Заколдованный портной

Шолом Алейхем

Аннотация

   Шолом-Алейхем (1859–1906) – классик еврейской литературы, писавший о народе и для народа. Произведения его проникнуты смесью реальности и фантастики, нежностью и состраданием к «маленьким людям», поэзией жизни и своеобразным грустным юмором.




Шолом-Алейхем
Заколдованный портной
(Заимствовано из старинной хроники)


Глава первая

   Бысть муж во Злодеевке – жил человек в Злодеевке, местечке, расположенном в округе Мазеповки, неподалеку от Хаплаповичей и Козодоевки, между Ямполем и Стрищем, как раз на той дороге, по которой ездят из Пиши-Ябеды через Печи-Хвост на Тетеревец, а оттуда – на Егупец.

   И наречен бысть оный муж Шимон-Элиоу – и имя ему было Шимен-Эле, а прозвали его – «Шимен-Эле Боями Гласу» за то, что во время моления в синагоге он имел обыкновение бурно проявлять свои чувства: вопить, закатывать глаза, прищелкивать пальцами, заливаться на все лады.

   И бысть сей муж швецом – и был этот человек портным, – не то чтобы, упаси бог, из перворазрядных, из тех, что шьют по «картинке», именуемой «журналом», а попросту – заплатных дел мастером, то есть умел, как никто, поставить заплату, заштопать дыру, чтобы незаметно было, или перелицевать какую угодно одежину, вывернуть ее наизнанку, прямо-таки превратить старье в новую вещь. Возьмет, к примеру, старый халат и сделает из него зипун, из зипуна – пару штанов, из штанов выкроит жилетку, а из жилетки – еще что-нибудь… Не думайте, что это так просто!

   Вот на такие дела Шимен-Эле Вонми Гласу был поистине мастак. А так как Злодеевка – местечко нищее и справить новую одежду там дело не столь обычное, то Шимен-Эле был здесь в большом почете. Беда только, что он никак не мог поладить с местными богачами, любил совать нос в общинные дела, заступаться за бедняков, говорить довольно откровенно о благодетелях, пекущихся о нуждах общества; откупщика коробочного сбора он при всем честном народе смешивал с грязью, заявлял, что он вымогатель, кровопийца, людоед, а резники и раввины, которые с откупщиком заодно, – попросту шайка, скопище воров, надувателей, головорезов, разбойников, злодеев, черт бы их побрал с их отцами, дедами и прадедами – до самого патриарха Тереха с дядькой Ишмоэлом впридачу!

   Среди ремесленников, членов братства «Благочестивый труженик», Шимен-Эле Вонми Гласу слыл «музыкантом». На их языке это означало: человек, знающий толк в «мелких буковках», потому что Шимен-Эле так и сыпал изречениями, цитатами, толкованиями, вроде: «Аз недостойный», «Да возрадуюся и возвеселюся», «Ныне день великого суда», «Угнетены и раздроблены», «Как в писании сказано», вставлял к месту и не к месту древнееврейские слова и поговорки, которые у него всегда были наготове. К тому же и голосок у него был неплохой, хотя чересчур визгливый и хрипловатый. Зато знал он как" свои пять пальцев все синагогальные напевы и молитвы, до смерти любил петь у амвона, был старостой в портновской молельне и бывал, как водится, жестоко бит по большим праздникам.

   Шимен-Эле Вонми Гласу был всю жизнь горемычным бедняком, можно сказать, почти нищим, но впадать по этому случаю в уныние он не любил.

   – Наоборот, – говаривал он, – чем беднее, тем веселее, чем голоднее, тем песня звонче! Как в писании сказано: «Приличествует бедность Израилю, аки черевички красные девке Хивре…»

   Короче говоря, Шимен-Эле принадлежал к числу тех, о которых говорят: «Голый, да веселый». Был он маленького роста, замухрышка, бородка – реденькая, козлиная, нос – немного приплюснутый, нижняя губа чуть раздвоена, а глаза большие, черные, постоянно улыбались. В курчавых волосах постоянно торчали клочья ваты, зипун был утыкан иголками. Ходил он приплясывая и неизменно напевая себе под нос: «Ныне день великого суда…» – только не тужить!

   И роди сей муж сынов и дщерей – и был Шимен-Эле обременен целой кучей ребят всех возрастов, преимущественно дочерей, среди них несколько взрослых. А жену его звали Ципе-Бейле-Рейзе, и была она полной противоположностью своему мужу: высокая, краснощекая, здоровенная – казак-баба! С первого же дня после венца она забрала его в руки, да так и не выпускала. Верховодила и по сути дела мужем в доме была она, а не он. Шимен-Эле относился к ней с благоговейным трепетом: стоило ей раскрыть рот, как его уже трясло… А иной раз, с глазу на глаз, ежели придется, она и на оплеуху не скупилась… Оплеуху он прятал в карман и отделывался при этом шуточкой или стихом из писания.

   – «Ныне день великого суда…» – только не тужить! В священном писании сказано: «И он, то есть муж, да властвует над тобой…» Стало быть, ничего не попишешь! Все властители Востока и Запада ничем тут помочь не могут.

   И бысть день – однажды приключилась такая история. Пришла как-то в летний день с базара Ципе-Бейле-Рейзе с кошелкой в руках, швырнула пучок чеснока, петрушку и картошку, которые она закупила, и воскликнула в сердцах:

   – Провались оно сквозь землю! Опостылело изо дня в день сушить себе мозги, придумывать, из чего обед готовить! Министерскую голову нужно на плечах иметь! Только и знаем, что клецки с фасолью и опять фасоль с клецками, прости господи! Вот, к примеру, Нехаме-Брохе… Уж на что беднячка, нищенка, убогая, побирушка – и та козу имеет! А почему? Потому что муж ее, Лейзер-Шлойме, хоть и портной, а все же человек! Шутка ли, коза! Когда в доме есть коза, есть и стакан молока для детей; можно иной раз сварить кашу с молоком, замять обед, разделаться с ужином. А то бывает и кринка пахты, и кусочек творогу, масла… Благодать!

   – Ты, голубушка, конечно, права, – спокойно отвечал Шимен-Эле. – Даже в талмуде сказано: «Каждому израильтянину своя доля положена…»,[1] то есть каждый еврей должен иметь козу. Как в священном писании говорится…

   – Что мне толку от твоего писания! – раскричалась Ципе-Бейле-Рейзе. – Я говорю: коза, а он мне: писание! Я тебе такое «писание» задам, что у тебя в глазах потемнеет! Он меня писанием кормит, кормилец мой хваленый! Недотепа! Да я, слышишь ли, всю твою ученость за один молочный борщ отдам!

   И стала Ципе-Бейле-Рейзе донимать своего мужа подобного рода «намеками» по нескольку раз в день, до тех пор, пока он не покаялся, руку дал, что она может спать спокойно, что коза, с божьей помощью, будет! Главное – не терять надежды! «Ныне день великого суда…» – только не тужить!

   С тех пор Шимен-Эле стал копить грош к грошу. Он отказывал себе во многом, даже в самом необходимом, заложил у процентщика субботний сюртук и сколотил таким образом несколько рублей. Решили, что он возьмет деньги и пойдет в Козодоевку покупать козу. Почему в Козодоевку? На то были две причины: во-первых, Козодоевка – место, где водятся козы, о чем свидетельствует и само название. А во-вторых, Ципе-Бейле-Рейзе слыхала, как рассказывали об одной ее соседке, с которой она вот уже несколько лет не разговаривает, что та слыхала от своей сестры, недавно приезжавшей к ней в гости из Козодоевки, будто там живет некий меламед, которого в насмешку прозвали «Хаим-Хоне-Разумник», так как он большой дурак; у этого Хаим-Хоне-Разумника есть жена, которую зовут «Теме-Гитл-Молчальница» за то, что у нее слов – с девять коробов; а у этой Теме-Гитл-Молчальницы – две козы, и обе дойные. Спрашивается: за что это ей полагается две козы, да еще дойных к тому же? А если бы у нее и одной не было, – подумаешь, беда какая! Есть, слава тебе господи, люди, у которых и полкозы нет. Ну, и что же? Умирают от этого?

   – Ты, конечно, кругом права! – отвечал Шимен-Эле своей жене. – Ведь это, понимаешь ли, старая история… Как в писании сказано: «Аскакурдо, дебарбанто…»[2]

   – Опять? Опять он тут как тут со своим писанием! – перебила его жена. – С ним говорят о козе, а он лезет с писанием! Ты сходи лучше к козодоевскому мела меду и скажи ему: так, мол, и так… Слыхали мы, что у вас имеются две козы, и обе доятся. На что вам две дойные козы? Солить? Стало быть, одну из них вы, наверное, хотите продать? Продайте ее мне! Какая вам разница?… Вот так и скажи. Понимаешь?

   – Конечно, понимаю! Чего ж тут не понимать? – сказал Шимен-Эле. – За свои деньги я должен еще упрашивать? За деньги все на свете можно достать. «Сребро и злато и свиней очищает». Скверно, видишь ли, когда звонких нет… Вот тогда уж подлинно: «Нищий подобен покойнику», что означает: нету ням-ням, ложись бай-бай, или как говорят: без пальцев и кукиша не покажешь… Есть такое изречение: «Аскакурдо, дебарбанто, дефаршмахто…»

   – Снова писание и опять-таки писание! У меня уже голова трещит от твоих изречений, чтоб ты провалился! – ответила Ципе-Бейле-Рейзе и принялась, по своему обыкновению, честить мужа и втолковывать ему в сотый раз, чтобы он прежде всего попытал счастья у меламеда Хаим-Хоне, авось что-нибудь и выйдет… А что, если он не захочет?… Но почему ему не захотеть? С какой стати он должен иметь две козы, да еще дойные к тому же? Есть, слава тебе господи, люди на белом свете, у которых и полкозы нет. И что же? Умирают от этого?

   И так далее, все то же.

Глава вторая

   И бысть утро – чуть рассвело, и наш портной встал помолился, взял палку да пояс и в добрый час двинулся пешком в путь-дорогу.

   Было воскресенье, погожий, солнечный летний день. Шимен-Эле даже не запомнит такого замечательного, богоданного дня. Давненько уже не бывал Шимен-Эле в поле, на вольном воздухе. Давно уже глаза его не видали такого свежевымытого зеленого леса, такого чудесного зеленого покрывала, усыпанного разноцветными крапинками. Уши его давно уже не слышали щебетания птиц и шороха крыл. Нос его давно уже не обонял вкусного запаха зеленой травы, сырой земли.

