Потерянный среди домов

Дэвид Гилмор

Аннотация

   Его зовут Саймон Олбрайт, и ему 16. Это многое объясняет. Многое, но не все. Саймон пытается стать лучшим другом своей матери. Человеком, которого обожает его девушка, мужчиной, которого уважает его отец. Но это не так просто сделать, когда детство уходит и мать отдаляется, девушка слишком красива, а отец поражен душевной болезнью…




Девид Гилмор
Потерянный среди домов

   Посвящается моему редактору Деннис Ли и в память о моей потрясающей матери Вирджинии Логан Вулф

Глава 1

   В тот вечер мама взяла меня поужинать во французский ресторанчик в центре города. Приятное маленькое местечко на задней улочке. Официант подошел к ней и заговорил по-английски, но она ответила ему по-французски, краем глаза взглянув на меня, чтобы увериться, что я слышу. Он отвел нас к нашему обычному столику на втором этаже. Я любил сидеть там: оттуда можно было видеть весь ресторанчик, как люди едят, как рассчитываются официанты, видно было хорошенькую девушку в гардеробной. Я поднял руку, чтобы подозвать официанта.

   – Не делай этого, – прошептала мама. – У них есть радары. И отличные.

   И точно, в ту же минуту парень, который стоял к нам спиной, обернулся, увидел маму, подпиравшую рукой подбородок, и заторопился к ней. Она заказала мартини.

   – Знаешь, о чем я сегодня думаю, – начала мама. Она любила приодеться и выйти на люди, и, когда бывала счастлива, как сегодня вечером, могла переупрямить самого упрямого ослика.

   – Я думаю, тебе следует устроить вечеринку. Тебе шестнадцать, и у тебя ни разу не было вечеринки. И я неожиданно поняла почему. – Она коснулась моей руки, просто чтобы убедиться, что я слушаю внимательно.

   – Ты боишься, нет, боишься – это не то слово, ты скорее нервничаешь, что никто не придет. Когда я была в твоем возрасте, то чувствовала в точности то же самое. Стыд от того, что никто не придет!

   Появился мартини, и мама сделала глоток, обратив на него все свое внимание, словно она прислушивалась к какому-то очень слабому звуку с другого конца города.

   – О небо! – продолжала она. – Знаешь, где делают изумительный мартини? В Италии. В Италии есть что-то такое, отчего хочется выпить мартини. – Она зажгла сигарету. – Послушай, что тебе стоит сделать. Нужно одеться во все самое лучшее. Пригласить множество, множество хорошеньких девушек, они неизбежно придадут вечеринке чувство значительности, и постараться, чтобы твои лучшие друзья пришли пораньше. Люди любят вечеринки. Я не преувеличиваю, Саймон, клянусь Богом, – гораздо больше удовольствия в том, чтобы устроить хорошую вечеринку, чем пойти на нее.

   Мама потянулась к сумочке, открыла ее и вытащила чековую книжку. Распахнула ее щелчком и вытащила узкую серебряную ручку.

   – Просто для забавы, – сказала она, – давай составим список людей, которых ты пригласил бы, если бы собирался устраивать вечеринку.

   Так вот мы и сидели вдвоем, записывая имена на бумажной салфетке. Очень по-французски, на бумажной салфетке.

   Подошел официант.

   – Vous avez décidé, Madame?

   – Non, pas encore. Mais dites, encore un, s'il vous plaоt, – сказала мама, показывая на свой стакан с мартини.

   – Comme vous voulez, Madame.[1]

   – Никогда не говори un autre,[2] – прошептала мне она. – Это означает, что ты хочешь другую выпивку. Итак, на чем мы остановились? Стоит ли нам пригласить Дафни Ганн?

   – Уф. Нет. Только через мой труп. Кроме того, она хреново выглядит.

   Мама положила ручку на стол.

   – Саймон, это абсолютно недопустимо.

   – Ну хорошо, прости. Просто я ее ненавижу. Только не она.

   – Было бы классно, если бы ты пригласил ее. Это бы показало, что ты выше всего этого.

   – Но это не так.

   – Ты когда-нибудь говорил с ней?

   – Нет, никогда. Словно она умерла.

   – Ну хорошо, это твоя вечеринка. В этом все удовольствие. Ты приглашаешь кого захочешь. Так что в данный момент мы отправляем Дафни в лист ожидания.

   – Я должен пригласить этих девочек-католичек. Они по-настоящему хорошенькие.

   – О да, в особенности высокая. Эта девочка просто красавица. Как ее зовут?

   – Анна.

   – Анна. Да. Какая красота. У нее есть кавалер? У них всегда есть кавалеры, у таких девушек.

   Мама отодвинулась назад, как делала всегда, когда хорошо проводила время, оперлась на локоть и поднесла сигарету к лицу. Она затягивалась, прежде чем сделать какое-либо замечание.

   – О более, Саймон, – сказала она, – у тебя такие синие глаза, это просто меня убивает. Синие, как голубика.

   И так оно и шло, пока наконец официант не принялся маячить у нашего стола, и мы были в какой-то степени вынуждены заказать себе что-нибудь из еды. С этими французскими официантами вечно так. Они могут заставить вас почувствовать себя виноватыми из-за чего угодно. Им даже не нужно ничего говорить.

   – Итак, когда бы ты хотел устроить вечеринку? – спросила мама.

   – Может, до того, как старик выйдет из больницы?

   И вдруг все в одну секунду застыло, и я немедленно почувствовал, что сказал что-то не то.

   – Это низко, – мягко сказала мама.

   – Я имел в виду не низость. Просто веселее, когда его нет рядом.

   Подошел официант. Взял со стола блюдце, заметил на полу испачканные салфетки, подобрал их и удалился.

   – Ты права, – сказал я, – у них действительно встроен радар.

   Но мама ничего не ответила.

   Она молчала.

   – Я вот что хочу сказать, – произнес я. – Когда у меня будут дети, я буду их растить точно так же, как это делаешь ты.

   Мама окинула меня быстрым взглядом, и я неожиданно представил ее себе молоденькой девушкой, высокой, с крупными, привлекательными чертами.

   – В самом деле? – спросила она. – Ты действительно думаешь, что я хорошо делаю свое дело?

   – Я действительно так думаю.

   – Ты уверен?

   – Готов поспорить.

   Она схватила пачку сигарет и вытряхнула одну.

   – Боже, я чувствую себя ужасно, – сказала она. – Я чувствую, что мне нужен еще один мартини. Если я закажу еще один мартини, ты не станешь думать, что твоя мать ужасная старая пьяница?


   Вернувшись домой, я отправился прямиком в комнату прислуги. Ну, это больше не была комната прислуги. Старушка здесь курила и сбрасывала пепел в кошачий туалет. Но с тех пор как я получил табель на Пасху, меня отправляли сюда каждый вечер делать уроки. На самом деле это был неплохой маленький уголок, канареечного цвета обои, отдельный от всего остального. Можно было слышать, как люди поднимаются по ступенькам, так что никто не мог застать меня врасплох. В особенности старик, который устраивал много шуму.

   Предполагалось, что я буду делать здесь задание по физике, но в учебнике было что-то не то, что-то зловещее в самой обложке, и это меня по – настоящему доставало. Наполняло чем-то вроде ужаса, когда я на нее смотрел. Она мне даже снилась: это было в ночь перед последним экзаменом. Я листал книгу и сознавал, что никогда раньше не видел ни этих страниц, ни этих диаграмм в виде суповых жестянок с этими трахаными стрелками, которые идут куда попало, и я понимал, что мне не выкрутиться, и я завалю экзамен, и останусь на второй год, потому что в моей школе, если заваливаешь хотя бы один предмет, остаешься еще на год, и все эти мелкие выскочки, которые ниже тебя ростом, неожиданно оказываются с тобой в одном классе, а все твои друзья сидят за обедом за другим столом и занимаются после школы другими делами. Я имею в виду абсолютный кошмар, парни.

   Так что я вытащил «Скарамуша» и принялся читать. Это не было совершенным бегством, потому что книга была в списке литературы по английскому, и я как раз дошел до той части, когда герой применил новый маневр шпагой, я хочу сказать, что я просто любил это, но я также знал, что забегаю вперед. Я закончу книгу на месяц раньше и потом, вероятно, завалю тест, потому что уже не способен буду помнить все, что происходило. Иногда выиграть просто невозможно.

   Я услышал шаги Харпера в коридоре. Харпер – это мой брат, на два года старше, белая овца в семье. Хорошие отметки (но не слишком хорошие), преуспел в спорте, во всем. Но не козел, не хвастун. Я позвал его.

   – Харпер, – сказал я, – старушка думает, что мне стоит устроить вечеринку.

   Брат просунул голову в дверь:

   – Да?

   – Да.

   – А что ты об этом думаешь?

   – Не знаю. У тебя есть друзья?

   – Парочка.

   – Тогда берись за дело. Пригласи эту шикарную девицу из Епископской школы? С большими титьками? Как ее зовут?

   – Масси. Эвелин Масси.

   – Не могу поверить, что ей только пятнадцать.

   – Но это так и есть.

   – Она напоминает мне Мерилин Монро. С голосом маленькой девочки.

   – Точно. Но она не впишется в нашу толпу.

   – Это девушка, к которой я хотел бы подкатить. Ты когда-нибудь подкатывал к кому-нибудь, Саймон? – Харпер не стал ждать, что я отвечу. – Мне она нравится. Я бы не отказался с ней выпить.

   – Пожалуйста.

   – Годится, – сказал он, наконец отвлекшись от образа Эвелин Масси.

   – Устроить вечеринку?

   – Да.

   – Почему?

   – Ну ты проводишь с ними все время, Саймон. Поэтому совсем не плохо устроить вечеринку. Таким образом люди не будут думать, что ты – большой трахнутый пупс.

   – Пища для размышлений, – сказал я, и мы оба рассмеялись.

   – Я отправляюсь смотреть телевизор, – сказал он.

   – Что там?

   – Всякая хренотень.

   – Отлично.


   К тому времени, как пришла пора отправляться спать, я решил, что это действительно неплохая идея, эта вечеринка, я имею в виду, ничего страшного. Мне даже стало казаться, что это моя собственная идея. Я влез в пижаму, почистил зубы и раз сто посмотрел на себя в профиль в зеркало, а потом вернулся обратно в спальню. Сунул в рот фиксатор. На вкус он был немного противный, потому что пролежал в ящике с утра, но я сполоснул его в стакане воды и решил, что сойдет.

   Харпер уже был в кровати и слушал радио.

   – Я думаю, я это сделаю, – сказал я.

   – Ух-ух, – ответил он, не обращая на меня никакого внимания.

   – Может быть, я приглашу Эвелин Масси.

   На этот раз он не стал огрызаться.

   – Я намерен послушать это. – Это был бейсбольный матч. Я нырнул в кровать и открыл книгу. «Битлз», глянцевая обложка.

   Харпер включил свет.

   – Спасибо, – сказал я.

   Он подождал минутку и ответил:

   – Не за что.


   Все было отлично, кроме того, что я проснулся в четыре утра и сердце прыгало в груди. Я был полон самых ужасных предчувствий. Я лежал моргая, пытаясь понять, в чем дело. Потом до меня дошло. Вечеринка. Это была самая поганая идея на свете, никто не придет, только три уродливых сопляка, и я останусь там на потеху всей школе. Вечеринка, на которую никто не пришел. Честно говоря, я не мог себе представить ничего ужаснее. Я лежал в темноте, думая, какая дерьмовая мысль с этой вечеринкой, думая о том, как отвертеться от этой затеи без особой патетики. В довершение всего за окном не было темно. Я ненавидел, когда вот так начинало светать, депрессивное движение серого по небу, все вокруг еще темное и уютное, а свет потихоньку крадет все это, делает снова нормальным и плоским. Я слышал, как в конце улицы лаяла собака, мистер Блюштейн выпустил свою шавку. Он делал это каждое утро в полшестого, дождь ли, сияет ли солнце. Вот так попал, подумал я. И с мыслью, что я попал, я уснул.

   Самое забавное, что, когда, несколько часов спустя, прозвенел будильник, я чувствовал себя отлично, вообще не тревожился, солнце сияло в небе, был ясный весенний день. Парень, это идиотизм, подумал я. И отправился в школу с мыслью, что в конце концов, может быть, все-таки стоит устроить вечеринку.

   В тот момент, как я добрался до конца улицы, на футбольном поле зазвенел звонок. Это означало, что у меня пять минут, чтобы добраться до своего шкафчика, бросить книги в коридоре и присоединиться к молитве. Погано было начинать день вот так, нервничая и сбиваясь с дыхания, когда подол рубахи свисает из штанов, но никто не хотел опаздывать, потому что это означало, что тебя выстроят у кабинета Вилли Орра (он преподает латынь с тех пор, как стоит эта школа) и безо всяких вопросов за просто так оставят после уроков. Я успел на свою скамью как раз вовремя, как раз когда все ребята с грохотом поднимались и лучшие начали утренний парад к центральному проходу, а Фэйри Флинн наяривал на органе. Они взобрались на сцену, старший учитель ступил на подиум, мы склонили головы, я закрыл глаза, и мы произнесли Божию молитву, некоторые из ребят подглядывали, но не я, я всегда боялся, что меня поймают с открытыми глазами. Мы уже начали петь гимн, когда я заметил мальчишку-британца, пробиравшегося по дальнему проходу. Он придерживал мелочь в кармане, чтобы не звенела, закусив нижнюю губу, чтобы дать понять учителю, что он знает, что это трахано плохо – явиться так поздно. Это был английский мальчишка с великолепным акцентом, его голос звучал словно голос королевы. Я не знал его имени, но мы вроде бы кивали друг другу, встречаясь в коридорах. Правду сказать, я немного его стеснялся, он был похож на кинозвезду с этим его акцентом, и он играл в первой крикетной команде, хотя и был моего возраста. Я подумал: может быть, мне стоит пригласить его на вечеринку. Во всяком случае, это даст мне повод о чем – то с ним поговорить.

   К тому времени, как приблизился перерыв, я проголодался, и более того, я все еще не сделал домашнюю работу по физике, так что я пошел в ларек и купил себе шоколадный пончик и пакетик шоколадного молока. О боже, на вкус это было восхитительно, я даже почувствовал слабость от удовольствия. Потом я поговорил с парочкой ребят, и тут прозвенел звонок. Закончилось все дело тем, что я явился в кабинет физики, так ничего и не выучив. У нас была хромовая башка на месте учителя – здоровый парень с грудью вроде бочонка и лысой головой. Я поднял руку и задал вопрос прежде, чем он успел положить свои книги. Иногда это срабатывало, ты бомбардировал парня вопросами, так что, когда дело доходило до домашней работы, он чувствовал, что уже достаточно от тебя услышал и спрашивал кого-нибудь другого. Итак, он ответил на мой вопрос, но потом заявил:

   – Поскольку вы так разговорчивы сегодня утром, мистер Олбрайт, почему бы вам не сообщить нам о пер – вой проблеме скорости.

   – Ну, я не совсем готов, сэр, – сказал я.

   – Что такое?

   – Этот конкретный раздел.

   – Вы хотите сказать, что вы не сделали домашнюю работу.

   Он к тому же был ничтожеством.

   После обеда я увидел в коридоре английского парня.

   – Я устраиваю маленькую вечеринку, – сказал я.

   Сердце колотилось, но я все равно его пригласил. Он был очень польщен. Вблизи он, правда, оказался не таким уж ослепительным. Немного притворный и напыщенный, словно копировал своего папочку или что-то в этом роде, словно знал, что его долг – производить на людей впечатление в чужой стране, и он играл эту роль до конца.

   – Ужасно мило с твой стороны, – сказал он. – Другой бы парень не осмелился.

   Понимаете, что я имею в виду. Словно я полное дерьмо. Но я боялся, что он увидит по моему лицу, что я чувствую, и поэтому принялся ржать, как гиена, мотая головой, как будто он сказал самую смешную вещь, которую я слышал в своей жизни. Должно быть, мы являли собой своего рода блестящее зрелище. Отойдя в сторону, я испытал что-то вроде тошноты, словно я был сделан из фольги. Черт побери, подумал я, это все пончик.

   Но это была отличная афера, эта история с вечеринкой. Мгновенная сила.

   Возьмем, к примеру, Джорджа Хару. Он был в двенадцатом классе, на год старше меня. Играл в хоккейной команде, и я ненавидел его с тех пор, как он сказал какую-то пакость о моем умении забивать голы. (Правду сказать, шайба нагоняла на меня страх.) В любом случае как-то вечером прошлой зимой я играл принимающим. Я был в команде Джорджа и, естественно, принял шайбу, а когда наши ребята выиграли по очкам, стал носиться по катку с воплями: «Мы выиграли! Мы выиграли!» Джордж дождался, когда я заткнусь, а потом сказал: «Что ты подразумеваешь под словом «мы»?»

   Понимаете, что я имею в виду. Настоящий козел, но он был больше меня и вульгарный, костлявое лицо без выражения, прилизанные волосы – он в чем-то пугал меня. Он походил на такого сорта парня, который может разбить тебе губу и не чувствовать потом из-за этого никаких угрызений совести. В любом случае, по очевидным причинам, я не особенно выказывал, какое питаю к нему отвращение. Другими словами, я говорил ужасные вещи о нем, но никогда ему лично. В конце концов, со своей стороны я имел для этого средства. Он слышал, как я сказал кое-что по пути в гимнастический зал, и факт в том, что я немного повысил голос, проходя мимо него, так чтобы он не пропустил ни слова. Он мог быть хорош на хоккейной площадке, но он жил чертовски далеко от школы, и иногда я видел, как он смотрит на меня из окна отцовской машины, когда я болтаю с девчонками из Епископской школы. Позже в тот день, уже после спортивных занятий, я вырвался, словно ураган, в боковую дверь школы, и там стоял Джордж, ожидал на парковке, когда отец его заберет. Он выглядел в своем роде таким одиноким, пиная ногой школьную сумку, убивая время, словно парень, у которого впереди ничего нет, так что я испытал к нему даже что-то вроде прилива сочувствия.

   – Эй, Джордж! – проорал я.

   Он перестал пинать сумку и подождал, пока я подойду поближе. Он держал руки в карманах, словно ему было немного неловко. Я подошел прямо к нему:

   – Эй, парень, хочешь прийти ко мне на вечеринку?

   И угадайте, что он сказал?

   Говорю вам, на миг я почувствовал, словно я – мэр города.


   Через несколько дней мы отправились навестить старика в клинике. Она была расположена в довольно милом местечке, если вам нравятся такого рода вещи, примерно в получасе езды за городом. Что до меня, я всегда нервничаю, покидая город. Я чувствую, словно бы что-то теряю. Можете это назвать дырой в моей личности, чем угодно, мне просто не по себе от всего этого пустого пространства и когда рядом никого нет. Предполагалось, что Харпер тоже поедет, но он в последнюю минуту отвертелся, сказал, что у него занятия крикетом. Точно.

   В любом случае это место представляло собой большой старый загородный особняк. Даже физическое его окружение казалось приглушенным, словно кто-то сказал птицам заткнуться, раз они не понимают значительности ситуации: все эти богатые парни свихнулись, пытаясь убить своих жен и выпить антифриз. Или тревожась из-за денег и разбивая соусники, как мой папаша.

   Как обычно, мама первой отправилась его повидать. Я ждал снаружи. Смотрел на старую Клеопатру, бряцающую по коридору в драгоценностях и с сигаретой в длинном мундштуке. На самом деле она была довольно дружелюбной. Очень болтливой. Может быть, она была выпивши. Я полагал, что любящие детки сунули ее сюда, потому что ее было чересчур много, чтобы держать дома. Я хочу сказать, что пятнадцать минут было вполне нормально, но невозможно представить, чтоб это являлось к тебе на кухню в восемь часов утра. Я хочу сказать, есть одна вещь в сумасшедших людях: у них так много энергии, они всегда настроены на что-то, проекты, преобразования. Все такое. Она, между прочим, не теряла времени даром и сообщила мне, что ей нужно поговорить с доктором о чем-то, что происходит во Франции.

   Десять минут прошли. Из комнаты моего папаши не раздавалось ни звука, даже никто не выглянул. Я не знал, что они там делают, и начал испытывать неловкость. Сестры смотрели на меня, проходя мимо. Так что я пошел бродить по коридорам. Там было много струящегося света, записанной музыки и все очень цивильно. Но когда я свернул за угол, то услышал стон, идущий из-за двери, по-настоящему ужасный, стон конца света, словно хотя бы одну из сумасшедших личностей не волновало, что о ней подумают. Это было так больно, словно смотреть, как рождается животное, и бояться, что из тебя вырвется «мать-перемать». Я заторопился обратно к комнате отца. Я не стал ждать, нет, я просто ворвался в дверь.

   Мама сидела на кровати, держа его за руку, и я слышал, как он сказал: «Во мне больше нет уверенности». Потом он увидел, что я стою там, и обычное выражение нетерпения и раздражения проявилось у него в лице. Он тут лее закрылся.

   – Одну минутку, – сказал он, словно я был идиотом, словно я вломился на свадьбу весь в джеме и кошачьей шерсти. – Твоя мать побудет здесь.

   Я снова вышел в коридор, немало оскорбленный. Когда меня отталкивают вот так, у меня в теле появляется ощущение какой-то металлической пустоты, и я не могу избавиться от него, пока не пожалуюсь тому человеку, который заставил меня это чувствовать. Но с моим папашей… Он был человек старой школы, если я об этом не упоминал – он не считал, что я имею права возражать. Так что вам никогда не удалось бы сделать это с ним. Он делал вас больным от ярости и полным планов проткнуть его вилами.

   Я взглянул на медсестру, которая смотрела на меня. Даже моя осанка изменилась. Я прислонился к стене и скрестил руки. Это, во всяком случае, было нечто знакомое. Потом я вспомнил почему. Именно так я стоял в коридоре, когда меня выкидывали из класса за то, что я козел. Точно таким же образом.

   «О да, вот на что это похоже, – подумал я про себя. – А ведь одну секунду мне казалось, что я по-настоящему по нему соскучился».

   Через несколько минут мама, дрожа от волнения, выбралась наружу, встревоженная и улыбчивая, пытающаяся сделать вид, что все в порядке.

   – Он чувствует себя не очень хорошо, – сказала она.

   Я фыркнул. Я не должен был этого делать, но я фыркнул. Это было частично для того, чтоб наказать ее за то, что она не взяла мою сторону, за то, что не вмешалась. Я вошел.

   Отец лежал на кровати в синей пижаме. Его лицо было серым, руки сложены на груди, словно окостеневшие. Натурально он ничего не сказал о том, как пнул меня несколько минут назад. «Прости» было бы трюком, я бы растаял от изумления; я бы растаял и от признательности, потому что это освободило бы меня от чувства, что грудь стягивает ремень.

   Он спросил меня о школе, о тесте, который я прошел неделей раньше. Там был равнобедренный треугольник, но с ошибкой. Из-за машинописи. Так что вместо того, чтобы проблему решить, я доказал, что ее невозможно решить.

   – Охо-хо, – сказал он. – Это хорошо. Это очень хорошо.

   Он не слышал ни одного траханого слова, которое я говорил, любой дурак мог это видеть, и я немедленно почувствовал себя униженным оттого, что снова позволил ему играть собой, словно сосунком, что приехал сюда, думая, что он будет рад меня видеть и все такое. Но нет, он просто выставил меня дураком, как обычно.

   – Приятно было тебя повидать, – сказал я.

   Мы пожали руки. Я вернулся обратно в коридор. Мама стояла там и курила.

   – Как все прошло? – спросил она.

   Я рассмеялся.

   – Не будь таким, – поспешно сказала она. – Это так непривлекательно.

   Я переждал пару ударов сердца. Я чувствовал, как мое лицо искривляется. Словно мускулы двигаются по своей воле и разумению.

   – Да, не заставляй меня приезжать в следующий раз, – сказал я.


   В тот вечер я пригласил чертову тучу народу. Часть меня была готова к тому, что они скажут: «Вечеринка? У тебя дома? С какого перепугу я пойду к тебе на вечеринку?!» Но все пошло не так, совсем не так. Мама была права. Людям нравится, когда их приглашают, даже если приглашает козел, не то чтобы я был таким, но если бы у них был выбор, они бы скорее предпочли пойти, чем если бы их не пригласили. Это вроде победительной движущей силы, это обзванивание людей, и к концу это набирает настоящую скорость, словно гонки или что-то вроде того. В этом было столько силы, что я даже позвонил нескольким людям, которых не собирался приглашать. Что за черт, думал я, вечеринка на самом деле – только предлог, чтобы осуществить это. Я продолжал проделывать ту же шутку снова и снова, словно по наитию.

   – Привет, Леонард, – говорил я, – не то чтобы я ожидаю, что все придут, но я устраиваю маленькую вечеринку. – И потом я смеялся, словно никогда не говорил этого раньше. Что было хорошо, пока я случайно не позвонил ему второй раз.

   – Я уже это слышал, – сказал он.

   Большинство ребят не обратили бы на это внимания, но не Леонард. Я успокоил себя тем, что он всегда был чересчур точным.

   Девушек я оставил на потом. Первой позвонил Сюзан Фэйрли, у нее была ко мне пламенная страсть, односторонняя страсть, могу добавить, но я знал, что она придет. Затем позвонил Адриен Мустард, дочке доктора, и сказал, чтобы она привела с собой Мэри-Энн Паркер. Потом пошли девочки из Епископской школы, Джейн Мартин и Родент, и Джейми Портер, которая позволяла делать с нею очень многое, если удавалось застать ее одну. И поскольку здесь все получилось, я стал звонить более трудным случаям – хорошеньким девочкам-католичкам, Памеле Метьюз, и Анне Кристи, и Синтии Макдоналд, которая была так красива, что пугала меня. Кто – то спросил меня, не сообщить ли о вечеринке Дафни Ганн, и я сказал, конечно, почему бы и нет.


   В пятницу, в день вечеринки, я отправился домой сразу после школы. Мама, разумеется, все сделала. Она вертелась по дому, словно это была ее вечеринка.

   – Я приготовила картофельные чипсы, крендельки, кока-колу, апельсиновую шипучку, сладкий соус, я знаю, ты его не любишь, но некоторые дети любят.

   – А что в качестве зелени? – спросил я.

   – Не будь таким недоброжелательным. Есть маринованные штучки. Ты не обязан их есть.

   – Отсюда чувствую их запах.

   – Тогда встань где-нибудь еще. Черт возьми, я забыла шляпы для вечеринки.

   Мое лицо вытянулось.

   – Я шучу, – мягко сказала она, словно ее оскорбило, что я мог такое подумать.

   – Тебе лучше расслабиться, Саймон, – сказал брат. – Предполагается, что это будет праздник.

   Я поднялся наверх, оставив маму хлопотать по хозяйству. Принял душ, высушил волосы ее феном, отчего они легли как надо. Пышно, но естественно. Я хочу сказать, чтобы никто не перепутал меня с Троем Донахью, но я бы знал, что все в порядке. Натянул жесткие черные слаксы и синий свитер. Он подчеркивает мои глаза, мама всегда так говорит. Побрызгался дезодорантом старика «Олд Спайс», но рубашка уже была на мне, так что пришлось расстегнуть пару пуговиц и побрызгаться под ней. Я беспокоился, не растреплется ли прическа оттого, что я так много двигаюсь. Наконец вычистил зубы и полоскал рот, пока не подавился.

   – Господи Иисусе, Саймон, – сказал Харпер через дверь ванной. – Что, твою мать, здесь происходит?

   Мама крикнула снизу:

   – Харпер! Что за язык!

   – О да, – отвечал он с балкона, – как будто братик никогда не слышал таких слов раньше.

   – Это не имеет значения, – сказала она. Не разозлилась или что-то там еще. Просто уточнила.

   Он промолчал, что было неплохо, потому что у него в запасе осталась еще одна остроумная ремарка, прежде чем она по-настоящему выйдет из себя.


   Парочка ребят явилась до официального начала вечеринки. Они были разодеты в пух и прах, от них пахло мылом, дезодорантом и шампунем. Мы все были несколько возбуждены и не отрываясь смотрели друг на друга – целая вечеринка была у нас впереди, это опьяняло. Но в то же время, словно бы ниоткуда, у меня появились самые жуткие мысли, такие мысли, которые заставляют думать, что твое место – в сумасшедшем доме. Я представлял себе, как мама входит в мою спальню, в лице ни кровинки, и говорит: «Что-то ужасное случилось с твоим отцом, тебе придется отменить вечеринку».

   Я представляю себе такие вещи, чтобы помучить себя. Думаю об этом потому, что у меня в крови черные частицы. Так случается всякий раз, как они проходят через мозг. Один раз я читал историю о парне, у жены которого родился ребенок. Он был с нею в родильной комнате, и все, о чем он мог думать, – это о нацистах, которые бросали младенцев в печи. И я помню, что тогда подумал: ты все профукал, парень, ты по-настоящему все профукал. Существует миллион других вещей, о которых парень должен думать в такой момент. Вот так и со мной – вечеринка только началась, а я думал о нацистах и о младенцах и о том, как мой отец умирает. К счастью, в дверях показались новые гости.

   Мама исчезла, как она и обещала, и оставила меня со всей оравой внизу.

   Примерно в полдесятого я огляделся и осознал, что, если даже больше никто не придет, дом уже полон. Должно быть, в тот вечер, в пятницу, образовался вакуум, и все решили ликвидировать его – вот и потянулись стаей, словно лемминги, которые каждые десять лет или что-то вроде того решают броситься с утеса. Люди толпились на кухне, в гостиной, даже в прихожей. Подходили к холодильнику, брали еду, вели себя так, словно сотни раз уже здесь бывали. Это было здорово. На самом деле парочка из них даже перетекла в подвал. Они готовились провернуть там кое-что весьма серьезное.

   Был здесь и парень из Нью-Йорка, он числился в школе пансионером. Обычно такие ребята страшно подозрительные, все это знают, но этот парень был классный, носил замечательные рубашки, розовые и зеленые, он носил их под школьный блейзер. Если подумать, он выглядел словно один из тех парней, которые читают «Плейбой», понимаете. Что за люди читают «Плейбой»? В нем была такого рода искушенность. Он спросил меня, позволю ли я ему ставить записи. Это даст ему чем себя занять, кроме того, чтобы сидеть на кушетке и выглядеть словно кретин. Конечно, он собирался угодить каждому, кто является экспертом в том, что следует играть на вечеринке.

   Дориан Брэдшоу и несколько ребят из католической школы слонялись на подъездной дорожке, приваливались к машине старика и выпивали. Пока они не устроили драки, меня это не беспокоило. Некоторые из этих ребят, говорю вам, могут дойти до настоящего безумия. Один из них как-то притащил на вечеринку баллончик с краской и написал свое имя на стене спальни. Будто это был вообще незнакомый дом. Было нетрудно выяснить, кто именно это сделал. В любом случае я в подобном дерьме на своей вечеринке не нуждался, так что, когда они вернулись, попахивая виски, я за ними приглядывал.

   Харпер по большей части сидел у себя в комнате. У него были кое-какие проблемы с кожей, это была не его вина, я хочу сказать, что он не ел шоколада или чего-то такого, но из-за этого он немного стеснялся. Один раз он спустился и сделал тост. Я спросил его, не хочет ли он поболтаться внизу.

   – Нет, – сказал он. – В любом случае спасибо. Это не моя сфера действия.


   На ней было голубое блестящее платье с маленькими хлопковыми бретельками. И сильно накрашены глаза. С определенной точки зрения она походила на азиатку. Я слышал, как она кому-то говорила, что знаменитый фолк-музыкант написал для нее песню. Полагаю, все это чушь собачья, но в ней было что-то такое, что не давало быть в этом абсолютно уверенным. Я хочу сказать, что если бы вы увидели ее в ресторане в Голливуде то, может быть, по-настоящему ей позавидовали бы.

   Вполне уверена в себе. Быстро уловила взгляды в комнате, чтобы убедиться, кто на нее смотрит. Она пришла с парнем по имени Митч. Я его не приглашал, просто он был из тех парней, которые уверены, что везде желанные гости. И обычно так оно и бывает. Красивый на манер ковбоя, светло-голубые глаза (словно у сибирского эскимоса) и белые зубы – мечта девчонок, во всяком случае по первому впечатлению. Он поймал меня на том, что я на нее глазею. Я слишком поздно опустил взгляд. Не хотелось, чтобы он думал, будто я неудачник, примазавшийся к чужому свиданию.

   Я прогулялся по гостиной, чтобы посмотреть, как идет вечеринка. Наткнулся на Дафни Ганн. Она не простила мне игру в «бутылочку» с ее лучшей подругой, когда она лежала в больнице со сломанной ногой. Во всяком случае, она так говорила. Я знал, что это все чушь собачья. Просто ей больше нравился другой, этот парень, Дэнни Лэнг. На самом деле она, может быть, сама довела свою подругу до этого. Жуть, как я скучал по ней, когда она меня бросила. Пару дней бродил себя не помня, словно больная собака, может быть, даже неделю. А однажды даже разразился слезами в спальне мамы, потому что до меня дошло, вот так, из ничего, что я не смогу больше подъезжать к дому Дафни на велосипеде. Я хочу сказать, что было что-то навязчивое в мысли о том, что то, что я привык делать все время, я не смогу больше делать.

   Она пришла со своим новым бойфрендом, парнем с головой забавной формы. Если быть честным, он не был болваном. Просто какой-то чужой парень.

   – Кто таков мистер Цилиндрическая Голова? – спросил я.

   – Мой новый бойфренд.

   – Сукин сын, – сказал я, намекая сам не зная на что.

   Она познакомила нас. Я не хотел, чтобы он чувствовал превосходство или что-то в этом роде просто потому, что у него была она, а у меня – нет, так что я разыгрывал свою карту очень осторожно. Подождал немного, прежде чем сказал кое-что забавное, и затем слинял. У меня исключительное чувство времени. Я по-настоящему знаю, как делать такие дела.

   К этому времени на вечеринке была тьма народу. Я видел, как Джордж Хара курит у камина. На нем был кардиган с рубашкой, застегнутой доверху. Очень консервативно. Скорее всего, он не так уж часто выходит в свет. В нашей части города никто так не одевается. Английский парень не явился, что было хорошо, потому что мне пришлось бы уделять ему слишком много внимания, поскольку он здесь никого не знал. Но вообще-то я не уверен. Я всегда чувствовал ответственность за то, чтобы все хорошо проводили время. Может быть, это все – чушь собачья. Я хочу сказать, что послушать меня, так удивишься, как они вообще сами себе завязывают шнурки.

   Четыре девчонки уселись на полу, их юбки в складку легли между коленей. Они пригласили меня посидеть с ними, но я был слишком неугомонен. Я болтал понемногу то тут, то там и потом двигался дальше. У меня было чертово ощущение, что я ищу кого-то или жду, что что-то случится. Я добрался до конца комнаты, а потом повернул обратно.

   Я пошел наверх. Услышал, как мама разговаривает с парочкой ребят у двери ванной комнаты. Но она прекрасно справлялась, так что я предоставил их самим себе. Это большая удача – иметь мать, которая нравится людям. Это делает тебя лучше в чужих глазах. Потом я вспомнил о парочке в подвале. Интересно, вернулись ли они уже обратно.

   Я спустился вниз. Открыл дверь подвала, и вам ни за что не догадаться, что я увидел. Я увидел девушку в блестящем платье, только она была не с Митчем, а с каким-то другим парнем, старшим учеником из моей школы, ее лицо было поднято, и она целовала его в рот, я даже мог видеть, как двигается ее нижняя челюсть. Заметив меня, они расцепились. Я отправился наверх в некотором шоке.


   Через некоторое время она вошла в кухню. Я почувствовал, что она на меня смотрит. Открыл холодильник, притворившись, что заглядываю в него. Тогда она встала рядом. Я почувствовал ее взгляд.

   – Ты мне кое-кого напоминаешь, – сказала она.

   – Неужели?

   – Чем занимается твой отец?

   – Он брокер на бирже.

   – Звучит довольно интересно.

   Я тупо смотрел на нее.

   Кто-то разлил по полу напиток. Я нахмурился.

   – Не беспокойся, – сказала она. – Вытрут.

   – Ты что, модель или как там это называется? – спросил я.

   – Только летом. В остальное время я точно такая же, как ты.

   Сомневаюсь, подумал я и сказал:

   – Милая стрижка. А чем занимается твой предок?

   – Работает в кино, – ответила она.

   – Да что ты?

   – Он всех знает.

   – Даже Кении Уитерса?

   – Вероятно. Кто такой Кении Уитерс?

   – Мой друг. Живет дальше по улице. Коллекционирует марки.

   Она посмотрела на меня с прохладцей.

   – Забавно. – Она подождала минутку. – У тебя есть девушка?

   – Нет, – сказал я и тут же пожалел о сказанном.

   – Готова поспорить, что есть. Готова поспорить, что просто сегодня вечером ее здесь нет. Готова поспорить, что ты ей изменяешь.

   – Как тебя зовут? – спросил я.

   – Скарлет Дьюк.

   – Это твое настоящее имя?

   – Тебе нужно удостоверение личности? – Она потянулась к матерчатой сумочке, висевшей на ее голом плече.

   – Нет, нет.

   – Вот, – сказала она. – Понюхай это. – И сунула мне под нос запястье.

   Я мог разглядеть маленькую голубую вену.

   – Это – «Бушерон». Очень дорогие. – Она посмотрела на меня. – Здорово, а?

   – Да, очень здорово.

   – Сто десять долларов за бутылку.

   – Как ты сюда попала, Скарлет?

   – Парень, с которым я пришла, дружит с парнем, который здесь живет.

   – Твой бойфренд?

   – На самом деле он не совсем мой бойфренд.

   – Я живу здесь.

   Она перепугалась. Очень приятно произвести такое сильное впечатление.

   – Ты живешь здесь?

   – Да.

   – Один?

   – Нет, с мамой. И с отцом. Еще есть брат.

   Откуда-то вылез Митч. Ох уж эти светлые волосы, которые падают ему на лоб.

   – Классная вечеринка, – сказал он.

   Скарлет посмотрела на маленькие золотые часики на запястье.

   – Мне пора. Отец будет ждать меня. – Она протянула руку. – Приятно было познакомиться. – Я снова почувствовал запах ее духов. – Думай обо мне иногда, – сказала она. И они ушли.

   Я вытер разлитый напиток. Кто-то влез в кладовую для продуктов и открыл банку кукурузы. И тоже ее раз – лил. Кто – то включил телевизор, но я выдернул вилку из розетки. На вечеринке не может работать телевизор. Розмари Сэнк стало плохо в ванной комнате. С ней вечно так: напьется, и какому-нибудь парню приходится за ней присматривать. Но на самом деле это был просто хит, а не вечеринка, маленькие группки людей сидели на полу, свет выключен, свечи то здесь, то там, и все разговаривают. Я гадал, почему я не устраивал вечеринок раньше.

   И эта девушка. После того как вечеринка закончилась, я еще немного посидел в гостиной. На следующий день она была похожа на поле боя: повсюду пустые стаканы с колой, в одном сигарета и еще засохшие куски пиццы, которая была весьма хороша на вкус. Записи вытащены из коробок, диванные подушки сдернуты с нашего мягкого «честерфилда».[3] И потом, эта девушка. Я видел, как двигался ее подбородок, когда она целовала того парня; они, должно быть, по-настоящему это делали. Кожа у нее под подбородком удивительно нежная. Она была в самом деле нечто.

Глава 2

   Поскольку мы были маленькие богатенькие пиздуны, мы уходили на летние каникулы на три недели раньше других. Но сначала у нас были экзамены. Мой брат участвовал в финальной олимпиаде провинции, что было большим делом, и теперь бродил наверху с «Королем Лиром» в руках (у книги была лиловая обложка), глядя в окно и что-то шепча себе под нос. Он снова пошел прыщами и испытывал страшное напряжение. Как и я, если быть честным.

   Историю я прошел нормально, первоклассно сдал английский, латынь была пустяком, математику сдал, может быть, на шестьдесят баллов, но оставался еще последний экзамен, физика. Точно, как я и предчувствовал, в вечер перед экзаменом я открыл эту книгу с жуткой обложкой и принялся смотреть на все эти банки для супа, словно никогда их не видел раньше. Занимался до полуночи, пока глаза словно не запорошило песком, а потом отправился спать в комнату прислуги. Я поставил будильник на четыре утра. Проверил его пять раз. Выключил свет. Закрыл глаза. И опустился прямо на дно большого бака. Я хочу сказать, я был словно мертвец, лежа на этом дне, когда зазвенел будильник. Я подумал, еще не может быть четырех часов, еще нет, я только что лег спать, должно быть, что-то случилось с часами. Я нащупал будильник в темноте и покосился на него. Разрази меня гром: четыре часа. Я был таким усталым, что у меня разболелся живот, как будто вот-вот должно было произойти что-то действительно плохое, если я немедленно не усну. Я чувствовал себя готовым позвать маму и заставить ее написать записку, в которой говорилось, что сегодня я не могу прийти в школу. «Саймон не слишком хорошо себя чувствует».

   Но я встал, и дошел до стола, и уселся за него, пялясь на желтую стену, завернувшись в одеяло. Открыл ужасающую книгу по физике. Перевернул страницу: еще больше супных банок, еще больше стрелок.

   Через некоторое время город начал просыпаться: я слышал ругань Блюштейна, слышал, как автомобиль проехал по улице, одинокий автомобиль, первый за это утро. Я даже почувствовал что-то вроде облегчения, когда в окно пробился солнечный свет, это означало, что я приближаюсь к концу. Я спустился вниз, на кухню, и выпил апельсинового сока, съел тост и вернулся обратно в комнату прислуги.

   Экзамен был после полудня, так что я вышел из дому примерно в полдень. Улица была какая-то странная, и я понял, что никогда не проходил здесь в это время. Был чудесный весенний день, солнце стояло высоко в небе; облака были длинными и похожими на перья, а воздух пах так сладко. Я явился в школу на час раньше. Некоторые ребята любят вертеться у экзаменационной комнаты, психуя, словно ненормальные, задавая друг другу вопросы, но я не стал этого делать. Я подумал, что кто-нибудь спросит у меня то, чего я не знаю, и это вытряхнет из меня всякое дерьмо. Так что я стоял в сторонке, чувствуя себя так, словно на голове у меня большой шар и я им балансирую, потому что любое неожиданное движение в любом направлении заставит его упасть, и я не вспомню вообще ничего. Я направился на футбольное поле. Там никого не было. Я уселся в траву со своим учебником физики. Потом лег на живот. Так мне было видно школу, мальчишек, маленькие крошечные фигурки, толкущиеся у парадной двери, и слышны голоса, доносящиеся оттуда. Я чувствовал запах травы. Посмотрев вниз, я увидел муравья, карабкающегося по земле. Я осторожно раздвинул траву и стал смотреть на него.

   Наконец я открыл учебник. От солнца было трудно читать, что заставило меня скосить глаза. Я таращился на книгу, но через некоторое время осознал, что думаю о том, как плыву в лодке у нашего коттеджа и как звенят волны, ударяя по корпусу в ветреный день. Я перевернул страницу, посмотрел на нее, но внимание ускользало, словно яйцо в тарелке. То же самое со следующей страницей. Я больше не мог читать, больше не мог прочесть ни слова и далее думать ни о чем не мог. Если бы такое случилось на экзамене, мне пришлось бы хреново. Так что я закрыл книгу, растянулся в траве, положив руку под подбородок, и просто стал ждать.


   Экзамен прошел нормально. Я хочу сказать, после него меня не отправили в учебный лагерь или что – то вроде этого. Я не провалился. Забавная, однако, вещь с этой книжкой. С учебником. В ту же минуту, как я вышел с экзамена, он превратился из самой важной книги в мире, находящейся в самом центре мироздания, просто в кучку страниц с каракулями. Он даже выглядел по-другому. Однако я все равно принес его домой. Я был слишком суеверен, чтобы оставить учебник. лежать в школе на окне. Я боялся, что это может привести меня к неудаче и выстроить вещи в таком порядке, что оценка окажется неудовлетворительной. Хотя, как ни старайся, до конца не подстрахуешься.


   На следующий день мы загрузили машину и направились на север в наш коттедж. Старик остался в клинике. Что, на мой взгляд, было просто прекрасно.

   Дорога туда занимала приблизительно три часа, и мы всегда останавливались в одном и том же месте, чтобы перекусить. Это было маленькое придорожное заведеньице со знаменитыми гамбургерами. Им владел местный парень. Он сделал заведение процветающим, с каждым летом оно становилось все больше и все больше мальчишек работало на гриле, а хорошенькие девушки принимали заказы на парковке.

   – Как случилось, что мы никогда не ездим в другое место? – спросил я, вываливаясь из машины.

   На самом деле это не был вопрос, я был просто счастлив, что со школой покончено, и мне хотелось поговорить. Но Харпер в тот день был немного в сварливом настроении.

   – Не знаю, – проворчал он. – Хорошие бургеры, я полагаю.

   Не было смысла спрашивать, что его раздражает, он просто сказал бы: проваливай отсюда. В этом смысле он не похож на меня. Я не могу ничего держать при себе. Я хочу сказать, что мне физически трудно держать рот на замке. Ну да все равно.

   Наша старушка, выехав с парковки, открыла термос с водкой и апельсиновым соком и налила себе выпить. Она открыла дверь автомобиля и оставила ее так. Наверняка у нее была эта сумасшедшая идея, что можно пить в машине, пока одна нога на земле. Она держала дверь открытой, чтобы быстро выставить ногу на случай, если мимо проедет коп. Господи Иисусе. Чего только эти ребята не сделают ради выпивки. Хотя я имею в виду, когда старик напивается в гостиной вечер за вечером, эта мысль вряд ли покажется такой уж дурацкой. Их окружают расплывшиеся пятна. Их выволакивают из баров вышибалы, которых они наутро даже не могут вспомнить. Однажды вечером, когда я был еще маленьким, наверное в седьмом классе, старик позвал меня вниз, чтобы посмотреть мою домашнюю работу по математике. Говорил о том, что я сам нарываюсь на неприятности. Поскольку работа вся была грязная и повсюду ошибки, то следующее, что я помню, это как он с силой подбросил тетрадь в воздух, и она хлопнула, словно птица, а я побежал прятаться.

   Я словно бы мечтал наяву, что он пробудет в клинике все лето, хотя, как я понимал, признаваться в этом было плохо. Но в конце концов, никто не будет за него переживать. Больше не придется ходить, словно по минному полю, гадая, что может вывести его из себя: влажное полотенце на кровати или взятая взаймы расческа, которую ты не положил на место. Я знаю, о чем говорю, однажды утром я торопился в школу, мне было двенадцать лет, и я не мог найти свою расческу. Так что я пошел к нему в спальню, и взял его расческу с ночного столика, и так ходил по дому, причесывая волосы, глядя то туда, то сюда, в это зеркало, в то зеркало. Больше ничего не помню, помню только, что мне было двенадцать и еще следующее, что он явился с обвинениями в мою спальню, потому что желал знать, где его расческа. Ну и я сказал, что не знаю. Он опять спросил, не брал ли я ее, и я был настолько туп, что сказал правду, я сказал, да, я брал ее. Это стало последней каплей. У него едва не случился этот чертов удар, прямо в пиджаке и галстуке. Я чувствовал запах «Олд Спайс», когда он подошел ко мне. Я также чувствовал, что он едва удерживается, чтобы не ударить меня.

   – В следующий раз, как ты возьмешь мою расческу, – сказал он, трясясь, – я изобью тебя!

   И именно это он и имел в виду. Ни больше ни меньше.

   Все равно. Хватит о нем.

   Просто дело в том, что через некоторое время начинаешь хотеть, чтобы подобного рода люди были от тебя подальше.

