Нечаянный поцелуй

Сара Беннет

Аннотация

   Прелестная молодая вдова Дженова Ганлингорн твердо решила вступить в новый брак лишь по расчету, ибо не считала пылкие чувства надежной основой для семейного счастья…

   Лорд Генри Монтевой, ее друг детства, вообще не имел намерений жениться – и довольствовался ни к чему не обязывающими короткими связями…

   Однако случайный поцелуй Дженовы внезапно раскрыл ему глаза, и теперь лорд Генри точно знает – леди Ганлингорн должна принадлежать ему, и только ему.

   Его мучит лишь одно – как убедить в этом возлюбленную?..




Сара Беннет
Нечаянный поцелуй

Пролог

   Лондон

   Зима, начало 1075 года

   – Леди Дженова просит лорда Генриха Монтевоя прибыть к ней в Ганлингорн.

   Лорд Генрих вздохнул, слушая пронзительный голос гонца, серьезного молодого человека в мешковатых штанах.

   – …прибыть к ней в Ганлингорн, – продолжал гонец, – как только ему позволят это его дела при дворе.

   Генрих отправил гонца подкрепиться и подумал, что он вовсе не против навестить леди Дженову. Он знал ее с давних пор и относился к ней с сердечной теплотой. Когда-то она состояла в браке с двоюродным братом короля, но потом овдовела. Даже если бы король не благоволил ей, этот брак сам по себе сделал бы ее важной персоной. Но в настоящий момент лорд Генрих просто не мог навестить леди Дженову, поскольку это нарушило бы его планы.

   В настоящее время короля Вильгельма не было в Лондоне. Он находился по другую сторону Ла-Манша, где усмирял мятежников в Мене и наводил порядок в своих делах в Нормандии. Многие влиятельные вельможи Англии собрались при дворе. Назревал заговор. Охваченные алчностью, бароны, соперничая друг с другом, стремились захватить побольше земли и побольше власти.

   Обстановка накалялась. Опасения Генриха были небеспочвенны.

   Порой ему хотелось уехать, оставив этот кипящий котел. Однако Генрих всегда стремился находиться в гуще событий и знать, что происходит и с кем, чтобы, используя свою смекалку и ум, решать запутанные проблемы королевства. Его никогда не прельщала уединенность деревни, а до Ганлингорна, располагавшегося к юго-западу от Лондона, было четыре дня пути.

   Генрих обожал принимать участие в светских развлечениях. Ему доставляла удовольствие умная беседа, хорошее вино и обольстительные женщины. Красавец с ясными голубыми глазами, лорд Генрих считался едва ли не самым привлекательным мужчиной Англии. Но всегда относился к этому с юмором, особенно сейчас, в свои тридцать четыре. Генрих являлся неотделимой составляющей частью королевского совета Вильгельма. Помня об этом, могущественные бароны взирали на него либо как на проницательного друга, к которому можно обратиться в трудную минуту, либо как на того, кого следует остерегаться, если вынашиваешь преступные замыслы против короля.

   Генрих также стяжал славу завидного любовника, и мало кто из дам мог устоять перед искушением похвастать перед подругами столь знатной добычей.

   Дженова была единственной, кого не соблазняло его красивое лицо. Она не видела в нем ни лакомой добычи, ни хитрого противника. Поэтому Генрих питал к ней симпатию, и ему было легко с ней. С ней он мог оставаться самим собой, с ней он мог быть Генри.

   Во время его последнего визита Дженова отправила его домой со снисходительной улыбкой и напутствием вести себя прилично. Генрих рассмеялся, поцеловал ее пальцы и ушел не оборачиваясь. Вел ли он себя прилично? Сам он отвечал на этот вопрос положительно, сознавая, правда, что некоторые его поступки Дженова не одобрила бы. Но чего она от него ожидает? Она смотрела на него, как если бы была небожительницей, а он – непокорным смертным, который, по ее мнению, обязан подняться на головокружительные высоты, но, увы, не дотягивающий до установленной планки. Все же Дженова прощала ему его ошибки и принимала его таким, каков он есть.

   Такой друг – мужчина или женщина – был настоящей редкостью.

   Генрих снова вздохнул. Конечно, ему следует к ней поехать. Дженова не стала бы его звать, если бы не нуждалась в нем. Если он выедет завтра на рассвете, то через четыре дня будет в Ганлингорне, при условии что погода не подведет. До этого времени у него оставалось несколько часов, что позволяло закончить при дворе любые дела. Проконтролировать ситуацию и связаться с ним в случае необходимости сможет его преданный телохранитель Леон. Это даст Генриху возможность освободить сегодняшний вечер, чтобы нанести визит своей нынешней любовнице Кристине.

   Вряд ли в Ганлингорне удастся найти женщину, подобную Кристине. Да и неловко заводить амурные дела с фрейлинами Дженовы. Она, как ему казалось, с чрезмерной строгостью относилась к заезжим господам, соблазнявшим ее фрейлин, особенно если эти фрейлины стремились быть соблазненными.

   Генрих снова прокрутил эту мысль в голове. Странные это были отношения, что связывали его с Дженовой, и все же весьма удобные. Она любила своего мужа Мортреда и вот уже два года, как оплакивала его кончину. Генрих заметил, что со смертью Мортреда в зеленых глазах Дженовы померк блеск. Словно в ее душе воцарилась ночь.

   Их сыну, вероятно, уже исполнилось пять лет. Генрих попытался вспомнить, как мальчик выглядит, и не смог; он почти не обращал на него внимания, разве что раз или два поздоровался и погладил по головке. На самом деле дети очень мало его интересовали, им не было места в его жизни. А что до обзаведения собственным потомством…

   Генрих поежился. Он не хотел нести ответственности. Особенно после того, что произошло с ним самим в детстве.

   Прогнав мрачные мысли, Генрих вновь задался вопросом: что за нужда возникла у Дженовы, потребовавшая его немедленного присутствия? Может, ее сын захворал? Или она сама слегла? Но тогда она бы прямо об этом упомянула. Может, ей понадобился его совет? Генрих усмехнулся собственным мыслям. Для Дженовы он всегда был Генри, к которому она относилась вполне дружелюбно, снисходительно и даже с некоторым пренебрежением. Но никогда не воспринимала его всерьез.

   Впрочем, Генрих давал Дженове советы по важным вопросам: делам, связанным с землей, управлением имением, укреплением его обороны; она воспринимала их с благодарностью. Дженова, безусловно, доверяла ему, нисколько не сомневаясь, что он лучше знает, как выжить в мутных водах Англии короля Вильгельма. Но однажды, когда он попытался сказать ей, что красное платье идет ей больше, чем желтое, она смеялась до слез, блеснувших в ее зеленых глазах.

   – Уж не пошел ли ты в дамские горничные, Генри? – спросила она наконец. – Может, мне стоит попросить тебя присылать мне со двора доклады о том, что в моде. Или ты продемонстрируешь мне наимоднейший головной убор? – весело тараторила она.

   Генрих старался не обижаться. Они знали друг друга с детства, и для Дженовы он всегда будет оставаться тем мальчиком, который ходил за ней по пятам и к которому следует относиться с нежной снисходительностью.

   Ее отношение к себе он находил удручающим и в то же время странно утешительным.

   – Рейнард! – крикнул Генрих.

   Рейнард поступил на службу к лорду Генриху из дома лорда Радульфа в прошлом году.

   – Да, милорд? – вздрогнул Рейнард, дремавший у очага, и поднял голову.

   В этот момент он напоминал большого лохматого пса. Его темные глаза казались сонными, однако Генрих знал, что Рейнард вовсе не увалень, как это могло показаться со стороны.

   – Завтра с первым светом мы отправимся на юг, в Ганлингорн. Подготовься к отъезду. Не думаю, что наш визит затянется надолго.

   – Кто там, в Ганлингорне, милорд? Генрих улыбнулся.

   – Старый друг, – ответил он, вдруг осознав, что с нетерпением ожидает этой поездки.

   Слишком давно он не видел Дженову. Слишком давно.

Глава 1

   Погода стояла не такая уж скверная. Их обступал стеной тянувшийся к югу от Лондона Андеридский лес. Генрих предусмотрительно взял проводника, чтобы помог им благополучно пробраться сквозь лесную чащу. Накануне выпал снег, но покров его был недостаточно глубок, чтобы замедлить продвижение.

   Кутаясь в толстый, подбитый мехом плащ, Генрих с тоской вспоминал Кристину, ее длинные темные волосы, сбегавшие волной по гладкой белой спине, когда в последний вечер она наливала ему из кувшина вино. Ее движения были грациозными и плавными. Повернувшись к нему, она улыбнулась. В накидке из черных кудрей вместо одежды она представляла собой соблазнительную картину.

   Он не любил ее, она тоже не была влюблена. Любовь не входила в условия их негласного договора. Как и с другими подобного рода женщинами. Они удовлетворяли его потребности и доставляли ему удовольствие. Кристина была не глупа, но ее ум нисколько не интересовал Генриха. Главное – она устраивала его в постели. А Кристину, дочь амбициозного мелкопоместного дворянина, вполне удовлетворяли ее великолепные комнаты, изысканные туалеты и драгоценности.

   – Мне нужно завтра уехать, – поставил он ее в известность, потягивая вино.

   Она вскинула ресницы:

   – И далеко, милорд?

   – На юго-запад, в Даунс[1], Кристина. В местечко под названием Ганлингорн.

   Она округлила глаза:

   – О, милорд, мне бы не хотелось покидать Лондон! Там в глухомани одни дикари!

   Генрих улыбнулся:

   – В таком случае оставайся здесь до моего возвращения.

   Судя по выражению ее лица, Кристина испытала явное облегчение. Вспоминая об этом потом с кривой усмешкой, Генрих подумал, что Кристина не имела ни малейшего желания разделить с ним опасности пути.

   Почему женщины такие ненадежные? Они охотно забираются к нему в постель, но ни одна из них не горюет в момент расставания. Быть может, он в этом виноват? Не вполне удовлетворяет их? Но Генрих знал, что это не так. Он всегда доставлял женщине удовольствие. А когда отношения изживали себя и они уходили, то почти всегда сохраняли взаимную нежность. Нет, проблема заключалась в чем-то еще. Чего-то женщинам в нем не хватало последнее время.

   Но чего именно?

   В молодости он не задумывался над этим. Хотел лишь одного – сластолюбивую женщину в постели. Но теперь… «Должно быть, я старею», – подумал он с отвращением. Или, может, на него плохо влияли примеры Радульфа и Лили, Гуннара и Розы, Айво и Брайар. Они просто купались в счастье и любви и ничего больше не хотели.

   И Генрих почувствовал себя одиноким. Впервые в жизни.

   Любовь?

   В его сердце жил темный страх. Любить означало делиться с другим человеком всеми своими секретами и рассчитывать на понимание. Это означало давать больше, чем он был готов или, возможно, в состоянии дать.

   В возрасте пяти лет Генрих остался практически сиротой. В тринадцать стал настоящим мужчиной. Но никогда не видел в любви смысла жизни.

   «Ну не встретил я ни Лили, ни Брайар. Что из того?» – спрашивал он себя сердито. Зато он обладал тем, чему завидовали другие мужчины. Прекрасной внешностью и состоянием. К нему прислушивался король, любая женщина была бы счастлива прийтись ему по нраву.

   Любовь!

   Он не располагал временем для любви; любовь его ничуть не волновала. Именно поэтому он предпочитал легкие связи с женщинами вроде Кристины.

   Во главе отряда своих воинов Генрих продолжал движение, углубляясь в зимний лес. Его путь лежал через плодородный Уилд в открытый всем ветрам Даунс. Здесь среди меловых утесов брала начало речка Ганлингорн. Постепенно расширяясь и набирая силу, она вела их в долину Ганлингорн. Зимние дожди превратили пруды в маленькие озера, и заливные луга, несмотря на холодную погоду, кишели жизнью. Генрих проследил взглядом за длинноногой водяной птицей, летевшей низко над серой гладью. К ней тут же присоединилась стайка мелких коноплянок. В Ганлингорне всегда хватало корма как в лесу, так и в водоемах. До прихода норманнов жизнь здесь протекала в счастье и изобилии, и при леди Дженове мало что изменилось. В этом плане Ганлингорн воистину представлял собой маленький рай.

   Возвышаясь над долиной, на высоком холме стоял ее замок. С наивысшей точки крепости можно было видеть скалы английского побережья и даже море, по которому прибыли норманны, чтобы завоевать страну.

   Главная башня была возведена из бревен, вытесанных из стволов деревьев, срубленных в лесу, что окружал долину Ганлингорн. Могучие деревянные укрепления вокруг башни недавно перестроили. Дерево заменили местным камнем. Строительство мрачного вида ворот со сторожевой башней уже завершили. К защите своего имущества Дженова относилась с особым рвением. Переделать укрепления на каменные предложил Дженове Генрих во время своего последнего визита в Ганлингорн. Видя теперь собственными глазами, что она приняла его совет к сведению, он испытал неожиданный прилив радости.

   При упоминании его имени тяжелые ворота Ганлингорна с легкостью отворились, и Генрих въехал со своими людьми во внутренний двор. Окидывая его взглядом, он кивал в ответ на несущиеся со всех сторон радушные приветствия занятых своими делами обитателей замка. Здесь его знают. И любят, подумал он. Он словно вернулся домой. Со странным щемящим чувством в груди Генрих вдруг осознал, что Ганлингорн и впрямь является для него чем-то вроде дома, семьи.

   Слуги в большом зале встретили его низкими поклонами, приглушив голоса до шепота. Но Генрих едва удостоил их вниманием, всецело предавшись окутавшему его теплу и радушию Ганлингорна и знакомому аромату жарящегося мяса, доносившемуся из кухни. Генрих почувствовал, что начинает расслабляться. Напряжение уходило из его скованных плеч, как будто кто-то развязал стягивавшие их узлы. В Лондоне он никогда не расслаблялся. Это было бы небезопасно и неблагоразумно. Но здесь, в Ганлингорне, необходимость постоянно оставаться начеку сменилась ощущением покоя.

   Генрих больше не владел собой: его лицо невольно расплылось в улыбке. Направившись к ревущему в очаге огню, он принял из рук одного из слуг Дженовы подогретое вино. Осушив кубок залпом, он ощутил, как по телу растекается тепло. Сбив с сапог снег, потопав ногами, он начал стаскивать тяжелые перчатки. Обнюхивая гостя с дружелюбным любопытством, вокруг него собралась свора собак, обитавших в замке.

   – Генри! – услышал он голос Дженовы.

   Только сейчас Генрих осознал, как сильно по ней соскучился. Не догадывался, каким теплом согреет его сердце ее облик, пока не обернулся.

   Ему навстречу шествовала леди Дженова. Ее фигуру изящно облегало платье цвета зеленого мха, изысканно колыхаясь в такт шагам подолом кремовой нижней сорочки. Ее стройные бедра обнимал низкий золотой пояс, украшенный драгоценными камнями. На тонких пальцах мерцали кольца. С головы на плечи струилась шелковая белая вуаль. Даже с противоположного конца зала Генрих видел зеленые глаза, сиявшие улыбкой.

   Не без удивления для себя Генрих заметил, что почему-то раньше никогда не обращал внимания на молочную белизну ее бархатистой кожи. Еще он знал, что под вуалью скрываются роскошные вьющиеся каштановые волосы, в которые так и хочется зарыться пальцами. Ее глаза цвета манящей густой лесной зелени обрамляли длинные темные ресницы, и над ними вздымались дуги тонких бровей. Такие глаза… они и впрямь были замечательные. Интересно, темнеют ли они от страсти, когда ее обнимают мужские руки?

   Дженова богата, и у нее наверняка нет отбоя от поклонников. И не только из-за наследства. Дженова необычайно привлекательна.

   Хотя Генрих знавал очень много красивых женщин, он вдруг понял, что в Дженове есть нечто такое… что-то особое, чего не замечал раньше.

   – Я не ждала тебя так скоро, – промолвила Дженова.

   – Я не счел нужным посылать гонца с предупреждением. Я бы все равно прибыл раньше.

   Она крепко обхватила его ладони своими прохладными пальцами и улыбнулась, глядя ему в глаза.

   На мгновение – и только на мгновение – ему показалось, будто она проникла в его грудь и сжала сердце. Генрих на миг зажмурился, чтобы стряхнуть с себя странное наваждение. Он поднес ее пальцы к губам и вновь удивился, осознав, что это доставляет ему удовольствие. Он наслаждался даже исходившим от нее запахом. Подняв взгляд, он заметил в зелени ее глаз пляшущие огоньки.

   – Я полагала, ты занят при дворе, Генри, и вряд ли приедешь. К тому же поглощен своими интригами.

   – Для меня нет ничего важнее твоих желаний, Дженова, – ответил он вежливо, на этот раз не погрешив против истины.

   Она рассмеялась. Дженова никогда не принимала его комплименты всерьез, подумал он с досадой, но в следующий момент улыбнулся собственной глупости. Ведь это Дженова. Не все ли ему равно, верит она или не верит его комплиментам?

   – Ты хорошо выглядишь, – заметил он.

   Она была высока ростом для женщины, ибо смотрела ему в глаза, не поднимая головы.

   – Я хорошо себя чувствую, – ответила она. – Идем, Генри, посидишь со мной немного. Как только часовые сообщили мне, что увидели тебя, я велела стряпухе приготовить поесть. Еще я знаю, что ты пожелаешь принять горячую ванну, так что она к твоим услугам, как только будешь готов. Видишь, не такие уж мы здесь варвары.

   – Рад это слышать.

   Она состроила ему гримасу и отвернулась. Генри последовал за ней. Ее юбки слегка колыхались в такт шагам, линия спины была прямой и грациозной. Ее облик не мог не радовать глаз, но Генрих сказал себе, что больше всего в данной ситуации его радует другое – он не желает ее как женщину. В нем не возникла настоятельная потребность переспать с ней, сделать ее своей. И это действовало успокаивающе. Только сейчас Генри это оценил.

   Дженова проводила его к алькову, частично загороженному расшитой ширмой. Грациозно сев, она аккуратно разложила вокруг себя юбки. Генрих опустился рядом, с улыбкой наблюдая за ней. Она, казалось, избегала смотреть ему в глаза. Что сделала она такого, о чем затруднялась сказать старому другу?

   – Ты послала за мной, и вот я здесь. Скажи мне теперь, Дженова, в чем дело? – Генрих с трудом скрывал нетерпение.

   Она подняла на него взгляд, и в ее зеленых глазах отразился блеск возбуждения и тревоги.

   – Генри, о, Генри, я собираюсь снова выйти замуж.

   Генрих уставился на нее в изумлении и не нашелся что сказать, хотя это было на него не похоже. Но что еще хуже, его обуревали самые противоречивые чувства. Казалось, клубок змей сжал ему грудь.

   Почему эта новость так ошеломила его? Дженова любила Мортреда, но после его кончины прошло два года. Желающих вступить с ней в брак наверняка было предостаточно, однако Дженова призналась Генриху, что не собирается больше выходить замуж. Учитывая ее родство с королем, она вполне могла остаться вдовой. Благосклонность короля сослужила ей добрую службу. Дженова оставалась вдовой и управляла своими землями как заблагорассудится.

   Генрих попытался привести свои мысли в порядок. Может, его просто обеспокоило ее благополучие? Скорее всего, решил он с облегчением, взглянув на нее.

   Дженова хмурилась. Меж тонко очерченными бровями пролегла едва заметная морщинка.

   – Ты как будто не рад этому, Генри? – язвительно промолвила она. – А ведь я еще не назвала своего избранника.

   – Прости, Дженова, но я ошеломлен. – Он улыбнулся. – Мне даже в голову такое не могло прийти. И кто же этот счастливчик?

   – Я еще не решила сказать ему «да», а зовут его Болдессар.

   Лишь усилием воли Генрих заставил себя сохранить на лице улыбку. Дженова бросила на него испытующий взгляд и немного расслабилась. Щеки ее слегка зарделись, когда она снова заговорила.

   Генрих слушал рассеянно. Он хорошо знал лорда Болдессара. В два раза старше Дженовы, потрепанный войной, агрессивный, как мог он обратить на себя внимание, не говоря уже о том, чтобы вызвать чувства? Ибо говорила она о нем с явной симпатией.

   Это было выше его разумения.

   – Все это очень хорошо, милая, – сказал Генрих, перебивав ее, – но не слишком ли он стар для тебя?

   Дженова уставилась на него, захлопав ресницами. Потом вдруг расхохоталась:

   – О, Генри, ты дурачок! Я имела в виду не отца! Я собираюсь обвенчаться с сыном, Алфриком. Он моложе меня и весьма милый. Уверена, мы хорошо с ним поладим.

   – Хочешь сказать, что он никогда тебе слова поперек не скажет, и ты сможешь им помыкать?

   Дженова смутилась.

   – Я не потерплю, чтобы муж командовал мной. Я привыкла все делать по-своему. Ведь сколько времени управляла Ганлингорном! Так что никакого вмешательства я не потерплю.

   Последняя фраза прозвучала как предупреждение. Неужели Дженова позвала его сюда, чтобы он одобрил ее план? Ну уж нет, подумал он со злостью. Не для этого он проделал весь этот путь, чтобы потакать ей.

   – Моя дорогая Дженова, – начал Генри, придав голосу как можно больше дружелюбия и сочувствия, – я не собираюсь тебя отговаривать от замужества, но если обращаться с мужем как с одним из своих смердов, рассчитывать на семейное счастье не приходится.

   Дженова холодно улыбнулась и прищурила глаза:

   – Безусловно, ты большой знаток в вопросах брака, Генри.

   – Вовсе нет. Но я видел, как несчастны подобные пары.

   – Генри, мне не нужна любовь, – пояснила Дженова. – Мне нужно просто общение. И если муж согласится исполнять мои желания, я буду вполне, счастлива.

   Дженова заслуживает гораздо большего, подумал Генрих, проникнувшись к ней жалостью. Такое ощущение, будто она не верит, что достойна настоящего счастья. Той любви, которую питают друг к другу супружеские пары, друзья Генриха. Может, ей просто невдомек, что такая любовь существует? Может, она, как и Генри, ни разу в жизни ее не испытала? Нет, вряд ли. Она любила Мортреда, по крайней мере, таким, каким представляла его себе. Генрих сделал все, чтобы она не узнала печальную правду о Мортреде, и это ему удалось. Но, овдовев, Дженова поклялась не выходить больше замуж.

   Что же ее заставило изменить решение?

   Этот вопрос едва не сорвался у него с языка, но Генрих, вовремя спохватился, решив, что не его это дело. Он прибыл сюда, чтобы дать Дженове практический совет, а не выступать в качестве свахи, чтобы она подняла его на смех. Дженова – умная и рассудительная женщина. И если хочет взять в мужья юного Болдессара, так тому и быть. Генрих не станет ее отговаривать.

   Может, она действительно влюбилась в него, но не хочет в этом признаться?

   Генрих испытующе посмотрел на Дженову. Ее щеки все еще пламенели, глаза сверкали, на губах играла лукавая улыбка… Выглядела она великолепно. Как никогда. Но пылала ли она к своему избраннику страстью? В это трудно было поверить. Вообще? Или только Генриху? Как бы то ни было, мысль о том, что Дженова влюблена в сына лорда Болдессара, претила Генриху.

   Дженова с трудом сдерживала улыбку. Генрих выглядел недовольным. Он явно не одобрял ее намерения выйти вторично замуж, хотя виду не подавал. Дженова могла бы понять Генриха, будь они с Мортредом близкими друзьями. Но они не дружили. Генри наверняка догадывался о лживой натуре ее покойного мужа.

   Улыбка сбежала с губ Дженовы. Почему Генри так и не сказал ей об этом? Почему, оставив ее в неведении, позволил предаваться скорби? Целых два года! Может, Генри не усматривал ничего дурного в поведении Мортреда? Или пытался уберечь ее от правды, которая могла причинить ей боль?

   Скорее не хотел причинить ей боль. Они были знакомы с детства. Его прислали жить в ее семью ребенком под предлогом дальнего родства с ее отцом. По словам отца Дженовы, Генриха бросила родная мать. Дженова помнила, что сказано это было таким тоном, словно сам Генри был в этом виноват.

   Дженова очень жалела мальчика, питая к нему нежные чувства, а когда он стал мужчиной, не осталась к нему равнодушной. Однако всерьез его не принимала. Слишком давно они знали друг друга. В то же время Дженова не могла не признать, что Генрих достаточно умен и практичен, и пользовалась его советами.

   Поэтому и сейчас не могла не согласиться с тем, что сын Болдессара, Алфрик, ей не пара.

   Однако были еще причины, побудившие ее к внезапному решению снова вступить в брак.

   Месть. Именно месть, если, конечно, возможно мстить покойному мужу. До чего же она была глупа, скорбя целых два года по умершему супругу! Но, кроме всего прочего, в Дженове росло чувство обездоленности, одиночества…

   Да, ее тяготило одиночество.

   Генриху этого не понять, думала она с горечью. Судя по слухам, а также ее собственным наблюдениям, Генрих никогда не страдал от недостатка женского внимания. Он не поймет ее одиночества и тоски, когда, взвалив на свои плечи бремя Ганлингорна и добившись успеха, она не имела никого рядом, чтобы поделиться достигнутым. Ей не с кем смеяться, не с кем плакать, не с кем проводить длинные ночи, некого обнимать в темноте, не с кем просыпаться по утрам навстречу новому дню.

   Но более всего Дженове не хватало товарищества и близости, которое было у нее когда-то с Мортредом. Вот чего ждала она от Алфрика. Чтобы кто-то улыбался ей, держал за руку и провожал к столу, целовал и утешал, когда на душе тяжело. Ей не нужна безумная страсть; вряд ли она способна на подобные эмоции. Дженова хотела, чтобы кто-то заботился о ней или, по крайней мере, делал вид, будто заботится!

   Она прогнала грустные мысли. У нее не было времени жалеть себя. Управление хозяйством Ганлингорна почти не оставляло ей возможности размышлять над своим одиночеством. А если она соединит судьбу с Алфриком, ей больше не придется об этом думать.

   – Надеюсь, ты будешь обращаться с Алфриком обходительно, – предупредила Дженова, окидывая Генриха долгим оценивающим взглядом. – Я не хочу, чтобы у него возникло ощущение, будто ты его осуждаешь.

   Генрих вскинул на нее яркие голубые глаза, и его улыбка приобрела плутовское выражение.

   – Я не стану его пугать, милая, если ты это имеешь в виду.

   Дженова изучала его еще мгновение, стараясь прочитать его мысли, но это было невозможно. Генрих умел их скрывать. Именно это больше всего злило Дженову. С виду он был очарователен и беспечен, но за фасадом скрывались неизведанные глубины. Видно, придется ловить его на слове. Дженова позволила себе расслабиться и улыбнуться:

   – Спасибо, Генри, но это еще не все…

   – Что еще?

   – Это касается лорда Болдессара, отца Алфрика. Он прислал своего секретаря, который также является его священником, с просьбой, вернее, с требованием, – у Дженовы сверкнули глаза, – чтобы в брачном контракте содержалось мое согласие, что в случае смерти Алфрика лорд Болдессар станет опекуном моего сына и покровителем Ганлингорна.

   Генрих нахмурился:

   – Опекуном твоего сына? Будь ты немощной, это можно было бы понять. И покровителем Ганлингорна? До сих пор у тебя не было никакого покровителя. Как взбрело ему в голову, что он тебе понадобится?

   – Я тоже этого не понимаю, – поддакнула Дженова. – Может, ты разгадаешь, в чем тут дело? Боюсь, что это выше моего разумения.

   Генрих улыбнулся, но по-прежнему выглядел озадаченным.

   – Он крепкий, старый вояка. Видимо, считает, что женщины не в состоянии заботиться о собственных землях, вот и все. Если мы убедим его, что ты не только красивая, но к тому же еще умная и энергичная, он отступится.

   Дженова была польщена таким комплиментом.

   – Ладно, я не соглашусь на его условия и точка. Если я стану женой Алфрика и с ним что-нибудь случится, по-прежнему сама буду заниматься делами, пока мой сын не станет взрослым. Мне не нужно вмешательство посторонних.

   – Может, Алфрик нездоров, а отец это скрывает?

   Дженова побарабанила тонким пальцем по щеке.

   – С виду он здоровый и крепкий. Я хочу, чтобы вы познакомились. Ты разберешься лучше меня. Раскрывать обманы и интриги – это по твоей части.

   Что она имеет в виду? Если это не комплимент, на что она намекает? Она единственная из всех знакомых ему женщин могла с легкостью сбить его с толку.

   – Я склонен думать, что Болдессар просто чрезмерно жаден, чтобы даже допустить мысль о возможной потере Ганлингорна.

   – Но при чем здесь он? Если я выйду замуж, то за Алфрика.

   – Алфрик – человек, которым ты можешь командовать, Дженова. А теперь поразмысли вот над чем: если ты можешь им помыкать, значит, то же самое могут делать и другие. – Генрих встал. – Пойду приму ванну и переоденусь, после чего встречусь с тобой и твоим женихом.

   Дженова улыбнулась и проводила его взглядом, когда он размашисто пошел через зал, окликнув на ходу своего слугу. Несмотря на пыль дальней дороги, он выглядел потрясающе красивым. Впрочем, Генри всегда был хорош. Сознавая, что с ее стороны это не очень-то великодушно, Дженова порой желала увидеть его слегка усталым и не таким опрятным. Чуть-чуть менее совершенным.

   Крупный и смуглый слуга Генриха, Рейнард, последовал за хозяином. На его тунике красовалась эмблема Генриха – феникс, объятый пламенем. Оба они, Генрих и его слуга, исчезли на лестнице, ведущей в верхние помещения башни.

   Дженова радовалась в душе, что пригласила Генриха приехать. Возможно, он и имел при дворе славу человека с медоносным языком, но она знала, что в ситуации, как эта, он честно выскажет свое мнение. Даже если оно ее не устроит, она может не сомневаться, что его суждение будет искренним. А это именно то, что ей нужно. Правда, какой бы она ни была, пусть даже самой жестокой. И Генрих ей эту правду скажет.

   «Ты не только красивая. Ты еще умная и энергичная».

   Неужели Генрих считает ее красивой? У него много любовниц. Дженова представила себе, что он делает с ними в постели. И вдруг вообразила себя на месте одной из них. Вообразила, как ласкает его курчавые каштановые волосы, в то время как его губы скользят по ее телу, приближаясь к лону. У Дженовы вырвался стон. Тут она опомнилась и порывисто поднялась. Что за мысли? Порой в ней просыпалось любопытство, когда она думала о том, какой образ жизни ведет Генри. Но сегодня оно перешло все границы. Щеки Дженовы пылали.

   Дженова сделала глубокий вдох. Хватит пустых мечтаний. Они принесут только боль. У нее есть Алфрик. Генри – просто друг.

   Взяв себя в руки, Дженова пошла приводить себя в порядок.

Глава 2

   Алфрик, сын лорда Болдессара, прибыл на заснеженной лошади во главе отряда людей с угрюмыми лицами. На нем была голубая туника из тонкой шерсти и темные, из мягкой кожи штаны. Шпоры на каблуках его сапог сверкали, как звезды. Он был хорош собой, с волосами более светлыми, чем у Генриха, и печальными темными глазами. Когда Дженова подошла к нему, чтобы поздороваться, он посмотрел на нее, как преданный пес на хозяина, но не как будущий жених на невесту.

   Если Дженове нужен не мужчина, а раб, подумал Генрих, то она сделала правильный выбор. Терпеливо ожидая, когда его представят, Алфрик целовал ее пальцы и шептал несуразные комплименты, пожирая Дженову глазами. Стоявший за спиной Генриха Рейнард пробурчал в его адрес что-то нелестное.

   – Полно, Рейнард, – усмехнулся Генрих. – Не всех природа наделила умом в равной степени. Леди, похоже, нравятся его знаки внимания. – Дженова и впрямь раскраснелась. – Это нам с тобой урок – не проявляй ум, если хочешь добиться успеха у дам. Они предпочитают мужчин недалеких.

   – Мне не требуется помощь в делах, касающихся дам, милорд, – заносчиво ответил Рейнард.

   Генрих повернулся к нему и окинул взглядом с головы до ног. Рейнард был настоящий богатырь, медведь, а не человек. Но при этом обладал приятной наружностью. Не зря женщины вешались ему на шею. Даже Кристина, когда думала, что Генрих не видит.

   – Лорд Генрих!

   Дженова наконец освободилась от своего чересчур ретивого жениха и устремила взгляд на Генриха. Настал его черед сыграть свою роль. Растянув губы в привычной самоуверенной улыбке, Генрих направился к Алфрику, сыну Болдессара, однако симпатии к нему почему-то не питал.

   – Лорд Алфрик, – начала Дженова, – это мой старинный и добрый друг, лорд Генрих Монтевой.

   Алфрик поднял на него взгляд. Глаза его на миг округлились, и в них блеснула ревность. Он плотно сжал губы. И вдруг из очаровательного молодого человека превратился в маленького мальчика, у которого отняли игрушку, и он готов то ли рассердиться, то ли заплакать.

   Неужели Алфрик до такой степени не доверяет Дженове, что ревнует даже к «старинному другу»?

   Или, может, все дело в репутации сердцееда, которая настигла лорда Генриха и здесь, в Ганлингорне?

   Все же Генрих не позволил своей улыбке дрогнуть. Он делал это не ради Алфрика, но ради Дженовы. Улыбаясь, он быстро поклонился и сказал, что рад знакомству. После на всякий случай добавил:

   – Как леди Дженова изволила упомянуть, мы с ней очень старинные друзья.

   Лицо Алфрика слегка прояснилось, хотя присутствие Генриха его по-прежнему смущало.

   – Л-лорд Генрих, – пробормотал он с запинкой, – я, конечно же, о вас слышал. Ваше имя весьма популярно.

   Генрих вскинул бровь:

   – В самом деле? Вы мне льстите, лорд Алфрик.

   – Ничуть! Это чистая правда. Отец рассказывал о вас. Однажды при дворе, когда он заявил права на участок земли, вы… – Внезапно Алфрик осекся. И густо покраснел. Он отвел взгляд и судорожно сглотнул. – Я хотел сказать, что отец однажды встречался с вами в Лондоне, при дворе. Вот и все.

   Рейнард грубо фыркнул и разразился притворным кашлем. Но Генрих и ухом не повел.

   – Конечно, – ответил он спокойно. – Я тоже помню нашего отца.

   «И дело, которое вы упомянули», – подумал он, но вслух не произнес. Алфрик и без того готов был провалиться сквозь землю от стыда.

   Дженова тоже выглядела смущенной, если вообще способна была смущаться, и с укором взглянула на Генриха, словно это он был виноват в том, что Алфрик оказался в дурацком положении. С ослепительной улыбкой Дженова взяла Алфрика под руку и, ласково заговорив с ним, повела в башню.

   Генрих последовал за ними. На его губах тоже играла улыбка, вполне искренняя, но отнюдь не вежливая. Он вспомнил инцидент, имевший место при дворе, о котором уже успел забыть. Отец Алфрика претендовал на участок земли, который ему не принадлежал, и король спросил мнение Генриха. Генрих сказал, что видел участок, и пошутил, что и сам не прочь им завладеть. Тогда, скорее из желания отказать Болдессару, чем вознаградить Генриха, король отдал землю последнему. Болдессар пришел в ярость и, уезжая, поклялся отомстить.

   Но потом, должно быть, передумал, ибо угроза не была приведена в исполнение. Хотя ни он, ни сын об этом, по-видимому, не забыли. Зная свирепый и жестокий нрав лорда Болдессара, Генрих не сомневался в том, что желание отомстить может появиться у них в любую минуту.

   Угощение было вкусным, аппетитным. Для пущей важности Дженова даже пригласила фокусника. Она изо всех сил старалась ублажить своего будущего жениха, и Алфрика это привело в восторг. Время от времени он бросал нервные взгляды в сторону Генриха и заикался, стоило ему заговорить с ним. Но в целом все протекало гладко. Генрих сумел пообщаться с челядью леди Дженовы: ее фрейлинами, управляющим и сэром Джоном, рыцарем, стоявшим во главе ее гарнизона.

   На этот раз Ганлингорн произвел на Генриха сильное впечатление своей элегантностью и величием, которых он раньше не замечал. В детстве он мечтал жить в таком месте. Брошенный, никому не нужный ребенок, вспоминал он с грустью. Сын мелкопоместного дворянина, в возрасте пяти лет он стал практически сиротой, когда его набожная мать решила провести остаток жизни в монастыре. Она с детства мечтала стать монашкой, но родители насильно выдали ее замуж. Оставшись после кончины мужа с сыном, в котором видела скорее плод греха, чем собственную плоть и кровь, она последовала зову сердца и постриглась в монахини.

   Оставшегося без призора Генриха передавали от одного родственника к другому. Он жил в самых разных замках и крепостях Нормандии, и его благополучие или отсутствие оного целиком и полностью зависело от других. Он воспринимал это как приключение, подготовку к нелегкой жизни рыцаря, которым собирался стать в будущем. Потом его отправили в замок, где он чувствовал себя, словно в плену. В возрасте тринадцати лет Генриха освободили из этого ада, и он сполна воспользовался представившимся ему шансом. Подобно фениксу, восстал из пепла и четырьмя годами позже получил рыцарское достоинство за храбрость, проявленную в небольшой схватке. На прошлое не оглядывался. Хотел о нем забыть. Прогнать прочь мрачные воспоминания.

   Он гордился тем, кем стал, жизнью, какую себе выстроил, мужчиной, которого из себя вылепил.

   Гораздо приятнее было вспоминать о том времени, когда Вильгельм Бастард отправился на завоевание Англии, хотя тогда он утверждал, что имеет на нее полное право. Не задумываясь над законностью происходящего, Генрих понял, что должен извлечь выгоду из ситуации. Он видел, что может использовать тщеславные амбиции Вильгельма, чтобы самому возвыситься. Так и случилось. Он был рядом с Вильгельмом при Гастингсе и помог ему одержать победу. С того дня король всегда был рад его компании и находил весьма полезным его острый язык. Старания Генриха не пропали даром, он получил достойное вознаграждение.

   Но Генрих не остановился на достигнутом, понимал, что благоприятные обстоятельства могут измениться быстрее, чем настроение короля Вильгельма, и что осторожность никогда не помешает. Вот почему, несмотря на полное доверие Леону, своему помощнику, Генрих предпочитал надолго не отлучаться от двора. Объекты преданности непостоянны, фавориты меняются, колеса крутятся, и Генриху не хотелось пасть жертвой обстоятельств.

   Может, ему не стоило сюда приезжать, подумал он с беспокойством. При дворе, как и во всей Англии, наблюдались волнения; кое-кто из англо-нормандских баронов пытался стяжать земли больше, чем заслуживал. Работа Генриха в том и состояла, чтобы отслеживать слухи, раскрывать заговоры и пресекать их. Леон, разумеется, поставит его в известность, если ситуация станет опасной, и все же…

   Если бы Дженова его не попросила, он бы не приехал. Она была его другом, и он хотел сделать ей приятное. Однако подумал он мрачно, если доставить ей удовольствие означает позволить ей выйти замуж за слабого дуралея вроде Алфрика, то ему лучше ее разочаровать. Неужели она хочет, чтобы будущий муж беспрекословно выполнял любое ее желание и заглядывал ей в рот? Тогда Алфрик идеально ей подходит.

   И не Генриху ее осуждать.

   Сам он, выбирая очередную любовницу, искал всего лишь податливый ум и тело. Вряд ли это изменится при выборе жены. И уж конечно, меньше всего, ему хотелось бы, чтобы в этом принимало участие его сердце. Кристина была прелестной и приятной, но любила его не больше, чем он ее. Идеальная ситуация. Почему у Дженовы должны быть другие требования?

   – Ну? – обратилась к нему Дженова, когда Алфрик наконец уехал и они остались одни.

   Ее щеки пылали, глаза горели, из-под вуали выбился локон. Дженова выглядела совсем юной. Генрих с трудом сдерживал желание убрать у нее со лба прядь.

   Мысль дотронуться до Дженовы вдруг показалась Генри весьма заманчивой.

   – Ну? – вновь произнесла она, теряя терпение. – Что ты думаешь об Алфрике?

   – Что я думаю об Алфрике? – Генрих сделал вид, будто размышляет. – Разве это так важно?

   Дженова ткнула его пальцем в руку.

   – Нечего меня дразнить, Генри. Я хочу знать твое мнение о моем будущем муже.

   – По-моему, Алфрик без ума от тебя, Дженова, и, пока не разлюбит, ты сможешь вертеть им, как заблагорассудится.

   Генрих сказал то, что думал.

   – Пока не разлюбит?

   – Любовь не бывает вечной, рано или поздно она проходит. Он ревнует ко мне. Не знаю, хорошо это или плохо. Может, и хорошо.

   – Ревнует? – Дженова сощурилась. – На что ты намекаешь, Генри? У Алфрика нет причины для ревности.

   – Ты разве не видела, как он посмотрел на меня, когда мы встретились? Он явно ревновал, Дженова. Он подумал, что мы с тобой больше чем друзья.

   Дженова расхохоталась:

   – Ты шутишь! Придется объяснить Алфрику, что не к тому он приревновал, что любовники из нас с тобой ну никак не получатся.

   Почему-то ее слова задели Генриха за живое.

   А еще больше ее смех. Уж во всяком случае, Алфрик в подметки ему не годится. Напыщенный болван. Генрих подумал было доказать это Дженове, но вовремя спохватился.

   Дженова ненамеренно уязвила его гордость. Они друзья. Это лучше, чем сделать ее своей любовницей на некоторое время, а потом потерять ее дружбу, которую Генрих очень ценил.

   На какой-то миг перед его мысленным взором возникла обнаженная Дженова с распущенными темно-каштановыми полосами. Ее зеленые глаза, затуманенные желанием, протянутые к нему руки.

   Видение тут же исчезло, и Генрих вздохнул с облегчением.


   Дженова расчесывала гребнем волосы. Длинные тяжелые локоны сбегали по спине и плечам, завиваясь на концах. Кудряшки коротких прядей щекотали лицо и шею. Отсветы огня плясали в волосах разноцветными искорками – золотистыми, красноватыми, рыжими, придавая им волшебный блеск.

   Дженова думала об Алфрике и улыбалась. С течением времени он повзрослеет. Умудренная жизненным опытом, Дженова поможет ему. Генрих прав. Хотя ей и неприятно было признавать это, но Алфрик ревновал ее к другим мужчинам. Однако Дженова списывала этот грех на его молодость и влияние чересчур властного отца. Постепенно его самооценка вырастет, и он перестанет чувствовать себя беспомощным.

   Он не Мортред, напомнила себе Дженова. Он не обладает легкой самоуверенностью ее покойного мужа. Но второй Мортред ей и не нужен. Она любила своего мужа, оплакивала его, а он ее предал. Мужчины типа Мортреда, мужчины типа Генри без зазрения совести манипулируют сердцем женщины, ее податливым телом. Такие ей больше не нужны.

   Дженова сделала глубокий вдох.

   Не по этой ли причине выходила она замуж за Алфрика? Чтобы отомстить памяти Мортреда? Но это был ее секрет. Даже Генри не должен знать, какую боль ей причинил Мортред. Он не поймет ее. Эмоции для него – это одно, а дела – совсем другое. А что такое брак, если не деловое соглашение?

   Продолжая водить гребнем по волосам, Дженова вспомнила выражение лица Генри в тот момент, когда ее рассмешила идея об их любовной связи. Ей не следовало смеяться. С ее стороны это было невежливо. Но мысль о них как о любовниках представилась ей столь нелепой, что она не могла сдержаться. Они совершенно не подходили друг другу. Он выглядел обиженным всего несколько мгновений, хорошее настроение вновь взяло верх. Генри был на редкость уравновешен и практически никогда не терял самообладания.

   Дженова очень дорожила дружбой с Генрихом. Гораздо лучше иметь его как друга, чем любовника. Она всегда сочувствовала его женщинам, хотя они, похоже, ничуть не сожалели о полученном опыте. И ряды тех, кто хотел бы занять место ушедших, отнюдь не редели.

   Неужели он и впрямь такой завидный любовник?

   Едва в голове мелькнула эта мысль, как она представила себе его золотистую кожу и сверкающие фиалково-синие глаза. Его красота во всем великолепии лишь для нее одной. Дженова покачала головой. Нет, нет и нет. Генри – один из ее немногочисленных друзей, и она не намерена пожертвовать их дружбой. Однажды, когда они были еще детьми, они поцеловались на лугу. Дженове очень понравилось. Но с тех пор много воды утекло. Об этом лучше не вспоминать.

   Если она и впрямь обидела его, то завтра постарается загладить вину. Пригласит его на верховую прогулку! Долина Ганлингорн и окружающие холмы были белым-белы от снега. Генри всегда нравилось кататься верхом по окрестностям Ганлингорна.

   Дженова понимала, что он наверняка скучает по двору с его слухами и сплетнями, без которых он жить не мог. Верховая прогулка развеет скуку.

   Решено, завтра они отправятся кататься.

   Вдвоем.


   Окрестности Ганлингорна были укрыты белым покровом. Свежий слой снега припорошил поля. Заливные луга и болота наполовину замерзли. Голые ветви деревьев в лесу заиндевели и покрылись льдом. Видневшееся за скалами на юге море было серым и ненастным. В таком же сером и мрачном небе носились отважные чайки.

   Дженова встала рано, умылась, надела теплое платье и отороченные мехом сапожки, после чего торопливо спустилась в зал. Генрих, как она и предполагала, уже завтракал. Увидев ее, он улыбнулся. Приблизившись к нему, Дженова испытала некоторую неуверенность. Как странно. Она впервые заметила, какие белые и крепкие у него зубы! И то, что от его голубых глаз разбегаются лучики морщин, когда он улыбается.

   В какой-то момент она даже забыла, что собиралась сказать, но быстро овладела собой. И все же в этот момент Генри показался ей незнакомцем. Красивым, желанным незнакомцем.

   – Я подумала, что сегодня с утра мы могли бы отправиться на верховую прогулку, Генри, – произнесла Дженова. – Я давно не выезжала за ворота. Погода холодная, но хорошая. По крайней мере, пока.

   Улыбка Генри стала еще шире.

   – Буду очень рад, Дженова. – Он замолчал в нерешительности, и, хотя по-прежнему улыбался, из его улыбки ушла легкость. – Алфрик тоже с нами поедет?

   Дженова покачала головой:

   – Нет, мы поедем вдвоем, Генри, ты и я.

   Генрих кивнул и помолчал некоторое время, словно обдумывал что-то, после чего разразился речью, показавшейся ей заранее подготовленной:

   – Я долго размышлял над твоим браком, Дженова. Король может не одобрить твой союз с Болдессаром. Не лучше ли тебе подождать, когда он вернется из Нормандии, и посмотреть, что…

   Дженова подняла руку:

   – Нет, Генри. Не сегодня. Мы поговорим о моем замужестве, но не сегодня. Я хочу забыть обо всем и просто отдохнуть. Пожалуйста, – добавила она.

   Генрих сделал паузу. Он долго думал ночью над ее предстоящим замужеством, и чем больше размышлял, тем меньше оно ему нравилось. Но еще более важным представлялось ему то, что король Вильгельм с неодобрением отнесется к этому браку. Впрочем, Дженова права, эти дела могут подождать.

   – Разумеется, – согласился он и поднялся на ноги. – Давай покатаемся вместе.

   – Мама, мама, а можно мне поехать с вами?

   Навстречу им бежал мальчик с копной кудрявых волос, такого же цвета, как у Дженовы. Дженова, смеясь, прижала его к себе. «Как же его зовут? – силился вспомнить Генри. – Как зовут сына Дженовы?»

   – Раф, ты с каждым днем становишься все сильнее и сильнее, – проворчала Дженова, разрешив проблему Генри.

   Раф широко улыбнулся ей и перевел взгляд на Генриха. В его глазах появилось выражение легкой настороженности, словно он догадывался, что Генриху не очень интересно его общество. Генрих догадался, что Дженова предупредила сына, чтобы тот не докучал гостю, за что проникся к ней благодарностью.

   – Доброе утро, Раф, – сказал он нарочито веселым тоном.

   Мальчик вежливо поклонился:

   – Лорд Генрих, желаю доброго здравия вашему телу и духу.

   Губы Генриха тронула улыбка. Дженова быстро наклонилась к мальчику и что-то прошептала ему на ухо. Он поначалу было заупрямился, но потом с покорным вздохом кивнул. В дальнем углу зала стояла в ожидании пухленькая молодая женщина, она, видимо, должна была увести ребенка. Мальчик повернулся и нехотя двинулся в обратном направлении, на прощание бросив на Генриха умоляющий взгляд. Генри уже готов был окликнуть ребенка, сказать, что он, конечно же, может составить им компанию. Но он подавил порыв. Мальчики, подобные Рафу, напоминали ему его самого, когда он сам был юным и невинным.

   Он верил, что действительно был когда-то таким же невинным. Или почти таким. Жизнь порой оказывалась очень грудной, большую часть времени он проводил в одиночестве. Но он был смелым и сильным, исполненным решимости с наибольшей отдачей использовать свои возможности. Откуда он мог знать, что ему придется общаться со столь порочными созданиями и жить по их законам?

   Прикосновение теплых пальцев Дженовы прервало его размышления.

   – Идем, – позвала она мягко, словно прочла его мысли. – Поедем, пока погода не испортилась.

   Застоявшиеся в стойле лошади были рады возможности подышать свежим утренним воздухом не менее Генриха и Дженовы. Поначалу они просто скакали. Отряд солдат во главе с Рейнардом следовал за ними по пятам. Достигнув вершины Ганлингорнского холма, они остановились, запыхавшись, и оглядели раскинувшийся перед ними ландшафт. В такой ясный холодный день видно было на многие мили вокруг. Генрих не без чувства удовлетворения осмотрел богатую долину Ганлингорн с ее широкой рекой и заливными лугами, над которой возвышалась могучая твердыня оборонных укреплений замка. Это, конечно, не Лондон, но, по мнению Генри, лучшее после столицы место. Если бы ему пришлось жить в деревне, если бы обстоятельства вынудили его стать помещиком, привязанным к своему имению, он выбрал бы Ганлингорн.

   Но тут он вспомнил, что очень скоро хозяином Ганлингорна станет Алфрик, и он, Генри, перестанет чувствовать себя здесь желанным гостем. Перспектива появления в Ганлингорне этого надутого мальчишки вдруг показалась Генриху такой отвратительной, что он решил больше не приезжать сюда, если свадьба все же состоится.

   Генриху раньше даже в голову не приходило, как сильно он будет тосковать по Ганлингорну.

   По Дженове.

   Он искоса на нее взглянул. Не думает ли она о том же, о чем и он? Понимает ли, что вскоре их встречи прекратятся? Но Дженова улыбалась, окидывая взглядом свои владения.

   Ее мысли явно были далеки от его собственных. Она перехватила его взгляд, и он увидел в ее глазах ту же неукротимость, что жила в ней, когда они были детьми.

   – Давай поскачем к морю! – крикнула она смеясь, ударила лошадь в бока и помчалась галопом.

   Она стремглав неслась вниз по склону холма, направляясь к лесу. Капюшон подбитого мехом плаща слетел с головы. Рассмеявшись, Генрих пустился в погоню.

   Последующие несколько часов они провели, развлекаясь, как могли, чего уже много лет не делали. Выехали к морю и Ганлингорнской гавани, деревне, раскинувшейся в устье роки в том месте, где она впадает в море. Дженова получала доход с торговых судов, посещавших ее гавань. Относительно безопасная, хотя и маленькая якорная стоянка на небезопасной в целом береговой линии никогда не испытывала недостатка в судах. Вокруг бревенчатой пристани выросли дома и постоялые дворы, где останавливались моряки, купцы и торговцы с вьючными лошадьми, Они закупали здесь товары, чтобы развозить их потом по стране.

   – Милорд, – Рейнард кивнул в сторону одной постройки, где на стене красовалась вывеска с изображением черного пса, – здесь живет сестра моего отца, Матильда. Не разрешите ли мне навестить ее? Если пожелаете, – он перевел взгляд на Дженову, – она подаст нам еду и эль. Я слышал, что эта таверна славится радушным приемом.

   Генрих вскинул бровь:

   – Я не знал, что у тебя здесь родня, Рейнард.

   – Мой отец строил корабли, милорд, и жил здесь какое-то время при правлении английского короля Эдуарда Исповедника. Сестра моего отца вышла замуж и осталась здесь, когда он вернулся в Нормандию.

   – Спасибо, Рейнард, – сказала Дженова. – Буду рада воспользоваться гостеприимством твоей тетушки. Я знаю Матильду. Ты прав, у таверны прекрасная репутация.

   Тетушка Рейнарда оказалась маленькой пухлой женщиной с темными, похожими на проволоку волосами. Когда она обняла Рейнарда, ее голова доставала ему лишь до подмышки. Она хорошо накормила прибывших, и теперь Дженова грелась у огня, наслаждаясь непринужденностью обстановки. Не так часто позволяла она себе отдохнуть от бесконечных дел, одолевавших ее в Ганлингорне. К немалому своему удивлению, Дженова заметила, что Генрих, прикрыв глаза, пристально наблюдает за ней. Это не ускользнуло от него, и он расплылся в улыбке.

   – Давненько мы с тобой так не сидели, – изрек он. – Насколько мне помнится, твоя матушка никогда не позволяла тебе сидеть подолгу без дела. Тебе следовало научиться стать важной дамой.

   – А тебе – храбрым рыцарем, – ответила она.

   – Меня она не жаловала, – обронил Генрих. – Боялась, как бы ты не привязалась ко мне.

   – Все девочки были влюблены в тебя, Генри. Еще бы! Такой красавчик!

   Она дразнила его, и он рассмеялся, но посмотрел на нее как-то по-особенному.

   – Все были в меня влюблены. Кроме тебя, – сказал Генрих. – Я был у тебя на побегушках, выполнял все твои поручения. Но мне это было в удовольствие.

   – Ты мог сказать мне «нет», Генри.

   Он снова улыбнулся, и от его улыбки ей стало жарко.

   – Я не мог сказать тебе «нет», милая, ты это знаешь. Я твой душой и телом, делай со мной что хочешь.

   От этих слов Дженову бросило в жар. Ей показалось, что она сидит чересчур близко к огню, и съела слишком много пирожных Матильды.

   Она поймала себя на том, что таращится на него. В полном смысле этого слова. На его фиалково-синие глаза, широкий рот, могучую шею, широкую грудь и узкие бедра, сильные ноги, вытянутые вперед. Его покрытые шрамами руки с длинными пальцами элегантно лежали на коленях. Дженова невольно представила себе его руки на своем обнаженном теле, и ее охватило желание.

   Но в этот момент перед ней предстал один из воинов охраны.

   – Миледи? – В его голосе слышались нотки тревоги. – Корабль сел на мель на песчаной банке посреди устья реки. Надо помочь ему.

   – Что за корабль? – осведомился Генри.

   – Из Брюгге, милорд. Они говорят, что везут вино, масло и ткани. Мы можем бросить им с берега канаты и стянуть их на воду. Начинается прилив, так что задача упростится. Вы позволите оказать им помощь?

   Генрих открыл было рот, но вовремя остановился и посмотрел на Дженову. Она все поняла. Это ее гавань, ее деревня, ее река. И решать надлежит ей. Его уважение пришлось ей по душе. Немногие мужчины вспомнили бы, что это не то место, где они вправе отдавать приказы. А из тех, кто вспомнил бы, мало кто придал бы этому значение.

   – Конечно, вы должны помочь, – сказала она. – Возьмите всех людей из охраны и местных жителей, сколько сумеете собрать.

   Солдат ушел. Генрих поднялся, потянулся и подал руку Дженове:

   – Идем, нам стоит взглянуть на этот корабль из Брюгге.

   Воздух на дворе был холодным. Ветер трепал полы их плащей, и у Дженовы невольно перехватило дыхание. Судно лежало на узкой песчаной банке, накренившись набок, омываемое волнами наступающего прилива. Корабль оказался довольно приземистым, с навесом на палубе из просмоленной парусины для защиты груза от солнца и влаги. По палубе сновали матросы, бросая канаты людям на берегу. Руководил операцией Рейнард, громко и уверенно отдавая приказы.

   – Наше участие, похоже, не требуется, – заметил Генрих, окинув взглядом Дженову. Она зябко поежилась. – Замерзла?

   Дженова кивнула:

   – Да, но дело не в этом. У меня много работы. Мне пора возвращаться в замок, Генри. Сопровождать меня не нужно. Я неоднократно возвращалась одна. Это безопасно. Мортред много лет назад очистил окрестности от разбойников.

   – Я поеду с тобой. Рейнард справится и без нас.

   Его предложение обрадовало Дженову, но она виду не подала. Что это с ней? Она и раньше бывала с Генрихом наедине. Но никогда не чувствовала такого возбуждения.

   Дженова взглянула на небо. На севере клубились темные тучи, но они были еще далеко.

   – Вот и прекрасно! Мы можем скакать восточной дорогой вдоль скал. Ты получишь от этого удовольствие, Генри. Это дикая и опасная местность.

   – В таком случае мы получим удовольствие вместе, – сказал Генрих с улыбкой, отчего его глаза стали еще синее. – Мы и сами станем дикими и опасными, Дженова. – Он помог ей сесть в седло.

   Что это? Угроза или обещание?..

Глава 3

   Скалы поднимались на головокружительную высоту. Далеко внизу плескалось и ревело море. Пустив лошадей в галоп, Генри и Дженова неслись по поросшей пучками травы земле, пугая птиц и изредка попадавшихся на пути деревенских жителей, собиравших птичьи яйца. Дикая природа напомнила Генриху родной дом Дженовы в Нормандии, где о скалы билось это же море. Возможно, поэтому, решил он, она любила Ганлингорн и чувствовала себя здесь такой счастливой.

   Не совсем счастливой, поправил он себя, переводя дух. Иначе не строила бы планы вторично выйти замуж. В его памяти возник полузабытый образ Мортреда. Темноволосый, светлоглазый, с изрытым оспинами лицом. По характеру Мортред в какой-то степени напоминал Генриха. Такой же самоуверенный, умный, дерзкий. Только пробиваться в жизни ему было намного легче: он пользовался покровительством короля Вильгельма. Ему не приходилось, как Генриху, бороться за место под солнцем.

   Мать Дженовы хотела отдать дочь ему в жены, когда та была еще совсем юной, но Дженова не согласилась. Мортред женился на другой, но его жена умерла, не оставив детей. Тогда Мортред вновь начал искать невесту, и на этот раз Дженова согласилась. Она влюбилась в него и согласилась обвенчаться. В то время Генрих не сомневался, что Мортред тоже ее любит. Он даже верил, что Мортред будет хранить жене верность, вернее, хотел в это верить.

   Однако Мортред изменял жене направо и налево. Но старался держать это в тайне от жены. Дженова жила в Ганлингорне в полном неведении. Генриха возмущало поведение Мортреда. Но он делал все, чтобы Дженова не узнала об изменах мужа и не испытала боль.

   «А ты сам вел бы себя иначе? – насмешливо спросил его им утренний голос. – Будь ты женат на Дженове, хранил бы ты ей верность?»

   Скорее всего, нет. Но нашел бы способ не причинять ей страданий.

   Над ним взвилась чайка и с пронзительным криком нырнула в море. Холодный морской воздух бил ему в лицо, обжигал глаза, проникал под одежду. Все же Генрих испытывал большой душевный подъем. И беззаботность. Здесь, в Ганлингорне, ему не нужно было ничего делать – встречаться, прислушиваться к разговорам, распутывать сплетни, раскрывать интриги, опасаться убийц. Давно он не чувствовал себя таким свободным.

   Но это чувство могло оказаться обманчивым.

   Дженова тоже была поглощена своими мыслями, хотя они носили куда более прозаичный характер. Она подсчитывала про себя аккуратно составленные в ее закромах бочонки с солониной, прикидывая, хватит ли припасов до весны. Она не сомневалась, что хватит, ибо обладала всеми качествами рачительной хозяйки. Но к зиме следовало хорошо готовиться и заблаговременно запастись всем, что у них было и могло понадобиться в холодные месяцы. От хозяйственных способностей Дженовы зависело благополучие множества людей, и она не могла их подвести.

   Мортред никогда этого не понимал или, может, просто был менее ответственным, чем она. Он, как и Генри, предпочитал светскую жизнь и суету двора, компанию короля и доступных женщин, имевшихся там в изобилии, как стало известно Дженове впоследствии. Домашний уют нисколько не интересовал Мортреда, а она в силу своей влюбленности и наивности не видела этого. Никогда больше она не допустит ничего подобного.

   Вьющаяся над головой чайка заставила Дженову посмотреть вверх. На лицо упала снежинка и тут же растаяла. Сегодня они слишком далеко заехали, почти до дальних пределов ее владений. Погода стала портиться. Грозовые тучи висели прямо над головой. Над холмами, простираясь на север, клубился густой туман, уже окутавший лес, отделявший их от безопасной долины Ганлингорн. В ближайшее время разразится буря.

   – Надо возвращаться домой, – бросила Дженова, оглянувшись на Генриха. – Вот-вот начнется шторм со снегопадом.

   – Тогда поторопимся, – сказал он, встретившись с ней взглядом. – Показывай дорогу, Дженова, я последую за тобой.

   Кивнув, она погнала лошадь к лесу.

   Становилось все холоднее. Они скакали во весь опор, снег слепил глаза. Дженова буквально окоченела. И тут она заметила старый сучковатый дуб, возвышавшийся над остальными. По этой примете Дженова поняла, что они находятся неподалеку от башни Адера.

   Башней Адера называлось место, используемое преимущественно в теплые месяцы лесниками, следившими за порядком в лесах Ганлингорна. Однако порой ее люди находили здесь укрытие от непогоды и в зимнее время, так что башню поддерживали в хорошем состоянии круглый год. Там они будут в безопасности.

   – Дженова? – услышала она за спиной голос Генриха. Лицо его было мрачным и побелело от холода. – Необходимо найти укрытие!

   Дженова напомнила себе, что в сложившейся ситуации несет ответственность за Генриха и не может его подвести.

   – Здесь есть укрытие! – крикнула она, указав в сторону лесной чащи.

   Генрих кивнул и пришпорил лошадь.

   Вскоре перед ними выросла башня Адера. Приземистая башня, к которой прилепилось нечто вроде домика, возведенного из бревен и камня. Зубчатую крышу и порог низкой двери уже засыпал снег.

   Генрих спрыгнул с лошади, проворно откинул снег от порога. И оглянулся на Дженову.

   – Пошли! – скомандовал он хмуро. – Ты закоченела.

   Дженову не покидало ощущение, что она пускается в неизведанное и рискует сжечь за собой все мосты…

   Дженова проследовала за ним внутрь.

   Сюда не долетал шум бури. Когда глаза привыкли к темноте, Дженова огляделась. Помещение состояло из единственной комнаты с земляным полом, у одной из стен высилась сваленная в кучу груда чистой соломы. Тут же были аккуратно сложены дрова. Пока Генрих привязывал под навесом за башней лошадей, Дженова развела огонь и со стоном облегчения села у очага. Дрова уже разгорелись, когда Генрих в засыпанном снегом плаще вернулся в укрытие.

   – Я не придала значения погоде, – призналась Дженова, бросив на него виноватый взгляд. – Я видела, что приближается буря, но пребывала в таком радостном состоянии, что подумала, у нас достаточно времени.

   Он развязал шнурки плаща и, встряхнув его, разложил сушиться на дровяной кладке.

   – Я тоже был в приподнятом настроении. – Он подошел к огню и остановился, глядя на нее сквозь пламя. Он как будто изучал ее лицо, читал ее мысли, потом лукаво улыбнулся. – Мы были такими же в пору детства, помнишь? Вместе уезжали и забывали обо всем на свете. Твоя матушка всегда ворчала. Мы в равной степени виноваты, Дженова. Но теперь мы здесь, и нам ничто не угрожает. Да еще в таком роскошном пристанище. Что это за место?

   – Башня Адера. Мы не знаем, кто этот Адер на самом деле, но существует легенда, будто много-много лет назад он был королем в этой части Англии. Думаю, он был бритт. Защищал свои земли от римлян. Он построил эту башню в знак предупреждения, чтобы они не заходили дальше. В одной из легенд рассказывается о его любви к жене капитана римского легиона. Возможно, здесь и встречались возлюбленные.

   Генрих вскинул брови:

   – Это не слишком романтично.

   – А по-моему, очень даже романтично, – возразила она.

   – Для встреч можно найти место получше, – продолжал он. – Здесь даже нет удобной постели.

   Дженова с неприязнью покачала головой:

   – Они любили друг друга, Генри. Это состояние души.

   – Как помешательство?

   Она попыталась изобразить улыбку, но вдруг ощутила, что страшно замерзла. Несмотря на веселое потрескивание огня, она никак не могла согреться. К тому же бушевавший ветер проникал внутрь.

   С мрачным выражением лица Генрих опустился возле нее на колени.

   – У тебя замерзли ноги?

   – Я их просто не чувствую.

   Несмотря на меха, Дженова дрожала всем телом.

   – Ладно.

   Быстрым движением он снял с нее сапожки и поставил к огню. Ее нога в чулках были словно ледышки, а его ладони – почти горячими. Он принялся растирать ее ступни: пальчики, пятки, подошвы. Потом стал растирать покрасневшие от холода руки.

   Генрих сосредоточенно хмурился. Его прикосновения были бесстрастными и в то же время нежными. Он делал то, что положено, но сама Дженова не чувствовала себя безучастной. Она ощущала заботу; его прикосновения были невероятно приятными, успокаивающими, почти чувственными… Дженова расслабилась, по телу разлилась истома удовольствия.

   – Спасибо, Генри, – поблагодарила она тихо. – Ты очень добр ко мне.

   Генрих остановил на ней взгляд. В его голубых глазах заплясали отблески огня.

   – Разумеется, я к тебе добр. – В его голосе звучала насмешка. – Разве мы не друзья?

   До чего же он красив! Если бы она не знала этого мужчину целую вечность, не играла бы с ним в детстве, естественно, испытала бы к нему влечение, как и любая другая женщина. Впрочем, она действительно испытала к нему влечение…

   По телу пробежал теплый ручеек незнакомого чувства, волнения, которого она давно не испытывала. Дженова поежилась.

   – Тебе все еще холодно? – заботливо справился Генри.

   Он вновь взял ее руки в свои. Его пальцы были сильными и уверенными. На одном белел кривой шрам. Дженову вдруг обожгла мысль: «Я ведь не знаю, откуда у него этот шрам». В этот момент она со всей ясностью осознала, что многое из жизни Генри неведомо ей. В своей самонадеянности она полагала, что ей известно о нем все, что представляет хоть какой-то интерес. Но это было далеко не так. Она не могла знать о нем все. Ведь это могло быть небезопасно.

   – Дженова?

   Озадаченный ее молчанием, он смотрел на нее в ожидании ответа на свой вопрос.

   Она заставила себя улыбнуться, стараясь прогнать мысли, принявшие опасное направление.

   – Мне… мне все еще холодно… немного!

   Он еще больше нахмурился. Что это с ним? Не успела Дженова опомниться, как Генри взял ее плащ и укрыл их обоих. Его рука при этом скользнула под меховую подкладку. Он крепко прижал Дженову к себе, положил ее голову на свое плечо. От удивления Дженова онемела, но не отодвинулась, испытывая удовольствие от его близости. Ей нравилось ощущать себя в кольце его рук.

   – Скоро согреешься, – прошептал Генри.

   Его дыхание обожгло ее кожу. Ее сердце забилось сильнее, кровь в жилах забурлила.

   «Если хочешь жить, уноси ноги!» – предупредил внутренний голос. Но она не обратила на него внимания, так же как на опасные грозовые тучи. Генри ее друг, старинный друг. Но, прислушиваясь к его голосу, рокотавшему в глубинах его груди, к ритмичному стуку его сердца, она сознавала, что ее душевное равновесие нарушено.

