Серебряная река

Бен Ричардс

Аннотация

   Молодой лондонский тележурналист Ник Джордан ведет программу «Повод усомниться» об ошибках правосудия. Во время расследования убийства в ночном клубе судьба сводит его с Орландо Менони, выходцем из Уругвая. Он работает уборщиком на той же телестудии, что и Ник, и подрабатывает в ночном клубе. Именно Орландо спасает Ника от гибели в ходе расследования.




Бен Ричардс
Серебряная река

   Посвящается моим родителям

Пролог

   Я стою на скале, вглядываясь в океан. Я очень долго тосковал по этим необъятным водным просторам, по огромным волнам Атлантического океана и соленому ветру, дующему в лицо.

   Сзади кто-то окликает меня по имени. Я оборачиваюсь и вижу на террасе гостиницы девушку. Рядом с ней – молодой человек, и оба они положили ноги с прилипшим к ним песком на деревянные перила. Они помахивают бутылкой вина, приглашая меня присоединиться к ним. Я машу им в ответ и поворачиваюсь лицом к океану, вглядываясь туда, где сходятся небо и вода.

   Здесь сталкиваются мои мечты и мои воспоминания.

Сад на крыше

   – Эй! Ты что – не узнаешь меня?

   Ник Джордан, зажатый толпой людей, пытающихся втиснуться в дверь, почувствовал раздражение, услышав оклик откуда-то изнутри здания. Это было не самое подходящее время для возобновления старых знакомств. Позади находилась Кейтлин, и ей бы это очень не понравилось. Его вытянутая назад и сжатая между телами рука все еще удерживала ее ладонь, как будто Ник пытался не дать ей упасть в пропасть.

   – По два человека! – выкрикнул другой голос. – Что с вами со всеми случилось? Потерпите, все попадут внутрь. ПЕРЕКРАТИТЕ ДАВКУ, ИЛИ Я ЗАКРОЮ ДВЕРЬ!

   Глядя поверх голов, Ник вдруг заметил, что один из охранников смотрит прямо на него. К его удивлению, на лице охранника появилась широкая дружеская улыбка, и тот протянул руку, приглашая Ника пройти вперед.

   – Идите сюда. Вы – в списке приглашенных. Просто проходите.

   С чего бы этот охранник так его встречал? Ник хотел обернуться и проверить, не относилось ли приветствие к кому-либо позади него, но не смог это сделать из-за давки. Он боялся, что если отпустит руку Кейтлин, то она повернется и двинется в обратную сторону. Сжав ее запястье, он стал протискиваться вперед.

   – Давай, Кейтлин, мы уже на месте.

   – Зря радуетесь, – скривился некто, пробивавшийся в противоположном направлении, – там довольно мерзко.

   Ник наконец сумел пройти в дверь и втащить за собой Кейтлин. Охранник явно его с кем-то спутал, но Ник не стал возражать.

   – Пойдем наверх, – сказал он Кейтлин, которая поправляла одежду и прическу, гневно посматривая вокруг, как будто ее похитили из привычной обстановки и она с пренебрежением оценивала тех, кто посмел это сделать.

   На вечеринку их пригласил Карл, товарищ Ника. Он был юристом и подвизался в музыкальной индустрии, а прием устраивала группа художников-графиков, делавших обложки для альбомов, выпускаемых фирмой, в которой он в данное время работал. Кейтлин недолюбливала Карла и не очень охотно пошла на вечеринку.

   Проходя мимо охранника, который их впустил. Ник кивком выразил ему благодарность, надеясь, что тот не заметит своей ошибки.

   – Я так и понял, старик, что ты не узнал меня. Ну посмотри, Ник, неужели не узнаешь?

   Ник поднял глаза. Это был крупный широкоплечий чернокожий мужчина. Ник совершенно не помнил его. Но тот откуда-то знал его имя. Он явно произнес «Ник».

   – Лицо мне знакомо, – соврал Ник в нерешительности, – но имя я никак не могу вспомнить.

   Охранник рассмеялся. Это был забавный смех, напоминавший фырканье. Добродушный и веселый. Ник почти вспомнил этот смех.

   – Вот так – учишься с кем-нибудь в школе в одном классе, спасаешь его, чтобы ему не намяли бока – и ведь следовало бы намять, – а он тебя и не узнает. Но я-то тебя помню… – Охранник подошел поближе. Он носил очки без оправы, а на подбородке курчавилась небольшая бородка. В увеличенных линзами глазах читалась улыбка, но с некоторой долей насмешки. – Да, Ник Джордан, я тебя знаю. Ты был «дели». Думаю, ты не забыл. ЭЙ, ДЕЛИ! БЕГИ, ЕСЛИ ЖИЗНЬ ДОРОГА!

   Он снова засмеялся, и на этот раз Ник связал с гортанным смехом имя.

   – Джордж? Джордж Ламиди? Очки – вот почему я тебя не узнал!

   – Очки я носил всегда.

   – Правда? Не помню. Это моя девушка, Кейтлин. Кейтлин, познакомься, это Джордж, мы с ним из одной школы. Ходили в один класс, ну и все такое прочее. Странно! Чем ты здесь занимаешься?

   – Я здесь работаю. Приятно познакомиться, Кейтлин. Слушай, Ник, поднимайтесь на крышу. Может быть, туда все еще не пускают, потому что там нормальный бар, так скажи, что ты от Джорджа. Я сам приду минут через двадцать, когда мы справимся с этой толпой. До чего глупый народ!

   – Да, конечно. Увидимся наверху. Пойдем, Кейтлин… До встречи, Джордж!

   Они стали подниматься по лестнице пустого офисного здания со стенами из голого кирпича, вдоль которых тянулись щербатые поручни. Бетонные ступени были какого-то черного цвета с вкраплениями тонких золотистых нитей, как будто их разбрызгал из тюбика ребенок. На каждой лестничной площадке виднелись указатели с нарисованным маркерным карандашом стрелками, указывающими вверх. Ник и Кейтлин продолжали подъем, иногда обращая на себя внимание сидевших на корточках и куривших людей. Большое пространство на первой лестничной площадке было полуосвещено фиолетовым неоновым светом, в воздухе стоял густой запах табачного дыма и амилнитрита[1], а в углу из ящика вытаскивали банки пива, с которых капала вода, потому что лед в ящике давно растаял. На танцевальной площадке двигались силуэты тел.

   Они миновали другие площадки, помещения и новые клочки бумаги с красными стрелками, указывающими вверх. Повиснув тощей рукой на перилах, какая-то девушка с каменным лицом позировала фотографу. Здесь были промоутеры, журналисты, дизайнеры, музыканты, художники и режиссеры. Были и люди, связанные с рекламой, торговлей и маркетингом, противостояние Востока и Запада, крупные знатоки бухгалтерии, ведущие себя, как трупные мухи, и единственный туалет, который, возможно, служил особым целям, если учесть, что заходили в него, как правило, по двое.

   Ник оставил Кейтлин в нисколько не продвигавшейся очереди в туалет, а сам отправился на поиски пива. Такая вечеринка явно не для нее: она была не из этого мира и не стремилась в него. Он требовал больше конформизма, чем Кейтлин готова была допустить. Она была слишком требовательна, совершенно не желала скрывать свою нетерпимость и не собиралась идти на уступки обществу.

   Ник вошел в комнату, в которой танцевали. У дальней стены выстроилась небольшая очередь за пивом. Ник нащупал в кармане скомканную купюру, но вспомнил, что пиво было бесплатным. У него возникло внезапное желание вернуться, забрать Кейтлин и уйти отсюда, но он знал, что нужно выдержать. Был теплый вечер, пятница, как раз когда нужно быть в какой-нибудь компании, среди людей. По крайней мере, нужно найти Карла. Он взял банки с пивом и почувствовал ладонями их противное тепло.

   Вернувшись к Кейтлин, Ник обнаружил, что очередь в туалет почти не продвинулась.

   – Нужно проверить крышу, – сказала она, – возможно, там прохладнее. Бери мое пиво и жди меня там.

   Ник поднялся по лестнице еще на один последний пролет и обнаружил наверху другого охранника. Он был не так гостеприимен, как Джордж, и на его лице застыло выражение усталости и едва скрытого презрения к посетителям. Он стоял, загородив рукой вход, – апостол Петр в дурном настроении, охраняющий вход в рай. Нику было неудобно сжимать две банки пива, но у него отсутствовали карманы, куда их можно было бы положить.

   – У вас есть приглашение?

   – Я друг Джорджа. Он сказал, чтобы я подождал его здесь.

   – Джорджа? – охранник разглядывал Ника, который ему явно не понравился. – Какого Джорджа?

   – Того, который стоит на дверях. Он сказал, что все будет в порядке. Чтобы я поднялся и ждал его здесь.

   Охранник с подозрением посмотрел на Ника, как будто не веря, чтобы друг Джорджа мог так выглядеть.

   – Ну проходи.

   – Моя девушка тоже должна подойти через минуту.

   Охранник еле заметно кивнул и медленно поднял руку, как шлагбаум на стоянке.

   Воздух на крыше был мягким, влажным, вечерним. Обстановка здесь казалась гораздо более раскованной. Гости сидели в белых пластиковых креслах, довольные своей исключительностью, позволившей им не толкаться внизу вместе с простой публикой. На низком столике были расставлены бутылки спиртного, некоторые потягивали через соломинку «Moёt & Chandon»[2] из миниатюрных бутылочек, и музыка звучала более приятная. Это был дворик, расположившийся на крыше, с низкими перилами по краю, совершенно недостаточными, чтобы тот, кто обопрется на них спиной, не перекувырнулся случайно и не упал на проходящую внизу оживленную улицу. Над перилами виднелось безоблачное темное небо и мерцали рубиновые лампочки на концах крыльев самолетов, заходящих на посадку над городом.

   Ник со щелчком открыл банку пива и сглотнул поднявшуюся над ней теплую пену. Он увидел высокую фигуру Карла, стоявшего спиной к нему в группе людей. Рука Карла покоилась на спине стройной блондинки, одетой в военную форму и кроссовки «Найк». Время от времени его ладонь неторопливо поглаживала вверх-вниз ее зад, иногда сжимая его почти бессознательным движением. Ник усмехнулся, подумав, как хорошо, что нет Кейтлин. Она презирала мужчин, которые так вели себя с девушками на публике. Как бы почувствовав присутствие Ника, Карл обернулся и встретился с ним глазами. Он оторвался от своей девушки, которая проследила взглядом за тем, как он, вытянув вперед руки и улыбаясь, приближался к Нику.

   – Хорошо, что ты сюда пробрался. Я как раз собирался спуститься и поискать тебя. Я не был уверен, что тебя сюда пропустят. Здесь, наверху, гораздо лучше.

   Ник не был маленького роста, но оказался сантиметров на пять ниже Карла с его длинными ногами гребца, красивым худым лицом, голубыми глазами командира немецкого танка, заученным, но успешно действующим обаянием. Тоже светловолосый, но с карими глазами, Ник казался не таким застенчивым блондином, как Карл, он был изящнее, а черты лица были более мягкими и робкими, чем у его друга. У него отсутствовала и та едва заметная аристократическая нотка, которую выработал в себе Карл: невозмутимый вид человека, убежденного, что если бы все меньше суетились и были лучше воспитаны, то жизнь протекала бы значительно приятнее. Ника гораздо легче можно было привести в возбужденное состояние.

   – А где Кейтлин? – спросил Карл, поздоровавшись с другом.

   – Она сейчас подойдет. Что за девушка с тобой? Она сейчас дернет тебя за поводок.

   Карл обернулся и помахал рукой девушке, которая по-прежнему наблюдала за ним. Однако этот жест не был приглашением присоединиться. Карл неопределенно пожал плечами:

   – Познакомились на прошлой неделе.

   Ник кивнул. Знакомиться близко с девушками Карла не имело смысла, потому что они менялись очень быстро. По представлениям Карла три недели были уже длительной связью. Ник не разделял неодобрения, которое некоторые высказывали по этому поводу. Главным образом потому, что это было ему безразлично. Какое это имело к нему отношение? Он полагал, что такое неодобрение объяснялось завистью или отсутствием других тем для разговора. Почему у всех должны быть только продолжительные связи? Однажды на вечеринке какая-то из прежних приятельниц Карла набросилась на него с обвинениями в незрелости, эгоизме и отсутствии уважения к женщинам. Карл не рассердился и даже не пытался возражать; похоже, он был весьма удивлен, что кто-то может тратить столько сил и энергии на то, чтобы анализировать его характер.

   – Возможно, ты права, – сказал он наконец, любезно наполняя ее бокал шампанским.

   Ник рассказал Карлу о том, как встретил у входа Джорджа.

   – Учились вместе в школе? – Карл посмотрел озадаченно. – Но я не помню там такого парня…

   – Да нет, в самой первой школе.

   – А-а-а, – Карл засмеялся, – я и позабыл, что ты когда-то учился в муниципальной школе.

   В первой школе, где он учился, Ник входил в состав небольшой, но хорошо заметной группы детей из семей, принадлежавших к среднему классу. Они держались кучкой, учились играть на музыкальных инструментах, издевались над обязательным ношением школьной формы, вечером уезжали из школы на метро и старались не оказаться поколоченными негодующим большинством – теми, кто ходил в школу пешком, потому что жил поблизости. Однако когда Ник перешел в шестой класс, его родители обеспокоились тем, что у него слишком много времени уходило на выпивку и курение, а академический уровень школы был недостаточен для поступления в университет. Поэтому они пересмотрели свои принципы приверженности общеобразовательной школе, забрали его оттуда и отдали в частную школу (с прогрессивными социальными порядками, но с хорошим процентом поступления в «оксбридж»[3]), чтобы там он смог получить в аттестате высшие оценки.

   Ник познакомился с Карлом в Уэстдейле. Кейтлин заявляла, что у Ника и его одноклассников больше влияния, чем у «Cosa nostra», франкмасонов и Ватикана, а их законы и сети еще более запутаны. Сочетание модной муниципальной и еще более модной частной школ обеспечило Ника уникальной системой общественных связей. Для Кейтлин она была составной частью того либерального цементного раствора, который скреплял кладку британского истеблишмента; диаспорой, заново гомогенизированной в университетах в 1980-х годах и образовавшей армию журналистов, работавших в прессе и на телевидении, а также советников членов парламента, принадлежащих к лейбористской партии. Их имена не были у всех на слуху, зато их можно было найти среди ведущих газетные колонки, в списках участников комиссий по разработке политики и мозговых центров или в выражениях благодарности в конце документальных фильмов. И все они знали друг друга.

   – Когда у нас были уроки физкультуры, – объяснил Ник Карлу, – нам разрешалось ходить кататься на роликах в Ковент-Гарден. Мы с Джорджем ездили туда на метро. Это было очень смешно.

   – Катание на роликах вместо физкультуры? – сделал недовольный вид Карл. – Это вполне в духе времени.

   – А вот и Кейтлин, – сказал Ник, увидев, как она выходит через аварийный пожарный выход на крышу. За ней следовал Джордж. Она кокетливо смеялась.

   – Твой друг просто поставил меня в начало очереди в туалет, – сообщила она. – А ты никогда не рассказывал мне про дели.

   – Привет, Кейтлин, ты, как всегда, отлично выглядишь! А что такое дели? – спросил Карл. – Что имеется в виду в данном случае?

   – Спроси Ника. Он, похоже, был одним из них.

   – Нет, никогда, – запротестовал Ник. – В нашей школе дели было кличкой для ребят определенного типа. Представляете, ребятки, ходившие на уроки музыки, когда у всех остальных были уроки физкультуры, их семьи принадлежали к среднему классу и тому подобное. Их прозвали дели потому что, когда в обеденный перерыв все отправлялись за чипсами, они шли в магазин итальянских деликатесов и разгуливали потом по двору, поедая спагетти с разными соусами из маленьких баночек. Время от времени школьные хулиганы начинали с ними войну. Обычно их выслеживали и поджидали на станции метро. Затем изрядно колотили. Если ты тащил музыкальный инструмент, это сразу тебя изобличало. С таким же успехом можно было носить на спине надпись «побей меня». Но я не был дели, потому что не занимался музыкой, и меня никогда не колотили.

   – По той лишь причине, – вмешался Джордж с ухмылкой, которую Ник запомнил по школе, – что я отговорил их.

   И Ник вспомнил, как однажды вышел из школы и направился к подземке. Кучка ребят бродила в поисках дели, но безуспешно, поскольку возможные жертвы постарались не попасться им на глаза. Ник не считал себя принадлежащим к группе риска, но парни устали, и им необходимо было найти жертву.

   – Ты – проклятый дели, – зарычал один из них.

   – Нет, я не дели.

   – А я говорю, дели. Беги, дели. Беги, если жизнь дорога.

   Ник заколебался. Смысла бежать не было, это слишком унизительно, и потом, они все равно догнали бы его. Один из парней пошел на него с поднятым кулаком. Ник довольно спокойно относился к тому, что кто-то набрасывался на него с единственной целью – причинить физическую боль. Мимо по улице проходили люди, не обращая внимания на разыгравшуюся маленькую драму, – мужчины в костюмах и с портфелями, пожилые женщины с тележками для покупок, матери, тащившие за собой детишек. Было без четверти четыре, и казалось, что Ник и стайка мальчишек вокруг него являлись лишь одной из деталей этого скучного дневного времени. Что-либо изменить было невозможно. И в этот момент появился Джордж.

   – Это не дели. Зачем тратить на него время? Посмотрите на него, он того не стоит. Настоящие дели выползают из шестого класса и пробираются задворками. Не теряйте зря времени. Он – нормальный. Мы с ним идем кататься на роликах. Он даже музыкой не занимается.

   Парень с поднятым кулаком злобно посмотрел на Ника. Никто не перечил Джорджу, потому что он был очень здоровым и, несмотря на свое добродушие, стал известен проявлениями неистового нрава, когда его задевали слишком сильно. Но сейчас мальчишка хотел ударить Ника. Какое-то мгновение Нику казалось, что он сделает это. Затем один из задир сказал:

   – Пошли. Успокойся. Не будем терять время, а поищем дели.

   Парень поднял кулак и сделал ложный выпад. Ник сжался в предчувствии удара, а мальчишки рассмеялись и пошли искать, кого можно поколотить по-настоящему. После этого случая они не обращали на Ника никакого внимания, он стал для них никем. Что донельзя его устраивало.

   – Но теперь я знаю, что он все-таки был дели, – продолжил Джордж, глядя на Кейтлин, – потому что у дели имелся отличительный признак, выдававший их с головой: когда такие как я продолжали учиться в этой дерьмовой школе, надеясь получить хоть какие-нибудь приличные оценки на экзаменах, прирожденных дели мамочка и папочка забирали оттуда и отправляли в приличную. Да, они снисходили до нашей школы, пока занятия по биологии или другим предметам еще не выходили за рамки начального курса. Но когда настала пора подумать о серьезных вещах, они бежали, как крысы с тонущего корабля. Те, кого я считал своими друзьями, кому нравилось дружить с чернокожим, быстро смотались, и я остался один.

   Ник был поражен тоном Джорджа. Они иногда в шутку дразнили друг друга расистскими словечками. Ну, ты, ханки! ниггер! белоснежка! черномазый! В этом не было никакой злости. Все в шутку. Но сейчас Джордж говорил с тревожной обидой. Он больше не смеялся. Ник смотрел, как он достает пакетик с травкой и бумагу для самокруток.

   – Дай мне сигарету, – попросил он Ника, и тот протянул ему одну из своей пачки.

   Джордж сворачивал самокрутку практически одной рукой. Карл сказал:

   – Если, как ты говоришь, корабль тонул, то едва ли стоит винить крыс в том, что они бежали.

   Джордж взглянул на него.

   – Как на «Титанике», когда он пошел ко дну и в спасательные шлюпки попали только пассажиры первого класса? – И затем, как будто эта метафора ему уже надоела, добавил раздраженно: – Может быть, было бы неплохо, если бы кто-нибудь из них остался на борту.

   – Ну знаешь… – Карлу этот разговор, похоже, тоже начал надоедать. – Так ведь всегда было. Каждый за себя и все такое. Sauve qui peut[4].

   Джордж взял в рот сигарету с марихуаной и твердо посмотрел на Карла. Он не сказал ни слова, но выражение его лица с очевидностью показывало, что он думает о Карле.

   – Так, – заявил Карл, – мне нужно вернуться и проверить, как дела у Кейти. Увидимся позже, Ник. Рад был познакомиться, Джордж. – Он подмигнул Кейтлин и ушел.

   Джордж проследил за ним взглядом, и самокрутка у него во рту напоминала духовую трубку, через которую можно было выстрелить отравленной стрелой в спину Карла. Он вынул самокрутку изо рта и глубоко вдохнул, прежде чем передать ее Кейтлин.

   – Жлоб, – просто сказал он на выдохе, так что словечко показалось вылетевшим в облачке сладкого дыма. Кейтлин засмеялась. Ник пристально посмотрел на нее.

   – Ладно, Ник, расскажи, чем ты теперь занимаешься. Где ты работаешь? – спросил Джордж.

   – Я журналист.

   – Ну-у? Я помню, с английским у тебя всегда было хорошо. И слов много всяких знал. И что же ты делаешь? Пишешь для какой-нибудь газеты?

   – Иногда. Я нигде не числюсь в штате. Но в данный момент я работаю на телевидении.

   – Да-а? На какой программе? – Он стал сворачивать новую самокрутку, хотя Кейтлин только что передала первую Нику. Ник не сразу ответил, засмотревшись на мастерство, с которым Джордж скручивал тонкий листок.

   – Это программа о судебных ошибках, она называется «Повод усомниться». Передача выходит довольно поздно. Там рассматриваются отдельные случаи, в которых…

   – Знаю, я видел ее. Значит, ты работаешь в этой передаче? И что ты там делаешь?

   – В последней серии я разбирался со случаем смерти человека, арестованного полицейскими.

   А сейчас я занимаюсь расследованием деятельности профсоюзного руководителя, который отрицает обвинения в том, что он растратил профсоюзные деньги на женщин.

   Ник содрогнулся при мысли о Роне Драйвере. Он ненавидел его ноющий акцент Средней Англии, брюки из синтетической ткани, толстые очки, обожаемую им коллекцию моделей автомобилей, скучную риторику и сальные шутки. Особого влечения к этому случаю Ник не испытывал. Дело было даже не в расхождениях во взглядах, а в том, что у этого человека не было утонченности, шарма. Рон Драйвер принадлежал к миру профсоюзных организаторов, которые свистят в свисток и выкрикивают команды: «Всем покинуть рабочие места!» Он читал Нику лекции о том, как важно развивать отечественную промышленность. Тем не менее Ник не сомневался, что Рон Драйвер невиновен, что обвинение сфабриковали с целью убрать его из профсоюза и что год, проведенный в тюрьме, искалечил ему жизнь и разрушил брак. Было ужасно видеть, что они могут сделать, если захотят. «Они»? Ник сам стал говорить, как Рон Драйвер. Но ведь кто-то так сильно хотел избавиться от него, что дал ложные показания, и этот «кто-то» был частью британского государственного устройства. Так или иначе, дело простое: Рон Драйвер попал в тюрьму из-за злобной прессы и тупого жюри присяжных. Но какое это теперь имело значение? Даже если кто-нибудь признает сейчас это пародией на правосудие, Рон уже конченый человек. Ему уже больше никогда не стоять в теплой куртке с мегафоном на митинге и не воспламенять народ разлагольствованиями о добровольных коллективных договорах и необходимости защитить отечественных производителей. Не понимал этого лишь один человек – сам Драйвер. Ник знал, что Рон Драйвер не любит его почти так же сильно, как он не любит Рона Драйвера, ибо тот прекрасно осознаёт полную противоположность между собой и этим светловолосым мальчиком с телевидения из Лондона. Дело было в том – и это давало Нику определенное удовлетворение, – что он был нужен Рону Драйверу.

   – Ошибки правосудия… – Джордж медленно разглядывал Ника. – Я бы мог тебе рассказать об одной настоящей ошибке правосудия.

   – Правда? Что это за дело?

   – У меня есть один приятель, который… Джорджу не дал договорить охранник, дежуривший у входа на крышу.

   – Джордж, дружище, ты нужен внизу. Там остался только Лес и никого больше. Чертовски не хватает людей.

   Джордж вздохнул и протянул Кейтлин то, что осталось от самокрутки. На секунду он закрыл рукой глаза.

   – Я сегодня работаю здесь только по просьбе товарища. Послушай, Ник, не уходи, не повидав меня, хорошо? Или хотя бы оставь номер своего телефона.

   Джордж повернулся к Кейтлин.

   – Посмотри, чтобы он не сбежал, не оставив телефона. Приятно было познакомиться, Кейтлин. Ник, до встречи!

   Он зашагал к двери аварийного выхода и исчез за ней. Ник почувствовал досаду: он хотел узнать, о чем собирался рассказать Джордж. Может быть, это была история какого-нибудь парня, утверждавшего, что коррумпированные полицейские подкинули ему наркотики? Может быть, его маме пришли лишние счета за телефон? А может быть, это была история, связанная с миром вышибал – оружие, наркотики, тестостерон? Люди, стоящие у входа, пересчитывающие деньги и находящиеся в тени.

   Значительно интереснее, чем то, чем Ник сейчас занимается: Рон Драйвер и вымышленные жаркие ночи, которые он якобы проводил, одетый в футболку с надписью «Birmingham City», на конце собачьего поводка в расположенной в Эрдингтоне квартире с девятнадцатилетней проституткой по имени Мэнди, которая теперь призналась, что раньше никогда в жизни его не видела. Жлоб, конечно, но не продажный. Таково было общее мнение о Роне «Черной страны»[5], и эту точку зрения Ник находил неопровержимой.

   Ник содрогнулся при мысли о дождливом и ветреном Бирмингеме – ему, вероятно, придется съездить туда на следующей неделе. Он представил себе угрюмых женщин с перманентом, толкающих тележки с прохладительными напитками, и почти наяву услышал голос проводника, монотонно перечисляющий остановки: Уотфорд Джанкшн, Милтон Кейнс, Ковентри, Бирмингем Интернэшнл, Бирмингем Нью-стрит, Сандвелл и Дадли, Вулверхемптон, – все, поезд прибыл на конечную станцию.

   – Симпатичный, – медленно проговорила Кейтли. – А травка гадкая: у меня голова кругом идет.

   – Это правда, очень крепкая. Ты знаешь, так странно встретить Джорджа. Одно время мы очень сблизились с ним в школе. Но сейчас я его просто не узнал. И он несколько изменился; у него появилась эта резкость. Как будто он обижен на все на свете. Даже на то время, когда мы были вместе в школе. Как будто те времена представляются ему теперь совсем иначе. Переписал историю заново.

   – Переписывать историю, – заявила Кейтлин, – имеет смысл для того, чтобы что-то фальсифицировать. Существует некая истинная первоначальная версия, и ее искажают. Но может быть, иногда историю нужно переписать, чтобы добраться до правды.

   – Это так скучно, – сказал Ник. – Какой смысл?

   Кейтлин рассмеялась.

   – Теперь в тебе заговорил настоящий журналист!

   – Я не это имел в виду, – запротестовал Ник. – Я говорю о тех, кто копается в своем прошлом и обнаруживает, что сегодня ему так плохо потому, что кто-то поимел его вчера. Всегда виноват кто-то другой. Никто не берет на себя ответственность и не хочет подумать о том, что он отвечает за то, чем он стал и что с ним произошло. Джордж наверняка полагает, что это я виноват в том, что ему не повезло со школой и он работает вышибалой, потому что я белый и принадлежу к среднему классу. В следующий раз в своей переписанной истории он заявит, что я осуществлял над ним сексуальное насилие…

   Кейтлин прикрыла ладонью рот, чтобы не рассмеяться.

   – Да, кажется, тебя задело за живое.

   К ним подошли Карл и Кейти. Она была очень миловидна, но держала себя несколько надменно, из чего можно было заключить, что тот, с кем она беседовала, не показался ей достаточно интересным или важным, чтобы заслужить нечто большее, чем очень слабая улыбка. Она работала над новым телесериалом, который должен был бросить свежий и непредвзятый взгляд на женские проблемы. Услышав об этом, Ник побелел. Кейтлин с нарастающей яростью смотрела первый эпизод, в котором были очерки о мужском стриптизе, женском регби и – для придания некоторой интеллектуальности – интервью с юной представительницей «нового феминизма», которая также прорекламировала «новую книгу». В отвращении Кейтлин запустила в телевизор сначала винной пробкой, затем косметическим карандашом и, наконец, туфлей. Но сегодня она просто подняла брови и предпочла хранить презрительное молчание.

   – Ника только что оскорбили за то, что он посещал частную школу, – сообщил Карл Кейти.

   – Как будто это имеет еще какое-то значение, – ответила она с сухой насмешкой.

   – Только с шестого класса, – запротестовал Ник.

   – Ну, это сейчас неважно! – раздраженно воскликнула Кейтлин. – Смысл сказанного заключался в том, что первая школа была муниципальной и, когда потребовалось, те, кто имел средства, покинули ее. Вот что главное.

   Кейти закатила глаза.

   – Я думаю, что эти дебаты о частном образовании отдают семидесятыми годами. Оно все равно останется, нравится нам это или нет.

   Кейтлин посмотрела на нее неприязненно. Ник ждал молниеносного выпада кобры, но она лишь повернулась к Нику и, улыбаясь, протянула к нему руки.

   – Может быть, хотя бы потанцуем?

   – Вы идете? – спросил Ник Карла, но тот покачал головой и повел Кейти в сторону, одной рукой обняв ее, а другой прощально помахав через плечо.

   Они вернулись в здание, и снова вокруг были теплый сладковатый воздух, тесные коридоры, ритмичная музыка и лица гостей, спускающихся по лестнице. Тяжелый ритм оглушал Ника. Юноша с большими круглыми глазами, пошатываясь, подошел к Кейтлин и стал что-то бормотать ей на ухо о музыке, слегка нажимая девушке на руку, чтобы подчеркнуть каждую деталь. При каждом таком нажатии она смотрела вниз на свою руку, но парень, похоже, не обращал на это внимания.

   – Да пошел ты… – сказала в конце концов Кейтлин, когда ей надоело терпеть такое насилие над своими ухом и рукой. Она отвернулась от него, покачивая головой, а он на прощанье пробормотал еще какое-то страшное ругательство в ее адрес.

   – Я действительно не был дели, – сообщил Ник Кейтлин, когда та взяла его за руку. Кейтлин широко улыбнулась ему.

   – Конечно нет, дорогой.

   – Если хочешь, мы можем пойти домой.

   – Нет, – ответила она, – мы остаемся. Давай танцевать.

Любящий папаша

   – Привет!

   Это была Марианна.

   Ник почувствовал, как его тело напряглось. В голове застучало. Разве он не оставил включенным автоответчик? Вроде бы оставил. Должно быть, Кейтлин выключила его. Он сердито посмотрел на нее, но она читала на диване лежа и не заметила его взгляда. Кейтлин много и увлеченно читала. Ее интересы в чтении были на редкость разносторонними – сказывалось влияние семьи. Кейтлин читала быстро, но при этом внимательно, кроме того, такие книги, которые большинство людей не читает, а только делает вид, что прочли. За несколько последних месяцев она на глазах Ника переварила Маркса, историю французских секретных служб и «Золотую чашу»[6]. В данный момент она поглощала книгу о богатствах семейства Гуггенхаймов.

   – Привет. Как твои дела? – спросил Ник Марианну без всякого выражения.

   – Как будто это тебе интересно…

   – Хорошо, не интересно. Я просто старался быть вежливым. Что тебе нужно?

   Кейтлин перевернулась на диване, быстро сообразив по тону Ника, кто это звонит. Она стала гримасничать, изображая пальцем петлю, затянутую вокруг шеи, и высовывая язык, как у висельника.

   – Ты один? Или с тобой эта женщина?

   – Да, она здесь. Она здесь живет. Послушай, Марианна, что тебе нужно? Давай не будем тратить время на бессмысленный обмен оскорблениями.

   – Я хочу узнать, не можем ли мы поменять наши планы на уикенд. Не можешь ли ты взять Розу в субботу, а не в пятницу?

   Ник затаил дыхание, представив, какова была бы реакция Марианны, если бы он обратился к ней с такой же просьбой.

   – А в чем дело? – Он почувствовал, что сжимает трубку с такой силой, что рука начала болеть. Он ослабил хватку и потянулся за сигаретами, таща за собой телефон, насколько позволяла длина провода, чтобы достать и пепельницу. Телефон свалился со стола. Ник поднял его.

   – Ты еще слушаешь?

   – Да. Послушай, Ник, я не обязана объяснять тебе причины. Просто ответ дай мне.

   – Я делаю тебе одолжение. У меня уже есть планы на субботний вечер, поэтому я думаю, что у меня есть право поинтересоваться причиной.

   – Одолжение! Ты шутишь? Один вечер в неделю, который ты проводишь с ребенком, это одолжение для меня?

   Кейтлин стояла теперь на диване на коленях, энергично тряся головой и размахивая пальцем. «Нет, – говорила ее гримаса. – Нет, нет, нет, нет».

   – Я же не пытаюсь избавиться от своих обязанностей. Однако у нас была договоренность…

   – Ладно. Подруга купила мне билет в театр. В качестве сюрприза. Билет дорогой, и я не хочу ее обидеть. Я предлагаю просто поменять день, не бог весть что.

   – Хорошо, договорились.

   Кейтлин в отчаянии закатила глаза и перевернулась на спину. Она лежала на диване, согнув колени, вытянув руки вдоль тела, и смотрела в потолок.

   – Но, Марианна, пожалуйста, так больше не делай. Или хотя бы предупреждай меня заблаговременно. – Он снова попытался дотянуться до пепельницы, и телефон передвинулся на край стола. Ник сдался и стряхнул пепел на старую банковскую выписку. Кейтлин встала и гордо вышла из комнаты. Ник чуть не рассмеялся – ей не хватало только хвоста, которым можно было раздраженно хлестать себя по бокам.

   – Я должна напомнить тебе, Ник, что ты удобно устроился. Поэтому не надо читать мне лекции о том, что я должна и чего не должна делать.

   – Я не желаю опять спорить по этому поводу. В какое время в субботу?

   – Я завезу ее днем, около половины пятого.

   – Тебе не кажется, что это должен быть вопрос? Например: «В половине пятого, тебе удобно будет?» Ладно, договорились. Но, Марианна, ты приходишь, прощаешься с Розой и уходишь. И все. Ты не будешь искать ссоры и не станешь отпускать ехидные замечания в присутствии девочки.

   – Ты подлец, Ник. И не я одна так считаю. Я разговаривала с Джудит…

   – Марианна, мне абсолютно наплевать на то, что думает Джудит. До субботы.

   Ник положил трубку, сел на диван и стал тереть глаза, пока не почувствовал боль. Подняв голову, он стал рассматривать свое отражение в зеркале на противоположной стене. Поразительно, подумал он, как обернулись дела. Почему он чувствовал ненависть и презрение к той, с которой был когда– то так близок, с кем вместе смеялся, делился мыслями, занимался любовью? Любовь! Сейчас ее было так же невозможно вообразить себе, как и бесконечность. Его ненависть, как спирт при перегонке, со временем становилась все более крепкой, чистой и сильнодействующей. Однако избавиться от Марианны было нельзя: она подцепила его на крючок, и разорвать связь между ними невозможно. Его дочь Роза, которой он никогда не хотел, – неопровержимое физическое доказательство их прошлого, их любви.

   Он не хотел, чтобы появилась Роза. Сейчас Ник любил ее, но он не хотел, чтобы дочь родилась. Можно не сомневаться в том, что в какой-то момент Марианна сообщит Розе об этом обстоятельстве, если уже не сделала этого. Сожалел ли он по-прежнему о том, что малышка родилась? Если бы можно было выбирать, хотел бы он повернуть назад стрелки часов и отказаться от Розы и того времени, которое они провели вместе? Сидеть с ней в парке у озера, смотреть, как она, широко раскрыв рот, срывалась с места за утками и гусями, приготовиться к тому, что, разбежавшись, она не сможет остановиться и полетит вперед через голову, подхватить ее, отряхивать пыль и целовать слезы на раскрасневшемся личике, стараться рассмешить. Впереди у нее была вся жизнь.

   Ник видел в зеркале лицо взрослого человека, и перед ним мелькали обрывки воспоминаний о том времени, когда ему самому было шесть лет.

   Торт на день рождения в виде поезда на шоколадных рельсах; волшебные огни вокруг сцены с колыбелью в рождественской витрине; ангелы с золочеными крыльями и овцы, шерсть которых была из кудрявых древесных стружек; крошечные бутылочки шампанского с пеной для купания в оставленном под елкой чулке; разбудившие его поздно ночью крики матери и такое громкое хлопанье дверьми, какого он прежде никогда не слышал. Роза, наверно, будет вспоминать парк, свой ярко-красный шарф и уток с гусями, которых она гоняла. Да, он был рад, что она родилась, он любил дочь. Но Марианну он ненавидел.

   Кейтлин тоже ненавидела Марианну, занимала по отношению к ней жесткую позицию и заявляла, что та позорит женщин. Нику это приносило облегчение, поскольку он знал, что Марианна изо всех сил старалась выставить себя пострадавшей стороной – несчастная женщина, брошенная бесчувственным мужчиной, оставленная с ребенком на руках, тогда как он безнаказанно освободился от своих обязанностей. В такой версии событий, которая, как он знал, негласно принята многими из его знакомых, был упущен ряд важных фактов. Во-первых, Марианна хотела ребенка, а он – нет. Во-вторых, Марианна перестала принимать таблетки, ничего ему об этом не сказав. В-третьих, она сделала это тогда, когда было очевидно, что их отношения подходят к развязке. В-четвертых, сказав ему об этом, она также сообщила, что решение о том, что делать дальше, будет принимать она сама и никто другой, кроме нее.

   После рождения Розы какое-то время казалось, что все устроится. Ник стал жить отдельно, договорившись о финансовой стороне и о том, когда он будет ухаживать за ребенком. Однако период гладких отношений был недолгим, и особенные неприятности возникли, когда Ник начал встречаться с Кейтлин. Стали раздаваться звонки поздним вечером, кто-то долго молчал, а потом просто клал трубку. Иногда Марианна начинала выкрикивать оскорбления, пару раз она даже приходила и начинала колотить в дверь: «Ублюдок, ублюдок. Проклятый ублюдок, опять с этой шлюхой. Открой чертову дверь, трусливый ублюдок! Выходи, стерва!» Ник очень боялся, что однажды Кейтлин ответит, потому что она не уступила бы Марианне. Однако обычно она закрывала голову подушкой и сквозь скрежет зубов требовала, чтобы Ник избавился от Марианны.

   Когда-то Ник поклялся, что никогда не будет вести себя в присутствии своих детей так, как вели себя его родители при нем, его брате и его сестре. Но однажды, когда он забирал Розу из дома Марианны, они стали ругаться, и та налетела на него, впившись ногтями в лицо. Они боролись в гостиной. Ник повернул женщину и удерживал ее руки подальше от своих глаз.

   – Сумасшедшая сука, чертова ненормальная сука!

   Повернув голову, он увидел стоявшую в дверях девочку, по лицу которой ручьем текли слезы.

   – Папа, перестань, не трогай маму, не бей маму.

   Он отпустил руки Марианны, она встала рядом с ним, тяжело дыша от физических усилий и ярости, и они оба смотрели на фигурку малышки, которую произвели на свет.

   Постепенно буйные сцены прекратились, и в последнее время Ник мог отчасти ослабить напряжение. Теперь между ними установилась мрачная ненависть, взаимное озлобление. Нику казалось, что его одурачили; Марианне казалось, что ее предали. Ненависть росла и набирала силу, из младенчества она перешла в детство, и у нее впереди была целая жизнь. И ни один из них не знал, что с этой ненавистью будет дальше, какая бурная юность предстоит ей в скором времени.

   Ник поднялся и подошел к окну. Дождь был таким мелким, что у него не хватало сил долететь до земли, и ветер бросал капли на оконное стекло. Это была его квартира; Кейтлин жила здесь вместе с ним, но квартира была его. Отец дал Нику денег на первый взнос, убеждая купить жилье, пока цены на рынке не поднялись. В конце концов, он нашел эту квартиру на Страуд-Грин-роуд в десяти минутах от станции метро «Финсбери-парк». Район не ахти, но все же это был Северный Лондон, и квартира Нику нравилась, особенно садик на крыше сзади, откуда был виден небольшой городской парк: люди играли в шары, запускали змеев, жаловались друг другу на свои беды, гуляли с собаками, а летом этот парк долго освещался лучами заходящего солнца. Ник наконец освободился от Марианны: здесь она не могла предъявлять к нему требования, отсюда он мог никуда не уезжать, если ему того не хотелось. Это была его квартира.

   Кейтлин вернулась в комнату, жуя кусочек жареного хлеба с черным густым соусом. Она ничего не сказала и стала рыться в бумагах, лежавших на столе, зажав хлеб во рту, чтобы делать это обеими руками.

   – У нас все равно не было никаких планов на субботу, – сказал Ник. Внезапно он почувствовал усталость.

   Глядя на него, Кейтлин дожевала, а затем проглотила свой тост.

   – Мы всегда можем снова посмотреть «Бэйба».

   Ник не понял, был ли в ее словах сарказм. Она смеялась больше, чем Роза, когда мыши пели «Голубую луну». Хотя Кейтлин ненавидела Марианну, но ласково относилась к Розе и иногда явно радовалась ее присутствию, поскольку это избавляло от необходимости идти на какие-нибудь вечеринки или общественные мероприятия. Это не значит, что Кейтлин сторонилась общества – она любила компании, но терпеть не могла толпу, неудобства и очереди. Особенно если толпа и очереди состояли из людей, связанных со СМИ, – к этому классу людей она испытывала глубокое презрение. Кейтлин всегда была категорична в своих симпатиях и антипатиях: она редко допускала исключения или принимала неоднозначность ситуации. Ее неодобрение временами тоже выглядело эксцентрично: Кейтлин могла подняться и гордо выйти из зала, если в фильме показывалась погоня на автомобилях, и заставить ее вернуться было невозможно. Все автомобильные погони были скучными, а все фильмы с ними – плохими, так же как ничего хорошего она не находила в научной фантастике и мюзиклах. Равным образом то, что нравилось Кейтлин, было объективно хорошим, и спорить здесь не о чем. Те, кто говорил, что не любит Шекспира, были, по ее мнению, просто глупы и не стоили того, чтобы она тратила на них свое время.

   Благодаря такой убежденности Кейтлин очень успешно справлялась со своей работой юрисконсульта по социальному обеспечению. Если она решала, что миссис X имеет право на пособие по нетрудоспособности или мистеру Y дали неверные сведения относительно его прав по оплате жилья, то начинала с систематическим упорством преследовать соответствующее правительственное учреждение, которое в результате обычно изнемогало и с позором сдавалось. Кейтлин же возвращалась домой с букетами цветов и коробками конфет от благодарных клиентов.

   Ник познакомился с Кейтлин, когда работал над документальным фильмом о тех, кто попал в тюрьму за неуплату подушного налога. Он сразу влюбился: ему нравились ее цепкость, как у терьера, ее ирландское происхождение – в противоположность его чисто английским корням, умение хорошо делать свое дело, кокетливость, с которой девушка высмеивала его невежество и наивность в политике. Нику нравилось, что Кэйтлин могла выглядеть сурово или обворожительно, в зависимости от своего настроения и усилий, которые готова была к этому приложить. Она вышла из рабочего класса, но не стремилась выставлять это напоказ, чтобы получить какие-то выгоды. Однако Нику потребовалось немалое время, чтобы сблизиться с ней. Он был умен и понимал, что неразумно выбирать себе женщину, которая ему не подходит, и что следует играть в полную силу. Ник был очарователен; он окружил избранницу постоянным вниманием; он приглашал ее в разные места. Кейтлин по-прежнему сохраняла насмешливый тон по отношению к нему и его окружению, но однажды Ник набрался смелости взять ее за руку и предложить вернуться к нему домой, чтобы провести ночь вместе. В ответ девушка рассмеялась, поцеловала его и сказала: «Я уж думала, что никогда не услышу этого от тебя».

   – Если в субботу мы останемся дома с Розой, – сказала Кейтлин, – то я хочу куда-нибудь выбраться в пятницу, но чтобы там не было Карла, Уилла и прочих. Только мы с тобой.

   Прежде чем он успел ответить, снова зазвонил телефон. Оба посмотрели в его сторону, и Ник взял трубку. Если бы оказалось, что это звонила Марианна, намеревавшаяся продолжить стычку, то он хотел просто бросить трубку.

   – Могу поспорить, ты не догадываешься, кто тебе звонит.

   – Кто это?

   – Это Джордж. Джордж Ламиди.

   – Вот как, отлично, э-э-э… ты говорил, что хочешь что-то рассказать мне. О каком-то твоем друге, да?

   – Да, хочу, но не по телефону. Давай лучше где-нибудь встретимся на этой неделе.

   – Отлично. В четверг вечером?

   – Годится. Где?

   Ник понятия не имел, где живет Джордж или где он частенько бывает. Когда-то он жил в Воксхолле. Лучше всего встретиться в центре, но не в слишком людном месте, им ведь надо говорить.

   – Нам нужно такое место, где можно поговорить, – ответил Джордж, как будто прочтя его мысли.

   – Есть одно местечко на Рассел-сквер, большой отель с баром. Он всегда полупустой. Может быть, там?

   – Давай сначала встретимся на станции метро. Так будет проще. Там, кажется, есть подъемники[7]?

   – Есть.

   – Тогда наверху около подъемника.

   Ник положил трубку и некоторое время смотрел на нее.

   – Это тот парень, который был на вечеринке, – сказала Кейтлин утвердительно. – Знаешь, возможно, у него есть что-нибудь интересное для тебя.

   – Возможно, есть, – согласился Ник, – а возможно, что и нет.

   – Вполне вероятно, – теперь Кейтлин издевалась над ним, – что это окажется одним из двух.

Mi cielito lindo[8]

   Я человек незаметный, но отнюдь не пустой. Время и пространство борются во мне, воспоминания сменяются, как картинки в калейдоскопе: история и география, люди и города, запахи и мелодии – все, что давно ушло, но не забыто.

   Сначала расскажу вам о своем доме.

   Монтевидео – неторопливый город башен и куполов, старых кадиллаков, длинных проспектов, вьющихся вдоль побережья, пляжей и волн, накатывающихся на берег, где по ночам можно видеть слившиеся силуэты молодых парочек. Это порт, а потому это город борделей, баров и молодых моряков, сошедших на берег в увольнение. Монтевидео – столица государства, официально называющегося Republica Oriental de Uruguay[9] (терпеть не могу, когда англичане произносят «ю-ругвай»), и стоит на реке Рио-де-ла-Плата[10] (куда мелодичнее, чем просто «река Плейт», как переделали на свой лад англичане, у меня это ассоциируется с выщербленной тарелкой[11]) в том месте, где в давней войне было потоплено немецкое военное судно. Свет и красота: солнце над гаванью в предвечернюю пору, палисандровые деревья весной, светло-серый оттенок старинных зданий.

   Но я ведь собирался рассказать о своем доме. Однако, как наш самый известный поэт Бенедетти сказал о Монтевидео, Esta es mi casa – это мой дом.

   О своем доме мне трудно рассказать по той причине, что… о своем доме мне трудно рассказать… Но какая же все-таки причина?

   Может быть, лучше – и это не будет неуместным отклонением от темы – вспомнить Тупака Амару[12], великого касика[13] инков, поднявшего отчаянное восстание против испанцев. Неудивительно, что его предали, отдали в руки врагов и четвертовали на главной площади в Куско, который теперь находится в Перу. Ничего хорошего не предвещало и родство с Тупаком Амару, поскольку испанцы объявили, что его злокозненная родня тоже должна быть уничтожена, и с систематичностью и энтузиазмом приступили к выполнению этой задачи.

   Но сама поэзия восстания! Символическое значение, которое приобрели побежденные повстанцы! Потому что испанцы, конечно, проиграли – полностью проиграли, поскольку Тупак Амару, независимо от того, какова была его история в действительности (историки утверждают, что он также не гнушался устраивать небольшую резню), увековечил себя в памяти народов всего континента. Поэтому когда какие-нибудь перуанские офицеры, японские бизнесмены или дипломаты-гринго с ужасом замечают, что официант, вместо того чтобы предложить им еще виски или волован, начинает размахивать АК-47, и что прием у посла принимает неожиданный и нежелательный оборот, то любопытно отметить, что эти перуанские повстанцы, переодетые в официантов, действуют от имени Революционного движения «Тупак Амару».

   Вот поэтому два десятилетия назад в нашем неторопливом Монтевидео, городе башен и куполов, группа решительно настроенных идеалистов сражалась с коррумпированным и крайне жестоким правительством, снова оживив имя того вождя, трагическая гибель которого была продемонстрирована толпе на главной площади Куско. Мы были членами Movimiento de Liberation National[14] – тупамарос. Мы должны были привести страну к счастью. Мы должны были создать НОВОГО ЧЕЛОВЕКА.

   Конечно, наследие Тупака Амару – это боль поражения, и те, кто присваивает себе его имя, обречены присоединиться к побежденным, войти в бесчисленную армию сломленных духом. Наши переодетые официанты играли в футбол, когда под ногами у них разорвалась бомба и бойцы специального подразделения ворвались в посольство, великодушно прикончив парочку остававшихся там перепуганных юнцов. Имя Тупака Амару обычно не приносит счастья.

   Тупамарос! Городские партизаны! Какой трепет должны вызывать эти слова, ассоциирующиеся со страстными темноволосыми женщинами и красавцами мужчинами в черных беретах, с поэтическими душами, вроде Че Гевары. И какая жалость, что многие из них разделят муки того вождя, имя которого они почитают. Однако это произойдет не под жарким солнцем и бесцеремонными взглядами буржуа, покручивающих зонтики от солнца; они будут корчиться в крови, дерьме и блевотине в темных подземельях того же самого города, на вьющихся вдоль берега проспектах и в тени палисандровых деревьев, или их вытолкнут из самолета, пролетающего над ледяными водами Рио-де-ла-Платы. Кое с кем из этих людей я был знаком. Они представлялись как El Negro, La Paloma, El Flaco, La Gaviota[15]. Женщины часто брали себе имена птиц, и я вздрагиваю при мысли об их сломанных крыльях. Некоторые из них жили у меня в доме.

   На самом деле у меня был не дом, а всего лишь квартира в верхнем этаже старого здания, невдалеке от исторического центра города. Мы покрасили двери и ставни в ярко-зеленый цвет, оставив белым все остальное. В квартире имелся поросший бугенвиллией балкон с белыми креслами, и весной мы сидели там по вечерам, наблюдая за медленным движением судов по огромной реке, сверкавшей на солнце, а дувший с океана ветер уносил со стола газеты, и мой маленький сын гонялся за ними. Конечно, воспоминания эмигранта (если меня можно так назвать), так же как и память о прежней любви, вещь лукавая: скучные дождливые дни уступают место щемящей сладости весенних вечеров.

   Когда я впервые примкнул к этим людям, мой дом служил надежной явкой. И поэтому жить в нем стало очень опасно. Настолько опасно, что я потерял свой дом с зелеными ставнями, потерял в тот момент, когда он перестал быть надежной явкой; в тот момент, когда я однажды проснулся и увидел, что кто-то роется в моих вещах, а к моей голове приставлен пистолет; в тот момент, когда я понял, что нас предали – так же как Тупака Амару сотни лет назад.

   Поэтому рассказывать о своем доме мне трудно, так как иногда, думая о нем, несмотря на идеализированные в ссылке воспоминания, я чувствую в себе что-то очень хрупкое и чувствительное, – будь я религиозен, можно было бы назвать это моей душой, – то, что привязано к могучим лошадям, скачущим в разные стороны.

   И вот я попал из Монтевидео в Лондон, с несколькими остановками по пути. И стал невидимкой. Если кто-то хочет научиться быть невидимкой, ему достаточно взять в руки швабру и ведро. Это может оказаться не так уж плохо. Иногда меня радовала моя невидимость. Я мыл туалеты и подметал пол на станциях метро, в банках, редакциях газет и университетах. Я даже подметал кабинет преподавателя университета, там висела большая карта Уругвая и была целая полка книг по истории наших знаменитых тупамарос. Сейчас я работаю в офисе телекомпании, и это легкая работа, потому что я здесь старший, хотя и получаю немногим больше, а иногда по ночам я мою туалеты в ночном клубе с крайне обманчивым названием «Sublime». По-английски это произносится «саблайм» и обозначает что-то вроде «величественный, возвышенный, грандиозный», хотя ничего подобного тут нет и в помине.

   Я рад, что работаю с соотечественником, тоже уругвайцем. Как и многие другие молодые уругвайцы, он больше не живет на родине. Правда, нас тут не так много, и по численности мы безнадежно уступаем нигерийцам и колумбийцам, поэтому мне приятно работать вместе с Франсиско Гонсалесом, или, как его жестоко, но с юмором называют колумбийцы, Pobre Poncho[16]. Бедным Панчо его прозвали из-за истории, в результате которой он сюда попал. Она связана не с политикой, а с любовью. Бедный Панчо совершил ошибку, влюбившись в английскую девушку на пляже одного очень красивого места под названием Пунта-дель-Дьябло, на юге Бразилии. А эта девушка – несомненно, под влиянием солнца, прохладного вина, набегающих на берег волн Атлантического океана и прелестного отеля – влюбилась в Панчо. Ау qué lindo![17] Она училась и должна была один год провести за границей, чтобы написать диссертацию о правах человека и безнаказанности преступников в Уругвае. В числе сувениров, которые девушка привезла с собой в Лондон, – ожерелья из акульих зубов из Пунта-дель-Дьябло, кожаной сумки, избранных сочинений Бенедетти – был и ее новый экзотический приятель, Франсиско «Панчо» Гонсалес.

   Однако в Лондоне произошло непредвиденное. Иллюзии развеялись, все стало выглядеть в ином свете, и бедный Панчо лишился обаяния новизны. Достаточно сказать, что умение произнести «это дверь» или «сахар, пожалуйста» и ничего больше по-английски – очаровательно в Южной Америке, но не в этом огромном городе, где парень стал лишь еще одним глупым и смущенным иммигрантом. А кроме того, единственной работой, которую уругваец мог получить, было мытье посуды и уборка офисов. (Это казалось тяжело и для самого Панчо, который вышел из богатых кварталов Монтевидео и, среди прочих благ жизни, имел прислугу.) Дела пошли плохо: красотка стала грубо разговаривать с Панчо, жаловаться на отсутствие денег, рассеянно ворошить свои светлые волосы, в которых запуталось его простое сердце, и говорить, что ее удручает их положение и его грубые латиноамериканские замашки настоящего мачо.

   Дело приняло скверный оборот, и теперь бедный Панчо работал уборщиком, не желая возвращаться в свой квартал Поситос и смириться с поражением, не желая признаться даже самому себе в том, что его отношения с Софи – которая по-прежнему великодушно отмечала его помощь в разделе «Благодарности» своей диссертации – не живее, чем Тупак Амару. А колумбийцы дразнят парня, водят в бары с латиноамериканской музыкой и советуют забыть этих холодных чопорных гринго и найти себе какую-нибудь прелестную chicolita[18], которая умеет mover la colita[19]. Но бедному Панчо не нужна никакая chicolita, ему нужна Софи, и колумбийцы театрально перерезают себе запястья, прижимают руки к сердцу, танцуют танго со своими швабрами, напевая при этом: Ay Sophie, rompacorazones, mujer traidora, porqué no vuelves a tu Pobre Panchiiiiii-toooo?[20]

   И бедный Панчо грустно улыбается.

   Он совершенно вне политики, этот мой юный соотечественник. Иногда, когда мы делаем перерыв в работе, он говорит мне: «Дон Орландо, вы ведь были связаны с тупамарос и со всеми этими ужасами. Зачем все это вообще затеяли?» Мне смешно, когда он называет меня «дон Орландо» – типичная для Панчо манера. Кроме того, я не так стар, как может показаться. И тем не менее, когда один из чилийцев полушутливо назвал меня Ese Supervisor Uruguacho, Tupamaro Conchasumadre[21], Панчо пришел в неистовый гнев и бросил в парня металлическое ведро, раскроив ему лоб. В результате едва не возникла всеобщая потасовка, поскольку колумбийцы, несмотря на постоянные поддразнивания Панчо, относятся к нему как к талисману, а затем в драку вступили нигерийцы, готовые подраться с колумбийцами из-за вечного спора о том, чья футбольная команда лучше, а чилийцы быстро разделились согласно принадлежности к политическим партиям и стали драться между собой. Непонятно было, что задело Панчо – оскорбление меня лично или уругвайцев вообще. Сам он сказал лишь одно:

   – Вы знаете, дон Орландо, я всегда терпеть не мог надменность и la boca sucia[22] чилийцев.

   – В таком случае, – сказал я, – хорошо, что у нас здесь нет аргентинцев.

   – Почему? – спросил он.

   Иногда он оказывается тугодумом, бедный Панчо. У Софи наверняка было достаточно времени, чтобы заметить это.

   Мой сын – он занимается компьютерами – иногда спрашивает, зачем мне эта работа, и покровительственно объясняет, что мне было бы выгоднее получать пособие по безработице с доплатой на жилье. Я отвечаю ему, что люблю свою работу, и это отчасти правда. Мне нравится находиться среди людей. Где еще я мог бы услышать историю бедного влюбленного Панчо? Правда, я не рассказываю сыну, как одиноко было бы мне без этой работы, что без нее мое общение с людьми ограничивалось бы его случайными приездами ко мне домой, чтобы поесть asado[23] и доказать что-то своим девчонкам. «Но ты хотя бы мог подыскать себе работу получше, – говорит он. – Ты же образованный человек, ты мог бы устроиться получше, чем убирать офисы. Ты же был журналистом божьей милостью». Я только улыбаюсь и не возражаю ему, потому что, на свой манер, мой сын иногда бывает так же глуп, как Панчо. Раньше я был журналистом, а теперь я уборщик. Я не смотрю на это как на трагедию, насмешку судьбы над изгнанником. Я больше не хочу быть журналистом, да и не смог бы быть им дальше. Я прихожу на работу, разговариваю с Панчо, отрабатываю свою смену и иду домой. Я не нуждаюсь в посторонней помощи. Я не из числа тех символических профессоров, специализирующихся на биологии моря, которых тяжелая рука диктатуры или смертельные объятия неолиберальной экономики вынудили пойти в водители такси.

   Есть одна песенка, которую я постоянно напеваю. Я пою ее, чтобы успокоить нервы, мурлычу себе под нос, когда мою туалеты в клубе «Саблайм» или чищу мусорные корзины в коридорах офисов телекомпаний. Когда я пою, то вспоминаю того человека, о ком мне больно думать и память о котором так же мучительна, как память о моем ненадежном доме с зелеными ставнями; я пою эту песню в 73-м автобусе и когда пешком возвращаюсь поздним вечером домой, в холодную мокрую ночь, каких не бывает в мире, кроме этого города:


Cielo, mi cielito lindo,
Danza de viento y juncal
Prenda de los Tupamaros
Flor de la banda oriental[24].

Взаперти

   Ник Джордан очень хотел иметь мужество и убеждения. Он с благоговением рассматривал фотографии охваченных пламенем мучеников, которые облили себя бензином и подожгли, и думал о том, какие сверхпобуждения могли оказаться сильнее естественного стремления к самосохранению и страха боли. Он думал о жертвах пыток, исторгающих презрение к своим палачам сквозь стиснутые мукой зубы, и что сам он в таких условиях исторгал бы лишь имена и адреса всех своих друзей. Ник не был уверен, что проявил бы мужество даже не в столь экстремальных ситуациях. Он восхищался ирландской журналисткой, которая выразила свое презрение дублинскому криминальному сообществу и поплатилась за это жизнью. Правда, кое-кто говорил, что на самом деле все было не столь героически, но Джордан не желал об этом слышать.

   Ник пришел к заключению, что главная его проблема заключалась в следующем: он хотел быть героем, но не умереть героем. Очевидно, мало кто стремился к последнему, но некоторые были готовы к этому – или, во всяком случае, к страданиям – как к неизбежной опасности, связанной с храбростью. Он вспомнил фотографию военных действий в центральноамериканской стране, на которой молодой партизан стрелял, стоя на колене рядом с телом мертвого товарища. Теперь у этого молодого солдата были воспоминания и рассказы – возможно, и ночные кошмары, – а его товарищ превратился в прах. Но нельзя выжить, если не смириться с возможностью стать тем, другим, трупом, все еще сжимающим лежащую рядом винтовку. Ник не был уверен, что готов к такому риску, и его угнетала эта трусость, которую он считал ужасной и разрушительной слабостью, особенно для людей его профессии.

   Когда он разговаривал об этом с Кейтлин, она убеждала его, что храбрость и трусость – не какие-то раз и навсегда заданные качества. Никто не знает, когда он может оказаться храбрым, но такая возможность есть у всех и может проявиться в самый неожиданный момент. Может быть, у него просто не было случая проверить себя. Она напомнила о своем друге Дереке, который боялся всего на свете: самолетов, лифтов, метро, голубей, замкнутого пространства, неограниченного пространства, рака, толпы, детей, кинотеатров, штормов и собак, не считая более мелких страхов. И этому Дереку сломали в метро нос и выбили два зуба, когда он вступился за выходца из Азии со следами кожной болезни витилиго против нескольких подвыпивших болельщиков «Сандерлэнда», возвращавшихся на Кингс-кросс. Это все очень хорошо, думал Ник, но поступил бы он так же, как Дерек, или сделал бы вид, что ничего не замечает, и вышел на следующей станции?

   Не было ли это желание храбрости и стремление не оказаться слабым какой-то экзистенциальной потребностью скрыть другие пороки своей личности? Ник не принадлежал к миру, в котором права не ограничены, но в этом мире было достаточно привилегий, чтобы линия его жизни оказалась вполне предсказуемой. Иногда у него возникало острое желание выйти из отведенного ему русла, нарушить правильный и заранее предусмотренный порядок вещей, чтобы почувствовать, что он действительно живет.

   Ник был достаточно проницателен, чтобы не испытывать благодушия ни по отношению к себе, ни по отношению к тому миру, в котором он обретался. Он не питал особой симпатии к Рону Драйверу, но был не слишком высокого мнения и о своих коллегах, чье честолюбие умерялось лишь цинизмом, они готовы были карабкаться наверх с максимальной скоростью, какую только допускало соблюдение приличий. Без этого твоя карьера была закончена, ничто другое не принималось в расчет, и у подвергшегося наказанию оставалось мало возможностей восстановить свои права.