   Шимен-Эле Вонми Гласу провел всю жизнь в другом мире. Глаза его постоянно видели совсем иные картины: мрачный подвал, у самой двери – печь, ухваты, кочерги да лопаты, полное до краев помойное ведро. Возле печи, у помойного ведра – кровать из трех досок. На кровати – ребятишки, много, не сглазить бы, ребятишек – мал мала меньше, полураздетые, разутые, немытые, вечно голодные. До ушей Шимен-Эле доносились совсем иные голоса: «Мама, хлеба!», «Мама, булки!», «Мама, кушать!..» И покрывал все эти голоса голос Ципе-Бейле-Рейзе: «Кушать? Чтоб вас черви не ели, господи милосердый, вместе с вашим дорогим отцом-недотепой!», «Чтоб вас черт не побрал вместе с ним!» Нос Шимен-Эле привык к другим запахам: к запаху сырых стен, которые зимою мокнут, а летом зацветают плесенью; к запаху кислого теста с отрубями, лука и капусты, сырой глины, чищеной рыбы и потрохов; к запаху ношеного платья, бьющему в нос из-под накаленного утюга вместе с густым паром и чадом.

   Вырвавшись на миг из убогого, гнетущего, мрачного мира на вольный свет, наш Шимен-Эле почувствовал себя, как человек, который в знойный летний день окунулся в море: вода несет, волны подхлестывают, он ныряет, ныряет и, всплывая, дышит полной грудью… Наслаждение, рай земной!..

   «И что бы, казалось, мешало господу богу, – думал Шимен-Эле, – что бы ему мешало, если бы каждый труженик, к примеру, мог ежедневно или хотя бы раз з неделю выходить сюда в поле и вкушать от благ божьего мира? Эх, мир! До чего он хорош!»

   И Шимен-Эле начал, по своему обыкновению, напевать молитвы, толкуя их на свой лад:

   – Сотворил ты – создал ты, господи, свою вселенную – мир твой издревле – по ту сторону города! Избрал ты нас – и обрек ты нас на жизнь в Злодеевке, в тесноте и в духоте. И дал нам – и отпустил же ты нам, господи, горестей и болячек, нищеты и лихоманки – по милости твоей великой-ой-ой-ой!..

   Так напевал Шимен-Эле про себя, и хотелось ему вот здесь, вот сейчас, в поле, броситься на зеленую траву, хоть на мгновение забыть обо всем и насладиться жизнью. Но, тут же вспомнив, что у него неотложное дело, он сказал себе:

   – Стоп, машина! Хватит, Шимен-Эле, распевать! Отправился к праотцам – шагай, брат, шагай! Отдохнешь, даст бог, в дубовой корчме. Ее арендует как-никак родственник единокровный, шинкарь Додя. Там в любое время можно рюмочку тяпнуть… Как в писании сказано: «Изучение торы превыше всего» – сиречь: «стопочка горькой – великое дело…»

   И Шимен-Эле Вонми Гласу двинулся дальше.

Глава третья

   Среди дороги – как раз на полпути между Злодеевкой и Козодоевкой – стоит полевая корчма, известная под названием «дубовой». Корчма эта таит в себе неведомую силу, точно магнит притягивает к себе равно извозчиков и пассажиров, направляющихся из Злодеевки в Козодоевку и возвращающихся из Козодоевки в Злодеевку. Никто из них не может не остановиться в «дубовой» хотя бы на несколько минут! Тайну этой силы никто по сей день не разгадал! Некоторые объясняют ее тем, что хозяин корчмы, шинкарь Додя, – в высшей степени любезный и гостеприимный человек, то есть за деньги он вам всегда поднесет добрую чарку водки и наилучшую закуску; другие усматривают причину в том, что Додя якобы принадлежит к числу тех, которых именуют «ведунами» или «прорицателями», а означает это вот что: хотя сам он краденым и не торгует, но со всеми знаменитыми ворами запанибрата… Однако доподлинно никто ничего не знает, и лучше об этом помолчать…

   Додя этот был волосатый толстяк с огромным животом и носом картошкой, и не говорил он, а ревел, точно бык. Жил он припеваючи, в достатке, имел несколько коров. Не хватало ему, как говорится, разве только головной боли… На старости лет остался вдовцом. Человек он был пустой, невежественный: ему – что покаянная молитва, что пасхальное сказание, что послеобеденное благословение – всё едино! Поэтому-то портной Шимен-Эле стеснялся своего родства с ним: не пристало ему, Шимен-Эле, грамотею и синагогальному старосте, иметь родственником невежду шинкаря… А Доде, со своей стороны, было стыдно, что родственником ему приходится какой-то плюгавый портняжка… В общем, оба они тяготились друг другом.

   Тем не менее, когда Додя увидел Шимен-Эле, он его весьма радушно приветствовал, так как втайне побаивался не столько родственника, сколько его языка.

   – О! Гость! Какой гость! Как жив-здоров, Шимен-Эле? Как поживает твоя Ципе-Бейле-Рейзе? Как детишки?

   – А-а! «Что мы и что наша жизнь?…» Как нам поживать? – ответил Шимен-Эле, по своему обыкновению, словами молитвы. – Как это говорится: «Кто от бури, а кто от чумы…» Иной раз так, иной раз этак… Главное – быть здоровым, как в писании сказано: «Аскакурдо, дебарбанто, дефаршмахто, декурносо…» Как вы живете, дорогой родственничек? Что у вас в деревне нового? «Запомнилась нам рыба» – я до сих пор забыть не могу ваши прошлогодние вареники и выпивку… А ведь для вас – это главное. Заглядывать в книгу вы, я знаю, не охотник… «О чем шумят народы?» – на что вам священное слово? Эх, реб Додя, реб Додя! Если бы ваш отец, дядя Гдале-Волф, царство ему небесное, встал из гроба и взглянул на своего До дика, как он живет в деревне, среди неучей, он бы сызнова умер! Ах, и отец же был у вас, реб Додя! Святой жизни человек, да простит он меня: пил мертвую… Словом, «несть человека без своих горестей» – о чем бы ни говорить, все равно о смерти вспомнишь… Что ж, поднесите стаканчик, как премудрый наш учитель раби Пимпом[3] говорит: «Зипун – в залог, а стакан – на стол!..»

   – Уже? Пошел сыпать изречениями? – сказал Додя, подавая ему водку. – Скажи-ка мне лучше, Шимен-Эле, куда ты едешь?

   – Не еду я, – ответил Шимен-Эле, опрокидывая рюмку, – пешком иду. Как в молитве сказано: «Имеют ноги, а не ходят», сиречь: есть ноги, не хвор и пешком шагать…

   – В таком случае, – спросил Додя, – скажи мне, сердце, куда же ты шагаешь?

   – Шагаю, – ответил Шимен-Эле, осушив вторую рюмку, – в Козодоевку – коз покупать. Как в писании сказано: «Коз сотвори себе» – покупай себе коз…

   – Коз? – удивленно переспросил Додя. – С каких это пор портные козами торгуют?

   – Это только так говорится: «коз», – пояснил Шимен-Эле. – Я имею в виду одну козу. Авось господь поможет купить при случае недорого хорошую козу. То есть я бы не стал покупать, но жена моя, дай ей бог здоровья, Ципе-Бейле-Рейзе то есть… Вы ведь ее знаете… Уж если она заупрямится… Криком кричит: хочу козу! А жену, говорите вы, слушаться надо! Ведь прямо так и сказано в талмуде. Вы помните, как там говорится?

   – В этих делах, – сказал Додя, – ты лучше меня разбираешься. Ты ведь знаешь, что я с этим… с этим талмудом не шибко в ладах. Одного только не пойму я, дорогой мой родственник, откуда ты знаешь толк в козах?

   – Вот тебе и на! – обиделся Шимен-Эле. – А откуда шинкарю знать толк в молитвах? Тем не менее, когда приходит пасха, вы, с божьей помощью, отбарабаниваете покаянную молитву как полагается? Не так ли?

   Додя понял намек. Он закусил губу и подумал: «Погоди, погоди, портняжка! Что-то ты сегодня больно хорохоришься! Что-то чересчур своей ученостью бахвалишься! Устрою же я тебе козу – почешешься!..»

   А Шимен-Эле велел налить себе еще стаканчик того самого горького зелья, что исцеляет от всех бед. От правды не уйдешь: Шимен-Эле любил выпить, но пьяницей он, конечно, не был. Упаси бог! Да и когда он мог себе позволить рюмочку водки?… Беда только в том, что, пропустив одну рюмочку, он никак не мог отказать себе во второй, а от двух рюмок настроение у него сразу подымалось, на щеках выступал румянец, глаза загорались, а язык – язык развязывался и трещал без устали.

   – Я насчет того, что вы говорите: «цех», – начал Шимен-Эле, – «цех», игла да утюг. Наш брат мастеровой отличается тем, что каждому нравятся почести… А почет, говорят, не живет без хлопот. Любой ледащий сапожник и тот хочет начальником быть, хотя бы над помойной лоханью. А я им говорю: «Братцы, недостоин я ваших милостей, – на черта мне это нужно! Выберите себе сапожника в старосты. «Ни жала твоего, ни меда твоего не желаю». Не надо мне ваших почестей, и не хочу я оплеух!» А они – мне: «Ерунда! Что цех порешил, то свято!» Но ведь это же, говорю я, как в писании сказано: «Коли есть на тебе облачение, будь нам владыкой!» То есть оплеухи получай, а старостой будь!.. Однако хватит. Заговорился я с вами, совсем забыл, что на мне еще коза. «А день еще велик…» Время на месте не стоит. До свидания, реб Додя, будемте крепиться! Будьте мне здоровы и готовьте вареники!

   – Так ты смотри же, не забудь, – сказал шинкарь, – на обратном пути обязательно остановись у меня!

   – Если богу будет угодно! – ответил Шимен-Эле. – Не обещаю, но постараюсь! Конечно, а как же иначе? Ведь мы же всего лишь грешные люди, плоть да кровь, как говорится… Вы только, реб Додя, приготовьте добрую чарку водки и закуску, магарыч то есть, как подобает нашему брату мастеровому!

Глава четвертая

   И изыде Шимен-Элиоу из «дубовой» – и вышел Шимен-Эле из корчмы в приподнятом настроении, немного навеселе, и прииде – и прибыл благополучно, в добром здравии, в Козодоевку. А по прибытии в Козодоевку стал расспрашивать, где здесь проживает реб Хаим-Хоне-Разумник, имеющий жену Теме-Гитл-Молчальницу с двумя дойными козами?

   Долго расспрашивать не пришлось, потому что Козодоевка не бог весть какая столица, чтобы в ней, упаси бог, заблудиться. Все местечко перед глазами как на ладони: вот мясные лавки с мясниками, с мясорубами и с голодными собаками; вот базар, где женщины, разутые, в одних чулках, носятся от одной крестьянки к другой и все разом щупают одного петуха:

   – Чуешь? Чуешь? А що тоби за курку?

   – Яка курка? Це пивень, а не курка!..

   – Нехай буде пивень! А що тоби за курку?

   В двух шагах отсюда – синагогальный двор. Здесь сидят старухи, торгующие мелкими грушами, подсолнухами и бобами; здесь же меламеды обучают ребят… Дети кричат, козы – бесконечное количество коз! – прыгают, таскают солому с крыш, либо лежат на земле, трясут рыжеватыми бородками, греются на солнце и жуют жвачку.