   Дженова снова поежилась, но теперь не от холода. Ей стало тепло, даже жарко. Она и впрямь созрела для брака. До сего момента Дженова не представляла, в какой степени ее женское естество истосковалось по мужчине…

   – Дженова?

   Голос Генриха прозвучал озабоченно. Она приподняла голову и посмотрела на него. Он пристально вглядывался в ее лицо. Их взгляды встретились. У Дженовы пересохло во рту, и она провела кончиком языка по верхней губе. Заметив это движение, он затаил дыхание и напрягся. Видимо, догадался, какие чувства ею владеют. По выражению ее глаз.

   Ее сердце бешено застучало, внутренний голос сказал: «Это плохо. Плохо. Немедленно остановись». Но остановиться не смогла. Даже ради спасения собственной жизни она не смогла бы вырваться из оков, сделавших ее своей пленницей. Но в глубине души она знала, что не хочет этого.

   Застонав, словно от боли, Генрих стал ее целовать.

   Его рот обжигал, хотя губы были холодными. Ошеломленная, Дженова замерла. Но потом стала отвечать на его поцелуи. Ей казалось, что рядом с ней не Генри, а какой-то другой, незнакомый мужчина.

   И все же это был Генри.

   Дженова отпрянула от него, нервно рассмеялась и прижала пальцы к губам. Он пристально смотрел на нее, тяжело дышал. В глазах его горело желание.

   Это вернуло Дженову к действительности.

   – Не понимаю, что происходит, Генри. – Голос ее дрогнул.

   – Я поцеловал тебя, – сказал Генрих и отвернулся, чтобы подбросить в очаг дрова.

   Дженову снова стал бить озноб. То ли от холода, то ли от желания. Она сама этого не знала.

   – Не могу поверить, что тебя раньше не целовали, милая, – насмешливо произнес Генри.

   Это задело Дженову за живое, и она деланно рассмеялась:

   – Это все, что ты можешь сказать? Поцелуй старинных друзей? Мне показалось, я почувствовала нечто большее.

   Это прозвучало как вопрос, и она пожалела о сказанном. Генрих спокойно занимался огнем. Вспыхнувшее в его глазах желание, видимо, ей почудилось. Желание? К ней? Нет! Генрих не желал ее. Они были друзьями, и ничего больше. Ему хватало других женщин, чтобы удовлетворять свои аппетиты. Видимо, он поцеловал ее из жалости, видя, как сильно она замерзла. Он всегда был к ней добр.

   Генрих подложил в огонь очередное полено с таким сосредоточенным видом, словно от этого зависела его жизнь. Он проклинал себя. Зачем только он ее поцеловал? Нельзя было поддаваться мимолетному искушению, хотя она выглядела такой желанной, такой сладкой. Он никогда не испытывал желания к Дженове. Всегда чувствовал себя с ней в безопасности. Ей ничего не надо было доказывать, так же как и самоутверждаться.

   Почему вдруг все изменилось?

   Ничего не изменилось, заверил он себя. На него нашло затмение, но теперь все позади. Он бросил на нее взгляд через плечо. Мокрые, спутанные волосы, холодное, напряженное лицо. Ни намека на желание. Так что все в порядке.

   Генри снова на нее посмотрел.

   Она и вправду промокла до нитки. Платье липло к телу. Дженова обхватила себя за плечи, сунув пальцы под мышки. Ноги в сырых чулках протянула к самому огню.

   – Сними промокшую одежду, – сказал Генри. – Мой плащ уже почти высох. Закутайся в него, пока твоя одежда будет сохнуть.

   В глубине его сознания яростно металось, кричало и жестикулировало его второе «я», но он не обращал на него внимания. Может, это предупреждение? Но он не нуждается в предупреждениях. Это же Дженова. Дженове требовалась его помощь, и он никогда ее не подводил.

   Дженова склонила голову набок, словно тоже услышала предупреждение.

   – Не знаю, Генри.

   – Ты совсем окоченеешь. Ты ведь хочешь вернуться домой, в Ганлингорн, и выйти замуж за своего Алфрика, правда?

   То ли упоминание имени жениха оказало на нее воздействие, то ли спокойный тон Генри. Но Дженова расслабилась, и страхи отпустили ее. Генри прав. Просто после его поцелуев она испытывала некоторую неловкость.

   «Не будь глупой. Это же Генри. Мне нужно согреться, иначе я вправду заболею. Глупо проявлять стыдливость в присутствии человека, которого я знаю чуть ли не всю жизнь».

   Пожав плечами, Дженова сунула руки под плащ и негнущимися пальцами стала развязывать мокрую шнуровку платья. Генрих исподтишка наблюдал за ней, потом, не выдержав, подошел, оттолкнул ее руки и развязал шнуровку. Сняв с нее плащ, сказал:

   – Ну вот, теперь разденься, а я принесу тебе свою накидку.

   Он замешкался, бросив взгляд на ее мокрые ступни. Быстро стащил с нее чулки, освободив от подвязок над коленями, стараясь не замечать, какие стройные у нее ножки.

   Генрих принес ей свой плащ, а ее плащ и чулки разложил на Поленнице. Затем вернулся к огню и сел к ней спиной. После короткого ожидания вытянулась голая рука и бросила рядом с ним остальную одежду. Его взгляду предстало платье, теплая шерстяная поддевка и нижняя сорочка из шелка, которую надевают на голое тело. Ощущая пальцами мягкий, тонкий шелк ее сорочки, еще хранившей запах ее кожи, он запретил себе думать на эту тему. И хотя у него слегка кружилась голова, как у пьяного, он сказал себе, что это от дыма.

   Когда наконец он закончил возиться с ее вещами и нашел в себе смелость повернуться к Дженове, она сидела со своей стороны огня, утопая в складках его слишком большого для нее плаща, распустив волосы по спине и плечам, чтобы просохли. С ее стороны огня? С каких это пор у них возникла необходимость отделиться друг от друга подобным образом? Когда это ему требовалось устанавливать между ними дистанцию? Ведь это Дженова, его подружка. Ее руки, протянутые к огню, дрожали.

   И все же он колебался. Оттягивал время.

   – Мы и сейчас как дети, – сказал он и улыбнулся, – чрезмерно увлекшиеся игрой, чтобы заметить, что погода портится.

   – Мы всегда дурно влияли друг на друга. – У Дженовы стучали зубы, хотя она всеми силами старалась унять дрожь. – П-помнишь, как моя мать всегда стремилась разделить нас?

   – Но ей это не удавалось. Мы находили способ улизнуть от нее. – От воспоминаний прошлого его улыбка померкла. Вероятно, его воспоминания отличались от ее собственных. Ее мать действительно недолюбливала Генри. Но Дженова не обращала внимания на угрозы и предостережения матери. Она верила, что Генри не может сделать ничего дурного, и в ответ на ее преданность он зачастую втягивал ее в проказы. Он не обиделся бы на нее, перестань она с ним водиться, но Дженова и не собиралась, оставаясь его преданным другом.

   – Ты всегда была очень добра ко мне, Дженова. Добрее, чем я того заслуживал.

   Она взглянула на него сквозь пламя, и в ее зеленых глазах вспыхнули золотые искорки.

   – О, Генри, – тихо произнесла она, – ты был таким милым маленьким мальчиком. Я бы не смогла тебя бросить, как не смогла бы бросить… своего лучшего пони.

   Эти слова вызвали у него смешок, и на сердце потеплело. Она любила его, как и он ее. В этом не было сомнений, но годы шли, и они выросли. Он делал многое, о чем ей не следовало знать, жил своей жизнью за пределами ее мира. За это время она стала женой и матерью, хозяйкой Ганлингорна. Они были далеки друг от друга, как солнце от луны, и все же они навеки связаны друг с другом.

   В этот миг он осознал, что нуждается в ней, чтобы помнить о своем происхождении, о том, кто он есть на самом деле. Чтобы не утратить веру в себя, он должен был видеть в ее глазах тепло и восхищение.

   Поднявшись с ленивой грациозностью, Генрих переместился на ее сторону огня. Все, что случится дальше, сказал он себе, предопределено судьбой. Ни он, ни она не несут за это ответственности. Наверно, всему виной это место, башня Адера. Он обвил ее рукой и привлек к себе. Она дрожала, и он выразил ей сочувствие, потом обнял второй рукой и еще теснее прижал к своей груди. Но ее дрожь не проходила, тогда он посадил Дженову к себе на колени и крепко сжал, заключив в объятия. Ее влажные волосы щекотали ему нос, и он зарылся в них, вдыхая ее аромат.

   – Я все еще милый? – спросил он наконец скорее из стремления разрядить неловкость ситуации, чем из любопытства.

   Дженова издала смешок, и он почувствовал, как к его щеке прикоснулись ледышки ее пальцев и ласково погладили.

   – Конечно, дорогой Генри. Ты всегда будешь м-милым. Для м-меня.

   Удивленно приподняв бровь, он посмотрел на нее сверху вниз.

   Она улыбнулась. Обрамленное густыми волосами, ее лицо выглядело бледным и совсем юным. Уязвимым. Беззащитным. Ее свернутое калачиком тело было мягким; он чувствовал сквозь ткань плаща ее грудь. От холода ее соски затвердели, и он испытал желание согреть их губами.

   Генрих закрыл глаза, но это не помогло. Пахом он ощущал нежную округлость ее ягодиц. Еще немного, и она почувствует, как он наливается твердью. Он ничего не мог с собой поделать. Ему было так хорошо с ней!

   – Генри?

   В ее голосе прозвучала неуверенность. Он открыл глаза и увидел, что она смотрит на него. Тут Генрих понял, что означало предостережение, прозвучавшее рацее в глубине его сознания. Еще он понял, что должен был внять голосу разума. Но уже было поздно.

   Дженова тоже это осознала. Ее зеленые глаза затуманились. Она хотела что-то сказать, но Генрих уже потянулся к ее губам.

   Их губы слились.

Глава 4

   У Дженовы кружилась голова. Она так долго не знала мужской ласки.

   Она хотела Генриха.

   Дженова обвила его шею руками, запустила пальцы в его волосы, привлекла его к себе и почувствовала, как его ладонь, скользнув под плащ, нежно и в то же время властно сомкнулась вокруг ее груди.

   – Генри, – прошептала она.

   Генри обхватил губами ее сосок. И Дженова, испытав острое наслаждение, со стоном запрокинула голову.

   Пальцы Дженовы поползли по его тунике и нетерпеливо потянули за концы шнурка у горла. Генри отклонился назад, стащил тунику через голову, а вслед за ней и рубаху, отбросив их в сторону. Теперь, прикасаясь к нему, Дженова находила лишь теплую, гладкую, мускулистую плоть. Свет пламени придавал его смуглой коже теплый оттенок. То здесь, то там она обнаруживала шрамы и наконец достигла волосяной дорожки, убегавшей по животу вниз. Пересекая твердую поверхность живота, дорожка исчезла за поясом плотно облегающих штанов. Туда же скользили пальцы Дженовы.

   Генри застонал и откинулся на спину, опираясь на локти, предоставив свое тело в полное распоряжение Дженовы. Дженова не могла отвести от него глаз. Его тело было мускулистым и крепким, необычайно красивым. Неудивительно, что женщины при дворе не давали ему прохода.

   Глаза Дженовы опустились ниже, туда, где под плотной темной тканью штанов выделялся бугорок его мужского естества, находившегося в полной боевой готовности. Ее пальцы дрожали. Нежно и легко она провела по нему рукой и накрыла ладонью. Генри затаил дыхание. Он не торопил события, предоставив Дженове действовать так, как ей заблагорассудится.

   И Дженова была благодарна ему за это. Слишком много времени прошло с тех пор, как она в последний раз спала с мужчиной. Дженова распустила на его штанах шнуровку и, расслабив пояс, принялась стаскивать их с его узких бедер и мускулистых ног. Восставший жезл мужественности вырвался на свободу. Дженова отпрянула, стараясь не смотреть на него.

   Жезл оказался весьма внушительных размеров, она даже не могла обхватить его ладонью. Разве что сжать.

   Генрих порывисто втянул в себя воздух и сел, схватив ее за руку в том месте, где она все еще держала его. В глазах его полыхало пламя страсти.

   – Полегче, дорогая, – хрипло проговорил он. Жезл в ее руке шевельнулся, и она нежно провела пальцем по бархатистой коже. Глаза Генри подернулись туманом. – Дженова, – простонал он. – Я не хочу кончить до того, как войду в тебя.

   Теперь настал черед Дженовы затаить дыхание. Генрих обвил ее талию рукой и, приподняв, медленно опустил на пол, предварительно застелив его своим плащом.

   Дженова пробежала руками по его нагой плоти с буграми мышц. Давно не ощущала она мужской страсти, зная, что эта страсть адресована лишь ей одной. Ее пальцы вновь отыскали его жезл. Она улыбнулась, услышав, как Генри тихо застонал, покрыв ее тело нетерпеливыми поцелуями.

   Он склонился к ее груди, лаская языком пышную матовую плоть, терзая соски, пока они не стали чувствительными до сладостной боли. Дженова извивалась в его руках, пока не ощутила на внутренней стороне своих бедер его эрекцию. Его рука заключила в ладонь ее разгоряченную плоть, а пальцы принялись гладить набухшие складки. От страстного желания она истекала соком, томилась и изнывала.

   Генрих поцеловал ее в ямочку у основания шеи и нашел ее рот. Теперь его нежность уступила место неистовству. Страстно впившись в ее губы и язык, он раздвинул коленом ее бедра. Ощутив прикосновение эрегированного органа к нежным завиткам чувствительной плоти, она почувствовала, что у нее дрожат ноги. От желания. От страсти. Ее тело полыхало огнем. Пульсировало в стремлении взмыть на вершину блаженства. Она больше не беспокоилась о последствиях того, что сейчас происходило между ними.

   Это таило в себе опасность, большую опасность.

   Генри слегка проник в нее, словно проверяя реакцию. Дженова обвила его тело руками и ногами. Он погрузился глубже.

   Теперь она молила его не останавливаться, извиваясь под ним. Но Генри не собирался останавливаться. Это было выше его сил. Он упивался ее телом, ее лоном, ее запахом. Испытывал ли он когда-нибудь что-либо подобное? Если и испытывал, то это было слишком давно. Сейчас он чувствовал себя больше чем мужчиной.

   Он чувствовал себя богом.

   Генрих еще немного продвинулся вглубь, ощущая легкое сопротивление женской плоти, давно не знавшей мужчины. Это было ни с чем не сравнимое наслаждение. Как же ему не хотелось, чтобы Дженовой владел этот влюбленный телок Алфрик! Генрих сам хотел быть ее избранником. Владеть ею, доводить от страсти до исступления и заставлять молить о продолжении, чтобы она навеки забыла всех остальных мужчин.

   Мягкие волосы Дженовы разметались вокруг спутанными прядями. От ее разогретого тела исходил аромат благовоний. Зарыв лицо в ее растрепанные кудри, Генри сделал еще один рывок вглубь. И замер.

   – Я не делаю тебе больно? – спросил он.

   Она издала смешок, больше похожий на всхлип.

   – Нет, Генри, мне не больно.

   – Даже если я буду делать это?

   Его движение заставило ее застонать. От вызванных им приятных ощущений по телу пробежала дрожь. Он снова шевельнулся. Она вскрикнула и приподняла бедра. Он вновь погрузился в нее рывком, потом еще и еще, теряя над собой контроль в стремлении достичь оргазма.

   Когда их обоих накрыла волна наслаждения, Генрих ощутил разочарование. Он собирался продержаться гораздо дольше! Он даже не успел исследовать ее тело, довести ее до состояния испепеляющей страсти, пробежать пальцам и языком по всем потаенным закоулкам… Куда подевалось его мастерство, его самообладание? Изменило ему. Едва отхлынула восхитительная волна удовлетворения, как он снова воспылал к ней страстью.

   Потом они лежали в объятиях друг друга. Покоившаяся на ее груди его ладонь улавливала биение ее сердца. Он чувствовал, как оно успокаивается, как расслабляется ее насытившееся тело.

   Но вдруг ее сердце дрогнуло и застучало сильнее, а тело застыло в напряжении. Генрих понял, что вернулась память. А с ней осознание.

   С возвращением к реальности Дженова впала в отчаяние. Что она наделала? Как могла совершить такую глупость? Генрих ее друг. То, что они сделали, все усложнило. Возможно, даже разрушило их дружбу. Как сможет она посмотреть ему в глаза? Обратиться к нему доверчиво и непринужденно? А как будет к ней относиться он? Как к распутнице? Во всяком случае, не так, как прежде.

   Дженова почувствовала, как слезы обожгли ей веки.

   Она должна была сказать «нет». Превратить все в шутку. Положить конец ситуации, пока та не вышла из-под контроля. Она могла это предотвратить. Она умела выходить из любых неловких ситуаций. Но Дженова, как и Генри, хотела того, что произошло между ними. Оба пошли на это сознательно. Генри доставил ей наслаждение, о котором она и мечтать не могла. В тот момент остальное не имело значения.

   Дженова нахмурилась. Конечно, немаловажную роль сыграл тот факт, что Генри был опытным соблазнителем. У него перебывало женщин больше, чем было деревьев в лесах Ганлингорна. Спору нет, она стала его добровольной партнершей, но он знал, как заставить звучать ее тело, как заглушить ее сомнения и вынудить забыть страхи. Имей она иной склад характера, всю вину за случившееся возложила бы на него.

   Но чувство справедливости никогда не изменяло Дженове. Она понимала, что Генриху не больше, чем ей, нужно было осложнять их отношения. Может, он и искусный любовник, но при сложившихся обстоятельствах он, также keik и она, пал жертвой внезапной страсти.

   Что случилось, то случилось. А теперь пришло время действовать.

   Дженова оттолкнула Генриха и встала. Держа плащ как щит, направилась к тому месту, где Генрих разложил у огня ее одежду для просушки. Дженова взяла сорочку, сжала ее в кулак и, набравшись храбрости, посмотрела Генри в глаза.

   Генрих все еще лежал, неподвижный и нагой, наблюдая за ней. Похоже, его ничего не смущало, и он вполне гордился собой, своим телом и его совершенством. Хотя не таким уж совершенным оно было, припомнила вдруг Дженова. Его золотистую плоть покрывали шрамы и белые неровности, где его кололо и кромсало оружие тех, кто хотел его убить. Он не был совершенным, он был обычным человеком.

   И сейчас он ждал, когда Дженова заговорит. Чтобы согласиться с принятым ею решением. Она судорожно сглотнула. Ее решение должно устроить обоих.

   – Это больше не должно повториться, Генри, – тихо обронила она. Ее голос прозвучал ровно и серьезно. Так обычно она говорила, когда вершила суд над своими строптивыми подданными. Перекинув через плечо свои длинные волосы, Дженова обнаружила, что у нее дрожат руки. – Мы столько лет были друзьями. Предположить, что мы можем стать чем-то большим, нелепо. Смешно. Просто на нас нашло затмение. Уверена, мы оба будем счастливы забыть об этом.

   Генрих следил по лицу Дженовы за ее эмоциями. Она не умела скрывать своих чувств. Ей это и не требовалось. Она явно сожалела о том, что они сделали. Очевидно, она не хотела, чтобы их отношения выходили за рамки дружеских. Не верила, что он способен на большее.

   Генрих сам знал, что большего и не стоит.

   Нет, он недостоин Дженовы, не хочет осложнений, которые могут отныне у них возникнуть. Но его мучил вопрос, стала бы она так страдать из-за случившегося, если бы здесь, в башне Адера, с ней находился Алфрик. Она с готовностью прислушивалась к советам Генри насчет устройства укреплений, принимала помощь в решении проблем с Болдессаром, но отказывала в радости быть ее возлюбленным. И все же Дженова отдалась ему и едва не лишилась чувств от наслаждения. «Сможет ли Алфрик довести ее до подобного состояния?» – спросил себя Генрих с чувством превосходства и тут же упрекнул себя в несправедливости.

   Дженова собиралась замуж за Алфрика, а не за Генриха. Дженова была единственной женщиной, с которой Генрих всегда чувствовал себя непринужденно, потому что не испытывал к ней физического влечения, и не должен был играть роль искусного соблазнителя, как с другими женщинами.

   Что же ему теперь делать? Дружба Дженовы значила для Генриха больше любого физического удовольствия, и не важно, что с ней он получил наслаждение, которого не испытывал прежде.

   – Ты права, Дженова, это не должно повториться, – произнес он спокойно и вполне искренне. Но почему-то подумал, что, сказав это, предал их обоих.

   Генрих потянулся за штанами и быстро оделся, не глядя на Дженову, которая тоже одевалась. Хотел ли он, выезжая с ней вдвоем из гавани, чтобы их отношения зашли так далеко? Он сказал себе, что это судьба, но теперь вспомнил, что испытал ревность и отчаяние, узнав от Дженовы, что она собирается связать свою жизнь с таким жалким подобием мужчины, как Алфрик, в то время как заслуживает большего. Неужели он так низко пал, что овладел Дженовой с единственной целью показать ей, что она теряет?

   Генрих знал, что способен на низкие поступки, но Дженове никогда не причинил бы боли. Никогда! И хотя он был честен с самим собой, его протесты представлялись ему притворством, потому что он сделал ей больно. И ей, и себе. Выдержит ли он это испытание?

   – Генри?

   Генри, который в это время натягивал сапоги, поднял взгляд и увидел, что глаза ее полны слез.

   Он с трудом сдержался, чтобы не заключить ее в объятия и не утешить.

   Дженова смахнула непрошеную слезу и яростно заморгала.

   – Могли бы мы вернуться назад, Генри? Или наша бесценная дружба разбита? О, Генри, я не хочу тебя терять…

   У него ныло в груди, но он твердо решил сохранять самообладание. Медленно протянув к ней руку, Генри коснулся ее мокрой щеки. Кожа у нее была теплой и нежной, и ему захотелось большего. Но он не мог это получить, не мог себе этого позволить и испытал сладкую горечь победы над собственным желанием. Не так часто лорд Генрих Монтевой отказывал себе в женщине.

   – Разве можно разрушить нашу дружбу? – спросил он с мягкой усмешкой. – Мы дружим с детства, Дженова, и останемся друзьями до гробовой доски. Обещаю тебе. А случившееся забудем. Сотрем из памяти.

   Дженова улыбнулась. Улыбка осветила ее несчастное лицо, как солнце, проглянувшее сквозь грозовые тучи. Но ее голос, когда она ответила, прозвучал, как слабое дуновение ветра.

   – Да, Генри, мы предадим забвению случившееся. И все будет как прежде.

   Их взгляды встретились и замерли. С ее лица сбежала улыбка. Слова были обманом, и оба это понимали.

   Все изменилось безвозвратно.

   Тем временем буря за стенами пристанища пошла на убыль.

Глава 5

   В большом зале Ганлингорна царило оживление. В огромном камине пылало огромное бревно. Стол на возвышении, за которым сидели Дженова и Генрих, стоял близко от огня, ибо камин не мог согреть все уголки большого зала. Снаружи сквозь гул пира доносились завывания ветра. Едва Дженова и Генрих достигли Ганлингорнского замка, как вновь испортилась погода. Снег валил не переставая. Пламя множества свечей не рассеяло зимнего сумрака.

   Генрих не мог бы вернуться в Лондон даже при желании. Но, как ни странно, подобного желания он не испытывал, хотя привык к суете двора. Его взгляд скользил по собравшимся в зале. За одним из столов в окружении воинов его отряда сидел Рейнард. Склонившись над тарелкой, Генрих не прислушивался к разговорам, как обычно, думая о том, что сейчас творится за пределами Ганлингорна.

   Улыбаясь чему-то, что сказала ей одна из фрейлин, Дженова наклонилась, и спускавшаяся ей на плечи вуаль открыла взгляду локон блестящих каштановых волос. Когда к Генри подошел слуга подлить в его серебряный кубок красного вина, он вновь перенесся мыслями на север. К заботам, что одолевали его до получения послания Дженовы.

   Пока король Вильгельм улаживал свои дела по другую сторону Ла-Манша, его бароны не ощущали на себе его властного, неусыпного взгляда. Хотя архиепископ Ланфранк, занимавший трон как регент, успешно справлялся со своими обязанностями, некоторые из молодых баронов вели себя неблагоразумно, проявляя неосторожность. Генрих заподозрил, что Роджер, граф Херефорд, и Ральф, граф Норфолк, говорят о государственной измене. Но говорить и делать – не одно и то же. Они скрывали свои намерения. Генрих надеялся, что король по возвращении вразумит их, пока не поздно. Одного присутствия Вильгельма достаточно, чтобы пресечь подобного рода разговоры.

   – Присматривай за моим королевством, – сказал ему перед отъездом король. – Делай все, что сочтешь нужным, если возникнет необходимость. Я тебе доверяю, Генрих.

   Король Вильгельм знал, что за обаятельной улыбкой Генриха скрывается беспощадность, на которую можно положиться в момент кризиса. Генрих раздавит любого, кто поднимется против короля; он не раз это доказал.

   Он давно заглушил свою совесть.

   Но чувствовал себя совершенно беспомощным, когда дело касалось Дженовы, когда сегодня пополудни они оставались наедине. Почему он не мог взять то, что она предлагала? Почему не мог радоваться ей, отбросив в сторону всякие сожаления? Ему пришлось признаться себе, что она его единственная слабость, его ахиллесова пята. Его совесть. Если в нем и сохранились остатки совести, то имя ей было Дженова…

   – Милорд Генрих?

   Генрих повернул голову и увидел сына Дженовы. До этого мальчик сидел подле матери на другом конце стола, опекаемый фрейлинами.

   Генрих смотрел на мальчика с чувством легкого беспокойства. За все это время он провел в его обществе не более минуты-двух. У него было привлекательное лицо и большие зеленые глаза. Может, он нездоров? Не все доживают до периода созревания. Может, именно поэтому лорд Болдессар решил женить сына на Дженове, видя для себя шанс в ее несчастье?

   – Милорд Генрих? – повторил мальчик, потянув его за коричневый бархатный рукав с малиновым расшитым обшлагом. Генрих, имевший при дворе славу модника, расправил образовавшуюся на ткани морщинку и деланно улыбнулся:

   – Да… э…

   Как же мальчика зовут? Он снова запамятовал. Но мальчик как будто не заметил заминки или не придал ей значения.

   – Вы должны прийти завтра и посмотреть, как я езжу верхом, лорд Генрих, – продолжал он беспечно. – Мама говорит, что я слишком мал, чтобы ездить верхом, но я сильный. Мне уже пять.

   На взгляд Генриха, малыш не выглядел сильным. Казалось, легкое дуновение ветерка может свалить его с ног. Из его рукавов торчали тонкие, как прутики, запястья, штаны свободно болтались на костлявых ногах.

   – Так вы придете?

   Голосок Рафа прозвучал настойчивее. Точно, его звали Раф.

   – Да, конечно, – вежливо ответил Генрих, не собираясь выполнять обещания.

   Однако он не мог взять в толк, почему Раф хочет, чтобы он пришел взглянуть, как он ездит на лошади. Кто он для сына Дженовы? Может, мальчик с кем-то его спутал? С Алфриком, к примеру? Однако Генрих не мог припомнить, чтобы Алфрик уделял мальчику особое внимание, когда был здесь в последний раз.

   – Я приду за вами, когда настанет время.

   Генрих округлил глаза:

   – Какое время?

   – Посмотреть, как я езжу верхом!

   Раф лукаво усмехнулся, словно это была игра.

   – Вряд ли в этом есть необходимость…

   – Я за вами зайду, – твердо повторил Раф.

   Его хитрая усмешка переросла в улыбку. Милую, обаятельную. Его лицо словно осветилось изнутри и ожило, сияя счастьем. Свою улыбку мальчик явно унаследовал от Мортреда. Только она была невинной, не то, что у отца. Так мог улыбаться Мортред до того, как пристрастился проводить дни и ночи в борделях.

   Не успел Генрих что-либо ответить, как Рафа и след простыл. Мальчик вприпрыжку возвращался к матери. Генрих видел, как он потянул Дженову за рукав, почти так же, как его, и Дженова наклонилась, чтобы послушать, что скажет сын.

   Ее профиль вдруг показался Генриху совершенным.

   Он хотел посмотреть, как она отреагирует на слова сына, не разозлится ли на Генриха за то, что тот дал мальчику обещание, которое не собирался выполнять. Но его отвлек рисунок ее рта, мягкая припухлость выступающей нижней губы и нежный изгиб верхней. У него возникло желание прильнуть к ее губам в поцелуе. Когда он целовал ее в последний раз, то явственно различал вкус диких сладких ягод. И ему не терпелось вновь ощутить этот вкус.

   Генрих почувствовал, как вскипает кровь. Она сидела по другую сторону стола, но ему казалось, что он улавливает ее запах. У него затвердело в паху, и он стиснул зубы. Безумие! Зачем мучить себя так, если у него нет шансов владеть ею снова? Генрих сделал еще один глоток вина, пытаясь освободиться от наваждения. В зале полно прелестных женщин, настоящих красавиц. Но ни к одной Генри не влекло так, как к Дженове. Он поклялся никогда больше не думать о ней в этом плане, не прикасаться, не погружаться в нее, не видеть, как раздвигаются в стоне наслаждения ее губы…

   Генрих снова приложился к вину и осушил кубок. Поставив его на место, он заметил, что Дженова на него смотрит. Ее рука покоилась на плече сына. Ей явно пришлось не по вкусу то, что сказал Раф, а еще меньше мысли Генриха, которые она прочла. Ее прекрасные зеленые глаза излучали отнюдь не дружелюбие. Они жгли его огнем. Кивнув ей, он поднял пустой бокал, словно предлагал выпить, невольно думая, сколько понадобилось бы ему времени, чтобы превратить ее злость в пылкость желания, если бы только он не обещал больше не прикасаться к ней.

   Господи, и зачем только он приехал в Ганлингорн?!

   Если бы не приехал, не потерял бы над собой контроль, не овладел бы Дженовой, усложнив все до невероятности, превратив знакомую территорию в чужой стан. И ему не пришлось бы притворяться, будто между ними ничего не было.

   Генрих полагал, что легко с этим справится. К нему короли обращались за советом, когда возникали неразрешимые проблемы. И вдруг сам он оказался в тупиковой ситуации.

   Он не мог выбросить из головы Дженову. Не хотел. На ней было платье красновато-коричневого тона с зелеными, как лесная чаща, рукавами в тон. Перестать о ней думать было все равно что перестать дышать.

   Господи, как же он ее хотел!

   Мужское естество рвалось наружу, и, если бы он встал, несмотря на наличие туники, все заметили бы неловкость его состояния. Генрих обвел взглядом большой зал и беззаботно пирующих обитателей замка, но видел перед собой башню Адера. Густые тени и снег снаружи, отблески огня на матовой коже Дженовы. Ее тихие вздохи и сдержанные стоны, когда, прижимаясь к нему всем телом, она раскрывалась ему навстречу, молила не останавливаться.

   Генрих прерывисто вздохнул. Довольно! Он еще не разучился владеть собой. К тому же он обещал. Он обещал…

   Дженова смеялась. Он поймал себя на том, что пожирает ее глазами, в то время как она, указывая на фокусника, говорит что-то сыну с ласковой улыбкой. Кроме фокусника, собравшихся развлекали также акробаты и певцы, и еще карлик, который то и дело нарочно падал. Дженова находила это забавным, и ее мелодичный смех непрерывно звенел в этот вечер в зале, вызывая у окружающих улыбки.

   Но Генрих не смотрел на артистов. Он смотрел на нее. Его взгляд блуждал по румянцу на ее щеках, гладкому, высокому лбу, упрямому контуру подбородка. Он ласкал взглядом ее грудь, выделяющуюся под облегающим платьем. И живо представил себе, как берет ее груди в ладони.

   Генрих с трудом сдержал готовый вырваться стон.

   Это становилось нелепым! Он вел себя как мальчишка, впервые познавший томления страсти, как влюбленный подросток, что это с ним? Ведь он уже обладал Дженовой. Обычно одного раза Генри хватало.

   Что же случилось на этот раз? Генри никогда не стремился к близости лишь с одной женщиной. В детстве его редко ласкали, и он не имел возможности узнать тепло домашнего очага. Его отец погиб, сражаясь бок о бок с другими крестоносцами, а мать вскоре после этого променяла сына на Бога. Когда, оставив его, она ушла в монастырь, Генрих поклялся, что никогда больше не позволит женщине властвовать над собой.

   Он построил жизнь так, как хотел, и не желал, чтобы какая-нибудь эгоистичная гордячка причиняла ему боль.

   Но Дженова не гордая, не эгоистичная. Она его друг. Совсем недавно он чувствовал себя в ее обществе легко и непринужденно. Неужели теперь Дженова заняла место в одном ряду с другими женщинами, которых он соблазнил за прошедшие годы? Но нет, Дженова отличалась от них. Она все еще была его другом, хотя и стала возлюбленной.

   Эта мысль потрясла Генри.

   Однако он не перестал ее желать. И пока снова не овладеет ею, не успокоится.

   Смеясь над проделками артистов, Дженова захлопала в ладоши. Повернувшись к Генриху, улыбнулась, словно приглашая разделить незатейливое веселье, забыв на мгновение о том, что произошло. Но стоило ей взглянуть на выражение его лица, как улыбка исчезла с ее губ. Она невольно поднесла руку к горлу, словно ей стало трудно дышать, длинные ресницы затрепетали. В следующий миг Дженова отвернулась, но Генрих успел заметить, как задрожали ее пальцы, и как она прикусила нижнюю губу.

   Наверняка вспомнила, что произошло между ними в башне Адера, и теперь испытывала те же чувства, что и он.

   Дженова сожалела о случившемся. Она поклялась себе никогда не вспоминать об этом и не сомневалась, что у нее хватит для этого силы воли.

   До последнего момента.

   Когда карлик в очередной раз шлепнулся на пол, она взглянула на Генри в надежде посмеяться вместе, но Генри смотрел на нее так, что веселье мигом исчезло, и она вспомнила все до мельчайших подробностей. И ее бросило в жар.

   Хотелось повторить то, что произошло в башне Адера. Зажмурить глаза и трепетать от наслаждения, вспоминая пылкие, божественные минуты, проведенные вместе. Прокрутить в памяти каждый момент.

   «У тебя слишком долго не было мужчины, – сказал Дженове внутренний голос. – Вот и все. Генри здесь ни при чем; просто он очутился в нужное время в нужном месте. Любой мужчина поступил бы так же. Ты могла бы оказаться с… с Алфриком, и случилось бы то же самое!»

   Ясно одно: нужно, как можно скорее начинать подготовку к свадьбе; только так она сумеет избавиться от этой навязчивой идеи. Может, Алфрик сжалится над ней, и они справят свадьбу немедленно. Если она скажет ему, что дело не терпит отлагательства, он отбросит нелепые требования его отца и покончит с формальностями.

   Дженова улыбнулась, представив себе, как мчится сломя голову на своей кобыле по снегу к дому Алфрика, и требует немедленно обвенчаться, и кричит с порога: «Кто знает, с кем еще я пересплю в следующий раз, если ты не женишься!»

   Но ее улыбка погасла и глаза потускнели. Все это глупости. Она не хочет ложиться в постель ни с Алфриком, ни с каким-либо другим мужчиной. Не Алфрик заставил ее тело петь. А Генри. И в целой Англии не найдется мужчины, способного занять его место. Между ними пробежала искра, и ее нельзя погасить. Поэтому Дженова, благородная вдова, мать и хозяйка имения Ганлингорн, не знает, как ей быть дальше.

   – Мама, смотри!

   Ее сын со смехом показывал на фокусника. Дженова с благодарностью позволила ему отвлечь себя от печальных размышлений. Раф был хороший мальчик, славный мальчик, и она возлагала на него большие надежды. В младенчестве он много хворал, но он боролся, и она боролась вместе с ним, И он выжил. Теперь она знала, что за его хрупким каркасом скрывается сила. Тщедушный с виду, Раф был на самом деле крепкий. Настоящий борец. Ее сын сделает все, чтобы преодолеть любые трудности, какие подкинет ему судьба.

   Некоторое время назад она видела, как Раф искал общества Генри, но Генри, насколько она знала, не любит детей. Генри был во многих отношениях эгоистичный и тщеславный мужчина. Однако это ничуть не умаляло его достоинств воина, преданного подданного короля и хорошего человека. Еще он, безусловно, умел быть обворожительным. Дженова и в прошлом не раз испытывала на себе силу его притягательности, но только смеялась, восхищалась и отмахивалась. Генрих-возлюбленный не для нее. Она предпочитала Генри-друга. Сама того не желая, Дженова попала в зависимость от его ненавязчивой привязанности, зная, что он всегда придет на помощь.

   Так оно и случилось. Однако на этот раз события приняли совсем другой оборот.

   Дженова снова устремила взгляд на Генриха, и сердце у нее екнуло. Он тоже смотрел на нее. Не исподтишка, в надежде, что она не заметит. Не таков был Генри. Он сидел, повернувшись полностью в ее сторону, и пожирал ее глазами. Господи, неужели он все же решил нарушить их клятву? Он хочет от нее большего и хочет, чтобы она знала об этом.

   Дженова невольно ахнула, и краска залила ее щеки. Генри не сводил с нее глаз, пылавших страстью.

   Дженова порывисто отвернулась и закрыла лицо ладонью. Одна из фрейлин, Агета, справилась о ее самочувствии. Дженова улыбнулась и ответила, что просто устала. Еще раз посмотреть на Генри она не рискнула. Куда девалась ее уверенность в себе? Она сомневалась, что сможет вести себя прилично, как подобает леди Ганлингорн.

   «Приличие» никогда не останавливало Мортреда.

   От этой мысли Дженова похолодела. Мортред лгал ей. Относился к их браку – к их любви – с неуважением. Может, настало время последовать его примеру? Она собиралась обвенчаться с Алфриком, но разве это не очередной пример «приличного» поведения? «Дженова, – сказал ей однажды Мортред, – ты всегда слишком предсказуема». Теперь она задумалась, не существует ли другой, более приятный способ отомстить и в то же время получить удовольствие от этой новой, неожиданной страсти.

   Как вспышка молнии во тьме, ее вдруг поразило осознание, что клятва воздержания, данная ею и Генри, ошибка. Отказывая себе и ему, она лишь усугубляла ситуацию. Может, размышляла она возбужденно, поддаться своему безумию и утолить голод во вновь обретенной страсти. Тогда она не только отомстит своему покойному мужу, но и удовлетворит свою прихоть. Конечный результат будет один и тот же, но путь к нему – куда более приятный…

   – Миледи? – В голубых глазах Агеты были настороженность и неодобрение. – Вы кажетесь рассеянной.

   – Ничего особенного, Агета. Просто я обдумывала одну Проблему, но теперь уже приняла решение.

   Агета нервно коснулась пальцами украшения на шее, словно хотела спросить еще что-то, но Дженова отвернулась и, окликнув одного из слуг, велела наполнить вином опустевшие кувшины. Она не собиралась обсуждать с кем-либо Принятое решение. Это касалось лично ее.

   И Генри.


   Генрих лежал в темноте без сна. И хотя причина его бессонницы находилась в комнате этажом выше, он не мог побеспокоить Дженову. Он был гостем в ее замке и не мог вломиться в ее опочивальню, словно хряк в период гона. Ему не следовало сверлить ее взглядом за столом, чтобы обратить на себя ее внимание.

   Он хотел поколебать ее притворное спокойствие. Заставить вспомнить то, что он был не в силах забыть.

   В какой-то момент ему показалось, что он увидел в глубине ее зеленых, как мох, глаз ответное чувство, искру желания, не менее жаркого, чем его собственное. Но потом все исчезло, и он подумал, не принимает ли желаемое за действительное. И это Генрих! Великий соблазнитель, завоеватель женщин, непревзойденный любовник! Генрих, который хвастал, что может овладеть любой женщиной, какую пожелает! Однако женщина, к которой он воспылал страстью на этот раз, была той единственной, которой не мог обладать.

   К которой поклялся даже не прикасаться.

   Генрих застонал. Мысли о Дженове возбуждали его, он сгорал от неутоленной страсти. Генри мог бы послать Рейнарда за шлюхой, но его не прельщала продажная женщина; впервые в жизни он предпочитал страдать от неудовлетворенного желания.

   С едва слышным звуком отворилась дверь. В одно мгновенье сев, Генрих выхватил меч, всегда находившийся у постели под рукой, и сбросил прочь одеяла. Потом вскочил, голый, и расставил ноги, готовый отразить нападение незваного гостя.

   В узкой щели, образованной косяком и дверью, колыхнулось пламя свечи, и появилась бесплотная фигура. Длинные каштановые кудри достигали бедер. В отблесках света шелковистые локоны переливались мириадами красок. Простая шаль, свободно наброшенная на плечи, служила скорее соблазном, чем накидкой. Сквозь нее просвечивало тело. Точнее, его тень. Когда она тихо вошла в его комнату, Генрих увидел больше, чем тень. Его глаза упивались дивным изгибом стана, розовыми сосками и треугольником каштановых завитков у развилки ног.

   – Дженова, – хрипло прошептал он, – зачем ты пришла?

   – А ты как думаешь, Генри?

   – Я искренне надеюсь, что ты не считаешь меня настолько сильным, чтобы отослать тебя назад, в твою комнату, потому что я не смогу этого сделать. Нет у меня такой силы.

   Она подошла ближе. Пламя свечи замерцало, и он ощутил запах Дженовы. Генрих напрягся, голова закружилась, во рту пересохло.

   – Дженова, – простонал он, – прошу тебя.

   – Мне не нужно, чтобы ты был сильным, – сказала она как ни в чем не бывало. Сколь опасно близко подошел он к тому, чтобы грубо схватить ее и швырнуть на постель. – Ты разжег во мне пожар. Я думала, что смогу с ним справиться. Но… – Она нервно вздохнула. – Теперь я вижу, что просто так его не погасить. Еще я вижу, что держать в узде эти чувства было бы не только глупо, но и жестоко. Думаю, нам нужно дать им волю и утолить свою страсть. Только так сумеем мы побороть огонь и вернуться к прежней жизни.

   В ее словах Генрих уловил здравый смысл. Ему показалось, что он заметил еще нечто проблеснувшее в ее зеленых глазах, о чем она не сказала. Он пытался сохранить ясность мысли, но не мог сосредоточиться, сознавая, что Дженова дает ему возможность насладиться ее телом. Быстро, пока она не передумала, он протянул к ней руки. Она улыбнулась, задула свечу и бросилась в его объятия. Мягкая, теплая, совершенная. Дженова принадлежит ему, и на этот раз Генрих не станет приносить глупые клятвы, отказывая себе в удовольствии владеть ею.

Глава 6

   Никакого поворота назад теперь, решила Дженова. Она сомневалась, что Генрих позволил бы ей пойти на попятную, даже если бы она очень захотела. Она ощущала животом его эрекцию, требовательную и нетерпеливую, и опустила руку, чтобы его погладить. Потом с тихим стоном подставила ему губы, и он прильнул к ним. Пока он упивался ее губами и языком, его руки блуждали, путаясь в ее длинных волосах.

   Но этого мало, думала она лихорадочно. Она хотела большего, значительно большего…

   «Как мог Генри, мой старый добрый Генри, вызвать во мне такое сладострастие?»

   Даже после того как, сидя в большом зале, Дженова приняла решение, она отправилась к себе и легла в постель с намерением пересилить себя. «Подожди до утра, – сказал ей внутренний голос, голос порядочной леди Ганлингорн. – Скажи ему о своем решении завтра утром… если уж тебе так приспичило!»

   Однако справиться со своими чувствами Дженова не смогла, как ни старалась. То, что произошло между ними в башне Адера, изменило ее. Она больше не хотела держать свои желания в узде. Она хочет его сейчас, он ей нужен сию минуту, и этой минутой она воспользуется.

   Руки Генри заскользили вниз по ее спине. Обхватив поверх тонкой шали ее за ягодицы, он приподнял ее немного и притянул к своим бедрам. При этом его жезл вошел между ее ног там, где они соединяются, и замер. Она шевельнулась и испытала чувство удовольствия, вызванного трением.

   Со стоном он сделал движение назад в попытке приглушить их страсть и, подняв руки к ее груди, нежно заключил в ладони мягкую плоть. От его прикосновения Дженова изогнулась и ахнула, когда он провел пальцами по соскам. Запустив руки ему в волосы, она еще ближе притянула к себе его голову. Помедлив немного, Генрих приложил к ее груди щетинистую щеку, обдав ее горячим дыханием.

   – Ты такая красивая! Почему я этого раньше не замечал?

   Его слова удивили ее.

   – Ты тоже очень красив, – промолвила она наконец. – Но я всегда это видела.

   Он хрипло рассмеялся и потерся щекой о ее грудь, царапая нежную кожу.

   – Но тебя это не волновало, – ответил он насмешливо. – Верно, милая?

   – В обморок, разумеется, я не падала, когда видела тебя, не настолько я чувствительна.

   – Даже когда я делаю вот так? – Он выскользнул из нее, и она ощутила на себе его пальцы. Проворные, они ласкали ее, сбегая вниз по округлости живота к лобку и оттуда к теплому зеву между ног.

   – Даже тогда, – выдавила из себя Дженова, но ее голос прозвучал сипло и как-то неуверенно.

   Он улыбнулся, и его пальцы принялись гладить ее с удвоенным рвением.

   – Ты очень страстная женщина, – прошептал он. – Ты права, в тебе полыхает огонь. Думаю, понадобится сильный и похотливый мужчина, чтобы погасить его.

   – То есть ты? – ответила Дженова, голова у нее кружилась, ноги подкашивались.

   Он склонился над ней, пощекотал носом шею, затем стал покусывать кожу, не причиняя боли, но вызывая в теле трепет возбуждения. Она положила руки ему на бедра. Ее пальцы заскользили по его мускулистому телу, приближаясь к округлости ягодиц. Одеваясь как придворный и изображая из себя аристократа, Генрих, в сущности, был воином. Об этом свидетельствовало и его тело.

   – Ага, вот она сердцевина огня, – произнес Генри с нежной грубостью.

   Он ввел один палец внутрь лона, а вторым пощекотал чувствительный бугорок. Дженова прерывисто задышала и всхлипнула, когда он взял в рот сосок.

   – Генри, – прошептала она, обессиленная, и, путаясь пальцами в его волосах, еще ближе привлекла его к себе.

   Его рот мучил ее, но Дженова знала, что без этой пытки она не сможет, и потому стремилась прижать его к себе еще крепче.

   – Идемте, леди, приляжем на мою постель. Это только начало. Впереди еще много всего.

   Он уложил ее на матрас и встал над ней на колени. Ее шаль распахнулась, и кожа под ней засияла жемчужным перламутром.

   «Следует ли мне позволить ему делать это? – спрашивала себя Дженова. – Можно ли позволить ему сделать из меня рабыню?» Но он уже завис над ней, скользя ладонями вверх по ее бедрам, ласково понуждая раскрыться ему навстречу.

   И тогда он наклонился вперед и прильнул к ней ртом. В этот миг Дженова забыла обо всем на свете. Ее обжег его язык, и ее тело выгнулось, как тугой лук. Ахнув, она закричала, нимало не заботясь, что ее могут услышать. И потом, прежде чем она успела собрать воедино осколки, носившие имя Дженовы, он овладел ею одним сильным рывком, а его руки и губы вновь заставили ее забыть о действительности.

   Двигаясь с ним в одном ритме и гоня прочь сомнения, Дженова снова взбиралась по ступенькам наслаждения. Для нее ничего не существовало, кроме его кожи, его тела, его губ. Он обладал какой-то магической силой, взывавшей к той ее половине, которой она прежде не знала.

   Генри открыл ей мир, в котором она никогда не бывала.

   Затихнув наконец в его руках, она попыталась осознать пережитое.

   – Думаю, – произнесла она, – теперь, когда я познала неведомое раньше наслаждение, я не смогу остановиться. Безусловно, были у меня радости и печали, но не удовольствие, подобное этому, Генри. Даже с Мортредом я не испытывала ничего подобного. Ты знаешь секреты, неизвестные другим мужчинам. Ты способен околдовывать. Поэтому я не могу тебе сопротивляться.

   Генрих тихо рассмеялся. Его тело рядом с ней было горячим, как топка.

   – Если ты склонна этому верить, милая Дженова, то так тому и быть. Я волшебник.

   Он снова начал ее целовать и, перевернув, оказался сверху. Его затвердевшая плоть вошла меж ее ног. Дженова не возражала, ибо хотела его не меньше, чем он ее.

   – У меня нет секретов, Дженова, – признался он шепотом у ее губ. – Я не умею колдовать. Волшебство, которое ты чувствуешь, исходит от нас обоих.

   – Значит, оно рано или поздно пройдет?

   Уж не разочарование ли послышалось в ее голосе?

   – Конечно, пройдет, Дженова. Огонь новой страсти пылает недолго. Вскоре он остынет, и мы устанем друг от друга.

   Дженова подавила грусть.

   – Тогда надо наслаждаться каждым моментом.

   – Да, Дженова, пока горит пламя.

   Он прильнул к ее губам сначала нежно, но страсть быстро набирала силу. Обняв ладонями ее ягодицы, он приподнял к себе ее бедра и подразнил немного. Дженова перехватила инициативу и сама села на кол. Оба застонали и задвигались в старом как мир танце.


   Ночь он проспал без кошмаров, как это бывало обычно. Настало утро. Сквозь щели в ставнях проникал бледный свет, рисуя решетку на постели и на самом Генрихе. Он зажмурился, не желая просыпаться, но тут почувствовал прикосновение маленькой теплой руки, тянувшей его, зарывшись в его ладони. Кто осмелился разбудить его после ночи столь необузданной страсти? Генри приоткрыл один глаз и гневно взглянул на возмутителя спокойствия.

   Им оказался маленький мальчик. Его зеленые глаза возбужденно горели, а губы были упрямо сжаты. Как иногда у Дженовы.

   – Лорд Генрих, – сказал он громким шепотом, – вы просили разбудить вас, хотели посмотреть, как я езжу на пони.

   Неужели он и вправду сделал столь нелепую вещь? Вряд ли. Генрих закрыл глаза. Смутные воспоминания присутствовали в его памяти, но это было до того, как в его комнату явилась Дженова, подобно сирене, и, вымотав, бросила в постели, где он остался лежать обессиленный и изнуренный, словно моряк, потерпевший кораблекрушение. Воспоминание вызвало на его губах улыбку. Мальчик, приняв ее за поощрение, снова потянул Генриха за руку.

   – Лорд Генрих, – повторил он настойчиво, – идемте! Вы обещали!

   С глубоким вздохом Генрих открыл глаза. Он был уверен, что не обещал, просто сделал вид, а мальчик поверил. И теперь не успокоится, пока не добьется своего. Генри нехотя поднялся и стал одеваться.

   Было совсем рано. Никто из обитателей замка не попался им навстречу, пока они спускались в большой зал. Воздух во внутреннем дворе обжигал стужей. Бледные щечки мальчика разрумянились от холода, а у Генриха заслезились глаза.

   Повстречавшийся им на пути кузнец, ведший под уздцы лошадь, уважительно кивнул Генриху и перевел взгляд на Рафа. Его старое морщинистое лицо приняло выражение слепой преданности. Две служанки с охапками белья в руках, хихикая, присели перед Генрихом в реверансе и приветливо поворковали с Рафом. Генрих невольно улыбнулся. Раф явно ходил в Ганлингорне в любимчиках, хороший признак для будущего хозяина имения. Со страдальческим вздохом Генрих позволил потащить себя в затхлое помещение конюшни.

   Пока они следовали мимо лошадей в стойлах, Раф называл кличку каждой и рассказывая Генриху, кто и как часто использует то или иное животное. Подобная осведомленность маленького мальчика поражала, но Генрих не позволил себе восхититься. Он тоже в детстве не вылезал из конюшен, но не мог припомнить, чтобы вытаскивал гостей на рассвете из постели.

   – А вот и мой пони! – объявил Раф горделиво, подойдя к стойлу в дальнем конце помещения.

   Генрих округлил глаза. Пони был весьма почтенного возраста. Выглядел довольно смирным, но даже, отдаленно не напоминал пони, на которых катались дети богатых и могущественных родителей. Генрих не сомневался: будь Мортред жив, непременно нашел бы для своего сына и наследника нечто более приличное.

   Возможно, Дженова боялась, что менее покорное животное нанесет вред ее хворому отпрыску.

   Генри заметил, что Раф наблюдает за ним, и хотел сменить разочарованное выражение лица на более спокойное, но не успел.

   – Вам он не понравился, – произнес Раф, и его нижняя губа дрогнула.

   Большие зеленые глаза наполнились слезами. Генри запаниковал. «Только не плачь, – подумал он. – Бога ради, не плачь!»

   – Нет, нет. Ничего подобного! Это отличное животное, Преданное, милое и… и… спокойное, готов поспорить.

   Мальчик недоверчиво посмотрел на Генри.

   – Он очень спокойный, – согласился Раф. – Это хорошо?

   – Когда как. Он медлителен? – осторожно поинтересовался Генрих.

   – Мама говорит, что в медлительности нет ничего плохого, что даже лорду нужно немного подрасти, прежде чем пересесть на резвую лошадь, – сообщил мальчик, но, бросив взгляд на жеребца Генриха, погрустнел.

   Генрих вспомнил себя. Будучи ребенком, он тоже смотрел с тоской на боевого коня, принадлежавшего высокородному родственнику, у которого он в то время жил. Он бы многое отдал тогда, если бы ему разрешили покататься на том скакуне. Он каждый день слонялся по конюшне, мечтая о несбыточном. Это стало навязчивой идеей. И вот в один прекрасный день он оказался наедине с конем. Слишком велико было искушение.

   Ослепленный на мгновение юношеским безрассудством, он вскарабкался на ограду стойла и спрыгнул вниз в попытке оседлать исполинское животное тощими ногами. Боевой конь, слишком своенравный и сильный для ребенка, проломил дверь стойла и вынес припавшего к его гриве Генриха во внутренний двор. После неистовой скачки по двору он сбросил седока на особо зловонную навозную кучу. Униженного и жалкого Генриха лорд наказал, выпоров как сидорову козу.

   Странно, он давно об этом не вспоминал. Конечно, приятным это воспоминание не назовешь, но и ужасным тоже. Генрих подумал о том, что когда-то сам был маленьким, как Раф, считал себя непобедимым и мечтал поскорее вырасти. Будь хозяин замка человеком добрым, а конюхи более внимательными, возможно, Генриху позволили бы покататься на жеребце, усадив позади опытного наездника. Тогда, вероятно, Генрих удовлетворил бы свою страсть и не стал бы пытаться оседлать коня самостоятельно.

   Происшествие могло закончиться для него не поркой, а гибелью.

   Генрих прищурился, наблюдая, как мальчик смотрит на его коня. Насколько велик риск, что его история может повториться с сыном Дженовы? Может, стоит сейчас сделать для Рафа то, что не сумел сделать для Генриха лорд из его детства?

   – Хочешь покататься на моей лошади? – спросил Генрих и тут же спохватился.

   Мальчик просиял, и путь к отступлению был отрезан.

   – О да, – прошептал Раф. – А можно? И вправду можно?

   Если Генрих и собирался отказаться от своих слов, то выражение глаз Рафа его остановило. Как мог он сказать «нет», когда ребенок испытал такую радость и благодарность? И конечно же, Дженова не стала бы возражать. Если ему не изменяла память, Дженова в юности была такой же необузданной, как и Генри, бесстрашно скакала на лошадях отца, заставляя беднягу хвататься за сердце. Но Дженова была любимицей в семье, и ей многое прощалось. С Генрихом дела обстояли иначе.

   – Тогда пошли, – сказал он Рафу.

   Лошадь потянулась к хозяину и обнюхала бархатистым носом его ладонь в поисках лакомства.

   – Как его зовут? – тихо полюбопытствовал Раф, с восторгом глядя на лошадиную морду.

   Генрих улыбнулся мальчику.

   – Я зову его Агнец.

   – Агнец? – повторил мальчик. – Это звучит не очень-то устрашающе, лорд Генрих. Я думал, что лошадь вроде этой должна именоваться как-то более… – Он вдруг замолчал и стрельнул в Генриха глазами, словно осознал, что проявляет невоспитанность. – Почему вы зовете его Агнцем? – спросил он быстро.

   – Потому что он бывает кротким, когда хочет. Но в остальное время больше похож на волка в овечьей шкуре.

   Раф обдумал услышанное.

   – А сейчас, как вы думаете, он будет кротким?

   – Я об этом позабочусь.

   Раф доверчиво кивнул. При мысли, что его видят в таком свете, Генриху стало как-то не по себе. Ему не хотелось становиться для кого-либо ангелом-хранителем и еще менее – приглядывать за сыном Дженовы. Он не подходил для этой роли и не имел желания нести ответственность. Однако он только что это сделал в ситуации с жеребцом. Напялил на себя одежку дядюшки-опекуна Рафа, если не ангела. Нет, только не ангела…

   Генрих улыбнулся. Лорд Генрих Монтевой – ангел? Какая забавная мысль!

   Приказав Рафу строгим голосом сохранять безопасную дистанцию, Генрих оседлал жеребца и вывел из стойла. Этим утром Агнец решил соответствовать своему имени и покорно проследовал за хозяином из конюшни, лишь единожды слегка вскинув передние копыта, когда заметил у двери корзину с котятами. Мамаша-кошка зашипела и выгнула спину, но они уже вышли во двор, и Агнец прикинулся, будто не заметил оскорбления.

   Раф двигался за ними, широко раскрыв полные восторга глаза, стараясь держаться на почтительном расстоянии от огромных, лохматых копыт Агнца. Генрих посадил мальчика в седло и довольно усмехнулся, когда тот, заскользив вниз, вынужден был ухватиться обеими руками, чтобы усидеть.

   Нет, реальная опасность ему, естественно, не грозила, Генрих успел бы подхватить ребенка.

   – Теперь держись крепче, – предупредил он Рафа и провел жеребца медленным шагом немного вперед.

   Счастливая улыбка радости грозила разорвать лицо Рафа пополам. Неужели мальчику так не хватает мужской компании, если круг по двору верхом на жеребце Генриха привел его в такой восторг? На самом деле в этом не было ничего особенного. Генрих не сомневался, что они могли бы справиться с чем-либо и посерьезнее. Оглядевшись по сторонам, он заметил, что двор по-прежнему почти пустынный. Погода и ранний час не способствовали желанию слуг начинать рабочий день. Генрих посчитал, что ничего дурного не произойдет, если он вывезет мальчика за ворота, а потом вернется с ним обратно.

   Продев ногу в стремя и перемахнув вторую через круп коня, Генрих сел позади Рафа и обнял его сильной рукой.

   – Ну как, готов? – спросил он спокойно.

   Раф кивнул, взметнув вверх пряди своих каштановых волос, и повернул к Генриху возбужденные зеленые глаза.

   Генрих улыбнулся и мягко сжал пятками бока лошади, посылая Агнца рысью к воротам.

   – Он такой большой, – заметил Раф.

   – Очень большой.

   – И очень резвый.

   Генрих снова улыбнулся:

   – Да, очень резвый. Слишком резвый для тебя, Раф. А когда подрастешь, у тебя будет такая же лошадь, как эта.

   Зеленые глаза мальчика приобрели задумчивое выражение.

   – Вы можете в этом поклясться, лорд Генрих?

   Генрих тотчас пожалел о сказанном. Не следовало клясться мальчику в том, что не в его власти. Раф – сын Дженовы, и Генрих не имеет к нему никакого отношения. Оказывать влияние на мальчика будет Алфрик! Все же Генриху хотелось сказать «да», хотелось заставить Рафа улыбнуться. Хотелось дать мальчику то, чего не было у него самого. И вдруг это эгоистичное желание стало для Генриха важнее, чем проблемы, которые могли потом в связи с этим возникнуть.

   – Клянусь.

   Раф просиял улыбкой. Генрих впервые понял, какая радость вызвать у ребенка улыбку. Может, он зря не обзавелся собственными детьми, думая, что они принесут только хлопоты и страдания. Может, время, проведенное с малышами, действует благотворно?


   Некоторое время спустя в воротах конюшни остановилась Дженова, и сердце ее вдруг болезненно сжалось. Она искала Генри по всему Ганлингорнскому замку, а он здесь – сидит на перевернутом бочонке в конюшне у жаровни с ее сыном, оба над чем-то склонились, и Раф прижался к нему.

   Кто бы мог подумать? Генри никогда не проявлял даже видимости интереса к Рафу. Дженова, хотя и любила сына всем сердцем, мирилась с его безразличием к сыну, как и с другими его недостатками.

   Собравшись с мыслями, она направилась к ним. Снегопад прекратился, небо очистилось от туч, но дул яростный ветер. Даже в шерстяном плаще с подбитым мехом капюшоном Дженова чувствовала пронизывающий холод. Достаточно ли тепло одет Раф? Что, если он простудится? Дженова ускорила шаги.

   – Раф?

   Мальчик поднял голову, и его лицо озарила веселая улыбка. У нее подпрыгнуло сердце; Это происходило каждый раз, когда она смотрела на сына. В нем заключался смысл ее жизни, и она ни за что не могла подвергать его будущее опасности. По этой причине она должна позаботиться, чтобы в брачном контракте содержалась оговорка, что лорд Болдессар не будет иметь над ними власти, если Алфрику суждено умереть молодым.

   – Мама, посмотри! – Ее сын в восторге указывал на что-то в руках Генриха. – У Рейвен детки.

   Подойдя ближе, Дженова приподняла бровь. Генри держал в ладонях несколько пищащих, мяукающих созданий, а у его ног стояла, не сводя с него напряженного взгляда, большая пушистая черная кошка.

   – Вижу, – выдавила из себя Дженова, чувствуя непонятное головокружение.

   Генрих посмотрел на нее и криво улыбнулся, словно насмехаясь над собой, в то время как Раф возбужденно прыгал рядом, не в силах сдержать радости. Картина, которую они представляли – мужчина, ребенок и котята, – была странной и неожиданной. У Дженовы защемило сердце.

   Прогнав прочь непрошеные эмоции, Дженова сделала глубокий вдох.

   – Тебе не холодно, Раф? Воздух морозный.

   – Мы катались, – сообщил он и взглянул исподлобья па Генриха, словно боялся, что сболтнул лишнее.

   – Катались? – переспросила Дженова с беспокойством. – На твоем пони?

   – Нет. – Мальчик снова посмотрел на Генриха. – На жеребце лорда Генриха. Он бегает гораздо быстрее, чем мой пони. Его зовут Агнец, но он такой кроткий, соответствует своему имени. Поэтому я никогда не должен ездить на нем самостоятельно. Но в один прекрасный день, когда я вырасту, у меня тоже будет такой конь, как Агнец.

   – Правда? – спросила Дженова бесстрастно, все еще ощущая легкое головокружение. Что, интересно, они задумали? Как могло столько всего произойти за столь короткое время? – Агета сказала, что тебе пора кушать, Раф. Иди поищи ее.

   – Но, матушка…

   – Ступай, Раф. Котята Рейвен никуда не денутся. Поешь и вернешься к ним.

   Мальчик надул губы и нехотя пошел искать Агету. Тогда Генрих начал перекладывать котят из ладоней в их теплую корзину у жаровни. Кошка ревностно наблюдала за его действиями, после чего принялась вылизывать детенышей языком, смывая оскорбительный для ее обоняния запах.

   Еще мгновение Дженова продолжала смотреть на него в молчании, на прядку волос у него на лбу, жесткую, небритую линию щеки и изгиб твердого рта. Было не так уж плохо увидеть Генри в совершенно ином свете, однако обольщаться на этот счет не стоило. Он не мог измениться за одну ночь только потому, что они стали любовниками. Дженова сознавала, что Генри может стать подходящим мужем для нее и превосходным отцом для Рафа. Размышления на эту тему грозили головной болью.

   – Нужно было отправить Рафа ко мне, Генри, чтобы он тебе не докучал.

   – Он мне не докучал.

   Дженова попыталась прочесть его мысли, но он все еще возился с котятами. Наконец осторожно положил последнего в корзину. Поддавшись искушению, Дженова все же откинула с его лба непослушную прядь. Он вскинул на нее глаза с удивленной улыбкой и обхватил рукой, чтобы привлечь к себе. От него исходило тепло и терпкий мужской запах. Этого оказалось достаточно. Пробудившееся желание заставило ее поежиться.

   – Замерзла? – спросил Генри.

   – Немного.

   Генрих поднялся и заключил ее в объятия. Дженова затаила дыхание. Они были одни в конюшне, и тишину нарушало лишь ржание лошадей, но в любой момент мог кто-нибудь войти. Разве ее репутация, ее положение ничего для нее не значат? Слуги Ганлингорна, особенно Агета, придут в ужас, если узнают, что их хозяйка обзавелась любовником. А Алфрик? Что скажет он? Все вдруг как-то усложнилось.

   – Что будем делать, Генри? – прошептала она.

   Генрих погладил ее по щеке длинным пальцем с такой же нежностью, с какой обращался с котятами.

   – Все пойдет своим чередом, милая, вот увидишь.

   – Ты это точно знаешь?

   – Похоть, в конце концов, перегорит.

   Дженова очень в этом сомневалась. Прежде сладострастие ее не поражало. Она никого не желала так сильно, как Генри. Но, может, он прав. Может, все это пройдет так же быстро, как и возникло. Как туман исчезает от дуновения морского бриза. Генрих знает, что говорит. У него на сей счет большой опыт.

   Его теплые настойчивые пальцы гладили теперь ее шею. Она прильнула к нему и подняла лицо. Он поцеловал ее. В морозном воздухе от их дыхания поднимался белый пар. Ее вновь охватил жар нетерпения, который владел ею вчера. Безумие. Чистое безумие.

   – Ты придешь ко мне попозже?

   Генрих улыбнулся:

   – Как только пожелаете, миледи.

   Дженова снова его поцеловала, гадая, найдет ли в себе силы от него оторваться. Потом отпрянула, освободившись из его объятий, и побежала к башне.

Глава 7

   В Ганлингорне ожидалось прибытие лорда Болдессара с семьей. Дженова устраивала в их честь пир. Они должны были остаться в замке на ночь, а наутро уехать к себе. Событие это было запланировано давно, к большому неудовольствию Генриха. Будь на то его воля, он бы их на порог не пустил. Даже погода благоприятствовала этому событию. День выдался ясный и солнечный, будто назло Генриху.

   В такой день они с Дженовой могли бы проскакать верхом многие мили. Только он и она. Могли бы вернуться в башню Адера, чтобы заново пережить первый опыт, вместо того чтобы потратить время на Болдессаров. Дженова и без того уже потеряла два дня на приготовления. Она без устали хлопотала, заботясь о блюдах и напитках, о развлечениях, превращая жизнь слуг в муку. Генрих почти ее не видел.

   За исключением одной весьма интересной встречи в кладовой.

   Вспомнив о ней, Генрих удовлетворенно улыбнулся. Он случайно наткнулся на Дженову в этом уединенном месте, пропитанном благовониями и уставленном сиропами и консервами, со свешивающимися с вбитых в потолок крючьев сухими пучками розмарина, шамбалы и полыни. На полках вокруг стояли горшочки и баночки с такими зимними снадобьями, как белая шандра, смешанная с медом, от кашля и гусиный жир от обморожений.


   В комнате было прохладно и тускло. На столе, за которым работала Дженова, горела свеча. Ее пламя чуть подрагивало. Дженова в платье с закатанными рукавами перетирала пестиком в ступке сухие цветы ромашки.

   Некоторое время Генрих просто смотрел на нее, наслаждаясь движением мускулов ее рук и плеч, подрагиванием груди и тихим бормотанием, которым она сопровождала свои усилия. Воздух там был прохладным и сухим, однако Накидку она не надела, голову не покрыла вуалью, и волосы толстой косой спускались до бедер.

   – Что ты делаешь, милая?

   Хотя его голос прозвучал тихо, она вздрогнула и повернулась в его сторону.