   Мы ехали на север. Добрались до Хантсвилля, проехали через город по-настоящему медленно, я смотрел туда и сюда, искал своих летних приятелей: Грега с плохими зубами и его сексуальную сестричку. Я видел мистера Девела, у которого была лодочная станция, Чипа Престона, который хорошо играл в гольф; мы проехали мимо скобяной лавки и переехали через мост, это звучало так, словно под днищем автомобиля бьет барабан. Там была Блекберновская пристань для яхт, где мы заправляли лодку, и «Королева вкуса» Лоблоу, куда мы отправлялись после танцев в «Городе подростков». На краю дороги я видел Сэнди Хантер, должно быть, она возвращалась домой из школы, у нее были длинные светлые волосы. Мы прибавили скорости. Осталось проехать семь пунктов и три мили. Я знал все дома, амбары, крыши отсюда до нашего дома. Я опустил окно и почувствовал, как ветер овевает мое лицо. Пахло совершенно не так, как в городе.

   Мы свернули с дороги и двинулись по проселку. Ветви задевали бока машины. Звенел маленький ручеек на дне оврага. Вот и наш почтовый ящик, весь проржавевший с зимы. Галька захрустела под колесами машины. Мы завернули за угол, и вот оно – большое поле и наш дом в дальнем его конце. Произвольно расположенный, белый, обшитый тесом, с двойным гаражом и зелеными ставнями. А вон и моя комната, наверху в правом крыле, смотрит на гараж. Мне так не терпелось приехать, что я едва мог перевести дух. Я вылез из машины. Мне хотелось в следующий же час сделать все, что я делаю на летних каникулах. Но я должен был помочь занести в дом вещи, провизию и чемоданы, заново набитые подушки и все прочее, даже растения. Потом я побежал наверх в мою комнату. Я любил, как в ней пахло – необычно и пусто, восхитительный нафталиновый привкус. Ковбои на обоях сохранились с тех пор, когда я был маленьким писуном, в шкафу старая одежда, которая мне больше не по размеру, журнал про водолазов, книжка по графологии. Я раскрыл ее. Мои заметки на полях. Господи Иисусе, помнишь это? Парень, я действительно работал над этим. Последняя глава называлась: «Как распознать убийцу».

   Из окна была видна вся дорога до озера. Листья еще не выросли в полную силу. Здесь еще не наступило лето. Вода слишком холодная, чтобы купаться; в это время года она какая-то бесцветная и чужая. Но позже она согреется и через месяц уже будет теплой, словно суп. Так всегда говорит моя мама, когда соскользнет с пристани в воду, полотенце обмотано вокруг головы. «О боже, мальчики, – говорит она, – вода словно суп».

   Я сорвался с места, просвистел по всему дому в ванную, в пустую спальню в дальнем конце коридора, в комнату старика, проверил шкафы в нижнем коридоре, я любил, как они пахнут. Потом отправился в подвал. Здесь я держал свои барабаны. У меня не было барабанной установки, мне сказали, что это слишком шумно, так что я устроил барабанную установку из кучи старых книг. Кроме того, у меня были старые тарелки, которые не звенели, пластиковый мусорный бак в виде высокой шляпы и старый магнитофон. Я взгромоздил все это дело на платформу, чтобы было чувство мероприятия, как сказали бы некоторые. Парень, здесь я днем видел сны наяву. Мне даже не нужно было чем-то заниматься. Понимаешь, что я имею в виду?


Ша-ла-ла-ла-ла.
То, как ты улыбаешься,
Не разбивает мне сердце.
Ша-ла-ла-ла-ла.

   Здесь было полно всякого старого барахла: горшки, покрытые паутиной, старые альбомы с фотографиями, коробки с приманкой, рабочая скамья, шаткий стол для пинг-понга. Иногда я испытывал печаль по поводу подвала, это – словно человек, к которому никто никогда не приходит. Я чувствовал, что я его единственный защитник, единственный в доме, кто проявляет к нему интерес. Если бы не я, никому вообще не было бы никакого дела до этого места. Но он также пугал меня иногда, в особенности ночью. Там был выключатель, который следовало вырубить, прежде чем поднимешься по лестнице. И последние секунды проходили в полной темноте. Иногда, когда я уже был на середине лестницы, я чувствовал, как волосы поднимаются у меня на затылке, у меня было такое чувство, что кто-то выходит из-за топки и хватает меня за лодыжки. Не знаю, сколько раз я врывался на кухню, словно меня преследовала канонада.

   В любом случае я немного побыл здесь, слоняясь по углам, когда услышал, как Харпер зовет меня сверху.

   – Пошли к пристани, – сказал он, что означало, что его плохое настроение развеялось. На что я ответил: конечно, и мы отправились.

   Должно быть, это было пару недель спустя. Как-то днем я был в маминой комнате, слушая записи латинской цитры. Мама раз в неделю отправлялась в город и очищала местный магазинчик музыкальных записей, я хочу сказать, она покупала все: Пита Фонтана с его кларнетом, «Золотые хиты» Элвиса Пресли, Дэвида Брубека, саундтреки к итальянским фильмам, все. Банальная музыка, эта латинская цитра, но романтическая. Она настраивала меня на сентиментальный лад, я грустил о вещах, которые никогда не случаются. У мамы в спальне было большое окно, словно картина, такое огромное, что можно было раскинуть руки и все равно не коснуться краев. Из него было видно все: поле, уходящее вдаль к болоту, озеро, синее и сверкающее, деревенская дорога, шоссе вдалеке, и иногда, когда светило солнце, там был золотой свет. Покрывающий все. Невозможно было поверить, что что-нибудь может быть таким красивым.

   Я услышал, как в дальнем конце дома звонит телефон. Он прозвенел пару раз, потом замолк. Я подождал. Услышал приближающиеся шаги.

   – Саймон, это тебя.

   Я решил, что это Грег, парень с плохими зубами. Мы собирались в «Город подростков» сегодня вечером. Там он выглядел нормально, зубы его были практически незаметны. Я взял трубку.

   – Ты помнишь меня? – Голос похож на мальчишеский, но это была девушка.

   – Скарлет?

   – Парень, у тебя хорошая память.

   – Я узнал твой голос.

   – Многие люди узнают. Я взяла номер у твоего друга.

   – Правда?

   – У парня, который был на вечеринке.

   – Кто же это?

   – Не помню его имени. Совершенно не мой тип. Надеюсь, ты не возражаешь, что я тебе звоню.

   – Нет, совершенно нет.

   – Но ты мало что можешь об этом сказать, так ведь?

   Наступила пауза.

   – Послушай, ты помнишь парня, с которым я была? – спросила она.

   – Митча?

   – Да.

   – Меня от него тошнит.

   – В самом деле?

   – Да.

   – Ну, он никогда не задевал меня так, как твой тип. Если ты понимаешь, что я имею в виду.

   На этом предложении я слегка подпрыгнул, не заметив этого, и попал в него, как в ловушку.

   – Нет, не понимаю.

   – Ну, он просто не похож на человека такого сорта, как ты.

   – Что это за сорт?

   – Такой сорт… – я ждал, какое слово она произнесет, – сложный. Ты тоже сложный. Вот что я имею в виду.

   – В самом деле? Как это?

   – Просто судя по тому, что ты говоришь. О том, что у тебя нет девушки и тебе нет дела, что все об этом знают.

   – Ну, у меня была девушка. Раньше.

   – Да, но это ничего не значит – иметь одну девушку просто ради того, чтобы было.

   – Точно. Зачем же хвастать?

   Это ее сразило.

   – Что ты хочешь сказать?

   – Ну, есть вещи, за которыми неохота, чтобы тебя поймали. Трубить в горн – одна из них.

   – Какие еще вещи?

   – Что?

   – Какие вещи, за которыми ты не хотел бы, чтобы тебя поймали?

   – Да не беспокойся ты об этом.

   – Скажи мне.

   – Мы не знаем друг друга достаточно хорошо, чтобы углубляться в этот предмет.

   – Значит, у тебя раньше была девушка?

   – Парочка.

   – У тебя есть девушка сейчас?

   – В настоящий момент нет.

   – Да, но ведь есть кто-то, кто думает, что она – твоя девушка?

   – Нет, если только она не сумасшедшая.

   – Послушай, – сказала Скарлет, – когда ты возвращаешься в город?


   Я вышел из дому в поисках Харпера. Он гонял шары для гольфа в овраге.

   – Не думаешь, что старик заметит, что у него пропала пара шаров?

   – Нет, – ответил брат. – Он, черт побери, вообще ничего не заметит.

   Харпер поднял клюшку и со звонким ударом запустил мяч прямо в голубое небо; одно мгновение он висел там, а затем с шумом упал в листву.

   – Красота, – сказал я.

   Харпер установил другой мяч.

   – Эта курочка только что мне звонила.

   – Да?

   – Курочка с моей вечеринки.

   – Эвелин Масси, так?

   – Нет, Эвелин не пришла, разве не помнишь? Кое-кто еще.

   – Боже, я в самом деле без ума от нее.

   – Да, ты мне говорил. Нет, кое-кто еще. Помнишь эту курочку в блестящем платье?

   – Красивую?

   – Скарлет.

   – Так ее зовут?

   – Точно.

   – Придурочное имя.

   – Все равно.

   Для старшего брата Харпер удивительно чуток, и по – тому он понял, что я пришел к нему, чтобы поговорить о девушке.

   – Значит, она позвонила тебе? – сказал он.

   – Да. Совершенно неожиданно.

   – И чего она хочет?

   – Просто порвала со своим бойфрендом.

   – В самом деле? Еще вопрос, кто с кем порвал…

   Секунду я сомневался.

   – Это было по взаимному согласию.

   – Хорошо.

   – Что ты хочешь сказать?

   – Если это он порвал с ней и она через две секунды начинает крутить с другим парнем, тебе не нужно быть хреновым гением, чтобы сообразить, что к чему.

   – Как будто она решила поквитаться?

   – Или заставить его ревновать, или еще какое-нибудь дерьмо.

   – Ты так считаешь?

   – Люди влюбляются, разрывают отношения, они делают друг другу всевозможные дерьмовые вещицы. Вспомни эту пизду Джуди Стрикленд.

   Сейчас я не хотел говорить о Джуди Стрикленд.

   – Она была пизда, эта девчонка. Кто-нибудь должен был вытащить ее из сортира и уложить на обе лопатки. Прямо при рождении.

   – Все равно Скарлет хочет знать, когда я возвращаюсь в город.

   – Держу пари, это будет не скоро.

   Харпер установил еще один мяч.

   – Джуди Стрикленд доказывает, что все люди с самого начала созданы не одинаково, – сказал он и послал мяч в долину. – Можно сказать, что тут все совершенно ясно. А когда становится все совершенно ясно, ты понимаешь, что это – красота.

   Тут как раз открылась боковая дверь и из гаража вышла старушка. Рубашка была завязана у нее на талии, каку Гарри Беллафонте. Должно быть, она увидела, как мы болтаем, из окна кухни и решила узнать, что затевается. Я начал рассказывать ей. Посередине рассказа Харпер ушел в дом, он уже все слышал. Правда, мне было немножко жаль, что он ушел – вроде как он не так уж сильно этим интересуется, чтобы выслушать во второй раз, но, поскольку он ушел, я был этому даже рад, потому что мне не пришлось беспокоиться о том, как я описал все маме.


   Парой дней позже она уехала навестить тетушку Марни в Алгонкуин-парк. Они были старыми приятельницами, еще по школе. В 30-е годы, похоже, они были что-то с чем-то. Однако это было давным-давно. Тетушка Марни по-настоящему не была мне теткой, просто я так ее называл; она была немного унылой женщиной в забавных черных очках и дико болтливая. Обычно она заставляла мою мать так хохотать, что та начинала опасаться за свое здоровье. Скрючившись в три погибели на кухне, с красным лицом, мама умоляла тетушку Марни прекратить, иначе она умрет. Помню, один раз они завели речь о Бободиолоусе, городе где-то в Африке, так обе на кухне едва не повредились из-за него. «Думаю, я могла бы задержаться с Бободиолоусе на недельку или две», – обычно говорила мама. Или: «Я не знаю. Для меня это звучит как бободиолоусский акцент», – и потом их чуть ли не удар хватал обеих, и все начиналось снова, дикий хохот, сами звуки которого заставляли маму смеяться еще сильнее. Боже, они с ума сходили, эти женщины, когда оказывались вместе. Просто с ума сходили.

   В любом случае мама уехала повидаться с тетушкой Марни и оставила нас с Харпером на хозяйстве.

   – Не спалите дом, – сказала она и села в свой большой серый «понтиак». Мы смотрели, как она отъезжает по подъездной дорожке, позади вздымается большое облако пыли, потом сворачивает за угол, и вот ее уже нет.

   В тот вечер мы с Харпером собирались на танцы в Хидден-Велли. Там были лучшие танцы в округе, и люди обычно приезжали аж из Барри и Брейсбриджа и из Пати-Саунд. Туда привозили биг-бенд, иногда из Торонто, а иногда даже из такой дали, как Англия. Один раз я видел там «Холлиз». Они играли песню «Большая остановка». Очень странно слышать такое не по радио, а прямо перед собой.

   Ганцы были с другой стороны бухты, так что мы взяли лодку. На полпути заглушили мотор и просто дрейфовали. На озере было так тихо, вода черная, словно чернила. Ничто не движется.

   – Опусти руку, – сказал Харпер. – Она словно суп.

   – Хорошо бы искупаться.

   – Я только что уложил волосы, – сказал он.

   – Точно. Я тоже.

   – Я извел весь дезодорант.

   – В таком местечке без него труба.

   Некоторое время мы молчали, лодка просто висела в пространстве. По воде доносились голоса девушек; потом хлопнула входная дверь.

   – Боже, даже страшно, как все слышно.

   Несколько минут мы слушали.

   – Хотел бы я, чтобы у меня была здесь девушка, – сказал Харпер. – Можно, конечно, попробовать отвезти Аннит Кинсайд домой в лодке. Сможешь добраться, если я так сделаю?

   – А меня кто подвезет?

   – Просто сделай мне одолжение, хорошо, если я подам знак? Не подходи и не спрашивай, когда мы отправимся домой.

   – Вряд ли, – сказал я.

   – И не говори старушке.

   – Не скажу.

   Лодка двигалась едва-едва, ее консоль светилась зеленым, словно святой дух.

   – Не могу дождаться Рождества, – сказал я.

   – Рождество? – спросил Харпер. – Откуда, черт возьми, ты это взял? Из-за света на консоли?

   – Да, – сказал я. – Похоже, будто все замерло от холода и засыпано снегом. Я вроде бы по этому скучаю.

   – Который час? – спросил через некоторое время Харпер.

   – Время посмотреть на часы.

   – Нет, в самом деле, мы не должны заявиться туда слишком рано. Будем похожи на пару траханых неудачников.

   – Надо было одеться как близнецы. Знаешь, в одинаковых кардиганах.

   – Точно. Парочка настоящих козлов.

   Я слышал, как он смеется в темноте.

   – Никогда не понимал, почему эти ребята так делают. Одинаково одеваются. Даже когда уже выросли. Совершеннейшая хрень.

   – Точно.

   – Значит, который час?

   – Десять.

   – Лучше посидим здесь еще немного.

   Харпер развалился на сиденье, положив ногу на борт лодки. Руки за головой. Я лежал на другом сиденье. Так мы и дрейфовали по черному озеру, глядя в небо и посылая все к чертовой матери.


   Я заметил на танцполе Сэнди Хантер, но притворился, что не вижу ее. Это была местная девчонка, ходила здесь в школу. Я встретился с ней на танцах прошлым летом, на ней была белая рубашка (можно было по-настоящему видеть соски, так она была распахнута), и, когда Грег представил меня ей, я до того нервничал, что едва мог говорить. Я даже не смотрел на нее. А несколько вечеров спустя я нашел ее номер в телефонной книге и с колотящимся сердцем, словно траханый кролик, позвонил ей. Я даже составил список тем для разговора, так что не должен был оплошать. В любом случае все прошло нормально. Но самая тупая вещь на свете: как только я начал ей нравиться, она перестала отлично выглядеть. Наверное, я охладел к ней, и, когда однажды одна из ее подруг сообщила мне, что Сэнди рассказала, как мы с ней целовались, я притворился, что это большое предательство, понимаете, такого рода вещь, о которой она не должна была никому говорить, и использовал это как предлог, чтобы бросить ее. Пару раз после этого она мне звонила, просто болтовня, отчего она разонравилась мне еще больше, но я чувствовал себя виноватым, как кто-то, кто переехал собаку.

   Наконец, она тоже охладела и перестала звонить, так прошел остаток лета. Я не завел другой подружки и однажды вечером снова увидел Сэнди на танцах в «Городе подростков». На ней был черный свитер с высоким воротом, маленькие соски выпирали, а я был довольно нахальным и уверенным в себе, да и нравился я ей больше, чем тот парень, с которым она была, она просто была с ним, потому что не могла быть со мной, к тому же поставили эту песню, «Дорогая», и я хлопал в ладоши и орал что-то вроде «Я просто люблю эту песню», а потом я начал танцевать и все такое, а она посмотрела на меня по-настоящему холодно, я хочу сказать, это было совершенно не в духе происходящего, и сказала: «Ты такой отвратительный».

   Это меня задело, словно кто-то поймал меня, когда я пел перед зеркалом. В общем, я почувствовал себя совершеннейшим козлом. Так что с тех пор я старался держаться подальше от Сэнди Хантер, потому что ничего веселого находиться в обществе человека, которому ты когда-то нравился и больше не нравишься.

   Я уже расположился в компании, ожидающей танцев. Это занимает целую вечность. Парень у двери был диск-жокеем с радиостанции Хантсвилля, и он вел себя словно это большое траханое событие и все должны видеть, как он флиртует со всеми пиздюшками. Ансамбль начал играть, и я взмок от нетерпения.

   – Спокойно, – сказал Харпер.

   Но я не мог, я продолжал вертеть головой над толпой, словно жираф, одаривая парня презрительными взглядами. Наконец я добрался до двери.

   – Время, – сказал я, но парень просто проигнорировал меня.

   Он говорил о своей жене, рассказывал какому-то парнишке, что следовало бы подождать, прежде чем жениться. Слишком большое искушение.

   – Надо было думать, – сказал он, – натурально.

   Словно я был кусок дерьма, точно? Я торопливо оторвался от этих двух Эйнштейнов и вошел. У меня в руке была печать, которая светилась, если ее поднести к неоновой лампе. Когда я увидел лиловый неоновый свет в зале, у меня возникло ощущение, что я в экзотическом царстве.

   Я вошел и встал рядом с ансамблем. Это была группа из Торонто, Томми Грэхем и «Биг таун бойз». Я много раз видел их по телевизору. Они казались мне немного старомодными в этих одинаковых полосатых рубашках и белых джинсах – такого рода ансамбль, который перерос свое время. Но, скажу я вам, сами по себе они были классными. Я хочу сказать, они действительно могли играть. Даже Томми, который всегда казался мне просто репродуктором, семенил со своей маленькой белой гитарой, перебирая худыми ногами. Обычно я думал про себя: да, парень, только в Канаде группу перестарков, как эти ребята, выпускают в эфир. Я хочу сказать, в Англии у них есть «Битлз» и «Стоунз», а в Штатах – Боб Дилан, но здесь у нас – извольте – есть только Томми Грэхем и «Биг таун бойз». К тому же у них был настоящий барабанщик с установкой из черных роджеровских барабанов, двойным барабаном и двойным басом. Это – большая артиллерия. Я стоял у края сцены, глядя, как он играет, и испытывал самую черную зависть. Я хочу сказать, что умер бы, только бы делать что-то подобное, но он был старше меня, может быть, на четыре – пять лет, так что я решил, что у меня еще есть время.

   Я оглядел помещение. Мне не хотелось бы, чтобы кто-то занял мое место. Я увидел Сэнди Хантер, она разговаривала с высоким, спортивного вида парнем со стрижкой ежиком. Терри как его там. Думаю, он был капитаном команды, играющей в лакросс, настоящий тупица, но с таким парнем не пошутишь. Он без конца бросал на меня взгляды, так что я решил, что она говорит обо мне, рассказывает, какой я козел, и он просто умирает от ожидания, когда я сделаю что-нибудь идиотское, чтобы вытащить меня на парковку и вытрясти пинками из меня дерьмо. Так что я постарался не встречаться с ним взглядом.

   Ко мне подошел Грег, но он был совсем какой-то трахнутый. Я хочу сказать, он всегда так себя вел на танцах, хотя даже с такими зубами мог бы оставаться человеком, но ладно, забудем об этом. Они с парой других ребят сходили к грузовику выпить перед танцами, и теперь он был буйным здоровяком, что заставляло меня нервничать. Хватал людей и обнимался с ними, вот такое дерьмо. Это было что-то вроде: посмотрите, как я надрался. Откровенно говоря, я не хотел, чтобы кто-нибудь подумал, что он – мой друг. Неплохо, да? Но что поделать, так оно и есть. Полагаю, если ты собираешься напиваться и вести себя как козел, то должен откидать, что люди будут шарахаться от тебя.

   Я увидел этих двух сестричек из Квебека. Парень, они были красавицы: одна светловолосая, другая с темными волосами, острые маленькие подбородки и черные глаза. Словно пара куколок. Секс-куколок. Они не про мою честь, я это знал, я хочу сказать, что не было смысла даже пытаться, хотя одна из них, должен сказать, временами мне улыбалась. Я думал, что ей ибо жаль меня, либо она думает, что я действительно интересный парень, потому что никогда не говорил с ней Кто может знать? Может быть, она просто была такая милая. Я повернулся, чтобы посмотреть на ансамбль. Барабанщик действительно хорошо работал вагами, просто класс, он знал, что я на него смотрю, и всякий раз поднимал голову и кивал мне. В этих маленьких круглых черных очках и в ковбойских сапогах он был одним из самых классных парней, которых я когда-либо видел. Я хочу сказать, у него было все. Но я не хотел, чтобы он подумал, что будет стараться весь вечер исключительно для меня, так что через некоторое время я пересек танцплощадку и пошел наверх.

   Отсюда я мог видеть танцующих девушек. Ничто не сравнится с девушкой, которая танцует по-настоящему. Это словно смотреть на Бога. Сверху можно смотреть, смотреть и смотреть без страха, что кто-то тебя застукает или поймет, что ты об этом думаешь. Запах танцующих тел поднимался вверх от жары, и с ним поднимался дым и цветной свет. Я гадал, что эти девушки делают со своими пропотевшими рубашками и бельем, когда возвращаются домой. Бросают все это на кровать или швыряют в стирку? Иногда мне хотелось забрать их пропотевшие одежки домой и немножко подержать в своей комнате. Одна только мысль об этом обдавала меня жаром. Мне пришлось отступить назад и сделать глубокий вдох. Иначе я бы прыгнул с балкона.

   Я заметил одну из девушек из Французской Канады, темноволосую. Она стояла у перил, и я вежливо с ней поздоровался. И поскольку она не напустила на меня копов, я остановился на секунду спросить, как ей тут.

   Прекрасно, сказала она, наклонила голову и глотнула колы. Я почувствовал себя вроде как больным, такая она была красавица. Она спросил меня, как дела, и я начал было говорить ей, я хочу сказать, я попытался сообщить ей, что все в порядке, но это прозвучало не очень интересно. Я испугался, что она смоется, так что сказал, что у меня небольшая проблема, мои родители уехали на уик-энд, и я устроил грандиозную вечеринку, и теперь мой дом похож на бедлам, повсюду пятна на ковре, и я, похоже, попал в беду.

   – Что за пятна? – спросила она.

   – О, ты знаешь, – напустил я таинственности, подразумевая, что была большая траханая оргия, и теперь по всему дому разноцветные пятна. Я не мог заткнуться. И самое забавное, она вроде бы меня слушала и делала предположения, вы понимаете, как очистить ковер, добавить что – то, я забыл что, что – то в холодную воду, взять губку… но на самом деле, пока я болтал, у меня было это чувство, оно просто вцепилось в меня, что, может быть, я веду себя как большая жирная змея, или что я самый большой траханый врун в истории человечества.

   – Думаю, кроме того, у одной из них были эти дела, – сказал я, совершенно входя в роль.

   – Ты хочешь сказать, что их было больше чем одна?

   – Это же была первая ночь, – сказал я.

   И даже после этого она не ушла. Вернулся ансамбль, и мы продолжали болтать, понимаете, как теперь вычистить мой дом, и все становилось безумно сложным. Наконец зазвучала медленная песня. Я перегнулся через перила и сказал, только представьте:

   – Хорошая песенка.

   Классно, да?

   И она ответила:

   – Да.

   Потом я сказал:

   – Хорошо потанцевать под такую музыку.

   – Да, – сказала она.

   – Но я не люблю приглашать девушек на танец. Мой намек был очевиден.

   Она сделала последний маленький глоток и поставила стакан на пол у перил.

   – Я потанцую с тобой, – сказала она.

   Так что мы спустились вниз по ступенькам и вышли на танцплощадку, и она положила руку мне на плечо, а я положил руку ей на спину, я мог чувствовать пот, просочившийся сквозь ее рубашку, и запах ее духов, это не были какие-то классные духи, вроде какие-то дешевенькие, как сказала бы моя мама, но мне он все равно понравился.

   И когда танец закончился, она чуть-чуть отступила назад, словно бы собиралась сказать мне, что ей нужно пойти найти сестру, вы понимаете, но мне не хотелось, чтобы все кончилось так, чтобы она бросила меня посреди танцев, учитывая, что она немного узнала меня. Так что по-настоящему быстро, прежде чем она успела что-то сказать, я произнес: «Благодарю за танец» – и потом крутанулся и отошел. Я хочу сказать, может быть, я выглядел как сумасшедший, но мне не хотелось чувствовать себя лузером. Не в тот момент, когда все пошло так хорошо. Пусть немножко помучается догадками, думал я. Потому что это вечно парни мучаются догадками. Кроме того, теперь, когда она увидит меня в следующую субботу, она будет знать, что я в порядке и что это классно сказать мне «привет». В общем, я не собирался вцепляться в нее как траханая минога на весь остаток вечера.

   Я поспешил наружу. По патио слонялся Харпер.

   – Давай смываться, – сказал я.

   Но он ответил:

   – Нет, пока нет.

   Мы немного постояли там, ворча на публику. Я убедился, что мне не стоит возвращаться внутрь. Это был довольно хороший способ проститься, и мне не хотелось разбавлять его чем-то другим.

   Через некоторое время Харпер огляделся, облизал губы и сказал:

   – Ну что ж, может быть, нам стоит сделать что-то вроде oubliez la,[4] – что было его способом сказать «пошли».


   Когда мы приплыли к пристани и привязали лодку, было приблизительно полдвенадцатого. Харпер вроде бы посмеивался над тем, какой дерьмовый вечерок это оказался, а я говорил, ну, какого черта. Потом мы оба вышли из лодочного домика. Прошли по болоту, луна над нами была желтая и круглая, потом под звездами по полю и двинулись к дому. В гостиной горел свет, нам видно было с поля, и от этого местечко выглядело таким уютным. Просто чтобы разволновать себя, я представил, что я – путник, что я не знаю людей, живущих в доме, просто вроде как бреду здесь, в самой середине ничего. И вы знаете, что бы я сделал? Стал бы я стучать в чью-то дверь или продолжил бы путь в город? Я настолько погрузился в мысли о том, каким одиноким бы я был здесь, что едва не выпрыгнул из штанов, когда Харпер заговорил со мной.

   – Ты заметил, что старушка схоронила все ружья? – сказал он, сунув в рот травинку.

   Я уставился на него.

   – Что?

   – Спрятала все ружья в подвале.

   – Ради чего?

   – Доктор сказал ей это сделать.

   – Чей доктор?

   – Доктор старика.

   – Господи Иисусе.

   – Здорово, да?

   – И где она их прячет?

   – Под лестницей, маленькое местечко в задней части дома, все записанное мышами. Между прочим, предполагается, что ты об этом не знаешь. Это секрет.

   – Что он сказал?

   – Сказал, что собирается застрелиться.

   – Правда?

   – Он был в траханом состоянии, я думаю.

   – Доктор был в траханом состоянии?

   – Нет, старик был в траханом состоянии, когда сказал маме, и она сказала доктору. Ради Христа, Саймон, ты что, не можешь следить за мыслью?

   – Ты думаешь, он действительно бы это сделал?

   – Ни фига. Должен быть настоящий повод, чтобы сунуть пушку себе в рот.

   – Полагаю, ты прав.

   – Твой голос звучит чересчур разочарованно, Саймон. Не забудь, что он – твой отец.

   – Может, ты считаешь, что нужно запирать дверь в подвал? Или нарисовать круг в спальне, чтобы он никогда больше не спустился вниз?

   Харпер в изумлении расхохотался.

   – Отличная речь, Саймон. Ты говоришь как настоящий псих. Член этой семьи, я имею в виду. Иногда я думаю, что они перепутали ребенка в роддоме. Все здесь кажутся такими воинственными. Не думаю, что стану счастливым, пока мне не исполнится пятьдесят. Я всегда так думал. Даже когда был мальчишкой. – На мгновение он замолчал. – Интересно, почему Анни Кинсайд сегодня не было?

   Мы вошли в дом. Харпер поднялся в спальню, улегся на кровать, включил радио и принялся слушать бейсбольный матч.

   Я спустился вниз, сделал себе сандвич с ветчиной. Потом прошел через заднюю дверь и прихлопнул несколько оленьих мух в гараже. Они были огромные, словно шурупы. Приходилось по-настоящему постараться, чтобы отогнать их от окна. Иногда я давил их ботинком, они ползали по полу, совершенно трахнутые. Звук был такой, словно наступаешь на маленькие электрические лампочки.

   Потом я вышел на подъездную дорожку и бросил пару камней в овраг; через долину было слышно, как лает собака на ферме Барридеров. На горизонте по маленькой дороге проехал автомобиль. Снаружи было очень одиноко, и я вернулся в дом и поднялся наверх. Заглянул в комнату Харпера, но он был не слишком разговорчив. Лежал на кровати, закинув руки за голову, глядя в потолок. Бейсбольный матч из маленького красно-коричневого радиоприемника то рвался вперед, то останавливался.

   – Как ты думаешь, что случается со всеми этими мячиками для гольфа в овраге? Я хочу сказать, не думаешь же ты, что они просто расщепляются на составные элементы? – спросил я.

   – Мне нужно послушать это, – ответил он. – Я поговорю с тобой позже.

   Я прошел по коридору к себе в комнату, улегся в кровать и раскрыл книгу. Роман про Джеймса Бонда, не помню уже который, но я перевернул изрядное количество страниц, чтобы убедиться, что их осталось достаточно для бодрого вечера.

   Должно быть, было около часа ночи, когда зазвонил телефон. Я промчался по коридору и вниз по деревянной лестнице в носках. Взял трубку на кухне.

   – Алло, – сказал я.

   – Надеюсь, я тебя не разбудила.

   – Скарлет?

   – Господи Иисусе, у тебя хорошая память. Что делаешь?

   – Только что вернулся с танцев.

   – Правда? – сказала она.

   – Да.

   – Встретил кого-нибудь интересного?

   – Да. Хотя на самом деле нет. Ты знаешь, обычные дела. Что у тебя нового?

   – Предки уехали.

   – Правда? На выходные?

   – Нет, они в Лос-Анджелесе. Отец представляет там премьеру парочки фильмов.

   – В самом деле?

   – Да. Он должен присмотреть за кинозвездами. Убедиться, что они не слишком пьяные. И все такое.

   – Правда? И за кем он должен присмотреть?

   – Ну, я думаю, что он собирается пообедать со Стивом Мак-Квином. Ты его знаешь?

   – «Бери пушку и путешествуй»?

   – Нет, это другой, как там его…

   – Ну хорошо.

   – В любом случае они собираются пообедать.

   – Только вдвоем?

   – Нет, там будут еще и другие люди. Я один раз встречалась с Альфредом Хичкоком. Когда была ребенком.

   – В самом деле?

   – Да.

   – И как он выглядит?

   – Не очень интересуется детьми.

   Она зевнула. Потом, после паузы:

   – Ты ведь не из тех, правда, которые ведут дневник девушек?

   – Что за дневник девушек?

   – Это когда парень записывает всех девушек, которых уложил. Ну знаешь, две звездочки для чувства, четыре звездочки – для визита домой.

   – Едва ли.

   – Я хожу во французскую школу, – сказала она. – В Квебеке. В прошлом году меня почти что вышибли. Позволили вернуться только из-за счета отца.

   – За что тебя хотели вышибить?

   – Персонал обкурился, и меня в этом обвинили.

   Слышно было, что ей хочется об этом поговорить.

   – Значит, ты не зол на меня за то, что я позвонила? – спросила она.

   – Нет, вовсе нет. Откуда ты знаешь, что моих родителей нет дома?

   – Я не знала.

   – Ну а если бы они ответили на звонок?

   – Повесила бы трубку.

   – О.

   – Я же не тупая, ты знаешь.

   Молчание.

   – Значит, твоих родителей нет дома?

   – Точно. Я с братом.

   – Вас только двое?

   – Да.

   – Ты должен приехать сюда.

   – Это было бы весело.

   – Нет, я именно это и имею в виду.

   – К примеру, когда?

   – К примеру, сейчас. Прямо сейчас.

   – Что ты хочешь этим сказать?

   – Приезжай прямо сейчас. Мы сможем не ложиться всю ночь.

   – Не хотел бы, чтобы это прозвучало, словно я дубоголовый, но как именно мне до тебя добраться? Просто запрашиваю техническую информацию.

   – Не знаю. Автостопом.

   – В это время. Посреди ночи?

   – Уверена, на шоссе полно народу. Водители грузовиков и прочие.

   – Ты издеваешься надо мной?

   – Нет.

   – Господи Иисусе, я не знаю, Скарлет. Что, если меня похитят?

   – Ты слишком консервативен. Это было бы здорово.

   – Не думаю, что это в моем стиле.

   – Наверное, нет.

   – Ну хорошо, давай адрес. Просто на всякий случай. Но я не обещаю. Мне нужно для начала хорошенько все обдумать.

   – Что именно?

   – Просто всякие вещи. Личные обязательства и все такое. Но не думаю, чтобы это было возможно.

   – Если ты действительно постараешься, у тебя получится.

   Что, если я не найду попутку?

   – Каждый, кто в своем уме, подбросит тебя. – Еще одна пауза. – Ты сможешь спать в кровати моего отца, Она большая, как теннисный корт. С шелковыми простынями.

   – Это займет несколько часов.

   – Я буду ждать.

   – Точно?

   – Просто поставь будильник. Сам увидишь. Итак? – через минуту сказала она.

   – Я попытаюсь.

   – Не говори, что попытаешься. Люди всегда говорят, что попытаются, и никогда ничего не происходит.

   – Ну хорошо. Я действительно попытаюсь.

   – Это звучит лучше.

   – Я сделаю это.

   – Ты ничего не забыл?

   – Что именно?

   – Адрес.

   Она дала мне адрес.

   После того как я положил трубку, я просто минутку посидел тихо, двигая челюстью из стороны в сторону. От этого в середине головы у меня раздавался смешной звук. Я всегда так делаю, когда думаю о чем-то, но Харпер сказал, что от этого я выгляжу словно рыба, у которой во рту крючок, так что я делаю так, только когда один. Я поднялся наверх к Харперу. Обои в его комнате были светло-голубые. Он балансировал на груди футбольным мячом.

   – Что, снова та подружка?

   – Да.

   – Чего она хочет?

   – Чтобы я приехал повидаться с ней. Сегодня ночью.

   – Отлично, – сказал он.

   Я прошел по коридору и сел на кровать. Потом поднялся и посмотрел на себя в зеркало. Потом вытащил бумажник и заглянул внутрь. Там было полно наличных, которые оставила старушка, на всякий пожарный случай. Я могу это сделать, думал я, я в самом деле могу. Я чувствовал, что из дикой идеи это превращается в то, что я действительно могу сделать, я в самом деле чувствовал, как это происходит внутри меня, словно лабораторный эксперимент, шипение, шипение, и все химические реактивы смешиваются вместе.

   Наконец я поднялся с кровати и пошел в комнату Харпера. Встал в дверях.

   – Думаю, мне стоит поехать, – сказал я.

   – Что?

   – Думаю, я поеду.

   – Нет. Это дерьмово по отношению ко мне. Старушка во всем обвинит меня.

   – Я вернусь вовремя.

   – Забудь об этом.

   Я двинулся по коридору. Слышно было, как Харпер встал с кровати. Я побежал вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, хихикая, словно маньяк, вырвался через боковую дверь и двинулся к подъездной дорожке. Уже на середине пути я услышал, как распахнулась парадная дверь.

   – Козел! – прокричал он.

   Но я не остановился.

   Я спешил по темному проселку к главному шоссе. Слышно было, как ручей журчит за деревьями. Камни хрустели у меня под ногами. Парень, сна у меня не было ни в одном глазу.

   Я добрался до дороги и двинулся к городу. В лунном свете видно было всю дорогу через поля. Машин не было. Должно быть, я шагал так минут пятнадцать, тихо было, словно на кладбище, и тут я услышал этот смешной гудящий звук. Я остановился и прислушался. В дальнем конце дороги из-за угла вывернула и уставилась в меня, словно дуло двустволки, пара автомобильных фар. Я поднял большой палец, прикрываясь от света. Фары приближались и приближались, они по-настоящему ослепили меня, парень погудел мне и проехал мимо, ветер от его автомобиля всколыхнул мою одежду, словно я был чем-то вроде пугала.

   Все снова затихло.

   Я продолжал идти, прошел мимо фермерского дома. Залаяла собака. Я прыгнул. Сдвинулся на середину дороги, шагая по разделительной полосе, одна нога за другой, вытянув руки для баланса, разговаривая сам с собой. Я делал милю в минуту. Они упекли бы меня в сумасшедший дом, если бы услышали. Я вел себя так, словно со мной шагали человек шесть. Я разговаривал с Харпером и с мамой, потом со Скарлет и даже с некоторыми парнями из школы, объясняя им, что я делаю на середине дороги посреди ночи. Они слушали во все уши.

   Еще один автомобиль выехал из-за угла. На этот раз я остановился на краю шоссе, на моем лице красовалась легкая дружеская улыбка, так чтобы не подумали, что я только что зарубил топором всю свою семью. За одну секунду перед тем, как парень промчался мимо, я испытал этот странный импульс – броситься на передок машины.

   Парень просвистел мимо, вид у него был изумленный. Но приблизительно через полмили его задние огни загорелись красным и повисли там на секунду, словно у космического корабля.

   Святая удача, подумал я, он останавливается, и я побежал к нему. Мужчина в фермерской шляпе наклонился и распахнул дверь.

   – Едва тебя разглядел, – сказал он. – Я еду в город. Далеко направляешься?

   – В столицу.

   – Могу помочь начать путь.

   В машине было полно барахла, в ней пахло стариком, маслом и тряпками.

   – Куришь? – спросил он, предлагая мне сигарету.

   – Конечно, – сказал я, сунул сигарету в рот, и он зажег ее автомобильной зажигалкой.

   – Итак, куда направляешься?

   – Еду повидать свою подружку.

   – Все та же старая история, не так ли? – сказал он. – Никогда не меняется.

   Мы двинулись в путь, дорога изгибалась змеей по темным окрестностям. Олень убежал в кусты. По радио зазвучала песня, по-настоящему медленная, кантри и вестерн, обычный репертуар, который я ненавидел, но сегодня ночью она была в тему.


Я видел тебя сегодня ночью
В ее крепких объятиях.
Я видел, как она нежно тебя обнимает.

   Фермер повернул. Мы проехали через городок. Полицейский автомобиль стоял на пустой заправке. Фермер довез меня до пригорода.

   – Удачи, – сказал он и уехал.

   Я поймал другую машину. Не могу вспомнить, где это произошло. Просто собрание картинок, официантка в розовом платье, глазеющая из окна стоянки для грузовиков. Мягкий свет радиоприемника на приборной доске. Было похоже, что всю ночь я продолжал слушать одну и ту же песню.


Я не хочу уходить,
Но не могу остаться,
Я не нуждаюсь в обществе,
Но точно не хочу быть один.

   Я пересаживался из одной машины в другую. В четыре часа утра я стоял на залитом янтарным светом перекрестке в пригороде очередного городка. Меня подобрал шестнадцатиколесный грузовик.

   – Держись, парнишка, – сказал шофер. – Мы проделаем весь путь до Торонто.

   В четверть седьмого я подошел к парадной двери дома Скарлет. Вошел в холл. По-настоящему светлый, пахнет чем-то вроде духов и похож на всякое дерьмо из попурри. Ковры, стулья, вазы, лампы, удивительно, как никто не спотыкается обо все это добро посреди ночи.

   Я набрал номер Скарлет. Это заняло некоторое время.

   – Угадай кто? – сказал я.

   На конце провода раздался пронзительный крик. Дверь зашипела, и я открыл ее толчком. Когда я выходил из лифта, Скарлет украдкой выглядывала из-за дверного косяка.

   – Господи Иисусе, – сказала она. – Ты на самом деле приехал. – На ней была пушистая ночная рубашка. – Bay, – сказала она, прислоняясь к стене. – Мне нужно лечь. Я слишком резко вскочила. У меня искры из глаз.

   Я заметил луч света, идущий из окон дальше по коридору, и по какой-то причине он заставил меня вспомнить, как я готовился к экзамену по физике.

   Я пошел за нею в спальню. Здесь было темно, занавески задернуты, и пахло девичьей комнатой. Я сел на краешек кровати.

   – Так чем ты хочешь теперь заняться? – спросил я.

   – Ты будешь говорить, а я посплю, – сказала она. – Я не слишком хорошо себя чувствую по утрам.

   – В самом деле?

   – Не изображай разочарованного. Я просто собираюсь немного отдохнуть. Расскажи что-нибудь. Поговори со мной.

   Она положила руки под голову.

   – Ты знаешь, тот парень на вечеринке, – сказал я, – тот, с которым ты целовалась в губы?

   Наступила непродолжительная тишина.

   – Ты уверен, что хочешь говорить об этом сейчас?

   – Кто был тот парень?

   – Друг семьи.

   – Скажи это снова.

   – Я хочу сказать, что знаю его с тех пор, как была маленькой. Был его день рождения, так что я его поцеловала. Большое дело.

   – Но ты чувствуешь себя немного виноватой из-за этого. Я точно знаю.

   – Боюсь, ты собираешься донести на меня.

   – Нет, я не стану этого делать.

   – Тогда ревнуешь?

   – Нет, с чего бы мне ревновать? Я едва с тобой знаком.

   – Для некоторых парней этого достаточно.

   – Точно, но я не такой парень. Я оглядел комнату. – Здесь хорошо пахнет. Что это за запах? Похоже на ваниль.

   – Тебе он нравится?

   – Да.

   – Мне тоже. Это экзотично. – Она помолчала мгновение. – Боже, хотела бы я знать, на что ты надеялся, когда упомянул этого парня. Ты, наверное, думаешь, что я – бо-о-льшая шлю-ю-ха.

   – На самом деле это произносится по-другому.

   – Саймон, сейчас слишком рано для уроков грамматики. В самом деле. У меня побаливает живот. Разве ты не устал? Приляг на минутку. Просто полежи тихо.

   Я наклонился и улегся на самый краешек кровати. Она повернулась лицом к стене.

   – Всегда гадал, на что это похоже, когда спишь в розовой комнате, – сказал я через некоторое время.

   – Ш-ш-ш, – отозвалась она.

   Я лежал так и старался заснуть.

   – Я чувствую, как ты думаешь, Саймон. От этого вся кровать трясется. О чем ты думаешь?

   – О змеях.

   Она ничего не ответила.

   – Когда я был маленьким, – продолжал я, неожиданно рассмеявшись, наверное, это было нервное, – моя мама обычно приходился и подтыкала мне одеяло, и иногда она говорила: «Ну хорошо, Саймон, о чем бы ты хотел поговорить?» – и был один раз, когда я подумал секунду и ответил: «О змеях». Должно быть, мне было лет шесть, но я помню это очень ясно. Другие разы нет. Но этот – очень четко. Странно, да?

   Она повернулась и посмотрела на меня. Очень хорошенькая. Ничего не сказала, просто посмотрела на меня.

   – Что? – спросил я, неожиданно страшно смутившись.

   – В темноте ты очень симпатичный.

   Она снова перевернулась на другой бок. Я лежал, глядя в ее темный затылок. Это был просто затылок. И если отвлечься, думаю, трудно было бы сказать, мальчик это или девочка. Конечно, не считая запаха. Никакой парень никогда в жизни так не пах. И не будет. Так что я еще немного полежал так, размышляя о том и о сем, как это обычно бывает, но по-настоящему думая только об одной вещи, мысли выскакивали на поверхность, словно кузнечики. Я положил руку ей на плечо, по-настоящему мягко, так что едва мог его чувствовать. Но она не отодвинулась и не отдернулась, ничего не сделала, чтобы сказать мне, чтобы я убирался. Так но я позволил руке остаться там, потом придал ей вес. Рука от напряжения и неестественного положения разболелась. Она не отодвинулась. И тогда я приблизил лицо к ее затылку и поцеловал ее волосы. Судя по ее дыханию, она уже спала. Есть разница между тем, как люди дышат, когда спят или когда ждут чего-то. Я действительно не знал ее достаточно хорошо, чтобы совать язык ей в рот, и, кроме того, я не был уверен, что это будет очень приятно на вкус, так что я просто обнимал ее. Но очень легко. У меня было чувство, понимаете, что я – взломщик сейфов, что я открываю невероятно дорогой сейф и одно неверное движение может включить сигнализацию и спустить собак. Так что я действовал предельно осторожно. Предельно осторожно придвинул ее плечо к себе. Оно чуть-чуть поддалось. Я потянул немного сильнее, и она просто перевернулась, ее глаза все еще были закрыты, и лицом она лежала у меня на запястье. Теплая и сонная, но она не спала. Я немного двинул бедрами, на самом деле они сами начали двигаться, пока я не почувствовал, что придвинулся к этой гигантской черной планете. Я чувствовал, как меня тянет к ее поверхности, пока постепенно не стало казаться неотвратимым, что я туда попаду; неожиданно все нервы в моем теле переключились, и я почувствовал, что прибыл куда-то, где стал абсолютно собой.

Глава 3

   Спать в одной постели с кем-нибудь не так уж здорово. Я хочу сказать, что очень хочется, чтобы другому было хорошо, понимаете, поэтому стараешься не дышать на него и не лежать на спине, чтобы не захрапеть, как кое-кто на пляже. Невозможно по-настоящему расслабиться – так, как лежа в собственной постели; кроме того, я снял рубашку, она висела на спинке кровати – я всегда потею, когда сплю в одежде, а на спине у меня была небольшая аллергия, слишком много шоколада, и, естественно, я стеснялся перевернуться. На случай, если она увидит. Так что идеальным положением для меня было лежать, обнимая ее рукой, она – лицом к стене, что было замечательно, но мне хотелось перевернуться, не говоря уже о том, что мне полдюжины раз хотелось в ванную, так что это был не лучший в мире сон в моей жизни. Один раз я все-таки перевернулся и почувствовал эту штуку у себя между бедер. Я потянулся и вытащил его; он был как раздувшееся животное, похоже, скунс, он лежал с нею в постели, словно она была маленькой девочкой. Я посмотрел на него секунду и почти рассмеялся, но у меня мелькнула задняя мысль. Так что я засунул его обратно под простыни, и мы трое снова отправились в плавание по морю сна: я, Скарлет и маленький скунс.

