Путешествие вокруг моего черепа

Фридеш Каринти

Аннотация

   Фридеш Каринти (1887–1938) – один из самых популярных венгерских писателей XX века.

   Писатель вздумал рассказать о некоем событии, которое может произойти с каждым, пользуясь тем исключительным преимуществом, что в данном случае оно произошло как раз с ним.




Фридеш Каринти
Путешествие вокруг моего черепа

   Присовокупляя свою книгу к легендам и мифам, я посвящаю ее благородной, истинной науке, которая никогда не оказывалась столь нетерпима по отношению к суеверию, сколь суеверие – по отношению к ней.


Предисловие,
где я первым делом постараюсь объяснить, чего ради выкладываю читателю все перипетии этой злополучной истории

   Но с другой стороны и главным образом мне необходимо как-то истолковать тот факт, что я вынужден оправдываться в естественном и самоочевидном поступке, а именно: писатель вздумал рассказать о некоем событии, которое может произойти с каждым, пользуясь тем исключительным преимуществом, что в данном случае оно произошло как раз с ним. Прежде всего расквитаемся с уймой оправдывающих обстоятельств, скопившихся по последнему поводу. Я вынужден возвратиться к этому вопросу, наученный горьким опытом последних недель: в разговорах с собратьями по перу и с редакторами неоднократно возникал вопрос, – правильно и разумно ли со стороны весьма известного писателя избирать литературной темой собственные переживания, к тому же и без того известные читателю, а стало быть, утратившие свою заманчивость и актуальность. Что касается разумности… то я, знаете ли, не считаю, будто в нашем писательском деле все правильно, что разумно. В подобном подходе – с опаской да с оглядкой – на мой взгляд, чересчур много от литературной политики.

   В обычные времена, когда не приходилось вести столь ожесточенную борьбу, чтобы утвердиться в литературе и закрепить за собой достигнутые позиции, читатель узнавал от писателя то, что его интересует, а не наоборот. Возможно, спрос был больше? Но ведь в нашей профессии не проявляется с такой очевидностью важнейший экономический закон, и именно поэтому лишен смысла коммерческий подход, именуемый эффектным термином «литературной политики». Вот я и предпочитаю с легкостью отмахнуться от всех этих осторожных рассуждений на тему, прилично или не прилично (выгодно или не выгодно) писателю, который не только тешит публику лирическими стихами, но и заставляет прислушиваться к своим общественной значимости мыслям, избирать себя героем романа – романа в высшей степени фантастического и созданного самой действительностью. Помимо соображений приличия и выгоды – и в этом главное мое самооправдание – мне действительно пришлось, преодолеть немалое внутреннее сопротивление, прежде чем я решил взяться за описание своей стокгольмской авантюры. Ведь если даже я и не стал скрупулезно доискиваться, чего от меня ждут другие, то, поверьте я крепко раздумываю над тем, чего я жду от самого себя.

   Одно ясно наверняка: я ожидаю большего, нежели требуется от нас для откровенного обнажения собственной жизни. Мне так много следовало бы написать, используя накопленные наблюдения о внешнем мире, а в особенности сейчас, когда я получил отсрочку для приведения в порядок неоконченных дел! И если уж у нас зашла речь о людях как предмете литературных изысканий, то на свете столько людей куда более интересных, чем я. Эти соображения, вынесенные на суд моего трезвого рассудка, казались гораздо важнее и настоятельнее, нежели сугубо личная исповедь. Но тут вступило в силу одно весьма необычное явление, на которое я, признаться, не рассчитывал. Оказалось – а я никогда раньше не предполагал это в такой степени, – что быть писателем совсем не легкая штука: это не только титул, но и тяжкая кабала, внутреннее побуждение, способное в решающем случае проявить себя вопреки нашей воле. Я вовсе не собирался заниматься своей пресловутой болезнью уже хотя бы потому, что человек, как известно, стремится поскорее забыть неприятное и опасное переживание, оставшееся позади. Человек – да, но не писатель! Жгучая потребность запечатлеть пережитое терзала меня подобно сопутствующей болезни, не излечившись от которой я не смогу окончательно избавиться и от основной.

   Recipe verbum[1] – вместо устных слов знахарского заговора письменное изложение служит снадобьем, эликсиром забвения в той удивительной аптеке, которую носит в своей душе несчастный художник пера. Судя по всему, я оказался прав, когда в одной из своих претенциозных рапсодий назвал жизнь писателя с момента его рождения и вплоть до последнего дня – вкупе с выпавшими на его долю любовью, муками и наслаждением, – учебным материалом, по которому после смерти ему придется держать экзамен перед некоей безвестной комиссией. Интуитивно – а сейчас в особенности отчетливо – я чувствую, что всегда, когда я описывал какое-либо переживание, меня заставлял браться за перо именно страх перед этим экзаменом; немало радости отравило мне, но и немало страданий смягчило потаенное внутреннее внимание, вынуждавшее меня не только пережить то, что происходит со мною, но и запечатлеть его для других. Сейчас, когда я в действительности переступил первые врата «Небесного репортажа» (разве не удивительно, что и сам-то этот роман я писал в то время, когда болезнь уже угнездилась во мне?), после возвращения оттуда я обнаруживаю в своей репортерской сумке целый ряд моментальных снимков: я должен проявить их, иначе всю жизнь мучился бы угрызениями совести, сознавая, что позволил пропасть среди них хотя бы одной такой фотографии, о реальном объекте которой прежде ничего не знал ни я сам, ни другие.


   Что же касается приличествующей скромности, каковая желает удержать меня от намерения заняться собственной персоной…

   Плевать я на нее хотел, на свою скромность. Однажды я уже высказал мысль о том, что скромным могу быть только я сам, но отнюдь не мое мнение; ему надлежит быть скромным в такой же малой степени, как сформулированному кротким и целомудренно-застенчивым Ньютоном знаменитому биному, выражающему самое что ни на есть нескромное мнение на свете, поскольку оно претендует на всеобщую значимость, или как рекламе лекарственного изобретения, призванного помочь людям.


   Судя по всему, это распространяется не только на наше мнение, но и на наши переживания, если они не просто личные, но человеческие.


   Итак, в дальнейшем предоставляю читателю самому судить, в какой степени удалось мне соблюсти – в противовес врожденной докторской деликатности – столь же врожденную неделикатность пациента.


   Ну, и еще одно напутствие.

   Вышеприведенные строки адресованы интеллигентному читателю, нижеследующие же – всем прочим, кто возьмет в руки эту книгу и по отношению к кому я также желаю быть предупредительным, не зная заранее, какой именно читательский слой окажется в большинстве.


   Хотя, по-моему, я достаточно ясно объяснил, почему принимаюсь за этот роман, сейчас все же признаюсь по совести: я никогда не решился бы на это, если бы час назад не прочел в одной газете крайне правого толка заметку, обвиняющую меня в том, что своей болезнью и будапештским визитом знаменитого нейрохирурга я делаю себе рекламу. Слишком дешевым трюком было бы смиренно попросить автора заметки проделать вслед за мною путешествие в Стокгольм, завершившееся операцией, дабы самолично убедиться, достаточно ли рентабельны затраты для обычной рекламы. На подобное обвинение можно реагировать двояким способом: или оставить его не замеченным, не удостоив ни единым словом, или же ответить целой книгой.


   Как видите, я предпочел последнее.


   Будапешт, 1936.

Незримые поезда

   В марте этого года – должно быть, в десятых числах – я полдничал в кафе «Централь» на Университетской площади, сидя на своем привычном месте за столиком у окна, откуда открывается вид на библиотеку и некое отделение банка. Вывеска над входом в банк крупными буквами кратко извещает, что перед нами всего лишь «Дочернее предприятие», – и я вот уже в который раз задумываюсь над тем, не истолкует ли превратно эту надпись неискушенный читатель, если к тому же фантазия его вращается в кругу семейных представлений; ведь проще простого спутать сие финансовое заведение с этаким благотворительным пансионом, где юных девиц воспитывают в почтении равно как к родителям, так и к будущему своему предназначению – материнству. Меня-то, конечно, не проведешь: я потерял мать, когда мне исполнилось шесть лет, и мачеха-жизнь рано научила меня отличать денежную состоятельность от народного образования.

   Теперь уж точно не припомнить, но подозреваю, что и в тот памятный день меня занимали скорее финансовые вопросы, а не забота о народном просвещении, долженствующая быть наипервейшей обязанностью публициста. Правда, обе эти стороны жизни вполне совместимы, в особенности для писателя. Ну, скажем, к примеру: я старался так и этак прикинуть, чем мне заняться в первую очередь – солидным исследованием о роли современного человека в обществе или настрочить трехактную пьесу, способную заполнить собою целый вечерний спектакль. В конце концов я решил сперва написать пьесу с тем, чтобы полученный от нее доход затем обеспечил мне возможность предаться научным изысканиям – не с кондачка и не наспех, а более продуманно и добросовестно, чем сочиняются пьесы.

   Приняв такое решение, я облегченно вздохнул. Конечно, и перед написанием пьесы необходимо проделать определенную подготовительную работу: переговорить с директором театра, посмотреть несколько новомодных постановок, сориентироваться в общей направленности сезона, при случае потолковать с актерами. Приспела пора и мне заделаться театральным драматургом, как ни крутись, от этого не уйти. Я уже решился позвонить Д., когда меня вдруг осенило, что Пиранделло начал свою карьеру в пятьдесят шесть лет, однако это не помешало ему снискать большой успех. Мне удалось вовремя перехватить официанта, по моему поручению направившегося было к телефонному аппарату; ну, милые мои, если и в пятьдесят шесть еще не поздно, то я преспокойно успею закончить разгадывание кроссворда, к которому едва приступил. А надо сказать, что вот уже несколько лет кряду я постоянно разгадываю кроссворд, который рае в неделю публикует одна из наших газет: это вошло у меня в привычку, стало моей кабалой, и стоит мне пропустить хоть раз, как вся неделя кажется мне несчастливой. А меж тем кроссворды эти причиняли мне немало досады, поскольку господин заведующий рубрикой (не имею чести лично быть знакомым с ним) под заголовком «Поговорка» каждую неделю включает в кроссворд – и по вертикали, и по горизонтали – очередной афоризм. Все они как на подбор – сплошь превосходные, сочные народные поговорки, беда лишь в том, что в языке их не существует. Видимо, издатель сочиняет сам и из скромности или же художнического снобизма приписывает их народу, вроде Кальмана Тали[2] с его пресловутыми «подлинными» балладами куруцев. У него встречаются, например, такие «поговорки»: «Бабьи слезы – что жменя проса», «Глаз с кривотою, а норов с привередою». Вот и извольте теперь себе представить, каково это разгадать в кроссворде присловье, которого сроду не слышал, да еще когда у тебя половины букв не хватает! Я уж подумывал о том, чтобы написать издателю разгневанное послание или прилюдно призвать его к ответу.

   Да, по всей вероятности, в тот момент меня обуревали подобные намерения, поскольку помню, до какой степени я был взвинчен. «Кто… пе… резви… неет и… дет!» – мыслимое ли дело из этих обрывков составить мало-мальски внятную поговорку? Не хочу обременять совесть своего коллеги предположением, будто бы и недуг-то мой, по сути, начался с того злополучного кроссворда (как выяснилось, болезнь возникла раньше), однако факт, что я готов был на стенку лезть от злости. Что это за чертовщина такая «…резви… неет и… дет»? Нет такой поговорки и быть не может! Я аж покраснел от усердия, пытаясь реконструировать сей фольклорный перл сомнительной подлинности.

   И в этот момент тронулись поезда. Точно, как по расписанию, в семь часов десять минут.

   Я удивленно вскинул голову. Что бы это значило?

   Послышался натужный, медленный скрип – так скрипят колеса локомотива, приходя в движение, – затем все нарастающий грохот, вот поезд проносится мимо меня, затем стук колес и гул постепенно, стихает: точь-в-точь как в песне бурлаков «Эй, ухнем!».

   Должно быть, грузовик проехал. Я возвращаюсь к расшифровке загадочной поговорки.

   Но не тут-то было: минуту спустя отправляется следующий поезд, в точно таком же темпе. Зашипел, трогаясь с места, локомотив, прогрохотали колеса и стихли вдали.

   Я раздраженно оборачиваюсь к окну, выходящему в переулок. С каких это пор тут стали ходить поезда? А может, это опробовали какое-то новое транспортное средство? В последний раз мне довелось видеть поезд на улицах Пешта в бытность мою семилетним мальчишкой: паровик ходил вдоль улицы Барош, где мы жили. С тех пор, насколько мне известно, в столице движутся лишь трамваи, да и то не по Университетской улице.

   Не иначе как промчалась лавина автомобилей.

   Я в третий раз вскинул голову и лишь на четвертом поезде сообразил, что у меня галлюцинация.


   Ярко выраженных галлюцинаций со мной никогда не случалось; понятно, что с этой первой я не сразу смог разобраться. Зачастую, еще со времен детства, со мной бывало, что я, сидя дома, а в особенности бродя по улице, слышал, как кто-то зовет меня по имени. Очень тихий, едва различимый голос шепчет: «Фрици!» – словно желая меня предостеречь; но чаще оставалось впечатление, будто меня окликает какой-то давний знакомец, стесняющийся своей бедности настолько, что не решается позвать громко, вслух. Да и голос казалось, вроде бы знакомый, вот только не знаю чей: кто-то из детской поры, забытый мною напрочь, какой-то дальний родственник – я считал его умершим, но он не умер, просто живет в нищете и скрывается, стыдясь этого, а сейчас ему необходимо спешно сообщить мне что-то, и после он опять тотчас же исчезнет. Поначалу я даже оборачивался на зов, но потом понял, что это проделки слуха, и подобные явления меня не тревожили; я знай себе шел дальше, не оборачиваясь, и даже свыкся, сроднился с загадочным голосом.

   Но на сей раз со мною происходило совсем другое.

   Звук был настойчивый, требовательный, сильный, – шум поезда причем настолько громкий, что заглушал реальные звуки; официант что-то говорит мне, а я не слышу.

   Исходит этот звук не из окружающего внешнего мира – с удивлением констатирую я.

   И как ни тщусь, а обнаружить источник звука не могу.

   Тогда, значит…

   Значит, он зарождается внутри меня, в моей голове.

   Поскольку никаких других симптомов я не ощущаю, то шум этот не нахожу тревожным – всего лишь странным и непривычным.

   Я убеждаюсь в том, что галлюцинирую. Однако с ума я не сошел, тотчас же добавляю я, иначе я не смог бы констатировать этот факт.

   Тут нарушение какого-то иного характера.

Узкопленочный фильм

   Ужинаю я дома; с января месяца мы с сынишкой ведем холостяцкую жизнь: его мать в Вене изучает фрейдизм и стажируется по части неврологии в клинике Вагнера-Яурегга. За ужином заходит разговор о начертательной геометрии и физике, и я в качестве примера упоминаю такой сложный механизм, как человеческая конструкция. Цини, будучи всего лишь пятиклассником, не замечает, что, пускаясь в рассуждения о природе и жизни, я нередко использую его в качестве подопытного кролика: небрежно, будто речь идет о материале, который ему предстоит усвоить в старших классах, я вперемежку с прописными школьными истинами подсовываю ему свои собственные теории, пока еще никому не известные, и пытаюсь опробовать их на нем. В данный момент его интересует механизм мышления, и я принимаюсь разглагольствовать об энграммах, о «проторенных» электрических путях в мозговом центре, об условных рефлексах и тут же – словно продолжаю говорить о вещах общеизвестных – сажусь на своего конька: теорию «автономной» деятельности человеческих органов. У каждого из наших органов в отдельности существуют свои специфические средства выражения, они умеют «говорить», нужно лишь понимать их язык. Приведя в пример самого себя, я выдаю за факт свое сокровенное желание (чем вам не аутизм?[3]): стоит только мне сосредоточиться и внимательно прислушаться к себе, и я с известной долей приближенности могу определить, в какой именно части мозга зарождается у меня та или иная мысль. Когда я произвожу подсчеты, забавляюсь игрой слов, разлагаю предмет или явление на составные части (то есть проделываю анализ), – то какие-то процессы происходят здесь, впереди, в лобной части мозга: музыкальное восприятие, чувства, страсти (любовные – думаю я при этом, но не произношу вслух) возникают в задней части черепа. Я тотчас решаю про себя сегодня же, перед сном, продолжить в постели свои эксперименты: вот уже который год я внушаю себе, будто упорной тренировкой можно научиться изнутри управлять мыслями, приводить в движение ганглии подобно тому, как атлет управляет своими мускулами, а пианист – пальцами. Эта идея пришла мне в голову еще годы назад как панацея против бессонницы: можно было бы засыпать без каких бы то ни было вспомогательных внешних средств, если бы удалось найти в воображаемом аппарате где-то поблизости от продолговатого мозга точку, мысленно нажав на которую ничего не стоило бы выключить весь центр, приподнять его над реальностью с помощью этакой Архимедовой спирали. Цини надоело выслушивать мои умствования, он переводит разговор на водное поло и сообщает, что занял первое место по прыжкам в высоту. Скромно, однако же не без некоторого хвастовства (скромничать теперь было бы с моей стороны нахальством; «Вам пока еще нечего скромничать», – одернул Ошват[4] некоего начинающего поэта) я упоминаю о своих спортивных достижениях в молодости и в связи с этим замечаю, что со времен скарлатины, которую я перенес в детстве, я ни разу ничем не болел (аппендицит не в счет). Разумеется, я втайне надеюсь снискать этим уважение Цини.

   Мимолетным воспоминанием проскальзывают сегодняшние поезда, но я сразу же и забываю о них.


   С утра уже к восьми ко мне являются за корректурой. Затем Денеш, мой секретарь, докладывает, что шкафчик для бумаг, который мне вчера посчастливилось приобрести по дешевке, надо отполировать, но лучше договориться об этом самолично, потому что мастера так и норовят обсчитать да надуть заказчика, а если я наведаюсь к ним собственной персоной, то, глядишь, и сделают за полцены. Я и в самом деле наведываюсь в мастерскую, разговариваю со столяром тоном доброжелательного превосходства, ввертывая просторечные выражения, как обычно при общении с людьми «из народа» однако моему самолюбию льстит, что мастер величает меня господином писателем, а стало быть, «признал» меня. Затем в кафе я наспех делаю наброски и к одиннадцати поспеваю в издательство, где мне предстоит составить сборник рассказов и подобрать название. Тут приходится как следует пораскинуть мозгами; я перелистываю оттиски, размышляя, какой бы рассказ поместить вначале, чтобы его названием озаглавить и всю книгу. Сперва выбор мой падает на рассказ под названием «Моя мать», но затем, и сам не знаю почему, я останавливаюсь на «Смеющихся больных», хотя этот вариант вовсе меня не устраивает. Помнится, когда мне попал в руки томик давних рассказов Костолани под названием «Больные», я еще тогда подумал, что писателю передовых убеждений подобают слова сильные и уверенные; не пристало нам на манер изнеженных импрессионистов блаженной предвоенной поры кичиться хворями, признавая тем самым, что искусство в какой-то мере является болезненным состоянием, тогда как оно совсем наоборот олицетворяет собою особую, более высокую степень здоровья. После издательства я прямиком направляюсь в редакцию просить тему для репортажа, в приемной мы сталкиваемся с Б. и обсуждаем, что все же недурно было бы осуществить серию обзоров; если начать по весне, то к будущему рождеству, глядишь, и раскачаемся. Вскрываю письмо от некоего литературного общества – меня приглашают прочесть лекцию. Я стараюсь подавить в себе угрызения совести: боже правый, сколько адресованных мне писем осталось без ответа, но сейчас не до того, непременно следует потолковать с директором театра, да и заручиться поддержкой министерства тоже не мешало бы, а кроме того, сегодня я должен раздобыть работу для Пали Сабадоша, мужа нашей домоправительницы Роэи. К двум часам я наконец добираюсь домой, Цини за обедом всю душу измотал мне из-за какого-то журфикса, еще чего выдумал сопляк, с этих-то пор! После обеда я слышу, как Пали, сынишка нашей экономки, восхитительный крепыш с сочным, палоцким выговором, только что поступивший в первый класс, усердно заучивает фразы по букварю. И тут вдруг слух мой улавливает слова: «Морицка читает, а Шамука пишет». Дай-ка на минуточку мне твою книгу. Прекрасный, новехонький букварь со множеством картинок. Но что это? Померещилось мне или же попросту народное просвещение у нас сделалось куда как либерально, а я проморгал это новшество? На одной из картинок изображена семья, сидящая за праздничным столом, и у всех до единого на голове шляпы. Под картинкой помещен стишок, озаглавленный «Седер».[5] Что же это за учебник такой интересный у тебя, Пали? Перелистываю в обратном порядке страницы, добираюсь до титула, и тут выясняется, что это учебник для еврейской церковной школы. Выспрашиваю Рози, а та, пожимая плечами, удивляется: она ничего знать не знает и ведать не ведает, пришла мальчонке пора учиться, она и определила его в школу, какая к дому поближе; школа опрятная, красивая, учительница такая добрая да славная, парень учится замечательно, круглый отличник, вот, правда, уроки закона божьего для католиков проводятся отдельно. Цини катается со смеху: выходит, Пали, ты еврейчонком заделался, отныне станем звать тебя Шмулем и изволь отращивать пейсы. Пали поначалу стойко отбивает нападки, но под конец разражается слезами: «Не хочу быть еврейчонком», – вопит он. Правда, вскоре успокаивается, шалит, катаясь по дивану, и когда я щекочу его, он давясь смехом, выкрикивает: «Эй, полегче, еврейских детей обижать не положено!» Однако же он хорошо информирован.


   Я ложусь вздремнуть, поскольку на четыре часа ко мне напросился некий молодой писатель: я, мол, должен сказать ему, есть ли у него талант и стоит ли ему заниматься литературой… Ну что ж, он узнает от меня, что талант у него есть, а посему пусть немедля кончает с литературными попытками, времена сейчас неблагоприятные. К пяти часам я решаю, что этот разговор можно перенести на завтрашнее утро, и отправляюсь в зоологический магазин, где уже несколько месяцев пытаюсь сторговаться насчет аквариума (или «антиквариума», как выражается Рози). Дорогой встречаю Лаци Фодора, превосходного драматурга, он что-то рассказывает мне о спиритических явлениях, а я интересуюсь экранизацией одной из его пьес. И тут спохватываюсь, что к шести часам я обещал явиться на вечер клуба кинолюбителей, где в интимном кругу устраивается показ великолепных узкопленочных фильмов, отснятых как нашими, так и зарубежными членами клуба. Я – страстный поклонник этого жанра, ибо вижу в нем будущее кинематографа, возможность поистине индивидуального искусства. Члены клуба радостно встречают меня и тотчас запускают проектор, демонстрируется несколько фильмов, удостоенных премии, съемки и впрямь изумительные: незатейливые приключения на побережье Испании, утренняя прогулка мальчика по лесу, а затем некая символическая рапсодия.

   Ага, это обещает быть интересным! Фильм на медицинскую тему, отснятый американским любителем. Профессор Кушинг в своей бостонской клинике делает черепную операцию больному, страдающему эпилепсией Джексона. Смолоду я всяких операций насмотрелся, но такой мне видеть не доводилось, и я напряженно слежу за событиями на экране. У больного, привязанного к столу ремнями, видна лишь одна голова, и вот профессор начинает колдовать над нею: элегантными движениями прежде всего скальпирует ее, откидывая кожу к затылку, затем большим перфорационным сверлом продырявливает череп по кругу и снимает его с головы, будто шапку. Мозговую оболочку (она до того похожа на сетку для волос, что кажется неправдоподобной) хирург рассекает – изысканно, чисто и теперь видно, как студенистая масса мозга подрагивает и бултыхается в костной чаше. Профессор вежливо отступает в сторону чтобы не мешать работе кинооператора, поворачивается лицом к камере, улыбается в объектив. Я обращаюсь к зрителю слева, хладнокровно даю пояснения, дабы щегольнуть своей медицинской эрудицией. Но посреди фразы обнаруживаю, что говорю впустую: мой сосед потихоньку, на цыпочках, удалился из темного зала. Операция и впрямь чудовищная, хоть заснята не во всех подробностях; в зале нас осталось лишь пятеро, прочие не выдержали, я улыбаюсь с чувством собственного превосходства, смотрите, до чего закалены у меня нервы, – правда, меня с самого начала не отпускало подозрение что мы являемся жертвой мистификации, немыслимо представить чтобы живой человек лежал до такой степени неподвижно, наверняка профессор делает показательную операцию на покойнике, и подозрение мое подтверждается еще и тем, что крови почти нет. Но все равно от зрелища этого мороз по коже подирает, можно только гордиться стойкостью моего желудка и нервов, поистине я умею владеть собой, однажды мне удалось досмотреть до конца даже сцену массового повешения. Один из пятерки стойких (психоаналитик и к тому же мой почитатель), наклонясь вперед, шепотом напоминает мне о моей давней теории относительно анатомии человеческого разума. По его мнению, идея чисто символична, однако я мягко возражаю, что когда-нибудь это будет достижимо и в действительности, на что он с улыбкой замечает, что здесь имеется небольшое противоречие, ведь для того, чтобы, к примеру, кто-либо решился на подобную операцию, прежде понадобилось бы удалить из его мозга центр страха. Я оцениваю его шутку по достоинству, однако не смеюсь, поскольку в этот момент мне вспоминается мой несчастный друг Хаваш, которому было всего двадцать два года, когда он умер от какой-то опухоли мозга (тогда я впервые услышал о том, что и такая болезнь бывает), я помню его последние дни, помню его искривленное лицо паралитика и судорожные подергивания щеки, когда он пытался улыбнуться. Мурашки бегут у меня по спине точно так же, как и тогда, – что за удивительный, пылкий, восторженный был человек, что за яркий талант! Дико было сознавать в те дни, что в своем загубленном мозгу он унесет с собой не только собственную жизнь, но и тот мой облик, который с такой любовью и пониманием был создан его мозгом, срисован, списан с меня: как это ужасно, ведь вместе с ним отчасти умру и я, умру так унизительно и глупо! Есть ли смысл верить в себя и в других, если все обрывается так просто? Но затем я успокаиваю себя сохранившейся с детства и перешедшей в догму аксиомой, согласно которой подобный кошмар может случиться с кем угодно другим, но только не со мной.

   Однако в семь часов и на том же месте, в кафе, с точностью минута в минуту, как и вчера, опять тронулись поезда.


   Теперь я уже не поворачиваюсь к окну, зная, что шум, отдающийся в барабанных перепонках, рождается внутри меня.

   Воспроизводя в памяти тот вечер, я в полном изумлении спрашиваю самого себя, как могло случиться, что впечатление от увиденного фильма не связывалось у меня с этим странным симптомом, с громким стуком, причиной которого (теперь-то я знаю) явилась учащенная пульсация артерии, носящей название carotis. Мне и в голову не пришло усмотреть в этом какую бы то ни был параллель, и я, слегка раздосадованный, сразу же решил, что у меня что-то не в порядке с ухом, возможно, жировые отложения скопились в слуховом проходе. Такие вещи мне не по душе, я люблю чистоту, к своим частям тела, которые красивыми уж никак не назовешь, я отношусь со столь же болезненным тщеславием, как киноактер или молоденькая женщина. Только, конечно, у меня хватает ума не выказывать этого тщеславия перед другими, а для успокоения своего интеллектуального самолюбия, кое протестует против того, что в борьбе за существование тело свое я считаю не менее важным, чем душу, У меня также имеется наготове очередная обобщающая теория. Я измыслил, будто бы живая плоть повсюду в природе носит двойственный характер, одна из сторон которого сугубо внутренняя, поддерживающая жизнь, или, скажем так, сексуальная. В соответствии с этим каждый орган нашего тела предназначен для двоякой совершенно разной цели и задачи: глаза – это не только орган зрения, но и заманчивая драгоценность, неугасимая лампада, безудержно влекущая к себе людей другого пола; уши даны нам не только для того, чтобы слышать ими, но и нежно теребить их в порыве страсти, а рот для юного влюбленного – не верхнее отверстие пищеварительного тракта, а воплощенный поцелуй. Ярче всего эта тенденция проявляется на примере половых органов: ведь с целью экономии они во всем животном мире неразрывно связаны с органами, удаляющими окончательные последствия пищеварительного процесса.

   Всю жизнь я ретиво стремился разделять в себе эту двойственность, а потому наперекор тщеславию духовному (инстинкту самосохранения) позволил повиснуть на себе и плотскому тщеславию – балласту капризному, легко уязвимому и приносящему такие неисчислимые страдания.


   И в результате на другой день, отложив все дела, не доделанные накануне, я явился в клинику, к известному специалисту-ушнику. Скромный, симпатичный молодой человек принял меня крайне радушно, пригласил к себе в приемный кабинет, где у нас с ним завязалась беседа и на научные темы, и врач, видя, что меня это интересует, даже дал мне почитать главу из своего будущего труда. За милой беседой он вставил мне в нос обмотанную на конце ватой длинную проволоку, которая через Евстахиеву трубу проскочила в ухо. Стиснув зубы, чтобы не пикнуть, я делал вид, будто и не замечаю этой тортуры, а когда врач вытащил проволоку, я продолжил прерванную фразу. Под конец он мимоходом заметил, что у меня воспаление слухового прохода и этим вполне объяснимы мои галлюцинации. В свою очередь я как профессиональный юморист с ходу рассказал ему историю об одной своей знакомой, туговатой на ухо, которой рекомендовали полечиться по поводу нефрита, а она, не расслышав отправилась к специалисту по невритам; лечили ее успешно но при этом основная болезнь была запущена, и в результате бедняжка умерла из-за одной перепутанной буквы. Доктора очень позабавил этот мой экспромт на злобу дня.

Короткие недели и одно долгое мгновенье

   «У работящего человека дни коротки, а жизнь долга». Мне еще со школы полюбилась эта поговорка, хотя я всегда чувствовал, что она в корне не верна и, что хуже всего, ее даже не повернешь наоборот. Но в ней важно то, что она парадоксальна, сама себе противоречит, а стало быть, в поисках истины ведет в нужном направлении; ведь по опыту я знаю, что к истине можно подобраться лишь с противоположной стороны, поскольку само реальное бытие слагается из борьбы положительного и отрицательного. Факт остается фактом, что в течение последующих трех недель, вплоть до первого апреля, я упорно работал и много времени проводил в беготне, однако дни мои вовсе не были короткими, я усиленно размышлял и говорил без умолку, мною овладело какое-то беспокойное, изнурительное оживление. Смутное чувство, будто мне что-то нужно сделать, будто я что-то забыл и поэтому мне нужно вернуться, будто бы я упустил нечто столь важное, ради чего стоило бы появиться на свет божий, – это настойчивое, подстегивающее к действию побуждение проявлялось в моей жизни довольно часто, но с такой непререкаемостью и упорством – никогда. «Надо бы тебе защитить диссертацию», – язвительно повторял я про себя, вспоминая своего друга Имре, который однажды признался мне, что в решающие моменты его бурной и исполненной превратностей жизни в душе его всегда звучал голос, внушавший ему, что, пожалуй, все же стоило в свое время защитить диссертацию, как того желали его родители. Но мне-то что нужно сделать? В перепутанном мотке шелка я пытаюсь отыскать ниточку, потянув за которую можно было бы распутать весь моток. Я вечно успокаивал себя аргументом, что, мол, если уж цепочка действий мысленно выстроилась в моем мозгу, то за какое бы звено я ни ухватился, от этого придет в движение вся цепь. По этой причине, к примеру, я написал такое колоссальное количество статей вместо того, чтобы создать один-единственный роман в тысячу томов, как собирался в детстве.

   Один из приятелей-поэтов сформулировал эту мою черту так: я – в широком смысле – «ищу себя». Может, так оно и есть, но тогда кто он – этот «я сам», где мне отыскать его среди множества встречающихся на каждом шагу моих обличий, как узнать его среди прочих?


   Как-то раз поутру без всякой причины я забредаю на рынок – слоняюсь в проходах между прилавками, глазею на груды овощей и фруктов; лохани с капустой, бочки огурцов радуют взгляд нежными оттенками желтизны и зелени. Подобно дорогим брюссельским кружевам висят потроха перед мясными лавками, сырные горы так и подначивают червем пробиться сквозь них, прорыв себе тоннель; розоватая плоть разрезанных пополам сомов взбухает на влажных досках. Мне часто казалось, что в сущности я чревоугодник – достойный потомок одноклеточной амебы, которая захватывает в себя все что ни попадя. Странным образом на сей раз я не испытываю аппетита и даже изменяю своей излюбленной привычке пробовать предлагаемый товар.


   На следующий день я отправляюсь на бойню, убеждая себя при этом, будто бы собираюсь писать репортаж. Поспеваю к тому времени, когда забивают вола: тихонько мыча, он понуро жмется к стене, однако не выказывает сопротивления. Забойщик останавливается перед ним, расставив ноги и высоко подняв топор, а обреченный вол опускает глаза, словно стыдясь происходящего, однако смиряется с тем, что вынужден придерживаться заключенного с человеком уговора, согласно которому он отказывается от последних лет жизни ради того, чтобы первые годы провести без забот, без печалей на обильном пастбище. Топор опускается, и животное, тяжело ухнув, валится – точно груда тряпья или охапка одежды, из-под которой выдернули вешалку. Я ухожу в дурном настроении, и никакого репортажа на эту тему не пишу – душа не лежит.

   Ловлю себя на том, что проведываю давних знакомых, зачем-то повторно возвращаюсь в такие места, где и в первый-то раз чувствовал себя неуютно. Заказываю себе костюм, необычайно долго пререкаюсь с портным и в конце концов – пожертвовав задатком – отказываюсь от заказа.

   Однажды утром бог весть как попадаю на Керепешское кладбище, где усердно втолковываю директору, до какой степени я против сожжения умерших (газеты вновь подняли вопрос о крематории), считая это насилием; ведь мертвое тело не настолько мертво, как нам кажется, во всяком случае, кто решится утверждать, будто бы в нем нет никакой необходимости: я имею в виду не природный обмен, не азот, нужный для растений, но вдруг рано или поздно обнаружится, что нам самим, нашей душе или той неуловимой субстанции, которую мы так называем, важно, чтооы она разлагалась именно так, медленно и постепенно, как ей и положено, – ведь не исключено, что эфемерно нежная материя астральных тел формируется именно из этих останков. Всю дорогу домой я казнюсь от стыда: директор теперь небось думает обо мне, будто я мистик и оккультист, а я лишь хотел объяснить ему, что всему свой срок, и естественный темп явлений ускорять ни в коем случае не следует.

   Так и проходят дни. Время от времени я хожу лечить уши, поскольку поезда внутри как начали ходить, так и ходят с тех пор регулярно, отправляясь каждый божий день ровно в семь часов вечера, я уже приобвык и не слишком обращаю на них внимание, иногда меня это даже забавляет, и я не огорчаюсь, что явление это не прекращается. Что ж, пусть их едут, эти поезда, глядишь, куда-нибудь и приедут.

   Мы ужинаем у X. вместе с давним моим приятелем – известным поэтом и стилистом, и еще одним весьма занятным человеком – невропатологом, с которым я тут и познакомился. Приятель мой – добропорядочный солидный человек – в свои пятьдесят лет ухитрился влюбиться; романтически молчаливый, скрытный, он ведет себя, как во времена своей двадцатилетней юности, и даже лицом помолодел. После ужина мы выходим на улицу вдвоем с невропатологом. Я с завистью отзываюсь о нашем приятеле: еще бы, какую сенсацию вызвал он этой своей любовью, – и пораженный, узнаю, что он тяжело болен, у него серьезное органическое заболевание; однако на сей раз мне почему-то не приходит в голову привычная утешительная мысль, посетившая меня и во время просмотра узкопленочного фильма, – мысль о том, что со мной подобного случиться не может.

   С невропатологом – он к тому же занимается и психоанализом – мы заходим посидеть в небольшой ресторанчик. Пьем красное вино. Мой новый знакомец – на редкость интересная личность, необузданная душа, сплошь начиненный оригинальными мыслями и идеями: высокий, дородный, с крупной головой и округлой детской физиономией, он напоминает мне одного из романтических героев Томаса Манна. Одно время, говорит он, его весьма занимало то, что я пишу, да и сам я интересовал его с точки зрения аналитической, на этот счет у него есть свое индивидуальное представление. Я, в свою очередь, рассказываю ему, где только не перебывал за последнее время и чем только не занимался, словно желая подвести итог, а между тем я отнюдь не принадлежу к числу натур, обращенных к прошлому, я и поныне верю в безграничные возможности человека и являюсь противником фатализма. Он, улыбаясь, качает головой и заверяет меня, что одно не связано с другим, но при этом говорит обо мне, как о некоем давнем писателе, о котором можно вынести суждение, цитируя его же собственные слова. Я жалуюсь на поезда и участившиеся за последнее время головные боли. Он проявляет чрезвычайный интерес, задает мне какие-то загадочные вопросы, затем совершенно неожиданным образом – дерзкими скачками мысли на манер всех психоаналитиков – определяет «диагноз», смысл которого сводится к тому, что шум в ушах и головные боли тесно связаны с моим характером, заветными мечтами и разочарованиями, с моими детскими воспоминаниями и некоей новеллой о мусорном совке, написанной мною двадцать лет назад. Домой я возвращаюсь в хорошем настроении; не такая уж глупая штука этот психоанализ, думаю я не без некоторых угрызений совести, поскольку немало поизмывался над психоаналитиками; ведь по сути эти – с точки зрения несведущих людей – гротескные скачки от ассоциации к ассоциации и есть бережно-внимательное, точное описание болезни, и за ним не угнаться консервативному естествознанию, которое изучает лишь тело человека и проделывает с больным то же самое, что цыганки: под видом прогноза изрекает предсказания, если с человеком творится неладное; психоанализ никогда не впадает в подобную ошибку, его интересует лишь прошлое, а не будущее, которое так или иначе зависит от того, каковы намерения нашей непостижимой души. Тело, с точки зрения серьезного человека, – некое несущественное явление, рудимент, дурная одежка души.

   На следующий день, сидя в кафе пополудни, я все еще нахожусь под впечатлением этого разговора. Даже с детскими переживаниями и совком для мусора психоаналитик тоже в точку попал – вот ведь стоило мне чуть выговориться, и уже полегчало. Головные боли тоже постепенно отпустят; телесные недуги, разумеется, всегда вызываемые душевным состоянием, проходят сами собой, если причина их своевременно осознается нами. Повреждение нанесено моей душе, стоит залечить его, и все войдет в норму. Недурно было бы заняться психоанализом. «Иди в психоанализ, Офелия», – рекомендует современный Гамлет своей возлюбленной. Смотрите-ка, даже мой прежний юмор ко мне вернулся.


   И тут вдруг происходит нечто непостижимое.


   Зеркало напротив меня словно бы сдвинулось с места – не намного, всего на каких-то несколько сантиметров, да так и осталось. Это бы еще не беда, вполне мог произойти обман зрения вроде слуховых моих галлюцинаций. Но что это?

   Да, что это… такое непонятное… странное? Вернее, странно именно… даже не знаю, что… пожалуй, именно то и странно, что я никак не пойму смысл происходящего… и все же появилось нечто такое, чего еще никогда не было, вернее, не хватает чего-то такого, что существовало всегда, с тех пор, как я живу на свете и себя помню, просто я не привык обращать на это внимание. Поезда не грохочут, голова у меня не болит, да и вообще ничего не болит, сердце бьется нормально… зато…

   Зато все вокруг, включая меня самого, утратило надежность существования. Столики в кафе стоят по-прежнему, два каких-то господина идут через зал, передо мной на столе кувшин с водой, спичечница. Но все вокруг приобрело чудовищно призрачный и условный характер, словно бы случайно находится там, где оно есть, и с таким же успехом могло бы находиться и где-нибудь в другом месте. И уж вовсе невероятное: я не уверен, что и сам я нахожусь здесь, а то, что находится здесь, – это и есть я сам… а может, это кувшин с водой сидит здесь, на диванчике, а я вместо него стою на подносе. Вся окружающая обстановка, словно из-под нее выдернули почву, завертелась вдруг. У меня такое ощущение, будто я немедленно должен ухватиться. Но за что? За стол или за диванчик нельзя, они тоже кружатся, нет ни одной неподвижной точки… вот разве что только внутри, в мозгу, если удастся найти какой-то образ, воспоминание, какое-то сцепление связей, которое поможет мне узнать самого себя… Или хотя бы одно слово… «Какая-то ошибка… – судорожно пытаюсь я пробормотать… – Ошибка…»

   Ну же…

   В зеркале я вижу свое лицо, белое, как мел. Но ведь тогда…

   «Апоплексический удар», – пронзает меня мысль. Где-то лопнул сосуд. И я констатирую, что представлял себе это иначе. Я всегда слышал от других, да и сам повторял, насколько это проще и лучше чем долгая, мучительная болезнь: какой-то миг, и нет человека. Словно выстрел в голову. Выходит, я жестоко заблуждался. Если оно и верно, что все свершается за какой-то один миг, то этот миг тянется для меня дольше всей моей предыдущей жизни. Я пережил пока что всего лишь половину этого мгновения, и дожидаться последующей второй половины страшнее, чем осужденному, которого завтра утром должны повесить. Люди не умеют мерить время, существует одно-единственное измерение – скорость переживания, как в «Ускорении времени» Уэллса, где соответственно темпу чувств и впечатлений полгода равняются одной минуте.

   И кто это выдумал, будто удар – благо или во всяком случае лучше боли?! Да нет такой муки, которая превзошла бы мои мучения, а между тем я не испытываю никакой боли. На улице светит солнце, я вижу свет, и все же внутри, в голове у меня, все вдруг погружается во мрак. И мною владеет одно-единственное чувство: если во второй половине мгновения мне не удастся, ухватив себя за чуприну, удержаться на поверхности воды, то в следующий момент я уже не смогу больше управлять судном, не смогу распоряжаться миллионами частиц и клеточек, властелином и повелителем которых с момента своего рождения я являюсь. И весь этот взбунтовавшийся народец превратится в некую безвольную массу и, высвободясь из-под моей насильственной тирании, займет свое исходное, естественное и благоприятное положение в гравитационном пространстве.

   Или, выражаясь ясно и понятно: я тотчас сползу с сиденья и растянусь на полу.

   Тело мое, эта жалкая охапка тряпья, как материя придет в порядок, – но что будет со мной, утратившим свою власть повелителя?

   Жуть! Страшнее всякой инквизиторской дыбы. Эти слова я произношу с содроганием уже позднее, когда постепенно начинаю приходить в себя.

   Да, да, вне всяческого сомнения апоплексия на сей раз обошла меня стороной, однако я лишился еще одной иллюзии: я больше не мечтаю о такой смерти.

   Ощущение было препротивное. Или, может, беда в том, что в душе моей нет истинной веры? Ужасное, умопомрачительное чувство – сознавать, что я могу зацепиться лишь здесь, на этом берегу, а если он вдруг вздумает оползать подо мною, я окажусь бессилен перебросить крюк на тот берег: там я ничего не вижу.

   Нет, нет, тут дело в другом.

   До сих пор я обманывал себя, полагая, будто существует прошлое и будущее, их нет! Реальная действительность – всегда в настоящем, это один-единственный момент, длящийся вечно. Он не краткий и не долгий, момент, который существует сейчас, в данный миг, – он и есть единственная форма существования, и из этого заколдованного круга, из тюрьмы мгновения, убежать, спастись нельзя.

   Ведь момент моей смерти будет точно таким же моментом, как этот, теперешний, когда я, потрясенный пережитым, пытаюсь собраться с силами, – и свершится он в настоящем, а не в будущем, как я для самоуспокоения внушил себе. Ибо будущего нет, это всего лишь пустое слово.


   Врач, в кабинете которого я появляюсь полчаса спустя, даже не дает себе труда заняться осмотром. Я не успеваю изложить ему и половины симптомов, как он пренебрежительным жестом прерывает меня. Нет у вас, почтеннейший, ни воспаление слухового прохода, ни апоплексического удара; И от этого вашего кудесника, способного проникать в чужие души, тоже рекомендую держаться подальше. У вас типичное никотиновое отравление. Извольте немедленно выбросить все сигареты.

Страус прячет голову под крыло

   Взирая на события тех дней нынешними глазами, я нахожу свое поведение столь же странным и непостижимым, как, пожалуй, в период юношеской влюбленности. Как в ту пору, так и сейчас меня вращал вокруг себя некий силовой центр, а я не склонен был замечать эту превосходящую мои силенки мощную Силу притяжения, которая крутила меня с широким размахом, подобно праще, выпускающей камень. Тогда жизненный центр в виде Великого Инстинкта стремился притянуть меня к себе, теперь же (в данный момент мне абсолютно ясно) он хотел оттолкнуть меня по касательной – во мрак. Но притяжением и отталкиванием управляет один и тот же закон, и я, задиристая крохотная планета, судя по всему, опять вообразил себя свободным небесным телом, которое движется своим путем, повинуясь лишь внутреннему побуждению, независимо от космических систем. И как тогда, безумно вытаращив глаза, я мнил ворваться в один из кратеров и схватиться, сразиться с этой Силой, так и сейчас я думал, что Черный День не найдет меня, если я спрячу голову в песок.

   Мне было тринадцать лет, когда однажды у Сентэндре я вздумал переплыть Дунай. Смеркалось, на берегу не было ни души. В середине реки я устал, и течение все сильнее стало увлекать меня, я видел, что на целые километры удаляюсь от того места на острове, где намеревался выйти на берег. Вдруг меня как током пронзил липкий страх. Тяжело дыша, я перестал грести руками и старался просто удержаться на воде, пока не уймется бешено колотящееся сердце. И тут я услышал позади себя собачий визг. Какая-то собачонка, до сих пор не знаю зачем, поплыла за мной следом, но, видно, тоже выбилась из сил; отчаянно барахтаясь в воде, она измученными глазами смотрела на меня. Этот визг, взывающий о помощи, привел меня в разум. Мне стало стыдно, что и я, точно какая-то паршивая собачонка, уже готов был звать на помощь; я напряг все силы, и хоть и далеко от намеченного места, но все же выбрался на берег. Собака не столь кружным путем тоже доплыла до острова и, виляя хвостом, бросилась мне навстречу, когда я в сгустившемся вечернем сумраке брел к парому. Я сделал вид, будто ничего не произошло, и шел себе, посвистывая, однако по спине у меня пробегали мурашки от одного только воспоминания, с каким холодным безразличием и издевкой бежала мимо меня вода, пока я, обессилев, тонул.


   А в другой раз, когда ночью на маленьком рекламном аэроплане – хлипкой воздушной колымаге – мы пошли на снижение, из-под крыльев вдруг выплеснулись языки пламени. За спиной у меня во всю мочь орал пилот, но я не мог разобрать ни слова, решил, что надо прыгать, и принялся отстегивать ремни. Забавно, что в тот момент – совершенно точно помню – я совсем не испытывал страха, будучи уверен, что прыгнуть вниз с высоты сто-сто пятьдесят метров – пара пустяков, ну разве что чуть ушибешь ноги. Когда аэроплан приземлился, то оказалось, что это было не пламя пожара, а магнезиевые горелки: пилот зажег их, чтобы подсветить посадку.

   Во время этого второго рискованного приключения я, казалось, не пережил смертельного страха, как в тот, первый, раз; у меня всего лишь голова разболелась. Однако, судя по всему, оно оставило во мне столь же глубокий след, поскольку теперь мне стали являться во сне оба эти пережитых случая, причем переплетенные воедино. Я барахтаюсь в прохладно-равнодушных волнах Дуная, кругом темнота, я не вижу ни берега, ни собаки, но визг ее преследует меня непрестанно. Мне безумно страшно, гораздо страшнее, чем было тогда, на самом деле. Затем мы, покачиваясь в ночной тьме, скользим вниз на парусиновых крыльях аэропланчика, оба крыла охвачены пламенем, а посадочный аэродром черным провалом маячит где-то в неимоверной глубине под нами. И теперь, во сне, я знаю, что мы находимся в смертельной опасности. Но желтое, костлявое лицо пилота, похожее на маску смерти, ухмыляется с тем же презрением, с каким обдавали меня воды Дуная. И я слышу все то же собачье повизгиванье.