   А вот и баня с черными от копоти стенами. Рядом речушка, подернутая зеленым слоем плесени, кишащая пиявками и квакающими лягушками. Речушка сверкает на солнце, отливает всеми цветами радуги и распространяет нестерпимое зловоние.

   А там, по ту сторону речушки, нет ничего, только небо да земля – кончилась Козодоевка!

   Реб Хаима-Хоне-Разумника портной застал за работой. В широком арбеканфесе, с островерхой ермолкой на голове, меламед сидел в кругу своих учеников и вместе с ними громогласно, нараспев, изучал трактат талмуда:

   «И оная коза, завидев на поверхности бочонка снедь, дорвалась до этой снеди…»

   Шимен-Эле Вонми Гласу – отчеканил мудреное приветствие на арамейском языке и тут же перевел его на простой разговорный:

   – Добрый день да ворвется к вам, уважаемый ребе, и к вашим ученикам! Вы, слышу я, толкуете с ними как раз о деле, ради которого я и потрудился прибыть к вашей супруге, госпоже Теме-Гитл, то есть насчет козы… Вообще-то я не стал бы покупать козу, но жена моя, дай ей бог здоровья, Ципе-Бейле-Рейзе заупрямилась… Криком кричит: хочу козу! А жену, как вы сами знаете, надо послушать! Ведь прямо так и сказано: «Аскакурдо, дебарбанто, дефаршмахто, декурносо…» Что вы на меня уставились? «Не смотри в стакан, а смотри в бутылку», – вы не смотрите на то, что я мастеровой – «в труде рук твоих благо твое!» Вы, наверное, слыхали обо мне… Я – Шимен-Эле, портной из священного града Злодеевки, цеховик и староста в синагоге, хотя на черта мне это нужно… «Ни жала твоего, ни меда твоего…» Не надо мне, говорю я им, почестей и не хочу оплеух! Но они отвечают: «Ерунда! Что цех порешил, то свято! Коли есть на тебе облачение, то будь нам владыкой» – оплеухи получай, а старостой будь… Однако я немного заговорился и чуть не забыл поздороваться с вами. Мир вам, ребе! Мир вам, ребятишки, святые овечки, шалуны, озорники, сорви-головы! Вам бы так плясать хотелось, как учиться хочется! Угадал, не правда ли?…

   Услыхав такие речи, ученики начали тайком щипать друг друга и фыркать, давясь от смеха. Они были чрезвычайно довольны гостем, ничего не имели бы против того, чтобы почаще приходили такие посетители! Но Хаим-Хоне-Разумник не разделял радостных чувств своих питомцев. Он не любил, когда ему мешали. Поэтому он позвал свою жену, Теме-Гитл, а сам вернулся со своими учениками к козе, которая дорвалась до снеди, и распелся во весь голос:

   – «И постановил Рово:[4] она обязана возместить полностью убыток, уплатить и за снедь и за бочонок…»

   Сообразив, что с меламедом ему говорить не о чем, Шимен-Эле Вонми Гласу принялся за его жену. И в то время, как супруг ее с учениками занимался козой из талмуда, Шимен-Эле беседовал с Теме-Гитл о ее собственной козе.

   – Я, как видите, человек мастеровой! – заявил он. – Может быть, вы обо мне слышали… Я – Шимен-Эле, портной из города Злодеевки, цеховик и староста портновской синагоги… Хотя на черта мне это нужно! «Ни жала твоего, ни меда…» Не надо мне, говорю я, оплеух и не желаю почестей… А пришел я к вам, стало быть, насчет одной из ваших коз. То есть я не стал бы покупать козу, но жена моя, Ципе-Бейле-Рейзе, дай ей бог здоровья, заупрямилась… Криком кричит: хочу козу! И все тут! Ну, а жену, вы сами говорите, надо слушать… В талмуде буквально так и сказано…

   Теме-Гитл, маленькая женщина с похожим на фасоль носиком, который она то и дело вытирала двумя пальцами, послушала, послушала его, а затем перебила:

   – Значит, вы пришли сторговать у меня одну из моих коз? Так вот я должна сказать вам, дорогой мой, во-первых, я вовсе не собираюсь продавать козу. Потому что – давайте говорить начистоту: зачем мне это делать? Ради денег? Но что такое деньги? Деньги – они круглые! Деньги уходят, а коза остается козой, тем более такая коза! Разве это коза? Это мать, говорю я вам, а не коза! Как она, не сглазить бы, легко доится! А сколько молока дает! Да и что она ест? Разве она ест? Раз в день болтушку из отрубей, а там солому с крыши… Но, с другой стороны, если бы мне дали хорошую цену, то я бы подумала: деньги, как вы говорите, приманка, за деньги я и другую козу могу купить, хотя такую, как моя, не так-то легко достать. Разве это коза? Мать, а не коза! Но что толку в словах? Вот я приведу сюда козу, и вы сами увидите!..

   Теме-Гитл побежала, тут же привела козу и показала полную кринку молока, только сегодня надоенного.

   Увидев молоко, портной даже облизнулся и сказал:

   – Скажите же мне, дорогая, какая ей будет цена? То есть «сколько добродетелей» – я хочу сказать, сколько, к примеру, вы намерены запросить за вашу козу? Если цена несходна, то я и покупать не стану, Знаете, почему? Потому что нужна она мне, как пятое колесо! Да вот жена моя, то есть Ципе-Бейле-Рейзе, дай ей бог здоровья, заупрямилась, кричит…

   – Что значит «сколько»? – перебила его Теме-Гитл, утирая свой носик. – Назовите вашу цену, а мы послушаем! Одно могу вам сказать, слышите?! Сколько бы вы ни заплатили, вы покупаете по дешевке! Знаете, почему? Потому что, если купите у меня козу, то будете иметь козу…

   – Сказали тоже! – в свою очередь перебил ее портной. – Потому-то я ее и покупаю, что она коза, а не чучело гороховое! То есть я бы вообще не стал ее покупать, потому что нужна она мне, как собаке пятая нога. Но так как жена моя, то есть Ципе-Бейле-Рейзе, дай ей бог здоровья, заупрямилась, криком кричит…

   – Вот об этом-то я и говорю, – не дожидаясь конца, затараторила Теме-Гитл и снова начала перечислять достоинства своей козы.

   Но портной не дал ей говорить и перебил ее. И так перебивали они друг друга до тех пор, пока не заговорили вместе, так что получилась форменная мешанина: «Это коза? Мать, а не коза!» – «Я не стал бы покупать…» – «Болтушку из отрубей…» – «Но она, понимаете, заупрямилась…» – «Деньги – они круглые…» – «А как она, не сглазить бы, легко доится!..» – «То есть Ципе-Бейле-Рейзе…» – «Разве она ест?…» – «Криком кричит…» – «Солому с крыши…» – «Жену слушать надо…» – «Коза? Мать, а не коза!..»

   – Может, хватит вам «козить»? – вмешался в разговор Хаим-Хоне-Разумник и обратился к жене: – Слыханное ли дело? Тут люди делом заняты, а они: коза-коза, коза-коза! Одно из двух: либо продай им козу, либо не продавай им козы! А то – «коза-коза, коза-коза!» У меня уже в голове «закозело» от вашей козы!

   – Правильно! – отозвался Шимен-Эле. – Где наука, там и премудрость! Одно из двух, о чем тут долго говорить? «У меня сребро, у меня и злато»: мои деньги – ваш товар! Слово за слово и – магарыч! Как в молитве сказано…

   – На что мне ваши молитвы? Вы лучше скажите мне, сколько вы даете за козу? – шепотом проговорила Теме-Гитл, изгибаясь при этом по-кошачьи и вытирая губы.

   – Вот тебе и на! – так же тихо ответил Шимен-Эле. – Что значит, скажите мне? Что я за сказитель такой? Нет, вижу, я напрасно трудился! Не купить мне сегодня козы! Извините за беспокойство!..

   И, повернувшись к дверям, Шимен-Эле сделал вид, что собирается уходить.

   – Смотрите пожалуйста! – всполошилась Теме-Гитл и схватила портного за рукав. – Что это вам так некогда? Река, что ли, загорелась? Ведь вы же как будто завели разговор насчет козы…

   Словом, Теме-Гитл назвала свою цену, портной – свою; она уступила, он прибавил, – тыщей больше, тыщей меньше, – поладили. Шимен-Эле отсчитал денежки и, сняв с себя поясок, привязал козу. Теме-Гитл поплевала на вырученные деньги, пожелала портному счастья и, что-то при этом нашептывая и поглядывая то на деньги, то на козу, проводила портного:

   – Идите поздорову, и будьте здоровы, и пользуйтесь на здоровье, и дай бог, чтоб она была такою же, как до сих пор, не хуже, – а хорошему конца-краю нет! И пусть она у вас живет и живет и доится, не переставая…

   – Аминь! И вам того же! – ответил портной и направился к дверям.

   Но коза не желала идти, стала вертеть рогами, упираться задними ногами, блеять, как молодой кантор, впервые выступающий с амвона: «Че-е-м я провинилась? Че-е-е-м согрешила?» Куда, мол, вы меня тащите?

   Тогда соблаговолил подняться сам Хаим-Хоне-Разумник и своей плеткой помог выпроводить козу за двери.

   А ученики в один голос подгоняли:

   – Эй, коза, коза! Пошел, коза!

   И отправился портной своим путем-дорогою.

Глава пятая

   И воспротивилась – не пожелала она, коза то есть, следовать за портным в Злодеевку, – ни за что на свете! Она изо всех сил порывалась обратно домой. Однако ничто ей не помогло. Шимен-Эле тянул ее за поводок и втолковывал, что напрасны все старания, что ни ляганье, ни блеяние ни к чему не приведут.

   – Сказано у нас в писании, – говорил он козе: – «Против воли своей живешь ты» – по нужде влачишь ты свое существование, хочешь ты или не хочешь, никто тебя об этом не спрашивает. Я и сам когда-то, не теперь будь помянуто, был вольной пташкой, парень, не хуже других, носил жилетку, сапожки со скрипом – фу-ты ну-ты… Чего мне недоставало? Головной боли? Но господь бог сказал: «Изыди из земли своей» – полезай, Шимен-Эле, в мешок! Женись на Ципе-Бейле-Рейзе! Плоди детей! Мучайся и мытарься всю свою жизнь! «Ибо на то ты и создан» – на то ты и портной!..

   Так говорил Шимен-Эле, обращаясь к козе и шагая быстро, чуть ли не бегом. Теплый ветерок раздувал полы его заплатанного зипуна, забирался под пейсы, поглаживал бородку и подносил к самому носу пряный аромат мяты, ромашки и прочих полевых цветов, издающих непривычное для портного благоухание.