   Где-то в районе восьми – я помню, потому что я посмотрел на часы в коридоре по дороге из нужника, – я лег на пол рядом с кроватью. Скарлет, судя по дыханию, спала, и мне не хотелось ее будить. Я был готов к тому, что все сейчас начнется. Я закрыл глаза, и, парень, все случилось очень быстро. Bay. Словно бы меня закоротило.

   Следующее, что я понял, это как что-то двинулось по комнате. Я открыл гляделки; через меня переступала Скарлет, простыня обернута вокруг тела, словно она итальянская кинозвезда или что-то в этом роде.

   Я проснулся бог знает сколько времени спустя. Еще немного полежал на полу, оглядывая комнату, чувствуя себя весьма довольным собой, должен вам сказать. Я хочу сказать, как будто я это сделал. Я на самом деле, черт побери, сделал это. Только представьте, что подумала бы моя аудитория на шоссе: я проделал весь путь досюда и провел ночь с девушкой.

   Я влез в джинсы и рубашку и вышел в гостиную. Солнце светило, я застегнул рубашку доверху, учитывая свою цыплячью грудь. Иногда в душе я представлял, как люди смотрят на меня, потому что я такой тощий. Иногда я говорил им, что недавно болел. Был болен, вот какое слово я использовал. Звучит более трагически.

   – Иисусе Христе, – сказал я, – тут действительно очень светло. Эй, я едва могу смотреть.

   Скарлет сидела в большом кресле, свесив ноги на сторону; на ней была белая футболка и синие шорты. И очки в широкой коричневой оправе.

   Она стащила их.

   – Пора, – сказала она.

   Я старался не подходить к ней слишком близко, учитывая, что не почистил зубы.

   – Отличный вид, – сказал я, становясь у окна. – Не чувствуешь, что тебе чего-то не хватает. Ничего не исчезнет отсюда без твоего разрешения.

   – Боже, ты говоришь.

   – Слишком много?

   – Чего?

   – Разговоров.

   – Нет, мне это нравится.

   – Могу ли я попросить взаймы зубную щетку?

   – Возьми мою, она с синей ручкой.

   – Я вымою ее с мылом, когда почищу зубы.

   – Все порядке, – сказала она. – Я выживу.

   Я пошел в ванную. Нашел щетку в пластиковом стаканчике вместе с несколькими другими. Провел большим пальцем по щетине. Почувствовал, как слегка брызнула вода, и не стал ее стряхивать. Назовите меня извращенцем, может быть, мне просто понравилась мысль сунуть ее щетку себе в рот, когда она еще мокрая после нее.

   Я вышел из ванной с щеткой во рту, рот полный пены, надраивая зубы как ненормальный. Начал что-то говорить.

   – Не могу понять ни слова, – сказала она.

   – Что?

   – Не могу разобрать, что ты говоришь.

   Я вытащил щетку изо рта. Голос звучал, словно у глухих ребят в метро, которые машут руками и издают смешные звуки.

   – Я говорю, что у меня в голове часы. Это очень странная штука. День или ночь, я точно знаю, который теперь час. И не приблизительно, а точно по будильнику.

   – Ну и который теперь час?

   – Я не могу этого делать, когда стесняюсь. Я должен подумать об этом. Я скажу тебе позже. Когда не буду пытаться.

   Она сделала мне тост и намазала его маслом. Я никогда не ел вместе с девушками. Слишком много возможностей показаться непривлекательным. Скарлет, я заметил, ела с открытым ртом – слегка, не бросается в глаза, – но, думаю, ее родители подпрыгнули бы на месте, увидев это. Я не мог даже сказать «вот еще» без того, чтобы моя мама не устроила шум. Это может показаться ничтожным, но я в какой-то мере расслабился, увидев, что Скарлет делает что-то неправильно.

   – Начинай, – сказала она, указывая на тост.

   – Я могу также предсказывать будущее, – сказал я.

   – Какое, например?

   – Ну, например, иногда я знаю, что телефон зазвонит. Так что я беру трубку. Я даже знаю, кто это. Я унаследовал это от своей матери, она медиум. Один раз я позвонил ей из Ванкувера. Она подняла трубку и сказала: «Привет, Саймон», – или что-то вроде этого. Она не видела меня три недели.

   – Значит, ты знаешь, что случится с тобой и со мной?

   – Нет. Но я знал, когда ты позвонила.

   – Лжец.

   – Знал.

   – Даже я не знала.

   – А я знал. И не был удивлен. Разве ты не слышала, что я совершенно не удивился?

   – Твой голос звучал довольно возбужденно.

   – Ну, я всегда такой. Но это не то же самое, что удивление.

   – Итак, когда ты будешь знать, что случится с тобой и со мной, ты мне скажешь?

   – Точно.

   – Даже если плохое?

   – В особенности если плохое.

   Я подумал, что, пока я на коне, пришло время заткнуться и перестать болтать. Так я и сделал. И съел свой тост.

   – Обычно я не ем с утра, – сказал я, что было бессовестной ложью, я ем как волк, в любое время. Даже больше, чем мой брат, что делает мою худобу чем-то вроде тайны.

   Скарлет зажгла сигарету. По тому, как она ее держала, было заметно, что она уже курила сегодня утром. Дым поплыл ко мне через комнату. Мне понравился его запах. Это другая лига, думал я. Люди курят у себя в доме, как будто это – ерунда.

   – Твои родители разрешают тебе дома курить?

   – Зависит от…

   – От чего?

   – От того, в каком они настроении.

   – Моя мама просит меня закуривать ей сигареты, когда она за рулем.

   – Хочешь одну?

   – Конечно.

   Она смотрела, как я зажигаю сигарету. И вроде как хихикнула, отвернувшись к окну.

   – Что? – спросил я.

   – У тебя такой вид, как будто ты не куришь. Судя по тому, как ты ее держишь.

   – И как это выглядит?

   – Несколько по-женски.

   – В самом деле?

   Немного позже я позвонил брату.

   – Эй, Харпер, – сказал я, – это я.

   – Где ты?

   – Я у Скарлет.

   – Черт бы тебя побрал, парень, тебе придется вернуться. Старушка звонила сегодня утром. Она хотела, черт бы ее побрал, поговорить с тобой.

   – Что ты ей сказал?

   – Сказал, что ты в доке. Но она возвращается домой завтра. Так что тебе лучше вернуться.

   – Я приеду.

   – Когда?

   – Сегодня вечером.

   – Точно?

   – Точно.

   Наступила пауза, и я услышал, как он откусывает яблоко.

   – Так вы, ребята, не спали всю ночь?

   – Я немного поспал.

   – Ее родителей все еще нет дома?

   – Точно.

   – Она там?

   – Точно.

   – То есть прямо рядом с тобой?

   – Точно.

   Одно мгновение он взвешивал мои слова, потом сменил тему:

   – Отлично. Но не пудри мне мозги.

   – Расслабься, – сказал я.

   Я почувствовал себя намного лучше, почувствовал настоящее облегчение, когда положил трубку. Не люблю, когда людей затрахивает мое поведение, даже если я в порядке. Это меня изводит. Все равно. Мы отправились в центр. На улицах было довольно оживленно. Теплый ветер, люди гуляют. Суббота – всегда великий день в городе. Поезд метро проревел под землей, я посмотрел вниз, и у меня возникло одно из тех смешных чувств, что я буду помнить эту минуту до конца своих дней. Сверхъестественным образом такие моменты запечатлеваются в памяти, словно фотография, ни секундой раньше, вот именно это мгновение, и не всегда потому, что что-то особенное происходит. Иногда вообще ничего не происходит – просто поезд проревел вдали, и Скарлет стоит рядом, ее волосы чуть-чуть не касаются воротника рубашки.

   Мы прошли по Элингтон-авеню, мимо магазинчика велосипедов, где старик купил мне мой первый классный велик. Я болтал, я хочу сказать, я просто не способен был к черту заткнуться. По другую сторону улицы, чуть-чуть в сторону, был «Эппл-Парадиз». Я обычно ходил туда с моим соседом Кении Уитерсом вечером по субботам, и мы брали большой липкий десерт, один из этих яблочных монстров с кленовым сиропом и взбитыми сливками, какие любят вонючие мальчишки. Забавно думать, что мы были счастливы, всего-то получая причудливое яблоко, а потом возвращаясь домой, чтобы посмотреть хоккей. Трудно представить, чтобы такое могло делать кого-нибудь счастливым. Никаких девушек, ничего. Только яблоко.

   Я указал Скарлет парочку таких исторических мест, словно это были знаменитые поля сражений или что-то в этом роде. Даже гигантский камень в маленьком парке, где Дафни Ганн бросила меня. Я рассказал ей, как она пригласила меня прогуляться однажды вечером после обеда – вместо того чтобы пригласить к себе домой, а это всегда плохой знак, – усадила на этот большой камень и дала мне старую добрую отставку. Я шел домой, словно зомби, было похоже, что я присутствовал при собственной смерти, вдоль по улице, к двери, вверх по лестнице, в мою спальню, рухнул на кровать, глаза в потолок, ожидая, что что-то случится. Что все придет к концу, так мне казалось. Как один из этих выстрелов в сердце оленя, когда он еще продолжает бежать, еще не знает, что уже мертв. Черт. Не то местечко, куда мне приятно возвращаться. Но забавно, что, если бы я только знал, что со временем все встанет на свое место, понимаете, что я буду здесь с красивой девушкой и все окажется позади, так далеко позади, что будет даже забавно об этом вспоминать, даже о самой скверной части, если бы я только знал все это, я не был бы так расстроен. Парни, это точно бы подкосило сознание Дафни: она дала мне отпор, а я бы внезапно распрямился, словно кусок свежего тоста, сказав при этом: я понимаю, ты права, и пошел бы домой, руки в карманах, даже насвистывая какую-нибудь мелодию. Парни, это бы ее удивило. Но я не знал тогда. Я просто пошел домой, обхватив руками голову, словно баскетбольный мяч, и следующие три месяца съеживался всякий раз, как кто-нибудь произносил ее имя. Да, я точно справился с этим. В следующий раз, думал я про себя, я буду знать лучше, я просто буду помнить сегодняшний день, что не все приходит к концу и что мне не придется снова проходить через все это дерьмо.

   – Ты думаешь, я красивая? – неожиданно спросила Скарлет.

   – Что? Ты шутишь?

   – Нет, не шучу.

   – Да, конечно, ты красивая. Ты заставляешь парней нервничать. Я хочу сказать, что я не осмеливался даже думатъ о том, что ты придешь на мою вечеринку.

   – А что бы я, по-твоему, сделала?

   – Послала меня куда подальше. И нисколько бы меня этим не удивила. Некоторые девушки, когда они действительно хорошенькие, те еще штучки. Они заставляют чувствовать, будто ты ниже их. Эдакий робкий парень.

   – Да?

   – Забудь, я этого не говорил.

   – А сейчас я меньше тебя пугаю?

   Я увидел, что здесь мы можем слишком близко подойти к беде.

   – Ну, это вовсе не то, что я заполучил тебя. Это то, что ты имеешь в виду.

   – Нет, я знаю, что ты мне сразу понравился. Ты напомнил мне саму себя.

   – Я напомнил тебе саму себя? Господи Иисусе, не верю своим ушам.

   – Наверное, я была бы как ты, будь я мальчишкой.

   – Ничего себе, я так не думаю, Скарлет. Я думаю, что ты была бы как один из тех парней в школе, ну ты знаешь, в самой классной одежде, застегнутых на все пуговицы и в континентальных брюках. Собираются целой компанией перед молитвой каждое утро.

   – Нет, я совсем не такая. Ты не слишком хорошо меня знаешь.

   Она остановились перед магазинчиком мороженого и бросила взгляд в витрину.

   – Хочешь мороженого? – спросил я.

   – Моя мама считает, что у меня слишком тупой нос.

   – Твоя мама сказала тебе такое? С ее стороны это жутко несправедливо. Предполагается, что родители должны говорить детям хорошие вещи.

   – А что твоя мама говорит тебе?

   – Моя мама говорит мне, что у меня чувственный рот.

   – Да?

   – И что я буду превосходно целоваться.

   – В самом деле, – сказала Скарлет и стала глядеть по сторонам, так что я не расслышал, что она еще прибавила.

   – Что? – спросил я, но она не ответила, и я понял, что не нужно настаивать. Однако меня прямо-таки распирало от удовольствия. Забавная вещь это выражение «потерять самообладание». Предполагается, что это когда вас достали. Противоположное тому, что происходило со мной. Я был счастлив до умопомрачения.

   – А ты тоже?

   – Я что?

   – Думаешь, что мой нос слишком тупой?

   – Нет.

   – Посмотри на него.

   – По-моему, ты выглядишь как кинозвезда. Не знаю, что бы я сделал, если бы был таким же красивым, как ты. Не думаю, чтобы я мог это выдержать. Я бы бегал к зеркалу каждые пятнадцать минут. Я хочу сказать, я бы делал это в любом подходящем случае, я бы боялся, что что-то изменилось за прошедшее время.

   – А если бы я увидела тебя на улице, то подумала бы: вот человек, который отлично выглядит.

   – Да?

   – Моя подружка сказала, что, когда ты вырастешь, ты будешь просто красавчик.

   – Кто такая?

   – Не важно.

   – Но она действительно сказала такое?

   – Конечно. Не бери в голову.

   – Не буду. – Я подождал минутку. – Ты уверена, что она имела в виду меня?

   – Конечно уверена. Она назвала тебя по имени.

   Правду говорят: человек ничего к черту не замечает, пока не сделает что-то сам; к примеру, заводишь щенка и неожиданно видишь всех собак в мире; то же самое с парочками, неожиданно они оказались повсюду. Как будто по всей планете, даже в Китае, все занимались этим. Как будто это была главная игра в городе. Что наводит на размышления, вот так. Говорю вам, это словно проснуться в совершенно новой стране.

   – Давай что-нибудь стащим, – сказала Скарлет.

   – Забудь об этом.

   – Почему нет? – спросила она слегка раздраженно.

   – Потому что я не хочу, чтобы меня поймали. Потому что я не хочу, чтобы меня привезли домой на заднем сиденье полицейской машины в наручниках.

   – Ты помнишь это кино, когда они шли и крали что-нибудь? – сказала она.

   – Я не видел этого фильма.

   – Ну, ты должен был. Это по-настоящему хорошее кино.

   – Что они крали?

   – Не имеет значения. Просто это то, что они делали вместе, потому что любили друг друга.

   – Может быть, у меня для этого кишка тонка, – предположил я, сглатывая слюну. – Боюсь, что меня поймают. Разве ты не боишься, что тебя поймают?

   – Меня уже ловили раньше, – сказала она. – Отец думает, что это такая веселая шутка.

   – Мой отец избил бы меня.

   – Я своего ножом проткну, как слизняка, если он когда-либо поднимет на меня руку.

   Кажется, я дважды взглянул на нее, когда она это сказала. Даже хотел сказать, чтобы малость остыла, у нас в ближайшем соседстве нет никого, кто заслуживает смерти за то, чтобы бить с ней баклуши, во всяком случае сегодня, но подумал, что это раззадорит ее еще больше. Что бы там ни было, но это изменило атмосферу, вот так, с ходу, и по некоторым причинам мое сердце забилось быстрее, словно я попал в беду.

   Мы прошли мимо зоомагазина. Там в окне стоял маленький аквариум с золотой рыбкой.

   – За что твоего отца упекли в психушку? – спросила она.

   – За то, что он козел. У них там специальное крыло для таких. Моя семья – члены-учредители.

   Забавно, но когда я сказал это, то почувствовал, как меня пронзил, словно копье, стыд или что-то вроде того, потому что я, как в этих мультиках, прямо здесь, на углу, ощутил, что мой старик слышит, как я разговариваю о нем в таком тоне. Это по-настоящему заставило меня вздрогнуть. Я хочу сказать, точно, он был козел (по высшему разряду), но он был больше, чем просто козел. Но вы бы об этом не догадались, слушая меня. Иногда я думаю, что могу сказать что угодно о ком угодно просто ради смеха. Это довольно отвратительно.

   – Ты должен приехать в наш летний коттедж, – сказала она.

   – Я не знал, что у вас есть коттедж.

   – Отец его снимает. В бухте Джорджиан. Он приезжает туда со своими приятелями из шоу-бизнеса, и они там отрываются недельку.

   – В таком случае, что делаешь ты?

   – Ничего. Шатаюсь по скалам. Смотрю на воду. Хожу на пристань. Расчесываю комариные укусы. У нас даже нет телевизора.

   – Может быть, тебе пора начать пить?

   – Я уже это делаю. Пью и мастурбирую.

   – Господи Иисусе, Скарлет.

   – Ну, в самом деле, – объяснила она, смеясь, – там больше совершенно нечего делать.

   – И совсем нет знакомых?

   – Кто это у нас меняет тему? И чье это лицо покраснело, мистер Барабанщик? Что такое? Проглотили язык? Должно быть, в первый раз. Сам-то ты как про – водишь время в своем коттедже? Ловишь рыбу, катаешься на водных лыжах и месишь коттеджное дерьмо?

   – Ну, я не провожу время таким образом.

   – Совсем нет?

   – Нет.

   – Никогда?

   – Никогда.

   – Врешь, врешь, штаны в огне.

   Мы прошлись еще немного.

   – Иногда я делаю это перед зеркалом, – сказала она.

   – Господи Иисусе, Скарлет, – сказал я, – ты остынешь?

   Видно было, что она по-настоящему довольна, что задела меня за живое.

   Просто чтобы перевести мысли в другое русло, я вошел в один из магазинчиков, где продавали одежду со скидкой. Там было приятно и прохладно, пожилые леди покупали дамское белье и брюки для своих умственно отсталых сыновей. Мы просто бродили от прилавка к прилавку, брали товар и клали обратно, пока охранник не подошел к нам так близко, что мы удрали в другой конец магазина и выбрались обратно на солнышко. К этому времени я довольно сильно проголодался, поэтому мы отправились в ресторан Фрэна на Сент-Клер. Должно быть, со Скарлет было действительно легко, потому что я не возражал против того, чтобы есть у нее перед носом. Даже большой, набитый чизбургер, из которого сыр капает в обе стороны, а она сидит с другой стороны кабинки, ноги задраны вверх и уперты в стену, и курит сигарету.

   – Через пять недель я возвращаюсь в школу, – сказала она. – Черт.

   Подошла официантка и попросила ее опустить ноги.

   – Простите, – сказала она и, когда официантка отошла, подняла их точно на то же место.

   – Согласен, что у меня хорошие ноги?

   – Точно.

   – Я в этом не так уж уверена. Боюсь, слишком тощие внизу. – Она затянулась сигаретой. – Как получилось, что ты больше не с Дафни Ганн?

   – Мы порвали.

   – Она тебе все еще нравится?

   – Нет.

   – Все в порядке, если да, ты знаешь. Я не владею тобой. Каждому есть что прятать.

   – Ну, это точно не Дафни Ганн. Она чистая хренова уродина. Как будто я слезами изойду оттого, что Дафни Ганн бросила меня.

   – Значит, это она бросила тебя?

   – Это просто выражение.

   – Готова спорить, что ты бы с радостью ее вернул.

   – Никогда об этом не думал.

   – Нет, думал. Очень плохо, что мы не можем наткнуться на нее прямо сейчас и заставить по-настоящему ревновать. Это было бы весело, правда?

   Я ничего не сказал.

   – Признай это, – сказала она. – Было бы весело.

   – Ну хорошо, было бы весело.

   – В следующий раз, когда она будет на вечеринке, скажи мне. Я устрою вокруг тебя ритуальные пляски прямо у нее перед носом. – Она затянулась сигаретой. – Я люблю сводить счеты с людьми. Этого у меня не отнимешь. Я очень спокойная, ты знаешь. Как будто жду долгие годы. Но потом, как раз когда они думают, что в безопасности, я внезапно атакую. Вот так.

   – Звучит не слишком приятно.

   – Просто я более честная, чем большинство людей. – Она посмотрела, как официантка проходит мимо стола. – У меня плохой характер, – сказала она. – Ты бы не захотел со мной связываться.

   Иногда люди любят рассказывать о себе то, что предположительно плохо, но по тому, как они об этом говорят, видно, что они думают, что это мило. Готов поспорить: кто-то однажды сказал ей, что у нее плохой характер, и ей понравилось, как это звучит.

   Я доел бургер. Неожиданно он встал комом у меня в желудке. Даже глаза остекленели.

   – О боже, я обожрался, – сказал я.

   – Разве я только что не вытрясла из тебя дерьмо?

   – Нет.

   – Ты расстроился.

   – Как это?

   – Глазеешь на всякие вещи. Со мной тоже так, когда я расстроюсь. Бывает, едет человек в метро, какой-нибудь мужичок или что-то вроде, и он думает, будто я строю ему глазки. Такие тупые иногда бывают парни.

   – Я должен выйти отсюда, – сказал я. – Иначе упаду в кетчуп.

   Как раз в эту минуту за окном прошла парочка ребят из школы. В другой раз я послал бы их к чертям, они были чужаками, ездили на автобусе и жили в таких районах Торонто, которые звучат непонятно для меня. Я всегда испытывал к ним некоторую жалость – представляете, быть так далеко от центра событий и все такое. Но сегодня я им помахал. Один из них, приятный парень с курчавыми волосами, Чаммер Фарина (где он взял такое имечко? – неудивительно, что он живет на Марсе), обернулся и увидел Скарлет. Он сказал что-то своему другу, у которого было такое же странное имя, и оба они обернулись и посмотрели на нее, что мне ужасно польстило. Я представил, как они говорят об этом. Вы знаете, со мной всегда так. Я уверен, что люди только и делают, что ходят вокруг целый день и думают обо мне. Я хочу сказать, что тот факт, что им нет до меня дела, ничуть меня не обескураживает. Абсолютно.

   Мы вернулись домой к Скарлет около шести. Я выдохся. Я не слишком много спал и теперь после того, как поел (теперь я ел и не мог остановиться), прикорнул на кушетке. Проснулся, чувствуя себя так, как чувствовали бы себя вы, если бы уснули при свете дня и проснулись в темноте: несколько сумасшедшим. Кроме того, у меня был ужасный вкус во рту. Так что я пошел в ванную, снова использовал зубную щетку Скарлет и ополоснул лицо холодной водой. Когда я вышел, она сидела у окна, глядя на город. Это была совершенно очаровательная ночь, все вокруг сверкало и напоминало огромный аквариум. Мы посидели немного, глазея.

   – Думаешь, ты прославишься? – спросил я.

   – Не знаю. Может быть, – сказала она.

   – Станешь знаменитой моделью?

   – Нет, у меня ноги слишком короткие.

   – А я стану знаменитым, – сказал я.

   – Откуда ты знаешь?

   – Мне кажется, что я смотрю на вещи, как на них смотрит знаменитый человек.

   – Не слишком скромно.

   – Я же не хожу и не рассказываю об этом всем встречным – поперечным.

   – Ты просто ходишь, думая об этом. Это еще хуже, – сказала она.

   – Уверен, чувствовать себя знаменитым – обязательное условие для того, чтобы стать знаменитым.

   Мы посмотрели вдаль еще немного, не глядя друг на друга, а в комнате тем временем становилось все темнее и темнее.

   – Ты способен совершить что-то особенное, – сказала она через некоторое время. – Как те, кто умеет петь или что-то в этом роде.

   – Знаю.

   – Но в чем твои способности?

   – Пока не знаю. Но они есть. В противном случае чувствовать так было бы слишком жестокой шуткой.

   – Мой отец любит знаменитых людей, – сказала она. – Думаю, он и сам хотел бы быть знаменитым.

   – Каждый хочет быть знаменитым.

   – Нет. Далеко не каждый об этом задумывается.

   – Я думаю, тебе следует стать знаменитой, чтобы знать, что в этом нет ничего особенного. Иначе это жульничество. Как будто ты находишь для себя оправдание, чтобы даже не пытаться.

   – Может быть.

   Я посмотрел на нее. Она была очень хорошенькой в этой темной комнате, ее голова лежала на руке.

   – Я не собираюсь становиться знаменитой, – сказала она.

   – Ты не можешь этого знать.

   – Нет. Я знаю. Я ни в чем не хороша. Но вероятно, закончу свои дни с кем-нибудь знаменитым. Может быть, поэтому я встретила тебя.

   Да, это был день, говорю я вам.

Глава 4

   В тот вечер я прибыл на станцию примерно в полдесятого и уселся там в ожидании поезда. Мне было о чем подумать, но терпения недоставало, так что я встал и принялся шататься вокруг, разглядывая газеты и журналы, а потом отправился в кафе и еще – посмотреть на себя в зеркало в туалете, а заодно пописать.

   Я видел, конечно, ту хорошенькую девушку, которая сидела рядом со мной на скамейке. Она была похожа на олененка, ее волосы были мягкие и коротко подстрижены, и, когда ее мама пошла купить что-то, я понадеялся было, что она со мной заговорит. А потом я подумал, парни, какой я в самом деле прожорливый маленький козел. Только что расстался со своей девушкой, и вот пожалуйте, уже готов рыскать снова. В любом случае она взглянула на меня только один раз (обычно девушки так не делают, для начала я должен с ними немного поговорить, в противном случае я – человек-невидимка), а через некоторое время и вовсе ушла, и я остался один, глядя в высокий-высокий потолок, слушая названия крошечных городков, которые объявляли через громкоговоритель. Кримсби… Фергюс… Порт-Далхаузи…

   Я несколько раз подходил и спрашивал у служителя, в какое точно время прибывает поезд, и наконец он отправил меня на перрон номер два, и я взобрался в вагон. Я хотел оказаться первым, чтобы занять местечко получше. Я очень нервничаю насчет того, где сижу; не имеет значения, в кино или в самолете, я должен оказаться в правильном месте. Так что я занял место рядом с проходом, чтобы можно было встать и пойти пописать, никого не доставая. Понимаете, чтобы я мог сделать это, когда захочу. Но так уж устроено: если ты это можешь, тебе никогда не бывает нужно.

   В вагоне никого не было, кроме одной старушки дальше по проходу, которая очень аккуратно ела сандвич. Она так осторожно откусывала маленькие кусочки, словно боялась, что у нее зубы сломаются, если она будет жевать посильнее.

   Минутой позже мимо прошел пьяный. У него были красные глаза и меховая шапка, входя в купе, он встретился со мной взглядом. Не знаю почему, но я – настоящий чертов магнит для всяких сумасшедших, их, похоже, просто тянет ко мне. Так что я сформировал научную теорию, как немедленно от них избавляться. Я смотрю на их туфли. У сумасшедших всегда хреновые туфли. Языки свешиваются, или слишком большого размера, или они совершенно не того цвета для того парня, который в них обут, например, ярко-желтые ботинки на бомже в длиннющем пальто; или задираются пятки, есть целая куча вещей, на которые можно уставиться. Так что когда я иду по улице, например, и вижу, как какой-нибудь парень пробирается через толпу ко мне, когда я вижу, что он принял решение, что я – именно тот парень, который ему нужен и направляется ко мне по прямой, первое, что я делаю, – смотрю вниз и проверяю его туфли.

   Что я и сделал с этим парнем в поезде. Точно, они были в хреновом состоянии. Без шнурков.

   И несло от него препорядочно.

   – Привет, молодой человек.

   Я поднял глаза.

   – О, привет, – сказал я по-настоящему дерьмовым официальным тоном.

   – Могу ли я присоединиться к тебе?

   – Очень жаль, но нет. Жду маму. Она разговаривает с полицейским.

   Ну, последнюю фразочку, вероятно, произносить необходимости не было, но я ее все равно выдал. Я знал, что только позволь этому парню сесть, он начнет всю дорогу тявкать, и если обычно меня не заботит, с кем я говорю, сегодня был особый вечер. Сегодня я просто хотел сидеть в поезде и думать обо всем том, что произошло со Скарлет.

   В общем, он отвалил. Однако он был вполне мил, что заставило меня почувствовать себя слегка дерьмо – во. Он пошатался дальше по поезду, где, без сомнения, кто-нибудь еще пошлет его куда подальше. Я гадал, есть ли у него дети. Чтобы он мог позвонить им и сказать: «Я устал и напился. Могу ли я приехать?» Я сидел так, мечтая о парне, который приходит домой к своим детям, и все к нему отзывчивы, они устраивают ему ванну и дают пушистые полотенца, зеркало все запотело; а потом он сидит в гостиной в коричневом халате с чашкой чая. Старое маленькое лицо с седой щетиной светится счастьем.

   Наконец мы двинулись, поезд, подрагивая, покинул станцию, по обеим сторонам тянулись уродливые окрестности, кирпич и колючая проволока. Но через некоторое время мы преодолели городскую черту и набрали скорость. Это был своего рода восхитительный стремительный бросок по сельской местности, все вокруг черным-черно, мимо пролетают маленькие городки, а я сижу и думаю о Скарлет, о том, как вкусно пахнет ее лицо, когда оно мокрое. Или о том, как она пахла, когда была маленькой девочкой, и слегка вспотела и наклонилась, чтобы что-нибудь поднять. Bay. Один раз она потянулась, чтобы смахнуть паучка с календаря, и ее рубашка поднялась над джинсами, так что я смог увидеть ее живот. У меня появилось непреодолимое желание наклониться и лизнуть его, словно это было мороженое. Она, наверное, начала бы звать копов, чтобы они меня арестовали, хотя, конечно, я большой извращенец, но это было именно то, что мне хотелось сделать. Потрясающая вещь, когда доходишь уже до этого, милые девушки, и думаешь обо всех тех отвратительных вещах, которые хотел бы с вами сделать. Я попал на железнодорожную станцию Хантсвилля около полуночи; не особенно большая станция, просто маленькая лачуга на окраине города, рядом с мельницей, и парень в такси с выключенными фарами. Я подошел к нему. Он опустил окно.

   – Вы направляетесь в Грассмере? – спросил шофер.

   – Да.

   – На попечение отца?

   – Да, – сказал я вроде как изумленно. – Откуда вы знаете?

   – Возил вас, ребят, отсюда раз сто. Не узнаешь меня?

   – Нет, не узнал.

   Я был очень суеверен, и эта встреча показалась мне добрым предзнаменованием. Я взобрался в машину. Это было так, словно иностранный принц возвращается домой. Все его знают.

   В городке все заткнулось, только огни в кинотеатре светились шатром. Мы переехали через мост, колеса издали этот забавный звук по решетке, и мы направились в глубь деревни.

   – Как вы думаете, я могу закурить? – спросил я парня. Было так приятно смотреть, как он курит, в машине было тепло и приятно пахло.

   – Ты ведь не куришь, не так ли?

   – Не все время, – сказал я. – Но сегодня я вроде как праздную. Я некоторое время был в отъезде.

   – Да? И долго?

   – Ну, не совсем. Но кажется, как будто долго. Я был в Торонто. Виделся со своей девушкой.

   – В самом деле?

   – Она – модель.

   – Кроме шуток? Должно быть, красотка.

   – Так и есть, – сказал я. И потом, чтобы это не выглядело так, будто я пытаюсь прибрать к рукам всю славу, я спросил: – Вы знаете Торонто?

   – Отвозил туда тетку в больницу несколько лет назад. Не мог назад быстро выехать. Не напоминай.

   – Я люблю его, – сказал я. – Я просто создан для него.

   Будто я не могу представить, как кто-нибудь может жить здесь. Когда я начинаю болтать, один Господь знает, что вылетает у меня изо рта.

   – Я хочу сказать, может быть, это – благоприобретенный вкус, – добавил я. – Может быть, я просто не жил здесь достаточно долго.

   – Ну, зимы у нас точно слишком длинные. Это верно. Как-то подвозил Уиппера Билли Уотсона, так он…

   – Бодибилдера? Что он здесь делал?

   – Его дом здесь. С тех пор, как он вышел в отставку. Он вырос в этих местах.

   – И вернулся?

   – А куда бы ты хотел, чтобы он вернулся?

   – Не знаю. Просто я подумал, что поскольку он знаменит и все такое, то мог бы жить где угодно. В Нью-Йорке. Во Франции или где-нибудь еще вроде этого.

   – Ничего подобного. Он мне говорил, что единственно, чего хочет, – это вернуться домой.

   – Сукин сын, – сказал я. – Уиппер Билли Уотсон. Прямо здесь. Какой он?

   – Не могу себе представить парня лучше. На всей земле. Точно такой же, как ты и я.

   – Кроме шуток?

   – Прямо как я тебе сейчас говорю.

   – Ну хорошо, буду знать. Уиппер Билли Уотсон.

   На приборной доске щелкнула зажигалка. Я люблю запах сигареты сразу после того, как зажжешь ее такой штукой. Дым такой голубой и переменчивый. Прямо чувствуешь, как он проникает тебе в голову, словно шарик плывет и слегка покачивается у потолка. Парень указывал на проносящиеся мимо коттеджи, кому принадлежит этот, кому раньше принадлежал тот, кто остался без гроша зимой из-за собственного пьянства, мы трепались так всю дорогу до дома. Это было классно. Все вообще.

   Никто не хочет вести себя как дурак в ту же минуту, как обзаводится новой девушкой. Ничто не охлаждает их пыл быстрее, чем постоянные звонки и то, что ты все время их лапаешь, присасываешься к ним, как пиявка. Так ведет себя Сэнди Хантер. Все было классно, пока она не обратила на меня свои чудные глаза голубки. Вскоре я уже хотел только одного: выпрыгнуть в окно.

   Словом, когда я вернулся в коттедж, я не позвонил Скарлет. Я много о ней думал, и в последующую пару дней по-настоящему, по-настоящему хотел ей позвонить, особенно ночью, когда уже минут двадцать как лежал в кровати и вспоминал, как она сидела перед зеркалом. Это была картина, доложу я вам. Я просто не мог выбросить ее из головы.

   Но психология – это все, вот моя теория. Так что я не позвонил.

   Однажды вечером, когда я болтал с мамой на кухне, зазвонил телефон.

   – Как получилось, что ты мне не позвонил? – спросила она.

   – Не хотел тебя доставать, – сказал я.

   – С чего ты решил, что достал бы меня?

   – Сама знаешь. Быть слишком доступным…

   – Что ты говоришь? Ты не слишком доступен?

   – Конечно, я доступен. Просто я не хотел тебе досаждать этим.

   – Что ж плохого в том, что ты кому-то нравишься?

   – Есть кое-что, – сказал я.

   – Ты говоришь так, будто испытал это на собственном опыте.

   – Ну да, вроде того.

   – Но есть же разница между тем, чтобы быть трудным для доступа или быть настоящей задницей.

   – По большей части это вопрос степени, – сказал я и рассмеялся, это показалось мне превосходной шуткой.

   – Ты думаешь, ты такой забавный. Ты никогда серьезно ни о чем не говоришь. Тебе следовало бы стать актером.

   – У меня для этого неподходящая внешность.

   – Не обязательно быть красавчиком, чтобы стать актером.

   – Милый комплимент, Скарлет.

   – Я не то имела в виду.

   – Нет, то самое.

   – Нет, не то самое. Я хочу сказать, что нужно быть красавцем, чтобы стать кинозвездой. Но это не то же самое, что быть актером.

   – Все равно.

   – Давай не злиться друг на друга, хорошо? Это пустая трата времени. Конец известен. Так что давай не начинать.

   Я так и сел ошеломленный. Она оказалась умнее, чем я думал.

   – Так что в следующий раз ты позвонишь мне, хорошо? Более того, я не хочу выглядеть неудачницей, – сказала она.


   Парень, это было отличное лето. Мы с Харпером болтались туда-сюда, лежали целый день на причале, приобретая загар, а потом тащились обратно в дом, со съехавшей от солнца крышей, в глазах сверкали искры.

   В по-настоящему жаркие дни, когда было слышно, как от зноя над головой шуршат листья, мы брали лодку и мчались в городок, словно ненормальные зайцы-беляки. Без крышки двигатель гудел, словно у катера.

   Я всегда любил этот отрезок перед городком; когда переплываешь озеро, вода становится мелкой, видны водоросли, кружащиеся внизу; потом вплываешь в канал с темными, мертвыми бревнами по обеим сторонам и проворными черепахами, и брызги летят на берег, а какой-нибудь парень рыбачит и поднимает ноги, чтобы до них не добралась выплескивающаяся вода.

   Мы ставили лодку на пристани для яхт и заливали полный бак бензина.

   – Запишите это насчет мистера Дж. П. Олбрайта, – говорили мы.

   Чарли Блэкберн, которому принадлежало заведение, был парень с пивным брюшком. Он много работал и держал нас за испорченных маленьких простофиль, разъезжающих повсюду в отцовской лодке и не имеющих нужды в работе. На самом деле иногда я ожидал, что он скажет нет, пошли к черту. Платите за бензин сами, вы, мелкие придурки. Но он этого не говорил. Мы задавали ему кучу работы; он приводил в порядок двигатель всякий раз, как мы его портили. Только подумать, Чарли был приличный парень. Один раз, пару лет назад, мы выскочили с пристани с одной из веревок, все еще привязанной к причалу, и проехали примерно десять ярдов, как вдруг – бум, все вокруг резко остановилось, мы так накренились, что едва не свалились, чудо, что пристань не развалилась на куски. Когда все стихло, звук двигателя нашей лодки напоминал лай больной собаки, и мы потащились к Чарли Блэкберну. Он бросил один-единственный взгляд на лодку и сказал:

   – Что, черт побери, ребята, вы сделали с ней на этот раз?

   Старик страшно разошелся, когда прознал об этом, и неделей позлее спросил Чарли, прямо при нас, чья это была вина. Чарли подождал секунду, он не смотрел на нас, но паленым несло будь здоров, и сказал:

   – Просто естественный износ.

   Я готов был расцеловать этого сукина сына прямо на пристани. Я хочу сказать, в этой жизни никогда не знаешь, кто тебя удивит, а кто продаст. Хочу сказать, практически никогда.

   Мы ничего особенного не делали в городке, просто шатались туда-сюда по главной улице; сидели на ступеньках Таун-Холла и смотрели, как люди, потея, проходят мимо; в том числе все эти девочки из летнего лагеря. Иногда они тащили по улице байдарочные весла, просто чтобы дать понять, что они – из лагеря, и отправились в долгое путешествие. Их тела были длинные и коричневые, а волосы растрепаны. А местные девушки прогуливались рядом с главной пристанью, курили сигареты и макияжились посреди дня.

   Потом мы возвращались в яхт-клуб и рвали когти домой. Иногда, когда я сидел в лодке, мчась по воде, я думал о Скарлет или о вечерних танцах, и это был такой кайф, просто ожидать, зная, что это есть, что мне иногда хотелось встать во весь рост и начать трясти рулевое колесо, так счастлив я был.

   Но иногда, когда я действительно ходил на танцы, я замечал через некоторое время, что никто не обращает на меня никакого внимания, девушки смотрят как будто сквозь меня, словно я – привидение Каспер. Странно, но одна только мысль о том, что у меня есть подружка, заставляла меня слоняться на этих танцах, словно я какой-то сирота, и жалеть себя.

   Помните девушку из Французской Канады, которой я рассказывал всякие бредни? Ту, темноволосую? Я наткнулся на нее снова в Хидден-Велли, и она пригласила меня поплавать к себе домой. Она жила в городке весь год со своей сестрой и мамой. Дальше по каналу. Так что на следующий день я добрался туда автостопом и, когда переезжал через мост, обнаружил, что мечтаю, что, может быть, когда буду в ванной перелезать в плавки, она войдет и начнет меня целовать.

   Неожиданно у меня появилось безошибочное чувство, что я делаю что-то плохое. Точно такое же, как в тот раз на железнодорожной станции, когда увидел девушку, похожую на олененка, и надеялся, что она заговорит со мной. Я представил себе на секунду Скарлет, которая знает, как я тороплюсь в дом к этой девушке, и меня прямо-таки затошнило от стыда. Я уселся на бревно. Было солнечно, но свет казался немного чересчур ярким. Я посмотрел вниз на бревна, там был журнал, кто-то, должно быть, бросил его в канал, чтобы подрочить. Приятное соседство, а? В любом случае он был открыт на фотографии снежно-белой шикарной блондинки с настоящими оленьими рогами, она вроде бы сидела на стуле в короткой пижамке, но ты глядел прямо сквозь ее одежку и оленьи рога – все висело там, как у какой-нибудь коровы. Я хочу сказать, я видел раньше картинки с девушками, но эта девица, учитывая все то дерьмо, о котором я думал, выглядела исключительно жуткой, от нее по коже шли мурашки. Как будто у всех на уме один только секс, и цена каждому доллар девяносто восемь, включая меня.

   Так что я повернул обратно, как будто я был неплохим парнем, сопротивляющимся искушению и всему такому, но потом я стал думать о том, как девушка из Французской Канады входит в ванную, а я стою в полотенце вокруг талии, и, черт побери, я снова развернулся и направился прямиком к ней домой. Боже, какая каша была у меня в голове.

   Нет нужды говорить, что все прошло не так, как мне мечталось. Там были другие ребята. И один из них, местный парень, все время прикасался к ней и не слишком-то старался быть со мной дружелюбным. Он был по-настоящему плотно сложен, как штангист или что-то вроде этого, и он все время прыгал с бортика и ходил с важным видом, демонстрируя огромные мускулы и эту штуку в плавках, здоровенную, как кулак. Я стесняюсь своей цыплячьей груди и того, что я тощий, так что я вообще не стал переодеваться. Просто сидел в тенечке, полностью одетый, и разговаривал с ее мамой. Трудно было поверить, что у такой старой вороны такие красивые дочки, но так оно и было. Дело в том, что, понаблюдав за окружающими, я обнаружил, что чувствую себя несколько дерьмово. Видя, как темноволосая девушка и ее сестра расхаживают в своих купальниках, я подумал, что никогда не смогу залихватски обращаться с девушками. Это все равно что пуститься вихрем по большому кругу и закончить в самом начале.

   Так что через некоторое время я встал и ушел, но когда шел обратно вдоль канала, депрессия отпустила, и снова был приятный день, медленно плыли лодки, кто-то помахал мне с одной из них, я помахал в ответ, и к тому времени, как я выбрался на главную улицу, я уже чувствовал себя прекрасно, спасибо большое, очень хорошо.

   Вернувшись домой, я немедленно позвонил Скарлет. Ее не было, и я подумал, что она где-нибудь с другим парнем. Я тревожился на этот счет весь вечер, названивал чуть ли не дюжину раз, пока наконец не напоролся на ее старика. Его голос звучал как будто он пьян. Я решил, что ему не стоит слишком доверять, эти выпивохи ничего не помнят, но все равно оставил ей сообщение, чтобы она мне позвонила. Это было важно. Он далее не знал, где она, что меня совсем достало. Хорош родитель, ничего не скажешь.

   Она позвонила как раз перед обедом. Как только я услышал ее голос, тело мое расслабилось. И все равно я все еще не мог ничего с собой поделать.

   – Значит, ты виделась с Митчем? – спросил я ни с того ни с сего, словно трахнутый сумасшедший, и в этот миг я поймал в зеркале свое отражение. Я выглядел несколько фантастически.

   – Нет, – сказала она. – С чего бы это?

   – Не знаю. Просто подумал.

   – Действительно? – сказала она.

   – Нет, нет, я просто подумал, вот и все. Может, вдруг наткнулась случайно на него?

   – Нет, – сказала она, ее голос звучал по-королевски. – Мы с Митчем вращаемся в разных кругах.

   Но понимаете, пусть все это была чушь собачья, но я почувствовал себя лучше, грудь отпустило.

   – Значит, у тебя все в порядке? – сказал я. – Ты никого и ничего не встретила?

   – Кого бы я могла встретить?

   – Никого. Это просто любопытство.

   – А ты?

   – Вряд ли, – фыркнул я.

   Мы поболтали еще и потом, чувствуя себя так, словно я только что свалил с плеч какой-нибудь гигантский школьный проект, я положил трубку. Иногда я думаю, что, если бы люди могли заглянуть мне в душу, никто бы меня не любил. Иногда невозможно поверить, как ты ужасен. Это заставляет в отчаянии мотать головой.

   В настоящее же время продолжалось великолепное лето. Иногда мы ходили с другими ребятами на ту сторону озера покататься на водных лыжах. Или я отправлялся плавать под водой с маской и трубкой среди водорослей, на глубине солнечный свет становился золотым и религиозным. Но мной овладевало беспокойство, такое плавание щекотало нервы, я все время ждал, что кто-нибудь меня схватит, ухватит за голову, чтобы посмотреть, что происходит.

   Иногда мы с Харпером даже играли в гольф. За озером были барахляные курсы гольфа, девять лунок, и каждый год старик продлевал нам членство – он хотел, чтобы мы играли в гольф, как и он. По пути обратно я увидел у причала Дональда Глендиннинга. Он лакировал каноэ для своего старика, кисть в руке, сам в рабочем комбинезоне, прямо посредине жаркого дня. Он всегда что-нибудь такое делал, этот Дональд, тер песком чертову доску, вычищал лодочный сарай. Я всегда чувствовал что-то вроде пустоты, когда оказывался рядом с ним. Как будто ожидал, что в один прекрасный день открою газету и узнаю, что он стал премьер – министром или чем-то вроде этого. Он был такого рода парень – победитель, и при том не козел.

   Я широко помахал ему рукой.

   В любом случае у меня не было склонности к гольфу. Несмотря на мой легкий стиль, я был полным неудачником, и иногда я так расходился, ударяя по верхушке или пропуская лунку, что готов был выбросить свои клюшки ко всем чертям.

   Иисусе Христе, здесь, на поле для гольфа, было жарко, солнце так и палило. После того как я ударил по мячу и промахнулся, я направился прямиком в клуб, я хочу сказать, я практически расталкивал людей, чтобы пробить себе дорогу, чтобы купить холодного апельсинового сока. Я отошел назад, запрокинул голову и просто-таки вылил содержимое стакана одним махом себе в глотку. Готов поклясться Богом, никогда в жизни сок не был таким вкусным. Я даже не смог перевести дыхание, потому что разом влил это дерьмо себе в глотку.

   Однажды утром мы с Харпером стояли в начале подъездной дорожки, болтая обо всякой ерунде и бросая камни в маленький ручей, который бежал по нашей земле. Мы убивали время.

   – Эй, Харпер, – сказал я. – Как так случилось, что в нашем ручье нет никакой рыбы?

   – Он слишком маленький.

   – Но тут нет даже мелкой рыбешки.

   – Откуда тебе знать?

   – Я смотрел. Я исследовал этот ручей.

   – Хочешь прикинуться Дэйви Крокетом?

   Некоторое время мы молчали. Ромашки качались в поле, а еще дальше, через долину, можно было разглядеть человека, шагающего по дороге. Неожиданно на солнце нашло облако, и поле накрыла тень.

   – Забавно, как облака все меняют, правда? – сказал Харпер. – Как будто неожиданно стало нечего ждать. Как будто ничего хорошего больше не случится под небом, вот так. – Он посмотрел на дорогу. – Гляди-ка.

   Это был почтальон. Белый автомобиль обогнул угол дома у перекрестка и затормозил. Парень выставил руку в окно с пачкой писем и газетой. Я взял у него почту. Оно было прямо сверху, богатый конверт со школьным гербом. Я надорвал его и открыл, но лист бумаги подхватило ветром. Мои глаза ухватили штамп внизу страницы: «Переведен в двенадцатый класс». Я издал громкой вопль.

   Английский – 75, математика – 62, история – 66, наука – 62, латынь – 80, физика – 51 (я должен был провалить экзамен!).

   Харпер потряс мне руку и слегка похлопал по спине, что с его стороны было излишне театрально, в особенности потому, что его табель еще не пришел. И потом мы побежали обратно в дом.


   У меня осталось одно особое воспоминание об этом лете в коттедже. Я сижу на крыльце. Раннее утро, роса на траве еще не высохла. Вдалеке озеро, синее и сверкающее. Это был один их тех странных моментальных снимков, выжженных навечно в мозгу, когда я знал, я просто знал, что счастлив. Как будто я поймал себя на том, что живу.