   – Генри? – Она провела рукой по лбу, словно догадывалась, что имеет растрепанный вид. К ее влажной коже прилипли завитки волос, делая ее разгоряченной и очаровательной. – Я готовлю лекарство для лорда Болдессара. Алфрик говорит, что его отец страдает от мучительных головных болей.

   Смерив его неуверенным взглядом, Дженова отвернулась.

   Генрих полагал, что знает о причине больной головы Болдессара – его давил тяжелый груз совести, – но ничего не сказал. Он позволил ей еще немного поработать, а себе – полюбоваться ее красотой, затем сдвинулся с места. Она повернула к нему голову, чтобы узнать, что он задумал. Когда его руки обвились вокруг ее талии, в ее глазах промелькнуло сомнение.

   Он начал щекотать носом ее шею, покрывая поцелуями нежную, чувствительную плоть, мягко сдувая прочь тонкие завитки волос. Ахнув, она прильнула к нему спиной и тотчас забыла о пестике и ступке, едва его ладони легли на ее грудь и нащупали сквозь шерстяную ткань твердые соски.

   – Кто-нибудь может войти, – прошептала она томно и, повернув к нему лицо, лизнула в ухо.

   – Надеюсь, не раньше, чем я удовлетворю тебя, – сказал Генри, подняв ее юбки.

   Его пальцы заскользили вниз по стройным ляжкам, пока не нашли место их соединения, теплое и влажное, сказавшее ему о ее готовности.

   – Генри, – выдохнула она, изогнувшись. Он еще глубже ввел пальцы в ее лоно, лаская чувствительный бугорок. Дженова задрожала и положила голову ему на плечо. – Генри, – снова прошептала она.

   – Тише, милая, – пробормотал он, прижимаясь губами к ее волосам. – Расслабься и насладись тем, что я могу тебе дать. Позволь себе почувствовать…

   Ее тело двигалось в одном ритме с его пальцами. Прислушиваясь к звукам за пределами кладовой, Генрих довел ее до экстаза и крепко сжал, когда, содрогаясь в его руках, она закричала.

   Его тело ныло, требуя собственной разрядки, но он не обращал на это внимания, нежно целовал ее в губы, давая возможность перевести дух. Ему было достаточно видеть, как она наслаждается. Впервые в жизни он довольствовался тем, что давал, ничего не получая взамен.

   Вспоминая эту сцену, Генрих ощутил дрожь беспокойства. Почему ему этого хватило? Потому что, стоя с Дженовой среди трав в благоуханной тишине, он знал, что она принадлежит ему. Не Алфрику, ни Мортреду. Он, Генрих, заставил ее задыхаться и молить о продолжении. Довел ее до экстаза.

   «Что в этом плохого? Дженова хочет этого ничуть не меньше меня». Возможно, это и соответствовало действительности, но из опыта Генрих знал, что страсть всегда кончается. Дженова сказала ему, что готова к этому, но в собственной готовности он сомневался. Единственное, что он знал, – что в настоящий момент не имеет ни малейшего желания препираться с лордом Болдессаром.

   Дженова устроила роскошный обед, столы буквально ломились от изобилия блюд. Большой зал украшали ветки омелы и других зимних растений. В камине ярко пылал огонь. Все было превосходно. И только гости оставляли желать лучшего. Генрих очень жалел, что согласился принять участие в пиршестве. Старый лорд, очевидно, хотел выплеснуть на него все свою меланхолию, но не обладал обходительностью Генриха. И если Генрих улыбался шпилькам Болдессара, как безобидным остротам, то Болдессар, не в состоянии отвечать вежливо, цедил сквозь зубы прямые оскорбления.

   – Король стал слабым. Позволяет фаворитам управлять страной и делает вид, будто не замечает их алчности, – грубо выпалил он.

   Генрих приподнял бровь:

   – Он вознаграждает преданность и старание, Болдессар. Вы это называете слабостью? Я бы назвал это здравым смыслом.

   – Есть много преданных людей, кто так и не дождался заслуженной награды. Как могут они оставаться преданными, когда видят, как другие, менее достойные, постоянно забирают то, что должно по праву принадлежать им?

   Лорд Болдессар был невелик ростом, с седыми, коротко подстриженными волосами, жестким лицом и колючими серыми глазами. Он никогда не был доволен тем, что имел, всем завидовал и вечно ворчал.

   – Может, этим преданным, с позволения сказать, людям стоит хорошенько пошевелить мозгами и вспомнить, чем они вызвали недовольство короля, вместо того чтобы завидовать всем и каждому.

   Болдессар презрительно фыркнул:

   – У вас смазливое личико и бойкий язычок, лорд Генрих. Королю, несомненно, нравятся ваши остроты, а простые люди его вообще не интересуют. Королю, кстати, не мешало бы покопаться в вашем прошлом. Оно у вас наверняка темное.

   У Генриха внутри все похолодело, но он сохранил самообладание. Надеялся, что сохранил, когда взглянул с кривой улыбкой на Болдессара. Может, Болдессар просто забросил удочку в надежде выловить что-нибудь полезное в своей войне против Генриха. Скорее всего, так оно и было. Но лучше бы он не догадался, что его последний выстрел попал в яблочко.

   – Отец, тебе не кажется, что сын леди Дженовы вырос? Вы, может, не знаете, леди Дженова, что мой брат Алфрик очень любит детей, а они – его.

   Приятный голос леди Роны в этот напряженный момент прозвучал так же неуместно, как прозвучал бы детский смех во время казни. Генрих поднес кубок к губам и стал медленно пить, наблюдая, как лорд Болдессар метнул в дочь испепеляющий взгляд. Она сделала вид, будто не заметила, и с улыбкой кивнула Дженове. Агета, беспокойно водя глазами из стороны в сторону, заверила леди Рону, что Раф исключительно послушный мальчик и проблем с ним у Алфрика не будет. За что Дженова наградила ее укоризненным взглядом.

   Находившийся рядом с матерью Раф смотрел на Генриха, выглядывая из-под ее руки, как узник сквозь решетку. Заметив его внимание, мальчик расплылся в улыбке, закатив глаза. Улыбнувшись ему, Генрих понял, как чувствует себя Раф. Он и сам сделал бы что угодно, лишь бы сбежать с этого пира и уединиться где-нибудь, загнав темные тени прошлого, взбудораженные Болдессаром, назад в глубины сознания, где они обычно гнездятся.

   Дженова озабоченно наблюдала за ним.

   – Генри! Что-то случилось?

   Дженову, видимо, встревожило выражение его лица. Он рассказывал ей об инциденте с землей, на которую претендовал Болдессар, но король пожаловал ее Генриху. Все же у него возник вопрос, не физическая ли близость с Дженовой помогла ей лучше понимать его тайные эмоции, или же он утратил способность скрывать свои истинные чувства.

   – Миледи, вы должны простить нас с лордом Болдессаром. Мы слишком увлеклись… лондонскими воспоминаниями.

   Болдессар издал звук, похожий на всхрап. Дженова покосилась на него и обратилась к Генри.

   – Лондон далеко, лорд Генри, – сказала она хмурясь. – Не лучше ли вернуться к настоящим событиям?

   Генрих склонил голову. От ее упрека у него слегка подрагивали губы. Дженова не знала, что ее строгость лишь вызывает у него желание целовать ее до тех пор, пока она не улыбнется.

   А может быть, и догадывалась об этом, ибо, когда повернулась к Алфрику, ее щеки пылали.

   Генрих подмигнул Рафу. Тот захихикал. Агета рассердилась. Молодая женщина не любила его, единственная из фрейлин Дженовы, она не испытывала к мальчику нежной привязанности. Интересно, знала ли она, что он и ее госпожа – любовники? Может, ей это не нравилось. Может, она предпочитала Алфрика, если преданные взгляды, которые она на него то и дело бросала, что-нибудь да значили. Оставив Агету в покое, Генрих переключил внимание на стол и обнаружил, что за ним наблюдает леди Рона.

   Она не просто наблюдала, но пыталась флиртовать.

   Генрих поднес к губам кубок, отхлебнув еще немного вина, и задумался, что бы все это могло значить и стоит ли ему предпринимать какие-либо ответные действия. Будь он сейчас дома, при дворе, то назначил бы ей тайное свидание. Через час или около того она уже лежала бы в его постели нагая, разметав по простыням свои прекрасные золотистые волосы. Но то, что возможно при дворе; неосуществимо в Ганлингорне. Здесь, в Ганлингорне, она стала бы для него еще одним осложнением.

   Генрих задумчиво смотрел на нее сквозь полуопущенные ресницы.

   Внешне Рона весьма походила на своего брата Алфрика, оба были гораздо привлекательнее своего отца. Вероятно, пошли в мать. Бедная женщина. Генрих слышал, что причиной ее смерти стало жестокое обращение с ней Болдессара. Генрих считал, что проницательный ум отца унаследовала из них двоих, сына и дочери, Рона. Алфрик предпочитал добиваться желаемого меланхоличными взглядами и кислым выражением лица. В другое время Генриха позабавило бы недовольство Алфрика, омрачавшее его черты каждый раз, когда Дженова улыбалась Генриху, но сегодня у него не было настроения веселиться.

   Рона по-прежнему не сводила с него темных глаз, глядевших на него украдкой из-за кромки поднятого к лицу кубка. Когда она улыбалась, внешние уголки ее глаз слегка приподнимались. Судя по всему, сейчас она улыбалась и, улыбаясь, потягивала вино. Выражение ее лица было хорошо знакомо Генриху. Даже слишком хорошо. Оно говорило: «Я твоя, если ты меня хочешь».

   Правда, леди Рона была незамужней, а его внимания обычно добивались либо жены, которым наскучили мужья, либо женщины, желавшие узнать, так ли он хорош в постели, как о нем рассказывали. Болдессар в отличие от большинства отцов не очень-то дорожил честью дочери. С темными глазами и белой кожей, она была обольстительна, и тело ее под богато расшитой одеждой имело крепкие, округлые формы. Неизвестно, как отреагировал бы на нее Генрих в Лондоне. Но это был не Лондон, это был Ганлингорн. А главное – Генрих не хотел ее.

   Он не чувствовал к ней влечения, не чувствовал желания одержать победу. Впрочем, о какой победе могла идти речь, если она сама вешалась ему на шею? Может, он стареет? Но нет, он доказал себе и Дженове, что еще есть порох в пороховницах. Или, может, неприязнь к отцу отрицательно повлияла на его интерес к дочери?

   Нет, конечно. Причина заключалась в Дженове. Теперь, когда он сделал ее своей, остальные женщины просто перестали для него существовать. Дженова владела всеми его помыслами и чувствами.

   И это по-настоящему тревожило Генри.


   Рона бросила на брата неприязненный взгляд. Вместо того чтобы вести себя так, как она его учила – льстить гордой леди Ганлингорн и стараться стать для нее незаменимым, – он сидел насупившись и молчал. Как можно вести себя так неумно? Она сожалела, что не может призвать его к благоразумию. Сделать ему внушение.

   Леди Дженова – зрелая, опытная женщина. Она не станет долго потакать капризам Алфрика. Она как будто питает к нему симпатию, но уж никак не влюблена в него, размышляла Рона. Эта дама не позволит чувствам взять верх над здравым смыслом. Алфрик должен это учесть, если не хочет потерять ее.

   – Все дело в этом паразите, Генрихе Монтевое, – брюзжал Алфрик всю дорогу до Ганлингорна. – Он главная проблема, сестрица, вот увидишь.

   Что ж, она позволила себе пялиться на лорда Генриха и без труда увидела, что заставляло Алфрика так нервничать. Генрих был куда более искушенным, чем ее брат, и более опытным. Не говоря уже о незаурядной красоте. Женщин, разумеется, к нему влекло. Действительно ли он лучший в Англии любовник? Подобные слухи доходили до Роны.

   Глядя на Генриха и Дженову, Рона невольно задавалась вопросом: связывают ли их только дружеские отношения? Впрочем, держались они друг с другом с безукоризненной вежливостью. Ходили слухи, будто Мортред, муж Дженовы, был другом Генриха, и после его смерти Генрих взял на себя заботу о его вдове, став ее защитником и покровителем.

   И все же было что-то неуловимое. Обмен взглядами, мимолетные улыбки… Может, этим и объяснялся тот факт, что с момента их прибытия лорд Генрих фактически ни разу не взглянул на Рону. Поначалу Рона планировала отвлечь его внимание от Дженовы, чтобы освободить дорогу для брата, но убедилась, что совершенно не интересует лорда Генриха.

   Рона знала, что обладает прелестной наружностью, и что любой мужчина был бы польщен ее вниманием. Она не была распутницей и соблазняла мужчин не ради удовольствия, которое они могли ей доставить. Она никогда не испытывала наслаждения, о котором рассказывали другие женщины. Мужчин она использовала в корыстных целях, пуская в ход дарованные ей Господом красоту и ум, чтобы добиться выгоды для себя и брата. Не представляя, что еще может сделать в их ситуации беспомощная женщина. Сегодня она рассчитывала использовать лорда Генриха Монтевоя. Но потерпела неудачу. Для лорда Генриха ей, видимо, не хватало городского лоска, блеска и изысканности светских дам. Но почему отец ни разу не удосужился отправить, их с Алфриком в Лондон?

   На этот вопрос Рона знала ответ. Лорд Болдессар не любил двор и не желал подвергать своих детей его влиянию.

   Ничто не вызывало его интереса, кроме земли, огромных земельных угодий, где он сидел бы, как гигантский, жирный паук, и плел бесконечные интриги. А его дети служили пешками в тех играх, которые он вел, наживкой для заманивания в его сети лакомой добычи. Он правил ими с ненавистью и страхом, и продолжалось это столько, сколько Рона себя помнила.

   Рона перевела прищуренный взгляд на отца и изобразила на лице вежливую улыбку. Об ее истинных чувствах никто не догадывался. Но барон смотрел не на нее, а на лорда Генриха, и, хотя на тонких губах Болдессара играла улыбка, его глаза сверкали, как копья. Лорд Болдессар питал ненависть к лорду Генриху с того самого времени, как вернулся из Лондона, не получив в собственность земли на западе Англии. Король отдал их лорду Генриху, и они оба потом долго и весело смеялись над ним. Отец Роны уехал униженным, полным решимости отомстить.

   Рона слышала, как ночами барон громко жаловался своему писарю и священнику, Жан-Полю, а тот, стараясь умиротворить его, говорил, что терпение барона будет вознаграждено и он получит желаемое. Жан-Поль уповал на женитьбу Алфрика на леди Дженове с Ганлингорном в качестве приданого и главного приза. Ходила молва, что маленький сын Дженовы нездоров. И в случае его смерти Ганлингорн перешел бы в руки Алфрика и его отца. Ибо как может одинокая женщина противостоять могуществу лорда Болдессара?

   Откуда им было знать, что к Дженове тотчас поспешит на помощь лорд Генрих? Рона даже не подозревала, что Дженову и лорда Генриха связывают узы дружбы. Ее отец, вероятно, тоже этого не знал. Похоже, его очередная интрига находилась на грани провала. Рона хорошо понимала истоки его злости. В Англии короля Вильгельма земля являлась символом власти, и Болдессар еще лелеял мечту стать одним из наиболее могущественных лиц государства.

   Рона, в свою очередь, боялась и ненавидела отца за то, что он сделал с ней, но хорошо сознавала его силу. Хотя в повседневной жизни она порой бунтовала, но никогда не рискнула бы совершить в открытую акт неповиновения, который сделал бы ее его заклятым врагом. Она не сомневалась, что он раздавил бы ее с такой же легкостью, как мошку. Жан-Поль то и дело внушал ей, что на то воля Божья, чтобы она во всем повиновалась отцу. Как-никак он был священником, хотя Рона и не вполне доверяла ему. Она и без его советов понимала, что в ее же интересах ладить с отцом.

   Рона сознавала, что если она и Алфрик хотят жить в комфорте и здравии, если хотят сохранить за собой теплое место детей барона, то должны стремиться во всем потакать родителю и выполнять его требования.

   Рона придвинулась к Алфрику.

   – Улыбнись, братец! – прошептала она. – Отец смотрит! Алфрик нервно оглянулся на человека с мрачным лицом, сидевшего за столом поодаль от него, и через силу улыбнулся, с трудом проглотив кусок жареной свинины, который только что затолкал в рот. Рона погладила его по руке. Так-то лучше. Спору нет, ее брат, когда хочет, может выглядеть привлекательным. Не все еще потеряно, приободрила она себя оптимистично, хотя оптимизма не чувствовала. Лорд Генрих приехал погостить, большую часть жизни он проводит в Лондоне. Скоро он уедет, после чего Алфрик возобновит ухаживания за леди Дженовой, и теперь уже никто ему не помешает.

   Отправляясь спать в отведенные им покои – гостевые комнаты располагались в дальнем конце большого зала и отделялись от него перегородкой, – Рона поймала брата за руку и отвела в сторонку.

   – Что с тобой? – сердито зашипела она. – Ведь мы договорились, что ты должен очаровать ее, завоевать, а ты строишь из себя обиженное дитя!

   Брат высвободил руку.

   – Она все время смотрит на него, – проворчал он. – У них больше чем дружба, Рона, я чувствую. Неужели ты этого не видишь?

   Рона с небрежным видом покачала головой:

   – Они знают друг друга много лет, Алфрик. Разве ты не слышал, как они вспоминали проведенное вместе детство? Я думала, лорд Генрих был другом Мортреда, но он очень нежно относится к Дженове. Не будь глупцом, не обвиняй их в грехах, которых они не совершали. А если и совершили…

   Алфрик насторожился.

   – А если и совершили, тебя это не касается. Лорд Генрих скоро уедет, а леди Дженова почувствует себя одинокой, и ты сможешь воспользоваться сложившейся ситуацией. Почему бы тебе не подождать у поворота лестницы, ведущей к покоям лорда Генриха? Если леди надумает нанести ему визит, будет уместно напомнить ей о последствиях подобных действий. Только не оскорбляй ее, сделай вид, будто сочувствуешь ей и готов простить ее маленькую слабость.

   – Она идет в постель к другому мужчине, а я должен сделать вид, что мне это безразлично? – возмутился Алфрик.

   – Конечно, нет! Тебе небезразлично, но ты прощаешь ее, потому что любишь, несмотря на ее прегрешения. Проявление подобных чувств заставит ее поверить, что ты лучше, чем она думала. Понял?

   Он что-то пробурчал в ответ и кивнул.

   – Вот и хорошо. Сделай все, как я сказала. Подумай, что будет, если мы разочаруем отца.

   Алфрик испуганно оглянулся. Они оба его боялись. Но если Роне удавалось обворожить отца, заставить смягчиться и в результате избежать наказания, Алфрику доставалось по полной программе. Барон считал его неудачником. Леди Дженова и ее богатые земли давали Алфрику шанс доказать, что он хоть на что-то способен, и Рона была полна решимости сделать все, чтобы на этот раз Алфрик оправдал надежды отца.

   Тут ее взгляд уловил какое-то движение, и она увидела крупного смуглокожего мужчину, скрывавшегося в ближайшей к ним нише.

   – Говори тихо!

   Алфрик тоже его заметил и потянул сестру за рукав. За ними часто следили шпионы отца, так что они имели все основания остерегаться посторонних ушей. В доме Болдессара было трудно найти безопасное место. Даже Жан-Поль, утверждавший, что является их другом, пересказывал их откровения, когда это его устраивало.

   Рона распрямила спину и вскинула подбородок. Она никогда не показывала людям отца свой страх. Поэтому они уважали ее куда больше, чем ее брата. Кроме того, было в этом соглядатае нечто, что вызвало ее раздражение: то ли неопрятные, нечесаные волосы и крупное, крепкое тело, то ли устремленный на нее дерзкий взгляд.

   Рона презрительно посмотрела на незнакомца.

   – С чего это я должна беспокоиться, если он нас слышит? – громко сказала она, кривя губы. – Он всего лишь слуга. Грязь у меня под ногами.

   Алфрик нервно рассмеялся.

   – Пойдем, Рона. – Он потащил сестру в сторону спален.

   Она двинулась за ним, но обернулась и обнаружила, что исполин смотрит ей вслед. Что-то в его лице привлекло ее. Поворот головы, мощная линия челюсти, надменность. Ее слова вместо того, чтобы обескуражить этого лохматого медведя, сыграли роль приманки.

   Нет, он не посмеет! Она леди. Слуги, какими бы привлекательными ни казались, всего лишь слуги и на большее не способны. Пусть только попробует. Ее отец убьет мерзавца, или она сама его прикончит.

* * *

   Рейнард стоял, наблюдая за ними. Он проследовал за братом и сестрой по большому залу и укрылся в нише. Поскольку ему было достаточно трудно расслышать, о чем они шептались, он неосторожно себя обнаружил. Из услышанного он понял, что девушка советовала брату обольстить леди Дженову и заманить в ловушку. Еще они боялись вызвать недовольство отца. Но было бы несправедливо вменять им это в вину: лорд Болдессар и впрямь имел вид весьма гнусного, алчного старикана.

   Девушка была красавица. Маленькая, но роскошная. Ему пришлось бы поднять ее на руки, чтобы поцеловать. Но оно того стоило. Рейнард наблюдал за ней сегодня во время пира, сидя за низким столом с другими людьми незнатного происхождения. Он видел, как она бросала взгляды по сторонам, подмечая детали, как разглядывала Генриха. Сначала это удивляло его, потом стало забавлять. Генрих не проявлял к ней интереса, и Рейнард, как ему казалось, догадывался почему. Она же устроила целое представление, чтобы привлечь его внимание. Но это средство уже испытывали другие женщины, куда более искушенные, чем леди Рона.

   К чему она стремилась? Видимо, хотела помочь брату добиться расположения леди Дженовы.

   Не будь Алфрик слюнтяем, делал бы все сам, а не использовал свою сестру как шлюху. Она заслуживала лучшего…

   Впрочем, не все ли равно Рейнарду, что делает его сестра? К тому же она ясно дала ему понять, что думает о нем. Он грязь у нее под ногами. Ему вновь вспомнилась сцена ее театрального ухода. Колыхание бедер под красным платьем, горделиво вскинутая голова. Она и впрямь благородная дама, по крайней мере, таковой считала себя.

   Но при всем своем благородстве эта дама нуждалась в уроке хороших манер.

   И Рейнард знал, что преподать этот урок придется ему.

Глава 8

   В своих покоях, в комнате над большим залом, Дженова не могла сомкнуть глаз. Вечером перед пиром ее навестил капитан судна, которое накануне помогли стянуть с песчаной банки в глубокую воду ее люди с жителями Ганлингорнской гавани. Он пришел не только поблагодарить ее, но и предложил совершить сделку. Сказал, что у него есть несколько рулонов ткани, которые ему хотелось бы ей показать. К сожалению, он не мог отдать их ей бесплатно, хотя был бы рад, но пообещал уступить их по весьма сходной цене…

   Его товар действительно оказался превосходного качества и ассортимента. Дженове особенно понравился белый бархат. Эту редчайшую и красивейшую из тканей практически невозможно было купить. Бархат сам по себе не часто встречался в Англии, а белый вообще не имел цены. Дженова гладила его, затаив дыхание.

   – Сколько? – спросила она прямо и в ужасе закрыла глаза, когда продавец назвал цену.

   Капитан тут же добавил, что собирался запросить больше. Дженова вздохнула. Из этого бархата получился бы превосходный свадебный наряд. Она хотела венчаться в красном наряде из шерсти, но платье из белого бархата куда больше подошло бы для леди Ганлингорн.

   «Голубые глаза Генри загорятся, если он увидит меня в этом».

   Неожиданно посетившая ее мысль изумила Дженову. Она мечтала о Генри, а готовилась к свадьбе с Алфриком.

   – Очень хорошо, – сказала она, стараясь не думать, что могла бы потратить столь огромные деньги на что-либо другое. – Я возьму его, капитан. Весь рулон.

   Капитан едва сумел сдержать радость.

   Дженова перевела взгляд на сундук, где хранились ее дорогие наряды, и ощутила дурноту. Не из-за цены, а из-за возникших сомнений.

   Она вдруг почувствовала, как в ней что-то пошатнулось, едва уловимо, но драматично и бесповоротно. Вещи, казавшиеся такими ясными и определенными, вдруг изменились. Сегодня, когда Алфрик с глазами, полными надежды, принялся ей льстить, – с налетом некоторого отчаяния, как ей теперь почудилось, – слова, прежде доставлявшие удовольствие, вдруг утратили смысл. Лучше бы он молчал, не досаждал ей своим вниманием. Если бы только, думала она, ей удалось привести в порядок мысли и разобраться в своих чувствах.

   Не так давно она мечтала, чтобы Алфрик стал частью ее жизни. Но теперь… Ее мечты рассеялись как дым. Она осознала, что Алфрику нет места в ее жизни.

   Это Генри во всем виноват.

   Теперь она в состоянии мечтать только о нем. Дженова не могла дождаться, когда Болдессары уедут, чтобы остаться с Генри наедине. Она старалась не смотреть на него, чтобы окружающим это не бросалось в глаза.

   Дженова поежилась, но не от холода. Ей вспомнился эпизод в чулане, когда, сжимая ее в объятиях, Генри довел ее до экстаза, и она закрывала ладонью рот, чтобы не закричать. Ее тело изнывало по нему. Разве это хорошо? Разве это справедливо? Как можно стремиться к осуществлению прежних планов, когда все ее помыслы связаны с ним?

   Генри сказал, что их страсть угаснет. Его слова огорчили ее, но в то же время принесли облегчение. Генриху нет места в ее будущем, по крайней мере, в той роли, которую он сейчас играл. Но признаков затухания своей страсти Дженова пока не наблюдала. Напротив, страсть разрасталась, делаясь жарче и нестерпимее. Чем больше она узнавала Генриха, тем сильнее его хотела.

   И это вызывало серьезные опасения.

   С тяжелым вздохом Дженова поднялась с постели. За окном падал снег, обряжая двор в белые одежды и превращая мир снаружи в пейзаж из сновидений. Это ее земля, ее дом, она всегда точно знала, что хорошо для ее вотчины и для нее самой. Она и была Ганлингорн. Теперь все изменилось, уверенность ее поколебалась. Будущее представлялось ей весьма туманным, путь, который она выбрала, больше не казался правильным. Но не потому, что она увидела другой, лучший. Дженова признавала, что у них с Генри нет будущего, но Генри перевернул ее понятие о счастье.

   Как сможет она выйти замуж за Алфрика, зная, чего лишится? Как сможет удовлетвориться теплой привязанностью, познав жгучую боль страсти?

   Но больше всего ее мучили опасения, что вся эта ситуация является весьма заурядной для Генри. Что он не страдает, не чувствует себя выбитым из колеи. Дженове не давала покоя мысль, что она стала для него еще одним безликим телом, еще одной женщиной для развлечения.

   В то время как для нее все складывалось иначе. Дженову не покидало чувство, будто он вырвал ее из уюта привычного мира, разбив его вдребезги. Она знала, что никогда не сможет склеить осколки и вернуться к прежней жизни. Не сможет стать прежней.

   О Боже, что делать?

   Может, Генри прав? Это желание, эта страсть перегорит?

   А что, если этого не случится? Что, если она осознает, что не может стать женой Алфрика ни при каких условиях? Дженова в отчаянии прижалась щекой к оконной раме. Как уговорить лорда Болдессара отказаться от того, на что у него загорелись глаза? А глаза у него загорелись, насколько могла судить Дженова, на Ганлингорн, и завладеть им он собирался с помощью своего сына. Алфрик не отличался твердостью характера, следовательно, кто-нибудь всегда будет им командовать. В роли командира Дженова собиралась выступать сама, но для начала следовало объяснить это лорду Болдессару. Лучше раньше, чем позже дать понять отцу Алфрика, что после свадьбы сын выйдет из-под его подчинения.

   Дженова не сомневалась, что сумеет справиться с Алфриком и управлять им твердой и в то же время нежной рукой, удерживая его отца на расстоянии. Но если сейчас она отвергнет Алфрика, лорд Болдессар вряд ли этому обрадуется.

   Познакомившись с лордом Болдессаром, Дженова поняла, что он за человек. Во время пира, на подготовку которого она потратила столько труда, барон даже не выразил ей благодарности. Он не сделал ей ни одного комплимента, даже не проявил элементарной галантности. Кроме язвительного недовольства, он не выражал при ней иных эмоций. Даже когда она преподнесла ему собственноручно приготовленное средство от головной боли, он посмотрел на него как на отраву. Увольте, спасибо.

   Дженова твердо себе сказала, что не боится его. Как-никак она леди Ганлингорн, вдова кузена короля. Король обожает ее, раз позволил самостоятельно устраивать свою судьбу. Нет, Болдессара она не боится. Нужно быть воистину безрассудным, чтобы рискнуть причинить ей зло.

   Или доведенным до отчаяния.

   Дженова выпрямилась и отошла от окна. Ковер под ее ногами был мягкий и теплый и служил напоминанием о путешествиях се отца на Восток. Его уже не было на свете, как, впрочем, и большинства других членов ее семьи. Мать тоже ушла в мир иной, но умерла счастливой, зная, что Дженова переросла свою мятежность и благополучно вышла замуж. Дженова чувствовала себя одинокой. Обычно это се не трогало, но сейчас она тосковала. Хорошо бы кто-нибудь был рядом, у кого можно спросить совета.

   Но ведь есть Генри, ну конечно же, Генри.

   Дженова постаралась не придавать значения лукавству этой мысли. Да, сказала она себе торопливо, можно пойти поискать Генри. Поговорить с ним о Болдессаре. Последний раз он без особого энтузиазма отнесся к ее намерению выйти замуж за Алфрика. Не потому ли, что не питал к Болдессару симпатии? Или, может, имел какие-то свои планы?

   Но Дженова не могла себе лгать, понимала, что это нехорошо. Не по этой причине хотела она видеть Генри. По ее телу разливалось тепло, и от внутреннего жара закипала кровь.

   Она хотела очутиться в его объятиях, хотела, чтобы он целовал ее, любил. Она и без того долго сопротивлялась этому желанию. Гости давно разошлись по своим комнатам и наверняка спят. Никто ее не увидит, а он так нужен ей.

   Дженова набросила поверх тонкой сорочки подбитую мехом накидку, сунула ноги в домашние туфли и направилась к двери.

   Но будет ли он один?

   Она с отвращением вспомнила стол на помосте и жадных Болдессаров, поглощавших ее отменное угощение и вино. И прелестную леди Рону, томно смотревшую на Генриха в надежде, что он тут же влюбится в нее без памяти.

   Поначалу Дженова слегка удивилась столь откровенной демонстрации, но потом разозлилась не на шутку. Женщинам, тем более благородного происхождения, не пристало вести себя так в ее доме! Но разве не так все происходит, когда Генри вращается при дворе? Разве там женщины не испепеляют его многообещающими взглядами? И он никогда от них не отказывается?

   Не с ним ли она сейчас?

   Дженова набрала в грудь воздух, стараясь сосредоточиться. Призывный взгляд Роны, хотя и шокировал, к концу пиршества как-то утратил силу. Генрих, по всей видимости, его не замечал, а если замечал, то не реагировал. Большую часть времени он обменивался колкостями с Болдессаром или сидел, уставившись в бокал. Дженова никогда не видела его таким рассеянным. Впрочем, ей тоже было не по себе.

   На месте Роны она пришла бы к выводу, что не вызывает у Генриха интереса. Что при всей своей юности и красоте Рона не вполне та женщина, которую он хотел бы завлечь к себе в постель.

   От счастья у Дженовы подскочило сердце.

   Подстегиваемая мыслью, что скоро окажется в его объятиях, Дженова выскользнула в холодный коридор и двинулась в сторону лестницы. Комната Генриха располагалась над ее покоями. Один лестничный пролет вверх, освещенный укрепленным на стене факелом. Едва Дженова устремилась вверх по ступенькам, как из тени за ее спиной выросла фигура. От неожиданности Дженова вскрикнула.

   – Миледи?

   Это был Алфрик. В его карих глазах плясали огоньки. Держался он несколько неуверенно, как нашкодивший ребенок.

   – Алфрик, что вы здесь делаете? – спросила Дженова неожиданно.

   Она сверлила его взглядом, хотя ее так и подмывало поднять глаза, чтобы убедиться, что Генрих не стоит на площадке. Что бы она делала, если бы их застали вместе? Если бы Алфрику стало известно об их тайной связи, они все оказались бы в неловком положении.

   Алфрик протянул ей руку, и она не думая подала ему свою. Его губы были теплыми по сравнению с ее холодной кожей. Он сжал ее пальцы. Его ухаживания во время этого визита носили, как ей показалось, куда более агрессивный характер. Даже в его лести ощущалась какая-то безысходность. Он утратил присущую ему легкость. Таким он Дженове не нравился. Вероятно, Алфрик чувствовал, что она ускользает от него, но не понимал почему. Ей следовало бы его пожалеть. Но Дженове вдруг отчаянно захотелось избавиться от него.

   Стиснув зубы, Дженова высвободила руку, которую он все же успел поцеловать.

   – Что вы здесь делаете, Алфрик? – снова спросила она. – Что-нибудь случилось?

   – Я… я не мог заснуть, – произнес он, наблюдая за ее реакцией. – И решил прогуляться по замку, когда услышал, как открылась ваша дверь. Вы… вы тоже не могли уснуть, моя дражайшая госпожа?

   Алфрик приблизился к ней вплотную. В его движениях было что-то пугающее, почти хищное, и это насторожило Дженову. Она попятилась, стараясь установить между ними дистанцию, но он прижал ее к стене.

   – Так да или нет, миледи? – спросил он тихо. – Вы тоже вышли на ночную прогулку? Или же имели определенную цель?

   «Он знает! – подумала Дженова. – Или догадался…» Чтобы удержать Алфрика на расстоянии, ей пришлось положить ладонь ему на грудь. Оцарапавшись об острый край броши, украшавшей его наряд, она ощутила под пальцами тонкий бархат туники.

   – Вы меня пугаете, Алфрик, – промолвила Дженова, стараясь унять дрожь в голосе. – Вас не касается, где и когда я гуляю по собственному замку…

   – Не к-касается? – усмехнулся он, кривя губы. – Я ваш супруг! Будущий… Как это м-может меня не к-касаться, с кем вы проводите ночи, леди Дженова?

   Усилием воли Дженова взяла себя в руки. Он не должен видеть, что она в смятении. А то еще сильнее распалится. Только этого ей не хватало.

   – Нет, Алфрик, это вас не касается. И замуж за вас я не пойду. Жаль, что приходится говорить это в столь резкой форме, но лучше, чтобы вы узнали об этом сейчас и не надеялись понапрасну.

   Бравада вмиг слетела с Алфрика, и он уставился на нее с разинутым ртом. Глаза стали большими, как плошки.

   – Все, я устала, – продолжала она ровным тоном, – и хочу вернуться к себе.

   – Нет! – воскликнул он надтреснутым от волнения голосом. – Нет, леди, прошу вас! О, пожалуйста, не говорите так! Я… я буду хорошим. Клянусь, я никогда… никогда… Умоляю вас! Леди Дженова, пожалуйста!

   Он словно свихнулся, и это вызвало у нее отвращение. Дженова попыталась его оттолкнуть, но он мертвой хваткой вцепился ей в плечи.

   – Вы можете х-ходить куда угодно, спать с кем угодно, мне все равно, только не г-говорите, что не выйдете за меня, Дженова…

   – Алфрик!

   Дженова резко оттолкнула его. Его выступающий кадык дернулся. Часто заморгав, он отступил на шаг. Его лицо в свете факела казалось мертвенно-бледным.

   – Простите меня, – прошептал он, и в его темных глазах блеснули слезы.

   О Господи, только бы он не расплакался! Она не вынесет вида его слез.

   – Только… не принимайте пока решения. Не сейчас. Дождитесь утра. Я сделаю все, о чем бы вы ни попросили, только выйдите за меня. Умоляю!

   Дженова немного успокоилась и смотрела на него, гадая, надолго ли ему хватит самообладания. Но он, похоже, полностью овладел собой.

   – Очень хорошо, Алфрик. Я приму решение утром.

   Он кивнул, и на его губах задрожала улыбка.

   – Спасибо, – произнес он. При этом губы его дрожали. – Благодарю вас, миледи…

   – А теперь позвольте мне пройти.

   Алфрик пропустил ее, и Дженова направилась к себе. Войдя в комнату, задвинула щеколду.

   Нет, она не выйдет за него замуж. Если бы она любила его, то, возможно, закрыла бы на произошедшее глаза. Но Дженова не питала к нему нежных чувств. Она сознавала, что отчасти сама виновата в случившемся, и ей искренне было жаль Алфрика. Но она не позволит жалости взять верх над здравым смыслом и не совершит роковую ошибку.

   Если бы не Генри, она, вероятно, привязалась бы к этому мальчику. Как могла она заблуждаться до такой степени, чтобы убедить себя, что из Алфрика получится хороший муж? Что союз с Болдессарами – это то, что ей нужно? Свадьбы не будет, хотя эту кашу еще придется расхлебывать. И чем скорее она это сделает, тем лучше. Утром она встретится с Болдессаром и его сыном и объяснит им ситуацию.

   Она просто передумала. Такое нередко случается. Особенно с женщинами. Возможно, Болдессар предвидел подобный исход и мысленно проклянет ее, но в глаза вряд ли посмеет.

   Она пользовалась благосклонностью короля, а это, как полагала Дженова, залог ее безопасности.

   Взобравшись на кровать, она закрыла глаза. Решение принято, и она не изменит его, чем бы это ей ни грозило. Но какой бы практичной ни была Дженова, она не могла не испытать боли разочарования при мысли, что никогда не наденет белый бархат.


   – Рона! – Голос Алфрика звучал хрипло.

   Рона со вздохом оглянулась на служанку, спавшую на полу возле кровати, и, откинув одеяла, поеживаясь, зашлепала босиком к двери.

   – Алфрик, это ты?

   – Да, это я, Рона. Я сделал, как ты с-сказала. Подождал у нее п-под д-дверью… и… и… мне нужно поговорить с тобой!

   «Господи милостивый, что еще стряслось?» – подумала Рона. Тихо, чтобы не разбудить служанку, она приоткрыла дверь и увидела бледное, заплаканное лицо брата.

   Внутри у нее все оборвалось.

   – Она с-сказала, что не намерена выходить за меня замуж т-теперь, – сообщил Алфрик. – Что делать? Отец меня убьет.

   Рона попыталась его успокоить и погладила по щеке, но от страха у нее сжалось сердце. Уже много лет лорд Болдессар с жадностью смотрел на Ганлингорн. И если теперь его столь близкие к осуществлению планы рухнут, ей, не говоря уже об Алфрике, придется заплатить за это дорогую цену.

   – Может, у леди появились сомнения, Алфрик, но это не значит…

   – Я упросил ее п-повременить с решением до утра, но я н-не лелею надежд. Она пообещала, лишь бы от меня отвязаться. Она н-ненавидит меня, Рона. Я-я прочел это в ее глазах.

   Ему не следовало устанавливать ей срок для принятия решения, подумала Рона. Пусть все идет своим чередом. Может, Дженова снова изменит свое мнение, но загнать ее в угол… Рона вздохнула. Ей следовало предвидеть, что Алфрик все испортит. Зачем она доверилась ему? Но теперь уже ничего не изменишь. Остается лишь приготовиться к отцовскому гневу и хоть немного смягчить его.

   А если не выйдет? Тогда их ждут наказания и угрозы. Но на этот раз отец может не ограничиться одними угрозами. Подумав об этом, Рона содрогнулась. И все же нашла в себе силы успокоить перепуганного брата.

   – Иди спать. Утро вечера мудренее. Попытаюсь что-нибудь придумать.

   – Может, пустить в ход зелье?

   Зелье было их секретным оружием. Как-то в момент напускной храбрости Рона купила сонный порошок у одной старухи на базаре. С тех пор она тайно хранила его у себя в комнате. Они с Алфриком поклялись, если им станет невмоготу, использовать средство против отца, чтобы бежать, пока он спит. Только Рона сомневалась, что отец их хватится прежде, чем они успеют далеко уйти.

   – Нет, Алфрик. Я придумаю что-нибудь еще. Ступай спать.

   Алфрик слепо верил в способность сестры находить выход из самых страшных, безвыходных ситуаций. После секундного колебания он кивнул и отвернулся. Рона затворила за ним дверь и, прислонившись к ней лбом, закрыла глаза. Будь она мужчиной, то не подкачала бы! Никуда бы Дженова от нее не делась! Однако Рона подозревала и другое: будь она мужчиной, то половина того, что она говорила или делала, не сошла бы ей с рук. К тому же ей нравилось быть женщиной, нравилась власть, которой она пользовалась, нравилось восхищение, которое она видела в глазах мужчин.

   В лице того мужчины, того великана, который предпринял попытку подслушать ее разговор с Алфриком, тоже читалось восхищение. Рона нахмурилась. Должно быть, это по его вине Дженова отвергла Алфрика. Он рассказал ей, что услышал. Впрочем, причина была не в этом. Кто-то другой повлиял на решение Дженовы. Конечно же, Генрих Монтевой. Рона должна соблазнить его и отвлечь от Дженовы.

   И Рона решила действовать. Прежде чем гнев отца падет на их головы, она сделает все, что в ее силах. Окажет ли ей в этом поддержку Жан-Поль? Он помогал ей раньше, однако Рона подозревала, что это случалось, лишь когда ее цель совпадала с его собственными интересами. Их священник был для нее тайной за семью печатями. Он появился в их доме год назад и незаметно взял на себя роль близкого доверенного их отца. Это дало ему неограниченную власть как над Болдессаром, так и над его домочадцами.

   Рона ему не доверяла.

   Она вообще не доверяла мужчинам.

   Мужчины слабые, корыстные используют свою силу для подавления. Рона предполагала, что есть среди них и другие, честные, порядочные, но не тешила себя надеждой, что в один прекрасный день явится благородный рыцарь и спасет ее.

   И если они с Алфриком хотят избежать отцовского гнева, то должны сделать это сами.

Глава 9

   Утром Дженова спустилась в зал с заранее заготовленной речью. Бледная и измученная, она была настроена решительно. Слуги уже встали и занимались своими обязанностями. Наметанным глазом она проверила, как идет подготовка к обеду. Чтобы прокормить обитателей и гостей замка, равного по величине Ганлингорну, требовался тщательный расчет и стратегия. Этой работе Дженову обучали с детства, и она приносила ей удовольствие.

   На кухне за ширмой сидел мальчик, ворочая на огне вертел, чтобы не подгорело жарившееся мясо. При виде хозяйки он улыбнулся. Из печей доносился аппетитный запах пирогов, смешиваясь с ароматом свежеиспеченного хлеба. Дженове уважительно поклонился повар, мужчина с круглым брюшком и деревянной поварешкой в руке.

   Делать здесь было нечего. Ничто не требовало ее вмешательства и не давало повода для задержки. Дженова никогда не считала себя трусихой, однако перспектива встречи с Болдессаром внушала ей страх. Скорее бы покончить с этим!

   Приободрив себя, Дженова набрала полную грудь воздуха и направилась в большой зал. Многие из домочадцев уже встали. Некоторые сидели за столами, развлекаясь разговорами, игрой в кости или шахматы, другие перекусывали вчерашним хлебом и элем, желая заморить червячка до наступления дневной трапезы.

   – Матушка!

   Это был Раф. Его зеленые глаза сверкали.

   – Мы собираемся поискать Рейвен с котятами. Хочешь пойти с нами?

   «С нами?» Дженова повернулась в надежде увидеть поблизости Генри. Он насмешливо улыбнулся, словно ждал с ее стороны осуждения за привязанность к ее сыну, не подозревая, что это ее особенно радует и является одной из причин отказа выйти замуж за Алфрика, человека весьма легкомысленного.

   – Я бы пошла, милый, но мне нужно кое-что обсудить с лордом Болдессаром, – сказала она Рафу, устремив взгляд на Генриха.

   Должно быть, он прочел в ее лице напряжение, потому что его черты заострились, а глаза сузились.

   – Хочешь, чтобы мы подождали?

   Господи милостивый, да! Дженова переборола слабость и страх. Открытое, улыбающееся лицо Рафа все еще было обращено к ней. Дженова не хотела, чтобы он стал свидетелем сцены, которую собиралась сейчас устроить. Пусть лучше побудет с Генри, как можно дальше от разозленного Болдессара.

   – Я… нет, Генри, нет. Найдите Рейвен с котятами. Я сама справлюсь с лордом Болдессаром.

   Генрих кивнул и, продолжая следить за ней глазами, подошел ближе.

   – Постарайся добиться хороших условий для своего брачного контракта. Выгодных для тебя и Рафа, а не для милорда Болдессара, – сказал он.

   Генрих думал, что она собирается обсуждать с Болдессарами свадьбу. Откуда ему было знать, что она изменила решение. Дженова чувствовала, что Генриху вряд ли понравятся сложности, которые наверняка возникнут теперь в их взаимоотношениях.

   – Лорд Генрих, нам надо идти, – нетерпеливо сказал Раф.

   Генрих взял мальчика за руку, продолжая смотреть на Дженову. Она заставила себя улыбнуться:

   – Да, Генри, идите. Я справлюсь.

   Еще мгновение поколебавшись, Генри быстро поклонился и оставил ее.

   Дженова закрыла глаза и, сделав глубокий вдох, снова повернулась к большому залу.

   Ее взгляд тотчас наткнулся на лорда Болдессара. Он стоял у помоста, нетерпеливо похлопывая перчатками по ладони. Его белокурые дети находились тут же, уставившись на Агету, пытавшуюся вовлечь их в разговор. Дженова знала, что Болдессар побывал спозаранку на конюшнях – один из грумов рассказал ей – и нашел, к чему придраться, хотя это его никоим образом не касалось. Видимо, он уже считал себя хозяином Ганлингорна.

   От этих мыслей Дженова испытала прилив облегчения, развеявшего немного ее дурные предчувствия. Она правильно поступает, отказывая Алфрику. Она не сомневалась, что смогла бы удержать лорда Болдессара на расстоянии, но это истощало бы ее терпение и дурно влияло на характер. Он был настоящий придира, а придир она не жаловала. Решимость Дженовы окрепла. Она устала от Болдессара, от его холодных взглядов и плохо, скрываемого презрения.

   Будет лучше, если в Ганлингорне он больше не появится.

   Придав походке уверенность, она прямиком направилась к маленькой группе, кивнув по дороге Рейнарду. Лорд Болдессар встретил ее угрюмой гримасой и вежливо ответил на приветствие, сопроводив его резким кивком головы. За ним эхом отозвался приглушенный голос его дочери, красоту которой несколько портило бледное, осунувшееся лицо. Стоявший подле нее Алфрик поклонился, но ничего не сказал. Его обнесенные тенью глаза и бледность указывали, что и он провел бессонную ночь.

   Не слишком радостное собрание.

   – Миледи.

   Агета улыбалась, но ее глаза смотрели проницательно. Агета будет недовольна, когда узнает, что Дженова намерена порвать с Алфриком. Он ходил у Агеты в любимчиках. Но Дженова не собиралась угождать фрейлинам.

   – Агета, не оставишь ли ты нас на минуту? Мне нужно кое-что сказать лорду Болдессару.

   Агета вопросительно посмотрела на нее и нехотя отошла на другой конец зала.

   – Милорд, – начала Дженова охрипшим голосом, – не желаете ли присесть на секунду? Мне нужно вам кое-что сказать.

   Они стояли несколько обособленно, что позволяло им беседовать без риска быть услышанными. С другой стороны, ее слуги находились достаточно близко, чтобы Дженова чувствовала себя в безопасности. Сам факт возникновения подобных мыслей – что, даже находясь у себя дома, она подвергается потенциальной опасности – лишний раз подтверждал правильность принятого ею решения.

   – Ваши слуги непочтительны, – заявил барон и, взмахнув плащом, тяжело опустился в кресло.

   – Агета не служанка, она дочь…

   – Я не об этой маленькой глупышке. Я отчитал вашего грума, слишком долго возившегося сегодня утром с моей лошадью, а он ответил мне сердитым взглядом. Ваша челядь нуждается в твердой, руке, вы слишком снисходительны к ним. Впрочем, это свойственно всем женщинам.

   – В самом деле?

   Подавив раздражение, Дженова присела на край скамьи, в то время как дочь и сын Болдессара заняли другой ее край.

   – В самом деле, – подтвердил Болдессар. – Алфрик может помочь вам в этом. Он быстро научится обращаться с вашими слугами, а если не научится, я объясню ему, что надо делать.

   Спесивость лорда поразила Дженову. Неужели он всерьез полагает, что она позволила бы ему отдать в Ганлингорне хоть один приказ? Наверно, считает ее круглой дурой. Сомнения окончательно рассеялись, сменившись уверенностью и чувством облегчения. Она приняла правильное решение, и надо поскорее с этим покончить. Дженова сложила на коленях дрожащие руки.

   – Милорд, я хочу сказать вам без обиняков, что не могу выйти замуж за вашего сына. Не потому, что он вызвал у меня неприязнь каким-либо своим поступком. Ни в коем случае. Просто я поняла, что мне претит сама идея брака. Я вообще не хочу выходить замуж.

   Дженова смотрела в серые глаза Болдессара и видела, как вспыхнули они, когда ее слова проникли в его сознание. Крохотный огонек в знакомой холодности быстро набирал силу, пока не засверкал грозным пламенем неудержимой ярости. Казалось, даже воздух вокруг него стал наэлектризованным, как в преддверии бури.

   Дженова замолчала, и воцарилась гнетущая тишина. Ни Рона, ни Алфрик не проронили ни слова.

   И разразилась буря.

   Лицо Болдессара налилось багрянцем перезревших слив, когда он вскочил на ноги.

   – Что такое?! Что за блажь взбрела в вашу голову, глупая женщина?!

   Дженова вздрогнула, чувствуя, что у нее перехватило дыхание. Искоса взглянув на Рону и Алфрика, она увидела, что они сидят, склонив головы, молча и неподвижно. Очевидно, Болдессар привык давать волю своим эмоциям. Ладно, решила Дженова, пусть себе ярится и бушует, но только не здесь, не в ее зале. А здесь пусть ведет себя прилично или убирается вон!

   – Потише, – сказала она твердо и тоже поднялась на ноги, хотя колени у нее дрожали.

   Высокого роста, она горделиво распрямила спину. Краем глаза заметила, что Рейнард стоит, сжимая рукоятку меча. Его присутствие придало ей силы.

   – Ты выйдешь за моего сына! Ты обещала стать его женой и сдержишь слово!

   Болдессар словно обезумел. Мощный вал жгучей ярости грозил смести все на своем пути.

   Он сделал шаг в сторону Дженовы, то ли намереваясь ее ударить, то ли свернуть ей шею, прежде чем его остановят ее люди. Однако отступать она не собиралась. И когда вновь заговорила, повысила голос.

   – Я ничего подобного не обещала! Я не давала слова и не подписывала брачного контракта. Я не выйду замуж за вашего сына, и не в вашей власти меня заставить.

   – Ты обманула меня, стерва, ты…

   – Я никого не обманывала. Я передумала.

   Лорд Болдессар приблизился к ней вплотную, так что теперь она ощущала, как сотрясается от гнева его тело; Его лицо пошло пятнами.

   – Будьте осторожны, миледи, – промолвил он, пытаясь овладеть собой. Сквозь стиснутые зубы со свистом вырывался воздух. – Предупреждаю. Ни одна женщина мне еще не отказывала. Я Болдессар!

   – Вы мне угрожаете? – осведомилась Дженова, не двинувшись с места. – Не забывайте, король – мой друг. Причинив зло мне, вы причините зло ему. А это уже измена, милорд.

   Серые глаза Болдессара сузились, и он чуть-чуть поостыл. Он обуздал свой пыл, и безобразный цвет его лица немного потускнел. Алфрик и Рона продолжали сидеть, дрожа и прижимаясь друг к другу. Дженова сама испытывала страх, однако не могла им не посочувствовать.

   – Дженова?

   Генри! Он все же пришел к ней, звук его голоса никогда еще не был для нее таким желанным. Его рука опустилась ей на плечо, тяжелая и теплая, вливая в нее энергию и уверенность.

   Взгляд лорда Болдессара, устремленный на Генриха, стал жестким и свирепым. Однако свои эмоции барон держал в узде.

   – Ага, так вот оно в чем дело, – процедил Болдессар сквозь зубы. – Лорд Генрих снова украл то, что принадлежало мне. Но теперь это ему не сойдет с рук. Берегитесь, леди Дженова, если возлагаете надежды на этого человека! Он лжец и вор, и он негодяй. В какие бы роскошные одежды ни рядился, какие бы богатства ни стяжал, всегда будет смердеть приставшей к нему грязью, отравляя воздух. И тех, кто ходит у него в друзьях.

   Метнув испепеляющий взгляд на Генриха, Болдессар отвернулся и, взмахнув плащом, зашагал к выходу.

   Горестно взглянув на Дженову, Алфрик вскочил на ноги и последовал за ним. Вздернув подбородок, ретировалась и Рона. Пока Дженова успокаивалась и переводила дух, Болдессары покинули большой зал Ганлингорна. Воцарилась тишина.

   Все свершилось и закончилось. Ее помолвка с Алфриком была разорвана. Дженова обрела свободу.

   Теплая рука с ее плеча куда-то исчезла. Генри. Как же она забыла о Генри? Дженова обернулась и увидела его яркие голубые глаза. Они хмурились. Его красивое лицо от гнева словно окаменело.

   – Милая? Мои вам комплименты. Что за волшебные слова подобрали вы для Болдессаров, заставившие их обратиться в бегство?

   Дженова рассмеялась, но слезы, сверкнувшие в ее глазах, были вызваны отнюдь не радостью.

   – О, Генри, Генри, правильно ли я поступила? Я сказала лорду Болдессару, что не могу… не хочу выходить замуж за его сына.

   Генрих замер.

   Дженова могла поклясться, что увидела, как в его мозгу прокручиваются варианты возможностей, как за внезапно погасшим светом глаз яростно производятся подсчеты. Она сомневалась, что хочет знать, о чем думает и какие планы строит его хитрый ум. Генри нужен был ей сейчас как союзник и друг; она боялась спугнуть его намеком, что ожидает от него большего, чем он готов бескорыстно пожертвовать.

   – Я сказала Болдессару, что мое решение не имеет никакого отношения к Алфрику, – продолжила она осторожно. – Что я просто не желаю выходить замуж, во всяком случае, сейчас. Что других претендентов у меня нет.

   – Это правда?

   Он смотрел на нее, словно пытался определить, можно ли ей верить. Чего еще она от него ожидала? Признания в любви? Предложения занять место Алфрика? Неужели она и вправду думала, что Генри пойдет на это? Неужели она такая наивная дуреха? Вероятно, да, потому что знала, что одна из причин, по которой отказала Алфрику, состояла в том, что он не шел ни в какое сравнение с Генрихом.

   Но ради ее самой, ради ее гордости, Генрих не должен ни при каких обстоятельствах догадаться или заподозрить, что она рассматривала его как возможного кандидата в супруги.

   – Конечно, это правда, – ответила она, встречаясь с ним взглядом. – Вчера я видела Алфрика, и он… он меня напугал, Я поняла, что он не тот человек, которого я хотела бы иметь рядом здесь, в Ганлингорне. Или на месте отца Рафа! Лучше оставаться вдовой, чем подвергнуться риску связаться с кем-то, кто может причинить зло мне или моему сыну.

   – Я знаю, что ни один мужчина не заменит тебе Мортреда.

   Его пронзительно-голубые глаза читали ее мысли, исследовали сердце. Еще миг – и Дженова выпалит ему правду. Она не могла больше выносить его взгляд. Быстро отвернувшись, она зашагала прочь. Пусть думает, что воспоминания о муже повергли ее в печаль. Лучше это, чем правда…

   – Ты сказала, что Алфрик испугал тебя, Дженова? Каким образом?

   Генри последовал за ней. Он слишком хорошо знал Дженову и чувствовал, что она что-то от него скрывает. И это что-то скорее всего касалось не Мортреда, а неожиданной встречи с Алфриком.

   Дженова ускорила шаги.

   – Он был таким настойчивым, таким обозленным, а потом чуть не расплакался, когда я сказала, что не выйду за него, опасаясь отцовского гнева. И этот страх пересиливал все другие чувства. – Она бросила взгляд через плечо и увидела, что Генрих хмурится. – Думаю, наша свадьба была для Алфрика средством ублажить отца. Знаешь, Генри, лежа вчера ночью в постели, я осознала, что не хочу замуж за человека, который женится на мне, чтобы ублажить отца. Мне нужен мужчина, который будет всячески стараться ублажить меня.

   – Понятно.

   «На самом ли деле Генрих понял?» – гадала Дженова, втайне надеясь, что нет.

   Достигнув кухонной двери, она выдавила из себя улыбку:

   – У меня дела, Генри. Мы можем обсудить эти события позже, когда я успокоюсь.

   Он остановился, и, хотя тоже улыбнулся в ответ, его улыбке не хватало привычной теплоты. Он отвел взгляд, устремив его вдаль, и в его лице появилась суровость, которой она прежде не замечала. И у нее болезненно сжалось сердце.

   Готовая секунду назад сорваться с места, она колебалась.

   – Генри? Тебя и вправду не задели слова Болдессара? Когда он назвал тебя лжецом, вором и негодяем? Он злобная скотина, поливающая грязью всех, кто оказывается на его пути. Не могу поверить, что оскорбления такого подонка могут задеть тебя за живое.

   Он посмотрел ей в глаза. На этот раз в них светилась нежность, которая грела душу.

   – Если ты ему не поверила, милая, все остальное не имеет значения. Откровенно говоря, я размышлял, что бы такое с ним сделать, но с этим можно подождать. Ступай займись делом, а я поищу твоего сына. Я обещал покатать его по двору на Агнце после того, как он поиграет с котятами. Уверен, что конь уже бьет от нетерпения копытом.

   Дженова нервно рассмеялась.

   – Наверняка. Спасибо, Генри. Ты очень… добр к Рафу.

   Генри вскинул брови:

   – Лорд Генрих Монтевой добрый… Хм, как знать, как знать… В действительности я нахожу общество Рафа занимательным. Знаешь, он совсем не похож на Мортреда. Внешне, может быть, чуть-чуть, еще улыбка. Но характер у него свой собственный.

   – Я, знаю, и это меня радует!

   На лицо Генриха снова набежала тень.

   – Дженова?

   Господи, она сказала больше, чем собиралась, и теперь он забросает ее вопросами! Взмахнув рукой, она отвернулась и сказала, что ей надо идти. Но, уходя, чувствовала его взгляд, прожигающий ей спину. В душе она знала, что только оттягивает неизбежное.

   Генрих задумался, что подразумевала Дженова под своими словами.

   «Я знаю, и это меня радует».

   Неужели она не хочет, чтобы Раф напоминал отца? Но она любила Мортреда! Разве нет? Она оплакивала его смерть и отказывалась выходить замуж. До последнего времени она даже не допускала подобной мысли. Он надеялся, что ее любовь к Мортреду была истинной причиной, побудившей ее отвергнуть Алфрика. Почему вдруг Дженова осознала, что Алфрик не Мортред и никогда им не станет?

   Ее второе объяснение, насчет внезапной перемены сердца, звучало вполне правдоподобно, но противоречило ее натуре. Дженова не качалась, как дерево на ветру. Ее отличали практичность и устойчивость взглядов. Знакомясь с Алфриком, она, несомненно, поняла, что он за человек, и, разумеется, не была в него влюблена. Причины, подвигнувшие ее на брак с Алфриком, показались Генриху вполне ясными и определенными, как она ему их изложила. Разве могут упасть с глаз шоры, если их там не было?

   Нет, очевидно, существовала какая-то другая причина. Что-то еще случилось, что заставило Дженову передумать. Если она отказала Алфрику не из-за Мортреда и не потому, что вдруг увидела его в ином свете, тогда почему?

   Генри не давало покоя одно гнетущее чувство. Какое-то сосущее, болезненное сомнение. Он узнал, что это было, что, как темный червь, точило его сердце. Он боялся, что Дженова отказала Алфрику из-за него. Из-за того, что произошло между ними в башне Адера и чему они до сих пор предавались при каждой удобной возможности.

   Может, в тайных глубинах своего женского сердца она надеялась, что Генрих попросит ее выйти за него замуж? Что, несмотря на многочисленные препятствия, они каким-то образом все же будут счастливы вместе?

   Если это так, то она обречена на разочарование. Генрих знал, что не сможет стать хорошим мужем ни для одной женщины, не говоря уж о Дженове, о чьем благополучии так заботился. Слишком много значило для него ее счастье, чтобы он мог позволить себе причинить ей боль. О нет, он не сожалел, что она отказала Алфрику и разгневала Болдессара. Он никогда не считал, что Алфрик пара Дженове.

   Так же, как и он сам.

   И все же Генрих сознавал, что при сложившихся обстоятельствах ликование по Поводу отмены свадьбы Дженовы с Алфриком выходит за рамки нормы. И не только потому, что Алфрик, по его мнению, не обладал всеми необходимыми для Дженовы достоинствами. Но потому что теперь ему, Генриху, не придется сторониться Ганлингорна из-за присутствия Алфрика. Он по-прежнему сможет навещать Дженову, сажать Рафа на своего боевого коня и радоваться восторгу и улыбкам мальчика, а также давать ему экстравагантные обещания. И жизнь для Генриха практически не изменится.

   Он понимал, что Дженове по-прежнему одиноко, и презирал себя за то, что это его вполне устраивало, но ничего не мог с собой поделать.

   Болдессар прав. Он гадкий человек. Он лжец и вор; человек, от которого за версту несет духом опасных интриг и тайн. И если это зловоние еще не совсем отравило таких его друзей, как Дженова, то его тайны, стань они ей известны, непременно вызовут у нее отвращение, и она знать его не захочет.

   Что знает Болдессар?

   Генрих предпочел не задумываться об этом ни вчера, ни сейчас. Будь у Болдессара на руках козыри против Генриха, он не преминул бы ими воспользоваться. Болдессар отличался импульсивностью и был неспособен строить козни и плести интриги. Поэтому Генрих не считал его особенно опасным. В нем было больше трескотни, чем дела.

   Угрозы вроде тех, которыми разбрасывался Болдессар, не могли причинить Генриху вреда. Болдессару нужно придумать что-то более действенное, подумал Генрих, поворачиваясь, и налетел на кого-то, кто стоял за его спиной.

   – Рейнард!

   Нетерпеливо оттолкнув слугу, он зашагал через зал. Рейнард последовал за ним.

   – Простите, милорд, – извинился Рейнард без тени сожаления в голосе. – Я беспокоился о леди Дженове. В лорда Болдессара будто вселился злой демон.

   – Да. – Генрих приостановился, сосредоточив на Рейнарде мрачный взгляд. – Ты полагаешь, его ярость утихнет?

   – Думаю, он воспользуется случаем и подольет масла в огонь, чтобы раздуть пламя пожара.

   – Весьма лирично, Рейнард, – усмехнулся Генрих. – Надеюсь, ты не думаешь, что Болдессар будет сидеть, ломая из-за случившегося руки?

   – Нет, не думаю.

   – Значит, ты не считаешь, что следует немедленно ехать в Лондон? – продолжал он. – Я было подумал, не пора ли нам вернуться ко двору. Ведь еще предстоит разобраться с графами и их заговором…

   Рейнард встретился с ним глазами, и Генрих увидел, что тот все понимает. Рейнард всегда распознавал ложь и знал, чего от него ждут в ответ.

   – Леон послал бы за вами, верно? Думаю, мы можем пробыть в Ганлингорне столько, сколько потребуется.

   Этот ответ и хотел услышать Генрих. Очень хорошо. Тогда почему неприятное ощущение в животе усиливалось, а мышцы еще больше напряглись? Генрих сознавал, что для него было бы лучше уехать сейчас, вернуться к жизни, в которой он разбирался и добился успеха, к которой стремился, когда был еще тринадцатилетним ребенком. Когда, подобно фениксу, восстал из пепла.

   Неужели он в самом деле хочет снова сгореть? И потерять все, что приобрел, ринувшись в пламя?

   – Ты прав, Рейнард, – сказал он со вздохом. – Мы должны остаться в Ганлингорне. Так долго, как это потребуется.

   – Лорд Генрих? – В его ладонь скользнула маленькая теплая ручка Рафа. Генрих опустил взгляд и улыбнулся. – Мы можем сейчас покататься на Агнце?

   – Прошу прощения, Раф. Конечно же, идем, не будем больше держать Агнца в стойле.

   По пути Раф вдруг спросил:

   – Я слышал, вы сказали этому большому человеку, что останетесь здесь так долго, как это будет нужно. Значит ли это, что навсегда?

   В зеленых, как у Дженовы, глазах была надежда, и Генрих пожалел, что не промолчал.

   – Нет, Раф, это значит столько, сколько я буду здесь нужен.

   Раф как-то неуверенно кивнул.

   – Это обещание? Мама всегда говорит, что обещания нельзя нарушать. Что обещаниями нельзя разбрасываться, потому что они связывают тебя на веки вечные.

   – Твоя мама права, Раф. Обещание – это обязательство навсегда.

   – Значит, это обещание? И вы останетесь с нами?

   Пути к отступлению нет, осознал Генрих мрачно. Он никогда не встречал мужчину, женщину или ребенка, такого упрямого или решительного, как Раф, когда он желал получить ответ.

   – Обещаю находиться здесь до тех пор, пока буду нужен, – подтвердил Генрих.

   Раф открыл было рот, чтобы возразить, но; вероятно, увидел в глазах Генриха предупреждение, потому что вдруг начал рассказывать о кошке с котятами из конюшни.

   Вот и славно, промелькнуло у Генриха. Ему не хотелось лгать мальчику, не хотелось причинять ему боль. Он пришел к странному выводу, что относится к Рафу лучше, чем к себе. «Я становлюсь добрее, – отметил он не без насмешки. – Дженова превратила меня в святого».

   – Чему вы улыбаетесь, лорд Генрих? – справился Раф.

   – Просто так, Раф. Вспомнилось что-то смешное.

   – Расскажите мне.

   – Нет, нет, Раф. Ты не поймешь. Я и сам едва понимаю…

Глава 10

   Лорд Болдессар был весьма далек от чувства удовлетворения. Входя в свой зал в замке Хиллдаун, он думал о Ганлингорне, примыкавшем к его владениям. О богатых пастбищах и лугах долины Ганлингорн и гавани, способной принимать торговые суда с товарами даже из Венеции. Эта овчинка стоила выделки!

   И Болдессар хотел ее заполучить. Он почти уже стал обладателем Ганлингорна, причем вполне легальным путем! И что? Чтобы какая-то глупая баба и сладкоречивый болван со смазливым лицом помешали его планам! Он кипел от ярости. Он чувствовал себя обворованным, но это лишь добавляло ему решимости. Он был не из тех, кто расстается со своей собственностью без борьбы, а в его воображении Ганлингорн уже принадлежал ему.

   Он не сдастся.

   – Она станет твоей женой, хочет того или нет! – выкрикнул он, повернувшись к сыну.

   Алфрик, следовавший за ним, съежился.

   – Я н-ничего н-не сделал… – Голос его дрожал.

   – Помолчи! – прокричал отец.

   Алфрик бросил на Рону отчаянный взгляд. Слава Богу, подумал он, что Рона здесь! Она с детства приходила ему на выручку. Она всегда делала все, что было в ее силах, чтобы защитить его, порой даже принимала на себя предназначавшееся ему наказание. Он хорошо знал, что из них двоих она сильнее, храбрее. Если кто и мог утихомирить бурные воды отцовского темперамента, так это Рона.

   – Отец, ты же знаешь, Алфрик не виноват, – обратилась она к Болдессару ласковым тоном. – Он сделал все, о чем ты его просил. Во всем виновата эта стерва Дженова. У нее переменчивая натура, и она легко поддается влиянию друзей. Точнее, одного друга.

   Страшный цвет лица ее отца ни на полтона не улучшился. Он грозно мерил шагами пространство перед камином, разгоняя по углам перепуганных собак и не менее перепуганных слуг.

