: стали взрослыми мужчинами, поучаствовав в самой настоящей драке не с кем-нибудь, а с профессиональным громилой. Они попали без всякой подготовки на ринг, где проводились бои без правил, и, оказавшись там, не струсили, не облажались, а победили.

   Хойт отвернулся и уставился немигающим взглядом в экран телевизора всем своим видом давая понять, что считает разговор на эту тему оконченным. Нет, на самом деле он не слишком опасался каких-либо последствий. Красноречивое молчание, чередующееся с воспоминаниями о происшествии, работало на его имидж гораздо эффективнее, чем бесконечная пустая болтовня на эту тему. На этот раз прием сработал безотказно. В библиотеке воцарилась тишина. Все молчали. Слышно было, как из гостиной доносятся веселые возгласы играющих в четвертаки и как надрываются на террасе динамики, изрыгающие оглушительные вопли группы «Сворм».

   На экране тем временем журналист «Спорт-Центра» брал интервью у какого-то бывшего тренера профессиональной лиги. Тренер был уже в возрасте, и при каждом повороте головы его бычья шея покрывалась густой сетью морщин и складок. Он объяснял новое «ударное» построение команды Алабамы. На экране возникло схематическое изображение игрового поля, по которому заметались белые линии, наглядно демонстрируя, как вот этот парень блокирует того парня, а тот парень блокирует вон того, и тогда можно прорваться в дыру вот здесь… Сначала Хойт еще пытался сосредоточиться и разобраться во всех этих тактических хитростях. Только этот старый пень забыл сказать, что во-он тот парень, блокирующий вот этого, должен быть размерами и весом с Бобо Болкера, потому что вот этот, которого он блокирует, содержит в себе не меньше трех сотен фунтов накачанных горилловым тестостероном, практически генетически модифицированных кибермускулов. Не накачайся защитник всяким хреновым гормональным дерьмом – и быть ему просто еще одним мешком костей на пути нападающего… Не прошло и полминуты, как Хойт, продолжая пялиться в телевизор, мысленно уже отключился от того, что происходило на экране. Думал он совершенно о другом: его опять посетила мысль, показавшаяся в тот момент очень важной, почти гениальной.

   Вот бы повторить заново все то, что случилось тогда в Роще… А еще лучше было бы снять все это на видео… Эх, жаль, что уже ничего не получится… Да ведь каждый в братстве Сент-Рей просто должен увидеть пусть не эту драку, но что-нибудь подобное – обязательно. И вообще, пусть все ребята пораскинут мозгами насчет того, что для них означает это мелкое и незначительное происшествие. Дело ведь не только в них с Вэнсом. Не только в том, что они стали героями нашего времени. Речь о чем-то куда более серьезном. Дело касается духа, самой сути настоящего студенческого братства, такого как Сент-Рей, и здесь важно не только то, что они с Вэнсом дрались плечом к плечу… То есть это, конечно, важно, но нужно подходить к делу шире… Неясная, смутная концепция стала постепенно формулироваться в каких-то конкретных выводах. Все студенческие братства и клубы создавались с целью помочь формировать личность студента, делать его настоящим мужчиной. Собрать бы сейчас всех наших, подумал Хойт, ну, всех, кто живет в общежитии, и поговорить с ними об этом. Пусть парни подумают и обсудят то, что им покажется важным. Хрен там, ничего не получится. Да и ребята засмеют. Кроме того, он испытывал некоторые сомнения по поводу своих ораторских способностей. Произнести вдохновляющую пафосную речь – вряд ли такое получится с первого раза, без тренировки. А Хойт ничего подобного никогда не пробовал. Его сильными сторонами были чувство юмора, умение иронизировать над всем и вся, старательно разыгрываемое безразличие к происходящему и умение балансировать в своих шутках на грани соленого юмора и откровенной похабщины. В общем, его стиль – это стиль «Зверинец». Преподаватели английской литературы только и знали, что разглагольствовать о Сэлинджере: ах, «Над пропастью во ржи»! Да этот Холден Колфилд просто нытик и неврастеник. И вообще устарело это все. Для поколения Хойта актуален кинофильм «Зверинец». Сам Хойт смотрел этот фильм, наверное, раз десять… Чего стоит только сцена, когда Белуши хлещет себя по щекам и приговаривает: «Какое же я дерьмо»… Просто класс… а ведь есть еще «Тупой и еще тупее», «Свингеры», «Томми-бой», «Обычные подозреваемые», «Старая школа»… Ну, нравились ему эти фильмы. Хойт хохотал до упаду… правда ведь смешно, круто… остается только выяснить, заметил ли хоть кто-то еще из здешних обитателей серьезную сторону этих комедий? То, что делает их по-настоящему важными и значительными? Наверняка нет. Как же, разбежался, заметят они. А ведь речь в них идет о том, как остаться мужчиной в век нытиков и хлюпиков. Так вот, настоящее студенческое братство, такое как Сент-Рей, и создавалось ведь для того, чтобы выковать из молодого парня настоящего мужика, который будет разительно отличаться от типичного современного американского студента – вялого и безвольного размазни. Сент-Рей – вроде кредитки «Мастеркард», он дает тебе карт-бланш, чтобы заявить о себе, проявить себя – ох и нравилась Хойту эта метафора. Конечно, во взрослой жизни нельзя будет существовать так, как здесь, под прикрытием братства, нельзя ради хохмы нарушать все писаные и неписаные правила. Все эти студенческие выходки, все неповиновение и непослушание – это лишь тренировка для будущих серьезных свершений. Здесь, в Сент-Рее, можно научиться, по крайней мере, одному – почти все люди, сталкиваясь с крутыми, закаленными парнями, не позволяющими на себя наезжать, теряются и уступают инициативу, не зная, как себя вести. Усвоить это в состоянии каждый член братства – если, конечно, не считать ошибок природы вроде Ай-Пи. В чем, например, состоит главный урок той драки в Роще? Хойт закрыл глаза и в мельчайших подробностях с удовольствием вспомнил все, что тогда случилось, даже незначительные детали… Вот этот накачанный боров-телохранитель (Хойт прямо-таки видел перед собой его шею шире головы) хватает его сзади за плечо – совершенно неожиданно – и говорит голосом, не предвещающим ничего хорошего: «Чем это вы, пидоры, тут занимаетесь?» Девяносто девять из ста студентов колледжей, оказавшись в такой передряге: а) испугались бы при виде нависшей над ними кабаньей туши; и б) постарались бы умилостивить это враждебное божество, пытаясь подыскать правильный ответ на понятый буквально вопрос: «Да мы это… мы вообще ничего такого…» Он же, Хойт Торп, в отличие от девяноста девяти других студентов взял да и сказал: «Чем занимаемся? Да смотрим, как делают минет какому-то мудаку с обезьяньей рожей – вот чем мы занимаемся!» Вот уж чего этот накачанный, но тупой и до крайности примитивный сукин сын не ожидал услышать. У него в башке что-то перемкнуло – маленький мозг просто не справился со столь неожиданной информацией. Вместо того, чтобы подумать, этот кретин включил аварийный режим, в котором его тело могло действовать автономно, без участия головы. Естественно, разнообразием схем и моделей эти действия не отличались. Замах, удар со всей силы и… промах, поражение, неудача Контрвопрос «Чем занимаемся?», да еще в сочетании с яркой характеристикой, данной наглым тоном его шефу: «Мудак с обезьяньей рожей», – ответной реакции в программе, заложенной в башку охранника с такой же обезьяньей рожей, предусмотрено не было. Другое дело, что и Хойт не специально все это придумал. У него и времени-то не было думать. Он просто ответил на внешний раздражитель на уровне условного рефлекса, и это оказалось совершенно правильным. Все произошло мгновенно, словно он выстрелил от бедра, не целясь, и при этом попал в десятку. Победа была одержана благодаря тому, что он действовал в кризисной ситуации повинуясь инстинкту – «не дать на себя наехать»… Интуиция подсказала единственно верное решение. В голове Хойта постепенно складывалась вполне логичная схема… Ведь если присмотреться, то в университете на членов студенческих братств только и делали что наезжали – и администрация, вечно упрекавшая их за слишком усердное употребление алкоголя, травы, кокаина, «экстази»… а тут еще всякие придурки-отличники, подающие надежды аспиранты, преподы, разные меньшинства – панки, металлисты, гомики, лесбиянки, бисексуалы, садомазохисты, черные, латиносы, индейцы (или индусы? – хрен их разберет) – одни из Индии, другие из резерваций, в общем, все эти извращенцы и нацмены, обвинявшие таких, как Хойт, в расизме, сексизме, классовом снобизме – это еще что за хрень такая? – шовинизме, антисемитизме, ультраправых настроениях, гомофобии… Да уж, крепко укоренилась в этом университете терпимость по отношению к разным козлам и уродам… Главная мысль все более четко и осязаемо вырисовывалась в мозгу Хойта… Он даже позволил себе развить эту концепцию… Вот случись Америке снова вступить в войну, причем не в какую-нибудь там «полицейскую акцию» на другом конце света, а в настоящую войну, от которой будет зависеть судьба страны, – и где тогда, спрашивается, взять нужное количество настоящих офицеров, кроме тех парней, которые в военных академиях учатся? Кто придет на помощь кадровым военным? Только ребята из студенческих братств. Они единственные в стране образованные представители мужского пола, не переставшие думать и поступать… как настоящие мужики. Кто еще, кроме них…

   Неизвестно, до чего еще додумался бы Хойт, но его размышления были прерваны самым бесцеремонным образом. Из галереи в библиотеку вошел парень по имени Хедлок Миллз – для своих просто Хеди, что было уменьшительным от Хедлок[7] Церемонно поклонившись, он, с трудом сдерживаясь, чтобы не рассмеяться, сообщил:

   – Хойт, одна дама, я бы сказал – очаровательная молодая леди – желает видеть вас.

   Хойт поднялся с кресла, водрузил пустую пивную банку на ореховый стеллаж и, поддерживая игру, сказал:

   – Прошу прощения, господа, долг гостеприимства обязывает меня покинуть вас, – после чего вышел из комнаты. Впрочем, несколько секунд спустя он вновь появился на пороге, ведя за собой хорошенькую невысокую брюнетку в топике, больше похожем на лошадиный недоуздок, шортах и шлепанцах.

   Обернувшись к девушке и положив руку ей на плечо, Хойт проговорил:

   – Пожалуйста, поздоровайся с моими друзьями… и вы, ребята… ну, типа того… познакомьтесь.

   Девушка шагнула вперед и, помахав ручкой, сказала: «Привет!» Улыбка делала ее еще симпатичней.

   Ребята ответили улыбками – очень любезными, как и подобает истинным джентльменам, в гостиной на несколько голосов прозвучало «Привет!» и даже «Добро пожаловать!» – лично от качка Джулиана. После этого Хойт сказал:

   – Ну пока, ребята, увидимся. – Не снимая руки с плеча девушки, он развернул подружку и направился вместе с ней в сторону лестницы.

   Некоторое время оставшиеся в гостиной парни многозначительно переглядывались. Потом Бу нарушил молчание; негромко, едва перекрывая голос комментатора «Спорт-Центра», он заметил:

   – Это она. Ну, та самая девчонка, которая была у Хойта вчера ночью. Нет, ну ни хрена себе! Знаете что? Он ведь до сих пор понятия не имеет, как эту козу зовут!


   Шарлотта переводила взгляд с преподавателя, доктора Левина, на окна, оттуда на потолок, снова на окна и обратно на доктора Левина. Шла уже вторая неделя занятий, а загадки и противоречия жизни в Дьюпонте продолжали сыпаться на нее непрерывным потоком. Шарлотта уже смирилась с неизбежностью постоянных открытий и потрясений. Она поняла, что там, за высокой стеной Голубых гор, она жила, как куколка в коконе – совершенно иначе, чем живет большинство ее сверстников. Горный хребет стеной закрывал ее от сложностей и… странностей жизни в большом мире. Очень многое, происходившее здесь, в университете, Шарлотта продолжала воспринимать с большим удивлением и настороженностью.

   Аудитория представляла собой просторную угловую комнату с двумя высокими окнами в готическом стиле и с витражными стеклами. Витражи были дробными, фрагментарными, на их площади уместилось огромное количество изображений каких-то святых, рыцарей и прочих персонажей, в которых можно было узнать героев старинных книг. Спроси ее кто-нибудь об этом, и Шарлотта сказала бы, что вон те двое сошли со страниц «Кентерберийских рассказов», а вот этот рыцарь… там наверху… больше всего похож на Дон Кихота верхом на верном Росинанте… Несмотря на всю роскошь окон, потолок привлекал, пожалуй, еще больше внимания. Он находился ужасно высоко над головами студентов и преподавателей. Шарлотта даже и представить себе раньше не могла, что подобное возможно в аудитории. Поверхность потолка в пяти или шести местах разделялась темными деревянными арками. В тех местах, где торцы балок упирались в стену, находились капители слегка выдававшихся из стен полуколонн. Они представляли собой вырезанные из дерева маски – довольно потешные физиономии, с преувеличенным усердием косившиеся на раскрытые деревянные книги, помещенные по воле фантазии резчика прямо у них под подбородками.

   Такая роскошь резко контрастировала с обликом ведущего занятия доктора Левина. На прошлой неделе, впервые придя в класс, доктор Левин был облачен во фланелевую рубашку и простые брюки – ничего особенного, рубашка как рубашка, даже с длинными рукавами, и брюки как брюки – нормальной длины. Сегодня же утром он вырядился в рубашку с коротким рукавом, с точки зрения Шарлотты, чрезмерно выставлявшую напоказ его тощие волосатые руки, а также в джинсовые шорты, демонстрировавшие значительную часть еще более волосатых и к тому же заметно кривоватых ног. В общем, преподаватель выглядел как семилетний мальчик, который по мановению волшебной палочки внезапно стал взрослым и даже старым; по ходу этого превращения он вытянулся в длину, голова его облысела, зато все остальные части тела изрядно обросли даже не волосами, а чем-то вроде негустой шерсти. И вот теперь этот семилетний старичок, водрузив себе на нос очки с толстыми, как два кубика льда, стеклами, обращался к слушавшим его как минимум трем десяткам студентов Дьюпонтского университета.

   Этот курс лекций назывался – естественно – «Современный французский роман: от Флобера до Уэльбека». В прошлый раз после вводной лекции доктор Левин объявил, что следующее занятие будет посвящено «Мадам Бовари» Флобера. И вот сегодня трансформированный семилетний старичок адресовался к аудитории, а Шарлотте происходящее казалось все более странным и непонятным.

   Доктор Левин уткнулся носом в книгу в мягкой обложке, отчего сразу стал похож на те деревянные маски, что косились на страницы деревянных книг, исполняя при этом главное возложенное на них задание: служить подпорками балкам, поддерживающим потолок. Впрочем, в отличие от деревянных уродцев, доктор Левин время от времени отрывался от книжки, водружал на переносицу уползавшие на кончик носа под весом собственной тяжести очки и обращался к студентам:

   – Давайте остановимся на первых страницах «Мадам Бовари». Вспомните вот эту сцену: мы оказываемся в школе для мальчиков… В первой же фразе говорится следующее. – На этот раз доктор Левин поднял очки на лоб, а книгу к подбородку, уткнувшись в нее близорукими глазами: – «Мы готовили уроки, когда в класс вошел директор, а за ним новый мальчик, еще не одетый в форму; школьный привратник с трудом втащил в дверь парту для новенького». И так далее и тому подобное… м-м-м… м-м-м… так, так… – Он по-прежнему держал книгу у самого лица – Вот: «В углу, почти скрытый от наших взглядов дверью, стоял деревенского вида мальчик лет пятнадцати, выше нас ростом…»

   Опустив наконец книгу, доктор Левин в очередной раз вернул очки на переносицу, оглядел аудиторию и сказал:

   – Надеюсь, вы заметили, что Флобер начинает книгу со слов «мы готовили уроки» и «выше нас ростом», представляя таким образом одноклассников Шарля Бовари неким коллективом и предлагая нам ознакомиться с общим мнением, сложившимся о новом ученике. Надеюсь, ваше внимание привлек тот факт, что в дальнейшем писатель не прибегает к повествованию от первого лица множественного числа, более того, через несколько страниц мы распрощаемся с одноклассниками Шарля, и ни один из этих мальчиков больше не появится на страницах книги. Может мне кто-нибудь сказать, с какой целью Флобер использует этот прием?

   Доктор Левин внимательно оглядел аудиторию через свои бинокулярные очки. Молчание. Судя по всему, этот вопрос поставил всех в тупик, что немало удивило Шарлотту, для которой ответ был очевиден. Но поразило ее другое: доктор Левин зачитывал им фрагменты из классического французского романа по-английски – и это при том, что его курс был обозначен как лекции продвинутого уровня по французской литературе. Благодаря высокому баллу, полученному на выпускном экзамене по французскому языку, Шарлотта могла пропустить курс базового уровня и начать занятия в той группе, где большинство составляли старшекурсники, – и им он читал по-английски.

   Шарлотта сидела во втором ряду. Она уже подняла было руку, чтобы ответить на вопрос, но в последний момент застеснялась: как-никак, она здесь новенькая, и к тому же за версту видно, что она первокурсница. Кто знает, не посчитают ли ее выскочкой. Наконец после долгой паузы одна из девушек, сидевшая в том же ряду правее Шарлотты, подняла руку.

   – Это, наверное, для того, чтобы читатель ощутил себя одним из одноклассников Шарля? Ну, в том смысле, что учится с ним вместе. Вот здесь говорится, – девушка уткнулась в книгу и стала водить указательным пальцем по странице, – говорится: «Мы сели за парты, и урок начался». Он снова говорит здесь «мы». – Высказав это смелое предположение, студентка с надеждой посмотрела на преподавателя.

   – Да, в общем-то это верно и даже относится к тому, о чем я спрашивал, – сказал доктор Левин, – но я хотел бы, чтобы ответ на мой вопрос прозвучал немного иначе.

   Шарлотта была просто потрясена. Девушка – ну, та, которая пыталась ответить на вопрос преподавателя, – цитировала один из величайших французских романов в английском переводе – и при этом доктор Левин даже не придавал значения этому факту. Шарлотта быстро поглядела по сторонам и, к своему ужасу, убедилась в том, что ее соседка слева, как и сосед справа, держат перед собой… английские переводы книги. Невероятно! Нет, она, конечно, тоже читала роман в переводе, но это было давно, еще в девятом классе. Ознакомиться с творчеством Флобера ей посоветовала, естественно, мисс Пеннингтон. Узнав, что на ближайшей лекции по французской литературе будет анализ «Мадам Бовари», Шарлотта три дня подряд читала текст в оригинале. В целом язык Флобера показался ей четким, ясным и не слишком трудным для понимания, хотя в нем было использовано немало редких грамматических конструкций, разговорных оборотов, а также слов, обозначающих уже вышедшие из употребления предметы быта и детали одежды. За этими словечками Шарлотте пришлось полазать по словарям. Можно было бы, конечно, не обращать на них внимания, довольствуясь общим пониманием сюжета и персонажей, но она не могла себе этого позволить хотя бы потому, что Флобер, по ее мнению, уделял много значения точным и конкретным деталям, вкладывая в них большой смысл. В общем, за три дня Шарлотта проанализировала едва ли не каждую строчку, разобрала роман на фразы и слова, а потом собрала заново – и чего ради, спрашивается? Оказывается, больше никто, включая преподавателя, по-французски роман не читал. В голове у нее это просто не укладывалось. Да как такое вообще возможно?

   Тем временем еще три девушки попытались ответить на вопрос доктора Левина. Каждая при этом тыкала пальцем в небо, и каждый последующий ответ оказывался еще дальше от того, чего ожидал преподаватель. Оборачиваясь, чтобы услышать отвечающих, Шарлотта невольно окидывала взглядом аудиторию. Она заметила одну деталь: несколько молодых ребят, сидевших в задних рядах, показались ей слишком… слишком крупными, что ли, особенно на фоне стандартных стульев с откидными столиками-подлокотниками. У них были крепкие шеи, большие руки, а ноги, казалось, вот-вот разорвут брюки – далеко не самого узкого покроя. Никто из этих парней ни разу не поднял руку и вообще никак не попытался вступить в диалог с преподавателем.

   Шарлотта сама не поняла, почему так получилось, но ей вдруг стало стыдно за весь класс, и она решилась поднять руку.

   – Да, слушаю? – спросил доктор Левин.

   Шарлотта заговорила:

   – Я думаю, автор использует этот прием, потому что на самом деле первая глава – это изложение жизненного пути Шарля Бовари до встречи с Эммой, с чего, собственно, и начинается основная сюжетная линия. В общем-то последние две трети первой главы – это довольно сухое изложение биографии героя, но Флобер явно не хотел начинать свой роман таким образом, – тут Шарлотта почувствовала, что первый порыв смелости прошел и она начинает краснеть, – и поэтому он старается привлечь внимание читателя реалистичной, яркой сценой со множеством деталей и подробностей. Это совпадает с основным смыслом главы – показать читателю, что Шарль как был простым деревенским парнем, так и останется им на всю жизнь, пусть даже и сможет стать врачом и чего-то добиться. – Она поглядела в книгу и зачитала показавшуюся ей подходящей цитату: – «Une de ces pauvres choses, enfin, dont la laideur muette a des profondeurs d'expression…», – она оторвалась от книги и посмотрела на доктора Левина, – «…comme le visage d'un imbécile».[8] Таким образом, с самого начала книги Шарль предстает таким, каким мы – то есть другие мальчишки – видим его, а мы видим его так живо и так отчетливо, что на протяжении всего романа у нас в памяти остается образ того Шарля, каким он здесь появляется – безнадежного тупицы, бестолкового дурака.

   Доктор Левин внимательно смотрел на Шарлотту и молчал. Ей показалось, что пауза затянулась секунд на десять-пятнадцать, хотя на самом деле времени, конечно, прошло намного меньше.

   – Спасибо, – сказал преподаватель. Затем обратился ко всем присутствующим: – Это абсолютно точный ответ. Флобер никогда не навязывает нам своих взглядов, не пытается ничего объяснить, если у него есть возможность показать свою мысль наглядным сюжетным примером. Для того, чтобы проиллюстрировать или продемонстрировать что-либо читателям, ему нужна некая точка зрения, и как правильно отметила, – он повернулся в сторону Шарлотты, но сообразив, что понятия не имеет, как зовут девушку, просто сделал жест в ее направлении и подкорректировал свою фразу: – Как правильно было сказано…

   Доктор Левин продолжал рассуждать в том же духе, позволив себе несколько раз в слегка завуалированной форме высказать похвалу ее интеллекту, но Шарлотта сидела с опущенной головой и так больше и не рискнула ни разу посмотреть на преподавателя. Щеки у нее пылали. На девушку вновь накатила волна хорошо знакомого чувства – чувства вины. Все будет как всегда, весь класс, пришедший на эту лекцию, обозлится на нее, выскочку-первокурсницу, затесавшуюся в их компанию и чуть ли не на первом же занятии выставившую всех остальных полными идиотами.

   Шарлотта не отрывала глаз от «Мадам Бовари» и старательно делала вид, что усердно записывает что-то в своем блокноте на спиральной пружине. Обсуждение романа шло своим привычным, по всей видимости, чередом: за каждым вопросом преподавателя в аудитории повисала тишина, и лишь после долгой паузы кто-нибудь пытался что-то высказать – на редкость примитивные и коряво сформулированные ответы. Постепенно обсуждение выродилось в простой опрос: доктор Левин спрашивал студентов уже только об основных сюжетных линиях. Отвечали практически одни девушки, хотя они составляли меньшую часть аудитории.

   Вот доктор Левин задал очередной вопрос:

   – В одиннадцатой главе Шарль, который еще не закончил обучение и не стал хирургом, идет на риск и соглашается сделать радикальную операцию по устранению плоскостопия у конюха по имени Ипполит. Операция проходит неудачно, это ставит крест на репутации Шарля и его дальнейшей карьере хирурга. Этот момент является поворотным в сюжете романа. Ну, может мне кто-нибудь сказать, что движет Шарлем, который прекрасно понимает, что находится далеко не на острие медицинской науки, но все же решает взяться за острый скальпель, – прошу прощения за невольный каламбур? Что заставляет его пойти на столь рискованный шаг?

   Снова долгое молчание… Вдруг доктор Левин сказал внезапно удивленным голосом:

   – Да! Мистер Йоханссен?

   Шарлотта взглянула на преподавателя и увидела, что он показывает куда-то в глубь класса. Унылое лицо его просто сияло. Шарлотта обратила внимание, что впервые за все занятие доктор Левин назвал студента по фамилии. Она обернулась, желая увидеть этого прежде загадочно молчавшего мистера Йоханссена И как раз успела разглядеть, как сидевший в глубине аудитории высокий парень – нет, просто гигант – опускает поднятую руку. Его мощная шея белой колонной поднималась из ворота футболки, едва не разрываемой мускулистым торсом. Прическа у него была… не то чтобы «под горшок», а пожалуй, «под блюдце»: голова почти обрита со всех сторон, и лишь на макушке оставалась круглая шапочка короткого ежика светлых волос.

   – Он так поступил, – задумчиво сказал великан, – потому что у него жена была ужасно амбициозная, тщеславная, и тут такое дело… в общем, ему пришлось…

   – Ну ничего себе! Да наш Джоджо читал книжку! – Белого коротко стриженного великана перебил такой же Гулливер, только черный и сидевший на один ряд впереди. Он обернулся назад, так что взгляду Шарлотты предстал лишь черный наголо бритый затылок. – Парень книжку читал!

   – Ни черта себе! – подхватил еще один чернокожий гигант с бритой головой, сидевший по соседству с белым. Оба черных великана изо всех сил хлопнули друг друга костяшками сжатых кулаков и торжествующе, словно застукали товарища за чем-то постыдным, воскликнули: – Офигеть можно!

   К ним присоединился и третий чернокожий гигант:

   – Давай-давай, Джоджо! Задай-ка всем жару! – Теперь все трое обменялись ударами кулаков. – Ну, что это там за Шарль, а? Никак у нас еще один «ученый» завелся?… Обалдеть!

   Все трое повернулись к белому великану – Джоджо – и протянули в его сторону сжатые кулаки, всем своим видом приглашая его присоединиться к своей шутке.

   Белый гигант протянул было руку, чтобы приставить и свой кулак тоже, но в последний момент передумал. Улыбка, которая начала было расплываться на его физиономии, вдруг превратилась в кривую ухмылку, выражающую скорее недоверие и подозрительность. Он на всякий случай, словно желая уберечь себя от непредвиденных неприятностей, сложил руки на груди – будто спрятал кулаки подальше от посторонних рук, но потом снова заставил себя улыбнуться, давая приятелям понять, что его это все тоже очень забавляет.

   – Ну хорошо, джентльмены, – просительным тоном обратился ко всей компании доктор Левин, – попробуем все-таки продолжить наше занятие. Спасибо… Итак, мистер Йоханссен, что вы говорили?

   – Я-то? – переспросил мистер Йоханссен. – Что же это я говорил? Ума не приложу… – Он делал вид, что ищет внезапно ускользнувшую мысль. – А, ну да. Так вот, Шарль решился делать эту операцию… потому что жене его бабки были нужны, наверное, барахла какого-нибудь накупить хотела. Ну что, угадал? – Выпалив эту чушь, гигант расплылся в широкой довольной улыбке. Ощущение было такое, что ему доставляет огромное удовольствие выставить себя полным придурком.

   На этот раз доктор Левин позволил себе сменить тон, и его слова прозвучали довольно холодно.

   – Я так не думаю, мистер Йоханссен. По-моему, в книге ясно написано, что Шарль не стал назначать платы за эту операцию. – Преподаватель отвернулся от мистера Йоханссена и обвел взглядом аудиторию в поисках других поднятых рук.

   Шарлотта была в шоке. Было абсолютно ясно, что парень собирался отвечать вполне серьезно и по делу, когда первый раз поднял руку. Да что там – он попал прямо в точку. Именно амбиции Эммы Бовари, страстно желавшей продвинуться вверх по социальной лестнице, были первопричиной этого поступка Шарля. Но парню не хватило пары секунд, чтобы выразить свою мысль. Стоило вмешаться его приятелям, как он с готовностью начал ломать комедию и разыгрывать из себя идиота.

   Взгляд Шарлотты скользил по витражным окнам… по аркам, резным панелям, колоннам… Да нет, всё вроде по-прежнему, и Дьюпонтский университет со всей его роскошью и великолепием стоит на своем месте. Но то, что происходило сейчас в этой большой старинной аудитории, разум Шарлотты воспринимать отказывался.

   После занятий она задержалась, чтобы попытаться поговорить с доктором Левином. Сделать это оказалось нетрудно. Никто из студентов не собирался донимать преподавателя дополнительными расспросами. Он стал засовывать бумаги в пластиковую папку с карманами. Эта школьная папка добавила еще один штрих к противоречивому облику мальчика-старичка. Все детские атрибуты не делали профессора внешне моложе – скорее наоборот, они подчеркивали то, что выдавало в нем уже далеко не молодого человека. Становились заметнее его сутулые плечи, впалая грудь, а явно не подростковая растительность на руках и ногах еще больше бросалась в глаза.

   – Доктор Левин, извините…

   – Да?

   – Меня зовут Шарлотта Симмонс, я записалась на ваши лекции.

   В ответ – сдержанная, суховатая улыбка.

   – Я в курсе. Кстати, тут в Дьюпонте не принято, обращаясь к преподавателям, говорить «профессор» или «доктор». Ко всем обращаются просто «мистер» – или, соответственно, «мисс» или «миссис». Обращение «доктор» сохранилось только для докторов медицины.

   – Прошу прощения… мистер Левин… я этого не знала.

   – Ничего страшного. Впрочем, ничего страшного нет и в сложившейся традиции. Это просто еще одно проявление извращенного снобизма. Смысл в том, что если уж ты преподаешь в Дьюпонте, то, разумеется, имеешь докторскую степень. Так что это вошло в традицию. Впрочем, я вас, кажется, перебил.

   – Сэр, я хотела спросить… в общем, мне тут кое-что не совсем понятно. – Голос ее звучал от волнения слабо и хрипло. – Я думала, что мы будем анализировать «Мадам Бовари», и, готовясь к лекции, я прочитала роман в оригинале, но сегодня я обратила внимание, что все остальные читают его по-английски.

   Доктор Левин опустил очки со лба на переносицу, придержал их пальцем, чтобы они не соскользнули ниже, и мгновение внимательно смотрел на собеседницу.

   – На каком вы курсе, мисс Симмонс?

   – На первом.

   – А, понятно. Высокий балл на вступительных тестах и право выбора продвинутых курсов.

   – Да, сэр.

   Тяжелый вздох. Впрочем, в следующую секунду Шарлотте показалось, что это был скорее вздох облегчения. Выражение его лица изменилось, и преподаватель улыбнулся ей усталой, но доверительной улыбкой.

   – Милая девушка… Я знаю, что в наше время не принято так обращаться к студенткам – чтобы не оскорбить честь и достоинство женского пола, – но это неважно. Я хотел сказать: зря вы записались на мои лекции. Мой курс не для вас.

   Эти слова застали Шарлотту врасплох.

   – Но почему?

   Мистер Левин поджал губы и даже покусал их. Подумав, он все-таки решился на некоторую откровенность:

   – Если говорить абсолютно честно, то у вас слишком высокий уровень. Слишком хорошая базовая подготовка.

   – Слишком высокий уровень?

   – Видите ли, я разработал этот курс в соответствии с особыми требованиями университетской администрации. Он предназначен в основном для старшекурсников, которые… гм-м-м-м… ну, в общем, у которых проблемы с иностранными языками, с предметами гуманитарного цикла, да и вообще… с обучением как таковым. Но по некоторым причинам мы делаем все возможное, чтобы они набрали нужное количество часов по всем положенным дисциплинам и получили по ним зачеты. Как только вы ответили на мой первый вопрос, я сразу понял, что вы девушка очень умная и к тому же наблюдательная. Я думаю, вам не составило труда догадаться, кто те студенты, которые посещают этот курс.

   У Шарлотты просто челюсть отвисла.

   – А я так радовалась, что записалась на ваши лекции. Мне так понравилось название курса.

   – Что ж… мне остается только извиниться. Я прекрасно вас понимаю. Жаль, что вас никто не предупредил. Если честно, я сам совершенно не в восторге от того, что мне приходится читать этот «спецкурс», но кое-кому это очень нужно. Лично я стараюсь убедить себя в том, что это общественно полезное дело. Общественная нагрузка, так сказать.


   Джоджо некуда было торопиться после занятий. Следующая лекция только через час. Он всегда был рад большим перерывам между занятиями, потому что они давали возможность прогуляться по кампусу… и быть замеченным, почувствовать себя знаменитостью, которую узнают и которой выказывают восхищение буквально на каждом углу. Нет, сознательно Джоджо на это не рассчитывал. Скорее это уже стало своего рода зависимостью. Больше всего ему нравилось – а это случалось часто, – когда кто-нибудь из студентов, совершенно незнакомый парень или девчонка, встретившись ему по дороге из одного корпуса в другой, приветствовал звезду баскетбола возгласом: «Давай-давай, Джоджо!», широкой улыбкой и взмахом руки, словно отдавая честь старшему по званию.

   Денек выдался что надо. В сентябре такое часто бывает: воздух ясный и сухой, солнечные лучи теплые, но не жаркие, можно гулять сколько хочешь, не опасаясь неприятных последствий даже для такой светлой кожи, как у него. На душе у Джоджо тоже было тепло. Еще бы: Трейшоун, Андре и Кёртис разыграли комедию так… словно он был одним из них. Они даже хотели удариться с ним кулаками. Немножко неудобно, конечно, вышло с преподом, этот мистер Левин малость обалдел от их выходки… но зато эти трое держались с ним на равных.

   Фиске-Холл – здание, из которого он только что вышел после лекции по литературе, – стояло по правую сторону Большой площади. Это место со всех сторон обступали старомодные каменные постройки, фасады которых безошибочно опознавались любым человеком как «Дьюпонт», даже тем, кто видел их только на фотографиях. Ну, Дьюпонт – он и есть Дьюпонт. А башня университетской библиотеки и вовсе знаменита на всю страну… Вся лужайка Большой площади была сплошь испещрена сетью тропинок. Сейчас по ним сновали во все стороны студенты, торопившиеся на очередные занятия. Джоджо на миг остановился, прикидывая, куда пойти, чтобы получить побольше восхищенных взглядов и подобострастных приветствий… Он уже видел – или ему казалось, что видел, – как кто-то из студентов толкает локтем своих приятелей, втихаря показывая на него, возвышающегося над толпой в прямом и переносном смысле. Да, это ощущение действительно греет душу… Судя по всему, его значимость в жизни данного конкретного учебного заведения трудно переоценить. Пожалуй, не только сам Джоджо не был бы самим собой без Дьюпонта и его Большой площади, но и сам университет был бы другим без него… Надо же, какой отличный день. Баскетболист глубоко вздохнул, наполняя легкие прекрасным воздухом… Он раскрыл все поры своей кожи навстречу прекрасным солнечным лучам… Ждать оставалось недолго. Вопрос стоял так: не когда, а как скоро кто-нибудь из проходящих студентов отдаст ему честь и выкрикнет слова приветствия: «Давай-давай, Джоджо!»

   Мимо него по направлению к библиотеке быстрым шагом прошла девушка – симпатичная девчонка со стройными ногами, красивыми икрами и длинными каштановыми волосами. Обогнав Джоджо, она даже не кивнула ему: как будто вообще не имела понятия, с какой знаменитостью свел ее на одной тропинке его величество случай. Джоджо успел оценить (положительно) то, что скрывали ее джинсовые шорты, как вдруг… э, постой-ка… да это же та самая девчонка с последнего занятия, умненькая такая. Он узнал ее по прическе. На эти длинные волосы Джоджо взглянул не раз во время лекции… С того места, где он сидел, ее лица все равно видно не было. Впрочем, умная она или нет, это его сейчас меньше всего волновало. На самом деле в ней было что-то очень милое и женственное. Каким-то образом это было заметно по всему ее облику. Нет, соблазнительной штучкой она вовсе не была. Ее даже вряд ли можно было назвать красивой в обычном понимании этого слова. Чем именно девушка привлекла внимание Джоджо, он и сам бы не мог сказать, но что-то в ней было такое… что отличало ее от других девчонок, причем в лучшую сторону. Она была похожа на картинку из книжки со старинными волшебными сказками: такая заколдованная злым волшебником или еще кем-нибудь молоденькая девушка, которой не суждено проснуться, пока ее не поцелует влюбленный в нее молодой человек. Такие девчонки прямо-таки светятся чистотой – хотя в наше время они выглядят от этого еще старомоднее. И вот эта заколдованная принцесса прошла мимо него, даже не обратив внимания на то, что едва не коснулась плечом одного из рыцарей, самых знаменитых в этом сказочном царстве.

   Джоджо на своих беспредельно длинных ногах без труда догнал ее за два шага.

   – Эй! Привет!.. Привет!.. Да подожди ты!

   Она остановилась и обернулась. Джоджо подошел к ней и расплылся в привычной приветственно-победной улыбке. Подсознательно он ждал от незнакомки типичной реакции. К его удивлению, на ее лице так и не появилось привычной для девчонок глуповатой усмешки, и она даже не подумала восклицать: «Да ты же… Джоджо Йоханссен!» Девушка вообще ничего ему не сказала, никак не ответила на его приветствие и абсолютно не была польщена вниманием, проявленным к ее скромной персоне. Она взглянула на него, как… ну, как на незнакомого парня, который подошел к ней и поздоровался. На ее лице отразилась лишь легкая тень нетерпения: «Чего ради ты меня остановил?» Вслух же она не сказала ничего.

   Улыбаясь еще шире, баскетболист представился:

   – Я Джоджо Йоханссен… – И стал ждать ответной реакции.

   Девушка продолжала молча смотреть на него.

   – Я там в классе был. – Он махнул рукой в сторону здания, откуда они оба вышли… и снова стал ждать. Ничего. Абсолютно ничего. – Я хотел сказать, что ты… ты прямо классно соображаешь. Ты вообще, видно, здорово въезжаешь в эту тему! – Девушка не то что не поблагодарила за комплимент, но даже не улыбнулась в ответ. Вид у нее, как показалось Джоджо, стал немного недоверчивый, глаза были даже слегка испуганные. – Нет, я серьезно! Честно! А как этот очкарик, ну, препод наш порадовался, я уж и не говорю. – Все без толку; ни один мускул не дрогнул на ее лице, ни тени улыбки не возникло на губах. До него постепенно стало доходить, что фразы вроде «Я серьезно!» и «Честно!» вряд ли произведут впечатление на эту странную девчонку. Больше того, она наверняка прекрасно понимает, что все это пустая трата времени и подошел он к ней с единственной целью: завести короткий разговор, обычно начинающийся с формулы: «Может, где-нибудь перекусим вместе?»

   Для всех членов баскетбольной команды это выражение было, пожалуй, единственной формулой вежливости и эвфемизмом, используемым взамен – или в преддверии – еще более прямого и откровенного вопроса: «Не хочешь взглянуть на мою комнату?», который, в свою очередь, тоже был всего лишь формальностью, выполнив которую, можно было смело положить руку ей на плечи и повести куда нужно. Джоджо вдруг живо представил себе Майка, который подходит к той самой пышноволосой блондинке и предлагает осмотреть его скромное жилище… нагло, вульгарно, но ведь заводит, черт возьми…

   Девушка продолжала молча смотреть на него.

   – Ну… что скажешь? Сходим куда-нибудь?

   В первый раз она разомкнула губы.

   – Я не могу. – С этими словами девушка повернулась и быстрым шагом пошла прочь.

   – Эй! Да подожди ты! Ну прошу же, эй!

   Она остановилась и снова оглянулась, вопросительно глядя на него. Джоджо попытался придать своему взгляду как можно больше теплоты, дружелюбия, понимания и даже – кто бы мог подумать! – нежности и негромко спросил:

   – Не можешь – или не хочешь?

   Она опять отвернулась, потом резко шагнула ему навстречу. Тоже негромким, слегка дрожащим голосом девушка спросила:

   – Ты же знал ответ на вопрос, который задал мистер Левин, правда?

   Джоджо просто онемел.

   – Но почему-то ты решил свалять дурака.

   – Ну… понимаешь… ты еще скажи…

   Вновь хрипловатый тихий вопрос:

   – А почему?

   – Ну, знаешь, я хотел сказать… ют черт… да я и не собирался… – Джоджо еще продолжал усиленно ворочать мозгами, пытаясь подыскать подходящий, и главное, честный ответ, а незнакомка уже заспешила в сторону библиотеки.

   Он окликнул ее:

   – Эй, послушай! Увидимся на лекции на следующей неделе!

   Девушка замедлила шаг, чтобы бросить через плечо:

   – Меня там не будет. Я больше не буду слушать этот курс.

   Джоджо пришлось почти кричать ей вслед:

   – Это еще почему?

   Ему показалось, что в ее ответе он разобрал что-то вроде «для всяких болванов» и «французский по туристскому разговорнику».

   Джоджо молча продолжал смотреть ей вслед. Он был просто потрясен. Да кто она такая, черт подери? Эта девчонка не только начисто отвергла его приглашение, не только не пришла в восторг от возможности познакомиться с самим Джоджо Йоханссеном, но еще и практически в открытую назвала его болваном… дураком… полным идиотом!

   Ну ни хрена себе… Знакомое, но слегка подзабытое чувство азарта, сопровождающееся приятным и одновременно чуть болезненным покалыванием в паху, охватило его.

Глава пятая
«Ну, ты настоящий мужик!»

   На следующий вечер, незадолго до ужина, Вэнс с невероятно мрачным и серьезным выражением лица завел Хойта в пустую бильярдную комнату, встал перед ним, сложив руки на груди, и заявил:

   – Хойт, нам надо серьезно поговорить обо всей этой хрени.

   – О какой еще хрени, Вэнс?

   – Сам знаешь, какую хрень я имею в виду. Хрень губернатора Калифорнии. Думаешь, все это до хрена смешно? А я вот не думаю. Смотри, как бы нам обоим не охренеть от этого. И знаешь, почему?

   «Да знаю я, старина Вэнсерман, – подумал про себя Хойт. – Чего ж тут не знать-то. Ты просто в штаны наложил со страху, вот и все». Выжидая, пока Вэнс наконец заткнется, Хойт задумался…

   …Задумался о чем-то очень важном. «Твари дрожащие и право имеющие…» Все как в раннем европейском Средневековье. Этот курс читал им старенький, весь сморщенный еврей по фамилии Кроун – по крайней мере, Хойт считал, что так его зовут. У этого профессора был на редкость монотонный и заунывный голос, под который засыпали даже самые прилежные отличники. Но было у Кроуна одно невероятно ценное с точки зрения большинства студентов качество: получить у него зачет не составляло никакого труда Хойт не настраивался на серьезное отношение к его лекциям, но сам немало удивился, когда эти лекции поразили его воображение. Парень, сам того не желая, испытал то чувство, против которого всегда старательно боролись цинично настроенные члены братства Сент-Рей: это было чувство, выражаемое простым коротким восклицанием: «Вот это да!» Оказывается, в раннем Средневековье, если верить старому Кроуну, в обществе существовало всего три типа людей: воины, духовенство и рабы. Так было везде – в Китае, Аравии, Марокко, Англии – повсюду. В девяносто девяти случаях из ста человек, становившийся вождем того или иного народа, принадлежал к классу или касте воинов и проводил большую часть жизни в походах и сражениях. В последнем, сотом случае этот человек был высшим представителем местной религии. Например, Мохаммед был одновременно воином и высшим духовным лицом. Примерно то же самое можно сказать и о Жанне д'Арк. Вся остальная масса населения принадлежала к той или иной категории рабов, как бы их при этом ни называли: крепостными, вольноотпущенниками, пусть даже формально свободными землепашцами… Сюда же относились всякого рода артисты, поэты и музыканты, которые в те времена и существовали-то лишь потому, что воинам нужно же было как-то развлекаться. В Библии, если верить старине Кроуну, подробно описывается судьба царя Давида, который родился рабом, но вышел на поединок с филистимлянским чемпионом по индивидуальной борьбе – Голиафом. Когда Давид, вопреки всеобщим ожиданиям, победил своего противника-гиганта, он стал величайшим воином Израиля. Он оказался при дворе царя Саула, а когда старый правитель умер, сам взошел на трон, обойдя при этом Ионафана – родного сына Саула.

   Хойту нравилась эта история – судьба простого парня, ставшего царем. Сам он в общем-то стремился к тому же. Его отец Джордж Торп был…

   – …Нанимают целое кодло отморозков, чтобы запугать свидетелей…

   «Отморозки. Скажешь тоже, старина Вэнс». Он ведь уже который раз говорит об этом и сам старательно, как те загадочные отморозки, пытается запугать Хойта.

   – Да кто они такие – эти отморозки? – спросил он, не то чтобы на самом деле сгорая от желания это узнать, но лишь для того, чтобы продемонстрировать Вэнсу, что он его внимательно слушает.

   – Это итальянские мафиози так говорят, – пояснил Вэнс. – Ну, качки такие… их еще быками называют… совсем отмороженные…

   Отмороженные. «Эх, Вэнсерман, дал бы ты мне хоть слово сказать, – вздохнул про себя Хойт. – Папаша мой твоих отморозков быстро бы пообломал и на завтрак съел». В памяти Хойта Джордж Торп остался видным красивым мужчиной с коротко, по-армейски стриженными густыми темными волосами, волевым подбородком и квадратной челюстью. Да, его старик любил, когда люди замечали, что он «похож на Кэри Гранта». Говорил он с характерным нью-йоркским акцентом – слегка гнусавым и квакающим, выдававшим как минимум несколько лет, проведенных в хорошей школе-интернате. Вообще во всем, что касалось подробностей биографии отца Хойта, его близким и друзьям приходилось в основном пользоваться косвенными догадками и опираться на отдельные, чаще всего довольно завуалированные намеки. Время от времени отец давал понять, что провел свою молодость в Принстоне (как в свое время и его отец), а также тонко намекал на то, что имел самое прямое отношение к силам спецназа, воевавшим во Вьетнаме, где не раз и не два видел, как несется в его сторону со скоростью в пять раз быстрее звука вереница пуль из вражеского АК-47. По словам отца, они чем-то напоминали зеленых пчел. К сожалению, на этом его рассказы о Вьетнаме обычно обрывались. Что поделать, принадлежность к элите элит, к отряду «Дельта», требовала от отца держать язык за зубами. Ни в какие детали участия в спецоперациях с отрядом «Дельта» он своих близких не посвящал. Более того, если подойти к делу с формальной точки зрения, то он никогда и не говорил родным о том, что служил в этом отряде, – настолько его служба была элитной и, само собой, секретной. Благодаря некоторой загадочности выстроенного им собственного образа и не без помощи благородно звучащего нью-йоркского акцента Джордж Торп сумел стать членом клуба «Брук». В те времена это был едва ли не самый замкнутый, осторожный в членской политике великосветский клуб Нью-Йорка. Водрузив эмблему «Брука» на свой геральдический герб, отец без труда смог стать членом еще четырех старинных и закрытых клубов, в которых состояли весьма обеспеченные и влиятельные люди. Создав себе таким образом серьезную положительную репутацию, отец Хойта стал обрабатывать клубную братию на предмет того, чтобы вложить деньги в основанные им один за другим три перспективных хедж-фонда, проводивших стратегию продажи краткосрочных корпоративных ценных бумаг. Это было во времена бума таких бумаг на Уолл-стрит в 80-е годы. К концу восьмидесятых отец почему-то сменил свое официальное имя Джордж Б. Торп на Армистид Дж. Торп. Хотя Хойту было тогда всего восемь, это показалось ему странным, но папа с мамой объяснили ребенку, что Армистид – это девичья фамилия папиной мамы, то есть бабушки Хойта, которую папа очень любит. В общем, Хойт заглотил эту наживку.

   Мать Хойта, в девичестве Пегги Спрингс, симпатичная, хотя и не слишком яркая брюнетка, представляла собой классический пример того типа женщины, которую можно назвать подопытным кроликом: муж просто вил из нее веревки. У нее был диплом экономического факультета, полученный в университете Южного Иллинойса, а кроме того, еще в молодости она получила лицензию на независимую бухгалтерскую деятельность. Естественно, мать и вела все финансовые дела как Джорджа Б. Торпа, так и Армистида Дж. Торпа.

   Она безропотно выслушивала все истории отца, которые накапливались, громоздились одна на другую до такой степени, что время от времени вся эта пирамида просто рушилась под собственной тяжестью. Более того, этот робкий Кролик Пегги добровольно запер себя в четырех стенах, в то время как ее супруг проводил большую часть времени вне дома под предлогом того, что ему нужно ловить «жирную рыбу» – потенциальных инвесторов – и прикармливать их обедами и ужинами в своих клубах.

   Хойт всегда старался исходить из предположения, что изначально отец не собирался никого обманывать. Впрочем, ближе к концу карьеры Торпа-старшего в качестве инвестора даже его сыну стало ясно, что всё новые и новые фонды, которые отец открывал на свое имя, создавались лишь с целью привлечь средства для того, чтобы рассчитаться с людьми, вложившими деньги в его предыдущие проекты. Эти инвесторы начинали выражать свое недовольство отцом Хойта все более настойчиво и даже грозились подать на него в суд. Среди его жертв была даже кассирша-операционистка одного банка – двадцатичетырехлетняя девушка-эстонка, выросшая и закончившая школу где-то на острове под названием Вайнелхэвн, близ побережья штата Мэн. Это была доверчивая маленькая блондинка, с которой отец любил заигрывать, пока она оформляла его документы. Все свои сбережения, а именно долговую расписку Государственного казначейства на двадцать тысяч долларов, которую родители – ночной сторож и больничная санитарка – подарили ей ко дню совершеннолетия, девушка вложила в очередной хедж-фонд Торпа, занимавшийся страхованием перепродажи краткосрочных фьючерсов. Звучала эта формулировка весьма заумно, но при этом действовала на многих не слишком сведущих в экономике людей безотказно. Чтобы пояснить, чем именно занимается этот фонд, отец Хойта воспользовался еще более мудреными формулировками, сообщив бедной девушке, что ее деньги вложены в операции по «хедж-страхованию, проводимому относительно хедж-сделок, что является вдвойне выгодным благодаря удачному использованию увеличивающего коэффициента «набегающей волны»…» Надо же было такое завернуть! Отец велел Пегги распечатать все необходимые бланки, проект контракта и состряпать из готовых текстов рекламно-информационный бюллетень нового «фонда». Столь же стремительно был открыт и отдельный банковский счет, на который и были переведены полученные по казначейскому чеку деньги. Хойт запомнил эту историю как одну из последних отчаянных попыток спасти положение перед тем, как карточный домик дутых фондов рухнул окончательно и бесповоротно.

   В то время Хойт с родителями жил в доме, который первоначально построил для себя один старый актер – звезда вестернов Билл Харт. Этот дом находился в районе Белл-Хэви в Гринвиче, штат Коннектикут, неподалеку от Лонг-Айленд-Саунд. Джордж Торп счел правильным исчезнуть, как он выразился, «на некоторое время», пока, мол, все не утрясется. Давно уже заподозрив небескорыстный интерес обманутых вкладчиков и кредиторов к своему имуществу, он благоразумно переписал дом на имя безответной Пегги. Теперь, когда дела пошли совсем плохо, он вдруг вознамерился вернуть себе право собственности на недвижимость семьи: по всей видимости, чтобы попытаться оттянуть окончательный крах своей финансовой пирамиды. Едва ли не впервые в жизни у матери Хойта хватило не только ума, но и неизвестно откуда взявшегося упрямства, чтобы не пойти на поводу у мужа и отстоять свое право владения домом. Она уперлась и ни за что не желала отступать. Уверенности ей добавляло знание финансового положения мужа от первого до последнего доллара. Пегги прекрасно понимала, что «утрясется» все это дело далеко не так быстро, как хотелось бы Торпу. В один прекрасный день – Хойт и сейчас помнил, что это было утро четверга, – отец небрежным тоном («Я-разве-тебе-не-говорил?») сообщил, что в выходные на Си-Айленде, штат Джорджия, должна состояться какая-то конференция по текущему состоянию рынка недвижимости. После обеда отец упаковал два солидных чемодана и уехал в аэропорт Ла Гуардия. Больше они его никогда не видели. Банкиры, страховые компании и инвесторы набросились на Пегги. Вскоре они убедились, что добиться чего-либо от этой внешне уступчивой и безвольной женщины чрезвычайно трудно. Она только невинно и чуть загадочно улыбалась и в итоге сумела-таки отстоять дом, на который жадно разевали рты многие кредиторы. Мать устроилась бухгалтером в отделение компании «Стэнли Тул» неподалеку от Стэмфорда, и ее честно заработанных денег вполне хватало на то, чтобы вносить залоговые платежи за дом. Тем не менее Хойту пришлось распрощаться с дорогой и престижной школой Гринвич-Каунтри.

   Пытаясь хоть как-то уладить дела мужа, Пегги позвонила в архив Принстонского университета, чтобы получить необходимую информацию о нем, но в базе данных, к ее удивлению, не оказалось ни его имени, ни имени его отца – Лайнуса Торпа Точно таким же образом дело обстояло и в военных инстанциях – нигде, абсолютно нигде не нашли ни единого упоминания о капитане Джордже Торпе.

   Зато Пегги обнаружила в доме тайник с целой коробкой писем сугубо интимного характера, написанных разными женщинами и адресованных Джорджу Торнтону, Джорджу Тарлоу, а также Джорджу Торстену.

   В общем, Пегги так и не удалось отыскать ни единого документального подтверждения того факта, что ее муж был тем, за кого себя выдавал, а в сущности, и ни единого подтверждения, что он вообще существовал на этом свете. Хойт, которому к тому времени едва исполнилось шестнадцать, отверг для себя все сомнения и по-своему истолковал эту таинственность. Для него старик оставался – просто не мог не оставаться – мужественным и крутым героем-военным. Кто же будет выдавать архивные справки о человеке, который служит в спецназе, тем более в отряде «Дельта». Разбежалась мама, так ей и сообщили всю секретную информацию. Скорее всего, сведения о таких людях вообще не хранят ни в каких архивах, а попросту уничтожают.

   В свое время, когда Хойт перешел из начальной школы в среднюю (это было еще в Гринвич-Каунтри), он был низкорослым, щуплым мальчишкой, которого избрали мишенью и жертвой двое переростков классом старше него. Больше всего им нравилось поймать Хойта и запереть его в кладовке уборщицы – в дальнем конце самого пустынного коридора школы. Ему подолгу приходилось кричать и барабанить в дверь, чтобы привлечь хоть чье-нибудь внимание. Не раз и не два мальчик пропускал из-за этого уроки, что даже начало сказываться на его успеваемости. Естественно, о том, чтобы рассказать учителям, почему так происходит, не могло быть и речи. В этом возрасте слово «ябеда» в мальчишеском лексиконе заменяется другим – «стукач». Суть дела от этого не меняется: более тяжкого обвинения, чем стукачество, выдвинуть против подростка невозможно. После трех недель издевательств Хойт не выдержал и рассказал маме, взяв с нее честное слово, что она ничего не скажет отцу. Само собой, Пегги первым делом все рассказала мужу. Отец улыбнулся Хойту мрачной ухмылкой закаленного во вьетнамских джунглях ветерана, бросил в его сторону грозный взгляд («найти и немедленно уничтожить противника») и совершенно спокойно заявил, что завтра же зайдет в школу и хорошенько потрясет директора на предмет того, что за хрень творится в его учебном заведении. Он так и сказал – «хрень». Дело в том, что Джордж считал необходимым вырастить из сына настоящего мужчину и предпочитал, чтобы тот узнавал многое о взрослой мужской жизни от отца, а не из сомнительных источников. Так и получилось, что многие ругательства и вульгарные выражения Хойт впервые услышал не на улице, а в собственном доме.

   Пожаловаться директору? Боже ты мой, да ни за что! Пасть ниже того, кто стучит учителям, может только ничтожество, позволяющее мамочке с папочкой стать стукачами, хлопочущими за любимого сыночка.

   «Ну что ж, – сказал старик, – тогда выбирай». Он коротко объяснил Хойту стоявшую перед ним дилемму: можно врезать по носу одному из издевавшихся над ним старшеклассников, а лучше – обоим; при этом папа продемонстрировал, как нужно наносить удар, чтобы он оказался неожиданным – не кулаком, а тыльной стороной предплечья (Хойт без лишних объяснений понял, что это один из секретных приемов, которому учат коммандос в отряде «Дельта»); или же отец завтра с утра отправится прямо к директору. Однако Хойт с трудом представлял, как он сможет дать по носу старшекласснику. Они же оба намного выше и сильнее! Они его просто убьют! Брось, не преувеличивай, сказал отец. Достаточно одного удачного тычка в нос, особенно если из этого носа кровь пойдет, – и оба парня больше никогда к тебе не полезут; и никто другой во всей школе не полезет – это у всех отобьет желание над тобой поиздеваться. Впоследствии в девяносто девяти случаях из ста в неизбежно возникающих между мальчишками конфликтах тебе будет достаточно лишь грозно взглянуть и добавить пару ласковых. А уж «парой ласковых» отец мог поделиться.

   Да, звучало все заманчиво, но как на такое решиться? Хойту это казалось невозможным.

   «Ну что ж, тогда я тебе не завидую, – сказал отец, пожав плечами. – Рано или поздно, когда ты явишься домой с очередными синяками и шишками, я хорошенько поддам – он так и сказал: «поддам», – отправлюсь в школу и там по-настоящему со всеми разберусь. А как к тебе будут потом относиться в школе – уж не мое дело».

   Это сработало. Не желая доводить дело до такого позора, Хойт собрал в кулак всю силу воли и на следующее же утро воспользовался отцовским советом. Как только один из «шутников» подвалил к нему, Хойт, поборов страх и нервозность, без лишних предисловий коротко размахнулся и изо всех сил врезал обидчику по носу – тыльной стороной предплечья, как учил его старик. Кровь из разбитого носа потекла прямо ручьем. Все получилось именно так, как отец и говорил. С того самого дня всем стало известно, что с этим шестиклассником лучше не связываться. И все годы, пока Хойт учился в той школе, ему достаточно было в любой сложной ситуации бросить суровый немигающий взгляд и добавить пару ласковых.

   Впрочем, так хорошо все шло в маленькой и респектабельной Гринвич-Каунтри. Потом Хойту пришлось перейти в обычную общественную школу Гринвич-Хай. С точки зрения качества обучения Гринвич-Хай имела неплохую репутацию – для общественной школы, но проблема заключалась в другом… На третий день пребывания Хойта в новой школе его отловили на перемене в коридоре четверо парней испанистого вида. Почетное право вести переговоры с новичком компания делегировала здоровенному бугаю с недельной щетиной на морде, одетому в футболку, под тонкими рукавами которой можно было отчетливо видеть не только его бицепсы, но и проходившие под кожей вены, что типично для качка. Первым делом Хойта спросили, как его зовут.

   «Хойт, говоришь? Это чо, имя такое? Или кликуха? Не, на имя не похоже – с таким звуком только рыгать или пердеть можно».

   Хойту вся эта история сразу не понравилась. Ему ужасно не хотелось участвовать в дурацкой перебранке и вообще во всех этих тупых ритуалах, предшествующих драке. Решив не оттягивать неизбежное, он, до последней секунды не меняя выражения лица, почти без замаха вмазал разговорчивому парню предплечьем по носу. Там что-то хрустнуло, и кровь полила просто Ниагарским водопадом. Разговорчивый, явно вожак в этой компании, не то упал, не то сел на пол, хныча и подвывая. Обеими руками он схватился за пораженный внезапным кровотечением нос и вдруг стал похож на обиженного ребенка. Кровь сочилась между пальцами и стекала по рукам на пол. Трое приятелей пострадавшего накинулись на Хойта и, скорее всего, отделали бы его под орех, если бы проходившие мимо учителя не обратили внимания на шум драки и не разняли их. Четверо крутых парней пообещали страшно отомстить белому ублюдку за нанесенную травму и оскорбление, но факт остается фактом: дальнейшие четыре года Хойт проучился в Гринвич-Хай совершенно спокойно – за ним раз и навсегда закрепилась слава белого ублюдка, к которому лучше не цепляться.

   После этого случая он сам был записан в крутые, причем не только одними мальчишками. Едва лишь Хойт стал взрослеть и его лицо начало приобретать вместо мальчишеских мужские черты, вся женская часть школьного населения тоже занесла его в число крутых, правда, в несколько ином смысле этого слова. Первый раз он, если пользоваться бытовавшим тогда выражением, «забил гол» в четырнадцать лет. Случилось это на старом диванчике, стоявшем в гараже одной его знакомой девчонки. При этом ее родители находились прямо над ними, в собственной спальне. Та девчонка училась не в Гринвич-Хай, Хойт был знаком с ней еще по Гринвич-Каунтри. Не по расчету, а скорее бессознательно он продолжал поддерживать дружеские, а с некоторых пор и сугубо личные контакты с бывшими одноклассниками и одноклассницами из той школы. Хойт даже одевался в том же стиле, как ребята в Гринвич-Каунтри – в первую очередь чище и опрятнее, чем большинство его новых соучеников. Отрастив довольно длинные волосы, он, однако же, довольно аккуратно причесывал их, а не поражал окружающих дикими космами. Некоторое подобие «светского лоска» делало его еще более «клевым» в глазах девчонок из Гринвич-Хай – это определение было среди подростков сравнимо с «крутым». Надо сказать, что сам Хойт не пренебрегал и обществом девчонок из своей новой школы. В общем-то в первую очередь именно они помогли ему в кратчайшие сроки справиться со всеми сопутствующими подростковому сексу проблемами, такими как преждевременное семяизвержение и вопросы по теме «как это правильно делать».

   Благодаря довольно высокому качеству обучения и дисциплине в Гринвич-Каунтри Хойт, перейдя в другую школу, оказался почти на год впереди своих новых одноклассников. Он старательно поддерживал это преимущество – понятно, не из бескорыстной тяги к знаниям, а для того, чтобы выгодно выделяться на общем фоне. Хорошие оценки позволяли ему ощущать себя человеком, принадлежащим к более высокому социальному слою, чем тот, к которому относились нынешние одноклассники. В тот год, когда ему пришлось перейти в Гринвич-Хай, приятели Хойта по старой школе начали то и дело упоминать в разговорах, что для поступления в хороший колледж одних высоких оценок недостаточно. Облегчить эту задачу можно было, выделившись чем-нибудь из числа таких же отличников. Самыми выгодными козырями считались спортивные достижения, но можно было предъявить также какой-либо музыкальный талант, вроде умения играть на гобое, или же, например, прилежную работу в летнее время в биотехнологической лаборатории, – в общем, что-нибудь, чтобы выделиться и привлечь к себе внимание. Хойт всерьез задумался над этим. Ничем таким особенным похвастаться он не мог. Как-то вечером, сидя перед телевизором, парень увидел в новостях короткий сюжет об одной нью-йоркской благотворительной организации, называвшейся «Городская жатва». Суть ее работы состояла в том, что по всему городу разъезжали грузовички-рефрижераторы, которые по ночам собирали в ресторанах оставшиеся невостребованными продукты и даже готовые блюда, а потом свозили их в бесплатные столовые для бездомных. Хойта вдруг осенило: вот оно! Он поговорил с одним своим одноклассником – нелюдимым, довольно занудным парнем, который зато мог свободно пользоваться родительским мини-вэном «крайслер-пасифика». Хойт предложил ему создать совместную благотворительную организацию под громким наименованием «Протеиновый патруль Гринвича». Вскоре логотип с этим названием, исполненный, кстати, довольно профессионально, украсил передние дверцы мини-вэна. Чтобы новое начинание не осталось незамеченным в прямом смысле этого слова, Хойт воспользовался благосклонностью новой учительницы рисования – симпатичной двадцатитрехлетней блондинки, явно испытывавшей к нему тщательно скрываемый от окружающих и даже от себя самой вовсе не педагогический интерес. Она снабдила альтруистов всей необходимой атрибутикой, включая даже белые хлопчатобумажные свитера с темно-зелеными эмблемами и надписями «Протеиновый патруль Гринвича». Строго говоря, этот самый патруль правильнее было бы назвать углеводным, потому что в основном ребята забирали непроданные остатки хлеба и выпечки в двух пекарнях, а также в кондитерских – ведь у них не было рефрижератора для мяса, зелени или еще какой-нибудь богатой белками пищи. Собранные пончики и булки двое юных благотворителей отвозили во двор пресвитерианской церкви, которая как раз содержала пункт раздачи бесплатной еды для бездомных. Получателей его щедрых даров, тех людей, для которых городился весь этот огород, Хойт видел всего один раз. Встреча произошла по инициативе изголодавшейся по новостям журналистки местной газеты «Гринвич таймс». Клара Кляйн прознала о «Патруле» от его преподобия мистера Бёрруза. Вскоре в газете появилась статья, сопровождаемая фотографией на три колонки. На снимке красовался Хойт в своем белом свитере с эмблемой, приобнимающий маленького старичка – завсегдатая ночлежки и бесплатной столовой. Контраст был разительный. Хойт, настоящий рыцарь в белых доспехах, красовался рядом с низкорослым бомжем, в полинявшем облике которого не осталось никаких красок, кроме серой и коричневой: грязные седые волосы, нездоровый сероватый цвет лица, перекинутый через плечо и почти достигавший земли коричневый – прямо скажем, дерьмового цвета – тридцатигаллонный пластиковый мешок для мусора, который в непогоду использовался в качестве плаща, некогда синие джинсы, приобретшие ныне неопределенный коричнево-серый оттенок, так же как и полуразвалившиеся кроссовки в грязно-бурую полоску.

   Эта статья с фотографией, приложенная к документам, поданным Хойтом в приемную комиссию Дьюпонтского университета, произвела эффект разорвавшейся бомбы. Вот он – герой нашего времени, симпатичный молодой человек, который не только сочувствует тем, кто оказался на обочине жизни, но готов помогать им реальным делом, обладает организаторскими и предпринимательскими способностями, не лишен творческой жилки и воображения. Хойт сумел придумать и воплотить на практике целый благотворительный проект: обеспечение нуждающихся качественными продуктами питания из лучших ресторанов внешне вполне благополучного в социальном плане города. По правде говоря, Хойт действительно постарался представить в заявлении свою благотворительную деятельность в наилучшем свете, слегка преувеличив масштабы и размах этой работы. Тот факт, что сам он происходил из неполной семьи и его матери приходилось самой зарабатывать на кусок хлеба, вкалывая на нудной и монотонной работе в «Стэнли Тул», в наши дни также был не недостатком, а скорее преимуществом с точки зрения приемной комиссии и администрации университета.

   Хойту даже пришлось подчеркнуть, что растет он в условиях «достойной бедности», чтобы получить частичную стипендию на обучение. Без этого благотворительного шага общества уже по отношению к нему самому Хойт вряд ли смог бы позволить себе учиться в Дьюпонте. Но после поступления в университет он никогда ни одной живой душе не открыл, что платит за обучение не полностью из своего кармана. Если кто-то спрашивал его о школе, Хойт, не вдаваясь в подробности, упоминал «одну частную школу» в Гринвиче. Если спрашивавший не только слышал о существовании такого города, но и кое-что знал о нем, то при упоминании «частной школы» у него, естественно, возникала ассоциация с известной своими традициями Гринвич-Каунтри. Если же дело доходило до расспросов о семье, то Хойт на этот случай составил для себя некую легенду, не усложненную чрезмерными деталями, чтобы самому не запутаться и на чем-нибудь не проколоться. Согласно легенде, его родители были в разводе, причем отец занимался банковскими инвестициями в международные проекты, требовавшие его присутствия в разных странах мира (до таких размеров разрослась история с обобранной до нитки маленькой доверчивой эстоночкой – банковской кассиршей). Компанию «Стэнли Тул» и ее бухгалтерию он в разговорах старался вообще не упоминать.

   Хойту и в голову не приходило, что от отца, помимо многих других качеств, он унаследовал и навязчивое желание скрыть и приукрасить свое прошлое, пустить собеседнику пыль в глаза В общем, он был настоящим снобом уже во втором поколении. Хойт выглядел так шикарно, вел себя настолько уверенно и так тщательно поддерживал вокруг себя ауру некоторой загадочности, культивировал гнусавый нью-йоркский выговор, что никому и в голову не приходило проверить его биографию на предмет подлинности. Чтобы стать членом самого престижного студенческого братства в Дьюпонте – Сент-Рея, – парню не пришлось прикладывать никаких усилий. Какое там! Сент-Рей, объединявший в основном выходцев из высших слоев общества, сам обратился к Хойту с предложением о вступлении. Мало того: за «голову» Хойта вели борьбу целых четыре студенческих клуба. Впрочем, даже первокурснику было понятно, что по престижности членство в Сент-Рее не могло сравниться ни с чем. Ведь там состояли парни вроде Вэнса, чей отец Стерлинг Фиппс ко времени поступления сына в университет позволил себе в пятьдесят лет выйти на пенсию и полностью отдаться давнишней страсти к гольфу. Но до этого он на редкость удачно раскрутил хедж-фонд под названием «Шорт Айрон» и теперь имел виллы в Кап-Ферра и Кармеле, Калифорния (прямо на пляже), а также дома в Саутгемптоне и Нью-Йорке (где мистер Фиппс состоял в двух гольф-клубах: «Шиннкок» и «Нэшнл Линкс»), и наконец двадцатикомнатную квартиру в доме 820 по Пятой авеню в Нью-Йорке. Именно последний объект недвижимости имел в виду Вэнс, когда говорил: «У меня дома». Родной дядя Вэнса был главным спонсором того самого университетского концертного зала, что именовался Оперным театром Фиппса. Тот факт, что Вэнс, отпрыск знаменитого семейства Фиппсов из Дьюпонта, смотрел на него снизу вверх и восторгался проявленной им аристократической отвагой и решительностью, был для Хойта важнее всего на свете. Глядя на озабоченную физиономию Вэнса, перехватившего его в пустой бильярдной, Хойт упивался своим превосходством. Естественно, немалую роль в таком настроении играл и уровень алкоголя в его крови. С каждой секундой Хойт все больше убеждался в том, что ему на роду написано проскакать по жизни, как благородному рыцарю на лихом коне, рассекая толпы обыкновенных, серых в своей массе студентов, обладающих всего лишь рабским сознанием. Впрочем, мелькнувшая мысль о неизбежном наступлении июня следующего года до некоторой степени привела его в чувство. Рыцарю все-таки придется подыскивать себе работу, и лучше бы в каком-нибудь первоклассном инвестиционном банке… Но к этой цели вел единственный путь… Как же надоели эти чертовы оценки! Охренеть уже можно от них. Хватит думать об этом! Ни в коем случае нельзя показывать свою озабоченность перед Вэнсом…

   – …Искать нас будут! – сказал Вэнс позорно срывающимся голосом.

   – Вэнс, – произнес Хойт, – но мы ведь не собираемся сидеть и ждать, пока этот хренов губернатор будет нас здесь искать. Давай сами пригласим его сюда.

   – Что? – не веря своим ушам, переспросил Вэнс. – Что это за хрень ты городишь?

   Хойт пришел в восторг от выражения неподдельного ужаса на лице товарища. По правде говоря, он и сам плохо понимал, какую хрень городит, но сама идея пришлась ему по вкусу. Нужно действительно выкинуть что-нибудь этакое.

   Впрочем, очередная выходка – дело будущего, а сейчас Хойту было очень приятно еще сильнее напугать Вэнса и посмотреть, как тот будет трястись от страха, одновременно пытаясь сохранить лицо.

   – Понимаешь, старик, если мы его сюда затащим, то он уже от нас никуда не денется. Вот увидишь, этот мудак хренов сам перепугается и будет прыгать перед нами на задних лапках.

   Нет, Хойт все-таки перегнул палку. Страх на лице Вэнса сменился подозрительным выражением, несколько секунд он молча глядел на приятеля, а потом сказал:

   – Слушай, Хойт, тебе еще никто не говорил, что у тебя башню сносит?

   Хойт не смог сдержаться и рассмеялся в голос. Мысли его уже были заняты другим… А что, если все-таки провернуть это дельце… Можно стать действительно легендой на долгие годы… Остается только придумать, как затащить губернатора Калифорнии в общагу, обстряпав этот визит на условиях благородного шевалье Хойта… Один козырь у него был. Один, но зато какой: если выложить эту карту перед хреновым калифорнийским губернатором, тот действительно встанет на колени, лишь бы Хойт проявил милосердие и не предъявил свой козырь широкой общественности…

   Вэнс тем временем продолжал:

   – Ты, небось, считаешь, что все это охренительно круто. Особенно круто ты себя чувствуешь, когда тебе говорят, что ты совсем охренел. Ты думаешь, это комплимент. – Вэнс явно не верил своим глазам, глядя, как блаженно-мечтательно улыбается Хойт. – Так вот, это не комплимент, и никакой крутизной здесь на хрен не пахнет. Ты вовсе не крутой до охренения, ты просто охренел – вот и все.

   Хойт снова рассмеялся.

   – Не упускай свой шанс, чувак! Держись меня – и тоже станешь настоящей легендой нашего времени.

   – Я? Еще чего не хватало. На хрен мне эти легенды. Я уже от них и так охренел, если хочешь знать. Надо тебе – ищи и дальше приключений на свою задницу, но только без меня.

   – Да брось ты, бояться тут нечего. Дело верное. Я тебе растолкую попонятнее – может, и въедешь в то, что я предлагаю. Дай-ка я еще пивка хлебну, а потом и расскажу, какую еще хрень придумал.


   Войдя в учебный класс, Джоджо сразу же наткнулся на Чарльза Бускета и Вернона Конджерса. Чарльз, по своему обыкновению, изводил первокурсника, на что имелось целых две причины: во-первых, Конджерс был новичком, во-вторых – очень легкой мишенью.

   – Охренеть, мужик, – заявил Чарльз. – Вернон, я просто ушам своим не верю. Ты что, совсем охренел? Хочешь, чтобы все прознали, что у тебя на чердаке места свободного много? Может, ты там помещения в аренду сдавать собираешься?

   Конджерс мрачно смотрел на Чарльза и молчал. До него всегда с трудом доходил смысл чересчур интеллектуальных приколов. Вот и сейчас он оказался в тупике, не понимая, на каком таком чердаке он может что-то там сдавать в аренду.

   – Слушай, ну вот ответь мне на один простой вопрос, – снова обратился к нему Чарльз. – В каком мы штате?

   – В каком штате?

   – Ну, в штате – в каком? Соединенные Штаты Америки состоят из пятидесяти штатов, и мы с тобой находимся в одном из них, согласен? В какой же штат нас занесло, друг Вернон?

   Конджерс помолчал, пытаясь сообразить, не кроется ли в этом простом вопросе подвох. Потом буркнул:

   – Ну, в Пенсильванию.

   – Абсолютно правильный ответ, – согласился его мучитель. – Ну, а теперь назови нам столицу Пенсильвании.

   Ответа на этот вопрос Конджерс явно не знал, но ни за что не хотел признаваться в своем невежестве, а прервать этот позорный допрос у него духу не хватало. После очередной паузы парень не слишком уверенно выдвинул свою версию:

   – Филадельфия?

   – Господи, Вернон! Филадельфия! Да с каких это пор она стала столицей штата? Слушай и запоминай: столица Пенсильвании – город, который называется Гаррисберг. Диктую по буквам: Г-а-р-р-и-с-б-е-р-г. Это милях в ста пятидесяти к западу отсюда. Гар-рис-берг. Запомнил?

   Кёртис, Алан и Трейшоун не без удовольствия прислушивались к этому избиению младенцев, причем Кёртис даже позволил себе негромко усмехнуться.

   – Да кому какое, на хрен, дело до этой хреновой столицы, – сказал Конджерс.

   – Вернон, ты мне эти штучки брось, – продолжал проводящий допрос инквизитор. – Такие вещи нужно знать. Ты ведь теперь человек публичный. Ты должен подумать хотя бы о том, что напишет о тебе эта хреновая пресса. Вот представь, подходит к тебе какой-нибудь мудила-журналист и начинает задавать вопросы. Что ты ему сможешь ответить? Да ни хрена толкового! Здесь тебе не школьный спортлагерь, малыш, здесь играют по-серьезному!

   Сдержанный, но отчетливо слышный смех раздался в зале. Глаза Конджерса налились гневом, и чувствовалось, что он в любой момент готов перейти в контратаку.

   Но Чарльз не унимался.

   – Географию знать надо, парень! Поди купи себе карту или глобус, а если для тебя это слишком сложно, смотри иногда телевизор, там можно найти исторический канал или еще чего-нибудь в таком роде. Вот вдруг спросит тебя мамочка, куда, мол, тебя занесло, а ты и ответить ей не сможешь!

   Взрыв уже не скрываемого хохота. Конджерс отвел глаза от Чарльза и внимательно, словно прицеливаясь, посмотрел на остальных.

   – Да пошел ты на хрен, – наконец сказал он и отсел подальше – в самый дальний угол небольшой комнаты, выделенной в Фиске-Холле специально для обязательных по расписанию самостоятельных занятий игроков баскетбольной команды. Это время соблюдалось в распорядке дня неукоснительно, но весьма формально: каждый вечер после ужина они два часа валяли дурака в этой аудитории.

   Решив, что Конджерс смирился с поражением, остальные рассмеялись с еще большим удовольствием. Джоджо предпочел промолчать и не демонстрировать своего отношения к происходящему. Он даже порадовался, что сел в противоположном от Конджерса углу класса, вне поля его зрения. Джоджо испытывал смешанные чувства. С одной стороны, приятно было позлорадствовать над тем, как «опустили» его молодого и наглого соперника, но на этот раз Чарльз зашел уж слишком далеко. Все эти приколы в стиле негритянского гетто были явно им спародированы, причем в самой обидной для первокурсника манере. Хуже того, Чарльз позволил себе затронуть самую чувствительную для Конджерса струну – шутить с парнем, задевая его маму, было, прямо скажем, не слишком корректно. Конечно, это была только шутка, и Чарльз не сказал о матери Конджерса ничего плохого, но если подумать (а уж Конджерс-то наверняка хорошо подумает над каждым словом), он по-своему оскорбил ее, предположив, что она толком не знает, где учится ее сын и тем более – где находится Дьюпонтский университет. Джоджо за свою жизнь пообщался с чернокожими подростками вполне достаточно, чтобы уразуметь раз и навсегда: в их разговорах и перепалках тема матерей была запретной. Затронуть ее – означало перейти от дружеских приколов к серьезной ссоре, грозящей вылиться в драку. А такие парни, как Конджерс, особенно болезненно воспринимали эту тему. Джоджо пока что не очень-то подробно был посвящен в биографию новичка, но в общих чертах представлял ее себе как типичный случай мальчишки, которого вырастила мать-одиночка в похожем на гетто пригороде Нью-Йорка, называвшемся, если он правильно помнил, Хэмпстедом. С другой стороны, Чарльз вырос совсем в иной социальной среде и в семье с другим уровнем достатка. До Дьюпонта он жил в весьма благополучном пригороде Вашингтона, его отец был начальником какой-то там службы безопасности в Госдепартаменте, а мать преподавала английский язык в тамошней школе.

   Конджерс сел за стол-парту и – ба-бах! – изо всех сил грохнул папкой о крышку, словно желая прибить надоевшую муху. Несмотря на свое мальчишеское лицо, он был намного крупнее и явно сильнее Чарльза. В нем было шесть футов девять дюймов росту, вес зашкаливал за двести сорок фунтов; от природы плотный и ширококостный, Конджерс к тому же успел немало поработать над собой в спортзале. Чарльз был на три дюйма ниже ростом, и несмотря на все усилия Бешеного Пса – тренера по силовой подготовке, работавшего с ними в «качалке», то есть в тренажерном зале, – оставался довольно худощавым. У него были тонкие черты лица, и он наверняка был фунтов на сорок легче Конджерса. С точки зрения Джоджо, в первую очередь следовало рассматривать именно физические кондиции. Конджерс и так уже на взводе, и если спровоцировать его еще буквально одним приколом, – все может случиться…

   В учебном классе все шло как обычно – то есть если человек не обладал такой способностью сосредотачиваться, как Чарльз Бускет, то о всякой самостоятельной подготовке и вообще учебе можно было забыть. Ребята развлекались как могли. То и дело кто-нибудь рыгал, а то и изображал пуканье, кто-то шепотом выдавал очередную шуточку, от которой все заходились в приступе смеха, кто-то исподтишка запускал в качестве метательных снарядов конфеты или еще как-нибудь бесился. Помощник тренера Брайен Глациано восседал в кресле на возвышении перед классной доской, лицом к студентам-спортсменам, поскольку в его обязанности входило следить за тем, чтобы они пялились в книжки, и поддерживать хотя бы относительный порядок. Но что он мог сделать? Брайен был молодой, белый и представлял собой практически полное ничтожество по сравнению с элитными игроками, за которыми был приставлен надзирать.

   У Джоджо с собой были пара учебников и папка, набитая каталогами автомобильных аксессуаров. Естественно, не учебные пособия владели его вниманием в тот вечер. Он перелистывал каталоги и пускал слюнки, представляя себе, как круто будет выглядеть его «крайслер-аннигилятор», если на него навесить все эти прибамбасы. Сидел он на один ряд позади Конджерса, в десяти-двенадцати футах в стороне от него. Услышав со стороны Конджерса звук открываемой папки и перелистываемой бумаги, Джоджо подсознательно удивился и, оторвавшись от очередного каталога, с ленивым любопытством посмотрел в сторону первокурсника. Отвести взгляд он уже не смог. Конджерс повел себя исключительно странно. Он отогнул зажим, крепивший в папке листы обычной линованной школьной бумаги, и скомкал в кулаке верхний лист. Этот бумажный комок он засунул себе в рот и стал жевать. Джоджо аж передернуло. С его точки зрения, вкус у этой пропитанной кислотой и еще какой-то дрянью дешевой бумаги должен быть отвратительным. Конджерс же тем временем запихнул в рот и стал жевать второй лист… потом третий… жевал и жевал, но не глотал. Вскоре щеки у него надулись, как у лягушки или еще какого-нибудь животного, каких показывают в учебных видеофильмах на уроках природоведения в начальной школе. Глаза его превратились от злости в щелочки-бойницы. Через некоторое время Конджерс не без труда выплюнул в сложенные лодочкой ладони изрядный ком серой бумажной массы, пропитанной слюной. Он стал старательно лепить из полученного материала плотный шар наподобие снежка. Кашица из слюны и мелких клочков бумаги просачивалась у него между пальцами и капала на парту. Добившись желаемого результата, Конджерс встал во весь рост – во все свои шесть футов девять дюймов – и, хорошенько размахнувшись, – плюх! – запустил слюнявый ком в черный бритый затылок, расположенный в трех рядах перед ним. Вплоть до этого момента, пока одна бритая «репа» не перестала походить на другие, Джоджо даже и не сумел бы распознать, что там сидит именно Чарльз.

   В первый момент Чарльз прореагировал на случившееся на удивление вяло. Он поднял голову от книг и посмотрел прямо перед собой. Затем, как всегда эффектно, в привычной манере Чарльза Бускета, не поворачивая головы, соскреб остатки метательного снаряда с затылка и шеи и подверг внимательному осмотру собранную сырую массу. При этом немалая часть влажного компонента «ядра» протекла ему за шиворот, отчего на спине футболки расплылось большое мокрое пятно. Лишь хорошенько прочувствовав это, он обернулся и посмотрел назад.

   Первым делом он увидел Джоджо, который, потрясенный случившимся, смотрел ему прямо в лицо. Пару секунд Чарльз сверлил его взглядом, но довольно быстро пришел к выводу, что Джоджо в подозреваемые не годится. Тогда он медленно перевел взгляд, ставший похожим на лазерный луч, на Конджерса, который уткнулся носом в тетрадь, изо всех сил стараясь напустить на себя вид человека, с головой увлеченного конспектированием какого-то параграфа учебника, царапая шариковой ручкой в блокноте.

   Глухим голосом Чарльз рыкнул:

   – Эй, ты!

   Естественно, все находившиеся в помещении обернулись на этот рык, чтобы выяснить, что, собственно говоря, происходит, – все, за исключением Конджерса, который по-прежнему не поднимал головы и исступленно скреб шариком по бумаге.

   – Ты! – снова взревел Чарльз. – Я тебе говорю, ниг… ты, мудак гребаный, козел придурочный!

   Даже в порыве гнева Чарльз сумел остановить себя на полуслове, и смертельно оскорбительное слово «ниггер» не было произнесено – в первую очередь потому, что в классе находились Джоджо с Майком. Чернокожие игроки никогда не употребляли этого «слова на букву н» даже в шутку, если рядом находились Джоджо, Майк, тренер, кто-то из пиши-читаев и вообще любой белый человек.

   Теперь выбора у Конджерса не осталось. Дальше изображать, что он ничего не замечает и не понимает, что этот поток оскорблений относится к нему, было невозможно. Он резко встал, отчего его складной стул захлопнулся с резким клацающим звуком, набрал полную грудь воздуха и расправил плечи. Его тугая футболка была сделана словно из эластичной пленки, а не из ткани, и было видно, как все могучие бицепсы, трицепсы, дельтовидные и грудные мышцы напрягаются и становятся еще более объемными и внушительными. Закипая на глазах, он злобно посмотрел в глаза Чарльзу и начал слегка сдавленным, сухим и почему-то странно высоким, чуть ли не писклявым голосом:

   – Ты совсем охре… – Потом решил не разводить долгих дискуссий и сказал коротко, но веско: – Сам мудак гребаный.

   С этими словами Конджерс шагнул в проход между партами и медленно двинулся в сторону Чарльза. Вряд ли даже профессиональный борец выглядел бы более внушительно и грозно. Чарльз тоже встал и шагнул в проход. Он посмотрел в глаза Конджерсу и преградил ему путь, встав поперек прохода, широко расставив ноги и сложив на груди руки. При этом он наклонил голову и прищурился. Конджерс остановился футах в четырех от него. Несколько секунд, показавшихся Джоджо вечностью, они смотрели друг на друга, словно устроив перед неминуемой дракой игру в гляделки.

   Первым перешел к активным действиям Конджерс: медленно, не провоцируя противника резкими движениями, он ткнул указательным пальцем в сторону Чарльза – раз, другой, третий, при этом все же не касаясь его. Все тем же сухим сдавленным голосом он сказал:

   – Значит, так, мудила: еще раз пасть разинешь, и… – Он опять замолчал, не договорив.

   – И что, что тогда, придурок? – поинтересовался Чарльз.

   Он поймал нужную интонацию и теперь всячески демонстрировал окружающим, как ему скучно разбираться со всякими молокососами и учить их уму-разуму. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Он все так же неподвижно стоял, сложив руки на груди и скептически глядя на Конджерса.

   Тот помолчал несколько секунд и грозно добавил:

   – Ты меня слышал. – С этими словами он развернулся и, пробормотав вполголоса «мудак», вернулся на свое место.

   В классе стояла мертвая тишина, ни смешка, ни хихиканья, даже ни единого громкого «уф» переводимого дыхания. Всем, включая и Джоджо, стало тревожно за судьбу такого сильного, но при этом явно безмозглого первокурсника, который именно в силу неумения предвидеть последствия своих слов и действий и отсутствия интуиции рискнул нарваться на конфликт с Его Крутейшеством Чарльзом. Первый результат был налицо: сам заварив кашу, он теперь отступил с поджатым хвостом.

   Все еще находясь под впечатлением от происшедшего инцидента, Джоджо и Майк вернулись в свой «люкс» в общежитии. Они открыли окна, но на улице было так темно, что даже нельзя было рассмотреть на фоне неба ни башню библиотеки, ни трубу котельной. Джоджо удобно устроился в кресле и расслабился, но Майк, все еще не придя в себя, стал нервно ходить по гостиной из угла в угол. Так часто бывает с молодыми парнями: сама атмосфера драки, пусть даже несостоявшейся, впрыскивает им в кровь столько адреналина, что он еще долго продолжает в ней бурлить.

   Майк сказал:

   – Нет, но как его все-таки Чарльз достал. И «мудак», и «козел», а потом еще и «придурок». Наверное, даже на «ниггера» он бы меньше обиделся. Когда Конджерс из-за парты вылез и попер на Чарльза, я уж подумал, что сейчас…

   – Знаешь что, Майк? – перебил его Джоджо. – Я уж давно об этом думал, да все как-то разговор не заходил. Согласись, что занятия в этом классе – просто хрень какая-то, полная лажа. Какие там, на хрен, могут быть занятия? Мы и так-то не слишком прилежно учимся, а когда собираемся все вместе, кто-нибудь обязательно начнет валять дурака, и пошло-поехало – кто пердит, кто рыгает, кто анекдоты травит… Торчим там, на хрен, два часа, а толку никакого.

   – Да, пожалуй что так и есть, – согласился Майк.

   – А Чарльз – он-то что там, на хрен, забыл? Никого из пиши-читаев, между прочим, тренер не гоняет с нами заниматься, они учатся там и тогда, где им нужно. А у Чарльза оценки не хуже них, это все знают. Так какого хрена заставлять его отсиживать эти два часа, пока вся наша банда мается всякой херней – бумагу жует да дерьмом швыряется?

   – Ой-ёй-ёй, какие мы умные, – иронически фыркнул Майк. – Джоджо, что это за хрень на тебя нашла? Что касается пиши-читаев, так тренеру насрать, где они шляются и когда учатся, потому что играть-то им все равно не придется. Пусть хоть всю ночь напролет над учебниками сидят. А мы – другое дело. Тренер хочет загрузить нас так, чтобы мы целиком были заняты программой, и больше у нас времени ни на что не оставалось. Ему только не хватало, чтобы Чарльз или кто другой шатался по ночам по кампусу, потому что ему пришло в голову… подумать… или заняться еще чем-нибудь непродуктивным.

   Джоджо задумчиво кивнул. В чем-то Майк, пожалуй, прав. Вся команда вставала ни свет ни заря, баскетболисты завтракали в специально отведенной для них столовой, а затем все шли в тренажерный зал качать железо или отправлялись на пробежку. Практически весь день команда проводила в стороне от остальных студентов. Пообщаться с однокурсниками удавалось только на занятиях, да и с кем там говорить-то? Разве что с чокнутыми болельщицами, которых можно в тот же вечер затащить к себе в койку и трахать в свое удовольствие.

   У него в мозгу вдруг всплыл образ девчонки с длинными каштановыми волосами – той, которая подняла руку на лекции по французской литературе… Но уж она-то явно не была ни болельщицей-фанаткой, ни охотницей за парнями. Нет, эта девочка определенно не из таких. Как она лихо его отшила. Чистота! Чистота – вот что делало ее абсолютно не такой, как все остальные, а невозможность заполучить ее в качестве подружки на ночь еще прибавляла девушке привлекательности. У Джоджо снова сладко заныло в паху, а его джинсы в районе ширинки явственно вздулись. Вот блин… хорошо бы сейчас… Да, девчонка не соврала: они с тех пор ни разу не виделись. Она, как и сказала, перестала ходить на лекции этого… Как-его-там… спеца по французской литературе.

   – …Тренируемся, тренируемся на хрен по три с половиной часа подряд, а потом что? Опять премся все в ту же отдельную столовку, где видим всё те же ублюдочные рожи, от которых уже охренели…

   Джоджо понял, что слишком увлекся своими мыслями и воспоминаниями и даже потерял нить разговора. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы въехать в то, что говорит Майк.

   – …Сидят в этой долбаной библиотеке и пишут свои долбаные рефераты, зато могут интересоваться еще чем-нибудь и думать еще о чем-нибудь, кроме баскетбола, который уже всех задолбал…

   – Твою мать! – воскликнул вдруг Джоджо и, хлопнув себя по лбу, воздел руки к потолку. – Совсем, на хрен, все забывать стал. Хорошо, ты напомнил. Мне ведь завтра реферат, на хрен, сдавать!