   Через несколько минут по лестнице спустился Харпер и вышел во дворик. Он рассказал мне, что вчера вечером встретил кое-каких ребят в городке, и они вместе отправились в Тэсти– Фриз, где он наткнулся на Анни Кинсайд.

   – Она сказала, что встретила парня, по которому по-настоящему с ума сходит, – сказал он. И разразился несчастливым смехом. – Она полагает, что я должен был этому обрадоваться.

   Как-то раз я был на кухне, болтал с мамой. Я рассказывал ей о тех временах, когда притворялся ныряльщиком за жемчугом. Должно быть, мне было лет одиннадцать или двенадцать, и я завел лодку в середину чертовой бухты и привязал якорь себе на талию, после чего прыгнул. Я опустился на дно как надо, быстро и прямо, но когда поплыл обратно, веревки оказалось недостаточно и до поверхности оставалось еще три фута. Я бился как сукин сын, якорь поднялся со дна, как раз достаточно, чтобы дать мне вдохнуть, а потом снова потащил меня вниз.

   Вот так я сидел и трепался, разыгрывая историю на кухне, когда заметил, что мама слегка побледнела; на самом деле она выглядела отчетливо затраханной, и мне стало жаль, что я вытащил эту чушь наружу. Тут-то и зазвонил телефон. Это была Скарлет.

   – Я нашла работу, – сказала она. – На выставке. Собираюсь стать застывшей моделью. Притворяться, будто я статуя. Люди будут стараться меня рассмешить. Я уже делала это раньше. Это исключительно эффектно.

   Я ничего на это не сказал, но словечко «эффектно» для себя отметил. Иногда у меня бывали пикантные фантазии на ее счет, о том, как она меня обманывает. Они приходили ко мне в самых тупых местах, на верхушке лестницы или когда я смотрел в раковину, или паз резал апельсин пополам. Я представлял, как неожиданно появляюсь у нее, по-настоящему поздно, и обнаруживаю ее в обнимку с каким-нибудь парнем в машине, прямо перед фасадом. Это была зеленая машина, и они действительно этим занимались. Я, правда, не мог разглядеть, кто он. Его лицо было в тени. Но этого было достаточно, чтобы я сжимал зубы и начинал говорить сам с собой, словно пациент в психушке, упражняясь в речи, которую я бы произнес, когда бы поймал ее. Иногда я думаю, Бог говорит со мной, вы знаете, словно бы предостерегает меня, намекает на будущее. А может быть, будущее уже происходит, и мы уже догнали его, и по этой причине у меня появляются эти особые взгляды украдкой. А в другое время я думаю, что просто спятил, как калифорнийский заяц, и что я всего лишь в нескольких шагах от того, чтобы превратиться в парня, который по утрам кричит на уличное движение.

   – Не слышу восторга по поводу моей новой работы, – сказала Скарлет.

   – Я в восторге. Я просто устал от того, что сижу здесь на привязи.

   Что было забавно, потому что я ни секунды об этом не думал.

   – Тебе тоже стоит найти работу. Тогда мы могли бы все время встречаться.

   – Это было бы здорово.

   – Может быть, попросить моего отца? У него есть связи. Он поможет найти тебе работу в кинотеатре.

   – В роли актера?

   – Нет, в роли билетера.

   – Не знаю, хочу ли я быть билетером.

   – А чем плохо? Ты сможешь бесплатно смотреть все фильмы.

   – Да. Один и тот же фильм – снова и снова.

   – Ну, никакая работа не бывает идеальной. Моя тоже не идеальная. Иногда это довольно утомительно.

   – По твоему голосу этого не скажешь.

   – Ну, я хочу, чтобы мой голос звучал радостно, понимаешь. Чтобы все мои друзья обзавидовались.

   – Не думаю, что кто-нибудь станет завидовать работе в кинотеатре. Куда как здорово: ходить в дурацкой голубой куртке. Выглядеть как хренов посыльный.

   – Это просто первая попавшаяся мысль.

   – Я подумаю об этом.

   В тот вечер, улегшись спать, я снова думал о Скарлет, как делал это всегда, уткнувшись в одеяло и закрыв глаза. Иногда она была в бюстгальтере и трусиках, иногда спала, прикрыв рукой лицо, а то сидела на кровати, глядя на меня. А иногда она сидела перед зеркалом, обнаженная.

Глава 5

   Однажды после полудня, это произошло где-то в конце июля, я был в гараже, колотил мух, как вдруг заметил, что на дороге поднялась пыль, как раз там, где она пересекается с шоссе. Мгновением позже синий «моррис», подпрыгивая, приблизился по подъездной дорожке к дому. Он остановился, большое золотое облако взвилось над крышей, солнце сверкало на ветровом стекле. Все еще держа мухобойку в руках, я вышел из гаража. Дверь отворилась. Из нее вышел старик. Мой желудок ухнул вниз, как будто кто-то уронил в реку свинцовую трубу. Из всех возможных вещей, которые могли произойти, эта была самой худшей. Можно сказать, что прямо посредине моих летних каникул разорвалась бомба.

   Он стоял передо мной на подъездной дорожке и вы – глядел превосходно, такой свежий, брюки развеваются на ветру, рука поднялась в приветствии. Он был счастлив вернуться, в этом сомнения не возникало. Должно быть, он по нас скучал.

   Мы зашли внутрь. Старушка совершенно не удивилась. Должно быть, она его ожидала. Но меня беспокоило, что она ничего не сказала нам. Как будто это был сюрприз. Только подумайте, кто вернется на остаток лета! Я немножко посидел в гостиной, ожидая вердикта. Было бы не очень хорошо вылезти и спросить, к примеру: ты к нам надолго? Кроме того, было видно, что он делает над собой усилие. Вы понимаете, чтобы всем интересоваться, задавать вопросы, даже слушать ответы. Сначала я старался отвечать покороче, просто на всякий случай. А потом, назло самому себе, пришел вроде бы в восторг и начал выкладывать кучу всяких подробностей. Я хочу сказать, что сделать усилие, чтобы приспособиться, – это начать говорить, так что через некоторое время я уже сидел на краю кушетки и болтал со скоростью мили в минуту. Он кивал, как будто ему действительно было до всего этого дело. Я вскочил и подпрыгнул, словно тюлень, который охотится за рыбкой.

   – А теперь расскажи отцу о своем табеле, – сказала мама, словно это был какой-то редкий документ.

   И я отправился к холодильнику, чтобы вручить его ей. Даже когда мы были малышами, она устраивала кучу шума вокруг всего, что мы делали. Даже самый маленький дерьмовый рисунок прикреплялся на холодильник, словно это был Пикассо. Через некоторое время дурацкие каракули начинали казаться интересными даже мне. До тех пор, пока я не попал к учителю рисования, угрюмому проныре по имени Верной Моулд, и не спросил его, могу ли я посещать уроки рисования, а он посмотрел на мои маленькие деревья, растущие прямо из земли, и сказал, что, по его мнению, класс рисования и без того переполнен.

   Я снял табель с холодильника и показал старику.

   – Должен признать, очень неплохо, – сказал он, вытягивая ноги.

   Даже несмотря на то что я знал, что все это – чушь собачья, я все еще не мог ничего с собой поделать – мне стало хорошо. Ведь это твои родители, точно? Они держат тебя за яйца.

   – Взять хоть физику, – сказал вошедший Харпер. – Абсолютно очевидно, что кто-то на время хорошо прочистил мозги.

   – Я выдержал, – сказал я. – Это все, что имеет значение.

   ' – Ты халтурщик, если бы меня спросили.

   – Но никто тебя не спрашивает.

   – Харпер, – сказала мама.

   – Я просто говорю, чтобы никто не планировал, не дай бог, посылать его в Мичиганский технологический институт.

   – В любом случае мы не можем себе этого позволить, – сказал старик.

   – Ну хорошо, мальчики, – сказала мама. – Мне нужно поговорить с вашим отцом.

   Я последовал за Харпером к дверям.

   – Что, черт возьми, происходит? – прошептал он.

   – Не знаю.

   – Вряд ли они выпустили его.

   – Ну, он ведь здесь.

   – Черт, – сказал Харпер. – Он привез с собой вещи?

   Мы пошли к «моррису» и заглянули через заднее стекло. Там была только маленькая сумка, в которую могла поместиться пижама.

   – Что ты об этом думаешь? – Я посмотрел на Харпера.

   Выглядит забавно, – сказал он. – Если бы его выписали, он бы привез с собой кучу всякого дерьма.

   – Держи пальцы скрещенными.

   И я вернулся к борьбе с мухами. Я лупил их мухобойкой, отдавая им coup de grâce[5] ногой. Хрусь. Глубоко удовлетворяющая деятельность.

   Через некоторое время я услышал, как у меня за спи – ной открылась дверь-ширма. Возникло чувство, что это старик, но я не обернулся. Я хотел, чтобы он некоторое время полюбовался на меня, какой я мастер-мухобой. Странная вещь, мне хотелось показать ему свою ловкость. Убивать мух. В конце концов я обернулся.

   – Эти мухи могут чертовски здорово покусать, – сказал он. – Надо было надеть рубашку. И ради бога, постарайся не разбить окно.

   – Не разобью, – сказал я. – Я очень осторожно.

   – Мама платит тебе за это?

   – Нет. Я делаю это просто ради удовольствия. Приносит большое удовлетворение.

   – Только до тех пор, пока цело чертово стекло.

   Он осмотрел гараж невидящим взглядом и упер руки в бедра.

   – Думаю, стоит немного порыбачить.

   Я вроде как кивнул:

   – Сегодня хороший день для этого.

   – Не слишком ветрено?

   – Нет.

   Он спрашивал так, будто я эксперт. На самом деле рыбалка для меня самое мучительное занятие, к которому только приспособлен человек. Но он чего-то хотел, это я мог сказать точно.

   – Куда планируешь отправиться?

   – Через переправу, скорее всего.

   – Это самая глубокая часть озера.

   – Точно?

   – Так, во всяком случае, я слышал.

   – Значит, я смогу заодно заправить лодку. И съесть мороженое.

   – В ней сейчас достаточно бензина.

   Он кивнул так, словно это не имело значения.

   – Послушай, – сказал он, – есть кое-что, о чем я хочу с тобой поговорить. Может, выйдем глотнуть свежего воздуха?

   В последний раз, когда он меня куда-то с собой брал, мы немножко поболтали о птицах и пчелах, после чего я избегал девушек по меньшей мере год. Я должен был сидеть там и обдумывать вопросы о лесбиян – ках, чтобы он не слишком беспокоился. Для нас было неестественно говорить о чем-то важном, обычно всеми этими делами занималась мама, и мне не понравилось, как прозвучало его предложение. У меня было чувство, что навел его на эту мысль психиатр из клиники. Новый улучшенный вариант Па. Это было словно новехонькая пара штанов, которая была на нем и которая не подходила ко всему остальному.

   Странная вещь, но, несмотря на то что он заставлял меня нервничать (я его боялся, признаю это), иногда я также чувствовал себя его защитником, словно я был единственным человеком в доме, который его понимает. Знает, чего по-настоящему он хочет, несмотря на то что он говорит. Было похоже, что он попал в ловушку к своей старомодной английской личности – он ходил в школу в Англии, когда был мальчишкой, – и иногда он бился об меня, как животное бьется в коробке, повторяя снова и снова бессмысленные действия, бессмысленные попытки вырваться, несмотря на то что они не срабатывают ни в первый, ни в сотый раз. Так что иногда я отклонялся назад, чтобы он не чувствовал себя совсем уж плохо.

   Так или иначе, но мы двинулись через желтеющие поля. Нашли старую дорогу на дне оврага и двинулись по ней, старик смотрел под ноги, размышляя о том, что он скажет. Думаю, что его усилия только осложняли дело. Так бывает, когда изо всех сил стараешься слушать, а слышишь чертову кучу ненужных вещей. Но на лице его была мягкая улыбка, говорившая о том, что он хочет, чтобы все шло хорошо.

   Мы добрались до края леса, поднялись на маленький холм и направились к болоту. Солнце исчезло в ветвях деревьев. Воздух стал прохладным. Появились комары. Мы шли поодиночке, он впереди, я сзади. Наступали на стволы деревьев. Это было страшноватое место; когда мы поздно вечером возвращались с танцев, все здесь напоминало сцену из фильма ужасов: лягушки квакают, сверчки заводят свою песенку крик-крик, крик-крик и все такое прочее.

   Мы дошли до лодочного сарая, дерьмовой маленькой красной лачуги на краю озера. Полной комаров и мокрых купальников. Ничего нет хуже, чем пытаться надеть на себя мокрые плавки. Яйца наползают на живот. Мы выволокли коробку со снастью, пару удочек, свалили их в лодку и поплыли прямо на середину озера. Время было отличное, далеко за полдень, солнце искрилось на воде, все вокруг казалось вроде бы золотым, старик и я забросили свои лесы, он прикрыл глаза, потому что солнце отсвечивало от воды. Мы приглушили мотор, и теперь лодка едва ползла. Передвинув удочку, он присел рядом со мной на переднем сиденье.

   – Люблю рыбалку, – сказал он. – Ни разу ничего не поймал, но все равно люблю.

   – Это ритуал, – сказал я.

   На одно мгновение мне показалось, что он меня не слышит. Он смотрел куда-то за горизонт.

   – Ритуал? – переспросил он, по обыкновению слегка нахмурившись. Однако это было дружеское выражение. С оттенком озадаченности и обеспокоенности. Что заставило меня внутренне задрожать, как будто – ого – он не в своем уме. Я словно бы не к месту выскочил со своим объяснением.

   – Я хочу сказать, что не имеет значения, поймаешь ты что-нибудь или нет. Главное, что тебя окружает. Садиться в лодку, быть на воде, компания, все такое. Это по-настоящему не имеет никакого отношения к рыбе.

   – Ты так считаешь?

   – Да, – сказал я. – У меня было такое же чувство, когда я ловил окуней с причала. Я стоял там целый день и снова и снова ловил одну и ту же рыбку. Со временем я даже стал узнавать ее в лицо.

   Он потянул удочку, и леска потянулась из воды, с нее падали серебряные капли.

   – Как ты думаешь, что случится, если я в самом деле что-нибудь поймаю? – спросил он.

   – У тебя, наверное, будет сердечный приступ.

   Я подумал, так ли уж здорово говорить такое кому-то, кто пробыл три месяца в клинике.

   – Надеюсь, мне это не грозит, – сказал он.

   Некоторое время все было тихо. Я чувствовал, как он обдумывает что-то.

   – Знаешь, черт побери, ты получил очень хороший табель.

   – Да, я прошел. Это огромное облегчение.

   – Ты сделал большее. Твоя мама рассказала мне, что ты становишься первоклассным барабанщиком.

   – Она это сказала?

   – Буквально.

   Она говорит, что я играю слишком громко.

   – Мне она говорила другое. Хотел бы я однажды прийти и послушать тебя.

   – Я буду нервничать.

   – Пора привыкать к публике.

   – Мне нужно некоторое время, чтобы разогреться, – сказал я. – Тебе потребуется терпение. И ты должен будешь меня поддерживать. И не слишком наваливаться, если я заиграю какую-нибудь дерьмовую песенку.

   Он нахмурился.

   – Жаль, конечно, но ты понимаешь, что я имею в виду.

   – Я буду поддерживать тебя, – сказал он. – Всегда. Ты знаешь, что я раньше играл на банджо?

   – Не может быть.

   – Правда. Однако мне пришлось прекратить. Не мог больше брать аккорды.

   Он посмотрел на левую руку, на изогнутые и трясущиеся пальцы, на которые упал во время войны люк резервуара.

   – Так я слышал, у тебя есть девушка?

   – Да. Она модель.

   – У меня никогда не было девушки-модели. Хорошая девочка?

   – Если ты ей нравишься…

   – А ты ей нравишься?

   – Да. – Я подождал минутку. – Что ты имел в виду? – спросил я.

   – Ну, если бы меня спросили, ответ был бы, вероятно, «нет».

   У меня заняло некоторое время, чтобы осознать сказанное.

   – Почти, – уточнил я.

   – В самом деле? – спросил он. – Мне пришлось ждать, пока я не попал в армию.

   – Именно тогда ты и встретил маму?

   – Нет, до твоей мамы я знал несколько других девушек.

   – Ох.

   – Была война, ты знаешь. В некотором роде особое время.

   – Звучит довольно романтично.

   – Так и было, только на странный манер.

   – Я понимаю, что ты имеешь в виду, – сказал я.

   – Может быть, и понимаешь.

   Далеко – далеко через озеро я видел крошечное дерево, стоящее посреди равнины. Одно-одинешенько. Казалось, что там – другая страна.

   Мы развернули лодку к солнцу; ветер изменился.

   – Ты замерз? – спросил он. – У тебя мурашки.

   – Нет, я в порядке.

   – Хочешь вернуться?

   – Нет, все хорошо.

   Он затормозил лодку еще больше.

   – Послушай, – сказал он. – Не хотел тебя тревожить, но есть кое-что, что я должен сказать. Мне жаль, что я был таким подлецом. Надеюсь, я не слишком тебя пугаю. – Он слегка пожал мне руку.

   – Нет, – сказал я.

   – Уверен?

   – Совершенно.

   – Потому что я чувствую себя не слишком хорошо. Веду себя как сукин сын, как говорили мы в армии.

   – Все в порядке.

   И. неожиданно, словно бы ниоткуда, у меня появилось странное желание разразиться слезами, прямо здесь, как ребенок. Это было слышно по моему голосу, он стал дрожащим.

   – Не слишком – то хорошо пугать мальчишку вроде тебя.

   – Все в порядке, папа.

   – Хочешь обратно?

   – Мне и здесь хорошо, – сказал я.

   Он медленно повернул лодку по ветру.

   Мы проехали еще немного; потом он заглушил мотор почти до полной остановки.

   – У нас кое-какие проблемы, Саймон. И нужно, чтобы ты помог мне их решить.

   – Здорово. А что такое?

   – Семейные дела. Я не уверен, что мы сможем полностью удержать ситуацию.

   – Что за ситуацию?

   – Ну, когда вы двое в школе. И два дома. Я думаю, нам придется кое от чего отказаться.

   – От чего, например?

   – Вот об этом я и хотел с тобой поговорить. Что ты думаешь насчет того, чтобы продать дом?

   – Какой дом?

   – Городской.

   – Ничего себе, это не очень хорошая идея. Мне нравится то место.

   – Ты, конечно, останешься в школе. Сохранишь своих друзей и все такое. Ты просто станешь пансионером.

   – Пансионером?

   – Да. В этом ничего плохого нет, не так ли? Я был пансионером, твой дядя Том был пансионером. Далеко не каждый живет на расстоянии улицы от места учебы.

   Место учебы. Мне не понравилось, как это звучит. В этом было что-то раздражающее, в самом тоне отцовского голоса, и я почувствовал, как нервность возвращается. Теперь следовало быть по-настоящему осторожным. Когда кем-то напуган в детстве, то все еще боишься его, даже после того, как вырос, даже после того как стал больше, чем он. Я чувствовал, как этот старый страх возвращается, словно секунду или две назад он собирался наорать на меня или дать мне по уху. И даже несмотря на то что я теперь мог уклониться это не имело значения. Я чувствовал себя словно я все еще малыш и знакомая большая черная тень надвигается на меня.

   – Я чересчур взрослый, чтобы становиться пансионером, разве не так?

   Я не уверен, что смогу к этому привыкнуть.

   – Ну, тебе придется, – сказал он. И что-то в том, как он это произнес, достало меня, вся эта краткость, словно я был просто надоедой. Вся эта чушь о том, что – бы перейти в место, полное чужаков, и все это знают, когда тебя заставляют каждое воскресенье ходить в церковь и разрешают только три свободных воскресенья в семестр. Я хочу сказать, что это было похоже на чертову тюрьму в сравнении с жизнью обычного ученика.

   – Именно об этом ты хотел со мной поговорить?

   – Не только.

   – Нам стоит обсудить это.

   – Мы и обсуждаем.

   – Звучит так, как будто ты уже принял решение. Он фыркнул.

   – Ну, я не думаю, чтобы у нас был какой-нибудь выбор.

   – Значит, по-настоящему мы это не обсуждаем. Я хочу сказать, не имеет значения, что я скажу.

   – Ну конечно имеет.

   – Но есть ли у меня право голоса?

   – У нас недостаточно денег для двух домов, Саймон.

   – Значит, у меня нет права голоса.

   Я отвернулся. Мы продвигались вперед в молчании.

   – Может быть, нам стоит вернуться, – сказал он. – Я не думал, что ты будешь таким эгоистичным.

   – Эгоистичным? – переспросил я. В ту же секунду, как прозвучит это слово, эгоистичный, понимаешь, что тебя просто-напросто собираются послать к черту. Я чувствовал, что меня несет куда-то, где я никогда не был раньше, но в любом случае не с ним вместе. – Ты вытаскиваешь меня сюда, чтобы якобы поговорить, а когда я не соглашаюсь с тобой, желаешь вернуться.

   Он посмотрел на меня несколько изумленно.

   – Я не собираюсь становиться пансионером. Если ты это со мной проделаешь, я убегу. Вот увидишь.

   На долю секунды у меня мелькнула мысль выпрыгнуть из лодки.

   Некоторое время мы двигались вперед, не глядя друг на друга. Наконец, глубоко вздохнув, он сказал:

   – Мне очень жаль, если ты думаешь, что я – плохой отец.

   – Так я и думаю.

   Шум мотора.

   Помню, как пару лет тому назад он и мой брат поспорили из-за лодки, из-за того, чтобы на ночь снимать амортизаторы. И Харпер держался до конца, говоря, хорошо, пусть так и будет, но это не всегда необходимо, зависит от погоды. Старик злился все больше, но не потому, что был прав, а потому, что ему противоречили, и он двинулся в сторону Харпера, словно собирался ударить его; только Харпер стоял на месте, глядя старику в глаза, и бросал ему вызов, их груди почти соприкасались, меня едва не хватил удар от возбуждения. Был даже момент, когда старик подал назад – он знал, что не может давить дальше, что ему ничего другого не остается, как только ударить Харпера, но если бы он это сделал, не исключено, что Харпер дал бы ему пинка под зад прямо в гостиной. Он сделал мину, как будто проглотил что-то действительно мерзкое на вкус. И я помню, как подумал: гм, игра пошла по-новому.

   Он начал вытаскивать свою леску. Раздался щелчок большой катушки, потом звук водяных капель, падающих с лески, пока приманка плясала над водой. Он медленно толкнул дроссель. Чехол поднялся, опустился, и мы направились домой. На противоположном берегу я видел причал Тэллу-Хо-Инн, где однажды поймал пятифунтового окуня. Волны бились о корпус лодки, и я понял, что вспоминаю экзамен по физике, как я лежал в траве и представлял себе такой вот день.

   Как раз когда мы приближались к причалу, он сказал:

   – Ты действительно так считаешь, Саймон? Что я – плохой отец?

   Это была заноза, которую я в него вонзил, и я был единственным человеком, который мог ее вынуть. Я не ответил. Но не потому, что я – хренов садист, а потому, что я чувствовал, что оно покидает меня, это чувство абсолютной правоты, и я начинаю чувствовать себя мерзавцем. Но я не хотел, чтобы он сорвался с крючка.

   Мы вылезли из лодки и свалили барахло на причал, и я подумал про себя: Боже, я должен сказать что-то, взять свои слова назад, но сейчас было не время, так что я подумал – сделаю это через минуту. А потом мы пошли через болото, и я решил: вот выйдем в поле и я скажу что-нибудь, а когда мы вышли в поле, он немного опередил меня, так что я подумал: дождусь, пока он замедлит шаг. Если он замедлит шаг, это будет означать, что он хочет, чтобы я сказал это, и я скажу. Но он не замедлил шага, и вскоре мы оказались у подножия холма, дом над нами, и стали подниматься. Это был довольно активный подъем, не того сорта ситуация, когда хочется говорить на ходу, задыхаясь, и все такое, а потом мы оказались на вершине холма, и как раз когда я уже был готов выдать это, мы увидели старушку, сидящую на стуле на заднем газоне, и она помахала нам, и в ту же минуту, как она помахала, рыбалка закончилась, мы больше не были одни. Это было так, словно незнакомец уселся к нам за стол, и теперь мы оба старались вести себя прилично.

   Мы немного прошли по полю и ступили на газон.

   – Итак, – сказала мама, – как поживают мои дорогие мальчики?

   Я прошел мимо нее в дом и направился в кухню. Я наливал апельсиновый сок, когда вошел отец. Он взял поддон со льдом из холодильника, а потом подошел и встал рядом со мной. Я краем глаза взглянул на него, он колол лед, он ждал, что я скажу, его лицо было вроде как открытым и полным ожидания, словно он собирался ответить что-нибудь хорошее, если я дам ему шанс. Но я не дал. Я больше не поддался нервам. Все прошло.

   На следующее утро он вернулся в город. Я лежал наверху и ждал, что он поднимется, чтобы попрощаться со мной. И тогда я скажу. Но он этого не сделал. Просто погрузил вещи в машину и отбыл.

Глава 6

   Неделей позже я наткнулся на младшую сестру Грета, Марго, в Хидден-Велли. Ей было четырнадцать, она была тощая и не слишком красивая, но удивительно сексуальная. Я хочу сказать, в ней было что-то, что немедленно заставляло чувствовать свой промах. Она как-то явилась к нам в коттедж в маленьком купальнике из трех треугольников, и я не мог оторвать взгляд от ее недоуздка. Закончилось тем, что мы принялись играть в какую-то тупую игру в воде с целой толпой ребятишек, и я посадил Марго себе на плечи, эти костлявые маленькие колени торчали по обе стороны моей головы, и говорю вам, все было так, словно не укусить ее потихоньку просто невозможно.

   В общем, она курила сигарету на балконе, мы начали болтать и через некоторое время отправились прогуляться на поле для гольфа. Выяснилось, что она через несколько дней уезжает в лагерь. Она была младшей вожатой в лагере Скугог. Только представьте себе: всю ночь шлепать этих ребятишек, а потом возвращаться и петь песни у костра, и ребята-вожатые ждут, когда все лягут спать, чтобы остаться с нею наедине. Может быть, у меня чересчур живое воображение, но вы меня понимаете.

   Закончили мы, сидя на холме, глядя на шале, где проходили танцы. Был теплый вечер и мягкая трава, а еще какая-то магия во всем, ансамбль уже играл. Через некоторое время Марго легла на спину в траве и, посмотрев на звезды, сказала:

   – Что бы ты сделал, если бы это был твой последний день на земле?

   – Не знаю, – сказал я, – а ты?

   – Лучше не буду тебе говорить. А то возбудишься. – Она положила руки под голову.

   На одну секунду я лишился дыхания.

   – Нет, я в порядке, скажи.

   – Наверное, легла бы с кем-нибудь в постель. Не хочется умирать, ни разу не сделав этого. Но ты уже, наверное, делал это.

   Она глядела на меня, моя голова покрылась иголками и булавками. У меня было такое чувство, что она ждет, когда я ее поцелую, но я не хотел, чтобы все пошло не так, чтобы она с визгом скатилась с холма, и пришлось бы вызывать полицию, и все бы знали, что я – совратитель малолетних.

   Я лежал рядом с ней, глядя на звезды, словно какое-то дерьмо, и невзначай моя рука легла рядом с ее рукой. Она ее не отодвинула. Я коснулся ее руки. Я почувствовал, что она слегка двинула пальцами. И тут я сел, делая вид, что потягиваюсь, и посмотрел на нее сверху, а потом наклонился и погладил ее щеку пальцами.

   – Что? – спросила она.

   – У тебя на щеке травинка.

   – О, – сказала она, глядя прямо на меня. – Ты ее снял?

   Я наклонился и поцеловал ее. У нее был чудесный рот, влажный и теплый, и следующее, что я знал, что мы катились по траве, я терся о нее бедрами, пока не почувствовал, что снова двигаюсь к темной планете. Д потом все стало совершенно белым, и было такое ощущение, словно какой-то мерзкий бес покинул меня. Я вам скажу, для юной девушки она была несомненно опытной. Потом она спросила, можно ли ей посмотреть, и расстегнула мои шорты, и приспустила белье, и стала смотреть на мой член, далее вроде провела по нему рукой и потом понюхала свои пальцы. Господи Иисусе.

   Мы спустились с холма и отправились в шале. Я болтал со всеми. В самом деле, я чувствовал себя кинозвездой. Не помню, чтобы я когда-нибудь так классно себя чувствовал, словно я не могу ничего сделать неправильно.

   Вернувшись домой, я рассказал об этом Харперу. На его лице отразилось что-то вроде паники, как будто я сделал что-то плохое, но у меня было чувство, что тут что-то еще. Как будто какому-то парню привалило слишком много удачи. Поначалу это классно, но через некоторое время очень хочется, чтобы он провалился в тартарары или что-то вроде этого. Или как минимум заткнул свой поганый рот. Что довольно трудно сделать. Я хочу сказать, одна из величайших вещей в девушках – это рассказывать о них другим парням. И если быть честным, я вообще не чувствовал себя плохо, я думал, что все это – просто класс, в особенности то, как она понюхала пальцы, исключая лишь одно – мысль о Скарлет, как она слушает об этом и лицо ее становится пустым. Так что я решил поберечь ее. Просто записать это в перечень плохих вещей, которые я совершил и о которых никому ничего не надо знать.

   Где-то в начале августа раздался телефонный звонок. Трубку взяла старушка, немного поговорила, а потом вышла на задний двор, где мы пускали стрелы в картонную коробку.

   – Мальчики, – сказала она, в руках ее дымилась сигарета, – завтра мы возвращаемся в город.

   – Фантастика, – отозвался я. – Кто умер?

   Она строго посмотрела на меня:

   – Нам придется встать с птицами, и я не хочу, чтобы мы долго провозились. Так что приготовьте свои вещи сегодня вечером, о'кей?

   Когда она вошла в дом, Харпер прошептал:

   – Должно быть, старик.

   На следующее утро, около полудня, мы отправились в город.

   Был прекрасный день, все вокруг сверкало, как тогда, когда ты счастлив. Харпер уселся впереди со старушкой, болтая о том о сем. Я сидел сзади, читая журналы и глядя в окно. Это была утомительная поездка, я проделывал ее тысячу раз, знал все камни и маленькие ресторанчики у дороги, ружейный магазинчик, мост, поворот на Брейс-бридж, длинную гряду перекатывающихся холмов, а потом больше не на что было смотреть – между Барри и городом. Когда все закончилось и мы въехали на свою улицу (дома теперь стояли так мило, близко друг к другу), мне показалось, что наступил уже другой день.

   Я помчался к парадной двери, мама закричала мне вслед, чтобы я взял что-нибудь из вещей. Я поднялся в комнату прислуги и позвонил Скарлет. Я боялся, что у нее будет занято или ее нет дома. Но она была там.

   – Я вернулся, – сказал я.

   – Когда выйдешь прогуляться?

   – А когда нужно?

   – Сегодня вечером, – сказала она. – И поторапливайся. Я должна тебе кое-что показать.

   Это было все, в чем я нуждался. Я слетел вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и выскочил к машине.

   – Хорош! – буркнул Харпер.

   – Мальчики, – предостерегающе сказала мама. Путешествие несколько взвинтило ее нервы. Ей хотелось поскорее войти в дом, выпить чуток и поднять вверх ноги.

   Я любил возвращаться в город. Любил, как пахнет моя комната в ту секунду, когда только открываешь дверь и входишь. В моем ящике было полно барахла: заколка для килта от одной старой подружки, любовное письмо от Дафни Ганн на голубой рифленой бумаге (в самом деле, она не казалась уродиной, пока не бросила меня), «Искатель-45», сломанный транзистор. Все это я выложил на кровать. Но чувство новизны быстро исчезло, и я сунул все обратно в ящик, не перебрав и половины.

   В тот вечер я вышел, чтобы повидаться со Скарлет. Это был один из тех великолепных вечеров в городе, когда чувствуешь, словно кто – то зовет тебя. Я хочу сказать, ты почти слышишь голоса: «Выходи, выходи». Я направился к Форест-Хилл-роуд и уже через пол-квартала пустился вприпрыжку. Не думаю, чтобы я когда-нибудь был так счастлив, мне было чего ожидать, Скарлет, я снова в городе, то, как пахнет воздух, огни, мерцающие в окнах, машины, проезжающие мимо, – всего этого было больше, чем могло вместить мое существо. Я разговаривал с собой вслух, пытаясь объяснить воображаемой аудитории, как все потрясающе, как будто недостаточно было просто думать об этом. Я должен был на самом деле высказаться, найти подходящие слова. Срезав путь через маленький парк, где обычно катался на санках с Кенни Уитерсом, я повернул налево на Чаплин-Кресент. От розовых кустов шел аромат. Ну что за цветок, скажу я вам. Как будто наркотик или что-то вроде этого. Один вдох заставляет чувствовать, как будто впереди тебя ждет счастливая случайность, как будто наступят лучшие времена. Но в эту ночь на Чаплин-Кресент я впервые не ожидал новой жизни. Впервые у меня была именно такая жизнь, какую представляешь себе, когда нюхаешь розы.

   Наверное, к двери подошел ее отец. Это был высокий долговязый парень с усами, в белых сливочных слаксах и дорогой рубашке. Но вот в чем странность. Его волосы были начесаны на лоб в битловской стрижке. Очень странно для такого парня. Я старался не смотреть на него. Я хочу сказать, не считая волос, он был довольно классного вида парень, немного похожий на Эррола Флинна.

   – И кто бы ты мог быть такой? – спросил он.

   – Саймон, – ответил я. – Саймон Олбрайт. Я – друг Скарлет.

   – О да, Скарлет, – сказал он, складывая руки, как будто пытался вспомнить, когда в последний раз ее видел.

   У меня появилось отчетливое впечатление, что он меня дурачит.

   – И во сколько ты должен был увидеться со своей подружкой Скарлет?

   – В девять вечера.

   – А который теперь час?

   – Девять вечера!

   – Сейчас четверть десятого. У тебя что, нет часов? – Он подождал секунду, затем разразился смехом. – Входи, входи, – сказал он. – Я просто валяю дурака.

   – Приятно было с вами познакомиться, мистер Дьюк, – сказал я.

   В гостиной сидели пухлая женщина в красном платье и лысый парень, которого я раньше где-то видел.

   – Я – Барри, – сказал лохматый. – А это моя жена Шерри. И я уверен, ты знаешь Элви.

   Вот где я его видел. У этого лысого парня было телевизионное шоу, где он показывал старые черно-белые фильмы и брал интервью у людей, которыми никто ни капельки не интересовался. Знаете, вроде оператора какого-нибудь фильма 1940 года. Только бы он не подумал, что я поклонник знаменитостей. Однако старина Элви излучал доброжелательность ко мне и был вполне мил. Некоторые люди просто любят новые лица. Полагаю, он был одним из них.

   – Присаживайся, пожалуйста. Эмили сейчас выйдет, – сказала женщина с британским акцентом.

   Эмили?

   На одну секунду мне показалось, что я в чертовой сумеречной зоне. Вы знаете, когда парень попадает не в тот дом и уводит не ту подружку, и никто ничего не замечает.

   – Эмили, – позвала она. – Эмили.

   Я услышал голос Скарлет из ванной комнаты:

   – Господи! Подождите!

   – Твой друг здесь.

   – Ну, скажите ему, чтобы он подождал. Дверь ванной захлопнулась.

   – Девочка отлично выражает свои мысли, – сказал я и оглядел комнату в надежде на улыбки. Ничего подобного.

   – Итак, когда ты взялся за дело, Саймон? – спросил Барри. Он откинулся на стуле, в руке большой зеленый бокал, один из тех, которыми пользуются в замках, и я ясно понял, что он меня дурачит.

   – За какое? – спросил я.

   – Дело с нарушением закона.

   – У меня нет ни малейшего представления, о чем ты говоришь, – сказал Элви, подмигнув мне. Я подумал, что его дружок уже всех затрахал и он хочет, чтобы я это знал.

   – Я хочу сказать, когда ты начал нарушать закон? – продолжал Барри, как будто в первый раз я его проигнорировал. – Некоторые считают, что его нарушают все. А другие люди верят, что закон – священная обязанность. Я говорю, что закон есть закон и каждый, черт побери, должен ему повиноваться. Как насчет тебя?

   – Зависит от закона, – сказал я.

   – Хотелось бы знать, что это означает?

   – Типа я не чувствую, что мое неотъемлемое право гулять где вздумается и подбрасывать взрывчатые вещества в дома, пока люди спят.

   Он нахмурился.

   – Это шутка, Барри, – сказала женщина.

   – Но ты полагаешь, что нарушать некоторые законы совершенно нормально, – сказал он. – Я правильно тебя понял?

   – Да. Точно.

   – Какие, например?

   – Ну, давайте посмотрим. В каких случаях, я думаю, нормально нарушать закон… К примеру, когда я перехожу улицу в неположенном месте. Если улица пустая, я не буду мучиться бессонницей от того, что перешел ее в неположенном месте.

   – Значит, ты полагаешь, у тебя есть право решать, какой из законов стоит уважать.

   – Ну…

   – Не думаешь ли ты, что это самонадеянно? Только представь, если все станут так считать, а заодно выдумывать законы по ходу дела. Где мы окажемся?

   – Но я – не все, – сказал я.

   – Хочешь сказать, ты умнее остальных. В каком ты классе?

   – В двенадцатом.

   – И ты полагаешь, что образование в двенадцать классов дает тебе право нарушать закон? Крайне безответственное мнение.

   – Но, дорогой, – сказала жена Барри, – ты сам все время нарушаешь закон. Превышаешь скорость. Это нарушение закона.

   – Таково мое самоощущение, и я, черт побери, не собираюсь извиняться за это. Так, Саймон? Саймон понимает. – Он откинулся на стуле, словно мы умоляли его продолжать, но нет, нет, благодарю вас, этого было достаточно.

   У меня в груди появилась легкая дрожь, руки вспотели, как это бывает, когда меня атакуют. Каким-то образом из таких бесед всегда выходишь с чувством, что не прав.

   – На какой фильм идете? – спросил меня Элви.

   – «Гигантский Данте», – сказал я.

   – О, замечательно. – Он подмигнул мне еще раз.

   – Это ведь один из наших фильмов, не так ли? – добавила женщина.

   – Боюсь, что так, – ответил Элви и слегка вздрогнул, словно кто-то собирался стукнуть его газетой.

   Я посмотрел на Барри. Он сидел, уставившись в свой стакан.

   В гостиную вошла Скарлет. Ее глаза были накрашены темным. Некоторые девушки выглядят очень хорошенькими с таким страшным макияжем. Я почувствовал в комнате запах ванили.

   – А, вот и ты, – сказал ее отец.

   – Нам надо идти, – сказала Скарлет. На ней были черные шорты и белая футболка.

   – Скажи мне вот что, Саймон, – сказал Барри. – Я полагаю, ты думаешь, что нам следует легализовать проституцию. Это бы тебе понравилось, разве не так?

   – Папа!

   – Ну, разве не так?

   – Честно говоря, не знаю, мистер Дьюк. Никогда об этом не думал.

   – Это не единственная вещь, о которой ты не думал. Ты и вправду уверен, что школа подготовит тебя к жизни?

   – Ну, мистер Дьюк, я планирую…

   – Вздор! Брось все это, парень. Вырасти! Выйди отсюда и стучись в двери.

   – В какие двери? – спросил я.

   – Просто приведи ее назад нетронутой, вот и все, что я говорю! – проревел он.

   – Барри! – взмолилась его жена. Элви подмигнул снова.

   – Куда вы направляетесь, между прочим? – спросил Барри.

   – Они идут на фильм, дорогой.

   – Что за фильм?

   К этому моменту я уже передвинулся к двери.

   – «Гигантский Данте», – сказал я.

   – Это наш, точно? – спросил Барри.

   – Господи Иисусе, – прошептал я.

   Но он перешел к действиям. Подошел к кофейному столику и схватил телефонную трубку, волосы все еще свисали ему на лоб, словно у дурацкого мальчишки.

   – Алло, – сказал он, – это Барри Дьюк из «Юниверсал пикчерз». Мне нужна пара билетов на сегодняшнее вечернее шоу. – Он хихикнул и поднял палец, чтобы призвать меня к тишине. Затем улыбка сползла с его лица. – Дьюк, – сказал он. – Барри Дьюк.

   – Ох-ох, кто-то, кажется, отправится ко всем чертям, – сказала Скарлет, сидевшая на ручке кресла.

   – Дьюк, – повторил он медленно, но с явным раздражением. – Д-Ь-Ю-К.

   Я уже готов был выпрыгнуть в окно. Он прикрыл рукой трубку.

   – Невежды, – сказал он. – Говорил им сотню раз. Набирайте канадцев!

   – Может быть, она новенькая, – прошептала Шерри. – Во всяком случае, она хоть как-то говорит по-английски.

   – Готово! – сказал Барри, швыряя трубку.

   – Отлично сделано, дорогой.

   – Кто – то почти потерял работу, – сказала Скарлет.

   – В самом деле, мистер Дьюк, я не хотел устраивать здесь перепалку. Я пошутил насчет взрывчатых веществ.

   – Ну что ж, говори, говори, я продолжаю слушать. Но это не шутка, если ты спросишь меня. Из-за таких шуток все и случается.

   – Ради всего святого, Барри, что – все? – сказала Шерри.

   – Ты не читаешь газеты. Что, не знаешь?

   Мы открыли дверь и уже ступили за порог, как он выкрикнул:

   – Не стоит меня ненавидеть! Я проверял твою отвагу, вот и все. Будь благодарен, что это делал друг. Чертовы идиоты! Ничего больше не могут выдержать.

   Уже в коридоре, за дверью, Скарлет сказала:

   – Утром у него будет ужасное похмелье.

   – Надеюсь на это, – сказал я. – Прости великодушно.

   – Не принимай на свой счет. Он просто любит спорить. Полагает, что это заставляет людей думать.

   – О чем?

   – Боюсь, его задело твое замечание о взрывчатых веществах. Я слышала из ванной. Он подумал, что ты над ним смеешься.

   – Так оно и было.

   – Ну, ты не должен был. Очень неприятно, когда мальчишка над тобой потешается. Практически у всех на глазах.

   Она ступила в лифт.

   – Ты думаешь, я был груб? – спросил я.

   Она вздохнула, словно бы потеряв интерес к обсуждаемому предмету.

   – Нет, только немного высокомерен. Но они действительно любого могут вывести из себя. Ты думаешь, я все это придумала, да? – спросила она.

   – Что?

   – Что он – большая шишка.

   – Нет, – сказал я. – Не думаю.

   – Он может достать билеты куда угодно.

   – Готов поклясться. Между прочим, кто такая Эмили? – спросил я.

   – О, это просто детское имя. Только родные зовут меня так. Для остальных я Скарлет.

   – А какое имя стоит в твоем свидетельстве о рождении?

   – Не знаю. Вероятно, Эмили. Какое это имеет значение? Скарлет нравится мне больше. Пошли, – сказала она. – Тебя занесло не в ту сторону.

   И мы поехали вниз на лифте. Но я был не в себе. Я хочу сказать, когда я не нравлюсь людям, то обычно считаю, что это моя вина, что я сделал что-то, чтобы спровоцировать это. Был слишком напыщенным или что-то в этом роде. И обычно я бываю прав. В любом случае это было глупо, мне почти хотелось вернуться в квартиру Скарлет, продолжить разговор, быть забавным, сказать что-то по-настоящему умное, заставить всех полюбить меня, включая и ее отца, а потом удалиться. Только так я мог бы наслаждаться дальнейшим вечером.

   Но было слишком поздно, мы спешили в это чертово кино.

   Мы пошли в «Империал» недалеко от Дандас-стрит, старое величественное место с красными плюшевыми креслами и высоким куполообразным потолком. В окошке нас ждали билеты. Женщина с блондинистой прической, уложенной конусом, выдала их нам. Мне она показалась вроде как нейтральной, но Скарлет так не думала.

   – Видел, что я имела в виду? – прошептала она. – Больше не хочет нажить себе неприятностей.

   Мы сели у прохода. Свет погас. Скарлет положила ноги на переднее сиденье, а руки сунула между ними.

   Иногда во время фильма я чувствовал, как она смотрит на меня, и на секунду возникало чувство, что она пытается понять, красивый я или нет. Мне не нравится, как я выгляжу со стороны. У меня не очень запоминающиеся черты и слишком мягкий подбородок, я это знаю, лицо скорее приятное, чем красивое, так что я не люблю, когда люди подолгу на меня смотрят. Наконец она занялась фильмом, но так и не обратилась ко мне, отчего я занервничал. Я хочу сказать, если она подумала что-нибудь хорошее, то был смысл об этом сказать.

   В общем, я тревожился. Думать плохо о человеке, с которым находишься рядом, есть самая худшая форма одиночества.

   – Что ты хотела мне показать? – прошептал я.

   – Скажу позже. – Скарлет даже не позаботилась оторвать взгляд от экрана.

   Фильм кончился, и мы вышли на улицу.

   – Ну, совершеннейшая гадость, – сказал я.

   – Да?

   – Такое чувство, что весь покрыт паутиной.

   – А мне понравилось.

   – Неправда. Не может быть. Это никому не может понравиться.

   – Говори за себя.

   – Все эти карлики, извращенцы и ужастики. Боже, где они выкопали такое отродье?

   – Ну и эксперт. Это просто люди, Саймон.

   – Но не из тех, кто живет со мной по соседству, не из тех. Боже, этого достаточно, чтобы поверить в принудительную эвтаназию.

   – Это еще что такое?

   – Милосердное убийство.

   Скарлет глубоко вздохнула. Так делают, когда не хотят позволить рассердить себя.

   – Еще мне понравилась главная песня.

   – Песня в порядке. Как она называлась?

   – Откуда мне знать?

   – Итак, чем бы ты хотела теперь заняться?

   – Фильм меня добил. В самом деле, я выдохлась.

   – Хочешь домой?

   – Может быть. Здесь ничего интересного.

   – Почему твой отец заинтересовался этим фильмом? – спросил я через минуту.

   – Потому что он приносит деньги, Саймон. Ясно?

   К тому времени, как мы добрались до перекрестка, с меня было достаточно. Поэтому я просто сказал:

   – Скарлет, я тебе больше не нравлюсь? Ведь так?

   – Нет, все в порядке, – сказала она.

   – Я не уверен. У меня такое чувство, что ты смотрела на меня весь вечер, будто я какой-то голубь, залетевший на балкон к твоим родителям.

   Она расхохоталась.

   – Господи Иисусе, Саймон. – Она прошла еще немного, потом остановилась. – Боже, это самая странная вещь. Она просто прорывается через все, – сказала Скарлет.

   – Что такое?

   – О боже, это означает, что ты мне снова нравишься. Не стоит обижаться на меня за это, хорошо? Не надо. Действительно не могла дождаться, когда тебя увижу. Как будто этого слишком много, понимаешь? А потом, когда увидела тебя в гостиной, это было вроде как разочарование. Я представляла себе, что ты выглядишь по-другому, ну что-то в этом роде. В общем, о боже, я почувствовала… он мне больше не нравится. А потом ты сказал эту глупость про голубя, и это снова был ты, и я подумала: о боже, в конце концов, он мне нравится. Как будто мы восстановили связь в ту самую секунду, как ты сказал это.

   – Значит, я тебе нравлюсь.

   – Я только что объяснила. Да.

   – Ну тогда и я скажу: уже некоторое время я считал, что все пошло к чертям.

   – Ну, теперь ты знаешь. Теперь мы оба знаем.

   – Итак, что ты хотела мне показать? – спросил я.