   Днем настроение этих снов ничем не давало о себе знать. Я выполнял повседневную работу и успевал делать наброски к задуманному роману, который меня очень захватил: я намеревался отобразить трагедию стяжательства в рамках хитроумного и занимательного сюжета. В остальном все идет как прежде: я неспешно откладываю важные дела, мечтаю о будущем, как ребенок, который – если прикинуть, сколько всего он собирается пережить-испытать в жизни, – рассчитывает на шесть тысяч, а не на шесть десятков лет. О сцене, которую наблюдал на бойне, я позабыл начисто. Проявляющиеся мелкие неполадки в жизнедеятельности моего организма я по-прежнему считаю «неприятностями». Успокоив себя тем, что полуобморочное состояние, которое меня так потрясло, объясняется никотиновым отравлением, я прекращаю курить. Дается мне это, на удивление, без особого труда: тяга к никотину мучает каких-то несколько дней, затем проходит, и вот я даже и работать могу, не взбадривая себя сигаретой. Кроме того, я прихожу к выводу, что даже в первый раз при помрачении сознания испуг мой оказался гораздо сильнее фактической беды: меня напугал собственный страх и ничто иное. Когда приступ вторично обрушивается на меня – на сей раз предваряемый длительным головокружением, – я воспринимаю его как давнего знакомого, и он действует на меня гораздо менее трагично. Я знаю, что он продлится несколько мгновений, а затем пройдет без следа. Разумеется, никотиновое отравление – не шуточное дело, а в первые пни отвыкания (я где-то читал об этом) симптомы проявляются в более резкой форме, чем в период обострения. Вместе с грохотом поездов и головокружением я приписываю к «накладным расходам» и обмороки, включая их в программу дня. В шесть часов вечера накатывает головокружение – поначалу кажется странным, что все внутри колышется и плывет, но постепенно я к этому привыкаю. В семь часов дают о себе знать поезда, затем снова головокружение, после чего – на несколько мгновений – потеря сознания. Неприятности эти теперь уже не застают меня врасплох, я не пугаюсь, чувствуя их приближение. Знакомые, составляющие мне компанию, несколько дней удивленно взирают на меня, но видя, что во всем остальном я здоров, как прежде оживленно болтаю, шучу, вступаю в споры, успокаиваются, решив, что у меня это нечто вроде дурной привычки. Все эти явления настолько входят в систему, что теперь, чувствуя приближение обморока, я делаю деликатный знак официанту Тибору, который уже знает в чем дело. Он как бы ненароком останавливается позади меня, я поднимаюсь с места (все тело мое легкое, как воздушный шар), откидываю голову назад, официант обхватывает меня за талию, подпирает мой затылок плечом и незаметно выводит меня из кафе. На улице (погода пока еще прохладная, и на воздухе мне становится лучше) я прислоняюсь спиной к стене и выжидаю. Если мимо проходит кто-то из знакомых и оборачивается, удивленный таким зрелищем, я весело и ободряюще улыбаюсь ему, иногда даже произношу несколько слов, как во сне. Раздаю автографы ребятишкам, если они узнают меня. Движение, которым я протягиваю руку, точь-в-точь напоминает типичный жест побирушки, просящего милостыню. Затем я осторожно сворачиваю в проулок, где у края тротуара стоит скамья, и опускаюсь на сиденье; после обморока спокойно поднимаюсь – сегодня он больше не повторится, и я могу вернуться в кафе. Компания сидит за столом по-прежнему, при моем появлении на миг все замолкают. Я перехватываю нить разговора, прекрасно помня, на чем мы остановились.


   Так и бежит время, день за днем. На статьях, которые я пищу (это очевидно сейчас, когда я просматриваю весь перечень), мое состояние никак не отражается, вздумай я задним числом установить здесь какую-то связь. Ну разве что с большой натяжкой. Вот какие заголовки я обнаруживаю: «Дёнци Тури задаст ему перцу»; «Размышляю» (однако это всего лишь набросок, а не какие-то серьезные философские размышления); «Девятнадцатый век» – сплошь минутные зарисовки, никакого «резюме»; максимум, что могло бы показаться подозрительным, – это заголовок «Туман», однако тематически статья является продолжением «Девятнадцатого века».


   Между тем появляются два новых симптома; Один из них я без труда причисляю к остальной троице (поезда, головокружение, обморок). Перед головокружением судорожная, жесточайшая головная боль тисками сжимает сзади череп; боль, длящаяся несколько минут, настолько острая, что у меня перехватывает дыхание. Но такие боли бывали у меня и прежде, так что я не придаю им серьезного значения; с помощью аспирина и пирамидона кое-как удается их побороть.

   Приступы рвоты обрушиваются на меня с начала апреля.

   Однажды утром (странно, что на голодный желудок) внезапно, резко, будто я переел лишнего, подкатывает тошнота.

   Быть того не может, говорю я про себя, чушь какая-то, ведь у меня в желудке пусто. Вызывая всяческие «приятные представления», я стараюсь подавить так называемые «перистальтические спазмы» желудка, изменившие направление своего движения, пытаюсь побороть их, как бессонницу. Но через минуту соскакиваю с постели и, хотя мне еще не верится, что унизительное отправление организма действительно состоится, я, склонясь над раковиной, жду, а по подбородку у меня стекает слюна. Ванная комната начинает слегка кружиться у меня перед глазами, словно я пьян. Но я трезв, как никогда, и мучительно, обостренно прислушиваюсь к своим ощущениям. Невыносимая боль, спазмы пищевода – это уже рвота, я поспешно наклоняю голову. Рвота прекращается, однако тошнота не проходит, и мне опять приходится ждать. Мучения мои затягиваются. Чтобы как-то убить время, я мысленно представляю свои внутренние органы. Вижу контуры желудка, напоминающего колбу, желудок спазматически дергается, двенадцатиперстная кишка судорожно стиснута и ничего не пропускает вниз, регургитационное выделение желчи прекращено, содержимое желудка беспокойно бурлит – меня распирает от скопившейся там дряни – хоть б уж скорее все было позади. И что самое отвратительное: я ловлю себя на том, что опять «лицедействую». Давненько я подметил за собой такую склонность и подогнал под нее целую теорию; при этом вырисовались возможные контуры «актерского мировоззрения», согласно которому ничто в мире не существует само по себе, а лишь «играет» определенную роль: звезды изображают небесный ансамбль, а яблоня играет яблоню. Я зачастую подмечал, что жесты мои не оригинальны: сигарету я держу так, как держал ее мой отец, поворот головы напоминает движение бывшего премьер-министра, удивленно обернувшегося к нам, журналистам, когда мы все одновременно загалдели на галерее. Лишь когда я нахожусь один, навязанность этих чужих манер иногда становится для меня ясной и особенно противной. Помню, как я впервые в жизни сел в аэроплан – плохонькую, примитивную машину довоенной конструкции. Когда мы поднялись воздух, разговор пришлось прекратить, пилот сидел впереди, никто меня не видел. В смущении я выпрямился, как аршин проглотил, кашлянул, прикрыв ладонью рот, хотя в этом не было необходимости, затем засуетился, не зная, куда деть руки – небрежно разложил их по краям бортов, затем стал скрещивать их на груди, изысканно барабанил пальцами, подсмотрев этот жест у актера Хегедюша в одной драматической сцене. Вот и сейчас, ожидая приступа рвоты, я аккуратно расставив ноги, чуть склонился на бок, словно это так важно, чтобы общий «силуэт» смотрелся эффектно, а, увидев себя в зеркале, страдальческим жестом поднес ладонь ко лбу. Сразу же вслед за этим, обозленный и стенающий, словно желая избавиться от всех своих внутренностей раз и навсегда, тремя-четырьмя короткими рывками я выдал из себя желтоватую жидкость.

   На следующее утро, пробужденный той же неприятной историей, я уже не откладываю врачебное обследование. С оговоркой, что я вовсе не болен, а страдаю некоей ошибочно укоренившейся привычкой, в воинственном настроении заявляюсь я к профессору X., с которым когда-то мы вели частые дебаты на религиозно-этические темы; это человек необычайно одаренный, всесторонне развитый, наделенный пылким, беспокойным умом. Но сейчас он вдруг сразу же сделался какой-то торжественный и немногословный. После обычного прослушивания-выстукивания, после измерения давления и подробнейших расспросов профессор направил меня к другому ушнику и велел принести от него результат обследования, однако свое мнение высказать не пожелал. Меня раздосадовала эта его необоснованная таинственность, в конце концов ведь речь идет обо мне, а не о нем, и не я должен приспосабливаться к его «лечебному» методу, а он – к моим законным требованиям. Лишь по прошествии нескольких дней отправился я к ушнику, но результат обследования и не подумал доставить профессору; кстати сказать, отиатр – интересный мужчина с красивым профилем, похожий скорее на киноактера – пренебрежительно отнесся к диагнозу, поставленному мне раньше: никакого катара у меня нет и в помине, а слуху моему может позавидовать любой настройщик рояля. Кстати, отчего это я не был вчера на генеральной репетиции?


   Я мгновенно и с душевной радостью решил, что нет смысла ходить по врачам, диагноз себе я поставлю сам. При этом я не замечал, что давно уже нахожусь в процессе «диссимиляции», то есть усвоил ту специфическую манеру поведения, к которой иногда прибегают и душевнобольные, когда предпочитают не жаловаться на симптомы, а наоборот, отрицать их. (Разумеется, главным образом перед самим собой.) Хороших, серьезных, надежных врачей я избегал, меня раздражало, что их не удавалось втянуть в обсуждение моих «занятных» или, скорее, фантастических предположений; я искал общества тех эскулапов, с кем можно было беседовать на увлекательные биологические темы, заставляя их следовать за резкими скачками моей логики: тщеславию моему льстило, что интересный собеседник заслоняет для них пациента. Среди последних я нашел подходящих медиумов, которых мне удавалось подвести к такому заключению, какое я определил заранее: я внушал им, что они должны говорить, а затем оказывался очень доволен собой – вот, мол, до чего замечательная у меня врачебная интуиция. Таким образом у меня постепенно сложилось убеждение, что к хроническому никотинному отравлению добавился невроз желудка, и мне следовало бы поехать в Карлсбад, будь у меня время и деньги при этой адовой работе.


   – Почему тебя все время заносит вправо? – спрашивает как-то Цини, когда я провожаю его в школу.

   – Что значит – «заносит вправо»?

   – Ты все время норовишь держаться правее, и под тебя приходится подлаживаться. Рано или поздно ты так и на стену налетишь. Я тогда зачитывался гениальной библейской трилогией Томаса Манна и в этот момент с увлечением рассказывал сыну об Иакове, так что замечание его оставил без внимания.

   Но вечером, когда я с блаженным вздохом открыл книгу (дойдя до семьдесят третьей страницы второго тома), неоднократно протерев стекла очков и усиленно, но безуспешно помассировав веки, я вынужден был в конце концов принять к сведению, что стал слабо различать крупный книжный шрифт. Пора сменить очки, сокрушенно признал я, придется завтра идти в клинику.

   За очками я не выбрался: надо было спешно покупать железнодорожные билеты. От жены пришло письмо с жалобой, что она стосковалась по Цини, и если в воскресенье я не привезу его в Вену, она забросит все свое учение и явится сама.

   Заканчивалось послание упреком в мой адрес: «Что это за стих на вас нашел, – письмо ваше разобрать совершенно невозможно, какие-то сплошные каракули, и строчки ползут вниз. Почерк у вас резко изменился».

Встреча с умирающим

   Грязный венский вокзал, когда к одиннадцати часам утра мы прибываем туда с Цини автомотрисой «Арпад», встречает нас неприветливой, дождливо-промозглой погодой. Каждой весною выпадает несколько таких дней, когда природа, поддавшись дурному настроению, словно бы решила передумать и, хоть разок нарушив установленный порядок, перескочить через лето; еще бы, она столько раз организовывала это колоссальное переустройство, не щадя затрат, не жалея краски, дабы расцветить зелеными, золотисто-желтыми и сине-кобальтовыми тонами свое необъятное капище, не скупясь на оборудование гигантской выставки плодов, птиц и насекомых, сопровождая всеобщее празднество сверкающим фейерверком и знойным теплом удивительнейшего центрального отопления. Перескочит она через лето, которое никогда не оправдывало ее расчетов, не окупало ее затрат, – перескочит да и повернет опять на зиму. И вот у вас полное впечатление, будто осень в преддверии зимы пробирает до костей слякотью и холодом, осенние лужи хлюпают под ногами на камнях мостовой, препротивный, безжалостный осенний ветер с сердитым брюзжанием проносится вдоль улиц, перхая и кашляя, как простуженный старик.


   Промокшие, жалостно чихая, вылезли мы у дома в Йозефштадте из венского такси: сие престранное сооружение подагрически скрипит и сотрясается на ходу и благодаря своей высоко приподнятой крыше смахивает на потрепанного старомодного господина в цилиндре. Жена моя обосновалась на житье у семейства X. Госпожа X. – дама из эмигрантских кругов, нервная, интеллигентная, интеллектуально утонченная, образованная, знаток литературы, – словом, типичная представительница ушедшего пештского мира начала века. Супруг ее, превосходный врач лучшей неврологической клиники в Вене, месяц назад, в припадке внезапного умопомрачения, привязал петлю к ножке стула и, скорчившись на полу, покончил с собой. Не будучи лично знаком с ним, я от души жалел беднягу, сочувствовал и вдове, жили они душа в душу.

   Обедаем мы в типичном венском ресторанчике поблизости от дома, вкушая седло барашка. Я пребываю в довольно хорошем расположении духа. Заходит речь о том, что венская фирма Раваг намеревается записать мое выступление на восковой валик, а затем, в субботу, уже в Пеште, я смогу услышать его по радио. Я мимоходом упоминаю, что последнее время у меня частенько побаливает голова, и радуюсь, что никто моей жалобы не слышит, по воле случая именно в этот момент разгорается жаркий спор вокруг некоей сплетни о двух общих знакомых.

   После обеда мы с Цини прогуливаемся по Грабен. Он впервые в Вене (и вообще за границей), поэтому полон возбуждения, которое пытается скрыть, призвав на помощь всю свою благовоспитанность; с рвением истового пятиклассника, освоившего премудрости тригонометрии, тщится он вычислить высоту собора св. Стефана. Цини ухитряется мгновенно сориентироваться в городе и уже сейчас гораздо лучше меня читает карту Вены, подобно чутко принюхивающемуся щенку из романа Джека Лондона, обнаруживает здания, о которых прежде никогда не слыхивал, и помнит даже о том, что происходило в жизни его отца, а не только в его собственной. Его явно неприятно задевает, когда во время нашей увлекательной прогулки первооткрывателей ему вдруг приходится остановиться.

   – В чем дело, папа?

   – Ничего, сынок, просто я должен чуть передохнуть. Не говори маме, знаешь ведь, последнее время на меня иногда нападает слабость. Сейчас пройдет.

   Тяжело дыша, я прислоняюсь к афишному столбу, стараюсь делать глубокие, равномерные вдохи, с ужасом думая, что надо во что бы то ни стало избежать обморока; терпеть не могу публичных, а тем более уличных демонстраций. Приступ и в самом деле проходит. Взбодрившись, я тотчас трогаюсь с места и поспешно перевожу разговор на другое. Цини радуется, что мы продолжаем путь Стэнли в дебрях Вены.

   Вечером мы отправляемся в одно занятное кабаре, где демонстрируют оригинальную жаргонную программу под названием «Соня на плюшевом диване». Хозяйка заведения – одаренная девица-еврейка, изгнанная из гитлеровской Германии, – настойчиво и продуманно, с поразительным чувством стиля и единства, теперь влачит здесь… о нет, не существование, а нечто такое, что является слиянием ее жизни с искусством. Вся окружающая обстановка подогнана сознательно и намеренно: душное подвальное помещение, дурно пахнущие декорации, неудобные столики, тошнотворные напитки и преотвратный кофе. С помощью этих деталей Соня явно желает что-то подчеркнуть. Напарник ее – высоченный мужчина с усиками, этакий левантийский торговец, по нему сразу видно, что живет он на какие-то другие источники дохода. Используя волшебный фонарь, он проецирует на экран примитивные иллюстрации к тексту, которые в буквальном смысле слова и изображают самый текст: слезы, которые насквозь пробивают пол, и большущий камень, который сваливается с души героя. Программа вроде бы и чепуховая, но вместе с тем интеллектуальная, есть в ней нечто невероятно талантливое, превосходное и наряду с этим некая неуловимая вульгарность. Под стать программе и сама Соня: маленькая, хрупкая, с болезненной худобой и чуть ли не прозрачной, податливой к веснушкам кожей, огромные карие глаза ее странно горят, как у лемуров. Язвительные губы, подобно двум алым змеям, пускаются в какую-то курьезную пляску: Соня поет о «мамеле» и «драмеле», то бишь о соблазненной девственнице. В исполнение она вкладывает всю душу и номер свой проделывает великолепно. Эта гадкая и волнующая лягушка откровенно издевается над всяческой женственностью и именно благодаря этому становится необычайно женственна. Она витает над тысячелетней человеческой культурой, словно бы ей дела нет до этой культуры, ведь сама она многими тысячелетиями старше и «великие эпохи» наблюдала с момента их зарождения, – она вызывает антипатию, и все же я ловлю себя на том, что, воображая Соню в роли жертвы, завидую дюжему мужчине, который в песне явился причиной «драмеле».


   Будучи давним «habitué»[6] домов для умалишенных, поутру я провожаю жену в клинику Вагнера-Яурегга. Жене я в том не признаюсь, но мне импонирует, что у нее есть ключ от закрытого отделения. Она облачается в белый халат, и мы запираем за собою дверь. В отделении всего два врача, оба держатся вежливо, и мне льстит, что им знакомо мое имя. Они несколько церемонны и сдержанны, опытный глаз по их жестам тотчас определит, что им часто приходится бывать среди сумасшедших. Я поспешно вторгаюсь в подсобное помещение, где санитары удерживают на стуле здоровенного, полуобнаженного мужчину в странной позе – наклоненного вперед и таким образом выгнувшего спину. Один из врачей всаживает в спину мужчины длинную иглу, больной слегка втягивает голову в плечи, но не вскрикивает от боли. Я оказываюсь свидетелем нового эксперимента: вот уже в течение нескольких месяцев некий талантливый врач-невропатолог пытается лечить инсулином больных, страдающих раздвоением сознания.

   В палату мы заходим вдвоем с женой. Мы подгадали попасть в спокойный момент: на койках чин чином лежат или сидят «буйные», то бишь пациенты этого отделения. Во мне все усиливается странное ощущение, возникшее сразу же, едва мы переступили порог: насколько невероятно, неправдоподобно все происходящее вокруг, точно в паноптикуме. Люди эти – вовсе не живые, а движущиеся восковые фигуры, и иллюзию эту лишь подкрепляет автоматическая последовательность их движений. Здесь все выглядит совсем не так, как на рисунке Каульбаха, изображающем дом умалишенных; рисунок этот в детстве повергал меня с ужас, настолько все больные там казались странными, не похожими друг на друга, непредсказуемыми в своих поступках, исполненными угрозы. Здесь же пациент, если он не спит, то непрестанно и монотонно совершает одни и те же действия, и движения его, как бы сложны они ни были, столь же предсказуемы и исчислимы, как ритм ткацкого станка. Именно поэтому не вызывает страха даже тот больной, кто кричит в полный голос или лает по-собачьи, – у тебя возникает обманчивое чувство, будто бы они всего лишь выполняют свои обязанности и разыгрывают определенные им роли только перед тобой, подобно ретивому служаке при виде входящего в комнату начальства. А стоит тебе закрыть за собой дверь, и они тотчас же прекратят это представление.


   Первую койку занимает молодой человек поразительной красоты: стройный, темноволосый, с горящими глазами, экзотичный, словно вождь бедуинов. В полном изумлении я узнаю, что на самом деле он – отпрыск известной венской семьи, всего лишь неделей раньше с отличием защитил докторский диплом и в сущности уже готовый врач, но три дня назад у него обнаружилась шизофрения. На наш вопрос, как он здесь очутился, молодой человек надменно пожимает плечами: он понятия не имеет, чего от него хотят и почему его держат в клетке, точно бешеную собаку, а ему надо работать, он собирается открыть собственную приемную. Может, ему не верят? Тогда смотрите сюда. И он подобно барсу, изготовившемуся к прыжку, вскакивает на постели, горделиво распахивает халат: нашим взглядам предстает идеально совершенное мужское тело; я в испуге инстинктивно отшатываюсь назад, жена проявляет профессиональную выдержку и понимающе кивает. Пока мы направляемся к следующей койке, я исподтишка бросаю тревожный взгляд в его сторону: «господин доктор» сидит лениво, спокойно, безучастно, поглощенный изучением собственной правой руки, пытающейся поймать свой же большой палец – точь-в-точь такими обычно принято изображать умалишенных.

   Обитатель соседней койки – улыбчивый старик с румяным лицом и седой бородою вполне мог бы служить живой иллюстрацией к рассказу Толстого о трех блаженных святых на острове. Голубые глаза его взирают ясно и простодушно. С улыбкой выслушивает он свой диагноз: dementia senilis[7] и так далее. Больной привык общаться с богом, что он и подтверждает незамедлительно, – словно по команде воздевает кверху молитвенно сложенные руки, возводит очи горе, прислушивается, затем начинает что-то бормотать, умолкнув, снова прислушивается и снова бормочет нечто невнятное, отвечая «голосу всевышнего». Иногда он силится разобрать получше, приставляет к уху ладонь воронкой, кивает головой. Дрожащим голосом, однако с большой охотой он отвечает на вопрос: чувствует он себя хорошо, вот только на ухо туговат стал, зачастую с трудом разбирает слово господне, но господь милостив и повторяет громче, если он не расслышал.

   Старик этот – грабитель и убийца, в клинике находится под наблюдением. Вот уже две недели он не ест, и ему вводят искусственное питание. Он с подозрением отворачивается от еды, дрожа всем телом. Человек явно не в своем уме, среди чудовищного хаоса, в который повержена его душа, корчится в муках единственная мысль: не есть, не есть, умереть с голоду, – этой добровольно возложенной на себя карой, пожалуй, удастся избежать людского возмездия.

   Шестилетний мальчонка из рабочей семьи; санитарка не знает, почему он находится здесь, судя по всему, в соответствующем отделении не нашлось свободной койки, и к вечеру его переведут отсюда. Mальчик робок, но отнюдь не подавлен, окружающая обстановка ничуть не тревожит его, он самозабвенно играет какой-то тряпочкой, связанной в узелок. Потупив глаза, он тем не менее решительно утверждает, будто бы тряпица эта – заводной конь-качалка и дома у него таких качалок полным-полно валяется повсюду, по всей комнате. И вообще, если ему верить, у них не дом, а страна чудес, пьют там только малиновый сироп, кастрюли полны мороженым, мебель в доме вся сплошь из шоколада, и ее, что ни день, меняют на новую. Выясняется, что правды от него и случайно не дождешься, мальчик врет, даже если говорит во сне. И с ним надо держаться начеку, потому что он ворует.

   Внезапно меня охватывает беспокойство, хочется поскорее очутиться за стенами этого заведения; зачастую приходилось мне бывать в домах для умалишенных, но на сей раз я впервые испытываю страх. Проанализировав свои ощущения, я обнаруживаю причину беспокойства: в мысли мои проникла навязчивая идея. Что-то заставляет меня думать, будто бы жена за моей спиной шутки ради натравит на меня кого-либо из безумцев, чтобы попугать меня и доказать, что шутка возымела должное действие. Безумец набросится на меня, его не сумеют обуздать, и дурная шутка обернется немалой бедою. Разумеется, жена моя и не помышляет о подобном, и все же я с облегчением вздыхаю, когда мы покидаем отделение для буйных.

   В коридоре царит неприятный, нежилой дух, запах чистоты, достигнутый с помощью карболки, средь голых стен унылым эхом отдаются шаги. По пути в неврологическое отделение мы на минуту сталкиваемся с профессором Пецлем: солидный, дородный мужчина с чрезмерно вежливыми, почти подобострастными манерами, говорит приторно-сладко, чуть выпячивая губы. В палате заняты лишь очень немногие койки, больные лежат, погруженные в апатию, не выказывая ни малейших желаний.

   Прикрепленные к кроватям таблички с исчерпывающей полнотой раскрывают «клинический случай»; сами эти таблички и их стандартный язык, изобилующий латинскими терминами, напоминают воткнутые в землю или приколоченные к клеткам дощечки-этикетки, с названиями растений в ботаническом саду или животных в зоопарке.

   Вот вам, пожалуйста: актиномикоз. Диковинная болезнь, – иначе про нее и не скажешь. В тело человека каким-то образом проникают грибки или некие жесткие водоросли, напоминающие мелкие, острые зацепки зерновых колосьев, которые невозможно выплюнуть, если они попали в горло; вцепившись в слизистую оболочку, они упрямо, настырно пробираются по дыхательному тракту все ниже и ниже. Грибок этот распространяется по всему организму, частично попадает и в мозг, а там, образовав целую колонию, вызывает невероятные нарушения и даже приводит к «метастазам». Перед нами пациент с прогрессирующей болезнью. Вывернутая левая нога его, парализованная и ссохшаяся до кости, безвольно свисает, один глаз непомерно выпучен, взгляд тупо устремлен куда-то вниз, губы трясутся, не в силах удержать потоки слюны. Человек тихо стонет, жалуясь на невыносимые боли, умоляет дать ему морфия.

   Другой случай будет еще пострашнее: cisti cercus, мозговой червь, – разновидность ленточного червя, он обладает способностью проникать в центральную нервную систему и, угнездившись там, откладывает личинки. Голова превращается в источенное червем яблоко, даже на глаз видно, какое оно скороспелое, морщинистое, дряблое. На лбу у больного компресс, глаза закрыты, однако горестно вздрагивающие уголки рта и крылья носа выдают, что больной не спит, мучения терзают его.

   Следующий экспонат паноптикума – акромегалия, чрезмерный рост. У основания мозга, ровно посередине, висит небольшая железа – мозговой придаток, гипофиз. Одно из его заболеваний вызывает непомерную активность клеток, железа по-прежнему побуждает наши конечности и кости лица к росту, словно бы мы пребывали в младенческой стадии развития. Подбородок этого больного размерами напоминает здоровенный каравай хлеба, одна нога за несколько недель вдвое переросла другую. Человек погружен в сосредоточенное молчание, взгляд его внимателен и скромен – в странном противоречии с манией величия, овладевшей плотью.


   Жена стоит у двери и нетерпеливо понукает меня, а я застыл у одной койки, словно ноги мои приросли к полу. В чем дело, мы и без того замешкались, чего доброго, опоздаем на встречу с переводчиком.

   – А что за болезнь у этого человека? – задаю я вопрос вот уже в третий раз.

   – Некогда нам сейчас вдаваться в подробности. Случай тяжелый, сами видите.

   – Что я могу видеть? Вот выражение лица у него странное.

   – Terminalis,[8] как у нас это принято называть. Ему осталось жить считанные дни. Tumor cerebri,[9] не операбелен. Неизлечимая опухоль.

   – Ага, теперь мне все ясно!.. Хаваш, мой приятель, умер от этого… двадцать пять лет назад. Значит, вот отчего у него такой странный вид… Бедняга!

   – Я же говорила, что ни в коем случае нельзя выказывать больному сочувствие, это может вызвать тяжелую депрессию.

   – Но ведь он не понимает по-венгерски… А слово «бедняга» я произнес на своем языке.

   – Все равно. Больной улавливает выражение вашего лица, лишь делает вид, будто не замечает. Тут уж следует вести себя крайне осмотрительно. Ну, идемте скорее, нам пора!

   Она сбегает по широкой лестнице вниз. Я медленно плетусь вслед за нею. Мы встречаем знакомого врача, заходит речь о пештских новостях, мы оживленно беседуем, смеемся. И вдруг я обрываю свой смех. Что за важная мысль мелькнула у меня сейчас? Я еще отметил про себя – не забыть бы, лучше записать в блокнот.

   Ага, вспомнил: какое странное выражение лица у того больного на третьей койке справа. Кого он мне напоминает? Кого или что?

   – Боже мой, ну что же вы плететесь еле-еле?

   А я даже не плетусь – вдруг застываю на месте вроде того вола на бойне, которому не хотелось подставлять себя под топор.

   В этот момент на меня находит прозрение: теперь я все понимаю! Странное, рассеянное выражение лица больного напомнило мне мою собственную физиономию, какою я вижу ее последние недели в зеркале во время утреннего бритья.

   Сделав два шага, я снова останавливаюсь. Ухмыляясь, с хвастливой гримасой обращаюсь я к жене и, словно шутя, даже кичась, с этакой наигранной легкостью сообщаю ей:

   – Аранка, у меня в мозгу опухоль.

   – Полно дурачиться, как вам не совестно! Будто студент-первокурсник.

Капли крови на глазном дне

   – Что вы этим хотите сказать?

   – Давно известная истина: каждый студент-первокурсник в обязательном порядке «переболевает» всеми болезнями, с которыми сталкивается в процессе обучения. Он обнаруживает у себя все симптомы оспы и холеры, туберкулеза легких и рака в той последовательности, как описаны эти заболевания в учебнике или как их демонстрируют в клинике на больных. Это неизбежная «профессиональная ипохондрия», обучение медицине без нее не обходится, и ее не принимают всерьез, каждый студент проходит через это. Да вы, вероятно, и сами помните, занимались ведь медициной один семестр.

   – Значит, вы полагаете, дело только в этом… Но поймите, мне не двадцать лет и неврастенией я не страдаю… Болезней и смертей на своем веку тоже перевидал предостаточно… мнительным никогда не был, да и сейчас мнительность здесь ни при чем… Просто выражение лица у того больного показалось мне настолько знакомым, что это навело меня на мысль…

   – Оставьте эту мысль в покое. Если хотите знать, опухоль мозга сопровождается классическим набором четырех симптомов, на которых и основывается диагноз: головные боли, головокружения, рвота и папиллит.

   – Что касается головных болей и рвоты… я просто не хотел говорить вам об этом. А что такое папи… или как вы там назвали?

   – Внутриглазной застойный папиллит. Опухоль давит на мозг, выбирая место наименьшего сопротивления. Через крошечное отверстие, которое открывается из глазного дна, кровь просачивается на оболочку, и глазное зеркало констатирует этот факт. Это верный признак, можно сказать, непременное условие заболевания. Не каждое кровоизлияние означает наличие опухоли в мозгу, но при опухоли мозга оно обязательно присутствует, а все эти симптомы вместе взятые настолько же надежно подтверждают заболевание, как при люэсе – положительная реакция Вассермана… Давайте поторопимся, Гашпары обедают в половине второго. Значит, я прошу вас помнить о четырех вещах.

   – Знаю: головные боли, головокружения…

   – Я не о том… Следует сказать Гашпару о переводе, позвонить Е., купить Цини пуловер, затем…

   – Ах, вот оно что! По поводу Е. у меня сложилось иное мнение… Да вы и сами убедитесь…


   Любопытно, что в тот день мне больше не вспоминалась сцена в больнице. Меня волновали срочные дела в Пеште, и я настаивал на своем желании к вечеру быть дома. В результате мы таки уехали домой, хотя Цини хотелось побыть еще. Ночь я спал хорошо правда меня раздосадовало, что я не смог почитать перед сном «Иосифа и его братьев», однако мысль о новых очках даже не пришла в голову. В полусне мне привиделись сладострастные сцены с какой-то незнакомой женщиной, которую я сроду не видел. Да и проснувшись поутру, я тоже не вспомнил о странном холодке, пробежавшем у меня по спине как раз накануне.


   Но в десять часов утра я стою в подъезде глазной клиники на улице Марии, и лишь сейчас до меня доходит, зачем я, собственно, сюда явился. Фу-ты, господи, досадую я про себя, и впрямь заделался завсегдатаем врачебных приемных, знай хожу из одной в другую вроде некоторых своих приятелей, помешанных на собственном здоровье. Пора прекратить это хождение… и тут я улыбаюсь, вспомнив, как собирался разработать в двадцати сценах забавную тему: хождение по мукам и блаженное вознесение на небеса пациента, у которого свербило в носу и который обращался с этой жалобой в разные клиники.

   Пока я поднимался на второй этаж, тема эта все еще продолжала занимать меня. Я и не подозревал, что этот лестничный пролет был последним этапом моего ребяческого бытия, запланированного на шесть тысячелетий и исполненного удали и уверенности в себе.


   С ассистентом X., человеком любезным и предупредительным, я столкнулся в коридоре.

   – А-а, господин редактор, давненько вы к нам не заглядывали! Милости просим. Вероятно, новые очки понадобились? Выходит дело, стареем?

   – Вот именно! Судя по всему, я постарел еще на полдиоптрии… Зрение мое меня не тревожит, были бы руки подлиннее, как говаривал некий дальнозоркий человек.

   Пока X. прилаживает глазное зеркало, я мимоходом и вполне «грамотно» замечаю:

   – Не могли бы вы обследовать и глазное дно, дорогой господин доктор? Да поосновательнее: нет ли там каких изменений?

   – Отчего не обследовать? С большим удовольствием.

   И вот на глазу у него прилажен продолговатый, цилиндрической формы блестящий монокль, из которого направлен мне прямо в зрачок острый луч света. Врач наклоняется ко мне совсем близко, так что хитроумный маленький приборчик задевает мой нос. Я слышу дыхание врача – он даже слегка сопит от усердия, напряженно всматриваясь в зеркало, – и жду привычных слов: «Н-ну что ж, господин редактор, выпишем вам новые стеклышки, изменения очень небольшие, а в остальном зрачки у вас свежие и зеленые, как ягоды крыжовника».

   Однако вместо этого происходит совсем другое.

   X. издает неожиданный, резкий свист.

   – Батюшки мои, вот это да! – срывается у него с языка но не испуганно, а скорее чуть ли не весело, как у энтомолога, обнаружившего редкий экземпляр насекомого; для такого рода людей, когда они поглощены работой, не существует ничего на свете, кроме науки и радостей открытия. (Помнится, хирург Доллингер демонстрировал на картонном лотке вырезанную раковую опухоль: «Вы только взгляните, господа, какой изумительный экземпляр!»)

   – Что там такое? – удивляюсь я.

   Врач кладет прибор на стол и, склонив голову набок, вмиг посерьезнев, ошеломленно смотрит на меня, словно я вдруг сделался для него чужим. Должно быть, такой взгляд бывает у судебного следователя, когда перед ним предстает близкий друг, но в официальном качестве – виновный в тяжком и редко свершаемом преступлении.

   – Глазное дно сплошь заполнено кровью. Там вот этакие сгустки крови. Диск зрительного нерва резко увеличен.

   Я молча сижу, и воображаемая сцена продолжается. Да, я сижу молча, как убийца, разоблаченный детективом, и не в силах защищаться, а ведь я считал себя невиновным. Но глазное дно заполнено кровью! Сожалею, однако на вашем карманном ноже я вижу следы крови: молчите, ни слова! Вы останетесь здесь, сидите, не двигаясь, и ждите, пока я созову официальную следственную комиссию.


   И впрямь, X. вскакивает, поспешно направляется к двери. Небольшой смотровой кабинет с невероятной быстротой заполняется народом. Ассистенты, младшие врачи, практиканты окружают меня со всех сторон. С жадностью выхватывают они друг у друга смотровое зеркало. Вдруг вся группа расступается: торжественно входит милый, сухощавый старичок профессор. Его залучили сюда сей чрезвычайной новостью.

   Он долго изучает мои глаза. Затем сразу же обращается к ассистенту, утвердительно кивает головой, и в голосе его звучит некая торжественность:

   – Поздравляю, господин ассистент! Диагноз поставлен отлично. Да, это классический случай. Поздравляю!

   – О, господин профессор… ведь я стал врачом в вашей клинике…

   Я тихонько заявляю о себе:

   – Господа…

   Все поворачиваются ко мне. Вроде бы только сейчас до их сознания доходит, что помимо моих глаз и диска зрительного нерва неожиданно оказавшегося в центре внимания, я сам тоже присутствую здесь. Ассистент мгновенно преображается, смотрит на меня дружелюбно и ободряюще, вновь видя во мне давнего знакомого.

   – Любезнейший господин редактор, пока что отбросим в сторону всяческие предположения, тут возможны самые различные варианты. А сейчас давайте пройдем в соседний кабинет, обследуем поле зрения, проверим реакцию на цвет, scotoma,[10] nystagmus.[11] Пожалуйте за мной.

   О новых очках теперь и речи нет. В соседнем кабинете надо мной долго проделывают разные манипуляции. И приборы все какие-то чудные. Две скрещенные палочки с белыми точечками на каждом из четырех концов. Их медленно вращают, а я должен сказать, когда точки попадают в поле моего зрения. Я мучительно напрягаюсь, чтобы не слукавить, не косить глазом в сторону, зная, как многое сейчас зависит от того, поведу ли я себя честно. Вращающийся диск, с красной и синей точкой. Над ним основательно колдуют, я же должен говорить, когда точка красная, а когда синяя. Обследование затягивается, по ходу дела происходят какие-то записи и вычисления. Симпатичный, немногословный врач несколько раз проводит пальцем в воздухе у меня перед глазами; зрачки проверяете, спрашиваю я, уж не подозреваете ли у меня люэс? И в полном изумлении констатирую про себя, что я был бы рад, подозревай они у меня люэс, «всего лишь» люэс. Нет, он следит за возможной вибрацией глазного яблока.

   Я ожидаю в коридоре, полчаса спустя ко мне выходит X. В руках у него запечатанный конверт.

   – Вот вам результат обследования, господин редактор. Срочно обратитесь с ним в какую-либо клинику. Рекомендую к Корани. Ну, а там вам скажут все остальное. Вам предстоит пройти еще немало обследований. Возможно, что и оттуда вас направят в какую-нибудь другую клинику, но главное, ни в коем случае не откладывать в долгий ящик. Лучше всего если вы обратитесь в больницу прямо завтра. И, разумеется, держите нас в курсе дела, сами понимаете, насколько нам не безразлична ваша судьба.

   – Премного благодарен… вы очень любезны… что бишь я хотел сказать?… Ах да, вам ведь известно, что эти… эти кровоизлияния… могут вызываться опухолью мозга…

   Он тотчас прерывает меня.

   – Помилуйте, да я ведь говорил уже, мало ли что тут может оказаться. Ни в коем случае не следует заранее строить предположения. К тому же тогда у вас были бы головокружения, рвота, всевозможные нарушения рефлексов… но об этом не может быть и речи, вы давно так хорошо не выглядели. Итак, договорились – вы нас не забудете? Прошу прощения, я тороплюсь.


   Я вскрыл конверт прямо на лестнице.

   Та-ак, данные глазного обследования, но в этих цифрах не разберешься. А в конце крупным почерком вписан вердикт – мой приговор: застойный папиллит, левый глаз – полторы диоптрии, правый – две с половиной.

   Я вкладываю заключение в распечатанный конверт. Медленно направляюсь к выходу. Странно, до чего легки мои шаги. Улица, все и вся вокруг сразу как-то изменилось… Но не в этом дело. О чем же я сейчас должен думать? Замечаю вдруг, что пальто у меня пообтерлось. Да, надо бы купить новое, причем давным-давно… Купить пальто? Нет, нет, сейчас надо заняться совсем другим. Я знаю, чем.

   Четверть часа спустя я уже сижу в библиотеке. Отбираю для себя четыре книги: две зарубежных авторов и две венгерских. «Опухоли». «Человеческий мозг». «Головные боли». «Соматические изменения центральной нервной системы». Какая досада, что новейшей литературы не оказывается под рукой! Самое последнее издание и то двух-трехлетней давности.

   К половине второго я узнаю примерно все, что меня интересовало. Надевая пальто, я пытаюсь подвести итог. Перед глазами мелькают фразы. В особенности назойлива следующая: «Опухоли эти рано или поздно приводят к неизбежной смерти, поэтому операционное вмешательство – удаление опухоли – рекомендуется обязательно, даже невзирая на нынешнюю неблагоприятную статистику, если диагноз и, разумеется, главным образом, рентгенограмма не оставляют сомнений в существовании опухоли и ее местоположении». Ей не уступает и другая: «Количество смертных исходов в результате оперативного вмешательства, учитывая все вместе взятое, к сожалению, по-прежнему исчисляется 75–85 процентами».[12]


   С улицы Йожефа я выхожу на Кольцо. Куда, бишь, я должен идти? Ах да, еще до обеда надо бы забежать в редакцию за корректурой, надо заполнить счет.

   Но почему же я иду так медленно?

   Ведь сейчас я должен спешить, мне необходимо срочно уладить какое-то дело. Однако это не связано с клиникой, туда я пойду завтра. А сейчас мне надо обсудить кое-что с самим собой, обсудить срочно, и заниматься этим мне ужасно неохота. Кто-то язвительно и настырно точит меня изнутри; узнаю его, это мое второе «я», мой уменьшенный двойник, нахальный человечек, существующий абсолютно независимо от меня; он ходит-бродит где-то в глубинах моего организма, «иногда забредает в сердце, иногда пробегает по пальцам, а иной раз уляжется на мягкие выпуклости средь мозговых извилин и лежит себе там полеживает», – мое меньшое «я». Однажды в молодости я обнаружил его в себе и дал ему имя – Ячишка, а он в решающие моменты, когда я проникал в тайны жизни, когда изведывал любовь, когда испытывал веру в потусторонний мир, принимался бессовестно и нагло подзуживать: «Ну, а дальше что? Может, все-таки войдешь в разум, может, прекратишь витать в облаках?» Этот нахальный человечек и в последние минуты моей жизни усядется у меня где-нибудь на кончике носа, чтобы успеть поизмываться, поглумиться надо мной: «Интересно, что ты запоешь теперь? Может, выскажешься наконец или опять постараешься отмолчаться? Ну, выдай какой-нибудь звучный афоризм по праву последнего слова!» Вот и сейчас человечек этот упрямо ворошится в моей душе, донимает меня: «Никак надумал что-то сказать? А я вообразил, будто ты желаешь сделать некое признание. Да говори же, наконец, горе ты мое горькое! Или хоть знак какой подай! Только будь искренен – кричи, ори, вой, а у тебя даже бояться-то пороху не хватает!»


   Но я и не кричу и не ору, а не спеша бреду дальше. Останавливаюсь перед витриной лавки, где продаются оптические приборы и вижу там песочные часы – не знаю почему, но в последнее время мне хочется во чтобы то ни стало приобрести их. Красивые, изящно перехваченные посередине песочные часы с установкой на пять и десять минут. Смотрите-ка, и совсем недорого.

   И все же я не покупаю часы, а продолжаю свой путь. Но что это? Отчего все вокруг кажется мне таким условным, неправдоподобным? Все эти дома и магазины – ведь я тысячу раз их видел. Даже и не тысячу, а несколько тысяч раз. Ах, вот оно что…

   Приходилось ли вам замечать, что какой-либо город воспринимается как чужой не только тогда, когда мы впервые видим его, но и в том случае, если мы прогуливаемся по нему в последний раз, перед отъездом, намереваясь отбыть навсегда, безвозвратно? Я задумчиво разглядываю вывески, знакомые витрины кажутся мучительно неузнаваемыми, и все вокруг словно съежилось, сжалось, уменьшилось в размерах; так иногда, увидев снова родной дом, двор, сад, где прошло твое детство, удивляешься, отчего раньше все это казалось тебе огромным и великолепным. И когда вновь возвращаешься в свое взрослое бытие, испытываешь боль не оттого, что так прекрасен и велик был утерянный рай, а оттого, что детские представления, которые могли бы питать душу в течение всей жизни, оказались столь мизерны и малоценны.


   Ланг, наш милейший секретарь, как обычно, встречает меня с улыбкой, и я тоже беру себя в руки, шучу с Панни. В редакцию заходит P.C., с безмятежным выражением лица – «jenseits von gut und Böse»,[13] – которое так очаровательно противоречит его густой, пламенно-революционной шевелюре. Мне очень нравится в нем, что он разбирается и в естественных науках, а не только в гуманитарных, как свойственно всем молодым писателям. Вот и сейчас у нас завязывается разговор об открытиях, о новых направлениях в медицине, о том, что поле сражения расширяется: не только усиливается борьба против болезней, но и болезни ополчаются против нас.

   – У меня, например, опухоль мозга, – замечаю я.

   Он разражается смехом.

   – Скажешь тоже! А еще образованным человеком считаешься. Ты хоть соображаешь, что ты говоришь?

   – Ну а как же!

   – Все ясно. Если уж выбирать болезнь, то тебе подавай особую, какой ни у кого нет. На сей раз ты, брат, зарвался. Могу порекомендовать кое-что другое – звучит красиво, а на самом деле не столь опасно. Ну, например, экстрасистолия или дисгидроз.

   – Нет. Обычная опухоль мозга.

   – Поговорим о чем-нибудь другом, а к этой теме вернемся, когда ты предъявишь мне заключение о внутриглазном папиллите.

   Я с молниеносной быстротой лезу в карман.

   – Прошу.

   Он пробегает глазами заключение, затем принимается читать снова, еще раз проверяет, на чье имя выписана бумага. Я один замечаю, что он слегка меняется в лице, и определенно испытываю гордость. Но только на мгновение.

   Он складывает листок пополам.

   – Да-а… – произносит он чуть охрипшим голосом, – пикантно. Весьма пикантно, ничего не скажешь. Гм… держи свое заключение.

   Он смотрит на часы.

   – Ух ты, мне пора диктовать… до свидания.

   Когда он исчезает, я откидываюсь на спинку дивана и скрещиваю ноги, потому что пол подо мной вдруг начинает кружиться. Должно быть, так чувствует себя человек, которого держат на весу, и он вдруг замечает, что его собираются уронить.

Пещера ужасов

   В Английском парке с прошлого года действует пещерная железная дорога, она проходит вблизи прежней, где на перекрестках взору путешественника представали гномы и принцессы, хрустальные дворцы и идиллические сцены. Эту новую, если мне не изменяет память, называют «дорогой призраков». Сразу же после отправления поезда попадаешь в кромешную тьму, зловеще завывает ветер, хлопают невидимые двери, гремят цепи, слышатся вздохи и скрежет зубовный, как в той «тьме внешней», о которой говорится в Библии. Где-то в стене на мгновение вспыхивает мертвенный свет, скелет в ухмылке скалит зубы, но «поезд призраков» уже промчался мимо, словно провалился в пропасть. Сиденье под тобой дрожит и качается. В следующем купе лежит самоубийца, за ним – висельник и мнимый покойник, пытающийся открыть крышку гроба. Ухает филин, кричит сыч. Странная забава для увеселения публики. Но судя по всему, людей это забавляет, поскольку они пренебрежительно посмеиваются, сидя в поезде, шутки ради пугают друг друга, квакают по-лягушачьи, подражают уханью филина. Дать выход чувствам необходимо: как показывает опыт, воздействие ужасов хуже переносит тот, кто сидит молча, во мраке, в этой гнусной, крикливой и тошнотворной атмосфере паники и страха, которую лишь усугубляет злорадно-надрывный писк шарманки.

   Я не стал обращаться в больницу. И в Вену писать тоже не стал. Я откладывал решительные меры под тем предлогом, что на какое-то время стоит затаиться в темноте и выждать, а там, глядишь, я и сам обнаружу дверь, ведущую наружу или к какому-либо окончательному выходу. Я внушал себе, что спокойствие превыше всего, к тому же у меня много дел. Это состояние позволяло мне пребывать в необычном мире полусна, и в этом качестве не сулило ничего плохого. Но оно продолжалось недолго.

   Скрипучие звуки шарманки сменились тревожными вспышками. Стоит утром поранить мизинец, и в течение дня с удивлением убеждаешься, что болезненно-чувствительным пальцем без конца за все задеваешь и обо все ударяешься; вероятно, это заблуждение, палец «в ходу» не больше, чем в любое другое время, просто обычно мы этого не замечаем. Пособие Бинта по неврологии и Блейлера по психиатрии я перелистывал и прежде, однако сейчас, когда буквы расплывались перед моими больными глазами, особую жизнь обрели пояснительные иллюстрации к тексту. Личными знакомыми стали для меня искривленные-перекошенные паралитики, больной миксодемой с вялым, расслабленным взглядом, одержимый манией величия безумец с высокомерно вскинутой головой, микроцефал – под непомерно узким лбом на широком лице его разлита адская веселость; не дантова ухмылка, а скорее гомерический хохот. К одной фотографии я возвращался особенно часто: высохшая, как скелет, идиотка, совершенно обнаженная, прислонена к больничной скамье, волосы ее всклокочены, лоб высокий, но вогнутый, а профиль свидетельствует о таинственных муках, которые она не в состоянии выразить ничем, даже стоном и криками, как это делают животные. Мальчик на четвереньках, пораженный болезнью Литтла, с судорожно сведенными конечностями, мозг его получил травму в момент появления на свет: мягкий череп был раздавлен материнской утробой. Глаза некоторых больных на фотографии были закрыты черными полосками, чтобы людей нельзя было опознать.

   Вечером, под абажуром склоненной над моей постелью лампы, меня охватывает страстное желание наконец-то переключить мысли на что-нибудь другое. Как славно было бы опять заглянуть «за кулисы» тысячелетий, в нежно-голубую даль, но я не могу читать. И тут меня осеняет идея: я призываю к себе Рози, и она с готовностью вызывается хоть до утра читать вслух. Чуть нараспев, но поразительно толково разматывает она с катушки нити тяжелых, усложненных фраз Томаса Манна. На мой удивленный вопрос, понимает ли она смысл текста, над которым ломали головы сверхутонченные эстеты, Рози пожимает плечами: чего же тут не понять, когда даже в школе на уроках закона божьего этому учили. Оно и верно, поскольку мы как раз подошли к той памятной части, когда братья, обозленные счастливой долей Иосифа и его бесстыдной заносчивостью, хватают мальчишку, красующегося в материнском брачном покрывале, колотят почем зря и сбрасывают на дно глубокого, высохшего колодца. И сейчас он валяется там, избитый до полусмерти, со сломанными ребрами, с подбитым глазом, и вдобавок связанный. Положение его безнадежно. Он вспоминает свое прежнее, пронизанное солнцем, житье, которое казалось ему настолько естественным. В этот момент он постигает истину, хотя и без малейшей перспективы когда-либо извлечь из нее прок: люди, которых мы считаем преданными и готовыми во всем услужить нам, ибо они восхищаются, восторгаются нами, не могут помочь нам в беде, поскольку даже самый убогий и ничтожнейший из них более любит себя самого, нежели нас.

   Я поспешно прошу Рози прекратить чтение и пытаюсь уснуть.

   Утром, неторопливо бредя к центру, замечаю столпившийся народ. Какой-то рабочий бьется на земле в припадке эпилепсии. С одного взгляда я определяю, что это не симулянт: на губах у него выступает пена, глаза закатились. Типичный случай эпилепсии Джексона, определяю я про себя, направляясь дальше. Сейчас эти случаи выделяют среди прочих и даже пытаются лечить хирургически: сняв крышку черепа, высвобождают стиснутый мозг, и добиваются весьма успешных результатов… конечно, если нет опухоли…

   Я испуганно спохватываюсь: чуть не налетел на слепого нищего; палкой нащупывая перед собой дорогу, он переходил мостовую.


   После той сцены в редакции я не нахожу себе места, меня мучает совесть, что дешевого эффекта ради я проболтался о заключении окулиста. Чего, спрашивается, было спешить, пора бы уже усвоить, что преждевременное бахвальство до добра не доводит.