   От восторга он начал читать предвечернюю молитву, тот кусок, где перечисляются «бальзам, фимиам, благовонные смолы» и прочие курения и пряности. Читал он нараспев, совсем как в праздничный день в синагоге… Шимен-Эле уже собирался «отстрочить» таким манером всю службу. Но вдруг… откуда ни возьмись налетел злой дух-соблазнитель и шепнул портному на ухо:

   – Слышь ты, дурень отпетый! Чего ты распелся натощак? Ведь уже скоро ночь, а у тебя за весь день, кроме двух рюмок водки, маковой росинки во рту не было. Кроме того, ты ведь свято обещал своему родственнику на обратном пути, даст бог, с козой идучи, обязательно зайти и закусить у него! Дал слово – держись! Язык – не помело!

   И, второпях закончив молитву, Шимен-Эле весело завернул к шинкарю.

   – Добрый вечер, дорогой родственник, реб Додя! Могу сообщить вам добрую весть. Поздравьте меня, купил-таки козу! Да еще какую козу! Всем козам – коза! Праотцам нашим не снилась… Можете взглянуть на нее и сказать свое мнение, – ведь вы же, как-никак, человек ученый! А ну-ка, угадайте, сколько я должен был за нее заплатить?

   Додя приложил руку к козырьку, заслоняя глаза от солнца, заходившего за позолоченный край кеба, с видом большого знатока осмотрел козу и оценил ее ровно вдвое дороже того, что заплатил портной. Это так расположило Шимен-Эле, что он даже хлопнул шинкаря по спине:

   – Реб Додя, сердце мое! Дай вам бог здоровья! «Справедливы слова твои» – на сей раз вы не угадали! Столько бы счастливых лет нам обоим…

   Додя выпятил губы, покачал головой и произнес: «Фу-фу-фу!», точно желая сказать: «Дешевка! Ворованное и то дороже!»

   А Шимен-Эле склонил голову набок и ухватился согнутым пальцем за жилет, точно собираясь вынуть иголку и вдеть в нее нитку.

   – Ну, реб Додя? Что скажете? Умеет наш брат дела обделывать? А? Посмотрели бы вы еще, как она, не сглазить бы, доится, – вы бы тут же на месте окочурились!

   – Можешь сам окочуриться! – ответил Додя.

   – Аминь! И вам того же! – сказал Шимен-Эле. – Уж если я для вас и в самом деле такой желанный гость, возьмите, пожалуйста, козу и устройте ее где-нибудь в хлеву, чтобы не утащили, упаси боже! Я тем временем отбарабаню вечернюю молитву, с предвечерней я уже разделался по дороге, а потом пропустим по маленькой и закусим, как в писании сказано: не поевши, не спляшешь… Сказано так в писании или нет?

   – Что за вопрос? Раз ты говоришь: сказано, значит сказано. На то ты и книжник.

   Помолившись как полагается, портной обратился к Доде:

   – Уж ежели стряслась такая беда, то «утоли глад мой» из того красного, то есть нацедите, будьте добреньки, из той зеленой бутылочки, хватим по капельке горькой и давайте будем здоровы! Здоровье, знаете, это самое главное! Как это мы каждый день в молитве говорим: «Усыпи нас» в добром здравии…

   Маленько выпив и закусив, наш портной разговорился, пустился во все тяжкие рассуждать о Злодеевке, о тамошней общине, о делах синагогальных, о цехе, о портновском ремесле… «Наш брат – мастеровой… Утюг да ножницы». Попутно уничтожил злодеевских старост и богачей с их порядками и клялся – не будь он Шимен-Эле! – что всех их следовало бы сослать в «Симбирь»!

   – Знаете, реб Додя! – закончил свою тираду Шимен-Эле. – Сказано в писании: «Роющий другому яму…» Черт их батьку возьмет, благодетелей наших то есть! Только и знают, что кровь сосать, шкуру сдирать с нашего брата бедняка! За ссуду в три целковых я – слышите! – четвертак в неделю плачу! Но ничего! Я помалкиваю… Попадутся они еще в иные руки! И на них придет время! Ничего, они еще от господа бога ручательства не получали! Моя жена, то есть Ципе-Бейле-Рейзе, дай ей бог здоровья, говорит, что я никудышник, размазня, потому что, будь моя воля, я мог бы их припугнуть… Но кто станет слушать жену? Мое слово тоже чего-нибудь стоит! У нас в священном писании так прямо и сказано: «Он да властвует над тобой…» А как это истолковать, вы знаете? Ведь это же замечательно! Вы только вслушайтесь: «Он», то есть муж, «да властвует», то есть да будет полновластным хозяином!.. Но… В чем же дело? «Начав падать, не остановишься…» Уж ежели начали наливать, налейте еще рюмочку… Как в талмуде сказано: «Аскакурдо, дебарбанто…»

   Чем дальше, тем сильнее у Шимен-Эле стал заплетаться язык, глаза начали слипаться, и, наконец, он привалился к стенке и задремал. Голова у него склонилась набок, руки он сложил на груди, ухватившись тремя пальцами за кончик козлиной бородки, и выглядел как человек, погруженный в глубокое раздумье. Если бы Шимен-Эле при этом не посвистывал носом, не похрапывал и не цедил сквозь зубы «тц-тц-тц», никто не сказал бы, что он спит. Однако, хоть он и дремал, голова продолжала работать, и снилось портному, что он дома, за рабочим столом. На столе разложено некое странное одеяние, даже трудно угадать, какое. Сказать, что это пара штанов, но где же шаг? Никаких следов шага нет! Жилет? Но откуда взялись такие длинные рукава? А если это ни то, ни другое, так что же это? Не может же это не быть ничем! Шимен-Эле переворачивает одежину на другую сторону… Оказывается, это сюртук! Да еще какой сюртук! Новенький, блестящий, атласный. Никогда в жизни не приходилось ему держать в руках такую вещь! Но ему до этого нет никакого дела: он достает из жилетного кармана ножик и ищет шов, чтобы начать пороть. Хорошо, что в это время появляется Ципе-Бейле-Рейзе и начинает ругать и проклинать его:

   – Чтоб тебе брюхо распороли, кишки выпустили, негодник этакий, огурец зеленый, фасоль моя распрекрасная! Ведь это же твой субботний сюртук, который я тебе справила на свои деньги, скопленные с доходов от козы!..

   И Шимен-Эле вспоминает, что у него, с божьей помощью, есть коза. Какая это радость! Он за всю свою жизнь не видел столько кринок молока! Столько мисок сыра! А масла, масла – полные макитры! А пахта, а сыворотка, а простокваша с плавающими на ней жирными «льдинами»! Бесконечное количество булок, плюшек на масле, обсыпанных сахарным песком и корицей… И запах, запах! Какой-то особенный запах, знакомый!.. Фу! Шимен-Эле чувствует, как что-то ползает у него по шее, за воротом, за ухом, по лицу… Что-то щекочет его и издает зловоние, бьющее прямо в нос. Он проводит пальцами по лицу и нащупывает клопа… Раскрывает один глаз, другой, смотрит в окно – батюшки! Ох ты горе горькое! Уже светает!..

   «Вот так так! Здорово вздремнул!» – произносит про себя Шимен-Эле, передергивая плечами.

   Разбудив корчемника, Шимен-Эле выбегает во двор, открывает хлев, хватает козу за ремешок и устремляется домой, как человек, который боится опоздать и упустить бог весть что…

Глава шестая

   Тем временем Ципе-Бейле-Рейзе, увидав, что мужа так долго нет, никак не могла понять, что бы это значило. Она уже стала думать, не случилось ли, упаси бог, несчастья… А вдруг на мужа в пути напали разбойники, отобрали у него деньги, а самого зарезали и кинули куда-нибудь в яму… А она, Ципе-Бейле-Рейзе, осталась навеки одна со столькими, не сглазить бы, детьми… Хоть с моста в воду!.. Такие и им подобные мысли в ту ночь одолевали Ципе-Бейле-Рейзе и не давали глаз сомкнуть. Как только прокричал первый петух, она вскочила, накинула на себя платье и вышла на порог – дожидаться мужа, авось господь бог смилостивится, и он придет… «Такой уж если пойдет, то…» – думала она, готовясь устроить ему достойную встречу.

   Однако, когда она увидала Шимен-Эле с козой на поводке, у нее отлегло от сердца, и она встретила мужа по-хорошему.

   – Что так долго, пташка моя? Ведь я уж подумала, что ты сквозь землю провалился, сокровище мое драгоценное, или какое-нибудь несчастье приключилось, упаси бог!

   Шимен-Эле отвязал поясок, поставил козу в сенях и начал сыпать, как из мешка, заговаривать жене зубы:

   – Слышь, жена, купил я тебе козу… Всем козам – коза! Подождут еще наши здешние хозяйки, покуда им приснится такая коза! Она и ест-то всего ничего! Раз в день болтушку из отрубей, а потом немного соломы с крыши… Д молока дает, не сглазить бы, не хуже коровы, дважды в день доится. Я сам видел полный подойник, дай мне бог так видеть все самое лучшее! Разве это коза? Мать, а не коза! Так она говорит, Теме-Гитл то есть… Это – находка, чуть не даром! Еле-еле выторговал за шесть с полтиной! А сколько пришлось разговаривать и торговаться! Да она вообще продавать не хотела! Еле уломал! Камни ворочал! Ночь напролет…

   А Ципе-Бейле-Рейзе в это время думала: «Нехама-Брохе, болячку бы ей, да побольше! Думает, что одна она хозяйка, что только у нее есть коза, а больше ни у кого! Как бы у нее глаза не вылезли, когда она увидит, что у Ципе-Бейле-Рейзе, жены Шимен-Эле, тоже есть коза!., А Блюма-Злата? А Хая-Мейте? Совсем, казалось бы, как родные сестры! Половину бы им того, что они желают мне, господи боже мой!»

   Размышляя таким образом, она затопила печку и принялась готовить молочную лапшу на завтрак, а Шимен-Эле надел талес и филактерии и встал на молитву. Молился он в этот день особенно горячо, от души, – давно уже так не молился! Распевая «аллилуйю», подражал кантору, прищелкивал пальцами и разбудил своим пением спавших детей. Ребятишки, узнав от матери, что отец привел козу и что варят лапшу с молоком, развеселились, соскочили с кроватей и в одних рубашонках, взявшись за руки, пустились в пляс, напевая при этом тут же сложенную песенку:


Коза, коза, козочка!
Купил папа козочку!
Козочка даст молочка,
Мама сварит нам лапшу!..

   Глядя на поющих и пляшущих детей, Шимен-Эле таял от радости. «Бедняжки, – думал он, – никогда молочка не видят… Ну, ничего, теперь, даст бог, сыты будете… Каждый день получите по стаканчику молока, кашу с молоком, к чаю молоко… Коза – великое дело! Что мне теперь Фишл-откупщик? Плевать я на него хотел! Не хочет давать мяса? Одни кости дает? Да подавись он ими! На что мне его мясо, когда у меня имеется молоко? А на субботу? На субботу можно и рыбу купить. Где сказано, что нужно обязательно есть мясо? Я такого закона нигде не встречал!.. Если бы все евреи послушались меня, они купили бы себе коз. И хотел бы я тогда посмотреть, как выглядел бы наш брюхастый откупщик! Черт бы тогда его душу взял!»