   – По какому предмету-то?

   – Да по американской истории, этому мудаку Квоту. И с чего только тренер взял, что этот профессор снисходительно относится к спортсменам? Если он сниходительный, то я… я… даже не знаю, что я за хрен такой. Сколько времени?

   – Почти двенадцать.

   – Хреново… если ему сейчас позвонить, он разверещится, разноется… я уж его знаю.

   – Ты про кого?

   – Да про этого моего куратора по истории, Эдам его зовут. Полный ботаник. Стремно, конечно, дергать его в такое время, но выбора-то нет. Блин, неохота парня зря беспокоить. Вспомнил бы вовремя – он бы и сделал все к сроку. Эдам вообще-то чувак нормальный… Слава Богу еще, что он порядочный дохлятик. Любой здоровый мужик мне бы за такое яйца оторвал.

   Вздохнув, Джоджо подошел к телефону и набрал номер «нормального чувака, но порядочного дохлятика». После нескольких гудков тот все-таки снял трубку, и Джоджо обрадовал Эдама тем, что желает видеть своего обожаемого куратора немедленно.

   Майк включил тем временем телевизор и не нашел ничего интереснее какого-то дурацкого комедийного сериала. Очень скоро ему это наскучило, и он стал уговаривать Джоджо сыграть в видеоигру, пока тот все равно ни хрена не делает, маясь дурью в ожидании своего «ботаника». Долго уговаривать Джоджо не пришлось. Майк как раз недавно обзавелся новой версией «Плей Стейшн». Игрушки она крутила – будь здоров. Изображение на телеэкране было насыщенное и четкое, звуковое сопровождение – первоклассное. Эффект объемного звука делал свое дело: сидя перед телевизором, можно было забыть обо всем и почувствовать, будто ты на самом деле играешь в футбол, бейсбол, баскетбол, сражаешься на ринге или на татами, – в общем, полная иллюзия реальности, включая поддержку орущих на трибунах болельщиков. Подобный реализм порой даже пугал Джоджо. Как вся эта хрень работает, как достигается такой эффект погружения – его разум понимать отказывался. В общем, они с Майком сели перед телевизором и, взяв в руки пульты с джойстиками, включили свою любимую в последнее время игру под названием «Велородео». Здесь нужно было гоняться на велосипеде по хав-пайпу – гигантскому бетонному желобу, делая по два-три сальто и пируэта в воздухе и прочие трюки. Естественно, все это сопровождалось соответствующей музыкой, а в нужные моменты – воплями болельщиков. Естественно, им обоим больше всего нравилось в этой игре выкидывать из желоба соперника Стоило чуть-чуть промазать при исполнении какого-нибудь финта как несчастный виртуальный велосипедист терпел аварию, приземляясь чаще всего прямо на шею. В реальной ситуации это означало бы мгновенную смерть. Другое дело – «Плей Стейшн»: несешься себе как ни в чем не бывало и знай хохочешь, когда соперник ломает себе шею, ударяясь о шершавый бетон хав-пайпа…

   Они так увлеклись «Велородео» и криками болельщиков, что не сразу поняли: кто-то – наверняка вызванный по тревоге куратор – настойчиво и определенно не в первый раз стучит в дверь. Джоджо встал и впустил гостя.

   – Привет, Эдам! – сказал он. Джоджо встретил своего спасителя буквально с распростертыми объятиями. Улыбка на лице, интонации голоса – все должно было продемонстрировать, что его здесь ждут как горячо любимого, но куда-то запропастившегося друга. – Заходи давай!

   Судя по выражению лица Эдама, ночной звонок и вообще кураторство по истории над Джоджо вовсе не вызывали у него восторга.

   – Эдам, – сказал Джоджо, – ты ведь знаком с моим соседом, стариной Микроволновкой?

   – Здорово, как сам-то? – спросил Майк, широко улыбаясь и протягивая лапищу.

   Куратор пожал ее без особого энтузиазма, не сказал ни слова, а потом перевел взгляд на Джоджо:

   – Ну… в чем дело-то? Я жду.

   На экране телевизора по-прежнему гонялись по бетонной полутрубе велосипедисты, а толпы болельщиков свистом и криками требовали присоединения к игре двух самых главных участников.

   Рядом с Джоджо куратор казался вдвое ниже ростом и втрое меньше по весу; впрочем, если поставить его в одну шеренгу с большинством студентов Дьюпонта, стало бы ясно, что рост у него вполне нормальный – самый обыкновенный средний рост. У Эдама были правильные, довольно приятные черты лица, он носил очки в тонкой титановой оправе, но, пожалуй, самой яркой отличительной характеристикой его облика были волосы: довольно длинные, темные и вьющиеся, спереди они лезли ему на глаза, а сзади как-то по-цыгански спадали почти на спину. И при этом они были расчесаны на прямой пробор – просто невероятно! Брюки защитного цвета со множеством объемных карманов и черный свитер, под которым виднелась футболка, казалось, не столько сидели на Эдаме, сколько висели, как на вешалке. Он выглядел настолько же худощавым и хрупким, насколько Джоджо – мощным и массивным, и хотя оба они были старшекурсниками, Эдам казался гораздо младше своего подопечного.

   В разговоре возникла неловкая пауза. Джоджо понял, что тянуть время дальше бессмысленно и пора переходить к делу.

   – Эдам… слушай, ты меня сейчас небось прибьешь. – Он опустил глаза и с самым смиренным видом склонил голову. На самом же деле баскетболист изо всех сил старался скрыть улыбку, и на его лице без труда читалось: «Ну, ты уж наверняка понял, зачем я тебя среди ночи дернул?» Наконец, собравшись с силами и спрятав улыбку, Джоджо вновь посмотрел на куратора и в двух словах описал, в чем проблема.

   – Это понятно, – со сдержанным неудовольствием в голосе сказал Эдам. – Ты давай выкладывай, что за реферат тебе нужен. Тему-то помнишь?

   – Ну… это… м-м-м… что-то про Революционные войны.[9]

   – Что-то про Революционные войны, говоришь?

   – Ну да. Подожди минутку, я сейчас принесу, у меня там задание есть распечатанное. – С этими словами Джоджо поспешно скрылся в своей спальне.

   За это время Майк успел вернуться к «Плей Стейшн» и переключить «Велородео» в режим игры в одиночку. Время от времени в гостиной раздавались эмоциональные «Блин!» и «Твою мать!», когда он виртуально ломал шею. Все это происходило под аккомпанемент завываний и аплодисментов виртуальных болельщиков.

   Джоджо возвратился, держа в руках листок с распечатанным электронным посланием. Прилежно водя пальцем по строчкам, он прочитал:

   – Так, где-то здесь… здесь говорится… сейчас найду… А, вот оно: «Особенности личностной психологии короля Георга Третьего[10] как катализатор Американской революции». Вот. Они там хотят получить страниц восемь, а лучше десять. Слушай, кстати, а что такое катализатор? Я вроде слышал что-то про эту хреновину, но если честно, ни хрена не понял, да и забыл уже все.

   – Твою мать! – завопил вдруг Майк, не отрываясь от переливающегося всеми цветами радуги телеэкрана.

   Эдам скептически нахмурился и осведомился:

   – Ну, и когда тебе это нужно, Джоджо?

   – М-м-м… да вообще-то завтра. Урок у этого козла начинается в десять. – Льстивая, вкрадчивая улыбка появилась на его лице. – Вот видишь, я сразу сказал, что ты меня убьешь.

   – К десяти утра завтра?… – словно не веря своим ушам, уточнил Эдам. – Джоджо, да ты что, с ума сошел?

   Тон, которым была произнесена последняя фраза, позволил Джоджо расслабиться. Кто такой, собственно, этот Эдам, приставленный к нему помощник по истории? Если взять в качестве образца какую-нибудь звериную стаю, то этот очкарик занял бы в ней самое последнее место. Он бы безропотно терпел издевательства и унижения других членов стаи, скрипел бы зубами от злости, но так и не решился бы проявить эту злость, восстать против тех, кто сильнее и увереннее в себе. Другое дело – Джоджо и его друг Майк. Таких, как они, называют доминирующими самцами. Своими природными данными и личными качествами они добились едва ли не самого высокого, привилегированного положения в университетском городке Дьюпонта и ни за что не отказались бы от своего превосходства в пользу кого бы то ни было. Это ощущение собственного превосходства над окружающими, пусть даже не выраженное в словах, было знакомо Джоджо чуть ли не с двенадцати лет. Мало что в жизни могло доставить ему такое удовольствие. Выразить это удовольствие членораздельно он просто не мог. Да и то сказать: только полный дурак будет распространяться о таких вещах вслух – при ком бы то ни было.

   Вслух же он согласился:

   – Ну да, я понимаю… – Потом, изображая на физиономии страшное недовольство самим собой, добавил: – Понимаешь, старик, ну просто из головы вылетело. Сегодня два часа за столом просидел – готовился к зачету по французскому… на днях тут тоже сдавать придется… и так вот получилось – этот долбаный реферат по истории просто на хрен из башки вылетел.

   – Ну ладно… у тебя хоть какие-нибудь конспекты есть? Может, список литературы? – без особой надежды спросил Эдам.

   – Ну, сам знаешь… какие уж у меня конспекты, – развел руками Джоджо. – А что это мудаку нужно – хрен его разберет. Он что-то плел про то, что ему нужна какая-то самостоятельная исследовательская работа.

   – О, блин… Твою мать! Все, абзац! – Этой серией восклицаний Майк сопроводил финальный аккорд проигранной гонки: судя по всему, его велосипедист растерял все полагавшиеся ему «жизни», и под улюлюканье толпы болельщиков на экране игра закончилась.

   Эдам протестующе захныкал:

   – Джоджо, ты хоть сам понимаешь, что говоришь? Худо-бедно разобраться в биографии Георга Третьего, в истории Закона о печати и последовавших за ним беспорядков в британских колониях в Америке, свести это все воедино и изложить на восьми, а лучше, как ты говоришь, на десяти страницах за… – он выразительно посмотрел на свои часы, – всего за десять часов?

   Джоджо пожал плечами:

   – Ну ты уж извини, парень, но этот реферат мне правда позарез нужен. У этого мудака давно на меня зуб. У этого мистера Квота, в смысле. Он только и ждет любого предлога, чтобы надрать мне задницу.

   Самого главного Джоджо вслух так и не произнес, но атмосфера в комнате прямо-таки сгустилась, потому что и ему, и Эдаму было прекрасно известно: если студент-спортсмен не сдаст зачет по какому-либо из выбранных им курсов, в течение следующего семестра ему будет запрещено играть в официальных матчах университетской команды.

   Из телевизора вновь послышались крики болельщиков, но судя по комментариям Майка, гонка началась не слишком удачно.

   – Твою мать! Твою мать! Твою мать! – раз за разом все более отчаянно повторял он.

   Эдам бросил угрюмый взгляд в его сторону, а потом выпалил:

   – Ладно, черт с тобой… давай мне эту бумажку… ну, с заданием.

   Джоджо на радостях сжал Эдама в объятиях своими гигантскими лапами, при этом практически подняв его в воздух и едва не задушив.

   – Ну, ты мужик, Эдам, ты настоящий мужик! Я всегда говорил: старина Эдам никогда друга не подставит! Я это чувствовал!

   Щуплый куратор отчаянно барахтался в железной хватке Джоджо. Когда тот наконец сжалился и отпустил его, Эдам помотал головой, чтобы прийти в себя, а потом развернулся и направился к дверям. Перед тем как переступить порог, он оглянулся и сказал:

   – Да, кстати, катализатор – это такая штука, которая способствует развитию какого-либо процесса, а иногда и провоцирует его начало. При этом сам катализатор напрямую в процессе не участвует. Например, убийство сербского эрцгерцога, имени которого никто толком и не знал, стало катализатором для начала Первой мировой войны. Хорошо бы знать, что означает слово, вынесенное в заглавие твоей работы – так, на всякий случай. Вдруг придется сказать о ней пару слов и при этом сделать вид, будто ты сам ее написал.

   Джоджо ни хрена не понял, о чем ему толкует ботаник, но по интонации догадался, что это какое-то язвительное замечание в его адрес. Таким образом этот зануда, видно, пытался выразить свое недовольство тем, что неизбежное написание реферата за подопечного свалилось на него так неожиданно. Доминирующий самец не стал опускаться до ссоры с одним из самых убогих членов стаи, а просто снисходительно сказал:

   – Слушай, старик, ну правда, ты уж извини. Совсем забыл про эту хрень. Считай, я твой должник. Я вообще очень рад, что ты всегда готов мне помочь.

   Не успел Эдам закрыть дверь, как Джоджо обернулся к Майку и со смехом заметил:

   – Ну, и чего ты там материшься, а? Говорил я тебе: не умеешь ездить на велике – не берись. Может, по части трехочковых ты и в самом деле горяч, как микроволновка, но по трубе гонять – дело другое.


   Не успел Эдам закрыть дверь и отойти на пару шагов по коридору, как за его спиной раздались приглушенные голоса Джоджо и его соседа. Они явно снова уткнулись в свою компьютерную приставку и теперь вопили не то от радости, не то от огорчения и смеялись… смеялись, понятно, над ним – над кем же еще? Насчет этого у Эдама сомнений не было. Теперь, значит, эти два полудурка будут как двенадцатилетние подростки гонять свою «Плей Стейшн», при этом матерясь и ржа, как кони, над ним, Эдамом Геллином… которому сейчас придется переться в библиотеку и на скорую руку ковыряться в каталоге, чтобы успеть собрать хотя бы какой-то материал и набросать две с половиной, а лучше три тысячи слов на заданную тему. Причем сделать это нужно так, чтобы можно было хотя бы лицемерно поверить, будто все это написал такой кретин, как Джоджо Йоханссен. Хотя на самом деле этот Джоджо вовсе не такой уж кретин. Он просто раз и навсегда отказал себе в удовольствии шевелить мозгами и продолжал упорствовать в этом, видимо, просто из принципа. Зря он так. Да что там зря – парень пока что еще не дурак, но скоро им станет. Это выглядит просто жалко. Сильный парень, волевой, умеющий постоять за себя – а глядишь, оказывается размазней и слабаком, который не смеет нарушить неписаный закон студентов-спортсменов, запрещающий им хоть в чем-то походить на обычных студентов, не входящих в особые списки спортивной кафедры. Именно по этой причине он, Эдам, получил наряд вне очереди на ночное дежурство, в то время как сам Джоджо убьет пару часов перед телевизором, а потом уснет беззаботным сном младенца, привыкшего, что к моменту пробуждения все необходимое подается ему на блюдечке.

   Лицо Эдама залилось краской от злости и унижения. Да черт его побери! Чего стоит только комедия, которую ломал этот бугай – как, мол, он рад его видеть… А эта симуляция провалов в памяти! Ясное дело, баскетболист прекрасно помнил, что реферат ему нужно сдать завтра, да только привык, что все как-нибудь само собой образуется… А как он полез обниматься, делая вид, будто это и есть образец подлинно товарищеских отношений… «Ты настоящий мужик!..» Этот чертов ходячий мешок с мускулами схватил его и поднял, да еще и потряс в воздухе! Как будто специально хотел дать понять, что не только знания Эдама, но и сама его шкура принадлежат ему! «Ты настоящий мужик!» – это следовало понимать с точностью до наоборот: «Какой ты, на хрен, вообще мужик! Ты мой слуга! Мой мальчик-оруженосец, мой паж! Захочу – задницу тебе надеру!»

   Еще более громкий взрыв хохота послышался за спиной Эдама. Ну конечно, Джоджо и его сосед ржут над ним! Так их разобрало, что остановиться не могут! Эдам на цыпочках вернулся к двери их комнаты и прислушался. Они опять хохочут! Но, судя по доносившимся до Эдама обрывкам фраз, смеялись они над Верноном Конджерсом, над тем, как Чарльз доводит его и как Конджерс ничего не может с этим поделать. И то ладно, смеются они, значит, не над мальчиком-слугой… по крайней мере, в данный момент… Впрочем, от этого Эдаму не сильно полегчало. Он пошел по коридору, мрачно наклонив голову и повторяя про себя все те презрительные и гневные слова, которыми должен был встретить наглые требования этого бугая-баскетболиста. Вообще-то на чисто рациональном уровне Эдам давно смирился с возникшими отношениями, сложившимися по типу «слуга – господин». Кроме того, далеко не каждый из этих студентов-спортсменов, которых он курировал, стремился продемонстрировать ему свое превосходство. Некоторые совершенно искренне выражали благодарность – примерно так же, как это делают попавшие в трудное положение дети, когда им удается избавиться от неприятностей. В этих случаях между ними скорее складывались традиционные отношения «учитель – ученик» и тогда работать становилось намного легче и приятнее. В любом случае, те триста долларов в месяц, которые ему платили за шефство над каким-нибудь болваном, были принципиально важны для того, чтобы Эдам мог удержаться в Дьюпонте, как и та сотня или около того (только чаевые, никакого оклада), которые он зарабатывал, доставляя пиццу к дверям комнат в студенческих общежитиях. Эту работу ему предоставляла небольшая пригревшаяся при университете компания под названием «Пауэр Пицца». Естественно, эта работа также способствовала установлению отношений «слуга – господин» между ним и его однокурсниками, но, к счастью, в наши дни в студенческой среде не принято демонстрировать свое превосходство перед теми, кто вынужден зарабатывать себе на жизнь. Стремление к подчеркнутой демократичности в общении с бедными стало одной из отличительных черт в модели поведения преуспевающей части общества.

   У каждой из этих работ были свои преимущества и недостатки. Эдаму приходилось мириться и с тем, и с другим. Денег, полученных на каждой из этих работ по отдельности, ему все равно не хватило бы. Кроме того, перемена рода деятельности скрашивала их монотонность. Самым нудным делом была, конечно, доставка пиццы. Больше всего Эдама угнетало то, что в пиццерии приходилось заступать на полную шестичасовую смену, а поменяться с кем-нибудь представляло целую проблему. Неприятной стороной шефства над спортсменами была необходимость подчинять свое время и настроение этим тупым накачанным эгоистам, которые без стеснения могут позвонить тебе посреди ночи, вспомнив, что у них завтра зачет или контрольная. И вообще, участвуя в комедии под названием «общественная помощь студентам-спортсменам», Эдам словно бы соглашался, что весь этот балаган специальной программы обучения спортсменов имеет полное право на существование. Какое там специальное обучение! Эдам прекрасно понимал, что все это – чистой воды фарс. Впрочем, эта работа была все-таки более разнообразной, чем доставка пиццы. Иногда задания оказывались интересными, творческими и даже полезными для него самого. По большей части эту работу можно было делать в удобное для него время, а главное… Эдам старался не признаваться в этом даже себе: ему льстило, что эти дремучие тупоголовые качки в какой-то степени зависели от него, каким бы хамским ни было их к нему отношение.

   Из-за одной двери дальше по коридору доносилась музыка – на всю громкость звучал старый альбом Тупака Шакура – самая известная, можно сказать, ставшая классической композиция, посвященная матери… Это как раз и есть комната новичка Вернона Конджерса – Эдам однажды подменил своего друга, ставшего одним из кураторов Конджерса, и смог убедиться, что его номер – настоящий храм Тупака Шакура: две стены в гостиной от пола до потолка оклеены фотографиями и постерами этого легендарного мученика рэпперских войн. Эдам прошел мимо следующей двери, приоткрытой на несколько дюймов… Из-за нее доносились громкие звуки какого-то кинобоевика, и на этом фоне мужской голос произнес: «Слушай, Трейшоун, только между нами: я в эту хрень играть не собираюсь. Ты меня понял?» Ну да, конечно, Трейшоун Диггс по кличке «Башня»… Из-за двери напротив доносился смех двоих мужчин и девушки. В какой-то момент девушка взвизгнула и с притворной обидой в голосе воскликнула «Кёртис, ты что? Ведешь себя, как капризная девчонка!» Снова визг и уже мужской голос, пытающийся подражать женскому: «Не лапай меня, я тебе говорю, проти-ивный!..» Взрыв хохота Ну да Кёртис Джонс, кто же еще. Эдам пошел дальше по коридору… Из-за следующей двери, и еще из-за одной, да практически почти из-за каждой двери в этом люкс-общежитии раздавались безошибочно узнаваемые звуки стрельбы и взрывов, сопровождающие самые дурацкие и примитивные компьютерные игры. Эта какофония здесь воспринималась на редкость органично, скорее как симфония, отображающая вечернюю жизнь великих звезд баскетбола, живых легенд, отдыхающих и развлекающихся после трудов праведных. Эдам улыбнулся. Охренеть можно! «Психологические особенности личности Георга Третьего как катализатор Американской революции»… надо же было придумать такую тему самостоятельной работы для кретина, который живет в свое удовольствие и даже понятия не имеет, что значит слово «катализатор»…


   Несмотря на позднее время, жизнь в историческом здании Мемориальной библиотеки Чарльза Дьюпонта просто кипела. В главном холле стоял гул приглушенных голосов, то и дело разрываемый резким, почти визгливым скрипом подошв кроссовок о полированный каменный пол. Сводчатый потолок зала был настолько высок, что свет от настенных ламп, установленных на уровне окон, терялся там, в вышине, и, казалось, не возвращался обратно. Благодаря этому эффекту освещение в холле казалось приглушенным, словно тот, кто включил свет таким образом, намекал, что библиотека скоро закрывается. Впечатление это было обманчивым: читальный зал, компьютерный зал, отделы каталогов и справочной литературы – везде яблоку негде было упасть, повсюду кишел народ. Многие студенты привыкли делать домашние задания и писать курсовые работы по ночам, поэтому появляться в библиотеке ближе к полуночи считалось в Дьюпонте едва ли не хорошим тоном. При этом многие засиживались тут и до рассвета Мемориальная библиотека никогда не закрывалась. Сидеть здесь до двух, трех, четырех часов ночи, а потом с утра пораньше идти на занятия было для студентов привычным делом, пусть даже это казалось довольно эксцентричным и не совсем полезным для здоровья и умственных способностей распорядком дня.

   Через холл наперерез Эдаму прошли две девушки. Они о чем-то тихо шептались и при этом постреливали глазами в разные стороны. Эдам не мог бы сказать, кого именно они ищут, но был уверен на все сто, что не его. Обе девицы явились в библиотеку при полном макияже – тени, тушь, помада – и с серьгами в ушах. На обеих были узкие, соблазнительно обтягивающие нижнюю часть тела джинсы, а над ними прелести одной прикрывал легкий, низко вырезанный топик, похожий на кружевной пеньюар, другой – тугая футболка. В этом не было ничего особенного, но становилось совершенно ясно, что девушки вырядились так не без повода. Это были их охотничьи наряды и боевая раскраска Студентки Дьюпонтского университета вышли на охоту. Ни для кого не было секретом, что многие девушки наряжались таким образом, идя поздно вечером в библиотеку, поскольку это отличное место для новых знакомств: в читальных залах было полно парней.

   Вид этих двух девчонок помог Эдаму вновь ощутить знакомое чувство внутреннего превосходства. Многие студенты Дьюпонта воспринимали университет как элитную детскую площадку, где можно еще четыре года играть в детство в компании таких же отпрысков обеспеченных и высокопоставленных семей… Но среди этой праздношатающейся публики можно было встретить и людей, по-настоящему занятых учебой. Эдам чувствовал себя одним из членов этой маленькой армии Гидеона,[11] большинство солдат которой он знал лично. Его друг Грег Фиоре назвал эту замкнутую касту дьюпонтских обитателей «Мутантами Миллениума», что означало…

   На Эдама вновь накатила волна раздражения. Конечно, его жизнь выгодно отличалась от того существования, которое влачили Джоджо Йоханссен и ему подобные. Ну чем, спрашивается, могут заняться эти безмозглые болваны? Так и будут сидеть всю жизнь на поребрике, прикладываясь по очереди к бутылке виски, а тем временем он, Эдам Геллин, и его сподвижники будут…

   …Будут что? Да ничего. Чувство превосходства мгновенно испарилось, остались лишь злость и обида. Тот же самый болван Джоджо мог затащить к себе в койку девчонку в любой момент, стоило только захотеть. Достаточно было выйти во двор кампуса и ткнуть пальцем в любую студентку. Джоджо сам однажды описал это Эдаму, причем именно в таких выражениях: не то «ткнуть», не то «поманить пальцем». И Эдам был склонен верить ему. По крайней мере, сомневаться в правдивости слов подшефного баскетболиста у него не было оснований. У Джоджо имелось много недостатков, но хвастовством он не страдал. Баскетболист никогда не выдумывал никаких историй, а приводил конкретные примеры. Он считал это очень забавным. Один из таких «примеров» запал в память Эдаму. Джоджо вышел из аудитории после занятий и шел себе через Главную площадь, ни о чем таком даже не думая. Неожиданно ему на глаза попалась спортивного вида блондинка в теннисном костюме – высокая стройная девица «с такими длинными ногами, с загорелыми плечами и во-от с такими сиськами» – Джоджо сложил ладони чашечками и жестом изобразил размер описываемого «буфера» на расстоянии чуть ли не фута от своей груди. Девчонка направлялась в сторону теннисного корта, где они с подружкой заказали себе площадку на часок. Джоджо даже ничего не сказал. Он просто сделал шаг, перегородил блондинке дорогу – и буквально через десять минут они уже срывали друг с друга одежду у него в комнате. Вот так оно все просто – если ты баскетбольная звезда. Ну, а голос той девицы в комнате Кёртиса? Она ведь явно зашла туда не для того, чтобы выпросить у своего кумира лишний билетик на следующую игру. Эдам оглянулся и еще раз посмотрел вслед двум девчонкам в обтягивающих джинсах. Обе эти «ночные студентки» через час, если не раньше, заберутся в постель с какими-нибудь ребятами («кобелями», – пронеслось в голове Эдама). Секс! Секс! Он был здесь составной частью атмосферы наравне с азотом и кислородом. Влажные душные испарения похоти окутывали весь кампус, заволакивали его дурманящим мозг туманом, смазывали его, возбуждали, заигрывали с ним, заставляя каждого находящегося на территории университета заниматься сексом или искать себе партнера круглые сутки. Сексексексексексексексекс…

   Эдам попытался представить, сколько из шести тысяч двухсот студентов Дьюпонта в данный момент занимаются сексом. Представить себе – для него в тот момент означало обрести дар видения сквозь стены, за которыми его взгляд повсюду натыкался на трахающиеся, совокупляющиеся, занимающиеся любовью, имеющие друг друга во всех возможных позах парочки… повсюду: там, в спальне в общежитии Лэпхем – и там, в гостиной Карразерса – и там, на полу в пустой аудитории в корпусе Джайлз – и естественно, повсюду в растущих вокруг корпусов и общежитий кустах, потому что, обуреваемые похотью, все эти парни и девчонки просто не в силах подождать пять-десять минут, чтобы добраться до своих комнат и постелей, – и еще вот там, у черного хода в библиотеку: вероятность того, что их застукают, придавала сексу особый, почти фетишистский шик, против чего некоторые просто не могли устоять, – и вот посреди всего этого бардака стоит он, Эдам Геллин, превосходящий своих однокурсников в столь многих отношениях, и при этом… девственник. Старшекурсник Дьюпонта и при этом все еще девственник. Даже в мыслях он постарался произнести это слово как можно тише. Если бы кто-нибудь узнал об этой трагедии его жизни, Эдам, наверное, покончил бы с собой. О таком позоре не должен был знать никто. У него у самого с трудом укладывалось в голове, как такое возможно: весь кампус пропитан похотью и сексуальной страстью, все вокруг только и делают, что трахаются, как собаки в парке, а он все остается девственником. При первой же возможности – в конце второго курса – он съехал из общежития колледжа Карразерс, чтобы больше не позориться перед соседями по комнате и коридору. Он предпочел нормальной студенческой жизни грязную обшарпанную каморку, почему-то гордо именовавшуюся квартирой, в ближайшем к университету городском квартале. В свое время две спальни на первом этаже небольшого дома девятнадцатого века были разгорожены на четыре пенальчика, названы квартирами и с тех пор сдавались внаем. При этом все жильцы пользовались общей ванной в глубине холла. Эдам совершил этот обмен шила на мыло лишь для того, чтобы избежать становившихся несколько навязчивыми вопросов однокурсников, которые стали подозревать, что он, Эдам, какой-то… как бы сказать… не такой, как все. Его даже начали сторониться, как переносчика редкой болезни – пусть и не опасной для них, получивших своевременную прививку. Болезнь эта называлась девственностью, и то, что творилось с Эдамом, несомненно, представляло собой наиболее тяжелый, запущенный случай. Самое страшное, что чем дальше откладывалось оперативное вмешательство для излечения, тем сложнее было приступить к лечению. Порочный круг на глазах замыкался. Эдам прекрасно понимал, что он не просто задержался, а едва ли не навсегда опоздал со вступлением во взрослую жизнь. Он ведь ничего не понимает в том, как все это делается… у него ведь, случись что, ничего не получится – он это чувствовал, – все, что может пойти не так, у него пойдет непросто не так, а как нельзя хуже: импотенция на нервной почве, преждевременное семяизвержение – все это произойдет в самый ответственный момент… А как удержаться и остановиться перед этим… ну, как его… а ведь еще презерватив как-то надеть нужно – да так, чтобы девушку не обидеть… интересно, что в таких случаях делать полагается? Непринужденно шутить? А вдруг он кончит, едва успев достать эту резиновую штуковину и прикоснуться ею к головке члена?…

   Вот блин, не везет так не везет. Компьютерный зал в каталожном отделе был набит под завязку. Здесь в полукруглом помещении выстроилось в виде подковы около двадцати компьютеров. Их мониторы закрыли собой резные готические панели. Эдаму срочно требовалось разыскать кое-какую литературу по британской и американской истории, и именно сейчас, когда у него совершенно не было времени ждать, все эти мерцающие потусторонним светом ящики, вся эта электроника двадцать первого века, заслонившая стилизованную под четырнадцатый век роскошную деревянную резьбу, была занята. Нет, минутку… вон там, в дальнем углу. Точно, один из последних в ряду компьютеров явно свободен. По крайней мере, перед экраном не маячила ничья голова Эдам быстрым шагом направился туда Он готов был ринуться к своей цели бегом, если бы не боялся показаться смешным. Ему осталось преодолеть всего пятнадцать футов, как вдруг – твою мать! – откуда-то сбоку ему наперерез шагнула девушка с длинными каштановыми волосами, больше похожая на подростка и остановилась прямо перед этим экраном.

   Внутри Эдама что-то перевернулось. Он понял, что не может, просто не имеет права позволить своему сговорчивому, склонному играть по всем правилам «я» взять верх в этой ситуации. Нет, только не сегодня. И потом, девчонка такая молодая, явно первокурсница. Если он не полный кретин и хоть как-то разбирается в людях, она не должна быть слишком настырной и скорее уступит в спорном вопросе, лишь бы избежать конфликта. Решительно настроенный Эдам прошел мимо склонившихся над клавиатурами студентов, чьи лица в свете мониторов казались почти мертвенно-бледными, и, оказавшись рядом с девушкой, которая уже уселась за стол, сказал:

   – Извини, пожалуйста, но я как раз собрался здесь поработать, – для большей убедительности он махнул рукой в сторону монитора – а откуда ты взялась, ума не приложу. В общем, в хочу сказать, что мне позарез нужно покопаться в каталогах. – Эдам старался говорить как можно более сурово. – Мне завтра утром реферат сдавать. Уступишь мне местечко ненадолго? Правда очень нужно. Что скажешь? Не возражаешь?

   Стоя рядом с девушкой, Эдам старался сохранить строгое выражение лица и следил за собой, чтобы вдруг не улыбнуться. Девушка с легкой тревогой в глазах посмотрела на него снизу вверх. Она помолчала, рассматривая его лицо, а потом не без труда, немного испуганным тихим голосом проговорила:

   – Нет.

   – Отлично! Спасибо! Молодец! Всегда ценил взаимопомощь, – радостно выпалил Эдам, на лице которого тотчас же расплылась улыбка.

   Девушка еще миг помедлила, а потом так же тихо проговорила:

   – Нет не в том смысле, что я не возражаю, а в том, что я тебя не пущу.

   Она сидела неподвижно, не меняя выражения лица. Эдам понял, что в этой импровизированной игре в гляделки первокурсница явно одержит верх. Взгляд больших голубых глаз был устремлен прямо на него. Девушка была непреклонна.

   Сдаваться пришлось ему. На Эдама вдруг нахлынули эмоции. Во-первых ему, против ожидания, пришелся по душе ее чуть заметный протяжный акцент. Почему-то это напомнило парню старые фильмы о том, как в южных штатах расовые конфликты перерастают в дружеские межрасовые отношения и в финале все хором поют какую-нибудь пафосную песню. Девушка оказалась вовсе не такой безвольной и пугливой, как он подумал поначалу. Более того, при ближайшем рассмотрении она выглядела неожиданно красивой, причем красота ее разительно отличалась от внешности дьюпонтских девчонок, которые считали вульгарность и демонстративную доступность самыми большими достоинствами и полагали главным в жизни умение клеить парней, цеплять их на крючок и держать на коротком поводке. Нет, эта девушка была совсем другая. Ее красота была чистой, открытой и – Эдам не побоялся бы этого слова – непорочной. Изящная тонкая шея, большие выразительные глаза, никакой косметики, никаких украшений, никакой губной помады – да и зачем ей? Эти губы и так красивы, правильно очерчены, и они… так манят к себе! Невинность… пожалуй, только этим рискованным в наше время словом Эдам мог бы описать впечатление, которое произвела на него эта незнакомка Но при всей своей невинности девушка умеет за себя постоять и не отступит ни на дюйм.

   Итак, Эдам сдался первым.

   – Ну ладно… – Его губы сложились в просительную улыбку побежденного. – Не возражаешь, если я постою и подожду, пока ты закончишь работать?

   – Хорошо, – сказала девушка.

   – Спасибо. Заглядывать через плечо не буду. – Еще одна улыбка. – Кстати, меня зовут Эдам.

Глава шестая
Дело житейское

   На следующий вечер, около одиннадцати, Шарлотта стояла у окна своей комнаты в пижаме и халате. Она решила сделать небольшой перерыв, чтобы слегка отдохнуть от истории Средневековья, зачет по которой ей предстояло сдавать завтра утром. Со двора до нее доносились голоса: как всегда, кто-то болтал, кто-то смеялся, а кто-то визжал. В таком звуковом сопровождении не было ничего необычного; смех и веселые возгласы постоянно раздавались на Малой площади студенческого городка, на которую смотрели окна комнаты Шарлотты и Беверли и через которую то и дело проходили компании, отправляющиеся гулять или возвращающиеся обратно. Шарлотта непроизвольно высунулась в окно и вгляделась в темноту. Незадолго до этого прошел дождь, и теперь в воздухе пахло влажной землей и озоном. Интересно, те, кому так весело, – это девочки и мальчики или девочки с мальчиками? Рассмотреть беззаботную компанию мешали фонари, горевшие по периметру площади: их свет, дававший возможность хорошо ориентироваться внизу, слепил ей глаза и не давал возможности разглядеть, что происходит под окном.

   Теперь веселые крики переместились в сторону большой, похожей на туннель арки, ведущей с площади на улицу. Нет, наверняка это девочки с мальчиками. Кроме того, ясно было, что они уходят – уходят погулять, отдохнуть и повеселиться, а сейчас, между прочим, уже одиннадцать вечера, и сегодня самый обыкновенный четверг. Что же такое девушке нужно иметь, задумалась Шарлотта, чтобы вести такую вот веселую и беззаботную жизнь, в которой так много друзей и знакомых? Чего ей не хватает – легкости, кокетства, игривости, шарма? Шарлотта вдруг вспомнила того высоченного светловолосого парня, который подошел к ней после лекции по французской литературе. С тех пор она уже выяснила, что это местная знаменитость – один из ведущих игроков университетской баскетбольной команды. Она как сейчас видела перед собой его большие сильные руки с выпирающими жилами. Он был так уверен в себе и явно хотел, чтобы Шарлотта с ним куда-нибудь пошла… или скажем просто: хотел, чтобы она пошла с ним… а еще короче, хотел ее. А тот парень, который подошел к Шарлотте вчера вечером в библиотеке и сначала показался ей грубым и враждебно настроенным – она ведь его абсолютно не испугалась. Что-то в нем было такое, что она не только выдержала первый «наезд», но и почувствовала: им можно крутить как хочешь, он только рад будет сдаться на милость победителя.

   Голоса веселой компании давно стихли, а Шарлотта все стояла у окна, пытаясь представить себе тот мир, в котором жили эти люди, ее соученики: мир беззаботного веселья, где у всех всегда хорошее настроение и где девушки легко и беззаботно общаются с парнями. Здесь, в Дьюпонте, этот мир оказался столь же далек от нее, как и там, дома. Шарлотте вдруг стало до боли в сердце жалко саму себя. При мысли о доме она даже вздрогнула… У нее теперь не осталось ничего, даже той маленькой крепости, которую она привычно называла своим домом… Разве можно назвать домом ту комнатушку, где сам воздух, казалось, был пропитан презрением, которое изливала эта длинная, тощая, костлявая, снобистски настроенная гротонская девица на свою соседку – зажатую, закомплексованную деревенскую девчонку, явно по ошибке, по «приколу» судьбы попавшую в волшебную страну Дьюпонта из глухого места, отделенного от мира хребтом Голубых гор… Да что же это за дом такой, где уединения нельзя найти нигде – даже в душе и в туалете положено знакомиться и общаться… Хочешь помыться – изволь поддержать «светскую беседу» с бандой прыщавых юнцов, считающих себя неотразимыми, а свой жлобский похабный юмор – верхом остроумия. Чего стоят одни только дежурные шутки, раз за разом повторяющиеся в этой совмещенной умывальной – все эти утрированные имитации самых омерзительных звуков и запахов, издаваемых человеческим организмом! А ее однокурсники так весело хохочут над плюхающимися в унитаз какашками, весело болтают с теми, кто оказался в соседней кабинке, будь то душ или туалет. «Совмещенность» этого места для парней и девушек приводила лишь к тому, что и те, и другие забывали о последних приличиях и превращались в бесстыжих, похотливых животных, способных лишь на чисто физиологические действия: освобождение мочевого пузыря и кишечника и, разумеется, совокупление. Мозговая же деятельность их сводилась исключительно к сопровождающему все это визгу и хихиканью.

   Отвернувшись от окна, Шарлотта сделала шаг в глубь комнаты и тотчас же, сама того не желая, оказалась в курсе веселой, шумной – и пьяной? – вечерней, плавно переходящей в ночную, студенческой жизни, протекающей в коридоре и холле. Хаотичное броуновское движение по этажу к ночи не только не стихало, а наоборот, становилось еще интенсивнее, чем в другое время суток. Где-то неподалеку, видимо, в одной из соседних комнат, кто-то включил на полную громкость музыку – если, конечно, можно так назвать незамысловатые повторяющиеся аккорды и дробь ударника… Ну ладно, пусть все эти люди, чья жизнь полностью подчиняется физиологическим порывам, живут согласно животным ритмам своих организмов. Ее же, Шарлотту Симмонс, всегда отличали сила воли, самодисциплина, умение сосредотачиваться и планировать свое время. Она, Шарлотта Симмонс, всегда умела заставить себя учиться, когда все остальные отдыхают и веселятся. Вот завтра утром у нее зачет по истории Средних веков, поэтому она не пойдет никуда развлекаться (впрочем, никто ее никуда и не звал), а вернется за письменный стол и просидит еще хотя бы полчаса над не слишком увлекательной, но зато полезной и познавательной книгой: «Последнее рабство: представители европейской расы в рабстве и крепостной зависимости у народов Северной Европы в эпоху раннего Средневековья».

   Да нет, не такая уж она и скучная, эта книга… довольно занятно описано, как валлийцев продавали на дублинском невольничьем рынке, и это было в порядке вещей: даже само староанглийское слово «уэлси», обозначающее раба, происходило от названия валлийцев, точно так же, как слово германского происхождения «слэйв» произошло от названий славянских племен, представителей которых германцы брали в плен и продавали в рабство или же оставляли у себя в качестве подневольной рабочей силы… Как же надоели Шарлотте эти умные, полезные, но ужасно унылые книги… вроде этого тома, лежащего сейчас перед ней на письменном столе: дешевая, бликующая в свете настольной лампы бумага – бесплатное университетское издание труда одного из профессоров, преподающих в Дьюпонте… Они, эти книги, в какой-то мере ответственны за ее одиночество… Это благодаря им, пыталась убедить себя Шарлотта, она оказалась одна, без друзей и практически без знакомых там, где, казалось бы, одинокой быть невозможно… Но, с другой стороны, разве не эти книги выгодно отличают ее от других девушек с первого, да пожалуй, и с других курсов? Взять, например, того высоченного светловолосого парня с семинара по французской литературе, или вчерашнего ее знакомого из библиотеки, который, похоже, не только не расстроился, но даже обрадовался, когда девушка дала отпор его явно наигранной и неестественной наглости… Эти двое – они же что-то в ней заметили… чем-то Шарлотта их привлекла, понравилась… Впрочем, что себя попусту обманывать? Две абсолютно случайные короткие встречи, за которыми не последовало и наверняка не последует никакого продолжения… Подумаешь, два мимолетных знакомства в жизни девушки, которой так тяжело, так до боли одиноко!

   – Да ты что?… Серьезно?… Я?… Ну уж нет, этого он от меня не дождется… – послышался за дверью знакомый голос. Беверли.

   Дверь распахнулась, и соседка действительно показалась на пороге. Она, как всегда, прижимала телефон плечом к уху и смотрела куда-то вдаль, в несуществующую, только ей видимую точку. Следом за Беверли в комнату вошла другая девушка – очередная дьюпонтская блондинка. В ее вполне стандартной внешности Шарлотта заметила только одну примечательную деталь: совершенно квадратную челюсть. Даже не взглянув на соседку, Беверли дежурно улыбнулась и рассеянно махнула ей рукой. Это мимическое упражнение и этот жест должны были засвидетельствовать тот факт, что присутствие соседки в комнате ею замечено. На миг оторвавшись от телефона, Беверли лишь кивнула головой сначала в сторону окна, а затем в сторону блондинки. Ее губы чуть шевельнулись: «Шарлотта… Эрика». После этого Беверли швырнула свои кожу и кости на кровать и снова погрузилась в общение с маленькой черной говорящей коробочкой.

   – Привет, – сказала Шарлотта, обращаясь к Эрике. Она вспомнила, что в день приезда в университет мистер и миссис Эймори упоминали о какой-то Эрике – девушке, учившейся в Гротоне на класс старше Беверли.

   – Ага, привет, – бесцветным голосом ответила девушка и удостоила ее широкой, но ничего не выражающей улыбки. Буквально за долю секунды Эрика окинула Шарлотту оценивающим взглядом с головы до ног клетчатый халат, пижама, тапочки… тапочки, пижама и халат. Закончив осмотр, она повернулась к Беверли и напрочь забыла о существовании Шарлотты.

   Беверли тем временем продолжала говорить по телефону:

   – Нет, ну ты представляешь, сижу я за столиком в «Ай-Эм» с Харрисоном и тем вторым парнем, ну, он из команды по лакроссу, и с нами еще одна девочка была, Эллен, а на мне, прикинь, джинсы «Дизель» – ну те, помнишь, которые совсем низко на бедрах сидят? И вот посмотрела я вниз – вроде уронила что-то, и представляешь, что я вижу: жир, просто складки жира! Как где? Да на животе у меня! Ну да, а видела бы ты мою задницу – можно подумать, я родила неделю назад! А вокруг талии как будто змея обвилась, просто кошмар какой-то – а ведь это ты вечно провоцируешь меня, только и бубнишь: «Да брось ты! Все ерунда! От кусочка шоколадного торта еще никто не умирал!» Да я готова была со стыда провалиться, когда увидела эту жирную складку… и свою задницу, которая прямо по стулу расползлась!

   При этих словах Эрика фыркнула:

   – Беверли, да побойся ты Бога, в тот день, когда твоя задница расползется по стулу…

   Беверли сказала в телефон:

   – Это Эрика. Она думает, я шучу… Что? Да что я тебе, врать буду? Что? А он? Да ты просто хочешь сменить тему, ну и черт с тобой. Так вот, разве я тебе еще не говорила – этот придурок пытается приманивать девчонок своей якобы крутой спортивной машиной! Пускай сам на своей табуретке гоняется. Мне-то что с ним делать в этом спорт-купе: мало того, что там даже заднего сиденья нет, так и между передними рычаг ручной коробки передач торчит… как сама знаешь что… И что я забыла в этом комоде на колесах?

   Блондинка с квадратной челюстью хихикнула, вздохнула, закрыла лицо руками в приступе притворной стыдливости, пробормотала: «Ну, ты даешь» – и стала строить подруге рожи.

   – Хорошо, что в этом «Ай-Эм» хотя бы темно было, – сказала Беверли. – А если бы ребята увидели эту складку у меня на животе и на боках?… А-а-а! Ты всегда так говоришь. Я бы вздохнула спокойно, будь я действительно тощей как жердь, как ты выражаешься.

   Подруга Эрика продолжала смеяться – теперь уже в полный голос. При этом она так ни разу и не посмотрела на Шарлотту, чтобы разделить с ней веселье или хотя бы поинтересоваться ее реакцией на слова Беверли. Ни разу.

   – Да, конечно, уж туда-то я обязательно приду! – продолжала Беверли. – Но с одним условием: ты дашь мне надеть свою блузку. Как какую?… Ну, ту, которая мне в последний раз так понравилась. С глубоким вырезом спереди. Дашь поносить? Правильная блузочка, в ней у меня даже грудь появляется.

   Шарлотта испытывала настоящий ужас, причем по нескольким причинам. Во-первых, ее шокировала манера Беверли говорить. Она уже привыкла, что та выражает свое неодобрение такими выражениями, как «блин», а то и «твою мать», но еще ни разу не слышала такого циничного монолога в духе… в духе Реджины Кокс, если не хуже. Бесстыдство и вульгарность Беверли просто поражали ее. Еще больше Шарлотту поражало то, что других людей это совершенно не шокирует. Вот Эрика, например, не то что не шокирована, а наоборот, в восторге от Беверли и восхищается ее чувством юмора Ну, а то, что ни одна из девушек не удосужилась хоть раз посмотреть в сторону Шарлотты и обратить внимание на то, что она тоже присутствует при этом вульгарном перформансе с мобильным телефоном – это еще хуже. Получается, что в возникшей неловкой ситуации виноваты не те, кто так похабно себя ведет, а она. Выходит, само ее нахождение в этой комнате стало для Беверли и ее подружек раздражающим фактором. Неужели Шарлотта мешает им уже одним тем, что просто стоит сейчас у окна и слушает разговор двух демонстративно не замечающих ее девушек?

   Беверли и Эрика не то не заметили, не то сделали вид, будто не заметили, что она вернулась к письменному столу и села заниматься. Шарлотта действительно уткнулась в учебник по истории Средних веков, но толком погрузиться в чтение ей не удалось. Она усердно водила глазами по строчкам, но никак не могла отвлечься от мыслей о двух девушках, которые болтали, хихикали и смеялись в голос в трех футах за ее спиной.

   Беверли наконец захлопнула крышку своего сотового телефона и во всеуслышание объявила:

   – Мне нечего надеть.

   Краем глаза Шарлотта видела, что Беверли стоит, уперев руки в бока, и мрачно смотрит на себя в зеркало. Затем она подошла к комоду, открыла верхний ящик и резко, с грохотом задвинула его обратно.

   – Ну, нечего… просто нечего надеть!

   – Ой, Бев, я сейчас заплачу, – поддразнила ее Эрика.

   Беверли со вздохами и стонами принялась обследовать другие ящики комода, а затем и платяной шкаф. Эрика явно от души веселилась, наблюдая за нею.

   – Ну что ж, остается утешать себя тем, что это еще не конец света, – мрачно подытожила Беверли.

   – Да что ты, Бев, это как раз и есть самый настоящий конец света.

   Девушки снова защебетали, и как Шарлотта ни старалась отключиться и сосредоточиться на учебнике, ей это не удалось. Сама того не желая, она прослушала лекцию, прочитанную Эрикой своей младшей подруге-первокурснице.

   – Нет, Бев, это вовсе не прикол третьей степени, это только вторая степень того же прикола, а то и… погоди, дай подумать… нет, точно: его скорее можно даже отнести к приколам первой степени. Не могу поверить, что ты окончила Гротон и не прослушала там курс по приколам. Давай я тебе все объясню по порядку: иронический прикол первой степени – это когда я смотрю на тебя и говорю: «Ой, какая у тебя замечательная блузочка вишневого цвета Вишневый – это же хит сезона». Что мы здесь имеем? Самую обыкновенную, очевидную иронию, преднамеренно заложенную в высказывание. Согласна?

   – Тебе что, действительно не нравится эта рубашка? – спросила Беверли.

   – Слушай, Бев, ты охренела или просто дура набитая? Я тебе пример привожу. Я стараюсь просветить подругу, а ты все на свой счет принимаешь. Надо же, какие мы нежные и ранимые. Ну вот… слушай дальше. Иронический прикол второй степени – это, в общем-то, то же самое. То есть ты говоришь практически те же слова, только еще более сюсюкающим голосом, а главное – абсолютно искренне. «Вау, Беверли! Как мне нравится этот цвет! Ви-ишня! Кру-уто! И как ты с ним угадала! Кто бы мог подумать, что он окажется писком моды в этом сезоне». К тому моменту, как ты доходишь до слов «в этом сезоне», в твоем голосе накапливается столько сиропа и – ты не поверишь – искренности, что до той, кому ты делаешь комплимент, начинает наконец доходить: все это прикол, и на самом деле ее просто-напросто обосрали – только в завуалированной форме. Ведь на самом-то деле ты хотела сказать, что тебе ни хрена не нравится этот цвет, что блузка эта – вовсе не модная шмотка, а рваный мешок с помойки, и в нынешнем сезоне она на хрен никому не нужна. Основное отличие прикола второй степени от первой вот в чем: его смысл доходит до жертвы не сразу, а значит, эффективность резко повышается. Бьет, надо сказать, наповал. Сообразила?

   – Слушай, а ты на самом деле мне только пример привела? Можешь дать честное слово, что это не был прикол второй или какой-нибудь там еще степени? – решила уточнить Беверли.

   – Могу дать честное слово, что ты меня просто затрахала. Не хочешь – могу ничего не объяснять. Если в каждой фразе будешь видеть желание тебя «опустить», так и останешься на всю жизнь неграмотной: я имею в виду, что суть иронического прикола третьей степени так и не поймешь.

   Пауза.

   – Ну ладно, слушай. В приколе третьей степени главное в том, чтобы оттянуть решающий момент, когда жертва поймет свою «опущенность», как можно дальше. Уж жалить так жалить, пусть покорчится. Хочешь пример? Пожалуйста. Давай рассмотрим еще раз ту же самую ситуацию. Наша девчонка собирается выйти проветриться и надевает вот эту самую блузку вишневого цвета. Она думает, эта шмотка поможет ей выглядеть сексуальной, привлекательной и завести всех мужиков, какие только попадут в поле зрения. Ты начинаешь с того, что поддакиваешь и даже делаешь комплимент ее выбору. Тут главное – не переборщить, а то подруга твоя что-нибудь заподозрит. Ну вот: похвалишь блузочку и переходи к главному. Говоришь ей, например, так: «Вау, Бев! Ну и рубашка у тебя! Где ты такую оторвала? Просто шикарная вещь, а главное – такая универсальная одежка для разных случаев жизни: можешь пойти в ней на собеседование по поводу трудоустройства а можешь – на общественные работы». – Эрика пришла в восторг от собственной шутки и, довольная собой, расхохоталась.

   Беверли на это ответила:

   – Ха-ха-ха! Очень смешно. Я только хочу уточнить: а это случайно не прикол четвертой степени? Ты не надумала меня таким образом обосрать?

   Услышав знакомое слово, Эрика рассмеялась еще громче.

   – Нет, Бев, ты меня все-таки доконаешь. Я тебя обожаю. У всех моих подруг имеются симптомы паранойи – в разной степени, но такой клинически запущенный случай только у тебя.

   – Не буду я надевать эту рубашку, – заявила вдруг Беверли.

   – Если ты ее не наденешь, я тогда… Слушай, Бев, хватит валять дурака. Рубашка просто шикарная, и ты прекрасно об этом знаешь. Перестань искать подвох там, где его нет.

   К этому времени Шарлотта успела не на шутку разозлиться. Вот ведь жлобье! Надо же так целенаправленно культивировать в себе снобизм и хамство! Эта Эрика с квадратной челюстью удостоила ее ровным счетом одного слова. Формально придраться не к чему – войдя в комнату, она поздоровалась с соседкой своей подруги. Другое дело, что после этого обе вели себя так, будто кроме них в комнате никого не было. Словно Шарлотта вдруг испарилась или надела шапку-невидимку. Почему так получилось – Шарлотта прекрасно понимала. Беверли заранее рассказала подруге, что соседка у нее – пустое место, говорить с ней не о чем, да и незачем. Вот и получи, деревенская девочка, свой обязательный минимум: «привет» через губу и ничего не значащую фальшивую улыбку. Интересно, а сами-то они кем себя считают? Впрочем, Шарлотта представляла, кем именно мнят себя эти девицы: у нее уже была возможность убедиться в этом – не зря же Беверли в первый день знакомства не раз и не два упомянула, что окончила «среднюю школу в Гротоне, штат Массачусетс». Гротон – это название не только городка, но и самой школы. Вот только, как потом выяснилось, эта школа несколько отличалась, например, от той, аттестат которой получила Шарлотта. Оказывается, Гротон – это настолько крутая и престижная частная школа, что к ее названию не требовалось никаких поясняющих слов. Гротон – он Гротон и есть. Произносишь это слово, и всем все становится ясно. И еще: в эту школу не ходят и не ездят; в ней живут. Живут постоянно, уезжая домой только на выходные и на каникулы.

   Как-то уж так получилось, что Беверли Эймори из Гротона не «жила в одной комнате» с Шарлоттой Симмонс из Аллегани-Хай и даже не «делила с ней комнату», а просто мирилась с существованием соседки. Нет, внешне она вела себя вполне корректно. Обычно Беверли даже была по-своему любезной. Но эта корректность и любезность не столько сближали двух девушек, сколько, наоборот, устанавливали дистанцию между ними. И дистанция эта была весьма значительна. Беверли разговаривала с Шарлоттой только на самые нейтральные темы: например – во сколько обходятся звонки по мобильнику. Впрочем, точные цифры ее и здесь не слишком интересовали – телефонные счета Беверли явно оплачивала не она сама. Шарлотта же вовсе не горела желанием униженно просить или каким-либо образом подталкивать Беверли к тому, чтобы перевести их отношения на приятельский или вообще хотя бы сколько-нибудь более близкий уровень. Ну что ж, выпало ей кантоваться этот год в Дьюпонте в одной комнате с богатой и жлобской девицей – переживет. И не такое переживала. В конце концов, она неплохо жила в Спарте в состоянии полного внутреннего одиночества, обойдется без подруг и в Дьюпонте. В глубине души Шарлотта была уверена, что у нее есть свои блестящие достоинства, которые пока что находятся в тени. Придет время – и она еще развернется во всей красе. Вот тогда и Беверли, и все ее снобские подружки будут кусать локти и проклинать себя, что не подружились с Шарлоттой Симмонс – да-да, с той самой Шарлоттой Симмонс, с которой они вместе учились; не подружились, когда у них была для этого возможность. И вот когда этот день настанет, она с презрением отвергнет все их льстивые похвалы и попытки набиться ей в подруги.

   Шарлотта сидела над своей историей позднего рабства в эпоху раннего Средневековья и потихоньку внутренне закипала. Тем временем Беверли, несколько раз быстро переодевшись, остановила наконец выбор на какой-то из своих бесчисленных тряпок. До Шарлотты то и дело доносились ее разочарованные вздохи, стоны и возгласы вроде: «Вот блин!» Между тем в комнате заметно посветлело. Шарлотта даже не стала оглядываться, но догадалась, что, по всей видимости, Беверли включила подсветку вокруг своего зеркала. В воздухе растекся запах ее духов.

   И вдруг Шарлотта не столько догадалась, сколько почувствовала, что соседка подошла к ней вплотную и теперь стоит прямо у нее за спиной.

   – Ну пока, Шарлотта.

   Девушка оглянулась и посмотрела на Беверли. Даже пребывая не в самом благостном настроении, она вынуждена была признать, что Беверли удалось прямо-таки совершить чудо со своим лицом. Фиолетово-пурпурные тени, карандаш, тушь и Бог знает что еще превратили ее глаза в два огромных драгоценных камня. При этом легкую сеточку морщинок на нижних веках она сумела полностью скрыть. Губы Беверли не изменили естественного цвета, зато завораживающе блестели. В общем, выглядела соседка куда более сексуально, чем обычно. В ее облике ясно проявилось что-то дразнящее, провоцирующее. Как именно ей удалось этого добиться – Шарлотта понятия не имела, но результат был налицо. В прямом и переносном смысле слова. Вслед за Беверли с Шарлоттой попрощалась и Эрика, удостоившая соседку своей подруги покровительственного взгляда. Примерно так же она, наверное, посмотрела бы на какого-нибудь бедного сиротку перед тем, как раз и навсегда выбросить из головы этот образ, вносящий дискомфорт в ее жизнь.

   – Счастливо, желаю хорошо повеселиться, – сказала Шарлотта. «Счастли-и-иво». Она произнесла это без тени улыбки и без всякого выражения. Однако совсем нейтральным ее лицо не осталось. Наверняка даже зацикленные только на себе девчонки почувствовали некоторую недоброжелательность, скрытую за внешней корректностью фразы. Шарлотта вполне отдавала себе отчет, что небольшое усилие воли помогло бы ей сыграть роль глупенькой пай-девочки более убедительно – чтобы у подружек и мысли не появилось, будто она может быть чем-то недовольна. Но сегодня ей почему-то не хотелось напрягаться ради того, чтобы в очередной раз поупражняться в двуличии.

   Когда парочка направилась к дверям, Шарлотта успела заметить, как Эрика наклонилась к уху Беверли, и ее квадратная челюсть беззвучно зашевелилась. Наверняка прошептала: «Что это на нее нашло? Или она у тебя всегда такая?»

   Как только они ушли, Шарлотта встала из-за стола и направилась было к окну, чтобы послушать, как подружки будут смеяться над ней уже там, во дворе. Но на полпути остановилась. Зачем причинять себе лишнюю боль? Это попросту унизительно. Развернувшись, она подошла к зеркалу Беверли, вокруг которого все еще горели лампы. Интересно, куда они направились в такое время? И с кем собираются встречаться? Наверняка с ребятами… И о чем же собирается говорить Беверли с парнями? Неужели она будет обсуждать с ними свою задницу? А что, с нее станется. Этой, пожалуй, все едино, о чем говорить – что с подругами, что с ухажерами. Шарлотту аж передернуло. Вот уж действительно ирония судьбы: надо же было ей родиться такой умной, блестяще окончить школу в затерянном в горах глухом городишке, поступить без экзаменов в Дьюпонтский университет и в итоге оказаться затерянной в толпе абсолютно безмозглых, дешевых копий Реджины Кокс и Чаннинга Ривза. Вот спрашивается, чего собирается добиться Беверли, напяливая ярко-вишневую шелковую блузку, расстегнутую до самого некуда?

   Наклонившись к зеркалу поближе, Шарлотта стала внимательно разглядывать свое лицо в свете маленьких ярких лампочек. Затем она задумчиво перешла к платяному шкафу Беверли и, открыв дверцу, посмотрелась в высокое, в полный рост зеркало. В том, что она умнее Беверли, у Шарлотты сомнений не было. А сейчас, присмотревшись к себе повнимательнее, она пришла к выводу, что, пожалуй, и внешне симпатичнее. От Беверли словно исходило какое-то излучение… Было в ней что-то порочное… нездоровое… что-то грязное.

   Шарлотта вернулась к письменному столу и снова засела за историю средних веков. Выбор перед ней стоял такой: либо заняться учебой, либо попытаться слиться с толпой инфантильной американской золотой молодежи, стремящейся подтвердить свою взрослость, главным образом, благодаря количеству сексуальных приключений и нецензурных выражений. Что ж, это никуда не убежит. Матерящиеся сальные псевдо-мачо поджидают ее повсюду – в холле общежития, на каждом углу по всему кампусу и… к сожалению, в туалетной комнате в конце коридора тоже.


   Шарлотта никак не могла понять, что происходит. Она только что уснула, и вдруг ее сон вспорол луч света, проникший в комнату из-за приоткрытой двери. Кто-то упорно тряс ее за плечо, тряс и тряс…

   – Шарлотта! Шарлотта! Шарлотта! – настойчивый и требовательный шепот.

   Шарлотта повернула голову и приподнялась на локте. В прорвавшемся из коридора луче света она увидела знакомый тощий и костлявый силуэт, склонившийся над ней.

   – Шарлотта! Просыпайся! Да проснись же! Слушай, выручи меня, пожалуйста! – Приглушенный голос звучал почему-то с непривычными до сих пор доверительными и даже просительными интонациями. Беверли.

   Теперь Шарлотта уже сидела на постели. Она промычала что-то нечленораздельное, выжидая, пока глаза привыкнут к свету.

   – А сколько времени?

   В ответ – все тот же низкий вкрадчивый голос, а тон такой, будто они с Беверли лучшие подруги.

   – Два или полтретьего, я точно не знаю. В общем, еще не поздно. Слушай, выручи меня, мне правда очень, очень нужно. – Алкогольный «выхлоп».

   – Я спать хочу, – сказала Шарлотта. – Я уже сплю. – Она произнесла это недовольным тоном, но поняла, что фраза прозвучала как туманное объяснение очевидного факта.

   – Да я все понимаю, ты уж извини, но выручи меня, это только сегодня, ну пожалуйста, Шарлотта. – Беверли принялась зачем-то массировать ее плечо, которое только что трясла. – Честно, только один раз, – сказала она. – Обещаю, что больше не буду тебя просить, честно, обещаю. – Судя по голосу, ей действительно что-то было нужно позарез, причем срочно.

   Шарлотта никак не могла взять в толк, чего от нее хотят; все так же опираясь на локоть, она мутным голосом спросила:

   – Только один раз… ты о чем?

   В ответ все тот же приглушенный, но требовательный голос:

   – Понимаешь, тут этот парень… ну, Харрисон… Ну пожалуйста, если ты меня подставишь, мне конец. Знаешь, как он мне нравится. Я хочу его с того самого дня, как мы сюда приехали… Шарлотта, ты хоть понимаешь, о чем я говорю?

   Беверли опустилась на колени возле кровати, так что теперь ее голова была почти вровень с головой Шарлотты. Алкогольные пары окутали обеих плотным облаком. Глаза у Беверли были огромные… и прямо-таки горели в темноте, словно внутрь черепа были насыпаны уголья. Шарлотта даже отвернулась.

   – Ну Шарлотта!

   Та снова посмотрела на свою соседку. От света, который бил из коридора ей прямо в глаза, у нее кружилась голова. Он струился прямо из-за спины Беверли и играл сверкающими искрами на плечах ее шелковой блузки. Блузка была застегнута всего на одну или две нижние пуговицы.

   – Я хочу привести его сюда. Мне очень нужно. Пожалуйста, пожалуйста, ты должна мне помочь! Переночуй где-нибудь в другом месте. Только один раз, честное слово! Я тебе обещаю, больше никогда просить не буду. Шарлотта! – Беверли закрыла глаза, запрокинула голову, изогнув шею, и прижала мелко дрожащие кулаки к щекам. Судя по всему, она считала, что так ее просьба будет звучать наиболее убедительно, и даже такое жестокое существо, как Шарлотта, не сможет ей отказать.

   Сбитая с толку Шарлотта воскликнула:

   – Да ты что, у меня же завтра зачет!

   – Слушай, ты можешь переночевать в соседней комнате, у Джоанны и Хиллари! У них и запасной матрас есть.

   – Как это? Я их почти не знаю!

   – Зато я их знаю. Они всё поймут. Так все делают.

   – У меня завтра зачет! Мне выспаться надо!

   Беверли склонила голову набок и шумно выдохнула. Судя по выражению ее лица, у нее просто в голове не укладывалось, что на свете бывают такие бесчувственные, жестокие люди, не умеющие сосуществовать с другими и игнорирующие их потребности. Подумаешь, попросили тебя переночевать в другой комнате – дело-то житейское. Беверли явно приходилось сдерживаться, чтобы не высказать все, что она думает по этому поводу. Старательно сохраняя просительные интонации в голосе, она заглянула в глаза Шарлотте и сказала:

   – Шарлотта, ну послушай меня. Ты прекрасно выспишься. Тебе нужно только перейти в соседнюю комнату и лечь на запасной матрас. Это займет три секунды. Ты и проснуться-то не успеешь. Пожалуйста. Ну как мне тебя еще упрашивать? В конце концов, дело-то ерундовое. Ты просто назло мне упрямишься. А мне комната сегодня ну позарез нужна. Ну же, Шарлотта! Сделай для меня такую малость. Вот если бы ты меня попросила, я бы для тебя сделала.

   Шарлотта чувствовала, что силы оставляют ее, а решимость куда-то уходит, уступая место чувству неловкости. Беверли, конечно, была пьяна, но ей каким-то образом удалось так представить ситуацию и так сформулировать свой вопрос, что отказ выставил бы Шарлотту законченной эгоисткой, не желающей соблюдать элементарные нормы этикета, принятые в студенческом общежитии. Впрочем, при желании можно было бы представить дело и так, что Шарлотта оказалась бы не просто серостью и невежей, но упрямой и зловредной нарушительницей всех неписаных правил для девушек-студенток, вынужденных делить помещение с кем-либо еще и не имеющих возможности вести личную жизнь тогда и так, как им того хочется.

   Шарлотта заставила себя сесть. Она прекрасно понимала, что должна отказать соседке, что нет никаких причин уступать и лишать себя нормального ночного сна накануне зачета по очень трудному курсу. Да и вообще – уступать кому-то фактически свою постель?… И все-таки она словно со стороны услышала свой голос:

   – Чей там матрас? У кого спрашивать? Я же их совсем не знаю. – Как только прозвучали эти слова, капитуляцию можно было считать подписанной.

   – Я думаю, что вообще-то он принадлежит Хиллари, – затараторила Беверли, стремясь закрепить достигнутый успех. – Спроси у Хиллари, но вообще это неважно. Хиллари… или Джоанна… но лучше спроси у Хиллари. Но в любом случае они обе все поймут. Они свои – что одна, что другая.

   Шарлотта медленно, все еще в полусне, спустила ноги с кровати и нашарила тапочки. Она прекрасно понимала, что только что потерпела сокрушительное поражение, не сумев настоять на своем. Вздохнув, она встала и натянула халат.

   – Достаточно просто постучаться к ним в дверь, – заверила Беверли. – Хиллари – отличная девчонка, можешь ей ничего не объяснять. Она всегда рада помочь, она такая классная… – Беверли и дальше готова была строчить, как из пулемета, – а все ради того, чтобы выставить не слишком понятливую соседку за дверь.

   Так оно и получилось. Сама не понимая, что происходит, Шарлотта вдруг оказалась в коридоре перед дверью практически незнакомых однокурсниц в половине третьего ночи. Хиллари никогда не казалась Шарлотте гостеприимной и вообще склонной к альтруизму. У нее был резкий скрипучий голос и такой сильный акцент, что Шарлотта вначале думала, будто она приехала из Англии или еще черт знает откуда. Впрочем, впоследствии выяснилось, что Хиллари выросла в Нью-Йорке, и при каждом удобном случае, о чем бы ни шла речь, она обязательно вставляла: «Вот у нас в Сент-Поле…», – из чего Шарлотта сделала вывод, что этот самый Сент-Пол – такая же престижная школа, как Гротон.

   Шарлотта прислонилась к стене и попыталась собраться с мыслями и – что было в данной ситуации еще важнее – набраться смелости. Ее душило чувство обиды и презрения к самой себе за проявленную слабость. Где-то в конце коридора из-за чьей-то двери доносились звуки рэпа и пробивались отдельные фразы: «Эй ты, возьми меня за тести-кулы… Обсоси их, как пепси-кулу…» Все это звучало не страшно громко, но достаточно громко, чтобы здесь, в коридоре, было отчетливо слышно. Шарлотта огляделась, подсознательно рассчитывая увидеть того парня, ради которого Беверли и выставила ее из комнаты. Впрочем, вместо одного парня она увидела приближающуюся компанию из двух парней и трех девушек, которые хохотали над чем-то, надрывая животы. Один из парней искусственным, наигранным басом повторял одну и ту же фразу: «Твое «эго» выписывает чеки, которые твое тело не в состоянии оплатить; твое «эго» выписывает чеки, которые твое тело не в состоянии оплатить». Хохот, хохот, хохот. Увидев Шарлотту, компания затихла и даже как-то присмирела. Проходя мимо, каждый счел своим долгом оглядеть ее с ног до головы. Халат, пижама, удобные мягкие тапочки. Не успев отойти от готовой сквозь землю провалиться Шарлотты, один из парней многозначительно протянул: «Да-а-а-а-а, дела-а-а-а…», – и все снова захохотали.

   Этот смех, это издевательское «да-а-а-а-а» словно хлестнули Шарлотту по лицу, нет, ее словно ударили тяжелым кулаком прямо в солнечное сплетение. Девушка почувствовала почти физическую боль. Что ж, следовало признать: она только что потерпела чудовищное поражение, сдав свою единственную крепость без боя. Позволила вышвырнуть себя из собственной кровати, из собственной комнаты, а ведь здесь, в этом чертовом Дьюпонте, у нее больше ничего своего и не было – только кровать и половина жалкой, убогой комнатушки. Теперь же у нее оставались только пижама, тапочки и халат, то есть те вещи, которыми можно было худо-бедно прикрыть наготу – так ведь надо же, именно эта одежда вызвала такой припадок издевательского смеха у совершенно незнакомых людей. Шарлотта Симмонс! Ее собственное имя словно молотом ударило по черепу, едва не расколов его изнутри. Бессмысленно взывать к тому, от чего мало что осталось! Как гордо звучали когда-то эти слова… Шарлотта Симмонс… и вот теперь она унижена, изгнана и выставлена на всеобщее осмеяние… и у нее нет ни сил, ни желания отбить, вернуть то, что принадлежит ей по праву и что отобрали у нее хитростью и бесстыжей наглостью! Чудовищное, сокрушительное поражение… и снова она ощутила, как на нее накатывает волна отчаянного одиночества… Такой одинокой Шарлотта уже давно себя не чувствовала… и дело было даже не во внутреннем ощущении, а в реальном состоянии… Никому, абсолютно никому она здесь не нужна… Лета! Забвение! Ни единая душа не вспомнит о той, кому…

   …Кому остается только постучать в соседнюю дверь и попросить разрешения переночевать у совершенно незнакомой Хиллари. Глубоко вздохнув и задержав дыхание, Шарлотта шагнула к двери с номером 514. Еще один вдох – и, вновь затаив дыхание, она постучалась. Тишина. Шарлотта заставила себя постучать сильнее. Из-за двери послышался голос парня, обращающегося явно к кому-то из обитателей комнаты:

   – Кого это там еще, на хрен, принесло?

   Шарлотту охватил ужас… она не знала, как быть дальше. Сама не понимая, что делает, бедняга наклонилась к самой двери и негромко позвала:

   – Хиллари, Хиллари. – Тишина Шарлотта все так же шепотом, но уже погромче повторила: – Хиллари! Хиллари! – Тишина. – Это я, Шарлотта! Из соседней комнаты! Соседка Беверли! Я хотела попросить…

   – Пошла на хрен!

   Это уже определенно голос Хиллари. Перепутать его невозможно. И, судя по интонации, Хиллари вовсе не так уж счастлива пустить Шарлотту переночевать, как то расписывала Беверли, и вообще ей, судя по всему, совсем не свойственны альтруизм и стремление помогать ближним. Но что же делать?

   – Хиллари… извини… можно, я…

   – Я же говорю: ПОШЛА НА ХРЕН!

   Снова голос парня:

   – Да что за хрень такая, кто это к тебе ломится?

   Шарлотта не могла поверить своим ушам. Она отступила от двери и остановилась посреди коридора Итак, ночевать ей негде, идти некуда, а утром зачет по истории средних веков. Профессор Кроун славится своей строгостью и требовательностью. Выспаться, ей обязательно нужно выспаться, вот только где?

   – «Эй, возьми меня за член да засунь себе в зад… Мой болт, мой прибор, он тебе будет рад…» – причитал неизвестный рэппер в конце коридора.

   Шарлотта отошла от комнаты 514 и шагнула к соседней двери – 512. Стоп, минуточку. Тут же парни живут. Еще несколько шагов. 510. Да, это комната девушек. Вот только она даже не знает, как их зовут. А впрочем, что еще остается делать? Она постучалась в дверь. Тишина. О, Господи, помоги же мне! Шарлотта постучалась громче и более настойчиво. Еще громче. Тишина Она повернула дверную ручку и осторожно толкнула дверь плечом. Дверь оказалась не заперта. Шарлотта приоткрыла ее ровно настолько, чтобы просунуть голову в образовавшуюся щель. Вместе с ней в комнату пробился и лучик света. Послышались недовольный стон и звук переворачивающегося тела. Обе кровати заняты их хозяйками, а посреди комнаты на полу лежит матрас, на котором уже кто-то спит. Присмотревшись, Шарлотта узнала «квартирантку»: да это же Джоанна, соседка Хиллари. Похоже, Хиллари выставила Джоанну из комнаты точно так же, как Беверли выставила ее саму. Сердце Шарлотты бешено заколотилось, а потом вдруг затихло, словно остановилось. И что теперь делать? Завтра утром зачет – а идти ей некуда и спать негде. Она оказалась в коридоре общежития в пижаме и халате в половине третьего ночи – и все из-за того, что похотливое желание какой-то бесстыжей девицы приволочь к себе парня посреди ночи расценивалось здесь, в Дьюпонтском университете, как что-то священное и более важное, чем все остальное.

   Ну и куда же ей теперь податься? Может, к Эшли Даунс?… Да, конечно, сейчас полтретьего ночи, но разве не для помощи в таких трудных ситуациях и существуют ассистенты-воспитатели? Вот пусть и поможет, как обещала.

   Стоя в лифте, Шарлотта попыталась представить себе, как будет выглядеть эта сцена. Ей вдруг стало страшно и одновременно противно. Она вспомнила пышные вьющиеся волосы Эшли и разбросанное по полу белье, включая трусики-стринги. Да, в тот раз Эшли, наверное, немало посмеялась над ней – наивной деревенской девчонкой! С каким серьезным, проникновенным видом Эшли уверяла тогда Шарлотту, что здесь, в Эджертоне, не может быть никакого алкоголя по той простой причине, что таковы правила. Секс? Да что ты, всеобщее порицание такого явления, как «общажный инцест», сделает свое дело. В тот раз Эшли добилась педагогического результата – впрочем, кратковременного: Шарлотта ушла от нее успокоенной и даже воодушевленной. Она и сейчас прекрасно помнила, как уверенно держалась Эшли на организационном собрании первокурсников в Общем зале заседаний на первом этаже… так убедительно улыбалась всем своим юным подопечным. Казалось, оглашенные ею правила будут свято выполняться всеми, кому выпал счастливый случай учиться в Дьюпонте и жить в Эджертоне. Шарлотта вспомнила, как в большом зале собрались первокурсники, заняв все диваны, кресла и стулья, расставленные большим полукругом. Все они слушали Эшли внимательно. И вот – прошло всего три недели, и тот маленький спектакль уже кажется просто циничным балаганом. Нет, просить Эшли о помощи после всего, что та ей наговорила и с чем пришлось столкнуться самой Шарлотте, было бы еще одним величайшим унижением.

   Лифт тем временем уже доставил девушку на первый этаж Что ж, по крайней мере, в общежитии есть общий зал. Можно будет на худой конец прилечь там на диванчик, пожалеть себя и подумать о будущем. Нельзя быть такой размазней и поддаваться на провокации. Да как она могла поверить ласковому голосу Беверли и ее дружеским интонациям? Разве они подруги? Так нет ведь, купилась на ее уговоры, как дитя малое.

   Шарлотта вошла в зал. Диваны и кресла тут были расставлены в обычном порядке. Посреди этого обилия мебели виднелась пара огромных старинных диванов, обитых кожей орехового цвета, стоявших напротив длинного, тяжелого письменного стола из темного дерева и освещенных высокими торшерами в готическом стиле. Поначалу Шарлотте показалось, что в зале никого нет. Три человека, которых занесло в общий зал посреди ночи, совершенно потерялись в этом царстве дерева и кожи. Наконец Шарлотте удалось разглядеть полуночников. В дальнем углу одного из диванов сидела, подобрав ноги, девушка Ее внимание было поглощено какой-то книжкой в бумажном переплете. На краешке другого дивана спиной к Шарлотте сидела стройная девушка. Наклонившись вперед, она о чем-то негромко разговаривала с худощавым парнем, расположившимся в кресле. Оба были в джинсах и футболках.

   Другое дело – девушка с книжкой. Господи, да что же на ней надето? Похоже, ничего кроме растянутой, сваливающейся с плеч футболки и клетчатых боксерских или иначе, «семейных» трусов вроде тех, какие носят парни. Впрочем, почему «вроде»? Это и были самые настоящие мужские трусы, и поскольку девушка сидела, скрестив ноги, то ширинка, соответственно, разошлась. У Шарлотты просто в голове не укладывалось, что приличная девушка может появиться на людях в таком виде, тем более в половине третьего ночи. С ее точки зрения, пределом падения было появиться где-либо, помимо своей комнаты и ванной, в пижаме и халате.

   Шарлотта решила сесть где-нибудь подальше как от воркующей парочки, так и от девушки с книжкой. Она нацелилась в дальний угол зала, в одну из готических ниш в стене, и уже сделала шаг в том направлении, но внезапно собственное тело отказалось ей подчиняться. Ощущение было такое, словно в ней поселился кто-то еще, обладающий большей властью над моторикой, чем ее разум. И вот этому «кому-то еще» уже за глаза хватило одиночества, и он наотрез отказался забираться в дальний темный угол. Не понимая, почему это происходит, Шарлотта плюхнулась в ближайшее к ней кожаное кресло и вдруг расслабилась посреди этой старинной мебели, в уютном свете таких же старинных ламп, почувствовав давно забытое удовольствие от присутствия где-то по соседству нормальных – не орущих, не ржущих по-лошадиному, не раздражающих ее людей.

   Впрочем, даже поселившийся внутри деспотичный командир не смог бы заставить ее в этот момент встать и подойти к сидевшим в зале полуночникам и завести с ними разговор. Ну не могла Шарлотта представить, как она подсядет на диван к девушке с распахнутой ширинкой и заведет с той беседу. Что же касается парочки в джинсах, то, во-первых, они были полускрыты от Шарлотты высокой спинкой стоявшего напротив дивана и отделены широким столом, а во-вторых, очевидно были настолько поглощены друг другом, что вряд ли имело смысл напрашиваться на общение с ними… Они сидели, склонив головы друг к другу и словно специально отгородившись таким образом от всего окружающего мира.

   Коренастая девушка с книжкой на мгновение подняла глаза, проследила взглядом за Шарлоттой, устраивающейся в кресле, и тотчас же снова погрузилась в чтение. Книга… книга – вот что сейчас нужно, подумала Шарлотта. Ей вдруг почему-то больше всего на свете захотелось, чтобы эти трое незнакомцев не догадались, в какую отчаянную ситуацию она попала. Нужно было непременно чем-то заняться – все равно чем, чтобы они не подумали, будто ей деваться некуда: просто она вышла проветриться.

   Шарлотта огляделась… На углу стола лежал какой-то журнал. Заливаясь краской от смущения – еще решат, что она от отчаяния готова читать все что угодно, что попадется под руку, – она встала, оперлась коленом о сиденье кресла и потянулась за журналом.

   Только сев обратно, она заметила название своей добычи: «Космополитен». Шарлотта слышала об этом журнале, не раз видела его в киосках, но никогда не читала. Библиотека Аллегани-Хай его не выписывала, а сама Шарлотта «Космополитен», конечно, ни за что бы покупать не стала. На обложке стояла цена: $ 3.99, и это, понятно, не за годовую подписку, а за один-единственный номер. У них дома никогда не было глянцевых журналов – ни единого. И то сказать: кому, спрашивается, придет в голову потратить четыре доллара на какой-то журнал? С обложки Шарлотте приветливо улыбалась большеглазая блондинка. С обеих сторон от ее лица пестрели заголовки. Самый крупный гласил: «99 СПОСОБОВ СЕКСУАЛЬНО ПРИКОСНУТЬСЯ К НЕМУ. Эти легкие, волнующие прикосновения заставят твоего парня трепетать каждым дюймом тела (для нашего специального рецепта требуется глазированный пончик)». Чушь какая-то. Не может быть, чтобы так про все это и писали. Шарлотта перелистала журнал, оказавшийся очень толстым, и нашла наконец эту статью… «Конечно, тебе хочется стать для него самой лучшей навсегда. На самом деле достичь этой цели не так уж трудно. Приготовься сделать важный шаг в своей жизни и завоевать заслуженное звание секс-богини. Мы проконсультировались с некоторыми опытными экспертами (красивыми молодыми людьми, согласившимися поделиться с нами своими секретами) и разработали 99 наиболее эротических и волнующих прикосновений, с помощью которых девушка может провоцировать и заводить парня, заставляя трепетать каждый дюйм его тела, которое ждет и жаждет твоего прикосновения». Первый «эксперт» советовал: «Помоги мне застегнуть рубашку, а когда я встану перед зеркалом, подойди сзади, обними и поправь мне галстук. Когда ты меня одеваешь, мне больше всего хочется снова раздеться». Второй откровенничал: «Когда ты прикусываешь мне мочку уха, я забываю обо всем – даже на каком языке мы разговариваем…» Довольно-таки сально, подумала Шарлотта, но в общем-то ничего нового и сверхъестественно интересного. Но дальше – больше: Шарлотта зацепилась взглядом за следующие строчки: «Когда мы занимаемся сексом и ты сверху, можешь неожиданно схватить меня за яйца и слегка подергать их. Это неожиданное ощущение, от которого я буду в восторге». А вот еще: «Надень на меня презерватив. Я страшно завожусь, когда смотрю, как ты это делаешь». И еще: «Поводи языком вокруг головки моего члена, а потом неожиданно, без предупреждения засунь его себе в рот, насколько получится». Или вот: «Сними трусики, положи их в морозилку, а когда они хорошенько промерзнут, погладь меня ими. Не смейся, я действительно тащусь от этого». В отдельной рамочке был помещен особый рецепт номера, тот обещанный – самый крутой: «Моя девушка берет глазированный пончик и надевает его на мой член. Потом она откусывает от пончика по кусочку, время от времени прерываясь, чтобы облизать мой пенис. Сироп стекает мне на головку…»

   Шарлотта захлопнула журнал и стала внимательно разглядывать обложку. Это что, порнографическая пародия на «Космополитен» – известный женский журнал? Она открыла страницу с выходными данными и… к своему удивлению, обнаружила огромный список всех редакторов, менеджеров, заведующих отделами, соиздателей; а в самом низу, словно бы подытоживая этот список, значилось:

...

   «Издается компанией «Хёрст Коммьюникейшенс Инкорпорейтед», президент и председатель Совета директоров: Виктор Ф. Ганци».

   Шарлотта отказывалась верить своим глазам. Она положила журнал на колени и задумалась, глядя куда-то вдаль перед собой. Коренастая девушка снова мельком взглянула на нее, но, как и в прошлый раз, мгновенно вернулась к своей книге.

   Шарлотта почувствовала, что у нее горит лицо. Одна мысль о том, что кто-то – кто-нибудь – пусть даже любой из этих троих незнакомых людей – увидит, что она читает… читает и разглядывает эту похабнейшую порнографию! Да лучше умереть, чем так опозориться!

   Стараясь вести себя как ни в чем не бывало (насколько это было возможно в ее состоянии), Шарлотта встала с дивана и, снова опершись о него коленом, потянулась и положила журнал обратно на стол. Чуть помешкав, она опять протянула руку и перевернула его лицевой стороной обложки вниз. Боже, какой позор! На то, чтобы развернуться и сесть обратно в кресло, у нее уже не было сил. Вместо этого Шарлотта опустилась на ближайший диван, не зная, куда деваться от стыда, и больше всего на свете желая исчезнуть, провалиться сквозь землю, но, к сожалению, ей это не удалось.

   И Шарлотта осталась тихонько сидеть, прислушиваясь к громко барабанящему в груди сердцу. Теперь она оказалась около стола, прямо напротив беседующих о чем-то парня и девушки в джинсах. У нее не было никакого желания подслушивать, но именно в это время парень повысил голос, и Шарлотта невольно услышала обрывки разговора.

   – Что? Я тебя не понимаю. Ты хочешь, чтобы я… чтобы я… сделал это ради тебя?

   Ответ девушки, хоть и произнесенный шепотом, тоже прозвучал достаточно громко:

   – Ну пожалуйста, Стюарт… как ты не понимаешь? Я же на первом курсе. Ни с кем из этих парней я не знакома – а тебе они все старые приятели. Ты старшекурсник. И я тебе доверяю.

   – Ну ладно, а мне-то в этом какой интерес? – спросил парень.

   – А что, разве я тебе не нравлюсь?

   – Ты очень красивая. Я это говорю только на случай, если ты вдруг еще не в курсе; правда, я в этом сильно сомневаюсь. Ну и при чем здесь это?

   – А мне кажется… очень даже при том. В определенном смысле.

   – Не выдумывай. Ты меня просто используешь.

   – Ну, знаешь ли…

   – Бриттани! Мы же с тобой познакомились, когда тебе было девять, а мне тринадцать. Да я всегда чувствовал себя, как твой дядюшка Господи, ты с ума сошла, это будет вроде инцеста.

   – Ой, я тебя умоляю…

   – Да я думаю, что у меня на тебя… что у меня с тобой даже ничего не получится.

   – Уф-ф-ф. Ну и что же мне делать?

   С этого момента они опять стали говорить тише, и до Шарлотты теперь доносился только шепот, время от времени прерываемый просительными вздохами и фырканьем девушки.

   Гадая о том, чего же так настойчиво добивается эта Бриттани от своего старого знакомого, Шарлотта сама не заметила, как стала клевать носом.

   – Что, в секс-ссылке?

   Шарлотта вскинула голову и открыла глаза. Этот вопрос задала девушка в боксерских трусах, сидевшая на другом конце дивана Она смотрела прямо на Шарлотту и улыбалась – не дежурной улыбкой, а вполне открыто и дружелюбно. Шарлотта «протормозила» с ответом дольше, чем нужно, и девушка решила повторить свой вопрос:

   – Я говорю – ты в секс-ссылке?

   К этому моменту Шарлотта успела проанализировать новый термин, разложить его на составные элементы и опять сложить вместе.

   – Да… типа того.

   – Меня тоже сослали.

   – Тебя тоже? Значит, вот как это называется – секс-ссылка?

   – Гм-м, ну да. А что, прикольное название. – Незнакомка пожала плечами, явно уже смирившись со своей участью на эту ночь. – Это уж в третий раз за две недели. А тебя часто выставляют?

   До Шарлотты постепенно стало доходить: это явление настолько распространенное в общежитии, что для него даже придумали специальное слово.

   – Вообще-то в первый раз. Я просто не могла… в общем, соседка меня уговорила, обещала, что больше такого не повторится.

   – Ха-ха! – Видимо, собеседницу Шарлотты эта идея очень позабавила. – Мне тоже так говорили. На самом деле это означает, что не повторится прямо сегодня ночью. Может быть. Если повезет.

   Шарлотта в задумчивости поджала губы. Такая перспектива ее абсолютно не устраивала.

   – Не знаю… не уверена, что смогу с этим мириться.

   – Брось ты… – примирительным тоном сказала девушка. – В жизни так всегда бывает – во всем. И потом, нужно ведь уметь уживаться с людьми. Вот ты ее сегодня выручила, значит, она не сможет тебе отказать, когда наступит твоя очередь. А кто твоя соседка?

   – Ее зовут Беверли, – рассеянно ответила Шарлотта. Господи, да о чем это она? Когда наступит ее очередь!

   – М-м-м, нет, вроде бы такую не знаю. А сама ты парнем уже обзавелась?

   Пораженная Шарлотта только и смогла выдавить из себя:

   – Нет.

   – И я тоже. Не везет. Парни подваливают ко мне, и я уже раскатываю губу, думаю – они хотят со мной познакомиться, а оказывается, наоборот, им нужно, чтобы я познакомила их с кем-нибудь из своих подружек, ну, или еще что-нибудь. – Она состроила скорбную мину, но тотчас же добродушно улыбнулась.

   Собеседница ее была симпатичная, пожалуй, даже красивая девушка, причем такой тип красоты был Шарлотте хорошо знаком: немало таких лиц, пусть чуть грубоватых, но с правильными чертами, она видела у себя в Спарте. Однако под каноны «городской» красоты незнакомка явно не подходила – в первую очередь по комплекции: слегка полноватая, плотная и крепко сбитая. Никакие диеты и занятия спортом не увеличили бы ее шансов приблизиться к идеалу женской красоты двадцать первого века – тощей, узкобедрой дылды с рельефно очерченными мускулами. Эта девушка была создана по-другому и для другого. И все-таки она сидела здесь, в своих семейных трусах и растянутой футболке, выставленная из комнаты соседкой посреди ночи. Такая же, по сути дела, одинокая, как и Шарлотта, она смиренно проводила ночь в общем зале, мечтая о том, что когда-нибудь у нее тоже появится парень и она сможет отправить соседку в секс-ссылку. Приятная, добродушная, совершенно нормальная девчонка – и при этом считающая, что все происходящее вокруг нее в порядке вещей!

   – Меня зовут Беттина, – представилась девушка.

   – Шарлотта.

   Они принадлежали к первому поколению, представители которого, знакомясь, называют одно только имя – без фамилии.

   Весело подмигнув Шарлотте, Беттина поинтересовалась:

   – Ты откуда?

   – Из Спарты, Северная Каролина.

   – Спарта? Нет, первый раз слышу. Мне показалось, что у тебя легкий южный акцент. А где ты в школу ходила?

   Шарлотта напряглась. Этого еще не хватало. Стоило столько работать над собой в школьные времена, добиваясь абсолютно нейтрального, лишенного всякого акцента произношения, чтобы первая же знакомая обратила внимание именно на южный акцент. Не слишком довольная собой, она коротко ответила:

   – Там же, в Спарте; я училась в школе Аллегани-Хай. – После секундной паузы, желая увести разговор от темы Спарты, Аллегани-Хай и южного акцента, Шарлотта перешла в контрнаступление: – А ты откуда?

   – Я из Цинциннати. Окончила школу Севен-Хиллз, – ответила Беттина. – Слушай, а ты всегда пижаму носишь? Я имею в виду – в пижаме спишь?

   Ну вот, и эта туда же! Мало Шарлотте этих снобистски настроенных подруг Беверли! И тех ребят и девчонок в коридоре! Какое им всем дело до ее пижамы? Всяко уж лучше, чем клетчатые семейные трусы, да еще с распахнутой ширинкой! Не успела Шарлотта придумать достойный ответ, чтобы раз и навсегда отбить у Беттины охоту говорить на эту тему, как…

   …Как в общем зале раздался пронзительный визг. Визжала девушка, вбежавшая сюда через центральную дверь. Остановившись посреди зала, она взвизгнула еще раз. Это была высокая стройная блондинка, не зря надевшая шорты: ей было что показать – ноги у нее, что называется, росли от ушей. Что же касается визга, то его смысл был понятен каждой девушке. Так визжит всякая женщина, старательно изображая смертельный страх перед преследующим ее (несомненно, с самыми гнусными целями) мужчиной. Следом за девушкой в общий зал вбежал высокий парень с короткой стрижкой и небольшой челкой. Двигался он по-спортивному быстро, не прошло и нескольких секунд, как он загнал девушку в угол, прижал к спинке дивана и, обхватив пленницу обеими руками за плечи, стал подталкивать ее к выходу обратно в коридор. Жертва верещала и визжала:

   – Нет, нет! Крис, отпусти меня! Ничего ты от меня не добьешься! Сказала – не буду, значит, не буду!