   Пожалуй, еще удалось бы заставить людей позабыть об этом – ведь… возможно, беда еще не столь серьезна, и тогда все пройдет, как дурной сон.

   Но я опоздал. Мое подозрение, что о результатах обследования известно всем, подтверждается.

   Поначалу, когда люди оборачивались мне вслед, я старался внушить себе, будто мне это только кажется. Знакомые пытливо разглядывают меня, относятся с заботливой предупредительностью, вскакивают с места, чтобы помочь мне надеть пальто. Вокруг меня сгущается атмосфера выжидательного любопытства. Ерунда, пустяки, твержу я про себя и держусь с преувеличенной, чуть ли не агрессивной веселостью.

   В редакцию я не захожу по нескольку дней, предпочитая слоняться по улицам, но постоянно сталкиваюсь с больными людьми. Постепенно мною овладевает некая враждебная настроенность. И подобно шарманке все заунывнее, тоскливее ходит за мною по пятам, преследует меня упорное наваждение, будто я нахожусь в гостях. С раздраженной завистью гостем расхаживаю я по чужому городу, где за мной выжидающе следят, оборачиваются мне вослед на уличных перекрестках.


   На Университетской площади я встречаю Д., мы с ним давно не виделись. Разговариваем, на прощание обмениваемся рукопожатием, как вдруг он оборачивается и вскользь замечает:

   – Да, кстати… я слышал, будто ты занемог – что-то с почками или вроде того…

   Я тотчас перебиваю его.

   – Ну, что ты, какие там почки! Так, невралгия…

   – Верно, верно, что-то с центральной нервной системой… Ты уж будь добр, сходи непременно в больницу, я договорился с доктором Р. Не забудешь?

   – Вот как? Уже и договорился?


   Иные из моих знакомых, кто при прочих равных обстоятельствах, раскланявшись, прошел бы мимо, теперь останавливаются, заводят со мной разговор, хотя сказать им абсолютно нечего, и надо быть совсем слепым, чтобы не заметить, каким испытующим взглядом всматриваются они в мое лицо.

   В трамвае некий господин помоложе меня вскакивает с места, настойчиво предлагая мне сесть: я, мол, его, конечно, не знаю, но это не имеет значения, важно, что он узнал меня в лицо. И всю дорогу, пока не выходит из трамвая, не сводит с меня глаз.


   Черт меня дернул проговориться, прямо кошмар какой-то! Я всполошенно верчу головой из стороны в сторону, приглядываюсь, прислушиваюсь, чувствуя; что обо мне говорят, сплетничают, строят на мой счет различные предположения. И где-то затаился некий человек – не знаю, кто бы это мог быть, – который сводит все нити воедино, наблюдает, выжидает, звонит по телефону, дает указания, подкарауливая удобный случай. Некий безвестный Порфирий, внимание которого в один злополучный момент Раскольников сам привлек к себе.


   Необходимо что-то сделать, отвести от себя подозрение, пока другие не начали действовать вместо меня. Пора предпринять какие-то шаги, хотя я с большим удовольствием предпочел бы киснуть в полумраке, где так хорошо, где не надо ни о чем думать.


   Я наношу визит милому, задумчиво-рассеянному Дюле, выбрав его из числа своих прочих приятелей-медиков, поскольку он блестящий ученый и наиболее осторожный, скептически настроенный врач. И впрямь, он встречает меня радушно, без какой бы то ни было скованности, наверняка ему ничего не известно обо мне, иначе бы он сказал. Мы ведем шутливую беседу; входит Эльза, его супруга, я всячески стараюсь развлечь ее, досадуя на ее молчаливость.

   – Кстати, Дюла, не мог бы ты обследовать мне желудок и легкие, ну и заодно проверить кое-какие рефлексы? Последнее время у меня частенько побаливает голова, а ведь я уже две недели как бросил курить. И потом, представь себе, с глазами у меня…

   – Да, да, знаю… то есть… ты уже упоминал об этом. Хорошо, что ты заговорил сам, – я как раз думал, что тебе непременно следовало бы обратиться в больницу на улице Фалька, профессор Р. уже ждет тебя… Вернее, если хочешь, я могу прямо сейчас позвонить ему.

   Проходит минута, прежде чем я оказываюсь в состоянии заговорить.

   – Не утруждай себя, если он и без того меня ждет. Я обязательно к нему наведаюсь.

   В прихожую меня провожают всем семейством. Я оживленно разговариваю с детьми, а сам при этом все время пытаюсь вспомнить, когда это я обмолвился Дюле о заключении окулиста. Нет, я абсолютно уверен, что ни словом не обмолвился ему на этот счет!


   Мой секретарь Денеш не то чтобы без всякого повода, но тем не менее неожиданно напоминает мне, что срок моего страхового полиса истек, надо бы спешно раздобыть денег… ведь что ни говори, а жаль, если пропадут внесенные вклады.


   В пять часов вечера я сижу, в приемной профессора Р. на улице Микши Фалька. Профессор – добродушный, уравновешенный мужчина с мягкими чертами лица; не знай я, что это превосходный ученый, я бы принял его за главу какого-нибудь преуспевающего коммерческого предприятия. Лишь молчаливая сдержанность выдает в нем врача-профессионала. Он ни словом не упоминает, что ждал меня. Велев раздеться догола, он долго осматривает меня, проверяет чуть ли не с десяток рефлексов: колет иглой, щекочет меня, заставляет ходить, поднимать руки и ноги. Сердце мое начинает колотиться спокойнее, уверенность в себе возрастает все больше по мере того, как профессор удовлетворенно бормочет: «Реакция отрицательная… отрицательная…» Еще бы не «отрицательная», покажите мне другого человека, который бы так уверенно расхаживал с закрытыми глазами!

   И вдруг я вспоминаю, что успел побывать в лаборатории у Б. – другого Дюлы из числа моих добрых друзей, – где мне сделали рентгенограмму черепа, и говорю об этом профессору Р.

   – Как же, как же, снимки уже у меня, – поспешно кивает он.

   – Ах вот оно что, значит, они уже у вас!.. Ну и как, есть на снимке затемнение?

   – Нет. Но мы посмотрим повнимательнее…

   – Если затемнения нет, зачем же еще рассматривать повнимательнее… Кстати, если я не ошибаюсь, то, не считая увеличенного застоя в глазном дне, все данные обследования вы нашли отрицательными?

   – Да, верно…

   – Значит, нигде никаких признаков…

   – Вот разве что дисметрия… над этим, пожалуй, стоит призадуматься… Во всяком случае, завтра соблаговолите явиться снова.

   «Во всяком случае, завтра» я и не думаю являться. Не нравится мне этот человек. У меня такое впечатление, будто он невзлюбил меня. Остальные все вон какие доброжелательные, отзывчивые, ласковые, они верят в меня и если видят, что результат исследования отрицательный, то радуются, а не стараются докопаться поглубже, переживают вместе со мной, надеясь на успех. Этому же явно хочется, чтобы все обернулось неблагополучно, и он не успокоится, пока не обнаружит хоть какую-нибудь зацепку. Типичный сыщик по натуре Ему подавай сплошь положительные результаты, вот и выходит, что он пристрастен к болезни за счет здоровья. Нет, этот врач ко мне не расположен. Чувствует, что мне необходимы люди с интуицией и решил отогнать их от меня прочь, он распахивает окно там, где и без того хорошо видно: не усвоил такой простой истины, что чрезмерно яркий свет может так же обмануть зрение, как и полная темнота.


   Утром в кафе мой друг Лайош Надь удивленно смотрит на меня когда я возвращаюсь из телефонной кабины.

   – Ты не стал разговаривать?

   – А там никого и не было.

   – Но ведь тебя и не подзывали к телефону…

   – Как – «не подзывали»?… Ты разве не слышал?

   – Я ничего не слышал.

   Ага, понятно… ведь это я сам собирался позвонить Дюле. Не знаю, с чего я взял, будто мне звонят, причем настойчиво, нетерпеливо.


   – Это ты, Дюла?

   – К твоим услугам.

   – Видишь ли, я слышал, будто готовы мои снимки черепа.

   – Да.

   – И что, в мозгу нет затемнения?

   Совсем крохотная заминка, но от меня она не ускользает.

   – Нет.

   Теперь я выдерживаю небольшую паузу, затем перехожу на шутливый тон, в духе шарад и загадок, страстными любителями которых являемся мы оба.

   – Хочу кое-что спросить у тебя, Дюла.

   – Изволь.

   – Если бы затемнение в мозгу было обнаружено, ты сказал бы мне сейчас об этом?

   Пауза.

   – Нет.

   – Почему?

   – Потому что врач до известной степени обязан соблюдать тайну и по отношению к пациенту.

   Я смеюсь.

   – Ты не находишь, Дюла, что второй твой ответ некоторым образом ставит под сомнение смысл первого?

   – Да, нахожу.

   – Чему же я теперь должен верить?

   – Не знаю.

   – Ну, ладно, мы еще вернемся к этому вопросу. Благодарю тебя. До свидания.

   На следующее утро в сопровождении своего секретаря я отправляюсь в приемный покой клиники Корани. Пока заносят в карточку мои данные, Денеш шутливо замечает, что я веду себя, как преступник, который после долгих колебаний и мучений решает явиться в полицию с повинной.

На мне поставили крест

   Хочу, чтобы читатель поверил мне; я далек от мысли обыгрывать это дешевое сравнение насчет явки с повинной или представить себя перед читателем в более интересном, поэтически окрашенном свете, я охотно избежал бы всяческой «символики», – ведь я куда более читателя заинтересован в том, чтобы в незамутненно ясном, очищенном от каких бы то ни было эмоциональных осадков виде восстановить картину того, что произошло в действительности. Но именно поэтому я не могу не заметить, что в течение всей моей болезни, подсознательно, не заметно для себя самого (лишь сейчас я осознаю этот факт со всей очевидностью) я чувствовал себя виноватым в каком-то проступке, каком-то забытом тяжком прегрешении, и меня ничуть не оправдывало то, что я не могу вспомнить, в каком именно. Должно быть, поэтому от начала и до конца я не способен был жаловаться или бунтовать против своей участи. Что же касается символики, то читатель – если в нем достанет понимания и сочувствия к самому себе для того, чтобы присмотреться к собственной жизни, – вынужден будет признать, что изо дня в день с нами происходит три-четыре мелких, пустяковых события, которые характерны не только для этого дня, но и для данного периода развития нашей судьбы, нашей души; надо только научиться замечать эти характерные признаки.

   К примеру, медицинское обследование в условиях строгого больничного режима – это я тоже вижу лишь сейчас – в точности соответствует предварительному заключению, которому закон подвергает взятого под стражу подозреваемого. И тут уж безразлично, идет ли речь о тюрьме или о комфортабельном государственном исправительном доме, – ведь подозреваемого волнует лишь осуждение провинности и ожидаемый приговор, а сам он, как бы ни завершилось дело, уже поплатился тем, что подозрение вышло на явь.

   В больницу я поступил утром, однако мне сразу же пришлось раздеться и улечься в постель, не важно, как я себя чувствую – хорошо ли, плохо ли, – таковы больничные предписания. В ожидании первого врачебного обхода я прошу дать мне газеты, наливаясь злостью, пробую читать, но у меня ничего не получается, сестра милосердия тотчас вызывается почитать мне вслух, даже не спрашивая, чем я так взволнован. Я делаю вид, будто меня интересует передовая статья или напечатанный в газете рассказ, однако вскоре «вывожу» сестру на рубрику «Новости частного характера». Я уже готов вздохнуть облегченно, но, увы, на пощаду надеяться нечего: мы почти сразу же натыкаемся на сообщение, немногословное, правда, и набранное мелким шрифтом. Корреспондент с сожалением уведомляет, что с целью основательного обследования протекающего у меня заболевания я добровольно лег в одну из лучших клиник, и остается надеяться, что в скором времени, набравшись сил и т. д. и т. п. Подчинившись неизбежному, я жду продолжения и через полчаса меня уже начинает злить, задевая самолюбие, что до сих пор никто не позвонил сюда. Но тут я с ужасом вспоминаю Вену и поспешно принимаю меры, чтобы туда была отправлена телеграмма: «В газете ошибка, здоров, подробности письмом».

   В десять часов начинается предварительное общее обследование. Доктор Ч. – веселый, остроумный, разговорчивый человек, мы легко сходимся с ним. Последовательность проверки рефлексов мне заранее известна, поскольку опыт уже достаточный; я сам вытягиваю руки перед собой, с закрытыми глазами наклоняю вперед туловище и откидываюсь назад, когда мне щекочут пятки, шевелю пальцами ног, как положено взрослому человеку, а не так, как обезьяны или грудные младенцы. Ну что ж, завтра с утра возьмем кровь на сахар и прочие пробы, так что уж не взыщите, слегка вас поколем. А не сыграть ли нам партию в шахматы? С превеликим удовольствием, после обеда я в вашем распоряжении. Я слышал, вы мастерски играете.

   Смотрите-ка, вовсе не такое уж противное заведение эта клиника: тоска, тяжким камнем легшая с утра на сердце, отпускает. Послеобеденную шахматную партию я, правда, проигрываю, зато несколько человек веселых и милых знакомых, которые пока что лишь звонили по телефону, но позднее навестят меня, наверняка поднимут мне настроение. После обеда выглядывает солнце. Мною овладевает приятное ощущение безмятежного покоя. Я ищу причину: что бы это значило? Может, все дело в том, что я не работаю, получив предлог побездельничать? Нет, это чересчур поверхностное объяснение. Есть в моем настроении какая-то дотоле неизведанная новизна. Я впервые наслаждаюсь блаженным состоянием полной безответственности. Как мне растолковать это обычным, нормальным людям? Поймите: судорожно стиснутая душа вроде моей находится в постоянном и непрерывном напряжении, которое вы, счастливчики, испытываете всего лишь раз-другой в течение жизни; я же в каждый момент своего существования вынужден думать обо всей своей жизни. Для меня каждая минута означает столько же переживаний, как для вас, если, скажем, вы падаете вниз с седьмого этажа или вас подхватило смерчем; дурацкая чувствительность, как бы излечиться от нее? Или, может, это всего лишь чрезмерная встревоженность, сохранившийся с детства страх перед розгами, перед наказанием? Как говорит Шекспир: «Трус умирает тысячу раз, а храбрый – лишь однажды». Ну так вот, судя по всему, я излечусь от этой обостренной чувствительности – до чего же мне хорошо сейчас, не надо думать обо всей своей жизни, можно радоваться сегодняшнему дню; возможно, я болен, возможно, мне придется умереть, но это не имеет ничего общего с сегодняшним днем так же, как у меня нет ничего общего с тем человеком которого ждут впереди большие беды по той простой причине, что он появился на свет. Я тихонько перебираю эти мысли, впрочем, даже и не мысли, а всего лишь слова, не дожидаясь, пока логические сплетения принесут свои плоды, срываю их, едва дав им зацвесть, пусть хотя бы словесными цветами. Составляю две превосходные каламбурные рифмы для Дюлы-второго. Да что тут думать и гадать заранее, мало ли что может оказаться, само обследование может выявить сотни разных вариантов, и что бы там ни обнаружилось в конечном счете, у меня еще уйма времени думать, взвешивать, решать.


   К вечеру я несколько сникаю. И дело не в головокружении или головных болях – к восьми часам меня, как правило, отпускает. Но на это глухое безмолвие я никак не рассчитывал. После семи часов оживленная суета в коридоре стихает, врачи расходятся по домам или удаляются в свои кабинеты. Широкие, казарменные коридоры становятся безлюдными, в палатах мерцает призрачный свет, да и сам я, стараясь выдержать стиль, тоже зажигаю в своей отдельной палате синюю лампочку. Смотрю через окно на мокрые деревья парка – меж тем пошел дождь, – и произвожу инвентаризацию в собственной душе, размышляя над тем, есть ли мне что терять. Невзирая ни на что, я хорошо знаю: не быть – на редкость скучное состояние по сравнению с ярким разнообразием жизни. Зато у этого состояния много известных преимуществ. Не нужно разговаривать, подыскивать возражения. Все это верно на тот случай, если бы человек имел возможность воспользоваться этими преимуществами в каком-либо третьем состоянии помимо жизни и смерти – скажем, если бы я мог зайти в свое излюбленное кафе, при этом не находясь там, подсесть к компании знакомых, которые и не подозревали бы о моем присутствии. Но так ли оно обстоит на самом деле, как я изложил это в своих мечтах – в «Небесном репортаже»? А если я ошибся?

   На цыпочках прокрадываюсь я из палаты в палату, словно кого-то ищу. Сестры милосердия молча смотрят мне вслед. В палатах мерцает призрачный синий свет, больные по большей части лежат на спине, тихо и неподвижно, хотя не спят: не палаты, а сплошь детские комнаты, родители отправились в театр или приглашены на ужин, а малыши лежат с открытыми глазами и мечтают о жизни. Кто-то тихим свистом подзывает меня: мой друг-мечтатель публицист Отто Эрншт тоже угодил сюда, у него что-то с легкими, и ему придется пролежать здесь еще две недели. Я присаживаюсь к его постели, свысока подшучиваю над ним, как обычно ведут себя люди здоровые с больными, а он даже не спрашивает, почему я здесь. Затем меня окликает вдова одного моего старого приятеля, долго рассказывает мне о своих больных почках, я и ее успокаиваю. Едва я приоткрываю дверь в очередную двухместную палату, как сестра сообщает мне, что один из больных страдает мозговым заболеванием, но сейчас он не спит и будет рад посетителю, я могу зайти без стеснения. Нет, сейчас я его не стану беспокоить, наведаюсь к нему завтра.


   Поутру мне не спится, я названиваю по делам, но пока еще никого не могу застать на месте. К половине десятого забредаю в палату, где у студентов как раз идет экзамен. Утонченный, сдержанный профессор (я вижу его впервые) сидит у постели больного. Миловидная барышня раскрасневшись отвечает на вопросы, касающиеся данного пациента. «Ну, а что еще вы видите?» – «При пальпации брюшные мышцы расслаблены, это означает, что…» Барышня неуверенно, напрягая память, всматривается в больного. «Так что же? А вы взгляните ему в глаза». – «Icterus»,[14] – торжествующе вдруг выпаливает экзаменующаяся. «Браво», – одобрительно говорю я про себя, и тотчас же вслед за этим профессор тоже кивает. Больной тревожно переводит взгляд с будущей докторши на профессора. К десяти прибывает первый посетитель – в безудержно веселом настроении. Ну, старина, ловко ты все это обстряпал, чтобы отдохнуть от трудов праведных. И правильно сделал. Вот я прихватил для тебя палинки и лучших египетских сигарет. Как – не куришь? Что это еще за новости? Мыслимое ли дело так носиться с какой-то пустяковой головной болью! А знаешь, каково мне пришлось однажды? Ба, смотрите-ка, вот и Имре пожаловал… Сервус. Видал, как наш друг здесь славно устроился? К полудню собирается целая компания, каждый приносит с собой что-нибудь: цветы, съестное, выпивку. А Бьянка составила изысканную композицию из гостинцев: южные фрукты, консервированные ананасы, шампанское, – и все это размещено в огромной корзине. Больничный обед мы отсылаем обратно, подходят новые посетители, в половине четвертого с громким шумом вваливаются трое моих коллег-журналистов, всеобщее оживление, возгласы: ну, как ты тут, посоветуй, что нам о тебе написать! Нет ли у тебя удачного высказывания, подобающего случаю? Такую возможность грех упускать!

   Веселье переходит в разгул, возбуждение гостей передается друг другу. Если вспомнить вчерашние опасения, те у меня поистине нет причин жаловаться – вот ведь как меня все любят, никто на меня не держит зла, и вообще все еще может повернуться к лучшему. Но тогда… что же это за странный холодок пробегает по спине?…

   Слишком уж вы веселитесь, ребята, похоже, перестарались. Приходи вы ко мне по одиночке, каждый в отдельности, я бы, пожалуй, и не заметил, а так бросается в глаза, что все вы одинаково искритесь весельем. В конце концов разные виды веселости бывают на свете, а вам не приходит в голову, что это здоровое хорошее настроение в зале как раз и заставляет меня вспомнить о сценических подмостках, где я нахожусь? Постепенно у меня складывается грустное и несомненное убеждение, что очень тихо вели вы себя, прежде чем войти ко мне, и так же мгновенно угаснет ваша веселость, как только вы выйдете отсюда. И по лицам очередных посетителей я уже совершенно отчетливо вижу, что перед дверью они остановились на миг, чтобы надеть маску, – растянули в улыбке рот, постарались придать взгляду усмешливое выражение, прочистили горло перед радостным возгласом.

   Задумавшись, я отворачиваюсь к окну, и тут в распахнутой стеклянной створке отражается краткая сцена: я вижу голову Пишты, который стоит позади меня рядом со своей женой. Лицо у него вытянутое, уголки рта мрачно опущены, брови вздернуты, жена наклонилась к его уху, должно быть, что-то шепнула ему. Пишта, не оборачиваясь к ней, кивает. И одновременно с этим безнадежно машет рукой.


   Я разражаюсь громким смехом. Гости ошеломленно смотрят на меня. Ничего особенного, просто вспомнил смешную историю. Ну, ладно, пожалуй, я тоже выпью рюмочку, налейте-ка мне.

   Но как только последний посетитель оказывается за порогом, – уже смеркается, – я вскакиваю и начинаю одеваться, лихорадочно натягивая на себя одежду. Выглядываю в коридор – он уже пустеет; медленно идет врач в белом халате, и я захлопываю дверь. Когда окончательно воцаряется тишина, я надеваю пальто, нахлобучиваю шляпу, поднимаю воротник и, как вор, прокрадываюсь по лестнице вниз. Швейцар не замечает, как я выбираюсь на пустынную улицу. В трамвае я низко опускаю голову, чтобы нельзя было разглядеть мое лицо. У двери я не звоню, осторожно открываю ключом. Незаметно проникаю через ванную к себе в комнату, опускаю жалюзи, на ощупь задергиваю знакомые занавески в цветочек, вытягиваюсь на кушетке, закрываю глаза. Часов в девять входит Рози, нащупывает выключатель и, увидев меня, вскрикивает. Пресвятая дева, да никак вы дома? Все в порядке, Рози, мне ничего не нужно, ночую я сегодня дома. Цини тоже пусть ложится. Позвонить? Нет, не надо, я сделаю это сам. Нет, читать вслух не нужно, я хочу спать. Утром? Доживем до утра, а там посмотрим. Спокойной ночи.

   Но на рассвете я просыпаюсь от такого сильного приступа рвоты, что у меня сразу пропадает охота скрываться дома. Рози вбегает ко мне, я сокрушенно оправдываюсь: смотрите, я постарался ничего не запачкать. И дайте мне одежду, я все же вернусь в больницу, если меня будут спрашивать, говорите, что я там.

   В больнице меня уже поджидали. Перепуганный врач, наутро обнаружив мой побег, не знал, где меня искать. Мне вручены склянки и велено пройти в лабораторию, сдать анализы крови и мочи.

   И процедуры начинаются сначала.

   Пружинка каждые полчаса вонзает иглу в кончики моих пальцев. Затем я прохожу в рентгеновский кабинет, голову мою фиксируют специальными зажимами и делают снимки с трех ракурсов, после чего я опять попадаю во власть пробирок, реторт, всевозможных измерительных приборов. К полудню выясняется, что избыточного сахара нет. Доктор Ч. удивляется, что я не выказываю интереса к результату рентгеновских снимков, хотя они уже готовы. Я пожимаю плечами: к чему попусту волноваться, о результатах я и без того узнаю. Ну что ж, тогда пройдем в глазное отделение. Пройдя через парк, мы сворачиваем к нужному корпусу, мне приходится обождать в «предбаннике», затем я вновь оказываюсь в затемненном кабинете, долгий обстоятельный осмотр с помощью глазного зеркала, проверка поля зрения – опять вращается диск, мелькают и сливаются красные и зеленые точки…

   Я тупо, покорно жду, ни о чем не спрашиваю. Скромный, вежливый врач говорит, что в одном глазу у меня зрение ухудшилось еще на полторы диоптрии.

   Во второй половине дня мне удается побыть одному, я перебираю принесенные с собой книги, удивляясь, каким образом мог сюда затесаться полярный дневник Скотта, уже прочитанный мною. К тому же я, оказывается, очень хорошо запомнил текст, и сейчас начинается совершенно необычный процесс чтения: букв я не различаю, зато, перелистывая страницы, в точности знаю, до какого места дошел. Завершается книга бесхитростным, но щемяще-прекрасным описанием. Маленькая группка из пяти человек на собачьей упряжке преодолевает последний участок пути и достигает полюса, обнаруживает знамя Амундсена, которое – после безуспешных попыток предыдущих исследователей – двумя месяцами раньше водрузил на полюсе их удачливый соперник. Экспедиция, не добившись цели, поворачивает обратно, однако так и не возвращается с Южного полюса. Дневник этого скорбного путешествия нашли на груди у Скотта – годом позднее, под обвалившейся снежной хижиной, где были погребены участники экспедиции. Разбушевавшаяся пурга настигла их в пути, видя, что спасения нет, они обняли друг друга и так встретили смерть. К тому времени их осталось всего трое: Оутс убежал и пропал в ночи, а Эванс отстал еще раньше. Об Эвансе Скотт пишет, что последние дни тот был уже не в себе: сквозь вьюгу машинально брел с ними, вслепую, прихрамывая, полз на коленях, на четвереньках, не сознавая при этом, где он находится, и лишь из его лихорадочных слов товарищи поняли, что он бредит. Ему виделся чарующий, дивный мираж: в закатный час он прогуливается средь тропических пальмовых рощ. Это одна из последних записей, которые Скотт завершает так: «Пальцы не слушаются, боюсь, что больше не смогу писать. Честь и слава Англии!»

   За три дня, которые я еще вынужден провести в клинике, лишь раз я смеюсь от души, раскованно и всласть. Возвратись в палату после долгой вечерней прогулки, я нахожу записку; шутница Эржи Д. побывала у меня, прождала понапрасну и выразилась коротко и ясно: «Если болен, то лежи себе и умирай, нечего шляться, когда друзья приходят повидать тебя в последний раз».

   Во вторник, в одиннадцать утра распахивается дверь и во главе офицерского состава, сплошь облаченного в белую униформу, подобно председателю военного трибунала торжественно входит Профессор. В руках у него результаты анализов, обследований – пачка в десяток листов. Я вытягиваюсь во фрунт. Безмолвная, почтительная тишина, пока Профессор походя проделывает ряд контрольных проверок. Велит мне встать к окну и несколько минут молчаливо, задумчиво всматривается в мое лицо. Напряженное ожидание. Сейчас он объявит, есть ли смысл продолжать расследование или дело может быть передано в прокуратуру. Или, пожалуй… пожалуй, вынесет приговор!

   – У вас всегда были такие жидкие брови?

   Я вскидываю голову недоуменно, оторопело.

   – Всегда, господин профессор.

   В следующий момент он поворачивает, к двери и молча удаляется впереди своей свиты.

   (Лишь несколько недель спустя я узнал, что вопрос его был логическим медицинским вопросом. Мне, как художнику, показалась бы куда более родственной, художнической пресловутая профессорская рассеянность, когда врачу человек интереснее, чем пациент.)


   Через час меня официально уведомляют, что я временно могу покинуть клинику. Окончательный диагноз пока еще не установлен, и каждые пять дней я должен являться для осмотра. За мной приезжает Имре, сообщая, что он снял для меня комнату в санатории на Швабской горе.

Санаторий

   Тихое и элегантное заведение. На дворе ранняя весна, и в огромном особняке, отстроенном на самой вершине горы, собралось не более двадцати человек. Друзья-знакомые пока еще не прознали, где я, и целых два дня я провожу в полном одиночестве. Утренние часы протекают тяжело, я даже не спускаюсь в холл, приступы дурноты теперь уже не ограничиваются короткими атаками, апатия, отупение, близкие к обморочному состоянию, длятся до обеда. Неодетый, дрожа в ознобе, съеживаюсь я в кресле и, откинувшись на спинку, через балконное окно созерцаю красоты Пешта и Буды, как некое ирреальное, туманное видение. Сохранившееся сознание остро, судорожно сосредоточено на двух точках: я прислушиваюсь к собственному желудку и к мозгу, выжидая, когда всколыхнется первый, чтобы тащиться к умывальнику и по полчаса топтаться перед ним с наклоненной вниз головою, – и когда откажется служить последний, чтобы успеть дернуть за звонок, пока не поздно. Но я ни разу не звоню в звонок и не вызываю врача – к трем часам ковыляю в обеденный зал, придирчиво ковыряюсь в еде, затем на диване, в полумраке коридора, притворяюсь, будто сплю. А между тем мне вовсе не до сна: навязчивая мысль вновь преследует меня, а внутри, зажатый черепной коробкой, начинает тарахтеть проекционный аппарат, и темный зрительный зал следит за его томительными, надрывными усилиями. Проекционный аппарат и впрямь все время «заедает», ему приходится туго, ведь он вынужден прокручивать старый – двадцатилетней давности – фильм поблекший, плохо экспонированный, тонкая лента скручивается, обрывается, застревает на долгие минуты. Расплывчатые кадры отображают последние дни Дюлы Хаваша. Восторженный молодой человек, наделенный большим поэтическим даром, он был моим пристрастным почитателем: возможно, его пристрастность была сродни самовлюбленности, поскольку в логике и фантазии у нас было нечто родственное. Дюла вернулся с фронта после ранения и, когда я навещал его в больнице, похвастался мне, что в полевом лазарете он попросил заодно удалить ему на груди жировик, с которым он родился. В вырезанном жировике хирург обнаружил странные вещи: клок волос, какие-то мелкие косточки. Мы еще шутили с Дюлой по этому поводу: возможно, на свет готовилось появиться нечто новое, доселе не известное в мире живых существ – орган шестого чувства, магнетический передатчик, и по ходу дела мы с ним даже изобрели радио, которого тогда еще не было. Однако неожиданно у Дюлы обнаружились тревожные симптомы, головные боли, затем частичный паралич; тогда-то я впервые услышал – хорошо это помню – об исследовании глазного дна и о том что в мозгу у него образовалась опухоль. Дюла сам изо дня в день информировал меня о ходе болезни. Нельзя сказать, чтобы он слишком уж расстраивался по этому поводу, был он молод, любопытство пересиливало в нем страх, да и вообще он не верил в свою смерть, во всяком случае, не верил умом. Задорно декламировал он однажды утром свое только что сочиненное стихотворение, которое в духе модной тогда уныло-пессимистической, мистико-декадентской лирики кончалось следующими словами:


Распростер объятия
И смотрюсь я в зеркало,
Словно бы с распятия…

   – Понимаешь ли, – оживленно растолковывал он мне, – это означает, что я прощаюсь с самим собой. Впечатляет, верно? – Да, стихотворение было впечатляющим, оно понравилось даже нашему общему другу, поэту на редкость благородному и крупнейшему мастеру этого жанра – Арпаду Тоту. Но Дюла Хаваш стихов больше не писал. Сперва у него параличом сковало шею и даже как-то вывернуло ее – во всяком случае, мне так казалось, – затем отказали ноги, он больше не вставал, лежал, вытянувшись на койке по диагонали, говорил шепотом и запинаясь; когда я зашел проведать его, он пытался шутить и попробовал даже подмигнуть мне, но один глаз не повиновался ему: он так и остался открытым, веко не двигалось, и глазное яблоко было словно навыкате. Когда я в последний раз застал Дюлу в живых, он лежал совершенно недвижим, нижняя губа у него была оттопырена, словно он смеялся, – да и впрямь настроение у него было неплохое, с трудом дыша, он натужно силился изобразить одного нашего приятеля, который заходил его проведать полчаса назад. У этого приятеля в нервном тике дергалось лицо, и бедняга Дюла уродливыми гримасами пытался скопировать его. Затем я увидел Дюлу в гробу; лицо его было страшно.


   Я больше не в силах выносить постоянное, настойчивое усилие, с каким стремлюсь четко спроецировать эти кадры. Выйдя на улицу, добредаю до зубчатой железной дороги и усаживаюсь на станции. Глядишь, со следующим поездом приедет Денеш, я узнаю все новости, а то газет не читал уже три дня. И прихожу к мысли, что нельзя дальше жить в бездействии и апатии, с комплексом Хаваша, надо работать, пожалуй, после обеда начну диктовать Денешу. Я напрягаю зрение в надежде, вдруг да удастся что-нибудь прочесть в своей записной книжке, и действительно: слово, написанное четырьмя крупными буквами, пробивается ко мне сквозь застилающий глаза туман – «Мони». Мони, Мони – что бы это значило? Рядом с этим загадочным словом есть еще какая-то запись, но ее мне не разобрать. Ага вроде бы вспомнил! Ведь жена по возвращении домой из клиники, где она работала, несколько раз упоминала этого Мони.

   Я ни разу не видел его, только и знаю о нем, что его зовут Мони, и все же по нескольким, оброненным в разное время замечаниям сейчас последовательно воссоздаю связный и живой его облик, воспоминание о нем столь же точное и завершенное, как и о бедняге Хаваше. А ведь Мони, насколько мне известно, жив и поныне.

   Юмореска? Нет, не годится… а вот юмористическая зарисовка пожалуй, подойдет… И я пытаюсь скомпоновать имеющиеся у меня скудные сведения.

Мони

   Он обретается в отделении тихопомешанных; бродит по коридорам, заглядывает в палаты, летом выходит в сад. Никого не донимает своими причудами и редко заговаривает по своей охоте. За четверть века он сделался старожилом заведения, пережил не одно поколение врачей, даже профессорское руководство за это время успело смениться дважды. Но шизофреник Мони не изменился ничуть, он – . самый давний знакомец сестер, санитаров, вновь поступающих и выписывающихся больных. Молодые врачи дружелюбно подтрунивают над ним, даже новички и те зовут его просто Мони, фамилии его никто не помнит, да это и не важно, какой-нибудь Лефкович или Перл – не все ли равно! Лет ему, должно быть, шестьдесят пять, но годы тоже не имеют значения. Мони – в прошлом адвокат, это знают все, и кое-кто из персонала даже величает его «господином адвокатом». Пациент он бывалый, много на своем веку перевидавший. Во время публичной демонстрации больных держится свободно, со скучающим видом терпит, пока профессор воодушевленно и с профессиональной сноровкой объясняет студентам или гостям его случай. «Обратите внимание, господа, на типичный для данной болезни взгляд, на походку – сделайте-ка несколько шагов, Мони, – чем не классическая форма! Прямо-таки живая иллюстрация к учебникам». Мони скучающе смотрит по сторонам, однако если идет опрос студентов и экзаменующийся затрудняется с ответом, Мони поворачивается боком, чтобы профессор не услышал, и застенчиво, но с явным доброжелательством скороговоркой подсказывает правильный ответ касательно собственной болезни, безукоризненно оперируя при этом точной медицинской терминологией.

   В клинике не упомнят случая, чтобы к Мони когда-либо наведывались посетители. Жену он потерял рано, родственники, если таковые у него имелись, поумирали или попросту забыли о нем. Болезнь его абсолютно безопасна для окружающих, так что время от времени его можно бы и выпускать на волю, но – куда? У него нет ни денег, ни дома, ни квартиры. Прежняя его жизнь, о которой никому ничего не известно, канула бесследно, как легендарная Атлантида. Санитарам его сопровождать недосуг, а если отпустить его разгуливать по городу в одиночку, он заблудится, позабудет обратную дорогу, и общество лишится одного из своих членов. Вот и оставляют беднягу с миром проводить свои дни и годы в четырех стенах больницы.

   А между тем когда-то, до болезни, был он, вероятно, натурой деятельной и честолюбивой. Ведь Мони, как бы странно это ни звучало, человек незаурядно образованный, и образованность его безупречна и поныне. Непосредственно это никогда не выявилось бы, ведь Мони сам, по собственной воле, не произнесет и слова, а когда другие разговаривают в его присутствии, он остается к этому равнодушен и словно бы даже и не слышит. Но если – для уточнения картины заболевания или просто из любопытства – ему адресуют так называемый вопрос «на проверку знаний», Мони отвечает, не спотыкаясь даже в наиболее трудных местах. Вот только отвечает он не прямо: несет. какую-то околесицу, вкрапливая в этот бессмысленный набор слов правильный ответ. К примеру, его спрашивают: «Мони, когда состоялась битва под Лейпцигом?» – и он принимается скороговоркой бормотать: «Тут и люстра оборвется, если этажом выше топают, как слоны, мне-то не втирайте очки, навозные дроги, в тысяча восемьсот четырнадцатом, паровой локомотив». Или поинтересуются у него: «Господин адвокат, какое основное требование предъявлял к искусству Рихард Вагнер?» – и он забубнит себе под нос: «Вареников со сливами хватит и на четверых, татары наступают, пора выливать из лохани, Gesamtkunst[15]». С больными он почти не общается, они его не интересуют, а может, он чересчур свыкся с ними. Иногда Мони временно гостит в отделении для буйнопомешанных, не потому, что сам он вдруг вздумал буйствовать, а лишь разнообразия ради. Но и тут он не теряет спокойствия, с мудрым безразличием взирая на душевную карту яркого многообразия мира, выраженного в навязчивых идеях. Жена как-то рассказала мне об одном безумце по имени Лаци. Это опасный, коварный тип; Лаци знает, что он – сумасшедший, и злоупотребляет этим, пользуясь той относительной свободой, какая связана с его состоянием и ставит его вне закона. Долговязый, худощавый молодой человек с острой, козлиной черной бородкой, он являет собою странную смесь Дон Кихота и Люцифера. Облаченный в купальный халат, скрестив на груди свои длинные руки, крадущимися шагами на цыпочках разгуливает он по палате, всегда держась стен, и способен расхаживать так часами, словно бы погрузясь в занимательные раздумья, но при этом, как выясняется позднее, ничто не ускользает от его внимания. Он напоминает гигантского паука, подкарауливающего добычу. И жертвой его может оказаться любой, если Лаци заметит, что человек боится. За такими-то он и охотится – за начинающими врачами, впервые попавшими в буйное отделение, или за женщинами, расчувствовавшимися под влиянием «романтически» необычной обстановки. Стоит Лаци облюбовать себе подходящую жертву, и он тотчас оживляется, однако не дает выхода своей страсти сразу же; он еще осторожнее продолжает кружить по палате, прижимаясь к стене и наблюдая лишь краешком глаза. И вдруг, когда окружающие этого меньше всего ожидают, он отскакивает от стены, молниеносно бросается на добычу, растопыренными пальцами метя в глаза – эта операция имеет своей целью запугать человека, а вовсе не выколоть ему глаза, зрелище испуганно отшатнувшейся жертвы вызывает у него дьявольский смех даже в том случае, если ему не удалось ее коснуться, либо если его успели перехватить. Во время одного подобного наскока он до такой степени перепугал всех присутствующих, что больные и те бросились к двери. Лишь Мони остался безучастным и даже не поднял взгляда; пожав плечами, он вновь погрузился в поток своих однообразных дум.

   Особых хлопот Мони не причиняет, правда, есть у него неискоренимые желания, на которых он настаивает – скромно, без назойливости. Настаивает скорее по привычке, поскольку вроде бы не замечает, что желания его никогда не выполняются. Забывает ли он об этом или же втайне прекрасно сознает, что они не выполнимы – кто знает? Один из его обычаев – во время обхода терпеливо и неприметно тереться возле врача, а едва врач направится к двери, – подступить к нему, протягивая клочок бумаги. Бумага эта – собственноручно составленная Мони краткая справка, удостоверяющая, что пациент № 52 (то есть он сам) сегодня же может покинуть сие заведение. Справку Мони протягивает таким жестом, словно просит подписать ее или поставить печать, подтверждающую ее подлинность, чтобы затем, завладев документом, он мог бы гордо удалиться. Если бумагу ему возвращают без подписи, он не сетует, ни слова не говоря, сует ее в карман. Зная эту его привычку, иной врач, случается, даже подписывает бумагу или делает вид, будто подписывает, – ведь все равно каждому известно, что его не выпустят. Но странно, что и сам Мони словно бы знает об этом: подписанную справку он точно так же кладет в карман, как и прочие, не делая попытки ею воспользоваться. Вероятно, в его помутившемся рассудке сохранилось некое сознание того, что все это не более чем шутка.

   Однако и другие, столь же расплывчатые приметы показывают, что мечта о высвобождении не совсем умерла в его угасшем сердце. Летом он частенько ковыляет вдоль садовой ограды, а то ухватится руками за прутья ограды и подолгу смотрит сквозь них: человек, которого абсолютно не интересуют товарищи по несчастью, внимательно и проникновенно, морща лоб, разглядывает прохожих.

   Да и зимой он иногда, сгорбившись, часами простаивает, вплотную прижавшись к запертой двери; даже при скрежете ключа в замке не отскакивает в сторону, и зачастую на него наталкивается в дверях кто-либо из обслуживающего персонала. Мони стоит, понурив голову, не реагируя, если с ним заговаривают или отталкивают его с дороги. Однажды кто-то заметил, что в такие моменты внимание его поглощено замком и дверной ручкой. Он не пытается нажать на дверную ручку, зато ощупывает пальцами замочную скважину.

   И долго, упорно – точно забыл, чего он хочет» и знает лишь, что желание его каким-то образом связано с этим местом, – без злобы, напротив, даже с некоторой нежностью, дрожащими старческими пальцами гладит замочную скважину.


   Однажды моя жена угостила Мони шоколадом, который ела в тот момент, и заметила, что старику было очень приятно ее внимание. Он не поблагодарил ее, но при очередном обходе жена увидела, что старик сохранил станиолевую бумажку, которой был обернут шоколад, и аккуратно сложенную, крепко сжимает ее в руке.

   С тех пор она частенько приносила ему лакомства, вспомнив, что у старика не бывает посетителей, а стало быть, ему никогда не перепадает гостинцев.

   Мони по-прежнему молчал, но всегда принимал подношения, обертки аккуратно складывал и копил.

   Доверие Мони к ней постепенно росло, – жена заметила это по такой детали: свои «справки об освобождении» он теперь вручал только ей, пренебрегая остальными врачами.

   А иногда он в задумчивости следовал за ней через всю палату, словно собираясь что-то сказать.

   Но язык у него так и не развязался, он не отвечал ни на добродушное подшучивание, ни на ласковые вопросы.

   И все же у жены моей возникло предположение, что больной – после того как ей удалось снискать его доверие, – пожалуй, ищет какого-то контакта.

   В результате однажды она принялась его выспрашивать:

   – Вкусное было прошлый раз печенье, дядюшка Мони?

   Мони, по своему обыкновению, пробурчал что-то насчет сапожной щетки и всеобщего избирательного права, но походя дал понять, что печенье оказалось вкусным.

   Тогда последовал внезапный профессиональный вопрос, заданный, видимо, для того, чтобы проверить, находится ли больной в момент просветления.

   – Скажите, дядюшка Мони, кто я, по-вашему?

   Мони на мгновение вскинул взгляд и на сей раз впервые за все время, хотя и ошибочно, но без длинной и заковыристой абракадабры ответил по существу:

   – Мальвина Брюль.

   Жене запало в память это незнакомое имя. Несколькими часами позже, когда она опять зашла в палату, ей припомнился их странный разговор, и она задала очередной вопрос:

   – Дядюшка Мони, а кто такая Мальвина Брюль?

   Мони поднял голову и тихо, просто произнес:

   – Моя мать.

Совет старейшин вершит свой суд

   Пока внизу, в полумраке холла, и внутри меня, во мраке черепной коробки, медленно и упорно делает свое дело рок, – за пределами санатория приходит в движение поразительное, неведомое Чудо, о котором мы имеем лишь косвенное и весьма неполное представление да и то лишь в течение короткого времени, а между тем Чудо это является единственным центром и единственной опорой каждого человека: загадочным образом приходит в движение Внешний мир.

   Внутри, в стенках черепной коробки, что-то происходит. Что именно – об этом я знаю меньше, чем кто-либо, да и другие лишь догадываются. Попробуем представить себе головной мозг человека, консистенцией напоминающий каучук, а по форме поразительно, чуть ли не до смешного похожий на половинную дольку грецкого ореха (даже извилины по поверхности проходят одинаково), да и цветом такой же желтовато-белый, как свежее ореховое ядро. В одной из точек его начинается некий процесс. Нельзя предвидеть заранее, где именно он возникнет: внутри, в ложбинке, резко делящей половинные доли, то бишь полушария, или снизу, у основания головного мозга, где провисает крохотная железа – регулятор роста и пола. А может начаться и спереди – в мозговой коре, или же внутри, в сером веществе. Столь же вероятные места прорыва – и точки, расположенные позади, на одном из двух полушарий заднего мозга, или ближе к продолговатому мозгу. Маленькое врожденное затвердение – вроде мелкого дефекта на зернышке – до сих пор не вызывало никаких нарушений, а теперь, на склоне моих лет, вдруг решило пойти в рост. Или какая-нибудь малюсенькая пленка неожиданно начинает набухать, раздувается в пузырь, в него откуда-то просачивается жидкость, пузырь растет, расширяется и в поисках места для себя теснит и давит все вокруг. Или какой-нибудь искривленный сосудик, в котором кровь застыла и свернулась, на этом не прекращает своего развития, вовлекая и близлежащие капилляры и ткани; точно так же два проходящих рядом сосуда, которые до сих пор бежали параллельно, теперь соприкасаются, сливая свое содержимое в едином потоке. Для коварного процесса безразлично, где ему начаться и за что ухватиться, а для меня – нет. Для него важны лишь ткани, материя, важно, какой – более сильной или более слабой – окажется его структура по сравнению с окружающей средой. Для меня же – это захватывающе азартная игра, где все зависит от того, в каком из отсеков рулетки остановится шарик. Ведь эти ткани, вместе взятые, составляют то, что я называю «своим Я»: одна из них мыслит и говорит, другая производит вычисления, третья фантазирует, четвертая испытывает мучения и страсти, пятая предается мечтам и воспоминаниям, шестая упивается опьянением и прогоняет боль.

   Но ни одна из них не воспринимает непосредственно – в форме мук или наслаждений – то, что происходит вовне, в Неведомом мире.

   Даже те центры, которые имеют отношение к Невероятному и Фантастическому, не подозревают, что вовлечены в некий процесс: они не знают, что малое звено, которое лопнуло где-то в цепи и собирается выпасть, неуловимой, микроскопической вибрацией привело в движение всю мощную цепь, частью которой оно является, – подобно тому как отлетающая крохотная электрическая искра сотрясает вокруг себя весь Земной шар и всю атмосферу. И цепь восстает сама того не ведая и не желая – против нарушения непрерывности. Жизнь, стремящаяся к четким формам, та самая, что гасит отдельные человеческие жизни и порождает новые, дабы обеспечить естественный жизненный процесс, теперь вся, целиком и полностью восстает против этого лишенного формы вмешательства извне; судя по всему, я – малая живая клетка – для чего-то нужен ей и она не намерена отдавать меня даром. Весь род, вместо того чтобы пожрать гибнущего, встает на защиту индивида, который сам столько раз выступал в его защиту.

   Однако намерение это становится осознанным лишь в избранных.


   Поутру из Зуглигета бредет к Будапешту недовольный рабочий. У ребенка подскочила температура, он хныкал, жалуясь, что болит горло. «Зашел бы в детскую больницу, – пристала к мужчине с ножом к горлу жена, – все одно по пути, да спросил бы у доктора, когда мне завтра прийти с мальцом».

   У работяги нет ни малейшей охоты тащиться в больницу, ему бы сейчас в распивочную да опохмелиться палинкой, но ежели уж произвел ребенка на свет божий… на кой шут, спрашивается?., мало разве, что согласился на бабе жениться? Повесил колоду себе на шею, а теперь вот мучайся… Работяга недовольно бурчит себе под нос, ерзая на деревянной лавке амбулатории, рядом чей-то ребенок с забинтованной головой ревет так, что всю душу переворачивает, и перед доктором – серьезным мужчиной с гладко выбритым, красивым лицом – он предстает, уже исполненный страха и почтения. А вам что здесь нужно, уважаемый?… Ваше благородие, господин доктор, у мальчонки нашего… Ладно, потом расскажете! Где ваш ребенок?… Дак ведь я его не взял с собой, мать приведет завтра, коли на то будет ваша милость… Как по-вашему, я – врач или подзорная труба? Придется вам сбегать домой и привести ребенка сюда… где вы живете?… Ах, в Зуглигете?… Хм, обождите… пожалуй, после обеда я сам к вам загляну… Кто следующий – заходите!

   После амбулаторного приема, торопливо направляясь в палаты к больным, врач мимолетно улыбается. Чудной народ эти бедняки, взять хотя бы этого рабочего: сам явился, а больного ребенка дома оставил. Другой пациент как-то очень занятно выразился: сделайте, говорит, мне «просвещение внутренностей». Да, я же хотел записать это для памяти и рассказать потом Фрици К… ба, как же я кстати вспомнил, надо бы с ним повидаться… вечером по пути в Зуглигет загляну в кафе «Централь», он имеет обыкновение сидеть там… впрочем, какое там кафе, ведь с Фрици, кажется, что-то приключилось… Дюла мимоходом упоминал об этом… неужто и впрямь дело плохо?… Надо немедленно позвонить Дюле, помнится, он говорил, что вскоре должен получить результаты обследования… Барышня, прошу соединить меня с городом… Дюла? Это Геза… Я хотел поинтересоваться, как обстоят дела у Фрици К… Да… да… ах вот оно что! Выходит, весьма серьезно. Что-что? Кому ты собирался звонить?… Значит, вы устраиваете встречу?… Ясно… пусть будет половина пятого… А я-то решил было к нему наведаться… стало быть, он в санатории, хорошо, что ты меня предупредил… Тогда к половине пятого я тоже подъеду… Кто бы мог подумать, ведь он сроду ничем не болел!.. Ну ладно, благодарю тебя, до свидания.