   Джордан лелеял желание справиться с какой-то трудной задачей, сделать что-то отчаянное, смелый шаг, который позволит ему не только проверить себя, но и даст возможность насладиться восхищением окружающих, чего в глубине души он жаждал более всего. Нельзя сказать, что он не замечал стоящего за этим эгоизма: он готов был честно в нем признаться. И все же он так же честно готов был допустить, что признание вины ее не умаляет. Жизнь должна быть яркой, жизнь должна быть страстной, жизнь должна быть волнующей, но чем он готов был пожертвовать, чтобы сделать ее такой? Его жизнь была комфортной и, по большей части, приятной; возможно, честнее было бы благодарить за это судьбу. И все же его самолюбие не было удовлетворено, Ник хотел бросить вызов судьбе, поставить все на карту и посмотреть, что из этого выйдет. Он чувствовал, что не все его способности востребованы.

   Эти мысли еще сильнее завладели им после встречи со старым приятелем на той вечеринке на крыше. Когда-то их жизненные дороги разошлись, но теперь странным образом пересекались снова, и сейчас он шагал по Блумсбери, чтобы встретиться с тем, кого еще несколько дней назад практически не помнил и не рассчитывал опять увидеть. Наступили сумерки, и иностранные студенты стояли перед своими освещенными ночными огнями общежитиями, изучая карту города; на скамейках скверов сидели парочки, нервно, как прелюбодеи, сжимая ладони друг друга; в освещенных окнах колледжей и институтов можно было видеть студентов, с вниманием или безразличием слушавших преподавателей. Предстоявшая встреча вызывала у Ника некоторое беспокойство. Его смутила резкость Джорджа в саду на крыше, и он совсем не испытывал желания, чтобы кто-то оценивал, каким он был в прошлом.

   Джордж, как Ник, в общем-то, и предполагал, опаздывал. Еще раз взглянув на часы и подумав, не вернуться ли домой, он увидел улыбающегося Джорджа, идущего в его сторону с вытянутой рукой. Они пошли к отелю, с некоторым напряжением поддерживая разговор, как те, кто давно не виделся и плохо знает друг друга.

   – Это не самый хороший отель, – сказал Ник. – Мы можем пойти в паб или другое место, если ты хочешь.

   – Все равно. Мне главное – поговорить.

   – Ну, поговорить там можно.

   Бар отеля находился на углу и был пуст, если не считать японца, болтавшего от скуки с барменом в бабочке, который вытирал стаканы. Интерьер отеля был выдержан в розовых и серых тонах, по стенам висели незапоминающиеся картины пастельных оттенков, а филиппинка в переднике опрыскивала листья каких-то больших растений. В баре играла тихая музыка. Песня «Все мои чувства полны тобой» вилась подобно дымку над столиками и пепельницами. Бармен обрадовался возможности обслужить кого-то другого и прекратить беседу с японцем.

   – Да, – сказал Ник, осторожно поставив пиво на столик, – неожиданная у нас с тобой получилась встреча в прошлый раз. Как твой отец? По-прежнему работает на почте?

   – Он вышел на пенсию и вернулся в Лагос. Чертов город – никакого порядка. Отец не садится на рейсы, которые прилетают ночью, потому что по дороге из аэропорта могут ограбить. Он тридцать лет гнул спину в этой проклятой стране и теперь должен бояться, чтобы у него не украли деньги, когда он возвращается.

   Ник кивнул.

   – Как он называл эту еду, которую советовал мне обязательно попробовать, если я поеду в Нигерию?

   Он вспомнил комнату Джорджа и хохот мистера Ламиди, угрожавшего отвезти его в Нигерию и заставить съесть… как это называлось?

   – Гари, – засмеялся Джордж. – Миска этой штуки вырубила бы тебя, дружище.

   – Ты разговариваешь совсем как он.

   – Думаю, это неудивительно.

   Последовавшая пауза была внезапно прервана звонком мобильного телефона Джорджа. Он достал мобильник.

   – Да. О боже… Нет… Не знаю… В конце концов, это не мои проблемы… Джейсон, постарайся справиться… Послушай, у меня сейчас встреча… пока. – Все это он произнес все тем же слегка усталым и чуть раздраженным тоном, затем закрыл телефон и положил его на стол перед собой, некоторое время рассматривая, прежде чем снова поднять стакан с пивом. И вдруг Ник понял, что Джордж несчастен. Не в данный момент, а в целом, в жизни. Его резкость и горечь были частью какого-то более общего страдания, в котором он, возможно, никогда не признается – во всяком случае, не Нику. И все же это чувствовалось в выражении усталой раздражительности, в легкой тоске разочарованного ума.

   – И давно ты занимаешься такой работой? – спросил Ник, кивнув бармену, который переменил им пепельницу.

   – Слишком давно. Я как-нибудь вечером вытащу тебя прогуляться, Ник. Со мной тебя всюду пустят. Тебя и твою девушку, Кейтлин. Мне нравится ее имя. Но тебе нужно будет подготовиться для серьезной вылазки. Я мог бы показать тебе кое-что интересное… – Он затих, как будто эта мысль уже стала ему неинтересна.

   Ник кивнул.

   – А что с этим, о чем ты собирался рассказать мне?

   Последовала пауза.

   – У тебя есть сигареты? – спросил Джордж.

   Ник протянул ему сигарету и положил пачку на стол.

   – Бери сколько нужно.

   – Много ты встречал людей, которые попали в тюрьму за то, чего никогда не совершали?

   – Да, немало.

   – Это самое ужасное, что может произойти в жизни. Оказаться запертым в камере, голые стены кругом, и еще какой-нибудь псих, который мечтает вставить тебе в задницу. И все за то, чего ты никогда и не совершал…

   Ник кивнул. Мысль о тюрьме всегда ужасала его, независимо от того, виновен был человек или нет. Время тянется бесконечно, ты сам себе не хозяин – полное лишение свободы воли и индивидуальности. «Взаперти» – в этом выражении уже слышалось насилие. Он допускал, что в этом была одна из задач тюрьмы – запугать человека так, чтобы впредь ему неповадно было делать то, чего ему делать нельзя, чтобы максимально сократить количество потенциальных преступников.

   – У меня есть друг, хороший друг. Отбывает пожизненное. За то, чего никогда не совершал.

   – За что его посадили?

   – За убийство. Но он не совершал его.

   – Как это произошло?

   – Он был охранником в одном из клубов в Восточном Лондоне. Ужас, что там творится, – хуже, чем в этом чертовом Лагосе. Короче, мой товарищ работал в этом клубе. А того парня однажды вечером избили на улице. Сильно избили: он два месяца был в коме, после чего решили отключить его от аппарата жизнеобеспечения. Мой товарищ выкинул этого парня из клуба, и его обвинили в убийстве. Но он не убивал.

   – Но он же выставлял убитого из клуба? Свидетели были?

   – Да… – сказал Джордж раздраженно, – свидетелей было много. Но, как я уже говорил, убийца не он.

   – Но что показали свидетели? Что твой приятель только вытолкал бедолагу на улицу или что они видели, как он его бил?

   Джордж опустил голову и некоторое время молчал.

   – Некоторые показали, что видели, как он делал это. Но я знаю, что это неправда.

   – Откуда ты знаешь?

   – Я знаю своего друга. Он не мог этого сделать.

   – Он должен был вызвать в суд тебя, чтобы ты засвидетельствовал его благонравие. – Ник сам удивился своему сарказму, а Джордж пристально взглянул на него. – Послушай… – продолжил Ник, – я хочу сказать, что здесь особенно не развернешься. Есть некий малый, который сидит в тюрьме за убийство и признает, что вывел того парня на улицу, и есть свидетели, видевшие, как все произошло, но дело нужно отправить в апелляционный суд, поскольку друг этого малого заявляет, что «тот никогда не мог этого сделать».

   Джордж помолчал, глядя на Ника серьезно, но не враждебно.

   – Жаль, что я не вытянул из него больше. Он немного тронулся, что и неудивительно, если учесть, сколько ему предстоит пробыть в тюрьме. Он неохотно говорит о том, что произошло, хотя я и пытаюсь найти того типа – шотландца, которого он упомянул. Это нелегко, потому что тот больше не работает в Лондоне.

   – Кто? – спросил Ник рассеянно и раскаялся в своей невнимательности, потому что Джордж посмотрел на него с осуждением и разочарованием.

   – Тот тип, шотландец.

   Последовала новая пауза. Ник почувствовал, что его тоже охватывает разочарование. Не то чтобы ему было неинтересно, но он уже чувствовал, что здесь не за что зацепиться.

   – И что, по твоему мнению, я могу здесь сделать? – спросил он наконец.

   – Но ведь это твоя тема – люди, отбывающие наказание за преступление, которого не совершали?

   – Да. Но нужно иметь достаточно материала, чтобы доказать обратное: свидетели, не вызванные в суд, юридическая некомпетентность, какие-то доводы в пользу того, что человек не мог этого совершить. И необходимо убедиться во всем этом самому, прежде чем делать программу.

   – Хорошо, пусть это будет не телевизионная программа. Ты же пишешь и для газет. Ты можешь написать в одну из газет, которые любят такие темы. Подумай об этом.

   В голосе Джорджа почувствовалось отчаяние, что еще больше убедило Ника в безнадежности этого дела.

   – Но ты не дал мне ничего, за что можно зацепиться. Статья получится не слишком длинной: «Я пошел выпить со старым школьным товарищем, который сказал, что знает человека, сидящего в тюрьме за то, чего не совершал; он настолько верит своему другу, что я теперь тоже абсолютно убежден в его невиновности…»

   – Старик, зачем столько цинизма? Даже если ты прав, почему тебя не волнует, правду я говорю или нет? Ты же журналист, черт тебя дери, и это твоя работа – найти что-то новое. Пусть мы с тобой не виделись долгие годы, но если бы мы встретились и ты сказал мне: «Слушай, Джордж, у меня проблемы. Какие-то типы преследуют моего друга, и мне нужна помощь. Требуется два десятка злобных ниггеров на машинах, чтобы они вправили мозги этим ребятам», я бы даже не поинтересовался, есть ли у этих типов убедительные причины охотиться за твоим другом, я просто сделал бы это для тебя без всяких вопросов.

   – Почему?

   – Что почему?

   – Почему ты так поступил бы?

   – Потому что это мой долг. Потому что мы вместе учились. Потому что я считал тебя странным, и потому что мы катались вместе на роликах и ты заходил иногда ко мне домой, и потому что я не такой интеллектуал и циник и не стал бы требовать каких-то доказательств в качестве гарантий.

   Последовало молчание. Повышенный тон, в котором разговаривал Джордж, привлек внимание японца. Тот повернул голову назад, улыбаясь им обоим. Но собеседники со злостью глянули на него, и японец отвернулся обратно к бармену.

   – Послушай, я, конечно, все понимаю. Но было бы глупо с моей стороны обещать тебе то, чего я не могу сделать. Я ознакомлюсь с этим делом и посмотрю, что тут в моих силах. Но и ты должен мне побольше рассказать. Ты знаешь, кто это сделал?

   Джордж покачал головой.

   – Подробности мне неизвестны, а Крис не очень разговорчив. Я знаю, что здесь замешана девушка. Он не хочет говорить о ней, а она – главная во всей этой истории. Но я могу попытаться найти тебе кое-кого. Есть этот человек, о котором я сказал и который там работает. Правда, тогда он там еще не работал. Все равно с ним, возможно, стоит поговорить. Я до него доберусь. Я не думаю, что это такая уж сложная история. Главное – разговорить людей.

   Ник снова кивнул. Японец забирал свои сигареты и зажигалку, прощаясь за руку с барменом. За окном спешили прохожие, иногда заглядывая в освещенный розовым светом бар. Ник погрузился в свои мысли, думая о Розе и о том, кого можно было бы попросить забрать ее в воскресенье. Зазвучала версия «Yesterday». Вошла парочка туристов и села за соседним столиком. Язык, на котором они разговаривали, был незнаком Нику, и он подумал, не израильтяне ли они. У женщины было удивительно красивое лицо.

   – Чем вызван твой интерес к этому делу? Почему ты так хочешь ему помочь? – спросил Ник Джорджа, стараясь не смотреть на женщину.

   – Иногда ты просто должен что-то сделать, вот и все, – ответил Джордж. – Несправедливо, что мой друг там. Однажды он оказал мне большую услугу, и я этого никогда не забуду.

   Джордж взял со стола телефон и стал надевать пиджак, висевший на спинке стула. Парочка, показавшаяся Нику израильтянами, стала спорить между собой, пытаясь не повышать голоса, и их разговор превратился во взбешенный шепот. По щеке женщины потекла слеза: она в смятении теребила прядь своих волос. Мужчина был в гневе и жестикулировал. Это единственное, что Ник видел и понимал в разыгравшейся между ними драме. Он старался не смотреть на соседей и снова обратился к Джорджу.

   – И куда ты теперь направляешься?

   – Хочу повидать детей.

   – Сколько их у тебя?

   – Двое. Чиерис и Сэмюэл.

   – Похоже, что мальчику больше повезло с именем.

   Джордж рассмеялся.

   – Ну, в отношении Чиерис мое мнение не учитывалось, потому что тогда я не жил с ее матерью. Ей нравятся всякие такие дурацкие имена. Но старшего, Сэмюэла, я решил так назвать в честь своего старика. А ты? Уверен, что у тебя нет детей.

   – Ошибаешься. Розе четыре года.

   – Это от…

   – Нет, ее мать не Кейтлин. И я редко вижу ее – мать, я хочу сказать. А с Розой мы видимся.

   – Я люблю своих детей, – сказал Джордж. – Я правда не хотел с ними расставаться. Но с их матерью… когда у нас было хорошо, то было очень хорошо, но когда плохо – ну, это просто смерть, если ты понимаешь, о чем речь.

   – Еще как. Особенно последнюю часть.

   Женщина за соседним столиком встала и пошла прочь, оставив своего спутника и вытирая мокрые глаза. Мужчина остался сидеть, разрывая клочок бумаги на мелкие кусочки.

   – А тот клуб, – спросил Ник, снимая свой пиджак со стула, – как он называется?

   Джордж встал, положил телефон в карман пиджака и, глядя вслед уходящей женщине, с пониманием посмотрел на Ника.

   – Он называется «Саблайм».

Три мертвые акулы

   Свой медовый месяц я провел в Пунта-дель-Дьябло – там же, где бедный Панчо познакомился с Софи. В то время туда не приезжало столько туристов, сколько сейчас, а кроме того, был не сезон, хотя все еще стояла такая жара, что небо казалось раскаленным.

   Мы жили в небольшом здании, выходящем на пляж, и по ночам, лежа под накрахмаленными белыми простынями, слушали тяжелые удары и шипение океанских волн, набегавших на песчаный берег внизу. Жилище было простым, но элегантным; покрытый керамической плиткой прохладный пол усыпан песком, который мы наносили своими голыми ногами, а владел домом жилистый югослав, любивший поговорить. Он усаживался вместе с нами в маленькой столовой, когда мы ели, стакан за стаканом пил розовое вино и читал нам лекции о пороках коммунизма. Его жена – она была также и поваром – выходила из кухни, вытирала руки о фартук, встав в проеме двери, и таращила на нас глаза. Ближе к вечеру югослав садился с вином на балконе и зачарованно смотрел на рассыпающиеся волны, положив ноги на деревянные перила, пока лед в ведерке уменьшался в размерах, постепенно превращаясь в воду.

   Пунта-дель-Дьябло – рыбацкая деревушка, а ловят там главным образом акул. Помимо торговли рыбой местные жители промышляют изделиями из акульих зубов и морских раковин. Они продают и целые акульи челюсти с несколькими рядами перекрывающихся острых зубов. Моей жене не нравились акульи челюсти, и я купил ей сидящего на скале улыбающегося тюленя, сделанного из камушков и раковин. Однажды, гуляя вдоль пляжа, мы увидели кучку людей, собравшихся вокруг только что выгруженного на берег улова. Над нашими головами кружили птицы в ожидании поживы. Мы подошли ближе, и я увидел трех мертвых акул, лежавших на берегу. Они были не очень велики, но с характерными для акул мордами, спинными плавниками и хвостами. Жабры одной из них сочились кровью – она сражалась и билась, не желая попасть в плен. Пасти разорваны рыболовными крючками.

   Какая-то собака стала их обнюхивать, один из рыбаков прогнал ее и потащил акулу по берегу за длинный хвост, оставляя за собой на песке след. Странно было видеть этих тяжелых мертвых рыб, шершавые туши которых вдавились в теплый песок, рыб, еще недавно плававших в океане далеко за линией прибоя, еще недавно изгибавшихся, крутившихся и стремительно носившихся в поисках своей добычи. Мертвые рыбы, ждущие птицы, непомнящие мозолистые руки рыбака.

   Точно так же странно думать сейчас, когда я сижу здесь и пью пиво «Куско» за столиком только что открывшегося латиноамериканского ресторана в Дальстоне, что волны по-прежнему набегают на берег в Пунта-дель-Дьябло, а рыбаки так же вываливают на берег свой улов. Мой сын – он сидит рядом и беседует с бедным Панчо и мексиканской девушкой, которую тот встретил в salsateca[25], – был зачат в одну из ночей медового месяца в той маленькой рыбацкой деревушке. Об этом своем медовом месяце я не стал рассказывать бедному Панчо, потому что не хочу напоминать парню о его несчастной любви к Софи, которая по-прежнему держит его своими колдовскими чарами, как русалка. Бедолага продолжает надеяться – без всяких оснований и вопреки логике – на то, что в конце концов они снова соединятся.

   Адольфо – аргентинец, которому принадлежит ресторан, – дразнит крайне патриотично настроенного Панчо, говоря, что Уругвай – всего лишь провинция Аргентины. Панчо в ответ напоминает: великий исполнитель танго Карлос Гардель родился в Уругвае, а не в Аргентине. Адольфо энергично отрицает это. Мой сын пытается произвести впечатление на мексиканскую девушку, рассказывая ей о глобализации экономики. Панчо сказал мне, что она родом из Мериды на Юкатанском полуострове, славящемся красивыми женщинами, и что раньше работала стриптизершей в Zona Rosa[26] – квартале красных фонарей в Мехико. Все та же история мигрантов: девушки из провинции, раздевающиеся в столицах стран третьего мира, латиноамериканцы и африканцы, убирающие помещения в европейских городах. Девушка вежливо кивает, делая вид, что ей интересно. У нее очень красивые иссиня-черные волосы, длинные и блестящие. Однако в ее занятиях стриптизом уроков актерского мастерства не предусматривалось, отчего ее попытка изобразить интерес выглядит жалкой, и только такой ненаблюдательный и не следящий за реакцией слушателей рассказчик, как мой сын, может этого не замечать.

   Ресторан открыт навстречу теплому вечернему воздуху, и несколько посетителей пьют перуанское пиво или чилийское шардоне. Парочка молодых жителей Хэкни с серьезными бледными лицами устроили спектакль, заказывая блюда по-испански и называя Адольфо по имени. Как и большинству англичан, им очень тяжело выговаривать «р» и «о», если те стоят рядом. «А я хочу заказать cordero[27], Адольфо», – говорит мужчина. Его слова на мгновение повисают в воздухе, как воздушный пузырь, и Панчо следит за мексиканской девушкой, которая отвлеклась от захватывающей лекции моего сына о мировых финансовых центрах и запутанной экономике «южноазиатских тигров» и тихо хихикает, разглядывая свои руки.

   Возможно, я слишком жесток к своему сыну. Останься мы в Уругвае, он мог бы стать другим. В тех обстоятельствах, которые привели нас сюда, у него не было выбора, но он сделал свой выбор и остался, когда мои жена и дочь переехали в Голландию. Мой сын, зачатый под плеск волн, мой сын, бегавший за газетами, которые ветер сдувал в патио на крыше, мой сын, с которым мы перелетали из одной страны в другую, с одного континента на другой, когда казалось, что наше новое убежище еще опаснее, чем то место, откуда мы прибыли. Сейчас он уверенно рассказывает об ограничениях политических действий, вызываемых свободным перемещением мирового капитала. А я помню его мальчиком в коротких штанишках, которого укачивало в автобусах и самолетах. Я помню бледные лица моих спящих детей и окна со струйками дождя в долгие ночи путешествия, приведшего нас сюда.

   Был момент, когда я был готов умереть за правое дело. По крайней мере, мне так казалось. Я был готов умереть за целую кучу абстрактных понятий: за Свободу, за Справедливость, за НОВОГО ЧЕЛОВЕКА. Это были идеи, за которые другие умерли и продолжали умирать: христоподобный Че Гевара в Валье-Гранде, Сальвадор Альенде в огне Ла Монеды, даже студенты университетов Северной Америки под пулями солдат национальной гвардии, протестуя против бомбардировок Камбоджи. Гибли также и совсем близкие товарищи: есть люди, которых я никогда больше не увижу, но которые могли бы сидеть здесь рядом и пить вечером пиво «Куско», стареть вместе со мной, слушать щебетание своих детей, улыбаться, глядя на пораженного любовью Панчо и прелестную девушку из Мериды. Я – здесь, а их нет, и мои воспоминания покалывают, как волоски, попавшие под воротник рубашки, пока парикмахер держал зеркало над вашим затылком.

   Адольфо спрашивает нас, не хотим ли мы что-нибудь выпить за счет заведения. Мексиканская девушка просит текилу, так что Панчо и сын заказывают то же самое. Я выбираю гаванский ром. Мексиканская девушка просит к текиле лимон. Она умело насыпает соль на тыльную сторону ладони, высасывает лимон и глотает свою текилу. Мой сын пытается повторить, но все падает у него из рук. Лимоны большие, не такие маленькие, как лаймы, которые подают в Мексике. Высасывая лимон, мой сын корчит жуткую рожу, как тогда, когда был маленьким мальчиком.

   Да, я слишком жестко отношусь к сыну. На него, как и на всех, оказывает влияние время, в котором он живет. Ему интересно заниматься компьютерами и мировыми финансами, а не отдавать свою жизнь за убеждения. Он не хочет убивать тех, кто думает иначе. Но страсть, с которой мы держались за свои убеждения, привела нас в мир штампов, упрощений, ответов, стереотипов и юношеского высокомерия. В том, чтобы быть тупамарос, имелась определенная доля мистики, но не все годились для этого дела, не у каждого были нужные революционеру качества. «Революция, товарищ, это не игра», – помнится, сказали мне однажды. По крайней мере, мой сын не заблуждается, как мы в свое время, относительно того, что мир можно изменить, если произносить правильные речи и иметь немного оружия. В конце концов, сейчас тихий вечер в Дальстоне, и мы оба здесь, отец и сын, независимо от того, во что мы верим или не верим.

   Заплатив по счету и выйдя из ресторана, мы вместе с сыном отправляемся ко мне домой. Он замечает, что я передвигаюсь несколько неловко из-за того, что колено недавно опять распухло.

   – Почему ты хромаешь? – спрашивает он.

   – А, ничего страшного. Опять колено разболелось. Иногда оно перестает действовать.

   Сын вздыхает и смотрит на небо.

   – Тебе нужно взять отпуск, – замечает он наконец. – Отдохни немного. Это безумие – работать в две смены. Неудивительно, что ты болеешь.

   В его голосе слышно раздражение, как будто я мазохист и намеренно повредил себе колено, как будто это свидетельствует о моем упрямстве вообще.

   – Ты должен отдохнуть, – снова мрачно повторяет он, поскольку я не отвечаю. – Ты стареешь. Ты не сможешь так жить дальше. Пойди к врачу, и пусть он напишет заключение о твоей нетрудоспособности.

   Мой сын живет в мире, где оплата по больничному листу воспринимается как само собой разумеющееся. В нашей фирме никто не получает полную плату за время болезни. Одного из колумбийцев недавно отвезли в больницу с перитонитом, и он больше беспокоился о потерянном заработке, чем о своей жизни.

   – Я не могу себе этого позволить, – говорю я.

   – Что ты имеешь в виду?

   – Нам не оплачивают больничные листы. А мне нужно платить за жилье, по счетам и прочее.

   – И платить за свою выпивку. Это тоже проблема. Тебе следовало бы воздержаться. Суставам она не помогает, – он раздраженно вздыхает. – Если тебе нужны деньги, чтобы продержаться, пока ты отдыхаешь, то ты знаешь, что я всегда помогу.

   Моего сына крайне раздражает, что я не хочу уйти на отдых и жить за его счет.

   – Послушай, Клаудио, я не хочу лежать дома и бездельничать. За предложение спасибо, но я сам справлюсь. Кроме того, ты слишком молод, чтобы учить людей, сколько им следует пить. Может быть, это тебе следовало бы пить чуть-чуть больше.

   – Я выпиваю в среднем двадцать единиц спиртного в неделю.

   – Каких еще единиц?

   – Двадцать рюмок. Если выпивать больше двадцати пяти, начнутся проблемы со здоровьем. Посчитай, сколько ты выпиваешь, результат может тебя неприятно удивить.

   – Ты считаешь, сколько ты выпил? – Я чувствую недоверие. – Даже сегодня, когда ты пил текилу, то считал?

   Это слишком даже для моего сына. Однако парень, похоже, не стыдится своего навязчивого и скучного поведения. Это вполне в его правилах – пить на пять рюмок меньше дозволенного максимума.

   – Я не считаю с точностью до одной рюмки, но всегда примерно представляю количество спиртного. И всегда помню, что именно я пил, – добавляет он с умыслом и многозначительно смотрит на меня, чтобы убедиться, что намек понят.

   Некоторое время мы идем молча, поскольку у меня нет желания развивать эту тягостную тему. Я думаю о том, что мой сын ровесник молодых людей из клуба «Саблайм». Я едва не рассмеялся вслух, представив себе кого-нибудь из них подсчитывающим выпитое, перед тем как попарно исчезнуть в кабинетах. Иногда я подумываю о том, чтобы начать собирать остатки белого порошка в туалетах, которые мою, – на манер монет, которые я коплю дома в большой бутылке из-под виски, – чтобы потом перепродать.

   Конечно, в идеальном обществе у молодых людей не должно быть потребности принимать наркотики (это еще одна из накопленных мной за годы жизни истин, в которых я начинаю все больше сомневаться). С какой злостью мы осуждали когда-то живущих в свое удовольствие хиппи, которые слушали американскую музыку и курили марихуану вместо того, чтобы вступить в борьбу за переустройство общества. Парадокс в том, что мой сын далек от идеала НОВОГО ЧЕЛОВЕКА, но на употребление наркотиков смотрит с таким же презрением, как это делали мы. Я не хочу, чтобы Клаудио принимал наркотики, но был бы рад, заведи он какое-нибудь увлечение – во всяком случае, не связанное с битами, байтами, факс-модемами и прочей компьютерной ерундой.

   Когда мы возвращаемся домой, я специально наливаю себе большой стакан виски, а Клаудио столь же нарочито старается не показывать своего неодобрения. Я хочу рассказать ему, что виски подарил мой сослуживец Заморано, который купил бутылку в магазине дьюти-фри, когда ездил со своей командой в Бельгию на соревнования латиноамериканцев. Команда вернулась не в лучшем виде после ряда потасовок, долгих попоек и посещений местных борделей. Трофеев они не привезли. Все же я решаю ничего не рассказывать, чтобы это не выглядело как извинение и признание права сына учить меня, на что мне можно тратить свою зарплату, а на что нет.

   – Тебе налить? – спрашиваю я саркастически.

   Клаудио делает вид, что не слышит, и включает по телевизору новости. Сообщают, что на заброшенной взлетной полосе в Боливии обнаружено несколько трупов и почти достоверно установлено, что среди них – скелет легендарного партизанского вождя Эрнесто Че Гевары. Камера проплывает мимо группы чиновников и судебно-медицинских экспертов и показывает смешанные с землей и остатками рваной одежды череп и несколько костей. Журналист сообщает, что найдено несколько групп останков, но всех поразило то, что у одного скелета нет рук. Ведь, как известно, когда схватили, пытали и казнили Че в маленькой школе в Ла Игере, ему отрубили руки и поместили их в формальдегид.

   С улицы слышна громкая ритмичная музыка, льющаяся из открытой автомашины. Еще светло, и окрашенные заходящим солнцем белые облака висят в лондонском небе, так же как в небе любого другого города. Музыка безжалостно бьет из автомобиля, так же как она могла бы литься из бара, где какая-нибудь молоденькая девушка снимает с себя одежду перед толстяками, пьющими дорогущее импортное виски. Или усталые рабочие пьют пиво в баре на углу, где дешевенькое радио с треском играет знакомые танго – у todo а media-luz, у todo a media-luz[28]. Я сжимаю свой стакан так крепко, что могу расколоть его в руке.

   Останки Че Гевары найдены через тридцать лет в Боливии, рядом с его менее знаменитыми товарищами. Сколько их было всего? Я вспоминаю Монтевидео – город вьющихся проспектов и палисандровых деревьев. Три мертвые акулы с разорванными пастями лежат на песке. Молодую женщину, накачанную наркотиками, с завязанными глазами волокут к открытой двери самолета. Ветер свистит у нее в ушах, капли дождя прилипли к проему двери. Вот уже сказано последнее слово, и, кувыркаясь, она летит сквозь ночную темноту вниз, в воду.

Железнодорожная линия Западного побережья

   Ник Джордан недоумевал, почему поезд, которым он ехал, относился к железнодорожной линии Западного побережья – к берегу она нигде не подходила. Честно говоря, трудно было найти в Англии место, более далекое от моря. С тех пор, как у него появились дела в Бирмингеме, Нику очень часто приходилось сталкиваться с задержками по дороге туда или обратно, вызываемыми самыми разными причинами, но чаще всего – поломками локомотивов. Поезда были такими старыми и ненадежными, что иногда ломались прямо в чистом поле. Летом это могло привести к тому, что поезд превращался в печку, в которой пассажиры часами медленно поджаривались, поджидая прибытия другого локомотива.

   Поскольку у Ника была назначена с утра важная встреча, он не рискнул ехать поездом и переночевал в Бирмингеме в бесцветном одноместном номере гостиницы «Приют путешественника», заказанном компанией, с которой он работал. Ник очень не любил оставаться один в гостиницах, которые, по его мнению, не годились для одиночества. Он в шутку размышлял, не заключить ли ему сделку с Мэнди – веселой эрдингтонской проституткой с добрым сердцем, которая копила деньги на курс ароматерапии. Нику, наверно, следовало сделать Мэнди деловое предложение после очередного интервью, взятого у нее по поводу дела Рона Драйвера. Она жила вместе с двумя другими проститутками, и все они написали на входных дверях, на тисненных примитивно нарисованными цветами бумажках свои имена: Шанталь, Мишель и Мэнди.

   За окном простирался типично английский сельский пейзаж, и заходящее солнце окрасило небо розовым и лимонным, словно рахат-лукум, но кое-где через покров облаков прорывалось светлоголубое пятно. Поезд шел мимо пришвартованных лодок, приближаясь к Уотфорд Джанкшн – тоскливому месту, которое, однако, вызывало у Ника теплые чувства. Оно служило первым предвестником близости Лондона. Оттуда до города оставалось всего двадцать минут, и нарастало облегчение: быстро проносились пригород Хэрроу, купола Уэмбли. Далее следовали станции Северной Уэмбли и Уиллесден Джанкшин с мрачными грузоподъемниками. Затем, замедляя ход у Риджентского канала в Кэмдене, поезд подползал наконец к Почтовой башне и вокзалу Юстон.

   Джордан купил книгу, собираясь почитать ее в дороге, но она лежала перед ним на столике нераскрытой, а большую часть пути Ник просидел с закрытыми глазами в странном полусне, в его сознании мелькали неясные галлюцинации. Открывая сонные глаза, он вспоминал Джорджа Ламиди и его друга, отбывающего пожизненное заключение за несовершенное им преступление. Если Джордж говорил, что его друг не виновен, то, скорее всего, так оно и было. Работа над серией передач «Повод усомниться» дала Нику практическое представление о сущности системы правосудия и роковых стечениях обстоятельств, в силу которых вы могли попасть за решетку или остаться на свободе в вопиющем противоречии с любыми соображениями здравого смысла.

   Ник иногда задумывался о том, что широкая публика поразительно не осведомлена о юридических злодеяниях, в результате которых невинные люди попадали в тюрьму, страдая не только из-за пребывания в заключении, но и от сознания, что они не совершали того правонарушения, за которое получили предельную меру наказания. Люди невозмутимо занимались своими делами, и редко чью совесть задела серия передач, выходивших в эфир слишком поздно и едва ли способных рассчитывать на высокий рейтинг. Тем не менее следствием программы явились несколько вопросов, заданных в палате общин, а также некоторый интерес прессы, благодаря чему пара дел была возвращена в апелляционный суд.

   Что касается Джорджа, то Ника, как и в момент их встречи на Рассел-сквер смущало полное отсутствие доказательств. Ник не мог пойти к продюсеру и заявить, что у него есть случай судебной ошибки, но единственной ниточкой является друг жертвы. Кроме того, он был занят историей Рона Драйвера, и еще пять передач находились на стадии расследования. В их числе были случай синдрома ложной памяти, увольнение преподавателя университета по обвинению в сексуальном домогательстве и вооруженное ограбление, за которое человек с черным цветом кожи был осужден на десять лет, несмотря на заслуживающее доверия алиби и множество свидетельских показаний о том, что грабитель был белым. Хороший материал, почти готовый, а история Джорджа Ламиди о ложном обвинении вышибалы, по-своему интересная, просто не выдерживала с ним сравнения.

   Однако в этой истории было нечто, из-за чего Ник не мог выкинуть ее из головы. Это было связано с Джорджем и воспоминаниями о тех временах, когда они катались на роликах, когда еще детьми кружились на ринге Юбилей-холла, пытаясь научиться ездить задом наперед, а затем по субботним вечерам в танцевальном зале «Электрик» пялили глаза на пролетающих мимо девчонок – соблазн на колесах для двух подростков. Он не видел Джорджа около пятнадцати лет до случайной встречи на той вечеринке в саду на крыше. Это был не просто старый друг, с которым Ник потерял связь, – это детство Ника смотрело на него из прошлого, напомнив об утраченной эпохе с мерками, совершенно отличными от нынешних. Ник, хотя и не хотел признать это, знал, что их судьбы разошлись в силу ложных принципов расовых и классовых различий. Он не был склонен возлагать вину на себя, как делают либералы, но факты – вещь упрямая. Теперь они уже не были мальчиками на роликах, считающими, что все люди равны, и никогда уже не будут ими. Ник чувствовал, что хотя Джордж закидывал свою удочку почти без всякой надежды, крючок зацепился крепко: он не мог выкинуть эту историю из головы.

   Поезд вползал в вокзал Юстон. Ник вытянул шею, чтобы увидеть отель «Кеннеди», а народ потянулся за пальто и сумками. Он достал из пачки сигарету, собираясь закурить, как только окажется на платформе. Ему нужно было заехать в офис, чтобы забрать некоторые бумаги, а затем Ник должен был встретиться со своим другом Уиллом, закончившим работу над документальным фильмом, посвященным десятилетию клубной культуры. Нужно будет не забыть спросить Уилла, что ему известно про «Саблайм». Ника не очень интересовали клубы и культура, частью которой они якобы должны были быть. Все это принималось слишком всерьез, в том числе самими участниками, полагавшими, что нечто, относящееся по сути лишь к моде и деньгам, имеет огромное социальное и политическое значение. Клубы существуют для того, чтобы выпить и потанцевать, а не для того, чтобы писать о них диссертации.

   Ник взял такси, чтобы доехать из Юстона в Кентиш-Таун. Был конец дня, и, когда он приехал, людей в конторе оставалось немного. Марк, один из участников расследований, сидел, положив на стол ноги, обутые в «Адидас Газель», и читал журнал «FHM»[29].

   – Привет, – сказал Ник без особого энтузиазма, бросая свою сумку на стул. Марк вызывал зубную боль, болтая каждый понедельник о прошедших за выходные футбольных матчах, мелких новостях фэн-клуба «Челси», очках, полученных им за свою обожаемую команду. Ник любил футбол, но такие люди, как Марк, всегда заставляли его жалеть об этом.

   – Как съездил в Бирмингем? – спросил Марк, взглянув на него поверх своего журнала со стандартной фотографией юной актрисы с грудью, не умещающейся в бюстгальтер. Она посылала в камеру фальшиво-развязный поцелуй.

   – Спасибо, нормально. Ты нашел того журналиста, который занимался делом Скаргилла?

   – Да, мы встречаемся на следующей неделе. И у меня есть для тебя экземпляр его книги.

   – Спасибо, это хорошо. Вот что еще ты можешь завтра сделать, если у тебя останется время.

   Я хочу, чтобы ты разузнал об одном убийстве. Где-то в районе Илфорда. Если будет время, нужно поискать в архиве Би-би-си и в местных газетах. Это случилось около трех лет назад. Марк нахмурился.

   – Какое отношение это имеет к Большому Рону?

   – Никакого. Это другая история. Некий охранник избил парня до смерти около клуба.

   – Ну, тогда он получил по заслугам.

   – В том-то и дело. Это было бы справедливо, если бы действительно убил он. Но я думаю, что у нас есть… повод усомниться. Ты же помнишь, как называется передача.

   Марк нахмурился и вернулся к своему журналу. Начали приходить уборщики. Ника раздражало, если они приходили, начинали мести вокруг и опустошать его корзину для мусора, когда он еще работал. Голова Марка снова показалась над журналом.

   – Да, совсем забыл. Твоя пташка звонила. Просила с ней связаться.

   Ник удивился и набрал номер домашнего телефона.

   – А, тебе передали, что я тебя искала, – сказала Кейтлин, сняв трубку.

   – Можно считать, что так. Мне сказали, что звонила моя пташка, и я решил, что это ты.

   Марк покраснел, и Нику стало немного стыдно. Уборщик приблизился к его столу и стал выворачивать корзинку для мусора. Это был парагваец, иногда беседовавший с Марком о футболе. Чаще всего уборщики не разговаривали с ними – возможно, не знали языка. Но этот хорошо владел английским и иногда беседовал с Марком о его футбольной команде. Надо отдать Марку должное: благодаря своему дотошному изучению всего, связанного с футболом, он накопил такие обширные познания, что мог без труда обсуждать латиноамериканские клубы, о которых Ник никогда не слышал. Когда Ник положил трубку, Марк и уборщик говорили о знаменитой победе «Пеньяроля» над «Ривер-Плейтом» в финале кубка Южной Америки в конце 1960-х.

   – Четыре-два. А «Пеньяроль» проигрывал два-ноль в конце первого тайма. – Уборщик подошел забрать корзинку Марка, и тот снова закинул ноги на стол.

   – «Пеньяроль»? – Ник присоединился к разговору. – Они из столицы Парагвая?

   Марк хмыкнул, а уборщик засмеялся, но не злобно.

   – Они из Монтевидео. Это столица, но только Уругвая.

   Уборщик говорил с необычным акцентом, который можно было объяснить тем, что он с детства учил английский в каком-нибудь дорогом учебном заведении, причем иностранном. Если это так, почему он работал сейчас уборщиком? Теперь была очередь Ника испытывать смущение, а Марка – выглядеть самодовольно.

   – Да, тут легко ошибиться… – злорадно ввернул Марк. – Оба кончаются на «гвай». Но, Орландо, вы же не болеете за «Пеньяроль», кажется, вы поддерживали «Насьональ»?

   – Верно, – уборщик улыбнулся Нику. – Это другая уругвайская команда.

   – Извините, – сказал Ник холодно. – Я думал, что вы парагваец. Должно быть, я не расслышал.

   Уборщик пожал плечами, показывая совершенное безразличие к тому, что думал Ник, – пусть будет Уругвай, Парагвай или даже Перу. Ник почувствовал растущую неприязнь к латиноамериканцу. «Отстань и не мешай мне работать!» Но затем он почувствовал себя виноватым. Джордан всегда напряжен после поездки в Бирмингем и вечных переживаний, не застрянет ли поезд часов на пять где-нибудь около Регби. В конце концов, человек всего лишь выполнял свою работу и немного разговорился.

   – Я подойду попозже с пылесосом, – сказал уборщик и с улыбкой повернулся к Марку, который сделал ему ободряющий жест.

   – Кстати, старик, как называется клуб, про который ты рассказывал? – спросил Марк.

   – Какое-то дурацкое название. А, вспомнил, он называется «Саблайм». Где-то в восточной части города…

   Ник остановился в нерешительности, потому что уходящий уборщик внезапно поднял глаза, когда он произнес это название. Нет, должно быть, уругвайца отвлекло что-то другое, потому что он задвинул корзинки под столы и вернулся к негритянке, смеявшейся над какой-то его шуткой.


   – Да, я, конечно, знаю этот клуб, – сообщил Уилл, когда вечером того же дня они сидели с ним в пабе в Кэмдене. – Это в восточной части города. Раньше он назывался как-то по-другому. Публика там собиралась самая разношерстная. Потом его закрыли и открыли снова, но уже с другим имиджем, как шикарное заведение. Мы снимали там эпизод о безопасности в клубах. Там еще владелец – забыл его имя – из этих предпринимателей нового типа. Сомнительный парень. Но надо отдать ему должное – дело организовал хорошо. Они проделали большую работу: все в приличной одежде, хорошая вентиляция, фонтаны, – без обмана, есть все, что в рекламе. Брехня, конечно, что там нет наркотиков, но хозяин умеет краснобайствовать на эту тему. Очевидно, со связями. Знает, с кем нужно дружить и прочее. Черт, как же все-таки его зовут?

   – Там убили человека, – сказал Ник, не переставая удивляться энциклопедическим познаниям Уилла в любых областях. – Года четыре назад. Охранник забил какого-то парнишку до смерти на улице около клуба. Только есть предположение, что все было не совсем так.

   – Да, я что-то об этом слышал, но подробности мне неизвестны. Это случилось примерно тогда, когда они снова открывали клуб. Года четыре назад они как раз начинали все заново. Место стало таким дурным, что народ перестал туда ходить. Примерно в это время.

   – Забавно, потому что, с одной стороны, это выглядело очень скверно – убийство около клуба как раз тогда, когда его стали раскручивать. Но с другой стороны, если они сотрудничали с полицией и выдали ей своего человека – очевидно, против него свидетельствовали несколько сотрудников клуба, – то это могло сыграть им на руку.

   – Да, может быть. – Уилл нахмурился и слизнул пену с горлышка пивной бутылки. – Но если говорят, что это сделал охранник, то, скорее всего, так и было. Среди вышибал встречаются настоящие скоты. А почему ты думаешь, что это не он?

   Это был сложный вопрос. Ник не хотел пускаться в рассказы о Джордже Ламиди, убежденном, что его друга подставили.

   – Просто интуиция. Ходят слухи, что в этом убийстве не все так прозрачно. Хочу немного разведать обстановку. Нет ли тут каких-то зацепок?

   Уилл кивнул.

   – Ну, ты сам знаешь, что в таких случаях делать. Просмотреть местные газеты. Поговорить со следователем. Зайти в клуб. Я бы мог тут оказать тебе некоторую помощь. Думаю, что владелец вспомнит меня. Можно прикинуться, что ты собираешься делать продолжение передачи. Такое, которое представит их в хорошем свете. Тогда ты получишь к ним хоть какой-то доступ.

   – Это было бы здорово. Ты не возражаешь, если я сошлюсь на тебя?

   – Да на здоровье. Меня это место больше не интересует. Мы собираемся начать серию передач о мафиях, действующих в Лондоне. Я вытянул короткую соломинку и получил нигерийцев. Ты знаешь, что они рекламируют в лагосских газетах квартиры в Хэкни?

   Ник вспомнил, как после школы Джордж Ламиди и его отец, который почти тридцать лет проработал в почтовом ведомстве, весело сидели на кухне своей квартиры в Воксхолле. Уилл внимательно посмотрел на товарища.

   – Но, Ник, будь осторожен. Если все так, как ты говоришь, они не обрадуются журналисту, который что-то вынюхивает. У них сейчас безупречный имидж, а это все же убийство, а не какие-нибудь фокусы с уплатой налогов. Они не должны догадываться, что в действительности тебя интересует. Не доверяй никому.

   – Конечно, – холодно ответил Ник, которому не слишком понравилось предположение, что он может не знать, как ему справиться со своей работой.

   – Я понимаю, что ты все это знаешь, но просто хочу еще раз напомнить. Это совсем другой мир. Еще по одной на дорожку?

   – Нет, спасибо. Мне пора возвращаться. Я еще не видел Кейтлин.

   Расставшись с Уиллом, Ник взял такси и доехал от Кэмдена до дома. Было еще довольно рано, и на улицах полно людей, для который вечер только начинается. Ник с облегчением возвращался домой, и еще большее облегчение почувствовал, когда машина свернула на его улицу. Он знал, что Кейтлин услышит шум работающего на холостом ходу двигателя и хлопок тяжелой двери – звуки, характерные для остановившегося перед домом такси. И действительно, когда Ник расплатился и поднял глаза, она стояла у окна, улыбаясь и помахивая рукой.

   Перед тем как приступить к работе, девушка поплавала в бассейне, и ее черный купальный костюм висел на радиаторе, как сброшенная кожа. Ее настоящая кожа пахла хлоркой, а ладони – мандаринами, которые она ела во время работы. Ник уткнулся носом в ее шею, вдыхая смешанные запахи химикалий бассейна и шампуня для волос. Кейтлин взяла его руку и провела ею вниз – вдоль своего бедра и под юбку. Ник завел руку между ее ног и скользнул вверх, сразу коснувшись не пушка, а влажного места. Девушка попятилась, увлекая его за собой на диван.

   – Задернуть шторы? – спросил Ник.

   – Не нужно. Все равно никто не будет заглядывать в нашу квартиру.

   – Кто-нибудь звонил? – спросил он неохотно, когда позднее они лежали на диване и пили белое вино.

   – Эта сука оставила пару сообщений. Потом она заставила Розу позвонить. Так что я поговорила с Розой, чтобы показать, что не брала трубку, зная, что это Марианна. Звонила твоя мама. И моя тоже. Звонил Карл – узнать, что мы делаем на выходных. И еще какой-то человек, не назвавший своего имени. Сказал, что он – друг того охранника, которого мы встретили на вечеринке. Но он не пожелал сказать мне, как его зовут.

   – Он оставил свой номер?

   – Нет. Сказал, что скоро опять позвонит тебе. Я дала ему твой рабочий телефон. Каждый раз, когда я спрашивала его о том, чего мне, по его мнению, знать не нужно, он просто заявлял: «Это не важно». – Кейтлин засмеялась, изображая его.

   Ник мрачно смотрел в потолок. Он почувствовал, что дело сдвинулось с мертвой точки. Хотел он того или нет, но смерть в клубе «Саблайм» приобретала все большее значение и проникала в его жизнь, как дым под дверь. Он понял, что следующим шагом должна стать поездка туда, чтобы оценить все на месте.

«Революция, товарищ, это не игра»

   Игрок ставит мяч на точку для углового удара, а на поле грязно из-за недавно прошедшего дождя. Полицейский прохаживается за воротами и смотрит не на поле, а на толпу на трибунах, напряженно затаившую дыхание, в то время как игрок, подающий угловой, ищет глазами центр-форварда. Прядь волос закрывает ему глаза, он откидывает ее назад, мяч летит вверх, девятый номер прыгает, и толпа корчится в экстазе, когда мяч ударяется о сетку.

   Это происходило двадцать пять лет назад, во время чемпионата 1971–1972 годов. Я смотрю телевизор, показывающий подборку фрагментов футбольных матчей, новостей и музыкальных хитов того периода, вызывающую острую ностальгию. Кажется, что это было и давно, и недавно. Прически и одежда стали другими, мода изменилась. Но игрок откидывает волосы со лба, ветер колышет флаг в углу поля, а полицейский неторопливо двигается – так, как если бы это происходило сейчас.

   В 1971 году тупамарос перешли в наступление. В 1972 году мы спасали свои жизни бегством.

   Уверенность в победе возросла после крупнейшего в истории побега из тюрьмы, когда сто десять заключенных выползли через канализационные трубы тюрьмы Пунта-Карретас. Мой сын нашел заметку об этом в Книге рекордов Гиннесса и с гордостью показывал своим друзьям.

   В то время я находился в Буэнос-Айресе, предпочтя заключению в тюрьме ссылку за границу.

   Но в апреле 1972 года я снова вернулся в Монтевидео, тогда на нас обрушилась вся ярость государства, и осадное положение было заменено военным. От революционной риторики мало проку, если организация начинает разваливаться и неизвестно, кто пал, кто будет следующим и где искать помощи. Люди бродили по улицам, спали в парках и ждали, что следующий налет будет совершен на их дом.

   В 1972 году существовало только одно место, куда можно было бежать, и, снова пустившись в странствия, я сначала добрался до Буэнос-Айреса, а потом через Анды прибыл в Чили, где у власти стояло социалистическое правительство Сальвадора Альенде. Уже начиналась зима, когда я приехал в Сантьяго, сотрясаемый революционной горячкой и контрреволюционным насилием, вдыхая запах холодного воздуха и керосиновых обогревателей – острый запах зимы, который я не ощущал ни в одном городе за пределами Латинской Америки. Я стал работать в Министерстве сельского хозяйства, помогая в проведении аграрной реформы. Помню граффити на стенах – «Ya viene Jakarta» – «Джакарта близится»: напоминание о резне в Индонезии[30] и предупреждение со стороны правых о крайнем насилии, которое в скором времени начнется.

   Но в 1972 году Сантьяго был раем для левых, собиравшихся здесь со всего континента. Тут были бразильцы, боливийцы, аргентинцы, доминиканцы, парагвайцы, панамцы, венесуэльцы и, конечно, уругвайцы. У каждого была своя история, свои политические пристрастия, каждый по какой-то причине бежал из родной страны. Между 1970-м и 1973 годами Республика Чили стала родным домом для тысяч изгнанников и революционеров, а также просто неудачников. И там, в Сантьяго, окруженном белоснежными пиками Анд, я познакомился с Сильвией – она была тоже из Монтевидео и тоже тупамаро.

   С чего лучше начать? Мечты и воспоминания теперь почти неразделимы. Действительно ли это был я, приехавший в Чили с женой и крошечными сыном и дочерью? Было ли это на самом деле?

   Сильвия оказалась в Сантьяго незадолго до меня. Она вынуждена была бросить учебу в Монтевидео и присоединиться к потоку уругвайцев, уезжавших из страны, поскольку их ждал неминуемый арест. Она стала сотрудничать с чилийским MIR – Движением левых революционеров, с которым у нашей организации имелись крепкие связи и который был похож на нее тем, что большинство его членов были очень молодыми и очень нетерпеливыми. Причем многие, как ни странно, оказались выходцами из привилегированного класса. Сильвия не только сама была такой, но и жила тогда с таким же человеком – заносчивым и саркастичным чилийцем, студентом Технического университета.

   «Революция, товарищ, это не игра. Будем сражаться за установление народной власти! Вперед без компромиссов! Все или ничего!»

   Кем бы стала эта девушка, с хорошим чувством юмора и гордым умом, живи она в другое время? Кем бы она стала, если бы достигла зрелости в 1990-е, родившись в одно время с моим сыном, а не в те бурные десятилетия, когда мы вели отчаянную борьбу, обрекая себя на вечное изгнание?

   Когда мы встретились, Сильвия работала в чилийском министерстве жилищного строительства, стремившемся выполнить свое обещание построить жилье для народа и пресечь незаконные захваты земли, все чаще имевшие место в городе. Народному правительству не годилось применять репрессии против своих сторонников, и Сильвия часто вступала в переговоры с руководителями новых поселений и пыталась обеспечить снабжение их обитателей водой и электричеством, что те расценивали как разрешение оставаться. Она садилась на автобус и ехала на окраины города через рабочие кварталы Сан-Мигель, Кончали и Пудахуэль к непрочным новым поселениям на грязных улицах, где над шаткими лачугами реяли чилийские флаги, возвещавшие, что их жители – тоже часть нации.

   Мы встретились в одной из новостроек Сан-Борха. Чилийцы пили чай, уругвайцы – mate[31]. Сильвия передала мне mate и улыбнулась. Кто-то рассуждал о политической ситуации, о том, что без оружия резолюция будет проиграна, и том, поддержат ли народ простые солдаты. Все это я слышал раньше бесчисленное количество раз, поэтому начал наблюдать за своей новой знакомой, которая, потягивая mate, смеялась над черным чилийским юмором и иногда вставляла короткий комментарий или просто реплику. У нее были волосы каштанового цвета, она была маленькой и изящной, держалась спокойно и с юмором и самообладанием, так крепко сжимая кожаную сумочку, как будто там хранилось все самое ценное в ее жизни. Сильвия всегда носила с собой эту сумочку. Я следил, как бьется жилка на ее шее, когда она слегка поворачивалась в сторону говорившего. Хорхе, ее чилийский приятель, производил впечатление красавца копной черных курчавых волос и невероятно длинными ресницами. Он произносил монолог (Хорхе любил говорить сам) насчет объективной расстановки сил в стране, рассуждал о роли интеллигенции и держал при этом руку на плече Сильвии. Как будто боялся, что она может расправить крылья и улететь.

   Не помню, какой еретический или шутливый комментарий я сделал, но это определило дальнейшую судьбу моих отношений с Хорхе. Повернувшись ко мне, он свирепо посмотрел и произнес свое знаменитое изречение: «Революция, товарищ, это не игра». Я почувствовал, как у меня внутри клокочет смех – автоматическая реакция на помпезность и самодовольство. Я удержался от смеха, почтительно склонив голову, а когда поднял глаза, то увидел, что Сильвия пристально следит за мной. Заговорщически улыбнувшись, она снова передала мне mate. За последующие несколько месяцев я хорошо изучу эту улыбку. Это была щедрая дружеская улыбка, часто с недоверчивым изумлением. Улыбка-подарок.

   «Революция, товарищ, это не игра».

   Мы часто повторяли эту фразу во время наших встреч, сидя в маленьком баре рядом с министерством жилищного строительства на Аламеде – главной улице, ведущей через центр Сантьяго к богатым кварталам, barrio alto[32], Провиденсия и Лас Кондес. Цивилизация начинается именно там, считали представители чилийских высших классов, зубами и когтями защищавшие такие границы. Я думаю, что влюбился в Сильвию уже тогда, но это была такая любовь, когда достаточно просто находиться рядом с тем, кого любишь: я страстно желал быть с ней и тосковал, когда ее не было рядом. Я был для Сильвии отдушиной, мы ведь были земляки, и еще девушке нравился мой юмор. Кроме того, со мной она освобождалась от бдительного взгляда и сдерживающей руки Хорхе. Я часто встречал женщин, которые позволяют и даже поощряют насмешки над очевидными недостатками своего партнера и все же остаются верными ему.

   Мы разговаривали и шутили обо всем. Мы с тоской вспоминали свою родную страну – прогулки по ramblas[33] в теплые весенние вечера в Монтевидео; древний город Колонию, откуда пароходы отправляются в Буэнос-Айрес; атлантическое побережье, которое подходит к границе с Бразилией; Кабо-де-Полонья и толстых усатых тюленей, купающихся в прибое; Пунта-дель-Дьябло и охотников за акулами. Мы говорили и об уругвайцах, чилийцах и бразильцах, входивших в наше странное общество в стране, где борьба продолжалась, где политические оппоненты ожесточенно спорили на улицах, где облака слезоточивого газа покрывали автомагистрали, где колесо истории казалось остановившимся, но на самом деле неумолимо вращалось, где сами стены города предупреждали о ждущей нас судьбе – «Ya viene Jakarta», – ведя хронику прошлой и предстоящей резни. Мы смеялись от избытка молодости, и, повернувшись ко мне, Сильвия произносила с чилийским акцентом, которому я уже тоже научился: «Революция, товарищ, это не игра!»

   Политическое и экономическое положение неуклонно ухудшалось, и наша организация стала готовиться к тому, чтобы покинуть Чили. Было очевидно, что назревал государственный переворот, но люди двигались в каком-то трансе, это была почти безмятежность перед грозившей катастрофой. И, несмотря на постоянную нехватку товаров, политическое насилие и ощущение кризиса, в марте прошли выборы в конгресс, принесшие правительству еще больше голосов.

   Сильвия жила в районе лачуг в южной части города, который был оплотом MIR. Она неутомимо работала, организуя снабжение продовольствием и участвуя в попытках создать народные суды для отправления правосудия и разрешения конфликтов, хотя была беременна. Моя жена поговаривала о том, чтобы вернуться в Уругвай, и о том, чтобы жить раздельно. Мы поженились в юности по любви, а к тому времени стали добрыми товарищами, и обоих это не устраивало.

   Мы с Сильвией продолжали встречаться в баре на Аламеде или на центральном рынке, где обычно ели sopa de mariscos[34], а дневной свет падал на лежащих вверх брюхом на прилавках морских окуней и пирамиды черных мидий. Она по-прежнему тесно сотрудничала с MIR, но теперь открыто говорила о сложностях в отношениях с Хорхе. Помню холодный вечер, когда мы сидели рядом возле горящей керосинки в ее хрупком домике и пили mate. Семья Сильвии бежала из Испании после гражданской войны, и иногда она пела старые песни, которым научил ее отец. Одна из них была очень печальной, в ней звучало предчувствие поражения:


Ya se fue el verano
Ya viene el invierno
Dentro de muy poco
Caerá el gobierno[35].

   И даже Хорхе затих, когда эти пророческие слова прозвучали в морозном воздухе.

   В июне 1973 года танковый полк взбунтовался и занял центр Сантьяго. На улице вспыхнули бои, и мятеж был подавлен, но организаторы заговора извлекли из этого события несколько ценных уроков:

   В случае переворота рабочих вызовут на фабрики защищать правительство.

   Когда они соберутся на фабриках, легко будет выявить и уничтожить сторонников правительства, потому что:

У рабочих нет оружия

   В день первого, неудавшегося переворота молодой кинооператор заснял на пленку собственную смерть. В кадре виден разгневанный офицер, который поворачивается и целится прямо в камеру, прямо в вас: как будто он внезапно заметил вас на улице и взял на мушку. И когда мятежник стреляет из пистолета, вы становитесь этим молодым оператором, это ваше зрение меркнет, это вы беспомощно переворачиваетесь на спину, видите серое зимнее небо и каким-то странным образом понимаете, что этот оператор видел в последний миг своей жизни.

   После попытки переворота мне было приказано покинуть Чили.

   Я откладывал отъезд, как только мог, и в результате еле успел уехать перед самым началом настоящего переворота. Последний раз я видел Сильвию в Чили, в тот день, когда миллион человек прошли перед Сальвадором Альенде на Plaza de la Constitución[36] перед президентским дворцом, из которого он поклялся не выйти живым.

   Allende, Allende, el pueblo te defiende![37]

   Сильвия не собиралась уезжать в ближайшее время, но я был уверен, что скоро встречу ее на Кубе – моем следующем пункте назначения.

   – Что ты обо всем этом думаешь? – спросил я ее в тот вечер.

   Девушка была печальной и усталой, лицо выглядело бледным и измученным.

   – Многие из тех, кто сегодня здесь маршировал, скоро погибнут. Все знают, что будет переворот, но люди не понимают, каким ужасным он будет.

   Я знал, что Сильвия права. Некоторые латиноамериканские страны кичатся тем, что они похожи на Швейцарию или Британию, поскольку имеют долгую историю парламентской демократии, другие гордятся своим крепким средним классом или тем, что в самом начале уничтожили большинство коренного населения и заменили его европейскими иммигрантами. Такой снобизм характерен для Уругвая и Чили, и лишь немногие из рассерженных молодых людей, детей 1960-х годов с их жаждой перемен и справедливости, предвидели, какая жестокая судьба их ожидает, когда тонкий внешний слой цивилизованности будет безжалостно сорван новыми отечественными conquistadores[38].

   Мы молча смотрели на нескольких припозднившихся демонстрантов, возвращавшихся домой. Они были так же молоды, как мы. Они были из Квинта Нормаль, или Реколеты, или Макула. Они возвращались домой, к своим семьям, двоюродным братьям и сестрам, племянникам и племянницам, на кухни, где на столах стояли чашки чаю, а в корзинках, покрытых полотенцами, лежал хлеб. Они волочили за собой флаги и знамена, как фазаны – свои хвосты. Стоял сентябрь, и хотя зима была холодной, в воздухе чувствовались первые слабые признаки весны. Сильвия сидела, положив руки на живот, который почти не выдавал ее беременности. Ее радовала мысль о своем первенце, мы говорили о том, какое имя ему дать, и она заявила, что ребенок будет назван в честь какого-нибудь поэта, а не политического деятеля. Если будет девочка, она назовет ее Габриелой, а если мальчик, то Пабло.

   – В честь Неруды? – спросил я очевидное.

   – Нет, – ответила она с озорством, – в честь де Роха.

   Мы оба обожали де Роху не столько за его стихи, сколько за роман, который он завел в тридцатые годы с красавицей женой одного очень влиятельного иностранного коммуниста. Вызванный в дисциплинарную комиссию Коммунистической партии по какому-то надуманному обвинению в нарушении партийной дисциплины, поэт дерзко заявил своим судьям, что ему просто завидуют и что каждый из них поступил бы так же, как он, если бы только представилась возможность. Это помешало де Рохе сделать партийную карьеру и послужило началом литературной вражды между ним, Нерудой и поэтом-аристократом Уйдобро, не делавшей им чести и побудившей Неруду написать одно из своих наименее лирических произведений, в котором содержался прямой выпад.

   Я сказал Сильвии, что она должна меньше работать, и мысленно обозвал Хорхе эгоистичным и наглым ублюдком. Она улыбнулась мне радостно – до сих пор помню эту ее улыбку – и сказала: «Революция, товарищ, это не игра». На этот раз никто из нас не смеялся. Я взял ее руку, лежавшую на столе, а Сильвия опустила голову. Я собирался уходить, и все было таким неопределенным, и начиналась весна, кстати, в сентябре чилийцы отмечали День независимости своей страны, запуская в небо сотни маленьких воздушных змеев. Иногда веревки, на которых запускались змеи, были обмазаны клеем со стеклянными крошками – как наждак, завязывались воздушные бои, и мы жалели проигравшего, который медленно кружился над крышами и падал на землю.