   – Если бы он сделал то, что я ему велел, они бы уже сыграли свадьбу! – процедил сквозь зубы отец. – Я наконец нашел применение Алфрику. От него ничего не требовалось, кроме как заставить женщину слушаться, а он не оправдал моих ожиданий. Слабый, никчемный мальчишка, но, клянусь Богом, свой долг перед семьей он выполнит с леди Дженовой! Даже если мне придется тащить ее под венец, подгоняя острием меча!

   Болдессар остановился, осознав, что сказал больше, чем следовало. Грудь его тяжело вздымалась.

   Рона наблюдала за ним. В ее темных глазах мерцали искры ума, не столь явного, к сожалению, у ее брата.

   – Что ж, может статься, дойдет и до этого, милорд, – произнесла она спокойно. – Короля в стране нет, и нас никто не остановит. Кроме лорда Генриха.

   При упоминании имени лорда Генриха губы барона плотоядно искривились.

   – Мне известно о лорде Генрихе нечто такое, что заставит его держать язык за зубами, если он не хочет, чтобы вся Англия узнала о его грязных делишках.

   – В самом деле? – пробормотала Рона, гадая, что имеет в виду отец. Не важно, со временем она это выяснит. Как бывало всегда. – Возможно, оно и так, но в настоящий момент леди положила глаз на лорда Генриха. Разве ты не заметил, отец? Они любовники, я почти уверена. Может, острие меча и хорошее средство, но не лучше ли нам начать с чего-либо менее варварского?

   Болдессар нахмурился. Холодные глаза, устремленные на дочь, прищурились. Рона затаила дыхание в ожидании его решения. Отец способен отреагировать на ее предложение четырьмя способами. Он может накричать на нее за дерзость, может ударить и испортить в ярости ее лицо или же наказать вместо нее брата, столь же жестоко и беспощадно, как зачастую проделывал это в прошлом в бессмысленных попытках сделать из него мужчину. Словно избиение Алфрика могло превратить испуганное, скулящее существо в кого-то иного! Еще отец мог принять ее предложение и выслушать совет, к чему все чаще и чаще прибегал в последнее время.

   Его голос пронзил тишину.

   – Может, ты и права, дочь. Любовники, говоришь? У тебя зоркий взгляд. Очень хорошо, – сказал он, и, хотя гнев его не вполне улегся, он по крайней мере был способен себя контролировать. Рона поняла, что угроза физической расправы миновала. – Если обстоятельства действительно таковы, как ты утверждаешь, что, по-твоему, мы должны делать?

   – Ждать, – ответила она поспешно. – Лорд Генрих, как всем известно, человек света. Его жизнь связана со двором. Очень скоро он начнет скучать, если уже не начал. Он не задержится надолго в Ганлингорне и вскоре возвратится в Лондон. Постель леди Дженовы опустеет. Она вдова и давно вышла из поры девичества, в то время как мой брат молод и хорош собой. Сомнительно, что она найдет другого такого, как Алфрик. Отъезд лорда Генриха оставит у нее… чувство неудовлетворения. Ее тело будет страдать и изнывать по нему или другому мужчине, способному его заменить. Она начнет озираться по сторонам, тут и появится мой брат. Вот увидишь, отец. Она будет не в состоянии ему отказать.

   – Это правда, отец, она не откажет! – поддакнул Алфрик.

   – Пусть через день-два Алфрик возвратится в Ганлингорн, – быстро произнесла Рона, перехватив угрожающий взгляд отца, адресованный сыну, чтобы предупредить любые попытки агрессии против последнего. – И извинится за наш внезапный отъезд. В то же время он может тонко напомнить леди Дженове, что лорд Генрих вскоре уедет в Лондон и что после его отъезда она останется в полном одиночестве. Он может тактично напомнить ей, что она уже не так молода. Никакая женщина не хочет быть старой и одинокой. Уверена, намеки Алфрика взволнуют ее, и она осознает свою ошибку.

   Лорд Болдессар недовольно заворчал, однако Рона и ухом не повела. Не мигая, она смотрела ему в лицо, демонстрируя всем видом, что ей нечего бояться. Отец вдруг улыбнулся. Но его улыбка не внушала радости. Рона внутренне затрепетала и уловила, что брат невольно придвинулся к ней ближе. Их жизнь зависела от настроения отца, и с этим фактом они давно смирились.

   – Твоя идея, дочь, имеет шансы на воплощение, но если она провалится, мы пустим в ход силу. Тем или иным способом Алфрик женится на этой стерве, и к тому времени, когда король Вильгельм Бастард вернется и примет ее сторону, дело будет сделано. Болдессары станут владельцами Ганлингорна. Если Вильгельм не захочет устраивать вокруг леди скандал, то позволит себе утешиться частью значительных богатств Ганлингорна. Вильгельм – практичный человек; он никогда не позволяет эмоциям брать верх над здравым смыслом. Он быстро поймет, что не стоит будить спящего льва.

   – Или спящих Болдессаров, – пробормотал Алфрик.

   Рона затаила дыхание, когда холодный взгляд отца застыл на ее брате. В какой-то момент ей показалось, что отец даст сыну затрещину, но его рот скривился, и он отрывисто рассмеялся.

   – Очень хорошо, мальчик, очень хорошо.

   Рона улыбнулась скорее из чувства облегчения, чем радости, позволив своим напряженным членам расслабиться.

   – Что тебе известно о лорде Генрихе, отец? – спросила она с любопытством.

   Отец окинул ее взглядом, граничившим с благожелательностью, но она не утратила бдительности. За годы жизни она усвоила, что неблагоразумно доверять отцу, даже если он находится в добром расположении духа.

   – Ты задаешь слишком много вопросов, Рона. Или ты сама имеешь на него виды?

   Это была не слишком удачная шутка, но она заставила себя улыбнуться.

   – Нет, отец, он слишком красив для меня. – При одном лишь воспоминании о спутанных темных волосах и пронзительных темных глазах она почувствовала, что земля уходит из-под ног. Но, овладев собой, тут же пояснила: – Просто я подумала, что Алфрик мог бы использовать эти сведения, чтобы вбить клин между леди Дженовой и лордом Генрихом. Посеять семя сомнения, и прежде чем Генрих поймет, в чем дело, она запишет его в стан своих врагов.

   Ее отец задумчиво кивнул.

   – Твои рассуждения, дочь, полны здравого смысла. Я не могу рассказать тебе всего – другой человек обладает всей полнотой сведений. Пока тебе достаточно знать, что мы с лордом Генрихом имеем общего… друга. – На его лице появилась самодовольная ухмылка. – Ты слышала о Шато-де-Нюи?

   Рона озадаченно покачала головой.

   – Замок Ночи?

   – Верно. Пусть Алфрик упомянет это имя небезызвестной нам даме и скажет, что лорду Генриху, вероятно, придется в скором времени делать выбор. Леди Дженова не поймет, о чем речь, но непременно передаст эти слова Генриху, и он осознает, что над ним нависла угроза разоблачения. Она начнет задавать вопросы, отвечать на которые ему вряд ли захочется. Если что и может заставить милорда вернуться в свое логово в Лондоне, так это страх правды.

   Болдессар издал хриплый смешок, и его глаза кровожадно сверкнули.

   – Очень хорошо, отец, – сказала Рона, бросив на Алфрика многозначительный взгляд и стараясь не замечать борьбы надежды и ужаса, отразившейся на его лице.

   Столь хорошее настроение было большой редкостью для отца, особенно после того, как его обратил в бегство ненавистный ему человек. Вероятно, знания, которыми он располагал, и впрямь имели разрушительную силу. Если лорд Генрих почувствует, что его положение при дворе пошатнулось, на него можно будет повлиять, возможно, даже спугнуть. Исходя из своего опыта Рона знала, что мужчины всегда ставят на первое место себя и свои интересы. А после отъезда Генриха у Алфрика и вправду может появиться вполне реальный шанс.

   Господи, только бы все обернулось в их пользу, взмолилась Рона, потому что в случае провала… Об этом лучше не думать. Отец еще не сломил ее дух, как сломил дух сына, но она боялась, что и ее время не за горами.

   По неясной причине Рона снова вспомнила исполина со спутанными темными волосами, подслушавшего ее разговор с Алфриком. Сегодня утром он тоже находился в большом зале замка Ганлингорн, и его взгляд о многом сказал. Этим обстоятельством стоило бы воспользоваться.

   Рейнард.

   Его звали Рейнард. Рона с беспокойством шевельнулась. Откуда ей это известно? Или его имя невольно отложилось в ее памяти, когда его кто-то окликнул? Обычно люди его положения ее не интересовали… Они не входили в число тех, кто мог удовлетворить ее амбиции или амбиции ее отца, однако по какой-то причине этот Рейнард наводил ее на грустные размышления. Наверняка такой мужчина, как он, не допустил бы, чтобы его женщину тиранил ее деспотичный отец. Она видела, как он стоял за леди Дженовой, пока бушевал Болдессар, готовый в любую секунду встать на ее защиту…

   – Милорд Болдессар, удачно съездили?

   Вкрадчивый голос заставил всех повернуть головы. Рона вмиг растеряла все свои мысли. Это случалось с ней всякий раз, когда она смотрела на покрытое шрамами, обезображенное лицо своего священника.

   – Жан-Поль! Я не заметил твоего присутствия.

   Болдессар неуклюже переминался с ноги на ногу, словно испытывал смущение. Словно оруженосец, уличенный в болтовне о том, о чем обещал не распространяться. Это настолько противоречило его характеру, что Рона в удивлении переводила взгляд с одного на другого в попытке понять, что происходит. С тех пор как Жан-Поль появился в их доме, отец всегда считался с его мнением. Порой священник вызывал у него благоговейный страх, хотя Болдессар виду не подавал.

   Жан-Поль в темном одеянии шел к ним по большому залу, изогнув тонкие губы в подобии улыбки.

   – Я только что закончил молиться, – сказал он, объясняя свое позднее появление. – Лорд Алфрик. Леди Рона.

   Отвечая на его приветствие, Рона отвела глаза. Она всегда это делала, из-за того, что ее пугало его лицо, обезображенное с одной стороны и безупречно совершенное – с другой. Две стороны одной медали. Она невольно задавалась вопросом, как может он спокойно переносить это, не желая себе смерти. Она не сомневалась, что сама не пережила бы подобного несчастья. Не дай Бог никому. Порой ее посещала мысль, что Жан-Поль упивается своим уродством, наслаждаясь тем эффектом, который оно производит. И порой думала, что он получает от этого удовлетворение.

   – Итак, скоро ли я сподоблюсь соединить лорда Алфрика и его прекрасную даму? Когда назначена свадьба? На весну, как мы планировали?

   Алфрик бросил на него меланхоличный взгляд:

   – Она предпочла ублюдка Монтевоя, Жан-Поль.

   Жан-Поль медленно покачал головой, и Рона смотрела в оцепенении, как сменяют друг друга два образа его лица – безукоризненный и изуродованный.

   – Вот уж точно ублюдок, лорд Алфрик. Я много чего слышал об этом лорде Генрихе Монтевое, и это пришлось мне не по душе. Ему нельзя доверять. Что вам мешает открыть леди Дженове глаза на правду? Пусть увидит его в истинном свете.

   – Она благоволит ему, – объяснил Алфрик. – Они друзья с незапамятных времен.

   – Мне говорил об этом ваш отец, лорд Алфрик. С детства. Лорд Генрих считает Ганлингорн своим вторым домом. Своим… хм… святым убежищем. – Он улыбнулся, и Рона, словно зачарованная, переводила взгляд с очаровательной улыбки с одной стороны на ее уродливую пародию с другой. – Нам нужно подумать, нельзя ли это как-то изменить, сделать так, чтобы он больше не чувствовал себя в Ганлингорне в безопасности. Предать огню и сжечь дотла его святое убежище – и посмотреть, как тогда он будет себя чувствовать.

   – Сжечь Ганлингорн? – ахнул Алфрик.

   Рона с силой стиснула ему локоть пальцами, пока он не успел выставить себя полным болваном.

   – Жан-Поль выражается метафорично, Алфрик. Он не предлагает поджечь Ганлингорн по-настоящему, просто хочет сделать так, чтобы лорд Генрих не чувствовал себя там больше в безопасности.

   Жан-Поль перевел на Рону взгляд. Его здоровый светло-голубой глаз искрился весельем, второй был белесый и открывался лишь наполовину. Создавалось впечатление, будто он подмигивает.

   – Совершенно верно, миледи. Именно это я и подразумевал.

   В который раз Рона подивилась, почему Жан-Поль кажется ей ровней, а не священником, нанятым ими на службу? Что придает его облику впечатление значимости и власти? И внушает страх? Да, она боялась его, и не только из-за изуродованного лица. И этот страх не позволял ей обращаться с ним презрительно, чего он иногда заслуживал.

   В его присутствии Рона неизменно чувствовала себя не в своей тарелке. Хотя Жан-Поль и притворялся их другом, частенько защищая от отца, отвлекая его гнев и превращая дурное настроение в благодушное, делал он это скорее для собственной, чем для их пользы. Алфрик был не согласен с сестрой и видел в Жан-Поле спасителя. Но Рона наблюдала и слышала о священнике совсем другое.

   Было известно, что он бьет слуг без всякой видимой причины. Однажды Рона видела, как он кулаком сбил с ног поваренка и с довольной улыбкой пошел дальше, словно получил удовольствие. Единственным, кого он любил и берег, был его черный жеребец, достойный скорее короля, чем простого священника. Жестокость в доме Болдессаров была обычной, но если отец Роны пускал в ход кулаки в припадке гнева, то ярость Жан-Поля была холодной и контролируемой, что делало ее опаснее. Однако, терзаясь подозрениями, Рона предпочитала, чтобы Жан-Поль о них не догадывался.

   Подошел слуга с элем. Болдессар поднес кружку к губам и жадно отхлебнул. Напиток вернул ему знакомую, грубовато-простодушную самоуверенность.

   – Я знаю, что мне делать, Жан-Поль. Лорд Генрих будет наказан. Вот увидишь, очень скоро твое желание будет удовлетворено. И мое тоже.

   Рона изобразила на лице слащавую улыбку:

   – И в чем состоит ваше желание, Жан-Поль? Отец, к примеру, хочет завладеть Ганлингорном.

   Некоторое время Жан-Поль мерил ее взглядом, тогда как его тело в темной сутане застыло в напряженной неподвижности.

   – Мое желание состоит в том, чтобы мне позволили обвенчать вашего брата с леди Дженовой, миледи. Что же еще?

   Действительно, что еще?

   Тогда почему она ему не поверила?


   Раф рассмеялся. Веселый невинный смех рассыпался звоном по внутреннему двору замка. Торговец, который вел тяжело груженного мула, расплылся в широкой улыбке. На темном лице ярко сверкнули белые зубы. Сновавшие по двору люди, занятые повседневной работой, – слуги замка и жители деревни – прервались на минуту, чтобы разделить радость молодого господина.

   Дженова тоже улыбнулась со своего защищенного от ветра места у стены конюшни. Она сидела, залитая лучами зимнего солнца, и Генрих, совершая с Агнцем очередной круг по двору, невольно залюбовался ею. Счастливое лицо и сияющие глаза придавали Дженове вид юной девушки. В последнее время Генрих чаще видел в ней эту девушку, чем сдержанную матрону и благообразную хозяйку Ганлингорнского замка. Похоже, что занятия любовью раскрепостили ее, и она наслаждалась тем, о чем давно забыла.

   – Быстрее, Генрих, быстрее!

   Возбужденный голос Рафа вернул Генриха к действительности.

   – Если мы поедем быстрее, Агнец может умчать нас в Лондон, что тогда будет делать твоя матушка?

   Мальчик подумал немного и одарил Генриха ослепительной улыбкой.

   – Мама тоже может поехать с нами, – объявил он. – Мы все можем поехать в Лондон!

   В ответ Генрих натянуто улыбнулся и обнаружил, что его обычно бойкий язык стал неповоротливым. Дженова в Лондоне? Уму непостижимо. Она была для него неотделима от Ганлингорна, от деревни, от жизни, куда он перенесся. Но Лондон… В Лондоне придется показать ее свету, что будет равносильно признанию, что они с Дженовой любовники.

   Пара.

   Чета.

   Связанные узами более сильными, чем дружба.

   Люди будут смотреть и перешептываться, указывать пальцами и таращиться. Слухов не оберешься, а двор только и живет слухами, и слухи бывают жестокими. Это может причинить боль Дженове. Да и король будет недоволен, если Генрих поставит под удар репутацию вдовы его кузена. Не для этого Генрих долго и упорно трудился, чтобы все его усилия пошли прахом. Из-за женщины? Нет-нет! Его жизнь при дворе должна оставаться неизменной. Когда он покинет Ганлингорн и вернется в Лондон, а это рано или поздно случится, их любовная связь оборвется. Дженова станет кем была – леди Ганлингорн, матерью наследника, а он – сам собой, лордом Генрихом Монтевоем, другом короля и любовником многочисленных женщин.

   «Ты лжец, Генрих».

   Генрих вздохнул. Он и вправду лжец. Его оправдания были всего лишь оправданиями, и он хорошо это знал. Они ничего для него не значили, он мог закрыть на них глаза, если бы захотел. Он не хотел впускать Дженову в свою жизнь лишь потому, что она не знала о нем всей правды, отнюдь не делавшей ему чести. Если они станут парой, четой, она начнет задавать вопросы, копаться в его прошлом, пока не выяснит всю подноготную.

   Как в страшной сказке, откроет скрипящую дверь в его душу и увидит настоящего Генри. Никто из ныне живущих не видел, что там, за этой дверью. Его прошиб пот при мысли, что Дженова может проведать о тайных делах, происходивших в Шато-де-Нюи.

   «Ты забыл о Болдессаре. Ты не можешь оставить ее, беспомощную, на милость этого человека. Вполне вероятно, что она отказалась от замужества из-за тебя, хотя и утверждает обратное. Трус, разве это не налагает на тебя обязательства по отношению к ней?»

   Да, но Дженова могла и сама о себе позаботиться. Она предпочитала самостоятельность. Всегда. Она хозяйка Ганлингорна и получала удовольствие, руководя своими слугами и хозяйственными делами. Кроме того, Болдессар вряд ли отважится поднимать большой шум, зная, что Дженова пользуется благосклонностью монарха. Даже Болдессар не настолько глуп, чтобы злить короля Вильгельма.

   Так ли это?

   «Менее важные персоны складывали головы за подобные проступки».

   Однако вынужден был нехотя признаться Генрих, все те же менее важные персоны надеялись выйти сухими из воды, совершая воровство, измену и даже убийство, хотя знали, что король может предать их за это смерти. Но в силу своей алчности или глупости они об этом не думали. А Болдессар если и не отличался глупостью, то, безусловно, страдал от алчности.

   Он мог использовать Болдессара как предлог, чтобы остаться, если бы такой предлог ему понадобился. В действительности Генрих сознавал, что, несмотря на опытность Леона, должен был вернуться в Лондон еще две недели назад.

   Но не мог себя заставить. Он хотел оставаться здесь. С ней. Таким счастливым, как сейчас, он давно себя не чувствовал. Но это не могло продолжаться вечно. Да он и не надеялся на это. В то же время он не мог заставить себя оборвать пуповину. Пока не мог, хотя и ощущал себя недостойным.

   Пусть это еще немного продлится. Еще чуть-чуть. Может, все закончится само собой, и тогда ему не придется уезжать с тяжелым сердцем. Или Дженова вышвырнет его вон из своего поместья, избавив от необходимости самому принимать решение.

   Но признаков охлаждения в их отношениях он пока не замечал и, казалось, все больше втягивался в другие сферы ее жизни, прежде его не интересовавшие.

   Вчера она попросила его принять участие в деловой встрече с торговцем из Ганлингорнской гавани.

   – Мне нужен твой совет, твоя смекалка, – сказала она, словно они и вправду имели для нее значение.

   В этом не было ничего необычного. Дженова часто обращалась к нему за советом, правда, не по вопросам рутинного управления хозяйством и челядью.

   Генрих пришел на встречу, готовый дать полезный совет и перебороть скуку. Ганлингорн, в конце концов, не Лондон. Вряд ли эти дела способны повлиять на будущее королевства.

   Однако Генрих вскоре обнаружил, что по-настоящему заинтересовался темой разговора. Неожиданно для себя он увлекся, не предполагая, что способен черпать энергию из дел, весьма далеких от дворцовых интриг. Дивясь себе, он недоумевал, почему дела Ганлингорна захватывают его до такой степени.

   Может, из-за Дженовы?

   Да, но не только из-за нее. Просто он больше не оставался в стороне. Признавшись себе в этом, Генрих ощутил тревогу. Он чувствовал глубокую привязанность к этому месту и его обитателям.

   Торговец пришел к Дженове с предложением рассмотреть возможность сдать ему гавань в аренду. Он собирался платить ей ежегодную ренту, чтобы взамен она позволила ему заправлять в гавани торговлей и забирать всю прибыль. В настоящее время гавань составляла неотъемлемую часть ганлингорнских владений Дженовы, и как хозяйка она могла делать с ней все, что заблагорассудится.

   – Добропорядочный, честный человек, как я, миледи, был бы более чем счастлив снять с ваших плеч груз забот такого рода. Я слышал, что не так давно судно наскочило на мель? Вы же не хотите, чтобы вас тревожили по таким вопросам. Почту за честь избавить вас от них в силу моих возможностей.

   Дженова остановила на Генри взгляд, делая вид, что не замечает его гримасы, вызванной цветистой речью торговца. Ее глаза искрились.

   – В самом деле, мастер Уилл? А я-то считала, что тяжелое бремя ответственности неразрывно связано с ролью хозяйки Ганлингорна.

   Торговец продолжал льстивую болтовню, но Генрих давно понял, что тот задался целью заполучить во что бы то ни стало лакомый кусочек. Ганлингорнскую гавань. С неуклонно прибывающим потоком кораблей и перспективой расширения торговли, купец видел неплохой способ разбогатеть. Он планировал завладеть им и, естественно, не желал делиться. Слабая и ленивая хозяйка, вероятно, приняла бы его предложение, радуясь возможности избавиться от «бремени». Но Генрих сознавал, что подобный шаг противоречил бы интересам Дженовы.

   – Говорите, что недавно судно село на мель? – вмешался Генри. – Значит, гавань засоряется илом. Что бы вы могли в связи с этим предпринять, мастер Уилл? Вложите ли вы личные средства в исправление ситуации?

   Мастер Уилл промямлил что-то несуразное, но было очевидно, что он не намерен решать столь долговременные проблемы, вызванные обмелением глубокого канала, теряющего способность пропускать крупные суда. Его план состоял в том, чтобы сорвать деньги и уйти.

   – На все воля Божья, – сказал он.

   – Не на все. Кое-что во власти леди Дженовы. Она в состоянии и сама позаботиться о своей гавани и прибывающих кораблях. Она также обладает достаточным умом, чтобы уберечь гавань от заиливания.

   Голос Генриха прозвучал с обманчивой мягкостью.

   Мастер Уилл посмотрел на него с неприязнью. Его взгляд ясно выражал горячее желание немедленно отправить Генриха в Лондон. Этот вывод позабавил Генри. Бедный мастер Уилл полагал, что только вмешательство лорда Генриха помешало ему склонить леди Дженову к удовлетворению его ходатайства. По всей видимости, он не слишком хорошо знал госпожу, и это обстоятельство, похоже, вполне устраивало Дженову.

   – Леди Дженова – красивая, хрупкая женщина, милорд, – возразил он. – Ни к чему обременять женщин торговыми хлопотами. В таких делах они не разбираются. Пусть в этих вопросах им помогают мужчины. Я бы предпочел избавить ее от забот.

   – Избавить ее от забот? – фыркнул Генрих. – Еще бы, даже не сомневаюсь! И в то же время набивать карманы ее прибылью. Ступайте, мастер Уилл. Леди Дженова приняла решение: она сохранит гавань за собой.

   – Миледи, – промычал мастер Уилл. Его лицо сникло. – В мои намерения не входило…

   Не дав ему, договорить, леди Дженова фактически выпроводила его за дверь. Когда она обернулась к Генриху, ее лицо сияло улыбкой.

   – Потом он захочет, чтобы ему разрешили каждую неделю устраивать на пристани рынок, – произнесла она, – чтобы получать максимальную прибыль с грузов, постоянно прибывающих с кораблями. К нам за товарами потянутся купцы и покупатели со всей южной Англии.

   – Ну да, – усмехнулся Генрих. – Позволь угадать твои мысли, Дженова. Ты сама подумываешь все это устроить.

   – Разумеется. По этой причине я и не желала выпускать из рук контроль над гаванью. Я ведь не дура.

   – Выходит, ты не нуждалась в моем совете?

   Генрих знал, что она не глупая, и все же тот факт, что ей не требовался его совет, уязвил его.

   – Как раз напротив, – возразила она. – Ты был мне нужен, Генри, во плоти и крови. Если бы ты не отправил его восвояси, он никогда бы не убрался. Видишь ли, я не хотела его обидеть. Он мне полезен, а ты сделал это за меня. Так что разногласия у него возникнут с тобой, но я должна оставаться праведной леди Дженовой. Такие люди, как мастер Уилл, отказываются верить, что их госпожа подсчитывает прибыль, прежде чем отправиться в постель. Это портит образ хрупкой женской слабости. А этот образ весьма удобен, Генри, когда я хочу чего-то добиться.

   Генрих рассмеялся:

   – Значит, я сыграл дьявола для твоей святости?

   – Это правда. Мы составили идеальный дуэт.

   Она гордилась им, Генрихом. Она смотрела на него так, словно он превзошел все ее ожидания.

   Под ее взглядом Генриху показалось, будто он стал выше ростом. Но у него возник вопрос, не было ли это со стороны Дженовы попыткой показать ему нечто совершенно иное. Что Ганлингорн вовсе не такое уж скучное место, как он думал, что его присутствие здесь было бы для нее действительно полезным. Взять, к примеру, гавань. Нужно потратить много сил, чтобы канал оставался достаточно глубоким и мог пропускать крупные корабли.

   Генриху было бы интересно заняться этим делом.

   Не это ли пыталась донести до него Дженова столь хитроумным способом? Что нет в Лондоне ничего такого, чего нельзя найти здесь.

   Воспоминания поблекли; очнувшись, Генрих обнаружил, что находится во внутреннем дворе Ганлингорна. Он слегка пришпорил Агнца и улыбнулся Рафу, когда жеребец вскинул голову и нетерпеливо заржал. Генрих привык считать себя здравомыслящим, прагматичным человеком, однако теперь не знал, что и думать. Но хуже было то, что он не знал, что делать! С одной стороны стоял Болдессар со своими неясными угрозами, а также привычная жизнь Генриха при дворе; с другой – Дженова с сыном и Ганлингорн. И между ними находился Генрих со своими темными тайнами и желанием обладать Дженовой, а также вполне реальный страх, что он никогда не сможет стать таким мужчиной, какой ей нужен. Мужчиной, которого она заслуживает.

   Он не оправдает ее ожиданий.

   Хотя это ей пока неизвестно.


   Дженова не догадывалась о беспокойных мыслях Генриха. Кутаясь в теплые меховые одежды, она безмолвно наблюдала за ним и сыном, восседавшим на исполинском жеребце, бодрой рысью ходившем по двору замка, с невероятной легкостью вскидывая и опуская огромные мохнатые ноги. Генрих держал животное под контролем, и за Рафа она не беспокоилась, тем более что мальчик выглядел счастливым и ее запрет пропустил бы мимо ушей.

   Для Дженовы явилось неожиданностью, что Генри способен питать к детям нежные чувства. Раньше он практически не замечал Рафа, и сейчас Дженова была ему очень благодарна. Произошедшая в нем перемена удивила ее. Из опыта общения с Генри Дженова знала, что он ничего не делает просто так.

   «Не потому ли он стремится угодить мне, чтобы добиться моего расположения?»

   Но он уже добился от нее всего, чего хотел. Последнее время он не знал ни в чем отказа. Прошлой ночью они лежали в объятиях друг друга, сплетясь телами и купаясь в неге. Он снова и снова доводил ее до экстаза, исторгая из нее крики и нимало не заботясь о том, что их могут услышать. А она, как всегда в такие моменты, не переставала задаваться вопросом, как долго это может длиться.

   Сколько раз она говорила себе, что не надо заглядывать в будущее! Надо наслаждаться тем, что есть, пользуясь каждым моментом. Скоро Генрих уедет в Лондон, к своей реальной жизни, а она снова останется одна. Не надеясь коротать дни с мужем, даже таким, как Алфрик. Но она будет все той же леди Ганлингорн, любимой и почитаемой. Разве этого недостаточно, чтобы выжить?

   Раф рассмеялся и помахал рукой.

   – Мама, мы скачем в Лондон! – крикнул он.

   Генрих улыбнулся и кивнул ей. Она улыбнулась в ответ. Она знала, что ни в какой Лондон Раф не поскачет. Что ни сын, ни она не поедут с Генри в Лондон. Они не нужны ему там. В Лондоне протекала его настоящая жизнь, и Дженова вдруг осознала с холодной дрожью в сердце, что он не расположен сделать их частью своей реальной жизни.

   «Что ж, чего еще ты ждала? – спросила она себя нетерпеливо. – Наслаждайся моментом, как говорит Генри. Бери то, что можешь, и упивайся воспоминаниями. Ты сама заварила кашу, Дженова, и теперь расхлебывай ее!»

Глава 11

   Жан-Поль закрыл глаза, стараясь избавиться от головной боли. Пока еще ему как-то удавалось с ней справляться, но очень скоро она превратится в набат агонии. Головные боли стали неотъемлемой составляющей его нынешнего существования. Он научился мириться с ними. Так же, как научился принимать уродство своего лица и тела.

   Но это не значило, что он должен был полюбить страдания.

   Бог учит прощению, но Жан-Поль не прощал. Он не мог простить то, что сделали с ним в ту ночь, когда начался пожар, обрекая его на эту пародию существования. Он выжил, выбравшись из обгоревшего здания и провалявшись в крестьянской лачуге, балансируя между жизнью и смертью. Но выжил.

   Жители деревни уверяли, что произошло чудо, что вмешался Господь или один из его многочисленных святых и взял Жан-Поля под покровительство. Жан-Поля это устраивало. Он позволил им в это поверить, позволил поместить себя в монастырь и научился образу жизни и мышления святых людей.

   Но это было не так.

   Единственное, что дало Жан-Полю волю к жизни в те первые мрачные дни и последующие, пришедшие им на смену, была жажда мести. Все сводилось к столь простому и одновременно сложному факту. Кто-то должен заплатить за то, что случилось с ним; это было бы справедливо. Господь учит справедливости так же, как прощению. Око за око. Зуб за зуб. Жизнь за жизнь?

   Да, кто-то должен заплатить, и этим человеком будет Генрих Монтевой.

   Боль в голове Жан-Поля усилилась. Генри бросил его, когда он больше всего в нем нуждался, бросил умирать и даже хуже. Генрих заслужил то, что ему уготовано. Несмотря на боль, Жан-Поль улыбнулся. В скором времени он порадуется.


   Ванну поставили в одну из комнат, прилегающих к большому залу, маленькую, но уединенную. Генрих со стоном погрузился в горячую воду и закрыл глаза, наслаждаясь запахом фиалки, больше подходившим для женщины. Так пахло мыло, которое дала ему Агета.

   Генрих был помешан на чистоте, и друзья посмеивались над ним. Но он лишь пожимал плечами, смеялся и говорил, что в отличие от них предпочитает не таскать на себе пуды грязи. Но за этим стояло нечто большее. Глубоко в душе он знал, что его потребность в частом мытье уходила корнями в прошлое. Отскрести, отмыть пятно, видимое только ему, но от которого он никак не мог освободиться.

   Беспокойно поерзав в воде, Генрих прогнал прочь мрачные мысли. Леди Агета предложила ему потереть спину, как того требовали хорошие манеры, но он отказался, к облегчению обоих. Однако будь это Дженова…

   Когда он находился рядом с Дженовой, все остальное не имело значения. Скажи он ей об этом, она бы рассмеялась и решила, что он дразнит ее, или начала бы строить планы на будущее. Однако в его собственные планы никогда не входило оставаться с какой-либо женщиной более месяца. Но даже эта тревожная мысль не вызвала у него желания начать упаковывать вещи и бежать на север.

   Он снова вздохнул и глубже погрузился в воду. Под толщей воды его мускулистое тело светлело размытым золотистым пятном. Голова и плечи покоились на краю ванны.

   Приглушенные голоса, долетавшие из большого зала, успокаивали, баюкали, и на какое-то время он забылся сном. Ему привиделись лесные чащи и луна, плывущая по темному небу, зло и ужас вокруг. И кровь. Теплая кровь. К реальности его вернуло ощущение, что кто-то осторожно подливает в ванну горячую воду. Генрих открыл глаза и вскинул взгляд. Воду подливал Рейнард, всецело сосредоточившись на этом занятии. Лицо слуги ничего не выражало.

   – Уже поздно? – справился Генрих, подавляя зевок. – Я задремал.

   Возле двери возникло движение, и послышался шорох юбок.

   – Так поздно, что я решила проверить, не случилось ли с вами что-либо, милорд. Меня проводил к вам Рейнард.

   Это была Дженова. Она выступила вперед, похожая на ангела в своих бледно-желтых одеждах, со сложенными перед грудью ладонями. Но в ее зеленых глазах светилось выражение отнюдь не ангельское. Генри еще глубже погрузился в воду, желая скрыть реакцию на ее появление.

   – Снова купаетесь, Генри? – поддразнила она его. – Вы должны мне позволить помочь вам помыться.

   – Я уже отказал Агете.

   – Но вы не откажете мне, милорд. В благородных домах принято, как вам известно, чтобы хозяйка помогала гостям принимать ванну. Не хотелось бы, чтобы вы считали меня необходительной.

   Генрих перевел взгляд на Рейнарда. Раньше Дженова ничего подобного не вытворяла, и, хотя она вела себя безукоризненно, его слуга был не глуп. Он наверняка понял, что здесь что-то замышляется. Может, даже сразу догадался. Генрих надеялся, что Рейнард сообразит, как ему поступить.

   Рейнард его не разочаровал.

   – Я подожду в зале, милорд, – сказал он без эмоций. – Если вас будут искать, успею предупредить.

   Дверь за ним закрылась.

   – Генри?

   Дженова положила ему на плечо прохладную руку. Он поднес ее пальцы к губам, наслаждаясь их запахом.

   – Конечно, я не откажу тебе в желании помочь мне помыться. Буду счастлив.

   Она улыбнулась и поцеловала его в щеку.

   – М-м, от тебя пахнет фиалками.

   – Агета дала мне мыло.

   Глаза Дженовы заискрились смехом.

   – Прости ее. Она без ума от Алфрика.

   – В таком случае она весьма ограниченная женщина. Ты нужна Алфрику не сама по себе, Дженова, но только ради той выгоды, что можешь дать его отцу.

   Он сказал правду, и, хотя Дженова снова ему улыбнулась, веселые искорки в ее глазах погасли.

   – Ты так считаешь? Я полагаю, он такой же, как все мужчины. Если у женщины есть имущество или богатство, если у нее есть грудь и способность рожать детей, значит; она пригодна. Мужчин мало волнует, что думает или чувствует женщина, радуется; или печалится.

   Генрих выпрямился. Вода вдруг показалась ему холодной. Впервые он заметил странное поведение Дженовы, когда в большом зале было упомянуто имя Мортреда, сразу после того, как Болдессар в гневе покинул замок. Тогда он подумал, что ее неловкость вызвана его вопросом об Алфрике, но сейчас…

   – Ты это о Мортреде, Дженова?

   Она пристально смотрела на Генриха, не в силах оторвать от него взгляд.

   – Дженова, ты знала…

   Он покачал головой, не зная, стоит ли причинять ей боль по прошествии столь продолжительного времени, если правда ей неизвестна. Мортред, кузен короля, был человеком, который пил до бесчувствия и посещал бордели, нимало не заботясь о жене и сыне, ждавших его в далеком Ганлингорне. Презирая его за это, Генрих тем не менее хранил его секреты, свято веря, что молчание убережет Дженову от ужасной правды. Он и сейчас оберегал ее.

   – Знала ли я? – тихо рассмеялась Дженова, но в ее смехе прозвучала неприкрытая горечь. Он нахмурился, заскользив по ее лицу изучающим взглядом. Между бровей у Дженовы образовалась морщинка, губы вытянулись в тонкую линию, щеки покрылись жарким румянцем. – Да, я знала, Генри. Я недавно узнала, что мой муж был обманщик и изменник.

   Господи! Выходит, она все же узнала правду о Мортреде. А он-то думал, что спас ее от боли. Он надеялся, что Дженова ни о чем не догадается, хотя бы потому, что Мортред вел разгульный образ жизни, находясь вдали от дома.

   Ее глаза прищурились, а взгляд стал жестким и укоризненным.

   – Ты знал, Генри, ведь так? Насчет Мортреда? И ничего мне не сказал!

   – А что я мог сказать? Я не мог причинить тебе боль…

   Дженова снова издала горький смешок.

   – Причинить мне боль? Вряд ли кто-нибудь причинил мне больше боли, чем Мортред. Но я ничего не знала, пока он не умер, пока не выплакала все слезы, скорбя о нем, желая последовать за ним в могилу. Потом я ощутила себя дважды обманутой, словно он предал меня не только в любви, но и в смерти. Я скорбела о человеке, который меня дурачил. Который волочился за каждой юбкой, попадавшейся ему на глаза. Он даже развлекался здесь, в замке, с одной из моих фрейлин.

   Она яростно смахнула со щеки слезу.

   – Он изменял мне с одной из фрейлин! Она сама мне об этом сказала в прошлом году, перед отъездом из Ганлингорна. Не отказала себе в удовольствии поведать мне правду, смакуя подробности.

   – Дженова, – только и мог произнести Генри.

   – Зачем? – Воззвав к его молчанию, она осеклась, глубоко уязвленная и несчастная. – Зачем постоянно искать других женщин, когда я готова была отдать ему все, что имела? Как мог он поступить со мной так?

   По ее щекам покатились слезы, но она как будто их больше не замечала.

   Генрих пожалел, что Мортреда нет рядом, иначе не отказал бы себе в мрачном удовольствии разбить ему нос. Но Мортред был мертв и недосягаем, и думать следовало о Дженове.

   – Дженова, он тебя не стоил.

   Она оторопело покачала головой, в ее глазах сверкал гнев.

   – Ты знал, Генри. Ты знал. Ты должен был мне сказать. Я никогда тебе не прощу, что ты скрыл это от меня.

   – Милая…

   – Нет, тебе нет оправдания. Лучше было ранить меня правдой, чем позволить оплакивать такого человека, Генри.

   Сам того не желая, Генри заставил ее страдать.

   – Прости, – вздохнул Генри.

   Но Дженова слишком рассердилась, чтобы слушать.

   – Надо было завести любовника при жизни Мортреда. Сделать ему так же больно, как сделал он мне. Но его уже нет в живых. Я думала, что, выйдя замуж за Алфрика, покажу им всем – всем тем, кто знал правду и сочувствовал мне, – что я больше не оплакиваю мужчину, который никогда меня не любил. Я хотела снова испытать чувства, Генри. Хотела отомстить, хотя было уже слишком поздно. А теперь у меня нет ни Мортреда, ни Алфрика, ничего у меня нет.

   Генрих поднял голову и сел в ванне. В его глазах вспыхнули искры.

   – Ты хотела завести любовника, Дженова? Хотела отомстить? Тогда мсти. Используй для этого меня. Здесь, сейчас, покажи ему, что он тебе безразличен.

   Она захлопала ресницами, но не стала притворяться, будто не понимала намека.

   – Здесь? – переспросила она и с опаской оглянулась на дверь.

   – Здесь. Вода еще горячая.

   – Но… сейчас?

   – Рейнард стоит на карауле. Нам не помешают. Можешь делать что пожелаешь.

   Задумавшись, Дженова прикусила губу, ее взгляд упал на его скрытое под водой тело.

   – Отомсти Мортреду, – пробормотал он, – и прогони его из нашей жизни.

   Их взгляды встретилась. Теперь ее глаза сияли, и разрумянившееся лицо казалось совсем юным, как у девочки, которую он знал уже много лет, – необузданной, способной, как и он, на всевозможные проделки. Генри любил ее за это. Конечно, признался себе Генрих, он любил ее тогда. Она была для него всем. Но жизнь увела его от нее прочь; они выросли вдали друг от друга, и Дженова вышла замуж за Мортреда…

   Медленно, не отрывая от него глаз, Дженова начала раздеваться. Ее пальцы дрожали, и Генрих видел ее смущение, хотя она всеми силами старалась его преодолеть. Она сняла верхнее желтое платье и нижнюю одежду, обнажив тело, крепкое, гладкое, прекрасное. Когда он увидел ее полную грудь с малиновыми сосками, рот у него наполнился слюной, в то время как взгляд ласкал изысканную линию ее ног и тонкий изгиб талии, округлую плоть ягодиц и темный треугольник кудряшек внизу живота.

   Он хотел ее всю без остатка, и это желание превосходило похоть и сладострастие, проникая в самую душу. Таких чувств он никогда не испытывал. Но это не была любовь. Генрих сомневался, что способен любить. Ибо любовь предполагала доверие. Генрих, брошенный матерью и скрывающий свое прошлое, не доверял женщинам. Он не хотел открывать свое сердце тому, кто мог его разбить; он слишком многое перенес, чтобы снова подвергать себя риску. А любовь – штука рискованная.

   Сорочка Дженовы, соскользнув с ее тела, распласталась у нее под ногами. Этот предмет ее одежды не относился к числу лучших, но она подумала, что Генрих вряд ли его заметил. «Мсти», – сказал он. Эта мысль пустила корни, и Дженова ощущала, как в нее вливаются жизнь, энергия и сила.

   Генрих протянул к ней руку.

   – Нет, – едва слышно прошептала она. – Не прикасайся ко мне. Это моя месть, не забывай. Ты мой любовник, и я привела тебя сюда, чтобы соблазнить, показать Мортреду, что он ничего для меня не значит. Ты не должен ко мне прикасаться, Генри. Я скажу тебе, что делать.

   Слова Дженовы не понравились Генриху, но ее это не волновало. Генрих обманывал ее.

   Сбросив остатки одежды, Дженова склонилась над ним. Ее мягкая грудь задела его щеку, и он со стоном повернул голову, чтобы взять ее в рот, но Дженова отодвинулась. Ее руки поползли по его плечам и груди, изучая его тело, словно никогда прежде к нему не прикасались. Ее ладонь соскользнула вниз, под воду, на жесткий панцирь его живота. Он затаил дыхание, а она улыбнулась. Ощутив под пальцами его возбужденную плоть, она погладила ее. Он приподнял бедра.

   – Я умираю, – простонал он. – Дженова, позволь мне до тебя дотронуться.

   Она колебалась, не желая сдаваться, но ее кожа горела от потребности ощутить его реакцию.

   – Хорошо, только тебе придется остановиться, когда я попрошу.

   Генрих повернул голову и потерся свежевыбритым лицом о ее живот, которым она к нему прильнула, потом, нежно тиская, поласкал ее грудь и обхватил губами сначала один сосок, потом другой.

   В какой-то момент Дженове показалось, что у нее из-под ног уходит земля. Омываемая сладкими ощущениями, она оперлась о край ванны. Запутавшись рукой в ее волосах, Генрих привлек к себе ее лицо и приблизился к ее губам. Обежав их по контуру языком и насладившись вкусом, он с жадностью прильнул к ней в долгом поцелуе.

   Дженова поняла, что еще мгновение – и она утратит над собой контроль. Она почувствовала, как его пальцы заскользили по внутренней стороне ее бедер. Тихо вскрикнув, Дженова отпрянула и теперь стояла, тяжело дыша и гневно сверкая глазами.

   Он сделал движение, словно хотел встать из ванны, но Дженова остановила его, положив руку ему на плечо.

   – Нет, – сказала она с улыбкой. – Я хочу, чтобы ты оставался на месте, Генри. Я хочу… довести тебя до экстаза.

   Он с трудом сдержал улыбку, но его голубые глаза блеснули, прежде чем он скрыл их за длинными ресницами.

   – Тогда вперед, – хрипло проговорил Генри. – Хватит играть.

   – Ты имеешь в виду игру, в которую вы с Мортредом играли со мной? – ответила она.

   Дженову вновь охватил мощный прилив гнева. Но она решительно шагнула в горячую воду. Расставив ноги, она опустилась и распластала на нем тело, ощутив набухшей плотью твердость его эрекции.

   Он застонал и схватился за край ванны так, что побелели костяшки пальцев. Тогда она слегка приподнялась над ним, давая ему некоторую свободу, и снова опустилась. Его жезл частично вошел в ее горячее лоно. Ахнув, она сделала движение вперед и подставила ему для ласки грудь.

   – Дженова, – простонал он. – Пожалуйста… пожалуйста…

   Но Дженова не знала жалости и продолжала дразнить его и мучить, не позволяя полностью овладеть собой. Но с каждым разом ей становилось все труднее отрываться от него, преодолевая собственное желание опуститься на него до конца. Сдержанность противоречила ее натуре, тем более что это был Генри, ее Генри. Она хотела насладиться им и доставить удовольствие ему.

   – Теперь можешь дотронуться до меня, Генри.

   Он обхватил руками ее бедра и вошел в нее на всю глубину. Дженова ощутила, как размякло ее тело, как их обоих пронзила дрожь. И она полетела в небо – в ясную ночную синь, усыпанную мерцающими звездами, и мир под ней исчез.

   Когда все кончилось, она приподняла голову и посмотрела на него.

   – Ты не такой, как Мортред, – промолвила она. В ее голосе послышалась уверенность, смешанная с удивлением. – Я убеждала себя, что ты, как он, но ты не похож на него ничуть.

   – Нет, – согласился он шутливым тоном. – Я похож на Генри. Ты прощаешь меня? Что утаил от тебя правду о Мортреде?

   Дженова снова улеглась на его грудь, соединив вместе их нагие влажные тела, и заглянула ему в глаза. В них она прочла раскаяние, и теплоту, и желание утешить ее и сделать счастливой.

   – Да, Генри, – пробормотала она, проводя пальцем по его губам. – Я прощаю тебя. – Она обвела контур его рта. – Я думаю, что могла бы простить тебе почти все.

   Генрих затаил дыхание и как-то странно посмотрел на нее. Но прежде чем она успела спросить его, в чем дело, привлек ее к себе и жадно прильнул к ее губам, увлекая за собой в омут страсти.

Глава 12

   Алфрик и Рона вновь въезжали верхом во двор Ганлингорна. Шпоры Алфрика блестели, туника из тонкой коричневой шерсти была безупречно выглажена, светлые волосы аккуратно подстрижены. Он выглядел как настоящий лорд, красивый и молодой – мечта любой вдовы.

   Любой другой, но не той, которая наблюдала за ним из окна своих покоев, не желала его видеть и объявила об этом во всеуслышание.

   – Но вы должны, миледи! – возмущенно воскликнула Агета, тараща голубые глаза. – Невежливо с вашей стороны отказать ему во встрече, тем более что совсем недавно вы собирались с ним обвенчаться.

   – Я не хочу снова обнадеживать его, Агета.

   Агета воткнула иглу в вышивку, которую держала в руках, и надула губы. Она всегда благосклонно относилась к Алфрику, но Дженова только сейчас поняла, когда отказала молодому человеку, сколь велика была к нему симпатия Агеты. Фрейлина ее изводила, то превознося достоинства юного красавца в надежде, что госпожа передумает, то горюя о его потере. Дженова не знала, что лучше: слышать по сто раз на дню, как хорош Алфрик, или как сильно будет она тосковать в старости, что не ухватилась за него обеими руками, когда ей представилась такая возможность.

   Дженова хотела бы без ума влюбиться, как желала того Агета, проникнуться к кому-нибудь такой же слепой верой, как Агета к Алфрику. Но Дженова была старше и умнее, была полна решимости никому больше не верить после смертельной обиды, нанесенной ей Мортредом…

   Дженова вспомнила, как лежала вчера в теплой, благоуханной воде в объятиях Генри, и невольно улыбнулась.

   – Бедный лорд Алфрик, – причитала Агета, вытаскивая иглу из вышивки и туго затягивая нитку. – Должно быть, он очень растерян и расстроен. Наверняка чувствует себя уязвленным. Он легкораним. Не знаю, как перенесет он ваш отказ принять его, проделав столь долгий путь…

   –•Из замка Хиллдаун всего два часа езды, – возразила Дженова. – Зато я спокойно переживу это. Агета поджала губы.

   – Болдессары – ваши соседи, миледи. В один прекрасный день Алфрик займет место отца. Разве вам не хочется быть с ними в добрых отношениях?

   Агета права. Времена неспокойные. В любой момент может возникнуть нужда обратиться к соседям за помощью. Придется принять Алфрика, выслушать, что он скажет, и отказать. Но она поклялась, что это в последний раз.

   – Ладно, Агета, – промолвила она. – Я увижусь с ним, но в большом зале. Не хочу оставаться с ним наедине.

   Отбросив в сторону вышивку, обрадованная Агета понеслась, спотыкаясь, вниз по лестнице. Дженове уже не раз приходило в голову, что Алфрик и Агета составили бы прекрасную пару. Агета ласковая, прелестная, а главное, преданная. Жаль, что скромное приданое девушки не прельстит алчного лорда Болдессара.

   Когда Дженова спустилась в большой зал, Алфрик и Рона стояли у камина, сблизив головы, словно заговорщики. Задержавшись в дверях, Дженова подумала, что не ошиблась в своем подозрении. Рона была умна и хитра и никогда не внушала Дженове доверия. Алфрик отличался излишней мягкотелостью и легко поддавался влиянию. Обвенчавшись с ней и живя на территории Дженовы, он не посмел бы ее ослушаться. Но без нее он был бы подобен листу, несомому ветром.

   Она правильно поступила, отделавшись от обоих.

   – Моя дражайшая г-госпожа!

   Алфрик двинулся навстречу Дженове, поднес ее руку к губам и страстно поцеловал. Дженова с трудом сдержалась, чтобы не высвободить руку. Несмотря на пылкость приветствия, выражение его карих глаз оставалось настороженным и тревожным. В этом не было ничего удивительного. Молодой человек панически боялся отца.

   Дженова вдруг улыбнулась Алфрику и ласково сказала:

   – Искренне рада видеть вас. Забудем о неприятностях, имевших место во время вашего прошлого визита, и останемся друзьями. Однако должна сразу предупредить: если вы приехали в надежде уговорить меня изменить решение относительно вашего желания обвенчаться со мной, то зря теряете время.

   Губы Алфрика задрожали, и глаза наполнились слезами.

   – Но, миледи…

   – Мой брат действительно намерен уговорить вас изменить решение, миледи, – вмешалась Рона.

   Дженова повернулась к ней:

   – Тогда прошу меня простить, но…

   – Вы же не хотите, чтобы Алфрик лгал и утверждал обратное? – продолжала Рона. – Уверена, леди Дженова, вы ненавидите ложь, так же, впрочем, как и я. Алфрик будет ждать и делать все, как вы скажете. Он молод и может подождать, пока вы не отнесетесь к его чувствам более благосклонно.

   «Умные слова», – подумала Дженова, переводя взгляд с одного на другого. Сестра и брат Болдессары были внешне очень похожи, оба светловолосые и кареглазые. Красивая пара. С отцом они не имели ни малейшего сходства. К чести Болдессара следует заметить, что сына и дочь он воспитал в лучших традициях нормандской аристократии.

   – Миледи?

   В глазах Роны светился скрытый ум и решимость, в то время как у Алфрика глаза были словно у ребенка и, казалось, молили ее хоть о каком-то знаке внимания, хоть о малой искре надежды. Страшно подумать, как обойдется с ними отец, узнав, что Дженова выпроводила их без малейшего проявления радушия. С другой стороны, жестокость порой бывает лучше доброты. По крайней мере, она не вселяет ложной надежды. Пусть лучше Алфрик сейчас не обольщается, чтобы потом не пришлось страдать.

   – Алфрик молод, красив, ему не составит труда найти себе жену, – мягко произнесла Дженова.

   Глаза Роны вспыхнули, но она скрыла злость за улыбкой. Алфрик же едва не расплакался.

   – Ну вот, худшее позади, – продолжала Дженова. – Мы определили наши позиции. А теперь давайте выпьем за дружбу. Расскажите, как ваш отец?

   – Он в порядке, миледи, – промолвила Рона. – Если позволите, я прогуляюсь по вашему саду, пока вы поговорите с моим братом с глазу на глаз. Он хотел бы обсудить с вами некоторые вопросы, если вы любезно согласитесь выслушать его.

   Дженове хотелось поскорее все закончить, но Алфрик смотрел на нее умоляюще, как щенок в ожидании наказания. А жестокосердие было ей несвойственно. Ничего нового она, разумеется, не услышит, после чего отправит Алфрика восвояси.

   – Хорошо, – согласилась Дженова.

   Пальцами, унизанными кольцами, Рона расправила юбки цвета шафрана. Болдессары обладали большим богатством, и отец не скупился на наряды и украшения для своих отпрысков. Скупился только на любовь и нежность.

   – Благодарю, миледи. Я ненадолго вас покину.

   Дженова смотрела вслед молодой женщине, пока та пересекала зал, высоко подняв голову. О Роне ходило множество слухов, но Дженову они нисколько не интересовали. Рона была скрытной и ни с кем не общалась.

   – Миледи?

   Алфрик пододвинул ей кресло. Дженова кивнула слуге с подносом, на котором стоял кувшин с вином и лучшие из ее кубков.

   – Не отведаете ли вина, Алфрик? Оно превосходно.

   – Оно не может быть лучше вас, леди Дженова.

   Испытывая легкую досаду, Дженова окинула помещение взглядом и увидела Агету, маячившую возле помоста и не спускавшую со своего любимца глаз.

   – Агета, присоединяйся к нам. Уверена, Алфрик не станет возражать, – позвала фрейлину Дженова.

   Однако по виду Алфрика можно было заключить, что это приглашение пришлось ему не по душе, но едва ли он мог выразить вслух свое недовольство. Это испортило бы представление о нем как о настоящем джентльмене. Агета, напротив, засияла и, казалось, вот-вот лопнет от радости, что находится в обществе своего кумира. Дженова принялась разливать вино, радуясь, что нашла выход из затруднительной ситуации.


   Дрожа от холода, несмотря на подбитый мехом плащ, Рона прохаживалась меж цветочных клумб. Листья пожелтели, и только зимостойкий падуб, плющ и лавр оставались зелеными. В воздухе кружились редкие снежинки.

   Она должна была уйти из зала, чтобы дать Алфрику возможность побыть с Дженовой наедине, хотя понимала, что это пустая трата времени.

   Леди сделала окончательный выбор. Брат Роны не мог сравниться с лордом Генрихом, и Рона, хотя и злилась, отлично понимала почему. Бедный Алфрик, не его вина в том, что он слаб, запуган и стремится всем угодить. Леди Дженова съела бы его заживо, если бы они поженились.

   Рона, разумеется, не расскажет об этом отцу! Наплетет какую-нибудь историю, что Дженова до сих пор ничего не решила и что Алфрик постепенно возьмет ее измором. В общем, что надежда умирает последней. Если повезет, ложь Роны позволит удержать гнев отца в узде, пока она не придумает что-нибудь более правдоподобное. Но чтобы придумать мало-мальски хороший план, ей нужно знать, что творится в стенах замка Ганлингорн. Для этого ей нужен шпион.

   В этом состояла вторая причина, вынудившая Рону бродить по саду, несмотря на колючий холод; причина, по которой она приехала в Ганлингорн с явно провальной миссией.

   В момент их прибытия в замок он находился во внутреннем дворе. Рейнард. Он вышел из конюшни и направился в сторону ее отряда. Скорее всего, он в самом деле был заносчив и неотесан, поскольку даже не удосужился опустить глаза и пялился на нее. Его взгляд, темный и самодовольный, скользил по ней, оставляя физически ощутимый след, заставляя дрожать сильнее, чем от холода.

   Рона тоже уставилась на него, но, не выдержав, отвела глаза.

   Он чужак, слуга, напомнила себе Рона. Грубый и неотесанный, невоспитанный и неопрятный. Впрочем, не такой уж неопрятный, как она решила поначалу, ибо сегодня выглядел вполне прилично, одетый в тунику зеленого цвета и коричневые штаны с ремнем в заклепках на бедрах. Она даже заметила на его пальце перстень, сверкнувший в тусклом свете желтым огнем, когда он откидывал со лба темную прядь.

   Рона сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. Почему он ее так волнует? Она манипулировала многими мужчинами, хитростью заставляя делать то, что ей нужно, а если возникала необходимость, тело служило ей фишкой, необходимой для ведения игры и достижения победы. В делах такого рода она не позволяла вмешиваться чувствам. Этому научил ее отец, когда с жестоким равнодушием предложил в обмен на землю ее девственность. Невинность нормандской леди – за кусок Уэльских топей.

   Опыт оказался не таким уж неприятным, как опасалась Рона. Она вспомнила ужас, смешанный со слезами, и доброту мужчины. Опыт стал для нее уроком: она узнала, что обладает изворотливым умом, который способна выгодно использовать. И если от использования тела зависит конечный результат: победа или поражение, гнев отца или его улыбка, – она предпочтет улыбку.

   Тело всего лишь плоть. Мужчины, которым она отдавалась, не трогали ни ее сердца, ни ее души. Она оставалась свободной. Она оставалась Роной. И это было главное.

   Игра, которую она планировала теперь, была для нее, возможно, самой важной и самой безнадежной из всех, которые она затевала. Если Алфрик потерпит неудачу, отец, возможно, убьет его. А остаться одной в замке Хиллдаун… такого Рона даже представить себе не могла.

   – Похоже, здесь слишком холодно для такой благородной дамы, как вы.

   Ах, он нашел ее!

   Рона стерла с губ лукавую улыбку и повернулась к нему. Боже, он оказался гораздо крупнее, чем она полагала! Но сама Рона была миниатюрной. По этой причине многие мужчины ее недооценивали.

   – Кто ты, простолюдин?

   Его черные, как оникс, глаза блеснули. Рона не поняла, обидела его или развеселила ее грубость.

   – Меня зовут Рейнард, миледи. Я человек лорда Генриха, его слуга. До этого служил наемником, а раньше работал со своим отцом, который был… впрочем, вам неинтересно слушать о жизни простолюдина.

   Рона вскинула тонкую бровь:

   – Почему неинтересно? Меня интересуют всякие твари, большие и малые, короли и простолюдины.

   Он переминался с ноги на ногу. Холод, казалось, на него не действовал, в то время как Рона не могла унять дрожь.

   – Мой отец был корабельным плотником в Бретани, а потом здесь, в Ганлингорне. Его корабли ходили далеко в море, аж до Генуи. Он любил говорить, что плоды его труда будут долго жить и намного переживут его, так оно и случилось. Его корабли все еще ходят по своим торговым путям. Мало кто из людей может утверждать подобное, леди, короли они или простолюдины.

   Прозвучавшая в его голосе гордость удивила ее. Сама она едва ли гордилась своим отцом, а о любви и говорить нечего. В какой-то миг она даже искренне позавидовала этому слуге с пронзительным взглядом.

   – Тогда почему его сын подался в слуги лорду Генриху Монтевою? – спросила она холодно, надеясь язвительным тоном побудить его к ответу.

   Он прищурился, задумавшись, стоит ли отвечать на ее вопрос. Рона даже уловила момент, когда он принял решение не откровенничать. С какой стати он должен рассказывать ей правду о своей жизни? Да и какое ей до него дело?

   И все же слуга ответил:

   – Он лучше платит. – Здоровяк пожал широкими плечами и шагнул в ее сторону.

   От его тела повеяло теплом и экзотическим запахом корицы. Столь приятное сочетание вызвало у Роны желание подвинуться к нему ближе и уютно устроиться у него под боком. Что-то в Рейнарде внушало ей ощущение защищенности.

   «Ощущение безопасности губительно. Мужчинам нельзя доверять. Все они только и ищут, где можно что-нибудь украсть. Самоуважение женщины, ее гордость, добродетель, даже жизнь».

   – Я могу платить тебе, Рейнард, – спокойно предложила Рона и взглянула ему прямо в глаза.

   Он пристально смотрел на нее. Это был хороший знак. Еще мгновение, и она добьется своего.

   – Какой монетой и с какой целью вы собираетесь мне платить, леди?

   – Любой монетой, какой захочешь, за сообщение новостей из Ганлингорна.

   Он фыркнул:

   – Вы имеете в виду шпионить?

   – Нет, просто рассказывать о том, что слышишь. Мне нужно знать, как обстоят дела у лорда Генриха и леди Дженовы. Мой брат… – Она вздохнула и закатила глаза в притворном отчаянии. – Он все еще любит ее. Пока она гонит его прочь, но в один прекрасный день проявит к нему благосклонность. Я в этом уверена.

   – Мужчины, к которым вы обращаетесь, обычно не отказывают вам? – осведомился он холодно.

   – Обычно нет, Рейнард. А ты возражаешь против моих вопросов? Мне неизвестен закон, который запрещал бы мне спрашивать.

   – Значит, вы хорошо им платите?

   – Конечно.

   Он отвел взгляд. Рона решила, что он тянет время, и продолжала спокойно ждать, гадая, о чем он думает. Не все мужчины с легкостью шли на подкуп, но мало кто из них ей отказывал. Она научилась выбирать тех, кто не отказывал.

   – Я предпочитаю оплату натурой.

   У нее на мгновение остановилось дыхание, и она растерянно ахнула.

   – Что ты сказал, простолюдин?

   Он смотрел на нее сверху вниз, прожигая взглядом, отчего у нее закружилась голова.

   – Вы сказали, что заплатите мне любой монетой, какую я потребую. Я хочу вас, миледи. Я буду для вас шпионить, но только за то вознаграждение, которое выберу сам. За каждое сообщение я хочу получать плату вашим телом.

   Рона усмехнулась:

   – Ты слуга, Рейнард, а я леди. Ты подумал об этом?

   – Я – мужчина, а вы – женщина. Остальное не имеет значения.

   – Имеет, Рейнард. Между нами огромная пропасть. Наше положение, наше рождение, наше происхождение. Они несопоставимы.

   Он пропустил ее слова мимо ушей.

   – Говорят, вы не девственница.

   Жар бросился ей в лицо, руки задрожали, когда она сжала их под плащом.

   – Правда?

   – Говорят, ваш отец променял ваше целомудрие на кусок земли на границе с Уэльсом. Он продал бы вас в жены, но мужчина уже был женат.

   Рона похолодела. Чтобы хоть немного согреться, она еще плотнее натянула на голову капюшон, ощутив щекой мягкий мех. Господи, откуда он знает? Это должно было храниться в тайне. Об этом не должны были ни говорить, ни даже думать. А Рейнард заявляет во всеуслышание о том, что ее отец, не сумев выгодно выдать дочь замуж, выторговал за ее девственность кусок земли на Уэльских топях…

   – Тогда непонятно, зачем ты меня добиваешься, если веришь в подобные небылицы. Впрочем, не все ли равно, во что ты веришь!

   Он сделал к ней еще один шаг. Ее вновь обдал пьянящий запах корицы. Он будоражил ее нервы, будил ее чувства. Такого с ней еще не бывало. Рона больше не была уверена, что способна управлять собой или ситуацией.

   – Для меня не важно, что ты сделала или кем ты была, Рона. Подобные вещи меня не касаются. Я хочу тебя, и я поведаю тебе все свои секреты и все секреты лорда Генри, если ты заплатишь мне ту цену, которую я прошу.

   Голос Рейнарда прозвучал спокойно и убедительно, и Рона ему поверила. Но он слуга. Она не должна даже допускать мысли о том, чтобы рассмотреть его предложение, не то чтобы удовлетворить. Другое дело – мужчины с деньгами и благородными корнями. С ними она не раз вступала в сделку ради получения желаемого. И, как уверяла себя, это ничего не значило для нее, и она ничего не чувствовала. Еще одна стрела в ее колчан, вот и все. Но вдруг ей показалось весьма заманчивым сказать Рейнарду «да». Ее холодный, расчетливый ум боролся с эмоциями, которые она так долго держала под замком.

   Это потому, что он слуга.

   Слова эти снова прокрутились в ее мозгу. Она еще никогда не опускалась так низко – переспать со слугой, чтобы добиться желаемого. Но когда Рона смотрела на сильное красивое лицо Рейнарда, эта перспектива не казалась ей падением. Скорее она испытывала желание, потребность. По ее телу растекалось приятное тепло. Она ощущала что-то вроде сладострастия.

   Раньше Рона никогда не испытывала желания к мужчине. Никогда не позволяла себе этого. Но теперь ей хотелось провести пальцами по его коже, откинуть со лба непослушную прядь волос, прижаться к его большому, сильному телу. Она хотела ощутить вкус его губ и прикосновение к своей груди его ладоней.

   Впервые в жизни она хотела мужчину.

   – Нет, – ответила она и отступила, увеличивая между ними расстояние. – Нет, я не стану платить тебе такую цену. Деньги или ничего. Выбирай.

   Рона потеряла его. Он не уступит, не изменит решения. Либо будет так, как он сказал, либо никак. Что ж, так тому и быть. В Ганлингорне хватает и других слуг.

   «Но никто из них не занимает столь подходящего места».

   – Ну? Что ты решил? – холодно справилась она, разыгрывая безразличие, хотя тело ее напряглось.

   – Я не продаюсь за деньги, леди Рона. Сделка возможна, если каждый из нас откажется от чего-то важного. Чего-то, что составляет часть каждого из нас.

   – Речь идет о передаче мне информации, Рейнард, а не ключей от рая!

   – Я отдам вам свою душу, миледи. И вы должны вернуть мне в обмен нечто сопоставимое.

   – Мое тело? – спросила она громче, чем собиралась. – И что за счастье в этом, простолюдин?

   Он окинул взглядом ее фигуру, потом лицо. Улыбнулся. По ее телу пробежала дрожь, но на этот раз явно не от холода.

   – О, счастье будет, миледи, можете не сомневаться.

   – Мой ответ «нет». Дай мне пройти.

   Он не пошевелился. Но когда Рона хотела его обойти, он пропустил ее и с насмешливым видом отвесил низкий поклон. Рона заспешила прочь. Несмотря на холодный зимний день, ее щеки пылали.

   Простолюдин! Она найдет кого-нибудь еще. Не стоило расходовать на него силы. Как он посмел?! Гнев душил ее, но за гневом проступало что-то другое, холодное и твердое, как лед. Сожаление. В какой-то момент ей так хотелось сказать «да».

   Рейнард смотрел ей вслед. Рона шла, колыхая бедрами и заносчиво вскинув голову. Спору нет, эта крошка – настоящая красавица, он сожалел, что получил от нее отказ. Его нисколько не волновал тот факт, что она лгунья, что хотела своими интригами дискредитировать лорда Генриха и леди Дженову. Он разглядел то, что таилось в глубинах ее сердца.

   Увидел гордость, упрямство и обиду в ее карих глазах. И Рейнарду захотелось стать ее защитником. Он не хотел причинить ей боль, однако не мог позволить ей причинить боль другим. На самом деле он не поверил сплетне о ее проданной девственности, хотя слышал об этом от человека, служившего одно время грумом у лорда Болдессара, а теперь работавшего у леди Дженовы.

   Какой отец мог сделать подобное с родной дочерью? Болдессар, по-видимому, мог. Рейнард прочел страх на ее прелестном лице. Вероятно, именно тогда прониклась она идеей, что может получить все, что хочет, если начнет предлагать в обмен свое тело. Денежным мешкам благородного происхождения. Грум не менее охотно поделился и другими слухами о леди Роне. Рейнард призадумался, леди ли она на самом деле.