   На проспекте Андраши некий торговец, стоя в дверях своей лавки беседует со свояком. Какая сейчас торговля, что ты! Ну и времена пошли, скажу я тебе, даже эти шерстяные галстуки спросом не пользуются, а ведь поначалу шли нарасхват… писатель тот собирался закупить у меня полдюжины, да что-то не видать его вот уже два месяца, говорят, голова у него распухла… Оно и немудрено, в наше время у кого хочешь голова от забот пухнет.


   В половине второго отходит автобус на Вену. Супружеская чета прощается перед отъездом. Поторопись, милая, а то не успеешь сесть, куда ты там уставилась? Английский самолет, смотри, как низко летит, эти пилоты прямо какие-то очумелые, ну не грешно ли так испытывать судьбу, того гляди за крыши заденет… И вправду… да, кстати, не забудь позвонить Аранке в клинику… Что сказать о Фрици? Скажи, что все же лучше ей было бы… впрочем, не говори ничего, судя по всему, она совсем не информирована… хотя нет, намекни ей как-нибудь поосторожнее, чтобы она мне позвонила… ну, до свидания, Ольга… до свидания, Енэ, береги себя…


   На заводах Круппа работа сегодня началась с шести утра: здесь приступили к производству новых орудий к самолетам.

   Но где-то в Гельсингфорсе некий механик в поте лица трудится над новым прибором – знаменитый хирург сделал ему заказ… новшество на первый взгляд кажется незначительным, но все же новшество… Хирург этот в последние годы специализируется исключительно на операциях мозга, вслед за успехами американского первопроходца эта область хирургии достигла расцвета. И теперь профессор вот ведь до чего додумался: что, если хирургический скальпель мог бы двигаться, свободно поворачиваться в рукоятке? Тогда его можно было бы согнуть под углом, подвести под мозжечок, не вынимая его из черепной коробки. Профессор решил освоить сложнейший, ультрасовременный тип операции – это было бы новое слово в хирургии… Нож должен быть острым не только снизу, но и сверху, и свободно помещаться среди зажимов кровеносных сосудов… Мастер усердно трудится, равномерно взвизгивает точильный станок, шлифуя инструмент, а нож, мелодично позвякивая под точилом, становится все острее и острее.


   Ты слышал, какая напасть приключилась с Ф. К.? Слышал краем уха… неужто то самое? Вот именно, то самое. Ему, брат, скоро крышка… Да что ты говоришь? Кошмар какой-то!.. Ошарашенный новостью собеседник, качая головой, продолжает свой путь, походка его становится более упругой, проворной, он негромко насвистывает в такт шагам… Знакомый его уходит в другую сторону, рассеянно насвистывая… ну, слава богу, теперь можно попытаться пристроить Д. на его место в редакцию… Да, надо будет замолвить словечко перед В., пусть пошлют К. какое-нибудь вспомоществование, вряд ли он теперь сможет работать, бедняга.


   По крутой будайской улочке мечтательно спускается вниз мужчина – поэт тонкого лирического склада… Этот тоже прослышал обо мне и сейчас переваривает новость, всерьез и глубоко взволнованный, мысленно перебирает в памяти свои встречи со мною, группирует воспоминания… От избытка чувств на глаза у него наворачиваются слезы… да, это было прекрасно… стоило бы опубликовать где-нибудь… превосходная идея, да ведь этому экспромту сам бог велел обернуться некрологом, надо будет сразу же после его смерти отдать в «Обозрение»… ах, бедняга… да, в качестве зачина это будет удачно – ссылка на его собственный рассказ о мальчугане, который взбирается на сложенный им помост, чтобы там вынуть из-за пазухи свою детскую скрипку… и в этот момент все сооружение рушится… Ух ты, какая блистательная находка! На редкость удачный символ, в некрологе отражена вся жизнь… Поэт искренне растроган.


   Таким образом распространяются волны в пространстве. Но только ли в пространстве? Не возвращаются ли их радиальные лучи и сквозь протяженность времени?

   Разве не из глубины тысячелетий возникли здесь, в укромном уголке кафе, четыре внушительных мужских фигуры? Чем не совет старейшин, которые перед решающей битвой собирались вместе обсудить наказ предводителю войска, дабы помочь ему одержать победу или, по крайней мере, спасти свою шкуру? Все-то они учтут-обдумают, примут во внимание пророчества колдунов и шаманов, с самым серьезным видом переворошат внутренности жертвенных животных, по которым можно прочесть предначертанное будущее…

   Двое из них действительно носят имя Дюла:[16] Дюла-Рассеянный и Дюла-Сосредоточенный. У первого всегда несколько отсутствующий вид, он слушает вас и говорит сам, но при этом рассеянно вертит головой, и мысли его витают неизвестно где. Второй неподвижно, набычившись, плотно сжав узкий рот – подобно живому воплощению четко отточенной мысли, – смело взирает на стоящую перед ним Проблему, незримыми письменами начертанную на столе; этот Дюла всегда присутствует с вами и мыслями и телом, не вкладывая энергии ни на йоту больше или меньше, чем это требуется для решения задачи. Здесь же находится и Гёза, облаченный, по своему обыкновению, в серый костюм; он уже успел побывать на дому у того рабочего, что приходил к нему утром, и осмотрел ребенка, а к завтрашнему дню рассчитывает закончить работу об условиях, воздействующих на развитие костей в детском возрасте. Он – самый тихий из всей компании, с серьезным видом прислушивается к словам коллег, ему очень хочется спать, но он часто моргает, прогоняя сон; заговаривает он редко, слова произносит негромко и с осторожностью, ему доставляет удовольствие проглатывать гласные, даже на этом экономя время для куда более важных дел. К примеру, вместо «голова» он скороговоркой произносит «глова». (Однако на сей раз речь идет не просто о голове, а о головном мозге.) Ну, и наконец, четвертый член компании – Эндре М., гениальный хирург, высокий, элегантный мужчина с выражением чуть ли не светского превосходства и язвительности на лице. Взвившаяся ввысь карьера его теперь плавно, размеренно клонится от юношеских честолюбивых замыслов к солидной мужской работе. Он немало поездил по свету, да и сейчас находится здесь лишь потому, что в бытность свою в Бостоне учился у вышеупомянутого профессора, давшего толчок развитию современной нейрохирургии.

   Консилиум идет полным ходом. Дюла-Рассеянный вертит головой и молча размышляет. Дюла-Сосредоточенный вертит в руках тщательно собранные вчера и пронумерованные анализы и заключения специалистов. Здесь и снимок мозга, и результат офтальмологического осмотра, и данные терапевтического обследования; окончательный диагноз пока что не установлен, однако в основном и главном все, к сожалению, сходится к одному.

   Речь идет о моем мозге – и только. Обо мне самом не произносится ни слова. Вся эта четверка людей, собравшихся тут, любит меня, точно так же, как я люблю их; один из них питает ко мне братскую нежность, а это больше, чем уважение или признание заслуг, – ответная реакция на неизъяснимое влечение. Нет среди них ни одного, в ком бы я не предполагал сочувствия, куда более глубокого, нежели восторженность ребячливых душ, – и все же, доведись мне наблюдать за ними в тот момент, пожалуй, я мог бы превратно истолковать их поведение, с таким истинно мужским целомудрием они воздерживались от всяческих эмоциональных проявлений. Со стороны можно бы подумать, будто они вовсе не знакомы с больным, обсудить участь которого они собрались здесь, без ведома больного, никем не созванные, по своей доброй воле. Дюла-Рассеянный высказывается лишь по поводу частностей, со вздохами и уклончиво, словно по первому же возражению готов взять все свои слова обратно. Его «скромное мнение» витает над обсуждаемым предметом подобно тоскливому вечернему ветерку над осенним полем. Дюла-Сосредоточенный решителен в своих высказываниях и учтив настолько, что мороз по коже подирает. Гёза усиленно кивает головой и делает над собой чудовищное усилие, чтобы не уснуть. Первую партию ведет блистательный хирург, он приводит примеры, черпая их из своей обширной практики, и про себя успел решить, с каким предложением выступит в следующий раз, когда диагноз, который у него лично уже сейчас не вызывает со мнений, будет установлен окончательно.

   – Итак, господа, если я не ошибаюсь, мы порешили на том что подвергнем перепроверке данные терапевтического обследования и дополним их специальным неврологическим диагнозом, – ну, и если сочтем его окончательным, то сможем наметить конкретные меры. К сожалению, мне кажется, что вмешательство – причем неотложное – понадобится. Столь резкое ухудшение картины глазного дна не сулит ничего хорошего. В таком случае у меня будет предложение…

   – Вопрос упрется в материальные обстоятельства… – вздыхает Дюла-Рассеянный. – Найдется ли достаточно средств, если…

   – Это второй вопрос, – коротко прерывает его Дюла-Сосредоточенный. – К его обсуждению можно будет приступить лишь после того, как будет улажен первый.

   – Да, а как быть с неврологическим обследованием?… Направить его еще раз к профессору Р.?

   – Он о профессоре слышать не желает, уперся – и ни в какую а почему – совершенно не понятно.

   – Бывает… а жаль, лучше бы провести клиническое обследование…Нельзя ли…

   – Насколько мне известно, супруга его находится в Вене, в клинике Вагнера-Яурегга. Не проще ли было бы ему поехать туда?

   – Это было бы наилучшим выходом. Венская клиника тоже располагает всем необходимым оборудованием, а П. – гениальный диагност… Тогда я, пожалуй, отправлюсь в санаторий и деликатно разъясню ему, что этот вариант разумнее всего. Ты как считаешь?

   Неуверенный вопрос адресован к Дюле-Сосредоточенному; густые, прямые брови его над всматривающимися в незримый текст глазами напоминают категорически безапелляционную линию, которая подчеркивает наиболее важные слова фразы. Вопрос он оставляет без ответа, а это в данном случае означает, что Дюла ищет более удачное решение.

   – В санаторий лучше поехать мне, – говорит он чуть погодя. – Предупредить его следует самым решительным образом, теперь уж не до того, чтобы деликатничать.

   И под вечер Дюла-Сосредоточенный появляется в сумрачном холле санатория, где мы сидим втроем: я наслаждаюсь спором двух великолепных популярных актрис, амплуа одной из которых – инженю, другой – роли драматических героинь. Обе они одинаково молоды, но инженю обращается к драматической актрисе с таким пиететом, словно она – зеленая дебютантка, а та – престарелая примадонна. Драматическая актриса захлебывается от возмущения.

   – Дюла, как я рад тебя видеть!.. Давай присядем в сторонке…

   Упрямо набычившись, он долгое время терпеливо сносит мою болтовню, а затем вдруг резко поворачивается ко мне.

   – Послушай-ка… завтра утром я уезжаю за город, отдохнуть дней на десять. Не хочешь поехать со мной?

   Я не могу удержаться от смеха.

   – По-твоему, это было бы хорошо для меня? Ради этого ты сюда и явился?

   Впервые в жизни я отмечаю в его поведении непоследовательность. Похоже, он пришел в раздражение:

   – Конечно, черт побери!.. Именно это и было бы для тебя лучше всего: отдыхать, ни о чем не думать, какое-то время не видеть людей, ни с кем не общаться, не разговаривать.

   Однако вечером раздается резкий, продолжительный телефонный звонок: меня вызывает Вена.

   Речи моей супруги звучат запальчиво, с жаром, бурно клокочут в телефонной трубке.

   – Господи, боже мой, что там у вас стряслось?… Я только что разговаривала с Енэ… У вас, оказывается, внутриглазной папиллит, а вы даже не считаете нужным поставить меня в известность! Через час я выезжаю и рано утром буду в Будапеште… Что за характер кошмарный у человека: две недели назад получить результат исследования и даже не подумать о том, чтобы…

   – Простите, ваше время истекло…


   Рано утром мадам примчалась сломя голову.

Возвращение на место преступления

   И снова Вена.

   Мы прибываем сюда к вечеру, автомотрисой «Арпад»; меня пошатывает, кружится голова, я отчаянно жалуюсь на кошмарный драндулет, которому мало трястись по вертикали, он еще качается и по горизонтали. Мне не приходит в голову, что никто, кроме меня, не ощущает этой качки-тряски, да и я испытываю ее лишь сейчас, по причине нарушения чувства равновесия.

   Мы поселяемся в гостинице Hôtel de France. До чего же унылый город, особенно в этом районе, люди все до одного неприветливые, подозрительные. Я ругаю почем зря слабое освещение на улице, в подъезде, в гостиничном номере, пока не замечаю, что никто, кроме меня, не протестует, напротив, все растерянно умолкают; тогда сразу замолкаю и я.

   К десяти утра мы являемся в клинику Вагнера-Яурегга.

   С большой неохотой, всячески упираясь, изыскивая всевозможные уловки и предлоги, дабы оттянуть время, я все же взбираюсь по лестнице, и тут вдруг в полнейшем ошеломлении осознаю, почему я всем существом своим противился приходу сюда. Ведь это здесь, на этой лестнице, остановился я три недели назад (неужто прошло всего лишь три недели? Невероятно! Мне кажется, что этот срок равен всей моей предыдущей жизни!) и словно анекдотическую или гротескную мысль выпалил свое дерзкое предположение: у меня в мозгу опухоль.

   Понимаю, что это – сущее безумие, против которого восстают весь груз моих знаний и трезвый подход к действительности, и тем не менее (подобные суеверия сопровождали меня на протяжении всей жизни) меня неотступно терзает подозрение, что вся эта история началась в тот момент, когда я произнес сакраментальную фразу вслух: иными словами, тогда родился ребенок… вернее, даже не тогда, а оттого, что я назвал его по имени. Предметы и явления обретают существование благодаря тому, что мы даем им название и тем самым считаем их существование возможным, а то, что мы считаем возможным, затем и происходит в действительности. Реальная действительность создается человеческой фантазией. В данном случае это обстояло следующим образом: исследование увлекло фантазию в одном, определенном направлении и отвлекло ее от других путей, в том числе, наверное, и от истинного.

   Я вынужден признаться в этой навязчивой идее, иначе читателю будет не понятно – да мне и самому показалось бы непостижимым, – что щемящий страх, с каким я бреду по гулким коридорам, сродни ощущению преступника, возвратившегося на место преступления. Я беспокойно выспрашиваю, здесь ли тот врач, тот секретарь или сестра милосердия, которых я видел в прошлый раз. Когда эти расспросы даже мне самому начинают казаться надоедливым приставанием, меня вдруг осеняет, что же именно я хотел выведать, – бессознательно, не отдавая себе в том отчета. Ну, конечно же: тот больной из неврологического отделения, неизвестный мне человек, лицо которого все же показалось мне знакомым… что с ним? Какой больной? Никто о нем не помнит… В какой палате он лежал? А на какой койке? На третьей? Ах, вот о ком речь – дядюшка Дигель! Ну, так он уже две недели… «Exitus»,[17] – санитар тоже употребляет это выражение.

   Профессор является к полудню, а до тех пор меня выспрашивает доцент – человек с печальным лицом и тихим голосом, специалисты-глазники крутят мою голову, как сломанный фотоаппарат. В кабинете, где все это происходит, – невообразимая толкотня и суета, от незнакомых лиц рябит в глазах, слух мучительно режет сплошь немецкая речь, и к моему величайшему облегчению попадается вдруг скромный молодой врач, который узнает меня в лицо. Он уже два года работает здесь, проверяя на практике свое открытие: пытается лечить шизофрению инсулином.

   Ну и наконец прибывает профессор Пёцль. У него интересная внешность, взгляд, выражение лица, жесты выдают тип поистине артистический; в каждой черте его облика сквозят тонкий ум, талант, способность страдать и умение владеть собою, – определенная четверка «симптомов», свойственных каждому художнику и артисту, роднящих между собою эквилибриста и поэта. Его чрезмерная, чуть приторная любезность не производит неприятного впечатления, заставляя предположить в нем симпатичную рассеянность и внушая понимающему собеседнику уважение и сочувствие. Профессор извиняется, что вынудил меня прийти в клинику, располагай он временем, он самолично навестил бы меня в гостинице. Кстати сказать, ему прекрасно известно, кто я такой, но возможно, и я знаю, что его отец был одним из знаменитейших юмористов Вены. Медицинских вопросов он не касается, и все же через несколько минут я начинаю чувствовать себя в такой безопасности, как пассажир попавшего в шторм корабля, узнавший, что капитан взял рулевое колесо в свои руки. На время обследования профессор намеревается предложить мне палату, но тотчас же дает согласие через каждые два дня отпускать меня с ночевкой в гостиницу.


   В последующую неделю эта видимость свободы поддерживает мой дух, иначе я чувствовал бы себя пропащим человеком. На сей раз обследование отнюдь не напоминает ту осторожную, заботливо-предупредительную, ласковую игру в прятки, какую вели со мной на родине, где каждый меня знает и любит, где я знаю и люблю каждого. Для здешних врачей я всего-навсего клинический случай, комплект анализов в футляре натуральной кожи. Я похож на солдата, которого мобилизовали по приказу, облачили в форменное обмундирование и обучают, прежде чем направить его в маршевую роту. Или же опять-таки на преступника, официальный приговор которому еще не поступил сверху, но он уже осужден и, собственно говоря, начал проходить срок наказания.

   Сама тюрьма (разумеется, аналогии ради и глазами импрессиониста вроде меня) по внешнему виду сильно напоминает давние карательные заведения времен инквизиции. Я с наслаждением сравниваю кабинеты, битком набитые аппаратурой, с камерой пыток и все образы черпаю отсюда. Констатирую, что окошко в моей палате расположено так же высоко, как в подвалах застенков, а над добряками санитарами в открытую подтруниваю, как над заплечными мастерами. Проверку зрения и слуха, обследование нервной системы я воспринимаю с легкостью бывалого пациента, подшучиваю свысока. Но однажды утром мне становится не до шуток: я с удивлением замечаю, что пошли в ход какие-то новые трюки, к которым истязатели мои до сих пор не прибегали. Подвергается проверке мое обоняние: в состоянии ли я отличить по запаху чеснок от земляники? Затем обследуют нёбо: не смешаны ли у меня вкусовые ощущения? И наконец следуют вопросы весьма странного свойства и отвечать на них велено сразу же, меня заставляют складывать и вычитать, проверяют, умею ли я писать, и спрашивают, знаю ли я, кто такой Наполеон.

   Что это, как не проверка умственных способностей, тесты на сообразительность? Неужели уже до этого дело дошло?

   Так оно и есть.

   И с этого момента я судорожно напрягаю все свое внимание, постоянно держусь начеку, настороже. Обдумываю каждое слово, каждое движение. На другой день, когда меня вызывают для очередной проверки рефлексов, я уже веду себя как подозреваемый. Мне помогает опыт, накопленный во время многочисленных проб и обследований в Пеште, я знаю заранее, что к чему, и лицедействую – изображаю, будто понятия не имею, о чем идет речь, а затем с утомленным видом «выдаю» рефлекс, как нормальный, здоровый человек Но медики не дают ввести себя в заблуждение, мою великолепную продукцию, которой я так горжусь, молча игнорируют и знай продолжают свое дотошное расследование. Впоследствии, из окончательного заключения, я выяснил, что «засыпался» (пользуясь жаргонным выражением) на пустяковом дополнительном вопросе и тем самым дал им в руки решающую улику против себя: я упустил из виду дисметрию! Этот кажущийся незначительным симптом заключается в следующем: когда больной, закрыв глаза, вытягивает горизонтально перед собою руки, одну руку он держит чуточку выше. Казалось бы, пустяк, а между тем он безошибочно подтверждает, что в той же стороне головного мозга, как правило, в мозжечке, наступило нарушение функций. Но мое внимание было отвлечено сопутствующим испытанием холодной водой (изобретение Бараня, удостоенного Нобелевской премии), когда мне продували уши.

   Я подмечаю за собой любопытное новое явление: я часто вижу сны и – что особенно интересно – очень хорошо помню их, иногда живее, чем события, происходящие в течение дня. Изображение четкое, во сне зрение служит мне безотказно. До чего ярко, отчетливо, ясно сохранился в памяти, к примеру, сегодняшний сон. В картинах сновидений свет и тени были разграничены резче, чем в подлинной реальности. Оказавшись во главе какой-то партии, я выступаю перед парламентом с пространной речью, слова мои тщательно подобраны, звучат логично и убедительно и подкреплены плавными, размеренными жестами. Я предлагаю проект реформ (хорошо помню, в чем заключалась их суть), вот-вот дело дойдет до голосования, и судя по всему, я буду избран премьер-министром. И в этот момент вдруг вскакивает какой-то одутловатый тип с налитыми кровью глазами, причем даже не из рядов оппозиции, а вылезает из-под стола, из сценического люка. Хриплым голосом он выкрикивает какую-то бессвязную чепуху, смысла не разобрать, рот его широко разинут подобно черному омуту, и я слышу слова: «Симптоматическое лечение. Симптоматическое лечение». «Хватит с нас симптоматического лечения, долой этих барчуков, долой их, вырезать, удалить прочь». Я пытаюсь утихомирить его, переубедить, но он лишь отмахивается сердито, словно от противного кошачьего мяуканья, и тут я в полном ошеломлении ловлю себя на том, что и в самом деле мяукаю. Из темного дверного проема перепутанный насмерть отец делает мне знаки, чтобы я унял этого горлопана или хотя бы запретил ему топать ногами и верещать, не то он разбудит Гаспареца, живущего под нами, этажом ниже, и тот заявится к нам со скандалом. У меня тоже от страха замирает сердце, в детстве у нас в семье частенько поминали этого Гаспареца. Оратор, однако, все проворнее отплясывает джигу, теперь он уже не речь произносит, а только знай себе ухмыляется и прищелкивает в такт каблуками, я хочу энергично вмешаться, решительно призвать его к порядку, но вместо этого у меня вырывается пронзительно-тонкое мяуканье, от которого я и просыпаюсь.

   Не только во сне, но и наяву, когда я мелкими шажками бреду вдоль Альзер Штрассен, за мною с мяуканьем неотступно крадется скука. Вся жизнь превращается в сплошное нудное мяуканье, некий незримый попрошайка тащит вслед за мной шарманку, я улавливаю ее скрип лишь на ходу: стоит мне, внезапно остановившись, обернуться назад, как она тотчас же смолкает и исчезает прочь. Господи, до чего мне все надоело, опостылела болезнь, опостылела смерть – нет в ней ничего потрясающего и ужасного, возвышенного или принижающего, она всего лишь надоедливо скучна подобно трусливой, жалкой бродячей собаке, увязавшейся за мною следом.

   Надоело лавировать на середке тротуара, зная, что меня на ходу заносит, а поскольку вижу я настолько плохо, что не в состоянии корректировать свои шаги, то постоянно или оступаюсь с тротуара на мостовую, или натыкаюсь на стены. Надоело стыдливо забиваться в угол или часами отсиживаться в холодной уборной, надоел шофер, сочувственно тормозящий машину, когда я, с трудом ловя воздух, выскакиваю наружу; надоели Будда и Конфуций, одинаково скучно смотреть им в лицо и поворачиваться к ним задом, – предпочитаю им Демокрита или кого-либо иного из безбожников, кто пренебрежительно, с вызовом и злорадством таращит свои пустые, незрячие глазницы наперекор сверкающему солнцу, от которого слепнет зрячий!

   И однажды утром я просыпаюсь в буйном настроении. Йошке, своему милому старинному приятелю, который с неизменной верностью каждое утро наведывается ко мне в гостиницу (в глазах его застыло страдальческое выражение, но он негромко похохатывает над моими шутками), я пересказываю очередной свой сон. Представь себе, являемся это мы с супругой в клинику, как обычно, к десяти утра. Однако всем на удивление господин Пёцль уже на месте, и, хотя встречает нас слащаво-приторной улыбкой, он явно недоволен, что мы припозднились. Мадам рассыпается в извинениях, о, garments, garnichts, Gnädige,[18] извольте, как вам будет угодно, но я-то чую неладное; однако вида не подаю, предупредительно улыбаюсь и небрежно-шутливым тоном начинаю перечислять ему симптомы, а сам тем временем, достаю бумажки с результатами анализов, точно книготорговец – проспекты, и все объясняю, подсовываю ему их, hier Röntgenbefund, nicht wahr, auch erwähnungswert.[19] Он, сощурясь, весьма учтиво выслушивает меня, я говорю все торопливее, чувствуя, что надвигается беда, лицо его мрачнеет, господи, куда же я задевал нужную бумажку, и вот, когда я дохожу до совершенно незначительного анализа, вдруг разражается скандал: «Hier Patellen-Reflex»[20]… Я пытаюсь приукрасить ситуацию: «Apart, sehr hübsch, wirklich… ich würde sehr empfehlen…»[21] но он поднимается во весь рост, становясь угрожающе высоким, наклоняется вперед, вытягивает руки, длинные пальцы его скрючены и дрожат. «Wa… wa… as? Patellen? – кричит он, все более повышая голос – Marsch hinaus!»[22] Мадам пытается унять его гнев: «Aber Herr Professor… ich als Arztin…»[23] – но он, ничего не видя и не слыша, бросается на нас, мы в ужасе пятимся, затем опрометью несемся по лестнице вниз, а он, как безумец, за нами, фигура его достигла исполинских размеров, и он кричит все пуще, скверными словами бранится по-венгерски и норовит пнуть нас ногой; мы оступаемся, падая, скатываемся по лестнице на улицу и видим лишь его ногу, которая мощным пинком вышвыривает нас вон, и слышим вопль его, разносящийся на всю улицу: «Достукались!.. Я вам покажу рефлекс Пателлена!»


   С утра, явно под воздействием сна, меня в клинике прямо-таки распирает от веселья, я не решаюсь дождаться профессора, опасаясь расхохотаться ему в лицо. Зато всячески донимаю грустного, несловоохотливого доцента, подшучиваю, подтруниваю над ним до тех пор, пока он не разражается смехом. После этого он весь багровеет и несвойственным ему повышенным тоном чуть ли не сердито обрывает меня: «Ich muss Sie aufmerksam machen, Sie sind schwer krank – Sie sollten nicht so lusting sein».[24] Я несколько утихомириваюсь, однако отпрашиваюсь обедать домой.


   В машине я оскорбленно ворчу. Schwer Krank[25] – смешно слушать! Ведь у меня пока еще нет диагноза, так что нечего ко мне придираться. Вот когда установят диагноз, я и буду вести себя, как положено. А до тех пор я обычный больной, и не более того. Во всех остальных отношениях я ничем не отличаюсь от других так называемых «приличных господ».

   Подташнивает меня, ну и что? – Я упрямо вскидываю голову. Верно, меня слегка подташнивает, – я болен, только и всего. Ну а если и так, что я не имею на это права как любой другой человек? Не имею права умереть?… Если вся жизнь висела на таком тонюсеньком волоске, то нечего о ней и жалеть… Или, может, вы думаете, будто я дрожу за свою продырявленную шкуру больше, чем вы за свою целехонькую?

   Hallo… bleiben Sie stehen![26]

   Я выбираюсь из автомобиля, останавливаюсь на тротуаре шумной, оживленной улицы и принимаюсь блевать – вызывающе, беззастенчиво нагло. Прохожие останавливаются, некоторые укоризненно качают головой, иные молча пялят на меня глаза. Какой-то лакей громко хохочет. Смотрите на здоровье – gaffen Sie nur, Herrschaften,[27] да, я напакостил посреди улицы, и что с того? Мне можно – я болен, а вам нельзя, вот и любуйтесь, нате-ка вам еще, желаете – можете вдряпаться, я выложил свое мнение о вас и о себе самом, обо всей своей жизни, как получилось, уж не взыщите. Здесь, посреди столичной улицы, стоит человек и с благодарностью выплевывает обратно чудесный дар, которым так гордился тот, кто его преподнес, и который столь мало значил для того, кто его получил.


   Но около восьми вечера я все же сижу под холодным весенним ветром на террасе Café de France. Я не шучу и не ругаюсь, сижу молча. У меня болит голова. Я поражен, что такое бывает. Никогда бы не подумал, что при столь невероятной боли человек все же находится в сознании и даже способен думать. Думать, анализировать и производить подсчеты. Стальной обруч, стискивающий мой череп, сжимается мелкими рывками. До каких же пор будет продолжаться это сжатие? Я подсчитываю рывки: еще два последовало с тех пор, как я в третий раз принял обезболивающее.

   Я вынимаю часы, кладу их на стол.

   – Прошу дать мне морфий, – говорю я очень спокойным, холодно-враждебным тоном.

   – Нельзя! Вы же сами это знаете, и нечего выдумывать бог весть что! И при чем здесь часы?

   – Я желаю получить морфий не позднее, чем через три минуты.

   Присутствующие смотрят на меня нерешительно, встревоженно, никто не двигается с места. Проходят три минуты. Затем еще десять, и тогда я спокойно убираю часы и, слегка пошатываясь, поднимаюсь со стула.

   – Отвезите-ка меня в бар «Фиакр». Хочу сегодня вечерком поразвлечься, говорят, это идет на пользу.

   Все с облегчением вскакивают.

   Я никому не признался ни тогда, ни после: по прошествии трех минут я был готов – в первый и последний раз в жизни – броситься под ближайший трамвай, если боль не отпустит в течение ближайших десяти минут.

   Удалось ли бы мне осуществить свое намерение, так и не выяснилось, поскольку боль мгновенно вдруг прекратилась.

Мои посетители

   Подумать только – какой сюрприз! Неделю спустя, в знаменательный день, когда мы предстали перед профессором, дабы услышать вынесенный мне приговор, оказывается, что приговор еще не вынесен. Сложив руки куполом, чуть ли не молитвенно, со слащавой улыбкой и в высшей степени учтиво господин Пёцль делает краткое, осторожное сообщение, ссылаясь на проделанные наблюдения. Ему представляется, будто бы справа, на мозжечке образовался пузырь, наполненный жидкостью. Есть у него подозрения и другого рода, но высказаться на этот счет он воздерживается. Прежде чем подвести нас к окончательному решению, он хотел бы проделать один эксперимент. Вдруг да удастся заставить эту жидкость рассосаться изнутри, – тогда пузырь опадет и перестанет давить на мозг. Он пропишет мне серебряную мазь – она хорошо сгоняет влагу, – я должен буду применять ее в течение недели, соблюдать диету, и глядишь, результат не заставит себя ждать. Через неделю мне необходимо снова явиться в клинику.

   Неделя – срок немалый, я горячо настаиваю на том, чтобы провести это время в Пеште. Поездку я с грехом пополам перенес зато дома валюсь, как подкошенный, и нет у меня ни малейшего желания встать с постели. Каждые два дня в разных местах тела мне в течение получаса втирают жирную серую мазь.

   Странное, однообразное и все же блаженное чувство – не работать. Планов у меня никаких, ответственности никакой. Притирания, судя по всему, идут на пользу, некоторые симптомы пропадают, а однажды на протяжении всего дня я не испытываю тошноты. Я не ускоряю события, бездумно, лениво валяюсь и наблюдаю за людьми.


   Ведь я не одинок. Толпы посетителей наводняют все три комнаты особняка на улице Ревицки, где я живу. Народу все прибывает, к превеликой моей радости, – меня занимает и забавляет это множество людей. Легко и охотно переношу я усталость поздно вечером, когда меня оставляют одного. Телефон звонит почти беспрестанно, а если вдруг умолкает на полчаса, я сам хватаюсь за аппарат и созываю гостей.

   Подобно специалисту-гурману, я с наслаждением искушаю разные человеческие характеры. У меня нет заблуждений насчет ситуации. Увлекательнейшее свойство человеческой натуры – сочувствие (в положительном и отрицательном смысле этого слова) буйствует, неистовствует в разгуле, сочувствие устраивает оргии вокруг моего ложа, теснясь в креслах, на диване, пристроившись на краю моей постели. Отчетливо выявляются две крайности: сочувствие разудалое, громогласное, шутливое, когда под маской высокомерного пренебрежения и деланного наплевательства скрывается панический ужас, охватывающий любого человека вблизи подстерегающей нас великой Тайны; другой вид – сочувствие тихое и серьезное, это эмоциональное проявление смелее, поскольку человек в глубине души уяснил для себя истину, гласящую, что сострадание и эгоизм – нерасторжимые, родственные чувства, ведь страх перед смертью, испытанный нами в закатную пору детства, во дни первых жизненных опасностей, и познакомил нас с состраданием к ближнему.

   Впрочем, существует и третий вид сочувствия – простой, откровенный, непредвзятый. Утром я получаю письмо от своего родственника. Он прослышал, будто я в скором времени намереваюсь отбыть, и надеется, что я не подведу его, учитывая серьезность ситуации. Мне следует непременно позаботиться о том, чтобы в день моего отбытия он получил 300 пенгё.

   Тут, по крайней мере, все высказано напрямик и нет нужды в тонком психологическом анализе.

   Человек пять посетителей сидят у меня в комнате, остальные полдничают, попивают палинку, а то и играют в бридж в столовой. Мне так хорошо на душе от этого постоянного наплыва людей в доме, я и по сей час благодарен им за это. Благодарен Беби, который тонким чутьем угадывает, что мне сейчас необходима как можно более легкая и в то же время пряная духовная пища, и Беби не только сам снабжает меня ею, но и приводит ко мне незнакомых людей, которых я вижу впервые. Все это помогает мне чувствовать себя в русле жизни. Я благодарен Рози К., старающейся побаловать меня то фруктами, то одеколоном, то домашней курткой, благодарен Лани, держащему меня в курсе литературных сплетен, Оскару, который веселит меня свежими анекдотами и удачно изображает моих коллег, Банди, вдохновенно излагающему план своего будущего романа, Андору, на пару с которым мы смакуем преловатый аромат воспоминаний, как гурманы – сыр «с душком». Для меня долг чести стараться, чтобы гости мои не скучали, да им и не до скуки – в обстановке всеобщего приподнятого настроения здесь примиряются даже давние недруги. Я задерживаю до ужина всех, кого только можно, и разговоры наши порой затягиваются за полночь.

   Тем временем всполошенный Внешний мир тихо, безгласно, неприметно делает свое дело.

   Порой кажется, что не все идет гладко. Обо мне ведутся дебаты, словно в чрезвычайном парламенте, собравшемся, дабы вынести решение по вопросу моей жизни и смерти, и проводящему сейчас перманентное заседание; разумеется, ни один из участников и не подозревает, что является депутатом этого парламента. Методико-политические дебаты идут по двум пунктам: какое принять решение и как уговорить меня подчиниться ему, когда оно наконец будет принято.

   И один, и другой Дюла, каждый по одиночке проведывают меня, но о будущем даже и речи не заходит, мы шутим и спорим, так что мне и предположить невозможно, какие у них соображения на мой счет. Зато однажды утром я все-таки через силу выбираюсь из постели и велю отвезти меня в редакцию. До чего же милы, добры и тактичны мои коллеги, они стараются не подчеркивать своего сочувствия, не обступают меня вокруг, не таращат на меня глаза, как на чудо, каждый занят своим привычным делом. Лишь секретарь, господин Ланг, умолкает на миг, когда мне не удается нащупать ручку на двери в кабинет главного редактора. Один из шефов словно ненароком вспомнил, да и то лишь потому, что я попался ему на глаза, зазывает к себе в кабинет (оп-ля, хорошо, что ты тут, зайди-ка ко мне на минутку!), закрывает дверь и принимается уговаривать меня незамедлительно отправиться к прославленному хирургу, тот уже в курсе дела ему обо мне говорили. Какое бы суждение профессор ни высказал' мне не стоит беспокоиться, вся редакция – за меня, да и денежный вопрос пусть меня не тревожит.

   Я тащусь в клинику. Господина профессора мне удается перехватить в коридоре. Этот сухощавый, по-военному подтянутый человек глубоко симпатичен мне. В одном из своих рассказов я даже воспел его как подлинного мастера своего искусства и яркую личность. Завидев меня, он без обиняков заявляет мне, что ему тоже вспомнился этот эпизод.

   – Ага, вот и сам виновник явился. Говорят, вы обо мне написали рассказ… как его… впрочем, не важно, главное, что рассказ был хороший. Ну, с чем пожаловали?

   – Могу предложить вам, господин профессор, прекрасно развитую опухоль, редкостный экземпляр – находка для коллекционера. Если вас заинтересует, могу уступить подешевле.

   – Ах, вот оно что! Только я, голубчик мой, не намерен с вами разговаривать на эту тему. Не пугайтесь: я хотел сказать, что не намерен разговаривать с вами до тех пор, пока вы не принесете мне безупречно составленный диагноз. Это должен быть чертеж инженерной работы, по которому я точно увижу, в каком месте мне вскрывать вам голову – ведь речь идет о голове, если я не ошибаюсь, – и что я там обнаружу после того, как вскрою. Знаете, как бурят артезианские колодцы? Пусть господа коллеги сначала поработают водоискательной лозой, а уж затем я примусь за дело сверлом. А пока – до свидания.

   Гибкая, сухая рука крепко стискивает мою руку. Откуда же мне так знакомо это рукопожатие, отнюдь не нежное, решительное, однако на редкость внушающее доверие? Ну, конечно же, из моего собственного рассказа: высунув руку из-под одеяла, он здоровается с насупленными ассистентами.

   Возвращаясь домой, я куда бодрее взбираюсь по лестнице. У меня такое ощущение, что я не стану колебаться, если дело все же дойдет до… Хотя, с другой стороны, вот уже два дня я чувствую себя вполне сносно, судя по всему, лечение мазью помогает. Все равно, главное, что теперь я знаю, куда мне в случае чего обратиться.

   Однако тем временем в тайном парламенте, должно быть, прошло голосование, – хотя никто из депутатов и не подозревал, что участвует в нем, – результат которого определил мою участь по-иному.

   От Дюлы-Рассеянного и Дюлы-Сосредоточенного поступает осторожное сообщение. Они снова встретились (разумеется, «случайно»)» разговор коснулся меня (опять-таки «ненароком»), и тут нашему общему приятелю, вышеупомянутому хирургу, пришла на ум его стажировка в Америке, когда он наряду с прочими блистательными учениками Кушинга ассистировал этому зачинателю современной нейрохирургии. Кушинг… Кушинг… до чего знакомое имя, где же я его слышал?… Ага, вспомнил! Ведь Кушинг был героем того узкопленочного фильма, который я не так давно видел. Ну разве это не удивительная случайность, что на противоположной стороне Земного шара – этого гигантского черепа – некий человек тридцать лет посвятил раздумьям над устройством моей черепушки и трудится во имя нее, даже не подозревая об этом, а здесь, по эту сторону Земли, я случайно, на полчаса, забегаю в клуб кинолюбителей… Да, да, все это очень интересно, но сейчас речь не об этом. Тогда о чем же? Дело в том, что на случай, если помощь все же понадобится… с Америкой уже списались… нет, мне не предстоит путешествие в Бостон, хотя и такой вариант не следует исключать полностью… но один из последователей Кушинга работает в Стокгольме… В Стокгольме? Этого еще не хватало!.. Зачем сразу становиться на дыбы, это ведь всего лишь одна из комбинаций… Судя по всему, именно Кушинг предложил кандидатуру этого своего ученика, считая его не менее квалифицированным специалистом, нежели он сам; занимается стокгольмский профессор исключительно операциями на мозге, а медицинское оборудование у него первоклассное даже в мировом масштабе… Так что, как бы это сказать… словом, и со стокгольмским светилом тоже уже списались, поскольку М. знаком с ним еще по Бостону… И с этим уже списались? Час от часу не легче!.. Да, списались, необходимо заручиться гарантией на все случаи, хотя это отнюдь не означает, что прямо сейчас непременно… Хм, любопытно. Ну и как же его зовут, этого стокгольмского профессора? Оливекрона, Герберт Оливекрона. Оливен?… Нет, Оливекрона. Странная фамилия, но звучит красиво. В переводе это означает «оливковый венок» или «оливковая корона», а может, «крона оливкового дерева» или «оливковая ветвь» как знак благоговейного почтения. Мне нравится это имя, смысл у него патетический, но именно потому оно мне и нравится. Носителя этого имени я представляю себе рослым мужчиной с греческим профилем. Пусть так, однако все это рассуждения чисто академического толка, ведь даже если предположить, что до этого дойдет черед, откуда мне взять такую уйму денег, которая понадобится для заграничной поездки? Редакция готова пойти мне навстречу, но об услуге подобного рода разговора пока что не возникало, да после беседы с пештским профессором я и не решился бы вылезти с такой просьбой.

   И тут наступает неожиданный поворот событий. Судя по всему, в действия Нижней палаты сама по себе решила вмешаться палата Верхняя.

   На пятый день, к превеликой моей радости (хотя ума не приложу, чем я ее заслужил) у одра моего появляется… графиня, отпрыск венгерского аристократического семейства, фигурирующего среди древнейших и родовитейших династий. Но радуюсь я ей не поэтому: просто эта поистине очаровательная, умная, добросердечная дама – моя давняя знакомая. Мы чаевничаем с ней на пару и развлекаем друг друга болтовней – самым непосредственным образом, безо всяких Церемоний, казалось бы, положенных в обществе больного. По ходу разговора вдруг выясняется, что графиня отлично осведомлена относительно моей хвори, да и как же иначе, ведь их домашний врач, видный хирург, просветил ее на этот счет в подробностях. Да, влип я, ничего не скажешь, – с подчеркнутой пренебрежительностью галантно пытаюсь я вернуть нашу светскую беседу в прежнее русло. Однако гостья не скрывает своего удивления. «Не вижу здесь предмета для щуток. Вы не ребенок и, насколько мне известно, не трус. Разумеется, пришла сюда лишь за тем, чтобы поговорить с вами на эту тему. Да, положение действительно крайне серьезное. Вы должны быть готовы к тому, что вам придется перенести операцию». Выходит, и это ей известно? «Я говорила с врачом и знаю, что, вероятно, вам нужно 6v дет ехать в Стокгольм». Да, но… «Не беспокойтесь, эта сторона воппо са уже улажена». И графиня упоминает изысканнейшего писателя который на днях звонил ей по этому поводу. С министром и другими влиятельными лицами она уже тоже успела переговорить… (Выясняется, что сама того не желая, она несколько дней подряд только и занималась моим делом.) Разумеется, тут все в порядке, и средств будет столько, сколько потребуется. Любопытно, что в этом вопросе сходятся самые разные люди, зачинателем «движения» в мою пользу оказался господин, находившийся в смертельной ссоре с тем, кто впоследствии его продолжил… В этой точке соприкосновения вражда закончилась.

   Я не в силах ответить графине. Шутливые отговорки, которые я держал наготове, оказались неуместными. Мы молча обменялись рукопожатием.

   Растроганность мою несколько уравновешивает навязчивая мысль, что разговоры о поездке и об операции – не более чем «возможные» варианты. Ведь категорического распоряжения пока еще не последовало, и я докажу всем своим друзьям и доброжелателям – именно потому, что они так милы и добры ко мне, что не стоит бояться за меня, сумею я и собственными силами выпутаться из беды. Смотрите, как прекрасно действует на меня эта серая мазь, сегодня ведь тоже не было никаких особо неприятных явлений. Мне даже приходит охота устроить небольшой розыгрыш. Я слышу, что по телефону справляется о моем здоровье Шандор – добрый приятель и виртуозный мастер пера, один из любимых моих стилистов. Пока я переношу аппарат к своей постели, мне вспоминается, как кто-то говорил, будто Шандору ужасно жаль меня и именно поэтому он побаивается звонить, «душа болит поверженным героя видеть», – как сказал Арань. «Это ты, Шандор? – вопрошаю я слабым, замогильным голосом. – Ох, ми-лы-ий… худо мне… конец… мой… пришел». Он, бедняга, не знает, что ответить, и я отчетливо представляю, как он бледнеет. Я тотчас перехожу на беспечно-веселый тон и продолжаю: «Некрасиво с твоей стороны ни разу не проведать старого друга. Ну, что у вас новенького?» Шандор с облегчением смеется, чуть погодя заявляется собственной персоной, и мы веселимся вдосталь.


   Постепенно собираются и другие посетители, мы пьем чай, настроение у всех приподнятое. Вдруг докладывают о приходе доктора Р., великолепного специалиста по глазным болезням. Просить немедленно! Добро пожаловать, господин профессор, рад вас видеть. Может, попросить гостей удалиться? Разве что на полчасика… я хотел бы обследовать глазное дно.

   Сверкающая лампочка глазного зеркала надолго впивается в мои зрачки. Осмотр затягивается, а мне невтерпеж, хочется рассказать ему одну забавную историю.

   Наконец профессор заканчивает осмотр. Тщательно протирает прибор, прячет его на место, в коробку. Затем поворачивается ко мне. Хлопает меня по колену, смотрит с улыбкой. Слава тебе, господи, наконец-то услышишь хоть что-нибудь приятное!

   – Так вот, почтеннейший маэстро, зрение у вас ухудшилось еще на две с половиной диоптрии. И уже появились очаги атрофии.

   – Полноте!..

   – Да-да! И все это произошло в четыре раза быстрее по сравнению с предыдущим изменением.

   – Но если учесть…

   – Обождите, пожалуйста! Врачебный долг обязывает меня предупредить вас, что, если в течение десяти дней не удалить развивающуюся в мозгу опухоль, за три недели вы окончательно ослепнете. Ослепнете полностью, погрузитесь в вечный мрак.

   У меня и в мыслях нет перебивать его, и все же он делает рукой предостерегающий жест, давая понять, что еще не кончил.

   – Прошу прощения, но полная слепота послужит лишь началом. За нею, с интервалом в две недели, последуют один за другим и очередные этапы: полный паралич… потеря рассудка… ну, и наконец…

   – Благодарю, господин профессор, не стоит продолжать Я все понял.

   Раздается стук в дверь. Ну как, нам можно войти? Да-да, входите, мы уже кончили.

   Гости оживленной гурьбой вваливаются в комнату.

Смерть вводит во искушение

   Мне следовало бы назвать эту коротенькую главку интермедией или пригрезившимся видением или же дать ее в скобках, поскольку так все и произошло – как бы в скобках, обособленно от основного хода событий – и осталось неразгаданным сном. Я и по сей час недоумеваю, откуда оно взялось, это происшествие, и что значило. Расскажу все как было, без каких бы то ни было комментариев.

   Утром, за два дня до моего отъезда, доложили о приходе некоего господина.

   Оказалось, что он занимает должность ассистента в каком-то периферийном, а может, зарубежном университете, во всяком случае, до той поры я не слышал его имени.

   Молодой человек лет тридцати, не более.

   Необычайно изысканный в одежде, в манерах. Безукоризненного покроя пиджак отличается неброской элегантностью и поразительным вкусом, вот разве что отвороты чуть шире, чем бывают обычно У людей умственного труда. Гладко зачесанные волосы разделены ровным, в линеечку, пробором. Его серьезное, с правильными чертами лицо словно бы служит дополнением к одежде, а не наоборот.

   Скромно и все же с какой-то снисходительностью он втолковывает мне, что, будь я нормальным человеком, мне следовало бы знать о его существовании. Мы с ним уже встречались, только я, понятное дело, позабыл об этом. От нашего общего знакомого он прослышал о моей болезни и пришел с тем, чтобы – если я позволю – осмотреть меня. Я не осмеливаюсь возражать, поскольку из всего им сказанного (хотя он и не говорит этого прямо) вроде бы следует, что человек, с которым он беседовал обо мне, сразу же направил его сюда.

   И вообще весь разговор протекает в высшей степени странно. Хотя держится пришелец сдержанно и скованно не хуже любого дипломата, через четверть часа складывается нелепая ситуация, когда я знаю о нем все, зато мне никак не удается выведать, что известно ему о моей болезни. Стоит только мне задать ему вопрос на интересующую меня тему, как он тотчас замолкает, подобно судебному следователю, которому вменено в обязанность не разглашать имеющиеся в его распоряжении факты. Никогда еще не доводилось мне встречать врача, который перед лицом больного придавал бы столь серьезное, преувеличенное, чуть ли не сакральное значение своей профессии. На все мои вопросы он либо дает уклончивый ответ, либо отмалчивается. Но это касается лишь вопросов, имеющих отношение к моей персоне. О нем, хотя он дозирует информацию в высшей степени скупо и осторожно, я все же узнаю, что несмотря на свои молодые годы, он выполняет очень важную и значительную роль в том учреждении, где работает. У него есть определенные планы, по всей вероятности, он стипендиатом поедет на стажировку за границу, – в тонкостях профессии его интересует одна деталь, и он хотел бы заняться ее изучением.

   Полчаса спустя я чувствую себя ничтожным, глупым и зависимым человечишкой. Вопреки своей молодости он настолько солиднее, значительнее меня, как какой-нибудь чиновник в комитатской управе, судья по сравнению с безграмотным старым крестьянином, у которого вышли кое-какие нелады с государством и которого всемогущий чиновник доброжелательно выспрашивает, отвечать же отвечает ровно столько, сколько находит нужным или насколько, по его мнению, неотесанный мужик способен уразуметь. Я робею и от того, что, как ни стараюсь поначалу, не в состоянии вызвать у него улыбку, – он сохраняет серьезность в ответ на каждое мое шутливое замечание. За этой его серьезностью – хотя его манеры изысканно учтивы и предупредительны – я угадываю оскорбительную убежденность в том, что между ним и мною непреодолимо далекое расстояние: я известный юморист, а он – ученый. Мы живем на разных планетах. У нас не может быть точек соприкосновения даже в сфере эмоций или настроений.

   Не устаю повторять: это свое чувство непривычной робости я отношу исключительно за счет того, что он много моложе меня.

   Мягко, однако же с прежней неуступчивостью он наконец переходит к сути дела: ну, а теперь он осмотрел бы меня, если я, конечно, не против.

   И мне – вопреки моему нежеланию – снова приходится раздеваться догола. Начинаются проверки всевозможных реакций, я на этом деле уже собаку съел, но он проделывает эту процедуру как-то серьезнее, таинственнее – я не нахожу другого слова. Не позволяет себe даже тех удовлетворенных кивков или довольного похмыкивания, которые во время осмотра профессором Р. успокоительно действовали на меня или, напротив, раздражали, но во всяком случае создавали какую-то связь между врачом и больным. И разумеется, он не делает ни единого замечания.