   Через два дня я уехал из Сантьяго в Гавану. Сильвия тоже собиралась вскоре уезжать, и мы договорились встретиться как можно быстрее. Я знал, что мы без слов объяснились в любви. Я знал, что в Гаване между нами установятся новые отношения, и очень ждал этого.

   Белоснежные Анды сверкали под нами, когда самолет взмыл вверх над Сантьяго. Сына тошнило в бумажный пакет, который любезно принесла стюардесса, жена держала его за руку. Мы почти не разговаривали. Глядя на снежные вершины, я вспомнил тот невероятный случай в прошлом году, когда самолет с молодыми уругвайцами потерпел крушение в горах. Как может что-либо живое просуществовать в полном одиночестве среди этих скал и снега хоть сколько-нибудь долго? Через эти горы можно только перелететь, они не для теплокровных человеческих существ. И все же некоторые способны выжить, даже если им приходится прибегать к крайним мерам и съедать своих товарищей.

   Через шесть дней Военно-морской флот Чили вышел из Вальпараисо, якобы для учений. Однако затем корабли вернулись и захватили порт. Армия заняла центр Сантьяго, с севера над городом пронеслись реактивные самолеты, и к полудню Альенде уже лежал мертвым среди дымящихся руин Ла Монеды, похоронив чилийский путь к социализму. А те, кто сражался в Ла Монеде вместе с Альенде, – разные экономисты, социологи, доктора и юная элита его Grupo de Amigos Personales[39] – были увезены в армейские казармы и замучены до смерти с жестокостью, в которую трудно поверить. В Чили! В этой латиноамериканской Британии с замечательными традициями парламентских дебатов! Как и было обещано, пришла Джакарта, и в реке Мапочо плавали трупы.

   Известия о зверствах быстро достигли Гаваны, в частности, благодаря тому, что военные осуществили ряд нападений также на кубинцев и собственность Кубы. Опасности подвергались не одни только чилийские левые и кубинцы, но и все иностранцы, особенно латиноамериканцы. Уже одно то, что ты уругваец или бразилец, могло стать тогда основанием для смертного приговора и уж всяко означало водворение на Национальный стадион – тот самый, где «Пеньяроль» одержал свою знаменитую победу в дождливый вечер 1966 года.

   Все это, несомненно, имело место в действительности. Но даже в Гаване мои воспоминания и фантазии уже сталкивались друг с другом так же, как это происходит сейчас, смешивая и делая нечеткими сцены и лица, завлекая меня и вводя в заблуждение: что тогда произошло, что в действительности произошло, почему сегодня все совсем иначе?

   Сильвию я встретил снова лишь через два года. Сумятица 1970-х привела нас обоих в Буэнос-Айрес. Встретив меня случайно в уличном кафе, она рассказала, что на самом деле было после того, как я уехал.

   К счастью, в ночь накануне переворота Сильвия осталась у подруги в богатом квартале, поэтому во время налета ее не было в лачугах. В Провиденсии люди праздновали то, что считали своим освобождением, вывесив флаги из окон. Ради Сильвии ее подруга тоже вывесила флаг, чтобы не привлекать внимание. Они молча сидели в отчаянии после того, как прозвучали последние слова Альенде: «Возможно, радио «Магеллан» заставят замолчать…», за которыми последовало сообщение о его смерти; сидели, глядя на маленький трехцветный флаг со звездами, жалко трепетавший на ветру. «Это не важно. Вы все равно услышите меня. Меня запомнят как достойного человека».

   Через несколько дней Сильвия, осмелев, поехала на автобусе в город, чтобы узнать, что случилось с Хорхе, и установить контакт с остальными уругвайцами. Хорхе был в Техническом университете, когда туда ворвались военные, и его забрали на стадион Чили – старенькую площадку для бокса и баскетбола рядом с университетом. Она напоминала скорее театр. В первые дни после переворота там творились необычайные жестокости, пока заключенные ждали казни или перевода на Национальный стадион. Но тогда Сильвия, конечно, ничего не выяснила. На обратном пути в Провиденсию автобус остановили и стали производить обыск. Поскольку у бедняги не оказалось документов и она не могла изобразить чилийский акцент, ее отвели сначала в полицейский участок, а потом – на Национальный стадион.

   Сильвию держали в женской секции Национального стадиона вместе с двумя уругвайками, схваченными при отчаянной попытке перейти через горы в Аргентину. Охранники заставили девушек раздеться, с вожделением смотрели на них и отпускали непристойные комментарии. После нескольких ударов в живот у Сильвии случился выкидыш. Не получилось ни Габриелы, ни Паблито, лишь молодая женщина в агонии сжимала свой живот на полу тюремной камеры.

   Освобождение уругвайцев с Национального стадиона казалось таким же чудом, как выигрыш «Пеньяроля» у «Ривер-Плейта». Оно произошло благодаря одной из тех странных фигур, которые иногда появляются в истории и которые почему-то обычно бывают скандинавами. Харальд Эдельстам был шведским дипломатом, посвятившим себя спасению человеческих жизней; этот высокий мужчина гордо шествовал по стадиону и обличал тюремщиков, обзывая их нацистами и предрекая, что их преступления будут наказаны так же, как нацистские. Узнав, что уругвайцев собираются казнить, он вступил в переговоры с офицерами, пытаясь спасти арестованных. Он убеждал второго по старшинству на стадионе начальника отпустить их под его ответственность, обязавшись переправить иностранцев в Швецию.

   У майора Лавандеро, должно быть, осталась какая-то капля человечности, потому что Эдельстам его убедил, и майор согласился отпустить уругвайцев. Национальный стадион покинули пятьдесят человек, включая Сильвию. Их должны были переместить в бывшее посольство Кубы, которым Эдельстам управлял от имени шведского правительства, превратив его в приют для беженцев. Пока они ждали документы для выезда в Швецию, стало известно: их освобождение вызвало такую ярость, что майора Лавандеро расстреляли. Милосердие не было вознаграждено, он испытал на себе всю жестокость переворота.

   Больная и подавленная, Сильвия прибыла в Стокгольм. Я ясно вижу ее. Вижу, как она притоптывает ногами и дрожит, как стоит в аэропорту с кожаной сумочкой через плечо, хлопая одной ладонью о другую, выдыхая пар, в ожидании, когда ее увезут неизвестно куда. В аэропорту уругвайцев встречала маленькая группа людей с плакатом «BIENVENIDOS»[40], готовых предложить еду и ночлег усталым и смущенным беженцам.

   Сильвия оказалась вдалеке от Монтевидео, сметенная историческими катаклизмами, невидимыми силами, бросившими молодого кинооператора на землю, смотреть на серое небо, и застрелившими кадрового офицера в концентрационном лагере, которым он должен был управлять – страшные времена наступили.

   Сильвия рассказала мне еще об одной жертве – самонадеянном молодом студенте с длинными ресницами, отце ее неродившегося ребенка, Габриелы или Паблито, выбитого армейскими сапогами из тела матери. Хорхе действительно был арестован на следующий день после переворота, когда солдаты ворвались в Технический университет. Через пять дней его обожженное, избитое и изрешеченное пулями тело было опознано безутешной матерью. Та хрупкая семья, которую Сильвия создала в эти бурные месяцы 1972–1973 годов, оказалась полностью разрушена.

   «Революция, товарищ, это не игра».

   Сильвия, которую я встретил в Буэнос-Айресе, была совершенно не тем человеком, которого я оставил в Чили. Она меньше улыбалась, она пребывала в отчаянии. Раньше она была необыкновенно хороша и полна жизни и знала это. Сильвия нравилась самой себе и имела на это полное право. Холодный Стокгольм, тяжелая жизнь в изгнании побудили ее уехать, и она снова прилетела в Буэнос-Айрес. А сложная паутина истории продолжала плестись, пока футболисты ставили мяч, готовясь пробить угловой, и уже хитрый старый аргентинский политик возвратился домой с новой женой – танцовщицей из ночного клуба, а молодые люди готовили приветственные лозунги, которые окрасятся вскоре их собственной кровью, когда пули засвистят вокруг аэропорта Эсейса.

   Я тоже готовился к переезду. Я бросил теплую Гавану, променяв волны Карибского моря на мою родную Рио-де-ла-Плату, на атлантические ветры и родину на том берегу. Мы бежали от поражения в Чили, чтобы разобраться в нашем собственном поражении в Уругвае. Неужели мы не поняли настроение масс? Или в нашем теоретическом подходе оказалось недостаточно марксизма-ленинизма? Может быть, мы недооценили реакцию среднего класса, не смогли убедить их в том, что систему, основанную на насилии, можно победить только насилием? Все выглядело так серьезно и так не соответствовало происходящему. Напав сперва на тупамарос в 1972 году, армия объявила войну практически всем, кто был на левом фланге. В отличие от Чили, наш переворот был ползучим, продолжаясь, пока армии не надоел даже фасад демократии и она не избавилась от жалкого президента Бордаберри и его бутафорского законодательства, чтобы открыто взять власть, которая и так принадлежала ей уже несколько лет.

   В Аргентине тоже начался кризис. Демократический фасад поддерживался прогнившими брусьями. В Буэнос-Айресе тоже немало было насилия – Montoneros[41] боролись с коррумпированным правительством Изабель Перон, а эскадроны смерти вешали свои жертвы на деревьях для острастки. Но в городе было много уругвайцев и чилийцев, спасавшихся от гораздо более худших репрессий, и я снова встретил там Сильвию. Это было мучительное и неловкое воссоединение, с оттенком любви, перечеркнутой судьбой, злым роком. Жизнь жестоко обошлась с Сильвией, и она немного поблекла. Но мы снова были вместе в одном городе, и это стало для меня самым главным, хотя я знал, что все изменилось.

   «Вы все равно услышите меня. Меня запомнят как достойного человека».

   Поезд со скрипом отъезжает от станции «Ливерпуль-стрит», я еду в клуб «Саблайм», чтобы заступить в свою смену. Мы ползем через Бетнал-Грин и Ист-Энд. Вспоминая тот год в Чили, я слышу слова из последней речи Альенде: «Очень скоро откроются широкие пути для всех свободных людей, идущих строить более совершенное общество». Грохочет поезд, и под ритм колес слова повторяются в моей голове – широкие пути, широкие пути, широкие пути, широкие пути. Из окна поезда мне видны только темные узкие улицы города, который стал моим домом.

«Карпатия»

   – Приехал раз один чувак в Лондон. Из деревни. Из глухой. И отправился в универмаг, купить кой-какое барахло. Приодеться захотел.

   Ник взглянул на Марка, который только что закончил долгий телефонный разговор с пространным обсуждением Роберто ди Маттео и «кучи красивых девчонок», обнаруженных им пару дней назад в ночном клубе, а теперь решил развлечь шефа.

   – Анекдот должен быть покороче. И посмешнее, – сделал Ник замечание своему помощнику.

   – Да. Значит, отправляется он за брюками клеш. Подходит к продавцу: «Мне бы пару красивых брюк клеш». А продавец отвечает: «У меня как раз есть то, что вы ищете, мистер». Чувак примеряет эти грандиозные штаны и говорит: «Ну, потрясающе, беру». Продавец кладет их в мешок и замечает: «Вот что, к ним нужно еще галстук-селедку. Не желаете примерить?» «Нет, спасибо, боюсь, рубашка потом не отстирается».

   Секунду Ник и Эмма, новая секретарша, остановившаяся рядом, чтобы послушать шутку, молчали. Потом Ник рассмеялся. Эмма выглядела озадаченно.

   – Я не понимаю, – пожаловалась она наконец, – я никогда не понимаю соль в анекдотах.

   – Это оттого, что ты слишком молодая и слишком тупая, – ответил Марк, считая это, очевидно, агрессивной манерой флирта, но Эмма покраснела и пошла прочь с обиженным выражением лица.

   – Но ты ведь понял, Ник, правда? – продолжал Марк, не замечая своей грубости.

   – Да, очень смешно.

   – Можешь рассказать Большому Рону, когда увидишь его в следующий раз.

   – Ладно. Слушай, мне кажется, что твой комментарий не слишком понравился Эмме.

   – Правда? Это плохо. Я как раз собирался пригласить ее выпить. У нее очень эротичные груди.

   – Эротичные?

   – Да, ты не заметил? Они у нее конической формы.

   – Нет, боюсь, что я не заметил конических грудей Эммы.

   – А ты обрати внимание. Они довольно необычные. Необычные, но в хорошем, а не в плохом смысле.

   – Что ж, продолжай ее очаровывать таким способом, и, возможно, ты узнаешь их из первых рук.

   – Ты так думаешь?

   – Нет, конечно. Неужели ты сам не понимаешь? Советую тебе извиниться перед ней. Как насчет тех вырезок, о которых я тебя просил?

   Марк посмотрел озадаченно.

   – Я отдал тебе все вырезки по истории Рона Драйвера. Они в деле. Ты не просил меня достать их оттуда.

   – Я говорю не о Роне Драйвере. Я говорю о том убийстве, об охраннике – вспомнил?

   – А-а, да. Я звонил, но мы пока ничего не получили. Я позвоню еще раз и напомню.

   Ник кивнул и некоторое время сидел, размышляя. Он не рассчитывал, что в центральных газетах окажется много материала об этом убийстве и последующем судебном разбирательстве. Ник договорился с местной газетой о встрече на следующий день и надеялся узнать хотя бы фамилию детектива, расследовавшего тот случай. Затем ему нужно было посмотреть сам клуб, поговорить с владельцем и побеседовать с другом Джорджа Ламиди, который по-прежнему там работал и которого Кейтлин окрестила «это не важно», или, кратко, НВ.

   – Что тебя так заинтересовало в этом деле? – спросил Марк.

   Ник видел, как в другом конце офиса Эмма возмущенно рассказывала о грубости Марка Ксении, одной из молодых журналисток, работавших над делом «синдрома ложной памяти». Ксения состроила гримасу и сделала рукой быстрое движение, показывающее, каким словом лучше всего можно охарактеризовать Марка. Кажется, она убеждала Эмму предпринять какие-то действия, и не без успеха, поскольку Эмма смотрела на Марка глазами, сузившимися от презрения. Ник усмехнулся и уже хотел было обратить внимание Марка на происходящее.

   – Ты меня слышишь. Ник?

   – Да, извини. Ну, будут же новые передачи, и всегда хорошо иметь про запас несколько идей.

   Это лишь отчасти соответствовало истине. У Ника был только этот контракт и все. Он не слишком беспокоился, поскольку мог позволить себе пару месяцев не работать, особенно после всей этой суматохи с мотанием между Лондоном и Бирмингемом. Были и другие варианты: Уилл что-то говорил о новой программе, посвященной молодежному туризму, хотя условия казались слишком заманчивы, чтобы вызывать доверие. Ему также звонили по поводу документального фильма о проблемах, встающих перед теми, кто просит политического убежища; тема была заслуживающей внимания, но скучной. Над чем он точно не собирался работать, так это над программой в трех частях, которая должна была «изнутри» взглянуть на проблемы собачьего приюта в Бэттерси. Ника удивило, что в Британии еще остались места, которые телевидение не осветило «изнутри». Казалось, оно побывало внутри оперных театров, больниц, гостиниц, аэропортов, доков, футбольных команд и всех служб помощи в чрезвычайных ситуациях, причем самые интересные отснятые при этом кадры показывали людей, которые выглядели полными идиотами или бранились перед телекамерами. Как правило, искусные телеоператоры умели в тот или иной момент схватить такие кадры, и Ник определенно не собирался участвовать в очередном показе «тяжелого труда, невидимого для публики» все равно – где, а уж тем более – внутри заведения для брошенных собак.

   Ник был почти уверен, что одна из следующих передач «Повода усомниться» получится интересной, даже если история Джорджа Ламиди не даст достаточно материала для целой программы. Но он мог бы написать статью на эту тему: отдельные составляющие позволяли на это надеяться. Начать с того, что речь шла об убийстве. Клубная жизнь тоже была хорошей темой, как и Эссекс. Он мог развернуть тему, зацепившись лишь за то обстоятельство, что клуб был в Эссексе: развернуть широкую панораму нравственно разложившегося графства – притягивающего вуайеристов, порожденного тэтчеризмом, одурманенного кетамином пригородной анархии «Сиерр», «Лиги воскресного футбола» и секса. Речь шла не о низших слоях общества, не о бедности, не об опустившихся людях, а о поджигателях машин и смелых женщинах, организующих кредитные союзы. Напротив, о том, что находилось не на поверхности, а глубже: о тонком изменении границ общественного порядка, отношении к центральной линии, о половой морали уличных кошек.

   Если бы в этом деле можно было найти судебную ошибку, это оказалось бы удачей для Ника. Он чувствовал покалывание в ладонях от волнующего предчувствия, что здесь что-то есть. Как странно, что этот Джордж Ламиди, с которым они в детстве вместе катались на роликах, возник снова и оказал влияние на его жизнь. Права Кейтлин, отмечавшая кровосмесительную сущность мира, в котором жил Ник, хотя Джордж явно был человеком другого круга, а вот смотри-ка – их пути все-таки пересеклись.

   – Ты придурок!

   Ход мыслей Ника был прерван Эммой, стоявшей возле его стола и обращавшейся к Марку. Очевидно, после некоторых размышлений девушка решила вернуться и перевести жест Ксении в конкретные враждебные слова.

   – Остынь. Что с тобой? – Было видно, что Марк чувствует себя очень неуютно.

   – Ты просто хам. Ты думаешь, что можно так разговаривать со мной, потому что я всего лишь секретарша.

   – Нет, я так не думаю. Я просто пошутил.

   – Да, но это было совсем не смешно. Впредь следи за своим языком, недоносок!

   Эмма гордо пошла прочь, а Марк выглядел как побитая собака. Пару раз он надул щеки и нервно посмотрел вокруг, не видел ли кто-нибудь этой сцены, и еще больше покраснел, поняв, что свидетелями его унижения были все, кто находился в офисе. Стоявшая у кофеварки Ксения улыбнулась Эмме и одобрительно подняла вверх большие пальцы. Ник колебался между инстинктивной симпатией к жертвам публичного унижения и пониманием, что Марк заслужил это наказание.

   – Марк, тебе показали красную карточку.

   – Послушай, Ник, ты же знаешь, что я просто пошутил. Совсем не грубо.

   – Боюсь, что это прозвучало крайне грубо, как я уже сказал. Лучше извинись.

   – Ни за что. Я ведь вовсе не имел в виду…

   – Ну, как хочешь. Ты можешь снова связаться с архивом Би-би-си и поискать эти вырезки? Иначе придется ехать в архив в Колиндейл.

   В конце дня зазвонил телефон.

   – Это Ник Джордан?

   – Да, а с кем я говорю?

   – Это Тревор.

   – Кто?

   – Не важно. Друг Джорджа. Я предупреждал, что позвоню. Я работаю в клубе «Саблайм». Джордж сказал, что нам нужно встретиться. Я вряд ли смогу рассказать больше, чем он.

   – Очень жаль, он мне рассказал – меньше некуда.

   – Я не могу сказать прямо. Вы меня понимаете?

   Ник решил, что это лишь вступление, и ждал продолжения. Однако в трубке была тишина.

   – Алло?

   – Да, я на проводе. Вы понимаете, о чем я говорю?

   – Не совсем.

   Ник услышал вздох, как если бы Тревор молча возмущался, что Джордж заставил его разговаривать с таким тупицей.

   – Не важно. Меня не было там, когда все произошло. Слухи до меня доходили. Но я не буду их воспроизводить. Я могу рассказать о клубе, как он функционирует и кто есть кто. Если вы туда попадете, я могу указать несколько направлений. Я вас не знаю. И делаю это только ради Джорджа. Сегодня вечером мы можем встретиться?

   Ник задумался. Как раз сегодня был день рождения Карла, и тот устраивал обед в престижном ресторане в Сохо. Кейтлин всю неделю жаловалась на необходимость идти, пока терпение Ника не лопнуло и он не сказал, что пойдет без нее, на что Кейтлин заявила, что пойдет, но только чтобы поесть. Ник боялся, что это означало «поесть и получить возможность вести себя вызывающе». Кейтлин прекрасно знала, что на этой вечеринке будет ряд личностей, возглавлявших список тех, кого надлежало «поставить к стенке и расстрелять, если власть изменится».

   – Можем, только не очень поздно, – сказал Ник Тревору, не желая упускать момент. – Где вам удобно?

   – Без разницы. Это не важно.

   – Мне нужно вечером быть в центре. Может быть, в Сохо?

   – Прекрасно.

   Договорившись о встрече на улице Уордур, Ник позвонил Кейтлин и условился, что они вместе пойдут в ресторан. Он также позвонил Уиллу, чтобы узнать, будет ли тот на обеде у Карла, поскольку хотел вместе с Уиллом пойти в клуб «Саблайм» в конце недели. Уилл собирался быть в ресторане и согласился посетить клуб. Ник подумал, что в ресторане им нужно сесть рядом. Уилл был одним из немногих знакомых Ника, к которым Кейтлин была благосклонна: ей нравилось, как он с веселым кокетливым поддразниванием реагирует на ее резкости.

   Ник сидел в пабе в Сохо, стараясь придержать место для Тревора, или НВ, как Ник стал теперь его мысленно называть. Ник не любил ходить в пабы один; он всегда слишком быстро выпивал свою бутылку пива, а затем разрывался между необходимостью подойти к бару за следующей и нежеланием потерять при этом свое место. Те, кто приходит в паб в одиночку, иногда выглядят естественными и раскованными, а иногда – совершенно нелюдимыми. Ник всегда чувствовал, что принадлежит к последней категории, зато он никогда не опускался до завязывания разговоров с теми, кто явно не желал, чтобы их беспокоили, но из вежливости молчал. Он старался не слишком много курить, но, думая о сигаретах, тут же доставал одну за другой. В паб вошел высокий худой негр, и Ник сразу понял, что это НВ, так же как и мужчина, увидев Ника, сразу понял, что он правильно нашел место.

   – Тревор, – представился НВ, протягивая руку. Он был в кожаном жилете и имел вид состоятельного человека. Казалось, он никогда не делал неловких жестов, никогда не ходил с грязными ногтями и мог, нисколько не смущаясь, просидеть один в пабе весь день.

   – Ник, – сказал Ник.

   – Выпьешь?

   – Спасибо, водку с тоником.

   НВ легко проскользнул к самой стойке, миновав несколько человек, пытавшихся привлечь внимание персонала и энергично размахивавших для этого денежными купюрами, как флажками при королевском выходе к народу. Рядом с ним сразу появился бармен. Подход к бару вне очереди был еще одним видом искусства, которым Ник никогда не мог овладеть: он всегда чувствовал себя виноватым, замечая осуждающие взгляды, и обычно соглашался, что очередь – самый честный способ установления порядка доступа к услугам. Но, по правде говоря, Ника смущало только то, что проход без очереди к пиву или в салон автобуса совершался на глазах у всех. Если бы это можно было сделать как-то незаметно, его не сильно мучила бы совесть.

   – Значит, – сказал Ник, когда НВ вернулся с выпивкой, – ты работаешь охранником в «Саблайме»?

   – Нет. – То, что пил НВ, напоминало минералку с газом.

   – Нет? А я думал…

   – Почему ты решил, что я охранник?

   – Я просто предположил… – Нику вдруг надоело занимать оборонительную позицию. – Я просто решил, что раз ты такой здоровый и чернокожий, то мог бы прикрывать дверь лучше других.

   НВ рассмеялся.

   – Вот так-то лучше, старик. Я действительно работаю в «Саблайме», но нет правил, запрещающих чернокожему работать за стойкой. Чем я и занимаюсь.

   – Бармен?

   – Бармен, администратор бара – не важно. Я еще не работал, когда там был Крис. Я уже говорил.

   – Крис?

   – Товарищ Джорджа. Тот, который сейчас загорает в камере в Уондсворте.

   Ник достал из сумки блокнот и ручку.

   – Не возражаешь, если я кое-что запишу с твоих слов? Можешь потом проверить, что я напишу.

   – Ну, это не важно. И информация несекретная.

   – Разумеется, я буду соблюдать конфиденциальность в отношении тебя. Надо, чтобы там никто не знал, что я расследую убийство.

   НВ кивнул, изобразив понимающий вид, как будто они обменивались какими-то серьезными обязательствами.

   – Так что случилось с Крисом?

   НВ нахмурился.

   – Я уже говорил, что много рассказать об этом не могу. Ходят всякие слухи. Одни говорят, что он был непослушным мальчиком, когда служил там, вот его и подставили. Джордж считает иначе. Он думает, это как-то связано с той птицей, которую ты увидишь, если попадешь туда.

   – Наверно, он рассказал Джорджу, в чем дело?

   – Но тогда Джордж рассказал бы тебе, так ведь? Нет, этот малый молчит и только твердит Джорджу, что он этого не совершал. Но в подобных ситуациях не так много вариантов. И появляются слухи. Он кого-то рассердил. И заплатил за это.

   – И у тебя есть мысли о том, кто бы это мог быть?

   НВ в нерешительности гонял ломтик лимона в своем стакане.

   – Там есть один парень, Терри Джеймс. Можно по ошибке принять его за владельца клуба.

   – А чем он занимается?

   – Он владеет охранной фирмой. «Аргос Секьюрити» – его любимый фильм «Ясон и аргонавты». По-моему, это название больше подошло бы для сети магазинов электротоваров.

   – А охранники следят, чтобы там не торговали наркотиками?

   – Разумеется. Но в этой истории замешано гораздо большее, чем наркотики. Или гораздо меньшее. Во всяком случае, ты сделаешь ошибку, если подойдешь к ней с такой точки зрения. Я видел все эти дурацкие программы, которые вы снимаете скрытыми камерами, показывая, как охранник предлагает таблетки или грамм кокаина – жалкая мелкая рыбешка в большой банке. Шум, крик, большое достижение! Какой-нибудь Бернштейн или Вудворд открывают испуганной стране глаза на то, что в клубах продают наркотики, а какой-нибудь молокосос теряет работу.

   – Должно быть, ты сомневаешься, нужны ли такие передачи?

   И Ник глянул на НВ, оторвавшись от блокнота. К счастью, тот снова рассмеялся.

   – Да, и собираюсь написать об этом на телевидение. Ну почему, почему журналисты такие засранцы?

   Настала очередь Ника рассмеяться.

   – Скажу в свою защиту, что я таких программ никогда не делал. Но я тебя понимаю.

   – Ну тогда все в порядке.

   В глазах НВ весело заблестело понимание, и Ник понял, что подшучивание вовсе не было злобным.

   – Я, наверно, подойду туда в пятницу, чтобы осмотреться. И поболтаю с хозяином. Напомни, как его зовут?

   – Ричард Ирвин. Я порадовался, когда стали распространять истории про то, что от мобильного телефона можно получить рак, потому что если это правда, то у него в ухе должна быть огромная раковая опухоль.

   – А девушка, о которой ты говорил? Как ее зовут?

   – А, Джоан, Джоан Салливан. Прелестная Джоан, которая почти всем дает от ворот поворот, не подпуская ближе чем на сотню метров. Это золотое руно.

   – Как ты сказал?

   – Девочка из Брентвуда. Запретный плод. Она принадлежит командиру аргонавтов. Чтобы подойти к ней поближе, тебе понадобится покровительство каких-нибудь могущественных богов.

   – То есть это девушка Терри Джеймса?

   – Молниеносная реакция. Пулитцеровская премия[42] тебе обеспечена. Можно сказать, что это его девушка. Но правильнее сказать, что это его собственность. Джеймс, как большинство людей, небрежно относится к своей собственности. Оставляет где попало. Думаю, он уверен, что никто не рискнет украсть ее. Во всяком случае, немногие попытаются.

   Ник отложил блокнот. Неизвестно, что Джордж рассказал этому НВ, но настал момент кое-что уточнить.

   – Послушай, совсем необязательно, что у меня что-то выгорит с этим делом. Как и ты, я просто пытаюсь разобраться, потому что Джордж мой друг…

   – Так ты считаешь его своим другом? – НВ рассмеялся, и Ник с тревогой почувствовал, что тот знает о Джордже нечто такое, что отнюдь не кажется ему похвальным.

   – Мы дружили еще в школе. Так вот, вовсе не обязательно, что успех обеспечен. Возможно, что-то вскроется, возможно – нет. Я просто провожу некое…

   – Журналистское расследование? – НВ опять засмеялся.

   – Да, расследование. Джордж хотел, чтобы я изучил эту историю, что я и делаю. Не ради себя.

   НВ осушил свой стакан и скептически посмотрел на Ника.

   – В таком случае вы очень странный человек, господин журналист. Потому что я еще не встречал никого, кто бы занимался чем-либо ради других. О, в нашей компании прибыло.

   Ник поднял голову и увидел, что перед ними стоит Кейтлин. Она очень хорошо выглядела в короткой черной юбке и черных сапогах. Волосы были убраны с лица и завязаны сзади. НВ встал, сняв пиджак со спинки стула, и предложил свое место Кейтлин.

   – Вы уходите? – спросила Кейтлин, доставая кошелек. – Не выпьете?

   – Нет, милая. Кстати, меня зовут Тревор, но это не важно.

   – Да, мы, кажется, разговаривали по телефону. Меня зовут Кейтлин. Рада познакомиться, Тревор. Ник, ты выпьешь?

   – Закажите мистеру Журналисту большую порцию водки с тоником, Кейтлин. Он сегодня целый день занимался расследованиями. Если вы в пятницу спуститесь в нижний бар, я налью вам большую порцию. До встречи.

   И НВ зигзагами пошел из бара, который уже был полон народа. Внезапно зазвучала музыка в стиле техно, гремя поверх голов тех, кто пытался пробиться к стойке или к туалетам, неудобно расположенным сзади на узкой лесенке, или хотел выйти через вращающиеся двери на улицу, кишевшую людьми.

   – Как он тебе понравился? – спросила Кейтлин, вернувшись с новой порцией водки с тоником и бутылкой «Бэкс».

   – Средне. – Ник пожал плечами. – Любит порисоваться.

   – И правильно, – глаза Кейтлин сияли, – я тоже это люблю.

   – Каждый день узнаю о тебе нечто новенькое. – Ник чокнулся с ней.


   День рождения Карла отмечался в закрытом клубе, находившемся в узком проулке около Черинг-Кросс-роуд. Они немного опоздали, поэтому Ник не смог сесть рядом с Уиллом, как собирался. Он с сожалением обнаружил, что единственные свободные места остались рядом с Беллой, в конце стола. Белла входила в мозговой трест лейбористской партии, готовящей реформу социального обеспечения, и вышла замуж за известного члена парламента, которого прочили в члены кабинета. Она была дочерью уважаемого политического комментатора-марксиста и вообще – такой передовой и новой, будто с нее еще не сняли упаковку. Если бы объявили, что Тони Блэр ходит по воде, излечивает больных и может накормить народ парой буханок хлеба и несколькими рыбами, Беллу все равно беспокоило бы, что он пользуется меньшим доверием, чем того заслуживает. Ник знал, что ему совершенно необходимо сесть между ней и Кейтлин, но не успел этого сделать, потому что Карл схватил его за руку, чтобы что-то сказать, а Кейтлин прошла вперед и села.

   Карл был в хорошем настроении, потому что видеоклип поп-группы, с которой он работал, только что был запрещен к показу по национальному телевидению. В клипе участвовала карлица-лесбиянка со всеми садистскими атрибутами, нюхавшая кокаин с голой спины школьницы и душившая ее при этом форменным школьным галстуком. Карл налил Нику шампанского.

   – Просто замечательно. Они собираются показать его в какой-нибудь ночной программе по искусству и устроить всеобщее обсуждение.

   – Замечательно, – неискренне проговорил Ник. Он ненавидел такие программы: большие кресла, в которые усаживались самодовольные задницы разных самовлюбленных, самопровозглашенных, самоуверенных сук. Ник мог участвовать в подобных сценах, мог приходить в такие вот клубы на дни рождения своих друзей, но это не было важной составной частью его жизни. Иногда он вынужден был признать, что его симпатия к Карлу не очень велика: просто при раздаче карт Нику достался именно этот знакомый и как-то потом прижился. Ник посмотрел на Кейтлин, которая надела очки и углубилась в изучение меню, с детской серьезностью двигая по нему пальцем.

   Она улыбнулась, когда он протянул ей бокал шампанского.

   – Я закажу тунца холодного копчения и морского окуня, – бодро объявила Кейтлин.

   Во время еды Ник беседовал с мужчиной напротив. Было абсолютно непонятно, чем тот занимается, и Ник подозревал, что это может быть один из дилеров Карла, приглашенный на вечер, чтобы обеспечить непрерывный поток наркотиков. Ник устал от общения с НВ и был рад предоставить мужчине инициативу в разговоре, а сам ел холодный овощной суп с лососевым муссом, в который повар, видимо, запихнул целую головку чеснока. Неясно было, сделал ли он это из кулинарных соображений или из мести. Пожалуй, Нику повезло, что он взял на себя роль слушателя, потому что человек напротив оказался неисчерпаемым кладезем теорий и взглядов – от существования параллельных вселенных до неизбежного захвата мира китайцами. Нику оставалось лишь кивать и иногда что-то бормотать, рисуя в супе розовые спирали лососевым муссом.

   – А если я сейчас возьму эту вилку и скажу, что собираюсь выколоть вам глаз, что вы мне на это ответите?

   Ник вздрогнул, услышав громкий голос Кейтлин. Другие тоже услышали его, и вилки замерли в воздухе. Он повернулся и увидел, что она разговаривает с Беллой-лейбористкой.

   – Я попросила бы вас не делать этого, – Белла с презрением разглядывала Кейтлин.

   – Хорошо. Но если после этого я скажу: «Извините, но я не стану давать обещания, которые не могу выполнить», – и выбью вам глаз, станут ли меня превозносить как девушку высоких принципов или осуждать как опасную психопатку'?

   – Это слишком поверхностная аналогия.

   – Ничуть. Она совершенно уместна. Я не могу придумать другую ситуацию, в которой неспособность что-либо обещать рассматривается как признак высоких добродетелей.

   Карл наклонился к ним и вступил в разговор:

   – Они дали некоторые обещания.

   – Совершенно верно, – снова вмешалась Белла.

   – Ах да. Кажется, я вспомнила – ускоренный курс обучения для юных правонарушителей. Тридцать человек в классе вместо тридцати пяти. Потрясающе. Власть и богатство трясутся в постелях, натянув одеяла на головы.

   – Ну да, – Белла осторожно вынула из лосося косточку, держа ее как маленький меч, способный защитить от нападения вилки Кейтлин. – Легко сидеть в стороне и жаловаться. Легко формулировать революционные решения, когда у вас нет ни малейшей надежды увидеть их осуществленными. Нас легко критиковать…

   – Конечно легко, – вставила Кейтлин.

   – …Тем, кто может позволить себе удовольствие всегда быть правым, не утруждая себя попытками реально что-то изменить. Легко критиковать, не имея позитивной программы…

   – Но у меня есть позитивная программа. Разумеется, я не рассчитываю на национализацию двухсот крупнейших монополий, но мне бы хотелось, чтобы власти кое-что сделали… Я не буду утомлять вас деталями: вероятно, вы считаете чрезвычайно старомодными такие вещи, как эффективный общественный транспорт, приличный уровень жизни пенсионеров и социальное жилье по приемлемым ценам.

   – Эй, друзья, – Карла, очевидно, встревожил резкий тон разговора, – а ну успокойтесь, это мой день рождения. Шампанское? Бренди? И пожалуйста, без политики.

   – О, не беспокойся, – сказала Белла. – Я очень довольна разговором с… еще раз, как вас зовут?

   – Кейтлин.

   – Да, Кейтлин. Мы очень мило беседуем. Просто от политики никуда не денешься.

   – Извините, – Кейтлин снова полезла в драку, – я думала, это как раз было целью новых лейбористов. Как это теперь называется? Третий путь. Термин, которым фашисты тоже пользовались долгие годы…

   – Так, теперь мы еще и фашисты…

   Они продолжили спор, и Карл, добродушно пожав плечами, вернулся к своему прежнему разговору.

   – Все это болтовня, одни слова, – сказал малый, сидевший напротив Ника. – Ничего из того, что здесь говорится, не оказывает никакого влияния на жизнь реальных людей.

   – Думаю, что здесь я с вами не соглашусь, – возразил Ник. – В конечном счете влияние может оказаться очень большим. И я не вполне представляю себе, что такое «реальные люди».

   Человек напротив казался несколько озадаченным тем, что Ник отважился высказать свое мнение, но парировал тем, что полностью его игнорировал и обратился к теме нового бара, открытого британской поп-звездой, британским художником и набирающим популярность молодым британским актером.

   – Возможно, вас удивит, но на самом деле это очень милые и славные ребята.

   – Правда? – теперь Ник точно знал, что это дилер, поскольку их общей привычкой было говорить об известных им знаменитостях и добавлять, какие те отличные ребята. Нику стало скучно, к тому же он хотел поговорить с Уиллом относительно пятницы. – Просто поразительно. Извините, мне нужно в туалет.

   – Представьте, мне тоже. – Собеседник понимающе подмигнул ему, и Ник слегка покраснел, заметив обмен взглядами за столом, когда они вместе пошли в туалет. Войдя туда, дилер открыл дверь кабинки, пропуская вперед Ника, но Ник улыбнулся, покачал головой и направился к писсуару.

   Ник с Кейтлин поймали такси и поехали домой, отклонив приглашение отвезти их в другой клуб. Кругом занялись кокаином, и Ника это раздражало. Он прекратил принимать кокаин, когда заметил, что стал втягиваться. Ник решил, что кокаин и его последствия еще хуже, чем те скучные ситуации, которые он пытался оживить с его помощью. Кейтлин склонила голову Нику на плечо.

   – Было не так уж плохо, – зевнула она. – Еда оказалась вкусной.

   – А мне нужны какие-то средства для выведения из организма чеснока.

   – Петрушка помогает. Но тебе придется съесть ее целое поле. Кстати о детоксикации, ты там не побаловался «чарли», когда вы пошли с тем мужиком в сортир?

   – Нет, конечно. Я бы тебе сказал.

   – Правда?

   – Да.

   Вернувшись домой. Ник включил телевизор и прилег на подушки, а Кейтлин забралась в ванну. Он улыбнулся, услышав, как она плещется там и поет. Кейтлин всегда пела в ванной. Он попереключал каналы и остановился на программе о первой экспедиции для поиска останков «Титаника». Сейчас все просто помешались на судьбе этого судна. Специально сконструированная субмарина могла опуститься – как и погибший корабль – на дно океана на глубину двух с половиной миль, где длинные трубчатые рыбы передвигались с безразличной вялостью, выдерживая давление нескольких тонн воды, способное легко смять судно, которое было похоже на краба, хватающего разбросанные обломки кораблекрушения.

   Наверху, на палубе другого судна, учавствовавшего в проекте, возбужденные члены команды (или гробокопатели, если вам так больше нравится) под многоязычный гул разбирали извлеченные из воды предметы, значительная часть которых была имуществом, принадлежавшим эмигрантам. Виднелись фарфоровые тарелки, сгнившие чемоданы, банка зеленых оливок размером с небольшое яйцо. Разнообразие того, что там было, просто трудно представить – столько всего хаотически разлеталось во время этого падения в пучину и тьму, подальше от бесстрастных звезд, глядевших с высоты на знаменитую трагедию.

   Кейтлин вошла в комнату, растирая волосы полотенцем.

   – А, плавучая классовая система! Или, скорее, тонущая классовая система.

   – Классы не дают тебе покоя, – сказал Ник. – Миллионеры утонули тоже.

   – Да, но их имена известны, в отличие от тех, кого заперли внизу, угрожая оружием. Например, Бенджамин Гуггенхейм, чье семейство заработало свое состояние на медных рудниках Южной Америки, где были убиты несколько бастовавших шахтеров. Но это ерунда, потому что он умер как джентльмен, а у его дочери осталась большая коллекция произведений искусства. Но ты прав: классы не дают мне покоя. Потому что это – фундаментальное разделение общества, а все остальное вторично.

   – А как быть с тем, что ехавшие третьим и четвертым классом были ирландцами? Иногда национальность так же важна, как социальное положение. Ты ирландка и должна это знать.

   – Я не буду реагировать на высокомерную концовку твоего заявления, – там были ирландцы, поляки, французы, ливанцы и итальянцы. Возможно, ливерпульцы, лондонцы и шотландцы. И объединяла их всех не национальность.

   – Я не уверен…

   – Люди боятся классов, – Кейтлин энергично сушила волосы. – А ты сказал «не дают покоя» так, будто я излагаю какую-нибудь безумную теорию заговоров. Некоторые предпочитают вообще об этом не говорить. Или это сводится у них к дурацкому английскому пунктику относительно акцента, чтения «Гардиан» и того, ходили ли вы в университет и читали ли какую-нибудь книгу.

   – Спасибо за лекцию по социологии. Кейтлин стукнула его.

   – Я думаю, что тебе больше понравилось бы, если б я была похожа на ту дурочку-неолейбористку: мы бы ходили на званые обеды и обсуждали реформу конституции.

   – Мне показалось, что в конце концов вы поладили.

   Кейтлин пожала плечами.

   – Просто я держала себя в рамках приличий. Но ей следует быть позубастей, если она хочет участвовать в этих играх для закрытых помещений.

   Кейтлин продолжала сушить волосы, а Ник смотрел на желтую подводную лодку в призрачных водах Атлантики. Он вспомнил, как однажды летал в Штаты и впал в странное дремотно-трансовое состояние путешествия. Тогда Нику представлялось, что его собственный дух плясал и причитал в темных волнах в тысячах метров внизу. Ощущение было таким странным, что Ник вдруг встряхнулся и пришел в полное сознание. Когда он понял, что в этом трансатлантическом перелете находится вне времени и пространства, а черные волны внизу движутся по своим собственным законам, его охватил ужас. Чемоданы, товары дьюти-фри, рекламные проспекты, подносы с едой и сами пассажиры – все это будет, как конфетти, разбросано над океаном, если что-нибудь продырявит их хрупкое судно. Вниз, вниз, вниз, вниз – сквозь ледяной воздух в темные ночные воды.

   И может быть, днем появятся люди, как пришла «Карпатия» в поисках «Титаника»; трудолюбивые, как муравьи, они будут разгребать обломки, искать чудом уцелевших и найдут то, что осталось от погибших, от оборвавшихся жизней и несбывшихся встреч. Когда уйдет ночной страх, под бледным солнцем по ледяному спокойному морю они доберутся до места, существующего лишь как пара географических координат, и их сети извлекут фарфоровые тарелки или банку зеленых оливок размером с яйцо – подарок, который никогда никому не будет вручен.

   Но ведь большинство кораблей не тонет, и большинство самолетов не разваливается на части. Рев спроектированных человеком двигателей не умолкал в самолете, в котором летел Ник. Никто не подложил бомбу в багажное отделение. Ник не упал с неба в холодный океан, как падший ангел. Он благополучно прилетел в аэропорт Кеннеди.

   – Выключи свет, когда пойдешь спать. – Кейтлин обернула полотенце вокруг тела и зевнула. – Мне нужно как следует выспаться, потому что утром предстоит важная апелляция. Не сиди долго.

   Ник закрыл глаза. От этой передачи у него осталось странное ощущение неповторимости исторических событий, уникальности времени, которое никогда больше не вернется. Он вспомнил свою сестру – как та делала стойку на руках и кувыркалась колесом в саду, а солнце садилось за лес. Он вспомнил, как по утрам занимался греблей, когда еще учился в колледже, вспомнил остроконечные деревья на берегу, замерзающие капли, падающие с весла, и велосипедиста, ехавшего рядом и дававшего инструкции. Вспомнил и песню, которую слышал в детстве:


И построили люди «Титаник»,
Чтобы плавать по синему морю,
И решили, что в этот корабль
Никогда не проникнет вода.
Но Господь всемогущий ведал,
Что корабль этот непрочен.
Как печально! Прекрасный «Титаник»
На глубоком покоится дне.

   Конечно, это было печально, подумал Ник, но никакого отношения к Господу и тому, что Тот знал или не знал, не имело. Да и разве могло быть иначе? Оркестр играл «К Тебе все ближе, Господи», утопающие мужчины и женщины призывали Его, как это всегда делают люди в момент страдания, требуя свидетельства Его всемогущества: на тонущих судах, в вагонах, везущих их на смерть, в пыточных камерах, – и, как обычно, Его всемогущая десница продемонстрировала свое знаменательное отсутствие. В таких делах ее послужной список оказывался довольно жалким – возможно, правильнее было бы верить не во всемогущую, а в бесполезную и ленивую десницу, в противном случае Бога следовало считать еще более заслуживающим наказания, чем, скажем, несчастного пожилого капитана Э. Дж. Смита, который даже внешне был похож на популярное изображение бородатого Творца и который упорно не хотел отправляться в свое последнее плавание.

   «Господи, Боже мой, почему Ты меня покинул?» Мольба была столь же душераздирающа, сколь прост был ответ. В мире существовали корабли и самолеты, инженеры и мореплаватели, нации и государства, защищающие свои границы, а также межнациональные компании, защищающие свои прибыли. И существует Томас Эндрю, который сразу понял, что его замечательное творение смертельно ранено – они обречены были утонуть, что подтверждалось математическими расчетами! И Брюс Исмэй, трус, пролезший в спасательную шлюпку, хотя его все-таки можно понять. А еще в мире существовал реактивный двигатель с его ослепительной мощью голубого пламени, превращавший математические выкладки в неистовый пылающий жар, способный переносить людей с одного континента на другой или обрушивать штурмовик на беззащитную деревню.

   А еще в этом мире были Ник Джордан, Кейтлин Бренди, Джордж Ламиди, НВ, уборщик-уругваец – эгоистичные гены, слабые тела и странные фантазии. Любой другой корабль мог отплыть в море с распахнутой носовой аппарелью, и любой человек мог оказаться на его борту, но вовсе не обязательно должен был утонуть. Войны, революции, «Титаник»… Да в самый обычный день можно сесть в метро, перепутать поезд и получить смертельный удар по голове, потому что кому-то не понравилось, как ты свистишь. Но нет никакого смысла винить во всем этом Провидение. Однако, как казалось Нику, от этого было не менее грустно.

Золотое руно

   – Мне, пожалуй, «Бит Мак» со «Спрайтом». А тебе, Уилл?

   Девушку, которая их обслуживала, звали Даниела, и на значке у нее было три звездочки. Маленькие локоны выбивались из-под шапочки и щекотали ей уши.

   – «Спайси Бинбургер» или «Филе-о-фиш»… Лучше рыбу.

   – И «Филе-о-фиш», пожалуйста.

   Они приехали в клуб «Саблайм» от дома Уилла в Уоппинге, через Восточный Лондон. Символы предполагаемого возрождения – башня Кэнери Уорф[43] и раковина «Купола Тысячелетия»[44] – наложились на унылый пейзаж отдаленной части Восточного Лондона, которую не затронули небольшие всплески спекуляции недвижимостью в более традиционной части Ист-Энда. Некоторое время они ехали вдоль Темзы, постепенно освобождавшейся из городского плена и сбрасывавшей с себя золотистые петли мостов. Прогулочные суда уже не спускались дальше по темной реке, уходившей в мрак неприветливой сельской местности и завершавшей свой путь к устью и морю среди болот и черневших пик деревьев.

   Ник и Уилл проголодались, и к тому же было еще рано, поэтому они остановились в «Макдоналдсе». Его отделка имитировала дерево и должна была создавать впечатление большого сельского дома. Был вечер пятницы. На окраине города, в очередях стояли нетерпеливые юнцы, изгибавшие шеи, чтобы разглядеть кучки хихикавших девчонок с молочными коктейлями, подталкивавших друг друга локтями и оглядывавшихся на них из-под челок. Конструкция заведения предполагала, что в нем есть несколько «залов» и им удастся найти некоторое уединение.

   – Нет, мне не нужен этот долбаный кетчуп к макнаггетам, мне нужен соус для барбекю.

   Знакомая картина. Человек, стоящий у прилавка, возмущался так, словно был уверен, что совершено крупное преступление – такое преступление против человечества, что пострадавшая сторона имеет полное право схватить оскорбителя, низкооплачиваемую служащую по ту сторону прилавка, за волосы и врезать ей по лицу. Типичный голос молодых балбесов, стоящих перед окошком на почте, в службах предоставления жилья и благотворительной помощи. Человек с таким голосом обязательно найдет физический недостаток у любого, кто немедленно не предоставит ему того, что он хочет, а затем объявит об этом недостатке всем окружающим.

   – Пошевеливайся с моим заказом, я уже почти полчаса жду. Сука жирная.

   Жалобщиком был мужчина непонятной национальности: бритоголовый и в тренировочном костюме. Ник почувствовал непреодолимый порыв знакомого желания – сказать мужику самые оскорбительные, грязные, неприятные и опасные слова. Чем хуже окажутся последствия подобного выступления, тем неодолимее желание высказаться. Иногда слова начинали стучать у него в голове, и Ник боялся, что это действительно может случиться, что он откроет рот, чтобы что-нибудь сказать, а из него вылетят другие – нелепые и оскорбительные фразы. Это было похоже на скрытый синдром Туретта[45], на беса противоречия, описанного Эдгаром По[46], – стыд, унижение, переживания.

   Обслуживавшая хама девушка бросилась искать драгоценные макнаггеты, вызвавшие такую ярость. Она была расстроена агрессивным поведением мужчины и в спешке толкнула другую девушку, несшую два больших стакана, один из которых упал на пол. Менеджер угрожающе посмотрел на них обеих.

   – Давайте скорее, перестаньте суетиться! Давайте, скорее обслужите этих клиентов.

   Казалось, девушка сейчас расплачется. На ее блузке не было звездочек. Ник вспомнил, как однажды они с Кейтлин были в одном из этих ресторанов. Приближалось Рождество, и пока они стояли в очереди, менеджер непрерывно кричал на своих работников. Наконец Кейтлин спокойно вышла из очереди вперед, подозвала к себе менеджера и сказала ему, что готова подождать, пока ее обслужат, но предпочла бы не слышать в это время его воплей. Она обратила на себя общее внимание, но не все смотрели на нее такими ненавидящими глазами, как этот менеджер.

   Ник откусил кусок «Бит Мака». Единственное, что ему нравилось в этой еде, это соус, которым ее поливали. Клочки зеленоватого салата попадали в полистироловую коробку и на стол.

   – Первым делом мы поболтаем с Ричардом Ирвином, – сказал Уилл, осторожно доставая картофель фри из своей красной коробки. – Я наплету ему, что тебе нужен какой-нибудь материал об обстановке в клубах Восточного Лондона. Скажем, что тебе хотелось бы побеседовать с кем-нибудь из персонала, и тогда ты сможешь поговорить со своим знакомым барменом. Этот Ричард Ирвин любит поболтать и любит рекламу. Он был страшно доволен, когда его упомянули в нашей программе, поэтому у тебя не должно с ним возникнуть проблем.

   – Я не буду уточнять, для кого готовится материал – для телевидения или прессы.

   – Да ему все равно, хотя Ирвин любит покрасоваться перед камерами. У него нет причин подозревать тебя в чем-либо. Ну кто станет выяснять обстоятельства убийства, закрытого несколько лет назад? Его репутация тогда не пострадала. Наша охрана хорошо обучена и вышколена. Мы таких вещей не потерпим, к тому же сотрудничаем с полицией и так далее. Я все-таки думаю, что искать здесь нечего.

   – Может быть. Это я и должен выяснить. Что касается полиции, то я узнал, кто расследовал это убийство. Это было его первое дело. У меня с этим полицейским встреча на следующей неделе.

   – Будь осторожен. Ты же знаешь, с полицейскими можно наладить отношения, но если с ними поссориться, они будут просто издеваться над тобой. И как можно скорее избавься от офицера по связям с прессой.

   – Я ЖЕ СКАЗАЛ – НИКАКОГО КЕТЧУПА. НЕ ПОНЯТНО? БЕЗ ЧЕРТОВА КЕТЧУПА. ЯСНО КАК БЕЛЫЙ ДЕНЬ. ЕСЛИ ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ АНГЛИЙСКОГО ЯЗЫКА, НЕЧЕГО ТЕБЕ ЗДЕСЬ ДЕЛАТЬ. УБИРАЙСЯ НАЗАД В СВОЮ РУМЫНИЮ! И ПОЗОВИ МНЕ ВАШЕГО МЕНЕДЖЕРА.

   Ник опустил кулак на коробку с гамбургером и, почувствовав, как крошится пластик, пожалел, что это не голова того хама.

   – Пойдем лучше, – пробормотал он.

   Они двинулись к клубу по улицам, мокрым от дождя. Ник не заметил, как они пришли, пока Уилл вдруг не произнес: «Ну, вот мы и на месте».

   Двое неоновых танцоров переплели тела на вывеске над клубом. На девушке, подхваченной неоновым партнером, развевалась неоновая юбка. Ниже вилась выведенная пурпурными неоновыми буквами надпись «Саблайм». Клуб оказался меньше, чем предполагал Ник, и входные двери были еще закрыты. Неудивительно, потому что они пришли пораньше, чтобы поговорить с Ричардом Ирвином. Перед входом было несколько ступенек, и, когда они поднялись, Уилл громко постучал. Ответа не последовало, и он постучал снова. Ник посмотрел кругом и заметил дорожку, шедшую сбоку и заворачивавшую за клуб. Не здесь ли Крис прикончил (или не прикончил) свою скоропостижно скончавшуюся жертву?

   – У нас еще закрыто, – ворчливо произнес охранник, открывший дверь. На его черном пиджаке красовался миниатюрный золотой галеон, над которым золотыми буквами было вышито слово «Аргос».

   – Я знаю, – ответил Уилл. – Мы пришли к Ричарду Ирвину. Он ждет нас.

   Вышибала подозрительно оглядел их и распахнул дверь. Они вошли и остановились, а охранник стал звонить управляющему. Касса еще не работала, но за ней уже сидела черноволосая девушка с короткой стрижкой, взглянувшая на них с некоторым любопытством. Рядом с ней дымилась чашечка кофе. Еще одна девушка, в кожаных брюках, с кудрявыми волосами и близко посаженными глазами, возилась с плечиками для одежды и номерками в гардеробе. Одна лестница, в начале которой стояло ограждение, вела наверх, другая – вниз, очевидно в танцевальный зал: оттуда раздались громкие звуки музыки, тут же затихшие.

   Фойе занимало весь этаж, и у его задней стены располагался бар. Там суетились люди, ставившие в холодильники пиво и прохладительные напитки, готовясь к предстоящей ночи. В этой подготовке было что-то привлекательное, как в выполнении привычного упражнения. Как холодным светлым утром в полупустом Сохо, когда люди направляются к своим рабочим местам.

   – Пройдите в бар и подождите там, – известил охранник. – Я скажу кому-нибудь, чтобы вам принесли выпить. Что вы будете?

   – Водку с тоником, пожалуйста, – ответил Ник.

   – «Лагер», «Будвайзер» – все равно, – пожал плечами Уилл.

   Охранник кивнул, и они пошли к бару. Там стояли большие кожаные диваны, на один из которых с облегчением опустился Ник и зажег сигарету.

   Когда они устроились, Ник сказал:

   – Снаружи ничего особенного, а внутри довольно много места.

   – Да. После разговора с Ричардом Ирвином спустимся вниз, и ты увидишь танцевальный зал. Очень хороший, они славно поработали здесь. Должен признаться, я теперь терпеть не могу весь этот хаос в стиле ирландских пабов.

   – Поэтому я почти никогда не бываю в клубах. Предпочитаю бары.

   – Все так говорят. Но в баре не потанцуешь.

   – Ну, я думаю, это только к лучшему… спасибо. – Им принесли напитки. Ник глотнул водки с тоником в надежде избавиться от оставшегося во рту вкуса поспешно съеденного «Биг Мака», воспоминание о котором вызывало у него сейчас отвращение.

   – Вот и он, – Уилл кивнул в сторону направлявшегося к ним моложавого человека с сияющими глазами и в дорогом костюме. Тот уже было протянул руку для приветствия, но тут зазвонил его мобильник. Он поднял руку, как бы извиняясь, и встал рядом с баром, ведя серьезный разговор. Ник вспомнил НВ и его замечание об опухоли в ухе. Самого НВ не было видно; Ник подумал, что тот внизу – готовит к работе главный бар.

   – Ну, Уилл, – Ричард Ирвин пожал им руки и они сели. – Как дела?

   – Жаловаться не на что.

   – Правда? А мне так есть на что. Два моих ди-джея несколько недель не показывались, и я переплачивал певицам.

   – Ну, – сказал Ник, – это разве работа – прокрутить несколько дисков?

   Его собеседники молча посмотрели на него, и Ник понял, что совершил промах. Даже Уилл довольно серьезно отнесся к диджеям и пробормотал что-то о том, что одни умеют микшировать, а другие – нет. Ник считал, что это искусство ценится незаслуженно высоко. Уилл все еще интересовался книгами и статьями, в которых писали, что 1988 год был важнее в истории человечества, чем 1917-й или 1945-й, и следил за всеми новомодными течениями в танцевальной музыке.

   – У нас сегодня будут два диджея, которые умеют не просто менять диски. Надеюсь, вы тут побудете некоторое время – вечер должен быть классным.

   Ник вежливо кивнул и дал Уиллу возможность рассказать о цели их посещения. Раза два его речь прерывалась мобильным телефоном Ирвина, исполнявшим какую-то забавную мелодию. Тот раскрывал телефон и слушал его внимательно, как ребенок, пытающийся услышать шум волн в морской раковине. Затем снова захлопывал и ухмылялся.

   – Нет проблем. Никаких. Правда есть одно «но». Я видел несколько этих программ со скрытыми камерами и прочим. Я не хочу врать и заявлять, что никто в нашем клубе не принимает наркотики…

   – Не беспокойтесь, – заявил Ник. – Эти дела меня совсем не интересуют. Я понимаю, что вы не можете помешать людям прийти сюда с наркотиками, если они того захотят. Кроме того, не терплю лицемерия. Ведь многие из журналистов, которые делают такие передачи, сами сосут носом кокаин на своих сборищах.

   Ричард просиял. У него было трогательное личико, как у веселого маленького терьера. Ник подумал, что если достать из кармана мячик и бросить его через стойку, то Ричард Ирвин соскочит с дивана и бросится за ним.

   – Совершенно верно. Но мне приходится за всем этим следить. Мы стараемся, как можем. Охранники зорко смотрят за всем. И. скажу прямо, мы справляемся. Здесь раньше была эта проблема, вы, наверно, знаете. Но мы больше не позволим никому безнаказанно бросать нам такие обвинения.

   – Я уже сказал, – Ник улыбнулся, – это не моя тема. И вообще она заезжена до смерти. Меня интересует современная культурная ситуация в Лондоне. Просто хочу посмотреть, что происходит в целом, понимаете? Возможно, это будет лишь один маленький сюжет, который войдет в какую-то программу.

   Ник сам удивился своему умению сказать ерунду, которая будет при этом звучать убедительно. Наверно, он все-таки подцепил этот вирус правящей партии. Ричард Ирвин глубокомысленно кивнул.

   – Хорошо, если вам что-нибудь понадобится, дайте мне знать. А сейчас извините меня. – Он сделал жест бармену, который кивнул и улыбнулся Нику и Уиллу. – Выпейте еще и осмотритесь. У вас пока есть немного времени до того, как сюда хлынет толпа. Потом поговорим. – Его мобильный телефон вывел свою электрическую мелодию, и, раскрыв его, Ирвин ушел.

   – Он был довольно любезен. – Ник отхлебнул из стакана.

   – Он бизнесмен, – пожал плечами Уилл. – Тверд как кремень. Но не глуп и понимает важность хороших манер. Некоторые идиоты усваивают это с большим трудом.

   – А здесь очень прилично. Даже охранники не слишком грубые. Трудно поверить, что здесь кого-то убили.

   – Не забывай, что это было довольно давно. И если покопаться, всегда найдешь то, что незаметно снаружи. Не разбив яиц, не сделать яичницу. – Уилл погрозил Нику пальцем с шутливой серьезностью.

   – Когда строят пирамиды, гибнут рабы, – ответил Ник, вспомнив свой разговор с Кейтлин.

   – Поэтому возникает два главных вопроса: а) важно ли это? – и b) можно ли об этом сделать передачу?

   – Да, но кто будет решать, важно это или нет?

   – Мы сами, конечно. И в какой-то степени публика. Ник, можно сделать сколько угодно передач об ошибках правосудия, но, если всем все по фигу, ничего не изменится. Все будет продолжаться.

   Ника это тревожило. Вдруг зрители решат, что это не настолько важно, чтобы беспокоиться? Что толку сообщить, что в тюрьме оказался тот, кого там быть не должно? Все знают, что в тюрьме сидят десятки людей, которые этого не заслужили, но вряд по этой причине граждане откажутся платить налоги или станут устраивать демонстрации перед парламентом. В США казни организованы, как конвейер, и абсолютно ясно, что существуют невинные люди, в основном бедные и в подавляющей массе темнокожие, в вены которых нужно впрыснуть яд – под злобными взглядами техасских тюремщиков с бычьими шеями, на фоне удовлетворенных криков радости жадной до крови толпы недоумков, грозящих совершить возмездие у ворот тюрьмы. «Тебя поджарят, как креветку на гриле». Все лишь пожмут плечами и скажут: «Тоже мне проблема».

   – Пойдем вниз? – предложил Уилл, заметив, что его друг погрузился в свои мысли.

   Позади бара была еще одна лестница. Они взяли свои стаканы и стали спускаться. Ник обратил внимание на дверь аварийного выхода на площадке. Он, должно быть, вел куда-то на задворки клуба. Не тут ли Крис топтал/не топтал ногами чью-то грудь и голову?

   Внизу было пусто, только в баре готовились к вечеру. Признаков НВ здесь тоже не наблюдалось. Пол был покрыт ковром, а все четыре лестницы вели вниз, на большую танцевальную площадку. По краям ковра сверкали золотистые огни, а танцевальную площадку окружала темная деревянная балюстрада, напоминавшая главную лестницу какого-нибудь загородного особняка.

   Вернувшись наверх, они обнаружили первых посетителей. Ник почувствовал раздражение. Перед ним была толпа чужаков: он не знал ее кодекса, иерархии, вожаков. Ему показалось, что он стар и плохо одет, и он не мог вспомнить, пользовался ли дезодорантом перед выходом из дома. Тут демонстрировали «Prada» и «Versace», после проходивших мимо женщин оставался назойливый запах парфюмерии, стройные мальчики с детскими лицами пили пиво и косили глазами им вслед. Рассказывали анекдоты, хриплым смехом отвечали на произносившиеся шепотом комментарии, и казалось, что идет непрерывный процесс оценивания. Атмосфера была не слишком агрессивной, но Ник не мог расслабиться.