   Но Рейнард многое повидал в этом мире и знал, что люди порой от отчаяния и безысходности совершают поступки, о которых и помыслить не могли бы при обычных обстоятельствах. Быть может, нечто подобное произошло и с Роной?

   Или, может, связь с мужчинами просто доставляла ей удовольствие?

   Рейнард вспомнил ее страстный взгляд. Ее, конечно, смущал тот факт, что он простолюдин, но она забыла бы об этом, едва оказавшись в его объятиях.

   Желая прояснить мысли, он встряхнул головой. Рона уже затягивала его в сети желания, хотя он еще не овладел ею! Но он обязательно добьется своего. Хотя Рейнард считал себя опытным соблазнителем женщин – и не напрасно, – он знал, когда нужно отступить. Этого требовала от него интуиция в настоящий момент.

   От леди Роны веяло опасностью. Она полагала, что узнала его цену. Рейнард улыбнулся. Да она по сравнению с ним еще птенец. Он читал ее мысли с такой же ясностью, как его отец, кораблестроитель, определял по приметам погоду. Сегодня Рона сказала ему «нет», а завтра она скажет «да».

Глава 13

   Большой зал Ганлингорна звенел весельем. Обитатели замка ели, пили, болтали и развлекались, кто как мог. Раф со слипающимися глазами сидел, прижавшись к Дженове. Его маленькое теплое тельце служило ей напоминанием о том, какая она счастливая. И какой счастливый Раф, что ему не довелось иметь отца, подобного Болдессару!

   Она взглянула в сторону Генри. Пребывая в благодушном настроении, он слушал, что говорила ему Агета. Сегодня вечером он уже заставил Дженову покраснеть, когда похвалил фиалковое мыло Агеты. Хотя он и адресовал свою чарующую улыбку и слова Агете, его глаза искали Дженову, и, когда нашли, в них вспыхнул жаркий блеск, предназначавшийся ей, и только ей.

   «Я никогда больше не смогу вдыхать запах фиалок, не твердея», – признался он ей после совместной ванны. Дженова рассмеялась и предложила в другой раз испытать ее собственное мыло с ароматом розы. Как будто он собирался здесь поселиться. Как будто впереди у них была целая вечность.

   Теперь Дженова не стала бы утверждать, что он такой, как Мортред, в глубине души она всегда знала, что это не так. Он честный, благородный, надежный, словом, такой, каким должен быть настоящий мужчина. Он добрый и щедрый, предупредительный и надежный, готовый защитить ее, Рафа и Ганлингорн. Ей очень не хотелось, чтобы он уезжал.

   Дженова вздохнула. Она испытывала непреодолимую потребность высказать ему свои нарастающие сомнения насчет Болдессара, однако не решалась. Генри мог подумать, что она просто хочет удержать его при себе. Он знал, что она в состоянии сама за себя постоять. Ведь она леди Ганлингорн. Но Дженова и вправду чувствовала тревогу, и причиной ее был Алфрик.

   Несмотря на все ее ухищрения, он все же умудрился в этот день сказать ей несколько слов наедине. Агета оставила их на некоторое время одних, сославшись на срочную работу, – девушка, по всей видимости, считала, что помогает своему кумиру, – и Алфрик разразился пространной речью о том, что безумно любит Дженову.

   – Я не изменю решения, Алфрик. Мне жаль. Простите меня, если я вас обидела.

   Молодой человек побледнел.

   – Я могу вас простить, но мой отец – никогда. Он вынудит нас сочетаться браком, миледи, – добавил он пылко. – Поверьте мне, будет лучше, если вы станете моей женой по доброй воле. Вряд ли вам понравится то, что сделает мой отец.

   Дженова поднялась и, глядя на него сверху вниз, спросила:

   – Вы мне угрожаете, Алфрик?

   Он покачал головой. В его глазах блестели слезы.

   – Нет, миледи, я пытаюсь помочь вам.

   Не добавив больше ни слова, он тоже поднялся и, поклонившись, покинул ее.

   Дженова осталась стоять. Ее тревога усиливалась. Даже спустя несколько часов она продолжала чувствовать волнение. Если верить словам Алфрика, Болдессар собирался вынудить ее обвенчаться с его сыном. Что за нелепость! И все же Алфрик не сомневался, что отец приведет свой план в исполнение.

   Что заставило ее в свое время принять решение выйти замуж за Алфрика? О чем только она думала? Какая же она дура! Она рассчитывала отомстить памяти Мортреда, а вместо этого подвергла риску себя и всех, кто от нее зависел.

   – Дженова?

   Генрих наклонился в ее сторону. Его глаза блестели любопытством.

   – У тебя такой серьезный вид, – заметил он. – Что-то случилось?

   – Ничего. – Она встряхнулась и придала лицу беззаботное выражение. – Тебе нравятся лицедеи?

   Генрих бросил мимолетный взгляд на актеров, наряженных в диковинные костюмы. Судя по всему, они должны были изображать сарацин, но больше походили на банду оборванцев. Яркий взгляд Генриха снова вернулся к Дженове, и, казалось, заглянул ей в самое сердце.

   – Мне нравятся лицедеи. Мне все нравится в Ганлингорне.

   Это правда? Неужели он больше не скучает по Лондону? Дженова поверила, что он не покривил душой. Его лицо светилось открытостью. Может, Ганлингорн очаровал и его наконец. Но хватит ли его чар, чтобы удержать Генри?

   – Болдессары вернутся? – спросил он, нарушив ее размышления. – Я в прошлый раз решил, что они уехали навсегда. Неужели мы и вправду больше их не увидим?

   О визите соседей ему стало известно лишь после их отъезда. Настойчивость Алфрика, казалось, его позабавила. Но теперь в его голубых глазах плясали искры раздражения.

   Дженова пожала плечами:

   – Они мои соседи. Я не могу отказывать им в гостеприимстве только потому, что они вызывают у меня досаду.

   – Почему бы и нет? – возразил Генри. – Повесь на воротах список людей, которых не принимают, потому что они зануды.

   – Генри…

   Раф хихикнул.

   – Ты могла бы включить туда имя мастера Уилла, мама. Он слишком громко говорит и не слышит ни слова из того, что пытается сказать ему собеседник.

   Мальчик повторял то, что когда-то сказала ему сама Дженова. Она укоризненно покачала головой, едва сдерживая смех.

   – И лорда Болдессара. Он смотрит на замок так, словно уже планирует, как бы устроить здесь все по-своему.

   Дженова не догадывалась, что Раф так проницателен. Для своего юного возраста он слишком хорошо все подмечал. Сидевшая рядом с ней Агета раздраженно прищелкнула языком, отказываясь потешаться над семьей Алфрика. Как жаль, подумала Дженова, что Агета не так благоразумна, как Раф. Вдруг она вспомнила, что Рона просила ее передать кое-что Генри.

   Рона вернулась сразу, едва Алфрик покинул Дженову в большом зале. С пылающим лицом, она выглядела взволнованной и ничуть не походила на обычную сдержанную Рону. Ошеломленная, Дженова не поняла, что сказала Рона.

   – Леди Дженова, у моего отца есть сообщение для лорда Генриха. Он просит передать ему, что у них есть общий друг. Некто, кому известно о Шато-де-Нюи.

   – Прошу прощения? Я не поняла.

   – Мне нужно идти. – Глаза Роны полыхали огнем. – Вы передадите ему то, что я просила?

   – Шато-де-Нюи. Конечно. Но что это значит?

   Однако Рона уже ушла, торопливо последовав за братом, оставив Дженову в состоянии растерянности и тревоги.

   Шато-де-Нюи? Странное имя и какое-то неприятное. Из уст Генриха она никогда его не слышала. Удивительно, что Болдессар счел нужным передать сообщение Генриху, которого ненавидел. Не затевает ли он какую-то игру? Дженова поначалу решила ничего не говорить Генри, но не в ее правилах было скрывать информацию, предназначавшуюся не ей.

   – Генри, когда здесь была леди Рона, она кое-что упомянула. Название какого-то небезызвестного тебе места. Она сказала, что у тебя и у ее отца есть общий друг.

   Генрих с улыбкой посмотрел на нее. Он так напрягся, что даже челюсти свело.

   – О!

   – Оно какое-то необычное. Название замка.

   – Наверно, это еще одно поместье, которое, как утверждает Болдессар, я у него похитил. У меня такое чувство, что я должен отдать ему все свои владения до последнего акра, чтобы наконец избавиться от него. Итак, как называется замок, Дженова?

   – Шато-де-Нюи. Ты слышал о таком?

   Улыбка все еще играла на его губах, он не сводил глаз с Дженовы, но его самого здесь не стало. Словно из него вынули душу и осталась одна оболочка. Генрих перестал существовать, остался лишь один мускул на щеке, подергивавшийся в неистовом тике.

   – Генри? – Дженова протянула к нему руку.

   Но момент замешательства миновал. Генрих хмуро уткнулся в свой винный кубок, и упавшая на лоб прядь волос спрятала его глаза.

   – Это имя мне неизвестно, может быть, я и слышал его когда-нибудь, но забыл. Леди Рона не сказала, что имела в виду?

   – Кажется, она обмолвилась о вашем общем друге, твоем и ее отца. Сказала, что это очень важно, но вела себя как-то странно. Думаю, ее что-то сильно встревожило, когда она…

   Генрих покачал головой, не отрываясь от кубка:

   – Нет, милая, мне это ни о чем не говорит. – Он поднял на нее глаза и широко улыбнулся. – Я и не подозревал, что у Болдессара есть друзья!

   Она рассмеялась, но задумалась.

   «Он назвал меня «милая». Он никогда не называл меня так при всех. Должно быть, расстроился. Что это может значить? Что это за место такое, этот Шато-де-Нюи?»

   – Раф, – обратился Генрих к мальчику. – Расскажи маме, что сегодня делала Рейвен.

   Раф просиял, стал сбивчиво рассказывать матери длинную историю о черной кошке с котятами. Дженова притворилась, будто слушает, но не могла избавиться от мысли, что Генри нарочно сменил тему разговора, стараясь взять себя в руки. Краем глаза она наблюдала за ним. Его лицо покрывала мертвенная бледность. Губы были плотно сжаты, щеки прорезали глубокие морщины.

   Впервые за все время знакомства Генрих вдруг показался Дженове постаревшим и отчаявшимся.

   Дженова взяла себя в руки. Нет, он не мог совершить ничего такого, о чем не решился бы ей рассказать. Он не скрывал, что имел множество женщин. Что был рыцарем и участвовал в бессчетных битвах, убивал врагов. Он наверняка вел с королем какие-то тайные дела, от которых зависело благополучие королевства и участь тех, кто мог причинить ему вред.

   Но все это не могло лишить его самообладания.

   Шато-де-Нюи.

   Что это значит? Генри сказал, что впервые слышит это название, однако по его виду Дженова поняла, что это не так. Генри был в шоке. Проклятый Болдессар! Никак не оставит их в покое.

   – Мама? Ты меня не слушаешь!

   Раф нетерпеливо дергал ее за рукав. Дженова извинилась и пообещала впредь быть внимательной. Но когда взглянула на Генриха, увидела в его глазах отстраненное выражение. Словно они были чужими.


   Генрих стоял на крыше главной башни замка Ганлингорн, устремив взгляд через сочные выгулы и заливные луга, через леса, что входили во владения Дженовы, туда, где начиналось море. Из-за туч, скрывавших луну, он не мог видеть в темноте холодные вздымающиеся волны, но знал, что море там. Шато-де-Нюи тоже был там, на задворках его памяти. В ожидании, вечном ожидании.

   Он надеялся, что этот период его жизни кончился, но чувствовал, что он висит над ним как дамоклов меч и опустится ему на голову, когда он меньше всего будет этого ждать. Но откуда Болдессар знает это имя? Кто мог ему сказать? Что за безымянная тварь вдруг вспомнила о Генрихе и открыла его страшную тайну? Главная опасность состояла в том, что рано или поздно Болдессар воспользуется этим обстоятельством.

   Тогда король Вильгельм отвергнет своего друга. Но как ни странно, Генрих сейчас думал не о короле, а о Дженове. Что подумает она, когда узнает подробности, связанные с этим злосчастным местом.

   Она больше не сможет к нему прикоснуться, поцеловать. Не сможет улыбнуться ему. Ничего этого не будет, когда она поймет, что лорд Генрих, покоритель женских сердец, умница лорд Генрих, с острым языком и тонким умом, не что иное, как фасад, за которым скрывался настоящий Генри, мальчишка с размазанными по лицу слезами и дрожащими губами, который продирался тайком через лес, окружавший Шато-де-Нюи.

   Этот мальчишка был незнаком Дженове. Генрих постарался, чтобы его никто не узнал. Но Болдессар, видимо, что-то пронюхал. И этого было достаточно, чтобы бросить в его адрес завуалированную угрозу. Теперь Генрих ломал голову, нет ли способа узнать, что именно узнал Болдессар. Лишь после этого мог он решить, какой предпринять следующий шаг. Еще он хотел выяснить, преследует ли Болдессар какую-то цель, или же ему просто доставляет удовольствие мучить Генриха, чтобы отомстить за причиненное ему зло и пренебрежение, с которым Генрих к нему относился.

   Впрочем, Болдессар ничего не делал просто так. Им всегда двигали корысть, жадность и зависть.

   Генриху оставалось лишь ждать и наблюдать.

   И надеяться, что удастся предотвратить грядущую катастрофу.


   – Он убьет нас. Я знаю. Мы никогда не избавимся от него.

   Рона оглянулась на сгорбленную фигуру брата – тень в темноте. Его слова отозвались эхом в ее голове. Она должна успокоить его. Раньше ей это всегда удавалось. Но сегодня она никак не могла взять себя в руки. Рона боялась не меньше Алфрика. Слишком многое от нее теперь зависело, но она сомневалась, что в состоянии справиться с возложенной на нее задачей.

   Она вспомнила, как, получив отставку от Дженовы, они вернулись в замок Хиллдаун, сделав вид, что добились успеха. Отец рвал и метал, полыхая яростью, которую не могли смягчить даже увещевания Роны. Она попыталась было, но поняла, что отец все знает.

   У него был в Ганлингорне шпион, шпион все видел и слышал. Сомнений быть не могло. Дженова окончательно отказала Алфрику.

   – За что покарал меня Господь столь никчемным отродьем?! – орал Болдессар, потрясая кулаками. – Я обратился с одной-единственной просьбой! Одной!

   Алфрик всхлипнул и прикрыл голову руками, предвидя, что за этим последует. Отец метнул в сына кубок, потом второй, потом кувшин с вином. Вино растеклось по волосам и одежде Алфрика. Залившись лаем от возбуждения и испуга, его окружили домашние псы, приняв это за игру.

   Болдессар стоял, тяжело дыша. Его лицо налилось кровью и стало багровым. Рона закрыла глаза в ожидании, что он пустит в ход кулаки. И вдруг услышала смех. Отец смеялся! Распахнув глаза, она уставилась на него. Кровь отхлынула от его лица, из глаз исчез блеск безумия. Алфрик все еще жался в угол, раскачиваясь и издавая стоны, а собаки его облизывали. Очевидно, вино пришлось им по вкусу.

   Как ни странно, Рона не смеялась, слишком тяжело было у нее на сердце. Мысль лихорадочно работала. Неужели ее жизнь не изменится? И она будет жить в вечном страхе перед этим человеком? Нет, она этого не вынесет.

   Словно прочитав ее мысли, отец пристально посмотрел на нее.

   Вспоминая об этом теперь, Рона поежилась и обхватила себя руками. Она словно приросла к месту. Годы жизни в постоянном страхе лишили ее способности бежать, да и куда она могла податься? Где могла скрыться?

   – Помоги мне погубить лорда Генриха и сосватать леди Дженову, и ты получишь все, что хочешь, Рона.

   «Помочь тебе?» Она облизнула губы и судорожно сглотнула.

   – Помочь вам? – выдавила она из себя. – Я пыталась, милорд. Что еще я могу сделать?

   – Решай сама, – промолвил он холодно.

   – Если я помогу вам, смогу ли я… смогу ли я получить свободу, милорд? Дом в Нормандии, например? И возможность жить там.

   Некоторое время он смотрел на нее, потом улыбнулся. Неторопливой, хищной улыбкой, но не без налета гордости. Словно увидел в ней частицу себя.

   – Отдельно от меня, ты хочешь сказать? Почему бы и нет? Дай мне то, что я хочу, Рона, а потом поступай как хочешь.

   Ее ноги дрожали так сильно, что она боялась упасть. Но она сжала колени и выпрямила спину. Ее лицо покрыла мертвенная бледность.

   – Вы сказали, что вам нужна леди Дженова, милорд. Вы хотите ее для моего брата или для себя?

   Он застыл, застигнутый врасплох столь неожиданной мыслью.

   Если Дженову обвенчать с Болдессаром, Алфрик обретет свободу от отца.

   И они убегут из этого страшного места и от чудовища, которое здесь скрывается…

   Взгляд Роны был прикован к отцу. На его лице отражались воодушевление, похоть, предвкушение и жадность. Особенно жадность, желание завладеть землями Дженовы и ее богатствами, ее красотой, ее телом. Сломить ее дух, превратив в одно из послушных созданий, которыми он привык помыкать.

   Рона заронила зерно, и оно пустило ростки. Даст Бог, из него вырастет дерево, способное стать защитой для нее и брата. Это и только это имеет значение.

   Болдессар кивнул:

   – Ты права, как всегда. Я хочу ее для себя, дочь.

   Рона медленно кивнула. На кону стояла ее жизнь.

   – Я доставлю ее тебе, – пообещала Рона.

   Отец метнул взгляд в сторону Алфрика:

   – Уведи его отсюда.

   Ему не потребовалось повторять это дважды. Рона бросилась к Алфрику, отогнала псов и что-то прошептала брату на ухо. Алфрик оперся о нее, и Рона увела его прочь из зала.

   – Я ненавижу его, ненавижу! – причитал Алфрик, едва волоча ноги. – Я хочу применить это сейчас, Рона! Давай используем это сейчас и убежим!

   «Это» было сонное зелье, которое они тайно хранили, чтобы пустить в дело, когда решатся на побег из замка Хиллдаун. Но никак не могли выбрать подходящее время, зная, что, выйдя из ступора, отец бросится за ними в погоню.

   Рона сильнее сжала обнимавшую его руку.

   – Я тоже, – прошептала она. – Но что за толк в сонном зелье, если он все равно найдет нас? Не отчаивайся, Алфрик. Я отведу тебя в твою комнату, чтобы ты отдохнул. Если мой план сработает, мы станем свободными.

   – Свободными? – Он недоверчиво посмотрел на нее. – Напрасно надеешься.

   «Нет, станем», – подумала Рона. Они обретут свободу. Навсегда. Есть человек, который им поможет.


   Зимний восход растекался по горизонту размытыми красками бледно-голубых и розовых тонов. Направляясь в конюшни, чтобы подготовить лошадь лорда Генриха для утренней прогулки, Рейнард невольно остановился, залюбовавшись окружающей красотой. Но красота эта была холодной, суровой. Он предпочитал более теплые страны, жаркое желтое солнце и синее море с яркими домиками вдоль береговой линии.

   – Рейнард!

   Вытирая рукавом нос, ему навстречу шел один из грумов. Формак, человек, работавший прежде у Болдессара. Рейнард подозревал, что в глубине души он все еще оставался слугой прежнего хозяина.

   – У меня для тебя новость, Рейнард. – Формак приложил палец к губам, его глаза смотрели жестко и понимающе. – Некая леди просит тебя встретиться с ней после обеда в башне Адера. Знаешь, что это? Разрушенный замок или что-то в этом роде в лесу на границе поместий Ганлингорн и Хиллдаун.

   Башня Адера представляла собой гору обвалившихся балок и каменной кладки и пользовалась у местного люда определенной репутацией. Как место любовных свиданий. Однако Рейнард не обольщался.

   – Некая леди? – спросил он бесстрастно, хотя его дыхание участилось и тело напряглось.

   Формак пошарил за пазухой.

   – У меня тут кое-что есть для тебя.

   Он извлек маленький лоскуток ткани и развернул. Золотистый, как солнце, локон, о котором Рейнард только что мечтал. Мгновение он смотрел на него, затем протянул руку и зажал его в своей большой ладони.

   – Леди сказала, что согласна на твои условия.

   Рейнард кивнул, игнорируя любопытный взгляд конюха, и не двинулся с места. Формаку ничего не оставалось, как уйти. Открыв ладонь, Рейнард вновь уставился на мягкий золотистый локон. Ему показалось, что от него исходит нежный аромат духов.

   Леди Рона. Она согласилась на его условия. Ее тело – за его душу.

   Ему следовало бы обрадоваться и потирать в предвкушении руки. Он одержал победу. Ступил одной ногой во вражеский стан и получил шанс укротить заносчивую нормандскую гордячку. Но ему казалось, будто он вошел в бурлящее море и его относит течением все дальше и дальше от берега.

Глава 14

   Дженова вдевала нитку в иголку и хмурила брови, прислушиваясь к болтовне своих фрейлин. Вокруг валялись рваные и изношенные предметы одежды и постельное белье. Правда, одна или две женщины трудились над более деликатными изделиями, хотя большинство занимались скучной рутинной штопкой.

   Возраст ее фрейлин колебался от одиннадцати до семидесяти лет, и Дженова обо всех заботилась. Это входило в ее обязанности, как леди Ганлингорн, но на самом деле она не считала заботу трудом. Сегодня фрейлины обсуждали тему, которой Дженова предпочла бы не касаться.

   Генрих.

   – Он такой красивый, – вздохнула крошка Иоланда. – У него глаза синее, чем…

   Нужное слово никак не приходило на ум.

   – Колокольчики? – подсказал кто-то. – Море в июле?

   – Он смотрит на вас с большой теплотой, миледи, – заметила Гертруда, как обычно, позволявшая себе вольности. – Мне кажется, он вас обожает.

   – Мы просто друзья, – спокойно ответила Дженова. – С самого детства.

   – Как бы и мне хотелось иметь такого друга, как лорд Генрих, – мечтательно произнесла Иоланда.

   – Он совсем как отец для мастера Рафа, – продолжала Гертруда.

   Агета нахмурилась:

   – Хватит болтать. Лорд Генрих никакой не отец мастеру Рафу и никогда им не будет.

   Гертруда фыркнула:

   – Как и лорд Алфрик. Я рада, что его прогнали. Он мне не по душе.

   Агета вспыхнула, но тут вмешалась Дженова и пресекла дальнейшую перепалку.

   – Нас мало интересуют, Гертруда, твои симпатии и антипатии. Лучше посмотри, какая у тебя получилась строчка. Распори ее и сделай заново.

   Гертруда скривила губы, но сделала так, как велела хозяйка.

   – Лорд Генрих останется в Ганлингорне? – полюбопытствовала Иоланда.

   – Он привык к жизни в Лондоне, – ответила Дженова спокойно, хотя глаза защипало.

   Она не хотела, чтобы он уезжал, но помешать этому было выше ее сил. У Генриха своя жизнь, у нее – своя. Оба знали, что рано или поздно придется расстаться.

   – Может, попросите его остаться? – пробормотала Гертруда. – Порой мужчинам в такого рода делах требуется подсказка. Может, он не догадывается, как сильно вам будет его не хватать, миледи.

   Дженова от неожиданности захлопала ресницами.

   – Спасибо, Гертруда, – вставила Агета. – Когда леди Дженове понадобится твой четырнадцатилетний житейский опыт, она спросит у тебя совета.

   Перепалка продолжалась, но Дженова слушала фрейлин рассеянно. Попросить его. Она не знала, сможет ли это сделать. Он может отказать или, того хуже, рассмеяться над ее мнением, что он способен остаться здесь, в Ганлингорне, когда его жизнь в Лондоне во сто крат интереснее.

   А что насчет этого места, этого замка? Шато-де-Нюи. Он окутан какой-то тайной, которую ей еще предстояло разгадать.

   Дженова вздохнула. В прежние времена, когда они были просто друзьями, все казалось намного проще. Тогда она говорила ему все напрямик. А теперь опасалась, что ее слова могут быть неверно истолкованы. Или Генрих заметит, что она пытается скрыть от него то, что лежит у нее на сердце. Сейчас он мог ранить ее куда больнее, чем раньше.

   Попросить его остаться – значит проявить свои чувства, если же она этого не сделает, не узнает его реакции. Может, Гертруда права, может, Генрих и впрямь не догадывается, как сильно она будет скучать по нему.

   «Хорошо, – сказала себе Дженова, и ее пальцы с иглой задрожали, когда она попыталась вколоть ее в ткань. – Я попрошу его остаться и, если он откажется, рассмеюсь и сделаю вид, будто мне все равно. Но если он согласится…»

   Дженова про себя улыбнулась.

   – Морской падуб, – сказала она вдруг. – У него глаза цвета морского падуба.

   И покраснела, когда фрейлины с удивлением на нее посмотрели.

* * *

   Рона вглядывалась в туман. Окутывая подножие холма, он висел клочьями среди деревьев и тянул влажные пальцы к их стволам и голым веткам. Вокруг царили покой и безмолвие.

   Она попыталась подавить в себе страх и неуверенность. То, что предстояло осуществить с Рейнардом, Рону нисколько не волновало. Она уже не раз проделывала это. Ее неуверенность скорее касалась ее способности спасти себя и Алфрика, довести до конца сделку с отцом и добиться свободы для себя и брата. Рона знала, что, уехав в Нормандию, она никогда больше не вернется в Хиллдаун и никогда не позволит отцу вмешиваться в их жизнь.

   Среди деревьев за ее спиной находилась башня Адера. Частично уцелевшая, а частично полностью разрушенная. Окутанная туманом, Рона стояла одна в промозглом, сыром лесу. Леди Рона, чья изысканность и манеры выдавали в ней даму благородных нормандских кровей, чья одежда и драгоценности отличались утонченностью. Но все это было обманом. Рона знала, что за нарядным фасадом скрывается рабыня своей женской сущности и отцовской жестокости.

   Сегодня утром Рона наблюдала, как Болдессар жадно поглощал холодное мясо и хлеб, запивая все это большими глотками эля. Похоже, он находился в хорошем расположении духа, хотя она не понимала почему. Разве что ему приснилось, будто он взял в жены леди Дженову. От этой мысли Рона содрогнулась и прогнала ее прочь вместе с угрызениями совести. Ведь это она подкинула отцу подобную идею. Она не могла себе позволить размышлять над судьбой Дженовы, куда важнее для нее было спасти себя и Алфрика.

   Болдессар со стуком поставил кружку на стол, заставив Рону вздрогнуть.

   – Жаль, не могу сказать лорду Генриху, что его сладкая жизнь фаворита подходит к концу, что в скором времени ему не быть королевским любимцем. Я заставлю его горько пожалеть обо всех тех унижениях и потерях, которые понес по его милости.

   – Если кто и может заставить его пожалеть о чем бы то ни было, так это ты, отец:

   Болдессар устремил на дочь холодный взгляд. Рона довольно спокойно выдержала его, хотя сердце ее тревожно стучало в груди.

   – Не подведи меня, дочь.

   Произнесенная тихо фраза прозвучала как угроза. Рона улыбнулась. Это был самый смелый поступок за всю ее жизнь.

   – Я никогда не проигрываю, милорд.

   Она не сказала ему о Рейнарде и о тайном свидании, но заплатила в два раза больше этому грабителю Формаку, чтобы он доставил ее послание по назначению и не проболтался. В любом случае было безопаснее держать все при себе.

   Из подлеска вспорхнула птаха, захлопали крылья. Сидевшая в седле Рона шевельнулась, чувствуя, что, несмотря на меховые сапожки, у нее немеют ноги.

   – Миледи.

   Голос у него оказался глубже, чем она помнила, с богатым тембром. От его звука у нее нервы запели как струны. Рона рывком повернула лошадь, недоумевая, как он сумел неслышно к ней подобраться. Он шел к ней сквозь заросли деревьев. Его торс до самых пяток скрывался под тяжелым долгополым плащом, но голова оставалась непокрытой, и от тумана волосы сделались влажными.

   – Рейнард.

   Он подошел, не сводя с нее глаз. На Роне была подбитая беличьим мехом накидка поверх красного шерстяного платья. Волосы она заплела в косу и перекинула через плечо. Рейнард буквально пожирал ее глазами.

   У Роны участилось дыхание. Это всего лишь сделка, напомнила она себе. Нельзя терять контроль над собой, что бы Рейнард с ней ни делал.

   Он смотрел на нее из-под полуопущенных век.

   – Вы просили меня встретиться с вами здесь, миледи, и я пришел.

   – Вижу.

   Он улыбнулся, и выражение его лица смягчилось. Он подал ей руку в перчатке:

   – Пойдемте внутрь, пока вы совсем не замерзли. Я уже развел огонь.

   Рона протянула ему руки и соскользнула на засыпанную снегом землю, прямо в тепло раскрытых объятий Рейнарда.

   И снова ее поразила его могучая комплекция. Но как ни странно, он не внушал ей страх. Имея миниатюрное сложение, Рона никогда не чувствовала себя комфортно в обществе крупных мужчин и не предполагала, что с Рейнардом может быть иначе. В плену его сильных рук она ощущала себя в безопасности, под надежной защитой.

   Но ей пришлось заставить себя шагнуть в сторону и обособиться. Установить между ними дистанцию. Для пущей важности она метнула в него холодный, высокомерный взгляд. Он вскинул бровь, словно ее поведение его позабавило. Словно он знал, какие чувства она на самом деле испытывает.

   «Он не может этого знать, – сказала себе Рона, подавив приступ страха. – Он простой смертный, слуга, а не провиден. Я не позволю ему одержать верх над собой».

   – Огонь? – переспросила она ровным голосом, словно не ощутила водоворота эмоций. – В башне Адера? Я не предполагала, что там можно укрыться от дождя, тем более посидеть в уюте.

   – Сейчас увидите. Там и поговорим.

   «Поговорим? Только поговорим?»

   Еще секунду она колебалась, однако ноги у нее уже стали превращаться в ледышки, так же как и кисти рук. Даже зубы заныли от холода. Ей хотелось согреться. К тому же она устала не доверять людям, устала вечно бояться. Гордо вскинув голову, Рона шла рядом с Рейнардом сквозь окутанные туманом деревья к башне Адера. Ее лошадь он вел следом.

   Достигнув укрытия, Рейнард толкнул тяжелую дверь и, пригнув голову, шагнул через порог. Рона последовала за ним. Помещение оказалось маленьким, тускло освещенным и дымным, но сухим и защищенным от непогоды. Разведенный Рейнардом огонь на полу в центре комнаты не мог рассеять полумрак, зато давал тепло. Рона направилась прямиком к огню и протянула к нему руки, едва не застонав от удовольствия. Здесь хоть и было тесно и дымно, но не так грязно, как в большинстве лачуг смердов и вилланов, которые она видела на территории поместья Хиллдаун. Лорд Болдессар не испытывал жалости к людям и не тратил деньги на тех, в ком не видел пользы для достижения своих амбициозных целей.

   – Я отведу вашу лошадь к своей под навес, – сказал Рейнард. – А вы пока располагайтесь и грейтесь, миледи.

   Дверь за ним притворилась, и Рона осталась одна.

   Перед уходом он подставил ей к огню стул, и она села, разложив вокруг себя юбки, старясь не подавать виду, что чувствует себя неловко. Он был очень добр. Рона не привыкла ни к доброте, ни к заботе. Только к злу и жестокости.

   Когда глаза привыкли к темноте, а руки и ноги отогрелись, она огляделась. В комнате было чисто. В одном углу лежали аккуратно сложенные дрова, в другом – охапка соломы. Достаточно большая, чтобы послужить двоим постелью. Рона поежилась и быстро отвернулась. Зря она выбрала это место для встречи, мелькнула мысль.

   И зачем только она сюда пришла? Ей не хотелось отдавать свое тело Рейнарду в оплату за сведения о хозяине. Это дурно пахло. Рону даже затошнило. Она поднялась, чтобы уйти, но в этот момент вернулся Рейнард, впустив за собой облако тумана и плотно прикрыв дверь. Языки пламени качнулись и вновь разгорелись ровно и ярко. Он сразу заметил ее напряжение, широко открытые глаза, уставившиеся на него в испуге, пальцы, нервно сжимавшие складки платья, и секунду смотрел на нее, не двигаясь.

   – Нет нужды убегать, – спокойно сказал он, отряхивая с рукавов снег. – Я вас не обижу, миледи.

   – Я тебя не боюсь, – ответила она, не погрешив против истины. Она боялась не Рейнарда, она боялась себя.

   С ней творилось что-то неладное. Она позволила вмешаться в дело чувствам. И чувства эти были какие-то странные, ничего подобного она прежде не испытывала.

   Рейнард подтащил к огню деревянную скамью, стоявшую у стены, и поставил рядом с Роной. Потом сел и, элегантно завернувшись в плащ, протянул к огню руки. Его толстые перчатки были залатанными, а сапоги, сшитые из кожи, изрядно поношенными, с мысами, мокрыми от растаявшего снега. Широкие плечи и грудь обтягивала туника из ярко-зеленого сукна, коричневые штаны облегали мускулистые ноги и стройные бедра. Он сидел расслабившись, слегка ссутулив спину.

   Рейнард не походил ни на одного мужчину из тех, с кем Роне доводилось встречаться. Она не могла оторвать от него взгляда. Он неожиданно повернул голову и посмотрел на нее с печальной улыбкой:

   – Вот мы и встретились, миледи. Только вы и я в башне Адера.

   Роне вдруг захотелось улыбнуться ему в ответ. Она почувствовала себя маленькой девочкой, увидевшей что-то новое, неизведанное и чудесное.

   – Только ты и я, да сделка, которую предстоит закрепить, – уточнила она и гордо выпрямилась, напомнив себе, зачем она здесь. – Так давай скорее покончим с этим.

   Она попыталась подняться, не зная, однако, не подведут ли ее ноги. Но он поймал ее за руку, пресекая попытку. Рона застыла и молча смотрела ему в глаза, стараясь угадать, что он собирается делать дальше. В темных глубинах его взгляда она читала сострадание. Неужели он смеет ее жалеть? Простолюдин, слуга смеет жалеть нормандскую леди! Гнев объял ее. И это обрадовало Рону.

   – Я и раньше этим занималась, Рейнард. Не думай, что я несчастная девственница, готовая принести себя тебе в жертву. Я нормандская леди и сама за себя в ответе!

   – Не нужно меня терзать, миледи, – сказал Рейнард грустно, не выпуская ее руки, Пальцы у него были теплые, сильные и шершавые от работы. Несмотря на ярость, Рона вдруг испытала желание прильнуть к ним и во имя спасения жизни никогда не отпускать. – Я хочу вас, поверьте мне, хочу. Будь я и впрямь неотесанным простолюдином, продемонстрировал бы вам ту часть своего тела, которая хочет этого больше всего. Но я не желаю заниматься этим с вами здесь. В спешке и без чувств, как какая-нибудь скотина. Я хочу наслаждаться вами, миледи, но для этого и вы должны наслаждаться мной.

   Рона словно окаменела. Ее рука по-прежнему покоилась в его ладони.

   Нет. Нет, нет и нет! Они заключили сделку. Она согласилась на его условия, а он вдруг изменил правила. Насладиться им? Она не может позволить себе наслаждаться им. Не может позволить чувствам вмешиваться в дело. Так ничего не получится. Если бы она что-нибудь чувствовала, рассчитываясь по долгам, то не вытерпела бы этого и давно умерла. Если бы она посмотрела на себя со стороны, вернее, на то, во что она превратилась, то вряд ли захотела бы жить дальше.

   И все же Рона с приливом страха осознала, что хочет того же, чего и Рейнард. Ей хотелось, чтобы он овладел ею с чувством, с радостью, осознанно. Только поэтому испытывала она неловкость при мысли о совершении их сделки. Ведь, глядя на Рейнарда, она чувствовала не холод, а жар. И слиться в одно целое они должны были, сгорая от страсти.

   – Миледи, – пробормотал он, – Рона.

   Она вернулась к реальности, лишь когда он потянул ее за руку, приподняв с табурета. Однако ноги Рону не слушались, и она упала в его объятия. Рейнард с легкостью подхватил ее, посадил к себе на колени и, прижав к груди, положил се голову себе на плечо.

   Она не должна испытывать никаких чувств. Ради себя самой не должна. Рона давно узнала, что проникнуться к кому-либо любовью – все равно что открыть свое сердце для боли. Чтобы выжить в этом жестоком мире, нужно иметь сердце из камня.

   – Я уже говорил, что мой отец был кораблестроителем, – пробормотал Рейнард ей в ухо.

   – Да, – тихо подтвердила она. – И что? – Рона повысила голос.

   – Но я не сказал, что он также был мореплавателем и умел читать по звездам. В пору беззаботной юности он совершал путешествия в дальние страны и видел много диковинного. Земли, покрытые круглый год льдом, раскаленные пески.

   В другой раз Рона подняла бы его на смех, поглумилась бы над его словами, но теперь они вызвали в ней неведомое томление. Желание сбежать, отправиться в далекое странствие, вырваться наконец из оков прежней жизни. Но возможно ли это?

   – Я бы тоже хотел посмотреть эти края, – продолжал Рейнард.

   – Почему тогда до сих пор не посмотрел? – удивилась она.

   Ее тело в его руках отогревалось, она расслабилась. Едва касаясь грудью его туники, она держала ладони на коленях, борясь с искушением обвить его шею руками и прижаться губами к его губам.

   – Странствовать одному как-то скучно. Мне нужен товарищ. Кто-то, к кому можно повернуться и сказать: «Взгляни-ка!» – с кем можно посмеяться, когда весело, или поплакать, когда грустно.

   Рона сделала глубокий вдох. Он, словно паук, опутывал ее паутиной. Она теряла ясность мысли. Они пришли сюда, чтобы поговорить о лорде Генрихе и леди Дженове. У нее полно дел, а он отвлекает ее всякими дурацкими сказками о ледяных странах!

   – Расскажи мне о своем хозяине, – резко сменила она тему и, оттолкнув его, вернулась на свой табурет. Усевшись, поправила плащ, перебросила через плечо свою золотистую косу и уставилась на него, сердито сверкая глазами. – Ты ведь для этого сюда явился.

   На губах Рейнарда промелькнула улыбка сожаления, словно она догадалась о его тайном замысле. Но спорить он не собирался. Сцепив руки между коленями, он безропотно исполнил ее приказ.

   – У лорда Генриха есть в Лондоне прекрасный дом, любовницы, которых он часто меняет, и множество могущественных друзей. Однако уезжать из Ганлингорна он не торопится.

   – А почему, как ты считаешь?

   – Вероятно, потому, что обожает леди Дженову, а она – его.

   – Больше чем обожает, – уточнила Рона, – раз, имея все это в Лондоне, не спешит возвращаться.

   – Они с Дженовой старые друзья.

   – Очень старые друзья.

   Рейнард приподнял голову, устремив на нее взгляд.

   – Нет, леди, – сказал он. – Это не то, что вы думаете. Они выросли вместе в Нормандии и всегда были очень близки. Леди Дженова написала лорду Генриху письмо с просьбой приехать и помочь советом относительно ее свадьбы с вашим братом. Сомневаюсь, что это лорд Генрих ей отсоветовал. Леди просто решила повременить с замужеством.

   – Мой отец в это не верит, и я тоже.

   – Полагаю, ваш отец просто не хочет этому верить. Это было правдой.

   – Твой хозяин не говорил о том, что собирается возвратиться в Лондон?

   – Говорил, но он не хочет оставлять леди Дженову, пока не наладятся ее отношения с вашей семьей. Он боится за ее безопасность.

   Не без основания, подумала Рона мрачно. Если бы только Генрих и леди Дженова знали, как опасен ее отец и что сама Рона работает против Дженовы, Генрих немедленно ускакал бы в Лондон и увез бы с собой леди! Может, эта мысль уже приходила ему в голову. Рона ни при каких обстоятельствах не должна этого допустить. Если Дженова уедет, Рона и Алфрик никогда не обретут свободы.

   – Надо сделать так, чтобы он уехал, а она осталась, – заявила Рона, стараясь не выдать свой страх. – Это в наших общих интересах.

   – Понятно. В этом случае ваш отец сможет беспрепятственно воздействовать на леди Дженову. Я правильно вас понял, миледи?

   Она устремила на Рейнарда взгляд и поняла, что он видит ее насквозь. Сердце Роны забилось неровно. Лучше бы он не знал, что она замышляет. Надо быть осторожной, очень осторожной…

   – Я передала через леди Дженову сообщение для твоего господина. Шато-де-Нюи. Он его получил?

   – Да, получил что-то такое. Рассвирепел, как раненый волк, все время рычал на меня, хотя в присутствии леди Дженовы делал вид, будто ничего не случилось.

   Рона вскинула брови:

   – В самом деле? Вот уж не представляла, что сообщение имеет такую силу. Отец говорит, что знает человека, которому известна какая-то страшная тайна Генриха, ради ее сохранения Монтевой пойдет на все.

   – И вы знаете, миледи, кто этот человек?

   – Нет. – Рона подозрительно прищурилась. – Ты очень любопытен, Рейнард. Я думала, ты работаешь на меня, а не наоборот.

   Он нежно провел пальцем по ее шелковистой бледной щеке:

   – Я готов сослужить вам хорошую службу, миледи, и получить обещанную награду.

   Одного его взгляда и нескольких слов хватило, чтобы у Роны перехватило дыхание. От темного блеска его глаз она почувствовала, как слабеет и плавится ее тело, изнывая по его объятиям. Она, а не он, должна держать ситуацию под контролем.

   – Я спросил по другой причине, – ответил он. – Лорд Генрих – человек недоверчивый. Он ни за что не поверит, что ваш отец действительно что-то знает о его тайне, пока не получит доказательства. Поэтому вы должны назвать ему имя того человека.

   Рейнард говорил убедительно, его слова имели смысл. Доказательства? Значит, ей снова придется поговорить с отцом и постараться выведать у него имя. Эта перспектива ей явно не улыбалась. Однако она кивнула и порывисто встала. От ее движения языки пламени задрожали.

   – Хорошо, Рейнард, я узнаю. В следующий раз мы встретимся здесь?

   – Нет. В «Черном псе» в Ганлингорнской гавани. Там поуютнее и менее опасно. Дайте мне знать, миледи, как только будете готовы к встрече.

   Ей показалось, или он в самом деле имел в виду не только ее готовность обсудить новые сведения? Нет, игра воображения здесь ни при чем. Она снова уловила этот блеск в его глазах. Но притворилась, будто не заметила.

   – «Черный пес». Очень хорошо.

   Рейнард улыбнулся, поймав ее взгляд.

   – Помните, – вкрадчиво произнес он, – я хочу, чтобы вы наслаждались мной в такой же мере, в какой я буду наслаждаться вами.

   Он повернулся и двинулся к выходу. Рона, растерянная и злая, последовала за ним. Похолодало. Ожидая, пока Рейнард приведет ее лошадь, Рона старалась унять дрожь. Едва она приготовилась поставить ногу в стремя, как Рейнард подхватил ее за талию и, не дав ей опомниться, посадил в седло.

   Усевшись поудобнее, Рона взяла поводья и повернулась к нему. Ее щеки пылали, сердце гулко стучало. Он не должен знать, какое оказывает на нее действие. Не должен догадываться, как близка она к признанию. Что нет ничего лучше, чем лежать в объятиях простолюдина, наслаждаясь его поцелуями.

   – Прощай, Рейнард.

   – Adieu[2], миледи.

   Он поклонился, но она еще успела заметить этот его темный блеск в глазах и насмешливую улыбку.

   Он знал.

   Чтоб ему провалиться! Разрази его гром! Рона пустила лошадь галопом, уносясь прочь от башни Адера. Ярость не даст ей замерзнуть. Но к тому времени, когда она достигла подножия холма, ее дурное настроение улетучилось, и она уже предвкушала следующую встречу.

   Рейнард задумчиво возвращался к башне Адера. Леди Рона проявила восхитительную прямоту; совершенно очевидно, что для нее жизненно важно, чтобы лорд Генрих уехал из Ганлингорна. Рона и через нее Болдессар хотят, чтобы леди Дженова осталась одна, беззащитная и уязвимая. Рейнард нахмурился. Гнев, который он всячески сдерживал, разгорелся с новой силой. Он догадывался, что задумал этот монстр, и эта догадка пугала.

   Но уедет ли Генри? Бросит ли беззащитную женщину на произвол судьбы ради спасения собственной шкуры? К тому же ему необходимо узнать имя своего врага, так называемого друга, о котором упоминал Болдессар. Рона обещала узнать, но он видел страх в глубине ее глаз и с отвращением подумал, что даже родная дочь боится Болдессара.

   Может, ее можно сделать сообщницей? Перетянуть на сторону Дженовы и Генри?

   Рейнард не верил, что у нее злое сердце. Она гордая, но жизнь у нее тяжелая. И если хотя бы половина того, что о ней болтают, правда, она обладает изрядной решимостью, и под внешней холодностью прячется живая женщина из плоти и крови. Он держал ее в объятиях, чувствовал ее дрожь, видел смятение на ее прекрасном лице.

   Леди Рона подвергала себя серьезной опасности.

   Но по силам ли Рейнарду спасти ее от самой себя?

Глава 15

   Далеко за крепостью грозно билось о скалы море. Подхваченные ветром белые брызги орошали пристань Ганлингорнской гавани. Погода за ночь ухудшилась, однако Генриха это не беспокоило. С Дженовой в объятиях ему было тепло под меховыми одеялами. Но рано утром в замок пришло сообщение, что на мель наскочило еще одно судно, торговое, искавшее укрытие от шторма.

   – Я волнуюсь, – сказала Дженова, остановив на Генрихе взгляд своих зеленых глаз. – Не за моряков, слава Богу, они все целы и невредимы. Я боюсь, что мою гавань затянет илом и она перестанет существовать. Я строила такие планы, Генри!

   Страх ее имел под собой основания. Во многих процветающих портах побережья образовались песчаные банки или косы, мешавшие проходу кораблей, а глубокие каналы местами затянуло илом. Там, где сотни лет назад стояли деревни, море обмелело и отступило.

   – Хочешь, чтобы я взглянул, милая?

   Дженова очень гордилась своей ролью хозяйки, и Генрих соблюдал особую осторожность, чтобы не взять на себя больше, чем она предлагала. Но на этот раз она буквально убита горем и нуждалась в помощи. Не удержавшись, он ласково провел ладонью по ее щеке и зарылся пальцами в длинные вьющиеся волосы.

   Доверчиво прильнув к нему, Дженова уткнулась носом в его ладонь. Точь-в-точь как Раф. У Генри защемило сердце, и ему стало горько от сознания, что он недостоин такой прекрасной благородной женщины.

   – Как это великодушно с твоей стороны, Генри! Я знаю… я знаю, что ты давно хотел бы оказаться дома, в Лондоне.

   Ее темные ресницы опустились, спрятав глаза, и она прикусила губу. Генрих затаил дыхание. Ему захотелось заключить ее в объятия и не отпускать, вдыхать ее запах, ощущать податливость ее тела. Хотелось сказать, что останется в Ганлингорне навсегда, если она позволит.

   Но ничего этого он не сказал, не осмелился.

   Ведь он не знал, что именно известно Болдессару. Может, у Генриха не будет возможности остаться. Может, завтра ему придется бросить все и без оглядки мчаться на север. Бросить Дженову. И все же…

   – Я готов для тебя на все! – Слова эти шли из самой глубины сердца.

   На губах Дженовы заиграла улыбка.

   – На все? – Голос ее дрогнул от волнения.

   Генрих заставил себя непринужденно улыбнуться и насмешливо произнес:

   – Почти на все. Я отказываюсь снова выносить горшок за Рафом.

   Дженова зажала рот ладонью, в то время как ее глаза заискрились смехом.

   – О, Генри, неужели он обращался к тебе с подобной просьбой?

   Генрих вздохнул:

   – Обращался. Он не хотел, чтобы Агета считала его малышом, которому требуется вставать ночью, чтобы облегчиться. Мне пришлось сделать вид, будто это я помочился.

   Дженова прыснула.

   – О, Генри! – Она прижалась лбом к его лбу. Он почувствовал, как она дрожит. – Ты сказал, что готов ради меня на все. Так, может, останешься в Ганлингорне?

   Генриха бросило в холод, потом в жар.

   – Дженова, – прошептал он. – Ты же знаешь, мое место в Лондоне. А вдруг я тебе надоем, и ты не будешь знать, как от меня избавиться. Тебе только кажется, что ты хорошо знаешь меня.

   Он судорожно сглотнул. Дженова попросила его остаться. Он должен бы кричать от радости. Но Генри не знает, что известно Болдессару, что он может рассказать Дженове. Не возненавидит ли она после этого Генри? Уж лучше ему уехать, чтобы не увидеть в ее глазах презрения.

   По ее щеке скатилась слеза. Потом еще одна.

   – О, Генри!

   На этот раз Генри все же позволил себе обнять ее. Но не спросил, почему она плачет.

   И без этого было ясно.

* * *

   Море накатывало волнами, такими же мрачными и серыми, как тучи на небе. Корабль, наскочивший на песчаную банку, благополучно сняли с мели, и теперь он стоял на пристани, разгружая товары. Демонстрируя свою незаменимость и стараясь ничего не упустить из виду, мастер Уилл изображал кипучую деятельность. Он кивнул Генриху в знак приветствия, хотя было ясно с первого взгляда, что предпочел бы, чтобы тот находился где-нибудь в другом месте.

   – Что-то он с вами не очень ласков, милорд?

   Генрих невесело улыбнулся Рейнарду.

   – Он считает, что по моей вине ему не удалось облапошить леди Дженову. Не понимает, что она достаточно умна и никому не позволит обвести себя вокруг пальца.

   Рейнард перевел взгляд на море.

   – Итак, что вы собираетесь предпринять? Ил будет прибывать, если его не остановить.

   – Ты прав, Рейнард. – Генрих оглядел гавань. – Нам нужен волнорез, узкая стена, выдающаяся в море, барьер, мешающий потокам заносить ил в устье гавани.

   – В свое время такое сооружение здесь существовало.

   Генрих посмотрел на него с интересом:

   – Откуда ты знаешь?

   – От Матильды, моей тетки из «Черного пса». Когда первый корабль сел на мель, муж рассказал ей, что когда-то здесь стояла, уходя в море, преграда из бревен и камня. Очень старая, насквозь прогнившая, еще когда отец ее мужа был ребенком. Возможно, ее возвели еще римляне.

   – Римляне не теряли времени даром в Ганлингорне. Ты не знаешь, где именно она стояла?

   – Могу узнать, милорд. Должны были остаться какие-то следы. Да и память здесь живет долго.

   – Мы можем построить волнорез в этом же месте.

   Рейнард кивнул:

   – Потребуется много народу, чтобы добыть и доставить сюда камень. Работа нелегкая. А также понадобится лес для бревен и балок. Хватит ли нам людской силы?

   – Мы можем привести рабочих из моих поместий. Затраты в конечном счете окупятся. Ганлингорн получит шанс разбогатеть на прибыли, получаемой от гавани. Мы не можем позволить себе упустить его.

   Тут Генрих спохватился, что употребил слово «мы», имея в виду себя и Дженову. Словно они вдвоем владели Ганлингорном. Она попросила его остаться, а он не осмелился объяснить, почему должен уехать. Струсил. Дженова сказала, что готова простить ему что угодно, но он не поверил. Жестокая правда состояла в том, что в глубине души Генрих считал, что недостоин такой женщины, как Дженова.

   – В таком случае цель оправдывает средства, – согласился Рейнард. – А если не удастся, мы, по крайней мере, будем знать, что не сидели сложа руки.

   Генрих промолчал.

   – Да, порой нужно пробовать и искать.

   Он должен рассказать ей, но сама мысль приоткрыть дверь в свое прошлое повергала Генриха в дрожь. Слишком высок риск. Пусть от него отвернется король, пусть перестанут уважать друзья. Но если его станет презирать Дженова, жизнь для Генриха потеряет всякий смысл.

   Некоторое время мужчины молча смотрели на море, каждый думал о своем. Холодный, соленый ветер бил Генриху в лицо, проясняя разум. Он построит волнорез. Пусть даже он не доведет начатое до конца, и не будет присутствовать при завершении строительства. Он сделает это ради Дженовы. Пусть что-то останется здесь в память о нем, когда он уедет. Может, при взгляде на сооружение Дженова помянет его добрым словом.

   – Лорд Генрих?

   Внимание Рейнарда привлекла узкая тропа, пролегавшая от песчаных дюн к скальным вершинам.

   Генрих проследил за его взглядом и увидел, что к ним мчится всадник. Ветер трепал за его спиной полы плаща, делая их похожими на огромные черные крылья. Под плащом темнела сутана, одежда священнослужителя, но его лицо…

   Лица на нем не было.

   – Господи Иисусе, – прошептал Рейнард и перекрестился.

   Несколько моряков, трудившихся поблизости, тоже осенили себя крестным знамением, словно увидели дьявола.

   Всадник и лошадь достигли пристани. По бревенчатому покрытию звонко застучали копыта. В нескольких ярдах от Генри и Рейнарда незнакомец резко натянул поводья. Только теперь Генрих понял, что лицо у человека все же имелось. Просто на голову был натянут капюшон с прорезями для глаз и рта. Нечто подобное носили больные проказой. Значило ли это, что священник болен, или же он работал среди больных и сам заразился ужасным недугом?

   Было что-то угрожающее в его облике, заставившее Генриха усомниться в дружеском характере этого визита.

   – Кто вы и что вам нужно? – громко спросил он, положи и руку на эфес меча.

   Желая успокоить свою норовистую лошадь, священник погладил ее по холке затянутой в перчатку ладонью. Это был красивый жеребец черной масти. Он больше подошел бы могущественному, богатому барону, чем простому служителю церкви. Всадник повернул к Генриху лицо, и хотя Генрих не мог видеть его черты, но ощутил на себе его пристальный взгляд. От неподвижной; безмолвной фигуры исходила угроза.

   У Генриха волосы встали дыбом.

   – Кто вы? – повторил Рейнард вопрос хозяина и вышел вперед, наполовину обнажив меч.

   – Я Жан-Поль. Отец Жан-Поль, – прозвучал сиплый голос.

   У Генриха затряслись поджилки, он стал задыхаться.

   – Я домашний священник лорда Болдессара, – продолжал Жан-Поль.

   Сквозь матерчатую маску не представлялось возможным разглядеть глаза, вместо них зияли темные дыры, наводя страх. Генрих с трудом сдержался, чтобы не сорвать с незнакомца маску и разглядеть его лицо.

   – Что вы здесь делаете, отец Жан-Поль? – Рейнард вернул меч в ножны. – Вы приехали купить шерсть или вино? – Он кивнул в сторону купеческого судна.

   – Я приехал поговорить с лордом Генрихом Монтевоем.

   – Значит, вам нужен я, – сказал Генрих, выступив вперед.

   Ему показалось, что пристань стала уходить у него из-под ног. Со смешанным чувством тоски и ужаса Генри всматривался в маску и уже не был уверен, хочет ли заглянуть в скрытое под ней лицо.

   Тишина. Голова склонилась набок, словно невидимые глаза внимательно изучали облик Генриха, стараясь запомнить. В душе Генриха стремительно разрасталось гнетущее чувство опасности. Что-то не так. С этим священником связано что-то плохое.

   – У меня есть для вас сообщение.

   – От кого?

   – От лорда Болдессара.

   – Так передайте его. Зачем терять время?

   Так-то лучше, Генрих обрел уверенность.

   Плечи священника слегка затряслись, хотя он не произнес ни звука. Он смеялся! Генрих вскипел от злости. Господи, он сейчас сорвет с насмешника капюшон и посмотрит, кто он такой! Но стоило ему сделать шаг, как сиплый голос прозвучал снова, вкрадчиво и проникновенно, заставив Генриха остановиться.

   – Болдессару все известно, лорд Генрих. Он знает о Шато-де-Нюи. Он расскажет о вашем прошлом вашим могущественным друзьям, и очень скоро эта история достигнет ушей короля. Что станет с вами тогда, лорд Генрих?

   Господи, он знает! Болдессар знает! Оправдались худшие опасения Генриха. Кто-то выдал ему его тайну. И этот кто-то, оставшийся в живых, намеревался теперь нанести Генриху смертельный удар.

   Генрих сделал глубокий вдох.

   – Нет, – сказал он, не узнав собственного голоса.

   Он закрыл глаза, собираясь с силами, и напомнил себе, что он феникс, восставший из пепла. Великий и могущественный лорд. И нет у него причины бояться Болдессара и его друга.

   – Нет, – повторил он более твердо. – Болдессар ничего обо мне не знает. Вы лжете. Если он хочет поиграть со мной в игры, то я с ним разберусь. Так и скажите Болдессару, господин священник. Передайте ему, пусть лучше позаботиться о тылах, если намерен объявить войну лорду Генриху Монтевою.

   Плечи священника снова затряслись от смеха.

   – А что насчет леди Дженовы, милорд? Поверит ли она вам? Или же зерно сомнения, посеянное в ее душе, послужит началом вашего конца? Вы потеряете ее, а вместе с ней и Ганлингорн. Дорога сюда вам будет заказана. Что тогда, Красавчик Анри?

   Красавчик Анри.

   Генрих ощутил приступ тошноты, все поплыло перед глазами. Он целую вечность не слышал этого имени, если не считать ночных кошмаров.

   – Кто ты? – прошептал он, подняв к своему мучителю бледное, искаженное болью лицо.

   – Посланник, только и всего, – бесстрастно произнес священник.

   Нет, не бесстрастно, со злорадством. Он упивался его мукой. Упивался страданиями Генри.

   Однако жестокость священника успокоила Генриха. Придала ему силы. Перед ним был заклятый враг.

   – Болдессар будет великодушен, – уговаривал священник. – Он даст вам выбор.

   – Какой выбор? – спросил Генрих.

   – Вы можете уехать отсюда. Покиньте Ганлингорн. Сделав это, вы сохраните свою репутацию и высокое положение при королевском дворе. Никто не узнает о вашем прошлом. Но вы не сможете сюда вернуться. Не сможете забрать с собой леди Дженову. Прежде чем уехать, вы должны убедить ее, что в ее интересах выйти замуж за лорда Болдессара. Милорд пришел к выводу, что из него получится муж получше, чем из его сына, Алфрика. Леди нуждается в сильной руке. Лорд Болдессар просит вас перед отъездом дать им свое благословение. Об остальном позаботится лорд Болдессар.

   Новый приступ тошноты накатил на него с такой силой, что Генрих испугался, что его вывернет наизнанку прямо здесь, на глазах у любопытной толпы. Священник хочет, чтобы он оставил Дженову. Бросил на произвол судьбы. Убедил ее обвенчаться с этим монстром Болдессаром. Не с Алфриком, который хотя и был слабым, но имел все шансы стать вполне приличным мужем. Не с Алфриком, а с его отцом, не ведавшим ничего, кроме жестокости и деспотизма.

   Дженова ни за что не согласится. Во всяком случае, добровольно. Она достаточно умна. Но если Генриха здесь не будет…

   Ему предоставили выбор. Выбор между Дженовой и своим нынешним удобным местом при дворе.

   На самом деле замысел был куда изощреннее. Болдессар просил Генриха не просто отказаться от положения друга и любовника Дженовы, он просил Генриха помочь сделать Дженову его пленницей. Став женой Болдессара, Дженова потеряет свободу, не сможет править Ганлингорном и своими людьми по собственному усмотрению. Воспитывать Рафа будет Болдессар. Имея перед глазами пример Алфрика, Генрих содрогнулся при мысли, какая судьба ждет Рафа. И в этом состоял его выбор.

   – Это безумие, – прошептал он.

   – У тебя есть неделя на раздумье, Анри, – сказал Жан-Поль с ноткой интимности в тоне.

   – Неделя? – Голос Генриха дрожал от еле сдерживаемой ярости. – Скажи, кого я должен благодарить за это… это безумие? Кто сговорился с Болдессаром погубить Дженову и меня? Тысяча проклятий на твою голову, назови мне его имя!

   Пока священник без лица разглядывал его, у Генриха возникло чувство, что тот торжествует победу. Когда он вновь заговорил, Генрих уловил в его тоне насмешку.

   – Тебе нужно благодарить меня, Красавчик Анри. Я твой ночной кошмар, ставший явью. Я тебя ненавижу и сделаю все, что в моих силах, чтобы погубить твою жизнь. Терять мне нечего.

   В голосе священника зазвучала злоба, которую он пытался держать в узде.

   – Я наблюдал за тобой, Анри, и слушал. Я ждал подходящего момента. Я прибыл в Англию к лорду Болдессару не просто так. Я знал, что он ненавидит тебя почти так же сильно, как я. И еще я знал, что ему нужен Ганлингорн. Это я предложил ему женить сына на леди Дженове и выложил перед ней контракт, который – в чем не сомневался – она найдет недопустимым для себя. Я знал, что она не согласится, чтобы Болдессар стал покровителем ее сына в случае смерти Алфрика. Что она призовет на помощь своего друга и советчика. Тебя, Анри! Я знал, что она пошлет за тобой. Это я заставил тебя сюда явиться, чтобы покарать за содеянное. Разве это справедливо? Я знаю, что значат для тебя Ганлингорн и его госпожа. Ты чувствуешь себя здесь в безопасности. Тебя здесь любят. Без них ты станешь неприкаянным, потеряешь якорь. Ты будешь страдать. Как страдал я, когда ты отобрал у меня дом и тех, кого я любил. О да, мой Анри, я хочу, чтобы ты страдал. Как страдал я.

   Генрих во все глаза смотрел на него. Кто он? Человек, который ненавидит его так сильно, что готов разрушить его жизнь. Опять.

   Но вопрос возник слишком поздно, как и шанс стащить незнакомца с лошади и сорвать с него маску. Священник повернул жеребца и в следующий миг уже мчался в развевающемся плаще назад к скалам.

   – В чем дело, милорд? Что имел в виду священник? – поинтересовался Рейнард.

   Он приблизился к своему господину почти вплотную, следя краем глаза за мастером Уиллом, также проявившим нездоровое любопытство. Генрих не знал, сколько прошло времени. Ему показалось, будто перед его глазами промелькнула вся его жизнь. Священник сказал правду: Генрих словно очнулся от хорошо знакомого ему кошмара.

   Медленно и осторожно он сделал глубокий вдох, потом еще. Достаточно. Он должен сохранять ясность мысли. Быстрый ум всегда был его главным достоянием. Чтобы победить это чудовище, кем бы он ни был, спасти себя и Дженову, нужно пошевелить мозгами.

   – Болдессар прислал мне привет, Рейнард. Ты слышал, что сказал этот монстр. Если я не хочу, чтобы моя тайна стала известна всей Англии, то должен в течение недели уехать в Лондон, бросив леди Дженову на произвол судьбы.

   Рейнард заслонил своего господина от ветра, трепавшего его темные волосы, падавшие на смуглый лоб.

   – Что за ужасная тайна, милорд, если приходится думать о том, чтобы отдать леди Дженову такому зверю, как Болдессар?

   – Болдессар хочет погубить все, чего я стремился достичь. Это достаточно плохо, Рейнард. И это вполне может произойти. Вне всяких сомнений.

   – Лорд Генри…

   – Мне не стоило сюда приезжать. Тогда судьба Дженовы не находилась бы в моих руках.

   – Но, милорд, вы приехали, потому что леди Дженова собиралась выйти замуж за лорда Алфрика. Если бы вы не прибыли, свадьба, вероятно, уже состоялась бы, и она так или иначе оказалась бы связанной с Болдессаром. Сейчас, по крайней мере, вы знаете, что намерен предпринять этот негодяй. Вы можете его остановить. Можете рассказать обо всем леди Дженове. Можете вооружиться против врага.

   В этом была доля здравого смысла. Но как и с каким оружием выходить против врага, у которого нет лица?

   И что за выбор ему предоставлен? Генрих знал, что не может вернуться в Лондон ради спасения собственной жизни, зная, какая участь уготована Дженове. Причинить Дженове страдания было для Генриха смерти подобно.

   Священник это знал. Выбор, предоставленный Генри священником, по сути, не являлся выбором…

   – Милорд? – Теплая рука Рейнарда легла ему на плечо. – Расскажите мне, какую власть над вами имеют Болдессар и этот священник? Ответ кроется в Шато-де-Нюи?

   – А что тебе об этом известно? – резко спросил Генрих. Он повернулся к слуге и с подозрением уставился на него. Так ли предан ему Рейнард, как он полагал, или же является соучастником вражеского заговора?

   – Клянусь, милорд, я расскажу вам все, что мне известно. Но сначала хотелось бы услышать ваш ответ.

   Генрих влился в него взглядом, чувствуя, как им овладевает растерянность. Его обычно проворный ум увяз в болоте страха. Только сейчас он осознал, как много значат для него Дженова и Ганлингорн. Но он потеряет их навеки. Он всегда опасался, что рано или поздно это случится. И теперь опасения его сбываются.

   – У меня есть темная тайна, Рейнард, – с болью в голосе произнес Генрих. – Я не думал, что остался кто-то, способный ее выдать. Но Болдессар, похоже, нашел такого человека. Священник, кем бы он ни был, говорит, что знает. Это имя, которым он называл меня, Красавчик Анри. Это имя из моего детства. Я надеялся, что оно кануло в прошлое. Теперь священник хочет накинуть мне на шею петлю моей тайны и заставить делать то, что ему нужно. Если же я не повинуюсь, затянуть петлю потуже.

   – Скажите, милорд, вы совершили какой-то дурной поступок? Почему вы боитесь, что они расскажут, если ничего дурного не совершали?

   Он действительно поступал дурно, в этом все и дело, но Генрих не собирался вдаваться в подробности. Он не станет рассказывать Рейнарду о своем преступлении, хотя кое о чем мог бы поведать…

   – Шато-де-Нюи принадлежал дяде короля Вильгельма. Его звали граф Тару, и у короля остались о нем самые светлые воспоминания. Вильгельм рассказал мне о Тару достаточно давно, вскоре после того, как мы сражались с ним при Гастингсе, он вознаградил меня и стал моим другом. Тогда же он поведал мне историю смерти Тару, фальшивую от начала до конца, но я промолчал об этом. Он сказал, что рано или поздно найдет убийцу любимого дяди и покарает. А его дядю убил я.

   – Вы? – Рейнард нахмурился. – Но…

   – Я находился там, где умер Тару. Он был чудовищем, Рейнард. Мерзкий человек. Совсем не такой милый и веселый дядюшка, каким считал его король. Там случился пожар… Я мало что помню о той ночи, но если кому-то придет в голову указать на меня, как смогу я доказать свою невиновность? В одном я уверен: король перестанет относиться ко мне как к своему другу, если узнает, что я находился там. Возможно, он не накажет меня публично, возможно, скажет, что принимает мою версию событий. В конце концов, он не захочет выглядеть глупцом, ведь все это время держал меня при себе как своего друга. Но факт остается фактом. Я не рассказал ему правду десять лет назад. Промолчал. Уже одно это сделает меня в его глазах бесчестным.

   Хотя это и не совсем соответствовало действительности, но содержало достаточную долю правды, чтобы Рейнард мог понять всю сложность положения Генриха.

   – Значит, вы потеряете свой статус приближенного?

   – Да. И вместе с ним все остальное. Все, чего я достиг, рухнет.

   – Если в течение недели вы не оставите леди Дженову и не возвратитесь в Лондон.

   Генрих издал горький смешок.

   – Я не оставлю ее. Священник говорит, что знает меня, но если это так, он должен догадаться, что при любых обстоятельствах я останусь с Дженовой и буду ее защищать. Нашему безликому Жан-Полю не придется пачкать руки: я сам затяну петлю на своей шее.

   Генрих полагал, что Рейнард постарается вытянуть из него больше подробностей, начнет задавать вопросы, на которые ему не захочется отвечать. Заставит вновь пережить воспоминания, о которых ему хотелось бы забыть. Но Рейнард стоял с задумчивым видом, словно оценивая ситуацию с разных точек зрения. Генриху вдруг пришло в голову, что Рейнард именно тот человек, который нужен ему в это трудное для него время. Умный, сильный, смекалистый.