   После осмотра мы втроем располагаемся на широком диване: я откидываюсь на спинку дивана, он сидит прямо, как аршин проглотил, а жена, присев ненадолго, вскакивает и убегает, хлопоча по дому.

   Он смотрит на часы и тоже встает.

   – Стало быть, – произносит он тем официальным, негромким тоном, каким говорят о вопросах важных и неукоснительных, – завтра я буду иметь честь ожидать вас к половине девятого утра, в лаборатории номер четыре при клинике Ш., где мне как раз нужно быть по делам.

   – Ожидать меня… но зачем?

   – Мы проделаем диагностическую пункцию.

   И он разъясняет моей жене, «то он имеет в виду. Диагностическая пункция – это, в известной степени, хирургическое вмешательство, так что для нее требуется специальное оборудование. Он хотел бы добраться до определенной жидкости, получив ее непосредственно оттуда, где она образуется.

   Я сам удивляюсь той неприятной реакции и спонтанному сопротивлению, какие вызывает у меня его предложение. Правда, я не подаю и вида, а самому себе пытаюсь внушить, будто в теперешнем своем состоянии просто нахожу неудобным так рано вставать и куда-то уходить из дому.

   Из стеснительности я не выдаю своих чувств и обещаю прийти.

   На следующее утро, около девяти часов застав меня еще в постели, мадам поднимает невообразимый шум.

   – Боже правый, его полчаса ждут в операционной, а он и не начинал собираться!

   – Ох, до чего хорошо мне спалось… А зачем я должен собираться?

   – Но ведь вчера же условились…

   – Вон что… у меня совсем из головы вылетело.

   – Извольте немедленно одеться.

   – Ну, а если я не пойду?

   – Боитесь?

   – Кто – я? Впрочем, если вам так угодно – боюсь.

   – Бояться такого пустяка?

   – И завтра успеется, он пока еще не уезжает.

   – Зато мы уезжаем завтра.

   – Ну, тогда тем более… заодно все, и выяснится. И вообще оставьте меня в покое, есть у нас дела и поважнее.

   После выздоровления, когда я смог различать буквы, однажды я молча показал жене ту страницу в лучшем учебнике неврологии, где в связи с вышеупомянутой диагностической пункцией говорилось следующее: «Предостерегаем каждого врача от применения такого рода пункции до окончательного установления диагноза. Если киста образовалась на мозжечке, снизу, то при пункции околозатылочное отверстие вследствие перемены давления втянет в себя эту кисту, что может привести к немедленной смерти, как и случалось не раз, пока эта закономерность не была установлена».

   Как выяснилось через два дня (смотри следующую главу), у меня в мозжечке, снизу, поблизости от околозатылочного отверстия находилась огромная киста.

   Молодого врача я с тех пор так и не видел. Возможно, он никогда и не существовал в действительности, а был лишь порождением моей фантазии.

Приговор оглашен

   Итак, в моем распоряжении десять дней.

   Официальный диагноз и врачебные рекомендации еще не получены, но теперь уже никто не отрицает – даже в моем присутствии, – что нет сомнений ни по поводу диагноза, ни по поводу дальнейших мер, учитывая безрезультатность терапевтического лечения.

   Поспешно улаживаются предотъездные дела. Гостей ко мне теперь уже не допускают, посетителей, которые являются выразить мне свое сочувствие, информируют в прихожей – иногда я слышу под дверью приглушенные голоса, шепот. Недуг мой – словно только того и дожидался, чтобы ему дали точное название и произнесли его вслух, – разворачивается во всю мощь, не таясь передо мною. У меня только одна забота: по возможности пристроить голову на подушке так, чтобы не испытывать головокружений; лиц я почти не различаю, если только они не склоняются надо мной вплотную, однако теперь меня это уже не беспокоит, я принимаю это как должное.

   У меня нет ни малейшего желания заниматься делами. Правда, я черчу какие-то каракули на лежащем передо мной листке бумаги, но это всего лишь дань привычке (ведь я не вижу, что пишу), и я всякий раз комкаю исписанный листок. Впрочем, моя писанина немногого стоит – насколько я могу судить, в голову лезут какие-то пустяки, сплошь мелкие, несущественные заботы, повседневные мелочи, которые надлежит доделать, и нет среди них ни одного настоящего, большого, жизненно важного дела. Но ведь я всегда знал, что так оно и будет, да и не ждал другого с тех пор, как излечился от блаженного неведения юности, покоящегося на представлении о том, что жизнь наша обособлена и независима от составляющих ее дней и что-то значит сама по себе. О нет, существуют только дни. Двадцать четыре часа в сутки, а двадцать четыре часа кое-как можно выдержать. Наверное, можно выдержать и так называемые последние дни, только когда до этого дойдет черед, придется разбить их на часы, как и прочие дни жизни.

   Предотъездные двадцать четыре часа проходят вполне терпимо благодаря дорожным сборам, уйме хлопот, улаживанию официальных формальностей: необходимо обменять валюту, получить австрийские и шведские деньги. Маршрут наш тоже составлен – два дня в Вене, затем через Берлин в Мальме, Треллеборг, Стокгольм; в Берлине мы пробудем шестнадцать часов, я впервые увижу Германию Третьего рейха. Оказалось, что все необходимое для поездки у меня есть» требуется лишь еще один чемодан и для мадам, которая поедет сопровождать меня, кое-какие мелочи, в том числе шляпная коробка, полученная взаимообразно у одной из ее приятельниц. Шляпную коробку я упоминаю лишь потому, что впоследствии она послужит поводом для пересудов, вокруг нее сложится целая легенда, а общество разобьется на две партии, да что там, есть люди, которые и поныне не в силах забыть эту пресловутую картонку. Супруге моей вменялось в вину сие чудовищное деяние: некоторые люди воспринимали как дерзкий, циничный вызов всеобщему настроению подавленности и скорби поведение женщины, которая сопровождает по всей Европе умирающего мужа со шляпной коробкой в руках. Я не могу разделить их возмущение, мне кажется, что застрели она меня «в состоянии аффекта» после какой-нибудь душещипательной сцены, ей бы не вызвать и вполовину такого недовольства против себя. Не понимаю, недоумевающе возразил я одному из знакомых, который на днях с прежним укором припомнил эту историю, по-вашему, приличнее было бы ей вести шляпу на поводке, как собаку, и придерживать под мышкой гроб?

   Но вообще-то я доволен тем, как веду себя в свой последний предотъездный день. Я не привередничаю, мне удается преодолеть всю предотъездную подготовку, не выразив никаких особых пожеланий. Я остерегаюсь любого «необычного» или «памятного» высказывания, которому впоследствии можно было бы приписать особый смысл: «так вот почему он это сказал!» – или еще того хуже: «прямо как чувствовал!..» Теперь у меня появляется надежда даже из той скверной ситуации выкрутиться без «последних слов». (Я всегда был плохого мнения насчет «последних слов». Они представляются мне чем-то вроде последней пуговицы в ряду, когда гадают, «сбудется – не сбудется» задуманное желание. Итоговым, решающим по сравнению с прочими, мы считаем последнее «да» или «нет», хотя этот особый смысл ему придает нехватка места на одежде: пуговицы кончились на застежке.) Лишь одна бездарная шутка в духе юмора висельника отягощает мою совесть: симпатичная Илонка, супруга Михая, интересуется, когда я отбываю и не слишком ли дорого обойдется поездка. «Туда довольно дорого, – отвечаю я, – зато обратно меня Доставят в маленьком ящичке; урна, насколько мне известно, не облагается таможенной пошлиной».

   Венский скорый отправляется в одиннадцать утра, у меня будет небольшое купе, и я смогу прилечь. Когда мы спускаемся к машине, я не позволяю поддерживать себя, хватаюсь за перила. Чемоданы уже погружены.


   К машине нас провожают Цини, Рози и ее сынишка Пали. Мальчонка с умным видом таращит глаза, Рози, добрая душа, сует мне в руку ладанку и, как ни старается, не в силах сдержать слезы. Зато Цини при виде таких сентиментов весь подтягивается в струнку; я уже ввалился в машину и оттуда подаю ему руку. «Ну, будь здоров, Цини, следи за домом. Ежели вдруг не по своей вине я не смогу вернуться… советую тебе… гм, что бы такое ему посоветовать?… Отрасти бороду, когда вырастешь, может, это прибавит тебе авторитета в моих глазах». Цини не отвечает, лишь нервно посмеивается, лицо его заливается краской, а оттопыренные уши точь-в-точь два стручка сегедской паприки. До чего знакомо мне его лицо, кого же он мне напоминает? Ага, вспомнил: самого себя на фотографии четырехлетней давности.

   А на вокзале нас поджидает целый букет знакомых, в основном женщины, и каждая принесла какой-то гостинец на дорогу, все смеются и подбадривают меня, благослови их господь за это! Боже мой, ведь всеми серьезными бедами в жизни, пожалуй, я обязан женщинам! Или это все же не так? Впрочем, как бы там ни было, а до чего же хорошо, что они есть на свете! О нет, вовсе не по той причине, по какой вы думаете. Хорошо потому, что, являя собою один из обликов человеческих, женщины все же существа особые – воплощение вечной надежды: вдруг да удастся нам достичь чего-либо на этом свете. Если господь рано или поздно простит роду человеческому его прегрешения, он простит ради них, женщин, – моли за нас, Мария!

   Мы опять останавливаемся в Hôtel de France, на двое суток. С утра являемся в клинику: честь имею доложить, по вашему вызову явился. Несколько срочных анализов, глазник, теперь уже нимало не смущаясь, ужасается вслух: застойные явления резко увеличились, так мы и предполагали. Ну что ж, завтра утром извольте прийти пораньше, послание в Стокгольм уже готово, так что к вечеру можно и отправляться, – берлинский скорый со спальными вагонами как раз в эту пору и отходит. До свидания! А впрочем, обождите, надо уладить небольшую формальность: в истории болезни, на основании которой профессор утром составит заключение, не хватает одного анализа… Зайдите-ка быстренько в рентгеновский кабинет… нет, снимков головы предостаточно, а нужен снимок желудка… просто для проформы…

   Снимок желудка? Зачем он им? Я напряженно соображаю и очень радуюсь, когда, стоя в затемненном кабинете, перед направленным на желудок экраном, нахожу разгадку сам, без посторонней помощи. Ну, конечно же, мог бы и раньше додуматься: ведь обследование ведется по принципу исключения. В данном случае необходимо исключить отдаленное предположение, что опухоль моя все же ракового характера, то есть вторичная, возникшая в результате метастаза, поскольку первичный рак странным образом никогда не появляется в мозгу. Иначе операция ничего не даст. Ну, тогда все в порядке. Не знаю почему, но я убежден, что рака у меня нет. И действительно, в желудке не находят ни малейшего следа.

   Я провожу день в постели, ворча, что не имею возможности увидеть любимые венские улицы. Раннее утро застает нас в приемной Пёцля. Профессор явился еще раньше и сейчас совещается у себя в кабинете с врачами – готовят важнейший для меня документ.

   И тут вклинивается необычное интермеццо.

   Внезапно распахивается дверь, и выходит Пёцль (за последние две недели я вижу его в четвертый раз), но, судя по всему, не для свершающей беседы, поскольку в руках у него нет никаких бумаг. Он торопливо подходит ко мне.

   – Сейчас, сейчас, – успокаивает он меня, – сию минуту все будет готово… Просто я тут между делом вспомнил кое-что – Присядьте-ка, пожалуйста, вот на этот стул…

   Я сажусь, он наклоняется надо мной. У него нет при себе никакого инструмента. Он склоняется ко мне совсем близко, словно хочет мне шепнуть что-то сзади, но я знаю, что это не так. И все же и сейчас не понимаю, откуда, из какой давно заброшенной шахты детских впечатлений пробивается вдруг на поверхность и овладевает мною дурацкое ощущение, будто профессор собирается поцеловать меня в голову – сзади, внизу, там, где «бобо».

   И тут я чувствую, как он прижимается к этому месту ухом, плотно и надолго. Прислушивается, как к биению сердца.

   Наконец выпрямляется и удовлетворенно кивает.

   – Так, хорошо! – говорит он. – Прошу обождать, сейчас все будет готово.

   И поспешно удаляется к себе в кабинет.

   Полчаса спустя из кабинета выходит комиссия с профессором во главе. В руках у него бумага. Он не вручает ее нам, а кладет перед собой на стол. С улыбкой, но довольно торжественно он призывает нас всех сесть.

   Затем начинает говорить, очень любезно, приветливо, при этом бросая на меня подбадривающие взгляды. Мудрее и поступить невозможно: ведь это значит, что профессор считает меня равноправным, одушевленным существом, которому наравне с ним истина дороже самой жизни.

   – Все результаты обследования совпадают. На основании этих результатов, а также самых последних анализов мы установили, что в правой части головного мозга, в мозжечке, в точно обозначенном месте находится растущий пузырь, на данный момент величиною с куриное яйцо. Позади пузыря или же внутри него образовалась кровяная опухоль, так называемая ангиома. Мы подробно изложили все это в заключении, каковое, если будет на то воля больного…


   И тут происходит невероятная вещь.


   Мне кажется, что только я своими подслеповатыми глазами замечаю, как профессор Пёцль сжимает губы. Сомненья быть не может – он подавил зевок! Да-да, он зевнул во время чтения, но насколько близок он сделался мне благодаря этому, насколько понятен, какое искреннее сочувствие испытываю я к нему – такое же истинное и глубокое, как и он по отношению ко мне! Да, дорогой мой соратник в борьбе противу пороков и глупости, я подсмотрел, как ты зевал, и не стыдись этого естественного проявления, не подавляй его! О, как я тебя понимаю! Не сдержаться, зевнуть – после непрестанной гонки, после бессонных ночей и напряженной, нечеловеческой работы, зевнуть на глазах именно у того человека, ради которого учился, трудился, выбиваясь из сил, без надежды на вознаграждение, признательность, с риском натолкнуться на непонимание, презрение, протест! Насколько дороже мне этот зевок, чем крокодиловы слезы ложного пафоса, которые могли бы пролиться из глаз твоих при оглашении приговора господня надо мною!

   Профессор продолжает как ни в чем не бывало.

   – …если будет на то воля больного, я предоставлю в распоряжение избранного им хирурга.

   Пёцль встает, мы тоже. Он вручает мне заключение.

   – Прошу вас. К заключению я приложил и свои рекомендации, разумеется, в альтернативной форме. Если я правильно информирован, вы намереваетесь отправиться в Стокгольм. В случае, если вы действительно посетите моего достойнейшего коллегу, прошу передать ему привет. Храни вас бог и – удачи вам!

   Он жмет мне руку и провожает до двери в коридор.


   Теперь, поскольку я посвящен в сокровенные тайны собственного организма, мне дозволено овладеть тем хранящимся за семью печатями шифром, с помощью которого врачи переписываются друг с другом. Присев на уличную скамью, я велю прочесть мне заключение.

   Документ сей на редкость поучителен. Еще в прошлом веке сложился в диагностике и терапии искусственный язык, сходный с языком этикета и дипломатии. Послание, хотя и рассчитано на Оливекрону, адресовано не ему, да и вообще не хирургу, а тому лицу, которое, будучи полномочным представителем другой великолепной державы – хирургии, сочтет себя компетентным адресатом. Вслед за подробным и поразительно точным диагнозом, составленным на основе нескольких весьма расплывчатых данных и чисто умозрительных заключений подобно тому, как физик на основании закономерно повторяющихся явлений делает безошибочный вывод относительно явлении, не выказывающих себя, хотя и существующих (достаточно вспомнить Леверье, точно вычислившего орбиту вращения Нептуна и место, где следует его искать, лишь по отклонению других планет, то есть явлению дисметрии), – вслед за уверенным, четким диагнозом идет осторожная, неуверенная рекомендация. Терапевтическое лечение не представляется эффективным, следует испробовать другие способы. Если хирург сочтет подходящим, – продолжить наблюдение. Eventuell Operation.


   «Возможна операция».


   «Возможна», – пишет врач, отлично зная, что речь идет не о возможном, а обязательном, непременном вмешательстве, иначе больной погибнет и спасти его сможет разве что воля всевышнего, как средневекового преступника, которого голым выпускают против всадника в латах и с мечом. Вот каким образом общаются между собой дипломаты великих держав. Невролог не имеет права давать распоряжения хирургу, в его власти разве что советовать.

   Напоследок я бреду вдоль Альзер Штрассе, под старым мостом, но теперь уже позволяю вести себя поводырю, поскольку во мае все устойчивее закрепляется привычка верченых овец – моих славных товаришей по несчастью – двигаться не по прямой, а по кругу, описанному петлей пращи из некоего неведомого центра. Мадам на минуту отлучается, прислонив меня к стене. Оказывается, мы проходили мимо храма святого Антония, и она забегала туда. Я молча принимаю к сведению этот факт, однако чуть погодя все же интересуюсь, сколько посулила она милосердному святому в обмен за мою жизнь. Супруга удивляется: об этом-то она и позабыла. Я напрямик выкладываю ей свое мнение по поводу столь пустопорожних упований на святого.


   Когда я лег поспать после обеда, то, видимо, под воздействием музыки, доносящейся снизу, из холла гостиницы, мне приснился следующий длинный-предлинный сон. Проспал я всего два часа – с трех до пяти – и, пробудясь, никак не мог увязать этот столь короткий отрезок времени с богатым содержанием сна.

Голгофа
(Интермеццо)

   Слепяшим светом в ночи моей влажной

   Гирляндой люстры вспыхивают вдруг.»

(Одно из моих юношеских стихотворений)

   Да, этому ослепительному свету больше неоткуда и взяться, кроме как из далеких воспоминании юности, и он тем ярче, чем темнее день вокруг меня и чем мрачнее мое бодрствование. Музыка тоже звучит громче, нежели та, что доносится из холла, должно быть, погруженный в дремоту слух мой усиливает звук, воспроизводя былую реальность. И вообще все восприятие столь же обостренное, насыщенное пьяняще-звучными впечатлениями, как тогда, в пору восемнадцатилетия, в тот незабываемый вечер, породивший мое стихотворение «На концерте». Словно бы и не воспоминание мелькнуло, а прошлое повернулось вспять. Да и не концерт идет, а оперное представление, по всей вероятности, «Лоэнгрин»; звучит не то свадебный марш, не то прощальная баллада, а может, оба фрагмента одновременно. На сцене людская сутолока, пестрота красок, хористы в гриме и костюмах, оркестр торжествующе выводит фортиссимо. Однако самого рыцаря в латах и белом плаще на сцене нет и быть не может, поскольку он сидит здесь, на моем месте в ложе, ожидая своего выхода на сцену. Судя по всему, я и есть Лоэнгрин или, во всяком случае, артист, который ведет эту партию, я взволнованно разглядываю в зеркальце свой грим и замираю от страха» как на литературном вечере всякий раз перед выходом на сцену. Я и готов выйти, знать бы только, о чем говорить, и не ступать бы по сцене босиком в таком роскошном сценическом костюме… и очень трудно сосредоточиться, кто-то шепчет здесь, в темной ложе, навязчиво и монотонно, гнусаво-приторным шепотом… и зачем он шепчет ведь за шумом оркестра мне все равно не разобрать слов! При этом я вынужден сохранять учтивость, мне нельзя даже одернуть шептуна а между тем вот-вот раздастся звонок, предупреждающий меня о том что пора выходить на сцену и зачитывать вслух… но что же я смогу зачитать по пустой бумажке, которую не удосужился заполнить текстом? Ну, ладно, авось вдохновение поможет… но следует быть осмотрительным и очень осторожным… впрочем, теперь я и не смог бы ничего прочесть, ведь эта вещь находится на сцене, должно быть, я оставил ее там во время первого действия, надо отыскать ее, но только осторожно, чтобы никто не заметил… Надеюсь, что она еще там, хочу, чтобы она там была, наверняка лежит где-нибудь на полу, должно быть, ее оттолкнули ногой, но она не выкатилась на авансцену, я бы тогда заметил. Выходит, к лучшему, что я босой: во время чтения я сумею осторожно нащупать ее ногой и, конечно же, узнаю этот мягкий, напоминающий резину предмет размером не больше куриного яйца или мячика. Я бережно нащупаю его под столом и, как только отыщу, неприметно подниму или уничтожу… Ох, а что, если мне не удастся отыскать его? Что, если шарик и в самом деле скатился в оркестровую яму?… Ищи-свищи ветра в поле…


   Судя по всему, искомый предмет постигла именно эта участь, иначе что бы я стал искать в Нью-Йорке, где нахожусь впервые в жизни. Именно сюда меня, незадачливого детектива, привела нить расследования, привела из того города, где я был Лоэнгрином, а город тот в равной степени мог быть Будапештом, Веной, Берлином – не знаю точно. О том, что я нахожусь в Нью-Йорке, я догадываюсь благодаря испытываемому мною мучительному головокружению – еще бы, ведь я взобрался на пятидесятый этаж небоскреба, где сижу в какой-то комнатушке и веду важные переговоры (комната при этом непрестанно шатается и раскачивается, однако у меня это неприятное ощущение не вызывает тревоги, поскольку я знаю, что верхние этажи небоскребов отличаются неустойчивостью), а мой партнер – здоровенный тип со смугловатой кожей креола, вежливый, но весьма напористый – не кто иной, как сам Аль Капоне или бандитский главарь подобного масштаба, мне это доподлинно известно, только оба мы не подаем вида, что знаем друг о друге все. Разговор надо вести в высшей степени продуманно и осторожно, о небезызвестном предмете мы тоже говорим в хитроумно завуалированной форме, на манер злоумышленников с замашками дипломата. Я про себя усиленно размышляю и для отвода глаз рассыпаюсь мелким бесом, а он насмешливо помалкивает, словно перевес на его стороне, и наблюдает, как я лезу из кожи вон. Ведь предмет этот наверняка находится у него, он похитил его, но не уничтожил, а припрятал где-то, должно быть, хранит в сейфе… И делает вид, мерзавец, будто речь идет о похищенном младенце Линдберг, намеренно не замечая такой несуразицы, что я ему толкую об опухоли, а он мне – о младенце. Правда, выражаемся мы оба намеками и обиняками, но ведь очевидно, что если я говорю об округлом, легко прощупываемом образовании, отнюдь не носящем ракового характера, то никак не могу подразумевать под этим младенца, а он знай гнет свое: так-то оно так, но раз не похоже на полковника, то и быть им не может. Ситуация складывается острая, поскольку я все время произношу слово «tapping»,[28] со страхом чувствуя, что говорю совсем не то, однако правильное выражение «kidnapping»[29] все время от меня ускользает, а он и не думает прийти мне на помощь, хотя кому другому как не ему знать правильный термин. Без всякой надежды на успех я пытаюсь смягчить его, читаю стихи, чтобы показать, насколько благозвучен венгерский язык, декламирую отрывки из поэзии Дюлы Ревицки и даже прочувствованно пою. Он разливает по рюмкам палинку в знак того, что переговоры окончены и он не собирается наводить меня на след. Я лихо чокаюсь с ним, однако палинка оказывается безвкусной.

   Точно такими же безвкусными оказываются и экзотические кушанья, которыми потчуют меня в Анкаре (потому что теперь я нахожусь уже в Анкаре), на устроенном в мою честь банкете, правда, не слишком изысканном – в кабачке нас собралось всего человек пять, – но ведь от восточных обычаев многого ожидать не приходится. Пища совершенно не имеет вкуса, но я ем не переставая, с жадностью поглощаю пилав, всевозможные фаршированные блюда, колбасу и какой-то незнакомый тягучий продукт – вроде бы мясо, хотя и сладкое. Но сколько я ни запихиваю в себя – все понапрасну, вкуса я не ощущаю, а в желудке по-прежнему пусто. По счастью, местный редактор в красной феске, игриво подмигивая, призывает меня изведать ночных удовольствий, мы крадучись пробираемся по кривым анкарским улочкам, и я восхищенно твержу, что Анкара точь-в-точь похожа на Венецию… Мой спутник подбадривает меня смелее идти вперед, и я иду… и вот откуда ни возьмись появляются, проскальзывают мимо меня таинственные ночные красавицы… Восхитительные змеино-гибкие фигуры угадываются под романтическими одеяниями из шелка, я припускаюсь во всю прыть, наконец настигаю одну из женщин и, прельстясь ее соблазнительными формами, жадно простираю к ней руки. Что за проклятое невезенье: лицо женщины скрыто чадрой, лишь глаза блестят. Некоторое время мы идем рядом, я нашептываю ей какие-то слова, выжидая соответствующего настроения, и с ужасом обнаруживаю, что ожидания мои напрасны – тело женщины столь же пресно и безвкусно, как здешняя пища… Я нетерпеливо срываю чадру, чтобы разглядеть лицо женщины при свете тускло мерцающего фонаря… затем какое-то время мы еще разговариваем с нею – сдержанно, равнодушно но теперь мне ясно, что между нами всему конец, ведь женщина эта похожа на мою сестру, несколько лет назад умершую от опухоли в животе. И больше не делаю попытки окликнуть кого-либо из женщин, поскольку убежден, что каждое скрытое чадрой лицо напомнит мне сестру.

   Впрочем, у меня были совсем иные намерения, да и ждут меня другие дела, и нахожусь я вовсе не в Анкаре, а в старинном музее, видимо, испанском, может, в Мадриде, а может, в Севилье нет, скорее всего, это Альгамбра, ну конечно же, Альгамбра! И до чего необычно устроен этот музей: тут и собрание предметов старины, и природоведческий отдел, и коллекция оружия, и минералогический кабинет, и картинная галерея – все вперемешку, свалено в одну кучу, однако беспорядок этот мне как раз по душе, можно всласть покопаться, и тут мне даже смотритель не помеха, я открываю наугад несколько ящиков, роюсь в ворохе шелков и тонких тканей, выкладываю на свой письменный стол книги, пропыленные рукописи… Мне и в самом деле вот уже который год не дает покоя мысль о том, что надо бы навести порядок в секретере и ящиках письменного стола… сейчас самое время заняться этим. Извлекаю на свет божий свои школьные тетради… смотрите-ка, оказывается уцелел даже гербарий, которым я когда-то так гордился; меж квадратиков белой промокательной бумаги засушенный вместе с листьями бледно-розовый анемон… Анемон и другие растения с извилисто переплетенными красными и синими стеблями – да ведь это вовсе не гербарий, какое разочарование, а я-то так обрадовался было, наткнувшись на него… впрочем, этой находке я тоже рад: «Анатомический атлас» Соботы я считал потерянным, а он – здесь, передо мною, просто я принял за цветочные стебли сложное переплетение кровеносных сосудов, таблица дана в цвете, и на бумаге удалось передать даже пульсацию крови, до чего тщательная типографская работа, видимо, печатали с помощью тонкой стеклянной сетки, но кровь на рисунке пульсирует, как живая, а кое-где сбивается в сгустки… Та-ак, атлас нашелся, а вот куда задевался… куда задевался этот самый… придется перерыть все шкафы, переворошить коллекцию минералов и оружия, ведь этот предмет должен быть где-то здесь… только бы хранитель не вошел в помещение… время идет, а я никак не управлюсь с картинами… картины, опять картины, а вот собрание графики… постойте, ведь этот рисунок мне определенно знаком: произведение Гойи, у меня даже сердце бешено колотится от счастья, что я могу лицезреть его в оригинале. Несомненно, это рисунок Гойи, я хорошо его знаю, «Фруктовый сад короля» – вот как он называется, в центре композиции распростер свои ветви гигантский дуб, а с ветвей свисают люди – сотни жалостно тонких, вытянутых фигур.

   Меня мороз подирает по коже – нет сил взглянуть в лицо повешенного человека, а взглянуть надо, причем сейчас, пока он еще жив и, задыхаясь, судорожно разинутым ртом глотает воздух, точно рыба… я должен взглянуть на него, ведь к утру мне нужно написать о нем репортаж, кошмар да и только, я не привык фальшивить и не могу описать сцену казни иначе, нежели это произошло в действительности. На миг я испытываю чувство бурного облегчения: причем тут действительность, ведь я сплю, и все это мне снится – мои странствия по всему свету, мучительные попытки отыскать опухоль, Да и опухоли-то никакой нет и искать нечего, нет и повешенного человека, значит, не нужно писать о нем, не нужно смотреть ему в лицо! Теперь я могу себе позволить еще немного потолкаться среди людей на этой огромной, необычной площади, и что бы тут ни случилось, мне не страшно, ведь это лишь сон, и я в любой момент могу проснуться, но не спешу с этим, поскольку меня заинтересовал незнакомый, большой, хотя и холодноватый город.


   Однако проснуться мне не удается, и я вновь забываю о том, что происходящие события – не более чем сон, все беспокойнее суечусь я в толпе, дрожа от холода, русского языка я не знаю, а окружающие не понимают по-немецки. Какая жалость, что мы не можем договориться, ведь мне наконец-то посчастливилось напасть на верный след, и хотя здешние люди не понимают моих слов, я-то по их голосам и жестам вижу яснее ясного, что речь идет именно о предмете моих поисков, народ собрался здесь лишь для того, чтобы решить его судьбу, об этом же вещает и оратор с трибуны, ветер доносит до моего слуха резкие, как удар хлыста, звуки славянской речи. А я говори не говори – бесполезно, никто меня не поймет, голодранцы с грубыми лицами, резко выступающими скулами, насмешливо отталкивают меня в сторону, а между тем знай они, что я-то им и нужен, и все уладилось бы, ведь ради меня сбежались они сюда на революционный митинг и о повешении того человека тут никто и не помышляет, главная цель – обнародование величайшей новости: искомый предмет найден, сознательный пролетариат вскрыл дотоле недоступные народу сокровищницы и завладел всеми ценностями… У меня болезненно стучит в висках, я нетерпеливо переступаю на морозе с ноги на ногу; довольно этих ораторских витийствований, пора браться за дело, пошли… И действительно толпа разражается буйными криками и бросается с площади врассыпную, мы бежим мимо Кремля, затем людская лавина растекается по переулкам, впереди нас все время оказывается какая-то кучка народа… Наши действия нерешительны, люди то бегут, то останавливаются, сердито споря, что делать дальше, одни говорят, мы не туда идем, нам бы надо обратиться в бывшую Государственную думу, другие тотчас возражают, что теперь наше дело в ведении центрального комитета и нужно идти к дворцу… Неуверенно, спотыкаясь, спускаемся мы по каким-то ступенькам вниз, теперь нас всего трое: я, долговязый разносчик угля в кепке на голове и Ведреш из кружка Галилея,[30] впоследствии скончавшийся от инфлюэнцы. Ведреш с чувством собственного превосходства – еще бы, ведь он тут свой человек, как-никак прожил здесь двадцать лет – втолковывает мне, что я могу на него положиться, поскольку он осведомлен лучше, чем кто бы то ни было. Опухоль подверглась конфискации, и теперь, разумеется, ее должны зарегистрировать, включить в инвентарную опись, но это не страшно, если мы поручим это дело ему, Ведрешу, он все уладит в два счета, поскольку ему известны тут все ходы-выходы. И мы стоим перед какой-то железной дверью, ожидая, что нас с минуты на минуту впустят, и я наконец-то ее увижу, однако дверь не открывается. Появляется Ведреш, вне себя от досады, черт бы их побрал, эти дурацкие порядки, в двенадцать часов учреждение закрывается, и приемный день будет только завтра, ничего не попишешь… Вот разве что обратиться к дежурному, сейчас тут находится некто Сергеелев, знакомый Ведреша, глядишь, он поспособствует, чтобы можно было еще сегодня… но я чувствую, что мы заплутали в бюрократическом лабиринте, и нам никогда не найти того, что мы ищем.


   Впрочем, кажется, найти мне удалось, и сейчас у меня другая забота: как избавиться от своей находки или как ее спрятать неприметно от глаз людских? Ведь ни одна живая душа не догадывается, – и слава богу! – что в тяжелом, громоздком свертке, который я вот уже несколько дней таскаю с собой, завернутый в газетную бумагу наподобие дыни, скрывается крупнейший в мире бриллиант, раз в двадцать превосходящий знаменитый «Кохинор» и «Орлов». Реализовать его практически невозможно – этакая стеклянная глыбища, кто мне поверит, что это подлинный бриллиант? Расколоть его на куски помельче я не сумею, да и необходимых инструментов у меня нет под рукою, целиком, как есть, он никому не нужен, вот и делай с ним что хочешь. Я уж пытался «ненароком» оставить его где-нибудь в укромном уголке, якобы, мол, позабыл взять, но сердобольные люди всегда приносили его мне вдогонку. Украдкой озираюсь я по сторонам: если никто не смотрит в мою сторону, то я сброшу его в канализационный люк. Но нет, за мной следят, и я удрученно тащу дальше свою постылую ношу.


   Тягостно мне. Все разошлись по домам, улицы безлюдны, похоже, весь город вымер, и поля, леса вымерли тоже. Луна выписывает по небу широкие круги, и даже музыка смолкла. За Млечным Путем простирается необъятное Пространство галактики, о котором я читал у Аррениуса,[31] сфероидальные и диффузные туманности, да, это и есть Расширяющаяся Вселенная. Но коль скоро она расширяется, становясь все обширнее и безбрежнее, то где же найти мне вожделенный предмет поисков, который, судя по всему, высвободился из сферы притяжения?

   Передо мною мелькает множество других городов и краев, туманностей сфероидальных и диффузных…


   И тут вдруг возникает ясное, четкое слово, я выговариваю его громко вслух и по слогам, чтобы не забыть, ведь мне чуть ли не завтра предстоит держать экзамен на аттестат зрелости, а я даже не знаю, кто мой экзаменатор. Счастье еще, что помню заданный мне вопрос. «Череп», – по слогам произношу я.

   Стоит мне только произнести, как люди длинной вереницей несут и несут черепа и скатывают их в долину. Черепа образуют высоченные груды, иная из них достигает размеров самой горы. Я киваю с чувством уверенного превосходства, как хороший ученик, которого не так-то легко провалить… «Гора черепов», – шепотом подсказываю я какому-то слабому ученику, которого при этом даже не вижу. И, демонстрируя свою эрудицию, добавляю: «Голгофа».

   Вот именно – Голгофа, а не «tapping» и даже не «kidnapping», милейший мой приятель Аль Капоне.

   А теперь, стоит мне закричать, и на сей раз я непременно проснусь, ибо лежу я на спине, распростертый-распластанный в такой напряженной позе, что больше мне не выдержать.

На север – в добрый путь!

   Сон мой – даже в реальном измерении времени – затянулся довольно надолго: уже смеркается, когда меня будят. С тяжелой, отупелой головой я начинаю собираться. В запасе у нас еще три часа, поезд на Берлин отправляется ровно в девять. У меня будет отдельное купе. Супруга моя берет на себя улаживание всех формальностей при переезде границы, так что я смогу без помех спать до утра. Сегодня двадцать восьмое апреля. Бодрящий, колючий ветерок со свистом прогуливается по «венским горам». Я готов к тому, что эта весенняя прохлада сейчас будет усиливаться; изнеженное дитя юга, я впервые совершаю путешествие на север, однако образованности моей хватает настолько, чтобы знать: для тех краев зима еще не кончилась. Да, надо бы купить егерское белье, если магазины еще открыты, вчера хотел об этом сказать, да запамятовал. Билеты, визы, деньги – все на месте? Тогда можно и поторопиться, Банди Гашпар с супругой уже поджидают нас в холле, дел у нас больше никаких нет, так что отправимся поужинать в какой-нибудь уютный ресторанчик на бульваре, вещи тем временем переправят на вокзал и погрузят в поезд, и мы сможем попасть на вокзал прямо из ресторана. (От этой перспективы мне делается не по себе, такси я переношу хуже всего, там не ляжешь, и голова у меня после такой поездки будет похожа на набитую впопыхах сумку, где все вещи перемешаны как попало и бултыхаются с места на место.)

   Супруги Гашпар веселы и приветливы. Като хвастается тем что переводы Жигмонда Морица на немецкий подвигаются к концу, будет колоссальный том. Банди украдкой без конца посматривает на часы. – Ну как, Фрици, настроение бодрое? – Вполне. Все будет хорошо. А почему ты спрашиваешь, я настолько плохо выгляжу? – Нет, что ты… Но я и сам чувствую, что вид у меня довольно угрюмый. Возможно, лишь потому, что вечер на дворе, а впереди ночь. Если бы мы выезжали поутру, я был бы куда поживее. Вечер и ветер свистит за окном. Вечером да по холоду ждет меня дорога к северу. Гомер, лучами осиянный, уйди! – Ты, Оссиан, явись со смутной песней и туманной . Однако не слишком ли поддаюсь я элегической грусти в духе Оссиана?… Строки моего юношеского стихотворения лихорадочно перебивают прочие воспоминания, и неспроста, ведь называется оно «Северный свет» и подводит читателя к мрачной мысли: в конечном счете все сдвигается, перемещается к северу, в снега и льды, куда указывает каждый компас.


К северу, к северу
Стрелка держит путь.
Не сдержать экватору
Меня жарою тут.
По волнам прогретым
Южных морей
К северу, к северу
За звездой своей…[32]

   Ну что ж, давайте прощаться, то бишь до свидания – до свидания. Постойте, друзья, мне хотелось бы сесть рядом с шофером, тогда я легче переношу тряску. Не надо мне посторонней помощи, я и сам в состоянии усесться.


   На вокзале нас провожает лишь неизменный Йошка. Хорошо, что рядом хоть одна родная душа. До чего же омерзительны венские вокзалы, грязные, вонючие, мрачные, вечно здесь холодно, вечно поливает дождь, а уж освещение какое убогое! Носильщики орут, как оглашенные; и Йошка стоит, повесив нос – этого я уже не в силах выдержать. Я прихожу к убеждению, что веселье и склонность к шуткам отнюдь не зависят от настроения, зато они необходимы мне вроде наркотического средства, и я насильственно пытаюсь разрядить обстановку, сколь ни противно мне заниматься этим в такой момент. Пока мы бродим взад-вперед по перрону, я начинаю теребить уныло притихшего Йошку. Что, брат, любовь к ближнему боком выходит? Вместо того чтобы киснуть тут, на вокзале, сидел бы себе в кафе «У крепости» за чашкой горячего чая. Ну, не расстраивайся, вот ужо вернусь из Стокгольма, тогда все будет по-другому. Помнишь, я тебе в прошлый раз рассказывал, какой мне приснился сон про клинику и Пёцля? Ну так вот, операция, конечно, пройдет удачно, но я еще не успею оправиться и буду, так сказать, на положении выздоравливающего… и разумеется, мы сразу же отправимся с официальным визитом к Пёцлю… Для меня это будет пока еще трудновато, оно и понятно, человек не совсем отошел после операции: к примеру, возможно, мне придется карабкаться по больничной лестнице на четвереньках, на коленях и на руках у меня будут кожаные подушки, как у безногих нищих, которые ползают по краю тротуара. Пёцль выйдет мне навстречу, как всегда приторно-учтивый, деликатно сделает вид, будто не замечает в моем поведении ничего особенного, и радостно воскликнет: «А, а, frent mich sehr, also gut gelungen? Gratuliere…» «Jawohl, Herr Professor, voriänfing aber, wie Sie sehen…»[33] на что он поспешно перебьет меня: «Ja, ja, sind noch einige Schwierigkeiten, es wird schon… es kahn noch vielleicht»…[34] И после некоторой напряженной заминки мы переведем разговор на другое, я вежливо распрощаюсь и, повернувшись к нему спиной, поползу по ступенькам вниз, перебирая кожаными подушками.

   Йошкиного понурого вида как не бывало, он хохочет, а значит, все в порядке, нет нужды проявлять чувствительность, говорить друг другу «жалостные слова»; «сервус» – «сервус», и поезд трогается.


   Я тотчас забиваюсь к себе в купе, мне удается вполне хорошо разместиться, и когда я лежу, то не слишком испытываю тряску. Сейчас было бы очень кстати, если бы кто-нибудь почитал мне вслух, тогда можно было бы ни о чем не думать. К счастью, приняв большую дозу снотворного, я просыпаюсь, когда небо на горизонте уже кажется серым: значит, самое неприятное позади, границу мы переехали и теперь находимся в новой Германии. Странно опять увидеть ее, да еще при таких обстоятельствах, ровно двадцать пять лет спустя. Как же молод я был тогда, в свои неполных двадцать три года! И сколь пылок, задирист и исполнен трагизма. Я привез тогда сюда свою первую жену, кроткую и страстную женщину с бархатными глазами, она была актрисой, и я романтически похитил ее у мужа – через темные артистические уборные и сценические люки, с револьвером в руке. Полгода мы скрывались под Берлином, в прекрасно-юном Фройденау, и нам казалось, перед нами жизнь без конца и края, а по вечерам на балконе мы говорили о звездах. Какой свежей ощущалась тогда Германия – удаль, размах, предпринимательские начинания. Помнится, в застраивающихся пригородах можно было бесплатно получить на три года шестикомнатную квартиру, если человек подряжался шесть лет отработать здесь. Я отсылал на родину юмористические зарисовки и трагические репортажи, с ликованием открывая для себя этот город. «Берлин ест!» – восторженно восклицал я, belegtes Brötchen[35] во дворце Ашингер, словно сообщая радостные сведения о росте и развитии младенца. Теперь Германия словно бы посуровела и остепенилась. «Возрождение» проходит не столь весело и легкомысленно, как в былые времена рождение. Я рассчитывал увидеть новые застройки – их немного. На одном строящемся доме, весьма скромном, обнаруживаю надпись: «Даже такого нам бы не построить без нашего фюрера!» Мне невольно вспоминается бытующая в народе поговорка: «Без бревна и дом не построишь…» Других символических примет изменившихся времен я больше не встречаю.


   К обеду мы прибываем в Берлин, на пригородный вокзал. Супруга моя спешит в гостиницу напротив, а я остаюсь побриться, иди, мол, а я уж как-нибудь сам сумею перейти дорогу. Однако самоуверенность моя оказалась чрезмерной. С бритьем я еще кое-как справился, но затем полностью утратил ориентировку. Медленно, семеня ногами, я пытаюсь пробраться к выходу, но вынужден убедиться, что в одиночку я уже не способен ходить по прямой. Ноги мои сами сворачивают в сторону – на сей раз у меня решительно вызывает комический эффект эта моя новая особенность: идти по кругу, когда сам смотришь вперед. Как есть верченая овца, торжествующе твержу я, мне доставляет искреннее удовольствие, что наконец-то представился случай проверить на опыте двойственность души и тела, в которую я верю, – ведь я нахожусь в здравом уме и трезвой памяти, с чувствами у меня все в порядке, мысль работает как надо, а тело все же не подчиняется мне, вернее, подчиняется, но не мне, а кому-то другому, кто вселился в меня. У моего тела есть своя душа, независимая от моего «я», и эта обособленная душа теперь взбунтовалась против меня и подбивает на бунт и мое тело.

   Ситуация определенно юмористическая, а юмор выдержан в немецком стиле, этакий Fliegende Blätter.[36] К событиям подключается и внешний мир. Стоит мне, хоть и по кривой, добраться до какой-либо двери наружу, как передо мной тотчас вырастает фигура в форменной одежде: Bitte die Fahrkarte.[37] А я при всем желании не могу предъявить его, поскольку жена унесла с собою. Понурясь, ковыляю я к следующей двери: Bitte die Fahrkarte. Сцена эта разыгрывается пять раз кряду, пока я, торкаясь в стены, обхожу из конца в конец гигантское вокзальное помещение. Я слишком устал, чтобы вступать в объяснения со стражниками, и, похоже, мне никогда не выбраться отсюда, ведь если бы даже я и умел ходить по прямой, меня все равно не выпустят. Захваченный силой притяжения, подобно некоей планете, я вечно стану кружить здесь, вдоль стен и вокруг центра вращения. Через полчаса, когда я уже счел себя окончательно потерянным, супруга все-таки разыскала меня. Да что же это такое, где я запропастился, она с ног сбилась, пока меня нашла. Жена откровенно признается: она решила, что я уехал с первым попавшимся поездом, лишь бы избежать стокгольмской операции. Билет у нее, и я с гордо поднятой головой выхожу из своей тюрьмы, откуда самому мне ни за что бы не выбраться.


   От обеда я отказываюсь под тем предлогом, что угорь слишком жирный. Зато решаю испробовать новое занятие: писать письма, не видя букв. Это удается мне довольно неплохо, надо будет поупражняться; оказывается, натренированные пальцы могут обойтись и без глаз, вполне можно писать с закрытыми глазами при помощи транспаранта – надо будет взять патент на это изобретение. Я пишу послание Дюле-Сосредоточенному и Дюле-Рассеянному, Цини и графине, и, как потом узнаю, они без труда сумели разобрать написанное.


   После того как я несколько раз удостаиваю своим вниманием раковину умывальника, подходит к концу и этот тоскливый день. В одиннадцать вечера отправляется поезд на Треллеборг, а это уже Скандинавия. Я упрямлюсь, как капризный ребенок – уж коль скоро я попал в Берлин, то желаю разок прогуляться по Унтер-ден-Линден. Мы тащимся через всю Фридрихштрассе, хорошо еще, что сегодня воскресенье, поэтому магазины закрыты, и можно только разглядывать витрины. А вот и Café Kerkau, смотрите-ка, я все же узнал его. Сколько раз сидели мы тут на галерее с Этель Юдик! Zwei Melange, schön![38] – сказал официант и убежал, а мы с ней уткнулись в газеты. Сколько новостей в мире, сколько городов мелькает на фотографиях в журналах – Париж, Лондон… взгляни-ка сюда, как интересно! Это изобретение серьезное, ни о какой подтасовке не может быть и речи, на фотографии ясно видно, что аэроплан находится в воздухе, это машина Блерио, в прошлом году он побывал и в Пеште… газета пишет, он целый час продержался в воздухе! И мы с тобой полетим, представляешь? У нас будет не автомобиль, а аэроплан, если мы, конечно, разбогатеем! Да-да, а сейчас не мешай мне читать… в Испании вспыхнула эпидемия какой-то мерзкой новой болезни – инфлюэнца со смертельным исходом…


   Треллеборгский экспресс – поистине элегантный, комфортабельный поезд. Наше купе крохотное, но зато великолепно оборудованное. Вполуха я слышу, что мы поедем морем, – наверняка я неправильно понял, как это поезд сумеет пройти по морю, а может, речь идет о каком-нибудь мосте? Я стараюсь поскорей уснуть, мы прибываем на место в шесть часов утра, а в воздухе уже сейчас ощущается прохлада.


   Я просыпаюсь оттого, что поезд подо мной колышется, как на волнах. Что бы это значило – землетрясение или на меня опять накатила дурнота? Я с трудом встаю на ноги, поднимаю занавеску Обзора никакого, в свинцово-сером сумраке перед самым моим окном вздымаются красные железные стены. В халате и шлепанцах я выбираюсь в коридор. Лесенка, ведущая вниз из вагона, упирается в железный пол. Колеса поезда не крутятся, и все же он покачивается. Я спускаюсь по ступенькам, делаю несколько шагов и выхожу из тоннеля, куда загнали наш поезд. Мы находимся на пароходе, на гигантском пароме. Небо и море сливаются в сплошную черноту, разрываемую лишь огоньками бакенов. Где-то очень далеко – ночью горизонт всегда кажется более отдаленным – мерцают гирлянды огней. Прислонившись к поручню, матрос на чужом языке отвечает что-то на мой тихий вопрос – мы разговариваем тихо, так как на пароходе и в поезде все спят. Я не понимаю его слов, должно быть, это какой-то из скандинавских языков. Показывая на цепочку огней вдали, он говорит: «København». Ara, понятно – Копенгаген, я произношу мягкое скандинавское слово на твердый немецкий лад. В течение нескольких минут мне удается извлечь из его слов точную информацию: вот уже два с половиной часа мы находимся на воде и ровно в шесть часов прибудем в Треллеборг. Я забираюсь обратно к себе в купе, но так и не могу больше уснуть.

   Холодное, неприветливое утро на берегу моря. Стальное царство судов, причалов, траверсов, подъемных кранов – откуда мне оно знакомо? Ну конечно же, нечто подобное я видел в графике Уистлера:[39] поистине великий провидец тот, кому удается заранее познакомить нас с реальностью.

   Пойдем же, пойдем, я по горло сыт путешествием, ничто меня больше не интересует. Не так представлял я себе свое первое путешествие на север. Слава богу, открытый вокзал находится тут же, рядом с морским причалом. Пригородным поездом нам добираться только до Мальме, всего полтора часа, а там пересадка на стокгольмский экспресс. В купе сразу поражает незнакомая обстановка – примета незнакомой страны: вместо скамей – огромные роскошные кресла, у нас такие можно увидеть лишь перед старинными каминами. Поезд проносится через светло-зеленый край – до чего же чистый, промытый, жгуче-сладостный здесь воздух, и тоже словно бы зеленый: ведь повсюду сосны, хотя кое-где на вершинах холмов пока еще проглядывает снег.

   Итак, пересадка в Мальме. Мы решаем позавтракать. Ресторанчик – очаровательное небольшое заведение с кассовой кабинкой сбоку, барышня за кассой – белокурая Сольвейг, приветливо улыбается нам, обращаясь к ней, надлежит называть ее «фрекен». Официант рекомендует нам отведать smorgasbord;[40] я впервые слышу это название, в течение шести недель он составит основу моего рациона. Я предполагаю, что это, должно быть, нечто вроде аперитива, и прихожу в ужас, когда на стол перед нами выставляют десятки кушаний на пробу: рыба всевозможных розовых, голубых и зеленых оттенков, разнообразное жаркое, аккуратные шарики рубленого мяса, а посреди всего этого великолепия в объемистом серебряном горшочке – сливки. К сожалению, я совершенно не ощущаю вкуса (точь-в-точь как во вчерашнем сне), вот разве что, попробовав одну рыбу, с удивлением обнаруживаю, что она сладкая: да и как ей не быть сладкой, если она приправлена малиновым вареньем.