   – Сказала – не сказала, а придется! Уговор дороже денег, старуха! – ответил парень.

   С этими словами он вытащил ее из зала. Со стороны это выглядело… почти как хореографическая миниатюра: роскошная, красивая и стройная девушка делает вид, что не согласна уступать притязаниям высокого, красивого и атлетически сложенного парня, который, в свою очередь, делает вид, что верит в ее нежелание провести с ним некоторое время. Не переставая эффектно изображать борьбу, парочка покинула Эджертон-Хауз и вышла на улицу.

   Ни Шарлотта, ни Беттина не сказали ни слова, но Шарлотта была уверена, что думают они об одном и том же. Эта красотка, воплощение юной женственности, ломается перед столь же эффектным воплощением юной мужественности – а они тут сидят в царстве старого дерева и потертой кожаной обивки, всеми брошенные, одинокие, отправленные в секс-ссылку.

   Шарлотте захотелось немедленно встать и уйти из этого зала куда глаза глядят, несмотря на то, что идти ей было абсолютно некуда. Бродить по коридорам и холлам общежития до самого утра – такая перспектива ее не радовала. Да дело было даже не в этом. Ей просто не хотелось вот так на полуслове расставаться со своей новой знакомой – с такой… такой по-домашнему приветливой девушкой.

   Шарлотта была вынуждена признаться самой себе: ни за что, ни за какие коврижки она сейчас отсюда не уйдет. Ну, обратила Беттина внимание на ее акцент – да и черт с ним. Не слишком тактично прикололась по поводу ее пижамы – это тоже ерунда, вполне простительно. Шарлотта привыкла ко всяким пинкам, ударам и уколам и могла бы справиться еще с дюжиной подобных оплеух. Зато сейчас у нее впервые за долгое время появилось столь важное в жизни чувство. Да, ее вышвырнули из собственной комнаты и собственной постели, отправили практически в никуда – в коридор, в пижаме и халате; да, она оказалась беспомощной перед наглостью соседки, – но теперь, по крайней мере, она чувствует себя не одинокой. Посреди ночи в этом почти пустом зале Шарлотта теперь не одна – рядом с нею, пусть и ненадолго, оказался просто нормальный человек, попавший в такую же дурацкую ситуацию… Уже одно это располагало к доверию – дружелюбная улыбка, нормальный разговор… Шарлотта была готова поделиться с Беттиной всем, что накопилось у нее за время пребывания в Дьюпонте, лишь бы ей только хватило смелости начать этот разговор…

   Если б у нее только была возможность позвонить мисс Пеннингтон… или маме… «Алло, мисс Пеннингтон? Мама? Знаете такое место – Дьюпонт, по другую сторону гор? Те самые сады Афины, богини мудрости, где вершатся великие дела? Так вот, дорогие мои мисс Пеннингтон и мама, я забыла в свое время поинтересоваться у вас: известно ли вам, что такое секс-ссылка? И каково это, когда ты оказываешься в коридоре среди ночи, и над тобой хохочут совершенно незнакомые люди, – и все это только потому, что твоей обожаемой соседке, как какой-нибудь крольчихе, позарез приспичило потрахаться с парнем, которого она только что подцепила?»

   Ей казалось сейчас ужасно важным поговорить с Беттиной. И наконец Шарлотта спросила ее о первом, что пришло в голову:

   – Кто это такие? – кивнув в тот угол, где Аполлон настиг и прижал к спинке дивана убегающую от него нимфу.

   – Его я не знаю, – сказала Беттина, – а она первокурсница. Когда меня отправляли в секс-ссылку прошлые два раза, я ее тоже здесь видела. Она всегда появляется так поздно, и за ней обязательно гонится какой-нибудь парень. Есть в ней, наверное, что-то такое, что их заводит, но знаешь, на третий раз мне этот спектакль с визгом и воплями уже надоел. – Беттина чуть наклонила голову и по-детски кокетливо повела из стороны в сторону широко раскрытыми глазами. – Вот если б она захотела со мной ногами поменяться, я бы возражать не стала.

   – Да, тут я тебя понимаю, – кивнула Шарлотта. Впрочем, она поймала себя на том, что произнесла эти слова не совсем искренне. На самом деле где-то в глубине души ей хотелось сказать Беттине: «Нашла кому завидовать. Вот погоди, ты еще моих ног не видела. Я ведь занималась горным кроссом».

   Эта мысль подняла ей настроение и заставила вспомнить самое важное правило – как бы плохо и одиноко тебе ни было, не забывай повторять про себя волшебное заклинание: «Я – Шарлотта Симмонс».

Интерлюдия:
Ария одинокой провинциалки

...

   Дорогие мама и папа!

   Честно вам признаюсь, что когда я смотрела вслед нашему старенькому пикапу, на котором вы уезжали домой, у меня глаза затуманились от слез…

   «Старенький пикап?… Глаза затуманились от слез?…» Шарлотта вздохнула и даже застонала. Ну как можно писать такое родителям? Отложив шариковую ручку и оторвав взгляд от листа линованной бумаги из школьной тетрадки, она откинулась на спинку стула – насколько это позволял старый деревянный стул без подлокотников и с жесткой прямой спинкой. Она посмотрела в окно на башню библиотеки, так великолепно сверкавшую в темноте. Впрочем, Шарлотта хоть смотрела на нее, но словно не замечала. По всей комнате были разбросаны тряпки, принадлежащие Беверли, из-под ее кровати раскинул целую паутину проводов стабилизатор напряжения, и те кабели, которые не были в данный момент подключены к каким-нибудь агрегатам, протянулись во все стороны, словно щупальца какого-то диковинного осьминога. Кровать Беверли была, как всегда, не застелена, и на ней, равно как и под ней, а также рядом с ней валялись коробки с компакт-дисками, незавинченные тюбики с кремами для кожи, вскрытые упаковки из-под тональных глазных линз. Кроме того, вся комната была завалена, заставлена и забита бессчетным количеством самых разнообразных электронных устройств, по сокращенным названиям которых маленький ребенок, наверное, смог бы выучить алфавит: все они – PC, TV, CD, DVD, DSL, VCR, MP4 – тихо дремали в отсутствие хозяйки, но некоторые, по-видимому, выставленные в караул, не смыкали глаз, поглядывая по сторонам кто зеленым, а кто красным зрачком светодиода. Одного взгляда на всю эту панораму было достаточно, чтобы понять, до чего ленивой и неряшливой была соседка Шарлотты… Сама она уже привыкла к этому беспорядку и вроде бы даже перестала обращать на него внимание.

   В этот момент мысли Шарлотты были заняты другим: ей вдруг стало стыдно, что она в письме родителям чуть не назвала их машину «стареньким пикапом». Хорошо, вовремя заметила. Отец ведь без этой развалюхи как без рук, а она пишет о ней как о какой-то бесполезной рухляди. «Глаза затуманились от слез…» Ну ничего себе! Интересно, что сказали бы мама с папой, читая такое. Тоже мне, изящная словесность…

   Шарлотта вырвала листок из тетрадки и отложила в сторону. Она написала всего пару строк, так что можно будет еще использовать его для черновиков. Наклонившись над столом, девушка вновь принялась за письмо:

...

   Дорогие мама и папа!

   Надеюсь, я выглядела не слишком грустной, когда провожала вас. Глядя вам вслед, я вдруг поняла… – Она хотела написать: какой долгий путь я проделала, но внутренний сигнал тревоги снова заставил Шарлотту задуматься и несколько изменить заготовленную фразу: …что мне будет очень вас не хватать. Но здесь у меня так много занятий, лекций, знакомств с новыми людьми и… – Больше всего ей захотелось написать так: и я ежедневно усваиваю всё новые дурацкие правила первобытной жизни в этом диком племени под названием Дьюпонт, – но, конечно, Шарлотта заставила себя изменить формулировку: …я привыкаю к новой жизни, совсем не похожей на прежнюю, и по правде говоря, у меня совсем нет времени на ностальгию. Хотя порой я с легкой грустью вспоминаю наш дом и вас.

   Учиться оказалось не настолько трудно, как я боялась. Один преподаватель, чьи лекции по французской литературе я собиралась слушать, даже сказал, что у меня «слишком высокий уровень» для этого курса. Если честно, меня и саму удивил его метод преподавания французской литературы, и я с удовольствием записалась на другой курс – более высокого уровня. У меня складывается впечатление, что поступить в такой престижный университет гораздо труднее, чем удержаться в нем, хотя я, конечно, еще не все здесь знаю, и мне не следовало бы судить так категорично… – тут Шарлотте захотелось написать: а то как бы не накаркать – очнешься, и окажется, что ты снова дома, в округе Аллегани, но она заменила эти слова на более нейтральные: …потому что можно спугнуть удачу.

   Библиотека тут просто потрясающая. Вы, наверное, помните ее, это самое высокое здание во всем кампусе, то есть университетском городке. В библиотеке девять миллионов книг, есть литература по любой теме, какую только можно себе вообразить, иногда компьютер выдает такой огромный список, что трудно даже решить, с чего начать. Народу в библиотеке всегда много – в любое время дня и ночи. Многие студенты ходят заниматься не только днем, но и по ночам. Тут недавно я сама пошла туда позаниматься… – Нет, на всякий случай исправим на: мне пришлось пойти туда позаниматься довольно поздно, нужно было поискать кое-что в каталоге, и в зале, где стоят примерно 25 компьютеров, оказалось только одно свободное место. Так что мне еще повезло, что я успела его занять. Там даже можно завязать знакомство, когда… – Нет, конечно, нельзя писать: когда ругаешься из-за последнего свободного компьютера, а вместо этого следует сказать: …когда выясняешь, кто последний в очереди. И хватит об этом – никаких имен, никаких упоминаний о половой принадлежности.

   Моя лучшая подруга – девочка из Цинциннати, Огайо, ее зовут Беттина, и она живет на одном со мной этаже. Мы познакомились как-то раз поздно вечером, когда нам обеим не спалось. Чтобы не скучать, мы обе тогда решили спуститься в Общий зал заседаний и немного почитать. Беттина очень приятная и энергичная девушка, скромная, но не застенчивая. Она легко сходится с людьми. Если Беттине кто-то симпатичен, она просто подходит и здоровается.

   Вы не волнуйтесь, вообще-то я сплю хорошо. Единственная проблема состоит в том, что иногда Беверли возвращается в общежитие и ложится спать очень поздно, порой… – Написать бы им правду: в 3, в 4 и даже в 5 утра, но лучше ограничимся более мягким: …Чуть ли не во втором часу ночи, и когда она приходит, я, естественно, просыпаюсь.

   Шарлотта снова откинулась на спинку стула и уставилась в окно – в бесконечные световые годы темноты и пустоты. Вот здесь, на этом месте, можно было бы разреветься и рассказать обо всем маме. «Мамочка, только ты сможешь понять, как мне здесь тяжело, только ты сможешь помочь! У меня ведь больше никого нет! Послушай меня! Можно, я расскажу тебе все так, как оно есть на самом деле? Беверли не просто возвращается домой под утро и, как я написала, «ложится спать очень поздно»! Она приводит с собой парней, заваливается с ними в постель, и они… они… занимаются этим буквально в четырех футах от моей кровати! Она ведет как раз то, что называется «беспорядочной половой жизнью»! Но Беверли не одна такая – тут все так живут! Девчонки отправляют друг друга по очереди в секс-ссылку! Девчонки из богатых семей, набравшие по полторы тысячи баллов на вступительных экзаменах, вопят на весь коридор: «Я хочу трахаться!», «Пойду прошвырнусь, может, подцеплю кого-нибудь, а то мне сегодня потрахаться не с кем!» И это девушки, мама, понимаешь, девушки, которые учатся в Дьюпонте – учатся и живут рядом со мной! Мамочка, что мне делать?…»

   Шарлотта вздрогнула и заставила себя выбросить из головы все подобные мысли. Хватит и одного намека на… на секс… и мама, воплощенный гнев Божий, сядет за руль пикапа и лично увезет любимую дочь обратно в Спарту, а потом весь округ, конечно, будет гудеть, как растревоженный улей: «Шарлотта Симмонс бросила Дьюпонт. Нашей бедняге-недотроге показалось, что остальные студенты там слишком аморальные и безнравственные».

   Поэтому она решила написать так:

...

   Правда, нельзя забывать, что когда я встаю по утрам в свое обычное время, Беверли еще спит, и я ей тоже немного мешаю. Но мы уже привыкли друг к другу и приноровились к взаимным недостаткам. Да и не так уж много времени мы проводим вместе. У Беверли здесь много знакомых по школе, и она в основном бывает с ними и… —

   Шарлотта начала было писать: со своим бойфрендом, затем переправила это слово на множественное число, но в итоге тщательно все зачеркнула и поставила точку после слов «с ними». Похоже, раньше она никогда не слышала южного акцента. Подумав, Шарлотта зачеркнула и последнее предложение. Подумаешь, несколько человек сказали ей, что у нее акцент. Глупости, нет у нее вообще никакого акцента.

...

   В общем, мы с Беверли отлично уживаемся.

   Если бы вы знали, какое внимание здесь уделяется спорту! Игроки футбольной и баскетбольной команд знамениты на весь университет. Все в кампусе знают их в лицо и относятся к ним, как к настоящим звездам. На том курсе по французской литературе, на который я сначала записалась, занимаются четверо баскетболистов. Они все такие высокие, что любой рядом с ними кажется карликом. С одним из них я даже познакомилась. Он оказался очень любезным и сделал мне комплимент по поводу моего удачного выступления на семинаре. Вообще-то студенты-спортсмены делают вид, что им наплевать на учебу, но по-моему, тот парень, с которым я общалась, вовсе не такой дурак, каким хочет себя выставить. Ей до смерти хотелось написать: Он сразу же пригласил меня на ланч, что здесь является обычной общепринятой прелюдией перед тем, как потащить девушку в постель, -

   но, разумеется, писать об этом Шарлотта не стала. Какой смысл беспокоить родителей и нарываться на неприятности.

...

   Некоторое время мне пришлось привыкать к жизни в совмещенном общежитии, все казалось так странно и неестественно. Впрочем, через некоторое время я освоилась и стала воспринимать мальчишек просто как соседей. Живут себе рядом, и ладно. Ей жутко хотелось написать то, что было бы равносильно самоубийству: А сейчас я вообще перестала замечать их, если не считать тех, кого притаскивает к нам в комнату Беверли, которой не терпится поразвлечься самой и предложить им в качестве аттракциона свою задницу. Но Шарлотта, сжав зубы, заставила себя вывести следующие строчки: Нет, конечно, мне еще многому предстоит научиться, многое понять в жизни Дьюпонтского университета, но ведь на самом деле все мы, первокурсники, оказались в одинаковом положении. Девушки-первокурсницы сбиваются в небольшие стайки… —

   не забыть выделить кавычками слово «стайки», а не то мама и папа могут подумать, что Шарлотта считает своих сокурсниц шумными и глупыми, как птицы, хотя на самом деле они действительно шумные, крикливые, безмозглые и к тому же похотливые, как кролики, нет, вообще, как все животные в брачный период вместе взятые, -

...

   …чтобы не чувствовать себя одинокими и потерянными.

   В общем, все идет примерно так, как я себе и представляла! Время от времени мне хочется ущипнуть себя за руку, чтобы убедиться, что все это не сон и я действительно учусь в одном из лучших университетов страны. Имеется в виду: где такие ребята, как Чаннинг и Реджина показались бы безобидными четырехлетними карапузами. Дьюпонт – это, конечно, не Спарта, но у меня уже не раз и не два была возможность убедиться, что родившись и получив образование в Спарте, я даже имею некоторые преимущества перед теми, кто приехал сюда из Бостона и Нью-Йорка. На самом деле Шарлотте хотелось написать: Все они даже представить себе не могут, что можно говорить с людьми нормально – без иронии, сарказма, цинизма, не употребляя ни слишком заумных слов, ни нецензурных выражений; а главное, они и не догадываются, что в жизни есть еще что-то, кроме прыщавого подросткового секса.

   Жаль, что нельзя оставить такую фразу в письме, адресованном маме, – если мама и не поедет сюда, чтобы забрать ее, то уж куча переживаний, почти истерика ей в любом случае обеспечена! В общем, Шарлотте пришлось ограничиться короткой припиской:

...

   Многие из них не отдают себе отчета, что далеко не все в этом мире покупается за деньги.

   Ну вот, вроде бы и все. Вообще-то я не собиралась писать такое длинное письмо, но как-то само получилось. Простите, что так долго не писала, но сами понимаете – не до того было. Поцелуйте за меня Бадди и Сэма; и конечно, передайте привет тете Бетти и кузену Дуги. Скажите, что я по ним соскучилась, но у меня все хорошо.

   Целую,

   Шарлотта снова откинулась на спинку стула… Вот так: все письмо, от первой до последней строчки – сплошная ложь, преднамеренная и обдуманная.


   Она еще долго сидела у стола, глядя в окно, словно в каком-то трансе. Прожектора декоративной подсветки будто акварелью раскрасили фасад и башню библиотеки. В этом свете совершенно по-новому, не так, как днем, заиграли колонны и арки здания, выстроенного в старинном стиле. «А что, если позвонить мисс Пеннингтон?» – вдруг подумала Шарлотта и слегка воспряла духом. По крайней мере, ее суждения и выводы будут гораздо более объективными, чем мамины. Она всегда была для Шарлотты образцом ума и интеллигентности… Мисс Пеннингтон… Шарлотта попыталась представить себе этот разговор – но что может знать мисс Пеннингтон о сексуальной жизни по другую сторону Голубых гор? Да ничего. Откуда ей об этом знать? Уже преклонных лет старая дева, прожившая всю свою жизнь в Спарте. Буквально в следующую секунду Шарлотте стало стыдно, что она так неуважительно думает о человеке, сделавшем для нее столько добра. И все-таки это правда. «Старая дева» – да разве кто-нибудь в Дьюпонте хотя бы поймет значение этого слова? Нет, доведись кому-то из сексуально озабоченных дьюпонтских умников обсудить историю жизни мисс Пеннингтон, разговор наверняка уйдет в русло противоречий между эмоциональной и разумной сторонами ее натуры, особенностей ее кровообращения и обмена веществ, а в конечном итоге сведется к пересыпаемому сальными шутками обсуждению ее якобы лесбийских наклонностей, скрытой транссексуальности или еще чего-нибудь похуже. Эти бесстыжие любители клубнички изваляли бы ее в грязи, лживо прикрываясь при этом лозунгами «защиты права каждого на собственную сексуальную ориентацию». Сколько же во всем этом фальши! И в то же время – ну что может знать мисс Пеннингтон обо всем этом? Шарлотта уже заранее могла сказать, что ответит учительница, если она обратится к ней со своими переживаниями: «Займись делом, учись, возьмись за какой-нибудь научный проект, а на них не обращай внимания». Надо быть самой собой, оставаться независимой, идти не в ногу со всеми, плыть против течения – и со временем тебя оценят и еще будут тобой восхищаться, как это произошло там, в Спарте… «О, мисс Пеннингтон! Вы не понимаете. В Спарте это было легко. Легко было сохранять собственное достоинство и задирать нос перед всякими Чаннингами и Реджинами, и меня не слишком задевали их язвительные замечания по поводу «перезрелой вишни» и ехидные расспросы девчонок о том, когда же я наконец перестану ломаться и начну давать – Реджина так однажды и спросила меня прямо в лицо. Да, там все было легче, потому что из школы, пережив очередной шквал насмешек, я возвращалась домой, где меня ждали мама с папой, Бадди и Сэм. А я ведь чувствовала внутреннее превосходство даже по отношению к ним, даже перед мамой. То, что мои родители – люди довольно отсталые, я поняла уже к тринадцати годам! И все-таки наша старая лачуга на Каунти-роуд, 1709, была моим домом. Да, там воняло керосином и угольной копотью, но там никто не посмел бы меня тронуть, никому и в голову не приходило даже попытаться это сделать. Попробовал бы кто-нибудь выдержать взгляд отца, когда тот начинал злиться. Никому бы и в голову не пришло раздражать кузена Дуги до такой степени, чтобы он обнажил клыки в яростном оскале». Девушка вспомнила, как он однажды чуть не убил здоровяка Дэйва Косгроува, швыряясь в того камнями, причем впечатление было такое, что промахнулся Дуги специально, не желая брать грех на душу. Это произошло после того как Дэйв сально подмигнул Шарлотте и спросил: «Ну что, Шарлотта, вишенка ты моя замороженная, когда же мне подадут тебя на блюдечке с голубой каемочкой?» Кузен Дуги не стал этого терпеть, а сказал, стоя в руках с булыжником еще большего размера: «Слушай, ты, жирный кабан, еще раз сболтнешь что-нибудь в таком духе – и я из тебя свиную отбивную сделаю». И Дэйв, весивший, наверное, фунтов на восемьдесят больше кузена Дуги, просто слинял. Вот почему он и вел себя тише всех в той развеселой компании, вломившейся на памятную вечеринку после выпускной церемонии. Все объяснялось просто – там был кузен Дуги.

   Здесь же, в Дьюпонте, возвращение «домой» вовсе не спасало от всего того, от чего Шарлотта хотела отгородиться, – наоборот, именно тут ей и приходилось хуже всего. В том помещении, которое считалось «ее» комнатой и должно было служить местом отдыха, сна и вообще надежным убежищем, Шарлотту как раз больше всего и валяли в грязи. Не столько умом, сколько на инстинктивном, подсознательном уровне девушка понимала: ей просто нужен кто-то умный и знающий, кто поймет и подтвердит ее оценку происходящего. Пусть кто-то скажет ей: «Да, все это на самом деле несправедливо, и у тебя нет другого выхода, кроме как держать удар, оставаться независимой и стараться жить так, как ты считаешь нужным. Стой твердо, как скала, посреди океана всеобщего разложения». В официальной системе координат Дьюпонтского университета таким человеком должен был стать ассистент-воспитатель общежития. Ха-ха, вот насмешили. Шарлотта сразу вспомнила свой разговор с Эшли, мигом определившей ее в разряд безнадежно невинных и столь же недалеких деревенских простушек, которым можно плести любую сентиментальную чушь, например, про якобы единодушно порицаемый «общажный инцест». Она прямо-таки видела перед собой «честное» лицо Эшли и ее длинные спутанные светлые волосы…

   «Знаю!»

   …Светлые волосы, светлые волосы и веснушки: Лори. Да, конечно, ее единственная школьная подруга – сама всего лишь первокурсница в университете Северной Каролины, но ведь Лори всегда была более рассудительной и зрелой, чем все остальные девочки в Аллегани-Хай, а кроме того, она была религиозной – ее семья принадлежала к баптистской церкви Новой Реки. По мнению Шарлотты, представители этой общины не зря называют себя самыми лучшими или самыми настоящими баптистами. Эта община, члены которой по большей части были горожанами, в какой-то мере противопоставляла себя той, чье влияние сказывалось в основном в сельской местности. Последние только омывали ноги, а «самые настоящие» крестили людей, целиком погружая их в воду в Новой Реке на Пасху, когда вода была еще холодна, как лед. В общем, Лори была девушкой с твердыми убеждениями!

   Шарлотта встала из-за стола и взяла в руки телефонную трубку. Этот радиотелефон принадлежал Беверли, которая решительно заменила им обычный «казенный», где трубка соединялась с аппаратом посредством шнура. Шарлотта могла брать его, когда ей было нужно, набирая перед вызываемым номером свой личный код. Но девушки пользовались этим телефоном редко. Беверли практически жила с мобильником, прижатым к уху, а Шарлотта, как и ее родители, старалась как можно меньше «звонить по межгороду». Сама не понимая, что с ней происходит, Шарлотта набрала номер главной информационной службы штата Северная Каролина в городе Роли и вышла на справочное университета. Конечно, за все придется заплатить, но сейчас она гнала от себя эту мысль, откладывая ее на потом. Автоответчик на том конце провода продолжал выдавать указания: нажмите то-то, если вам нужно одно, а вот это – если хотите узнать другое… В какой-то момент Шарлотта запуталась, и ей пришлось начинать все сначала… выбрасывать деньги на ветер. Потом девушка сосредоточилась на указаниях виртуального диспетчера и стала послушно нажимать то, чтобы получить это… а вот этот код обеспечит доступ к этой базе данных. Наконец она добралась до алфавитного списка абонентов и, как того требовал голос невидимого диспетчера, набрала первые четыре буквы нужной фамилии: МАКД… В трубке послышался голос, долго перечислявший всевозможных Макдоддов, Макдоланов, Макдонахью и Макдуверов, в конце концов дело дошло и до Макдауэллов, и теперь уже другой голос взялся за имена и инициалы: Эй-Джи, Артур, Эдит, Эф, Джордж, Эйч-Эйч, Иэн Макдауэллы прошли своей чередой, и вот наконец прозвучало заветное: Эль Макдауэлл. Шарлотта пришла в ярость. Она была уверена, что вся эта телефонная ловушка придумана специально для того, чтобы она, Шарлотта Симмонс, потратила свои последние деньги на поиски нужного номера Едва не спутав от возмущения кнопки, она дала положительный ответ, и в трубке послышался очередной механический голос, дважды продиктовавший ей номер Эль Макдауэлл.

   Одному Богу известно, во сколько ей обойдется этот звонок. Однако Шарлотте неожиданно полегчало. Ну имеет же она право совершить хоть какой-то безрассудный поступок! Девушка набрала номер, поправила стоявшую на тумбочке «базу» телефона и села в кресло. Семь гудков, восемь… наверное, ее нет дома, если, конечно, Эль – это действительно Лори…

   – Алло? – В трубке звучал громкий музыкальный фон – все тот же вездесущий рэп.

   Сжавшись от волнения и чувства неловкости, Шарлотта спросила:

   – Могу я поговорить с Лори Макдауэлл?

   Пауза…

   – Это Лори… я слушаю…

   Шарлотта возликовала. Лори! Ну как она не догадалась позвонить ей раньше? Уж Лори-то все поймет и все объяснит! Вздох облегчения. Шарлотте хочется смеяться, она так счастлива. Она чуть не срывается на крик:

   – Лори! Ты меня не узнаешь?

   – Не-е-е-ет…

   Радостную Шарлотту тянет на шутки. Она хихикает:

   – Это Реджина Кокс.

   – Реджина?… Шарлотта!

   Визг, смех, радостные восклицания, бесконечные «прямо не верится», опять визг и смех. На заднем плане по-прежнему звучит речитатив рэпа: «Оторви мне член, оборви мне его…» – Да это же Доктор Диз! Интересно, с каких это пор Лори стала слушать рэп?

   – Реджина… надо же было придумать. Шарлотта, ты в своем репертуаре… Нет, ты только представь, что Реджина позвонила бы мне… А ты откуда говоришь?

   – Из своей комнаты, из общежития.

   – Из Дьюпонта?

   – Ну да… из Дьюпонта…

   – Что-то у тебя голос не очень веселый. Что-нибудь не так? Неужели тебе там не нравится? Нет, я поверить не могу! Это же так круто! Слушай, а я ведь столько раз тебе позвонить собиралась! Уже почти собралась – и тут ты меня опередила!

   – Знаешь, я ведь тоже давно собиралась…

   – Девушка из Дьюпонта! – воскликнула Лори. – Ну давай, рассказывай, как там у вас. Нет, тут тоже неплохо, но вы-то там, наверное, все круче тучи. Подожди, дай-ка я музыку приглушу, а то тебя плохо слышно.

   Лори и все эти… «Круче тучи»? Рэп, бивший в трубку, зазвучал потише; напоследок до слуха Шарлотты донеслись строчки очередного хита Доктора Диза, связанные столь модной среди продвинутых слушателей полурифмой: «…возьми меня за тести-кулы… Обсоси их, как пепси-кулу…» Шарлотта вдруг забеспокоилась, что Лори, отвлекшись, забудет, что они собирались поговорить о Дьюпонте. При этом сама она не хотела навязывать подруге эту тему, боясь, что та догадается, насколько важен для Шарлотты этот разговор и как плохо ей здесь живется.

   Лори вернулась к телефону.

   – Извини, я как-то и не подумала, что он орет на всю катушку. Знаешь, кстати, кто это поет?

   – Доктор Диз, – сказала Шарлотта. На этом тему рэп-музыки очень хотелось бы считать исчерпанной. Еще не хватало, чтобы разговор с единственной школьной подругой свелся к обсуждению сомнительных достоинств какого-то тупого матерящегося певца – если вообще можно назвать рэп пением. В то же время в ней проснулось некоторое любопытство. – Я и не знала, что тебе нравится рэп.

   Лори, словно почувствовав в голосе Шарлотты некий упрек, ответила:

   – Ну, не весь подряд, а так, кое-что. Есть хорошие песни.

   Молчание в трубке. Тишина в эфире. Разговор словно провалился в какую-то яму. Шарлотта судорожно пыталась подыскать какую-то тему. Наконец ей удалось выдавить из себя:

   – У вас что, всё так же, как и у нас? Здесь в Дьюпонте все играют и слушают только рэп и регги, ну, кроме тех, кто любит классику и все такое. На нашем курсе, кстати, много музыкантов.

   – Да, у нас тоже в основном рэп и регги популярны, – сказала Лори, – хотя, правда, есть такие, кто «торчит» на кантри и фолке, особенно парни. Но уж мы-то с тобой такого в Спарте на всю жизнь наслушались. А в остальном тут у нас, в университете Северной Каролины, просто круто. А до чего же он огромный! Я первые недели две даже заблудиться здесь боялась, это же целый город.

   Шарлотта слушала Лори и ловила себя на том, что прислушивается к знакомым интонациям. Ей вдруг стало тепло и легко на душе оттого, что Лори по-прежнему говорит так, как говорят в Спарте, с таким же акцентом, с такими же интонациями, с такими же типичными именно для Спарты оборотами речи. Нет, Лори, конечно, ничуть не изменилась, и она все поймет, если попытаться перевести разговор на нужную тему.

   – Слушай, а там в Дьюпонте, – спросила вдруг Лори, – ты много на компьютере работаешь? Вы там, небось, из Интернета не вылезаете?

   – Ну, не без этого…

   Лори тем временем продолжала тараторить:

   – Здесь у нас даже записываться на занятия надо через компьютер, по локальной сети, если хочешь какую-нибудь консультацию получить – тоже залезай в компьютер, и домашние задания по сети рассылают, и темы рефератов, и обратно преподавателям их приходится по электронной почте отсылать. Но мне вообще-то это нравится. – Она с неиссякаемым энтузиазмом продолжала описывать Шарлотте все то, что делало университет Северной Каролины таким крутым: – Зря говорят, что колледжи штатов какие-то провинциальные. Ничего подобного, тут полно крутых ребят учится. У меня уже столько подружек появилось. – «Подру-ужек». – Я так рада, что попала сюда.

   Шарлотта не знала, что и сказать. Оказывается, Лори в университете понравилось. Искренне радуясь за подругу, она тем не менее испытала некоторое разочарование: всегда легче, когда знаешь, что тебе не одному плохо.

   – Ладно, а ты-то как? – наконец поинтересовалась собеседница. – Выкладывай, как там у вас в Дьюпонте?

   – Вообще-то здорово… нет, правда, здорово, – сказала Шарлотта. – Да ты, конечно, и сама все это не раз слышала.

   – Не поняла. Ты к чему клонишь?

   Шарлотта рассказала про церемонию посвящения в студенты, про речь декана, про средневековые знамена, про флаги сорока трех государств, студенты которых учатся в Дьюпонте, про длинный список нобелевских лауреатов…

   – Подожди, это все я действительно и без тебя знаю, а ты лучше расскажи, как тебе там?

   – Сама не знаю, – вздохнула Шарлотта. – Нет, наверное, здесь действительно здорово и даже круто, но мне-то что с того?

   – Как это – что с того? – воскликнула Лори. – Да ты небось от радости до потолка прыгаешь.

   После некоторой паузы Шарлотта решилась спросить:

   – Ты живешь в совмещенном общежитии?

   – В совмещенном? Ну да, конечно. Сейчас ведь практически везде так. А ты?

   – Я тоже, – ответила Шарлотта. – И что ты об этом думаешь?

   – Даже не знаю. Поначалу странно было, неловко как-то. Парни до того шумные, и потом, все уж чересчур напоказ крутые. Но потом постепенно привыкаешь. Я просто перестала об этом задумываться, вот и все.

   – Про секс-ссылку слыхала?

   – Не без этого…

   – С тобой такое уже случалось?

   – Со мной! Пока нет, но вообще случается сплошь и рядом.

   – Ну вот, а со мной это уже случалось, – сказала Шарлотта. – Моя соседка является в три часа ночи и… – Она коротко пересказала историю своей ссылки. – Но самое поганое заключается в том, что соседка все поворачивает так, что я же чувствую себя виноватой. Я, видите ли, сама должна догадаться, что если ей приспичит напиться, подцепить парня и притащить его к нам в комнату потрахаться, то это гораздо важнее, чем любые мои зачеты, перед которыми надо выспаться, и чем вообще мое желание пожить как мне хочется в моей же комнате.

   Пауза.

   – По-моему, у нас здесь все точно так же.

   – Тут в Дьюпонте, – продолжала Шарлотта, – все считают тебя какой-то… не знаю даже, как назвать… какой-то закомплексованной… жалкой маленькой пай-девочкой, если ты ни с кем не встречаешься, да что там – не встречаешься, – если ты ни с кем не занимаешься сексом. Девчонки прямо подходят к тебе и спрашивают – притом девчонки, с которыми ты почти не знакома, – так вот, подходят они к тебе и спрашивают прямо при всех, а не состоишь ли ты, мол, случаем, в клубе девственниц, и если у тебя хватит дурости признаться, что у тебя действительно до сих пор не было ни одного парня, то это равносильно уличению в каком-нибудь преступлении или извращении. Тебя на смех поднимут. Если у тебя нет парня, значит, ты – ущербная, убогая неудачница, а если хочешь общаться с парнем, значит, обязательно должна с ним спать. На самом деле в этом, по-моему, и есть какая-то извращенность. Или ты не согласна? Понимаешь, все считают, что это отличный университет, но если ты учишься здесь и при этом «не даешь», как выражалась Реджина, тебя просто не считают за свою. А мне кажется, это они какие-то ненормальные. Вот ты скажи: я права или просто во что-то не въезжаю? У вас-то там с этим делом как? Так же?

   Пауза.

   – Более или менее.

   – Ну, и? Когда это лично тебя касается, ты как поступаешь? Что ты им говоришь?

   Долгая пауза.

   – Знаешь, я вроде как… да ничего я не говорю.

   – А что делаешь? – требовательно спросила Шарлотта.

   Еще более долгая пауза.

   – Знаешь, я стараюсь смотреть на это по-другому. Я ведь никогда нигде не была, кроме Спарты. А колледж… не знаю, права я или нет, но по-моему, это отличная возможность для того… для того, чтобы поэкспериментировать. Попробовать все новое. Когда я оказалась здесь, то поняла, что нужно на время забыть, как мы жили там, в Спарте, и окунуться в новую жизнь.

   – Ну… с этим-то я согласна, – сказала Шарлотта, которой было непонятно, зачем Лори повторяет такие очевидные вещи.

   На этот раз пауза тянулась еще дольше.

   – Ты, наверное, думаешь, что полностью оторвалась от нашего медвежьего угла, но ты уверена, что не привезла нашу Спарту с собой в Дьюпонт? – спросила Лори. – Подумай, не тащишь ли ты за собой слишком тяжелый багаж, хотя и сама этого не осознаешь.

   – К чему ты клонишь?

   – Да ни к чему, просто спрашиваю… ну, или предлагаю над этим подумать. Просто мне кажется, что эти четыре года – они для нас как подарок, в это время можно делать все что хочешь, все, что тебе заблагорассудится, и если что-то пойдет не так, никаких последствий это иметь не будет. Понимаешь меня? Никто за тобой сейчас не следит, никто ничего не запоминает. Если бы ты, оставшись жить дома, начала вести себя не так, как раньше, – родители вместе с остальными родственниками стали бы рвать на себе волосы и реветь в три ручья. Все будут косо смотреть на тебя, понимающе кивать и думать при этом: «До чего же она докатилась!», и вся Спарта станет зубоскалить и перемывать тебе кости за каждый твой поступок, любой шаг, который им покажется неверным. Когда учеба закончится и мы устроимся на работу, нам тоже придется более тщательно продумывать все свои поступки. Станешь вести себя не так, как положено, – неприятностей не оберешься. Чуть что – и начальник вызовет тебя на ковер, чтобы…

   «…Чтобы трахнуть тебя прямо на этом ковре», – зачем-то мысленно продолжила за подругу Шарлотта. От того, что такая фраза вообще могла прийти ей в голову, девушке стало нехорошо, как будто ее ударили кулаком в живот. «Лори!»

   – …Чтобы сделать сотруднице внушение, как он это называет, а на самом деле просто наорать на тебя. А если у тебя появится парень или даже муж, они не только ругаться станут, но еще и ныть и жаловаться начнут, а это, наверное, еще хуже: чуть что – будешь чувствовать себя виноватой. Вот я и хочу сказать, Шарлотта: посмотри на студенческую жизнь с этой стороны. Пока мы в колледже, у нас есть шанс попробовать все что угодно, поэкспериментировать над собой и над своей жизнью. Запретить нам никто ничего не может – мы вроде как уже взрослые, и в то же время все, что мы сейчас творим, останется только в наших воспоминаниях о молодости. Остальным будет наплевать, как мы вели себя, пока были студентками. Главное – потом не дразнить гусей. Представляешь, как это здорово: пробуешь и то, и другое, учишься всему, пусть даже набиваешь себе шишки, но никто никогда не вспомнит твоих ошибок. У всех окружающих как будто провал в памяти – эти четыре года твоей студенческой жизни, – и ты выходишь с дипломом колледжа, с накопленным опытом, но при этом оказываешься перед всеми такой же чистенькой и невинной, как та девчонка, которая поступила сюда четыре года назад.

   – О чем ты говоришь? – переспросила Шарлотта. – Что нужно пробовать? С чем экспериментировать? Приведи мне хоть один пример.

   – Ну… – Лори помедлила, – ты вроде говорила про парней, про то, чего они от тебя ждут и все такое…

   – Да, говорила…

   Лори продолжала чуть увереннее:

   – Шарлотта! Это же не конец света! Это как раз тот момент, когда можно сорваться с цепи! Узнать все обо всем! Чтобы понять парней, нужно узнать, какие они! Нужно понять, как устроен мир! Хоть раз перестань себя сдерживать, попытайся взлететь, не задумываясь о том, что остается внизу, на земле! Ты же такая умная, это все признают. Я тебе честно говорю, Шарлотта: все, что мы с тобой учили, – это хорошо, но теперь настало время научиться кое-чему еще, тому, о чем мы никогда не говорили. Рискни, используй свой шанс! Для этого люди и идут в колледж! Конечно, не только для этого, но и для этого тоже.

   Молчание. Затем Шарлотта сказала:

   – То есть ты имеешь в виду… что нужно попробовать жить по-взрослому… во всех смыслах.

   Снова молчание.

   – Я не только про это, но и про взрослые отношения тоже.

   Напряженное молчание.

   – Лори, а ты уже это сделала?

   Та ответила смело, не стесняясь, словно зная, что стыдиться ей нечего:

   – Да, сделала. – Молчание. – Я прекрасно понимаю, что ты сейчас думаешь, но не стоит придавать этому такое значение. – Молчание. – И потом, так намного легче. И в конце концов, это не так уж и неприятно. – Молчание. – Если надумаешь решиться, позвони мне, правда, позвони, и я тебе кое-что расскажу. Кое-что я об этом уже знаю.

   Лори еще некоторое время рассуждала на тему того, что этому не стоит придавать большого значения. Шарлотта держала трубку возле уха и вроде бы слушала подругу. Тем не менее ее взгляд становился все более отсутствующим… она смотрела на подсвеченный прожекторами бледно-серый фасад башни… на забавно выстроившиеся по диагонали освещенные окна в общежитии напротив, по другую сторону двора… потом ее взгляд почему-то наткнулся на один из многочисленных лифчиков Беверли, намотавшийся на высокий каблук ее же туфли, валявшейся под ее же кроватью. Лори все продолжала говорить: она рассказывала, что у них в общежитии все девушки принимают пилюли – ну, те самые пилюли, и никто от этого не полнеет, как им раньше об этом рассказывали.

   Шарлотта вдруг представила себе целую толпу – тысячи девушек, которые вылезают по утрам из постели и, шаркая домашними туфлями, направляются в ванную, где над маленькой эмалированной раковиной серо-кремового цвета, к крану которой на старомодной серой цинковой цепочке прикреплена черная резиновая затычка, висит маленькая аптечка с зеркальной дверцей. Все как одна открывают этот шкафчик – всё происходит в каком-то тумане, их тысячи и тысячи – этих студенток колледжей. Шарлотта видит тысячи рук – в этом здании, и в том, и в другом, и в том, что через дорогу, и в том, что за ними, – в бесчисленном множестве зданий, – все они тянутся к полке, открывают упаковку и достают Ту Самую Пилюлю, которая в воображении Шарлотты выглядит как те огромные таблетки, которые в питомнике, где выращивают новогодние елки, дают мулам – от глистов.

   Вот такая картина нарисовалась перед ее мысленным взором. По правде говоря, Шарлотта почти ничего не слышала после слов: «Да, сделала».

Глава седьмая
Его Величество ребенок

   Было уже почти темно, когда совершенно неожиданно на тропинке, вившейся вдоль опушки университетской Рощи, появилась цепочка желтых огоньков. Они двигались примерно на одной высоте над землей, то подпрыгивая, то чуть опускаясь, но все в одном направлении – в сторону питомника молодых деревьев – и более или менее ровной вереницей. Зрелище было настолько неожиданное и завораживающее, что Эдам непроизвольно нажал на тормоза велосипеда, хотя уже опаздывал на совещание в редакции «Дейли вэйв».

   Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы установить причину появления этой не имеющей отношения к сверхъестественным явлениям россыпи огоньков: ну конечно, бег трусцой. Маленькие мигающие желтые фонарики были приделаны к плейерам бегунов и закреплены у них на руках выше локтя при помощи липучек. Вот только сами эти руки, которые едва-едва можно было разглядеть! Навстречу Эдаму бежала компания девушек; практически все они были не просто стройные, а тонкие, худющие и костлявые до патологии: ни груди, ни зада, только кости, волосы, футболка, шорты, кроссовки, казавшиеся слишком большими на тонких ногах, и мерцающие огоньки – в качестве меры предосторожности, чтобы не попасть под колеса машины или мотоцикла. Все девушки, как одна, готовы были сжечь каждую калорию до последней, которую удастся выжать из их и без того иссушенных тел – сжечь калории и умереть, возможно, даже в буквальном смысле слова.

   Эдам тотчас же представил себе шикарный заголовок для статьи в «Дейли вэйв»: «АНОРЕКСИЧЕСКИЙ МАРАФОН». А что, если он явится в редакцию с такой идеей – никто, пожалуй, не станет наезжать на него за то, что он опоздал. А это ведь будет еще не главный сюрприз для коллег. Что ж, тем лучше, пусть козырная карта немного подождет, и он выложит ее на стол в самый подходящий момент.

   Этот анонс Эдам придумал уже давно и мысленно не раз представлял его себе на первой странице газеты: «ГУБЕРНАТОР, МИНЕТ И СКАНДАЛ».

   Эдам поехал дальше – мимо Кроуниншилда, мимо Малой площади, размышляя при этом, трудно ли будет раскрутить страдающих анорексией спортсменок на интервью и фотографии. «ЖИВЫЕ МЕРТВЕЦЫ НЕ СДАЮТСЯ…» Интервью? Не проблема для такого предприимчивого и пронырливого репортера, как он. И главное – никаких ханжеских штампов типа «все имена изменены». Ни в коем случае. Эдам уже видел номер со своим материалом в печати. Он просто печенкой чувствовал, что эта статья станет гвоздем любого номера. В придумывании новых сюжетов и поисках нового материала для статей Эдам находил какое-то особое удовольствие: парень чувствовал, как у него прямо-таки в это время играет кровь. Чего стоит один только последний его шедевр: «ГУБЕРНАТОР, МИНЕТ И СКАНДАЛ», хотя малыш Грег Фиоре наверняка упрется и не разрешит вынести в заголовок слово «минет». Кишка у него тонка Эдам поднажал на педали и поехал быстрее.

   В большом реальном мире, не в пример замкнутому дьюпонтскому кокону, редакция типичной газеты не слишком отличается от офиса какой-нибудь страховой компании: тот же непобедимый, вездесущий серый ковролин, те же ряды компьютеров (мониторы – с пониженной степенью излучения), в экраны которых уткнулись одинаково подстриженные головы молодых людей. И только в редакциях университетских газет, вроде «Дейли вэйв», сохранилась та маргинально-богемная атмосфера сотворения новостей, свойственная эпохе «Фронт пейдж» – двадцатым-тридцатым годам двадцатого века, причем атмосфера эта существовала здесь независимо от того, что никто из сотрудников «Вэйв», за исключением самого Эдама и, возможно, Грега – главного редактора, и слыхом не слыхивал ни о «Фронт пейдж», ни о той эпохе. Семьдесят лет – это же целая вечность, для современных студентов колледжа та эра – практически синоним каменного века.

   Когда Эдам вошел в помещение редакции, Грег сидел на старом, списанном из библиотеки стуле, качаясь на задних ножках, и о чем-то разглагольствовал перед членами редколлегии. Эта компания – всего пять человек, двое парней и три девушки – пристроилась по углам комнаты, кто где сумел. Пол в помещении был завален коробками из-под пиццы, на внутренней стороне которых висели прилипшие нити расплавленного сыра, повсюду валялись бумажные корзиночки из-под куриных крылышек и ножек, смятые пластиковые стаканы из-под кофе и прочих напитков, пустые подносы из формованного картона, скомканные полиэтиленовые пакеты, газетные страницы и компьютерные распечатки. Все это живописно прикрывало ковер, покрытый пятнами от ежевичного «Крейзи Хорс» – энергетического напитка на кофеине, а также и кое-чего похуже. Чертова пицца! И здесь от нее никуда не деться! Эдаму слишком хорошо были знакомы эти коробки – увы, после совещания в редакции ему еще предстояло отработать четырехчасовую смену в «Пауэр Пицце» на развозке заказов.

   Кивнув вошедшему Эдаму, Камилла Дэн – худенькая китаянка, которую он считал полной дурой, – продолжила говорить:

   – А по-моему, мы здесь имеем дело с непреодоленными проявлениями гомофобии. Лично меня не купишь на отговорки администрации, когда они утверждают, будто обслуживающий персонал считал, что он борется против гомофобии.

   – И почему ты так в этом уверена? – спросил Грег, откинувшись на своем стуле еще дальше назад и с такого ракурса взяв Камиллу на мушку носа.

   «Ну-ну, – подумал Эдам, – наш Грег совершенно не меняется. Он до сих считает, что в этой позе выглядит как настоящая акула пера и крутой редактор. Куда ему – с его-то тощей шеей и скошенным подбородком. Пародия, да и только».

   – Неужели ты думаешь, – с готовностью возразила Камилла, – что все это простое совпадение? Как раз накануне родительского дня наша любимая администрация, которая постоянно твердит, что ничего не имеет против нетрадиционной сексуальной ориентации студентов и преподавателей и якобы предельно толерантна в этом отношении, делает все возможное, чтобы родители студентов не увидели надписей на гомосексуальную тематику, сделанных мелом на дорожках кампуса? «Мы пидоры и лезем во все дыры» – думаете руководству Дьюпонта хочется, чтобы эти лозунги были выставлены напоказ и весь сор вынесли из избы? Вот уж кто пидоры, так это они, начальство наше. Не в смысле ориентации, а в смысле их жизненной позиции.

   – А откуда ты знаешь, какая у них ориентация? – спросил лохматый рыжий парень – Рэнди Гроссман. – Ты бы лучше к самой себе присмотрелась. Может, и у тебя отклонения найдутся, например, латентная патологическая тяга ко всякого рода изгоям и отверженным. Или лесбийская склонность к самоуничижению.

   Камилла громко фыркнула и закатила глаза, демонстрируя рыжему совершенно не латентное презрение.

   «Да уж, когда речь заходит о Рэнди, я и сам чувствую нездоровую тягу к изгоям и извращенцам», – подумал Эдам. Появившись в редакции, этот парень сразу стал головной болью для всех. Впрочем, отказать ему в профессиональной смелости и напоре Эдам не мог; такого же мнения придерживались и все остальные члены редколлегии. Вот только время от времени ужасно хотелось спрятать этот скелет обратно в шкаф.

   Не обращая внимания на Рэнди, Грег заявил:

   – Слушай, Камилла, по-моему, на самом деле все не так страшно. Смотри: вот приходят на работу те самые ночные дворники – и что они видят? На всех дорожках, чуть ли не на каждом шагу, похабные надписи, касающиеся «контактов третьей степени», и изображения пальцев, засунутых в задницу с благородной целью массажа простаты – я, между прочим, сам видел остатки одного такого шедевра, – и что делают эти дворники или ребята из охраны? Правильно, они звонят своему начальству в отдел охраны и содержания территории. При этом не забывайте, что речь идет о ночной смене, и дело происходит в два или три часа ночи…

   Камилла решила перебить главного редактора:

   – Ну и что, какая разница? Или ты хочешь сказать, что дворники в ночной смене все тормознутые?

   – Подожди, дай договорить. С точки зрения отдела охраны и содержания территории, все эти надписи и картинки как раз и представляют собой пример гомофобного вандализма. Что они могут придумать в такой ситуации? «Давайте все это смоем к чертовой матери, пока не рассвело». Ну представь себе нормального среднего дворника – кого он посреди ночи будет спрашивать, не являются ли эти вербальные и визуальные образы очередным ударом лесбийско-гомосексуального «Кулака», пробивающего путь к свободе? Ясно, указаний ему ждать неоткуда. Естественно, он постарается уничтожить эти произведения великого искусства, как и подобает всякому обывателю. В общем, к утру от этих пропагандистских шедевров не остается почти ничего, только жалкие меловые потеки на асфальте. При этом дворник-то пребывает в полной уверенности, что сделал доброе дело. Так вот, мне лично до всего этого никакого дела нет. Но лесбийско-гомосексуальный «Кулак» приходит в ярость. А ты решила, что университетское начальство собралось в три часа ночи и провело специальное совещание по поводу приукрашивания реальности к родительскому дню?

   «Грег, конечно, прав, – подумал Эдам, – а Камилла полная дура. Другое дело, что правота Грега основана на ложной мотивации».

   С его точки зрения, Грег, оказавшись в кресле главного редактора «Дейли вэйв», должен был стремиться доказать всем вокруг, что он не какой-то там карьерист, а настоящий независимый, неангажированный журналист, который если уж берется вскрывать язвы и обнажать пороки, то делает это всерьез, не для галочки. Грег же оказался одним из многих редакторов в истории «Вэйв», кто в основном записывал в свой актив те самые формальные галочки. Будучи реалистом, он прекрасно понимал, что выше головы не прыгнешь и что у администрации, равно как и у братьев-студентов имеется немало способов основательно испортить жизнь любому редактору, который слишком буквально воспримет официально декларируемое право прессы высказывать независимую точку зрения и предоставлять читателю объективную информацию. При этом Грегу – не только общественному деятелю, но и его внутреннему «я» – важно ощущать себя «безбашенным» журналистом, который безрассудно бросается ковыряться в любом дерьме, лишь бы только донести до читателя правду. Тем не менее шансы на то, что отважный Грег Фиоре открыто обвинит администрацию университета в ущемлении права лесбийско-гомосексуальной организации «Кулак» накануне родительского дня разрисовывать дорожки кампуса пиктограммами, пропагандирующими анальный секс, представлялись Эдаму ничтожными.

   Впрочем, Эдам вполне отдавал себе отчет, что когда речь идет о Греге Фиоре, его суждения необъективны. Ситуация была предельно простой: Эдам прекрасно понимал, что Грег занял его место. Повернись ситуация немного иначе, и он, старшекурсник Эдам, сидел бы сейчас в рахитичном кресле главного редактора, чуть свысока поглядывая на сотрудников редколлегии. Обвинять Грега в том, что все обернулось не так, как хотелось бы Эдаму, бессмысленно: тот в этом не виноват. Тем не менее Эдам не без труда гасил в себе непроизвольно возникавшие порывы неприязни к главному редактору. Помогали ему в этом доводы разума: если уж кого и стоило в чем-то обвинять, так это родителей Эдама, вернее, отца, который бросил их с матерью. Мать так и не смогла после этого толком устроиться в жизни, и в итоге Эдаму теперь приходилось пахать на двух работах, чтобы удержаться в колледже. Руководство ежедневной газетой вроде «Вэйв» требовало полной самоотдачи и большого количества времени: ни о какой развозке пиццы и написании рефератов и контрольных за болванов вроде Джоджо Йоханссена уже не могло быть и речи. В общем, Эдам не смог бы позволить себе занять кресло главного редактора, даже если бы его умоляли об этом на коленях. Еврей без денег. Отец его происходил из бедной еврейской семьи – по крайней мере, в трех последних поколениях все они были евреями без денег, и именно так – «Евреи без денег» – назывался «пролетарский» роман 1930-х годов, который Эдам прочел, просто заинтересовавшись названием. Прадедушка Эдама по отцовской линии перебрался из Польши в Соединенные Штаты в 1920-е годы и осел в Бостоне, где как раз почему-то и обосновались все безденежные евреи. Отец Эдама Нэйтан Геллин был первым из рода Гелинских – прадедушка слегка укоротил и «причесал» на местный манер свою фамилию, – кто поступил в колледж. К сожалению, денег на завершение образования у него не хватило; отучившись два года в Бостонском университете, отец был вынужден уйти. И тут ему повезло устроиться официантом к «Игану» – большой, шикарный, очень популярный ресторан в центре города, привлекавший в качестве клиентов тех бизнесменов, которых хлебом не корми, а дай пообедать там же, где бывают еще более крупные бизнесмены, известные политики, телеведущие, журналисты из «Глоуб» и «Геральд» и залетные звезды шоу-бизнеса. В общем, «Иган» магнитом манил к себе тех обитателей большого города, кто считал для себя самым важным в жизни «бывать там, где что-то происходит». Нэт Геллин обладал всеми тремя качествами, необходимыми для того, чтобы добиться успеха в подобном заведении: пунктуальностью, тактом и шармом; меньше чем за десять лет он прошел путь от официанта до начальника смены, от начальника смены до метрдотеля и от метрдотеля до главного менеджера ресторана. Эдам едва помнил отца, но понимал, что тот, по-видимому, обладал даром изображать не вызывающие подозрений добродушие и простодушие, что позволяло ему быстро втираться в доверие к людям. Ничем больше нельзя объяснить его блестящую карьеру в таком насквозь ирландском ресторане, как «Иган». В баре этого заведения после шести часов вечера яблоку негде было упасть. Напиться и шумно подискутировать на самые разные темы сюда приходили люди, которые знали, что пьют они «в правильном месте». Бар был обставлен массивными дубовыми столами с отделкой из полированной латуни; картину дополняли дюймовой толщины стеклянные полки с рядами рюмок, бокалов и стаканов, бесконечные ряды бутылок с самыми разными напитками, подсвеченные снизу, словно театральной рампой, – и Нэт Геллин в костюме из серой шерсти грубой выработки, в неизменно свежей накрахмаленной рубашке и с синей «бабочкой» в белый горошек. Этот образ он позаимствовал у команды служащих, встречавших гостей в клубе «21» в Нью-Йорке. В «Игане» он неизменно встречал всех и каждого с широкой улыбкой на румяной физиономии. Дополнительные очки Нэту приносило и то, что он никогда не забывал имен, даже если клиент заходил всего раз в месяц. Еще в самом начале своей карьеры, когда Нэт был еще простым официантом, недавно бросившим колледж студентом, он познакомился с хорошенькой, заводной хохотушкой Фрэнсис Горовиц – для друзей просто Фрэнки. Она недавно закончила среднюю школу и работала в страховой компании «Оллстейт» на приеме заявлений о возмещении ущерба от обворованных или пострадавших в результате несчастного случая.

   Мать Эдама превратила несравненного ресторатора Нэта Геллина в настоящего кумира. Даже много лет спустя, разражаясь гневными, исполненными старомодной пылкой ненависти монологами в адрес мужа, она могла ввернуть порой что-нибудь вроде: «Вряд ли нашелся бы в Бостоне другой еврей, который смог бы так преуспеть в этом ирландском ресторане». Из всего этого Эдам сделал для себя один важный вывод: для еврея, чтобы добиться успеха, важно научиться не просто ладить с гоями, а втереться к ним в доверие и добиться, чтобы они называли его своим лучшим другом.

   По части умения втереться в доверие к гоям у Нэта Геллина из «Игана» все было в порядке. Еще за два года до рождения Эдама Нэт сумел очаровать менеджеров одного из самых старых и консервативных банков Бостона – «Фёрст Сити Нейшнл» – и получить у них огромную ссуду на весьма выгодных условиях. На эти деньги он выкупил себе пятидесятипроцентную долю в ресторане «Иган». Наследники основателя ресторана – пятеро детей Майкла Ф. Игана – рады были получить наличные прямо здесь и сейчас. Затем Нэт купил себе дом в Бруклине, потратив при этом практически все имевшиеся у него средства. Первые пять лет жизни Эдам провел там. Только позднее он узнал, что это был большой элегантный особняк в стиле эпохи короля Георга, построенный примерно в 1910 году; к дому примыкал небольшой участок земли, что стало неотъемлемой частью модного городского жилья уже гораздо позднее. В общем, такой дом был продуманным способом вложения денег и в то же время статусным приобретением, возвышавшим его владельца в глазах окружающих. Собственно говоря, не менее статусным он оставался и впоследствии. С приобретением особняка Нэт вообразил себя важной птицей, зазнался и стал поглядывать свысока даже на старых знакомых. Ему казалось, что, перейдя из наемных менеджеров в совладельцы ресторана, он поднялся на более высокий социальный уровень. Эта перемена наполнила его жизнь новым смыслом и, можно сказать, настроила на романтический лад. В один прекрасный вечер, в очередной раз упражняясь в искусстве быть приветливым и приятным в общении с гостями ресторана, Нэт познакомился с двадцатитрехлетней блондинкой, недавно окончившей колледж Уэллсли, белой протестанткой англосаксонского происхождения со множеством весьма и весьма полезных связей. В результате он день ото дня стал все дольше задерживаться в ресторане, управление которым вдруг потребовало его постоянного присутствия. Впрочем, как бы то ни было, отец неизменно, пусть и за полночь, возвращался домой в Бруклин к своей Фрэнки.

   Фрэнки. Нэт вырос, а жена не росла вместе с ним. Зато она старела; очарование юности, красота, задор и беззаботность – все это куда-то исчезло, и Фрэнки превратилась в не слишком стройную, преждевременно перешедшую в категорию среднего возраста типичную американскую домохозяйку, не получившую к тому же хорошего образования. Она все полнела и все больше закрывалась в своем крохотном мирке, стараясь не замечать того, что происходит вокруг. Смыслом ее жизни и единственной радостью стал ребенок – Эдам, над которым она и ворковала у себя в Бруклине.

   Случилось это воскресным утром. Нэт проснулся не в лучшем расположении духа, и к тому же на него вдруг накатила очередная волна самолюбия и презрения к окружающему миру. Посмотрев на жену, поливавшую свои любимые лилии на террасе, он решил, что настал момент наконец объясниться. Свои соображения он высказал в следующих словах:

   – Я прекрасно знаю, что это не твоя вина, Фрэнки, но так уж получилось – я вырос, а ты не выросла вместе со мной.

   Ничего хуже и придумать было нельзя. Нэт не просто объявил, что уходит от нее, он также сообщил жене: все это произошло по той простой причине, что она оказалась неумной серостью, необразованной тупицей и попросту деревенщиной. Когда все это случилось, Эдам был еще мал, и в его памяти запечатлелся буквально один-единственный образ отца – вроде стоп-кадра: толстенький поросячий животик, нависающий над гениталиями. Почему-то мальчик запомнил отца голым, вылезающим из ванны. Точно так же на уровне стоп-кадра он помнил и тот день, когда мама сообщила ему, что папа от них уходит. Как именно она выразила эту мысль, Эдам не запомнил. Зато пару лет спустя он уже был достаточно взрослым, чтобы осознать происходящие в их жизни перемены: им пришлось переехать из большого дома в Бруклине в квартиру на третьем этаже не такого большого дома в бостонском районе Вест-Роксбери. Впрочем, в этом возрасте Эдам все же еще не мог осознать, свидетельством каких изменений в статусе семьи стал этот переезд. Его собственный, личный статус оставался на высоте. В семье мальчик постоянно ощущал все прелести своего положения: он был Его Величеством Единственным Ребенком. Мать сама возвела его на трон, поклонялась сыну, почитала, молилась и устилала весь его жизненный путь – буквально каждый шаг – розовыми лепестками, – насколько позволяли средства. Когда Эдам пошел в школу, учителя отнюдь не скупились на похвалы прилежному мальчику, и вскоре он стал любимчиком всей начальной школы. Ему и в голову не приходило, что школа, где он учится вместе с оравой неуправляемых ирландских, чернокожих, итальянских, китайских, франко-канадских и украинских детей, относится едва ли не к самой низшей категории бостонской системы образования. Эдам этого не замечал по той простой причине, что и здесь, в школе, занял особое положение: Его Величества Одаренного Мальчика. Кое-какое представление о реальном положении дел в мире он получил лишь в тринадцать лет, когда ему дали стипендию на обучение в Роксбери-Латин, известной, престижной и старинной частной школе. Только там Эдам понял, насколько глубоко пала в социальном плане его семья после переезда из Бруклина в Вест-Роксбери. Пытливый подростковый ум не оставил все это без внимания, и Эдам во всех подробностях выяснил у матери, как подобное могло произойти.

   Бракоразводный процесс с Нэтом Геллином заставил Фрэнсис Геллин Горовиц напрячь весь свой некогда острый ум, призвать на помощь какую-никакую рассудительность – и направить ее не на то, чтобы произвести впечатление на суде, а на то, чтобы отомстить мужу. В свое время Нэт «кормил» Фрэнки всевозможными историями о тонкостях ресторанного бизнеса, и она знала, например, что рестораторы обожают клиентов, которые платят наличными. В то время единственным подтверждением получения наличных были кассовые чеки – естественно, контрольную ленту кассового аппарата выбрасывали на помойку в следующую минуту после того, как заведение закрывалось на ночь. Таким образом наличная выручка становилась для владельцев тем лакомым куском, который они могли делить между собой, как считают нужным, не радуя государство налоговыми поступлениями. В течение трех месяцев Фрэнки вместе со своим адвокатом пробиралась по ночам на задворки «Игана» и выискивала среди мусора те самые кассовые ленты. Адвокат считал, что Фрэнки намерена использовать эти улики, чтобы шантажировать предприимчивого и вполне преуспевающего бывшего супруга с целью получить более выгодные условия развода; Фрэнки же удивила всех – движимая жаждой мести, она отнесла эти ленты прямо в соответствующее федеральное правительственное учреждение. Нэта едва не посадили за решетку, но в итоге он сумел все-таки отделаться штрафом. Впрочем, штраф был настолько велик, что Геллину пришлось продать свою долю в «Игане» и дом в Бруклине, и даже после этого он остался еще должен банкирам, которые долго от него не отставали. Условия развода, раздел имущества, алименты, дополнительные выплаты на ребенка – все это превратилось в фикцию, пустые слова в ничего не значащих документах. Из некогда процветавшего, известного, уважаемого и имеющего стабильное материальное положение ресторатора Нэта Геллина теперь можно было выжать только жалкие гроши. Даже адвокат, нанятый Фрэнки для ведения бракоразводного процесса, совершенно обалдел от такого оборота дела: его предполагаемый гонорар был принесен охваченной жаждой мести клиенткой в жертву вместе с предполагаемой долей имущества бывшего супруга.

   В тот момент Фрэнки не задумывалась о нелогичности своих поступков – она сумела отомстить, и это сладкое чувство затмевало в ее душе все остальные. Женщина спохватилась позднее, когда им с сыном стало не хватать денег на самое необходимое, и ей пришлось браться за любую подвернувшуюся работу. Дело дошло до того, что Фрэнки подрядилась в отдел продаж одной компании кабельного телевидения; ее работа заключалась в том, чтобы обзванивать потенциальных покупателей, навязывая им товары, рекламируемые в телемагазине. В основном это приводило к тому, что люди задумывались о шаткости материального благополучия и о том, на какое же дно скатилась эта назойливая мымра, если взялась за подобную работу. Впрочем, никакие потоки презрения и ругани не могли смутить Фрэнки и заставить свернуть с пути к намеченной цели: превратить Эдама в сияющий светоч своей жизни, который озарит все ее существование особым, только ей ведомым смыслом.

   Пока Эдам не перешел в Роксбери-Латин, они с мамой просто души не чаяли друг в друге. В старой школе мальчик многие годы был лучшим учеником. Похвалы учителей, зависть и уважение одноклассников сверкали у него в глазах, как искры успеха. Эти искры наполняли светом и жизнь Фрэнки. Мать ни на минуту не забывала, что ее обожаемого мальчика нужно поддерживать, и это ей вполне удавалось. Уверенность в себе – как, впрочем, и эгоизм Эдама, – росли не по дням, а по часам. Наступил момент, когда стало ясно: теперь уже ничто не остановит этого парня перед тем, чтобы вырваться из Вест-Роксбери и завоевать мир. Фрэнки с тех пор, как ее социальное положение резко изменилось к худшему, перестала ходить в синагогу, и Эдам вырос практически в светской атмосфере, без всякой религии, а его знания об иудаизме остались весьма поверхностными и фрагментарными. Но о еврейском народе и его судьбе мама рассказывала ему постоянно. Как именно ей удавалось вбить сыну в голову свои постулаты, сам Эдам не смог бы сформулировать, но ему было ясно: евреи – величайший народ на земле, Израиль – величайшее государство в мире, а Соединенные Штаты – отличная во многих отношениях страна, но насквозь пронизанная антисемитизмом. На такой базе строилось мировоззрение растущего Эдама Геллина и, надо заметить, не его одного.

   К счастью для Фрэнки, в Роксбери-Латин Эдам не слишком страдал из-за своего невысокого социального положения. В чем в чем, а в снобизме эту школу упрекнуть было нельзя. Администрация этого учреждения старательно поддерживала в своих стенах дух старомодного, замшелого протестантского аскетизма, пусть даже это и выглядело слегка натянуто. Однако там было немало мальчиков из преуспевающих семей, и многие родители активно участвовали в различных школьных проектах, тем самым как раз и настраивая своих отпрысков добиваться в жизни как можно более высокого социального статуса. Именно там, в Роксбери-Латин, Эдаму впервые пришла в голову мысль, что его мать Фрэнки Геллин, в девичестве Фрэнсис Горовиц, которая вскормила не только его, но и его безграничное «эго», и кормила, кормила, кормила его до тех пор, пока сын не утвердился в мысли, что все прочие жители Бостона – по сравнению с ним ничтожество и мусор, который предстоит разгрести на своем жизненном пути, – так вот, эта женщина – на самом деле самая заурядная личность, откровенно говоря, просто стареющая, полнеющая, сутуловатая тетка, необразованная, некультурная, с узким кругозором, уже не способным расшириться. Собственно говоря, какое уважение можно испытывать к человеку, с которым нельзя обменяться умными суждениями даже о Шекспире, а тем более о Вергилии, а уж тем более об Эмили Дикинсон или Дж. Д. Сэлинджере. Очень трудно понять тонкую иронию, или аллюзии, или метафоры, если вы вообще не врубаетесь, о чем идет речь. Честно говоря, мать Эдама вообще была не способна понять утонченную игру его просвещенного ума. В результате годам к восемнадцати Эдам незаметно для самого себя пришел к убеждению, что судьба сыграла с ним злую шутку: он, столь многообещающий, наделенный редким умом и задатками будущей звезды ребенок, родился совершенно не у тех родителей.

   Переворот в его сознании произошел довольно быстро. Казалось, еще вчера сын чуть ли не обожествлял свою маму, и вдруг почувствовал в себе отторжение, желание не иметь с ней ничего общего. Почему так вышло, Эдам понятия не имел, да и не слишком задумывался. На самом деле он даже не воспринимал это изменившееся отношение как отторжение. Ему казалось, что все дело в отсутствии у нее того самого высокого культурного и образовательного уровня, которого он достиг в таком храме наук, как Роксбери-Латин. Кроме того, подсознательно юноша не мог смириться с тем неоспоримым фактом, что именно она – эта надоедливая и приставучая мамаша, полное интеллектуальное и социальное ничтожество – не только произвела его на свет, но и фактически проложила ему дорогу в жизнь, пинком под зад обеспечив Эдаму Геллину восхождение по сверкающему куполу небосвода к самому зениту. С его точки зрения, в этом была какая-то несправедливость. Ему казалось, что если бы все вокруг об этом узнали, от его сознания собственной значимости ничего бы не осталось. (Нельзя не заметить, что данный комплекс Убогой Мамаши довольно часто проявляется у тех, кто склонен называть себя интеллектуалами.)

   – …Или мы обсуждали это еще до того, как ты пришел?

   Не без удивления Эдам обнаружил, что Грег уставился прямо на него и даже задает ему какой-то вопрос. Судя по интонации главного редактора и по обрывку фразы, схваченному памятью Эдама, Грег не упустил возможности подпустить шпильку по поводу опоздания Геллина на редколлегию. Оказывается, Эдам настолько глубоко погрузился в свои мысли, что сам вопрос главного редактора пролетел мимо его ушей. Он поспешно прикинул, как выйти из неловкой ситуации и не потерять лица, и сказал с задумчиво-невинным видом:

   – Вы уж извините, ребята, что я задержался, – эти слова Эдам демонстративно обратил ко всем присутствующим, давая понять, что извиняется перед друзьями и коллегами, а вовсе не перед занудой Грегом, – но я только что нарыл одну потрясающую тему. Сюжет просто невероятный, но самое невероятное то, что это правда.

   Грег вздохнул в своей нетерпеливой манере человека, «не-имеющего-времени-на-всю-эту-лабуду».

   – Ладно, ну и что ты там нарыл?

   Эдам понимал, что сейчас не лучший момент выкладывать перед главным редактором свою козырную карту, но вполне объяснимое для журналиста желание поделиться только что добытой информацией взяло верх над здравым смыслом.

   – Ну вот: если память мне не изменяет, то на вручении дипломов нынешней весной почетным гостем выступал вероятный кандидат в президенты от республиканской партии. Я прав?

   Грег кивнул еще более нетерпеливо.

   – А как раз накануне вручения дипломов, за пару дней до церемонии, погожим весенним вечерком, этот уважаемый дяденька забрел в известную нам всем Рощу посреди кампуса, и двое наших студентов – между прочим, из Сент-Рея – тоже там гуляли. Они наткнулись прямо на кандидата от республиканской партии в тот самый момент, когда ему делала минет одна девушка с младшего курса. Сразу говорю: я знаю ее имя, хотя что-то мне подсказывает, что в газете его называть не стоит. И это еще не все: такие люди, как губернаторы штатов, в одиночку гулять не ходят, так что наши ребята даже подрались с его телохранителем, причем результат был в их пользу…

   Тут Грег не выдержал и перебил:

   – Если я правильно понял, все это случилось за два дня до церемонии вручения дипломов?

   – Вот именно, – подтвердил Эдам.

   – Ну, так уже прошло… раз, два… четыре месяца? Понимаешь, Эдам, даже если твоя история действительно так интересна, как ты хочешь ее преподнести, то время в любом случае уже упущено. Нам, между прочим, через три часа нужно сдавать очередной номер. И я не могу тратить редакционное время на обсуждение того, что случилось еще до нашей эры. Я обязан осветить в завтрашнем номере то, что произошло сегодня утром, ясно тебе?

   – Слушай, я все это прекрасно понимаю, – сказал Эдам, – но ведь речь идет об одном из самых известных политиков во всей стране, и потом…

   Грег снова перебил его, на этот раз с выражением покровительственного сарказма:

   – Эдам, конечно, это сенсация, настоящая бомба, но…

   На этот раз Грегу не дала договорить Камилла:

   – Эдам, а тебе не кажется, что в любом сюжете, за который мы беремся с твоей подачи, женщины почему-то всегда выглядят униженными и жалкими? Или это действительно твое мнение?

   «Вот ты-то уж действительно убогая и жалкая». Но этого он, конечно, не сказал, а словно невзначай поинтересовался:

   – Это про какие сюжеты с моей подачи ты говоришь?

   – Да взять хотя бы ту последнюю историю, которую ты нам в прошлый раз подсунул – про профессора, который своих студенток охмуряет. Женщины в твоих статьях выглядят как…

   – Да о чем ты, Камилла? Этот сюжет вообще не о женщинах; я, наоборот, предлагал написать о мужчинах-преподавателях и об их отношении к девушкам-студенткам.

   – Слушайте, давайте лучше вернемся к нашему… – попытался вмешаться Грег.

   – О чем я? – Камилла уже завелась и говорила с вызовом. – Давай поставим вопрос иначе: о чем ты? Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Во всех твоих статьях подтекст ясно читается между строк: «Ах, вы только посмотрите, оказывается, ничего в нашем обществе не изменилось». Тебя послушать или почитать – так девушки-студентки все еще невинные овечки, и их нужно защищать от здоровенных мужланов, которым больше заняться нечем, кроме как соблазнять несчастных дурочек. «Мы не позволим им так себя вести – затаскивать в постель любую девчонку, которая их возбуждает». Это все та же старая как мир история о том… – Камилла внезапно замолчала, как зависший компьютер, чуть заметно шевеля губами и явно пытаясь подобрать подходящую историческую или литературную аналогию, – …о том, что всегда так все и было, – не слишком эффектно закончила девушка свою обвинительную речь, но тут спасительная метафора вдруг пришла ей в голову: – В подтексте твоих статей студентки явно все еще остаются стереотипом бедной маленькой Красной Шапочки.

   – Твою мать, Камилла, как ты меня задолбала со своими подтекстами. Давайте лучше не искать подтекстов, а поговорим о самом тексте. Сам текст гласит…

   – Сам текст требует от нас договориться наконец по поводу кулака с пальцем, воткнутым в задницу, и по поводу того, что все мы пидоры! У нас всего два часа до сдачи материала! Если мы не придем к общему знаменателю, то нам придется гораздо хуже, чем героям нашего материала, страдающим от проявления гомофобии! – Голос Грега перешел в крик, а под конец сорвался на визг.

   – А почему ты назвал этот материал «Все мы пидоры»? – поинтересовался Рэнди. – Ты не думаешь, что малость погорячился?

   Грег вздохнул, закатил глаза и постучал костяшками пальцев себе по лбу, давая понять всем, с какими идиотами ему приходится иметь дело. Он медленно перевел взгляд с Рэнди на Камиллу, потом на Эдама и сказал:

   – У нас. Нет. Времени. На. Семантические. Тонкости. Объясняю для тупых: а) у нас нет времени на деструктивный анализ текстов; б) у нас нет времени на минеты, сделанные четыре месяца назад; в) у нас нет времени на блудливых профессоров; г) у нас есть время только…

   Эдам, словно по команде, отключился. Он прекрасно знал, что сейчас скажет Грег и как будет выкручиваться, пытаясь сохранить хорошую мину перед коллегами по редакции. Впрочем, любой из присутствующих, если бы подумал, смог бы выстроить точно такую же схему поведения Грега, что сложилась в мыслях Эдама. Вся эта конструкция основывалась на том, что Грег испугался. Он не только боялся затронуть тему «Губернатор, минет и драка с телохранителями в университетском кампусе», он со страху готов был на полном серьезе обсуждать уничтожение дворником лозунгов «Все мы пидоры», хотя и ежу понятно, что как раз данный случай не имеет ничего общего с гомофобией. Это же готовый анекдот, и преподносить его в газете нужно именно в таком ключе, так нет же: Грег наверняка настоит, чтобы разместить на первой странице его редакционную статью на эту тему… да и то если духу хватит. Если он все-таки решится на этот «поступок», то неизменно серьезная и пресно-политкорректная статья будет начинаться с какого-нибудь унылого и неудобочитаемого пассажа вроде: «Внимание редакции привлекла одна важная проблема в одном из своих конкретных и даже вопиющих проявлений. При том, что администрация отказывается честно признать свою ошибку в имевшем месте случае уничтожения граффити и рисунков, имеющих гомосексуальную и лесбийскую тематику, при том, что отдельные представители администрации пытаются преподнести общественности эти проявления как непонимание обслуживающим персоналом всей сложности и глубины проблемы, мы считаем, что «Кулак» геев и лесбиянок имеет полное право обратиться к администрации и потребовать уважения к отдельным проявлениям творческих устремлений и настроений, относящихся к…» Ясное дело, у такого главного редактора никогда не найдется времени на то, чтобы обсудить такую тему, как «Первокурсница делает минет губернатору». Одно упоминание этого вопроса может довести опасливого конформиста Грега до сердечного приступа.

   Грег продолжал спорить с Камиллой и Рэнди, то и дело демонстративно поглядывая на часы. Можно было подумать, что такой нарочитый намек на неумолимо приближающееся время сдачи номера будет способствовать сплочению редколлегии и сподвигнет их на более конструктивный диалог. Эдам чувствовал, что у Грега просто кишка тонка стукнуть кулаком по столу и, воспользовавшись служебным положением, объявить – как сделал бы на его месте он сам: «Все, время вышло, мы сделаем вот так и так…»

   Посмотрев на собственные часы, Эдам был вынужден признать, что ему уже не удастся проверить, сбудутся ли его предчувствия насчет беззубой редакционной статьи и невнятного, бесцветного очередного выпуска газеты. Уже через четверть часа начинается его вечерняя смена на работе. Он, Эдам Геллин, восходящая звезда, дитя, дарованное человечеству самой судьбой, должен будет провести следующие четыре часа за рулем карликового хатчбека какой-то японской фирмы с непроизносимым названием – что-то вроде «Бейсуши» или «Сушибичи», – и на этом «автомобиле мечты» он должен развозить нарезанную кусками и упакованную в коробки пиццу с анчоусами и оливками, пастрами-моццарелла с помидорами, проскитто-пармезан с красным перцем и яйцами, пиццу с сосисками, артишоками и грибами, с копченой лососиной, страккино и укропом, а также с баклажанами, бресаолой, аругулой, песто-пиньони-фонтина-горгонзолой, боллито, мисто, каперсами, базиликом, сметаной, чесноком и сыром и всей прочей всевозможной хренью. И все эти чудеса кулинарии он должен доставить любому, пожелавшему набить себе брюхо и не знающему, как убить время, гоблину, троллю или просто ублюдку как на территории кампуса Дьюпонта, так и в ближайших городских кварталах. Любому из вышеперечисленных уродов достаточно только набрать телефонный номер «Пауэр Пиццы», чтобы Эдам Геллин, словно повинуясь магическому заклинанию, бросился исполнять его волю.


   Вообще-то Эдам на дух не выносил пиццу, но сегодня, стоя у обращенного к черному ходу «Пауэр Пиццы» раздаточного прилавка из полированной нержавейки и невольно слушая и наблюдая, как работающие на кухне мексиканцы чешут языками и одновременно кромсают лук и красный перец, варят сосиски и заливают их лавой растопленного сыра, он вдруг почувствовал зверский голод. Все эти ароматы даже сытого едва ли могли бы оставить равнодушным, а Эдам с самого полудня ничего не ел. К тому же теперь перекусить удастся не раньше чем через четыре часа, после смены, а сейчас его, изнывающего от голода, занесло сюда, на кухню «Пауэр Пиццы», в этот вертеп, где целая толпа чужих и внутренне презираемых им людей суетилась с пугающего вида орудиями, выдавая на огромных плоских лопатах все новые порции еды. Девушки, принимавшие заказы, кричали на поваров, повара орали на подсобников-мексиканцев, мексиканцы по-испански переругивались друг с другом, а Дэнни – владелец всего заведения – вопил на всех сразу, пребывая при этом в полной уверенности, что обращается к подчиненным на великолепном английском.

   – Э-э-эй ты-ы-ы-ы! Чего стоять? – гаркнул он, едва заметив Эдама, и одновременно всплеснул руками, давая этим жестом понять, что давно не видел более бесполезного сотрудника.

   – У меня только семь заказов, – по возможности спокойно пояснил Эдам, ткнув пальцев в стопку коробок с пиццей, дожидавшуюся его на прилавке. – Для доставки на машине мне нужно не меньше восьми.

   – О'кей, как получить восемь, шевели своя задница, один нога там – другой тут.

   Дэнни, чье настоящее имя было Деметрио, выглядел самой настоящей карикатурой на хозяина самой настоящей итальянской пиццерии. Он приехал из Неаполя и был толстый – толстый даже для хозяина пиццерии, – лысый, вечно потный и страшно суетливый. Даже наорать на подчиненных он не мог, не прибегая к бурной и экспрессивной жестикуляции. Основную часть выручки пиццерия зарабатывала в вечернюю смену, причем львиная доля прибыли приходилась на доставку пиццы на дом. Естественно, в этом бизнесе очень многое зависело от скорости – насколько быстро работает персонал у прилавка, в кухне, на приеме заказов и, главное, на развозке. Чтобы обеспечить заинтересованность работников в конечном результате, Дэнни ввел систему, оставшуюся еще от далекой эпохи становления капитализма. Она заключалась в том, что сам он разносчикам пиццы не платил вовсе, и они могли рассчитывать только на чаевые. Где-нибудь в более благоустроенном и богатом районе такая форма оплаты могла бы быть вполне справедливой. Другое дело – университетский кампус. Само собой, основными заказчиками пиццы здесь были студенты, которые во все времена и во всех странах не отличались щедростью чаевых. Чтобы заработать хоть что-нибудь, разносчикам приходилось крутиться, как белкам в колесе. Не раз и не два Эдам подумывал о том, чтобы перед тем, как постучаться в дверь заказчика, вешать себе на грудь табличку: «Мне ничего не платят, я живу только на ваши чаевые».

   Выглянувший из кухни мексиканец запустил по стальному прилавку в сторону Эдама очередную коробку с еще горячей пиццей. Не успела коробка остановиться, как всевидящий неаполитанец уже завопил:

   – Все, ты получить свои восемь! Чего стоять, ехать быстро! Отвезти и назад обратно!

   Эдам потащил стопку горячих коробок к машине. Верхняя коробка возвышалась над его головой, поэтому идти приходилось практически на ощупь. Для развозки была выделена крохотная, восьмилетнего возраста маломощная машинка какой-то марки вроде «Бицосуши». Сама «Пауэр Пицца» находилась на окраине кампуса, который практически по всему периметру был окружен специально ориентированными на студентов магазинами, кафе и предприятиями бытового обслуживания. Однако первый адрес, по которому Эдаму предстояло сегодня отвезти пиццу, не имел ничего общего с университетским городком. Это был многоквартирный дом в шести или восьми кварталах в стороне от кампуса. Эдам не слишком хорошо знал этот район и никогда не слышал, чтобы студенты снимали там квартиры. С другой стороны, вряд ли кто-нибудь, кроме студенческой компании со здоровым зверским аппетитом, стал бы заказывать пять больших пицц сразу. Во всяком случае, общая стоимость заказа превышала пятьдесят долларов. Надо было быть патологическим жмотом, чтобы заказать такую кучу жратвы и дать разносчику на чай меньше пяти долларов. С этими мыслями Эдам запихнул коробки в машину и сел за руль. Он и раньше был неплохим водителем, а на этой работе стал просто виртуозом. Его, как настоящего современного волка, кормили пусть не ноги, но колеса. При этом, чтобы не лишиться заработка, нужно было доставить заказы в целости и сохранности. Он уже нутром чувствовал, какую из рытвин в слабо освещенных окрестностях «Пауэр Пиццы» на какой скорости можно было преодолеть, ни разу не моргнув стоп-сигналами.

   Многоэтажный и многоквартирный дом оказался вовсе не столь уж большим и многоэтажным – обычное довольно обшарпанное кирпичное здание в четыре или пять этажей. В тесном подъезде висело всего два десятка почтовых ящиков, а дальнейший путь внутрь здания преграждала стеклянная дверь с домофоном. Сквозь матовое стекло Эдам увидел узкую лестничную клетку с лифтом – и то слава Богу. Держать в руках стопку из пяти коробок пиццы и одновременно искать нужный номер на домофоне было невозможно. Эдаму пришлось поставить ее на пол. Джонс, ЗА… Где этот Джонс, ЗА?… Он нашел нужную кнопку, нажал, подождал, пока щелкнет замок, толкнул дверь и проделал ставший уже привычным акробатический этюд: придерживая дверь пяткой, нагнулся и поднял коробки с полу. Твою мать! Пинок дверью пониже спины ничуть не улучшил его настроения. Ну почему все так по-идиотски получается?

   Почему он, явный избранник судьбы, все время попадает в такие ситуации? Ну как так может быть, что он, Эдам Геллин, вынужден развозить пиццу по каким-то трущобам захудалого района в маленьком заштатном пенсильванском городишке, доставляя эту идиотскую жратву идиотам, как раз и заслуживающим только таких помоев, и при этом еще получать пинок под зад от кретинской стеклянной двери, преисполненной собственной важности и одержимой идеей обеспечить безопасность внутреннего пространства, на которую какой-то недоумок поставил слишком тугую пружину? Итак, настроение было испорчено, да и ушибленное мягкое место изрядно болело.

   Выйдя из лифта на четвертом этаже, Эдам оказался в холле, куда выходило не то семь, не то восемь абсолютно одинаковых дверей. Впрочем, долго гадать, за какой из них страждущие ждут не дождутся пяти коробок пиццы, ему не пришлось. Утробный хохот, крики, гул множества говорящих одновременно и пытающихся перекричать друг друга голосов и заунывные звуки синтезатора, сопровождающего так называемый «образцовый рэп», по всей видимости, «Эллиптический ездок» некоего С. С. Гуд Джукинга, – все это доносилось из-за одной двери, где, бесспорно, и находилась квартира ЗА заказавшего пиццу Джонса. «Судя по всему, веселятся здесь черные», – отметил про себя Эдам. Умом он, конечно, понимал, что нет никакой разницы в том, какой цвет кожи у заказчика. Но где-то в глубине души, запертой внутри грудной клетки, он позволил себе усомниться в этом. Однако сомневайся – не сомневайся, а работать надо. Юноша подошел к двери, сделал глубокий вдох и нажал кнопку звонка. За дверью ничего не изменилось – голоса и музыка звучали все в том же ритме. Ему пришлось позвонить четыре раза, пока дверь открылась. Перед Эдамом возник возвышающийся, словно небоскреб, чернокожий парень с бритой головой, одетый в мешковатые штаны и футболку, максимально открывающую и подчеркивающую его рельефную мускулатуру. При виде этих могучих плечевых мышц, бицепсов и предплечий Эдам даже заморгал. Великан был подсвечен из-за спины чем-то вроде неяркой мерцающей голубой цветомузыки – по-видимому, от телевизора. В полумраке Эдаму удалось разглядеть еще несколько черных лиц: под медленный, эксцентричный ритм «Эллиптического ездока» компания о чем-то оживленно болтала. Из квартиры в холл тотчас же потянуло странным сладковатым запахом.

   Буквально в следующую секунду Эдам понял, кто такой этот Джонс из квартиры 3А: Кёртис Джонс, атакующий защитник университетской баскетбольной команды. На площадке он выглядел не таким уж высоким по сравнению с другими игроками – по стандартам первого дивизиона его рост в шесть футов пять дюймов считался довольно скромным. Но в дверном проеме обычной квартиры он казался настоящим гигантом. Эдаму как-то полегчало. В конце концов, пусть даже эти баскетболисты редкостные болваны, а конкретно этот окажется сейчас еще и в плохом настроении, но, по крайней мере, Эдам его знал. Вообще Джонс вместе с другими спортсменами жил в общежитии Крауниншилд, и Эдам время от времени встречал его, когда приходил заниматься с Джоджо. Он едва не сказал: «Привет, Кёртис», но передумал и ограничился более нейтральным:

   – Привет… «Пауэр Пицца».

   Если великан даже и узнал Эдама, если он даже был счастлив, что пять заказанных пицц наконец прибыли, если он по какой бы то ни было другой причине был рад видеть Эдама, он вполне успешно смог скрыть свой энтузиазм. Мотнув головой в сторону стоявшего за дверью стола, баскетболист сказал:

   – Туда.

   «Туда» – даже не «поставь туда», и уж тем более без всякого намека на «пожалуйста».

   Эдам поставил коробки на стол и оглядел комнату – почти пустую, если не считать громадного телевизора с DVD-проигрывателем, настроенного на канал «Спорт-Центр», который, впрочем, никто не смотрел, а также комплекта квадрофонических колонок, изливавших в воздух барабанную дробь и причитания «Эллиптического ездока». Кроме Джонса в комнате было еще несколько человек ему под стать – высокие, мощные, все как один наголо бритые. Эдам узнал Трейшоуна Диггса – попробуй его не узнать, Андре Уокера, Дашорна Типпета… но рядом с ними было еще несколько черных парней, не похожих на спортсменов, как, впрочем, и на студентов. Все помещение буквально тонуло в дыму с характерным сладковатым запахом марихуаны. Эдам уже заметил, что чернокожие спортсмены предпочитают травку – или «сорнячок», как в последнее время стали называть этот наркотик, а белые парни, занимающиеся спортом, больше налегают на спиртное, и при этом как тренеры, так и администрация университета, по всей видимости, махнули рукой на правило, гласившее, что во время сезона спортсмены не должны употреблять никаких стимуляторов. Телеэкран вдруг залило ярким белым светом, и в этих лучах Эдам увидел чью-то здоровенную белую голову. Джоджо! Ну конечно, это он, Джоджо. Он стоял в глубине комнаты и разговаривал с Чарльзом Бускетом. Здоровенная белая голова повернулась в сторону Эдама.

   – Привет, Джоджо. – Почему-то ему показалось, что сейчас как никогда важно, чтобы Кёртис Джонс с его мрачным и даже угрожающим видом понял, что он, Эдам, кого-то тут знает. Джоджо лишь тупо глянул на куратора. На лице его не дрогнул ни один мускул. Либо он не узнал Эдама, либо почему-то решил не признаваться в знакомстве с ним. Эдам помахал рукой и сказал еще раз, уже громче: – Привет, говорю, Джоджо!

   Тот молча, без улыбки кивнул и вернулся к разговору с Чарльзом Бускетом. Эдам сначала не поверил своим глазам: Джоджо демонстративно не хотел его видеть, не желал ни здороваться с ним, ни общаться. Ему явно не хотелось признаваться, что в его университетской жизни существует такой помощник-наставник, особенно в компании своих друзей спортсменов. Всего пару дней назад Эдам всю ночь писал за баскетболиста реферат, спасая его от неминуемой двойки, и вот теперь эта неблагодарная тупая скотина едва вспоминает своего спасителя и удостаивает лишь презрительно-небрежного кивка с каменным лицом!

   Кёртис Джонс смотрел все более недружелюбно.

   – Ну ладно. Сколько с меня?

   Эдам вытащил из кармана ветровки чек «Пауэр Пиццы», посмотрел на него и сказал:

   – Пятьдесят долларов семьдесят четыре цента.

   Джонс взял чек двумя пальцами и поднес прямо к носу.

   – Дай-ка посмотреть. – Взглянув на итоговую сумму, он сурово сдвинул брови и произнес угрожающим голосом всего одно слово: – Охренеть.