   Прислонившись к стойке, он пил из бутылки пиво, Уилл пошел в туалет, и в это время внимание Ника привлекла девушка в коротком красном платье и сапогах до колен. Ник почувствовал сухость в горле, глядя, как она шла в его сторону, и все же не мог объяснить, в чем заключалась ее особенность. Она не была ни низкой, ни высокой, черты лица тонкие, но не поражающие красотой. Видимо, все дело было в обаянии. Ник однажды видел передачу, в которой компьютер нарисовал женское лицо, якобы воплощавшее идеальную красоту. Тогда оно показалось ему очень банальным – идеал поклонника симметрии. А эта девушка, с совершенно обычными чертами лица, прямыми, здоровыми крашеными волосами, идеально пропорциональной фигурой, в дорогом развевающемся платье, почти заставила его отвернуться, потому что смотреть на нее было нестерпимо.

   – У вас сейчас глаза на лоб вылезут, мистер Журналист.

   Вздрогнув, Ник обернулся и увидел, что рядом стоит НВ, подражая позе, в которой он сам оперся на стойку.

   – Это мисс Джоан Салливан. Кажется, я уже называл тебе это имя.

   – Ах, вот как! – Ник взглянул на нее с новым интересом. Девушка повернула голову, и их взгляды встретились. Она вдруг улыбнулась, и Ник не сразу понял, что улыбка адресовалась НВ. Он почувствовал себя неловко, но девушка не замечала его, подняв руку и поприветствовав НВ, который по-дружески поздоровался в ответ.

   – Я получил у твоего босса разрешение присутствовать, – сказал Ник. – Можно считать, что теперь я нахожусь здесь официально.

   – Раз так, – ответил НВ, – я познакомлю тебя с «золотым руном». Все будет в порядке, если ты запомнишь, что она наиболее опасна, когда мила и любезна. – Негр поманил рукой Джоан Салливан, и та подошла к ним с улыбкой, от которой на ее идеально покрытой косметикой коже появились ямочки.

   – Это Ник, – сообщил НВ, – он делает телепередачу о клубе.

   – Это не обязательно будет телепередача. Пока просто некоторое расследование.

   Говоря это, Ник страшно смутился, его голос чуть не задрожал. Он был зол на себя за эту застенчивость и за то, что употребил слово «расследование» в присутствии НВ, на лице которого мелькнула легкая саркастическая улыбка. НВ все подмечал, а Ник вел себя, как школьник, у которого затряслись коленки при виде этой искусственной красоты.

   – Журналист? Наверно, это интересная профессия?

   В высоком голосе Джоан звучала некоторая гнусавость, а Ник снова испугался, что может покраснеть. Он кивнул.

   – Да.

   – А где сегодня мистер Джеймс? – спросил НВ.

   – У него дела. Он подойдет попозже, проверить, хорошо ли я себя веду.

   – И выпить все шампанское в моем баре.

   Джоан засмеялась.

   – Что бы нам такое сделать, Тревор? Может быть, сбежать вдвоем? Как ты думаешь, сможем мы это провернуть?

   – Не со мной, солнышко. Я для тебя слишком порядочный.

   – А я люблю порядочных мальчиков. Вот Ник, например, я уверена, что он порядочный. У тебя есть девушка, Ник?

   – Да.

   – Я так и думала. У всех порядочных мальчиков есть порядочные подружки. А мне остаются одни…

   – Негодяи, – сказал НВ с ухмылкой, и она нацелила на него шутливый удар.

   – Полегче, а то я передам шефу твои слова.

   – На меня ты стучать не станешь.

   – Не стану. Если ты меня не вынудишь.

   Вернулся Уилл, и Джоан неторопливо двинулась дальше, послав НВ на прощанье воздушный поцелуй. НВ вздохнул и пошел вниз, оставив Ника и Уилла вдвоем.

   – Кто это? Я бы ее трахнул, – заметил Уилл, глядя ей в спину.

   – Не в моем вкусе. Она подружка того типа, который здесь командует охраной. По слухам, у него сердитый характер, но сегодня его здесь нет.

   – А, значит, это бандитская подружка. – Глаза Уилла сузились. – Здесь без такой не обойтись. Знаешь, какое впечатление она производит? Что была испорчена всю свою жизнь. Была обожаемой дочкой у своего папочки, ей никогда не приходилось ездить общественным транспортом, у нее всегда были новые платья и все, что пожелает, и ей никогда не приходилось, как другим, подрабатывать по субботам. Теперь она выросла, и вместо папочки нужен кто-то другой, кто будет молиться на нее, покупать вещи и говорить, что краше ее никого нет.

   – Довольно подробная оценка, если учесть, что ты даже словом с ней не обмолвился.

   – А я встречал такой тип. И я почувствовал исходящие от нее флюиды. Готов поспорить, настоящая сука.

   – Может быть. – Ник все еще боролся со своей гормональной реакцией на Джоан Салливан. Совершенно нелепо, что он испытал такое сильное чувство. Это ведь даже не простое желание трахнуть ее. В ней было что-то очень изящное, привлекательное и упорядоченное, очень пропорциональное, излишек утонченности. И Ник смотрел на нее, почти не в силах оторвать глаз. Он надеялся, что это было не слишком заметно, но боялся, что не сумел этого скрыть, и подозревал, что Джоан к такому привычна.

   Ник и Уилл спустились вниз и немного потанцевали под пение примадонн, разорявших Ричарда Ирвина. Танцевальная площадка совершенно изменилась: лучи света пронизывали темноту, свет внезапно фиксировал тела, нескромные позы высвечивались, как самолеты, схваченные прожекторами. После выпивки раздражение утихло. Ник вдруг почувствовал знакомый порыв, но быстро подавил его. Он испытывал ощущение конца рабочей недели – опущенные жалюзи в банках, охранники и уборщики, обходящие помещения, и все вдруг сменилось этим неистовством движения под льющуюся из акустических систем музыку.

   Ник был огорчен, что не смог увидеть Терри Джеймса, но в целом вечер оказался неплохой. Он получил у Ричарда Ирвина разрешение находиться в клубе, встретил Джоан Салливан, знавшую Криса, возобновил контакт с НВ. Он даже развлекся и впервые за долгое время с удовольствием потанцевал. И если за всем этим и не скрывалось никакой тайны, то он все равно исполнил свое обязательство перед Джорджем Ламиди.

   Перед уходом Ник зашел в туалет. Пара кабинок была занята шепчущимися парочками, и Ник усмехнулся, вспомнив горячий протест Ричарда Ирвина насчет наркотиков. В туалете висел плакат, извещавший, что всякий замеченный в употреблении наркотиков будет выгнан из клуба и передан полиции. На выходе из туалетов двое рабочих клуба убирали осколки разбитого стакана. Ник с удивлением узнал в одном из них уругвайца из своего офиса. Тот тоже его узнал.

   – Я вас помню, – пробормотал Ник, – вы…

   Уборщик кивнул.

   – Что вы здесь делаете? – спросил Ник и тут же почувствовал всю глупость своего вопроса, но уругваец слегка улыбнулся и указал на свою метелку.

   – Надо же. Какое необычное совпадение.

   Ник сразу забеспокоился, не раскроет ли этот человек, кто он на самом деле. Но раскрывать было нечего: он ведь и так представился журналистом. У этого уборщика не могло быть ни малейшего понятия, почему он здесь. Напарник помоложе сказал что-то уборщику по-испански, и тот кивнул. Молодой ушел, держа в руке черный мешок.

   – Как вечер – вам нравится? – вежливо спросил уборщик.

   – В общем, да. Но я пришел сюда не развлекаться. А я не знал, что вы здесь работаете.

   – Иногда. От случая к случаю. Здесь не так, как в офисе.

   – Нам нужно будет поговорить, – сказал Ник. – В понедельник вы работаете?

   Уборщик опять кивнул.

   – Тогда до встречи, – попрощался Ник и ушел, оставив уборщика, опершегося на свою метлу.

   Они забирали из гардероба пальто, когда через входную дверь в клуб проследовала небольшая процессия во главе с невысоким худым человеком в черном кашемировом пальто и с золотой цепочкой на запястье. Его седые волосы были коротко подстрижены, а лицо выглядело властным. Кивнув охранникам, он хлопнул одного из них по спине. Ник и Уилл отступили назад, чтобы дать им пройти, а затем вышли наружу и направились к машине Уилла. Они тихо брели под мелким дождем, и Ник догадался, что только что впервые встретил Терри Джеймса.

   Уилл подбросил друга до дома. Ник обнаружил, что Кейтлин лежит в кровати и, отложив в сторону книгу, смотрит телевизор, запуская время от времени руку в коробку с крекерами.

   – Что ты делала сегодня вечером? – спросил Ник, раздеваясь.

   – Пошла после работы поплавать вместе с Тони, который у нас работает, потом зашли с ним выпить.

   Ник рассказал о вечере в «Саблайме». Когда он дошел до рассказа о Джоан Салливан, Кейтлин как-то неопределенно посмотрела на него и спросила:

   – Она тебе понравилась?

   – Нет, – ответил Ник, – не очень… это не мой тип.

   Кейтлин кивнула и выключила свет.

   – Врун, – сказала она и повернулась к нему спиной.

Пролетарский интернационализм

   – А что это за rubio[47] был в клубе в тот вечер? – спрашивает у меня Панчо, когда солнечным воскресным утром мы с ним направляемся в сторону Клэпэм Коммон.

   Панчо стал особенно враждебно относиться к блондинам после того, как обнаружил, что Софи – теперь, после сдачи устного экзамена, она получила степень доктора – по утрам нежно прощается со светловолосым преподавателем университета. Как нетрудно догадаться, черноволосый Панчо повадился шпионить за тем домом, где они когда-то вместе жили. Софи знает об установленном за ней полицейском надзоре, поскольку при наблюдении не используются более сложные приемы, чем укрытие за деревом. Она заявила Панчо, что, если тот не прекратит слежку, она предпримет необходимые действия и будет преследовать его в судебном порядке.

   – Это журналист из телекомпании, – ответил я. – Он считает, что «Пеньяроль» – парагвайская команда.

   Панчо удовлетворенно кивает при этом известии, которое еще более укрепляет его возросшее презрение к гринго. Мы направляемся на турнир с выбыванием, которым различные этнические общины Лондона отмечают первомайский праздник. На практике это означает участие латиноамериканских команд, которые каждое воскресенье играют на Клэпэм Коммон. Несколько фракций тур-ков и курдов и одна британская команда. При этом перуанцы, похоже, в срочном порядке предоставили свое гражданство немалому количеству высоченных нигерийцев.

   На решетке шипит мясо, с которого капает сок, из кассетных магнитофонов раздаются карибские мелодии – жалобные голоса мужчин, сетующих на жестокое обращение со стороны злых и бесчувственных женщин. Me has matado, mujer traidora[48]. Женщины стоят, уперев одну руку в бедро, и смотрят, как жарящееся мясо истекает соком; дети играют, ожесточенно бегая друг за другом; несколько подростков сидят, воровато затягиваясь крепко скрученными сигаретами с марихуаной.

   Панчо, который теперь пребывает в состоянии озлобленного национализма, рассуждает о том, что превосходство Латинской Америки отчасти связано со значением, придаваемым нами семье. Меня все более утомляет его питаемый ревностью консерватизм, и я напоминаю Панчо, что признание ценности семьи не мешало отбирать младенцев и маленьких детей у молодых родителей и отдавать их в семьи военных и бизнесменов.

   – Зато многие из этих детей получили хорошее воспитание, – задумчиво говорит Панчо. – И были вполне счастливы. Если, конечно, правда не выходила наружу…

   А по-моему, не все ли равно? Какое значение имеет то, что эти дети не увидят черно-белую фотографию улыбающихся молодых супругов, бывших их настоящими родителями? Что они никогда не узнают о том, как погибли те, чья любовь вызвала их появление на свет? Ведь empleada[49] убирает со стола остатки завтрака, утром мама машет им рукой, отправляя в школу, весело покачиваются ранцы на спинах, и у ограды патио лает любимая собака.

   Что выиграли бы эти дети, узнав, что родовые муки, сопровождавшие их появление на свет, происходили в каком-то военно-морском училище, где кругом были подростки в капюшонах и ножных кандалах, а не в освещенной солнцем больничной палате, перед которой в волнении вышагивал пана, победно закуривший сигару? Не лучше ли, чем ворошить прошлое, дать ранам затянуться и предпочесть примирение возмездию? Правда, тогда придется забыть о том, что те прижавшиеся щекой к щеке молодожены на фотографии были живыми людьми. Они родились, росли, учились, полюбили друг друга и родили ребенка. Для Панчо это всего лишь фотографии, которые носят женщины с траурными повязками. Он просто пожмет плечами в подтверждение – son los desaparecidos[50]. Зачем говорить об этом снова? С тех пор прошло уже двадцать лет, и твердить одно и то же – что за скучная навязчивая идея! И Панчо испытывает такое отношение к тысячам и тысячам молодых людей, потому что они для него совершенно нереальны – это просто нечто из прошлого, всего лишь приколотые к повязкам фотографии, плоские и черно-белые.

   Но есть люди, для которых время ничего не меняет; время не имеет значения, нельзя ни закрыть дела, ни урегулировать конфликт.

   – Здесь люди не остаются в семье, им это не нужно. Как только англичанам исполняется восемнадцать, они отделяются от семьи. – Панчо продолжает восхвалять латиноамериканские традиции.

   – И правильно, – говорю я, – так лучше. А то, о чем ты говоришь, это на самом деле финансовое и общественное давление, из-за которого молодые вынуждены прятаться в парках, пока им это настолько не надоест, что они женятся. А матерям приходится обслуживать не только своих мужей, но и разгильдяев-сыновей.

   Панчо вспыхивает, потому что до роковой связи с прекрасной Софи именно так и было: он валялся в своей квартире в Поситос, а мать и служанка хлопотали вокруг него. Затем благодаря Софи у него появилось другое жилище, где он мог беспечно жить, иногда приходя домой, потому что Софи не готовила ему завтраки и не стирала его белье. И все неприятности начались тогда, когда в Лондоне у него вместо двух квартир осталась одна.

   – Но у тебя все иначе, Орландо. Ведь в Тупас ты вполне насладился прелестями свободной любви, правда?

   Меня смешит презрение, с которым он говорит о «прелестях свободной любви». Мальчишка, свысока смотрящий на старшего, потому что у того хватило смелости быть более безрассудным, чем он сам.

   – Не совсем так, – отвечаю я.

   – Это хорошо в теории, – философски замечает Панчо, – но не работает на практике. Как коммунизм. Ты действуешь противно человеческой природе.

   – О, да, человеческая природа.

   Помню жаркий день сразу после нашего приезда в Аргентину, когда мы с женой повели своих маленьких детей в парк с аттракционами покататься на super-aviones[51]. По дороге детишки страшно безобразничали. В какой-то момент терпение жены лопнуло, и она ударила сзади по ногам Сару. Шлепнула она ее действительно яростно. Из автобуса, остановившегося перед светофором, раздался хор возмущенных голосов: «Эй, за что вы бьете девочку? Не бейте ребенка». Такое неожиданное проявление сочувствия заставило Сару взвыть еще громче, и я увидел, что жене захотелось снова шлепнуть ее. Потом я сфотографировал детей на аттракционе. Эта фотография и сейчас стоит у меня в комнате – Сара и Клаудио улыбаются и машут нам руками, довольные необычным полетом.

   Дагмар Хагелин тоже была почти ребенком, когда сделала ошибку – решила навестить подругу, которая была связана с партизанами в горах. Когда ее окликнули вооруженные люди, она в страхе побежала, поэтому Альфредо Астис – позднее его взяли в плен британские войска во время Мальвинской войны – опустился на одно колено и выстрелил в нее. Он был хорошим стрелком, а также – по сообщениям захвативших его британцев – был способен на любезность, настоящий джентльмен; вероятно, и он мог присоединиться к протестам чадолюбивой нации против матери, шлепнувшей своего ребенка на улице. Этот выстрел сделал Дагмар калекой, и хотя арестовавшим ее стало ясно, что она никак не связана с политикой, ее, прикованную к инвалидному креслу, оставили в заключении по той простой причине, что было слишком неловко признать ошибку и отпустить ее. Один из бывших палачей вспоминал, что видел в саду девочку, которая вежливо попросила его вытащить завязшее колесо ее кресла. Перед проведением чемпионата мира по футболу – который Аргентина выиграла – многих задержанных убили, чтобы они не попались на глаза иностранцам, в большом количестве приехавшим в страну. Предполагается, что в числе убитых была и Дагмар Хагелин, поскольку с тех пор ее никто больше не видел.

   Человеческая природа. Легко слетает с языка. И ничего не значит. Альфредо Астис был – и остался – убийцей, насильником, палачом, предателем и шпионом. Моя природа отличается от его природы. Я не хочу примирения, я хочу возмездия, хочу его со всей страстью. Не сомневаюсь, что я смог бы застрелить его, и застрелил бы, будь это в моей власти, но это не значит, что мы с ним одинаковы. Если бы его ничтожная и презренная жизнь прекратилась, мир стал бы гораздо лучше, и я поднял бы бокал за его кончину. Тот факт, что Астис по-прежнему ходит и смеется, демонстрируя свою безнаказанность, является оскорблением для тех, на чьи сердца вечным шрамом легла его порочность. И хотя мои сомнения в отношении НОВОГО ЧЕЛОВЕКА теперь несколько усилились, я не верю ни в какую пораженческую квазирелигиозную философию в отношении ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ПРИРОДЫ с надоевшим припевом, что в каждом из нас таится Менгеле или Астис. Большинство моих знакомых, готовых убивать, страдали от избытка воображаемого сострадания, а не от его полного отсутствия.

   На поле начинается драка между игроками турецкой и курдской команд. Она грозит превратиться в полномасштабную войну, но одному из нигерийцев-перуанцев приходит в голову светлая мысль крикнуть: «Иммиграционная служба!» – после чего все затихает, а нелегалы разлетаются в разные стороны. Бывали случаи, когда появлялись представители властей и хватали людей прямо с поля. Во время затишья неофициальный рефери-боливиец удаляет по игроку с каждой стороны и объявляет, что обе команды будут оштрафованы на 50 фунтов за нарушение духа пролетарского интернационализма. В результате едва не вспыхивают новые беспорядки, на что единственная британская команда взирает со смехом и изумлением. Не совсем понятно, как она попала на эти соревнования: видимо, ее капитан знаком с кем-то из организаторов, но все остальные игроки выглядят озадаченными и делают недоуменные лица, когда всем командам втолковывают таким образом, что нельзя ссориться в Международный день солидарности трудящихся.

   Мы с Панчо ходим вокруг поля и останавливаемся около одной из палаток, чтобы купить по сэндвичу. Я поглядываю, не появился ли мой сын, обещавший тоже прийти. Наконец мы садимся у края поля, следим за игрой чилийской и колумбийской команд – не похоже, что их переполняет дух пролетарского интернационализма, – едим свои сэндвичи, пьем тепловатое пиво и греем головы на первом весеннем солнце.

   Я лениво размышляю о том, зачем Ник, этот светловолосый журналист из телекомпании, пришел в тот вечер в клуб. Я знаю, что он работает над программой о профсоюзном боссе, которого обвиняют в растрате, и к этой программе его появление в клубе не могло иметь отношения. Вся серия передач посвящена судебным ошибкам – осуждению невиновных людей. Это скромные маленькие эпизоды о несправедливостях, убеждающие, что система работает хорошо, если не считать таких отклонений от нормы; после подобных передач люди радуются, что живут в стране с либеральной демократией.

   Мне немало известно о Нике Джордане, тогда как ему обо мне – практически ничего. Даже удивительно, что он узнал меня в клубе. Я слышу, как в конце дня он договаривается со своей девушкой или друзьями о встрече вечером. Я слышал однажды, как он спорил с кем-то по поводу своей маленькой дочки, которая живет не с ним. Я вижу, как он уверенно ведет себя с сотрудниками, особенно со своим молодым помощником, которого слегка терроризирует. Я слышал, как одна молодая сотрудница признавалась другой в том, что он ей очень нравится, но совершенно ее не замечает. В обед Ник ест сэндвичи и всегда разбрасывает крошки по столу. Он комкает листы бумаги и швыряет их в мусорную корзинку, но обычно промахивается, и они остаются на полу. Я знаю, что он честолюбив. И его мусорную корзинку опустошаю я, человек незаметный, но отнюдь не пустой.

   Сын появляется вместе с рыжеволосой, веснушчатой девушкой-англичанкой. У нее белые руки, красивые большие глаза и вздернутый нос. Волосы у нее не такие оранжево-коричневые, как у некоторых британцев, а падают легкими рыжими кудрями. В ее бледности есть что-то слегка отталкивающее, почти болезненное. Я предлагаю купить девушке сэндвич, но она заявляет, что вегетарианка. Панчо презрительно фыркает: по этому вопросу он тоже ссорился с прелестной doctora[52]. Он начинает рассказывать о том, что мечтает снова съесть chivito[53] в своем любимом баре на ramblas[54], тянущихся вдоль берега моря. Клаудио в подавленном настроении, он говорит, что у него болит голова и свет режет ему глаза.

   Некоторое время мы сидим и смотрим игру. Начался финал соревнований, и вокруг сидят не снявшие формы игроки выбывших команд, спустив гетры до лодыжек, растирая мускулы и болея за того или другого финалиста. Матч интересный, забито много голов, и через некоторое время все, включая игроков на поле, теряют счет. Когда остается минута до конца и они спрашивают у рефери, какой счет, начинается хаос, потому что тот тоже точно не помнит. То ли 5:4, то ли 5:5, но, по мнению большинства, это и близко не похоже на правду. Зрители выбегают на поле, выкрикивая свои цифры и устраивая короткие споры с рефери. Один из вратарей сидит с отсутствующим видом на линии ворот, положив руки на колени и ожидая какого-нибудь решения. За воротами друзья смеются над ним, дразнят за сделанную ошибку, но он, не поворачиваясь, машет рукой, не то признаваясь, не то отказываясь. Во всяком случае, он играет. Панчо идет купить еще сэндвичей и пива, будучи уверен, что спор закончится нескоро.

   – Что происходит? – спрашивает рыжеволосая подруга Клаудио.

   – Да то же, что и всегда у этих латиноамериканцев, – презрительно отвечает сын. – А потом удивляются, что у них в стране порядка нет.

   – Зато мы не такие холодные и фригидные, как англичане. – Панчо, вернувшийся с сэндвичами и пивом, специально говорит по-английски, чтобы могла слышать девушка. – Похоже, они никогда не видели солнца.

   Девушка – ее зовут Эмили – нервно смеется. Я хочу сказать ей, чтобы она не принимала это на свой счет, что Панчо адресует свои слова не ей, а светловолосому специалисту по правам человека и безнаказанности преступников в Уругвае, скверной mujer traidora[55], злобной, грозящей ему судебным преследованием Софи (д-ру философии), нанесшей тяжелые повреждения нежному сердцу бедного Пабло.

   – Это правда, – говорит Эмили, не желая ссориться. – Не о фригидности, конечно… – Ее смех становится несколько более напряженным. – …но чуть-чуть больше солнца нам не помешало бы, правда, для меня это опасно, потому что я быстро сгораю. Выхожу на солнце и – бац! – становлюсь красной, как помидор или омар, хотя омары на самом деле, как вы знаете, не красные: они синие, пока их не бросят в кипящую воду, что, по-моему, настоящее варварство, особенно потому, что беднягам перерезают сухожилия клешней, чтобы они не могли кусаться…

   Я вижу, как мой сын извивается от неловкости, хотя мне нервная болтовня Эмили кажется очень милой и почти компенсирующей ее белые ресницы. Выясняется, что девушка работала с группой, тайно собиравшей видеоматериалы о жестоком обращении с животными в цирках.

   – Да, – возмущается Панчо, обращаясь ко мне взглядом в поисках поддержки, – много шума по поводу несчастных слонов, а до эксплуатируемых клоунов никому нет никакого дела.

   Но я не собираюсь давать Панчо возможность изображать из себя радикала и задирать Эмили только из-за того, что она англичанка и вегетарианка. Об эксплуатации клоунов Панчо не знает ровным счетом ничего, и еще меньше она его волнует. В Латинской Америке высшие классы очень любят выражать негодование по поводу эксплуатации, осуществляемой иностранцами; они будут распространяться на эту тему за обеденным столом, пока Розита носит тарелки, замечаемая только сыновьями семейства, которым она потребуется в какой-то момент, чтобы избавиться от девственности.

   – Меня всегда радует, когда тигр, которого выращивали в неволе с самого рождения, вдруг поворачивается и без всякой видимой причины откусывает своему укротителю руку, – заявляю я. – Просто тигру надоело терпеть удары кнута, прыгать через обручи и сидеть на неудобных стульях. Эмили дарит мне улыбку.

   – Да, но после этого тигра застрелят, что совершенно несправедливо.

   – Справедливости нет, – брюзжит раздраженно мой сын, не открывая глаз. Клаудио никогда не делал вид, что его интересуют слоны, клоуны, тигры или даже воздушные гимнастки, красавицы, осыпанные блестками, – главным образом потому, что их нельзя включить или выключить, у них нет мышей (тех, которыми кликают, а не пугают слонов) и с ними нельзя общаться по электронной почте.

   – Ну, если в мире нет справедливости, – говорит Эмили, – то я думаю, что нужно попытаться изменить мир. Даже если это не получится, стоит попробовать. Сам станешь лучше в результате. Я так думаю.

   Она вызывающе подмигивает Клаудио, который трет глаза и тихонько стонет.

   – Я подозреваю, Эмили, что мой сын находит такие взгляды слишком старомодными, но, возможно, вы правы, – говорю я.

   – Я не об этом, – стонет Клаудио, – очень болит голова. Теперь уже и в шее боль. Боюсь, что завтра не смогу пойти на работу.

   Теперь я вижу, что это серьезно. Для Клаудио не пойти на работу – то же самое, что для алкоголика решить несколько дней не пить. Я уже собираюсь высказаться на эту тему, когда организаторы соревнований и рефери приходят к решению по поводу неизвестного счета. Команды будут играть еще полчаса, и победит тот, кто первым забьет гол, а при неоткрытом счете перейдут к пенальти.

   – Будет нечестно, если команда, которая считает, что она сейчас выигрывает, в итоге проиграет, – говорит Эмили.

   Но так и происходит. Команда, которая считала, что ведет 5:4, и выглядела лучше в течение всей игры, пропускает гол через десять минут. Победители в экстазе. Рефери вынужден спасаться в раздевалке, после того как проигравшие набросились на него, показав полное отсутствие духа интернационализма – пролетарского или какого-либо иного. На церемонии награждения, во время которой проигравшие отказались принять Приз для занявших второе место, специальный приз за честную игру в духе пролетарского интернационализма присуждается представителям империалистической нации – Британии. Они единственные могут в какой-то мере претендовать на него, если учесть, что в целом их игнорировали, но они не пытались выгнать противника с поля. В этом есть приятная ирония, которая ускользнула от Панчо, но не от Клаудио – фактического гринго, который, забыв на время о своей болезни, энергично им аплодирует. Их ведущий нападающий, тощий прыщеватый шестнадцатилетний парень с небрежной челкой, поднимает приз над головой, как кубок национального чемпионата, под насмешливые выкрики товарищей по команде, благодарит и исчезает в раздевалке, где интернациональная бригада, состоящая из курдов, турков, англичан, чилийцев, боливийцев, колумбийцев и перуанцев-нигерийцев, создает густую сладкую дымовую завесу марихуаны.

   Теперь Клаудио по-настоящему страдает: он не может сосредоточенно слушать говорящего. Похоже, что дневной свет для него мучителен. В итоге я настолько встревожен, что решаю: ему нужно в больницу. Он слабо противится, но заметно, что тоже обеспокоен. Он не хочет вставать, резко наклоняется вперед, и его неистово рвет.

   – Наверно, он что-то съел, – бормочет Эмили. – Мы вчера ходили в ресторан. Я съела только овощную мусаку, но Клаудио ел рыбу – тунца, кажется…

   Клаудио стонет, вытирая рот платком, который молча предложил ему Панчо. Говорит что-то подозрительное, как будто предлагает Эмили замолчать, но его голос звучит неразборчиво, как у накачавшегося наркотиками.

   – Панчо, помоги мне, – прошу я, – я хочу отвезти его в больницу.

   Мы медленно пересекаем стадион, и каждый шаг вызывает у Клаудио острые страдания. Его снова тошнит около дерева, и я вспоминаю, что в детстве его сильно укачивало. Даже после полета на аттракционе super-aviones в Буэнос-Айресе он позеленел и не мог съесть мороженое.

   – Я умираю, – стонет он. Если бы это сказал кто-нибудь другой, а не Клаудио, я счел бы это мелодраматичным.

   Мы подводим его к краю мостовой и ищем желтый огонек такси. Когда наконец удается остановить машину, водитель настороженно смотрит на Клаудио.

   – А он мне не наблюет на сиденье?

   – Он болен, – говорю я, – мы везем его в больницу.

   – У меня тут не машина скорой помощи, – огрызается водитель, небрежно выбрасывая в окно сигарету и уезжая прочь.

   Во мне поднимается волна ненависти, как у Панчо, к этому тупому, невежественному, лысому, малограмотному английскому антисамаритянину. К счастью, Клаудио не замечает этого.

   – Нужно запомнить его номер! Мы напишем на него жалобу! – возмущенно кричит Эмили. – Они не имеют права не взять пассажира: если место, куда нужно ехать, лежит внутри какого-то радиуса, они обязаны вас взять…

   – Ладно, об этом теперь поздно говорить, – отрубаю я и машу рукой всем такси, даже без желтого огонька, в надежде, что какой-нибудь водитель просто забыл его включить.

   Наконец останавливается такси. Мы заносим Клаудио на заднее сиденье, обещая водителю, что его не будет рвать, и едем в больницу.

   В приемном отделении висит электронное табло, извещающее, что ждать нужно три часа. На пластиковых скамьях сидят мужчина, обхвативший себя за голову, повар в рабочей одежде, проткнувший себе шею ножом, женщина азиатского происхождения, которая стонет и раскачивается, держась за живот. Тут же расхаживает пьяный, раздражающий всех внезапными очередями бессвязных ругательств, которые могут относиться как к его боли, так и к чему-то иному.

   – Мой сын очень болен, – говорю я регистратору.

   – Сестра-сортировщица подойдет к нему через минуту, – отвечает она, не глядя.

   – Кто подойдет?

   – Сестра, которая посмотрит, что с ним. Сядьте, пожалуйста.

   Мы садимся. Клаудио закрывает глаза.

   – Я думаю, это из-за рыбы, – произносит Эмили с надеждой. – Моя мама однажды сильно отравилась рыбой. Я сказала ей, что так и бывает, если есть мертвых животных. Она сказала, что рыба – не животное, но это глупость: некоторые даже оставляют головы, и рыбьи глаза смотрят на вас… – Эмили поворачивает голову, неплохо имитируя рыбий глаз, смотрящий на вас с тарелки. – …Я надеюсь, что с Клаудио все будет хорошо, – завершает она с тоской.

   – Где вы познакомились? – спрашиваю я, совершенно не представляя, о чем могут разговаривать такие несовместимые между собой люди.

   – В городе открылся новый кубинский бар. Я была там на открытии и сильно напилась. И встретила там Клаудио. Мы с ним пили mojitos[56]. – К моему удивлению, Эмили произносит правильно. – Но те, что я пила на Кубе, были несравнимо лучше.

   – Вы были на Кубе? – Мое удивление растет еще больше.

   – Да, мама с папой теперь каждый год туда ездят. Очень дешево, и пляжи прекрасные. Кроме того, родители считают это своим долгом, потому что они коммунисты. Клаудио сказал мне, что вы тоже были в некотором роде коммунистом. Так мы и разговорились.

   – Ваши родители – коммунисты? – Я стараюсь не выказать изумления. Мне также весьма интересно, что Клаудио рассказал обо мне этой девушке.

   – Главным образом мама. Моя бабушка – ее мама – стала коммунисткой, потому что работала регистратором в больнице. Коммунистическая партия устраивала перед Рождеством лотерею, в которой разыгрывался гусь. Моя бабушка выиграла гуся и вступила в партию. Так что это у нас семейное. Я любила слушать эту историю, когда была маленькой… прежде чем стать вегетарианкой, конечно… но дело было в войну, с едой было плохо, и можно простить, что они съели того гуся.

   Наш разговор прервала сестра, которая подошла, чтобы осмотреть Клаудио. В ее отношении заметна какая-то поверхностность, и мне это не нравится. К тому же Клаудио несколько пришел в себя, и сестра проявляет признаки раздражения.

   – Сейчас часто встречается очень неприятный грипп. Это отделение экстренной помощи, оно так и называется. Вам лучше всего показаться своему терапевту, если не последует улучшения.

   – Хорошо, – говорит Клаудио.

   – Нет, не хорошо, – говорю я. – Я сына в жизни таким не видел, и думаю, что это серьезнее чем грипп. Его должен осмотреть врач, затем мы сюда и приехали.

   Я знаю, что сестру раздражает мой голос, в котором легкий иностранный акцент сочетается с правильной английской речью. Это сочетание напоминает британцам о том, что нахальных аборигенов нужно немного осадить. Я знаю ее мысли: «Какое у него право указывать, что я должна делать?»

   – Ну, доктор может посмотреть его, но он скажет вам то же самое, а ждать придется очень долго.

   Это должно означать, что она ставит нас в конец очереди. Клаудио стонет.

   – Ему нужно хотя бы лечь, – объясняю я.

   – Если вы хотите, чтобы он лег, лучше всего вам отвезти больного домой, положить в постель и вызвать лечащего врача. Мне совершенно ясно, что он подхватил вирус, который ходит кругом. Я знаю, что это неприятно, но в конце концов само проходит, – резко заканчивает сестра, волосы которой окрашены в апельсиновый цвет, и напрасно, поскольку она была достаточно уродлива и до совершения этого варварства. Я начинаю ее ненавидеть, особенно потому, что медсестра уже собирается уйти.

   – Мы подождем, – говорю я.

   Она пожимает плечами и удаляется.

   – Ты слышал, Клаудио? – Эмили пытается приободрить его. – Ты подхватил вирус. Если бы ты был компьютером, то смог бы сам себя вылечить.

   Панчо нет смысла ждать вместе с нами, и я его отпускаю. Парень слабо протестует, но я знаю, что ему не терпится уйти.

   – До завтра, – бормочет он, неловко хлопая Клаудио по голове. Клаудио вздрагивает.

   – У меня болит шея, – шепчет он.

   Мы все сидим, и сидим, и сидим. Эмили сходила за кофе и печеньем. Одного за другим осматривают пострадавших. Пьяного уводят охранники, женщина-азиатка со стонами уходит в палату, сестра с апельсинными волосами исчезает, мимо ходят молодые доктора в белых халатах со стетоскопами, обвивающими их шеи, как спящие змеи. Красные цифры, указывающие оставшееся время ожидания, не меняются.

   Наконец, когда я и сам уже начинаю думать, не отвезти ли Клаудио домой, чтобы он мог хотя бы лечь, терпение Эмили лопается. Она хватает проходящего мимо доктора за рукав халата.

   – Извините меня, но это совершенно возмутительно. Просто безобразие! Мы уже несколько часов ждем. Послушайте, моего… э-э… друга должен осмотреть врач, ему очень плохо.

   Бледная кожа Эмили розовеет, когда кровь возмущения приливает к ее лицу.

   Доктор обещает осмотреть Клаудио через пять минут, и я прихожу в раздражение, так как уверен, что он не сделал бы этого, если бы не английский Эмили, громко прозвучавший на всю приемную. Мы ждали так долго, что я с трудом могу поверить, что Клаудио вызовут, но наконец его уводит ободряюще улыбающийся молодой доктор.

   Через некоторое время доктор снова появляется, и Клаудио с ним нет. Врач выглядит озабоченным.

   – Вы отец Клаудио Менони? – спрашивает он. Я киваю.

   – Я думаю, что нам нужно сделать некоторые анализы, мистер Менони…

   – Анализы?

   – Да, на всякий случай. Некоторые из симптомов его болезни характерны для менингита. Боль в шее, раздражение от света…

   – Но мы же, когда приехали, сообщили о них.

   – Да, – доктор выглядит смущенным. – Да, на это было необходимо обратить внимание… Но теперь мы хотим взять жидкость из позвоночника Клаудио. Менингит бывает разных видов. Мы должны точно знать, с которым из них имеем дело, чтобы назначить правильное лечение. Если это менингит, ему будут вводить антибиотики.

   – Менингит? – Эмили выглядит ошеломленной. – Но ведь это очень серьезно. Он поправится?

   – Мы можем его повидать? – спрашиваю я.

   – Не сейчас, – отвечает доктор. – У него берут некоторые анализы. Как я сказал, мы пока не знаем точно, с чем имеем дело.

   – У него менингит, и он ждал столько времени? – Я в изумлении смотрю на молодого доктора.

   – Ну, мы пока точно не знаем… пока спинномозговая пункция…

   – Но ведь в этом случае очень важно сразу начать лечение, так? А он ждал почти четыре часа.

   – С менингитом всегда сложно. Симптомы очень неточные. Он часто бывает похож на грипп. Если это менингит, то нужно подумать, не сделать ли вам обоим вакцинацию, хотя, возможно, уже поздно. Вы его девушка?

   Эмили краснеет.

   – Ну, не совсем, я так не думаю, но мы в некотором роде…

   – Вы были с ним в близких отношениях в течение последней недели?

   Эмили краснеет еще больше. Она искоса смотрит на меня.

   – Да, да, в довольно близких.

   – Тогда, может быть, стоит на всякий случай сделать вам прививку. Другие близкие родственники есть?

   – Они здесь не живут, кроме меня, – говорю я и думаю, что теперь возник повод позвонить бывшей жене.

   Доктор тихо кивает, и я вспоминаю, что он не ответил на вопрос Эмили.

   – Он выздоровеет?

   – Менингит – очень коварная болезнь. Мы будем держать вас в курсе. А как только появится возможность, мы разрешим вам навестить больного.

   – О, какое благородство! – Глаза Эмили вдруг начинают сверкать от ярости. – Вы продержали его здесь несколько часов и осматривали тех, кто растянул лодыжку, тогда как у него смертельно опасная болезнь. Если что-нибудь случится, мы примем меры. Не сомневайтесь, обратимся в суд или еще куда-нибудь… но мы обязательно что-то сделаем.

   Смертельно опасная болезнь. Эмили сказала слова, которые я не произносил, но которые таились где-то у меня в голове, чтобы наконец выскользнуть и резко уколоть своими ядовитыми жалами. Мой сын может умереть. А все начиналось так хорошо: выходной день, яркое весеннее солнце, футбольный матч, комичный спор из-за счета, приз британцам за пролетарский интернационализм. Потом был воинственный водитель такси. А теперь оказывается, что мой сын может умереть. Клаудио, который решил остаться со мной, когда его мать и сестра вернулись в Голландию. Клаудио, со всей серьезностью молодого человека осуждающий меня за то, что я растрачиваю свои способности и не берегу печень. Маленький Клаудио, которого укачивало в самолетах и автобусах, когда капкан, в который превратился наш континент, сжимался все крепче, а мест, куда можно было бежать, становилось все меньше. Клаудио, который в восторге махал мне рукой из самолета в парке аттракционов в Буэнос-Айресе. Тот самый Клаудио, который бегал по дворику на крыше дома в Монтевидео за газетами, уносимыми ветром. Мой сын, зачатый в Пунта-дель-Дьябло в отеле с засыпанными песком полами под беспрерывный шум разбивающихся волн. Клаудио, сдвинутых на компьютерах, парень, который считает, сколько глотков алкоголя он сделал, и играет в теннис, чтобы держать себя в форме, парень, увлекшийся этой нелепой рыжеволосой девушкой, дочкой коммунистов. Мой сын не может умереть. Он не может умереть раньше меня. Он не может умереть раньше меня.

   – Что с ним будет после того, как сделают этот анализ? – спрашиваю я доктора.

   – Положим его под капельницу и, если окажется, что у него действительно менингит, сразу начнем лечение антибиотиками. Нужно также найти для него койку, это наша первая задача, потому что госпиталь сейчас переполнен.

   – Я хочу остаться с ним сегодня на ночь, – говорю я. Думать о том, чтобы оставить здесь Клаудио одного и вернуться самому в пустой дом, для меня невыносимо. Я ожидаю противодействия доктора, но он не высказывает возражений.

   – Возможно, мы сумеем поставить для вас раскладушку рядом с ним. Конечно, на ней не очень удобно…

   Врач пожимает плечами и улыбается мне. Он здесь на работе и делает то, что должен. Я думаю о том, что мой сын может умереть, а он, вероятно, думает о конце своей смены.

   Когда нам разрешают увидеть Клаудио, он в жару и едва может говорить.

   – Папа, я болен, я очень болен, – бормочет он. Капельница в предплечье, неотчетливая речь вызывают во мне муки, и я слегка глажу его волосы.

   – Я останусь с тобой сегодня, – тихо говорю я. – Я тебя не брошу.

   Я обещаю Эмили, что позвоню ей, если будут новости, и почти жалею об уходе этой неожиданной новой подруги, с ее светлой кожей и рыжими волосами, нервной болтовней, упрямым вегетарианством, бабушкой-коммунисткой, выигравшей гуся в рождественской лотерее. И в то же время мне хочется остаться одному с Клаудио; мне кажется, что мое и только мое присутствие может пойти ему на пользу; только мое бдение спасет сына.

   Разве может что-нибудь случиться с Клаудио, когда мне приходилось гораздо ближе сталкиваться с опасностями, чем ему. От Монтевидео до Сантьяго и Буэнос-Айреса я легко мог оказаться повешенным на дереве, скинутым в придорожную канаву или выброшенным из самолета в ледяную воду. Мой сын пошел посмотреть футбольный матч светлым весенним утром и оказался в больничной палате с вирусом, который может убить или пощадить его в зависимости от стечения обстоятельств, которое невозможно предугадать, – каприза вируса, особенностей организма Клаудио, умения врачей. И не исключено, что на его организм могли повлиять переезды из одного места в другое; мальчуган в коротких штанишках, глядящий на струйки дождя на окнах автобусов и самолетов, который уже не может гоняться за газетами в дворике на крыше. И какое же детство я ему устроил – я, гордый революционер и строитель НОВОГО ОБЩЕСТВА, верящий в поэзию восстания, броские лозунги о светлом будущем, возродившейся дух Тупака Амару, – таская за собой из одного города в другой его и его младшую сестру? Перед тем, как вернуться в Голландию, через которую мы и попали в Европу, моя жена выглянула на улицу из нашей квартиры в доме-башне, обернулась ко мне и спросила: «И все было ради этого, Орландо, неужели ради этого?» Я снова слышу эти слова, когда смотрю сверху на моего беспомощного сына, на тело которого напал какой-то непостижимый вирус. И думаю – ради чего же все было?

   Потом в палату приносят раскладушку, и я ложусь на нее, слушаю дыхание Клаудио и странные бессвязные фразы, которые он иногда бормочет. В больнице становится тише; снаружи ходят туда-сюда сестры, иногда появляются в палате, чтобы посмотреть на глаза Клаудио или проверить разные трубочки, подведенные к его телу, как бы стараясь таким пристальным вниманием компенсировать ранее проявленную небрежность. Я вижу стариков со следами разрушительных болезней, с шарканьем проходящих по коридору в своих пижамах и дешевых халатах из шотландки, чтобы выкурить самокрутку, которая, возможно, и довела их до этого изнуренного состояния. Вижу женщину в плаще, прикладывающую платок к заплаканным глазам.

   В окно я вижу небо, окрасившееся необычным и тревожным синим цветом перед наступлением темноты. Я представляю себе всех больных на своих койках, их истории, которые размножаются снова и снова, как вирус в их страдающих телах, и всех тех, кого они знают или знали, – как, например, эту рыжеволосую девушку, рассказывающую о коммунистическом гусе и мучительно признающуюся в близости с моим сыном двум мужчинам, которых она до сегодняшнего дня никогда не встречала, – много всего таится в стенах этого старого здания, снаружи которого негромко шумит уличный транспорт.

   – Папа, – шепчет Клаудио, – папа, ты возвращаешься? Ты возвращаешься?

   – Куда, Клаудио? Я никуда не ухожу.

   – Ты возвращаешься? Они сделают тебе плохо, – беспокойно повторяет Клаудио и затихает. Он больше не слышит меня.

   Я знаю, что мне не уснуть. Я пытаюсь выкинуть из головы все мысли, сосредоточиться на пустяках, на результатах футбольных матчей, на каком-то образе. Думаю о том, что завтра нужно будет позвонить жене, и гадаю, сразу она приедет или будет ждать новостей, возьмет ли с собой Сару. Вспоминаю гостиничный номер в Буэнос-Айресе, открытое окно и полощущуюся на ветру занавеску. Заставляю себя отвлечься от этого видения и думаю о том, что нужно позвонить Клаудио на работу и сообщить, что он заболел, что нужно позвонить к себе на работу и сказать, что я не приду убираться в офисе телекомпании. Представляю себе гостиницу у моря, в которой был зачат Клаудио в те далекие времена, когда я и моя жена еще любили друг друга. Представляю себе жену – обнаженной. Представляю… Нет.

   Когда-то, когда мне было столько лет, сколько сейчас Клаудио, меня держали в камере. Палачи постоянно забирали одного заключенного из нашей камеры, чтобы пытать, и мы слышали его крики. Несчастный кричал и звал маму. Это было непрерывно, он не останавливался. Mami, mami, por favor, quiero mi mama, mama, ayúdame, ayúdame mama[57]. Вероятно, мучители получали большое удовольствие. Было невыносимо слушать, как он кричит, отчаянно зовет женщину, которая его родила, которая когда-то могла защитить своего сына от любой боли, от любых страданий. Страшно было думать о том, что мать, возможно, разыскивает его, думает бог знает что и пытается сама этому не верить, требует встреч с бюрократами смерти, людьми, у которых тоже были матери, которые отстранятся от нее и не примут ее прошения, потому что сын, который так отчаянно молит ее о защите, официально не числится задержанным.

   Они притаскивали его в камеру, и мы пытались ему помочь. Я никогда не забуду, как он лежал в углу камеры, свернувшись, как плод в утробе, и непрерывно повторял: «Яхочуумереть. Яхочуумереть. Яхочуумереть».

   А сейчас я лежу, нюхая брезент раскладушки, рядом со своим сыном, который скитается вместе со мной с тех пор, как мне пришлось оставить свой дом с зелеными ставнями, стоящий высоко над гаванью, и Рио-де-ла-Плату, мою серебряную реку, над которой дуют ветры, приходящие с океана. И мой сын болен. Ему нужна моя помощь, и я не знаю, смогу ли помочь ему, хотя я с радостью отдал бы жизнь за этого серьезного мальчика, которому компьютеры нравятся больше, чем революция, и который восхищается Биллом Гейтсом больше, чем Тупаком Амару. Но я перестаю думать о гостиничном номере в Буэнос-Айресе с ее хлопающей занавеской и искалеченном парнишке, свернувшемся в углу камеры. Я думаю о маленьком мальчике и его сестренке, восторженно машущих руками из самолета в парке аттракционов Буэнос-Айреса, и повторяю: «Пожалуйстанеумирай. Пожалуйстанеумирай».

В монтажной

   – Этот человек в клубе сказал, что я должна рассказать всю эту ерунду про собачий поводок и футбольную майку. Мне это показалось довольно глупым, но я приняла его за клиента…

   – Так, отлично. Вход десять ноль семь, выход… одиннадцать ноль четыре.

   Ник был в монтажной и работал с интервью, которые Мэнди давала по делу Рона Драйвера. Мэнди оказалась просто мечтой интервьюера. Она была добродушной, не обращала внимания на камеры и выдавала экспромты, типа «но я приняла его за клиента», рассказывая о некоем не столь уж таинственном призраке, которому удалось представить тред-юниониста в виде вороватого извращенца, а не в качестве зануды, которого Ник хорошо изучил, – коллекционера моделей автомобилей и любителя вещей ручной работы.

   Ник посмотрел на распечатку интервью, лежавшую у него в руках.

   «Потом он привел журналиста – из этих таблоидов, и они покупали мне выпивку, а потом мы сделали интервью, а я к тому времени так нажралась, что уже сама начала придумывать, а когда журналист пошел в уборную, этот первый тип даже сказал, чтобы я успокоилась, потому что в такие глупости никто не поверит, вы понимаете?»

   Грязные трюки. Наверно, если бы они ограничились сообщением о том, что Рон Драйвер любил ходить в футболке «Birmingham City» на собачьем поводке, это можно было назвать грязным трюком. Но месть в отношении Рона Драйвера зашла гораздо дальше, включив в себя обвинения в растрате профсоюзных фондов, что привело его к суду присяжных. Бедный старый Рон считал последнее обвинение самым ужасным – он признался бы в чем угодно, но только не в краже у братьев по классу. Рон Драйвер отстал от жизни, а его профсоюз больше не входил в состав той эклектичной армии, которая когда-то представляла собой «внутреннего врага». Новый Генеральный секретарь был сверхсовременно мыслящим деятелем, необычно мягко упрекавшим правительство, которое эта армия привела к власти, а ее местные командиры так же хотели разрешать какие-нибудь забастовки, как и остаться без своих дорогих автомобилей с кондиционерами.

   Ник вернулся к рабочему столу, чтобы проверить голосовую почту. Было сообщение от Карла с приглашением на презентацию новой книги о футболистах-хулиганах. Было сообщение от Марианны, напоминавшей, что он должен забрать Розу в пять часов вечера. Ник никогда не забывал забрать Розу, поэтому такие напоминания его раздражали. Тем более теперь, когда Роза оставалась с ним дважды в неделю, так как мать Марианны лежала в больнице с раком груди и Марианна навещала ее почти каждый день.

   Последнее сообщение было от Джорджа Ламиди. Он хотел договориться с Ником о времени посещения Криса в тюрьме Уондсворт. Ник подумал, сообщил ли НВ о его визите в «Саблайм», и решил, что это вполне возможно. Представлять себе их возможный разговор ему не хотелось. Ник достал свой сэндвич, приготовленный на обед, и без особого аппетита стал поедать, смахивая на пол кусочки салата, падавшие ему на грудь.

   К столу Ника подошла Пенни – продюсер его передач. Пенни была ветераном Би-би-си, женщина примерно пятидесяти лет, элегантная, седоволосая и нетерпимая к дуракам, что не всем нравилось. Не одному сотруднику досталось от ее острого языка за проявленную в работе небрежность. У Ника пора не возникало с ней проблем, и он надеялся, что, когда серия передач закончится, его контракт возобновят.

   – Как успехи, Ник? – спросила Пенни, усаживаясь на край его стола.

   – Монтаж двигается хорошо. Мэнди – просто звезда.

   – А как мистер Драйвер? Всем доволен?

   – Ну, этот никогда ничем до конца не доволен. Но это не страшно.

   – Хорошо, хорошо. Я хочу сказать, что ловко ты нашел эту проститутку и заставил ее разговориться. Впечатляет. Пошли разговоры о продолжении сериала. Тебе, полагаю, пора подумать о каких-нибудь новых проектах, все надо делать заранее.

   Пенни ушла, и Ник испытал удовольствие от ее похвалы. Если историю с «Саблаймом» удастся сдвинуть с места, он окажется в очень выгодном положении. С другой стороны, Ник боялся, что если люди и станут говорить, то только в отсутствие камеры. Имеющиеся пока свидетельства не указывали на то, что полиция, обвинив Криса, действовала из грубых расистских побуждений. Не было сомнений в том, что Крис вывел парня наружу – теперь у погибшего было имя, появившееся в ходе просеивания Марком газетных вырезок. Натану Клеменсу было восемнадцать лет, когда после долгого топтания охранника клуба «Саблайм» у него на груди и лице он скончался в результате перелома черепа и кровоизлияния в легкие.

   Ник вынул блокнот и записал имена:

   Дет. Кинч – сегодня днем.

   Крис – посетить в тюрьме.

   Ричард Ирвин – ??

   Джоан Салливан – узнать подробнее.

   Миссис Клеменс – Марку договориться.

   Фотографии и интервью с миссис Клеменс появились в местных газетах после того, как Крису вынесли приговор. Это была женщина с кожей серого цвета, одуревшая от никотина, транквилизаторов и общего равнодушия окружающих. Она уверенно заявила, что Крис будет гореть в аду, пожалела об отмене смертной казни и рассказала, что Натан был замечательным сыном и добрым мальчиком, любившим удить рыбу. Приводившиеся при этом в газетах фотографии и криминальная биография Натана свидетельствовали о том, что его юношеская любовь к рыбалке была вытеснена другими увлечениями, и описание его соседями как «далеко не ангела» или и вовсе как «отребья» противоречили заявлениям матери. Был Натан ангелом или нет, но кто-то счел допустимым оттащить его в узкую улицу и убить ужасающе жестоким образом. Возможно, этот человек сидел сейчас в тюрьме Уондсворт и ждал журналиста-спасителя, обещанного ему другом, Джорджем Ламиди.

   Хотя Нику хотелось как можно скорее встретиться с Крисом, его приводила в уныние мысль о необходимости снова ехать в тюрьму. За время своей карьеры Ник несколько раз стоял с пропуском посетителя в ожидании разговора с человеком, которого не мучили тюремщики и не насиловали сокамерники, а просто одуревшим от скуки, серой монотонности тюремного бытия, близости к экскрементам и ежедневного употребления табака и слабых наркотиков. Привкус тех мест, откуда прибыли эти люди, послушно следовал за ними в заключение. Ник выходил из тюрем или заведений для молодых правонарушителей с таким же ощущением, какое у него возникло после визита к бабушке, медленно умиравшей в пригородной больнице, когда сереньким днем он шел пешком на станцию вдоль длинной оживленной дороги, а из школ выходили дети.

   Марк вприпрыжку вошел в офис с очень бодрым видом. Он принес извинения Эмме, и все прошло хорошо, но затем он пригласил ее выпить, и здесь оказался не столь удачлив. Отсутствие успехов на любовном фронте привело к тому, что он вернулся к теме, которую начинал эксплуатировать при всякой возможности, теме не только легкодоступной, но и, казалось, неисчерпаемой.

   – Видел вчера вечером Руди Гуллита по ящику? – Марк плюхнулся в свое кресло. – Можно что угодно говорить о Виалли, но после того, как он перехватил мяч у Руди…

   – Да… Марк, я хочу попросить тебя об одной вещи. Эта женщина, мать, ну из тех вырезок, которые ты нарыл… Я хочу взять у нее интервью. Можешь как-нибудь побыстрее организовать это для меня?

   – Не беспокойся. Еще раз, как ее зовут? Миссис Клеменс? Несколько напоминает «Тоттенхем», правда? Ты видел Рея, когда его сына удалили с поля? Я хочу сказать, что парня не стоило за это удалять, но меня смешат болельщики «Тоттенхема»…

   – Марк, пожалуйста, помолчи хоть минуту со своим футболом, хорошо? Я не хочу больше слышать ни одного слова про «Тоттенхем»!

   – Я бы тоже не захотел, будь болельщиком «Квинз Парк Рейнджерз»… ха-ха… это всего лишь шутка, Ник, шутка… хорошо.

   Ник старался не рассмеяться, когда Марк наконец погрузился в молчание.

   – Хорошо, теперь, Марк, ответь, пожалуйста, на мой вопрос, не упоминая при этом футбола. Ты видел в последнее время уборщика?

   – Какого еще уборщика?

   – Того, с которым ты иногда болтаешь о футболе. Понятно, что это не сужает круг лиц, но я имею в виду того латиноамериканца, с сединой, который очень хорошо говорит по-английски и болеет за какую-то известную тебе команду…

   – Ага. Я думал, что он болеет за «Пеньяроль», потому что мы говорили о том времени, когда они выиграли кубок, но на самом деле он оказался болельщиком «Насьоналя», соперника «Пеньяроля», хотя по-настоящему их соперник…

   – Марк, мне не интересно, за какую команду он болеет. Ты видел его?

   – Нет, старик. А почему ты спрашиваешь?

   – Да ничего особенного. Просто хотел поговорить с ним об одном важном деле, но не вижу его уже несколько дней.

   – Может быть, он заболел. Может быть, у него отпуск. Может быть, он нашел другую работу. Они же быстро меняются. Но я думаю, что он у них старший. По крайней мере, на этом этаже. Он убирает, только когда нет других работников. Спроси у кого-нибудь из остальных. А о чем ты хочешь с ним поговорить? Ищешь работу после того, как закончится контракт здесь?

   – Да, очень смешно. Попробуй найти его мне, ладно? Мне нужно уйти пораньше. Спроси у уборщиков, когда они появятся. Можешь позвонить мне на мобильный, если появится что-то срочное.

   Ник взял свой телефон, блокнот, сигареты и ключи от машины. Подхватив куртку со спинки стула, он засунул все это в карманы. Оглянувшись в дверях, он увидел, что Марк издевательски посылает ему в спину нацистское приветствие. Марк тут же перестал, как шаловливый школьник, и наклонился над рабочим столом, очевидно полагая, что его не заметили. Ник рассмеялся и пошел по лестнице пешком.

   Когда он ехал по Лондону, зазвонил мобильный телефон. Это был Уилл.

   – Могу тебе здорово помочь, – сказал Уилл. Связь была не очень хорошего качества: звук такой, что казалось, парень сдерживает рыдания, что было маловероятно, потому что он сроду не был подвержен внезапным вспышкам эмоций. Ник обратил внимание на женщину средних лет в соседней машине, которая показывала пальцем и хмурилась, как будто с его машиной было что-то не в порядке. Затем он сообразил, так она выражала неудовольствие тем, что он во время движения разговаривает по телефону. Она еще сильнее стала жестикулировать и хмуриться, что разозлило Ника, поскольку они приближались к кольцевой развязке со скоростью не более пяти миль в час и риска никакого не было.

   – Подожди-ка минутку, Уилл. – Ник снял с руля вторую руку, сделав женщине жест, означавший «отцепись». Женщина еще более настойчиво проявляла недовольство, грозила пальцем и трясла головой. В итоге она не заметила, что идущая впереди машина остановилась, и врезалась в нее, разбив ей задние фонари. Как и предсказывала женщина, разговоры Ника по телефону во время движения привели к дорожно-транспортному происшествию. К счастью для Ника, они уже подъехали к развязке, и движению в его ряду авария не помешала, а сзади уже послышались звуки гудков.

   – Извини, Уилл, о чем ты говорил?

   – У меня есть приятель, который пишет заметки для одной воскресной газеты. Намечается одна шутливая статейка о клубных туалетах. Ну примерно в таком духе, как пишут о футбольных стадионах – где самые лучшие туалеты, самая худшая выпечка, самый глупый талисман и прочая чушь. Подкинь ему какое-нибудь высказывание Ричарда Ирвина, и он его включит в статью. Ирвину это ужасно понравится.

   – Отлично. Я сейчас за рулем, позвоню тебе позднее.

   – Погоди, Карл звонил тебе по поводу презентации книги о хулиганах? Там наверняка будет куча красивых девчонок.

   – А хулиганов не будет?

   – Черта с два, они не придут на банкет, посвященный книге о них самих же. Ну, разве что захотят побить того типа, который это все написал. Не исключено, что он вообще все выдумал. Нет, будут только девчонки и журналисты…

   – Понятно. Я тебе перезвоню. Честно говоря, мне начинает надоедать все это дерьмо. Двигаюсь на встречу с коном…

   – Удачи тебе. Сообщи об успехах…

   В полицейском участке неожиданно крепко пахло гвоздикой. Острый запах напомнил Нику ночь с фейерверками, когда он ребенком стоял в саду, сосал ириску из патоки и отпивал глоточками глинтвейн, который давала ему мама, а папа двигался, как призрак, пригибаясь к земле и собираясь поджечь черное небо.

   Источником запаха гвоздики оказалась озлобленная женщина, машину которой украли, пока она делала покупки. Спеша сообщить о преступлении, она уронила художественно оформленную бутыль оливкового масла, внутри которой были стручок красного перца, черный перец и гвоздика, что напоминало двухголовую овцу, помещенную в формальдегид. Запах пряностей раздражал полицейских, которые демонстративно зажимали носы и злобно смотрели на женщину. Он был слишком сильным, но показался Нику приятным.

   Кейтлин и Ник всегда спорили по поводу полиции, поскольку Кейтлин заявляла, что к этому нельзя относиться с безразличием. По ее мнению, ненависть к полиции была необходимым атрибутом гражданственности: тот, кто не чувствует к полиции ненависти, неправильно воспитан, ошибочно считает себя защищенным либо просто фашист или масон. Но по роду своей деятельности Ник встречался со многими офицерами полиции, и хотя среди них попадались коррумпированные или просто очень неприятные личности, у него не возникло предубеждения против полиции в целом. Кроме того, Ник встречал много таких полицейских, которые искренне верили в то, что их задача – защищать общество от убийц, насильников и педофилов, и выполняли эту задачу не без увлеченности и честности.

   К несчастью для Ника, отсутствие у него общего предубеждения против сил, охраняющих закон и порядок, не помогло заслужить благосклонность со стороны инспектора Кинча, который был настроен вообще против всех журналистов, делая исключение лишь для программы криминальной хроники. В сводной таблице Кинча, перечислявшей нежелательные элементы, журналисты располагались лишь немногим ниже убийц, насильников и педофилов.

   Инспектору Кинчу было слегка за сорок. Это был мужчина приятной внешности с тронутыми сединой волосами, носивший ботинки без шнурков. Он дал понять, что у него есть моральный кодекс, но Ник едва ли получит к нему доступ. Злодеи остаются злодеями, и если их иногда сажают за то, чего они не совершали, это не должно тревожить общество, поскольку в мире существует равновесие, и почти наверняка когда-то ранее они совершили нечто, за что не понесли наказания. Такое правосудие может показаться грубоватым, но все же это в некотором роде правосудие, потому что округ, из которого пришел инспектор Кинч, который он представлял и защищал с большим рвением, нанес серьезный удар по всяким мерзавцам.