   Темная зелень сменяется светло-зелеными тонами, затем опять густеет до черноты – на всем протяжении четырнадцатичасового пути мы мчимся средь сосновых лесов. Сосны, голубые озера, выкрашенные в красный цвет деревянные дома без конца и края, – такова Швеция, наивно-романтический край холмов и журчащих источников, окруженных деревьями, синих вод и хуторских построек, краснеющих меж скал. Страна улыбается вам с простосердечием, любезностью и сдержанным обаянием деревенской невесты.


   Но когда в третьем часу дня поезд наш прибывает в столицу, я чувствую себя донельзя усталым. Только и успеваю заметить, что едем мы вдоль морского побережья, среди заливов и каналов, ну и вижу сверкающую вдали вышку – золоченый купол городской ратуши. Вот и все мои впечатления о Стокгольме, и они не пополнятся еще в течение недели. Нас встречает госпожа X., которую известили из Пешта о нашем приезде. Багаж наш укладывают в машину, через окно я вижу лишь асфальт. Судя по всему, я и в самом деле выдохся, нет у меня ровным счетом никаких желаний. Машина останавливается у подъезда чистого, белого здания. На фасаде черными буквами надпись: «Serafimerlasarettet».[41] Мне помогают подняться по лестнице, с которой нескоро предстоит спуститься обратно… если вообще предстоит. Неподалеку от лестницы из коридора ведет дверь в обыкновенную одноместную больничную палату. Меня принимают под свою опеку две стройные, чистенькие сестры милосердия в белых чепцах: раздевают меня, укладывают в постель. Все документы у меня забирают.


   Марафонский бегун передал весть.

«Le mie prigioni»

   «Мои темницы» – такое непритязательное название дал своим автобиографическим запискам милый, кроткий Сильвио Пеллико автор «Франчески да Римини». В начале прошлого века узником императора Франца десять лет отсидел он в различных австро-итальянских тюрьмах, а затем еще пять лет в крепости Шпильберген. Мне всегда нравилась эта книга, подкупающая своей неброской объективностью, автор описывает перенесенные им нечеловеческие страдания в манере человека, не испытывающего иных претензий, кроме одной: дабы читатель видел в нем всего лишь скромного знатока тюремных подвалов и каменных мешков, выдолбленных реакцией в скалах.

   Да будет мне дозволено в моем фантастическом романе (фантастическом – ибо реальную жизнь Европы двадцатого века я воспринимаю, как приключение, превосходящее самую дерзкую фантазию) воспользовавшись строгой и простой символикой старинных сказаний поименовать десятью годами те десять месяцев моей жизни, с наиболее интересным периодом которой, то есть с событиями первых трех месяцев, я стараюсь подробно ознакомить читателя. Лежа на больничной койке, я частенько вспоминал Сильвио Пеллико и, пытаясь обуздать свой пылкий темперамент, думал о том, сколь естественно и терпеливо воспринимал он судьбу, которая в его случае избрала своим орудием императора Франца, а в иных случаях с таким же успехом пользуется какой-нибудь безобидной опухолью. Я окончательно пришел к мысли, что мне не остается ничего другого, кроме как выжидать и наблюдать – без каких бы то ни было эмоциональных комментариев – за тем, что происходит вокруг меня и со мною, на сей раз, впервые в жизни, не «справедливости» ради, которая перестает существовать вместе с головой, во что бы то ни стало утверждавшей этот принцип, но реальности ради, которая остается реальностью даже в том случае, если мы вдруг лишаемся возможности регистрировать ее. Никогда еще лиризм не был столь мало свойствен мне, как в эту наиболее субъективную пору моей личной жизни.


   Супруга сняла себе комнату в пансионе «Космополитен». Ежедневно к десяти утра являлась она в больницу и оставалась со мной почти до вечера. У нее-то я и выведывал мало-помалу сведения о городе, в котором я жил и о котором знал меньше, чем о Токио. С постели мне видно было горделиво высящуюся златоглавую башню, которая каждый час торжественным и раскатистым музыкальным боем возвещала о быстротечности времени. К этому и сводилась вся моя связь со временем, поскольку мои карманные часы, стрелки которых я все равно не видел, сломались, а когда находишься на чужбине, вынужден быть бережливым. Здешние врачи, видя в моей жене коллегу, радушно приняли ее: в первый же день она с гордостью сообщила, что профессор пригласил ее присутствовать при операциях и весьма любезно давал ей пояснения.


   О моей предполагаемой операции в первый день никто не упоминал. Поначалу я тупо и безразлично ждал, что меня сразу же положат на операционный стол. Я попросил дать мне снотворного и о дальнейшей своей участи не справлялся. На следующее утро я проспал по шести часов, в это время в палату вошли две сестры милосердия в белых шапочках и поменяли мне постельное белье: пока одна из сестер держала меня на весу, другая сноровисто перестелила простыню. Ни одна из них не понимала по-немецки. К восьми часам явилась прелестная, стройная сестра Черстин, принеся с собой аромат свежести, улыбку и завтрак: яйца, масло и сыр. Она хорошо говорит по-немецки и английски, от нее я и узнал, что, пока об операции не может быть и речи, мне будут проводить обследование, как любому вновь поступившему больному. Я удивленно возразил, что на руках у меня безошибочно-точный диагноз, и услышал в ответ, что здесь воспринимают это как формальность: вежливо и уважительно принимают у пациента все сопроводительные бумаги, но обязательно проводят свое обследование. Может, меня и вовсе не будут оперировать? – ошеломленно спрашиваю я. – Зачем же оперировать, если господин профессор не сочтет это необходимым?


   После завтрака, поглощенного мною с большим трудом, я разглядел свою камеру. Чистая, очень простая комнатка. И лишь когда возникает какая-либо надобность, выясняется, до чего каждый предмет здесь современен и удобен. Тумбочка открывается с четырех сторон, кровать ездит на колесиках, и ее к тому же можно приподнимать, на стене позади меня – радиотелефон.


   В десять часов при совместном обходе со здешним врачом-немцем ко мне заходит ассистент Шёквист, я встречаю его с большой радостью, он превосходно владеет иностранными языками и вообще по складу своему типичный европеец, обладает чувством юмора и понимает аллюзии. Он немало поездил по свету, побывал и в Будапеште, меня забавляет, как он произносит названия пештских улиц, ему понравился куриный паприкаш, зато наши супы показались чересчур жирными. В разговоре мы почти не касаемся моего состояния, знай себе перебрасываемся шутками, словно во время светского визита. Господин ассистент чуть ли не шокирован, когда мне становится дурно и я наклоняюсь над тазом. Ну и ну, говорит он почти обиженным тоном, видимо, я оказываю на вас дурное влияние, так что лучше мне удалиться.

   Фрекен Черстин распахивает дверь. Входит здоровенный санитар, рычагом приподнимает мою кровать и тянет ее за собой. Кровать выкатывается в коридор, проносится по всему первому этажу, въезжает в лифт, спускается на цокольный этаж. Меня катят вдоль коридора и подвозят к какой-то двери, «ögen», – читает надпись санитар в ответ на мои робинзоновы жесты и мимику, и я угадываю в этом слове немецкое «Augen».[42] Стало быть, все обследования начинаются снова. Подобно старому, испытанному фронтовику, я тяжело вздыхаю, зная заранее, что теперь придется ожидать в тягостном бездействии, а затем надолго застыть в неподвижной позе внимательно следить за сигналами, терпеливо сносить блеск глазных зеркал. На кровати, придвинутой к моей вплотную, – уже примелькавшиеся белокурые волосы, худенькое, умное лицо. Я вижу, что молодая женщина – моя соседка – явно новичок, она волнуется перед осмотром, пытается приподняться на постели, мне хотелось бы успокоить ее, но я ведь не знаю шведского. Из врачебного кабинета доносятся интернациональные, повсюду одинаковые звуки: надрывный детский плач, малыш, должно быть, испугался блестящего зеркала. Мы с соседкой переглядываемся, я улыбаюсь ей, она тоже отвечает мне улыбкой – во всяком случае, мне так кажется. Я уже свыкся с тем, что мне приходится реконструировать каждый зрительный сигнал, дополняя его по памяти; похоже, я начинаю привыкать к этому странному, глухому полумраку, в котором живу, и порой нахожу это состояние приятным. Контуры предметов я пока что различаю довольно хорошо, при помощи фантазии заполняя их, как художник – пустую раму. По голосу и жестам я представляю себе, каким должно быть лицо человека, с которым в данный момент меня столкнула судьба. Окружающих иногда поражает, как это я при моей теперешней неспособности различать цвета и оттенки, замечаю беглые гримасы, ускользающие от внимания здоровых глаз. Да я и сам удивляюсь, а однажды меня вдруг охватывает леденящий ужас: может, я уже ослеп и то, что представляется мне зримым, на самом деле всего лишь некие обрывки сновидений, по словам и звукам я восстанавливаю для себя утраченную реальность подобно тому, как в момент засыпания душа наша использует мельтешащие перед смыкающимися глазами фосфены, чтобы составить жизненно достоверные картины. Я стою на пороге реальности и фантазии и перестаю понимать, с какой стороны подошел к этому порогу: зрение физическое и зрение душевное сливаются воедино, и трудно сказать, которое из них является определяющим.

   Мрачную атмосферу этих подземных лабораторий я тоже скорее ощущаю, нежели вижу. Меня перетаскивают с места на место, усаживают в какие-то странные кресла, вращаются диски, вспыхивает огненными лучами лампа, мне задают вопросы, я отвечаю. Здесь я поистине «клинический случай» и не более того, молодой врач, занимающийся мною, наверняка сроду не слыхал моего имени. У него не связано со мною никакого представления, ни хорошего, ни плохого. От моего поведения зависит, сочтет ли он меня симпатичным или же неприятным. Я стараюсь быть предельно собранным, не обмолвиться ни единым лишним словом, не относящимся к делу. И все же теряюсь, когда на мой вопрос, что он у меня нашел, врач отвечает удивленным взглядом: не обсуждать же эти вопросы с заурядны «клиническим случаем»! Не без иронии он заверяет меня в том, что все результаты осмотра он подробно опишет в заключении, кивает мне и приглашает следующего пациента.


   Наступает полдень, когда по извилистым коридорам меня прикатывают на кровати обратно. Господи, я провел здесь всего лишь двадцать часов, но до чего же приятно и успокоительно увидеть вновь дверь своей палаты! Дома – насколько относительно это понятие! Ведь микроскопическая бацилла, приставшая к летящей пуле, наверняка чувствует себя там дома в такой же степени, как мы ощущаем своим родным домом нашу старушку Землю. Сейчас для меня стала домом эта комнатка на далеком севере, которого я, в сущности, совсем не видел, и стараюсь отвлечься, когда ловлю себя на неприятной мысли: а увижу ли я его вообще?

   Впрочем, мой домашний мирок – не вся эта комната, а лишь постель, и даже не постель, а то логово, которое я вырыл себе между подушкой и простыней, чтобы мне удобнее было лежать на боку, когда накатят тошнота и головокружение. На столике мне уже приготовлена еда. Сливкам я всегда рад, а странная серая масса в тарелке выглядит подозрительно – ну, так и есть, пудинг. И если бы обычный пудинг, а то из рыбы, и посередине неизменное варенье. Нет, от этого придется воздержаться.


   Супруга моя заявляется лишь к трем, она присутствовала при операции, которая длилась шесть часов кряду. Разумеется, операция проводилась на мозге, других в этой больнице и не делают: стокгольмская клиника – один из четырех мировых центров нейрохирургии. Подобно осужденному в камере смертников Синг-Синга, я все же интересуюсь случаем своего собрата по несчастью, делая вид, будто меня это вовсе не волнует, ведь мое прошение о помиловании подано… Начитавшись ученых книг, я ловко вставляю специальные выражения. Вместо того чтобы задать вслух вопрос, с которым, скуля и дрожа от страха, пристает ко мне затаившееся где-то за опухолью, у порога моего сознания, стиснутое и сдавленное Живое Существо: кричал ли и пытался ли убежать дикий зверь с зияющей Дырой в черепной коробке, хлестала ли кровь и сочилось ли мозговое вещество из вскрытого мозга, или вздернутая на дыбу жертва, открыв хрипящий рот и закатив глаза, в конце концов потеряла сознание, – вместо этого я проявляю сдержанный интерес, как будто Речь идет о точнейшем физическом опыте или ремонте часов. Ага, да-да, понятно, значит, подозрительной казалась лобная доля мозга… вентрикулография показывала, что воспалительный очаг находится там… двадцатилетняя девушка? Хм, даже у такой молоденькой… Ну, и что же, профессор точно обнаружил опухоль? Представьте себе, опухоли там не оказалось… один случай из тысячи, когда окончательно установленная локализация оказывается ошибочной. Судя по всему, изредка складывается такая ситуация, при которой смещение заполненных мозговых желудочков может быть истолковано двояким образом… Вообразите, вскрывает он оболочку, а там ничего нет, поверхность мозга ровная и белая… Вот это да! Ну, и что же Оливекрона?… Не дрогнул ни единым мускулом лица, даже губу не прикусил! Не сыскать во всем свете хирурга, который в таком случае не выругался бы. Я растерянно отвернулась: ну надо же быть такому невезению, первая операция, которую демонстрирует передо мною всемирно известный хирург, оказывается неудачной… Ну, а дальше что? Значит, опухоли вовсе и не было? Как это – «не было», вы уж дослушайте до конца. Профессор задумывается на миг, затем спокойно зашивает оболочку, укладывает на место выпиленный костяной кружок… Ну, и по ходу дела отдает распоряжения: больную отвезти опять в рентгеновский кабинет, мозговые желудочки не надо наполнять снова… сделайте мне еще один снимок, а через полчаса продолжим операцию. Я прихожу в ужас: помилуйте, господин профессор, как же можно через полчаса?! А как же, теперь я должен вскрыть череп у виска – дело в том, что опухоль наверняка находится там. Но разве нельзя сделать это завтра… или подождать, пока заживет эта рана?… Он улыбается. Вам, коллега, следовало бы знать, что если мозг, в котором находится опухоль, потревожен, то опухоль непременно должна быть удалена, иначе… Если я тотчас же не обнаружу источник болезни и не ликвидирую его, эта девушка умрет в течение суток. Я прекращаю спор. Через полчаса привозят больную, и профессор без колебаний приступает к очередной операции. У левого виска он выпиливает в черепе круг размером в ладонь. Затаив дыхание, мы ждем, что будет… а вдруг и здесь он ничего не обнаружит? Профессор абсолютно спокоен, как человек, который может ошибиться один раз, но не больше. Отделяет выпи ленный кусок, вскрывает надкостницу, зажимает все сосуды… Запускает скальпель в отверстие, раскрывает его, светит внутрь лампой… Мы все склоняемся над отверстием. На ровной, белой мозговой доле, ровно в центре выпиленного отверстия лежит огромная, круглая, красная, как гранат, опухоль, глубоко вросшая в мозговую кору…

   – Значит, все-таки он ее отыскал!

   – Поэтому операция и затянулась так надолго… Второй заход, пока он удалял опухоль, длился четыре часа.

   – А девушка?

   – Спит. Профессор убежден, что она выживет…

   Теперь и я убежден в этом.


   На послеобеденное время было назначено еще одно обследование, но я вымаливаю отсрочку до завтра. Однако банной процедуры никак не избежать, и меня вместе с койкой опять тащат куда-то. Ванная комната с решетчатым полом прогрета не слишком жарко. Там стоят две вместительные деревянные лохани, как У нас на виноградниках. Меня передают с рук на руки какой-то толстой, добродушной тетушке. Неужели же?… Вот именно, толстуха собирается собственноручно купать меня, она срывает с меня халат, укладывает в лохань, выплескивает туда воду и принимается с силой тереть меня. Я и забыл, что нахожусь в Швеции, где нагота не считается постыдной. Да и в качестве банщиц женщины куда ловчее, а этот аспект и впрямь поважнее любых условностей. Через минуту, закрыв глаза, я покорно отдаюсь в чужие руки, как делал это пятилетним мальчонкой… мне даже приятно, что энергичная толстуха сердито ворчит, намыливая мне волосы, должно быть, я неудобно держу свою больную, гудящую голову. Женщина говорит без умолку, хотя и знает, что я ни бельмеса не понимаю.

   Когда я возвращаюсь в палату, мне вручают письма. Это первая моя корреспонденция из Пешта, где знают, что со вчерашнего дня меня можно застать теперь здесь. Денеш занятно излагает тамошние новости. Я угадываю между строк попытку что-то утаить от меня и велю жене зачитать вслух и ту часть письма, которая адресована ей. Чутье не обмануло меня: из завуалированных намеков я делаю вывод, что юридическую процедуру удалось приостановить, но со страховой компанией шутки плохи – ссылаясь на два просроченных взноса, компания требует нового медицинского освидетельствования. Денеш обещает все уладить, так что дело не дойдет до беды. (Точнее говоря, до беды таки дошло, но не со мной, а со страховой компанией, которая через несколько месяцев вылетела в трубу. Пожалуй, для них выгоднее было бы застраховаться у меня, а не наоборот.)


   В пять часов открывается дверь. В палату входят трое: уже знакомый мне по утреннему обходу симпатичный и остроумный Шёквист, молодой врач-глазник и высокий, плечистый, белокурый, с такими же светлыми бровями-ресницами мужчина нордического типа. Сам Профессор.

Оливекрона

   Я узнаю его благодаря тому, что он первым подходит к моей постели. Шёквист и другой, незнакомый мне врач почтительно держатся поодаль. Но и без этого, еще в дверях, едва они успели войти, я знал (хотя лиц почти не различаю), что это он.

   – Как себя чувствуете? – спрашивает он, протягивая руку. Вопрос задает именно в такой форме, избегая обычного сюсюканья: «Ну как мы себя чувствуем»; или «Как мы поживаем?» Да, его манера определенно холодновата, но отнюдь не сдержанна. Он вежлив, но вежливость эта непринужденная, чувствуется, что самый задушевный тон его звучит так же.

   Он не осматривает меня, не расспрашивает. Здесь нет ничего удивительного, ведь я знаю, что его визит всего лишь формальность. Врачи, проводящие обследование, ежедневно докладывают ему результаты, ему известно обо мне все, что нужно. И все же на меня странным образом действует тот факт, что мы не касаемся моей болезни. У меня складывается абсурдное впечатление, будто помимо картины болезни в его восприятии четко сложился мой облик. ошибочный ли, верный ли, но вполне определенный. Я чувствую себя слегка униженным, поскольку его не интересует мое мнение по поводу собственного состояния – может, он считает меня полным профаном или же, наоборот, фантазером (прослышал, наверное, что я с поэзией в родстве) и обороняется от моего необузданного воображения?

   Такое подозрение кажется мне обидным, я с благоговейным почтением отношусь к точным наукам, но (сейчас ловлю себя на этом) от представителей их ожидаю, чтобы и они в такой же степени уважали тот – именуемый весьма двусмысленным словосочетанием «художническое миросозерцание» – источник познания истины, который помимо практических наблюдений дает толчок мысли силой фантазии. Результат может возникнуть лишь при взаимодействии этих двух факторов. Поэтому я с нарочитым вызовом и хотя и в шутливой форме, но по сути с полной серьезностью делюсь с профессором своим предположением, согласно которому о различных опухолях, образующихся в организме человека, нам в лучшем случае известен их состав и характер. А вот об их роли, цели и, если так можно выразиться, намерениях мы имеем гораздо меньшее представление, чем о задачах наших обычных органов, тоже, кстати сказать, не всегда и во всем ясных. Как знать, вдруг да загадочная опухоль, вопреки ее видимой разрушительной деятельности – но есть ведь и безобидные опухоли (я имею в виду тератомы) – тоже стремится служить интересам человека, только не умеет выразить это свое стремление. Допустим, изначально она намеревалась созидать, но затем либо позабыла об этом своем намерении, либо оказалась неспособной к такого рода деятельности, либо ей не хватило подручных средств; а может, ее полезную деятельность пресекло центральное управление организмом, не имеющее ни малейшего представления о будущем, поскольку весь его опыт базируется на прошлом. А что, если опухоль являет собою первую, примитивную, неосознанную (или же, напротив, целенаправленную) попытку нового, пока еще неизвестного органа дать о себе знать? Возможно, пробивается на свет божий новый орган или часть тела, которые призваны дать совершенно иное, неизведанное направление развитию всего человеческого рода. К примеру, род как таковой решил отрастить крылья, устыдясь дерзновенно-смелого деяния отдельного индивида, который, не дожидаясь робких, слепых попыток нового органа найти себе путь, просто-напросто взял да и сделал себе крылья, едва только появилось у него желание взлететь. Либо, повинуясь тайному велению продолговатого мозга, организм наспех, вчерне разработал проект нового органа чувств, который станет передавать центру излучение неких иных сил, нежели до сих пор, – иными словами, будет создан органический электроскоп, органическая антенна (каковыми явно обладают даже насекомые) или улавливатель бог весть каких излучений, не поддающихся регистрации сконструированных нами неорганических приборов.

   Совершенно точно помню, как я собирался развить перед профессором эту теорию, но не ручаюсь, что мне удалось с моей болезненно-гудящей головой, мучительно спотыкающейся речью и весьма несовершенным немецким донести ее до него хотя бы частично. Оливекрона учтиво, предупредительно выслушивает меня какое-то время – тешу себя надеждой, что прислушивался он к речам нового знакомца, а не к бреду больного, – затем начинает поспешно прощаться, заметив походя, что идеи мои безусловно интересны, было бы только время заняться ими, но всех нас подстегивает работа, каждый должен трудиться: один у заводского станка, другой за письменным столом, третий – на телефонной станции. (Впоследствии, прослушав здесь одну из лекций, я узнал, что под диспетчером телефонной станции Оливекрона подразумевал самого себя: он выполняет обязанности электромонтера при коммутаторе человеческого организма – головном мозге.)

   Оставшись один (Черстин тоже проследовала с профессорской свитой), я принялся переваривать впечатления, отнюдь не однозначные. Не сказать, чтобы человек, в руках которого очутилась моя жизнь, с самого первого момента вызвал у меня восторг или безудержно-слепое доверие. Я нашел его симпатичным, и не более того. Сразу же чувствовалось, что не только в своем Деле, но и в мировосприятии он строго придерживается материализма. В познании людей явно руководствуется простым, ясным, объективным подходом – местом данного индивида в природе и обществе. Из вскользь оброненных замечаний персонала я усвоил, что практицизм, рационализм – основа всей его жизни: с семи утра до трех часов пополудни, а то и дольше он трудится здесь, в клинике, подвластной его твердой руке, – вскрывает черепа, и только. Затем удаляется в свой красивый особняк (профессор – человек состоятельный) и проводит время в кругу семьи – жены и троих сыновей. Единственным развлечением ему служит игра в гольф и бридж, где он непревзойденный мастер. Оливекрона пишет научные труды, разумеется, превосходные, но в ту пору я еще не был знаком ни с одним из них. Своими успехами он обязан поразительной точности в технике, однако – равно, как и у его наставника, бостонского профессора Кушинга – у него есть свои новые, оригинальные идеи и методы.

   Я отмечаю лишь одну парадоксальную деталь: на какой-то из официальных бумаг мне случайно попалась его подпись; разглядеть ее как следует я не мог, но по общим очертаниям определил, что почерк у него, должно быть, женский. Впрочем я тотчас же в добавил: а как же иначе, ведь работа его под стать женскому рукоделию.

   Продолжая свои размышления, я задался вопросом: таким ли уж безусловно единственным выходом является этот стокгольмский эксперимент? Повторяю, у меня не возникло ни малейшего предубеждения после личного знакомства с профессором, он производит впечатление замечательного человека, пусть даже лишенного особой эмоциональной культуры, замашек этакого гения-спасителя, изнемогающего от любви к ближнему. Хотя я и не сумел разглядеть его лицо, наверняка оно очень привлекательно, а нос, вроде бы чуть приплюснутый, свидетельствует о доброте. Но как бы то ни было, у меня нет, да и не может быть споров с самим собой. Не случайно, говоря о нем выше, я не стал прибегать к более эффектному выражению – «человек, которому я вручил свою судьбу». Не я выбрал Оливекрону, не я присмотрел его для того, чтобы именно он вырезал у меня опухоль, которую обнаружил я сам во время посещения венской клиники. Даже имя его я услыхал впервые, когда «совет старейшин», взвесив дурные предзнаменования и колдовские пророчества, решил, что мне следует обратиться к нему и ни к кому другому. И решение это, судя по всему, было правильным, врачам надлежит разбираться в этих вопросах, а не мне.


   И все же…


   И все же чем объяснить то смутное ощущение незавершенности, владевшее мною, когда я, лежа на боку, плотно укрывшись желтым одеялом, пытался воспроизвести в памяти его облик? Словно каких-то черт не хватало для полноты картины, словно я позабыл что-то… позабыл детали, которые подметил вовсе не сейчас, когда мы встретились с ним впервые…

   Что бы это могло быть?… Где я его видел?… Вот именно: откуда я знаю этого человека?

   Но тут я вынужден остановиться: мое меньшое «я» беззастенчиво вмешивается, удерживая мое перо и нарушая намеченную последовательность отчета, вмешивается поспешно, прежде чем привыкший к компоновке домыслов «писатель», исходя из тактических композиционных, «художнических» интересов, сотворит над подлинной реальностью насилие и поступит так в заносчивой уверенности, будто бы существуют ситуации, когда интересы искусства становятся выше честного признания истины. У меня и в мыслях нет тем самым сопоставлять значимость искусства и действительности. Я попросту констатирую тот факт (осознанный мною во время работы над этой частью повествования), что реальная действительность как жанр с точки зрения монтировки или композиции ничуть не нуждается в помощи или поправке «художника» по той простой причине, что – не знаю, как ей удается, но против факта не попрешь – она сама компонует. Да-да, компонует, словно преследуя определенную цель, тасует и группирует материал точь-в-точь так, как это делают сочинители. Я уже упоминал где-то (и модные нынче жизнеописания также подтверждают мою мысль), что история той или иной жизни вместе с тем является и романом этой жизни, но лишь сейчас вынужден был убедиться, что это правило распространяется даже на мелкие детали или аллюзии. Далась мне эта истина нелегко и даже не без некоторого самопожертвования. Ведь до сих пор не раз бывало, что мне хотелось вытащить то или иное событие, эпизод или рефлексию из последовательного ряда воспоминаний и переместить днем раньше или позже, поставить среди других картин памяти, по соседству с которыми они «заиграли бы», доходчивее, а то и символичнее истолковав происшедшие события. Оказалось, что это не метод. Занимаясь мозаичной перестановкой, Я вынужден был понять, что в последовательном порядке нельзя стронуть с места ни малейшего звена, ибо всегда понятнее, а стало быть, и эффектнее так, как случилось в действительности, но не так, как могло бы произойти. Да и по части символики действительность разбирается лучше, в точности зная, что, зачем и куда ей поместить.

   Я рад, что сидящий во мне маленький человечек поймал с поличным писателя, порою склонного порисоваться. Радуюсь и в данный момент, поскольку сознательно могу отбросить сомнительный «интересный» поворот в угоду несомненной истине, которая может показаться и не столь интересной.

   Вполне возможно, что куда интереснее и завлекательнее сделалась бы, к примеру, следующая глава, напиши я сейчас, будто бы символическое вторжение Оливекроны в мою жизнь было осознано мною без посторонней подсказки, в тот момент, когда я, лежа под желтым одеялом, размышлял: отчего после первой же нашей встречи мне кажется, что мы уже сталкивались где-то?

   Нет, на деле все обстояло не так.

   Судя по всему, сочинительские причуды действительности проявляются не только в последовательной расстановке событий, но и в протяженности их реального восприятия. Свой отчет о болезни я пишу как «роман с продолжением», то бишь с интервалами, и еще в прошлую субботу решил, что на этой неделе дойдет черед до моей встречи с Оливекроной. В воскресенье, в Музыкальной академии я делал доклад, посвященный памяти одного недавно умершего замечательного писателя и моего доброго друга. В перерыве я встретился со своим давним приятелем, популярным актером, который явно обладает каким-то шестым чувством, улавливая таинственные и оккультные взаимосвязи и, между прочим, блистательно играет в шахматы. Переведя разговор на мою болезнь, он заинтересовался личностью Оливекроны. Я сделал импровизированный набросок его внешности, манер, поведения. На четвертой фразе он с удивлением прервал меня:

   – Послушай, но ведь этот человек – воплощенный…

   И он назвал имя, носитель которого не был конкретным живым или умершим человеком. Имя это принадлежало вымышленному лицу, герою одной венгерской пьесы.


   А пьесу эту сочинил я, ровно двадцать лет назад. Речь в ней шла о необычайно одаренном, эмоционально богатом человеке, но по натуре нерешительном, раздираемом внутренними противоречиями. Будучи талантливым инженером, он изобрел автоматический беспилотный бомбардировщик (с тех пор изобретение это из вымысла превратилось в реальность), однако скептически настроенный приятель растолковывает герою, что им подсознательно руководило стремление отомстить человечеству за личную обиду: красавица жена бросила изобретателя, променяв его на светского щеголя. Инженер, дабы подтвердить свою непредвзятость, решает во время показательных испытаний сам занять место в обреченном на гибель самолете. Но он безумно боится смерти. И тут появляется его alter ego – некий врач, человек нордического типа, носитель темы Сольвейг с предложением прооперировать голову инженера, удалить центр смертельного страха, находящийся где-то сзади, в мозжечке. Инженер соглашается подвергнуть себя операции, и на следующий день, во время показательных испытаний, не испытывает страха смерти, а посему обретает мужество остаться в живых.

   Мой приятель-актер знал эту роль, поскольку сам ее играл. Рассказ об Оливекроне напомнил ему давнюю роль (Ольсона Ирьё – хирурга и alter ego главного героя) лишь потому, что он изображал врача в таком гриме и в такой же манере, как я обрисовал ему Оливекрону.

Пульсирующие звезды

   Уже не первый день стоит ветреная погода, окно, при прочих равных– обстоятельствах открытое, вновь плотно прикрывают. А между тем начало мая. Рано утром – гораздо раньше, чем у нас дома в эту пору года, – ко мне в окно заглядывает солнце, ярко освещая золотой купол напротив, но вскоре находят облака. Почки на деревьях едва пробиваются, кроны одеваются листвою здесь тоже позднее. Так вот какой он, северный ветер! Я представлял его более сильным, резким, порывистым. «Приток воздуха с севера», – сообщают в таких случаях наши газеты, и мне чудились бушующие оссиано-вы бури, кружащие над фьордами вихри. Нет, здесь не происходит ничего подобного, и все же не так, как у нас, в более южных краях. Здешний ветер легкий и какой-то разреженный, буйный, но не сердитый, и не завывает, а скорее насвистывает – весело и добродушно. Вместе с воздухом словно бы и сам ты реешь в вышине, настолько он ядреный и чистый. Обостренным обонянием я улавливаю солоноватый запах моря.


   Вот так новость: похоже, никаких обследований сегодня не предвидится. Уже десятый час, а санитар и не думает появляться, чтобы, приподняв мою кровать, катить ее по длинным коридорам» Я лежу лицом к окну, весь сжавшись в клубок. Время от времени погружаюсь в сон, затем внезапно просыпаюсь; раз даже успеваю заметить Черстин, когда та на цыпочках прокрадывается к двери. Я делаю вид, будто ее не замечаю, что-то у меня пропала охота шутить. Может, я не совсем проснулся? Или же глаза… Ну, разумеется, все дело в слепоте. Последний раз я видел свет сегодня – да и то расплывчато, неясно – ранним утром, когда луч солнца скользнул по куполу ратуши. С тех пор меня окружает густой сумрак» и я не могу приписать это пасмурной погоде, я слышу, как люди вокруг расхаживают уверенным, упругим шагом, и совсем недавно кто-то щелкнул выключателем, зажигая свет. Но мне не нравится, что думаю я об этом тупо, равнодушно. Снова и снова мне приходится делать над собой усилие, чтобы завершить начатую цепочку мыслей. Урок, который я задал самому себе, состоит в том, чтобы ответить на вопрос: хочешь ли, можешь ли ты жить слепым? Автоматически все время напрашивается один и тот же ответ: хочу и могу, – но я не нахожу его убедительным и всякий раз начинаю снова, перебирая аргументы и контраргументы, каждый из которых кажется мне бездоказательным. Да, я достаточно прожил на свете для того, чтобы захватить у зримого мира все, что может мне понадобиться в моем незрячем мире. Тогда что же мне остается?… Наконец-то спокойно и без помех обрабатывать накопленный материал… Пожалуй, не так уж и страшно… Я рисую в своем воображении надежного, преданного секретаря или секретаршу, которая, затаив дыхание, сидит за пишущей машинкой или с блокнотом в руках, проворно занося на бумагу текст под мою диктовку… Вечером же – но как я сумею отличить его от другой поры дня? – вечером она будет подолгу читать мне вслух негромким, мелодичным голосом… Так, на чем же я остановился? Ах да, читать вслух… Но я слишком устал для того, чтобы продолжить картину. Я чувствую, как лицо мое искажает гримаса горечи. Мне вспоминается созданный моим воображением Гений – герой «Пляски бабочек», единственный зрячий среди слепых… Ну, а теперь опишем другого героя… единственного слепца в царстве зрячих. Я напряженно силюсь вспомнить знакомые лица… оказывается, уже начинаю забывать их, однако никакой катастрофы от этого не случилось – теперь последует всего лишь постепенный переход, и я, пошатываясь на ходу, преодолею его точно так же, как добрел от незамутненного видения мира до теперешней своей полуслепоты. Но что это со мной? Никак не пойму: то ли тошнота подкатывает, то ли сердце сдает – такого еще не было… Мне приходит на память одно давным-давно забытое лицо, я часто думал, что когда-нибудь снова увижу его и тогда непременно узнаю… Оно возникнет передо мною, это лицо, и тогда…

   Боль пронзает меня с такою силой, что я хватаюсь за звонок, В полдень жена сообщает мне, что говорила по телефону с Осло. Моя сестра, двадцать пять лет назад вышедшая замуж за некоего норвежского господина, где-то прочла обо мне и тотчас позвонила в больницу; ее успокоили, а она в свою очередь обещала вскоре снова справиться обо мне. Я сожалею, что мне не удалось поговорить с ней. Странные отношения сложились у нас с Гизи за эти четверть века. Я знал о ней все, она обо мне также, но при этом мы не переписывались. Сестра сделалась заправской норвежкой, у нее Две взрослых, красивых дочери, я видел их фотографии – белокурые и стройные юные северянки. И тут мне вспоминается мой сон наяву воображаемое приключение, неоднократно расцвечиваемое фантазией! В один прекрасный день я в одиночку отправляюсь путешествовать в Голландию, на Гельголанд, в Финляндию, Скандинавию… В странствиях своих однажды зимой под вечер я забредаю в Осло. Не захожу ни в один дом, никому не звоню по телефону. Мечтательно, неспешно прогуливаюсь по заснеженному парку. Мне нет нужды прибегать к помощи полицейского: по жизнеописанию Ибсена, по романам Кнута Гамсуна я хорошо изучил этот город я ориентируюсь в нем по юношеским своим воспоминаниям, в ту пору я страстно полюбил далекий север и вечно рвался туда душою. Вон знакомый пруд, сейчас, правда, он замерз, но летом там плавают лебеди – лебеди Сен-Санса. По парковой дорожке торопливо направляется к городу юная девушка, в руках у нее болтаются коньки, лицо разрумянилось от мороза. Барышня, не пугайтесь… вы ведь говорите по-немецки, не правда ли? Я иностранец, не скажете ли, как мне найти… Она испуганно оборачивается в ответ на мою попытку заговорить с нею – какое знакомое лицо, а ведь я в этом городе впервые! Девушка готова убежать, подобно героине гамсуновских «Мистерий», однако моя безмятежная открытость вызывает ответное доверие, и через четверть часа в уютном «stugan»[43] мы пьем чай с ней на пару… Я выдаю себя за болгарского купца, потешаю ее всякими забавными историями, а она, запрокинув голову, от души хохочет. Затем делюсь с ней причудливыми воспоминаниями детства, она смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Боже правый, как быстро время-то пролетело, ну и попадет мне от мамы!.. Не бойтесь, вам не попадет, готов биться об заклад… ваша матушка наверняка натура тонкая, умная, мыслящая… даже, пожалуй, философского склада… Верно, в точности так! А вы откуда знаете?… Подумалось почему-то… Тогда прощайте… нет, нет, не вините себя в том, что задержали меня! Мне было так просто, так хорошо с вами, а ведь вы – пришелец с юга. Разве не удивительно? Прощайте же!.. Прощай, милая моя Ноэми, поцелуй за меня маму и Астрид… Но ведь я не говорила вам об Астрид, откуда же вы знаете? И что все это означает?… Это означает, милая, что норвежская девочка и болгарский купец после краткого знакомства сейчас распрощаются раз и навсегда, а я пойду с тобой и провожу тебя до самого дома. Ведь я – твой родной дядя.


   Под вечер, когда задергивают тяжелые шторы на окне, меня начинает бить озноб – я вдруг понимаю, чего не хватает мне вот уже который день. Знаю, что и окружающие заметили мое подавленное настроение, причину которого я осознал лишь сейчас. Как бы это объяснить поточнее? В тот день в моей душе угасло нечто, пресущее мне всегда, с тех пор как я себя помню. Тогда я не смог бы дать ему название, но теперь, задним числом, смело могу произнести это слово: пафос. Иным словом и не назовешь то, что поддерживает во мне жизнь, – конечно, не совсем в абстрактном смысле, – но уж так принято выражаться. Пойми же, поселившийся во мне маленький человечек, что я и впрямь говорю о пафосе, столь презираемом или высмеиваемом тобою. Именно потому, что ты чужд всяческого пафоса, ты знаешь, что я, на людях привыкший говорить небрежно, чуть ли не цинично, с самим собою всегда говорю страстно, полновесными и тщательно подобранными словами – да-да, патетически! Что ж, если хочется, поправь меня: разглагольствую картинно, будто со сцены. Пусть это покажется смешным, зато чистая правда: своей показной небрежностью, цинизмом, высокомерием и даже веселостью я обязан именно этому потаенному пафосу. Я никогда не верил в него, более того, порой, по трезвом размышлении стыдился за него перед самим собою, а ведь не будь его, этого пафоса, я бы, пожалуй, пропал. Такова моя внутренняя сцена; занавес над нею всегда опущен, но я – в раскрашенной маске и на котурнах – коварно подглядываю в актерский глазок на скучающую в ожидании публику, на свою вторую сцену.

   А в тот день рухнули подо мной все подмостки.

   Понапрасну тщился я отыскать в себе красивые слова и проникновенные образы. А ведь я всегда надеялся, что в роковой момент – в виде компенсации за уходящую жизнь – сцена наполнится светом, яркими красками, музыкой, занавес после стольких лет мучительных, бесплодных попыток наконец-то взовьется кверху, и глазам публики в первый и последний раз предстанет Актер, который ради этого одного-единственного выхода взялся за роль, чтобы произнести свои слова и сойти со сцены, оставив по себе вечную память. Да, я лелеял дурацкую мечту о цыганском оркестре, сопровождающем мой катафалк на кладбище, о выигрышных «последних словах», которые с умилением будут вспоминаться людьми знакомыми и чужими.

   Какой позор, какая тошнотворная, унизительная пошлость! Вся мишура слетела с меня прочь и упала к моим ногам – бессмысленная, серая, чужая. Мне вспомнилась мечта о путешествии в Осло, но и она показалась сейчас такой далекой и безразличной, как тяжело раненому солдату – страдания Вертера.

   И все же отчего я так удручен? Пусть смолкли мелодии цыганского оркестра, но почему же не слышно холодного звучанья искомой реальности? Когда, как не сейчас, проиграть ей свою музыку – очищенную, отфильтрованную, и умолкнуть навек! Жалкий скарб тщеславия, по крохам собираемый в котомку, наконец-то свалился с плеч долой – так отчего же я не чувствую себя счастливым? Отчего так не хватает мне этого постылого, ненавистного узелка за спиною?

   И отчего здесь так холодно, не топят, что ли, в этой больнице?

   По всей вероятности, в эти часы мне было действительно худо и даже сознание, пожалуй, выключалось порой. Помню только, что грань между реальностью и фантасмагорией была размыта: я поймал себя на том, что, яростно роясь в подушках и простынях, ищу какую-то бумагу или письмо, которое, вложив в конверт, я спрятал в уголке постели; в письме содержались распоряжения по поводу моих личных вещей и сочинений, и я хотел внести поправку в один пункт. Лишь после получасовых поисков мне стало ясно, что все это – типичнейший бред; и письмо, и конверт померещились мне. А между тем я в точности помнил каждое написанное там слово.


   Вот и с Оливекроной у меня получилось точно так же. Один раз, во время послеобеденного обхода, он действительно заходил ко мне в палату. Мы обменялись несколькими ничего не значащими словами, а позднее мне почудилось, будто он зашел снова, но на сей раз и выглядел иначе и вел себя по-другому: нос у него вроде бы вытянулся, профессор возмущенно кричал, размахивая руками. Немедленно откройте окно, надсаживался он, в этой духотище задохнуться можно, воздух такой спертый, что с души воротит, откройте, откройте же окно! Даже неделю спустя я был уверен, что сцена эта разыгралась в действительности, хотя она явно была порождением бреда точно так же, как другая, во время которой Оливекрона носился по саду. В сумеречном, предвечернем освещении фигура его казалась долговязой и тощей, кроваво-красная грива волос развевалась на ветру, руки беспокойно метались, не находя себе места, халат под порывами ветра плотно обмотал его худющее тело, и когда профессор вдруг резко и громко рассмеялся, нельзя было с уверенностью сказать, были ли то звуки человеческого голоса или же завывание бури.


   Когда я несколько пришел в себя, уже наступил поздний вечер, прямоугольник окна вырисовывался непроглядной чернотою. Я заверил жену, что со мной теперь все в порядке, она может /отправляться на покой, и я тоже постараюсь уснуть. Но мне не спалось, передвинувшись на самый краешек постели поближе к окну, я силился различить хоть какие-нибудь очертания на фоне общей глухой черноты. И впрямь вроде бы увидел, как перед оконным карнизом колышутся ветки деревьев! Ветки двигались то вправо, то влево, словно в ритме торжественного менуэта. Губы мои опять скривились в ухмылке. Деревья! Вот вам очередная комедия, да какая постыдная. Неужели никто не желает понять, или люди делают вид, будто не понимают, что это тоже роль – пресловутая органическая «жизнь», несколько мелких точек, этакие пупырышки на поверхности молчаливо-серьезная шара, с ужасающей скоростью летящего в космическом мраке? Нечто, вернее некто – нам не дано знать, кто именно, – примеряет маскарадные костюмы и разыгрывает роли, дабы скрыть перед самим собой собственную никчемность, ненужность. Изображает из се сверчка и других жуков-букашек, змею и лягушку, трясогузку – Разве не видите, как она трясет гузкой? – и человека, величественный дуб и целомудренно потупившуюся яблоню. Да это вовсе и не деревья танцуют менуэт там, за окном, это он, таинственный Некто, а может, это я сам в роли гнущихся стволов и пляшущих веток. Стыд, стыд и позор!

   Вены у меня то сжимались, то расширялись судорожными толчками, и я подумал было, что надо бы пощупать пульс, но тут же позабыл обо всем на свете: изо всех сил напрягая зрение, я наконец-то углядел светлую точку на небе. Ну, конечно же, звезда, должно быть, небо очистилось от облаков.

   Звезда, светлая точка вдали – выходит, тебя мне не хватало, потому-то и не находил я себе места? Светлая звездочка в дальней дали, я узнал тебя, ты и есть холодная, чистая музыка, звучащая за пределами омерзительных подмостков! Ты существовала до меня и будешь существовать, когда меня не станет. Еще в пятилетнем возрасте мифы Кеплера, Ньютона и Лапласа казались мне куда прекраснее волшебных сказок о зажженных на небе свечках и порхающих ангельских крыльях, а вереница световых лет, галактических туманностей, Млечных Путей увлекала своей таинственностью и великолепием несравненно больше, нежели картинки, изображающие звездопад над полями потустороннего мира. Как далеко от меня она, эта звезда, нас разделяют сто тысяч световых лет – сто тысяч лет тому назад находилась она в том месте, где я вижу ее сейчас, но до чего же ярка эта клубящаяся, раскаленная масса протонов и электронов! Глаз человека никогда не видел и не увидит эти протоны и электроны, и все же существование их более несомненно, нежели наше собственное – невероятное, противоестественное, условное и временное скопление протонов и электронов. Стало быть, эта уверенность в себе придает ей такое спокойствие и яркую белизну… Но нет, она мерцает, я же вижу. Мерцает и изменяет цвет…

   И мне вспоминается недавно прочитанная статья о сжимающихся и разжимающихся звездах. Наконец-то удалось проникнуть в их тайну, и оказалось, что некоторые звезды каждые три дня, а иные и вовсе ежечасно меняют объем своего грандиозного тела. Раз в три дня, каждый день или каждый час, они ритмично сжимаются и разжимаются.

   Пульсирующая звезда. Она стучит, как человеческое сердце.

   Я сажусь в постели, чтобы все-таки нащупать пульс, и в этот момент щелкает выключатель у двери. Входит незнакомая дежурная сестра. Я не спрашиваю, почему она дает мне двойную дозу снотворного.

   – Который час?

   – Четверть десятого.

   Она берет со стола какой-то предмет, принесенный его, слегка приподнимает подушку у меня под головой и делает мне знак ложиться.

   – Что это?

   – Резиновая подушка, чтобы голове было повыше. Вам нужно как следует выспаться, завтра в половине восьмого утра вас прооперируют.

Avdelning 13[44]

   Судя по всему, сразу же после этого решительного сообщения я провалился в глубокий сон, поскольку не могу припомнить ни единого впечатления о том вечере, проспал всю ночь без просыпу – десять часов кряду, совершенно не ощущая времени. Утром просыпаюсь оттого, что меня везут по коридору. Сонного дурмана как не бывало, напротив, голова чересчур ясная и трезвая. Чувствам и страстям в душе нет места – поистине утреннее настроение язвительной холодности и разочарования, когда сорваны все покровы над тайнами ночи. Я ни о чем не думаю, лишь прислушиваюсь и наблюдаю. Операционную, куда меня доставляют, я не раз видел снаружи, когда меня провозили мимо: на двери красуется такая огромная цифра «13», что я углядел ее даже при своей слепоте. Кругом стерильная чистота, я лежу на спине, пялю глаза в потолок и жду. Вокруг меня снуют люди, я слышу тихую, приглушенную речь, и это производит на меня комическое впечатление: зачем они шепчутся, к чему эта излишняя деликатность? Ведь меня привезли сюда вовсе не за тем, чтобы миндальничать со мною.

   Вижу приближающуюся ко мне фигуру в белом халате, но не поворачиваю головы: лица людей сейчас меня не интересуют. Мою каталку ввозят в операционный зал. Меня подхватывают в четыре руки – за голову и за ноги – и перекладывают на узкий, напоминающий гладильную доску стол, к которому каталка пододвинута вплотную. Тотчас же переворачивают меня на живот, голова моя немного свисает над небольшим овальным углублением, чтобы можно было дышать. Я стараюсь разместиться поудобнее, зная, что в таком положении мне предстоит пролежать несколько часов, и даже провожу некоторую рекогносцировку. Скосив глаза вправо, затем влево, вижу лишь уголки простыни, и впрямь обзор невелик. Руки я вытягиваю вдоль тела.

   Прямо над головой у меня вновь раздаются слова, произносимые хотя и шепотом, но на сей раз более энергичным. Затем перешептывание разом смолкает, и я ощущаю на затылке щекочущее прикосновение какого-то металлического предмета. Равномерно тарахтя, с вороватым проворством скользит он по голове. Звук этот мне знаком: так тарахтит машинка для стрижки волос. Однако движется она не только вдоль затылка, как в руках парикмахера, подравнивающего прическу. Машинка бегает по всей голове, прокладывая себе длинные дорожки. Затем я чувствую шипучее прикосновение мыльной пены, и теперь уже бритва грациозными и быстрыми движениями скользит по моей наголо стриженной голове.

   На несколько минут наступает тишина, я прислушиваюсь к шагам.

   Осторожный укол в самую макушку – наверное, обезболивающая инъекция. Интересно, профессор уже здесь? Вероятно, здесь, краешком глаза я улавливаю колыхание двух белых халатов. К голове прилаживают какой-то тупой предмет. Судя по всему, сейчас начнется… ух ты!

   Адский rpoxoт! С пронзительным визгом вонзается мне в череп огромное стальное сверло, и визгливый звук его все набирает силу, высоту и скорость. Электрический трепан, – успевает мелькнуть в мозгу. Ради этого, разумеется, стоило деликатно перешептываться! Словно враз рванул с места мотор мощностью в тысячу лошадиных сил – в голове сплошной свист и грохот, громы небесные и подземные сотрясения, чистое столпотворение, да и только, мыслимо ли выдержать этакое? Где уж тут задумываться – больно или не больно!

   Грохот внезапно, рывком, смолкает. Сверло выбирается наружу, несколько мгновений вращаясь вхолостую. Я чувствую, как внутрь беззвучно льется что-то теплое: в пробуравленное отверстие хлынула кровь.

   Тишина длится недолго. Передвинувшись на сантиметр-другой, трепан щелкает меня по лысой макушке, и все повторяется сначала. На сей раз грохот уже не застает меня врасплох, и я спокойнее прислушиваюсь к процедуре. Рывок, прибор останавливается, адский шум смолкает, кровь теплым потоком струится внутрь. Затем вроде бы в голову вставляют какие-то трубочки. Неужто больше сверлить не будут? Вокруг меня поспешно снуют люди, два белых халата пообок исчезают, и стол вдруг двигается с места.