   Кёртис поглядел на Эдама так, словно тот пытался провернуть какую-то аферу за его счет. Явно нехотя он полез в карман брюк, вытащил толстую пачку купюр, сжатую толстой золотой клипсой, порылся в ней, отслюнявил две бумажки и протянул Эдаму. Затем отвернулся и шагнул в глубь комнаты, не говоря больше ни слова – не попрощавшись и уж тем более не поблагодарив.

   В тот момент, когда к нему обернулась широкая спина, Эдам уже понял, какие именно купюры у него в руках. Пятьдесят долларов и один. Пятьдесят и один? Двадцать шесть центов чаевых? Нет-нет, не может быть. Наверняка Кёртис Джонс сейчас вернется и даст ему настоящие чаевые.

   Но этого не произошло. Эдам был просто потрясен. Заказ на пятьдесят долларов! В конце концов, какая разница, кто заказал такое количество жратвы! Нет, нельзя позволять этому жлобью вытирать о себя ноги. Эдам постарался собрать в кулак всю свою волю и смелость.

   – Эй, минуточку, – начал он. Он хотел сказать: «Минуточку, Кёртис», но обратиться так фамильярно у него бы не хватило духу, но в то же время он был слишком зол, чтобы официально и одновременно униженно сказать «мистер Джонс». Еще не хватало перед ним пресмыкаться, подумал Эдам, но тут же сообразил, что Джонсу не будет ни жарко, ни холодно, как к нему ни обратись: он просто не услышал бы его в гуле голосов и завываниях «образцового рэпа» С. С. Гуд Джукинга.

   Эдам снова уставился на две банкноты. Двадцать шесть центов чаевых. Праведный гнев боролся в его душе со страхом. Страх мог вот-вот взять верх. Ну ладно, сейчас… сейчас… он что-нибудь сообразит. Вот, он понял, как нужно поступить в такой ситуации. Сейчас Эдам наберет у себя по карманам эти злосчастные двадцать шесть центов и скажет: «Эй, ты забыл сдачу», а потом швырнет эту мелочь Кёртису в лицо. Ну, пусть не швырнет, а хотя бы положит на стол, но при этом обязательно стукнет по столу ладонью и постарается сделать так, чтобы все поняли, о чем идет речь. Он стал рыться в карманах. Как назло, ни цента мелочи. Ни единой монетки. Эдам снова стал перебирать возможные варианты действий.

   – Эй! Кёртис! – вдруг вырвалось у него, когда решение еще не было найдено, но стало ясно, что ждать больше нельзя.

   Джонс, уже направившийся было к Трейшоуну Диггсу, остановился, чуть повернул плечи и оглянулся.

   – Как насчет чаевых? – сам не веря себе, выпалил Эдам. Курок был спущен, мосты сожжены и путь назад отрезан.

   Черный верзила лишь слегка наклонил голову и приподнял бровь. При этом в его взгляде безошибочно читался извечный вызов, который один мужчина ловит в словах и поступках другого и принимает его, готовый вступить в поединок. Взгляд Кёртиса ясно означал: «А что такое насчет чаевых?» Эдам стоял молча. Джонс опять повернулся спиной и пошел в середину комнаты.

   – Мне за доставку этой хрени ни черта не платят! Я здесь работаю только за чаевые!

   В комнате воцарилась тишина. Нет, конечно, С. С. Гуд Джукинг продолжал издавать свое невнятное бормотанье, сопровождаемое звуками синтезатора, но даже эта какофония, казалось, притихла, приглушенная напряженным молчанием. Запах травки почему-то почувствовался сильнее. Мертвенно-бледные вспышки телевизионного экрана резали Эдаму глаза. Он знал, что лицо его покраснело и пылает.

   Даже не глядя в его сторону, Кёртис Джонс объявил всей компании:

   – Эй, слышали, этот чувак хочет получить чаевые?

   Интонация утомленного очередной победой над заведомо более слабым соперником чемпиона удалась Кёртису отлично. Через секунду в комнате послышалось хихиканье, смешки, а затем и чье-то громогласное утробное ржание: «Гы-гы-гы-ы-ы!»

   – Никто не хочет порадовать мальчика чаевыми – он ведь все-таки работал?

   На этот раз «гы-гы-гы-ы-ы» прозвучало еще более напряженно, если не сказать – искусственно. Однако никто не сказал ни слова и не потянулся к карману. Эдам стоял на пороге в окружении целой вереницы черных лиц, уставившихся на него.

   Впрочем, было среди них и одно белое лицо: Джоджо. Эдам с мольбой в глазах посмотрел на своего подшефного. Джоджо! Ты же знаешь этих парней – одно твое слово, и они перестанут надо мной издеваться!

   Джоджо стоял неподвижно, как дом. Наконец он снизошел до того, чтобы едва заметно скривить губы, пожать плечами и качнуть головой в сторону Кёртиса Джонса, словно говоря: «Такое уж дело, это его вечеринка, он нас всех сюда пригласил».

   Остальным к тому времени зрелище хнычущего мальчика-разносчика уже наскучило. Возобновившийся разговор сравнился по громкости с вырывающимся из динамиков «Эллиптическим ездоком». Джоджо снова повернулся к Чарльзу Бускету, давая понять, что Эдам для него больше не существует. В глубине комнаты, на фоне огромного мерцающего экрана, словно в театре теней, один из черных парней ткнул локтем в бок Трейшоуна Диггса. Эдаму не были ясно видны их лица, но он готов был поклясться, что оба от души прикалываются над ним: маленький белый парнишка, чье лицо искажено умоляющей гримасой, а колени дрожат от страха, так что это видно даже со стороны, стоит перед целой толпой черных мужиков и просит дать ему хоть какую-то мелочь на чай…

   Задыхаясь от пережитого унижения, Эдам выскользнул за дверь. Хлопнуть посильнее? А что толку? Это лишь довершит картину его позора, если, конечно, допустить, что ей еще не хватает каких-либо заключительных штрихов. Все они, включая Джоджо, обошлись с Эдамом даже не как с прислугой, а как с самым бесправным рабом, и не как с существом мужского пола, а как с сучонкой, которая в ответ на унижения может лишь умильно вилять хвостом в надежде на жалкую подачку.

   Опустив голову и почти уткнувшись подбородком в ключицу, Эдам побрел по покрытому унылым серым ковролином холлу в сторону лифта. Мысленно он пытался хоть как-то оправдать и утешить себя. Ну, в конце концов, что он мог сделать в этой ситуации? Он оказался на чужой территории, почти что на чужой планете, один против целой оравы молодых здоровых парней другой расы, причем каждый второй из них – накачанный спортсмен чуть ли не вдвое выше него ростом. Должен ли он теперь презирать себя за то, что не принял вызов, брошенный ему Кёртисом Джонсом, этим доминирующим самцом? Разве драка была единственным выходом из сложившейся ситуации? Вовсе нет. Эдам запросто мог бы заговорить Кёртиса, разбить его наголову в словесном поединке. И не только его, а их всех вместе взятых. Он мог бы просветить компанию насчет того, какие они вульгарные, необразованные, инфантильные и самодовольные черные расисты. Все – за исключением, конечно, Джоджо. «А ты, дубина стоеросовая, еще хуже, потому что ты при этом белый! Ты просто жалкий трус, ты боишься проявить слабость и показаться недостаточно крутым перед остальными игроками, боишься даже малейшего проявления вежливости к человеку, который только что вытащил тебя из дерьма – тебя, полного дебила, двоечника с нулевым коэффициентом интеллекта, кретина, чьи мозги способны освоить разве что игровую приставку! Твоя трусость и твой извращенный снобизм не позволили тебе хотя бы признаться, что ты знаком со мной!»

   Впрочем, ничего из этого Эдам не произнес вслух – даже самому себе. Какой смысл, если проигравшей стороной во всех отношениях был он, только он и никто другой. Это ведь он только что стоял там и выпрашивал чаевые, это он не рискнул пойти дальше и не попытался доказать этим верзилам, какие они ничтожества и кретины – все вместе взятые и каждый по отдельности. Теперь рассуждать можно как угодно и о чем угодно. Можно по-разному трактовать случившееся, но сути дела это уже не изменит. Эдам был вынужден признаться себе, что при первой же угрозе, при первом же намеке на вызов, брошенный ему другим парнем, он просто спрятался в свою раковину.

   Эдам уже почти дошел до лифта, и тут в спину ему ударила взрывная волна хохота. На этот раз компания, собравшаяся за дверью квартиры Джонса, 3А, решила посмеяться от души. Эти ублюдки дали ему несколько секунд намека на снисхождение, а теперь добивали поверженного противника, который уж решил было, что все самое страшное позади. «Гы-гы-гы-ы-ы! Гы-гы-гы-ы-ы! Гы-гы-гы-гы-ы-ы-ы-ы!..» Ритуал прилюдного «опускания» можно было считать исполненным.

   Эдам вышел из дома и огляделся. На самом деле он не замечал практически ничего, что попадало в его поле зрения. И дело было вовсе не в том, что улицы в этом районе по вечерам плохо освещались. Он почти вслепую вернулся к машине и сел за руль. Некоторое время юноша просидел неподвижно, даже не повернув ключ зажигания. То, что у него за спиной остывали оставшиеся семь заказов, его в тот момент не беспокоило.

   И вдруг в душе у Эдама что-то встрепенулось. Его Величество Единственный Сын Фрэнки Горовиц собрал всю свою волю и все же вышел из состояния комы, в которое вогнала его жизнь.

   Его Величество проморгалось, потянулось и вдохнуло воздух полной грудью. В какой-то момент за рулем дохлой восьмилетней колымаги оказался не униженный разносчик пиццы, а принц, кудрявая голова которого была увенчана личной короной Фрэнки.

   Дитя судьбы Эдам Геллин. В тот самый миг он дал себе клятву, самую приятную, щекочущую душу клятву, какую только может дать себе человек: «Этого я им не прощу, я с ними поквитаюсь, и они еще пожалеют, что связались со мной».

Глава восьмая
Вид на вершину горы Парнас

   На следующий день, буквально в десять утра, Шарлотта уже покинула аудиторию, находившуюся на третьем этаже корпуса Фиске. Именно там она и еще почти девяносто «счастливчиков» провели последний час, сдавая историю Средних веков по курсу, прочитанному мистером Кроуном. Шарлотта вышла на просторную площадку, огражденную балюстрадой с полированными медными перилами, с которой несколько широких ступеней вели от входа в здание Фиске-Холла в Главный двор университета. В нескольких шагах она заметила парня и девушку из той же группы, что вместе с ней только что сдавала зачет. Шарлотта услышала, как девушка спрашивает своего спутника:

   – Ну что, тебе-то как этот тест?

   – Это ты меня спрашиваешь? – Парень откинул голову назад, закатил глаза так, что зрачки почти скрылись под веками, и демонстративно шумно выдохнул сквозь сжатые зубы: – Да я себя чувствую так, как будто меня только что отымела в задницу какая-нибудь горилла. Очень большая.

   Девушка залилась хохотом и все смеялась и смеялась – можно было подумать, что ничего смешнее и забавнее она в жизни не слышала. Наконец она спросила:

   – Как это там звучала тема второго развернутого письменного ответа? «Сравните невольничьи рынки Дублина и Багдада в одиннадцатом веке». Да еще и с подзаголовком: «Сравнительный анализ принципов работорговли в Северной Европе и на Ближнем Востоке». Надо же было такое завернуть!

   – Да уж, препод наш, видно, совсем охренел, – сказал парень. – Неужели он всерьез думает, что я всю эту белиберду действительно учить буду? Остается только надеяться, что он подкинет мне пару лишних баллов за то, что я писал прямо-таки от души, по вдохновению, потому что, конечно, там не было ничего общего с той хренью, которую он гнал нам на лекциях.

   Девушка снова расхохоталась над очередной глупостью, изреченной ее приятелем. Вот уж действительно – компания счастливчиков!

   Шарлотте больше всего хотелось снова оказаться там, в аудитории, где она только что корпела над зачетными вопросами. По крайней мере, в течение целого часа она была там не одна, она была частью группы, несколько десятков человек вместе с ней занимались одним и тем же делом. Внимание Шарлотты было полностью поглощено вопросами и формулированием ответов, и она на некоторое время отключилась, забыв о том… о том, как же ей одиноко.

   Одиночество уже перестало быть просто состоянием ее ума или души. Девушка ощущала его физически, словно на ощупь. Одиночество стало для Шарлотты шестым чувством, причем она воспринимала это вовсе не как игру слов, а совершенно буквально. И это новое чувство выражалось в первую очередь в боли… Она страдала и мучилась, словно некие фагоциты исподволь пожирали белое вещество ее мозга. И дело тут не только в том, что у Шарлотты не было ни друзей, ни подруг. Так получилось, что она оказалась лишена даже крохотного собственного уголка – того святилища, где человек, пусть даже в своем одиночестве, неприкосновенен. Ей совершенно негде было побыть по-настоящему одной. Соседка по комнате запросто выгоняла ее – порой просто для того, чтобы напомнить спустившейся с гор деревенской дурочке Шарлотте Симмонс, что та на самом деле всего лишь жалкое ничтожество. Если же соседке приспичивало посреди ночи привести в комнату очередного хахаля, она и вовсе выставляла Шарлотту за дверь без тени сомнения в собственной правоте. И куда было идти? В холл?… В общую гостиную?… Но и там вся атмосфера, казалось, была пропитана похотью, жаждой секса – всем тем, что приводило Шарлотту в ужас.

   Девушка обвела взглядом Главный двор, мысленно просканировав на предмет узнаваемости каждого человека. Как же они все, оказывается, счастливы – все, кто идет или стоит, прижав плечом к уху трубку мобильника. Все, все они о чем-то говорят с друзьями или подругами. На самом деле Шарлотта втайне надеялась увидеть во дворе во время перемены Беттину. Беттина вполне могла бы стать ее подругой. Секс-ссылка? Ну и что, пусть Беттина воспринимает такую ситуацию как вполне нормальную часть университетской жизни. Шарлотта уже давно готова была пойти на некоторые уступки, стать менее требовательной к людям, а уж ради того, чтобы обзавестись подругой, она согласна была, как ей казалось, практически на все! О Господи, как же настойчиво проклятые фагоциты пожирают, пожирают, пожирают ее мозг…

   Не желая полностью попадать в рабство к собственной хандре, Шарлотта заставила себя признаться, что вероятность увидеть Беттину вот так, прямо сейчас, на солнечной или теневой стороне великолепного, огромного, живописно яркого Главного двора, минимальна. Так оно на деле и вышло. Взяв себя в руки, Шарлотта направилась на дорожку, уходившую в сторону библиотеки. Там она сядет в читальном зале и будет заниматься… Это единственное место, где она, по крайней мере, не будет выглядеть жалко и ущербно в своем вечном одиночестве.

   Путь к библиотеке лежал по неширокой аллее, затененной листвой больших старых деревьев. Шарлотта шла не торопясь и где-то на полдороге услышала за спиной приближающиеся шаги. Судя по скорости и характерному чирканью подошв кроссовок об асфальт, можно было предположить, что человек не идет, а скорее бежит. Шарлотта не обернулась; сейчас он обгонит ее, и она увидит его спину. Вдруг, совершенно неожиданно, девушка услышала:

   – Эй! Привет! Извини!

   Шарлотта посмотрела через плечо и замерла: на какой-то миг неожиданность происходящего просто парализовала ее. Оказалось, что голос принадлежал тому самому здоровенному парню, который повел себя как полный кретин на семинаре по французской литературе, а потом еще и пытался подцепить Шарлотту. «Как насчет ланча?» – всплыло в ее памяти. Девушка отвернулась и заставила себя сделать очередной шаг в направлении библиотеки. Парень тем временем поравнялся с ней и даже забежал вперед, хотя и не преградил ей дорогу. Он был точно такой же, каким она его запомнила – верзила все в той же футболке, обтягивающей все те же непомерно развитые мышцы, с той же странной прической: маленьким кружком светлых вьющихся волос на макушке. Остановился он буквально в шаге от Шарлотты. Стремление убежать, избавить себя от необходимости общаться с этим человеком боролось в ней с опасением повести себя слишком по-детски. Желание повзрослеть – хотя бы в собственных глазах – наконец взяло верх. Застыв на месте, едва дыша, Шарлотта заставила себя с трудом пробормотать придушенным голосом:

   – Чего тебе?

   Парень вскинул перед собой руки, словно поднимая на ладонях большой гимнастический мяч, и к этому извиняющемуся жесту добавилось виноватое выражение лица. Теперь он являл собой несколько карикатурное, но вполне убедительное изображение человека, чей душевный порыв был неправильно истолкован.

   – Я просто хотел извиниться, вот и все. Честно.

   – За что? – все так же опасливо спросила Шарлотта.

   – Ну, за то, что произошло тогда, – сказал верзила, – за то, как я себя вел, короче, я вовсе не хотел… – Парень покраснел. С точки зрения Шарлотты это было признаком того, что он, вполне возможно, говорит искренне, а вовсе не пытается в очередной раз «снять» ее, пользуясь терминологией, принятой в Дьюпонте. Впрочем, один признак – это еще не доказательство, и она ничего не сказала в ответ.

   Парень сам прервал напряженную паузу в разговоре.

   – Я вот все думал, ну, типа, надо бы разыскать ее, то есть тебя, и извиниться. Я как представил, что ты могла тогда подумать… Правда, извини, я не хотел тебя обидеть.

   Шарлотта по-прежнему молчала – молчала и мрачно смотрела на него. Какой же он большой. Это даже что-то ненормальное. Какая у него толстенная шея, какие длинные руки с буфами мышц, выпирающими со всех сторон…

   – Ну брось, давай я как-нибудь заглажу свою вину. Пойдем перекусим куда-нибудь – ну хоть к «Мистеру Рейону». Ты только пойми меня правильно – просто ланч, и ничего больше. Честно. Клянусь.

   Шарлотта продолжала сверлить верзилу угрюмым взглядом. Впрочем, если прислушаться… в его голосе звучит что-то похожее на просьбу. Неужели он… уговаривает ее?

   – Ты ведь небось не знаешь, кто я такой, – сказал он, и почему-то в этой фразе девушка не почувствовала намека на самодовольство.

   Шарлотта помотала головой медленно и с достоинством – примерно со скоростью включенного на полную мощность электровентилятора, – всем своим видом давая понять: «Нет, не знаю, и ты даже не можешь представить, насколько мало я этим интересуюсь». Впрочем, память подбросила ей отложенную где-то в глубине и, казалось, уже забытую информацию: этот парень вроде бы баскетболист и вроде бы даже местная знаменитость. Искорка заинтересованности мелькнула в ее взгляде.

   – Меня зовут Джозеф Йоханссен, я играю в баскетбольной команде. А вообще все называют меня Джоджо.

   В душе Шарлотты кипели нешуточные страсти: все ее существо словно разделилось надвое, и теперь эти половинки вступили в жаркий спор друг с другом.

   – Ну так что, – снова спросил Джоджо, – пошли куда-нибудь перекусим?

   Ей и придумать-то надо было какой-нибудь пустяк – например, что она опаздывает на занятия или… А впрочем, девушка вовсе не обязана давать ему какие-либо объяснения. Все, что от нее требуется, что полагается по нормам приличия – это сказать «нет» и уйти.

   Но она никак не могла заставить себя сделать это. В Шарлотте словно заработала вторая, автономная нервная система. Включился второй мозг, и та, другая Шарлотта, так страдавшая от одиночества, одержала верх над первой, которая взывала к благоразумию и элементарной осторожности.

   В общем, Шарлотта сама не поняла, как это могло произойти (ох, видела бы сейчас мама свою «вторую» дочку), но она сумела произнести одно-единственное слою:

   – Ладно.

   Девушке самой показалось, что эта реплика прозвучала с оттенком неприязни или даже презрения, словно она делала огромное, но совершенно бессмысленное одолжение этому парню.

   Раньше Шарлотте не доводилось заходить в заведение «Мистера Рейона». Этот ресторан находился в нижнем этаже огромного, пожалуй, даже слишком помпезного учебного корпуса, выстроенного в готическом стиле и носившего название Холси-Холл. Впрочем, контраст между средневековым обликом здания и интерьером словно врезавшегося в него ресторана был поразителен. Войдя в зал вслед за Джоджо, Шарлотта чуть не ослепла. Белые, гладкие, словно полированные стены помещения как будто стонали, отражая лучи десятков, если не сотен разноцветных светильников под потолком и неоновых трубок над стойками. О том, что посетители находятся в готическом Холси-Холле, напоминали лишь какие-то старинные знамена вывешенные в ряд под самым потолком. На полу по всему залу выстроились, словно готовые к сражению корабли, черные сверкающие столики. Их шеренги разделяли зал на несколько секторов, относящихся к разным кафетериям. При этом антрацитово-черные полированные столешницы сверкали и переливались в лучах светильников ничуть не менее ярко, чем белые стены. Огромное помещение было не зря разделено на шесть секторов. На вершине каждого из них располагалась своя собственная стойка раздачи. Одинаковые ряды стальных хромированных трубок для подносов с тарелками подчеркивали единство стиля. Естественно, хром сверкал в море огней так, что почти невозможно было смотреть на эти трубки. В шести кафетериях были представлены шесть различных кухонь: тайская, китайская, традиционный американский бургер, вегетарианская, итальянская и ближневосточная. Подвешенные в разных углах зала колонки изливали на посетителей всем известную старую мелодию «Я слишком секси». Музыка диско в электронной обработке давала неожиданный эффект: складывалось ощущение, что в зале гораздо больше народу, чем на самом деле. Впрочем, где-то через час наступит настоящее время ланча, и тут действительно будет не протолкнуться.

   Долговязый Джоджо прямиком направился в сектор американского бургера, где и взял себе гамбургер, добавив к нему банку «Спрайта». Шарлотта не стала ничего брать и даже не подошла ни к одной из стоек. Во-первых, она просто не могла себе позволить таких излишеств, а во-вторых, принципиально не хотела, чтобы все выглядело так, будто она согласилась «пообедать» с этим парнем. Нет-нет, ни в коем случае. Она просто снизошла до того, чтобы сопроводить его в это кафе, но никакие «отношения» их не связывают.

   Джоджо выбрал блестящий черный столик в дальнем углу зала. По пути туда они прошли мимо компании из четырех парней; один вскочил со стула, замахал рукой и заорал:

   – Давай-давай, Джоджо!

   Сам верзила довольно сдержанно улыбнулся в ответ, кивнул и продолжал пробираться между столиками. Тут Шарлотте в голову пришла ужаснувшая ее мысль: этот парень на самом деле баскетболист, а значит, местная знаменитость, его знает весь кампус, и вот ее увидят вместе с ним, и тогда… Она была готова схватить салфетку и написать на ней объявление, чтобы потом повесить его себе на грудь или на спину:

«ЭТО НЕ СВИДАНИЕ. Я ЕГО НЕ ЗНАЮ. ОН МНЕ НЕ НРАВИТСЯ. Я ОТ НЕГО НЕ В ВОСТОРГЕ. МНЕ ВООБЩЕ НЕТ ДО НЕГО НИКАКОГО ДЕЛА».

   А с другой стороны, кто ее может увидеть, и если увидит, то что из этого? Кому во всем Дьюпонтском университете есть хоть какое-нибудь дело до нее? Разве что Беттине, да и то едва ли.

   Они наконец сели за столик, Джоджо наклонился над подносом со своим гамбургером и заговорил – негромко, явно не желая, чтобы вокруг услышали:

   – Помнишь, что ты тогда мне сказала? После занятий по французской литературе у мистера Левина?

   Шарлотта покачала головой, хотя на самом деле прекрасно все помнила.

   – Ты еще спросила, почему я решил свалять дурака, когда Левин стал обсуждать с нами «Мадам Бовари».

   Не в силах больше сдерживать свой интерес, Шарлотта спросила:

   – И почему же ты свалял дурака?

   – Вот этот самый вопрос я себе с того дня и задаю. – Его голос понизился почти до шепота. – Мне ведь эта книжка понравилась. И я действительно кое о чем задумался, когда ее прочел. А помнишь, что ты еще сказала?

   На этот раз Шарлотта не нашла в себе сил соврать и помотать головой. Посмотрев секунду собеседнику в глаза, она медленно, словно преодолевая внутреннее сопротивление, кивнула.

   – Ты сказала, что я на самом деле знал правильный ответ. И я ведь правда знал. А тебе хотелось понять, почему я сделал вид, будто вообще ни во что не въезжаю и даже книжку не читал.

   Джоджо сделал паузу, явно в ожидании встречного вопроса. Шарлотте ничего не оставалось, как поинтересоваться:

   – Ну, и почему?

   – Да понимаешь, там в аудитории были еще трое ребят из нашей команды. Ты не думай, они отличные парни, тут дело не в этом… То, что мы на занятия пришли – это ничего не значит, ну, ничего в этом плохого нет, мы же все-таки студенты и должны ходить на занятия и получать зачеты. Хотя есть там у нас один умник, так он почему-то больше всех переживает, чтобы мы по возможности не были в курсе, какие он еще зачеты сдал и какие отметки получил. В общем, дело не в этом. Просто у нас в команде есть неписаное правило: ни в коем случае никому не показывать, что ты интересуешься хоть одним предметом. Так что если дашь понять, что ты, например, не только прочел книгу, но она тебе еще и понравилась, тебя могут так обосрать – мало не покажется.

   – Слова-то выбирай, – перебила его Шарлотта, слух которой действительно оскорбило прозвучавшее выражение.

   Джоджо уставился на нее. Несколько секунд он сидел неподвижно и копался в памяти, пытаясь сообразить, что же такого неприличного он успел брякнуть. Наконец его осенило.

   – А-а, ну да, извини! Просто сорвалось! – Повисла неловкая пауза… Наконец он спросил: – А ты вообще откуда?

   В ответ Шарлотта протараторила уже привычную скороговорку:

   – Из Спарты, Северная Каролина, – это высоко в горах – ты об этом городе никогда не слышал – о нем вообще никто никогда не слышал. И кстати, мы тут сидим с тобой, и ты спросил, откуда я, но до сих пор даже не поинтересовался, как меня зовут.

   Джоджо просто онемел.

   Шарлотта, в свою очередь, тоже испугалась, что зашла слишком далеко, и с милостивой, прощающей улыбкой сказала:

   – Я – Шарлотта. Ну ладно, значит, ты рассказывал мне о том, какое ты испытываешь давление со стороны товарищей по команде или, говоря иными словами, со стороны других индивидов твоего круга общения.

   Джоджо задумчиво поджал губы и заметил:

   – Ну, не то чтобы на меня на самом деле кто-то давит… – Он запнулся, явно смутившись под холодным, полным сомнения, словно пронизывающим его насквозь взглядом Шарлотты. – Ты пойми, это начинается еще в школе, причем даже не в старших классах, а когда переходишь из начальной школы в среднюю. Тренеры, да и все вообще уже успели мне уши прожужжать: «Молодец, у тебя получается, здорово играешь». И что мне на это сказать? Они твердят: «Ты очень высокий для своего возраста, ты особенный, ты можешь стать большим спортсменом». Три разных школы, представляешь, три средних школы заманивали меня к себе! Я даже и понятия не имел, какую выбрать. Папа сразу разобрался: посоветовал идти в ту, где больше всего ребят оказывается в летних баскетбольных лагерях первого дивизиона. Я его послушался, и мне пришлось ездить в самую дальнюю школу от нашего дома, Трентон-Сентрал.

   – А где ты жил? – спросила Шарлотта и тут же поймала себя на том, что начинает «щебетать».

   – В Трентоне, Нью-Джерси. Да то же самое со всеми ребятами в нашей команде было – и с Трейшоуном Дигтсом, и с Андре Уокером. Приходишь в новую школу доучиваться последние пару лет перед колледжем, и с тобой начинают носиться, как будто ты необыкновенный, словно ты больше значишь, чем все остальные ученики. Все школьники как школьники, все понимают, что учиться нужно, все думают о книжках, об экзаменах, о домашних заданиях, а ты – особенный. То есть – я мог сидеть развалясь в последнем ряду и учебник хоть вверх ногами держать. А остальные мне, конечно, завидовали, думали, типа, как это круто. Ну, а уж ближе к концу школы, когда моя рожа стала мелькать в местных газетах, когда меня начали упоминать в репортажах о баскетбольных матчах, – меня прямо распирало от радости и от гордости.

   Шарлотта довольно робко спросила:

   – Ну, а разве… разве ты не этого хотел?

   – Ясно, этого. Жаловаться не на что. Но со временем я стал интересоваться и другими вещами – той же французской литературой, например, потому и записался на этот курс, пусть это даже и «Кач-Френч».

   – Что еще за «Кач-Френч»?

   – Да так все этот курс называют. Французский для качков, для спортсменов то есть. А немецкий для нас называется «Кач-Дойч». Есть еще курс по геологии – «Геоспорт». А на кафедре связей с общественностью это называется «Воксбол». Я только не знаю, что это за «вокс».

   – «Вокс» – значит «голос» по-латыни, – сказала Шарлотта. – Помнишь выражение «вокс попули»?

   Будь это зачет, Джоджо пришлось бы признаться, что он «плавает».

   – Это выражение означает «глас народа», – объяснила Шарлотта.

   Джоджо закивал, но по его растерянному лицу было ясно, что въехать в тему ему так и не удалось.

   – А, ну да, понятно. А еще я хожу на спецкурс по экономике, по теории неустойчивости рынков, так его прозвали «Качание рынков», – сообщил он. – Сама понимаешь, тоже курс не слишком продвинутый. Поначалу-то думаешь: вау, это круто! Но вдруг в один прекрасный день кто-то тебе чего-то скажет, а ты стоишь с отвисшей челюстью и только репу чешешь… вот как ты в тот раз меня озадачила.

   – С чего бы это тебе беспокоиться о том, что сказала какая-то первокурсница?

   Джоджо опустил голову и даже потер лоб здоровенной пятерней. Затем он поднял взгляд и посмотрел Шарлотте прямо в глаза.

   – Да мне ведь вообще не с кем поговорить о таких вещах. Я имею в виду – о чем-то серьезном. С ребятами о таком и не вякнешь – потом от приколов охренеешь. Извини. Я хочу сказать…

   Не закончив свою тираду, он наклонился над столом и сказал еще тише:

   – Ты ведь не просто какая-то первокурсница. Когда мы с тобой в тот раз говорили… мне показалось, как будто ты с Марса. Просекаешь, о чем я? Ты приехала сюда учиться, и притом у тебя голова не забита всей этой хре… мутью. Ты смотришь вокруг ясными глазами и видишь мир таким, какой он есть, а не каким кажется.

   – Спарта в Северной Каролине, конечно, далеко отсюда, но все-таки не на Марсе и даже не на Луне. – Шарлотта внезапно поняла, что в первый раз улыбается собеседнику.

   Они беседовали всего несколько минут, и вдруг Шарлотта безошибочно почувствовала изменение в тональности разговора и в выражении лица сидевшего перед ней парня. Она чувствовала, что к теме ложной успеваемости профессиональных спортсменов примешивается что-то еще. Чутье подсказывало Шарлотте, что пора сворачивать разговор, и чем быстрее, тем лучше. В смысле – тем больше это будет соответствовать тому, как должна вести себя порядочная девушка. Мысль о том, что баскетболист все-таки клеит ее, немного разочаровала и даже испугала Шарлотту… и все-таки ей почему-то не хотелось прерывать разговор на полуфразе. Было в этой ситуации что-то такое, что начинало ей нравиться. У нее не было никакого опыта, но просыпающаяся женская интуиция подсказывала ей, как вести себя дальше. Едва ли не впервые в жизни она испытала сладкое ощущение власти – той самой, при помощи которой женщина может приручить самого мономаниакального, гормоноцентричного зверя на свете – Мужчину.

   – Шарлотта… Красивое имя, – сказал Джоджо.

   Лицо Шарлотты, словно повинуясь действию какого-то внутреннего реостата, приобрело отсутствующее, быть может, слегка укоризненное выражение.

   Джоджо, похоже, воспринял этот сигнал правильно – замечание было учтено, и всякие признаки, показывающие, насколько его поведение обусловлено влиянием гормонов, с физиономии как корова языком слизала.

   – Понимаешь, в чем проблема-то… Я ведь ничего не знаю… ну, про культуру и всякое такое. Улавливаешь, о чем я?

   – Нет.

   – Я хочу сказать, что я не знаю ничего ни о чем. Когда что случилось, откуда что берется и вообще. Люди называют разные имена – и вроде все знают, о ком идет речь, а я – всегда пролетаю. Раньше-то мне это до фонаря было! А теперь… теперь доставать начинает. Ну вот, например, у нас есть один препод по американской истории, мистер Квот, вот он раз и говорит: первые переселенцы в Америку были пуритане… – Джоджо запнулся, наморщил лоб и не слишком уверенно поправился: – То есть нет. Не пуритане, а… протестанты, хотя пуритане там тоже как-то мелькали, да? Я потому и перепутал. А потом он объявляет, что в Англии была протестантская революция… хотя нет, погоди, вроде он говорил – реформация? Ну да, точно, реформация. Протестантская реформация. Да, к чему это я? А, ну вот он и говорит: «Протестантская реформация черпала силы в рационализме, но нельзя сказать, что рационализм был причиной этого явления». Правильно ведь? Я смотрю на ребят в аудитории и жду: может, хоть кто-нибудь поднимет руку и спросит: а что ж такое этот рационализм-то? Так ведь ни одна сволочь не почесалась! Ты пойми: у всех, кто со мной на спецкурсы ходит, средний балл по экзаменам и зачетам не выше моего будет, но они вроде бы все понимают, о чем он там лопочет. А я сижу как дурак и боюсь руку поднять, потому что если только я задам преподу такой вопросик, все остальные вылупятся на меня и скажут: «Понятное дело, тупой качок, как все спортсмены».

   – Что, так прямо и скажут: «Тупой качок»?

   – Ну, если и не скажут, то подумают: «Тупой качок». Нет, я серьезно. Вот ты, например, знаешь, что такое рационализм?

   Шарлотта вдруг поймала себя на том, что ей жалко этого парня, вроде бы искренне переживающего из-за своей необразованности.

   – Ну да, я знаю, но тут другое дело. У меня была учительница, которая души во мне не чаяла и много занималась со мной дополнительно. Она заставила меня прочесть кучу книжек про Мартина Лютера, про Джона Кальвина, про Уайтклиффа и его последователей лоллардов, про Генриха Восьмого и Томаса Мора, и Декарта. Так что мне, можно сказать, повезло.

   – Повезло или нет, но главное, что ты все это знаешь, и большинство у нас на курсе знает. А я никогда в жизни не читал про этого… Дей-Карта, да и про всех остальных тоже. Как ты там сказала – Уайтклифф? Я даже ни одного имени не слышал из тех, что ты назвала.

   – Ты что, никогда не сдавал философию?

   – Качки философию не сдают, – с жалостью к самому себе произнес Джоджо.

   Шарлотта смотрела на него, как учительница на безнадежно отстающего.

   – Ты знаешь, что такое гуманитарные науки? Иногда их еще называют свободными искусствами.

   Пауза. Молчание. Напряженная работа мысли, сопровождаемая пережевыванием резинки.

   – …Нет.

   – Я тебе объясню. – С Шарлотты можно было лепить аллегорическую скульптуру, изображающую терпение. – Это связано с историей Римской империи. Так вот, римляне назвали эти науки свободными вовсе не потому, что считали их необязательными или не слишком нужными. Римляне завоевали полмира, и у них были рабы из самых разных стран. Многие рабы были очень образованными для своего времени людьми – например, греки. И вот римляне разрешали рабам учиться, изучать разные практические, прикладные предметы, такие как математика, инженерное дело – чтобы потом можно было использовать их в качестве архитекторов, строителей зданий; либо, например, позволяли рабам учиться музыке, чтобы потом развлекать господ и услаждать их слух приятными мелодиями. Но только римским гражданам – свободным людям, понимаешь? – разрешалось изучать такие предметы, как риторика, литература, история, теология и философия. Почему? Да потому, что знание этих наук позволяет человеку обрести дар убеждения и учит его внятно и доходчиво излагать свои мысли. Римляне вовсе не хотели, чтобы рабы научились грамотно вести разговоры, обсуждать свое положение, а в конце концов, чего доброго, договорились, бы об организованном, хорошо спланированном восстании. Свободные искусства, или иначе – гуманитарные науки, – это мощное оружие, это средство убеждения, и поэтому римляне считали, что их имеют право постигать только свободные люди.

   Джоджо смотрел на Шарлотту, удивленно вскинув брови и едва заметно улыбаясь. Неожиданно он, не переставая улыбаться, энергично закивал головой. Едва оформившаяся мысль, озарившая эту громадную голову, поразила его.

   – Вот, значит, кто мы… Мы, спортсмены – тоже вроде рабов. Никому не надо, чтобы мы умели думать. Всякие там мысли могут нас отвлечь от того, за что нам платят деньги, – проговорил он, продолжая кивать. – Ну, Шарлотта, ты даешь. Вроде и круто завернула, а послушаешь тебя – так все понятно. – Впервые назвав ее по имени, Джоджо улыбнулся, причем совсем не так, как раньше. – Да уж, Шарлотта, ну ты и крута.

   Изменение в его взгляде и выражении лица не укрылось от Шарлотты, и она испугалась. Подсознательно девушка решила не выходить из образа школьной учительницы, а наоборот, подчеркнуть ту грань, которая разделяет учителя и ученика.

   – Запишись на вводный курс по философии. Я уверена, тебе понравится. Будет интересно, вот увидишь.

   Джоджо воспринял сигнал и, отодвинувшись от нее, сел прямо, по-школярски сложив перед собой на краю стола здоровенные ручищи.

   – Легко сказать. Я даже не знаю, с чего там все начинается и куда лучше записаться.

   – Да ты, главное, не бойся, на самом деле это не так уж сложно, – заверила его Шарлотта. – Начнешь с Сократа, Платона и Аристотеля. С них вся философия и началась – любой курс начинается с Сократа, Платона и Аристотеля.

   – И откуда ты только все это знаешь? – спросил Джоджо.

   Шарлотта чуть не выпалила: «Да ведь все нормальные люди это знают», – но вовремя поймала себя за язык и, пожав плечами, ответила:

   – Я просто уделяла этому внимание.

   Джоджо сидел все так же – выпрямив спину, как школьник, но его улыбка становилась все теплее, он не сводил с девушки глаз. Те желания и чувства, которые еще недавно лишь намеком проступали на его лице, теперь читались на нем, как в открытой книге. В этом тексте могла легко разобраться даже столь неискушенная читательница, как Шарлотта.

   Продолжать такую игру дальше было нельзя – это становилось опасным. Шарлотта прекрасно понимала, что пора заканчивать разговор. Но она впервые почувствовала свою власть и силу. Энергия, изливавшаяся откуда-то из области бедер и поясницы, просто переполняла девушку.

Глава девятая
Сократ

   Это была не первая личная встреча Джоджо с тренером Ротом. Другое дело, что он впервые сам попросил о встрече, и больше того (ну кто бы мог подумать?), ему пришлось даже кое в чем приврать Селесте, секретарше тренера, и всем секретаршам секретарши, обрисовывая то, какого, собственно, хрена ему понадобилось лично встретиться с этим великим человеком. И вот сейчас, входя в холл «Ротенеума», Джоджо, при всей своей силе и почти семи футах роста, чувствовал себя маленьким, слабым и потерянным.

   «Ротенеумом» называлась та часть спортивного комплекса – Чаши Бастера, – где размещались кабинет самого Бастера и офисные помещения его подчиненных. Название, являвшееся очевидной игрой двух слов – «атенеум» и фамилии тренера, появилось с легкой руки какого-то циника из университетской газеты. Оно оказалось настолько удачным, что теперь все именно так и называли «логово» тренера, впрочем, только у него за спиной. Джоджо, понятное дело, не имел понятия, что это за штука такая – атенеум, но чувствовал, что это слово как-то связано с недоступным ему миром высоких материй, интеллектуальных вопросов и всякой заумной хрени. Университетская газета «Дейли вэйв» отнюдь не была высокого мнения о Бастере Роте. С точки зрения ее журналистов, этот человек был выскочкой, поймавшим удачу за хвост и получившим миллионную с лишком зарплату плюс еще вдвое большие «дополнительные бонусы». Это было связано с переходами игроков в профессиональные команды, с представлением на светских мероприятиях, участием в пресс-конференциях, с вдохновенными речами, посредством которых тренеру удавалось «развести» бизнесменов на спонсорские взносы. Отдельной строкой в этих побочных заработках стояли так называемые «свистковые сделки». Эти операции получили свое название от графического символа фирмы «Найк», который многие считают условным изображением судейского свистка. Так уж получилось, что компания «Найк», наиболее активно продвигающая свой товар именно «свистковым» образом, дала название целому направлению в рекламной деятельности многих фирм. Суть таких сделок состояла в том, что тренер той или иной команды одевал своих игроков с ног до головы в форму, предоставленную одной конкретно взятой компанией. Речь шла о полном комплекте спортивного обмундирования: футболка, трусы, кроссовки и носки. На каждом из предметов, само собой, красовался логотип фирмы, заключившей этот контракт. В обмен фирма выплачивала команде… вообще-то точно никто не знал, сколько. Известно было лишь, что у одного только «Найка» рекламный бюджет составляет двести миллионов долларов и что как раз «свистковые сделки», официально называющиеся «продвижением брэнда», являются для этой компании приоритетным видом рекламной деятельности. Тренер команды, победившей в национальном студенческом чемпионате, Бастер Рот, имел возможность выбирать. Сравнив поступившие предложения, он заключил новую сделку с перспективной, набирающей обороты и ведущей агрессивную рекламную политику компанией «Энд 1». Стоимость контракта, по слухам, была для любительского баскетбола просто астрономической. При этом все заработанные на рекламном контракте деньги до последнего цента официально поступали в распоряжение тренера.

   Можно себе представить, какая атмосфера царила в «Ротенеуме». Этот офис представлял собой если не храм, то уж точно дворец, в котором осуществлялось священное взаимодействие Великой империи спорта с одной из ее важнейших колоний – Дьюпонтским университетом. В просторном холле «Ротенеума», в каждой из его белоснежных стен располагались застекленные, обитые изнутри лиловым бархатом ниши, в которых покоились выставленные на всеобщее обозрение кубки, заработанные командой под руководством Тренера. Естественно, кубок, полученный за победу в прошлогоднем чемпионате Национальной студенческой спортивной ассоциации, находился в нише прямо напротив входа в помещение. Куда бы посетитель ни бросил взгляд, у него начинало резать глаза. Все кубки были хитро подсвечены: свет от ламп на пути к их сверкающим, переливающимся поверхностям проходил через сито мелких, проделанных едва ли не булавкой отверстий. Каждый луч, отражаясь от своей точки полированной поверхности, так и норовил попасть в глаз очередному засмотревшемуся на такую роскошь посетителю.

   «Логово» тренера занимало весь третий этаж. Среди прочих «покоев» был здесь и просмотровый зал – настоящий кинозал с полом, поднимающимся амфитеатром, и четырьмя десятками кресел с шикарной обивкой и самой современной технической начинкой, которая, например, позволяла креслам подниматься, помогая снизу решившему привстать зрителю. Все это великолепие использовалось лишь с одной целью – для просмотра и анализа записей матчей и тренировок баскетбольной команды Дьюпонта и игр с участием потенциальных соперников по чемпионату. «Присмотритесь к этому восьмому номеру – это Джамал Перкинс. Видели, видели? Сейчас перемотаю обратно… Вот смотрите. Видите, как он, козел, выставляет свою долбаную коленку, когда выпрыгивает под кольцом на подборе? И так каждый раз. А чего бы ему не подстраховываться? Эти хреновы судьи никогда ничего не замечают, вот он и рубит противника своей гребаной коленкой», – звучал в голове Джоджо взволнованный голос тренера.

   Двери лифта распахнулись, и парень шагнул в приемную – большое помещение с высоким – не меньше двенадцати футов – потолком… Подвешенные там наверху маленькие прожектора высвечивали гигантские, словно афиши какого-нибудь блокбастера, фотографии в красивых рамках из тонких, толщиной всего в полтора миллиметра, алюминиевых полосок. Один из углов помещения был занят большим подковообразным диваном, обитым дорогой ярко-желтой кожей. Сейчас на этом диване сидели трое явно очень деловых людей в возрасте чуть за сорок, в очень деловых костюмах и при галстуках. Стена напротив дивана была стеклянной, впрочем, прозрачной лишь отчасти. По всей ее плоскости шли диагональные ряды выгравированных по стеклу фирменных, узнаваемых как логотип Дьюпонтского университета, букв «D», выполненных специально разработанным шрифтом – каким-то немыслимым угловатым курсивом. Там, за этим полупрозрачным забором, располагался за письменными столами, уставленными компьютерами, целый гарем тренерских секретарш и ассистенток – все как на подбор молодые симпатичные девушки в мини-юбках, со сверкающими загорелыми коленками и икрами. «Любимой женой» в гареме была Селеста – высокая, стройная, гибкая брюнетка с алебастрово-белой кожей. Многие, очень многие баскетболисты, включая и Джоджо, не раз и не два обламывались, пытаясь «снять» Селесту или хотя бы продемонстрировать перед другими, что им это удалось. Тем не менее для всех членов команды Селеста оставалась в равной степени неприступной крепостью. Ребята поговаривали, что она не кто иная, как «личная офисная подруга» самого тренера. Едва Джоджо переступил порог, как Селеста встала из-за стола и сказала:

   – Ага, а вот и наш таинственный бледнолицый рыцарь пожаловал. Привет, Джоджо, присаживайся. – С этими словами секретарша царственным жестом указала Джоджо его место на диване.

   Джоджо сказал: «Привет, Селеста» – и направился к дивану. Впрочем, это он проделал демонстративно неторопливо, чтобы произвести должное впечатление на других посетителей, дожидающихся приема. Джоджо расправил плечи и даже специально слегка отвел их назад, чтобы еще сильнее обозначить рельеф грудных мышц под футболкой и дать этим развалинам в костюмах возможность оценить его рост и силу. Кроме того, присутствующие должны были убедиться в том, что перед ними один из лучших спортсменов Дьюпонтского университета – на тот случай, если они по какой-либо причине сразу этого не поняли.

   Если же и этого спектакля им было мало, если они – эти случайные посетители – еще не врубились, кто здесь, помимо тренера, действительно важная птица, то у них появилась последняя возможность убедиться в этом, когда Селеста пригласила Джоджо в кабинет тренера вне очереди.

   Итак, Великий и Ужасный снизошел до аудиенции. Тренер сидел, откинувшись в шикарном, модернистского дизайна вращающемся кресле, обтянутом кожей, за неимоверных размеров письменным столом красного дерева. Это рабочее место находилось в эркере, образованном изогнутой стеклянной стеной здания. Руки Тренера были заложены за голову, а пальцы сцеплены на затылке. При этом разведенные локти позволяли ему достаточно свободно и эффектно напрягать бицепсы и мышцы плечевого пояса. Тренер до сих пор все еще переживал по поводу утраты некогда блестящей спортивной формы и, сам того не замечая, старался при встрече с людьми выбирать такую позу, в которой еще не потерявшие дряблости мышцы были бы хорошо заметны, а постепенно набирающий вес животик не бросался в глаза. По правде говоря, сам кабинет, если подсчитать математически его площадь, был не таким уж большим, но изогнутое стекло, высокий потолок со множеством рассыпанных по нему, как звезды по небосклону, светильников, красное дерево, сверкающие белые стены, диван и кресла – табачно-коричневая кожа и полированная сталь, – все это придавало помещению помпезный и даже пафосный вид.

   – Привет, Джоджо, заходи, – сказал тренер – довольно тихим для него голосом. Джоджо-то больше привык, что тренер вечно орет – и на площадке, и в раздевалке.

   Бастер Рот посмотрел на него тем взглядом, который был так хорошо знаком каждому игроку команды. Он слегка наклонил голову и глянул в глаза Джоджо исподлобья. Челюсти его были крепко сжаты, и лишь губы чуть изогнулись в едва обозначившейся улыбке. От этого взгляда у Джоджо всегда возникало ощущение, что тренер сканирует его мозги чем-то вроде магниторезонансного томографа, считывая все мысли и чувства, выведывая все секреты – даже те, о которых и сам Джоджо пока понятия не имел.

   – Ну, так чем я обязан такому приятному сюрпризу? – осведомился тренер. – Селеста сказала, что ты явился, как таинственный рыцарь.

   Джоджо вдруг почувствовал себя страшно неловко. Он спохватился, что так хорошенько и не продумал, как коротко и ясно объяснить, зачем ему понадобилось отрывать тренера от дел в неурочный час.

   – Я тут… наверное… как бы… это… я очень благодарен, что вы нашли время…

   Не дожидаясь, пока он перестанет мямлить, тренер перебил:

   – Давай, садись, Джоджо. – Он махнул рукой в сторону одного из полукруглых кресел с черными кожаными сиденьями и спинками на раме из полированной стали. Опустившись в это чертово произведение какого-то хренового дизайнера, Джоджо почувствовал себя еще более неловко и неудобно. Спинка находилась под прямым углом к сиденью, и все кресло было ужасно низкое. Сознательно или нет, но тренер добился того, что у Джоджо возникло ощущение, будто его голова находится на целый фут ниже головы тренера.

   Бастер Рот ласково и ободряюще улыбнулся.

   – Джоджо, ты вроде как не совсем в своей тарелке. Что-то случилось? Давай, выкладывай.

   – Да вот… понимаете… – Джоджо начал нервно потирать руки. – Не то чтобы случилось, но…

   – Ну, а тогда в чем дело, Джоджо?

   – Понимаете, я по поводу успеваемости.

   В голосе тренера почувствовалась напряженность.

   – А что там с успеваемостью, Джоджо? По какому предмету у тебя проблемы? Я ведь вам, парни, сто раз говорил: нельзя ничего запускать. Чуть что не так – сразу ко мне или к кому-нибудь из ассистентов. Чем быстрее мы найдем решение, тем легче оно будет.

   – Да я не об этом. – Джоджо так сильно тер одну руку о другую, что тренер непроизвольно посматривал на них. – Понимаете… в общем… я хотел сказать… просто мне кажется, что я мало от всего этого получаю – вот и все.

   – От чего – от этого? – Тренер нахмурился, и его брови почти сошлись на переносице. Он явно не врубался, к чему клонит Джоджо и что парень пытается сказать.

   – Да я про учебу, про занятия говорю.

   – Какие занятия? Можешь объяснить, по каким предметам у тебя проблемы? По-моему, до сих пор у тебя все шло неплохо. Последнюю сессию ты вроде сдал с приличным средним баллом, если память мне не изменяет. Так что тебе еще нужно?

   – Ну… – Джоджо опять замялся. Он сцепил пальцы между колен и наклонился вперед. Сидеть баскетболисту было так неудобно, что со стороны казалось, будто его огромное туловище вот-вот рухнет на стол. – Ну вот… занимаюсь я, например, французским, как положено, – даже на продвинутом уровне.

   – И что?…

   – Ну, а мы там французские книжки по-английски читаем. Вот такое дело.

   – Эти занятия у вас кто ведет – мистер Левин, так?

   Джоджо утвердительно кивнул.

   – Ну так он же отличный парень. С полным пониманием относится к требованиям нашей особой программы. Он прекрасно знает, насколько важен спорт в процессе высшего образования. Да и большинство преподавателей в Дьюпонте с уважением относятся к нашей кафедре и всегда готовы пойти навстречу. Конечно, встречаются среди них такие упертые и закомплексованные хрычи, которые срывают свои комплексы на перспективных спортсменах. Но Левин не из таких. Он парень стоящий.

   – Ну да, это правда, но мы же читаем всё по-английски. Получается, что на самом деле никакого французского я не учу.

   – Ну и что с того? Ты кем стать-то собираешься – ученым-лингвистом, что ли? Бог ты мой. Это просто уму непостижимо. Хватит тебе и того французского, который вдалбливает в тебя мистер Левин. Рассказывают тебе про французскую литературу – и слава Богу. У нас почти все ребята прошли этот курс, и они всегда говорили, что он – классный препод. Они на его лекциях узнали все что нужно насчет великих французских писателей, вроде Пруста и… – Тренер усиленно копался в памяти, пытаясь отрыть в банке имен еще что-нибудь подходящее. Но дело не заладилось, и ему пришлось оборвать столь эффектно начатую фразу. – В общем… обо всех великих писателях. И все потому, что Левин не заставляет вас самих все это переводить. Ты даже не представляешь, какая это морока. Когда я в колледже учился, у нас ведь тоже был иностранный язык. Сколько времени я потратил на эти переводы, сколько мучился – охренеть можно. И потом, Джоджо, не забывай: ты учишься не где-нибудь, а в Дьюпонте. Неужели ты думаешь, что здесь для тебя не продумали самую лучшую программу в стране? Да такого курса французской литературы тебе нигде больше не прочтут. Так что благодари Бога, что тебе повезло. Левин – это просто класс.

   Таким образом Джоджо пришлось отказаться от дальнейшего изложения своих претензий по поводу курса «От Флобера до Уэльбека».

   – Ну… дело ведь не только в этом, – зашел он с другой стороны. – Я вот тут на днях говорил с одной студенткой, и она вдруг упомянула Сократа. И понимаете, она ведь не стала мне специально конспект читать или лекцию пересказывать. Девчонка вовсе не выпендривалась, не парила мозги какой-нибудь заумью. Просто я понял, что каждый должен что-то знать об этом Сократе. Понимаете, имя-то я знаю, слышал я что-то про этого Сократа, но что именно – убей Бог, не помню. А она сказала, что Сократ вроде как вообще всю философию придумал.

   – Говоришь, всю философию придумал? Ну, и кто тебе это сказал?

   – Та девушка.

   – Ах, та девушка, – повторил тренер. – Ну так вот, Джоджо, про Сократа и я тебе могу рассказать. Он покончил с собой. Выпил целый стакан какого-то варева из цикуты. Знаешь, что такое цикута?

   – Растение какое-то? – предположил Джоджо.

   – Очень хорошо, – похвалил тренер, хотя выражение его лица, по мнению Джоджо, не соответствовало словам. Может, он издевается? – Ну так вот, – продолжил тренер свой экскурс в историю философии, – из листьев этой самой цикуты делают яд. Сократ был ужасно принципиальный мужик, Джоджо. Вот он и решил покончить жизнь самоубийством, чтобы не… В общем, это как-то было связано с его принципами. И знаешь что, Джоджо? Это все, что тебе нужно знать о Сократе. Больше ничего тебе в жизни не пригодится. И это действительно то, что должен знать каждый. Ты еще слишком молодой и думаешь, наверно, что все вокруг очень умные и много знают, но поверь мне пока на слово: любому из нас вполне достаточно знать, кто такой был этот самый Сократ. Прозвучало его имя в разговоре – и ты сразу вспомнил. И никто – слышишь? – никто не будет знать о нем больше, чем ты. Есть, конечно, всякие зубрилы и специалисты по гуманитарным наукам, но сейчас речь не о них, а о нормальных людях, с которыми тебе предстоит общаться в жизни.

   – Да я понимаю, но все равно… разве не полезно знать хоть что-нибудь об этом? Вы же сами говорите, что здесь, в Дьюпонте, мы можем получить самое лучшее образование. Вот я и подумал… может быть… просто пока я здесь… может, мне стоит записаться на другие курсы, например, на нормальную экономику, а не то, что я сейчас слушаю.

   В голосе тренера послышались ноты усталости и раздражения.

   – Какая еще нормальная экономика, Джоджо? Чем тебе не нравится тот курс, на который ты ходишь?

   – Он называется «Основы теории неустойчивости рынков». Мистер Баггерс читает.

   – Ну да, знаю я его. Клевый чувак. И преподаватель что надо.

   – Да я не сомневаюсь, но он ведь специально этот курс переделывает для нас – для качков.

   – Вот как? Это еще что значит? – сухо, сквозь зубы переспросил тренер.

   – Остальные студенты называют его «Качание рынков». И для других наших курсов тоже прикольные названия придумали.

   – Да? И что же ты мне предложишь взамен?

   – Ну, вот есть у меня идея. Мне тут рассказали, что можно походить на вводный курс по истории философии.

   – Рассказали ему. Кто тебе рассказал – эта девчонка?

   – Ну… вообще-то да. Судя по тому, что она говорила, эти лекции должны быть очень интересными. Курс называется «Век Сократа».

   Тренер посмотрел на Джоджо так, что тому стало не по себе. Глядя со стороны можно было подумать, будто блудный сын-подросток явился к отцу сообщить, что раздолбал в хлам любимый папашин «ламборджини» во время драг-рейсинга. Это красноречивое молчание тренера продолжалось, как показалось Джоджо, целую вечность. Наконец хозяин кабинета нажал кнопку громкой связи.

   – Селеста, принеси мне каталог наших курсов… Да-да. Курсов, которые читаются в Дьюпонтском университете…

   Потом он молча уставился на Джоджо, которому казалось, что тренер какими-то лучами просверливает его насквозь и выворачивает наизнанку. Он явно чего-то «не догонял» и пытался понять причины столь странного поведения своего подопечного.

   Наконец вошла Селеста. Она игриво, чтобы не сказать – похотливо улыбнулась Джоджо («Ну, ни хрена себе!» – подумал парень, несмотря на всю напряженность ситуации) и протянула каталог тренеру. Тот повернулся в кресле спиной к Джоджо, открыл каталог, перелистал и начал водить пальцем по странице; затем он круто развернулся лицом к Джоджо и невыразительным голосом осведомился:

   – Может, вот это, Джоджо? – Он прочел из каталога: – «Философия. Курс триста восемь. Век Сократа: рационализм, иррациональность и анимистическая магия в ранний период развития философской мысли в Древней Греции. Мистер Марголис».

   – Да-да, именно это, – довольно улыбаясь, закивал Джоджо. – Я помню, там как раз было про эту магию… анималистическую!

   Тренер закатил глаза, но не стал комментировать заявление подопечного. Выждав паузу, он повторил:

   – Философия, курс триста восемь. А ты хоть понимаешь, Джоджо, что такое триста восемь?

   Джоджо не стал делать умный вид, а просто отрицательно помотал головой.

   – Это означает курс высшего уровня сложности. Трехсотые номера соответствуют самым сложным курсам. Ты хоть раз ходил на какой-нибудь курс из трехсотых номеров?

   Джоджо пришлось снова отрицательно помотать головой.

   Тренер опять заглянул в каталог.

   – И ты представляешь себе, что такое этот самый рационализм и иррациональность, не говоря уж про анимистическую магию?

   – Ну, типа того… – замялся Джоджо. – Более-менее.

   – Типа того. Более-менее. Это потрясающе. Сразу видно: человек знает, на что идет.

   Поток эмоций вдруг захлестнул Джоджо, и он, не выдержав, взмолился:

   – Ладно, вы правы, фигня все это, и ни черта я во всей этой философии не понимаю. Смешно даже и прикидываться. Но поймите, я хочу хоть чему-нибудь научиться! Если уж мне все равно положено отсиживать в аудиториях, я бы хотел учиться, а не так, как сейчас – все по верхам, все не по-настоящему. Я уже устал от этого. Я ведь не дебил какой-нибудь, не просто тупой качок, и мне надоело, что ко мне так относятся!

   Тренер не обратил внимания на эту тираду и спросил:

   – А ты, кстати, знаешь, кто такой этот мистер Марголис?

   – Не знаю, но слышал о нем много хорошего.

   – Ах, много хорошего, – спокойно и даже как-то задумчиво произнес тренер и вдруг взорвался: – МНОГО, ГОВОРИШЬ, ХОРОШЕГО? ДА ОН И ЕСТЬ ОДИН ИЗ ТЕХ МУДАКОВ, ПРО КОТОРЫХ Я ТЕБЕ ГОВОРИЛ! ЭТОМУ УБЛЮДКУ ТОЛЬКО ВОЛЮ ДАЙ! У НЕГО ЗНАЕШЬ КАКОЙ ЗУБ НА ТАКИХ, КАК ТЫ? ОН ТЕБЯ С ПОТРОХАМИ СОЖРЕТ И НЕ ПОМОРЩИТСЯ! ТОЛЬКО ОШМЕТКИ ВЫПЛЮНЕТ ИЗ СВОЕЙ ГРЕБАНОЙ ПАСТИ! ХРЕН ТЫ У НЕГО КОГДА-НИБУДЬ ЗАЧЕТ ПОЛУЧИШЬ! Век Сократа… Ты, болван, дерьмо собачье, у меня есть новость для тебя. Да будет тебе известно, что этот учебный год будет ВЕКОМ МУДАКА ДЖОДЖО! Ну что, въехал? Просекаешь, что я тебе толкую? ТЫ ДОЛЖЕН НАИЗНАНКУ ВЫВЕРНУТЬСЯ – ВОН ТАМ! – С этими словами он ткнул пальцем в направлении баскетбольной арены. Жест получился таким энергичным, что тренер вздрогнул всем телом и чуть не потерял равновесие. – И ЭТОТ ВЕК МУДАКА ДЖОДЖО ДОЛЖЕН НАЧАТЬСЯ НЕМЕДЛЕННО – ПРЯМО С ЭТОГО УЧЕБНОГО ГОДА! А ЕСЛИ НЕ СПРАВИШЬСЯ – КАТИСЬ ОТСЮДА НА ХРЕН КУДА УГОДНО! Век Сократа… Надо же было такое придумать! ЗАРУБИ СЕБЕ НА НОСУ: ТЕБЯ ТУТ ДЕРЖАТ ТОЛЬКО ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ТЫ ШВЫРЯЛ В КОЛЬЦО КРУГЛЫЙ ОРАНЖЕВЫЙ МЯЧИК! – Для большей убедительности тренер словно перехватил на лету обеими руками воображаемый баскетбольный мяч. – ТЫ ЗДЕСЬ ДОЛЖЕН ИЗУЧАТЬ ОДИН-ЕДИНСТВЕННЫЙ ПРЕДМЕТ – БАСКЕТБОЛ, А ВСЕ ОСТАЛЬНОЕ ТЕБЕ НА ХРЕН НЕ СДАЛОСЬ!

   Раньше Джоджо никогда и не помышлял о том, чтобы выразить свое недовольство словами или поступками тренера на повышенных тонах, но прозвучавшее из уст Бастера Рота «дерьмо собачье» помогло ему сломать извечный барьер, стоящий между учителем и учеником.

   – Ну вот, и вы туда же! Вы такой же, как все остальные! Вы все думаете, что я тупой придурок! Вы…

   – Я этого не говорил…

   – Вы думаете, что кроме баскетбола я больше ни на что на свете не гожусь! Я для вас просто дрессированная зверюга, которая умеет ловить ваш чертов круглый оранжевый мячик и давать пас другой обезьяне, которая…

   – Я этого не…

   – …Будет забрасывать ваш гребаный оранжевый мячик в вашу долбаную…

   – Джоджо! Заткнись наконец и послушай меня! Я вовсе не…

   – …Корзину, да еще мочить горилл из другой команды. – Тут до Джоджо дошло, что он, пожалуй, наговорил лишнего. Этого мгновения нерешительности тренеру хватило, чтобы наконец перехватить инициативу и сказать все то, что он считал нужным.

   – Джоджо, – начал тренер, словно натягивая воображаемые вожжи, – послушай, хорош орать! Ты же меня сто лет знаешь! Мы же столько времени были друзьями. С того самого вечера – ты хоть помнишь тот вечер? Прошла всего секунда, всего одна чертова секунда после полуночи, и наступило первое июля – и у меня в руках была телефонная трубка, на которой уже был набран номер, кроме последней цифры, – и как только секундная стрелка на моих часах пересекла цифру двенадцать, я нажал эту последнюю цифру – семерку, правильно? – вот видишь, я до сих помню этот хренов номер, – и когда ты ответил, я сказал: «Джоджо, это тренер Рот. Я хочу, чтобы ты выступал за команду Дьюпонтского университета, и никогда еще за всю мою карьеру ни один игрок мне не был нужен так, как ты!» И видит Бог, Джоджо, это была чистая правда, и…

   – Ну да, а теперь вы меня называете болваном и дерьмом собачьим!

   – …До сих пор это чистая правда! Не хотел я, Джоджо, тут с тобой сюсюкать, но ты для меня всегда был как сын. Как мой первенец. Поверь, такими словами не бросаются, и я сказал это не для красного словца. Мы с тобой настолько близки друг другу, что иногда эмоции перехлестывают, когда мы стараемся доказать каждый свою правоту. Иногда и я, хоть я старше и опытнее, могу сорваться и наговорить тебе всякой ерунды. Но неужели ты подумал, что я имел в виду тебя самого, Джоджо Йоханссена? – С этими словами тренер широко раскинул руки, демонстрируя, какое огромное место занимает Джоджо Йоханссен в его жизни и в целом мире. – Я говорил о том, что твое решение записаться на курс к такому мудиле, как Марголис, совершенно неправильно. Вот и все. Я сорвался, потому что с моей точки зрения это решение недальновидное. Ты его принял впопыхах и с чьей-то подачи. Ты же парень на редкость сообразительный и здравомыслящий. Признаюсь тебе: еще не было среди моих игроков такого умного, как ты. Почему я тебя в разыгрывающие ставлю? Я тебе отвечу. Потому что ты, Джоджо, понимаешь игру. Другие ребята просто играют. А ты, когда выходишь на площадку, не просто играешь, а понимаешь, что происходит на площадке. Ты во время игры думаешь. Понял наконец, о чем я?

   Джоджо словно раздвоился. Одна его часть не верила ни единому слову из этой патетической речи. И в то же время… другая часть Джоджо довольно мурлыкала, растаяв от ласковых слов и доверительной интонации.

   – Да понял я, тренер, просто не надо меня болваном называть.

   Тренер. Теперь уже и Джоджо почувствовал, что его гнев, только что перехлестнувший барьер, разделяющий учителя и ученика, отхлынул назад и уже не может повлиять на их отношения.

   – Ну ладно, извини, сорвалось. Но ты и меня пойми: я всегда завожусь, когда речь идет об игроках вроде тебя. Есть у меня такой недостаток – могу вспылить, но понимаешь, Джоджо, дело-то вот в чем: если ты тренер, то для тебя нет ничего важнее, чем возможность тренировать таких ребят, как ты. Помяни мои слова: настанет день – не скоро, еще через много лет, – когда ты решишь, что пришла пора уйти с площадки, и вот тогда ты, может быть, сам захочешь стать тренером. Нет, конечно, у тебя будет полно и других возможностей устроить свою судьбу. Найдешь, чем заняться. Не забудь, кстати, как-нибудь напомнить мне, и я тебе расскажу, чем занимаются сейчас те парни, с которыми я сам когда-то играл. Уж поверь мне на слово, если играть так, как ты, то перед тобой будут все двери открыты, и не только в области спорта, Джоджо. Занимайся чем угодно, работай где хочешь. Но если ты вдруг захочешь стать тренером, то поверь, Джоджо, тренер из тебя получится отличный. И вот когда ты станешь настоящим тренером, настоящим наставником для молодых игроков, – он постучал себя кулаком в грудь, – то поймешь, как много значит для команды такой талантливый и нестандартно мыслящий игрок, как ты.

   Джоджо отвел глаза, скривил губы в подобии сердитой ухмылки, чуть подался вперед, набрал воздуха в свою гигантскую грудную клетку, вздохнул… и против собственной воли утвердительно закивал головой, всем своим видом стараясь донести до тренера важную мысль: «Вы только не подумайте, я и не собирался на вас сердиться… просто я хочу, чтобы мне почаще говорили такие приятные слова».

   Подхватив эту игру примирения, тренер, внешне совершенно успокоившийся, сказал:

   – Джоджо, ты и сам прекрасно понимаешь: здесь, в Дьюпонте, мы уже фактически не в любительский баскетбол играем. Это последний шаг перед карьерой профессионального игрока. И мы оба с тобой знаем, сколько времени занимают тренировки и игры. Но здесь у нас колледж, и я считаю себя преподавателем – и я и есть преподаватель. Я знаю, вы, ребята, не всегда воспринимаете эти мои слова всерьез, думаете, что я называю себя преподавателем только для понта. Но на самом деле это так и есть. Я действительно считаю себя вашим учителем, пусть мой предмет и отличается от других. Вот мы тут с тобой говорили о Сократе, так? Но ведь Сократ был греком, а знаешь, какая поговорка была у греков во времена Сократа? «Mens sana in corpore sano» – в здоровом теле здоровый дух.

   Джоджо никогда в жизни не слышал греческого языка, но почему-то ему показалось, что это изречение звучит как-то не по-гречески. Оно было похоже скорее на… вот в том-то вся и загвоздка: он понятия не имел, на что это похоже. Джоджо прямо умирал от желания перебить тренера и продемонстрировать ему мощь своего разума и эрудицию, но решил не лезть на рожон, понимая, что выглядеть он будет просто смешно, если перебьет самого тренера и скажет, что тот не прав, – ведь у него не было никаких аргументов на этот счет.

   – Въезжаешь? – спросил тренер. – Древние греки – они ведь не дураки были, уж не глупее нас с тобой. Вот в чем смысл этой присказки? А в том, что если у человека мозги хорошо работают, то это еще не все, что ему нужно. – Тут тренер опять сцепил пальцы и продолжал разглагольствовать: – И наоборот, если у него только силы невпроворот, а котелок ни черта не варит, то толку от такого амбала тоже не будет. «Mens sana in corpore sano». Эта греческая пословица вполне актуальна и до сих пор, и в нашем с тобой случае ее можно перевести так: «Хотите, чтобы ваш университет был по-настоящему крутым – обеспечьте студентам возможность заниматься физкультурой». Ну, а тем, кто следит за своей физической формой, нужен ориентир. Нужен лидер, вот так-то! И поэтому вывод тут простой: хочешь ты того, Джоджо, или нет, но ты – что называется, ролевой образец для всего кампуса, один из маяков в учебном процессе для всего Дьюпонтского университета. – Для большей убедительности тренер вскинул правую руку и описал ею полукруг в горизонтальной плоскости, явно желая подтвердить, что имеет в виду именно весь университетский городок и всех студентов. – Ребята видят тебя и понимают, к чему им нужно стремиться. Они будут заниматься спортом, держать себя в форме, но при этом – не забывай – ни у кого из них нет такой силы, такого роста, такого тела, как у тебя. – Он ткнул пальцем в сторону йоханссеновского тела. – Твое тело – это дар Божий плюс уйма тяжелой работы, долгие годы тренировок. Им – другим студентам – никогда тебя не догнать. Но в качестве ориентира ты подходишь как нельзя лучше. Да, ты прав насчет того, что в твоем индивидуальном плане занятий больше внимания уделяется тому, что греки называли «corpore». Это, не побоюсь сказать, жертва, которую приносим все мы, студенты и преподаватели спортивной кафедры, чтобы облегчить выбор и дать возможность другим встать на путь истинный. Они понимают, что тело, поддерживаемое в хорошей форме, обеспечивает возможность существования и функционирования для «mens», то есть духа и разума. Так что, Джоджо, волей-неволей мы все являемся воспитателями и наставниками – я, ты, все, кто имеет отношение к спортивной кафедре. Как я уже сказал, современная наука называет таких, как ты, ролевым образцом. Ты помогаешь мне обеспечить в стенах этого великого университета реализацию великой греческой истины: «Mens sana in corpore sano». Каждый раз, как ты выходишь на площадку – черт, да просто даже когда проходишь по дорожке кампуса, – ты слышишь, как тебя приветствуют: «Давай-давай, Джоджо!» Стоит тебе показаться на людях, как ты включаешься в педагогический процесс: ты учишь, учишь и учишь всех остальных, помогая им постичь великий греческий идеал: «Mens sana in corpore sano».

   С этими словами тренер снова удобно откинулся на спинку своего шикарного вращающегося кресла и устремил на Джоджо взгляд, достойный царя Соломона, только что изрекшего очередную мудрость.

   Твою мать! У Джоджо было такое ощущение, будто он толчет воду в ступе, причем этот процесс происходит в какой-то густой и вязкой среде вроде масла. Благородный порыв изменить что-то в своей жизни, посвятить хоть какую-то ее часть нормальной учебе на глазах утопал в болоте, в которое хитрый тренер без особых трудов завел его. А чего тут удивляться? Тренер Бастер – это голова, а Джоджо – просто мелочь, чьих мозгов хватает только на то, чтобы забрасывать мяч в корзину. Чувствуя, как его боевой дух на глазах испаряется, Джоджо собрал в кулак остатки мужества и попытался в последний раз перейти в контратаку:

   – Знаете, я раньше никогда не рассматривал это… ну, как бы с такой точки зрения…

   – Конечно, не рассматривал. У тебя не было причин для этого. А теперь пришло время, ты сделал шаг в сторону и посмотрел на самого себя и на свою роль в университетской жизни под другим углом. Надеюсь, теперь общая картина стала тебе более понятна.

   – …И все-таки… я бы хотел походить на лекции про этого Сократа.

   Тренер закрыл глаза ладонями и помассировал виски большими пальцами. Затем, чуть отвернувшись от Джоджо, он вздохнул с таким звуком, с каким вырывается воздух из пробитой шины огромного грузовика-тягача с прицепом. Все так же сидя вполоборота к Джоджо, опустив голову и не отнимая рук от прикрытых глаз, тренер спокойно, мягко и чуть устало произнес:

   – Джоджо, сделай мне одолжение. Завтра перед тренировкой сходи прогуляйся. Выйди из общежития и дойди до спортзала не самым коротким путем. А по дороге подумай над тем, что я тебе сказал. Вспомни о том, какую роль ты играешь в жизни университета, какая на тебе лежит ответственность и какие у тебя обязательства. Впрочем, если тебе не захочется думать о таких общих и далеких от повседневной жизни вещах, просто вспомни одного упрямого, самоуверенного и страшно зловредного козла. Его зовут Марголис. Не хочешь думать про него – подумай… подумай… в общем, подумай хоть о чем-нибудь. В любом случае поступок, совершаемый в результате размышлений, имеет большую ценность, чем тот, на который мы решаемся под влиянием сиюминутного порыва.

   Тренер так и не посмотрел на Джоджо. Он остался сидеть неподвижно в скорбной позе. И больше ничего не сказал.

   Джоджо встал с чертова кресла, сделал шаг к дверям, но на мгновение замер и обернулся. Он прекрасно понимал, что весь разговор с тренером прошел совершенно не так, как ему хотелось.

   – Понимаете… – Но что-то внутри заставило парня оборвать едва начатую фразу. Если сейчас опять завести речь о веке Сократа… он даже не решался вообразить, что тогда произойдет.

   В общем, Джоджо просто повернулся и вышел.

Глава десятая
Горячие парни

   Беттина, Шарлотта и их новая подруга Мими, тоже первокурсница, вернулись из «Пауэр Пиццы» в комнату Беттины. Здесь, как и практически во всех комнатах университетских общежитий, царил полный хаос. Еще недавно Шарлотта ужаснулась бы, оказавшись в этом царстве неубранных кроватей, разбросанного белья и подушек, валяющейся на полу одежды, а заодно с ней и полотенец, заброшенных под письменный стол каталогов, учебников, инструкций, упаковок от компакт-дисков, глянцевых журналов, пустых коробочек из-под контактных линз, зарядных устройств для батареек и, конечно, пыли – хлопьями, шариками и сплошным слоем. Но теперь это зрелище было Шарлотте уже не в диковинку.

   – Эту пиццерию надо срочно закрыть, – сказала Шарлотта, сыто вздыхая. – Они просто работают под лозунгом: «Смерть фигуре!»

   – Какая уж там фигура, – подхватила Беттина. – На мне скоро ни одни джинсы не сойдутся.

   – Ой, девчонки, а я-то как наела-а-а-а-ась! – поделилась Мими. – Но ведь вкусно было. Как тут удержаться!

   – Ну, чем теперь займемся? – спросила Шарлотта.

   После этого вопроса в комнате на некоторое время воцарилась тишина. Девушки без лишних слов поняли, что за этим вопросом кроется другой – куда более важный и остающийся для всех троих на сегодняшний день без ответа.

   Соседка Беттины Нора сейчас отсутствовала… ну, разумеется. По вечерам ее вообще никогда не бывало дома. Беттина, одетая в рубашку-поло и обтягивающие джинсы «Дизель» (честно говоря, они делали ее ноги еще более плотными, чтобы не сказать – толстыми, чем на самом деле), опустилась в Норино кресло возле письменного стола Мими, в таких же, со дня покупки выглядевших шикарно поношенными, дизелевских джинсах и хлопчатобумажной рубашке, села на кровать, прислонилась спиной к стене и, подтянув колени к груди, обхватила их руками. Мими была крупной, ширококостной блондинкой с шикарной гривой волос. Такой тип здесь, в Дьюпонте, называли – «девушки Моне». При всей внешней романтичности на самом деле это прозвище несло в себе весьма обидный смысл: подразумевалось, что такая девушка классно смотрится лишь с расстояния футов в двадцать пять. При ближайшем же рассмотрении у них обнаруживались какие-либо диспропорции или дефекты внешности. Так, при взгляде на Мими сразу было заметно, что нос явно крупноват для ее лица.

   Шарлотта, одетая в футболку, свитер и шорты, присела на краешек другой кровати. Носить шорты октябрьским вечером было своего рода провокацией, но Шарлотта не могла удержаться от соблазна как можно дольше выставлять свои ноги в самом выгодном свете. Кроме того, посмотрев, во что одеваются ее однокурсницы, она поняла, что единственные имевшиеся в ее распоряжении джинсы – те самые, чернильно-синие, купленные мамой накануне их отъезда из Спарты, не были искусственно поношенными, не сидели низко на бедрах, не обтягивали ноги – в общем, заставляли их обладательницу выглядеть совершенно не по-дизельному.

   Так они и сидели втроем и обдумывали сложившуюся в их жизни ситуацию: судя по всему, сегодня, в пятницу вечером, им совершенно нечем заняться.

   Тягостное молчание первой нарушила Мими:

   – Я, пожалуй… в общем, пойду-ка я в спортзал.

   – Ты на часы посмотри – пол-одиннадцатого, и сегодня пятница! – оборвала подругу Беттина. – Фитнесс-зал наверняка закрыт. И потом, ты таким образом просто признаешь свое поражение. Не такие уж мы жалкие и убогие, чтобы убивать время в спортзале в пятницу вечером.

   – Ну, и чем вы предлагаете заняться? – спросила Мими.

   Шарлотта сказала:

   – Может, у кого-нибудь из вас есть карты? Или игры настольные?

   – Ой, да ты что! – отмахнулась Беттина. – Мы что, школьницы?

   – Может, посоревнуемся, кто сколько выпьет? – предложила Мими.

   – Кто сколько выпьет? – переспросила Шарлотта, изо всех сил стараясь не выдать охватившую ее тревогу.

   – Ну да. Ты что, никогда про такую игру не слышала?

   – Почему же… – пожала плечами Шарлотта, не в силах признаться, что слышит о таком впервые.

   – Ну ладно, а где мы сейчас спиртное-то раздобудем? – озадачила подруг трезвым вопросом Беттина.

   – Да и правда, негде, – разочарованно согласилась Мими.

   Разговор опять прервался. У Шарлотты на душе полегчало. Ей вовсе не хотелось выглядеть этакой пай-девочкой, читающей мораль своим новым и – по правде говоря – единственным подругам. С другой стороны, она прекрасно отдавала себе отчет, что ни при каких обстоятельствах не станет пить спиртное. Когда речь заходила о чем-то подобном, Шарлотта просто физически ощущала на себе непререкаемое воздействие маминого авторитета. Интересно, а Беттина пьет? Шарлотта отчаянно надеялась, что нет. В конце концов, именно Беттина была тем мотором, тем источником энергии, той движущей и объединяющей силой, которая некоторое время назад точно в такой же пятничный вечер свела их всех троих вместе, не позволив родственным душам прозябать в одиночестве. Благодаря Беттине каждая из них теперь могла сказать, что она, по крайней мере, не одна С другой стороны, Мими единственная из них обладала… скажем так, опытом. Мими приехала из Лос-Анджелеса, где ходила в частную школу. Она свободно ориентировалась в тех вопросах, в которых Шарлотта была полным профаном. Мими была вполне в курсе того, что означают выражения «подсесть» на что-то, «растереть кокс», «занюхать дорожку», а также «закатить колесо на рэйве». Судя по тому, что уловила Шарлотта, эти «рэйвы» представляли собой своего рода оргии, для участия в которых нужно было наглотаться таблеток «экстази». Кроме того, Мими могла очень толково рассуждать на темы вроде «соблазнения за семь минут», в чем Шарлотта, понятное дело, не соображала абсолютно ничего; впрочем, она предпочитала помалкивать и не задавать вопросов, чтобы не акцентировать внимание подруг на своей столь немодной в Дьюпонте безнадежной невинности. Короче говоря, Мими в их троице была самой продвинутой, наученной жизнью, единственной уже слегка уставшей от этой жизни и насмешливо-циничной. У нее, по-видимому, было полно денег, которые она тратила порой совершенно бестолково – например, шла обедать в ресторан просто в надежде, что это окажется прикольно. В то же время для Шарлотты даже поход в «Пауэр Пиццу» был из ряда вон выходящим расточительством и потаканием собственным прихотям. И разговор о том, как сильно от высококалорийной пиццы можно располнеть, девушка завела специально для того, чтобы подруги не стали расспрашивать, почему она в пиццерии ограничилась самым скромным заказом.

   Беттина встала с кресла и включила телевизор своей отсутствующей соседки. Экран еще не успел зажечься, а по комнате уже разнесся вопль невидимого комментатора:

   – Вот это да! Вы только посмотрите! Обе соперницы падают! Теперь она собирается оторвать ей голову!

   – Блин, борьба в грязи, – сказала Беттина. Она повернулась к Мими и Шарлотте. – Ну что: WWE, CNN или повтор «Беверли-Хиллз девяносто двести десять»?

   – М-м… пожалуй, я за «Беверли-Хиллз», – ответила Мими.

   – Что, ностальгия? Родные места вспомнить захотелось? – подмигнула Беттина.

   – Брось, вовсе нет, – отмахнулась Мими. – Там все тако-о-о-о-ое ненастоящее, совершенно ни капельки не похоже на то, как на самом деле живут в Беверли-Хиллз. Без улыбки просто смотреть невозможно. Но мне почему-то все равно нравится.

   Беттина перевела вопросительный взгляд на Шарлотту.

   – А что? – сказала та. – Я, конечно… конечно, за «девяносто двести десять».

   – Ну, решено, пусть будет «девяносто двести десять». – Беттина защелкала пультом.

   Со двора донеслись уже хорошо знакомые Шарлотте крики и смех. Перепутать их было ни с чем невозможно. Голоса девчонок завели свою привычную песню притворного недовольства шутками и приколами ребят. Порой они срывались на громкий визг. В ответ звучал многоголосый мужской хор, исполнявший ораторию, состоявшую из гиканья, завываний и энергичных воплей. Шарлотта воспринимала эти звуки как триумфальный марш победителей. Это значило, что девушки достаточно привлекательны, опытны и расторопны, чтобы добиться успеха в общественной жизни Дьюпонта – успеха, измерявшегося количеством записанных на их счет побед над парнями. Это Шарлотта уже успела твердо усвоить.

   – И чего они так орут? – спросила она.

   – Так ведь пятница, – ответила Мими. – Ты забыла?

   – Да все понятно, но зачем так надрываться-то?

   Опять в комнате наступило молчание. Вдруг Беттина неожиданно встала и, уперев руки в бока, заявила:

   – Это уже просто смешно. Мы же не старухи, в конце концов, чтобы в пятницу вечером сидеть и пересматривать старый сериал.

   Вот если нас спросят, что мы делали в выходные, – что мы скажем? Телевизор смотрели?

   – Может, поедем в боулинг? – нерешительно предложила Шарлотта.

   – Ну, вообще-то можно… – с долей сомнения в голосе согласилась Мими. – А машина у вас есть?

   – Нет.

   – Нет.

   – Значит, это предложение не катит.

   – Может, просто пойдем… ну, куда-нибудь, – сказала Беттина. – Можно попробовать… ну, например, пройти на вечеринку в какой-нибудь клуб. Сегодня, говорят, в Сент-Рее большая тусовка.

   – А вас что, приглашали? – спросила Шарлотта, обращаясь сразу к обеим подругам.

   – Да это ерунда, – усмехнулась Беттина. – Бывает, что парней пускают только по приглашениям, а для девушек вход свободный.

   – Ну и что там делать? Мы же у них никого не знаем, – нерешительно возразила Шарлотта.

   – В том-то вся и фишка, – рассудительно заметила Беттина. – Именно там люди и должны знакомиться. Как ты с кем-нибудь познакомишься, если будешь все выходные безвылазно сидеть в общаге?

   – А это далеко? – спросила Шарлотта. – Как мы туда доберемся? И как потом назад возвращаться?

   – Надеюсь, это нам не понадобится, – заявила Мими.

   – Что ты имеешь в виду? – обеспокоенно уточнила Шарлотта.

   – Да то самое. Если мы там познакомимся с какими-нибудь горячими парнями, нам не придется посреди ночи возвращаться домой.

   – Нора себе такого завела, – сказала Беттина, кивнув в сторону кровати своей соседки. – У нее теперь, видно, есть где на ночь оставаться. А то она меня совсем замучила секс-ссылками. Но в последнее время… – Она многозначительно закатила глаза.

   – Да уж, видела я твою Нору, – отозвалась Мими. – Она, небось, уже с полмесяца дома не ночует, правда ведь?

   – Да с Норой все в порядке, – ответила Беттина, – просто она потаскуха. Видела, как она сегодня вырядилась на ужин?

   – А то, – кивнула Мими. – Юбку еще поуже не могла найти?

   – Может, у нее свидание? – предположила Шарлотта.

   – Ага, – подтвердила Мими. – Деловая встреча с сутенером.

   – Девочки, а что, нам обязательно нужно будет там оставаться? – решила уточнить для себя Шарлотта.

   – Конечно нет, – отмахнулась Мими. – Давайте, пошли. Серьезно. Там может быть прикольно.

   – Ну, а все-таки, если там допоздна задержимся – как обратно-то выбираться?

   Этот вопрос заставил Мими вздохнуть так глубоко и выразительно, что Шарлотта решила отложить обсуждение этого насущного вопроса до более подходящего времени. Однако она не могла не задать еще один – девушку смущал поход на вечеринку, куда их, собственно, никто не приглашал:

   – А вы уверены, что мы сможем туда пройти?

   – Да-да, уверены! Хватит болтать, собираемся!

   – Да на нас никто и внимания не обратит, – заверила Беттина. Она повернулась к Мими. – А что наденем?

   Шарлотта постаралась использовать последний шанс:

   – А вы раньше уже бывали на таких тусовках?

   – А как же! И не раз, – заверила Мими. – На самом деле там действительно очень круто. Старшекурсники – они намного круче новичков. Они, по крайней мере, не выглядят как компания придурков, приехавших на экскурсию на школьном автобусе.

   – И что, там обычно много пьют? – осведомилась Шарлотта.

   – Да ты откуда свалилась? Сама-то как думаешь? Нет, они всю дорогу пьют один только яблочный сок.

   На это Шарлотта не нашлась что ответить. Она понимала, что реагировать на такие подколки нужно хладнокровно и с юмором; но в душе девушку обуревали самые противоречивые чувства, и она не могла скрыть волнения.

   – Давай, собирайся! Пошли! – скомандовала Мими.

   – Ну ладно, – согласилась Шарлотта, – но только если мы пойдем все вместе.

   – Можешь намазаться моей косметикой, – предложила Беттина. Сама она уже горела энтузиазмом, предвкушая надвигающееся приключение.

   – Слушай, можно я надену твой красный топ на бретельках? – попросила Мими.

   – Да, бери, – ответила Беттина.

   – Думаешь, он на мне хорошо будет сидеть?

   – Он вообще универсальный – всем идет.

   – А мне что надеть? – не то саму себя, не то подруг спросила Шарлотта.

   – Черные брюки, – уверенно заявила Беттина, – и яркий топ. Тебя тогда сразу заметят.

   – Да не хочу я, чтобы меня замечали. Наоборот, лучше не привлекать к себе внимания.

   – Тогда оденься во все черное, – предложила Мими.

   – Ну, даже не знаю… – пробормотала Шарлотта с сомнением. – Я видела в журнале, что так одеваются в Нью-Йорке. А я ведь не из Нью-Йорка.

   – Слушай, пошарь у меня в шкафу и возьми, что понравится, – сказала Беттина.

   – Боюсь, твои вещи не подойдут, у меня ведь размер другой. Девочки, я лучше пойду к себе в комнату и переоденусь.

   – Ладно, только не зависни там на весь вечер.

   В комнате 516 горел свет, но Беверли дома не было. Впрочем, у Шарлотты и мысли не возникло, что ее соседка может оказаться дома в пятницу вечером. Сердце у Шарлотты билось так сильно, что когда она открывала рот, у нее из горла вырывался какой-то странный сухой звук – словно при каждом ударе сердце терлось о грудину. На половине Беверли царил точно такой же бедлам, как и в комнате Беттины. Прямо на полу в ногах кровати валялись джинсы. Они лежали так, словно Беверли просто расстегнула молнию, и они сами сползли вниз по бедрам под действием силы тяжести. Теперь брюки представляли собой аккуратную круглую кучку вытертой джинсовой ткани. Нечего и говорить, что это была марка «Дизель». Та половина комнаты, которую занимала Шарлотта, представляла собой образец чистоты и порядка – тем более по меркам дьюпонтского общежития. Тому было несколько причин. Во-первых, у Шарлотты имелось не так много одежды, чтобы она могла позволить себе небрежно оставить ее валяться, а не повесить или положить аккуратно на свое место. Кроме того, если ты вырос в комнате размером пять на восемь футов, большую часть которой занимала кровать, разбрасывать вещи там было намного более хлопотно, чем класть на место, – не говоря уж о том, что мама просто не оставляла возможности выбора. Шарлотта так и стояла посреди комнаты, устремив взгляд на телескопически сложившиеся джинсы соседки. Впрочем, думала она совершенно о другом. Явиться без приглашения на клубную вечеринку – это же такая дерзость; и потом, что, по ее мнению, они там пьют – яблочный сок? Девушка часто дышала, лицо ее пылало от волнения. Как же так могло получиться, что она позволила втянуть себя в заведомо опасную, сомнительную и не слишком приличную авантюру? С ума она сошла, что ли? Ведь она уже давным-давно поняла: одно из главных качеств характера, делающих Шарлотту Симмонс именно Шарлоттой Симмонс, – это способность противостоять давлению окружающих, особенно ровесников. Никто никогда не мог заставить или подбить ее что-то сделать. Но теперь Мими уже была сыта по горло ее сомнениями и страхами, и если Шарлотта сейчас не пойдет, то Мими с Беттиной просто отправятся туда вдвоем, а она опять останется без подруг. Они просто не захотят иметь с ней дело. У Шарлотты была всего одна настоящая подруга в Аллегани-Хай – Лори: одна-единственная подруга за целых четыре года, проведенных в этой школе. Да что же в Шарлотте Симмонс такого, что не позволяет ей свободно завязывать контакты с новыми людьми и радоваться пусть даже не по-настоящему дружеским, но хотя бы теплым приятельским отношениям? Какая внутренняя отстраненность мешает ей общаться с другими? Неужели успехи в учебе, похвалы учителей и других взрослых заменили ей способность налаживать отношения со сверстниками? Шарлотта вдруг поежилась от уже знакомого, но еще не осознанного страха – изначально присущего каждому человеку страха оказаться в одиночестве.