   – Я должен кое в чем вам признаться. – Рейнард смотрел на него с чрезвычайной серьезностью. – Я планировал рассказать об этом, когда получу дополнительные сведения, но, похоже, время подоспело… Ко мне подходила леди Рона…

   Он продолжал говорить. Его рассказ был удивительный, но Рейнард излагал случившееся просто, не без юмора, Генрих даже пару раз улыбнулся. Рейнард и вправду слишком многое на себя взял, но Генрих не мог винить его в этом и верил ему. Генриху приходилось иметь дело со многими людьми, и он безошибочно определял, кто честен, а кто нет. Рейнард был на стороне Генриха. Если они хотят победить Болдессара, то пара глаз и ушей в замке Хиллдаун им не помешает.

   – Пожалуй, я правильно поступил, согласившись шпионить для леди Роны. По крайней мере, я буду знать, что происходит. Мы с ней вполне можем использовать друг друга.

   Несмотря на внешнее спокойствие, Генрих видел, что Рейнард нервничает. Он приготовился к самому худшему. При желании Генрих мог бы объявить его предателем, наказать или прогнать. Но Генрих умел отличать добро от зла; он доверял Рейнарду и отчаянно искал способ переломить ситуацию в свою пользу.

   – Использовать ее всячески – это хорошо, – согласился Генрих. Он поймал взгляд темных глаз Рейнарда. – Ты правильно поступил.

   Рейнард облегченно вздохнул.

   – Благодарю, лорд Генрих. Я вас не подведу. – Нахмурившись, он добавил: – Но позволит ли король лорду Болдессару насильно взять в жены леди Дженову? Ведь она пользуется благосклонностью короля. Лорд Болдессар должен предвидеть, что понесет наказание, когда король Вильгельм вновь ступит на английскую землю.

   – Болдессар, вероятно, считает, что я все улажу в своих собственных интересах. Своими угрозами они могут держать меня в узде всю мою оставшуюся жизнь. Дергать, как марионетку, за веревочки. – Генрих покачал головой, гоня прочь эти кошмарные мысли. – Да, король будет недоволен, если узнает, что Болдессар взял Дженову в жены против ее воли. С другой стороны, он может не увидеть большого смысла в том, чтобы поднимать скандал, когда дело сделано, тем более если Болдессар убедит его, что Дженова довольна своим положением. Возможно, он не поверит, но если по его возвращении домой возникнут другие, более важные дела, требующие его внимания, способные привести к падению его царствования… – Генрих пожал плечами. – Не исключено, что королю придется подавлять мятеж, и у него не будет времени разбираться с Болдессаром.

   – Что ж, это вполне возможно.

   – Этого не случится, Рейнард, – спокойно произнес Генрих, и его голубые глаза стали еще голубее. – Я не допущу, что бы ни болтали Болдессар и его священник. Я не оставлю Ганлингорн беззащитным.

   Рейнард кивнул, и в черноте его глаз проблеснула искра радостного предвкушения, смешанного с восторгом. Генрих про себя улыбнулся, подумав, что Рейнард любит драться.

   – Когда ты снова встречаешься с леди Роной? – спросил Генрих.

   – Через два дня в «Черном псе».

   – Постарайся узнать у нее, кто этот священник. Его настоящее имя, имя Жан-Поль мне ни о чем не говорит. И почему он объединился с Болдессаром, чтобы меня погубить. Он явно кто-то из Шато-де-Нюи. Я в этом уверен. Но кто?

   – Замок Ночи, звучит угрожающе, – заметил Рейнард.

   – Это всего лишь название, Рейнард. Имена не способны причинять вред.

   Зато люди способны, с тоской подумал Генрих.

   – А что мне сказать Роне, милорд? Она будет ждать от меня информации.

   Генрих задумался.

   – Скажи, что я собираюсь возвращаться в Лондон. Пусть радуется, что ее отец одержал победу. Тогда она станет еще откровеннее с тобой.

   – Я выполню вашу просьбу. Вы объясните леди Дженове суть происходящего?

   Генрих надеялся самостоятельно выпутаться из создавшегося положения и разрешить проблему до того, как Дженове станет что-либо известно.

   – Предоставь леди Дженову мне, Рейнард.

   – Как пожелаете, лорд Генрих.

   Рейнард ушел, оставив Генриха наедине с холодным, мрачным океаном. Щурясь от колючего соленого ветра, он окинул взглядом горизонт. Да поможет им Бог разрешить все в ближайшее время и спасти Дженову. А также сохранить его тайну.

   Он закрыл глаза и представил ее. Ее спокойную красоту в большом зале и неистовую красоту в его объятиях. Генрих недавно обнаружил, если не видит ее достаточно часто, то в его груди открывается зияющая пустота. Возникает чувство потери.

   Дженова смотрела на него как-то по-особому, менялось даже выражение ее лица. Дженова считала его красивым, сильным, благородным, доверяла ему, считалась с его мнением. Это придавало ему силы. Только теперь он это понял. Ее отношение к нему составляло смысл его жизни.

   Если ей станет известно его прошлое, она отвернется от него. Генрих в этом не сомневался. И прогонит. Генрих представлял себе, как изменится при этом выражение ее лица, сколько презрения будет в ее взгляде. С другой стороны, если он сейчас уедет, то подвергнет ее смертельной опасности. Кто его враг? Кто этот священник без лица? Генрих не знал, но перебирал в памяти имена людей, подходящих на эту роль. Однако все они, как он полагал, уже мертвы. Этот монстр, Тару. Мог ли это быть он? Или кто-либо другой. Их лица скрывала мгла прошлого, воспоминания о них были стерты из памяти, чтобы Генрих мог жить дальше. Слишком велик был груз, и, чтобы вернуться к нормальному существованию, ему пришлось предать прошлое забвению. Порой он верил, что и впрямь забыл, когда не вспоминал о прошлом сутками или неделями.

   Он оказался более стойким, чем думал. Более стойким, чем его друг Сури.

   Мышь.

   Генрих тормошил память, но она не поддавалась, жесткая и проржавевшая, как кольчуга без смазки. Из скрипучих темных углов его памяти выскользнула фигура Сури с его бледным, узким лицом, острым носом, падающими на лоб прядями каштановых волос и глазами, искрящимися радостью. Сури, Мышь, его единственный друг в мире, где жизнь твоя зависела от исполнения немыслимых вещей. Но Сури умер вместе с Тару в ту ночь, когда пожар уничтожил Шато-де-Нюи. Сровнял все с землей и превратил в пепел, унеся с собой крики и печали всех, кто там обитал, и души тех, кого держали там в неволе.

   Насколько Генрих знал, он был единственным, кто спасся.

   Кто же тогда?

   Генрих сжал кулаки. Он должен выяснить. Не только для Дженовы, но и для себя. Иначе он сойдет с ума.

   Генрих не хотел с ней расставаться еще до того, как на него свалилась эта напасть. Он предпочел бы остаться с ней в Ганлингорне. Жизнь в Лондоне не шла ни в какое сравнение с жизнью в Ганлингорне. Он притворялся, что это не так. Но теперь маскарад близился к концу. Его дом здесь. Здесь его семья. Здесь он оставил свое сердце.

   Его враг узнал об этом раньше, чем сам Генрих, и решил его погубить.

Глава 16

   Дженова стояла в своей кладовой среди трав и порошков. Тишина была бальзамом для ее разбитого сердца. Она попросила Генри остаться с ней, но он отказался. Потом нежно обнимал и целовал ее слезы, пока она плакала, но своего решения не изменил.

   Ей нужно забыться, смирить свою душу и жить дальше. Со своей болью.

   Дженова судорожно вздохнула, отгоняя прочь печаль, и поступила так, как обычно поступала, когда чувствовала грусть или тоску. В такие минуты она вспоминала тот или иной эпизод из прошлого. Стародавнее время, когда жила в Нормандии и они с Генри были особенно близки. Он был поразительно красивым мальчиком с голубыми глазами, идеально правильными чертами лица и улыбкой, уже тогда хитрой и лукавой.

   Воспоминания вызвали у Дженовы улыбку. Он спросил ее как-то, целовалась ли она уже, и она ответила, что нет. Немного стеснительно и кокетливо. Генрих взял ее за руку – пальцы у него были теплые и сильные, – и они пошли гулять по лугам, бесстрашно отгоняя пчел, собиравших цветочный нектар.

   Спустя какое-то время он ее поцеловал. Нежно и осторожно, невинно. Они долго лежали в траве и целовались. Дженова до сих пор помнила синее небо над головой с плывущими белыми облаками. Даже теперь, закрывая глаза, она явственно чувствовала запах тех цветов, и вкус его губ на своих, и прикосновения его рук к ее невинному девичьему телу.

   Когда они вернулись в замок, мать рассердилась. Она пристально вглядывалась в них, словно надеялась отыскать следы совершенного греха. Ее недоверие расстроило и обидело Дженову, но больше уязвило то, что мать не понимала всей важности и особенности таких моментов. Разве это грех – обниматься с мальчиком, которого любишь, и который любит тебя?

   Вскоре после этого Генрих уехал. К другому дальнему родственнику, который не знал его и, возможно, не желал принимать.

   Какое-то время сердце Дженовы болело, но потом зажило. Они снова встретились через много лет. Он стал красивым, очаровательным придворным, но явно не подходил ей.

   Тогда она не поняла, что за его обворожительной внешностью скрывался все тот же Генри, что все это время он ждал ее. Дженове снова захотелось увести его в луга и целоваться под голубым небом. И любить его, как любила много лет назад.

   Дженова склонила голову. Не может быть, что нет способа привести их к счастливому концу! Она его найдет… Должна найти.


   – Ну и?..

   Какое-то время Жан-Поль изучал Болдессара, отмечая про себя нескрываемое нетерпение последнего услышать рассказ о страданиях Генриха. Он сгорал от любопытства, но Жан-Поль испытывал его терпение. Это была своеобразная пытка, доставлявшая ему дополнительную радость.

   – Генрих испугался, как и следовало ожидать. Он, конечно же, притворяется, что ничего не боится, как обычно. Он никогда не убегает сразу. Возможно, он исчезнет под покровом ночи, предоставив леди самой себе. Но он убит, милорд, можете не сомневаться. Я убедил его, что все это серьезно.

   Болдессар криво усмехнулся:

   – Хорошо. Очень хорошо. Пусть дрожит от страха. Я хочу, чтобы он мучился, как мучился я. И хочу, чтобы знал, кому обязан своим падением.

   Жан-Поль сочувственно кивнул, хотя в душе подивился. Как он мучился? Имеет ли Болдессар хотя бы малейшее представление о том, что такое настоящие страдания? Вряд ли. Болдессар ничем не отличался от других алчных нормандских баронов, которые полагали, что вправе брать то, что принадлежит другим. Из Болдессара получился бы прекрасный викинг, он грабил бы и разорял страну, присваивая себе все, что блестит и привлекает его взор, и убивая тех, кто стоял на его пути.

   Жан-Поль презирал его.

   Он использовал Болдессара, чтобы наказать Генриха, хотя Болдессар считал, что он использует Жан-Поля. В действительности Болдессару пришлось не по нраву, что Жан-Поль дал Генриху право выбора. Он не понял, что выбор составлял часть пытки. Это была игра. Он хотел заставить Генриха поверить, что в его власти самому решить свою судьбу. Но правда заключалась в том, что Генрих оказался в западне. Любой избранный им путь приведет его к гибели. Если он вернется ко двору, оставив Дженову Болдессару, он будет страдать. Если предпочтет остаться здесь и правда выйдет наружу, тоже будет мучиться.

   Жан-Поль злорадно улыбнулся. Что бы Генрих ни предпринял, он не найдет выхода из тупика. Ни при каких обстоятельствах.

   Наблюдавший за ним Болдессар беспокойно отвел взгляд. При всей своей жестокости барон с трудом выносил вид обезображенного лица своего священника. Жан-Поль и в этом находил удовольствие. Страх Болдессара давал ему больше власти, больше свободы. Барон считал, что держит ситуацию под контролем, однако Жан-Поль думал иначе.

   – Он будет мучиться, милорд. Не сомневайтесь.

   – И он отдаст мне леди Дженову? Чтобы спастись самому?

   Жан-Поль не сомневался, что на месте Генриха Болдессар наверняка пожертвовал бы Дженовой. Он не знал, что такое самопожертвование; оно было недоступно его ограниченному воображению.

   – Несомненно, – солгал Жан-Поль. – Он бросит любимую женщину, чтобы спасти свою шкуру. Как же иначе?

   Видимо, Болдессар уловил в тоне Жан-Поля издевательские нотки, потому что его глаза подозрительно прищурились.

   – Надеюсь, ты не замыслил оставить меня без леди Дженовы? Я решил сделать ее своей и получу ее, хочет она того или нет.

   – Не волнуйтесь, милорд. Даже если Генрих откажется применить на леди свое искусство убеждения, чтобы отправить ее в ваши объятия, и если у него возникнут затруднения, у меня есть еще кое-кто, на кого можно рассчитывать. Друг в стенах Ганлингорна. Не тот грум, который шпионит для вас, но кое-кто другой. Так что, милорд, вы непременно получите леди Дженову.

   – Друг?

   Новость удивила Болдессара и не слишком обрадовала. Однако Болдессар волен думать и поступать, как ему заблагорассудится. Жан-Поля это мало интересует. Куда больше его заботит Генрих. Он успокоится, лишь когда Генрих будет наказан.

   Красавчик Анри.

   Жан-Поль пострадал из-за него. Oui[3], много раз он старался защитить Генриха от гнева Тару. Приносил ему воду и пищу, когда его избивали и сажали под замок. Покрывал его безделье. Генрих же в знак благодарности бросил Жан-Поля на пепелище. Кроме Шато-де-Нюи, Жан-Поль не знал другого дома и считал его своим.

   Жан-Поль сжал изо всех сил кулаки, стремясь успокоиться. Сейчас не время злиться. Когда он злится, то частенько теряет над собой контроль. Он представил Генриха, каким увидел его на пристани. Генрих изменился, стал старше, но Жан-Поль все равно узнал бы его. Генрих был по-прежнему красив, и глаза его имели все тот же необычный голубой цвет с фиолетовым оттенком. Когда Жан-Поль обрисовал ему его будущее, Генрих побелел от ужаса.

   Он понял, что в прошлом где-то встречался с Жан-Полем, но не узнал его. Ничего, еще узнает. Непременно узнает. Но Жан-Поль хотел сохранить тайну своей личности до конца. Пусть Генрих ждет и мучается. Пусть узнает, что значит, когда у тебя отбирают все, что тебе дорого. Пока не останешься в одиночестве, наедине со своей ненавистью.


   Рона стояла за дверью, затаив дыхание. Она случайно застала двух мужчин за разговором и остановилась у дверного проема, прислушиваясь. До сих пор она и не подозревала, что врагом лорда Генриха был на самом деле Жан-Поль. Хотя эта новость оказалась для нее неожиданной, она не слишком удивилась. Она никогда не доверяла этому священнослужителю с обезображенным лицом, хотя он и притворялся ее другом. У таких, как он, не бывает друзей, поскольку для него главное – его личные интересы.

   Оставалось только гадать, за что он так ненавидит лорда Генриха. Ненависть отца ей была понятна. Она знала его порочную натуру. Но какое зло мог причинить лорд Генрих Жан-Полю? Эту загадку Рона собиралась разгадать. Как это поможет ей и Алфрику вырваться из отцовских когтей, она пока не представляла, однако надеялась, что эти сведения могут оказаться полезными для Рейнарда. На сегодня у них была назначена встреча. У нее поднималось настроение, когда они встречались. Она мечтала отправиться с ним в плавание по морю под звездами.

   Рона устала жить в страхе. Устала продумывать все заранее, устала говорить и делать то, что не вызовет отцовского гнева. Постоянно хитрить и ловчить, даже во сне! Ей хотелось жить спокойно и быть счастливой.

   Счастливой? Глупости! Для нее главное – выжить. Продержаться достаточно долго, чтобы вырваться из отцовского плена и спасти Алфрика, который во всем на нее полагается. Но последние дни она чувствовала, что сама уподобляется отцу. Вынуждена плести интриги и строить козни. Сможет ли она снова стать самой собой, когда удастся наконец от него избавиться?

   Все эти дни ее не покидало чувство безысходности.

   Ощутив, что к горлу подступают рыдания, Рона зажала рот рукой, моля Бога, чтобы ее не услышали. Если ее обнаружат, то запрут в комнате, и с Рейнардом она сегодня не встретится.

   В этот миг Рона вдруг поняла, что это будет для нее ударом.

   Лишь предстоящая встреча с Рейнардом спасала ее от полного отчаяния. Возможно, сам факт существования человека, которому она небезразлична, позволял ей думать, что она заслуживает лучшей жизни.

   – Что это было?

   Голос отца прозвучал низким рыком дикого пса, почуявшего запах крови.

   Она убежит. Если он сделает хотя бы шаг в ее сторону, она убежит и, даст Бог, успеет спрятаться…

   – Ничего. Просто мышь. – Жан-Поль рассмеялся. – Не волнуйтесь, милорд. Все предусмотрено, чтобы лорд Генрих получил по заслугам. Абсолютно все.

   Рона словно оцепенела, с ужасом гадая, что должен был совершить лорд Генрих, чтобы, вызвать к себе такую ненависть.


   – Лорд Генрих?

   Голос был громким и нетерпеливым. Очевидно, Раф звал его уже давно, не получая ответа. Прищурившись, Генрих опустил взгляд и с улыбкой взял мальчика за руку. Со временем этот жест стал для него естественным, но он по-прежнему испытывал нечто вроде чуда, когда это происходило. И все из-за того, что на свете был ребенок, который доверял ему, любил его и искренне ему улыбался. Генрих уже представлял себе будущее, когда лишится возможности сделать столь простую вещь, как взять Рафа за руку.

   – В чем дело, Раф?

   – Матушка говорит, что я могу выехать верхом за ворота замка, если вы будете меня сопровождать.

   Глаза Рафа светились, щеки от возбуждения горели. Раф уже давно пытался убедить мать, что в состоянии выезжать за пределы внутреннего двора крепости, и она просто обязана позволить ему совершать мужские поступки. Генриху доставляло удовольствие слушать их, когда Раф с упрямой решимостью старался достичь своей цели, а Дженова с такой же упрямой решимостью стремилась удержать его в рамках безопасности. Раф взял ее измором.

   – Мама, я сказал ему!

   Генрих поднял голову. К ним направлялась Дженова.

   На мгновение он словно забылся, очарованный видением. Ее синие юбки плыли по полу, колыхаясь в такт ее шагам, крутой изгиб бедер обнимал усыпанный драгоценностями пояс, в пламени свечей серебрился мех на подоле, рукавах и линии горловины. Золотой обруч с красным камнем посередине закреплял на голове вуаль. Настоящая королева. Его королева. С зелеными глазами, прикованными к нему, и слабой улыбкой на розовых губах, она воплощала в себе все, о чем он мог мечтать.

   В этот момент Генрих решил, что готов ради нее на все. Только бы ей ничто не угрожало.

   Если даже они никогда больше не увидятся.

   – Я присмотрю за ним, – сказал Генрих, кивнув в сторону Рафа, который нетерпеливо приплясывал на месте, по-прежнему держа его за руку.

   – Я знаю, – ответила она с улыбкой.

   Ее глаза светились нежностью и теплотой. «Господи, помоги ей!» – взмолился Генрих и отвел взгляд.

   – Мы можем подняться на гору, – сказал Раф, – Ту, что возвышается над Ганлингорном, откуда видны все мои земли.

   – Хочешь посмотреть, какими владениями будешь управлять, когда вырастешь? – пошутил Генрих.

   – Я уже вырос, – ответил Раф с недовольным видом, явно раздосадованный.

   Дженова рассмеялась, у Генриха тоже заискрились глаза. В этот миг он подумал, что он и Дженова похожи на родителей, которые гордятся своим чадом.

   – Ты еще вырастешь, – заверила сына Дженова и нежно положила руку ему на голову. – Станешь выше меня.

   Раф задумался.

   – Выше лорда Генриха? Я буду выше лорда Генриха?

   – Возможно, – ответил Генрих. – Ты будешь похож на своего отца, а он был таким же высоким, как лорд Радульф.

   Глаза Рафа подернула поволока, и в его воображении возникла заманчивая картина.

   – Таким же высоким, как Меч Короля, – прошептал он восхищенно, подумав о легендарном воине.

   – Да, ты будешь похож на отца, – заверил его Генрих и рассмеялся, когда Раф, завидев Агету, бросился бежать с криком:

   – Я скоро стану таким же высоким, как Меч Короля!

   Дженова тронула Генриха за локоть, и он ощутил на себе ее тонкие теплые пальцы. Одного взгляда на них ему хватило, чтобы почувствовать, как напрягается и твердеет его плоть. Господи, неужели он теряет над собой контроль, стоит Дженове прикоснуться к нему?

   – Пусть лучше не будет похож на отца, – едва слышно промолвила Дженова, и лицо ее затуманилось.

   Генрих тотчас устыдился своих похотливых мыслей. Она вспоминала предательство Мортреда. Дженова любила мужа и очень страдала, узнав о его неверности. Вряд ли найдется мужчина, которому она сможет поверить. Рано или поздно Генрих ее тоже предаст.

   – Раф также и твой сын, – напомнил он, борясь с желанием взять ее пальцы в свои. – Он станет прекрасным человеком. Когда король призовет его ко двору, я позабочусь, чтобы там его не испортили.

   Дженова бросила на него косой взгляд:

   – Правда? Ты, полагаешь, что через десять лет все еще будешь находиться при дворе, Генрих?

   Он понял, о чем она его спрашивала. Но ответа не знал.

   – А где же еще? – осведомился он вежливо, но невесело. Дженова прищурилась, в ее зеленых глазах вспыхнула искра боли, прежде чем она успела отвернуться.

   – Действительно, где же еще? – повторила она беспечным тоном, словно это ее не касалось.

   А может, так оно и есть? Может, она будет рада, если он уедет. Но в этом случае она окажется во власти Болдессара. Правда, пока этого не знает.

   – Дженова.

   Он замолчал в нерешительности, колеблясь, стоит ли задавать вопросы. Остается совсем мало времени. Священник дал ему на размышления неделю, чтобы спасти себя и обелить, чтобы все исправить. Слишком мало.

   – Генри? В чем дело? – В ее голосе звучало беспокойство. – Что случилось? Я знаю, что-то не так, и ты не обманешь меня, притворяясь, будто все в порядке.

   Во взгляде Дженовы была мольба, но Генрих сомневался, что она хочет услышать от него правду. Он заговорил сбивчиво и торопливо:

   – В Ганлингорнской гавани я встретил священника Болдессара. Он был в маске.

   – Жан-Поля? У него изуродовано лицо. Видимо, после ожога. И на людях он прячет его под маской. А что он делал в Ганлингорнской гавани?

   Вот и вопрос, подумал Генрих. Но он не собирался на него отвечать. Во всяком случае, честно и тем более сейчас. Он представил себе, как изменится ее лицо, когда она узнает правду. Каким холодным станет взгляд. Нет, он не решится рассказать ей о своем прошлом, которое может вызвать у нее только отвращение и презрение.

   – Он умен, – продолжала Дженова, как будто не замечая его молчания. – Я говорю о Жан-Поле. Хорошо образован. Напрасно он связался с Болдессарами. Из него мог бы получиться великолепный кардинал, если бы не… – Перехватив взгляд Генриха, она состроила гримасу. – Я не доверяю ему. Он явно что-то скрывает. Изо всех сил старается притворяться равнодушным, когда на него косо смотрят из-за обезображенного лица, делает вид, будто это его не волнует.

   – Ты очень точно его описываешь, милая.

   – Почему он тебя интересует, Генри? Что он тебе сказал?

   – Он просил меня… уговорить тебя выйти замуж за Алфрика. – Не стоит пугать ее сразу Болдессаром в роли жениха. – Я сказал, что это тебе решать.

   Дженова нахмурилась:

   – Я удивлена. Мне не могло прийти в голову, что такая вещь, как мой брак с Алфриком, его касается.

   – У него все лицо обезображено? То есть…

   – Ты спрашиваешь, как он выглядел до того, как с ним случилось несчастье? Думаю, у него были приятные черты. Светлые глаза, длинные ресницы. Один глаз остался невредимым, второй ослеп. Не знаю, сколько ему лет. Трудно определить.

   Генрих кивнул. Она только что описала нескольких его дружков из Шато-де-Нюи. И все же он догадался, о ком идет речь. Этот имел все основания ненавидеть Генриха. Генрих его предал.

   – Держись от священника подальше, – сказал он тихо, но настойчиво. – Не оставайся с ним наедине, Дженова, и не подпускай к нему Рафа. Он мне не нравится. Он опасен.

   Дженова окинула его тревожным взглядом.

   – Конечно, я буду осторожна, Генри. Но я знаю, что здесь, в Ганлингорне, я в полной безопасности. Надеюсь, ты ничего от меня не скрываешь, Генри? Ты же знаешь, что мне можно доверять, да?

   Генрих улыбнулся, глядя ей в глаза, но на сердце у него было тяжело. Довериться ей? Господи, если бы только мог он поверить, что она в состоянии вернуть прошлое! Но он сомневался, что Дженова обладает такой властью.

   Дженова хотела заставить его рассказать ей, что его угнетает. Что еще произошло, помимо встречи с Жан-Полем. Генрих вел себя странно, его мысли были где-то далеко, даже когда улыбался или болтал с ней, когда проверял на ней власть своих неотразимых чар. Но Дженова слишком хорошо его знала. Его что-то мучило, но он не хотел ей об этом рассказывать.

   Почему он снова заговорил о дворе? И хотя это прозвучало в связи с его стремлением помочь Рафу, за что она должна быть ему благодарна, простое упоминание об этом омрачило радость Дженовы. Она не хотела, чтобы он уезжал. В ней теплилась надежда, что, возможно, он передумал.

   Ей нужно установить между ними дистанцию. И сохранить свое сердце в неприкосновенности.

   – Дженова?

   Он смотрел на нее, и его взгляд притягивал словно магнит. Глаза выдали ее, потому что он поймал ее пальцы и сжал, словно хотел утешить. Молчание затянулось.

   – Дженова?

   Его тихий голос взволновал ее. У нее по телу побежали мурашки. Дженова ощутила его тепло, его запах. Ее захлестнуло острое желание, от которого участилось дыхание и забурлила кровь.

   Она хотела ему отдаться.

   – Генри, – прошептала она, заглядывая в его горящие страстью глаза.

   – Я хочу тебя, – сказал он, почти касаясь губами ее кожи. – Сейчас.

   Она рассмеялась:

   – Сейчас? На глазах моей челяди?

   Он оглянулся, как будто только сейчас понял, что они не одни.

   – Иди в свои покои, – сказал он также тихо. – Придумай что-нибудь. Я последую за тобой.

   – Генрих?

   – Я хочу тебя.

   Дженова тоже изнывала от желания.

   – Хорошо, – прошептала она.

   Дженова сделала вид, будто ищет свою брошь, после чего вслух заявила, что, видимо, оставила ее у себя в опочивальне. После чего, не оглядываясь, устремилась к лестнице. И тут спохватилась.

   О Боже, Агета наверху!

   Дженова повернулась, собираясь спуститься вниз и предупредить Генриха, чтобы не ходил за ней. Тут вокруг ее предплечья сомкнулась чья-то сильная рука и потянула на узкую темную лестничную площадку.

   Избегая прикасаться к ней напряженным телом, Генрих, учащенно дыша, пожирал Дженову глазами. Дженова дотронулась до его лица.

   – В моих покоях Агета, – предупредила она. – Мы не можем туда пойти.

   – Может, здесь?

   Когда он прижался к ней, она сквозь одежду ощутила его возбужденную плоть.

   – Здесь? – У нее округлились глаза. Хотя его слова ее шокировали, она прильнула к нему бедрами, сгорая от желания. – Генри, но мы не можем…

   – Здесь тихо, и мы одни. Будет… особенно захватывающе заниматься любовью, зная, что тебя могут в любой момент застать врасплох.

   Захватывающе? Дженова так не думала. Ее тело трепетало, вынуждая согласиться, но она не забывала и об осторожности. Но Генрих уже сжимал ее в объятиях, осыпая поцелуями.

   Он уничтожал ее губами, опустошал языком. Когда Генрих притиснул ее к стене, привалившись к ней, желание накрыло ее сокрушающей волной.

   Она сознавала, что не станет сопротивляться. Боялась только, что их застанут врасплох. Но Генрих прав, это будет захватывающе. Дженова не знала, сколько времени у них впереди. День, неделя, месяц? Этот момент неистовой страсти с Генри, возможно, поможет ей прожить без него остаток жизни.

   Она больше не властвовала над собой, когда путалась руками в его волосах, прильнув к нему губами. Ею двигало сладострастие, слившееся в пьянящую смесь томления и боли. Его тело целиком принадлежало ей. Ее жаждущие бедра поднялись навстречу его эрекции, помогая ему найти у нее между ног влажное горячее лоно. И она ощутила трепет приближения экстаза.

   Но этого было недостаточно.

   Она хотела большего. Она хотела стать частью его. Почувствовать его в себе.

   Генрих приподнял ее, обхватив ладонями за ягодицы, и пристроил к себе поудобнее. Обвив его бедра одной ногой, Дженова прижалась к нему еще плотнее, стремясь всем своим существом к более полному слиянию. Ее грудь болела. Склонив к ней голову и обжигая даже сквозь платье своим горячим дыханием, он хотел припасть губами к ее изнывающей плоти, от которой его отделяла тонкая преграда ткани. Дженова потянула за завязки у горла и, расслабив шнуровку, стянула с плеч платье.

   Ее набухшая грудь с налившимися сосками обнажилась. Издав продолжительный стон, Генрих впился в нее губами, ласкал их языком, мял, тискал. Испытываемые ощущения не поддавались пониманию и были слишком мощными, чтобы с ними бороться. Она считала себя сильной, но противостоять этим ощущениям было не в ее власти.

   – Я хочу тебя! – прорычал Генрих, глядя ей прямо в глаза.

   Ее пальцы нащупали завязки его штанов. И в следующий миг его жезл вырвался на свободу. Дженова провела по нему рукой, и он содрогнулся. Генрих задрал ей юбки. Затаив дыхание, Дженова запрокинула голову, когда он прикоснулся к ее налитой плоти своей и опалил горячими губами ее шею.

   – Давай, Генри, – простонала она. – Давай же, давай!

   Резким движением он овладел ею, рывком войдя на всю глубину.

   Дженова ахнула, в самом низу живота распустился цветок огня, посылая дрожь в бедра. Она подняла голову, и Генрих заглянул в ее глаза.

   Она была прекрасна. Сирена. Богиня. Он пожирал ее взглядом. Из-под сбившейся вуали вырвалась на свободу коса и расплелась. Волосы рассыпались по плечам темными волнами.

   Слегка откинувшись назад, Генрих снова погрузился в ее омут, зная, что его глубины ему всегда будет мало. Он хотел слиться с ней воедино. Хотел, чтобы в ней созрел его плод, чтобы потом повторить все сначала. А потом еще и еще. И чтобы это продолжалось до конца их дней.

   Он вновь нырнул в глубину и припал губами к ее губам, исторгнув из ее горла крик свершения, за которым последовал его собственный. Сплетясь в объятиях, их тела подрагивали. Где-то далеко жужжали голоса слуг, лаяла собака, слышались громкие приказы командира, тренирующего солдат. Жизнь текла своим чередом, и они были всего лишь ее частью. Все как будто оставалось прежним и в то же время как-то изменилось. Генрих сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь понять, что это значит.

   Дженова хрипло рассмеялась, отпуская его, и одернула юбки, прикрыв наготу. Дрожащими пальцами она взялась за шнуровку платья. Генрих нежно оттолкнул ее руки, чтобы самому затянуть шнуровку, и сосредоточился на узле. В горле у него пересохло, сердце громко стучало.

   Она нужна ему. Он должен спасти ее от Болдессара. Должен обеспечить ее безопасность, даже если она этому воспротивится. Ей ничто не должно угрожать, даже если его не будет здесь, в Ганлингорне. Чтобы достичь этого, ему требовались определенные полномочия или положение, а для этого существовал лишь один реальный способ.

   Он должен на ней жениться.

   Возникшие в голове слова прозвучали барабанным боем, и он даже не осознал, что произнес их вслух, пока она не застыла под его руками. Когда он отступил на шаг и поднял на нее глаза, Дженова смотрела на него так, словно у него выросли рога, хвост и копыта.

   – Генри? Ты только что попросил меня выйти за тебя замуж? – едва слышно прошелестел ее голос.

   – Думаю, я должен на тебе жениться.

   Она судорожно сглотнула и округлила глаза. Между ее бровей пролегла морщинка. Она попыталась привести в порядок волосы.

   – Генри, ты не должен чувствовать себя… ты не должен думать, что… Я не жду, что ты… – Она перевела дух. – Помнишь, я недавно просила тебя остаться, но ты сказал, что не можешь? Почему же сейчас ты просишь меня выйти за тебя замуж?

   Генрих нервно рассмеялся.

   – Это не личное, Дженова, это…

   Ее лицо, казалось, окаменело.

   – Ты в опасности. Я хочу тебя защитить. Мне будет проще сделать это, если я стану твоим мужем.

   Слова эти показались ему здравыми, разумными. Дженова ничего не ответила. Молчание становилось тягостным.

   Она закрыла глаза, а когда раскрыла их, взгляд стал жестким, холодным и чужим.

   – Нет, Генри, мне не нужно твое покровительство. Я полагаю, твое предложение шло от души, но я и сама в состоянии за себя постоять. Мне жаль, если, попросив тебя остаться, я тем самым дала тебе повод думать, что ищу в тебе защитника. Это далеко от действительности. А теперь прошу прощения…

   Как это глупо! Они только что страстно занимались любовью на лестничной площадке, а теперь она просит ее простить. Он рассмеялся, хотя сердце болезненно сжалось. Как бы ему хотелось, чтобы все сложилось по-другому. И все же он понимал Дженову. Даже восхищался ею! У нее нет причин ему доверять. Он не тот человек, на которого можно положиться. Ведь она ничего не знала о его прошлом.

   – Дженова, – прошептал он. – Я… Дженова, пожалуйста…

   Она не оглянулась. Ее синие юбки колыхнулись и исчезли на верхней ступеньке. Генрих остался один. Он попросил Дженову стать его женой, сделав первое в жизни предложение, и она его отвергла.

   Слова эти пришли неизвестно откуда, удивив его не меньше, чем Дженову. Может, он надеялся, что она улыбнется, всплакнет и скажет «да». В то же время он втайне радовался, что она отказала. Что может он предложить ей, кроме бесчестья? Если правда выйдет наружу, она начнет его презирать.

   Для Дженовы это была бы плохая сделка.

   Генрих прислонился лбом к стене, где совсем недавно покоилась голова Дженовы, и, вдыхая ее запах, думал, что ему делать дальше.

Глава 17

   – Он хочет меня защитить? – пробурчала Дженова, распахнув дверь в свои покои. Агеты в комнате не оказалось. Дженова захлопнула за собой дверь. – Если он станет моим мужем, ему будет легче защищать меня? – Она направилась к закрытому ставнями окну, затем к теплой жаровне, затем снова к окну. – Ничего личного.

   Одежда Дженовы была в беспорядке, волосы сбегали вниз по спине спутанными прядями, тело еще пульсировало от только что полученного наслаждения.

   Дженова рвала и метала.

   Генри сделал ей предложение. Попросил стать его женой. Она готова его за это возненавидеть.

   – Он хочет жениться не потому, что не может без меня жить. Что обожает землю, по которой я ступаю. Не потому, что наши тела поют в унисон. Не потому, что любит меня…

   Совсем не поэтому. Генрих предложил ей сочетаться браком только из страха, что со стороны Болдессара ей грозит опасность. Он хочет защитить ее силой своего имени и со спокойной совестью вернуться в Лондон. Даже Болдессар не осмелится поднять руку на даму, обвенчанную с великим лордом Генрихом Монтевоем!

   Грудь Дженовы от гнева высоко вздымалась. Она схватила с табурета вышивку и швырнула ее в стену. За вышивкой последовал кубок и пара туфель. Дав гневу выход, она почувствовала некоторое облегчение, хотя ярость продолжала клокотать в груди. Ярость, смешанная с горечью разочарования.

   Помня печальный опыт брака с Мортредом, Дженова решила никогда больше не выходить замуж. Она отдала ему себя всю без остатка, открыла душу и сердце, но он предал ее и унизил, причинил боль и страдания.

   И что же дальше?

   Уязвленная Мортредом, она хотела самоутвердиться и отомстить покойному, если это возможно. Одинокая, она начала с благосклонностью смотреть на Алфрика, видя в нем идеального во всех отношениях мужчину. Но и Алфрик оказался не тем, кто ей нужен.

   И вот теперь Генри решил взять ее в жены, чтобы очистить свою совесть. А потом уехать, оставив ее все в том же положении. Нет, не в том. Хуже, потому что она привыкла к его присутствию, привыкла к звуку его голоса, к его теплым утренним поцелуям. Это было все равно что заново пережить потерю Мортреда. Даже еще хуже.

   Она не выйдет за Генриха, хотя бы ради того, чтобы сберечь свое израненное сердце. Это было бы роковой ошибкой. Чем-то вроде тюрьмы для обоих. Он хотел от нее уехать, она не хотела с ним расставаться.

   Дженова вспомнила лицо Генри, когда он сделал ей предложение. Ни обаяния, ни красноречия, присущих ему. Он показался ей больным. Убитым. Словно эти слова сорвались у него с языка. Словно он считал своим долгом их произнести в качестве платы за то, чем они только что занимались на лестнице.

   Эти моменты единения, когда, забыв обо всем на свете, они бросались утолять свою страсть, были для нее самыми восхитительными в жизни. Риск, что их застанут врасплох, не присущее ей безрассудство, отчаянное желание слиться с ним. Это поистине было незабываемым.

   Восхитительным и неповторимым.

   Но потом Генрих все испортил.

   Дженова ощутила, как горячие слезы наполнили глаза и потекли по щекам. Почему он в нее не влюбился? Почему не захотел жениться по любви? Она понимала, что брак – это выгодная сделка, совершаемая ради земельных владений, денег, родовых линий, но всегда надеялась… всегда мечтала… Дженова прогнала прочь девичьи фантазии. Пусть Генри не мог полюбить ее, но он казался таким счастливым последние недели, таким умиротворенным. Ему как будто нравилось решать сложные задачи, которые она перед ним ставила, хотя он ни на минуту не забывал, что она хозяйка Ганлингорна, и во всем с ней советовался. Короче говоря, он проявил себя идеальным хозяином. Помощником, товарищем и любовником. Чего еще желать от мужчины?

   Они идеально подходили друг другу. Но Дженова всерьез опасалась, что ее любовь представляет для него угрозу, хотя никогда не говорила ему о своей любви.

   О да, она его любила.

   С каждым днем все сильнее и сильнее. Глаза Дженовы наполнились слезами. Она слабая глупая женщина. Поклявшись, что никого больше не полюбит после Мортреда, Дженова все же полюбила. Полюбила Генри.

   Дженова легла на кровать, на мягкий мех одеял. Матрас из конского волоса тихо зашуршал в ответ. Она плакала до тех пор, пока в груди не заболело и не опухло лицо. Плакала, пока не иссякли слезы. В дверь постучали.

   – Миледи? Вы не захворали? – Это был голос Агеты.

   Судорожно вздохнув, Дженова села и пригласила девушку войти. Агета была ее подругой, а в этот трудный час Дженова нуждалась в поддержке друзей.

   – Миледи? Что случилось? Вы… вы плакали! – Агета во все глаза смотрела на госпожу.

   Дженова вздохнула:

   – Плакала. Пожалуйста, причеши меня и заплети волосы в косы. У меня очень болит голова.

   Агета мешкала, как если бы хотела спросить еще кое о чем, но Дженова закрыла глаза. От слез она чувствовала себя слабой и опустошенной. Но, по крайней мере, теперь могла оценить ситуацию более трезво. Агета принялась причесывать ее длинные каштановые пряди. С удовольствием отдавшись заботливым рукам фрейлины, Дженова погрузилась в размышления.

   Она не может выйти замуж за Генри. Это стало бы катастрофой, думала Дженова с унынием. Она страдала бы еще сильнее, если бы, связанная с Генрихом узами брака, жила с ним порознь. Нет, ее будущее предопределено. Она останется одна и будет стремиться разумно и рачительно управлять Ганлингорном, пока Раф не вырастет, чтобы прийти ей на смену. Но и тогда она будет проводить свои дни с пользой, помогая Рафу и заботясь о своих людях. А когда появятся внуки, она станет ими гордиться и постарается уберечь от ловушек, которые не обошла сама.

   Не такая уж плохая жизнь для женщины.

   – Миледи? – вдруг окликнула ее Агета. – Вы опять плачете?

   – Нет, я… просто у меня нос заложен. Я в порядке, Агета. Правда.

   Девушка хмыкнула и, продолжая причесывать Дженову, произнесла:

   – Это лорд Генрих вас обидел. Я знаю.

   – Агета…

   – У него много женщин, он не способен любить. Просто получает удовольствие, и все. Я знала, что он причинит вам боль, леди Дженова. Он даже недостоин прикасаться к подолу вашего платья, не говоря уже… ладно!

   – Это не твое дело, Агета. Пожалуйста, прекрати.

   – Надо было сыграть свадьбу с лордом Алфриком. Он ласковый и добрый. Еще не поздно, если вы…

   – Нет, Агета! Я не хочу выходить замуж ни за Алфрика, ни за Генри. Вообще ни за кого. Меня устраивает мое нынешнее положение. И хватит об этом.

   Агета замолчала, закончила причесывать леди Дженову и по ее просьбе велела принести горячей воды для ванны, добавив в нее благовония и отдушки. Агета суетилась вокруг хозяйки, как вокруг ребенка, и та впервые не сопротивлялась.

   После ванны, разгоряченная и насухо вытертая, Дженова почувствовала себя гораздо лучше. Потребность выплакаться прошла, и она приняла решение. Она велит Генриху как можно скорее отправляться восвояси, на север. Она достаточно настрадалась, тем более что он дал ей ясно понять, что она его совершенно не интересует. Чем скорее он уедет, тем лучше. В Ганлингорне ему больше нечего делать.

   Дженова не представляла, как объяснит это Рафу. Сын искренне привязался к Генри, а Генри к Рафу. Когда печаль и чувство одиночества отхлынут, возможно, она будет вспоминать об этом с благодарностью.


   В стремительной скачке Генри заставлял Агнца выбивать подковами дробь из пропитанной влагой земли. Они то поднимались в горы, то спускались в лощины, пока не проехали лес насквозь. Только преодолев много-много миль, Генрих осознал, что снег тает, превращаясь в кашу под копытами жеребца и капая монотонно с веток деревьев. Воздух все еще оставался холодным, хотя утратил морозную колючесть.

   Пришла оттепель. Скоро наступит весна.

   Ему хотелось увидеть Ганлингорн весной. Было бы радостно наблюдать, как всходит новый урожай, как появляются на свет детеныши у домашних животных и начинается строительство волнореза. Но больше всего он хотел находиться рядом с Дженовой, когда мир преобразится, обряженный в свежую зеленую листву и белые цветы.

   Как сможет он привыкнуть просыпаться не от ее поцелуев, не чувствуя рядом с собой ее мягкого тела, не видя ее улыбки, не слыша ее смеха? Это трудно было себе представить. При одной лишь мысли, что ее не будет рядом, у Генри от тоски сжималось сердце. Ничего подобного с другими женщинами он не испытывал и теперь не знал, что делать.

   «Женись на ней», – нашептывал внутренний голос. Он уже пытался, она ему отказала. Что еще он может сделать?

   «Скажи ей правду», – продолжал внутренний голос.

   И что тогда? Он не только погубит свой шанс связать с ней судьбу, но и разрушит их дружбу. Она велит ему убираться, и, когда останется одна, Болдессар сделает свое черное дело.

   – Нет!

   Его крик испугал Агнца. Метнувшись в сторону, жеребец едва не сбросил его с седла. Генрих натянул поводья. Надо привести в порядок нервы.

   – Твой хозяин глупец, – сказал Генри, погладив животное.

   Так оно и было. Он не позволит Болдессару причинить зло Дженове. Не уедет в Лондон, как того требует Жан-Поль, бросив Дженову на произвол судьбы. Только женитьба на ней может спасти положение. И сделать это надо срочно, чтобы враги не успели помешать. Пусть тогда Жан-Поль расскажет Дженове правду. Если после этого она отвернется от Генри, он, по крайней мере, будет ее супругом и сможет ее защитить. Даже лишенный ее благосклонности, он сохранит эту власть за собой, думал Генрих. Король вряд ли отберет у него все имущество.

   Он женится на ней обманом.

   Ради ее блага. Ради ее безопасности. Ее и Рафа. «Это я принес им эти несчастья, и только я могу их уберечь от страданий».

   Эта мысль прозвучала довольно убедительно, и Агнец в знак согласия вскинул голову, вызвав на губах Генриха мрачную улыбку. Он повернул коня в сторону дома. Дом! Какое сладко-горькое слово. До сего момента он не чувствовал привязанности к какому-либо конкретному месту. Его дом – это Раф со своей доверчивой улыбкой и Дженова, теплая и послушная в его объятиях. Дом – это здешний край и его люди. Да, Ганлингорн стал его домом.

   Но вместо того чтобы радоваться столь неожиданному открытию, Генрих сознавал, что может все потерять.

   – Кто ты, Жан-Поль? – спросил он вслух, посылая Агнца галопом вниз по склону холма в сторону замка. – Зачем ты хочешь погубить меня?

   Все эти годы он старался забыть. Он оставил прошлое за порогом воображаемой двери и запер ее крепко-накрепко на замок. Порой ночами прошлое возвращалось к нему во сне, но днем он существовал в другой жизни. Воскресший заново из страшного пепла. Теперь над ним нависла угроза, и он не представляя, как ее предотвратить.

   Возможно, сегодня Рейнард узнает для него что-нибудь, когда встретится с леди Роной. Должен быть какой-то ключ, какой-то шепоток, хоть какая-то ниточка! Он должен выяснить, кто такой Жан-Поль. А зачем? Что это ему даст? Разве что, зная личность врага, можно считать его не таким опасным и сильным, как священник без лица, с которым он встретился на морском пирсе.

   «Сури», – прошептал внутренний голос. Сури, умный и находчивый, его друг и товарищ. Сури не раз приходил ему на выручку. Генрих не отрицал этого и когда-то был ему бесконечно благодарен. Но Сури не вызывал доверия. У него имелись собственные планы и интересы. Генрих знал, что Сури никогда не оказал бы ему содействия в побеге из Шато-де-Нюи. Замок был для Сури домом, и он не собирался его покидать.

   Сури воспринял бы бегство Генриха как предательство.

   Предательство разъело бы его душу и разрослось до ненависти. Сури, покалеченный, но бесконечно умный, нашел бы особенно изощренный способ заставить Генриха страдать.

   Все сходилось.

   Если кто и обладал способностью мучить и терзать, отметая прочь остатки любви и сострадания, так это Сури.

   Мышь.

* * *

   Настало время дневной трапезы. Дженова шла по большому залу в кухню. От шума голова у нее раскалывалась, но она не обращала внимания. Как не обращала внимания на полные озабоченности и укоризны взгляда Агеты. Девушка не желала ставить крест на Алфрике, но Дженова запретила ей о нем говорить.

   Генрих, похоже, такой интуицией не обладал.

   Дженова знала, что он за ней наблюдает. С тех пор как она спустилась вниз, его взгляд следовал за ней повсюду. Она невольно ощущала себя жертвой, а его – волком, засевшим в засаде, чтобы броситься на нее и вцепиться в горло.

   Но она убеждала себя, что готова к любой неожиданности. Больше он не застигнет ее врасплох. В крайнем случае, она будет его избегать. Ее сердце еще не отошло от их последней встречи.

   Тут из тени высунулась рука и поймала ее за локоть. Генри! Вскрикнув, Дженова попыталась высвободиться. Прямо за ее спиной находилась дверь в чулан, где он и стоял, поджидая ее. Лорд Генрих Монтевой среди сушеных яблок прошлогоднего урожая. Возможно, Дженова нашла бы это забавным, если бы не вскипевшая в ней ярость.

   – Дженова.

   – Уходи, Генри.

   Она стиснула зубы и сжала кулаки.

   – Я должен рассказать тебе…

   – Я серьезно. Уходи. Уезжай в Лондон. Я не хочу, чтобы ты оставался здесь. Ты приехал, чтобы дать мне совет. Я его получила. Теперь уезжай.

   Он впился в нее взглядом, лаская ее черты и гадая, о чем она думает. Она сразу поняла, что он не уедет. Ведь это Генри. Он просто переосмысливал свою стратегию.

   – Ты не понимаешь, Дженова. Ты должна выйти за меня. В противном случае тебе грозит опасность. Будучи твоим мужем, я смогу дать отпор Болдессару и защитить твои интересы. Не стоит думать, что я стану вмешиваться в твои дела. Я не буду ни ревнивым, ни деспотичным. Клянусь. Ты по-прежнему будешь управлять Ганлингорном по собственному усмотрению и поступать, как тебе заблагорассудится. Пойми ты наконец!

   Дженова удивленно покачала головой. Неужели он думает, что сможет убедить ее, и она с радостным криком бросится к себе в опочивальню?

   Генри улыбнулся и коснулся ее плеча:

   – Так ты поняла, Дженова? Ты должна сделать это ради Рафа…

   – Довольно!

   Дженова разозлилась. Как смеет Генри использовать Рафа в своих корыстных целях?! Он заблуждается, если думает, что может запугать ее, используя Рафа. Ничего у него не выйдет. Он не нужен ей со своей щепетильной совестью! Пусть убирается и забудет ее.

   – Нет, Генри. Нет, нет и нет! Я сама могу позаботиться о себе и сыне. Я привыкла к своему положению. Мортред, как тебе известно, почти всегда отсутствовал, и я была здесь одна. Я привыкла быть одна.

   – Дженова.

   Он предпринял вторую попытку, но теперь в его глазах светилось не только отчаяние. Казалось, он страдает от какой-то страшной боли. Не физической. Душевной. Это было невыносимо.

   – В чем дело, Генри? Что-то случилось, я чувствую. Скажи мне.

   – Нет.

   Он побледнел и отвернулся.

   – Ты сделал мне предложение, но отказываешься быть со мной откровенным.

   – Мне нечего тебе сказать.

   Их взгляды встретились, и за голубизной его глаз Дженова увидела ребенка, запертого в тесном, темном пространстве без надежды на спасение. Она вздохнула. Очень хорошо. Он сам этого добился. Если он не скажет ей, что происходит, пусть уезжает.

   – Если тебе нечего сказать, – холодно произнесла она, – уезжай завтра поутру. Понял?

   Он покачал головой:

   – Никуда я не уеду. – Он плотно сжал губы. Вот он, Генрих-воин, готовый вступить в бой. – До тех пор, пока не удостоверюсь, что тебе ничто не угрожает.

   Раньше он как будто не мог дождаться момента, чтобы уехать, а теперь отказывается покидать ее владения. Уму непостижимо!

   Видимо, он заметил, что выражение ее лица изменилось, или решил применить другую тактику.

   – Ты хочешь, чтобы я уехал, потому что боишься меня, – сказал Генри. В его тоне прозвучали лукавые нотки, в глазах появился хитрый блеск.

   О, она знала этот взгляд. Его силу не стоило недооценивать. По ее телу пробежала дрожь.

   – Ерунда, – ответила она. – Я нисколько тебя не боюсь. С какой стати?

   Но на всякий случай отступила на шаг назад.

   – Потому что в глубине души сознаешь, что я все же уговорю тебя поступить так, как считаю нужным. Потому что не можешь мне противиться.

   Он поймал ее за руку и, прежде чем она успела ее отдернуть, нежно куснул за костяшки пальцев. Его губы обожгли ее кожу. Ее тело вмиг отреагировало, и она почувствовала, как оно обмякло, готовясь к продолжению. Нет-нет, сейчас не время поддаваться соблазну!

   – Я вполне могу тебе противостоять, – возразила она, стараясь говорить бесстрастно.

   Он улыбнулся своей очаровательной улыбкой. И все же он был каким-то другим. Дженова заметила, что волосы его в беспорядке, туника измята. Генрих, всегда выглядевший безукоризненно, сейчас явно не был похож на себя. К тому же он давно не просил горячей воды для ванны, в то время как обычно принимал ее ежедневно. Однако Дженова не без досады заметила, что отсутствие лоска лишь добавило ему привлекательности. Взъерошенный, он казался еще и беззащитным, вызывая у нее желание обнять его и утешить.

   Господи, что же ей с ним делать?

   – Значит, ты можешь мне противостоять? – спросил он. – Давай проверим. – Он подошел ближе, но она отстранилась. – Я только хочу поцеловать тебя в губы. Они такие сладкие, Дженова. И имеют вкус диких фруктов. Сладчайшие, вкуснейшие ягоды, сочные и красные. Но неукротимые и распутные, как и ты в моих руках. Я хочу поцеловать их, а потом хочу поцеловать твои…

   – Генри… – выдохнула она.

   Каждое произнесенное им слово все сильнее и сильнее возбуждало ее.

   – Ты не такая, как другие, Дженова.

   Казалось, что он говорил искренне. На его губах еще играла неотразимая, дразнящая улыбка. Но взгляд был серьезным.

   Дженова и впрямь не знала, что сказать и как бороться с ним. В висках у нее стучало, и она отчаянно хотела остаться одна.

   – Пожалуйста, Генри, – начала она, стараясь придать голосу твердость. Она умела отдавать команды солдатам своего гарнизона, но только не этому мужчине. – Пожалуйста, уезжай из Ганлингорна. Нет смысла тебе здесь оставаться. Я никогда не выйду за тебя замуж. Я вообще ни за кого не выйду. Я приняла решение.

   – «Никогда» – большой отрезок времени, – ответил он, вскинув брови. – Стань моей женой, и, если нам это не понравится, мы не будем часто видеться. Раз в год, на лестничной площадке.

   Обругав его, Дженова отвернулась и ушла. Она была уверена, что он последует за ней, чтобы допекать уговорами, но он не шелохнулся. Вероятно, понял, что сказал достаточно. Что же ей с ним делать? Она может приказать солдатам выставить его за ворота или взять под стражу и запереть в темнице. Или заткнуть ему рот кляпом, чтобы он не болтал.

   Ситуация создалась тупиковая.

   Дженова думала, что у Генриха больше гордости, что он не станет задерживаться там, где его не хотят видеть, особенно после того, как она ответила, ему отказом. Но может статься, что именно из-за гордости он и не уехал. Она жестоко уязвила его своим отказом – его, лорда Генриха, самого красивого мужчину в Англии, – и теперь он намерен залечить рану, заставив ее умолять его взять ее в жены.

   – Это невыносимо, – пробормотала она. – Я не могу терпеть его присутствие здесь. Не хочу, чтобы он становился моим мужем из чувства долга и вежливости! Он что-то скрывает. Но что?

   Она любит его и хочет, чтобы он любил ее! Слова эти едва не слетели с ее языка. Дженова опасалась, что если не поостережется, то когда-нибудь произнесет их вслух. И Генрих, может их услышать. Как же он тогда посмеется над ней! Его гордость восторжествует и засияет прежним блеском.

   А ее собственная будет повержена.

   Дженова выпрямила спину. Нет, она этого не допустит. Однако что-то было не так. Она это знала, сердцем чуяла. Генрих что-то скрывал от нее и из-за этого мучился.

   Дженова поклялась себе, что заставит его заговорить. Придумает, как это сделать. А не удастся, тогда между ними все будет кончено.

Глава 18

   «Черный пес» представлял собой одноэтажное здание со складом с одной стороны и пекарней – с другой. Если бы не доска снаружи с изображением довольно свирепой собаки, Роне пришлось бы спрашивать, куда ехать. Когда она спешилась, ноги у нее дрожали, и она с трудом дошла до низкого дверного проема.

   Последние два дня она жила в страхе, опасаясь, как бы отец не помешал ей пойти на встречу с Рейнардом. Алфрик большую часть времени проводил, запершись в своей комнате. Глаза у него провалились, и выглядел он унылым. Рона и сама была близка к депрессии, однако надежда на свободу приободряла ее.

   Сегодня утром, подслушав разговор Жан-Поля с отцом, она едва не растеряла остатки смелости. И единственным ее желанием было повернуться и бежать прочь.

   Роне все опротивело: отец, Жан-Поль, хныканье Алфрика. Она даже сама себе опротивела. Угнетала также мысль, что она вынуждена нести ответственность за брата. Они должны бежать! Если и на этот раз им не удастся попасть в Нормандию, другого раза не будет.

   За дверью слышался гул голосов. Пахло дымом, элем и едой. Рона пыталась определить, где находится. Откуда-то сбоку донесся голос, заставивший ее вздрогнуть.

   – Мне отвести в стойло вашу лошадь, миледи?

   Сквозь густую челку рыжих волос на нее смотрели мальчишеские глаза, голубые, как летнее небо.

   – Да, спасибо. Скажи, а Рейнард уже здесь?

   Голубые глаза сузились и стали хитрыми.

   – Да, миледи. Он вон там, у огня.

   В следующий миг он исчез, оставив Рону одну. Она уставилась в угол, куда указал парнишка, стараясь хоть что-то разглядеть в полумраке.

   В тени задвигалось, зашевелилось что-то большое и вышло ей навстречу. Подавив желание убежать, Рона застыла на месте. Из мрака материализовался Рейнард. Он увидел Рону, и его глаза радостно заблестели.

   – Моя госпожа, – произнес он.

   – Рейнард, – отозвалась она с нарочитой холодностью. Он взял ее под локоть, скользнув пальцами по желтому сукну рукава и теплой коже под ним.

   – Вы как лучик солнца, – сказал он, но его сравнение не прозвучало банальностью. – Там на заднем дворе можно уединиться, – добавил он спокойно, не обращая внимания на устремленные на них любопытные взгляды. – Идемте со мной.

   Следуя за ним по узкому проулку на задний двор таверны, Рона призналась себе, что пошла бы за ним куда угодно. Он с легкостью покорил ее своей воле. Взял ее холодное, раненое сердце и заставил снова биться. Но Рона не знала, что ей делать – то ли благодарить его за это, то ли еще больше бояться.

   Во дворе таверны стояла приставная деревянная лестница, ведущая на сеновал, устроенный под крышей над задымленным помещением, в котором она только что побывала. Благополучно преодолев ступеньки, Рона уселась на ворох соломы, когда в дверном проеме появилась голова Рейнарда. Он опустился рядом – низкая крыша не позволяла ему стоять – и повернулся к ней.

   Пока его глаза шарили по ее бледному лицу, она старательно избегала его взгляда, гадая, что он видит и что думает.

   Рейнард вздохнул:

   – Я знаю, что у вас не все хорошо. Расскажите, чтобы я мог помочь.

   Он может ей помочь? Тьму одиночества, которая обступила ее, пронзил теплый луч. Только бы не заплакать.

   – Как сможешь ты мне помочь? – спросила она, и голос ее дрогнул. – Мне уже никто не поможет.

   Рейнард нежно коснулся пальцем ее щеки и придвинулся так близко, что она ощутила его теплое дыхание.

   – Нет, госпожа. Еще ничто не потеряно.

   Как бы ей хотелось, чтобы его слова были правдой. Но он не знает ее. Фактически не знает. Рона вздохнула.

   – Я такая, какая есть, потому что мне приходилось приспосабливаться, чтобы выжить. Все обстоит… не так просто в замке моего отца, Рейнард. Много лет назад я поняла, что должна быть сильной ради моего брата, ради себя самой. А теперь появился шанс, – произнесла она, глядя на него из-под ресниц и размышляя, в какой степени может ему открыться.

   – Шанс?

   – Шанс сбежать в Нормандию. Мой отец отпустит нас, если я помогу ему заполучить леди Дженову.

   Рейнард на миг замолчал.

   – Заполучить – значит женить на ней вашего брата?

   – Нет, речь не об Алфрике. Мы пошли дальше. Женить моего отца.

   Их взгляды встретились, но выражение его глаз не изменилось. Может, Рейнард уже знает? В таком случае, возможно, ему известно и остальное.

   – Это я предложила.

   Теперь в его глазах промелькнуло отвращение, прежде чем он успел отвернуться. Рона и сама испытывала к себе отвращение.

   – Я не могу быть щепетильной, – продолжала она спокойно. – Не могу себе этого позволить. Мне нужно думать не только о себе, но и о брате. Отец обещал отпустить меня в Нормандию, если я доставлю ему леди Дженову. Я и брата надеюсь забрать с собой. Я не смогу взять его, если он женится на Дженове. Если я должна принести ее в жертву, чтобы обрести свободу, я сделаю это.

   Рейнард медленно кивнул.

   – И вы верите, что отец даст вам свободу?

   Рона горестно улыбнулась:

   – Хочу верить. Должна верить. У меня нет выбора.

   Он снова кивнул.

   – А мне вы доверяете? – прошептал Рейнард.

   – Не знаю, – прошептала она, глядя ему в глаза.

   Он поцеловал ее, едва коснувшись губами ее губ. Она со вздохом раскрыла губы, и он снова поцеловал ее, но на этот раз более решительно. Рона прильнула к нему, обвив руками его шею. Ей было с ним хорошо.

   – Леди, – прошептал он у ее щеки, – вы знаете, что я хочу вас, но вы тоже должны меня хотеть.

   Она затаила дыхание и немного отклонилась назад, чтобы увидеть его глаза и понять, что может в них утонуть. Погрузиться в омут их божественной черноты и плыть в полуночном небе.

   – Я хочу тебя, – сказала она, гадая, понимает ли он смысл сказанного. Она хотела не просто его тело, хотя и тело тоже, она хотела его всего целиком.

   Он улыбнулся и мягко снял с ее головы капюшон, пригладив ладонями ее волосы, поцеловал в лоб, как в знак благословения.

   – Хорошо, – обронил он. – Очень хорошо.

   Рона вскинула руки, чтобы развязать плащ, но он перехватил ее пальцы и легонько сжал. Растерявшись, она взглянула ему в лицо, пытаясь прочитать его выражение.

   – Ты не хочешь… ты не желаешь, чтобы я… – Она запнулась.

   Он покачал головой, лаская ее пальцы своими, отчего по ее трепещущему телу пробегали волны жара.

   – Тогда все будет, как с другими. Я хочу, чтобы у нас это было не так, хочу, чтобы было по-особенному. Достойное начало для двух людей, решивших провести вместе всю свою жизнь.

   – Рейнард, но мы едва знаем друг друга, – попыталась она его образумить.

   – О, мы знаем друг друга, леди. Мне достаточно только заглянуть в ваши глаза, чтобы узнать о, вас все: Вашу красоту, вашу боль, вашу силу, вашу отвагу.

   Роне на глаза навернулись слезы, и она склонила голову.

   – Ты не представляешь, – прошептала она, – какую жизнь я вела.

   – Теперь все будет иначе. – Он приподнял ее лицо и смахнул пальцами слезы. – Доверься мне, Рона. Я помогу тебе стать свободной.

   С этими словами он запечатал на ее губах страстный поцелуй. Рона ответила ему. Все это было для нее внове. Никогда еще не хотела она ни одного мужчину так, как хотела Рейнарда. Никогда не позволяла своим чувствам брать верх над разумом в ситуации, подобной этой. Это всегда грозило опасностью, но сейчас она об этом не думала.

   Его большая ладонь скользнула ей под плащ и сомкнулась вокруг одной груди. Сосок немедленно затвердел. Рону пронзила стрела страсти, и все ее чувства вдруг пробудились и растеклись расплавленной лавой.

   Рейнард подтянул ее к себе ближе, продолжая нежно сжимать руку и не отрывая от нее горячего влажного рта.

   Внизу во дворе раздались голоса. Мальчика из таверны и еще чей-то, более молодой. Рона замерла, пытаясь привести мысли в порядок и освободиться от безумного желания, во власть которого столь беспечно отдалась. Рейнард отодвинулся от нее и повернул голову, чтобы посмотреть с сеновала вниз, оставаясь невидимым. В следующий миг голоса удалились, и во дворе вновь воцарилась тишина. Он оглянулся на Рону, окидывая взглядом ее опухшие губы и блестящие глаза. Его собственный рот тоже пламенел от поцелуев, и в глубине темных глаз еще мерцал огонь желания. Но он уже овладел собой, и Рона восхитилась его самообладанием.

   Рона кашлянула и, пригладив волосы, откинула их назад. Они рассыпались и теперь кольцами обрамляли ее лицо. Заметив ее смущение, Рейнард взял одну из прядей и, намотав на палец, отпустил на свободу. Заметив, что она покраснела, он расплылся в улыбке.

   Отстранившись, Рона попыталась восстановить свой прежний деловой вид. Им было что сказать друг другу.

   – Расскажи, что нового услышал в Ганлингорне за прошедшие два дня?

   Он как будто спокойно позволил ей вернуть себя из грез в холодную реальность.

   – К лорду Генриху, когда он находился в Ганлингорнской гавани, наведался ваш священник Жан-Поль. Его лицо закрывала маска. Он сказал лорду Генриху, что дает ему право выбора. Первый вариант состоит в том, что он может покинуть Ганлингорн и вернуться в Лондон, тогда Жан-Поль сохранит в тайне то, что ему известно о лорде Генрихе. Но перед отъездом лорд Генрих должен убедить леди Дженову выйти замуж за вашего отца. Второй вариант: лорд Генрих остается в Ганлингорне и пожинает плоды разглашения своего секрета. Вернее, своей погубленной жизни.

   Рона кивнула. Она и сама об этом догадалась, когда подслушала разговор отца с Жан-Полем.

   – И что лорд Генрих на это ответил?

   – Промолчал. Священник застиг его врасплох.

   – Что он собирается делать? – полюбопытствовала Рона нетерпеливо.

   Рейнард встретился с ней глазами, но с ответом медлил. Роне показалось, что он раздумывает, то ли сказать правду, то ли солгать.

   – Он не собирается обрекать леди Дженову на подобную судьбу, – промолвил наконец Рейнард, – но в то же время не хочет, чтобы прилюдно раскрыли его тайну. На принятие решения Жан-Поль дал ему неделю.

   – Он останется, – произнесла Рона с отчаянием. – Он не бросит даму в опасности. Он останется, и Жан-Поль раскроет его секрет. Предоставляя Генриху выбор, Жан-Поль, вероятно, предвидел подобный исход. Это один из кругов чистилища, по которым он собирается провести Генриха. – Рона заглянула в черные глаза Рейнарда, пытаясь проникнуть в их темные глубины. – Мне кажется, у него другие планы. Еще какой-то замысел, о котором Генрих не догадывается. Сегодня утром я случайно подслушала его разговор с моим отцом. Жан-Поль сказал, что у него в Ганлингорне есть друг, имея в виду шпиона.

   – Грум, – спокойно заметил Рейнард.

   – Нет, не грум. Кто-то другой, близкий к семье.

   Сдвинув брови, Рейнард некоторое время размышлял над ее словами.

   – Вы правы, миледи. Священник не оставит все, как есть. Он знает, что лорд Генрих предпочтет погубить себя, чем бросить леди Дженову на милость Болдессара. Священник ненавидит лорда Генриха. Сила его ненависти столь велика, что он не удовлетворится угрозами, а наверняка захочет привести их в действие. Он не даст лорду Генриху избавить леди Дженову от страданий.

   – Поверь мне, этот негодяй приведет Генриха к брачному ложу.

   – Господи, он чудовище!

   Рейнард был вне себя от ярости.

   – Такое же, как мой отец, – спокойно заметила Рона.

   – Я сочувствую леди Дженове.

   Некоторое время Рона смотрела на него в задумчивости.

   – Она знает? Лорд Генрих сказал ей о замене жениха?