   Меня плавно везут на каталке через вереницу распахнутых дверей и лабиринтов коридоров. Знать бы куда! Я вижу лишь мелькание ковровых дорожек. Затем с шумом захлопывается металлическая дверь. Судя по обилию прохладного воздуха, я нахожусь в просторном помещении.

   Шепот, шаги. Меня поворачивают на бок, фиксируют положение головы. С потолка к самому лицу моему опускаются пластины. Вспыхивает лиловый свет, снова наступает темнота, еще раз вспыхивает свет. Меня укладывают лицом вверх, опять фиксируют голову.

   Да ведь это же рентгеновский кабинет! Потолок, наподобие колосникового пространства над сценой, сплошь увешан какими-то трубками, перекладинами, траверсами, занавесками. Все оборудование спускается с потолка – просто, гигиенично, элегантно, внизу никаких тебе машин-приборов, голая инквизиторская камера. Теперь я знаю, что снова нахожусь в отделении улыбчивого доктора Люсхольма, где мне уже доводилось побывать. Мне делают снимки. Значит, вот для чего понадобилось в двух местах продырявить мне череп: из мозговых желудочков откачали жидкость и наполнили их воздухом, – теперь понятно, что означала эта возня с трубками. А трепанация еще впереди.

   Меня долго-предолго переворачивают, укладывают по-всякому снимают со всех сторон. Сколько же это будет длиться? Иной раз мне удается целиком охватить взглядом скользящие вокруг фигуры, но доктора Люсхольма я не вижу. Отсчет времени с минут переходит, наверное, уже на четверти часа.

   Наконец стол со скрипом трогается с места, меня везут обратно в операционную: коридор, лифт, коридор, лифт и опять коридор Ну вот и приехали, я слышу, как захлопывается дверь, и меня подкатывают под лампу.

   Долго тянутся минуты. Врачи, должно быть, изучают снимки. Слышатся шаги – ко мне подходят. Я опять лежу ничком, головой в углублении. Кто-то приклеивает мне к вискам плотные полоски пластыря, натягивает их, прикрепляя по краям стола. Теперь голова моя зафиксирована в неподвижном положении, стиснута, словно зажимами гильотины. Глянув вниз, я вижу прямо перед лицом у себя ведро, пока еще пустое. Руки и ноги мои вздрагивают, я чувствую как с обеих сторон меня пристегивают ремнями. Я проверяю их прочность – куда там, ремни не дают сдвинуться ни на миллиметр, даже вздрогнуть и то не позволяют. Да, нелегко будет выдержать в таком положении долгое время. Я стараюсь глубоко дышать, равномерно распределяя вдохи и выдохи.

   Легкие прикосновения пальцев к шее, к спине. Я догадываюсь что они означают: мне приходилось видеть, как хирургические сестры обкладывают салфетками оперируемую поверхность. Почему-то не слышно шума льющейся воды, а ведь хирургу в это время положено мыть руки. Может, он разговаривает с ассистентами. Пока мне делали снимки, он за дверями операционной наверняка закурил сигарету и аккуратно положил окурок на край пепельницы, когда меня привезли обратно. Затем на руки ему натянут резиновые перчатки, закроют рот влажной марлевой повязкой, приладят на лбу маленькую электрическую лампочку.


   Глубокая тишина. Множество мелких уколов по кругу. Хватит, пора приступать к главному, все равно кожа на голове уже утратила чувствительность. Мне действительно не больно, я лишь чувствую – совершенно отчетливо, – как тонкое лезвие, процарапав круг, очерчивает на голове большое пространство. Затем повторно обегает круг по той же самой линии. Сзади, вдоль всего затылка – единственный точный разрез, мне не больно, но я его чувствую. Позвякивают зажимы, один за другим, целая цепочка. Эта процедура длится довольно долго. Скосив глаза, я пытаюсь хоть что-нибудь углядеть, но вижу всего лишь кусок белой ткани величиною с носовой платок – явно нижняя часть колышущегося передо мной халата. Он испещрен темными точками, словно косынка в горошек. Все правильно, ведь перерезанные артерии не дают кровотечений, кровь из них бьет во все стороны фонтаном.

   Мягкими толчками раздвигаются кожа, ткани; наверняка уже докопались до черепа, я чувствую, как мышечные волокна на затылке опускаются к шее. Слышу щелчок приставляемого трепана вот уже третий по счету.

   Я вслух произношу: «Ну, привет, Фрици», – и не удивляюсь, что никто мне не отвечает.

   Визг сверла громче и настырнее, чем прежде. В чем дело, не может он, что ли, пробуравить насквозь? Я пытаюсь напрячь шейные мускулы, у меня такое ощущение, будто я должен помогать работе инструмента, подставляясь сверлу, иначе треснет вся черепная коробка. Громоподобный шум совершенно оглушает меня. Наконец трепан останавливается.


   Инструмент прекращает свою работу. Слава тебе, господи! Не кажется ли вам, господин профессор, что и впрямь пора остановиться? Это я к тому говорю, что с меня так вполне достаточно.

   Мною овладевает насмешливое, дерзкое, чуть ли не задиристое настроение. Я нахожусь в полном сознании и преисполнен страстного презрения – к самому себе.

   Резкий, энергичный рывок. Судя по всему, профессор вставил в просверленное отверстие хирургические щипцы. Нажим до упора, хруст, рывок… с глухим треском ломается что-то внутри. Мгновение спустя – снова: нажим до упора, хруст, рывок. И так много-много раз подряд. Непрерывное похрустывание напоминает звук открываемой консервной банки, а сменяющий его глухой треск приводит на память заколоченный ящик, с крышки которого одну за другой отламывают доски. Я знаю, что сейчас профессор ломает кости, причем большими частями. Он движется по кругу сверху вниз и сейчас дошел до завершающего участка – вроде бы до верхнего позвонка. Этот последний кусочек долго сопротивлялся, никак не желая уступать, пока наконец удалось побороть его.

   Жестокость операции увлекает меня. С диким наслаждением я предаюсь ей и готов чуть ли не самолично помогать хирургу. Тяжело дыша, охваченный яростью сокрушения, я про себя подбадриваю, подстегиваю профессора. Режь, кромсай, ломай, чего тут церемониться!.. Ах, позвонок не поддается? Ну, еще разок, да посильнее, рвани как следует, должен же он сломаться! Видал – готов как миленький! А ну, поддай жару, мясницкая работа она, брат, силы требует!

   Я задыхаюсь от усилия. Перед глазами плывут красные круги. Попадись мне сейчас под руку топор или какая-нибудь железка, и я бы бил, колотил, крушил себя самого, все и вся вокруг, с необузданным, безумным наслаждением.

   И в этот момент, прорвав пелену слепой ярости, у меня над ухом раздается тихий, внимательный, задушевный человеческий голос. Он звучит приветливо, ласково, чуть ли не поглаживая, как прохладная, смелая рука, укрощающая бесноватого, или зазывный оклик миссионера, обращенный к африканскому дикарю.

   – Wie fühlen Sie sich jetzt?[45]

   Неужели это голос Оливекроны?… Конечно, это говорит он, больше некому, хотя я и не узнаю его голоса, никогда прежде (да и после) не звучал он так мягко, ласково, ободряюще. Воплощенное понимание и сочувствие – как не похоже это на обычную профессорскую сдержанность! Или попросту марля приглушает голос?

   Мне делается ужасно стыдно, и в этот же момент начинает ныть развороченная голова. И я с удивлением слышу, как вместо яростной брани мой голос вежливо и застенчиво произносит в ответ:

   – Danke, Herr Professor… es geht gut![46]


   Настроение мое меняется. После трепанации черепа наступает относительная тишина, однако она не действует успокоительно. Мною овладевает слабость, и в тот же миг пронзает страх: боже правый, только бы не потерять сознание! Помнится, профессор как-то раз сказал моей жене: «Если пациент – европеец, я не усыпляю его на время операции; при бодрствующем состоянии риск снижается на двадцать пять процентов». Да, сейчас мы с ним трудимся вместе, и я должен быть столь же внимателен, как и он, ведь нельзя ошибиться и на тысячную долю миллиметра. В тот момент, как я потеряю сознание, я утрачу и жизнь.

   Итак, давайте-ка сосредоточимся. Необходимо заставить свой мыслительный аппарат работать, автоматически отщелкивать мысли одну за другой. Я должен до конца оставаться в сознании. Ну что ж, попробуем. Я в здравом уме и трезвой памяти, знаю, где нахожусь, знаю, что меня оперируют. Сейчас, по всей вероятности, вскрывают мозговую оболочку, действия хирурга равномерны, ритмичны: взмах скальпеля, перехват сосуда зажимом и так далее, как работа белошвейки. Логично и все же неожиданно мне вспоминается Кушинг, каким я видел его в любительском фильме. Да, то была чистая, аккуратная работа, помнится, я еще тогда заметил: словно в кухонном зале изысканного ресторана шеф-повар в белом халате и колпаке очищает мозги от пленки и прожилок, прежде чем обжарить их в сухарях. Фу, чушь какая, надо поскорей переключиться на что-нибудь другое. О чем это я? Ах да, вот если я сейчас вспомню, в какой из ящиков тумбочки сунул свою самопишущую ручку, значит, я нахожусь в сознании. Нет, тоже не годится, лучше прочесть от начала до конца балладу Араня, тем самым я смогу и отсчитать время, в общей сложности она займет четверть часа, а это уже кое-что. И я начинаю декламировать про себя: «Рыцарь Пазман в старом замке взад-вперед по залу ходит…»[47]

   – Wie fühlen Sie sich jetzt?

   – Danke, Herr Professor, es geht…


   Батюшки, да разве это мой голос? На вопрос профессора отвечает высокий, тоненький голосок, доносящийся откуда-то издалека. Нет уж, эту перекличку придется прекратить, не стану я больше пугать себя попусту.

   Неплохо было бы узнать, до какого этапа дошла операция. Как давно я здесь лежу? Руки-ноги у меня совершенно онемели – почему не ослабят ремни, ну хоть чуточку, самую малость, может, опасаются, как бы я не начал биться да не опрокинул стол? Чушь собачья! Ведь у меня затекли… онемели конечности…

   Опять пошли выкачивать-вычерпывать, слышно, как внутри что-то хлюпает. Сколько же можно копаться в голове у человека, эй, господа, нельзя ли полегче! Сами видите, я молчу, вам не мешаю, но пора бы и несть знать! И вообще могли бы удостоить, хоть в двух словах проинформировать… Между прочим, как вы могли заметить, я ведь тоже нахожусь здесь своею собственной персоной и мне небезынтересно было бы узнать, долго ли еще вы намерены ковыряться в этой хлюпающей жиже.

   Разве мы с вами – я и вы, господа, были когда-либо и станем ли когда-нибудь еще столь близки друг другу, как сейчас? Ведь я отлично знаю, что вы добрались до мозга и сейчас ворошите его, предварительно вычерпав жидкость, чтобы удобнее было работать… Мой мозг. Наверное, он пульсирует…

   – Больно? Нет, не больно.


   Нет, разворошенный мозг не причиняет мне боли. Какой-то инструмент с резким стуком падает на стеклянную поверхность – этот звук отдается болью. И доставляет боль промелькнувшая в голове мысль, которая не имеет отношения к происходящему и с которой я не в силах совладать. Она хочет прорваться на передний план, я сдерживаю, тесню ее, и это вызывает боль.

   Нет, мозг не причиняет мне боли. Но ведь это куда абсурднее любой боли! Уж лучше бы было больно. Невероятность происходящего страшнее самой нестерпимой боли. Человек лежит на столе с вскрытым черепом, мозг торчит наружу – невероятно! И при этом человек жив, да что там жив, он не потерял сознания, способности мыслить – прямо невероятно! Невероятно, противоестественно, непристойно, некрасиво… так же противоестественно было… когда на высоте пяти тысяч метров… парил некий очень тяжелый предмет», парил вместо того, чтобы… камнем лететь вниз… как положено,… Нет, нет, господа… как бишь сказала несчастная утка… застенчиво и кротко… когда ей запрокинули шею… «этот нож – он совсем для другого… от него добра не жди…»

   Полно вам шептаться, господа. Я бы и так все разобрал, если бы не был вынужден прислушиваться к самому себе. Перестаньте шептаться! Я слышу, как шепот становится все быстрее и ворчливее. И бесцеремоннее. Неужели вы не понимаете, что это неприлично? Мне до того стыдно, неловко! Прикройте же, прикройте чем-нибудь мой обнаженный мозг!


   Должно быть, это происходило в тот момент, когда со лба Оливекроны сняли обруч, он погрузил в открытую полость микролампочку и при свете ее справа, на чуть покрасневшем мозжечке, под вторым слоем pia mater[48] увидел, а затем и слегка ощупал опухоль. Было одиннадцать утра, операция длилась уже два часа.

Аддис-Абеба

   Будапешт, 4 мая 1936 года, понедельник. Люди чуть мрачнее обычного. Поскольку основным времяпрепровождением будапештцев является сидение в кафе и чтение газет, то каждому не хватает его привычной ежедневной газеты. Приходится довольствоваться выходящими по понедельникам утренними выпусками. Леон Блюм, по всей видимости, согласится сформировать правительство. «Ничего себе неделька началась!» – язвительно замечают сторонники правой оппозиции, пользуясь репликой цыгана, которого тащили на виселицу.


   Для Цини, который ведет вольную холостяцкую жизнь, день мог бы оказаться вполне удачным: уроки заканчиваются к двенадцати часам, новый костюм, на примерку которого он ходил в субботу с моим приятелем Б., уже готов. Однако на первом же уроке преподаватель гимнастики интересуется, какие новости о моем состоянии, затем тот же вопрос задают и другие учителя. Наконец от одного из них Цини узнает, что сегодня мне делают операцию; все верно, мать еще на прошлой неделе упоминала в письме об этом. Стало быть, сегодня.


   Рози оживленно снует по опустевшим комнатам и, даже покончив с уборкой, оставляет окна открытыми – такая чудесная погода. Пали, ее парнишка, сегодня возвращается из школы рано, весело носится из комнаты в комнату, вся квартира теперь в его распоряжении. Под руку ему попадается труба, ту-ту-ту-у! – дует он во всю мочь. Но Рози тотчас прибегает из кухни: немедленно положи трубу на место! Барин наш, бедняга, сейчас под ножом лежит, а он, вишь ты, расшумелся! Взял бы лучше Библию да сотворил молитву, как положено. Мальчонка исподтишка огрызается, мне, мол, из такой дали все равно трубу не услыхать.

   Тем временем его отец, Пал Сабадош, направляется в город, вроде бы появилась надежда наконец-то заполучить какую-никакую работенку. Проходя по площади у театра, он слышит мое имя. Оборачивается и видит двух господ, беседующих промеж себя.

   – Да, я сам читал. Сегодня или завтра. Это, брат, дело нешуточное.

   – Какие уж тут шутки! А жаль его, такой славный человек был.

   – Ты был знаком с ним?

   – Раз как-то говорили с ним, мимоходом.


   Габи в Шиофоке, идя к берегу Балатона, обнаруживает царапину на руке и заходит к курортному врачу смазать ее йодом. Доктор справляется обо мне, да, в последний раз, когда мы виделись, он был очень плох, но теперь ему будут делать операцию в этом… как его… да-да, в Стокгольме. А вы откуда знаете?

   Вдова Ш., добрая душа, но неисправимая мечтательница, в меблированной комнатушке на окраине города сидит у стола с пером в руке.

   Я задумчиво смотрит перед собою. Это длинное послание – уже четвертое по счету – тоже пойдет в корзинку для мусора, отправит она короткую записку, приложив к ней несколько розовых лепестков. Господи, спаси его и помилуй! Она готова навеки отказаться от встреч со мною, лишь бы я выздоровел.


   В городском парке, в ресторане Гунделя уже выставили столики в сад, плавательный бассейн тоже открылся, но народу пока немного, тренер по плаванию – симпатичный толстяк – интересуется у знакомого господина, нет ли каких новостей обо мне. «Подумать только, еще осенью плавал тут, такой бодренький! А уж Цини до чего озорник, только и делал, что под воду нырял – ну, что твой индеец, и купальные туфли у дам с ножек стягивал. То-то визгу было! Бьюсь об заклад, что Цини вот-вот опять тут появится».

   В уютном, тихом санатории на Швабской горе доктор Д., беседуя с кем-то в холле, доверительно сообщает, что до отъезда в Стокгольм я провел здесь целую неделю, и он, доктор, уже тогда заподозрил, что мои дела плохи.


   Да, разговоры обо мне ведутся в самых разных местах.

   Адольф – героический телефонист редакции, уже машинально отвечает на многочисленные телефонные запросы. Слушаю вас. да-да, сейчас идет операция, в дневном выпуске мы дадим подробное сообщение независимо от того, закончится к тому времени операция или нет. То есть как это – откуда узнаем? Видите ли, мы уже звонили в Стокгольм в половине десятого, сейчас снова соединились с больницей, как раз идет разговор… насколько я слышал, пока что операция проходит нормально… пожалуйста, до свидания… алло?… да, сейчас идет операция, в дневном выпуске мы дадим подробное…


   По горам Скандинавии, по сосновым лесам, меж голубых озер, покачиваясь в напоенном соленым ароматом воздухе бежит телефонный провод, вверх-вниз, от столба к столбу, не глядя по сторонам, как мчится к дому поросенок, в которого запустили камнем, – визжит и знай себе дует во всю прыть. Ландшафты сменяют окраску, от ядовито-зеленой до серовато-грязной, а провод пересекает границы, облака собираются в вышине, над Гамбургом, над Нюрнбергом, а он бежит дальше, через Берлин и Вену, по долине Вага к венгерским просторам, где зазеленели луга и фруктовые деревья оделись листвою, – бежит тоненький проводок, скользя по каналам окраин к центру, – бежит провод, а по проводу бегут слова, туда и обратно, за какие-то тысячные доли секунды. Человеческие слова, людские речи – что до них проводу? Телефонным столбам до них тоже дела нет, ведь они деревянные – искромсанные, изуродованные инвалиды мирового сообщества деревьев, все интересы их по-прежнему устремлены к деревьям, искалеченные, страдающие от боли, они, если о ком и справляются, так только о своих собратьях. Издалека идешь, друг провод? – спрашивает шепотом стокгольмский столб. – Что нового в южных краях? Правда ли, что там уже черешня цветет, ведь у нас ей еще чуть ли не месяц дожидаться цветения, а мне и вовсе не дождаться вовек!


   В половине десятого супругу мою, которая взволнованно мечется по коридору, вызывает к телефону редакция из Пешта. Ее просят сообщить все, что ей известно, разговор займет четверть часа, стенографист запишет все под ее диктовку, передаст по частям главному редактору, тот отправит в типографию, к полудню материал будет набран. (Супруга моя – весьма разумно – сообщает лишь факты без каких бы то ни было субъективных комментариев. Такая позиция пристала ей как врачу, да и мне тоже.)

...

   …операция началась в девять часов и вряд ли закончится раньше часу… Я только что подслушивала под дверью, слышно, как он стонет…

   …Профессор – удивительнейший человек…

   …да, электрической иглой… Каждую минуту ему измеряют давление… Держат на кислороде… В случае необходимости будет введен физиологический раствор и сделано переливание крови… Человек с такой же группой крови, как у моего мужа, дожидается в соседней комнате, но мы надеемся, что это не понадобится…

   …сейчас как раз вынимают черепную кость…

   …да, он в полном сознании, профессор постоянно поддерживает с ним контакт… В самом начале была проведена частичная трепанация и сделан последний снимок… Профессор столь же блестящий невролог, как и хирург…

   …ой, я вижу из кабины – донора ведут в операционную… да-да… всего доброго…


   Телефонный аппарат со всех сторон обступили сотрудники редакции. После каждой фразы, переданной стенографистом, наступает тишина. Но вот разговор окончен, и коллеги расходятся по своим делам. Мишу торопливо идет по коридору, ему предстоит редактировать послеобеденный выпуск, если повезет, он еще успеет вставить выступление Муссолини по радио. Печуш садится диктовать материалы для спортивного отдела, однако никак не может сосредоточиться, постоянно вспоминает, как всего лишь две недели назад проведывал меня и рассказывал со всеми подробностями о своем пребывании в Стокгольме: он попал туда, будучи чемпионом по фехтованию, и видел премьер-министра, который катил на коньках впереди него по улице. Талантливый П., пока с вдохновенным видом сочиняет свою заметку, тоже возвращаясь мыслями ко мне, с искренним сочувствием старается подобрать концовку поудачнее; как бишь звучит моя знаменитая поговорка? В юморе я шуток не признаю. В памяти Ш. мелькает моя язвительная карикатура на него, но затем ему приходит на ум одна моя стихотворная строка, и поэт одерживает в нем верх. Главный редактор вспоминает, как уговаривал меня пойти на консультацию к пештскому профессору. К. с искренней печалью помаргивает глазами, протирает очки, затем ловит себя на том, что составляет фразу – первую фразу будущей статьи по случаю моей… «Маленький акробат, взобравшись на самый верх кое-как сооруженного помоста, едва достал из-за пазухи скрипку, чтобы сыграть прекраснейшую мелодию своей жизни, как все сооружение внезапно рухнуло». Мальчик-акробат, с которым меня здесь сравнивают, был героем одного из давних моих рассказов. Статья, начинающаяся этой эффектной параллелью, к сожалению, может понадобиться к утру, так что хочешь не хочешь, а писать надо. Подыскивать заголовок не потребуется. Заголовком послужит мое имя – в жирной, черной рамке.


   В приемной сидит какая-то незнакомая дама в черном и плачет. Она никого ни о чем не спрашивает, люди удивленно смотрят на нее, справляются, кого ей нужно, однако она ничего не отвечает.


   К половине первого газета уже поступает в продажу, кое-кто из прохожих, купив выпуск, читает прямо тут же, на улице, и, пробежав глазами сообщение на пятой странице, машинально поднимает взгляд на уличные часы: операция еще не кончена, о результате будет сообщено в послеобеденном выпуске. Итак, ждать еще несколько часов… А что еще у нас будет в послеобеденном выпуске? Ах да, соревнования по плаванию в Вене. (Не забывайте, что Будапешт – город спортивных болельщиков.)

   На променаде вдоль набережной Дуная оживленное движение. «Эй, мальчик, дай-ка и мне газету!» Ну, друзья мои, какова нынче служба связи, он еще лежит на операционном столе в Стокгольме, а я в Будапеште все про него знаю. Послушайте, что это за штука такая – «физиологический раствор»?

   Над Цитаделью лениво плывут облака, крутые дуги моста Эржебет молча любуются собою в дунайских водах.


   Некий господин в трамвае укоризненно качает головой. Простите, побеспокою вас, я вот тут прочел в газете, супруга писателя дает интервью… не понимаю, как это можно, муж, понимаете ли, от смерти на волосок, а ей и горя мало… Приведись такое моей жене…

   Кое-кто из фотографов выставляет в витрине мои портреты. В заведении на площади Вёрёшмарти к рекламному столбу прислонена огромная фотография. Пишта С, случайно оказавшийся там в это время, задумчиво изучает мои черты: видимо, это, недавний его снимок, какая странная, однако, у него тут улыбка – подобострастная, чуть ли не извиняющаяся, должно быть, к тому времени опухоль уже дала о себе знать. Чем-то он напоминает Будду.

   Элегантный господин медленно бредет по Большому кольцу, идти ему трудно – астма замучила… Его работа о Сечени на днях снискала ему шумный успех. Но сейчас Миклош забыл и думать об этом. Тихонько улыбаясь, он вспоминает, как мы с ним любили разыгрывать друг друга, перебирает в уме наиболее остроумные мои шутки. Хоть бы удалось ему выбраться из этой передряги, думает он и собирается встретить меня такими словами, если я вернусь. Миклош действительно встречает меня такими словами. (Я не успел выздороветь, как его не стало.)

   Деже и Золтана преследует та же мысль: что мы скажем друг другу при встрече. Как им хотелось бы очутиться рядом, утешить меня: не бойся, дурачина, вот увидишь, все благополучно обойдется. Давай-ка лучше потолкуем о чем-нибудь другом… Очень хороша вещь, где ты описываешь смерть собаки… А знаешь, иной раз нелишне дать людям повод оплакать нас и проявить свою любовь в чистом виде… когда ее не омрачает тот факт, что мы живы.

   (С тех пор не стало в живых ни Деже, ни Золтана.)

   В. слегка бледнеет, слыша, как мое имя не сходит у людей с языка. Это его звездный час, с завистью бормочет он сквозь зубы.


   Секретаря моего, Денеша, останавливают на каждом шагу. Как дела, что нового, каковы последние сведения? С. проявляет особую теплоту и сердечность, чтобы узнать все подробности, велит проводить себя по улице. Кто-то обращается к Денешу с вопросом, нет ли у него моих рукописей.

   Примерно к часу дня в моем излюбленном кафе начинают собираться на чашку кофе завсегдатаи. Кое-кто из приятелей и знакомых усаживается и за мой осиротелый столик. Официант Тибор, стоя неподалеку, прислушивается. Разговор идет обо мне, вспыхивает оживленный спор на медицинские темы. Хоть убейте, друзья мои, но я так и не усвоил толком, что значит «тумор». Ну конечно, слово знакомое, но что оно означает в данном случае? Вот чудак человек, при чем тут «данный случай»? Это собирательное название, означает опухоль вообще. Ясно, теперь, значит, придется называть его не юмористом, а «тумористом». Остроумно, хотя и не ново, в Вене еще раньше кто-то до этого додумался.

   Милая дама-гид приглашает иностранцев выйти из автобуса. – Леди и джентльмены, мы находимся у бельведера Эржебет. Прошу обратить внимание вон на ту вершину – это гора Янош, самая высокая точка Будапешта. Какая чудесная панорама, не правда ли? Говорят, что не хуже, чем вид с Эйфелевой башни или кампанилы. Желаете подняться на смотровую вышку? Ах, миссис – шведка? Никогда бы не подумала, у вас такой прекрасный немецкий! Мне приходилось бывать в Швеции, а сейчас там находится один наш добрый друг, известный венгерский писатель, ему делают очень тяжелую операцию… фамилия профессора из головы выскочила… Оли… Олив… да-да, Оливекрона! Значит, вам знакомо это имя?… В самом деле? Он настолько знаменит? Ну, тогда я спокойна за нашего друга.

   В морге на улице Светенаи в цинковых лотках покоятся мертвецы. Лицо у кого бесстрастное, у кого удивленное. Какое-никакое, а все-таки выражение. Выражение, лишенное смысла, поскольку никакого смысла за ним не кроется. Служитель, пристроившись на пороге, ест сало. Кто-то поблизости читает вслух газету, доходит до репортажа об операции. Служитель аккуратно отрезает ломтик сала.

   – Кто он будет-то, этот человек? – справляется он без особого интереса.


   В типографии набирают послеобеденный выпуск. Вверху газетного листа крупным шрифтом сенсационное сообщение: «Итальянцы захватили Аддис-Абебу».

Хризантемы

   Сколько еще осталось до конца? Мое напряженное внимание начинает ослабевать, к тому, же я все равно бессилен разобраться в нагромождении звуков, постичь смысл чужих действий, единственное, что я еще способен уловить, – это неимоверная быстрота, с какою проделывается каждая отдельная процедура, с дьявольским проворством взрезают скальпели, кромсают ножи, щелкают зажимы. Но процедурам этим несть числа, а у меня почти нет сил дождаться конца. Иногда наступает внезапная тишина, длящаяся чуть ли не минуты, и заставляет меня очнуться, хоть я и чувствую, что это не конец, поскольку люди вокруг меня замирают неподвижно. Это очень похоже на кульминационную сцену в цирке, когда акробат готовится выполнить опаснейший свой трюк и даже оркестр смолкает, дабы не помешать ему. Я пытаюсь вычислить происходящее. Вероятно, профессор, обнаружив наконец опухоль, напряженно раздумывает, с какого бока за нее взяться. И можно ли вообще ее удалить, или же она настолько глубоко ушла внутрь, что у хирурга не хватает мужества коснуться ее? А может, Оливекрона уже давно трудится над нею, бережно, осторожно вырезает, вычищает ее по краям, как красноватый тонкокожий апельсин? Меня вновь пронзает страх: почему я не слышу ни слова, ни звука (прежде так раздражавших меня), уж не… не перерезан ли у меня… аку… акас… фу-ты, как его… а-кус-ти-чес-кий, слуховой нерв? Не-ет, зачем же сразу предполагать плохое, наверное, профессор рассердился на меня за то, что я не отвечал на его вопросы, вот больше и не обращается ко мне. Я силюсь выговорить хотя бы слово, но тотчас оставляю свои попытки – видно, слишком устал для этого. И вдруг вроде бы слышу собственный голос – тихий, стонущий, или мне просто почудилось? Я вынужден напрячь все свое внимание, чтобы хоть самому понять, если уж никто другой меня не слышит. Вместе со стоном вырывается какое-то слово, я поражен, когда мне наконец удается его разобрать: ведь я вовсе не собирался говорить его.

   «Ремни… ремни…» – жалобно стеная, упорно твержу я.

   Ощущение боли начисто пропало, но это отнюдь не успокаивает меня, более того, кажется тревожным признаком. Я угадываю в этом молчаливую и все более неотвратимую угрозу, приготовление к самому страшному, тот бесконечно долгий момент, когда палач прилаживает испанский сапог, прежде чем натянуть его. Ведь даже предположить немыслимо, чтобы у человека ковырялись в мозгу, а ему даже не было больно, эта нелепость может означать лишь одно… Вспомнить только: ведь еще совсем недавно возбуждение крошечного нервного волокна в той коробке, которая сейчас вскрыта, вызывало такую безумную боль, что самому хотелось размозжить себе голову. Кто из нас не знает, какую роль играет мозг для человека: достаточно проломить череп или просто сильно ударить по нему, повредив мозг, и тебе крышка… А тут… столько времени… копошатся в самой глубине, тычут туда ножами, ножницами, пинцетами… и хоть бы хны? Может, все-таки не стоило это делать?… Предупредить их, что ли, пока не поздно?… Какой он ни есть превеликий ученый, а вдруг позабыл, что… достаточно просто проткнуть голову… Может, надо бы заорать, как будто мне больно?… А как орать, если не болит? Я решил, что не стану сдерживаться и заору, если мне станет больно, – не потому, что страшно или невтерпеж, я, скорей, даже обрадовался бы, выйдя из этого бесчувствия, – а лишь бы предупредить, предостеречь их, что я пока еще жив, но им самое время кончить. Слишком уж затянулось это плавное размешивание, взбивание густой массы, наполняющей мою черепную коробку… хотя следует признать, что размешивают и взбивают все проворнее, ловчее. Да, в ловкости и сноровке им не откажешь… Умелый повар лихо замешивает на доске тесто, пальцы его мелькают с молниеносной быстротою, и вот уже горка муки на доске обретает форму, неуловимым движением он проделывает вверху небольшое углубление, а другой рукою тем временем разбивает яйцо и выливает туда его содержимое, на мгновение желток крышечкой накрывает мучную горку и тотчас же тонет в ней под проворными пальцами повара, разминающего, размешивающего густую массу… Загляденье!


   Ох… только бы не уснуть… иначе мне конец.


   Как ни напрягай я память, я не в силах определить, к какому времени отнести явившуюся моему воображению туманную картину. Одно ясно: возникла она вслед за моей отчаянной борьбой со сном, но случилось ли это сразу же, еще в момент операции, или несколькими днями позднее, в лихорадочном забытьи, – не знаю. Возможно, что временной сбой (о нем я расскажу ниже) начался именно тогда, заранее уступив черед более поздней картине, которая затем, переместившись во времени, вклинилась сюда. Но факт остается фактом: сколько бы ни прокручивал я (находясь почти в трансе, как бы служа самому себе медиумом) запрятанную средь гирусов и ганглиев мозга, и с тщательным упорством проявленную пленку воспоминаний, картина эта неизменно возникает в этом месте. Так что я и попытаюсь зафиксировать ее здесь. Смысл видения, очевидно, заключается в том, что я проецирую себя в операционный зал. Большую лампу под потолком погасили, чтобы освещение падало равномерно.

   Оливекрона (а может, и я сам) с обручем на лбу наклоняется вперед, досадливо оттолкнув коленом полу халата, зацепившуюся за высокий, круглый табурет. Прикрепленная на лбу лампочка освещает вскрытую черепную поверхность. Желтоватая жидкость уже откачана, мозжечковые доли опали и резко отделены, и стала хорошо видна внутренняя часть вскрытого пузыря. Кровеносные сосуды вдоль линии разреза перехвачены, прижжены раскаленным электрическим скальпелем.

   Сейчас можно разглядеть и кровяную опухоль. Внутри пузыря, чуть сбоку примостился здоровенный, красный наплыв – вместе с пузырем размером с маленький кочан цветной капусты. Поверхность опухоли извилистая, бугристая. Бугорки и извилины образуют рельефный узор наподобие большой камеи, выпуклый рисунок которой ^ысечен из ее собственного материала. На рисунке мягкими, размытыми контурами изображен портрет женщины по пояс, она крепко прижимает к лицу пухлого младенца. Голова женщины покрыта кружевным покрывалом на итальянский манер, бамбино, ухватившийся за шею матери, повернут в профиль.

   Прямо жаль губить такую красоту, однако Оливекрона осторожно, но безжалостно принимается выжигать по краям камею, резко обозначившуюся на фоне желтоватой ткани. Рельеф бледнеет, опадает, размывается, а середина вся съежилась, спеклась. Теперь необходимо выбрать, вычерпать это месиво. Острый, плоский нож с лампочкой на конце грациозно, плавно и точно огибает выжженную опухоль, нигде не задевая мозга. Оливекрона работает, прикусив нижнюю губу. В бытность свою школьником, когда на уроках картографии или произвольного рисунка надо было раскрасить в зеленый или красный цвет четко обведенную тушью поверхность, он с таким же вниманием следил, чтобы краска не заехала через край, и испытывал тайное удовлетворение, когда ему это удавалось. Сейчас работа продвигается легко, поскольку все инородное тело отделилось и находится у него в руке. Подобно резиновому шарику, который свободно плавает в другом, большем по размеру и наполненном каким-то щелочным раствором, колышется и кружит в едкой жидкости плотный катыш. Сбоку у него – здоровенный кусок железа. Бог весть как он угодил туда, наверное, внешняя оболочка оказалась пробита, когда машина мчалась во весь опор по сумасшедшим дорогам, вверх-вниз по горам, пыхтя и захлебываясь от бешеной гонки, а может залетел шрапнельный осколок – втихомолку, исподтишка, так что мы даже не заметили, ведь официально территория не обстреливалась. да и вообще в мирных жителей стрелять не положено.

   Нет, тут дело в другом.


   Все эти маги, разряженные в белые костюмы и белые маски – лишь статисты в разыгрываемой ими классической мистерии Оли векрона не разыгрывает комедию. Облаченный в рабочий халат о сидит в центре, перед щитом, сплошь испещренным отверстиям и банановыми штепселями, и знай себе включает и выключает соединяет и разъединяет. Он безукоризненно ориентируется в этом сложнейшем гордиевом узле тончайших проводов, знает, кого и с кем надлежит соединить. На голове у него надеты наушники, он невозмутимо прислушивается к хаотической, распаляющейся все жарче" ожесточенной перепалке чужих голосов. Прислушивается лишь для того, чтобы обеспечить говорящим бесперебойную связь, содержание разговоров его не интересует. И он абсолютно прав. Содержание их поистине ужасно. Каких только споров и ссор здесь не наслушаешься, невидимые собеседники требуют и умоляют, просят друг друга и угрожают один другому наперебой, каждому хочется опередить Другого, каждому его забота кажется самой важной и неотложной – какой-то отвратительный бедлам! Но вот сквозь дикую какофонию, пробившись из дальнего далека, подключается центр какой-то чужой страны. С величественным пренебрежением заграничный центр просит соединить с самим директором, чиновники рангом ниже в расчет не принимаются, тон разговора столь требовательный и уверенный будто в той стране тишина и абсолютный порядок. А между тем отдаленно доносится и какой-то побочный, недовольный шум. Оливекрона соединяет и разъединяет, соединяет и разъединяет. Однако линия внешней связи не унимается, требования звучат все резче, все грубее: в чем дело, не слышите, что вам говорят? Я требую ответа! Выкладывайте без обиняков – да или нет? Голоса на конце провода пытаются утихомирить буяна: извольте обождать, извольте обождать, сперва со своими делами надо управиться. Нет, в первую очередь займитесь моим делом, оно в тысячу раз важнее ваших пустяковых делишек, и не увиливайте от ответа, я должен знать во что бы то ни стало, прекратите отговорки, отвечайте прямо – да или нет, – иначе я кладу трубку. Помилуйте, все не так просто, как вам кажется, и решение вопроса упирается… позвольте хотя бы закончить фразу… алло, алло! Алло… о-ох!..

   Представитель заграничного центра неистовствует, кричит, захлебываясь от ярости, со всех сторон раздается хохот, возгласы, ну и скандал, вот так потеха, тихо, помолчите, дайте послушать! Оливекрона не смеется и не выказывает признаков гнева: все его внимание сосредоточено на проводах, он видит, что тоненькой проволочке не выдержать этого крика, в сети образовалось перенапряжение, стальная ниточка постепенно накаляется, затем тонкая серая обмотка вспыхивает ярким пламенем. Короткое замыкание! Оливекрона резко дергает какую-то рукоятку, выключает всю систему, и вмиг наступает смертельная тишина, как будто перерезана магистраль. В этой тишине проворно принимаются за работу его пальцы фокусника. Он ощупывает перегоревший провод, на изоляционной обмотке которого комками запеклась окалина, тонким ножом аккуратно удаляет ее, зачищает оголенную проволоку.


   Я судорожно пытаюсь ухватиться своими короткими, неподатливыми пальцами. Оливекрона мягко отводит их – осторожно, пока еще нельзя прикасаться. Да, господин профессор, я знаю, но ведь иначе я непременно свалюсь в темную пропасть, у меня нет опоры под ногами. Терпение, терпение, вы должны еще продержаться. Да, господин профессор… но мне трудно… очень трудно… Тише, тише, помолчите, и все будет в порядке. Вам и прежде следовало бы вести себя потише. Как это понять? Он наклоняется к самому моему уху. Голос понижает до шепота, чтобы никому, кроме нас двоих, не было слышно. Вы ведь видели, какая катастрофа произошла с проводом? Так знайте, что все это от крика. Волнения, ярость, крики – все это не на пользу. Неужели вы не чувствовали, что в такие моменты у вас голова словно раскалывается? Вам следовало бы знать, что при этом ток крови расширяет тонкие кровеносные сосудики, в одном из них образовалась закупорка – она-то и послужила первопричиной всего зла. Да, да… понимаю… но и вы, господин профессор, войдите в мое положение… каково было мириться… каково было сносить», несправедливость… грубый, неприкрытый эгоизм… Помнится, в детстве… бывало, обвинят ни за что ни про что… и даже оправданий моих не выслушают… запрут на ключ… я и давай вне себя колотить руками-ногами… разве можно было терпеть?… Не только можно, но и нужно. Понятно… все понятно… значит… Значит, терпеть молча, лежать спокойно, расслабившись… главное, расслабиться. Ясно? Ясно, господин профессор… сейчас же последую вашему совету… Ну как, убедились, что я был прав?


   Совершенно точно помню, что я трижды слышал один и тот же вопрос. С этого момента, судя по всему, и пропал мой страх, а вместе со страхом и сопротивление. Разумеется, мне очень трудно определить сейчас, находился ли я тогда еще в сознании. Но, по всей вероятности, перестал опасаться беспамятства. И не задавался тревожным вопросом, долго ли еще это продлится. Мною овладело приятное сковывающее безразличие.

   Впрочем, нет, не безразличие. Конечно, было бы преувеличением назвать мое состояние блаженным, но я вроде бы свыкся, сжился с ним и не стремился из него вырваться.


   Ну, и последнее, что я помню, – пережитые мною изумление, а затем испуг. Я чувствовал себя так, словно никаких особых, собственных забот у меня больше нет, и теперь надобно присматриваться, прислушиваться ко всем сигналам внешнего мира, – что я и делал. Однако наблюдения свои мне пришлось оставить, поскольку я вступил в спор с самим собою. Полно выдумывать! Какие там выдумки! Не может этого быть, откуда здесь взяться хризантемам? А я говорю – хризантемы, два больших белых цветка. Вот они, у меня перед носом, не вата, не марля, а хризантемы. Осторожно помаргивая, я кошу глазом в сторону, как прежде, когда разглядывал краешек докторского халата, и вот вам, пожалуйста, явственно различаю цветочные шапки, напоминающие метелки из перьев. Но как они сюда попали? Все же необычный предмет для операционной, к тому же в холодной северной стране. Спокойно, спокойно, сейчас разберемся. Ага, сообразил! Наверняка проверка реакции, вроде измерения кровяного давления или этих насильственных вопросов. Хотят проверить, не утратил ли я обоняния, вот и сунули их мне под нос. Да но ведь хризантемы не пахнут.

   И тут я цепенею от страха.

   Господи, да никак я лежу в гробу?

   Нет, нет! Прозрение наступает сразу же. Подобно тому, как среди ночи человеку наконец удается восстановить на привычном месте кровать, которая в воображении показалась ему перевернутой, или как опрокинутый на спину жук, отчаянно барахтаясь, пытается опять встать на лапки, я осознаю, что лежу лицом вверх, а не вниз.


   Я лежал у себя в палате, на. своей койке, распростертый навзничь; Из узенькой вазы на тумбочке выглядывали стройные талии двух хризантем. Было часов пять вечера. Последний час операции я провел без сознания. Когда с меня, бесчувственного, сняли ремни, руки-ноги мои безжизненно повисли.

Пространство и время

   Что касается послеоперационных дней, то я вынужден пополнить свои воспоминания информацией, полученной от окружающих. Я, хотя и неохотно, прибегаю все же к этой вынужденной мере, понимая, что моя способность ориентироваться в пространстве и времени была нарушена.

   Сам я этого не помню, но по единодушному свидетельству очевидцев, придя в себя, я начал проявлять неприятное беспокойство. Первым делом перевернулся на спину, затем, явно раздраженный неудобным положением головы, попытался рывком сесть: должно быть, гигантский тюрбан из бинтов, обмотавших мою голову, показался мне чересчур высокой подушкой, и я хотел намекнуть сиделкам, чтобы ее из-под меня вытащили.

   Тут, конечно, все перепугались и бросились уговаривать меня немедленно лечь. Такая реакция окружающих очень меня расстроила и вызвала во мне возмущенный протест. Наверное, мне показалось обидным, что они сомневаются в здравости моих суждений. Поначалу (в полной уверенности, будто говорю толково и связно) я пытался объяснить им, что сидячая поза не только не вредна, а напротив, очень даже полезна с точки «рения статики, поскольку удерживает в равновесии все каналы человеческого организма. Видя, что мои научные доводы не вызывают должного уважения, я тотчас прибег к защите, предоставленной мне правом принадлежности к сильному полу. Установив, что меня окружают сплошь женщины, включая мою дражайшую половину, я пустился в характеристические изыскания, суть которых составляло мое твердо сложившееся убеждение относительно неполноценности женского ума. Слов я не выбирал, поскольку здорово обозлился. Ничего-то они, бабы, не смысля«, зато везде лезут вперед. Смешать теорию с практикой – это им пара пустяков, где уж там уразуметь, что наука – это на девяносто процентов теория, а что касается практических действий, то тут без рассудка не обойдешься, – рассудка трезвого, гибкого, способного чутко реагировать на любые жизненные ситуации и подлаживаться под них. Жена, в отчаянии пытаясь удержать меня, имела неосторожность сослаться на сестру Черстин, которая в соответствии с полученным свыше приказом велела мне лежать, и тем самым окончательно рее испортила: уж кому другому, а ей-то следовало бы знать, что я могу снести многое, но только не ссылку на авторитеты. Я тут же заявил, что все бабы – дуры, хотя и строят из себя бог весть кого, абсолютно ни в чем не разбираются, зато мастерицы козырнуть чужой премудростью, нахватаются от мужчин умных слов и знай себе твердят как попугаи, что им ни внуши, все принимают за чистую монету, а послушать их – все-то они лучше знают, все-то они лучше умеют. Тут упоминали сестру Черстин… До сих пор я молчал, а теперь пусть будет известно, что она такая же глупая гусыня, как и все остальные, мои учтивость и доверие были адресованы отнюдь не уму ее, а доброму, кроткому характеру. Да-да, повторяю, глупая гусыня! И я не постеснялся обнародовать свое мнение на нескольких языках, чтобы она и сама его услышала, если находится здесь, в палате.

   Посчитав их минутную шоковую растерянность за признак своей несомненной победы, я решил тотчас воспользоваться ею и принять командование на себя. Выпрямив спину, я уселся в постели и, прибегая к коварным угрозам, начал выставлять требования. Заметив, что в наибольший ужас противниц повергают мои попытки шевелить головой, я бросил этот козырь на чашу весов подобно мечу Вара.[49] При малейшем сопротивлении или возражении с их стороны я принимался раскачивать из стороны в сторону едва удерживаемый шеей громоздкий водолазный колпак, точно я и впрямь водолаз, погруженный по самый подбородок в воду и готовый тотчас нырнуть на морское дно вкупе со всеми извлеченными оттуда сокровищами. Нырнуть и исчезнуть навек, если не будут выполнены его условия.

   Вопреки всей своей недоверчивости я вынужден признать, что условия эти никак не сопоставимы с вышеуказанным логическим ходом мысли. Супруга моя клянется, что я требовал абрикосовой палинки, причем весьма решительно, и после того, как мне не стали перечить и пообещали дать, я вошел в раж и заявил, что желаю играть в теннис; это тем более удивительно, что в теннис я сроду не играл и не испытывал в этом ни малейшей потребности. Остается предположить, что таким способом я подсознательно намеревался выразить свои благодарность и почтение королю сей страны, который, несмотря на свой преклонный возраст великолепно играет в теннис, а я несколькими днями раньше прослышал, что он выиграл международное первенство.


   После этой сцены, видимо, в наказание за недостаточную объективность, я схлопотал снотворное, в результате моя задиристо-воинственная спесь явно пошла на убыль. Придя в себя, я неимоверно обрадовался, что за окном светло, и принялся на свой страх и риск производить отсчет времени. Основой отсчета по всей вероятности я избрал чисто импрессивный метод первобытных людей, пока еще не додумавшихся до изобретения часов, то есть учитывал лишь чередование темноты и света. Отсюда и начался в моем сознании сбой послуживший причиной ожесточенных стычек с окружающими. Я привык во всем полагаться лишь на самого себя, однако поскольку календарь давно утратил для меня всяческий интерес, такая слепая уверенность в себе впервые в жизни подвела меня. Повторяю, я очень обрадовался, что на дворе день, и мне даже в голову не пришло усомниться в том, что день этот следующий, то бишь наступило утро, и оттого в комнате светло. Ночь я наверняка проспал беспробудным сном, и теперь только и остается, что преспокойно дождаться наступления следующей. Отсутствие обеда и ужина также не вызвало у меня недоумения, аппетит пропал начисто, и я решил, что врачам это известно, потому ко мне и не пристают с едою, равно как и с умыванием и перестилкой постельного белья. Сестры, сиделки входили и выходили, никто не донимал меня расспросами, а если все-таки о чем-то и спрашивали, я ворчливо огрызался, чтобы не приставали. Сырья для работы мыслительного аппарата накопилось предостаточно, хотя подозреваю, что в действительности я ничем другим не занимался, кроме как отсчитывал время, на манер арестанта или человека, который уснул с настойчивой мыслью, что ему необходимо встать ровно в половине восьмого утра. Поэтому я не нашел ничего странного в том, что опять наступила темнота и мне опять захотелось спать. Скудость впечатлений дня я приписывал своей усталости и удовлетворенно подумал, что утомление опять позволит мне забыться покойным сном. Гулкий, раскатистый бой башенных часов не раз доносился до моего слуха, но я почему-то не стал считать удары и даже не удивился, что число их не увеличивается и не уменьшается. Один раз я увидел и Оливекрону, узнав его по очертаниям фигуры в белом халате; он стоял в дверях, не подошел ко мне поближе, а лишь ободряюще и удовлетворенно кивнул издалека.

   Свет и тьма сменили друг друга двенадцать раз, и я с растущим апломбом продолжал отсчитывать эти смены в надежде сделать последующие выводы; меня ничуть не смущало, что промежутки между ними равномерные, не настораживало, что в палату входят и выходят одни и те же люди, задают те же самые вопросы, а я в ответ бурчу ту же самую фразу, что в настроении моем не наступает каких-либо существенных перемен. Да и Оливекрона всякий раз появляется при одних и тех же обстоятельствах: остановившись в дверях, не делает попытки приблизиться, лишь ободряюще и удовлетворенно кивает головой и исчезает.

   Явление это – специфический обратный случай déjà та (то есть «воспоминания о настоящем», по определению Бергсона); в сознании моем происходило не смешение, слияние воедино двух или нескольких картин (воспоминаний и впечатлений), а обратный процесс: однократное, разовое впечатление я разложил на двенадцать одинаковых повторений. Каждое свое короткое забытье и столь же мгновенное пробуждение я исправно относил за счет смены суток.

   Но когда я в последний раз очнулся от забытья, на улице и в самом деле смеркалось. Жена делала какие-то записи у придвинутого к окну стола.

   – Когда мне снимут повязку? – поинтересовался я без какого бы то ни было намерения затевать перепалку.

   – Ой, а вы, оказывается, не спите? Болит что-нибудь?

   – Ничего у меня не болит. Когда же снимут повязку?

   Она рассмеялась.

   – Слишком рано вы об этом заговорили. Когда надо, тогда и снимут. Или вы имеете в виду перевязку? Перевязку вам делать не будут, просто снимут эти бинты раз и навсегда.