   – Забудь об этом. Теперь это кажется глупым.

   – Нет, скажи.

   – Мой загар, – сказала она. – Кажется тебе, что я совсем коричневая?

   После этого все встало на свои места, и невозможно было представить себе те странности, которые случились. Это снова была Скарлет, вместо той суперхолодной сучки, которая думала обо мне самые худшие и самые правдивые вещи.

   Мы прошли по Йонг-стрит, ярко освещенной и суматошной субботним вечером, и повернули на запад по Блур в сторону Виллидж. Блур была переполнена автобусами с туристами, крутыми парнями на мотоциклах, тощими девицами с волосами, разделенными на пробор. Некоторые из них пахли словно ладан, этот запах чувствовался, когда они проходили мимо. Разудалые красотки танцевали высоко на втором этаже в окне «Мина Берд». Мы сунули нос в подвальный клуб через улицу; там играл ансамбль из четырех парней, они достаточно классно выглядели – с длинными прямыми волосами, подстриженными под «Кинкс», в эдвардианских куртках.

   – «Это – твоя жизнь, – пели они. – И ты можешь делать с ней все, что захочешь».

   Барабанщик выбил медленную дробь на барабанах и ударил по высокой шляпе палочкой. Затем они запели вместе:


Это твоя жизнь,
И ты можешь делать с ней все, что захочешь.
Но, пожалуйста, не заставляй меня ждать.
Пожалуйста, не заставляй меня ждать.

   Очень классно. Невообразимо классно. Один только звук тарелок, шипящий в ночи, и электрогитары, которую было слышно даже на улице, делали меня больным от восхищения и зависти. Я посмотрел на барабанщика – парнишку моего возраста, и у меня снова появилось это странное, беспокойное чувство, как будто у меня никогда не будет такой восхитительной жизни. Что я уже упустил свою лодку.

   Мы вышли на улицу. Какой-то козел попытался продать мне какую-то поэзию. Я видел эту фигню в действии раньше. Эрик Поэт. С плохими зубами, очки с линзами, словно аквариумы, он был одним из самых уродливых сукиных сынов, которые когда-либо попадались на глаза. Но людям он нравился, они думали, что он настоящий человек, понимаете, настоящий живей богемный персонаж, продающий свои вирши на улице. Иногда они приглашали его посидеть у них за столиком в открытом кафе, и через минуту или две он уходил от них, предварительно сообщив, какие они буржуазные безмозглые козлы и что они сидят здесь словно дети, всасывая окружающее барахло с мыслью, что переживают настоящий опыт. Невероятно. Я имею в виду то чертово место, Йорквилль, и великий траханый обман, который так и сочился отовсюду.

   Я наткнулся на своего друга, Тони Осборна, который вылетел из школы. Он стоял передо мной без ботинок, длинные волосы. Он жил с красивой девушкой над магазинчиком плакатов. Вообще-то он мне нравился, у него было магическое качество заставлять парней постарше иметь с ним дело. Но он стал для меня абсолютно классным с тех пор, как бросил школу. Как будто я был обывателем, который не видит всей картины. А его подружка была и вовсе лакомый кусочек: длинные черные волосы, костлявые узкие бедра в тесных джинсах, так и хотелось потянуться и положить руку у нее между ног. Честно.

   Мы постояли у магазинчика плакатов, немного болтая обо всяком дерьме, слегка рисуясь, я старался показать, что у меня есть кое-какие дикие друзья, а он – ну, он знает зачем ему это было нужно, может быть, просто от изумления, что у козла вроде меня такая классная подружка.

   В любом случае через некоторое время разговор выдохся, нам уже нечего было сказать, и мы двинулись дальше. Когда мы завернули за угол, Скарлет сказала:

   – Мне нравится твой друг Тони. Он загадочный.

   – Сейчас да. Только посмотрим, каким он будет загадочным, когда станет жить в картонной коробке и продавать карандаши.

   – Современное общество, – сказала Скарлет, – должно предоставлять жилье всем.

   Я не хочу сказать, что я сноб, но когда кто-нибудь начинает предложение со слов «современное общество», мне уже не хочется слушать, что будет дальше. Даже если эти слова слетают с губ моей подружки. Забавно, было даже какое-то облегчение в том, что Скарлет сказала что-то глупое. Это делало ее менее пугающей.

   Мы двинулись по Авеню-роуд. Я бросил взгляд на большие круглые часы на вершине холма. На башне колледжа Верхняя Канада. На одну секунду мне показалось, что это луна.

   – Что собираешься теперь делать? – спросила Скарлет.

   – Убей меня бог, не знаю.

   – Можем пойти обратно ко мне. Они уже будут спать. Отец встает в пять утра. Читает периодику.

   Периодику. Очень изысканно, очень по-взрослому. Некоторое время мы молчали, и я поймал себя на мысли, что гадаю, умна ли Скарлет или у нее просто хорошая память. Собирает умные словечки, которые слышит, а потом извергает их. Вроде «читает периодику».

   Мы сели в автобус на Сент-Клер, в тот, который идет через Форест-Хилл. Он всегда пустой, ярко освещенный. Летит по тихим улицам. В этой части города воздух пах по-другому. Около Данвеган-роуд находился маленький круглый парк, откуда был слышен город внизу. Ее голова немного склонилась к моему плечу, я коснулся ее лица рукой, наклонил голову очень медлен – но Она что – то говорила. Я поцеловал ее.

   – Идем, – сказала она и столкнула меня со скамьи. – Поехали ко мне.

   Прямо говоря, я надеялся, что ее старик не будет спать и мы с ним прилично поговорим и закончим все на хорошей ноте, но он, полагаю, слишком предался возлияниям и отошел ко сну где-то в глубине их большой белой квартиры.

   – Хочешь выпить? – спросила Скарлет.

   – Конечно.

   Она исчезла в спальне и минутой позже появилась с большими зелеными бокалами на подносе. Я слышал, как звенят внутри кубики льда.

   Я взял один стакан, заглянул в него и сделал глоток. По телу пробежала дрожь.

   – Господи Иисусе, Скарлет, – прошептал я. – Что это такое?

   – Скотч и кола. Любимый напиток «Битлз».

   Я снова посмотрел в бокал.

   – Не анализируй, Саймон. Просто выпей.

   – Ты уверена, что «Битлз» пили эту штуку?

   – Совершенно.

   Она села на край кровати и обхватила локоть, большой зеленый бокал в другой руке.

   – Ты ведь по-настоящему не пьешь, да?

   – Не пью моторное масло.

   Через некоторое время она поставила бокал.

   – Здесь слишком светло, – сказала она и набросила красный шарф на лампу.

   Все в порядке? – прошептал я.

   – Пока мы ведем себя тихо.

   Мы легли на кровать. Несколько механически начали целоваться, как будто, знаете, это конец вечера, а мы парень и девушка, и предполагается, что пора заняться делом. Но когда я поднял ее рубашку и увидел ее тело, наклон от ребер к животу, то почувствовал, как во мне зашевелилось что-то черное.

   Она была надо мной, целовала меня, затем подняла голову, посмотрела на меня и стала целовать снова. Я не люблю целоваться таким образом. Это меня стесняет. С такого угла никто не выглядит привлекательным. Но она продолжала свое дело, глядя вниз, медленно касаясь своими губами моих. Губы были сухими, она перед этим курила. Неожиданно она отвела голову и сжала мои губы зубами, да так сильно, что поранила меня. Я хочу сказать, я на самом деле почувствовал у себя во рту вкус крови.

   – Господи Иисусе, Скарлет, – сказал я, садясь, – что, черт побери, с тобой происходит? Ты не в своем уме или как?

   Она смотрела на меня не двигаясь, словно бы ждала чего-то. Я подумал, может быть, она слегка не в норме.


   Иногда, когда я один иду по улице или смотрю в окно, я вдруг понимаю, что разговариваю со стариком. Я не видел его со времени нашей ссоры в лодке и до сих пор продолжал думать о том, что следовало ему сказать. Но даже в воображении ничего не получалось. Я начинал беседу с удачного аргумента, но его ответ, тот, который я вкладывал в его уста, всегда пробивал брешь в моей обороне, и я снова возвращался к началу. Я больше не считал его таким уж траханым негодяем. Неделями я старался избавиться от страха перед ним. И только мысль о том, чтобы стать пансионером, отрезвляла меня. Когда я думал об этом, мне становилось так стыдно (будто твои родители сдали тебя в колонию прокаженных), что я снова распалялся До того, что говорил с ним вслух прямо на улице. Иногда я представлял, как он меня ударит, а я ударю его в ответ. Иногда я даже представлял, что бью его первым. Парень, это бы так его удивило, что враз выбило бы из него все дерьмо. Бах!

   В любом случае в один прекрасный день мы отправились повидать его. Это было воскресенье, естественно, дерьмовые вещи всегда происходят в воскресенье. Пока мы выезжали из города, я, сидя сзади, высматривал по-настоящему паршивые многоквартирные дома и воображал, что живу там.

   Мама пошла повидаться со стариком первой, comme fucking d'habitude,[6] за ней отправился Харпер. А я между тем бродил по коридорам, воображая себе всякие вещи, отчего напряжение только усиливалось. Я снова увидел безумную старую тетку; она снова бряцала по коридору, куря сигарету и приставая ко всем с разговорами. Когда наконец я вошел, старик лежал на кровати и выглядел совсем немощным, черт, скажу я вам. Но как только я его увидел, я испытал что-то вроде облегчения. В моем воображении он был более пугающим.

   – Как ты? – спросил я.

   – В порядке. Надеюсь, для вас не так уж трудно, черт побери, приехать сюда в воскресенье!

   – Нет, – сказал я. – А что с тобой здесь проделывают?

   – Черт возьми, я ужасно от этого устал. – Он посмотрел в сторону окна. – Ты подумал, о чем мы говорили?

   – О какой части?

   – Не юмори, – сказал он.

   – Мама сказала, это не точно. Она сказала, что ты просто выставишь дом на продажу, чтобы посмотреть, что за него можно выручить.

   – Она так сказала? – хмыкнул он, как будто все его уже достали и его больше ничем не удивить.

   – Я вроде как надеюсь, что за это время все обойдется.

   – Да, хотелось бы посмотреть, как ты сумеешь это устроить.

   Долю секунды я чувствовал, как будто все происходит очень близко от моего лица. Как будто все, что мне нужно сделать, – оттолкнуть это. Черт бы его побрал, думал я, мне незачем больше слушать этот бред. Что он намерен сделать? Вылезти из кровати и погнаться за мной по коридору? Я был готов свалить из комнаты. Не хватало только еще одной провокации.

   – Что ты хочешь этим сказать? – спросил я.

   Но старик как будто подслушал мои мысли, как будто почувствовал, что момент приближается, вроде этих цикад в полях, как раз перед тем, как они затихнут и умрут.

   – Ничего, – сказал он и словно отпустил веревку. Он смотрел в окно, и мне неожиданно пришла в голову мысль, что сейчас я сильнее, чем он. Я имею в виду, физически.

   – Я не стану пансионером, – сказал я.

   Но в ту же секунду, как я это сказал, мне показалось, что я зашел слишком далеко. Теперь я был просто дерьмом, и заодно абсолютно незащищенным. Как будто кто-то вот-вот щелчком вернет меня на место.

   То, как он посмотрел на меня, выдавало, что он меня ненавидит. Как будто он мог нажать невидимую кнопку и ликвидировать меня за просто так, вот как он смотрел. Миллион раз после я вспоминал, как он посмотрел на меня тогда, и я едва не обмочил штаны, потому что попал в настоящую беду. Но тогда это только завело меня.

   – Знаешь, – сказал я, – если б я думал, что мы перейдем к обычному нашему дерьму, я бы и не почесался приезжать.

   Он снова сделал гримасу, как будто у него во рту кусок гнилой рыбы.

   – Ты настоящий джентльмен, Саймон, – сказал он.

   Я уже готов был ответить, как неожиданно заметил слезы в его глазах. Я никогда не видел этого раньше.

   – Чертово лечение, – сказал он, быстро вытирая их. – Позови свою мать, хорошо?

   Я постоял секунду, не зная толком, что, черт возьми, делать.

   – Позови ее, пожалуйста, Саймон.

   Это «пожалуйста, Саймон» так и пронзило меня. Я хочу сказать, я это почувствовал. Это было как будто хренов кинжал прошел через мое сердце.

   Я вышел в коридор.

   Старушка вошла.

   – Что такое со стариком? – спросил я у Харпера, который стоял со скрещенными руками, прислонившись к стене.

   – Они его накачали, – сказал он, поднося указательные пальцы к вискам. – Может быть, это сделает его меньшим козлом.

   Я тупо посмотрел на него.

   – Они прикладывают электроды к обеим сторонам головы и пропускают разряд.

   – Ради чего?

   Прошла медсестра в зеленом халате. Харпер проводил ее взглядом.

   – Снимает депрессию.

   Я покосился на него.

   – Кроме шуток, – сказал он.

   – Они пропускают через человека разряд?

   – Да. Как в вакуумном пылесосе. Или в тостере.

   – Здорово.

   Он покачал головой:

   – Это правда. Как будто шарахают об пол мешок со стеклянными шариками.

   – О чем ты?

   – О мозгах.

Глава 7

   Мы вернулись в коттедж, но все там стало как-то докучно. Я слонялся вокруг дома и ссорился с братом, даже школа стала милее. Наконец, старушка решила, что с нее хватит.

   – Ради бога! – провозгласила она как-то вечером. – Сколько можно? Почему бы тебе некоторое время не пожить в городе?

   Так что я отправился в дом тетушки Джейн. Она была женой моего пьющего и уже умершего дяди, который скончался в гостиной на кушетке в шесть утра. Печальная история, но в любом случае это так. Она жила в большом доме из коричневого камня на Поплар-Плейнз, узкой ветреной улочке, которая идет из центра города к нашему дому. Их сын был странноватым, с сумасшедшинкой стрелком, охотником и последователем какого-то религиозного культа. После того как он вышел из пубертатного возраста, мы никогда по-настоящему не сталкивались. Он немного меня пугал, но не потому, что был враждебным. Просто он был длинный, бледный и вызывал страх. В данный момент его отправили на лето ловить креветок на западном побережье, и потому его комната была свободна. Вот куда я отправился.

   Мне нравилась моя тетка, она была милая, и жить в ее доме мне тоже нравилось. Я вставал поздно, где-то в полдень (теперь была уже середина августа), и, проснувшись, пристраивался на подоконнике. Я смотрел на улицу, как автомобили медленно ползут вверх по холму. Тетка оставляла мне ленч на кухне, сандвич с тунцом, кока-колу и стакан молока, все аккуратно разложено, словно я все еще ребенок. Но мне это нравилось. Мы не слишком хорошо знали друг друга. Она работала где-то в Эглинтоне с людьми из клиники Сент-Джон. Организовывала книжные распродажи и аукционы, все такое. Думаю, она была немного одинока.

   В общем, я спускался вниз, съедал сандвич, смотрел телевизор или просто слонялся по дому. Иногда я слушал «Битлз» на стереоустановке. Я мог включать их на полную мощность. Там была песня, которая мне особенно нравилась, – «Это только любовь», медленная, душевная, и в той части, где голос парня идет вверх, у меня мурашки шли по коже.

   Я снова и снова проигрывал эту часть. В большом пустом доме мне особенно нечего было делать, большинство моих друзей были все еще за городом.

   Иногда по вечерам, когда только темнело, я подходил к парадной двери, открывал ее и просто стоял на грустной летней улице, никого вокруг, цвета как будто приглушены. И только огоньки мелькали в окнах, я вдыхал запах озера, над головой мерцали звезды, ветер играл в деревьях, отчего листья издавали чудесный шелестящий звук, и это настраивало меня на особый сентиментальный лад.

   Иногда я отправлялся на прогулку по окрестностям босиком, чтобы чувствовать камни под ногами или горячий асфальт. Траву. Я был жаден до ощущений, до вещей, касавшихся меня. Иногда это было так сильно, что я чувствовал, словно выкурил сигарету. Порой меня это даже немного расстраивало.

   Около одиннадцати вечера я направлялся на ярмарочную площадь выставки, где работала Скарлет. Она находилась за озером, и я шагал пешком из Поплар-Плейнз, а потом переходил на Батурст и садился в трамвай. Я сидел сзади, глядя на свое отражение в стекле, трамвай трясся по центру города. На расстоянии были видны аллеи, на заднем плане вращались колеса переправы. Я знал, что впереди Скарлет и я скоро ее увижу. Однажды, сидя вот так в трамвае, я попытался представить, что мне не к кому ехать, и подумал: одним прекрасным вечером ты будешь сидеть в трамвае, и у тебя не будет Скарлет, к которой можно поехать. В самом деле, я не мог представить себе ничего более ужасного. Что я стану делать? Куда денусь? Как буду проводить время? И найдется ли смысл, чтобы этим заниматься? Я буду маленьким серым человеком, бегающим по кругу.

   Трамвай подходил к озеру и, дребезжа, объезжал угол и двигался вдоль берега. Звонок звякал, пассажиры вываливались толпой, возбужденные предстоящим вечером, и проходили под величественными воротами с углом наверху. Людей субботним летним вечером были тысячи. Я пробивал себе дорогу через них, направляясь в самую середину. Лопались воздушные шары, свистели свистки, электрические автомобильчики врезались друг в друга, хорошенькие девушки кричали на американских горках, духовые ружья палили – бах, бах. Эх, парень, казалось, весь мир здесь словно центр вселенной, горящий огнями. Миновав полпути, я протискивался на ступени огромного мавзолея, Здания Пищи. Внутри была бесплатная еда, люди, рассматривающие автомобили и лодки, и ребята, явившиеся на свидания, а я торопился к задней части этого громадного, открытого пространства, где была Скарлет. Она стояла на маленькой круглой сцене, застывшая, словно статуя. В модной одежде, люди стояли вокруг и смотрели на нее. Она стояла так полчаса, не двигаясь, только глаза ее часто моргали. И потом, неожиданно, словно по волшебству, ее руки приходили в движение, они поднимались очень грациозно, и она секунду держала их так, а потом становилась на пятки, и наконец ее лицо оживало, она улыбалась, и раздавались аплодисменты. Она подходила к краю сцены и спускалась по маленькой лесенке прямо ко мне. Люди смотрели на нее и на меня, и мы уходили вместе. И я чувствовал, как каждый в этот момент думал: какой же везучий парень!

   Обычно мы играли в дартс или покупали у лотошницы мороженое. А однажды даже сделали фотографию, оба втиснувшись в будочку. При виде этой фотографии я теперь испытываю легкую тошноту.

   Потом мы садились в трамвай и ехали к ней домой. Ее родители всегда спали, и мы шли в ее комнату, закрывали дверь и дурачились. Мы заходили несколько дальше, чем раньше, но она все еще хватала меня за руку и отводила ее от своих трусиков.

   – Нет, – говорила она.

   – Почему нет?

   – Потому что.

   – Потому что что?

   – Потому что неправильно, прямо сейчас.

   Как-то ночью я почувствовал, что с меня довольно, и сел.

   – Ты делала это раньше, – сказал я. – Почему не хочешь со мной?

   – Ну, на самом деле я этого не делала.

   – А говорила, что делала.

   – Ну, не до конца.

   – Что ты хочешь сказать?

   – Ну, он вошел только чуть-чуть.

   – Так почему я не могу войти только чуть-чуть?

   Так продолжалось еще пару вечеров. Наконец она сдалась.

   – Ну хорошо, – сказала она. – Но не сегодня ночью.

   . – Когда в таком случае?

   Она минутку подумала.

   – В следующий понедельник. В мой выходной.

   – Это не займет целый день.

   – Послушай, – сказала она с оскорбленным видом, – ты хочешь это сделать или нет?

   – Да, – сказал я.

   – Тогда в следующий понедельник. Я не хочу, чтобы меня торопили.

   Так что мы назначили это как визит к дантисту. Так, во всяком случае, мне казалось. Хотя я не спорил. Я не хотел, чтобы она передумала.

   – И не забудь принести резинку, – сказала она, что звучало не очень романтично.

   Я кивнул.

   Вернувшись к себе, я обнаружил записку, напоминавшую, что когда-нибудь я должен сходить с отцом купить школьную форму. Я лег в кровать и долго лежал, закинув руки за голову. Потолок в комнате кузена был очень низким, а сама комната находилась на третьем этаже. Рядом был стенной шкаф с коричневой деревянной дверцей. Я открывал его раньше, в первый день, как оказался здесь. В нем было что-то, что мне не понравилось, что-то зловещее. Может быть, запах чужой одежды, не знаю. Но я решил, что загляну туда еще раз, просто чтобы было менее жутко. Я подумал, есть ли в стенном шкафу свет. Я мог встать и проверить, но захотелось самому вспомнить. Я путешествовал по внутренностям стенного шкафа, пока не захотел спать. Не имело значения, есть ли там свет, я могу подождать до завтрашнего утра или до следующего дня, чтобы посмотреть. У меня куча времени.

   В понедельник, примерно в два часа дня, я сидел на окне на третьем этаже и глядел на улицу, как вдруг увидел Скарлет, направляющуюся в мою сторону. На ней было желтое платье. Я выкрикнул ее имя. Она остановилась и принялась оглядываться.

   – Наверх! – позвал я.

   Она подошла под окно.

   – Привет, – сказал я.

   Она сделала гримасу.

   – Чудный день, не так ли?

   – До сих пор был таким, – ответила она.

   А потом исчезла из вида. Зазвонил дверной звонок. Это был один из тех старомодных звонков, которые докучливо визжат. Я услышал внизу голос тетки. Мне всегда нравилось, как Скарлет разговаривает со взрослыми. Она была так уверена в себе, что просто светилась и все такое. Некоторые ребята хороши в спорте, некоторые – в математике; Скарлет была хороша с родителями. Она побыла немного внизу, болтая о том о сем в своей очаровательной манере, о чем отлично знала, и наслаждаясь одобрением тетки, словно кот солнышком.

   Наконец она стала подниматься по лестнице, держась за перила. Я стоял наверху лестницы, вроде бы позируя. Где-то в доме играло радио, оно всегда было включено, оно составляло компанию моей тетушке, и в данный конкретный момент диктор речитативом сообщал о дорожных происшествиях за уик-энд. Девятеро мертвы, четверо ранены.

   – Вот еще один, – невозмутимо сказала Скарлет, входя в мою спальню.

   Она огляделась. Подошла и села на край кровати. Я сел рядом, обнял ее одной рукой и слегка похлопал по спине, словно она малыш, чей кот только что перебежал дорогу моей машине. Не очень сексуально. Даже не настраивает на определенный лад, если вы понимаете, что я имею в виду. Потом медленно повернул лицо и нашел ее губы. Но все это было несколько механически.

   – Могу я выкурить сигарету? – спросила она.

   Я отпрянул.

   – Не сходи с ума. Нам нужно расслабиться. Я нервничаю.

   Она порылась в сумочке и вытащила золотую пачку. Очень шикарно, сигареты длинные и тонкие, с черным фильтром. Она зажгла сигарету мужской зажигалкой.

   – Где ты взяла эту зажигалку? – спросил я.

   – У отца. Он дает их всем исполнителям в фильме.

   – Они что, не могут себе позволить иметь собственные?

   – Нельзя ли попросить пепельницу?

   Я спустился вниз и принес ей пепельницу, а потом сходил на кухню к тетке. Она суетилась там, что-то делала.

   – Скарлет такая милая, – сказала она шепотом. – В самом деле, тебе следует на ней жениться.

   Когда я вернулся, моя будущая жена сидела на подо – коннике, как можно дальше от кровати. Я не желал, чтобы она обломала меня, хотя, правду сказать, тоже был не в настроении. Я точно решил пройти через это, чтобы потом, когда кто-нибудь спросит, делал ли я это, я мог сказать «да» и не чувствовать дрожи в желудке, как бывает, когда бессовестно врешь. Чтобы я мог посмотреть ему прямо в глаза и сказать обычным тоном, словно кладешь пенни в карман, «точно». Кроме того, я провел так много ночей, мечтая об этой минуте, что теперь, когда я был готов и ничего не происходило, возникало ощущение огромного облома.

   – Тут слишком светло, – сказал я.

   Правда, мне следовало осознать это раньше, солнечный свет струился в окно, словно четвертого июля, неудивительно, что любой будет не в настроении. Мне нужно было чем-то прикрыть окно. Но занавесок не было, не считая тех малюсеньких белых штучек, которые выглядят как салфетки. Так что я встал с кровати, подошел к таинственному стенному шкафу и открыл его. Куртки, обувь, забавной расцветки рубашки, какие я никогда бы не надел. На верхней полке было что-то красное, аккуратно сложенное. Я стащил его и расправил на полу.

   – Ого, – сказал я. – Посмотри-ка.

   Скарлет наклонилась, не сходя с подоконника:

   – Что за парень твой кузен?

   Это был флаг, большой, словно простыня, кроваво-красного цвета, с большой черной свастикой в центре.

   – Выглядит как настоящая вещь, – сказал я.

   – Могу я выкурить еще одну сигарету?

   – Господи Иисусе, Скарлет. Ты хочешь сделать это или нет?

   – Точно, – сказала она. – Я просто спросила, вот и все.

   – Ну, с тобой каши не сваришь.

   Я перетащил флаг к окну и прикрепил его там парой кнопок, которые вытащил из календаря. Сработало нормально, на все легла темная, красная тень, напомнив «Убийство на улице Морг».

   Неожиданно, как будто вспомнив, что должна успеть на автобус, Скарлет встала, подошла к кровати, толкнула меня и легла сверху. На вкус она была как сигареты, и мне это понравилось. Как иностранка, как нечто экзотическое и взрослое. Она целовала меня в рот и отводила голову, и я боялся, что она снова станет делать как тогда, так что я перевернулся на бок, и неожиданно все стало очень сексуально, угол зрения или что-то еще, ее теплый рот, мои глаза закрыты, ее лицо все мокрое и приятно пахнущее.

   Через некоторое время Скарлет села, стащила, подняв над головой, свое желтое платье, а затем нижнее белье. Я бился с резинкой, руки тряслись. Я не мог заставить ее натянуться правильным образом, она выворачивалась, а потом я не мог найти правильного положения. И вдруг совершенно неожиданно я оказался внутри нее. Я почувствовал себя так, как будто это был мой настоящий дом, как будто это было единственное место, где я действительно должен быть. Я двигался вперед и назад и думал про себя: откуда я знаю, что нужно двигаться именно так, откуда я знаю, что так правильно – то, что я делаю? И вдруг случилось небывалое: как будто скрутило все нервы в теле. Это обрушилось на меня раз и еще раз, так что даже кожа покрылась мурашками.

   Тетка не постучала. Она просто вошла в дверь с подносом сандвичей с арахисовым маслом, открыв дверь носком туфли. Но, бросив взгляд на красную комнату, с нацистским флагом на окне, тут же двинулась в обратном направлении, словно наткнулась на натянутую кем-то веревку.

   Скарлет не теряла времени. Она соскочила с кровати, влезла в туфли и побежала вниз, застегивая на спине крючок платья. Следующее, что я слышал, стоя на верху лестницы, глаза так и лезли из орбит, что они Двое разговаривают как ни в чем не бывало. Скарлет болтала, словно ничего не произошло, и моя тетка ее в этом поддерживала. Говорю вам, она была умной девочкой, эта Скарлет. Непрошибаемая, как танк.

   Когда я столкнулся с теткой у двери, возникла неловкость – каждый пытался избежать встречи. Мы немного поболтали об обеде, и я чуть не зашелся в истерике от вежливости.

   – Не надо ли купить что-нибудь в магазине? – спросил я, что было совсем не в моих правилах.

   – Нет, – ответила тетка. – Думаю, у нас все есть, дорогой.

   Так мы об «этом» и поговорили.

   Через несколько дней я проснулся поздно. Тетки не было. Я спустился вниз и съел тост. Потом поставил «Битлз», подошел к парадной двери и выглянул на улицу. Я чувствовал себя немного жутко, не знаю почему. Может быть, спал слишком долго – удовольствия никакого, а только кажется, что угорел и отрава расползается по телу, да еще лезут всякие дурные сны. Я не мог вспомнить ни одного, но знал, что они мерзкие, и потому, открыв глаза, с облегчением осознал, что ничего подобного не происходит наяву.

   Я двинулся обратно вверх по лестнице под звуки «Битлз» и тут заметил маленькое пятно на ковре, рядом с началом лестницы. Это запало мне в душу, и у меня снова появилось такое чувство, что без всякой конкретной причины я буду помнить об этом вечно.

   Добравшись до комнаты, я залез в стенной шкаф, соображая, что бы надеть, и увидел, что Скарлет оставила свой свитер. Я знал, что она искала его, а потому отметил в уме, что нужно сказать ей, но в ту же секунду об этом забыл. Шкаф больше не пах так зловеще, не казался таким чужим. Но у меня осталось чувство, что здесь таится что-то ужасное, спрятанное где-то в глубине, кожаные книги или пушка, или что-то вроде этого, но сегодня не было времени посмотреть. Я чувствовал странную торопливость, словно я должен был быть где-то, словно бы я забыл что-то, оставил дверь открытой или печку включенной.

   Я отправился в центр города, следуя по Поплар-Плейнз, пока она не перешла в Давенпорт, а потом Давенпорт перешел в Авеню-роуд. Это депрессивный перекресток, одинокий, серый и отдаленный, он выглядит так, как будто здесь никогда не происходит ничего интересного. Я всегда чувствую себя здесь неуютно, словно этот угол рассказывает мне что-то плохое о моем будущем, как будто я закончу здесь бомжом однажды воскресным утром, если не буду делать все правильно. Однако я не знал, что именно правильно. Домашние задания и не бахвалиться, я полагаю. Я направился по Авеню-роуд, и немедленно все стало лучше: магазины цепочкой, гуляющие люди, китайская леди с охапкой цветов, парочка хорошеньких девушек в шортах. Одна из них мне улыбнулась. Потом, перед «Плас-Пигаль», я наткнулся на парня из школы. Он не был по-настоящему моим другом, но я давно его не видел и потому позабыл, что именно в нем мне не нравилось. И теперь испытывал щенячий восторг от мысли рассказать ему о Скарлет, если бы только сумел рассказать об этом так, чтобы не чересчур обнажиться.

   – Давай посмотрим, обслужат ли нас, – сказал приятель.

   Мы вошли в «Пигаль», спустились вниз по ступенькам в темную комнату. По-настоящему зловонную и затхлую, словно здесь не открывали окон с ХIХ века, это был бар колледжа, на самом деле довольно известный, но, поскольку до учебы оставался еще почти месяц, в нем было не особенно много народу. Мы сели в самой темной его части, у задней стены, где висели замороженные лампы, словно рыбьи глаза. К нам подошел парень в жилете и белой рубашке.

   – Пару пива, – заказал мой приятель.

   Он сказал это так хладнокровно, и прозвучало это так веско, что официант просто отошел и принес пиво. Он не спросил у нас удостоверение личности, ничего. Потом мы сидели, болтая ни о чем и заказывая еще пиво, и я обнаружил, что этот парень нравится мне все больше и больше. Мы стали рассказывать друг другу самые личные вещи, кто нам нравится в школе, что мы думали друг о друге раньше, и я даже рассказал ему, почему не пригласил его на вечеринку. Что-то подсказывало мне, что пора в этом признаться. Теперь он казался мне вроде как интересным. Эта широкая улыбка, сжатые губы, вроде как сосредоточенное выражение лица, словно я говорил что-то важное.

   Я хорошо проводил время, все было плотным, многоцветным и постоянно двигалось, это было приятное чувство, и я хотел, чтобы оно продолжалось, так что я выпил еще пива. Я не слишком силен в выпивке, я хочу сказать, мне нравится напиваться, но не нравится вкус, так что я зажал пальцами нос и вылил пиво прямо себе в глотку, пузырьки выдавили слезы у меня из глаз. Иногда, когда я опускал слишком резко голову, пиво возвращалось из желудка, и от его запаха у меня по спи – не проходила дрожь отвращения. Но и это оказалось хорошо. Я чувствовал это кожей, словно мурашки. Вокруг все двигалось и остановилось интересней. Неожиданно я оказался один, мой друг исчез. Я сидел рядом с большим столом, полным ребят, они были университетские студенты, и я надеялся, что они поговорят со мной. Наконец какой-то парень обратился ко мне, и я вступил с ним в долгий спор, его друзья поначалу слушали нас, а потом вернулись к своей беседе. Мы говорили обо всем, что есть под солнцем: о политике, о Вьетнаме, обычно я в это не влезаю, потому что по-настоящему не в курсе. Но в данный момент я был порядком оживлен, даже находил аргументы насчет чего-то там, толком не помню, а потом парень вернулся к себе за стол, и я снова остался один. Я положил ногу на стул перед собой (на столе рядом стоял большой кувшин пива), и скосил левый глаз, не знаю почему, решил посмотреть, смогу ли я одним глазом разглядеть, который час. На помощь мне пришел парень в жилете – не тот парень, с которым я так долго говорил о Вьетнаме. Чувствуя себя словно в кино, когда вся публика смотрит тебе вслед, я поднялся и неторопливо, очень неторопливо направился к двери.

   К тому времени, как я выбрался наружу, уже стемнело, в вышине сияла одинокая звезда, грустно-синий цвет неба сгущался к горизонту. Я сделал глубокий вдох, все еще представляя, что я в кино, и, волоча ноги, двинулся вдоль по улице. Я дошел до Блура. Из «Парк-Плаза» выходил мужчина, похожий на моего отца. У него была та же походка. Я сунул руки в карманы и огляделся, ожидая, что кто-нибудь заговорит со мной. Я шатался по Батурст, улице, тонувшей в ярком тумане, и подслушивал обрывки разговоров. Планировал, как расскажу Скарлет о прошедшем дне, о вещах, о которых думал, когда вышел из дому. Я сел в трамвай. Шлепнулся на сиденье, и мы поехали; звонок звенел, люди шагали по тротуару, глядя на освещенный трамвай, напоминавший аквариум с золотыми рыбками. Да, именно путешествующий аквариум с золотыми рыбками – вот на что мы были похожи. Потом я прошел под Воротами Принцессы, они были освещены, словно ненормальные, небо теперь было совсем темным, вышли звезды, летучая мышь просвистела в вышине; я смотрел на американские горки, похожие на большого жука на крутом берегу реки. Паровозик задержался на секунду прямо на их вершине, а потом парень в белой футболке поднял руку, словно стражник, и вот – ух, поезд пошел вниз, грохоча словно сумасшедший, девушки вопили.

   Мужчина в зеленом пиджаке вразвалочку шел сквозь толпу.

   – Кто это там внутри такого пиджака? – сказал я, хватая его за руку, но он вырвался и продолжал идти.

   Я уже подпрыгивал по ступенькам Здания Пищи, когда увидел на самом верху лестницы Скарлет. Я издал радостный вопль, подбежал и обнял ее. Она была с одной из своих подруг, тощей девицей в красном свитере. Я встречал ее раньше.

   – Привет, Рейчел, – сказал я. – Все еще говоришь о себе?

   Скарлет скорчила гримасу и посмотрела на подругу.

   – Милый мальчик, – сказала она.

   Хотя это было правдой. В последний раз, как я видел Рейчел, она не могла остановиться, все говорила о себе, не важно, каков был предмет беседы. Я полагал, что у нее, во всяком случае, есть чувство юмора, как у меня насчет того, что я напился, но, очевидно, это было не так. Она как-то так посмотрела на Скарлет и бросила:

   – Не поняла.

   – Я просто шучу, – сказал я. – Как поживаешь?

   – Ты пил, – сказала Скарлет.

   – Целый день, – сказал я.

   – Увидимся, Скарлет, – сказала Рейчел. – Пока, Саймон.

   – Пока, – сказал я. – Я пошутил насчет того, что ты все время говоришь о себе.

   – Все в порядке, – сказала Рейчел, имея в виду, что все далеко не в порядке, потому что она на дух меня не выносит, но просто она хорошо воспитана. Последнее, что я помню, как красный свитер растворяется в толпе и как она повернулась – на лице улыбка, словно в телерекламе, и поднятая рука.

   – Какая дура, – сказал я.

   – Саймон!

   – Ну, она самодовольная маленькая жопа.

   Как раз тогда я увидел Митча, двигающегося через главную аллею, на нем были белые джинсы, волосы уложены как всегда. Я позвал его.

   – Саймон! – яростно прошипела Скарлет, но было слишком поздно.

   Он продрался через толпу и подошел к нам.

   – Привет, ребята, – сказал он.

   Мы пожали руки.

   – Скарлет.

   – Митч.

   – Ну в чем дело? – сказал он.

   – Я весь день пил пиво.

   – Годится, – сказал он. – А как насчет тебя, Скарлет?

   Она рассказала ему, что работает здесь, и это немного разрядило обстановку. Мы двинулись по аллее, все трое, я посередине. Пока они разговаривали, я на минутку замедлил шаг. Дал им возможность сойтись поближе. Я считал, что делаю каждому из них личное одолжение. Ничего извращенного. Я просто хотел, чтобы она переросла его: чем скорее она перестанет выпрыгивать из окна, как только его увидит, чем скорее проведет с ним минут пять и увидит, что он обыкновенный нормальный парень, тем скорее она вернется ко мне. На самом деле я отошел и поиграл в дартс, оставив их поговорить, чтобы у них не было чувства, что я дышу им в затылок. А когда вернулся, им уже было проще друг с другом. Скарлет, во всяком случае, теперь смотрела на него.

   – Итак, чем займемся? – спросил я.

   Митчу явно хотелось немного побродить вокруг, так что я сказал: пойдемте на аттракционы, посмотрим, что там такое. Мне нравилось, когда все настроены дружелюбно.

   – Так, значит, где Чип? – спросила Скарлет, упоминая какого-то парня, которого они оба знали, и Митч ответил, что не слишком часто видел его этим летом, а если точно, не видел с тех пор, как было это дело с вечеринкой.

   Что за дело с вечеринкой, спросила она, и он пустил – ся рассказывать историю о вечеринке, которую устраивал кто-то по имени Страубридж, это была довольно длинная история. Скарлет она казалась интересной, она все время смеялась вместе с ним, они двое, казалось, были настроены на одну волну. Через некоторое время я почувствовал себя не так уж и хорошо, вроде что я – лишний, и пришла какая-то пустота. Я чувствовал, что меня относит от них, словно они оказались в одном мире, а я – совершенно в другом. И когда я попытался вмешаться, вступить в беседу, у меня появилось ощущение, что я переступил какую-то границу. Так что я замолк, намеренно не произнося ни слова, думая, что теперь Скарлет уделит мне немного внимания, задаст вопрос или что-то в этом роде. Я даже ненадолго остановился, притворившись, что смотрю, как играют в бутылочку вокруг пустой бутылки из под кока-колы, притворившись, что вынимаю сдачу из кармана, но на самом деле она этого даже не заметила. Они прошли еще немного, Скарлет во все уши слушала историю, кивая, как будто это было очень важно, как будто она была на его стороне, издавая все эти звуки, выражающие согласие. Потом они медленно остановились, даже не оглядываясь, как будто почувствовали, что есть причина остановиться, хотя им так не хотелось прерывать рассказ. Я быстро подошел к Скарлет и обнял ее, она вроде как окаменела, положила руку мне на руки, но продолжала слушать эту чертову историю.

   – Пойдемте, – сказал я, – прокатимся.

   И пошел вперед, словно бы овладел ситуацией, но когда дошел до колеса обозрения и обернулся, их не было. Одну секунду я думал, что они со мной разминулись. Но потом они появились из толпы, болтая, держась близко друг к другу, физически я имею в виду, Скарлет больше совершенно его не боялась. И Митч не выказывал никаких признаков того, что ему есть еще чем заняться, и никаких намерений отправиться куда-либо по своим делам.

   – Пойдем, Скарлет, – сказал я. – Пора.

   – Я не могу, – сказала она. – Я боюсь высоты.

   – Тогда пойдем с тобой, Митч? – позвал я, и у меня появилось отчетливое ощущение, что мой голос звучит как голос неудачника, как будто я прошу об одолжении, как будто я знал, что он скажет, еще до того, как спросил, как обычно и бывает с неудачниками.

   – Ни в коем случае, парень, – сказал он.

   Теперь я выглядел совсем плохо, и это меня разозлило, это было как красная тряпка для быка. Скарлет позволила всему этому произойти – я вроде как вертелся вокруг них. так что я пошел и купил билет и отправился кататься, словно я был один. Конечно, я ожидал, что Скарлет прервет беседу и подойдет ко мне, и спросит, что случилось, или скажет, перестань, я пойду с тобой, пойду. Но она этого не сделала. Это было невероятно. Просто невероятно, черт побери. Она все стояла там, рядом с ним, и они двое выглядели словно парочка, как будто она была с ним, и они смотрели, как я сижу в лодке колеса обозрения. Я даже подумал, что они, может быть, говорят обо мне, типа того что: черт побери, что с ним не так? Вы знаете, как будто я проблема, как будто я присоединился к ним или что-то вроде этого.

   Подошел служитель колеса обозрения, закрыл палку защитного ограждения, и неожиданно у меня появилось чувство, словно я сделал большую ошибку, что я не могу оставить их вдвоем наедине, как будто это – то, чего они хотят, и я просто преподнес им все это на блюдечке.

   А потом я увидел, как они идут за мной, покупают билеты. Скарлет одарила меня широкой улыбкой, и они сели в лодку подо мной. Я подумал: благодарю тебя, Боже, с этим покончено. Во всяком случае, они рядом. Ничего не может случиться на таком расстоянии. Колесо пришло в движение, и я поднялся, лодку качало туда-сюда. Я повернулся на сиденье и сказал что-то вроде: я забыл, что боюсь высоты, над чем они оба рассмеялись. Скарлет скорчила гримасу, как будто она тоже боится, но она делала это для него, и ко мне вернулось чувство, что между ними что-то есть, что они переговариваются на каком – то только им понятном языке. Как будто она хотела, чтобы он за нее боялся. Мы поднялись еще выше, села еще одна парочка, а потом еще одна и еще одна, с каждым разом я поднимался все выше, глядя вниз, желудок у меня сводило. Веселье, которое принесла выпивка, теперь прошло. Я по-настоящему крепко вцепился в поручень, потому что на самом деле действительно боюсь высоты и никогда прежде не катался один. И в то же время я поминутно склонялся со своего сиденья, чтобы покричать им, чувствуя себя неловко. Я был далеко не так весел, как раньше. Вроде я тянулся к ним, если вы понимаете, что я имею в виду. Мы поднимались все выше и выше и наконец добрались до гребня. Руки со всей силы сжали поручень, я был по-настоящему напуган, весь город лежал передо мной, огни и люди, далеко – далеко внизу, руки вспотели, словно у ненормального. Когда мы стали опускаться, я бросил быстрый взгляд через плечо – Скарлет не отрывала взгляда от побелевших пальцев. Она боялась его, как будто он следил за ней, а я был так же далеко, как на луне.

   Мы кружили, кружили, кружили, поднимались вверх и опускались вниз, городские огни поднимались и опускались вместе с нами, устремляясь вперед, а потом убегая, и это продолжалось целую вечность, это катание, черт побери, оно было бесконечным. Когда же колесо наконец замедлило ход, я остановился прямо над городом, я возвышался там, словно скала, я видел всю дорогу до Верхней Канады, ее большую башню, желтый циферблат часов, было уже где-то после полуночи, это мне запомнилось.

   – Тпру! – прокричал я и очень осторожно повернулся на своем сиденье.

   Теперь я не был пьян, я просто чувствовал себя больным и ощущал свой запах. Но они были не со мной, они не обращали на меня никакого внимания, они говорили друг с другом. Скарлет прислонилась к перилам, ее голова повернута к нему, Митч слушает, волосы упали ему на лоб.

   – Эй вы, ребята!

   Скарлет посмотрела вверх.

   – Эй, ты! – прокричала она, потом посмотрела вниз, как будто заботилась обо мне, как будто вернулась ко мне.

   Но что это было на самом деле? Мы повисели еще немного, потом стали спускаться. Люди подо мной выходили из лодок, это длилось целую вечность. Наконец я тоже вышел и притворился, что беседую с какой-то пожилой парой, как будто я настоящий герой или что-то типа этого, но на самом деле я убивал время, пока Митч и Скарлет вылезут к черту из этой штуковины, и, когда они вылезли, я, вроде как пошатываясь, двинулся к ним. Только они не засмеялись. Наоборот, выглядели чересчур серьезными. Как будто они тяжело работали.

   – Думаю, на сегодня с меня хватит, – сказал я, подразумевая под этим: Митч, уходи, теперь я хочу остаться наедине со своей девушкой. Но это не было похоже на то, что я говорю с ней, это было похоже на то, что я говорю с ними. Как будто у них один мозг, как будто они прошли через какую – то мистическую трансформацию и теперь стали одним человеком.

   – Да, – сказала Скарлет, – ну, я не знаю… – И посмотрела на Митча, чтобы дождаться от него намека.

   Он отступил на несколько шагов, и неожиданно я понял: вот она, настоящая опасность.

   – Что такое? – спросил я, улыбка отклеилась от моего лица, словно картонная.

   – Сегодня я хочу остаться с Митчем.

   Я медленно повернулся на пятках и отошел. Прошел сотню ярдов по главной аллее, ничего не видя. Чем дальше я уходил, тем более сумасшедшим себя чувствовал. Я оказался словно внутри печи. Я повернулся. Их не было видно, хотя я стоял на цыпочках, озираясь. Тогда я пошел обратно, через толпу, сначала медленно, вроде как задумчиво, на случай если они на меня смотрят, а потом все быстрее и быстрее, пока совсем уж галопом не добрался до чертова колеса. Но они исчезли. Снова ввинтившись в толпу, я принялся перебегать от игры к игре, вдоль по проходу, и обратно к чертову колесу, на случай если они ищут меня там. Сердце билось с немереной скоростью, как будто меня накрыла волна паники. Их нигде не было. Словно в воздухе растворилась.

   Я рванулся на остановку и влез в трамвай, который уже закрывал двери. Уселся рядом с водителем. Мне казалось, так я смогу поторопить его, он не станет зря тратить время, заметив, что я смотрю на часы, я ерзал на сиденье всякий раз, как зажигался красный свет.

   Наконец я попал в верхнюю часть города. Я вылез из трамвая и побежал сначала по тихой, темной улице, а затем по другой, взобрался на небольшой холм, прорвался вдоль следующего. У меня заболело в боку, боль была такая, что просто убивала меня, я бежал, держась за бок, словно меня подстрелили. Я пробежал мимо группы ребят, они прервали разговор, чтобы посмотреть на меня. Я бежал, пока не достиг ее дома. Я вошел в холл. Нажал звонок. Мне не было дела до того, кого я там подниму. Наконец раздался голос. Это был ее отец.

   – Скарлет дома? – спросил я.

   – Нет. Я думал, она с тобой.

   – Конечно. Просто я потерял ее по дороге.

   – Очень умно.

   – Но ее точно нет там, с вами?

   – Я уже сказал.

   – Вы уверены?

   – У тебя нет хронометра, Саймон?

   – Что?

   – Сейчас час ночи.

   Я отошел от переговорного устройства, выбрался на улицу, руки на бедрах, еле дыша, пот струился у меня по груди, во рту был поганый вкус, он был словно кровь или кусочки легких. Хронометр? Что за хрень? Он хотел сказать часы?

   Я осмотрел Чаплин-Кресент. Ничего. Перешел через улицу и сел в траву, но не мог усидеть спокойно. Я был слишком возбужден, а потому дошел до Эглинтона и потом вернулся; снова прошелся по улице и снова вернулся обратно, и как раз когда я оказался напротив ее многоквартирного дома, я увидел, как они вдвоем идут по тротуару.