   – Итак, – Ник подул на чай, который Марджори, девушка, ответственная за связи с общественностью, принесла ему в чашке с блюдцем казенного зеленого цвета, а затем, к счастью, исчезла. – Меня интересует тема насилия в клубах. Я слышал, что вы расследовали дело, когда парня избили до смерти рядом с клубом…

   – И вы хотите сказать, что все свидетельства лживые, что парень, которого посадили, стал жертвой расистских настроений…

   У Кинча были некоторые проблемы с произношением «р», поэтому он сказал «гасистских». Бесенок вскочил, как обезьянка, Нику на плечо, хихикнул и прошептал: «„Ехал Грека через реку", попроси его повторить!»

   Наверное, Кинч заметил проблеск подавленной улыбки, потому что сдвинул брови и топнул ногой.

   – Нет-нет, – быстро ответил Ник. – Это не имеет отношения к программе «Повод усомниться». Это материал для программы о клубах. Как там ведут себя охранники – лишь один из аспектов, которые мы освещаем.

   – Дело Кристофера Гейла было на редкость простым. Видели, как он вывел мальчишку на улицу. У него на ботинках была кровь парня. Гейла задержали другие охранники, которые дали свидетельские показания против него.

   – У него на ботинках была кровь мальчишки?

   – Да.

   – А другие охранники?

   – Что другие охранники?

   – У них тоже была кровь на ботинках? Потому что, надо думать, там было много крови, да? И если они его оттаскивали, то можно предположить, что и у них на ботинках должна была быть кровь.

   Кинч сурово посмотрел на Ника.

   – Я думал, что вас интересует только тема клубов…

   Возникло напряженное молчание. Ник пристально посмотрел на Кинча. Если уж он зашел так далеко, то стоит и продолжить, попытавшись вытянуть как можно больше. Он пожал плечами.

   – Очень интересный поворот темы – как клуб превратился из места, где кого-то могут забить до смерти, в такое заведение, каким он является сейчас. Кстати, а что насчет того парня, который погиб?

   – Натан Клеменс? Что вас интересует?

   – Что он собой представлял? И за что Крис так его ненавидел, что захотел убить?

   – Может быть, он вовсе не хотел его убивать. Крис был вышибалой. Излишки тестостерона, может быть… – Кинч пожал плечами и глотнул чаю.

   – Но вы знаете, какова была предыстория? Я хочу сказать, он каким-то образом спровоцировал Криса Гейла? Кстати, а за что его вывели на улицу?

   – Вы не будете записывать?

   – Конечно, нет.

   – Натан Клеменс был мерзавцем. Кусок дерьма. Никто, кроме его мамаши, не рыдал, когда его отключили от аппарата. Известно было, что он наркодилер…

   – Значит, Крис Гейл выгнал его из клуба за торговлю наркотиками?

   Кинч сухо усмехнулся.

   – Нет. Это было из-за некой девушки. Она пожаловалась Крису, что Натан Клеменс причиняет ей неприятности. Как говорят, Крис был к этой девушке неравнодушен. Он вывел Натана наружу, а остальное – как и Натан Клеменс – кануло в Лету.

   – А что это за девушка?

   – Это важно?

   – Не очень.

   – Все было на редкость тривиально. Мотив, свидетели… Присяжные вернулись через секунду.

   – Отлично, вы мне очень помогли…

   Ник собрал свои бумаги, готовясь уходить. Подобно лейтенанту Коломбо[58], он приберег самый интересный вопрос на конец, словно эта мысль пришла ему в голову в самый последний момент.

   – Да, кстати… маленькая деталь. Крис Гейл работал в «Аргос Секьюрити»?

   – Верно.

   – У вас с ними других неприятностей не было?

   – Нет. Это, что называется, местная фирма с хорошей репутацией. Конечно, в каждой охранной фирме есть свои…

   – А владеет ею Терри Джеймс. Вы с ним знакомы?

   Кинч сверкнул глазами, и в его голосе послышался металл.

   – Лично – нет.

   – Но у него, как и у его фирмы, незапятнанная репутация? То есть Крис Гейл оказался паршивой овцой в компании, как вы собирались заметить, когда я вас прервал?

   – Я бы не стал так говорить. С такими выражениями нынче нужно быть осторожным… – У Кинча на лице появилась полуулыбка-полугримаса.

   – Так как насчет репутации Терри Джеймса?

   – Да… репутация… да, конечно.

   Ник не получил вразумительного ответа на свой вопрос, но упорствовать было нельзя, потому что Кинч может насторожиться и почувствовать опасность. Пора было расточать любезности, даже если это не могло смягчить враждебного отношения полицейского. Инспектор Кинч будет вежлив с журналистом, который ему ненавистен и отвратителен, потому что таковы правила игры.

   – Позвольте сердечно поблагодарить вас за то, что вы нашли время встретиться со мной. Вы были очень любезны…

   – К вашим услугам, мистер Джордан. Обязательно позвоните мне, если я чем-нибудь еще смогу быть вам полезен.

   Глаза Кинча были тусклыми, но решительными, а рукопожатие – твердым.

   – Я обязательно это сделаю. Пожалуйста, передайте Марджори мою благодарность за организацию встречи.

   Кинч кивнул и проводил Ника взглядом, не ответив на фальшивую улыбку, которую тот изобразил перед тем, как закрыть дверь.

   Из полицейского участка Ник поехал прямо в Ист Хэм, чтобы забрать Розу у Марианны. Какое-то время он оставался в машине, глядя на входную дверь домика. Дерево на улице было все в белом цвету. В воздухе нежно пахло весной. Ник посмотрел на часы, вышел из машины и, пройдя по дорожке, энергично постучал в дверь.

   – Привет, Ник. – На Марианне был короткий хлопчатобумажный передник и теннисные туфли, на голове укладка.

   – Привет, Марианна. У тебя красивая прическа.

   Она улыбнулась и открыла дверь, впуская его в дом. В гостиной сидели Роза и Джо, сестра Марианны. Ник почувствовал облегчение, увидев Джо. Он всегда с ней ладил, и Марианна едва ли станет устраивать сцены в ее присутствии. Джо была как Марианна, только без ее недостатков, хотя, возможно, он просто идеализировал Джо или демонизировал Марианну; может быть, между этими двумя сестрами, пьющими вместе чай, и не было большой разницы.

   – Папа, папа! – Девочка бросилась ему навстречу. Он подбросил малышку в воздух и покачал, а она довольно засмеялась. – А у нас будет кошка, у нас будет кошечка. Мама говорит, что можно завести кошку.

   – Это мама хорошо придумала. А как вы ее назовете? – Ник отвел в сторону локон с лица дочери.

   – Овсянка! – закричала Роза. – Ее будут звать Овсянка.

   – Отличное имя.

   – Она хотела назвать ее Розой, – сказала Джо. – У нас было целое сражение из-за имени. Как дела, Ник? На работе все в порядке?

   – Да, в общем… Как мама?

   Сестры переглянулись и некоторое время молчали.

   – Не очень хорошо, – ответила Джо тихо, чтобы не слышала Роза.

   – Мы поедем на машине? Музыку можно завести? – вмешалась Роза. – Можно завести «Спайс Гелз»?

   – Боюсь, что у меня их нет…

   – Зато есть у Розы… – Марианна злобно усмехнулась. – Милая, пойди принеси свою пленку. Папа не против, чтобы ты послушала «Спайс Гелз» у него в машине.

   Ник рассмеялся.

   – Обвели вокруг пальца. Нет, конечно, папа не возражает. Когда у вас появится Овсянка?

   – На следующей неделе. У кошки Люси родились дети, и мы возьмем одного из них.

   – У кошки Люси родились котята, – сказала Марианна, наклонившись, чтобы поправить ленточку в волосах дочери. – Дети бывают у людей. У кошек бывают котята. А что бывает у собак?

   – Котята, – ответила Роза с надеждой.

   – Нет, не будь дурочкой. У собак бывают щенки.

   По дороге Роза подпевала своим «Спайс Гелз», особенно песне «Spice Up Your Life», которая даже Ника заставила барабанить пальцем по рулю.

   – Кто из «Спайс Гелз» тебе нравится больше всего? – спросил Ник Розу.

   – Герл Громкость! – крикнула Роза. Очевидно, она была не в настроении отвечать на дальнейшие вопросы о котятах, щенках и любимых «Спайс Гелз».

   – Мне нужно заехать на работу, – сказал Ник. – Нужны кое-какие бумаги. Поможешь мне?

   Роза важно кивнула.

   Когда Ник приехал в офис, там не было никого, кроме уборщиков. Отец усадил Розу на стол и дал ей в руки несколько огромных цветных скрепок для бумаг, а сам быстро просмотрел распечатки интервью с человеком, который был заместителем генерального секретаря профсоюза Рона Драйвера во время судебного разбирательства.

   – Hola, linda[59], как тебя зовут?

   Ник обернулся и увидел, что уругваец-уборщик, которого он встретил в клубе «Саблайм», улыбается Розе. Она разыграла крайнюю застенчивость, спрятав голову за руку Ника.

   – Ее зовут Роза. К сожалению, я не знаю вашего…

   – Меня зовут Орландо, – сообщил уборщик. – Мне нравится твоя лента, – обратился он к Розе, – она очень красивая.

   – Я вас давно не видел. – Ник сложил свои бумаги. – Я хотел поговорить с вами о клубе «Саблайм».

   Уборщик кивнул.

   – У меня заболел сын, и я несколько дней не ходил на работу.

   – О господи! Ему уже лучше?

   – Да, он поправляется. У него менингит. Можно я возьму вашу корзинку?

   Ник посмотрел вниз на пол, где все еще валялись кусочки его обеденного сэндвича.

   – Я сейчас все соберу…

   Уборщик пожал плечами и улыбнулся.

   – Странное совпадение – то, что вы убираетесь здесь и там…

   – Где я только не работал.

   – Должно быть, это утомительно – пахать на двух работах?

   – Да, но я убираюсь там не каждый вечер. Деньги платят хорошие, и там лучше, чем во многих других местах. Впрочем, я, возможно, вскоре оттуда уйду. Слишком далеко ездить. Я пошел туда, только чтобы подменить друга.

   Уборщик вывернул корзинку Ника в черный пластиковый мешок и поставил ее обратно.

   – Что за люди в этом клубе? Драки там часто бывают?

   – Драки? Нет. Случаются, конечно, иногда. Но очень быстро прекращаются. Охранники такие, что с ними лучше не связываться.

   – Да, я их видел. А как насчет наркотиков?

   – Вы делаете программу о наркотиках?

   – Нет, я пока не делаю никакой программы. Я просто пытаюсь составить представление об этом клубе.

   – Я думаю, в целом там нормально. Бывают драки, но нечасто. Есть и наркотики, но так, самую малость.

   – Охранники торгуют наркотиками?

   – Не уверен. Но не думаю, что кто-то, совершенно посторонний, может прийти туда и начать продавать наркотики.

   – А те, кто продает наркотики, делают это открыто?

   Уборщик снова пожал плечами.

   – Смотря что вы понимаете под словом «открыто». Не то чтобы открыто. Но начинаешь узнавать их в лицо. Некоторые из них – девушки. А если я могу узнать их в лицо, то, думаю, охранники тоже.

   – А что представляют собой охранники?

   – Охранники везде одинаковые. У меня с ними нет дел. Они особенно и не разговаривают с нами.

   – А не слышали вы что-нибудь об убийстве? Об охраннике, которого посадили за то, что он кого-то избил до смерти?

   Уборщик нахмурился и оперся об угол стола. Роза легла на спину и стала перекатываться к краю стола. Ей стало скучно. Ник выставил руку, чтобы не дать малышке свалиться вниз.

   – Это было давно, еще до того, как я начал работать. Я там не так давно.

   – Вы не знаете, из-за чего это произошло? Кажется, из-за девушки.

   – Не знаю. О девушке я ничего не слышал.

   – А Терри Джеймса вы знаете?

   – Я знаю достаточно, чтобы держаться от него подальше. Я ведь всего лишь уборщик. У нас с этими людьми нет особых дел. Скорее с барменами…

   – С барменами? Там есть администратор бара, Тревор Хупер. Вы его знаете?

   – Знаю.

   – И что вы о нем думаете?

   Уборщик вздохнул.

   – Он умный человек, но жизнь его потрепала. По этим причинам он иногда жестоко относится к людям – к некоторым из своих сотрудников. Парень озлоблен.

   Ник удивился. Он допускал, что НВ может кого-то унизить, но не представлял, что в нем много резкости. Его острый язычок показался Нику скорее лаконичным и веселым, чем злобным. Но Нику не приходилось с ним работать, и он легко мог поверить в то, что НВ нетерпимо относится к лодырям и не выносит неповоротливости, особенно потому, что сам все делал основательно и точно. Уборщик заметил удивление Ника.

   – Да нет, в целом он руководитель неплохой.

   – Папа, я хочу есть, – захныкала Роза.

   Ник смотрел, как его дочь катается по столу. Все цветные скрепки она сбросила на пол.

   – Мне сейчас нужно отвезти дочь домой, – сказал он уборщику, – но я хотел бы еще с вами поговорить. Вы будете на работе на следующей неделе?

   – Во все дни, кроме четверга. Это мой выходной.

   – Хорошо, мы поговорим на следующей неделе. Извините… не могли бы вы еще раз назвать свое имя?

   – Меня зовут Орландо.

   – Очень приятно, а меня – Ник. Уборщик улыбнулся и погладил Розу по голове.

   – Я знаю. Ciao, mi amor[60].

   – A у нас будет кошка, – сказала Роза из-под руки Ника. – Ее будут звать Овсянка.

   Орландо добродушно хмыкнул.

   – Прекрасное имя. Очень подходящее имя для кошки.

   Он шутливо помахал Нику рукой и ушел. Ник смотрел ему вслед. Уборщик заинтересовал его. В нем явно было чувство собственного достоинства, что показалось Нику любопытным. Английским Орландо владел лучше большинства других уборщиков, которых он встречал, правда, Ник всегда говорил с ними только о самых элементарных вещах. Но дело было не только в языке: в уругвайце сразу угадывалась какая-то внутренняя культура, у него было чувство собственного достоинства и, очевидно, он получил образование. Возможно, этому не стоило удивляться: если присмотреться внимательнее к тому неясному миру, который составляли эмигранты и изгнанники, там непременно должны были найтись люди с интересным прошлым. Ник стал лениво размышлять о том, какие можно было бы сделать документальные фильмы об этом мире. Кое-какие возможности открывались, особенно если рассмотреть проблему беженцев в целом, это по-прежнему представляло интерес в связи с возможной этической позицией нового правительства по таким вопросам. Но уругваец не был вновь прибывшим; он не был похож на испуганных жертв этнических чисток в бывшей Югославии, пытавшихся заработать несколько фунтов, чтобы накормить свою семью.

   – Папа, мы скоро поедем?

   Ник закинул дочь на плечо, взяв ее за талию. Малышка захохотала. Краем глаза он видел, что уборщик, стоя в дверях, наблюдает за ними.

   Они поехали домой, где их ждала Кейтлин. Она пощекотала Розу, и та залилась хохотом.

   – Смотри, что у меня есть! – закричала девочка, показывая свою кассету.

   – А кто тебе больше нравится из «Спайс Гелз»?

   – Овсянка, – ответила Роза.

   – Прекрасно. – Кейтлин выглядела озадаченной. – Не могу вспомнить, кто из них Овсянка.

   – Я тебе потом объясню, – сказал Ник, кладя на гриль несколько рыбных палочек и открывая банку готовых спагетти.

   Кейтлин принесла ему стакан вина.

   – Прими-ка вот это, – сказала она, – ты выглядишь совсем измотанным.

   Вечером, когда Роза уснула, а Кейтлин разговаривала по телефону с сослуживицей, Ник вполглаза смотрел новости. Странно, но ничего нового не было, и это продолжалось уже довольно давно. Кто-то пытался побить мировой рекорд кругосветного путешествия на воздушном шаре; правительство объявило о намерении подключить к Интернету все школы; самолет сорвался с посадочной полосы манчестерского аэропорта, и кто-то растянул лодыжку, съезжая по аварийному скату; какие-то девушки визгом встречали принца Уильяма в Канаде. Даже события, которые могли иметь ужасные последствия, такие как лесные пожары, застлавшие дымом небо над странами третьего мира, крах финансовой системы в Азии или действия крайнеправых националистов в российском парламенте, казались скучными и неинтересными.

   Была всего половина десятого, и Ника внезапно охватило острое и почти болезненное чувство неудовлетворенности. Был вечер пятницы, весна, а он, разлегшись на диване, смотрел телевизор. Внезапно Ник почувствовал сильное желание; оно было неопределенным – как будто просто его кровь поднималась в приливе, вызванном некоей таинственной луной, и каждая маленькая клетка его тела тихо кричала, и эти крики, сливаясь вместе, почти оглушили Ника. В городе за стенами квартиры что-то происходило: там было действие, шум, движение. Завыла сирена; урчали двигатели автомобилей; в теплом майском воздухе раздался смех. Ник вспомнил, как сладко пах воздух даем, когда он приехал за Розой. Для людей ночь только начиналась, а он с неохотой думал о том, что надо бы помыть тарелки с недоеденными рыбными палочками и кастрюлю, вымазанную томатным соусом из-под макарон.

   Ник посмотрел на Кейтлин – она казалась совершенно спокойной и ненапряженной, почему же он не мог расслабиться? И вдруг Ник почувствовал страстное желание снова попасть в тот клуб, где он был на прошлой неделе, шутливо поболтать с НВ, услышать ритм музыки, дающей сигнал о начале уикенда, а может быть, и увидеть девушку с развевающимися волосами в коротком красном платье, на мгновение освещенную огнями танцплощадки.

   Он встал и пошел в свободную комнату, где сейчас спала Роза, обняв потрепанную старую вислоухую собачку, которую он купил, когда девочка только родилась. Он смотрел на свою спящую дочь и – так делали родители во все века – с тревогой и волнением размышлял о том, что уготовано ей в жизни, что ожидает в будущем этого спящего ребенка, которому вряд ли сейчас снилось что-либо более сложное, чем обещанная кошка. У кошек бывают котята. У людей бывают дети.

   Ник когда-то был таким же маленьким ребенком, как Роза, и никогда не станет им снова. Когда он спал, на него тоже смотрели мать или отец, которые точно так же оглядывались на свою собственную жизнь и чувствовали тревогу, что годы идут и их молодость уходит в прошлое, что система, порядки, образ мышления, к которым они привыкли, распадаются и гибнут. Ник вспомнил, как его отец запускал в саду ракеты, с шипением взмывавшие в зимнее небо, вспомнил запах дыма, остававшийся в воздухе, когда они невидимо падали на землю, вспомнил, как вместе с друзьями искал на следующее утро их обгоревшие останки в мокрой от росы траве. Вспомнил, как плакала мать, когда умер дедушка, – первый раз он видел тогда родителей плачущими. Вспомнил, как распевал вместе с братом и сестрой песенку «Леденцовая гора»[61], сидя на заднем сиденье машины, вспомнил шарики плодов платанов за окном его спальни. И сквозь эти воспоминания скромного детства в Северном Лондоне пробивались образы пока еще незнакомого ему человека, разглядывающего потолок своей тюремной камеры, и девушки, привязанной невидимым золотым поводком к седовласому бандиту.


Пчелки жужжат на сигарных деревьях,
И фонтаны журчат лимонада…

   Ник попытался справиться со своим беспокойством. Он подумал о Кейтлин, сидевшей в соседней комнате среди своих рабочих бумаг и разговаривавшей по телефону, – сообразительная, привлекательная, остроумная девушка, которую не мучило разочарование. Днем она ходила в бассейн для поддержания формы; ее кожа пахла хлором; она жадно читала; у нее были твердые убеждения. Кейтлин смотрела на некоторые вещи совсем не так, как это делал Ник. Конечно, он осуждал такие социальные явления, как бедность, несправедливость, пытки, коррупция, вследствие своего либерального образования и книжного воспитания. Но он не поддерживал концепцию перемен: не был убежден в необходимости фундаментальных реорганизаций и не верил, что пороки, которые он осуждал, можно когда-нибудь победить. Они были для него лишь абстрактными идеями, и, не испытывая любви к status quo[62], он не видел ему альтернативы.

   Больше того, мир, в котором Ник находился, в разное время и в различной степени вызывал у него изумление, раздражение и отвращение. В нем было немало шарлатанов, предателей, подхалимов, которые существовали благодаря личным связям и протекции. Мелкая зависть, закулисные сплетни, чванливое невежество, жестокая борьба – все это, несомненно, присутствовало. И все же это был его мир: это мир, для которого он создан, так же как Джоан Салливан была создана для своего мира в силу… в силу чего? Ник знал, каким был бы краткий ответ Кейтлин: люди боятся слишком многого, – и, возможно, она была бы права. Ник ходил кататься на роликах с Джорджем Ламиди, когда они вместе учились, но затем он перешел в шестой класс частной школы, а потом поступил в Оксфордский университет, изучал журналистику, стал работать в местной газете, затем на телевидении.

   Кейтлин презирала этот мир, хотя иногда любила с ним соприкоснуться. Она приняла Ника вопреки своим убеждениям и, как подозревал Ник, потому, что ей нужна была близость к этому миру, чтобы провозглашать свою неприязнь к нему. Кейтлин становилась увереннее в себе и лучше себя понимала благодаря тому, что перед ней открывалась панорама, от которой она могла отвернуться с изумленным презрением, давая Нику возможность идти своим путем, проявляя мягкость, максимально совместимую с их положением живущих вместе партнеров. Ник знал, что Кейтлин часто с удовольствием думала о том, какую картину они представляли собой как пара: она любила бывать с ним в обществе и считала их расхождения забавными, а не вызывающими тревогу. Это не означает, что Кейтлин бывала фальшивой, отрицая то, чем втайне восхищалась. Отвращение Кейтлин к миру Ника и к большинству людей, в нем обитавших, было искренним и страстным. Особенное негодование вызывало у нее то, что серость и глупость имели доступ в этот мир и голос в нем, благодаря происхождению и воспитанию. Кейтлин поднимала дугой бровь, когда Ник встречался с кем-нибудь с телевидения или из газет, с кем он учился в школе или университете. Слова «это не случайное совпадение» стали одним из любимейших выражений Кейтлин. Очевидно, не было случайным совпадением, что Белла-лейбористка являлась дочерью хемпстедского марксиста, ходила в известную в Северном Лондоне школу для девочек (ее мать по-прежнему заявляла газетчикам, что дети учились в простой муниципальной школе), поступила в Нью-Колледж в Оксфорде, участвовала в кампании за отмену долгов третьего мира, а потом вышла замуж за блестящего реформатора лейбористской партии (ему уже было посвящено несколько биографических очерков в газетах, один из которых написала подруга Беллы по университету) и заняла свое нынешнее положение консультанта правительства по реформе социального обеспечения. Да что она вообще знает? Это был еще один частый рефрен Кейтлин.

   Роза вздохнула и закинула ручку за голову, лежа на спине, как спящий львенок. Ник наклонился, нежно поцеловал дочку в лобик и, оставив за собой дверь полузакрытой, вышел в ту комнату, где Кейтлин все еще говорила по телефону. Она тихо рассмеялась в ответ на что-то, сказанное ей собеседником, и на какое-то мгновение Нику стало неприятно, что, воспользовавшись тем, что он вышел, Кейтлин незаметно изменила тон разговора и улучила момент для интимности, требовавшей его отсутствия. Она посмотрела на Ника и улыбнулась ему, не отнимая трубки, а Ник улыбнулся ей в ответ.

   – Кто это был? – спросил он, когда Кейтлин положила трубку.

   – А, Тони – с работы. Я говорила тебе, что мы иногда в обед ходим плавать.

   Ник пару раз встречал Тони на вечеринках, устраиваемых на работе Кейтлин. Ему было под сорок, это был приятный приземистый негр с раскосыми глазами, которые всегда как-то неуловимо смеялись. Ник смутно помнил хмурый день пикника в Брикстон Хилл, низенький, ненадежно стоящий на стуле CD-плеер, играющий «Massive Attack», подпаленные вареные початки кукурузы, похожие на гигантских намазанных маслом ос в фольге, бледную нервную подругу Кейтлин, затевавшую пустые споры об отсутствии штопоров и кухонных полотенец. Эти люди занимались распределением жилья и консультациями по социальному обеспечению. Им нравилось жить в Брикстоне, а своими разговорами о нянях, яслях и отпуске в Ирландии они создали атмосферу городской семейной жизни. Все они по-особому относились к Кейтлин: она обладала завидным искусством сделать свое присутствие значительным и заставить людей искать ее внимания.

   – Как там Роза? – спросила Кейтлин.

   – Заснула.

   – Как подвигается твое дело?

   – Мне нужно снова поехать в клуб. И нужно встретиться с этим парнем в Уондсворте…

   Кейтлин нахмурилась.

   – Я имела в виду Рона Драйвера.

   – А, мы сейчас занимаемся монтажом…

   – Можно не любить Рона Драйвера, – сказала Кейтлин, – но его дело действительно важно. Я рада, что ты занялся этой другой историей, но убийство в клубе не идет ни в какое сравнение с ложным обвинением крупного профсоюзного деятеля.

   – Ты говоришь ерунду. Я очень много работал над программой о Роне Драйвере.

   – Я не сказала, что ты мало работал. Я сказала, что его дело – важное. В более широком смысле.

   – Не наезжай на меня, я не в том настроении. Зазвонил телефон. Они переглянулись, затем Ник взял трубку. Это был Джордж Ламиди.

   – Тревор сказал, что ты заезжал в клуб.

   – Да, верно. И еще я поговорил с полицейским, расследовавшим дело. Это оказалось интересным.

   Кейтлин встала и вышла из комнаты.

   – А я достал тебе пропуск для посещения Криса. Есть только одна проблема.

   – Какая?

   – Он может тебя… Не пугайся его поведения. Он всегда был немного странным, понимаешь? И он странно ко всему этому относится, сначала не хотел тебя видеть. Неизвестно, что он тебе наговорит.

   – Замечательно. Он хочет просидеть ближайшие пятнадцать лет в тюрьме?

   – Может быть, Крис просто не хочет провести ближайшие несколько лет в тюрьме, надеясь на освобождение, и оказаться потом обманутым. Но не в этом дело. Он – странный. Ты поймешь, что я имею в виду.

   – Джордж, вспомни, что я говорил тебе с самого начала. Я только пытаюсь разобраться. Нет никакой гарантии, что получится передача или хотя бы статья, даже если ты или я считаем его невиновным.

   – Пусть так, но я благодарен и за то, что ты уже сделал. Удачи!

   Ник положил трубку и, откинув голову назад, уставился в потолок. Внезапно перед глазами у него возникло обжигающее, почти порнографическое видение Кейтлин и Тони, которые вдвоем плавают в бассейне. Это было жалкой подростковой вуайеристской ревностью, извращенным наслаждением от мысли, что твою подругу желают и она способна дать желаемое. Но теперь это засело у него в голове, как неотвязная, изводящая мелодия, услышанная по радио, – ощущение, сходное с тем приступом разочарования, который он испытал ранее, чувство свинцовых крыльев в мягкий весенний вечер, зовущий в полет.

   Ник встал, потирая глаза. Допив остатки вина в стакане, он выключил свет.

Лошадка дьявола

   Квартира Клаудио находится около реки, в том месте, где она впадает в залив. Его квартира похожа на детскую игрушку: красный, голубой и серебристый цвета, всюду острые углы и повторяющаяся симметрия. В выходные дни по реке катаются на каноэ дети, по берегу прогуливаются люди, направляющиеся на воскресный обед. Клаудио рассказывал мне, что когда-то здесь вешали пиратов, закованных в цепи, и три прилива должны были перекатиться через их тела. В этом жилом комплексе чувствуется чрезвычайная изобретательность, стилистика которой подходит хорошо оплачиваемому специалисту по компьютерам.

   В данное время хорошо оплачиваемый специалист по компьютерам выглядит не ахти, поправляясь после схватки с инфекционным менингитом, который все же не убил его, чего я очень боялся, и нетерпеливо ждет выздоровления в своей стильной квартире на берегу реки. Он неистово щелкает клавишами компьютера, отправляя и принимая горы сообщений по электронной почте. Клаудио посещает веб-сайты, посвященные менингиту. Не уверен, что сына интересуют посещения людей, но его навещаем мы с Эмили, к которой я очень привязался и которая просто совершенно естественным образом прикрепилась к Клаудио, как новое и интересное периферийное устройство его компьютера. Она готовит ему фалафель, турецкий горох со специями и тофу провансаль, а Клаудио слабо улыбается и, когда Эмили нет, просит меня принести ему мяса: жареный кусок мяса, гамбургер, сэндвич с беконом, булочку с сосиской – все что угодно, в чем есть что-либо, когда-либо передвигавшееся на четырех лапах.

   Иногда мы с Эмили болтаем в гостиной, и я удивляюсь, как мог раньше находить в ней что-то отталкивающее: ее белая кожа теперь кажется мне весьма привлекательной. Девушка легко вступает в общение и обладает чувством юмора – не лукавым или сухим, а добрым и искренним. «Че Орландо!» – так теперь приветствует она меня, после того как я объяснил, что «че» – характерное для жителей больших портов на реке Плате обращение, поэтому кубинцы и дали такое прозвище Геваре. «Че Эмили», – отвечаю я.

   Она умеет разговаривать со мной так, будто я – ее товарищ, а не отец ее парня. Эмили увлеченно слушает рассказы о нашей жизни до изгнания и историю тупамарос. Я учу ее песням тупамарос, что вызывает раздражение Клаудио. Tupamaros! Compañeros! Haciendo el camino a sequir…[63] – поет она, нарезая выращенные без удобрений баклажаны и кабачки, чтобы изготовить ratatouille[64]. Prenda de los Tupamaros, for de la banda oriental[65], – выводит она, перемешивая грибы с вегетарианским сыром.

   Я рассказываю Эмили о советнике жестокого президента Пачеко, который имел несчастье быть похищенным дважды: сначала Tupamaro Commando[66] в 1968 году, когда его отпустили через несколько дней, а потом снова, в 1971 году, на этот раз советнику не так повезло и его более чем на год заключили в «народную тюрьму».

   – Да уж, не повезло, – смеется Эмили. – Должно быть, ему было ужасно страшно во второй раз, когда он понял, что это те же самые люди. Наверно, он до сих пор продолжает настороженно оглядываться.

   Я рассказываю Эмили о первых годах революции: нападениях на банки, убийствах полицейских палачей; похищении британского посла Джеффри Джексона; побегах из тюрем, в том числе легендарном массовом побеге из Пунта Карретас; захвате и казни агента ЦРУ Дэна Митрионе; кровавой попытке захватить город Пандо. Рассказываю о «перераспределении» продуктов в бедных районах; помнится, в одном из них был холодильник для мяса (сейчас, кажется, там находятся помещения муниципалитета); о старой крепости, защищавшей гавань.

   Превращение хладокомбината в муниципальные офисы – не самое странное изменение, происшедшее в Уругвае. Тюрьма Пунта Карретас, где держали и подвергали пыткам многих политических заключенных, откуда по городской канализации сбежало свыше ста заключенных, попавших в Книгу рекордов Гиннесса, стала торговым центром. Но если обойти ее кругом, мимо магазинов кухонных принадлежностей, супермаркетов, ларьков с CD; если посмотреть вверх на крышу этого храма торговли, можно увидеть узкие зарешеченные окошки, площадки, на которых дежурила охрана с ружьями и автоматами. Насилие – повивальная бабка потребления: забудьте пытки, забудьте тела, никаких воспоминаний; главное – вносите вовремя ежемесячные платежи.

   Я рассказываю Эмили, что все изменилось в 1972 году, особенно после захвата нашего руководителя Рауля Сендика. Это было началом конца – перелет в Чили, а потом из одной страны в другую с ощущением того, что ловушка захлопывается все крепче, что спасения нет. Это походило на то, как гитлеровцы, захватывая Европу, стали хватать тех, кто бежал из Германии в тридцатые годы. Однажды, когда я работал уборщиком в крупной газете, я завязал дружбу с одним из критиков, бесплатно дававшим мне книги, которые присылали им на рецензирование. В одной книге, посвященной репрессиям нацистов против евреев в Польше, описывались облавы, проводившиеся на рассвете в силезских деревнях, где поселились немецкие евреи, высланные из Франкфурта и Гамбурга. Я очень хорошо понимал ужас, который они испытывали при новом появлении своих мучителей, с которыми когда-то были гражданами одного государства.

   Странно, почему соотечественники могут мучить друг друга до смерти? Я никогда не соглашался с теми националистами в нашем движении, которые во всем винили американцев. Отчасти это объясняется тем, что американцы меня никогда не пытали, а вот человек из моего родного города, который слушал танго, ел chivitos[67] и ходил по ramblas[68] со своей семьей, избивал меня, когда я висел вниз головой на перекладине и смотрел на лужицы своей крови на полу.

   Эмили спрашивает, чувствую ли я себя в какой-то мере ответственным за происходившее, кажется ли мне, что и я внес свой вклад в это падение в варварство.

   – Я хочу сказать, что если вы убиваете полицейских и берете в заложники промышленников, то этим сами создаете атмосферу, в которой становится возможным то, что с вами случилось.

   Это смелый вопрос; я знаю таких, кто вышвырнул бы Эмили из дома только за то, что она его задала. Я уже слышал его много раз раньше, особенно от либералов. Мы сами открыли дверь террору, мы нарушили работу их так называемых демократических институтов, мы создали культуру насилия. Пытки – это плохо, но мы навлекли их не только на себя, но и на других, невиновных.

   – Я не чувствую ответственности в том смысле, о котором ты говоришь. Возможно, мы были наивны, полагая, что с помощью лозунгов и ружей можем изменить страну. Но разве можно равнять: наша мораль отличалась от морали тел, против кого мы сражались.

   Господа присяжные, я привожу в качестве доказательства поведения Альфредо Астиса, который опускается на одно колено и открывает стрельбу по бегущей испуганной девочке Дагмар Хагелин. Разве мы изобретали все более жестокие виды пыток? Разве мы забирали детей у замученных матерей и превращали их в валюту? Разве мы лгали о том, что делали? Они называли нас террористами и в то же время клеймили как тех, кто осуждал методы диктатуры. Но в том, что касается террора, мы были жалкими учениками, которым было чему поучиться у них! Что касается угрызений совести, то у меня нет их ни в отношении убитых нами палачей, ни в отношении промышленников, которым пришлось провести годик в «народной тюрьме». Мои угрызения совести относятся к другому – тому, что разъедает меня изнутри, как кислота. Подобные муки иногда испытывают те, кому удалось уцелеть: огромная боль за всех, от кого остались лишь фотографии, кто погиб с лозунгами на губах– «Революция, товарищ, это не игра». Я учу Эмили еще одной песне:


Vamos a hacer que la sangre
Do los muertos no sea en vano,
Vamos a hacer de esa sangre,
Semilla de Tupamaros.


Con palabras compaceros,
Con el puño desarmado,
Ningún pueblo prisionero
Del yugo se ha liberado[69].

   – Клаудио очень не нравится, что вы по-прежнему убираетесь в конторах. – Это другая тема, на которую нажимает Эмили. – Он говорит, что лучше бы давал вам деньги, которые вы там зарабатываете.

   – Клаудио – глупый. Мне не нужны его деньги, и я хочу работать. Я хочу быть среди людей. Когда-то я мог бы сказать «среди народа». Сейчас это просто «люди». Мне нравится быть с людьми, я не хочу сидеть дома.

   – Но раньше вы были репортером.

   – Я работал в журнале. Перед тем, как отправиться в изгнание. Его все равно закрыли. У меня было много разных работ. Даже здесь я не всегда был уборщиком. Эмили кивает.

   – Клаудио говорит, что вы пытаетесь этим компенсировать то, что все тупамарос были выходцами из среднего класса или студентами.

   Я смеюсь – эту критику часто повторяют.

   – Да, а то, что я ходил в школу иезуитов, означает, что я просто заменил одну религию другой.

   Эмили провокационно смеется.

   – А вдруг?

   – Конечно, я многим обязан иезуитам. Они дали мне возможность развиться настолько, что я отверг абсурдность католицизма. Сейчас я, возможно, с большим скептицизмом отношусь к некоторым своим прежним политическим воззрениям, но я не оспариваю главные посылки. Религия имела для меня главным образом эстетическое значение: я никогда не был глубоко верующим.

   – Вы не чувствуете потребности заняться чем-то вроде журналистики?

   То, что я работаю уборщиком, еще не означает, что мой разум уснул – тонкий намек, чувствующийся за этим уже знакомым вопросом.

   – Но я все равно не смог бы сейчас быть журналистом. Я работал со многими людьми, квалификацию которых здесь не признают.

   – Но вы прекрасно владеете английским языком.

   – Ты знаешь, что дело не в этом. Во всяком случае, стремление попасть в средний класс – глупая идея. В свое время я даже назвал бы ее антинаучной. А сейчас скажу просто – бесполезная и бессмысленная идея. Чем занимаются твои родители?

   – Мама акушерка, а папа работает в «Бритиш Телеком».

   – И какой ты выросла в такой семье?

   – Скучной, наверно.

   – Нет, ты не скучная.

   Когда Эмили краснеет, кажется, что голова девушки прозрачна и кровь поднимается до корней ее медных волос.

   – Мои родители не интересуются правами животных, – с осуждением говорит Эмили.

   – И я тоже, – отвечаю я.

   – Все взаимосвязано, – заявляет Эмили. – Те, кто не замечает жестокости по отношению к животным, не заметит и жестокого отношения к людям.

   – Я не верю, что у животных есть права. Как ни странно, я не верю и в права человека. Что стоит за этим понятием?

   – Что вас нельзя схватить на улице и подвергнуть пыткам. Что вас нельзя посадить в тюрьму без честного суда.

   – Но в том-то и дело. Власти всегда это сделают, если захотят. И не важно, в чем заключаются твои так называемые права. Свинья может иметь все на свете права и тем не менее оказаться зажаренной с яблоком в зубах. У граждан могут быть конституционные права, но власти просто приостановят действие конституции. Если им нужно что-то сделать, они это сделают.

   – Ерунда! – кричит Клаудио из спальни, где он якобы спит. – Динозавр! Теоретик заговоров!

   Что за отсталые у тебя понятия? Конечно, права человека существуют. Проснись, папа, и посмотри вокруг. Это Британия 1990-х, а не Латинская Америка 1970-х. И не говори, что нет никакой разницы.

   – Похоже, он выздоравливает, – замечает Эмили.

   – Я и не говорил, что нет разницы, – кричу я в ответ. – Возвращайся к своим компьютерам, зануда. Напиши себе электронное письмо.

   – Ты – старый догматик. Тебе нужно было пойти в священники.

   – По крайней мере, такая карьера избавила бы меня от одного крупного неудобства, – отвечаю я.

   Наступает тишина. Я чувствую, что Клаудио пытается сообразить, что я имел в виду.

   Эмили улыбается и достает баклажан, который хочет нафаршировать орехами и сыром.

   – Правда, красавец? – говорит она, поглаживая его темно-фиолетовую кожицу, как если бы овощ был живой. – Какой гладкий, какой цвет! Как он называется по-испански?

   – Berenjena[70], – отвечаю я. На его темной кожице отражается свет, падающий с улицы; сквозь открытое окно проникают крики детей, катающихся на каноэ.

   – Berenjena, – тихо повторяет Эмили. – Посмотрите, какой красавец.

   – А ты хочешь его зажарить, asesina[71], – шучу я и тут же жалею о своем легкомыслии.

* * *

   – Расскажите мне об Аргентине, – просит Эмили. – Ведь вы приехали сюда из Аргентины?

   Я приехал сюда из города Буэнос-Айрес, города широких проспектов, жители которого спят по непонятному распорядку: они могут пить кофе и есть мороженое в полночь, и рядом будут их дети. Это порт, лежащий у выхода в Атлантику. Одна из его главных футбольных команд носит англоязычную версию названия реки Рио-де-ла-Платы. Другая названа в честь пролетарского порта Ла Бока. «Ривер Плейт» против «Бока Юниорс» – светлокожие денежные мешки против темнокожих мигрантов, – это символически соединяет в себе многие конфликты города, в котором пульсирует жизнь, и его противоречия.

   Кроме того, Аргентина оказалась страной, в которой в 1976 году лишь немногих взволновал захват власти военными. Правительство Изабель Перон было почти таким же жалким и неспособным, как марионеточное правительство Бордаберри в Уругвае. В отличие от Чили, аргентинцы спокойно восприняли приход военных к власти, поскольку в день переворота не было ничего похожего на блицкриг, происшедший в Сантьяго за три года до того. Они вывезли Изабелиту из Каса Розада на вертолете, потом отправили на самолете в отдаленный район страны, и этим все кончилось.

   Но не для нас.

   Это было не так давно. Вы можете вспомнить, что вы делали и каким были в конце 1970-х годов? Жарко ли было летом? Холодные ли стояли зимы? Когда я вижу в новостях сообщение об ужасном преступлении, то всегда пытаюсь вспомнить, что я делал в тот момент, когда оно произошло. Может быть, я пил вино и смеялся? Болтал с Панчо после смены в клубе «Саблайм»? Спал? Мылся в ванной? Может быть, во время ужасных последних секунд чьей-то жизни я дрожал на ветру, проклиная опаздывавший автобус? Или смотрел из окна самолета, немея от горя?

   В Аргентине масштабы репрессий были не такими, как в Бразилии, Уругвае и даже Чили. Они были непрерывными и какими-то иступленными; в них присутствовали элементы нацизма, хотя здесь не было фюрера или даже Пиночета. Просто подъезжали к домам на «фордах», выламывали двери и хватали молодых людей. Никто не был застрахован. Исчезли романист Гарольдо Конти, а также два хорошо известных уругвайских политика-иммигранта. Сенатор Сеймар Мичелини и бывший председатель палаты представителей Хектор Гутиеррес были схвачены и убиты. Буэнос-Айрес стал курортным местом для тайной полиции всего континента: тут были агенты тайных служб из Чили и Уругвая, были эмиссары из Бразилии, наймиты Стресснера охотились за парагвайцами.

   Мы обратились в Комиссию ООН по делам беженцев. Они сумели быстро переправить мою жену и детей в Мексику, где те должны были ждать и соединиться со мной в той стране, которая приняла бы меня. Тем временем мне предоставили место в гостинице ООН, пока там занимались моим делом, которое осложнялось тем, что меня разыскивали на родине. Сильвия жила с подругой из Монтевидео, которая не была замешана в политике. Она должна была встретиться с сенатором Мичелини за неделю до того, как его убили, – он был отдаленно знаком с ее родителями. Однако в этом вихре насилия прежние общественные или классовые связи не значили ничего. Мичелини помогал соотечественникам-уругвайцам, но в конечном итоге не смог помочь самому себе.

   Мы были очень напуганы. Внешне все выглядело достаточно спокойно, и в газетах редко встречалось упоминание о происходивших чистках. Это не была война – это была охота. Мы оказались так же беззащитны, как птицы, слышащие треск ружей и лай собак. В любой момент мы могли полететь вниз. Наши преследователи давали друг другу клички; они пили «Chivas Regal»; они воздвигали охотничьи домики. Им было легко, они не отказывали себе ни в каких удовольствиях.

   Однажды днем Сильвия пришла ко мне в гостиницу. Впервые мы раздели друг друга, медленно, стоя на коленях на кровати. Был прекрасный весенний день, и дешевая занавеска на окне слегка колыхалась от ветра. Мы занимались любовью на скрипучей кровати в комнате с картонными стенами, и это был акт в такой же мере отчаяния, в какой – страсти. Она похудела, и когда мы потом голые лежали рядом, я чувствовал, как колотится ее сердце под ребрами. В комнату залетела стрекоза, и некоторое время мы следили, как она бьется о стены и занавеску; попав в ловушку, стрекоза из нежно-прозрачной сразу стала неповоротливой. Сильвия встала и с помощью газеты осторожно направила ее в окно. Странные имена у странных созданий: по-испански стрекоза называется Caballito del Diablo – лошадка дьявола.

   Мы лежали и разговаривали несколько часов, пока не замерзли и не проголодались. Мы ходили по огромным проспектам Буэнос-Айреса, пока не начинали болеть ноги, говорили до изнеможения, компенсируя безумными разговорами наше расставание. Сильвия показала мне несколько своих стихотворений – типичные стихи, какие тысячи молодых людей писали в то время: возвышенная риторика и лозунги, выражения чаяний, фальшивость некоторых из них я теперь ясно понимаю – «народ никогда не устанет бороться; истина и справедливость восторжествуют; все или ничего». В стихах Сильвии говорилось о вере в любовь, в будущее, в нашу страну, в борьбу, в НОВОГО ЧЕЛОВЕКА, в конец несчастий и страданий, в будущее, за которое, если потребуется, будет заплачено кровью. Но было и нежное стихотворение, посвященное тому ребенку, которого выколотили из ее живота на Национальном стадионе в Чили. Прочтя мне свои стихи, Сильвия убрала блокнот в кожаную сумочку, которую всегда с собой носила, пропутешествовавшую с ней из Монтевидео в Сантьяго, а затем через Стокгольм сюда – в этот город, который отделялся от нашей родной страны лишь рекой.

   – У меня был двоюродный брат, – сказала она мне однажды, когда мы сидели в парке и пили mate. – Настоящий сорвиголова – вечно попадал в истории и всегда первым принимал вызов. Это была моя первая большая любовь. Мне было шесть лет, и я обожала его. Он утонул, когда я была еще совсем юной. Его унесло в море. Наши семьи отдыхали вместе. Мой дядя метался по берегу и искал своего любимого сына, вглядываясь далеко в море. Была даже фотография в газете, на которой мой дядя смотрел на горизонт.

   – Его тело нашли?

   Сильвия медленно покачала головой.

   – Никогда не забуду, как дядя смотрел тогда в море.

   – Где это произошло?

   – В Пунта-дель-Дьябло. – ответила она.

   Та ночь было очень жаркой, и я держал Сильвию в своих объятиях, смотрел, как она засыпает, слушал ее легкие вздохи и видел вздрагивающие веки, когда она погружалась в сон. В этом городе было много молодых людей, которые лежали в обнимку, в то время как другие люди проверяли списки и отдавали приказы.

   Однажды утром я пошел в комиссию по делам беженцев, потому что возникла возможность получить документы для переезда в Голландию. Я хотел поехать в Англию, потому что уже тогда почти бегло разговаривал по-английски и ни слова не знал по-голландски. Вернувшись в гостиницу, я услышал страшный шум – крики, визг и ругань. Люди на «фордах» совершили налет на гостиницу и увезли несколько человек. Дверь моей комнаты была выломана. Содержимое коричневой кожаной сумочки разбросано по полу. Стена слегка запачкана кровью, дешевая занавеска хлопала на ветру. Сильвия пришла ко мне как раз во время облавы, и ее забрали. Я упрашивал соседей рассказать мне, что они видели, что они слышали, – хотел получить хоть какой-то ключ к тому, что произошло. Но все были охвачены ужасом, и связных ответов я не получил.

   Сильвию вывели из отеля вместе с несколькими другими уругвайцами и аргентинцами и, грубо придавив голову рукой, затолкали на заднее сиденье машины. Подобное случалось тогда сплошь и рядом.

   Теплым весенним днем в квартире с видом на реку я рассказываю все это Эмили, опустив некоторые детали.

   – Вы смогли узнать, что с ней случилось? – спрашивает Эмили.

   – Мы надеялись, что ее вернут в Уругвай. Некоторым при этом удалось выжить. Но похоже, что ее видели в военно-морском училище мотористов. Те, кто туда попадал, редко выходили живыми.

   – Если бы вы оказались в то время в гостинице, вы оба попали бы туда, и я не разговаривала бы с вами сейчас, – шепчет Эмили.

   – Если бы Сильвия не пришла ко мне в тот день, ей не пришлось бы пережить таких страданий. Она была бы в безопасности в доме своей подруги, – отвечаю я.

   – Нельзя так рассуждать. Это бессмысленно. Жизнь не такая, – говорит Эмили почти грубо.

   И в это время происходит удивительное совпадение. В комнату влетает стрекоза, маленькая лошадка дьявола с невидимым седоком, вся будто бы из света раннего лета, с хрупкими и изящными крыльями, словно бы затейливо сотканными из стекловолокна, жужжащая в теплом воздухе, маленькое мерцающее чудо, образ из мечты какого-нибудь первого авиатора. Стрекозка прилетела с реки; она по ошибке залетела в нашу комнату; она начинает болезненно стучаться в окно.

   Я не суеверен и не думаю, что эта стрекоза – Сильвия или каким-то образом ее представляет. Я не верю в духов и в то, что теплый воздух проникнут тихим шепотом наших утраченных любимых. Мои мечты и воспоминания достаточно сложны, достаточно тревожны, чтобы сделать ненужным всякое обращение к сверхъестественному, к убедительной поэзии голосов, шепчущих из могилы. Я думаю о том, что это совпадение очень обрадовало бы ее, что если бы Сильвия могла подстроить этот маленький удивительный случай, то получила бы большое удовольствие; ей понравился бы момент, в который это произошло; она улыбнулась бы своей щедрой и выразительной улыбкой. Эта женщина обращала внимание на вещи и научила меня с большим вниманием относиться к ним.

   – Как удивительно, – говорит Эмили, – что они никогда не могут найти выход на свободу, даже если он совсем рядом. И они будут там биться часами, если… – она берет один из компьютерных журналов Клаудио и помогает маленькому созданию выбраться на свободу, назад к реке, – …им не помочь.

   В эту ночь я остаюсь в комнате для гостей у Клаудио и, лежа в постели, вспоминаю дневной разговор. Я думаю о Розе Люксембург и о том, как ее избитое тело было небрежно сброшено в замерзающий канал. Шлеп! Страстный человек с острым умом с помощью приклада винтовки капрала превратился в нечто плавающее в воде. Я вспоминаю комнату гостиницы в Буэнос-Айресе с дешевой развевающейся занавеской, комнату, которую я никогда больше не увижу. Я думаю о том, что пропажа без вести сверхжестока – этим способом умышленно наносят максимальный психологический урон тем выжившим, которые могут лишь в воображении представлять себе судьбу потерянного ими любимого человека. Нет сомнений, что Сильвия страдала от боли, унижения и страха. Но я не знаю в точности, как она страдала, и мне представляются ужасные видения, которые, возможно, не преувеличены.

   Сведениям о том, что ее поместили в военно-морское училище мотористов, можно доверять. Их передал человек, который провел с ней несколько минут и которому она прошептала свое имя и национальность: «Меня зовут Сильвия Ортес. Я уругвайка». Она была сломлена, по словам свидетеля, она была уже сломлена. Она была hecho pedazos[72]. И когда я услышал эти ужасные и точные слова, внутри меня тоже что-то сломалось – раздался стук копыт лошадей, устремившихся в разные концы пыльной площади, – и я знал, что эти осколки уже никогда не удастся снова соединить воедино.

   Никаким Харальдам Эдельстамам не было позволено посещать военно-морское училище мотористов и бичевать палачей, не было даже майора Лавандеро, на чью человеческую совесть можно было воздействовать. В этом заведении любили избавляться от людей – после жестоких пыток, проводимых ради удовольствия, а не для получения информации, – сбрасывая их ночью с самолета над устьем реки. Часто пленники были еще в сознании, и следы пальцев вокруг люков самолета свидетельствовали об их отчаянной борьбе за жизнь, – они тщетно размахивали непослушными руками и ногами, не желая лететь в эту ужасающую темноту.

   Так что пусть мой сын считает меня наивным и старомодным, пусть тюрьму Пунта Карретас превращают в торговый центр. Пусть люди, занимаясь покупками, не замечают зарешеченные окошки и переходы для охраны; пусть говорят о всеобщем примирении и залечивании ран. Генералы становятся пожизненными сенаторами, и только несколько безумцев воет от ярости. Но мне все равно, если люди больше не хотят об этом слышать, если им от этого слишком грустно, если это их утомляет, подавляет или они все это уже слышали. «Какой смысл дальше говорить об этом? Да-да, смените пластинку». Торговый центр был раньше тюрьмой. Серебряная река полна трупов. Ребенок, размахивающий ранцем, был украден у своих настоящих родителей и продан другим. А по улицам ходят те люди, которые это сделали, – разговаривают, смеются и не чувствуют раскаяния; те, кто наносил удары; те, кто взял накачанную наркотиками, сломленную пытками молодую женщину и выбросил ее, надев на голову мешок, из люка самолета в море. Это не просто фотография; женщину звали Сильвия Ортес, и она была уругвайкой. Я смотрел на нее спящую, я трогал изгиб ее спины, я слушал ее рассказы о детстве. Она никогда не вернется ко мне, но она сделала меня тем, кто я есть.

   Я вылезаю из постели и бреду на кухню за стаканом воды. Тихонько проходя по квартире, я слышу шепот и смех Эмили и Клаудио. Я слышу, как Эмили смеется и говорит: «Т-с-с, твой отец услышит». А Клаудио отвечает: «Даже если услышит, не обратит внимания. Он, наверно, вспоминает еще какие-нибудь песни, чтобы научить тебя им. По-моему, он в тебя влюбился». А Эмили смеется и говорит: «Прекрати. Он очень интересно рассказывает». Потом я слышу их движения, дыхание и первые слабые звуки наслаждения, быстро прохожу в кухню и закрываю за собой дверь, чтобы не слышать.

   Я знаю, что не должен обижаться на молодых за этот разговор, они не желают мне зла, но я испытываю болезненное ощущение, словно меня унизили и предали. Как ни странно, меня больше огорчает ответ Эмили, хотя я думаю, что у девушки не было намерения показать, что я всего лишь старик, знающий интересные истории, просто она так выражается. Сам иногда попадаю в неловкое положение, плохо выразив, что имею в виду. И все же я задет. Я наливаю в стакан воду и стою у окна, глядя на огни зданий, преломляющиеся в темной воде реки там, где днем плескали веслами и перекрикивались гребцы на каноэ. И я знаю, что, несмотря на мое горячее желание отомстить, на все мои излияния гнева, я всего лишь усталый, стареющий и беспомощный человек, разглядывающий свое седеющее отражение, одолеваемый мечтами и воспоминаниями. История неумолимо движется вперед; мертвецы мертвы, а молодые обнимают друг друга и смеются над теми, кого считают спящими.

Визит в тюрьму

   Проснувшись, Ник стал размышлять о том, как ему добраться до тюрьмы Уондсворт. Так просыпаться он очень не любил – с утра пораньше уже проблемы. Обычно это происходило, когда у него появлялись финансовые заморочки, особенно если он слышал, что утром приходил почтальон и не сомневался, что на коврике лежит тощее письмо из банка или жирный счет к оплате. Еще хуже, если обнаруживался какой-нибудь недосмотр в телепередаче, когда он забывал что-то выяснить или проверить. Тогда Ник мучился и испытывал глубокое раздражение, потребность как можно скорее разрешить проблему.

   Кейтлин пошевелилась во сне. После происшедшего обмена резкостями по поводу дела Рона Драйвера их отношения стали несколько прохладнее. Ник по-прежнему был рассержен ее вмешательством и заявлением, что он недостаточно серьезно относится к делу.

   – Который час? – пробормотала Кейтлин.

   – Семь. Пойду посмотрю, проснулась ли Роза. Нужно накормить ее завтраком.

   Во время завтрака Ник думал, как ему лучше всего добраться до тюрьмы, потому что машину он на весь день оставлял Кейтлин, чтобы та отвезла Розу в детский сад по дороге на работу. Ник пришел к выводу, что придется разориться на такси, чтобы покончить со всем этим делом как можно скорее.

   – Слушай, Ник, – Кейтлин говорила отрывисто, но довольно спокойно. – Это сборище в Шордиче вечером – я вполне могу его пропустить. Мне хватит на вечер телевизора и разбора бумаг. А ты съезди.

   Роза должна была после детского сада вернуться к Марианне, и Ник надеялся куда-нибудь выбраться. Уилл пригласил их с Кейтлин на вечеринку в Шордиче, пообещав, что там будет хорошо. Ее устраивали в огромном чердачном помещении, где должно быть немного народу и прохладно. Ник собирался поговорить с Уиллом и уж точно не хотел оставаться вечером дома после депрессии, охватившей его накануне.

   – Там не будет заумных споров, – ответил Ник. – И народу будет мало. Мы можем пойти и немного выпить. Ты уже и так прошлый раз смотрела дома телевизор и разбиралась с бумагами. Не надоело?

   Он был готов услышать от Кейтлин резкость, но та, видимо, твердо решила быть спокойной, особенно на глазах у Розы, которая играла молоком в своей тарелке с кашей и заливала его ложкой обратно в кастрюлю, так что большая часть уже вылилась на стол.

   – Прекрати… – резко сказал Ник. Кейтлин вытерла молоко и взлохматила Розе волосы. Девочка недовольно посмотрела на отца.

   – Мне сейчас просто не хочется идти на мероприятие такого сорта. А ты сходи. Ты же меня знаешь: когда на меня находит такое настроение, то лучше остаться дома и почитать или заняться чем-то еще.

   Роза умышленно уронила ложку на пол.

   – Я хочу поиграть с Бейбом, – заявила она. – Где моя свинка? – После того, как Роза просто-таки помешалась на фильме «Бейб», Кейтлин купила ей пушистого поросенка на батарейках, который шумно шаркал по полу, подергивая своими маленькими ножками, останавливался, морщил пятачок и хрюкал. Марианну он раздражал безмерно, и она жаловалась, что этот шум сводит ее с ума, чему Ник легко мог поверить. Марианна также сказала, что игрушка вульгарна и непедагогична – на самом деле лишь потому, что знала, это подарок Кейтлин. Попытки Марианны сломать, спрятать или где-нибудь оставить поросенка вызывали у Розы такие истерики, что в конце концов было достигнуто соглашение об изгнании, и поросенок должен был жить у Ника и Кейтлин. Кейтлин всегда бурно смеялась над глупостью Марианны, признавшейся в том, что поросенок ее достает, и не понимавшей, что то, от чего она сходит с ума, как раз и делает игрушку привлекательной для маленького ребенка.

   – Ты поиграешь со своей свинкой в другой раз, – сказал Ник. – Доедай завтрак. Давай, Кейтлин, тебе полезно будет развеяться. Ты по-другому почувствуешь себя.

   – Нет. Вечером после работы я хочу поплавать.

   – С Тони?

   – Возможно. – Кейтлин взглянула на Ника поверх своего тоста. – Что в этом такого?

   Ник пожал плечами.

   – Ничего. – Но он не мог не продолжить, ревность подталкивала его на глупости. – Что-то Тони вдруг увлекся плаванием. Не помню, чтобы раньше за ним такое замечалось.

   Кейтлин встала и положила руку на бедро.

   – А что ты о нем вообще помнишь, Ник? Если учесть, что ты и пары слов Тони не сказал в тот единственный раз, когда видел его, а также твое заявление, что все собравшиеся на той вечеринке – горстка неудачников.

   Ник позабыл о последствиях пикника в Брикстон-Хилле. Он был немного пьян и необдуманно высказал Кейтлин суждение, заметно оскорбившее ее. Всю обратную дорогу Ник пытался отказаться от своего едва ли допускающего различные толкования заявления или хотя бы изменить его. «У тебя даже не хватает храбрости отстаивать свои убеждения», – презрительно заявила Кейтлин, когда он извивался, пытаясь избегнуть осуждения, которое так глупо навлек на себя.

   – Я помню, что Тони был довольно скучен и у него была ужасная подружка, – сказал Ник провокационно.

   – Ну, тогда радуйся, что тебе не приходится иметь с ним никаких дел.

   Ник знал, что странное рассудочное спокойствие и крайний гнев иногда шли в Кейтлин рука об руку. Он понимал, что ступает по очень тонкому льду.

   – Хочу свинку! – хныкала Роза.

   – Я, кажется, велел тебе завтракать! Ешь завтрак, и ни слова больше. Ты слышала меня?

   Роза заплакала. Кейтлин презрительно посмотрела на Ника и вынула Розу из кресла.

   – Пойдем искать поросенка, – сказала она. – Но не садись на него, иначе ты сломаешь ему ножки. У него маленькие ножки, так же как и у тебя. Что случилось бы, если бы я села на тебя, а?

   Роза начала смеяться, а Ник остался в кухне один. Он с раздражением стал убирать со стола, услышав шумное шарканье поросенка по полу в гостиной и заливистый хохот Розы. Вернулась Кейтлин и посмотрела на Ника.

   – Я скоро уезжаю, – холодно заявила она. – Так что попрощайся с Розой.

   – Ты точно не пойдешь со мной вечером?

   – Нет. Я думаю, что тебе лучше побыть некоторое время одному.

   – Какая трогательная забота с твоей стороны. Возможно, ты права.

   Внутренне закипев, Ник выскочил из кухни.


   – Я хочу сказать, что в следующем сезоне будет от трех до четырех команд. «Челси» там, конечно, будет, но других команд я навскидку не вижу… Привет, Ник. Не думаю, что старые добрые «QPR» вернутся в лидеры.

   Ник недовольно кивнул Марку, бросая куртку на спинку стула. Он устоял перед желанием наехать на Марка за болтовню о футболе. Ник очень не любил приходить на работу в состоянии ссоры и часто звонил Кейтлин в течение дня – не потому, что искренне сокрушался, а потому что ему трудно было сосредоточиться, если он был в раздражении и вел молчаливые дебаты со своим невидимым противником.

   – Миссис Клеменс согласилась дать интервью, – сказал Марк. – Она довольно-таки омерзительна. Спрашивала, сколько ты ей заплатишь. Но зато может встретиться с тобой на следующей неделе. Она живет на Мейнор-Парк. Перезвони ей сам.

   – Спасибо, Марк. Молодец.

   Ник стал читать распечатку интервью.


   Они говорили о внутреннем враге и, казалось, объявили нам войну. У меня нет сомнений, что Рон Драйвер стал жертвой тщательно разработанного плана, потому что был на стороне шахтеров. Он продолжал поддерживать забастовку, проводимую членами профсоюза. Все знали, что Рон Драйвер не был коррумпирован. Люди забыли, что происходило в восьмидесятые: тогда творились очень темные дела, многие занимались бог весть чем…


   Ник собрал бумаги и направился в монтажную комнату.