   Так раздумывал Шимен-Эле Вонми Гласу, складывая свои молитвенные принадлежности. Потом помыл руки, отрезал хлеба и приготовился к молочной трапезе. Но в это время распахнулась дверь и в дом влетела взбешенная Ципе-Бейле-Рейзе с пустым горшком в руках, лицо ее пылало от гнева. И на голову Шимен-Эле обрушился ливень проклятий и ругательств. Нет, это были не проклятия – камни низвергались с небес, потоки горящей смолы вырывались у нее изо рта:

   – Отца бы твоего, пьяницу, из могилы извергло, а тебя на его место! В камень, в кость превратиться тебе! Чтоб ты провалился! Чтоб тебя из ружья застрелило! Вешать бы тебя и топить, жечь и поджаривать, резать и крошить!.. Поди, разбойник, злодей, изверг этакий, поди посмотри, что за козу ты мне привел! Ах ты, лихоманка на твою голову, на руки да на ноги, господи милосердый, отец родимый!

   Остального Шимен-Эле уже не слыхал. Он надвинул шапку и вышел в сени взглянуть на постигшую его беду.

   Выйдя за двери и увидав приобретенное им сокровище, привязанное к колышку и равнодушно жующее жвачку, Шимен-Эле был ошеломлен и не знал, что делать, куда пойти… Он постоял, подумал-подумал и, наконец, произнес про себя:

   – «Да погибну я вместе с филистимлянами!» Черт их, положим, заберет, этого меламеда с его благоверной вместе! Нашли с кем шутки шутить! Я им такие шутки покажу, что у них в глазах потемнеет! Казалось бы, такой тихоня этот меламед, совсем не касается мирских дел… А на поверку – такая история! Недаром мальчишки хихикали, когда он выпроваживал меня с этой козой! А жена еще пожелала мне на прощание, чтобы коза доилась и доилась у меня… Я им покажу, что значит доить! Соки все из них выдою, из этих козодоевских святош, тунеядцев, пересмешников!..

   Так рассуждал Шимен-Эле Вонми Гласу и отправился обратно в Козодоевку с намерением устроить «концерт», от которого не поздоровится меламеду и его жене.

   Увидав у дверей дубовой корчмы шинкаря с трубкой в зубах, наш портной еще издали рассмеялся.

   – Что это тебе так весело? – спросил Додя. – Чего ты смеешься?

   – Взгляните, пожалуйста, может, и вы посмеетесь! – сказал портной и еще пуще расхохотался, точно черти его щекотали. – Как вам нравится, реб Додя, такая, к примеру, напасть? «Все люди лживы» – ни одна беда меня стороной не обходит! Понимаете, какая история? Ох, и получил же я нахлобучку от жены, то есть от Ципе-Бейле-Рейзе, дай ей бог здоровья! Уж она задала мне – «и по дрожкам и по коням», – не поскупилась, да и натощак к тому же! Пусть все это сбудется на проклятом меламеде и на его жене! Можете себе представить, что я не смолчу! Воздам «око за око» – оплеуху за оплеуху! Я терпеть не могу, когда со мной шутки шутят! А ну, дайте-ка, реб Додя, с горя горло промочить, чтоб сил хватило разговаривать и чтоб душа не ныла… Будем здоровы, реб Додя! Как сказано: «Сегодня день великого суда!» – главное, не тужить! Будьте уверены, уж я им напою! Я покажу им, как шутки шутить с нашим братом – цеховиком, утюг да ножницы, черт возьми!

   – А кто тебе сказал, что это шутка? – спросил, прикидываясь дурачком и попыхивая трубочкой, шинкарь. – Может, вы там не столковались как следует?

   Шимен-Эле даже подскочил на месте.

   – Сказали тоже! Что вы такое болтаете? Вы понимаете, что говорите? Прихожу специально покупать козу, толкую людям яснее ясного: козу, понимаете, – ко-зу… А вы говорите…

   Додя продолжал курить, пожимал плечами и разводил руками, точно желая сказать: «А я тут при чем? Я-то ведь и вовсе не виноват…»

   И Шимен-Эле, схватив козу, направился в Козодоевку, а гнев пылал в нем ярким пламенем.

Глава седьмая

   Меламед тем временем занимался своим делом, то есть сидел с учениками все над тем же трактатом об убытках, и крики их оглашали двор синагоги: «И она, корова то есть, ударила хвостом и разбила кувшин…»

   – Мир вам, мир наставникам и питомцам! Доброго утра, ребе, вам и вашим ученикам! – произнес, войдя, Шимен-Эле. – Можете прервать на минуточку! Ничего не случится: корова не убежит, а кувшин все равно целым не станет. Скажу вам коротко: сыграли вы со мною шутку! Может, вы и пошутили, но я, знаете ли, таких шуток не люблю! Ведь вы, наверное, слыхали историю о тех двоих, которые в канун субботы мылись в бане на верхнем полке? Один говорит другому: «Вот тебе мой веник, попарь меня!» А тот, недолго думая, взял веник, да и отделал его честь честью, до крови. Тогда побитый и говорит: «Дело вот в чем. Если ты хотел со мной рассчитаться и воспользовался тем, что я лежу на верхнем полке голый, а у тебя веник в руках, то ты, пожалуй, прав. Но если ты это сделал шутки ради, то должен тебе сказать, что мне такие шутки не нравятся!..»

   – Это вы к чему? – спросил меламед, сняв очки и почесывая ими в ухе.

   – А это я насчет вас самих и насчет замечательной козы, которую вы мне всучили нечаянно, то есть смеха ради! Но только от такого смеха, знаете ли, можно себе животики надорвать!.. Вы не думайте, что имеете дело с каким-нибудь сопляком! Я – Шимен-Эле, портной из города Злодеевки, цеховик и староста в портновской синагоге, мы – люди мастеровые, утюг да ножницы, черт возьми!

   При последних словах Шимен-Эле даже подпрыгнул, а меламед снова надел очки и стал разглядывать его, как больного, который бредит… Ученики задыхались от распиравшего их смеха.

   – «За что причинил ты зло народу сему?» – По какому случаю вы смотрите на меня, как сердитый начальник? – спросил уже в сердцах Шимен-Эле. – Я прихожу к вам покупать козу, а вы мне всучили черт знает что!

   – Вам не нравится коза? – миролюбиво спросил меламед.

   – Коза, говорите вы? Это такая же коза, как вы – губернатор!

   Ученики покатились со смеху. Но в это время вошла Теме-Гитл-Молчальница, и тут только и пошло все по-настоящему: Шимен-Эле говорит, а Теме-Гитл надрывается, Хаим-Хоне-Разумник сидит и наблюдает, а ученики хохочут… Наконец, Теме-Гитл рассердилась не на шутку, схватила портного за руку и потащила:

   – Идем! Пойдем к раввину! Пусть люди видят, как злодеевский портной придирается! Выдумывает! Клевещет!

   – Пойдем! – согласился Шимен-Эле. – Вот именно, пускай видят, как порядочные люди, люди, можно сказать, духовного звания, поймали чужого человека и строят из него дурака… Как в молитве сказано: «На позор да на посмешище…» Пойдемте и вы, уважаемый ребе! – обратился он к меламеду.

   Хаим-Хоне надел поверх ермолки плисовый картуз, и решено было, что к раввину идут все четверо: портной, меламедиха, меламед и коза.

   Компания застала раввина в ситцевом халатике, вытирающим руки и читающим молитву после отправления естественной надобности. Молитву он читал медленно, тщательно, смакуя каждое слово… Покончив с этим делом, раввин запахнул свой халат и сел в кресло без сидения, состоявшее из одних только ножек и подлокотников, древних и расшатанных, как зубы старика, которым давно пора бы выпасть, но которые каким-то чудом все еще держатся.

   Выслушав обе стороны, которые все время перебивали друг друга, раввин послал за дайеном,[5] за резником и прочими именитыми гражданами и обратился к портному со следующими словами:

   – Расскажи, пожалуйста, всю историю с начала до конца еще раз, а потом она расскажет.

   И портной Шимен-Эле не поленился повторить еще и еще раз все ту же историю сызнова. Его, мол, зовут Шимен-Эле, он – портной из города Злодеевки, цеховик и староста в синагоге, хотя он и толковал им уже сколько раз: недостоин я ваших почестей! «Ни жала твоего, ни меда…» Не хочу я оплеух, и не надо мне почетных должностей! Но они говорят: «Коли есть на тебе облачение, будь нам владыкой», то есть: оплеухи получай, а старостой будь!.. Словом, он отправился в Козодоевку за козой. Собственно говоря, он козу не стал бы покупать, – на какого черта она ему нужна! Но жена, то есть Ципе-Бейле-Рейзе, дай ей бог здоровья, житья ему не давала, криком кричала: «Хочу козу!» И так как жену, как вы сами говорите, надо слушать, то он и пришел к меламеду Хаим-Хоне купить у него козу, и сторговался, и ясно договорился: козу! Чем же это кончилось? Деньги у него забрали, а вместо козы подсунули черт знает что, очевидно в шутку. А он, Шимен-Эле, таких шуток терпеть не может… Вы, наверное, слыхали историю о тех двоих, которые в канун субботы мылись в бане?…

   Шимен-Эле повторил еще раз эту банную историю, а раввин и почтенные граждане посмеялись.

   – Так! – сказал раввин. – Стало быть, одну сторону мы выслушали. Теперь послушаем другую.

   Тогда встал Хаим-Хоне-Разумник, надвинул картуз на ермолку и начал:

   – Выслушайте меня, уважаемые! Дело было так… Сидел это я, стало быть, со своими учениками, сидел и занимался… Изучали мы главу об убытках… Да… и вот… Приходит этот человек из Злодеевки и говорит, что он злодеевский житель, то есть из Злодеевки… И здоровается, стало быть, со мной и рассказывает целую историю… Рассказывает, что сам он злодеевец, то есть из Злодеевки, и что есть у него жена по имени Ципе-Бейле-Рейзе… Да, Ципе-Бейле-Рейзе… Так, кажется?

   Меламед наклонился к портному, а портной, все время теребивший бородку, слушал с закрытыми глазами и склоненной набок головой.

   – Истина глаголет вашими устами, – ответил он. – У нее три имени: Ципе, Бейле и Рейзе. Так ее нарекли, так ее и зовут с тех пор, как я ее знаю, потихоньку да полегоньку уже лет тридцать. Однако послушаем, что вы еще скажете, друг мой? Вы только зубы не заговаривайте! Давайте ближе к делу, «о первом и о последующем» – что я говорил и что вы говорили… Как Соломон мудрый сказал: «Ничто не ново под солнцем» – увертки тут не пройдут!