   Здесь, в Дьюпонте, на успехи в учебе всем было наплевать. Она уже поняла, что казавшаяся несбыточной мечта стать лучшей студенткой курса или даже всего университета вполне осуществима, но зачем? Никто, ни одна живая душа не обратит на это внимания. В Аллегани-Хай Шарлотта чувствовала, что к ней относятся иначе, чем к остальным. Ее отличная учеба была замечена как теми, кто к ней хорошо относился, так и теми, кто ее недолюбливал. Не считаться с ее положением лучшей ученицы не могли даже заклятые враги Шарлотты. Дома все было просто: перейдешь на более высокий уровень по какому-нибудь предмету, получишь индивидуальное продвинутое задание, попадешь от школы на олимпиаду, да просто получишь очередную пятерку – и все уже об этом знают. А здесь, будь ты хоть семи пядей во лбу, учись ты хоть лучше всех, кому какое до этого дело, особенно если ты первокурсница? Вот и думай, что значит в таких обстоятельствах для девушки – быть успешной в этом так называемом элитарном учебном заведении? Но сейчас все эти серьезные и глобальные проблемы сконцентрировались в одном вопросе: что ей надеть? Как бы Шарлотте ни хотелось произвести впечатление – у нее все равно нет ни черных брюк, ни черного топа. Ее синие джинсы – о них даже не могло быть и речи. Не тот случай. Не так поймут. Взгляд девушки упал на джинсы Беверли, валявшиеся на полу возле кровати, имевшие такой идеально поношенный вид для новой с иголочки вещи… А та ведь ничего и не заметит – у нее этих джинсов целая гора. А вдруг заметит? Шарлотту даже передернуло. И потом, в любом случае вряд ли они подойдут Шарлотте – слишком уж длинные. Она в отчаянии обвела взглядом комнату… Мими с Беттиной наверняка уже собрались и ждут ее, нетерпеливо барабаня пальцами по столу. Так и не придумав ничего лучшего, Шарлотта натянула то самое платье с набивным рисунком, которое было на ней под зеленой мантией в день окончания школы. Конечно, это не то платье, которое можно надеть на крутую тусовку, но оно по крайней мере открывает ее ноги – хотя и не столь эффектно, как хотелось бы… Боже ты мой. Стараясь не задумываться, что делает, Шарлотта сняла платье и, вооружившись булавками, подогнула подол на добрые два с половиной дюйма… Нет, девчонки ее точно убьют… Она подошла к зеркалу в дверце шкафа Беверли. Что ж, простенько, и если присмотреться, то можно заметить, что подол не подшит, но зато ноги… за версту видны. Что еще?… На столе у Беверли стояли коробка с принадлежностями для макияжа и зеркало – то самое, с подсветкой. Шарлотта включила свет. Из зеркала на нее глянула показавшаяся незнакомой девушка. Не красавица, конечно, но и не дурнушка Очень даже ничего. Шарлотта потянулась было к коробке, но отдернула руку. Нет, лучше удавиться, чем вообразить, как Беверли вдруг заметит, что соседка пользовалась ее косметикой. И вообще, Шарлотта довольно смутно представляла, что делать с большинством предметов, содержащихся в косметическом наборе. Через секунду она решительно вышла из комнаты – ни дать, ни взять стойкий оловянный солдатик, готовый очертя голову броситься в опасную схватку с неведомым противником. Неопытный, плохо экипированный, этот солдатик шел в бой ради туманной, почти призрачной цели – сохранить дружбу с двумя однокурсницами.

   Естественно, в комнате Беттины они обе с Мими не постеснялись если не на словах, то хотя бы выражением лица дать понять, какому ужасному испытанию она подвергла их драгоценное терпение. На Мими были джинсы и красный китайский топик на бретельках, одолженный у Беттины, на самой Беттине – тоже джинсы и футболка в обтяжку, явно дорогая, из хорошего магазина. И конечно, обе они уже успели накраситься. Глаза у девушек были погружены в ночную тень – точь-в-точь как у Беверли, когда та уходила по вечерам. Хотя волосы и у Мими, и у Беттины были светлые, это не помешало им сделать брови и ресницы жгуче-черными.

   Мими оглядела Шарлотту с ног до головы и сказала:

   – Молодец, хорошо, что решила не выпендриваться.

   – Что, ужасно? – спросила Шарлотта, предчувствуя утвердительный ответ. – Совсем не в тему?

   – Да все в порядке, – ответила Мими. – Отлично выглядишь. Пошли.

   – Но вы-то обе в джинсах.

   – Ничего, рано или поздно ты тоже поймешь, что джинсы – штука нужная. Но уж не сегодня. Сегодня вид у тебя классный.

   – Да, клевый прикид, – вступила в разговор Беттина. – Фигура у тебя для платья подходящая. Ну, пора двигать.

   – Нет, честно, девчонки, это совсем ужасно? – не унималась Шарлотта. – Слушайте, я сейчас быстро…

   – Быстро – что? – спросила Мими. Это прозвучало скорее как угроза, чем как вопрос.

   – Да ничего… быстро пойду так.


   Вскоре они уже шли в полутьме по аллее Лэддинг, расположенной в самой старой части кампуса. С обеих сторон мощеную дорожку обступали большие раскидистые деревья, и вела она от одного старого корпуса к другому. Построенные в конце девятнадцатого века, теперь эти здания в основном использовались в административных целях, а в некоторых располагались студенческие клубы. По словам Беттины, где-то совсем недалеко находился и клуб студенческого братства Сент-Рей. Впрочем, до поры до времени на аллее и в ближайших окрестностях все было тихо. Старинные фонари не столько освещали дорожку, сколько топили в сети перекрещивающихся теней деревья и здания по обе ее стороны. Девушки время от времени переглядывались и непроизвольно старались держаться поближе к освещенной середине аллеи. Трудно было представить, что где-то рядом проходит студенческая вечеринка – настолько тихо и пустынно было в этой части кампуса.

   В глубине души Шарлотты забрезжил слабый огонек надежды. А вдруг Беттина ошиблась, и этот клуб находится вовсе не здесь, не на Лэддинг-Уок; а может быть, вечеринка вовсе и не сегодня; а может, все уже вообще закончилось. Но через несколько минут ее надежды рухнули: сначала послышался характерный звук упавшей на камни пустой пивной банки, а за ним, как по сигналу, несколько мужских голосов дружно взвыли: «У-у-у-у-у-у, блин!», словно парни выражали удивление по поводу исчезновения еще не до конца выпитой банки пива.

   Вскоре до слуха девушек стали доноситься веселые голоса и смех, впрочем, не истеричные и не чересчур громкие, а затем если не по воздуху, то через вибрирующую землю до них докатилась и музыка – пока что в виде равномерной монотонной дроби. Сердце Шарлотты затрепетало. Вынырнув из-за очередного поворота, подруги увидели чуть в стороне большое здание, архитектурой напоминающее итальянскую виллу эпохи Возрождения, откуда и доносились голоса, смех и музыка. Здание было едва освещено: свет горел лишь над входом, представлявшим собой что-то вроде портика с колоннами и лестницей, спускавшейся к дорожке, и слегка пробивался сквозь плотно задрапированные окна.

   На площадке перед зданием Шарлотта разглядела полтора-два десятка фигур – в основном парней, которые стояли или прогуливались небольшими компаниями, болтая и посмеиваясь, явно в ожидании того, что может случиться, а может и не произойти. В какой-то момент музыку и шум голосов перекрыл девчоночий вопль:

   – Bay, он, понимаешь ли, думает, что влюбился! Ни хрена себе! Да плевать мне на тебя! Да я таких, как ты, нутром чую. Для тебя же все девчонки одинаковые, особенно если смотреть ниже пояса.

   Эта тирада вызвала целый взрыв неодобрительного воя со стороны парней.

   Неожиданно навстречу подругам шагнул высокий худощавый парень с длинными светло-каштановыми волосами, разделенными на прямой пробор и свисающими на уши. Одет он был в шорты цвета хаки, шлепанцы и рубашку-поло с эмблемой университетской команды по гольфу. Судя по выражению лица («Ах, до чего ж я остроумный!»), интонациям и чуши, которую он начал нести, парень был изрядно пьян.

   – А-а, вот и ты… и где ты шлялась? Нет, я имею в виду – где ж ты все-таки шлялась? Нет, где ты шлялась и болталась? – Этот град вопросов был, по всей видимости, обращен к Шарлотте. Наконец чрезвычайно блестящая и остроумная тирада закончилась взрывом пьяного хохота, перешедшего в повизгивающее хихиканье: – Хе-хе-хе-хе-хе-хе-хе.

   На помощь оторопевшей Шарлотте пришла Мими. Презрительно скривив губы, она небрежно отшила не то обознавшегося, не то набивавшегося на знакомство парня:

   – Слушай, ты, придурок пьяный, ты бы хоть смотрел, с кем разговариваешь.

   Девушки, не отставая друг от друга, поднялись на четыре или пять ступенек, отделявших портик от дорожки, прошли через тяжеленные, выкрашенные под золото двери. Ба-бах! Превращение произошло мгновенно: помещение тонуло в завываниях, скрипах, хрипах и стонах электрогитар, бас-гитар, еще черт знает каких гитар, электронных синтезаторов, накачанных мощными усилителями ударников и, естественно, голосах нескольких вокалистов, дравших глотки от души, на совесть. Под стать акустической атмосфере было здесь и все остальное – подруг закружил водоворот парней и девушек, которые кричали, визжали, орали и носились взад-вперед по казавшемуся бесконечным залу. Кто-то не то танцевал, не то бился в припадке, кто-то шумно хлебал ртом душный, насыщенный испарениями множества тел воздух. Люди наталкивались друг на друга, пот, казалось, лил ручьем со всех присутствующих – жара стояла безбожная! – адреналин брызгал фонтаном, и у Шарлотты возникло чувство, что она попала не на студенческую вечеринку, а на оргию какой-то тайной секты…

   Шарлотта в панике обернулась к Беттине и Мими с намерением высказать единственную казавшуюся ей разумной в этот момент мысль: «Уходим отсюда!» Впрочем, было поздно: уйти вот так запросто им уже не удалось бы. Вошедшая за ними компания оттерла подруг от дверей, а водоворот тусующихся гостей затянул их куда-то в центр зала. Даже Мими не смогла сохранить присущий ей вид умудренной жизнью девушки и теперь растерянно глядела куда-то вдаль поверх голов. Беттина же и не пыталась ничего изображать, особенно перед Шарлоттой, – она лишь вскинула брови, словно говоря: «Думаешь, я тут не обалдела? Ладно, посмотрим, что дальше будет!»

   Дальнейший проход в глубь зала был прегражден тяжелым деревянным столом, за которым стояли двое парней в синих расстегнутых чуть не до пупа рубашках с большими пятнами пота под мышками. Господи, как же тут жарко! За парнями, осуществлявшими фейс-контроль, стоял, скрестив руки на груди и с каменным выражением лица, еще один человек – материальное подкрепление их власти: шея у этого вышибалы была шире головы, а тугая зеленая футболка, казалось, сейчас разорвется, разодранная могучими, вздымающимися в такт дыханию мышцами. Предплечья, блестящие от пота, были у него толще, чем ноги у обычного человека. Видеть таких культуристов не по телевизору, а в реальной жизни Шарлотте еще не доводилось. Парни в синих рубашках отрицательно качали головами трем ребятам, желавшим проникнуть внутрь – двум чернокожим и одному белому. Те даже униженно склонились через стол и оперлись на него локтями, стремясь уговорить непреклонных стражников. Все это Шарлотта увидела из-за плеча высокой и довольно упитанной девушки, одетой в джинсы (разумеется, сидящие низко на бедрах) и короткий топ, оставлявший открытой большую часть ее объемистой талии. В следующую секунду девушка, даже не задержавшись перед столом, проскользнула мимо согбенных просителей и исчезла за очередной дверью. Одновременно Шарлотта услышала над ухом голос Беттины: «Ну давай, вперед, вперед!» Шарлотта, сама не понимая, что делает, шагнула вперед, подталкиваемая подругами. Так и не сообразив, что произошло, она тоже миновала фейс-контроль и, чувствуя себя безрассудной, испуганной и виноватой, оказалась в следующем зале. Оглянувшись, она увидела, что Беттина и Мими тоже «просочились» мимо охранника, так что теперь они снова сгрудились вместе.

   Мими наклонилась к уху Шарлотты и, перекрикивая музыку и чужие голоса, сказала:

   – Видала? Что я тебе говорила? Ничего особенного – взяли и прошли! – Впрочем, ее лицо и голос не выражали такой уверенности, как слова.

   Некоторое время подруги простояли молча, пытаясь понять, где они и что, собственно говоря, следует делать дальше. Грохот и музыка доносились… откуда? По-видимому, с двух противоположных концов помещения, где выступали две разные группы. В дальнем конце зала время от времени вспыхивали стробоскопы, вырывая из темноты множество казавшихся почти мертвенно-белыми лиц, а затем снова погружая их в темноту, так что лица словно бы сами вспыхивали и гасли среди не затихающих ни на мгновение музыки, смеха и криков. Сквозь толпу тут и там проталкивались идущие к какой-то своей, известной только им цели изрядно подвыпившие парни. Подняв над головами громадные пластиковые стаканы, они пытались увернуться от то и дело толкавших их под руки, в живот и в спину танцующих. Неподалеку от Шарлотты и ее подруг двое парней встали друг перед другом лицом к лицу и попытались исполнить нечто вроде синхронного танца – задача совершенно невозможная при таком освещении даже для трезвых людей. Трое их приятелей, стоя рядом, помирали со смеху, наблюдая за конвульсивными подергиваниями лиц, глаз, шей и рук танцоров. У Шарлотты возникло ощущение, что она, сама того не ожидая, попала в какой-то приют, где доживают свои последние дни и часы люди, подхватившие некую чудовищную лихорадку. Десятки, нет, сотни парней и девчонок истошно вопили, явно восторгаясь – чем?… Шарлотта переводила взгляд с одной незнакомой девушки на другую, пытаясь в неверном дискотечном свете понять, что они тут делают и чему так радуются.

   Практически все девушки были ярко накрашены – и болтали с парнями… Их напомаженные губы ярко блестели – и эти губы болтали с парнями… Похожие на драгоценные камни глаза девушек сверкали в орбитах неимоверно темных ресниц – и их взгляды были, словно магнитом, прикованы к парням… Повсюду мелькали кожаные юбки, на фут, а то и больше не доходящие до колен; сидящие низко на бедрах джинсы, обтягивающие черные брюки, микроскопические топики на бретельках, заканчивающиеся прямо под грудью; остававшиеся открытыми пупки задорно подмигивали – конечно, парням. Оголенные части тела сверкали в ярком, мелькающем свете дискотечных прожекторов и казались масляными. На самом деле такой эффект возникал из-за пота, мелкие капельки которого густо покрывали тела всех находившихся в помещении. Заметив, что все вокруг обливаются потом, Шарлотта с ужасом поняла, что и ей здесь страшно жарко. Она почувствовала, что подмышки у нее взмокли, и испугалась, не испортит ли пот ее платье. Что-что, а испортить какую-то одежду, даже такую смешную и старомодную, Шарлотта не могла себе позволить… Ну не было у нее лишних шмоток, и даже это дурацкое платье с подколотым подолом представляло для Шарлотты большую ценность… Она почувствовала себя здесь ребенком, случайно оказавшимся на взрослом празднике… со своим бледным, ненакрашенным лицом, длинными, по-девчоночьи распущенными волосами, в простом платьице с набивным рисунком, она пыталась спрятаться за спинами Беттины и Мими. Они были ее спасательным кругом в этом бушующем море незнакомых людей. От страха Шарлотта вспотела еще сильнее. Ей казалось, что у нее даже волосы намокли.

   Ну, а что объекты всех этих сексуальных уловок и ухищрений? Шарлотта была даже несколько разочарована. Парни выглядели точно так же, как обычно, такими же она видела их каждый день в кампусе и на занятиях. Разница состояла лишь в том, что здесь с них ручьями лился пот. Одеты ребята были во всё те же рубашки навыпуск, джинсы или мешковатые штаны цвета хаки с накладными карманами… На них были всё те же футболки, майки, безрукавки, шорты, кроссовки или шлепанцы, какие они носили в любой другой день в любое время суток. Шарлотта поймала себя на том, что воспринимает их как компанию каких-то пятиклассников-переростков, с той только разницей, что подбородки этих «пятиклассников» были покрыты чуть ли не недельной щетиной… Почти никто из ребят не был нормально причесан. Их волосы грязными патлами свисали на лоб и болтались перед глазами, перекрывая обзор… Лишь немногие прибегли к помощи геля, чтобы придать волосам подобие прически, а заодно и расширить поле зрения.

   Мимо Шарлотты, перекрыв ей на время обзор, пробралась явно старающаяся держаться вместе стайка девушек. Шарлотта даже удивилась, насколько неуверенными и даже несчастными они выглядели. Девушки, все как одна одетые в джинсы, шли словно по минному полю, ступая след в след среди толпы. Шарлотта узнала среди них двух первокурсниц. Впрочем, и так было ясно, что перед нею – отара смирных и изрядно оробевших овечек-первокурсниц… Духота в помещении становилась невыносимой. Капли пота выступили уже и на руках у Шарлотты. Девушка чувствовала себя грязной и неопрятной, будто неделю не мылась и не причесывалась, а ведь она попала сюда, в эту потную толпу, всего несколько минут назад, а многие провели тут уже несколько часов. В какой-то момент ее глаза выхватили из толпы еще одну группу первокурсниц, опасливо жавшихся друг к другу. Чем-то эта компания походила на единый организм – этакую сороконожку, все сорок ног которой были упакованы в одинаковую джинсовую ткань. Сороконожка зыркала во все стороны испуганными, нервно моргающими глазами. На лицах всех этих девушек были написаны если не страх, то уж по крайней мере беспокойство, тревога и недоумение по поводу явно мучившего их вопроса: как себя вести и что здесь нужно делать? Шарлотта почувствовала себя совсем беззащитной и попросту обреченной. Ну кто она такая – маленькая деревенская девчонка, невесть как занесенная в этот водоворот потных тел и громоподобной музыки? В этом летнем платьице у нее нет даже той минимальной защиты, которую может дать плотная джинсовая ткань, прикрывающая нижнюю половину тела! Ну как она могла проявить такую слабость и согласиться участвовать в отчаянной авантюре, предложенной Мими?

   Шарлотта обернулась к подругам, но обнаружила, что Мими рядом уже нет. Наклонившись к самому уху Беттины, она прокричала:

   – А Мими куда подевалась?

   Та пожала плечами и неопределенно махнула рукой, давая понять, что Мими растворилась в окружающей толпе.

   – Беттина! Беттина! – Среди разгоряченных тел махала рукой и улыбалась какая-то девушка. Шарлотту поразило, до чего ярко накрашены ее губы и как странно выглядят ее глаза, на макияж которых явно ушло несколько сортов туши и теней. Девушка стояла в компании еще трех или четырех девушек, среди которых Шарлотта узнала пару первокурсниц.

   – Хэдли! – завопила во весь голос Беттина. Шарлотта прекрасно понимала, что и она сама кричала и визжала бы от радости, если б встретила посреди этой пьяной и потной толпы хоть кого-то из знакомых. Встреча с любым нормальным человеком, с которым можно перекинуться хотя бы парой фраз, значила тут не меньше, чем появление спасателей на чужой планете, куда ее к тому же занесло без всякого приглашения.

   Беттина стремительно направилась к Хэдли, по дороге оглянувшись на Шарлотту, чуть виновато улыбнувшись ей и даже подняв указательный палец, давая этим жестом понять, что вернется через минуту. Впрочем, Шарлотта не испытывала на этот счет никаких иллюзий и не слишком удивилась, когда Беттина, Хэдли и остальные девчонки из этой компании исчезли из ее поля зрения, сметенные очередной волной пьяной веселящейся толпы.

   Буквально футах в пяти от Шарлотты сквозь толпу, словно ледокол, рассекающий ледяное поле, пробивался весьма упитанный парень с мохнатыми бровями, сросшимися на переносице. Он лупил в пластмассовый белый стакан и орал во всю глотку:

   – МНЕ НУЖНА ЗАДНИЦА! МНЕ СРОЧНО НУЖНА ХОТЬ ЧЬЯ-НИБУДЬ ЗАДНИЦА! КТО ЗНАЕТ, ГДЕ МОЖНО ПОИМЕТЬ ХОТЬ КАКУЮ-НИБУДЬ ЗАДНИЦУ?

   Парень явно наслаждался производимым эффектом – притворным ужасом и еще более притворным смущением на лицах девушек и довольным ржанием ребят. Один из них прокричал ему вслед:

   – Чего волну гонишь, Ай-Пи? На кой хрен тебе сдалась чья-то задница? Ты же все равно только с кулачком дружишь!

   Эта реплика вызвала новый взрыв всеобщего хохота.

   Шарлотта просто онемела, услышав такую похабщину. Впрочем, сейчас она была не столько оскорблена, сколько напугана, и этот страх усиливался другим – страхом перед тем, что самое противное и неприятное в этом вечере еще и не начиналось. А кроме того, девушка осознавала, что с каждой секундой все больше отдаляется от остальных присутствующих (если такое вообще возможно), что из обыкновенного чужака, незваной гостьи, она, Шарлотта Симмонс, превращается в изгоя, в парию, и все окружающие прекрасно видят и понимают это. Господи, до чего же глупо и смешно она выглядит в их глазах! Деревенская девчонка, одетая настолько неподходяще, насколько это вообще возможно, не накрашенная, – ни дать, ни взять заблудившаяся в лесу во время грозы сиротка.

   Шарлотта привстала на цыпочки и попыталась разглядеть в окружающей толпе Беттину и Мими. Вот только бы найти их, тогда она сможет пробраться к подругам, пусть даже ей придется растолкать всю толпу, пусть даже она будет при этом выглядеть полной дурой.

   Господи, а почему бы в конце концов просто не уйти отсюда?

   Да нет, это не годится: идти одной домой по темной аллее, а главное – опять возвращаться к тому, от чего она только что ушла, – к полному одиночеству. Шарлотта уже слышала, как утром Беттина и Мими, вместе или по отдельности, спрашивают ее: «Что это на тебя нашло и куда ты смылась?» На самом деле подруг, конечно, ни в коей мере не будет интересовать, что же на самом деле на нее «нашло». Они вообще больше не будут ее ни о чем спрашивать. У Шарлотты не было выбора: она должна остаться и делать вид, что ей нравится здесь – в этой духоте и скопище пьяных парней и визжащих девчонок. От нее требовалось нацепить беззаботную улыбку и притворяться, что она в таком же безумном восторге от всего происходящего, как и все остальные.

   Шарлотта попыталась взять себя в руки и изобразить уверенный вид. Она даже прищурилась и стала вглядываться в мечущиеся по противоположной стене зайчики белого света от стробоскопа, старательно делая вид, будто заметила там кого-то из знакомых. Но если бы кто-нибудь присмотрелся к ней повнимательней, то сразу бы понял: лицо этой девушки выражает только страх и зажатость. Но Шарлотта старалась держаться – если не держаться уверенно, то хотя бы просто держаться. А тем временем завывания электрогитар, стоны синтезаторов, грохот ударников, крики, вопли, визг и смех становились все громче и громче…

   Вдоль ближайшей стены выстроилась шеренга девушек – вроде очереди. Некоторые пытались докричаться до соседок, для чего наклонялись прямо к уху, чтобы их услышали в невообразимом шуме, но другие молчали. Они просто-напросто стояли в очереди. Шарлотта без долгих размышлений (хуже уже все равно не будет) пристроилась в хвост этой очереди. Очень скоро стало понятно, что она тянется к туалету. Жалкое зрелище… Нет, в том, что в таком переполненном людьми месте в женский туалет стоит длинная очередь, нет ничего страшного или странного, но Шарлотта поймала себя на том, как она обрадовалась возможности сыграть хоть какую-нибудь социальную роль. Здесь хоть на несколько минут она будет «при деле», выглядеть не неизвестно как очутившимся тут чужаком, а одной из девушек, точно знающих, почему и для чего они оказались именно в этой точке пространства и времени. До нее долетали обрывки разговоров болтающих впереди девчонок, но даже не куски фраз, а только какие-то отдельные звуки и обертоны, из которых ничего невозможно было понять. Прямо перед Шарлоттой стояла черноволосая девушка с короткой мальчишеской стрижкой. Она выглядела растерянной и даже ошарашенной, и похоже было, что она здесь тоже одна. Можно было бы попытаться заговорить с ней, но как и о чем? Какая тема подходит для разговора с незнакомой девчонкой в очереди в туалет? И потом, как Шарлотта сможет кричать что-то прямо в ухо человеку, которого до этого ни разу даже не видела? Вот Беттина – та не стала бы медлить. Ведь когда они познакомились ночью в общей гостиной, Беттина просто-напросто взяла и спросила ее: «Что, в секс-ссылке?» Но Шарлотта даже не могла представить себе, как можно решиться сказать нечто подобное совершенно незнакомому человеку.

   Очередь медленно (невообразимо медленно) продвигалась вперед, а безумное веселье шло своим чередом. Шарлотта словно оказалась на время в тихой заводи, из которой можно было наблюдать за бушующим в открытом море штормом. Чем медленнее продвигается очередь, тем дольше она будет находиться под этой защитой. Оказавшись наконец вблизи двери туалета, девушка увидела прицепленную к ней вывеску, написанную от руки на листке бумаги: «Комната для разгрузки». Разгрузка? Это еще что такое? Шарлотта услышала из-за двери такой звук, как будто кого-то тошнило, нет, не просто тошнило, а выворачивало наизнанку. Или там их двое? Вдруг высокая, очень худая девушка вышла из туалета, бледная как смерть и с блуждающим взглядом, не способным сконцентрироваться ни на одном из окружающих предметов или людей. В первую секунду Шарлотта подумала, что это Беверли. Но это была не она Тем временем за дверью туалета кто-то продолжал блевать, рыгать, икать и прокашливаться. Шарлотта по-прежнему покорно ждала своей очереди – это была единственная возможность еще хоть ненадолго оттянуть неизбежный момент возвращения к образу не то чужака, не то изгоя общества. Наконец ее очередь подошла. Умывальник, две кабинки, одна из них закрыта, и за дверью, судя по безошибочно узнаваемому звуку, кого-то выворачивает в унитаз. Запах… нет, даже не запах, а тяжелая липкая вонь рвотных масс физически ощутимой плотной пеленой обволакивала Шарлотту, перекрывая доступ нормального воздуха в легкие. Шарлотта развернулась и пулей выскочила из туалета обратно в бушующий зал.

   Она стала пробираться сквозь толпу, пытаясь высмотреть Беттину и Мими. Обходя тесно сбившуюся группу девчонок, она протиснулась буквально в дюйме от эффектно-экзотически выглядевшей девушки с очень длинными иссиня-черными прямыми волосами, расчесанными на прямой пробор и спадающими по обе стороны лица Оживленно жестикулируя, та что-то доказывала другой:

   – Да ты что, издеваешься? Что это еще за приколы? У нас с ним вообще ничего не было!

   В этот момент высокий, гогочущий во все горло парень налетел на Шарлотту, явно не заметив столь незначительного препятствия на своем пути, а Шарлотта, едва устояв на ногах, ткнулась плечом в спину брюнетки. Та обернулась и недовольно выглянула из-под гривы волос.

   – Извини! – сказала Шарлотта.

   Брюнетка оглядела ее с головы до ног – от ненакрашенного лица до летнего платьица с набивным рисунком – и не сказала ни слова. Ни общепринятого «ничего страшного», ни вызова или упрека. Она просто отвернулась обратно к своим подругам и нарочито громко, словно Шарлотта уже растворилась в воздухе, заявила:

   – Достали уже меня эти малолетки сопливые. Наглые такие стали. У меня и то парня нет, а они тут шляются целыми толпами, и прямо на рожах написано: «Эй, меня трахни, меня!» А парням только это и подавай! Любят свежатинку, уроды!

   Шарлотту от этих слов просто затрясло, и она, забыв о приличиях, усиленно заработала локтями и стала пробиваться сквозь толпу – куда угодно, лишь бы подальше отсюда.

   Еще одна очередь, на этот раз состоящая в равной степени из девчонок и парней. Куда она ведет? Да это неважно. Шарлотта протолкалась к концу очереди и приготовилась снова стоять, переминаясь с ноги на ногу, неспешно продвигаясь вперед в ожидании… знать бы еще, чего. Присмотревшись, девушка наконец увидела, что очередь ведет к большому столу, за которым двое немолодых чернокожих барменов в белых пиджаках готовят для всех страждущих напитки. Напитки… Шарлотта забеспокоилась: вот подойдет ее очередь, и что она им скажет? Что она может заказать, чтобы в очередной раз не выставить себя на посмешище? По мере приближения к столу девушка с облегчением разглядела большие пластиковые бутылки диетической колы, а также безалкогольный имбирный эль, «Спрайт», содовую и огромный кувшин с апельсиновым соком. Поравнявшись со столом, Шарлотта уже была вполне уверена, что никаких алкогольных напитков здесь не подают. Она отошла от стола с большим пластиковым стаканом имбирного эля в руках и с полной сумятицей в голове. Если здесь не подают спиртного, откуда же взялись все эти пьяные парни – и ведь в основном они не просто навеселе, а едва держатся на ногах. Ураган пьяного веселья с неослабевающей силой бушевал в душном помещении.

   Пробравшись в более или менее тихий уголок, Шарлотта прислонилась к стене, чтобы сделать пару глотков. Она вдруг поняла, что держится за свой пластиковый стакан, как утопающий за соломинку. Стакан с напитком… ну да: девушка просто отошла в сторонку, чтобы перевести дух и попить. Вполне сносное обоснование ее существования в этом чуждом для нее пространстве. Конечно, не слишком весомое, но не хуже стояния в очереди. Да, она теперь не какой-то незваный гость, а обычная участница вечеринки, просто немного стеснительная и уставшая от всего этого гама.

   Шарлотта делала все более медленные глотки, продолжая вглядываться в толпу, не рассчитывая, впрочем, что ей удастся высмотреть Беттину и Мими. Шум, качающиеся парни, раздирающая уши музыка, насыщенный влагой и запахом пота воздух, вспышки стробоскопов, из-за которых казалось, что все окружающие бьются в эпилептическом припадке… все это, помноженное на ощущение собственной ничтожности, уже почти доконало ее. Девушка непроизвольно ссутулилась, на лице появилось устало-беззащитное выражение, в общем, она совсем скисла…

   В этот момент она почувствовала, как кто-то уверенно взял ее за руку повыше локтя. Подняв голову, Шарлотта увидела перед собой парня лет двадцати с небольшим. Выглядел он просто шикарно, этого нельзя было не заметить, даже несмотря на то, что все лицо его пылало неестественным румянцем, а по вискам струйками стекал пот. Все в его внешности работало на создание внушающего уважение образа – волевой подбородок, квадратная челюсть, аккуратно подстриженные каштановые волосы; светло-карие глаза со сверкающими в них искорками смотрели на Шарлотту с явным намеком на игривость, а улыбка была лишь слегка самодовольной. Одет он был в белую, хорошо выглаженную рубашку, такую свежую, что на ней еще были видны линии заломов, оставшиеся после того, как вещь отутюжили и аккуратно сложили. Хлопчатобумажные брюки цвета хаки не висели на незнакомце грязным бесформенным мешком, а были тоже чистые и наглаженные, и даже со стрелками, что поразило девушку до глубины души. Всем своим видом молодой человек давал понять, что он на этой тусовке – не последняя персона, а имеет немалый вес. У Шарлотты екнуло сердце. Она представила себе, как этот парень, явно пользующийся тут авторитетом, сейчас спросит: «Кто тебя пригласил?» или «Что ты тут делаешь?»

   – Привет! – сказал он, близко наклоняя к ней голову, чтобы Шарлотта могла его расслышать. – Можно тебя спросить… хотя ты, наверно, уже устала от того, что тебе все время говорят, как ты похожа на Бритни Спирс.

   Господи, да что он такое мелет? В руках у него пластиковый стаканчик – может, парень просто пьян? Или он с кем-то ее перепутал? Не в первую и даже не во вторую секунду Шарлотта позволила себе признаться в том, что незнакомец с ней заигрывает. От этой догадки она вся залилась краской, но постаралась изобразить приветливую улыбку, чтобы хотя бы не выглядеть полной, непроходимой дурой. Наконец девушка сумела разжать челюсти и ответить:

   – Да нет… вроде бы нет.

   Ну и голосок! Он же просто не слышен в этом шуме. И что за идиотская улыбка, и что за идиотский двусмысленный ответ! Что этот парень про нее подумает? И как ему понимать ее слова: нет – в том смысле, что Шарлотта не устала от сравнений с Бритни Спирс? Какой же нескладной, бестолковой и неуклюжей она выглядит среди всех этих продвинутых красоток с голыми пупками и в кожаных мини-юбках!

   Парень снова положил ладонь на ее руку, словно стараясь этим жестом выделить их двоих из общей толпы. После секундной паузы он сказал:

   – Ну так вот я тебе об этом говорю, а мы тут в Сент-Рее слов на ветер не бросаем.

   Да нет, конечно же, он пьяный. Не может быть, чтобы такой классный парень вздумал говорить ей комплименты. Шарлотта судорожно перебирала в мозгу варианты дальнейшего развития событий, стараясь решить, испугаться ли ей, рассмеяться над провоцирующе дурацкой шуткой или постараться что-то ответить, чтобы поддержать разговор. Не найдя подходящего остроумного ответа, она просто стояла перед ним – молча, с застывшей на лице улыбкой. Эта улыбка не была ни приветливой, ни искренней, ни насмешливой. Шарлотта прекрасно понимала, что изгиб, в котором застыли ее губы, явно выдает в ней деревенскую девчонку, не умеющую вести себя в таких ситуациях.

   Парень внезапно хлопнул ее ладонью по руке и заявил:

   – Ну ладно, шучу я. Ты действительно похожа на Бритни Спирс, но если хочешь знать правду, я просто хотел завести с тобой разговор.

   Он смотрел ей прямо в глаза с расстояния не больше шести дюймов. После чего положил руку на плечо Шарлотте с важным видом наставника, желающего выяснить у своей подопечной какой-то очень важный вопрос. С серьезным выражением лица незнакомец поинтересовался:

   – Ну, как ты здесь – веселишься?

   Веселится ли она? Надо же было такое спросить! Веселится ли она, почувствовав себя жалкой и несчастной с того самого момента, как перешагнула порог этого здания? Но Шарлотта никак не могла заставить себя согнать с лица глупую улыбку.

   – Да ничего, – ответила она. – В общем, тут неплохо.

   Парень убрал руку с ее плеча и посмотрел на девушку, изумленно разинув рот.

   – Ну, ты даешь! Ей тут, оказывается, всего лишь «ничего»! «Неплохо», понимаешь ли. – Затем, вернув ладонь на прежнее место, спросил: – Ну, и как мы можем изменить это к лучшему?

   Все так же по-дурацки улыбаясь, Шарлотта еще более по-дурацки сказала:

   – Вообще-то я тут кое-кого потеряла, вот пытаюсь найти.

   – Друзей или подруг?

   – Своих подруг, соседок. Мы вместе живем в общежитии в Малом дворе.

   – Ну, тогда мое дело не безнадежно. Слушай, а может, пока ты их не нашла, потанцуешь со мной?

   От этой мысли Шарлотту бросило в дрожь. Она ведь практически совершенно не умела танцевать. Единственным освоенным ею танцем была кадриль, разученная в городском клубе в Спарте. Тем не менее не столько умом, сколько каким-то шестым чувством девушка поняла, что даже несколько минут, проведенных вместе с этим красавцем, резко поднимут ее статус в глазах окружающих и по крайней мере обеспечат ей возможность в дальнейшем с достоинством ретироваться из душного зала.

   Наконец она медленно, словно преодолевая внутреннее сопротивление, кивнула и тихим голоском сказала:

   – Ладно.

   – Класс! – воскликнул парень, снова шлепая Шарлотту ладонью по руке.

   Он опять отхлебнул из своего стакана, который держал в руке, а свободной рукой тем временем сначала потащил ее за собой, а затем стал проталкивать в нужном направлении. Его ладонь просто жгла спину Шарлотты, но она пыталась убедить себя в том, что кавалер просто помогает ей пробраться сквозь толпу, разве нет? Задача действительно оказалась нелегкая. Народу в зале было столько, что порой им приходилось просто протискиваться между плотными рядами людей. Жара стояла невыносимая, и Шарлотта с ужасом поняла, что ее спина в том месте, где лежит ладонь парня, покрывается потом. Вой и грохот музыки все усиливались по мере того, как они продвигались к цели. Шарлотте казалось, что ее грудная клетка вздрагивает в такт басам и ударным.

   Шаг за шагом они пробивались туда, где еще ярче и сильнее мелькали огни стробоскопов и цветомузыкальной установки. Среди этого не то моря, не то болота из рубашек, футболок, жакетов, трикотажных безрукавок, топиков на бретельках и почти прозрачных топов из тонкого шелка они наткнулись на низкорослого упитанного парня в синей рубашке и шортах-хаки с большим пластиковым стаканом в руке. Он хитро глянул на них и заорал:

   – Ну и как оно, Хойто?

   – Привет, Бу! Сам-то как? – откликнулся спутник Шарлотты.

   Вместо того, чтобы продолжить столь содержательный разговор, толстячок, который был уже более чем навеселе, перевел взгляд на Шарлотту и, разинув пасть, изобразил на пьяной физиономии восхищение.

   – Вот, осматриваем достопримечательности клуба! – прокричал спутник Шарлотты, убирая руку с ее спины и обнимая за талию. – Бу, ты знаком с… – На мгновение замявшись, он повернулся к Шарлотте и решил подойти к делу по-другому. – Познакомься, это Бу! – сказал он, слегка прижимая девушку к себе.

   Толстячок хмыкнул, почему-то посмотрел на часы и со значением сказал:

   – Ну ладно, Хойто, семь минут, время пошло!

   Шарлотта подняла голову:

   – Что это он имеет в виду – какие семь минут, и почему время пошло?

   «Отлично. Она, оказывается, не в курсе». Ее спутник несколько раз резко, наподобие семафора, махнул рукой с зажатым в ней стаканом и наконец подыскал подходящий ответ:

   – Да Бу просто упился. – Поняв, что эта версия срабатывает, он добавил: – Больше меня выхлебал.

   Через каждые несколько шагов до них долетал очередной приветственный возглас: «Хойт!», «Хойто!», «Хойтмен!» или еще какая-нибудь вариация имени Хойт. Девушка поймала себя на том, что все время смотрит на своего спутника снизу вверх и улыбается – не столько от удовольствия, сколько оттого, что ей подсознательно хочется, чтобы все окружающие видели: ей, Шарлотте Симмонс, удалось познакомиться с этим явно чрезвычайно популярным парнем, который даже держит руку на ее спине.

   Откуда-то из глубины толпы шагнул здоровенный парень в рубашке-поло, едва сходившейся на мощных плечах, который спросил спутника Шарлотты:

   – Здорово, Хойстер! Где бухло-то взял?

   – Какое еще бухло? Я и не бухаю вовсе, – сказал Хойт. – Смотри: это вода – Он опустил и даже наклонил стакан в руке, демонстрируя, что там действительно самая обыкновенная вода. Шарлотта вздохнула с большим облегчением.

   – Оч-чень инт-тер-рес-сно, – прокомментировал здоровяк, явно изображая какой-то иностранный акцент. – Знач-чит, сег-год-дня у нас… снежный человек на комете прилетел.

   Хойт потряс головой.

   – Иди ты, Харрисон! Что ты гонишь?

   В ответ Харрисон приложил указательный палец к верхней губе, раздул ноздри, несколько раз со свистом втянул воздух и многозначительно хмыкнул.

   Наконец они вплотную подошли к тому месту, где в мелькающем свете дергались бледные лица. Перед глазами Шарлотты возникали в ритме музыки вскинутые руки – целая толпа народа танцевала на большой застекленной террасе. На улице было темно, и стекла отражали все происходящее внутри помещения, почти как зеркала. Пульсирующие лучи дискотечных прожекторов и стробоскопов разбегались от террасы куда-то в бесконечность, и казалось, что осветительные приборы установлены не только внутри, но и снаружи, на аллее Лэддинг. Музыка здесь звучала так громко, что было больно ушам. Огромное количество бледных фигур дергалось и мелькало какими-то кусочками, как будто их разрезали на части. Пятеро черных музыкантов, так же, как и все остальные, беспрерывно дергались, мелькали и обливались потом. Худой скелетообразный солист с косичками-дредами запрокинул голову и поднес микрофон так близко к губам, словно собирался сожрать его. И он тоже дергался и мелькал в рваном ритме световых лучей, при этом вопя что-то совершенно нечленораздельное: «Мэкин'н'джекин! Мэкин'н'джекин!» Позади группы у стены стоял высокий стол, на котором танцевала пара. Их лица то освещались, то пропадали в темноте, их руки крутились и мотались, а ноги ритмично переступали – свет, тень, свет, тень, кусочки, кусочки, кусочки тел, но даже в этом неверном освещении было видно, что они танцуют, прижавшись друг к другу животами. Как бы оба ни вихляли бедрами, какие бы части тел у них ни высвечивались, – низ живота парня был все время прижат к лобку девушки. Джинсы на ней сидели так низко на бедрах, что, когда девица изгибалась, можно было видеть начало расщелинки между потными ягодицами. Восторженные вопли столпившихся вокруг стола парней временами даже перекрывали грохот музыки. Шарлотта оглянулась. Хойт стоял неподвижно, но в мелькающем свете казалось, что его тело бьет дрожь. Шарлотта обнаружила, что и ее руки выглядят так же. Постепенно ее глаза привыкли к этому световому эффекту, и девушка смогла разглядеть, что точно так же танцуют и все пары, собравшиеся здесь, на террасе: прижавшись лобком к лобку. Она не могла поверить своим глазам! Они просто-напросто изображают… половой акт! Прямо при всех, в открытую. Неожиданно она вспомнила скользкую фразу Реджины: «потереться всухую». Да здесь партнеры действительно прижимаются друг к другу гениталиями! А некоторые девчонки даже повернулись спиной к парням и выгнулись так, чтобы те могли изобразить «трах-трах-трах» сзади, как это делают животные – как собаки на заднем дворе!

   Хойт снова приобнял ее, притянул к себе и, наклонившись очень близко, прокричал в ухо:

   – Потанцуем?

   Шарлотта даже ничего не смогла ответить – так поразило ее это зрелище. Она лишь отрицательно помотала головой – энергично и даже почти судорожно.

   – Эй, ты не можешь так со мной поступить! – возмутился Хойт.

   Он ведь просто шутит – или нет? Шарлотта открыла было рот… и опять не нашлась что сказать, ограничившись лишь дурацкой улыбкой. Он же не специально, он не хотел ее оскорбить… Девушка снова покачала головой.

   – Да ладно тебе! Сама же сказала, что хочешь танцевать! Я через весь клуб тебя сюда тащил, чтобы мы могли потанцевать! Ну, сделай мне такое одолжение! Всего один танец! Честно! – Хойту все время приходилось кричать, чтобы девушка могла его услышать.

   И опять она замотала головой и наконец выдавила из себя слово «нет».

   Хойт наклонил голову набок и несколько секунд пристально, даже изучающе смотрел на Шарлотту, словно говоря: «Неужели ты думаешь, что я приму такой ответ?»

   – Пошли! – Он схватил ее за руку и потянул за собой на танцпол.

   – Ты… – Внезапно ее охватил неуправляемый гнев. – Перестань! Пусти меня! Я передумала! Не собираюсь я танцевать!

   Парень отпустил Шарлотту, пораженный этой вспышкой, и выставил руки перед собой, словно защищаясь.

   – Эй! Ладно, ладно, договорились. Заметано! – Он широко улыбнулся. – При чем тут вообще танцы? Я же сказал ребятам, что показываю тебе достопримечательности клуба, а я слов на ветер не бросаю!

   Так-то лучше, подумала Шарлотта. Вообразил, что делает мне большое одолжение, а я должна растаять и согласиться на все только потому, что он обратил на меня внимание. Злость и обида отступили, и Шарлотта поймала себя на том, что смотрит на Хойта уже не так сердито и даже опять слегка улыбается. Но все-таки она не могла смириться с тем, что парень посмел предложить ей такую мерзость. Шарлотту просто передернуло, когда она снова бросила взгляд на «танцующих». Все эти люди… трущиеся друг об друга… прижавшиеся гениталиями… как жучки на случке… Да как он посмел! Предложить такое ей! Да Шарлотта лучше, чем все это стадо, вместе взятое! Да Шарлотта лучше, чем он сам! Как ему могло прийти в голову, что она согласится на такое?

   Тем временем Хойт снова положил руку ей на спину и стал осторожно подталкивать девушку с террасы обратно в большой зал. Шарлотта уже решила, что должна улизнуть от него, а может, просто повернуться и сказать, что уходит, но – Беттина и Мими! Вон они, в толпе первокурсниц вместе с Беттининой подружкой Хэдли и другими девчонками, – и Беттина смотрит прямо на Шарлотту! Они были слишком далеко друг от друга, чтобы докричаться сквозь шум, но Беттина справилась при помощи мимики. Она вскинула бровь и изобразила на лице гримасу, ясно говорящую: «Вау! Вы на нее только посмотрите – надо же, какого она отхватила горячего парня!» А Мими – у той просто челюсть отвисла. В ее взгляде отчетливо читались два чувства: изумление и зависть. Еще бы – сама-то она вместе с Беттиной по-прежнему тусовалась в чисто девчоночьей компании.

   Шарлотта тотчас же обернулась, посмотрела на Хойта и мило улыбнулась кавалеру, отчаянно стараясь придумать какой-нибудь вопрос, на который он тотчас же ответил бы, – и все это для того, чтобы Беттина и Мими вместе со всей своей овечьей отарой подумали, будто они вместе уже давно и прекрасно проводят время. Знакомство с таким вот Хойтом расценивалось как значительный успех в жизни, причем не только в личной, но и в общественной.

   – А кстати, как… я хотела спросить… – «Ну почему ничего не лезет в голову?» – …это самое… вот…

   – Ну давай, спрашивай! – сказал Хойт, улыбаясь и явно желая подбодрить Шарлотту и помочь ей наконец произнести застрявшие не то в горле, не то где-то в голове слова.

   – А как… как называется эта группа?

   – «Странные»! – прокричал он в ответ.

   – В каком смысле?

   – В смысле – название у них такое! «Странные»! Вот блин, я сам себя не слышу! Пошли вниз.

   «Вниз?»

   – Там у нас потайная комната! – Хойт выразительно подмигнул, давая понять, что шутит.

   «Он шутит? А если нет? Вдруг он еще что-то задумал?» В то же время Шарлотта не могла скрыть от самой себя то удовлетворение, с которым она вспоминала физиономию Беттины и изумленное лицо Мими – той самой Мими, в присутствии которой она сама всегда чувствовала себя убогой, несчастной, неуклюжей и неотесанной – никоим образом не соответствующей тому элитарному учебному заведению, в которое ее занес какой-то бредовый каприз судьбы. Шарлотта снова оглянулась, но подруг так и не увидела, однако она была уверена, что в этот момент обе наблюдают за ней, за каждым ее шагом, откуда-нибудь из-за чужих спин.

   Несколько рассеянно она сказала, обращаясь к Хойту:

   – Ну хорошо.

   В конце концов, что бы ни скрывалось под этим дурацким названием – надо же такое придумать: «потайная комната!» – она готова была открыть для себя эту тайну. «Эх, видели бы Беттина и Мими свои физиономии, когда смотрели на них с Хойтом!»

   Тем временем Хойт проворно повел Шарлотту вслед за собой по небольшой лестнице, выходившей в слабо освещенный, затянутый какой-то дымкой коридор. Стены его были отделаны резными панелями орехового дерева, стыки панелей прикрывали невысокие резные полуколонны из того же ореха. Панели настолько потемнели, что, казалось, поглощали большую часть света в коридоре. Буквально через несколько шагов легкая дымка сменилась густым туманом, и попадавшиеся навстречу люди пробирались по коридору неуверенно, как лунатики.

   Хойт остановился перед прислоненным к стене и перегораживавшим коридор столом, за которым сидел очередной здоровенный бугай-вышибала – огромный белый парень, молодой, но уже изрядно облысевший, в зеленой футболке, обтягивавшей мощные бугры мускулов. На уровне солнечного сплетения, разделяя две выпирающие половины грудной клетки, на футболке проступил мокрый треугольник пота Возле стола стояли и спорили с вышибалой двое парней и две девушки.

   – Слушай, да как, по-твоему, мы вообще сюда вошли? – говорил высокий парень, своими габаритами и свирепым выражением лица мало уступавший охраннику; только спадавшие на лоб темно-каштановые вьющиеся волосы немного смягчали его облик.

   Вышибала сидел, скрестив руки на груди, что позволяло ему казаться еще вдвое шире, чем на самом деле. Он откинулся в кресле и пожал плечами.

   – Ничего не знаю. Туда, вниз, пускают только членов клуба или по специальному приглашению.

   Второй парень начал что-то доказывать – нелогично и сбивчиво, как это обычно бывает с теми, кто выпил лишнего. Хойт шагнул вперед и кивнул суровому стражу:

   – Что, Дерек, опять наседают?

   – Да вот парни говорят, что у них были приглашения, – ответил вышибала Дерек, – но эти якобы наверху их отобрали при входе. – Он мотнул головой куда-то вверх, явно имея в виду своих коллег на фейс-контроле.

   Хойт убрал руку с талии Шарлотты, протиснулся к столу и вызывающим тоном спросил настойчивых посетителей:

   – А кто вас пригласил? Кто дал вам билеты?

   Возникла пауза. Почуяв запах жареного, случайные свидетели стали стягиваться поближе в ожидании дальнейшего развития событий. Наконец первый парень сказал:

   – Ну, Джонсон пригласил.

   – Эрик Джонсон? – утвердительным тоном уточнил Хойт.

   – Э-э… ну да, Эрик Джонсон. Я про что и толкую.

   – Ну так вот, в нашем братстве нет никого по фамилии Джонсон и никого по имени Эрик, – четко и громко сказал Хойт.

   Пара зевак расхохоталась. Поняв, что выставил себя дураком при своих подружках и посторонних свидетелях, парень решил перевести разговор в ссору, а еще лучше – в настоящую мужскую драку.

   – А ты-то еще что за хрен с горы?

   – Для тебя сегодня я сам Святой Рей собственной персоной, – презрительно произнес Хойт, с вызовом глядя в глаза собеседнику.

   Парень насупился, сжал челюсти и весь подобрался. Шарлотта, как и все присутствующие, мысленно прикинула шансы противников на тот случай, если дело действительно дойдет до рукоприкладства. Парень, пытавшийся пройти без билета, был выше ростом, плотнее сложен и на вид казался крепче и сильнее.

   – Очень остроумно, – сказал он Хойту. – Хочешь знать, что я думаю по этому поводу?

   – В общем-то нет, – все так же с вызовом ответил Хойт, – если ты, конечно, не собираешься признать себя полным козлом и свалить отсюда на хрен.

   Перчатка была брошена, и парень явно был намерен принять вызов Хойта. Он резко шагнул вперед, приоткрыл рот, облизнул губы и прищурил глаза с таким выражением, словно примеривался, в какой последовательности он будет отрывать противнику руки и ноги, а в каком направлении – по часовой стрелке или против – откручивать ему голову. Хойт стоял неподвижно все с тем же презрительным выражением лица. Громила с неожиданным для его габаритов проворством встал из-за стола и упер ладонь в грудь подвыпившему парню. Его предплечье в окружности примерно равнялось бедру обычного человека.

   – Ладно, тигр, пора остыть, – сказал он. – Мы не можем пропустить тебя вниз, а тебе не нужны неприятности. О'кей? Иди прогуляйся, успокой нервишки.

   В ярости от сознания собственного бессилия парень развернулся и пошел прочь. Его друзья, злые как черти, последовали за ним, а зеваки расступились, разочарованно переглядываясь и перешептываясь. К их огорчению, все обошлось без драки, без кровопролития, сломанных костей и выбитых зубов. Пройдя шагов пять-шесть, парень резко повернулся, ткнул пальцем в сторону Хойта и громко объявил:

   – Ничего, я тебя запомнил! Мы еще с тобой встретимся и поговорим – с глазу на глаз.

   В ответ Хойт поднес к губам свой стакан и мимикой изобразил, что парень наверняка крепко перебрал – вот и лезет наружу пьяная удаль. Зеваки снова рассмеялись.

   Шарлотта вдруг вспомнила, как папа и шериф Пайк обошлись с Чаннингом Ривзом и его приятелями в день выпуска Несмотря на некоторые малоприличные слова, которые использовал Хойт, его холодная и властная уверенность произвела на Шарлотту впечатление.

   Охранник Дерек улыбнулся, покачал головой и сказал Хойту:

   – Видали мы этих героев, которые сваливают в сторонку, а уж оттуда грозят вернуться и отомстить.

   Потом он нажал ладонью на одну из стенных панелей, которая бесшумно повернулась, открыв проход. Это выглядело совершенно как в кино – настоящая потайная дверь. Охранник жестом пригласил Шарлотту и Хойта войти, при этом внимательно следя, чтобы никто из зевак не просочился туда под шумок.

   Хойт снова обнял Шарлотту за талию – будто бы помогая ей аккуратней вписаться в дверной проем. Девушка на миг напряглась и хотела отвести его руку, но все же не решилась. В конце концов… может быть, он просто заботится о ней, как хозяин о гостье.

   – Куда мы идем? – спросила она.

   – Вниз, – ответил Хойт.

   – А что там внизу?

   – Сама увидишь.

   – Увижу – что?

   – Ну, увидишь, когда спустишься, – сказал Хойт. Заметив обеспокоенное выражение ее лица, он вздохнул. – Ну ладно, это, конечно, не по правилам… в том смысле, что сюрприза не получится, но в любом случае… нет, не могу… нет, не скажу я тебе, но там будет много народу. Надолго мы там не задержимся. Но заглянуть стоит, уверяю тебя.

   Шарлотта действительно беспокоилась… да что там, она просто боялась забираться с этим парнем в какой-то подвал.

   Девушка чуть помедлила. В душе ее боролись страх перед неизвестностью и желание не упустить шанс продемонстрировать подругам свою состоятельность. Шарлотта на миг задержалась на пороге, быть может, отделявшем ее от настоящей пропасти, и… и… в общем, желание обрести социальный успех победило. Она последовала за Хойтом. Дверь за ними захлопнулась с глухим и тяжелым стуком. Стало тихо. Грохот вечеринки внезапно куда-то пропал. Кроме того, здесь (Шарлотта еще не знала, где именно находится это «здесь») было заметно прохладнее. Присмотревшись, она поняла, что стоит на лестничной площадке, от которой вниз уходили, заворачиваясь спиралью, едва видимые в полумраке ступени. Вдоль стены тянулись перила из толстых резиновых валиков. Перила вслед за ступенями тоже уходили вниз, закручиваясь по спирали. Короткая винтовая лестница вскоре привела Шарлотту и Хойта в маленькое помещение с низким сводчатым потолком. Бетонный пол в этой комнате был выкрашен в мышино-серый цвет, а стены, судя во всему, когда-то давно покрывали несколько слоев грязно-бежевой краски. В стене напротив лестницы едва виднелась покрашенная в тот же цвет железная дверь с маленьким окошечком, расположенным на уровне глаз человека среднего роста и запирающимся изнутри. Потолок был такой низкий, что Шарлотте показалось, будто какая-то громада давит и грозит обрушиться прямо на нее. Хойт нажал на кнопку рядом с металлическим дверным косяком, и в приоткрывшемся с лязгом окошечке появилась недовольная и даже встревоженная физиономия. Увидев Хойта, обладатель физиономии явно вздохнул с облегчением и поспешил отодвинуть засов.

   – Здорово, Хойто!

   Парень, открывший им дверь, оказался вовсе не мрачным охранником, а, судя по всему, таким же студентом, как и все остальные – веселым и жизнерадостным, одетым в ставшие почти униформой для мужской половины университета спортивно-армейские брюки цвета хаки и – естественно – длинную рубашку навыпуск. Густой кисло-сладкий запах, бьющий в ноздри, который не давал Шарлотте нормально дышать еще наверху, здесь чувствовался раз в десять сильнее. Только оказавшись в этом подземелье, она вдруг поняла: так приторно и мерзко может пахнуть только разлитое пиво. Впечатление было такое, словно комната, где она оказалась – размером с хорошую гостиную и вся утопающая в клубах сигаретного дыма, – была перед вечеринкой основательно вымочена в пиве и не до конца просушена в этом затхлом подземелье. Запах шел отовсюду: казалось, стоит прикоснуться к грязно-коричневым бугристым стенам, как из слоя штукатурки, будто из губки, проступит липкая пивная пена. По углам помещения стояли колонки, из которых довольно громко, хотя все же не так оглушительно, как наверху, доносились джазовый саксофон и чей-то голос, речитативом начитывающий немудреные слова, среди которых каждые несколько секунд рефреном повторялось «шоколад-сити». У противоположной стены комнаты большая компания веселых студентов о чем-то оживленно болтала.

   – Привет, Хантер, – обратился Хойт к парню, открывшему им дверь. – Проблем пока не было?

   – Да вроде тихо все, – ответил тот.

   Они перекинулись несколькими фразами насчет того, что от стукачей в последнее время просто стало не продохнуть, и поди сейчас отличи своего чувака от этих долбаных «контролеров», а поэтому приходится быть все время на стрёме. За время этого разговора ни Хойт, ни этот самый Хантер ни разу даже не взглянули на Шарлотту, словно вообще забыли о ее присутствии, хотя кавалер не забывал по-прежнему держать руку на талии девушки, не позволяя ей отдаляться от себя ни на дюйм.

   Эта навязчивая, даже демонстративная «близость» все меньше нравилась Шарлотте. Когда Хойт повел ее в глубь помещения, задавая направление своей ладонью и не удосуживаясь что-либо пояснять, девушке невольно захотелось послать его подальше вместе с его липучими объятиями и прикосновениями. Но здесь, в этом подземелье, пропитанном пивом и сигаретным дымом, Шарлотта испытывала нечто вроде клаустрофобии, чувствовала себя совсем беззащитной и еще более чужой, чем там, наверху. А Хойт все-таки был в определенном смысле гарантом того, что она по праву находится в этом «избранном обществе», и заставлял остальных студентов, видевших Шарлотту впервые, относиться к ней с уважением. В общем, она позволила Хойту подвести себя к веселящейся компании. Как выяснилось, самым веселым местом здесь была подчеркнуто старомодная барная стойка из темного дерева с латунной окантовкой и латунной же, опоясывающей ее понизу подставкой для ног. Посетители этого импровизированного бара выглядели не просто веселыми, но прямо-таки счастливыми, оказавшись в таком месте, куда простым смертным путь заказан. Свои восторги «избранное общество» выражало вполне банально: хохоча, визжа и стараясь перекричать друг друга. Вот высоко над головами толпы взвилась бутылка, содержимое которой с расстояния вытянутой руки полилось прямо в глотку одного из весельчаков.

   Заметив вновь прибывших, столпившиеся у бара студенты ограничились лишь короткими приветственными возгласами вроде «Хойт!» и «Как сам-то, Хойто?». Судя по всему, веселье в этой компании уже достигло той стадии, когда формулировать и внятно произносить сложные предложения становится тяжело, да и воспринимать их никто не способен. Люди просто радуются тому, что они молоды, пьяны и имеют возможность так клево оттянуться в обществе себе подобных – таких же молодых, пьяных и клево оттягивающихся друзей-приятелей. Чуть в стороне Шарлотта увидела лежащих на кушетке парня с девушкой, крепко обнявшихся и прижавшихся друг к другу. Никому из присутствующих не было до парочки никакого дела.

   За стойкой в поте лица своего и подмышек своих трудились двое чернокожих барменов – мужчины средних лет в белых рубашках и черных бабочках под наглухо застегнутыми воротниками. Перед ними на стойке выстроилась целая шеренга разнокалиберных бутылок: виски, ром, вино, водка и множество других напитков, названия которых ничего не говорили Шарлотте. Задачу барменов упрощало то, что все напитки – и пиво, и водку, и большие, и маленькие порции – они разливали в одинаковые пластиковые стаканчики.

   Продолжая крепко обнимать Шарлотту, Хойт поинтересовался:

   – Что будешь?

   – Ничего, спасибо. – Она с трудом выдавила из себя улыбку.

   – Да ладно! Это уже нечестно. Танцевать со мной отказалась! А теперь что, еще и пить не желаешь?

   «Как же громко он это проорал!» Все сидевшие у стойки и за ближайшим столиком обернулись на возглас.

   Тихо, почти шепотом Шарлотта сказала:

   – Я не пью.

   – Что, даже пиво? – изумленно произнес (нет, протрубил) Хойт.

   Шарлотта хваталась за последнюю, ломающуюся прямо на глазах соломинку:

   – Ну… нет. Но ведь ты же… ты ведь тоже не пьешь. – Она выразительно посмотрела на стаканчик с водой в его руке.

   – Я выпью, если ты со мной выпьешь! – протрубил Хойт еще громче.

   Эта сцена явно привлекла всеобщее внимание. Шарлотта почувствовала, как краска бросилась ей в лицо. Она хорошо знала, как выглядит, когда ее лицо начинает пылать, разогреваемое изнутри. Девушка попыталась что-то сказать, но смогла лишь отрицательно покачать головой. Мысленно она приказывала себе улыбаться: это давало слабую надежду, что таким образом она сумеет внушить всем этим людям, будто все происходящее очень забавно – обычная разборка между мальчиком и девочкой. Впрочем, сама Шарлотта прекрасно понимала, что эта улыбка выглядит скорее как жалкая попытка оправдаться со стороны человека, совершившего большую глупость и поставившего себя в дурацкое и неловкое положение.

   – Слушай, ну давай тогда хотя бы немного вина! Вино ведь на самом деле даже не относится к крепким напиткам! Его пьют не чтобы напиться, а просто… ну, просто для настроения. Вино не считается!

   Все, буквально все слышали этот разговор.

   – Да не слушай ты его! Он же алкоголик – то завязывает, то опять развязывает!

   Уголком глаза Шарлотта заметила того, кто позволил себе такой выпад в адрес ее столь уважаемого всеми спутника. Это был высокий и мощный парень все в тех же неизменных брюках-хаки и синей рубашке навыпуск. Одной рукой он обнимал стройную и гибкую, будто гуттаперчевую девушку в мини-юбке. Глаза у нее были мутные, и она так безвольно припала к нему всем телом, что казалось – если парень отпустит руку, то девушка просто рухнет на пол. Но посмотреть шутнику прямо в лицо Шарлотта не рискнула, просто потому, что не знала, как ответить на его реплику, чтобы еще больше не выставить себя на посмешище.

   Парень же, теперь уже явно обращаясь прямо к ней, заявил:

   – Я тебе серьезно говорю: ты хоть знаешь, кто с тобой рядом стоит? Да его же снимали для социальной рекламы: «Матери против пьянства среди подростков»!

   – Ой, как смеш-шно, – ответил Хойт. – Просто улет! Слушай, Джулиан, а почему бы тебе не спеть для нас? Говорят, когда у человека от пьянки мозги склеиваются и язык заплетается, последним средством коммуникации для него остается пение. Валяй, мы с удовольствием послушаем.

   Говоря это, Хойт продолжал обнимать Шарлотту за талию. Он смотрел на нее сверху вниз, улыбался и медленно, но настойчиво подталкивал девушку в сторону бара.

   Она понятия не имела, как можно было бы ответить этому парню, адресовавшему свои намеки не только и не столько Хойту, сколько ей. Шарлотта чувствовала себя ужасно скованно из-за того, что Хойт так по-хозяйски обнимает ее на глазах у всех. Она ведь не его собственность и ничем (ну, практически ничем) ему не обязана. Поэтому девушке не хотелось показывать, что она зависит от своего спутника, – но устраивать сцену в этом таинственном подземелье, за запертой дверью, среди посторонних людей, ей хотелось еще меньше. Но хуже всего было другое: она чувствовала, что та черта ее характера, которую она, Шарлотта Симмонс, считала одним из главных своих достоинств – умение противостоять давлению со стороны ровесников, – начинает ей изменять. Она поймала себя на том, что ей ужасно не хочется показать себя наивной пай-девочкой, перепуганным подростком в компании этих уверенных в себе, принадлежащих к местному высшему обществу старшекурсников. В общем, Шарлотта сама не сознавала, как у нее язык повернулся, когда она сказала Хойту:

   – Ну ладно, давай немножко вина.

   – Вот это другое дело! – Прижав Шарлотту к себе еще крепче, он стал пробиваться вместе с ней сквозь толпу, окружавшую барную стойку.

   Шутник-здоровяк Джулиан, шагнув в их сторону, подтянул за собой висевшую на нем девицу и сказал вдогонку:

   – Какой же ты все-таки нехороший мальчик, Хойт.

   Обернувшись, Хойт негромко, но отчетливо ответил:

   – А ты знаешь, Джулиан, какой же ты все-таки козел? – А потом обратился к Шарлотте: – Будешь красное вино или белое?

   – Даже не знаю. Может, красное?

   Он наконец убрал на минутку руку с ее талии и стал проталкиваться ближе к стойке. Потом остановился, огляделся по сторонам и вдруг совершенно неожиданно заорал:

   – Эй, там! Другого места не нашли?

   К этому времени парень на кушетке уже засунул обтянутую джинсами ногу между обтянутых такими же джинсами бедер девушки, а та, в свою очередь, забросила ногу почти на талию своему кавалеру, и оба совершали недвусмысленные синхронные толчки. После Хойта и остальные тоже обратили внимание на увлекшуюся парочку, захохотали и заорали на несколько голосов:

   – Да, да, самое место! Давайте прямо здесь!

   Те оторвались друг от друга, приподнялись на локтях и тупо, ошарашено и в то же время недовольно уставились на компанию, сломавшую им кайф. В этот момент девушка, до сих пор безмолвно висевшая на Джулиане, совершенно неожиданно, без всякого предупреждения разжала руки и стала безвольно валиться на пол. Это падение сопровождалось звуком, какой испускает воздушный шар, надутый, но вырвавшийся из рук до того, как его успели завязать. Она бессмысленно шлепала губами и смотрела прямо перед собой невидящими глазами, не в состоянии сфокусировать взгляд на чем-либо окружающем. По-видимому, она потеряла сознание. Лишь в самый последний момент Джулиан успел подхватить ее и не дал упасть на пол.

   – Вот дерьмо, – сообщил он собравшимся. Подняв ее казавшееся совершенно безжизненным тело и перебросив через плечо, он добавил: – Всё эти хреновы долбанные колеса.

   Джулиан направился к выходу из комнаты, и Шарлотта заметила, что по бедрам у висевшей на его плече девушки поползла какая-то коричневая масса. Она с трудом подавила в себе рвотный рефлекс. Без сомнения, это были экскременты.

   – Хойт… Хойт… – в ужасе произнесла Шарлотта.

   – Брось, – сказал Хойт, – не бери в голову. Эта девчонка совсем чокнутая. Принимает мышечные релаксанты, вот ее и развезло.

   Он уже вернулся от бара, держа в руках два стакана – для Шарлотты и для себя. Парень приподнял свой, словно собираясь произнести тост. Шарлотта вдруг с ужасом осознала, что настал тот самый роковой миг, которого она так боялась: сейчас ей предстояло выпить вино прямо на глазах у всей компании, собравшейся в комнате. Выпить – или опозориться раз и навсегда. Они же все смотрят на нее и мысленно делают ставки: будет она пить или нет. Шарлотта машинально подняла свой стаканчик, и Хойт чокнулся с ней. Отступать было некуда, и девушке пришлось поднести стакан к губам и сделать глоток. На вкус вино вовсе не было ужасным – но это не отбило охватившего ее чувства стыда. Ведь Шарлотта взяла этот стаканчик и даже начала пить по одной-единственной причине – чтобы собравшиеся здесь пьяные и совершенно незнакомые люди не посчитали ее полным «отстоем». Тем не менее девушка заставила себя сделать еще глоток, побольше, а потом следующий, еще больше. Только тут она заметила, что сам Хойт даже не притронулся к своему вину.

   Выразительно заглянув в стакан Шарлотты, Хойт расплылся в самой теплой и невообразимо искренней улыбке. Затем посмотрел ей прямо в глаза и, кивнув в сторону железной двери, сказал:

   – Я же тебе говорил, что мы здесь внизу надолго не задержимся. – Голос у него был такой, какой бывает в кино у тех честных и надежных мужчин, на которых всегда можно положиться и во всем им довериться. – Давай теперь я тебе покажу, что у нас наверху.

   Шарлотта кивнула и сделала еще глоток.

   В первый раз за весь вечер она почувствовала себя спокойной и непринужденной, уверенной в себе и в своем спутнике. Тревожный холодок, не покидавший ее с того момента, как она перешагнула порог этого здания, отступил – словно растаял под действием теплоты и сладости, струившихся теперь по ее жилам. Этот красавчик Хойт, так восхищавший и в то же время пугавший Шарлотту, оказался настоящим джентльменом, пусть и несколько излишне «горячим» джентльменом, если использовать словечко Мими. Эх, Мими, видела бы ты тогда свою физиономию! Да и Беттина тоже! Вот о чем думала Шарлотта, глядя в глаза Хойту. Когда он снова слегка обнял ее и повел к винтовой лестнице, девушка охотно последовала за ним, уже не чувствуя ни скованности, ни неловкости.

   Поднявшись наверх, Хойт повернул ручку потайной двери, но она не открылась. Наверняка охранник запер ее со стороны коридора, сказал Хойт Шарлотте. Он либо заметил кого-нибудь из засланных администрацией стукачей, либо просто посчитал стукачом кого-то из гостей. Руководство университета озаботилось тем, что несовершеннолетние студенты то и дело попивают спиртное, да еще прямо на территории кампуса. Поэтому общаги и студенческие клубы так и кишат засланными шпионами, да и стукачами-предателями из числа самих студентов. Конечно, администрацию тоже можно понять: получается, что прямо в университете алкоголь распивают студенты, не достигшие двадцати одного года. Студенческое сообщество, в свою очередь, разработало собственную систему конспирации и контрабанды спиртного. Вот почему, например, все напитки подаются в одинаковых белых стаканчиках – как спиртные в подпольном баре, так и безалкогольные в главном зале дискотеки. Так стукачу труднее отличить, что человек пьет – пиво или, например, «Спрайт». Но в последнее время руководство усилило нажим, нацелив главный удар на самого сильного и хорошо организованного противника – студенческие братства и клубы. Начальство не без основания считало, что если удастся пусть не совсем запретить эти очаги порока, но хотя бы вытеснить их с территории кампуса, то…

   По правде говоря, Шарлотта мало что слышала после слов «несовершеннолетние студенты пьют спиртное». До нее постепенно доходил смысл сказанного Хойтом: оказывается, она, Шарлотта Симмонс, принимает участие в чем-то противозаконном. Такого с ней еще никогда не случалось! Впрочем, легкая волна паники, охватившая девушку, схлынула так же быстро, как и накатила. Даже слишком быстро. Шарлотта отпила еще вина. Нет, до нее, конечно, доходило, что Хойт, рассказывая ей о перипетиях антиалкогольной кампании, снова обнял ее за талию. Но почему-то на этот раз такая вольность не показалась Шарлотте ни чрезмерной, ни неуместной. Он просто таким образом распространяет на нее свое покровительство и защищает от возможных неприятностей.

   Хойт снова повернул ручку, и на этот раз дверь открылась. После сравнительно тихого подземелья музыка, доносившаяся в коридор из большого зала, показалась Шарлотте нестерпимо громкой. Охранник повернулся в своем кресле, кривовато ухмыльнулся и сказал что-то вроде: «Все чисто, Хойто, проходи».

   Народу в главном зале оказалось еще больше, чем прежде. Ребята и девушки, почти все исключительно белые, стояли практически вплотную друг к другу по всей площади зала. Естественно, воздух от этого не посвежел. Духота стояла страшная. Девушки улыбались друг другу и парням во весь рот – может быть, просто для того, чтобы не упустить последние оставшиеся в воздухе молекулы кислорода. И еще они не переставая смеялись – сами не зная почему и над чем. Музыка, грохотавшая под сводами зала представляла собой все ту же бесконечную какофонию, напоминавшую цепную реакцию при автомобильной аварии на скоростном шоссе: металлический лязг врезающихся одна в другую машин вперемешку с человеческими воплями и стонами.

   Шарлотта оторопела. Куда идти дальше? Как пробираться через эту плотно спрессованную толпу? Окажись она сейчас одна ее охватила бы паника. Где Мими? Как добираться домой? А ведь, наверно, уже пора возвращаться – поздно все-таки. Но как ей пробраться хотя бы к выходу из этого помещения, где люди упакованы плотно, как селедки в бочке?

   Впрочем, все эти мысли лишь промелькнули в голове Шарлотты, уступив место, как ни странно, определенной уверенности и даже спокойствию. Все-таки она здесь не одна. У нее есть персональный сопровождающий. Он тут свой в доску, со всеми знаком… И в этом месте Шарлотта позволила себе усомниться в правильности своих умозаключений – а станет ли Хойт помогать ей уйти с дискотеки с такой же готовностью, с какой таскает ее по своим потайным подземельям и знакомит с друзьями-приятелями.

   Хойт стоял у нее за спиной, вынужденный – вынужденный? – прижаться к ней едва ли не всем телом. «Народу здесь действительно много, – подумала Шарлотта, оправдывая излишнее, с ее точки зрения, стремление Хойта постоянно быть рядом – в буквальном смысле этого слова. – С другой стороны, кто его знает – может быть, так даже лучше, – успокоила она себя. – Зато не потеряемся».

   – Ну и что? Что будем делать? – спросила Шарлотта Хойта. Для того, чтобы спутник услышал ее, девушке пришлось обернуться и почти прокричать эти слова ему прямо в ухо. – Здесь ведь находиться невозможно. Куда мы пойдем?

   – Да уж, прямо дурдом, – согласился Хойт. – Давай пробираться вон туда, к лестнице, – предложил он. – Я же говорил, что покажу тебе, как все у нас там наверху. Интерьеры там – закачаешься. Ну что, двинули?

   Она кивнула, и Хойт потащил ее по лестнице.

   Шарлотта уже и забыла, как это, оказывается, хорошо, когда кто-то может принять за тебя решение. Впрочем, какая-то часть ее продолжала сопротивляться. Эта недоверчивая и подозрительная составляющая ее души не переставая выдвигала все новые доводы против путешествий по закоулкам этого здания, да и вообще против возможного продолжения знакомства с Хойтом.

   Не прошло и минуты, как Хойт с Шарлоттой «на буксире» уже пробился к лестнице, ведущей наверх. Еще несколько энергичных движений, и вот она – долгожданная свобода.

   Не успели Хойт и Шарлотта, поднявшись чуть выше, отдышаться и окинуть взглядом панораму набитого до отказа зала, как до них донесся сбивающийся на хихиканье голос:

   – Эй, Хойти, как успехи? Время-то идет, а я смотрю: восставшие из ада еще не добрались до райских кущ! Предупреждаю тебя, о путник: Эдем переполнен! Что-то праведников развелось – невпроворот. Нормальному парню и податься будет некуда. Ну да ладно, дерзай. Ищите и обрящете…

   Хойт, явно не пришедший в восторг от этой проповеди, только махнул рукой и не стал отвечать говорившему. Это был весьма упитанный парень с густыми бровями, сходившимися на переносице. Он многозначительно переводил взгляд с Шарлотты на Хойта и обратно. Минутку-минутку. Вроде бы она видела его где-то раньше? Шарлотта задумалась. Впрочем, если им и доводилось встречаться в учебных корпусах или на территории кампуса, то вряд ли у Шарлотты была возможность лицезреть толстяка в таком виде: явно пьяный, в насквозь мокрой от пота рубашке, он стоял, опершись на перила, опасно наклонив вниз почти опорожненный белый пластиковый стаканчик.

   Хойт сделал вид, что не заметил обращавшегося к нему однокурсника.

   – Кто это такой? – спросила Шарлотта. – Что он имел в виду?

   Хойт пожал плечами, давая понять, что, мол, кто их разберет, этих надравшихся придурков.

   – Это наш Ай-Пи, – сообщил он Шарлотте. – В семье не без урода. Приняли его в клуб, а теперь вот мучаемся.

   Лестница, по которой Хойт повел Шарлотту, оканчивалась площадкой, по размерам раза в три превышавшей гостиную в ее родном доме в Спарте. Ей еще не доводилось видеть лестничные пролеты такой высоты в каком-либо здании. Что уж говорить об огромном холле, куда вела распахнутая настежь дверь с лестничной площадки! В центре потолка, где когда-то, по всей видимости, висела огромная люстра со множеством свечей, теперь был закреплен какой-то новомодный хайтековский прожектор, дававший резкий голубовато-белый флюоресцентный свет. Стоя на пороге просторного холла, Шарлотта разглядела целую компанию студентов, столпившихся у одной из дверей: парни и девушки просто загибались от хохота, а также визжали, аплодировали, кричали, топали ногами, стонали и завывали одновременно. Все эти звуки, по всей видимости, выражали либо горячее одобрение, либо притворное осуждение того, что происходило в комнате и было скрыто от взора Шарлотты. Несмотря на тесноту и явно завораживающее зрелище, вся компания то и дело прикладывалась к большим пластиковым стаканчикам – не то, чтобы взбодриться очередной порцией спиртного, не то с целью просто освежить горло лимонадом и колой.

   – Что там такое? – заинтересовалась Шарлотта.

   Хойт, бросив взгляд в холл, даже не остановился на пороге. Все так же полуобнимая Шарлотту за талию, он настойчиво тянул ее дальше – вверх по лестнице на третий этаж.

   – Да хрен его знает, – со вздохом сказал он и покачал головой, давая тем самым понять: что бы там ни происходило, это зрелище ни в коем случае не заслуживает их с Шарлоттой внимания. Судя по выражению его лица, не стоило тратить даже малейших усилий или пары секунд на то, чтобы разобраться, над чем так потешаются эти несерьезные, инфантильные и духовно неразвитые люди.

   – Пошли, пошли. Я тебе покажу, как мы тут живем. Ты просто обалдеешь. Знаешь, какие у нас здесь комнаты!

   Площадка и холл на третьем этаже ничем не отличались от тех, что минуту назад Шарлотта видела этажом ниже. Разница между ними заключалась в том, что здесь никто не толпился в холле перед открытыми дверями: сам холл был пуст, а все двери, выходившие в него, плотно закрыты. Впрочем, изнутри доносились ставшие уже привычными для Шарлотты характерные звуки, сопровождавшие жизнь в общежитии: кто-то что-то громко говорил, кто-то где-то смеялся. Смех был как настоящий – реакция на рассказанный анекдот или остроумное замечание, так и искусственный – доносившийся из динамиков телевизора в качестве саундтрека очередного комедийного сериала. Где-то играла музыка, раздавались пьяные мужские возгласы, невнятная мешанина разговоров, слышались выстрелы и предсмертные стоны уничтожаемых в компьютерных играх самых разнокалиберных чудовищ…

   Хойт остановился около одной из дверей и прислушался, явно пытаясь определить прямо из холла, что происходит в комнате. Выждав несколько секунд, он повернул ручку и распахнул дверь. Шарлотту удивили не столько размеры комнаты и даже не количество набившихся в нее людей – а молодые люди и девушки сидели плотными рядами как на обеих кроватях, так и на полу вдоль стен, – сколько царившая в помещении тишина. В следующую секунду ей в нос ударил запах дыма – не табачного, а какого-то другого, незнакомого, резкого и в то же время сладковатого. Сидевшие в комнате уставились на Хойта и Шарлотту глазами енотов, застуканных у мусорного бачка за домом посреди ночи: в этих взглядах было и беспокойство, и признание собственной вины, и раздражение по поводу столь бесцеремонного вмешательства в то, что, по их мнению, было их сугубо личным делом. Лишь одна из девушек не обратила на появившуюся на пороге парочку никакого внимания – глаза ее были закрыты, и она полной грудью и с явным удовольствием затягивалась дымом, исходившим от короткой мятой сигареты, которую она держала за самый кончик большим и указательным пальцами.

   – Тишина и покой, – усмехнулся Хойт и, отступив назад, закрыл за собой дверь.

   Несколько шагов – и Хойт без остановки и театральных пауз открыл следующую дверь. Комната, представшая глазам Шарлотты, была столь же просторной, как и предыдущая, но отличалась тем, что обе кровати, стоявшие у противоположных стен друг напротив друга, были двухъярусными. Хойт нашарил рукой выключатель у двери. Шарлотта сразу обратила внимание, что одно из двухэтажных спальных мест было превращено в некое подобие палатки: разноцветное одеяло с индейскими узорами заправлено под верхний матрас, а его другой край – уже не столь аккуратно – подоткнут под нижний. Из-за полога этого импровизированного вигвама Шарлотта неожиданно услышала раздраженный мужской шепот:

   – Какого хрена, что еще за урод приперся?

   Хойт выключил свет и поспешил закрыть дверь.

   – Мне показалось, или там кто-то что-то сказал? – спросила Шарлотта.

   – Не знаю. Может, во сне у кого-то вырвалось, – с напускным равнодушием ответил Хойт. – Да, точно, там ведь наверняка кто-нибудь спит.

   Обход холла продолжился. Еще одна дверь. Приоткрыв ее, Хойт сунул голову в образовавшуюся щель. В комнате никого не было, но свет горел. Шарлотте сразу же бросилась в глаза одна из двух кроватей. Ну и бардак, просто какое-то крысиное гнездо! Простыни, одеяло, подушка – все скомкано так, что видна чуть ли не половина матраса. На вторую кровать было наброшено покрывало – явно в отчаянной попытке придать этому лежбищу приличный вид, но сложность рельефа, образовавшегося под покрывалом, доказывала, что расправить скрученное чуть ли не узлом одеяло или хотя бы положить на место подушки владельцу «спального места» в голову не пришло. Хойт тем временем переложил руку с талии на плечи Шарлотты и, направляя ее движение, предложил переступить порог. Остановившись за дверью, он взмахнул рукой, словно предлагая обозреть все помещение, а затем уже на словах обратил внимание гостьи на самую важную архитектурную деталь комнаты:

   – Ты только посмотри на эти окна. Футов восемь в высоту, если не десять.

   Окна действительно были большие, но впечатление от размеров смазывалось потрепанными, сплошь в пятнах, шторами, которые, похоже, уже невозможно было отдернуть, не обрушив вниз, и определенно держащимися на честном слове деревянными брусьями; закрепленные на них пружинные зажимы для штор явно приказали долго жить.

   – …А потолки у нас здесь какие – дворцовый зал, да и только, – продолжал Хойт. – И эти, как их там? Карнизы. Ну да, карнизы – в общем, вот эта лепнина по периметру. И ты только представь себе: это здание изначально строилось как студенческий клуб и общежитие! Да, были времена! Это ведь всё наши выпускники сделали. Двое из них в свое время вложили деньги в строительство этого здания – в благодарность за полученное образование. Сейчас-то все по-другому. И деньги уже не те, да и люди… В общем, больше такого уже никогда не построят, будь уверена.

   – Это твоя комната? – спросила Шарлотта.

   – Нет, – ответил Хойт. – Моя этажом ниже. Ну, там, где народ толпится. Она даже еще просторнее, чем эта, но большинство наших комнат – именно такие. Будешь иметь представление, как мы тут живем. И если честно, знаешь, что я скажу? Люблю я этот дом.

   С этими словами он поджал губы и многозначительно покачал головой, всем своим видом давая понять, что чувства, испытываемые им по отношению к любимому общежитию, слишком глубоки и утонченны, чтобы их можно было выразить словами. Затем Хойт улыбнулся Шарлотте улыбкой человека, ох как много повидавшего на своем веку. Переведя взгляд на окно, он помолчал и вдруг снова посмотрел прямо гостье в глаза – глубоким, очень глубоким взглядом – и улыбнулся (Господи, да неужели такое возможно?) едва ли не застенчивой улыбкой смущенного, робеющего молодого человека.

   В этот душещипательный миг дверь в комнату вдруг распахнулась, и помещение наполнилось скороговоркой-йодлем весело щебечущего дуэта. Не сняв руки с плеча Шарлотты, Хойт повернулся, заставив и ее развернуться вслед за собой. На пороге комнаты показался высокий стройный парень со взъерошенными светлыми волосами. Он обнимал за талию эффектную брюнетку – невысокую, но с отличной фигуркой, наиболее заметные и соблазнительные части тела которой едва не выпрыгивали из коротенького, чуть длиннее бюстгальтера, топика на тонких бретельках и неизвестно на чем державшихся джинсов. Ну, а пупок – эпицентр этого праздника едва прикрытой плоти – словно яблочко мишени, должен был помочь сориентироваться и настроить прицел любому охотнику, заинтересовавшемуся такой дичью.

   Однако Хойта не так легко было сбить с толку каким-то там девичьим животом.

   – Черт, Вэнс, вали отсюда! – рявкнул он. – Эту комнату мы заняли.

   Брюнеточка так и замерла на месте со спасительной улыбочкой – «не-понимаю-что-здесь-происходит» – на лице.

   – Ну… ну, извини-и, – протянул Вэнс, все так же обнимая свою спутницу. – Ты только успокойся. Сам же всегда говоришь: главное – спокойствие. Ховард и Ламар сказали мне, что…

   – Да что мне твои Ховард с Ламаром? Где они, здесь? – осведомился Хойт. – Что-то не вижу. А вот мы, между прочим, здесь, и пришли сюда раньше вас. Так что, ребята, валите, эта комната наша.

   Прежде чем шагнуть за порог, Вэнс посмотрел на часы, выразительно подмигнул Хойту и заметил:

   – Ну, не знаю, по-моему семь минут прошли уже давным-давно.

   – Вэнс…

   Тот с демонстративным испугом отпрыгнул в коридор и, подняв руки в знак того, что сдается, сказал:

   – Всё-всё, больше ни слова. Молчу. В конце концов, хронометраж в этом деле не главное. Ты только дай мне знать, когда вы тут закончите. Договорились? Мы там будем, на втором этаже.

   «Эта комната наша! Дай мне знать, когда вы тут закончите!» Руки Шарлотты онемели, лицо вспыхнуло. Вырвавшись из объятий Хойта, она громко и четко проговорила:

   – Довожу до твоего сведения, что ты ошибаешься! Мы эту комнату не занимали – это ты меня сюда притащил! Мы ничего не закончим – и знаешь, почему? Потому что мы ничего и начинать не будем!

   Хойт бросил короткий взгляд на Вэнса и брюнеточку, затем покачал головой и закатил глаза, словно давая понять: вот, мол, какая рыбка сорвалась. Однако он сделал еще одну попытку спасти положение, беспомощно разведя руки и напустив на лицо виноватое выражение:

   – Да я понимаю…

   – Ничего ты не понимаешь! – перешла на крик Шарлотта. – Ты… ты грубый и наглый!

   – Эй! Уймись! – сказал Хойт. – Я хотел сказать… черт! Ну что ты будешь делать!

   В Хойте заговорил тот самый вечный самец, вечно приводимый в бешенство вечной самкой, вечно закатывающей истерики и устраивающей сцены.

   – Что? Сам уймись! А вообще-то делай что хочешь! Мне наплевать! Я ухожу!

   С этими словами Шарлотта почти выскочила из комнаты, едва не налетев на Вэнса и его брюнеточку. В глазах у нее стояли слезы.

   Хойт, явно не ожидавший такого поворота событий, не слишком убедительно и настойчиво крикнул вслед:

   – Эй… слушай, ты это… подожди!

   Шарлотта даже не оглянулась. Отбросив за спину свои длинные волосы, она в гневе неслась вниз по лестнице. Внизу, в главном зале, все было по-прежнему. Вакханалия продолжалась. Все так же ревели динамики, все так же дергалась в такт музыке толпа гостей. Шарлотте пришлось даже не протискиваться между ними, а в буквальном смысле прокладывать себе путь, орудуя локтями и наваливаясь на преграду всем телом. Словно ледокол, выползающий корпусом на лед и продавливающий его своей тяжестью, она пробивалась, проталкивалась сквозь плотную стену человеческих тел. Впрочем, никто на нее не обижался. Время от времени такие обезумевшие – кто от радости, кто от выпитого и выкуренного – люди-снаряды пробивали стену. Густая вязкая масса, едва Шарлотта делала следующий шаг, смыкалась у нее за спиной как ни в чем не бывало. Студенты танцевали, издавали вопли, визжали и продолжали конвульсивно дергаться в пятнистых лучах стробоскопов. До слуха Шарлотты доносились обрывки фраз, которыми обменивались танцующие: «Уже трубы горят… На многое не рассчитывай… Сам большой, а член маленький… Она-то, да с ней только оргазм обламывать… Ну ни хрена себе, чисто, как в гетто… Целую дорожку вынюхала… Вот бы и с ним попробовать… А эта смотри – вроде как Джоджо подцепила…»

   «Эта Джоджо подцепила?» – эхом раздался в голове Шарлотты короткий обрывок чьей-то фразы, произнесенной почему-то именно в тот миг, когда она расталкивала именно эту компанию. Впрочем, сейчас девушке было не до размышлений о том, не насчет ли нее судачат и зубоскалят те, с кем Шарлотте Симмонс, как ей еще недавно казалось, выпала честь получать образование в одних и тех же стенах. Прочь отсюда, скорее на улицу, на свежий воздух, не отравленный запахом похоти, пота и перегара…

   …Почти не отравленный, если не обращать внимания на полдюжины скорчившихся в рвотных судорогах парней и девушек, расползающихся в разные стороны от парадного входа в студенческий клуб Сент-Рей. Смотреть действительно следовало – но не на тех, чье веселье на какое-то время было прервано физиологической реакцией организма, а на то, чтобы не наступить на свидетельства того, что рвотный рефлекс у них у всех сохранился в полной мере. Отовсюду, из-за каждого дерева или куста – по крайней мере, так показалось Шарлотте, – на аллею доносились не только отвратительные булькающие и рыгающие звуки, но и то веселые, то отчаянные крики и стоны, вызванные, вероятно, спазмами в животе. Не в силах больше сдерживать слез, Шарлотта поспешила скрыться в темноте аллеи. Она бегом спустилась по лестнице, пересекла загаженную не рассчитавшими своих сил студентами площадку и перешла на шаг уже под прикрытием гигантских теней вековых деревьев. Ладонями она размазывала по щекам слезы, дыхание перебивали всхлипы, а в голове вертелись одни и те же мысли и воспоминания. «Вали отсюда! Эта комната наша!» – «Все, молчу. Ты только дай мне знать, когда вы тут закончите. Договорились?» О Господи, только бы Беттина и Мими не узнали, какого крутого парня ей удалось подцепить, каким унижением обернулось для нее это знакомство и какая она, оказывается, все-таки дура.

   Шарлотта чувствовала себя одинокой, маленькой и потерянной в этом огромном кампусе, на этой погруженной в бесконечную темноту аллее, уводившей ее к общежитию для первокурсников – зданию, которое так и не стало для нее домом. Слезы по-прежнему душили ее, судорожные всхлипы рвались из груди, и ей еще никогда в жизни не было так жаль саму себя – маленькую девочку из затерянной в горах глухой деревушки, одетую в старое ситцевое платье, которое она так заботливо и, как ей показалось, незаметно, подколола на пару дюймов. Эх, дурочка, впечатление хотела произвести, ноги свои стройные и загорелые показать.

   Мрачные, едва различимые в темноте громады учебных корпусов и административных зданий, расположенных вдоль аллеи, казалось, чуть презрительно наблюдают за девушкой. Насмешками эти великаны не разражались только потому, что считали ниже своего достоинства обращать внимание на переживания и потрясения какой-то глупой провинциалки. Шарлотта шла в полной тишине, нарушаемой лишь звуками ее шагов и ее же собственными всхлипываниями. Она то давила их в себе, то, не сдержавшись, снова начинала плакать. Было в этом чередовании волевых усилий и эмоциональных срывов – сжать зубы, потом снова разреветься, размазать слезы по лицу, снова сжать зубы и так далее – какое-то нездоровое самоуничижительное удовольствие, словно Шарлотту снова раз за разом затягивало в водоворот обмана, разочарования и предательства, в который ее, как игрушку, втянул этот Хойт Как-его-там-не-знаю-да-и-не-больно-то-хотелось-знать. В общем, обратный путь в общежитие Эджертон превратился для нее в кошмар. Ощущение боли и отчаяния усиливалось тем, что дороге, казалось, не будет конца.