   Я подбежал к ним.

   – Не возражаешь, если я секундочку поговорю со Скарлет? – спросил я.

   – Нет, – ответил Митч.

   Он сунул руки в карманы джинсов, словно ковбой, и отошел. Я подождал, пока он уйдет подальше, и сделал глубокий вдох.

   – Я чувствую себя немного странно, – сказал я, рассмеявшись, вроде как рассмеявшись.

   – Я тоже, – сказала Скарлет.

   – Что-то вроде ночного кошмара. – Да.

   – Я искал вас, ребята, на выставке.

   – Мы вернулись в Здание Пищи. Я кое-что забыла.

   – Да? Что именно?

   – Одну штуку.

   – Нашла?

   – Да, она была в гримерке.

   Я переступил с ноги на ногу, сунул руки в карманы.

   – Довольно странно.

   – Да.

   – И что же ты думаешь?

   – Думаю, что это капут.

   – В самом деле?

   – Да.

   – Уверена? Я хочу сказать, если ты так решила, я хочу быть уверен.

   – Думаю, я уверена.

   – Но, что… что случилось? – Как будто я никогда прежде не заикался? Конечно. Просто я не мог заставить свой язык выговорить все эти слова. Я почти ожидал, что она расхохочется, может быть, было бы даже лучше, если бы она так и сделала в самом деле, во всяком случае, это не означало бы, что она разговаривает со мной так, как будто у меня две головы или я прибыл с другой планеты.

   – Полагаю, это должно было произойти.

   – Могу я задать тебе вопрос?

   – Конечно.

   – Это произошло бы, если бы мы не наткнулись на Митча?

   – Полагаю, я бы позвонила ему. Раньше или позже.

   – В самом деле?

   – Да.

   – Хоть от этого легче!

   – В самом деле? – спросила она таким тоном, что я снова почувствовал, что проваливаюсь в черную дыру. Как будто она вообще не беспокоилась о том, что потеряет меня, как будто я могу идти к черту, и она готова нести за это ответственность.

   – Просто в забавное время это произошло, – сказал я, намекая на то, что случилось в доме тетки.

   – Да, – сказала она и вроде как скорчила гримасу, как будто ей не хотелось об этом думать.

   – Ты рассказала Митчу?

   – Нет.

   – Это хорошо, – сказал я, имея в виду, что у нас все еще есть секрет, кое-что, что было только между нами.

   – Я действительно был первым парнем?

   – Да, – сказала она.

   – Уверена?

   Она начала плакать.

   – Я правда не хочу говорить об этом сейчас.

   – Почему ты плачешь?

   – Потому что это грустно! – взорвалась она. – Грустно, вот и все…

   – Ничего. Ты привыкнешь к этому. – Я переступил с ноги на ногу. – Боже, не могу поверить, что это произошло.

   Она посмотрела вдоль улицы. Я ждал, словно смертного приговора.

   – Но это так и есть, – сказала она и вытерла глаза, а потом улыбнулась мне вроде как храброй улыбкой, как будто что-то ужасное произошло с нами обоими.

   – Уверена? – спросил я, но теперь это вообще не прозвучало, как будто я сам знал, что я погубил себя.

   – Да, – сказала она, теперь она точно была уверена.

   – Ну, я предполагал…

   Она не ответила.

   – Думаю, мне лучше поискать себе новую подружку.

   – Ты ее найдешь, – сказала она, и из всего, что она сказала, это было самое худшее. – Мне пора идти, – сказала она.

   – Почему ты так холодно на все это реагируешь? – сказал я.

   – Это не так. Я просто чувствую себя плохо из-за Митча.

   – Он это выдержит.

   – Я просто не знаю, что еще сказать.

   – Ну, это совсем замечательно. После – сколько прошло, два месяца?

   – Я говорила тебе. Полагаю, я просто еще не пережила Митча.

   – Но может быть, переживешь… – Я остановился и неожиданно осознал, что не имеет никакого значения, что еще я скажу. Это не был школьный диспут, невозможно заставить кого-то полюбить тебя снова.

   – Я ухожу, – сказал я.

   – Хорошо, – сказала она.

   – Прекрасно. Так что ты останешься с Митчем?

   – Нет. Митч уходит домой. Он уже собирался уходить. Я шла с ним к его машине.

   – Ты его целовала?

   – Саймон, пожалуйста. Просто иди домой.

   – Ты меня не любила, разве не так, Скарлет? Я хочу сказать, я даже не мог себе всего этого представить, разве нет?

   – Ну конечно я тебя любила, – сказала она и коснулась моей руки, но у меня появилось такое чувство, что она делает это просто чтобы поторопить ход вещей.

   Кончилось тем, что Митч отвез меня в дом тетки в машине своих родителей. Всю дорогу я болтал ни о чем, просто всякое дерьмо. Это было похоже на то, что на меня надвигается черный поезд, и, если я замолчу, он меня переедет.

   Наконец мы добрались до Поплар-Плейнз. Я вышел из машины.

   – Мне очень жаль, – сказал Митч.

   Странно, ему тоже жаль. Это можно было видеть по его лицу. Не считая всего остального, этот придурок был приличным парнем.

   – Все в порядке, – сказал я. – В любом случае я найду себе другую девушку. – И бросился вверх по ступенькам, а потом обернулся, чтобы помахать ему. Может быть, он расскажет ей об этом.

   Но он уже уехал. Он даже не видел всего этого дерьма.

   Я вставил ключ в замок, руки у меня тряслись так сильно, что я не мог найти замочной скважины. Я открыл дверь. Внутри пахло словно в музее. Я поднялся в свою комнату, стащил одежду, по-настоящему быстро, как будто кто-то преследовал меня, вымыл лицо и грудь над раковиной, почистил зубы, посмотрел на себя в зеркало и рванул через всю комнату в трусах (никогда не чувствовал себя раньше таким тощим), влез под простыню, подоткнул ее со всех сторон и закрыл глаза, плотно. Bay.

   На следующее утро, когда я проснулся, грудь как будто сдавила какая-то чертова анаконда. Я едва мог дышать. Я полежал секунду, просто всплывая на поверхность, пытаясь сообразить, что не так. Затем это свалилось мне на голову словно двухсотфунтовый мешок цемента. Я взвыл. О, Иисусе Христе. Я попытался снова уснуть, было слишком рано, только несколько птиц щебетало за окном и глаза резал противный желтый солнечный свет.

   Меня уже бросали раньше, так что я знал, что есть разница между девушкой, которую ты достал, и девушкой, которая тебя бросает. Я хочу сказать, что главное дерьмо со Скарлет заключалось в том, что я чувствовал себя, словно меня забросили в самый центр земли, абсолютность всего этого. Это можно было понять по тому, как она со мной говорила. Никакого удивления. Нет? Должен я удивляться? Не должен? Просто отрубила как топором, и арривидерчи, Рома.

   Чтобы довершить разгром, явился старик – покупать школьную форму для нового учебного года. Один из проектов, которые этот шизик сочинял в сумасшедшем доме, понимаете, быть вовлеченным в жизнь, и он выбрал именно это утро, чтобы его реализовать.

   В девять тридцать зазвонил будильник. Я выглянул в окно, и он был там. Сидел в своем синем «моррисе», прямо перед домом. Малолитражка выпускала выхлопные газы.

   Я спустился вниз, залез в машину.

   – Привет, – сказал я. – Как дела?

   – Здравствуй, – ответил он по-настоящему бодро.

   Он был чисто выбрит, но выглядел слишком розовым, какими бывают люди сразу после бритья.

   Мы проехали через весь город, было утро субботы. Пожалуй, никогда прежде не видел я места, которое бы выглядело таким скучным, таким бессмысленным. Это местечко было вроде чертова пригорода.

   – Спал хорошо?

   – Да. Великолепно.

   – Как твоя подружка?

   – Кто?

   – К сожалению, я забыл ее имя.

   Я ничего не сказал.

   – Это все чертово лечение.

   – Не знаю, кого ты имеешь в виду, – сказал я.

   – Да ты знаешь. Твоя подружка. Модель.

   – А, Скарлет.

   – Да, Скарлет.

   – Она в порядке.

   – Я слышал, она хорошенькая.

   – Да.

   – Должно быть, тоже скоро возвращается в школу?

   – Точно, – сказал я, мой голос прозвучал несколько удивленно, как будто эта мысль только что пришла мне в голову. Я начал свистеть, чтобы сбить его с темы.

   – Значит, дела идут хорошо?

   – Точно. Зачем спрашиваешь?

   – Не знаю. Просто хотелось бы чувствовать уверенность. Чтобы ты знал, что можешь говорить со мной обо всем. В любое время, когда захочешь.

   – Замечательно, – сказал я.

   Замечательно?

   – Послушай, Саймон, я не хочу, чтобы сегодняшний день не удался, согласен?

   – Абсолютно.

   – Мы сделаем дело. Потом устроим ленч.

   – Потрясающе.

   – Ты выглядишь не очень хорошо.

   – Кто? Я?

   Этот день был самым долгим во всей моей жизни. Мы отправились в «Беатти» на Эглинтон, магазин, который специализируется на богатеньких маленьких придурках, которые ходят в частные школы. Ридли, Сент-Эндрю, Т.С.Ы, Верхняя Канада, даже некоторые из католических школ. Я все время ходил в туалет и смотрел на себя в зеркало, которое возвращало мне одно и то же наводящее ужас лицо. Да, это в самом деле произошло.

   Нас обслуживал парень. Он был высокий, с детскими белокурыми локонами, падающими на лоб. На нем был серый пиджак с сантиметром, переброшенным через плечо. Он хотел все знать о моем лете, моих друзьях, моей девушке. Господи, это грозило никогда не кончиться. Я почти сошел с ума. Надо было мерить новый пиджак, новые фланелевые брюки, еще мы должны были купить чертову кучу галстуков – домашний, школьный, – черные носки. Носки убивали трагизмом, напоминая о более счастливых днях, когда я всовывал в них ноги и они мне просто нравились. Теперь они казались мне частью разоблачения. Как будто я должен буду день за днем быть преследуем Скарлет – каждый раз, как буду надевать эти чертовы носки. Что еще? О, запонки, шорты для футбола, школьный свитер. Время тянулось и тянулось, касса пела, я старался быть благодарным, пытаясь заставить старика почувствовать, будто я рад, что мы здесь, тогда как на самом деле все, что я хотел сделать, это покончить с этой дурью и спрятаться в своей нацистско-любовной комнате. Просто лежать на кровати и смотреть в потолок и слушать, как мое сердце разрывается на части, и ждать, чтобы что – то произошло. Чтобы Скарлет позвонила мне: она сделала ужасную ошибку, она любит только меня, могу ли я простить ее?

   Как я и говорил. Забудьте об этом.

   После того как мы закончили, старик повернулся ко мне:

   – Ну, что ты думаешь? Не стоит ли нам немного перекусить?

   – Ты знаешь, – сказал я, – что-то жарко. Не простудился ли я или что-то вроде того. Может быть, мне лучше вернуться к тетушке Джейн и отлежаться. Не хочу разболеться к школе.

   – Ну хорошо, – сказал старик, в его голосе звучало разочарование. – Ты этого хочешь?

   – Да.

   – Мы можем взять что-нибудь на вынос.

   – Нет, все в порядке, папа. Правда. В любом случае спасибо.

   – Ну, может быть, сегодня не тот день, – сказал он.

   – Да, наверное, не тот. Когда-нибудь в другой раз обязательно.

   Он высадил меня у дверей с полными руками свертков. На ступеньках стояла тетка.

   – Кто-нибудь звонил?

   – Ни одной души, – сказала она. – Тебя отвергли.

   Должно быть, она шутила, но ее слова показались до странного искренними. Почему она сказала это сегодня? Знает ли она что-нибудь? Я посмотрел на ковер и увидел маленькое пятно. Я подумал, что видел это пятно вчера. И мысль о том, что произошло между тем, как я видел это пятнышко вчера и вижу его сегодня, заставила мой желудок содрогнуться. Я был так напряжен, все снова приобрело такой вид, будто покрыто лаком или что-то вроде этого. Блестящее и чересчур яркое. Я пошел в свою комнату и захлопнул дверь.

   Где-то около полуночи я вышел за сигаретами, а потом лежал в темноте, затягиваясь. Черт меня побери.

   Скарлет позвонила пару дней спустя. Она хотела получить назад свой свитер. Он был в шкафу. Я нюхал его подмышки. Это почти убивало меня. В самом деле. Потом я совершил настоящий промах. Согласился встретиться с ней и вернуть его. Лично. Нужно было выбросить его в окно. Вот так, беби, приди и забери сама. Но я пытался произвести хорошее впечатление, не выглядеть неудачником или чем-то вроде этого, так что согласился встретиться в «Итоне» прямо около фонтана. Я приехал туда рано, и уже там, еще перед тем, как она должна была прийти, мое сердце принялось стучать как ненормальное. Тогда-то я и понял, что совершил ужасную ошибку. Я уже готов был удрать, когда она появилась в платье цвета хаки. С ней был Митч. Невозможно поверить, да? Она в самом деле привела Митча. Я отдал ей свитер.

   – Привет, Саймон, – сказала она. – Очень мило с твоей стороны.

   – Не стоит благодарности. Я все равно сюда собирался – встреча с другом.

   – А у меня, боюсь, похмелье. Отработала вчера вечером, а у родителей вечеринка. Можешь себе представить?

   Я представил гостиную, полную знаменитых искушенных людей из кино. И вместо меня там Митч.

   – Никак не перестану есть. Только что заставила Митча купить мне мороженое.

   Почему она говорила мне эти вещи, удивлялся я. Никто не может говорить подобные вещи, одну за другой, просто так, случайно. Непременно должна была быть какая-то цель.

   На Митче были кожаные шорты. Они выглядели совершенно по-дурацки. Как она может любить кого-то, одетого в такие тупые штаны, удивлялся я. Но все дело в мороженом. «Только что заставила Митча купить мне мороженое», как будто они были семейной парой или чем-то вроде этого. Я слушал вместо того, чтобы остановить фарс. Это делало меня больным.

   – Я в нокауте, – сказал я.

   В нокауте? С чего это я вдруг такое брякнул?

   Мы стояли и болтали, и я чувствовал, что моя голова вот-вот разорвется. А потом они ушли неторопливой походкой, разглядывая то и это. Совершенно, черт побери, нормальные.

Глава 8

   Я вроде как прощался с местами. Мне бы хотелось побродить по нашему городскому дому и сказать «до свидания» моей спальне, «до свидания» комнате прислуги, где я провел долгие часы, делая домашние задания, «до свидания» комнате с проигрывателем, где я слушал «Маленькую чертову удачу», кухне, где я однажды перед обедом разбил банку с медом, и мама ходила, и все прилипало к ее ногам, пока она ждала, когда я сознаюсь.

   Я чувствовал какую – то вину по отношению ко всем этим комнатам, как будто я отверг их и ни разу больше не присмотрю за ними и не подумаю о них.

   У нас была винтовая лестница, и по некоторым причинам, может быть из-за суеверия, я никогда не пересчитывал ступеньки, мне казалось, это – к неудаче. Так что, поднимаясь, я обычно считал, пока не доберусь до верха, а потом останавливался и вроде как перепутывал свои мысли. Но я всегда думал, что придет день, когда я смогу это в конце концов преодолеть, и это будет правильно.

   Что меня действительно доставало, так это то, что я не мог вспомнить, когда в последний раз был в доме. Думаю, это было со стариком, через несколько дней после того, как мы отправились покупать одежду. Я должен был забрать из шкафа спортивную куртку. Я поднялся по лестнице в свою спальню, весь дом прибранный, до мельчайшей булавки, и взял куртку, она была из саржи, а потом спустился вниз, прошел через холл, посмотрел на себя в зеркало, как делал всегда, вышел наружу, на солнечный свет, и сел обратно в машину. Но я не уверен. Может быть, я вернулся снова. Невозможно представить себе, что я был в этом доме в последний раз и ничего не сказал, даже не знал об этом, просто вышел наружу в ветреный летний вечер, даже не сказав «до свидания».


   В первую неделю сентября меня записали в пансионеры. Старик вытряхнул закрома, и они с мамой перевезли все в коттедж. Всю городскую мебель, все. Харпер отправился в общежитие Тринити-колледжа. Все просто уехали, вот это да! Я хочу сказать, что говорил им всем, в особенности маме, что продавать дом – это плохая мысль, я посылаю ее к черту, но они думали, что я просто проявляю эгоизм, и все равно это сделали. А теперь смотрите. Не нужно для этого быть мадам Розой с ее кристаллическим шаром, чтобы понять, что этот дом удерживал нас всех вместе, словно мы были эти чертовы электроны в книжке по физике; понимаете, когда вы убираете объект, вокруг которого они вращаются, они разлетаются в пространстве, словно потерянные, и начинают вращаться вокруг других предметов, пока просто не угаснут.

   В любом случае со мной это произошло. Я стал пансионером. Я. Quelle fucking horreur.[7] Годами я насмехался над такими ребятами, испытывал к ним сочувствие, к этим бледнолицым придуркам, неуклюже скитающимся по двору. Теперь я был одним из них.

   В мой первый день в общежитии заведующий пансионом, учитель французского по имени Психо Шиллер, отвел меня в сторонку после ленча и сказал своим медленным, мрачным голосом:

   – По пятницам мы делаем домашние задания здесь, мистер Олбрайт.

   Он сказал это так, как будто сообщил, дескать, у нас тут не принято заниматься сексом с животными, мистер Олбрайт. Как будто все прошлые годы я числился моральным уродом, прославившимся скандальными историями. И теперь он намерен это исправить.

   – В моем доме мы никогда не теряем из виду наших социальных и академических обязанностей, – продолжал он.

   Психо любил долбать мальчишек. Я думаю, эта практика давала ему прилежных учащихся. Он любил выстроить их в пижамах, всех этих маленьких мальчиков, когда их родители в тысяче миль от них и они целиком и полностью зависят от его милосердия, и по-настоящему устроить им молотилку. Заставить их осознать их социальные и академические обязанности. В день фейерверка в прошлом году он вышел на улицу, обрыскал двор в три часа ночи, размахивая тростью, просто в надежде поймать какого-нибудь мальчишку в тот момент, когда тот выбросит в окно шутиху. Что за парень!

   Но что было еще хуже, у меня оказался сосед по ком – нате. Хренов сосед по комнате! Я видел этого парня раньше в коридорах и спрашивал себя: кто этот козел? Однажды в прошлом году, как раз после спортивных занятий, я пошел в раздевалку для пансионеров, и там, поскольку им негде было проделывать свои пакостные штучки, они пытали какого-то парня, целая толпа мальчишек навалилась на него, повторяя нараспев:


Е.К.Дж.
Уиллс – козел.
Е.К.Дж.
Уиллс – козел.

   Они набросили на этого парня полотенца, загнали его в угол и, наваливаясь на него, выкрикивали эти гадости, не давая ему передохнуть.

   Ну и, представьте себе, это был мой сосед по комнате!

   На самом деле он не был совсем придурком. На самом деле он был вроде как умный. Он просто не умел себя вести, все время делал тупые рожи или выдавал шутки, которые не были смешными, или выкрикивал одобрение слишком громко во время футбольного матча, совершенно не чувствуя, как все следует делать.

   Но поскольку он был моим соседом по комнате и больше поговорить было не с кем, а он был не слишком суетливым, я все время болтал с ним, пока он сидел на краю кровати с этой своей белой-белой кожей и маленькой красивой головой, волосы всегда превосходно уложены. У него также был потрясающе большой член. Просто как у монстра. Первый раз, когда я увидел его в душе, я едва мог отвести глаза. Это был просто зверь.

   – Е.К., – сказал я, – как получилось, что ты заполучил такой громадный член? Похоже, твоя мама принимала какие-то необычные витамины, когда была беременна? Это просто как еще одна рука.

   При первых лучах рассвета раздавался звонок и мы вылезали из кроватей. Я первый. Я бежал на всей скорости по коридору в полотенце, чтобы попасть в душ. Это была единственная приятная часть дня, стоять в горячей воде, струи обвивают тело, кожа становится красной, как у лобстера в кастрюле. Я тянул до последней минуты, пока какой-нибудь префект с изрытым лицом не приходил и не начинал на меня орать.

   Затем мне приходилось поспешать. Я стремительно мчался обратно по коридору, супербыстро натягивал одежду, хвост рубахи высовывался из штанов, галстук наброшен на шею, словно веревка, рубашка вся мокрая. Я сбегал по ступеням в квадратный холл, где было полно других ребят, руки в карманах, волосы влажные, направляются в столовую.

   Едва проснувшись, я начинал задавать себе вопросы: как это могло случиться? как, черт побери, я оказался здесь? Еще мгновение назад у меня была девушка и семья, я жил в доме, а потом я пошел на колесо обозрения, поднялся в небо, и, когда спустился, все исчезло: исчез дом, исчезли родители, исчезла Скарлет, и я оказался одним ясным утром здесь, руки в карманах, черт меня побери.

   Я ничего не слышал о Скарлет, очень странно, да? Я полагал, что она вернулась в школу для девочек в Квебеке, о которой все время говорила. Чья дочь там учится, как премьер-министр приезжал туда на день спорта. Она была по-настоящему крутая, эта цыпочка. Однако я должен был понять это раньше, когда только поймал ее с парнем в своем подвале, в то время как ее приятель был наверху. Какой была первая улика, у кого сомнительная репутация? Я должен был упомянуть об этом, разговаривая со стариной Митчем, когда он шатался вокруг школы, как мистер Холодные Яйца. Посмотреть, как ему это понравится. Ну-ка глянь, Митч, до чего замечательная подружка. Но я знал, что он просто сбросит меня со счета, так что, черт побери, даже не смотрел в школе в его сторону. Однако с его друзьями была другая история. Я чувствовал, что страшно нервничаю, когда прохожу мимо них. Вы понимаете, как будто они все знали, могли читать прямо у меня в душе и видеть все, что я чувствую, словно я был комнатой, в которую они могли вломиться в любое время, когда только захотят.

   Такими мыслями я бывал занят до тех пор, пока не попадал в столовую. Здесь меня ждало кое-что еще. Представьте себе железнодорожную станцию, и вы получите кое-какое представление о том, какой в столовой стоял шум. Две сотни мальчишек лопали свой завтрак, вилки, ножи и ложки стучали, префекты отдавали приказания, учителя, сидевшие впереди за столом, выглядели в своих дерьмовых спортивных куртках с заплатами на локтях и к тому же с похмелья хреново. А уж какой шум, парень, просто грохот. Невозможно поверить. Вы бы подумали, что это римский Колизей или что-то вроде этого.

   Я сидел у двери, прямо напротив дьякона Артура, который собирался стать священником, и белобрысого парнишки из Новой Зеландии, у которого были крошечные деформированные уши. Но поскольку я был в двенадцатом классе, а значит, старшим, ха-ха, несмотря на то что они выключали мне свет в десять вечера в пятницу, я сидел во главе стола, так что мог выбирать еду прямо сразу за префектами, не то что те бедные маленькие придурки в дальнем конце стола, новенькие из девятого класса, им оставались объедки, пригоревшие тосты, разбитые яйца. Боже, они были маленькими, эти ребята, я не мог представить, как их матери могли их отвергнуть и сунуть в подобное место. Это словно бросить ребенка в лесу. У этих маленьких ребятишек были розово-красные щеки, все перемазанные. Я и то был перемазанный, а ведь я на три года старше.

   Дальше следовала перекличка. И однажды, когда я выходил из столовой, чтобы пойти на нее, этот учитель английского, Дик Эйнсворт, меня остановил. Тощий парень в сером пиджаке, черноволосый, в очках в черной оправе, он выглядел как акула в бассейне. Но он был один из тех учителей, которые занимаются всяким таким дерьмом, сидят на краю стола после школы, болтая с ребятами, и у них все пишут стихи.

   Он остановил меня в коридоре и сказал:

   – Олбрайт, сегодня ты выглядишь так, словно вот-вот взорвешься.

   – Я сделаю это за ленчем, – сказал я.

   Он притворился, что находит мое заявление чрезвычайно умным.

   – Знаешь, – прошептал он, оглядываясь, словно мы были в опасности или нас кто-то подслушивал, – думаю, у тебя есть мозги, и им приходится несладко.

   Иногда кто-то делает такое для тебя: ты ныряешь в третий раз, а он просто протягивает руку из лодки и хватает тебя за волосы. Вот что сделал в тот день этот парень, Дик Эйнсворт. Отправил меня в плавание, словно я был чем-то вроде романтического героя из романа, и все было в норме и происходило так, как будто все прекрасно.

   Но это было исключение. Большую часть времени я чувствовал себя героем «Повелителя мух», которого, без дураков, мы читали по программе. Дико, да? Я не думал вообще, что у них она есть. Вы понимаете, это словно ирония. Обычно говорят об иронии того, об иронии этого, а потом это происходит на самом деле, это как шнурки на ботинках, и люди этого не замечают.

   Да, существовало какое-то расписание, которому мы следовали. В восемь тридцать вечера мы шли слушать объявления, маленький вечерний ритуал, когда всех нас, семьдесят пять человеческих существ, вытаскивали из комнат плюс я и Е.К., конечно, и гнали толпой в подвал общежития, где болтали обо всем том дерьме, которое случилось за день, понимаете, как будто мы были футбольной командой Скэддинг-Хаус, или как будто Энди Бойс наконец засунул свой язык так глубоко в задницу Вилли Орра, что они дали ему премию по латыни и наградили поездкой в Нью-Йорк, где, без сомнения, он найдет настоящие приключения уже на свою собственную задницу.

   – Доказанный факт, – сообщил нам как-то вечером Психо, – что более образованные люди являются девственниками на момент заключения брака.

   Понимаете, что я имею в виду? Как будто перед нами не просто великий парень, но также и интеллектуальный чародей. В своем халате он выглядел как мистер Вилсон, жирный парень в «Опасном Деннисе».

   И тут Фитц, парень, похожий на привидение, неожиданно возродился к жизни и прошептал:

   – Угадайте, кто носит штаны в его семье?

   Случилось так, что в ту самую минуту наступила тишина, и Психо это услышал. Он медленно подошел к Фитцу, поднял руки, высвободив их из халата, и, наклонившись, отвесил ему две звонкие пощечины, как будто хлопнул в ладошки, только стремительно, произнося с каждой пощечиной:

   – Фитцжеральд, на два цента я подпалил твою задницу.

   Первоклассный членосос наш мистер Шиллер. Такого сорта парень, что если вы нанесете ему визит сорок лет спустя после того, как уедете, то непременно дадите ему хорошего тычка в физиономию за все, что случилось в былые времена. Я знаю, что так и будет.

   Даже по воскресеньям они не оставляли тебя в покое. Принудительное посещение церкви. Невозможно поверить. Если вы еще не заметили, задача всех пансионов заключается в том, чтобы загружать тебя под завязку, чтобы у тебя не было времени и сил покончить с собой ночью. Да, они знают, что делают. Я уж молчу о галлонах селитры, которыми они сдабривали нашу еду. (Я слышал это из очень надежного источника.)

   Когда моя мама была маленькой пиздюшкой, я имею в виду моего возраста, ее послали в школу во Францию, и ей запихивали эту церковную чушь в глотку по три раза в день. Так что, когда у нее появились мы, она сказала: забудьте об этом. Я был уже в сантиметре от старта в жизнь, когда они поймали меня. Я полагаю, они считали, что если не ухайдакали меня до смерти за неделю, то непременно добьют своей церковью.

   Если говорить о маме, то она звонила мне все время, и я был с нею совершеннейшим дерьмом. Я понижал голос, так что он звучал без выражения, и не говорил ничего, черт побери, понимаете, просто односложные ответы, я знал, что от этого она мучается чувством вины, просто делается больной, но ничего не мог с собой поделать. Действительно не мог. Один раз я даже сказал ей, что собираюсь покончить с собой, что было совсем уж дерьмовой вещью. Но я хотел наказать кого-нибудь за то, что меня засунули сюда.

   От Харпера я почти не получал вестей, но не мог его в этом винить. Мы немного одурели друг от друга, что происходило каждое лето, к тому же это был его первый год в колледже, у него была куча своих дел. Вечеринки студенческого братства, пьянство, курение. И все-таки до чего забавно, как все растворяются в одно мгновение словно кто – то включил свет в подвале и все жуки удрали.

   Однажды вечером он позвонил мне из своей комнаты в общежитии.

   – Ты что-нибудь слышал об этой пиздюшке, Скарлет?

   – Ничего.

   – Удивительно.

   – В самом деле.

   – Что-то не так с этой сучкой. Кроме того что у нее траханое имечко.

   Проницательный парень, а? Как будто он по-настоящему держал руку на пульсе.

   – Все еще думаешь о ней? – спросил он, надкусывая яблоко. У Харпера была такая неприятная привычка задавать личные вопросы, когда ему надоедал разговор. Вы знаете, чтобы подлить масла в огонь. Не думаю, чтобы ему когда-нибудь приходило в голову, что это ставит собеседника в неудобное положение.

   – Нет, – сказал я. – К чертям все это. – Что не было истинной правдой. Стоило мне только услышать ее имя, как меня начинало трясти, как будто мое тело неожиданно подверглось изнасилованию, сердце колотится, под мышками пот, и это забавное ощущение, как будто кто-то разбил яйцо о мою голову и желток стекает по лицу. Может быть, это были мои мозги. Потому что я должен был это знать. Я хочу сказать, что она была чертовым монстром, но я все еще непрестанно думал о ней.

   Однажды вечером я брел по Форест-Хилл-Виллидж и налетел на ту тощую девицу в красном свитере, Рейчел, подружку Скарлет из Экса. Я был исключительно напряжен, я хочу сказать, я едва не потерял сознание. Это было как будто Скарлет могла нас подслушать или что-то вроде этого, и мне хотелось, чтобы она слышала, что я в порядке, словно огурец. Следующее, что я помню, это то, как мы ели гамбургеры у Фрэна. Я усадил ее в ту лее самую кабинку, где обычно сидел со Скарлет. Однако это было ошибкой. Стоило мне усесться, как в громкоговорителе заиграла эта песня «Битлз», «Единственная любовь», и очень быстро все превратилось в чертов ночной кошмар. Рейчел начала рассказывать историю о своих родителях и о том, как они разводились, но они не приняли во внимание, что ее отец отправится в Миннеаполис и попадет там в автокатастрофу. Я хочу сказать, что если есть что-то хуже, чем когда кто-нибудь пересказывает вам все, что случилось в каком-то фильме, вообще все, так это то, когда человек рассказывает тебе кучу историй о людях, которых ты не знаешь. В любом случае я чувствовал себя ужасно одиноко, сидя там и слушая, как она все это рассказывает. К тому же она оказалась одной из тех курочек, которые хитро заканчивают каждое предложение, словно бы задавая вопрос. Как будто, детка, ты мне рассказываешь что-то или спрашиваешь меня о чем-то?

   – Так что приключилось со Скарлет? – наконец выдала она. И тут уж чертовы тиски сжали мой затылок со всей силушки.

   – Мы порвали.

   – Да, слышала, – сказала она. – Однажды у меня тоже был такой приятель. Знаешь, все было отлично, но потом мы порвали. Думаю, я пугала его? Некоторые мужчины не любят сильных девушек? Они хотят, чтобы в семье у них было главенство?

   Должно быть, у меня на лице появилось довольно кислое выражение, потому что она неожиданно перевела стрелки.

   – Я беспокоюсь о Скарлет. Как тогда, за несколько дней до того, как она должна была вернуться в школу. Она позвонила и спросила, не может ли переночевать у меня. На самом деле она не собиралась действительно у меня ночевать? Она только хотела, чтобы ее родители так думали? У меня появилось нехорошее предчувствие.

   – Да? – сказал я, мой аппетит умер, гамбургер приобрел вкус опилок.

   – У меня появилось подозрение, что она собиралась провести ночь в доме Митча? У меня был такой приятель, он хотел заниматься этим все время, и я иногда вынуждена была ему сказать, вроде как, не оставишь ли ты меня в покое…

   – Знаешь что? – сказал я, положив бургер обратно на тарелку. – Мне нужно возвращаться в пансион. Я забыл. Я дежурю.

   Она была слишком тупа, чтобы спросить, с чего это я вдруг дежурю и что я должен делать. В общем, я кинулся со всех ног обратно в школу, все действительно происходило на дикой скорости. По счастью, это было воскресенье, Е.К. отсутствовал, и я просто бросился на кровать и уставился в потолок, моя голова была словно лягушка во взбивалке для яиц.

   Пока я лежал так, до меня дошло, что, может быть, Бог видел меня в ту ночь на холме с Марго, как она нюхает свои пальцы. Должна же быть какая-то причина, почему это случилось со мной. Я имею в виду эти дела с Рейчел. Клянусь, я чувствовал здесь руку Бога. Как будто он отвлекся от других своих обязанностей, чтобы по-настоящему ткнуть меня в это.

   Как-то вечером я прогуливался вдоль ограды футбольного поля, солнце садилось. Я чувствовал себя печально, но поэтически. Я словно бы видел себя со стороны, гуляющего в одиночестве, и мне вроде бы даже нравилась эта картина. В любом случае, когда я вернулся в комнату, я уселся за стол и начал записывать все, что чувствую, все, что делает меня отличным от других мальчишек в школе. Я записал это как письмо и послал дьякону Артуру, потому что, ну, он ходил в церковь, казалось, он добрый парень, он никогда не брал масло раньше маленьких мальчишек и все такое. Так что я подсунул письмо ему под дверь.

   На следующее утро я увидел дьякона по дороге в кабинет французского. Он опустил глаза, словно меня не видит, и я подумал: ох-ох.

   Может быть, в тот день, а может быть, на следующий, я позабыл, хренов Е.К. ворвался в комнату и сообщил мне, что только что слышал, как дьякон Артур рассказывает парню в киоске, что я – псевдоинтеллектуал. Но это еще не все. Стало еще хуже. Я не знал, что означает псевдо, я думал, что это уровень интеллекта, понимаете, как суперэкстра. Я просто вспыхнул от удовольствия, понимаете, как будто во всеуслышание было сказано: я – голова, и все об этом знают.

   Так что, когда Е.К. вышел снова, я влез в его большой словарь и бросил туда взгляд. И обнаружил, что это дутый интеллектуал. Ну, это был удар. Я хочу сказать, что я сел на кровать, словарь все еще был у меня в руках, и уставился в окно. Я просто был болен от этого, парень, просто был болен.

   После этого все меня стали презирать, даже мелкие, словно раздолбая, который осмеливается ходить по тому же проходу в библиотеке или стоять слишком близко в киоске на перемене. Как будто все меня послали на фиг и перестали рядом со мной дышать. Даже Е.К., который в один прекрасный день важничал перед парочкой девчонок на крыльце Епископской школы. Он стал словно бы героем кампуса, настоящим всезнайкой, и я просто не мог ничего с этим поделать.

   – Эй, Е.К., твоя сестра все еще проделывает этот трюк с осликом? – сказал я.

   Насмехаться над Е.К. было самым низким из чертовых падений. К тому же следует быть осторожным с подобными ребятами, понимаете? Я хочу сказать, они выглядят слабыми, и угодливыми, и даже глупыми, черт побери, но я обнаружил, что, если их задеть, они могут взорваться прямо тебе в лицо, словно ручная граната; это не те крысы, которых можно загнать в угол. Так что, вернувшись в комнату, Е.К. принялся расхаживать, словно он префект или что-то вроде этого, он выглядел таким франтом в своем маленьком коричневом пиджаке, черные волосы аккуратно причесаны, блестят, и он сказал, только подумайте:

   – Если ты еще раз сделаешь такое, я изобью тебя до смерти.

   Что странно, я не знал, как мне его отбрить. Он был в положении, когда нечего терять, а я мельком видел его тело по ночам, когда мы ложились в постель, напряженное и мускулистое, ни капли жира. Но в любом случае ему нельзя было позволить продолжать в этом духе. Поэтому я спросил:

   – Ты имеешь в виду философски или буквально?

   – Я хочу сказать, найди себе другого петрушку, – ответил он. И это был плевок.

   – Кто такой петрушка?

   – Тот, над кем люди смеются.

   В эту минуту мое мнение о Е.К. целиком и полностью изменилось. Отвратительно, что он напугал меня, заставил прекратить над ним издеваться. Но именно это и произошло. Я хочу сказать, что какое-то время, после того как он вылетел из комнаты, я даже говорил сам с собой вслух, какой он козел, как я дал ему благоприятную возможность, которой ему никто не давал, как я не собираюсь больше быть ему другом, раз он так на меня набрасывается. Черт с ним. В общем, я декламировал, что ему скажу, каким холодным я намерен стать. Но когда он после объявлений вернулся, все еще отмалчиваясь, я почувствовал, что мне хочется, чтобы все наладилось. Я не мог выносить напряжение, от этого у меня желудок завязывался в узел. Так что я извинился.

   – Послушай, – сказал я, – мне жаль, что я сказал про ослика, но я не люблю, когда мне угрожают, о'кей? Это приводит меня в ярость.

   Я думаю, он знал, что я должен это сюда приплести, в противном случае показалось бы, что я его испугался. Через некоторое время он пустился рассуждать о своем обычном дерьме. Но еще несколько дней он меня пугал. Иногда я просто чувствовал, что вот-вот расплачусь, я и без того был ужасно расстроен, а тут еще это. Если меня победил Е.К., я хочу сказать, куда же дальше? Только вылизывать языком унитазы.


   Даже если забыть о церкви, я в любом случае ненавидел воскресенья. Не имеет значения, где ты, пусть даже в деревне, запах воскресенья повсюду, все вокруг мертвое и застывшее, ни одной гребаной души на улицах. Так что, чтобы не застрелиться, я отправился в общежитие Тринити-колледжа навестить Харпера. Это было самое размилейшее место на свете, зеленый плющ на стенах, ребята гуляют по двору, разговаривая о своих делах, как раз та картина, которая возникает в уме, когда думаешь о поступлении в университет. Я поднялся по лестнице к комнате привратника. Привратник собирался позвонить Харперу, но я попросил его этого не делать, я хотел устроить сюрприз.

   Я не постучался. Дверь была слегка приоткрыта, и я медленно просунул в нее голову, словно жираф. Харпер лежал на кровати, читал книгу, он резко вскрикнул когда увидел меня. Я хочу сказать, он даже подпрыгнул, как будто я в него выстрелил.

   – Господи Иисусе Христе, – сказал он, – ты меня напугал, черт возьми.

   Я вошел и присел в изножье кровати. Некоторое время мы поболтали о студенческом братстве, в которое он вошел, и тут он принялся сдирать болячку с губы, он всегда так делал, когда был встревожен.

   – Что такое? – спросил я.

   – Вчера меня пригласили на ленч. Но после ни гугу, ничего такого. Я немного растерялся, почувствовал себя козлом, а потом плюнул. Думаю, зря погорячился. Черт.

   Подошло время обеда, Харпер выудил из шкафа черную мантию, такую, какую носил Психо Шиллер, и повел меня в столовую – величественное место, все обшитое деревом, с высоким потолком. У некоторых ребят мантии были разорваны в клочья, потому что это почти вопрос престижа: самая хреновая мантия – все равно что знак качества. Я встретил там парня, студента богословия, с длинным лицом. Он был большим человеком в общежитии, потому что трахнул девушку, которая гуляла с каким-то другим парнем, который собирался стать премьер-министром. Что, следует признать, большое дело. У меня было ощущение, что я говорю со знаменитостью, понимаете, и очень польщен, что ему нравлюсь. Я задавал ему всякие такие вопросы, которые обычно располагают к вам людей. Еще там был один парень с курчавыми черными волосами, красными губами, он выглядел как хренов орангутан. Но он был умен, словно электрическая лампочка, я имею в виду, что иногда встречаешь кого-то и чувствуешь, как будто тебя осветила электрическая лампочка, которая сильнее, чем твоя. Мне вроде бы такое нравится, правда, я хочу сказать, это немного утомительно, стараться соответствовать, но это удерживает тебя на твоих позициях. Самое лучшее с людьми – не говорить слишком много, таким образом мала вероятность скомпрометировать себя. Одна вещь насчет общества умных людей, однако, заключается в том, что не хочется быть с кем-то еще.

   В общем и целом, я неплохо провел время за обедом, ребята рассуждали о девушках, о Боге и о Мэтью Арнольде, все скопом. А потом мы сделали это – когда все отправляются пить кофе и чай дальше по коридору. Несколько формально и старомодно, но я это оценил. И подумал про себя: парень, когда я попаду сюда, я буду совершенно счастлив. Мне нравилось само ощущение этого места. Это было словно ты оказался в доме Бога, где знаешь, как себя вести.

   В конце концов мы вернулись в комнату Харпера. Мы сидели и слушали стерео, когда вошел тот парень с богословского факультета. Он принялся скручивать косяк.

   – Ну, я не знаю, – сказал Харпер, вроде как хмурясь.

   – Эй, – сказал я. – Я большой мальчик.

   Так что мы раскурили большой косяк. В первый раз за всю жизнь. Дым плавал по комнате и пах, словно сено. Если сказать вам правду, ничего не случилось. Я хочу сказать, мы выкурили весь косяк, пока он не начал обжигать пальцы, а потом я откинулся назад, другие двое смотрели на меня довольно спокойно, так что я неохотно заговорил.

   – Предполагается, что я должен что-нибудь почувствовать? – спросил я.

   На что студент – богослов рассмеялся. Но они мало чти могли сказать.

   Так что я стал смотреть на пламя свечи и ждать, чтобы что-то случилось. Но ничего не происходило. И поскольку казалось, что никто не собирается ничего говорить, черт побери, и не собирается вставать и, черт побери, что-нибудь делать, я растянулся на стуле, голова кружилась со скоростью две сотни миль в минуту, и потер глаза. Когда трешь глаза, начинают возникать определенные, довольно дикие, геометрические фигуры, как будто взрывающиеся треугольники и пятиугольники, выходящие из других пятиугольников, и я подумал про себя, парень, нужна камера, чтобы транслировать все это дело на экран, потому что другим способом я буду не в состоянии описать это кому бы то ни было. Я уже собирался это прокомментировать, когда принялся думать кое о чем еще. Проблема заключалась не в том, о чем я думал, а в том, что это всегда кончалось чем-то вроде облома, как будто приземлился не на ту ногу. Кажется, я думал о нашем летнем коттедже. О Сэнди Хантер, шагающей по улице в первый день, когда мы ехали через Хантсвилль, о той хорошенькой девушке на обочине, ее светлые волосы слегка треплет ветром. А потом я начал скучать по всему этому, как скучал по тому моменту, когда я, мама и Харпер ехали через город, будто это ушло навсегда, будто у меня никогда больше этого не будет. И это причиняло мне такую боль, я хочу сказать, я чувствовал ее, как внезапную слабость в животе. Против своей воли я даже издал стон.

   – Что такое? – спросил Харпер.

   – Ничего, – ответил я и стал думать о другом. Но о чем бы я ни думал в тот вечер, все мне причиняло боль, поэтому через некоторое время я выпрямился и сел в этой комнате, полной хреновых зомби, и сказал: – Мне пора.

   Раздался вроде как каменный смех. Я поднялся, что заняло у меня кучу времени, и подошел к двери, на что ушло целое лето и еще половина.

   Харпер проводил меня вниз по лестнице до главной двери. Мы пожали руки, что было немножко мрачно, но казалось правильным. А потом я вышел в ночь, звезды сияли у меня над головой очень ярко. Я двинулся по аллее Философов. Просто шел и шел, у меня ужасно болело сердце, я был так несчастлив, что едва мог дышать. Все казалось таким грустным, все, что я совершил в жизни, катилось к чертям, я просто чувствовал, что я – крошечная, ничтожная мышь в большом холодном доме.

   Я вышел на Блур-стрит и направился на запад, мимо высоких стен стадиона Варсити, университетские ребята двигались мне навстречу, шумные, устрашающие и исключительно бесчувственные. Я надеялся, что мне попадется какая-нибудь хорошенькая девушка, что она посмотрит мне в глаза и увидит все то прекрасное, что во мне есть, она будет просто знать. И она заберет меня в лесной коттедж, в маленький деревянный коттедж с каменным камином, где живет со своим отцом. Я войду внутрь, почувствую, как горят в камине дрова, сяду у огня и окажусь в тепле и безопасности навсегда и навеки.

   Вместо этого я неожиданно осознал, что умираю от голода. Как будто не ел, черт возьми, несколько дней. Я был такой голодный, так отчаянно хотел гамбургер, что сердце аж подпрыгнуло от восторга, когда я понял, что у меня достаточно денег, чтобы его купить. Я заторопился через улицу к Харви. Передо мной оказался парень в бейсбольной куртке. С ним была его девушка. По виду парикмахерша. Волосы с начесом, пушистый голубой свитер. С такой отлично покататься, когда она завернет джинсы до лодыжек, но вряд ли захочется, чтобы она написала за тебя юридический реферат. В любом случае я, черт побери, был слишком голоден, чтобы ждать своей очереди, и поэтому просунулся через плечо этого парня, как раз когда он подошел к кассе.

   – Чизбургер и стакан молока! – проорал я.

   Одну секунду ничего не происходило, но потом парень повернулся с таким выражением лица, как будто он только что наступил в собачье дерьмо.

   – Черт тебя побери! – сказал он. И подождал, не скажу ли я чего в ответ.

   – Извиняюсь, – сказал я. – Я вас не заметил.

   Несколько слабоватый аргумент, но лучше, чем удар в лицо, от которого я не был застрахован.

   Он еще секунду смотрел на меня, просто чтобы убедиться, что до меня дошло, а потом остыл. Но должен вам сказать, это меня хорошенько встряхнуло. Заставило почувствовать себя вроде как подлым, как будто я сделал что-то по-настоящему плохое, хуже, как будто я сам был по-настоящему плохим, каким-то пресмыкающимся, покрытым собачьим дерьмом и паутиной, Я хочу сказать, это было в духе всего вечера, после того как я выкурил это дерьмо. Я чувствовал, что все, что я когда-либо делал в этой жизни, вроде как было совершенным безумием, как будто я парень, который пошел шагать по шахматной доске, и каждая новая хреновая клетка, кроме той, на которой он находится, – чистое сумасшествие. Как будто как я мог быть таким козлом долгие годы? Господи Иисусе, это было слишком. Я закончил этот вечер в нашей с Е.К. комнате, держась за голову, вертясь из стороны в сторону и желая только одного: чтобы вся эта чертова хрень наконец прекратилась.

Глава 9

   На День благодарения я поехал в коттедж. В воздухе чувствовался снег, листья опали с деревьев, лето, казалось, никогда не вернется. На задах дома были черничные кусты – голые и дрожащие на ветру. Это было действительно что-то.

   Я сел в машину к тому же водителю, с которым возвращался от Скарлет. Это вроде как выбило меня из колеи, потому что, когда я добрался до парадной двери, я расплакался. Мама обняла меня, и я разрыдался, пузыри лезли у меня изо рта, словно я был маленьким мальчиком.

   – Я покончу с собой, – сказал я. – Возьму большой кусок стекла и перережу себе горло, точно, – что было совершенно не той вещью, которую стоило говорить маме в данных обстоятельствах.

   – Пообещай, – сказала она, улыбаясь через кухонный стол и глядя мне прямо в глаза, и даже взяла меня за подбородок, чтобы убедиться, что я смотрю на нее. – Пообещай, что, если ты когда-нибудь подумаешь о том, чтобы сделать такое, ты позвонишь мне. Пообещай.

   – Хорошо, – сказал я.

   – Нет, пообещай. От всего сердца. Дай мне посмотреть на тебя.