   – Да я знать ничего не знаю! – испуганно ответил меламед и указал на свою жену. – Она с ним разговаривала, она с ним торговалась. А я ничего не знаю!

   – Теперь, – сказал раввин, – послушаем, что скажет она.

   Он указал пальцем на Теме-Гитл-Молчальницу, а та вытерла губы, подперла щеку одной рукой и, размахивая другой, заговорила быстро, без остановки, и лицо ее при этом пылало.

   – Послушайте же, как было дело. Вот этот человек, этот злодеевский портной то есть, да простит он меня, либо… сумасшедший, либо пьяница, либо сама не знаю что! Слыханное ли дело? Человек приходит ко мне аж из Злодеевки и пристает ко мне, как клещ, – продай да продай ему козу (а у меня их было две)…, И рассказывает при этом целую басню о том, что он не стал бы покупать козы, что она ему ни к чему, но так как у него есть жена, то есть Ципе-Бейле-Рейзе, и она заупрямилась, требует, чтобы он купил козу, и так как жену надо слушаться… Понимаете? Я ему говорю: какое мне до этого дело? Хотите купить у меня козу, я вам продаю, хотя, с другой стороны, я не стала бы продавать козу ни за какие деньги… Что такое деньги? Деньги – они круглые, деньги уходят, а коза козой остается… Да еще такая коза! Разве это коза? Мать, а не коза! Как она, не сглазить бы, легко доится! А сколько молока дает! Да и ест она всего-то ничего! Раз в день болтушку из отрубей, а там немного соломы с крыши молельни… Но, с другой стороны, я подумала: у меня, не сглазить бы, две козы, а деньги – соблазн… Короче говоря, тут вмешался мой муж, дай ему бог здоровья, и мы с портным поладили. И сколько, думаете, я получила? Врагам моим иметь бы не больше, господи боже мой! А отдала козу – дай бог всем моим дорогим и близким такую козу! Разве это коза? Мать, а не коза! И после этого приходит портной и возводит на меня поклеп! Коза, говорит он, не коза! Погодите, знаете что? Вот она тут стоит. Дайте мне, прошу вас, подойник, я ее подою у вас на глазах!

   Теме-Гитл взяла у раввинши подойник, подоила в присутствии всех козу и поднесла каждому посмотреть посудину с молоком. Первому, разумеется, раввину, потом дайену, затем – именитым гражданам, а там уже и всем остальным.

   В доме раввина поднялся шум, гам, крики, – столпотворение! Один кричит: «Надо его оштрафовать, этого злодеевского портного! Пусть водки поставит!» Другой говорит: «Мало того! Надо у него козу отобрать!» А третий предлагает: «Нет, коза козой. Пускай он с ней состарится в богатстве и чести! Его надо угостить парочкой хороших тумаков и вышвырнуть вместе с козой ко всем чертям!»

   Увидав, как обстоит дело, Шимен-Эле потихоньку выбрался из дома раввина и дал тягу.

Глава восьмая

   И поднял портной ноги свои – и взял Шимен-Эле, как говорится, ноги на плечи и двинулся с козой к дому так быстро, будто от пожара спасался. Оглядывался, не гонятся ли за ним, и благодарил бога за то, что выскочил «даром, без денег» – сухим, без единой оплеухи…

   Проходя мимо дубовой корчмы, Шимен-Эле подумал: «Черта с два ты у меня правду узнаешь!» И скрыл от Доди всю историю.

   – Ну, что слыхать? – спросил Додя с напускным любопытством.

   – А чего там слыхать? – ответил Шимён-Эле. – Меня, знаете ли, побаиваются! Со мной шутки плохи! «Человек бо есмь» – потому что я не мальчик! Раскрыл я на них уста свои да померились мы с меламедом насчет учености, и оказалось, что я получше его знаю толк в мелких буковках… Короче говоря, попросили у Меня прощения и вернули ту самую козу, которую я у них покупал. Вот она! Возьмите ее на минутку, как в писании сказано: «Возьми себе душу, а достояние отдай мне» – возьмите это создание, а мне дайте рюмочку водки.

   «Мало того, что гордец, – еще и лгун к тому же! – подумал шинкарь. – Надо будет еще раз сыграть с ним ту же штуку… Послушаем, что он тогда говорить будет…»

   А портному сказал:

   – Имеется у меня для тебя, Шимен-Эле, стопочка старой вишневки, если есть у тебя желание.

   – Райского вина? – отозвался Шимен-Эле и даже облизнулся. – Ну, что ж, давайте попробуем и скажем свое мнение. Я знаю, что у вас должна найтись добрая стопочка вишневки, но «не всяк человек лжив», то есть не всякий знает толк в таких вещах!

   После первой же рюмки у нашего портного развязался язык.

   – Скажите-ка, дорогой мой родственник, – обратился он к шинкарю. – Ведь вы человек неглупый и со всякими людьми дело имеете… Скажите на милость, верите вы в колдовство? В наваждение?

   – А именно? – с притворным недоумением спросил Додя.

   – А именно… В оборотней, в чертей, в нечистую силу, в привидения!

   – Это ты к чему же говоришь? – с тем же наивным видом продолжал Додя, попыхивая трубкой.

   – Я вообще спрашиваю, – ответил Шимен-Эле и заговорил о переселении душ, о колдунах и ведьмах, о чертях и духах, привидениях, о нечистых и вурдалаках. Додя делал вид, что слушает внимательно, попыхивал трубкой, потом сплюнул и сказал:

   – Знаешь, Шимен-Эле, мне сегодня, кажется, спать страшно будет. Скажу тебе по правде, что покойников я всегда страшился, а теперь начинаю верить и в оборотней и в домовых…

   – А что вам остается? – ответил портной. – Попробуйте не верить! Пусть заберется к вам какая-нибудь нечисть и начнет вытворять свои штуки: опрокинет кадку с борщом, воду выльет, опустошит все кринки, горшки перебьет, кошку вам в кровать подбросит, да так, чтобы кошка лежала десятипудовым грузом у вас на груди и чтобы вы двинуться не могли… А проснетесь, – кошка прямо вам в глаза глядит, как грешный человек…

   – Хватит! Довольно! – крикнул шинкарь, отплевываясь и отмахиваясь руками. – Довольно тебе на ночь глядя такие страсти рассказывать!

   – Ну, будьте здоровы, реб Додя, извините, если надоел. Сами знаете, я не виноват… Как в писании сказано: не было у бабы хлопот… Спокойной ночи!

Глава девятая

   Вернувшись в Злодеевку, портной вошел в дом, насупившись, с явным намерением отчитать жену по заслугам. Однако сделал над собою усилие и сдержался. «Ах, – подумал он, – баба так и остается бабой! Что с нее возьмешь? Где мое не пропадало!» И ради сохранения мира принялся рассказывать жене только что сочиненную историю:

   – Что я тебе скажу, Ципе-Бейле-Рейзе! Меня, видать, и в самом деле побаиваются. Ну, о том, как досталось от меня меламеду и его супружнице, я рассказывать не стану… Дал я им, сколько влезло! А кроме того, я потащил их к раввину, и раввин постановил, что они должны уплатить штраф, потому что, раз такой человек, как Шимен-Эле, приходит к ним покупать козу, то они это должны почитать за особую честь для себя, ибо Шимен-Эле, говорит раввин, это такой человек, который…

   Однако Ципе-Бейле-Рейзе не пожелала слушать, как превозносят ее мужа. Ей не терпелось увидеть настоящую козу, которую привел Шимен-Эле. Она схватила посудину и пошла в сени. Прошло немного времени, и Ципе-Бейле-Рейзе вбежала в дом, ничего уже не говоря. Она ухватила мужа за шиворот, дала ему добрых три тумака и вытолкала его вместе с его хваленой козой «ко всем чертям, к дьяволу в зубы!»

   Во дворе портного с козой окружила толпа. Собрались мужчины, женщины, дети – послушать удивительные вещи, которые рассказывал Шимен-Эле. Вот эта самая коза, которую он держит на привязи, только в Козодоевке по-настоящему коза: там она доится, там она дает молоко… Но стоит ему прийти с ней сюда, как она уже больше не коза!.. Шимен-Эле клялся всеми клятвами, – выкресту и тому можно было бы поверить, – что он сам, своими глазами, видел, как ее в доме у раввина выдоили и нацедили полный подойник молока…

   Многие останавливались, внимательно разглядывали козу, заставляли рассказывать всю историю еще и еще раз и очень удивлялись… Иные смеялись и отпускали шуточки. А кое-кто покачал головой, сплюнул и сказал:

   – Хороша коза! Это такая же коза, как я раввинша!

   – А что же это такое?

   – Оборотень! Разве не видите, что это оборотень?…

   …Слово «оборотень» подхватила вся толпа. Начали рассказывать истории про оборотней, случившиеся здесь, в Злодеевке, и в Козодоевке, и в Ямполе, и в Пиши-Ябеде, и в Хаплаповичах, и в Печи-Хвосте, – на всем свете! Кто же не знает про лошаденку Лейзер-Волфа, которую пришлось вывести за город, убить и закопать в саване?… Или, скажем, кто не слыхал о четвертушке курицы, которая, будучи подана к субботнему столу, начала шевелить крылом?… Мало ли таких правдивых историй?

   Когда Шимен-Эле двинулся вперед, за ним увязалась орава мальчишек, сопровождавшая его с большими почестями и кричавшая ему вслед:

   – Ур-ра, Вонми Гласу! Ур-ра, дойный портной!..

   И толпа покатывалась со смеху.

   Тут Шимен-Эле почувствовал себя задетым за живое. Мало того, что с ним приключилась беда, над ним еще издеваются! И пошел он со своей козой по городу и поднял шум среди членов братства «Благочестивый труженик»: помилуйте, как можно молчать? Он рассказал обо всем, что с ним проделали в Козодоевке, показал им козу… Члены братства тут же послали за водкой и порешили идти к раввину, к дайенам и прочим именитым гражданам – кричать, добиваться: «Где же это слыхано! Такое злодеяние! Навалились на бедняка портного, выманили у него последних несколько рублей, продали ему якобы козу, а на самом деле всучили черт знает что! Да еще и во второй раз насмеялись над ним! Такого и в Содоме не бывало!»

   И члены братства «Благочестивый труженик» пришли к раввину, к дайенам и к прочим именитым гражданам и кричали и неистовствовали: «Помилуйте, где же это слыхано! Ведь это же разбой! Поймали неимущего человека, портного, обманом забрали у него последние несколько рублей, продали ему якобы козу и во второй уже раз всучивают ему черт знает что! Ведь такие дела даже в Содоме не совершались!»