   Поездка в тюрьму оказалась неприятной, как Ник и предполагал. Уондсворт был, по мнению Ника, ужасным округом, если учесть его правый муниципальный совет, крайне угнетающую тюрьму и практическое отсутствие общественного транспорта. Даже название звучало уныло. Небо было сплошь затянуто тучами, и накрапывал дождь; люди, сгорбившись, стояли на автобусных остановках, как бы подавленные городом и нависшим над их головами тяжелым серым небосводом.

   В конце концов Ник решил проделать довольно долгий путь пешком, а не ждать автобуса. Он вспомнил, что нужно купить сигареты, и остановился у маленького газетного киоска, верхняя полка которого была так плотно забита порнографическими изданиями, что они начинали соскальзывать. Пахло типографической краской и несвежими конфетами. Обычно Ник курил «Silk Cut», но сейчас он решил купить «Bensons».

   Знакомое дурное предчувствие охватило его, когда он увидел длинную стену викторианской тюрьмы и зарешеченные окна. Он вспомнил, как работал в Манчестере во время бунта в Стрейнджуэйз. Он ехал мимо тюрьмы, видел тени людей на крыше, и это наполнило его необычным страхом, вызванным нереальностью этой анархии, тенями, движущимися там, где их быть не должно, ночным холодом и тем, что он представил себе свалку, которая возникнет в тюрьме перед тем, как порядок будет неизбежно восстановлен властями.

   Ник ждал в очереди вместе с другими посетителями, разглядывал собак с безучастно высунутыми языками. Он вытерпел утомительный обыск и наконец прошел в ту секцию, где ждали одетые в форменные спортивные фуфайки и теннисные туфли заключенные. Стулья перед ними постепенно заполняли жены, подруги, дети, которые кивали и улыбались, замечая своих. В комнате пахло вымытыми полами, и даже тюремщики, казалось, скучали.

   Ник поинтересовался, кто здесь Крис Гейл. Ему указали на высокого мужчину, развалившегося в пластиковом кресле и небрежно поглядывающего вокруг. Это был красивый, худой, длинноногий мужчина с золотистой кожей, волосами до плеч и в маленькой эспаньолке. Ник обратил внимание, что у него очень большие ступни.

   – Крис Гейл? – Ник протянул руку. Мужчина неторопливо взглянул на него и довольно вяло пожал руку.

   – Вас прислал Джордж, – констатировал он.

   – Верно, – Ник сел.

   Он предложил Крису сигарету, но тот презрительно отказался.

   – Не люблю отравлять тело или мозг ядами, – сказал Крис.

   – Это правильно, – ответил Ник, чувствуя, как нарастает напряжение.

   – Табак существует для дураков. Нам его давали, когда отправляли на войну. Битва при Сомме – там гибли миллионы. Теперь нас убивают этим, – сурово продолжил Крис.

   «Хорошо, ты сам не куришь, ханжа проклятый! Но ко мне-то чего прицепился?» Ник ненавидел всяких проповедников.

   – Полагаю, надо начать с того, что произошло в ночь убийства, – предложил Ник.

   – Стало быть, вы предполагаете, что было совершено убийство.

   Ник внимательно посмотрел на Криса. Он начинал испытывать раздражение. Крис пристально посмотрел на него в ответ. В его глазах виднелись золотистые крапинки, как у большой кошки.

   – Ну, не сам же он себя затоптал, – Ник был почти резок.

   – Все зависит от того, что вы считаете убийством. То, что называют убийством в этом обществе, может оказаться чем-то совсем иным. Вы пользуетесь своими определениями. То, что вы считаете убийством, в моей интерпретации может означать совсем другое.

   Очевидно, в тюрьме Крис стал философом. Ник начал опасаться, что теперь они целый час будут спорить о том, не является ли тюрьма также метафорой для передачи состояния человека и действительно ли каменные стены и железные прутья необходимы для тюрем и клеток. Еще больше Ник обеспокоился, когда Крис заговорил о существовании ангела-хранителя. Он был абсолютно уверен, что тот занимается его судьбой независимо от действий Ника или Джорджа.

   – Как вы считаете, почему Джордж так хочет, чтобы я вам помог? – спросил Ник, когда ему удалось вставить слово.

   – Джордж полагает, что однажды я спас ему жизнь. Но я был лишь средством. Мы работали вместе. Он думает, что обязан мне жизнью. Можно не замечать своего ангела, но он всегда рядом.

   Ник мысленно отметил, что нужно будет расспросить об этом Джорджа, потому что у того скорее можно будет получить вразумительный ответ. Он постарался вернуть Криса к теме убийства и отвлечься от небесных телохранителей.

   – Вы знакомы с Джоан Салливан? – спросил Ник.

   Этот вопрос, по крайней мере, встряхнул Криса. Он посмотрел на Ника почти враждебно, как будто тот не имел права называть ее имя.

   – Да.

   – Имела ли драка с Натаном Клеменсом какое-то отношение к Джоан? Вы поссорились из-за нее?

   Крис свирепо уставился на Ника и стиснул зубы.

   – Ссориться из-за Джоан… с ним? С этой гнидой? Ну это вы хватили… Что называется – попали пальцем в небо. Вот что, давайте договоримся: я больше не касаюсь ее имени и очень прошу вас тоже его не произносить. Я вывел парня на улицу, потому что на него пожаловались. Да, я вывел его наружу, стукнул несколько раз и разбил ему нос, отчего на моих ботинках и была кровь, из-за которой полиция подняла такой шум. Потом вышли люди и велели, чтобы я прекратил, мол, достаточно. И я ушел обратно. Когда я оставил парня, он стоял и ругался, держась за свой страшный большой нос. Когда я уходил, он был жив-живехонек.

   – Это Джоан Салливан пожаловалась на него? Крис снова сжал зубы и демонстративно отвернулся.

   – Ладно, о ней вы говорить не хотите. А как насчет Терри Джеймса?

   – Это мой палач, который ходит у меня за спиной. Понятно, что я хочу сказать?

   – Не совсем.

   – В Китае или где-то там еще, когда приговаривают человека к смерти, то палач ходит сзади него с мечом. Никто не знает, когда произойдет казнь. Могут пройти часы, дни, недели. И вдруг – раз, и голова с плеч. Но приговоренный не знает, когда это произойдет, и сходит из-за этого с ума. Но я не сойду с ума, потому что мой ангел хранит меня.

   Ник вздохнул про себя. Вероятно, ему придется вытерпеть немало такой напыщенной болтовни, чтобы извлечь крупицы информации. По крайней мере, теперь он узнал из первых рук основные детали происшедшего. Крис признал, что вывел парня на улицу и несколько раз врезал ему. Теперь весь вопрос был в том, правду ли Крис говорил относительно состояния парня в тот момент, когда он его оставил.

   – Если Натана Клеменса убили не вы, то кто это сделал?

   – Я в тюрьме лишь потому, что кто-то свалил все на меня. Они сказали, что я сделал это, хотя знают, я всего лишь разбил парню нос, что многие давно уже хотели сделать. А если я начну называть имена, то кем я стану? Таким же, как они. У меня в душе покой, а у них его не будет, когда настанет судный день. Вы читаете Коран?

   – Нет, в последнее время не читал. Когда вы оставили Натана на улице, все охранники тоже вернулись в клуб?

   Крис кивнул.

   – Не я убил его, но и не они тоже, и знаете, что я думаю? Раз все вернулись вместе со мной, так, может быть, это полиция? А что? Это не первый раз, когда они что-нибудь делают и подставляют потом невиновного.

   Крис засмеялся. Ник решил не обращать на него внимания.

   – Другие охранники утверждают, что видели, как вы продолжали его бить. Что они лишь вчетвером смогли оттащить вас от него, и, когда им это удалось, Натан был без сознания.

   – Это наглая ложь. Им суждены вечные муки, и они будут гореть в огне… – Крис расхохотался, как будто все это было удачной шуткой.

   – Когда вы узнали, что Натан в коме?

   – Когда прибыла полиция. Наверно, через полчаса после того, как я вернулся.

   – Они сразу арестовали вас?

   – Да, кто-то им уже настучал.

   – Почему вы думаете, что остальные охранники солгали?

   – Человек слаб. – Безумный Крис, проявивший было здравомыслие в рассуждениях о полиции, хотел снова вернуться к тем бессмысленным речам, которые иногда можно найти на обратной стороне альбомов или в интервью музыкантов, – безопасным, неясным, успокоительным, лениво-глубокомысленным – о Творцах и Божественных планах, которые странным образом вызывали скорее уважение, чем насмешку. – Но теперь я понимаю все гораздо глубже и стремлюсь обрести мудрость…

   – Крис, зачем они лгали? Какие у них были для этого причины?

   – У них не было выбора. Я их не виню. По-настоящему можно кого-то обвинять, только если он хотел причинить тебе зло.

   – Почему у них не было выбора?

   Крис рассмеялся.

   – Я думаю, вы и сами сможете в этом разобраться. Передавайте привет моему нигерийскому другу. Передайте, что мой ангел все еще хранит меня. Скажите, что пока все хорошо. И пусть обязательно разыщет Чика.

   – Кто такой Чик?

   – Один мерзкий тип из Глазго. Скажите ему, что Чик знает.

   Время свидания истекло.

* * *

   – Дурак ненормальный, – сказал Джордж Ламиди, когда Ник, вернувшись в офис, позвонил ему на мобильный.

   – Ну, нельзя сказать, что совсем никаких результатов. По крайней мере, я получил связный рассказ о том, что произошло в ту ночь. Он говорит, что однажды случайно спас тебе жизнь. Это правда?

   – Да. Крис раньше не был таким – вся эта чушь про ангелов и прочее. Он не глуп.

   Ник решил не напоминать, что две секунды назад Джордж произнес нечто прямо противоположное. Джордж, очевидно, чувствовал себя вправе, как это бывает в семьях, говорить о друге все что угодно, в то же время не признавая такого права за другими.

   – Как он спас тебе жизнь?

   – Один тип хотел меня застрелить. Мы выкинули его из клуба, а он вернулся с пушкой. Крис налетел на него и отобрал оружие. Чуть сам не схлопотал пулю. Но Крис умеет держать себя в руках. Когда он теряет терпение, то становится совсем другим.

   – Некоторые явно считают, что он стал «совсем другим» с Натаном Клеменсом.

   Ник понимал, что его слова звучали несколько самодовольно и ханжески. Некоторое время Джордж молчал.

   – Это не он, – сказал Джордж. – Я надеюсь, что ты теперь это понял.

   – Я тебе верю, – серьезно ответил Ник. – Но верю я или не верю – не имеет никакого значения. Главное – убедить других людей. А в данный момент, честно говоря, я не вижу ничего, что могло бы заставить их поверить.

   – Так почему же ты не бросишь это дело?

   – Не знаю, – ответил Ник. Он положил трубку и уставился в текст интервью, лежащий на его столе.


   Они все время повторяли, что если я признаюсь, то не попаду в тюрьму – будет условное наказание или что-нибудь такое. Но я не мог на это согласиться. Я отдал всю жизнь профсоюзному движению, а они заявляли, что я крал деньги. Я не мог в это поверить. Я думал, что скоро во всем разберутся. Даже те члены профсоюза которые недолюбливали меня, приходили ко мне и говорили, что это глупая шутка Но затем я оказался на скамье подсудимых, присяжные объявили: «Виновен», и мне стало не до смеха…


   Ник вздохнул и запустил пальцы в волосы. Кейтлин ошибалась. Кто такие «они», в случае Криса Гейла оказывалось не столь ясным, но это не делало его историю менее интересной. Ник подумал, что этот материал больше подходит для статьи, чем для телевизионной передачи, но теперь он уже не мог с ним расстаться и хотел сам прийти к какому-нибудь выводу относительно того, что же произошло на самом деле. Ему нужно было еще раз побывать в «Саблайме».

По острию ножа

   На вечеринке был не только Уилл, но и Карл. Ник поднялся в грузовом лифте на верхний этаж и обнаружил, что они пьют водку и нюхают кокаин, дорожки которого были выложены на огромном столе, простирающемся во всю ширь чердака. Карл пришел с новой девушкой, довольно похожей на Кейти, с которой он был на той вечеринке в саду на крыше, где Ник встретил Джорджа и впервые услышал о Крисе Гейле. До чего же все-таки непредсказуема и причудлива жизнь. Новую девушку Карла звали Бобби. «Как в „Детях железной дороги"[73]», – сказала она насмешливо. Бобби была хорошенькой, маленького роста и с писклявым голосом. Бобби работала в издательской сфере, чем и объяснялось предыдущее приглашение Карла на презентацию книги о хулиганах. Она притащила с собой писателя, но этот сам не был хулиганом и не писал о хулиганстве; он только что закончил короткий роман под названием «Крэк».

   – О чем же эта книга? – спросил Ник недобро. Писатель был в дорогих очках и водолазке. Он хмуро посмотрел на Ника и ничего не ответил.

   – Это о некоей парочке, которая загубила свою жизнь крэком, – пискнула Бобби. – Она стала проституткой на Кингс-кросс, чтобы добывать деньги для удовлетворения своей страсти, а он совершил вооруженное ограбление.

   – Дикость, – сказал Ник.

   – А где Кейтлин? – спросил Уилл.

   Ник сегодня чувствовал что-то вроде ипохондрии. Он целый день не ел, и алкоголь быстро ударил ему в голову.

   – Показывает свой снобизм и капризничает. Считает, что на такие вечеринки ходят одни жлобы. – Он посмотрел по сторонам. – Не знаю почему. Да и не все ли равно.

   – Хочешь дорожку? – спросил Карл. Ник посмотрел на стол. Неприятных ощущений или чувства опасности не возникло.

   – Давай, – ответил он. – Я вымотался. Это поднимет меня на ноги. Сегодня я это заслужил.

   Уилл поднял брови. Казалось, он что-то хотел сказать Нику, но потом пожал плечами и улыбнулся с некоторой грустью.

   Праздновали день рождения девушки, с которой Ник не был знаком. Она работала над спорным видео с участием карлицы-лесбиянки и школьницы, которым так восторгался Карл. Чердак был огромный, звуковые колонки закреплены на стропилах, а в углу размещалась аппаратура. Почетное место в этом обширном пространстве занимали бутылки водки и текилы с черными наклейками. Нежно пахнущие цветы были частью собраны в букеты, частью небрежно разбросаны по столу. Ник почувствовал, как кокаин стекает по задней стенке горла, и его чуть не вырвало. Он уже пожалел о своей оплошности и потянулся за текилой и апельсиновым соком. Кто-то разносил тарелки с печеными грушами в малиновом соусе. Ник оперся на что-то, оказавшееся неустойчивым. Взглянув вниз, он обнаружил, что это древняя детская лошадь-качалка, от гривы которой осталось лишь несколько прядей грубых черных волос.

   – Как дела? – Уилл передал ему бутылку текилы.

   – Неплохо. Уилл, не хочешь снова сходить со мной в тот клуб?

   – Сегодня, что ли?

   – Да, я хочу там кое-что выяснить. Еще раз поговорить с этим Ирвином.

   – Да, но почему сегодня? Как мы туда доберемся?

   – Возьмем такси. Не так дорого. Могу включить в служебные расходы. Послушай, ты что – собираешься сидеть здесь всю ночь, пока не одуреешь?

   – Ну а чем здесь плохо?

   – Посмотри кругом. Ты сможешь терпеть эту скуку?

   Они взглянули на происходящее вокруг. Люди танцевали, сидели небольшими группами, разговаривали и смеялись. Все выглядело достаточно безобидно. Уилл снова повернулся к Нику:

   – Что тебя тут так раздражает? Эти люди – не враги тебе. Посмотри вокруг. Это просто молодые ребята, которые не лодырничают, а стараются заработать деньжат В большинстве своем они отнюдь не аристократы. Пусть себе развлекаются. Я не замечал в тебе пуританской жилки, Ник.

   – Не в том дело… просто… просто чего-то не хватает. Ты не чувствуешь, что здесь чего-то не хватает?

   Ник был пьян. Он изрядно глотнул текилы и теперь испытывал неспособность вести беседу вкупе с нежеланием замолчать – сочетание, обычно порождающее поток чепухи.

   – Чего не хватает?

   – Все поверхностно, нет никакой глубины. – Нику представилась Кейтлин, легко скользящая по воде, ее тренированное тело, переворот и толчок в конце бассейна, капельки воды на голом плече. Он представил себе Тони, глядящего на нее, Тони, спускающего бретельки ее купального костюма, и постарался поскорее отогнать эти мысли.

   – Послушай, Ник, это всего лишь вечеринка. Ну почему все должны сидеть тут и обсуждать, правда ли, что новые лейбористы продают профсоюзы, или говорить о духовной пустоте конца тысячелетия? Ты хочешь как-то восполнить отсутствие Кейтлин?

   Ник вздохнул. Он понимал, что в его замечании было много грубости и самомнения. Он понимал, что в ответе Уилла скрыто прозвучал вопрос: а какое у тебя право критиковать? Что в тебе такого, что отличает от всех? И Уилл был полностью прав: Ник обычно всегда участвовал в этой игре, кругом были люди, желавшие отдохнуть. Он совсем не знал их, понятия не имел, каковы их мысли, как они строили свои жизни. И все же… Нику не очень нравился Рон Драйвер, но в тексте интервью были трогательные фразы, которые не давали ему покоя. «Я отдал всю свою жизнь профсоюзному движению… мне стало не до смеха». Крис Гейл был сумасшедшим, но он сидел в тюрьме, потому что небрежная система правосудия, видимо, предпочла внешнее правдоподобие, а не разумное сомнение. Самым важным сообщением в новостях был бизнесмен – «верьте мне, верьте мне, верьте мне, верьте мне», пытавшийся облететь вокруг Земли на воздушном шаре. Все говорило о существовании безжалостного, но неслышного апартеида, об издевательской сегрегации тех, с чьими историями считались и чье мнение имело значение, и тех, кого надлежало игнорировать. И Нику, который готовил передачу о Роне Драйвере и мог что-то изменить в деле Криса Гейла, вдруг показалось, что его возможности ограничены, что по сравнению с вечностью эти истории ничего не значат.

   – Не обращай на меня внимания, я просто устал – ты прав. Но я прошу тебя поехать со мной в этот клуб. Я терпеть не могу ходить в такие заведения один. И мы можем поговорить с Ричардом Ирвином по поводу той статьи, которую пишет твой приятель. В прошлый раз было весело, правда?

   Уилл рассмеялся.

   – Хорошо, но ты отвезешь меня на такси туда и обратно. Давай поедем, но чуть позже, ладно?

   – Конечно, конечно.

   Вернулась Бобби со своим писателем.

   – «Сальвадор» есть? – спросил писатель с мрачным презрением.

   – Что? – резко и с раздражением сказал Ник, хотя понял, о чем его спросили. Ну и типчик.

   – «Сальвадор дали», «чарли», – защебетала Бобби.

   – Э-э… а-а-а… нет, извини, приятель. У тебя же наверняка есть крэк? Может, угостишь?

   – Я с крэком завязал, – писатель со злостью смотрел на Ника.

   – Что ж, я думаю, это очень разумно. Пришлось бы тебе в итоге торговать своей задницей на Кингс-кросс или устраивать вооруженное ограбление, а не писать романы.

   – Но я должна заметить, что кайф достигается замечательный, – сказала Бобби. – Нужна куча депрессантов, чтобы добиться похожего результата. Валиум, рогипнол…

   – Я думал, рогипнол используют, только чтобы изнасиловать девушку на свидании, – сказал Карл.

   – Ну, и какая же веселая слэнговая рифма для рогипнола? Гельмут Коль?.. По ком звонит колокол?

   – Он звонит по тебе, приятель, – осклабился писатель.

   – Возможно, ты прав, – ответил Ник и отвернулся. Теперь начнут изощряться в остротах, а ведь он все сам же и затеял. – Будешь готов, Уилл, крикни мне.

   Выйдя из туалета, Ник увидел странное зрелище. На узкой улочке, прямо под окном толстого мужчину в тренировочном костюме и с портфелем сильно бил по лицу другой мужчина. Избиваемый не отвечал на удары, не протестовал и даже не пытался защититься. Там был еще и третий, в костюме. Этот угрожал оборачивающимся, чтобы посмотреть, прохожим. Наконец тот, кто наносил удары, остановился, вынул из кармана платок и заботливо, почти нежно передал его своей жертве. Тот приложил платок к разбитому лицу, и двое других увели его – снова без какого-либо сопротивления – под руки, но скорее помогая, чем удерживая. Что там произошло? Что было в портфеле? Сцена вызвала у Ника смятение и тревогу. Он и так был раздражен дорожкой кокаина и хотел уйти.

   Уиллу вечеринка надоела быстрее, чем он предполагал, и они сели в такси, водитель которого болтал без умолку и вел машину так рассеянно, что Ник заподозрил у него привычки, сходные с теми, которые были у участников на только что покинутой ими вечеринки. Несколько раз они останавливались, и водитель сверялся со своей огромной алфавитной записной книжкой, из которой вываливались лохматые страницы, но в конце концов прибыли под неоновую вывеску с танцующей парочкой.

   Их провели по закрытой для публики лестнице наверх, в офис Ричарда Ирвина. Хозяин явно пребывал в приподнятом настроении. Он настоял на том, чтобы вернуть им деньги, уплаченные за вход, и гостям принесли пиво в бутылках. Уилл был прав, предполагая, что Ирвин придет в восторг от возможности быть еще раз упомянутым в печати. Однако когда он совсем разошелся, дверь кабинета открылась и вошел человек в дорогом кашемировом пальто, бывший, как предполагал Ник, Терри Джеймсом. Следом за ним вошли Джоан Салливан и охранник с ярко выраженной уголовной внешностью.

   – Эти ребята пишут статью о правильных клубах и театрах Восточного Лондона, – пояснил Ирвин седовласому мужчине с голубыми, как из цветного стекла, глазами. – Это Терри, он обеспечивает здесь безопасность.

   Ник старался не смотреть на Джоан Салливан, которая села на стул в конце комнаты, положив ногу на ногу и скрестив руки, с насмешливой улыбкой на лице. На девушке было светлое платье и черные босоножки, с пряжкой и на высоком каблуке.

   – Я уже встречала вас, – сказала она. – Вы разговаривали с Тревором.

   – Да, верно, – подтвердил Ник.

   – Каким еще Тревором? – спросил Терри Джеймс.

   – Старшим барменом? – догадался Ричард Ирвин.

   – Да, с ним, – снова кивнул Ник.

   Терри Джеймс вытащил небольшой пластиковый пакетик с кокаином и, зачерпнув из него золотой кредитной карточкой немного порошка, высыпал на стол. Ирвин беспокойно взглянул на Ника, но тот небрежным жестом показал, что такое его не интересует. Терри Джеймс сделал это без всяких колебаний, даже не подумав спросить разрешения у Ирвина и явно не обращая внимания на то, что Ник и Уилл были журналистами. Он посмотрел на них, указывая жестом на кучку порошка и приглашая воспользоваться. Ник с Уиллом переглянулись и кивнули. Терри разложил порошок на пять больших дорожек. В комнате было шесть человек, и Ник задал себе вопрос, кому же из них не достанется. Оказалось, что охраннику, не проронившему за все время ни слова. Терри Джеймс свернул в трубочку пятидесятифунтовую банкноту и протянул ее сперва Джоан Салливан.

   – Думаю, что такой «чарли» вам давно не попадался, – заявил Терри Джеймс, когда они покончили со своими дорожками.

   – Да, отличный продукт, – сказал Уилл.

   – Эффект потрясающий, – похвастался Джеймс.

   Ник был не в состоянии что-либо сказать, и очень хорошо, потому что бес саморазрушения подбивал его сказать Джеймсу, что его кокаин – дрянь, что сам он – гад и что Ник запихнет этот кокаин в его бандитскую задницу. Но дорожка была слишком большой, а кокаин – слишком неразбавленным, чтобы он вообще мог говорить. Ник испугался, что его вырвет: горло онемело, и его затошнило. Он сделал несколько глотков холодного пива, стоявшего перед ним, и зажег сигарету, некоторое время побаиваясь затянуться. Он постарался не думать об этом, переключив мысли на Терри Джеймса. Хотя казалось, что тот и так обладает здесь полнотой власти, ему все же хотелось покрасоваться, и он устроил эту маленькую демонстрацию и сам принял участие.

   Решив, что происходит некая пресс-конференция и требуется его участие, Терри Джеймс взял слово вместо Ричарда Ирвина. При этом он теребил рукой свой галстук.

   – Порядок – вот что мы принесли в этот клуб. Если нет порядка, конец всему. Чего тут только не было раньше! А сейчас? Люди приходят, чтобы хорошо провести время; им не нужно бояться, что какой-нибудь псих полезет драться, если его заденут локтем. Мы такого не потерпим, и люди знают это. Там, за дверьми клуба, они могут вести себя как угодно, но не здесь. Здесь удобно, приятно… – Терри Джеймс сделал паузу, как будто последнее слово было особым деликатесом, которым следовало насладиться, как будто «приятно» было наивысшей возможной похвалой, «Оскаром» или Нобелевской премией определений. – Да, приятно! Прекрасные диваны, дружелюбные бармены, хорошие чистые туалеты. Музыка не в моем вкусе, но она улучшает настроение; люди приходят сюда, чтобы отдохнуть. В этом весь смысл.

   Уилл и Ник энергично закивали. Было нечто гипнотизирующее в Джеймсе и его выразительном голосе, одновременно удивительно тихом и страстном. Он напомнил Нику голос инспектора в той школе, в которую они ходили с Джорджем Ламиди. Мистер Маклин никогда не кричал, когда его вызывали в непослушный класс, его голос падал почти до шепота, но он внушал повальный ужас. Однако чувствовалось и нечто обманчивое в том, что Джеймс называл это место удобным и приятным – даже Ричард Ирвин кивал неуверенно, как будто сам сомневался. Только Джоан Салливан сидела сзади со скептическим и почти презрительным выражением лица. Она рассматривала Ника, и Ник задумался, не хотела ли она этим вывести его из равновесия. Он попробовал оглянуться на нее, но девушка выдержала его взгляд, а он сам смутился и был вынужден отвести глаза в сторону.

   – Несколько лет назад людям перестало нравиться это место, – продолжал свою речь Терри Джеймс. – По выходным, как правило, здесь бывала полиция…

   – Какие у вас сейчас с ней отношения? – спросил Ник.

   Терри Джеймс выдержал довольно долгую паузу, показывавшую, что он заметил – ему не просто задали вопрос, его прервали. Он сделал движение рукой, так что тонкая цепочка повисла на запястье, и некоторое время разглядывал ее.

   – Надежные, как золото, – сказал он. – Потому что мы навели здесь порядок. Это и для них очень важно.

   Несомненно, подумал Ник. Причем начало всему положило четкое решение проблемы с убийством, избавившее полицию от головной боли.

   – Милый, ты мне не сделаешь еще одну дорожку? – спросила Джоан Салливан.

   Терри Джеймс поднял ладонь в жесте, означавшем, что всему свое время. Ник испытывал растущее беспокойство и догадывался, что Уилл – тоже. Он также чувствовал, что Ричард Ирвин доволен тем, что все прошло хорошо, но не прочь закончить встречу. Ник взглянул на Уилла.

   – Понятно, большое спасибо…

   – А кто вообще все это затеял? – вдруг спросил Терри Джеймс.

   – Собираем материал для одной из воскресных газет – приложение «Городская жизнь», если знаете. Там есть раздел, посвященный разным клубам, скажем, какие там туалеты, дружелюбна ли охрана…

   Все обернулись и посмотрели на охранника, по-прежнему стоявшего у дверей. Терри Джеймс засмеялся.

   – Он очень дружелюбный – правда, Роджер? Ты просто котик. Работа у тебя – не сахар, но происхождение сказывается, я думаю. Мы научили его произносить «Спокойной ночи, желаю вам счастливого пути!». Тяжело было заставить его говорить это так, чтобы звучало от души, но в конце концов и с этим справились. Что я очень ценю, так это хорошие манеры. У всех моих сотрудников должны быть хорошие манеры, где бы они ни несли службу – на входе, в баре или гардеробе. Это существенно. Благодаря этому люди чувствуют себя уютно.

   Охранник ухмыльнулся. Джоан Салливан округлила глаза. Всех «моих» сотрудников? Оговорка в духе Фрейда, подумал Ник. Именно об этом и говорил НВ: Терри Джеймс был фактическим владельцем «Саблайма». Он ввалился в кабинет Ирвина без стука, высыпал на его стол кокаин и влез в разговор с журналистами.

   – Ну пожалуйста, еще одну маленькую дорожку. – Джоан Салливан одновременно покрылась ямочками и захныкала. Очевидно, в присутствии Джеймса она исполняла роль маленькой девочки. Джеймс снова достал свой пакетик с кокаином и начал повторную процедуру. Ник и Уилл поднялись.

   – Спасибо за все… Нет, спасибо, нам хватит.

   – Дают – бери. – Джеймс высыпал на стол длинную змейку, а затем быстро и ловко разделил ее на пять огромных дорожек. Если это Джоан Салливан считает «маленькой» дорожкой, то интересно, что в ее понимании представляет собой «большая». Терри Джеймс протянул Нику банкноту.

   – Давай на посошок. Вперед… так… ну, это несерьезно… еще раз попробуй… вот так… вытри нос, парень… похоже, у твоего приятеля больше практики.

   Ник почувствовал покалывание и пощипывание кожи на черепе. Нужно было выбраться из этого кабинета, поговорить с Уиллом, потанцевать и так далее. Пылинки кокаина высыпались на грудь рубашки. Он подобрал их кончиком пальца и стал втирать в десны, чувствуя себя глупо.

   – Ну, мне еще нужно сделать несколько дел, – сказал Терри Джеймс, также вставая. – Я вернусь чуть позже, Ричард. Пошли, Роджер.

   Он пересек комнату, подошел к Джоан Салливан и, положив руки ей на плечи, стал что-то шептать на ухо. Девушка раскрыла ладонь, и он положил в нее пакетик с кокаином. Ник и Уилл кивнули Ричарду Ирвину, выбрались из кабинета и направились вниз по лестнице, туда, где играла музыка.


   – Добро пожаловать, мистер Журналист! Похоже, вам тут начинает нравиться?

   Ник повернулся к бару и увидел ухмыляющегося НВ.

   – Водку с тоником? – спросил тот.

   – О… э-э-э… нет… Я пью пиво. – Ник поднял свою почти полную бутылку. Он разглядывал холодильники, забитые пивом и вином, перевернутые вверх дном бутылки крепких налитков, неоновые вывески и зеркала. Все выглядело, как пряничный домик в лесу множество мерцающих жидкостей всех цветов. Бутылки, бутылки, бутылки – золотистое виски, вязкий ром, светлая водка, соломенного цвета вина. В конце стойки он заметил Джоан Салливан, и девушка тоже заметила его. Она секунду разглядывала Ника, как будто не узнавая, а потом отвернулась.

   Ник решил держаться настороже, чтобы не выболтать НВ, насколько привлекательной Джоан ему показалась, потом придется долго объяснять, что она – не его тип. В отличие от Кейтлин, которая определенно была его типом. Но Кейтлин сейчас далеко. Она лежит дома на диване и смотрит телевизор или читает книгу об исследовании русскими космоса – собака Лайка, Юрий Гагарин, космическая станция «Мир» и все такое прочее. Нельзя проболтаться НВ: нужно следить за собой. Наркотики отпирали определенные участки мозга, которые следовало закрыть и запереть на три засова, потому что иначе некоторые навязчивые сексуальные идеи вырвутся наружу, как быки на родео, и ему, возможно, слишком поздно удастся накинуть на них лассо. Как раз поэтому Ник перестал принимать любые наркотики и не мог понять сейчас, почему он вдруг так быстро и без борьбы сдался на вечеринке в Шордиче, со времени которой, кажется, прошло уже сто лет.

   – Как подвигается расследование? – спросил НВ.

   – Кое-что удалось выяснить. Поговорил с некоторыми людьми. А ты встречался с Джорджем?

   – Мы с Джорджем скорее знакомые, чем друзья. Я не очень часто вижу его… Вытрите нос, мистер Журналист. И запомните, что наркотики лучше оставить бандитам и неудачникам. Вот, возьмите-ка еще пива.

   НВ подал ему пиво и вернулся к своим обязанностям бармена. Уилл пошел вниз потанцевать. Ник закурил новую сигарету, когда рядом с ним остановилась Джоан Салливан.

   – Ты в порядке. Ник? – спросила она.

   – Да, вполне, Немного прибалдел.

   – Как тебе понравилась эта маленькая лекция наверху?

   – Сразу видно профессионала.

   Джоан кивнула и улыбнулась. Похоже, она сильно пристрастилась к наркотикам, поставляемым Джеймсом.

   – Пойдем посидим со мной, Ник. – Она взяла его под руку и повела к кожаным диванам. Как заметил Ник, НВ проводил их взглядом.

   – Где твой воспитатель? – спросил Ник.

   – Роджер? Он не очень хороший воспитатель. Легко отвлекается. Ловит другую рыбку.

   – Правда? Весь вечер охотится за девушками? – Нет. Загружает людям карманы, если они пустеют. Конечно, не такое качество, как мы сегодня пробовали, но вполне приличное.

   – То есть он старается, чтобы у дилеров было не слишком тяжело в карманах? – Ник удивился, почему Джоан так неблагоразумно ведет себя с практически незнакомым человеком, но потом решил, что она, видимо, чувствует себя в безопасности. К тому же девушка была не слишком трезвой. Джоан пожала плечами.

   – Ему надо контролировать вход, следить за танцплощадкой.

   Значит, Терри Джеймс не просто разрешал дилерам работать, но и снабжал их наркотиками. Ник силился запомнить все, но мозг превратился за этот вечер в дырявое решето.

   – Расскажи мне о своей девушке. – Джоан опять решила пофлиртовать. – Я помню, ты говорил, что у тебя есть девушка.

   – Здесь нечего особенно рассказывать, – ответил Ник смущенно.

   – Она красивая?

   – Да.

   – Красивее меня?

   – В другом стиле.

   – Ловко выкрутился. Она умная?

   – Очень.

   – Ты, наверно, считаешь, что я глупа?

   Ник уставился на Джоан. Она задала свой вопрос почти настойчиво, и шутливый тон исчез.

   – Ну, глупые люди обычно не задают такой вопрос, – сказал Ник.

   – От скуки можно поглупеть… В школе я изучала английский. И драматургию. Одно время я хотела стать актрисой. Родители определили меня в театральное училище. Но я оттуда сбежала.

   – Правда?

   – Да. Но я изучала в школе «Венецианского купца». Ты знаешь эту пьесу?

   – Не очень хорошо.

   – «Золото, серебро или свинец».

   – Да, помню это место.

   – «Вся эта пышность – лишь коварный берег опаснейшего моря». Видишь, еще помню, даже могу цитировать. Я любила эту пьесу. Литература была моим любимым предметом.

   – Ясно. – Ник огляделся кругом. – У вас тут бывают неприятности?

   Джоан удивилась такой резкой смене темы.

   – Что, тебя смущает чей-то взгляд? Не беспокойся, Роджер убьет его, если попросишь. Может даже помучить сначала, если хочешь.

   – Нет, никто на меня не пялится. Просто у этого клуба раньше была не очень хорошая репутация, да? Об этом вроде говорил твой… говорил Терри.

   – О, это было давным-давно.

   – Кажется, здесь даже было убийство?

   Джоан посмотрела себе на ноги, и волосы упали ей на лицо. Она сцепила руки на коленях.

   – В незапамятные времена.

   – А что произошло?

   – Один из охранников… слегка тронулся… напал на парня на улице около клуба.

   Джоан пожала плечами и уставилась в свой стакан, как будто там можно было видеть эту сцену.

   – Ты его знала?

   – Кого? Убитого? Практически нет. На самом деле там чуть не очередь выстроилась из желающих отключить его от аппаратуры, поддерживающей жизнедеятельность.

   – А как насчет охранника?

   Джоан некоторое время помолчала. Пауза была многозначительной.

   – Его я немного знала.

   – Как его звали? – Задав это вопрос, Ник понял, что совершил ошибку. Джоан внимательно посмотрела на него.

   – Зачем тебе это знать?

   Теперь Ник пожал плечами.

   – Да, в общем-то, незачем. Меня интересуют охранники, потому что они играют такую важную роль в клубе. А сейчас на них обращают очень большое внимание. Система регистрации и прочее.

   – Его звали Крис. Жаль, потому что он был… он был, вообще-то, неплохим. Я слышала, что он немножко тронулся в тюрьме… считает, что кто-то специально ждал случая, чтобы избавиться от него.

   – А почему он напал на этого парня?

   – Честно говоря, этот парень приставал ко мне.

   – К тебе?

   – Да, он всегда привязывался к какой-нибудь девушке. А когда он стал приставать ко мне и никак не хотел отвязаться, я сказала Крису. У меня и в мыслях не было, что Крис его убьет. Я хотела только, чтобы он его вышвырнул на улицу. Но он вывел нахала на улицу и… он немного переборщил.

   – Но ты видела, как это произошло?

   – Конечно нет. Не идти же мне было за ними на улицу?

   – Понятно. А ты уверена, что это сделал он? Я хочу сказать, ты же знала Криса. С чего это он вдруг так разозлился на какого-то парня, который к тебе приставал? Это, должно быть, постоянно происходит.

   Джоан подняла бровь.

   – Не со мной. Парни не так глупы.

   – Так почему же Натан оказался настолько глуп?

   – Откуда ты знаешь, что его звали Натан? – резко ответила Джоан.

   Ник готов был отрезать себе язык. Джоан внимательно смотрела на него.

   – Хорошо, буду с тобой честным. Мне кое-что известно об этом случае, поскольку мы наводили кое-какие предварительные справки о клубе. Так всегда делают, когда пишут статью подобного рода. Меня интересовало, что изменилось с тех пор, почему сначала какой-то псих прыгает у парня на голове прямо перед клубом, а потом вдруг все начинают рассказывать, как тут все изменилось.

   – Крис не был психом.

   – Так ты думаешь, это сделал не он?

   Воцарилось молчание. Потом Джоан произнесла совершенно неубедительно:

   – Я не знаю. Не мне судить, так ведь? Присяжные были уверены, что это сделал он.

   – Присяжные могут ошибаться.

   Снова последовала долгая пауза. Ник не хотел слишком давить на девушку. Он знал, что идет по очень тонкому льду. Но он знал также, что Джоан Салливан было известно нечто, чего она не хотела открывать. Между ней и Крисом что-то было, это точно. Возможно, все было предельно просто: Натан Клеменс приставал к Джоан, и это настолько вывело Криса из себя, что он вытолкал Натана на улицу и избил там его до смерти. Вот только похоже, что никто в клубе – от НВ до Джоан – по-настоящему не верил в то, что это сделал Крис. Джоан снова пожала плечами.

   – Кому интересно то, что было сто лет тому назад. Давай сменим тему. Где ты вырос?

   – Раньше мы жили в Саффолке, а потом переехали в Лондон.

   – В какой район?

   – Чолк-фарм. А ты откуда?

   – Мы жили в Дагенхеме. Отец работал на заводе Форда. Он уже умер. Мы переехали в Брентвуд. Сколько тебе лет?

   – Тридцать один.

   – А мне двадцать два. Ты, наверно, по зодиаку Рыба? Рыбы склонны к творчеству.

   – Я – Рак.

   – Ну, этот знак тоже связан с водой, так что я почти угадала. Я тоже водяная – Скорпион. – Она изобразила руками две клешни и засмеялась.

   – Я не очень-то верю во все это. Мы, Раки, не склонны к предрассудкам.

   – Нет, это не предрассудки. Особенно если правильно все делать. У тебя, например, роскошный голос. Я не знаю никого, кто говорил бы так же, как ты.

   – Да брось ты.

   – Нет, голос красивый. И речь очень культурная, а то я тут только и слышу одну сплошную похабщину. Мне нравится, когда говорят, как ты.

   – Ты не слышала меня, когда я рассержен. Я не всегда так вежлив. У тебя тоже приятный голос.

   – Спасибо. Но до твоего далеко. Ладно, мне нужно еще одну маленькую дорожку. Ты хочешь?

   Ник посмотрел вокруг.

   – Мне нужно найти своего друга…

   Джоан улыбнулась.

   – Твоего друга я не приглашаю. Я приглашаю тебя. Твой друг танцует внизу.

   Ник почувствовал, что краснеет.

   – Но куда мы…

   – Мы пойдем наверх, – закончила за него Джоан. Она поднялась на ноги и улыбнулась. – Пойдем.

   Ник двинулся в сторону главного входа и лестницы, ведущей к кабинету Ирвина, но девушка задержала его рукой и слегка покачала головой.

   – Не сюда, лучше не будем снова беспокоить Ирвина. Иди за мной.

   Ник пошел следом за Джоан, направившейся к другому концу бара и лестнице, ведущей вниз к танцевальному залу. Но вместо того чтобы спускаться вниз, она сняла с крючка шнур, преграждавший путь наверх, и поманила Ника к себе. У Ника возникли сильные опасения; он понимал, что делает глупость. Однако уже не мог остановиться; Джоан как будто вела его на невидимой цепи; он должен был увидеть, что будет дальше. Ник видел ее ноги, вырисовывающиеся под платьем, и в горле у него пересохло. Его никогда не привлекал риск, вот и сейчас, подумав о риске, он едва не развернулся на сто восемьдесят градусов.

   Они прошли по узкому коридору, в котором висело на крючках несколько плащей и курток. К белой кирпичной стене были прислонены швабры и черные мешки, мерцали лампы дневного света. В конце коридора находилась маленькая комнатка, наподобие кухни с парой стульев, столиком и раковиной. В раковине лежали малярные кисти, а рядом стоял чайник.

   – Лучше пойти туда, – сказала Джоан. – Здесь нет подходящей поверхности.

   – Хорошо, – Ник говорил с трудом.

   Джоан вытерла стол и стала небрежно высыпать на него кокаин.

   – Вполне достаточно, – пробормотал Ник. Она не обратила внимания на его слова.

   – Хочешь загадку? – спросила она, сделав из порошка две большие дорожки.

   – Давай.

   – Как простой девушке соблазнить журналиста?

   – Как?

   – Нужно пригласить его наверх на дорожку кокаина.

   Ник ничего не ответил. Джоан вдохнула свою дорожку и выпрямилась. Ник наклонился, чтобы вдохнуть свою, и его рука дрожала. Он почувствовал ее прохладную руку сзади на своей шее. Он выпрямился, и они оказались лицом друг к другу.

   – Я поняла, – сказала Джоан, – что ты влюбился в меня, как только впервые тебя увидела.

   – Ты смущаешь меня. Тебе это не понравилось?

   – О чем ты говоришь? Жаль только, что Ричард все еще в кабинете.

   Девушка придвинулась и легко поцеловала его, нежно и трепетно. Ник почувствовал запах незнакомого шампуня. Он положил руку ей на грудь, а потом приник к ее губам. Ее тело было новым и незнакомым; Ник почувствовал ее хрупкость. Джоан подтолкнула его руку вниз, пока ладонь не коснулась ее голой ноги и кромки платья. Она усадила Ника на один из стульев, все еще стоя перед ним, и он, положив руки ей на бедра, задрал ее платье, которое она приняла в свои руки, смяв вокруг талии, как будто собиралась перейти вброд реку.

   Конечно, в ушах Ника звучали разные голоса: слабые упреки, неясные предостережения о последствиях, напоминания о Кейтлин. Но все было бесполезно: совесть и голос рассудка оказались бессильны перед гораздо более мощным порывом. Лучше вообще не думать, убавить громкость, убрать звук. Наверно, если бы Джоан повернулась и вышла, он испытал бы облегчение: странное колдовство разрушилось бы. Но его рука двигалась; она была сложена чашечкой, как бы готовая принять подарок; Джоан стала совершать тонкие движения, давая и принимая одновременно, а ее глаза мерцали, больше не видя его за опустившейся пеленой. Ник притянул девушку к себе, усадив на колени, и она обвила руки вокруг его шеи.

   – Ты такая красивая, – прошептал Ник, но она слегка покачала головой, как будто у нее не было времени на ненужные банальные слова, слышанные сотни раз. Он провел руками вниз по изгибу ее спины и легко поднял девушку. Она вдруг открыла глаза, а потом снова их закрыла.

   На лестнице послышались шаги.

   Кто-то поднимался наверх.

   Ник не понял, кто из них первым услышал звуки, но оба внезапно опомнились и вернулись к реальности. Они застыли на месте. Джоан сняла руки с его шеи.

   – Какого черта… – прошептал Ник, а Джоан молча сердито показала ему, чтобы он замолчал. Она тихо слезла с его колен и оправила платье. Отбросив прядь волос с лица, она прислушалась. Шаги приблизились и замерли у двери.

   – Джо, ты здесь?

   Это был НВ. Джоан вздохнула с облегчением.

   – Тревор? Какого черта? Я просто хочу вдуть дорожку.

   – Я подумал, тебе будет интересно узнать – я слышал, что мистер Джеймс вот-вот вернется. Подумал, что тебе захочется встретить его внизу.

   Какое-то мгновение Джоан молчала.

   – Спасибо, Тревор. Спускайся вниз. Я через секунду приду.

   – Хорошо.

   Послышался звук удалявшихся шагов.

   – Я и не заметила, что прошло много времени, – пробормотала Джоан. – Иди первым, а я следом. Иди сразу вниз и разыщи своего приятеля.

   – Ты в порядке? – спросил Ник. Девушка посмотрела на него так, будто он сказал самую большую глупость, какую она когда-либо слышала.

   – Давай быстрее, хорошо? Веди себя естественно. Вперед.

   Ник открыл дверь и выглянул наружу, как будто там могла поджидать засада. Коридор был пуст, и он решительно пошел вдоль него и спустился по лестнице. Похоже, никто не обратил внимания на его появление в клубе. НВ стоял за стойкой. Он безучастно посмотрел на Ника, и на его лице не отразилось ничего. Ник решил, что должен проявить мужество, и направился к бару.

   – Тревор…

   – Твой друг искал тебя и слегка рассердился. Я сказал, что ты спустишься через минуту – просто вышел, чтобы немного вдуть в нос.

   Ник давно уже не чувствовал себя так неловко. Он не мог поверить в то, что только что сделал; весь сегодняшний вечер казался ему невероятным. За один день он побывал на работе, потом на свидании в тюрьме, на вечеринке в Шордиче, где нарушил свой зарок самым бессовестным образом. Затем попал в какую-то незнакомую комнату в клубе вместе с девушкой, которую едва знал, и оказался застукан администратором бара. Все-таки это лучше – намного лучше, чем быть пойманным ее приятелем-гангстером.

   Джоан Салливан небрежно прошла через бар. Она выглядела совершенно спокойной и улыбнулась Нику, как будто ничего не случилось. Было очевидно, что девушку беспокоило только одно – не засекли ли ее. Стоило ей обнаружить, что Терри Джеймса нет, как она вернулась в свое обычное состояние.

   – Привет, – произнес рядом другой голос, прежде чем Ник успел заговорить с Джоан, чтобы установить контакт и окончательно успокоиться. Ник обернулся и увидел, что это Орландо – уборщик. В голове у него все перемешалось.

   – Привет, – пробормотал Ник заплетающимся языком.

   – Как ваша девочка, Роза? Привезли ей кошку?

   Услышав это, Джоан удивленно подняла брови.

   – Какая прелесть… У тебя есть маленькая дочка?

   – Да, но…

   – Где тебя носило. Ник? – нетерпеливо проталкивающийся к ним Уилл выглядел очень раздраженным. – Притащил меня сюда, а сам слинял. Я уж подумал, что ты уехал и бросил меня здесь. Я везде тебя ищу.

   – Ник нам как раз рассказывал о своей маленькой дочке. – Глаза Джоан светились весельем. – Сколько ей, Ник?

   – Четыре года…

   – Думаю, что нам пора двигаться, Ник. Там на улице я видел такси.

   Ник посмотрел на вход и увидел там Терри Джеймса в сопровождении свиты.

   – Надеюсь снова увидеть вас обоих, – сказала Джоан. – Ник, спасибо, ты ухаживал за мной как настоящий джентльмен. А теперь мне нужно идти и ухаживать за Его Светлостью. До встречи.

   Она весело помахала рукой Терри Джеймсу, который поднял руку в приветствии.

   – Пошли, – сказал Уилл нетерпеливо. Ник повернулся к уборщику.

   – К сожалению, мне нужно уходить. Мы поговорим в офисе.

   – Конечно, – ответил уборщик, – сейчас уже поздно.

   – Да. – Ник посмотрел на него и внезапно почувствовал сильную зависть к этому седому мужчине, который находился здесь лишь потому, что была его рабочая смена, который мог пойти потом домой и выкинуть все из головы. Он представил себе, как уругваец возвращается домой к семье, пьет пиво и ест сэндвич, приготовленный верной женой. Жизнь Орландо не перевернулась вверх тормашками, а Ник чувствовал, что именно это внезапно произошло с его жизнью.

   – Да, – повторил он, – уже очень поздно.

   Ни Ник, ни Уилл не были склонны к разговорам во время поездки в такси. Она казалась бесконечной. Первым вышел Уилл, а потом Ник в одиночестве доехал от Уоппинга до Финсбери-Парк. Поездка оказалась бы еще более тяжелой, если бы не обилие пищи для размышлений. Ника все еще дразнил образ Джоан Салливан, держащей в руках задранное платье, ее трепетные поцелуи, выражение глаз девушки, когда он касался ее. Ник не испытывал сильного чувства вины: его желание было слишком сильным и слишком независимым от всего остального; это не имело никакого отношения к Кейтлин. Он был глубоко обеспокоен и смущен, но он чувствовал больше угрызений совести из-за кокаина, чем из-за странной сцены с Джоан. Теперь придется начинать все сначала, заново отсчитывать недели, и завтра будет всего лишь День Первый.

   Когда Ник вернулся домой, он застал Кейтлин в постели. Она спала, и рядом с ней лежала книга о советских исследованиях космоса.

   – Тебя долго не было, – сказала она, когда Ник залез в постель, – и ты нанюхался кокаина. Ты меня разбудил своим сопением, когда поднимался по лестнице.

   – Я нарушил зарок, – сообщил Ник горестно.

   – Ты идиот, – заявила она, но ей слишком хотелось спать, чтобы начать ссориться. – Некоторые считают, что это было жестоко, – прошептала она.

   – Что жестоко?

   – Запустить в космос Лайку. А по-моему, ей повезло. Многим ли собакам удается посмотреть на Землю из космоса? И много ли есть собак, клички которых запомнят навсегда? Правда, Белка и Стрелка вернулись.

   Кейтлин вздохнула, перевернулась и снова заснула, глубоко дыша. Ник осторожно опустил свою ладонь ей на лоб и долго лежал, уставившись в потолок, без сна, с мятущимися мыслями.

На взморье

   Мне очень хочется увидеть океан. Когда я смотрю поздним вечером фильмы, виды океанского берега вызывают у меня острую ностальгию. Стоящие у моря дома, где люди пьют по утрам кофе на верандах с белыми перильцами, трава на песчаных дюнах, колеблющаяся на легком ветру, пена прибоя, разбивающаяся на длинном песчаном пляже, зрелище туманного горизонта вдали – все это наполняет меня томлением. Но близость к пляжу и доступ к нему всегда находились в явной зависимости от денег: самое лучшее предназначено для богатых. Одна из немногих радостей, которые может принести большое богатство, это возможность удалиться на отдых в свой дом на берегу океана и просто сидеть, держа стакан виски со льдом, смотреть на волны и слушать ночью, как они беспрестанно разбиваются о берег.

   Когда я беседую об этом с Эмили, она говорит, что отвезет нас в Брайтон. У меня не хватает духу объяснить ей, что мне в мечтах представляется нечто гораздо более величественное, чем туман над Ла-Маншем, рыба с чипсами и чайки, кружащие над пирсом. Однако похоже, что Эмили очень увлеклась этой идеей, и даже Клаудио согласен – наверно, у них есть какой-то план, поэтому на уикенд мы решаем поехать на взморье. Машина у Эмили старая – ее посчитали бы древностью даже в Монтевидео, и на заднем стекле приклеен плакат «Прекратим кровавое убийство китов!». Когда настает день поездки, машина действует согласно своему возрасту и отказывается заводиться, поэтому нам приходится сесть на поезд на вокзале Виктория.

   – На днях мне довелось увидеть нечто странное и забавное, – говорю я ребятам, пока мы сидим и ждем отправления поезда, положив вещи на четвертое сиденье, чтобы никто больше не подсел к нам.

   – Что же это было? – спрашивает Эмили. Она все еще бросает на Клаудио сердитые взгляды, потому что застала его пожирающим двойной чизбургер с беконом, когда вернулась после просмотра журналов в «John Menzies»[74]. Она взяла в дорогу сэндвичи с помидорами, завернутые в серебряную фольгу, и термос с кофе.

   – Там, где я работаю, есть один журналист. И по какому-то странному совпадению он оказался в нашем клубе. Он там что-то пытается разузнать, и мне не совсем ясно, что именно. Во всяком случае, недавно вечером я его там встречаю, а он меня вроде как не замечает. Он увязался там за девчонкой. Она очень красивая, но это подруга того человека, который командует охраной. А с таким как он лучше не связываться.

   – Значит, журналист увлекся его подружкой? – Эмили отрывает взгляд от журнала.

   – Да, и это меня удивило, потому что я слышал, как на работе он постоянно разговаривает по телефону со своей девушкой, и мне всегда казалось, что у них очень серьезные отношения. Никогда бы не подумал, что он может пойти в клуб и начать бегать за кем-то еще. Правда, эта девушка очень красива.

   – Ничего удивительного я в этом не вижу, – говорит Эмили. – Все мужчины таковы.

   – Нет, не все. – Клаудио вращает глазами и снова углубляется в свой журнал – новейшие модели компьютеров вызывают у него похотливые взгляды. Да уж, каждому – свое.

   – Во всяком случае, – продолжаю я, – я недавно делаю уборку и вижу, как они вдвоем поднимаются наверх – туда, где мы храним инвентарь.

   – Да что вы! – Эмили прикладывает руку ко рту. – Вот скотина.

   Девушку мой рассказ явно задел за живое. Клаудио выглядывает в окно и досадует на то, что отправление поезда задерживается, делая вид, что ему неинтересно.

   – Они находятся там примерно двадцать минут, и тогда старший бармен идет наверх и говорит им, чтобы они спускались. Через две минуты появляется журналист, а еще через минуту – девушка.

   – Но больше этого никто не заметил? Тот охранник не поймал их? Где он был, когда все это происходило?

   – Ну, он туда заглядывает только в начале вечера и в конце, а все остальное время где-то ездит по своим делам – не знаю, чем уж он занимается.

   – Так что их никто не застукал?

   – Никто, только старший бармен.

   – И вы.

   – Ну, меня это мало касается – я лишь наблюдал. Думаю, что старший бармен на самом деле ходил их предупредить, потому что через двадцать минут этот охранник вдруг появляется в клубе.

   – Романтическая история или грязная измена? – Эмили упирает подбородок в ладонь в шутливой позе мыслителя. – Как мы решим?

   – Наверно, немного того и немного другого, – замечаю я. – Как почти в любом деле.

   – Я думаю, что это отвратительно, – вдруг заявляет Клаудио. – Смесь инфантильности и эксгибиционизма.

   – Э-э, да ты резонер, – весело замечает Эмили, как если бы показала ему на развязавшийся шнурок. – Не знаю, откуда это у тебя, потому что твой папа совсем не такой. Вот вопрос, который мы должны разрешить во время нашего путешествия: каким образом Клаудио стал таким занудой?

   К моему удивлению, Клаудио начинает хохотать и шутливо замахивается на девушку. У него явно улучшился характер с тех пор, как появилась Эмили, он даже стал с некоторой иронией относиться к самому себе, намеренно давая возможность подразнить себя, преувеличивая свое показное фарисейство, чтобы дать другим возможность посмеяться над ним. Неожиданная, но приятная эволюция.

   Мы идем от станции к воде кружным путем, и неожиданно мне становится легко и радостно на сердце. Солнце освещает высокие белые фасады, дует теплый ветерок. Я вспоминаю, что давно не выбирался из Лондона, а до чего же приятно вдыхать морской воздух. Единственный недостаток здешнего моря – галечный пляж. Хотя и радостно слышать, как волны шуршат голышами, но пляж без песка я всегда считал некоей пародией, типично английским кошмаром. Клаудио подбирает камушки и пытается «печь блинчики», но они сразу тонут.

   – Главное – выбирать плоские камни, – говорит Эмили. Она встает на колени и шарит вокруг, пока не находит камушек, который ей нужен, и швыряет его. Он делает четыре или пять больших скачков, а потом – еще несколько коротеньких прыжков и тонет. Клаудио делает новую попытку, и его камушек подпрыгивает один раз, благодаря чему он выглядит очень довольным собой. Эмили надевает шляпу, чтобы защитить свою бледную кожу от солнца.

   – Когда дует легкий ветерок, еще хуже, – говорит она, придерживая рукой шляпу, чтобы та не улетела. – Потому что тогда не замечаешь, что уже начинаешь сгорать.

   Мы сидим у моря, смотрим на волны и на нескольких ребятишек и собак, которые играют в несильном прибое.

   – Нам нужно тебе кое-что сообщить, – вдруг обращается ко мне Клаудио. – Мы с Эмили будем жить вместе. Возможно, мы потом поженимся. Я знаю, что в тебе сидят все эти предрассудки шестидесятых годов и ты считаешь брак буржуазным институтом, но я склонен считать, что обязательства тоже имеют значение…

   – Замолчи, Клаудио, ты не на дискуссии, – возмущается Эмили.

   – Я только проясняю обстановку.

   – Ну и ну, – говорю я, – я рад и удивлен. Сколько тебя знаю, Клаудио, ты редко демонстрировал хороший вкус. Я недолго знаком с Эмили, но очень счастлив, что она будет моей невесткой.

   Эмили ужасно краснеет и смотрит в сторону.

   – Так, – продолжает она, глядя в море, – есть еще один вопрос. Мы хотим провести медовый месяц в Уругвае. Я столько слышала о нем. А Клаудио сможет увидеть страну, где он родился.

   – Ох, – говорю я.

   – Да, по словам Клаудио, вы все время вспоминаете это место, Пунта-дель-Дьябло. Мы хотим поехать в Монтевидео и в Пунта-дель-Дьябло.

   – Я понимаю, – бормочу я и тоже смотрю в море, потому что мои глаза наполняются слезами.

   – Дело в том, что мы думали… нам показалось, что было бы неплохо побывать там с… понимаете… с тем, кто знает эту страну…

   – Но не могу же я ехать с вами в ваш медовый месяц.

   – Да, но мы подумали, что можем уехать на неделю одни. А затем приедете вы. Я знаю, что вы были там еще раз, но Клаудио никогда…

   Да, я однажды возвращался в Уругвай, это было в восьмидесятые, когда проводился плебисцит, чтобы решить, освободить ли военных от ответственности за их преступления. Результаты голосования оказались положительными. Да здравствует национальное примирение!

   – С вашей стороны это очень мило… – Я разглядываю судно, виднеющееся на горизонте, в том таинственном месте, где небо погружается в воду. Судно, прокладывающее свой путь через жидкую оболочку Земли, кажется почти неподвижным.

   – Я действительно вам благодарен, но боюсь, что вы не слишком удачно придумали, – произношу я наконец. – Кроме того, я не могу себе этого позволить.

   Клаудио поднимается на ноги. Он подбирает камень и разглядывает его на ладони, потирая пальцем и как бы полируя.

   – Знаешь, папа, – говорит он, – когда я был маленьким, я никогда не знал, куда мы теперь поедем, на каком автобусе или самолете мы отправимся дальше. А когда ты был в Аргентине, а мы уехали в Мексику, я и вовсе решил, что ты мертв и мы никогда больше не увидимся. Возможно, тебе тоже было нелегко действовать как настоящему герою, но маме приходилось утешать нас, плачущих по отцу, и пытаться уложить спать. Я не хочу вставать ни на чью сторону, но думаю, что ты так никогда и не разобрался до конца, почему она постоянно сердилась на тебя. А потом мы приехали в Голландию и жили там полгода, но ты решил, что в Англии лучше, и мы переехали сюда. Я изо всех сил старался прижиться, но меня дразнили в школе за незнание английского, и где же ты был тогда? Где были твои чертовы тупамарос, все их песни и глупые лозунги, когда меня возили мордой по грязи? У меня появились кое-какие знакомые в компьютерном клубе, я занялся этим делом и теперь зарабатываю компьютерами себе на жизнь. Но ты не перестаешь насмехаться надо мной при каждом удобном случае. Поэтому если ты хочешь быть в Уругвае, когда я туда поеду – а я действительно хочу это сделать, – так поезжай, и нечего ломаться. А если я предлагаю оплатить тебе билет, то, думаю, лучше продемонстрировать некоторое уважение ко мне и хорошие манеры, проглотить свою дурацкую гордость и вежливо принять предложение сына. Потому что ты – я никогда раньше не говорил тебе об этом – в большом долгу передо мной.

   Клаудио бросает камень, который летит длинной дугой. Он шлепается в море и исчезает. Мой сын сердито шагает прочь вдоль берега. Эмили смотрит в то место, где упал камень.

   – Я думаю, он прав, – говорит она.

   – Когда Клаудио был маленьким, – говорю я, – он гонялся за газетами на крыше нашего патио. Он так смеялся, когда бегал за ними. Он был счастливым ребенком.

   – У него мало друзей. Но он по-своему счастлив. Клаудио действительно хочет, чтобы вы поехали. И вам не следует выдвигать денежный вопрос как причину отказа. Это недостойно.

   Я ничего не могу ответить: я слишком ошеломлен тем, что сказал Клаудио. Разве я прожил свою жизнь, не заботясь о других? Разве я эгоистично играл в революционера, пока моя жена укладывала детей спать и утирала их слезы? Было ли это подлинной страстью или просто веянием времени, данью моде? Может быть, я действительно растратил жизнь, занимаясь утонченным притворством и избегая ежедневного труда, основательности и переговоров, благодаря которым люди могут жить как общественные существа?

   – Он скоро вернется, – сказала Эмили спокойно. – Клаудио много думал о том, чтобы вы поехали с нами. Он очень хочет этого. Я думаю, его просто разочаровала ваша реакция.

   – Я никогда никому не хотел причинить вреда. Однако Клаудио прав. Ему пришлось таскаться по разным местам. Хотя в то время… это трудно объяснить… у меня не было ощущения, что есть какие-то другие варианты. Дело вовсе не в том, что я был беспечным.