   – Обещаю, – сказал я устало, обеспокоенный тем, что расстроил ее. Я хочу сказать, что у нее хватало своих проблем со стариком, который, между прочим, сидел в гостиной и читал книгу.

   Так что мы уселись на кухне и стали говорить о Скарлет. Иногда я чувствовал себя по-настоящему хорошо, как будто весь яд вышел из моего тела, я даже мог бы сказать: «Сейчас я чувствую себя лучше».

   Моя мама вроде бы улыбалась, но осторожно, словно старалась удержать что-то, а примерно через двадцать минут я снова почувствовал себя дерьмово. Это как грязная вода, которая поднимается в раковине. Все началось снова, я прокручивал и прокручивал свои мысли в голове, пока не подумал, что в конце концов превращусь в масло, как те тигры, о которых я читал, когда был ребенком.

   Один раз я отправился на прогулку по оврагу, трава была серой и сплющенной. Я пошел к нашему маленькому ручью, постоял там, глядя в воду, думая о Скарлет, думая о том, как она вернется ко мне, и на миг испытал порыв веселья. Он буквально прошел через меня.

   Вечером, улегшись в постель, я долго лежал в своей синей комнате с ковбоями на стенах, слушая, как скрипят полы, а за стенами бегают белки и мыши. Это была словно большая живая вещь, этот дом. Потом включилась печь. Было слышно, как она щелкнула, и вокруг словно все задышало, это место дышало и наблюдало за мной. Когда я был маленьким, мама следила, чтобы я никогда не отправлялся спать несчастным, даже если мы ссорились, и иногда, проходя незаметно за спиной отца, пробиралась в мою комнату, и целовала меня, и подтыкала мне одеяло. То же самое она сделала этим вечером. Я перевернулся и посмотрел на нее в темноте. Она шлепнула меня по лицу.

   – Мой дорогой, – сказала она, – если бы я хоть что-то могла сделать. Что-то, чтобы помочь тебе. – Мама внимательно посмотрела на меня. – Я так тебя люблю, – сказала она. – Я люблю тебя так сильно, что это меня пугает.

   Я отправился обратно в школу поездом в понедельник вечером. Я был в купе один. Напротив меня висела фотография, но я долгое время ее не замечал. Я был занят своими мыслями, как будто бы моя проблема могла быть решена, если только я посмотрю на нее с правильной стороны. Но передо мной был все тот же старый лабиринт, все те же старые крысиные тропы, я не пришел ни к чему новому. Скарлет ушла, вот к чему привели меня мои мысли.

   В любом случае вы знаете, как можно смотреть на что-то, не видя этого? Я думал о тех временах, когда Скарлет стояла на цыпочках и ее рубашка задралась. Я должен был поцеловать ее живот, думал я, я должен был сделать со Скарлет больше, целовать ее больше, больше прикасаться к ней. Я хочу сказать, я думал, что она будет рядом всегда, так что торопиться некуда. Если бы я получил ее сейчас, о боже, что бы я с нею сделал.

   Так я сидел, витая в облаках, а когда туман рассеялся, то обнаружил, что гляжу на фотографию на стене. Это была картинка, изображавшая пляж с желтой дорожкой к отелю на заднем плане. И что-то в этой картинке, атмосфера я полагаю, напомнило мне то время, когда я ездил с мамой на каникулы в Санкт-Петербург. Мы сняли дом у моря. Высокая трава, песчаные дюны, чайки летают над головой. Есть моя фотография, не знаю, кто ее сделал, я сижу на пляже и кормлю чаек, их вокруг меня целая стая, одна берет кусок хлеба прямо с руки, и я вроде как смеюсь и закрываюсь одновременно, мама на заднем плане, лежит в шезлонге, в солнечных очках, рубашка завязана на талии. В общем, смотрел я на эту картинку и чувствовал, что скучаю по тем временам так сильно, что все мое нутро выворачивает наизнанку. У меня просто все болело от воспоминаний и оттого, что хотелось снова оказаться там, чтобы солнце пекло голову и я кормил чаек. Мне казалось, что это было так давно и вроде как жестоко, что навсегда безвозвратно ушло. Я подумал, если бы я мог вернуться туда, обратно на этот пляж, и снова сидеть там на песке, я был бы счастлив. Но я же мог все это вернуть. Ну конечно же до меня дошло, что я действительно могу – могу сбежать и пройти весь путь дотуда. Могу сделать это сам. Как в ту ночь, когда отправился повидать Скарлет. И одна только мысль об этом наполнила меня каким-то странным восторгом. Это давало мне что-то, к чему стремиться, что-то, что не позволяло все время думать о Скарлет.

   Когда в ту ночь я вернулся к себе в спальню, я знал, что нужно делать.

   – Знаешь что? – сказал я Е.К.

   Он читал в кровати, подперев маленькую безупречную голову рукой, перелистывал страницы журнала «Лайф».

   – Что? – сказал он, не поднимая глаз. Е.К. теперь ко мне привык.

   – Я собираюсь сбежать.

   – Куда же ты отправишься?

   – В Техас.

   Я знал, что его начнут трясти, когда я сбегу, и он расскажет. Таким образом я собью их со следа.

   – Что ты собираешься там делать? – спросил он, не меняя тона, все еще листая журнал.

   – Найду семью, в которой много детей, и заставлю их усыновить меня.

   – То есть собираешься сделать кучу дерьма.

   – Мне дела нет.

   – Сейчас легко говорить. Тебя, наверное, исключат.

   – Мне все равно. Первое, что я сделаю, – убегу.

   Должен признать, замечание о том, что меня исключат, немного остудило мой порыв. Но я снова подумал о той картинке, представил себя на пляже под горячим солнцем, и трепет пробежал по моему телу.

   – Когда ты намерен отправиться? – спросил Е.К.

   – Скоро, – таинственно сказал я. – Скоро.

   Так что следующие три дня я ходил по школе со своей большой тайной. Как будто у меня в голове был солнечный шарик. Ничего не имело значения, потому что я уходил.

   У меня была проблема с химией. Я сделал только половину лабораторной, когда учитель, высокий, хорошо одетый гомик, мистер Боннимэн, велел мне сдать ее.

   – Я еще не готов, сэр, – сказал я.

   – Сдавайте сейчас или вы получите ноль.

   На секунду мелькнула мысль о пляже во Флориде, и невольная улыбка появилась на моем лице.

   – Пусть будет ноль, сэр.

   При этих словах кое-какие головы повернулись в мою сторону. Я сидел сзади и притворился, что ничего не замечаю, не желаю дальше провоцировать учителя, а просто погружен в учебник, в то время как моя душа сияла солнцем, когда оно отражается от воды.

   Я пошел слушать объявления, там был Психо, он разглагольствовал, по своему обыкновению, о том, как улучшить нас, и то же самое мы выслушали от парня, который побыл вне стен школы ровно четыре года после того, как ее окончил, и прибежал назад так быстро, как только мог. Можно поклясться задницей его матери, что она позволила ему вернуться, разодетому в черную мантию, словно он – дон в настоящем английском университете, но меня все это больше не касалось, как и то, что этот парень думает обо мне, я теперь был от всего этого свободен.

   А потом пришло время. Я просто знал это. Я подождал до десяти часов вечера, когда потушили лампы, и даже лег в постель. Полежал немного, а когда школа по-настоящему затихла, сбросил простыни и включил ночник.

   – Ты уходишь? – спросил Е.К., снова подперев голову рукой, голые плечи с веснушками и белая-белая кожа. Волосы аккуратно причесаны. Он причесывал их перед тем, как лечь в постель.

   – Да.

   Я вытащил чемодан из-под кровати и начал запихивать туда вещи. Всякие вещи: рубашки, носки, две щетки для волос, две спортивные куртки, запонки, школьный галстук, три пары ботинок, я хочу сказать, все это дерьмо, ведь я никогда не уезжал далеко от дома, даже когда получал бронзовую медаль за прыжки с шестом, и тут, когда мой чемодан был уже толще сандвича с жареной говядиной, вошел Дик Эйнсворт, заместитель заведующего.

   – Что вы делаете, Олбрайт? – спросил он, глядя на чемодан.

   – Распаковываюсь, – сказал я.

   Он немного поразмыслил об этом.

   – После чего?

   – После Дня благодарения, сэр.

   – Это не могло подождать до утра?

   – Абсолютно, – сказал я, вытащил рубашку и положил ее обратно в шкаф.

   – У вас здесь все в порядке, Е.К.? – спросил он.

   – Да, сэр.

   – Не о чем доложить?

   – Нет, сэр.

   – У меня была приятная беседа с твоей мамой в выходные. Очень милая женщина.

   – Да, сэр.

   – Все в порядке, Олбрайт?

   – Да, сэр, – сказал я.

   – Спокойной ночи, джентльмены.

   Эйнсворт вышел. Я стоял не двигаясь, вибрируя, словно чертова струна у пианино, пока слушал, как его шаги удаляются по коридору.

   – Господи Иисусе, – прошептал Е.К. с перекошенным лицом.

   – Не ссы, – сказал я. Я посидел на краю кровати, наверное, еще минут двадцать, прислушиваясь. Ничего. Я чувствовал, как Е.К. смотрит на меня своими ясными маленькими мышиными глазками.

   Я упаковал чемодан, побил по нему кулаком, уминая книги, зубную пасту и дезодорант, как будто собирался в обозримом будущем обедать с королевой. Сел на него, а потом стащил с кровати. Он весил, черт возьми, целую тонну.

   Я подошел к окну и открыл его. Осенний воздух охватил мою голову, драгоценный и холодный, он просто пронесся через всю комнату. Я опустил чемодан за окно и бросил его на дерн. Потом обернулся.

   – Порядок, – сказал я.

   Е.К. сел и вытащил из шкафчика конверт.

   – Поскольку ты действительно убегаешь, вот. Это одиннадцать баксов. Если продержишься три дня, можешь забрать их себе.

   Он пожал мне руку.

   Выскользнув в окно, я приземлился на булыжник и замер, словно статуя, ветер дул по квадратному двору, листья шуршали, в голове звенела песня. Я немного подождал, огляделся в ожидании, вдруг что-то двинется. Вокруг ни души, только листья несло по дерну, так что я поднял чемодан, прошел вдоль стены под окнами спален, наклонив голову, проскользнул в большие железные ворота и затем, увидев, что парковка освещена, словно хренова Берлинская стена, прижался к кирпичу и двигался так, пока не слился с тенью, а потом потащился к задним воротам, чемодан стучал по моим коленям. Я побежал по задней улице. Неожиданно шум с Авеню-роуд (уличное движение свистело вокруг школы) умолк. Я был совершенно один, сердце колотилось как бешеное, глупая песенка звучала в голове со скоростью сотни миль в час.


Пять шагов и два,
Голубые глаза,
Куши, куши,
Куши ку.

   Мне пришлось поставить чемодан на землю, он так оттянул мне руку, что на ней появилась полоса. Я едва мог разжать кулак. Я поставил его перед оградой. Посмотрел туда-сюда по улице. На противоположной стороне, в большом, увитом плющом доме, я разглядел женщину в желтом платье, двигающуюся по гостиной. Это выглядело очень уютно, как в моем доме на Форест-Хилл. Я перешел улицу и постучал в дверь. Женщина открыла.

   Я пустил в ход свои лучшие манеры:

   – Простите, пожалуйста. Вы не против, если я воспользуюсь вашим телефоном, чтобы вызвать такси?

   Женщина не выразила восторга по этому поводу, так что я сделал несколько шагов от двери.

   – Или, может быть, вы согласитесь вызвать такси для меня сами, а я подожду здесь.

   – Почему ты не вызвал такси оттуда, где был? – спросила она.

   О таком повороте я не подумал.

   – Ну, я вызвал. Но водитель оказался пьян, так что я не поехал с ним.

   – Водитель такси был пьян?

   – Да, мадам.

   Разумеется, порядочный мальчик вроде меня не мог иметь никаких дел с пьяным водителем. Только посмотрите, какой козел!

   – Ну хорошо, – сказала она и открыла дверь.

   Вы знаете этот классный запах, который у некоторых людей бывает в прихожей, не знаю, то ли это та штука, которую кладут в вазу, вроде мертвых цветов, или парфюм для одежды, или какие-нибудь особые модные обои, но это всегда производило на меня впечатление. Как мыло «Перлз». Вы просто нюхаете его и представляете себе безумно великолепную жизнь.

   У женщины были седые волосы, и она была довольно полная, но она напомнила мне маму, величавая и разговорчивая одновременно. У нее была выпивка, мне показалось, что это был джин-тоник. Как у моей старушки. Говорю вам, это поколение… Уберите их опору, и они просто завянут.

   Женщина надела очки для чтения, такие изящные, можно смотреть поверх них, и я увидел, что у нее довольно привлекательное лицо с острым носом и умные глаза, и я подумал, что, будучи девчонкой моего возраста, она была горячая штучка. У меня также возникло забавное чувство, что она одинока и вроде как не прочь поиметь компанию, это было как бы извинение для того, чтобы открыть дверь и впустить чужого.

   – Куда ты направляешься? – спросила она.

   Мне всегда было трудно держать рот на замке, даже в более спокойные времена, но в этой женщине было что-то такое, что мне захотелось рассказать ей все. И тут в моей голове зазвучал маленький звонок тревоги. Это было экстратрудно, я хочу сказать, действительно трудно, хуже, чем если никто не знает, что ты преуспел в чем-то, в чем ты действительно преуспел. У меня также было чувство, что она сама когда-то могла вот так сбежать или выйти замуж по любви, отказаться от большого наследства, как однажды сделала моя мама (у нее до папы был другой муж). Но я осадил себя. Держать рот закрытым почти ранило меня физически. Я чувствовал ее в своей груди, эту штуку, которая хотела себя обнаружить.

   – В центр, – сказал я. Я думал, если она будет подталкивать меня, я скажу, что на автобусную станцию, тогда она спросит, а куда потом, и все выйдет наружу. Но она не стала. Может быть, она считала, что невежливо задавать незнакомцу так много вопросов.

   Она набрала номер и заказала такси, и мы посидели немного, я все оглядывался и говорил ей, как мне нравится дом, говорил, что он напоминает мне мой старый дом на Форест-Хилл-роуд.

   – Что с ним случилось? – спросила она.

   – Его продали.

   – Должно быть, это было трудно.

   – Это была большая ошибка, – сказал я. – Большая ошибка.

   – Ну, я убеждена, что на то были причины.

   Я был чрезвычайно близок к тому, чтобы рассказать ей, я просто знал, что могу доверять ей.

   – А вот и твое такси, – сказала она.

   Теперь я точно был уверен, что ей грустно смотреть, как я ухожу. Такой большой, пустой, прекрасно пахнущий дом, и только одна она.

   Женщина открыла парадную дверь.

   – Хорошо бы тебе надеть пальто, – сказала она. – Уже давно не лето. – Она потерла руки и вроде как наклонилась и выглянула на улицу.

   – Скажите это снова.

   Она закрыла за мной дверь, и я вышел на дорожку. Добравшись до ограды, я обернулся через плечо. Она смотрела мне вслед через окно и помахала мне. Я помахал в ответ. Помните то время, когда я приехал повидать Скарлет? Когда я уходил на следующее утро, я прошел по коридору, вошел в лифт и оглянулся посмотреть, там ли она еще. Но она уже скрылась. Я не хотел раздувать из этого большого дела, я хотел расстаться на хорошей ноте, но у меня возникло чувство, просто на долю секунды, что если я ей действительно, действительно нравлюсь, она должна была бы быть все еще там. У меня всегда было такое чувство. Полагаю, я уже тогда должен был догадаться. Не то чтобы это что-то изменило. Нет, Скарлет понравилась бы мне, несмотря ни на что.

   Ну, в любом случае с этим покончено, подумал я и влез в такси.

   Автобусная станция в Торонто – не то место, куда бы стоило привести любимую девушку. Я имею в виду, что она несколько суетливая и депрессивная. Я знаю, мои слова звучат как козлиные, но там на самом деле полно людей, они сидят повсюду, багаж перевязан веревками, и барахло вываливается из картонных коробок, кругом накурено, окурки бросают прямо на пол. Отвратительно. Просто невозможно себе представить, чтобы эти люди ехали в какое-нибудь милое местечко, только в дерьмовый маленький городишко на севере, где они усядутся в какой-нибудь слишком ярко освещенной кухне и станут курить сигареты, и им нечего будет сказать человеку, которого они приехали навестить, уже через пять минут после прибытия. Я знаю, что это правда, потому что у нас в коттедже был параллельный телефон, и иногда летом я осторожно брал трубку, закутывал микрофон полотенцем, так чтобы не было слышно, как я дышу, и подслушивал телефонные разговоры деревенских жителей. Им вечно нечего было, черт возьми, сказать друг другу, эта оглушительная тишина, и потом одна, например, говорит, ну, наверное, я лучше пойду постираю, и снова большая пауза, а какая-то женщина на другом конце говорит «да», и никто, черт возьми, ничего не делает, ни трубку не повесит, ни чего-то еще, просто сидят вот так, в оглушительной тишине, а я думаю, черт меня побери. Не верьте в это дерьмо, когда слышите, что деревенские – лучшие человеческие существа на земле. Потому что это чушь, у них самая тягучая и досадная жизнь, какую только можно себе представить.

   В любом случае автобусная станция была заполнена этими людьми, у некоторых были транзисторы, игравшие музыку кантри, ту, где ребята поют себе под нос, настоящая дерьмовая музыка. Я перетащил гребаный чемодан на скамью, синюю от сигаретного дыма, и пошел в кассу.

   – Могу я купить билет до Буффало? – сказал я, считая, что Буффало – это ближайший американский город.

   – Туда и обратно?

   – Только туда.

   Парень посмотрел на меня, не могу сказать почему, и спросил:

   – У вас есть удостоверение личности?

   – Да.

   – Вам оно понадобится на границе. Билет стоит пять долларов и двадцать пять центов. Автобус отправляется через час.

   Полагая, что копы уже могут меня искать, как будто Е.К. натравил их на меня, и если это так, то автобусная станция будет первым местом, куда они явятся, я стащил двухтонный чемодан с лавки, выволок его на улицу, нашел местечко в тени под стеной и остался стоять там, глядя, как мимо проезжают автомобили. На углу прохаживались проститутки. Печальный старый человек подошел и заговорил с ними. Господи Иисусе, подумал я, не хотел бы я так закончить, на таком углу. Я просто не мог понять, как много людей живут такой дерьмовой жизнью. Почему все не убегают прочь, как я. Не поедут на юг во Флориду. Не приобретут загар. Не начнут все заново.

   Все равно.

   Так я стоял, высматривая полицейские автомобили, я имею в виду это свойство человека вроде меня, который вырос в местечке, подобном Форест-Хилл, и ходил в школу в местечке вроде Верхней Канады. Я хочу сказать, что у меня есть это чувство, его прививают очень рано, что есть такая штука, словно большая муха, которая вьется над головой, она всегда здесь, просто реет, и все, и если ты оказываешься вдруг неудачником, она набрасывается на тебя – и бац, как эти бедные хреновы оленьи мухи в гараже. Просто бац, и все. И тебе конец. Как тому бедняге Филиппу Фостеру, которого исключили за то, что он поджег вековое дерево. Я видел, как он шагал через двор на следующее утро, голова опущена, люди смотрят на него, словно он идет на казнь. Пугало уже одно то, что ты смотришь на него и думаешь, это мог быть я, благодарение Богу, что это не я, и даешь себе обещание, что будешь следить за собой, делать домашние задания, перестанешь болтать в классе, не возьмешь в рот спиртного, пока это не будет разрешено по закону. И куда он делся, этот мальчишка, которого исключили? Я никогда не видел его больше, это было так, как будто он упал с края земли.

   Это было страшно, все это, мысль о том, что тебя могут вышвырнуть, что ты больше не будешь испытывать чувства принадлежности. Весной по воскресеньям, дважды в год у нас был церковный парад, мы все одевались в синие волосатые формы, с винтовками, беретами и гетрами, и начищенными пуговицами, и ремнями, и маршировали по Церковной улице, барабаны били и хлопали, звук эхом отражался от зданий, толпы народу стояли на тротуаре, глядя на нас, и мы чувствовали, что мы – сливки хренова общества, глядя, как эти тряпожопые мальчишки показывают на нас, насмехаются, притворяются, что маршируют, и мы думали все время, что они просто ревнуют, что они сами хотели бы пойти в такую школу, где тебя одевают как солдата и где ты маршируешь на глазах у всего мира, четыре сотни ребят маршируют по улице одновременно. И все – принадлежность. Принадлежность чему-то. У тебя возникает такое чувство, что, если ты сделаешь неверный шаг в любом направлении, в ход пойдет мухобойка, и следующее, что ты будешь знать, – это что ты стоишь на краю дороги с грязным лицом, глядя, как другие мальчишки маршируют мимо. Думая, боже, какие козлы, но втайне желая быть одним из них.

   Вот такая чушь. Дерьмовая собачья чушь.

   Стоя в тени, я видел, как большой серебряный автобус, качаясь взад-вперед, свернул с Бэй-стрит и въехал из-за угла на станцию. Двери со свистом открылись. Я знал, что это тот автобус. Я подождал, пока народ выйдет, а потом заторопился к нему. В автобусе был только водитель.

   – Он идет в Буффало? – спросил я.

   – Отправление через двадцать минут.

   – Сесть можно?

   Я взобрался в автобус, оставив чемодан у багажного отделения, и пошел прямиком назад. Окна были окрашены в зеленоватый цвет. Я скользнул на сиденье. Забавно, когда мне осталось совсем ничего до отъезда, я стал по-настоящему нервничать, будучи уже здесь, всего в нескольких минутах от воли. На станцию въехал полицейский автомобиль. Подождал там минутку, как упрямая собака, которая не знает, либо стянуть ваши отбросы, либо вас тяпнуть, а потом желтые огни зажглись, и автомобиль двинулся, очень медленно, вдоль по скату и дальше по улице.

   Я так разнервничался, что захотелось выкурить сигарету. Я выпрыгнул из автобуса и пошел в универсам, который был рядом. За кассой работал китайский парень. Я спросил «Дю Мориерс», которые курила мама, заплатил парню сорок пять центов, взял какие-то спички и побежал обратно к автобусу. Я так торопился, что едва мог содрать тонкую обертку с пачки. Я зажег сигарету, сделал глубокую затяжку, дым кругами выходил у меня изо рта. Синее облако и запах табака напомнили мне старушку, когда мы обычно ездили в вечерние поездки по деревне и она просила меня раскурить ей сигарету.

   – Ради бога, – говорила обычно она, – надеюсь, это не сделает из тебя курильщика.

   Люди начали садиться в автобус. Они выглядели достаточно дружелюбными, а я не хотел наживать себе врагов, так что я помог парню в болтающихся на заднице мешковатых джинсах втащить сверток. Девушка с белокурым конским хвостом и темным макияжем вокруг глаз прошла по проходу несколько снобистски, словно она боялась, что кто-нибудь попытается пристать к ней, и она всем видом говорила «отвалите». До меня донесся запах ее духов. У меня было такое чувство, что она только что удовлетворила своего бойфренда, и готов спорить, что она по-другому выглядела, когда его удовлетворяла. А может быть, и нет. Может быть, она прогнала своего бойфренда. Вот о каком собачьем дерьме я думал. Не знаю, почему я вижу мир таким уродливым образом, одних тупиц, и развратников, и долбоебов, и кретинов, и неудачников, но в самом деле, то, что я вижу, это просто их парад, поэтому я каждую секунду говорю: благодарение Богу, я не такой, как этот козел. Должно быть, я нервничал, похоже на то. Иногда именно это заставляет видеть вещи немножко в другом свете. Как будто каждый может дотянуться и впиться тебе в глотку.

   Наконец двери закрылись и автобус двинулся с Бэй. Я уже некоторое время избегал думать о Скарлет, это было словно касаться электрического провода пальцем, просто чтобы посмотреть, что все еще бьет током. Но оттого ли, что я уезжал, это было не так болезненно, теперь не имело значения, с кем она. Так что, когда автобус совсем заполнился и набрал скорость, оказалось, что я снова думаю о ней, вспоминаю мелкие подробности: как обнаружил игрушечного медвежонка у нее в кровати или как она звонила мне летними ночами, я – в комнате мамы, нога танцует на стене. Парень, я даже потряс головой, до чего ж невероятно, как вещи могут изменяться. Я хочу сказать, если бы мне сказали тогда, знаете, в одну из тех ночей, когда светлячки бьются в садовое окно и моя мама сидит на крыльце, поджав ноги, слушая «Арривидерчи, Рома», если бы сказали: Саймон, через три коротких месяца все это исчезнет и ты окажешься в автобусе, направляющемся на юг во Флориду, школы нет, дома нет, Скарлет нет, я бы подумал, что кое-кто свихнулся. Я хочу сказать, только представьте себе, что может случиться в какие-то три месяца.

   Мы ехали по скоростному шоссе, покрышки издавали тот навязчивый звук по асфальту, сигаретный дым вился в воздухе; модно одетый итальянец на несколько рядов впереди повернул маленький фонарик над головой и читал книгу. Я же предпочел мечтать наяву, глядя в окно и думая обо всем том, что ждет меня впереди. Я открыл бумажник и пересмотрел бумаги, одну за другой. Свидетельство о рождении, школьная карточка, пятнадцать долларов мелкими купюрами. Конверт Е.К. Во внутренний карман, там, где, как предполагалось, должны храниться права, я засунул нашу со Скарлет фотографию. Это было фото, когда мы снимались вдвоем в кабинке в ту ночь на выставке. На ней белая рубашка и платок вокруг шеи, она смотрит прямо в объектив. Я глядел на нее и чувствовал ее запах. Это были духи «Бушерон», от их запаха мой желудок сотрясался. Я все еще любил ее, это так. Когда она услышит о моей поездке, кто знает? Назло себе я принялся мечтать о том, как кто-нибудь позвонит ей в Квебек, в пансион, она возьмет трубку в подвале, я почти вижу ее в длинной рубашке, волосы завязаны в конский хвост. Это ей не идет, от этого ее подбородок кажется слабым. Кожа выглядит немного желтой. Но стоп. Рубашка распахнута, она низко застегнута, и я вижу ее шею. И. маленькую впадину у горла. Я вижу ее у телефона, кто-то говорит ей, что я сбежал. Правда, скажет она, кроме шуток? Сбежал посредине ночи? И отправился в Техас? Она возвращается к себе в комнату, думая, что за авантюрист!. Потом я представляю, как выглядываю в окно на Форест-Хилл, смотрю на Данвеган-роуд, падает снег, будто на рождественских открытках, и вижу Митча, который идет по улице, маленькая коричневая фигурка на фоне снега. А рядом со мной, в этой мечте, Скарлет. Мы сидим в большом доме, очень спокойно, здорово пахнет, как будто внизу рождественская елка, и подарки, и вечеринка. Так, как всегда пахнет дом на Рождество. И мы двое сидим там, пока снаружи падает снег, и нельзя различить через окно ни звука.

   Я думал про себя, что собираюсь путешествовать, уехать далеко-далеко, может быть в Китай, что меня не будет долгие годы, а затем, когда все решат, что я мертв и пропал, я вернусь. Может быть, я увижу семь чудес света, получу кусочек каждого, камешек или травинку, и привезу их Скарлет. И тогда она полюбит меня снова.

   Или, может быть, я вступлю добровольцем во французский Иностранный легион. Буду воевать в другой части света; вернусь домой героем. И все вынуждены будут простить меня за то, что я сбежал. Я произнесу речь в своей старой школе в качестве почетного гостя. Осмотрю зал, полный ребят, и начну с чего-нибудь вроде «Помнится, обычно я сидел там».

   Нет, конечно, я не стану этого говорить. Когда кто-нибудь говорит такое, он просто-напросто собирается всем надоедать. Может, он и помнит, где сидел, но точно не помнит, каково это было.

   Автобус все дальше и дальше уходил в ночь.

   Наконец он замедлил ход, было слышно, как печально завыл двигатель. Я выглянул в окно, в сотне ярдов от дороги была граница, вся освещенная знаками, будками и сверкающими желтыми огнями там, где выстроились в ряд машины.

   – Приготовьте, пожалуйста, свои документы, – сказал водитель.

   Мы притормозили у будки, двери открылись, и вошел мужчина в форме. Он двинулся по проходу ко мне, и я до того перепугался, что даже подумал, что мне придет конец, как только он заговорит со мной. Я ничего не мог поделать со своим колотящимся сердцем. Мужчина остановился на минутку поговорить с индейскими парнями, и они вдруг поднялись и вышли из автобуса. Я смотрел, как они идут к кирпичному зданию, строя из себя клоунов, как те ребята, которых все время выгоняют из класса. Путешествие в кабинет директора нисколько их не волновало. Они к этому привыкли.

   Затем мужчина заговорил с итальянцем, сидевшим передо мной, и мое лицо словно сдавила маска, которую кто-то сзади сжимал. Чувствовал я себя так, будто готов подпрыгнуть и сдаться, напряжение было невыносимое, и тут мужчина перешел ко мне.

   – Добрый вечер, сэр, – сказал он.

   – Добрый вечер.

   – Куда направляетесь?

   – В Буффало, – сказал я.

   – Хорошее местечко. Бизнес или удовольствия?

   Я позволил себе слегка рассмеяться шутке.

   – Определенно удовольствия.

   – И как долго намереваетесь пробыть там?

   – Приблизительно неделю.

   – У вас багаж?

   – Да. Чемодан.

   – И к кому вы направляетесь?

   – К другу.

   – Какой у него адрес?

   – Он заберет меня с автобусной станции.

   – Как его зовут?

   – Эйнсворт. Дик Эйнсворт.

   Мужчина на минуту сделал паузу:

   – Есть ли у вас какое-либо удостоверение личности, сэр?

   Я дал ему школьную карточку и свидетельство о рождении. Он вернул карточку и секунду изучал свидетельство.

   – Сколько вам лет?

   – Шестнадцать.

   По какой-то причине он перевернул свидетельство и посмотрел на обложку. Постучал по ней ногтем. Затем посмотрел вдоль прохода.

   – Не последуете ли за мной, сэр? С багажом.

   Когда мы вошли в кирпичное здание, там были только индейцы. Один из них поймал мой взгляд и сказал:

   – Есть сигаретка, приятель?

   Я дал ему одну и потом еще парочку для его приятелей. Я не хотел проблем, но и не хотел сидеть рядом с этими ребятами. У них были неприятности, и мне не хотелось, чтобы таможенники думали, что я с ними. Через некоторое время меня позвали в маленький зеленый кабинет. Металлический стол, два стула, портрет президента Джонсона в пластмассовой рамке.

   – У вас слишком большой багаж для одной недели, мистер Олбрайт, – сказал мужчина.

   – Ну, я неопытный путешественник. Вероятно, упаковал много лишнего.

   – Ваши родители знают о том, что вы отправились в поездку, мистер Олбрайт?

   – О да. – Я сказал это с легким смешком, как будто все это была шутка. Но мужчина не улыбнулся.

   – Так что, если я им позвоню, они не будут удивлены моему звонку?

   – Совершенно нет.

   – И вы говорите, что ваш друг Дик Эйнсворт собирается забрать вас с автобусной станции?

   – Да.

   – Почему бы не позвонить ему, чтобы от забрал вас прямо отсюда?

   – Ну, не думаю, что это хорошая идея, – сказал я, как будто таможенник намеревался испортить мне вечеринку или что-то вроде этого. Нет необходимости говорить, что это не сбило его с толку.

   – Я не знаю номера телефона.

   – Тогда пройдите туда и посмотрите, нет ли его там.

   За стенами кабинета, прямо через коридор стояла пара телефонов-автоматов с телефонной книгой на цепочке. Я слышал, как разговаривают индейские ребята. Они пихались на своих стульях, словно мальчишки. Их черные волосы были разделены посередине и доходили им до груди. Они были очень тощими, все в черных джинсах и черных джинсовых куртках. Я подумал, почему их не пригласили в кабинет первыми.

   Я подошел к телефонам, открыл телефонную книгу, нашел Дика Эйнсворта, на самом деле даже нескольких, и на секунду снова испытал радость, потому что подумал, а вдруг позвоню одному из них, объясню по телефону свою ситуацию и сумею убедить приехать и забрать меня.

   «Послушайте, – сказал бы я, – вы меня не знаете, но я хороший парень, просто попал кое в какие неприятности, и надеюсь, что вы сможете мне помочь».

   Конечно, это была плохая идея. Вышло бы только, что меня бы послали. С чего бы это совершеннейшему незнакомцу ехать сюда в середине ночи и контрабандой перевозить через границу ребенка? А если меня поймают на том, что я лгу, на меня действительно заведут дело. И привезут в школу в траханых цепях. Спасибо большое, Скарлет, теперь посмотри, во что ты меня втравила.

   Я побрел обратно в кабинет того парня. У него была куча бумажной работы. Он посмотрел на меня и вроде даже как поднял брови, будто сделал вид, что ему хочется знать, что происходит.

   – Его нет дома, – сказал я.

   Он не слишком удивился.

   – Подождите снаружи.

   Я вышел и уселся. Автобус завелся и через несколько секунд отбыл. Остались только я и индейские парни в ярко освещенной комнате.

   Мы сидели несколько часов. Я поймал взгляд таможенника и, улыбнувшись, покачал головой, словно говоря, если бы не вы, все было бы прекрасно. Он не улыбнулся в ответ. Он был словно машина, этот парень, наихудший тип человека, с которым можно столкнуться в жизни.

   Через некоторое время он вышел из своего кабинета, вручил мне бумагу и сказал подписать ее.

   – Что происходит? – спросил я.

   – Вы отправляетесь домой. А если еще раз попытаетесь перейти границу, будете арестованы.

   Мы вышли в темноту и сели в автобус, наполовину заполненный спящими людьми. В нем было душно. Потом мы отправились. Индейские парни порастратили задор, они притулились друг к другу, словно сломанные стулья. Я посмотрел на часы: было половина шестого. К завтраку станет известно, что я сбежал. Дьякон Артур начнет спрашивать, куда я подевался. Потом еще кто-нибудь спросит, потом еще. По столовой зашепчутся: «Видели Олбрайта сегодня утром? Где Олбрайт?», пока не найдется кто-то, кто знает. Шепотки усилятся:

   – Он смылся.

   – Когда?

   – Посреди ночи.

   В конце концов они дойдут до ушей дьякона. Будучи ответственным козлом, он встанет со своего места, вытрет рот и очень солидно обратится к главному столу. К этому моменту все уже будут знать и будут смотреть во все глаза. Дьякон подойдет к главному столу, повернется спиной, пройдет дальше, пока не приблизится к Психо Шиллеру. Он наклонится и прошепчет ему на ухо. Психо, понимая, что на него смотрят, не поднимет взгляда. Просто сделает маленькую заметку в блокноте и вернется к завтраку. Выждав необходимое количество времени, скажем, минуту или две, не больше, он поднимется и, по-прежнему ни на кого не глядя, выйдет из столовой. Вскоре после этого придется попотеть Е.К., директор школы в своем красивом пиджаке и Психо знают, как это сделать, Е.К. будет плакать, все лицо красное, и твердить: «Он отправился в Техас, он отправился в Техас».

   А я, вместо того чтобы во весь опор мчаться на юг (я был в пятидесяти ярдах от абсолютной свободы), я, обсосанный, вернусь обратно. На перемене буду сидеть на заднем сиденье полицейской машины рядом с главным зданием, черт побери, на потеху всей школе. Придется вернуть одиннадцать долларов. Меня исключат. Я буду одним из тех парней, которые идут по квадратному двору: никто со мной не разговаривает, все жалеют меня, словно я прокаженный или что-то вроде этого. Я даже не смог сделать из этого траханое приключение.

   Мы ехали, начало светать. Это было самое поганое утро, серое небо, немного дождит, все вокруг так безотрадно, грустные маленькие домишки то и дело мелькают за окном. Проносятся телеграфные столбы. Я вытираю запотевшее окно рукавом куртки. Еще несколько дерьмовых маленьких домишек как шлепок посреди ничего. Я сидел в задней части автобуса и дремал, слов – но старый простофиля. Наверное, мой мозг искал спасения во сне.

   Автобус свернул с шоссе и двинулся по мрачной деревенской дороге. Я огляделся. Какой – то парень впереди готовился сойти. Я посмотрел на часы. Еще даже не было шести, но было до хренового светло. Мы въехали в маленький городок, очень симпатичный, с яркими цветными магазинчиками, бегущими вдоль реки. Автобус со скрипом остановился у крошечной станции. Окна запотели. Ничего не было видно. Парень, сидевший впереди, встал. Двери со свистом открылись. Я слышал, как он выходит. На мгновение все повисло, словно тарелка, вот-вот готовая упасть со стола. Двери начали закрываться. Я встал с кресла и заторопился к выходу.

   – Где мы? – спросил я.

   – Ниагарский водопад, – ответил водитель.

   Я посмотрел на него. Он, глядя вперед, ждал.

   – Могу я здесь выйти? – спросил я.

   Он повернулся, посмотрел на меня. Он выглядел в точности как Дэнни Аэнг, парень, из-за которого меня бросила Дафни.

   – Вы здесь живете? – спросил он.

   – Да.

   – Тогда выходите, – сказал он.

   Двери снова открылись. Я вышел. Он вышел за мной, открыл багажное отделение внизу автобуса. Вытащил мой чемодан.

   – Что у тебя там? Труп? – спросил он.

   Мгновение спустя я стоял один на берегу реки и смотрел, как автобус сворачивает за угол к шоссе. Я перешагнул через чемодан. Поднял его на перила и сбросил. Он с брызгами упал в зеленую воду. Секунду продержался на поверхности, со всем моим барахлом, куртками, мокасинами, школьными галстуками, запонками, даже медалью за прыжки с шестом, полученное в восьмом классе, а потом очень медленно начал вращаться и направился в середину потока. Мой коричневый чемодан, полный моего барахла, медленно повернулся и двинулся к югу.

   Я пошел вдоль реки. Минут через десять я наткнулся на знак, указывающий в сторону Соединенных Штатов. Такая большая стрелка. Я ощупал бумажник в заднем кармане. Он был все еще там. Я дошел до узкого деревянного моста и начал переходить по нему. Он был только для пешеходов. Роса на дереве. Очень скользко. Я перешел через реку. Посмотрел туда, куда отправился чемодан, теперь внизу мчалась только зеленая вода. Я не остановился. Но думал, что, может быть, кто-нибудь смотрит на меня. Я начинал замерзать. В конце моста, ярдах в тридцати, стояла маленькая будочка. Я подошел к ней, кишки завернулись внутрь. Подошел к окну. Мужчина в такой же форме, как парень прошлой ночью, открыл окошко. Он чем-то походил на капитана Кенгуру. Словно ночью немножко выпил и чувствовал себя не слишком хорошо, но достаточно бодро, чтобы это скрывать.

   – Доброе утро, – сказал он.

   – Доброе утро.

   – Переходите границу?

   – Да, сэр.

   – Надолго?

   – Только на один день.

   – Есть удостоверение личности?

   – Конечно.

   Он посмотрел мое свидетельство о рождении.

   – О, и еще это, – сказал я и вручил ему ученический билет.

   – А почему сегодня не в школе? – спросил он.

   Это был мощный вопрос, мозги заработали со скоростью сотен миль в час.

   – Школьные каникулы.

   – Что?

   – Сейчас школьные каникулы, – сказал я отчетливей, глядя ему прямо в глаза и улыбаясь так, как, мне казалось, должен улыбаться человек с по-настоящему хорошими отметками.

   – Ну хорошо, – сказал он и вернул мне мои вещи.

   Я медленно перебрался по сходням и вышел на улицу. Я не оглядывался. Сунул руки в карманы, огляделся, словно счастливый турист, и направился к дороге. Она слегка изгибалась, и через несколько минут я бросил взгляд через плечо. Потом побежал. Сзади раздался гудок автомобиля. Это был желтый «кадиллак». Я поднял большой палец. Автомобиль затормозил рядом со мной. Оконное стекло опустилось. Внутри гремела музыка. Это была песня с танцев прошлым летом в Хидден-Велли «Она еще покажет себя».

   – Куда направляешься, парень? – спросил водитель.

   – Во Флориду, – сказал я.

   – Что ж, садись. Помогу тебе начать.

   Мы проехали через город.

   – Ты делаешь великое дело, парень, – сказал он. – Я сам всегда хотел его сделать. Просто послать все подальше, ты знаешь. Бац! И с концами!

   Он провез меня несколько миль по главной магистрали и остановился у громадного моста.

   – Просто стой здесь, парень, держись этого маршрута. – Он кивнул в сторону моста, громадного серого монстра с поднимающимися тросами, автомобили со свистом пролетали мимо нас. – Пятнадцать сотен миль по этой дороге, и ты во Флориде.

   Я вышел. Он погудел мне и, прибавив скорости, двинулся к городку. Я отправился через мост. Ветер завывал. Мои волосы поднялись дыбом. Я мог опереться на ветер, такой он был сильный. Я шагал, и меня охватывал восторг. Остановившись на середине пути, я посмотрел вниз. Вода ревела внизу, так далеко, так далеко от меня.

   Я сделал это, думал я, я это сделал!

   До свидания, мама, до свидания, папа, до свидания, Верхняя Канада, до свидания, Скарлет, до свидания, Форест-Хилл, до свидания, Е.К., до свидания, общага, до свидания, Психо, до свидания, все. Никаких тяжелых чувств. До свидания. До свидания. Арривидерчи, Рома.

   И я рванул на другую сторону. Ветер свистел словно ненормальный.


   Вот так, кроме того, что ничего подобного не произошло. А произошло то, что я уснул в автобусе до Торонто и проснулся, когда мы остановились на автобусной станции на Дандас-стрит. Я едва не выскочил из своих штанов. Посмотрел на часы. Было только семь утра. Индейцы выходили первыми, и я почти растолкал их на ступенях, чтобы поторапливались. Я выхватил чемодан из люка, поймал машину. Сказал водителю, чтобы мчался во весь опор. Мы вернулись на зады Верхней Канады, сон мой как рукой сняло, я выпрыгнул на Килберри-роуд. Я дал колоссальные чаевые.

   Сунув чемодан между изгородью и школьной оградой, я пробрался к задней подъездной дорожке. Дождь все еще шел, вокруг не было ни души. Я подошел к боковой двери спален, пройдя через подвал. Там стоял запах пыли и старых труб. Я открыл дверь в свою комнату. Е.К. повернулся и посмотрел на меня. Забавно, он даже не удивился. Только сказал:

   – Господи Иисусе, – и снова отвернулся.

   Через некоторое время он почесал плечо.

   – Ты должен мне одиннадцать баксов.

Глава 10

   Падал снег. Я смотрел, как он мерцает за окном. Е.К., сидя на кровати, действовал своими огромными ножницами, вырезал из газеты фотографии какого-то политика и приклеивал их в тетрадку-файл.

   – Эй, Е.К., – сказал я, – знаешь ли ты, что его подружка болтается поблизости? Я встретил того парня, который ее отфутболил.

   – Пошел к черту, – ответил он, даже не поднимая глаз.

   Пришел префект-коридорный, кривоногий и с плохой кожей, по какой-то таинственной причине он тут же выказал неприязнь ко мне. Он вошел в комнату, не постучавшись, что было его способом демонстрировать презрение.

   – Телефонный звонок, – сказал он, хрюкая, как хренов неандерталец, и вышел, топ, топ, оставив дверь открытой, его чертовы ноги в джинсах затопали по коридору. (Поскольку он был префектом, ему разрешалось носить джинсы после занятий. Настоящий стимул к совершенству, вот что это такое.)

   Я спустился по лестнице в телефонную кабинку и закрыл дверь. Деревянная стена была сплошь исписана и изрезана мальчишками, которые вычерчивали свои каракули ручками, ножичками или хреновыми мачете. Я снял трубку.

   – Если я встану на цыпочки, то почти смогу увидеть твою комнату, – сказала она.

   Анаконда обвилась вокруг моей груди.

   – Скарлет?

   – Если ты не хочешь со мной говорить, все в порядке.

   – Ну, где… где ты?

   – Рядом, на твоей улице. В Епископской школе.

   Я открыл было рот, но из него ничего не раздалось. Моя челюсть просто повисла, словно сломанный фонарь.

   – Меня исключили, – сказала она. – Поймали за курением травки с монахиней. На самом деле она крутая лесбиянка из Лос-Анджелеса.

   – Я слышу это по радио или как?

   – Так что теперь мы оба в неволе, – сказала она.

   Наступила небольшая пауза, я ковырял деревянную стенку ногтем, проделывая белый желобок.

   – Я думала, ты слышал, – сказала она.

   – Что?

   – Я порвала с Митчем.

   – Я с ним не вижусь.

   На другом конце провода я услышал еще один голос женщины в возрасте. Скарлет положила руку на трубку, но через мгновение снова была здесь.

   – Мне надо идти, – сказала она. – Не думай обо мне слишком дерьмовых вещей, ладно? Ты же не знаешь всей истории. – Она подождала секунду. – Хорошо, Саймон?

   – Хорошо.

   – И не говори никому, что я звонила.

   Я вернулся к себе.

   – Угадай, кто это был? – сказал я Е.К. Я чувствовал себя болваном. Когда я выглянул в окно, мне взаправду показалось, что все вроде как покрылось какой-то магической глазурью.

   – Санта-Клаус, – сказал Е.К, оторвал кусок скотча и аккуратно прилепил его к чему-то в своей тетрадке.

   Я положил ноги на стол. Закинул руки за голову.

   – Интересно, чего она хочет, – сказал я вслух, но не потому, чтобы ожидал, что Е.К. поймает мячик.

   С моей поездки в Техас он стал абсолютно нелюбопытен насчет того, как протекает моя жизнь. Странно, что всего через пару месяцев после знакомства этот парень, которого в общем-то считали кретином из кретинов, угрожал мне, словно равный, а иногда действовал просто как досадная помеха. Что порой происходит, когда люди получше узнают меня.

   Но позже вечером, когда я ложился в кровать, я спустил пар и подумал, что-то здесь не так, что-то здесь определенно не так. Как будто мое подсознание пыталось сказать мне что-то, но недостаточно громко, в частности, из-за Е.К., который рассказывал мне о том, как они с сестрой менялись одеждой и играли в извращенцев при свете фонарика, и все такое прочее, в чем я толком не разбираюсь. Просто когда кто-то достает тебя, для этого всегда есть довольно основательные причины, разве что ты просто псих, и, значит, когда Е.К. заткнулся, после того как выключили свет, я начал мысленный разговор со Скарлет, слово за слово. И через некоторое время она приняла облик «зловещего персонажа», если мне позволено будет использовать выражение из уроков английского. В особенности это никому не говори. Когда люди рассказывают вам вещи, которые другим знать не положено, пора подумать о том, чтобы спать с револьвером.

   Я гадал, черт, может быть, мой голос звучал слишком дружелюбно. Может быть, я должен был сказать ей, чтобы она убиралась. Я стал думать обо всем, о том, как она целовалась с префектом у меня в подвале, дала мне отставку, только когда заполучила Митча обратно; и теперь говорит, чтобы я никому не рассказывал, что она звонила. Все это было несколько коварно. Как будто ей это нравилось. Как будто она так предпочитала. Если убрать коварство, она уже далеко не так интересна. На свете есть по-настоящему дерьмовые люди, и до меня дошло, что моя бывшая подружка, Скарлет Дьюк, может быть одной из них.

   Но потом я решил, что мне нет до этого никакого дела. Я лежал в тепле, сонный, и думал, о да, все будет отлично, в противном случае я не чувствовал бы себя так хорошо, так уютно, с подоткнутым одеялом, в своей кровати, засыпая.