   Раввин и дайены и прочие именитые граждане выслушали эту претензию, а вечером устроили у раввина собрание и решили тут же на месте написать внушительное письмо к раввинам, дайенам и прочим именитым гражданам Козодоевки. И злодеевские раввины, дайены и прочие именитые граждане написали письмо козодоевским раввинам, дайенам и прочим именитым гражданам по древнееврейски, весьма красноречивым языком. Вот это письмо слово в слово:

...

   «Раввинам, дайенам, мудрецам, знаменитым гениям, столпам мира, на коих зиждется вся обитель Израиля. Мир да пребудет с вами, мир всем членам святой общины в Козодоевке, всяческое благополучие да почиет над ними. Аминь!

   Дошло до наших ушей, что учинена великая несправедливость в отношении одного из наших сограждан – реб Шимен-Эле, сына Бендит-Лейба, портного, прозванного Шимен-Эле Вонми Гласу. А именно: двое из ваших граждан, меламед реб Хаим-Хоне и супруга его Теме-Гитл, да здравствует она, хитростью выманили у нашего портного деньги в сумме шесть рублей пятьдесят копеек серебром и, употребив их в свою пользу, утерли уста свои и говорят: мы никакой несправедливости не совершили… Так среди евреев не поступают! Мы все, нижеподписавшиеся, свидетельствуем, что означенный портной – бедный труженик, обремененный семьей, кормящийся честным трудом своим. А царь Давид давно уже сказал в псалмах: «От трудов рук своих кормиться будешь, и благо да будет тебе», каковое изречение мудрецы наши толкуют в том смысле, что благо будет тебе и на земле и в загробной жизни… Поэтому обращаем к вам нашу просьбу немедленно тщательно расследовать все, что произошло, и пусть суждение ваше взойдет, яко солнце! А присудить следует вам одно из двух: либо вернуть нашему портному полностью его деньги, либо выдать ему ту козу, которую он купил, ибо коза, которую он привел, – вовсе не коза! Это может подтвердить весь город под присягой. И да будет мир среди евреев по слову наших мудрецов: нет для евреев сосуда более совершенного, нежели мир. Мир да пребудет с вами, мир дальним и ближним, мир всем евреям! Аминь!

   От нас, рабов ваших, чьи бедра тоньше ваших мизинцев:

Глава десятая

   В ту ночь ярко светила луна и глядела вниз на Злодеевку с ее мрачными полуразвалившимися домишками, жмущимися один к другому, без дворов, без деревьев, без заборов. Город выглядит ночью, как кладбище, старое заброшенное кладбище с ветхими надгробьями… Иные из них словно пали на колени, другие давно бы свалились наземь, если бы их не подперли бревнами. И хотя воздух здесь не ахти какой чистый и запахи, доносящиеся с базара и с синагогального двора, не так уж упоительны, а густая пыль стоит сплошной стеной, – тем не менее люди вылезли на улицу, как тараканы из щелей; мужчины и женщины, старики и дети вышли «подышать воздухом» после палящего, знойного дня. Люди уселись на порогах – поговорить, попустословить или просто смотреть на небо, разглядывать лик луны и мириады звезд, которые, будь хоть семи пядей во лбу, никак не сосчитать!

   В ту ночь портной Шимен-Эле, один со своим сокровищем, приобретенным в Козодоевке, бродил по закоулкам, стараясь не попадаться на глаза мальчишкам. Он полагал на рассвете снова пуститься в путь, а. пока зашел к акцизничихе Годл в шинок выпить с горя рюмочку водки, излить душу и посоветоваться с ней насчет постигшего его несчастья.

   Акцизничиха Годл была вдова, «мужская голова на плечах», якшалась с начальством и дружила со всеми мастеровыми в городе. А прозвали ее «акцизничихой» вот почему. Девушкой она была очень хороша собой, просто красавица. Однажды ее увидел проезжавший через Злодеевку акцизный[6] чиновник, очень богатый человек. Годл несла гусей к резнику. Чиновник остановил ее и спросил:

   – Девушка, чья ты?

   Она застыдилась, рассмеялась и убежала. С тех пор ее и прозвали «акцизничихой»… Иные, впрочем, говорят, что чиновник приходил потом к ней домой, говорил с ее отцом Нехемье-винокуром, хотел жениться на ней, взять без приданого, да еще приплатить отцу. Дело как будто шло уже к помолвке, но в городе стали по этому поводу языки чесать, и сватовство расстроилось. Годл потом выдали замуж за какого-то убогого, за припадочного. Она горько плакала, не хотела идти под венец… Город тогда ходуном ходил! Говорили, что она втюрилась в акцизника, и даже сочинили про нее песню, которую женщины и девушки по сей день распевают в Злодеевке. Песня начинается так:


Сияла луна,
Был полуночный час,
А Годеле сидела у дверей…,

   А конец песни такой:


Полюбил тебя, душенька,
Полюбил навсегда
И жить без тебя не могу!

   Вот к этой «акцизничихе» Годл и пришел наш портной – излить наболевшую душу, рассказать обо всем, что у него на сердце, и спросить совета – что делать?

   – Что делать? Ведь вы же и в самом деле «смугла и собою хороша», как говорит царь Давид в «Песни песней», – и красавица и умница. Научите, что мне делать?

   – Что делать? – переспросила Годл и сплюнула. – Разве вы не видите, что это оборотень? Охота вам таскаться с этаким добром! Бросьте его ко всем чертям! Ведь с вами может приключиться то же, что с моей тетей Перл, чур меня, чур меня, она уже на том свете…

   – А что именно? – спросил в испуге Шимен-Эле.

   – А именно… – со вздохом отвечала Годл. – Моя тетя Перл, царство ей небесное, была женщина благочестивая, праведная. У нас в семье все такие… Хотя здесь, в проклятой Злодеевке, чтоб ей сгореть, любят оговаривать всех и каждого, за глаза конечно… В глаза-то они льстят и подлизываются – «душенька-голубушка»…! Словом, моя тетя Перл, царство ей небесное, шла однажды на базар. Видит, лежит на земле клубок ниток… «Клубок ниток, – подумала она, – может пригодиться». Нагнулась и подняла. Взяла клубок и пошла дальше, а он как прыгнет ей в лицо и упал наземь'. Тетя, конечно, снова нагнулась и подняла его, а он опять – прыг в лицо и – наземь. В третий раз нагнулась тетка и подняла клубок, – опять то же самое! Тогда она решила плюнуть на этот клубок – черт с ним! – и хочет идти домой. Глядь, – а клубок катится за ней! Бросилась бежать, а клубок – за ней! Словом, пришла домой ни жива ни мертва, упала в обморок и потом чуть не целый год прохворала. И что же, вы думаете, это было? Угадайте!

   – Чепуха! «Все любимы, все избранны» – все женщины на один покрой! – сказал Шимен-Эле. – Бабьи сказки, болтовня, вздор, глупости! Если прислушиваться ко всему, что бабы плетут, так надо бы собственной тени бояться. Как в писании сказано: «Женщины легкомысленны» – бабы – что гуси! Однако ничего! Сегодня день великого суда, – не будем тужить! Спокойной вам ночи! И Шимен-Эле двинулся дальше.

   Ночь была звездная. Луна гуляла по небу меж клочковатых облаков, похожих на высокие темные горы, отороченные серебром. Искоса луна поглядывала на Злодеевку, погруженную в глубокий сон. Многие жители, боясь клопов, перебрались с постелью на улицу и, накрывшись с головой желтыми простынями, смачно похрапывали и видели сладостные сны: заработки на ярмарках, крупную торговлю, большие барыши; иным снился добрый помещик, выгодная сделка, верный кусок хлеба, почетная работа или один только почет, – разные бывают сны!..

   На улице ни души. Не слышно ни шороха. Даже базарные псы, набрехавшиеся и намотавшиеся вдосталь за целый день, и те забрались меж колод, спрятали морды между лап и – спят! Изредка только какой-нибудь из них тявкнет вполголоса, когда ему приснится кость, на которую зарятся другие собаки, или когда почудится, что муха забралась в ухо и шепчет что-то по секрету… Пролетит иной раз на распростертых крыльях глупый жук, покружится на одном месте, прожужжит, как струна на контрабасе: «ж-ж-ж-ш», потом шлепнется наземь и замолчит… Даже городской сторож, который по ночам расхаживает, охраняя лавки, и стучит колотушкой – «кла-кла-кла-кла!», и тот на этот раз, как нарочно, подвыпил и, привалившись к стенке, сладко уснул…

   И вот этой тихой ночью портной Шимен-Эле бродит один-одинешенек по городу и не знает, идти ли ему, стоять или сидеть… Шагает и тихо говорит самому себе:

   – «И кот пришел и козочку сожрал…»[7] Не было у бабы хлопот, купила себе коня… Пропади она пропадом, эта коза! Коза! Козочка-козуля! Ха-ха-ха!

   Он разражается хохотом и сам пугается своего голоса. В это время он проходит мимо «холодной синагоги», где, говорят, в субботние вечера молятся покойники, одетые в белые халаты и с молитвенными покрывалами на плечах… И кажется портному, что он слышит какое-то странное пение: у-у-у-у! Точно ветер, воющий в трубе зимней ночью… Он уходит подальше от «холодной синагоги», бредет по «русской» улице… И вдруг слышит: «п-ц-с-с!» То свистит пугач, забравшийся на самую макушку церковного купола… Портного охватывает уныние, страх, ужас! Однако он крепится, силится вспомнить стих, который произносят по ночам, чтоб не бояться. Но стих словно улетучился из головы! H как назло перед глазами возникают страшные образы знакомых, давно умерших людей… На память приходят жуткие рассказы, которых он наслушался за свою жизнь, – о чертях, духах, о домовых в образе телят, о бесенятах, носящихся словно на колесах, о вурдалаках, передвигающихся на руках, об одноглазых чудовищах… Вспоминаются истории об оживающих мертвецах, что блуждают по миру в саванах вместе с душами грешников… Шимен-Эле решает окончательно, что коза, которую он таскает за собою, вовсе не коза, а оборотень, нечистая сила… Вот покажет язык в десяток аршин длиной или хлопнет крыльями и прокричит на весь город: «Ку-ка-ре-ку!..» Шимен-Эле чувствует, что у него волосы встают дыбом. Он останавливается, отвязывает ремешок, хочет избавиться от своего спутника. Но не тут-то было! Тот и не думает уходить. Ни на шаг не желает отойти! Шимен-Эле пробует пройти вперед, а он за ним; Шимен-Эле сворачивает вправо, и тот вправо; Шимен-Эле – влево, и тот туда же…

   – «Шма Исроэл!»[8] – не своим голосом кричит Шимен-Эле и пускается бежать куда глаза глядят. И чудится ему, что кто-то гонится за ним, блеет тоненьким козлиным голоском и говорит, как человек, и поет, как кантор в синагоге:

   – Владыка смерти и живота нашего! Дару-у-у-у-ющий жизнь усо-о-о-пшим!..