   – Клаудио много рассказывал мне о том, как его обижали в школе. – Эмили перебрасывает камушек с ладони на ладонь. – Вы знали об этом?

   – Нет, – говорю я хмуро.

   – Почему ваша жена вернулась в Голландию?

   – Ей не понравилась Англия. А наши с ней отношения прекратились задолго до этого.

   – Почему же она не вернулась в Уругвай?

   – Многие уезжают из Уругвая. Не только по политическим причинам. В Голландии им было лучше. Моя дочь смогла там учиться. А Клаудио просто устал от переездов…

   – И он не хотел оставлять вас одного. Он любит вас и восхищается своим отцом. Пошли найдем его. Я проголодалась.

   Мы идем вдоль берега и находим Клаудио, который печально сидит и смотрит на волны, набегающие на берег. Эмили гладит его по голове и уходит вниз, к морю; там она бродит босиком по воде, придерживая юбку руками; волны хлопают по ее голым ногам, и она слегка подпрыгивает на каждой волне. Я сажусь рядом с Клаудио.

   – Прости меня.

   – Все нормально.

   – Я виноват во всем, – добавляю я, – ты был прав.

   – Я тоже не во всем прав, – говорит он. – Я уважаю дело, которым ты занимался. Оно было обречено, но ты все-таки боролся. Нельзя отказываться от того, во что ты веришь, только потому, что у тебя есть дети.

   – Не каждый согласится с этим, – отвечаю я.

   – Да, конечно. Это – как те политики, которые утверждают, что не могут допустить, чтобы их дети страдали из-за их политических взглядов, и поэтому посылают их учиться в частные школы. Это очень жалкий довод.

   – Конечно, в нем нет логики, – отвечаю я.

   Клаудио поворачивается и улыбается мне.

   – Это логика лицемеров, – говорит он. – По крайней мере, ты не лицемер.

   – Я рад, что ты собираешься жениться на Эмили. Она очень хороший человек. Пусть это звучит покровительственно, но это правда. Я счастлив, что она будет моей невесткой.

   Какое-то время мы наблюдаем, как Эмили придерживает юбку у колен, а волны разбиваются о ее голени. Она посылает нам улыбку.

   – Так ты приедешь к нам в Уругвай?

   Я киваю, и наступает молчание. Эмили возвращается с моря, держа перед собой босоножки, как ласты.

   – Я умираю от голода, – заявляет она.

   – Давайте купим жареной рыбы и чипсов, – предлагает Клаудио. – Хотя Эмили, раз она такая ущербная, придется довольствоваться чипсами.

   – Значит, я ущербная, потому что не желаю есть мясо?

   – Питаться мясом – естественно. Людям повезло: мы на вершине цепочки питания, мы можем есть все, что захотим. Между прочим, окажись на необитаемом острове и будь там корова, что бы ты сделала?

   – Съела бы тебя, – говорит Эмили, беря его руку в свою, – а корову сохранила для умных разговоров.

   Я иду позади них по улицам этого знаменитого английского приморского города, а они продолжают подшучивать друг над другом; солнце согревает улицы и родителей, пасущих свое потомство. Двое геев проходят, взявшись за руки, весело смеясь и болтая. Интересно, а как к таким вещам теперь относятся в Пунта-дель-Дьябло?

   Усталые, мы сидим на станции и ждем поезда на Лондон. Эмили положила голову на плечо Клаудио. Она держит белый бумажный пакет с морскими камушками, которые она собрала для своих племянниц и племянников, которые, очевидно, весьма многочисленны. Перед самым отходом поезда мы слышим на платформе хриплый смех и крики, и четверо мужчин запрыгивают в наш вагон. Они очень пьяны и похожи на солдат в увольнении, особенно двое – один с усиками, а второй – с короткой стрижкой.

   Все настораживаются, когда эти люди заходят в вагон. Они шумно выкрикивают непристойные комментарии в адрес двух проходящих мимо девушек с рюкзаками, приглашая их к себе в купе. Девушки смотрят так, будто приглашение прыгнуть в яму с тараканами было бы для них приятнее, и спешат пройти мимо.

   Поезд трогается, а эти типы все никак не уймутся. Отвратительный смех и однообразные непристойности звучат так громко, что не замечать их невозможно. Кое-кто закрывает глаза и делает вид, что спит. Предметом веселья компании становится то, что сидящий впереди них человек лыс. «Смотрите – Коджак[75]! Эй, вареное яйцо, лысый, ты оглох, что ли?» Они угрожают пареньку, везущему по вагону тележку с сэндвичами, потому что у него нет пива, которого они хотят. «Бей ирландцев!» – кричат они ребенку лет десяти, на котором надета футболка с ирландской эмблемой. Говорить становится невозможно. Мы пытаемся обменяться несколькими словами, но назойливый шум, визгливый смех и бесконечные сальные шутки делают это невозможным.

   – Qué son asquerosos los ingleses a veces[76], – спокойно шепчет мне Клаудио. Это правда. Англичане, способные проявить такие хорошие манеры и изящество, способны и на большие достижения в бессмысленном насилии и хамстве, причем это не связано с их социальным положением.

   В Латинской Америке – на континенте с высоким уровнем бедности, жестокости и насилия – вас вполне могут ограбить и ударить ножом, но лишь с целью наживы. Латиноамериканец может пить всю ночь на крестинах, а на рассвете подраться с кем-то почти ему незнакомым. Однако такое вот дегенеративное поведение, столь не вяжущееся с благовоспитанными супругами, играющими на берегу с детьми и собаками, настолько чуждое мелким любезностям, мягкому обаянию, которое делает жизнь в этой сумрачной стране более сносной, эти нарочитые травля людей и вульгарные выкрики являются типично английскими.

   – Мне нужно в туалет, – шепчет Эмили.

   Чтобы попасть в туалет в конце вагона, нужно пройти мимо этих людей.

   – Может быть, потерпишь? – спрашивает Клаудио.

   Эмили качает головой.

   – Я пойду с тобой, – предлагает он, но она снова качает головой.

   – Все будет в порядке.

   Эмили пробирается вдоль вагона и проходит мимо мужчин, которые не обращают на нее внимания, потому что воют от хохота, вспоминая какой-то веселый случай из своей загородной прогулки, несомненно очередное унижение кого-нибудь несчастного, который попался им на пути. Я немного успокаиваюсь и смотрю на пролетающий за окном сельский пейзаж и синеву темнеющего неба. Надвигается ночь.

   – Рыжая! Эй, рыжая, иди сюда ко мне на колени! – Мужчины увидели Эмили, возвращающуюся из туалета. Она неловко и мучительно улыбается, стараясь не обращать на них внимания.

   – Рыжая, а у тебя на лобке такого же цвета волосы? А? У тебя рыжие волосы на лобке? Давай, покажи нам.

   Они выставляют в проход ноги, так что Эмили приходится перешагивать через них. Поезд трясет, она спотыкается и вынуждена опереться на сиденье. Мужчины улюлюкают. Клаудио встает.

   – Я только помогу ей, – говорит он спокойно.

   Дело скверное, я уверен, что из-за вмешательства Клаудио все станет гораздо хуже – им только того и нужно. Через мгновение Эмили пройдет дальше, а они, наверно, перестанут издеваться или найдут для издевки кого-нибудь другого. Но я понимаю, почему Клаудио не может промолчать.

   – А ну-ка заткнитесь! – обращается к ним Клаудио. Он протягивает Эмили руку и проводит ее мимо наглецов. Один из мужчин встает.

   – Что ты сказал?

   Я встаю и иду по вагону.

   – Послушайте, не будем ссориться. Просто…

   – Заткнись, сучка.

   – Давай, Люк, влепи глупой сучке, – подзуживает своего дружка один из сидящих.

   – Так, – произносит Клаудио с видимым спокойствием, которое может как привести в ярость, так и смутить его противника. – Если ты скажешь моей невесте еще хоть слово, я тебя убью. Или искалечу. И твоих дружков заодно.

   Остальные пассажиры упорно смотрят перед собой или делают вид, что спят. Хулиган удивленно уставился на Клаудио, и Клаудио спокойно встречает его взгляд. Внезапно в вагон входит кондуктор, проверяющий билеты. Это крупный мужчина, который сразу понимает, что происходит.

   – Ну-ка, все сели, и чтобы больше этого не было. Или я сейчас сообщу по радио на следующую станцию, и вас встретит полиция. Решайте сами.

   Он не делает какого-либо различия между нами, но я знаю, что он обращает свои слова к четырем наглецам.

   – Поди сядь на диету, ты, жирный козел, – говорит один из мужчин, но очевидно, что они не станут сейчас затевать драку.

   – Давайте, – продолжает кондуктор. Я замечаю на лацкане его форменного пиджака значок профсоюза, и это меня почему-то успокаивает. – Сядьте на свои места. Если вы тут устроите какие-нибудь беспорядки, я вызову полицию. Садитесь, пейте свое пиво и оставьте людей в покое.

   – Да пошел ты, кусок сала! – говорит Люк. Вдруг, к моему удивлению, со своего места поднимается крашеная блондинка средних лет с толстыми золотыми цепочками.

   – Меня от вас тошнит, – заявляет она. – Вы омерзительны. Нам пришлось слушать вас с самого Брайтона. Был бы жив мой муж, он бы вам показал. Вы не мужчины, а сопляки.

   – Ты своего мужа запилила до смерти? – спрашивает один из мужчин, но заметно, что баланс сил решительно изменился против них.

   Мы возвращаемся на свои места, а кондуктор садится в конце вагона. Не прекращается поток оскорблений и дурных шуток: относительно рыжих волос Эмили – «спорим, у нее в вибраторе батарейки „Duracell», веса кондуктора – «у нас тут в вагоне долбаный пятый телепузик» и покойного мужа этой женщины – «наверно, он помер, когда наделочки и увидел ее рожу». Но их смех стал более вымученным и менее торжествующим, и в Ист-Кройдоне они выходят без потока ругательств, к которому все уже приготовились. Женщина, которая выступила, смотрит на Клаудио и улыбается ему.

   – Ловко ты его припугнул, – обращаюсь я к Клаудио, когда поезд пересекает Темзу – «Я убью тебя…»

   – Я не шутил. Меня перестали задирать в школе после того, как я усвоил простой урок. Никакая боль, которую они могли мне причинить, не была хуже страха и унижения быть постоянной жертвой. Поэтому я дал обидчикам понять, что умру, но постараюсь убить их, если это понадобится. Я буду нападать на них, пока стою на ногах, и им придется избить меня до потери сознания, чтобы остановить. А потом я снова нападу на них. Единственной альтернативой для них было оставить меня в покое, что они в конце концов и сделали.

   – Интересная стратегия, – говорю я.

   – Никогда не могла понять, – размышляет Эмили, – почему мужчин так интересуют лобковые волосы рыжих женщин. Больше никому не задают постоянно этот дурацкий вопрос.

   – Не всех мужчин, – уточняет не любящий обобщений Клаудио. Я хочу пошутить, что у него в жилах течет не кровь, а двоичные коды, но вспоминаю его недавнее выступление и решаю промолчать.

   – Ах, простите! – смеется Эмили и шлепает его по руке.

   Поезд раскачиваясь, въезжает на вокзал Виктория, и мы собираем вещи. До чего же мне не хочется оставаться одному, но Эмили берет под руку Клаудио, и они собираются взять такси и ехать в Уоппинг.

   – Может быть, пойдем вместе и вы тоже возьмете такси? – предлагает Эмили, но я отрицательно качаю головой.

   – Я поеду на автобусе, это займет столько же времени.

   Уверен, что они оба почувствовали облегчение.

   – Еще раз поздравляю. – Я обнимаю их. – Очень рад за вас.

   Cielo mi cielito lindo[77], – тихо напеваю я про себя, глядя в окно автобуса по пути в свою пустую квартиру. Я все еще под впечатлением критики, услышанной от Клаудио, которая, как пульсирующая боль в ожоге, напоминает о своем существовании. Я знаю, что ночью мне будут сниться сны, и страшусь их яркости, которая оставляет во мне беспокойство и печаль. Океанские волны накатывают на берег в Пунта-дель-Дьябло. Скоро мой сын с молодой женой отправятся туда, чтобы провести свой медовый месяц; они остановятся в гостинице с кафельным полом, занесенным песком; они будут сидеть на балконе, глядя на горизонт. В моей жизни было немало хорошего. Я совершал благородные поступки; я сильно любил женщину, и спустя двадцать лет мне не хватает ее, и я тоскую по ней почти так же сильно. Я был участником подпольного партизанского движения. Очень романтично. Благородный седой герой. «Неужели все было ради этого?» «Некоторые его рассказы действительно интересны». «Где были эти чертовы тупамарос?» Я никогда не жалею себя, но сейчас жалость накатывает на меня волнами. Слез нет, но до чего же тяжело на сердце, и как же я сейчас одинок. Я ощущаю свое дыхание. Как будто мне приходится бороться за каждый вдох, как будто кислород медленно выходит из автобуса, из моих легких. Сейчас я начну задыхаться. Жаль, не с кем поговорить. Я хочу вскрикнуть. Я хочу позвать на помощь.


Cielo mi cielito lindo, danza de viento y juncal…

   Только песня сейчас может мне помочь.


Prenda de los Tupamaros, flor de la banda oriental…

   Город огромен, а я одинок.


La noche en Montevideo está tranquila y no está…[80]

   Буду петь дальше и сойду с автобуса.


Se están fugando los Tupas uno a uno del penal…[81]

   Открою входную дверь и включу свет. Налью себе большой стакан виски и, может быть, немного посмотрю телевизор. Завтра посмеюсь с Панчо и расскажу ему про Брайтон. Все не так уж плохо, Орландо, все будет хорошо. Давай, соберись с духом, дыши глубже, все образуется. Продолжай петь, и скоро ты будешь дома.

«Каждый день я думаю о нем»

   После того памятного вечера в клубе «Саблайм» у Ника было достаточно времени, чтобы обдумать происшедшие события и свое далеко не образцовое поведение. На следующий день он чувствовал себя ужасно и валялся в постели, смотрел телевизор, непрерывно сморкаясь, с отвращением замечая на платке кровавые сопли и пытаясь сообразить, есть ли какая-нибудь еда, которая вызвала бы у него аппетит. Ник чувствовал глубокое разочарование и некоторое смущение оттого, как легко он вернулся к тому, с чем, как ему казалось, он навсегда распрощался. Кейтлин ничего не спрашивала о прошедшем вечере. Она оставила его лежать в постели и отправилась с какими-то друзьями по работе в турецкий ресторан. Ник получил предварительное приглашение на это мероприятие за несколько недель, но сейчас Кетлин даже не спросила, пойдет ли он вместе с ней. Ник понимал, что отношения между ними испортились, и это не было связано с его несостоявшейся изменой с Джоан Салливан. Похоже, что Кейтлин стремилась отдалиться от него, а он не мог придумать, как вернуть ее, – или не давал себе труда подумать об этом.

   Следующие несколько дней Ник хмуро и напряженно работал над передачей о Роне Драйвере, которая была почти готова. Сейчас он был уверен, что есть люди, которые, вероятно, знают, что произошло у клуба «Саблайм» в тот вечер, когда Натана Клеменса затоптали до смерти, однако никто не захочет об этом говорить, тем более перед камерой. Джоан Салливан что-то знала – она сама призналась, что связана с этой историей, но Ник понимал, что, независимо от того, что ей было известно, угрызения совести не заставят девушку раскрыть это. В том, что Джоан может сообщить Терри Джеймсу об их разговоре, он сильно сомневался, потому что тогда и ей пришлось бы отвечать на многие неприятные вопросы типа: «А ты какого черта язык распустила?» В ее интересах было помалкивать, а Джоан выглядела человеком, для которого собственные интересы всего важней. Она рискованно вела себя от скуки, но этот риск вытекал скорее из желания освободиться от Терри Джеймса, из стремления выскользнуть из своей невидимой клетки. Возможно, этим она и занималась с Крисом Гейлом. Джоан сказала, что в офисе Ричарда Ирвина было бы удобнее. Откуда ей это известно? Она уже делала так раньше? С красивым охранником, который тоже любил игру и риск?

   Однажды днем Ник сел за компьютер и написал: «Это рассказ о клубах, наркотиках и убийстве». Некоторое время он разглядывал эту фразу – три популярных слова, которые должны вызвать интерес читателя, – а затем буква за буквой стер все с конца, пока не осталось «Это рассказ». Он вспомнил продюсера Пенни и ее напоминание на совещаниях: «Будем проще: что за историю мы хотим рассказать?» Какую историю он хотел рассказать – невинного человека, отбывающего пожизненное заключение? Или утомленной скукой девушки, затевающей опасный роман? Или коррумпированных законодателей, отвергнувших истину и правосудие? Никакой документальный фильм не смог бы справиться со всеми этими темами – не хватило бы ни места, ни времени. Проще взяться за Криса Гейла и его заключение в тюрьму: с этим нужно разобраться, и Ник знал, что близок к тому, чтобы узнать, что же произошло в действительности.

   Позвонил Уилл и сообщил, что для Ника есть работа.

   – Я знаю, что ты заканчиваешь со своим подставленным тред-юнионистом, и подумал, что тебе может понравиться нечто совершенно иное. Это серия передач о столицах бывших коммунистических государств – Праге, Берлине, Будапеште, Москве и так далее. Надо показать ночную жизнь, чем увлекаются подростки, людей, которые преуспели, и тех, кому не слишком повезло. Продюсера я знаю – очень толковая девушка. Напиши-ка свой послужной список, у тебя есть все шансы. Кстати, немного попутешествовать тебе не помешает.

   – Да, спасибо, Уилл.

   Ник положил трубку и некоторое время смотрел на нее. Последнее время он не думал, чем будет заниматься, закончив программу о Роне Драйвере.

   – Вы работаете допоздна. – Рядом бесшумно возник Орландо.

   – Нужно поехать кое-кого повидать. – Ник потер глаза. – Я уже заканчиваю.

   – Как идет ваше расследование? В клубе? Я не ожидал увидеть вас там снова в тот вечер.

   – А вы никому не скажете, чем я там занимаюсь?

   Уборщик засмеялся.

   – Я разговариваю только с другими уборщиками. А им это не очень интересно. Кроме того, я и сам довольно смутно представляю, чем вы там занимаетесь. – Он вдруг снова рассмеялся, как будто что-то внезапно пришло ему в голову, а затем опорожнил корзинку Ника в черный мешок. Ник посмотрел на уругвайца. Он вдруг почувствовал потребность поговорить с кем-то о том, чем занимался, рассказать и посмотреть, будет ли это иметь смысл для других, если высказать свои догадки вслух.

   – Это касается убийства, которое там произошло. Мне кажется, что охранник, которого в нем обвинили, не совершал преступления. Мне кажется, что его подставили или сделали козлом отпущения.

   – Боюсь, это не столь уж редкий случай. Мой сын называет меня теоретиком заговоров, но крупные заговоры постоянно происходят вокруг нас. Просто некоторые люди наивны или ничего не замечают.

   – Ваш сын лучше чувствует себя?

   – Да, намного. Кроме того, он женится, чему я рад, потому что мне нравится его девушка. Я еду вместе с ними в Уругвай – впервые за десять лет. Просто не верится…

   Ник рассеянно кивнул. Орландо взял корзинку у соседнего стола.

   – А почему вы заинтересовались этим делом? – спросил Орландо, обернувшись к Нику.

   – Видите ли… ну, сначала меня попросил посмотреть это дело старый школьный товарищ, которого я долго не видел. Я не мог ему отказать. А после того, как я начал этим делом заниматься, оно стало для меня почти навязчивой идеей. Простому человеку трудно представить себе ощущения того, кто заперт в камере и полностью лишен свободы…

   – Пожалуй, – согласился уборщик.

   – Единственная проблема с такими нетривиальными делами – как, например, дело бирмингемской шестерки[82], – что пытаешься рассмотреть более широкие проблемы и в результате довольно трудно уложиться в рамки часового документального фильма.

   – А что вы считаете более широкими проблемами? – Кажется, уборщик искренне заинтересовался, хотя такое дознание было не совсем приятно Нику. Но ему пришло в голову, что до сего времени он даже с Кейтлин толком не обсудил свои мысли.

   – Ну, скажем… характер управления нашим обществом за последние двадцать лет; как жили люди в это время. Иногда они почти не в силах повлиять на то, что с ними происходит. Ведь если бы не случайная встреча, я никогда не узнал бы об этом человеке, томящемся в тюрьме. Вам не кажется, что это странно?

   – Это случайное стечение обстоятельств, – согласился уборщик, – но где здесь более широкая проблема?

   – Не само стечение обстоятельств, а то, как можно обнаружить удивительнейшие вещи, не видные с первого взгляда, как все в жизни взаимосвязано и одновременно запутано. Иногда трудно разобраться, где лежит истина…

   – Вопрос в том, что вы будете делать с обнаруженной истиной. В вашем случае можно снять фильм или написать статью. – Орландо пожал плечами, как бы не чувствуя уверенности в том, что от этого может быть польза. – Хотелось бы, чтобы истина вела к справедливости. Но так случается редко. – Он сухо рассмеялся. – Verdad у justicia[83].

   – Простите?

   – Да так, ничего. Я просто сказал по-испански. Смысл тот же самый.

   – Иногда все оказывается очень запутано, – задумчиво произнес Ник.

   – Бывает, – мрачно согласился Орландо, – но тогда нужно просто приложить немного усилий. Вполне может оказаться, что все достаточно просто. Главное – верить, что до истины можно докопаться.

   Ник кивнул и стал собирать свои вещи.

   – Вы упомянули, что скоро перестанете работать в этом клубе?

   – Думаю, что так. Я хочу, чтобы у меня было побольше свободного времени по выходным. Особенно в связи с женитьбой сына. Ездить теперь стало легче, потому что у нас есть фургон, которым мы вместе пользуемся, чтобы добираться до дома.

   – Я надеюсь, вы не обидитесь, – сказал Ник, – но мне кажется, что вы могли бы найти… ну, скажем… менее утомительную и более привлекательную работу, чем уборка помещений… вы прекрасно владеете английским…

   Уборщик рассмеялся. Он нисколько не обиделся.

   – Это очень демократичная профессия. Среди моих нынешних коллег один был раньше квалифицированным сварщиком, другой руководил разорившимся впоследствии кооперативом по производству экологически чистых продуктов, у третьего была несчастная любовь. Некоторые из них совсем не умеют говорить по-английски, а некоторые говорят лучше, чем те, кто здесь родился. Я владел языком еще до отъезда из Уругвая, поэтому у меня было преимущество. Но когда я потерял в последний раз работу… в моем возрасте… выбор не так велик. Гибкий рынок труда, сами понимаете.

   – Понятно. Ну ладно, возможно, увидимся снова в клубе, если вы не уйдете оттуда раньше, чем я закончу свое расследование. А сейчас мне пора…

   Уборщик кивнул и двинулся к другим столам практически пустого офиса.

* * *

   – Крис Гейл – не единственный убийца Натана. Знаю, что их было несколько, но я рада, что хоть одного из этих мерзавцев посадили.

   Миссис Клеменс отхлебывала чай и смотрела на Ника так, будто он как раз и был одним из мерзавцев, организовавших убийство ее белокурого сыночка, чье хищное личико смотрело с многочисленных фотографий на каминной доске и полках. Натан в ковбойском костюмчике, целящийся пистолетом в камеру; Натан в полосатом форменном галстуке в средней школе; Натан-юноша обнимает за плечи маму; Натан с парочкой приятелей на средиземноморском пляже в одних шортах.

   Выйдя из офиса, Ник поехал через весь Лондон в Ньюхем, где жила миссис Клеменс – в тупике, три стороны которого были образованы одинаковыми блоками двухэтажных домиков со стеклопакетами на окнах и двойными входными дверьми. Улица создавала впечатление изолированности, как будто она не была частью города, а существовала самостоятельно и состояла из домов, сросшихся боковыми стенами. Воздух казался неподвижным и напряженным, как перед бурей. Выходя из машины, Ник услышал мужской голос, кричавший из открытого окна, что он сгонит с чьего-то лица дурацкую улыбочку.

   Миссис Клеменс жила в нижнем этаже. Внутри сияла безупречная чистота, на кухне все просто выскоблено. И все белого цвета – встроенные шкафы, столы, микроволновка, посудомоечная машина. В гостиной французские окна выходили в заросший садик. С ручки двери, ведущей в гостиную, свешивался маленький бордово-голубой вымпел «Уэст Хэм» – оживляющее красочное пятно в этом стерильном окружении.

   – Кто еще, как вы считаете, несет ответственность за смерть Натана, миссис Клеменс?

   – Да Терри Джеймс, разумеется. Крис Гейл убил Натана, потому что ему приказал это сделать Терри Джеймс. Но против него, конечно, никто не станет давать показания.

   – А зачем Терри Джеймсу могло понадобиться убивать Натана?

   Последовала пауза. Миссис Клеменс посмотрела на каминную доску, на Натана-ковбоя, целящегося из игрушечного пистолета в воображаемых индейцев. Она достала из пачки сигарету и зажгла ее тихим щелчком позолоченной зажигалки.

   – Я не так глупа, – сказала она наконец. – Кое-кто смеялся над тем, что написали в газетах о моих высказываниях в суде. Они, наверно, решили, что я дура или вру, или то и другое вместе. Всем было известно, чем занимался Натан – торговлей наркотиками. Я иногда находила у него в комнате пакетики с таблетками. Я не так глупа. Но он не всегда был таким. Он ведь не родился наркоторговцем! Натан любил ездить с отцом на рыбалку. Он купил мне вот это…

   Она показала на фарфоровый башмачок на каминной доске с воткнутым в него пластмассовым цветком и надписью «МАМА» сбоку.

   – Действительно… э-э… очень мило, – соврал Ник.

   – Он купил мне это, когда они со школой ездили в Маргейт.

   Ник вспомнил, как они в школе ездили в Маргейт, как вывинчивали лампочки в вагонах поезда и выбрасывали их из окна. Вспомнил, как Эндрю Хьюз исчез под кучей волтузивших его мальчишек, которые и сняли с него очки. Ник вспомнил свое чувство облегчения, что это происходило не с ним. Жертвы школьного хулиганства – что с ними потом случилось? Какими они стали, когда выросли?

   – Почему Терри Джеймс желал смерти вашего сына? – повторил Ник.

   – Это было как-то связано с наркотиками. И деньгами. За неделю до того, как все произошло, пара этих типов явилась сюда, бахвалясь, и потребовала Натана.

   – Одним из них был Крис Гейл?

   Миссис Клеменс заколебалась.

   – Нет, – призналась она наконец. – По-моему, его звали Роджер. Но они все одинаковы. Я спросила Натана, но он сказал, что просто вышла неразбериха и он все уладит. Он всегда считал, что может все уладить.

   – А вы не знаете, почему эти люди были им недовольны?

   – Как я поняла, они предполагали, что Натан продавал у них в клубе наркотики. А Терри Джеймсу это, естественно, не понравилось. – Миссис Клеменс глубоко затянулась сигаретой. – Потом кто-то отравился тем, что там купил, и они свалили вину на Натана. В ту ночь, когда сын погиб, они приехали сюда за ним. Они забрали его и повезли в клуб. «Мама, не волнуйся, – сказал он мне перед уходом, – все улажено». И больше я его в живых не видела. – Она стала разглядывать фотографии на каминной доске.

   – Да, это, должно быть, тяжело… – Ник смотрел в свой блокнот. – А что с этой девушкой, Джоан Салливан? Она говорит, что Натан приставал к ней и поэтому Крис вывел его на улицу.

   – Чепуха, у них в тот вечер все заранее было продумано. А то, что сказала эта дешевая шлюшка, это был просто предлог, чтобы вывести Натана наружу.

   – Возможно. – Ник пожевал кончик авторучки. – Но зачем такие сложности? Почему просто не вывезти его куда-нибудь за город? Наверняка они так раньше делали.

   – Не знаю. Знаю только, что Терри Джеймс заставил Криса Гейла совершить это убийство и что Джоан Салливан как-то в этом замешана. Я сказала об этом полицейскому. Кинч? Так его звали? Но он и слушать не пожелал. Он заявил, что идти по этому пути нет никакого смысла, потому что против Джеймса нет свидетельств. Но он-то знал, он знал, что это был Терри Джеймс.

   – Кинч так сказал? – Ник вспомнил слова Кинча о том, что Крис вывел Натана на улицу из-за девушки. Он ни словом не обмолвился, что между Натаном и Терри Джеймсом существовали трения. Возможно, это не так уж и важно. Кусочки истины разбросаны кругом, как алмазные крупицы среди битого стекла. Сначала ему нужно разобраться, где правда, а потом – соединить ее фрагменты вместе. Пока он знал лишь, что Джеймс привез Натана в этот клуб и что у него имелись мотивы для убийства. Джоан Салливан пожаловалась Крису на Натана, и Крис вывел того на улицу. Даже сам Крис это признавал. Затем либо Крис убил Натана, либо это сделал кто-то другой, уже после того, как Криса оттащили от него. Но обвинить Криса было выгодно всем – он стал козлом отпущения, с какой стороны ни посмотри на это. Все могли хранить заговор молчания, но вместо этого остальные охранники поспешили обвинить во всем одного человека. В случае Терри Джеймса это должно иметь какое-то отношение к Джоан Салливан.

   – А что, если Крис не совершал этого? – спросил Ник миссис Клеменс. – Вас ведь наверняка не обрадовало бы, узнай вы, что наказание за страшную смерть вашего сына отбывает не тот человек?

   – Но ведь это он убил! – свирепо воскликнула миссис Клеменс. – Он убил моего сына!

   В комнате внезапно потемнело: солнце зашло за тучу, и на сад упала тень. Миссис Клеменс закуталась в кофту. Ник понимал, что без веры в то, что хоть кто-то понес заслуженное наказание, она оказалась бы в полном отчаянии. Она цеплялась за виновность и последующее заключение в тюрьму Криса Гейла как за маленький золотой самородок, сияющую правду – отполированную и вычищенную, как все украшения и ярко-белые поверхности в ее доме. Допустить возможность иного означало бы признать полное свое бессилие и горькое поражение. Даже если в тюрьму посажен не тот человек, это лучше, чем если бы совсем никто не был посажен. Миссис Клеменс убедила себя в том, что удары наносил именно Крис Гейл, и хотя она знала, что главный заказчик убийства остался безнаказанным, она знала также, что кто-то расплачивается за содеянное. Кто-то наказан. Правосудие вышло с завязанными глазами и протянутыми в стороны руками и натолкнулось на Криса Гейла. Теперь он сидел за решеткой и разрабатывал свою философию об ангелах-хранителях.

   – Хотите посмотреть комнату сына?

   – Простите? – «Нет ни малейшего желания», – подталкивал его сказать бесенок.

   – Посмотреть его комнату. Натан недолго в ней прожил. Но там все сохранено, как было.

   – Это будет очень интересно, – неискренне пробормотал Ник.

   Комната Натана Клеменса оказалась в точности такой, какой он ожидал. Остатки детства на стенах – портрет Бобби Мура[84], вырезанные из журналов фотографии киноактрис, фотография Натана на рыбалке с отцом, потрепанная коробка с игрой «Четыре в ряд». В воздухе стоял химический запах лаванды от средства, которым мать наводила чистоту в комнате.

   – Я думаю о нем каждый день, – произнесла миссис Клеменс.

   Слова громко прозвучали в тишине комнаты. Ник посмотрел на нее. Эта женщина произвела на свет Натана; он рос внутри нее; ее живот раздулся от этого. Она его родила, кормила, одевала, учила, водила в школу, фотографировала, смеялась и шлепала, наверно, ругала, когда поняла, что он пошел не по той дорожке. По-видимому, миссис Клеменс не была плохой или порочной женщиной, а теперь она ложится в постель, думая о том, что прошло восемнадцать лет и кто-то растоптал грудь и лицо ее сына так, что ребра проткнули легкие и он задохнулся в собственной крови. Должно быть, она вспоминает его двенадцати-тринадцатилетним и думает, как мало ему оставалось – даже тогда – до смерти, насильственной и мерзкой. Нику казалось, что у миссис Клеменс могут быть такие чувства; он полагал, что она любила Натана, что она прижала к себе свое горе так же крепко, как свою шерстяную кофту, когда набежало облако и в комнате похолодало. Но он не собирался обсуждать с ней эту тему. Он не нашел нужных слов, и лишь эхо ее собственной краткой жалобы повисло в предвечернем воздухе: «Я думаю о нем каждый день».

   – Все это очень печально, – сказал Ник, выходя из комнаты и думая о том, как бы поскорее покинуть этот дом. Вечер был теплый; он хотел посидеть в садике на крыше, выпить и расслабиться после долгого дня.

   – Тут все так, как было, – повторила миссис Клеменс, провожая его к выходу.

   Когда Ник приехал домой, Кейтлин уже сидела снаружи, грея ноги в последних лучах солнца, читая книгу и попивая кампари с апельсиновым соком – почти такого же цвета, как небо на западе. Ее купальный костюм и полотенце были развешаны для сушки; она вертела на руке защитные очки, как успокаивающие четки. Ее вид и пение птиц в парке заставили сердце Ника заныть от любви и раскаяния одновременно. Он по-прежнему не чувствовал себя виновным в том, что произошло у него с Джоан Салливан, хотя очень жалел, что повел себя так непрофессионально. Часто над теми, кто говорит, что «это произошло случайно, как-то само собой», смеются, потому что это самое неудачное клише и наиболее жалкое из извинений. Но Нику казалось, что так действительно часто бывает. Желание, испытанное им в отношении Джоан в тот конкретный момент и в той ситуации, никак не подействовало на его отношение к Кейтлин, независимо от того, справился он с этим желанием или нет. К тому же та сцена уже казалась Нику расплывчатым сновидением, как будто ее никогда и не было в действительности.

   – Привет, – воскликнула Кейтлин, увидев его. – Если хочешь выпить, неси стакан.

   Они сидели в садике на крыше и пили, обмениваясь изредка словами, наблюдая, как в парке играют дети, бегают за палками собаки, ходят под руку парочки, а на скамейке раскачивается бездомный, словно пьяный попугай на жердочке. Ник чувствовал во рту кисло-сладкий вкус кампари.

   – Я сегодня видела документальный фильм, – сказала Кейтлин. – Об этих бродячих торговцах. Они продавали рыбу из фургона. Утверждали, что это якобы свежие треска и лосось, а на самом деле там была какая-то мороженая дрянь. А потом появился так называемый журналист, проводящий расследование, который их преследовал. Он, размахивая микрофоном, кричал, что это безобразие и как им не стыдно обманывать домохозяек. Оказалось, что это трое безработных, уволенных с фабрики в Мидлсборо, которые не смогли придумать ничего лучше. Журналист – какой-то прыщ, только что из колледжа – кричал: «Я утверждаю, что это не треска. Я утверждаю, что это замороженный рыбный фарш». А те ребята со стыдливым видом отвечали: «Да, вы правы». Выглядело очень жалостно.

   – Я таких вещей не делаю, – ответил Ник. – Поверь, ни за что в жизни я не смог бы сделать такого.

   – Я это знаю, – серьезно произнесла Кейтлин, взяв его за руку. – Ты слишком сомневающийся – не рассматривай это как оскорбление – и слишком сочувствуешь людям. Хотя, с другой стороны, ты неплохо устроился. Не ты же сидишь в тюрьме, не ты – безработный, торгующий рыбой, и не ты – оклеветанный профсоюзный деятель. Ты даже не тот плут-полицейский или жулик-владелец клуба. Но все они нужны тебе для передачи.

   Ник вспомнил миссис Клеменс и то, как она куталась в кофту. Он вспомнил, как был абсолютно не способен общаться с несчастной матерью, вторгшись в ее дом, разглядывая ее фотографии и осматривая комнату ее погибшего сына. Он вырвал веточку розмарина из горшка и растер между пальцами, нюхая выделившиеся ароматические масла.

   – Это вовсе не значит, что я плохой человек, – сказал он задумчиво.

   – Нет, конечно. Но вспомни, с какой горечью тот парень на вечеринке, который рассказал тебе про клуб и убийство, вспоминал, что ты смог тогда просто уйти – оставить школу и его дружбу. Как быть с ним? Он ведь надеется. Ты не сможешь просто поболтать пальцем в воде из интереса, посмотреть на рябь, а потом спокойно уйти.

   Ник густо покраснел. Он не видел выражения лица Кейтлин и не знал, видела ли она его смущение.

   – Я и не собираюсь так поступить, – тихо произнес он наконец. – Но я объяснил, что это лишь предварительное расследование: я не давал обещаний. И в любом случае, как ты уже говорила раньше, я еще не развязался с Роном Драйвером. Кроме того, Уилл звонил сегодня, предлагает серию передач о бывших коммунистических странах.

   Когда он рассказал Кейтлин об этом проекте, ее лицо потемнело. Ник умолк, чувствуя ее растущее неодобрение.

   – Извини, но, по-моему, это полная чушь, – заявила она.

   – Ну почему? Из этого могло бы…

   – Потому что ты сам знаешь, какое жалкое сюсюканье из этого выйдет. В какие клубы ходят ребятишки? Пользуются ли ударные и контрабасы успехом в Праге! Сюжет о новых московских миллионерах с подтруниванием над их вульгарностью, а затем показ нищего – мы, дескать, не забыли и о бедных. Не забудь еще про мафию. Большинство документальных фильмов повторяет одни и те же клише или полностью выдуманы. На самом деле это печально. – Она пожала плечами и снова завертела очки вокруг запястья. – Если тебе приходится делать это по работе, тогда другое дело.

   – Ну да, это работа, ты же знаешь. И можно будет немного передохнуть от ошибок правосудия.

   – Хорошо, – согласилась Кейтлин. – но я прошу, чтобы ты поберег себя в этой истории с охранником. Там уже один человек мертв, а другой сидит в тюрьме.

   – Тебе не кажется, что здесь некоторое противоречие? – усмехнулся Ник. – Занимайся серьезно, но береги себя.

   – Мне можно быть противоречивой, – возразила Кейтлин.

   Некоторое время они сидели молча, пока не стало темно и неуютно. Вдруг Ник услышал, что в доме звонит телефон.

   – Пойду сниму трубку, – сказал он. Звонил чем-то возбужденный Джордж Ламиди.

   Ник после долгого сидения в сумерках прищурился от яркого света в гостиной. Он чувствовал запах розмарина, идущий от руки, в которой держал телефонную трубку.

   – Полный порядок – птичка в клетке. Старик, тебе нужно с ним встретиться. Мы можем завтра снова увидеться в этом отеле?

   – О ком ты говоришь, черт подери?

   – О том шотландце, который раньше работал в клубе. Он будет с тобой говорить, но только в моем присутствии. Можем встретиться завтра, если у тебя есть время. Радует то, что он ненавидит этого Джеймса.

   – Хорошо, завтра встретимся в том же месте. Но только вечером, днем я занят.

   – Без проблем. Кстати, ты разговаривал с Тревором в последнее время?

   – Я видел его в клубе в прошлую пятницу и с тех пор с ним не разговаривал. А в чем дело?

   – Ничего особенного. Я говорил с ним на этой неделе, и он как-то странно посмотрел, когда я упомянул о тебе. Я подумал, что между вами что-то произошло.

   – Ничего.

   – Хорошо. Тогда до завтра.

   Ник положил трубку. Кейтлин вошла в комнату, неся свой высохший купальный костюм. Она бросила его на подлокотник дивана и отнесла на кухню два стакана кампари, в которых оставалось еще немного розово-оранжевого напитка и кусочков льда.

   – Пойдем спать, – предложила она, протянув к нему ладони. Ник не хотел больше думать ни о Джордже, ни о НВ, ни о Джоан или миссис Клеменс, ни о жителе Глазго по прозвищу Чик, ни о Терри Джеймсе. Он даже не хотел размышлять о том, почему НВ повел себя странно, когда прозвучало его имя, хотя, наверно, можно было догадаться. Ник пошел вслед за Кейтлин в спальню и выключил свет. В квартире были слышны успокаивающие звуки, разносившиеся в теплом ночном воздухе раннего лета, – шум проезжавшего вдали мотоцикла, хлопнувшей дверцы машины, разговор мужчины и женщины на каком-то языке, напоминавшем итальянский, слабое бормотание телевизора из открытого окна. Ник скользнул в постель и закрыл глаза.

Картина проясняется

   Я надеюсь, что то, что случилось со мной, не случится больше ни с кем. Я надеюсь, что мы прошли этот этап, потому что он уничтожил меня, понимаете, он разрушил мою жизнь. Я надеюсь, что такого не произойдет больше ни с кем.

   Рон Драйвер оторвал взгляд от своих рук и посмотрел прямо в камеру, а потом его изображение треснуло и исказилось – программа закончилась. Пенни, редактор сериала, откинулась в кресле и соединила руки за головой.

   – Поздравляю, сказала она. – У меня есть несколько замечаний, но крупных переделок не потребуется. Отлично, Ник. На тему, интересно и без морализаторства. Передай кассету юристам, чтобы они ее просмотрели. Кое-кого это подстегнет. Особенно мне понравилось, как ты связал эту историю с делом Скаргилла и ложными обвинениями того в махинациях с закладными, не опускаясь до теорий заговоров. И проститутка тоже мастерски выступила.

   – Тут Марк хорошо потрудился, – честно признался Ник. – Он просто выследил много нужных лиц. Особенно когда мы уже думали, что потеряли след Мэнди.

   Пенни улыбнулась Марку, который густо покраснел и стал чесать затылок. Он ужасно боялся ее.

   – Меня радует, что хотя бы одна из этих программ выглядит законченной. Это чертово дело университетского преподавателя становится совершенно запутанным. Не исключено, что этот малый – бредящий извращенец.

   Они пошли обратно в офис, и Ник с Марком вернулись к своим столам.

   – Нам нужно будет отправить благодарственные письма всем, кто оказывал содействие, – сказал Ник.

   – Конечно, без проблем. Правда, здорово у нас получилось?

   – Еще бы.

   – Но люди обозлятся. Сейчас никто не хочет слышать о профсоюзах. Нынешнее правительство не лучшего мнения о большом Роне, чем предыдущее.

   – Я думаю, весь вопрос в том, законно ли бороться с противниками, фальсифицируя обвинения и привлекая к этому секретные службы. Мне кажется, что нынешнее правительство не зайдет настолько далеко. Ведь так можно расправиться со всеми, кто тебе не нравится… не только с профсоюзами, – пожал Ник плечами, разыскивая на столе какие-то бумаги.

   – Но речь не шла обо всех. Они не выглядели параноиками или обкурившимися. У них ведь был план, у них была стратегия. И она оказалась успешной. Возможно, она и сейчас действует. Мы же ничего не знаем. Мы думаем, что ничего страшного, раз можно снять об этом передачу для телевидения. Но они могут снова сделать это, когда захотят. Если потребуется. Кстати, профсоюзы лишили прав, и нынешнее правительство не собирается возвращать им отобранные права.

   Ник взглянул на своего молодого помощника. Главной заботой Марка в эту неделю были шансы «Челси» победить в европейских матчах и собственные шансы завоевать Эмму с ее необыкновенными грудями.

   – Я думаю, все зависит от того, кого ты подразумеваешь под «ними».

   – Да все тех же – тех, у кого всегда есть власть и контроль над нашей жизнью. Это правительственные чиновники, шпионы, бизнесмены, уголовники, банкиры и все прочие. Те, кто командует парадом и кому мы до лампочки.

   Воцарилось молчание. Марк сидел, опустив глаза, но затем снова весело поднял голову.

   – Ладно, не стоит из-за этого резать себе вены. Сегодня вечером я свободен и собираюсь хорошенько расслабиться.

   Ник рассмеялся.

   – Что ж, приступ беспокойства за уязвимость нашей демократии оказался недолгим.

   – Но послушай, старик, что мы можем сделать? Я не собираюсь в одиночку пикетировать здание парламента. Я не стану ходить, надев на шею плакат. Это не значит, что я не понимаю, каково положение дел. А как ты? Есть какие-нибудь планы?

   Ник несколько напрягся, подумав о встрече с Кинчем, второпях назначенной на сегодня. Он знал, что перестанет церемониться и постарается заставить Кинча раскрыть то, что тому известно в связи с Терри Джеймсом.

   – Ник, ты слышишь?

   – Да, извини. Мне нужно будет снова побеседовать с этим полицейским. А потом у меня встреча с одним человеком, который раньше работал в этом клубе.

   Марк удивленно поднял брови.

   – Вот поэтому-то, наверно, ты продюсер, а я простой исследователь. Мне вечером нужны развлечения, я хочу хорошенько посмеяться и забыть о работе. А ты встречаешься с полицейскими и вышибалами. Думаешь, у тебя получится сделать из этого передачу?

   – Пока не уверен, – признался Ник. – Возможно, что и нет. Возможно, я напишу статью. Но я все равно хочу выяснить, что произошло. До встречи завтра.


   – Мне не совсем понятны ваши пгоблемы, мистер Джордан.

   Очевидно, Кинч вовсе не был рад снова видеть Ника, а вопросы, которые ему задавал журналист, заставили его нервничать еще больше.

   – Проблема в следующем: я полагаю, что есть, по крайней мере, косвенные свидетельства связи Терри Джеймса с убийством Натана Клеменса, а также явный мотив. Но арестовать Криса Гейла оказалось со всех точек зрения проще.

   Кинч расхаживал по комнате для интервью. Он остановился перед старым плакатом, предупреждающим о кражах из сумочек, как будто впервые его увидел. С хмурым видом он заботливо расправил загнувшийся угол. Очевидно, он во всем любил порядок.

   – У вас нет ничего, доказывающего, что Крис Гейл не совершал этого преступления, в то время как у меня были свидетели и заключение судебно-медицинской экспертизы.

   – Все свидетели так или иначе связаны с Терри Джеймсом. Большинство из них непосредственно подчинялось ему по работе. Кровь на ботинках Гейла не доказывает ничего, поскольку никто и не отрицает, что Крис был на улице с Натаном. Мать Натана Клеменса считает, что вам было известно о том, что за убийством стоит Терри Джеймс.

   – Вы с ней разговаривали?

   – Я вчера встречался с ней.

   Некоторое время стояла тишина, Кинч шумно расхаживал по комнате. Нику захотелось рассмеяться. Инспектор выглядел настолько скучным и самодовольным, что просто грех было над ним не посмеяться: «У вас ширинка расстегнута. Шутка!» Ник постарался не улыбнуться, представив себе его реакцию. Кинч встал напротив Ника, упершись руками в стол.

   – Да что вы за люди такие? Мы стараемся упрятать преступников, а вы стремитесь вытащить их обратно. Но если что-то случается с вами самими, вы с воплями прибегаете к нам. Если бы убили кого-то из ваших родственников, вы быстренько пришли бы сюда и потребовали отчета о наших действиях. Во всех других случаях вас больше заботит преступник, чем его жертва…

   Этот рефрен был так хорошо знаком Нику, что ему было скучно выслушивать его еще раз. Он слышал его от полицейских, от политиков, от возмущенных граждан, участвовавших в телепередачах, и даже от собственного отца во время одного спора. Когда возникал подобный разговор, его так и подмывало объявить, что его не очень интересуют ни преступник, ни жертва.

   – Вы сказали, что разговаривали с миссис Клеменс, – продолжал Кинч, неодобрительно глядя на Ника. – А спросите у нее, так ли она огорчена тем, что Крис Гейл сидит в тюрьме?

   – Кажется, вы не понимаете, – сухо ответил Ник. – Я целиком за то, чтобы преступники сидели в тюрьме, если они действительно совершили то преступление, за которое осуждены. И миссис Клеменс не имеет к этому никакого отношения. Я полагаю, что в задачи нашего правосудия не входит отправка в тюрьму одних людей для того, чтобы доставить радость другим.

   – А знаете, что там было раньше? – задал вопрос Кинч, неожиданно для Ника изменив свой курс. – Зона боевых действий. Бейрут. А как все изменилось. Небо и земля. С Криса Гейла все только началось. Вы знаете, какой победой стало сотрудничество с ними, которого мы добились?

   – После того, как Терри Джеймс установил там свои порядки?

   Кинч посмотрел на Ника.

   – Конечно, вы можете насмехаться…

   – Я не насмехаюсь. Просто тот порядок, который вас так радует, основывается на преступной деятельности. Я думаю, вы прекрасно знаете, что Джеймс контролирует торговлю наркотиками в этом клубе.

   – Я не стану это комментировать. Но даже если это так, я все же хочу, чтобы вы сравнили ситуацию с той, которая была там несколько лет назад. Даже если то, что вы говорите, правда – у меня нет представления, так это или не так, – допустим, что мы устраиваем там облаву. Джеймса мы точно не схватим за руку, да, скорее всего, и его людей тоже. Хозяин зелья где-нибудь его припрячет, и будет очень трудно доказать, кому оно принадлежит. В лучшем случае мы схватим несколько клиентов за хранение и заметем каких-нибудь мелких торговцев. И чего мы добьемся? Возврата к хаосу, царившему там несколько лет назад? Подумайте об этом.

   Нику стало ясно, что, по мнению Кинча, он просто не до конца во всем разобрался. Для Кинча Ник был не только либералом, который больше заботился о преступниках, чем о жертвах, но также и наивным дурачком, не понимавшим, как устроен мир и какие компромиссы требуются для достижения более высокой цели. Между Кинчем и Джеймсом могло не быть прямой связи – денежных отношений, но между ними существовало взаимопонимание, которого, как отчетливо видел Кинч, не было между ним и журналистом. Он прямо-таки старался, чтобы Ник понял.

   – Послушайте, – сказал Ник, – мне ваша мысль совершенно ясна. Но моя задача в таких ситуациях состоит в том, чтобы попытаться найти истину. Меня не очень интересует, кто там руководит торговлей наркотиками, поскольку не это главное. Дело в том, что я не верю в историю, повествующую, как Крис Гейл вышел за рамки допустимого с Натаном Клеменсом из-за того, что тот приставал к девушке, которая случайно оказалась подружкой Терри Джеймса. Думаю, что вы тоже в нее не верите.

   – Но ведь присяжные решили, что все так и было.

   – Ваша вера в жюри присяжных меня очень трогает. Предполагаю, что ваша позиция не изменится, когда они отпустят преступника, виновность которого не вызывает у вас сомнений.

   – Хорошо. – Кинч по-прежнему опирался на стол перед Ником и зло смотрел на собеседника. – Только будь осторожен, сынок. На твоем месте я бы хорошенько подумал о своих дальнейших шагах.

   – Надеюсь, это не угроза? – спросил Ник. Кинч рассмеялся.

   – Какая ерунда. Зачем мне угрожать вам? И неужели вы думаете, что я на это способен? Просто вы суете свой нос в чужие дела, и может случиться так, что вам его… – Кинч довольно художественного издал громкий щелчок, как бы изображая крокодила, – …откусят. Особенно если это такие сложные дела, как у нашего друга Терри Джеймса. Но решать вам. Мы живем в свободной стране.

   Ник поднялся, собравшись уходить.

   – Еще раз спасибо за время, которое вы мне уделили.

   Кинч саркастически усмехнулся и не счел нужным ответить.


   В сквере Блумсбери было полно народа, наслаждавшегося солнцем. День клонился к вечеру. Одни прогуливались с мороженым, другие уселись кружками на траве. Некоторые в мрачном одиночестве предавались на парковых скамейках размышлениям. Мужчины, одетые в костюмы, ослабили галстуки и разглядывали женщин в легких летних платьях. Стайки иностранных студентов смеялись и заигрывали с девушками. Солнце сделало город более добрым, демократичным и непринужденным; все было проникнуто миром и дружелюбием. Вокруг сквера высились дома с террасами и голубыми мемориальными досками, свидетельствующими о прежних поколениях именитых лондонцев, также сидевших или гулявших здесь, бывших на этом самом месте, видевших те же здания, которые сейчас видел Ник, и подставлявших свои лица приятному теплу раннего лета.

   Ник пришел раньше, чем нужно. Он присел на садовую скамейку и отпугнул противных голубей, начавших собираться вокруг него в ожидании хлебных крошек. Эти важно вышагивающие паразиты вызывали у него подлинное отвращение – птицы, проводившие больше времени на земле, чем в воздухе, с глазами-бусинками и выпяченной грудью, как будто им есть чем гордиться. А может быть, и есть; в конце концов, они совершенные обитатели города, хорошо приспособившиеся, наряду с тараканами и крысами, к непростым городским условиям, роющиеся во всякой всячине.

   Ник представил себе Криса Гейла в тюремной камере. Затем он подумал о том, что делает в данный момент Джоан Салливан и чем занята Кейтлин – отстаивает интересы какой-нибудь жертвы бюрократизма или легко скользит кролем но глади бассейна, регулярно поворачивая голову, чтобы ухватить ртом воздух? Никто не знал, где Ник в этот момент находился. У него было несколько минут, чтобы насладиться полным одиночеством и независимостью. Как раз когда он размышлял об этой удаче, у него зазвонил мобильный телефон. Ник вздохнул, вынул аппарат и несколько секунд разглядывал его, как это делал со своим телефоном Джордж Ламиди, когда они впервые встретились. Звонил НВ.

   – Здравствуйте, мистер Журналист!

   – Привет, Тревор!

   – Ты занят?

   – Сижу в парке. Чудесный день.

   – Везет некоторым. Слушай, я подумал, не зайдешь ли ты снова к нам в клуб в пятницу?

   – Вообще-то я не собирался.

   – Давай приходи. Думаю, я кое-что нашел для тебя.

   – Правда? А что именно?

   – Это не телефонный разговор. Приходи в пятницу, тогда расскажу. До встречи!

   Ник выключил телефон и пошел в сторону гостиницы, где он должен был встретиться с Джорджем Ламиди. Дойдя до нее, он с удивлением обнаружил, что Джордж пришел раньше. Вместе с ним был широкоплечий житель Глазго, которого Джордж представил как Чика. Да уж, самое подходящее имя для человека с такой внешностью и манерами[85]. Лицо Чика было плоским, с широкими челюстями и напомнило Нику сцену из «Тома и Джерри», в которой кот врезается в утюг и его морда принимает такую же форму. Кроме того, этот тип так невнятно бормотал, что его было трудно понять. Слова вываливались у него изо рта и камнем падали на землю, как парашютисты с нераскрывающимися парашютами. Ник чувствовал некоторое смущение, потому что ему пришлось неоднократно переспрашивать. Он испугался, что Чик почувствует себя оскорбленным и подумает, что это из-за его акцента, хотя нужно было признать: непривычные шотландские интонации также не способствовали разборчивости речи. Ник наклонил голову, чтобы расстояние от его уха до рта Чика было как можно меньше. Таких людей, как Чик, Нику не хотелось бы обижать.

   – Я сейчас работаю в Бирмингеме, – сообщил Чик, пока они вели вступительную светскую беседу.

   – Я бывал в Бирмингеме, – сказал Ник. – Некоторое время мне даже пришлось там работать. Сказать по правде, кошмарный город.

   Чик посмотрел на него суровым немигающим взглядом.

   – Мне нравится Бирмингем.

   – Правда? В общем, да, в нем есть привлекательные стороны, – соврал Ник. Привлекательными сторонами, по его мнению, были платформа вокзала Нью-стрит и все дороги, ведущие в Лондон.

   – У меня есть один приятель, – вступил в разговор Джордж, – который сидел в тюрьме Пентонвилль по обвинению в попытке убийства. Его выпустили под залог с условием, что он будет жить у своего родственника в Бирмингеме, без права приезжать в Лондон. Вернее, это был даже не Бирмингем, а какая-то там трущоба, своего рода Бирмингем в Бирмингеме, понимаете? Через две недели жизни там он идет в полицию и просит, чтобы его отправили обратно в тюрягу.

   – Ты какую-то чушь порешь, – пробормотал Чик, – Бирмингем – нормальный город.

   – Ну да, приятель, ты же из Глазго, – отвечал Джордж, – а после Глазго любое место покажется раем.

   Ник нервно улыбнулся Чику. Джорджу-то хорошо: он большой и крепкий и мог не бояться этого словесного поединка с Чиком.

   – Помнится, – беспечно продолжил Джордж, – была у меня однажды этакая шотландская птичка. Она говорила так… – он перешел на птичий шотландский акцент, – «Джордж, твои джинсы должны постираны». Я отвечаю: «Нет, милая, мои джинсы либо нужно постирать, либо они должны быть постираны. „Должны постираны" – это не по-английски».

   – Ха-ха, – смеется Чик. – Все правильно, но там, откуда ты родом, у тебя может быть двадцать жен, которые тебя обстирывают, так что неважно. Не нравится, как одна девчонка говорит, всегда можешь выбрать в своей семейке другую женушку.

   – Когда меня спрашивают, кем я себя ощущаю – нигерийцем, британцем или кем-то еще, – говорит Джордж, не обращая внимания на Чика, – я всегда отвечаю, что я лондонец. Это моя национальность. Потому что если ты из Лондона, то ты не такой, как все остальные в Великобритании. Лондон – такая штука… тебе этого не понять, – добавил он весело, обращаясь к Чику.

   – Чем закончилась история с твоим приятелем? – спросил Ник, стараясь увести разговор от расовых, национальных и региональных проблем.

   – Его оправдали, – сказал Джордж. – Это странно, потому что он был виноват. У него не было даже адвоката. Он не мог поверить, что его не засадили. Он сказал, что старшина присяжных подмигнул ему, когда они вернулись.

   – У Криса Гейла так не вышло, – напомнил Ник.

   Последовала некоторая пауза, и Джордж взглянул на Чика.

   – Расскажи ему.

   Чик разглядывал костяшки своих пальцев.

   – Крис Гейл не убивал того парня.

   – А что же произошло?

   – Он поколотил его. Сломал ему нос, но не убивал. Но Крис дурак. Сам напросился.

   – Каким образом?

   – Трепался много. Он ведь трахал эту девчонку, Джоан. Ну и молчал бы об этом. В таких заведениях слухи быстро разносятся. Особенно швейцарами… – он покосился на Джорджа. – Особенно черными. Они ничего не умеют хранить в тайне, каждый лезет в чужие дела. Секрет стал известен всем. Не много потребовалось времени, чтобы и до Терри Джеймса дошел слушок. Он с подружкой разбирается, крики, плач, та все отрицает, говорит, что во всем виноват Крис, а она, мол, его гнала. Джеймс готов ей поверить и объясняет, что она должна сделать.

   – Выманить Криса наружу с Натаном Клеменсом? И завести его?

   – Да. Джоан говорит Крису, что Натан якобы ее лапает и распускает язык. Поэтому, когда Крис выводит парня на улицу, он похож на сумасшедшего, потому что он действительно в тот момент сошел с ума. По нему видно, что он готов убить Натана. И это многие видели.

   – Но не убивает…

   – Нет. Его оттащили другие ребята. Натан был избит, а большинство охранников вернулись вместе с Крисом. Натана прикончил кто-то другой. Двух зайцев – одним выстрелом. Мальчишку наказали за попытку помешать делам Терри, а на Криса Гейла дали показания, и он получил пожизненное.

   – А кто прикончил Натана Клеменса – Терри Джеймс?

   Чик пожал плечами.

   – А кто еще? Может быть, он, может быть, эта сука Роджер. Возможно, они оба. Я все время был в клубе, так что не видел, что там произошло… – Он вдруг снова взглянул на Джорджа, который уткнулся глазами в стол.

   Ник знал, что Чик лжет и что он, видимо, был одним из тех охранников, которые отвели Криса обратно в клуб. И Крис тоже знал это, поэтому и настаивал: «Найди Чика». Но почему Крис думал, что Чик скажет правду? Зачем это нужно Чику? Почему он вообще согласился встретиться с Ником?

   – Значит, Джоан подставила Криса…

   Чик помрачнел.

   – У нее не было выбора. Девчонка думала, как бы самой выкрутиться, и знала, что может с ней случиться, если она закочевряжится: всего навидалась…

   Ник вернулся мыслями к кажущейся сном сцене, когда Джоан Салливан стояла перед ним, задрав платье. Насколько она разочарована жизнью, если так рискует? Но в то же время она всегда сможет защитить себя. Это не принцесса в заточении и не беспокойная душа, жаждущая свободы. Она не храбра, а безрассудна. Скука толкает на риск: она была бесчувственной и продажной, несмотря на все свои цитирования «Венецианского купца». Сидящий в тюрьме Крис Гейл не предал ее, хотя она обвинила любовника перед человеком, который, как она знала, осуществит ужасную месть. Ник стал теперь немного лучше понимать Криса – тому известно, что Джоан предала его, но он не стал говорить о девушке; он знал, что убийство, в котором его обвинили, совершили другие, но лишь заявил о своей невиновности и не стал ничего делать. В этом было нечто, достойное восхищения, своего рода упрямое соблюдение моральных принципов.

   – Правда, что у Натана был конфликт с Терри Джеймсом по поводу наркотиков? – спросил Ник. – Так считает мать Натана.

   – Это был еще один идиот, – ответил Чик, – который должен был плохо кончить. Надо отдать должное Джеймсу: зелье, которым он там торговал, было приличного качества. Этот же мальчишка начинает торговать там дерьмом, сыплются жалобы… дальше дело времени. Ему не повезло, что им понадобился труп, иначе он мог отделаться парой переломанных ног.

   Эта мысль показалась Нику ужасной. Натана Клеменса, возможно, не убили бы, если бы его смерть не давала такой удачной возможности подставить Криса Гейла. Он не был уверен, что это действительно произошло именно так. Возможно, Терри Джеймс, охваченный безумием, просто не смог остановиться. Беспомощный взгляд лежащего на земле человека мог располагать к состраданию или спровоцировать на удар сапогом. Некоторые могут заколебаться, внезапно представив муку и боль другого и себя на его месте. Но однако существовали и другие – с холодным или жестоким сердцем, не обремененные жалостью. А может быть, Терри Джеймс действительно собирался его убить. Намерение – вещь любопытная: всаживаешь в кого-нибудь нож, а потом заявляешь, что не собирался его убивать. Правда, нельзя прострелить кому-нибудь голову и потом заявлять то же самое. Хотя, возможно, тут уж действуешь в угаре и не думаешь о последствиях.

   – Если позволишь, я задам один вопрос, – осторожно сказал Ник. – Что за отношения у тебя с Терри Джеймсом? Почему Крис был уверен, что ты расскажешь правду?

   – Не люблю я его. И не боюсь. И еще – мне не нравится то, чем он занимается.

   – Ты против наркотиков? – Ник удивился. Надо же, кто бы мог подумать, что у иностранца такие взгляды.