   – Вряд ли. Он даже ни словом не обмолвился о своей тайне, известной Жан-Полю.

   – Он должен рассказать ей, – бросила Рона. – Если она его любит, то поймет и простит. Женщины гораздо сильнее, чем представляют себе мужчины.

   Рейнард улыбнулся, и тут Рона спохватилась. Неужели она забыла, на чьей стороне выступает? Их с Алфриком свобода напрямую зависит от судьбы, уготованной леди Дженове. Роне нельзя сейчас думать о справедливости и благородстве.

   Рейнард снова заговорил о Жан-Поле:

   – А вы знаете, кто он такой на самом деле? Что вам о нем известно?

   – Думаю, он и вправду священник. Слишком хорошо образован, чтобы притворяться. Он с нами уже год, и меня удивляет, что он все еще здесь. Он очень умен. При желании мог бы найти себе место получше, чем замок Хиллдаун. Но, похоже, у него своя тайная цель.

   – Скорее всего.

   – Да, наверное. Его уродство – результат ожога. Шрамы старые. Тело тоже все изуродовано. Он чудом выжил.

   – Действительно чудом. И вы не знаете его другого имени?

   – Нет, только Жан-Поль. – Рона нервно крутила на мизинце перстень. – Он… он не тот человек, с кем приятно вести беседы. Я никогда не чувствую себя уютно в его присутствии. Мне кажется, он втайне потешается надо мной. И смех у него недобрый, Рейнард.

   Слова будто сами сорвались у нее с языка. Куда девалась ее осторожность? Стены, которыми она окружила себя для безопасности, рухнули.

   Рейнард накрыл ее руки ладонями и ласково сжал. Рейнард не хотел, чтобы она возвращалась в замок Хиллдаун к отцу и Жан-Полю, но что он мог сделать? Придется ее отпустить.

   Отпустить? Рейнард мысленно улыбнулся. Как будто она позволит ему командовать собой! Леди Рона – властная женщина, привыкшая повелевать. Сможет ли он убедить ее перейти на их сторону? Одно дело – проявлять сочувствие, и совсем другое – предать отца и объединить силы с лордом Генрихом. Рейнард не верил, что Болдессар когда-нибудь даст своим детям свободу. Они его собственность, а он в силу жадности по доброй воле не расстанется с тем, чем владеет.

   Снова послышались голоса. На этот раз один из них принадлежал его тетке. Она бранила одного из парней, принесших дрова. Рейнард взглянул на Рону и приободрил ее улыбкой.

   – Это Матильда, хозяйка таверны. Не бойтесь, она вас не выдаст.

   Рона посмотрела на него подозрительно:

   – Ты, похоже, хорошо ее знаешь, Рейнард.

   – Она сестра моего отца, – ответил он после секундного колебания.

   Рона удивилась:

   – Вот как?

   – Она не всегда была такой, как сейчас. Когда-то она носила дорогие платья, как вы, и драгоценности. Ее мужем был купец из Брюгге. Но он промотал свое богатство и умер, оставив ее лишь долги.

   – Вероятно, ей было трудно с этим смириться.

   – Да. Я помогаю ей чем могу. Но это такая малость.

   Рона подняла на него глаза. В них светилось удивление.

   – Значит, ты ей помогаешь? Не бросил ее в бедности? Ведь пользы тебе от нее никакой.

   У Рейнарда болезненно сжалось сердце. Вот, значит, как она рассуждает. Все это влияние отца.

   – Нет, госпожа, я не брошу ее, – мягко сказал он.

   Еще некоторое время Рона смотрела па него, словно пыталась угадать, о чем он думает, потом кивнула и, опустив взгляд на свои сложенные на коленях ладони, вздохнула. И тут Рейнард понял, что не ошибся в этой девушке, когда поверил в нее. Интуиция никогда его не подводила. Она стоит того, чтобы за нее бороться.

   Он снова накрыл ее ладони своими. Она вздрогнула, но рук не отняла.

   – Я хочу помочь вам стать свободной, – тихо произнес он и ласково провел пальцем по ее щеке и шее.

   Какая она красивая! Глаз не отведешь.

   Ее ресницы легли темной тенью на бледные щеки.

   – Правда, Рейнард?

   – Вы много страдали, Рона, но я могу вызволить вас из западни, в которой вы очутились.

   – Если только ты…

   – Вы поедете со мной в дальние края, леди? Хотите увидеть мир?

   Ее ресницы взлетели вверх, глаза заблестели.

   – Еще бы.

   Он осторожно коснулся ее губ своими, как бы пробуя и дразня. Затем привлек ее к себе и страстно поцеловал. Почувствовав, что она обмякла в его руках, он еще сильнее прижал ее к своему мускулистому торсу. Рона обвила его шею руками, их языки сплелись.

   Рейнард был на седьмом небе от счастья.

   Вдруг Рона его оттолкнула.

   Ее грудь высоко вздымалась. Его сердце тоже стучало как бешеное. Она уперлась ладонью ему в грудь, словно собиралась его остановить, но он не шевелился.

   – То, что ты слышал обо мне, правда. Мою девственность отдали человеку в качестве платы за землю, которую хотел приобрести мой отец. Были и другие случаи, когда мне приходилось… когда я…

   – Для меня это не имеет значения.

   Она подозрительно прищурилась. Не имеет значения? Что он хочет этим сказать?

   – Для меня это не имеет значения, – повторил Рейнард мягко. – Ваше прошлое – ничто для меня, так же как мое для вас, надеюсь. Две одинокие души нашли друг друга. Возблагодарим за это Господа.

   Ее глаза наполнились слезами, губы задрожали.

   – Я благодарна Господу. Помоги мне, Рейнард. Если я смогу сбежать от отца, если смогу спастись и спасти брата и леди Дженову тоже, буду вдвойне благодарна! Но мне не по силам сделать все это одной.

   – Я знаю, леди, и непременно помогу вам. Мы пробьемся.

   Он поцеловал ее и почувствовал трепет ее сдерживаемой страсти. Сейчас не время. Он будет любить ее так, как хочет, как хочет она, когда освободит ее, когда они будут вместе. А пока они должны ждать.


   – На улице холодина, как в сердце прелестницы, – посетовала Матильда, подняв взгляд на племянника, когда он присел на скамью рядом с ней.

   Рейнард рассмеялся.

   – А что ты знаешь о сердце прелестницы? – полюбопытствовал он с мягкой усмешкой.

   Старая женщина продолжала бурчать, помешивая содержимое горшка, стоявшего на углях. Рагу из зайца, того самого зайца, что привез ей Рейнард. Пахло вкусно.

   – Она благородная дама, – сказала Матильда, избегая его взгляда. – Слишком благородная для тебя, Рейнард. Норманны – чересчур заносчивый народ, чтобы замечать тех, кто ниже их по происхождению.

   – Может, ей надоели соплеменники. Может, я могу дать ей то, чего не могут они.

   – Я видела ее бархат и меха, усыпанные драгоценностями пальцы. Она тебе не пара, Рейнард! С ней горя не оберешься.

   Зная историю тетушки, Рейнард понимал со стремление предостеречь племянника. Но она не знала Рону, как он, не видела ее боли, ее обиды, ее тоски. Только от Рейнарда она могла получить доброту, нежность, участие, а главное, любовь.

   – Я буду осторожен, – пообещал он, принюхиваясь к запаху заячьего рагу. – Не волнуйся, я знаю, что делаю.

   Матильда посмотрела на него с жалостью:

   – За свою долгую жизнь я много раз это слышала. Все мужчины так говорят. Пустые слова. В жизни все по-другому.


   Лошадь Роны неслась по каменистой земле, перепрыгивая через опасные рытвины, малоприметные сучья и поваленные стволы. Одержимая безрассудством, Рона не обращала на дорогу внимания. Она впервые почувствовала себя счастливой. Рассчитывая использовать Рейнарда как шпиона для исполнения своего плана, она нашла возлюбленного, мужчину ее мечты.

   Не важно, что он слуга. Наемник. Сын кораблестроителя, моряка. Богатство, происхождение, власть не сделают Рону счастливой. Она познает настоящее счастье. Познает любовь.

   Их совместную жизнь Рона представляла себе пока весьма смутно. На следующий день они должны встретиться в башне Адера. Может быть, к тому времени Рейнард что-нибудь придумает. Рона знала, что лорд Генрих скорее умрет, чем отдаст леди Дженову ее отцу. Жан-Поль тоже в этом не сомневался, поскольку хорошо знал лорда Генриха.

   Вероятно, у него имелся другой план.

   Ей нужно разведать как можно больше и рассказать Рейнарду. Вместе они помешают Жан-Полю и ее отцу. И тогда… Ее отец не просто придет в бешенство. Он убьет ее, если ему станет что-либо известно.

   – Король не обрадуется, когда узнает, что замышляет Болдессар, – сказал Рейнард, держа Рону в объятиях. – Король накажет Болдессара. Возможно, даже лишит всех земель и богатства. И тогда ты станешь просто Роной, простолюдинкой. Зато свободной. Не знаю, понравится ли тебе это.

   Рона, к немалому своему удивлению, нисколько не огорчилась. Ведь она сохранит то, что ей дороже всего. Сохранит Рейнарда.

   Но, возможно, она не сможет ждать возвращения короля из Нормандии. Возможно, ей придется бежать, едва Болдессар поймет, что его планам не суждено осуществиться. Она сказала о своих опасениях Рейнарду.

   – Приезжай в Ганлингорн, – ответил он. – Здесь тебе ничто не будет грозить.

   «Приезжай в Ганлингорн». Можно подумать, что это так просто, что не из-за нее Дженове грозила опасность.

   И все же ей придется приехать в Ганлингорн. И молить Бога, чтобы ей там оказали гостеприимство.

   Вдали появился замок Хиллдаун. Она въехала в задние ворота, кивнув стражнику на карауле. Дала ему монетку, надеясь, что он не сообщит о ее долгом отсутствии. Оставив лошадь одному из грумов, Рона торопливо прошла в башню, чтобы подняться в свою тесную комнатку. Она приведет одежду в порядок, причешется и сойдет вниз. У нее много дел, и ей нужно быть смелой…

   Когда Рона открыла дверь к себе, с места у окна кто-то поднялся.

   Это был Жан-Поль.

Глава 19

   – А она сказала, как он выглядит под этой проклятой маской?

   Генрих почесал заросший щетиной подбородок. Рейнард не мог припомнить, чтобы видел когда-нибудь Генриха в такой час небритым. Его туника по-прежнему была измята. Волосы были в беспорядке.

   Рейнард не на шутку встревожился. Он не знал, хорошо это или плохо, что его господин утратил душевный покой. Он считал Генриха самым уравновешенным человеком на свете. Казалось, Генрих никогда не терял над собой контроль. Но сейчас его словно подменили.

   – Он сильно обгорел, – ответил Рейнард, стараясь привести мысли в порядок. – Трудно сказать, как он выглядел раньше, или хотя бы определить его возраст. У него есть кто-то здесь, в Ганлингорне, милорд. Кто-то из приближенных к семье. Думаю, он хочет ввести вас в заблуждение, сделать то, чего вы совершенно не ждете.

   В отчаянии Генрих стукнул кулаком по ладони.

   – Может, все это игра! Может, он вообще ничего не станет предпринимать!

   – Слишком велик риск на это рассчитывать, – произнес Рейнард.

   Генрих застыл. Взглянув на него, Рейнард понял, что хозяин в смятении. Он был напрочь выбит из колеи. Ради леди Дженовы он готов пожертвовать собой и ни за что не отступится. Должно быть, он ее очень любит…

   Генрих закрыл глаза, и, когда вновь открыл, в них пылал огонь ярости.

   – Меня так и подмывает помчаться в замок Хиллдаун и найти этого Жан-Поля. Если он выполнит свою угрозу, у меня не останется ни друзей, ни приверженцев. А всего-то нужно посеять зерно сомнения, Рейнард, чтобы меня повергнуть.

   – Леди Дженова останется с вами, милорд.

   Генрих невесело рассмеялся:

   – Останется ли, когда узнает о моем прошлом, о жизни, которую я вел? Знаю по опыту, что женщины не прощают подобные вещи. Им легче найти другого мужчину.

   – Леди Дженова не такая. Она останется вашим другом, что бы ни случилось.

   «Останется моим другом? Возможно. Но моей возлюбленной, моей женой? Сомневаюсь».

   И как можно винить ее в этом? Он недостоин такой женщины. Не заслуживает ее. Не имеет права на счастливую жизнь здесь, в Ганлингорне, с Дженовой и Рафом.

   Сознавая, что Рейнард все еще наблюдает за ним, Генрих прочистил горло.

   – Будь у меня армия, мы могли бы взять замок Хиллдаун штурмом. Но Болдессар пока никак себя не проявил. Как же я могу брать в осаду его замок? Пока он только угрожает.

   Если бы Дженова согласилась выйти за него замуж! Он смог бы ее защитить. Даже если бы правда выплыла наружу, он смог бы вынести бесчестье, потому что Дженова была бы в безопасности.

   Внутренний голос прошептал: «Расскажи ей правду».

   Может ли он рискнуть? Это все равно что прыгнуть с обрыва над Ганлингорнской гаванью. Всю жизнь он выбирал женщин, которых не мог полюбить и которые не любили его. Теперь он знал почему. Любая женщина, как бы сильно она его ни любила, узнав о его прошлом, ушла бы от него. Дженова тоже уйдет.

   – Милорд?

   Генрих с недоумением уставился на Рейнарда, словно видел его впервые. У Генриха болела голова, его тошнило. Когда он ел в последний раз? Он должен взять себя в руки!

   – В чем дело, Рейнард?

   Секунду поколебавшись, Рейнард выпалил:

   – Отец леди Роны плохо с ней обращается. Я хочу, чтобы она ушла от него. Чтобы переехала сюда, в Ганлингорн, где ей ничто не будет угрожать.

   Генрих рассмеялся:

   – Хочешь привезти сюда леди Рону? Против воли ее отца и брата? Только этого нам не хватало, Рейнард! Хочешь начать войну прямо сейчас?

   Рейнард сжал челюсти.


   – Если придется.

   Генрих снова захохотал и покачал головой:

   – Господи, а мне казалось, что только я спятил!

   – Она…

   – Знаю, знаю. У нее несчастная жизнь. Ты хочешь ее спасти. – Генрих криво усмехнулся. – Хорошо. Если она согласится, привези ее сюда. Очень даже неплохо подразнить Болдессара. Когда у вас назначена следующая встреча?

   – Завтра.

   – Встретитесь, посмотришь, как обстоят дела, и примешь решение.

   Рейнард с облегчением вздохнул.

   – Благодарю вас, милорд.

   Уходил он задорным, пружинистым шагом.

   «Я сделал его счастливым», – подумал Генри.

   Во дворе Ганлингорна шла тренировка гарнизона замка, состоявшего из профессиональных солдат и вилланов, нанятых специально, чтобы раз в неделю нести караульную службу. С разрешения Дженовы и сэра Джона Генрих дал их капитану совет, как наилучшим образом проводить учения. Наблюдая за ними теперь, он мог смело сказать, что его труды не пропали даром. Через месяц или два они смогут отразить удар любой армии, которую выставит против них Болдессар.

   Одно он забыл. У него есть всего неделя и того меньше, и, если Дженова не вступит с ним в брак, спасти ее ему не удастся.


   Генрих уже давно стоял во дворе замка, не замечая холода и солдат, старавшихся изо всех сил заслужить его похвалу. Со стороны казалось, будто он в ступоре. Дженова вздохнула. Интересно, что сказал ему Рейнард? Почему Генри в таком состоянии?

   Дженова расправила ладонью темно-красную шерстяную ткань, по которой прокладывала аккуратные стежки. Это был ее запоздалый подарок к Рождеству. Новая туника для Генри, специальный подарок для ее старого дорогого друга. Теперь она преподнесет ему эту тунику, когда он будет уезжать. На прощание. Она почти закончила шитье, но, глядя на Генри, сомневалась, что сможет вынести этот момент. Она сама велела ему уехать, но знала, что никакой подарок не смягчит горечь разлуки. Она будет страдать. Она будет скучать по нему так сильно, как если бы лишилась частицы самой себя.

   Почему их страсть не угасла, а с каждым днем разгоралась все ярче и ярче? И превратилась в любовь – по крайней мере, с ее стороны, – способную затмить солнце?

   Внезапно, словно почувствовав, что она смотрит на него, Генрих поднял взгляд. Дженова стояла у окна и испытала шок, когда их взгляды встретились. Между ними будто пробежала искра, от которой Дженову бросило в дрожь. Какое-то время он не двигался, продолжая смотреть ей в глаза, потом у него на скулах заходили желваки, лицо посуровело, и, сорвавшись с места, он устремился к башне.

   Неловко спотыкаясь, Дженова попятилась прочь от окна. Что с ним происходит? О чем он думает? Почему ей захотелось запереть на засов дверь своей комнаты, пока он сюда не ворвался? Ибо она не сомневалась, что Генри направился к ней.

   Так оно и было. Дверь распахнулась, и Генри шагнул через порог.

   Генрих с трудом переводил дыхание, и в его глазах светился какой-то немой вопрос. О Боже, промелькнуло у нее, что теперь будет? Только сейчас Дженова заметила, как сильно он изменился. Небритый, одежда в беспорядке. Дженова прищурилась. На тунике виднелось пятно, сапоги выглядели неряшливо.

   И это ее безупречный Генри? Что с ним стряслось?

   Страх лишил ее силы, и она выронила из рук багровую ткань.

   – Генри!

   – Дженова, – сказал он, и его голос прозвучал низко и властно. – Мне необходимо, чтобы ты вышла за меня замуж. Ты была права. Я не рассказал тебе всей правды. Дело в том, что теперь жениться на тебе собирается сам Болдессар. Не Алфрик, Дженова, а Болдессар, и он своего добьется, хочешь ты того или нет. Давай обвенчаемся прямо сейчас. Соглашайся. У тебя нет выбора.

   Она опустилась на подоконник и постаралась успокоиться. Его фиалково-синие глаза горели так, словно в них полыхало пламя. Она никогда не видела Генри в таком ужасном состоянии. Он совершенно не контролировал себя и не имел ничего общего с тем Генри, которого она знала. В этот момент ей следовало с особой тщательностью подбирать слова.

   – Генри, мы уже обсуждали это…

   – Болдессар хочет заполучить тебя, Дженова. Помни, просто так он не отступится.

   – Я и раньше имела дела с Болдессаром. Тебе это известно. К тому же, если он попытается взять меня в жены против моей воли, король его накажет. Даже Болдессар не настолько глуп, чтобы не понимать этого.

   – Болдессар считает, что ему все дозволено. К тому времени, когда король вернется в Англию, брак будет заключен.

   Она нахмурилась, собираясь возразить, но Генрих продолжил:

   – Не думай, что король не любит тебя, Дженова. Любит и всегда относился к тебе более чем великодушно, и не принудил тебя к замужеству, хотя имел возможность десятки раз выдать тебя замуж с учетом собственной выгоды. Но если Болдессар женится на тебе и пообещает вести себя хорошо, король то станет возражать. У него множество других дел. Сейчас в Англии неспокойно, и по возвращении ему придется наводить порядок. У Болдессара достаточно времени, чтобы убедить тебя сказать то, что ему нужно.

   Дженова вспыхнула, сжала кулаки, зеленые глаза потемнели от гнева, когда она посмотрела на Генриха.

   – Никто не может заставить меня делать то, чего я не хочу, Генри. Тебе это известно. Я не слабая женщина. Я леди Ганлингорн.

   – У Болдессара есть шпион в твоей крепости, Дженова. Кто-то, кому ты доверяешь, работает против тебя.

   – Не верю. Все мои люди мне верны. Кто тебе сказал об этом?

   – Рейнард.

   – А кто ему сказал?

   Генрих замялся в сомнении, но потом, пожав плечами, решил сказать правду. Гнев Дженовы разрастался.

   – Леди Рона.

   – А-а.

   – Что значит это «а-а»?

   – Это значит, что я не доверяю леди Роне. Возможно, она лжет Рейнарду, чтобы помочь брату.

   – Скорее она рискует навлечь на себя недовольство отца. Я бы не хотел злить Болдессара, а ты?

   Похоже, он не лукавил. Дженова видела это по его глазам. Он стремился обеспечить ей безопасность и считал венчание наиболее подходящим для этого способом. В этом она не сомневалась. Она даже верила, что он относится к ней с нежностью. Если бы и она относилась к нему с нежностью, то не стала бы противиться заключению брака. Они жили бы раздельно и лишь изредка встречались бы. Но Дженова любила его. Любила всем сердцем. Одной дружбы ей было мало.

   Дженова похлопала ладонью рядом с собой:

   – Присядь, Генри.

   Он прищурился и некоторое время пристально смотрел на нее, затем сел. Вблизи он выглядел еще хуже.

   – Ты, видимо, не вполне понимаешь мое положение, Генри, – произнесла она. Точно так же она недавно увещевала Алфрика. Эта мысль заставила Дженову устыдиться. – Но меня больше устраивает независимость.

   – Ты мне не доверяешь.

   Он сказал это спокойно, словно ему было безразлично, но в его глазах она прочла боль и обиду. Генри уязвлен? В это трудно поверить. Самоуверенный, беспечный, улыбчивый, обаятельный. Дженова сомневалась, что смогла бы найти слова, способные пробить его броню. И все же, глядя на него, она не узнавала прежнего Генри.

   – Я доверяю тебе гораздо больше, чем ты мне, – сказала она осторожно. – Ты что-то от меня скрываешь. Что-то связанное с Жан-Полем, а может, и с Болдессаром. Поэтому я и не хочу выходить за тебя замуж, Генри. Прости.

   – Значит, моя помощь тебе не нужна? Ты можешь до возвращения короля справиться с Болдессаром, выдержать натиск его армии, обнаружить в своем замке шпиона и защитить свои земли? В таком случае мне незачем здесь оставаться. Я только путаюсь у тебя под ногами.

   Ее сердце пронзила острая боль. Но Дженова взяла себя в руки.

   – Я надеялась, что ты навсегда останешься в Ганлингорне, – произнесла она едва слышно. – Конечно, мне будет тебя не хватать. Ты сам это знаешь. Раф тоже будет скучать по тебе. Но я понимаю, что твоя настоящая жизнь не здесь.

   Настало время сказать ей, что именно его беспокоит. Довериться ей. Генрих пристально посмотрел на нее, но ничего не сказал. Его лицо покрылось испариной. Он откинулся назад и словно окаменел. Дженова наблюдала за ним с грустью, скользя взглядом по его безукоризненному профилю, упавшей на лоб пряди волос, по небритому подбородку и крепкому телу. Его что-то угнетало, но он ни словом не обмолвился об этом. Дженова знала, что не может уступить его желаниям. Он должен сказать ей правду. Как бы она его ни любила, совместная жизнь без этого невозможна.

   – Ты очень чуткая, Дженова, – сказал он наконец.

   – Мы друзья, Генри. Мы были друзьями и, надеюсь, останемся ими.

   Ей стоило огромных усилий сохранять спокойствие. Притворяться, будто у нее не разбито сердце.

   – Да, друзьями.

   В его тоне прозвучала горечь, но она не придала этому значения. Возможно, он страдает от уязвленной гордости, потому что она отвергла его помощь. Или просто раздосадован, что она загнала его в угол. Но Дженова не могла избавиться от ощущения, что в глубине души он сам отчаянно в ней нуждается.

   – Раф ждет, что вы завтра с утра поедете с ним на прогулку, – проговорила она.

   Он кивнул, избегая ее взгляда:

   – Я не забыл. Он и вправду будет скучать по мне?

   В линии его рта была какая-то беззащитность, неуверенность, совершенно ему несвойственная. Дженова почувствовала, как слезы обожгли глаза, и отвернулась.

   – Конечно, Генри. Ведь ты для него герой.

   – Что ж, я рад, милая, что хоть для кого-то являюсь героем. Если ты не против, я пойду поговорю с твоим писарем. У меня есть кое-какие наброски, которые он должен нарисовать. Для твоей гавани. По крайней мере, это уцелеет.

   – Спасибо, Генри.

   Он взял ее руку, но к губам не поднес и отпустил. А в следующий миг исчез за дверью. Так лучше, сказала она себе.

   Ее сердце разбито, но он никогда об этом не узнает. Она позволит ему вернуться к той жизни, к которой он привык. Это и будет ему подарок ценнее любой туники.


   – Жан-Поль?

   Рона открыла дверь и нашла в себе силы собраться с мыслями и придать чертам привычную маску, которую обычно носила в его присутствии. То, что он находился у нее в комнате, уже само по себе пугало, но этому факту могло найтись вполне невинное объяснение.

   – Где вы были, миледи?

   Его светлый глаз разглядывал ее с подозрением, не оставив без внимания измятую одежду, растрепанные волосы и вспухшие губы. Ни одну деталь, свидетельствующую против нее.

   Он знал. Откуда-то он все знал. Достаточно искушенная в таких делах, Рона понимала, что нет смысла отпираться. Но в ее власти было извратить правду, заставить работать на себя. Она и раньше это проделывала.

   – У меня есть человек в лагере лорда Генриха, который держит меня в курсе того, что там происходит. Я встречалась с ним, Жан-Поль. Во имя интересов моего отца и Алфрика.

   Он по-прежнему мерил ее взглядом. Изуродованная половина его лица оставалась в тени.

   – Кто он?

   – Слуга лорда Генриха, – ответила Рона без колебания. – Он влюблен в меня, – добавила она со смехом и встряхнула головой, словно это ничего для нее не значило. – Он на все пойдет ради меня, если, конечно, я попрошу.

   – По этой причине вы сегодня утром подслушивали за дверью, миледи? Я полагал, он шпион, а не вы.

   – Я… я случайно подслушала, но я не стала бы повторять, что услышала. Зачем? Я осталась за дверью, потому что хотела знать, что у отца на уме, чтобы помочь ему взять леди Дженову в жены.

   – Она в любом случае наша, – ответил священник бесстрастно. – Ваш отец ее приручит.

   Рона невольно поморщилась и похолодела от ужаса. Леди Дженову, прекрасную леди Дженову, вынудят силой подчиниться воле Болдессара. Рона старалась не думать об этом, но ничего не могла с собой поделать. Еще она поняла, что все это время пыталось сказать ей сердце. Она не может пойти на это. Не может в этом участвовать. Рейнард прав: ее место рядом с ним, в Ганлингорне.

   Возможно, Жан-Поль прочел это по ее лицу. Возможно, ее маска давно слетела, позволив ему увидеть, что она думает в действительности.

   – Ваш отец все еще нуждается в вас, миледи. Не думайте, что, женившись на Дженове, он перестанет нуждаться в вашей помощи. У нас есть планы на сей счет.

   Каким-то чудом ей удалось сохранить присутствие духа. Она даже вскинула подбородок, когда он приблизился к ней, подметая длинным подолом сутаны пол. От него пахло благовониями и чем-то прогорклым, словно он давно не мылся. Остановившись рядом с ней, он уставился на нее своим здоровым глазом, и она отважно выдержала его взгляд.

   – Вы очень хорошенькая и очень смелая, cherie[4], – прошептал он. – Это плохо. Не покидайте больше крепость. Если снова попытаетесь, я буду вынужден вас запереть.

   На его обезображенном лице появилось злобное выражение.

   – Как скажете, – ответила Рона холодно.

   Когда он ушел, она опустилась на кровать и уставилась в одну точку. Она чувствовала себя одинокой, более одинокой, чем когда бы то ни было. Неужели она больше не увидится с Рейнардом?

   Все ее надежды рухнули. Она останется запасной стрелой в колчане Болдессара, которой он найдет применение, когда сочтет необходимым. Навсегда. Единственная перемена произошла в ней самой, в ее душе. Благодаря Рейнарду. Она изменилась благодаря ему. Он вселил в нее надежду на лучшую жизнь. Он будет ждать ее завтра в башне Адера, но она не придет.

   И он никогда не узнает почему.

   Может, она сумеет передать ему сообщение через грума, как делала это раньше? Но они узнают. Жан-Поль и отец будут за ней следить. Они больше ей не доверяют. Записка не стоит порки и не стоит того, чтобы за нее умереть.

   По ее щеке скатилась слеза.

   Она такая счастливая скакала домой. Мечтала о будущем. Но теперь все погибло. Она вернулась к тому, с чего начинала, кем была; кого можно использовать, с чьими чувствами можно не считаться.

   – Рона, ты здесь?

   Это был Алфрик. Он легонько постучал в дверь. Его голос прозвучал еле уловимым шепотом, чтобы никто не услышал. Неужели ему сказали не приближаться к ней? Было очевидно, что он не хотел, чтобы отец узнал, что он побывал у нее. Это был смелый поступок с его стороны – прийти. Рона знала, что Алфрик никогда не проявлял храбрости там, где дело касалось Болдессара.

   – Да, я здесь, – тихо отозвалась она. Последовала пауза, потом Алфрик быстро проговорил:

   – Рона, я боюсь. Я-я-я знаю, ты с-спасешь нас обоих, но все же я очень боюсь.

   Спасет их обоих. Она, должно быть, сошла с ума, если вообразила, что это ей удастся. Она в одиночку восстала против объединенного зла ее отца и Жан-Поля.

   – Я отдыхаю, Алфрик. Поговорим позже.

   – О!

   Некоторое время он стоял под дверью, но потом ушел и шаги его вскоре затихли. Рона вытянулась и закрыла глаза.

Глава 20

   Во сне Генрих едва видел, куда идет. Сначала он подумал, что находится в Ганлингорне, но тени были слишком глубокими и коридоры чересчур извилистыми. Вскоре он потерялся.

   Стояла ночь, но на стенах не было факелов, хотя пахло застарелой гарью. Он шел вперед, спотыкаясь и вытянув перед собой руки, стараясь разглядеть дорогу. Но света не было. Вообще никакого. Поэтому он не знал, в нужном ли направлении движется.

   Дженова. Он должен поговорить с Дженовой. Но сначала нужно ее найти. Она снова его отвергла. Он собирался проявить настойчивость и взять ее измором, но это было невыносимо. В конце концов, у него есть гордость, а она кромсает ее на куски своей доброй, печальной улыбкой!

   Он хотел сказать ей сегодня в ее покоях, что никогда не чувствовал себя таким счастливым, как в Ганлингорне. Что впервые в жизни обрел семью. Брошенный, никому не нужный мальчик, кочевавший от одного его родственника к другому.

   Дженова стала его жизнью. Если он оставит ее, если оставит Рафа, вновь ощутит себя тем одиноким, отвергнутым ребенком.

   Он намеревался рассказать ей это, но упустил момент. Встретившись с ней в реальной жизни, он струсил и не произнес сокровенных слов. Он испугался, что она начнет задавать неудобные вопросы. И потом отвернется с нескрываемым отвращением на лице.

   Генрих не вынес бы этого.

   В конце концов, он простой смертный, а не святой.

   Красавчик Анри.

   Генрих замер. Его вытянутая рука наткнулась на камень, плохо отесанный, крошащийся камень. За собой в темноте он слышал дыхание. Он был не один.

   Еще он чувствовал запах. Смесь отчаяния и ужаса, боли и безысходности. Все это было ему знакомо. Он знал этот запах.

   Он вернулся в Шато-де-Нюи.

   Всхлипнул и проснулся.


   Жан-Поль ждал, скрываясь в лесу за заливными лугами. И только дыхание выдавало его присутствие. На фоне неба проступала темная громада замка Ганлингорн, мерцая то там, то здесь факельными огнями несущих службу караульных. Их было больше, чем обычно, словно они готовились к возможной вражеской атаке.

   Он про себя улыбнулся.

   Они думали, что опасность придет извне. В действительности же она зрела внутри самого Ганлингорна.

   В его направлении двигалась пешая фигура в развевающемся плаще. Резкие движения выдавали внутреннее волнение. И страх. Это чувство Жан-Поль распознавал безошибочно. В юности он видел немало людей, бежавших из страха. Его задача состояла в том, чтобы ловить их и возвращать назад; его и Генриха.

   – Вы опоздали, – сказал он, вырастая перед фигурой в плаще.

   Фигура вздрогнула и со сдавленным криком прижала руки к груди.

   – О, вы меня напугали! Я вас не видела…

   – Есть новости?

   Последовал глубокий вздох с оттенком презрительного недовольства его дурными манерами.

   – Леди Дженова ни за кого не выйдет замуж. Даже за лорда Генриха.

   – Даже за лорда Генриха… – повторил Жан-Поль.

   Он с наслаждением представил, как Генрих умоляет Дженову стать его женой и она ему отказывает. Рассказал ли он ей уже о своем прошлом? Поделился ли своей тайной? Хватило ли ему смелости? Жан-Поль надеялся, что это случится, чтобы лорд Генрих испытал всю полноту отчаяния.

   – Каковы дальнейшие указания?

   Повернувшись, Жан-Поль уставился на лицо, скрытое капюшоном, и некоторое время молча его разглядывал.

   – От вас потребуется большая отвага. Если мы хотим, чтобы для леди Дженовы и лорда Алфрика все закончилось счастливо, как они того заслуживают, то должны принять меры, которые многим покажутся… крайними.

   – Какие меры?

   Голос прозвучал пронзительно и громко.

   – Тише! – шикнул на нее Жан-Поль. – Или вы хотите, чтобы вас услышал караульный? Они крайние, потому что необычные, но необходимые. Крайне необходимые. Вы же мне доверяете, правда?

   Он поправил на груди крест, блеснувший звездным светом, напомнив ей, кто он есть.

   Голова под капюшоном уважительно кивнула.

   – Конечно, доверяю, отец Жан-Поль. Я знаю, что вы, как и я, действуете из лучших побуждений. Другие порой бывают слепы к подобным вещам, и им нужно показать дорогу. Подтолкнуть в нужном направлении.

   Его собственные слова вернулись к нему из чужих уст. Он улыбнулся:

   – Это правда, дитя мое. Очень хорошо. Я скажу вам, что нужно делать. Слушайте внимательно и не теряйте присутствия духа. Скоро все закончится.

   Он продолжал говорить вкрадчиво, но настойчиво. Сначала фигура в плаще с тихим вскриком помотала головой, но потом оба пришли к согласию. Они расстались перед рассветом, и сила его убеждения оказала воздействие.

   Воля Жан-Поля будет исполнена.


   Воздух с утра был холодным, но небо утратило свой зловещий вид. Генрих ехал впереди Рафа вверх по поросшему деревьями склону. Время от времени он оборачивался, чтобы улыбнуться мальчику. Его румяное, возбужденное личико пряталось под меховым капюшоном. Дженова и Агета потрудились на славу, укутывая его, так что он больше напоминал толстый колобок, чем маленького худенького ребенка.

   – Осталось еще немного.

   Раф улыбнулся в ответ и пришпорил своего пони. Животное неуклюже семенило за Агнцем. Склон давался ему с трудом. Дженова не пожелала составить им компанию, хотя Генрих и Раф просили ее об этом. Правда, из них двоих Раф был более искренним, чем Генрих. Их сопровождал отряд телохранителей из шести воинов гарнизона замка. Однако дорога была пустынна.

   Было слишком рано и холодно.

   Генриха не покидал приснившийся ночью сон, вызывая неприятное чувство, будто за спиной стоит кто-то незримый и сверлит его взглядом. Остаток ночи Генрих провел без сна, пытаясь отогнать кошмар. Но Жан-Поль, кем бы ни был в действительности, похоже, выпустил прошлое из-под замка, и теперь Генрих не мог его обуздать. Перед его мысленным взором чередой проходили обрывки воспоминаний, картины давнишних дней.

   – Генри, поторопись! – окликнул его Раф, вырвавшись вперед.

   Маленький толстый пони резво замельтешил копытцами. Они достигли вершины холма вместе и остановились, переводя дыхание. Лошади фыркали и отдувались. Охрана отстала, но Генрих не волновался. Здесь, наверху, они были одни в целом свете.

   Внизу раскинулись просторы Ганлингорна. Таким увидел его Генрих в тот день, когда приехал сюда вместе с Дженовой. Тогда все у них началось. Река сонно несла еще частично скованные льдом воды, лес стоял черный и голый, но очень скоро он зазеленеет и покроется буйной растительностью. Ганлингорн вот-вот пробудится к жизни.

   – Это в самом деле все мое, Генри? – спросил Раф чуть слышно, словно у него захватило дух от сознания столь невероятного богатства.

   Генрих серьезно кивнул:

   – Все, Раф.

   Обозревая холмы и долину, Раф медленно поворачивал маленькое бледное личико.

   – Какое оно большое!

   – Ты тоже станешь большим, Раф. Из тебя получится хороший хозяин, такой же, как твоя матушка. Народ Ганлингорна тебя любит. Но за любовь нужно платить, не забывай об этом. Заботиться о своем народе, защищать его. Управлять им разумно и справедливо.

   Раф торжественно кивнул, но бросил на Генриха встревоженный взгляд:

   – Но ведь вы с матушкой мне поможете, правда?

   В груди у Генриха возникла уже знакомая боль, но он не придал ей значения.

   – Матушка всегда будет тебе помогать, Раф. И я тоже. Когда смогу. Я ведь не всегда буду здесь находиться. Я могу снова понадобиться нашему королю. Мне и ему нужно помогать.

   Раф минуту раздумывал над его словами.

   – Ты, должно быть, очень важный, раз королю требуется твоя подмога, – заметил он наконец.

   Генрих не сдержал улыбки.

   – Я тут недавно обнаружил, что не такой уж я важный, каким себя вообразил. Король всегда может призвать на помощь других людей, если меня нет рядом. – «Но где найти второй Ганлингорн? Как обелить себя в глазах Дженовы?» – Ну что, возвращаемся назад?

   Но, поглощенный собственными мыслями, Раф пропустил его вопрос мимо ушей, и Генрих знал по опыту, что мальчик не успокоится, пока не добьется желаемого.

   – Матушка будет грустить, если ты уедешь. Пока ты здесь, она все время улыбается. С тобой ей радостно, Генри. Ты не… – Он замялся.

   – Спрашивай, Раф. Я отвечу, если смогу.

   Раф кивнул и набрал в грудь воздуха.

   – Ты не хочешь взять нас собой, Генри, когда поедешь?

   Его зеленые глаза, так похожие на глаза Дженовы, были устремлены на него. Генрих готов был пообещать ему все, что угодно, лишь бы он улыбнулся. Но за последние недели, проводя время в обществе Рафа, он понял, что нечестно обещать то, чего не можешь выполнить. Как ни хотелось ему сказать «да», Генрих знал, что Дженова скажет «нет».

   – Твоя матушка не захочет поехать со мной, Раф. А ты слишком мал, чтобы отпустить тебя одного. Когда подрастешь, я буду рад принимать тебя у себя в любое удобное для тебя время.

   Раф задумчиво нахмурился, потом покачал головой.

   – Я не могу поехать без мамы, – промолвил он наконец. – Но я благодарен тебе, Генри, за любезное приглашение.

   Генрих расплылся в улыбке:

   – К твоим услугам, Раф.

   Он не стал говорить ребенку, что наступит время, когда он будет более чем счастлив оставить мать здесь, в Ганлингорне, и расправить крылья. Любовь и преданность мальчика делали ему честь. Но Генрих не сомневался, что заслуга в этом целиком и полностью принадлежала Дженове. Интересно, каким человеком вырос бы Генри, если бы жил под опекой любящей матери, если бы она не бросила его на милость чужих людей…

   – Лорд Генрих!

   Окрик насторожил Генриха, и он выхватил меч, прежде чем понял, что навстречу им скачет Рейнард. Приблизившись к ним, богатырь кивнул мальчику и улыбнулся:

   – Мастер Раф, вы отлично выглядите.

   – Мой пони старый, но непреклонный, – ответил Раф. – Когда-нибудь у меня будет жеребец, как Агнец.

   – Конечно, разумнее подождать. Агнец иногда бывает норовистым, даже для меня. – Рейнард повернулся Генриху, и от его благодушного настроения не осталось и следа. – Я еду к башне Адера.

   Генрих подъехал к нему вплотную и, понизив голос, чтобы мальчик не услышал, сказал:

   – Если сможешь, привези ее сюда, Рейнард. Думаю, ты прав. Ей небезопасно там находиться. Я решил просить разрешения Дженовы послать за солдатами лорда Радульфа. Его армия стоит на западе. Если мне придется уехать, алчность Болдессара может пересилить его страх перед королем. Но он не настолько глуп, чтобы драться с Мечом Короля.

   Рейнард кивнул:

   – В любом случае пошлите за ними, милорд. Леди Дженове не обязательно знать, пока они сюда не прибудут. А потом она вряд ли отважится повернуть их обратно.

   Генрих рассмеялся:

   – Ладно, воспользуюсь твоим советом, дружище. Очень хорошо. Ступай на свою встречу. А мы с мастером Рафом готовы ехать домой, правда, Раф?

   – Правда.

   Раф улыбнулся и поежился.

   Мальчик продрог. О чем только он думал, заставив его так долго сидеть в седле без движения? Генрих направил Агнца вниз по склону, внимательно следя взглядом за ехавшим рядом Рафом. Пони прихрамывал на переднюю ногу, правда, не сильно. «Отлично, Генри! Мальчик замерз, а его любимый пони повредил ногу». Генрих поморщился. Господи, только бы все обошлось!

   Вскоре перед ними выросли ворота Ганлингорна. Въехав во двор, Генрих снял Рафа с пони.

   – Беги в дом и согрейся. Твоя матушка будет на меня сердиться, если ты схватишь насморк.

   Раскрасневшийся Раф ответил, что одет достаточно тепло и скорее распарился, чем замерз. Перехватив взгляд ребенка, брошенный на его верного боевого коня, Генрих заметил на его лице признаки беспокойства.

   – Он, вероятно, ушиб ногу. Не думаю, что это серьезно, – сказал Генрих, кивая в сторону пони. – Если хочешь, полечим ему ногу припаркой. Я покажу тебе, как это делается.

   Предложение обрадовало Рафа, и он успокоился.

   – Тогда иди сделай свои дела и возвращайся в конюшни. Я буду ждать.

   Когда мальчик ушел, Генрих отвел Агнца в стойло, а пони передал груму. За своим жеребцом он ухаживал сам, не пропуская ни дня. Регулярно чистил щеткой и разговаривал с ним. Порой он был готов поклясться, что Агнец понимает каждое его слово и проявляет больше понимания, чем любой из людей.

   Но сегодня Генриха больше волновал пони Рафа. Генрих умел обращаться с животными, если не считать его первой неудачи с могучим жеребцом. Ему есть чему научить Рафа еще до своего отъезда.

   Рейнард прав. Он немедленно вызовет армию Радульфа и останется здесь до ее прибытия. И если ему не удастся убедить упрямую даму выйти за него замуж, по крайней мере, он будет знать, что она в безопасности. Это облегчит душу Генри, хотя и не сделает его счастливее.


   – Мне и так жарко!

   Раф упрямо выпятил губу, готовый взорваться. Прищелкнув нетерпеливо языком, Агета все же сдалась. Она свернула теплый плащ и взяла Рафа за руку.

   – Ладно, Так и быть, но он позже тебе понадобится. Идем, а то опоздаем.

   – Опоздаем куда? – удивился Раф. – Лорд Генрих ждет меня на конюшне. Мой пони ушиб переднюю ногу.

   Но привыкший во всем слушаться Агету, Раф последовал за ней. Они заспешили вниз по лестнице, мимо кладовых и винных подвалов. В сухом воздухе витал густой запах зерна, вина и солонины. Откуда-то из темноты выпрыгнула кошка, поймавшая мышь. Раздался жуткий писк, и Раф потянул Агету за руку:

   – Это Рейвен! Она поймала мышку деткам на ужин!

   – Тише, мастер Раф.

   – Но я обещал Гертруде, что покажу ей…

   – Идемте со мной!

   Раф покорился и позволил ей тащить себя дальше. Он устал от верховой прогулки на пони и не понимал, куда его ведут. Агета сказала что-то насчет друга и пообещала объяснить все позже. Надо бы расспросить Агету подробнее, но он знал ее и доверял ей. Хотя порой она и теряла с ним терпение, но вообще-то была доброй.

   На их пути возникла дверь. Агета отодвинула задвижку и потянула дверь за ручку. С громким скрипом она открылась. В темноту уходили другие ступеньки. В канделябре стоял зажженный кем-то факел. Взяв его в руку и подняв над головой, Агета осветила дорогу. Впереди виднелся туннель. В другой раз Раф обрадовался бы, но сейчас влажные тени по углам вызывали у него страх. Когда они миновали еще одну дверь, Раф понял, что она встроена во внешнюю стену замка. Оказывается, они прошли по подземному ходу от башни до стены и вышли наружу.

   – Агета! – воскликнул он, но больше не успел произнести ни звука.

   Агета потащила его вниз по склону к зарослям кустов. Она почти бежала, как будто боялась, что ее заметят стражники наверху. Оглянувшись через плечо, Раф заметил, что они находятся с обратной стороны замка, обращенной в сторону реки. Ее обычно высокая вода служила естественным препятствием на пути любых незваных гостей.

   Заросли кустарника сменились топью, и Раф увидел спрятанную там лодку. Агета посадила его в нее и взобралась на борт сама. С помощью весел она оттолкнулась от вязкого грунта и стала грести вдоль берега.

   – Куда мы направляемся? – спросил Раф чуть слышно.

   К этому времени он понял, что происходит что-то неладное. Агета не должна была приводить его сюда. Напрасно он пошел за ней.

   – Мы почти на месте, – объявила она, задыхаясь.

   Ее лицо покраснело и покрылось капельками пота. Она не привыкла работать веслами, заметил он про себя. Наверно, у нее болели руки. В этот момент лодка ткнулась в берег. Агета неловко перелезла через край и подтянула ее немного к берегу, чтобы лодка не уплыла. Подхватив Рафа под мышки, она поволокла его к берегу.

   – Больно! – пожаловался он. – Я хочу домой!

   – Туда нельзя, – ответила она, переводя дух. – Во всяком случае, пока твоя матушка не одумается.

   Он не понял. Собираясь ответить, он услышал посторонний звук и повернулся. Агета испустила вопль облегчения. Среди деревьев толпились люди. Но не из Ганлингорна. Этих людей Раф видел впервые в жизни.

   – Кто вы? – спросил он царственно, хотя его колени тряслись.

   – Я Жан-Поль, – ответил один из них.

   Пораженный, Раф увидел, что у человека нет лица. Лишь кусок гладкой ткани на голове с прорезями для глаз и рта.

   Раф метнулся назад, за юбки Агеты, и она с силой сжала его плечо. Ее пальцы больно впились в его тело, и, хотя ему было страшно, Раф понял, что Агета сделала это непроизвольно, потому что тоже боится. Тут к нему подошел Жан-Поль, и думать о чем-либо Раф больше не мог.

Глава 21

   Дженова слушала отчет управляющего по хозяйственному списку замка Ганлингорн. Приближалось время вечерней трапезы. День был на исходе. Они сидели в нише большого зала и обсуждали важные продовольственные вопросы: какие съестные припасы уже имелись в кладовых и что еще понадобится на год вперед. От цифр у Дженовы голова шла кругом. Начиная от количества сушеных яблок, какое еще будет съедено, и кончая числом бочек кислого вина, какое еще будет выпито.

   – Великий пост уже не за горами, – заметила она, задумчиво хмуря брови.

   Пост означал воздержание от еды, а поскольку это время года – переход поздней зимы в раннюю весну – знаменовалось истощением закромов, а до урожая нового сезона было еще далеко, недостаток пищи можно было легко обратить в благочестие.

   – Большая часть полей вспахана, – продолжал управляющий и, перечисляя их, загибал пальцы. – Обрезка деревьев и винограда почти завершена.

   – Значит, все готово, – согласилась Дженова. – Думаю, что если будем рачительными, то благополучно доживем до пасхальных праздников.

   Управляющий улыбнулся:

   – Да, миледи, ростбиф и доброе французское вино! Скорее бы наступила Пасха!

   Дженова улыбнулась в ответ, хотя это не соответствовало ее внутреннему состоянию. Если Генриха с ней не будет, ей не о чем мечтать, не к чему стремиться. Ее жизнь утратит полноту, потому что ей будет не хватать главного.

   – Миледи?

   Это была Гертруда, одна из молодых фрейлин. Она смотрела на Дженову большими, как плошки, глазами и нервно мяла складки платья.

   – Миледи, мастер Раф. Я пошла к нему в комнату, чтобы отправиться вместе взглянуть на котят. Но его там не оказалось. Я… я искала его повсюду, но нигде не нашла.

   Иногда Гертруда позволяла себе всякого рода шалости, но в душе она была доброй девушкой, и Дженова знала, что подобную шутку она никогда не сочла бы смешной. К тому же на ее круглом лице отразилось волнение. Дженову охватил страх.

   – Он поехал на верховую прогулку с лордом Генри, – сказала она, стараясь успокоить себя и девушку.

   – Да, но он уже вернулся, миледи, и теперь его нигде нет. Это на него не похоже, миледи. Тем более что он обещал мне показать Рейвен с котятами.

   – Может, он прячется или куда-нибудь пошел с леди Агетой?

   Девушка покачала головой:

   – Леди Агета говорит, что не видела его, миледи. Я велела поваренку обойти все известные ему излюбленные места мастера Рафа. Звала, звала…

   Страх в душе Дженовы нарастал. Куда он запропастился? Может, Генри сказал ему, что уезжает, и Раф, расстроившись, спрятался в каком-то укромном уголке, чтобы погрустить в одиночестве. Но это на него не похоже. Если бы Раф расстроился, то пришел бы к ней.

   – Где лорд Генрих, Гертруда?

   – На конюшне, леди Дженова.

   – Приведи его в… Нет, не надо. Я сама к нему пойду!

   Она торопливо пересекла большой зал, едва замечая устремленные на нее тревожные взгляды. Куда подевался Раф? Наверно, это какое-то недоразумение. Что-то, имеющее вполне невинное объяснение. Однако множество проблем в ее жизни не позволяли на это надеяться.

   На улице догорали последние лучи заходящего солнца. Потеплело. Близилась весна. Но Дженова этого не замечала. Она стремглав пересекла двор и влетела в помещение конюшни. Грумы носили сено и убирали навоз. Дальше в проходе, прислонившись к стойлу, стоял Рейнард и разговаривал с кем-то, находившимся по другую сторону ограждения.

   Направившись к нему, Дженова услышала, как он говорит:

   – Она не пришла. Я думал остаться и подождать, но уже темнело, а я знаю, что так поздно она не выезжает. Я боюсь за нее, милорд.

   Из-за перегородки стойла раздался приглушенный голос Генри:

   – Будь я скептиком, Рейнард, я сказал бы, что она тебя провела. Что разыграла спектакль. Ты уверен, что это не так?

   Рейнард провел дрожащей рукой по волосам.

   – Нет, она не такая! Что-то случилось. Я это нутром чую.

   Генрих поднялся, и в этот момент к ним подошла Дженова. Генрих отложил в сторону припарку, которой лечил ногу пони Рафа, вытер руки о тряпицу и двинулся к Дженове, широко распахнув дверцу стойла.

   – Что случилось? – справился он.

   Дженова вдруг почувствовала, что ей не хватает воздуха, и прижала к груди ладонь.

   – Раф, – пробормотала она, с трудом шевеля пересохшими губами. – Мы не можем найти Рафа.

   Генрих положил руку ей на плечо, и его прикосновение придало ей силы.

   – Успокойся, Дженова, – тихо сказал он. – Раф где-нибудь здесь. – И, нахмурившись, обернулся к Рейнарду. Тот в растерянности покачал головой. – Я и сам его искал, – признался Генрих. – Он собирался помочь мне с пони. Старичок ушиб переднюю ногу. Раф выказал поначалу большое рвение, но когда я не смог его найти, то решил, что он, по-видимому, занялся чем-то другим.

   – Ты его герой, Генрих! – воскликнула Дженова. – Он никогда бы не подвел тебя, зная, что ты ждешь его.

   Слова Дженовы стали для Генриха откровением. Неужели он только сейчас понял, как сильно Раф его любит? Наверно, подумала Дженова с отчаянием. Ведь Генриха в детстве никто не любил.

   – Он приехал с тобой, Генри, разве нет? – продолжала Дженова. – Ты ведь привез его назад в Ганлингорн?

   – Конечно, привез! Я не спрятал его в карман, Дженова, если ты на это намекаешь. Когда я привез Рафа, его встретила вышедшая из башни Агета. Она и увела мальчика. С тех пор я его не видел.

   – Агета говорит, что потом тоже его не видела.

   Оба замолчали, охваченные тревожными мыслями.

   – Ты сказал ему, что покидаешь нас? – вдруг осведомилась Дженова, нимало не заботясь, что ее услышит Рейнард. – Может, он расстроился?

   Генрих попытался припомнить:

   – Я сказал что-то насчет короля, что он нуждается в моих услугах при дворе. Он хотел… он спросил, не останусь ли я в Ганлингорне. Я не хотел обещать то, чего не мог… – Генрих прочистил горло, избегая смотреть Дженове в глаза. – Нет, он не расстроился. Я не огорчил его. Он понял. Прогулка прошла хорошо. Он, правда, слегка устал, и все.

   Конечно, Генри не мог огорчить Рафа, Дженова это знала. Генри любил Рафа не меньше, чем Раф любил Генри. Любил его как собственного сына. Раз он готов скорее расстаться с Рафом, чем раскрыть ей свою тайну, значит, тайна действительно страшная.

   Нечто такое, о чем ей лучше не знать.

   Ее веки обожгли слезы, но она не позволила им пролиться.

   – Раф? Где Раф? – прошептала Дженова. – Где он, Генри?

   В глазах Генриха промелькнули страх и сомнение, тут же сменившиеся яростью. В мгновение ока он пришел в движение и, повернувшись к Рейнарду, скомандовал твердым, уверенным голосом:

   – Собери людей и обыщите каждый дюйм Ганлингорна – башню и двор, конюшни и кладовые. Все. И опросите всех и каждого, когда в последний раз видели мастера Рафа. Мы должны выяснить, куда он отправился после того, как расстался с Агетой.

   – Да, милорд.

   Рейнард ушел, размашисто шагая и громко раздавая по дороге приказы. Его зычный голос гремел на весь двор.

   Дженова проводила его взглядом, не зная, что делать. Затем повернулась к Генриху и обнаружила, что он наблюдает за ней. Боль в его глазах отражала ее собственную.

   – Не волнуйся, моя любовь, мы обязательно его найдем, – пообещал он тихо.

   Дженова чувствовала себя растерянной. Все, что минуту назад казалось важным, потеряло всякий смысл.

   Дженова судорожно проглотила вставший в горле ком. Она не должна поддаваться панике. Генри обязательно найдет Рафа. Может, Генри и не доверяет ей, но она ему доверяет. Он сильный и умный. Он отыщет ее сына. Она не из слабых, и докажет это.

   Дженова выпрямила спину.

   – Спасибо. Пойду еще раз поговорю с Агетой. Если я тебе понадоблюсь…

   Он кивнул с мрачным видом.

   Дженова была на грани срыва. Никогда еще она не чувствовала себя такой одинокой, и это ее пугало.

   Она нашла Агету наверху. Склонившись над сундуком, девушка складывала одежду. При виде Дженовы она распрямилась. В воздухе стоял запах лаванды.

   – Миледи!

   – Агета, мой сын… Я уверена, что все в порядке, но мы, похоже, нигде не можем его найти. Ты его не видела?

   Округлив глаза, Агета покачала головой:

   – Нет. Во всяком случае, с тех пор как он вернулся с лордом Генрихом с прогулки. Он устал, и я отвела его в комнату отдыхать. Позже заглянула к нему, но он уже ушел.

   – Ушел? Куда? Куда он мог уйти?

   Подобной настойчивости со стороны госпожи Агета не ожидала.

   – Я… я не знаю, миледи.

   Покачивая юбками, Дженова отошла к окну и распахнула створки ставен. Солнце почти закатилось. Тени удлинились и почернели. Скоро опустится ночь. Холодная и темная. Как им найти одного маленького мальчика?

   – Миледи, я уверена, что все закончится благополучно, – осторожно заметила Агета. В голосе ее звучало волнение.

   Но Дженова ее не слышала.


   – Это тот человек?

   Рейнард кивнул. Вместе с Генрихом они некоторое время постояли за дверью, разглядывая молодого человека плотного сложения, который ждал в караульном помещении, нервно переминаясь с ноги на ногу. Словно почувствовав, что на него смотрят, он поднял голову и замер. При свете единственной свечи было видно, что его округлое честное лицо испещрено старыми шрамами и глаза выражают настороженность.

   Рейнард вошел в помещение.

   – Ты знаешь, кто это, Сесил? – спросил он, кивая на стоявшего за ним Генриха.

   Сесил склонил голову перед лордом Генрихом и заговорил по-французски с сильным английским акцентом:

   – Да, сэр, знаю.

   – Лорд Генрих готов выслушать тебя. Расскажи ему то, что рассказал мне.

   Сесил еще раз нервно поклонился, но его глаза, обращенные на Генриха, были чистыми и искренними.

   – Я находился в кладовой, где хранят вино, милорд, по просьбе управляющего пересчитывал оставшиеся бочки. Он и леди Дженова производили подсчет припасов, оставшихся до начала поста.

   – Продолжай.

   – Мне показалось, что одна бочка дала течь, и я лег на пол, чтобы проверить. Вдруг услышал шаги. Двое проходили мимо и очень торопились. Разговаривали очень тихо. Я подумал: «Кто это может быть? Здесь никто не мог находиться, кроме меня». Тогда я встал и посмотрел. И увидел сквозь бочки только их спины. Ее и его.

   – Говори же, Бога ради! Он набрал в грудь воздуха.

   – Это была леди Агета, милорд. Она вела с собой мастера Рафа. Я слышал, как он пожаловался ей, что устал или что-то в этом роде, а она отвечала, что он должен идти и не мешкать. Потом они вышли через другую кладовую, и я больше ничего не слышал. Мне показалось странным, но не мое дело задавать вопросы тем, кто выше меня по положению.

   Рейнард поблагодарил его и протянул монетку, которую Сесил сначала придирчиво изучил и только потом сунул в матерчатый кошелек, притороченный к поясу. Когда он ушел, Генрих ошеломленно уставился на Рейнарда:

   – Агета? Куда она его вела? Кладовые обыскали?

   – Трижды. Но я узнал кое-что еще, милорд. В одном из подвальных помещений имеется потайная дверь и подземный коридор под стеной крепости. Он известен немногим, поэтому Сесил о нем не знает. Ход ведет за пределы замка, к реке. Я сам все осмотрел и обнаружил в топкой грязи на берегу следы, которые могли принадлежать ребенку. К топкому берегу была причалена лодка. Достаточно большая, чтобы выдержать женщину и ребенка.

   Генрих кивнул, хотя мысли у него путались. Агета увела Рафа. Куда? Он сделал вздох, призывая себя к спокойствию. Дженове нужна его холодная голова. Ради Дженовы и Рафа он не должен поддаваться страху.

   – Ясно. Она посадила его в лодку. Но она уже вернулась, Рейнард. Куда она ездила? И где Раф сейчас? Концы с концами не сходятся.

   – Напротив, – мрачно возразил Рейнард. – Если помните, леди Рона говорила, что Жан-Поль хвастал, будто у него в Ганлингорне есть друг. Некто, вхожий в семью. Что, если это Агета?

   – Агета? – прошептал Генрих. – Но зачем ей понадобилось забирать Рафа?

   – Раф – сын леди Дженовы. Ради его возвращения она пойдет на все.

   На все? Даже выйдет замуж за Болдессара? И Генрих не сможет остановить ее? Он тоже любит этого мальчика. Ради его спасения и сам готов на все.

   – Господи! – простонал он, схватившись за голову.

   – Я поставил охрану к дверям комнаты леди Агеты, милорд.

   Генрих потерял способность мыслить. Генрих, чей трезвый ум так высоко ценил король, был в полной растерянности. Это он во всем виноват. Это его ненавидел Жан-Поль и хотел заставить страдать. Если бы не Генрих, Раф был бы здесь, под крылом своей матери, и ему ничто не угрожало бы. Как не угрожало бы и самой Дженове. И не нависла бы над ней тень Болдессара. Откуда было Генриху знать много лет назад, когда он восстал из пепла, что его возрождение обернется несчастьем для тех, кого он любит?

   – Леди Дженова все еще у себя в покоях? – спросил он.

   – Да, милорд.

   – Отведи туда Агету. Мы вместе ее допросим.

   Рейнард ушел выполнять его распоряжение, оставив Генриха одного в сторожевом помещении. Тихо потрескивала горевшая свеча, и на Генриха тяжелым камнем навалилось безмолвие. Он думал об ослепительной улыбке Рафа и его зеленых глазах, вспоминал их разговоры и прогулки на Агнце. Генрих знал, что, если ему придется самому таранить двери замка Болдессара, если придется сровнять с землей его логово, он сделает это. Он сделает все, чего бы это ему ни стоило.


   Дженова сидела на табурете у жаровни и удивленно подняла глаза, когда в комнату вошли Генрих, Агета и Рейнард. Агета выглядела бледной и подавленной, Генрих держал ее за руку. Девушка пыталась вырваться, но он держал ее крепко.

   – Генри? Что происходит?

   – Миледи, – начал он официально и толкнул упирающуюся Агету вперед, чтобы она встала перед хозяйкой. – У меня есть для вас новости. Мы узнали, что Раф покинул замок с Агетой.

   – С… с Агетой?

   Дженова уставилась сначала на него, потом перевела взгляд на фрейлину. Под взглядом хозяйки Агета поежилась, но ничего не сказала. Однако по ее опущенной голове и ссутуленным плечам Дженова все поняла и испытала такой приступ гнева, что испугалась. Эта женщина, ставшая ей подругой, похитила у нее ребенка. Если бы у Дженовы был в руках кинжал, она бы ее заколола.

   – Где он?

   Агета покачала головой. Дженова медленно поднялась.

   – Говори, или я отдам тебя солдатам, чтобы допросили!

   – Пожалуйста, не надо, не надо, – заскулила Агета. – Все будет хорошо. Если вы согласитесь выйти замуж за Алфрика, Раф будет возвращен, и все войдет в свою колею.

   Повисла мертвая тишина.

   – Выйти замуж за Алфрика? – прошептала Дженова. – Вот, значит, в чем дело? Ты отдала моего сына Болдессару в качестве заложника?

   Агета прикусила губу, и ее глаза наполнились слезами.

   – Это для вашего же блага. – Агета ни на минуту не усомнилась в собственной правоте.

   Дженова едва могла поверить в реальность происходящего. Чтобы Агета, которую она считала своей подругой, могла совершить подобный поступок? И все же выражение лица девушки свидетельствовало о том, что она действовала из лучших побуждений и ни минуты в этом не сомневалась. До чего же она слепа и глупа! Настало время снять шоры с ее глаз.

   – Ты знаешь, что случилось с последней женой Болдессара? – спросила Дженова ледяным тоном. – Он забил ее до смерти.

   Агета побледнела.

   – Нет, я… я это для того, чтобы вы вышли замуж за Алфрика. Алфрик нежный и добрый, и…

   – Алфрик не хочет жениться на мне, а если и хочет, то не пойдет против воли отца. Сейчас Болдессар хочет взять меня в жены, Агета, и ты дала ему возможность добиться желаемого. Он знает, что я соглашусь на все ради того, чтобы получить Рафа назад целым и невредимым.

   Агета затрясла головой.

   – Я отдала его не Болдессару, – прошептала она, – а Жан-Полю, священнику. Священник не причинит ребенку; вреда. Он обещал.

   – Священнику? Но Жан-Полю нельзя доверять. Он главный заговорщик, а Болдессар – всего лишь марионетка в его руках. Как и ты, Агета.

   – Миледи, я не… я уверена…

   – Убирайся!

   Рыдая, Агета бросилась вон. Толкнув резко дверь, она ударила ничего не подозревавшего стражника снаружи и взвизгнула, когда он схватил ее за локоть и повел прочь.

   Дженова словно окаменела. И вдруг почувствовала тепло, исходившее от Генри, который стоял рядом. Он выглядел гораздо старше, чем был, на самом деле. Морщинки на его лице углубились, щеки были покрыты щетиной. Дженова предполагала, что и сама выглядит не лучше, но это ее нисколько не волновало.

   – Дженова, – произнес он, взяв себя в руки. – Жан-Поль ненавидит не тебя. Он ненавидит меня. Все это было сделано, чтобы насолить мне.

   Дженова не понимала, к чему он клонит, и покачала головой.

   – Это длинная история, – продолжал Генри. – Но полагаю, ты должна ее знать. Ты просила рассказать тебе правду. Я долго не соглашался. Когда ты выслушаешь меня, то поймешь почему. Я понимаю, что сейчас не самое подходящее время для исповеди. Но мне важно рассказать тебе все сейчас. Чтобы ты поняла, с кем нам предстоит иметь дело. Ты сможешь меня выслушать, Дженова?

   – А как же Раф? Как быть с моим сыном, Генри?

   – Сегодня утром я отправил послание лорду Радульфу и попросил прислать войска. На это уйдет три или четыре дня. Когда они прибудут, мы сможем взять замок Хиллдаун в осаду или пригрозить чем похуже. Мы можем запугать Болдессара и вынудить вернуть Рафа. А пока я послал Рейнарда в замок Хиллдаун с письмом Болдессару, в котором потребовал немедленного освобождения Рафа. Если Болдессар подчинится, я поклялся не причинять вреда ему и его семье. А также упомянул, что король придет в ярость, когда узнает о том, что сделал Болдессар. Ослепленный алчностью, Болдессар не станет рисковать, зная, что может лишиться своих владений и богатств. А что касается Жан-Поля… Возможно, нам удастся убедить Болдессара во имя собственных интересов порвать отношения со священником.

   – Что они сделают с Рафом?

   – Ничего. Я уверен, ни Болдессар, ни Жан-Поль не причинят Рафу зла. С какой стати? Успех их плана зависит от благополучия мальчика.

   Дженова попыталась осмыслить услышанное. Прибытие в Ганлингорн армии Радульфа. Вероятность потери Болдессаром богатства и власти. Разрыв отношений между Болдессаром и священником. Генрих действовал благоразумно. Этого нельзя было отрицать.

   Единственное, на что она была сейчас способна, – это завыть в голос. Еще ей хотелось оседлать лошадь и помчаться к замку Хиллдаун, поднять у его ворот шум, выплеснув наружу свой гнев и ужас. Она хотела сказать Болдессару, что если он хочет ее, то пусть возьмет, лишь бы Раф вернулся домой живой и невредимый.

   Все бы хорошо, но, вынудив ее заключить с ним брак, Болдессар вновь обретет власть над Рафом.

   В ожидании ответа Генри продолжал изучать ее лицо. Дженова напрягла память. Что он сказал? Что все это его вина. Чепуха какая-то. И тут вспомнила, что он говорил что-то о тайне, которую скрывал от нее и теперь предлагал наконец раскрыть.

   Дженова остановила на нем взгляд. Его горящие фиалково-голубые глаза потускнели, рот превратился в жесткую линию. Его сжигала боль, великая боль. И чувство вины. Генри и вправду винил во всем случившемся себя. Может, у него действительно были на то основания. Дженова решила выслушать Генри.

   – Дженова, – пробормотал Генрих и сделал шаг ей навстречу. Его ладонь, которой он накрыл ее руку, дрожала. Он подался вперед и, прильнув лбом к ее лбу, крепко зажмурил глаза. – Дженова, я не смог бы рассказать тебе это раньше. У тебя сложилось обо мне определенное представление, вернее, о том человеке, каким ты меня считаешь. Я не мог осквернить созданный тобой образ. Порой я думаю, что твоя вера в меня – это все, что у меня есть.

   Что-то в его голосе и его поведении пробило брешь в ее безразличии.

   Дженова взяла себя в руки.

   – Хорошо, расскажи мне все, – согласилась она и, взяв его лицо в свои ладони, посмотрела ему в глаза. – Скажи, почему Жан-Поль ненавидит тебя. Только правду. Лжи я не потерплю.