   Шарлотта вышла из лифта на своем шестом этаже и оказалась в полутемном холле, погруженном в мертвую тишину. Он показался ей если не родным домом, то уж, по крайней мере, убежищем, в котором она, Шарлотта Симмонс, могла остановиться и перевести дух. Здесь она будет хотя бы в относительной безопасности. Оставалось только добраться до комнаты. Расслабившись, Шарлотта позволила себе тяжелый вздох и несколько всхлипов. Потом сделала по коридору шаг, другой… и вдруг услышала шепот. Господи! Шесть… семь… восемь… да сколько же их тут? – девчонок сидели в коридоре на полу друг напротив друга, опершись спинами о стены. В проход были выставлены две шеренги ног ноги в обтягивающих джинсах, шортах, шлепанцах, сандалиях, домашних тапочках, босые ступни, голые коленки… а чуть выше – глаза, глаза, глаза, и все эти глаза были устремлены на нее. Все это были ее соседки-первокурсницы с того же этажа. Что это они делают здесь, в холле, посреди ночи?

   В следующую секунду девушку пронзила другая мысль: а что они про нее подумают? Как она выглядит? Слезы, красные глаза, а уж нос вообще вдвое распух от плача и постоянного вытирания платком. Нет, пожалуй, выкрутиться уже не удастся. Они явно все слышали с того момента, как за ней захлопнулась дверца лифта. Шарлотта отчетливо поняла, что ей сегодня предстоит еще одно испытание: пройти сквозь строй. Чтобы пропустить ее к комнате, девчонкам придется убрать ноги. Вот только сделают ли они это сами? А заговорить с ними, попросить их было сейчас выше ее сил! Тогда она снова расплачется, а плакать при посторонних Шарлотта просто не имела права. Закусив губы, она сделала еще один шаг вперед, уговаривая себя: «Ты сильная, ты выдержишь, иди, не бойся, не выдавай свои чувства». Шаг – и первая пара ног в потертых джинсах согнулась в коленях, как складной нож. Эти худые, даже скорее костлявые ноги принадлежали тощей – кожа да кости – девушке по имени Мэдди, у которой было невероятно бледное личико со скошенным маленьким подбородком и коротко, под мальчишку, подстриженные волосы цвета ромашкового отвара. Мэдди была довольно-таки тупая, несмотря на то, что ей удалось каким-то образом выиграть прошлой весной большой общенациональный научный конкурс среди школьников – имени Вестингауза или кого-то там еще, благодаря чему Мэдди и получила стипендию на обучение в Дьюпонте.

   Шарлотта старалась смотреть прямо перед собой, но ей не удалось увернуться от взгляда круглых глаз Мэдди, казавшихся на худом лице невероятно огромными.

   – Что случилось?

   Шарлотта, не поднимая взгляда, едва заметно покачала головой. По всей видимости, это должно было означать: «Ничего, все нормально». Естественно, это только обострило интерес Мэдди.

   – Мы слышали – ты плачешь?

   Колени сидевших на полу девчонок продолжали пара за парой подтягиваться к груди, освобождая проход. Вот только происходило это не так быстро, как ей хотелось. Каждая очередная пара глаз изучающе впивалась в ее лицо, и Шарлотта просто нутром чуяла: соседки только и ждут, когда она откроет рот, чтобы ответить на повисший в воздухе вопрос, не сдержится и разревется прямо перед ними. Худышка Мэдди даже спросила ее из-за спины:

   – Может, тебе чем-нибудь помочь?

   В следующую секунду Шарлотта почувствовала себя в окружении. Следующие две девушки явно тянули время, убирая свои ноги чуть медленнее, чем нужно. Эти доли секунды были нужны им, чтобы заставить Шарлотту если не ответить, то хотя бы как-то отреагировать теперь уже на их вопрос:

   – Нет, правда, что случилось-то?

   Кто именно из этой странной компании тощих и толстых, кривоногих и вообще каких-то уродливых девчонок задал вопрос, Шарлотта не знала. Но это и не имело значения. «Главное, – повторяла она про себя, – не смотреть на них, не встречаться взглядами с этими… этими… этими ведьмами, собравшимися здесь на полу специально, чтобы меня помучить и потерзать и порадоваться чужой боли!» И тут Шарлотта сделала непростительную ошибку – она встретилась глазами с Хелен, высокой чернокожей девушкой, сидевшей едва ли не последней в этом строю. Подтягивая к себе колени, Хелен голосом заботливой сестренки спросила:

   – Эй, да ты где была?

   Этот вопрос был явно задан вместо другого: «Кто это тебя так?»

   Просто отмахнуться от такого заботливого тона Шарлотта уже не могла. Кроме того, у нее в подсознании крепко сидела установка: нельзя не выслушать то, что хотят сказать тебе чернокожие студенты, нельзя отмахиваться от их предложений и уж тем более не отвечать на их вопросы, поскольку такое поведение могут расценить как проявление неких зачатков расизма. Причем это правило касалось всех чернокожих, включая таких как Хелен, чей отец (о чем прекрасно знал весь этаж) владел одной из крупнейших строительных фирм в Атланте, а его состояние во много раз превосходило все, чем когда-либо владели многие поколения Симмонсов за долгие годы жизни и работы в Голубых горах. И вот Шарлотта, не то купившись на прозвучавшее в голосе Хелен сочувствие, не то из опасения быть обвиненной в отсутствии политкорректности, разжала губы и, еще пытаясь удержать в горле рвавшиеся наружу рыдания, произнесла всего пару слов:

   – На дискотеке… Там, в клубе.

   Все, плотина была прорвана, и больше сдерживать слезы Шарлотта не могла. Последние метры до двери своей комнаты она преодолела с трудом. Все тело ее вздрагивало, из груди вырывались уже неудержимые рыдания. А маленькие ведьмы продолжали обстреливать ее спину вопросами:

   – В каком клубе?…

   – Что они с тобой сделали?…

   – Может, тебе все-таки чем-то помочь?…

   – Это кто-то из парней?

   Поворачивая дверную ручку, Шарлотта слышала за спиной шепот, притворно-сочувственные вздохи, цоканье языков и шорохи. Ведьмы садились поудобнее, чтобы обсудить увиденное и услышанное…

   «Наверно, так и должно было случиться», – мысленно произнесла Шарлотта сквозь слезы. Поражение Шарлотты Симмонс, ее срыв, ее истерика – это был настоящий праздник, достойное завершение их пятничного вечера.

Глава одиннадцатая
Звезда, на сцену!

   На следующий день в одиннадцатом часу утра Шарлотта все еще лежала в постели, вытянувшись на спине, то открывая, то закрывая глаза. Ее сознание словно играло, последовательно чередуя утренний сон и пробуждение, причем игра шла помимо воли самой Шарлотты. Глаза открыты – и она видит мелькание ярких полос света и тени на освещенном солнцем подоконнике… Глаза закрыты – и Шарлотта слышит дыхание спящей Беверли, которая время от времени то вздыхает, то стонет во сне… Глаза открыты… закрыты… надо же было так вляпаться вчера. Надо же было выставить себя такой идиоткой. В этом состоянии между сном и явью, между миром иллюзий и суровой реальностью, Шарлотта чувствовала себя особенно слабой, беззащитной и уязвимой… Близость к миру сновидений нисколько не притупляла чувства. События вчерашнего вечера невольно повторялись и повторялись в памяти… Как она могла позволить этому парню настолько нагло и бесцеремонно прикасаться… да что там прикасаться – обнимать ее весь вечер! Прямо у всех на глазах! Прямо на глазах у Беттины и Мими! Накануне она сбежала из клуба, даже не попытавшись их разыскать… Домой, в Малый двор, Шарлотта дошла одна уже в темноте, среди пугающих теней и ночных шорохов, на что потребовалась вся ее храбрость. Как она теперь сможет посмотреть в глаза подругам? И как только она позволила убедить себя в том, что этот наглый, циничный хищник Хойт – на самом деле дружелюбный и гостеприимный хозяин дома, которому вдруг ни с того ни с сего приспичило защитить потерянную в этом содоме бедняжку, дать ей понять, что она не случайный и не последний человек на этом празднике?… Да уж, тот еще праздник… Обычная студенческая пьянка, куда она действительно попала по ошибке и собственному недомыслию, а вот Хойт там чувствовал себя полностью в своей тарелке… Да, действительно, там ему самое место – этому… этому… ублюдку. Да, это самое подходящее для него название, хотя дома Шарлотта даже никогда не слышала, чтобы это слово громко произносили вслух, а уж тем более никогда не употребляла его сама… И все же этому ублюдку удалось обманом и хитростью заставить ее выпить спиртного… и ходить по всему клубу в обнимку с ней, держащей этот чертов стакан с вином… у всех на виду… Если б мама ее увидела, она бы просто умерла на месте от разрыва сердца! Ничего себе – отправила дочку получать образование, и вот месяца не прошло, как та уже шляется по каким-то клубным пьянкам, сама пьет вино и позволяет себя лапать, причем прямо на людях, какому-то смазливому, скользкому и наглому ублюдку… которому и нужно-то от нее было только одно натащить в спальню и…

   Ну ладно, как бы там ни было, но пролежать вот так с закрытыми глазами всю оставшуюся жизнь все равно не получится… Однако сейчас Шарлотта больше всего на свете боялась разбудить Беверли… Та едва ли не каждое утро, включая выходные, устраивала настоящие спектакли. Стоило Шарлотте вылезти из постели и начать одеваться, как соседка якобы во сне издавала тяжелый вздох, давая понять «ранней пташке», что ее деревенская привычка вставать ни свет ни заря выбивает наследницу благородного семейства из колеи на целый день. Все это повторялось с завидной регулярностью, как бы Шарлотта ни старалась вести себя тихо, как бы ни стремилась она свести к минимуму все звуки, сопровождающие утренние сборы любого нормального человека. Даже в полусне Беверли не упускала возможности дать понять соседке, что та по сравнению с ней просто неотесанная деревенщина. Когда же Беверли в свою очередь с гораздо большим шумом вваливалась в комнату посреди ночи, Шарлотта продолжала лежать с закрытыми глазами, несмотря на то что ее так и подмывало устроить соседке такой же спектакль со вздохами и завываниями. Стремление сохранить хотя бы видимость мирных отношений в комнате брало верх над желанием что-то сказать Беверли, поддеть ее, может быть, даже попытаться отомстить за все лишения и унижения со стороны своей утонченной (скорее в прямом, чем в переносном смысле) соседки. В общем Шарлотта не могла не признать, что Беверли удалось добиться молчаливого признания собственного превосходства и главенства своих интересов. Впрочем, сделать это ей было нетрудно. Ведь она была богатой девочкой из привилегированной школы. Как же можно было допустить столь непростительную глупость и лишить ее высочество хотя бы нескольких секунд безмятежного сна в очередное субботнее утро?

   Не скрипнув кроватью, не зашуршав постельным бельем, не вздохнув и не охнув, Шарлотта выбралась из-под одеяла, опасливо посматривая на изволившую почивать принцессу. Все так же беззвучно она всунула ноги в тапочки, медленно, дюйм за дюймом, натянула халат, взяла свое полотенце, мыло и другие туалетные принадлежности и на цыпочках, почти по воздуху, направилась к двери. Вдруг – о, ужас! – мыло по непростительному недосмотру выскользнуло у нее из рук и даже не упало, а форменным образом рухнуло на пол. Звук этого обвала учитывая принятое в комнате поведение, смело можно было сравнить со взрывом бомбы. Парализованная страхом Шарлотта втянув голову в плечи, уставилась на Беверли, как на спящего льва, которого нечаянно разбудила. Но – нет! Чудо из чудес! Потревоженный лев, оказывается, вовсе не был потревожен. Он продолжал мирно дремать, не выказывая никаких признаков неудовольствия. В общем, Беверли не стала ни стонать, ни вздыхать, ни ворочаться в кровати. Шарлотта все так же осторожно нагнулась, подняла мыло и по-прежнему на цыпочках вышла в коридор. Дверь за собой она закрыла уже отработанным движением – тщательно добиваясь, чтобы та беззвучно коснулась косяка, а ручка ни малейшим щелчком не напомнила о своем существовании.

   Слава Богу, в это время в умывальной комнате было не так много народу. Очень бледная девушка, у которой к тому же почему-то напрочь отсутствовала талия, вышла – голая! – из душевой кабины; наготу ее слегка прикрывало лишь облако пара, вырвавшееся вслед за ней из-за пластиковой занавески… Само собой, в одной из туалетных кабинок преувеличенно громко кряхтел и издавал прочие звуки кто-то из парней… Господи, как же все они отвратительны… Шарлотта посмотрела на себя в зеркало. Интересно, как отразился на ее лице вчерашний вечер? Ну что ж, если не считать легкой бледности, даже слегка с пепельным оттенком, то все не так уж и страшно. Что же касается исчезнувшего румянца, словно бы выщелоченного отбеливателем, то тут уж ничего не поделать. Шарлотта знала за собой это свойство: она всегда бледнела, когда чего-то стыдилась или чувствовала себя виноватой… Девушка торопливо умылась, почистила зубы, вернулась к двери своей комнаты и как можно более бесшумно, с осторожностью, достойной суперагента, открыла ее…

   Яркий солнечный свет заливал комнату! От теней не осталось и следа. Беверли, оказывается, уже успела встать, полностью поднять жалюзи и распахнуть портьеры. Теперь она стояла у окна со своей стороны комнаты и, чуть подавшись вперед, выглядывала в окно. На ней были только штанишки и короткая футболка, в которых она спала. Взглянув на соседку «с тыла», Шарлотта не могла не отметить карикатурную костлявость ее фигуры. Тазовые кости выпирали в стороны, туго обтянутые кожей. В таком ракурсе Беверли больше всего напоминала бледный – в прямом и переносном смысле – призрак тех умирающих от голода эфиопов, которых показывают по телевизору, специально фокусируя камеру на мухах, кружащих над их то ли еще живыми, то ли уже мертвыми глазами. Беверли потянулась и обернулась к Шарлотте. Без косметики ее лицо выглядело не так, как обычно. Особенно Шарлотту поразили глаза: ненормально огромные и выпуклые, словно у глубоководной рыбы или пациентки с тяжелой, запущенной формой анорексии. И вот этот уродливый дистрофик делает шаг навстречу Шарлотте и улыбается ей кривой и широкой – во весь рот, от уха до уха, улыбкой. Наученная горьким опытом, Шарлотта восприняла такую форму поведения как новую, изощренную форму упрека за то, что она побеспокоила ее высочество субботним утром «в такую рань».

   – Ну! – начала разговор Беверли. Как же глубоко, оказывается, можно спрятать иронию и сарказм в таком коротеньком слове. Сразу и не заподозришь. Беверли выдержала паузу и окинула Шарлотту взглядом с ног до головы, продолжая по-прежнему криво улыбаться: один уголок губ был гораздо выше другого. – Хорошо вчера повеселилась?

   Шарлотта ошеломленно вздрогнула от такого наезда. Однако у нее хватило духу собраться с мыслями, выдержать секундную паузу и немного робко, но без дрожи в голосе сказать:

   – Да вроде бы… вроде бы неплохо.

   Оказывается, она вчера веселилась!

   – У тебя, по-моему, новый знакомый появился?

   Шарлотта почувствовала то, что, должно быть, ощущает боксер в нокдауне. Сердце несколько секунд билось с сумасшедшей быстротой, прежде чем вернуться к более или менее нормальному – хотя все равно учащенному – ритму, а в голове бешено вертелась карусель мыслей. «Все уже всё знают! Еще только пол-одиннадцатого утра, а все уже в курсе!» Старательно пытаясь изобразить равнодушие, она слегка дрожащим голосом переспросила:

   – Ты это о ком?

   – О Хойте Торпе, – сказала Беверли.

   Она улыбалась многозначительно, словно говоря: «Уж мне-то известно гораздо больше, чем ты думаешь». Шарлотта почувствовала, как щеки у нее вспыхнули. Она так и застыла молча в шаге от двери. Теперь ее занимал, пожалуй, всего один вопрос: выглядит ли она напуганной, виноватой, или же ей удается скрывать все это под маской усталости от вчерашнего бурного вечера?

   – Ну так что? Не тяни, выкладывай! – не унималась Беверли. – Как он тебе? Ты считаешь, Хойт – горячий парень?

   Шарлотта почувствовала нестерпимое желание поскорее и как можно более определенно дистанцироваться от всего, что связано с Хойтом и имеет какое бы то ни было отношение ко вчерашней пьянке в Сент-Рее.

   – Я не знаю и знать не хочу, какой он парень, – заявила она, – кроме того, что Хойт был пьяный и… и… и грубый. – Шарлотту так и подмывало назвать Хойта «лживым мерзавцем», но в ее план, который она составила буквально на ходу, не входило предоставление Беверли слишком откровенной информации. Она ведь тотчас же найдет способ прицепиться и дать тебе понять, какая ты деревенская дура. – А откуда ты вообще знаешь, что мы с ним познакомились?

   – Я вас видела. Я ведь там тоже была.

   – Ты? Тоже была в Сент-Рее, на этой вечеринке? То-то мне показалось, ты мелькнула где-то там… – С языка Шарлотты чуть не сорвалось «в очереди за выпивкой», но она предпочла не заострять внимание на этой подробности. – Но через секунду тебя уже и след простыл.

   – Вот смех! И я тоже – увидела тебя, хотела поздороваться, но потом посмотрела, подумала – ты с этим парнем… слишком занята.

   – Уж во всяком случае, с ним я не была слишком занята, – произнесла Шарлотта с таким напускным безразличием, что ей самой стало понятно, насколько фальшиво звучат ее слова.

   – Да неужели?

   – Точно тебе говорю, – не слишком убедительно заверила соседку Шарлотта.

   – А может, хотя бы чуть-чуть?

   – А откуда ты знаешь, как его зовут? – перешла в контратаку Шарлотта. – Я ведь даже не знала его фамилии, пока ты мне ее не назвала, а сейчас и вспомнить не могу – сразу вылетело из головы. Как ты говоришь – Хойт?…

   – Торп. Ты что, в самом деле не знаешь, кто он такой?

   – Понятия не имею.

   – И тебе никто не рассказывал эту историю, ну, как весной, еще до нашего поступления, он в университетской Роще наткнулся на какую-то девчонку с младшего курса, которая отсасывала за обе щеки у этого губернатора… Калифорнии, что ли? Как его там зовут? Неужели ты ничего об этом не знала?

   – Нет.

   Беверли быстро, но со всеми необходимыми подробностями пересказала соседке свой вариант ходившей по кампусу байки о том, что случилось в Роще пять месяцев назад. В ее версии Хойт до полусмерти отделал голыми руками двух вооруженных до зубов губернаторских телохранителей.

   Всю эту историю Шарлотта прослушала вполуха. Гораздо больше ее поразило то, как запросто Беверли рассказывает, что происходило между губернатором и этой теперь уже второкурсницей. «Отсасывала за обе щеки» – от одной этой фразы Шарлотту чуть не вывернуло наизнанку. Господи, какой ужас; а ее соседка может это пересказывать как ни в чем не бывало. В общем, Шарлотта перестала воспринимать слова Беверли и очнулась лишь тогда, когда та вновь обратилась к ней с вопросом:

   – Ну, и когда ты собираешься с ним снова встретиться?

   – Никогда.

   – Брось, Шарлотта, ни за что не поверю. Вчера, по крайней мере, мне не показалось, что ты только и думаешь, как от него избавиться. Так что держи меня в курсе.

   Тут Шарлотта снова отключилась и перестала слушать. Ее просто потряс тот факт, что Беверли назвала ее по имени – второй раз за все время их знакомства и совместного проживания в комнате.


   В то утро Шарлотте меньше всего хотелось появляться на самых оживленных перекрестках кампуса, но, к сожалению, в Абботсфорд-Холле (сокращенно – Аббатстве) – расположенной в большом и мрачном готическом здании столовой, где принимали в счет оплаты талоны на бесплатное питание, входившие в предоставленную Шарлотте стипендию, завтрак подавали только до девяти утра. Таким образом, выбора у нее не осталось: пришлось идти к «Мистеру Рейону». Когда она переступила порог, кафетерий уже напоминал растревоженный, гудящий улей – столько здесь было народу. Как обычно, Шарлотта не собиралась напрасно тратить время в очереди и за столиком. Она принесла с собой распечатку вводной лекции по курсу психосоциологии под весьма основательным и веским названием: «Декарт, Дарвин и проблемы мозга и сознания». Такую «развлекательную» литературу она обычно и штудировала за завтраком. В это субботнее утро ко всем шести стойкам уже выстроились длинные очереди. Студенты болтали и махали руками, приветствуя знакомых и друзей, стоявших в других очередях. Все как один были одеты в едином стиле: в изящно выношенные, доведенные почти до совершенства искусственным старением вещи. Это всегда удивляло Шарлотту: ну зачем эти в основном вполне обеспеченные парни и девчонки облачаются в то, что они словно когда-то уже давным-давно износили в детстве (если только это не шерсть или шелк)? Зачем надевать на завтрак в кафе подделку под спортивную, а уж тем более военную форму: к чему все эти бейсболки задом наперед, трикотажные кенгурушки с капюшонами, бесформенные спортивные штаны со штрипками и лампасами, теннисные шорты, судейские жилеты, а уж тем более кожаные летные куртки, оливково-зеленые гимнастерки и камуфляжные брюки?… От всей этой дребедени и военизированно-извращенной ярмарки тщеславия у Шарлотты кружилась голова. Особенно смешно и жалко все эти лжеоборванцы, партизаны и сбитые летчики смотрелись в сверкающем хромом и белым пластиком хайтековском интерьере кафетерия, в сиянии бесчисленных разноцветных светильников. Шарлотте очень быстро наскучило созерцать хорошо знакомую картину, и она спокойно стояла себе в очереди, почти не поднимая глаз. Все, что ей было нужно, – это получить положенное количество еды, которая позволит заглушить на несколько часов чувство голода, и, само собой, тихое местечко где-нибудь у стены, чтобы прожевать свою порцию и превратить ее в необходимое организму количество белков, витаминов, минералов и прочих полезных веществ.

   Наконец Шарлотта получила поднос со своим завтраком и, по-прежнему не поднимая головы, стала пробираться через зал в поисках подходящего столика. Порой она сама удивлялась, как ей удается сориентироваться в огромном помещении, почти не отрывая глаз от пола и подноса. На этом самом подносе лежали четыре куска какого-то диетического, не то с отрубями, не то еще черт знает с чем хлеба (девушки на раздаче и за кассой, озадаченно почесав в затылке, оценили их в сорок центов), завернутый в фольгу маленький кусочек сливочного масла и столь же миниатюрная вакуумная упаковка джема (то и другое – бесплатно), а также стоял стакан апельсинового сока стоимостью в 50 центов (дешевле любой минеральной воды, которая продавалась в бутылках по 75 центов). Наконец Шарлотта нашла подходящий столик у стены. Возле него стояли всего два стула Она постаралась разместить поднос с едой, а также Декарта с Дарвином и их мозговыми проблемами так, чтобы занять как можно больше места и отбить у любого проходящего мимо всякое желание сесть на второй стул. Невероятно полезный для здоровья и фигуры диетический хлеб, по всей видимости, был испечен не с добавлением отрубей, а только из них одних, возможно, с примесью мякины. Шарлотте стоило невероятных трудов прожевать эту массу, напоминающую подмокший сухарь. С не меньшими трудностями она вгрызалась и в проблемы сознания и мозга этих чертовых Декарта и Дарвина. Она словно пережевывала введение в курс – буквально слово за словом: «При условии акцептации доктрины, основное положение которой заключается в том, что изменения в культурном стереотипе поведения отражают лишь то, что организм находится в постоянном взаимодействии с окружающей средой в ходе константно протекающего процесса естественного отбора, мы оказываемся вынуждены поставить вопрос о том, является ли то, что мы склонны называть «разумом», в какой бы то ни было мере автономным феноменом, аргументируя это тем, что названный «разум» способен посредством организации и упорядочения инстинктивных позывов, именуемых традиционной наукой «волей», производить вышеупомянутые изменения культурного стереотипа абсолютно независимо от окончательно доказавшей свою несостоятельность теории, связанной с феноменом так называемого «deus ex machina»…»[12] Обычно Шарлотта вполне успешно продиралась через подобный частокол терминов и доходила до сводившихся к буквально нескольким строчкам осмысленного текста основным постулатам очередного авторского курса, но сегодня необходимость расшифровки риторических и ритуальных заклинаний отравила ей и без того не слишком радостный завтрак. «Разум»… «мозг»… «воля»… бесконечные кавычки, латинские выражения и бесконечные запятые – сегодня у Шарлотты на все это началась своего рода аллергия: все тело невыносимо чесалось. Кроме того, автор курса, вероятно, для большей солидности, раздал слушателям свое введение в виде переплетенной брошюры, и теперь, по милости этого самовлюбленного профессора, Шарлотте приходилось придерживать раскрытую страницу, а все манипуляции, связанные с намазыванием масла и джема на полезный для здоровья хлеб, проделывать одной рукой. В итоге она все же сдалась, захлопнула брошюру и, доделав бутерброд, совершила непростительную ошибку – обвела быстрым взглядом зал кафетерия…

   «О Господи! Вот этого только не хватало». Буквально в десяти метрах от Шарлотты между столиками пробирались Беттина и Мими, подыскивая себе подходящее место для завтрака. Вообще подобные поиски были здесь, в кафетерии «Мистер Рейон», чем-то вроде всепоглощающего ритуального действа. Можно было подумать, что от правильно или неправильно выбранного столика зависит если не судьба половины студентов, то уж, по крайней мере, удачная сдача ближайшей дюжины экзаменов и зачетов. Заметив девушек, Шарлотта уткнулась было снова в декартовские мозговые проблемы, но оказалось, что уже поздно. Буквально на мгновение ее взгляд встретился с глазами Беттины. Сделать вид, что она этого не заметила, было невозможно. Оставалась, впрочем надежда… но какое там! Перекрывая гул голосов, Беттина самым радостным и сердечным тоном почти пропела:

   – Шарлотта!

   Шарлотте пришлось срочно изобразить бледное подобие улыбки и приветливо помахать рукой. При этом другой рукой она выразительно придерживала раскрытую книгу, всем своим видом давая понять: «Разумеется, я очень рада вас видеть, но, видите ли, я ужасно занята чтением этого увлекательного произведения, так что лучше топайте дальше, куда шли, а?»

   Если Беттина и Мими и поняли скрытый смысл зашифрованного послания Шарлотты, то сделать вид, будто они абсолютно не въезжают, насколько она занята, у них получилось вполне убедительно. Мгновенно сменив направление, подружки направились прямиком к ней. Физиономии их расплылись в широких улыбках. Шарлотта призвала на помощь все свои душевные силы и постаралась преисполниться таким же энтузиазмом, наблюдая, как Беттина удобно устраивается за ее столиком, а Мими уже тащит себе третий стул. Мысленно Шарлотта не переставала все это время пилить себя за… ну, в общем, за весь вчерашний вечер.

   – Ну и куда это ты вчера слиняла? – поинтересовалась Беттина. – Мы там тебя просто обыскались. Собрались домой – а тебя и след простыл.

   Беттина и Мими с любопытством подались вперед и почти повисли над столом.

   – Да я домой пошла, – как можно более спокойным тоном ответила Шарлотта. – Хотела тоже вас поискать, но вы же сами видели, что там за толпа была. В общем, подумала-подумала да и решила, что сама дойду, хотя, честно говоря, страшновато было одной на дорожке в темноте.

   – А я-то решила, что ты вообще возвращаться не собираешься, – заметила Мими с ободряющей улыбкой, явно стараясь перевести разговор на интересовавшую ее тему.

   – Ну да, – подхватила Беттина. – В общем, выкладывай: что это был за парень? На вид действительно горячий. Как ты умудрилась подцепить такого красавчика?

   Ее улыбка и сверкающие глаза ясно говорили, что она, как и подруга, жаждет узнать все подробности вчерашнего вечера.

   – Какой еще парень? – сопротивляясь с упорством обреченной, переспросила Шарлотта.

   – Ой, ну да ладно! – протянула Мими. – Какой парень! У тебя их что, десяток был? Могла бы тогда и с нами поделиться.

   Но, к удивлению Шарлотты, она не услышала в голосе подружки раздраженных интонаций вчерашнего вечера – пока они собирались на эту злосчастную вечеринку. Наоборот, Мими явно смотрела на нее с одобрением, интересом и с нескрываемой надеждой услышать захватывающий, щекочущий нервы и чувства, «просто потрясный» рассказ, который должен был непременно поразить ее воображение.

   – Вы, наверно, имеете в виду…

   – Вот именно – именно его. Мы говорим как раз о том парне, который обхаживал некую Шарлотту Симмонс в клубе братства Сент-Рей. Усекла? Давай колись: кто он такой?

   Расширенные глаза, жадные улыбки.

   Шарлотта вдруг почувствовала непреодолимое желание поведать подружкам всю правду, убедить их, что все то, что они вчера видели – гуляние по клубу со стаканчиком вина в руке, полуобъятия и шептание на ушко, – ровным счетом ничего не значит. Срочно, срочно надо рассказать им все, чтобы они ничего такого не подумали.

   – Его зовут Хойт. По крайней мере, все его так называют. Сам он мне, кстати, так и не представился. Он, естественно, состоит в этом клубе. Ну вот и все, что я про него знаю. И еще – ему абсолютно нельзя доверять.

   – В каком смысле? – удивилась Беттина. – Что он такого сделал?

   В ее глазах читалась страстная мольба: «Ну, давай, давай, выкладывай подробности».

   – Да ничего особенного. Просто сначала этот тип строил из себя гостеприимного хозяина, этакого покровителя первокурсников. Предложил показать мне здание клуба и общежитие. Даже повел меня в эту дурацкую потайную комнату и был так горд, что он туда допущен. И все время прикасался ко мне. А на самом деле этому Хойту было нужно только одно – затащить меня в какую-нибудь спальню, чтобы мы там оказались наедине. Это было так… так… В общем, он очень грубый и циничный.

   – Подожди минуточку, – прервала подругу Мими, которую не устроил такой схематичный пересказ. – А как ты вообще с ним познакомилась?

   – Да я просто там стояла, а он подошел ко мне сзади, положил руку на плечо и сказал… Господи, как же пошло это прозвучало… Я вам этого даже повторять не хочу. Не могу поверить, что я на это купилась.

   – Ну, и что же такого он сказал? – Мими и Беттина практически хором обрушили на Шарлотту этот вопрос.

   – Да ну вас. Это было ужасно глупо и при этом пошло, – заявила Шарлотта, все еще пытаясь уйти от ответа. Тем не менее удовольствие от того, что она впервые за все время пребывания в Дьюпонте оказалась в центре внимания пусть даже маленькой компании, перевесило как чувство стыда, так и благоразумие. – Он сказал: «Наверно, ты уже устала от того, что все тебе говорят, как ты похожа на Бритни Спирс?» Жуткая пошлятина!

   – И что, после этого он сразу начал тебя лапать? – спросила Мими.

   – Вроде того.

   – Ну, я имею в виду – не сразу лапать за всякие места, а…

   – Да я же и говорю: он сразу обнял меня за плечи, но по-настоящему лапать себя я бы ему ни за что не позволила!

   – А потом он небось спросил тебя, не хочешь ли ты потанцевать, и вы пошли на танцпол и стали вертеться и тереться, да? – Мими откинулась на стуле и выразительно покрутила бедрами.

   – Ну да, он сразу меня пригласил… а ты откуда знаешь?

   Мими пожала плечами, наклонила голову и закатила глаза, демонстративно изображая невинность и неосведомленность.

   – Да так, догадалась. И еще догадалась, что он предложил: «Слушай, почему бы нам не уйти отсюда?»

   – Танцевать я с ним не пошла, – сказала Шарлотта. – Видела я, как они там танцуют. Это так вульгарно. Я так танцевать ни за что не буду.

   – И как он отреагировал? – продолжала допытываться Мими.

   – Сначала все тянул меня танцевать – просил, умолял, упрашивал, а потом так разозлился… Но, правда, довольно быстро сдался и потащил меня в эту идиотскую секретную комнату – ну, ту, которая у них в подвале.

   Впервые почувствовав себя чуть ли не настоящей звездой, к личной жизни которой окружающие проявляют такой интерес, Шарлотта в подробностях рассказала, как они подошли к потайной дверце, спрятанной за одной из деревянных панелей в коридоре, как Хойт провел ее мимо здоровенного бугая-охранника (чтобы продемонстрировать его габариты и пропорции, девушке даже пришлось прибегнуть к пантомиме: она развела локти, словно не могла прижать их к бокам из-за перекачанных мышц плечевого пояса, и посмотрела на подруг исподлобья суровым и подозрительным взглядом), и что она видела в «дурацкой потайной комнате»… По ее словам, это был «просто детский сад»… однако Шарлотта умолчала, что выданный ей самой большой пластиковый стаканчик вина она опустошила лично, без помощи собравшихся в потайной комнате малолетних алкоголиков. Зато вполне честно, ничего не утаивая и не приукрашивая, девушка рассказала подругам, чем закончилась ее экскурсия с новым знакомым по зданию Сент-Рей. Она поведала, как они поднялись сначала на второй, а затем на третий этаж, как ее спутник заглядывал в разные комнаты и что она успевала там заметить, а кульминацией рассказа стала сцена, в которой фигурировали фразы: «Эта комната наша!» и «Дай мне знать, когда вы тут закончите». Естественно, после таких грязных намеков она, как приличная девушка, лишила этих жлобов своего общества. Беттина и Мими ловили каждое ее слово. Они многозначительно переглянулись, и Мими спросила:

   – А ты уверена, что действительно ушла?

   Шарлотта, не совсем понимая смысл вопроса, несколько секунд смотрела на подругу. Когда до нее наконец дошло, она вспыхнула.

   – Конечно, уверена!

   – Да ладно, не кипятись, я же просто спрашиваю. Ты, кстати, слышала, что эти ребята со старших курсов, особенно те, кто числится в престижных студенческих братствах, любят хвастаться, насколько быстро им удается трахнуть девчонку, с которой только что познакомились? Они даже время засекают! Честно, по часам замеряют, сколько времени им потребовалось для этого!

   Мими и предположить не могла, как сильно возненавидела ее подруга за эти слова. Сама того не зная, она убила надежду Шарлотты на то, что этот парень, Хойт, на самом деле все же заинтересовался ею, что она чем-то привлекла его внимание, что, в конце концов, он видел в ней еще и человека, а не только объект, с которым можно… переспать (ужас, что за слова) или, по выражению Мими, который можно трахнуть.

   В следующую минуту в памяти Шарлотты всплыл образ пьяного толстяка по прозвищу Бу, который, наткнувшись на них с Хойтом, многозначительно сказал: «У тебя семь минут, Хойто, и время уже пошло». Ну что ж, оставалось признать, что она, увы, догадалась обо всем последней.

   – Они любят играть в такую игру с первокурсницами, – продолжала Мими учить Шарлотту уму-разуму. – Ты, наверно, слышала такое выражение – «свежатинка»? Так это про нас. Надеюсь, ты не наделала глупостей. Ведь самое неприятное, что эти жлобы сразу начинают похваляться перед своими дружками очередной победой, и уж тут они в выражениях не стесняются: рассказывают всё, обсуждают тебя с головы до ног, от размера груди до… ну, сама понимаешь.

   Шарлотта подняла голову и посмотрела куда-то вдаль, словно не замечая Мими – старательно демонстрируя всем своим видом безразличие и полную осведомленность в обсуждаемом вопросе. Мими, пусть и подсознательно, пыталась унизить подругу, представить ее вчерашнее знакомство с Хойтом в виде очередной похабной истории, в которой Шарлотте отводилось место беспомощной жертвы банального и наглого сексуального домогательства, роль «куска свежатинки», который пожелал попробовать горячий парень с избытком гормонов в крови. Мими… Да, права была мисс Пеннингтон, когда рассказывала своей ученице о женщинах-тарантулах, которые, сгорая изнутри от зависти, будут поджидать ее повсюду. Действительно, эти паучихи обитают, оказывается, не только в провинциальной глуши вроде Аллегани-Хай, но и здесь, в элитарном Дьюпонте…

   …А впрочем… Минуточку! Шарлотта сжала зубы, чтобы не расплыться в довольной и слегка презрительной улыбке. Ведь если подумать, то все они – Беверли, Мими и Беттина – поневоле отпустили ей единственный настоящий комплимент, возможный среди девчонок. За полтора месяца, что она прожила в одной комнате с Беверли, та ровно два раза обратилась к ней как к человеку, а не как к пустому месту или пришельцу из другого мира, невесть как затесавшемуся в ее жизненное пространство. В первый раз это было, когда Беверли явилась домой за полночь, вдрызг пьяная и стала умолять Шарлотту перекантоваться где-нибудь в коридоре или в холле. Отправка в секс-ссылку сопровождалась целым потоком притворного сюсюканья, сквозь который красной нитью проходило «Шарлотта» и даже «Шарлотточка». С той ночи и вплоть до нынешнего утра Беверли ни разу больше не обратилась к соседке по имени. И вдруг такая перемена – с сегодняшнего утра эта деревенщина, ее соседка, снова стала для Беверли «Шарлоттой». Причем на этот раз Беверли ничего не было от нее нужно – кроме разве кое-какой информации личного характера о внезапно ставшей достойной ее внимания Шарлотте Симмонс. Если же взять Мими, то та больше не строила из себя утонченную калифорнийскую интеллектуалку, которая закатывала глаза и насмешливо вздыхала в адрес Шарлотты, сокрушаясь по поводу беспросветной наивности этой деревенской девчонки из глубинки. Мими, уверенная в полной бесперспективности Шарлотты на личном фронте, вдруг стала ревновать – да, да, ревновать! Это же видно невооруженным глазом! Что же касается Беттины, самой открытой и доброжелательной из этой троицы, то ей явно было просто интересно, как сложился у Шарлотты вчерашний вечер, чем все закончилось и, главное, какое у всего этого будет продолжение.

   Шарлотта обернулась к Мими. Теперь она улыбнулась подруге не без доли превосходства, которого не могла сдержать:

   – Bay! А ты откуда же все это знаешь, Мими?

   – Да это все знают. – Ответ прозвучал как-то мрачно.

   – Да, я ведь еще не все вам рассказала, – произнесла Шарлотта, которой действительно вдруг захотелось поделиться всеми новостями. – Когда я вернулась, в холле на нашем этаже сидели девчонки. Сидели прямо на полу, спиной к стене, а ноги в проход выставили. Хочешь не хочешь, а приходится притормаживать и ждать, пока они дадут тебе пройти. Нет, специально они меня не задерживали, но как они на меня уставились и как достали своими расспросами: где это я была, да все ли у меня в порядке, да почему это я неважно выгляжу? Какие-то они были… странные.

   – А, так это тролли, – пояснила Беттина. – Я их так называю. Они там каждые выходные тусуются. Сидят – только и делают, что шепчутся, рассматривают всех, кто проходит мимо, и вынюхивают про них все, что можно. Само собой, особенно любят пошушукаться, у кого какие неприятности в личной жизни… – Беттина рассмеялась и, подмигнув Шарлотте, весело добавила: – Но мы-то можем не бояться, у нас ведь все супер. Мы входим в совет Тайной ложи.

   И тут три тайные советницы расхохотались в голос.

   Шарлотта воспользовалась паузой, чтобы попытаться еще раз осмыслить случившееся. Тролли, Тайная ложа – действительно смешно. Но куда более значительны оказались те изменения, которые ей пришлось срочно вносить в собственную табель о рангах. Оказывается, она вовсе не на самой нижней ступени, не полный отстой вроде троллей. Тем не менее причислить себя к преуспевающему среднему классу, к полноценным членам Тайной ложи Шарлотта пока не могла.

   И все же… самое смешное заключалось в том, что еще вчера – да что там, буквально сегодня ночью – она считала, что опозорила себя в глазах своих знакомых! Оказывается, совсем наоборот: благодаря вчерашней истории Шарлотта Симмонс стала в их глазах совсем другим человеком, интересной личностью, достойной внимания и даже ревности. Из невзрачной провинциалки она вдруг стала привлекательной девушкой, занимающей заметное место среди других… И все это только лишь потому, что какой-то похотливый горячий парень снизошел до того, чтобы клеиться к ней – хотя бы и с единственной целью затащить девушку в постель в течение семи минут.

   Шарлотта откинулась на спинку стула и, вздернув подбородок, гордо обвела взглядом окружающий мир – весь гигантский кафетерий «Мистер Рейон», показавшийся ей похожим на безвкусный кукольный театр. Она словно приглашала всех этих парней и девчонок в их дурацких, клоунских шмотках, якобы сшитых для «активного отдыха», якобы небрежных, но стоящих кучу денег, полюбоваться ею, Шарлоттой Симмонс. И при этом – вот странное дело – она почему-то вдруг вспомнила чей-то мужественный подбородок, чью-то ироническую улыбку, чьи-то глаза необычного орехового цвета, чьи-то густые и непослушные каштановые волосы… что, разумеется, совершенно не делало обладателя всех этих замечательных вещей менее отвратительным и подлым.


   – Стоп! Стоп! Господи! Сократ хренов, твою мать, греба… – Исходя из каких-то своих высших тактических и педагогических соображений тренер решил прервать готовую слететь с языка череду ругательств на полуслове.

   Находившиеся на площадке игроки немедленно остановились, словно в детской игре по команде «замри». Они замирали так каждый раз, как только тренер начинал материться: от них требовалось застыть на том самом месте, где все эти «мудаки», всевозможные «матери» и самыми разнообразными способами использованные «задницы» донеслись до их слуха Вернон Конджерс, только что обыгравший Трейшоуна и Джоджо на подборе, застыл с мячом у плеча широко расставив локти, как крылья какой-то нелепой птицы. Пожалуй, на этот раз команду тренера «Стоп! Твою мать!» он выполнил лучше всех. Фразеологический оборот «Твою мать! Гребаный…» со всевозможными продолжениями был самым любимым языковым средством, которое Бастер Рот использовал для выражения недовольства чем-либо в поведении своих игроков. Чарльз однажды даже доверительно сказал Джоджо: «После каждой тренировки я еще часа два не могу вспомнить, что меня зовут не Ты, Гребаный Бускет».

   И вот тренер вышел на площадку – великий и ужасный, всемогущий и безжалостный. Он приближался к игрокам неумолимо, как сорвавшийся с горы камень. Походку Бастера Рота невозможно было спутать с чьей-либо другой: тренер передвигался медленно, чуть вразвалочку, но не лениво, а, наоборот, предельно собранно. Можно было подумать, будто мышцы его бедер накачаны до такой степени, что ему невозможно поставить ноги вместе без риска через несколько шагов протереть брюки. На лице тренера, как и следовало ожидать, застыло мрачное и суровое выражение. Джоджо просто ненавидел, когда тот был в таком настроении. Вот и на этот раз он увидел в приближающемся тренере не знак очередной неминуемой трепки, а уже подписанный приговор, вынесенный ему злым роком. Деваться было некуда. Злая судьба перекрыла все пути к отступлению, оставив несчастного Джоджо один на один с посланцем злых сил. Джоджо почувствовал себя гладиатором, брошенным без оружия на съедение льву. Идеально гладкая баскетбольная площадка, светлый деревянный пол которой искрился в безжалостном свете люминексовских светильников, закрепленных на потолке, казалась ему ареной, освещенной трепещущим пламенем факелов. Со всех сторон площадку окружали расходившиеся амфитеатром чуть ли не к самому небу трибуны. И пусть этот Колизей был практически пуст – Джоджо понимал, что репетиций и тренировок не будет. Расправа произойдет здесь и сейчас – без промедления и не понарошку. Все как на публике.

   Остановившись футах в десяти от игроков, тренер вдруг перевел взгляд на Вернона Конджерса. Тот аж вздрогнул, решив, что гнев божий обрушится на него. Но тренер негромко, низким, хриплым от сжигавших его изнутри эмоций голосом сказал:

   – Дай мне этот гребаный мяч.

   Конджерс очень замедленно, словно зомби, сделал аккуратный, удобный для приема пас. Мяч прочертил в воздухе изящную дугу и опустился прямо на подставленную ладонь Бастера Рота. Тот стал нервно подбрасывать оранжевый шар на руке. Мяч взлетал дюйма на три-четыре вверх и снова замирал в цепких пальцах тренера. Легкий толчок, полет на три-четыре дюйма, неподвижность. Толчок, полет, неподвижность… Толчок, полет, неподвижность… При этом тренер глядел не на мяч; его тяжелый, пропитанный злостью взгляд был устремлен на Джоджо. Неожиданно, все так же без единого слова, Бастер Рот сделал шаг назад, профессионально, как опытный игрок, развернулся и запустил мяч на трибуны, примерно на уровень двенадцатого ряда. Оранжевая молния обрушилась на пластиковую спинку сиденья и унеслась еще дальше, в глубину амфитеатра. Некоторое время по всему залу разносились гулкие удары мяча о пластмассовые сиденья и бетонные ступеньки.

   Выждав несколько секунд, тренер повернулся к Джоджо, и тот понял, что видеть Бастера Рота в такой ярости ему еще не доводилось.

   – Ну-ну, старина Сократ, – сказал тренер, голос которого прозвучал вполне нормально, пусть и с долей сарказма. – Ты у нас известный мыслитель. Тогда сделай одолжение, Сократ, скажи мне: чем ты тут занимаешься?… ТЫ, ТВОЮ МАТЬ, КАКОГО ХРЕНА СЮДА ПРИПЕРСЯ? СВОИ ДОЛБАНЫЕ ПЕРИПАТЕТИЧЕСКИЕ ДИАЛОГИ ВЕСТИ? МОЖЕТ, ВЕЛИКОМУ ГРЕБАНОМУ ГРЕЧЕСКОМУ ФИЛОСОФУ ЗАПАДЛО РУЧКУ ЗА МЯЧИКОМ ПРОТЯНУТЬ? А УЖ К КОЛЬЦУ ПОДПРЫГНУТЬ – Я ОБ ЭТОМ И НЕ ЗАИКАЮСЬ! ТЫ, БЛИН, В БАСКЕТБОЛ ИГРАЕШЬ ИЛИ ПОЗИРУЕШЬ ДЛЯ ГРЕЧЕСКОЙ СТАТУИ? РЕШИЛ, ЧТО ТЕБЯ В МРАМОРЕ ПОРА УВЕКОВЕЧИТЬ – ЗА ТВОИ МЫСЛИ, ОХРЕНИТЕЛЬНО МУДРЫЕ? МОЖЕТ, У ТЕБЯ ТЕПЕРЬ, НА ХРЕН, И ТРЕНЕР ДРУГОЙ – ПРОФЕССОР НЕЙТАН МАРГОЛИС? ЗДЕСЬ, МЕЖДУ ПРОЧИМ, ИГРОКУ ПОЛОЖЕНО НОСИТЬСЯ ПО ПЛОЩАДКЕ КАК СРАНОМУ ВЕНИКУ, А НЕ СТОЛБОМ СТОЯТЬ! А МОЖЕТ, Я НЕ ЗАМЕТИЛ И ТЕБЕ УЖЕ СЕМЬДЕСЯТ ЛЕТ СТУКНУЛО? ТОГДА ГРЕБИ ОТСЮДА, НА ХРЕН, ПОДАЛЬШЕ И ХОТЬ ЗАЛЕЙСЯ СВОЕЙ ОТРАВОЙ! ХОЧЕШЬ – СВОЮ ЦИКУТУ ЗАЛПОМ ГЛУШИ, ХОЧЕШЬ – ПО ГЛОТОЧКУ, ТВОЮ МАТЬ! ЭТО УЖЕ НЕ МОЕ ДЕЛО! НЕ ЗРЯ ЭТОГО СТАРОГО МУДАКА ЯДОМ НАПОИЛИ – ДОСТАЛ, ВИДАТЬ, ВСЕХ! ЕСЛИ ТЕБЕ ПРИСПИЧИЛО ПОИГРАТЬ В ПОКОЙНИЧКА – ШЕЛ БЫ НА КАФЕДРУ К СВОИМ ГЕРОНТОЛОГАМ! СИДЕЛ БЫ С НИМИ В КРЕСЛЕ ИЛИ ПОЛЗАЛ ПО ДОРОЖКАМ СО СВОИМИ МЫСЛИТЕЛЯМИ, ТОЛЬКО ЧТО ТЫ ЗДЕСЬ ЗАБЫЛ? КАТИСЬ, НА ХРЕН, К СВОЕМУ СОФОКЛУ! ОН ТЕБЯ, УРОДА, ПО ДОСТОИНСТВУ ОЦЕНИТ! ГРЕЧЕСКУЮ ТРАГЕДИЮ ПРО ТЕБЯ НАПИШЕТ! СЛАДКОЙ ПАРОЧКОЙ БУДЕТЕ! ТОМУ ДЕВЯНОСТО, И ТЕБЕ СЕМЬДЕСЯТ ОДИН – РАЗЛЕЙТЕ СЕБЕ ПО СТАКАНЧИКУ И НАСЛАЖДАЙТЕСЬ ЖИЗНЬЮ, КОМУ СКОЛЬКО ОТПУЩЕНО! ТОЛЬКО КАКОГО ХРЕНА ВЕЛИКОМУ МЫСЛИТЕЛЮ ДЕЛАТЬ ВИД, ЧТО ОН В БАСКЕТБОЛ ИГРАЕТ? МУДРОСТЬ НЕ ПРОПЬЕШЬ И НЕ ОТРАВИШЬ, А ВОТ РАСТРЯСТИ ПОД КОЛЬЦОМ ЗАПРОСТО МОЖНО! ДА ЕЩЕ ПО РЕПЕ МЯЧОМ ДОЛБАНУТ – СТАНЕШЬ ИДИОТОМ, КАКОЙ ТОГДА ИЗ ТЕБЯ ГРЕЧЕСКИЙ ФИЛОСОФ? НЕТ, НА ХРЕН, ГНАТЬ НАДО ТАКИХ ИЗ СПОРТЗАЛА! ТВОЕ МЕСТО В БИБЛИОТЕКЕ, НА КАФЕДРЕ, ЕЩЕ В КАКОЙ-НИБУДЬ ЗАДНИЦЕ…

   Джоджо прекрасно знал, как следует вести себя в такой ситуации. Возражать тренеру – себе дороже. Оставалось только спокойно стоять, слушать вполуха и ждать, когда поток ругани иссякнет и великий Бастер Рот перейдет наконец к сути дела – к тем самым претензиям, которые он выдвигает к нему как к игроку. И все-таки… на этот раз Джоджо чувствовал себя на редкость неуютно. Как-то не так, по-особенному, звучали изрыгаемые тренером ругательства. Слишком уж стройными и последовательными были его аргументы. По всему выходило, что тренер устроил ему эту лекцию не спонтанно, а хорошо продумав как сами претензии, так и форму их подачи. Вряд ли Бастер Рот мог навскидку воспроизвести такие слова, как «перипатетические диалоги», вряд ли в его оперативной памяти хранились сведения о том, что Сократ умер в семьдесят один, а Софокл писал пьесы в девяносто. Значит, тренер хорошо подготовился к этому «экспромту». Он, наверно, даже что-то прочитал! Покопался в каких-то справочниках! Похоже, тренера встревожил и даже испугал тот факт, что один из его игроков не внял советам и указаниям и самовольно записался на продвинутый курс по философии – из тех, что занесены в учебное расписание трехсотого уровня. Нет, такого бунта на корабле ни один капитан не потерпит. Во всей этой тираде было что-то зловещее, ядовитое, и Джоджо пытался разобраться, к чему тренер клонит, что он задумал.

   Бастер Рот обернулся к остальным игрокам. С командой он заговорил своим «нормальным» голосом, то есть саркастически и не без пренебрежения.

   – Ах да, чуть не забыл. Может, кого-то из вас еще не представили великому мыслителю, которого мы некогда знали под именем нападающего Джоджо? Так что сделайте одолжение, поздоровайтесь с философом из философов, да смотрите, стойте перед ним навытяжку: вам выпало жить в одно время с подлинным мыслителем – профессором Сократом Йоханссоном…

   Уголком глаза Джоджо заметил стоявших у входа в зал трех студенток-волонтеров. Те во все глаза следили за происходящим, слушали во все уши каждое слово, произнесенное на площадке, и впитывали, втягивали, всасывали в себя всю информацию о том, что происходит в команде. Так называемые менеджеры-волонтеры были обычными студентами, добровольно отдававшими себя в рабство университетской команде. Они делали всю ту работу, на которую не пошел бы ни один умирающий с голоду нелегальный мексиканский иммигрант: убирали за игроками, собирали с пола после тренировок и матчей их футболки, трусы и бандажи, носили все это барахло в прачечную, а если оказывалось нужно, то и вытирали за подгулявшими и проблевавшимися игроками не только полы в спортивном комплексе, но и дорожки по всему кампусу. Откуда в наше время появился этот рудимент рабовладельческого строя, никто не знал. Тем не менее среди студентов, а особенно среди студенток, неизменно находилось несколько человек, готовых принести себя в жертву ради любимой команды и, естественно, ради возможности быть поближе к этим героям в античном смысле этого слова, почти небожителям. Одну из девчонок, стоявших сейчас в дверях, Джоджо знал. Звали эту маленькую, толстозадую и вечно мрачную девицу Делорес. Длинные черные прямые волосы она расчесывала на прямой пробор, на индейский манер; кроме того, либо не осознавая «достоинств» своей фигуры, либо стараясь подчеркнуть их из упрямства, всем назло, она носила обтягивающие спортивные штаны. В результате Делорес походила на индианку с фигурой кегли. Вообще-то она никогда не нравилась Джоджо, то есть не то что не нравилась как женщина – это само собой, – но он всегда чувствовал себя в ее обществе как-то напряженно. Может быть, парень сам себе все это придумал, но ему казалось, что стоит ему сделать какую-то ошибку, как Делорес тотчас же отпускает ехидный и убийственно остроумный комментарий в его адрес, пусть и на ухо другим помощникам-волонтерам. Эта девушка никогда не улыбалась ему в лицо, но не упускала случая посмеяться за его счет. Как-то раз, проходя мимо раздевалки, он отчетливо услышал произнесенные ею слова: «Дубина стоеросовая»; а в другой раз: «Второе место на конкурсе идиотов. Не первое только потому, что полный идиот». Интересно, если она такая умная, то какого хрена вкалывает в качестве уборщицы в мужском туалете, и притом совершенно бесплатно?

   Тем временем тренер снова перевел взгляд на Джоджо.

   – Ну ладно, – сказал Бастер Рот, – допустим, ты за лето малость разжирел. Хрен с тобой. Если б дело было только в этом. Захочешь – снова придешь в форму, но ты ведь даже пошевелиться не желаешь, не то что хорошенько попотеть на тренировке. Тогда на кой нам черт этот мешок дерьма на площадке? Если мы решим выставлять неподвижные преграды на пути соперника – возьмем да и перекупим этого мудака Сейфа. Тот уж встанет – так встанет, эту груду мяса не сдвинешь.

   Джоджо не мог не расслышать сдавленные смешки там, у входа в зал, и – о ужас! – где-то за спиной, а значит, на площадке. Похоже, ребята оценили по достоинству тренерский прикол. Сейфом прозвали – причем почти уже официально – Рубена Сейфорда, блокирующего полузащитника дьюпонтской команды по американскому футболу. Весил этот парень под триста пятьдесят фунтов. У Джоджо просто перехватило дыхание. Тренер – он, конечно, Тренер, но на этот раз явно перегнул палку.

   Бастер Рот вдруг замолчал, но легче от этого Джоджо не стало. Слишком тяжелым и многообещающим был взгляд тренера. Наконец великий и ужасный поднял и едва заметно скрючил указательный палец.

   – Слышь, ты… иди-ка сюда.

   Джоджо шагнул к тренеру, чувствуя, как по его спине ручьем стекает пот. Сиреневая форменная дьюпонтская майка давно уже промокла на нем насквозь, поменяв цвет на темно-фиолетовый. Тренер обернулся к Вернону Конджерсу, так и стоявшему под самым кольцом буквально в четырех футах от Джоджо.

   – Конджерс, – произнес он, вновь сопроводив свои слова подзывающим жестом, – ты тоже… сюда иди.

   Оба остановились перед тренером бок о бок. Конджерс тоже вспотел, и от этого его шоколадная кожа казалась отполированной каким-то специальным составом. Хорошо проработанные и разогретые за время тренировки мышцы, казалось, готовы были разорвать натянутую кожу изнутри. Дельтовидные мышцы выпирали из-под лямок майки, как два больших яблока.

   Совершенно будничным тоном тренер огласил приговор:

   – Вы двое – поменяйтесь майками.

   Эти четыре слова прозвучали для Джоджо как гром среди ясного неба. Он был готов ко многому – почти ко всему, но не к этому. Команда тренера не просто застала его врасплох, а буквально парализовала. Его переводят во второй состав? За шесть дней до первой игры нового сезона – и притом матч состоится здесь, в Дьюпонте! Да, соперник, прямо скажем, не из сильных – Цинциннати, но ведь это первая игра сезона! Зал будет забит под завязку – студенты, выпускники, спонсоры университета и команды! Пресса! А главное – скауты Лиги! И все они увидят Джоджо Йоханссена, сидящего на скамейке! Да кому, спрашивается, пусть даже в заштатной команде, потребуется разжалованный в запасные бывший форвард? Те самые люди, которые смотрели на него порой как на божество, – обычные студенты, болельщики на стадионе, да и те, кто предпочитает смотреть баскетбол по телевизору, все, кто как молитву, как заклинание твердил: «Давай-давай, Джоджо!», кто просил у него автограф, мечтал, чтобы кумир им улыбнулся, помахал рукой, да что там – все, кто просто стремился оказаться рядом с ним, подышать с ним одним воздухом – даже эти люди отвернутся от него! Джоджо Йоханссен будет достоин не восхищения, а сожаления, и это еще при условии, что о нем вообще кто-нибудь удосужится вспомнить или подумать… Конджерс, которого вопросы внутрикомандного товарищеского этикета никогда особо не волновали, уже с готовностью снял желтую майку, обнажив накачанный пресс, напоминающий булыжную мостовую, и косые мышцы, более походившие на пластины тяжелых доспехов, чем на часть человеческого тела.

   Джоджо все еще стоял неподвижно с немой мольбой в глазах. Ему до сих пор казалось, что тренер вот-вот сжалится и скажет: «Ладно, я пошутил. Просто хотел, чтобы ты собрался и заиграл, как ты умеешь». Увы, Бастер Рот был не из тех, кто устраивает театрализованные представления просто так, шутки ради. В его глазах не было и намека на то, что все это может оказаться розыгрышем. Пауза затягивалась… затягивалась… затягивалась… тянулась, тянулась и тянулась… пока у Джоджо не осталось другого выбора, кроме как начать так же медленно стягивать свою сиреневую майку. Это походило на то, как разжалованный рыцарь отдает своему сюзерену меч и кольчугу. Свидетели его позора и падения в упор разглядывали поверженного бойца. Укрыться, спрятаться на этой освещенной со всех сторон люминексовскими прожекторами площадке со светлым деревянным полом было невозможно… Вскоре весь мир узнает об этом его позоре. По крайней мере, весь тот мир, до которого Джоджо Йоханссену есть хоть какое-то дело. В зале стояла гробовая тишина… никто не издал ни звука… а впрочем, что можно и нужно сказать, когда оказываешься свидетелем падения того, кого еще недавно считали чуть ли не полубогом? Последним унижением для поверженного героя стала необходимость надеть желтую майку, насквозь пропитавшуюся потом Конджерса – потом его роскошного и эффектно блестевшего черного тела. Этот пот, словно едкая кислота, впился в белую, нет, бледную, мертвенно-бледную кожу Джоджо.

   Отработка подборов под кольцом продолжилась. Джоджо подумал, что нужно воспользоваться этим шансом. Нужно продемонстрировать тренеру и всем остальным, чего он стоит, нужно переиграть Конджерса, взломать его защиту, не дать тому заработать ни одного очка, задавить, разорвать его, взлететь в воздух на голову выше, размазать его по площадке, перемолоть, как в мясорубке, этого выскочку, этого сопляка, этого сукина сына. Да, все правильно; но понимал это Джоджо только умом. Настроение, задор, внутренний кураж, желание бороться – вот что требовалось для игры. А его душевные силы были на нуле. Почувствовав это, его тело тоже сдалось и отказалось от борьбы. В итоге все произошло с точностью до наоборот. Конджерсу удавалось все, что он задумывал. Он был быстрее, сильнее, сообразительнее Джоджо, как раз ему-то и удавалось сломать, растоптать, растереть и размазать Джоджо по светлым, отражавшим огни прожекторов доскам площадки. В общем, Бастеру Роту, властителю и повелителю королевства под названием Чаша Бастера, не потребовалось и пятнадцати минут на то, чтобы в очередной раз продемонстрировать свой звериный нюх на игроков, находящихся в наилучшей форме.

   В свою очередь, Джоджо ушел с площадки, испытав самое страшное за всю свою спортивную карьеру унижение. Ясное дело, никто из команды не заговорил с ним. Какое там! Ребята и не смотрели в его сторону – никто, даже Майк. Майк изо всех сил изображал, что поглощен каким-то невероятно серьезным разговором с Чарльзом. Однако даже сквозь обиду периферическим зрением Джоджо поймал на себе чей-то взгляд. Он вздрогнул и резко обернулся. Похоже, эти большие глаза принадлежали Делорес – той самой волонтерше-рабыне с индейским лицом и перегруженной кормой. Она единственная из всех невольных зрителей осталась сидеть на скамейке у дверей в коридор.

   – Да забей ты на это, Джоджо, – сказала она.

   Вполне вероятно, что девушка искренне хотела подбодрить его. Но прозвучали эти слова на редкость не вовремя. Джоджо сейчас только и не хватало, чтобы его утешали и жалели всякие ничтожества вроде этих «волонтеров-говнотеров». Кроме того, ему вдруг показалось, что уголки губ Делорес чуть дрогнули в улыбке.

   Глаза Джоджо налились кровью. Он угрожающе подался вперед и навис над девушкой.

   – Это еще что за хрень? Ты какого хрена имела в виду?

   Делорес явно не ожидала такой реакции. Вздрогнув, она пожала плечами и чуть виновато вскинула брови, однако продолжала глядеть ему прямо в глаза, как показалось Джоджо, несколько иронично.

   – Я просто хотела…

   Джоджо не дал ей договорить.

   – Мне насрать, что ты там хотела, – рявкнул он. – Я только знаю, что зря ты эту хрень затеяла.

   – Слушай, срывай свою злость на ком-нибудь другом. Я в твоих проблемах не виновата.

   Ее спокойный голос еще больше разозлил Джоджо.

   – Что? А почему бы мне на тебе и не сорваться? – заявил он и, не дожидаясь ответа на свой риторический вопрос, наклонился еще ниже и рявкнул практически ей в лицо: – Ты ведь у нас добровольная помощница? Вот и расхлебывай все это дерьмо. Тебе же это нравится, а иначе на кой хрен тебе сдался этот геморрой?

   – Какой еще геморрой?

   – Да работа эта. Помощница, понимаешь ли! На кой черт тебе понадобилось валяться во всем этом… – С его губ уже почти сорвалось «дерьме», но в последний момент Джоджо почему-то воспользовался более мягкой формулировкой: – …В этой грязи?

   – Ну…

   – Думаешь, тебе за это кто-то спасибо скажет? Уважать тебя будет? Как же, хрен там, разбежалась. Да на таких только пальцем показывают: «Вот дура-то нашлась».

   Девушка безразлично пожала плечами и чуть презрительно улыбнулась, что вызвало у Джоджо еще больший приступ ярости.

   Он шагнул ближе:

   – Да если хочешь знать, над тобой все смеются! Считают полной идиоткой, а может, даже какой-то извращенкой. Как же это можно было дойти до такой жизни? Что такое должно с человеком случиться, чтобы ему не было западло разгребать все дерьмо за кем-то? Добровольные помощники… добровольные помощники, твою мать! Охренеть можно! Добровольная служанка и уборщица! Добровольная мойщица писсуаров – вот кто ты такая! Да все мы, вся наша команда, срать на вас хотели!

   Со стороны эта сцена могла бы показаться карикатурным изображением разговора двух людей, один из которых смотрит на собеседника сверху вниз. Шесть футов и десять дюймов Джоджо просто нависали над сидевшим на скамейке маленьким колобком из волос, причесанных на индейский манер, и бесформенной хлопчатобумажной рубашки цвета застиранного детского слюнявчика.

   Делорес действительно выглядела испуганной, но не собиралась ни отступать, ни сдаваться. Негромким голосом, даже немного робко, но все же с достоинством она сказала:

   – Я считаю, что ты не прав, и мне действительно очень жаль, что там, на площадке, все так для тебя обернулось. Но я-то здесь ни при чем.

   Конечно, она была права, но Джоджо от этого было не легче.

   – Не прав я, говоришь? Ты, значит, не прислуга, и работа у тебя достойная? Ладно, сейчас проверим. Устроим маленький эксперимент. Вот я сейчас плюну на пол, и посмотрим, кто здесь будет ползать на карачках, вытирая мои слюни и сопли.

   Подобный ход мыслей только что испытавшего унижение великана, не отягощенного к тому же сильно развитым интеллектом, всерьез напугал девушку. Она поняла, что в ее положении лучше промолчать и не провоцировать этого кипящего злобой идиота на еще какие-нибудь опасные действия.

   Джоджо разогнулся, расправил плечи, поднял голову повыше и вдохнул через нос, причем сделал это с такой яростью, словно хотел втянуть в легкие не только все содержимое носоглотки и придаточных пазух носа, но также и скамейку, сидящую на ней девушку, всю Чашу Бастера, а заодно и половину юго-восточной Пенсильвании. При этом он демонстративно хрипел, а все сосуды на его шее налились кровью. Заполнив легкие до отказа – до последнего кубического миллилитра, – он во всю их мощь прохаркался и сплюнул. Плевок долетел до самого края площадки, где и приземлился, образовав отвратительное желто-зеленое пятно с большим комом густой слизи в центре.

   – Убери, – коротко не то прошипел, не то прорычал Джоджо и, повернувшись к ней спиной, направился в раздевалку.

   Делорес так и осталась сидеть – неподвижно и беззвучно. В этот момент мимо нее в свою резиденцию проследовал его величество Бастер Рот. Привыкнув по-хозяйски обозревать свои владения, монарх просто не мог не зацепиться взглядом за омерзительную массу на полу.

   Обернувшись к Делорес, тренер раздраженно бросил:

   – Господи Иисусе, это еще что за хрень? Убери немедленно!

   Ткнув пальцем в сторону удаляющегося Джоджо, Делорес ответила:

   – Пусть он уберет.

   Бастер Рот был поражен до глубины души – не меньше, чем был бы поражен любой человек в Дьюпонте: неужели какое-то ничтожество вроде этой волонтерки осмеливается ему перечить? От такой дерзости он просто лишился дара речи.

   Делорес воспользовалась возникшей паузой:

   – Это он плюнул.

   Биохимические процессы, обусловленные происходившими в мозгу Бастера Рота аналоговыми вычислениями, были практически видны невооруженным взглядом. Разумеется, девчонка права. Ясно, что этот ком слюней и соплей никак не могла оставить на полу она, зато вполне мог оставить белобрысый верзила, никогда не отличавшийся хорошими манерами и знанием этикета. Таким образом, перед ним, Бастером Ротом, стоял выбор: либо настоять на том, чтобы эта девчонка выполнила его распоряжение, либо заставить Джоджо убрать за собой. Дело осложняло еще и то, что эта малорослая и толстобедрая девчонка была на редкость сообразительна и полезна команде, умела работать без устали порой за троих и зачастую выполняла пожелания тренера еще до того, как он успевал их не только высказать, но и сформулировать мысленно. В общем, за долгие годы у Бастера еще не было такой ценной и полезной помощницы из числа добровольцев. С другой стороны, следовало подумать: так ли ему нужно сейчас добивать Джоджо окончательно, заставляя этого двухсотпятидесятифунтового жеребца ползать на четвереньках по паркету Чаши Бастера, пусть даже и вытирая свой собственный плевок? Боже ты мой… вот ведь неразрешимая проблема. Кончилось все тем, что великий Бастер Рот, не сказав больше ни слова и не посмотрев ни на девушку, ни на Джоджо, заглянул в проход между трибунами, вытащил из стоявшего там мешка смятое полотенце, швырнул на плевок и начал с помощью ноги растирать его этой импровизированной тряпкой. Ему было ясно, что чистоту так не наведешь, но чтобы он, главный тренер Дьюпонтской команды, сам встал на четвереньки – ну уж нет, хрен вам. Этого они не дождутся. В общем, Бастеру не оставалось ничего другого, кроме как сильнее нажимать подошвой на тряпку и тереть, пока пятно не размажется до такой степени, чтобы нельзя было определить его происхождение.

   В результате яростных усилий тренера пятно действительно размазалось по площадке примерно до двух футов в диаметре. Особенно эффектно эта дрянь выглядела в ярком, бестеневом освещении шикарных, обошедшихся университету в круглую сумму прожекторов «Люминекс». А впрочем, подумал тренер, не делаю ли я из мухи слона? Может, мне уже все это просто мерещится? В конце концов, и всего-то нужно – просто дойти до кабинета, вызвать другого волонтера и поручить ему привести пол в порядок.

   Джоджо по дороге в раздевалку прекрасно слышал все, что происходило у него за спиной. Оборачиваться он, конечно, не стал, но в то же время почувствовал, что пережитое им только что на площадке унижение глубоким пикированием переходит в… в чувство вины. Этого еще не хватало! И все же – как он мог так поступить? Зачем было орать на девчонку и говорить ей всякие гадости? Неужели ему стало легче от того, что он назвал Делорес прислугой и еще по-всякому оскорбил? А ведь она – молодец. Устояла не только перед ним, но и перед самим Бастером Ротом. Кремень, а не девчонка! Джоджо поймал себя на том, что пытается представить ее похудевшей на двадцать фунтов, постройневшей в бедрах и голой.


   Едва заметив направлявшегося к ним с Вэнсом незнакомого парня, Хойт сразу же определил его для себя как мудака-«ботаника».

   – Слышь, – обратился он к Вэнсу, сидевшему напротив него на полукруглом диванчике за главным столиком в кафетерии «Мистер Рейон», – что это за хрыч? – Хойт слегка мотнул головой в нужную сторону.

   Вэнс постарался как можно незаметнее бросить взгляд в указанном направлении.

   – Без понятия.

   Хойт присмотрелся повнимательнее. На парне была красная ветровка, явно полученная в качестве рекламного сувенира, с крупной надписью на груди «БОСТОН РЕД СОКС». Молния ветровки была расстегнута, и под ней виднелась футболка «живенькой» расцветки, заправленная (ну ни хрена себе!) в черные фланелевые брюки. Ну и прикид! А чего только стоит его причесочка! Темные, вьющиеся, длинные волосы – явно не специально отращенные, а просто давно не стриженные и при этом расчесанные на пробор. На пробор! В наше-то время – и пробор! Здесь, в Дьюпонте, это считалось ужасно старомодным. Короткая стрижка без всяких проборов – вот что носят нормальные люди. С какой же луны свалился этот парень со своей прической? Нет, ну надо же было додуматься до такого! Редкостный придурок. К тому же и внешние данные незнакомца, прямо скажем, оставляли желать лучшего: невысокий, тощий, явно физически слабосильный, словно сделанный из жесткой проволоки скелет, едва прикрытый туго натянутой кожей. Нет, ему только ошейника не хватает, подумал Хойт. С надписью: «МУДАК-БОТАНИК».

   Парень действительно подошел прямо к их столику и, посмотрев на Хойта большими, широко раскрытыми, печальными и робкими глазами, сказал:

   – Привет! Ты Хойт?

   Покончив с первой частью ритуала приветствия, парень изобразил на лице гримасу, которая, по его разумению, должна была сойти за беззаботную приветливую улыбочку. На самом деле при этом часть его лицевых мышц, отвечающих за движения нижней губы, по всей видимости, просто свело судорогой.

   – Ну, Хойт я. Дальше что? – не слишком любезно ответил Хойт с явным вызовом в голосе.

   Мудак-«ботаник» обернулся к Вэнсу, попытался еще раз улыбнуться и, бросив эту затею, сказал:

   – А ты, значит… Вэнс?

   Вэнс не стал ничего отвечать, а лишь едва заметно утвердительно кивнул… в крутой манере, рассчитанной на реакцию, какую спровоцировал бы хамский ответ в стиле: «И какое твое собачье дело?»

   Ботаник несколько раз перевел взгляд с Вэнса на Хойта и обратно и наконец сказал:

   – Ну вот, а я Эдам. Вообще-то я не хотел… гм… ну, это… вообще… – Не найдя подходящего слова для выражения, чего именно он не хотел, мудак-«ботаник» улыбнулся и потупил взгляд.

   – Так какого хрена ты нам это… вообще? – не слишком приветливо сказал Хойт.

   – Что? – переспросил мудак.

   Хойт снисходительно помахал рукой, словно говоря незнакомцу: «Ладно, не бери в голову».

   Отстойно прикинутый мудак-«ботаник» оживился:

   – Слушайте, парни, вы не возражаете, если я отниму у вас пару секунд?

   Вэнс посмотрел на Хойта, а тот в свою очередь окинув незнакомца взглядом с ног до головы, тяжело вздохнул и сказал:

   – Валяй.

   – Спасибо, ребята, – забормотал «ботаник» и, почти вслепую нашарив за спиной стул за соседним столиком, пододвинул его и подсел к Вэнсу с Хойтом. Стул он при этом не придвинул вплотную и сел на самый краешек сиденья, положив руки на бедра и зажав кисти коленями. – Я работаю в «Дейли вэйв», – сказал он, зыркнув поочередно на Хойта и Вэнса. – И вот моему редактору кое-кто сообщил, что вы, парни, – с этими словами он улыбнулся так, словно разговор должен был вот-вот коснуться самой веселой и приятной для всех темы, – в общем, что вы полгода назад, за пару дней до церемонии вручения дипломов, так круто прикололись над губернатором Калифорнии, что поставили на уши не только его самого, но и всю его службу по связям с общественностью.

   Глаза «ботаника» беспокойно забегали из стороны в сторону, но при этом он усиленно изображал на лице благодушную улыбку. Судя по всему, эту гримасу он пытался использовать, чтобы скрыть волнение и отвлечь внимание собеседников как от своего суетливо бегающего взгляда, так и от беспокойно дергающегося вверх-вниз адамова яблока.

   Хойт заметил, что Вэнс смотрит на него с тревогой, и поспешил взять на себя роль главного переговорщика с явно пронырливым и, по всей видимости, не таким уж убогим «ботаником».

   – Ну и кто тебе все это наплел?

   – Ну, вообще-то, если честно, то рассказывали об этом, строго говоря, не мне, – ответил «ботаник». – Все разнюхал мой редактор. У него, понятно, связей побольше, чем у меня. Он прикинул, что к чему, и дал мне редакционное задание: выяснить, как все было на самом деле. Вот я и решил разыскать вас, чтобы… – Парень опять не нашел подходящего слова для того, чтобы закончить фразу, и ограничился тем, что выразительно пожал плечами и многозначительно поднял брови. Естественно, губы его при этом растянулись в невинной улыбке.

   Хойт посмотрел на Вэнса.

   – Слушай, ты въезжаешь, про что это он?

   Вэнс отрицательно покачал головой – пожалуй, несколько излишне энергично, чтобы поверить в его искренность.

   Хойт взглянул на «ботаника»:

   – Губернатор Калифорнии… Слушай, а что там случилось с губернатором Калифорнии?

   – Дело было как раз накануне вручения дипломов, – освежил его память «ботаник», – за день или два. Надо будет поднять подшивку газеты и уточнить, когда именно состоялся концерт «Сворма»… да, да, нужно будет проверить… Вот почему я и решил, – парень умоляюще вскинул брови, давая понять, что вся его жизнь зависит от того, согласятся ли они с ним сотрудничать, – расспросить вас обо всем напрямую. Нет, в общем-то то, что рассказали моему редактору – а ему не один человек об этом говорил; я хочу сказать, что, если бы эти сведения поступили из единственного источника, на них бы вообще не обратили внимания, – так вот, вроде бы это такая история, о которой все много слышали, но толком и наверняка никто ничего не знает… и я бы хотел…

   – Короче, короче – что там случилось-то? – перебил «ботаника» Хойт. Он покрутил перед собой ладонью, словно подбадривая собеседника выложить все побыстрее.

   – Ну… в общем, люди говорят… ну, те студенты, про которых я вам уже сказал, – а они все наши студенты… то есть я сам с ними не разговаривал и не знаю, точно ли все они студенты, но мой редактор так мне сказал, – а он, кстати, сам ничего не выискивал специально, да и никто не выискивал… в общем, эти ребята сами к нам пришли и… – На этом «ботаник» споткнулся и замолчал. Некоторое время он пытался собрать в голове разбегавшиеся обрывки фраз, которые накануне, мысленно репетируя эту встречу, произносил про себя с необычайной легкостью. – Так вот, эти ребята рассказали нам, что все случилось после концерта группы «Сворм» в Оперном театре. Дело шло к полуночи, и вы вдвоем решили вернуться в кампус через Рощу, и там вы и увидели губернатора и девчонку, которая делала ему минет… – В этом месте парень сделал паузу и выжидательно посмотрел на Хойта и Вэнса. – Все правильно?

   – Bay! Ну ты, блин, горазд байки травить, – сказал Хойт, умело напуская на лицо скептическое выражение в сопровождении иронической улыбки первого типа. – И что дальше было?

   – Ну… дальше, судя по тому, что нам рассказали… хотя я не склонен считать ни один источник нашей газеты единственно заслуживающим доверия… я, в общем-то, потому к вам и пришел, чтобы выяснить, как все было… – он опять сделал паузу, чтобы улыбнуться самой теплой и, как ему казалось, внушающей наибольшее доверие улыбкой, – …так вот, судя по тому, что нам рассказали, губернатора там, в Роще, прикрывали два телохранителя. Нет, вы сами понимаете, эти ребята не держали свечку над своим боссом и не подсматривали, чем он там под кустом занимается, но зато они заметили двух студентов, решивших не делать крюк по дорожке, а пройти к своему общежитию напрямую, и они решили преградить путь этим парням, но они, то есть вы, ребята, налетели на них и отправили обоих в нокаут.

   – Двоих, значит, – вырвалось у Вэнса, – уже двоих, и оказывается, это мы на них налетели…

   «Вэнс, – подумал Хойт, – ну како-о-о-о-о-о-ой же ты все-таки тормоз».

   – Вот почему я и решил спросить вас лично, – пояснил на всякий случай мудак-«ботаник». – Или дело было не так? Вы же понимаете… мне же интересно… то есть я хотел бы выяснить… как это было на самом деле.

   Мудак – не мудак, но этот «ботаник» явно понял, что пришел к Хойту с Вэнсом не напрасно. По крайней мере, след оказался не ложным. Теперь главное было не упустить добычу.

   – Вэнс, – обратился к другу Хойт, вновь изобразив на лице ироническую улыбку первого типа, – я всегда знал, что ты парень неслабый, но неужели ты дошел до того, чтобы расшвыривать губернаторских телохранителей? Да ты, оказывается, опасный ублюдок. – Затем он обернулся к «ботанику», решив уточнить: – Значит, по-твоему, это и называется приколоться?

   – Ну, не знаю, – замешкался тот, – может быть, «прикол» не самое точное слово, которым нужно описывать происшествие в Роще в тот вечер. Но прикольной эту ситуацию можно назвать, если посмотреть на нее под другим углом. Ну, сами посудите: вы же не собирались ни ввязываться в драку, ни искать неприятностей на свою задницу, да и на чужую тоже, шли себе и шли домой после концерта, а тут – хоть стой, хоть падай – губернатор Калифорнии собственной персоной, у которого милейшим образом берет в рот какая-то девица. Редактор уже даже название предложил для большой статьи: «Ночь трахающихся черепов». Так что прикол – это, скорее, жанр газетной публикации. Ну согласитесь: если описать все это в таком тоне, то получится очень прикольно. Если, конечно, так оно все и было. Ну так колитесь, ребята: правильно я все изложил?

   Хойт почти физически чувствовал, как взгляд Вэнса буравит ему голову… Что ж, оставалось вести бой в одиночку. На помощь не слишком сообразительного союзника рассчитывать не приходится.

   – Вот что я тебе скажу, – обратился Хойт к «ботанику». – Позвони-ка ты лучше самому губернатору – из какого, говоришь, он штата? Из Калифорнии? Спроси у него, что он об этом скажет.

   – Да звонил уже, – деловито ответил «ботаник».

   Вэнс, естественно, не мог сдержать изумления:

   – Звонил губернатору?! И что он тебе сказал?

   – Ну, положим, с ним лично меня так и не соединили, – сообщил «ботаник», – пришлось говорить с кем-то… вроде пресс-атташе. Он, то есть она, эта тетка, которая отвечает за связь с прессой, сказала – вы только представьте себе, – что комментариев по этому поводу не будет. Прямо так и сказала: «Без комментариев». Уж поверьте мне как журналисту, сказать: «Без комментариев» – это вовсе не то же самое, что сказать: «Ничего такого вовсе не было».

   Беспокойство явно грызло Вэнса изнутри, и он, утратив осторожность, проявил нездоровый интерес:

   – Значит, теперь губернатор в курсе, что ты собираешься написать об этой истории?

   – Ну… в общем-то да, – пораскинув мозгами, признал «ботаник». – Я им об этом сказал.

   «Вэнс, ты все-таки ужа-а-а-а-а-асный тормоз».

   Затем Хойт обратился к мудаку-«ботанику»:

   – А что за девчонка замешана в этой истории? Кто же такая, как ты говоришь, делала минет губернатору Калифорнии?

   – Как ее зовут, я не знаю, – признался «ботаник», – но один из наших источников… в общем, я, кажется, раскопал, как зовут ее нынешнего бойфренда.

   – И как же? – словно невзначай поинтересовался Хойт.

   – Что-то вроде Кроуфорд. Вы, кстати, не знаете, кто бы это мог быть?

   «Кроудон Маклеод, – подумал Хойт. – Как же, знаем мы его. Вот только, оказывается, плохи наши дела. Какой, спрашивается, хрен продажный мог расколоться и выдать этой своре журналюг, мудаков и «ботаников» информацию про Кроудона и Сайри?»

   – Кроуфорд?… Не знаю никакого Кроуфорда, – словно покопавшись в памяти, сказал он.

   – Эй, погоди-ка минутку, – вдруг влез в разговор Вэнс. – Что-то я не врубаюсь. Вот ты пришел сюда… а откуда ты узнал, кто мы такие? Ну, в смысле, откуда ты узнал, где нас искать?

   «Эх, Вэнс, Вэнс, старина Вэнс…»

   – Ну, я… я позвонил в Сент-Рей и попросил администратора соединить меня с кем-нибудь из вас, – объяснил «ботаник». – И мне и сказали, что, скорее всего, вас в это время можно найти здесь.

   – А откуда ты узнал, как мы выглядим?

   – Да поспрашивал кое-кого. – Он мотнул головой в сторону входа в кафетерий. – Вот меня на вас и навели. Похоже, ребята, недостатком популярности вы не страдаете! Вас, наверно, каждая собака в университете знает!

   На лице «ботаника» расплылась широкая улыбка Широкая, подобострастная, льстящая самолюбию собеседника улыбка чуть-чуть не пробила брешь в обороне, выстроенной Хойтом. Его начали одолевать сомнения. С одной стороны, уже давно было пора дать понять этому «ботанику», что он-то как раз – настоящий мудак, но не на мудаков нарвался… и здесь ему ни хрена не обломится. А с другой стороны, в конце концов, так ли уж плохо… когда тебя все знают, тобой восторгаются, тебе завидуют? Неужели так уж страшно… стать еще немного более известным? «Чем мы тут занимаемся? Да смотрим, как делают минет какому-то мудаку с обезьяньей рожей, – вот чем занимаемся!» Что такого плохого в том, чтобы эта бессмертная фраза оказалась увековечена в печатном виде?

   – Я никогда не читал «Дейли вэйв», – сказал Хойт «ботанику». – Вэнс, а ты часом «Дейли вэйв» не почитываешь? – Этот вопрос он сопроводил саркастической улыбкой третьего типа.

   – Я? Да ты что! – отмахнулся его товарищ. Впрочем, его «ты что» прозвучало, пожалуй, немного слишком эмоционально. Можно было подумать, что Вэнс не то на кого-то за что-то злится, не то чересчур взволнован. – А ты, значит, пишешь для нашей школьной газетки? – поинтересовался он у «ботаника».

   – Ну да, типа того…

   – Слушай, всегда хотел узнать: как вы поступаете, когда выходите на потрясающе интересную тему, статья могла бы получиться просто охренительной, но при этом – ни одного гребаного факта, ни одного свидетеля у вас нет, – что тогда?

   Ботаник явно не ожидал, что разговор перейдет на повышенные тона, и у него от волнения, а может быть, и от страха, начали дрожать губы. Похоже было, что ему больше не удастся справиться со своенравными лицевыми мышцами и растянуть физиономию в улыбке.

   Вновь оробев, «ботаник» осторожно сказал:

   – Ну, нам остается только надеяться… на то, что факты мы все-таки добудем. Понимаете, – в его глазах снова появилась невысказанная мольба, – я ведь потому к вам и сунулся! Мне нужно было поговорить лично с участниками событий. В статье, где затрагиваются острые темы либо приводятся… гм… не самые типичные факты, все должно быть выверено до мелочей. Главное – точка зрения самих участников. Впрочем, комментарии других свидетелей тоже нельзя оставлять без внимания. Я, кстати, очень надеюсь, что нам и в этом случае удастся разыскать других свидетелей.

   – Каких еще других свидетелей? – спросил Вэнс. Увы, все еще встревоженным тоном.

   – Как – каких? Там же, парни, помимо вас, губернатора и девушки, были еще и другие люди.

   – Да я тебя и спрашиваю – какие люди-то? – не унимался Вэнс.

   – Телохранители, – ответил «ботаник».

   – Телохранители? Выходит, там были телохранители?

   – А что, разве нет?

   – Телохранители… их там, значит, уже целая толпа вырисовывается? – уточнил Вэнс.

   – Не будете же вы отрицать, что там были также и телохранители губернатора? – задал профессиональный журналистский вопрос «ботаник», а затем обратился к Хойту, чуть не впившись в него взглядом: – Вы можете это подтвердить или опровергнуть?

   Хойт не верил ни своим ушам, ни глазам. Надо же – этот мелкий урод сумел, на свою беду, снова снять с предохранителя защитный механизм, выстроенный в голове Хойта, и обострить его инстинкт самосохранения. Вэнс, похоже, окончательно впал в тихую истерику и теперь мог сморозить какую-нибудь откровенную глупость.

   – Можете ли вы это подтвердить или опровергнуть? – повторил вслед за «ботаником» Хойт, словно пробуя на вкус роскошно звучащее выражение, взятое не то из учебника для журналистов, не то из полицейского протокола. – Подтвердить или опровергнуть?… Подтвердить или опровергнуть что? Тот факт, что я сижу на собственной заднице? – Он покачал головой и сжал губы, словно произнося про себя: «Вот… с-с-сука».

   Ботаник с мольбой в голосе забормотал:

   – Ребята, я просто не могу об этом не спросить. И потом, решать ведь не мне, а вам. Нет, редактор-то с этой историей как-нибудь да разберется! Статья рано или поздно выйдет. Лично мне, да и моему боссу, тоже, хотелось бы, чтобы в университетской газете была в первую очередь изложена ваша версия случившегося. Но на «нет» и суда нет. Придется воспользоваться тем, что расскажут другие.

   – А что тебе расскажут? – вновь напустился на «ботаника» Вэнс. – Я, например, все никак догнать не могу, что за хрень ты нам втираешь.

   Эти слова вновь были произнесены слишком эмоционально – не так, как мог бы говорить человек, действительно ни в чем не участвовавший.

   Хойт поспешил перехватить инициативу.

   – Видишь тех двух ребят? – спросил Хойт, показывая пальцем на двух студентов, толстых, как откормленные на убой поросята, сидевших через три столика от них и с редким энтузиазмом набивавших животы. – Иди спроси у них. Может, они в курсе. Поинтересуйся.

   Взгляд мудака-«ботаника» вновь беспокойно заметался от Хойта к Вэнсу и обратно. Воцарилась тишина. Оба приятеля смотрели на позволившего себе проявить излишнюю настырность журналиста с наглым выражением на физиономиях, словно задавая ему вопрос: «Ну, и что ты теперь будешь делать?»

   «Ботаник» же встал со стула и начал прощаться.

   – Что ж, ребята, спасибо, что нашли время поговорить со мной… Да, кстати… ют… – Изогнувшись, он вылез из лямок рюкзака, висевшего у него за спиной, порылся в нем и выложил на стол визитную карточку с телефонами «Дейли вэйв» и шариковую ручку. – Если захотите со мной связаться, вот телефон нашей редакции, а номер мобильного я вам сейчас запишу. – И, нацарапав на карточке номер, он протянул ее Хойту. – Спасибо еще раз, – повторил он.

   Хойт, ничего не говоря, взял карточку за уголок двумя пальцами – не то равнодушно, не то даже с некоторой брезгливостью. При этом он на прощанье одарил мудака-«ботаника» иронической улыбкой первого типа в облегченной версии, давая понять, что разговор окончен. «Ботаник» все понял правильно и без лишних слов направился к выходу из зала. Рюкзак у него был фирменного сиреневого цвета с желтой буквой «D» на клапане. Только последние провинциалы и люди без малейшего вкуса – среди них мудаки-«ботаники» – могли ходить по Дьюпонту с рюкзаками или в одежде с университетской эмблемой. Таким образом они подчеркивали, что сам факт пребывания и обучения в Дьюпонте значил для них очень много. Впрочем, всем было известно, что для любого нормального дьюпонтского студента этот факт действительно значит очень много, и отрицание этого, равно как и подчеркивание, были лишь двумя сторонами культивируемого из поколения в поколение дьюпонтского снобизма.

   Вэнс тяжело, как гипертоник, вздохнул и с укоризной посмотрел на друга.

   – Господи, Хойт, сколько раз я тебя просил – кончай ты уже трепаться об этом случае. Нам теперь еще не хватало, чтобы нас обосрали в этой подметной газетенке «Дейли вэйв»…

   Хойт перебил товарища:

   – Да ладно, расслабься. Ты лучше скажи, что нам с тобой будет, даже если статью напечатают?

   – Как это «что будет»? Нас с тобой выдрючат и высушат. Ты смотри, как дело оборачивается: этот придурок уже вешает на нас двух изуродованных охранников. Охренеть! Можно подумать, мы первые начали. Уже два телохранителя! Нет, этот козел даже не понимает, какую лапшу он пытается навесить людям на уши. Я уж порадовался было, что все с рук сошло, так нет же: разнюхали, блин, папарацци хреновы. И почему именно нас угораздило попереться через Рощу и вляпаться в эту идиотскую историю? Жили бы себе спокойно и не знали, что эта прошмандовка Сайри, мать ее, Стифбейн решила отсосать у губернатора Калифорнии.

   – Ус-по-кой-ся, Вэнси. Уймись. Уймись, говорю! Ничего страшного не произошло. Ну, упала эта горилла неудачно, и что? Ты же помнишь: этот парень даже сознания не потерял.