   Чик неприятно рассмеялся.

   – Ты думаешь, это его главный бизнес? Это, парень, ему на карманные расходы. Девочки – вот чем он занимается, в том числе и несовершеннолетние. Он привозит их из Восточной Европы и Латинской Америки. Иногда – из Германии. У них отбирают паспорта… – Чик пожал плечами. – Превращают в рабынь. Ты можешь проходить мимо и подумать, что это просто красивый дом в Эссексе. Я кое-что повидал… они поставляют девочек для определенных мероприятий… ты бы не поверил… они такое делают… – Он покачал головой, умолк и зажег сигарету.

   Ник пристально рассматривал его. Чик ненавидит Джеймса. Он видел беспомощные взгляды, и это возбудило в нем жалость и возмущение, главные составляющие любого морального кодекса, который не целиком основывается на эгоизме. Пока Ник пил кампари с апельсиновым соком в саду у себя на крыше, в пригородных домах насиловали и избивали женщин из Восточной Европы и Латинской Америки – ради удовольствия одних и прибыли других. И все это снимали на пленку, чтобы создать еще один продукт из этого живого товара. Как же ему теперь поступить? Ник мог постараться тайно заснять мужчин, которые снимают женщин, это ничего не изменило бы, но могло стать удачной программой на телевидении. Он подумал о Кейтлин, которая не хотела очередной тривиальной программы о бывших коммунистических странах. Он подумал об уборщике, утверждавшем, что, несмотря на сложности, истину можно найти. И подумал о своем помощнике Марке, признавшемся в собственном бессилии – «я не могу ходить с плакатом на шее». И ведь Марк прав, действительно прав. Ник был бы рад превратить этот проект в яркое обвинение юридической системы или способности одного человека превращать других людей в сырье. А затем он сидел бы в своем саду на крыше и пил кампари с апельсиновым соком и смотрел на закат, считая себя порядочным человеком.

   – Мне пора идти, – заявил Чик. – Если что, у этого вождя племени есть мой номер.

   Ник проводил его взглядом и посмотрел на Джорджа.

   – Интересно, откуда у него эти сведения о занятиях Терри Джеймса? О девочках и прочем?

   – Чик видел жуткие вещи. И еще он рассказывал, что по Глазго разгуливает какой-то псих и нападает с ножом на проституток. Какую-то его школьную подругу порезали или что-то в этом роде. Во всяком случае, Чик страшно переживал. Думаю, после этого он очень враждебно настроен против сутенеров и всех, кто занимается этим дерьмом, – насильников, избежавших наказания.

   – Об этом не часто можно услышать, верно? – Ник слегка вздрогнул от мимоходом сказанного слова «порезали». Очень легко было произнести его с бездумным легкомыслием, не связывая с ужасной реальностью, которая за ним крылась. Ник вспомнил обед, на котором его пьяный сосед обещал порезать кого-то стеклом. «Ты когда-нибудь видел человека, лицо которого было порезано стеклом?» – спокойно спросила его тогда Кейтлин.

   – Это всего лишь проститутка из Глазго, – с иронией сказал Джордж. – Кого это беспокоит?

   «Некоторых беспокоит», – подумал Ник. Люди несовершенны, но это не значит, что все такие, как Терри Джеймс. Джорджа Ламиди беспокоит то, что Крис Гейл сидит в тюрьме за убийство, которого не совершал, – он считает, что это несправедливо. Чик горевал из-за девочки, с которой учился в школе, с которой у него было что-то общее, благодаря чему она для него была не просто фотографией в криминальной хронике. Он испытывал какие-то чувства к девушке, чью жизнь оборвал один из тех, кем движут темные силы; такие люди не испытывают жалость или сострадание. Они внешне могут казаться обманчиво симпатичными, даже обаятельными, но совершенно не способны ослабить хватку вокруг горла, увидев ужас жертвы, и отвернуться, чтобы посмотреть на свои руки, выжимавшие из нее жизнь.

   – Такая вот история, – сказал Джордж, ставя кружку на стол перед собой.

   – Особых неожиданностей для меня нет, – Ник сделал глоток. – Я примерно так и предполагал. Просто не было уверенности, что все правильно состыковывается.

   – Ну, теперь она у тебя есть, – подытожил Джордж.

Пиноккио

   Уилл отказался пойти с Ником в клуб «Саблайм» в конце недели.

   – Нет, старик, я устал от этой дрянной музыки и разодетой публики. Кроме того, ты в последний раз меня там бросил. Я уже два раза был там с тобой. Ты уже большой мальчик, справишься сам.

   Ник понял, что переубеждать друга бесполезно. Он не мог придумать, с кем бы ему еще пойти – о Кейтлин и думать было нечего. Что касается Карла, то можно было с таким же успехом попытаться уговорить того полететь на самодельной ракете на Марс. «Какая у меня может быть необходимость пойти туда?» – спросил бы Карл с искренним любопытством. Карл обычно не ходил в такие места, почтовый код которых не свидетельствовал о том, что они находятся в центре города. Желательно также, чтобы в коде была литера W, указывающая на западную часть города. Ник подумал, не настоять ли ему на том, чтобы Марк сопровождал босса, как в деловой командировке. Вероятно, Марку там понравилось бы, особенно женщины, но потом Ник испугался, что Марк нарвется на резкость из-за чепухи, которую будет нести, и что ему самому придется весь вечер слушать про футбол. На работе ему пришлось резко оборвать беспрерывную болтовню Марка о том, с кем «Челси» подпишет или не подпишет контракт в ближайшие месяцы. Когда тот стал описывать все достоинства и недостатки чуть ли не всех возможных игроков со всех концов света, терпение Ника лопнуло, и он заявил, что если слово «Челси» будет произнесено еще хоть раз, то он постарается, чтобы Марк никогда больше не работал на телевидении. Марк дулся на него до самого конца рабочего дня.

   В итоге Ник решил, что на этот раз он пойдет в клуб один. Близился вечер. Жара стала липкой и влажной, на улице во всех домах были открыты окна, медленно передвигались люди, одетые в шорты. Он надевал на себя то, что, по его мнению, приличествовало походу в «Саблайм», а Кейтлин сидела на диване и поглощала биографию Йитса, после того как расправилась с Юрием Гагариным и собаками-космонавтами.

   – Удивительно, что такой самодовольный мелкий прыщ мог написать такие великие стихи, – задумчиво сказала она.

   Ник не ответил. Сейчас он хотел узнать, что там нашел для него НВ, а не думать о защитной стене, которую Кейтлин возвела из книг. Ей было известно об американских миллионерах, советских космонавтах, ирландских поэтах. Она читала книги, знакомые другим лишь по названиям, и с презрением относилась к неначитанным людям, особенно если те оправдывали себя тем, что у них нет времени для чтения. Но какие реальные связи с внешним миром были у Кейтлин помимо ее работы? Она могла приводить обширные цитаты из Маркса, но непосредственного участия в политике принимала меньше, чем Белла-лейбористка. Обо всем этом подумал Ник, прыская дезодорантом под мышками. Он испытал неожиданное удовольствие от злых мыслей о Кейтлин, пришедших ему в голову, – она была чрезмерно самоуверенной; она была замкнута на своих интересах; в глубине души она была труслива. Но затем Ник посмотрел, как Кейтлин отводит прядь волос с лица и следит глазами за словами на странице, и решил, что она удивительна и незаурядна. Ее не приучали с ранних лет к чтению, как его; она открыла это занятие самостоятельно и развила в себе любовь к нему.

   – Возможно, меня не будет, когда ты вернешься, – сообщила она. – Смотря как поздно это случится.

   – Надеюсь, что в этот раз не поздно, – ответил Ник. – Я иду туда только потому, что этот бармен раздобыл для меня какую-то новую информацию. А куда ты собираешься?

   – Пойду выпью с коллегами по работе.

   – Ты меня не предупреждала.

   – А ты меня и не спрашивал, – сказала Кейтлин раздраженно. – Как не спрашиваешь о многих других вещах. Во всяком случае, я надеюсь, что ты вернешься домой не в таком состоянии, как в прошлый раз. Не хочу тебя пилить, но ты сам так настойчиво повторял, что это никогда не повторится.

   Ник тяжело вздохнул. Допущенная им слабость сильно угнетала его в последние несколько дней. Кейтлин была права, он сам настаивал на прекращении и верил в успех; он верил, что покончил с этим. И вдруг, внезапно, без всякого предупреждения, он скатился назад, и все эти месяцы воздержания потеряли смысл. Если бы утром того дня, когда состоялась вечеринка в Шордиче, кто-нибудь сказал ему, что вечером произойдет такой страшный рецидив, он рассмеялся бы такому человеку в лицо. Он убедил себя в том, что это порочно, опасно, вульгарно, скучно и слишком дорого – жаль как денег, так и времени. И тем не менее, когда Уилл передал Нику свернутую в трубочку банкноту, все эти соображения показались ему несущественными. «Я это заслужил».

   Кейтлин заметила его несчастный взгляд и пожалела.

   – Нет смысла так казнить себя за это. Что сделано, то сделано. Лишь бы ты извлек из этого урок.

   – Не все люди учатся на своих ошибках. Оказывается, как бы я ни был уверен, что все осталось в прошлом, может возникнуть ситуация, когда я снова оступлюсь.

   – В следующий раз будешь осторожнее, – сказала Кейтлин, погладив его по голове.


   Когда Ник приехал в клуб ранним вечером, НВ нигде не было видно. Он подумал, не зайти ли ему к Ричарду Ирвину, потому что в воскресных газетах уже появилась написанная приятелем Уилла лестная статейка, упоминавшая «Саблайм». Ник надеялся услышать от Ирвина похвалу за хорошую рекламу. Пройдя в расположенный внизу бар, он увидел серебристо-седые волосы и дорогой костюм сидевшего там с бутылкой пива Терри Джеймса. Босса сопровождал уже знакомый громила Роджер.

   – А, – сказал Джеймс, увидев Ника, – вот и наш журналист. Садись выпей. Ты один?

   – Да, может быть, кое-кто подойдет позднее. Ну, видели в газете эту заметку с цитатой и прочим?

   Терри Джеймс глянул на него так, что смутил Ника, а потом резко рассмеялся.

   – Да, видел. Послушай, Роджер, тебе этот парень никого не напоминает?

   Ник почувствовал тревогу. В голосе Джеймса слышалась какая-то издевка, которой не было при первой встрече. Неужели он что-то узнал о Джоан Салливан? Может быть, она сама что-нибудь сказала, чтобы поддразнить дружка? Вряд ли она сделала такую глупость.

   – Пожалуй, напоминает. Только кого? По-моему, нос очень знакомый.

   – Ты прав, все дело в носе. В тебе есть еврейская кровь? Вряд ли – светлые волосы и прочее. Хотя встречаются светловолосые евреи. Точно сказать можно только по члену Немцы так делали, когда не были уверены… – Джеймс глотнул пива с задумчивым выражением лица, как бы восхищаясь этим образцом тевтонской хитрости.

   – Я не еврей, – сообщил Ник холодно, стараясь скрыть отвращение.

   – Нет, конечно. Но на кого же ты похож… – Терри Джеймс шлепнул себя по лбу с театральным жестом. – Пиноккио! Вот на кого! Правда, Роджер, он похож на этого долбаного Пиноккио?

   Роджер рассмеялся.

   – Точно, Пиноккио. Правда, Пиноккио был не блондин…

   – Нет, не блондин, но чертовы носы одинаковы… – Джеймс наклонился вперед и покрутил нос Ника. – У тебя, приятель, такой же долбаный нос, как у Пиноккио.

   Ник пришел в крайнее беспокойство. Он снова оглянулся в поисках НВ, но того нигде не было видно.

   – О чем вы говорите? – спросил Ник, встряхнув головой. – Я вас не понимаю.

   Пиноккио, у которого отрастал нос, когда он врал, – это они имели в виду? Они намекали, что он врет? «Просто вы суете свой нос в чужие дела, и может случиться так, что вам его откусят». Кинч! Это Кинч их предупредил. Он слишком прижал Кинча, и тот шепнул словечко. Страх прошел у Ника по жилам; ему захотелось в туалет.

   Терри Джеймс вынул пакетик из кармана.

   – Решено, парень, теперь мы тебя так и будем звать – Пиноккио. Потому что ты – как охотничий рожок: я увидел, как вытянулся твой нос, когда ты засек меня.

   Ник почувствовал, как ушло напряжение и на смену ему нахлынуло блаженное облегчение. Худшее, что они подумали про него, это что он был кокаинистом и, возможно, любителем дармовщинки.

   – Вот, – сказал Джеймс, зачерпнув наркотик кредитной картой и поднеся ее к носу Ника. – Давай, работай носом… Пиноккио.

   Роджер льстиво засмеялся, как будто его босс заслуживал быть увенчанным наградами за такой образец блистательного остроумия.

   «Па-па-па-па», – Джеймс изобразил охотничий рожок, и Ник тоже услужливо рассмеялся. Он понял, что сила Джеймса частично состояла в том, что он вызывал в окружающих желание угодить ему. Как многие психологические террористы, Джеймс предлагал на выбор два варианта: я могу быть очаровательным и забавным или я могу быть монстром. Вы предпочитаете первое и поэтому всегда должны стараться мне угодить. Но я усложню вам жизнь, потому что буду пугать вас неожиданными переходами от одного состояния к другому без каких-либо причин и объяснений. Ник встречался с людьми, которые в той или иной степени использовали такую тактику в партнерских отношениях как вариант демонстрации силы, полезную стратегию в борьбе за доминирование.

   – Ну, давай, – повторил Джеймс, все еще ухмыляясь и глядя на карточку.

   – Вообще-то я… – Внезапно изменившееся выражение лица Джеймса подсказывало, что отказываться не следует, – …ну ладно.

   – А колоться не пробовал? – спросил Джеймс, пока Ник вытирал нос.

   – Что?

   Роджер усмехнулся и изобразил иглу, вставляемую в вену. Ник покачал головой.

   – Попробуй, – предложил Джеймс. – Думаю, что тебе это покажется очень… приятным.

   – Ничего, в другой раз попробует, – сказал Роджер, и они оба снова засмеялись, как будто это была какая-то известная им шутка.

   – А Тревор сегодня здесь? – спросил Ник, стараясь увести разговор от темы, которая всегда казалась ему скучной и приводила в смущение. Он почувствовал, как в их голосах снова зазвучала издевка.

   – Тревор?

   – Ну да… старший бармен.

   – У него сегодня выходной, – сообщил Роджер. – Так это с ним ты собирался встретиться?

   – Я думал… Да, я думал, что увижу его.

   – Он, наверно, пошел проведать свою мамашу, – засмеялся Джеймс. – А зачем тебе Тревор? Тебе с нами скучно?

   – Нет, это хорошо, что я снова вас увидел. Я не был уверен, что застану вас.

   – Куда же я могу деться?

   «Туда, где ты издеваешься над сексуальными рабынями, мерзавец». Бесенок Ника, как кошка, вскочил ему на колени.

   – Ну, мало ли где вы бываете.

   Джеймс медленно кивнул. Он покачал золотой цепочкой на запястье.

   – Значит, ты журналист? Знаем мы вас, всюду болтаетесь и суете нос в чужие дела.

   – Ну, вообще-то это не совсем так…

   – Они меня никогда особенно не беспокоили. В смысле, журналисты. Но если бы они стали совать свой нос в мои дела, тогда совсем другое дело. Как ты сказал, в какой газете ты работаешь?

   – Я не называл никакой газеты. Я независимый журналист.

   – Ах независимый. – Джеймс закатил глаза. – Понятно. – Роджер снова засмеялся.

   – Да хватит, – попытался слабо возразить Ник. Джеймс замер и несколько раз моргнул, наклонив голову и устремив на Ника свирепый взгляд.

   – Что ты сказал?

   – Ничего особенного. Я сказал…

   Джеймс встал со стула.

   – Ты что… – Он ткнул в Ника пальцем. – Ты сейчас сказал мне… – он показал теперь на себя, – …что хватит?

   Ник побледнел и ничего не отвечал. В горле у него пересохло. Вдруг Терри Джеймс разразился хохотом.

   – Посмотри на него, Роджер, он весь побелел, – Джеймс пару раз шлепнул Ника по щекам. – Так у тебя кровь прильет снова к лицу. Я тебя просто подразнил.

   Ник слабо улыбнулся, а Роджер захохотал так, будто это был розыгрыш такого отменного качества, что его надлежало поместить в бутылку, заткнуть пробкой и сделать наклейку.

   – Однако нам действительно нужно двигаться. Ну пока… Пиноккио.

   Ник изобразил улыбку, когда эти двое встали и Джеймс поправил на себе пиджак. Когда они уходили, Джеймс обернулся к нему со стеклянным взглядом.

   – У Пиноккио была еще одна черта, которая у вас с ним, похоже, общая. Он был дерьмовой лживой половой тряпкой. До встречи.

   И они ушли, а журналист остался сидеть в баре, стиснув рукой бутылку пива.

   Ник попытался трезво разобраться в ситуации. Они явно что-то пронюхали; должно быть, их предупредил Кинч. Но что именно сказал им Кинч? Что стало им известно? Нужно было как-то выбраться из клуба. А если они следят за ним и как раз этого и ждут, чтобы затащить в узкий проход и наказать в том же духе, как они поступили с Натаном Клеменсом? К собственному удивлению, Ник чувствовал себя спокойно. Он подозвал бармена.

   – А где Тревор? Он сегодня не работает?

   – Должен работать, но пока не появлялся. Хотите что-нибудь выпить? Возможно, он придет позже.

   – Нет, спасибо. – Ник беспокоился за НВ. Если они вышли на Ника, то могли обнаружить и его связь со старшим барменом. Он огляделся. Никто не смотрел в его сторону, и никакого наблюдения не заметно. Но они явно играли с ним, и последнее замечание было недвусмысленным. С другой стороны, это могло быть просто предупреждением, советом убираться из клуба подобру-поздорову. Ник допил пиво и пошел наверх, проталкиваясь к выходу из клуба через толпу новых посетителей. Охранники у центральной двери следили за ним, и он просто физически чувствовал на себе их взгляды. Один из них улыбнулся и, как показалось, слегка покачал головой. У Ника не хватило духа идти дальше, и он повернул назад.

   Возвращаясь через бар верхнего этажа, он увидел у стойки Джоан Салливан. Она ждала, когда принесут заказ. Ник вспомнил, как она стояла перед ним, и почувствовал острую боль. Подойдя к девушке, он потянул ее за руку. Джоан резко обернулась, но на ее лице ничего не отразилось.

   – О, это ты! Как ты здесь оказался?

   – Мне бы хотелось уйти отсюда как можно скорее. Кажется, твой приятель знает, как я здесь оказался, да?

   Она пожала плечами.

   – Понятия не имею, что он знает и чего не знает. Он со мной об этом не разговаривает. Это не мое дело.

   – И Крис Гейл тоже?

   Джоан вспыхнула и впервые посмотрела ему в лицо. Потом перевела взгляд туда, где стояла пара охранников.

   – Поосторожней в разговорах. Я могу позвать кого-нибудь из тех ребят…

   – Хочешь сказать, как ты сделала это с Крисом? Только тогда ты позвала его, чтобы вывести кое-кого наружу, и теперь он сидит в камере. Ты знаешь, я его навестил. Мы с ним поговорили. Хочешь узнать, как он поживает? Что он чувствует там, отбывая пожизненное заключение за преступление, которое совершили твой дружок-гангстер и двуногое животное, которое он за собой таскает? Ты подставила его, потому что боялась последствий. Джоан зло засмеялась.

   – Ну да, тебе легко говорить. Что ты знаешь о последствиях? Ты ничего не понимаешь и не представляешь, что поставлено на карту. Думаешь, ты во всем разобрался? Да ты и близко не подошел к истине. Беги лучше домой к своей девчонке и не лезь куда не надо.

   – Это все брехня. – Ник почувствовал, как у него внутри растут ярость и напряжение. – Ничего тут нет сложного. На самом деле все очень просто. Тоже мне сложности: испугалась за свою шкуру и нашла козла отпущения.

   – Ох, люблю, когда ты говоришь в таком стиле, – она засмеялась и поглядела на кольца на своей руке. – Если ты вляпался в неприятности с Терри, я тебе ничем помочь не могу. Я тебя не звала сюда шпионить. И не просила Криса Гейла хвастать обо мне каждому встречному-поперечному. Я не обязана расплачиваться за то, что он не умеет держать рот на замке. Если Крис наконец-то научился это делать, тем лучше для него. Думаешь, ты самый умный – стоишь тут, предъявляя мне всевозможные обвинения, и объясняешь, как я должна была себя вести? Тебя послушать, так весь корень зла во мне и винить во всем нужно только меня.

   Какая-то девушка подошла и встала рядом. Она видела, что подруга сильно возбуждена разговором. Она была тоже привлекательна, но рядом с Джоан казалась неловкой и неуклюжей.

   – У тебя все в порядке, Джо? – спросила она, неодобрительно глядя на Ника.

   – Все прекрасно. – Джоан протянула ей стакан. Она повернулась, чтобы уйти с подругой, но Ник схватил ее за руку.

   – Еще один вопрос. Меня беспокоит Тревор. Старший бармен. Я должен был с ним сегодня встретиться, но он не пришел. Они его…

   Джоан рассмеялась и взглянула Нику прямо в глаза.

   – Не беспокойся о Треворе. У нас с ним есть одна общая черта. Тревор умеет позаботиться о себе. У тебя, по-моему, своих проблем достаточно, чтобы беспокоиться о ком-то еще.

   Ник посмотрел, как Джоан уходит, как ее тело движется под одеждой, как она несколько надменно покачивается на ходу, и вернулся в бар. Он понял, что его ждут крупные неприятности.

«Багаж»

   – Этот rubio[86] снова пришел, – говорит мне Панчо, жуя сэндвич с сыром, солеными огурцами и луком. Мы сидим с ним в убогой комнатушке на задах клуба, где хранится наш инвентарь для уборки. Панчо пристрастился к некоторым видам английской еды, особенно к готовой к употреблению пище, пресервам и всяким джемам, которые мажут на бутерброды. Раз он начинает находить что-то хорошее в Англии, это свидетельствует о том, что парень забывает Софи. Он рассказывает о достоинствах рыбных палочек, пирожков с мясом и почками, хрустящего картофеля с солью и уксусом, маринованных луковиц и яиц по-шотландски. Особенно Панчо нравится паста для сэндвичей – «совершенно изумительно», как сказал он однажды, что, по-моему, является некоторым преувеличением.

   – Который rubio? – спрашиваю я, выбирая несколько рулонов туалетной бумаги из штабеля.

   – Журналист. Сидит один в баре.

   Это меня удивляет; я надеюсь, что в этот раз парень будет осторожнее, чем тогда, когда его спас старший бармен. Если он что-то здесь расследует, то закрываться в комнате с девушкой самого опасного в клубе человека – весьма опрометчиво. Хотя я готов признать, что прелестям Джоан мало кто может противиться.

   Вечер влажный, и в клубе жарко. Я в последний раз прихожу сюда выметать битое стекло и окурки сигарет и вытирать липкое пиво, в последний раз я буду сегодня мыть шваброй туалеты и набивать черные мешки обломками чужих наслаждений. Панчо пока останется здесь, потому что он решил покинуть д-ра Софи и вернуться в Уругвай. Последние месяцы он старается откладывать как можно больше денег. Сегодня он приехал к дому Клаудио, чтобы забрать меня, в стареньком побитом фургоне, на котором мы ездим на работу и которым он управляет без документов, к возмущению Клаудио. «Этот хлам никогда не прошел бы техосмотр, – заявил он, презрительно ударив по колесу. – Тебя поймают». Панчо пожал плечами и усмехнулся, глядя на меня. «Ты стал большим гринго, чем сами гринго», – ответил он Клаудио. Мне будет не хватать Панчо, когда он уедет, но я пообещал, что навешу его, когда мы поедем туда с Клаудио и Эмили.

   – Моя мать окажет тебе королевский прием, – сказал мне Панчо. – Она сделает большое asado[87] в благодарность за твою заботу обо мне.

   – Что такое asado? – поинтересовалась Эмили.

   – О, тебе очень понравится, – ответил Клаудио с озорным блеском в глазах. – В сущности, это большие куски очень нежного и очень вкусного мертвого животного, зажаренные на вертеле и обильно политые вином.

   Эмили содрогнулась.

   – Не волнуйся, – утешил я ее. – Мы найдем для тебя что-нибудь другое.

   – Я могла бы… как у вас называются баклажаны? Berenjena[88]? Они чудесно получаются на огне. Как и сладкая кукуруза.

   – Возможно, – сказал Клаудио, облизывая губы. – Но не такими вкусными, как шипящие куски мяса, хрустящие цыплята и сочные chorizos[89] в свежем хлебе. Да, папа?

   – Извини, Эмили, но боюсь, что на этот раз я должен согласиться с сыном. Это у нас в генах.

   – Дикие люди, – печально покачала головой Эмили. – Так когда-то говорили о торговле рабами. Через пятьдесят лет люди будут изумляться, что их предки ели мясо.

   – Сильно в этом сомневаюсь, – ответил Клаудио.

   Они вышли проводить нас, и Клаудио только покачал головой, глядя, как Панчо пытался завести мотор, издававший нездоровые скрипучие звуки, напоминавшие шум в легких заядлого курильщика.

   Я беру туалетную бумагу и несу ее вниз. Двое охранников стоят у писсуаров, разговаривают и смеются. Они не замечают, как я вхожу в кабинку, чтобы заменить бумагу.

   – Значит, сегодня они везут багаж в Эссекс? – говорит один из охранников.

   – Да, этого сукина сына, который тут шпионит и прикидывается чем-то вроде журналиста. Сегодня мы захватим его с собой. Он уже нервничает. Чувствует: что-то должно произойти. Ему слегка намекнули, чтобы он помучился.

   Я застываю и захожу в дальнюю кабинку, чтобы эти двое меня не заметили.

   – А что он ищет?

   – Не знаю. Наверно, вынюхивает, чем занимается Терри. Он еще пожалеет об этом, когда его отвезут в Эппинг.

   В этот момент я случайно роняю рулон бумаги. Он выкатывается из кабинки, разворачиваясь на ходу, как в рекламе. К несчастью, он не утыкается в бархатный носик золотистого щенка, а останавливается прямо у ног одного из охранников. «Нijо de Puta»[90], – бормочу я. Они оборачиваются и смотрят на меня.

   – Что, Педро, уронил? – Один из них наклоняется и поднимает рулон. Другой смотрит на меня с подозрением.

   – Ты что там уши развесил?

   Когда мы приехали в Англию, любимой телепередачей Клаудио была «Говорите правильно по-английски». Ему, как и многим изучавшим английский латиноамериканцам, она казалась очень смешной, и он был очень огорчен, когда ее сочли способствующей сохранению расовых стереотипов и убрали из программы. С глупой улыбкой я наклоняю набок голову: «Уши… что я с ними сделал?»

   Оба гогочут, довольные. Я заметил, что англичане, когда им удается продемонстрировать свое превосходство над иностранцем, доказав, что тот не умеет разговаривать на их языке, просто бывают счастливы.

   – А! Он ничего не понял. Держи свою подтирку, Педро. И больше тут не вертись, а то получишь взбучку. Comprende, compadre?[91]

   Охранник беззлобно хлопает меня по голове туалетной бумагой и всовывает рулон мне в руки. Я невольно испытываю короткий приступ гнева, когда этот жалкий представитель английского люмпен-пролетариата обращается со мной как со слугой. Охранники застегивают молнии на брюках и выходят из туалета.

   Я быстро возвращаюсь назад в комнату, где все еще бездельничает Панчо, и рассказываю ему о том, что слышал.

   – Может быть, не о нем речь, – говорит Панчо.

   – Уверен, что о нем. Нужно помочь ему выбраться отсюда. По крайней мере, я должен пойти и предупредить его.

   – Осторожнее, Орландо. Зачем тебе рисковать из-за какого-то гринго? Я бы на твоем месте не стал ввязываться.

   Он смотрит на меня вопрошающе, нисколько не стыдясь собственного честного признания в том, что самосохранение является руководящим принципом его поведения. Я думаю об охранниках в туалете и слове «багаж», которое они употребили. Мне некогда объяснять Панчо, какие чувства оно у меня вызвало; как раньше укладывали «багаж» на задние сиденья «фордов»; как окровавленный и переломанный «багаж» выволакивали из камер и грузили в самолет, чтобы сбросить над Рио-де-ла-Платой. Я вспоминаю этого журналиста в офисе – как он смутился, назвав меня парагвайцем, как он вечно оставлял после себя крошки, вспоминаю его кудрявую дочку, катавшуюся по столу и болтавшую про свою кошку.

   – Я должен найти его, – заявляю я твердо. Я спускаюсь вниз, на танцплощадку, но его там нет. Тогда я поднимаюсь в бар наверху и вижу, что журналист удрученно сидит на стуле у стойки, а рядом выпивают какие-то люди. Я подхожу и встаю рядом.

   – Вы в опасности, – тихо говорю я.

   – Я знаю, – отвечает он, не повернувшись. – Я хотел позвонить по мобильному, но он разрядился, да я и не знаю, кому звонить. Мне нужно в туалет, но я боюсь туда заходить. Я знаю, что они ждут от меня каких-то действий. Я пытаюсь что-то придумать. Просто смешно.

   Некоторое время я смотрю на этого высокого светловолосого журналиста, который обычно выглядит таким хладнокровным и внушительным. Мысль о том, что на его тело и лицо обрушатся кулаки и ботинки людей, хлопавших меня по голове и называвших Педро, наполняет меня жалостью и яростью. Я оглядываюсь; кажется, за нами никто не наблюдает.

   – Мы вас отсюда вызволим, – говорю я. – Идите за мной наверх и постарайтесь, чтобы вас никто не заметил.

   Я иду обратно к лестнице, не оборачиваясь и не проверяя, следует ли он за мной. Добравшись до конца лестницы, я оборачиваюсь, и журналист быстро проходит в комнату Панчо скептически смотрит, как он подбегает к раковине и начинает в нее мочиться.

   – Господи, я чуть не лопнул, – шепчет англичанин.

   Панчо смотрит с удивлением. Я открываю маленькое окошко, выходящее в проулок внизу. Здесь не слишком высоко, но все же высоковато для прыжка. Можно было бы соскользнуть вниз по черным водосточным трубам, но это рискованно, потому что трубы довольно далеко от окна.

   – Панчо, пойди заведи фургон и поставь его за углом у входа, – говорю я по-испански. Он скептически смотрит на меня.

   – Anda, boludo! Apúrate, hombre![92] – повышаю я голос. Панчо поспешно уходит.

   Единственный вариант, как мне кажется, – вывести Ника через задний аварийный выход в проход между домами. Но там тоже стоит охранник. Мне придется каким-то образом вынудить его отойти от двери. Внезапно я слышу на лестнице шаги. На лице журналиста отражается ужас. Я бросаюсь к лестнице и вижу, что по ней поднимаются два охранника.

   – Кто еще тут есть? Есть тут кто-нибудь наверху? – рычит на меня один из них.

   – Никто здесь. Только меня. Кого вы искать? – Я прикидываюсь этаким простачком.

   Охранники презрительно разворачиваются, не ответив, и спускаются по лестнице.

   – Где это скользкий подонок? Вроде Ли сказал, что он пошел сюда, – бормочет один из них.

   – Может быть, он прячется на танцплощадке, – отвечает другой.

   Я быстро возвращаюсь в комнату и объясняю Нику, что хочу отвлечь охранника от двери, чтобы он мог выйти на улицу.

   – Вы уверены, что дверь открыта? – нервно спрашивает Ник.

   – Нет, – отвечаю я, – но вряд ли они поставили бы охранника у двери, если бы она была заперта.

   – А как я узнаю, что вам удалось увести охранника?

   – Никак. Спускайтесь потихоньку через минуту. Других шансов у нас нет.

   Я спускаюсь по лестнице и заворачиваю к задней двери, около которой стоит крупный небритый мужчина, держась за щеколду. Он смотрит, как я приближаюсь к нему.

   – Что еще?

   – Меня послали к вам с сообщением.

   – Каким?

   – Сказали, что вам нужно пойти на вход. Они сказали, что багаж там и им нужна помощь.

   – Что? – парень со злостью смотрит на меня, ничего не понимая. Очевидно, в планы действий с Ником посвящены не все.

   – На вход. Вы должны пойти на вход. Багаж там. Я останусь здесь у двери. Пожалуйста, скорее. Они сказали, что это срочно.

   – Багаж? Какой багаж? Что ты несешь? Черт подери! Ты сказал, на вход? Придется сходить и разобраться, что им нужно.

   Он пробирается через толпу в баре ко входу. Где же Ник? Быстрее, быстрее. Минута уже прошла. Затем я вижу, как он нервно заглядывает в дверь. Я сердито показываю ему, чтобы он спешил, и толкаю щеколду. Она не поддается. Какое-то мгновение мне кажется, что нам конец, но потом я толкаю снова и ударяю коленом дверь, и она распахивается на улицу. Мы вываливаемся в липкую душную ночь.

   – Стойте, – шепотом приказываю я, потому что Ник сразу бежит в сторону улицы. – Они могут караулить там. Дождемся фургона.

   Мы стоим, прижавшись спиной к стене. Я не могу как следует закрыть за нами дверь и понимаю, что в скором времени вернется разъяренный охранник. Я испытываю странное чувство: словно бы вдруг вернулось мое прошлое – se estánfugando los Tupas uno a uno del penal[93]. Я чувствую, как кровь стучит в груди и жилах. Фургона нет. Где Панчо? Чем он занят? Может, решил, что не стоит рисковать из-за светловолосого гринго? Я в гневе смотрю на беззвездное небо и отказываюсь молча молиться несуществующему богу.

   – Вот он! – Слова вонзаются в меня, как ножи. В начале проулка стоят двое мужчин и смотрят на нас.

   – Здорово, Пиноккио, – говорит более крупный и уродливый, насмешливо глядя на Ника. – У тебя неплохо получилось. Но теперь нам предстоит небольшая прогулка.

   Сзади них останавливается Панчо. Он с отчаянием показывает мне, что ему никак не удавалось завести старую колымагу. Я показываю парню жестом, чтобы он открыл дверь для пассажиров.

   – Попробуйте забраться в фургон, – шепчу я. – Я вам помогу.

   Как будто почувствовав, что сейчас нужно делать, Панчо внезапно несколько раз громко нажимает на сигнал. «Беги!» – говорю я, когда внимание охранников отвлекается. Ник пробежал мимо них уже полпути, и тут они снова оборачиваются. Их реакция оказывается недостаточно быстрой. Панчо уже открыл дверь, но одному из них удается схватить Ника за руку, когда тот пытается вскочить в фургон. Я бросаюсь вперед, и в этот момент я – Клаудио, столкнувшийся в поезде с хулиганами, издевавшимися над Эмили. Ярость стучит у меня в висках – вот они, вот они; они называют людей багажом; они хотят оставить маленькую девочку без отца. Я бросаюсь на того, кто пытается вытащить Ника из фургона, хватаю его сзади за горло, и мы оба катимся по земле. Я яростно бью его кулаками по голове. Он крякает и стонет – скорее от неожиданности, чем от боли. Дверь фургона захлопывается, но он не трогается.

   – Давай, Панчо! – кричу я и слышу тарахтение двигателя. Второй человек бросается на фургон, как бешеная собака. Он сначала пытается открыть дверь руками, а потом – сломать ее ударами кун-фу.

   – Вылезай из фургона, ты, дерьмо! – орет он, колотя по стеклу ладонью.

   Так он разобьет окно. Лежа на земле, я вижу бледное и перепуганное лицо Ника. Панчо все еще мучается с зажиганием, наконец двигатель заводится, и фургон набирает скорость. Один из охранников пытается догнать фургон, но ему это не удается. Скорее бы Панчо привел помощь, думаю я, но тут тот, с кем я боролся, встает и со злостью одергивает свой пиджак. Они поворачиваются и смотрят на меня, лежащего на земле, и тот, которого я колотил, качает головой.

   – На кой черт ты в это ввязался? – спрашивает он меня, и сквозь его ярость просвечивает искренние недоумение. Подходит новый охранник, тяжело дыша.

   – Где он? Вы его поймали?

   – Нет, потому что этот… – парень пинает меня ногой, – …долбаный идиот помог ему убежать.

   – Мне жаль, что я помешал вашим планам, – говорю я с чистейшим английским произношением, на которое только способен, и все еще задыхаясь от полученного удара по ребрам. – В свое оправдание я могу лишь сказать, что это было категорическим императивом.

   Я смотрю на трех стоящих надо мной мужчин и беззвездное небо за ними. Cielo mí cielito undo[94], я начинаю смеяться. Как все нелепо. Один из мужчин облизывает губы. Danza de viento y juncal[95]. Они смотрят на лежащего на земле и смеющегося человека, о котором ничего не знают. От моего смеха их злость становится еще больше. Я все еще вижу замешательство в глазах того, которого я колотил. Никто обо мне ничего не знает, даже журналист, которому я только что помог бежать. Prenda de los Tupamaros[96]. Они подходят ко мне ближе, и один достает что-то из кармана. Она для вас больше не досягаема, вы не можете ей навредить: она в безопасности. Я трясусь от хохота. Я не вижу их глаз, они пусты, а мои глаза полны света. Flor de…[97]

Недостающие детали

   – Конечно, дорогой, ты можешь пожить в этом доме неделю. – Мать Ника снова наполнила бокалы вином. Они сидели в саду Чолк-Фарма под палящим солнцем. – Ты тоже поедешь, Кейтлин?

   – Думаю, что нет, – ответила Кейтлин.

   Ник быстро взглянул на нее.

   – Но ты хотя бы приедешь? На выходные? – спросил он.

   – Возможно, – протянула Кейтлин, проведя пальцем по ободку бокала.

   – Итак, – сказала мать Ника, чокаясь с обоими, – за твое счастливое спасение. Ты уверен, что тебе следует писать эту статью?

   – Какая теперь разница? Они уже знают, кто я такой. – Ник пожал плечами и глотнул холодного вина. Он смотрел на большую пчелу, с жужжанием кружившую вокруг бархатистого ярко-красного тюльпана, слегка покачивавшегося на слабом ветру. Красный цветок напомнил ему платье, которое было на Джоан Салливан в первый раз, когда он ее увидел. Ник постарался выкинуть мысли о ней из головы.

   – А как себя чувствует тот человек, который тебе помог? Кейтлин сказала, что он попал в больницу.

   – Да. У него осложнения на почки. Очевидно, его подвергали пыткам – там, в Уругвае. Беднягу ведь сильно успели избить до прибытия полиции. Он еще некоторое время пролежит в больнице.

   Ник почувствовал, как у него на глаза навертываются слезы. Его мать неодобрительно покачала головой.

   – А тем, кто это сделал, предъявят какое-нибудь обвинение?

   Ник иронически улыбнулся.

   – Кто его знает! Если только какое-нибудь ерундовое. Главный злодей заявляет, что Орландо сам напал на него. И у него есть свидетели.

   – Кто такой Орландо?

   – Так зовут того человека, который мне помог.

   – Ты напишешь о нем? Это войдет в статью?

   – Я пока не решил, о чем писать.

   – Ники, не забудь навестить его и что-нибудь ему принести. Кейтлин, дорогая, напомни ему, хорошо? Он ведь такой невнимательный…

   Кейтлин улыбнулась и неопределенно кивнула.

   – Разумеется, я не забуду, – оборвал Ник раздраженно. – И я уже был у него несколько раз.

   – Пожалуйста, не разговаривай со мной в таком тоне, Николас, – холодно произнесла мать.

   – Извини, – он взял ее за руку. – И большое спасибо за дом. Мне нужно немного покоя и тишины, чтобы как следует собраться с мыслями. Я скоро начну работать над той новой программой…

   – Это о Восточной Европе? По-моему, очень интересно. Мы с твоим отцом были в Москве, ты помнишь? Конечно, теперь там все переменилось. Кейтлин, дорогая, ты мне окажешь большую любезность, если принесешь мои солнечные очки… Они на посудомоечной машине.

   Когда Кейтлин послушно ушла, миссис Джордан повернулась к Нику:

   – С Кейтлин все в порядке? Она выглядит очень подавленной. Вы не поссорились?

   Ник покачал головой.

   – Нет, что ты.

   Он не лгал, но и не говорил всей правды. У них снова возникли нелады, но теперь они не ссорились, а все больше отдалялись друг от друга. Однажды Кейтлин не пришла ночевать. Когда Ник спросил, где она была, Кейтлин ответила, что осталась у подруги, потому что было слишком поздно. После этого она пошла в ванную и оставалась там около часа.

   – Ну хорошо, – сказала его мать, глядя из-под сложенной козырьком руки. – Я бы так не хотела, чтобы между вами что-нибудь произошло. Кейтлин – просто сокровище.

   Оба смотрели, как та возвращается, держа в руке солнечные очки миссис Джордан. Она улыбнулась обоим и протянула очки матери Ника.

   – А как твоя программа о профсоюзном деятеле? Мы получили утром открытку с извещением, но я не посмотрела на дату. Похоже, будет интересно. Когда она выходит?

   – Через две недели.

   – Ну что ж… – Миссис Джордан ласково посмотрела на сына. – Ты говорил, что очень занят?


   Ник свернул с дороги перед Ипсвичем и поехал маленькими улочками в сторону загородного дома своих родителей. Был чудесный теплый вечер, и ему очень хотелось остановиться и посидеть с кружкой пива в каком-нибудь из придорожных пабов. Когда он прощался с Кейтлин, то крепко обнял ее и подумал, что эта неделя станет самым серьезным испытанием их отношений за все время. Садясь в машину, он посмотрел наверх и увидел, что она стоит у окна, как раньше, когда встречала его, услышав шум остановившегося рядом с домом такси.

   Ник хотел до отъезда переговорить с Джорджем Ламиди, но его мобильный телефон был отключен. Джордж приезжал к нему после той ночи в клубе «Саблайм». Ник очень беспокоился за НВ, но каждый раз, когда он спрашивал о нем Джорджа, тот старался уйти от ответа.

   – Это его работа, – выпалил Джордж наконец, когда Ник стал возмущаться предательством Кинча. – Полицейский тут ни при чем. Это все Тревор. Я с ним говорил. Он признался, что донес на тебя. Поэтому его и не было, когда ты приехал. С ним ничего не сделали. Он, подлец, предал нас.

   – Что? Тревор? Но зачем? Что я ему сделал плохого?

   Джордж поднял брови.

   – Ну, он много чего наговорил, я до конца не понял. Тревор сказал, что ты хотел провести расследование и при этом остаться в стороне. Похоже, это его бесило. Так что отчасти, я думаю, он не хотел, чтобы ты ушел целым. Мне кажется, что сперва он не хотел тебе зла, просто тут сыграла роль эта девушка…

   – Какая девушка?

   – Я думаю, ты знаешь – какая, – спокойно сказал Джордж.

   – Джоан? Между ними что-то было? Тревор положил на нее глаз?

   – Кто их разберет. Тревор сказал, что у нее могли случиться неприятности. И он не хотел, чтобы это произошло. Думаю, что она ему нравится. А ты сделал что-то, сильно его огорчившее. Я не хочу в этом разбираться, так и сказал ему Тревор всегда хорошо ко мне относился. Он мне, конечно, не друг, но я никак не предполагал, что он так меня подведет.

   Что-то в тоне Джорджа слегка обеспокоило Ника. Возмутительное предательство НВ того как будто не слишком огорчало: Джордж почти оправдывал Тревора.

   – Послушай, меня едва не отвезли в Эппинг, а уборщика избили до полусмерти, и все из-за чертовой ревности Тревора…

   Джордж мрачно посмотрел на него.

   – Я не сказал, что все случилось только из-за девушки. Я думаю, тут много причин. И дело не в том, что Тревор был ей увлечен, а в том, как ты вел себя – ему это не понравилось. В том числе и твое расследование.

   – Это расследование могло вызволить кое-кого из тюрьмы. Ты раньше что-нибудь рассказывал ему?

   – О чем?

   – О нас. О школе и прочем.

   Джордж выдержал его взгляд.

   – А что тебя так беспокоит из того, что я мог рассказать Тревору?

   Ник не мог заставить себя произнести эти слова, просто не мог их выговорить; они застряли у него в горле; озвученные, они звучали слишком страшно. Ник зло посмотрел на Джорджа; он не хотел унизить себя, подтвердив, что знал, о чем могли говорить Джордж и НВ и в чем его обвиняли. Джордж защитил его в школе, а Ник предал их дружбу. Наверно, НВ решил, что Ник может снова так поступить. Они молча смотрели друг другу в глаза, пока Джордж не нарушил наконец молчание.

   – Думаешь, Тревор не переживает? Он сделал это не ради какой-то своей выгоды. И ты ему поначалу понравился.

   – Ты рассказал ему, что произошло? Как я выбрался оттуда? Про уборщика?

   Джордж кивнул.

   – Ну и что?

   – Он рассмеялся. Тревор долго смеялся. Вот и все.

   – Не думаю, что Орландо все это показалось очень смешным, – возразил Ник, понимая, что это лишь неловкая попытка защититься.

   – Тревор смеялся вовсе не над Орландо, – сказал Джордж.


   Ник остановился у дома и открыл входную дверь. Было прохладно и слегка попахивало плесенью: что-то испортилось в холодильнике. Он оставил входную дверь открытой, чтобы проветрить дом. Затем принес из машины свою сумку и коробку с продуктами; там было два блока сигарет, немного вина и бутылка виски. Ник зажег сигарету, налил в стакан виски и вышел на крыльцо, отмахиваясь от кружившей над головой мошкары. В соседнем саду девушка делала стойку на руках и «колесо», как его сестра в детстве.

   Ник подумал об Орландо, которого они с Розой навестили в больнице в начале недели. Орландо отмел его выражения признательности; он выглядел спокойным и счастливым. Затем приехал сын Орландо, и Ник с удивлением отметил, что это серьезный и почти напыщенный молодой человек, в маленьких круглых очках, со лбом как у отца и с ноутбуком в дорожной сумке. Вместе с ним была рыжеволосая девушка, которая довольно нервно без умолку болтала, неодобрительно наблюдая за тем, как Орландо с жадностью поглощал булочку с бифштексом, принесенную ему на обед.

   – Я буду приносить вам настоящую еду, – заявила она, и сын Орландо впервые рассмеялся, глядя на упавшего духом отца.

   Когда они уходили из больницы, Ник сказал сыну Орландо что-то насчет того, что для него сделал его отец и как он ему благодарен. Молодой человек повернулся к Нику и ответил почти страстно, как будто кто-то утверждал обратное:

   – У меня просто замечательный отец! Он всегда таким был!

   Ник смотрел вслед сыну Орландо и его девушке, шедшим по коридору. Перед тем как исчезнуть во вращающихся дверях, девушка просунула свою ладонь в его и стала игриво раскачивать руку, как бы приводя юношу в хорошее настроение.

   Ник загасил сигарету о ступеньку. Девушку, крутившую в саду «колесо», позвали пить чай, и она побежала домой; ее смех звенел в наполненном мошкарой воздухе, а вокруг ее ног кружилась и добродушно тявкала маленькая собачонка. Ник встал, потянулся и побрел в гостиную, где вынул из сумки ноутбук и поставил его на большой обеденный стол. С чего лучше начать? Ник вспомнил стоящую перед ним Джоан Салливан, миссис Клеменс, кутающаюся в кофту, Кинча с его холодной неприязнью. Перед его мысленным взором предстали смеющийся НВ и лицо Орландо, покрытое синяками. Ник вернулся в воспоминаниях к дням детства – вот они с Джорджем Ламиди круг за кругом катаются на роликах, вперед лицом и вперед спиной, иногда сталкиваясь, падая на землю и пытаясь подняться, чтобы лететь дальше. Он вздохнул, подумав о том, как они изменились и сколько времени прошло с той поры, когда он стоял, уперев руки в бока, и смотрел на валявшегося на спине и смеявшегося четырнадцатилетнего Джорджа.

   Ник встал и снова наполнил стакан. Он посмотрел на телефон и вдруг, схватив его, стал звонить в свою квартиру в Лондоне. Щелкнул автоответчик, и он услышал отрывистый голос Кейтлин: «Нас нет дома. Оставьте сообщение». Когда пискнул гудок. Ник заколебался, а потом пробормотал: «Это я. Пожалуйста, позвони мне». Он положил трубку на место и снова уставился на чистый экран компьютера. Всегда существовал некоторый разрыв между тем, что он знал, и тем, что требовалось для статьи, между правдой и ее представлением. И еще оставались вещи, которые были ему неизвестны, связи, которые он не проследил, полуправда и белые пятна. «Думай о том, для кого ты пишешь», – прозвучал у него в голове голос их главного редактора.

   И Ник написал: «Это рассказ о клубах, наркотиках и убийстве». Сделал паузу и некоторое время разглядывал текст. Затем продолжил: «Это также рассказ о предательстве». Он остановился, снова потер руки, зажег сигарету и начал работать.

Серебряная река

   Я помню одну песню о реке. Думаю, что это стихотворение, положенное на музыку. Там говорится, как кто-то бродит по берегу и думает о том, что река спускается с гор чистой и поющей, а затем, стиснутая берегами, становится мутной и замкнутой. В конце концов река исчезает из виду, как мечты поэта. И только когда ее воды становятся солеными при впадении в море, она начинает чувствовать, как к ней возвращается свобода. Я думаю, что религиозный символизм довольно очевиден, но стихотворение мне все равно нравится.

   Я лежу на больничной койке уже несколько недель. Многие приходят навестить меня – земляк-сослуживец принес бутылку виски и рассказал, что судья сломал ему нос во время последнего футбольного турнира; Панчо постоянно приносит запасные пижамы и сэндвичи вместо больничной еды. Я открываю их, смотрю на кусочки зеленых и красных овощей в маргарине и прошу сестру раздать сэндвичи в палате. Журналист Ник тоже приходит навестить меня вместе с маленькой дочерью. Она нарисовала мне фломастерами свою кошку. «Моя бабушка тоже в больнице», – грустно сообщает малышка. Однажды Ник столкнулся здесь с моим сыном, и странно было видеть вместе этих молодых людей, несколько настороженно относящихся друг к другу, – специалиста по компьютерам и журналиста. Никто не выбирает себе эпоху, в которой живет; никто не может изменить обстоятельства своего рождения, но я рад, что увидел иные времена, хотя жаль, что моя молодость прошла.

   Полученные мной удары обострили некоторые прежние раны, поэтому мне придется провести здесь некоторое время, против чего я, честно говоря, не возражаю. Думаю, что пора кое-что изменить в жизни и расстаться со шваброй навсегда.

   В теплые дни я дремлю перед телевизором, и беспорядки в Индонезии перемешиваются с моими фантазиями. Ya viene Jakarta[98], – писали контрреволюционеры двадцать пять лет назад на стенах домов Сантьяго, словно в жестокую насмешку над надвигающимися пытками. Теперь в столице Индонезии черный дым вздымается над мерцающими зданиями, поднявшимися над телами погибших коммунистов, и студенты вставляют цветы в стволы ружей, как они это делали в другую эпоху, в те времена, когда я был молод, черноволос и полон надежд.

   Я вижу в своих снах, как теплые воздушные потоки занесли в мою комнату стрекозу; она парит надо мной, зависнув на своих шелестящих крылышках. И вижу Сильвию; мы с ней на пляже в Пунта-дель-Дьябло ищем ее первую любовь – ее двоюродного брата, унесенного в море приливом. Сильвия вглядывается в горизонт, а потом поворачивается ко мне и улыбается; улыбается так, как когда-то давным-давно, когда мы познакомились с ней в тесной квартирке, заполненной молодыми людьми. Прежде чем появятся другие знакомые и страшные образы, я просыпаюсь и вижу, что около моей постели сидят и ссорятся Клаудио и Эмили.

   – В хрустящем картофеле с беконом нет никакого мяса, это лишь приправа, так что замолчи и оставь меня в покое, – говорит Клаудио, который держит в руках пакетик с чипсами, готовясь его открыть.

   – Не в этом дело, – шипит Эмили. – И вообще, т-с-с, твой отец спит.

   Я открываю глаза и улыбаюсь своим детям – Клаудио, моему любимому угрюмому сыну, который любил гоняться за газетами на крыше нашего дома в Монтевидео, и Эмили с ее нежными рыжими локонами, ее вегетарианством и добротой. Я улыбаюсь и чувствую холодок вдоль спины, потому что знаю, что на каждого Сухарто, Астиса и Пиночета, на каждого бездушного садиста, припадающего на колено и стреляющего по бегущему ребенку, есть другие, всегда найдутся другие, всегда будут другие. Я знаю, что река сходит с гор чистой и певучей, даже если она рассказывает нам о своем горьком долготерпении. Я снова закрываю глаза и слушаю шепот и смех детей у моей кровати, и я не вижу ни реки, окруженной врагами, ни реки, мрачные воды которой полны трупов. Вместо этого я вижу великую серебряную реку, сверкающую на ветру, колышущем ее поверхность. Воды этой реки солоны, да, ее глубокие воды солоны, но она вьется и переливается, как будто тысячи ослепительных зеркал вращаются, отражая солнечный свет, и течет навстречу своей свободе прямо в открытое море.

От автора

   Как всегда, я прежде всего хочу выразить особую признательность и благодарность Россане.

   Многие помогали мне написать этот роман своим содействием или просто советами. Мою благодарность заслужили также: Харри Ленсдаун, Хавьер Аурет, Ники Джонсон, Рашель Зидер, Элисон и Лидия Ричардс, Вивьен Бредфорд, Эрнесто, Хуан и Соня Леаль, Эрнесто Леаль-старший, Соня Риквейме, Луиза Филипс, Саймон Хинтон, Андреа Пурсель.

   История Орландо и Сильвии вымышлена, но основана на реальных событиях, подобное случалось с тысячами людей. Существует обширная литература, описывающая происходившее на юге Латинской Америки, с многочисленными личными свидетельствами, оказавшими влияние на мой роман. Описание в книге некоторых событий основано на рассказах о роли Харальда Эдельстама в освобождении заключенных на Национальном стадионе и свидетельствах очевидцев военного переворота в Чили, взятых из издания «Буря над Чили» под редакцией Сэмюэла Чавки. Рассказы об этом уругвайцев, выпущенных со стадиона, можно также найти в книге «Chile Roto: Uruguayan en Chile»[99], которую написали Элеутерио Фернандес Уйдобро и Грасиела Хорхе. Там же захватывающе рассказывается о жизни уругвайцев в годы правления Альенде. Сведения об основной деятельности тупамарос в начале 1970-х взяты из «Учебника по истории Уругвая 1903–1990 годов» Бенджамина Нухема. Рассказ о положении в Аргентине после военного переворота и случай с Дагмар Хагелин можно найти в книге «Пропавшие без вести: голоса тайной войны» под редакцией Джона Симпсона и Джаны Беннет.


Примичания

Примечания

1

   Популярный в 1960-1970-е годы наркотик, при вдыхании паров действует как афродизиак. – Здесь и далее примеч. ред.

2

   Сорт французского шампанского.

3

   Шутливое слияние названий двух знаменитых университетов: Кембриджа и Оксфорда.

4

   Спасайся кто может (фр.).

5

   Район каменноугольной и железообрабатывающей промышленности в графствах Стаффордшир и Уоркшир.

6

   Один из самых сложных и глубоких романов великого англо-американского писателя Генри Джеймса (1843–1916), который автор считал вершиной своего творчества.

7

   В Лондоне на многих станциях метро отсутствуют эскалаторы; их заменяют огромные лифты-подъемники, вместимостью приблизительно на 50 человек.

8

   Мое прекрасное небо (исп.).

9

   Восточная Республика Уругвай (исп.).

10

   Серебряная река (исп.).

11

   Plate [pleit] – тарелка (англ.).

12

   Тупак Амару (1514–1572) – руководитель борьбы индейцев против испанских завоевателей с целью восстановления государства инков. Имя легендарного Тупака Амару принял также X. К. Кондорканки (ок. 1740–1781), глава крупнейшего восстания индейцев в Перу (1780–1783).

13

   Касик – индейский вождь в Мексике и Центральной Америке.

14

   Национально-освободительное движение (исп.).

15

   Подпольные клички – Смуглый (El Negro), Голубка (La Paloma), Поджарый (El Flaco), Чайка (La Gaviota) (исп.).

16

   Бедный Панчо (исп.) – герой фольклора, приблизительно то же самое, что у русских Иванушка-дурачок.

17

   Еще бы, такой красавец! (исп.)

18

   Девчушка (исп.).

19

   Вертеть хвостиком (исп.).

20

   «Ах, Софи, коварная изменница, разбивающая сердца! Почему ты не возвращаешься к своему бедному Панчито?» (исп.).

21

   Этот уругвайский старейшина – патриарх, прародитель тупамарос (исп.).

22

   Сквернословие (исп.).

23

   Жареное мясо (исп.).

24


О, мое прекрасное небо,
Я станцую под тобой танец ветра и тростника,
Укрась же тупамарос
Цветком с Восточного побережья (исп.).

25

   Кафе, где к блюдам подают различные соусы и приправы (От исп. «salsa» – соус).

26

   Красная зона (исп.).

27

   Барашек (исп.).

28

   И все в полусвете, и все в полумраке (исп.).

29

   Глянцевый мужской журнал, посвященный сексу и культуризму.

30

   В 1965 году сын яванского крестьянина генерал Сухарто сверг индонезийское прокоммунистическое правительство. В результате было убито около полумиллиона человек. Коммунистам и членам левых партий разбивали головы бамбуковыми палками.

31

   Матэ (исп.) – парагвайский чай.

32

   Квартал с многоэтажными домами (исп.).

33

   Набережные (исп.).

34

   Суп из морских ракушек (исп.).

35


Все проходит,
Зима сменяет лето,
А очень скоро
Сменится и правительство (исп.).

36

   Площадь Конституции (исп.).

37

   Альенде, Альенде, народ защитит тебя! (исп.).

38

   Завоеватели, конкистадоры (исп.).

39

   Группа Личных Друзей (исп.).

40

   Добро пожаловать (исп.).

41

   Партизаны (исп.).

42

   Ежегодная премия, по завещанию американского издателя Джозефа Пулитцера (1847–1911), вручающаяся журналистам, путешественникам-исследователям и т. д.

43

   Построенное в 1991 году в портовом районе административное здание высотой 244 м.

44

   Гигантский концертно-выставочный комплекс, построенный на нулевом меридиане специально к празднованию Миллениума. Дизайн всех четырнадцати секций создан компьютерными системами.

45

   Синдром Жилль ла Туретта характеризуется, в частности, неудержимым непроизвольным сквернословием.

46

   Образ из рассказа Э. А. По «Бес противоречия» (1845). К. Д. Бальмонт перевел рассказ на русский язык под названием «Демон извращенности».

47

   Блондин (исп.).

48

   Ты погубила меня, изменница (исп.).

49

   Прислуга (исп.).

50

   Пропавшие без вести (исп.).

51

   Аттракцион «Суперсамолеты» (исп.).

52

   Женщина-доктор наук (исп.).

53

   Козленок (исп.).

54

   Набережные (исп.).

55

   Изменница (исп.).

56

   Густые сладкие ликеры, по консистенции напоминающие мастику (исп.).

57

   Мама, мамочка, прошу тебя, любимая! Мама, мамочка, услышь меня, мама! (исп.).

58

   Детектив, персонаж знаменитого сериала с Питером Фальком в заглавной роли. Первый выпуск вышел на экраны в 1968 году.

59

   Привет, красотка (исп.).

60

   Пока, любовь моя (исп.).

61

   Детская песенка, известная в исполнении Харри Макклинтока.

62

   Существующий порядок вещей (лат.).

63

   Тупамарос! Друзья! Мы идем той же дорогой… (исп.).

64

   Суп рататуй (исп.).

65

   Укрась же тупамарос цветком с Восточного побережья (исп.).

66

   Диверсионно-десантный отряд (исп.).

67

   Блюда из козленка (исп.).

68

   Набережные (исп.).

69


Мы сделаем так,
Чтобы кровь погибших не была пролита напрасно,
Мы сделаем так,
Чтобы эта кровь породила новых тупамарос.


Одного только слова «товарищ» – мало,
И ни один порабощенный народ
Никогда не освободится от ига,
Если в руках у него не будет оружия (исп.).

70

   Баклажан (исп.).

71

   Злодейка (исп.).

72

   Разбита на осколки (исп.).

73

   Один из ста самых популярных английских фильмов (1970, реж. Лайонел Джеффрис).

74

   Крупная торговая сеть в Великобритании, занимающаяся, в частности, продажей полиграфической продукции.

75

   Заглавный герой телевизионного сериала (1973–1978) о работе нью-йоркской полиции. Роль грека Тео Коджака сыграл Телли Савалас.

76

   До чего же омерзительны иногда бывают англичане (исп.).

77

   О, мое прекрасное небо (исп.).

80

   Ночью Монтевидео спокоен и неспокоен… (исп.).

81

   Убегают партизаны один за другим из тюрьмы… (исп.).

82

   Дело по обвинению шести жителей Бирмингема в совершении теракта в 1974 г. (21 человек погиб, 162 ранено). Обвиняемые были приговорены к пожизненному заключению, судья получил титул лорда. Дело пересматривалось в различных инстанциях более 10 раз. В марте 1991-го члены «шестерки» освобождены, т. к. апелляционный суд признал доказательства ненадежными и недостаточными. Бомбы были взорваны террористами ИРА.

83

   Истина и справедливость (исп.).

84

   Роберт Фредерик Челси (Бобби) Мур (1941–1993), знаменитейший английский футболист, выходец из социальных низов, благодаря своим спортивным достижениям, принятый при британском королевском дворе.

85

   Chick (англ.) – цыпленок, птенчик.

86

   Блондин (исп.).

87

   Жаркое (исп.).

88

   Баклажан (исп.).

89

   Колбасы (исп.).

90

   Сукин сын (исп.).

91

   Понял, приятель? (искаж. исп.)

92

   Давай же, болван, пошевеливайся! (исп.).

93

   Убегают тупамарос один за другим из тюрьмы (исп.).

94

   О мое прекрасное небо (исп.).

95

   Я станцую под тобой танец ветра и тростника (исп.).

96

   Укрась же тупамарос (исп.).

97

   Цветком с… (исп.).

98

   Джакарта близится (исп.).

99

   «Чилийский переворот: уругвайцы в Чили» (исп.).