   На следующий день я поднялся с необычным ощущением. У меня было к чему стремиться и чего ждать. Я увидел Митча в коридоре перед молитвой. Он болтался со своими крутыми ребятами – бандой военных преступников – как всегда. В нормальное время я вроде как проскальзывал мимо них, надеясь, что никто мне ничего не скажет. Обычно у меня было что-нибудь наготове, какой-нибудь быстрый ответ. Так всегда с такими парнями: если они уверены, что тебе есть что ответить, то обычно оставляют тебя в покое. Но сегодня, когда я подошел к ним поближе, я не почувствовал сердцебиения. На самом деле я даже испытывал что-то вроде странной доброты к старине Митчу. Что-то немного похожее на расположение. Но я не был таким уж тупым, я знал, что это. Теперь, когда его выбросили из обоймы, ему больше нечем было передо мной похвастать. У меня даже возникло ужасное искушение подойти к нему и сказать: «Вчера вечером мне звонила наша маленькая подружка», так чтобы он и его приятели знали. Но я понимал, что это могло быть немного опрометчиво, к тому ж я не хотел выглядеть козлом дважды. Более того, Митч совершенно не походил на человека с разбитым сердцем. На самом деле он выглядел так, как будто все путем. Я подумал, знает ли он, что с ним порвали. С парнем навроде Митча трудно сказать что-нибудь наверняка. Они вроде как пудели, эти ребята. Не нужно много усилий, чтобы заставить их вилять хвостом.

   Позже в тот вечер, когда я вернулся в свою комнату заниматься, я услышал, как в дальнем конце здания зазвонил телефон, и подумал, это меня. Я хочу сказать, я не надеялся, что это так, я просто знал. И точно, через несколько секунд я услышал шаги в коридоре, и вот уже мистер Прыщавое Лицо стоит в дверях.

   – Это снова я, – сказала она. – Ты знал, что это буду я?

   – Конечно.

   – Вчера ночью ты мне приснился. Мне приснилось, что ты привел какую – то девушку в квартиру моих родителей на Чаплин. Это заставило меня по-настоящему ревновать. Как ты думаешь, почему я увидела такой сон?

   – Не имею представления.

   – У тебя бывают такие сны?

   – Насколько могу вспомнить, нет.

   – Ты не сглазил меня, а? Одна из девочек сказала, что ты, вероятно, меня сглазил.

   – С чего бы мне делать это?

   – Ну, я была не очень деликатной, разве не так?

   – О черт, с этим покончено, Скарлет. Люди влюбляются, потом порывают отношения, большое дело. С каждым случается.

   – Твой голос звучит так искушенно. У тебя есть подружка? Нет, не говори мне. А то я стану ревновать. И все-таки ты не думаешь, что это странно, что мне приснился этот сон?

   Я снова выцарапывал дорожку ногтем, счищая гадость, чтобы можно было увидеть чистое белое дерево внизу.

   – Я слышал и о более странных вещах.

   Она глубоко вздохнула.

   – Я должна его вернуть, понимаешь. Я должна, – сказала она. – Парень вроде тебя, наверное, выше всего этого. Но я – нет. Я просто должна знать, что могу его вернуть. На какое-то время было так, как будто он знает все секреты вселенной.

   – Митч? Митч с трудом доберется до ларька.

   – Но ты понимаешь, что я имею в виду. Я имею в виду, даже готова спорить, что ты хочешь восстановить отношения с Дафни Ганн. Готова спорить, что, если бы она дала тебе шанс, ты знаешь, даже когда ты был со мной, ты бы им воспользовался.

   – Между прочим, ты ему сказала?

   – О чем?

   – О доме моей тетки.

   – Конечно да.

   Неожиданно я вспомнил, как Рейчел говорила о том, что Скарлет не ночевала не дома.

   – Ну, это не имеет значения, – сказал я.

   – Для меня имело, – сказала она. – Это был мой первый раз.

   – Я думал, ты была с тем певцом фолка.

   – Я говорила тебе. Он прошел только часть пути. Это по-настоящему не считается.

   Наступило молчание.

   – Здесь все девушки мастурбируют, – сказала она. – Ночью как будто находишься в курятнике.

   – Господи Иисусе, Скарлет. Неудивительно, что тебя исключили.

   – Поверь мне, если бы исключали за это, в школе никого бы не осталось. Они кладут селитру вам в еду?

   – Да. Тонны.

   – Мне не помогает, – сказала она. – Должно быть, я гиперсексуальна или что-то вроде этого.

   – В самом деле?

   – Иногда мне кажется, за мной должна прийти полиция. Правда мы здорово разговариваем? Понимаешь, так легко. Должно было быть напряжение или что-то вроде этого.

   – Ну не знаю, Скарлет. Может быть.

   – Отец всегда говорил, что я должна выйти за тебя замуж. С первого раза, как он с тобой познакомился. Дерьмо, – неожиданно сказала она шепотом. – Мне надо идти. Черт. Я позвоню тебе завтра.


   В четверг вечером приехала мама и взяла меня пообедать. Ощущение было довольно необычное – выйти в город вечером среди недели. Должно быть, она прояснила это с Психо, который всегда подлизывался к родителям. Все эти цветочки-василечки, вся эта псевдобританская чушь. (Теперь я знаю, что означает псевдо, и использую его через каждые три слова.)

   Мы пошли в наш любимый ресторан, то французское местечко. Сказать вам правду, я был практически в восторге. У меня было чувство, что что-то близится, что-то хорошее ждет меня впереди. (Иногда вы просто чувствуете, как удача поворачивается к вам лицом. Словно открыли окно в душной комнате.) Но я также знал, что мама огорчится, если об этом узнает, так что я держал карты закрытыми. Наконец она сделала ход. Очень робкий, конечно, но факт оставался фактом: она не смогла вынести жизни на севере со стариком и на некоторое время сбежала. Собиралась уехать, чтобы побыть со своей старой подругой тетушкой Марни, у которой была квартира в Палм-Бич.

   – Ты хочешь развестись? – спросил я.

   – Ради бога, Саймон, не будь таким паникером.

   Иногда, когда моя мама чувствовала себя виноватой, она переходила в атаку. Я не хотел ее воинственности, так что сказал:

   – Сама знаешь. С тех пор как мне исполнилось двенадцать, я хотел, чтобы вы, ребята, разошлись.

   Это ее немного охладило. Она зажгла сигарету и осторожно убрала табачную крошку с языка.

   – Пока ничего окончательного. Хорошо? Это только на сейчас.

   – Ты наймешь квартиру, когда вернешься?

   – Не знаю, Саймон. Действительно не знаю. Ради бога!

   – А ведь это прекрасная мысль, сама знаешь. Я мог бы приезжать к тебе. Еще лучше, я мог бы жить с тобой. Уйти из этого пансиона. Боже, это была бы сказка.

   – Ну посмотрим, Саймон.

   Через некоторое время мы заговорили о других вещах, обо всем, о Скарлет, Психо, на этот раз она вспомнила Эррола Флинна.

   – Ты знаешь, – сказала она, – что они почти назвали меня Мейбл? Монахиня сказала маме: «У вас пять секунд, чтобы придумать имя, или мы будем называть ее Мейбл». И мама сказала: «Ух, ах, Вирджиния». Это просто слетело с ее языка. Вирджиния Вулф, вот было мое имя. Представь себе. Как только вышла пьеса, люди подходили ко мне на вечеринках и говорили: «Кто боится Вирджинии Вулф? Кто боится Вирджинии Вулф?» Это так раздражало.

   – И что ты говорила в ответ?

   – О, я просто показывала зубы и улыбалась, и притворялась, что никогда не слышала этого раньше. Знаешь, однажды я написала рассказ для «Ньюйоркера». Он был опубликован. Получилось неплохо. Но потом я вышла замуж и…

   – За гонщика?

   – Да. Томми. Такой красивый. Но пьяница. Он держал бутылки в камине, среди золы, и однажды я нашла их и просто ушла из дома. Следующее, что я помню, – это вечеринку на Сент-Джордж-стрит, и там был твой отец. Только что вернулся с войны. Он был такой джентльмен. О твоем отце одно можно сказать точно. Он джентльмен. Таких немного в мире. Я знаю.

   И когда я посмотрел на нее, я почувствовал комок в животе. Она все еще любит его, подумал я. Она собирается уехать и скучать по нему. Она собирается осмотреться в Палм-Бич, но она не найдет джентльменов, которые могли бы сравниться с ним, и она вернется. Она вернется к нему, и ничего не изменится. Ничего никогда не изменится.


   Рано утром пошел снег. Воздух был мягким, большие снежинки падали за окном латинского класса, как будто кто-то устроил огромную битву подушками и перья медленно опускаются на землю. Я залег, голова на руках, старина Вилли Орр нудил насчет того, как галлы отлавливали и перевозили этрусских женщин, и все вроде как хихикали, пока старине Вилли не показалось наконец, что хватит, и он перешел к действиям – шлепнул какого-то мальчишку по затылку, усыпанному перхотью, и весь класс повскакивал, словно стадо газелей. А потом все снова уселись, снег падал, Вилли нудил, в трубах отопления часто щелкало, как будто какой-то маленький человечек с другой стороны бил по ним ломиком. Стенные часы тикали, тик, тик, стрелки двигались вперед. Еще одна минута прошла. Иногда, глядя на эти часы, я чувствовал, как меня обдает волной паники, как будто я заперт в машине и мы должны целую вечность мотаться туда-сюда по парковке.

   В любом случае в конце концов этрусские женщины были отловлены и увезены, и мы выскочили с урока латыни с таким выплеском энергии, который всегда сопровождает конец чего-то фатально занудного. Если будешь недостаточно четок, то примешь это за радость от понравившегося урока. На самом деле это просто облегчение.

   К полудню черные футбольные поля покрылись снегом. Парочка девчонок из Епископской школы вошла в главные ворота, головы опущены, на накидках снежинки. Было видно, что ноги у них голые. Длинные серые носки натянуты лишь до коленей. В такую погоду у них всегда красные и перепачканные ноги. Даже ободранные. Не представляю, как учительницы позволяют им выходить на улицу в такой бездарной одежке. Как если бы мои родители позволили мне разгуливать по округе посредине зимы в шортах. До самой темноты отовсюду шел – с полей и со школьного двора – жутковатый го – лубой, откровенно библейский свет. Из окна второго этажа я видел какого-то мальчишку, гоняющего санки через поле, аккуратно застегнут в комбинезон, шарф обернут вокруг шеи. Грузовая машина, покачивая бортами, подъехала по главной подъездной дороге к школе и остановилась.

   Он просто шел и шел, этот снег. Заметал дорожки, накапливался на подоконниках, на лестницах, ведущих в столовую, даже на бровях, когда нужно было пройти через двор. Это была божественная интервенция. Собираясь назавтра послать все к чертям, город превратился в статую, половина дневных ребят не вернулась с обеда, и учителя, видя, что осталась только половина классов, позволила нам заниматься кто чем хочет или просто трепаться. Такие дни – это всегда здорово, кажется, как будто жизнь идет по-другому.

   В тот вечер около девяти я вернулся к себе, процарапал ногтем картинку на замерзшем стекле – шарик с двумя глазами и улыбкой и длинной, вьющейся веревкой. Если не знать меня лучше, можно подумать, что я действительно умею рисовать. На самом деле это единственное, что я умею изобразить. Когда-то давным-давно маленький гениальный парень с короткой стрижкой, Джон Фрезер, показал мне, как это делать, и с тех пор я притворяюсь.

   Позвонил Харпер.

   – Послушай, – сказал он, – ты должен сделать мне одолжение. Звонил старик. Я думаю, что он немного тревожится там в коттедже. Само место навевает уныние. Черт побери, он там один – одинешенек уже три не – дели. Он просил меня приехать повидаться с ним в эти выходные. Я хочу сказать, он не то что предложил это, он просто придумал дурацкий повод, что я должен помочь ему с зимними окнами. Но я думаю, что ему просто тошно, а поехать не могу. У меня эта цыпочка, с которой я должен повидаться. Можешь ты поехать? Только на выходные. Я чувствую себя паршиво, когда думаю, что он там один.

   – Нет, – сказал я, – не могу. Это значит уехать на все выходные. Это значит, что я должен отказаться от субботнего вечера. Я не могу этого сделать. Не могу поехать туда.

   – Господи Иисусе, Саймон. – Его голос звучал по-настоящему хреново.

   – Сам поезжай. А я не могу. Последнее, что я хочу делать в свое свободное время, – так это проводить его с этим козлом.

   – Отлично, Саймон. Просто отлично. Иногда ты бываешь таким, черт побери, эгоистом, что я не могу в это поверить.

   – Я эгоист? Послушайте, кто это говорит, черт возьми. Я тут сижу в Сан-Квентине, а ты не хочешь уезжать из города, потому что хочешь, чтобы тебе отсосали член. И потом, я буквально обалдеваю, я устал от того, что все время слышу это слово – эгоист.

   – Ну, во всяком случае, подумай об этом, ладно? Просто подумай об этом?

   – Хорошо, я подумаю об этом. Обещаю.

   Но, едва положив трубку, я тут же выбросил все это из головы.

   Три дня шел снег, снег, снег. А потом однажды вечером, прямо после объявлений, он прекратился. Вот так, как будто повернули выключатель. Я открыл окно, и кучка снега упала на пол. Снег был мягким, словно трава, мягким и блестящим. Луна висела в небе, так что я мог видеть свое собственное дыхание. Неожиданно в ушах у меня зазвенело. Кто-то, должно быть, думает о тебе, вот что говорила обычно моя мама.

   Немного позже в дверях появился кривоногий придурок и сообщил, что мне поступил телефонный звонок.

   – Ну и погодка, да? – сказала Скарлет. – Разве тебе не хочется просто выйти на улицу и сделать что-то? Покататься в снегу. Украсть что-нибудь. Бросить снежок в окно. Поцеловать кого-нибудь. Это так восхитительно. Ты знаешь этот звук, который издают автомобили, когда задевают друг друга, такой звук как треск. Боже, как я люблю это. Это настоящий зимний звук.

   Наверху лестницы я заметил пару ковбойских сапог; префект все еще стоял там, подслушивая.

   – Кажется, у меня есть аудитория, – сказал я.

   Сапоги не двинулись.

   – Ну хорошо, – сказала она, – говорить буду я. А ты просто отвечай: да или нет. У тебя есть сосед по комнате?

   – Да.

   – Он доносчик?

   – Нет.

   – То есть, если ты выберешься оттуда, он не донесет на тебя?

   Я процарапал ногтем большого пальца дорожку в дереве и смахнул грязь.

   – Нет.

   Через некоторое время она сказала:

   – Потому что у меня есть идея.


   После полуночи я открыл окно и выпрыгнул на свежий снег. Е.К., перевернувшийся под одеялом свои обычные шесть раз, впал в ночную кому. Я не двигался. Постоял так несколько секунд, озираясь. Налетел порыв холодного ветра, снег был таким блестящим и восхитительным под луной. Я перебежал через квадратный двор и остановился прямо у входа. Я не хотел наткнуться на Психо, возвращающегося после прогулки с собакой, с этим своим по-настоящему уродливым боксером. Между прочим, истинная правда, когда говорят, что со временем собаки и их хозяева становятся похожи друг на друга. Двор был пуст. Я заторопился через верхний уклон для крикета, снег переваливал через края туфель. Я был превосходной мишенью под полной луной, шагая по колено в снегу. Я чувствовал себя киногероем, совершающим побег из тюрьмы. Стив Мак-Квин – один из таких ребят. Через плечо я мог видеть большие желтые школьные часы, те, которые, помнится, я видел с колеса обозрения в ту ночь, когда Скарлет меня бросила. Bay. Кто бы мог предположить такое?

   Наконец я добрался до ограды – высоких деревянных кольев, вполне подходящих для того, чтобы сдерживать варваров. Я проследовал вдоль них, пока не добрался до ворот. Они были наглухо закрыты морозом. Мне пришлось стукнуть по ним несколько раз, пока они немного приоткрылись. Я шагнул наружу, под уличные фонари, прокрался через Форест-Хилл-роуд, мимо того дома, где черноволосая девушка позволила себя тискать, и побежал вдоль Фрайбрука. В конце улицы, примерно в сотне ярдов, была игровая площадка Епископской школы. Я направился туда. Я не обращал внимания на замерзшие ноги. Повернув на Уоррен-роуд, я пробежал вдоль игровой площадки и повернул на подъездную дорожку, где маленьких пиздюшек забирали родители. Перешел через нее и слегка толкнул окно. Перегнувшись через перила, я поймал отражение луны. Окно открылось. Я распахнул его шире, оглянулся, сначала засунул в него голову, а потом приземлился на пол, словно тюк грязного белья. Несмотря на темноту, было ясно, что это – классная комната, в ней пахло пылью, мелом и деревом, из которого были сделаны столы. И чем-то еще. Чем-то другим. Я по дошел к двери, выглянул наружу. Точно, в конце большого темного коридора был красный знак выхода. Дурак и тот не смог бы заблудиться. Так что я вернулся в классную комнату, снял туфли, вытряхнул снег, надел их снова, а потом уж двинулся по коридору, держась очень близко к стене. Я услышал «тик», потом еще «тик», должно быть, здесь такие же траханые часы, как у нас в Верхней Канаде. Я посмотрел наверх. Точно, там они и были. Где-то половина первого. Я дошел до конца коридора и начал подниматься по лестнице. Очень осторожно. Поднявшись на несколько ступенек, я прислушался, потом еще несколько ступенек – опять остановка, сердце колотилось. Я почувствовал, как изменился воздух, здесь он пах по-другому, телами спящих девочек. Так, как пахла спальня Скарлет, только во сто раз сильнее.

   Я дошел до третьего этажа и двинулся по коридору. Паркет скрипел, я хочу сказать, это было словно пронзительный визг, когда я ступал на половицу. Я вжался спиной в стену и на цыпочках проделал весь путь по коридору, пока не добрался до комнаты с красной карточкой. Я открыл дверь и услышал, как зашевелились простыни. Я закрыл за собой дверь.

   – Это ты? – прошептала она. – Не думала, что ты придешь. Думала, струсишь.

   Я пробрался через комнату и сел на край кровати. На мгновение наступила абсолютная тишина. Часы в холле затикали снова.

   – Странно, а? – сказал я.

   – Что ты имеешь в виду?

   – Быть здесь.

   – Очень.

   – Тут хорошо пахнет.

   – Да?

   – Мне нравится, как пахнут комнаты девушек.

   – Должно быть, у тебя чувствительный нос. Для меня нет разницы.

   Она замолчала, и я посмотрел в окно. В дальнем конце игровой площадки горел желтый свет.

   – Кто там живет? – спросил я.

   – Где?

   Я взял ее руку и показал в окно.

   – Там, в том маленьком домике.

   – Ах там. Садовник. Он пьет. Мы туда не ходим, когда становится темно. – Она опустила руку, рука была под моей, она ее не убирала. – Ты еще злишься на меня? – спросила она.

   – Я никогда на тебя не злился.

   – А должен был.

   – Но я не злился.

   – Честно?

   – Честно.

   – Не верю.

   Снова тишина.

   – Я едва тебя вижу, – сказала она. – А ты меня?

   – Вроде того.

   – Я отрастила волосы.

   – Это я вижу.

   – Похоже на французскую прическу?

   – Да.

   – Хотя в пансионе это без разницы. Все равно ни с кем не видишься. К концу семестра девочки надевают толстые рейтузы. А еще здесь кормят картошкой. Просто как в тюрьме.

   И в этот момент где-то в коридоре открылась дверь и пара голых ног, это можно было сказать по звуку, зашлепала в нашем направлении. Паркет заскрипел снова.

   – Видишь, что я имею в виду? – прошептала Скарлет. – Настоящий курятник.

   – Но почему они ходят в ванную?

   – Вероятно, чтобы вымыть руки. Они не любят запах этого.

   – Запах чего?

   – Ты знаешь.

   – О, это.

   – Некоторые парни встают сразу после этого и идут мыть руки. Как будто они работали с электролитом или что-то вроде того.

   – Иногда ты рассуждаешь как парень, Скарлет.

   – Это потому, что я отчасти лесбиянка.

   – Ты отчасти лесбиянка?

   – Каждый отчасти кто-то.

   – Я не гомосексуалист отчасти.

   – Гомосексуалист.

   – Нет.

   – Ты хочешь сказать, что никогда не играл в доктора, когда был маленьким? И не дрочил с другим парнем?

   – Господи Иисусе, Скарлет, вымой рот.

   – Но ты это делал, скажи?

   – Нет, не делал. Никогда. Ни разу. Честно говоря, у меня был друг, который однажды отвел меня к себе в подвал и спросил, не хочу ли я поиграть в доктора, но я подумал, что он ненормальный. После этого он мне больше не нравился. Господи Иисусе, что за идея!

   – Ну, это очень необычно.

   – Я так не думаю.

   Часы в холле затикали снова.

   – У тебя мокрые брюки. Я чувствую это через простыню.

   – Нужно их снять.

   Она ничего не сказала, и через минуту я лег в кровать рядом с ней.

   – Ничего не делай, ладно? Все это так странно… – сказала она.

   – Надеюсь, никто не войдет.

   – Даже не говори про это. Предполагается, что я буду исключительно хорошо себя вести. Это было условием, на котором меня приняли. Мне пришлось поклясться на дюжине Библий, что я не буду никого разлагать. Господи Иисусе! Ты замерз.

   – Сейчас согреюсь. Господи, твоя постель так хорошо пахнет. Неужели постели девушек так хорошо пахнут?

   – Говори тише.

   – Что это? – спросил я.

   – Ты знаешь.

   – Я хочу сказать, из чего она сделана.

   – Фланель. Очень приятно. Это подарок на Рождество.

   – Она такая до самого низа?

   Раздался звук спускаемой воды, и босые ноги прошлепали по коридору. Очередная дверь открылась и закрылась.

   – Ты еще видел потом Дафни Ганн? – спросила Скарлет.

   – Нет.

   – Вчера я видела ее в спортивном магазине. Покупала дезодорант.

   – Я не хочу говорить о Дафни.

   – Тогда что ты хочешь делать?

   – Не знаю.

   Скарлет снова затихла. Она явно о чем-то думала.

   – Так ты больше не презираешь меня? – спросила она.

   – Нет.

   – Честно?

   Она села, и в лунном свете я увидел, как она стаскивает ночную рубашку. Потом я услышал, как рубашка приземлилась на пол.

   – Так лучше?

   – Да.

   – Теперь ты счастлив?

   – Совершенно.

   – Все-таки странно.

   – Да-да.

   – Что ты делаешь?

   – Просто устраиваюсь поудобней.

   – С твоей рукой там?

   – На секундочку. Я отдыхаю.

   – Отдыхаешь?

   – Да.

   – Ну хорошо. Только будь осторожен. Я не хочу закончить в больнице.

   – Буду.

   – Нет. Вот здесь. И мягче.

   – Вот так?

   – Да. Только немножко ниже. Да, вот так.

   – Так?

   – Просто продолжай это делать. Только мягко. По-настоящему мягко.

   – А как тебе так?

   – Превосходно. Только ничего не говори секундочку. Просто продолжай.

   – Вот так?

   – Ш-ш-ш.

   Затем, через некоторое время, она вроде как вздрогнула и закрыла лицо руками.

   – Боже, – сказала она. – Я хочу сказать, в одну прекрасную ночь полиция действительно меня заберет.

   Затрещал паркет в коридоре. Скарлет застыла. Мы оба слушали. Паркет снова затрещал. Но шагов не было. Скарлет повернулась и, приложив губы очень близко к моему уху, прошептала:

   – Залезай в шкаф.

   Я соскочил с кровати, схватил туфли и штаны, открыл шкаф и влез туда. Через несколько мгновений я услышал, как дверь отворилась, и через щель увидел комнату, залитую светом.

   – Скарлет?

   – Да, мисс Дженкинс?

   – С кем ты разговаривала?

   – Ни с кем, мисс Дженкинс.

   Наступила пауза.

   – Почему твоя ночная рубашка лежит на полу?

   – Мне жарко, мисс Дженкинс.

   – Надень ее.

   Раздалось шуршание ткани и скрип кровати. Шаги пересекли комнату и остановились у шкафа. Я смотрел в пол. Скрипнуло окно, когда его раскрыли.

   – Если тебе жарко, открывай окно.

   – Да, мисс Дженкинс.

   – А теперь спи.

   – Да, мисс Дженкинс.

   Я еще немного пробыл в шкафу. Потом очень осторожно шагнул обратно в комнату. Подошел к двери, открыл ее, выглянул наружу. В коридоре было пусто.

   – Все в порядке, – прошептал я.

   – Послушай. В следующий раз принеси какую-нибудь веревку, – сказала Скарлет. – Такую, какую используют, чтобы заворачивать посылки.

   – Зачем?

   – Увидишь.

   Был урок алгебры, все эти чертовы скобки и маленькие иксы; я сидел сзади, глядя на сосульку, свисающую с соседней крыши, – здоровенную конусообразную штуковину, сверкающую на утреннем солнце, с ее кончика капала вода, и я знал, что через несколько секунд или минут она потеряет сцепление с крышей и с грохотом обрушится вниз. И это было то, чего я ждал.

   Раздался стук в дверь, и вошел Харольд, посыльный, приятный старый парень, всегда очень вежливый, что заставляло в свою очередь быть вежливым с ним. У него были редкие седые волосы, розовое лицо, он был в синей униформе, словно камердинер или что-то вроде того. Все утро он ходил из класса в класс, передавая сообщения из директорского кабинета, понимаете ли, например, что на парковке запрещается играть в хоккей, что южные футбольные поля не используются до весны, такого рода вещи.

   – Доброе утро, Харольд, – сказал учитель.

   – Доброе утро, сэр, – отвечал Харольд, как всегда, благовоспитанно. – Олбрайта требуют в кабинет директора.

   По классу пронесся шум, и некоторые придурки обернулись, их глаза сияли жаждой крови. Видно было, как их противные маленькие гляделки рыщут по моему лицу, пытаясь разглядеть признаки испуга.

   Я вышел в коридор.

   – В чем дело, Харольд?

   – Не имею представления, сэр, – сказал посыльный и двинулся дальше по коридору, сверяясь со списком. Я бросился по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, к главному коридору. Кабинет директора был в самом конце. Секретарша, которая, могу добавить, выглядела, черт побери, страшно угрюмой, впустила меня внутрь. Я увидел там Психо Шиллера и понял, что моя задница в огне.

   Директор, рыжеволосый парень лет сорока, сделал несколько шагов мне навстречу. Он был в ярости, похоже было, что еще секунды две, и он меня ударит.

   – У тебя только одна минута, чтобы рассказать, что ты делал в общежитии девочек в Епископской школе прошлой ночью, и, ради бога, Олбрайт, если ты мне солжешь, я спалю твою задницу прямо здесь, не сходя с места.

   Вы знаете это выражение: наложить в штаны. Я был близок к этому, как никогда. Я посмотрел ему прямо в лицо, а затем перевел взгляд на Психо. Выхода не было.

   – Я навещал подружку, – сказал я.

   – Мы знаем это, тупица, – сказал директор, выплевывая слова. – Сколько раз ты там был?

   – Один.

   – Кого-нибудь брал с собой?

   – Нет.

   – Нет, сэр, твои манеры просто отвратительны!

   – Да, сэр. Нет, сэр.

   Секунду он глядел на меня строгим взглядом. Я уставился в пол.

   – Директриса видела тебя, ты болван. Ты оставил повсюду свои чертовы следы, до самой комнаты девочки. – Он повернулся к Шиллеру: – Мистер Шиллер, вы можете что-либо добавить?

   – Не в данную минуту, – сказал тот. – Разумеется, я выскажусь.

   – Хорошо. Теперь послушай, ты, глупец, ты прямо сейчас отправишься в Епископскую школу, пойдешь в кабинет мисс Дженкинс и будешь вести себя наилучшим образом, принесешь извинения и расскажешь ей обо всем, что делал с того момента, как вошел в школу, до того момента, как из нее вышел, а затем немедленно вернешься сюда, и мы решим, что с тобой делать. Понятно?

   – Да, сэр.

   – А теперь иди отсюда.


   Я пробежал через спальни, чтобы взять пальто, и по дороге обратно увидел странную вещь. Вы знаете, эти два парня – директор и Психо, вроде как когда я вошел в кабинет, они смотрели на меня, словно измеряли мою шею для петли, но по дороге через квадратный двор я взглянул в сторону кабинета и увидел, что они оба стоят у окна и смеются. У меня возникло такое чувство, что они смеются насчет всей этой шутки, над тем, что меня поймали в спальне девочек. Получалось так, что они действовали, как будто случилось что-то ужасно плохое, ну вы понимаете, ради меня самого, но между собой они, должно быть, считали, что все это чертова шутка. Я хочу сказать, что это дерьмово, что меня поймали, но это дерьмо, что меня поймали. Потому что стащить что-нибудь или дать в зубы какому-нибудь мальчишке – это другого рода преступление. Даже козел вроде Психо должен был понимать разницу.

   В любом случае у меня было не слишком много времени, чтобы философствовать на тему сомнительности моего преступления, если вы понимаете, что я имею в виду. Я торопился в Епископскую школу. Войдя через боковую дверь, я пустился бегом по коридорам, озираясь в поисках кабинета. Скарлет сидела там на скамейке белая, словно привидение. Прежде чем я успел что-то сказать, она прошептала:

   – Ты не посмеегиъ сказать им, что я оставила окно открытым.

   – Что?

   – Я скажу им, что ты меня изнасиловал. Я не шучу.

   Я уставился на нее, словно она была чертова незнакомка.

   Я прошел в кабинет мисс Дженкинс. Это была тучная седовласая женщина с большой грудью. Она позвала в комнату Скарлет. Скарлет вошла, под глазами у нее были темные круги.

   – Я намерена задать тебе несколько вопросов, Саймон. И от того, как ты на них ответишь, зависит безопасность девочек в школе. Ты понимаешь? Речь идет не столько о тебе, сколько о гораздо более важных вещах.

   – Да, мадам.

   – Как ты проник внутрь школы?

   – Через окно.

   – Какое окно?

   – Девятого класса.

   – Откуда ты знал, что это окно девятого класса?

   – У меня в девятом классе подружка.

   – Кто это?

   – Дафни Ганн.

   Директриса на минутку умолкла.

   – Откуда ты знал, что окно будет открыто?

   Скарлет смотрела в пол, внимательно слушая.

   – Я просто положился на удачу.

   – Скарлет оставила его открытым для тебя?

   – Нет, мадам.

   – Ты уверен?

   – Да.

   – Скарлет, он говорит правду?

   – Да, мисс Дженкинс.

   – Ты понимаешь важность этого вопроса?

   – Не совсем, мисс Дженкинс.

   – Если ты не оставляла окно открытым, Скарлет, тогда твой друг совершил преступление. Взлом и проникновение. Я хочу, чтобы ты приняла это во внимание, Скарлет.

   – Да.

   – Ну, во всяком случае, ты знала, что он придет?

   – Нет, мисс Дженкинс.

   – Должна сказать вам обоим, что звучит все это довольно неубедительно.

   Я промолчал. Скарлет кусала губу и сжимала большой и указательный пальцы.

   – Откуда ты знал, в какой комнате Скарлет?

   – Она как-то сказала мне номер, и я запомнил.

   – На твоей двери была красная карточка, Скарлет. Это было сделано для Саймона?

   – Нет, мисс Дженкинс. Это было напоминание, чтобы я сделала домашнюю работу по истории.

   – Ну хорошо, если ты его не ожидала и не оставляла окно открытым, почему ты позволила ему спрятаться в шкафу?

   – Не знаю.

   Мисс Дженкинс кивнула:

   – Не хочешь ли ты что-нибудь добавить, Саймон? Это твой шанс.

   – Я хочу сказать, что мне очень жаль, что я напугал вас, мисс Дженкинс. Я страшно сожалею обо всей этой суматохе.

   – Суматоха – это любопытное слово для данного случая, должна тебе сказать. – Она посмотрела на Скарлет. – Ну хорошо, я думаю, что узнала все, что нужно. Ты можешь вернуться к себе в школу, Саймон.

   Когда я уже был у двери, она остановила меня:

   – Сколько тебе лет?

   – Шестнадцать, мисс Дженкинс.

   Она подумала минутку.

   – Ну хорошо. Можешь идти.

   Я направился в Верхнюю Канаду. Шел дождь, повсюду были лужи. То был один из мертвых дней в городе. Я не мог выбросить из головы Скарлет, эти темные круги под глазами, это маленькое сжавшееся личико. Казалось, она превратилась в кого-то еще, в совершенно чужую незнакомку. Хотя не такую уж неузнаваемую. Я видел этот взгляд раньше. В ту ночь перед ее домом, когда она дала мне отставку. Когда Скарлет чего-то хотела, что могло стоить другому человеку шкуры, она делала такое лицо. В первый раз, когда я это заметил, я подумал, что это случайно. Но не во второй раз. Нет, именно так она на самом деле и выглядит. А когда увидишь чье-то настоящее лицо, больше этого не забудешь.

   Я перешел Данвеган-роуд. Посмотрел на холм. Деревья там умирали, кто-то говорил мне об этом. У них была какая – то болезнь, и ближайшей весной их собирались все срубить.

   «Ты не посмеешь!»

   Bay.


   В тот день меня освободили от уроков. Психо настаивал на исключении, я бы потерял год, все работы, но у директора была не такая горячая голова. Я хочу сказать, именно поэтому директором был он, а не Психо. Так что меня исключили на три дня.

   В тот вечер я сел в автобус. Это был рейсовый автобус, так что мы останавливались в каждом маленьком вонючем городишке между Торонто и Хантсвиллем.

   Было поздно, уже половина двенадцатого, когда я добрался до места. Отец спал в своем кресле в гостиной. Я постоял некоторое время, глядя на него. Горела только одна настольная лампа, в доме было очень темно. Было слышно, как снаружи тает снег, падая каплями с водосточного желоба. И неожиданно я вспомнил, как однажды он вез меня в больницу, когда я был маленьким. Это было посреди ночи, и я спал, привалившись к нему. Он положил руку мне на плечо, и его рубашка, помнится, пахла трубочным табаком. Этот запах казался мне успокаивающим, как будто я был в безопасности и за мной присматривали.

   – Папа? – сказал я. – Папа?

   Его глаза открылись, он встал, прядь волос топорщилась. Он выглядел изнуренным.

   – Ты здесь?

   – Да, – сказал я, – здесь.

   – Ты взял такси?

   – Да.

   – Я удивился, когда оно подъехало.

   – Я попросил высадить меня в начале дорожки.

   – Очень благоразумно.

   Его взгляд был затуманенным, и до меня дошло, что он нервничает; он выпил, потому что разволновался из-за того, что я приезжаю. Нас было только двое в этом большом пустом доме посредине мертвой зимы.

   – Из школы звонили, – сказал он. – Чертово дурацкое дело.

   – Знаю.

   – Ради Христа, если ты делаешь такого рода вещи, не попадайся.

   – Я и не попался. На меня донесли.

   – Тогда не имей дело с тем, кто может на тебя донести.

   Я прошел за ним на кухню.

   – Ты голоден?

   – Немного. Да. Как всегда после поездки.

   Он сделал мне сандвич, неаккуратно разрезанный и плохо намазанный маслом – кухня не его место, к тому же он торопился и был нетерпелив, но я хотел есть, так что все сожрал.

   – Видел брата?

   – Нет, – сказал я. – Он сейчас сильно занят, я очень редко его вижу. Ты получал весточку от мамы?

   Он покачал головой.

   – Я тоже, – сказал я, что также было ложью.

   – Надеюсь, ты привез хорошую книжку, – сказал он. – Тут больше нечего делать зимой. Хочешь молока?

   – Спасибо. Я наелся.

   – Я постелю тебе в маминой комнате. Мы не топим наверху.

   – Да. Хорошая мысль.

   – В таком случае спокойной ночи, Саймон.

   – Спокойной ночи, папа.

   Он слегка махнул мне рукой.

   Ночью я проснулся. Почувствовал какое-то движение. В конце коридора включился свет. Я услышал, как дверь холодильника открылась, потом закрылась. Шаги направились в гостиную. Я полежал еще несколько минут, ожидая, что затем произойдет. Но вскоре снова заснул.

   Это было бодрое утро, снег блестел на солнце так ярко, что приходилось щуриться. Сосульки свисали с крыши, словно стекло. Вода так и текла с карнизов. Звук напоминал дождь. На земле было даже несколько прогалин, и в воздухе пахло теплой землей. Я надел ботинки и вышел наружу. Было слышно, как внизу, в овраге, бежит наш маленький ручеек. Я обычно ходил туда весной, когда земля была еще мокрая, а сейчас я смотрел в сторону ручейка и гадал: что не так? Почему я несчастлив, неужели несчастье во мне?

   В дальнем конце наших владений я слышал карканье вороны. Ворона каркала и каркала, а потом медленно поднялась в воздух, по-настоящему медленно, махая крыльями, и исчезла за горой.

   Я никогда не имел склонности к деревенской жизни, если вы понимаете, что я имею в виду, слишком много пространства, мало что происходит, и холмы все тянут – ся и тянутся в никуда. Словно существовал некий запах, который мне не нравился. Я вернулся в дом и разжег огонь. Запах дерева, его треск улучшили мое настроение, оно стало не таким безрадостным. Не знаю, как можно жить в таком чертовом доме совершенно одно – му. Я бы сошел с ума. Я подумал, что, когда вернусь в город, обязательно позвоню Харперу, достаточно ему уклоняться от своих обязанностей, пусть приедет и про – ведет хоть какое-то время со стариком. Господи Иисусе, что за траханые вороны. Кар, кар, кар. Этот звук проникает прямо в душу, прямо в ее пустоту.


   В тот вечер мы отправились в Хидден-Велли, сидели в шале, попивая кофе и глядя на лыжников. Обычно мой отец не выглядит щеголем, но сегодня он надел какую-то сумасшедшую шапку с висящими ушами, что делало его похожим на бассет-хаунда. Шапку эту в другой день он вряд ли бы надел. Мы прекрасно провели время, вдыхая свежий ветер. Временами он не мог что – то вспомнить. Я упомянул о чем-то, что было прошлым летом, и он вроде как затряс головой.

   – Нет.

   Он сказал это немного механически, как будто говорил уже не раз.

   – Ничего, – сказал я, – когда-нибудь это к тебе вернется.

   – Будем надеяться, что нет.

   Я посмотрел на него и осознал, что он шутит.

   – Как звали твою подружку, когда ты был в армии?

   – Мы называли ее Мощный Атом. Она была хрупкая, с ярко-рыжими волосами.

   – Ты любил ее?

   – Нет. На самом деле нет. Она вышла замуж за очень приличного парня. Летал на аэропланах. Разбился незадолго до конца войны. Нашли только его ботинки. Стыд и срам.

   – Вместе с ногами?

   – Не знаю, Саймон. Никогда не спрашивал.

   И тут на его лице появилось отсутствующее выражение. Я гадал, не думает ли он о маме, которая не пишет.

   За окном сорвалась и разбилась о землю сосулька.

   – Я должен на следующей неделе поехать в Торонто, – сказал он. – Хотел бы я, чтобы мне не нужно было этого делать.

   – Зачем?

   – Нужно пройти кое-какое лечение, – сказал он. – Ничего серьезного. Просто хотелось бы не ехать. – Словно сама поездка, трудность ее доставала его больше, чем встреча с доктором.

   – Езжай поездом, – сказал я. – Поездом куда лучше. Элегантнее. И больше похоже на приключение.

   – Да, – сказал он, все еще немного расстроенный. – Может быть, именно так я и сделаю.

   Так что мы еще немного посидели, он в этой своей дурацкой шапке, лыжники съезжали с холма, некоторые из них выпендривались, крутили зигзаги до самого низу, потому что были по-настоящему озабочены тем, чтобы на них кто-то смотрел. Нервные снегоочистители сновали туда-сюда, их ноги дрожали от напряжения.

   Обычно я люблю шале. Девушки в сказочных свитерах и черных лыжных брючках, с раскрасневшимися щеками выглядят очень сексуально. Я воображаю, что у них будет восхитительное свидание с бойфрендами, ну вы знаете, позже, перед камином. В этих девушках было что-то особенное, они жили жизнью, которой у меня никогда не будет. Не знаю, какая она, эта жизнь, но я знаю, что она никогда не будет мне принадлежать.

   Вернувшись в дом, мы со стариком сели в гостиной, я читал историю Австралии, найденную в подвале.

   – Могу я поставить музыку?

   Я ожидал, что он скажет нет, но не тревожился о том, что он будет огрызаться.

   – Да, – сказал он.

   Так что я что-то поставил, не громко, но все равно в былые времена он бы выдержал только тридцать секунд, а потом велел бы выключить к чертовой матери. Но сейчас он этого не сделал. Так вот мы и сидели, он читал биографию Роммеля. Я поглядел на нас как бы со стороны и подумал: Боже, странно, но хотел бы я, чтобы Харпер это видел. Я хочу сказать, вот он я, временно отстранен от занятий, предполагается, что это и в самом деле очень большое дерьмо, и что я делаю? Сижу в гостиной в собственном коттедже, слушаю «Она еще покажет себя» со своим чертовым отцом. В самом деле очень классно. Нужно было бы, чтобы меня отстранили от занятий раньше.

   Не знаю. Но было похоже, что в эти выходные отец махнул на меня рукой. Как будто он в конце концов осознал, что я никогда не стану таким, каким ему хочется. А может быть, дело было не во мне, и я не имел никакого отношения к тому, что на всем лежала печать сверхъестественного мира и покоя.

   На следующий день он отвез меня на железнодорожную станцию. Был солнечный день, холодно. Он вышел из машины и прошел со мной на платформу. Нес мой маленький чемодан.

   – Не исключено, что я вернусь в следующие выходные, – сказал я, думая, что и в самом деле могу так сделать, но подозревая, что к следующим выходным мои планы переменятся. Но все равно я был рад, что сказал это.

   – Хорошо бы.

   Мы неловко обняли друг друга, я почувствовал на щеке его щетину, как колючий наждак.

   Потом я сел в поезд.


   Должно быть, он сделал это сразу после того, как отвез меня на станцию. В тот вечер мама позвонила из Флориды. Ответа не было. Она попыталась дозвониться на следующий день, звонила без передыха, а на следующее утро позвонила сторожу, фермеру, который жил у дороги, и попросила его пойти посмотреть, а если нужно, вломиться в дом. Неизвестно, как он нашел ружья, но он воспользовался винтовкой моего брата 22-го калибра. Она выглядела как хренова игрушка. В самом деле. Но, полагаю, расстояние было выбрано верно.

   А еще на каминной доске нашли письмо от мамы. Ничего особенного, просто болтовня, но я не мог понять, почему он сказал мне, что не получал от нее вестей.

   Она прилетела домой на похороны. Это было в Грейс-Черч на Холме, народу была масса. Потом в сопровождении длинного кортежа автомобилей моего отца отвезли на кладбище; сказали несколько слов над гробом и медленно опустили в землю. После этого мы отправились к тете Кей. Она была самая ужасная пизда на свете, пьяная корова. Я поймал ее, когда она потребляла пойло на кухне; как будто предполагалось, что она будет трезвой во время поминок, но вот она стояла у плиты и жрала пойло прямо из бутылки. Она и без того уже была внесена мною в черный список. Позади церкви я в обществе других мужчин покурил, и, когда пришло время идти и все медленно двинулись к двери, она огрызнулась на меня: «Выброси сигарету!», как будто говорила с ребенком. Я посмотрел на нее, как на какую-то гадость, и еще раз затянулся, словно провоцируя ее на противодействие. Но она исключительно быстро убралась.

   Потом она была суперосторожна со мной, даже несмотря на то что часть меня хотела, чтобы она снова попыталась со мной поссориться. Забавно. Вы думаете, что моя голова должна была бы быть занята другим, но это не так. Мне по-настоящему хотелось выбить из нее дерьмо.

   Однако не поймите меня неправильно, там было множество хороших людей, они задавали мне вопросы и суетились вокруг меня. Харпер оставался наверху, смотрел игру по телику. Я на некоторое время поднялся к нему. На нем была коричневая вельветовая куртка. Очень классно.

   – Кто играет? – спросил я.

   – Кто-то.

   – Все в порядке? – спросил я.

   – Да. В порядке. Буду внизу через минуту. Послушай, – сказал он, – как ты думаешь, старика обидело, что я к нему не приехал? Он ничего не говорил?

   – Ни слова.

   – Ты уверен?

   – Абсолютно. Ни слова.

   – Потому что я все думаю об этом. Я должен был к нему приехать.

   Первый раз в жизни мне нечего было сказать. Мы просто посмотрели телевизор еще некоторое время, а потом я спустился вниз.

   Мама была окружена людьми, и у меня появилось забавное чувство, что она вроде как довольна собой. Я хочу сказать, я не упрекаю ее, но все это внимание, она всем руководила, вот я и подумал, что она нормально проводит время. Печальна, но вроде как счастлива. Не знаю.

   Мне некуда было приткнуться, словно на той моей вечеринке. Я чувствовал, что должен за чем-то присматривать, пойти то в одну комнату, то в другую, шататься по всему дому.

   Так что, когда я вышел через парадную дверь, чтобы выкурить сигарету, я просто продолжил идти, прошагал всю дорогу до автобусной станции и купил билет на север. Мне пришлось подождать двадцать минут, но это было нормально. Я сел в задней части автобуса, дымя в сторону. Я тот еще курильщик. Наконец мы тронулись, шины издали свистящий звук по асфальту. Автобус был почти пустой, мы остановились ненадолго в Грэвенхорсте, но я не сошел. Остался сидеть в автобусе, глядя, как толстая леди ест на станции картофельные чипсы. Она съела весь пакет. Потом мы снова тронулись.


   Было немногим после пяти, когда я добрался до дому. Ночь спустилась, словно каминная копоть. Я подошел к боковой двери. Прошел через кухню. Включил свет. На полу, прямо рядом со столом, было блестящее пятно. Там, где начисто вымыли. Наверное, он лежал там. Наверное, какое-то время он был еще жив, дом погружался во тьму, телефон звонил, а часы в холле тикали: тик, тик, тик.

   Я пошел в его спальню. Чемодан был упакован и стоял у кровати. Наверное, он решил в конце концов поехать в город. Я поднял чемодан на кровать и открыл его. Меня обдало его запахом. Он наполнил комнату. Я взял его расческу. Понюхал и ее тоже. Потом стащил чемодан с кровати, поправил покрывало, снял ботинки и лег. Подвинул подушки так, чтобы оказаться точно там, где обычно лежала его голова, чтобы отчетливей слышать его запах. И закрыл глаза. Слышно было, как живет дом, маленькие создания бегали за стенами, печь гудела в подвале, как будто за нами присматривали.

   Он слышал это? Он думал обо мне? Что мне будет грустно и я буду скучать по нему? Думал ли он, как мы вдвоем, на озере, солнце садится, и мы вытаскиваем свои лески?

   Понимал ли он, что мы никогда не увидим друг друга снова?

   Может быть, он вообще обо мне не думал. Или, может быть, он думал, что я излишне возбудим и действую ему на нервы.

   Я полежу здесь еще немного, думал я, пока не почувствую, что пора вставать. И тогда я вернусь на главную дорогу, подниму большой палец и поймаю машину. Сегодня вторник. Кто-нибудь обязательно будет проезжать мимо.


Примичания

Примечания

1

   – Как вам будет угодно.

   – Вы выбрали, мадам?

   – Еще нет. Но пожалуйста, еще один. (фр.). (Здесь и далее примеч. пер.)

2

   Другой (фр.).

3

   «Честерфилд» – большой диван.

4

   Забудьте это (фр.).

5

   Здесь: последняя честь (фр.).

6

   Как чертова привычка (фр.).

7

   Что за чертов ужас (фр.).