   Генрих кивнул. Отстранившись от нее, он занял место на сиденье под окном. Секунду спустя Дженова опустилась рядом с ним. Она ждала. Наконец он заговорил. Казалось, он рассказывает старый, наполовину забытый сон.

   – Это случилось в Шато-де-Нюи. Да. – Он нахмурился, перехватив ее пронзительный взгляд. В том самом месте, о котором якобы я никогда не слышал. Возможно, сейчас ты поймешь, почему я солгал, Дженова. Это случилось много лет назад. После того как я покинул наш дом, где был безгранично счастлив, я отправился в Шато-де-Нюи. Мне казалось, что я шагнул из света во тьму. Ибо в том проклятом замке я обрел тьму. Тьму нескончаемой ночи…

Глава 22

   Неуклюжая старая телега везла его по дорогам, лишенным какой бы то ни было человеческой жизни. Даже проезжая мимо деревень, они не видели ни одного крестьянина, ни одной лающей собаки, ни одного машущего вслед ребенка. Все домишки были крепко заперты. Словно повозка несла на себе проклятие, и он вместе с ней.

   Генрих не знал графа Тару. Граф, женатый на дальней кузине его матери, приходился матери седьмой водой на киселе, и сам Генрих с ним прежде не встречался. Будучи мальчиком, которого то и дело передавали от родственника к родственнику, Генрих привык кочевать по незнакомым местам и жить с чужими людьми. Он не унывал. Он был умный и самоуверенный и обычно вполне сносно устраивался. Но здесь он не имел выбора, действительно не имел.

   Он тосковал по Дженове. Она была его второй половинкой и, когда он уезжал, плакала. Генри тоже проронил слезу, но так, чтобы никто не видел, ведь он почти мужчина, а мужчине не следует распускать нюни. Прочь его отсылала мать Дженовы, Она с самого начала его не жаловала, и, когда Дженова продемонстрировала такую же неистовость характера, как у Генриха, ее мать воспользовалась случаем и объявила, что Генрих представляет опасность для их дочери. Генрих решил, что мать Дженовы, скорее всего, боялась, что через год-два, когда они станут достаточно взрослыми, дочь захочет выйти за него замуж. Дженова, правда, утверждала, что не будет связывать судьбу с мужчиной, пока не станет престарелой матроной, но мать ей не верила, Генрих улыбнулся. Ничего, ее мать вскоре узнала, какой упрямой может быть дочь.

   Повозка катила теперь в гору. Над ним среди голых скал и скрученных ветром деревьев высился серый замок из толстого камня с крохотными прорезями окон. Он мало чем отличался от других мест, которые доводилось ему видеть. Генрих не придал значения его отвратительному виду, пока они не подъехали к воротам и не оказались внутри.

   В тишине гулко разносился цокот лошадиных копыт и скрип колес. Откуда-то над ними, за одним из окошек, раздался крик и умолк.

   Только сейчас Генрих впервые задумался, что это за место такое – Шато-де-Нюи.

   Возница натянул поводья, остановив лошадь и спрыгнув на землю, пошел снимать с повозки сундук Генриха. Генрих тоже спустился на землю и стоял в растерянности, не зная, что делать. Глазея по сторонам и дивясь пустынности замка, он услышал, как открылась дверь.

   – Ах, Красавчик Анри! Наконец ты у меня!

   Удивленный, Генрих оглянулся и увидел перед собой крупного мужчину с тяжелым брюшком, наголо побритой головой и безобразным лицом, расплывшимся в широкой улыбке.

   Генрих смущенно улыбнулся в ответ:

   – Месье?

   – Я граф Тару. Добро пожаловать в мой дом. Уверен, у тебя будет множество друзей.

   Друзей? Каких друзей? Здесь же никого нет.

   Возница снова вскарабкался на свою повозку, готовый пуститься в обратную дорогу. Генрих вдруг пожалел, что тот уезжает. За время долгого пути возница постоянно ворчал, но делил с Генри свою незамысловатую пищу и заботился, чтобы ночами Генрих не замерзал. Он был последним связующим звеном с Дженовой, и Генрих испытал постыдное желание припасть лицом к его груди.

   – Идем, Анри!

   Тару уже повернулся, направляясь к крыльцу башни. Генрих последовал за ним, бросив взгляд через плечо, как раз в тот момент, когда повозка тронулась с места и скрылась за воротами.

   Один. Он остался совсем один.

   Дверь со скрипом открылась внутрь. Генрих переступил через порог и вздрогнул, когда Тару с громким стуком ее захлопнул. В помещении было сумрачно. Единственный факел в стене отбрасывал в длинном коридоре пляшущие тени.

   – Вот ты и попался, – тихо произнес граф.

   Генрих уставился на него, думая, что ослышался, но в следующий момент человек от души рассмеялся, превратив все в шутку, и Генрих улыбнулся.

   – Вы здесь один, милорд? – спросил он осторожно, следуя за Тару, шагавшим по плохо освещенному каменному коридору раскачивающейся походкой.

   – Один? Вовсе нет. Здесь есть и другие. Они сейчас спят, но ты скоро встретишься с ними. Большую часть нашей работы мы делаем ночью.

   Может, Тару сумасшедший, подумал Генрих с беспокойством. Может, он приехал в дом безумца. Что, интересно, скажет Дженова, когда он расскажет ей об этом? Но тут он вспомнил, ощутив боль в том месте, где должно находиться сердце, что Дженова ничего не услышит, потому что он никогда ее больше не увидит.

   По правую сторону от них была открытая дверь. Тару не остановился и прошел мимо, продолжая движение по коридору. Но Генрих заглянул в комнату и на секунду замер, хлопая глазами, пытаясь осмыслить то, что увидел. Посреди помещения стояло большое, обитое железом колесо с шипами по периметру. По стенам висели инструменты, похожие на кузнечные. Странные щипцы с длинными ручками, куски цепей и другие предметы.

   – Идем!

   Тару ушел вперед. Продолжая ломать голову над тайной комнаты, Генрих ускорил шаги, чтобы догнать графа. Они свернули за угол и оказались, как он догадался, в проходе, шедшем вдоль внутренней стены башни. Впереди появилась спиралевидная лестница, уходящая наверх. Они стали по ней подниматься. Тару тяжело дышал и отдувался. Генрих слышал доносившиеся отовсюду тихие стоны и стенания. Отрывистые вздохи. Всхлипы. И повсюду тянулись двери, закрытые и запертые на засовы. Что это за место такое? Запах здесь был такой, как на скотобойне в замке родителей Дженовы:

   Здесь пахло смертью.

   Они достигли лестничной площадки.

   Тару ждал его наверху. Его страшное лицо, показавшееся поначалу Генриху веселым, выражало торжество предвкушения. Маленькие черные глазки впивались в него буравчиками.

   На последней ступеньке Генрих нерешительно остановился. Это странное место угнетало, давило на него. Он чувствовал, что немногим удалось отсюда вырваться.

   – Я хочу домой, – сказал он, и его голос дрогнул. Впервые, может быть, за все время он этого не устыдился. Тару смерил его задумчивым взглядом и заметил:

   – Но ты уже дома. Можешь побыть здесь недолго. Вот твоя комната.

   Он открыл дверь. Комнатенка оказалась едва ли больше его сундука. На полулежал соломенный матрас и стояло ведро со свечой. Тюремная камера. Карцер. Но ведь он не преступник.

   Тару затолкнул его внутрь и захлопнул дверь. Генрих услышал, как лязгнул затвор.

   – Добро пожаловать, Красавчик Анри! – воскликнул Тару, и в его голос вернулись веселые нотки. – Добро пожаловать в Шато-де-Нюи.


   – Генри?

   Это была Дженова. Ее сладкозвучный, мелодичный голос. Он, как бальзам, как мед, пролился на рану. Его звук чудодейственно успокоил пульсирующую боль. Генрих медленно повернул голову, остановив на Дженове взгляд. Генри не знал, как долго молчал, сколько пропою времени. В комнате стало совсем темно, но она не зажигала свечи. Он едва различал ее лицо, однако не был уверен, что хочет его увидеть.

   – Что это было за место? Что там случилось с тобой, Генри? – прошептала Дженова.

   Генрих прочистил горло и сменил позу. Проведя рукой по подбородку, он услышал сухое шуршание небритой щетины. Когда, интересно, он брился в последний раз? Или менял одежду? Он чувствовал, что от него дурно пахнет. Ему нужно принять ванну. Он и представить себе не мог, что дойдет до такого состояния.

   Усилием воли Генрих заставил память вернуться в то место, о котором хотел бы забыть. Но воспоминания душили его. Почувствовав его отчаяние, Дженова сжала своими теплыми пальцами его ладонь.

   – Это было волчье логово, дикое и жестокое. Тару со своими людьми по ночам объезжал окрестности. Он звал их охотниками. «Мы едем на охоту! – говорил он, бывало, с хищным блеском в глазах. Их добычей становилось все живое, что попадалось на пути. В том числе и крестьяне из окрестных деревень. Неудивительно, что все дома были заперты. Они боялись. Они знали, что если их поймают с наступлением темноты, то либо убьют, либо изнасилуют, либо увезут в Шато-де-Нюи, чтобы мучить в той страшной комнате, где развлекались Тару и его сообщники. – Генрих прищурился, глядя на нее, и продолжил: – Тару не было никакого дела до этих людей. Он со своей бандой жил, чтобы творить зло. И на другую ночь после моего прибытия туда сказал мне, что теперь я стал одним из них, и если откажусь принимать участие в их охоте, то стану их жертвой. Удивительно, как легко заставить умолкнуть совесть, когда смотришь в лицо смерти. В ту ночь я нанес смертельный удар несчастному, которого мы отловили.

   – О Господи!

   Генрих услышал ужас в ее голосе, но не остановился. Потому что знал, что, если остановится, не сможет продолжать. А он должен был рассказать все. Это было похоже на кровопускание: кровь нельзя остановить, не важно, какой вред нанесет это больному.

   – Итак, я участвовал в налетах вместе с ними.

   – Генри, бедный Генри.

   – Нет, не бедный, – возразил он.

   – Тебе было всего тринадцать лет!

   – Возможно, но не меня следовало жалеть, Дженова. Я боялся и потому поехал с ними. В ту ночь меня мутило, и я плакал, как и в другие ночи. С течением времени я научился делать вид, что выезжаю со всеми, а сам скрывался. Прикидывался, что ничего не происходит. Я был трусом. Порой… порой мне не удавалось спрятаться. И тогда я видел все. Эти воспоминания – мой самый страшный кошмар. Ты когда-нибудь видела охоту, Дженова? Конечно, видела. Мы, нормандцы, любим охотиться и убивать. Погоня, лающие псы и орущие люди. Пойманную жертву бросают на растерзание или режут ей горло. Кровь, повсюду брызги теплой крови. Да, такое зрелище нельзя пропустить.

   Генрих закрыл глаза. Ему наконец удалось заставить ее замолчать. Теперь он был рад вдвойне, что не может видеть ее лица. В комнате было темно. Он не смог бы вынести выражения ее глаз сейчас, когда она сполна узнала всю меру тяжести содеянного им зла.

   – Сури и меня – был еще один мальчик, чуть постарше меня годами – посылали иногда вспугнуть дичь. Или выманить несчастную жертву из дома и привести на заклание. Я пытался спасать их, когда мог. Однажды я спрятал мальчишку на дереве, Сури знал, но не выдал меня. Его забавляло, когда Тару и его банда ездили кругами в поисках мальчишки, в то время как он скрывался прямо у них над головами.

   – Сури? Значит, этот мальчик был таким же жестоким, как все остальные? – прошептала Дженова, до боли стиснув его пальцы.

   – Он был одним из них. Они звали его Сури, Мышь, потому что он был маленьким и тихим. Он приходился Тару сыном. Его родила ему одна из деревенских женщин, которую держали в Шато-де-Нюи для его утех. Сури был зачат во зле и вскормлен на убийстве. Чего можно было от него ожидать? И меня доставили в Шато-де-Нюи специально, чтобы составить Сури компанию. Он хотел кого-то своего возраста, чтобы было с кем играть. Тару слышал обо мне от моей матери, и она дала ему разрешение меня взять. Как это было мило с их стороны обо всем договориться за моей спиной, тебе не кажется?

   – О, Генри!

   – Мой друг Сури был не таким, как я. Ему не надо было притворяться, что ему нравится охота. Он обожал ее. Его глаза горели жаждой крови. В его жилах текла кровь Тару.

   Дженова долго молчала.

   – Зачем… зачем граф Тару творил подобные вещи? Что двигало им, когда он… он…

   – Он получал от этого удовольствие, – тихо пояснил Генрих.

   Он снова закрыл глаза, но страшная картина перед его мысленным взором не исчезла. Темные деревья, лунный свет, бегущая жертва, прерывистое дыхание, рев и крики охотников, истошный лай собак. Потом пронзительный визг и мертвая тишина.

   И постоянное сомнение внутри, ужасный страх: что, если он один из них?

   Генрих прикрыл лицо рукой.

   – Господи, – прошептал он. – Я столько раз наблюдал, как они убивают, и ничего не сделал.

   Дженова не ответила. Этого следовало ожидать. Вероятно, она предпочла бы, чтобы он ушел. Ей нужно думать о судьбе сына. Ане о злосчастной судьбе Генриха. Но, прежде чем уйти, он расскажет ей все до конца. Осталось совсем немного.

   – Там была одна девочка. Юная, прелестная, невинная. Она напомнила мне тебя. До этого момента я мог продолжать в том же духе, но видеть ее… знать, как должна была сложиться моя жизнь… мне наступил конец, Дженова. Я попытался спасти ее, но Сури решил, что хочет посмотреть, как она будет мучиться. Ему нравилось причинять боль. Нравилось слышать женские вопли. После этого я… будто тронулся умом. Я пробрался в логово Тару. Они все находились там, пьяные, насытившиеся убийством этой невинной бедняжки. В комнате было полно всякого оружия. Не помню, что попалось мне под руку, но действие оно произвело страшное. Я ударил его изо всей силы, брызнула фонтаном кровь. Он с рыком поднялся на меня, и я нанес второй удар. Потом еще и еще.

   Генрих судорожно вздохнул, словно готовился к худшему.

   – Как мне стало хорошо, Дженова! Я наносил ему удары и смеялся. Некоторые из них начали просыпаться, и мне пришлось крошить и их. Это мне понравилось еще больше. Я понял, что они превратили меня в одного из них. Я тоже стал убийцей.

   Дженова издала какой-то странный звук, похожий на выражение отвращения. Но он заставил себя продолжать. Почти все, сказал он себе в отчаянии. Почти все…

   – Настало время уходить. Я огляделся по сторонам и почувствовал тошноту и головокружение. Те, кого я не тронул, были слишком пьяны, чтобы вмешаться. Но я сказал себе, что эти люди не заслуживают права жить. Я расправился и с ними. Потом устроил пожар. Это оказалось довольно просто. Но едва я решил поджечь солому в комнате с колесом, как неожиданно вспыхнул огонь. Пламя распространялось так быстро, что я не смог бы его потушить, даже если бы захотел. А может, это все-таки я поджег солому, я просто не помню.

   К тому времени, когда я вспомнил о Сури, огонь уже пылал вовсю. Я совершенно забыл о нем. Я бросился в его комнату, но его там не оказалось. Я задыхался и не мог больше искать. Я всегда чувствовал себя виноватым, что оставил его. Он как-никак был моим другом и тоже своего рода жертвой.

   Не помню, как я бежал, но вдруг очутился снаружи, отделавшись легкими царапинами и ожогами, но живой и здоровый. Меня не покидало чувство, будто все это был сон и я проснулся. Я шел, не останавливаясь, воровал еду и прятался от крестьян, пока не пришел в большой город. Украл чистую одежду и постучался в дом местного лорда с просьбой нанять меня в сквайры. Вероятно, моя наглость пришлась ему по душе, потому что он мне не отказал.

   Все это время я старался вытравить из памяти недавнее прошлое. Я представлял себя фениксом, возродившимся из пепла Шато-де-Нюи. Дал себе слово начать новую жизнь, добиться успеха. Как ни странно, меня не разыскивали. Позже я узнал, что друзья и родичи Тару даже не догадывались, что я находился в замке. Мало кто знал. Моя мать никому ничего не сказала. Наверняка ей было это известно, но она забрала мою тайну с собой в могилу. Я благодарен ей хотя бы за это, больше не за что.

   Когда я прибыл в Англию с Вильгельмом, прошлое кануло в Лету. Даже я забыл о нем, по крайней мере, старался забыть. Кто мог заподозрить в лорде Генрихе Монтевое сопливого мальчишку, бежавшего из Шато-де-Нюи, когда там вокруг все горело? Мне ничто не грозило. Пока в Ганлингорне не объявился Жан-Поль.

   Генрих повернулся, чтобы взглянуть на ее лицо, скрытое темнотой. Его переполняло чувство стыда и отвращения к себе. И вины. Он видел блеск ее глаз, напомнивший ему о той девочке из прошлого, которая смотрела на своих мучителей и знала, что скоро умрет. А он не мог ее спасти, как не мог сейчас спасти Дженову и Рафа.

   – Это моя вина. И Жан-Поль хочет заставить страдать меня. Он полагает, что лучший способ сделать это – причинить зло тебе и Рафу.

   – Генри… – Она была совсем близко от него. Его щеку согревало ее теплое, благоуханное дыхание. – Как ты думаешь, кто этот Жан-Поль? Наверняка ты догадываешься.

   Его тошнило, кружилась голова. Это было слишком тяжело, слишком тяжело даже для него. Его обступали лица из прошлого, обвиняли, молили, упрекали, что не очень-то старался. Убийца…

   – Сури. Я думаю, что Жан-Поль – это Сури. Слишком многое ему известно. Слишком хорошо он знает меня.

   – Но почему он тебя ненавидит? Ведь Сури был твоим другом.

   – Потому что считает, что я бросил его умирать. Потому что замок был его домом, а Тару – отцом. Я отнял у него все, что он имел, поэтому теперь он хочет отнять у меня тебя и Рафа. Хочет, чтобы мне было больно так, как было больно ему, чтобы я страдал так, как страдал он.

   Генрих не переставал удивляться, почему она задает ему все эти вопросы. Почему нее еще находится с ним в одной комнате? Вероятно, ему следует объяснить ей все более простыми словами, чтобы она встала и ушла. Как он того заслуживал.

   – Мне доставило удовольствие убийство Тару, сказал он. – Я не хотел говорить тебе этого! Порой мне даже правилась охота. Они возбуждали, погоня и добыча. Я чувствовал себя всесильным. Может, именно по этой причине мне пришлось убить Тару и бежать. Не из-за бедной девочки, но потому что это доставляло мне удовольствие. Я превращался в одного из них. Я должен был спасти себя, пока не слишком поздно.

   Из горла Дженовы вырвался тихий звук. Ее рука оставалась неподвижной. Он поднял ее ладонь и крепко сжал. Словно ожидал, что она сорвется с места и убежит. Но теперь Генрих обнаружил, что не хочет этого. Он сознавал, что должен проявить мужество и уйти сам, но почему-то не чувствовал себя достаточно сильным для этого. Ему вдруг захотелось заплакать.

   – В тот день в Ганлингорнской гавани Жан-Поль предоставил мне право выбора, Дженова. Я и об этом промолчал. Не мог заставить себя сказать. Он пригрозил, что сообщит о моем прошлом королю, если я не передам тебя Болдессару со своим благословением. Видишь ли, Тару приходился королю дядей. Король возненавидит меня за то, что я сделал, и наверняка не поверит, что Тару был злодеем. С чего вдруг, когда нет никаких доказательств, только слово Жан-Поля против моего. И он обязательно поинтересуется, почему я так долго скрывал от него всю эту историю. Если считал себя невиновным, то почему не рассказал раньше? Полагаю, он сошлет меня в одно из моих дальних поместий, если, после того как накажет, сочтет это возможным. Что касается моих друзей… Как только Жан-Поль объявит во всеуслышание о моем прошлом, и король отправит меня в ссылку, друзья от меня отвернутся.

   – Ты говоришь так, словно все уже решено, – произнесла Дженова. – Словно собираешься остаться в Ганлингорне и смотреть, как рушится твоя жизнь.

   – Уехать из Ганлингорна? Ни за что. Видишь ли, он знает меня, Дженова. Он знает, что я никогда не брошу тебя беззащитной на милость Болдессара. Еще он знает, что я не рискну открыть тебе свою тайну. Если я останусь, тебе станет известна правда – что, собственно, и случилось – и ты прогонишь меня. Тогда я потеряю все, как потерял все Жан-Поль.

   – За исключением того, что он нарушил свое слово и забрал Рафа. Он лжец и мошенник, и мы ему не сдадимся.

   Дженова встала, зажгла свечу и поставила ее на стоявший рядом сундук. Пламя всколыхнулось и озарило ее лицо. Ее щеки были мокры от слез, глаза покраснели. Генри поднял, что она тихо плакала, слушая его историю.

   – Посмотри на меня, Генри, – попросила она.

   Генри встретился с ней глазами. И ждал. Когда затянется петля.

   – Я понимаю, почему ты полагаешь, что твои лондонские друзья тебя покинут, но с чего ты взял, что Радульф поступит так же? Я понимаю, почему тебя бросят женщины, с которыми ты делил постель. Вряд ли они любили тебя, а ты – их. Но как ты мог подумать, что и я отвернусь от тебя, когда узнаю правду? Жаль, что ты не рассказал мне ее сразу, как только догадался, кто такой Жан-Поль. Я понимаю, почему ты хотел все забыть. Но, не рассказав мне, ты позволил Жан-Полю направить на нас свою ненависть. Узнай я правду раньше, Раф был бы теперь с нами. – Она замолчала и после короткого раздумья продолжила: – Впрочем, Агета все равно видела бы в Алфрике подходящего для меня мужа, будь он даже о двух головах. Все же ты должен был поведать мне правду. Наверно, поэтому ты настаивал, чтобы я стала твоей женой? Чтобы спасти меня? Хотя верил, что возненавижу тебя, когда правда выплывет наружу? О, Генри, какой же ты глупый! Но все равно замечательный!

   – Но, Дженова, я не мог позволить Болдессару причинить тебе зло.

   Дженова ощутила дурноту. Он пытался спасти ее. Как пытался, судя по его рассказу, спасти все те несчастные души, хотя еще сам был мальчишкой. Ребенком. Представив в подобном месте Рафа, Дженова содрогнулась. Она вспомнила, каким был Генри в ту пору детства, когда они дружили. Веселым, красивым. Как можно было отобрать все это, извратить, испоганить?

   – Ты понимаешь? – В глазах у Генри светилась такая боль, что сердце ее болезненно сжалось. – Ты понимаешь, что я тебе сказал?

   – Да, Генри, понимаю. Я знаю, о чем ты говоришь и чего боишься. Но ты был не такой, как они. Ты был ребенком, одиноким, напуганным. Ты делал то, что тебе приказывали, чтобы выжить.

   Дженова сжала его руку, но теперь она лежала в ее ладони неподвижная и безжизненная. Тогда она взяла его вторую руку и, придвинувшись к нему, положила его голову себе на плечо.

   Как могла она так ошибаться в этом мужчине? Думать, что он недостаточно о ней заботится? Он слишком сильно переживал за нее и, получив глубокую рану, держал при себе свою боль. Он никого не подпускал к себе на близкое расстояние, не давая возможности понять или хотя бы частично снять тяжесть с его души.

   До нынешнего момента.

   – Генри, – прошептала Дженова, – о мой дорогой Генри! Помнишь, когда мы были маленькими, ты спросил меня, целовалась ли я с кем-нибудь? Я ответила «нет». Тогда ты сказал, что будешь первый, кто меня поцелует. Мы лежали с тобой среди цветов на лугу, Под ясным голубым небом и целовались. Мы целовались очень-очень долго. Я до сих пор с радостью вспоминаю об этом. В тяжелые моменты жизни я всегда вспоминаю о тебе. Пожалуйста, позволь мне тебя утешить. Разреши хоть немного рассеять тьму в твоей душе, моя нежнейшая любовь.

   Генрих шевельнулся, но она не дала ему возможности заговорить. Наверняка он, как обычно, откажет себе в утешении, потому что считает, что не заслужил его. Генрих, готовый пожертвовать всем, что имеет, готовый ее защитить. Генрих, который положил бы за нее и Рафа жизнь, хотя был уверен, что его снова бросят. Как могла она не знать этого?

   – Я в ужасе от того, что произошло с тобой. Я бы собственными руками убила этого негодяя. Этого изувера. Генри, если бы мы спросили у жителей деревни мнение по этому поводу, они бы рыдали от благодарности. Не знаю, что скажет король, меня это не интересует. Ты мой друг, мой старейший друг, и я никогда не отвергну тебя. Никогда.

   Он уткнулся лицом ей в грудь, и она почувствовала, как содрогаются его плечи. Он беззвучно рыдал. Дженова крепко обняла его и поцеловала в лоб.

Глава 23

   Где-то плакал ребенок.

   Плач разбудил Рону. Он доносился из комнаты над ней. Уж не сон ли это? Нет, ведь она уже проснулась.

   Но в замке Хиллдаун нет детей. Кто же в таком случае плачет?

   Рона поднялась и, дрожа, набросила на ночную сорочку накидку, надела домашние туфли и направилась к двери. Дверь без труда открылась, и Рона с облегчением вздохнула. Жан-Поль грозился запереть ее, но не выполнил угрозы. Вероятно, решил, что сломил Рону; она не покидала своих покоев с момента возвращения из «Черного пса».

   Рейнард, наверно, в растерянности ломал голову, куда она пропала.

   Остался ли он ждать ее в башне Адера или пожал плечами и ушел? Может, он и не рассчитывал, может, не верил тому, что она говорила?

   Рона прикусила губу. Возможно, так было бы лучше для него. Она была слабой. Все же ей хотелось, чтобы у него сохранилось о ней хорошее мнение. Чтобы он не думал, что она обманула его, одурачила, ввела в заблуждение фальшивыми слезами и печальными историями.

   Но почему бы и нет? Она не раз проделывала это с другими мужчинами. Наверно, Рейнард решил, что он один из многих. Откуда было ему знать, что он один, единственный…

   По мере того как Рона поднималась по ступенькам, плач становился громче. Сквозь стреловидную прорезь окна в стене внутрь проникал морозный воздух, и в холодном небе мерцали звезды. Они давали достаточно света, чтобы она могла различать дорогу. Поднявшись выше, Рона остановилась перед дверью. Дверь была заложена на засов.

   Это помещение обычно использовали как кладовку, а также селили туда неудобных гостей. Оно было тесным и находилось в стороне, куда большей частью никто не заглядывал. Роне показалось странным, что теперь там кто-то находился. Да еще с ребенком. Она также знала, что в последние недели гости в замок Хиллдаун не наведывались. Только старые приятели отца. Естественно, никто в здравом уме не поместил бы туда ребенка!

   Чтобы отодвинуть засов, ей пришлось напрячься. Он с лязгом поддался. Плач тут же прекратился. Рона почти физически ощутила, как существо по другую сторону двери замерло, прислушиваясь.

   – Здесь есть кто-нибудь? – спросила она тихо, берясь за ручку.

   Дверь с неожиданной легкостью поддалась.

   И на нее набросилось маленькое дикое создание, угодив с размаху ей в живот. От шока и боли Рона вскрикнула. Обхватив ребенка руками, она какое-то время боролась с ним. Везение оказалось на ее стороне, ибо ей удалось повалить его на пол, упасть на него и придавить весом своего тела.

   Существо сопротивлялось. Ворчало. Но вскоре перестало сопротивляться. Тяжело дыша, Рона ощупала своего пленника и нашла лицо. Это был ребенок. Ребенок с копной темных волос и мокрым от слез бледным лицом. Он громко засопел, когда Рона слегка выпрямилась и подтащила его к свету, пробивавшемуся сквозь стреловидную прорезь в стене. Светлая кожа, темные ресницы и волосы, огромные глаза.

   Они удивленно уставились друг на друга в полумраке.

   – Леди Рона? Вы пришли меня освободить?

   Это был Раф, сын леди Дженовы. У Роны екнуло сердце. Она сразу поняла, что произошло. Ребенка доставил сюда шпион Жан-Поля в Ганлингорне, и теперь они планировали использовать его в своем коварном плане. Угрожая сыну Дженовы, они подчинят ее своей воле, и лорд Генрих не сможет их остановить.

   Это переполнило чашу терпения Роны. Она достаточно долго ждала, что придет кто-то сильный и спасет ее. Но никто не пришел. И она решила действовать.

   – Я очень надеюсь, что спасу тебя, Раф, – сказала она, отвечая на его вопрос. – Захвати свой плащ и плед. Мы уходим отсюда и возвращаемся в Ганлингорн.

   Раф сел и одарил ее самой прекрасной улыбкой на свете.

   – Хорошо, – промолвил он, с облегчением вздохнув. Я ждал, что вы это скажете. Представляете, Агета меня обманула. А ведь я доверял ей.

   Глаза мальчика наполнились слезами, и Рона порывисто его обняла.

   – Она глупая девчонка, Раф. Не беспокойся. Я уверена, леди Дженова и лорд Генрих разгневаются на нее, когда узнают. Она пожалеет о содеянном, вот увидишь.

   Раф на секунду задумался, потом в уголках его рта заиграла лукавая усмешка.

   – Наверняка пожалеет.

   Рона взяла его за руку и повела вниз по лестнице. Алфрик спал в комнате, смежной с большим залом. Спрятав мальчика за шпалеру, Рона подошла к двери брата и осторожно поскреблась. Он проснулся не сразу. В конце концов, дверь приоткрылась и в просвете показалось его заспанное лицо с покрасневшими глазами.

   – Рона? С тобой все в порядке? Я так волновался, что…

   – Да, я в порядке, брат.

   Она стиснула его руку, заставив замолчать, и огляделась. Их некому было подслушивать, но она давно поняла, что меры предосторожности лишними не бывают.

   – Ты должен мне помочь. Мне нужно доставить кое-что в Ганлингорн. Маленькую посылку.

   Лицо у него вытянулось, он прищурился. Рона догадалась, что он все понял. Вероятно, он знал, что в замок привезли ребенка в качестве заложника, чтобы Дженова согласилась стать женой Болдессара.

   – Рона, – простонал он, – только не говори, что собираешься…

   – Здесь творятся дурные дела, Алфрик, – сказала она упрямо. – И ты знаешь, что я права. Я устала бояться. Мне это надоело. Поэтому для разнообразия сделаю то, что считаю правильным, и ты мне поможешь. Мы используем «это», Алфрик. Он заснет на долгие часы. Жан-Поль – в часовне. Мы закроем дверь на засов, так что он не выберется. А мы с тобой убежим отсюда и никогда не вернемся. Алфрик судорожно сглотнул.

   – К-куда мы направимся?

   – В Ганлингорн для начала, а потом – куда захотим.

   – А как же наше наследство? – осведомился он и в этот момент стал похожим на Болдессара. – Я наследник замка Хиллдаун и других владений отца. Я следующий лорд Болдессар.

   Приблизившись к брату вплотную, Рона прошептала ему на ухо:

   – Когда станет известно, что сделал наш отец, король лишит его всего имущества и бросит в тюрьму. Хочешь разделить его участь и унаследовать темницу?

   Алфрик поежился:

   – Тогда помоги мне.

   Она встретилась с ним глазами и в свете факела прочла принятое им решение до того, как он его озвучил.


   – Мне нужно переговорить с лордом Болдессаром!

   Пламя факелов, что держали его люди, ярко пылало, заставляя Рейнарда щуриться. Стены замка Хиллдаун казались темной громадой, усеянной факельными огнями и движущимися фигурками людей. Он скакал что было духу, чтобы прибыть сюда как можно раньше, и теперь ждал.

   – Мы знаем, – отозвался голос. – Милорду Болдессару доложили.

   – Наверно, он мелет на муку кости, чтобы испечь хлеб, – сострил кто-то.

   – Надеюсь, не Рафа, – ответил Рейнард с горечью.

   Повисла тягостная тишина. Сверху доносились обрывки разговоров, похожие на препирательства. Почему бы и нет? Рейнард сомневался, что все обитатели замка были довольны Болдессаром и его приказами. По дороге Рейнарду встречались жалкие хибары и хмурые, изможденные голодом лица. Видимо, Болдессар нисколько не заботился о своих вилланах. Да и Рона толковала о том же.

   Рона.

   Внутренний голос насмешничал над ним и пытался убедить, что она наблюдает за ним из-за стен и смеется. Что она сама принимала участие в похищении Рафа и была такая же гадкая, как и ее отец. Может, не такая же, но стремилась ублажить его, готовая погубить леди Дженову, лишь бы отец предоставил ей свободу.

   Нет.

   Рейнард не верил этому. Женщина, которую он держал в объятиях, не могла поступить подобным образом. Она страдала, никто не отрицает, но у нее была добрая душа. Просто кто-то или что-то помешало ей приехать в башню Адера. Он знал это, хотя все свидетельствовало об обратном. Он знал и верил.

   С Роной приключилась беда, и помочь ей было не в его власти.

   Не надо было отпускать ее в замок. Он должен был увезти ее в Ганлингорн, когда появилась возможность. Даже если бы ему пришлось применить для этого силу. Теперь, возможно, он больше ее не увидит.

   – Ч-что вам нужно?

   Донесшийся сверху голос прозвучал достаточно громко, хотя дрожал от страха. Этот голос Рейнард узнал. Он принадлежал лорду Алфрику. Что он здесь делает? Где Болдессар?

   Рейнард поднял голову, прикрыв глаза от яркого света факелов, пытаясь разглядеть среди стражников Алфрика. Но все они были в шлемах и кольчугах, так что отличить их друг от друга представлялось нереальным.

   – Мне нужно переговорить с вашим отцом, милорд! – крикнул Рейнард в ответ. – Я прибыл по поручению лорда Генриха и…

   – Он боится приехать сам?

   Рейнарду стало смешно от этой мысли. Получив заряд смелости, Алфрик продолжил уже более уверенным тоном:

   – Отец не желает с вами говорить. Когда пожелает, известит вас об этом. Вам остается только ждать.

   – У вас находится сын леди Дженовы. Помолчав мгновение, Алфрик заявил:

   – Вы ошибаетесь. Здесь нет детей.

   – Ты лжешь, свинья! Я должен немедленно поговорить с твоим отцом!

   Тут Алфрик изрек нечто такое, что заставило Рейнарда усомниться, правильно ли он его понял.

   – Постой. Ты, похоже, плохо слышишь. Я спущусь вниз и переговорю с тобой с глазу на глаз.

   Рейнард обернулся и посмотрел на своих людей. Они тоже уставились на него в недоумении. Это какой-то подвох. Как пить дать. Но нет, ворота вскоре открылись, и появилась группа солдат в шлемах и кольчугах или кожаных туниках. Один из них выступил вперед. Это был лорд Алфрик. За ним ковылял какой-то толстый коротышка, старавшийся не отставать. Они предусмотрительно остановились в нескольких ярдах от Рейнарда и его отряда.

   – Рейнард? Т-так, кажется, тебя зовут? – справился Алфрик. – Выйди вперед, я хочу тебя рассмотреть.

   – Не ходи! – предупредил один из воинов Рейнарда, Но Рейнард решил, что если бы люди Болдессара хотели пустить в него стрелу, то пустили бы ее со стены. Ударив коня в бока, он направился к Алфрику, с трудом сдерживаясь, чтобы не растоптать его копытами. Но от этого никому не стало бы легче. Может, стоит взять его в плен и потребовать выкуп? Впрочем, Болдессар вряд ли бы стал раскошеливаться ради сына.

   – У меня здесь есть один человек, Рейнард, который вернется с вами в замок Ганлингорн. Он лично проведет переговоры с лордом Генрихом и объяснит, что нам нужно в обмен на отпрыска леди Дженовы. Не причините ему вреда, потому что он в этом деле важная персона. Ты меня понял?

   Рейнард недоуменно кивнул.

   Удовлетворенный, Алфрик щелкнул пальцами солдату за спиной:

   – Поди сюда.

   Отдуваясь и пыхтя, вперед вышел толстяк, его лицо под шлемом было черным от грязи и мокрым от пота. Алфрик похлопал его по плечу.

   – Сделай так, как мы договаривались, и все будет хорошо, – велел он. – Я б-благодарен навеки. И не бойся за меня. Поверь, я все же обрел смелость.

   В какой-то миг показалось, что Алфрик еще колеблется, но он резко повернулся и вместе с остальными солдатами скрылся за воротами. Тяжелые створки за ними с грохотом захлопнулись.

   Рейнард взглянул на оставшегося человека и покачал головой. До чего же жирный! Огромный живот на тоненьких ножках. Господи, как посадить его на лошадь?

   – Нельзя ли побыстрее? – нетерпеливо прошипел толстяк. – Я сейчас упаду. И Рафу уже нечем дышать под кольчугой.

   Спрыгнув с лошади, Рейнард подскочил к ней. Это и впрямь была она. Под слоем грязи и древним шлемом скрывалась Рона. Ее кольчужная туника невероятных размеров могла спрятать их обоих. И если она говорила правду, то их было двое. Неудивительно, что передвигалась она с большим трудом!

   – Будь осторожен, – прошептала Рона, поедая его глазами. – За нами может наблюдать один из шпионов моего отца. Не все солдаты лояльно относятся к нам с братом, но в конце концов он проснется. Я полагала, что Алфрик поедет с нами, но он хочет остаться, чтобы занять место нашего отца. Он рассчитывает сделать его пленником в собственном замке. Мой дорогой брат Алфрик собирается стать героем! Он делает это для меня, чтобы я получила возможность благополучно укрыться в надежном месте. Он говорит, что в долгу передо мной за все, что я до сих пор делала для него. О, Рейнард…

   По ее лицу катились слезы, смешиваясь с грязью. Рейнарду до боли в сердце захотелось ее обнять. Единственное, что он мог себе позволить, – это поласкать ее глазами, после чего обернулся к своим людям.

   – Кто-нибудь, помогите усадить этого солдата на лошадь! – крикнул он. – И возвращаемся домой.

   Только углубившись в лес, он посчитал безопасным сделать остановку. Рону поставили на землю и стащили с нее кольчугу. Привязанного к ее груди Рафа освободили. Тяжело отдуваясь, он лежал на земле.

   – Я едва мог дышать, кольчуга такая тяжелая, – пожаловался он. Тут его губы задрожали. – А где лорд Генри и матушка?

   Рона погладила его по голове.

   – Скоро ты их увидишь. Ты вел себя отважно. Они будут гордиться тобой, Раф.

   Когда Рона подняла голову, Рейнард увидел, что глаза ее наполнились слезами.

   – Я не могла позволить, чтобы это случилось, – промолвила она, ее губы задрожали. – Я подумала, пусть лучше мы оба погибнем при попытке к бегству, чем смиримся с замыслом отца и Жан-Поля.

   – Рона, ты смелая, восхитительная женщина. Я всегда это знал.

   – Я думала, что никогда больше тебя не увижу!

   Рейнард заключил ее в объятия и крепко прижал к себе.

   В этот миг он вдруг с благодарностью понял, что она принадлежит ему. Он получил второй шанс привезти ее домой, в Ганлингорн. И на этот раз ни за что ее не отпустит.


   В башне Хиллдауна Болдессар начал приходить в себя. Сначала открылся один глаз, затем другой. Он сонно заморгал и окончательно проснулся.

   Вместе с ним проснулась ярость. И поглотила его с головой. Алфрик. Он первым убьет Алфрика, а потом Рону. Отец заслуживает от детей преданности. В конце концов, в своем владении он царь. Неверность сродни измене, а измена карается смертью.

Глава 24

   – Миледи! Миледи!

   Голоса на лестнице делались громче, приближаясь к комнате наверху. Крик усиливался, гранича с истерикой. Дженова раскрыла глаза. Сидя в обнимку с Генри, она не заметила, как заснула. Он уже вскочил на ноги и бежал к двери.

   Но не успел добежать до нее, как дверь распахнулась.

   Рейнард. Ночная сырость сбрызнула росой его одежду и волосы. Его глаза сверкали как звезды. На руках он держал маленького бледного мальчика.

   – Раф!

   Дженова прижала сына к груди. Она не могла унять дрожь. Она отнесла сына к сиденью у окна и опустилась на него, не выпуская его из рук. За спиной она слышала, как Генри задает вопросы, но ответы ее пока не интересовали. Слава Богу, сын вернулся.

   И.находится с ней, целый и невредимый.

   – Леди Дженова?

   Меньше всего она ожидала услышать этот голос в своих покоях. Он вернул Дженову к реальности. Она глазам своим не поверила. Леди Рона?

   – Леди Дженова, – повторила Рона, вскинув подбородок. В ее голосе звучала мольба. – Я привезла вам вашего сына. Мне и моему брату это дорого стоило. Позвольте мне остаться в Ганлингорне, где я могу чувствовать себя в безопасности. Если отец найдет меня, то убьет за то, что я пошла против его воли. Да смилуется Господь над моим бедным братом.

   Она умолкла, и Дженова увидела, что Рона плачет. Медленно она обвела девушку взглядом, подмечая ее мешковатые штаны и огромную кольчужную тунику. Ее светлые волосы кудрями обрамляли грязное лицо.

   – Мама, – заговорил Раф. – Мама, это Рона спасла меня. Нашла меня в комнате, где меня заперли, и отвела к своему брату. Вместе они придумали план, как меня освободить. Хотя очень боялись отца, он жестокий. Пожалуйста, позволь ей остаться.

   Рона выдавила из себя улыбку:

   – Думаю, в нашей жизни обязательно наступает момент, когда мы сталкиваемся с последствиями того, что сделали или не сделали.

   – И у вас этот момент наступил, – ответила Дженова бесстрастно. Она думала о Генрихе, который тоже дошел до точки и не мог двигаться дальше. – А что с Жан-Полем? – спросила Дженова. – Где он?

   Рона расплылась в улыбке:

   – Я заперла его в часовне и поставила у дверей часового. Он проклял меня, а я рассмеялась и сказала, чтобы помолился Господу о своем освобождении.

   – Будем надеяться, что Господь рассудительнее лорда Болдессара.

   – Будем надеяться, миледи.

   – Мама? – Раф нетерпеливо дернул ее за рукав. – Роне можно остаться? Ты так и не ответила.

   – Она может остаться, Раф, – заявила Дженова и обратилась к Роне: – Я всю жизнь буду вам благодарна и гарантирую свое покровительство и защиту, Рона. Если в моих силах вам помочь, обязательно помогу.

   Глаза Роны округлились, и она перевела взгляд на Рейнарда.

   – Спасибо, миледи. Думаю… думаю, теперь у меня есть все, что мне нужно.

   К Дженове подошел Генрих и забрал у нее Рафа. Она отпустила его с некоторой неохотой, хотя твердо знала, что с Генрихом он в такой же безопасности, как и с ней. Она знала, что Генрих жизни не пожалеет, защищая его. Он замечательный человек. Сколько страданий ему пришлось перенести в жизни.

   – Я так рад снова видеть тебя, Раф, – тихо произнес Генрих. – Я очень соскучился.

   – Я тоже по тебе скучал, – признался Раф. – Теперь ты останешься в Ганлингорне, Генри? Останешься навсегда?

   – Я не уеду, пока не буду уверен, что вам ничто не угрожает, – ответил он, избегая смотреть на Дженову. – Буду охранять тебя и твою матушку столько, сколько потребуется.

   – Пока я не вырасту и не стану сильным, чтобы самому защищать ее, – уточнил Раф, прижавшись к Генриху. – Я очень устал, – объявил он и зевнул. – Можно мне пойти спать? – Но тут его посетила другая мысль, и, вскинув голову, он добавил: – Если только там нет Агеты. Я не желаю ее видеть.

   – Агета сидит под замком, – сказал Генрих. – Она дурно поступила и должна быть наказана. Лучше поговорим об Агете утром.

   Его слова, похоже, убедили Рафа, и вскоре он уже сладко спал на руках у Генри.


   Болдессар едва удостоил взглядом окровавленное тело Алфрика. Мальчик хорошо дрался, гораздо лучше, чем он ожидал. Сквозь красное марево гнева Болдессар ощутил боль гордости.

   С мечом Алфрика в руке он перешагнул через порог. Где этот священник? Это была идея Жан-Поля. Сам Болдессар не стал бы изощряться, взял бы Ганлингорн силой. Жан-Поль отговорил его. Нельзя злить короля, сказал он. Нельзя нарушать его законы, но их можно обойти.

   – Где священник? – взревел Болдессар.

   Люди в латах попятились, испуганно тараща глаза.

   – Где этот мерзкий священник?

   – В часовне, милорд, – осмелился кто-то ответить. – Сидит взаперти. Лорд Алфрик приказал…

   Болдессар припечатал их всех свирепым взглядом, лишний раз напомнив, кто в замке хозяин, и направился к часовне.

   Болдессар еще не пришел в себя после зелья, которое ему подсыпал его гнусный отпрыск. Он прищурил глаза. Рона. За всем этим стояла Рона, но теперь она узнает силу его гнева. Дойдя до часовни, он решил отдать ее солдатам гарнизона на расправу. После них она наверняка станет посговорчивее.

   – Священник! Ты там?

   Болдессар обрушил на толстую твердь дерева мощный кулак.

   Изнутри донесся звук шагов, вслед за которым раздался слегка приглушенный резкий скрипучий голос:

   – Болдессар? Выпустите меня отсюда.

   – Обязательно выпущу, – проворчал Болдессар и, вынув из скоб тяжелый засов, отбросил его в сторону. – Я выпущу тебя, священник, а потом убью.

   Вся злость и ненависть к Жан-Полю нашла отражение в его глазах, когда он распахнул дверь часовни. Священник стоял у порога, темная тень на фоне сияния свечей. Бросившись к нему с поднятым мечом, Болдессар вдруг ощутил, как в кипящем котле его ярости разливается холод ужаса.

   – Милорд предсказуем, как обычно.

   Этот резкий голос был последним, что услышал Болдессар, прежде чем лезвие ножа вошло в его грудь и пронзило сердце.


   – Генри?

   Он оглянулся. Она стояла на крыше башни за его спиной, тень на предрассветном небе, завернутая в плащ. В ее волосах играли отблески факельных огней. Бросив прощальный взгляд на мирные окрестности Ганлингорна, Генрих направился к Дженове.

   Даже измученная и бледная, она была прекрасна, как всегда.

   – Что ты здесь делаешь? – спросил Генри, взяв ее за руку и уводя внутрь, на лестницу.

   Замок отдыхал. Молодой хозяин находился дома, в тепле и безопасности. Жизнь вошла в привычную колею. Почти.

   – Я искала тебя.

   – Я хотел убедиться, что нам ничто не угрожает, Дженова. Я обещал, что буду вас охранять, и выполняю обещание.

   Они достигли лестничной площадки, где некоторое время назад занимались любовью, и Генрих сделал свое невнятное предложение. Он все еще не осмеливался представить, что когда-нибудь снова сможет владеть ею, как тогда; ему было трудно свыкнуться с мыслью, что она с такой легкостью отнеслась к его пребыванию в Шато-де-Нюи.

   И все же эта ночь давала ему шанс.

   – Что будет? – спросила она.

   – Надеюсь, скоро прибудет армия из Кревича. Я также отправил послание регенту, архиепископу Ланфранку, в котором рассказал о замысле Болдессара. Ему не избежать наказания, Дженова. Я об этом позабочусь.

   Дженова надеялась, что его прогноз верен. Она не представляла, как сможет жить здесь дальше в подобном соседстве. Особенно если Генриха с ней не будет, чтобы служить поддержкой и опорой и стоять рядом, как стоял эти дни этот чудесный, восхитительный человек. После суматохи последней ночи она полагала, что он не уедет. Но то, что он сказал Рафу, заставило Дженову усомниться.

   – Дженова, – тихо позвал он. Он все еще не побрился. Вскоре у него отрастет борода, как у саксонца. – Позволь спросить тебя всего лишь раз. Я понимаю, что не стою твоего мизинца, и думаю, что не отважусь вновь вернуться к этому вопросу. Я устал. Я очень устал и хочу отдохнуть. Я готов проспать сто лет и хочу проснуться в твоих объятиях.

   – Милорд!

   Они оба с испугом повернули головы. Воспоминания последних часов вновь всплыли на поверхность, вызвав в животе болезненные спазмы. Дженова побледнела, Генрих обнял ее и прижал к себе, наблюдая, как Рейнард поднимается вверх по ступеням.

   – В чем дело? Ты разбудишь Рафа.

   Рейнард принял смиренный вид, но настойчивая решимость в его взгляде осталась.

   – Милорд, в зале внизу находится мастер Уилл. Он прибыл из Ганлингорнской гавани. Он говорит, что священник поднялся на борт одного из кораблей, который готовится к отплытию…

   Генрих сорвался с места и опрометью бросился вниз по лестнице в большой зал.

   Повсюду на скамьях и матрасах лежали спящие люди, было еще очень рано. На дворе пропел петух. Мастер Уилл стоял у догорающего в очаге огня. При виде Генриха он оживился.

   – Милорд, священник… Я знаю, что он вам не друг… Я находился на пристани, когда он прискакал верхом, чтобы переговорить с вами. Сейчас он там, в гавани. Он поднялся на борт одного торгового судна, из тех, что ходят по Ла-Маншу. Он прибыл менее часа назад и привез с собой кучу денег, чтобы купить себе на судне место.

   – И ему это удалось?

   – Поначалу капитан не хотел. Священник собирался взять на борт своего чертова черного жеребца. Но священник предложил ему кругленькую сумму, и капитан сдался.

   – Когда они отчаливают?

   – Сейчас, милорд. Я специально прибыл, чтобы предупредить вас! Начинается отлив.

   Генрих обернулся. Рейнард стоял за его спиной, а Дженова как раз подходила к двери.

   – Пока меня не будет, Рейнард, ты останешься за главного, – бросил он, направившись к выходу. – Я остановлю его, если сумею.

   Шагая через зал, он разбудил толчками и криками нескольких воинов, велев им подниматься. Звякая мечами и шаркая сапогами, за ним потянулась вереница солдат.

   Рейнард и мастер Уилл переглянулись.

   – Вы правильно поступили, что сообщили нам эту новость. Лорд Генрих вас отблагодарит.

   Мастер Уилл кивнул, и его светлые глаза блеснули.

   – Я знаю. Полагаю, его благодарности хватит, чтобы вспомнить обо мне, когда Ганлингорнская гавань станет богатой и процветающей.

   Рейнард покачал головой:

   – Лорд Генрих предпочитает людей, заботящихся о всеобщем благе, мой друг. Имейте это в виду.

   Мастер Уилл фыркнул и отвернулся в поисках вина и пищи, чтобы подкрепиться и вознаградить себя за труды. Провожая его взглядом, Рейнард почувствовал, как ему на плечо легла чья-то теплая рука. Улыбнувшись, он обернулся.

   Рона приняла ванну, и ее золотистые волосы были влажными и гладкими. Она надела одно из голубых платьев Дженовы, оказавшееся чересчур длинным для нее. Чтобы не запутаться в подоле, она подтянула его на талии и подоткнула за пояс.

   – Миледи, – пробормотал он и наклонился, чтобы поцеловать в губы.

   Поднявшись на носочки, она прильнула к его шее и прижалась к нему.

   – Рейнард, – прошептала она у его щеки и улыбнулась. – Я готова, – добавила она.

   Он откинулся назад, чтобы посмотреть на нее. В его темных глазах светился вопрос.

   – Ты сказал, что будешь наслаждаться мной, когда я буду готова наслаждаться тобой.

   У него чуть-чуть участилось дыхание.

   – Рона, ты…

   Она приложила к его губам кончики пальцев.

   – Я знаю, что говорю, – твердо сказала она. – Я никогда не чувствовала себя увереннее.

   – Я хотел бы любить тебя на теплом берегу, с голубым небом над головой и морем, накатывающим на берег шепотом волн.

   Рона тихо рассмеялась.

   – Ты поэт, мой Рейнард. Можешь любить меня там, если хочешь, но я знаю, что мягкая теплая постель тоже прекрасное местечко. – Она вдруг замялась, и в ее взгляде блеснуло сомнение. – Может, я нескромная. Я никогда… я в первый раз собираюсь лечь в постель с человеком, которого действительно люблю. С мужчиной, которого хочу до боли.

   У него вырвался из горла тихий стон, и он снова поцеловал ее.

   – Вы должны проводить меня к вашей постели, миледи, – сказал он. – Но не сейчас. Сначала я обвенчаюсь с вами.

   Рона изумленно захлопала ресницами, потом улыбнулась.

   – Да, – прошептала она. – Я буду счастлива.


   Когда Генрих прибежал в конюшни, чтобы оседлать Агнца, оказалось, что Дженова его опередила. С распущенными по плечам каштановыми волосами она отдавала приказы конюхам. Ее большие зеленые глаза омрачала тень волнения. При его приближении она обернулась и пошла ему навстречу.

   – Генри, будь осторожен, – попросила она, положив руку ему на грудь.

   – И ты, моя любовь. Я вернусь, как только смогу.

   – Я люблю тебя, Генри, – промолвила она, не обращая внимания на воинов, собиравшихся вокруг своего командира, и конюхов, торопливо седлавших лошадей. – Я не могу жить без тебя. Ну, вот я и сказала это. Я открыла тебе свое сердце, как и ты мне свое. Мортред нанес мне глубокую рану, такую глубокую, что я боялась полюбить вновь, но приехал ты, и… я не смогла этому противиться, как ни старалась.

   Кто-то кашлянул, но Генрих не заметил. Он наклонился и поцеловал ее в губы.

   – Дженова, моя светлая любовь, ты позволишь мне остаться в Ганлингорне? Выйдешь за меня замуж, разрешишь жить с тобой здесь до конца дней моих? Это мой дом, а ты и Раф – моя семья, я не могу уехать от вас. Если я уеду, то буду никем, и моя жизнь пойдет прахом. Я люблю тебя. – Он просветлел лицом. – Я люблю тебя. Ты смысл моей жизни.

   Дженова взяла его лицо в ладони. Заросший и неопрятный, он ничуть не походил на прежнего Генри. Она разбила его красивый панцирь и нашла под ним измученного, уставшего человека, несколько неуверенного в себе и невероятно беззащитного, перенесшего за прошедшие годы много страданий. Она не сомневалась, что очень скоро он станет прежним, красивым и элегантным.

   – О, Генри, конечно, я хочу, чтобы ты остался со мной навсегда. Я боялась, что тебе будет с нами скучно, что ты начнешь тосковать по прежней жизни, захочешь к ней вернуться. Я не перенесла бы, если бы мы надоели тебе, – прошептала она, и в ее зеленых глазах блеснули слезы.

   – Надоели? – повторил он и рассмеялся, не скрывая радости. – Мне надоела моя прежняя жизнь. Ты для меня все, Дженова. Я столько лет жил неприкаянным и только теперь обрел семью. Может, в душе я боялся привязанности. Опасался, что если стану слишком щедро отдавать себя другим, то стану уязвимым. Но теперь знаю, что боль того стоит, если взамен я получаю тебя. Я никогда тебя не оставлю.

   Она поцеловала его. Послышался приглушенный гул одобрения вперемешку с покашливанием. Осознав, что они не одни, Генрих огляделся. Кое-кто из его воинов украдкой утирал слезы. Этот момент он вряд ли забудет.

   Однако Жан-Поль собирался бежать. Долг Генриха помешать ему.

   – Мне пора.

   К нему подвели коня, и Генрих с грациозной легкостью вскочил в седло. Продолжая улыбаться, Дженова подняла на него взгляд. Ее зеленые глаза сияли.

   – Возвращайся ко мне, – произнесла она.

   – Обязательно.

   Во главе своего отряда он тронулся в путь. Едва всадники выехали во двор, как ворота открылись. Вскоре они скакали в сторону гавани, уносясь все дальше и дальше от замка Ганлингорн.

   – Береги себя, – прошептала Дженова, – мой дорогой, любимый.


   Рассвело. Генрих скакал что было мочи, низко пригнув голову. Ветер бил ему в лицо. Он знал, что очень скоро этот же ветер наполнит паруса корабля, который унесет Жан-Поля на другие берега и сделает недосягаемым для него.

   Как мог он сбежать из-под стражи? Похоже, Жан-Поль обладал волшебной способностью уходить от правосудия.

   Эта ночь была полна событий.

   Генрих рассказал Дженове о себе самое худшее, и она не отвергла его. Продолжала считать отважным и сильным. Дженова простила его. Хотя сам он себя не простил. Но ее великодушие помогло ему встать на путь исцеления.

   – Милорд! Вон он!

   Они стояли на вершине утеса, откуда открывался вид на гавань. Торговое судно с неуклюжими формами все еще было пришвартовано к причалу. Капитан и команда готовились к отплытию, но им мешало одно обстоятельство.

   Жеребец.

   Конь Жан-Поля отказывался подниматься на палубу по узкому трапу, переброшенному с пристани на судно. Один человек тянул животное за узду, в то время как другой пытался сдвинуть его с места сзади. Сам Жан-Поль сновал взад и вперед, стараясь заставить упрямца взойти на борт.

   Потеряв терпение, жеребец лягнул человека сзади, и тот с криком повалился на землю. Испуганное животное встало на дыбы. Жан-Поль в развевающейся на ветру черной сутане бросился его утихомиривать.

   Ощущая под собой могучее тело Агнца, Генрих ринулся по тропе вниз. Несясь на опасно большой скорости, они перескакивали через камни, рытвины и папоротник. Достигнув песчаных дюн, Генрих увидел, что лошадь стоит на пристани, а Жан-Поль и капитан сошлись в горячем споре. Генрих устремился вперед.

   На корабле его заметили. Он видел обращенные в его сторону лица моряков, прервавших работу. Кто-то с криком указал рукой в его сторону. Священник повернулся и замер в черном, плотно облегающем плаще и матерчатой маске вместо лица. Но его ступор продолжался недолго. В мгновение ока он вставил ногу в стремя и вскочил на спину коня.

   – Стой! – крикнул Генрих.

   Оставаясь на месте, жеребец нервно загарцевал под седоком, но Генрих был не так глуп, чтобы поверить, что священник не попытается удрать.

   – Анри собственной персоной, – усмехнулся Жан-Поль. – Наша встреча здесь, когда история приближается к завершению, вполне закономерна. Ты узнал, что Болдессар меня освободил? Он собирался убить меня. Как ты думаешь, почему?

   – Сури? Это ведь ты, правда? Я знаю, что это ты.

   Священник склонил голову.

   – Ты ничего не знаешь. – Его голос прозвучал резко. – Ты ничего не понимаешь, Анри!

   – Я расправился с твоим отцом, и ты возненавидел меня за это. Но я искал тебя, Сури, даже после того, как ты подверг девочку мучениям, я искал тебя. Но я не нашел тебя в твоей комнате.

   Генри был уже близко. Он видел, как затряслись плечи. Сури. Черт бы его побрал! Что здесь смешного?

   – Меня не было там, – сказал он удивительно чистым голосом, несмотря на ветер и маску. – Я был с ней. С девочкой. Она находилась при смерти, но я хотел удостовериться. Хотел посмотреть, смогу ли исторгнуть из нее крик в последний раз. Я был с ней, когда ты убивал моего отца и поджигал мой дом.

   Генрих похолодел. В этот момент он понял, что Дженова права. Он не такой, как Сури, и никогда не был таким. Ужасы, которые он наблюдал тогда, заставили его думать, что он очерствел. Заставили поверить, что он стал одним из банды Тару, что ему нравится жестокость и боль.

   Но это было не так.

   Пока он смотрел на Сури, не в состоянии ответить, священник сорвал с головы капюшон. В ярком утреннем свете его шрамы выглядели особенно четко и страшно. Много страшнее, чем представлял Генрих. Навечно исказив то, что когда-то называлось лицом. Это был Сури и в то же время не он. Тогда священник повернул голову, показав вторую половина лица, сохранившую свои первозданные черты.

   Генрих узнал его. С тошнотворной волной узнавания он увидел перед собой мальчика, которого ненавидел и боялся, но который в те жуткие месяцы его пребывания в Шато-де-Нюи был его другом.

   – Я обгорел, – сказал Сури. – Я думал, что умру. Я лежал среди руин и думал, что ты бросил меня умирать. Я знал, что ты ушел. Анри, карающий ангел! Только ты мог сжечь Шато-де-Нюи.

   – Ты должен был умереть.

   Генрих не чувствовал жалости к Сури, во всяком случае теперь.

   Сури крепкой рукой держал жеребца. Корабельная команда закончила подготовку к отплытию, и судно собиралось сниматься с якоря.

   – Эй, священник! – Капитан подошел ближе, с опаской косясь на лошадь. – Нам пора отчаливать. Если не раздумали плыть с нами, немедленно поднимайтесь на борт. Я возьму вас, но животина должна остаться. Она ранила одного из моих людей.

   Сури метнул в капитана мрачный взгляд:

   – Я не оставлю коня. Он мой друг.

   Капитан равнодушно пожал плечами и, отвернувшись, дал команду отдавать швартовы.

   – Сури… – Генрих сделал еще одну попытку.

   Сури повернулся к нему, и его обезображенный рот исказился.

   – Я бы умер! Я бы умер! А знаешь, как я спасся? О, ты будешь смеяться, Анри, когда я тебе расскажу. Пришли деревенские жители, эти бедные создания, которых мы столько лет травили. Они пришли на пепелище Шато-де-Нюи, преодолевая страх и отвращение, чтобы убедиться, что нет живых. И нашли меня. Я слишком сильно обгорел, чтобы они могли меня узнать. Да и вряд ли им было известно, как я выглядел. Найдя мальчика, они приняли меня за тебя, Анри! Своего друга, который пытался им помогать и даже спасал кое-кого из них от моего отца и его своры. Я не стал их разубеждать. Я посчитал это благоразумным. Они отнесли меня в деревню и выходили. Сказали, что это Господь спас меня, потому что я святой. Они отправили меня в монастырь, чтобы я стал священником, потому что считали меня святым. – Сури хохотал до слез. – Теперь ты понимаешь, почему мне смешно, мой друг?

   Генрих покачал головой, чувствуя еще большее отвращение.

   – Тебе следовало воспользоваться случаем, Сури, чтобы изменить жизнь к лучшему. Как сделал я. Но ты потратил ее на ненависть и злобу.

   – Не потратил. Я получил удовольствие от нашей встречи после стольких лет, Анри.

   – Ты должен вернуться со мной в Ганлингорн, Сури. Настало время заплатить за свои преступления.

   Сури улыбнулся. Ветер трепал полы его черного плаща. Зловещая фигура. Печальная фигура. Они смотрели друг на друга в молчании, и вдруг Сури запустил в небо свой капюшон. Подхваченный ветром, он темной птицей пролетел над головой Генриха.

   – Уж если мне суждено умереть, то я умру таким, какой я есть! – крикнул он.

   И прежде чем Генрих успел его остановить, он пришпорил жеребца, изо всех сил ударив его в бока пятками, и устремился на край причала.

   В шоке Генрих помчался за ним, но опоздал. Сури уже достиг обрыва, и жеребец прыгнул. На какое-то мгновение они словно зависли в воздухе – могучее животное и всадник в плаще, – потом с громким всплеском вошли в серую воду.

   Соскочив с седла, Генрих кинулся к краю и склонился над бездной. Человек и лошадь вынырнули на поверхность и теперь барахтались в ледяном море. И в тот момент, когда ситуация перестала казаться Генри безвыходной, когда мелькнула мысль, что маленькая лодка, сброшенная капитаном, успеет подобрать Сури, Генрих увидел блеск лезвия. И расплывающееся пятно крови на воде.

   Секундой позже ослабшую лошадь поглотила набежавшая волна, а вместе с ней и седока, припавшего к ее спине.

   Генрих выпрямился, смахивая с лица водяную пыль. Все кончилось. Шато-де-Нюи и все с ним связанное окончательно кануло в прошлое. Теперь Генрих может начать жизнь заново.

   В Ганлингорне.

Эпилог

   Часовня в Ганлингорне утопала в диких розах и жимолости. От их густого аромата, пропитавшего маленькое помещение, у Генриха кружилась голова. Хотя, возможно, она кружилась от ощущения счастья. Он венчался со своей настоящей любовью, единственной женщиной, которую любил и будет любить вечно.

   С Дженовой.

   Рядом с ним переминался с ноги на ногу Рейнард. Генрих скосил на него глаза и увидел, что он обменивается взглядами с Роной. Они обвенчались на Пасху и сразу после свадьбы Генриха и Дженовы уезжали из Ганлингорна. Они не говорили точно, куда направляются, но, влюбленные друг в друга до безумия, видимо, считали это несущественным.

   Алфрик после нападения отца выжил и все еще находился в замке Хиллдаун. Узнав о его ранении, Агета пришла в неистовство и потребовала, чтобы ее доставили к нему. Она выходила его, и, ко всеобщему удивлению, Алфрик и Агета сочетались браком.

   Болдессар умер от рук Сури. Так что свою тайну Генрих мог при желании похоронить в себе. Но он сознавал, что не исцелится окончательно до тех пор, пока полностью не очистит совесть. Король Вильгельм вернулся в Англию вскоре после Пасхи, разгневанный известием о коварном заговоре графов. Но к этому времени Ланфранк уже подавил попытку мятежа, так и не охватившего широкие массы.

   Генрих рассказал Вильгельму правду о себе. Случилось это как-то поздним вечером за бутылкой доброго французского вина. Вильгельм как будто понял все правильно. К тому же он не мог не простить Генриха, потому что последний помог ему накануне разбить две сотни датчан, прибывших с запозданием оказать поддержку мятежным графам. Так что пока все складывалось хорошо.

   В дальней части часовни раздался шепот, привлекший его внимание. Генрих обернулся. К алтарю шел маленький мальчик в тунике и штанах цвета зеленого мха с золотой окантовкой. Приблизившись к Генриху, Раф широко улыбнулся, и его лицо засияло от счастья. Генрих улыбнулся в ответ и подмигнул ребенку, но, когда увидел за его спиной Дженову, наряженную в белый бархат, потерял дар речи.

   Дороже этой ткани в Англии не было, да и достать ее не представлялось возможным. Красота Дженовы ошеломляла. Она выглядела настоящей королевой.

   Бархат, словно кожа, облегал ее роскошную фигуру. Платье с глубоким вырезом подчеркивало полную грудь, стягивало изящную талию и бедра и, ниспадая тяжелыми, переливающимися складками до земли, касалось каменных плит пола. Приблизившись, Генрих увидел, что бархат расшит сотней маленьких жемчужин.

   Ее распущенные волосы свободными локонами вились по плечам и спине. Теплые темные пряди также были украшены жемчужными нитями. Ее прелестное лицо светилось счастьем, как и у ее сына, а зеленые глаза были с любовью устремлены на Генри.

   Генрих не догадывался, что может испытывать подобные чувства. Но теперь, когда сам все это пережил, больше не будет смотреть на своих друзей с удивлением и завистью. Дженова была его жизнью, и он знал, что никогда не пожалеет, что оставил кичливую пустоту, в которой видел прежде смысл существования. Здесь, в Ганлингорне, он наконец обрел дом.

   Дженова поравнялась с ним. Ослепленный ее красотой, он увидел, что в ее волосы вместе с жемчугом вплетены еще и цветы. Гирлянды кремовой и золотистой жимолости. Дженова пахла весной, началом новой жизни. Ему захотелось увести ее в луга, как когда-то, много лет назад, в Нормандии. Только теперь он не ограничился бы одними поцелуями.

   – Мне можно поцеловать невесту? – спросил он, и в его голубых глазах появился знакомый лукавый блеск.

   Дженова подалась вперед и жарко шепнула ему в ухо:

   – Через мгновение ты сможешь поцеловать свою жену.

   Он улыбнулся.

   Священник, пряча улыбку, начал церемонию венчания.


Примичания

Примечания

1

   Гряда меловых холмов

2

   Прощайте (фр.)

3

   Да(фр.)

4

   дорогая (фр.)