   – Да, конечно, но теперь-то хрен что докажешь! Я уверен, этот придурок из газеты все переврет, на хрен, и сделает статью так, как ему покажется интереснее. Того и гляди еще напишет все со слов телохранителя! Представь только, какой шум тогда поднимется! Тот ведь тоже не захочет, чтобы его в газете опускали. Какой он, на хрен, телохранитель, если со студентами справиться не может! И зачем вообще ты ввязался в разговор с этим придурком? Надо было просто все отрицать, как я. Я уж и подмигивал тебе, и намекал… а тебе дай только языком почесать. А этот кучерявый со скальпом на пробор кого хочешь на что угодно разведет. Вот и договорились. Он, между прочим, все правильно понял и теперь точно знает, что без нас там не обошлось.

   Хойт едва удержался от смеха:

   – Я? Ты хочешь сказать, это я нас подставил? Ну, ты даешь! Вспомни-ка: этот пингвин говорит: «Два телохранителя», а ты: «Какие еще два? Не было там двух! Я только одного видел!»

   – Я такого не говорил!

   – Но считай, все равно что сказал, – рявкнул Хойт.

   Несколько секунд Вэнс молча смотрел на приятеля и наконец произнес:

   – Знаешь, что я думаю? Есть у меня такое подозрение, что ты, извращенец, просто хочешь, чтобы кто-нибудь что-нибудь про это написал. Что, скажешь, я не прав?

   Хойт изумленно развел руками:

   – Ну ни хрена себе! А кто этого парня отослал? Кто вообще порекомендовал ему поцеловать нас в задницы?

   Обвиняющим взглядом он пригвоздил друга к стулу, но… м-м-м… как бы это выразиться… на самом деле старина Вэнс был не так уж и не прав…

   – Дай-ка я посмотрю, что там у этого мудака на карточке написано, – сказал Вэнс.

   Протягивая карточку, Хойт сам бросил на нее быстрый, но цепкий взгляд. Эдам Геллин.

   – Никогда про такого не слышал, – обронил Вэнс, возвращая карточку Хойту.

   Тот пожал плечами, всем своим видом изображая равнодушие. На самом же деле он вовсе не остался равнодушен. По крайней мере, выбрасывать из головы имя этого пронырливого мерзавца, этого мудака-«ботаника» Эдама Геллина он не собирался.

   Твою мать! Ну почему все в мире так хреново устроено? Ну с какой такой матери он должен помнить о каких-то идиотских баллах и оценках? Он ведь и без диплома мог бы прославиться, стать живой легендой, дайте только время. Но вот времени-то у него как раз и не было. До июня оставались считанные месяцы.

Глава двенадцатая
Слово на букву «У»

   Не родился еще поэт, который смог бы достойно описать самое болезненное, самое душераздирающее чувство из всех, какие только может испытать человек, эту неизбывную, незаживающую рану: унижение мужчины. Ну да, древние барды, менестрели и сказители наплели нам кучу историй об одержимых навязчивой идеей мести униженных кем-то мужчинах… но ведь это совсем другое дело. Не месть, а даже желание отомстить уже облегчает страдания униженного. В конце концов произнесенное вслух или про себя магическое заклинание «я отомщу» успокаивает боль, возвращает униженному частицу поруганной мужественности, дает ему внутреннее право называть самого себя мужчиной. Но само это чувство – унижение, испытываемое мужчиной – не передать словами. Никто, ни один человек не сможет описать его, воплотить в слове и образе. Мужчина, который с легкостью и даже с охотой признается в любом своем грехе, в самых вроде бы постыдных деяниях, не произнесет ни слова о пережитых им унижениях, тех самых, которые, по выражению Оруэлла, «составляют семьдесят пять процентов жизни». Он этого не сделает потому, что признаться в унижении означает признать себя сдавшимся без боя, признать, что тебя заставили сделать или не сделать то, что было тебе не по нраву, скрутили, согнули, вытерли о тебя ноги, а ты не принял пусть неравный, но честный и достойный бой, а сдался на милость победителя, забыв о чести. Признаться в этом означает признаться в своей гендерной несостоятельности, а это для мужчины страшнее смерти – по крайней мере, честной, достойной смерти. Так было всегда, так происходит сейчас и, по всей видимости, так будет продолжаться в будущем. Даже в наши дни, в двадцать первом веке, мужчины разрываются между желанием решить проблемы с помощью кулаков и приобретенным в ходе развития цивилизации страхом перед дракой, маскируемым под нежелание марать руки. И все это происходит, когда любому здравомыслящему человеку ясно: в нынешнюю эпоху самые крупные победы в жизни одерживаются не в войнах, не закованными в латы рыцарями на поле брани, но ведущими сидячий образ жизни мужчинами в костюмах из тонкой шерсти, рассчитанных на помещения с центральным отоплением, напичканные электроникой кабинеты в небоскребах из стекла и бетона. Так вот, даже в наши дни человек не может освободиться от бросающего в дрожь страха перед признанием собственного поражения. Порой достаточно одного слова, случайно всплывшего в памяти образа, запаха, появления на жизненном горизонте чьего-то лица – и мужчина оказывается заживо погребен под обрушившимся на него чувством собственного унижения. Он вновь и вновь переживает это когда-то испытанное ощущение, вновь сгорает от стыда и рвет на себе волосы за то, что не вступил в бой с превосходящим по силе противником, а остался лежать и терпеть – терпеть унижение, а значит, позволил лишить себя, пусть и фигурально, мужского достоинства.

   К счастью, по дороге к недавно открывшемуся фитнес-центру «Фаркхар» у Эдама Геллина не всплыло в памяти ничего из того, что могло хоть как-то быть связано с той ситуацией. Ему было просто не до копания в собственных воспоминаниях и эмоциях. Он шел себе через Главный двор под закатным солнцем и наслаждался жизнью. Бабье лето заканчивалось, дни становились все короче и прохладнее. Эдам оделся – по его представлениям – в соответствии с погодой: натянул стеганую, похожую на одеяние патагонских индейцев темно-зеленую куртку из тех, что доходят до середины бедра, а на талии стягиваются шнурком или резинкой – для пущего тепла и комфорта. В Главном дворе было тихо и почти безлюдно. Какое-то движение наблюдалось только под аркой у входа в библиотеку. В лучах заходящего солнца университет особенно напоминал готический замок. Крыши и башенки зданий четко вырисовывались на окрашенном в пурпурные и розовые тона вечернем небе. Главный двор показался Эдаму не площадкой между учебными корпусами, а замковой площадью, стиснутой со всех сторон высокими стенами и башнями. Высоченные, казавшиеся серыми и в то же время подсвеченные золотом вязы, раскрашенные закатными лучами камни, из которых были сложены стены, сверкающие окна – все это превращало Дьюпонт в эффектную стилизацию под саму суть готического стиля. Эдаму никогда еще не доводилось видеть Дьюпонт при таком освещении. Он был просто поражен величием этого могучего фортификационного сооружения. Строгий, грозный и неприступный, Дьюпонт напоминал крепость или, быть может, древний монастырь – хранилище знаний… Да, все могло меняться в этом мире с течением времени, но Дьюпонт оставался непоколебим…

   В общем, Эдам Геллин испытывал такой прилив оптимизма, какой присущ всякому молодому человеку, впервые решившему привести в порядок свое тело и набраться физической силы путем «качания железа».

   Заниматься он начал недавно и в качестве основного средства приведения себя в форму выбрал тренажерный зал с оборудованием от фирмы «Сайбекс» в фитнес-центре «Фаркхар». Нет, разумеется, Эдам отдавал себе отчет, что ему никогда не сравниться по мышечной массе с верзилами вроде Кёртиса Джонса и Джоджо и что он не сможет одолеть их в драке или в поединке в спортзале. Все, что ему требовалось от этих занятий, – привести себя в такую форму, когда любому, кто на тебя наезжает, можно одними глазами сказать: «Даже не думай. Даже не пытайся сунуться ко мне. Слишком дорого тебе это обойдется. Побереги силенки для чего-нибудь другого, это я тебе говорю, Эдам Геллин! Со мной такие наезды не проходят».

   По дороге к спортзалу ему еще предстояло пройти мимо фонтана Сент-Кристофер со скульптурой одноименного святого. Мысленно Эдам в это время был где-то далеко. Его память перебирала те новые слова и термины, которые он уже успел усвоить за время занятий на тренажерах: грудина, дельта, трапеция, боковуха, бипс, трипе, косуха и названия других столь же важных для мужчины фрагментов тела. Неожиданно его взгляд задержался на силуэте святого Христофора, он же Сент-Кристофер. Изображенный скульптором в граните, в наброшенной на плечо тоге, святой переносил младенца Иисуса через бурный поток, искусственно создаваемый тем самым фонтаном. Статую изваял в конце девятнадцатого века французский скульптор Жюль Далу. Сейчас, подсвеченная заходящим солнцем, она смотрелась весьма эффектно. Эдам уже со знанием дела присмотрелся к замершему посреди шумящей воды великану и оценил, насколько хорошо проработана рельефная мускулатура святого. Чего стоят грудные мышцы, которыми Далу снабдил Христофора! А дельтовидные! Вот это культурист! Миновав фонтан, Эдам непроизвольно согнул левую руку и поднял ее на уровень плеча. Правой рукой он нащупал дельтовидную мышцу и прикинул свои шансы. Что ж, пока не Бог весть что, но там посмотрим…

   В раздевалке Эдам переоделся в футболку, которая явно была ему велика, в длинные и широкие шорты и направился в зал. Мощные светильники, чистота, бежевый деревянный пол с черной каймой по периметру – все это придавало залу вид военного плаца, где для парада выстроились стройными рядами тренажеры разных типов и видов. Рамы сайбексовских машин были покрашены белой краской, противовесы и рычаги были черные, перекладины, грифы и рукоятки – из нержавеющей стали, и все это великолепие многократно отражалось в зеркальных стенах, создавая впечатление, что этому царству машин, дарующих силу и здоровье, нет конца. В первый день, едва заглянув в тренажерный зал, Эдам просто онемел от изумления. Единственное, чему он мог порадоваться, – так это своей предусмотрительности. Не зря он выбрал в качестве костюма для тренировок свободную футболку с рукавами до локтей! Слишком уж комично выглядели здесь некоторые – как бы это помягче выразиться? – недостатки его фигуры. Плечи, грудная клетка, нижняя часть туловища, бедра – по сравнению с теми, кого увидел в зале Эдам, он был, откровенно говоря, попросту уродом. И ведь все эти кони-тяжеловозы даже не спортсмены! Настоящие спортсмены, те, кто играет за университет в футбол или баскетбол, ни в каком «Фаркхаре» даже не показываются. У них есть свои залы для тренировок и для занятий на тренажерах. А мускулистые парни, собравшиеся здесь, были, с точки зрения Эдама, просто жертвами моды на новый фасон мужского тела – спортивный и накачанный, похожий на первобытного охотника или античного спортсмена. Вот эти-то могучие бычки и жеребцы и собрались в тренажерном зале покачать железо! Вроде бы обычные парни, но какие же у них здоровенные ручищи, широченные плечи, накачанные шеи, необъятные грудные клетки! Конечно, им только и носить майки и короткие шорты – этим ребятам есть что показать окружающим. Интересно, что они собираются делать со всей этой мышечной массой?… Да ровным счетом ничего. Они не собираются становиться спортсменами или с кем-то драться, зарабатывая себе на жизнь кулачными боями. Это просто мода – то есть мускулы уподобляются вещам, которые покупают в магазинах и надевают на тело. Главное, чтобы шмотки, а наравне с ними фигура и открытые части тела, были такие, какие принято носить в нынешнем сезоне, а не какой-нибудь прошлогодний отстой. Модны накачанные мускулы, рабочие брюки, джинсы новых моделей, розовые школьного вида рубашки на пуговицах, шорты цвета зеленого лайма, солнечные очки «Оукли», черные резиновые сапожки «Л. Л. Бин» с кожаными голенищами… и много еще чего. В общем, мода! Тем не менее впервые за долгие годы Эдам решил не отставать от нее.

   Вы только посмотрите на этих хреновых козлов, которые любуются своими отражениями в зеркальных стенах… Практически вся поверхность стен покрыта зеркалами. Официально это объяснялось тем, что тренирующийся должен иметь возможность проверить, правильно ли он делает упражнения. Чушь это все собачья… На самом деле зеркала здесь понатыканы лишь для того, чтобы можно было полюбоваться своим таким крутым, таким продвинутым, таким модным телом! Стоит качку оторваться от снаряда или тренажера, как его взгляд непроизвольно устремляется к зеркалу: срочно посмотреть на себя и порадоваться тому, какой он крутой и модный парень. Эдам следил взглядом за окружающими, мысленно презирая всех вместе и каждого в отдельности. Нет, вы только посмотрите на них: они не могут дождаться даже окончания упражнения и пялятся в зеркало уже в момент очередного подхода к снаряду… Взять, например, вон того: он будто случайно вытянул руку вдоль тела, а на самом деле любуется, как выпирает из-под футболки его трицепс… А тот… лениво потягивается, вроде бы без всякой задней мысли… и при этом напрягает спинные мышцы и старается выставить их в наиболее эффектном ракурсе – хорошо накачанные мышечные пучки напоминают огромного ската, причем вовсе не расплющенного… Так, а чем занят вон тот? Ну конечно, он будто просто потирает руки, соединив ладони именно на уровне пояса… на самом деле сжимая их, чтобы продемонстрировать самому себе, как увеличиваются в объеме напрягшиеся пластины грудных мышц… Ну и дела! Вот ведь кони! Здесь таких качков, готовых заниматься с утра до вечера, называли дизелями. Раза два в минуту – хоть часы проверяй – кто-нибудь из этих страдающих нарциссизмом извращенцев вытягивал и напрягал руку, чтобы полюбоваться в одном из бесчисленных зеркал отражением своего бесподобного трицепса. Да, мышцы – самый модный прикид в нынешнем сезоне.

   Эдам в своем мешковатом наряде стоял в центре зала и водил головой из стороны в сторону, выискивая… вот оно! В дальнем углу зала, приподнятом по отношению к остальному помещению на пару ступеней и неофициально называющемся балконом, он разглядел тренажер своей мечты. Мысленно он назвал этот механизм машиной для пожимания плечами. Полюбившийся ему тренажер действительно был сделан специально для тренировки трапециевидных мышц. Увидев этот аппарат впервые, Эдам прямо-таки возжелал поработать на нем в свое удовольствие. Он стремился к нему, тянулся всей душой, мечтал о нем. В общем, ни дать ни взять – наркоман, заждавшийся очередной дозы. Но это было и понятно: ведь ничто не делает мужской силуэт круче и внушительнее за короткое время, чем крепкая шея, подпертая выпирающими трапециевидными мышцами, вздувшимися от плеча до плеча… Вот только… здесь, в спортзале, существовали свои неписаные законы и нормы протокола. Считалось, что там, на балконе, занимаются лишь продвинутые качки: те, кто действительно знал, как пользоваться тренажерами, и достиг в буквальном смысле слова видимых результатов. Невозможно было описать словами страдания Эдама; одна мысль о том, чтобы подняться туда, где пыхтят, потеют и гремят железом эти дизели, приводила его в ужас… Ну как он туда сунется со своими ручонками и ножонками-макаронинами? И все же… как тут удержаться, если тренажер свободен? Эдам разве что не бегом поднялся по металлическим ступенькам, больше всего на свете опасаясь, что в последнюю секунду какой-нибудь урод, какой-нибудь мордоворот, имеющий больше прав, чем он, займет тренажер для пожимания плечами первым.

   Поднявшись на балкон, он оказался в царстве мощи, силы, объема, рельефа – в общем, в мире работающих дизелей. Из каждого угла доносилось солидное пыхтение бугаев, прорабатывающих ту или иную группу мышц, набирающих объем и массу, качающих железо в свое удовольствие. Кто-то из них поднимал штанги, лежа на спине, кто-то забрался в похожую на орудие средневековых пыток раму для накачивания пресса, кто-то качал мышцы бедер, лежа почти вниз головой на покрытой нескользящей резиной скамейке и сгибая ноги, преодолевая сопротивление целой кучи металлических брусков.

   – Эй, слышь, чувак, придержи-ка мне раму! Добавь еще, вот так!

   – Готово! Взял! Есть! Еще! Давай-давай! Будь мужиком! Работай! – Отрывистость реплик в какой-то мере компенсировалась тяжелым шумным дыханием, кряхтением и время от времени стонами.

   – …Пятьсот сделал.

   Выдох, похожий на стон, вырвался из перенапряженного горла.

   – Охренеть… ты… пятьсот… сделал… ни хрена… себе… не могу… поверить… ты… пятьсот… охренеть…

   Очередное междометие – не то стон, не то звериный рев: «У-у-у-бл… на…», и вот из-под рамы для поднятия тяжестей выползает на карачках очередной юный мезоморф в похожей не то на девчоночий топик, не то даже на подростковый купальник майке (ах, как выигрышно в ней смотрятся грудные мышцы, а заодно бицепсы, трицепсы, дельты и косухи!). Все его тело ходит ходуном, он тяжело, с трудом дышит, но при этом держит руки на весу – чуть отведя от боков и слегка согнув, словно все вышеупомянутые мышцы так велики, что не позволяют рукам повиснуть вдоль тела, как это свойственно нормальному, пропорционально сложенному человеку. Что ж, за все приходится платить: вот и этот крутой качок передвигается по залу походкой человекообразной обезьяны.

   Эдам непроизвольно натянул рукава футболки на локти, чтобы никто из дизелей не увидел, какие у него до смешного тонкие ручки-тростинки. Ему казалось, что все обитатели балкона будут не просто насмешливо смотреть на него, а того и гляди начнут в голос хохотать и показывать пальцем. Наверняка своим телосложением он привлечет их внимание. Святая простота! Да кому на этом балконе есть дело до какого-то доходяги, которому вдруг приспичило покачаться на одном из навороченных тренажеров? Эдам даже представить себе не мог, насколько все эти бодибилдеры зациклены на себе. На самом деле каждый из них пребывал в уверенности, что весь зал только затем здесь и собрался, чтобы посмотреть на него… проверить, насколько большой вес он выставляет, сколько может поднять, толкнуть или выжать, сколько подходов делает к каждому снаряду… а главное, будет он или нет постоянно посматривать в зеркало, чтобы удостовериться, что не зря качал все свои трапеции, дельты, грудины, бицепсы, трицепсы, косухи, боковухи и кирпичики…

   Эдам загрузил машину для пожимания плечами солидным количеством противовесов – положить меньше он просто не мог себе позволить, опасаясь, что будет выглядеть смешно со слишком уж несерьезной нагрузкой. Выбрав, как ему казалось, золотую середину, он взобрался на «рабочее место» и… не смог сдвинуть чертовы рычаги с места. Сгорая от стыда, Эдам был вынужден снять большую часть грузов и опытным путем определить для себя более или менее подходящую нагрузку. Все это время парень совершенно напрасно опасался насмешек со стороны тех, кто занимался на соседних тренажерах: им на самом деле было абсолютно не до него, как, впрочем, и вообще ни до кого, кроме самих себя. В итоге Эдам загрузил тренажер так, чтобы быть в состоянии сделать положенное упражнение три… десять… еще восемь… и в конце концов – жалкие пять раз. Между повторами он, как и положено, тяжело дышал, смотрел в пол перед собой с самым суровым и мужественным выражением лица, поводил плечами и прохаживался между тренажерами несомненно вызывающей уважение у окружающих походкой гориллы-кавалериста.

   Спустя час после начала тренировки Эдам счел, что для первого раза достаточно накачался, и направился на первый этаж, в раздевалку. Спускаясь по лестнице, он украдкой посматривал в попадающиеся по пути зеркала, стараясь рассмотреть заметные в горловине футболки трапециевидные мышцы и пытаясь понять, действительно ли они хоть чуть-чуть увеличились в размере, или же это лишь плод его воображения. Нет… они действительно выглядели более внушительно.

   Эдам чувствовал себя счастливым – как любой мужчина, который ощущает, что его мускулы (неважно, какого они на самом деле размера) увеличиваются благодаря избыточному кровяному давлению, поднявшемуся в ходе тренировки. В такие минуты мужчина чувствует себя… куда больше мужчиной, чем обычно.

   В фитнес-центре, естественно, имелись лифты, но с этажа на этаж можно было пройти и по широкой, ярко освещенной лестнице. Эдам, воодушевленный результатами первого этапа бодибилдинга, выбрал для себя эффектный проход по сверкающей зеркальными стенами лестнице. На каждом этаже на площадку выходили две пары раздвижных стеклянных дверей. Чуть замедлив спуск, можно было задержаться и посмотреть, что происходит в других залах. Этажом ниже того помещения, где Эдам только что занимался на тренажерах, он обратил внимание на табличку над двойной дверью: «СЕРДЕЧНО-СОСУДИСТАЯ СИСТЕМА». В первый момент Эдам даже вздрогнул – настолько эти слова, подходившие скорее для больницы или другого медицинского учреждения, диссонировали с общим настроением праздника здоровья, царившим в здании. От «сердечнососудистого» веяло чем-то болезненным, а уж никак не мужественным… но в следующую секунду Эдам разглядел за прозрачными дверями студентов и – в основном – студенток, которые увлеченно бежали, поднимаясь вверх, но оставаясь при этом на том же уровне… О беговых дорожках и тренажерах-лестницах он раньше только слышал, но никогда не видел их воочию. Желание познакомиться поближе с этими диковинными аппаратами (а быть может, и с теми, кто на них занимается) заставило его изменить маршрут и заглянуть в зал… Тренажер под названием «Стэйрмастер» позволял бежать – если, конечно, это движение можно назвать бегом, – не отрывая ног от больших педалей на мощных рычагах. Пожалуй, это движение было чем-то средним между бегом и ездой на велосипеде стоя, не садясь в седло. Впрочем, куда больше, чем тренажерами, Эдам был поражен обилием девушек в этом зале… Некоторые были одеты в бесполые тренировочные костюмы, растянутые футболки, кенгурушки, рубашки и шорты до колен, а обуты в обычные стоптанные кроссовки. Но большинство пришедших в тот вечер в фитнес-центр были одеты как… как девушки. Эдам был изумлен тем, как, оказывается, низко могут сидеть обтягивающие тренировочные брюки на женской… нет, не талии и даже не на бедрах, а черт знает насколько ниже той линии, после которой они вроде бы должны сползти вниз! А чего стоят эти коротенькие, словно снятые с кукол футболочки! А между ними – Эдам чуть не ослеп от обилия того, что увидел: голые, голые, голые животы с симпатичными пупками, а сзади… оказывается, современное искусство кройки и шитья достигло таких высот, что слово «декольте» теперь относится не только к груди, но и к противоположной части тела. Облегающие лосины сидели на бедрах девушек так низко, что над верхним краем оставались открытыми соблазнительные выпуклости и четко прорисовывалась ложбинка между ними… Прямо перед Эдамом давила на педали «Стэйрмастера» высокая блондинка в бледно-сиреневых нейлоновых беговых шортах и донельзя укороченной голубой баскетбольной футболке. На первый взгляд в фигуре девушки не было ничего сверхъестественно привлекательного. Грудь у нее была небольшая, но при каждом нажатии на педаль ее соски словно протыкали изнутри обтягивающий тонкий нейлон, а пупок при этом подмигивал окружающему миру, давая постороннему взгляду точку для фокусирования на бескрайнем пространстве обнаженной, освобожденной от одежды плоти. В том же ряду, через три-четыре тренажера, так же старательно маршировала на месте, поднимаясь по невидимым ступенькам, другая девушка. На ней были черные – лосины?… трико?… колготки?… Эдам не считал себя большим специалистом в области предметов женского гардероба… не просто обтягивавшие, а буквально облизывавшие и обтекавшие каждую выпуклость и впадинку ее тела. Ни дать, ни взять вторая кожа. Дополнением служил спортивный бюстгальтер телесного цвета. Груди у этой девушки были внушительных размеров, и при каждом движении их верхняя часть колыхалась, как желе. Учитывая цвет лифчика, нужно было внимательно присмотреться, чтобы убедиться, что он вообще имеется. Это зрелище не на шутку взволновало и, что греха таить, возбудило Эдама. Его чресла и все детородное хозяйство сначала насторожилось, а затем и вовсе перешло в положение полной боевой готовности… так, на всякий случай… а вдруг что-нибудь случится. Вот, оказывается, что скрывалось под невинной вывеской фитнес-центра… Мозг Эдама, подпитываемый неожиданно выплеснувшимся потоком гормонов, никак не мог смириться с тем, что все это устроено лишь ради занятий физкультурой в традиционном смысле этого слова. Ему казалось, что стоит сейчас дотянуться до выключателя и погасить свет, как все собравшиеся в зале забудут про сердечно-сосудистую систему и, бросившись друг на друга, сольются в невиданной по разгулу оргии…

   Сзади за тренажерами для спортивной ходьбы начиналось царство беговых дорожек. Они стояли плотным строем в несколько рядов… широкие черные клавиатуры… зеленые и оранжевые светодиоды. Шум в этой части зала был просто оглушительный. Шеренги парней и девушек бежали и бежали на своих снарядах, кто неспешно, а кто и в весьма бодром темпе. На низкий гул работавших на тренажерах электромоторов, на шелест самих лент дорожек накладывалась разнокалиберная дробь шагов. Учитывая, что вес бегунов варьировался от ста до двухсот с лишним фунтов, их подошвы бились о бегущую ленту с разной силой и частотой. Эдам озирал открывшееся ему великолепное зрелище – бесконечные ряды без устали трудящихся молодых и крепких ягодиц…

   Он уже собирался вернуться к выглядевшим более солидно шаговым тренажерам, как вдруг его взгляд упал на роскошную копну длинных каштановых волос. Чуть в стороне от него по предпоследней, если считать от зеркальной стены, дорожке бежала девушка. Лада, именно бежала, причем с хорошей нагрузкой. Он видел ее со своего места примерно в ракурсе три четверти. На девушке были самые обычные тренировочные брюки – именно обычные, а не открывающие по последней моде половину задницы и врезающиеся в тело лосины, и они так шли ей, так хорошо на ней сидели. А еще – эта линия! Такая линия! Темная полоска влажной ткани образовалась там, где пот, стекавший по спине и пояснице девушки, уходил в ложбинку между ягодицами – туда, в запретный, полный тайн, неведомый мир женских бедер и… В общем, Эдам не мог оторвать глаз от этого ручейка, уводившего… Так, стоп! Кажется, я начинаю повторяться, мысленно оборвал себя он. Но все-таки, какие у нее шикарные бедра! Сделав шаг в сторону он сумел наконец увидеть профиль девушки в зеркале. Он смотрел… смотрел… нет, сомнений быть не могло! Это она, та самая первокурсница, с которой он поцапался в библиотеке, когда ему предстояло провести всю ночь над рефератом для этого кретина Джоджо. Строго говоря, та встреча была не слишком удачной. Все, что Эдаму тогда удалось, – узнать, как зовут девушку: Шарлотта. Но большего выудить из нее он не смог. Если честно, то она просто отшила его или, используя более современное выражение, «чисто отморозилась». И нельзя сказать, что Шарлотта не понимала, что делает. Он хорошо запомнил ее колючий взгляд. Да, эта девушка сможет за себя постоять, если захочет. С того самого дня Эдам нередко вспоминал ее и втайне надеялся на новую встречу. И вот она перед ним. Она – и эта влажная полоска!

   Черт, как же к ней подобраться? Шарлотта словно не бежала, а летела, едва касаясь ногами полотна дорожки, и ей явно не было никакого дела, что происходит вокруг. Глаза ее были устремлены прямо перед собой, куда-то вдаль. Впрочем… соседняя дорожка была свободна. Что ж, пожалуй, это шанс. Расстояние между двумя тренажерами не больше восьми дюймов. Эдам не торопясь, чтобы не наделать глупостей, а заодно присмотреться к этим аппаратам, направился по узкому проходу между двумя рядами дорожек в дальний конец зала. Ну и грохот! Но это несомненно Шарлотта. Ее ни с кем не перепутаешь. Такая нетронутая, невинная красота – и при этом такая внутренняя сила! Ну хорошо, вот сейчас он наберется смелости и подойдет к соседней свободной дорожке, а дальше-то что? Начать с того, что Эдам понятия не имел, как управляться с этой чертовой хреновиной, что там за кнопочки и лампочки у нее на клавиатуре, как она вообще включается. Да и сможет ли он пробежать какое-нибудь более или менее значительное расстояние? Или время, если учесть, что это бег на месте? Нет, конечно, так, как бежит она, он не сумеет… но хоть как-то… Эдам даже не мог вспомнить, когда ему в последний раз в жизни приходилось передвигаться бегом. И потом – ну заберется он на этот агрегат, ну побежит еле-еле, а заметит ли она его? Услышит ли в этом грохоте, что рядом заработала еще одна дорожка? И все-таки это был шанс.

   Эдам взобрался на бегущую дорожку, все еще лелея слабую надежду, что девушка обратит на него внимание раньше, чем все-таки придется включить эту адскую машину. Увы – ее взгляд все так же был устремлен вдаль, в какую-то удаленную и абстрактную исчезающую точку. Замечать Эдама Шарлотта упорно не желала. Чтобы сообразить, как включается это устройство, Эдаму потребовалось не меньше минуты – показавшейся в десять раз длиннее. На кой черт резиновой дорожке с валиком столько кнопок и вводимых параметров? Вот, например, вес. Хрен его знает, сколько он весит! Или: желаемый угол наклона – какой еще угол? Какого наклона? Шум в зале по-прежнему стоял такой, что Эдам ощущал себя словно внутри какой-то огромной машины, например гигантского печатного пресса. В итоге он все же нашел рычаг скорости и повернул его на деление «две мили в час», потом две с половиной, потом три… Что ж, не так страшно, на этой скорости можно не бежать, а идти бодрым шагом… три с половиной… Но на четырех милях в час идти пришлось так энергично, что, пожалуй… пожалуй, стоило рискнуть перейти на бег трусцой… Кто знает, может быть, на соседа-бегуна девушка скорее обратит внимание, чем на пешехода… Эдам перешел на бег, но дорожка двигалась слишком медленно для трусцы, так что он перевел регулятор скорости на четыре с половиной. Он бежал и бежал, но Шарлотта по-прежнему его не замечала. Не прошло и полминуты, как слабые легкие Эдама дали о себе знать. Длительные беговые нагрузки явно были непривычны для его организма. Парень инстинктивно наклонился вперед, чтобы опереться руками на панель управления аппаратом. Поняв, что долго продержаться все равно не удастся, он потянулся к регулятору скорости, но, потеряв опору, ошибочно повернул рукоятку не в ту сторону. Ба-бах! «Ой, блин!» Следующие несколько секунд растянулись в сознании Эдама, как в замедленной съемке. Он прекрасно понимал, чтó с ним происходит, но не смог ничего предпринять, чтобы избежать позора: сначала, выражаясь фигурально, земля ушла у него из-под ног, затем сами ноги устремились вслед за опорой; и в итоге Эдам, едва не задев подбородком панель управления, грохнулся животом и грудью на резиновую ленту дорожки. Аппарат продолжал невозмутимо делать свое дело, и в следующую секунду тело незадачливого бегуна было бесцеремонно сброшено на пол. За тем, что случилось после, Эдам наблюдал, как во сне. Он увидел, как его соседка легко перескочила со своей бешено мчавшейся ленты дорожки на раму аппарата, дотянулась до панели управления дорожки Эдама, нажала кнопку «стоп», затем остановила свою машину и – вот так запросто – присела возле него на одно колено.

   – Вы не ушиблись? Как это все случилось?

   В ее обрамленном каштановыми волосами лице, таком юном, невинном, почти ангельском, было в то же время и что-то материнское. Прекрасно понимая, что выглядит перед нею полным идиотом, Эдам тем не менее с трудом подавил в себе желание приподняться на локте, прижаться щекой к ее щеке, обнять девушку и прохныкать: «Спасибо!» В конце концов он все же заставил себя ограничиться приподниманием на локте, улыбкой, самокритичным покачиванием головы и кратким выражением благодарности:

   – Да вот… большое спасибо.

   – А что произошло?

   – Сам не знаю… Похоже, ноги решили убежать от меня…

   Отшутившись, Эдам попытался было встать, но почувствовал острую боль в бедре. Чтобы не выругаться, он прошипел: «О-о-о-о!» – и вынужден был откинуться назад.

   – Где болит? – Ей пришлось почти кричать, чтобы перекрыть грохот машин.

   – Да я, видно, бедром ударился! – Он помотал головой, давая понять, что случившееся не представляет опасности и огорчает его лишь потому, что произошло по собственной глупости.

   Он вновь попытался встать, и вдруг девушка протянула ему руку со словами:

   – Держитесь!

   Эдам взял ее за руку, она потянула – отнюдь не символически, – и в результате Эдам, пусть и с некоторым трудом, все же поднялся на ноги. Он понимал, что ничего серьезного не случилось, но ушибленный бок и бедро сильно побаливали, так что первые шаги он сделал, прихрамывая на правую ногу.

   – Вы бы присели, – предложила Шарлотта и махнула рукой в сторону гимнастической скамейки, стоявшей у стены зала за рядом беговых дорожек.

   Эдам последовал ее совету и доковылял до скамейки. Девушка осталась стоять перед ним, положив руки на бедра. Здесь, в углу зала, было не так шумно. Посмотрев Шарлотте в глаза, Эдам вновь улыбнулся и сказал:

   – Спасибо.

   При этом в улыбку он вложил гораздо больше, чем в слово. В глубине души Эдам надеялся, что она не вспомнит ту досадную стычку в библиотеке.

   Чуть нахмурившись, Шарлотта поинтересовалась:

   – Постойте-постойте, а это случайно не вы?…

   – Увы, случайно – я… – признался Эдам. Он виновато опустил голову и устремил на собеседницу нарочито заискивающий взгляд. – Вообще-то я надеялся, что вы меня не запомнили… Вы ведь Шарлотта, да?

   Она кивнула.

   – А я Эдам. Что ж, лучше поздно, чем никогда: приношу свои извинения, просто я в тот раз был на взводе. Такая засада приключилась…

   – Засада?

   – Ну да… Мне кровь из носу нужно было за ночь написать реферат на десять страниц за одного придурка-спортсмена.

   – То есть как? Вы что, обязаны писать рефераты за других?

   Эдам пожал плечами:

   – Работа у меня такая: шефство над студентами-спортсменами. Да какое там шефство: просто пишу за них работы, а мне за это немного приплачивают. Без этих денег я бы здесь не продержался.

   – Нет, вы действительно пишете работы за других? Разве это законно?

   – Ну, конечно, незаконно – это если и не преступление, то уж всяко серьезное нарушение университетских правил. Но спортсмены есть спортсмены – я думаю, и везде так. Судя по всему, существует какое-то негласное соглашение, и большая часть преподавателей смотрит на это сквозь пальцы.

   – Ничего себе. Я даже предположить такого не могла, – сказала Шарлотта. – И как же это происходит – эти спортсмены просто находят вас и говорят: «Слушай, накатай-ка ты мне реферат»?

   – Да вроде того. Да им и искать меня не надо. У меня для этого специальный пейджер есть.

   – И что, они все так делают? Неужели никому из них не стыдно?

   – Может, кому-то и бывает стыдно, но я лично таких не встречал. Понимаете, по большей части они просто кретины. Если б спортсмены попробовали поступить сюда честно, то средний балл на экзаменах у них был бы два с половиной, если не ниже. А те немногие, у кого котелок хоть как-то варит, просто не могут позволить себе учиться по-человечески. Они, понимаете ли, выше всего этого. Нет, правда: если кто-нибудь из них начнет заниматься всерьез – так его дружки по команде засмеют и будут доводить разными приколами, причем совсем не детскими. Вот и получается, что даже если у спортсмена и есть голова на плечах, то учиться по-человечески ему, как говорят, западло. Есть среди них пара неглупых парней, которые получают хорошие оценки на экзаменах и зачетах, – например, Бускет из баскетбольной команды, – так они об этих оценках помалкивают, крепко язык за зубами держат.

   – А тогда, ночью, вы для кого работу делали?

   – Тоже для баскетболиста. Есть такой Джоджо Йоханссен. Ростом под семь футов, а весит, наверно, фунтов триста, и все сплошные мускулы. И он белый. Единственный белый игрок в стартовой пятерке. У него репа вдвое больше моей и светлые волосы, подстрижены так… не под горшок, а под блюдце, что ли. – Чтобы изобразить прическу Джоджо, Эдам провел пальцем вокруг макушки.

   Шарлотта как-то печально скривила губы:

   – А, этот! Как же, знаю я его.

   И она рассказала Эдаму, как странно вел себя Джоджо на занятиях по французской литературе, курс которой, как она уже выяснила, назывался «Кач-Френч». Рассказала она и о том, как после занятий Джоджо стал клеиться к ней и как она ему объяснила, что он – полный идиот, и как парень в подтверждение своего идиотизма продолжал нести какую-то чушь уже ей вслед.

   Эдам злорадно хмыкнул:

   – Эх, жаль, меня там не было! Хотел бы я на это посмотреть! Прикололся бы от души. Понимаете, спортсмены – они ведь какие: каждый уверен, что стоит ему подойти к любой девушке в кампусе, как она сразу согласится на все что угодно – просто от радости, что такой парень на нее обратил внимание. Самое противное, что в большинстве случаев они правы. Знаете, сколько я такого насмотрелся… – Эдам выразительно закатил глаза, а затем вернулся к менее скользкой теме: – Весь университет носится с ними, как не знаю с кем – и какой во всем этом смысл? Ну, спрашивается, что нам толку с того, что дьюпонтские дебилы бросают мяч в корзину лучше, чем дебилы из Индианы, или Дьюка, или Стэнфорда, или Флориды, или Сетон-Холла? Нет, пусть играют, если им нравится, никто не против. Я только не понимаю, почему мы делаем из них героев, а из каждой их победы – событие вселенского масштаба?

   Шарлотта уже перестала хмуриться, и более того – на ее раскрасневшемся от бега лице промелькнула улыбка. Какая же она красивая, подумал Эдам.

   – Знаете, а меня ведь тоже удивляло такое отношение к спорту, еще в школе, – сказала она. – Нет, физкультура – дело хорошее, да и против спорта я ничего не имею, но зачем делать из этого культ – ума не приложу?!

   – А где вы учились? – спросил Эдам.

   – Далеко, – отмахнулась Шарлотта, – в Спарте. Есть такой маленький городишко. В Северной Каролине. Не слышали? И никто о нем никогда не слышал. Здесь, в Дьюпонте, люди даже не представляют, что бывают такие медвежьи углы.

   – Ну, легкий южный акцент я сразу заметил.

   Эти слова Эдам произнес с милейшей, как он считал, улыбкой, но его собеседница почему-то напряглась и явно не порадовалась его наблюдательности. Стремясь исправить ситуацию, Эдам попробовал выкрутиться.

   – Я вообще-то большой поклонник южного акцента, – быстро добавил он. – Да, кстати, не сочтите за бестактность, но как вы здесь-то оказались?

   – Это полностью заслуга моей учительницы английского – мисс Пеннингтон. С ее подачи я разослала свои документы в Дьюпонт, Гарвард, Йель и Принстон. Ни о каких других университетах она мне даже заикаться не разрешала. В качестве запасного аэродрома у меня еще фигурировал Пенсильванский университет.

   Эдам понимающе усмехнулся:

   – Пенсильванский в качестве запасного? Неплохо. Но вам все же удалось поступить в Дьюпонт.

   – Да нет, приняли меня во все пять, куда я документы посылала, – с невольной гордостью ответила Шарлотта. Поймав себя на том, что хвастается, она тотчас же покраснела (слава богу, румянец от пробежки еще не прошел) и, скромно улыбнувшись, пояснила; – Просто здесь, в Дьюпонте, самые лучшие условия, что касается стипендии. А еще я всегда очень хотела заниматься французским языком. Я считала, что здесь очень сильная кафедра французского, и собиралась специализироваться на языке и литературе.

   – А теперь что, уже передумали?

   – Не то чтобы передумала, но… в общем, уже успела немного запутаться. Здесь так много разных предметов, хочется успеть все и сразу. Например, я записалась на курс… – Оборвав себя на полуслове, Шарлотта заботливо посмотрела на Эдама и спросила: – Вы как? Вам лучше?

   – Да все нормально. Я же говорю – все будет о'кей. – В подтверждение своих слов Эдам оторвал задницу от скамейки и вдруг предложил: – Слушайте, вы бы присели. А то мне неудобно – я сижу, а вы стоите.

   Шарлотта села на скамейку рядом с ним…

   Беговые дорожки и тренажеры продолжали грохотать, как станки в цеху. Говорить приходилось громко, напрягая голос, но Эдам боялся предложить собеседнице выйти хотя бы в холл. Ему казалось, что стоит им выйти из этого зала – и все кончится: чары рассеются, и он вновь останется один.

   Какой взгляд! До чего же она все-таки необыкновенная, эта девушка из какой-то дыры под названием Спарта в Северной Каролине. Такая молодая и вместе с тем такая взрослая, по-матерински заботливая, причем эта зрелость в суждениях и отношении к окружающим прекрасно уживается с открытостью и какой-то хрупкой нежностью едва распустившегося цветка – роскошного цветка, только-только сбрасывающего защитные латы бутона и впервые протягивающего свои девственно-нежные лепестки к солнцу. В этих обращенных к большому новому миру лепестках скрыты трепет и непорочность, и в то же время они, эти лепестки, стремятся познать мир и ощутить на себе прикосновение солнечных лучей, притягивают к себе все самое лучшее из этого нового мира. Вся эта садово-огородная лексика звучала в голове Эдама не как чистая метафора, не как фигура речи, не как абстрактная концепция. Он почти физически ощущал близость этих лепестков, видел, как они – ее розовые лепестки – раскрываются и тянутся… тянутся к нему. Розовые, нежные, просвечивающие и в то же время такие живые, такие настоящие и близкие. Он с огромным трудом подавлял в себе желание наклониться к Шарлотте, обнять ее и приникнуть губами к этим нежным бутонам. Вот только… его смущала одна маленькая техническая деталь: если сунуться к ней с поцелуем, нужно сначала снять очки или нет? Или это действие станет слишком уж явной декларацией его намерений? Не разрушит ли оно непередаваемую магию этого мгновения неосознанной близости? А может быть, Бог с ними, с очками? Не надо их снимать, а стоит рискнуть – ну ткнет он ей в глаз уголком оправы, когда наклонится на сорок пять градусов и попытается прикоснуться к ее губам. Стоп! Какого черта? Неужели в его отношении к этой девушке нет места ничему, кроме похоти или пусть даже не грязного, но все равно физического влечения? Взяв себя в руки, Эдам тряхнул головой и сказал:

   – Да, кстати, вы вроде бы говорили, что записались на какой-то курс. На какой?

   – Нейрофизиология. Это оказалось настолько увлекательно, и вы знаете, похоже, что эта наука скоро станет ключом ко всему, что нам еще неизвестно о человеке и его поведении. И лекции читает такой замечательный преподаватель – мистер Старлинг.

   – Еще бы! Он ведь нобелевский лауреат?

   – Да, правда. Но я этого еще не знала когда записывалась на курс.

   В голове Эдама вдруг словно сверкнула молния. Эта мгновенная вспышка высветила все, чего ему так не хватало в этом разговоре.

   – Слушайте, я вам вот что скажу. Мы тут с друзьями организовали что-то вроде неформального общества. И мне кажется, что вам там с нами будет интересно. Мы назвали себя «Мутанты Миллениума».

   – «Мутанты Миллениума»?

   – Ну да. Название придумала моя однокурсница, Камилла Денг. Она еще пишет все эти длинные политические обзоры для нашей газеты – «Дейли вэйв», вы, наверное, знаете. Я тоже с ними сотрудничаю, да и многие наши ребята. Даже Грег Фиоре, главный редактор «Вэйв», тоже в нашей группе. – Эдаму казалось, что подобная информация должна произвести впечатление на такую девушку. Черт, пусть хоть раз знакомство с этим козлом Грегом сослужит ему добрую службу. Да и Камилла только в такой ситуации может на что-то сгодиться. – Ну так вот, название придумала Камилла. Смысл всего этого дела… ну, как бы объяснить покороче… Ладно, в двух словах вот что: если посмотреть вокруг, то здесь, в Дьюпонте, сплошь учатся умненькие мальчики и девочки. Когда было нужно, они честно ходили в школу и зарабатывали нужные баллы на экзаменах, на всяких там тестах… Но оказавшись здесь, они тусуются, развлекаются, ни черта не делают, об учебе начисто забыли – в общем, весело прожигают те годы, которые традиционно принято называть «переходом от детства ко взрослой жизни». Взрослой? Да фигня это все! Полная лажа! За годы учебы большинство здесь переходит максимум от детства к отрочеству. Я имею в виду, конечно, индивидуальное развитие личности, а не бурную личную жизнь. С этим-то у наших студентов все в порядке, у каждого на троих взрослых хватит. Так вот, понимаете, к чему я клоню? Сейчас объясню… Вот учимся мы здесь, в одном из лучших университетов мира, а кто учится рядом с нами? Часть студентов воспринимает учебу только как своего рода налог на то, чтобы четыре года числиться членами модного клуба под названием «Дьюпонт». Есть и другая категория: это те, кто ходит на занятия, сидит в библиотеках, старается набрать побольше баллов – и все для чего? Просто для них дьюпонтский диплом – это своего рода входной билет в мир больших денег. Как правило, такие ребята, конечно, специализируются на экономике: насколько я понимаю, сейчас самая популярная дисциплина у них – это банковские инвестиции. Таких студентов у нас тоже полно. Я вас уверяю: если в полдень, когда двоечники и любители потусоваться еще дрыхнут, прийти в Большой двор и плюнуть наугад, то обязательно попадешь в какого-нибудь умника, который спит и видит себя работающим на Гордона Хэнли или в другой подобной инвестиционной или консалтинговой фирме. Да, кстати, сын главного менеджера «Гордон Хэнли»… – Подумав, Эдам решил не заострять внимание на этой теме. – Так вот, посмотришь на них и понимаешь: какие же они все жалкие и убогие. Честно, я не боюсь вам в этом признаться. А мы – ну, я имею в виду членов нашей группы – мы хотим после получения диплома заниматься делом, настоящим делом. Не работать в каком-нибудь гре… дурацком инвестиционном банке (почему-то такие слова, как «гребаный», никак не хотели слетать с языка Эдама в присутствии этой девушки) и по четырнадцать часов в день делать деньги, пережевывая цифры, поступающие с бирж. Не хочу я заниматься такой чушью только потому, что это соответствует представлениям об экономике, разработанным этой парочкой – Шумпетером и Гилбрейтом.

   – И чем же вы хотите заниматься? – спросила Шарлотта.

   – Как чем? Лучше всего стать одним из АТСФ – все буквы заглавные.

   – AT… что? Извините, не поняла.

   – АТСФ – анфан террибль[13] современной философии… Не слышали про таких? Вообще эта концепция появилась после окончания «холодной войны» или сразу после войны в Заливе – ну, той, первой, в девяносто первом году. Так вот, согласно этой теории, такие студенты, как мы – те, кто интересуется не только карьерой офисного служащего, но и хочет знать, как устроен мир, как развивается общество, хочет участвовать в определении путей его развития, – так вот, именно они, то есть мы являемся главной движущей силой современного мира. Мы, а не политики и уж тем более не военные. Хороший пример, пусть и не современный, – это марксизм. Ну кто его знал, о чем думает этот странный парень из Австрии, который в восьмидесятых годах девятнадцатого века день за днем сидел в библиотеке Британского музея? Сидел себе, с утра до вечера читал, что-то выписывал, думал и вдруг – раз – и выдал окружающему миру «Капитал». Как ни крути, а эта книга и заложенные в ней идеи оказали решающее значение на весь ход истории в двадцатом веке!

   В этот миг взгляд Эдама остановился на другой девушке, бежавшей по дорожке, у которой струйка пота так же пленительно… стекала по спине… под резинку лосин…

   Тряхнув головой, Эдам виновато улыбнулся и сказал:

   – Извините, сбился с мысли. О чем я говорил-то?

   – Вы говорили про «таких студентов, как мы». Про концепцию, которая появилась после войны в Персидском заливе в девяносто первом году.

   – А, ну да. Так вот: вплоть до последнего времени таким, как мы, была одна дорога – получить диплом по какой-нибудь общей специальности и идти преподавать в колледж. Но сейчас на мировую авансцену выходит интеллектуал нового типа: тот самый анфан террибль. Этот интеллектуал – человек действия, причем действия прямого и даже наглого. Анфан террибль не желает идти на такую скучную, малооплачиваемую и… как бы это сказать… регламентированную работу, как преподавание. Эти засранцы – а именно так мы называем между собой себе подобных – не хотят проводить свою молодость, скрючившись за письменным столом где-нибудь в библиотеке. Нет, мы не канцелярские крысы и не кабинетные ученые. Мы будем действовать, причем действовать на самом высоком уровне. Наступило новое тысячелетие, и мы хотим стать аристократией нового тысячелетия, которую стоит назвать меритократией[14] или даже скорее аристо-меритократией. Мы мутанты. Мы – результат эволюционного скачка. Мы уже давно не такие, какими были заурядные интеллектуалы двадцатого века. Нам мало быть проводниками или торговыми агентами, распространяющими чужие идеи. Не хотим мы сеять среди других концепции и идеи – ни Маркса, ни Фрейда, ни Дарвина, ни… ни этого… как его… Чомски. – По-видимому, насчет Чомски он не был вполне уверен. – Зачем все это нужно тем, кто сам не может освоить эти теории и начать придумывать что-то свое? Те, кого я перечислил, кстати, никогда не занимались таким маразмом – вбивать в головы каких-то неучей чужие мысли. Они сами создавали свои теории, концепции, матрицы! Вот это и есть цель нашего общества – «Мутантов Миллениума». Сегодня, в новом тысячелетии, в двадцать первом веке, нужно самим создавать новые матрицы и матрицы матриц. Слушайте, я вообще понятно объясняю?

   «Нет», – говорили широко раскрытые глаза Шарлотты.

   – Ну ладно. Давайте тогда ближе к практике. Если вы умеете шевелить мозгами, если у вас есть какие-то свои мысли, то вовсе незачем прослушивать стандартный набор курсов и получать диплом по какой-то давно надоевшей всем специальности. Да и после диплома – вы ведь не пойдете преподавать, как некоторые? Тоже мне перспектива. Сами уже наверняка насмотрелись на этих старичков-профессоров – сутулые, руки-ноги дрожат, ум за разум заходит. Жалко их, конечно, но вам ведь не надо, чтобы вас жалели? Поэтому заниматься по общей программе вам нет никакого смысла. Если уж поступили в Дьюпонт, то послушайте моего совета. Нужно добиться, чтобы вас включили в программу индивидуального обучения. Вот тогда вы сами будете разрабатывать себе специализацию, а университет еще и личного куратора к тебе приставит – из тех преподавателей, которые секут фишку во всем новом. Нет, серьезно, я не порожняк гоню. Это не так трудно. Придется только придумать повод, зачем вам нужна особая программа. Напишете заявку, где укажете сферу своих научных интересов и предполагаемую тему научной работы. Я, например, круто вписался в эту программу: заявил, что собираюсь работать над «интеллектуальными базами и предпосылками глобализации». Скажу по секрету: слово «глобальный» – это теперь отмычка ко всем замкам. Еще полезно проявить бескорыстный интерес к странам третьего мира. Самый писк сейчас – это Танзания. Восточный Тимор тоже покатит. Гаити – ничего, но, видите ли… Гаити – это вроде как бы уже и не третий мир. Понимаете, что я имею в виду? Там, конечно, бедность, демократии нет и все такое, но одно то, что на Гаити слишком легко добраться, смазывает весь цимус поездки. Садишься на самолет в Филадельфии, и через полтора часа ты там – все дела.

   – Извини, а что значит «цимус»? – переспросила Шарлотта.

   – Ну, понимаете, обломаются те, кто будет отправлять вас за границу. Нет в этом никакой романтики и героизма. Другое дело, если первокурсник вдруг просится в Танзанию или еще в какую-нибудь задницу. О том, чтобы изучать процессы глобализации где-то в Париже, Лондоне или Флоренции, даже не заикайтесь. Особенно про Лондон. Это для тех, кто распределяет поездки, вообще как красная тряпка для быка. Третий мир – вот наш конек. Нужно обязательно поехать в слаборазвитую страну и продемонстрировать университетскому начальству то, что они называют «проявлением лидерских качеств и целеустремленности в экстремальных служебных ситуациях». Я вот сглупил и махнул в Кению, а потом выяснилось, что Кения почему-то считается слишком цивилизованной страной. Нет ничего крутого в том, чтобы поехать туда и преподавать английский в первобытной деревне. Вы только представьте себе: это деревня в буше к западу от Найроби, и трястись туда надо часа четыре в кузове какого-нибудь допотопного пикапа. Там, где я был, на пятьдесят миль кругом не то что компьютера не видели, но и шариковую ручку днем с огнем не найти, зато я подцепил там малярию – уж этого добра у них в изобилии. Мне там предоставили лучший дом – кирпичную такую развалюху в два окна: как-никак я был учитель из самой Америки, который специально приехал преподавать им английский. Вот только противомоскитных сеток на этих окнах не было, вот я и подхватил малярию, которой там все болели. В общем, я вернулся, а наши «Мутанты» говорят: «Эдам, ты лоханулся. Чего это тебя в Кению понесло? Нормальная цивилизованная страна». Если бы сейчас все начинать сначала, я бы придумал другой проект: например, документальное фотоисследование Танзании. Сопроводил бы его статьей – чего не написать-то? В общем, поле непаханое, есть где развернуться.

   Эдам вдруг обратил внимание на то, что Шарлотта смотрит на него не вполне одобрительно. Показалось или нет? Но все сомнения рассеял ее вопрос:

   – То есть вы хотите сказать, что поехали в Африку только из карьерных соображений? И что – все так делают?

   – Нет-нет, я вовсе не это имел в виду, – поспешил заверить ее Эдам. Он понял, что пора выбираться из того тупика, в который завело его собственное красноречие. «Эх, жаль, – подумал он, ведь как хорошо и складно все звучало, пока она меня не поймала на этой нестыковочке». – Вовсе нет. Я думал, вы меня правильно поймете. Дело в том, что если у человека нет настоящего интереса, нет желания помогать людям, то нечего и соваться в подобные проекты. Такой человек просто не станет жить в тростниковой или пусть хоть в кирпичной хибаре, где нет даже сеток на окнах, и подставлять свою шкуру всяким вредным насекомым. Но при всем том нужно не забывать и о деле. Я имею в виду большое дело своей жизни. Понимаете, существуют стратегии и… стратегии! – Он снова потряс головой. – Ну, как бы вам объяснить, чтобы вы сразу поняли… Если человек стремится стать АТСФ, то он должен иметь в голове какую-то сформулированную цель. На первом этапе целью может стать получение стипендии Роудса. Вот это цель так цель, вот это я понимаю. На всю страну таких стипендий дается всего тридцать две штуки. Добьешься ее – и едешь доучиваться в Оксфорд, получаешь там степень доктора философии, и все – чудо свершилось. Перед тобой открыты все двери. Можешь заниматься, например, политикой, как Билл Клинтон или Билл Брэдли. Помните Билла Брэдли? Можешь стать для начала теневым политиком, как этот… как его?… Мюррей Гатман, советник президента по демографическим и культурным вопросам. Ему ведь всего двадцать шесть лет, представляете себе? Вот он и есть классический пример АТСФ. Захочешь – будешь писать статьи, например, в «Нью-Йоркер», как Филип Гуревич, который специализируется на Африке и Азии, а захочешь – можешь писать сразу книгу, как Тиммонд. Его исследование про африканских лидеров стало ведь настольной книгой каждого уважающего себя политика. Я просто хотел сказать, что Африка – это идеальная тема для исследований, особенно если вспомнить, ради чего Сесил Роудс организовал свой фонд, который теперь выплачивает стипендии его имени. Его целью было привлечь самых блестящих молодых американских варваров обратно в Европу, в Англию, и сделать их настоящими гражданами мира. Роудс хотел, чтобы Британская империя крепла и дальше, действуя в единой упряжке со своей ближайшей родственницей – Америкой. Британской империи больше нет, а вот дело Роудса живет и поныне. Его стипендия поднимает человека на более высокий уровень над ежедневной рутиной, позволяет думать о глобальных проблемах и их решениях. Получишь ее – и можешь не бояться, что придется до конца дней своих горбатиться в какой-нибудь захолустной школе или хотя бы в колледже. Ты уже не безымянный учитель, а публичный человек, известный всем интеллектуал. Все вокруг только и говорят о твоих идеях.

   Воспользовавшись паузой, Шарлотта спросила:

   – Значит, стипендий Роудса всего тридцать две? – Эдам кивнул. – Да, не густо. Ну хорошо, а если не попадешь в этот список, если тебе не повезет?

   – Тогда, – бодро продолжал Эдам, – нужно попытаться получить стипендию Фулбрайта. Это, конечно, далеко не Роудс, но сойдет. Есть еще Маршалловское общество, но это уже совсем другой коленкор. Лучше, чем ничего, но по сравнению с Фулбрайтом и особенно Роудсом – отстой. Раньше, во времена «холодной войны», настоящий анфан террибль просто не мог согласиться на стипендию Фулбрайта или Маршалла, потому что эти программы – государственные, и того, кто получал от них стипендии, все нормальные люди считали орудием империализма. Роудс – другое дело: ведь Британская империя рухнула, и бессмысленно кого-то обвинять, что он стал орудием в руках того, чего уже и на свете-то нет. Сегодня в мире одна империя – Америка, она единственная мировая сверхдержава, и если уж у тебя не прокатило с Роудсом, то нужно настойчиво пытаться урвать хотя бы клок шерсти с паршивой овцы, то есть с нашей новой империи. В этом нет ничего предосудительного, если мы отдаем себе отчет, что используем их возможности для достижения своих, а не их целей.

   – Их? – переспросила Шарлотта. – Кого это вы имеете в виду?

   «Ну, блин, опять вляпался! Придется выбираться».

   – Понимаете, я не использую термины «их» и «наши» в обычном, общепринятом смысле. Я подразумеваю нечто другое. – Эдам прекрасно сознавал, что все это изрядно смахивает на детский лепет; оставалось только надеяться, что Шарлотта не успеет вникнуть в беспомощность его толкований и будет и дальше, едва поспевая, следить за ходом его мысли. – Я хочу сказать, что для нас – АТСФ – в сложившейся системе не заготовлено подходящего места. У нас нет функциональной роли, понимаете? Мы новые, мы другие, и нам, аристо-меритократам, придется завоевывать себе место в социальной структуре и на политическом поле, пусть и методом убеждения. Вот в этом смысле я и использую слово «они», разделяю наше общество на «них» и «нас». – «Так, теплее; выбирайся, выбирайся». – Кстати, именно поэтому некоторые АТСФ становятся не штатными клерками, но консультантами. Взять того же… например, Маккинси. Вот к какой карьере нужно стремиться. А что? Маккинси – отличный пример. Ведь быть консультантом лучше, чем заниматься инбанкингом, хотя бы потому, что если ты начинаешь там работу…

   – А что такое инбанкинг? – спросила девушка.

   – Банковское инвестирование, – словно переведя с другого языка, пояснил Эдам. «Слава Богу, сработало», – подумал он. По крайней мере, его финт ушами сработал, и внимание Шарлотта переключилось на что-то более нейтральное и безопасное, чем дискуссия об анти-антиамериканизме в американском обществе. – Если начинаешь работать в инвестиционном банке, то будешь занят часов сто в неделю, не меньше. Бабки заколачивать, конечно, будешь немаленькие, но тебя при этом используют как раба. С тебя три шкуры сдерут. Представляете, сейчас во многих банковских офисах есть даже что-то вроде гостиниц или общежитий, на случай, если кто-то заработался часов до двух-трех ночи: можешь там поспать немного, умыться, и в восемь будь любезен снова сидеть на рабочем месте и пахать следующие часов шестнадцать, а то и восемнадцать. Консультант – дело другое. Нет, консультант столько бабла не загребает, но на жизнь ему все равно за глаза хватит. А вот что касается объема работы – тут и сравнивать нечего. Любой консультант может раза три-четыре в неделю съездить куда-нибудь за город, пораскинуть мозгами на природе, а учитывая, сколько они летают, так у них в любой авиакомпании столько бонусных очков за год накапливается, что можно уже не заморачиваться, на какие шиши и в какую задницу слетать в отпуск.

   Шарлотта молчала, но на ее лице было написано открытым текстом: «Что за чушь ты мелешь? Ничего не понимаю».

   Эдам чувствовал, что без четкого плана действий успеха можно добиться только с наскока – натиском и нахрапом. Поэтому он продолжал безостановочно грузить Шарлотту:

   – Я вам сейчас все объясню. Бонусные очки зарабатываешь, если много летаешь самолетами одной и той же авиакомпании. Естественно, командировки тебе оплачивает заказчик. А за год у тебя этих бонусных скидок набирается столько, что разок-другой можно слетать хоть в Новую Зеландию – там сейчас, говорят, самые крутые курорты, поля для гольфа просто супер, – и вот решил человек там развеяться – берет себе билет первого класса, и перелет ему ни гроша не стоит.

   – Подождите, что-то я не понимаю, – не выдержав, перебила Шарлотта. – Что общего у всех этих бесплатных перелетов с тем, что вы говорили про новых интеллектуалов, про то, что нужно влиять на общество, и тому подобное?…

   – Ну, напрямую, это, конечно, не связано, – признался Эдам. – Это просто пример того, как можно использовать возможности, предоставляемые империей, чтобы жить, как живут аристократы, не имея ни фамильного состояния, ни связей, сложившихся из поколения в поколение, – не имея ровным счетом ни хрена.

   – Но я никак не могу понять, почему вы называете это общество империей? – сказала Шарлотта.

   «Ч-черт! Надо же было – опять на те же грабли…»

   – Ну, это своего рода… фигура речи, – нашелся Эдам. – Лично я, например, вовсе не намерен становиться консультантом, но если меня приглашают в офис Маккинси как возможного кандидата на работу, то это четкий знак, что я двигаюсь в нужном направлении.

   – А вас уже приглашали?

   – Да, очередной рекрутинговый тренинг состоится у них… в выходные через три недели.

   – Поедете?

   – Ну… да. По крайней мере, съездить, я думаю, стоит.

   – Хотя вас эта работа не привлекает?

   – Ну, видите ли… во всяком случае, это любопытно. В конце концов, от того, что я съезжу, меня не убудет. Сами понимаете – меня увидят, заметят, и тот, кому надо, поймет, что я иду по правильному пути. В наше время карьеру нужно начинать как можно раньше, по крайней мере, в старших классах школы. Жаль только, я об этом не знал, когда учился в Роксбери-Латин. Если хочешь стать ученым, нужно стремиться, чтобы тебя пригласили на собеседование в исследовательский центр при Массачусетском технологическом институте или на семинар в Институт Теллурида в Корнелле. Если собираешься специализироваться по гуманитарным предметам, нет ничего лучше Принстона, но если тебя пригласят на Ренессансный уикенд в качестве слушателя – тоже неплохо. Слышали про Ренессансные уикенды?

   – Нет.

   – Их каждый год проводят под Рождество в Хилтон-Хеде, в Южной Каролине. Там собираются и политики, и ученые, и бизнесмены, и просто всякие знаменитости, чтобы обсудить разные новые идеи, концепции… да и просто потусоваться, повидаться друг с другом. Они приглашают некоторое количество студентов в качестве слушателей – как они говорят, чтобы почувствовать, чем молодежь дышит, какие в молодых головах мысли бродят и все такое. Такое приглашение само по себе причисляет тебя к тем, кто идет по дороге нового тысячелетия. Тебя узнают, запомнят, и рано или поздно тебе эти знакомства пригодятся. Вот так карьера и начинается – тебе еще лет семнадцать-восемнадцать, а ты уже работаешь на свое будущее.

   – И все-таки я не поняла насчет консалтинга, – сказала Шарлотта. – По каким вопросам эти люди, о которых вы говорили, могут консультировать?

   – Ну, их посылают в разные корпорации, а они… посмотрят, что к чему, обмозгуют и говорят: «Вот так, мол, и так – вам нужно на этом участке работы… применить новые методы менеджмента». И самое важное при этом…

   – Да откуда же они это знают? Как может вчерашний выпускник колледжа посоветовать что-то полезное опытному менеджеру?

   – Ну, я думаю, они… в некотором роде… в общем, если честно, я и сам до сих пор этого не понял. Черт его знает, как они могут консультировать тех, кто на этом деле собаку съел. Но они это делают – и такие бабки заколачивают! Тут главное – быть зачисленным в те самые аристо-меритократы, и тогда твоя жизнь переходит на совершенно другой уровень. Впрочем, я это уже говорил. Хочешь иметь какое-то влияние – научись впаривать людям свои идеи. Обманывай, будь убедительным – все зависит от того, чтобы тебе поверили. – С этими словами Эдам откинулся спиной к стене и улыбнулся Шарлотте, причем постарался, чтобы улыбка получилась как можно более теплой, доверительной и проникновенной. Девушка явно была несколько сбита с толку его болтовней, но удивленное выражение лица делало ее еще симпатичнее, чем раньше. Глаза у нее были такие голубые… голубые… как… Эдам даже видел такие цветы… такие невысокие, растущие у самой земли, только он не знал, как они называются…

   – Но самое важное из всего, что я вам рассказал, – услышал он собственный голос словно бы со стороны, – это то, что вы должны побывать на нашем собрании «Мутантов Миллениума». Тогда вы поймете, каким должен быть Дьюпонт на самом деле. Мы собираемся по понедельникам и ужинаем вместе.

   – Где?

   – Да как придется. Если хотите, я могу вам сообщить.

   Шарлотта посмотрела на него, но не так выразительно, чтобы ее взгляду можно было приписать какое-то определенное чувство. Наконец она сказала:

   – В понедельник вечером? Я, наверно, могла бы прийти. Спасибо.

   – Отлично! – воскликнул Эдам. И действительно, он почувствовал себя отлично. Он посмотрел Шарлотте в глаза, надеясь, что его взгляд будет многозначительным, глубоким… что ему удастся вложить всего себя, всю свою душу в это передаваемое оптическим способом послание.

   Но увы – вот блин! – в ту же секунду Эдам понял, что Шарлотте нет никакого дела до его красноречивых взглядов. Она смотрела куда-то вниз, на его бедро.

   – Ну, как ваш бок? Меньше болит?

   «Ну и ну!»

   – Уже прошло, все нормально, – ответил Эдам. – С кем не бывает.

   – Ладно. Мне еще почти пять миль пробежать надо, так что я лучше…

   – Да, да, конечно, – кивнул он. – Я и так вас задержал. И спасибо вам.

   К тому времени, когда дело дошло до «спасибо», Шарлотта уже направилась к своей беговой дорожке. Тем не менее она обернулась, посмотрела через плечо, улыбнулась Эдаму и даже слегка махнула ему рукой.

   Возвращаясь домой в темноте через кампус, по темным улицам Честера, Эдам все вспоминал эту улыбку. «Нет-нет, это был не просто знак вежливости, – думал он… – Какая там простая вежливость, если ее глаза… ну, пусть не сверкали… но уж светились – это точно… Было в этой улыбке какое-то… обещание, что ли… или подтверждение… И как она отбросила волосы, когда оглянулась… как они разлетелись…» Эдам вдруг поймал себя на том, что насвистывает какую-то мелодию, и понял, что это известная старая песня «You are so beautiful».[15] Он был очень доволен собой – а иначе стал бы он пытаться насвистывать такую трудную мелодию?!


   На следующее утро, примерно в половине двенадцатого, едва началась очередная пара, преподаватель мистер Квот «опустил» Кёртиса Джонса буквально «ниже плинтуса», как мог бы выразиться сам Кёртис.

   Дело было на занятии по курсу «Америка в эпоху революций». В соответствии с учебным планом речь там шла как о революции 1776 года, так и о промышленной революции. На этот курс записалось двадцать восемь студентов. Сейчас все они сидели в аудитории в нижнем этаже колледжа Столлуорт. Четыре высоких окна со старинными рамами выходили во двор, оформленный в тосканском стиле. Вдоль стен и в простенках между окнами стояли старинные, шести футов высотой стеллажи из резного дуба, сплошь заставленные столь же старинными книгами в кожаных переплетах. Пейзаж за окнами в духе Раннего Возрождения, резная мебель в традиционном для Старого Света стиле – все придавало аудитории вид настоящего храма науки, где священнодействуют ее жрецы и где прилежные ученики-неофиты получают все новые и новые знания, шаг за шагом постигая мудрость веков.

   Студенты сидели вокруг двух больших дубовых библиотечных столов, составленных торцами друг к другу. Отдаленно эта мизансцена напоминала переговоры в конференц-зале. Мистеру Квоту было около шестидесяти. Весь университет знал его как страстного и непреклонного борца не за формальную успеваемость студентов, а за их право (читай: обязанность) получать все знания, прописанные в том или ином курсе. Характером он отличался вспыльчивым и тяжелым, и никто, даже самый твердолобый спортсмен, не рискнул бы пойти с ним на конфликт. Слабым местом мистера Квота был, пожалуй, лишь его внешний вид, а точнее, физическая форма. Голова профессора походила на идеальный шар – благодаря толстым щечкам и заплывшей жиром шее. Сходство усиливалось неправильной формы лысиной и остатками кудрявых волос с проседью, в то время как передняя часть его головы походила на Северное полушарие глобуса – от экватора до полюса. Мистер Квот носил усы и аккуратно подстриженную бородку-эспаньолку. Благодаря избытку жировой ткани тело профессора приобрело еще более несуразные пропорции. На груди у него образовалось даже некоторое подобие бюста, что он вовсе не считал нужным скрывать от окружающих. Его склонность носить облегающие свитера с V-образным вырезом не поддавалась логическому объяснению. Более того, в вырезе всегда виднелся, привлекая взгляды окружающих, треугольник футболки – обычно белой хлопчатобумажной. О том, что на свете существуют такие предметы мужского гардероба, как рубашка, пиджак и галстук, мистер Квот, по-видимому, не подозревал. Однако смех смехом, а спорить и идти с ним на конфликт не могло прийти в голову никому из студентов-спортсменов, и меньше всего – Джоджо. Мистер Квот всегда вел свои занятия, стоя во главе стола, за которым сидели Джоджо, Андре Уокер, Кёртис Джонс и еще двадцать пять настоящих студентов. Вообще-то мистер Квот всегда обращался со своими студентами как с противниками и личными заклятыми врагами – это уже никого не удивляло. Но когда речь заходила о студентах-спортсменах, то по убийственному сарказму, сквозившему в его голосе, можно было сделать вывод: будь его воля, он просто убил бы этих кретинов недрогнувшей рукой. В эту столь неприятную ситуацию трое баскетболистов попали благодаря «маленькой ошибочке», допущенной некоей Соней – блондинкой в худшем смысле этого слова, – работавшей в секторе баскетбола на спортивной кафедре. Она всего-навсего перепутала Квота с Тино Куаттроне, молодым ассистентом профессора с кафедры отечественной истории, который непременно посещал каждый баскетбольный матч, пусть даже ему удавалось достать всего лишь входной билет. В свою очередь, вышеупомянутый Джером Квот, если б ему представилась такая возможность, взорвал бы к чертовой матери как Чашу Бастера, так и все остальные спортивные сооружения. Соне было поручено подготовить список преподавателей истории, дружественно настроенных по отношению к студентам-спортсменам. Результатом ее тупости и стало то, что трое членов команды попались в жестокие лапы мистера Квота. О блондинке Соне ребята даже не слишком много говорили: излив на нее заочно поток ругательств, они без долгих дискуссий пришли к единогласному заключению по поводу того, какого, спрашивается, хрена тренер вообще взял эту идиотку на кафедру. Но тут проявлять особую фантазию им не понадобилось. В довершение всех неприятностей спортсмены на первой же лекции профессора-спортоненавистника выяснили, что мистер Джером Квот не только ведет занятия в духе средневекового преподавателя катехизиса, но и отличается весьма странной дикцией – наследие детства и юности, проведенных в нью-йоркском Бруклине.

   Мистер Квот, стоя во главе стола, смотрел на лежавшую перед ним кипу бумаги с тезисами лекции с таким видом, будто больше всего на свете он ненавидит свою работу, историю и, в особенности, вот эту самую лекцию, ее план и тезисы. Оторвав ненавидящий взгляд от бумаг, он таким же взором посмотрел куда-то поверх голов студентов и сказал:

   – Ну хорошо. – Здесь он сделал паузу, словно давая студентам возможность поразмыслить над тем, что же во всем происходящем он мог найти хорошего. – В прошлый раз, рассмотрев изложенный материал, мы пришли к выводу, что к тысяча семьсот девяностому году социальный эксцентриситет подошел к критически кризисному значению и…

   Неожиданно профессор замолчал, не договорив начатой фразы. При этом он с еще большей «добротой» во взгляде посмотрел на дальний конец стола, где сидели Джоджо, Кёртис и Андре.

   – Мистер Джонс, – разнесся по помещению голос преподавателя, – не будете ли вы столь любезны сообщить мне, что за предмет находится у вас на голове?

   Башку Кёртиса украшала фирменная бейсболка команды «Анахайм Энджелс», козырек которой был лихо заломлен набок. Джонс понял, что «попал», но попытался спасти ситуацию, сведя дело к шутке. Он поднес руку к голове и, словно впервые обнаружив бейсболку, спросил с изумленным видом:

   – Вы имеете в виду это?

   – Да.

   Кёртис продолжал валять дурака с упорством обреченного:

   – А, это, проф! Как вы ее усмотрели-то? Скажу по секрету: эта штука называется…

   Мистер Квот перебил зарвавшегося спортсмена:

   – Мистер Джонс, вы ортодоксальный иудей?

   – Кто – я? – Такого вопроса Кёртис явно не ожидал. Словно в поисках поддержки и в то же время понимая, что расхлебывать все придется одному, он посмотрел на приятелей по команде. – Не-а.

   – Тогда скажите, мистер Джонс, имеет ли этот головной убор ритуальное значение, связанное с какой-либо другой религией?

   – Да нет же. Я ведь вам говорю… – прозвучало все еще «круто» и весело.

   – Тогда будьте любезны снять его, – прозвучало холодно и без малейшей доли юмора.

   – Да бросьте вы, проф, я вам вот что скажу…

   – Немедленно, мистер Джонс. И кстати, с сегодняшнего дня попрошу вас не обращаться ко мне – «проф». Будьте любезны называть меня мистер Квот. А если три слога слишком трудны вам для запоминания и воспроизведения, то можете говорить – «сэр». Итак: «мистер Квот» или «сэр». Надеюсь, я ясно выразился?

   Взгляды преподавателя и студента-спортсмена скрестились, как клинки. Джоджо казалось, что он просто физически ощущает, как в голове Кёртиса крутятся, крутятся, крутятся шарики, перетирая одно-единственное элементарное уравнение: какая часть его, Кёртиса Джонса, мужского достоинства поставлена на карту в этом конфликте?

   – Я…

   – Мистер Джонс, одному из нас придется снять с вас этот головной убор. Или это сделаете вы, или я. Прямо сейчас.

   Кёртис дрогнул. Он снял бейсболку, огляделся и покачал головой, словно говоря: «Ладно-ладно, на этот раз я тебя прощаю, но попадись ты мне где-нибудь в другом месте, сучий потрох…»

   Пылающий взгляд мистера Квота прошелся по всем студентам.

   – Другим преподавателям, может быть, и нет никакого дела до того, в каком виде вы появляетесь на занятиях. Ни судить их, ни говорить от их имени я не считаю себя вправе. Но на моих лекциях и семинарах никто, повторяю, никто не будет появляться в головном уборе, если, конечно, это не предписано ритуалами и обрядами исповедуемой вами религии. Второй раз за сегодняшнее занятие я вынужден обратиться к вам с вопросом: надеюсь, я ясно выразился?

   Как и следовало ожидать, в ответ не прозвучало ни слова. Мистер Квот продолжил свои рассуждения на тему сословной принадлежности и социального статуса американских солдат эпохи Войны за независимость. Кёртис откинулся на спинку библиотечного кресла, сложил руки на груди и сделал вид, что со всем вниманием слушает уважаемого преподавателя. Для большей убедительности он даже время от времени наклонял голову то в одну сторону, то в другую, сосредоточенно сдвигал брови, а иногда и позволял себе удивленно вскинуть их, делая вид, будто очередной постулат лектора если не перевернул его представления об истории родной страны, то, по крайней мере, прояснил многое в понимании законов исторического развития. От напряженной мыслительной деятельности у него чуть ли не дым валил из ушей. Неизвестно, что думал по этому поводу мистер Квот, но товарищи по команде, прекрасно знавшие Кёртиса и умевшие угадывать ход его размышлений, могли поспорить с кем угодно и на что угодно, что «мистер Джонс» занят сортировкой и анализом впечатлений и воспоминаний о стычке с преподом. Целью этого аналитического исследования было выяснить принципиально важный вопрос: опустил его мистер Квот или нет? По всему выходило, что опустил.

   В конце пары мистер Квот обошел аудиторию и вернул студентам сданные ими за неделю до этого рефераты. Когда очередь дошла до Кёртиса, тот взял свои листки из рук препода с такой нарочитой небрежностью и даже некоторым презрением, словно мистер Квот был кем-то вроде стюардессы, разносившей пассажирам первого класса свернутые в трубочку салфетки… Только почему-то на этот раз они оказались на редкость липкими и омерзительными на ощупь… Джоджо, старательно делавший вид, что ни своя, ни чужая успеваемость его не интересуют, успел-таки заметить, что и Кёртис, и Андре получили свои законные тройки. Что ж, не так плохо, подумал он и поднял глаза на мистера Квота, ожидая получить из его рук свой опус. Однако, к удивлению Джоджо, преподаватель проигнорировал его и, обойдя стол, продолжил раздавать рефераты остальным студентам.

   Когда занятие закончилось, Джоджо вместе с приятелями вылез из-за стола и направился к двери… пропустив, однако, остальных вперед, все еще в надежде на то, что мистер Квот просто забыл про его реферат и вот-вот окликнет его, чтобы отдать работу – неважно уже, с какой оценкой. Предчувствия у Джоджо были самые нехорошие. Кёртис вслед за Андре уже вышел из аудитории, усиленно убеждая приятеля в том, что на самом деле вовсе даже препод его не опускал, что уступил он этому зануде Квоту из тактических соображений, если вообще не из жалости…

   Джоджо уже шагнул было за порог, когда позади него раздался голос:

   – Мистер Йоханссен!

   Джоджо вздрогнул, остановился и обреченно обернулся.

   – Можно вас на минуту?

   Ну да, этого и следовало ожидать: разумеется, в руках мистер Квот держал его работу. Джоджо сумел разглядеть на первой странице набранное заглавными буквами название:

«ОСОБЕННОСТИ ЛИЧНОСТНОЙ ПСИХОЛОГИИ КОРОЛЯ ГЕОРГА III КАК КАТАЛИЗАТОР АМЕРИКАНСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ».

   Джоджо успел удивиться, что на титульном листе реферата не было никакой оценки. В следующую секунду мистер Квот, покрутив листками перед его носом, задал вроде бы риторический, но почему-то прозвучавший очень зловеще вопрос:

   – Мистер Йоханссен, это ваш реферат?

   – Ну да…

   – Вы его сами написали?

   Джоджо почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Цепляясь за ускользающее сознание, как боксер, пропустивший сильный удар, он как мог изобразил удивление самой постановкой вопроса и выдавил из себя:

   – Ну да…

   – Тогда вы наверняка сможете объяснить мне, что значит это слово? – не без издевки осведомился преподаватель, тыча пальцем в набранный заглавными буквами «КАТАЛИЗАТОР».

   Джоджо запаниковал. Думать, думать… Но мозг отказываться повиноваться ему. Этот куратор хренов, он же что-то говорил мне в тот день, когда отдавал реферат! Точно, еще поехидничал, козел: «Хорошо бы знать, что означает слово, вынесенное в заглавие работы, – если ты хочешь, чтобы хоть кто-то подумал, что ты сам его написал». Осталось только вспомнить, что же он сказал? Что-то про провокацию? Убийство? Да ладно, хрень какая-то! Джоджо был вынужден признаться самому себе, что большая часть объяснений Эдама начисто стерлась из его памяти.

   – Да я знаю, – пролепетал Джоджо, – но понимаете, это такое слово… одно из таких слов, которые знаешь, и знаешь, что знаешь, но как объяснить его другими словами, не знаешь. Вы понимаете, что я имею в виду?

   – Это одно из тех слов, про которые вы знаете, что вы их знаете, но не знаете, как объяснить их словами, – сухо резюмировал мистер Квот. Затем он перевернул страницу и зачитал абзац из реферата: – Вот вы здесь пишете: «Когда Георг был мальчиком, его мать, как свидетельствуют современники, постоянно изводила сына своими увещеваниями: «Ты должен стать великим монархом». Когда он наконец взошел на престол, ему так и не удалось полностью освободиться от рефлекторно акцептированной в его мозгу матрицы повторявшихся материнских институциональных директив». Не будете ли вы так любезны сообщить мне, что означает в вашем понимании слово «акцептация»?

   Ужас парализовал все способности Джоджо к логическому мышлению. Он даже не пытался хоть как-нибудь рационально объяснить столь возмутивший преподавателя факт неспособности студента истолковать слова из собственного реферата. Вместо этого Джоджо сосредоточил все эмоции и мыслительные усилия на проклятиях в адрес этого ущербного «ботаника» Эдама. Ну какого, спрашивается, хрена он насовал в реферат таких словечек? Перед кем выпендриться хотел? В итоге баскетболист смог лишь выдавить из себя:

   – Это значит… что она ему говорила?

   – Вы хотите сказать, что «акцептация» означает «Ты должен стать великим монархом»?

   – Нет, я имел в виду, что значение… то есть я знаю и значение, и все, что оно означает, но только сформулировать значение… значение само по себе – это такое дело…

   – Если я правильно понял, мистер Йоханссен, то значение значения, не формулируемое в определении, – это то же самое, что знание слова без знания того, как оно выражается в словах?

   Джоджо вдруг въехал, что препод, скотина, специально пытается сбить его и запудрить ему мозги всеми этими «значениями», «знаниями» и «определениями». Но как выпутаться из этой западни, как перевести опасную игру на поле соперника? Ошеломленный натиском профессора, Джоджо никак не мог придумать подобающий ответный ход.

   – Я не это имел в виду, – промямлил он. – Я только хотел сказать…

   Мистер Квот бесцеремонно перебил его:

   – Мистер Йоханссен, что такое, по-вашему, «институциональный»?

   – Институт! – радостно выпалил Джоджо.

   – Не та часть речи, – заметил мистер Квот, – но учитывая вашу особую одаренность в некоторых дисциплинах, я засчитаю этот ответ как правильный. А как насчет «директив»? Только не говорите мне, что это «директор».

   Джоджо был окончательно сломлен, подавлен и охвачен паникой. Будь у него время подумать – неужели он не вспомнил бы… ясное дело, знает он, что значит это дурацкое слово… Чертов препод… совсем перекрыл кислород своими «знаниями» и «значениями». Бедный парень так и не нашел, что ответить, и беспомощно стоял с полуоткрытым ртом. Воспользовавшись этим, мистер Квот продолжал издеваться над поверженным противником.

   – Ах да, прошу прощения, мистер Йоханссен, – сказал он голосом, исполненным сарказма, – наверное, с моей стороны это было не очень корректно. Видимо, «директива» – слишком сложное слово для вас.

   Джоджо и на этот раз промолчал.

   Мистер Квот тем временем перевернул еще страницу:

   – Давайте попробуем вот отсюда. Вот вы пишете: «Король Георг считал себя искушенным политическим борцом и знатоком закулисных и подковерных технологий. Тем не менее его участие в дворцовых интригах, которые он воспринимал как разыгрываемые единолично изящные шахматные комбинации, зачастую рассматривалось окружающими как…» – На этом месте профессор замолчал и ткнул пальцем в фигурировавшее в тексте латинское выражение «bona fide»[16] после чего, не произнеся его вслух, продолжил: – «…неуклюжее стратегическое планирование государственного аппарата…» Мистер Йоханссен, будьте любезны, ознакомьте меня с тем, как бы вы произнесли это выражение, а кроме того, я горю желанием узнать, что оно в вашей интерпретации означает?

   – Я… – Личное местоимение первого лица единственного числа слетело с губ Джоджо и повисло в воздухе. Сам Джоджо утратил не только способность к логическому мышлению, но и «рефлекторно акцептированный» артикуляционный навык.

   – Ну хорошо, согласен, «bona fide» – это крепкий орешек. Ну, а «стратегическое планирование»? Что скажете, мистер Йоханссен? Или, быть может, вам ясен смысл словосочетания «государственный аппарат»?

   Джоджо вспотел с ног до головы. «Государственный аппарат» – конечно же, он знал, что это такое, но слова – чертовы слова! Вечно их не доищешься, когда они тебе позарез нужны!

   – Ну… – На этом красноречие Джоджо иссякло. «Государственный аппарат» растворился в воздухе, в котором без всякой связи с окружающим остались висеть только «ну» и «я».

   – Ладно, а что такое «комбинация»? Или, мистер Йоханссен, может быть, вы сумеете мне объяснить хотя бы значение слова «изящный»?

   Собрав в кулак всю волю, Джоджо сумел выдавить из себя:

   – Я знаю, что это значит… – Но на этом его силы иссякли. «Я знаю, что это значит» повисло в воздухе рядом с «ну» и «я».

   – Что ж, по моему скромному разумению, наша случайная выборка является достаточно репрезентативной, и у меня есть основания перевести нашу беседу в фазу определенных выводов, – не без злорадства в голосе сказал мистер Квот.

   – Мистер Квот, да я знаю все эти слова! Честное слово! Я их знаю! Засада в том… то есть я хотел сказать, что мне просто трудно сформулировать все это устно, когда вы спрашиваете!

   – Я позволю себе интерпретировать ваши ответы следующим образом: вы эти слова знаете, но не понимаете, что они означают.

   – Честное слово…

   – Хватит демонстрировать мне свое невежество, молодой человек! Возьмите свой реферат.

   Профессор положил реферат на стол титульным листом кверху. Джоджо хотел забрать работу без оценки и уже потянулся было за ней, но мистер Квот резким движением передвинул бумагу поближе к себе. Затем он извлек откуда-то из кармана толстый китайский маркер и, прицелившись, вывел прямо под заглавием реферата размашистую ядовито-красную единицу. После этого он сунул реферат в руки Джоджо, который от потрясения окончательно лишился дара речи.

   – Мистер Йоханссен, у меня есть некоторые опасения, что у вас могут возникнуть сложности с аттестацией по этому курсу. Я имею в виду средний балл за контрольные работы с учетом последней полученной вами оценки. Но, с моей точки зрения, эта проблема имеет второстепенное значение. Дело в том, что у меня возникли весьма обоснованные подозрения, что я стал свидетелем серьезнейшего нарушения этических норм, принятых в университетской среде… И я намерен приложить все усилия, чтобы разобраться в происходящем, причем как можно скорее. Я понятия не имею, с какого времени вы живете в свое удовольствие, нарушая при этом все нормы академической этики и порядок аттестации студентов и их перехода с курса на курс. Но в любом случае вашей сладкой жизни пришел конец. Надеюсь, я ясно выразился? Вы свободны… Да, кстати, если вы попытаетесь обратиться за помощью и покровительством к кому бы то ни было – полагаю, вы понимаете, кого я имею в виду? – то подобный шаг лишь осложнит ваше положение. Я ясно выразился?

   Джоджо по-прежнему молчал.

   Заплывший жиром профессор собрал со стола бумаги и вышел из аудитории, не то что не кивнув Джоджо, но даже не взглянув в его сторону. Джоджо так и остался стоять на месте, не в силах оторвать несфокусированный взгляд от красного «кола» на титульном листе реферата.

   Спустя пару секунд мистер Квот вновь появился в дверях.

   – Да, кстати, – заметил он, – обращаю ваше внимание на то, что у вас в руках ксерокопия реферата. – С этими словами преподаватель исчез.

   Обрывки мыслей еще некоторое время беспорядочно метались в мозгу Джоджо и вдруг, буквально в одну секунду, выстроились во вполне связную, но от этого не менее удручающую картинку… Твою же мать! Ну и куратора ему назначили! Вот, значит, ради чего все это было затеяно! И ведь самое западло заключается в том, что знает он эти слова! Нет, конечно, что касается этой «bona fide» и… как ее… «институциональной акцептации», то действительно – он в первый раз слышал всю эту лабуду. Но ведь гребаный «катализатор» – знает он, что это такое! «Вот ведь подставил меня этот ублюдок очкастый, – подумал Джоджо. – Охренеть можно! Выпендрился, помощничек! Но ведь все эти «увещевания», «изящный» и даже «государственный аппарат», и «комбинация», и «стратегическое планирование» – все это знакомые выражения, блин! Я запросто смог бы употребить их в разговоре. Вот хоть сейчас могу придумать с ними предложения. Ну, не сейчас, а когда успокоюсь. Ладно, хрен с ними, со «стратегическим планированием» и «акцептацией», но ведь «изящная комбинация» и «государственный аппарат» – как можно было не сказать, что это такое? Нет, конечно, словарных определений я бы ему не выдал. Что я, в конце концов, CD-ROM? Сказал бы своими словами, что это значит. Вот только эта сука, этот мудила долбаный – Эдам – о чем думал, когда пихал в мой реферат все эти «институгребаные» «директивы»? А ведь из этого маленького ублюдка вырастет такой же козлина, как мистер Квот! Интересно, а не специально ли он все это подстроил? Ну какого, спрашивается, хрена запихивать в реферат такие слова, которых ни один нормальный человек никогда не слышал? Ведь если честно, то, кроме пары отдаленно знакомых слов, я ни хрена не понял из того, что этот Квот мне зачитывал! Сучара, конечно, редкостная этот препод! Просто с дерьмом меня смешал… «Молодой человек, хватит демонстрировать передо мной свое невежество…» Ур-род, блин! Еще и угрожает. Никто мне, видите ли, не поможет… Ладно, дойдет дело до полной задницы – натравлю на него тренера. Он этой жирной сволочи быстро репу открутит. По крайней мере, кислород ему перекрыть, чтобы не бухтел лишнего, для тренера – пара пустяков. Твою мать, твою мать, твою мать! Да ведь я теперь и у тренера в «черном списке»! Бастер Рот не из тех, кто упустит возможность воспользоваться очередным проколом проштрафившегося игрока, чтобы размазать его по стенке еще разок… Ну что ты будешь делать! Попал так попал!»

   В общем, Джоджо оказался не единственным мужчиной, которому в тот день пришлось извлечь из глубин своей памяти запретное слово на букву «У».

Глава тринадцатая
Тропой позора

   Сумерки, грязные, почему-то омерзительные сумерки. Из-за угла дома появляется он – подбоченившись, ноги широко расставлены, гадкая ухмылочка, и главное – взгляд. Этот взгляд просто парализует Шарлотту. Лица парня в полумраке не видно, но она прекрасно знает, кто это. Она знает, что он сейчас смотрит прямо ей в глаза, а она – она не может не то что убежать, но даже закричать во весь голос. С мольбой в глазах Шарлотта оглядывается в сторону дома; там папа, мама, кузен Дуги, шериф, но они ее не видят и не слышат. Даже света в доме нет, а Чаннинг Ривз вразвалочку подходит к ней все ближе, его рот расплывается в еще более отвратительной сальной ухмылке, и вот наконец он произносит: «Ну что, повеселимся?» Шарлотта не столько слышит эти слова, сколько читает их по губам Чаннинга. А тот тем временем запускает руку в задний карман своих джинсов и выуживает здоровенную упаковку жевательной резинки «Ред Мен». Одним махом вытащив из упаковки несколько пластинок, он сминает их в липкий розовый резиновый комок размером с хороший грецкий орех и засовывает себе в рот. Раздается чавканье. Затем Чаннинг сплевывает на землю розовую слюну. Он жует, жует, жует и – ухмыляется, словно понимая, что Шарлотта никуда от него не денется. На губах у него выступает красно-бурая пена: сироп, смешанный со слюной, стекает омерзительным ручейком из уголка рта. Повернувшись к Шарлотте боком, парень демонстративным жестом засовывает остатки жвачки в задний карман джинсов и для большей наглядности похлопывает по нему ладонью. Все это он проделывает для того, чтобы Шарлотта удостоверилась: помимо резинки для жевания у него в кармане лежит целая упаковка резинок для другой цели, которые он намерен использовать по назначению в самое ближайшее время. Распаленный похотью, Чаннинг дышит все чаще и тяжелее, постепенно его вздохи становятся похожи на хрипы пополам со стоном: «О-ох-ха, о-ох-ха, о-ох-ха…»

   …О-ох-ха, о-ох-ха… Шарлотта просыпается и понимает, что потный мерзкий Чаннинг явился к ней лишь во сне. Вот только «о-ох-ха, о-ох-ха» – тяжелое хриплое дыхание по-прежнему раздается где-то совсем близко от нее. Это прямо здесь, в комнате! В темноте!