   – Только завтра?

   Она опять засмеялась.

   – Какое там «завтра»! Дней через восемь-десять.

   Я начал вскипать – медленно, но верно.

   – Три недели держать повязку, не меняя? Ничего себе сроки! А может, вы неправильно поняли?

   – Причем здесь три недели?

   – Вы же сами сказали: дней через восемь-десять.

   – Ну да!

   – Плюс двенадцать, вот вам и три недели.

   – Какие еще двенадцать?

   – Какие, какие! Разве операция была не двенадцать дней назад?

   На сей раз в смехе ее звучали нервические нотки.

   – Полно дурачиться!

   – Так когда же меня прооперировали?

   – Сегодня утром.

   Не отвечая на слова, я повернулся на бок, спиной к жене. Меня охватило чувство глубокой, безысходной горечи. Что это за очередная уловка? Лишь профессиональное зазнайство способно подтолкнуть к изобретению столь изощренной пытки: «из высших соображений врачебной этики» внушить больному, будто бы он переоценил время, и все это с единственной целью приучить его к покорному выжиданию – такое свойство, мол, пригодится в дальнейшем. Пользуясь тем, что у меня поврежден мозг, воображают, будто я поверю в любую чушь.

   Я не отвечаю на вопросы – вроде бы отдыхаю.

   Супруга, пытаясь развлечь меня, похвасталась опубликованным в шведской газете подробным интервью, которое взяла у нас на днях одна молодая журналистка. Публикация сопровождалась и фотографией нас обоих. О жене было написано в отдельности, интервьюер в хвалебных тонах отозвался о ней как о враче и как о «незаурядной личности». Я упорно отмалчиваюсь. Еще бы ей не радоваться, ее интересует лишь то, что касается ее лично, но ведь для меня это давно не новость., А я – жалкий, одураченный пациент, никого не волнует, знаю ли я о себе правду или нет, и кстати, что это за правда, если она не служит нашим жизненным интересам? Женщин правда вообще не волнует, поскольку они всегда чувствуют себя правыми. На миг возникает передо мною хмурый взгляд Стриндберга, его сердито торчащий вихор – да, ты все предсказал правильно, наставник моих юных лет! Не случайно совершил я паломничество в эти края, чтобы позволить тебе заглянуть в мою раскрытую настежь голову, как я посредством твоих книг постиг глубины твоего разума!

   Я делаю вид, будто сплю, а сам жду не дождусь, когда жена уйдет из палаты. Тотчас же переворачиваясь на спину, я тянусь к звонку.

   Входит сама Черстин.

   – Вам нельзя перенапрягаться…

   – Хорошо, хорошо, фрекен Черстин… Закройте, пожалуйста, дверь и подойдите поближе. А теперь скажите мне без утайки: когда меня прооперировали?

   – В смысле – когда начали операцию? В восемь утра.

   – Знаю, что в восемь утра. Но в какой день?

   – Сегодня, в какой же еще!

   – Ах, вот оно что… благодарю… И какой сегодня, по-вашему, день?

   – Понедельник.

   – Я-ясно… Благодарю, больше мне ничего не требуется.

   – Давайте поправлю подушку.

   – Не надо, и так хорошо.

   – И все же позвольте…

   Черстин утверждает, будто бы я какое-то время молча сносил ее хлопоты, но затем, когда она бережно подвинула мою голову, я, словно хищник из засады, с молниеносной быстротой высунул руку из-под одеяла и хлопнул ее по руке. Она решила, что, вероятно, причинила мне боль, и поспешно удалилась.

   Я этого не помню, однако абсолютно уверен, что боли она мне не причинила. Задыхаясь от гнева, я ругался почем зря.

   Перехитрили, обвели меня вокруг пальца. Я себе отсчитывал дни, как положено, и мне даже в голову не приходило, что есть люди, которые ведут отсчет времени по своему усмотрению! И конечно, им наплевать на те факты, которые я регистрирую с таким трудом. Им по какой-то причине (врачебные интересы! профессиональное пренебрежение к больному!) выгодно держать меня в неведении, вот вся шайка и спелась, да как ладно! Ничего не поделаешь, я у них в руках, и они способны перевернуть весь грегорианский календарь, если им вздумается. Мои мечты, надежды – все пошло прахом, двенадцати дней рождения заново как не бывало. Оглушенный ударом дубинки, я валяюсь у порога кабака, откуда меня вышвырнули, а подгулявшие весельчаки потешаются, хохочут надо мною. Сегодня, видите ли, вчерашний день, а завтра у них будет вчера.


   Оливекроне я не стал задавать вопрос напрямую, а решил подъехать издалека.

   – Благодарю, господин профессор, я чувствую себя хорошо. Простите, господин профессор, можно вас на минутку?… Не знаю, удастся ли мне достаточно ясно выразить свою мысль… вам ведь наверняка известно учение Канта о формах восприятия нами пространства и времени… Я-то сам не слишком разбираюсь в этом вопросе… просто у меня возникла одна мысль… Скажите, господин профессор, вы как врач считаете, что наше ощущение времени – есть некое априорное свойство или же категория постериорная…

   Он похлопывает меня по руке.

   – Ну, я смотрю, вы окончательно оправились.

   И поспешно выходит из палаты.

Пес, рассеченный пополам, бежит к Треллеборгу

   После изложенных мною событий прошло двое реальных суток, но они почти не сохранились у меня в памяти. Мне попались под руку заметки жены: она исписала несколько листков, фиксируя тот бред, какой я тогда нес. Приводить их читателю нет никакого смысла, они аналогичны описаниям шизофренических симптомов, которыми изобилуют истории болезни любой психоневрологической клиники: философские умствования, попытки щегольнуть «эрудицией», педантичные замечания по абсолютно пустяковым поводам. Сейчас когда я перечитываю эти листки, они производят на меня впечатление описи имущества, какую составляет потерпевший после взлома и ограбления собственной квартиры; любую всплывающую в памяти или подмеченную вовне деталь я подолгу вертел, проверяя, сыщутся ли подходящие к ней ассоциации: не пропал ли какой предмет из фарфорового сервиза, которым я так дорожил? Нес я, казалось бы, бессвязную чепуху, однако подсознание при этом тщательно обследовало содержимое бедной моей проломленной головы. «Необходимо отправить это письмо, оно очень важное, в уголке наклеена марка, без этого почтовое ведомство не примет, Черстин сдаст его на почту, хотя на женскую логику трудно положиться, женщины, пожалуй, только для того и пригодны, чтобы, как сказал один француз, фу-ты, совсем вылетело из головы его имя…» Я не раз подмечал, что, когда человек после потери сознания приходит в себя, внимание его бывает сосредоточено на каком-нибудь пустяке: скажем, не потерялся ли носовой платок или подобный ерундовый предмет. Не ждите от человека, побывавшего на пороге жизни и смерти, великих «прозрений», хотя эта наивная вера свойственна всем романтическим натурам и людям, отличающимся плохой наблюдательностью. Зато в заметках супруги я обнаружил немало остроумных шуток и парадоксов – мне явно хотелось блеснуть юмором.

   Любопытно, что двое суток начисто выпали у меня из памяти, но последующие три дня отмечены поразительно яркими видениями, хотя на сей раз я и не занимался специально отсчетом времени, да и находился без сознания, приходя в себя лишь на короткие моменты.

   У меня начался арахноидит (воспаление паутинной оболочки головного мозга), температура подскочила до сорока градусов, – но об этом я узнал впоследствии, когда опасность уже миновала.


   Я лежу все время в одном и том же положении: на правом боку, спиною к окну, лицом к двери и не свожу глаз с дверной ручки. Весь я сжался, свернулся клубком, словно человек, у которого болит живот. Голова, повернутая в профиль, покоится не на подушке. Подушку я отодвинул к стене, а голову пристроил на самом краешке постели, так что она наполовину свисает.

   Часами неподвижно лежу я в такой позе, лишь изредка моргая глазами, погруженный в раздумья. Никого не зову, ни на что не жалуюсь, ни о чем не прошу. Но все время напряженно чего-то жду. Когда кто-либо входит в палату, я не шелохнувшись продолжаю лежать, уставясь вниз, словно утратив всяческий интерес к происходящему. Однако едва лишь посетитель мой направляется к выходу, я заговариваю с ним – ровным голосом, чуть нараспев. Произношу я всякий раз одно и то же: хорошо сформулированное краткое заявление и вместе с тем запрос, – точь-в-точь официальное ходатайство или интерпелляция. Я помню каждое слово в нем, ведь я составлял его, стараясь, чтобы меня ясно поняли.

   – Позвольте вас на минутку. Выслушайте меня внимательно. Я знаю, что произошло осложнение. Я взрослый человек и хочу знать всю правду о своем состоянии. У меня семья, и я должен сделать определенные распоряжения. Прошу сказать без утайки, сколько дней мне осталось жить.

   Всякий раз я получаю ничего не значащие ответы и все же упрямо, как заученный урок, твержу свою роль, торопясь договорить, прежде чем человек выйдет из палаты. Оставшись один, я еще раз повторяю про себя последний вопрос и погружаюсь в молчание. Мрачно констатирую, что голова у меня совершенно одурманенная и тяжелая, горячая, словно огромное свинцовое ядро, – я стараюсь уравновесить ее на краешке постели, у меня такое ощущение, что подвинься я чуть вперед, и голова с громким стуком рухнет на пол. Она словно срослась воедино с повязкой и от этого кажется непомерно большой, тело мое в сравнении с ней – хилое и тощее. Я чувствую, что страшно исхудал.

   Однако это происходит со мною лишь в редкие минуты, когда возвращается сознание. Все остальные моменты бытия сливаются в сплошной, бесконечно долгий, мрачный сон. Стоит мне только уснуть и он начинается с того самого места, на котором был прерван.


   Койка и свисающая с нее голова, ручка двери и затверженный мною урок – лишь острова, выступающие из черного, глухо гудящего моря. У этого моря нет поверхности, лишь глубина, и все же оно беспредельно, бесконечно, безбрежно.

   В глубине этого беспредельного, глухого пространства изо всех сил бегу я. Мне уже не хватает дыхания, я не останавливаюсь ни на миг и все же как бы топчусь на одном месте – ровно посередине своего пути. Я не продвигаюсь ни на шаг ни вперед, ни назад. И высоко задрав голову, вою от этой нестерпимой муки.

   Я – коричневато-черный пес, большой и худющий, какой-то средней породы между легавой и датским догом, но целый и невредимый лишь с одного бока.

   По этой причине я и мчусь в ночи по направлению к Треллеборгу. Ведь в том городе поездом меня перерезало вдоль, и я, половина собаки, теперь несусь во весь опор вдоль железнодорожного полотна в лихорадочной попытке отыскать утерянную свою половину, пока не поздно, пока в этих жалких останках еще теплится жизнь.

   С холодным отчаянием я произвожу в уме подсчеты. Я точно знаю, что весь путь до этого места занял у меня девять с половиной часов. Если бежать в таком же темпе, то, пожалуй, за пятнадцать часов можно обернуться и обратно. Разумеется, необходимо учитывать, что я-то бегу лишь на двух лапах – передней и задней левой, однако тут есть и свои преимущества, ведь мне приходится нести лишь половину собственного веса. Кроме того, единственным уцелевшим левым глазом мне не разглядеть чудовищную рану вдоль всего правого бока, от ужаса я наверняка потерял бы сознание и не смог бы бежать дальше.

   Я бы и визжать не стал, знай мчался бы себе вперед, опустив полголовы, лишь бы только окружающий ландшафт не бежал вместе со мной! Но самое ужасное, что он бежит вместе со мною, а не в противоположном направлении, как из окна поезда, отмечая продвижение вперед. Выходит, если не поездом едешь, а добираешься на своих двоих, вступают в действие другие законы, – я никак не рассчитывал на это. Ночь коварно бежит бок о бок со мною, и мне остается одно: бежать быстрее, чтобы обогнать ее. Иногда мне вроде бы это удается, а если я вижу, что усилия мои напрасны, я принимаюсь скулить и визжать от страха.

   Ночь вокруг холодная и ясная. При путешествии сюда я хорошо разглядел окрестности и не теряю ориентировки, если на миг выпускаю рельсы из поля зрения. Но все же по возможности я стараюсь придерживаться двух темных полосок – бегу рядом с ними или между них и испуганно отскакиваю в сторону, лишь заслышав за спиной вроде бы шум приближающегося поезда: грохот незримого поезда. Но грохот, как правило, смолкает, и я опять держусь поближе к рельсам, мчусь дальше вперед. Шум поезда лишь послышался мне так же, как чудится и визг собаки… той самой, что отчаянно барахталась в воде между Сентэндре и островом, переплывая Дунай вслед за мною…

   Мне очень зябко. Небо безоблачное, я знаю, что луна взошла и светит у меня за спиной. Воя от страха, я задираю голову, и в этот момент мне почти удается увидеть луну – почти, но не совсем, потому что больно шею, когда оборачиваешься назад. Однако призрачный лунный свет заливает все окрест: поля, бескрайние хвойные леса, холмы, долины, красные домики, и меж деревьев нет-нет да и блеснет синяя озерная гладь. Хорошо бы отдохнуть, да нельзя, я должен добраться до Треллеборга, пока не поздно, пока еще теплится жизнь. Другое опасение также подстегивает меня: луна может зайти, вокруг наступит непроглядная тьма, и я лишусь своего единственного ориентира – полоски рельсов. Да, луна нужна мне до зарезу, этот слабый свет, которого как раз хватает, чтобы не сбиться с пути. Иногда меня пронзает страшная мысль: может, этот слабо мерцающий свет исходит вовсе не от луны, а от солнца, просто на мою долю выпала такая малость. Тем более надо стараться использовать его. Время от времени раздается какое-то уханье, и холодный страх сковывает тело: это Дочь Ветра из забытой сказки детства, шестилетним мальчонкой я изнывал от желания познакомиться с ней, но мне так и не удалось ни разу ее увидеть. Сейчас она ухает и хохочет где-то совсем рядом, но мне все равно не увидеть ее, не затеять с нею захватывающе дивную и страшную игру, которую я про себя задумал и о которой знаю я один.


   Из глубины вновь всплывает остров: открывается дверь, я свешиваю голову, моргаю, пытаясь разглядеть вошедшего. Это врач, – правда, не Оливекрона, но тоже знакомый, вот только имени его я не знаю. Он испытующе смотрит на меня, склоняется надо мной, чтобы лучше видеть, при этом тихо перешептывается с кем-то. Едва он поворачивается к двери, я машинально начинаю свою речь:

   – Я взрослый человек, мне известно, что произошло осложнение, и я хочу знать всю правду о своем состоянии.

   И так далее.

   Затем бегу дальше, вдоль рельсов, к Треллеборгу.


   Вдруг опять возникает остров, а вернее, оазис. Это случилось, должно быть, уже под конец моего долгого кошмара. Ручка двери напротив неподвижна, в палате никого нет. И все же я прихожу в сознание, чувствуя, что я не один. Где-то по соседству играют на рояле. Я и не знал, что в отделении есть рояль, очевидно, для развлечения больных: судя по всему, продырявленным головам музыка идет на пользу. Звуки рояля доносятся мягко, приглушенно, звучание струн заглушается стуком клавиш. Удивленно и недоверчиво я констатирую» что мрачный страх и раздражение вроде бы отпустили меня, голова ясная и легкая, а в душе неимоверная усталость, какая бывает, когда выполнишь трудную задачу. Смертельно измученный жаждой путник бредет по пескам Сахары, и в последний миг его почерневшие, потрескавшиеся губы вдруг ощущают живительную влагу, – с такой же жадностью впитывает мой слух мягкую, ласковую, успокоительную вибрацию струн.



   «Für Elise», «К Элизе» – багатель Бетховена. Стареющий гигант в знак преклонения перед Расцветающей Красою сочинил для десятилетней девчушки этот неуклюже простой и очаровательно целомудренный медвежий танец. Я впитываю в себя звуки, как новорожденный младенец – первый глоток воздуха, замирая от счастья и стыдясь его. Что это?… Что это? – растерянно шепчу я, – неужели… я останусь в живых? Бетховен умер, а я буду жить. Медленно, неуверенно текут слезы, они душат, они капают на простыню.


   Позднее приходят моя жена и Оливекрона. Хирург силой поднимает, усаживает меня, долго осматривает. На этот раз я молчу, как убитый, и вдруг замечаю, что он оживляется.

   – И долго это длится? – спрашивает он, выпрямляясь.

   Жена принимается что-то объяснять ему.

   – Хватит, – решительно заявляет профессор, – этому пора положить конец. Я сейчас вернусь и все сделаю сам.

   Оливекрона поворачивается и выходит. Жена принимается подбадривать меня, нечего, мол, волноваться, вся процедура – сущие пустяки. Я не понимаю, о чем она толкует, да мне и не интересно. Через несколько минут возвращается Оливекрона, вооруженный шприцем с огромной иглой.

   – Сделаю вам пункцию, – поясняет он, – Наклонитесь вперед, как можно ниже.

   Я, весь скрючившись, нагибаюсь вперед.

   – Сейчас мы увидим виртуозное действо, – слышу я льстивый голос жены. Должно быть, такой чрезмерной учтивостью она решила вознаградить профессора за то, что он снизошел до столь простого дела.

   Напрасно она вмешалась (хотя и из добрых побуждений) возможно, Оливекрона на миг растерялся. Словом, не повезло нам всем троим. В следующую секунду я взвыл, как шакал. Судя по всему', игла задела нервный узел, с Оливекроной такое наверняка случилось впервые. Длилось это кратчайший миг, но никогда в жизни своей я не испытывал такой невыносимой боли. И, кстати сказать, за все время болезни это был единственный случай, когда я позволил себе выразить свое недовольство вслух.

   Но вслед за этим я тотчас обретаю невозмутимость и деловито осведомляюсь, сколько жидкости выкачал он через позвоночный канал. Пока что полчашки, ответствует он тоже весьма предупредительным тоном, – но нацедится и еще.


   После этой процедуры я задремал и пережил завершающую часть своего кошмарного сновидения. Видимо, пока я бодрствовал рассеченной надвое собаке удалось-таки благополучно достичь Треллеборга. Занимался рассвет, и явственно можно было различить невысокие деревянные домики, здание вокзала и доки. Мне посчастливилось напасть на кровяные следы, и теперь я полз, принюхиваясь пока не добрался до берега моря. Следы вели к воде, я осторожно шел, придерживаясь их. В мелководье лежала другая моя половина, вынесенная сюда слабым прибоем. Останки почти полностью разложились. В смятении я принялся вылизывать их, затем ухватил изо всей мочи чтобы вытащить на берег, хотя и чувствовал, что движет мною исключительно милосердие, они не нужны мне более, я опять цел и невредим.


   Под конец дня я закапризничал: желаю сесть в постели и баста. Садиться пока нельзя, зато можно повернуться на спину, голову мне приподнимут повыше.

   – Температура невысокая – тридцать семь и шесть, – хвастливо сообщила Черстин.

   Я самодовольно кивнул: мол, само собою разумеется.

   – Через двадцать четыре часа после операции лучшего и желать не приходится, – сказал я.

   Ответом мне был счастливый смех.

   – Двадцать четыре часа? Завтра утром как раз сравняется неделя.

«Освободите его от пут»

   И вернулись дни поддающиеся опознанию и контролю, и у каждого из них свое число и название, состоят они из двадцати четырех часов и состыковываются один с другим вплотную, без перерыва, как с незапамятных времен – с сотворения мира или же с рискованной авантюры всемирного потопа, после чего радужными письменами было предначертано: «впредь во все дни земли сеяние и жатва, холод и зной, лето и зима, день и ночь не прекратятся». Да не перестанут сменять друг друга в будничном круговороте дней холод и тепло, страдание и радость, страх и надежда, вера и отчаяние!


   Каждый день приносит свои муки и свои блаженные радости. Например, сегодняшнее утро началось, как в сказке: за завтраком я установил, что пища вновь обрела вкус – прежний, знакомый, дивный вкус! – к тому же обогащенный разнообразием. Ведь это же тминный сыр, которого я сроду не пробовал, приправленная вареньем лососина тоже весьма недурна, равно как и прочие деликатесы smörgåsbord. Вкусы, вкусы – источники блаженства, вы вновь возвратились ко мне? Я благодарно радуюсь вам, как новорожденный младенец – первому глотку молока, теплой, пенящейся струйкой льющемуся в рот.

   Как обычно, за радостью следует расплата. Через час-другой, в порыве стыда и гнева, я уже вынашиваю планы самоубийства, когда клистир – процедура и без того унизительная, не дает результата. Сегодня же впервые в жизни я познакомился и с катетером; я не знал, куда деваться от стыда, как сука, принесшая девятерых щенят, в особенности раздражает меня неумолимо-холодное и бесстрастное женское обслуживание – нескончаемая череда белокурых головок и молочная белизна лиц, не знающих застенчивого румянца.

   Затем опять я мягчею, становлюсь более снисходительным, и когда в палату заходит Оливекрона, меня заливает волна горячей признательности, хочется сказать ему какие-то очень хорошие слова. Но на сей раз Оливекрона хмур и немногословен, говорит рассеянно и явно торопится уйти. И даже в его реплике, – весьма лестной по смыслу, – которую он бросает уже в дверях, я улавливаю нетерпение и укор.

   – Кто вы такой у себя на родине? – подозрительно спрашивает он. – Меня завалили письмами из Венгрии, дамы и господа поздравляют меня с тем, что я спас вам жизнь.

   Когда профессор уходит, я с улыбкой смотрю перед собою, припомнив стихотворение Гейне, и декламирую его вполголоса, как бы отвечая Оливекроне:


Ich bin ein… Dichter
Bekannt in… Land
Nennt man die besten Namen
So wird auch der meine genant.[50]

   После обеда мне становится ясно, отчего Оливекрона был не в настроении.

   К четырем часам, когда расходятся мои посетители: кое-кто из венгров, давно осевших тут, господин Лефлер, наш любезный посол, капитан Грундбёк – человек с авантюрной жилкой, и господин Трульсон, наш консул, – мы остаемся вдвоем с женой. Я вижу, что она явно встревожена, места себе не находит, только усядется, тотчас вскакивает, выходит из палаты, опять входит, слушает меня невнимательно.

   – В чем дело? – спрашиваю я после долгой паузы.

   Она колеблется, но наконец не выдерживает.

   – Викинг (мы только так называем между собой Оливекрону) не дает мне покоя. Вот уже третий раз напомнил, чтобы я вам сказала.

   Опять пауза.

   – Ну, что там такое?

   – Ума не приложу, к чему такая спешка. Ведь, может, еще…

   Я собираюсь с силами.

   – Итак?

   – Итак… ну в общем… как бы это сказать… он просил передать, что жизнь вашу он спас, но…

   – Но?

   – Но вернуть вам зрение не может.

   Этот внезапный взрыв отзывается в моей душе невероятным хаосом. Поначалу я совершенно бессилен в нем разобраться. Мысли скачут взад-вперед, спорят, борются меж собой – одна порывается страстно возопить, другая язвительно одергивает ее. Я чувствую, что мадам не спускает с меня встревоженного взгляда, значит, надо как-то высказаться.

   Я корчу небрежную гримасу.

   – Достаточно я за свою жизнь насмотрелся.

   К этим словам я ничего не прибавляю. Томительное молчание, мадам в растерянности. Она ожидала слез, проявлений отчаяния или, по крайней мере, страстных расспросов. Некоторые вопросы и впрямь сейчас самое время задать. На основании чего вынес Оливекрона этот безжалостный приговор? И как его истолковать – я до конца дней своих буду пребывать в теперешнем полумраке, или же процесс, предсказанный еще пештским глазником, завершится полной слепотой? Неужели операция все-таки запоздала – с точки зрения кровяных сгустков, скопившихся на глазном дне? Ведь был же разговор о том, что уже обозначились очаги атрофии – вероятно, этот процесс необратим? Атрофия, раз начавшись, должна завершить свое разрушительное дело?

   Но я не задаю никаких вопросов. Мадам тихонько поднимается с места, отходит к окну. Она не знает, что и думать. Счесть меня героем или круглым дураком?

   А между тем я не герой и не дурак.

   Сказать вам правду?


   Вам наверняка известна увлекательная и трогательная история Мишеля Строгова,[51] его путешествие от Москвы до Иркутска, а в особенности та запутаннейшая глава, где царского курьера захватывают в плен, и он не в состоянии смотреть, как на его глазах родную мать избивают плетьми. Предводитель татар обрекает его на ослепление, после пиршества в честь одержанной победы нашего героя привязывают к дереву, и раскаленный добела меч со свистом опускается у самых его глаз. Несчастная мать падает без чувств, но прежде чем она успевает испустить дух, ослепленный, с обгорелыми ресницами юноша подползает к ней и шепчет на ухо: «Матушка, смотри не проговорись, нам необходимо хранить тайну, чтобы добраться до Иркутска с царским повелением. Но от тебя я не скрою: я вижу! Им не удалось искалечить меня! Наверное, потому, что глаза мои наполнились слезами, когда я в последний раз взглянул на тебя». Еще до того, как мне вспомнилась эта легенда, нечто подобное, вероятно, произошло и со мной, а потому прискорбное сообщение меня не подкосило. Уже с самого утра какой-то неуемный, лукавый смешок так и распирает меня, подкрепленный дерзким, все усиливающимся подозрением; я не хочу ни с кем делиться им, пока оно не подтвердится. Даже в лице Черстин мне удалось подметить некоторые определенные черты, совершенно новые для меня. Вот и на Оливекрону я засмотрелся, не отвечая на его вопросы, потому как обнаружил наконец, что у него голубые глаза, неяркие, внимательные, добродушные.

   И тарелка, ложка, одеяло тоже проступают явственнее…

   Потому-то я и не дал воли страстям. Правда, возражать я тоже пока не решился, поскольку сам себе не верю еще до такой степени, чтобы опровергнуть утверждения строгой, всесильной науки.

   Однако крепнет во мне пренебрежительный протест против законного приговора; личное самолюбие, сознание собственной исключительности дает нам право на этот протест. Возможно, что по всем медицинским канонам я должен ослепнуть, однако диагносты забыли, что речь-то идет обо мне. А я только и ждал удобного случая.


   В пять часов мадам отбыла, оставив меня в обществе милой Анни, супруги одного нашего пештского приятеля. Анни – натура романтическая, витающая в мире изящных искусств, в мире прекрасного, такая компания для меня сейчас как нельзя кстати, просто удача, что именно в эти дни она оказалась в Стокгольме. Я заставил ее долго рассказывать мне о городе, о дивных садах и парках, о каналах, разноцветных парусах и ярких мостах, которые теперь я и сам увижу, а затем перехватил нить разговора. Со времен моего стихотворчества в голове отложилось немало сокровищ венгерской и немецкой поэзии, и я решил испытать свою память. Высоко подложив подушку, чуть ли не сидя, я несколько часов подряд читал Анни стихи, с притворной скромностью пожиная лавры подобно актеру, блещущему искусством великих сочинителей, которые вложили в его уста свои творения. Затем потешил ее целой серией анекдотических историй – иронически мягких и язвительно забористых, – дабы снискать успех и в качестве юмориста.

   Спал я хорошо, попросив лишь половинную дозу порошков, поскольку на следующее утро предполагалось снять повязку.

   Торжественный акт, при содействии Оливекроны и Шёквиста, состоялся в половине одиннадцатого. С закрытыми глазами, изнемогая от блаженства, прислушивался я к щелканью ножниц и треску марли, пока разрезали и разматывали гигантский клубок бинтов, и, освобождаясь от их тяжести, чуть ли не по граммам испытывал облегчение подобно всплывающему на поверхность водолазу, который чувствует, как уменьшается, толща воды у него над головою. Когда процедура была закончена, мне разрешили взглянуть на себя в ручное зеркальце. На мне была надета легкая полотняная шапочка, а глянув в зеркало, я с радостью обнаружил, что, вопреки моим предположениям, спереди чуприну мою даже не трогали, да и на затылке уже начали прорастать волосы. К тому же утром меня побрили, так что лицо было гладкое, но страшно исхудалое, дряблая кожа повисла складками. Собственная физиономия произвела на меня невероятно комическое впечатление: массивный нос торчит посреди исхудалого лица, рот, и без того крупный, растянут до ушей в застенчивой попытке улыбнуться – ни дать ни взять счастливая невеста в миртовом венке.

   Я умолял позволить мне сесть на краю постели и спустить ноги, однако разрешения не получил. В полдень забежал ко мне один венгерский журналист, находящийся в Стокгольме проездом; коллега, предварительно пропустивший несколько рюмочек шведского пунша, засыпал меня свежими пештскими сплетнями, его оживленно-приподнятое настроение передалось и мне. Когда Оливекрона заглянул ко мне на минуту, журналист встал перед ним в позу и на сногсшибательном немецком произнес благодарственную речь in Namen von Ungarn, то бишь от имени Венгрии. Оливекрона, смущенно извиняясь, покинул поле сражения. (Позднее он попытался деликатно выведать у меня, что означала сия сцена, и я поздравил его, поскольку он получил возможность познакомиться с истинно мадьярским темпераментом.)

   В три часа, ненадолго оставшись один, я приступил к осуществлению заранее намеченной контрольной проверки. На тумбочке у постели лежала приготовленная загодя книга – «Иосиф и его братья» Томаса Манна, – я положил книгу перед собою, надел обычные свои очки, которыми пользовался уже три года, и начал перелистывать страницы. Сердце у меня колотилось, как у картежного игрока, «смакующего» карту, на которую сделана крупнейшая в его жизни ставка. Перелистывать мне пришлось недолго: семьдесят третья страница была загнута, на ней я остановился шесть недель назад, поняв, что крупный шрифт мне не разобрать и при помощи лупы. Начиная с этой страницы, я пролистал вперед примерно ту часть, которую, отрывками, читала мне вслух Рози, сидя у моего одра. Я помнил, что мы дошли до того места, когда Иосифа обнаруживают странствующие купцы-измаильтяне. Главный велит зятю своему Мибсаму вытащить мальчика из колодца.

   Когда жена вошла в палату, я удержал ее и тихо сказал: – А теперь слушайте меня внимательно. Вот мой ответ викингу.

   И я принялся читать вслух – чуть запинаясь и растягивая слова, но вполне внятно:


   «Связанный, с повисшей головой, он сидел, распространяя запах гнили…»

   «Его раны покрылись струпьями и кое-как зажили там внизу: а отек на глазу настолько уменьшился, что он мог уже открыть этот глаз… он вяло поднимал ресницы и горестно, хотя и с любопытством, косился исподлобья на своих освободителей. Он даже улыбнулся, видя их изумление…»

   «…Прежде всего освободите его от пут, перережьте их, вот так, и принесите молоко, чтобы его напоить!»

   «…Он пил так жадно, что, едва он оторвался от горшка, как добрая часть выпитого легко изверглась наружу, как у грудного младенца…»


   Четверть часа спустя я находился уже в глазном отделении; на сей раз мне и самому удалось прочесть надпись на двери – «ögen». Глазной врач, человек крайне сдержанный, не говоря ни слова, долго осматривал меня. Однако не отослал прочь, как при первой нашей встрече, когда он снисходительно заметил, что обсуждать со мной диагноз не намерен. Снимая со лба глазное зеркало, он пробормотал два слова, которые никак нельзя было счесть врачебным заключением, поскольку они вообще не фигурируют в научной терминологии.

   – Ein Wunder, – пробормотал он. «Чудо какое-то!»

   Вслед за тем палата моя сделалась местом паломничества для врачей. Один из них был даже не из этой больницы: врач-немец, проходивший научную стажировку в офтальмологическом институте. К вечеру появился фотограф, голову мою запечатлели на снимках в разных ракурсах, спереди и сзади, с готовностью сообщив мне, что снимки нужны для специального журнала.


   Двадцать пятого мая, через три недели после операции, под вечер, ожесточенный бесконечным отсчетом времени, которое теперь, как у арестантов, измерялось для меня часами, я встретил Оливекрону яростным выпадом: я с ума сойду, если мне не позволят хотя бы сесть. Утихомирив меня, профессор удалился, оставив меня в полном неведении относительно дальнейшей моей судьбы.

   На следующее утро он неожиданно опять заглянул ко мне.

   – Ну, что нового?

   – Я хочу сесть, господин профессор.

   – Почему же именно сесть? Вставайте и идите.

   Сцена эта напоминала сон на библейскую тему. Я сел на постели, одну за другой спустил ноги на пол. Затем встал и выпрямился. В таком напряжении замирает канатоходец в кульминационный момент номера, балансируя руками, чтобы удержать равновесие на протянутом над Ниагарой канате. Я сделал два шага, остановился, сделал еще два шага.

   – Ну, видите, как у вас хорошо получается, – доброжелательно и абсолютно естественно звучит голос Оливекроны, словно речь идет о сущем пустяке. – Когда вы желаете выписаться?

   От этого деловито-трезвого вопроса я несколько прихожу в себя. С юмором висельника, шутливо отвечаю:

   – Завтра.

   – Как вам будет угодно. Можете покинуть больницу хоть завтра утром.

Остров Робинзона

   «Гранд Отель» в Сальтшёбадене. Вот уже десять дней я отдыхаю здесь, в номере на первом этаже с окнами в парк. Через вестибюль можно попасть прямо на приморский пляж, у самого берега на невысоком постаменте стоит скульптура, изображающая бегущего мужчину, а внизу, в воде, – игривая наяда. Парусные яхты и моторные лодки бороздят прохладные весенние воды, хорошо прослеживается изгиб залива у противоположного берега и купол обсерватории на вершине холма.

   Если не считать чуть повышенной температуры, то со здоровьем у меня все в порядке, гораздо труднее мне управлять своим настроением. Я сделался слезлив, как младенец, и чувствителен, как сентиментальная служанка; сочувствие к людям, животным, растениям, ко всему живому и неживому, но имитирующему жизнь, струится из меня с неудержимостью гриппозного насморка. Стоит кому-либо рассказать в моем присутствии о несчастном случае, жертвой которого стал абсолютно незнакомый мне человек, и на глаза у меня наворачиваются слезы, – вот и вчера вечером пришлось отвернуться, чтобы скрыть предательскую влагу: до того жалобным показался мне взгляд фарфоровой собачки, которую выиграл в лотерею кто-то из соседей по гостинице.

   Перед обедом я захожу выпить кофе в маленькую кондитерскую «Roden Stugan» («Красный домик»). Фрекен поочередно выставляет передо мной кофейник, чашку, блюдце, я всякий раз машинально произношу одно из немногих известных мне шведских слов – «tak» («благодарю»), пока наконец не ловлю себя на том, что тикаю наподобие будильника. На одном-единственном слове беседы не построишь, а я испытываю необходимость завязать контакт с этой белокурой Сольвейг, которая, наверное, тоже признала во мне своего возвратившегося Пер Гюнта, только не знает, как выказать это. Нещадно коверкая английские и немецкие слова, я подкрепляю их оживленной жестикуляцией. Указывая поочередно то на окно, то на сердце, я даю ей понять, как прекрасна весна и море, яхты и горы. Фрекен задумывается. «Хейсо!» – произносит она с коротким удивленным вздохом, как это свойственно здешней манере речи, и делает знак в сторону коридора, где надпись на двери означает пол, к которому я имею честь принадлежать. Обозленный, я наскоро расплачиваюсь с ней, на своем родном языке бегло и гладко выражаю свое мнение относительно ее умственных способностей – однако на этот раз отнюдь не с целью, чтобы она, не дай бог, поняла меня.


   В одиннадцать вечера еще совсем светло как здесь, так и в городе, где тем не менее с восьми часов зажигают свет; никогда в жизни не доводилось мне встречать столь симпатичный, яркий, нарядный город и такое сказочное буйство красных, зеленых и синих красок. Сюда мы прибыли на машине, но предварительно меня немного покатали по городу, среди каналов и скверов. Наконец-то я смог полюбоваться на расстоянии золоченым куполом ратуши, с которого не сводил глаз долгими больничными днями, и увидел вблизи господские дворцы и уютные домики рабочих. Один из каналов совершенно покорил меня своим живописным обликом: множеством голубых и желтых парусов, на носу парусных судов красуются резные фигурки святых. Суда эти сколочены крестьянскими руками, и крестьяне возят на них дрова. Благодаря каналам, они заплывают в глубь города, выгружают дрова на берег и способны хоть целое лето терпеливо ждать здесь, пока не сыщется покупатель. Крестьяне так и живут на барках, пьют водку и заедают сыром, все они – люди спокойные, тихие и наверняка очень счастливые. Да, здесь каждый счастлив, это ощущается в том спокойствии, с каким люди расхаживают по улицам, сидят на скамьях или, перегнувшись через парапет, задумчиво смотрятся в синюю водную гладь. Поначалу я убеждал себя, что это типичная иллюзия, которой я склонен поддаваться всякий раз, попадая в незнакомый большой город – он кажется необычным, неправдоподобным, игрушечным лишь потому, что я не здесь родился: по игрушечным улицам расхаживают кукольные человечки, едят понарошку и не всамделишную пищу и платят игрушечными монетами. Но затем стал размышлять всерьез, а разговорившись по душам с несколькими истыми шведами, понял, что спокойствие не столь уж относительное. Здешний народ, в течение ста двадцати лет не ведая войн, привык взвешивать ценность вещей количеством вложенного в них материала, их силой и прочностью: построенные из камня дома рассчитаны на тысячелетие, созданные из плоти и крови тела – на сто лет жизни, а вовсе не. до той поры, когда бомбе или огненному факелу вздумается оборвать их жизнь. Счастье считается здесь состоянием естественным, а несчастье – противоестественным.

   Однажды утром, сидя на берегу, я греюсь на солнышке. Поблизости от меня взволнованно бегает стройная, белокурая девушка, расспрашивает встречных людей, явно разыскивая кого-то. Вдруг она порывисто оборачивается и устремляется ко мне. Я нерешительно встаю.

   – Onkel! Onkel![52]

   Плача и смеясь, она бросается мне на шею, принимается целовать меня. В дверях гостиницы появляется седовласая дама в серо-дорожном плаще. Это мать девушки. Не считая цвета волос, моя сестра Гизи, которую я не видел двадцать пять лет, мало изменилась. Родственницы прибыли из Осло утренним поездом. Мой зять и тезка, бывший корабельный капитан, шлет свой привет и просьбу беречь его сокровища, вверенные моей опеке на целых три дня.

   Ноэми исполнился двадцать один год.


   В затянувшихся сумерках мы с моей новообретенной племянницей долго прогуливаемся по парку и вдоль плотины. К сожалению она ни слова не знает по-венгерски, мать не рассчитывала на то, что наш язык когда-либо может понадобиться Ноэми. Но жадное любопытство девичьих расспросов постепенно превращает мой робкий англо-немецкий лепет в связную, плавную речь.

   Ноэми, милая норвежская родственница, что же поведать тебе о моей южной родине, пощадив твои иллюзии, ведь ты столько мечтала о ней, слушая вечерами по радио цыганские песни!

   Кое-что ты слышала дома и о нашей жизни, и обо мне, а последние мои злоключения, следы которых еще нетрудно заметить, тебе хорошо известны.

   Ноэми, милая моя норвежская родственница, ты спрашиваешь меня, счастлив и горд ли я сейчас, возродясь заново и получив возможность заново начать жизнь в Ханаане, где я скопил свои драгоценности. Или, может, я ощущаю себя искалеченным и разбитым, как человек, потерпевший кораблекрушение и выброшенный на берег добросердечной волною, даровавшей ему в качестве милостыни остаток дней?

   Как бы я себя ни чувствовал, я благодарен тебе за участие, милая Ноэми. Ведь я заслужил его в обоих случаях. Будь я бодр и уверен, я не был бы счастлив, – поверь мне! – однако не думай, будто меня сделало бы несчастным сознание того, что я потерпел кораблекрушение.

   Возможно, я и впрямь потерпел его, но стокгольмские события тут ни при чем. Катастрофа произошла со мной, с нами гораздо раньше…

   Ты удивлена… Да, удивлены мы оба. Ты поражаешься спокойствию, с каким я признаю себя потерпевшим кораблекрушение, признаю именно сейчас, когда мне удалось спастись… но ведь я не проклинаю судьбу, окидывая взглядом пустынный остров и зная, что для меня он – необитаемый и бесприютный… Я же в свою очередь удивляюсь… но чему?., прости, дай мне собраться с мыслями, они у меня пока еще рассеянны, да это и понятно, суровые волны сотрясли меня основательно.

   Ага, вспомнил-таки!.. Ты, милая Ноэми, мнила узреть гордый корабль, который прорезает легкую ткань облаков своими вздутыми парусами, представляла в своем воображении изумрудно-зеленую фигурку святого на носу корабля. А вместо этого услыхала, как жалобно скрипит он под порывами штормового ветра, увидала, как тонут в бурных волнах его мачты, как торопится он укрыться от бури в надежной гавани… Все верно. Увиденное тобою суденышко это и был наш, мой корабль, и я не отрицаю, что с полными трюмами сокровищ он достиг цели. Но где была эта цель, на каком из мысов доброй надежды? Ведь предполагалось выменять на груды золота и алмазов тот драгоценный груз, с которым я, беззаботный лихой купец, отправился в путь на этом корабле – сам себе рулевой, сам себе капитан.

   С этой надеждой покончено, лишился ценности весь дорогостоящий скарб – яркие стеклянные бусы, пуговицы, побрякушки, пахучее розовое масло, пестрые безделушки, – весь тот обменный товар, благодаря которому я мог бы обогатиться, доберись мы до Африки… И похоже на то, что покончено навеки… кроме того, ты права, Ноэми, остров этот для меня и впрямь…

   Тебя удивляет, что я все же бодр и весел?

   Видишь ли, Ноэми, на то есть своя причина: та земля или, если угодно, та часть света, откуда отчалил корабль и куда с неутолимой жаждой ты рвешься в своих мечтах, уже давно не Ханаан… Хотя на той земле живут многие миллионы людей, богатых и бедных, а природа там щедра, леса и поля, горы и долины не скупясь раздают свои сокровища… И все же… с некоторых пор не только я один, но, наверное, все мы чувствуем, что корабль этот, влекомый волнами над бушующим в глубине огненным морем, столь же ненадежен, как и сама огненная стихия… что каждый прожитый – пусть даже в богатстве и изобилии – момент не есть благотворный дар свыше… Знаешь, что я тебе скажу?… Еще там, на родном берегу, я в глубине души чувствовал, что все мы живем на гигантском острове Робинзона (должно быть, оттого и доверился я волнам). Живем каждый сам по себе покинутый и каждый в одиночку. И забота наша не в том, достигнет ли нагруженный богатствами корабль вожделенного берега. Смилостивится ли над нами морская стихия, подбросит ли уцелевшую от разбитого корабля доску, дабы мы могли за нее ухватиться? Знай же, Ноэми, дочь исконного племени мореходов: там, на суше, произошло моретрясение, даже если его ощутил и заметил не каждый; корабль честолюбивых надежд давно затонул, а те, кто воображал, будто судно все еще плывет, рассекая волны, – давно мертвы, покоятся на дне морском, так и оставшись сидеть на бархатном диване кают-компании, с выражением тупого самодовольства в остекленевших глазах.

   Но я, как видишь, не погиб, разбитый корабль не утянул меня с собой в пучину, и предположения мои оправдались: дарованные мне дни будут направлены не на то, чтобы урвать у жизни побольше, а на терпеливое ожидание той малости, с какою можно начать жизнь заново. Я и прежде ходил по свету, как надлежит Робинзону ходить по острову, куда его вынесло равнодушной волною после того, как затонул под ним корабль Понимания, Сочувствия, корабль, добротно сколоченный вдохновенными, милостию божиею плотниками в середине прошлого столетия, а может, и ранее того – усилиями некоего человека отец которого также был плотником. И я воспринимал как дар всякий хлам и мусор, прибитый к берегу бурными волнами, жалкие останки некогда горделивого корабля? Во всем привык я видеть ценность подаяния, привык не жалеть о том, чего не имеешь, довольствоваться минимумом, не помышлять о максимуме, принимать от должника своего тысячную толику, отказываясь от остальной части долга, привык радоваться, если мой заимодавец требовал лишь фунт живого мяса и драл с меня лишь одну шкуру в уплату за пустячный долг.

   Роптать на несправедливость судьбы, возмущаться против людской несправедливости – помилуй, Ноэми! На острове Робинзона нет места подобным чувствам! Если предал друг, изменил товарищ, обсчитал купец – не беда! Зато, как видишь, обнял незнакомый, спас чужой, вернув мне самую ценную одежонку – мою уцелевшую шкуру! Что из того, если Общество охраны гангстеров во сне лишило меня костюма и шляпы? Ведь с таким же успехом меня могли бы и пристукнуть, но ведь не сделали же этого, более того, позволили перебить мне кости, но не для того, чтобы наварить из них клея, а чтобы выманить из-под них угнездившегося в моем теле недруга.

   Взгляни-ка, что это там, на отмели?… О, счастье рая, о, неземное блаженство!., эврика!., дырявая ложка, наверняка с какого-нибудь затонувшего корабля. Прости, я сбегаю за ней, пока ее не смыло волнами, – этой ложкой я выскоблю в скале себе укрытие, построю хижину, а через год на этом необитаемом острове вырастет мой дворец.

   Помнишь, Ноэми, что сказал Цезарь, достигнув земли египетской?

   Кто ни на что не надеется, тот никогда не впадает в отчаяние.

   Я уже давно не надеюсь на многое. Я благодарен своим друзьям-соотечественникам, которые не дали мне погибнуть, благодарен всем, кто за меня тревожился, благодарен незнакомым людям за их молитву, благодарен Оливекроне за дарованные мне годы жизни. Благодарю тебя, моя милая родственница, за терпение, с каким ты выслушиваешь мои слова, хотя вижу, что от взгляда твоего не укрылось, как молодой человек, которого я тебе представил утром, выписывает круги возле нас. И благодарю читателя за снисходительное внимание.


   В половине седьмого вечера мы садимся на пароход в Гётеборге, чтобы переплыть в Британию, а затем, через Лондон, направиться домой. Широко расстилается горизонт передо мною. Это будет мое первое за сорок семь лет жизни морское путешествие.


Примичания

Примечания

1

   Лечение словом (лат.).

2

   Тали Кальман (1839–1909) – писатель-историк, поэт, политический деятель. В своем увлечении подлинно народной поэзией не останавливался перед самостоятельной авторской переработкой и фальсификацией источников.

3

   Отрешение от действительности и погружение в мир внутренних переживаний, наблюдающееся при некоторых психических заболеваниях.

4

   Ошват Эрне (1877–1929) – критик, видный литературный деятель, редактор журнала «Нюгат».

5

   Еврейский религиозный праздничный ритуал.

6

   Завсегдатай (фр.).

7

   Старческое слабоумие (лат.).

8

   Конечный, концевой (лат.).

9

   Опухоль мозга (лат.).

10

   Потемнение в глазах, головокружение, обморок (лат.)

11

   Непроизвольное ритмическое дрожание обоих глаз (лат.)

12

   Еще раз подчеркиваю – специально для нынешнего читателя – эти ученые труды были двухгодичной давности. Теперь ситуация, слава богу, изменилась к лучшему. (Примеч. автора.)

13

   По ту сторону добра и зла (нем.).

14

   Желтуха (лат.).

15

   Органически слитое искусство (нем.)

16

   У древних мадьяр «дюлой» назывался верховный судья или военачальник.

17

   Кончина, смерть (лат.).

18

   О, ничего, ничего, сударыня! (нем.)

19

   Вот рентгеновский снимок, он тоже заслуживает внимания (нем.).

20

   Вот рефлекс Пателлена (нем.).

21

   Это действительно очень мило… я бы настоятельно рекомендовал вам,, (нем.)

22

   Что-о? Пателлен?… Вон отсюда! (нем.)

23

   Но, господин профессор… я как врач… (нем.)

24

   Я вынужден напомнить вам, что вы тяжело больны. Вам не пристало веселиться (нем.).

25

   Тяжело больны (нем.).

26

   Эй… остановитесь! (нем.)

27

   Глазейте, господа! (нем.)

28

   Выкачивание жидкости из отека (англ.); выкачивание денег, вымогательство (англ. жарг.).

29

   Похищение детей (англ.).

30

   Кружок Галилея – прогрессивное общество, основанное студентами Будапештского университета в 1908 г.

31

   Сванте Август Аррениус (1859–1927) – известный ученый, физико-химик.

32

   Стихи Я. Араня в переводе Н. Чуковского.

33

   Ах, как я рад видеть вас в таком хорошем настроении! Поздравляю… Конечно, господин профессор, временно, как видите… (нем.)

34

   Да, да, некоторые неудобства пока еще имеют место, они будут… очевидно, можно будет… (нем.)

35

   бутерброды (нем.).

36

   Немецкий юмористический журнал XIX века.

37

   Пожалуйста, билет (нем.).

38

   Два кофе со взбитыми сливками, слушаюсь! (нем.)

39

   Уистлер Джеймс (1834–1903) – американский живописец, близкий к французским импрессионистам.

40

   Бутербродный («шведский») стол (швед.).

41

   Известная больница в Стокгольме.

42

   Глаза (нем.).

43

   Хижина, домик (швед.).

44

   Отделение № 13 (швед.)

45

   Как вы себя чувствуете сейчас? (нем.)

46

   Спасибо, господин профессор… хорошо! (нем.)

47

   Пер. Д. Самойлова.

48

   Мягкая мозговая оболочка (лат.).

49

   Вар (ок. 53 до н, э. – 9 н. э.) – римский полководец, наместник провинции Германия. Потерпев сокрушительное поражение от германских племен, покончил жизнь самоубийством.

50


Всего лишь… поэт я,
Известный в… стране,
Кто лучших людей вспомянет,
Тот вспомнит и обо мне.

   Первые две строки – перефразировка оригинала, вторые две даны в переводе В. Левика.

51

   Герой романа Жюля Верна.

52

   Дядя, дядя! (нем.)