Глава одиннадцатая

   Утром, когда мужчины встали и собрались в синагогу, женщины – на базар, а девушки – коров загонять в стадо, все увидели сидящего на земле портного. Рядом, поджав ноги, сидела пресловутая коза, жевала жвачку и трясла бороденкой. К Шимен-Эле подходили, пытались заговорить с ним, но он не отвечал, сидел, как истукан с остановившимся взглядом… Собралась толпа, сбежались со всего города, подняли шум, гам, трескотню… Пошли разговоры, пересуды: Шимен-Эле… коза… Вонми Гласу… оборотень… бес… вурдалак… нечистый… водил… верхом на нем ездил всю ночь… мучил… замучил… И сочиняли при этом кто во что горазд: сами, мол, видели, как он ездил верхом…

   – Кто на ком ездил? – спросил кто-то, просунув голову в тесно сомкнутый круг. – Шимен-Эле на козе или коза на Шимен-Эле?

   Толпа разразилась хохотом.

   – Горе вам и смеху вашему горе! – сказал один из ремесленников. – Бородатые люди! Женатые! Отцы семейств! Постыдились бы, посовестились бы! Чего вы собрались тут гоготать? Не видите, что ли, что портной не в себе, что человек смертельно болен? Отвели бы его лучше домой, послали бы за лекарем, чем стоять здесь и зубы скалить, черт бы вашего прабатьку взял!

   Слова эти ремесленник выпалил, точно из пушки, и толпа перестала смеяться. Кто побежал за водой, кто бросился к лекарю Юдлу. Портного взяли под руки, отвели домой и уложили в постель. Вскоре прибежал лекарь Юдл со всеми своими причиндалами и стал спасать портного: поставил ему банки и пиявки, вскрыл жилу, пустил кровь…

   – Чем больше крови ему выпустить, тем лучше, – сказал Юдл, – потому что все болезни, не про нас будь сказано, – идут от нутра, таятся в крови…

   Так лекарь Юдл объяснил тайны «медицинской премудрости» и обещал к вечеру зайти еще раз.

   А Ципе-Бейле-Рейзе, взглянув на своего мужа, увидела, как лежит он, бедняга, на разбитом топчане, укрытый тряпьем, закатив глаза, с запекшимися губами, и бормочет в бреду что-то несуразное, – она заломила руки, стала биться головой о стену, рыдать, вопить, как по покойнику:

   – Горе мне, беда и несчастье, гром меня разразил! И на кого ты меня покидаешь с малыми детками?!

   А детишки, голые и босые, сбились в кучу возле горемычной матери и помогали ей рыдать. Старшие плакали потихоньку, пряча лицо и глотая слезы; младшие не понимали, что происходит, плакали навзрыд, и чем дальше, тем громче. И даже самый маленький, мальчик лет трех, с изможденным желтым личиком и вздутым животом, приковылял на своих кривых ножках к матери, ручонками обхватил голову и закричал: «Мама, кушать!»

   Все это сливалось в многоголосый хор, и присутствовать при этом постороннему было невыносимо. Всякий, кто ни входил к портному в дом, выбегал оттуда расстроенный, с обливающимся кровью сердцем и, когда спрашивали: «Как там Шимен-Эле?», – только махал рукой: «Что уже, мол, говорить о Шимен-Эле!»

   Кое-кто из ближайших соседок стояли заплаканные, с покрасневшими носами, смотрели в упор на Ципе-Бейле-Рейзе, немилосердно кривили губы и качали головами, точно желая сказать: «Ох, горе, горе тебе, Ципе-Бейле-Рейзе!»

   Поразительная вещь! Пятьдесят лет прожил Шимен-Эле Вонми Гласу в Злодеевке в нищете и лишениях, прозябал, словно червяк во тьме, и никому до него дела не было, и никто не знал, что он за человек. А сейчас, когда он заболел, вдруг обнаружились все его достоинства и качества. Вдруг все заговорили, что Шимен-Эле был замечательный, доброй и чистой души человек, щедрый благотворитель, то есть он урывал, сколько можно было, у богачей и раздавал беднякам, ссорился из-за них, дрался до крови, делился с ближними последним куском… И еще много чего рассказывали о бедном портном, как рассказывают о покойниках на похоронах… Чуть ли не весь город ходил проведать его и всеми средствами спасали его, только бы он, упаси бог, не умер преждевременно…

Глава двенадцатая

   А ремесленники города Злодеевки устроили собрание у акцизничихи Годл, поставили водку, кричали, горланили, неистовствовали, ругали богачей – за глаза конечно, смешивали их с грязью.

   – Хорош город Злодеевка, чтоб она сгорела! Почему молчат они, богачи наши, провалиться бы им сквозь землю! Всяк, кто хочет, пьет нашу кровь, а заступиться за нас некому! Кто платит коробочный сбор! Мы! А на всякую напасть, на резника, скажем, на баню – не будь рядом помянута! – с кого шкуру дерут? С нас! Чего же мы молчим?! Пойдем к нашим раввинам, дайенам, к именитым гражданам – кишки из них вымотаем! Что за безобразие: целую семью зарезали! Давайте что-нибудь придумаем!

   И братство «Благочестивый труженик» отправилось к раввину и учинило скандал. Тогда раввин прочитал ответ, только что полученный им через извозчика от козодоевских раввинов, дайенов и именитых граждан.

   Вот что было написано в этом письме:

   «Раввинам, дайенам, знаменитым мудрецам! Горы да несут мир золотым семисвечникам города Злодеевки. Аминь!

   Немедленно по получении вашего послания, которое было слаще меда для наших уст, мы все собрались и тщательно расследовали дело, после чего пришли к заключению, что наши сограждане заподозрены напрасно. Судя по всему, ваш портной – человек недостойный: он возвел поклеп и пустил сплетню меж двух общин. Он достоин сурового наказания! Мы, нижеподписавшиеся, можем засвидетельствовать и присягнуть, что собственными глазами видели, как коза доилась, – дай бог всем еврейским козам доиться не хуже! Не слушайте этого портного, не верьте его россказням! Не обращайте слуха вашего к речам недостойных! Да будут заткнуты уста, извергающие ложь! Мир да будет вам, мир всем евреям отныне и во веки веков!

   К сему – ваши младшие братья, лежащие ниц в пыли у ваших ног:

   Раввин такой-то, сын раввина такого-то, царство ему небесное, и раввин такой-то, сын раввина такого-то, царство ему небесное… Генех Горгл, Кусиель Шмаровидло, Шепсл Картошка, Фишл Качалка, Берл Водка, Лейб Воречок, Эле Петелеле».

   Когда раввин прочел это письмо, ремесленники еще больше возмутились: «Ага! Козодоевские пересмешники! Еще издеваются! Надо их проучить! Наш брат – мастеровой! Наш цех – утюг да ножницы!»

   Тут же устроили новое собрание, снова послали за водкой и решили взять эту хваленую козу, направиться прямо в Козодоевку и перевернуть там вверх дном и меламеда с его хедером и весь город!

   Сказано – сделано! Собралось человек шестьдесят: портные, сапожники, столяры, кузнецы, мясники – народ боевой, парни здоровые, один в одного, вооруженные инструментом – кто деревянным аршином, кто утюгом, кто сапожной колодкой, кто топором, а кто молотком… Иные взяли с собой кое-что из хозяйственной утвари: скалку, терку или секач… Решено было немедленно идти на Козодоевку войной – убивать, уничтожать, истреблять!

   – Раз навсегда! – заявили вояки. – «Да погибнет душа моя с филистимлянами!» Смерть им, и дело с концом!

   – Погодите, уважаемые! – сказал вдруг один из членов братства «Благочестивый труженик». – Вы уже готовы в поход? Совсем уже собрались? «А где же агнец?» Куда девалась коза?

   – И правда, смотрите-ка, куда запропастился оборотень?

   – Исчез!

   – Неглупый оборотень, право! Однако куда же он мог удрать?

   – Домой, наверно, убежал! К меламеду! Чего ты не понимаешь?

   – С ума он спятит! Рассуждаешь, как осел!

   – Сам скотина! А куда же он мог убежать?

   – Словом, о чем спорить? Кричи не кричи, «а дитяти нет» – козы не стало…

   ……………………………………………………………………………

Глава тринадцатая

   Теперь оставим заколдованного портного, борющегося со смертью, и ремесленников, готовящихся к войне, и перейдем к оборотню, то есть к козе.

   Оборотень, увидав суматоху, которая поднялась в городе, подумал: к чему ему вся эта канитель? Что пользы быть привязанным к портному, таскаться с этим недотепой туда и обратно и подыхать с голоду? Не лучше ли бежать куда глаза глядят? Лишь бы не скитаться!

   И наш молодец дал ходу! Он бежал, как безумный, не чуя под собою земли, ни на что не глядя… Перепрыгивал через мужчин и женщин, нанося людям убытки, учинил разгром на базаре!.. Он опрокидывал столы с хлебом и плюшками, корыта с вишнями и смородиной, скакал по горшкам и стеклянной посуде, швырял, разбрасывал, крушил – трах-тарарах!.. Женщины всполошились, завизжали: «Кто такой?… Что такое? Что за несчастье!.. Коза!., Оборотень!.. Горе мое горькое! Напасть!.. Где он?… Вон он!.. Ловите его!.. Пусть его поймают!.. Поймают!..»

   И целая орава мужчин с подвернутыми полами и женщин с подоткнутыми, извините, подолами пустились бежать, обгоняя друг друга. Но все это напрасно! Наш молодец почуял свободу и мчался очертя голову!

   – А несчастный портной? А вывод? А мораль какая из всей этой истории? – спросит читатель.

   Не принуждайте меня, дети! Конец нехороший. Началось все очень весело, а кончилось, как и большинство веселых историй, очень печально…

   А так как вы знаете, что автор этого рассказа по натуре не меланхолик и плачевным историям предпочитает смешные, и так как вы знаете, что он не терпит «морали», что читать нравоучения не в его обычае, – то сочинитель прощается с вами, добродушно смеясь, и желает вам, чтобы и евреи и все люди на земле больше смеялись, нежели плакали.

   Смеяться полезно. Врачи советуют смеяться…


   1900


Примичания

Примечания

1

   Талмудическое изречение гласит: «Каждому израильтянину положена своя доля царствия небесного». Шимен-Эле, как всегда, перевирает его и толкует по-своему. (Прим. перев.)

2

   Совершенная бессмыслица, лишь по созвучию напоминающая язык талмуда. (Прим. перев.)

3

   Вымышленное имя. (Прим. перев.)

4

   Один из талмудических авторитетов. (Прим. перев.)

5

   Дайен (буквально – судья) – помощник раввина, (Прим. перев.)

6

   Акциз – учреждение, ведавшее взиманием налогов на некоторые предметы потребления: на чай, на табак и т. п. (Прим. перев.)

7

   Стих из «Сказания на пасху». (Прим. перев.)

8

   Начальные слова молитвы, якобы спасающей от всяких напастей. (Прим. перев.)