   Вспотевшая от ужаса девушка попыталась нашарить выключатель стоявшей на столике лампы. Не рассчитав движения, она уронила лампу на пол и от раздавшегося грохота окончательно проснулась. Тяжелое пыхтение по-прежнему слышалось где-то в непосредственной близости от нее. Согнувшись и свесившись с кровати, Шарлотта попробовала нашарить лампу уже на полу. Пыхтение тем временем сменилось хныканьем, и кто-то невидимый вполне внятно произнес ее имя:

   – Шарлотта… Шарлотта…

   Господи, да где же этот выключатель? Наконец она включила лампу…

   Источник странных звуков определился четко, хотя и неожиданно. Буквально в двух футах от Шарлотты на полу на четвереньках стояла Беверли. Упавшая лампа отбрасывала на стену ее огромную, гротескно выглядевшую тень. Больше всего в этой картине Шарлотту поразила тень от каблуков Беверли: торчащие в воздухе, они казались несоизмеримо длинными, тонкими и к тому же кривыми. Впрочем, сама Беверли, медленно ползущая вперед на руках и коленях, выглядела ненамного лучше своей теневой проекции: длинные мелированные волосы были всклокочены и торчали в разные стороны, черные узкие брюки с анатомической точностью обтягивали откляченный костлявый зад.

   Шарлотта, все еще ошарашенная кошмарным сном, обалдело спросила:

   – Беверли, что случилось?…

   Та посмотрела на соседку невидящими глазами, растерла по щекам слезы и сделала попытку что-то объяснить. Впрочем, даже три слога имени Шарлотты давались ей не без труда…

   Прежде чем Беверли удалось произнести хотя бы пару слов, Шарлотта, еще до конца не проснувшись, поняла то, что понял бы любой нормальный человек на ее месте: долговязое тощее существо в туфлях на высоких каблуках, ползущее по полу на четвереньках, употребило столько алкоголя, что это превышает все разумные нормы.

   – Шарлотта… Шарлотта… А где эти, из команды по лакроссу [17]? Куда они подевались?

   – Какая еще команда по лакроссу?

   – Этот парень… мне нужно срочно вернуться туда и поговорить с ним… Шарлотта, Шарлотта!!!

   – Ну куда ж ты пойдешь в таком виде? Ты же напилась, как… я хочу сказать, ты выпила сегодня больше чем достаточно.

   Беверли смотрела на нее совершенно безумным взглядом – ни дать ни взять пациентка сумасшедшего дома.

   – Шарлотта, он тоже! Тоже здорово напился! Они соглашаются говорить со мной, только когда напьются! Ну Шарлотта!.. Это мой единственный шанс… Он ведь говорил со мной, Шарлотта!.. Он сказал, что не хочет связываться… Да плевать я хотела! Я хочу подцепить его сегодня. Никуда он не денется. – Опять слезы, хныканье и стоны. – Ну куда же они все подевались – команда по лакроссу!

   Шарлотта попыталась урезонить соседку:

   – Он же сам сказал, что не хочет связываться. Ну и считай это не хамским отказом, а тонким намеком. Оставь его сегодня в покое.

   – Но он же со мной говорил! Мне нужно позарез зацапать его, пока ему со мной интересно…

   – Почему ж ты тогда ушла от него?

   – Он сказал, что ему нужно поговорить с одним приятелем, и что он перезвонит мне на мобилу через десять минут. Это было пять минут назад… на мобилу… через десять… пять минут назад… – Беверли опустила голову и разревелась, так и стоя на четвереньках. – Я поеду обратно. Точно, я все придумала! Я срочно поеду обратно! Он от меня не уйдет! Вот приеду, и он… и я его подцеплю! Все, Шарлотта! Я поехала!

   – Да куда ты поедешь-то?

   – Как куда? В «И. М.», конечно! – Беверли произнесла это таким усталым голосом, словно повторяла уже в десятый раз, пытаясь вбить Шарлотте в голову, где именно она обрела, а потом потеряла мужчину своей жизни. – В «И. М.», понимаешь? Бар «И. М.» получил свое название по сокращению, применяемому в электронной почте.[18]

   Ну и ну, в таком состоянии она еще собирается в бар!

   Шарлотта сказала:

   – Беверли, сейчас тебе нельзя ехать на машине ни в какой «И. М». Нельзя тебе вообще садиться за руль.

   – Тогда ты меня отвези. На, держи ключи. – Беверли попыталась достать ключи из кармана брюк, не вставая с пола. Сделать это оказалось не так-то просто: брюки настолько туго обтягивали ее тело, что девушке пришлось изогнуться и вытянуть одну ногу. Одновременно ей нужно было удерживать равновесие, что давалось с трудом даже при четырех точках опоры. Шатаясь, закатывая глаза и корча дикие рожи, Беверли все же выудила из кармана ключи и протянула их Шарлотте.

   – Никуда я тебя не повезу, – твердо сказала та, – а уж в «И. М.» – тем более. Хватит тебе сегодня пить. Давай-ка ты лучше ложись спать, а я тебе помогу.

   Шарлотта привстала, намереваясь действительно затащить Беверли на кровать, но та ухватила ее за рукав пижамы и изо всех сил потянула в сторону двери. Здоровая ведь, как лошадь, даром что тощая!

   – Эй, пусти, кому говорю! Пижаму порвешь!

   – Ты должна меня отвезти! Ну отвези меня! Отвези меня!

   – Беверли, прекрати!

   Беверли отпустила Шарлотту и рухнула на пол, перевернувшись на спину. Полежав так несколько секунд, она рывком перевела себя в сидячее положение и заявила:

   – Ну и хорошо. И хорошо. Можешь меня не везти. Только в другой раз и сама меня не проси. Не проси меня ни о чем. Не проси у меня никаких больше одолжений… – Продолжая бормотать, она стала шарить по полу в поисках ключей от машины. Обнаружив их наконец, она сурово посмотрела на Шарлотту. – Вот и спасибо тебе большое. Все, я пошла… и мне наплевать…

   С этими словами девушка попыталась подняться на ноги, но высокий каблук подвернулся, и она опять грохнулась на пол, явно ударившись своими выпирающими отовсюду костями. От боли и обиды Беверли снова разревелась. Перекатившись с боку на бок, она уцепилась за свою кровать, поднялась сначала на четвереньки, а потом оперлась на металлическую раму кровати и сумела-таки встать. Зло и с упреком зыркнув глазами на Шарлотту, она отпустила точку опоры и по замысловатой траектории направилась к двери.

   Шарлотта вскочила и загородила соседке дорогу.

   – Беверли, да ты с ума сошла! Куда тебе за руль – ты на ногах-то с трудом держишься! – Тяжелый вздох. – Ну ладно, отвезу я тебя. Ума не приложу, зачем тебе все это нужно, но отвезу. А то убьешься еще. Ладно, не психуй. Поедем к твоему чемпиону. Подожди минуту, дай я хоть какие-нибудь брюки надену.

   Понимая, что долго удерживать Беверли у нее не получится, Шарлотта выпрыгнула из пижамных штанов и натянула шорты прямо на голое тело. Застегнув сандалии, она сказала:

   – Ладно, давай ключи.

   Беверли вручила ей ключи с видом маленькой девочки, которая все-таки выпросила у родителей очередную игрушку.

   Выйдя на улицу, в глухую темноту ночи, Шарлотта сразу пожалела о своей душевной щедрости. Пожалуй, люди, которые считают излишнее человеколюбие если не грехом, то пороком, в чем-то правы, подумала она Да уж, уступить этой пьяной дуре и переться с ней черт знает куда можно было только в бреду или не разобравшись спросонья. Ей казалось, что стены зданий, окружающих Малый двор, словно чуть-чуть накренились и вот-вот рухнут на них с Беверли и погребут их под тоннами камней. Однако пусть и не вполне правильная, но четкая решетка, образованная прямоугольниками освещенных окон, свидетельствовала, что дома по-прежнему стоят прямо. Из одного окна доносилась музыка в стиле кантри. Не Бог весть что, но все же лучше, чем бесконечное «тынц-тынц» рэйва или какой-нибудь похабный рэповый речитатив. Впрочем, прислушавшись, Шарлотта поняла, что смена жанра не слишком влияет на текст, который принято слушать в элитарном Дьюпонте. «Я на тебя наеду, я на тебя насяду, я на тебя залезу, я тебя натяну. Раз-два, сукин сын, три-четыре, твою мать, выходи со мной гулять», – надрывался невидимый исполнитель.

   Хорошо еще, что здесь, у выхода из общежития, никого не было. Машину Беверли бросила в трех футах от края тротуара на дорожке, ведущей с Малого двора на парковку, прямо под знаком «Стоянка запрещена». То, как Беверли спьяну «удачно» припарковалась, не слишком удивило Шарлотту. Куда большее впечатление произвел на нее сам автомобиль. Она, конечно, знала, что у Беверли есть машина здесь, в университете, но ей и в голову приходило, что это такой гигантский монстр. Огромный черный джип едва ли не превосходил размерами грузовой пикап, на котором отец Шарлотты возил не только всю семью, но и все, что бывает нужно привезти, если ты живешь в глухой деревне. Сиденье водителя было расположено так высоко, что Шарлотте пришлось взбираться на него в два приема сначала она шагнула на широченную хромированную подножку и лишь затем не опустилась, но наоборот, поднялась на обтянутое кожей сиденье, роскошью напоминавшее королевский трон. В кожу, казалось, был упакован весь салон. С ее мягкостью эффектно контрастировала отделка из полированного дерева. Стекла машины были почти наглухо затонированы. Все вместе это создавало ощущение какой-то нереальности. Шарлотта даже помотала головой, чтобы прийти в себя. Как, спрашивается, могло получиться, что она посреди ночи сидит в каком-то роскошном броневике, на уровне едва ли не второго этажа, и собирается везти на нем пьяную в хлам девицу в какой-то бар?… Просто бред!

   Бар «И. М.» находился неподалеку от «Пауэр пиццы» и прочих кафе, фастфудов и просто забегаловок, ориентированных в основном на студентов. Все эти клубы и кафе выстроились вдоль дороги, которая вела от кампуса к ближайшими городским кварталам – фактически трущобам, прозванным студентами Городом Бога – по названию культового фильма о бандах подростков-убийц из фавел Рио-де-Жанейро. В общем, ехать туда было недалеко, и при других обстоятельствах подобная прогулка на шикарном внедорожнике была бы Шарлотте даже в радость.

   По дороге Шарлотта поинтересовалась у Беверли:

   – А что они тебе так сдались, эти игроки в лакросс?

   – Как это – что сдались? – возмутилась Беверли и отвернулась, глядя в окно. Судя по всему, ответ на вопрос был настолько очевиден, что ей и в голову не пришло пускаться в какие бы то ни было объяснения.

   Выждав еще некоторое время, Шарлотта спросила:

   – Как его зовут-то?

   Беверли уставилась прямо перед собой в ветровое стекло и даже не повернулась к собеседнице.

   – Как зовут? – В этот момент ее лицо помрачнело, и она снова разразилась слезами.

   – Слушай, может все-таки вернемся домой? – предложила Шарлотта. – Ляжешь спать, а завтра видно будет. Ну что, поехали?

   – Нет! – Беверли немедленно перестала плакать, но так и не сподобилась ни посмотреть в сторону Шарлотты, ни хотя бы стереть с лица слезы, промывшие на ее щеках целые дорожки в слое тонального крема, пудры и прочей штукатурки. – Ничего, зато я знаю, в какой комнате он живет. Это в общаге колледжа Лэпхем. Они все живут в Лэпхеме! Вся команда по лакроссу! – Посмотрев наконец на Шарлотту, Беверли заявила: – И он действительно сегодня надрался в хлам. – («Неужели ты не понимаешь?») – Они говорят со мной, только когда напьются! – («Ну пойми же ты меня, пожалуйста, пойми!»)

   – Ты вроде бы сказала, что он был в «И. М.».

   – Ну да, он там! Из какой же другой задницы я бы приперлась домой в таком виде?

   Шарлотта притормозила перед входом в бар «И. М.». В это время улица была почти пуста. Лишь несколько машин, припаркованных на ночь, стояли вдоль тротуаров. Беверли открыла дверцу и едва не вывалилась из машины. Оторвав пятую точку от сиденья, она лихо поставила правую ногу на подножку, но высокий каблук скользнул по металлу, и девушка едва не пропахала асфальт собственным носом. Удержаться на ногах ей позволило лишь то, что она успела уцепиться за дверную ручку. На несколько секунд она просто зависла в позе потерявшего равновесие конькобежца, а затем, собравшись, все же зашагала к дверям бара, явно прикладывая немалые усилия к тому, чтобы ее длинные ноги шли туда, куда хочется ей, а не самим ногам и особенно – не каждой ноге в отдельности.

   – Давай-ка я с тобой прогуляюсь, – сказала Шарлотта.

   – Нет! – В голосе Беверли звучало благородное возмущение, почти всегда свойственное пьяным, когда им предлагают помощь и заботу.

   Вход в бар был подсвечен снаружи вмонтированными в тротуар светильниками-прожекторами. На мгновение они выхватили из темноты светлые волосы Беверли, ее вишневую рубашку и торчащие из низко сидящих черных облегающих брюк костлявые бока. Большие стеклянные двери раздвинулись при ее приближении, и из-за них донеслись грохот ударных, какие-то электронные аккорды и завывания вокалиста, похожие по тембру на ломающийся голос подростка, стремящегося петь хриплым басом, как морской волк на пенсии, успевший за долгую жизнь прокурить все легкие и проспиртовать всю глотку… Затем двери закрылись. Шарлотта не стала глушить мотор машины. «Что я здесь делаю?… Половина третьего ночи…»

   Беверли вернулась неожиданно быстро, хотя и держалась на ногах все так же нетвердо. Открыв дверцу джипа, Беверли обрушила на Шарлотту поток слез, стонов и всхлипов.

   – Его… там… нет… – Слово «там» она умудрилась разделить на два длинных, жалобных, пропитанных слезами слога.

   – Ну и ладно, это и к лучшему, – сказала Шарлотта, почувствовав едва ли не материнскую жалость к соседке. – Давай, садись, сейчас домой поедем, ты поспишь…

   – Нет! Я должна его найти! Он ведь говорил… говорил со мной! Ничего, я знаю, где он живет. Вези меня в Лэпхем. Вези-вези, кому говорю!

   Беверли проговорила это таким голосом, что Шарлотта не решилась возразить. Кто ее знает, как поведет себя эта ошалевшая от выпитого и от жалости к себе верзила, если начать ей перечить. Шарлотта решила, что наименьшим злом в такой ситуации будет поездка в общежитие колледжа Лэпхем. Это здание знал весь университет слишком уж буйная была фантазия у работавшего в стиле барокко архитектора, украсившего гигантскими горгульями углы парапета. Дорога по ночным улицам не заняла много времени, и вскоре джип уже замер под резким светом уличных фонарей, с разных точек подсвечивавших эффектно – до безвкусицы – декорированное здание со множеством колонн, арок и барельефов.

   На этот раз Шарлотта настояла на том, чтобы сопровождать Беверли. Она не столько волновалась за соседку, сколько не хотела оставаться в неизвестности: сидеть в машине до утра или возвращаться домой.

   По всему выходило, что Беверли не впервой появляться в этом общежитии. Она прямиком направилась к боковому входу и одним движением, на ощупь, набрала номер на кодовом замке. Раздалось глухое жужжание, и Беверли открыла тяжелую, частично обитую металлом дубовую дверь. Вслед за Беверли Шарлотта перешагнула порог и оказалась в небольшом, но высоком вестибюле, отделанном в готическом стиле. Прямо перед ними уходила вверх узкая каменная лестница, путь направо преграждала еще одна дубовая дверь, а слева горела кнопка возле металлических раздвижных дверей лифта Ждать его пришлось чуть не целую вечность. При этом Беверли беспрерывно чертыхалась вполголоса, а разразиться потоком нецензурной ругани ей, по всей видимости, мешало лишь присутствие Шарлотты. Наконец, лязгая и скрипя какими-то вконец изношенными железяками, лифт добрался до первого этажа, и девушки зашли в кабину. Беверли ткнула пальцем в кнопку с цифрой 4, и лифт неторопливо пополз вверх. Когда он остановился и дверцы открылись, Беверли чуть не вывалилась в образовавшийся проем. С трудом удержав равновесие, она вышла в коридор и звонко зацокала каблуками по гладкому полу. Ни о какой ритмичности этих звуков не могло быть и речи. Беверли мотало от одной охристо-желтой стены к другой, она то спотыкалась, то начинала семенить мелкими шажками, то вдруг чуть не пустилась галопом. Посередине коридора девушка остановилась, прислонилась к двери – как поначалу показалось Шарлотте, первой попавшейся, – и внезапно забарабанила в нее кулаками. К счастью, все двери в этом здании были чрезвычайно толстые, так что по коридору разносились не раскаты грома, а всего лишь глухие шлепки. Понимая, что произвести впечатление на весь этаж одними ударами в дверь не удастся, Беверли разревелась и закричала во весь голос:

   – Харрисон! Открывай! Я знаю, что ты здесь! Харрисон!

   В ответ открылось несколько других дверей дальше по коридору, и из них высунулись головы парней, чей сон был потревожен криками Беверли; увидев, что это всего лишь пьяная девица, они спокойно закрывали двери и возвращались к тому, от чего их оторвали. Однако из-за двери, в которую ломилась Беверли, увы… не донеслось ни звука.

   Шарлотта отошла на несколько шагов в сторону, чтобы хотя бы зрительно дистанцироваться от своей пьяной соседки. Беверли ткнулась лбом в дверной косяк и зарыдала во весь голос. Неожиданно в припадке ярости она сняла туфли и стала колотить в дверь обоими каблуками. Стерпеть такой грохот было уже невозможно. Дверь распахнулась, и на пороге появился высокий стройный парень, на котором не было ничего, кроме боксерских – или спортивных? – трусов. Этот спортивного покроя наряд выгодно оттенял телосложение незнакомца Получив неплохую фигуру от рождения, он, по-видимому, приложил немало усилий, чтобы привести ее в действительно впечатляющую форму. Такую рельефную мускулатуру плеч, груди, рук и живота можно было заработать, только не один год качая железо. Переведя взгляд с эффектных «кирпичиков» брюшного пресса на узкое, обрамленное вьющимися темно-каштановыми волосами лицо, Шарлотта поняла, что парень явно недоволен происходящим и к тому же хочет спать. Уразумев, что перед ним не кто иная, как Беверли, парень встал на пороге почти в боевую стойку. По крайней мере, впускать ее в комнату он определенно не собирался.

   Устало, с явным презрением в голосе Харрисон спросил:

   – Беверли, какого хрена тебе еще нужно?

   Та при виде своего «принца» заговорила тоненьким голоском маленькой девочки:

   – Ты обещал мне позвонить.

   Тяжелый вздох.

   – Я сказал: позвоню, если смогу.

   – Хрен там! Никакого «если смогу» не было!

   С трудом сдерживаемая мужская злоба при виде женщины, устраивающей сцену:

   – Беверли, твою мать, я спать хочу, а ты совсем из ума на хрен выжила. Иди домой!

   – Идти… домой? – вновь переходя на всхлипывания и подвывания, переспросила Беверли и вдруг – не совсем бессознательно, как показалось Шарлотте, – опустилась сначала на колени, а потом и на четвереньки. – Как это… домой?

   Шарлотта шагнула к Беверли с твердым намерением поставить ту на ноги и прекратить наконец этот спектакль.

   Только теперь почти голый мастер спорта по лакроссу заметил, что Беверли в коридоре не одна.

   – Ты что, с ней? – не слишком любезно осведомился он.

   – Да. – И Шарлотта поскорее добавила: – Хочу побыстрее увезти ее к нам в общагу, да пока не очень получается.

   Все так же строго:

   – Понятно.

   После этого парень с явным любопытством и даже не без удовольствия окинул Шарлотту взглядом с ног до головы; она же только сейчас поняла, что, с точки зрения постороннего, представляет собой довольно занятное зрелище: девушка, на которой, если не присматриваться, не надето ничего, кроме верхней части пижамы.

   Беверли, стоя на четвереньках, продолжала хныкать.

   – Ты что, ее соседка? – поинтересовался парень и, наклонившись поближе к Шарлотте, доверительным тоном сказал: – Слушай, у нее явно крыша едет. Достала она меня. Думаешь, у тебя получится утащить ее отсюда?

   – Хотелось бы. Не ночевать же здесь.

   Красавец-атлет тем временем расправил плечи, скрестил руки на голой груди и втянул живот: видимо, специально, чтобы спортивные трусы сползли со втянутого пресса еще пониже. Многозначительно посмотрев на Шарлотту, парень сказал:

   – Слушай, а ведь мы где-то встречались. Я уверен.

   – Возможно, – ответила Шарлотта с едва заметной улыбкой, – но я почему-то тебя не помню.

   – Нам с тобой придется покумекать, что делать с этой идиоткой. Нет, я серьезно. Сама она, похоже, не выкарабкается, а помогать ей, похоже, некому – если не считать нас с тобой.

   На протяжении этого разговора Беверли все так же стояла на четвереньках, опустив голову и тихонько подвывая на высоких нотах.

   – Нас с тобой? – уточнила Шарлотта. – Вместе, значит, ей помогать будем?

   Парень все тем же тихим заговорщицким тоном проговорил:

   – Ну да… Ты же ей если не подруга, то соседка. Ну а я… друг, наверное. Ты, кстати, что делаешь в субботу вечером? Занята?

   – Нет…

   – Приходи тогда на пикник у заднего борта Я там буду. Придешь?

   Шарлотта мгновение внимательно рассматривала своего собеседника, словно желая убедиться, что тот не шутит. Нет, вроде все абсолютно серьезно. На Беверли парень при этом даже не смотрел.

   – Не знаю, вряд ли, – сказала Шарлотта. По правде говоря, она понятия не имела, что это за такой пикник и где находится задний борт.

   Атлет пожал плечами и сказал:

   – А?… Да брось ты… – Подмигнув Шарлотте, он чуть криво усмехнулся и добавил: – Я просто копыта откину, если сразу обе соседки начнут на меня наезжать. Ну ладно, не ломайся, приходи. Я там все равно буду.

   Свои слова парень подкрепил многозначительной заговорщицкой улыбкой, а затем – что, признаться, несколько удивило Шарлоту, – вернулся в комнату и запер за собой дверь.

   Беверли так и продолжала стоять на полу на четвереньках. Она переключилась в режим «ах, какая я несчастная» и сообщила Шарлотте, что скорее умрет на месте, чем сдвинется с него. Чтобы поднять ее и довести до лифта Шарлотте понадобилось добрых пять минут. Еще примерно столько же занял путь от вестибюля до машины.

   К тому моменту, как соседки вернулись в свою комнату в Эджертоне, Беверли сменила пластинку и затянула заунывную, нескончаемую песню на тему: «Ну зачем, спрашивается, зачем он меня обманывал?»

   Шарлотта, приобняв соседку за плечи, попыталась ее успокоить, но та сбросила руку, проковыляла по комнате, все так же цокая по полу каблуками-шпильками, и ничком упала на свою кровать. Очень быстро, почти мгновенно сдавленные всхлипывания перешли в негромкий храп. Раздеться или хотя бы разуться Беверли, понятно, не удосужилась. Шарлотта хотела было снять с нее хоть туфли, но решила оставить ее в покое: упаси Бог, она опять проснется, и все начнется по новой.

   Шарлотта выключила свет, сменила шорты на пижамные штаны и скользнула под одеяло. Уснуть сразу у нее не получилось. Некоторое время она лежала, глядя в потолок, и вспоминала этого игрока в лакросс – Харрисона… Он ведь действительно очень даже ничего – симпатичный, а мышцы какие!.. Что он там ей говорил?… Впрочем, ни до чего умного она все равно не додумалась и скоро уснула.

   Проснулась она лежа в темноте и чувствуя себя, как в бреду. Цок, цок, цок – каблуки-шпильки. Шарлотта с трудом сообразила, что это Беверли встала и, судя по всему, опять собралась куда-то идти. Ну и пускай, подумала Шарлотта, пускай идет куда хочет. Даже услышав уже знакомое звяканье ключей от машины, она все еще пыталась убедить себя в том, что Беверли решила пойти в туалет или в душ.

   «В конце концов, я ведь старалась, так старалась, я сделала все что могла…»

   Первое, на что Шарлотта обратила внимание, проснувшись утром, это сияющий солнечный свет, пробивавшийся в комнату через щель между жалюзи и подоконником. Свет был подозрительно яркий. «Я опоздала на французский!»

   Часы, как обычно, стояли возле кровати, и Шарлотта повернув к себе циферблат, с ужасом увидела: 10.35! Да как же это могло случиться, что она забыла завести будильник! Пара уже не только началась, но успела почти закончиться! Нет, этого просто не может быть! Голова была почему-то чугунная… С чего бы это? Только сейчас Шарлотта вспомнила, что всю ночь пронянчилась с Беверли, упившейся в стельку… Самой Беверли, кстати, в комнате не было. Судя по всему, соседка, проснувшись посреди ночи и выйдя из комнаты, так больше и не возвращалась. Ну что ж, может, ей все-таки удалось добиться своего: добавила еще пару рюмок и прохныкала, прорыдала себе путь в койку своего вожделенного игрока в лакросс. Шлюха! Все из-за нее, все из-за этой эгоистичной, зазнавшейся шлюхи, которая возвращается домой на рогах. Удивление, испуг, а затем и досада по поводу бесцельно пропущенного занятия перешли в голове Шарлотты в раздражение и даже злость к соседке.

   Она встала с постели и подошла к окну. Голова была тяжелая и слегка кружилась. Ей даже пришлось встать на колени, чтобы приподнять жалюзи примерно на фут от подоконника. Яркое, сверкающее солнце. Готический Дьюпонт предстал перед ней во всем своем великолепии.

   И вдруг… прямо посреди двора, поблизости от статуи Чарльза Дьюпонта, Шарлотта увидела шатающуюся фигуру девушки, бредущей на высоких каблуках. Даже отсюда, с пятого этажа, Шарлотте были видны копна нечесаных, растрепанных светлых волос, свисающих во все стороны, и… вишневого цвета шелковая рубашка – о, ужас, расстегнутая сверху донизу, открывая костлявую грудную клетку… После этого Шарлотта уже не удивилась, увидев, что ноги девушки обтянуты узкими черными брюками, и услышав неровное стаккато – цок, клик, цок, клик, цок, – издаваемое каблуками-шпильками. Боже ты мой… Еще пару секунд Шарлотта пыталась сопротивляться очевидному. «Нет, нет, – мысленно повторяла она про себя, – может быть, это не она, может, это вовсе и не Беверли». Но Шарлотта понимала, что отрицать очевидный факт бессмысленно. Беверли действительно возвращалась домой – в той же одежде, в которой накануне уходила развлечься, и при этом, судя по всему, была по-прежнему совершенно пьяна.

   Из окна общежития напротив какой-то парень весело заорал:

   – Вот это телка! Эй, детка, ты сама, небось, не въезжаешь, как ты сейчас хороша!

   В ответ послышался смех еще из пары окон.

   Беверли постаралась ускорить шаг – цок-клик-цок-клик-цок-клик-цок-клик-цок-клик-цок – и вдруг понеслась бегом по направлению к Эджертону. Бежать на высоченных шпильках было почти невозможно, особенно в том состоянии, в котором пребывала Беверли. Буквально несколько шагов – и одна из шпилек угодила в щель между каменными плитами дорожки. Беверли споткнулась, упала, перелетела через бордюр, представлявший собой невысокий вечнозеленый кустарник, и приземлилась на газон, перевернувшись при этом на спину. Можно было подумать, что неприятным для нее в этой ситуации оказалось не само падение, а то, как сильно ударило ей в глаза сиявшее с безоблачного неба солнце. Девушка вскинула руку и прикрыла лицо. Зрители в окнах, до того посвистывавшие и кричавшие Беверли вслед, на этот раз хранили гробовое молчание. Сама она перевернулась на живот и встала на четвереньки. Туфли были по-прежнему на ней. Один каблук почти полностью оторвался от подошвы и висел под острым углом. Беверли вытянула ногу и попыталась стряхнуть туфлю. Безрезультатно. Несколько студентов продолжали увлеченно следить за этим спектаклем. Не без труда – не с первой попытки и не сразу – Беверли удалось встать на ноги. Судя по ее бессмысленному взгляду, девушка не вполне понимала, что с ней происходит. Тем не менее подсознательно она взяла верный курс на вход в общежитие Эджертон и пошла по дорожке, покачиваясь и подтягивая ушибленную ногу, на которой как раз и сломался каблук.

   Шарлотта опустила жалюзи и встала. Ее раздирали противоречивые чувства: жалость по отношению к усталой, измученной, явно плохо себя чувствовавшей и несчастной Беверли; отвращение к тому, что не могло не вызвать отвращения в ее поведении; чувство вины, которое она испытывала оттого, что отвращение и отторжение грозили полностью задавить жалость и сочувствие к пьяной потаскухе, бредущей домой по Тропе Позора. Раньше Шарлотте доводилось видеть такое выражение только в книгах. Кто бы мог подумать, что она окажется свидетельницей приложения средневекового понятия к реальной жизни. Прилив сочувствия… прилив чувства вины… волна омерзения. Поймав себя во время очередного приступа отвращения, Шарлотта решила, что пришло время действовать. Оделась она едва ли не быстрее, чем ночью, когда ей вздумалось сделать доброе дело для пьяной соседки. Ну уж нет, на сегодня хватит! Навозилась она с этой… с этой… сукой… достаточно для одного-единственного дня. И ведь не денешься от нее никуда. Шарлотте оставалось только предоставить соседке комнату в полное распоряжение на ближайшие несколько часов. Пусть подавится, выскочка несчастная из какого-то там Гротона… тоже наверняка та еще элитарная школа… Содом и Гоморра…

   Собрав нужные книги и тетради, Шарлотта выскочила из комнаты и бегом пересекла коридор и лестничную площадку. Спустившись на пять пролетов по пожарной лестнице и убедившись, что встреча с Беверли ей больше не грозит, она перевела дух. Все, можно не торопиться и спускаться спокойно, подумала она. Вот только французский! Пропущенная пара! Шарлотту снова охватила паника. Никогда еще – никогда за всю свою жизнь – она не пропускала занятия просто так, без уважительной причины.


   – Что? То есть как это – ты не виноват? Ну, ни хрена себе! Сейчас я тебе объясню, почему именно ты виноват! – орал Джоджо.

   Он физически ощущал, как напряглись мышцы у него на шее, как тяжело, словно булыжники, слетают с его губ обидные слова и ругательства. Он был по-настоящему зол – зол не на шутку, но при этом баскетболисту еще и хотелось хорошенько припугнуть Эдама Пусть очкарик решит, что он на самом деле свихнулся от злости. Пусть похнычет, поунижается, думал Джоджо, пусть почувствует, каково это – быть в шкуре человека, над которым издеваются как хотят, а он и слова поперек сказать не может.

   Раскрыв реферат на нужной странице, он ткнул пальцем в так дорого обошедшееся ему латинское выражение.

   – Это видел? Как его там… боунэй файд? Хрень собачья. Ты бы еще по-китайски написал, придурок. Латынь ему, видите ли, всунуть приспичило. Видел бы ты, как препод надо мной измывался. Сначала прикололся насчет того, что я выговорить это не могу, а потом стал докапываться, что оно, мол, значит. Какого хрена ему это потребовалось? Нет, я представляю себе, что это такое – в общих чертах, – но когда какой-нибудь мудак приставит тебе к башке ствол и скажет: «Не будете ли вы так любезны, молодой человек, мать вашу за ногу, дать мне определение этого выражения?» – вот тогда я на тебя посмотрю. Да на хрен мне вообще сдалось пользоваться этим идиотским языком? Боуна… или буона… Я даже прочитать-то это не могу. А он уперся, как мудак последний, и требует: произнесите вслух эти слова. Ну откуда, с какого, спрашивается, хрена, я могу знать, как это гребаное выражение произносится?

   – Бона фиде, – сказал Эдам. – Не такое уж это и редкое выражение.

   Джоджо посмотрел на него с отвращением. Нет, есть все-таки у этого «ботаника» редкий дар: лепетать какую-то хрень униженно и еле слышно и в то же время напускать на себя вид всезнайки.

   – Ладно, хрен с тобой, колись давай, что оно значит. Сейчас посмотрим, как ты его определишь. Тот жирный урод просто затрахал меня – определение ему подавай.

   – А чего тут определять? Можно просто перевести: «по-настоящему», «истинно», иногда – «добросовестно», в зависимости от контекста.

   – Тогда какого хрена ты не написал по-человечески – «добросовестно»? Ты что, Эдам, совсем охренел? У тебя на самом деле ум за маразм зашел?

   Дрожащий, как осиновый лист, «ботаник» все же возразил:

   – Понимаешь, я решил, что латинское выражение стилистически хорошо вписывается в реферат по истории.

   – Ах, он, видите ли, думал. А подумать, что мне такие выражения в тексте на хрен не нужны – об этом подумать у тебя мозгов не хватило? Неужели не ясно, что мне бы такое и в голову не пришло? – Джоджо сардонически усмехнулся. – А дальше: «рефлекторная акцептация». Охренеть, как завернул! Нет, ну согласись, неужели я не придумал бы, как нормально объяснить, что такое «рефлекторный»? Уж это-то слово я прекрасно знаю. Так он как наехал на меня, как начал грузить – у меня сразу всю память отшибло. «Дайте мне определение!» Да знаю я, что значит это долбанное слово. Не могу я сформулировать определение в таких условиях! Вот ты можешь ни с того, ни с сего дать определение какому-нибудь мудреному слову? Давай-давай, вот эту самую «рефлекторно акцептированную матрицу»! Что, сам не понимаешь, чего написал?

   – Ну, «акцептированная» – это же совсем просто. Акцептировать – значит принять, признать, воспринять.

   Ну вот опять. Вроде бы жалкий обиженный голосок наподобие мышиного писка, и в то же время так передернул плечами, что становится понятно – только полный болван может не знать таких элементарных вещей. Джоджо готов был придушить Эдама.

   – Ладно, насрать мне на это. Ты, Эдам, кинул меня, причем кинул очень серьезно. Слушай признайся: ты что, извращенец? Тебе в кайф, что меня теперь будут во все дыры трахать? Ты же знаешь, что за мудак этот Квот! Таких подлянок накидать может – мало не покажется. В лучшем случае я теперь получу свой кол, и меня не аттестуют по этому курсу. А что дальше – я тебе сейчас объясню: ни один студент, не аттестованный по какому-либо курсу, не имеет права играть за университетскую команду в следующем семестре, а это, сам понимаешь, большая часть сезона Но это еще не все. Если дела пойдут совсем плохо и этот ублюдок действительно упрется рогом, то меня с его подачи вообще могут турнуть из Дьюпонта. Так что сам видишь: перспективы у меня теперь – просто охренеть. Выбирай что хочешь, только учти: от говна говна не ищут! И все это… все из-за тебя, мудила безмозглый!

   Умоляющим голосом, – Джоджо почувствовал, что испытывает от этого пусть абсолютно бесполезное, но приятное чувство удовлетворения, – Эдам сказал:

   – Перестань, Джоджо, ну что ты на меня разорался. Вспомни лучше, как дело было! Ну давай честно разберемся: во сколько ты мне позвонил и сказал, что тебе нужен реферат? Если забыл, я тебе напомню: дело было почти в полночь! А к десяти утра тебе нужен был реферат на десять страниц! При этом, сам понимаешь, такую работу нельзя просто взять и скатать из учебника! И в Интернете готовый вариант не найдешь! Даже в специальном справочнике такого текста не найдешь! – Эдам все хныкал, хныкал и хныкал, явно намереваясь разжалобить Джоджо рассказом об огромной работе, проделанной им в самые сжатые сроки. – Так что нечего на меня наезжать. Хорошо еще, что я вообще что-то написал, сумел сформулировать хотя бы в таких словах. У меня просто не было ни времени, ни возможности, чтобы сесть и… – очкастый «ботаник» явно пытался подобрать подходящий эвфемизм, – и перевести реферат, используя понятные тебе слова и… идиомы.

   Пару секунд Джоджо провел в раздумьях на тему, не слишком ли похоже слово «идиома» на «идиот» и не следует ли за это хорошенько начистить хлебало одному очкастому ублюдку… Однако здравый смысл взял в нем верх, и в результате непродолжительных размышлений баскетболист пришел к выводу, что в некотором смысле Эдам даже прав. А вот это было уже совсем плохо… Он действительно вспомнил, как все получилось в тот вечер. В общем, выходило, что злиться-то на очкастого особо не за то.

   А Эдам тем временем гнул свое. Все тем же жалобным голосом он произнес:

   – Ты бы хоть в библиотеку тогда со мной сходил, Джоджо, я бы тебе объяснил, в чем дело, что означают непонятные слова Так нет же: ты с Майком остался на компьютере играть.

   Вновь вспышка гнева:

   – Не твое, козел, собачье дело, чем я занимался!

   – Не знаю, чего ты так на меня злишься, Джоджо. В конце концов, ты небось даже и не прочитал реферат перед тем, как его сдавать?

   – Да когда мне, на хрен, его читать-то было?

   – Между прочим, Джоджо, я подсунул его тебе под дверь в полдевятого. Хотел бы – нашел бы время и прочел…

   Джоджо понял, что вся так удачно выстроенная схема наезда – на Эдама разваливается прямо на глазах. Он развел руками, опустил голову и сказал, не глядя на очкарика:

   – Вот ведь, твою мать… – Затем все-таки посмотрел на собеседника – Ну ладно, убедил. Извини, Эдам. Я действительно прошляпил… Но хуже мне от этого уже не станет. Понимаешь, я в такую жопу попал, что не знаю, удастся ли вообще из нее выбраться. Квот – он на весь Дьюпонт прославился своей «любовью» к спортсменам. Как нас с ребятами угораздило на его хренов курс попасть – это вообще отдельная история. Эту суку Соню с кафедры убить мало. Понимаешь, для Квота нет большего удовольствия, чем вытурить какого-нибудь проколовшегося спортсмена из нашего гребаного университета. Он от этого такой кайф ловит! – Джоджо выговорился и замолчал. Он чувствовал себя виноватым за то, что наехал на своего куратора безо всякой причины. Вдруг, совершенно неожиданно, ему в голову пришла одна занятная мысль. – Кстати, ты, между прочим, можешь не радоваться. Этот Квот – он ведь, дотошный, сука, как не знаю кто. Так что держись, он и до тебя докопается.

   Для Эдама эти слова прозвучали как гром среди ясного неба Он побледнел и теперь уже по-настоящему робким и дрожащим голосом переспросил:

   – Ты что серьезно?

   – Ну, обещать за него я тебе, конечно, не стану, но что он на такое западло способен – можешь мне поверить. То, что этот долбаный реферат не я написал – для него яснее ясного. Рано или поздно Квот спросит меня: «А кто сделал за тебя эту работу?» Ты, Эдам, главное, раньше времени не вешайся. Я ему ни за что не признаюсь. Не в моих интересах, чтобы у этого козла доказательства появились. Другое дело – если он на принцип пойдет, начнет выяснять…

   – Но ведь я на самом деле не то чтобы написал реферат за тебя, Джоджо… Я его подготовил для тебя…

   – Брось. Давай хоть самих себя не обманывать. Ты написал реферат за меня, а я его сдал. Давай честно признаемся профессору. – Джоджо ухмыльнулся и покровительственно похлопал Эдама по плечу. – Да ладно, не грузись, шучу я. Что уж ты меня, совсем за идиота держишь? Не писал ты за меня ничего и даже не помогал, ясно? Реферат я написал сам, а слова эти перекатал из книжки…

   Эдам прищурился и закусил нижнюю губу:

   – Слушай, если честно, то неубедительно получается. Не мог ты все от начала до конца написать сам. Давай лучше заранее так договоримся: если дело дойдет до самого худшего, то – я помогал тебе разобраться в некоторых наиболее трудных вопросах. Что скажешь?

   – Да успокойся ты. Если уж действительно дело до самого худшего дойдет, то нам с тобой против Квота все равно не выстоять. Пусть с ним тренер разбирается.

   «Ну вот, – подумал Джоджо, – все перевернулось с ног на голову. Теперь я пытаюсь успокоить Эдама и навешать ему на уши утешительной лапши. Оказался у этого очкарика в личных психотерапевтах».

   – Думаешь, тренер с ним справится?

   «Ой, мамочка! Вы только посмотрите на этого убогого – как он на меня смотрит. Напугался, душа в пятки ушла, дрожит весь».

   – Он-то? Да у него на десятерых таких Квотов силы хватит. Разберется. Гадом буду – разберется. Другое дело, что и говорить-то об этом не стоило. Зря я тебя напугал. Уверен, что дело до этого не дойдет. Тут ведь главное, чтобы я не раскололся. Ни хрена эта свинья жирная не докажет. По крайней мере, реферат я не в Интернете содрал. Пусть они хоть все серверы с такими делами обыщут. Вон Трейшоун в прошлом году вляпался… тоже во что-то вроде этого. – Джоджо засмеялся. – Но какие могут быть у Трейшоуна здесь, в Дьюпонте, неприятности? Если бы дело дошло до такого, то скорее бы ректора уволили или турнули, на хрен, председателя попечительского совета, но его величество Трейшоун Диггс Гребаная Башня остался бы в университетской команде. – Свою речь Джоджо закончил, улыбаясь во весь рот.

   Эдам тоже попытался улыбнуться, но получилось не очень: он был слишком выбит из колеи.

   – Да-да, конечно. – Он смотрел куда-то в сторону, хмуря брови и судорожно думая о чем-то. Судя по всему, очкарик лихорадочно пытался выстроить некий дополнительный план совместных действий. Неожиданно он встрепенулся и схватил Джоджо за рукав. – Послушай, давай на всякий случай подготовим запасной вариант. Времени у нас хватит, если, конечно, тормозить не будем. Короче: садимся вместе за твой реферат и разбираем его слово за словом. Смысл такой: попросит тебя кто-нибудь – докажи, что это ты написал, а ты в ответ – подробный пересказ, комментарии, ссылки. Ну, а то, что ты тогда Квоту ничего вразумительного ответить не мог – так это, во-первых, еще попробуй докажи, а, во-вторых – мало ли, плохо себя чувствовал… Или еще лучше: некорректный наезд преподавателя сбил тебя с толку, и от волнения ты просто дар речи потерял. В качестве контратаки такой довод будет очень даже кстати. Только чтобы быть готовыми, мы должны начать разбирать текст прямо сегодня. Да что там сегодня – прямо сейчас.

   Эдам так разгорячился, так увлекся своим предложением, что Джоджо просто не мог удержаться, чтобы не приколоться над ним:

   – Извини, старик, я сейчас не могу.

   – Почему это?

   – Да вот… перепихнуться кое с кем нужно.

   – Джоджо!

   – Да ладно, шучу. – Тем не менее самому Джоджо в этот момент было вовсе не весело. Его мучили угрызения совести: «Ну не должно, не должно было такое случиться. Я что, сам не смог бы написать реферат? Блин… Пусть на тройку, хрен с ним, пусть даже на двойку… но сам. Я ведь не какой-нибудь дебил».

Глава четырнадцатая
Мутанты Миллениума

   До конца занятий оставалось не больше пятнадцати минут, а Шарлотта, как и в самом начале пары, ловила каждое слово и каждый жест преподавателя. Она сидела на последнем ряду расположенной амфитеатром аудитории, но при этом постоянно наклонялась вперед всем телом, словно стремясь оказаться ближе к профессору. Мистер Старлинг, которому еще не было пятидесяти, действительно заслуживал внимания: и как выдающийся ученый, и как видный и весьма элегантный мужчина. Занятия он вел, как это принято говорить, в сократовской манере, то есть не читал лекцию-монолог, а обращался к студентам то с риторическими, то с требовавшими вполне определенных ответов вопросами. При он вел себя так, словно перед ним небольшая – десять-пятнадцать человек – группа единомышленников, пришедших на семинар, а не поток студентов с разных факультетов общей численностью более 110 «голов». Мистеру Старлингу не зря предоставили эффектную аудиторию с грандиозным амфитеатром, в которой только и можно было с комфортом разместить такое количество слушателей. Почти круглое в плане помещение перекрывал изящный купол, украшенный фреской Аннигони, изображавшей Дедала, Икара и его полет к Солнцу, подальше от мрачного лабиринта царя Миноса.

   – Ну хорошо, – рассуждал мистер Старлинг, – мы выяснили, что Дарвин описывает эволюцию в разработанной им системе терминов «дерева жизни». Древовидная схема – естественно, не его открытие – была использована ученым наглядно и убедительно. Дарвин начинает выстраивать ее с одной точки, от которой идет единый ствол, расходящийся на несколько крупных, а затем – все большее количество более мелких ответвлений. – Здесь профессор призвал на помощь словам жестикуляцию и изобразил, подняв вверх руки, пример древовидной схемы. – Эти ветки дают все новые и новые побеги, но я предлагаю вернуться к исходной точке – к тому месту, откуда дерево начало свой рост. С чего все началось? Из чего, с точки зрения Дарвина, выросло древо жизни? Как, по его мнению, началась эволюция?

   Профессор Старлинг выдержал паузу и обвел глазами амфитеатр. Не меньше десятка студентов подняли руки, желая дать ответ.

   – Пожалуйста, – сказал он, показав пальцем на пышную блондиночку, сидевшую в верхнем ряду прямо под тающими, растекающимися на солнце крыльями Икара.

   – Дарвин говорил, что все началось из одной клетки, из одноклеточного организма, – сообщила девушка. – Его как-то спросили, где появился этот одноклеточный организм, и он ответил: «Точно не знаю, но скорее всего – в какой-нибудь теплой луже».


   По амфитеатру пробежала волна смешков и хихиканья. Все смотрели на мистера Стерлинга, ожидая, как он отреагирует на этот «лепет».

   Преподаватель улыбнулся, затем выдержал паузу, словно оценивая правильность рассуждений студентки, и вдруг неожиданно для многих в аудитории, сказал:

   – Вы совершенно правы. Я бы сделал лишь одно уточнение: по словам Дарвина, в той теплой луже – или озере, пруду, это в общем-то неважно, – должна была образоваться целая колония тех самых одноклеточных организмов. Я бы даже назвал такую компанию группой единомышленников, но это уже будет моим собственным толкованием слов Дарвина. Вернемся, однако, к нему как к первоисточнику. Давайте попробуем ответить на вопрос: откуда взялись эти одноклеточные организмы и та самая лужа, в которой они обитали? Впрочем, лужу можно пока вынести за скобки и рассмотреть вопрос, касающийся самих микроорганизмов. Итак, откуда, с точки зрения Дарвина, появились одноклеточные организмы и даже – если свести нашу задачу к абсолютному решению – та самая единственная клетка, давшая начало всему живому?

   Профессор сложил руки на груди и стал выразительно посматривать то в одну, то в другую сторону, чем-то напоминая бойцового петуха бросающего вызов возможным соперникам. Всем своим видом он словно говорил студентам: «Ну-ну, мои юные гении, посмотрим, что вы скажете на это?»

   Так получилось, что профессор в эту секунду оказался под лучом одного из светильников-прожекторов, установленных по периметру амфитеатра под самым куполом. В этом световом пятне мистер Старлинг выглядел очень эффектно и несколько театрально… Сходство с театром усиливала и его манера держать паузу, нагнетая таким образом напряжение и концентрируя внимание зрителей-слушателей на том, что происходит на кафедре, превращенной в сценическую площадку. Шарлотта и подумать не могла чтобы иронизировать по поводу этого зрелища. С ее точки зрения, все происходящее было исполнено великого смысла и представляло собой гениально поставленный в этом античном театре эпический спектакль. Главный герой, Виктор Рэнсом Старлинг, действительно был хорош: его густые темные волосы, аккуратно зачесанные назад, уже тронула седина, но пока никто не решился бы даже заочно перевести его в категорию седовласых. Он вообще внешне разительно отличался от большинства дьюпонтских преподавателей-мужчин: те обычно носили дешевые – по крайней мере, на вид, – рубашки, естественно, без галстука, с расстегнутой верхней пуговицей, и хлопчатобумажные брюки какого угодно фасона, лишь бы без стрелок – джинсы, армейские хаки, вельвет, в общем – только бы продемонстрировать свою непохожесть на так называемую толпу, то есть правильный и предсказуемый в своих поступках и суждениях средний класс. Но Виктор Рэнсом Старлинг не стеснялся одеваться так, как нравилось лично ему. Вот и на эту лекцию он пришел в привычном ему элегантном костюме в очень мелкую бело-коричневую ломаную клетку, который сидел на его стройной фигуре как влитой. Из-под пиджака виднелись воротник светло-голубой рубашки и узел черного галстука. Дополняли гардероб профессора замшевые ботинки имбирно-коричневого цвета. По мнению Шарлотты, он был просто воплощением элегантности, особенности на фоне других – демонстративно потрепанных, если не сказать – оборванных – преподавателей.

   Да, мистером Старлингом стоило полюбоваться, стоило на него посмотреть и его послушать, а кроме того, стоило и соответствовать его ожиданиям. Итак, профессор задал вопрос и ждал ответа. Словно в забытьи, Шарлотта подняла руку и тотчас же испугалась собственной дерзости – ну куда ей, первокурснице, соваться со своими ответами на лекции продвинутого уровня, которую читает нобелевский лауреат, а слушают в основном старшекурсники, специализирующиеся на смежных темах?

   Прекрасное видение на сцене, то есть на кафедре, заметило девушку, сделало жест в ее сторону и сказало:

   – Да, слушаю вас.

   Сердце Шарлотты бешено заколотилось, и свой голос она услышала неожиданно отчетливо и в то же время чуть непривычно – словно со стороны.

   – Дарвин сказал… он сказал, что не знает, откуда появились первые одноклеточные организмы, и добавил, что гадать на кофейной гуще не собирается? – Еще не закончив предложение, она заметила в своей речи тот самый дурацкий южный акцент и деревенские интонации, по поводу которых так нервничала еще до приезда в Дьюпонт. «Га-ада-ать» – надо же было так растянуть простое слово из двух слогов. А интонация? Можно подумать, что она не отвечает на вопрос, а задает его. Но отступать было поздно. – Дарвин говорил, что пытаться постичь происхождение жизни – бессмысленное, бесполезное занятие? – Ну вот, опять: «за-аняти-ие?» И вообще три последних слова прозвучали как удары обухом топора, которым деревенский парень вгоняет кол в землю. – И пройдет еще долгое время, прежде чем какой-нибудь гений сумеет постичь эту тайну, если такое вообще случится? – Снова вопросительная интонация и к тому же еще растянутое «слу-учи-ится-а». – И еще, насколько я помню, он писал в «Происхождении видов»?… Я не помню точно цитаты, но смысл заключается в том, что в основе всего лежит воля Творца?… Творца с заглавной буквы?… Творец создал сущее и вдохнул жизнь «во многое или в единственное» – то есть в какое-то количество одноклеточных организмов или в одну-единственную клетку. Вот. – Только еще этого «во-от» и не хватало.

   – Правильно, – кивнув, заметил мистер Старлинг и посмотрел на Шарлотту снизу вверх – с кафедры на последний ряд амфитеатра. Затем он обвел аудиторию взглядом и обратился ко всем: – Что ж, теперь мы можем отметить… – Неожиданно он прервал сам себя, вновь обернулся к Шарлотте и заметил: – Очень хороший ответ. Благодарю вас, – после чего вернулся к прерванной фразе: – …мы можем отметить, что Дарвин, под влиянием идей которого, как мы знаем, огромное количество образованных людей раз и навсегда рассталось с религиозными убеждениями, предстает перед нами вовсе не атеистом. Даже в своей самой знаменитой работе он упоминает, причем без всякой иронии, а с почтением, Творца. Впрочем, Дарвин и сам всегда называл себя религиозным человеком. Существует, конечно, точка зрения, что все реверансы в адрес религии и христианской теории происхождения мира он делал лишь для того, чтобы смягчить недовольство клерикальных кругов созданной им теорией происхождения видов. Что ж, в этом, несомненно, есть определенный смысл. Однако я полагаю, что все было сложнее.

   На мой взгляд, Дарвин просто не мог представить себе мировоззрение, не опирающееся на понятие Бога как создателя всего живого. Ученый не мог признаться самому себе, что он – атеист. В те времена даже самые смелые, рационально мыслящие и материалистически настроенные философы, вроде Дэвида Хьюма, не отваживались назвать себя атеистами, по крайней мере, публично. Лишь в самом конце девятнадцатого века в мировой науке появляется первый настоящий атеист, оставивший свой след в истории: это Ницше. Вот почему я полагаю, что Дарвин рассуждал следующим образом: если никто не может высказать сколько-нибудь здравой идеи относительно того, от чего произошла жизнь, если этот вопрос так и останется для науки неразрешимым, то почему не признать в качестве опорной гипотезы уже существующую систему представлений о Творце и дальше не отталкиваться от нее? – Посмотрев в очередной раз на Шарлотту и показав рукой в ее сторону, профессор добавил: – Вы в своем ответе указали на принципиально важное разделение проблем. – Вновь взгляд, обращенный ко всем студентам. – Одна из них – это происхождение видов, то есть то, что называется эволюцией, а другая – происхождение жизни как таковой, постижение того импульса, который запустил первоначально этот процесс. Надеюсь, всем ясно, что это совершенно разные вещи.

   Сидевшая справа от Шарлотты студентка – веселая, улыбчивая брюнетка с бледным, но красиво очерченным лицом, которую та знала только по имени – Джилл, – прошептала:

   – Эй, Шарлотта! – Широко раскрыв глаза и придав лицу выражение шутливого восхищения, она подмигнула и сказала: – Неплохо!

   Волна радости, как веселящий газ, накрыла Шарлотту. У нее закружилась голова; она давно не чувствовала себя такой счастливой. На несколько секунд девушка просто отключилась, практически перестав воспринимать происходящее в аудитории.

   Из прострации ее вывели рассуждения профессора Старлинга на тему «обладающего сознанием камушка»:

   – Если кто-нибудь спросит, почему мы посвящаем так много времени Дарвину и его теории, то я не удивлюсь такому вполне логичному вопросу. Дарвин не был нейрофизиологом. На самом деле его представление о человеческом мозге и функционировании этого органа было весьма примитивным. Дарвин ничего не знал и о генах, хотя они были открыты его современником, австрийским монахом по имени Грегор Иоганн Мендель, и это открытие дало огромный толчок развитию самой теории эволюции. Тем не менее Дарвин сделал одно чрезвычайно важное для нас, фундаментальное открытие. Он сформулировал принципиальное различие между человеком и другими живыми организмами. Рассуждения о том, что человек – существо разумное, а животные повинуются «инстинктам», давно стали трюизмом, общим местом. Но что такое инстинкт? Сегодня, конечно, мы можем дать ответ в терминах генетики: инстинкт заложен в генетическом коде, с которым животное рождается. Во второй половине прошлого века ученые-нейрофизиологи стали задаваться другим вопросом: если человек также является представителем животного мира, то до каких пределов его собственный генетический код, неподконтрольный разуму, определяет его поведение в жизни? Оказалось, что это влияние огромно; по крайней мере, так считает Эдвард О. Уилсон – человек, которого заслуженно называют вторым Дарвином. В ближайшее время мы обратимся к работе Уилсона. Тем не менее между понятиями «огромный» и «полный» есть большая разница. «Огромное» влияние все-таки оставляет нам пространство для маневра: если воздействие инстинктов, заложенных в генетическом коде, огромно, но все же не всеобъемлюще, то мы можем в какой-то степени управлять своим поведением, совершать поступки по своей воле. Это, конечно, при том условии, если некое «мы» существует. Я не зря сделал эту оговорку: «если». Дело в том, что новое поколение нейрофизиологов – и я рад тому факту, что поддерживаю с ними постоянные научные контакты, – считает Уилсона весьма осторожным и предусмотрительным человеком. Он так и не дал окончательного ответа на вопрос относительно так много значащего для всех нас принципа свободы воли. Мои младшие коллеги откровенно смеются над представлениями человека о якобы имеющейся у него этой самой свободе воли. У них начинается нервная зевота, когда они слышат мои – или, допустим, ваши – рассуждения, что у каждого из нас имеется некое «я»: «я полагаю», «я хочу», «моя воля». Все мы так или иначе уверены, что в голове каждого из нас есть нечто, отличающее любое «я» от всех остальных представителей вида Гомо сапиенс, вне зависимости от того, как много между нами общего и подобного. Новое поколение ученых – максималисты. Они… Давайте я лучше процитирую вам фрагмент письма, которое я получил по электронной почте на прошлой неделе от одной молодой, но очень одаренной и перспективной исследовательницы. Вот что она пишет: «Представим себе такую ситуацию: вы поднимаете с земли камушек и бросаете его. Затем по ходу полета вы наделяете этот камушек сознанием и разумом. Нет никаких сомнений, что этот камушек вообразит себя обладающим свободой воли и даст вам совершенное рациональное объяснение того, почему он принял решение лететь именно по такой траектории». Позднее мы еще вернемся к концепции «разумного, обладающего сознанием камушка», и вы решите сами для себя извечную человеческую проблему: «Неужели я действительно… всего лишь… камушек, наделенный кем-то способностью мыслить?» Нет сомнений в том, что ответ на этот вопрос играет решающую роль как для понимания представителями вида Гомо сапиенс их места в окружающем мире, так и для всей истории наступившего двадцать первого века. Как знать, не придется ли еще нашему поколению изменить наименование вида, к которому принадлежит человек, на «хомо лапис дейсиекта консия», то есть «человек – разумно брошенный камень», или, выражаясь проще, как сделала моя корреспондентка, «человек – разумный камень».

   Как только лекция закончилась, человек пять или шесть студентов тотчас же подошли к кафедре и собрались вокруг мистера Стерлинга. К тому времени, как Шарлотта спустилась с верхнего ряда амфитеатра, он, успев ответить на первый вопрос, уже сошел с кафедры. В проходе между рядами они оказались в паре футов друг от друга. Профессор, извинившись, прервал обратившегося к нему высокого молодого человека и повернулся к Шарлотте.

   – Простите, – сказал он, – мне кажется, это вы… к сожалению, я не слишком хорошо различаю лица на верхних рядах… гм… это вы упомянули Творца, когда говорили о Дарвине?

   – Да, сэр.

   – Что ж, вы знаете, мне понравилось, как вы коротко, четко и по делу изложили суть весьма тонкого вопроса. Могу ли я на основании этого сделать вывод, что вы действительно читали «Происхождение видов»?

   – Да, сэр.

   Профессор Старлинг улыбнулся:

   – Каждый год на вводной лекции моего курса я предлагаю студентам прочитать этот труд полностью. Увы, у многих просто не доходят до этого руки, а некоторые ленятся, хотя я считаю, что время, проведенное за чтением этой книги, будет потрачено далеко не напрасно. Какие курсы по биологии вы прослушали?

   – Здесь, в Дьюпонте, еще ни одного. А в старших классах я занималась молекулярной биологией. У нас в школе не было соответствующего курса и лабораторного оборудования, поэтому я дважды в неделю ездила в Аппалачский университет штата.

   – В Аппалачский? Вы из Северной Каролины?

   – Да, сэр.

   – На каком вы курсе?

   – На первом.

   Профессор покивал головой, словно обдумывая, как расценить ответ Шарлотты.

   – Как я понимаю, у вас был высокий вступительный балл.

   – Да, сэр.

   Вновь одобрительно покивав, профессор сказал:

   – Обычно я стараюсь успеть до Рождества познакомиться со всеми своими студентами лично, но в этом году у нас очень большой поток. В результате, боюсь, я до сих пор не знаю, как вас зовут.

   – Шарлотта Симмонс.

   Снова уважительный кивок:

   – Ну что ж, мисс Симмонс, могу вам дать один совет: если у вас есть такая возможность, продолжайте знакомиться с первоисточниками, даже когда мы доберемся до самой нейрофизиологии как таковой, и не пугайтесь, если некоторые тексты покажутся вам занудными или же просто трудными для понимания.

   С этими словами профессор Старлинг приветливо и по-деловому улыбнулся Шарлотте, а потом вернулся к разговору со студентами-старшекурсниками, налетевшими на него с вопросами буквально со всех сторон.

   Шарлотта вышла из учебного корпуса и, сама не зная зачем, пошла по направлению к Главному двору. «Он заметил, заметил меня!» – крутилось у нее в голове. Яркие лучи утреннего солнца эффектно высвечивали силуэты готических зданий, окружавших Главный двор, отбрасывая тени, в которых ухоженные дьюпонтские газоны казались еще более мягкими и зелеными, чем обычно. Кроме того, сами здания солнце превратило в сияющие монолиты. Колокола карильона Райденауэр вызванивали «Литанию», и даже не знавшая киплинговского текста, написанного на эту мелодию, Шарлотта восприняла ее как гимн, вдохновляющий на великие дела. Сочные зеленые лужайки, сверкающие стены и башни замков, волнующая музыка – все сегодня словно специально сложилось так, чтобы доставить ей удовольствие. Вперед! Вперед! В плаванье по бескрайним морям науки! Предчувствие познания новых теорий, объясняющих устройство мира, и тот факт, что кто-то из великих заметил ее, обратил на нее свой благосклонный взгляд, – все это вместе буквально пьянило Шарлотту.

   В это прекрасное солнечное утро, под этим бескрайним, безоблачным голубым небом, здесь, среди великолепия старинного дьюпонтского университетского городка, ей вдруг пришло в голову… «Да! Вот она, настоящая жизнь… вот оно, торжество разума, и я… живу этой жизнью!»

   Шарлотта совершенно иначе посмотрела на других студентов, которые сидели на лужайках или шли по своим делам через Главный двор. А ведь и вправду – я одна из них, из тех, кого называют новым поколением американской «элиты»! Там, дома, в Спарте, все знали ее как «девочку, которая поступает в Дьюпонт». Здесь, в Дьюпонте, ее еще тоже должны узнать, дайте только время… ее узнают… Как именно она здесь прославится, Шарлотта пока еще сама не представляла, но перспективы перед ней вырисовывались самые радужные… Со всех сторон ее окружали чужие люди. Здесь, в Главном дворе университета, слонялись без дела или спешили куда-то, отдыхали на травке или бежали по своим делам парни и девушки, которые, например, могли болтать по мобильнику, вообще не задумываясь, сколько стоит это удовольствие, поскольку их родителям ничего не стоило оплатить любой счет своих ненаглядных детишек, так же как и само их пребывание среди всей этой роскошной среднеанглийской готической архитектуры. Плюс, конечно, сознание того, что они принадлежат к элитной группе американской молодежи – да что там, молодежи всего мира! – поступившей в Дьюпонт. Все эти 6200 студентов, беззаботно наслаждавшихся сейчас хорошей погодой, – ну, или, по крайней мере, большинство из них, – в силу своего невежества совершенно не подозревают, что они всего лишь ничтожные, случайно наделенные сознанием, брошенные кем-то камушки… А я, в отличие от них, – Шарлотта Симмонс.

   Эта мысль заставила само солнце светить ярче. Шарлотта уже пересекла Главный двор, но ощущение чуда не покидало ее. Все вокруг было таким невероятно красивым: прекрасные газоны, игра солнечных лучей в кронах деревьев, шелест листьев на легком ветерке! Золото и разные оттенки зеленого – от этого сочетания у Шарлотты голова шла кругом. Сама она направлялась в колледж Бриггс… и, к ее удивлению, даже Бриггс, обычно казавшийся бельмом на глазу, островком безвкусицы на карте аристократического Дьюпонта, сегодня выглядел как-то необычно: в солнечных лучах по-особому заиграли тени арок и глубоких окон-глазниц… Восхитительная игра света и тени превращала даже не слишком удачное с точки зрения архитектуры сооружение едва ли не в шедевр. На ступеньках главного входа расположилась группа студентов: человек пять парней и девушка. Один из них, длинный парень с копной кудрявых волос, стоял перед рассевшейся возле него прямо на ступеньках компанией и, энергично жестикулируя, что-то рассказывал остальным. Что ж, тусовка как тусовка, подумала Шарлотта, но вдруг совершенно непроизвольно ее взгляд задержался на этой группе. Если она не ошиблась, один из парней, сидевших на ступеньках, был ей знаком. А не тот ли это тип, который на днях свалился с беговой дорожки в спортзале? Ну да, точно, Эдам.

   Получилось так, что как раз в эту секунду Грег Фиоре, стоявший перед своими друзьями, коллегами и в то же время подчиненными, втолковывал Эдаму:

   – Достал ты уже меня с этой своей историей о минете! Нашел тоже, о чем писать. Скажите, какая сенсация! Минет и мордобой. Сколько раз тебе повторять: ну не нужны нам байки о том, что, может быть, случилось… а может, и не случилось прошлой весной. Все, кому интересно, уже обсудили этот случай… то есть сплетню… еще в самом начале учебного года Ничего нового у нас нет – никаких подробностей, никаких свидетельств. А самое главное, пойми, Эдам, – это уже не новость.

   Эдам прекрасно понимал, что раскручивает эту историю на свой страх и риск, без одобрения главного редактора – как же, получишь у него одобрение, – и знал, что в ближайшее время весь материал собран еще не будет. Тем не менее раскопал он уже многое и отступать ни за что не собирался.

   – Грег, ты меня или не слышишь, или не слушаешь. Я тебе повторяю: я записал на пленку рассказ непосредственных действующих лиц – двух участников, въезжаешь? Только это строго entre nous,[19] ладно? Один из них – это сам Хойт Торп. Он мне позвонил! Я ему оставил телефон, и он сам позвонил мне. Хойту очень хочется, чтобы все об этом знали, но при этом он не хочет, чтобы мы указывали его в качестве источника. Это номер первый. А теперь переходим ко второму: помнишь, я уже говорил, что раскопал, как зовут этого губернаторского телохранителя? Его тогда сразу увезли в госпиталь в Филадельфию, так что искать его в списках пациентов больниц Честера было бесполезно. Ну вот, а я все-таки выяснил, кто это был, и разыскал его! Я с ним уже поговорил! Парень работал в государственной охранной службе штата Калифорния. Вот только его оттуда турнули, и зол он на свое начальство, как черт. И охранник, кстати, считает, будто все из-за того, что какая-то паршивая газетенка докопалась до этой истории. Обойдись все без лишнего шума – и никто увольнять бы его не стал. А теперь скажи-ка мне, как ты думаешь, что это за «паршивая газетенка» и кто ее самый пронырливый журналист?

   – Ты, что ли? – спросил Грег.

   – Я. Я и «Дейли вэйв». Этому уволенному охраннику терять уже нечего, и он сказал, что если потребуется, то готов подтвердить свои показания хоть под присягой.

   Грег вздохнул:

   – Эдам, ты потрясающий репортер. Нет, я серьезно. В тебе есть это чутье настоящего журналиста. Какую ты работу провернул, просто невероятно! Но, извини за каламбур, нельзя высасывать историю из пальца. Постарайся посмотреть на это дело с моей точки зрения: ну как я могу опубликовать статью, посвященную минету и драке, которые имели место – пусть действительно имели, ты меня убедил, – еще в мае?

   Больше всего на свете Эдаму хотелось сказать Грегу всю правду: что тот сраный трусливый редактор. Тем не менее он прекрасно понимал, что дискуссия в таких выражениях не пойдет на пользу никому, и ему в первую очередь. Поэтому он решил ограничиться корректным замечанием:

   – Ну ладно… Как скажешь. Но я все-таки остаюсь при своем мнении: это классная история, и из нее получилась бы потрясающая статья. Пойдем дальше: что скажешь про другой сюжет – я имею в виду, про баскетбол?

   Грег снова вздохнул и все так же устало ответил:

   – Слушай, таких упрямых, как ты, еще поискать. Ну что ты уперся в свои истории? С какой, спрашивается, стати ты так беспокоишься из-за этого, например, баскетбола? Выдвигаешь обвинения, бросаешься такими словами, как «лицемерие»…

   Эдам не столько слушал Грега, сколько по губам расшифровывал его речь и при этом… закипал от злости. Грег почему-то вбил себе в голову, что имеет право вести себя с остальными «Мутантами Миллениума» как начальник с подчиненными, причем не только в вопросах, касающихся газеты, где он действительно был главным редактором, но и во всем остальном. Кроме того, сознательно или подсознательно, Грег пытался подавить их даже физически. Например, он притащил в офис «Вэйв» здоровенное дубовое библиотечное кресло с резными подлокотниками, явно подавлявшее габаритами и массой всю остальную мебель в редакции. Вот и сейчас он почему-то стоял на ступеньках, а остальные «мутанты» – Камилла Денг, Роджер Кьюби, Эдгар Таттл и сам Эдам – сидели, как куры на насесте, у его ног…

   В ответ на последнее замечание Грега Эдам только развел руками:

   – Просто ушам своим не верю.

   Спорить дальше, по крайней мере, сегодня, было бесполезно, и Эдам предпочел, по возможности сохранив лицо, избежать продолжения стычки. Он отвернулся и стал смотреть на дорожку, подходившую к колледжу Бриггс со стороны Главного двора Тут Эдам увидел нечто, заставившее его изумленно заморгать. Нет, это действительно она! Та самая очаровательная первокурсница-южанка с невинным и в то же время таким взрослым взглядом. Шарлотта.

   Эдам встал и помахал рукой:

   – Эй, Шарлотта, привет!

   Так, значит, это на самом деле он. Более подходящего момента для появления на ее горизонте Эдам и специально бы придумать не смог. Шарлотта в общем-то и сама не слишком хорошо понимала на что ей сдался этот Эдам, с которым она и виделась-то оба раза при весьма неловких обстоятельствах, но в его защиту имелся один весомый аргумент. Он был пока единственным знакомым ей студентом, который разделял – по крайней мере, разделял в открытую – ее представление об университете как о храме науки, воспитывающем новое поколение интеллектуалов. «Мутанты Миллениума»… Что именно он там по этому поводу говорил, Шарлотта запомнила не слишком хорошо, но в конце концов это не суть важно. И вообще, Эдам не такой уж и страшный, как ей показалось с первого взгляда.

   – Иди сюда!

   И вот она уже подошла к лестнице колледжа Бриггс, и Эдам представил ее Грегу, Камилле, Роджеру и Эдгару Таттлу. Грег был высокий, худющий как жердь парень с шеей, похожей на карандаш, на которой держалась голова с большой гривой кудрявых волос. У Камиллы было азиатское лицо с гладкой кожей и правильными чертами, но сама девушка показалась Шарлотте мрачной и раздражительной. Роджер Кьюби фигурой напоминал расплывшийся пудинг. Излишний жир сводил на нет благоприятное впечатление, которое когда-то могло произвести его симпатичное и даже мужественное лицо. Кроме того, существенным недостатком Роджера была склонность чрезвычайно тупо шутить. «Шарлотт О'Хара?» – спросил он, когда Эдам представил ему Шарлотту. Эдгар Таттл был высокий и довольно симпатичный, но ужасно необщительный.

   – Я обещал Шарлотте познакомить ее с некоторыми реальными «Мутантами Миллениума», а то она не верит, что такие существуют, – сообщил Эдам Грегу, которого, похоже, несколько задело такое замечание, хотя редактор и предпочел промолчать.

   – А ты-то с чего взял, что мы реально существуем? – спросил Роджер, наслаждаясь собственным остроумием. – Нет нас – нет, и все.

   Шарлотта улыбнулась – из вежливости и чтобы скрыть нервозность, но больше никто на очередную хохму Роджера не отреагировал.

   – Слушай, Шарлотта, ты как раз вовремя, – сказал Эдам. – Повтори, пожалуйста Грегу то, что ты мне говорила про Джоджо Йоханссена и про тот случай на семинаре по французской литературе. Он не вполне доверяет моей информации о том, каким образом получают дипломы в нашем замечательном университете студенты-спортсмены. Как там назывался курс?

   Шарлотта некоторое время помолчала, а потом коротко ответила:

   – «Современный французский роман – от Флобера до Уэльбека». – По правде говоря, она не была уверена, стоит ли рассказывать о том случае целой компании старшекурсников, которых она практически не знает.

   – Уэлл-кто? – переспросил Роджер.

   – Уэл-бек, – ответила она, предложив более доступное произношение французской фамилии Уэльбека.

   – В общем, Вельбот – резюмировал Роджер таким тоном, словно ему покорилась очередная вершина остроумия.

   – Он еще довольно молодой романист, – пояснила Шарлотта. – Пока что его и некоторых других представителей его поколения называют нигилистами.

   – Да не в этом дело, – перебил ее Эдам. – Суть в том, что Шарлотта записалась на этот так называемый продвинутый курс, а они, представьте себе, читают французские книги… в английском переводе! И это называется продвинутый курс! – Он вопросительно уставился на Шарлотту, ожидая подтверждения. – Правильно?

   Она кивнула.

   – И расскажи ребятам, почему так получается, – почти потребовал Эдам.

   Шарлотта не столько поняла, сколько почувствовала, что от нее ждут каких-то громких обвинений и серьезных претензий. От этого ей стало не по себе. Девушка хотела было сказать: «Я не хочу углубляться в детали», но на это ей не хватило решимости. Тогда она решила обойтись полумерами:

   – Преподаватель объяснил мне, что этот курс специально разработан для студентов, у которых возникают трудности со сдачей минимального количества зачетов по иностранным языкам.

   – Как фамилия этого преподавателя? – тотчас же спросила девушка с азиатским лицом – Камилла.

   – Как, говоришь, преподаватель их назвал? – задал Эдам наводящий вопрос и тотчас же предложил свой вариант ответа: – Студенты с ограниченными возможностями в иностранных языках? Лингвафранка дебилис?

   Шарлотта не знала, что ответить на все эти комментарии. Больше всего ей не понравился вопрос девушки: судя по ее тону, эта информация была интересна Камилле не как сплетня. Вопрос она задавала тоном полицейского инспектора или проверяющего откуда-нибудь из министерства. Шарлотта испугалась, что если она «заложит» мистера Левина, который был с ней так любезен и, быть может, даже излишне откровенен, то эта девушка, явно не страдающая избытком доброты, сумеет доставить ему много проблем и неприятностей.

   К счастью, Эдам не был настроен полностью раскрывать все секреты своего нового источника инсайдерской информации. Он решил вместо этого наехать на Грега и перевести разговор в русло редакционной политики.

   – Половина этих дебилов не кто иные, как обожаемые Грегом баскетболисты. Эти дубины стоеросовые умудряются не только быть полными кретинами, но еще и косить под «тормозов», а наш уважаемый редактор принципиально этого не замечает.

   – Как же ты меня задолбал, – сказал Грег. – Я всего лишь хотел объяснить тебе…

   Почувствовав, что Грег дрогнул и перешел в оборону, Эдам бросился в контратаку, для чего ввел в бой стратегический резерв.

   – Один из этих уродов – мой… куренок… Что, не слышали такого термина? Я у него куратор, и мне полагается его курировать… Значит, он – куренок.

   Уступать пальму первенства в остроумии Роджер никому не собирался. Едва Эдам договорил, как он, расплывшись в улыбке, затараторил:

   – Кураторы-курировали-курировали-да-не-выкурировали. Что, слабо повторить?

   Эдам посмотрел на Роджера как на полного идиота, но решил не отвлекаться на посторонние темы. В конце концов, не хочет Грег замечать, что Роджер со своими прибаутками только мешает нормальной дискуссии, – и черт с ним. Нужно было возвращаться к делу.

   – Так вот, один из тех, кто ходит на этот псевдопродвинутый курс, – мой подшефный куренок Джоджо Йоханссен. Джоджо…

   Перебив Эдама, Грег сказал:

   – Ты совершенно не учитываешь…

   На этот раз Эдам твердо решил не упускать инициативу.

   – Шарлотта, расскажи нашему поклоннику баскетбола о том, как вел себя Джоджо на занятиях. Расскажи, как он начал было отвечать на вопрос, но потом вдруг как будто ни с того, ни с сего стал валять дурака. Представляете себе? Этот полудурок больше всего на свете боится, что его ошибочно примут не за полного идиота, а за нормального или, упаси Бог, интеллигентного человека. Ну, так как это произошло, Шарлотта? Что там у него спросили?

   – Я подробностей уже не помню, – сказала Шарлотта, пытаясь уйти от прямого ответа. – И потом, вопрос был слишком сложно сформулирован. – Опять этот южный акцент, это бесконечно растянутое «не-е по-ом-ню». В Дьюпонте никто так не говорит.

   – Замечательно! – воскликнул Грег, обращаясь к Эдаму. – И это твоя главная свидетельница…

   Совершенно неожиданно на выручку Эдаму пришла Камилла Денг, которая, как и следовало ожидать, свернула на тему, интересующую в первую очередь именно ее.

   – Скажи мне лучше вот что, – обратилась она к Шарлотте. – Этот парень на занятиях к девушкам приставал?

   Что за отвратительная гримаса искривила при этом ее губы!

   Шарлотта вдруг вспомнила идущего ей навстречу великана Джоджо, причем вспомнила так живо, словно он оказался прямо перед нею, здесь, на ступеньках.

   – Понятия не имею, – соврала она. – Я ведь всего один раз была на этом семинаре. Как только выяснила, что к чему, сразу же перевелась на другой курс.

   – Повезло тебе, – заметила Камилла.

   Шарлотта никак не могла понять, в чем причина такой враждебности и подозрительности Камилы по отношению к парням. Связано ли это с неприятным личным опытом или же имеет какое-то отношение к ее идеологическим принципам? Камилла тем временем с жаром принялась объяснять первокурснице причины всех бед и несчастий Дьюпонта:

   – Эти жеребцы считают, что университетский кампус – это Тестостероновая Долина, и что каждый из них имеет лучший во всей Америке член, а уж если девушка поступает сюда учиться, то только по одной этой причине. Эти быки-производители, видите ли, полагают…

   В этот момент совершенно неожиданно подал голос Эдгар Таттл. Говорил он очень тихо, словно стесняясь своих слов:

   – Между прочим, ободряшки для того и существуют.

   – Кто-кто? – грозно переспросила Камилла.

   – А то сама не знаешь: весь этот кордебалет, чирлидеры, – отмахнулся от нее Эдгар. – Все это, конечно, очень здорово – ножки выбрасывают в канкане, трусики демонстрируют, сиськи у них торчат как… как… ракетные боеголовки – только и ждут, чтобы кто-нибудь на кнопку нажал… а уж форма специально такая, чтобы все было видно… На кой черт, спрашивается, нормальной девчонке крутить задницей перед полным залом народа? Да ты ведь не дура, Камилла, сама понимаешь, что я имею в виду.

   – Я прекрасно понимаю, что ты имеешь в виду, – угрожающим тоном сказала Камилла. – Вот только одного не понимаю: ты это по глупости брякнул или нарочно нарываешься?

   Эдгар, явно не уверенный, стоит ли продолжать разговор, слегка помедлил, но все же рискнул:

   – Эти девочки – это ведь сексуальное вознаграждение… или, вернее, символ сексуального вознаграждения.

   – Какое еще сексуальное вознаграждение? Ты кого это награждать собрался? – Камилла уже почти потеряла терпение и кипела от злости.

   – Как кого? Спортсменов, конечно, – пояснил Эдгар. – По крайней мере, символически это так и есть. Может, конечно, они и на самом деле тоже… того… награждают друг друга. Этого я не знаю – свечку не держал и утверждать не стану. В конце концов, ничего обидного для женщин в этом нет. Это старый-престарый обычай, ему уже тысяча лет как минимум.

   – Кому? Этим девочкам с помпонами? – переспросил Роджер, явно посчитавший это ужасно забавным.

   – Нет, тому, что символизируют их танцы и кричалки, – спокойно сказал Эдгар. – Рыцарей, вернувшихся домой с победой, издавна встречали почестями и наградами. Одним из видов вознаграждения был секс с любой девушкой, которая герою понравится. Но иногда случалось, что рыцари долго сидели без дела – ну, не с кем было воевать. Вот лет восемьсот-девятьсот назад они и начали устраивать турниры. Две армии выходили друг против друга на поле боя, только воевали понарошку. Убивать друг друга или калечить не только не требовалось, а даже запрещалось. Мечи, копья и прочее оружие специально делали тупым. Идея была очень простая: кто сбросит противника с коня, тот и победил. И он забирал у побежденного все: доспехи, оружие, коней, сбрую, в общем, все то, что в те времена стоило целое состояние.

   Роджер начал нетерпеливо тыкать Эдгара пальцем в грудь, словно подгоняя его:

   – Ты давай, давай, переходи к чирлидерам.

   – А я и перехожу, – продолжал Эдгар. – После турнира рыцари устраивали крутую вакханалию, все готично нажирались как свиньи и тра… имели всех девушек, которые попадались им на глаза.

   Попытки Эдгара использовать в своей речи сленг вызывали у слушателей только раздражение. «Иметь кого-то» – да кто ж так в наше время говорит? Не можешь произнести слова «трахать» – воспользуйся любым синонимом. Мало их, что ли? А «крутая вакханалия»? Большей безвкусицы и смешения стилей и представить себе невозможно.

   – Тоже мне, нашел чем удивить, – сказал Роджер. – По мне, так все это похоже на самый обыкновенный уикенд любой футбольной команды.

   В первый раз за все время Эдгар оживился:

   – Вот видишь, я о том и говорю! За тысячу лет ничего не изменилось! Откуда, как ты думаешь, взялся футбол? А хоккей, да и вообще все игровые виды спорта? Как возникли спортивные команды? Да все это пошло оттуда же – из средневековых турниров. Обратите внимание: на античных олимпиадах вообще не было никаких командных игр. Совсем! Все это появилось только в Средневековье. И самое смешное в том, что если ты…

   – Погоди минутку, – перебил его Грег. – Откуда ты все это знаешь?

   – Прочитал, – сообщил Эдгар. – Так вот, если подумать, то все это выглядит очень забавно. Смотрите: вот уже почти тысячу лет мы наблюдаем за неким подобием рыцарских турниров, только сейчас они происходят как бы в разбавленном виде. Но есть одна большая разница которая присутствует всегда. Те рыцари, которые бились на турнирах, были феодалами или во всяком случае какими-нибудь аристократами. В те времена человек, который не умел держать в руках оружия, не был воином, просто не мог стать лидером. А все эти «спортивные герои» в Дьюпонте – никакие не лидеры. Они просто выполняют функцию развлечения. И что они, спрашивается, будут делать, когда получат диплом?

   – Я, конечно, со статистикой на эту тему не знакомился, – встрял Эдам, считавший, что активное участие в дискуссии поможет ему произвести впечатление на Шарлотту, – но если взять навскидку, то всего в Студенческой баскетбольной лиге за университетские команды играет около трех с половиной тысяч человек. Все они, ясное дело, надеются рано или поздно перейти в профессионалы, в НБА, но знаете, сколько их на самом деле туда попадает? Меньше одного процента.

   – Молодец! Прямо в точку! – похвалил его Эдгар, явно довольный собой и тем, что разговор не то чтобы пошел по навязанному им руслу, но, по крайней мере, придерживается предложенной им темы. – И вот представьте: поступает парень в Дьюпонт и четыре года кидает баскетбольный мяч, или играет квотербека в футболе, или еще что-нибудь в этом роде, а потом ему дают диплом и отправляют на все четыре стороны. Делать он больше ничего не умеет, знаний тоже никаких, с мозгами напряженка, и чем будет заниматься этот здоровенный бугай?

   – Как чем? Брать мою мамочку на гоп-стоп или взламывать ее тачку на стоянке у супермаркета – вот чем они занимаются, – предположил Роджер. – «Эй, мамаша, кошелек или жизнь!»

   – Очень смешно, Роджер, – напустилась на него Камилла. – А без расистских шуточек ты обойтись не можешь?

   – Камилла, отвали. Ты действительно больная. При чем тут расизм? Кончай дергать меня за яйца.

   – Ты хочешь сказать, что в твоих словах не было расистского подтекста? Учитывая, что девяносто процентов выпускников-спортсменов – афроамериканцы, я в это не верю.

   – Ладно, пусть я расист только успокойся, – сказал Роджер. – Давай не будем отвлекаться на всякую чушь. Дело совершенно не в этом. У меня вот есть вопрос, которого мы пока еще не касались. Скажите мне на милость – это всеобщее помешательство на спорте, откуда оно берется? Кому какое дело до того, что Дьюпонт обыграл университет Индианы в баскетбол? Ну, обыграли или проиграли – да и хрен с ним. Если разобраться, то одни профессиональные наемники победили других профессиональных наемников, только и всего. Я повторяю вопрос: что с того? Ну бросают мячи в корзины две компании молодых парней, которые не имеют ничего общего с нашей жизнью, а если даже и имеют – это же всего лишь игра! Почему студенты так с ума сходят из-за этой игры? Да что студенты! Давайте посмотрим шире. Все общество в целом уделяет этому столько внимания, а почему? Почему это так важно для людей? Какое им до этого дело, что это значит для них? Если разбираться логически, то ни сами игры, ни их результаты не влияют на жизнь нормального человека абсолютно никак, однако же мы имеем то, что имеем. Как это воздействует на людей, непонятно, но как-то воздействует. Для меня это тайна, покрытая мраком. Есть в этом что-то абсолютно иррациональное.

   Все это время Камилла продолжала брюзжать:

   – А я все равно остаюсь при своем мнении: ты расист.

   Шарлотту же просто поразила произошедшая с Роджером перемена Еще несколько минут назад Роджер Кьюби строил из себя этакого придурковатого шутника, которого терпят в компании только по привычке, и вдруг прямо у нее на глазах он преобразился. Оказывается, этот парень умеет не только отпускать дурацкие шуточки, но и может рассуждать вполне разумно, более того, способен четко сформулировать интересующую его проблему и предложить товарищам попытаться добраться до сути действительно интересного психосоциального явления. Этот второй Роджер Кьюби, серьезный и интеллектуальный, понравился Шарлотте куда больше первого. Если честно, парень даже внешне преобразился. Она вдруг обратила внимание, что под слоем жира скрываются интеллигентные и даже привлекательные черты лица.

   – Полностью с тобой согласен, – поддержал его Эдам. – Это действительно иррационально, но любая иррациональность имеет под собой вполне осязаемую, я бы даже сказал – материальную основу. Это массовое помешательство на спорте, клубы болельщиков – это все рудименты первобытного ритуала знаменующего торжество мужского начала. А девочки участвуют в этом просто потому, что там есть мальчики.

   После такого провокационного заявления импровизированный дискуссионный клуб «Мутантов Миллениума» не мог не превратиться в кипящий котел. Шарлотта прямо наслаждалась их обществом. «Неужели мне наконец повезло, – думала она, – и я нашла тех студентов, с которыми мне будет интересно, живущих напряженной интеллектуальной жизнью?» Еще дома в Спарте, она мечтала именно о таком общении. Когда мисс Пеннингтон рассказывала своей ученице о Дьюпонте как о каком-то волшебном царстве, о рае на земле, куда попадают лишь избранные, Шарлотта представляла себе не столько библиотеку, сколько такие вот разговоры, споры, дискуссии…

   И она настолько заслушалась, так увлеклась беседой, в которой сама, впрочем, не принимала участия, что практически не обратила внимания на другую компанию – четверых студентов, вышедших из здания колледжа Бриггс и усевшихся на противоположной стороне лестницы чуть повыше. Одеты они были так же, как «мутанты» – самые обычные футболки, шорты, кроссовки или шлепанцы. Вот только… исходившая от них аура была совсем иной. Все четверо были высокие и стройные, и хотя их свободные футболки и шорты не подчеркивали выпирающих мышц, парни явно принадлежали к категории, выражаясь дьюпонтской терминологией, «дизелей», проводивших многие часы за качанием железа, чтобы добиться красивого рельефа мускулатуры. Один из них спустился чуть ниже остальных и, оказавшись всего метрах в трех-четырех от «мутантов», сел на ступеньку, поставив ноги на следующую. Нога у парня были такие длинные, что согнутые колени едва не уперлись ему в плечи – в его широченные плечи. Его голова, увенчанная короной в виде бейсболки козырьком назад, покоилась на длинной, но крепкой, бычьего типа шее с сильно выпирающим кадыком, а шрамы от юношеских угрей почти не портили угловатое мужественное лицо. Даже сидя на солнышке, этот здоровенный парень, подобно одинокому древнему воину, не мог позволить себе расслабиться. Он раскачивал на ноге свой шлепанец, одновременно окидывая внимательным взглядом раскинувшуюся перед ним панораму, всем своим видом давая понять, что вынужден быть начеку: в конце концов, мало ли что может случиться. Остальные трое парней были не такие огромные, но тоже достаточно высокие, и все они точно так же посматривали вокруг, не то опасаясь каких-то неприятностей или провокаций, не то, наоборот, мечтая о том, чтобы кто-нибудь их зацепил, напросившись на стычку.

   Контраст между этими крепкими парнями и четырьмя «мутантами» мужского пола был настолько разителен, что сразу бросился Шарлотте в глаза, хотя она и не смогла бы сразу точно сформулировать, в чем он состоит. Девушка окинула Эдама оценивающим взглядом. Он был вполне пропорционально сложен, у него было приятное лицо с симметричными чертами, тонким носом и довольно красивыми губами… что называется, чувственным ртом… но по сравнению с появившимся на другой стороне лестницы «противовесом» он выглядел каким-то… слабаком. Грег же был настолько карикатурно вытянут вдоль вертикальной оси координат, что даже несомненное преимущество любого мужчины – высокий рост – не могло спасти положения. Кудрявые волосы зрительно делали его голову неестественно большой и нескладной, особенно по контрасту с тоненькой, как карандаш, шеей. В общем сравнение пока что явно было не в пользу ее новых знакомых.

   Вновь прибывшие время от времени поворачивали головы в сторону оживленно беседовавших «мутантов», неодобрительно посматривали на них, а затем переглядывались, поднимали брови, и на их лицах почему-то возникало удивленное выражение. Вскоре неприязненные косые взгляды сменились откровенным рассматриванием увлекшихся спором «мутантов», явно ироническими, если не сказать – издевательскими комментариями, хмыканьем и пиханием друг друга локтями в бок.

   – …Ничего в этом странного, – продолжал разглагольствовать Эдам. – Я вам могу все объяснить. Лакросс – один из всего лишь двух видов спорта, где белые парни могут реализовать свой мачизм. Второй – это хоккей. Баскетбол – полностью чернокожий спорт, американский футбол – по большей части тоже. Только в футболе это не так заметно, у них ведь там форма закрытая, щитки всякие, маски на рожах. Голову даю на отсечение, что лакросс тоже был бы спортом черных – просто на раз-два, – он щелкнул пальцами, – если бы чернокожим подросткам пришло в голову заняться этой игрой. Рядом с ними любой белый парень показался бы… даже не знаю кем… размазней и доходягой… Белым и делать в лакроссе будет нечего, если за него черные воз